Эмили Данли

Тедди

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Виктория Сайфутдинова

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Елена Чудинова

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: RetroAtelier / iStock / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Emily Dunlay

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Бетти Луиз;

прости, что так долго

И маме с папой – спасибо вам за все

Она не подозревала, что когда водосточные трубы засорены, то от дождя на плоских крышах образуются целые озера, и жила спокойно до тех пор, пока в стене своего дома случайно не обнаружила трещины.

ГЮСТАВ ФЛОБЕР. Госпожа Бовари[1]

Пролог

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

Завтра, а может, послезавтра, все узнают о том, что я сделала. Узнают, кто я.

Первыми за мою историю возьмутся итальянские желтые газеты Gente и L'Espresso, потом обо мне напишут в Лондоне – в Mirror и Sun. По подводным кабелям она пересечет Атлантический океан (воображение рисует уродливую донную рыбину, в ужасе разевающую косозубый рот, когда мимо проносится свидетельство моей греховности), и, когда выползет из моря в Нью-Йоркской бухте или Чесапикском заливе, эта сплетня перерастет в нечто гораздо более опасное – станет настоящей новостью.

New York Times, Washington Post… Этим дело не кончится, моя история отправится дальше на запад страны, выйдет в Dallas Morning News и LA Times. На званых ужинах, в барах после работы, на деловых встречах от Нью-Йорка до Голливуда – мое имя будет у всех на устах, пережевано и проглочено вместе с колотым льдом и коктейльными вишенками в «Джулепах» и «Манхэттенах».

И когда эта история зазвучит голосом такого авторитета, как Уолтер Кронкайт из вечерних новостей, до меня точно кто-нибудь доберется.

Все это, разве что более сумбурно и бессвязно, я рассказываю мужчинам, сидящим напротив на моем чудовищном терракотовом бархатном диване.

Вообще, диван не мой – будь на то моя воля, я бы попросила обшить его тканью букле приятного нейтрального оттенка. Или одним из тех блестящих мятно-зеленых венецианских дамастов, что я видела в отеле «Чиприани». Мы с Дэвидом как-то останавливались там на одну ночь, под конец нашего медового месяца. Потягивали «Беллини», глядя на Венецианскую лагуну, и плавали в прекрасном бассейне с морской водой под открытым небом; с территории отеля даже видна площадь Святого Марка. Жаль только, что летом весь город пахнет болотом. Все равно что жить у реки Буффало-Байу в Хьюстоне.

Но диван не мой, впрочем, как и все остальное в этой квартире, – когда я въехала, вся мебель уже была. Наверное, в этом тоже кроется одна из причин случившегося: в Риме я так и не смогла почувствовать себя дома.

– Послушайте, – произносит мужчина пониже ростом, прерывая мой бессвязный поток слов. Я вдруг осознаю, что все это время рассуждала вслух. – Миссис Шепард, прошу вас, постарайтесь не волноваться. У нас просто дружеская беседа, поэтому рассказанное вами не покинет пределы этой комнаты. Мы лишь пытаемся понять, что вчера произошло.

– Стандартная процедура проверки… – начинает второй, высокий мужчина, но коллега быстро прерывает его взглядом, в котором читается предостережение.

– Отнеситесь к этому разговору как к интервью, – говорит низкий. – Для какого-нибудь журнала. Скажем, «День из жизни леди» или «Дома у женщины».

– Правильно будет «День из жизни женщины», – отвечаю я, – и «Дома у леди». – И оба гостя на какое-то время замолкают.

Различать их непросто: оба одеты, как Дэвид, в белые рубашки с черными галстуками, однако их костюмы, сшитые по итальянским лекалам, гораздо у́же по крою, чем свободные американские костюмы Дэвида, которые он носит и здесь; как и Дэвид, оба щеголяют очками в темной оправе, водруженными на их непримечательные носы. И у них одинаково стриженные каштановые волосы.

– Простая формальность, – нарушает тишину высокий мужчина. – Бюрократия. Нам бы восстановить цепочку событий, только и всего. Так что, миссис Шепард, прошу вас. Расслабьтесь. Выпейте немного. У нас просто дружеская беседа.

Я вдруг понимаю, что, если бы до их прихода не успела снять вечернее платье, они бы увидели пятна крови. Тогда беседа уж наверняка потеряла бы дружеский тон.

Я не сразу осознала, что случилось: соцветия лиловых пятен на синем шифоновом платье, прекрасные потемневшие золотистые бусины вокруг рукавов и воротника. В моем представлении кровь должна быть красной, но она, подобно краске, смешалась с цветами моей одежды. Лишь заметив у себя на ладонях яркие, неопровержимо алые мазки, я все поняла.

Оказавшись дома, я сняла платье, скомкала его, как использованный бумажный платок, и оставила лежать на полу в спальне, потом переоделась в синие джинсы («брюки рабочего», как презрительно назвала бы их моя мать) и неглаженую белую рубашку Дэвида (неглаженую, конечно, потому, что ее не погладила я).

А ведь у нас с этими мужчинами почти одинаковые рубашки, вдруг понимаю я.

Стоит им отправиться в спальню и немного осмотреться, поднять с пола грязные полотенца и вещи, как они быстро отыщут кровавое платье.

Я никогда не умела заметать следы. Когда что-то идет не так, все написано у меня на лице.

В конце концов все вскроется, потому что сейчас все возьмутся выяснять правду. Дэвид и его люди, Госдепартамент США, моя семья и даже эти треклятые русские. Подтянутся журналисты. Уже вижу, как некий неугомонный молодой репортер летит сперва в Даллас, потом в Вашингтон, вынюхивает. Заглядывает под каждый камень и находит всех моих гадких червячков.

Произнеси я это вслух, мужчины в костюмах сказали бы, что во мне говорит мнительность. Что я сама говорю как помешанная – как те чудики, заявляющие о заговоре вокруг отчета об убийстве Кеннеди.

Но правда в том, что моя бдительность, напротив, почти всегда дремлет. Есть у меня отвратительная привычка верить людям на слово и полагать, что я единственная волчица в овечьей шкуре. Из-за этого я частенько испытываю страх и чувство вины. Но теперь-то я сумела залезть под кожу всем овцам в стаде и могу сказать с определенной уверенностью: натура у них преимущественно волчья.

Я беру бокал – бурбон Дэвида, налитый на два пальца, – и делаю глоток, как мне и посоветовали. Своим невозмутимым гостям я тоже предложила выпить – когда они возникли на пороге нашей квартирки и негромко постучали, зная, что я открою, ведь выбора у меня все равно не было, – но они отказались. Наверное, посчитали, что им лучше сохранять ясность ума.

От резкого запаха бурбона у меня слезятся глаза, я тру их и замечаю, что размазала макияж и сорвала накладные ресницы, оставшиеся с вечеринки. Я берусь за легкие, как паутинка, волоски – бренд Andrea, на сто процентов натуральные европейские ресницы, – и начинаю отклеивать.

«Ребенок в душе́» – так называется эта модель; на рекламной страничке, которую я видела в журнале «День из жизни женщины», были изображены ресницы самой разной длины и формы, а над ними надпись полужирным черным шрифтом гласила: «Какая ты женщина?».

Я чувствую, как нежная кожа век на мгновение приподнимается над глазными яблоками, когда я тяну за клейкую ленту, и один из мужчин – тот, что повыше, – глядит на меня в полном ужасе. Наверное, я сейчас похожа на зомби из фильма «Ночь живых мертвецов», эдакая охотница за человечиной.

– Лиз Тейлор тоже такие носит, – заявляю я в свою защиту.

Мужчины лишь молча пялятся.

Телефон на стене в маленькой кухне начинает трезвонить как сирена, и ведь стоило ожидать, что кто-нибудь позвонит, но я все равно подпрыгиваю на месте, вздрагиваю и чувствую на себе взгляды мужчин, ловящих каждую мою неосторожную эмоцию, пока после седьмого звонка низкий наконец не снимает трубку.

Мать, наверное, пришла бы в ужас: она всегда считала, что брать нужно после третьего звонка, если вообще собираешься отвечать.

А мужчина меж тем ничего и не отвечает – никакого «квартира Шепардов, Тедди у аппарата», как я обычно щебечу в трубку; ни даже скупого «здравствуйте». Просто молча слушает, что говорят на другом конце провода.

– Кто это? – спрашиваю я.

Телефонный провод раскачивается и упруго подпрыгивает, как выпущенный из плойки локон, а мужчина, прижимая к уху трубку, глядит на меня. Со своего места я слышу лишь приглушенное бормотание, но вижу, как уголки его губ опускаются до прямой линии, а потом ползут вниз. Наконец, поморщившись, он произносит: «Принято» – и с едва слышным щелчком вешает трубку обратно.

– Кто это? – повторяю я. – Все хорошо?

Мужчина на секунду отводит взгляд вправо – по словам Юджина, так делают лгуны, прежде чем соврать, – и отвечает:

– Конечно, миссис Шепард. Все в полном порядке. Как я уже сказал, у нас просто дружеская беседа.

– А теперь, – добавляет высокий, – расскажете нам все с самого начала?

– Я этого не хотела, – говорю я, и он с любопытством наклоняет голову.

– Не хотели чего?

Не хотела почти ничего из этого – ничего из того, что натворила за свою жизнь. Так с чего же начать рассказ?

1. Даллас

Январь – май 1969 года

На первое свидание Дэвид пригласил меня в «Стейки и морепродукты Артура». Я часто вспоминаю тот вечер, обдумываю его события снова и снова, как жемчужница обволакивает слоями перламутра попавшую в раковину песчинку. Пытаюсь увидеть тревожные звоночки.

Но это было обычное свидание – по крайней мере, мою жизнь оно не перевернуло. Я даже не влюбилась. Он показался мне неловким и непривлекательным – очки в роговой оправе и оттопыренные уши, выступающие по бокам головы как паруса. Они были мясистыми и как будто поломанными, как у боксеров, только вот Дэвид не боксер. Не хочу сказать, что он не опасен, просто имеет собственные способы борьбы, и руки для них не нужны.

Надо сказать, сейчас я стыжусь впечатления, которое составила о нем при знакомстве. Как безжалостно я судила его по вещам, на которые он не мог повлиять. Позже у меня появится достаточно причин осуждать его, но тогда я этого не знала.

Моя кузина Марша убедила своего мужа, давнего приятеля Дэвида из Висконсинского университета, дать Дэвиду мой номер. По-видимому, он тогда прилетел в Даллас по государственным делам, проделал долгий путь из американского посольства в Риме, и у него совсем не было знакомых в городе, чтобы выйти куда-нибудь поужинать, – точнее, как я узнала позже, никого, кроме Марши и ее мужа, а поскольку Марше Дэвид показался холодным и отталкивающим, она решила не тратиться ради него на няню. И потому вспомнила обо мне.

Марша вечно пыталась с кем-нибудь меня свести. «Вы отлично друг другу подходите, – сказала она по телефону, предупредив, что он может позвонить в любую минуту. – Вы двое – самые завидные холостяки, которых я знаю».

Я была очень красива – и, чтобы вы знали, я говорю это не из самовлюбленности; люди часто делали мне комплименты. И делают до сих пор, так что, казалось бы, свидания должны были даваться мне легко. Но в Далласе все красивы, а мне было уже тридцать четыре, и все другие мужчины, с которыми знакомила меня Марша, отзывались обо мне как об отчужденной, замкнутой и странной – «твердом орешке», что всегда меня удивляло, ведь я почти всегда чувствовала себя нежной сердцевиной без скорлупы, легкой добычей для любой пробегающей мимо белки. Марша всегда охотно делилась со мной этими отзывами, словно сообща мы могли бы изменить мое поведение. «Не будь такой напряженной, Тед, – повторяла она. – Расслабься немного».

И в тот вечер я расслабилась. Распустила длинные волосы, небрежно начесала на макушке, как у Джин Шримптон на обложке Vogue. И повторила один из ее образов – платье-футляр из шелковой чесучи с прямоугольным вырезом, огромные серьги с горным хрусталем и серебряные лодочки. Оставалось шесть месяцев до моего тридцатипятилетия, и до тех пор я была намерена найти себе мужа; все в моем окружении одобряли этот план.

«Некоторые женщины с возрастом становятся лучше, как вино, а некоторые киснут, как молоко», – любил повторять дядя Хэл, когда я наконец взялась искать себе мужчину. Он говорил это каждый раз, как кто-нибудь приглашал меня провести выходные за городом. Но никогда не спешил уточнять, что мне повезло оказаться первым типом женщин, из чего я делала вывод, что, по его мнению, уже начала закисать. «Еще не поздно, – великодушно улыбалась мать. – К тому же ты такая очаровательная девушка».

– Я свожу вас на ужин, – сказал Дэвид по телефону, когда наконец позвонил мне двадцать третьего января, через два дня после переговоров с авиакомпанией «Брэнифф» по поводу ее расширения в Италии. «Свожу вас» – звучало так, будто он заедет за мной и проведет до самого столика. Но потом Дэвид сообщил мне место и время, и я поняла, что он хочет встретиться уже там. Как назло, несколькими днями ранее папа отвез мою машину в сервис, а на такси мне едва удалось бы наскрести денег под конец месяца. Снова просить у родителей было бы некрасиво, а сослаться на свое необеспеченное положение, как какая-нибудь стюардесса или секретарша, и попросить Дэвида за мной заехать тоже бы не получилось, поскольку я работала в Фонде Хантли, а такой деятельностью обычно занимаются те, у кого уже есть деньги, – хотя на самом деле я ничего не зарабатывала.

Естественно, ничего этого он знать не мог, но это было и неважно, ведь обычно все происходило иначе. Со временем я усвоила, что Дэвид всегда такой – держится излишне самоуверенно, что странно, учитывая, какое первое впечатление он производит, но теряется и тушуется, когда дело доходит до деталей.

Печально: хочется, чтобы мужчины, провозглашая себя хозяевами вселенной, вели себя соответствующе, обладали полным контролем над миром, которому приносят столько вреда, но потом они забывают подарить помощнице розы на день рождения или не могут правильно произнести hors d'œuvres[2].

Все, что я знала о Дэвиде, когда мы встретились с ним в ресторане: он госслужащий и ему нравится бурбон, – и оба этих факта я услышала не от него. О государственной службе мне рассказала Марша, а о бурбоне поведал ее муж Рой, выхвативший трубку, чтобы поделиться омерзительной историей о вечеринке студенческого братства в Мэдисоне пять лет тому назад. И все же я потратила на подготовку несколько часов, постаралась навести красоту. Таков был мой расчет: если буду соглашаться на каждое свидание и преподносить себя безупречно, в конце концов один из кавалеров захочет оставить меня при себе.

Только вот с математикой у меня плохо. Иначе бы, наверное, я не оставалась под конец каждого месяца с суммой, которой не хватает даже на поездку на такси.

Помню, как плакала из-за неудавшейся укладки в ванной своей небольшой квартирки, которую папа подарил мне после выпускного, а мама украсила шелковыми шторами от Salamandré и обставила спальным гарнитуром от Weir. Как думала все отменить, когда расковыряла прыщик на щеке, и он закровоточил, и пришлось прикладывать кусочек салфетки, чтобы остановить кровь, как делают мужчины во время бритья, и не испортить макияж. Образовавшаяся позже корочка пару дней выглядела как родинка, пока не отпала. Даже остался шрамик.

В итоге я добиралась до ресторана на автобусе и опоздала на полчаса. Попыталась кокетливо отшутиться, изобразить независимость и беззаботность, но поняла, что Дэвид раздражен, по тому, каким тоном он сказал: «Ничего страшного» – и как улыбнулся, стиснув зубы, и от этого мне захотелось немедленно уйти. Я уже все разрушила – испортила свидание, на которое, может, даже и не хотела идти, и теперь неважно было, высижу ли я до конца вечера, ведь потом я в одиночестве вернусь в свою квартирку на Тертл-Крик, к изысканным цветистым шторам, с мыслями о том, что скольким бы мужчинам я ни ответила согласием, что даже если бы я отправилась не домой, а во «Французский уголок», «Библиотеку» или другие бары, куда ходила обычно, все мои дни всегда будут заканчиваться вот так, пока наконец близкие не смирятся с тем, что мне больше нет смысла жить одной, и передо мной снова не распахнутся двери родительского дома. Я вернусь в свою старую детскую в особняке на Беверли-Драйв, где, вероятно, и умру.

– Похоже, девушки из семьи Хантли не могут позволить себе настоящие бриллианты, – заметил Дэвид тем вечером, указав на мои серьги, после того как мы попросили напитки. – Разве что на вас настоящие алмазы размером с голубиное яйцо. Или, может, это ваш фонд приобрел алмаз Хоупа? Вас в последнее время не преследуют несчастья?

Значит, Марша рассказала Дэвиду о моей семье. О семье со стороны матери, если быть точнее: папа сколотил неплохое состояние на скотоводческих фермах в Техасском выступе благодаря тому, что в тех землях нашли месторождения нефти, но мамина семья владела доброй половиной Далласа. Правда, так было раньше, в старые времена, прежде чем они все распродали и занялись инвестициями. Теперь им принадлежала крупнейшая в Техасе коллекция изобразительного искусства – тот самый фонд, который взял меня на «работу», а отец моей кузины Марши, дядя Хэл, был сенатором.

И все знали, что однажды он станет президентом, – как только закончится срок Дика Никсона. Мой дедуля когда-то был губернатором, и после смерти его именем назвали перекресток в Хьюстоне. Деньги семейства Хантли способствовали важнейшим победам партии в городах и штатах по всей стране, не говоря уже о строительстве мужского общежития в Техасском аграрно-техническом университете и нового стадиона в моей альма-матер – Южном методистском университете.

Шутка Дэвида устарела: тогда алмаз Хоупа уже не был выставлен на продажу, а любой, кто смотрел выпуск «Звездных тезок» с братьями Маркс, знал, что проклятье не более чем слух, но Дэвид никогда не поспевал за подобными вещами. Его интересовали лишь новости политики, его любимой музыкой был джаз двадцатилетней давности, а просмотр телевизора и походы в кино не приносили ему никакого удовольствия.

Тогда, конечно, я ничего этого не знала, но понимала, что он пытался очаровать меня своей дерзостью – и совершенно не преуспел ни в том, ни в другом. Это расположило меня к нему. Со временем, узнав меня ближе, Дэвид все же научился задевать меня за живое.

Я рассмеялась. А потом, отвечая на вопрос, как я провела день, рассказала о Фонде Хантли, и, вместо того чтобы уколоть меня замечанием о том, что я не вылетаю из родительского гнезда, как однажды сказал другой мой кавалер, пилот «Брэниффа», Дэвид ответил: «Значит, вы редкая и прекрасная особа, коллекционирующая редкие и прекрасные вещи». И этого было достаточно.

Достаточно для еще четырех коктейлей, фирменного жаркого из креветок, кальмара и говядины и закуски в виде полдюжины мелких балтиморских устриц на каждого («Устрицы в Техасе, – сказал Дэвид. – Что ж. Поглядим») и для того, чтобы в конце вечера я отправилась к нему в отель «выпить рюмочку на ночь».

А после, утром, когда я в панике проснулась в его номере в «Стэтлер Хилтон», сокрушаясь, что об этом узнает Марша, узнают остальные и все поймут, какая я на самом деле, ему достаточно было обнять меня, нежно погладить по спине под одеялом и сказать: «Прости, мне не стоило приглашать тебя. Понимаю, для тебя это впервые».

Вот так, решив немного расслабиться, я его и обманула.

Я всегда была настороже на свиданиях с друзьями друзей или друзьями семьи, но в общем смысле осторожности мне недоставало. Вопреки убеждению Дэвида, я вовсе не была неопытной. Но позволила себе принять его утешения, поскольку в ужасе представила себе иной исход событий, как все услышат о случившемся и что скажут, а еще потому, что на меня уже начинал давить груз упущенного времени, да и Дэвид мне действительно понравился – как очаровательно краснели его щеки и как он тихонько вздрагивал, когда я проводила кончиками пальцев по его широкой потной спине.

Когда мы поцеловались на прощание – после того как заказали кофе в номер и на удивление комфортно ополоснулись вместе в тесной душевой кабине, – Дэвид сказал, что вечером улетает в Рим, но вернется через две недели и хотел бы свозить меня в Старый город Варшавы.

А до тех пор он звонил мне ежедневно, несмотря на международные тарифы и на то, что нам особо и не о чем было говорить. И все же Дэвид каждый раз звонил в одно и то же время и как минимум пять минут висел на линии, пусть одна-две из них и проходили в долгой тишине. «Когда звонишь из посольства, плату не берут», – объяснил он, когда я заметила, что подобные разговоры наверняка слишком дорого обходятся. Еще он сказал, что не может обсуждать свою работу по телефону, а я совершенно ничего интересного не могла рассказать о своей жизни, поскольку его ограниченный интерес к коллекциям фламандской скульптуры эпохи Возрождения и живописи французских импрессионистов быстро исчерпался, так что мы довольствовались разговорами о погоде (нормальная) и последних событиях в мире (все плохо: оползни, пожары, казни, русские что-то затевают, Вьетнам).

Так прошли две недели, после чего Дэвид снова приземлился в далласском аэропорту Лав-Филд, откуда на арендованном автомобиле отправился прямиком ко мне в квартиру и сообщил, что, по правде говоря, в этот раз у него никакой работы в Далласе нет и он просто прилетел повидаться. И свозить меня куда-нибудь поужинать, так что, похоже, необходимость добираться на первое свидание своим ходом возникла случайно, а может, судя по регулярным звонкам, он просто решил, что теперь несет за меня ответственность.

Подругам я рассказала о Дэвиде лишь после второго свидания, хотя и это казалось преждевременным – у меня пока не было уверенности в том, что наши отношения перерастут во что-то большее.

– Допустим, а выглядит-то он как? – спросила моя подруга Элинор, когда я заметила, каким надежным и педантичным он оказался. – Что ты чувствуешь рядом с ним?

Я ответила, что для мужчины у него на удивление мягкая кожа и что он заморгал как котенок, когда я сняла с него очки, чтобы поцеловать его. Потом попыталась описать его уши, которые теперь воспринимала как особенность, которая мне в нем очень нравится, и Элинор сказала:

– Ты словно найденного кота описываешь.

После третьего свидания и еще двух недель на телефоне Дэвид спросил, смогла бы я жить в Риме. Довольно затратно летать ради каждой встречи на другой континент, объяснил он. Сейчас я понимаю, что до этого он рассматривал свои визиты как инвестицию.

– Ты не можешь просто взять и переехать в Италию, – сказала Элинор.

– И уж тем более без кольца на пальце, – заявила Марша.

Поэтому на четвертом свидании, на котором мы просто прогулялись до «Эль Феникс» за энчиладами и вернулись в отель, чтобы заняться любовью, я сказала Дэвиду все как есть, и спустя пару недель мы поженились в ратуше.

Все случилось так быстро, что на пышную свадьбу или венчание в церкви времени не хватило. Так сказала мама, хотя было ясно, что на самом деле она посчитала меня старой для подобных вещей.

О свадьбах всех моих подруг писали в Dallas Morning News, к сообщениям об их новообретенных фамилиях прилагались фотографии в белом платье. Но когда тебе тридцать четыре, никто за тебя не радуется. Матери было бы стыдно увидеть подобное объявление о моей свадьбе. Как нелепо бы это выглядело: я в пышном белом платье и фате шагаю к алтарю методистской церкви Хайленд-парка, а гости приносят запакованные подарки – сервизы, чаши для пунша и серебряные самовары – на празднество в загородном клубе.

После тридцати не принято облачаться в традиционный свадебный наряд, говорила мама, а мое белое платье дебютантки на меня уже не налезало, поэтому она купила мне костюм от Олега Кассини – свободного покроя, цвета «бледное золото», невыгодно сливающегося с моей кожей, что неудивительно, учитывая ее оттенок, и пару туфель цвета, который продавец в «Нейман Маркус»[3] назвал лютиковым желтым, а дядя Хэл в подслушанном мной разговоре окрестил цветом кошачьей мочи. Меня развеселило ошарашенное лицо Дэвида, когда он увидел, что сталось с его невестой, вышагивающей по коридору второго этажа ратуши – жалкому подобию церковного прохода к алтарю, – но ему не нравилось, когда я смеялась над шутками, которые придумал не он, поэтому я сдержалась.

Мы с Дэвидом решили, или, скорее, это было решено за нас, что, раз уж мы переезжаем в Рим и начинаем новую жизнь, всем остальным – подарками, послесвадебными бранчами, традицией переносить невесту через порог нового дома – можно пренебречь. Поэтому после ратуши был скромный праздник в особняке на Беверли-драйв, и его хватило, чтобы официально заявить: мы с Дэвидом отныне «единая плоть» и никто нас «не разлучит».

Честно говоря, я была бы рада подаркам. Мне бы хотелось получить набор бокалов от Baccarat, какой подарили на свадьбу Элинор. Отправиться с мамой за столовым серебром и самой выбрать узор, чтобы потом на каждый праздник докупать ложки, вилки для устриц или нож для торта. Но мы не могли ничего с собой взять, да и складывать все это было некуда.

Ничего страшного, конечно. Мне не нужны были все эти тарелки и украшения. И все же, возможно, купи мы дом и заполни его вещами, все бы выглядело реальнее. Если бы тогда нам достались все прелести свадьбы, а не одно название, быть может, все не закончилось бы так, как закончилось.

Когда я была маленькой, Сестрица – моя тетя, при крещении ей дали имя Сесилия, но все звали ее Сестрица, – любила цитировать Генри Дэвида Торо: «Все хорошее в мире безумно и бесплатно».

Сестрица – младшая сестра мамы, дядюшка Хэл – старший брат, так что Сесилия Хантли, как свойственно всем младшим детям, не имела ни малейшего стремления вписываться в рамки. Она так и не вышла замуж и не устроила свою жизнь; когда в День благодарения или на Пасху кто-нибудь спрашивал, встретила ли она достойного мужчину и не ходила ли в последнее время на свидания, она отвечала: «Да нет, никого примечательного», а мама качала головой и ворчала, что, мол, сейчас все вообразят себе, что Сесилия встречается со множеством людей.

Она жила то в отелях Биаррица, то на яхтах в Эгейском море, иногда гостила у богатых подруг в квартирах на рю-де-ля-Пэ. Однажды тетя сказала мне: «Холодильниками и хорошим фарфором они пытаются тебя привязать, навесить столовое серебро, как якорь на ногу». Она не уточняла, кто такие «они», но заявляла, что брак и домохозяйство – ловушка для женщин, и мама пыталась усмирить ее каждый раз, как ловила на подобных рассуждениях, но порой, когда я сравнивала мамину жизнь с Сестрицыной, было сложно не согласиться с тетиными доводами.

Обычно Сестрица приезжала погостить всего на несколько дней: «Один лишний денек в Далласе, – говорила она, – и я покроюсь сыпью» – и появлялась на пороге дома на Беверли-драйв со стопкой фотографий и сумкой сувениров из недавних поездок. Дни проходили ярче и хаотичнее, когда она была в городе; взрослые засиживались после ужина, смеялись и болтали, и даже Хэл выкраивал время, чтобы заехать и пообщаться с Сестрицей.

Единственным человеком, которого явно не воодушевляли ее визиты, была мама – Сестрица всегда каким-нибудь образом нарушала привычный порядок вещей в доме, и это сводило мать с ума. Помню, как-то летом Сестрица вернулась из Франции с красивыми шарфиками из набивного шелка для меня и мамы («Ей двенадцать, Сесилия, ей не нужен шелковый шарф», – сказала мама перед тем, как отобрать его у меня) и рецептом суфле с засахаренными фиалками («Такое есть только в Тулузе»), подаваемого с кремом из шампанского, объяснив, что, отломив кусочек, увидишь внутри цвета заката. Мягкий золотисто-бурый цвет запеченных яиц, муки и масла, сказала она, смешивается с тающими сиреневыми фиалками и бледно-персиковым молочным оттенком шампанского. Никогда еще я не слышала ничего столь прекрасного; даже не встречала таких слов в одном предложении. Засахаренные фиалки казались пищей для фей, а не для людей.

Мама позволяла нам есть десерты только по праздникам и почти не ела их сама, кроме как в третью субботу месяца – тогда после ужина она баловала себя одним шариком ванильного мороженого. Я ненавидела этот день, ведь приходилось наблюдать за ее растущим воодушевлением по мере того, как приближался вечер, то есть час мороженого, – словно маленькая собачка выплясывала вокруг стола, цокая когтями по полу, выклянчивая объедки.

Вот почему мама попыталась противостоять великому кулинарному замыслу Сестрицы, заявив, что мне ни к чему такие поблажки, но папа услышал и сказал: «Пусть девочка приготовит свое мудреное пирожное». Так что в ту субботу мы с Сестрицей провели полдня на кухне, смешали и запекли суфле, пусть и потерпели неудачу дважды, запутались в рецепте и, хохоча, запрятали подальше несколько липких фиолетовых комков.

Но в конце концов тетя оказалась права: когда мы разрезали десерт, он был рассветных оттенков, прекрасного нежно-сиреневого цвета, переходящего в оранжевый и золотой, и даже папа с дядей Хэлом за ужином отметили, как здорово у нас получилось и каким интересным и странным суфле было на вкус.

– Как будто в рот налили духов, – сказал папа, – но, знаешь… Мне вроде бы даже нравится.

А мама сидела, глядя на все это, и говорила: «Нет, спасибо», когда мы предлагали ей кусочек, а когда грязную посуду убрали, ее порция единственная осталась стоять на столе, и я на какое-то время забыла об этом, потому что пора было ложиться спать, а папа с дядей Хэлом закурили сигары и принялись рассказывать грязные анекдоты и забавные истории, как всегда бывало на подобных семейных ужинах. Сестрица захотела почитать привезенные журналы на крыльце, а мама сказала, что неважно себя чувствует и ляжет пораньше.

Улегшись в кровать, я долго не могла уснуть и подумала: а вдруг внизу еще стоит та порция суфле, вдруг ее решили оставить на завтра? Поэтому я прошмыгнула на первый этаж, зная, что взрослые еще долго будут заниматься своими полуночными делами и вряд ли меня заметят, но в кладовой дворецкого уже горел свет, и я увидела, как мама в своем строгом стеганом халате, который она носила круглый год, и даже в летнюю жару, нависла над тарелкой с суфле и руками пихала его себе в рот, облизывая пальцы.

Я вспомнила, что сегодня должен был быть вечер мороженого, а значит, своим модным суфле мы нарушили ее ритуал, и почувствовала, что стала свидетельницей того, что мне видеть не следовало, но помимо этого ощутила еще одно непонятное мне тогда чувство – думаю, это было легкое отвращение.

Я пошла искать Сестрицу и обнаружила ее на крыльце со стопкой журналов, ее темные волосы («Цвета вороньей грудки», – сказал однажды папа, отметив, как сильно они не похожи на мамины; «Не говори "грудка"», – ответила мама) уже были закручены в бигуди, она взяла Harper's Bazaar («Харперс брасьер»[4], как, к маминому ужасу, часто называл его папа) и показала мне девятистраничную подборку модных летних образов – «легкие вечерние платья для женщин всех возрастов, которые можно носить в любой компании». А потом мы восхищались несравненной Дориан Ли на обложке Vogue.

– Какая элегантная женщина, – сказала Сестрица. А потом заговорщическим тоном: – Кстати, она тоже из Техаса. И носы у вас похожи.

Сестрица рассказывала мне о других лакомствах, которые мы могли бы отведать, об ароматах и одежде, которую она хотела бы привезти из-за границы. По ее словам, во Франции было все, чего пожелает сердце, даже после войны. Мне захотелось отправиться в Париж и вкусить все это. Захотелось попробовать деликатесы, которые тетушка описывала в свои прошлые визиты и которые были так от меня далеки: сладкий и обжигающе кислый вкус лимончелло, тушеное мясо и специи из Марокко и Египта, чьи названия я даже никогда не слышала. Но не только вкусы и запахи – еще увидеть пирамиды, Сфинкса. Пройтись по суку (то есть рынку) в Марокко, зайти в каменные соборы Италии и Франции. Посетить музеи, парки и дворцы Старого Света.

В детстве я долгое время восхищалась ею и мечтала прожить такую же беззаботную, ничем не ограниченную жизнь. Но ко времени знакомства с Дэвидом уже намерена была остепениться. Хотела полный дом вещей, которые стали бы моим якорем, чтобы течение не унесло меня слишком далеко. Как в конце концов случилось с Сестрицей.

И все же, когда Дэвид решил перевезти меня в Рим, маленькая и опасная часть меня подумала: вот оно. Вот мой шанс увидеть, прикоснуться, попробовать мир на вкус – понять его и вобрать в себя – так, как это делала Сестрица. Я играла с огнем и осознавала это, но не могла подавить то чувство, взволнованно, вероломно пульсирующее в глубине моего подсознания, пока набивала сумки всем, что понадобится мне в новой жизни в статусе жены Дэвида – комплектами шелковых сорочек с пеньюарами в пастельных тонах, яркими весенними платьями для вечеринок в саду и дамских бранчей, лаками, бигуди и кремами, – чувство, что я готовлюсь стать еще и некой другой Тедди, зажигательной авантюристкой, которая проснется во мне, когда придет время.

Подобные мысли следовало гнать от себя, а не увлекаться ими, поэтому в основном я старалась их не замечать. Но хотя бы позволяла себе радоваться морю – мы с Дэвидом должны были провести медовый месяц на Капри, после чего по живописному побережью отправиться навстречу нашей новой жизни в Риме.

Я бывала на Си-Айленде и в Палм-Бич, но Сестрица однажды отметила, что за границей вода другая. Никаких загородных клубов и полей для гольфа рядом с пляжем. Никаких одетых в пастельные тона семей с детьми, приехавших на летние каникулы. Тетя описывала синие волны, бьющиеся о скалистые берега, где некогда прогуливались Цезарь, Марк Антоний и Клеопатра. Она читала, что в древние времена там было видно самое дно моря – и обломки кораблей времен «Илиады» и «Одиссеи».

Однажды во время поездки в Палм-Бич мы спустились к воде помочить ноги, хотя стояла ранняя весна и было слишком холодно для купаний, и Сестрица сказала, что океан соединяет всех представителей человечества друг с другом, что он охватывает весь мир, соприкасается со всеми, и можно стоять на берегу и размышлять, что ты у края чего-то, что соединяет тебя с братьями и сестрами, и кем бы ты ни являлась, в этот миг ты вечна, ты не одинока.

Позже я сообразила, что эту свою философию она состряпала из трудов разных авторов-трансценденталистов, в основном Эмерсона и Торо, в ту недолгую пору, когда в годы войны училась в колледже, добавив щепотку того, что узнала за пару дней в красно-золотом буддистском монастыре на Тибете. Когда Сестрица пускалась в подобные рассуждения, мама с папой закатывали глаза, и, конечно, позже мы стали думать, что, может быть, она просто не в себе. Может быть, она верит, что жизнь заключена в каждом моменте, потому что все, что длится больше мгновения, утекает сквозь ее пальцы.

После церемонии бракосочетания, на вечеринке, дядя Хэл выписал нам чек на двадцать тысяч долларов, чтобы поставить нас на ноги, подмигивая Дэвиду со словами:

– Сынок, дай знать, если устанешь переводить чернила и захочешь заняться чем-то поинтереснее. Я бы помог тебе войти в сенат штата за два года и в конгресс за пять. – А потом, подумав, добавил: – Может, не в Техасе, с такими-то ушами. Но перевезем тебя куда-нибудь в Монтану. Тедди возражать не будет, как-нибудь проживет без своих «Нейман Маркус». Пять лет, гарантирую.

Дэвид улыбнулся, сжав губы, а я погладила его предплечье, подумав, что он напрягся из-за комментария по поводу ушей, а потом мы взяли деньги и замечательно провели время на Капри, или, во всяком случае, я, первые несколько дней, а оставшуюся сумму положили на общий счет на имя Дэвида для будущих нужд. Еще мама с Хэлом пообещали, что через несколько месяцев, на мое тридцатипятилетие, отдадут мне оставшуюся часть дедушкиного наследства, ведь теперь они могут быть за меня спокойны. Я обеспечила себе надежное будущее, доказала, что я не скисшее молоко, нашла мужчину, который будет помогать мне во всех делах, и еще не слишком стара, чтобы завести детишек. При первом знакомстве Дэвид им не понравился (дядя Хэл сказал папе, что «парнишка выглядит как побитый пес, когда улыбается»), но они посчитали, что у него может быть большое будущее в партии, если только хватит ума оставить госслужбу.

– Можем посмотреть дома в Джорджтауне, – сказала мама, помогая мне собирать сумки, – когда у Дэвида истечет срок полномочий.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Извините, миссис Шепард…

– Тедди, пожалуйста, – говорю я. – И вы до сих пор не сказали мне ваши имена.

Все-таки они мои гости. Правила приличия обязывают меня с ними познакомиться.

– Миссис Шепард, – решительно продолжает низкий мужчина, так и не представившись, – пожалуйста, погодите секунду. Говорите, сенатор Хантли, ваш дядя, выписал Дэвиду Шепарду чек на сумму двадцать тысяч долларов?

– Верно, – говорю я и собираюсь сделать еще глоток бурбона, но вдруг понимаю, что стакан пуст.

Я встаю и босиком – что, наверное, немного неприлично для хозяйки, мать бы не одобрила такого поведения, – мягко ступая по полу, подхожу к бару Дэвида.

– Уверены, что не хотите выпить?

Они не отвечают, но высокий мужчина что-то записывает в свой желтый блокнот, а потом поднимает на меня взгляд:

– Вы случайно не слышали, чтобы сенатор и ваш муж когда-нибудь упоминали, на что был выписан тот чек?

– Ах, – говорю я, снова опускаясь на потертый двухместный диванчик напротив своих интервьюеров, – это был подарок.

– В вашей семье принято преподносить такие дорогие подарки? – спрашивает низкий, и, кажется, я слышу в его тоне намек на нечто дурное. Усмешку, что ли.

Настоящая эмоция – это хорошо. Это мне на руку.

– Конечно, – говорю я, – к тому же подарок предназначался и мне тоже. По крайней мере, я так думала. Тот чек подарили нам обоим. На новую жизнь.

– И это стало причиной некоторого разлада между вами?

– Ну, можно сказать, я никогда не умела обращаться с деньгами. Так что да, чек имел к этому отношение.

Я ожидаю, что один из них, например высокий, отпустит шуточку по поводу женщин и математики, но мужчины лишь обмениваются взглядами, а я не очень хороша в чтении между строк.

– Ладно, двигаемся дальше, – говорит низкий. – Когда вы прибыли в Рим?

– Я как раз подводила к этому.

Очень нетерпеливые мужчины, однако.

– Кстати, сегодня мой день рождения, – говорю я.

Потом смотрю на часы и вижу, что стрелки уже перешагнули за полночь, а значит, он уже прошел.

– Мы не сразу отправились в Рим, – добавляю я. – Сначала у нас был медовый месяц.

Возможно, мне кажется, но высокий мужчина вздыхает.

Однако меня не останавливают, поэтому я продолжаю рассказ.

2. Капри

Май 1969 года

Во время нашего свадебного путешествия дождь шел всего раз. Сначала было солнечно; мы, как обычно, собирались провести день в отеле «Песнь моря», потому что в нашем не было ни пляжа, ни бассейна. «Белый кот» был очаровательной городской гостиницей – говорят, Ингрид Бергман и Роберто Росселлини провели здесь буйные выходные, когда у них был роман, а в одном интервью я прочитала, что «Белый кот» был любимым местечком Софи Лорен на Капри, – но гостиница находилась в глубине острова, поэтому чаще всего мы с Дэвидом принимали солнечные ванны у бассейна под открытым небом на пляже «Песни моря».

Мне очень нравилось гулять по городку до отеля и обратно; нравились низенькие, безупречно белые, а иногда ярко выкрашенные виллы и отели с маленькими балконами, обвитыми виноградными лозами или украшенными цветочными кашпо. Вдоль гавани располагались многоквартирные дома на три-четыре этажа, и я представляла, как здорово было бы жить в одной из этих небольших квартирок – всего пара комнат на берегу моря, каждое утро просыпаешься с рассветом, а по ночам наблюдаешь за сказочными огоньками проплывающих вдалеке кораблей.

Я часто так делала: когда гуляла или ехала за рулем и видела какой-нибудь домик или чью-то квартиру, представляла себя там. Думаю, я унаследовала эту мечтательность; бабуля – мать моего отца, не связанная с семейством Хантли, – коллекционировала маленькие керамические домики, которые стояли у нее на подоконнике рядом с кухонной раковиной: в викторианском стиле, американский кейп-код, испанская асьенда, коттедж. Я не знала, откуда они у нее появились и что значили для нее, но по тому, как мечтательно она произносила их названия и как поглядывала на них, пока мыла посуду, можно было предположить, что они представляли собой другие жизни, в которых ей хотелось бы очутиться.

Бабуля по линии Карлайл мыла посуду сама: она была суровой женщиной из Восточного Техаса и не происходила из богатой семьи, как родители мамы. Не было ни дня, чтобы она не надевала свои низкие черные ботинки на шнуровке, и до самой смерти, когда я была еще совсем маленькой, жила в деревенском домишке, в котором родилась. До последних дней она кормила кур во дворе и выращивала тыквы и помидоры. Судя по тому, что мне рассказывали, бабушка в основном была женщиной практичной, но свои домики любила.

Я сразу отметила, что Сестрица была права насчет воды: на Капри она отличалась от Палм-Бич и Си-Айленда. Косые древние скалы в акватории, арки и колонны, выточенные в них природой за многие тысячи или даже миллионы лет, что они простояли в окружении бьющегося, бурлящего моря. Волны бушевали с большей силой, чем во Флориде или в Джорджии; у меня возникло то самое чувство, которое описывала тетя, – что земля движется вокруг нас. Что этот остров – отдаленный кусочек одного большого мира, а не спрятанное в заливе пристанище банкиров и наследников автомобильных бизнесов.

Это, впрочем, не означало, что здесь нельзя было на каждом шагу встретить красивых людей: в «Песни моря» их было множество – худых длинноногих загорелых женщин в тончайших слитных красных купальниках, которые я никогда бы не смогла носить. С моей-то грудью. Другие расхаживали в откровенных до невозможности бикини и выглядели при этом очень уверенно и роскошно, без лишних сомнений подставляя солнышку свои плоские животы. Мне бы никогда не позволили надеть нечто подобное в нашем пляжном клубе в Далласе или на Си-Айленде. Я бы и не пыталась. Но то, как эти женщины стояли на пляже со своими безупречными телами, как они перекидывали через плечо свои длинные распущенные волосы, когда вставали с шезлонгов, чтобы немного подвигаться под музыку или подойти к мужу, молодому человеку или любовнику – мужчинам, выглядящим как Ален Делон, с сигаретой и в солнечных очках Persol а-ля Стив Маккуин, – положить ладонь на его нагретое солнцем плечо, склониться для поцелуя… В общем, я невероятно болезненно им завидовала.

В тот день Дэвид растянулся у бассейна и щурился в газету через затемненные линзы, которые прикрепил к своим очкам, а я спустилась к пляжу, чтобы побыть одной. В скальных бассейнах вдоль причала я разглядела морских звезд. К собственному сожалению, я никогда не видела осьминогов, но слышала, что иногда там появляются и они. Люди даже поговаривали о танцующих на волнах дельфинах, но и их мне не довелось увидеть.

Я расстелила полосатое полотенце на теплых досках понтона прямо у воды и пролежала там несколько часов. Дул морской ветерок, и я чувствовала себя укутанной в нем, как в коконе. Я не слышала, что происходило наверху у бассейна, до меня долетали лишь приглушенные звуки музыки и редкие раскаты смеха; было тихое спокойное чувство, что мир остался где-то далеко. И не может до меня дотронуться.

А потом налетели серые пушистые тучи и пошел дождь, и я, прикрыв голову полотенцем, поспешила к бассейну, где ждал Дэвид. Он держал над собой газету, и мы рассмеялись так, как смеются люди, удирающие от дождя, ведь есть в этом что-то детское и непосредственное, а еще потому, что неважно, как часто это случается, но, когда с неба падает вода, это как-то странно, абсурдно и чудно́, по крайней мере, если ты родилась в определенных районах Техаса, где с налетом жуткой грозы и молний может не пролиться ни капли дождя, и мы добежали, перепрыгивая лужи, до ресторана, сели под навес, заказали эспрессо и роскошный, насыщенный шоколадом капрезе и наблюдали за тем, как дождь поливает пальмы, чьи листья, подобно паучьим лапкам, раскинулись на фоне серого неба в садах прибрежных вилл.

Дэвид коротко стриг свои густые кудрявые волосы, но теперь, намокнув от дождя, они торчали в разные стороны и липли ко лбу как челка. Он выглядел таким молодым и очаровательным. Мы сидели там, ели торт и пили эспрессо, улыбаясь друг другу, болтая ни о чем, и, когда в беседе наступила небольшая пауза, он взял мою руку и сказал: «Тедди, мне кажется, мы действительно можем быть счастливы вместе».

В тот момент я подумала: «Конечно можем, мы уже счастливы, поэтому мы здесь». Я не понимала, что это не было столь очевидно для Дэвида. Он по-прежнему считал, что ему только предстояло принять решение насчет меня.

Однако я была слишком ослеплена собственным успехом, чтобы понять, что что-то идет не так, – по крайней мере поначалу. В Далласе мне бывало нелегко. У меня имелись некоторые дурные привычки. Склонности, из-за которых я время от времени попадала в неприятности, – мне почти удавалось скрывать это от семьи, но любой муж рано или поздно должен был их заметить.

И все же чудесным образом теперь, когда я вышла замуж, все мои проблемы весьма вовремя испарились. Конечно, прошлое никуда не делось и кое о чем Дэвиду было знать необязательно, но до будущего оставалось рукой подать. На протяжении всего медового месяца я вставала рано и дышала свежим воздухом, прогуливаясь по пляжу, ела, когда ел Дэвид, не больше и не меньше, и позволяла себе всего один-два бокала вина за ужином. Сидя на солнце, читала Мюриэл Спарк, почти все делала правильно и наконец чувствовала себя одной из них – этих замужних женщин, у которых все схвачено и идет своим чередом. Мне легко представлялись мои будущие дети, дом в Джорджтауне, я в юбочном костюме от Chanel рядом с Дэвидом. Безопасная жизнь.

Я почти все делала правильно, пока не наступил последний день. В одном из островных магазинчиков я купила бикини, маленький раздельный купальник с орнаментом, в котором чередовались пастельно-розовый, лавандовый и цвет апельсинового шербета. Я собиралась надеть его с босоножками на каблуке, как ходили другие девушки, на пляж «Песни моря» и щедро намазаться детским маслом, чтобы поработать над загаром. Я не очень походила на худых атлетичных итальянок, отдыхающих у бассейна в тонких купальниках майо, золотых украшениях и с загаром из Форте-деи-Марми, но, разглядывая себя в зеркало пляжной кабинки, решила, что все же выгляжу достойно. Может, у меня немного более мягкие формы и бледная кожа, но в остальном сходство есть. Я выглядела так, будто я «своя» или скоро стану ею, впишусь в эту живописную сцену у бассейна, где согретые лучами солнца, уверенные в себе европейки отдыхают со своими красивыми мужьями. Где люди расслабляются и наслаждаются каждым моментом, «высасывают из жизни весь ее костный мозг», как сказала бы Сестрица, в очередной раз цитируя Торо.

Поначалу, когда я вышла из кабинки, Дэвид ничего не сказал, и это меня встревожило – ни одобрительного присвиста, ни пошлого комментария, – но я не думала, что что-то и правда не так, пока спустя час у бассейна он, глядя на меня, не сделал глоток «Апероля» и не произнес:

– Твою грудь сложно не заметить, Тедди.

Тогда я еще не знала его нрава. Я не поняла, что он хотел этим сказать.

– Как тебе? – спросила я, стараясь придать голосу нотки вожделения. Хотелось побыть кокетливой. Смелой и соблазнительной.

– Не уверен, что всем мужчинам здесь стоит видеть твое тело в таких подробностях, – ответил он. Теперь он глядел куда-то перед собой, на людей у бассейна. По крайней мере, точно не на меня, в этом я была уверена, даже несмотря на его затемненные очки.

– Не понимаю, о чем ты думала, – продолжил он, – может, тебе и раньше нравилось носить подобные вещи, но теперь ты замужем. Ты моя жена.

Прежде чем я продолжу рассказ, хочу кое-что пояснить, чтобы у вас не возникло ложного впечатления о Дэвиде. Не поймите неправильно. Поначалу он был очень даже мил и терпелив со мной. И никогда, ни разу в порыве гнева и пальцем меня не тронул.

Между прочим, единственный раз, когда я видела его плачущим, тоже выпал на наш медовый месяц. Почти все утро перед завтраком мы провели в постели, шебуршась под одеялом. Я хотела угодить своему новоиспеченному мужу, поэтому изо всех сил старалась быть гибкой и податливой. В буквальном смысле – выгибала спину и двигала бедрами так, как осмелились бы только танцовщицы из «Рокетс». Когда он начал набирать темп, я вдруг почувствовала, как в мягкой части над крестцом что-то щелкнуло, как резинка, и наверняка поморщилась, но промолчала, а Дэвид был слишком увлечен процессом и не заметил. Но потом, спустя еще час – в первые недели мы так много времени проводили в постели, что я думала, по приезде в Рим Дэвиду уже не будет дела до того, что я стала медленнее и сонливее, чем обычно, – он потянулся ко мне снова, и я как можно ласковее сказала: «Давай в этот раз помягче. Кажется, я повредила спину».

Он тут же отстранился от меня и принялся расспрашивать, пока я не призналась, что повредила спину тем же утром, пока мы занимались любовью, и Дэвид воскликнул: «Тедди, ты должна рассказывать мне о таких вещах!» – и я решила, что он злится, но он спрятал лицо в руки и сказал: «Тедди, я не хочу причинять тебе боль. Никогда. Совсем наоборот».

Когда он вновь поднял голову, я заметила, что его глаза блестят от слез. После он вышел на балкон выпить кофе, а я, честно говоря, не знала, что мне делать, и больше мы об этом не говорили, однако в следующие несколько дней Дэвид был необычайно нежен, а потом, кажется, забыл о случившемся. Но никогда не делал мне больно, по крайней мере осознанно. Как я уже говорила, он не давал воли рукам.

Одна моя соседка в Далласе оказалась в Парклендской больнице, когда «Даллас Ковбойс» проиграли «Грин-Бэй Пэкерс». Не то чтобы ее муж сильно увлекался американским футболом, пояснила она, когда мы столкнулись в лифте и я увидела повязку на глазу и обмотанные пальцы. И не то чтобы он яростный фанат команды, оправдывалась она, словно это было что-то постыдное. Просто в дни важных матчей люди сильно напиваются. Мужчины собираются в одном месте, напряжение растет. Ее муж всегда улыбался мне в лифте, и даже после этого случая я не знала, как отреагировать, кроме как улыбнуться в ответ.

В моей семье мужчины никогда не били женщин; дядя Хэл шутил, что рукоприкладство – это для людей без воображения.

Поэтому сейчас мне легко вспомнить моменты, когда Дэвид был со мной холоден, хотя, наверное, это нечестно. Иногда он умел быть нежным и чутким. И все-таки позже я стала коллекционировать все эти маленькие проявления жестокости. Они меня успокаивали.

В тот день на Капри я вернулась в кабинку и переоделась. Надела платье и, в одиночестве сидя за столиком в ближайшем кафе, ждала, пока Дэвид закончит читать у бассейна. Я заказала себе «Апероль», хотя в те дни старалась не пить ничего, кроме небольшого бокала вина за ужином. На вкус коктейль был как густой апельсиновый сироп от кашля, которым в детстве поила меня мама; как обещание того, что скоро мне станет лучше.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Вы бывали на Капри? – спросила я мужчин. – На побережье? Если нет, вам точно стоит туда съездить. Невероятная красота.

– Не имели удовольствия, – отвечает низкий мужчина, а высокий постукивает ручкой по своему желтому блокноту.

– Свозите своих жен, – советую я, опуская взгляд на стакан с бурбоном, на свои пальцы с длинными розовыми ногтями, сжимающие его. – Думаю, им понравится.

На этот раз мне не отвечают – похоже, все эти попытки познакомиться направлены только в одну сторону.

– Напомните, пожалуйста, от какой вы организации? – спрашиваю я.

– Отдел по контролю за недвижимостью диппредставительств, – отвечает низкий одновременно с тем, как высокий говорит: – На этот счет не беспокойтесь.

– А, так вы здесь по поводу ущерба, нанесенного зданию посольства? – спрашиваю я. – Значит, оно все же историческое.

– Миссис Шепард, пожалуйста, – очень медленно произносит низкий мужчина, потому что считает меня дурочкой. – Расскажите, когда вы приехали в Рим?

Я замечаю рыжеватый оттенок в его волосах и несколько веснушек – чем-то похожих на веснушки Дэвида – на носу.

Нравится им это или нет, я узнаю больше о своих инквизиторах.

И так и не выяснив их реальных имен, решаю называть низкого Арчи – как персонажа из комиксов. Тогда высокий должен быть Джагхедом, но есть в нем что-то угрожающее, как в людях, которые издеваются над слабыми, поэтому я останавливаю выбор на Реджи.

– И опишите вашу первую встречу с послом, – приказывает Реджи.

– Ну, сначала мне нужно добраться до Рима, – говорю я. – Давайте приступим.

3. Рим

Май – начало июня 1969 года

Когда мы наконец добрались до Рима, перед этим проведя ночь в отеле «Чиприани» в Венеции, я начала оступаться.

Я не вписывалась в римскую жизнь Дэвида, причем буквально: он по-прежнему жил в маленькой холостяцкой квартирке, которую выделил ему Госдепартамент США в старом здании в отдаленном районе Трастевере. Все женатые пары и семьи жили ближе к посольству, объяснил Дэвид.

В более уютных, новых, просторных квартирах – этого он не сказал, но я поняла и так. Однажды я гуляла по жилым улицам в Людовизи, районе, где Дэвид проводил больше всего времени, и поняла, насколько далека была наша шумная узкая улочка от широких бульваров, пышных садов и величественных палаццо рядом с посольством. Улица, на которой мы жили, вела к красивой базилике, между прочим, одной из древнейших церквей Рима, но больше здесь ничего интересного не было, сплошь бесчисленные палатки зеленщиков и несколько сомнительных кафе – никакого сравнения с ателье Alta Moda[5] и местами охоты на знаменитостей на виа Венето. В нашем районе в переулках и у входов в магазины сидели кошки, а по улицам бегали, галдя или пиная мяч, оставленные без присмотра дети. Ребятня и кошки мне даже нравились, но Дэвид был вне себя. Он не переносил шума.

Однако сказал, что нам и в этой квартире хватит места. Что мы здесь всего на пару лет, тем более в квартире, кроме нас, никого. В еще одной спальне нет необходимости. Я ответила, что хотела бы, чтобы в квартире были не только мы двое, и он непонимающе глядел на меня, пока я не объяснила: я хочу ребенка.

Это, сказал он, осознав, о чем речь, разговор, который следует отложить на потом.

– Давай узнаем друг друга получше, Тедди, – сказал Дэвид в те первые дни. – У нас много времени.

И все же я не была уверена, что места хватит даже для нас двоих. У нас была одна спальня, одна общая ванная, маленькая гостиная и еще меньших размеров кухня, а в гардеробах и подавно было тесно – привезенные мной несколько чемоданов с одеждой, косметикой и разными безделушками стали последней каплей, превратившей легкий беспорядок в квартире в постоянный, как бы я ни старалась развесить, сложить и распихать все по ящикам. Дэвид возражал против того количества духов, помад и лосьонов, что я хранила в ванной; но терпение у него лопнуло, когда он обнаружил коллекцию лаков для ногтей, выставленную мной на сливном бачке, потому что больше их девать было некуда. После того случая он выдал мне несколько пустых коробок, чтобы я убрала какие-то свои вещи в один из кухонных шкафчиков.

– Мне все равно, сколько у тебя сиропов и масел, Тедди, – сказал он и слегка улыбнулся, давая понять, что не злится. – Главное, не храни их на унитазе. И на раковине.

Посольство предоставляло уже меблированные квартиры, что привело в ужас мою мать, когда я рассказала ей об этом по телефону.

– Чужие стулья… И чужая кровать?

Антикварные вещи нравились ей только в виде экспонатов. Я же радовалась тому, что мама не видела саму квартиру; они с папой планировали приехать в гости, как только я обживусь, но обжиться мне так и не удалось, да и папа не очень-то горел желанием ехать. Его никогда не привлекали путешествия в места, до которых нельзя добраться на машине.

В первые недели Дэвида подолгу не было дома – на следующий день после нашего приезда он отправился в командировку в Неаполь. Поначалу я старалась не жаловаться. Понимала, что у него серьезная и важная работа. Точнее, мне объяснили (он объяснил), что, пусть его обязанности и кажутся простыми – подготавливать почву для открытия американских компаний в Италии и наоборот, – на деле это часть большого плана. Расширения фронта в холодной войне. Дэвид обрисовал мне так называемую геополитическую ситуацию в образах, которые, по его мнению, я способна была понять.

– Это как в шашках, медвежонок, – сказал он. – Мы против красных. И должны сделать так, чтобы они не заняли все клетки.

Никогда, ни до, ни после этого разговора, я не слышала, чтобы кто-то играл в шашки таким образом, но не стала говорить об этом Дэвиду.

Для Дэвида борьба с коммунизмом заключалась в том, чтобы упрощать торговлю американскими холодильниками и шинами в Италии и договариваться с компаниями вроде «Техасские инструменты» и «Набиско» о поставке их продукции за океан. Вот поэтому, сказал он, приходится совершать столько спонтанных поездок в Неаполь, Верону, Милан или Штаты, иногда по нескольку дней, оставляя меня одну в нашей римской квартире.

«Поощряем экономическое сотрудничество, – так он это называл. – Распространяем благополучие, чтобы приглушить блеск железного занавеса».

Я никогда не думала, что за его поездками может стоять нечто большее. С чего бы? Дэвид утверждал, что не может рассказывать о работе – хотя что может быть секретного в том, чтобы продавать преуспевающим итальянцам таблетки от расстройства желудка и швейные машинки «Зингер», – но я не видела причин подозревать его в чем-то, кроме завышенного чувства собственной важности, которое, как я поняла со временем, было свойственно всем мужьям.

Для опытной лгуньи я бываю ужасно наивна.

Дэвид почти не говорил о своих делах – о том, чем конкретно занимается, – но всегда был рад обсудить Волка (или чаще пожаловаться на него).

Волком они, сотрудники посольства, называли посла, когда хотели польстить ему в личной беседе или поглумиться за спиной. До того как заняться политикой, он играл в кино, и Волком звали его персонажа в фильме «Неделя на Рио-Гранде» – сурового голубоглазого ковбоя, который не желал занимать чью-либо сторону в драках, разве что на большой дороге, но в конце всегда приходил на помощь и поступал правильно. Посол уверовал в этот свой образ, который полюбился голосующим в ходе избирательной кампании в конгресс, но все не давал покоя его сотрудникам.

Мне только предстояло с ним познакомиться, но я слышала, что в память о роли посол повесил на стену кабинета чучело волка, и, по рассказам, чучело выглядело так, словно готовится прыгнуть на тебя из-за спины посла, пока он сидел за столом, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги. Дэвид слышал, что посол был особенно доволен этим эффектом, когда кучка «зеленых» пришли к нему в калифорнийский офис с какой-то там петицией.

– Только представь, – сказал Дэвид, смеясь. – Заявились со своими этими длинными волосами, плакатами, бусами и Бог знает чем еще, увидели мертвечину на стене и все равно были вынуждены продолжать выступление про лесозаготовки. Точнее, против них. Хотя с первой секунды, как только вошли в кабинет, понимали, что у них ни единого шанса на успех.

На случай, если чучела окажется недостаточно, у посла имелось оружие. На той же стене висел пистолет Намбу, который Волк забрал у японского солдата, убитого им на острове Рендова. Если верить слухам, в пистолете еще оставались патроны. Волк любил говорить, что сохранил патроны, которые предназначались для него самого, как напоминание. Не о смиренности перед лицом смерти – никто и не верил, что причина в этом, – а о своей несокрушимости. Это была вариация одной его реплики из «Недели на Рио-Гранде»: «Милая, в меня стреляли не раз, но, если мы не в раю, значит, я еще не мертв».

По словам Дэвида, Волк уверял всех, что таксидермический тезка достался ему так же, как и пистолет, – в ожесточенной схватке один на один. Но в данном случае уже человек против зверя. Животное напало на него ночью, когда он разъезжал по своим землям в Северной Калифорнии, если верить Волку, если верить Дэвиду. Однако Дэвид также сказал, что волки в Калифорнии уже не водятся, что наверняка тоже возмущало тех хиппи, и на самом деле Волк купил эту штуку у одного торговца антиквариатом в Нью-Йорке и переслал себе в Калифорнию. Дэвид услышал об этом от одного из сотрудников, который видел квитанцию на ящике в день доставки.

А вот с пистолетом сложнее. Дэвид не мог сказать, насколько правдива была легенда, но суть ее была ясна. «Волк любит держать врагов близко, – объяснил Дэвид. – Постоянно нам об этом говорит».

Так или иначе, стрелком Волк был достойным – опять же по словам Дэвида, который пару раз выезжал с ним поохотиться в Апеннинах в выходные. Он считал Волка слишком мягким, неженкой из Голливуда, киношным ковбоем. Ненастоящим мужиком. И тем не менее на охоте Волк был довольно метким напарником, да и Дэвид не мог не обхаживать начальника ради успехов в карьере.

Президент назначил Волка на пост в январе. Кто-то говорил, что это потому, что Волк был самым выдающимся американцем с итальянскими корнями в партии (он родился в Бруклине в восемнадцатом году под именем Венанцио Карузо, однако новое имя – Уоррен Кэри – лучше работало на узнаваемость), но другие, в том числе и Дэвид, считали, что некоторые авторитетные лица в партии просто пожелали до поры до времени придержать его. Избиратели страстно желали, чтобы Волк баллотировался после второго срока Никсона в семьдесят шестом. Им нравился его голливудский шарм, относительно молодой и привлекательный образ. Партийцам с горем пополам удалось привлечь достойных знаменитостей к прошлой кампании Никсона, и они уже боялись представить, что их ждет в семьдесят втором, поэтому киношный ковбой начал казаться очень неплохим кандидатом на эту роль.

Об этом я знала потому, что дядя Хэл не скрывал своего желания баллотироваться в том же семьдесят шестом и не стеснялся возмущаться тем, что его оппонентом может стать мужик, который когда-то зарабатывал на жизнь, расхаживая в гриме. Хэл разрабатывал план наступления на протяжении нескольких лет, потому что, сколько бы Дэвид ни говорил о шашках с русскими, Хэл играл в шахматы, и играл он против всех. Заявлял, что старается срубить как можно больше фигур на своем пути, еще задолго до того, как соперник осознает, что вступил в игру.

Хэл считал Волка обычным оппортунистом, которого не заботила политика партии: когда-то он был либералом, а потом, в пятидесятых, сделал себе имя на том, что начал обвинять других актеров в поддержке коммунизма. После этого его политическая карьера пошла в гору, как раз когда он больше не проходил на роль ковбоя по возрасту, но дядя Хэл сказал, что никогда не будет уважать того, кто перебегает из одного лагеря в другой. Даже если человек ошибался, а потом перешел на правильную сторону. Однако Хантли все равно спонсировали первые кампании Волка во всех городах, где ему удавалось добиться хоть каких-то успехов в таком безбожном штате, как Калифорния. «Калифорния, – говорил Хэл, – штат проблематичный».

Несмотря на дурные предчувствия касательно Волка, Дэвид все равно время от времени ездил с ним пострелять оленей и кабанов или кого-то еще, кто водится в горах Италии. Охота на кабанов в Апеннинах казалась мне чем-то средневековым: я представляла Дэвида с Волком как тех мужчин в шляпах с перьями, бархатных рубашках и позолоченных жилетах со знаменитой серии гобеленов «Охота на единорога». Представляла, как они тычут длинными копьями в упавшего на колени бледного единорога.

В школе я изучала изобразительное искусство. Те гобелены выставлены в музее Клойстерс на Манхэттене, но я так и не доехала до Нью-Йорка, чтобы увидеть их своими глазами. Мамы других девочек возили их туда на шопинг, но моя – никогда. «Порядочным людям в Нью-Йорке делать нечего», – говорила она, и на этом разговор заканчивался.

Папа с Хэлом пару раз брали меня на охоту, когда я была маленькой – «девочка из Техаса должна уметь пользоваться оружием», – так что в десять лет я уже училась стрелять на ранчо в Техас-Хилл, а когда мне исполнилось двенадцать, папа сказал, что я почти так же хороша, как он. Дети лучше обращаются с оружием, говорил он, потому что долго не раздумывают.

Но саму охоту я ненавидела и, хоть за все время не подстрелила никого крупнее белки, каждый раз так сильно плакала, что в конце концов они сдались. Мне становилось очень грустно, когда я смотрела на этих маленьких невесомых созданий с блестящими глазками, на то, как они внезапно падали на землю тяжелым грузом, а их внутренности выпадали на траву, как бобы из мешка. Еще меня пугали быстрые щелчки, когда ружья выстреливали одновременно, – совсем не похоже на стрельбу по мишеням, когда поражаешь цели одну за другой и тебя одобрительно похлопывают по спине.

У мамы была поваренная книга, доставшаяся ей от матери, а ей от ее матери, с рецептами старых техасских блюд, которые готовили из того, что было под рукой, и она попросила повариху испечь из моих жертв закрытый пирог с бельчатиной. И хотя еда прекрасно улеглась в желудках домочадцев, мне стало так дурно, что никто и никогда больше не заставлял меня стрелять белок или употреблять их в пищу.

– Если бы у тебя был брат, – сказал папа, – я бы велел ему не распускать нюни.

В первый раз, когда Дэвид засобирался в одну из своих поездок с Волком, я ворчала. Он только вернулся из командировки, той самой, в которую уезжал после медового месяца, и уже опять отправлялся в путь.

– Почему ты топчешься по горам с другими мужчинами, Дэвид, когда должен проводить время со мной? – спросила я.

Я хотела, чтобы он свозил меня на остров Искья – выйти под парусом и посетить руины Арагонского замка, – или чтобы мы провели выходные во Флоренции, или даже поужинали в «Джиджи Фаци» в Риме, только мы вдвоем, я и он. Но в первые дни он постоянно проводил время там, куда нельзя было поехать мне, пожимал руки и улыбался своей широкой белоснежной улыбкой – я обожала его улыбку, когда она была искренней, когда он ухмылялся с открытым ртом, словно не мог сдержаться, – и, конечно, решал рабочие вопросы, заставляя все клетки доски американскими шашками.

Дэвид уверял, что все эти выезды необходимы для дела, словно сам Дядя Сэм сошел с плаката и лично попросил сотрудников посольства ездить на охоту, играть в гольф и выпивать в определенных барах, где можно встретить особый тип женщин.

Где некогда, в один из вечеров в Далласе или Вашингтоне, можно было встретить меня.

Однако этого Дэвид не знал. Пока не знал.

Я попросила его хотя бы не приносить домой животных, которых он убьет; попросила не делать из них чучела и не вешать на стены нашей маленькой квартиры на виа делла Скала. Представила, как буду пытаться есть сэндвичи с тунцом или читать журналы под их пристальными взглядами.

На это Дэвид ответил: «Интересно, чем же моя охота отличается от оссобуко или отбивной по-милански, которыми ты ужинаешь? Те же мертвые животные. Тебе не кажется, что ты выдумываешь глупости, Тедди?»

Всегда одно и то же: «Тебе не кажется, что ты выдумываешь глупости, Тедди?»

И что я могла на это ответить? Как могла в этих обстоятельствах доказать, что нет, Дэвид, иногда, если я что-то говорю, значит, я действительно так думаю?

После первых нескольких отъездов Дэвида, в которые я оставалась в Риме одна, я попросила его кому-нибудь меня представить, жене какого-нибудь коллеги, пусть даже одной из секретарш в посольстве, но он ответил, что здесь все в основном заняты работой и редко когда встречаются во внерабочее время. А поездки и ужины, которые посещал Дэвид, были рабочими, объяснил он, и никто не брал на них своих жен.

Перед свадьбой Марша и Элинор сказали, что завидуют тому, какие отменные вечеринки меня ждут в Риме – все мы видели в бульварной прессе фотографии знаменитостей на виа Венето, смотрели «Сладкую жизнь» и «Римские каникулы» и читали, какие страсти кипели между Лиз Тейлор и Ричардом Бертоном на съемках «Клеопатры», – но в первые несколько недель я в основном бродила одна по городу. А когда не гуляла, сидела дома – и вскоре начала сходить с ума.

Я смотрела телевизор до тех пор, пока на каналах не заканчивались передачи, хотя совсем не понимала итальянскую речь, проводила остаток ночи за чтением журналов, дешевых романов и вообще всего, что могла отыскать, а на следующий день у меня ни на что не было сил, я спала днем и со временем настолько сбила режим, что Дэвид приезжал домой из командировки и обнаруживал меня в кровати в три часа дня. Я не разбирала накопившееся чистое белье – раньше Дэвид отправлял свои рубашки прачке, которая гладила их и присылала обратно, упаковав аккуратной стопкой в бумагу, но он радостно сообщил мне, что отныне не нуждается в ее услугах, ведь теперь у него есть я.

Жаль, и не только потому, что я не имею никакого представления о глаженье. Мне нравился шелест бумаги по утрам, когда муж – как странно было иметь мужа, в те первые недели я еще не успела к этому привыкнуть – разворачивал свои накрахмаленные белые рубашки, чтобы одеться и отправиться на работу. Мне нравилось, какой мягкой была его свежевыбритая щека, как пряно пах одеколон, когда перед уходом он целовал меня, пока я еще лежала в кровати.

Нравилось, пока я не осознала, что не должна лежать. Что Дэвид не должен сам разворачивать свои рубашки. Сначала я даже задумалась, не нужно ли помогать ему бриться, но мужчины явно предпочитали делать это сами. Мне было сложно понять, как все устроено и почему.

Не желая показаться совсем уж бесполезной, в первые недели я предприняла пару вялых попыток заняться стиркой, но как будто бы всегда отставала от графика, пока однажды в пятницу Дэвид не вернулся из командировки и не обнаружил, что у него не осталось ни одной чистой рубашки, а посылать в прачечную, чтобы их выстирали и упаковали в бумагу, уже было некогда, поэтому он был вынужден пойти на работу в грязной рубашке, извлеченной из чемодана, – тогда он наконец и попросил коллегу посоветовать ему домработницу. Дэвид нанял апулийку средних лет по имени Тереза, которая должна была приходить к нам раз в несколько дней и создавать хоть какое-то подобие порядка, хотя я разрешала ей не утруждать себя, когда Дэвид был в отъезде.

Мне не нравилось, когда она находилась в квартире, переставляла мои вещи. Наблюдала за мной, осуждала меня.

Но за день до возвращения Дэвида она приходила, чтобы прибрать за мной все, что накопилось за время его отсутствия. Сложить одежду, которую я оставляла на стульях, столах и на полу, и воедино собрать то, что не смогла вся королевская конница и вся королевская рать, потому что каким-то образом у меня все рано или поздно приходило в состояние хаоса.

Время от времени я старалась делать какие-нибудь широкие жесты, чтобы показать, что могу быть хорошей женой даже несмотря на то, что не глажу рубашки и поздно встаю. Проводила полдня за приготовлением какого-нибудь сложного блюда, и это непременно занимало больше времени, чем я предполагала, так что в конце концов Дэвид пьянел от своей вечерней порции бурбона на голодный желудок. Или покупала много свежих цветов, чтобы оживить квартиру, а потом забывала менять воду и выбрасывать их до того, как они начинали вянуть и дурно пахнуть. Или пекла перевернутый сладкий пирог с ананасами на десерт к ужину, выходило изумительно, очень-очень красиво, но потом, пока Дэвид был на работе, я съедала все до последнего кусочка, и он приходил домой и говорил: «Серьезно, Тедди? Ты все съела?»

Казалось бы, пустяки, бывают проблемы и посерьезнее, но они накапливались, и постепенно Дэвид стал замечать. Я знала, что он думает: похоже, счастливы мы все-таки не будем.

В один из июньских дней, в четверг, спустя месяц после нашего переезда в Рим, когда Дэвида не было дома, кто-то протолкнул нам под дверь конверт. На плотной кремовой бумаге было написано: «Мистеру и миссис Дэвид Шепард». На секунду я задумалась, кто такая миссис Дэвид Шепард, потом осознала, что речь идет обо мне, и вскрыла конверт.

Внутри он был отделан флорентийской мраморной бумагой в зеленом и золотом цветах, а изящно подписанная от руки открытка приглашала нас на ужин на виллу Таверна. В резиденцию американского посла.

Посол с женой устраивали ужин, и я наконец получила возможность с ними познакомиться. В панике я позвонила Дэвиду в номер его отеля в Милане.

– Просто ужин, ничего особенного. Тебе не стоит переживать.

– Дэвид, тут написано black tie[6], – ответила я. – У меня нет подходящего платья.

– Что угодно подойдет, – уверил он, – нас пригласили просто из вежливости. Посадят на другой конец стола c простыми смертными. Никто не обратит внимания на то, в чем ты пришла.

– В приглашении сказано, что ужин устраивают в честь Ага-хана, – сказала я. – И его невесты, бывшей леди Джеймс Чарльз Крайтон-Стюарт.

Красивая пара, я видела их фотографии в журнале Elle. Она модель, он королевских кровей.

– Может, наденешь синее платье, в котором была на Капри? – спросил Дэвид.

Меня удивило, что он запомнил то платье, но я решила не объяснять ему, что оно для дневных выходов, к тому же сшито из легкой летней ткани – и не какой-нибудь там, а из шамбре! Несомненно, мне предстояло решить эту проблему самостоятельно. Да, я не умела стирать, гладить рубашки и вести домашнее хозяйство, но в том, как принято одеваться на официальное мероприятие, я кое-что смыслила. Внезапно я осознала, что это хорошая возможность показать Дэвиду, какой женой я могу быть для него.

– Я что-нибудь подыщу, – сказала я, уже мысленно подсчитывая, сколько времени у меня есть до закрытия бутиков на виа Кондотти, чтобы успеть записаться в ателье какого-нибудь из домов моды.

– Все же немыслимо предупреждать о таком в последний момент. Странно, что приглашения не разослали раньше.

– Да нет, рассылали, – ответил Дэвид отрешенно. – Но пригласили только меня. Я забыл сообщить в посольстве, что женился, а недавно упомянул в разговоре о жене, и посол спросил, где я все это время тебя прятал. Антонелла сказала, что занесет нам новое приглашение.

Антонелла была секретаршей Дэвида, и с ней я тоже еще ни разу не виделась. Я ни с кем не была знакома и теперь сгорала от стыда, осознав, что так случилось потому, что Дэвид вообще никому обо мне не рассказал и, похоже, даже не понимал, что наделал. Должно быть, жене посла стоило огромных усилий в последний момент добавить меня в список гостей и организовать еще одно посадочное место – наверняка пришлось менять рассадку, спланированную несколько недель, если не месяцев, назад. Я уже создала им проблемы, уже произвела скверное впечатление, даже не успев с ними познакомиться.

Коллеги Дэвида и его начальник будут важной частью моей новой жизни. Мне представился шанс стать новым человеком. Измениться к лучшему. К тому же кто знает, с кем из сливок общества нам предстоит встретиться? На ужине могут присутствовать знаменитости самых разных статусов, люди из Голливуда – из прошлой жизни Волка, – и, конечно же, там будет сам Ага-хан. Дэвиду этого было не понять, но ничего – я знала, что делать, знала, какое платье искать.

Дэвид пообещал, что завтра прибудет в Рим заблаговременно, чтобы забрать меня из дома и отвезти на торжественный прием, а когда я забеспокоилась, не нужно ли почистить его смокинг, сказал не переживать, поскольку взял его с собой в командировку. У меня не было времени размышлять, на какие такие переговоры в Милане требуется приходить в смокинге; я испытала облегчение от того, что он не зайдет домой переодеться. В его отсутствие я запустила квартиру, и теперь, когда нужно было готовиться к вечеру, времени вызывать Терезу не оставалось. К тому же мне не хотелось, чтобы она вздыхала над грязной посудой и стиркой, пока я подбираю макияж и аксессуары.

Я повесила трубку и принялась за работу. Было сложно отыскать подходящий вариант за столь короткое время, и подогнать платье по фигуре я тоже не успела бы. Но мы находились в Риме! Вне всякого сомнения, на одной из именитых торговых улиц мира, виа Кондотти, не могло не найтись дизайнера, который предложил бы мне что-нибудь достойное. У меня была книжечка с разворачивающейся акварельной картой, отданная мне Элинор, путеводитель по магазинам, который она купила пару лет назад, где были перечислены все знаменитые дизайнеры, магазины сумок и чемоданов и ювелирные салоны Рима: Angeletti, Battistoni, Buccellati, Bulgari, Castellano, Fornari, Gucci, Polidori.

Было из чего выбирать, но на ум приходило лишь одно: бутик Valentino. Если уж Валентино Гаравани был удостоен чести сшить платье для Джеки Кеннеди на ее свадьбу с Ари Онассисом, значит, к нему могу обратиться и я. К тому же мой повод в каком-то смысле был поважнее свадьбы. Или по крайней мере равноценен ей: мне нужен был наряд, в котором я сделаю первые шаги в свою новую жизнь.

Я позвонила по номеру из путеводителя Элинор и записалась в ателье Valentino на полдень следующего дня. Мне повезло, что все получилось, – пришлось упомянуть, что я знакома со Стэнли Маркусом, владельцем универмагов, чтобы забронировать свободное окошко так близко к дате. Я пыталась записаться на более раннее время – хотелось разобраться со всем и сразу, – но раньше полудня все было занято. Но ничего. Не так уж и долго оставалось ждать встречи с ней. С Тедди, которой я собиралась стать.

Наверное, впервые после переезда в Рим я поднялась и вышла из квартиры рано, а не когда солнце уже было в зените. Сидеть дома и ждать не хватало терпения, к тому же до ателье Valentino еще нужно было дойти. По дороге туда я могла посетить множество мест, где можно было скоротать время до полудня.

Сначала я, как и всегда, остановилась у нашего дома, чтобы покормить выжидающего на крылечке уличного кота. Он был черного и грязно-белого цвета, с засохшей корочкой на воспаленном глазу, и я считала его своим, хотя, уверена, кот бы со мной не согласился. Я назвала его Беппо.

Дэвиду очень не нравилось, что я его подкармливала; он говорил, что из-за меня кот постоянно ошивается у нашего дома. Иногда Дэвид пинал его, когда мы выходили из квартиры, – просто для виду, объяснял он, когда я начинала возмущаться. Он пинал воздух и никогда не касался кота ботинком, но громко говорил: «Кыш!» – и я ненавидела, когда он так делал, но разве я могла этому помешать?

Дэвид не понимал, что я сдерживаю себя, подкармливая только Беппо; по всему городу жили кошки, которых мне хотелось бы приютить. Но их было слишком много. Стоит только дать себе волю, и будешь плакать над каждым бродяжкой на углу.

– Зря ты это делаешь, медвежонок, – говорил Дэвид каждый раз, наблюдая за тем, как я ставлю на землю открытую банку с тунцом для Беппо и он своим розовым язычком лакает рыбный соус. – И глазом не моргнешь, как они тебя облепят. Потом от тебя еще и рыбой пахнет.

Я прошлась по узким улочкам Трастевере и пересекла мост Гарибальди, наслаждаясь утром, невзирая на незначительные трудности с платьем. Воздух еще не потеплел после ночи, но солнце светило и согревало мои плечи. В тот день я решила не надевать свитер. Иногда, выходя на улицу с обнаженными руками, я ловила на себе взгляд Дэвида – он говорил, что не хочет, чтобы мужчины кричали мне вслед, хотя со мной не происходило ничего подобного, кроме редкого «чао, белла!», которое звучало почти как комплимент. Но Дэвид уехал в Милан, так что мне было все равно.

Мне нравилось гулять по Риму, видеть слои города, один поверх другого. Я уже успела съездить на каждый из семи холмов Рима, которые некогда стали основой древнего города: Авентин, Виминал, Капитолий, Квиринал, Палатин, Целий, Эксвилин. Легендарное место, в котором, согласно преданиям, зародился Рим, когда после гадания по полету птиц Ромул убил своего брата Рема. Площадь, где заседал сенат Древнего Рима; храмы, где некогда молящиеся совершали жертвоприношения во имя своих богов.

Был в Риме и восьмой холм, который я посетила тоже. Тестаччо, «Гора черепков». Он находился в районе, непопулярном среди туристов и вообще кого-либо, кроме жителей и владельцев местных бизнесов: район Тестаччо славился своими мясными лавками и «горой», по имени которой был назван. Холм Тестаччо представлял собой древнюю свалку из осколков тысячелетних амфор, которая со временем поросла травой, и теперь на ней был разбит небольшой парк. Стопки терракотовых черепков по-прежнему выглядывали из-под травы на рукотворном холме, выросшем из отходов древних римлян. Этот восьмой холм был моим любимым в Риме.

В те первые недели я если не спала, не читала и не смотрела телевизор, то много ходила. Это то, чем всегда можно заняться в одиночестве, – двигаться приятно. Приятно куда-то держать путь. В Далласе я занималась тем же, только там удобнее передвигаться на машине. Часами гнала по шоссе без четкой цели, то в одном, то в другом направлении, по широкому асфальтовому полотну автострады между штатами, вьющейся по техасским равнинам подобно змее, каталась на подаренном папой белом «Ти-бёрде» – кабриолете с сиденьями из красной кожи, сделанными на заказ, – выезжала так далеко за город, насколько могла осмелиться, пока за окном не появлялись пашни и обветшалые фермерские дома и я не понимала, что пора разворачиваться.

Я прошла мимо Пантеона, некогда языческого храма. Зашла в кафе «Золотой кубок» за фирменным сладковатым эспрессо с густой белоснежной пенкой и пила его из чашки цвета желто-оранжевых бархатцев за отделанной деревом блестящей барной стойкой. Прошла мимо Ларго-ди-Торре-Арджентина, поросшей травой площади, где средневековые руины покоятся поверх древнеримских. У одной из полуразрушенных колонн я оставила подношение в виде двух баночек с тунцом – в каменных «скорлупках» старой части города жили десятки кошек. Лишь часть всех тех, которых я забрала бы домой, если бы Дэвид мне позволил. Ну и, конечно, если бы кошки этого хотели: с вполне довольным видом они гуляли сами по себе и обзаводились потомством на мозаичных полах древних храмов Венеры, Марса и Юпитера.

Мне в голову пришла отличная мысль, как провести остаток утра перед назначенной встречей. В первые дни после переезда я успела посетить несколько музеев, считающихся лучшими в Риме: комплекс музеев Ватикана, галерею Боргезе, Национальный музей Рима. Еще в школе, на диапозитивах и страницах книг, я рассматривала фотографии экспонатов, которые можно там увидеть. К тому же, пока я жила в Далласе, у меня каждый день был доступ к лучшей в Техасе коллекции изобразительного искусства. Но мог ли Фонд Хантли с его приобретениями, какими бы роскошными они ни были, сравниться с музеями Ватикана? С «Пьетой» руки Микеланджело, так изящно и так точно изображающей скорбь, или со скульптурой «Аполлон и Дафна» Бернини и ее неистовой динамикой, завершающейся гротескным превращением женщины в дерево?

Следующим музеем в моем списке был Палаццо Барберини, и я неторопливым шагом направилась в Треви. Летом эта часть города кишела туристами, загадывающими желания у фонтана, поднимающимися и спускающимися по Испанской лестнице, и в тот момент я ощутила себя одной из них, хотя в другие дни, скорее всего, посчитала бы это все нелепостью. Но в ту пятницу я смотрела, как все бросают монетки в фонтан, смеются и фотографируются, и тоже отыскала в сумочке четвертак и бросила его в фонтан Треви. Многовато по сравнению с лежавшими там центами и лирами, но в Италии он бы все равно мне не пригодился, к тому же разве бо́льшие жертвы не ведут к бо́льшим приобретениям? Это была инвестиция в мою новую жизнь. Не помню точно, что загадала в тот день, но с определенной уверенностью могу сказать, что желание не сбылось.

У входа в Палаццо Барберини возвышались величественные пальмы, и я сочла их за добрый знак – доказательство того, что загаданное у фонтана желание действительно сработает. Они напомнили мне о том самом дне на Капри, о пальмовых листьях на фоне затянутого тучами неба и словах Дэвида, что мы действительно можем быть счастливы. И теперь у меня был шанс воплотить эти слова в жизнь. Правильно подобранное платье, подходящая прическа и аксессуары – и, без всяких сомнений, на ужине я буду выглядеть безупречно. Единственное, в чем я хорошо разбиралась, – как одеться по случаю и выглядеть совершенно. Как говорить с богатыми и влиятельными мира сего, как вести себя на официальном приеме, как помочь мужу предстать перед коллегами в лучшем свете, будучи самой прекрасной, обворожительной и интересной гостьей.

Галерея Барберини располагалась во впечатляющем здании древнего дворца: три этажа резного камня, пилястры, по всей ширине фасада – огромные окна с переплетами. Я нашла на дне сумки, засыпанном старыми бумажками и мусором, несколько монеток на билет, протянула их сидящему на входе пожилому мужчине и побрела по позолоченным, украшенным фресками коридорам дворца, прошлась по мраморным винтовым лестницам, время от времени сверяясь с часами, чтобы не опоздать, но в основном завороженно разглядывала все те картины, которые когда-то видела в книжках, а теперь они находились прямо передо мной, на стенах. Там были картина «Юдифь и Олоферн» Караваджо и один из портретов Генриха VIII, личности, можно сказать, противоположной Юдифи, работа Ганса Гольбейна Младшего.

Особенно меня впечатлил портрет дамы, написанный малоизвестным художником эпохи Возрождения Якопо Дзукки, эту картину я увидела в небольшой галерее, подпись гласила, что имя женщины неизвестно. Помимо «Портрета дамы», так было со многими картинами: на полотнах изображались жившие когда-то женщины, но их имена не назывались, и таких портретов были тысячи, а может и больше. Почти бесконечное количество безымянных женщин и картин, и можно пытаться угадать, кем они были в реальной жизни, но правда в том, что это не имеет никакого значения. Вот она, перед вами, не правда ли восхитительна, нет нужды называть ее по имени.

Женщина на портрете была красавицей даже по современным меркам. Рассматривая лица на старых картинах, замечаешь, как со временем меняются черты, которые мы считаем привлекательными: высокую линию роста волос и болезненную бледность знаменитых средневековых красавиц сочли бы чертами печали и робости в шестьдесят девятом. Однажды Фонд Хантли приобрел «Портрет дамы» эпохи раннего Возрождения, написанный одним нидерландским художником, и, увидев бледную женщину с большим лбом и в высоком головном уборе с вуалью, папа отметил, что она кажется первостатейной брюзгой, изможденной и выжатой как лимон. Но эта дама ему бы понравилась. Она выглядела бы превосходно, даже гуляя по «Хайленд-Парк-Вилладж»[7] среди жен крупных нефтяников и глав газовых компаний. Пришлась бы к месту в «Стейках и морепродуктах Артура» и вполне была достойна свидания в Старом городе Варшавы.

У нее были большие темные глаза, как у коровы – с опущенными внутренними уголками, придающими им форму капли, – и черные, словно подведенные карандашом от Max Factor, ресницы. Ее кожа была бледна, щеки тронуты румянцем, едва заметная улыбка застыла на коралловых губах. Очень напоминает «Отдых у кораллового рифа» из коллекции Coty, подумала я. Ведь это один из моих любимых летних оттенков. Но было на портрете что-то еще, какое-то выражение в глазах и вокруг рта. Нечто похожее на усмешку, но усмешку надменную. Как будто она знала что-то, чего не знаем мы. Как будто полностью управляла ситуацией. В ушах у нее были серьги, вокруг воротника – жемчуг и бриллианты, а в прическу вплетены цветы: фиалки, анютины глазки и крохотные полиантовые розочки; и я подумала, что, должно быть, при жизни она была самим совершенством. Вот какой женщиной я мечтала и должна была стать в тот вечер. Проницательной и самодостаточной, украшенной драгоценностями безупречной дамой.

В четверть двенадцатого я вышла из музея. Идти в ателье было по-прежнему рано, поэтому я решила поразглядывать витрины. Когда я добралась до виа Кондотти, было без пятнадцати двенадцать, а на Испанской лестнице в конце улицы уже собрались толпы туристов. Кафе были забиты красивыми людьми, которые неторопливо обедали, потягивая охлажденное белое вино и закусывая антипасти. Мне бы тоже хотелось вот так сидеть в каком-нибудь кафе и хихикать с подругами. Но, конечно, к тому времени я не завела ни одной, а Дэвида никогда не было рядом, чтобы куда-нибудь меня сводить. В этом городе я не знала никого, кроме Дэвида, но надеялась, что после приема в резиденции посла это изменится. Чувствовала, что если оденусь подобающе и достойно преподнесу себя, то этот вечер может стать началом чего-то нового. Спустя несколько дней я смогла бы стать одной из них, этих счастливых, беззаботно болтающих девушек, одетых с иголочки. Я чувствовала, что они улыбаются мне, словно понимают, что скоро я стану частью их мира. Что я этого заслуживаю.

Я свернула на виа Грегориана, это всего в нескольких улицах от виа Кондотти, где во дворце шестнадцатого века располагалось знаменитое ателье Valentino. Нажала на кнопку звонка и вошла, и внутри все выглядело именно так, как я себе представляла: широкие окна, впускающие яркий солнечный свет, выложенные черно-белой плиткой полы, изысканно декорированные высокие потолки. Там пахло богатством – пудровым сладким ароматом помады или пиона.

Ощущаешь некоторый покой, когда заходишь в магазин класса люкс и знаешь, что здесь тебе помогут. Если ты можешь себе это позволить, они станут для тебя лучшими на свете друзьями, по крайней мере до тех пор, пока не выйдешь за порог. В Далласе я любила заходить в универмаг «Нейман Маркус», примерять платья и болтать с подругами, попивая шампанское, которое там подают в качестве комплемента. При этом нужно было что-то купить – нельзя просто примерять, особенно когда с вами так доброжелательны и учтивы. Так у меня появилось множество ненужных блузок.

Женщина преклонного возраста, представившаяся Ванессой, одетая в безукоризненно сидящий черный юбочный костюм, с собранными в гладкий пучок волосами, встретила меня и спросила, чем может быть полезна, и, когда я объяснила, что мне нужно – платье моего размера на сегодняшний прием, – побелела.

– К вечеру сегодняшнего дня? Но, синьора… – Она окинула меня скептичным взглядом и вздохнула. – Посмотрим, что у нас есть.

Я понимала, что делаю все не так, как положено, и это была вина Дэвида. В домах моды принято назначать встречу для просмотра сезонных моделей на манекенщице – в это время вам и приносят шампанское, чтобы пить во время дефиле, – а потом вы говорите, какое платье вам понравилось, и его шьют на ваш размер. Только для вас. Это занимает по меньшей мере неделю, иногда дольше, а у нас в распоряжении было около пяти часов.

Я ожидала на позолоченном стуле в стиле эпохи Регентства и пила коктейль с шампанским, который мне принесла одна из консультанток, пока Ванесса не появилась в сопровождении прекрасной девушки в свободно сидящем бархатном платье. Ванесса объяснила, что собрала все образцы, которые, по ее мнению, могли бы мне подойти, и сейчас покажет мне их на манекенщице.

– Вообще-то эти платья должны шиться под вас, синьора, – сказала она, качая головой, – но давайте попробуем.

Выяснилось, что всего три платья из последних сезонов могли подойти мне в стандартном размере: шифоновое в фирменном красном цвете Valentino, зеленое бархатное с вышивкой из коллекции «осень-зима – 1968» и белое шелковое платье-футляр с коротким рукавом и вышитыми завитками из блесток. Я понимала, что бархат не носят в июне, а платье с блестками выглядело тяжелым и неудобным, поэтому сразу выбрала красный шифон и отправилась в примерочную со шторкой.

Никогда не устану от шелеста ткани, звука застегивающейся молнии, от того, что испытываешь, впервые надевая новое платье. От того, как подкладка гладит кожу; мелких деталей вроде кружева на подоле подъюбника, которое не увидит никто, кроме тебя; крошечных стежков на швах, соединяющих детали платья, чтобы оно так хорошо на тебе сидело. От того, каким человеком ты станешь, когда наденешь его. Красное платье село так, будто было сшито на меня, – вот вам и стандартный размер; длинная юбка и сборка по талии делали меня стройнее. Платье было свободное, летящее в нужных местах, но плотно обтягивало грудь и талию, которые я всегда считала своими самыми привлекательными частями тела. У него был вырез в форме сердца, и я с восхищением отметила намек на ложбинку. Я выглядела утонченно; легко представила, как с высоко собранными волосами захожу в резиденцию посла в летящем алом шифоне, как веду приятные беседы, очаровываю всех гостей.

А потом вспомнила, как недоволен был Дэвид, когда я попыталась надеть раздельный купальник на Капри. Мы даже никого там не знали, но Дэвид заявил, что им не следует видеть мое тело в таких подробностях; как сильно он разозлится теперь, когда я предстану в платье с глубоким вырезом перед его коллегами и начальником?

Может показаться, что я преувеличиваю, но, сняв с себя красное платье и вернув его на вешалку, я ощутила физическую боль. Зеленый бархат – ткань зимняя, поэтому не было смысла даже пробовать. Оставалось белое платье-футляр.

Я попросила Ванессу, чтобы манекенщица еще раз вынесла для меня то платье, и отправилась дожидаться в основной зал. Когда я пришла в ателье, посетительниц не было, но теперь в зале находилась красивая молодая итальянка, наверное, какая-нибудь графиня или жена промышленного магната, она сидела на том же аккуратном стульчике, на который до этого усадили меня, и листала книгу с эскизами, пока у ее ног со скучающим видом играла маленькая девочка.

Когда манекенщица снова вышла в зал в белом платье, малышка, услышав шелест пайеток, подняла взгляд и ахнула. Она подергала маму за юбку и указала на платье.

– Che brillante[8], – прошептала она, а женщина улыбнулась, погладила девочку по голове и ответила: – Si, Antonia, come una principessa[9].

– Я возьму его, – сказала я Ванессе и пошла в примерочную посмотреть, как платье на мне сядет.

Пришлось немного поизвиваться, но в конце концов я смогла втиснуться. Я осознавала, что по задумке оно должно сидеть свободно, как на манекенщице; как на страницах журналов или на грациозных светских дивах, таких как Джеки и Нэнси Слим Кит. Меня же платье обтягивало как перчатка.

Вообще говоря, мне нравилось, как это смотрится – во что-нибудь подобное облачилась бы Мэрилин или, скажем, Джейн Мэнсфилд, – но я понимала, что этот фасон нужно носить по-другому. Зато вырез был довольно неглубоким и обрамлен обшитым бусинами воротником, а завитки из пластиковых пайеток и стекляруса скрывали места, где ткань натягивалась по швам. Платье было прекрасным, хоть и не таким удобным, как красное. Пайетки, серебряные, бледно-золотые, перламутровые, переливались подобно чешуе. Они напомнили мне бриллианты на колье дамы с портрета. Если надену пояс-корсет и втяну живот, буду выглядеть достойно.

Однако платье сильно сдавливало мне грудь, превращая ее в нечто бесформенное, и когда Ванесса заглянула в примерочную, хмыкая и угукая над тем, как сидит на мне платье (было видно, как она раздумывает, а потом решает промолчать о том, что оно должно сидеть совсем по-другому), я спросила, нельзя ли хотя бы расшить его в бюсте. Времени мало, возразила она, но мы договорились о том, что, если я загляну через несколько часов, они успеют добавить пару сантиметров по бокам, в подмышках.

Я выписала Ванессе чек – дороговато, но повод был важный, а сроки короткие, к тому же у нас оставались деньги, подаренные дядей Хэлом. На что еще их тратить, если не на нашу новую жизнь? И разве необходимость впечатлить начальника Дэвида не считается ее частью?

Сначала я беспокоилась по поводу платья – швея, которую позвали за советом, не была уверена в том, что удастся достаточно его расшить, – но, заплатив, почувствовала себя лучше. Мне всегда нравилось выписывать чеки; я даже заказала чековую книжку специально для себя, так что на каждом чеке красовалось мое полное имя. Дэвида раздражало, что я не поменяла фамилию в монограмме после свадьбы, но все случилось так быстро, что на это попросту не было времени. Монограмма была подарком от матери: после первого выхода в свет она отвезла меня в канцелярский магазин, чтобы разработать дизайн. Каждой женщине полагалось иметь монограмму; ее можно было проставлять на документах, конвертах, визитных карточках, чтобы вся корреспонденция выглядела единообразно. Это была одна из тех вещей, которые есть у всех, вроде браслета с шармами или фамильной гравировки на столовом серебре. Так люди узнавали, кто ты.

Мои чеки были пыльного темного цвета, который назывался «нильский синий», с серебряным курсивным тиснением: Тедди Хантли Карлайл. На Рождество, когда мы вернемся в Даллас, я собиралась сходить в канцелярский и попросить добавить «Шепард» в конце, чтобы успокоить Дэвида. Я обожала эти чеки; мне нравилось расплачиваться ими. Я расписывалась на них серебряной автоматической ручкой Montblanc и заказывала для нее чернила одной французской компании в цветах «черная жемчужина» и «бирманский янтарь».

Я доверила Ванессе со швеей расшить мое новое платье, а сама вернулась на виа Кондотти, где нашла салон с панорамными окнами и большими фотографиями моделей на стенах, весь заставленный горшками с папоротниками, и сумела уговорить старшего стилиста Серджо обновить мне цвет без записи. Я блондинка от природы, но блондинок от природы не бывает, а по фотографиям на стенах я поняла, что Серджо работал с волосами нескольких итальянских киноактрис, включая саму Вирну Лизи, и, значит, можно быть уверенной, что я получу безупречные серебристые пряди, не рискуя уйти в медный желтый. Я крашусь со старшей школы; с возрастом волосы стали темнеть, и мама отвела меня к своей колористке, прихватив с собой прядь моих волос с младенческого возраста, которую «сохранила как раз для такого случая», и показала ей чудесные золотистые кудряшки – в них предстояло вновь превратить мои волосы. А еще велела никому не говорить о том, что мой цвет ненатуральный, отметив, впрочем, что ни один воспитанный человек все равно не задаст такого вопроса.

Я переживала за вечерний прием и за платье, прекрасное, но с изъянами, однако всегда замечала, что поход в салон красоты поднимает мне настроение вопреки любым обстоятельствам. Все благодаря возможности стать новой, лучшей версией себя. После одного-двух часов ожидания на высоком стуле волосы неожиданно становятся светлее, ногти начинают блестеть – и ты становишься той, кем хотела быть, когда открыла глаза утром. Еще мне нравился шум фенов и то, как он заглушает щебет других посетительниц.

После того как Серджо осветлил мне волосы перекисью и немного подержал состав, его помощница дважды намылила их шампунем с запахом нарезанной груши, чтобы хорошенько промыть. Им это всегда давалось гораздо лучше, чем мне. Потом помощница разобрала мои волосы на пряди и ополоснула водой, а Серджо лично подрезал секущиеся кончики, и они стали ровными и аккуратными. Точность, собранность; я завидовала их умению все делать правильно. Девушки высушили мне волосы и побрызгали специальным средством, уложив в пышную мягкую прическу, которая пришлась бы по вкусу великой Брижит.

Главное – не трогать, Тедди, подумала я, понимая, как сложно будет все поправить, если я что-нибудь испорчу. Пока Серджо трудился над волосами, маникюрши с моего позволения превратили мои ногти в длинные акриловые коготки цвета опала, так что к концу процедур я едва сумела достать чековую книжку, чтобы заплатить. Я знала, что этот маникюр наверняка не понравится Дэвиду и тем более возмутил бы мою мать, если бы ей довелось его увидеть, но не смогла удержаться. Мои ногти выглядели прямо как в модных журналах. Переливались, словно жемчужины.

Когда я пришла за платьем в ателье Valentino, Ванесса удрученно продемонстрировала, что им удалось добавить пару сантиметров с обеих сторон бюста, но для этого пришлось использовать ткань со внутреннего шва, где пайеток не было, поэтому создавалось впечатление, что под каждой рукой на платье появились обычные заплатки.

– Ладно, – сказала я, – не буду поднимать руки.

У нас попросту не было времени придумать, как это исправить, хотя я с мучением смотрела на появившиеся разрывы в прекрасном блестящем узоре чешуйчатых завитков. Я слишком долго пробыла в салоне, и уже почти через час должен был приехать Дэвид, а мне еще нужно было вымыться, накраситься и одеться. Определенное время уйдет на подбор нижнего белья. Еще у меня не было подходящих туфель, но купить новые я бы не успела, поэтому в ход должны были пойти мои свадебные.

Теперь платье казалось подпорченным, слегка увядшим, но я старалась лишний раз об этом не думать. Не думать о том, что оно напоминает мне радужную форель, которую дядя Хэл разводил в пруду на ранчо в Техас-Хилле, и то, как, когда он ее вылавливал, рыба билась о пирс с торчащим изо рта рыболовным крючком, как чудесные, поблескивающие розовым чешуйки на боках и жемчужные на брюшке сминались и ломались, пока рыбина наконец не замирала.

До дома я добралась на такси, нести чехол с платьем пешком было бы неудобно, наполнила ванну, поплескалась в ней минут пять, потом обтерлась насухо и кое-как затянула на себе корсет, достаточно узкий для того, чтобы на него налезло мое перешитое платье. Когда я стояла совсем неподвижно, никаких бугорков и складок не появлялось. Расшитая бисером ткань была плотной и тяжелой. Возможно, так я буду тверже стоять на ногах на вечеринке, подумала я, – из-за ткани и корсета двигаться быстро не получалось. Я словно облачилась в доспехи. Буду придавлена к земле – вполне безопасно. Но, главное, я сияла – я была прекрасна.

Когда мне было тринадцать, Сестрица приехала в свой обычный недельный тур по Далласу, принеслась, подобно летнему торнадо, выбивающему стекла в домах, разбрасывающему по земле бумажки и выкорчевывающему деревья.

Конечно, я преувеличиваю, но порой это ощущалось именно так.

Несмотря на жару, она любила приезжать именно летом; говорила, что ей это на пользу: «Напоминает о том, почему я больше здесь не живу». В тот раз она прибыла в июле, через пару дней после моего дня рождения, так что это было десятое или одиннадцатое число. Помню, как положила трубку и радостно помчалась к маме с папой, чтобы рассказать, что Сестрица звонила из Калифорнии и уже едет к нам.

– Сесилия в своем стиле, – улыбнулся папа, – увидим, что она достанет из шляпы в этот раз, – и мама смерила его взглядом, который я не смогла понять. Помню, что была сбита с толку, ведь Сестрица нечасто носила шляпы – она как-то сказала мне, что считает их занудными. К тому же ей было бы сложно не ронять их на пол, ведь она всегда хохотала, запрокидывая голову. До сих пор, когда я думаю о Сестрице, представляю ее смеющийся рот – идеально нанесенную красную помаду и ярко-белые зубы. Она любила посмеяться. Мама смеялась редко и носила лишь самые бледные цвета помад – она отвергала любые оттенки красного и запрещала носить их мне. Конечно, вслед за модными течениями это изменилось, но пока я не повзрослела и не уехала из семейного дома, румяна и помада были под запретом.

Вскоре Сестрица обосновалась в гостевой комнате на третьем этаже, хотя в то лето было так жарко, особенно в душной маленькой гостевой, даже при открытых вентиляционных окнах на чердаке, что почти каждую ночь мы спали на веранде второго этажа с приоткрытыми окнами, впускающими прохладный воздух с улицы. Целыми днями стрекотали цикады, ночью заводили песню сверчки и кузнечики, среди деревьев мерцали светлячки, а иногда к нам на задний двор наведывались жабы, выросшие из головастиков в ручье ниже по улице, и квакали в траве под шелест работающих в ночи поливалок. В дни, когда из-за жары не удавалось заснуть даже на веранде, мы с Сестрицей выбегали во двор под поливалки – намочить себе ночнушки и волосы, чтобы хоть немного охладиться под вентиляторами и наконец вырубиться. Речь тети была именно такой – к каждому понятию она подбирала более непринужденное, забавное слово, например, «вырубиться» для сна или «прикид» для одежды.

Помню, однажды ночью меня уже отправили спать, а Сестрица, как часто бывало, засиделась допоздна с другими взрослыми – наверное, она все-таки была одной из них, хотя я часто об этом забывала, – поэтому я решила пробраться на лужайку в одиночку. Я знала, что взрослые сидят в гостиной или на переднем крыльце и, увлеченные своими вечерними коктейлями или игрой в канасту, ничего не заметят. Я хотела найти жабу; иногда мне удавалось поймать одну из них, и какое-то время я держала ее в одной из папиных старых коробок из-под сигар «Король Эдвард», пару дней кормила мелкими жучками, которых собирала на заднем дворе, а потом отпускала – обычно потому, что мама находила жабу у меня в комоде и говорила, что придавит ботинком, если я не вынесу ее из дома. «Тебе не кажется, что ты уже взрослая для таких игр?» – спрашивала она.

Трава была влажной от уже выключенных разбрызгивателей, ноги хлюпали по мокрой земле, и мне сразу повезло с добычей – маленькой толстой жабкой, которую я запихнула в сигарную коробку и, воодушевившись, решила продолжить поиски. Я была уверена, что, благодаря громкому стрекоту сверчков и кузнечиков, никто не услышит, как я шуршу среди деревьев, охотясь. К тому же взрослые сидели в другой половине дома – точнее, я так думала, пока не заметила, что большие французские двери, ведущие в папин кабинет, были открыты, в комнате горел свет, и чьи-то голоса звучали то громче, то тише, смешиваясь с ночным воздухом, так что я на цыпочках подобралась как можно ближе, достаточно для того, чтобы из-за невысокой кирпичной стены, окружающей сарай садовника, слышать весь разговор. Кабинет, из которого в ночную тьму лился теплый свет ламп, сиял подобно маяку секретных взрослых дел, и я знала, что, что бы я ни услышала, это будут скучные обсуждения, зато я услышу их, а они даже не будут об этом знать.

– Но Элис, – раздался голос Сестрицы, в нем звучали жалобные скулящие нотки, которых я никогда прежде не слышала, – почему нет? Совсем немного, и ты же знаешь, я все верну!

– Как? – голос мамы был очень спокойным и холодным. Это значило: «Ты влипла, но голос я повышать не буду, потому что это некультурно». – Ты потратила все, что они тебе оставили, – продолжила мама, – все, что мама с папой зарабатывали таким упорным трудом, чтобы ты ни в чем не нуждалась, чтобы поставить тебя на ноги, дать хороший старт.

– Я тебя умоляю, Элис! – теперь Сестрица злилась и была больше похожа на себя. – Не делай вид, что ты настолько наивна. Ты же знаешь, что они делали это не ради меня.

– Сесилия… – мамин голос прозвучал натянуто, а потом я услышала, как дверь в коридор открылась и громко закрылась; никогда прежде мама не была так близка к тому, чтобы чем-нибудь хлопнуть.

На секунду воцарилась тишина, и я решила, что, должно быть, они обе вышли из комнаты и забыли погасить свет, но потом снова услышала голос Сестрицы.

– У нее ведь есть эти деньги, – сказала она, – а я так редко о чем-то прошу. Вот скупердяйка… черт возьми!

А потом я услышала папин смех и поняла, что он все это время тоже находился в кабинете.

– Ты хочешь о чем-то попросить меня, Сесилия? – сказал он, нарочито растягивая слова.

– Плесни-ка мне еще, Стэн, – ответила Сестрица, и эта интонация тоже была мне незнакома. Она говорила, как героиня какого-нибудь фильма, и казалась гораздо старше, серьезной, но в то же время игривой – это меня смутило.

Я услышала, как стакан заполняется алкоголем, а потом на какое-то время стало тихо, поэтому я подобралась поближе, чтобы заглянуть в кабинет, снова подумав, что, может быть, они ушли, но увидела Сестрицу сидящей на стуле, а папа стоял над ней, положив ладонь ей на щеку и поворачивая ее лицо к себе, и я услышала, как он сказал: «Тебе повезло, что ты так красива», и мне стало не по себе, стало стыдно наблюдать за этим, а я ведь посадила жабу в его коробку, и неожиданно я себя возненавидела.

Я представила, каково это – сидеть в этом душном тесном месте. Скучать по ночному воздуху, ласкавшему твою морщинистую, покрытую бородавками кожу, мечтать снова тяжелыми прыжками пробираться через мокрую траву, и я не могла поверить, что сама поместила жабу в ловушку, заточила в тюрьме, и я отступила от окна и выпустила ее там, где ей ничего не угрожало, на влажную почву цветочной клумбы, под гортензии и каладиумы, потом попыталась вытереть грязные ноги о траву и вернулась в дом.

Я двигалась бесшумно, как только могла, так тихо, что мама даже не услышала меня, не повернулась и не увидела оттуда, где я увидела ее, – она сидела у двери папиного кабинета, прислонившись к ней щекой и закрыв другое ухо, пытаясь услышать через красное дерево, что происходит по ту сторону.

А на следующий день, когда Сестрица собиралась вылетать в Стамбул, чтобы провести время с друзьями в отеле «Пера Палас» и выпить «Сайдкар» в его великолепном небольшом баре, где, хотите верьте, хотите нет, Агата Кристи трудилась над черновиком «Убийства в Восточном экспрессе», – на следующий день мама не проронила ни слова, хотя всегда комментировала Сестрицыны удивительные истории, и не спросила: «Сесилия, чем ты будешь расплачиваться?»

Дэвид приехал в половине шестого, и я, шурша блестками, выбежала его встретить в гостиную.

– Вот что я нашла! – сказала я, вертясь, чтобы он смог со всех сторон рассмотреть платье, его узор из золотых и серебряных завитков.

– На что я смотрю? – спросил Дэвид.

– Это на сегодняшний вечер! – ответила я. – Я его купила. Было сложно найти что-то в такой короткий срок, но вроде бы ничего, как думаешь?

– Ну, оно определенно тебе по размеру, – сказал он, и я заметила, как он разглядывает мои обтянутые ягодицы.

– Ничего другого не было, – сказала я, защищаясь и с тоской вспоминая то красное платье. – Я не успела полностью подогнать его под себя.

– Уверен, все будет нормально, – сказал Дэвид, кладя руку мне на плечо.

Думаю, мне тогда хотелось лишь одного, чтобы он сказал: «Ты прекрасно выглядишь».

– Сколько оно стоило? – спросил Дэвид.

– Ну, если подумать, не так уж много, ведь речь о высокой моде, – ответила я, но, услышав сумму, Дэвид отдернул от меня руку, словно обжегшись. Словно я была радиоактивна.

– Черт подери, Тедди! Это дороже, чем автомобиль!

– Ну, смотря какой автомобиль, правда? – осторожно подметила я.

Я думала, он посмеется – думала, все жены с мужьями в шутку бранятся по поводу стоимости тех или иных вещей, – но он смотрел на меня так, будто не узнает меня, и в глазах его сквозил холод. Они были бледного грязно-зеленого цвета, и у меня как будто взаправду пробежал холодок по спине от того, как он молча глядел на меня затуманенным взглядом из-под тяжелых век. Его глаза напоминали озерную воду, в них, словно под водной гладью, шевелилось нечто, недоступное взгляду, и ты не увидишь, что это, пока оно не бросится на тебя и не станет слишком-слишком поздно. Дело было не только в том, что шутка не показалась ему смешной, не только в том, что он не посмеялся. А в том, что он не издал даже короткого смешка. Наоборот.

– Как ты расплатилась? – спросил он.

– Выписала чек.

– Ты выписала… – он прервался и прижал ладонь ко лбу. – Знаешь что? Верни его в магазин. У нас еще час до приема. Ты успеешь.

– Не могу, – сказала я. – Мне его перешивали.

И при мысли о том, чтобы вернуться с платьем в ателье, протянуть его продавцу и сказать, что оно не подошло, дав повод всем сотрудницам подумать, что все-таки я слишком толстая для него или, того хуже, что муж заставил его вернуть, я вспыхнула от стыда. И ощутила, как от этого дикого ужаса у меня под мышками выступили капельки холодного пота. Под мышками, которые нельзя было показывать, потому что тогда Дэвид увидел бы голые вставки по бокам и узнал, что я заплатила такую сумму за платье, которое мне даже не подходило, и подпортила его, чтобы оно село, как надо.

Дэвид никогда не повышал голос. Маме бы это понравилось – если бы мы когда-нибудь заговорили с ней о подобных вещах. Даже на мои ошибки он почти не реагировал, по крайней мере не сразу. Просто молча глядел на меня, выжидая, что ручьем хлынут слезы, что я начну извиняться или сделаю еще что-нибудь глупое и необдуманное, – не знаю, чего именно. В тот момент плакать я не хотела, потому что потратила полчаса только на то, чтобы накрасить глаза, однако почувствовала, как в уголках выступают слезы. Я надавила на уголки глаз кончиками пальцев и ущипнула себя за переносицу. Длинные ногти с акриловым маникюром впились в слезные протоки, отчего глаза заслезились лишь сильнее.

– Мне очень жаль, Дэвид, – сказала я. – Я просто хотела быть красивой на приеме. Ради тебя.

Пузырь напряжения в комнате лопнул – по-видимому, гнев отпустил Дэвида, и он понял, что должен объяснить мне все на словах.

– Нельзя так делать, Тедди, – сказал он, его голос немного смягчился. – Ты не должна тратить мои деньги вот так, не спросив меня.

Это были и мои деньги тоже, подумала я, они достались нам от моего дяди, но понимала, что это не имеет значения. В конце концов, мамины деньги, как и ее фамилия, принадлежали ей, но как только они с папой поженились, она больше не могла тратить большие суммы без его согласия. И даже самостоятельно выписывать чеки, пока в шестьдесят восьмом году наконец не изменили закон. Наверное, я слишком долго жила одна. Привыкла самостоятельно, хоть и с грехом пополам, оплачивать счета из своего содержания.

В любом случае мне не хотелось ссориться. Я хотела показать Дэвиду. Хотела, чтобы он увидел то, что увидел тогда на Капри, – что мы действительно можем быть счастливы вместе. В тот момент я ненавидела свое платье. Я бы все отдала, чтобы вернуть его. Чтобы вообще его не покупать.

– Знаю. Прости меня.

– Вечером, когда вернемся домой, поговорим о твоем содержании. Я буду давать тебе деньги в начале каждого месяца, и если тебе захочется потратить бо́льшую сумму, то нужно будет обсудить это со мной. – Дэвид вздохнул и добавил: – Такого не должно повториться. Нельзя вот так… Иногда ты ведешь себя как ребенок, хватаешь все, что блестит. Или как сорока.

Наверное, он был прав. У меня всегда хорошо получалось собирать блестящие штучки, тащить в гнездо обертки от жвачки и кусочки фольги. Но, если бы мы были птицами, он был бы вороном или, может, попугаем. Какой-нибудь умной птицей, способной подражать человеческой речи.

Дэвид подошел к барному шкафчику, выпил порцию бурбона, потом вышел на улицу, завел машину и в тишине повез нас вдоль реки, через мост Умберто, мимо парка Боргезе на виллу Таверна – в логово Волка.

4. Вилла Таверна

Пятница и суббота, с 6 на 7 июня 1969 года

Резиденция посла представляла собой дворец с отделкой стукко, расположенный на трех гектарах ухоженных лужаек, разбитых вокруг пышных садов и фонтанов, – и, как я слышала, с огромным бассейном, выложенным синей плиткой. По словам Дэвида, это было одно из почетнейших мест Рима, куда были приглашены сливки римского общества, поэтому мне не следовало ни к кому подходить, не будучи представленной, слишком громко разговаривать и вообще произносить хоть слово, пока ко мне не обратятся.

Он говорил это так, словно я понятия не имела о том, как следует вести себя на официальных приемах. Как будто это он, а не я, десять лет обучался этикету и безупречно исполнял глубокий техасский реверанс на балах дебютанток – с открытия сезона пятьдесят третьего года в клубе «Айдлуайлд» и до его завершения на балу в «Терпсихора-клубе». Ничто не давало ему повода сомневаться в моем умении держать себя в культурном обществе; конечно, некоторые основания были, но о них он не знал.

И, шагая по подъездной дорожке к дому посла в туфлях цвета кошачьей мочи и платье не своего размера, которое я вообще не должна была покупать, но не смогла удержаться, потому что веду себя как ребенок, как глупая импульсивная маленькая девочка, я почти поверила, что так оно и есть. Кто я такая, чтобы позволить себе думать, что заслуживаю находиться там, среди богатых и знаменитых?

В Риме можно было встретить занятнейших людей со всего мира. Актеров, актрис, известных режиссеров, писателей, художников и английских аристократов. Время от времени в Рим приезжала принцесса Маргарет. А также наследницы более либеральных семей, чем моя, которых отпускали в Марракеш и Монако. Различные сыновья и дочери мелких и крупных аристократов со всей Европы, профессиональные гонщики, гемблеры и солисты рок-групп со своими женами – светскими львицами. Сестрица была бы в восторге – она постоянно рассказывала нам о людях, которых встречала в путешествиях: о молодом далай-ламе во дворце Потала в Лхасе и таком-сяком де Ротшильде, который жил в одном известном отеле на мысе Антиб.

Она бы с легкостью стала звездой вечеринки, а вот я чувствовала себя не в своей тарелке. Что я скажу Катрин Денёв или Глории Гиннесс? Я никогда не выезжала за пределы Далласа дальше, чем в Вашингтон, где иногда составляла компанию дяде Хэлу; работала только там, где было предложено, и лишь для того, чтобы чем-нибудь себя занять.

Я прислушалась к шелесту пайеток, перешагивая через порог виллы Таверна, и вспомнила восторг, с которым маленькая девочка в ателье Valentino смотрела на мое платье. Che brillante! Как блестит! И этого было достаточно для того, чтобы я купила его, платье, которое стоило больше, чем большинство людей зарабатывают за несколько месяцев, платье, которое даже не сидело как следует. Я была маленькой девочкой, играющей в принцессу. Неудивительно, что Дэвид относился ко мне как к ребенку; именно так я себя и вела.

Как только мы открыли дверь, что-то вспыхнуло, и я прикрыла глаза рукой.

– Не бойся, медвежонок, – рассмеялся Дэвид. – Это фотокамеры.

Он отпустил какую-то шутку, обращаясь к стоявшему у входа человеку, которого я не могла разглядеть – в глазах еще плясали пятна. По-прежнему посмеиваясь, Дэвид объяснил ему, что я немного пуглива.

– Видел бы ты ее, когда пускают салюты, – сказал Дэвид, – сразу ложится на землю!

Я решила, что нет ничего такого в том, чтобы побыть мишенью для насмешек. Главное, что Дэвид смеялся, а не злился.

Заметив, как быстро Дэвид перешел на непринужденное, но почтительное общение, я подумала, что он говорил с самим послом, но, когда в глазах наконец прояснилось, увидела, что шутки Дэвида были направлены на мужчину немногим старше него, с первой проседью, который стоял в передней рядом с резным шкафом из ореха. Волка я бы узнала; этот же мужчина на кинозвезду похож не был.

– Артур, – произнес Дэвид и взял меня за талию, чтобы подтолкнуть вперед, – это моя жена.

А потом обратился ко мне:

– Тедди, это Артур Хильдебранд.

Мужчина пожал мне руку и неопределенно улыбнулся, а я спросила:

– Чем вы занимаетесь?

Дэвид уже должен был сам рассказать мне об этом. Представляя кому-то человека, полагается пояснять, откуда вы знакомы и кто он такой, но Дэвид всегда упускал подобные нюансы.

– О, я архитектор, – ответил мужчина, и на его лице появилось выражение, которое я не смогла считать; возможно, он был удивлен тому, как мало жене Дэвида было известно о его коллегах. – Я из отдела по контролю за недвижимостью диппредставительств.

– Разумеется, – ответила я и улыбнулась, хотя понятия не имела, о чем он говорит.

Я ожидала, что в ближайшее время Дэвид представит меня своему начальнику, Волку, но он, положив твердую руку мне за талию, провел меня через переднюю в большой зал, по дороге объяснив, что забыл предупредить меня о вспышках – посол и его жена, тоже актриса в прошлом, всегда нанимали профессиональных фотографов на подобные мероприятия.

– Запечатлеть всех красивых и талантливых людей, с которыми они на короткой ноге, – сказал он с некоторым презрением, а потом более уважительным тоном добавил: – И чтобы не надоедали папарацци. Когда в светской хронике и так достаточно фотографий с вечеринок, нет нужды покупать их у подглядывающих из-за забора фотографов.

Интерьер виллы Таверна, насколько я успела его рассмотреть, пока Дэвид тащил меня вперед, был великолепен: высокие кессонные потолки, плиточный пол, парчовые шторы. На каждой стене висели картины, в укромных уголках и нишах были расставлены статуи. Мне хотелось рассмотреть все получше, но Дэвид быстрым шагом вел меня дальше. Я хотя бы успела схватить бокал шампанского, когда в поле зрения мелькнул поднос.

Наконец Дэвид остановился в некой оранжерее, обставленной гораздо более скромно, чем остальные помещения, где мы побывали. Помимо нас в оранжерее находились всего несколько небольших компаний. Я окинула взглядом лица в поисках каких-нибудь знаменитостей, но осталась ни с чем. Судя по одежде, это были остальные «смертные», с которыми, по словам Дэвида, нас должны были посадить. Я, мягко говоря, сомневалась, что еще хоть кто-то в этой комнате пришел в наряде от Valentino. На мгновение меня охватила гордость за мой, пусть и неразумный, образ. По крайней мере, я выглядела достойно для того, чтобы общаться со знаменитостями и главами государств.

Дэвид подвел меня к двум женщинам, стоящим у огромного горшка с пальмой.

– Тедди, – сказал он, – это Марго, – и указал на ту, что пониже, хрупкую брюнетку с острой линией челюсти и огромными темными глазами, – и Анна, – кивнул на женщину повыше, великаншу с цветом волос, который мог бы быть у меня, если бы я оставила свой природный оттенок.

– Дамы, – продолжил Дэвид, – это Тедди. Моя жена.

– Та самая неуловимая Тедди! – воскликнула Марго и сжала мою руку. – Рада, что вы наконец нашли время к нам присоединиться!

Я непонимающе посмотрела на Дэвида, но не смогла придумать, как задать вопрос. Что он сказал коллегам, когда наконец сообщил им обо мне? Что я не появляюсь, потому что сама так решила? Потому что считаю, что у меня и так полно дел? Или, может, что они не заслуживают моего общества, а не потому, что он отказывался меня приглашать?

– А вы работаете с Дэвидом? – спросила я.

Дэвид снова забыл рассказать мне, откуда они друг друга знают. Создавалось впечатление, что он делает это намеренно.

– Я нет, – сказала женщина, которую Дэвид представил как Анну. – Я нахлебница.

– Журналистка, – уточнила Марго. – Поэтому мы всячески перетягиваем ее на свою сторону. Много лет назад мы с Анной вместе учились в университете, в Брин-Маре.

– Уверен, не так уж и давно это было, – сказал Дэвид и подмигнул Марго.

А мне объяснил:

– Эти юные леди только что выпустились, – и внезапно мой странный, непоколебимый муж стал игривым и обворожительным, каким я никогда не видела его прежде. Я начала подозревать, что, похоже, совсем его не знаю.

– Ну, – улыбнулась Марго, – в любом случае мы с Анной совершенно случайно столкнулись в Риме! Сами знаете, как это бывает.

Я не знала. Или, по крайней мере, еще не попадала в подобные ситуации.

– А еще Анна пишет для Vogue, можете себе представить? – восторженно щебетала Марго.

– Иногда, – сказала Анна. – Когда мои материалы берут. В остальное время нет.

– И тогда мы всегда рады принять ее у себя, – продолжила Марго, – но да, я работаю с Дэвидом, – закончила она свою мысль. И похлопала его по предплечью.

– Марго работает в службе протокола, – объяснил Дэвид, – другими словами, многие подобные приемы организовывает именно она.

– Ой, далеко не все здесь моя заслуга, – сказала Марго, обводя рукой комнату, – я только занимаюсь информационными брошюрами.

– Брошюрами? – переспросила я.

– Для гостей, – сказал Дэвид. – Обычно это делается, когда приезжает какой-нибудь конгрессмен или кто-то в этом духе, но необязательно, туда попадает любой гость Волка. По сути, это досье на богатых людей, чтобы все знали, как общаться с ними на приемах и чего просить.

Марго кивнула.

– Например: «Миссис Дэвид Шепард страстно увлекается садоводством. Образование: Южный методистский университет, степень в области истории искусств. Мистер Шепард любит смотреть университетские чемпионаты по футболу. У пары двое детей: Элис, двенадцать лет, любит читать, и Джеймс, девять лет, хочет стать профессиональным игроком в бейсбол. У семьи есть лабрадор».

– Это все неправда, – сказала я. – Кроме образования.

– По крайней мере пока, – сказал Дэвид, взял мою руку и улыбнулся мне.

Я желала этой улыбки. Желала того, что она сулила. Хотела вместе вернуться домой после приема и обнять его, хотела провести всю ночь за разговорами, признаться друг другу во всем. Хотела покаяться и получить прощение, хотела, чтобы он заботился обо мне, оберегал, ласкал и любил. В тот момент мне хотелось улыбнуться ему в ответ, но я была слишком поражена: сама мысль о том, что он представлял, как я занимаюсь садом в нашем с ним доме, представлял, как у нас будет лабрадор и двое детей, казалась невообразимой. Ведь когда-то он сказал мне, что разговор о детях подождет, и с тех пор менял тему, как только об этом заходила речь.

А лабрадор? Дэвид даже не позволял мне завести кота. «Это большая ответственность, Тедди», – говорил он, когда я просила об этом. Как будто для меня было бы непосильной задачей пару раз в день кормить животное. Как будто Беппо не был живым доказательством того, что уж с этим-то я справлюсь.

Должно быть, мое удивление отобразилось на лице, потому что Анна рассмеялась и обратилась к Дэвиду:

– Ваша жена выглядит так, будто привидение увидела. Грядет призрак Рождества!

И Дэвид снова улыбнулся, но на этот раз его зубы были сжаты. Он отпустил мою руку, и я почувствовала, будто что-то только что выскользнуло в окно. Мелькнуло где-то в стороне, а потом пропало. Падающая звезда, сгоревшая в середине полета.

Однажды, когда мне было девять или десять, мы были на ранчо на западе Техаса, и Сестрица вывела меня на улицу посмотреть на звездопад. Укутавшись в пледы, мы стояли в поле полыни и смотрели в черное как смоль небо. Трюк в том, чтобы рассеять взгляд, сказала она, и тогда краем глаза можно будет уловить падающие звезды. Первая звезда, а точнее едва различимая полоса света, показалась мне мушкой в глазу, но я все равно загадала желание, а вскоре звезд стало не счесть. Я все быстрее вертела головой, пытаясь увидеть их все, и посчитала это хорошим знаком – возможность загадать столько желаний за один раз. Лишь многим позже, читая журнал, я узнала, что мы наблюдали метеоритный дождь. Что я загадывала желание, глядя на сгорающий, погибающий метеорит.

Должно быть, Дэвид подумал, что перемену в моем лице вызвали мысли о том, чтобы прожить с ним жизнь и завести детей. Я просто удивилась, а он принял это за насмешку, и теперь я понятия не имела, как все исправить, и думала, что, если попытаюсь снова взять его за руку, он ее отдернет.

– Дайте знать, если вам понадобятся лишние руки! – заявила я с притворным воодушевлением. – В свое время я и сама организовывала мероприятия – благотворительные вечера от фонда, коллекционирующего предметы искусства.

Мне хотелось, чтобы Дэвид увидел, что мне важна его работа; хотелось быть полезной.

Марго выдохнула – если бы я хотела истолковать это в дурном смысле, то решила бы, что она фыркнула.

– Это больше чем просто вечеринки. Нужно понимать, что речь идет о политике. Конечно, я не говорю про звезд Голливуда, но, бывает, по работе приезжает какой-нибудь сенатор. Особенно если он с семьей, нужно учесть все: найдет ли миссис такая-то такая-то общий язык с женой Серджо Леоне, если посадить их вместе на бранче в отеле «Квиринале»? О жене премьер-министра переживать не нужно, у него ее нет, но как быть с другими лидерами христианских демократов? Что, если миссис такая-то излишне застенчива? Всем известно, что жена Леоне очень общительная, и ее всегда включают в список самых элегантных женщин Рима.

– К тому же, – добавил Дэвид, – когда что-нибудь происходит, любой скандал, любые слухи, об этом тоже упоминается в брошюре.

– Кстати, скажи-ка мне, – заговорила Анна. – Что тебе известно о жене папы римского? – Уже с ликующей улыбкой она продолжила: – Хорошо ли играет на пианино? Может быть, предпочитает французских дизайнеров итальянским? Ты должен знать. Для работы.

Глазом не моргнув, Дэвид ответил:

– Здесь можно не напрягаться. Папа разведен.

Все рассмеялись, и больше всех я. Шутка Дэвида немного меня расслабила: значит, не так уж сильно он злился, кроме того, она помогла разрядить обстановку после того, как Марго явно оказалась оскорблена моим предложением о помощи. И я гордилась мужем. Только посмотрите на моего Дэвида, какой у него острый ум. Несколько задевало, каким бодрым и полным жизни он становился в присутствии коллег – не то что в моей компании. Но в остальном я испытала облегчение: Дэвиду легко удавалось рассмешить окружающих. Он влился во всеобщее веселье.

Примерно пятнадцать, а может, тридцать секунд я наслаждалась этим чувством, прежде чем начала волноваться, потому что стала размышлять о том, что написали в моей брошюре, если она есть.

Естественно, правительство не могло не знать о Сестрице. О том, что с ней случилось. Хотя, возможно, дядя Хэл, как всегда, все замял.

Интересно, что еще им известно? Рассказали ли Дэвиду обо всех тех ночах в Далласе и Вашингтоне, когда я находилась не там, где мне было положено быть? Как глубоко копали те, кто составлял эти книжки?

Марго знала, что я училась в Южном методистском. Дэвид рассказал? Или на меня тоже имелось досье?

– Они есть на каждого гостя? – спросила я, стараясь говорить непринужденно. Тедди просто любопытно; ее восхищает работа мужа. Какая образцовая жена.

– Они? – переспросила Марго.

– Брошюры. Вы пишете лишь про особых гостей Волка или про всех?

Она рассмеялась, махнув на меня рукой:

– Тедди хочет знать, что написано в ее досье!

Дэвид помотал головой:

– Нет, Тедди, на тебя досье нет, если это тебя беспокоит.

– Вовсе нет, – ответила я, хотя не уверена, что он мне поверил.

– Да и что бы там было написано? – добавила Марго. Без всякого сомнения, имея в виду: «О тебе и сказать-то нечего». Грубо, но, с другой стороны, мне полегчало. Я бы с удовольствием стала человеком, которому нечего скрывать.

А потом Анна, вскинув брови, сказала:

– Хотя у русских, полагаю, такое досье есть.

– У… В смысле у русских?

– Это такой народ, живущий в Северной Европе, – усмехнулся Дэвид, – и в Азии.

– Не издевайся, Дэвид, – сказала Анна и, улыбнувшись мне, объяснила: – У них все на карандаше. Следят за всеми в посольстве и теми, кто даже отдаленно с ними связан. Посыльными, садовниками. У них наши имена и все, что они могут добыть через информаторов.

– Анна не знает, о чем говорит, – снисходительно произнес Дэвид, и она пожала плечами. А Дэвид обратился ко мне: – Не переживай. Это пустяки.

– Я и не переживаю, – солгала я.

– Говорю лишь то, о чем слышала, – сказала Анна. – Я слышала, что секретарша американского посольства в Берлине влюбилась в мужчину, который оказался агентом из ГДР. Он обманом получал от нее всякие документы. Судя по всему, они ведут список одиноких взрослых женщин. На что только люди не идут ради любви.

– Нам не следует это обсуждать, – сказал Дэвид и положил руку мне на плечо. – Правда, Тедди, тебе нечего бояться.

На мгновение, лишь на мгновение, я запаниковала – слова Анны пробудили в памяти какое-то воспоминание многолетней давности, но оно не успело выплыть на поверхность: сейчас у меня были более важные поводы для беспокойства, например, показать Дэвиду, что я могла бы стать женой из гипотетического описания Марго, поклонницей садоводства, любящей матерью двоих ребятишек и хозяйкой лабрадора.

Сейчас я понимаю, что тогда мне стоило обратить больше внимания на слова Анны и на воспоминание, которое они во мне всколыхнули. Это бы уберегло меня от последующих огорчений. Но в тот момент я думала лишь о том, что не слышала ничего печальнее. И я говорю не об обмане женщины и не о разглашении государственных тайн. А о том, что где-то кто-то – я представила кого-нибудь вроде Дэвида или Марго – сидит в кабинете и составляет список одиноких людей. Мысль об этом почти разбила мне сердце.

– Так что, – Марго, подняв бровь, взглянула на Дэвида, – вы останетесь после ужина?

– О, нет, это невозможно, – сказал он и сжал мою ладонь. – Мы с Тедди уедем так рано, как позволят правила приличия.

– Почему? – спросила я. – Что будет после ужина?

– Приемы у посла славятся тем, – ответила Анна, – что… с продолжением вечера пафос постепенно спадает. Лично мне нравится, когда все немного расслабляются.

– Потому что тебе по должности не положено здесь быть, – заметил Дэвид.

– Разве?

Со временем я поняла, что Анна не скупилась на колкости. Она всегда находилась с ответом.

В следующий час я познакомилась еще с несколькими коллегами Дэвида, однако он не выводил меня из оранжереи, пока не объявили ужин. Когда мы беседовали, до меня доносились отдаленный смех и гомон из другой части резиденции и с улицы – через распахнутые французские окна, – но хозяина и хозяйки нигде видно не было, а Дэвид не спешил идти на звуки веселья. Хорошо хоть, что между гостями ходили официанты с бутылками шампанского, и я каждый раз позволяла им освежить содержимое моего бокала. Дэвид, кажется, этого не замечал; если бы обратил внимание, то наверняка сказал бы что-нибудь между третьим и четвертым бокалом. Но он стоял в компании других сотрудников посольства и, повернувшись ко мне спиной, обсуждал с ними положение дел в Берлине.

Дела – мои, а не этой чертовой Берлинской стены – не слишком наладились, когда мы наконец заняли свои места за столом. На ужине присутствовали несколько десятков гостей, и нас усадили так далеко от главного стола, что мне не удавалось даже разглядеть Ага-хана и его невесту, и это очень меня расстраивало, ведь я умирала от желания увидеть, в чем она пришла. Волка и его жену тоже с моего места видно не было, но встать из-за стола и пялиться было бы невежливо.

Конечно, дурным тоном было и то, что никто из них не приветствовал гостей в передней – по крайней мере, так сказала бы мама. Честно говоря, ее бы шокировало то, как плохо было организовано мероприятие в целом, – как одни группы гостей изолировали от других, как скуп был Дэвид на слова, представляя мне людей. Возможно, у калифорнийцев просто свои правила; я и прежде слышала, что они более «расслабленны». Видимо, под «расслабленностью» имеется в виду небрежность.

Мне досталось место в конце стола, куда явно в последний момент втиснули стул, и было так неудобно, что я ждала, что Дэвид извинится передо мной или хотя бы прокомментирует столь пренебрежительное отношение хозяев, но бóльшую часть ужина он болтал с атташе из ФРГ не то о загрязнении воздуха, не то о каких-то нудных берлинских делах. Дэвид только перешел к обсуждению стандартов топлива в ГДР, как со стола стали убирать посуду после десерта – очаровательного бланманже, прекрасно освежающего в жаркий июньский вечер; по крайней мере меню было подобрано хорошо. По большей части разговор был утомительным, но это не помешало мне осознать, насколько Дэвид умен. Не знаю, говорила ли прежде, но что-что, а интеллект был его сильной стороной.

Демонстрируя, что ты самый умный человек в комнате, можно навлечь на себя неприятности. Я всегда считала, что безопаснее показаться дурочкой.

Люди поднимались из-за стола и выходили на лужайку, где на протяжении всего ужина играл струнный квартет в сопровождении итальянской гитары. Я встала со своего места и, насколько смогла, оттянула платье, не позволяя шелку обрисовать мои ягодицы и живот (слишком плотно поужинала, съела гораздо больше, чем собиралась, но все было так вкусно, что я не смогла оторваться), и уже была готова присоединиться к столпившимся на лужайке людям. Я хотела познакомиться с Волком и его женой, с Ага-ханом и его невестой, хотела блистать. Я была сыта по горло тем, что меня обходили вниманием весь ужин, к тому же выпила достаточно шампанского, чтобы пойти и изменить это.

Дэвид с Удо, атташе из ФРГ, стояли рядом и рассматривали компанию громких подвыпивших людей, перемещающихся ближе к музыкантам, а потом Удо сказал: «Боже мой! Вот кого я точно не ожидал здесь увидеть» – и кивнул на нескольких мужчин, которые, на мой взгляд, ничем не отличались от остальных гостей.

– Кого? – спросила я. – Кто они?

Я начинала уставать от того, что меня никому как следует не представляют.

– Они из советского посольства, – ответил Удо, выразительно понизив голос, словно ожидал, что я затрепещу.

Между тем я не находила в мужчинах ничего подозрительного. Один из них смотрел в сторону, но по чертам остальных вполне можно было предположить, что они чьи-то мужья или коллеги. Почему-то я ожидала, что русские будут выглядеть иначе. Возможно, удрученными или грустными. Но на них были те же костюмы, что и на остальных, те же галстуки от Ferragamo и блестящие лоферы, они даже носили такие же стрижки. Возможно, они казались чуть более замкнутыми, но опять-таки это могло быть потому, что такими мне казались все. Недостижимыми. Коварными.

Русские дипломаты были похожи на обычную компанию мужчин из Нью-Йорка или Чикаго, по крайней мере до тех пор, пока не расплылись в улыбках, очевидно, отреагировав на шутку товарища. И тогда я заметила, что у них довольно маленькие зубы, а некоторые кривые или сколотые. Американскими улыбками они похвастаться не могли.

– Удивлен, что их пригласили, – продолжил Удо. – Хотя, полагаю, ничего страшного, пока они находятся на улице, а не в здании посольства.

– Почему им нельзя заходить в здание? – спросила я. – Почему они должны оставаться снаружи?

– Из-за случая в Москве, – ответил Удо и, увидев непонимание на моем лице, объяснил: – Если в двух словах, то сразу после окончания войны коммунисты подарили вашему послу в Москве огромное деревянное панно с гербом Соединенных Штатов, с орланом, все как полагается, чтобы он повесил его у себя в кабинете. А спустя семь лет посол обнаружил в ней спрятанного жучка, и все это время русские слушали все, что там обсуждалось!

– Жучок?

– Скрытое прослушивающее устройство, – ответил Удо. – Такие сейчас повсюду используют. Специалисты зовут их штуковинами…

И тут Дэвид, отвлекшийся на мужчин, наконец встрял в разговор и сказал:

– Но все это неважно, потому что эти джентльмены просто дипломаты. Верно, Удо?

– Может быть, – ответил Удо. – Аксаков с Павленко – старые пьянчуги, а тот, что помоложе, новенький, по фамилии Ларин, – шут гороховый.

Я переспросила: «Шут гороховый?» – и поймала на себе взгляд Дэвида. Он словно хотел понять, стало ли мне не по себе от разговора об этих предположительно скользких мужчинах. Я вытягивала шею из-за плеча Удо, стараясь соотнести лица с именами. «Тот, что помоложе» глядел в сторону, но, насколько я могла видеть, был высоким мужчиной с копной светлых волос.

– Его отец занимает высокое положение в партии, – объяснил Удо. – Очередной бестолковый папенькин сынок с большими связями. Атташе по вопросам культуры, если это вообще можно назвать должностью. Конечно, сначала мы этого не знали. Навели справки, когда он занял этот пост в Берлине.

Он подмигнул Дэвиду:

– Вы в Вашингтоне, поди, тоже…

– Пойдем отыщем посла, – перебил Дэвид. – Пора тебе с ним познакомиться, как думаешь, Тедди?

И в этот момент высокий блондин, нареченный бестолковым гороховым шутом, повернулся, и, как только я его увидела – это вытянутое лицо, круглые очки (почему все мужчины в моей жизни плохо видят?), – сразу все поняла. Я узнала эти карие, почти щенячьи или кроличьи глаза за линзами, этот полный доверия взгляд, излучающий почти слепую влюбленность…

В парке развлечений «Шесть флагов над Техасом» есть аттракцион – американские горки под названием «Берегись вагонетки». Ближе к концу, после того как преодолеешь уже два подъема и два спуска, поезд, пыхтя, подъезжает к салуну-гостинице и на некоторое время останавливается. За столами в салуне, держа в руках стаканы с пластилиновым виски, сидят до жути похожие на людей аниматронные шахтеры, и ты начинаешь думать, что останешься там, с ними, что поездка завершена, а это забавный сюрприз под конец.

А потом внезапно, без предупреждения, срываешься вниз, в тоннель под озером Каддо.

Мне казалось, что здесь, в Риме, живя новой жизнью с новым мужем – присутствуя на официальном приеме в платье от Valentino, с блестящими ногтями и пышной прической, словно я какая-нибудь значимая дама наравне с Брижит Бардо и Софи Лорен, – я двигалась вверх к салуну; я сумела убедить себя в том, что смогу задержаться здесь.

А теперь стремительно уходила под воду.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Прервемся на секунду, миссис Шепард, – говорит Арчи и сразу же поднимается с дивана. Он идет на кухню к телефону.

– Ларин. Он один из наших? – кричит Реджи ему вслед, тот шикает и кивает на меня.

– О, она будет молчать, – говорит Реджи, он произносит эти слова спокойно, словно констатирует факт, и я чувствую, что за ними скрыта угроза.

Как бы то ни было, меня просят на время выйти из комнаты, чтобы Арчи сделал звонок, и я не вижу причин не подчиниться.

По узкому коридору я прохожу в нашу с Дэвидом спальню и подумываю прибраться – а заодно получше спрятать окровавленное платье и убрать сумки обратно на полку, где им и место, – но, с другой стороны, чего ради?

Я провожу здесь полчаса, может больше, и решаю ненадолго прилечь, но, несмотря на весь выпитый бурбон, я слишком взбудоражена, чтобы спать. Хочу принять одну из таблеток, но не могу решить, какая из них лучше подойдет под ситуацию, поэтому воздерживаюсь.

Наконец за мной приходит Арчи, и я возвращаюсь в гостиную, где обнаруживаю третьего мужчину, сидящего на не моем диване цвета ржавчины.

Этот мужчина мне знаком: Артур Хильдебранд, архитектор – седеющий коллега Дэвида из отдела по контролю за недвижимостью диппредставительств.

Что ж, следовало догадаться.

Однако жаль, что мне известно его имя, – с этой чудно́й взъерошенной шевелюрой и длинным носом из него вышел бы отличный Джагхед.

Я предлагаю ему напитки – бурбон, или могу сварить кофе, говорю я, – но он отказывается. Вообще, Артур Хильдебранд не произносит ни слова, кроме:

– Миссис Шепард. Рад вас видеть.

– А теперь, Тедди, – говорит Реджи, – продолжите с места, на котором остановились.

От моего внимания не ускользает тот факт, что теперь он обращается ко мне по имени.

– Будьте добры, расскажите нам, как вы познакомились с Евгением Лариным.

5. Вашингтон

Февраль 1963 года

Это случилось зимой. Мы с дядей Хэлом приехали в Вашингтон, и у меня не было пальто на холодную погоду. Другая девушка из Далласа ходила бы в мехах, но мама не покупала мне ничего подобного. Говорила, что это вульгарщина.

Иногда, когда Хэл ездил в Вашингтон на заседания или по другим политическим делам, я отправлялась вместе с ним. В Вашингтоне можно было встретиться с торговцами предметами искусства – так им не приходилось проделывать долгий путь из Лондона или Нью-Йорка в Даллас. А в тот год мы как раз планировали передать несколько наших экспонатов на выставку в Национальной галерее.

Хэл часто договаривался, чтобы предметы искусства из нашей коллекции выставлялись в Вашингтоне. В первую очередь это было как-то связано с налогами, но еще дядюшка утверждал, что так он дает людям понять, что его интересуют не только нефть и деньги.

– Искусство и подобная хренотень мне тоже по душе, – говорил Хэл.

Сомневаюсь, что кто-то из его коллег по конгрессу в это верил; несколькими годами ранее один сенатор пригласил его в Нью-Йорк на выступление Рудольфа Нуреева, вскоре после того, как тот сбежал из СССР, и Хэл минут десять хохотал над тем, что мужик может танцевать балет.

Как и всегда, мы остановились в отеле «Мейфлауэр», и в первый день, пока дядя Хэл ходил на деловые встречи, я отправилась разглядывать витрины бутиков неподалеку от так называемого посольского района. Дядя приехал в город, потому что тогдашний президент – Хэл даже имени его не любил произносить, но, конечно, это был Кеннеди – наконец представил конгрессу закон о равной оплате труда, и Хэл с его людьми плевались от негодования. С сенаторами от Джорджии, Алабамы и Аризоны, представителями Торговой палаты и предпринимателями из розничной торговли они уселись в ресторане нашего отеля, чтобы решить, как реагировать на это абсурдное, немыслимое обязательство, которое федеральное правительство, по словам Хэла, даже не имело права никому навязывать, – с какой стати бизнесмены, хребет американской экономики, должны платить женщинам столько же, сколько и мужчинам, когда всем известно, что их трудоустройство и так обходится дороже?

Между универмагом «Гарфинкель» и отелем располагался меховой магазин, мимо которого я иногда проходила, в его витрине была выставлена длинная шуба из лисьего меха, красно-коричневая, цвета карамели, и невероятно мягкая на вид – казалось, она должна быть мягкой, как кошка, хотя мне не с чем было сравнивать, ведь мама не позволяла заводить питомцев, как и трогать фермерских котов на ранчо, у которых могут быть блохи и Бог знает что еще. Я подумывала о том, чтобы купить ту шубу, но знала, что мама рассердится, если ее увидит, а Хэл непременно расскажет ей о покупке, к тому же у меня на счету оставалось не так много денег до марта, а нужно было еще несколько дней платить за еду, если только не решу питаться в отеле – тогда все будет оплачено со счета дяди Хэла. Он всегда узнавал сумму уже при выезде и говорил что-то вроде: «Медвежонок Тедди, ты в одиночку слопала большой волован? Осторожнее с деликатесами, а то мы никогда тебя не сосватаем!»

Мне было уже двадцать восемь, так что картина вырисовывалась не самая приятная.

В тот вечер, вернувшись в отель, я пропустила ужин, а следующим утром съела одно фаршированное яйцо с черным кофе на завтрак, в общем, к полудню, когда я отправилась на встречу в Национальную галерею искусства, дела шли вполне хорошо. Правда, после обеда я поспешила обратно в отель – Хэл ждал меня в приватном зале ресторана «Мейфлауэр», где у них с соратниками была назначена встреча с женщиной-сенатором из Миннесоты (сенаторшей, как ее любили называть Хэл и его друзья), которую они планировали перетянуть на свою сторону, поэтому еще одно женское лицо в комнате им не помешало бы.

Внешность Ребекки Нибур («Можно звать вас Бекки?» – спросил Хэл, когда она вошла, а женщина улыбнулась и ответила: «Нет») внушала трепет. В то время она была единственной женщиной на весь сенат, хотя еще несколько леди заседали в палате представителей, и рост ее составлял почти метр восемьдесят, притом что она была в балетках. Ребекка обладала волевым подбородком и «шлемом» седеющих волос, в чем, вероятно, не было ничего необычного для женщины ее лет, однако ни одна из женщин за пятьдесят, с которыми я была знакома, ни за что не допустила бы подобного. Хэл звал ее домохозяйкой из Дулута.

Ребекка вошла в комнату и села за стол, отмахнувшись от всех шуточек и колкостей Хэла, как от мошек. Она казалась мне великолепной и пугающей, а когда Хэл объяснил, чего от нее хочет – чтобы она открыто выступила против закона о равной оплате труда и, конечно же, помогла им набросать план противодействия, ведь, перемани они на свою сторону единственную женщину в сенате, их позиция станет неоспоримой, – Ребекка спросила:

– И зачем мне это делать?

– Потому что это в ущерб бизнесу, – ответил Хэл, и его соратник из Торговой палаты пустился в долгие разглагольствования о том, что новый закон навредит ее избирателям и членам профсоюзов, благодаря голосам которых она занимает этот пост, а она молча выслушала и сказала:

– С другой стороны, половина моих избирателей – женщины. Как и в любой популяции.

– Да уж, – ответил Хэл с вредной ухмылочкой, – большой ошибкой было давать им право голоса.

Сенатор Нибур не улыбнулась. Я подумала, что сейчас она посмотрит на меня выразительно и мы понимающе переглянемся: «Мужчины!» Но этого не произошло, Ребекка вообще не взглянула на меня ни разу за то время, что находилась в зале. Едва ли она ожидала обрести союзницу в моем лице.

– Я не вижу причин, – сказала она, и голос ее зазвучал тихо, но скорее как у учительницы, дающей понять, что она не потерпит возражений, – по которым женщина не должна получать такую же зарплату, что и мужчина, за ту же самую работу.

– Ну, – ответил Хэл, достал сигару и принялся обрезать кончик, что показалось мне неуважительным, хоть я и никак не могла понять почему, – если отбросить тот факт, что работа женщины, в общем-то, никогда не бывает равной, особенно на заводах или фермах, женщинам попросту не нужны деньги. Их обеспечивают мужья. А жены пусть сидят дома с детьми.

– Не все женщины замужем, – сказала сенатор. – И не все замужние женщины хотят детей.

В ответ на это Хэл рассмеялся.

– Не знаю, как они собираются противиться этому в браке.

Сенатор Нибур свысока взглянула на Хэла, и кожа под ее подбородком сложилась в несколько складочек, которые наверняка заметил и готовился позже высмеять Хэл.

– Контрацепция, сенатор Хантли, – ответила она.

Я уже слышала голос Хэла, слова, которые он скажет, как только она выйдет из комнаты: пошутит, что она-то точно может не переживать о предохранении, ведь кто захочет такое страшилище.

И кстати, оказалась права – позже он произнес это почти слово в слово.

– Или, если не получится избежать беременности, – продолжила она, – сделать аборт.

Хэл на несколько секунд замолчал, хотя, несомненно, много чего хотел бы сказать в ответ, и лишь медленно выдохнул дым от сигары. Я знала его слишком хорошо и понимала: он пытается запугать сенатора Нибур.

– Что ж, – наконец произнес он. – Я не вижу причин, – начал он, и все присутствующие поняли, что он изображает Ребекку, высмеивая ее строгие формулировки, – по которым честные владельцы бизнеса в Соединенных Штатах должны спонсировать женщин, принимающих решения, столь противоречащие их природе. Женщин, позволим себе предположить, со столь сварливым характером, что они не способны или не желают найти себе мужчину, который о них позаботится. В сущности, мы оказываем таким женщинам медвежью услугу, говоря, что они могут и должны жить независимо, что, как покажет время, совершенно не соотносится с действительностью.

Сенатор Нибур поинтересовалась, что он под этим подразумевает и на какие данные опирается – как выяснилось, до того как Ребекка ощутила потребность пойти в политику, она работала учительницей математики в школе для девочек, – и Хэл ответил, что сейчас у него таких данных нет, но он уверен, что так и будет и что женщин, которые остаются один на один с миром, неизбежно постигает трагическая участь.

И сенаторше из Миннесоты об этом не было известно, но я знала, что в тот момент в помещении присутствовала еще одна женщина, и ею была Сестрица, которую и в самом деле, как сказал Хэл, постигла трагическая участь; и, думаю, он был прав и в том, что ни закона, подписанного Джеком Кеннеди, ни каких-либо уступок Торговой палаты не хватило бы, чтобы ее спасти.

Ребекка Нибур ушла, вероятно, немного более рассерженной и еще глубже убежденной в том, как важно ее присутствие в сенате, но стороны так ни о чем и не договорились. Хэл с дружками всласть пошутили на все темы, о которых я догадывалась, и даже больше – о том, какая она толстая, старая и страшная, после чего состоялось обсуждение употребленного ею слова – «контрацепция» – и категорий женщин, которые его употребляли.

– Если мы будем платить женщинам больше, чтобы они не выходили замуж, не рожали детей – пользуясь «контрацепцией», чтобы поддерживать подобный стиль жизни, – мы же просто превратим их в шлюх, – сказал Хэл. – То есть мы должны платить за то, чтобы они раздвигали ноги перед каждым встречным-поперечным?

В конце концов Хэл вспомнил, что я еще в комнате, и предложил пойти побаловать себя чем-нибудь – «но не слишком!» – и заказать ужин в номер. Едва ли можно было представить, что такого непозволительного для моих ушей они еще могут сказать, но я не сомневалась в том, что они обязательно что-нибудь придумают. Моя мать была бы потрясена, узнав, какие темы они обсуждали в моем присутствии. Конечно, я имею в виду секс, а не «сенаторшу» из Миннесоты и ее обвислые щеки, но я не собиралась ничего ей рассказывать, чтобы она положила этому конец. Я воспринимала свое участие в переговорах как некую привилегию находиться в одной комнате с влиятельными мужчинами, узнавать, что у них на уме.

Я не пошла в номер или в один из других ресторанов отеля, чтобы побаловать себя ужином – хорошим, но не слишком.

А отправилась на улицу с бутиками недалеко от посольского района, прямо в меховой магазин, и купила шубу из лисьего меха, даже не примерив. Заплатила наличными, и продавец, должно быть, решил, что я жена неприлично богатого неотесанного нефтяного магната, потому что вел себя обходительно и услужливо.

Ощущаешь некоторую власть, когда мужчина вот так вьется вокруг тебя, готовый исполнять твои прихоти; я попросила принести мне бокал шампанского, пока он упаковывал шубу, и продавец принес, а когда он предложил доставить шубу в отель, поскольку она была слишком тяжелой, чтобы я сама несла ее в чехле, я попросила просто оплатить мне такси, и ему пришлось сделать это, ведь покупатель всегда прав. Покупатель – король.

И хорошо, потому что у меня почти не осталось денег.

Войдя в номер, я тут же распаковала шубу и, вывернув, надела мехом к телу, чтобы ощутить его мягкость на коже. Шуба была такой теплой и роскошной, и я чувствовала, как она обволакивает меня и дарит спокойствие, но довольно скоро до меня добрался запах смерти. Пахло сбитым на дороге в жару животным, я представила десятки освежеванных лисиц и, прежде чем у меня забурлило в животе, ощутила рвотные позывы и все в той же вывернутой шубе оказалась на полу туалета, заливаясь слезами, и нити слюны липли к рукам, которыми я пыталась вытереть глаза.

Когда мне наконец стало лучше, я прополоскала рот, сняла шубу и убрала обратно в чехол. Надела черное вечернее платье – шелковое плиссированное от Madame Grès, некогда принадлежавшее Сестрице, в котором я ни за что не рискнула бы ходить перед дядей Хэлом, – сделала прическу, накрасилась и вышла из номера с той скудной суммой наличных, которая у меня осталась.

Я знала, что Хэл с коллегами до утра проторчат в баре «Мейфлауэра» или в «Карусели» при отеле «Уиллард», строя планы, ворча над новым законом и покуривая сигары, так что от меня требовалось лишь не появляться в тех местах. На самом деле я могла отправиться в любой бар Вашингтона – помимо нескольких человек из Национальной галереи искусства, здесь меня никто не знал в лицо, так что даже самые осведомленные политические деятели при встрече не поняли бы, кто я такая. И ведь правда, если подумать, весь город распахивал передо мной объятия, и я решила пойти в бар отеля «Хей-Адамс», который, как поговаривали, был отличным местом для тайных встреч. Помощники сенаторов и важные шишки из различных органов встречались там с журналистами, когда желали анонимно обнародовать какую-нибудь информацию.

Но я не собиралась ни с кем встречаться и не планировала делиться секретами. Все, что происходило дальше, было абсолютной случайностью – несчастливой случайностью, хотя тогда все казалось пустячным и безобидным.

Бар располагался в подвале, был плотно заставлен обитой бархатом мебелью и выкрашен в красно-оранжевые тона – казалось, что ты находишься внутри какого-то органа, возможно, материнской утробы. Помещение заливал приглушенный свет, и, когда я вошла, все гости подняли головы, а потом так же быстро отвернулись – не потому, что им не было любопытно, а скорее потому, что таковы правила этикета.

Помимо столиков со стульями в центре, в нишах вдоль стен стояли столы с диванами, но я заняла место у бара. У меня оставалось достаточно денег на то, чтобы быстренько выпить пару коктейлей, после чего я собиралась вернуться в «Мейфлауэр» и оказаться в постели еще до того, как Хэл ввалится в лобби.

На моей стороне больше никто не сидел – лакированная деревянная стойка формой напоминала шестиугольник, в центре которого заперт бармен, – но напротив хихикали три женщины в обтягивающих платьях и при полном макияже. Я плохо разбиралась в подобных вещах, но была почти уверена в том, что передо мной «работницы половой сферы», как называла их мама, хотя дядя Хэл подобрал бы гораздо более крепкое словцо. Однако, судя по всему, женщины хорошо проводили время. По крайней мере, они не сидели в одиночестве. У одной был высокий начес, и ее прическа напоминала мягкое облако – я же тогда носила прямые волосы и строгие стрижки, – и через несколько секунд после того, как я начала разглядывать этих женщин, к ней подошел мужчина, и она дотронулась наманикюренными пальчиками до его груди, и я задумалась, каково это – иметь возможность просто протянуть руку и коснуться.

– Вы кого-то ожидаете?

Бармен, прервавший мои размышления, плотоядно улыбнулся.

– На прошлой неделе умер мой муж, – не думая ответила я. Это не было ответом на его вопрос, я даже не планировала произносить эти слова, просто хотелось, чтобы он перестал смотреть на меня вот так. Как будто я такая же, как они.

Бармен переменился в лице и налил мне мартини за счет заведения, а потом еще. Больше он ко мне не приставал, и это было хорошо – если бы бармен продолжил расспросы, на продолжение истории моего воображения не хватило бы. Я не представляла себе, что чувствует женщина, потерявшая мужа. И каково быть замужем вообще.

Возможно, дело было в том, что я пила на голодный желудок, но я чувствовала, как водка обжигает мои внутренности, очищая от гнили, ржавчины, запаха смерти и запекшейся крови, оставшегося от шубы.

Спустя некоторое время я начала получать удовольствие от разглядывания помещения, от музыки, журчащей у меня в плечах, от аромата дыма в волосах и, вероятно, слабо походила на женщину, чей муж умер на прошлой неделе, но бармен наверняка никогда и не встречал таких женщин, так что откуда ему было знать?

Если бы я могла видеть себя со стороны в этом теплом приглушенном освещении бара, то, наверное, подумала бы: только взгляните на эту женщину. Она знает, чего хочет. Сидит одна, полна уверенности. Эта женщина управляет своей жизнью; она справляется собственными силами.

Я увидела, как он входит в зал. Как проходит мимо, а потом садится за один из обитых бархатом барных стульев через несколько мест от меня. Он казался нервным, нерешительным, и это привлекло меня. Он как будто сомневался, стоит ли ему здесь быть, – так же, как и я. Я давно свыклась с недалекими мужчинами, переступающими порог с важным видом, сидящими с широко расставленными ногами, поглощающими весь воздух там, куда бы ни заявились.

Он ничего мне не сказал, но, когда ехидный бармен подошел принять заказ, неловко помял в руках карточку с меню и пробормотал что-то.

– Виски, – наконец выдавил он, а когда бармен спросил, какой именно, снова стушевался, но все-таки ответил: – Любой.

Плохой ответ – у всех, кто сюда приходил, имелись предпочтения. Он выдавал в нем чужака – если не брать во внимание акцент, который я не могла точно определить, но полагала, что мужчина приехал из Европы. Возможно, немец или поляк.

Он открыл пачку сигарет, надпись на которой я не узнала и даже не смогла прочесть, и вытащил одну. С его большими неуклюжими пальцами это требовало определенной ловкости, и мужчина немного придавил сигарету, измяв бумагу. Кожа его рук выглядела мягкой и гладкой. Он вряд ли занимался физической работой. Вместо зажигалки он достал коробок спичек, прикурил и затянулся глубоко, как в конце тяжелого дня. Он вроде бы не дрожал, но мне показалось, что от него исходят какие-то вибрации, как от утомленного или напуганного животного.

Я думала, что он что-нибудь скажет – мужчина продолжал поглядывать на меня, – но он молча опустошил сперва один, потом второй стакан. Я уже допила оба коктейля, которые собиралась позволить себе сегодня, и понимала, что пора возвращаться в отель, но никак не могла отыскать в сумке кошелек, привлечь внимание бармена, чтобы расплатиться и уйти, тоже не получалось, но мне этого и не хотелось. Я решила, что готова просидеть в этом баре до самого закрытия, выжидая.

В конце концов, после того как я перешла на классический «Олд фешен» и бармен снова принялся похотливо ухмыляться, вероятно, решив, что я все-таки не слишком похожа на вдову, мужчина через два места от меня заговорил.

– Вы кого-то ожидаете?

Произнеся эти слова, он нахмурился, словно засомневался, что задал правильный вопрос. Бармен спрашивал меня о том же, но теперь в эти слова словно был вложен иной смысл.

– Нет, – ответила я, – просто убиваю время.

– Убиваете время, – повторил он и улыбнулся. – Мне нравится.

У меня по-прежнему не получалось определить его акцент, порой звучащий как немецкий, а иногда с элементами британского английского, поэтому я не выдержала и спросила, откуда он родом, и мужчина ответил, что из России, но произнес название как «Ро-ша». «Мос-ко», – сказал он, что показалось мне забавным, ведь я всегда считала, что это слово читается так же, как и пишется: «Мос-коу».

Я знала, что русские наши враги, но рассудила, что, раз он здесь, в этом баре, в этой стране, значит, он не опасен – и вообразила трагическую, романтическую историю, как у бежавшего артиста Нуреева, которого высмеял дядя. Но едва ли незнакомец захотел бы говорить на эту тему, да и спрашивать было бы невежливо, поэтому я промолчала.

Он сел рядом со мной, и я поняла, что мне не показалось: в нем действительно присутствовало некое оживление, пыл, как у скрывающегося животного, как у оленя за секунду до того, как он сорвется с места, или белки, когда она слышит щелчок охотничьего ружья. Мы чокнулись бокалами и заговорили об обычных вещах, которые обсуждают люди, только познакомившись, люди, которым не суждено узнать друг друга ближе; я пожаловалась на холод в Вашингтоне, и Юджин рассмеялся – он представился Юджином, точнее, сперва произнес другое имя, но потом сказал, что будет проще, если я буду звать его Юджином, – и ответил, что если мне холодно здесь, то в Москву ехать точно не стоит.

– Не вопрос, – ответила я, – об этом можете не переживать, – и он рассмеялся.

И все продолжилось в том же духе: заигрывания, шутки. Я чувствовала себя красивой, интересной, желанной, и он, судя по всему, тоже – неуверенность, с которой он вошел в бар, его мнимая дрожь таяли и меркли с каждым выпитым стаканом, с каждым раскатом смеха, и вскоре он дотронулся сначала до моего предплечья, потом колена. Это были мимолетные прикосновения в ходе разговора – ничего конкретного, ничего, что я могла бы принять за нечто значимое.

Но вскоре его ладонь тяжело легла мне на бедро и больше не двигалась с места. А он смотрел на меня, внимательно изучал чарующим взглядом своих звериных карих глаз, а потом спросил, не хочу ли я пойти с ним в номер, и я ответила «нет», и тогда он рассказал мне, как можно поймать человека на лжи, ведь, отказав ему, я отвела взгляд, и так он понял, что я неискренна.

Он оказался прав.

Этого было достаточно; я чувствовала, как – вот так просто – поддаюсь. Мне хотелось прикоснуться пальцами к его коже. Я желала, чтобы его рот, так робко и неуверенно изрекающий слова в начале вечера, прижался к моим губам. Мечтала запустить пальцы в его золотистые волосы.

Поэтому позволила ему заплатить за меня – бесплатные вдовьи мартини закончились, когда у нас с Юджином завязалась беседа и бармен осознал, что я никого не оплакиваю, – и на отделанном деревянными панелями лифте мы поднялись в его номер.

Он нервничал и, когда мы только вошли, не прикасался ко мне, а вместо этого предложил осмотреть занятные вещи в номере: телеприемник, открывающийся из окна вид на городские памятники. Он принес из уборной крошечные куски мыла и шампуни и спросил, не хочу ли я забрать их себе, словно это были подношения, шикарные дорогие подарки, что показалось мне странным и милым, а потом наконец подошел ближе и поцеловал меня.

Я лежала в постели, укрытая одеялом без верхней простыни – позже Юджин объяснил, что убрал ее, поскольку не представлял, зачем она нужна, у него на родине никто такими не пользовался, и он лишь застревал и путался в ткани, – и мне казалось, что это не я. Вот мое тело, оно что-то делало и чувствовало, но я парила над ним, вне его. В какой-то момент я поймала себя на том, что не отрываю взгляда от окна, гляжу на яркую подсветку памятников на фоне ночного неба.

Когда все кончилось, я встала с постели, схватила брошенное на полу покрывало и прикрылась им, чтобы дойти до ванной. Сейчас ополоснусь, думала я, и оденусь, время было позднее, но я надеялась, что сумею поймать такси, и, возможно, водитель меня осудит, но ведь я больше никогда его не увижу. Все должно быть в порядке.

К тому же дядя Хэл наверняка еще не вернулся, так что, если приду в отель к завтраку, он даже не узнает, что меня не было.

Если уйду сейчас, то проснусь в своем номере в «Мейфлауэре» и при удачном раскладе не вспомню, как там оказалась или что вообще уходила, и тогда буду чувствовать себя нормально. Во всяком случае до того, как рассеется туман.

Я встала, завернулась в покрывало, но Юджин только засмеялся.

– Почему убегаешь? – спросил он.

Он потянулся ко мне и снова неловко обнял меня. Трижды поцеловал в затылок, громко, как целуют что-то маленькое и славное – щенка или котенка. Так нежно, что у меня заныло сердце.

И хотя мне было страшно и я знала, что попаду в неприятности, понимала, чего мне это может стоить – или думала, что понимаю, хотя на самом деле даже не догадывалась, – я осталась.

Я позволила ему обвить меня руками и убаюкивать, прижимая к груди, как будто он ребенок, укачивающий плюшевого медведя, позволила громко дышать мне в шею во сне и осталась. Глядела в окно на натриевые уличные фонари, золотые огоньки в синей тьме и в конце концов случайно уснула тоже.

Я проснулась первая, когда желтый свет раннего утра, проникнув через окно, начал постепенно расползаться по комнате, и его лучи под идеальными углами падали на голую кровать и на наши тела.

Знала, что нужно уходить, но не делала этого; я осталась, лежала, слушая его спокойное дыхание – прежде я никогда не проводила в постели с мужчиной всю ночь, но ожидала, что будет больше шума, – и ждала его пробуждения. Надеялась, что он снова прижмет меня к себе теплыми руками, поцелует в плечо, поиграет с моими волосами. Попросит не переживать, скажет, что рад тому, что я рядом.

Потом я снова погрузилась в сон. Хотя знала, что пора идти. А когда проснулась во второй раз, он по-прежнему спал, но перевернулся на другой бок, так что снова, тихо дыша, утыкался лицом в мою шею, в волосы, повторяя форму моего тела. Это было до невозможности интимно – два тела так близко друг к другу, как только возможно. И ничего – ни одежды, ни простыней – между нами.

А затем по тому, как изменилось его дыхание, я поняла, что он проснулся, и теплые ладони легли на мои бока и заскользили по телу.

– Доброе утро, – сказала я. Прошептала.

– Доброе, – пробормотал он мне в шею и развернул меня к себе.

Я ожидала снова увидеть его сверху на себе – даже ждала этого, – но он сел в кровати и не отводил от меня глаз.

– Хочу смотреть на тебя, – сказал он.

Но, очевидно, и трогать тоже, потому что он гладил мои лодыжки, потом голени, колени, двигаясь вверх и время от времени останавливаясь, чтобы спросить: «Что это?», указывая на веснушку или родинку.

Он сказал, что я совершенна; что никогда не встречал таких женщин, как я. И пока он поднимался поцелуями по телу, я радовалась, что он не видит всего того, что скрывается у меня внутри.

И я – глупенькая, бестолковая Тедди – начинала верить в то, что он прав. Что, возможно, то, что у меня внутри, все же соответствовало тому, что снаружи. Что я прекрасна – и ничего больше.

Поэтому, когда позже, пока я одевалась и собиралась уходить, он спросил, увидимся ли мы снова, может быть, поужинаем вечером, я согласилась. Учитывая все обстоятельства, лучше бы я этого не делала – что угодно, только не это, – но тогда я сказала «да».

6. Вашингтон

Февраль 1963 года

Когда мы с Хэлом встретились на завтраке в ресторане «Мейфлауэр» тем утром, он был в хорошем расположении духа – снова ругался на Кеннеди. Как оказалось, чертов болван за закрытыми дверями обсуждал планы лично съездить в Берлин, поулыбаться лошадиными зубами, пожать руки, со всеми побрататься и попытаться приободрить население – как будто именно это, а не вооруженное вмешательство смогло бы решить все проблемы.

Я решила заменить свой обычный поджаренный тост с фаршированным яйцом на более плотный завтрак, поэтому заказала панкейки с беконом, и Хэл ненадолго прервал монолог о том, каких дел наворотил Кеннеди, чтобы пошутить, что, если я не буду держать себя в руках, стану размером с дом или домохозяйку.

Поэтому я не испытала больших угрызений совести, когда сообщила, что не смогу составить ему компанию на вечернем приеме – ужине с группой каких-то там сторонников, которые жертвовали деньги на его кампанию, – поскольку неважно себя чувствую. Хэл отметил, что для больного человека у меня отличный аппетит, а я ответила, что у меня разыгралась мигрень, с желудком это никак не связано, и тогда он сказал: «Ладно, медвежонок Тедди, поправляйся».

После я отправилась к себе в номер и до конца дня просидела там, притворяясь больной, что не составило большого труда, ведь прошлой ночью мне не удалось поспать столько, сколько хотелось бы. Я подремала и провела свободные часы, полежав в ванне, сделав укладку и макияж, и, убедившись, что Хэл ушел на прием, ускользнула из отеля по второй лестнице, не пользуясь лифтом, на встречу с Юджином.

Я не могла надеть то, в чем планировала прийти на ужин Хэла; то платье было недостаточно привлекательным для свидания с любовником. А ничего более соблазнительного у меня не было; кроме вчерашнего плиссированного платья Сестрицы, в которое я, поддавшись внезапному порыву, облачилась вчера вечером. Поэтому я снова надела его, и теперь понимаю, что, возможно, это стало одной из причин будущего недопонимания. В шубе по-прежнему было невыносимо, поэтому я надела бархатную вечернюю накидку с капюшоном, тоже доставшуюся мне от тети и тоже из бутика Madame Grès в Париже, а поверх нее – старое скучное шерстяное пальто.

Может, это и не совсем соответствовало образу дерзкой утонченной девушки, которой я стремилась быть, тайком убегая на свидание с русским любовником, но было вполне близко к нему. Я собиралась снять пальто, как только зайду в ресторан, чтобы Юджин увидел лишь бархат. Мы с ним должны были встретиться на месте – он не предложил за мной заехать, но это было к лучшему, ведь мне пришлось улизнуть из отеля, к тому же так он не составит впечатление о моем образе по застегнутому на все пуговицы строгому шерстяному пальто.

Мы встретились в ресторане «Левый берег» в Джорджтауне, весьма популярном заведении Вашингтона, правда, среди иной публики – по слухам, там любило бывать семейство Кеннеди, – поэтому можно было не беспокоиться о том, что я встречу Хэла или других своих знакомых. Кроме того, в ресторане были в основном молодые гости: прекрасные, со вкусом одетые женщины и их статные мужья, так что мы не рисковали выбиться из местного общества.

Мой кавалер ждал меня у входа, и, пока мы шли к сервированному белой льняной скатертью столику с красными бархатными диванчиками, я думала о том, что все, кто видит нас вместе, высокого золотоволосого Юджина и золотоволосую меня, должно быть, принимают нас за энергичную и влиятельную молодую пару, элегантную и гармоничную. Быть может, мы оставили детей с няней. А может, Юджин – какой-нибудь чиновник из Европы и наши дети учатся в частной школе имени Рошамбо с другими чадами дипломатов, а на лето мы отвозим их домой в Европу ради климата и культуры.

В то время я нечасто ходила на вторые свидания, поэтому общепринятые порядки были мне незнакомы. Однако я понимала, что разговор должен быть более глубоким и личным, чем первоначальные шутливые заигрывания, – по крайней мере, если двое были намерены развивать отношения. Юджин почти не задавал вопросов о моей жизни, но, когда я спросила его о семье, пока мы ждали коктейли, рассказал, что его отец был очень строг и многого ждал от сына. Мне показалось, что в этом мы похожи, и, когда я упомянула, что тоже всю жизнь ощущала на себе груз ожиданий, он понимающе кивнул, словно готов был выслушать мою историю. Не могу точно сказать, что еще я рассказывала ему о своей семье – хотя позже, поверьте, приложу все усилия, чтобы вспомнить, – но я точно не говорила о деньгах или власти, ведь это было бы пошло. Я описывала все в общих чертах, не вдаваясь в детали, но решила, что он поймет мои чувства; как мне казалось, мы с ним родственные души.

Что меня удивило, так это то, с каким озадаченным видом он читал меню и изучал сервировку стола, а когда я предложила сделать заказ за нас обоих, улыбнулся с облегчением и сказал: «Да, благодарю, в Берлине все было иначе».

Юджин пояснил, что ездил в Берлин по работе перед тем, как отправиться в Вашингтон, а когда я спросила о его профессии – прошлой ночью мы почему-то не коснулись этой темы, – ответил, что занимается вопросами культуры. По-видимому, я оказалась права и он действительно был высланным из России артистом с трагической судьбой, и я лишь больше утвердилась в своем намерении помочь ему, заказав безупречный ужин.

Сперва два бокала шампанского. Брют для него, розовое для меня. Фужеры из резного хрусталя и пузырьки-жемчужинки, в танце устремляющиеся к поверхности великолепного напитка. Цвет румянца. Цвет губ.

Потом бутылка белого вина на двоих к первым блюдам. К гребешкам, нарезанным так тонко, что они казались прозрачными, к улиткам в чесночном масле, крошечным слоеным пирожкам с сыром и одному на двоих небольшому кальмару, фаршированному зеленью и хлебной крошкой.

Всего этого мне хватило, чтобы наесться, но я хотела показать Юджину, каким чудесным может быть ужин со мной, – раскрыть ему целую гамму вкусов. Да и сама я впервые оказалась в таком хорошем ресторане с человеком, который не следил за тем, сколько я ем. Юджин не рассказал бы маме, Хэлу, кузине Марше или кому-либо еще из моих знакомых, что я ела как слон. Никому не стал бы докладывать о моем поведении.

По крайней мере, я так думала.

Поэтому мы продолжили пить и есть, заказав еще несколько блюд и бутылку бургундского вина. Я съела fricassée de poulet à la savoyarde[10] в нежнейшем сливочном соусе и попробовала coq au vin[11], который заказала для Юджина. Гратен с сыром грюйер и мускатным орехом, стручковая фасоль с томатами и миндалем и не заканчивающийся теплый мягкий хлеб c подсоленным сливочным маслом.

Я беседовала с Юджином, почти не прерываясь, мягко, как говорят с напуганным животным. Он почти не задавал вопросов, но меня это не задевало. Я была более чем рада заболтать его, поделиться чувствами, которые сидели глубоко внутри, вещами, которые, как я думала, он сможет понять. Об искусстве, о периодическом чувстве одиночества, когда кажется, что ты одна во всем мире. Я расспрашивала его о Берлине – Россию не упоминала, будучи уверенной, что это сильно его расстроит. Сказала, что хотела бы когда-нибудь посетить Берлин, а потом рассмеялась, вспомнив слова Хэла этим утром – что Кеннеди с его-то шевелюрой поедет туда подбодрить бедных разведенных по разные стороны берлинцев. Юджин тоже посмеялся, когда я пересказала ему услышанное, впрочем, я не упомянула о том, что шутка принадлежала дяде Хэлу. После нее Юджин немного оживился.

Однако в целом он говорил мало, впитывал все, что я ему рассказывала, и это было непривычно и приятно. В нашем ужине не было ничего напускного, осознала я. Он вел себя не как остальные мужчины, с которыми я ходила на свидания; никакого «смотри, что я тебе даю» – как кот тащит домой мертвую мышь и кладет у порога, ожидая, что ему почешут шейку.

На самом деле, заметив, что он не позерствует, я немного запереживала. Если во всем этом не было смысла – ни притворства, ни ожиданий, – то, может, это и не было свиданием вообще. Он ведь не «привел» меня сюда. Я пришла сама. Возможно, он просто был одинок и хотел с кем-нибудь поговорить. А что мне было известно о советских женщинах? Слышала, что их принуждают работать на заводах и в полях наравне с мужчинами. Вдруг они и в ресторане платили за себя сами?

Я сидела, обливаясь потом, и старалась поддерживать беседу, мысленно подсчитывая, сколько стоили блюда, которые я заказала. У меня не было кредитки и уж точно не хватило бы наличных. А у Хэла не было здесь счета, а даже если бы и был, едва ли я смогла бы им воспользоваться. Уж точно не на свидании с русским беженцем. Попроситься зайти позже, предложить помыть посуду? Отлучиться в уборную и просто уйти?

Когда нам принесли счет и Юджин оплатил его, даже не взглянув на сумму, выложив на стол слишком много налички, так много, что официант явно был не рад идти за сдачей, я испытала такое облегчение и благодарность, что, естественно, была готова снова поехать к нему в отель, хоть и понимала, что целью свидания было просто познакомиться поближе. В любом случае в тот момент было уже поздно изображать недотрогу.

Когда мы выходили из «Левого берега», он придержал мне дверь – и так делали все, каждый мужчина, которого я встречала, но в этот раз все ощущалось иначе. Они придерживали двери всем женщинам, как само собой разумеющееся, потому что хотели быть вежливыми, но Юджин открыл ее именно мне, потому что я была ему небезразлична. Потому что – и я чувствовала это – он понимал меня и хотел обо мне заботиться.

И когда мы приехали в «Хей-Адамс» и поднялись в его номер, я не испытала такой отстраненности, как вчера. Я была не с чужим мне человеком, а с тем, кто мне нравился и кого я даже могла бы полюбить.

– Тебе нравится? – спросил он, покрывая поцелуями мою шею, пока мы двигались в унисон. – Тебе хорошо?

Никто прежде не задавал мне этого вопроса. Я была уверена, что не нравится или, во всяком случае, что нравиться и не должно. По какой-то мрачной неизведанной причине я всегда была вынуждена мучительно терпеть. Занималась этим, потому что так надо.

Но когда Юджин задал этот вопрос, я осознала, что мне и правда хорошо. В тот момент я наконец испытала то, что должна была испытывать. То, что описывают в книгах и показывают в некоторых фильмах.

– Да, – ответила я. – Да, мне нравится, – повторила чуть громче.

Когда все кончилось, он встал и отправился в душ, а я еще на пару мгновений осталась в постели, предаваясь этому новому блаженному чувству, этому осознанию, пока он копался в сложенных на стуле вещах.

Я не понимала, что он делает, пока он снова не подошел к кровати и не положил на тумбочку свернутую в рулончик пачку купюр, а потом повернулся, чтобы уйти.

– Что это? – спросила я, а он обернулся на меня и пожал плечами.

– Вроде так обычно принято?

И я все поняла.

Я не почувствовала, что пересекаю какую-то черту, когда взяла деньги. Это решение ничего для меня не значило. Выйдя из номера, я мгновенно забыла о произошедшем, отмахнулась от взлелеянной мной нелепой мысли, что моя жизнь может перемениться, – тем более что она лишь на секунду мелькнула у меня в голове, так что избавиться от нее оказалось довольно просто, зато теперь у меня, по крайней мере, были деньги; деньги, о которых никто не знал. То, что принадлежало только мне, – раз уж не досталось чего-то получше вроде любви.

Это был первый раз, когда со мной случилась подобная история с купюрами на тумбочке, но не последний. Хотя, полагаю, этот случай стал самым важным.

Я посчитала, что если и поступила неправильно, то причинила вред лишь себе самой, и то исключительно по глупости. Поддалась полнейшему, хоть и мимолетному, заблуждению, что заслуживаю чего-то большего. Особого значения я этой истории не придавала и уж точно не думала, что кто-то когда-то о ней узнает, хотя, как понимаю теперь, мне не следовало быть такой наивной.

Намного позже Дэвид расскажет мне, что они следили за всеми девушками, которые входили и выходили из вашингтонских отелей, где жили иностранные дипломаты. Никогда не знаешь, кто может оказаться полезным, какое наблюдение пригодится в работе.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

Арчи прижал кончики пальцев ко лбу. Губы Реджи превратились в тонкую белую линию.

– Ясно, – наконец медленно произносит Артур Хильдебранд. – Хорошо, миссис Шепард. Можете ли вы, пожалуйста, подумайте хорошенько, вспомнить, какую сумму господин Ларин оставил на… вы сказали, на прикроватной тумбочке?

– Ну, даже не знаю, – отвечаю я так же медленно, – точно не припомню. Но могу вам сказать, что часть ее я потратила на бутылку шампанского, когда вернулась в Даллас, а другую на маленькие золотые серьги-узелки, розовый кувшин из молочного стекла и такое же блюдо для подачи, скажем, шотландского печенья. Собственно, и все.

Артур Хильдебранд держится более невозмутимо, чем другие двое. Он смотрит на меня все так же спокойно и, кажется, немного рассеянно.

– И сколько это выходит? – спрашивает он.

– Примерно пара сотен долларов. Сумма была приличная.

– А какие нынче расценки на… – начинает Реджи, но замолкает, когда Хильдебранд поворачивается и бросает на него взгляд.

– И у вас не было чувства, – продолжает Хильдебранд, – пусть даже малейшего подозрения, что… за такие деньги положены некие дополнительные услуги?

– Это какие? – спрашиваю я, делая вид, будто представила себе что-то неприличное.

– Например, информация, – отвечает он. – Скажем, о вашем муже или о после́ Кэри.

– Вы что, не слушали? – спрашиваю я. – Я тогда еще даже не была знакома с Дэвидом. И тем более с послом.

Артур Хильдебранд улыбается мне.

– Может, какая-нибудь информация о вашем дяде? Например, о его работе в Комитете по международным отношениям?

– Честно говоря, я даже не знала, что дядя Хэл чем-то таким занимается, – говорю я, – в то время не знала.

– Но вы знали, – продолжает Артур Хильдебранд, – что президент Кеннеди планирует посетить Берлин, до официального анонса. И поделились этой информацией с Лариным.

– Я не думала, что это важно, – отвечаю я, пожимая плечами. – Мне лишь показался забавным комментарий Хэла о его прическе.

– В ГДР знали о визите президента задолго до того, как о нем было объявлено, – презрительно усмехнувшись, говорит Реджи. – Вы дали им время как следует подготовиться.

– Но в ту поездку не случилось ничего плохого, – говорю я, и Реджи моментально бросает в ответ:

– Или вы просто об этом не знаете.

Я не признаюсь им, что совсем недавно у меня были причины об этом задуматься. О том, какой ущерб я способна причинить.

Впрочем, теперь мне это известно.

– Двигаемся дальше, – говорит Артур Хильдебранд, хотя мне не кажется, что он готов насовсем оставить эту тему, – вы собирались рассказать о вашем знакомстве с послом.

– Мы почти добрались до этого, – говорю я и улыбаюсь. На глазах больше нет ресниц, которыми я могла бы кокетливо похлопать, но, надеюсь, мои интонации звучат убедительно. Глупышка Тедди. Грустная, глупая, красивая, неразумная Тедди.

7. Вилла Таверна

Пятница и суббота, с 6 на 7 июня 1969 года

Нужно было сбежать подальше от шумного веселья. От русских – шутов гороховых, а может, и совсем наоборот.

Дэвид больше не смотрел на меня, потому что Удо задал ему очередной вопрос о стандартах топлива, но наверняка обратил бы внимание, если бы меня вытошнило ужином, если бы я расплакалась или любым другим способом неизбежно отреагировала на Юджина, или Евгения, явившегося в резиденцию посла Соединенных Штатов и принесшего на своих дурацких лоферах от Ferragamo грязь моего прошлого в незапятнанную, сияющую, вылизанную дочиста новую жизнь.

К тому времени уже довольно много гостей вышли из-за стола, и мой уход не мог привлечь большого внимания, так что я сообщила Дэвиду, что иду искать дамскую комнату, и пошла к французским дверям самым быстрым шагом, который могла себе позволить, чтобы не выдать желания броситься бежать.

Мне действительно нужно было в дамскую комнату или любую другую, где можно было бы ненадолго уединиться, – куда-нибудь, где я заново научилась бы дышать. Оперлась бы о стену, пока не перестанет колотить дрожь, пока холодный пот, пропитавший мое чересчур облегающее платье, не высохнет.

В подобном состоянии, которое со мной иногда случалось, сердце у меня начинало громко и быстро биться, и мне казалось, что еще немного, и оно откажет. Казалось, что я парю, все тело покалывало бесчисленными иголочками, и возникало чувство, что это тело вовсе и не мое. Потом сводило желудок, в груди разливался холод – в последнее время я стала представлять, что там заключен осьминог, который щупальцами обвивает мои ребра и сдавливает сердце.

В первый вечер, когда мы наняли Терезу, она приготовила нам ужин по любимым рецептам со своей родины, и мы одно за другим пробовали блюда из свежей рыбы с соусом то из лимонов, то из белого вина, то из ярко-красных томатов, а потом Тереза подала осьминога. Его щупальца с лиловыми присосками были нарезаны на кусочки по пять – семь сантиметров и лежали на тарелке среди кружочков моркови и сельдерея.

Такие щупальца, по моим представлениям, и орудовали в моей грудной клетке, обвивались вокруг органов и сдавливали их, пока не перестану дышать, пока не остановится сердце. Я становилась маленькой серебряной рыбкой в хватке мощного, покрытого присосками щупальца, и осьминог утаскивал меня на дно моря и удерживал там, пока я захлебывалась водой.

Спотыкаясь, я неслась по внезапно опустевшей вилле – на пути мне не встретилось ни одной служанки, лакея или отбившегося от толпы завсегдатая вечеринок – и в конце концов оказалась в длинном коридоре, через который меня до этого поспешно провел Дэвид. Я прижала ладонь к стене и прислонилась к ней лбом – не хотелось запачкать восхитительную краску своим макияжем.

Интерьер холла был выполнен в нежном аквамариновом цвете, стены украшены позолоченной лепниной и картинами-медальонами, создающими иллюзию объемности, между колоннами. Даже кессонные потолки из дерева и выложенные плиткой полы были пышно декорированы, на стенах висели картины в золоченых рамах в стиле барокко.

Нужно было выбросить Юджина из головы. Выгнать из нее все мысли разом – я должна была забыть о его существовании. И кстати говоря, о своем существовании тоже, так что, не увидев ни на тумбе-греденции, ни на кофейном столике бокалов шампанского или недопитых коктейлей, которые могли бы выполнить эту задачу за меня, я решила отвлечься.

Медленно, не торопясь, ходила по залу, останавливаясь возле каждой картины. Должно пройти время, надо убедиться в том, что я не расплавлюсь, не растворюсь, не умру, когда вернусь на вечеринку и снова увижу Юджина или, не дай Бог, буду вынуждена с ним говорить.

С невидящим взглядом я стояла перед несколькими картинами, портретами состоятельных римлян и деревенскими пейзажами, но мысли проносились слишком быстро, и я не могла переключить внимание на живопись, пока наконец не почувствовала, как мной постепенно овладевает спокойствие, когда на одной из картин я увидела море. В углу стояла подпись: «Синьорини». Я слышала о нем – итальянский художник из группы маккьяйоли, работавший в манере, схожей с импрессионизмом. Я была знакома с маккьяйоли, потому что однажды мы приобрели небольшую картину похожего художника у одного торгующего предметами искусства грубияна – волосатого мужчины с пятнами пота на подмышках оксфордской рубашки, заявившего, что он приятно удивлен тем, что в Техасе наконец начинают интересоваться культурой.

– Вы весьма подкованы, – сказал он, нахмурив брови и глядя на меня так, словно я могу выкинуть еще какой-нибудь неожиданный трюк, чтобы развлечь его. Позже от посла Ее Величества в Италии я узнала, что иногда, когда англичане говорят «весьма», то подразумевают «не очень-то».

На картине в зале виллы Таверна был изображен прибрежный город, возможно, где-то рядом с национальным парком Чинкве-Терре, подумала я. Белые домики на зеленом холме спускаются к бледному морю, лазурному внизу картины, но выцветающему до белого, словно от блеска солнечных лучей, к горизонту. Перед этой картиной я задержалась; что-то в выцветшей воде, в белых очертаниях города на обрыве высоко над морем успокаивало меня.

Я вспомнила Капри, как от шума накатывающих волн становилось спокойнее и уютнее. Как будто кто-то тихо говорит «ш-ш-ш», как будто слушаешь биение сердца. Вспомнила дома с небольшими квартирами вдоль гавани и, чтобы утешиться, представила свою жизнь там – новую, анонимную, лишь я и никого больше. Как буду выращивать на балкончике прекрасные цветы в кашпо. Как по вечерами буду сидеть на неустойчивом кованом стульчике, курить свои Nazionale и смотреть на контейнерные суда, мерцающие как тлеющие угольки на горизонте, которые плывут в Неаполь и везут издалека всевозможные товары Дэвида: шины, радиоприемники, ящики Coca-Cola – для итальянцев, чтобы они в нас нуждались.

Мне вспомнились слова Сестрицы об океане. О его значимости – которую она смогла сформулировать лишь туманно, о моем месте в мире, о вечном и о том, что я никогда не бываю совершенно одна.

Не знаю, сколько я простояла так, рассматривая картину. Представляя себя внутри нее. Как там, должно быть, тихо, как спокойно. Ни Дэвида, ни Юджина, ни Марго, ни мамы с Хэлом. Ни Тедди.

Но спустя некоторое время поняла, что меня нет уже довольно долго и скоро кто-нибудь с вечеринки может отправиться меня искать, хотя в этом я не была уверена. По ощущениям, осьминог постепенно отпускал мою грудную клетку, уже не сковывал и не стеснял грудь, а напоминал о себе едва заметной пульсацией. Он свернулся в клубок прямо над поясницей, затаился за камнем или рифом, готовясь к нападению, но пока не представлял угрозы.

Поэтому я решила быть смелой, к тому же как только я успокоилась и начала мыслить здраво, то осознала, что Юджин – нет, теперь я должна была называть его Евгением Лариным, – скорее всего, даже не узнает новую Тедди, которой я стараюсь быть, ту, что живет в Риме с мужем-дипломатом. Так что я прошла обратно через виллу – и на этот раз все-таки по пути мне попалась пара бокалов шампанского, – вернулась к столикам в портике и обнаружила, что гости переместились дальше на лужайку.

Я зашагала по траве туда, где надеялась встретить Дэвида; прошла мимо Марго, беседующей с компанией незнакомых мне женщин, и помахала ей. Когда ей показалось, что я отошла достаточно далеко, а может, ей просто было все равно, Марго сказала стройной женщине рядом:

– В этом платье она выглядит как сарделька в оболочке. Просто смешно.

– Тише, – ответила женщина, впрочем, улыбнувшись.

Я могла бы разозлиться, но мне всегда было проще поддаться обиде, к тому же, если бы я обернулась и крикнула в самодовольное худое лицо Марго: «Это Valentino!» – вряд ли бы это что-то изменило, ведь она явно ничего не смыслила в высокой моде; ей это и не было нужно. С ее большими глазами и худенькими, как у олененка, ножками Марго смотрелась бы хорошо в любой вещи, сдернутой с вешалки в ближайшем супермаркете. Я была почти уверена в том, что на ней платье из полиэстера, которое наверняка никто не подшивал по фигуре, пусть даже за несколько часов до мероприятия, как мое, но она все равно выглядела элегантно и привлекательно.

Я не могла тратить время еще и потому, что изо всех сил высматривала Евгения Ларина, при этом стараясь не встретиться с ним глазами или случайно не столкнуться лицом к лицу. Еще надо было отыскать мужа. Похоже, нам пора было уходить.

Я представляла, как нахожу Дэвида, провожу рукой по его спине и говорю, что искала его и что хочу, чтобы он отвез меня домой. И может, тогда он решил бы, что мне не терпится заняться с ним любовью, или по крайней мере обрадуется тому, что я хочу спать. Что я ответственная Тедди, не желающая задерживаться на вечеринке допоздна. Я надеялась, что, когда отыщу его, он все поймет, отвезет меня домой, защитит – и мне будет спокойно; рядом с Дэвидом я часто чувствовала себя в безопасности. Иногда, когда он меня обнимал, обволакивал своим крепким телом, мне казалось, что еще чуть-чуть, и я исчезну.

Впрочем, я поняла, что вечер еще не подходит к концу, когда наконец увидела Дэвида вдалеке, у высаженных в ряд кипарисов. Он увлеченно беседовал с послом – самим Волком – и его женой Линой.

Лина Монтгомери – под этим именем она была известна в дни своей голливудской карьеры. Их с Волком невозможно было спутать ни с кем другим: обоих я видела в фильмах, хотя не считала, что от этого знакома с ними ближе. То, что однажды их лица высветились передо мной на экране, как одна из картин на школьном проекторе, делало их лишь еще бо́льшими незнакомцами в моих глазах.

– Моя жена, – объявил Дэвид, когда я присоединилась к их компании.

Иногда, когда нужно было выдернуть себя из глубоких размышлений, я прибегала к одной небольшой уловке. Если требуется удерживать себя в настоящем или хотя бы совсем уж не раскисать, я как можно сильнее сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. В этот раз благодаря длинным перламутровым ногтям из салона сработало особенно хорошо. Когда я подошла к Дэвиду, послу и его жене, то уже почти вернулась к реальности. Настолько, насколько вообще была способна это сделать.

Подойдя ближе, я протянула руку, по-прежнему ощущая жгучую боль в ладони.

– Тедди Хантли Карлайл, – представилась я, а потом, опомнившись и осознав, что так будет правильнее, добавила: – Шепард.

Я знала, Дэвиду не понравится эта задержка, учитывая его негодование по поводу моей старой фамилии в монограмме. Но ничего не могла поделать: я забыла, кем должна была быть.

Посол – Волк – схватил мою ладонь.

– Хантли! – произнес он бесстрастным вкрадчивым голосом своего персонажа-ковбоя. – Знаем такую фамилию. Отец, не так ли?

– Дедушка. И дядя Хэл.

– Хэл Хантли! Передайте ему спасибо, когда встретите. Те тридцать тысяч решили мою судьбу в Сан-Бернардино в шестьдесят втором.

– Уоррен никогда не забывает имен и сумм, – сказала его жена и протянула мне руку.

Ее голос тоже звучал точно так, как в фильмах. Тихое мурлыканье женщины-сердцеедки из десятка черно-белых детективных картин. Я осознала, что прежде никогда не видела ее в цвете, даже на фотографии; розовый румянец на длинных скулах вместо серых теней под ними, бледно-рыжие, а не серебристые волосы. Лицо Волка было таким же загорелым, а глаза такими же синими, как в цветном фильме «Неделя на Рио-Гранде».

– Ну какая вы красавица, – сказала Лина, чмокнув меня в обе щеки, и взяла меня за плечи перед собой. – А ваши чудесные светлые волосы!

– Вот она, женщина техасского сорта, – сказал Волк, и по его тону я поняла, что он имел в виду «техасские размеры». Мои рост и фигуру.

Дэвид улыбнулся, сжав зубы.

Они были очень добры, а я была очень взволнована этим знакомством и даже не имела возможности извиниться за то, за что хотела бы извиниться – то есть за все, – попросить их, чтобы они вошли в мое положение или просто закрыли на все глаза и не выясняли ничего о Евгении Ларине, поэтому сама не заметила, как жалобно залепетала:

– Мне так жаль, – сказала я, немного запинаясь, – так жаль, что вам пришлось в последний момент искать мне место…

– О, пустяки, – ответила Лина, перебив меня. Став моим спасательным кругом. – Нет-нет, мы были так счастливы узнать, что наш Дэвид женился! Хотя, конечно, и молчал об этом неделями, верно, негодник?

Она погрозила ему пальцем, впрочем, не выражая никакого осуждения; я все больше убеждалась в том, что другие женщины постоянно флиртуют с моим мужем.

Волк, прищурившись, уставился на меня. Мне показалось, что он пытается применить ко мне суровый взгляд своего персонажа, и на секунду запереживала, что он заберется ко мне в душу, увидит Евгения и спросит про него.

– Итак, мисс Хантли… То есть миссис Шепард, – он кивнул на Дэвида, – неужели муж прятал вас из-за гнусных сплетен о том, что нам с вашим дядей придется сразиться за выдвижение в семьдесят шестом?

Какое облегчение – все-таки его не интересовали я и мое прошлое. Кому вообще было дело до семьдесят шестого? Точно не мне и не тогда. Мне все равно и сейчас. В любой день любого года Хэл что-то планирует, сложно поспевать за объектами его интереса.

– Если вообще решу баллотироваться, – добавил Волк, ухмыльнувшись, – но, разумеется, я не делаю никаких заявлений.

– Семь лет – долгий срок, – мягко сказала Лина. – Точно нет смысла обсуждать это прямо сейчас.

Волк рассмеялся.

– Думаешь, Хэл Хантли уже не начал все планировать? Семь лет – ничто для извечного демона, сидящего в этом человеке, и, если Хэл умрет, прежде чем станет президентом, демон просто покинет его тело и найдет себе новую оболочку. Скажите, что я не прав, миссис Шепард.

Последней успешной картиной с участием Волка был фильм ужасов, где он сыграл католического священника, – оттуда, полагаю, и взялись разговоры о демоне. Но мой мозг работал слишком медленно, чтобы придумать ответ.

– Ах, я… – я беспомощно посмотрела на Дэвида.

– Я вас поддразниваю, – сказал Волк, и, когда он улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. – Может, с вашим дядей я и не собираюсь церемониться, но к вам у меня никаких претензий.

– Вы правда очень красивы, – сказала Лина, крепко сжимая плечо мужа, чтобы не позволить ему пуститься в опасный водоворот. – Вам надо было стать актрисой.

Она повернулась к мужу:

– Не правда ли, Уоррен? В Paramount Pictures ее оторвали бы с руками. Сногсшибательная блондинка.

– На самом деле Тедди изучала искусство, – сказал Дэвид. – В Южном методистском университете.

Не в его духе было этим хвалиться – после свадьбы он стал говорить о моей работе в Фонде Хантли как о простом увлечении, – но, полагаю, Дэвид хотел дать понять: «Моя жена ни за что не пошла бы в актрисы». Он не придавал большого значения изобразительному искусству, но и оно было посерьезнее, чем Голливуд.

– Художница! – воскликнул Волк. – Вот это да.

– Я не художница, – сказала я. – Я изучала историю искусств. До переезда сюда работала в музее.

– В семейном музее, – добавил Дэвид, – в Далласе.

Сложно было понять, зачем он это сказал, – чтобы пояснить, что работа досталась мне по знакомству, так что шибко восхищаться не стоит, или чтобы подчеркнуть, что моя семья настолько богата и Волку следует с нами считаться.

Меня изматывала эта необходимость додумывать, что имеет в виду Дэвид. Вы скажете: «Может, он просто говорит то, что думает». И ошибетесь. За словами Дэвида всегда стояло нечто большее.

– Тогда вам стоит взглянуть на предметы искусства в резиденции, – сказала Лина, – их там столько, что глаза разбегаются! Как и в посольстве.

– Знаю, – ответила я. – У вас на стене море.

– Что-что, Тедди? – нервно усмехнулся Дэвид.

Его рука лежала у меня на талии, и он тихонько ущипнул меня за бок, немного потеребив в руке ткань и бусины. Он наверняка даже не заметил, как сделал это.

Я понимала, что это звучит глупо; иногда у меня плохо получалось складывать слова в предложения, особенно после ужасного потрясения и пяти лишних бокалов.

– Прошу прощения, я имела в виду картину с морем. Синьорини. Такая красота.

Очень болели ноги, платье стягивало тело. Я представила свой желудок, раздутый от изысканных блюд с ужина, а сверху залитый пеной из пузырьков шампанского, и то, как это все в любой момент может отправиться обратно вверх по горлу.

Лина доброжелательно улыбнулась:

– Значит, вы уже разбираетесь в нашем искусстве больше, чем я! Здесь чего только нет, а я и понятия не имею, что это и откуда. А знаете, – теперь она смотрела на мужа, а тот смотрел на меня, – нам бы не помешала ваша помощь. Мы уже давно планировали каталогизировать и отреставрировать предметы искусства в резиденции и в посольстве, но все нет времени. А скорее, даже средств. Быть может, нам удастся привлечь к делу вас?

– О, – ответила я и уже подготавливала более осмысленный ответ, когда Дэвид сказал:

– Тедди подумает над этим, не так ли?

Последние три слова он произнес, сверля меня непроницаемыми глазами-озерами, и это прозвучало как предупреждение. Возьми себя в руки, Тедди.

Я ощутила на себе взгляд посла и задумалась: заметил ли он, что я уже не помню, сколько бокалов шампанского выпила, и это если не считать вина за ужином?

Ступни горели; туфли цвета кошачьей мочи не были предназначены для того, чтобы столько времени проводить на ногах. В них я должна была только пройти к алтарю, обрести Новую Себя, – впрочем, этому они гораздо больше поспособствовали на приеме в резиденции посла, нежели в далласской ратуше.

У меня слегка закружилась голова. Я начинала чувствовать себя так, будто перестала быть частью мира или по крайней мере оказалась на один шаг в стороне от него. Так чувствуешь себя на пляже или под феном в парикмахерской. Мне это понравилось. И я испытала прилив смелости.

Как замечательно было чувствовать, что меня окружают вниманием – или хотя бы не устают уверять в том, что я прекрасна, – Волк с женой, голливудские знаменитости, по-настоящему, искренне интересовались мной, и где-то на задворках сознания, наверное, прямо под восхитительным облаком волос, я по-прежнему испытывала страх оттого, что кое-кого из гостей вечеринки не должна была видеть и даже знать. Но эти прекрасные влиятельные люди были так добры ко мне, что я решила: конечно, все будет нормально. Все будет хорошо, никто мне не навредит.

И помимо этого – чувства собственной неприкасаемости – дальше я мало что помню ясно. По понятным причинам я пыталась восстановить в подробностях продолжение той ночи, но помнила лишь отдельные моменты, образы, отголоски.

Помню ярко-алый кончик сигареты, выписывающий арки света в воздухе, рассыпающийся искрами, подобно фейерверку, от моих дуновений. Как держала ее в изящных руках с длинными перламутровыми ногтями.

Дэвид ненавидел курящих. Помню, как посол прикрыл мою сигарету ладонями, чтобы поджечь.

Помню, как спросила Волка про бассейн, о котором была столько наслышана; кажется, я объяснила ему, что у нас в загородном клубе в Далласе был подобный и мне его не хватает. Почти уверена, что он предложил мне пользоваться бассейном на вилле Таверна в любое время, когда пожелаю.

– Пойдем посмотрим, – предложил, кажется, Волк, а может, это была я, а может, я сама себя пригласила, и взял меня под руку. – Поменьше, чем у нас в Монтесито, – вроде бы сказал он, а может, это было уже позднее, – но тоже неплох. Единственное спасение в эту чертову жару.

Я уверена, или мне так помнится, что я вопросительно взглянула на Дэвида, а он ответил «иди», хотя вряд ли был доволен происходящим. Он бы ни за что не стал подрывать авторитет посла, как бы ему ни было отвратительно то, что я выставляю себя на посмешище. Я точно знаю, что Дэвид отправился с нами, потому что позже он сам рассказал мне об этом; как я опиралась на посла, чтобы не упасть, как сняла туфли, чтобы пройтись босиком по газону.

Трава была влажной, может, от вечерней росы, а может, от разбрызгивателей, и я чувствовала грязь ступнями, кажется, даже слышала кваканье лягушек, а может, это монотонно стрекотали цикады – их было едва слышно за звоном фужеров, смехом, пением и робким дребезжанием гитарных струн.

Помню, как мы петляли между группками людей, разбросанными по всей территории виллы Таверна, пробираясь к бассейну, через каждые пару шагов останавливались поздороваться с людьми, с которыми, по словам Волка, я должна была, просто обязана была познакомиться, и мне периодически казалось, что я вижу в толпе кого-то знакомого – смеющиеся ярко-красные губы, запрокинутая голова с блестящими темно-каштановыми завитками, – но, конечно, точно сказать не могу. Зато могу рассказать о людях, с которыми действительно познакомилась в тот вечер, о принцессах, графах, сэрах и кинозвездах, поскольку виделась со многими из них на следующих приемах и все без исключения отмечали, как очаровательна я была той ночью, как мила и жизнерадостна.

Еще бы они так не сказали, считал Дэвид. Просто не хотели показаться грубыми, а потому не признавали, что я вела себя как дура.

Не помню, встретилась ли я с Ага-ханом. Не знаю даже, был ли он еще на вечеринке. Не помню, знакомилась ли с его аристократичной красавицей-невестой. Сомневаюсь, что она была так же пьяна, как я.

Все время, что я жила в Риме, до меня доходили разговоры о знаменитых безбашенных вечеринках Волка. Поговаривали, что люди плавали в бассейне нагишом, когда более консервативные гости расходились по домам. Но в ту ночь, клянусь, я лишь зашла в воду по щиколотку. Зашла по щиколотку и немного расстегнула платье, чуть-чуть, сзади, потому что оно стало слишком тесным после всего выпитого мной шампанского. Или выхлебанного, как выразился Дэвид. Больше я не раздевалась; я не помню многого, но в этом уверена точно.

Тот голубой бассейн и лампочки по периметру – последнее, что я помню. Ноги в прохладной воде, ее чудесный цвет, легкая зыбь и то, как добры были ко мне все гости; как все стояли у бассейна, играла итальянская гитара, звучал смех и сверкали улыбки. В Риме все были так добры, так дружелюбны. Едва ли кто-то мог себе представить, что случится дальше.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– И если вы когда-нибудь услышите другую версию событий, если кто-то вам скажет, что той ночью я плавала у посла в бассейне обнаженной прямо на глазах у почетных гостей и так далее и тому подобное, знайте, что это наглая ложь, – говорю я.

– Это не… Никто не говорит… – начинает Арчи, а потом Реджи перебивает его, почти переходя на крик.

– Миссис Шепард! Все, довольно. Если вы нам все не расскажете, мы сделаем вашу…

Артур Хильдебранд смотрит на него с упреком, и впервые за долгое время я благодарна за то, что дядя Хэл – настоящая акула политики. Наверняка он единственная причина, по которой меня совсем еще не прижали к стенке. Боятся, что с высоты своего поста в Комитете по международным отношениям он может воспротивиться такому неподобающему обращению с племянницей.

На самом деле ничего подобного; скорее всего, при нынешнем положении дел Хэл, напротив, поддержал бы подобные методы, но об этом они узнают лишь минимум через несколько часов, когда смогут с ним связаться.

– Не знаю, видела ли я еще в ту ночь Евгения Ларина, – говорю я, – если вас это интересует. Или других русских. И не помню, обсуждала ли его с кем-то из новых знакомых. Полагаю, об этом вы собирались меня спросить?

Реджи, кажется, потерял дар речи. Не сказала бы, что он побагровел от злости – все же для подобной реакции он слишком компетентен. Но ему явно нехорошо.

Артур Хильдебранд молчит. Мне не слишком нравится тишина.

– М-м-м, – произношу я и гляжу на ногти. Слышу, как Арчи вздыхает, вероятно, от раздражения. Такой звук вполне мог бы издать мой муж.

– Ну что? – говорю я, покусывая кутикулы. На левом мизинце акриловое покрытие немного отходит, и я подцепляю его ногтем другой руки и начинаю отколупывать.

– Что? – откликается Реджи.

– Я рассказала, как познакомилась с Волком. Что еще вы хотите знать?

Арчи снова вздыхает и спрашивает:

– Как часто с тех пор вы бывали в резиденции посла? Или в самом посольстве?

– О, тысячу раз, – отвечаю я.

– Расскажите, – говорит Арчи и ободряюще улыбается.

Мне не нужно обладать опытом Юджина – Евгения – в разоблачении лжецов, чтобы понять, что улыбка фальшивая.

8. Виа делла Скала

Суббота, 7 июня 1969 года

Когда я проснулась, голова раскалывалась от боли, Дэвид гладил меня по плечу. Теплая рука, шелест простыней.

Я не помнила, где была прошлым вечером, и, даже когда сообразила, так и не вспомнила, как мы добирались до дома. Как заснула, я тоже не помнила, но резко открыла глаза, а он был рядом, гладил меня.

Жалюзи были закрыты, в темной спальне стояла духота, хотя по часам на тумбочке я поняла, что уже почти одиннадцать и солнце наверняка стоит высоко в небе. Как давно проснулся Дэвид? И было ли у него время увидеть, во что я превратила квартиру в его отсутствие? Единственное, что я разглядела с кровати, – кучу вещей, скинутых на стуле у окна, выглядело это безобразно. На спинке висел бюстгальтер, его лямки сползали вниз как щупальца. Дэвид терпеть не мог беспорядок.

Он ничего не сказал, только прильнул ко мне. Я лежала к нему спиной, и он так и держал меня, быстро скользя ладонью вниз по моей груди, потом медленнее по внешней, внутренней стороне бедер. Дэвиду не нравилось касаться моей груди; наверное, он считал ее слишком большой.

Закончив, он прошептал мне на ухо:

– Доброе утро, Тедди, – а когда я повернулась к нему лицом, понюхав мои волосы, добавил: – Кажется, тебе пора в душ.

– Мы поздно вернулись, – сказала я, будто он не был вчера со мной. – Вечеринка же и… Сам знаешь.

– Ну, для меня, – ответил Дэвид, – это была работа.

– Прости, – сказала я. – Я собиралась вымыться перед сном. Наверное, пахну как пепельница.

– Скорее, как пивоварня, – ответил Дэвид. – Пойду приготовлю кофе, – добавил он, потом встал и начал одеваться. – Принести тебе в постель?

Он делал так в первые недели – носил мне кофе в постель, как будто я хрупкая и нежная и обо мне нужно заботиться. Поначалу я не понимала, что должна была отказываться. Что это я должна была стоять на кухне и варить ему кофе, готовить завтрак, что, оказывается, это нечто само собой разумеющееся. Он никогда не требовал. Не наказывал. Просто со временем давал понять, в чем именно я не оправдала его ожиданий.

– Нет, спасибо, – сказала я, – встретимся на кухне.

Хотелось ответить: «Да, принеси, позаботься обо мне, позволь мне поваляться в постели».

Но я промолчала. Ко мне вспышками начинали возвращаться воспоминания о прошлой ночи – безмятежный голубой бассейн, кипарисы на фоне ночного неба. Струйка дыма из моего рта, нехорошая ухмылочка Волка. Недовольное лицо Дэвида, бледная кожа под веснушками, пристальный взгляд.

Блестящие карие глаза мужчины, взгляд хищника, который я уже видела прежде.

– Как-то здесь темно, Тедди, – сказал Дэвид. – Впустим-ка немного света.

Со звуком, похожим на застегивающуюся молнию, он поднял венецианские жалюзи, и я натянула простыню на голову, чтобы укрыться от хлынувшего в окно света.

Вспомнились яркие вспышки накануне – фотографы, снимавшие нас на входе в резиденцию. Я вдруг поняла, что прошлой ночью, позднее, могли быть сделаны и другие фотографии, и если бы я их увидела, то по кусочкам восстановила бы все события; с другой стороны, от мысли о том, чтобы увидеть доказательства и все вспомнить, мне стало нехорошо.

– Ах, она не выспалась, – заметил Дэвид, как будто обращаясь не ко мне. – А вот прошлой ночью была полна сил, танцевала на газоне, все уши послу прожужжала.

Думаю, нет нужды говорить, что тон его был саркастичен.

Когда я наконец стянула с головы простыню, Дэвид стоял у окна и одним пальцем, словно это был грязный коврик, держал перед собой рубашку.

– У меня есть хоть одна чистая рубашка? – спросил он. – Мне нужно на работу, я не могу пойти в этой.

– Почему, что с ней не так? – сонно спросила я. – И сегодня разве не суббота?

– Я повесил ее на стул поверх полотенца, которое ты оставила. Я не знал, что оно еще сырое.

Я напрягла память – и правда, приняв ванну перед приемом, я забыла отнести полотенце на место.

– Прости, не знаю, как так вышло, – солгала я. Я часто притворялась глупой, чтобы не быть безответственной в глазах других. Так безопаснее. – Кажется, чистых больше нет.

Я точно знала, что нет, потому что не выстирала их, а Тереза не приходила уже много дней.

– Ничего, – ответил Дэвид, надел рубашку и застегнул пуговицы. – Во влажной даже приятно. Освежает.

Я рассмеялась и наконец встала с кровати. Подошла к мужу и помогла с оставшимися пуговицами. Поцеловала его.

Иногда мой Дэвид был забавным. На секунду мне удалось подавить судорожное, жгучее чувство в животе, вернувшееся с одним из воспоминаний о прошлой ночи, – как Дэвид взял меня жесткой хваткой и повел, босую, через виллу Таверна, шепча: «Тедди, перестань позориться», а посол кричал нам вслед: «Ну-у, пусть останется!»

Старалась не думать и кое о чем другом, что узнала той ночью. Невозможно было бы избегать этой темы вечно, но тяжесть и боль в голове позволяли временно отложить эти размышления.

– Иди-ка прими ванну, Тедди, – предложил Дэвид, положил руки мне на бедра и подтолкнул меня к ванной комнате. Легонько шлепнул так, как подстегивают лошадь, чтобы продолжала шаг, хотя Дэвид ничего не понимал в лошадях. Это была причина, по которой дядя Хэл не доверял ему, как я подслушала из его разговора с моим отцом.

Набрав ванну и погрузившись в воду, я почувствовала себя гораздо лучше. Такая простая хитрость, но я всегда забывала о ней в трудную минуту.

Иногда, когда Дэвид говорил, что не видел, мылась ли я сегодня, или что у меня грязные волосы, я уходила в ванную, включала воду, чтобы ему было слышно, а потом садилась на край ванны и, ковыряя ногти, ждала, пока не пройдет достаточно времени. Не знаю, зачем я это делала. Просто иногда так не хотелось тратить силы на то, чтобы вымыть голову, снять макияж, а потом нанести его снова. Я всегда пахла более или менее хорошо, но ему, по-видимому, хотелось ощущать запах мыла. Он всегда хотел, чтобы я была чище, чем есть.

Хотя обычно после того как я принимала ванну по-настоящему, мне и правда становилось лучше. Порой, когда Дэвид уезжал в Милан, Неаполь или в каких бы еще местах не пропадал, я целые дни проводила в кровати, и со временем мне начинало казаться, что я никогда уже не встану, но как только я заставляла себя оторваться от постели, шла мыться и выпивала утреннюю или, скорее, полуденную чашку кофе, то снова чувствовала, что могу со всем справиться, по крайней мере какое-то время.

После ванны я пару минут помучилась перед гардеробом, глядя на скомканные на полках вещи. Нужно было подобрать что-нибудь подходящее – одеяние раскаивающейся грешницы. В конце концов я достала черно-белое платье в «гусиную лапку» из легкого поплина. Оно было чистым, не сильно мятым, длиной до икры и с высоким воротничком, а если накинуть черный кардиган с коротким рукавом, даже Дэвид одобрит мой выбор.

Я уже не буду выглядеть девушкой, веселящейся допоздна и оставляющей по всей квартире мокрые полотенца и грязную посуду. Девушкой, которая снимает туфли и заходит в бассейн посла Соединенных Штатов. Если выберу сандалии и соберу волосы в хвост, надену золотые серьги-кольца, подаренные папой на мой прошлый день рождения, и возьму соломенную сумку с кожаным ремешком, которую купила на Капри, мне совершенно нечего будет предъявить.

Занятно, но в некоторые дни, подбирая себе образ, ты представляешь себя в начале нового пути. Начинаешь верить, будто твой внешний вид способен что-то исправить.

Когда я наконец зашла на кухню, Дэвид подошел ко мне, вдохнул запах моих чистых волос и сказал:

– Молодчинка.

С платьем я тоже угадала, судя по тому, как он похлопал меня по плечу, надежно скрытому под кашемировой вязкой. День обещал быть жарким, и, если я вспотею, от меня будет пахнуть мокрой шерстью, но, по крайней мере, Дэвид не сможет возмущаться, что я слишком оголяюсь. Тем более поводов для недовольства и так было предостаточно.

Я взяла с плиты кофейник и налила эспрессо, а сидящий за столом Дэвид намазал себе тост маслом и развернул газету. До нашего знакомства он два года жил в Вашингтоне и учил итальянский, готовясь к будущей должности, но язык по-прежнему давался ему нелегко, поэтому каждое утро он просматривал газету, замеряя, как далеко по тексту сможет продвинуться, не встретив ни одного незнакомого слова.

Я даже не пыталась.

Тереза тоже была на кухне, что-то бормотала над грудой грязных тарелок. Я не слышала, как она пришла. Неужели она пробыла в квартире все утро? И находилась ли здесь, когда мы с Дэвидом занимались любовью, слышала ли нас, хоть мы обычно и ведем себя тихо, а может, просто догадалась, что у нас происходит?

Посуда. Моя личная гора черепков. Я ощутила внезапную связь с римскими домохозяйками, так часто и в таком количестве выбрасывавшими амфоры в канаву в Тестаччо, что образовался целый холм. Всех своих проблем я бы таким способом не решила, но, если бы смогла выкидывать тарелки в окно, это было бы неплохое начало.

Я вдруг поняла, что кофе сварила Тереза, а значит, Дэвид все-таки разыгрывал спектакль, когда предлагал принести его мне в постель.

– Не мойте посуду, – сказала я Терезе, – я сама.

Я представила, как открываю окно и швыряю на улицу эти тарелки со сколами, синие с ивами, шедшие в комплекте с квартирой, и не сочетающиеся с ними кружки в розочку: одна, дзынь, вторая, дзынь, третья.

Тереза нацепила перед Дэвидом улыбку и ответила: «Grazie, signora»[12], но мы обе понимали, что это лишь игра. Когда Дэвида не было дома, я копила тарелки по несколько дней, пока они не вырастали в огромные стопки.

Когда Дэвид ушел, я заплатила Терезе сверх обычной суммы. Даже не попыталась убедить себя в собственной щедрости: мы обе знали, что это благодарность за то, что она мне подыграла. Но, если уж на то пошло, Дэвид действительно был с ней скуп; взяв Терезу на работу, он поспрашивал у коллег в посольстве, сколько они платят своим домработницам, и стал выдавать ей наименьшую из предложенных сумм. Вполовину меньше того, что я платила бы домработнице в Далласе, что я и попыталась ему объяснить. «Мы не в Далласе, Тедди, – ответил он. – Ты же не хочешь искусственно взвинтить цены на рынке?» Поэтому я взвинчивала их у него за спиной.

Я стояла у раковины и рассеянно терла тарелки, так, будто занималась этим каждое утро, будто каждый день вставала, делала уборку и расставляла все по местам, а Дэвид сидел за столом, держа перед собой развернутую газету. Подозреваю, что так делал его отец – сидел перед ним с газетой за завтраком, и Дэвид перенял эту привычку.

Хотя в нашем доме не было ничего, что выдавало бы в нем отца, – ни детских кружечек, блюдец, вилок и ложек, ни нежного скрэмбла на завтрак. Ни ребенка.

– Ну что, – наконец сказал Дэвид. – Понравилась тебе большая голливудская гулянка?

В последнем слове слышался сарказм.

– Вполне, – ответила я. – Все было здорово.

– Рад слышать, – сказал Дэвид, не отрываясь от газеты.

И тут, конечно, мне стало понятно: сейчас что-то будет.

По счастливой случайности Тереза вышла из кухни подальше от грядущего скандала. Наверное, отправилась в спальню собирать разбросанные мной полотенца на стирку и воссоздавать в доме хоть какое-то подобие порядка.

Я оперлась о столешницу с чашкой кофе в руках и ждала. В голове по-прежнему пульсировала боль, поэтому сил на тревогу почти не оставалось, но что-то вихрилось в животе, и я почти не сомневалась, что это страх. Залитый шампанским и подступающей от него запоздалой тошнотой, но все-таки страх. Евгений Ларин… Вашингтон… Мой медлительный бестолковый мозг не осмеливался даже выстроить эти слова в предложение.

Наконец Дэвид согнул газету пополам, потом еще пополам. Положил точно параллельно краю стола. И поднял на меня глаза.

– Тедди, – начал он. – Тедди, я не знаю, что с тобой делать.

Казалось, меня вот-вот вырвет. Я молча ждала.

– Буду с тобой честен, – сказал он, и пусть на мгновение, но я почувствовала себя готовой услышать, что он все знает. О Евгении, о том, какая я на самом деле под этим кашемировым кардиганом и чистыми волосами.

– Ты опозорила меня, – договорил он, и я вздохнула с облегчением.

Дэвид очень четко и спокойно изложил все свои претензии. И не только касательно прошлой ночи; я не ошибалась, когда думала, что он за всем наблюдает и все взвешивает. У него был готов целый список моих неблагоразумных поступков, начиная со дня нашего знакомства, – ведь «ей-богу, Тедди, нельзя уходить с мужчиной в первый же день знакомства, как бы я ни был рад тому, что этим мужчиной оказался я».

Но ничего из его списка не было близко к самой сути. Там не было по-настоящему стыдных вещей, того, что действительно делало меня плохим человеком. Он не знал о Евгении Ларине, в этом можно было не сомневаться. Это не очень спасало положение, ведь русские никуда не делись, и все-таки мне стало немного спокойнее.

Как я узнала, мои поступки отличались тревожным уровнем импульсивности. По словам Дэвида, он не понимал, в каких ценностях меня воспитывали, и впервые после того, как я осознала, что ему ничего не известно о моем бывшем любовнике, по крайней мере пока, я запереживала. Я боялась, что он может рассказать маме или дяде Хэлу о моем поведении. О вечере нашего знакомства. Да обо всем – по крайней мере из того, что знал сам.

Теперь я его жена, объяснил Дэвид, представляю его, и если не хочу разрушить брак, то должна доказать это на деле. Что именно – что я его жена или что не хочу разрушить брак, – неважно. Все сразу.

Больше никаких трат на платья от Valentino и подобные вещи, сказал он. Точнее, я могу тратить деньги как пожелаю, но буду получать лишь полторы тысячи долларов в месяц, их он будет снимать с нашего общего счета и выдавать мне наличными – сумму, между прочим, превышающую зарплату большинства мужчин, а они на нее содержат целые семьи, и вообще Дэвид планировал давать мне как минимум вдвое меньше денег, этого вполне хватало бы на траты по дому и мои собственные нужды, но пообещал моей семье, что обеспечит мне примерно тот же стиль жизни, к которому я привыкла.

– Ты должна научиться себя контролировать, Тедди, – пояснил он. – Я не должен делать это за тебя.

Он ожидал, что я буду благодарна – в конце концов, он пытается помочь. Я должна вести себя как взрослый человек. Научиться заботиться о себе, иначе никогда не смогу позаботиться о своей семье.

Мне стало ясно – никакого ребенка не будет. До тех пор, пока я не повзрослею.

– Мы вернемся к этому разговору, – объяснил он, – через пару месяцев. Сначала посмотрим, как ты будешь справляться.

Честно говоря, я была готова схитрить и заявить, что все вышло случайно, как сделала одна моя знакомая из университета, когда парень так и не подарил ей кольцо в течение выпускного года, но Дэвид был очень осторожен. Он не всецело доверял мне решать этот вопрос, если вы понимаете, о чем я; не хочу выходить за рамки приличий, так что не буду в подробностях расписывать его методы.

Я искренне хотела стать ею – женщиной, которой он мог бы доверять, которую бы любил; подругой и спутницей жизни. Фантазировала о том, какая она – жена Дэвида. Женщина, которой я ненадолго стала в наш медовый месяц, просыпалась посмотреть на рассвет и была довольна каждым мгновением, магией каждого дня, прогулкой с мужем по узенькой мостовой, пузатыми лимонами на деревьях, теплым солнцем и чувством, что мир поспел для нее. Казалось, мир – это щедрое гостеприимное место, а не ловушка и не поле боя.

Поэтому тогда, на кухне, в скромной одежде и с чистыми блестящими волосами, я поклялась стать лучше. И немножко поплакала, чего, я уверена, от меня ждали, а потом мы обнялись, он поцеловал меня, но не в губы, а в лоб, и в по-прежнему влажной белой рубашке ушел на работу.

А потом, расхаживая взад-вперед по кухне и пытаясь придумать, как измениться к лучшему, я поняла, что никогда не смогу стать такой женщиной. И стала фантазировать о побеге: как выбегаю из дома, сажусь в такси или ловлю попутку, и незнакомец везет меня вдоль всего побережья, на Капри или в один из городков, мимо которых лежит путь к острову – может, даже в тот самый с картины, если бы я только знала, где он находится, – и как я живу в небольшой квартирке, как себе и представляла…

Пока я с головой была погружена в мечты, зазвонил телефон, и я тут же, не дожидаясь второго гудка, сняла трубку – Лина Монтгомери приглашала меня на обед.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? – спросила она и рассмеялась, когда я ответила:

– Да ничего.

– Просто «ничего»? Приходите на обед, выпейте бокальчик вина, мы быстренько приведем вас в чувство. Дорогая, как вы нас вчера повеселили; все только об этом и говорят!

По моему опыту, нет ничего хорошего в том, что все о тебе говорят, даже если говорят приятные вещи.

Но чем еще заняться, я не знала, а оставаться в квартире одной не хотелось – Тереза уже ушла, к тому же я все равно не посмела бы отказать жене посла, так что я снова отправилась на виллу Таверна, в этот раз на такси, поскольку Дэвид меня отвезти не мог, а добираться пешком не было времени.

9. Вилла Таверна

Суббота, 7 июня 1969 года

Днем вилла была еще прекраснее – нежно-персиковые стены главного здания, залитые лучами ясного летнего солнца, казались еще более притягательными. Прошлым вечером я так нервничала, ковыляя по длинной подъездной дорожке под руку с разгневанным мужем, что не успела оценить всю эту красоту: навес из плюща над входом, тонкие, как папиросная бумага, ярко-розовые и цвета фуксии бутоны бугенвиллеи, расползающейся по фасаду. Фигурно подстриженные самшиты в каменных вазонах, расставленных у коринфских колонн портика, и спускающиеся по бокам вистерии. Как и с большинством других примечательных вещей в Риме, невозможно было сказать, сколько лет этим вазонам и колоннам – двадцать или две тысячи.

Мужчина во фраке и с белыми перчатками – полагаю, это был дворецкий – открыл дверь и, цокая каблуками начищенных туфель по расписной плитке, провел меня через прихожую в сад за домом, где я сидела под звездами всего несколько часов назад. А потом, если верить Дэвиду, сняла обувь и, едва держась на ногах, бродила по лужайкам, танцевала и выставляла себя на посмешище. Лицо вспыхнуло от стыда, но я быстро успокоилась – в конце концов, ведь Лина сказала, что со мной было весело?

Не осталось ни следа от вчерашних длинных столов со строгой сервировкой, десятков позолоченных стульев Chiavari, посуды из стерлингового серебра и хрусталя. На лужайке ни единого окурка или мятой салфетки; похоже, в доме имелась целая невидимая армия слуг.

Лина сидела за маленьким круглым столиком на четверых, покрытым простой льняной скатертью с рисунком и сервированным всего на две персоны. Она встала поздороваться, и я увидела, что на ней длинное белое полупрозрачное платье с запахом, волосы гладко причесаны в пучок, в ушах золотые серьги-кисточки. Она выглядела утонченно, но расслабленно, воплощение калифорнийской непринужденности, по крайней мере, если верить тому, что я видела в журналах и кино, и я почувствовала себя ребенком в своем платье в «гусиную лапку» и нелепом кардигане, уже немного попахивающим козленком после дождя.

– Benvenuta![13] – воскликнула Лина, когда я подошла ближе. Она чмокнула меня в обе щеки, как накануне во время знакомства, и пригласила сесть.

– Уоррен просит его извинить, – начала она, как только я опустилась на стул, – но утром в выходные он любит ездить в посольство, чтобы побыть одному. В посольстве никого нет, и он может, как он выражается, «хорошенько пораскинуть мозгами».

Произнося эти слова, она рассмеялась и изобразила пальцами кавычки.

Я заметила на указательном пальце ее правой руки огромный желтый бриллиант и задумалась, настоящий ли он. А потом опомнилась: ну конечно настоящий. Я была единственной богатой женщиной в своем окружении, не смевшей позволить себе что-то дороже горного хрусталя.

Еще я отметила, что ногти у Лины длинные, как и мои, только нежного пыльно-розового цвета. Маме она не понравилась бы, подумала я.

– Мне нравится ваше кольцо, – сказала я, и она улыбнулась.

– Если бы Уоррен не был таким примерным мужем, – прошептала она, хотя на лужайке кроме нас никого не было, – можно было бы подумать, что он в чем-то сильно провинился, раз подарил его.

Должно быть, на моем лице отобразилось смятение, потому что она снова засмеялась и сказала уже громче:

– Не переживайте. Это подарок на годовщину. Bulgari.

– О, прелестно, – искренне ответила я.

– Когда мужчина дарит вам украшения, ни за что не отказывайтесь, – дала совет Лина, будто я часто оказывалась в подобной ситуации. – Неважно, от кого они и почему. Считайте их своей страховкой.

Официант пересек лужайку и подошел к нам с бутылкой «Франчакорты» и белым льняным полотенцем на руке, и, пока Лина на секунду отвлеклась на него, беседуя на безупречном итальянском и, судя по жестам, заказывая еще какие-то блюда, я думала о том, как, должно быть, здорово жить такой жизнью. В такой потрясающей обстановке, с мужем-послом, покупающим тебе прекрасные кольца с бриллиантами. Дэвид никогда не сделал бы ничего подобного – уж точно не после той реакции на стоимость моего платья. Даже мое обручальное кольцо было простым, без украшений, и не от какого-то известного бренда; на нем не было гравировки Tiffany или Cartier.

Я вспомнила слова Лины, что сегодня Волк уехал в посольство, чтобы побыть одному; я надеялась, что Дэвид ему не помешает. Я представила Волка в его кабинете – о котором пока была только наслышана, – в этой легендарной комнате с трофеями на стене, как он, высокий и привлекательный, стоит и, щурясь светло-голубыми глазами, глядит на чучело своего давнего врага – волка, размышляет о мировых проблемах и пытается найти им решение.

А потом его прерывает Дэвид, входит во влажной мятой рубашке, поправляет очки на носу, предлагает обсудить какую-нибудь мудреную деталь в экономическом отчете.

Нет, никуда не годится; хоть бы Дэвид его не потревожил.

Лина весело щебетала несколько часов, рассказывая мне истории из голливудской жизни, а официанты приносили белую рыбу, приготовленную на гриле, в лимонном соусе, спаржу, артишоки и другие незамысловатые блюда, и все в прекрасной подаче.

Она ела спаржу руками, держа снизу и откусывая сверху, как стебель сельдерея, а поймав на себе мой взгляд, издала очередной очаровательный смешок и сказала:

– Ах, Тедди, не правда ли, приятно есть руками? Я не прочь немножко запачкаться.

При необходимости она держалась как образцовая хозяйка – я убедилась в этом накануне. Конечно, их с Волком приемы проводились менее традиционно, чем у мамы с папой, – никто не стоял и не приветствовал гостей на входе. С другой стороны, родители никогда не принимали у себя людей королевских кровей. Полагаю, когда к тебе приезжает Ага-хан, бóльшую часть вечера ты посвящаешь ему, предоставляя другим гостям самим о себе позаботиться.

В любом случае прошлым вечером все было организовано и подано согласно правилам, изящно и в то же время эффектно, шампанское в избытке – и даже слишком, – и блистательная публика, и в конечном счете, даже несмотря на замечания Дэвида, в ту ночь я была окружена всеобщим радушием, а теперь осознала, что то же ощущаю и сегодня.

Я не сомневалась, что именно непринужденное дружелюбие Лины и ее уверенность в себе помогли ей превратить все деньги Волка, заработанные в Metro-Goldwyn-Mayer, и его грубую красоту в политическую карьеру. Именно благодаря этим своим чертам она регулярно обедала с леди Берд Джонсон, Пэт Никсон и самой Джеки. И здесь, у себя дома, с единственным зрителем в моем лице, она держалась невероятно расслабленно. И я подумала: а смогла бы я чувствовать себя так же на ее месте? Считать, что мир не так уж и свиреп; что мне необязательно быть безупречной.

В какой-то момент я попыталась извиниться за свои вчерашние выходки, но Лина не пожелала и слушать об этом.

– И что с того? Помочила ноги в бассейне? Я тебя умоляю. Однажды в загородном доме Кларка Гейбла в Энсино мы с Уорреном проиграли в карты и пошли плавать в бассейне прямо в вечерних нарядах, хотя никто не ожидал, что мы и правда это сделаем. Ты просто дитя, Тедди, что такого страшного ты можешь сделать? Не слушай мужа, он тот еще брюзга.

Лина призналась, что это одна из вещей, которые ей нравятся в Риме, – итальянцы гораздо проще относятся к этикету и сердечным делам. Конечно, есть семьи с закоснелыми устоями, аристократы и прочие, но в целом в этой части Европы люди открыты новым возможностям. Удовольствию. Почти во всей Европе, уточнила Лина, если не брать в расчет Англию и большинство немцев.

Тогда я не поняла, о каких сердечных делах она говорит.

– В общем, – сказала Лина, – тебе не о чем переживать. В бассейне или нет, ты вызвала всплеск эмоций!

Щеки покраснели от последних отголосков стыда, но и от некоторого удовольствия тоже, когда она добавила:

– На твоем месте я бы поскорее занялась гардеробом. Приобрела пару красивых вечерних платьев, белый теннисный комплект и даже что-нибудь для верховой езды. Уверена, тебе начнет поступать много приглашений. Ну и, конечно же, Уоррен был просто очарован тобой.

Я не очень понимала, что она хочет этим сказать.

После обеда Лина пригласила меня прогуляться по саду – хотела показать мне римские статуи и реплики эпохи Возрождения.

Мы шли по гравийной дорожке, и я наслаждалась римским солнцем, греющим мне плечи (мокрый кардиган, пахнущий скотным двором, я давно оставила на стуле, ведь здесь нет зорких глаз Дэвида). Вокруг были ухоженные деревья и лужайки, классические статуи, подобные тем, что я видела на фотографиях, птицы щебетали в ветвях прекрасных кипарисов, повсюду цвели розы, бархатцы и мирабилисы, и я чувствовала, что наконец расслабляюсь и дышу.

И погрузившись в это неописуемое великолепие, я нашла в себе смелость задать Лине вопрос, который крутился у меня на языке с момента нашего знакомства.

Каково это – быть такой красивой? Безупречной в глазах окружающих, запечатленной на фотографиях и в кинолентах на вершине своего величия. Когда люди со всего мира видят тебя, твой безукоризненный образ на страницах журналов. Видят тебя и думают: «Какая идеальная женщина».

В ответ Лина громко рассмеялась, и на мгновение я решила, что она смеется надо мной и моим глупым вопросом, но потом она сказала:

– Ой, не хотелось бы думать, что это была вершина моего величия. Да и не все мои фотографии были так уж хороши, особенно в ранние годы… Но это уже другой разговор. Я лишь хотела сказать, и ты должна запомнить мои слова…

Лина склонила голову, чтобы встретиться со мной взглядом (она была выше меня, приспустила на кончик идеального носа темные очки формы «стрекоза» с фиолетовым отливом – шикарная современная модель), чтобы я видела ее потрясающие серые глаза, как с киноэкрана, и продолжила:

– Все это ложь, и, если люди когда-нибудь узнают правду, они тебя возненавидят.

Я трепетала от волнения, когда она говорила вот так, раскрывала мне такой важный секрет, – так говорила со мной Сестрица. Как будто мы равны, объединены чем-то и можем довериться друг другу, пусть она и была гораздо старше и мудрее меня.

Но я не совсем поняла, что имела в виду Лина, и, ободренная тем, что меня приняли в сестринство, о существовании которого я не знала, призналась ей, что не понимаю.

– Они хотят, чтобы ты была женщиной с фотографии, – объяснила Лина, и в голосе ее звучала грусть, однако она улыбалась. – Когда ты красива, когда еще молода. Все хотят, чтобы ты была идеальной картинкой, никому не интересна живая дышащая женщина, что скрывается за ней.

– Ох, – ответила я.

Я не была готова к тому, как изъясняются эти калифорнийцы. Эти звезды. Никто из моего окружения не заговорил бы о подобном столь открыто.

– Твоя мать должна была рассказать тебе об этом, – сказала она, теперь уже хмурясь. – Ты так прелестна. Тебе никогда не предлагали стать моделью?

– Нет, – ответила я и почти не солгала.

Однако в юности я мечтала стать такой безупречной и неподвижной, вечно существовать в черно-белом цвете – никакой красноты на коже, выступающих вен, веснушек или лишних килограммов – с единственной целью: быть предметом внимания и обожания. Чтобы профессиональные фотографии, где я запечатлена в мгновение совершенства, висели на «стене почета».

Так мы называли увешанную портретами стену в парадной гостиной в доме на Беверли-драйв, в которой принимали гостей, праздновали День благодарения и Рождество. Целая галерея семейства Хантли: старые ферротипии наших первых предков, прибывших в Республику Техас, детские портреты мамы и дяди Хэла, написанные маслом, – тогда их уже никто не заказывал, но дедуля намеревался донести определенную мысль, и у него получилось. Только посмотрите на маленьких наследников. Полюбуйтесь династией Хантли.

Когда дедушка заказывал портреты, Сестрица еще не родилась. Она стала «поздним чудом», как выражалась бабушка, на что Сестрица всегда отвечала, что чудо как раз в том, что она избежала участи увидеть на стене почета свой жуткий детский портрет.

На этой стене также присутствовали: свадебная фотография моей матери, портрет Сестрицы, написанный известным парижским художником еще до войны. А также ее портрет дебютантки, но его сняли и убрали куда-то на чердак либо отвезли на Беверли-драйв, или на ранчо недалеко от Фредериксберга, или, если они намерены были как следует его упрятать, на ранчо под Алпайном. Портрет известного художника тоже хотели снять, но он был слишком ценным, настоящим предметом искусства.

Здесь висел и мой портрет дебютантки, но я не питала к нему большой любви и, когда мы распаковывали подарки на Рождество или склоняли головы в молитве в День благодарения, старалась не встречаться взглядом с юной версией себя в белом платье и жемчужном ожерелье.

Я стыдилась этого портрета: юная Тедди смотрела в камеру снизу вверх, склонив голову, как маленькая голубка. Наверное, в то время эта поза казалась мне изящной и обольстительной, но сейчас смущала до ужаса. Еще на фотографии я аккуратно касалась пальцами жемчужной нити на шее – подарка Сестрицы.

Даже сейчас я помню, каким холодным был жемчуг, несмотря на горячие лампы фотографа, каким гладким. Тот портрет всегда напоминал мне о глубоком, врожденном безрассудстве – о подлоге. Девушка на нем считает, что кое-что знает о мире. Девушка на нем притворяется.

Еще я помню то белое платье с вырезом в форме сердца и едва заметное на фотографии жемчужное ожерелье. «Нейман Маркус» привез Кристиана Диора из Парижа, чтобы он помог разработать дизайн этого платья: белый шелковый фай, силуэт нью-лук. Диор шил платья для всех дебютанток пятьдесят третьего года, или, по крайней мере, для всех, кого я знала, – в основном потому, что дядя Хэл играл в гольф со Стэнли Маркусом и убедил его этим заняться. Все говорили, что платье чудесно на мне смотрится: белый цвет подчеркивал мой теннисный загар, а вырез – мое идеальное декольте.

По крайней мере, так сказал фотограф. Папа отвез меня в фотостудию «Нейман Маркус», пообещав после сводить на обед в «Знаки зодиака». Все говорили, что покупка белого платья считается переломным моментом в жизни, что это важно.

Однако я жалею, что не надела что-нибудь другое. «Буржуазия», – так обзывала традицию балов Сестрица. Заурядно. Душно и старомодно. Платье белое потому, сказала она мне однажды, что в прежние времена сразу по окончании сезона дебютанток его можно было надеть на свадьбу, хотя теперь уже никто так не делает. Два по цене одного, сказала она. Тебе дают повеселиться, но только затем, чтобы поскорее выставить на продажу на рынке невест.

В ее словах была правда. Хотя бы в том, что касалось двойной выгоды. Девушек -дцати лет выдавали замуж уже через несколько месяцев после первого выхода в свет: Айлин Уолтерс, Морин Дэвидсон, Полин Аткинс, Тину Джеймс. Айлин вышла за брата Тины, работавшего в компании, производящей вертолеты; Морин – за своего парня из Остина, штат Юта; Полин вышла за Нила Арсено, учившегося на курс старше нас в Южном методистском; а жених Тины, Дон, к свадьбе вернулся из Кореи.

Я была уверена в том, что я не такая, как они, но разве можно знать наверняка? У всех нас были одинаковые заурядные белые платья.

Фотограф в «Нейман Маркус» сказал, что я похожа на актрису Грейс Келли, и дал мне визитку. Спросил, не думала ли я стать моделью. Конечно, я об этом думала. Я была одержима мыслью, что благодаря моей красоте люди станут платить мне за то, чтобы меня пофотографировать, что во мне есть нечто особенное, видимое даже на пленке.

У нас дома журналов не держали; Сестрица давала мне почитать старые номера Vogue и Harper's Bazaar, но мама терпеть их не могла. Эта женщина носила то же синее шерстяное пальто, что и до войны, даже в концертный зал в Фэйр-парке, даже когда все остальные потели в новых шубах, слишком жарких для мягкой далласской зимы.

Я мечтала стать одним из прекрасных, совершенных созданий с фотографий, которые видела в тех журналах. Хотела оказаться на развороте в черном шелковом вечернем платье и излучать уверенность, как прекрасная Довима, позирующая со слонами, а не в белом одеянии с бала дебютанток. Я хотела стать женщиной из мира Сестрицы, а не просто чьей-то женой, и остаться ею навсегда, чтобы люди видели мои фотографии и сразу, не думая о том, что могло измениться или случиться со мной позже, понимали: с Тедди Карлайл следует считаться.

В тот день в студии мне показалось, что я могла бы привыкнуть к фотосессиям – к жару ламп над головой, вспышкам, мысли о том, что с каждым щелчком камеры ты становишься элегантнее, невозмутимее, совершеннее.

У меня хорошо получалось позировать.

– Статуя, – сказал фотограф. – Фарфоровая куколка.

– Не позволяй так с собой поступать, – сказала Лина, пока мы шагали дальше по садовой дорожке. – Не дай загнать себя в ловушку.

Я молча раздумывала о ее словах, пока мы шли через небольшой внутренний дворик, где стояли скамьи из травертина, на вид им было не меньше пары сотен лет, с клумб доносился запах лаванды. Лина добавила:

– Но если захочешь, чтобы тебе чуть-чуть помогли… Порой ведь хочется добавить немного свежести и блеска? Есть один хороший врач. Доктор д'Абруццо в университете «Сапиенца». Он все устроит. Исключительно для дней, когда чувствуешь себя немного вялой.

Мы миновали очередную аккуратно подстриженную изгородь, завернули за угол и неожиданно оказались на полянке перед прекрасным голубым бассейном, который я даже смогла вспомнить с прошлой ночи. Кипарисы, высаженные вдоль еще одной изгороди, способствовали некоторому уединению, и явно не зря, потому что в бассейне в одних плавательных шортах с залитым солнцем торсом стоял Волк.

– Что за краса-а-авицы! – протянул Волк, приспустив очки – Persol, как у плейбоев на Капри, – на длинный аристократичный нос, чтобы лучше нас видеть.

– Я чуть не принял вас за две ожившие садовые статуи, – сказал он и подмигнул жене, которая ответила: «Хватит», – и закатила глаза.

Подойдя к Волку и положив ухоженную, украшенную драгоценностями руку ему на спину, Лина спросила:

– Как работа, милый?

Капельки воды стекали по его груди и цеплялись за поседевшие волосы, но рельеф мышц, от разглядывания которых я не смогла удержаться, по-прежнему вырисовывался четко.

– Отлично, – ответил Волк и поцеловал жену в нежно-розовые губы. – Пусто, никого. Благодать.

Я мысленно отметила, что он замочил почти все платье Лины, но ей, кажется, было все равно.

– Дэвид не приходил? – спросила я, не думая, и Волк покачал головой.

– Нет, были только я да охрана за дверью. И пара офисных девиц, но больше никого. Прямо как я люблю.

– А ты и не против офисных девиц, да? – сказала Лина и рассмеялась.

– Молодым парням я сразу сказал, чтобы не приходили в выходные, – продолжил Волк. – Вот еще придумали. Лучше пусть водят жен на пляж и гуляют в парках. Эти юноши совершенно не умеют наслаждаться жизнью.

А потом добавил:

– Кстати об этом, а где твой Дэвид?

Я постаралась промямлить что-то не слишком похожее на «не знаю». Если Дэвида не было в посольстве, то куда он собирался?

И что важнее (или, по крайней мере, казалось мне важным на тот момент), какова вероятность, что он вернется в квартиру в Трастевере и обнаружит, что меня нет? Я оставила записку «Ушла обедать», но сомневалась, что его это успокоит, только не после нашего утреннего разговора.

Волк заложил руки за голову, потягиваясь, – капельки на его загорелом торсе блестели, в них отражались лучи солнца, – потом надел пляжную рубашку из кучи одежды и полотенец, лежащих на кушетке, и шлепанцы. Интересно, выглядел ли так каждый день их, Лины с Волком, жизни в Монтесито, где бассейн был больше – это я тоже запомнила с прошлой ночи?

Дэвид никогда не загорал. Если подумать, он и от Капри не был в большом восторге; считал солнечные ванны пустой тратой времени, что с его кожей, в общем-то, правда – Дэвид только сгорал. На протяжении всего медового месяца его кожа была нежно-розового оттенка, а в Риме приобрела обычную бледность, хотя на носу и плечах остались россыпи веснушек, которые я очень любила.

– Ну что, ты спросила?

Это Волк обратился к жене.

– Еще нет, – ответила она, и оба повернулись ко мне:

– Итак, ты видела предметы искусства вокруг дома, – сказала Лина, и я кивнула.

– Основательная коллекция, – начала я, и Волк рассмеялся.

– Основательная! Мне нравится.

– Так вот, в посольстве экспонатов еще больше, – продолжила Лина, – всяких разных: картины, скульптуры и все, что только можно представить. Кажется, даже антикварная мебель: комоды, столы и так далее. А у посольства попросту нет ресурсов, точнее… Уоррен, скажи, все-таки это твое посольство… – Она взглянула на мужа, приглашая его продолжить.

– Никто ни в зуб ногой, что там вообще есть, – объяснил Уоррен, – а денег на то, чтобы кто-нибудь пришел и все перебрал, не дают, но моя красавица жена, – он ущипнул Лину за предплечье, – считает, что было бы хорошо… для работы с общественностью, если бы мы выяснили, что у нас есть, и рассказали об этом людям.

– Можно было бы организовать какую-нибудь выставку, – добавила Лина. Мысль показалась мне логичной.

А потом она продолжила:

– Знаешь, мы обсуждали это вчера, но я подумала, вдруг ты не помнишь…

Очередной прилив стыда, ведь я действительно ничего не помнила.

– …Так что, – сказала Лина, – раз ты уже работала с коллекцией своей семьи и находишься в Риме, мы подумали: а почему бы не обратиться к Тедди?

Я ощутила, как рассеивается стыд, а ему на смену приходит радостное возбуждение, бурлящее где-то под ключицей, но, прежде чем позволить ему овладеть мной целиком, я желала убедиться, что чувство не мимолетное и не беспочвенное. К тому же в памяти всплыли вчерашние слова Марго о брошюрах и засекреченных досье, поэтому я вынуждена была спросить:

– А ни у кого – я имею в виду, у службы безопасности – не будет претензий к тому, что я нахожусь в здании?

Я уточнила, потому что вспомнила и кое о чем другом, о чем старалась не думать на протяжении всего дня, что на мгновение показалось далеким и неважным, пока я прогуливалась по идеальному саду с идеальной Линой и ненадолго позволила себе представить, что моя жизнь могла бы выглядеть так же, что, возможно, мне выпал шанс что-то изменить.

Вспомнила, что Евгений Ларин, призрак из моего прошлого, настиг меня здесь, в Риме, и был вовсе не русским беженцем, которого я хотела в нем видеть, а советским дипломатом и, возможно, шпионом. И я чего только не наговорила ему за ужином, хотя и не помнила точно, что именно, а хуже всего было то, что я жена служащего в американском посольстве и только что сама получила предложение там работать, в общем, можно было не сомневаться: я совершила нечто недопустимое и даже ужасное – самое настоящее преступление.

И дело совсем не в том, что со мной будет, если Дэвид, Хэл и другие родственники узнают о моих страшных прегрешениях, и не в том, что они обо мне подумают, а в том, что я сделала нечто опасное.

– Я так не думаю, – сказала Лина, – на самом деле все отлично складывается. Раз твой муж уже работает на Уоррена, то и не о чем волноваться!

– Да и с чего бы нам беспокоиться о безопасности? – спросил Волк, склонив голову набок. – У тебя под юбкой спрятаны боеголовки?

– Уоррен! – одернула его Лина, впрочем, тоже хихикая.

И я стала понемногу успокаиваться, ведь в конце концов я действительно не ношу под юбкой никаких боеголовок. Какую я могу представлять угрозу? А то, о чем я переживала до этого, просто пустяк. Правда ведь?

В любом случае, если русские и решат снова ворваться в мою жизнь, разве они смогут мне навредить, пока я в тени этих красивых, богатых и влиятельных людей?

– Мы попросим кого-нибудь из сотрудников ввести тебя в курс дела, – сказала Лина. – Например, Марго. Еще я дала твой номер всем желающим. Для вечеринок и не только. Барб – ее муж юрисконсульт, она точно тебе понравится – должна позвонить сегодня или завтра. Жаль, не могу еще как-нибудь помочь тебе освоиться в Риме, особенно после того, как Дэвид столько тебя прятал…

И мои щеки снова вспыхнули от стыда, но вместе с тем и от гнева – на Дэвида, за то, что не подпускал меня ко всему этому, к жизни, которая была мне уготована в Риме.

– …но, боюсь, завтра я на пару недель уезжаю к друзьям на побережье.

– К семейству Гетти, – сказал Волк. – Большие шишки.

Как будто он сам не был таким.

Своей популярностью Волк был обязан именно этому: избиратели считали его другом, своим человеком. По мнению Дэвида, их сбивало с толку то, что они видели Волка на экранах у себя дома. До «Недели на Рио-Гранде» он снимался в популярном комедийном сериале – «Сладких снов, Бобо», кажется, он так назывался. Это был сериал о служителе зоопарка в Питтсбурге, он делил дом с животными, за которыми ухаживал. Жирафы просовывали длинные шеи в окно над кухонной раковиной, обезьяны в пижамах сладко сопели на двухъярусных кроватях, и все в таком духе. Я никогда не смотрела, но многим нравилось. Людям казалось, что Волк ужинает в их домах вместе с ними, ведь он появлялся у них в телевизорах, и они приводили его к победам на любых выборах, где в бюллетене рядом с ним оказывался холодный безэмоциональный политик, который на своей профессии собаку съел.

Я же, конечно, считала себя совсем другой. После того дня я стала думать, что мы с ними и вправду друзья.

10. Рим

Неделя, начавшаяся 9 июня 1969 года

– Я рад за тебя, медвежонок, правда рад, – сказал Дэвид, когда я вернулась домой с виллы Таверна и поделилась с ним новостями.

В отличие от меня, он помнил о предложении Лины поработать над художественной коллекцией в посольстве, но, по-видимому, счел его несерьезным – пустой болтовней за бокалом шампанского. Дэвид выглядел искренне довольным, хоть и немного настороженным. Он сказал:

– Может, это пойдет тебе на пользу, Тедди. Поработаешь. Научишься дисциплине.

Нельзя было назвать это полноценной работой, поскольку никто не говорил, что мне будут платить, но я подозревала, что, если бы мне предложили деньги, Дэвид не был бы так сговорчив. При том, как сильно его раздражали масштабы моих трат, Дэвид наверняка радовался тому, что работа в посольстве, по сути, станет для меня дополнительной роскошью, и не более. Вряд ли он смирился бы с тем, чтобы я увязывалась за ним каждое утро, проводила день там же, где и он, и еще получала за это деньги.

Радуясь хорошим новостям и тому, как меняется взгляд Дэвида на мою жизнь, я совсем забыла спросить его, где он провел целый день, ведь, если верить Волку, в посольстве Дэвид не появлялся.

В понедельник Марго передала с Дэвидом бумаги, которые мне нужно было заполнить: стандартная информация о сотруднике, объяснил он, чтобы мне сделали пропуск в здание. В ожидании, пока документы одобрят, я то нервничала, то принималась себя успокаивать, эмоции накатывали одна за другой. В те дни каждый раз, когда мы с Дэвидом садились ужинать или когда он вечером заходил в квартиру, снимал пальто и обувь и ненадолго садился отдохнуть на старый терракотовый диван, я представляла, как в кухне звонит телефон, как он медленно проходит по паркету в гостиную и снимает трубку, а потом принимается тихо поддакивать и понимающе угукать – и возвращается в гостиную со словами: «Тедди, надо поговорить».

Но этого не случилось. Он так и не пришел домой после долгого рабочего дня и не бросился на меня с порога с обвинениями, не вернулся раньше обычного, чтобы выпытать всю правду, никакая из тех уродливых сцен, от которых, как мне казалось, меня отделяли всего минуты, часы и дни, не воплотилась в жизнь. Как только в моих руках оказался пропуск сотрудницы посольства, я решила, что меня проверили и очистили от грехов, что, может быть, все, что я когда-либо делала, числилось в моем досье, просто никому не было до этого дела или, что более вероятно, никто не потрудился раскопать правду: кто я на самом деле, с какими людьми водилась.

Вообще, чем ближе я становилась к посольству, Волку и его окружению, тем более защищенно себя чувствовала. И тем меньше верила, что кто-нибудь узнает мои секреты, – а если кто и узнает, я надеялась, что влияния моих друзей из высших кругов хватит, чтобы спасти меня. Я стала чувствовать себя неприкасаемой. Ведь если моя биография достаточно чиста для работы в американском посольстве в Риме, значит, ничего ужасного я не натворила?

У меня никогда не получалось предугадывать, какие из проблем, которые я откладываю в долгий ящик, дадут о себе знать в будущем. Я не была готова к тому, что, как только потяну за ручку, одна из них выпрыгнет на меня, как клоун на пружине, хоть и прятала их туда собственноручно.

Перед первым рабочим днем в посольстве я почти не спала. Боялась, что не услышу будильник и будить меня придется Дэвиду – и тогда он обязательно скажет что-нибудь в духе: «Похоже, тебя не так уж сильно интересует эта работа» или «Если рассчитываешь чего-то добиться в этом деле, надо отнестись к нему серьезнее». Он уже успел прочитать мне нотацию о том, что я не должна его позорить. Говорил почти то же, что после вечеринки на вилле, но другими словами: в посольстве его работа, карьера, работодатель (хотя сам раздражался, когда я называла Волка его начальником: «Я работаю в дипломатической службе, Тедди, – говорил он, – а не на конкретного человека или партию»), и мои выходки отразятся на нем и тому подобное.

Честно говоря, меня не беспокоило, что я могу его опозорить. Меня беспокоило, что шесть лет назад я предала свою страну и вот-вот могла попасться, хотя, как я уже сказала, стоило мне получить пропуск, я стала думать, что все-таки сумела всех провести.

Но все равно переживала, поэтому всю ночь лежала почти неподвижно, чтобы не разбудить Дэвида, и размышляла, не была ли эта вакансия, приглашение в посольство и все остальное частью изощренного плана – загнать меня в ловушку и заставить сознаться в содеянном. Часами прокручивала эти мысли, снова и снова, и ни к чему не пришла, и в конце концов поступила так, как всегда поступала в подобных случаях, – бросила все силы на то, чтобы выставить себя в лучшем свете. У них будет меньше желания меня арестовать, рассудила я, если я буду выглядеть соответствующе – как гениальная хранительница предметов искусства. А если кто-нибудь схватит меня и затащит в темную комнату для допросов – и тогда я сразу во всем сознаюсь, – то, может, со мной будут обращаться деликатнее, раз я буду выглядеть как человек, требующий бережного отношения.

Накануне вечером я несколько часов методом проб и ошибок подбирала наилучший образ и пропустила обед и ужин, ограничившись лишь эспрессо без капельки молока, чтобы выглядеть стройнее и не втягивать живот. В конце концов я остановилась на костюме Сестрицы от Schiaparelli, который нашла среди ее вещей на Беверли-драйв после того, как она перестала приезжать каждый год. Он был потрясающе сшит: элегантная дымчатая юбка и пиджак из легкой шерстяной ткани, с широкими плечами и прилегающий в талии, как на моделях тридцатых–сороковых годов. Тепловат для июня, но я знала, что в нем буду смелее. То, как я выглядела в этом пиджаке с подплечниками, вселяло в меня уверенность в собственных силах.

Когда утренний свет стал проcачиваться под жалюзи, выливаться за их края и наполнять комнату, я оставила Дэвида сопеть и похрапывать в постели и пошла собираться. Тихо искупалась, чтобы не разбудить его. Я заранее вымыла и высушила голову вечером, поэтому оставалось лишь собрать волосы во что-то более аккуратное, чем я носила обычно, – в нечто похожее на субботний пучок Лины. Я облачилась в шелковую комбинацию и приступила к макияжу – выбрала более светлые тени, чем обычно, тоже как у Лины. После чего надела костюм, туфли на невысоком каблуке, как подобает, – и была готова отправиться в бой. Теперь я выглядела как женщина, с которой следует считаться.

Я уже потягивала эспрессо и читала газету Дэвида, когда он проснулся и пошел меня искать, и, хоть и чувствовала я себя немного уставшей и слабой, все мои усилия были вознаграждены искренней улыбкой на его лице.

– Только погляди на себя, Тедди! – сказал он. – Ты прямо леди-адвокат, не иначе.

Я восприняла это как одобрение.

Он поцеловал меня в висок и налил себе кофе, съел приготовленный мной тост, надел свой обычный костюм. Затем мы поехали на работу.

Какой бы сильной и уверенной я ни чувствовала себя в костюме, чем ближе становилось посольство, тем больше я замечала, что выпитый эспрессо исполняет странные трюки в желудке. Но каждый раз, когда Дэвид спрашивал, волнуюсь ли я, улыбалась и отвечала «нет, конечно нет, просто воодушевлена». И не лгала – я действительно была воодушевлена.

Американское посольство располагалось во дворце из розового кирпича в Людовизи – шикарнейшем, элитнейшем районе Рима – прямо на виа Венето. Здание в стиле неоренессанс напоминало свадебный торт и было приобретено Соединенными Штатами со всеми наполняющими его антикварными вещицами, фресками и скульптурами после войны. В начале века здесь двадцать лет прожила королева Маргарита Савойская, а при Муссолини во дворце недолго размещались офисы его правительства. Но теперь это здание принадлежало США, как и находившиеся в нем предметы искусства.

Что, как мне казалось, не сильно отличалось от моей жизни в Риме: я согласилась на брак с Дэвидом, и теперь все предметы в его квартире, его жизни, да и сама квартира вдруг стали принадлежать и мне тоже, желала я этого или нет.

Перед посольством, за высоким забором, росли пальмы, и, проходя мимо, я представила, что захожу в музей Барберини, что эти пальмы – добрый знак. Так это и ощущалось, ведь я входила в американское посольство вместе со своим мужем. Мне хотелось взять его за руку, но Дэвид наверняка посчитал бы это непрофессиональным поведением; впрочем, он касался моей спины и слегка направлял меня.

Мы прошли мимо охраны, тех же морских пехотинцев, что и на вилле Таверна (а может, и не тех, но в той же форме), и показали на входе пропуска. А потом Дэвид провел меня в главное здание – канцелярию, – где попрощался и сказал, что, если я захочу отправиться домой с ним, он уезжает около пяти, и на удачу чмокнул меня в щеку. Он объяснил, что за мной придет Марго, и велел дожидаться ее, а сам по парадной лестнице прошел на «пиано нобиле» – второй этаж, где располагались кабинеты сотрудников.

Спустя пару минут появилась Марго – она спустилась по лестнице, по которой только что поднялся Дэвид, в облегающем летнем платье с ярким узором, поверх которого был накинут короткий жакет.

– Да вы приоделись! – воскликнула Марго бодрым тоном, по которому сложно было понять, пытается она меня задеть или нет, а потом добавила: – Забавно. Кажется, у моей бабушки был точно такой же костюм.

«Правда, что ли? – захотелось съязвить мне, но я промолчала. – У твоей бабушки из Берлингтона, штат Вермонт – или откуда она у тебя родом, – был костюм Schiaparelli сорокового года из Парижа?»

– Вам не жарко? – добавила она.

Мне и правда было жарко, я начинала потеть и время от времени подносила руку к верхней губе и проверяла, не появились ли над ней капельки влаги. Под костюмом была только комбинация – снять пиджак я не могла, к тому же он являлся неотъемлемой частью образа. Пиджак с юбкой были единым целым.

Марго показала мне другие помещения канцелярии – точнее, бóльшую их часть, то, что было позволено видеть «гражданским» – несколько напыщенный термин для обстановки, в которой мы находились, но куда уж мне до всех этих тонкостей. Важнее было то, что одежда каждой женщины, которую мы встречали – от девушек в машинописном бюро до нескольких сотрудниц, служащих в посольстве, – была примерно такой же, как у Марго: из легких тканей, ярких цветов, свободного силуэта. Марго поглядывала на меня каждый раз, когда кому-нибудь представляла, – наверное, хотела увидеть, смущена ли я, заметила ли, что оделась неправильно, что прихожусь не к месту.

В основном, как объяснила Марго, мне нужно будет ходить по коридорам посольства, делать фотографии и записи о различных абажурах, тумбах-греденциях, картинах и скульптурах – про себя я отметила, что она начала перечисление с мебели, чтобы придать несерьезности моей работе. Она вручила мне фотоаппарат «Полароид» для ускорения процесса, чтобы я могла пользоваться сделанными фотографиями прямо у себя в кабинете. Трогать ничего нельзя, сказала она, но мне выделили место для хранения необходимых книг и документов с информацией об экспонатах, а также черновиков огромного каталога, который мне предстояло составить. Марго говорила так, будто лично давала мне поручения, будто я не была экспертом и не знала, какие передо мной стоят задачи.

Она проводила меня в пустой кабинет, находившийся не в красивом главном здании, а в крыле, которое они называли Новым. Внутри это крыло не отличалось от обычного офисного помещения, и интерьеры его были далеки от великолепия канцелярии. Мой кабинет был на третьем этаже, настолько далеко от кипящей в посольстве жизни, насколько это было возможно. Единственное используемое помещение на этаже, помимо моего, было заставлено урчащими электронными устройствами, а за ними сидели мужчины в наушниках – о которых Дэвид позже велел не расспрашивать и которых Волк, заглянувший ко мне во второй половине дня, не изменяя своему брутальному образу окрестил пойндекстерами[14].

Как выяснилось, Волк вообще любил мультфильмы. Французского посла он за спиной называл Пепе ле Пью[15]. Проходя мимо пойндекстеров, я помахала им – очевидно, работа этих мужчин была секретной, но, чтобы устройства не перегревались, двери приходилось держать открытыми, – никто не помахал мне в ответ.

Волк пришел спустя примерно час после того, как Марго оставила меня в кабинете. Я сидела за одним из старых металлических столов – мой «офис», судя по всему, в первую очередь служил складом лишней мебели – и потела в своем дурацком костюме, стараясь разобраться в чьих-то безуспешных попытках каталогизировать имущество посольства, предпринятых сразу после войны.

– А вот и она! – воскликнул Волк. – Художница за работой!

Он по-прежнему не осознавал разницу между художником и историком искусств, но я посчитала бесполезным и грубым поправлять его.

Когда он подошел, я встала, и Волк присвистнул.

– Неужто передо мной Джоан Кроуфорд? – спросил он и окинул меня оценивающим взглядом. – Если я правильно помню, она носила точно такие же костюмы. Черт возьми, выглядишь великолепно.

И несмотря на струящийся по телу пот, я снова полюбила свой костюм. Значит, я все делала правильно. Мы с Волком понимали в этом больше, чем все секретарши и бесперспективные выпускницы женских колледжей. Вот настоящая мода. Так одевается верхушка общества.

После этого мои дела стали налаживаться. Волк пригласил меня к себе в кабинет – «посмотреть закулисье его работы», и, когда мы проходили по этажу, где работают Дэвид и остальные мужчины, муж с парой коллег – сотрудников каких-то там отделов, я так и не узнала, каких именно, – вышли поздороваться и спросить, как у меня дела.

Дэвид как будто не ожидал увидеть меня там в сопровождении Волка; позже я узнала, что попасть к послу в кабинет – это честь, которой обычно удостаиваются лишь сотрудники высшего звена.

– Счастливый ты человек, – сказал Дэвиду один из мужчин, увидев меня, и сперва я решила, что это комплимент моей внешности, пусть волосы немного и засалились на висках из-за жары, а макияж в некоторых местах размазался от пота, но мужчина добавил: – Вот бы моя жена работала. Как она растранжиривает мои деньги…

Дэвид не стал уточнять, что мне не платят, а вместо этого ухмыльнулся и ответил:

– Конечно. Я горжусь Тедди. Она у меня умница.

А потом Волк завел меня в кабинет и закрыл за нами дверь.

Все было так, как рассказывал Дэвид: огромный резной деревянный стол, на стене чучело волка, а под ним пистолет. Из этих двух зловещих украшений чучело вызвало у меня бóльшее беспокойство – десны и глотка в распахнутой пасти были красными, словно залитыми кровью. Мне вспомнилась картина Гюстава Курбе, которую я видела в коллекции у друга семьи: на ней лисица в зимнем пейзаже грызла крысу, и алая кровь жертвы стекала на снег.

Волк уже задал обычные вопросы вроде «Как проходит первый рабочий день?» (отлично) и «Как с тобой обходится наша Марго?» (отвратительно, но в этом я не призналась бы, так что, когда он закрыл дверь в кабинет, я поняла: он хочет обсудить со мной что-то конкретное.

Как только мы устроились на огромном старинном диване напротив стола («Ужасный, скажи? Мне больше по душе минималистичный стиль – видела бы ты наш дом в Монтесито, там почти нет мебели!»), Волк повернулся и положил ладонь между нами – казалось, будто он положил ее мне на колено, настолько интимным выглядел этот жест, – и сказал:

– Знаешь, Тедди, я понял, почему твоя фамилия показалась мне такой знакомой в пятницу, и это не только из-за твоего неисправимого дядюшки Хэла.

И сердце вмиг подпрыгнуло к горлу и сразу упало на дно пустого желудка, взбрыкнуло и заболталось в эспрессо – единственной пище за день, как резиновая лодка, раскачивающаяся на волнах, тонет в шторм. Жуткий осьминог, конечно, тоже был на месте – он никогда не исчезал насовсем, – обвил своими багряными щупальцами мои ребра, вцепился в органы.

Ну все. Вот чего я боялась, вот что снова и снова прокручивала в голове по ночам вместо сна. Сейчас Волк скажет, что знает, кто я на самом деле, знал все это время, потому что слышал о той ночи в Вашингтоне, которую я провела с русским шпионом. Я ждала, что дверь распахнется и в комнату ввалятся молодые красавцы-морпехи с оружием наперевес, чтобы увести меня.

– Сесилия, – сказал Волк. – Сесилия Хантли, так ее звали. Кажется, твоя родственница?

– Тетя, – ответила я и удивилась спокойствию в собственном голосе. И даже не успела насладиться чувством облегчения от того, что никто не утащит меня в грязную камеру в подвале, потому что всплыл другой секрет – тот, про который я, бестолковая Тедди, уже и забыла.

За подобными вещами необходимо следить. Нужно вести учет всех рисков, а не сидеть в ожидании очередной неприятности.

– Я так и знал! – воскликнул он. – В прошлом мы с ней общались. Черт возьми, как она поживает? Чем занята сейчас?

– Ах, – ответила я, – она в Техасе, – и почти не солгала.

Судя по всему, такой ответ удовлетворил Волка, и он начал вспоминать о прежних деньках, когда пересекался с Сестрицей, а я почувствовала, как сердце снова надулось и взмыло туда, где ему место, в верх моей груди, а осьминог отступил.

Волк объяснил, что Сестрица часто появлялась в Лос-Анджелесе как раз в то время, когда его карьера пошла в гору после войны, и развлекал меня историями о том, какой веселой она была, сколько в ней было жизни. Они не общались близко, просто время от времени оказывались на одних и тех же разгульных вечеринках, но, по словам Волка, все всегда хотели ее видеть, и человек, который сидел рядом с ней за столом, считался самым везучим – он хохотал на протяжении всего ужина, а потом и под виски и курение сигар.

Сейчас я допускаю, что он вполне мог все это выдумать, но все же надеюсь, что это правда. Мне нравится думать, что эта версия Сестрицы по-прежнему живет в их воспоминаниях – у всех женщин и мужчин, которые бывали на тех голливудских вечеринках, у всех ее знакомых. И для них она все еще рассказывает истории за ужином, всех смешит, танцует с парнями, одетая в блестящие наряды с перьями. Большинство людей так и не узнали, что с ней случилось, и, думаю, это к лучшему. Пусть для них она будет живой, как раньше. Быть может, где-нибудь в Калифорнии есть мужчина, который по-прежнему помнит ее той девушкой с вечеринки, что провела ночь в его объятиях. Быть может, все, что он помнит о ней, – золотой свет утреннего солнца на мягком изгибе ее щеки.

Пусть она останется там, навсегда останется жива в том мгновении, навечно соединена с миром, который так любила.

11. Рим

Июнь – начало июля 1969 года

Лина оказалась верна своему слову. Внезапно перед нами открылись все двери в Риме, или, точнее, передо мной, – не знаю, сколько приглашений Дэвид получал до моего приезда, ведь поначалу он прятал меня от всех и всех от меня. Но после той ночи на вилле Таверна нас желали видеть на званых ужинах, коктейлях и в опере.

Нас приглашали на эти встречи, потому что я применяла свои чары, преподносила себя с лучшей стороны, к тому же тем летом в Италии все были только рады пообщаться с американкой, а тем более уроженкой Техаса[16], по крайней мере все остальные американцы точно, кроме того, из звучащих невзначай комментариев то здесь, то там я поняла, что определенную роль играло и мое происхождение – мои родственники и их деньги. Уверена, это раздражало Дэвида, и, думаю, я понимала это уже тогда, но еще понимала, что он не осмелится вмешаться, потому что и ему, и его карьере шло на пользу то, что нас приглашали в театр в компании какой-нибудь графини или на выступление кембриджского церковного хора с последующей дегустацией виски на вилле Волконской – в британском посольстве.

В обычной жизни человек уровня Дэвида никогда бы не проводил столько вечеров, общаясь лично с самим послом, но мы вдруг стали появляться везде, и на ужинах нас усаживали за главный стол, а не на другом конце лужайки.

Теперь меня звали на бранчи посольских жен, игровые вечера и катание на лошадях на вилле Боргезе, хотя я занималась только верховой ездой «вестерн» и не поспевала за всеми этими выпускницами Вассарского, Барнардского колледжей и Брин-Мора – превосходно держащими равновесие, в шлемах, бриджах и гладких кожаных сапогах.

Один сотрудник из отдела кадров даже помог мне найти репетитора по итальянскому. Синьора Фаласка была школьной учительницей на пенсии, чей муж-поэт погиб в первой волне бомбежек в сорок третьем. У нее был римский нос и копна стальных волос. Она сказала, что не держит обиды на американцев и благодарна за освобождение, но потом отметила, что я мямлю и вкладываю недостаточно эмоций в слова. Каждые два дня она приходила ко мне домой, и мы разыгрывали воображаемые сцены: она – шеф-повар, а я должна объяснить ей на итальянском, что один из наших гостей, можете себе представить, вегетарианец; она изображала слугу, а я должна была сообщить ему, что к вечеру нужно подготовить мужу костюм по дресс-коду white tie; она была гостем, недовольным своим местом за столом, поскольку его посадили рядом с политическим оппонентом, а я должна была ее утихомирить. Может, она и была права в том, что мне недостает твердости в итальянском языке, но, думаю, к концу вы согласитесь, что синьора не угадала с ситуациями, в которых мне стоило практиковаться. Я сдалась спустя пару недель, примерно тогда же, когда всему и так наступил конец.

А вот работать в посольстве мне действительно нравилось. Мне приносили удовольствие не только проводимые мной исследования и распределение экспонатов по категориям и спискам – честно говоря, второе всегда вызывало у меня некоторые трудности, – но и тот факт, что теперь я ездила в офис, как будто стала частью чего-то большего.

Я начала с мраморных статуй в альковах, расположенных вокруг парадной лестницы в канцелярии, изучала каждую по очереди со стремянки (откуда то и дело ловила взгляд знаменитых глаз Волка, голубых, как море на Капри, блуждающих по моей фигуре; по крайней мере, так мне показалось).

Была одна скульптура, статуя Венеры эпохи Возрождения, которая меня особенно очаровала. Она стояла, слегка подавшись вперед и перенеся вес тела на левую ногу. Ее как будто застали во время купания – в левой руке Венера держала каменную губку, поднеся ее к одной из маленьких грудей; в правой у нее была мраморная ткань, собранная спереди на уровне бедер. Одна из вариаций позы, типичной для статуй Венеры и, возможно, для обнаженных женщин повсюду: одна рука на груди, другая прикрывает то, что дядюшка Хэл однажды назвал сахарницей. Venus pudica – так называется эта поза, что, если верить прочитанным мной материалам, означает «Венера целомудренная». В такой позе любили изображать женщин скульпторы Римской империи. Это был способ изобразить красоту обнаженного женского тела, не открывая лишнего; статуи часто были задрапированы мраморными тканями в нужных местах, либо девушки изображались застигнутыми врасплох, прикрывающими тело руками, как поступила бы любая благонравная римская женщина. По тем же причинам такой образ Венеры был популярен у скульпторов позднего Возрождения – женским статуям никогда не приделывали фиговый лист после завершения работы, чтобы заслонить непристойные места, ведь им это было не нужно. Однажды, сверившись с латинским словарем, я обнаружила, что pudica также означает «стыдливая».

В те недели июня, что я работала в посольстве, Волк иногда заглядывал ко мне, особенно если Дэвид уезжал из города и Волку казалось, что мне не помешает компания. Я не высовывала носа из офиса на третьем этаже Нового крыла, погрузившись в старые аукционные каталоги и реестры коллекций искусства богатейших семей Рима, живших несколько веков назад, и Волк ненадолго заходил узнать, как продвигается моя работа. Он взгромождался на старый офисный стул или опирался на металлический стол и задавал вопросы.

В моем офисе было уютно – там царила так любимая мной атмосфера морского побережья и художественных выставок, некая гулкая тишина. На фоне всегда тарахтели машины из зала пойндекстеров, что создавало ощущение уединенности: кабинет словно был окутан этим электронным шумом, и мы могли свободно разговаривать и узнавать друг друга ближе.

Я узнала, что у Волка с Линой нет детей. «Никогда не хотел, – сказал он, – да и Лина не может», и я почувствовала, что за его словами кроется история, возможно, личная трагедия, и решила, что расспрашивать дальше не стоит. Узнала, что его мать еще жива, расположилась во вдовьей квартире на верхнем этаже гостевого дома в их поместье в Монтесито, отказалась от более роскошного жилья, как и от поездок к сыну в Италию, и даже немного осуждала то, что из всех возможных мест он уехал в Рим, а не на Сицилию. Я узнала, что политика вдохновляла Волка гораздо больше, чем актерская карьера, хотя, по его мнению, оба поприща были в чем-то схожи.

– Но здесь все по-настоящему, – сказал он, объясняя, почему ему так нравится работать на правительство. Я спросила, имеет ли он в виду, что в политике можно в самом деле что-то изменить, и он ответил: «Да, а еще можно по-настоящему сражаться».

Однажды на вечеринке на вилле Волконской – после пения кембриджского хора и дегустации виски – Волк настоял на том, чтобы поставить британскому послу последнюю пластинку The Rolling Stones, тот лишь улыбнулся и ответил, что да, он наслышан. Была одна песня, которая особенно нравилась Волку, и он включал ее снова и снова вопреки стенаниям гостей, зазвучавшим после того, как он третий раз передвинул иглу проигрывателя. «You Can't Always Get What You Want»[17], – и хор затихал, а потом слова повторялись.

– Американец никогда бы такого не спел, – сказал Волк сэру Энтони, и посол Ее Величества вежливо посмеялся, но было видно, что Волк ему не нравится.

– Можно получить все, что захочешь, – произнес Волк в ту ночь.

Приходя ко мне в офис, Волк был игрив, вел себя фривольно и даже вульгарно – однажды он спросил меня, почему у статуй эпохи Возрождения такие маленькие соски, – но эти комментарии были приятнее, чем туманные и весьма случайные проявления интереса Дэвида к моей работе. Я начала считать Волка своим другом, а когда он узнал, что менее чем через месяц у меня день рождения, то настоял на том, чтобы провести праздник у себя – якобы вечером восьмого июля к нему на небольшой званый ужин должны прийти старые друзья, которые приедут поснимать на студии «Чинечитта», и можно просто внести изменения в приглашения – вписать меня как почетного гостя. О подобном я даже и не мечтала – на моем тридцать пятом дне рождения будет множество голливудских знаменитостей.

Когда было уже поздно и почти все уходили домой, Волк приглашал меня к себе в кабинет чего-нибудь выпить. Он расспрашивал меня об искусстве, о моей жизни и так по-доброму отзывался обо мне, о том, какая я восхитительная и интересная, что я начинала ему верить. Я думала, что действительно могу быть человеком, которого он описывал, той Тедди, которую он видел, когда поднимался на третий этаж или проходил мимо, пока я была с головой погружена в работу, изучая какую-нибудь картину или скульптуру в коридорах канцелярии. Я была очарована ею, той Тедди, которую преподносил мне Волк: Тедди-экспертом, Тедди, у которой была цель. Восхитительной, забавной, сияющей, взрослой Тедди.

Те недели в посольстве, мой новый старт и обретенная цель – это был один из счастливейших периодов моей жизни. И Дэвид тоже был доволен. Каждое утро я встречалась с ним в коридоре, когда он с портфелем в руках готовился ехать в посольство.

– О, ты тоже едешь? – спрашивал он.

– Ну да, – отвечала я, – мне нужно на работу.

– Ах, на работу, – говорил Дэвид, и, может, в его словах и звучала доля сарказма, но еще он целовал меня в щеку или в макушку или легонько шлепал, когда я проходила к двери. Иногда он даже говорил, что гордится мной, придерживая для меня дверь, и выходил следом.

Еще я побывала у врача Лины, поскольку, как она и говорила, иногда я и правда чувствовала, что мне не помешает взбодриться.

Офис доктора д'Абруццо находился на засаженной деревьями улице рядом с университетом «Сапиенца» – в другой жизни я бы с удовольствием поселилась в маленькой квартирке в таком районе, – и врач выписал мне таблетки, помогающие засыпать, и таблетки, помогающие оставаться бодрой, а кроме них еще от нервов и приступов грусти, и, вооружившись всем этим добром, я несколько недель пребывала в приподнятом настроении на своей новой работе, по крайней мере настолько, насколько это могло убедить Дэвида.

Я почти не прикасалась к снотворному, потому что чем-чем, а склонностью много спать природа меня наградила и так, но иногда, когда не получалось заснуть к трем-четырем часам, я принимала другие, тонизирующие таблетки. Тогда я до конца ночи лежала в постели рядом с Дэвидом и слушала быстрый стук своего сердца, пока не наступало пять тридцать и не приходила пора собираться. И когда Дэвид просыпался без пятнадцати семь, я уже сияла. На кухне его ждала блистательная блондинка, чистенькая и готовая к выходу, на плите стояли чайник с эспрессо и сковорода с яичницей, выглаженные рубашки Дэвида висели на вешалке на спинке обеденного стула. Это были хорошие дни.

А иногда Дэвид водил меня куда-нибудь, если у нас не было назначено других мероприятий на вечер, и именно об этом я мечтала в первые недели одиночества в Риме, когда все, чего мне хотелось, – это чтобы муж сводил меня в «Чезарина», «Джиджи Фаци» или «У Джорджа».

Помню, как однажды вечером, в начале июля, Дэвид пригласил меня в ресторан на вилле Боргезе, и я почувствовала, что вторая половина моей жизни наконец-то началась.

«Казина Валадье» был местом, в котором есть на что посмотреть и перед кем себя показать. Так писали в рекламных буклетах авиакомпании «Алиталия» под черно-белыми фотографиями кутил на живописной террасе ресторана, являвшими собой пример континентального декаданса, в который можно погрузиться, если сесть в один из ее самолетов Caravella и отправиться из аэропорта имени Джона Кеннеди или Джона Даллеса в аэропорт Рим-Чампино. Посмотреть – и показать себя. Была и другая реклама с той же фотографией, надпись жирным римским шрифтом гласила: Дай себе волю.

Ресторан располагался в старинном замке, возвышающемся на холме в парке уже несколько столетий; с его террасы открывался знаменитый вид на весь Рим. Когда погода стояла хорошая, а в день нашего визита так и было, на террасе собирались самые прекрасные люди города: состоятельные итальянки со скульптурными золотыми украшениями, актеры и актрисы, отдыхающие между съемками на «Чинечитте», – все выглядели безупречно, смеялись в компаниях, попивали коктейли и смотрели сверху вниз на свой город.

В тот вечер Дэвид заказал нам пасту аматричана, и меня восхитило, каким хрустящим выглядел бекон в залитом томатным соусом блюде. Подливка была великолепной, оранжевой на фоне белых тарелок с монограммой «Казина», но мне нравилось просто любоваться ею. Тонизирующие таблетки убивали аппетит, и оттого вечер доставил мне гораздо большее наслаждение – мне не нужно было есть. Я была легкой, как пушинка.

На закате заиграл оркестр Армандо Дзингоне, но Дэвид ненавидел танцы, поэтому до конца вечера мы сидели за столиком и обсуждали возможные сценарии нашего будущего – что, если его переведут в Париж? Или Гонконг? Если у нас родятся мальчик и девочка, как мы их назовем? Собаку какой породы мы возьмем, когда наконец переедем обратно в Штаты и купим дом с внутренним двориком? И хотя мы не потанцевали, Дэвид все же взял меня за руку, и в то мгновение этого было достаточно. Это было все, чего я хотела, и оно свершилось. Я наслаждалась временем, проводимым с мужем вне дома. Приятным ужином в Риме на террасе старого замка. Впитывала все, что меня окружало, вдыхала и оставляла себе. Такую жизнь я готова была прожить.

В тот вечер по пути домой в машине я протянула руку и положила ее на колено Дэвида. Он встретился со мной взглядом и улыбнулся. Я хотела показать, что нуждаюсь в нем, хочу, чтобы он был со мной рядом, что готова сделать что угодно, чтобы сохранить наш союз. Он не знал, что значил мой жест и улыбка, но знала я.

Вернувшись домой, я отправилась в ванную проверить прическу и макияж и немного освежить образ. В то лето в Риме даже ночью было так жарко, что к концу вечера приходилось заново приводить волосы и лицо в порядок. Ведь я не хотела, чтобы он заканчивался, – я хотела сидеть с Дэвидом в гостиной, он со стаканом бурбона, а я с чашкой чая, к примеру, и говорить о будущем и чувствовать себя по уши влюбленными.

Когда я вышла в гостиную, Дэвид стоял у двери с чемоданом.

– Отправляюсь ночным поездом в Милан, – сказал он, – но вернусь перед твоим днем рождения. Иди, поцелуй меня.

Такой была обратная сторона. Несколько дней, а иногда неделю, я могла придерживаться стиля жизни аккуратной и безупречной Тедди, следить за питанием и превосходно выполнять свою работу, и Дэвид был доволен, очень гордился мной и водил в рестораны или поглазеть на витрины бутиков на виа Кондотти – хоть и бледнел при виде цены на восхитительное двойное ожерелье из жемчуга от Bulgari, которое мне так не терпелось забрать домой, – называл молодчинкой и говорил о нашей будущей семье, но потом уезжал в Милан, Неаполь или еще дальше, а я слушала музыку, старые пластинки Дэвида с джазом, лежа на ковре в гостиной и уставившись в потолок.

Это тоже были хорошие дни, до тех пор пока я не спускалась с небес на землю с таким чувством стыда, что перетаскивала себя с ковра на кровать и лежала так до самого приезда Дэвида, – перед этим заметала всю пыль под ковер и успевала спрятать грязные вещи, с которыми позже разберется Тереза, и тогда представление разыгрывалось заново.

Но в целом до конца июня и первые несколько дней июля мы, Дэвид и я, были по-настоящему счастливы. В целом мы были счастливее, чем когда-либо.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– А эти, хм-м, пойндекстеры, – говорит Арчи и замолкает. Явно не знает, как задать вопрос.

– Они никогда со мной не говорили, – подсказываю я. – Даже не отвечали на мои приветствия, что, вообще-то, довольно грубо с их стороны.

– Угу, – бормочет он и что-то записывает себе в блокнот.

– Миссис Шепард, – говорит Артур Хильдебранд, и я впервые замечаю, какие темные и при этом ясные у него глаза. – Миссис Шепард, мне кажется, вы не до конца с нами откровенны.

Все это время я обкусывала ногти, один за другим, отколупывала акриловый лак, и теперь на кофейном столике передо мной лежит небольшая кучка пластиковых осколков. Они с трудом отрывались без ацетона, и теперь вокруг ногтей образовались корочки засохшей крови.

Хотя, возможно, они уже там были. Возможно, кровь вообще не моя.

– Нам нужна точная дата и время, – говорит Реджи, – каждого вашего визита в посольство, когда вы имели доступ в канцелярию и прилегающие строения.

– Ну, – отвечаю я, – это легко. Каждый день в стандартные рабочие часы, с девятого июня по сегодняшний день.

Артур Хильдебранд явно не рад такому ответу.

– Что произошло четвертого июля? – спрашивает он, и я думаю: как много ему известно о том, что было дальше?

12. Рим

Пятница, 4 июля 1969 года

Как я уже говорила, в среду, второго июля, Дэвид снова уехал в длительную командировку в Милан, что не имело бы большого значения, если бы в пятницу посол не собирался закатить в резиденции шумную вечеринку, посвященную Дню независимости.

Я бы хотела, чтобы Дэвид пошел со мной; намечалось наше крупнейшее мероприятие с тех пор, как нас пригласили на тот прием в честь Ага-хана. Но Дэвид сказал, что никак не получится: «К тому же, медвежонок, у тебя теперь столько друзей. Ты отлично проведешь время и без меня».

В последние пару недель все изменилось, даже его интонации. Не знаю, было ли дело в таблетках, или в работе, или в том, что мы внезапно оказались в центре всех событий Рима – хоть Дэвид и не очень любил вечеринки, ему нравилось получать приглашения, – но муж был доволен мной, и по крайней мере на какое-то время мне этого было достаточно.

Еще перед уходом он сказал мне, что, когда вернется, мы можем начать строить планы по поводу нашей семьи и что однажды я смогу стать замечательной матерью.

Дэвид также сказал, чтобы я прикупила что-нибудь для вечеринки – не слишком экстравагантное, уточнил он, но что-нибудь праздничное. Патриотичное. В конце концов мы живем в век Америки. Это наш год – ведь мы вот-вот полетим на Луну. И даже дал мне лишнюю сотню долларов сверх той суммы, которую я могла потратить за июль.

Наверное, стоило воспринимать это как испытание. Надо было сэкономить эти деньги и те, что он выдавал мне на месяц, тоже. Но Лина сказала подготовить гардероб к моей новой социальной жизни, да и я уже выгуляла почти все хорошие платья, которые привезла из Далласа. К тому же в последние дни я чувствовала себя лучше, и Дэвида все устраивало. Я уверенно двигалась к тому, чтобы стать женщиной, которой мечтала себя видеть.

И эта женщина… В общем, я не представляла ее никак иначе, кроме как в длинном шифоновом платье в фирменном красном цвете Valentino, безупречно сидящем в талии. Ни у кого не повернулся бы язык назвать женщину в нем сарделькой в оболочке.

Так что я купила красное платье, то, которое хотела, то самое, что сидело на мне как влитое. Его даже не нужно было подшивать, отчего Ванесса и другие работницы ателье, кажется, вздохнули с облегчением. Еще у меня не было сумки для вечернего выхода, – такой блестящей и современной, каким на тот момент казалось мне мое будущее, но незадолго до этого Paco Rabanne выпустил серебристую кольчужную сумочку, которая превосходно подходила к моим серебряным туфлям-лодочкам от Dior, так что я приобрела и ее.

Разве я их не заслужила? Я была такой прилежной, усердно работала в посольстве – так разве я не выучила тот самый урок, который хотел преподать мне Дэвид? Да, я не получала зарплату, но разве не это имеют в виду люди, когда говорят, что нужно как следует потрудиться, чтобы получить желаемое? После покупок у меня осталось совсем немного денег, но как раз хватало на прическу и маникюр. О бытовых расходах я не переживала: Дэвид уехал, так что можно было не притворяться, что я хожу по магазинам и готовлю, к тому же в последнее время я питалась бесплатно – на приемах, бранчах и коктейлях.

В день вечеринки я снова отправилась на виа Кондотти, чтобы Серджо занялся моей прической и ногтями; на этот раз я попросила девушек сделать мне длинные накладные ногти цвета нежно-розовых лепестков, точно такого, какой видела у Лины перед ее отъездом.

После салона я встретилась с Анной, журналисткой и подругой Марго, в «Греко», находившемся прямо рядом с магазином Bulgari, поэтому я еще раз украдкой взглянула на желанное жемчужное ожерелье, хотя оно было намного дороже всего, что я могла себе позволить на месячное содержание.

В последние недели мы с Анной более или менее подружились – или, по крайней мере, несколько раз обедали и ужинали вместе. Мне нравилась ее прямолинейность и то, что у нее есть работа, – нравилось думать, что мы две деловые женщины, выбравшиеся на ланч. Сидя с Анной в знаменитом обеденном зале «Греко», я поняла, что теперь я такая же, как они – те счастливые смеющиеся люди, которым я так завидовала, когда впервые шла по этой улице.

Анна пришла с мокрой головой – опаздывала, объяснила она, не было времени высушить волосы, а ее квартирка-студия находилась всего в нескольких кварталах отсюда, на виа Венето. Я поймала себя на том, что завидую – и не только тому, что она не стеснялась ходить с мокрой головой, но и тому, как близко она жила к сердцу города и кипящей в нем жизни; несмотря на внезапный рост капитала, как минимум социального, мы с Дэвидом по-прежнему теснились в холостяцкой квартире в шумном маленьком районе Трастевере.

Анне были известны все новости и сплетни; она сказала, что на вечеринку Волка придут самые разные знаменитости, а на входе наверняка будут толпиться папарацци.

– Только представь, мы можем оказаться на страницах скандальной прессы или светской хроники!

Вероятнее всего, на заднем плане, за спинами Клаудии Кардинале или другой видной итальянки, но все-таки… Мысль об этом приводила нас в восторг. Анна слышала, что Чарльз Бронсон и Телли Савалас в городе, снимаются в каком-то кино. Это означало, встрепенулась я, что они могут быть среди друзей Волка, которые должны были прийти на мой день рождения на следующей неделе.

Анна хотела поговорить о статье Харриет Пилпел в последнем выпуске журнала The Atlantic, в котором активистка выступала за ослабление запрета на аборты. Я не читала, но Анна рассказала мне, в чем суть, и отметила, что, естественно, она тоже поддерживает либерализацию законов. Однажды ей пришлось лететь делать аборт в Европу, и это нечестно по отношению к женщинам, которые не могут позволить себе подобного.

Она так буднично сообщила об этом факте, словно это было даже не главное, а когда я спросила, не жалеет ли она, ответила лишь: «Нет, Тед», – и продолжила свою речь.

Одно я точно могу сказать об Анне: ее как будто никогда не тяготило прошлое. Подробности своей жизни она считала свершившимися фактами, не более, и относилась к ним спокойно, как к чему-то необратимому, в чем я могла ей только позавидовать. Для меня прошлое было чередой секретов и ошибок, требующих искупления, сожаления, умышленного искажения, – и с трудом можно было представить, чтобы я говорила о них как о рядовых событиях на своем жизненном пути, а не как об уликах.

Расплатившись (к счастью, учитывая ситуацию с моим месячным содержанием, Анна решила меня угостить), мы попрощались до вечера.

– Ты чего застегнута по самое горло, Тед? – спросила Анна, потрогав меня за кофту после того, как мы обнялись на прощание на выходе из кафе. – На улице пекло, а ты одета как монашка.

Она была права – я начинала потеть в кардигане. Носить кофты вошло в привычку, поскольку это помогло мне наладить отношения с Дэвидом, и я ходила в них даже в его отъезды. Но в этот раз я сняла кардиган и позволила солнцу ласкать мне плечи, пока шла пешком до Трастевере.

Когда я вернулась в квартиру, оставалось еще достаточно времени для того, чтобы одеться и накраситься, что было очень кстати; я поработала над макияжем глаз, пожирнее подвела веки и приклеила любимые накладные ресницы – «Ребенок в душе́» от Andrea.

В новую блестящую сумочку я сложила все, что потребуется вечером: салфетки, помаду и пудру; металлические элементы утяжеляли сумку, и, как только я ее перекинула через плечо, цепочка впилась в мягкую кожу, но мне нравилось, какой массивной она была, как оружие. Это был последний писк моды; все модные редакции сходились во мнении, что эта сумка – главный тренд сезона. Дэвид, посмотрев на нее, наверняка сказал бы, что звенья выглядят как ключи от алюминиевых банок, скрепленные степлером; но он никогда ее не увидит, по крайней мере до тех пор, пока я не смогу с уверенностью заявить: «Эта? Ах, она у меня уже давно!»

К его приезду я собиралась запрятать ее поглубже в шкаф, чтобы он не узнал о шопинге, да и какая разница, все равно он ничего не смыслит в моде, не осознает силы этих вещей – одежды, сумок, туфель, а также ногтей и ресниц.

Взглянув на себя в высокое, во весь рост, зеркало рядом с гардеробом, я решила, что выгляжу безупречно. От прежней Тедди не осталось и следа.

Я вызвала такси до виллы Таверна: когда Дэвид путешествовал, я автомобилем не пользовалась. В Далласе я повсюду передвигалась на машине, на моем выполненном на заказ «Ти-бёрде», но Дэвид не разрешал ездить по Риму на его маленьком драгоценном «Фиате» из-за водителей, гоняющих по древним извилистым улочкам как сумасшедшие. Я была не прочь прогуляться, но до резиденции посла пришлось бы идти больше часа, а на улице стояла жара. К тому же я была на каблуках, в своих лодочках от Dior, и хотела выглядеть на мероприятии идеально.

Наверное, нужно признать, что даже в красном платье, даже при том, что у меня наконец появились друзья в Риме, я нервничала. Я боялась идти на вечеринку одна, без Дэвида, который направлял бы меня, был бы моим амортизатором или бордюром вдоль дороги.

Такси высадило меня у ворот виллы Таверна. Я вышла из машины и провела пальцем над верхней губой – я потела, вдруг от этого испортился бы макияж? И как после семи вечера может быть так жарко?

Как и было обещано, у ворот столпились папарацци. Красивые мужчины с голодным взглядом, шакалы в костюмах и с серебряными фотоаппаратами-гармошками в руках, высматривающие знакомые лица. Когда я подошла, они обернулись на стук моих каблуков, как на шорох затаившегося в кустах зайца, и, на секунду запаниковав, я прикрыла лицо руками. Поспешно прошла через ворота, мимо широкоплечих молодых морпехов в красивых ярких мундирах, и попала в сад перед виллой Таверна.

Фотографы не стали кричать мне вслед «синьора, синьора», как Софи Лорен, Аните Экберг и другим, когда те выходили из какого-нибудь бара на виа Венето – обычно из «У Гарри» или «Парижа».

Прогуливаясь по саду, я не могла не остановиться, просто чтобы насладиться мгновением. Деревья были усыпаны огоньками, медный духовой оркестр на двадцать восемь инструментов играл под гирляндами из живых красных, белых и синих цветов. Эти цветы, должно быть, стоили целое состояние. Красные розы и воздушные синие и белые гортензии. В ослепительно белых шатрах поставили электрические вентиляторы, охлаждавшие влажный вечерний воздух, чтобы можно было хоть немного вздохнуть.

Я оглядела толпу в поисках знакомых лиц и увидела в ближайшем шатре компанию женщин, среди которых были Анна и Марго, и поспешила к ним.

На вечеринках, куда приходишь одна, спасение заключается именно в этом – нужно как можно скорее найти себе подругу.

Я поздоровалась со всеми, поцеловав каждую девушку сначала в одну, а потом в другую щеку – Марго и Анну, потом Барб, жену юрисконсульта; Эстер, чей муж был представителем президента при Святом престоле; Китти, чей муж вообще не работал в посольстве, но был американским кинопродюсером и занимался каким-то проектом на «Чинечитте», а она оставила детей с матерью в Лос-Анджелесе и поехала за ним в Рим, потому что, по ее собственным словам, держала мужа на коротком поводке, – что легко было себе представить, учитывая их с Кальвином разницу в габаритах. Китти предпочитала проводить время с женами служащих в посольстве, женщинами, учившимися в тех же школах для девочек и женских колледжах, что и она, нежели с восходящими звездами, которыми кишели съемочные площадки мужа.

– Я люблю общаться с серьезными женщинами, – сказала она однажды, – а не с какой-нибудь крашеной блондинкой из Манси в Индиане.

Такое сравнение натолкнуло нас на мысль, что на площадке присутствовала конкретная крашеная блондинка, но никто не захотел расспрашивать об этом Китти.

– А где же Дэвид? – спросила Барб, когда мы запаслись прохладными напитками у сновавшего среди гостей официанта. Ее Джим стоял неподалеку у края шатра и беседовал с Волком.

– Не смог прийти, – ответила я. – Он в Милане, сами понимаете, эти мужчины. Вечно в разъездах, вечно с головой в работе.

Я посмеялась.

Барб посмеялась тоже, а потом добавила:

– Знаешь, мне кажется, у меня обратная проблема. Мой всегда под боком, вечно сидит дома и спрашивает: «Барб, чем занята?» Всюду ходит за мной по пятам.

На тонких губах Марго заиграла едва заметная улыбка, когда она произнесла:

– По правде, Барб, я уверена, что ты благодарна ему за это, что он проводит время дома, с тобой, и ты всегда знаешь, где он.

Она повернулась ко мне:

– Тедди, ты, наверное, переживаешь, что Дэвид так часто уезжает?

– Ну, он всего лишь в Милане, – ответила я. – Хотя, надеюсь, в следующий раз он возьмет меня с собой. Я бы пробежалась по магазинам!

Я снова посмеялась, приглашая остальных последовать моему примеру, но женщины молчали, только Анна издала короткий смешок.

И тогда я стала думать о том, что именно меня должно беспокоить в отъездах Дэвида, но не могла спросить об этом Марго и доставить ей удовольствие своей неосведомленностью или дать понять им всем, моим новообретенным подругам с их присущей выпускницам колледжей самоуверенностью, дипломами Редклиффа, компетентностью и одновременной бестактностью Новой Англии, что я почти ничего не знаю о своем муже, понятия не имею, чем он занимается каждый день, хотя уже несколько недель работаю с ним в соседнем здании.

– Ой, смотрите, – воодушевленно прошептала Китти, и я была благодарна ей за смену темы, но лишь до тех пор, пока не увидела, куда она показывает.

К Джиму, мужу Барб, и послу подошла компания мужчин, все обменялись рукопожатиями.

– Они здесь! – в голосе Барб тоже звучал восторг.

Я снова очутилась в вагонетке в парке «Шесть флагов над Техасом», провалилась в тоннель у салуна-гостиницы и летела вниз.

Ведь, конечно же, как я могла подумать, что смогу избежать этого момента? Глупая, наивная Тедди. Подошедшие были из русского посольства, а среди них – блондин с темными, как у кролика, глазами.

Волк обратил на нас острый взгляд своих голубых глаз и улыбнулся – в тот миг мне показалось, что улыбка предназначалась именно мне, и я снова заподозрила, что он может знать, – и они с Джимом неторопливой походкой направились к нам, оставив русских неловко топтаться у стойки.

– Дамы, у меня для вас кое-что интересненькое! – радостно заявил Волк, впрочем, стараясь не повышать голоса. Он светился, словно мы перенеслись в рождественское утро и на дороге у дома стоял новенький «Бьюик» с нашими именами и бантом.

– Хотите познакомиться с самыми настоящими коммунистами из плоти и крови? – спросил он.

– А это безопасно? – спросила Барб. – Разве они все не шпионы? Дорогой, ты говорил… – она умолкла, поймав на себе взгляд мужа.

Волк только посмеялся.

– Ну, видите ли, нам пришлось их пригласить. Они позволили нам посетить их этот, как его… Национальный праздник. Как же он называется?

– Первомай, – подсказал Джим. – Это как наш День труда.

– Странное было сборище, – сказал Волк. – Очень странное… Особенно эта музыка.

Он почесал подбородок, на несколько секунд уйдя в собственные мысли.

– Много криков, а потом что-то вроде церковного пения. Жуть.

Он снова оживился.

– В общем, нам пришлось их пригласить – показать, как выглядят нормальные вечеринки. Ну как, дамочки, – сказал Волк, и этого я боялась больше всего, – хотите познакомиться с русскими Ваньками или нет?

Мы все кивнули – и я наверняка тоже, ведь от меня этого ждали, – и Волк взял меня под руку и повел вперед, но только потому, решила я, что я стояла к нему ближе всех, а не потому, что ему было известно об определенных причинах, по которым я не горела желанием знакомиться с теми мужчинами. По пути Волк шепнул мне на ухо:

– Покажем им, что такое истинная американская красота, как много они упускают со своими матрешками – этими крепкими тетками с пропагандистских плакатов, у которых руки размером со свиную рульку.

Наверное, я не нашла бы в себе сил передвигать ноги и тащить себя вперед, если бы в те несколько секунд, что мы проделывали путь до русских, внутри не теплилась безумная надежда на то, что Юджин – Евгений – меня не вспомнит. Быть может, он увидит перед собой лишь новую женщину – доведенную до совершенства безупречную Тедди. Настоящую незнакомку. Может, печальная, ненормальная, отчаявшаяся Тедди шестилетней давности пропала навсегда.

Я могла думать только об этом, когда мы подошли к мужчинам и всех представили друг другу, каждую жену каждому из коммунистов:

– Приятно познакомиться, господин Ларин, – сказала я, когда очередь дошла до меня, и увидела, как в его животном взгляде мелькнули огоньки узнавания, и почувствовала, что мой голос звучит легко и непринужденно, словно передо мной всего лишь очередной незнакомец. Так странно было тонуть в мутной воде озера Каддо, понимая, что ни одна живая душа меня не слышит.

13. Вилла Таверна

Пятница, 4 июля 1969 года

Едва дождавшись возможности отлучиться, я почти бегом бросилась по лужайке, а потом по садовым дорожкам, по которым всего пару недель назад гуляла с Линой. Наверное, сбежала даже неприлично рано, но мне нужно было, потому что я просто не могла держать себя в руках. Мне нужно было остаться одной, прежде чем потеряю контроль и разоблачу себя; я понимала, что в любую минуту у меня могут затрястись руки. Казалось, меня вот-вот стошнит.

Он притворился, что мы не знакомы, но я знала: он меня увидел. Увидел, кто скрывается за этим платьем от Valentino, за личиком, сияющим от дурацких таблеток, и нескончаемой ложью.

Дорожка убегала далеко вперед по территории виллы, и я шагала быстро, огибала многовековые статуи и фонтаны, которых не видела раньше. Решила зайти так далеко, насколько смогу, стараясь сосредоточиться на успокаивающем звуке собственных шагов по гравию и мысли, что, может быть, к моменту, когда я вернусь на праздник, что-нибудь изменится. Может быть, все уйдут. Или мир станет другим; может, мое прошлое каким-то образом исчезнет, будто его и не было.

Раньше я мыслила именно так, откладывая проблемы в долгий ящик, живя одним днем. Как я уже говорила, это одна из причин, по которым я всегда попадала в беду.

В моей руке по-прежнему был бокал шампанского, и он покрывался влагой, и капли конденсата падали мне на платье, окрашивая яркую ткань в более глубокий алый цвет, пока я проходила мимо очередного фонтана, статуи Нептуна или бюста Цезаря.

За пределами вечеринки, под кронами деревьев, было темно, но статуи вдоль дорожки подсвечивались снизу, отчего их силуэты искажались. Я на несколько секунд остановилась перед венчавшей колонну бронзовой скульптурой la Lupa Capitolina – Капитолийской волчицей. Той самой, что выкормила основателей Рима, Ромула и Рема, когда они еще детьми были брошены на берегах Тибра. Я представила, каково это – обнаружить младенца и испытать звериный инстинкт покормить его. Каково это – быть матерью.

Я начинала понимать, что мне не суждено этого узнать. Не теперь. Особенно если это будет происходить со мной снова и снова – если мертвецы, которых я вроде бы похоронила, продолжат восставать из-под земли, куда бы я ни пошла.

В Риме все должно было сложиться иначе. Это был мой шанс стать новой, лучшей версией себя, но теперь я понимала, что той версии никогда не существовало и не будет существовать.

И в какой бы безопасности я ни ощущала себя в Волчьих лапах, это была лишь иллюзия. Может, он и приглашал на вечеринки русских дипломатов, но никто не потерпит того, что жена американского госслужащего состояла в любовной связи с одним из них. Вспомнились слова Барб: «Разве они все не шпионы?», а потом история, рассказанная Анной при нашей первой встрече, – о женщине в Берлине, передающей секретные сведения любовнику из Союза. И уже неважно будет, что так получилось ненамеренно, – вряд ли мне кто-нибудь поверит.

Вдруг я услышала хруст гравия за спиной и, обернувшись, увидела приближающегося мужчину. Не случайного гостя, а Волка. Его ковбойскую самодовольную походку я узнала бы везде. Он выглядел так, словно ввязался в перестрелку, а я его злейший враг. Сомнений не было: Евгений все ему рассказал, и Волк пришел, чтобы увести меня.

– Жуткая, да? – сказал он, поравнявшись со мной и подняв взгляд на статую Капитолийской волчицы с набухшими сосками и странных маленьких человечков под ней, которые выглядели зловеще из-за подсветки.

– У тебя все хорошо? – спросил он, когда я так и не ответила.

Я кивнула – сил говорить не было, – и он сказал:

– Теперь все на вечеринке обсуждают, какая ты образцовая американка: «Тедди Шепард, похоже, всей душой ненавидит коммуняк», – так и говорят после того, как ты сбежала. Мы думали, тебя вырвет!

Кажется, я сумела выдавить слабый смешок, а потом Волк добавил:

– Либо так, либо тебе поплохело по другой причине.

Он сверлил меня холодным взглядом голубых глаз, и я почувствовала, как что-то цепенеет внутри, глубоко сидящий страх, что он меня раскрыл, но он спросил:

– Ты же не беременна? Не хотелось бы терять тебя сейчас, когда мы только о тебе узнали, – вряд ли мы найдем еще кого-то, кто будет так же хорошо разбираться в искусстве.

Когда я покачала головой и ответила: «Нет, не беременна», он ухмыльнулся, дотронулся до моего предплечья, после чего его рука скользнула на мою талию, и сказал:

– Знаешь, мне кажется, я буду скучать, если тебя не будет рядом.

А потом я услышала пальбу, череду выстрелов, и небо над верхушками деревьев внезапно озарилось, треск и гул становились громче, ближе, и я, должно быть, подпрыгнула, а может и закричала, потому что Волк обнял меня и, поглаживая по спине, сказал: «Фейерверки, милая, это всего лишь фейерверки».

Я собиралась ответить, что понимаю, меня просто застали врасплох, но не смогла, потому что он прижался губами к моим. Я попыталась шагнуть назад, но он обхватил мои бедра под платьем. В небе ослепительно разрывались огни. Фейерверки вспыхивали слишком близко – ничего не было видно, – и я почувствовала, что перестала быть Тедди, которой должна была быть, и власть надо мной захватил кто-то другой.

– С Днем независимости, Тедди, – прошептал Волк мне на ухо, удерживая в объятиях, а потом отстранился и пошел прочь со словами: – Надо показаться перед гостями. Все талдычат, что я виновник торжества.

Пройдя чуть дальше по дорожке, он обернулся, чтобы встретиться со мной взглядом, и добавил, ухмыльнувшись:

– Закончим позже.

Меня пробрала легкая дрожь, хоть на улице и стояла жара. Пот расплывался под мышками некогда безупречного красного платья, оставляя на ткани полумесяцы цвета темной, запекшейся крови.

Волк скрылся из виду, вернулся к прохладному воздуху вентиляторов у ослепительно белых шатров, к толпе гуляк, улыбающихся и аплодирующих вспышкам в небе.

В саду же было темно, лишь слабая зловещая подсветка статуй указывала мне путь, так что я, наверное, и не заметила бы мужчину за кипарисами, если бы их внезапно не осветили фейерверки.

Но во всполохах красного и синего я разглядела вытянутую фигуру в темном костюме, крадущуюся по траве к главным воротам виллы, сторонясь гравийной дорожки.

На шее у него поблескивал серебряный фотоаппарат-гармошка, в котором отражались небесные огни.

И я снова перенеслась в вагонетку на американских горках. Но на этот раз оказалась не у салуна-гостиницы, где должно было свершиться последнее падение перед финишем, а была лишь на втором подъеме – у каменоломни. Я едва испытала второе падение, а теперь меня ожидало третье.

14. Вилла Боргезе

Пятница, 4 июля 1969 года

Я проследила за фотографом до самых ворот виллы Таверна, держась в стороне от вечеринки, духового оркестра и шатров, чтобы никто не увидел и не окликнул меня и не заинтересовался тем, куда я направляюсь.

На прощания времени не было – я решила, что позже сообщу всем, что мне стало нехорошо. Вот поэтому я сбежала в самом начале, а вовсе не из-за того, что увидела человека из прошлого – теперь у меня не было времени переживать о нем.

Вообще-то мое плохое самочувствие не было выдумкой – в животе поднималась паника, и она ощущалась как тошнота, готовая вот-вот вырваться наружу.

Ведь не было способа выяснить, успел ли он заснять нас, я не была уверена, что именно меня ослепило – его фотоаппарат или один из фейерверков, – и теперь рисковала узнать это, когда будет уже поздно. Завтра или через два-три дня, когда фотографии всплывут в газетах и бульварной прессе.

Вот получите, американский посол с неизвестной женщиной. Но пройдет всего ничего, прежде чем меня идентифицируют, и что тогда?

Я проследовала за мужчиной в костюме и с фотоаппаратом через главные ворота виллы Таверна и на секунду понадеялась, что морпехи его остановят, пока не вспомнила, что, конечно же, они ничего не знают.

Мы, мой фотограф и я, быстрым шагом спустились по виа Джоаккино Россини до ворот виллы Боргезе и завернули в парк.

Прошли через ворота знаменитого «Биопарка» с несчастными изможденными слонами, которые за деньги катали детей по субботам, облезлыми волками и равнодушными ламами – их огромные темные глаза всегда казались мне влажными, словно животные едва сдерживали слезы.

В обычный вечер красота ночного парка Боргезе успокоила бы меня. Платаны, лавры и каменные дубы, зеленый полог листвы на фоне глубокого темного неба. Сами масштабы этого сочного живого пространства. Сладкий аромат, напоминающий запах хвои, и цвет. Я знала людей в Далласе, которые каждое лето распыляли краску на захирелые выцветшие газоны, настолько там было жарко и сухо. В сравнении с этим парк Боргезе в июле выглядел как настоящее чудо. Но в ту ночь при виде пышной зелени мне начало казаться, что деревья сжимаются вокруг меня плотным кольцом, а в воздухе стоит тошнотворный сладковатый запах разложения. Вспомнился лес злобных деревьев из «Удивительного волшебника из страны Оз», в одно время, когда я была маленькой, это был мой любимый фильм. Я представила, что шишковатые древние дубы Боргезе наблюдают за мной, ненавидят меня.

Я продвигалась по парку за фотографом, держась на некотором расстоянии, шагая так тихо, как только позволяли каблуки моих серебряных туфель от Dior. Старалась бесшумно идти по траве, а не по пешеходной дорожке, и не запнуться на неровной почве. Мы прошли мимо «Казина Валадье», где еще шумели гуляки, ресторан светился, как домик феи в мрачном лесу, и манил. Все, чего мне хотелось, – быть среди этих людей, сидящих на террасе прекрасного здания, и, нежно держась с мужем за руки, слушать музыку оркестра Армандо Дзингоне.

Я понимала, что если не исправлю все сегодня, сейчас, то ночь, проведенная на этой террасе с Дэвидом, останется в памяти единственным нашим счастливым моментом. Меня подгоняла мысль о том, чего я могу лишиться – жизни, о которой мечтала, которую почти поймала за хвост.

Тогда я еще не понимала, что этому никогда не бывать. За мной по пятам всегда будет следовать какой-нибудь огромный секрет, который выпрыгнет из ящика и опрокинет меня на пол. Я считала, что если мне удастся забрать назад предыдущие полчаса, если я продолжу жить, как жила в последние недели, и смогу убедить Дэвида, что заслуживаю детей и дом с лабрадором, то, даже если один из клоунов-пружинок вырвется на свободу, я буду достаточно твердо стоять на ногах, чтобы отбиться. У Сестрицы неприятности всегда возникали из-за того, что она не была ничем крепко привязана к земле.

Я проследила за фотографом до конца парка и спустилась за ним по разбитым каменным ступенькам, ведущим к пьяцца дель Пополо – Народной площади. Несколько раз чуть не упала, пытаясь идти быстро и тихо.

В центре пьяццы пронзал небо египетский обелиск, перенесенный в город две тысячи лет назад Октавианом Августом вместе с телом Клеопатры, которое он, по легенде, торжественно провез по улицам Рима. В те времена публичные казни были привычным делом.

Я начинала чувствовать, что город насмехается надо мной; как известно, сады Боргезе некогда звались садами Лукулла, и было сложно не вспомнить историю Мессалины, жены римского императора Клавдия, казненной по приказу мужа под сенью этих самых садов. Если верить историкам, она брала себе в любовники уйму солдат и сенаторов и отравляла тех, кто ей отказывал. После убийства ее имя было вымарано из истории, а от статуй остались лишь мраморные осколки.

Может показаться, что обстоятельства нарочно складывались так, чтобы в тот самый день я прошла через места, хранящие память о смертях порочных женщин, однако, если бы я следовала за фотографом по любому другому маршруту, результат был бы тем же. Рим всегда кишел ими – отравительницами и соблазнительницами, ведьмами. И теперь я вступила в ряды этого злосчастного сестринства.

В другой части города мой путь мог лежать мимо Ватикана и апартаментов Борджиа в Апостольском дворце, куда снискавшая дурную славу Лукреция Борджиа приезжала навестить отца, пока он был папой. Поговаривали, что у Лукреции имелось кольцо с небольшим бриллиантом, который она сдвигала, чтобы незаметно насыпать яд в бокал неугодного ей человека. Я могла пройти мимо статуи Ливии Друзиллы – жены Октавиана Августа, властной, расчетливой любительницы просекко, по крайней мере, если верить тому, что писал о ней Тацит. Ливия и Лукреция умерли по естественным причинам, но теперь они в одном ряду с Мессалиной, Клеопатрой и всеми другими чертовками, колдуньями и суккубами, которые когда-то ходили – или были провезены – по этим улицам.

Со всеми резными орнаментами, картинами и статуями Рима, если вы склонны в это верить, можно легко убедить себя в том, что знаки повсюду. Город хочет что-то рассказать. При желании можно придумать, что Нептун, или сатиры, или орлы – или, как в моем случае, пальмы – стали для вас своего рода тотемом, и каждый раз, проходя мимо статуи, фрески или фонтана, вы будете думать, что надвигается судьбоносный день и либо ваша жизнь изменится к лучшему, если верите в удачу, либо, если ваша жизнь похожа на мою, это будет день вашей погибели. Другими словами, в тот момент я хотела видеть на каждом углу угнетенных порочных женщин. Хотела видеть расплату за свои грехи, и так и получалось.

Мы прошли бар «Розати» на краю площади, и было мучением видеть людей, ужинающих фрито мисто и салатом капрезе под освещенными навесами, болтающих с друзьями и наслаждающихся вечером. Но это продлилось недолго, ведь мне нужно было продолжать путь. Мой фотограф размашистым шагом двигался вперед.

В той гонке по городу я ни разу не подошла к нему близко; понимала, что, если попытаюсь, он убежит. Поначалу я кралась на цыпочках, а потом, когда стало слишком больно на каблуках, шла босиком по улицам Рима. Почему-то я думала, что если он увидит меня, то испугается. Когда через полтора часа мы подошли к его крыльцу и фотограф наконец остановился у старого жилого дома в районе Тестаччо, я уже задыхалась и обливалась потом, босые ноги кровоточили, так что, обратясь к нему, я действительно его чуть не напугала.

Сначала он не понимал, кто я такая; вероятно, когда целый день фотографируешь людей, лица начинают смешиваться. А вот я его узнала – пока я бежала за ним по Риму, то видела только спину призрачной фигуры, которую вынуждена была преследовать, но как только он обернулся, я тут же убедилась, что это тот самый мужчина, замеченный мною под вспышками фейерверков. То же красивое лицо, узкие скулы, мягкие губы.

Когда я объяснила ему ситуацию – что, возможно, он мог случайно меня сфотографировать и я бы очень хотела увидеть тот снимок, – до него дошло, что он уже видел меня в саду виллы Таверна. Он окинул взглядом мое платье от Valentino, сумку Paco Rabanne (оставившую красные ссадины на плече там, где в кожу впивалась цепочка; такую сумочку полагалось оставлять за столиком, чтобы пойти потанцевать с мужем, а не таскать на себе по всему Риму в погоне за мужчиной, который запечатлел на камеру твою неверность) и, хоть и в неприглядном состоянии, но все же туфли от Dior в моей руке и пригласил меня к себе. Наверное, ему уже чудился запах купюр.

Он позволил мне вымыть ноги, воспользовавшись полотенцем и мылом на раковине, а потом плеснул немного ликера «Веккьо Амаро дель Капо», выдал кофейную чашку вместо пепельницы и приступил к работе, все это время не прекращая беседовать со мной то на английском, то на итальянском. Сказал, что его зовут Мауро и он будет рад мне помочь.

15. Тестаччо

Раннее утро, суббота, 5 июля 1969 года

В квартире Мауро пахло как в аду, и выглядела она так же. Причем в прямом смысле: он возился у раковины с какими-то адскими, пахнущими серой химикатами, которые использовал для обработки фотографий, и единственным источником света во всей квартире была одинокая лампочка, завернутая в красный целлофан. Мауро объяснил, что это необходимо для проявки пленки, но в моих глазах она в основном служила для того, чтобы залить комнату сатанинским светом. На каждой стене у Мауро висели огромные увеличенные фотографии обнаженных женщин – по-видимому, он сделал их сам, по-видимому, это считалось искусством, – и их тела выглядели гротескно, демонически в темной смердящей пещере, которую фотограф считал своей квартирой.

Он неторопливо, мучительно медленно работал с негативами, и я несколько часов просидела в темноте за крошечным кофейным столиком, пила «Амаро», пока не стало тошно, курила без перерыва и слушала его рассказы об искусстве фотографии на пылком ломаном английском.

Фонду Хантли однажды предложили взять в коллекцию небольшую работу Иеронима Босха, изображающую сошествие Иисуса Христа в ад; я выступала за приобретение той картины, но семья решительно отказалась, обозвав ее странной и богохульной. Дядя Хэл заявил, что это католическая чепуха и что мы не сможем больше пригласить к себе никого из методистской церкви Хайленд-парка, если повесим это на стену. Я представила тех странных безголовых чудищ и призрачных ползучих тварей, населяющих черные, как нефть, реки и огненные ямы; представила, как они тычут в меня своими вилами и рогами здесь, в гадкой красной комнате Мауро.

До самого момента, пока он не включил нормальный свет и не развесил фотографии сушиться, я надеялась, что все может закончиться хорошо, что у меня еще есть шанс уйти из этой отвратительной квартиры и никогда сюда не возвращаться, отправиться домой, снять макияж кольдкремом «Пондс», нанести венгерские сыворотки – такими же пользовалась Мэрилин Монро, я читала об этом в «Дне из жизни женщины» – и отдохнуть. Прибраться в квартире за выходные и подготовиться к приезду Дэвида в понедельник, как раз к моему дню рождения, который будет во вторник, чтобы он был так доволен моим прогрессом, что наконец согласился бы на семью. Я бы с головой погрузилась в реальную, собственную жизнь, так что никто не смог бы выдернуть меня из нее, как случилось с Сестрицей.

Конечно, я весьма кстати позабыла о Евгении Ларине или же инстинктивно понимала, что его нахождение в Риме представляло меньшую угрозу, чем фотография, на которой можем быть запечатлены мы с Волком.

По крайней мере, так я думала.

– Ну что, – наконец тихо произнес Мауро, я встала из-за стола, поравнялась с ним и взглянула на закрепленные прищепками фотографии.

– Вот она, – сказал он.

Надо отдать ему должное, Мауро вел себя очень вежливо. Как будто тоже сожалел о случившемся.

Среди снимков лощеных знаменитостей, выходящих из бара «У Гарри» или сидящих с аперитивами за уличными столиками на виа Венето, и нескольких кадров гуляк с вечеринки на вилле Таверна там висела фотография американского посла, запустившего руку под платье блондинки за тридцать и целующего ее в губы.

Блондинкой, конечно, была я. И по моей реакции Мауро быстро догадался, что посол не был мне мужем.

Я ощутила знакомый укол в груди, во рту начала скапливаться слюна, голова будто вибрировала, а перед глазами мелькали вспышки. Я едва добежала до общей уборной на этаже, чтобы меня вытошнило в унитаз, а не на себя. На это дурацкое красное платье, купленное специально к сегодняшнему вечеру из убеждения, что в нем я стану той самой женщиной, воплощением собственной мечты или будущей собой – изящной, утонченной, подающей надежды, – пусть и ненадолго, но я ощутила себя такой.

Когда мой желудок изверг все канапе с вечеринки в резиденции, а также шампанское и ликер, я встала, вытерла рот и вгляделась в свое отражение в треснутом заляпанном зеркале и решила, что выгляжу, как и должна. Такой увидят меня все, как только фото будет опубликовано. Темные круги под глазами, смазанная косметика на щеках. Когда я моргала, ресницы слипались. Новые морщинки в уголках глаз напоминали о том, что я слишком стара для юношеских опрометчивых поступков, слишком стара, чтобы притвориться, что это было просто очередное приключение. Все остальное побледнело, высохло, осыпалось, кроме выделяющихся на лице влажных розовых губ. Я знала, что если буду дышать носом, то меня снова затошнит, поэтому держала рот приоткрытым. Они все-все увидят – и возненавидят меня.

И будут правы. Что я смогу сказать в свою защиту, если вся правда будет написана на лице? У меня перед глазами уже стояла надвигающаяся толпа, и как я могла с ней поспорить? Лицо Дэвида, его ярость. Голос матери в телефоне: «Тедди, какой позор. Ты гадкая, Тедди». Дядя Хэл, наверное, даже не будет со мной говорить, но я представила, как они с матерью сидят на заднем крыльце нашего дома на Беверли-драйв и обсуждают, что со мной делать.

И неважно, что будет дальше – хотя я хорошо представляла себе Дэвида, вышвыривающего меня из квартиры, как в слезах и поту лечу из Чампино, молчаливое осуждение со стороны семьи, неизбежную необходимость прятаться, – при любом раскладе меня всегда будет преследовать это фото. До конца моей жизни любой желающий сможет получить подтверждение – подписанный, вывешенный на всеобщее обозрение снимок блудливой женщины, обнажившей свое толстое бедро в самом центре Рима.

Я вернулась в квартиру Мауро, к расшатанному столику, на котором меня дожидалась обличающая фотография, и хлебнула еще «Амаро», проглотила – а почему бы и нет?

– Не переживайте, – сказал Мауро, пока я стирала косметику, скатавшуюся под слезящимися глазами, – вы прекрасно выглядите.

Забавно, но он был прав. Даже в плохие дни мое лицо выглядело привлекательно. Выраженные скулы, оформленные брови. Возможно, нижняя челюсть и крупновата для женской и ямочка на подбородке похожа на мужскую, но ведь Мэрилин это не мешало? И Брижит была просто прелестна. Я обладала изящным станом, и только кожа – стареющая, начинающая обвисать, а теперь еще испещренная сосудами, полопавшимися вокруг глаз от плохого самочувствия, – обнажала ложь, выдавала меня настоящую.

Я взглянула на Мауро, пытаясь понять, стоит ли что-то за его замечанием – вдруг он собирается предложить мне выход из ситуации? Назвать условия сделки. Но, похоже, он просто был добр ко мне, а кроме того, вполне мог искренне так думать. Он терпеливо смотрел на меня и выжидал.

– Что вы хотите с ней делать? – хрипло спросила я. Горло саднило, я ощущала кислый привкус и, кажется, кровь.

– Ну, – медленно ответил Мауро, кончиками пальцев прижимая фото к столу, разглаживая, а потом снова приподнимая края, теперь уже не глядя на меня. – Знаете ли, красивая фотография вышла. Такая страсть. Как в танце.

Когда я ничего не ответила, он продолжил.

– В Gente за такую заплатят триста тысяч.

Даже понимая, что сумма названа в лирах, а не в долларах, я ахнула. Не смогла сдержаться. Речь шла почти о пятистах долларах.

– Но почему? На ней нет знаменитостей. Кому какое дело до этой фотографии?

Услышав это, он рассмеялся.

– Уоррена Кэри знают все. Как же «Неделя на Рио-Гранде»?

Он насвистел несколько низких зловещих нот – главную тему фильма.

Реакция Мауро меня не удивила, хоть я и питала некоторую надежду на то, что он не узнает посла. Уоррен Кэри больше десяти лет не играл ролей – по крайней мере в кино, как любил шутить он сам, – и я решила, что шанс есть. Но, конечно, Мауро было известно все: Уоррен Кэри – голливудская звезда, нашедшая себя в политике. Ковбой с экранов перебрался в Вашингтон. А итальянцам ковбои нравились – в Далласе, еще перед свадьбой, я ходила одна в кино на «Однажды на Диком Западе», и, думаю, многие зрители были поражены, узнав, что режиссер – уроженец Рима, а не какой-нибудь Северной Дакоты.

– Может, я выкуплю у вас эту фотографию? – предложила я, словно эта мысль пришла мне в голову только сейчас. Словно я не знала с самого начала, как все будет.

– Может, – ответил он, по-прежнему избегая моего взгляда. – Но сумма будет немаленькая.

– Сколько?

– Как я сказал, в Gente заплатят триста тысяч, но вам, полагаю, фотография нужнее. Миллион.

От одних этих слов мне снова стало плохо. Если перевести в доллары, это всего тысяча шестьсот, что, впрочем, по-прежнему больше того, что Дэвид дает мне на месяц, к тому же июльское содержание я уже потратила. Он даже выдал мне больше обычного, а я все равно все спустила. Отдала почти все деньги за это дурацкое платье, эту, пропади она пропадом, кольчужную сумку, и теперь до августа я никак не смогла бы достать больше денег, не обратившись к Дэвиду, или к маме, или к дядюшке Хэлу, которые непременно позвонят Дэвиду, а он будет знать, что у меня нет таких больших трат, и все вскроется. Если подумать, для человека вроде меня и ситуации, в которую я угодила, сумма была не такая уж и большая, и все же таких денег у меня не было. Легкомысленная, глупая Тедди в своих дорогих вещах, платье от-кутюр и не способная расплатиться.

Даже после моего дня рождения во вторник, когда мы наконец сможем распоряжаться моим наследством (что тоже займет определенное время – как сказал Дэвид, «мы утонем в бумагах»), везде будет стоять подпись Дэвида. Я могу вообще не получить доступа к тем деньгам, если учесть, сколько я способна потратить без его ведома.

– Могу я выписать вам чек? – спросила я. – Без указания вашего имени, с пометкой о выплате наличными.

Дэвид в конце концов заметит пропажу, но, может, к тому времени я придумаю, как оправдаться. Отыщу причину, по которой могла потратить такую сумму и которая, скажем, не будет связана с выкупом фотографии, изображающей меня в объятиях его начальника. А может, я успею найти какой-нибудь другой способ восполнить недостачу на счете. Я ведь даже не крала эту сумму – это был счет, на котором лежали деньги дяди Хэла, так что отчасти они были и моими тоже, пусть в документах и стояло имя Дэвида. Я все решу, нужно было только убедить Мауро принять чек и дать мне уйти с фотографией.

И негативом – если я и научилась чему-то из детективных и шпионских фильмов, с чем вы, наверное, не согласились бы, если бы видели, как неуклюже я преследовала Мауро от виллы Таверна до его квартиры, так это тому, что нужно всегда забирать негативы. Я уже представляла, как победоносно возвращаюсь домой с этой отвратительной глянцевой фотографией и зажатой в кулаке пленкой. Острые края будут резать кожу, выступит кровь, но мне будет все равно. Я подожгу то и другое и загадаю желание, покончу с этим, и никто никогда не узнает о случившемся.

Я уже выложила чековую книжку на стол. Обычно мне приятно смотреть на нее – пыльно-синяя бумага, серебряное тиснение с моим именем, увесистая авторучка и то, как она покоится в ложбинке между моим изящным указательным пальцем и большим, как ощущается ее тяжесть в руке.

Мауро покачал головой. Ему было плевать на внешний вид моих чеков и на то, как красиво я их подписывала.

– Нет, в банк я не пойду, – сказал он. – Миллион наличными, пожалуйста.

Пожалуйста – так он сказал. Он действительно вел себя очень вежливо. Это было то, что, среди прочего, пугало меня в нем: он с самого начала понимал, что я загнана в угол, поэтому не видел причин грубить.

– Мне нужен день или два, чтобы достать деньги.

Он вздохнул.

– В Gente платят сразу и наличкой. У вас есть время до воскресенья, потом мне придется ее продать. Сами понимаете. Вы сумеете достать деньги. Вы очень… целеустремленная.

Я явно заставила его понервничать, когда вот так возникла на пороге его дома, проследовав за ним через полгорода.

В тот момент я уже примерно представляла, что мне придется сделать, чтобы достать такую сумму, хотя сама мысль об этом была мне противна и я надеялась, что еще придумаю что-нибудь получше. Я недолго оплакивала человека, которым собиралась стать еще утром, ту сильную и уверенную в себе женщину. Теперь мне просто хотелось вернуться к обычной жизни, быть женой Дэвида и делать все, что от нее требуется. Рано вставать, следить за весом, принимать таблетки. Если выберусь из этой передряги, до конца жизни буду уезжать с вечеринок рано. Буду носить свитеры даже при сорока градусах в тени.

– Ладно, – сказала я ему. – Миллион.

Я встала из-за стола, голова закружилась. Последний раз я ела много часов назад, только пила «Амаро», и почти весь он оказался в унитазе в грязной ванной комнате с зеленой плиткой.

– Кто они? – спросила я, указав на обнаженных женщин на стенах. Хотела спросить раньше, но забыла.

– Они? – Кажется, мой вопрос его удивил. – Ах, le mie signore[18]. Просто модели, – ответил он после некоторой паузы, – натурщицы. – А потом добавил: – Вы знаете, я снимаю не только кинозвезд, но это помогает оплачивать счета.

– Пока не прославитесь как фотограф, – сказала я, и это прозвучало настолько жестоко, насколько задумывалось.

Он лишь пожал плечами.

– Вроде того. Вы вернетесь с деньгами в воскресенье? Вечером. Часов в девять.

– Я приду.

Мауро проводил меня до двери, на всякий случай дал листок с адресом и номер телефона, на который, как он сказал, можно позвонить и оставить сообщение, чтобы с ним связаться. В квартире телефона не было, но он не стал объяснять, кому принадлежал номер. Еще он вручил мне фотографию.

– Оставьте себе, – сказал он. – На память.

Спускаясь по лестнице в подъезде, я дрожала, мне все еще было дурно от мрачной красной комнаты, запаха серы и рвотных позывов.

Поначалу прохладный уличный воздух успокоил меня, и я жадно вдохнула запах выхлопов от выныривающих из-за угла грузовиков доставки. Прислушалась к пению птиц. Но потом вспомнила, что и то и другое значило, что близится утро, и на улице уже начинало светать. Я не спала всю ночь, нужно было вымыться, а в такие ранние часы такси не ездят, поэтому пришлось проделать весь путь до нашей квартирки в Трастевере пешком. На этот раз я вынуждена была идти в туфлях, потому что на улицах уже появлялись люди, и кто-нибудь мог увидеть меня босиком. Достаточно и того, что я во вчерашнем платье с пятнами от пота, пахну серой и куревом. Прохожие не будут знать моей истории, но поймут, что я не была дома. Сделают разные выводы о том, что это может значить, и все они будут скверными.

Я остановилась выкурить еще одну сигарету у мясного рынка вниз по улице Мауро, встала на выступающую брусчатку, чтобы не угодить в красные вонючие лужи, натекшие от лотков, когда мясники поливали их водой. В ожидании добавки омерзительно жужжали мухи. Дым обжигал горло, и я кашляла, но продолжала затягиваться, пока не скурила сигарету до фильтра.

Я прошла мимо Тестаччо, знаменитой горы черепков; мимо развалин портика Эмилия – разрушающихся древних арок, напоминающих грудную клетку огромного динозавра, оставшуюся лежать в центре современного Рима; мимо старых стен, которые когда-то служили границей города и были укреплены в шестнадцатом веке папой Павлом III, тем самым, который нанял Микеланджело закончить роспись Сикстинской капеллы и сделал его главным архитектором собора Святого Петра. Я шла пешком до самого дома, лишь раз остановившись у пьяцца дель Эмпорио, чтобы еще раз опорожнить желудок, и прибыла на место ровно в тот момент, когда небо окрасилось в холодный синий, предшествующий восходу солнца.

У Сестрицы были духи, название которых вдохновлено этим утренним часом – или ночным, кто как видит, – «Синий час» от Guerlain. «Печальные фиалки» – так она описывала этот аромат и носила его, даже когда его почти сняли с производства и продавали только в Париже, потому что он напоминал ей о ночи, которую Сестрица провела после войны в усадьбе Во-ле-Виконт с парнями из Управления стратегических служб. Они украсили сады разрушенного замка белыми свечами в консервных банках и не спали всю ночь, опустошая винный погреб до самого рассвета. Сложно сказать, была ли это правда, ложь или что-то между. Дядя Хэл называл эти истории «Сестрицыны небылицы», пока она не исчезла, пока они с матерью совсем не перестали говорить о своей младшей сестре.

С тех пор я видела ее лишь раз, и только потому, что мама хотела преподать мне урок. Вот что может произойти. Вот чем все кончается, если не быть осторожной. Комната, пахнущая хлоркой и вонью изо рта, липкая поверхность карточного стола. Пустой взгляд Сестрицы, вяло отвисшая челюсть без зубов – моляры удаляют, объяснили врачи, чтобы предотвратить дальнейшее гниение.

В это время суток я всегда нервничала. Этот цвет означал: ты не там, где тебе положено, где-то бродишь, хотя должна быть дома, под одеялом. Он пробуждал во мне детский страх быть пойманной.

В квартире никого не было, и я знала, что Дэвид вернется лишь через пару дней, но все равно подумала: «Сейчас мне не поздоровится».

Свернув на нашу улицу в Трастевере, я, как и всегда, остановилась у подъезда, чтобы погладить Беппо. Мысленно отметила, что нужно будет принести ему тунца. Кто будет его кормить, если не я? Если я не достану деньги, Мауро продаст фотографию в Gente, ее опубликуют, потом снимок разлетится по американским изданиям, Дэвид меня бросит, у меня больше не будет ни работы, ни денег, и придется вернуться домой, и не знаю, что тогда сделают мама и дядя Хэл, но, похоже, в конце концов я неизбежно окажусь сидящей в той комнате рядом с Сестрицей.

Меня не было с шести вечера прошлого дня, но, когда я открыла дверь, квартира казалась пыльной, словно стояла опечатанная, с укрытой мебелью месяцы, а может и годы. Я вспомнила, как читала не то в National Geographic, не то в Reader's Digest о египетских захоронениях: обнаруживающие их исследователи говорили, что там сохранился воздух Древнего мира, воздух, которым никто не дышал со времен фараонов. Наша квартирка была наполнена им – запахом прежнего мира: мира, где я собиралась на вечеринку и красилась, где думала, что ночь пройдет легко и весело.

Я заставила себя почистить зубы и бросить грязное платье в кучу одежды на полу, прежде чем забралась в незаправленную постель. Хоть с этим я справилась. Я собиралась встать рано и заняться стиркой. Планировала посвятить уборке выходные перед приездом Дэвида.

Но, конечно же, забыла поставить будильник, хотя, в общем-то, это было и неважно. Даже если бы я вылизала все дочиста, повесила все платья на место в гардероб, аккуратно сложила ночные сорочки и погладила нижнее белье, это ничего бы не изменило. Я знала, Дэвид унюхает его, воздух в квартире, и поймет, что все изменилось.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Погодите секунду, – просит Реджи и жестом останавливает меня.

Я повинуюсь. Стакан снова пуст, но я не спешу освежить напиток.

Артур Хильдебранд глядит на Реджи, качает седой головой и говорит:

– Эванс, пусть она расскажет. Не приставайте.

Хильдебранд откручивает крышку на бутылке и доливает мне бурбон.

– Добавить лед? – спрашивает он, и я киваю.

Арчи приносит с кухни пригоршню ледяных кубиков и бросает один, два, три мне в стакан, где они трескаются и шипят в янтарной жидкости.

– Продолжайте, Тедди, – говорит Артур Хильдебранд, и я продолжаю.

16. Трастевере, Людовизи

Суббота, 5 июля 1969 года

Спала я недолго; не уверена, что спала вообще. Но грохот кастрюль и сковородок в кухне – Тереза, я и забыла, что она придет подготовить все к приезду Дэвида, – разбудил меня около восьми, и я вышла к ней в ночной сорочке и попросила уйти. Дэвид еще не приехал, и срочно заниматься уборкой не было смысла, а мне хотелось побыть одной.

Тереза взглянула на меня и проворчала что-то на итальянском, но я не смогла разобрать либо потому, что слишком рано забросила уроки языка, либо, что вероятнее, потому что синьора Фаласка не научила меня отпускать уничижительные комментарии о ленивых шлюхах, которые нашептывала Тереза. Можно было не глядеться в зеркало – я и так знала, что по всему лицу у меня размазана косметика, под глазами мешки, а на голове гнездо из колтунов.

Я попросила ее уйти, а она спросила про деньги, и я поняла, что она имеет в виду свою обычную надбавку, которую я плачу за то, чтобы она меня не беспокоила, только вот рассчитываться мне было нечем. Я сидела за кухонным столом, подперев руками пульсирующую болью голову, и ответила, что заплачу позже, мысленно добавив Терезу в пополняющийся список людей, которым должна. Как только за ней закрылась – а точнее хлопнула – входная дверь, я отыскала спрятанную в буфете пачку сигарет и закурила. Дэвид не выносил курящих людей, ему претил запах сигарет, но в тех обстоятельствах это едва ли было наибольшей из моих проблем.

Конечно, я понимала, что нужно рассказать о фотографии Волку, попросить его о помощи. Но в то утро я несколько часов пыталась придумать другой выход. Не хотелось выглядеть слабой и ничтожной в его глазах; я желала сама распоряжаться своей судьбой.

Июльские деньги я потратила, но, может, удастся занять их у одного или нескольких знакомых и отдать Мауро. Однако тогда я останусь без содержания в следующем месяце, если расплачусь по долгам.

Становилось дурно от одной мысли об этом – как все устроить, как продержаться целый месяц так, чтобы никто не заметил, что у меня почти ничего не осталось. Если заметят, я не успею и глазом моргнуть, как все узнают о нашем с послом снимке, а оттуда рукой подать до моего полного краха. Я могла бы сказать Анне и женам сотрудников, что сама делаю себе прически, потому что мне это нравится или потому что у меня нет времени на салоны. Можно не ходить на бранчи, ссылаясь на то, что слежу за фигурой.

Можно было бы занять у Анны или Китти и как-нибудь расплатиться с ними, когда наконец получу месячное содержание. Может, когда это произойдет, я сумею отдать определенную сумму так, чтобы Дэвид об этом не узнал. Может, что-то еще изменится и мои дела наладятся. Может, завтра случится чудо, нужно только продержаться еще пару часов, или день, или неделю. Из-за такого образа мышления я, наверное, и прожила до тридцати четырех лет, даже близко не подобравшись к алтарю, пока наконец не встретила такого решительного человека, как Дэвид.

На секунду я задумалась: может, заранее попросить Дэвида выдать мне денег за следующий месяц? Будет ужасно страшно, и, возможно, он откажет, а в лучшем случае вздохнет и скажет, что я избалована, несерьезна и «вообще, что будет дальше, Тедди, ведь хоть ты и воспитывалась в такой семье, но должна понимать, что деньги не растут на деревьях», но, по крайней мере, так он подумает, что я сильно потратилась по глупости, а не потому, что у меня серьезные проблемы. Если сперва попросить у родственников, они начнут копать, тянуть за ниточки, и тогда столь уязвимое плетение моей полноценной жизни, ее тонкое кружево, полностью распустится. Все, даже презрение Дэвида, лучше, чем обратиться к маме или дяде Хэлу. Если снимок попадет в бульварную прессу и в газеты, хуже ничего уже не будет.

Я докурила еще одну сигарету и какое-то время просидела, подперев голову руками, не думая ни о чем конкретном, слишком уж многое навалилось, а потом, поскольку ничего другого не оставалось, начала готовиться к новому дню.

Если можно так сказать: мыться не стала, только приняла одну тонизирующую таблетку, запила чуть теплой водой из стакана для зубных щеток и оделась.

Нашла в шкафу подходящий наряд для посольства, ведь в конечном счете куда еще мне было идти, надо было поймать Волка в его логове, застать одного в кабинете в субботу, ведь он любит тишину и покой. Я остановилась на синем платье – том, в котором была на Капри и которое Дэвид по незнанию предлагал надеть на наш первый прием в резиденции. Для приема оно не подходило, но вообще смотрелось на мне хорошо, а сегодня именно это мне и было нужно. Я подобрала к нему сандалии и соломенную сумочку с Капри и решила, что с учетом всех обстоятельств выгляжу почти нормально.

Переложила обличающую фотографию из вчерашней кольчужной сумки (внезапно мне стало стыдно от того, какой броской и дорогой она была и какая крупная сумма из моего месячного содержания ушла на эту покупку) в соломенную. Решила, что так будет безопаснее, чем оставлять ее в другой сумке или прятать в квартире; так я, по крайней мере, буду знать, где она, даже если и придется весь день носить эту «алую букву» на себе. Пусть даже в сумочке, а не на груди.

А потом я отправилась пешком до посольства. Мне всегда нравилось гулять по Риму, разве что не на рассвете с непристойным снимком в сумке и нависшим над головой мечом. И не во вчерашнем платье с вечеринки с ноющими кровоточащими ногами. Ступни были ободраны и все еще саднили, но я ковыряла вздувшиеся мозоли, пока из них не потекла прозрачная жидкость, так что в сандалиях было уже не так больно. Время от времени ремешки впивались в поцарапанную кожу, но в сравнении с другими моими проблемами это было ерундой.

Когда я подошла к Палаццо Маргерита, морпехи пропустили меня внутрь, и я снова задумалась о том, что может случиться со мной и с Волком. Мы были в опасности, а охрана ничего и не подозревала.

В поисках Волка я сначала отправилась в здание канцелярии, но Джордж (а точнее, Джорджо), охранник в главном холле, сообщил, что он вышел. Я поблагодарила его и ответила, что подожду в своем кабинете в Новом крыле, но заметила, что Джордж читает газету, и у меня скрутило желудок: чтение газеты по утрам было священным ритуалом Дэвида, он не пропускал ни дня, и, как только в прессе напишут о скандале с моим участием, как только Мауро передумает мне помогать и отнесет снимок в Gente, Дэвид тут же обо всем узнает.

Джордж тряхнул газетой со звуком, напомнившим мне грозу или выстрел, и сказал:

– Тедди, погляди-ка!

Он раскрыл газетные листы, и я с упавшим сердцем обогнула стол, готовясь увидеть фотографию Мауро, на которой запечатлены я и посол. Мне не нужно было сверяться со снимком в сумке, чтобы вспомнить все в деталях, – эта картина стояла бы у меня перед глазами даже во сне, будь у меня время на нормальный сон.

Посол склонился ко мне. Моя голова откинута назад, глаза закрыты, словно в экстазе. Всего на секунду – ведь в реальности все было совсем по-другому, но едва ли мне кто-то поверит. Рука посла не поднялась выше середины моего бедра, поцелуй длился всего пару секунд, но, когда все увидят фотографию, это не будет иметь значения. Ведь «все было не так» – аргумент довольно слабый.

В газете Джорджа, однако, была напечатана всего лишь фотография дяди Хэла, стоящего на ступеньках Капитолия, а в статье рассказывалось о том, что сенатор Хантли выступает против решения президента Никсона о выводе войск из Вьетнама, называет это трусостью и заявляет, что, оказавшись на его месте, навел бы порядок: он не бросил бы отважных вьетнамцев и не позволил бы коммунистам решать их судьбу.

– А, – сказала я. – Дядя Хэл.

Сомневаюсь, что Хэла заботило то, что происходило с народом во Вьетнаме, но он никогда не упускал шанса привлечь к себе внимание и получить одобрение там, где это было возможно, даже если для этого понадобится замахнуться на президента – своего же однопартийца.

Дядя Хэл вел грязную игру и гордился этим. Однажды моя одноклассница сказала, что отец сказал ей, будто Хэл не может и шагу ступить, чтобы в кого-нибудь не плюнуть, и когда я спросила об этом Хэла, он рассмеялся.

Смеялся он и над Стромом Термондом, когда тот своим многочасовым выступлением тормозил принятие закона о гражданских правах в пятьдесят седьмом. «Вот болван, что на уме, то и на языке», – сказал Хэл. Он никогда открыто не говорил, что думает по поводу расовой сегрегации, да и вообще чего-либо, но потом, когда закон приняли – хоть Хэл и тихо проголосовал против, – у пастора Карсона откуда-то появились новенькие часы, которые блестели на его руке, пока он рассказывал прихожанам Первой баптистской церкви, что конец близится, а главному редактору Dallas Morning News посчастливилось приобрести новый дом спустя неделю после публикации колонки, в которой он заявил, что государство переходит границы дозволенного.

Хэл не приехал на встречу с Линдоном Джонсоном в Далласе в рамках его кампании шестидесятого года, зато многие люди, получающие зарплату в организациях дядюшки, пришли туда с плакатами о том, что Джонсон продал душу дьяволу. Не думаю, что Хэл имел отношение к убийству Кеннеди, хотя я бы не удивилась. Он терпеть не мог Джека и его брата Роберта и наотрез отказывался верить слухам об отношениях Кеннеди с Мэрилин Монро: «С такой женщиной, как она? Да этот мальчишка понятия не имеет, как с ними обращаться».

В пятьдесят восьмом юрист-либерал по имени Джордж Пауэлл составил достойную конкуренцию Хэлу в борьбе за место в сенате – с каждым годом число демократов все увеличивалось, – а потом по городу вдруг поползли слухи о любовных похождениях Пауэлла.

Вероятно, он ни дня в своей жизни не изменял, все знали, что жена ни во что его не ставила, но пошли разговоры о том, что Пауэлла видели в частном клубе «Петролеум» с рыжей стюардессой из авиакомпании «Брэнифф» и вел он себя излишне дружелюбно для женатого мужчины.

Я знала ту рыжую – это была одна из девиц Хэла. Позже она вышла за пластического хирурга, работающего в районе Нокс, и въехала в дуплекс в Хайленд-парке; насколько я знаю, она до сих пор живет там с двумя рыжими детьми, а вот хирург, кажется, сбежал к медсестре помоложе.

Как только паника отступила, я поняла, что фотография Мауро никак не могла оказаться в сегодняшней газете, – ведь она была проявлена всего несколько часов назад. Хмурое лицо Хэла на странице означало отсрочку моей казни, и я впилась ногтями в ладони, произнесла короткую молитву и снова настроилась на то, чтобы все исправить. Насколько это возможно, делать вид, что все легко и просто, пока не отдам Мауро деньги и все на самом деле не станет легко и просто, и тогда Дэвид не вернется в грязную квартиру, а я никогда-никогда больше не сделаю ничего, что позволит хоть на секунду усомниться в моем достоинстве, – ничего такого, решила я, чего я бы сама не желала показать всему миру.

Я и прежде приносила похожие клятвы, но в этот раз, когда мне грозило нечто большее, чем просто недовольство Дэвида по поводу бездумных трат, я была настроена решительно. Настолько, что зашла в женский туалет и приняла еще одну таблетку, просто чтобы держаться довольно бодро и непринужденно, пока буду разбираться со своей проблемой.

Снова пройдя мимо Джорджа, я спросила, дочитал ли он газету, и он ответил: «Конечно, вот». Я взяла ее и пролистала по пути в Новое крыло, просто на всякий случай. Но там ничего не было, ни одной моей фотографии, лишь хмурый дядя Хэл и, если судить по снимку и заголовку со словом la luna, статья о предстоящем полете на Луну.

Проходя мимо зала пойндекстеров, я улыбнулась сидящим там мужчинам. Меня проигнорировали.

Я прошла дальше по коридору и открыла ключом дверь в кабинет 33-Б, мою пещеру чудес, коробок со старыми документами и брошенной офисной мебелью. Оказавшись внутри, я не знала, чем себя занять; хотела просто посидеть и подождать, поддаться собственным мыслям. Понимала, что точно не смогу сосредоточиться на работе.

Все равно кабинет был захламлен – повсюду стопки документов и книг, которые росли с каждым днем по мере того, как различные библиотеки и музеи Италии отвечали на мои запросы, и, хотя за первые письма я бралась с жадным удовольствием, со временем стало сложно следить за всей поступающей информацией. У меня были каталоги подарков, полученных каждым римским кардиналом начиная с семнадцатого века; перечни предметов искусства из коллекций первых итальянских семей. Рано или поздно мне пришлось бы сесть и изучить каждую страницу, поискать упоминания экспонатов из посольства, но времени на это постоянно не хватало. Не то чтобы я не хотела выполнять эту работу или мне было неинтересно узнать ответы – даже не знаю, почему так происходило.

Все эти груды бумаг и книг выглядели немного беспорядочно, небрежно. Об этом тоже вполне могут написать в обличающих статьях, которые окажутся на одной странице с дядей Хэлом и полетом на Луну, если я не получу деньги от Волка и фотографию опубликуют. Или если они узнают о Евгении Ларине – не знаю, кто такие «они» и в каком порядке произойдут эти разоблачения, но все мои страхи усилились, и я могла думать лишь о том, что газетам и бульварной прессе будет о чем поведать миру, и ничего хорошего от них ждать не приходилось.

Возможно, я рассуждала слишком амбициозно – в конце концов, кому какое дело до домохозяйки из Далласа? Но Волк был важной персоной, и хоть мы, Хантли, и не семейство Кеннеди, но люди за нашими делами следили. Я представила ненасытных репортеров, летящих в Техас, чтобы поговорить со всеми, кто меня знал, и выяснить, насколько я на самом деле испорченная. Расспросят ли они девочек из начальной школы, с которыми я плохо обращалась? Возьмут ли интервью у преподавателя, чей предмет я еле сдала? Отыщут ли мужчин, с которыми я общалась до Дэвида, тех, с кем я втайне провела ночь и кого никогда больше не видела, посчитав, что, исчезнув с моих глаз, они уже не вернутся в мою жизнь?

На ум не пришел ни один человек, который мог бы сказать обо мне что-нибудь хорошее. А если такое и скажут, то только «она была очень вежлива» или «она усердно училась», но обязательно в прошедшем времени, потому что все поверят, что я лишь образ с фотографии и больше никто, и неважно, как все есть и было на самом деле. Я уже наблюдала это с Сестрицей, когда ее жизнь пошла под откос. Все родственники вдруг заявили, что всегда знали, что этим все кончится, давно говорили, что она неуправляема, и стали притягивать самые незначительные события, которые якобы были предзнаменованием надвигающегося конца. Ненасытные журналисты узнают и о Сестрице – хоть в свое время дядя Хэл сделал так, чтобы эта история не попала в газеты, – и напишут, что я такая же, как и она: сумасбродная, ненормальная.

– А вот и она, – раздался голос из коридора, и, увидев перед собой Волка, я облегченно вздохнула, несмотря на проблемы, в которые он меня втянул, точнее, которые мы навлекли на себя вместе, потому что знала, что еще немного – и я не буду вынуждена справляться со всем одна. Как бы ни было унизительно просить помощи, я чувствовала, что из всех людей именно Волк сумеет все исправить. В голове забренчала музыка из «Недели на Рио-Гранде», когда он двинулся ко мне, мой ковбой, мой спаситель.

Но потом Волк приобнял меня за талию, и я вывернулась из его хватки, забежав за груду коробок с документами, которые нас теперь разделяли.

– Эй, полегче!

Иногда Волк разговаривал как ковбой. Это была одна из тех черт, на которые Дэвид и другие сотрудники закатывали глаза, но меня это не коробило. Я понимала, почему он так делает, – если бы я играла в кино настоящего героя, то тоже хотела бы быть им и в реальной жизни. В любом случае сейчас я нуждалась в нем, волке из кино, ковбое, священнике, который изгонит моих демонов.

– Что такое? – спросил он.

– Я не могу… – заговорила я и попыталась объяснить: – Понимаешь, вчера…

– Тедди, – перебил Волк. Сделал шаг ближе, обошел коробки и взял обе мои руки в свою. У него были длинные пальцы, кожа сухая и нежная для мужчины. У Дэвида ладони были большими и потными, с толстыми пальцами.

– Все нормально. Никто нас не увидит.

Он приблизился для поцелуя, но я снова отпрянула.

– Дело не в этом. Нам нельзя…

– Нельзя что? Это ничего не значит. Пустяки. Я скоро вернусь в Вашингтон, а ты молода, заведешь детей, и как только все закончится, мы тут же об этом забудем. Почти и не заметим, как все случилось. Так давай же просто получим удовольствие.

Он обхаживал меня, умолял, говорил в своей манере, нежно и тихо, как говорят с беспокойной лошадью. Помню, как подумала, что эта черта понравилась бы дяде Хэлу, не будь они политическими оппонентами.

От того, каким тоном Волк произнес «получим удовольствие», я ощутила покалывание сзади на шее, но остальное – «как только все закончится, мы тут же об этом забудем» – точно было неправдой. Если бы я поддалась ему, то думала бы об этом постоянно, мне было бы страшно и дурно. Осьминог навсегда поселился бы в моей груди; я представила, что мои внутренности – аквариум или, скажем, обломки корабля, ребра облеплены усоногими рачками, разрушающими кость. И даже почувствовала острую боль внутри – возможно, они уже были там, лепились ко мне своими щетинистыми усиками.

– И все равно, – ответила я. – Я верна своему мужу.

Или как минимум до ужаса боюсь того, что случится, если не буду ему верна, подумала я, но вслух не сказала.

Волк фыркнул:

– Дэвиду? Дэвид тебя не заслуживает. Ты должна носить шубы и пить шампанское со знаменитостями и президентами, а не ходить по пятам за этим бюрократишкой.

Естественно, с одной стороны, я была согласна с такой оценкой, но, с другой – мне хотелось заступиться за Дэвида, моего Дэвида, который хоть и критиковал меня, хоть и часто отсутствовал, но, как мне казалось, иногда все же нуждался в защите. Мой Дэвид, который робко попытался высмеять меня на первом свидании, и уже тогда я понимала, что он сделал это потому, что был уязвлен моим опозданием и тем, что не дотягивает до высокого положения моей семьи. В нем сидела обида: Дэвид рос в бедности, первый в семье поступил в колледж и прокладывал себе дорогу среди выпускников Лиги Плюща и чиновничьих отпрысков и добился успехов исключительно благодаря острому уму, а не дружбе с нужными людьми и подхалимству; если уж на то пошло, я бы сказала, что он продвинулся так далеко не благодаря своим личностным качествам, а вопреки им.

Были и другие обстоятельства: отец выпивал, мать ушла, когда Дэвид был еще малышом. Разные причины, по которым человек может стать таким, как Дэвид.

А теперь я поступила с ним непростительно, с моим бедным Дэвидом, который так переживал, что отнял у меня нечто ценное в нашу первую ночь, и решил, что единственным способом искупить вину будет предложение руки и сердца. Он так старался обо мне позаботиться, хоть со мной и сложно. Так старался меня полюбить, пусть это и не давалось ему легко, и чем я ему отплатила?

Теперь-то я знаю, что с самого начала недооценивала Дэвида, но в тот день в Новом крыле я представляла, как он в одиночестве сидит в консульстве США в Милане, потной рукой поправляет очки на носу, а другой листает скучную торговую документацию, пока в Риме его начальник, знаменитый актер, пытается соблазнить его жену. Я представила его робкую, искреннюю улыбку, когда он вернется домой в понедельник, как только я все исправлю, и в квартире его будет ждать лишь его прекрасная жена накануне своего дня рождения. Эту нежную, искреннюю улыбку я так жаждала увидеть – улыбку, которая появлялась на его лице время от времени, в последнее время все чаще, когда он возвращался из поездки или поздно приходил с работы, а я его встречала. Я представила его мягкие розовые уши и изумленное выражение лица, которое он иногда делал в дорогих ресторанах.

Однажды в «Золотом петухе» он случайно заказал к основному блюду десертное вино, а сомелье был слишком вежлив, чтобы переспросить, уверен ли он в своем выборе. Мы были с Барб и Джимом, и Барб рассмеялась и пошутила, что Дэвид – сладкоежка, и мне захотелось поцеловать его прямо там, в обеденном зале с красными обоями на старинной вилле кардинала, когда его щеки и уши порозовели от смущения и злости.

Я не выдержала и зарыдала.

– О господи, – произнес Волк и отпустил мои руки. – Ладно. Не трогаю.

Я не могла говорить. Фотография прожигала дыру у меня в сумке. Я представила, как от нее поднимается грибовидное облако; исходит зловещее фиолетовое сияние. Я схватила сумку со стола, где оставила до этого, достала фотографию и протянула ему. Я не знала, что еще делать, но больше не хотела, чтобы она принадлежала мне.

– И на что я смотрю? Романтично, конечно. Но зачем…

Я указала ему на лица, и Волк резко выдохнул через нос.

– Сукин сын.

До этого момента у меня еще теплилась надежда, что он взглянет на снимок и скажет: «Кто это?» или «Тут ничего нет». Когда я протянула ему фотографию, мне еще казалось возможным, что я раздула из мухи слона или вообще все придумала.

Я надеялась хотя бы на то, что он увидит фотографию и сразу поймет, что делать. Такой опытный политик и кинозвезда старой закалки наверняка не раз попадал в передряги. Мне хотелось, чтобы это стало его проблемой, чтобы он все исправил. Но Волк был расстроен, а значит, было из-за чего расстраиваться, более того, он был в гневе.

– Тедди, где ты ее взяла?

Он говорил медленно, как с ребенком или с человеком, который не слишком хорошо понимал язык.

– У фотографа, которого ты нанимал для вечеринки. Он снял нас в саду. Я заметила его, но ты уже ушел.

Последние слова прозвучали как обвинение – как и задумывалось.

– Но как она попала к тебе? Откуда у тебя фотография, которую сделал он?

Голос Волка звучал спокойно, но я понимала, что к чему. Он осторожничал, чтобы собрать информацию, решал, как отреагировать. В моей семье никто не повышал голоса, в этом не было нужды.

– Я проследила за ним до дома.

– Проследила? Одна ночью пошла домой к незнакомому мужчине? О чем ты думала?

Я терпеть не могла этот вопрос. Как будто я понимала, что делаю, прежде чем сделать это, а когда понимала – не то чтобы это хоть раз меня остановило. Бóльшую часть времени я не думала. Я убегала. Пряталась.

– Я пыталась все исправить, – ответила я. – И могу это сделать. Мы можем. Ему просто нужны деньги, тогда он отдаст негативы, мы их уничтожим, и все будет хорошо.

– И пока ты что-то там себе думала, – продолжил Волк, будто и не слышал моих слов, – тебе ни на секунду не пришло в голову, что, возможно – возможно, – преследуя этого человека, ты дала ему повод думать, что ему есть что продать? И что в ином случае проблемы вообще могло бы не быть?

Он тер переносицу. Мысль о том, что я сама усугубила ситуацию, действительно не приходила мне в голову, но теперь я думала только об этом: я сама себя подставила. А отсюда было недалеко и до мысли, что все плохое, что когда-либо со мной случалось, в той или иной мере было делом моих собственных рук, и маленькое осьминожье щупальце потянулось к моему сердцу.

Я помотала головой, из глаз тихо, медленно cкатилось несколько задержавшихся слезинок – я всегда плакала красиво, это был один из самых полезных моих талантов, – и Волк вздохнул. Стыдно признать, но именно на такую реакцию я и рассчитывала. На уступку; на осознание, что со мной можно и по-доброму, ведь я не стою того, чтобы тратить силы на мое убийство. Если бы я была рыбкой, он снял бы меня с крючка и отпустил обратно в озеро как слишком мелкий улов.

– Сколько он просит? – спросил Волк.

– Миллион, – сказала я.

– Вот сволочь! – выкрикнул Волк.

– Не долларов, – быстро уточнила я. – Лир.

– Боже правый, Тедди. Говори в долларах. Сколько это, две тысячи?

– Тысяча шестьсот.

– Ладно, терпимо. Не фонтан, но нормально. Такую сумму мы потянем. Так какой у тебя план? Встретишься с ним, отдашь деньги, а он тебе негативы? А откуда тебе знать, что он не сделал еще копии?

Я снова покачала головой.

– Ты этого не знаешь, – ответил он за меня. Теперь он выглядел почти довольным, и я видела в загорелом актере политика, задиру, мужчину, на которого я рассчитывала, мужчину, который энергично возьмется за дело и объяснит, как действовать.

– Ты сильная женщина, Тедди, – сказал он, его голос снова звучал успокаивающе. – Ты справишься.

Я хотела, чтобы справился он, но по тому, как прозвучали его слова, решила, что, может, он и прав. Может, у меня действительно получится сохранить спокойствие и все исправить.

– Я могу дать тебе денег, Тедди, – продолжил он, – но не буду бегать по Риму и откупаться от папарацци. Нельзя, чтобы эти деньги хоть как-то могли связать со мной.

– Но что, если он сделал копии? Что, если не отдаст мне пленку?

Волк выдохнул почти со смешком.

– Скажи, что, если не сдержит слово, случится что-нибудь плохое. Скажи, мы его убьем.

– Правда? – в голове замелькали образы, как Волк подсылает шпионов, отправляет солдат в вонючую красную квартиру Мауро, чтобы вернуть негативы.

Он пожал плечами.

– Нет, но почему бы не сказать? Попытка не пытка. Сомневаюсь, что ему хватит духа вести долгую игру. Сумма довольно небольшая; наверняка он просто собирает денег на оплату ближайших счетов. Эти тупоголовые шакалы все одинаковые.

Почему-то мне хотелось поспорить с такой характеристикой Мауро. Как-никак, он был добр со мной, к тому же я его понимала, или по крайней мере не могла осудить: кто бы упустил такую возможность, когда она сама шла в руки, особенно если туго с деньгами?

Мне всегда было просто войти в положение людей, которые меня обижали, я думала: ну разве можно их винить?

Волк оставил меня одну в Новом крыле, а сам отправился в кабинет за наличкой, и в его отсутствие я изо всех сил пыталась сохранять разум чистым и холодным как мрамор, не думать обо всем, что могло пойти не так, о том, сколько предстояло сделать и что делать это придется мне.

Вернувшись, Волк вытащил из кармана кошелек и передал мне купюры, одну за одной. Довольно большая сумма в наличных, чтобы хранить ее в кабинете, подумала я, с другой стороны, это же Волк. Почему бы ему не держать под рукой тысячи долларов?

– Ты уверен? – спросила я.

После всех своих переживаний я поверить не могла в то, что все так просто разрешилось. Хотелось, чтобы так было, но, как говорится, если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом.

– Конечно уверен. Такие вещи могут погубить мою кампанию на корню. Исправь все, Тедди. И как только сделаешь все, позвони.

– Значит, ты будешь баллотироваться? В семьдесят шестом?

Не знаю, зачем я это спросила. Мне казалось, вопрос сам собой вытекал из его слов о кампании. Но теперь я понимаю, что, возможно, дала повод думать, что знаю больше, чем кажется, и что из-за этого позже меня могли понять неправильно.

Волк не ответил, лишь снова положил руку мне на талию, позволил ей спуститься на бедро и сказал:

– Тедди, все будет нормально. Главное, держись уверенно. Больше не плачь, договорились? И не показывай никому, что расстроена. Обычное дело, ничего такого, поняла?

Мне снова вспомнились лошади и то, как их успокаивают. Мягко, теплой уверенной рукой касаются боков.

– Повезло тебе, что ты так красива, когда плачешь, – сказал он и наклонился так близко, что я решила, что он снова попытается меня поцеловать, но этого не случилось.

Стоит ли говорить, что, когда он меня коснулся, мне захотелось упасть в его объятия? Позволить ему закончить то, что он начал прошлым вечером и пытался начать снова только что. Хотелось избавиться от этого желания лезть на стены, этого страха, не покидающего меня с момента, когда я увидела вспышку в саду, – нет, еще раньше, момента, как я увидела того самого Евгения в первый вечер на вилле Таверна. Даже с деньгами в сумке, даже понимая, что вскоре все – или по крайней мере эта конкретная проблема – разрешится, я не могла полностью избавиться от этого чувства.

Если вы когда-нибудь видели паникующую лошадь, то знаете, что, если ее не остановить, она будет бежать, пока не погибнет, наворачивать круги по манежу, пока не выдохнется, закатывая глаза до белков, пуская пену изо рта, отбиваясь от всех. Мне хотелось, чтобы Волк остановил мой неумолимый бег.

Хотелось больше всего на свете, но могу с гордостью сказать, что даже не подалась к нему. Есть еще за что держаться в отношениях с Дэвидом, решила я. Меня еще ждало будущее, и оно могло наступить совсем скоро.

– И не спеши сообщать дядюшке Хэлу, – сказал Волк, убирая руку и поворачиваясь к выходу. – Мы сами прекрасно со всем разберемся.

– Боже мой, – ответила я, от одной мысли об этом – о том, как проблему решал бы дядя Хэл, меня чуть не стошнило. – Нет, ни за что.

Волк вернулся к себе в кабинет, взяв от меня обещание сохранить все между нами – как будто без этого было не обойтись, как будто я и так не сделаю все, что в моих силах, чтобы ни одна живая душа не узнала о фотографии, о Евгении Ларине, обо всем, что я натворила, – и сказал позвонить в воскресенье вечером, как только дело будет сделано. Как только я тайно передам откуп – сложно было не мыслить в подобных формулировках, не представлять себя каким-нибудь Филиппом Марлоу или Перри Мейсоном. Сажусь на хвост подозреваемому, передаю деньги. Грозная и беспощадная.

Вы можете подумать, что после этого мне стало легче, ведь теперь у меня в сумке лежали деньги, однако по-прежнему что угодно могло пойти не так. Нужно было много чего сделать до того, как все разрешится.

И надо признаться, теперь дыру в моей сумочке прожигала не только фотография, но и деньги. Мне нужно было от них избавиться; я не могла перестать о них думать.

Я думала о том, сколько всего можно купить с лишними тысячей шестьюстами долларами. Конечно, я не стала бы их тратить, об этом не шло и речи, но от самой мысли избавиться было сложно. На виа Кондотти был магазинчик, где продавали муранское стекло, и в витрине был выставлен целый симфонический оркестр, изготовленный из тончайших стеклянных элементов. Все музыканты на месте: первая скрипка, валторнист, гобоист. Крошечный дирижер в стеклянном фраке взмахивает палочкой тоньше зубочистки, как волшебник, произносящий заклинание.

Меня ужасно напугало то, что я позволила себе об этом подумать. У меня на руках было решение проблемы, а я размышляла о том, как пустить все по ветру. В конечном счете я не стала покупать маленький оркестр, но, зная, что произошло дальше, можно сказать, что я все равно пустила все по ветру – все до единой возможности исправить свое положение.

17. Трастевере, Тестаччо

Суббота и воскресенье, с 5 на 6 июля 1969 года

Домой из посольства я шла одна, и без Дэвида квартира показалась мне небезопасным местом.

Гостиная выглядела как выстроенные декорации. Комната, которая должна была походить на настоящую, комната, где вот-вот произойдет что-то плохое. Бархатный диван цвета ржавчины, стулья из темного дерева, старинные часы, потрепанный турецкий ковер – ничто из этого мне не принадлежало.

Утром Тереза ушла, не успев раздвинуть в гостиной шторы, сшитые из жуткой потертой синей парчи, которую я никогда бы не купила, так что я подошла к окну и, хоть на улице и было темно, раздвинула их до конца. Хотелось впустить в комнату ночной воздух. Я поставила пластинку, один из старых джазовых альбомов, которые слушал Дэвид.

В коллекции Фонда Хантли не было предметов искусства позднее «позолоченного века», но я посетила ретроспективную выставку работ Эдварда Хоппера в Хьюстоне вскоре после его смерти в шестьдесят седьмом, и даже мне, человеку, не углублявшемуся в это направление живописи, было понятно, что художник писал картины об одиночестве. Одна из них называлась «Ночные окна»: взгляд с ночной улицы на три окна в городской квартире. Всего помещения не было видно, лишь кусочек зеленого ковра и нечто красное – пуфик, наверное, или двухместный диванчик, а еще спину наклонившейся женщины. Что-то происходит в этой квартире, говорит картина, но вы никогда не узнаете, что именно.

Мне не нужно было представлять, как какой-нибудь человек заглядывает в нашу маленькую квартирку, – образ уже стоял у меня перед глазами. Я незнакомец. А в квартире находится одинокая женщина, и что-то должно произойти, что-то должно пойти не так.

Мне казалось, что в квартире царит атмосфера ужаса. Но если бы в ту ночь кто-нибудь глядел в наши окна с улицы, то увидел бы только меня, и никакого намека на беду. Просто женщину – она неподвижно сидела на краешке дивана, включив все светильники и слушая джаз на проигрывателе.

Человек, которого я представляла себе заглядывающим в окно – возможно, один из тех призрачных силуэтов, которые собирали информацию для русских, ну или для нас, – увидел бы, как я сижу еще несколько минут, а может, даже час, а потом резко вскакиваю на ноги.

Но он не узнал бы, что мной двигало, – это было внезапное осознание того, что я могу решить вопрос с фотографией немедленно, сегодня, сейчас.

Деньги у меня на руках, правильно? Дэвида дома не было, так что я не видела причин, по которым не могла бы отправиться к Мауро сегодня вечером и забрать негативы, а потом позвонить Волку и сказать, что все готово. С остальным – с ощущением, что я сама себе чужая, с пустой квартирой, с жизнью, в которую я втискивала себя, как грязную одежду в набитую доверху корзину, – можно будет разобраться позже или не разбираться вообще.

Я позвонила по номеру, написанному на листке, который дал мне Мауро, – верилось с трудом, но это было еще сегодня утром. Время изменилось, а может, остановилось, и мне казалось невозможным, что дни продолжат сменяться и в конце концов фотография исчезнет, а во вторник мне исполнится тридцать пять и я теоретически стану наследницей, а потом я подумала о словах Дэвида перед отъездом и о том, что однажды у нас может быть дом, двое детей и лабрадор и я смогу заниматься садом или, например, играть на пианино.

Я позвонила по номеру, и мне ответил мужчина.

– Pronto[19], – произнес он.

На своем примитивном неубедительном итальянском я объяснила ему, что хотела бы связаться с Мауро, фотографом, – я вдруг поняла, что не знаю его фамилии, и уточнила, что дело срочное.

Какая-то часть меня ожидала, что мужчина ответит, что не слышал ни о каком Мауро, но он сказал, что, конечно, передаст Мауро сообщение и тот мне перезвонит.

Так что оставалось только ждать. Я подумывала чего-нибудь выпить, но решила приготовить эспрессо. Неважно, что было уже поздно, – все равно я не смогла бы заснуть.

В ожидании звонка от Мауро я решила покопаться в сумочке – достать фотографию и посмотреть на нее, а потом посчитать полученные от Волка купюры, просто чтобы убедиться, что все на месте, что я не потеряла их или случайно не потратила. Я пошарила среди мусора – фантиков от жвачки, завалявшихся потускневших монет, помады Max Factor в мандариновом цвете, без колпачка, – и нашла. Вот она, фотография. Хотела бы я позволить себе увидеть в ней то, что видел Мауро: два обнимающихся силуэта, необузданную страсть, – но не могла. Я видела в ней лишь угрозу.

Под фотографией лежала пачка денег. На своем месте. Я ничего не потратила – я в безопасности.

У меня действительно было все, чтобы поправить свои дела. Я не приму несколько таблеток снотворного сразу, не вперюсь взглядом в потолок и не пропущу звонок Мауро. Не доберусь до бурбона Дэвида и не напьюсь до тошноты. Не буду расхаживать по комнате, прокручивая в голове случившееся и выпивая одну чашку эспрессо за другой, и сердце не будет биться чаще и чаще, пока наконец не взорвется, как атомная бомба. Я не сорвусь и не позвоню матери, чтобы попросить ее о помощи, зная, что будет после.

Я возьму судьбу в собственные руки и на этот раз сделаю все правильно.

В конце концов телефон зазвонил. Конечно же, это был Мауро, и, когда я сообщила, что достала деньги, он ответил: «У вас есть мой адрес? Приходите сейчас, одна», а потом на другом конце линии раздался щелчок – он повесил трубку.

Мне стало смешно; жизнь казалась какой-то ненастоящей, и то, что все вокруг разговаривали как в фильмах, только усугубляло ситуацию. Волк с его ковбойской развязностью; Мауро, назначающий тайные встречи, как какой-нибудь шпион.

Я переоделась в платье, черное, облегающее, которое купила в «Ренессансе» за пару недель до этого. Я уже была накрашена, но освежила подводку вокруг глаз и добавила туши. Взъерошила волосы и оставила распущенными. Надела балетки, позаботившись о ранках на месте мозолей. Я собиралась прогуляться.

Наверное, мне следовало бы больше переживать, отправляясь в таком виде одной в квартиру Мауро, ночью, имея при себе больше тысячи долларов, но я была так близка к развязке, что чувствовала себя неприкасаемой. Никто не посмел бы остановить меня на моем пути, пролегающем по улицам Рима; с первого же взгляда все бы поняли, что я иду навстречу лучшей, сильной Тедди.

В ту ночь Тестаччо был прелестен. Гора черепков как памятник возвышалась во тьме, а желтые огни уличных фонарей, их теплый свет, падающий на мощеные маленькие улочки, гостеприимно принимали меня. Даже дом, в котором жил Мауро, его оранжевая штукатурка и закрытые коричневые ставни на окнах чем-то притягивали. Когда-то это было великолепное здание.

Да и квартира Мауро уже не казалась таким запретным местом, как прежде. Я постучала в дверь, и, когда он открыл, я увидела, что в квартире включен свет, и пахло если не свежестью, то точно уже не так противно-химически, как в первый раз. Без приглушенного красного света было почти уютно. Я могла бы жить в подобном месте, подумала я. Держать все вещи в одной комнате, сократить груды одежды и целые полки побрякушек до действительно необходимого.

Я любила свои платья, сумки и украшения, лаки для ногтей с золотыми колпачками, карманные зеркальца, но иногда мне казалось, что меня обманывают. Каждый раз, покупая что-то новое, я думала о том, насколько лучше это сделает мою жизнь; кем я стану, приобретя эту вещь; с каким оттенком помады пойду на тот или иной ужин и как изысканно буду выглядеть; какие серьги отлично подойдут для той или иной вечеринки и как я буду похожа на Верушку на завтрашнем бранче, если надену это платье от Pucci. Но после первоначального возбуждения, ликования по поводу полученных комплиментов, удовольствия от того, что у меня есть нужная вещь к нужному времени, что я нашла этот последний идеальный кусочек пазла, я оставалась лишь с кожей платья, скелетом серег. Когда час славы проходил, я получала пустую оболочку вещи, о которой так мечтала. И эти останки накапливались, пока я не обнаруживала, что живу на свалке прежних воображаемых версий себя. В одном журнале я читала об археологах в Англии, которые изучали древние мусорные кучи и слой за слоем находили остатки былых пиршеств. По костям животных в каждом слое можно было понять, когда праздновалось Рождество, а когда Пасха. В свалке вещей в моем гардеробе можно было увидеть мой медовый месяц, свадьбу, красный шифон злополучного платья со Дня независимости, серебряные, золотые и белые, уже осыпающиеся, пайетки первого платья от Valentino.

Открыв мне дверь, Мауро не улыбнулся. С самого утра он не брился, и с щетиной на подбородке выглядел более взрослым и уставшим. Похоже, прошлой ночью никому из нас не удалось как следует поспать.

Он даже не ухмыльнулся, когда я села за столик, достала миллион лир наличными и принялась раскладывать их на обитой линолеумом столешнице, как игральные карты. Я была окрылена – до свободы оставалось всего ничего.

– Тедди, – сказал он, поджигая одну сигарету себе, а потом другую мне, – мне нужно с вами поговорить.

Если бы ни один мужчина в моей жизни больше никогда не произнес этих слов, я бы не расстроилась. «Мне нужно с тобой поговорить» всегда связано с какой-то неожиданностью. Эти слова всегда значат, что дело плохо.

Мауро достал из кармана газетную вырезку и положил на стол. Черно-белое изображение дяди Хэла, насупившегося на фоне Капитолия, то же, что я видела утром в газете у Джорджа.

– Тедди, – сказал Мауро, – я знаю, что это ваш родственник. Я знаю, что у вас в семье водятся деньги.

– У меня в семье? – Я не называла ему своей фамилии, как и не знала, какая фамилия у него. – У меня нет денег. Правда. Мой муж – обычный госслужащий, с нас и взять-то нечего.

– Нет, Тедди. У вас в семье. У Хантли. Этот человек – сенатор.

– Но моя фамилия…

– Я видел вашу фамилию вчера на чековой книжке. И сомневаюсь, что в американском правительстве работает много людей с фамилией Хантли. Логично предположить, что вы родственники. К тому же я поспрашивал. И знаю – вы богаты. Так что эта фотография представляет для вас бóльшую ценность, чем я думал.

– Но у меня нет денег! А просить у них я не могу, умоляю, не заставляйте меня у них просить.

Я чувствовала, как на глазах выступают слезы, слышала их у себя в горле. Я хорошо притворяюсь почти в любых ситуациях, но никогда не могла удержаться, чтобы не заплакать, и не очень-то хотела – пусть Мауро видит, подумала я. Это его рук дело, из-за него моя жизнь висит на волоске, пусть это и вышло почти случайно. Пусть, как отметил Волк, Мауро и не заинтересовался бы фотографией, не проследи я за ним в панике до самого дома и не наведи я его на мысль о ценности снимка.

– Тедди, – вздохнул он, – porca puttana[20], – и взялся за голову. – Хотите выпить?

Я кивнула. Говорить не было сил. Я понимала, что если попытаюсь, то голос будет звучать как скрипучая дверная петля.

Он подошел к небольшому навесному шкафчику над раковиной и вернулся с бутылкой «Санджовезе». Налил нам красного вина в стаканы для воды.

– Расслабьтесь, – сказал он. – Подышите. Inspira, espira[21]. – Он приложил ладонь к груди.

Мужчины всегда советовали мне расслабиться, когда происходили ужасные вещи. Волк, когда велел решить проблему самостоятельно. Теперь вот Мауро. Дэвид, надо отдать ему должное, никогда такого не говорил. Подозреваю, что если он и желал для меня чего-то, то совсем обратного.

Я жадно глотала вино, оно жгло горло, но вместе с тем на какое-то время вытравливало нарастающую в груди панику. Мауро ходил по комнате, ставил пластинку в проигрыватель. Майлз Дэвис, вдруг поняла я, угадала только потому, что Дэвид тоже очень его любил. Альбом «Моя забавная Валентина».

У меня возникла странная мысль, что эти двое, возможно, поладили бы – двое мужчин, которые почти случайно стали моими мучителями.

Мауро сказал, что теперь хочет десять миллионов лир, и я согласилась. Неважно, хотел ли он миллион, десять миллионов или Луну, на которую вот-вот должна была ступить нога американца. Я все равно попыталась бы достать ее для него, потому что, насколько я могла судить, другим вариантом для меня была только смерть, так что приходилось мыслить в космических масштабах.

Придется просить Волка, опять, и на этот раз потребуется явно большая сумма, чем он хранит у себя в кабинете. На этот раз он вряд ли велит мне разбираться самой. И я представила, как он приглядится ко мне повнимательнее, как к лисе в своем курятнике, и узнает о Евгении Ларине, и тогда все они решат, что я не просто неуправляема, но еще и настоящая преступница, и я умру совсем не так, как себе представляла: или на электрическом стуле за измену родине, или от старости в тюрьме, хотя насчет этого не могу сказать наверняка, а вот если родные узнают, чем я занималась в Риме, моя кончина будет неизбежна.

– Расскажите об этих женщинах, – попросила я, когда ко мне вернулся голос. Нужно было ненадолго отвлечься на что-нибудь другое. Я указала на огромные обнаженные портреты. – Зачем они? И почему такие большие?

Я имела в виду, что фотографии напечатаны в большом формате, но Мауро, похоже, решил, что я говорю о телах. Бесспорно, они были чувственными. И взяты крупным кадром, так что согнувшаяся в талии женщина казалась почти пейзажем, складки ее кожи – тенями от песчаных барханов, а углубление между ног – пещерой.

Возле нашего ранчо в Западном Техасе было море дюн, почти океан. Мы с Сестрицей брали подносы из кухни и, когда было не слишком жарко, скатывались на них, как на санках. А потом возвращались домой с полными песка ботинками и исцарапанными до ужаса подносами, и домашние ругались, но нам было все равно, потому что, как говорила Сестрица, кто знает, как долго пробудут здесь эти дюны, кто знает, сколько еще раз мы сможем так сделать. «Лови момент», – говорила она.

– Идея в полноте, – ответил Мауро. – В том, чтобы иметь достаточно всего. Достаточно тела, достаточно пищи, достаточно жизни, чтобы ее отдавать. Вы не знаете, потому что не были здесь в годы войны, но мы голодали. Если ехать по шоссе вдоль побережья, вам встретятся усыпанные фруктами деревья и виноградники на скалах. В войну они были обобраны до последнего плода. Не было ничего; только сухая, неплодородная земля. Так что мне не нужны фотографии супермоделей с тоненькими ножками. Мне нужны богини. Как древние статуи, понимаете? Афродита. Венера.

Стало интересно, что он сказал бы о статуе Венеры на лестнице в посольстве. Она обладала телом традиционной статуи эпохи Возрождения: мягкие бедра, округлые руки, маленькая грудь – «чуть больше комариных укусов», как отметил Волк. Интересно, что об этом подумал бы Мауро.

– Итак, – сказал он, не отрывая от меня взгляда. – Вы здесь, и у нас на руках миллион лир.

«У нас» – сказал он. Наверное, это еще одна вещь, которую можно будет использовать против меня. Мы, мой шантажист и я, неплохо ладили.

– Куда-нибудь сходим? – спросил он, вставая из-за стола и пальцами зачесывая волосы со лба.

Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, он одинок. Тихо бродит среди гостей на вечеринках, куда его не приглашали, или проводит весь день на улице, фотографируя незнакомцев, а потом возвращается в квартиру, увешанную снимками женщин. Изгой по профессии. Я чувствовала, что между нами есть некая связь.

Наверное, так и было – между мной и Мауро, мной и Волком. Людьми, которые знали мой секрет. Я по-прежнему воспринимала это как секрет, хотя оба мужчины были его частью.

Я почти не спала два дня и так и не избавилась от фотографии, Дэвида не было рядом, чтобы в конце вечера заботливо отвезти меня домой, и все же я подумала: почему нет? Почему бы не броситься в омут с головой?

– Хорошо, – ответила я. – Давайте куда-нибудь сходим.

Шел уже десятый час, но в Риме рестораны работали допоздна. Мы отправились ужинать в старый винный погреб, устроенный у подножия Монте-Тестаччо, где блюда готовили из мяса, поставляемого местными торговцами, и откуда была видна стена, сложенная из терракотовых черепков. Мауро заказал телячью голову, печень с луком, жареные бычьи яйца, тушеный цикорий – крестьянские блюда, субпродукты – и все время наблюдал, не стану ли я возражать против чего-нибудь.

Я не возражала. Поглощала все, небрежно, жадно, а Мауро любовался, особенно смеялся над тем, как я вонзила вилку в жареное бычье яйцо и впилась в него зубами. Тот день я провела почти на пустой желудок, поэтому умирала от голода, несмотря на все принятые таблетки для бодрости, после которых обычно была слишком взбудоражена, чтобы думать о еде. Я готова была съесть и больше; будь моя воля, я бы пила и ела не останавливаясь. Мы наливали вино из кувшина, говорили о кино, и меня тревожила мысль о том, что впервые за многие годы я так спокойна и расслаблена, и это в компании мужчины, в чьих руках была веревка подвешенного надо мной меча.

– Чего ты так боишься, Тедди? – спросил Мауро, когда мы наполовину опустошили второй кувшин вина. Я закатила глаза – разговор шел о философии, и я поняла, что он пытается задать мне «важный вопрос».

– Пауков, – ответила я. – Змей.

– Фотография, – сказал он. – Почему ты так ее боишься? На ней изображено лишь событие. То, что случилось. Фотоаппарат открывает нам правду, и не более того.

– Ты мужчина, – ответила я. – Ты не поймешь.

Он не понимал, что для фотографий наносят макияж, надевают лучший жемчуг, склоняют голову, показывают зрителю желанную версию себя. Никакой правдой здесь и не пахнет.

– Знаешь, – сказал он, – я работал с человеком, который сделал фотографии Ингрид Бергман, когда она была в Риме с Росселлини. Те, что опубликовали, когда все узнали об интрижке.

– И что?

– Тебе не кажется, что после этого она стала счастливее? Когда правда всплыла и она смогла жить с Росселлини, не прячась и не притворяясь, что любит мужа?

– Она многие годы жила в ссылке. Не могла вернуться в Штаты! Ее ненавидели. Разрывали на части.

Мауро пожал плечами.

– Это так плохо?

Отвечать я не стала.

После ужина мы взяли такси и отправились в северную часть города, оставили позади посольство и парк Боргезе и выехали на виа Тальяменто. Едва увидев неоновую вывеску над навесом и мужчин в костюмах, дежурящих на входе, я поняла, что у Мауро на уме.

Я не бывала в клубе «Пайпер» – Дэвид не переносит громкую музыку, а я боялась представить, где могу проснуться, если пойду туда одна, – но была наслышана об этом месте. Клуб был устроен в старом здании кинотеатра. Там, где прежде стояли ряды кресел, сделали танцпол, а сцена для музыкантов возвышалась у стены, где когда-то висел экран. Здесь выступали The Who, Джимми Хендрикс и Pink Floyd. Чего только не рассказывали о том, что происходило в клубе и каких людей можно было встретить в его стенах.

Один из мужчин на входе, завидев Мауро, тут же закричал на него на итальянском. Из его рта лился целый поток словечек, которых я никогда прежде не слышала, – очевидно, по мнению синьоры Фаласка, мне такую лексику знать было необязательно, – но в целом посыл был ясен: мужчина называл Мауро отбросом, говорил, что ему здесь не место и лучше бы он проваливал. Я уловила фразу «как муха на дерьмо» и сделала вывод, что Мауро работал здесь прежде, поджидал восходящих звезд и музыкантов, когда те заваливались в клуб в начале вечера и выползали оттуда перед рассветом.

Мауро, каким я успела его узнать, был невозмутим и безэмоционален; даже мои слезы, казалось, больше раздражали и утомляли его, нежели вызывали в нем искреннее сожаление. Но в тот момент, когда охранник кричал на него, смешивал с грязью, велел убираться, я заметила, как – всего на мгновение – изменилась линия его подбородка, как задрожала челюсть, словно он скрежещет зубами, и он стал похож на маленького мальчика, который вот-вот закатит истерику или разрыдается.

Через секунду-другую этого упрямого, полного слез взгляда уже не было, вернулся безразличный, выточенный из мрамора Мауро, он подался вперед, словно остерегаясь чужих ушей, и заговорил тихим, успокаивающим тоном, пока охранник не перестал кричать.

Мауро прошептал ему что-то, показал на меня и подозвал меня к себе. Охранник «Пайпера» оглядел меня с головы до ног, бросил взгляд на второго мужчину и наконец кивнул. Он снял с крючка бархатный канат, преграждающий проход, и жестом пригласил нас внутрь. Когда мы прошли через пасть клуба и спустились по темной лестнице в его глотку, мне в голову невольно пришла мысль, что перед нами открылись двери в преисподнюю.

Вергилий писал, что у входа в ад расположились злые духи: Печаль, Заботы, Старость, Ужас, Праздные Грезы и Бедность. Так что, если подумать, безопаснее все же внутри.

Пока мы с Мауро спускались по лестнице, я спросила, что он сказал тому мужчине. Приходилось кричать, мой голос почти полностью перекрывали звуки ударных и электрогитары, хлещущие бурным потоком из зала внизу.

– Сказал, что ты американская актриса, приехала отдохнуть в Рим и что ты снялась в новом фильме Хичкока.

– Что? У него несколько лет ничего не выходило. Последним был «Разорванный занавес», и сомневаюсь, что хоть кто-то принял бы меня за Джули Эндрюс.

Мауро пожал плечами.

– Он этого не знает. Ты блондинка. Ты можешь быть кем угодно. Я сказал, что ты наняла меня, чтобы я показал тебе Рим.

От этой мысли мне стало досадно – я поняла, что мне действительно хотелось бы, чтобы так все и было, чтобы я была ею: Тедди Карлайл, блондинкой из Paramount Pictures, путешествующей сама по себе и нанимающей красивых мужчин, чтобы те водили ее на танцы. Я представила, как она въезжает в номер люкс отеля «Локарно» и консьерж следит, чтобы каждый вечер в номере ее ждали цветы. Она приехала в Рим на переговоры с итальянским режиссером, может, даже самим Феллини, ведь, чтобы вы знали, она не только красива, но и хочет создавать настоящее искусство. Она ходит на шопинг на виа Кондотти, покупает туфли от Ferragamo, сиреневое платье-пальто от Mila Schön из шерстяной ткани, и не какой-нибудь, а Agnona (сжиматься под накалом страстей – это не про нашу Тедди Карлайл), и книжку Gucci верблюжьего цвета с тиснением для своих восхитительных чеков цвета «нильский синий», и все это на заработанные лично ею деньги, ведь она настолько завораживающая, настолько прекрасная, что люди платят просто за то, чтобы, как картиной, полюбоваться ее изображением на экране в темноте зала.

Мы прошли через бархатные шторы – очередная дверь на пути в преисподнюю – и оказались в просторном помещении, стены которого были выкрашены в белый и освещены цветными прожекторами, так что толпы людей, колышущиеся в такт музыке или сидящие за столиками вокруг танцпола, были залиты розовым и зеленым сиянием. На стене за сценой висели огромные фотографии. Женское лицо, снятое крупным планом. Густо подведенные глаза украдкой глядят в сторону. Смеющиеся губы. Поле зелени.

Я испытала облегчение, когда Мауро провел меня мимо танцпола к столику в глубине зала. Все танцующие были младше меня лет на десять, а то и больше, стройные гибкие девушки в коротких платьях и туфлях на платформе трясли длинными блестящими волосами и хлопали ресницами – «паучьими лапками» под прямыми челками. Я же была тяжелой, старой и несовременной; молодые девушки больше не носили такие высокие прически, отметила я про себя. У них не было ни пудры, ни помады, как у меня, некоторые даже не подводили глаза. Конечно, я замечала по журналам, что мода меняется, но какое это имело значение, если я и так знала, что мне следует и не следует носить, – что простой и минималистичный стиль никогда бы мне не подошел, не с моей фигурой и не с моим лицом.

Мауро взял меня за руку и подвел к столу, за которым сидел одинокий усатый мужчина с длинными волосами.

– Алан, это Тедди, – сказал Мауро по-английски. – Есть что-нибудь для нас?

– Мауро, ну кобель, – ответил мужчина с американским акцентом и похлопал его по спине. А потом, взглянув на меня плотоядно, добавил: – Тедди. Какая вы красотка. Вам следовало бы обзавестись компанией поприличнее.

Я посмеялась – а почему бы и нет? Мауро дал Алану несколько купюр из тех, что передал Волк, а потом мы подошли к другому столику, за которым сидели две девушки лет двадцати, Мауро чмокнул каждую из них в щеку и представил меня, но имен я так и не запомнила. У одной были огромные черные глаза с длинными ресницами, как у коровы, а другая была худой, как тростинка, и по крайней мере на пару часов они стали лучшими людьми из всех, кого я встречала. Я и в хорошие дни была не особо разборчивой в таких вещах, а хороших дней не было уже, казалось, целую вечность.

Прошло некоторое время, прежде чем я почувствовала эффект и отправилась в путешествие на Луну. В тот день время и так, как умирающая звезда, сжималось и расширялось, растягиваясь, а затем мчалось вперед, словно комета, пока я совсем не перестала за ним поспевать, но теперь окончательно потеряла контроль. Я мало что могу рассказать про следующие пару часов, только что все было розовым и зеленым, и я танцевала, хоть и не слишком в этом хороша.

И я снова увидела его – на другом конце бара, или, скорее, в другом конце клуба.

– Это ты? – спросил он, подойдя достаточно близко, чтобы я могла расслышать его за гремящей музыкой.

– Я, – ответила я, и он обнял меня так же неуклюже, как и тогда. Я коснулась его прекрасных золотистых волос. А он моргнул – своими глазами кролика, глазами очаровательного щеночка, и стал расспрашивать, как я поживаю и все ли в порядке, и пообещал никому ничего не рассказывать, и я поверила.

– Я рад за тебя, – сказал Евгений, – рад, что все так хорошо сложилось.

Я не знала, как объяснить ему, что ничего не хорошо, поэтому улыбнулась и поблагодарила, а он сжал одной рукой мою и поднес к губам для поцелуя.

– Твой муж хорошо с тобой обращается? – спросил он.

– Ах, да, – ответила я, – только он часто в разъездах. Сейчас вот в Милане. Не знаю зачем.

Он явно был удовлетворен этим ответом и снова поцеловал мне руку. Не знаю, о чем еще мы говорили, но помню, как подумала, что мы понимаем друг друга. О нашей с ним истории я больше не переживала – по крайней мере тогда, в клубе. Я больше не боялась, что он кому-нибудь расскажет. Мне и в голову не пришло, что он уже мог кому-то рассказать, что, возможно, он прибыл в Рим именно потому, что здесь находилась я.

Помню, как глядела в потолок и чувствовала себя совершенно спокойно. Помню, как наконец поняла, что мне уготована великая судьба. Я важный элемент пазла, и вскоре ангелы спустятся сказать мне об этом.

Помню, как, слушая шум волн, стояла у воды на маленьком скалистом пляже с картины на вилле Таверна, вдали от остального мира, но каким-то образом сохраняя с ним связь. Море накатывало, гуляло, но оставалось прежним. Все вокруг смягчилось, ослабло, обросло новой кожей, укрыв оголенный нерв моего разума.

Но долго это не продлилось.

В конце концов музыка смолкла, дым рассеялся, и люди начали расходиться, волоча ноги к бархатным шторам, а потом шли вверх по лестнице, выбирались в мир живых, как Орфей, ведущий за собой Эвридику, и в какой-то момент я поняла, что тоже должна присоединиться. Мауро нигде не было, но меня это не тревожило. Я знала, что все будет хорошо. Решение было найдено, хотя во чреве бара, прокладывая путь к лестнице, я не могла вспомнить, в чем оно заключалось.

Когда я выбралась на поверхность, уже почти наступило утро. Я не знала наверняка, в какой части Рима нахожусь, но понимала, что, как только выйду к реке, смогу без проблем добраться до дома.

Отправляться домой на восходе солнца уже как будто вошло в привычку. И теперь, когда я снова оказалась одна на просыпающихся улицах, я вспомнила, какую пустоту, какой страх испытывала, шагая домой в одиночестве в вечернем платье, в элегантных туфлях, со вчерашним макияжем, обнаруживающим, кем ты хотела стать, кого, прихорошившись, увидела в зеркале накануне, и вот ты теперь, настоящая ты, по эту сторону вечеринки, ведь магии не случилось. Все, что ты оставила позади, по-прежнему тебя дожидается.

18. Даллас

1953 год

Последним мероприятием моего сезона дебютантки в пятьдесят третьем был бал в Терпсихора-клубе. Мы выходили перед публикой в белых платьях, а я еще и в жемчужном ожерелье Сестрицы. Бал устраивали в поместье Бело, историческом здании, раньше служившем похоронным бюро, тем самым, где выставили на всеобщее обозрение изрешеченные пулями тела Бонни и Клайда после их последней перестрелки. Это помещение часто арендовали для торжественных вечеров.

Жемчужную нить Сестрица подарила мне за неделю до моего шестнадцатилетия, незадолго до своей смерти. Когда все еще только вздыхали о том, что же делать с сестренкой, и я не знала, что за этим стоит нечто большее. Думаю, вы понимаете, почему я ничего не подозревала. Мне казалось, дело лишь в том, что она неисправима, одна из тех неукротимых женщин, о которых писали Хемингуэй и Фитцджеральд. Сестрица провела какое-то время в Испании и часто об этом вспоминала, поэтому мне нравилось представлять ее леди Бретт Эшли из романа «И восходит солнце». Сестрица любила рассказывать истории о разных мужчинах и никогда не углублялась в эту тему, но было понятно, что речь о ее любовниках, если учесть то, как она о них говорила, и то, как мать поджимала губы, если одна из таких историй звучала за ужином.

Теперь, когда я мысленно возвращаюсь к тем временам и пытаюсь вспомнить, как выглядела Сестрица в нашу последнюю встречу, в день, когда она пришла в мою комнату и подарила ожерелье – «Твой подарок и наш маленький секрет, – сказала она. – Не показывай маме, а то попытается забрать себе», – мне кажется, что ее тени были нанесены неровно, помада смазана, из одежды торчали нитки, а обувь была потерта, но не могу сказать наверняка. Я могла додумать эти детали после, когда узнала то, что знаю сейчас.

В тот день она вручила мне изящную резную шкатулку из кости (как она объяснила, купленную на рынке Сук Семмарин в Марракеше) и жадно наблюдала за тем, как я открываю ее и радостно ахаю. На лиловом бархате, блестящее и безупречное, лежало жемчужное ожерелье. Сестрица рассказала невероятную историю о том, как оно попало ей в руки: она выиграла его в карточной игре с героем британской специальной воздушной службы и несовершеннолетним русским белоэмигрантом. С мужчинами, которые никогда прежде не терпели поражения от женщины, но, по ее словам, приняли его как истинные джентльмены.

Такой жизни я хотела: обыгрывать мужчин в их же игры, доказывать, что я достойна своего места за столом, путешествовать по миру в одиночестве, оставаться на плаву, а не быть обремененной новенькой стиральной машинкой «Фриджидер» или набором креманок для мороженого с орнаментом «осенний урожай» – тыквами и грушами вдоль кромки. Я была бы независимой и искушенной, как женщины в журналах. Я представляла мужчин, которых коллекционировала бы, но никогда не оставляла себе, как бабочек или светлячков, – ими любуешься, а потом отпускаешь. Тореадор, гениальный, но непризнанный писатель, барон, принц. В более поздние годы я бы даже представляла себя с президентом, но в ту пору был Трумэн, намного меньше вдохновляющий девушек, чем Кеннеди.

Вскоре после моего дня рождения мама разбудила меня утром и сообщила, что Сестрица погибла из-за несчастного случая: травма головы, ей никак нельзя было помочь.

Последующие дни и недели я помню не очень хорошо. Точно знаю, что грустила. Уверена, грустили все. Помню, как папа плакал на похоронах, – до этого я ни разу не видела его слез. Но остального – как все ощущалось – я не помню. Наверное, это к лучшему.

Два года спустя я в память о Сестрице надела ее жемчужное ожерелье для портрета дебютантки, а потом еще раз – на бал. Хотела, чтобы оно что-то значило.

Я выполнила все, что нужно, все, что от меня требовалось: ходила на обеды и вечеринки, на благотворительные вечера, официальные представления, на которых низко, до самого пола, приседала в своем белом платье перед родственниками и друзьями. «Техасский реверанс», так это называется, – я слышала, что на своем балу дебютанток Сестрица споткнулась и упала лицом вниз. Руки у нее были за спиной, как и подобает в таком реверансе, подобно крыльям голубки, опускающейся на воду, так что Сестрица даже не могла выставить их перед собой. Разбила нос и смеялась над этим до конца вечера.

Позже к этому событию будут возвращаться как к доказательству, что с ней всегда было что-то не так.

На последний бал сезона я пришла в ожерелье, чтобы продемонстрировать всем: настала моя очередь. Я все делала безупречно, выполняла сомнительные правила, предписываемые честью первого выхода в свет, и теперь готова была показать, кем я стану. Я буду не просто достойной, а поистине великолепной.

В тот вечер моим кавалером был Бадди Белмонт, и я в самом деле блистала. Я была прекрасна. Весь вечер все смеялись над моими шутками, когда мы танцевали с Бадди, все взгляды были прикованы ко мне, и, кажется, я даже слышала, как люди шепчутся по углам: «Тедди Карлайл еще даст о себе знать. Тедди другая. Тедди особенная».

После танцев Бадди отвез меня на парковку у аэропорта Лав-Филд, где мы устроились на заднем сиденье его новенького корвета – его отец, Бадди-старший, владел дилерским центром «Шевроле», – смотрели на взлетающие самолеты и пили терновый джин из бумажных стаканчиков. О нашей возне на заднем сиденье рассказывать особо нечего; я не получила большого удовольствия, но чувствовала, что должна это сделать. Без этого не стать искушенной девушкой, так что, когда Бадди прикоснулся ко мне, я ответила. Помню, как спина липла к виниловому сиденью, на которое он меня уложил. Он высадил меня у дома, когда небо едва тронула бледная утренняя голубизна.

Шагая по подъездной дорожке, я чувствовала себя так, будто вступила в ряды дерзких, отважных любительниц приключений. У меня появился взрослый секрет.

Когда я поднялась на крыльцо, в траве заквакали жабы, и, наверное, следовало прислушаться к ним тогда, понять, что это было предупреждение.

Казалось, в доме все спят, я проскользнула внутрь и босиком, на цыпочках, держа в руках туфли, поднялась по ступенькам, но в кресле на лестничном пролете меня поджидала мать. Увидев меня, она встала и молча ждала, пока я подойду ближе. Я не предполагала, что она будет злиться, – в конце концов, я отмечала конец сезона. Все гуляли до утра – такова была традиция. Я думала, она спросит, где я была, или скажет, что должна поговорить с матерью Бадди Белмонта, но вместо этого она схватила меня за плечи и прошептала:

– Откуда у тебя это ожерелье? Ты ходила в нем весь вечер?

Я ужасно устала и хотела поскорее оказаться в кровати, а еще впервые в жизни была пьяна и не понимала, почему мы говорим об ожерелье.

– Сестрица подарила.

– Сестр… Ох, Тедди. Оно выглядит нелепо. Это же бижутерия. Жемчуг ненастоящий.

– Нет, она сказала, что привезла его из Лондона. Выиграла в шмен-де-фер в подпольном казино, которым владеет военный шпион.

Я не понимала значения и половины этих слов, но от них веяло жизнью, о которой я так мечтала.

– Ох, Тедди, – повторила мать. – Только взгляни на себя.

Она провела пальцем по моей ключице и поднесла его к моим глазам. Кончик ее пальца был покрыт перламутровым блеском.

– Ты вся в краске, – сказала она. – И ходила так весь вечер? Должно быть, все видели. О, Дженет обязательно это прокомментирует. А другие сопровождающие – мать Эбигейл была на балу? Может, позвонить ей? А вдруг будет заметно на фотографиях? И только погляди – ты испортила платье!

Весь вечер я потела – пока танцевала, пока носилась по залу, считая себя главной красавицей на балу. Похоже, что из-за этого краска на жемчуге начала сходить. А потом еще Бадди в машине. Заметил ли он? Неужели я весь вечер вот так светилась, красовалась поддельным жемчугом, а на груди в это время была размазана краска? Я казалась себе великолепной, утонченной, думала, что все смотрят на меня, потому что видят, что мне предначертано великое будущее. А на самом деле была покрыта блестками, «как на Марди Гра», сказала мама, поджимая губы.

Теперь мне больше всего на свете хотелось отправиться к себе в комнату, смыть с себя блестки и стыд и лечь спать. Но мать велела мне сесть.

– Тебе следует кое-что знать о Сестрице.

Я опустилась во второе кресло, стараясь не испачкать его блестками. Мамины темно-синие кресла «Чиппендейл» с обивкой; она бы разозлилась – точнее, разозлилась бы еще больше, – если бы я измазала их краской от ненастоящего жемчуга.

А потом я услышала мамин рассказ о том, что на самом деле Сестрица не совсем мертва.

Оказалось, что после войны она довольно быстро просадила все свое наследство, поэтому ее жизнь, не зависимая от материальных вещей, не обремененная домами, машинами и столовыми приборами из стерлингового серебра, не была следствием философского выбора. Она около десяти лет скакала от одного мужчины к другому, с места на место, и в конце концов умудрилась забеременеть, только вот в те дни требовались большие суммы, чтобы сделать все как подобает, – более того, нужны были связи; нужно было, чтобы семья попросила медицинскую коллегию разрешить срочный аборт, хоть у Сестрицы и была возможность, но она не намерена была обращаться к членам семьи за помощью.

Стало тошно от воспоминания о той ночи, когда Сестрица просила у папы денег. Я не понимала, почему она не пошла к нему и в этот раз, а потом нащупала возможный ответ и решила больше не возвращаться к этой мысли.

Мама сказала, что у Сестрицы была подруга-актриса, которая якобы прервала беременность, поэтому Сестрица, никогда не боявшаяся прыгнуть выше головы, поступила так же – и оказалась в больнице, куда пригласили Хэла с мамой.

Они поехали к ней в больницу, пообещали, что помогут, и отвезли к врачу, а врач просунул ей через глазницу нож для колки льда, чтобы вроде как достать кусочек мозга, отвечающий за желание носиться по миру и попадать в неприятности, но, к сожалению, срезал лишнее – и Сестрица исчезла: теперь она сидела в подгузнике, пуская слюни, за карточным столом в гостевой у нас дома. Так что да, строго говоря, Сестрица мертва не была.

В маминой версии были упущены многие детали, но позже я смогла самостоятельно дополнить картину. Нашла в одном журнале интервью с тем самым хирургом, который проводил процедуру – знаменитым и даже лучшим в своей области, ведь семья Хантли соглашается только на лучшее, – где он рассказывал, как все проходит. Он что-то дает пациентам, лишь легкое успокоительное, чтобы помочь расслабиться, поскольку ему нужно, чтобы они все время оставались в сознании. Чтобы, пока он через уголок глаза вставляет металлическую пику, они говорили с ним, пели песенки из детства или читали «Отче наш», что-то, что глубоко засело в их памяти, и, если речь пациента становилась бессвязной, он понимал, что дальше пронизывать мозговую оболочку нельзя.

Мне было интересно, что пела Сестрица, что она говорила. Она бы не согласилась на что-то обычное вроде молитвы или национального гимна. Я представляла, как она смеется и шутит с напускной смелостью, всю процедуру сидит с красной помадой и накрашенными глазами и требует, чтобы ей позволили петь «Rags to Riches»[22] Тони Беннетта, пока ее голос не искажается, а слова не начинают обрываться, как на сломанной пластинке.

– Теперь ты понимаешь, – сказала мама, – что такие гулянки с мальчиками… Принижают тебя. С каждым мужчиной, которому ты себя отдаешь, ты теряешь частичку себя. И никогда не вернешь ее себе – и так в конце концов полностью исчезнешь.

Я молчала, поэтому мама продолжила.

– Теодора, я пытаюсь объяснить тебе, – и тут она взглянула на меня прищурившись, – что ты уже ходишь по тонкому льду. Если не будешь осторожнее, можешь поскользнуться и упасть, а я не хочу, чтобы ты прибегала ко мне в слезах, как Сесилия, которая не понимала, что сделала не так. А теперь иди в свою комнату, – сказала она, – и смой эту краску. Когда проснешься, начнем все сначала.

Я отправилась в комнату и сделала, как было сказано, и до конца того года никуда не ходила и рано ложилась спать. Мне больше не хотелось быть великолепной; хотелось, чтобы ничто мне не угрожало; хотелось не потерять ни частички себя.

Все годы учебы в колледже я жила дома, хотя мои подруги в Южном методистском вступали в студенческие сестринства и жили в общежитиях или вместе снимали дома, ходили на свидания в рестораны и кино. Я перестала отвечать на звонки Бадди Белмонта. И продержалась так до двадцати с лишним лет, переехала в собственную небольшую квартиру на Тертл-Крик, а потом сорвалась. Я стала допоздна гулять, слишком много пить, слишком долго спать, бодрствовать целыми сутками – это случалось раз в пару недель, после чего я снова возвращала себя в колею, устанавливая еще более жесткие порядки: ходила на работу в фонд исключительно в длинных юбках и свитерах и каждый вечер к девяти уже оказывалась в постели, читала Диккенса или Виктора Гюго. Не ела ничего, кроме фаршированных томатов и куриного бульона, и существовала в таком самоотречении долго, как только могла, пока снова неизбежно не теряла контроль.

И вот много лет спустя я оказалась в Риме, и все было иначе, но в точности так, как и тогда. Я шла домой на рассвете, понимая, что вляпалась в большие проблемы, с осознанием, что сама себя ломаю на части.

Я пересекла Тибр, окаймленный платанами. Из-за многочисленных мостов вода пестрела золотыми огнями уличных фонарей.

Прошла по средневековому мосту Сикста, построенному в этом неторопливом течении реки на древнеримских опорах. Остановилась поглядеть на воду. Незадолго до этого я слышала, что в реке Арно в Пизе были замечены дельфины. Барб отдыхала там в выходные и уверяла, что так и есть – она видела их собственными глазами.

Но, сколько я ни вглядывалась в воду, никого не заметила. Так что я подняла голову, перешла по мосту на другой берег и не останавливалась до самого дома.

Беппо не вился у крыльца, как обычно, но он и раньше исчезал на денек-другой. Скорее всего, с ним все было хорошо.

Вернувшись домой, я должна была почувствовать себя лучше. Да, Мауро потребовал больше денег, но я рассчитывала снова обратиться к Волку. Сумма была огромная, но я не могла нести это бремя в одиночку и больше не переживала о том, что упаду в глазах Волка. Моим единственным желанием было выжить.

Я еще успевала поспать пару часов, прежде чем снова отправлюсь выступать в свою защиту в посольстве, но лежала в пустой кровати не смыкая глаз и чувствовала, как сердце колышется в груди, то уплывая в море, то снова прибиваясь к берегу.

Теперь, протрезвев, я понимала, что великая судьба мне не уготована. Понимала, что на самом деле глубоко внутри меня что-то сломано. Все, что отравляет мне жизнь, порождается моим собственным характером, является следствием того, что что-то там, во мне, растет вкось, как кривой, вылезший вторым рядом зуб. Ясно, почему они считают, что, чтобы все исправить, достаточно просто отрезать кусок. Им кажется, что это как стряхнуть усоногих рачков с борта судна или соскоблить ржавчину со старого гвоздя, как обтесывать, срезать лишнее с куска мрамора, пока он не примет более совершенную форму, не превратится в более совершенную женщину.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

Мужчины молчат. Даже Реджи, большой любитель перебивать, уставился на свои руки.

Однако Артура Хильдебранда, похоже, надолго не проймешь, потому что спустя пару затянувшихся секунд он, сперва прочистив горло, сказал:

– Миссис Шепард, не затруднит ли вас вспомнить, и чем точнее, тем лучше, что именно вы сказали Евгению Ларину о местоположении вашего мужа?

– Прошу прощения? – Я по-прежнему думала о Сестрице и дельфинах, или их отсутствии, в Тибре. Мыслями я была где-то далеко.

– Вы сказали, что три дня назад в клубе «Пайпер» сообщили российскому атташе, что ваш муж уехал из города и находится в Милане. Не помните, говорили ли вы ему еще что-нибудь о Дэвиде Шепарде или его делах?

– Не уверена, что понимаю… О каких делах?

Для полной правдоподобности оставалось изобразить изумление, положа руку на грудь, но я сгрызла все ногти, поэтому отказалась от этой идеи. Все равно Артур Хильдебранд – хитрый старый лис и, возможно, уже меня раскусил. Хоть в чем-то, но раскусил.

– Вы также сказали, – продолжает Хильдебранд, – что не думаете, что Евгений Ларин мог кому-то рассказать о вашей… связи, и не думаете, что именно из-за вас он и прибыл в Рим.

– Верно, – отвечаю я. – Я сказала, что не подумала о такой возможности.

Хильдебранд улыбается, отчего кровь в жилах леденеет. Уж лучше видеть его пустой рассеянный взгляд. Он тихим спокойным голосом произносит:

– Я думаю, вы все понимаете, миссис Шепард. Вы понимаете больше, чем хотите показать. – Когда именно, – спрашивает он, изучая мое лицо, – вы узнали о роде деятельности вашего мужа?

19. Палаццо Маргерита

Воскресенье, 6 июля 1969 года

Солнечный свет сантиметр за сантиметром заползал в окно спальни, пока я не смогла больше не обращать на него внимания. Я не спала, но рывком вышла из полусна с мыслью, что нужно сказать Волку о провале нашего плана. Мауро потребовал больше денег.

Я даже не чувствовала себя уставшей, но на всякий случай приняла тонизирующую таблетку, вымылась – собиралась пропустить этот этап, но от меня несло дымом, потом и чем-то еще, вдруг осознала я, резким запахом чего-то, напоминающего вонючие облачка от скунсов, которые залетают в салон, когда едешь по шоссе в Техас и кто-то из водителей впереди подъезжает к животному так близко, что едва не сбивает его, отчего скунс с перепугу начинает смердеть.

Моя кожа сияла. Я с пятницы ничего с ней не делала, не наносила никаких сывороток или кремов, но каким-то образом на ней появился почти кукольный глянец. Пор не было видно, щеки выглядели гладкими, как у мраморной Венеры.

Я нанесла на волосы немного талька, чтобы придать им более свежий вид, и собрала их в некое подобие пучка. Отыскала нежно-голубое, цвета дроздового яйца платье из смеси хлопка и полиэстера, которое было чистым и выглаженным. Обычно я не делала выбор в пользу полиэстера, но все остальные вещи были грязными.

Достав из шкафа пару баночек тунца, я положила их в сумку на случай, если Беппо проголодался – не помню, когда последний раз его кормила, – но кота нигде не было, так что я оставила у крыльца palazzina[23] открытую банку, чтобы он поел, когда вернется.

Мне уже становилось дурно от того, как смертельно страшно будет рассказывать Волку о деньгах и какой жалкой – слабой, беспомощной, – я буду выглядеть в его глазах, но я все равно дошла до посольства и попросила секретаршу Волка, очевидно, не по своей воле находящуюся в офисе в воскресный вечер, передать ему, что я буду в Новом крыле, если вдруг ему понадоблюсь. Решила, он догадается.

В Новом крыле я поднялась на третий этаж, прошла мимо пойндекстеров, которые при всей своей настороженности почему-то в упор не замечали, кто кроется под моим обличьем, мимо их комнаты с тарахтящими аппаратами, работающими принтерами и потрескивающими люминесцентными лампами, дальше по коридору до 33-Б, пустого кабинета, где меня, как и всегда, дожидались стопки бумаг и коробки с документами.

Я соврала Волку и позволила ему думать, что все закончится хорошо. Сказала, что справлюсь, а тысяча шестьсот долларов оказались для него столь незначительной суммой, что он поверил мне на слово. Он считал меня сильной женщиной, смелым человеком, но я такой не была. Все это время я была напугана, трусила. Вела себя как ребенок, но не хотела, чтобы снимок был опубликован, и не могла обратиться к родителям или к Дэвиду, поэтому единственным выходом было снова просить о помощи Волка, жалобно броситься к нему в ноги.

Какое-то время я ходила по комнате, а когда через пару часов Волк так и не появился, легла на спину на один из массивных металлических столов у стены и попыталась выбросить из головы все мысли.

Должно быть, несмотря на мощное действие тонизирующих таблеток, мне все же удалось задремать, потому что следующим, что я помню, был стук по дверному косяку и задорный женский голос, произнесший: «Тук-тук!» – и конечно же, голос принадлежал Марго, которая вошла в кабинет, прежде чем я успела вскочить со своей металлической лежанки и расправить платье.

– Тедди, что ты здесь делаешь в выходной день? – весело спросила она, словно самым логичным вопросом был именно этот, а не «Почему ты здесь спишь?».

– Да вот, разбираю коробки, – солгала я, несколько рассеянно обводя рукой комнату, – и документы. Все не так запущено, как может показаться. У меня своя система.

– Понятно, – произнесла Марго все тем же тоном, а потом добавила: – А я готовлюсь к вечеринке.

– К чему? – бездумно переспросила я.

Прошлых вечеринок нам не хватило? Почему здесь постоянно что-то празднуют?

– Во вторник! – ответила она. – Твой день рождения, глупышка! К тому же посол все равно планировал принять гостей… Но раз уж у тебя день рождения, мы должны приготовить что-нибудь особенное и для тебя. Здесь, в посольстве, не на вилле Таверна. Там соберутся гости из Голливуда, те, что работают на «Чинечитте». Дэвиду уже должны были вручить приглашение. В нем все подробности.

– Дэвиду? – отрешенно переспросила я. – Дэвида нет. Его никогда нет. Вечно он в Милане.

– Ну, у него там полно работы, – сказала Марго, и в голосе ее по-прежнему была веселая непринужденность, но глаза немного сощурились, как у кошки.

Я не сдержала смеха.

– Да уж, – ответила я, – полно работы. Продавать итальянским школам американские калькуляторы.

Не знаю, почему я вдруг решила выплеснуть все свои обиды, видно, наконец дошла до точки. Ничего этого не случилось бы, если бы Дэвид остался в Риме. Я не была бы одна, и тогда Волк не поцеловал бы меня, и я не понеслась бы через парк за фотографом, предоставив ему возможность меня шантажировать… И так далее и так далее. Хотя, полагаю, мне все-таки пришлось бы разбираться с Евгением.

Марго уставилась на меня. Ее взгляд будто говорил: «Глупое, несмышленое дитя».

– Тедди, – медленно произнесла она, – чем, по-твоему, занимается Дэвид?

– Международной торговлей, – ответила я, хоть и догадалась по ее выражению лица, что ответ неправильный.

– Тедди, – снова произнесла она после долгой паузы. – Я правда иногда не понимаю, ты действительно такая глупая или просто делаешь вид?

Не думаю, что Марго хотелось со мной разругаться. Судя по интонации, она даже не пыталась меня оскорбить. Наверное, просто старалась быть со мной честной, и, откровенно говоря, не то чтобы я была с ней не согласна. Всю жизнь я ждала, пока кто-нибудь задаст мне этот вопрос. То же было, когда Дэвид говорил: «Тедди, может, ты просто не умеешь обращаться с деньгами, может, ты просто не научена за собой убирать, может, ты правда не понимаешь, зачем вставать с кровати по утрам?» Я всегда думала: «Так и есть. Почему ты не заметил этого раньше?»

– Что ты хочешь сказать? – спросила я.

– Дэвид пропадает в Милане не потому, что продает запчасти к «Фиату», Тедди, – ответила Марго. – Он работает на Центральное разведывательное управление.

Я даже не знала, что это такое. У меня весьма слабое представление о подобных вещах, хотя, когда я в этом признаюсь, никто никогда мне не верит.

Впрочем, Марго поверила.

– Ты понятия не имеешь, – сказала она, – чем жертвует твой муж. Ты не понимаешь… И не заслуживаешь…

Она все больше горячилась, и мне вдруг пришло в голову, что Марго испытывает некую странную любовь к моему мужу. Неужели Дэвид – предмет чьих-то воздыханий?

Не следовало этого делать, но я засмеялась, чем еще больше распалила ее гнев.

– Он там рискует жизнью ради своей страны, – дрожащим голосом произнесла она, – а ты тут в Риме спишь целыми днями, разбазариваешь его потом и кровью заработанные деньги на… всякую ерунду!

До меня дошло, что Дэвид говорил в посольстве обо мне и о том, какие хлопоты я ему доставляю. Откровенничал с Марго и Бог знает с кем еще. Какое унижение. Но что меня действительно интересовало – если все это время меня обсуждали за моей спиной, если все за мной наблюдали, почему никто не попытался помочь? Почему никто не спросил, как я?

Похоже, шпионом Дэвид был неважным, раз всего этого не видел. Я даже не знала, в чем заключалась его работа на ЦРУ, но представляла, как Дэвид внедряется в ряды миланских радикалов, выведывает их тайны и отчитывается. Возможно, он даже завел интрижку с одной из женщин-информаторов – какой-нибудь прелестной юной анархисткой по имени Елена, которая носит берет и испытывает более глубокие чувства, чем я, просто потому что родилась в эпоху войны, потому что за что-то сражается.

Я хорошо себе представляла эту картину: Дэвид тянется через стол в appartamento[24] к итальянской анархистке-информатору Елене, на ней черная водолазка, ее узкое лицо согрето пламенем свечи. Скорее всего, она стройная, ведь, вне всяких сомнений, страсть к делу сожгла в ней все лишние граммы жира. Дэвиду это понравилось бы. Он оценил бы тяготы ее жизни, ее серьезность. Особенно если бы война сделала Елену сиротой.

Учитывая обстоятельства, мне стоило бы переживать, что Дэвид вооружится своими особыми шпионскими навыками и раскроет меня. Выяснит, что я водила его за нос, и не только с фотографией, но и со всем остальным, со всем моим прошлым, с Евгением Лариным и другими – а другие были; узнает о каждом крохотном потворстве своим желаниям, каждой маленькой лжи, каждом доказательстве того, что я испорченный товар, о Сестрице и безумии, которое, я была в этом уверена, сидело и во мне.

Но мне не было страшно. В тот момент я испытала лишь облегчение.

Во-первых, потому что это означало, что ему совсем нет до меня дела. Он ни за что не узнает о фотографии: если его профессия – раскрывать тайны, но он даже не догадывается, насколько я испорчена, то либо он совсем не интересуется мной, либо все видит, просто ему плевать.

А во-вторых, мне стало легче, потому что я наконец поняла: мы одинаковые. Да, я лгунья, но и он не лучше. И неважно, что его обман служит высшей цели: Дэвид поступает как патриот, он борется с коммунизмом на шахматном поле. Разве и моя ложь, как и его, не была оправданна? Разве я не лгала и не продолжала лгать ради самой важной на свете цели – спасения собственной жизни?

Я даже почувствовала капельку – всего капельку – превосходства. Ведь я хотя бы пыталась покончить со своей ложью. У меня хотя бы был план, как стать настоящей.

Я снова рассмеялась.

– О да, конечно, – сказала я. – Уверена, все так и есть.

Марго снова уставилась на меня, а потом сказала:

– Он говорил мне, что ты такая.

Мне нечего было на это ответить.

После этой небольшой колкости Марго удалилась. Она куда-то собиралась вечером, я догадалась об этом по ее помаде – неподходящий оттенок для ее цвета кожи, хотя откуда ей было это знать, – и маленькой бакелитовой заколке в непримечательных каштановых волосах. Как здорово, наверное, быть серьезным человеком, подумала я. Считать, что ты познала жизнь.

Наверное, шла ужинать со своим ухажером, каким-нибудь итальянским учителем постарше. Меня позабавила внезапно промелькнувшая мысль о том, что Марго идет на свидание с Дэвидом, что ее заступничество было свидетельством их страстного романа, но вызвать в себе большой интерес к этой идее мне не удалось, к тому же Дэвид никогда бы так не сделал. Он беспрекословно подчиняется правилам, это была одна из причин, по которым он не мог со мной ужиться. Я понимала, что даже анархистка Елена, скорее всего, была просто выдумкой.

Я представила, как Марго с учителем идут ужинать в какое-нибудь уютное местечко, заказывают телятину и домашнее вино, а потом возвращаются в ее крохотную квартирку-студию на берегу реки, чтобы заняться любовью, и когда они говорят друг с другом, то ничего не утаивают, не требуют друг от друга ничего, кроме приятной компании. Он будет мириться с ее случайной грубостью, ее юношеской верой в то, что можно самостоятельно пробить себе дорогу, а она полюбит его за морщинки в уголках глаз и мягкое отношение к миру, так непохожее на самоуверенность, а иногда и надменность мужчин с ее работы. Ее учитель-итальянец не пытается подогнать мир под свое видение; он наблюдает, впитывает, восхищается и осмысляет.

По моим представлениям, в жизни Марго все было на своих местах: пять блузок и три юбки, кругленькая сумма, отложенная на черный день. Она ела, когда испытывала голод, и переставала есть насытившись. Я представляла, как она проводит ночи, когда итальянского любовника нет рядом, – сидит в кровати, откинувшись на изголовье, на тумбочке горит лампа, Марго умиротворенно читает около получаса что-нибудь умное из Джоан Дидион или Вирджинии Вулф, а потом выключает свет и спит крепко, возможно, не видя снов. Вряд ли она хоть раз просыпалась с черными кляксами туши на наволочке и фотографией в сумке – свидетельством ее вчерашних прегрешений.

Мне вспомнилось, как однажды, на одной из вечеринок или обедов, где мы пересекались, Марго сказала, что не видит оправданий безделью; у ее отца, объяснила она, была присказка, которой он научил своих детей: «Если тебе не нравится порядок вещей, пойди и измени его».

Как просто это звучало. Словно нет ничего легче, чем делать то, что от тебя требуется. Приводить в движение шестеренки своей жизни и надеяться, что тебе удастся предсказать, каким будет результат.

Секретарша Волка сказала, что, вероятно, он освободится после пяти тридцати, и, пока стрелки отсчитывали минуту за минутой и я становилась ближе к моменту, когда придется рассказать ему о Мауро, фотографии, о том, что наша сделка не состоялась, мне начало казаться, что я могу умереть. Острая боль в груди становилась все сильнее, и сколько бы я ни пила воды из стакана, который принесла из мини-кухни внизу, в горле было сухо, и казалось, будто кто-то набил его ватой. Я чувствовала себя чучелом волка на стене в кабинете посла. Еще мне чудился привкус крови во рту, той, которая окрашивала его рычащую пасть, но, наверное, просто разыгралось воображение.

Волк – тот, что человек, – пришел ко мне без пятнадцати шесть. Он не попытался ко мне притронуться, просто закрыл за собой дверь.

– Ну что, – сказал он. – Все готово? Сегодня понесешь деньги? Потом сразу приходи в бар «Розати»; буду ждать тебя там со спичками – доведем дело до конца.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он живет в совершенно другой хронологии событий. Для него вчерашний день ничего не изменил. Он думал, что я пришла в посольство просто поработать, и не знал, что вчера вечером я встречалась с Мауро. Волк считал, что его миллион все еще у меня, и по-прежнему надеялся, что этого будет достаточно.

Я заговорила хриплым голосом. Слова перетекали в шепот.

– Он хочет больше денег. Он узнал мою фамилию.

Волк смотрел на меня, никак не реагируя, и в тот миг он как будто бы стал похож на Дэвида. О, государственные мужи, как они спокойны, когда все вокруг летит в тартарары.

Когда он заговорил, его речь была привычно тихой, безэмоциональной и медлительной. Без намека на то, что что-нибудь изменилось.

– Сколько?

Я ждала, что он будет орать. Спросит, как Мауро узнал мою фамилию, и тогда придется рассказать ему о чековой книжке, и он скажет, какая я дура со своей монограммой на чеках и выпендрежными ручками. Глупышка Тедди, желающая, чтобы все вокруг нее было особенным, и пускающая всю свою жизнь под откос, лишь бы посветить сделанными на заказ чеками, темно-синего цвета с тиснением серебром.

– Десять миллионов.

Слова прозвучали как скрип медленно закрывающейся на ржавых петлях двери.

В этот раз Волк даже не выругался. Просто впитал услышанное. И я как будто снова увидела в нем ковбоя. Мужчину, которого заботит только то, как не сворачивать с намеченного пути, но уйти от пуль.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать – не знаю что; может быть, извиниться, может, извлечь какие-то несвязные звуки, – но Волк поднял руку, останавливая меня.

– Дай мне подумать, Тедди.

И мы, Волк и я, так и стояли в тишине, пока он наконец не спросил:

– У тебя на счету есть такая сумма? Ведь должна быть – хотя бы от родственников?

– Да, но Дэвид…

– Дэвид! – Волк захохотал. – Дэвид столько не зарабатывает. Все, что там лежит, твое.

– Но он указан как владелец счета. Те деньги от дяди – он выписал чек…

Волк не стал меня слушать.

– Дэвид ничего не узнает. Я переведу тебе эту сумму, но чек должна выписать ты. На нем не должно стоять мое имя. Выпиши чек, отдай его долбаному фотографу, сделай это немедленно, сегодня же. Я позвоню своему человеку; деньги вернутся на твой счет до конца недели. Дэвид не успеет ничего заметить.

План казался очень простым. Собственно, все и было просто. Могло бы быть.

– Ты уверен?

Мой голос был слабым и напуганным, как и я сама.

– Не спрашивай, – ответил Волк. – Мы покончим с этим и никогда больше не будем касаться этой темы.

Я надеялась, что приду к Волку, отдамся под его покровительство, и он-то со всем и покончит. Унизится, но сделает это, и тогда я наконец снова начну спать. Но вместо этого бо́льшая часть ответственности снова легла на мои плечи; получалось, что со всем должна была разбираться я одна. Я надеялась, что он пойдет в квартиру Мауро и выломает дверь; зарядит фотографу прямо в глаз, как врезал его персонаж своему трусливому напарнику во время стычки в салуне «Полынь» в «Неделе на Рио-Гранде». Я хотела, чтобы все это закончилось.

– Смелее, Тедди, – сказал Волк и неожиданно смягчился. – Держи оборону. Не поверишь, но я уже решал подобные проблемы. Когда нельзя ни моргнуть, ни дрогнуть. В меня стреляли…

Вот оно – мне нужна была эта легендарная строчка из фильма. Нужен был киноковбой, который прискачет меня спасать.

– …И думаешь, я содрогнулся, спрятался, заныл? Нет. Я держал голову в холоде и делал свое дело. Так и надо, если хочешь жить дальше. Иначе тебя потопят.

До меня вдруг дошло, что он говорит буквально – о войне, а не о своих фильмах. В его воображении все, что угрожало его великой судьбе, сплелось воедино, в хаотичный клубок врагов: японские военные, серые волки, политические оппоненты, папарацци, дебютантка из Техаса по имени Тедди.

Он говорил так, словно этому – быть как он – можно было научиться, и мне действительно этого хотелось. Хотелось быть неприкосновенной; безупречной, как статуя, чтобы ничто не могло зацепиться за мою поверхность. Хотелось жить без последствий, а не оглядываться через плечо и не высматривать, что ждет в конце пути, зная, что мне уготована судьба Сестрицы, понимая, что каждая вечеринка до утра, каждая бездумная покупка, каждый раз, когда я слишком громко смеюсь, или слишком долго сплю, или принимаю слишком много тонизирующих таблеток, – все это становится еще одним камнем в горе доказательств, на которые они сошлются, чтобы запрятать меня подальше. Хотелось быть Волком, которого интересовало не то, где он просчитался, а лишь то, как замять ситуацию.

– Ты уже решал подобные проблемы? – спросила я.

Мне нужно было убедиться, что все закончится нормально. Я верила ему, потому что выбора не было, но все же хотелось знать наверняка.

– Приходи ко мне в кабинет, – сказал он. – На этаже сейчас никого. Моя помощница ушла домой. Надо позвонить кое-кому, запустить процесс, и я хочу видеть, как ты при мне выписываешь этот чек. А потом во всех подробностях расскажу тебе о том, как меня пытались прикончить в прошлый раз.

В кабинете Волк налил мне виски – и двойную порцию себе. Я держалась только на кофе и поглощенных вчера субпродуктах, из каких бы там животных они ни были извлечены, и желудок заурчал от одной мысли о горьком, жгучем напитке, но я понимала, что в конце мне станет лучше, поэтому приняла лекарство. После второго глотка дрожь в руках прекратилась.

Я присела на диван, узорчатое, обитое кремовой парчой чудище из резного грецкого ореха, шедшее в комплекте со зданием посольства, и стала наблюдать за тем, как Волк снимает трубку с одного из телефонов на столе – их было два – и просит позвать кого-то по фамилии Гилкрист.

– Пятнадцать из неучтенки, – сказал он Гилкристу, или кто там был на другом конце линии. Потом повторил то же самое и зачитал полученный от меня номер счета. А еще посмеялся над чем-то, что сказал его собеседник, и это меня возмутило. Что там могло быть смешного?

Повесив трубку, он сел рядом со мной и наблюдал за тем, как я достаю из сумки чудесную чековую книжку и драгоценную серебряную ручку и вывожу на чеке сумму. Десять миллионов лир с нашего с Дэвидом совместного счета. Ему не станут звонить, но, если перевод займет больше времени, чем ожидалось, он обнаружит пропажу, когда посмотрит выписку. Впрочем, выбора не было, время поджимало, и я это сделала. Я выписала чек.

– Когда я первый раз баллотировался в сенат Калифорнии, – начал рассказ Волк, обновив свою двойную порцию виски, – всплыли кое-какие фотографии Лины. Давнишние, она тогда только начинала карьеру. Многие девицы так делали, чтобы задержаться в бизнесе. Ничего такого, по мне так точно. Я бы даже сказал, искусство – как статуя у нас на лестнице или картина.

Произведение искусства, как Венера. Как те женщины на стенах у Мауро. Как удивительно было думать, что великолепная Лина, предстающая в фильмах сильной и знающей свое дело женщиной, с ее вкрадчивым тоном обольстительницы и скулами, которыми можно резать стекло, позировала обнаженной в начале своей карьеры. Я попыталась представить, что она чувствовала, когда всплыли фотографии, какую вину и стыд. С другой стороны, я допускала, что она могла и отчасти гордиться теми снимками, тем, как хороша и юна она была, сколько в ней было надежд.

– Все решили деньги, – продолжил Волк, – и правильно подобранные слова, чтобы предостеречь человека от будущих контактов.

– Угроза, – сказала я, и он пожал плечами.

– Рано или поздно, – ответил он, – кто-то должен будет поговорить с твоим фотографом. В этот раз все сложнее. Не моя территория, много лишних глаз. Я должен перестраховаться.

– Лишних глаз?

Мне вспомнились пойндекстеры в комнате наверху, Дэвид.

– О, это все часть игры, – объяснил Волк, – но да. Думаешь, если я появлюсь в городе в квартире какого-то фотографа и начну сыпать угрозами, русские об этом не узнают? Думаешь, они не захотят раздобыть лакомый кусочек информации обо мне и припрятать в норку до тех времен, когда я стану президентом?

«Когда я стану президентом», – сказал он. Не «если».

И в это я тоже поверила – ничто не остановит Волка. Уж точно не я.

– Итак, ты идешь и платишь ему, – продолжил Волк, – приносишь пленку, отдаешь мне в руки и смотришь, как я ее сжигаю. И когда будешь говорить с ним, дай понять, что на этом все. Третьего шанса у него не будет.

Я засомневалась, что смогу достаточно убедительно объяснить это Мауро. Разве мне было чем ему пригрозить?

– Тедди, – продолжил он, и в его голубых глазах разгорелось пламя; как в том самом крупном плане из фильма с ним, но только для меня одной. Я ясно представила себе, как он стоит на пыльной дороге у салуна и глядит на меня сверху вниз, доставая револьвер.

– От меня так просто не избавиться. Меня и раньше пытались прикончить, и погляди, где они теперь.

Он указал на стену, на чучело волка и пистолет убитого мужчины.

– Отправляйся сразу к своему paparazzo, – сказал Волк, выплюнув итальянское словечко. – Отдай ему чек. Скажи, чтобы пришел к тебе с пленкой сразу, как все подтвердится. Все это нужно успеть до завтрашнего дня, Тедди. Держи оборону – мы почти у цели.

После его речи я почувствовала себя храбрее. Мы были почти у цели, и все могло получиться, главное, мне не моргнуть, не дрогнуть. Я взяла сумку и встала, допила остатки виски и уже направлялась к двери, когда Волк снова заговорил со мной со своего уродливого, обитого парчой дивана.

– И еще кое-что, Тедди.

Я остановилась и повернулась к нему, и улыбка на его лице теперь несколько отличалась от прежней. Он уже не выглядел очарованным. Скорее, был малость рассержен.

– Я не собираюсь тратить такие деньги на интрижку, которой не было, – сказал он.

Было что-то жестокое в выражении его лица, сомкнутых идеальных губах кинозвезды, когда он подошел ко мне и повел обратно к дивану.

Но и нежность в нем была тоже – он приговаривал, что я прекрасна, пока целовал мне шею, грудь; повторял, как сильно он меня хочет. Конечно, не имея в виду, что хочет быть со мной рядом; уж это я понимала. Он не спрашивал, можно ли стать моей опорой. Он отбивал свой долг.

Хотела бы я сказать, что мне было тяжело, что мне была ненавистна каждая секунда, ненавистны его руки и то, как он отвернул меня от себя, поставив на колени на антикварном диване у себя в кабинете, так, что я оказалась лицом к висящему на стене мертвому волку. Но мне казалось, что так и должно быть, казалось, что я это заслужила.

Это чувство возникало, когда я проводила вечера с незнакомыми мужчинами, или принимала несколько дневных доз таблеток разом, или пила до тошноты, или съедала все, что попадется на глаза, или спускала все месячное содержание за пару дней.

Я испытывала облегчение. Вместо того чтобы дожидаться, пока все мои внутренности медленно сгорят, я сжигала весь дом целиком. Я разрывалась на части. Хотела отдать частичку себя каждому мужчине, который этого просил, пока совсем не останется поводов для беспокойства, пока я окончательно не исчезну.

Волк пах чистотой, не как после мытья и не ароматом теплой кожи, который я привыкла ощущать от Дэвида по утрам, а одеколоном, хоть под ним и угадывался другой, едва заметный запах – возможно, пота.

Он дал мне денег на такси и проводил до парадной лестницы, мимо мраморных статуй в нишах, мимо Венеры целомудренной, к главному выходу из посольства.

Мужчины всегда обращались со мной очень вежливо.

Когда я вышла из Палаццо Маргерита, стояла чудесная погода – плюшевые розовые облака с золотистыми контурами плыли по небу. Казалось, солнце сжимает облака в кулаке, выдавливая из них свет; такое небо изображали на картинах эпохи Возрождения. Словно сам Господь сходит с небес, чтобы о чем-то поведать людям, – с благой вестью, посланием свыше, чтобы дать некий знак, что скоро все изменится, что, возможно, все наладится.

Конечно, это было не так.

Я ехала на заднем сиденье такси, ноги начинали ныть, я была потной, липкой и хотела как можно скорее вымыться, но ощущала спокойствие, какого не было много дней, если не больше. Я пострадала за свои грехи, думала я. Оправдала полученные деньги. И теперь мне полагалась награда, ведь я не так уж много просила, правда? Я не стремилась быть счастливой. Просто хотела, чтобы все вернулось на круги своя.

Я хотела каждое утро просыпаться раньше мужа и варить ему кофе, пусть для этого и требовалось принять пару таблеток. Хотела слоняться по квартире, а потом отправляться на обед, делать покупки, возвращаться домой и готовить ужин, заниматься любовью с мужем, возвращаться в кровать, читать и выключать лампу, а потом проделывать то же самое на следующий день и последующий. Я хотела, чтобы все это происходило само собой, но, если придется вгонять себя в рамки, будто втискиваешь кровоточащую от мозолей ступню в маленькую тесную туфельку от Dior, это ничего, я справлюсь.

Такси я вызвала до Тестаччо. Вот она, моя гора мусора. Вот мясные лавки, поставляющие в местные рестораны мозги, бычьи яйца и печень. Я дошла до квартиры Мауро и постучалась в дверь. Не стала звонить заранее и проверять, дома ли он, потому что знала, что он там. Слишком многое стояло на кону.

Он, хмурясь, открыл мне дверь, за спиной комната светилась красным.

– Выключи свет, – сказала я. – Не могу его видеть.

Зловещее красное свечение, фотографии на стене, женщины и их грузные тела, выставленные на всеобщее обозрение. Мне снова стало дурно, как в ту первую ночь, проведенную в этой комнате. Я бросила чек на стол и подошла к одному из маленьких окон, открыла нараспашку, чтобы впустить немного свежего воздуха.

Было видно, как садится солнце. Голубизну сумрака, этот пыльный печальный цвет. Прямо как ранним утром; цвет моих синих чеков, цвет Сестрицыных духов.

– Знаешь, как называют это время суток во Франции? – лениво спросил Мауро позади меня, размахивая сигаретой у меня над плечом.

– L'heure bleue[25], – ответила я. Это мне было известно.

– Нет, – сказал он. – L'heure entre chien et loup.

– Что это значит?

– Время между псом и волком. Сумерки. Когда день-пес к ночи становится опасным, как волк.

Я повернулась и посмотрела на него.

Холодный синий подсвечивал угловатости его лица, окрашивая губы – мягкие, словно женские, – в лиловый, цвет присосок моего осьминога. Мауро был обворожителен, чувственен, и я его просто не выносила. Он знал, как поступает со мной, и делал это неохотно, но делал все равно. Он был бы более достойным человеком, подумала я, если бы не нравился мне так сильно; если бы имел благородство и позволил мне его ненавидеть; если бы лучше справлялся с ролью злодея.

Дэвид тоже – он влюбил меня в себя, немного, но влюбил, и в самом деле не хотел меня обижать, по крайней мере не сильно, и я не могла ему этого простить, ведь мне нужен был враг. Нужны были те самые коммунисты, которых все боялись, силуэты в тени, намеренные разрушить мою жизнь, поджидающие меня за углом, сбрасывающие мне на голову атомные бомбы. Мне хотелось, чтобы Евгений был тем, кем должен, – шпионом; хотелось, чтобы мне угрожали, чтобы меня допрашивали безымянные безликие мужчины, – мне нужны были инквизиторы.

А вместо этого был Волк, приговаривавший, как я прекрасна, пока мной пользовался, и Дэвид, который заплакал, решив, что причинил мне боль, но который… Впрочем, до этого мы еще дойдем. И семья, которая любила меня и все мне дала, так как бы у меня повернулся язык сказать, что они против меня? Что они чем-то мне навредили? Единственным человеком, к которому я испытывала истинную ненависть, единственным настоящим злом в этой истории была я сама.

Если хотите, вот вам еще одно подтверждение.

Мауро сказал, что возьмет девять, а не десять миллионов, если отдам ему деньги, оставшиеся с прошлой ночи, все, что мы не успели потратить за ужином в ресторане и танцами в «Пайпере», просто чтобы у него на руках было хоть что-то на случай, если возникнут проблемы с обналичиванием чека.

Я немного покопалась в сумочке, но там было пусто.

– У меня их нет, – сообщила я.

– Ты все потратила, – сухо произнес он, и я пожала плечами.

Жест означал: «Мне нет до этого дела». Денег больше нет, так какая разница, потратила я их, или их украли, или я уронила их в Тибр? Я не помнила, что случилось, да и было уже слишком поздно.

Но Мауро, должно быть, воспринял это как «всего-то миллион лир, пустяки», потому что шумно выдохнул через нос и прямо там, за столом, выступил с небольшой речью.

– Вы, американцы, такие легкомысленные, – сказал он. – Эта ваша дорогая одежда, прически и маленькие сумочки. После войны моя мать продавала себя американским солдатам за четыре доллара на виа Толедо в Неаполе, а вы тратите тысячи и глазом не моргнув. А потом плачете над фотографией, над обычным снимком, хотя ваше богатство никуда не денется. Даже если фотография окажется в Gente, ты все равно останешься богатой.

Было видно, что Мауро давно хотелось высказаться и он уже какое-то время вынашивал эти мысли, так что спорить я не стала. Все равно по большей части он был прав, и не его вина, что он не понимал, что со мной случится, если этот снимок всплывет.

Даже забавно – как легко и вместе с тем невозможно было все исправить. На нашем с Дэвидом счете лежало больше десяти миллионов – конечно, если помнить, что это всего пятнадцать тысяч в долларах, не такая уж солидная сумма – остатки чека, который дядя Хэл выписал нам на свадьбу. Но я никак не могла взять их без ведома Дэвида, поэтому получалось, что я богата, но все равно что совсем ничего не имею, ведь не могу воспользоваться своим состоянием. Оно мне ничего не дает. И даже когда я получу свое наследство, Дэвид, а не я будет решать, как им распоряжаться, следить за расходами, видеть, сколько, где и зачем я трачу. Если бы я не была замужем, то могла бы обращаться с этими деньгами как вздумается, но я бы не получила их, если бы не вышла замуж, ну и, само собой, если бы я не вышла замуж, то мне и не пришлось бы ни о чем переживать, ведь тогда то, что я позволила Волку поцеловать меня, не повлекло бы за собой таких больших проблем.

Хотя не знаю – наверное, мне все равно не хотелось бы увидеть ту фотографию в газетах. Свой похотливый взгляд, обнаженную ногу. Не хотелось бы, чтобы люди увидели ту Тедди, которую я всю жизнь пыталась запрятать поглубже. Душила, пока та не задохнется под свитерами и закрытыми плотными платьями, под действием таблеток, придающих легкости моей походке, под чистыми волосами, свежим макияжем и широкой, блистательной улыбкой. Но она снова и снова высовывала свою светлую голову и говорила: «А вот и я». Говорила: «Покорми меня».

– Мне жаль, – сказала я Мауро, не став уточнять, чего именно. Да всего: жаль его мать, стыдно за всех нас, безмозглых богатых американцев, за мои дорогие сумки и дорогие волосы. – Вот, – сказала я и указала на чек, по-прежнему лежавший на столе.

Мауро посмотрел на меня, как обычно делала Марго, так, будто я дура, будто у него на глазах я говорила: «Да, вот они, твои деньги, я плачу по счетам», но он не верил этому и, более того, испытывал ко мне жалость и презрение. Но ничего этого он вслух не произнес и не помешал мне дать обещание, которое, как ему казалось, я не способна была сдержать, – выписать чек на сумму, которой, как он думал, в банке не окажется.

Он сказал, что отнесет чек в банк в понедельник утром, позвонит мне, как только получит деньги, и после этого уже придет ко мне домой с негативами. Я дала ему свой адрес.

Еще он сказал, что, если что-то не получится, снимок окажется в газетах.

В ту секунду мне захотелось ответить: «Давай. Пожалуйста».

Я чувствовала, как подкрадывается, наваливается усталость, а нужно было еще сделать уборку в квартире к завтрашнему приезду Дэвида, раз уж я собиралась убедить его в том, что ничего не случилось, что я становлюсь лучше, к тому же Марго напомнила о моем дне рождения во вторник, и нужно было подготовить образ к вечеринке, а потом начнется волокита с наследством, и каждый раз будет происходить что-то новое, сначала одно, потом другое…

И лишь на миг, на одно маленькое мгновение, я подумала: может, позволить Мауро продать фотографию? Пусть ее напечатают, пусть я исчезну. В голове зазвучал шум волн, и на секунду дышать стало легче.

Впрочем, я допустила эту мысль лишь на миг, а потом оставила Мауро сидеть за столом в квартире с чеком, а сама на кровоточащих, сбитых ногах отправилась пешком до дома.

Когда я подошла к дому, Беппо не вился у входа, тунец стоял нетронутым, и теперь протухшая рыба была облеплена мухами. Я надеялась, что он нашел себе местечко получше, что с ним не случилось ничего плохого – вспомнился Дэвид и его шутки о том, что он отравит всех кошек в районе. Я понимала, что он этого не сделает, так он лишь хотел показать, что считает их вредителями, но я не могла избавиться от мысли, что могло произойти что-то страшное, представляла пушистое тельце Беппо окоченевшим, истерзанным в предсмертных страданиях, и застывший крик на его прелестной мордочке.

В квартире было пусто, тот же затхлый воздух, но прежний мир ничем не отличался от нового – теперь я это понимала. Точнее, нового мира и не было, лишь ядовитый миазм, затхлый зловонный воздух, полный секретов, которые, как я думала, мне удалось оставить позади.

Я прошла на кухню и достала бутылку вина, купленную Дэвидом, открыла, заполнила бокал до краев и выпила жадно, как воду. Направилась к гардеробу и стала перебирать платья. Отыскала черное коктейльное платье-футляр и надела его с чулками и туфлями на высоком каблуке. Провела свежие черные линии поверх подводки, которая уже начала осыпаться, щедро наложила месиво туши на ресницы. Губы накрасила помадой «Розовый сфинкс» из ограниченной серии Revlon; высохшие и потрескавшиеся хлопья помады, покрытые новым слоем холодного розового, придали мне более взрослый и болезненный вид. При помощи лака я снова уложила волосы в высокую прическу и, заколов, выпустила нежные пряди у лица. Пока собиралась, я допила бутылку вина, почистила зубы и сплюнула в раковину темный лиловый сгусток – снова того же цвета, что и присоски осьминога. Вытерла рот, оставив на полотенце пятна светло-персикового и темно-лилового, и, поглядевшись в зеркало, решила, что выгляжу удовлетворительно.

Я никуда не собиралась идти. Не знаю, зачем я все это делала.

Я понимала, что не смогу уснуть, пока не услышу от Мауро утром, что чек удалось обналичить; пока не буду держать в руках фотографию и негативы и не увижу, как они превратятся в пепел; пока Волк не сообщит, что деньги переведены на счет; пока я не буду уверена в том, что Дэвид ничего не заподозрит.

Наверное, тогда я еще до конца не осознавала, что проблемы не закончатся никогда; что, как только я избавлюсь от фотографии, нужно будет решать что-то с Евгением Лариным, а потом случится еще что-нибудь, всплывет очередной секрет, а потом еще и еще.

Я не понимала этого, потому что после всего, что рассказала мне Марго, еще надеялась, что Дэвид может быть хорошим шпионом на работе и никудышным – дома. Иначе почему он всегда оставляет меня одну в квартире? Как мне удалось бы так легко внушить ему, что я счастлива и что у меня все хорошо?

На том этапе я еще отказывалась верить, что он знает, где и как я провожу дни и ночи, просто ему плевать, что в конечном счете я служу ему лишь для одной цели.

Еще я понимала, что, наверное, умру, если не прилягу хотя бы на пару часов, поэтому подошла к тумбочке и выдвинула ящик. Нашла шкатулку из лиможского фарфора с декоративной таксой – какая прелесть, подумала я, увидев ее на полке антикварного магазина недалеко от Пантеона, – в которой хранила другие таблетки, те, что для сна. Зеленые, шероховатые, маленькие, как яйца ящерицы.

Сначала я приняла всего одну, но, когда через пару минут ничего не произошло, выпила вторую. Проспала около трех часов на нерасправленной кровати, в черном платье и чулках, и не помню, снилось мне что-нибудь или нет.

20. Трастевере

Понедельник, 7 июля 1969 года

Проснувшись, я лежала в постели, пока не начало светать, не погружаясь в сон, но и не в силах заставить себя встать и начать новый день – или даже встать и откопать бутылек с таблетками, которые помогут начать новый день.

Наконец, пересилив себя, выбравшись из-под одеяла, почистив зубы, сменив вечернее платье на нечто более будничное и засыпав кофе в кофейник, чтобы поставить его на плиту, я опустилась на диван, стоявший ближе всего к телефону, и стала ждать.

Почему Мауро все еще не позвонил? Во сколько открываются итальянские банки? Он сказал, что утром первым делом зачислит сумму с чека себе на счет и позвонит мне, чтобы договориться о передаче негативов; было очевидно, что ему тоже хочется покончить с этой историей.

Дэвид наверняка уже ехал в поезде. Сидел в купе бизнес-класса в выглаженной белой рубашке – не влажной, ведь я не была рядом и не могла ничего испортить, – черных брюках и отполированных до блеска туфлях. Перед глазами у него наверняка была развернута газета – как я надеялась, без моей фотографии, – а рядом стоял одноразовый стаканчик с кофе. Он ехал домой, чтобы увидеться со своей прекрасной женой, представлял себе новую, улучшенную Тедди с убранными волосами и накрашенными ногтями, со счастливой улыбкой дожидающуюся его в красивом чистом платье. Что ж, по крайней мере я попыталась причесаться. И на длинных ногтях по-прежнему был лак цвета розовых лепестков.

Быть может, Мауро вскоре позвонит и сообщит мне, что все прошло успешно, и принесет пленку, и я успею уничтожить ее до того, как Дэвид вернется домой после полудня, и тогда я смогу дожидаться его как идеальная супруга, поцелую, когда он придет, и мы сходим поужинать в «Джиджи Фаци» или «Цезарину» на мой день рождения, и выпьем за нас, и обсудим наше совместное будущее, как он и обещал.

Должно быть, предавшись мечтам, я уснула на диване, потому что в испуге соскочила от того, что в замочной скважине поворачивается ключ. Тяжелая деревянная дверь, ведущая с лестничной клетки в гостиную, медленно распахнулась.

Дэвид стоял в дверном проеме с букетом роз. Накрахмаленная белая рубашка не влажная. Глаза, моргающие за очками в роговой оправе, улыбка, обнажающая зубы, уши, порозовевшие от удовольствия, когда он вручил мне розы и длинную узкую коробочку, обернутую в белую бумагу.

Мне знакомы все футляры, в которых дарят украшения. Маленькая квадратная коробочка – для кольца, квадратная, но пошире – для браслета или часов, в форме куба – для пары сережек.

Плоский прямоугольный футляр – для ожерелья.

– Из Милана, – сказал он. – Это тебе.

Я подцепила пальцем краешек бумаги и отклеила скотч. Развернула бумажную обертку, пригладила и сложила в несколько раз, не разорвав. Отложила в сторону.

– Ты так аккуратна, – заметил Дэвид и положил руку мне на спину. – Из тебя выйдет замечательная мать.

Я чувствовала, что он улыбается и что фраза не была брошена случайно – Дэвид намекал на то, что принял решение в отношении меня, – но я не смогла насладиться моментом, потому что почуяла неладное и, сняв обертку, поняла, что не ошиблась.

Передо мной была кожаная коробочка цвета «шампань». Bulgari. Я знала, что внутри украшение, но все равно ахнула, приподняв крышку.

Двойное жемчужное ожерелье, нежно поблескивающее на бархатной подушечке. Бриллиантовая застежка. Настоящий жемчуг, как будто наделенный собственным светом. И такие сияющие бриллианты, что от одного взгляда на них заслезились глаза.

Дэвид принял мою реакцию за восхищение и взял меня за руку.

– С наступающим днем рождения, медвежонок Тедди, – сказал он.

Он подошел ко мне сзади и достал ожерелье из футляра, расстегнул и надел мне на шею.

– Спасибо, Дэвид, – сказала я.

Слова прозвучали правдоподобно. Совсем не так, будто я тонула.

Жемчуг был теплым и шероховатым, как бархат. Теперь я понимала разницу между настоящим и поддельным. Снова такой ошибки я бы не совершила.

– Твоя мать посоветовала мне купить его, – сказал он. – Раз уж мы вскоре получим деньги твоих бабушки с дедушкой. Она попросила передать, что гордится тобой.

У меня не было времени осознать, что мои догадки подтвердились и Дэвид действительно отчитывался за меня перед мамой и, скорее всего, дядей Хэлом.

Я знала, сколько стоит такое ожерелье. Я показывала его Дэвиду в витрине в тот раз, когда мы прогуливались по виа Кондотти. Я возвращалась туда полюбоваться.

И знала, что у Дэвида нет на него денег, по крайней мере пока мы не сможем распоряжаться моим наследством, а значит, он потратил то, что осталось от подарка дяди Хэла.

А значит, на счету не было той суммы, на которую я выписала чек накануне вечером, и не оставалось сомнений, что в банке посмеялись над Мауро, и теперь он шел сюда и мог в любой момент возникнуть на пороге, как ангел отмщения, как фурия, идущая за мной по пятам, проклинающая меня до самой могилы.

Я продолжительно, нежно поцеловала Дэвида в губы.

– Спасибо, милый, – произнесла я. Кажется, прозвучало искренне.

Я сказала, что мне нужно отлучиться в ванную, чтобы закончить макияж.

В тот миг мне почудилось, что Дэвид странно на меня посмотрел, но, возможно, я просто переживала и видела то, чего нет.

Едва оказавшись за дверью маленькой ванной, я закрылась внутри и оперлась руками на столешницу, пытаясь остановить дрожь в ногах и не позволить своему телу свалиться в беспамятстве.

Руки тряслись так сильно, что я не представляла, как буду красить глаза, чтобы подыграть собственной лжи, однако, взглянув в зеркало, поняла, что на мне еще оставалась косметика со вчерашнего дня.

Сердце трепыхалось, как голубка. Помню, как они вили гнезда на крыше нашего крыльца на Беверли-драйв, а мама сбивала их метлой, чтобы птицы не гадили на плитку из сланца. Впрочем, голуби не улетали, потому что видели своих птенцов и остатки разрушенных гнезд в кустах или на краю патио, куда те упали, и тогда папа ловил их в клетки, отвозил на ранчо, выпускал, целился и подстреливал в полете одного за другим, и тяжелые, обмякшие птичьи тушки камнем падали на землю.

Помню, как голуби били крыльями по проволочному плетению клеток, нагроможденных друг на друга в кузове папиного пикапа.

Однажды в гнезде, которое сбила мама, оказалось два яйца. Одно треснуло, и сквозь скорлупу сочился желток и утекал в зазоры между плитками. Другое яйцо, безупречное, нетронутое, застряло в веточках.

Когда мама отвлеклась, я отнесла его себе в комнату, смастерила новое гнездо из старой коробки для сигар и спрятала на верхнюю полку шкафа. Держала в руках по несколько часов, сохраняя тепло, дожидаясь, когда вылупится птенец. Яйцо было таким гладким, но почему-то не блестело. Оно было белого матового оттенка, поглощающего свет, как ноготь или ракушка. Мелового цвета тонизирующих таблеток. Вскоре яйцо начало портиться и пахнуть, мать обнаружила его у меня в шкафу и выбросила. Я не понимала, почему птенец не вылупился, по крайней мере пока не стала старше.

Я приняла таблетку, матово-белую, как голубиное яйцо, запила водой из-под крана и поперхнулась. Во рту возник вкус горького порошка; сладкая корочка отслоилась на языке, по бокам и в глубине горла, когда я попыталась запить таблетку в первый раз. Я сделала еще глоток и с усилием продавила остальное.

Я пыталась придумать, какие у меня остались варианты – получится ли выбежать из квартиры под каким-нибудь предлогом или так, чтобы Дэвид меня не заметил, и отыскать телефон? Позвонить Мауро, Волку, хоть кому-нибудь?

Сейчас, вспоминая те минуты, я довольна тем, что не сдалась, или по крайней мере попыталась держаться, старалась найти решение, продолжала думать, что сумею себя спасти. Честно говоря, я понимала, что это невозможно, но все равно не остановилась.

В галерее Королевского колледжа Холлоуэй в Лондоне есть картина, о которой я узнала еще в школе. Помню, как в темном классе на стене высветилось широкое изображение с проектора. Арктика, два белых медведя среди обломков корабля, набивая пасти мясом, поглощают человеческие останки. Картина написана маслом на холсте. «Человек предполагает, а Бог располагает» – так она называлась. Посыл был в том, что попытки человечества укротить природу тщетны и глупо думать, что мы способны все контролировать. Учительница рассказала нам, что картина нарисована после исчезновения экспедиции Франклина, целью которой было исследовать Северо-Западный морской путь, и я помню, как пошла в библиотеку узнать об этом больше.

Там, в старой книге с кожаным, пораженным плесенью переплетом, я прочла, что корабли экспедиции Франклина оказались окружены льдами, и моряки два года были в ловушке на Крайнем Севере, пока в конечном счете не отправились искать помощи по снегу, в результате чего все погибли от переохлаждения и голода – перед этим съев своих погибших сослуживцев. Год спустя местные племена откопали в снегу котелки с клеймом Королевского флота, в которых лежали человеческие кости.

Я не могла понять, почему моряки так поступили, – они наверняка знали, что шансов выжить нет, так почему бы просто не лечь на свои койки на застрявших во льдах кораблях и с относительным удобством не дожидаться смерти? Что заставляет человека в легкой лондонской зимней одежде идти по ледяному полю, где нет ни морских птиц, ни даже лишайников для пропитания? Что заставляет его двигаться навстречу миражу до тех пор, пока он не умрет в попытках достичь своей цели?

Мне казалось, что, окажись на их месте, я бы сдалась; оценила свои шансы и решила, что лучше умереть тихо и спокойно, чем выйти на мороз и шагать, пока не сотрешь ноги в кровь и не обморозишь руки.

Но вот в каком положении оказалась теперь – с болью в груди, бьющимся, как у заточенного в клетку голубя, сердцем, трясущимися руками, почти не спавшая в последние три дня, я держалась на кофе и таблетках и, вероятно, жаренных во фритюре бараньих и коровьих органах, съеденных несколькими днями ранее, а когда пила воду, ощущала во рту кислый привкус, как от батареек, но все равно продолжала бороться. Тогда я осознала, что и я бы отрывала зубами сухожилия товарищей, ломала бы их кости и высасывала костный мозг, если бы так было нужно. Плакала бы, выла, трясла кулаком, и меня бы точно вытошнило на девственно чистый арктический лед, но я сделала бы это.

Может прозвучать странно, но сейчас, вспоминая тот день, я больше всего горжусь именно этим – тем, что не сдалась сразу.

Еще я поняла кое-что о Сестрице. Почему она продолжала приезжать к нам в дом на Беверли-драйв и на ранчо, хотя знала, что мама с дядей Хэлом медленно берут ее в окружение. Почему привозила фальшивые подарки, хотя нуждалась в деньгах и знала, что скоро все закончится. Я поняла, что она не могла не продолжать свой танец. Не могла не наносить помаду и не искать жемчужное ожерелье к моему дню рождения, хотя знала, что оно ненастоящее, и не могла не снабдить его подходящей легендой. Ей хотелось как можно дольше быть открытой миру; хотелось откладывать свой судный день до самого конца. Каждая лишняя минута, каждый коктейль перед ужином, или вкусный обед, или солнечный день, каждая история, которую она могла рассказать, пока люди еще ей верили, – она хотела получить все, что могла, так много, сколько было возможно перед тем, как всему придет конец.

Я разглядывала стоящую на столешнице пузатую баночку кольдкрема «Пондс» и подумывала снять макияж – чтобы, если Дэвид спросит, чем я там занималась, можно было ответить, что он неправильно услышал и я собиралась не наносить макияж, а снимать его; как видите, я продолжала строить планы, придумывать отмазки и оправдания – пока не поняла, что больше не могу. Мне казалась невыносимой мысль о том, что Дэвид сидит снаружи и не понимает, куда я запропастилась. Начинает подозревать, что что-то не так, искать причины моего поведения. Если он действительно так проницателен, как все говорят, значит, скоро он должен обо всем догадаться.

Поэтому я поспешила обратно в гостиную, а оказавшись там, увидела, что Дэвид сидит с усталым видом, глядя в пустоту – глаза его казались стеклянными под тяжелыми веками, – совсем не похожий на человека, перебирающего в голове мои возможные прегрешения, так что я подошла, села рядом и поцеловала его в щеку. Погладила по спине, провела ногтями по шее.

– Медвежонок, – сказал он, усаживая меня к себе на колени и снимая очки, – что на тебя нашло?

Его глаза припухли и без очков выглядели милыми и сонными. Эта версия Дэвида нравилась мне больше всего. Не бесчувственный сухарь, не дипломат. Не тот Дэвид, который каждый день просыпается в одно и то же время и варит кофе, не тот, что ненавидит беспорядок. Дэвид, который издает глубокий стон, когда мы вместе, Дэвид, который говорит, что любит меня, Дэвид, который дрожит, когда я к нему прикасаюсь. Дэвид, который меня хочет.

Что бы ни происходило, он хотел меня всегда, и в такие моменты мне было спокойнее всего. Лишь в такие минуты я чувствовала, что безупречна, что мне не нужно быть кем-то еще, я знала наверняка, что он не отошлет меня, по крайней мере не прямо сейчас.

Мне нужен был всего миг. Еще один миг.

Все произошло прямо на диване, а потом я снова ушла в ванную, чтобы привести себя в порядок. Меня саму обычно ничего не смущало, я была бы только рада остаться на диване, сплестись с ним в потных объятиях еще хотя бы на пару минут – пока еще могла, – но знала, что Дэвиду не понравится, если я сразу не пойду и не ополоснусь.

Когда я вернулась в гостиную, там меня ждал Мауро.

21. Трастевере

Понедельник, 7 июля 1969 года

Мауро сидел на диване рядом с Дэвидом, словно пришел с обычным светским визитом.

У меня не было никакой возможности узнать, что было сказано в мое отсутствие и даже как долго меня не было – к тому моменту я потеряла счет времени.

В голове появлялись вопросы: пустит ли наконец Дэвид в ход свои кулаки, ударит ли он Мауро? Как он истолкует происходящее, а вдруг догадается, как на самом деле обстоят дела? Я собиралась что-нибудь сказать, но не могла ничего придумать. К тому же лиловые щупальца сжали мое горло так, что я все равно не могла вымолвить ни слова.

Когда я вышла из ванной, Мауро выглядел взволнованным. Может, он и пытался злиться, но, увидев меня, сказал:

– Просто позволь мне продать ее, Тедди. Не будет все так уж плохо.

– Тедди, – заговорил Дэвид, и я поняла, что сейчас он спросит, что имеет в виду этот мужчина, но прошла мимо них обоих на кухню, где какое-то время назад – или пару часов назад? – оставила на плите кофейник. Скорее всего, кофе уже подгорел.

С моей стороны это было трусостью. Из всех моих поступков этот – выйти из комнаты и предоставить мужчинам обсудить все без меня, принять поражение издалека, чтобы при нем не присутствовать, – был самым незрелым.

Я вернулась в гостиную, потому что понимала, что должна, и сунула в руки каждому из мужчин по кружке горелого кофе. Все-таки я была хозяйкой. Я знала, что нужно делать, когда приходят гости, хоть и делала это не всегда.

Мауро выложил на стол фотографию и попытался мне улыбнуться.

– Все не так уж плохо, – повторил он.

А потом на итальянском, видимо, не предполагая, что Дэвид может его понять, добавил:

– Видишь, какая ты здесь красивая?

Я взяла фотографию трясущимися руками. Вот она, Тедди, или то, что находится у нее внутри, бездонная яма «хочу», «потребляю» и «коллекционирую».

– Я не понимаю, Тедди, – сказал однажды Дэвид, когда в начале нашей совместной жизни не мог больше терпеть беспорядок в квартире. – Зачем тебе столько вещей, Тедди?

Когда я была маленькой, Сестрица подарила мне куклу. И не просто куклу – к ней прилагался целый дорожный сундук с обивкой, полный таких вещиц, как кукольная пудра для волос и щеточка из натуральной щетины кабана, миниатюрные розовые вазочки из стекла для гипсового мороженого, платьица, сшитые из тафты и хлопка в клетку виши. С куклой в комплекте также шел каталог того, что можно было докупить: позолоченный гребень для волос, крошечный дневник с миниатюрной ручкой, которая действительно писала. Как можно не хотеть заполучить все?

А потом, когда ты вырастаешь и уже не играешь в куклы, можно приобретать взрослые аналоги кукольных вещиц: хрустальные бокалы для шампанского, щетку для волос ручной работы из щетины кабана, помаду всевозможных оттенков розового, оранжевого, кораллового и красного и туфли такой тонкой работы, что их приходится чинить после каждого выхода, а еще – увиденную в журнале сумку из сезонной коллекции с лакированной бамбуковой ручкой и кожаными вставками.

Можно купить кукольный дом и жить в нем. Можно управлять собственным маленьким мирком; можно придумывать истории. Понарошку мыть посуду, понарошку радоваться тому, что ты должна это делать, понарошку наливать мужу выпить, когда он приходит домой с работы. Можно расчесывать волосы до блеска, можно наряжаться к ужину в платьице из тафты или хлопка в клетку виши. Какое-то время все будет идеально.

Тедди с фотографии не была идеальной женщиной, как полагалось; ее запечатлели в движении. Figura serpentinata[26], сладострастно изогнувшаяся, подобно змее, пойманное на пленку телодвижение женщины, теряющей над собой контроль. Мне захотелось спрятать снимок из чувства несправедливости – ведь на нем изображена неправда. Когда делали эту фотографию, нас с Волком не связывал никакой роман, так что я не была той Тедди с пленки – или по крайней мере старалась ею не быть.

Но, сидя в гостиной с Мауро и Дэвидом и снова разглядывая снимок, я вдруг поняла, что все так и есть, абсолютно все, и что передо мной единственная моя правдивая фотография.

Может, действительно позволить Мауро продать ее? Пусть мир узрит меня настоящую. Ведь, говорят, быть честной хорошо. В церкви нас учат не лгать. Я снова начала представлять, как Мауро публикует мою фотографию, но теперь было слишком поздно, ведь Дэвид все узнал и не допустил бы этого.

Я села рядом с Мауро, держа фотографию в одной руке и кружку с кофе в другой. Внимательно посмотрела на Дэвида. Губы отказывались шевелиться и выпускать слова. Впрочем, это было не страшно. Все уже случилось. Больше не нужно было лгать или вспоминать придуманные мной отмазки, которыми я бы воспользовалась, если бы они не вылетели у меня из головы; если бы у меня с самого начала так явно не тряслись руки, не было бы темных кругов под глазами; если бы я не сжимала челюсти, чтобы не стучать зубами.

Не помню, что именно говорилось от моего имени, помню только, что Мауро рассказал Дэвиду все, по крайней мере из того, что знал сам. Было странно слушать со стороны о том, как я провела последние несколько дней, от начала и до конца. Однако Мауро было известно не все – он не знал о деньгах Волка и о том, чего они мне стоили. Не знал о Евгении Ларине. По его представлениям, я все это время действовала самостоятельно. О, какой женщиной я была бы, будь это так!

Дэвид не спросил меня о любовной связи, а я не стала уверять его, что ее не было, ведь в конечном счете все случилось.

– И ты думала, я не замечу, Тедди? Пропажу пятнадцати тысяч долларов?

– Волк собирался перевести их обратно, – заговорила я впервые за долгое время. – Он позвонил и попросил кого-то взять их из неучтенки, сказал, что до конца недели их зачислят на счет и ты ничего не заметишь, но чек не приняли.

– Не могли бы вы нас оставить? – обратился Дэвид к Мауро, не глядя на меня. – Мне нужно поговорить с женой.

Мауро замялся, а Дэвид протянул руку.

– И пожалуйста, оставьте фотографию. Не волнуйтесь, вы получите свои деньги. Я с вами свяжусь.

Судя по всему, Мауро поверил. Любой бы поверил, Дэвид держался очень спокойно и сдержанно. Мауро вложил фотографию в раскрытую ладонь Дэвида и встал, чтобы уйти. Он остановился на секунду, пытаясь поймать мой взгляд, но я смотрела на свои длинные розовые ногти.

– In bocca al lupo[27], Тедди, – сказал он. – Coraggio[28].

Мужчины всегда велели мне быть смелой.

Дверь за Мауро закрылась, и некоторое время мы с Дэвидом сидели в тишине.

А потом он попросил рассказать ему все, и я рассказала, хотя, конечно, не совсем все – всего я не открывала ни одной живой душе, но ему рассказала достаточно.

Я залепетала о том, как все было, рассказала свою версию событий, почти полностью сбросив с себя груз этой истории, и наконец испытала облегчение, наблюдая за тем, как этот груз ложится на плечи Дэвида. Мне становилось легче по мере того, как он все больше врастал в диван.

Но это я, конечно, приукрашиваю – он, как и обычно, сидел, почти не шевелясь. С непроницаемым лицом. Единственным, что его выдавало, были слегка опустившиеся плечи, которые, возможно, выглядели так и раньше, а еще покрасневшие щеки и уши, что тоже было не редкостью.

– Мы можем все исправить, – сказал он, когда мои бормотания перетекли в стыдливую робкую тишину.

Я больше этого не хотела. Все силы иссякли. Хотелось спать. Хотелось, чтобы мозг перестал трудиться. Это был единственный раз, когда я позавидовала Сестрице. Подумала, что, может, не так это и плохо – больше не знать.

Я не хотела ничего исправлять и не считала, что стоит делать это теперь, когда я уже решила сдаться добровольно, но Дэвид заставил меня еще раз прокрутить в голове все произошедшее.

– Посол сказал, что перевел деньги? И откуда, говоришь, он их взял?

Когда я повторила слова Волка: «Пятнадцать из неучтенки», Дэвид просидел в тишине по меньшей мере минуту, прежде чем сказал скорее себе, чем мне:

– Хорошо. Мы определенно можем все исправить. – А потом: – Мне нужно сделать несколько звонков.

Он встал и направился в кухню, потом обернулся, словно только сейчас вспомнил обо мне, и произнес:

– Жди в спальне.

Я кивнула, но сперва забрала розы со столика в прихожей, где их оставил Дэвид. Свежие цветы алого цвета с нежными лепестками. Я отнесла их на кухню и обрезала стебли по диагонали хлебным ножом с зубчиками. Вроде бы так они лучше впитывают воду. На стеблях были шипы, но я действовала осторожно, даже ни разу не укололась.

Обрезанные розы я поместила в кувшин с водой из-под крана и оставила на обеденном столе, после чего отправилась в спальню.

Я просидела там больше двух часов, чувствуя себя на удивление спокойно. Теперь от меня ничего не зависело. Все было кончено.

Я искупалась и сняла макияж. Вымыла и высушила волосы. Нанесла свежую тушь и коралловую помаду, как у женщины с портрета в музее Барберини. Совершенной, застывшей женщины, которой я на мгновение наивно понадеялась стать. Прежде чем вспомнила, кто я на самом деле; кем была всегда.

Я с ранних лет знала, что со мной что-то не то. Никто не говорил мне этого напрямую, но я чувствовала. Когда они наблюдали за тем, как я ем, когда мать прятала от меня сладости, по тому, в какой манере она говорила об этом – обо мне. Я слышала, как она делилась с дядей Хэлом переживаниями о том, что я не умею останавливаться и что это отвратительная черта для женщины. Она причитала, что я нарвусь на неприятности.

На мой тринадцатый день рождения одноклассница подарила мне коробку конфет, и они заперли их в кладовке.

– У нас и так достаточно поросят, – сказала мать, имея в виду свиней, которых мы незадолго до этого стали разводить на ранчо.

Но я сумела вскрыть замок и съела все конфеты сразу, сидя там же на полу между банками с томатами и мешками муки, потом прибрала за собой весь мусор. Не знаю, на что я надеялась, – искренне верила, что никто не заметит, или рассчитывала, что они обнаружат пропажу и просто пожмут плечами и решат, что после драки кулаками не машут.

Мой праздник живота в кладовке случился в субботу вечером, и я помню, как следующим утром сидела в церкви, подпевала хору, исполняющему гимн «Господь, ты сам меня ведешь», и ни капельки не стыдилась, лишь была рада тому, что не попалась. До середины песни, пока не ощутила вдруг тянущую боль внизу живота и не поняла, что Бог наказывает меня за воровство. За ложь. Я сидела в поту до конца службы, с каждым новым спазмом и уколом чувствуя, что получаю по заслугам. Мне стало плохо из-за моей нечестной добычи – в этом я не сомневалась.

Уже дома, в ванной, я обнаружила на нижнем белье пятна цвета ржавчины и поняла, что произошло. Сестрица рассказывала мне об этом, объясняла, чего ждать, и убеждала, что это совсем не страшно, но в тот момент она была в Швейцарии, так что я пошла к матери. Мама вручила мне стопку гигиенических прокладок и показала, как ими пользоваться, и в тот вечер после стирки пришла ко мне в комнату с моими трусами, чтобы продемонстрировать, что кровь отстиралась не до конца и оставила бледно-коричневое пятно на белом хлопке.

– Мальчики начнут лезть к тебе, – сказала она, – теперь, когда ты женщина, но знай, что, когда ты отдаешься им, остается пятно. И посмотри, какое уродливое. Согласись, мужчина скорее захочет взять замуж чистую девушку.

Мне почти всегда удавалось удерживать себя от того, чтобы заполучить желаемое. Я ходила по струнке, но не потому, что мне нравилась дисциплина, а потому, что я боялась того, что будет, если ее не придерживаться. Я вечно сбрасывала вес – пила кофе, иногда с крекером, и съедала, скажем, небольшую порцию куриного бульона, по крайней мере на людях; поднималась в четыре утра, чтобы к семи уже сидеть на кухне в полном великолепии; носила длинные платья со свитерами, чтобы спрятать свое тело; мылась каждый день, ну почти, часами либо смывала косметику, либо красилась по новой, мыла волосы, сушила и укладывала, завивала горячими щипцами, обжигающими уши, шею и голову. Следила за языком, потому что знала, что все, что я скажу, учтется и запомнится. Была чистенькой, хорошей и благоразумной, по крайней мере притворялась такой.

Когда Дэвид наконец позволил мне выйти из спальни, он повел меня к кухонному столу. Розы с ампутированными стеблями стояли в вазе там, где я их оставила, но еще на столе лежала плоская жемчужно-серая коробочка, похожая на кассетный диктофон, и моток проводов.

– Тедди, садись, – сказал Дэвид.

Я не спросила его об устройстве. О проводах. Даже если бы он мастерил бомбу, на тот момент мне уже было все равно. На ум пришла воображаемая анархистка – любовница Дэвида. Я завидовала ей – Елене, так я ее звала, – не потому, что Дэвид уделял ей внимание, которого жаждала я, а потому, что если она существовала, то ее жизнь явно была наполнена смыслом, раз она до поздней ночи трудилась над листовками и раскладывала по конвертам взрывные устройства в уверенности, что единственный способ сделать мир лучше – создать больше хаоса.

– Это, – сказал Дэвид, беря металлическую коробочку и поднося к моему лицу, чтобы я смогла получше рассмотреть, – записывающее устройство.

Он был немного пьян, судя по тому, как ему не сразу далась буква «р» в слове «устройство», и по резкому травяному запаху изо рта я поняла, что прозрачной жидкостью в его стакане была не вода, а джин. Обычно он не пил джин, я впервые видела его пьяным. Вообще-то я была рада видеть его в таком состоянии – никогда еще он так явно не давал понять, что ему не все равно, что его ранила, или по крайней мере встревожила, моя любовная связь с послом.

– Как штуковина? – спросила я, и Дэвид удивленно вздернул голову.

– Где ты об этом услышала? – спросил он, явно позабыв, что стоял рядом, когда атташе из ФРГ рассказывал о штуковинах во время нашего с Дэвидом первого совместного выхода в свет в Риме.

А потом, прежде чем я успела объяснить, сказал:

– Знаешь что? Неважно. Просто послушай: ты должна отнести его в посольство, Тедди. Ты должна записать на пленку, как Волк говорит, что заплатил тебе, чтобы ты решила проблему с фотографией, и признает, что у вас роман.

– Что? Зачем?

Слова застревали во рту, будто я только что проснулась. Это было слишком – ведь я хотела, чтобы все закончилось.

– Он совершил преступление, и мы поймаем его на этом.

– Преступление?

Единственным человеком, которого я считала виновным в преступлении, был Мауро. Я не разбиралась во всех тонкостях итальянских законов тогда и не разбираюсь сейчас, но знала, что в большинстве стран запрещено шантажировать людей. Возможно, я тоже совершила преступление, если выписывание недействительного чека считается. Пусть даже и сделала это ненамеренно – как часто бывало с моими преступлениями.

– Он откупился от тебя.

– Но это были его деньги, – сказала я, и Дэвид расстроенно выдохнул.

– Ну, может, и не преступление, я пока не уверен. Но мы точно можем использовать эту историю против него.

– Так, и что? – Я по-прежнему не хотела мириться с тем, что моя история еще не завершена. Что теперь передо мной стояла новая задача. – Значит, я иду к нему, сообщаю, что оплата прошла, и вынуждаю еще раз рассказать, что произошло, вот в эту коробочку?

– Примерно так, – сказал Дэвид, – только он должен сказать это в микрофон.

Он помахал одним из проводков, и я заметила на конце небольшой шарик.

Я надеялась, что Дэвид исправит все сам, пусть это и будет стоить мне моей свободы. Думала, что наконец смогу прервать свой танец, меня упрячут подальше и я наконец-то посплю. Одна мысль о том, что от меня ожидают чего-то еще, высасывала из меня силы.

Должно быть, я произнесла что-то подобное вслух, потому что Дэвид, и я не забуду этого никогда, сказал:

– О, после этого все закончится. Одно дело, и остальное уже не будет иметь значения. Никто и никогда не спросит тебя о русском и обо всех других мужчинах – мы зароем это все поглубже, если выполнишь единственную нашу просьбу.

Он знал.

Дэвид знал про Евгения и про остальных, знал, как я проводила множество безрассудных ночей, и, похоже, ему все же не было до этого дела.

Мой потрясенный вид и отвисшая челюсть не ускользнули от его внимания.

– Твой дядя наслышан о твоих маленьких слабостях, Тедди, – пояснил он. – Наверное, надо уточнить… – продолжил он, – что о них ему рассказал я.

Все началось с Евгения Ларина, объяснил он: они отслеживали его передвижения в первые несколько недель после его прибытия в Вашингтон в шестьдесят третьем, задолго до того, как его назначили в Рим, – у них были основания думать, что он заслуживает особого внимания. Одних семейных связей Евгения было достаточно, чтобы установить над ним круглосуточное наблюдение, поэтому люди Дэвида потратили на него несколько недель, пока не стало ясно, что бедняга именно тот, кем его назвал атташе из ФРГ, – шут гороховый, которому нашли непыльную работенку – сделали одолжение его отцу, а еще потому, что ни с чем другим он бы не справился.

Наблюдение сняли, но перед этим, к сожалению, всплыла одна любопытная деталь: в один из февральских вечеров шестьдесят третьего года Дэвид, тогда еще молодой и неопытный агент, заступил на дежурство и заметил женщину, идущую с Лариным в его номер.

Что-то подсказало Дэвиду копнуть глубже и посмотреть, не сгодится ли она на роль будущего информатора, и каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта наивная светловолосая красотка – племянница влиятельного сенатора, занимающего важные посты в различных комитетах.

В тот момент и начались преступления Дэвида, хотя мои, к сожалению, не закончились.

Вместо того чтобы обсудить все с остальными членами группы наблюдения или доложить начальству в ЦРУ, как он должен – и даже обязан – был сделать, Дэвид сразу пошел к сенатору. Как он и предполагал, сенатор был так благодарен за наводку, что взял Дэвида под свое крыло. Принял в свои ряды, что для такого человека, как Дэвид, было единственным способом перепрыгнуть несколько клеток на шахматной доске – или ступеней карьерной лестницы, как вам угодно.

После этого дядюшка Хэл стал задумываться о том, что я его уязвимое место, возможный корень будущих проблем, и в годы, последовавшие за той судьбоносной поездкой в Вашингтон, по мере того как Дэвид все больше вовлекался в дела Хэла, делая за него грязную работенку, решение пришло само собой. Хэл мог одним выстрелом убить двух зайцев, а то и больше: очевидно, что Дэвид надеялся на какую-то выгоду от их сотрудничества, какое-никакое продвижение по службе, а я сидела и портилась на солнце. Так почему бы нас не свести?

Они знали, что это будет просто; еще бы, если верить отчетам, с которыми Дэвид приходил к Хэлу, я спала с мужчинами, едва с ними познакомившись, а Дэвид хоть и понимал, что я собой представляю, но все же видел во мне что-то притягательное. Не мог точно понять, что именно, сказал он, сидя со мной в гостиной, но поймал себя на мысли, что хочет мне помочь.

Как будто я должна быть благодарна за это.

Но знаете что? Я действительно испытывала благодарность.

И конечно же, Дэвид получал свою выгоду – деньги, но еще возможность пользоваться связями Хэла. Родство с влиятельнейшими фигурами партии. Как сказал Хэл на нашей свадьбе, за пять лет, если не меньше, они могли состряпать из него конгрессмена.

Дэвиду все это было ненавистно – скажу я в его оправдание. Ему не нравилось вести грязную игру. Но он с рождения вытянул плохую карту, а остальные игроки все равно жульничали, так что он решил – мол, ладно, я на это пойду.

Насколько я понимаю, кузина Марша не знала, что делает, когда устраивала нам свидание. По удивительному стечению обстоятельств ее муж действительно учился с Дэвидом. По крайней мере, так сказал Дэвид, – наверное, пытался смягчить удар, оставить мне хоть парочку родственников, которые не считали бы меня испорченной и каким-то изощренным образом не предали бы меня.

Итак, дядя Хэл вручил нам те деньги на свадьбе не потому, что хотел, чтобы мы приятно провели время в Италии. Это был не просто щедрый подарок молодой паре. Это была плата за услугу. Дэвида взяли на работу в римское посольство не случайно. Хэл подергал за ниточки, как только узнал, что среди наиболее вероятных кандидатов на должность посла числится Волк.

Хэл играет в шахматы, помните? Продумывает все на несколько шагов вперед.

В своем рассказе Дэвид не упомянул, но я быстро догадалась, что у него были основания предохраняться при каждой нашей интимной близости – после всего увиденного он наверняка считал меня грязной.

Думаю, какое-то время Дэвид искренне наслаждался тем, что поступил правильно и великодушно, попытавшись меня спасти, и верил, что мне нужна была лишь твердая рука. Наверное, так все и выглядело, когда после первых провальных недель в Риме я стала делать все по-другому – с месячным содержанием, таблетками для бодрости, скромным офисным гардеробом и преданностью делу.

Фотография со мной и послом разбила эти надежды, однако все равно обернулась потрясающей возможностью для Дэвида и Хэла, шансом поймать Волка за руку.

Я не много знаю о кораблях, но морской офицер, с которым я как-то познакомилась в баре, рассказал мне, что, если судно дало течь в одном месте, оно накренится и, скорее всего, пойдет ко дну. Но если добавить воды на другую половину, оно выровняется.

Конечно, метод не сработает, если лить столько, что тебя накроет с головой, но как временная мера сгодится.

Я хочу сказать, что как будто уже не испытывала потрясения, удивления и ужаса. Я была перегружена, но по крайней мере вода распределялась довольно равномерно, так что на протяжении всего рассказа Дэвида я чувствовала себя спокойно, пока все новые и новые разоблачения доплывали до моего сознания, пытаясь потопить меня.

Так что, когда все карты были выложены на стол, мы всего несколько секунд просидели в тишине, а потом я переключила внимание на другую вещицу на столе – а если точнее, на штуковину.

– А это законно? – спросила я, когда мне стали понятны мотивы Дэвида. – Записывать Волка без его ведома?

Это было лишь предположение, попытка наконец высвободиться из положения, в котором я обязана была что-то для кого-то делать.

– Ах, наша Тедди вдруг стала разбираться в законах? – сказал Дэвид со злобной усмешкой. – Хватит задавать вопросы. Я бросаю тебе спасательный круг. Бери его.

Порой лучше добровольно пойти ко дну, подумала я, но даже тогда не смогла ослабить хватку.

– Ладно, – ответила я. – Я согласна.

Сумка от Paco Rabanne, за покупку которой мне было так стыдно, вдруг стала моим спасением – Дэвид спросил, есть ли у меня сумка, в которую поместится записывающее устройство, ведь мне предстояло взять его с собой на завтрашнюю вечеринку и остаться с Волком наедине, а до приобретения этой сумки в моем гардеробе не было ничего вечернего, что подходило бы по размеру.

Так что я, можно сказать, сделала ему одолжение, когда купила ее.

Но когда я ее принесла, Дэвид воскликнул:

– Господи, Тедди, ты не могла выбрать еще более звенящую сумку? С тем же успехом можно вести запись из прачечной!

Но остальные мои вместительные сумки подходили лишь для дневных выходов, и когда я указала на это Дэвиду, он раздраженно заявил, что это не имеет значения, но я-то знала, что имеет, ведь все почувствуют неладное, если я приду с соломенной сумочкой через плечо на вечеринку в честь своего дня рождения, дресс-код black tie, на которой могут появиться Чарльз Бронсон, Телли Савалас и неизвестно кто еще.

С этим Дэвид поспорить не мог, поэтому все-таки помог мне уложить коробочку с проводами на дно сумки и спрятать под остальными вещами, которые мне необходимо было взять с собой: компактную пудру, помаду и салфетки. Он показал мне, как вставлять маленькие кассеты, на которых в идеале уже скоро будет записано признание Волка. Показал, как вывести наружу проводок с микрофоном, чтобы записать все звуки, – это важно, сказал он, потому что иначе позвякивание сумки заглушит всю запись.

Я не знала, что делать с платьем, – хотела подыскать что-нибудь за выходные, когда еще готовилась к обычной вечеринке и не планировала стать жертвой шантажа одного итальянского фотографа, или нет, еще раньше, до того как потратила все деньги на красное платье от Valentino, ведь после этого у меня все равно ничего не осталось.

Надо признать, у меня начались проблемы с восприятием времени. Я постоянно забывала, что до дня рождения остается несколько часов.

В тот же вечер Дэвид велел позвонить Волку на работу, сказать: «Готово» – и поднести микрофон к трубке, чтобы записать его ответ. Дэвид надеялся, что он чем-нибудь выдаст себя, но хитрый старый Волк ответил лишь:

– Умница, Тедди. Найди меня завтра, сразу как придешь на вечеринку.

– И принести с собой пленку? – попыталась я. – А деньги уже перечислены на счет?

Волк лишь рассмеялся и сказал:

– Увидимся завтра, Тедди, – и повесил трубку.

Никто из нас не знал, чем заняться после, находясь вдвоем в одной квартире, поэтому мы решили лечь спать.

– Как думаешь, она узнает о фотографии? – спросила я Дэвида, пока сидела за туалетным столиком и наносила все свои сыворотки и кремы.

Он знал, о ком я говорю.

– Не думай о фотографии, Тедди, – сказал он, поймав мой взгляд в зеркале. – Я обо всем позабочусь. Я позабочусь о тебе.

И тут его взгляд скользнул вниз и влево.

– Ты лжешь, – сказала я. – Лжешь. Ты отвел глаза, когда говорил. Ничего хорошего не будет.

– О чем это ты? – спросил он, снова встретившись со мной взглядом в зеркале.

– Я слышала, – сказала я, – что люди отводят глаза, когда лгут.

Дэвид рассмеялся.

– Ой, Тедди, – сказал он. – Нет универсального способа определить это. Никаких особых сигналов не существует. Невозможно сказать, обманывает тебя человек или нет. Можно только знать. Заранее знать правду, чтобы поймать его на лжи.

Он помог мне расстегнуть ожерелье, подаренное всего несколько часов назад, которое почему-то по-прежнему было на мне, и лишь на мгновение коснулся волосков сзади на шее. Мягко, как ласкают за ушком кота.

Мне хотелось извиниться перед ним, хотелось сказать: «Прости меня, пожалуйста». Хотелось оправдаться за свои поступки, но в конце концов я решила, что выставлю себя в еще худшем свете, если расскажу, о чем все это время думала, что чувствовала, что мной двигало.

Я убрала ожерелье в футляр на ночь. Сняла платье и надела одну из своих ночных сорочек – шелковых комбинаций с пеньюарами в цвет, которые покупала комплектами в «Нейман Маркус» к медовому месяцу, в оттенках зеленой морской пены, нежного персика и сумеречного синего. Снова смыла макияж и распустила волосы.

Перед тем как выключить свет, я повернулась на бок лицом к Дэвиду и спросила:

– А что насчет ребенка?

Но он лишь потянул за цепочку на лампе – комната погрузилась в темноту – и сказал:

– Поспи, Тедди. У тебя завтра важный день.

Так что я отвернулась и закрыла глаза.

А что еще мне было делать? Что еще было делать нам, если не лежать рядом и не лгать друг другу? Что мне оставалось, кроме как проснуться утром, вымыться и одеться, отправиться в салон, сходить пообедать, съесть маленькую порцию, поговорить ни о чем со всеми своими подругами, притвориться, что вымыла посуду, приготовить кофе, купить крем, на который давно положила глаз, налить себе чего-нибудь выпить, поставить пластинку, дождаться возвращения мужа, действовать медленно, сохранять спокойствие, поехать домой и лечь спать, а потом проделать все сначала?

Почему-то Дэвид захрапел сразу, как выключил свет. Но не я. Я проглотила одну кругленькую таблетку. Врач с утопающей в зелени улицы сказал, что я не буду видеть снов, но много ли он понимал?

Мне снился мой ребенок.

22. Даллас

1958 год

Когда мне было двадцать три, я забеременела.

Меньше чем за год до этого я переехала в свою квартиру на Тертл-Крик, за которую платили родители. Тогда только начались мои полуночные вылазки, я только привыкала незаметно делать то, что мне приходилось делать, чтобы не чувствовать себя обезумевшей лошадью в манеже. Сестрицы уже давно не было, и я знала, что за мной наблюдают, ждут, когда я начну портиться.

Тошнило ли меня из-за беременности или от страха, но я неделями не могла удерживать в желудке еду. Никогда я не была такой худой, как в те дни, и мать делала комплименты моей стройной фигуре. Папа щипал за плечи и говорил – ты выглядишь как маленькая птичка, как Одри, черт подери, Хепберн. Я носила пояс-корсет и свободные юбки, и никто не замечал моего вздутого живота.

Впрочем, плод пробыл там лишь несколько недель, так что и нечего было замечать.

Я не знала наверняка, чей это был ребенок, но предполагала, что он может быть от Брайана Гордона, специалиста по продажам, с которым я познакомилась в баре «Рубайят». Что важнее, у меня была визитка, которую я взяла из бумажника Брайана, пока он отлучался в туалет, чтобы знать, как с ним связаться, а вот денег на аборт не было.

В больницу я пойти не могла, хоть и знала, что мать Элинор сумела договориться о том, чтобы ее дочери сделали все легально, с одобрения медицинской коллегии; наверное, повлияло то, что ее брат работал хирургом в Юго-Западном медицинском центре. Элинор никогда об этом не говорила, но мы все знали.

Как-то я слышала об одной клинике в «Снайдер Плаза», где можно было сделать это за пятьсот долларов, туда я и собиралась сходить, только не было денег. Поэтому я позвонила Брайану Гордону и снова встретилась с ним в «Рубайяте» – место он предложил сам. Брайану нравился джаз, этим они были похожи с Дэвидом, о существовании которого я тогда еще не знала, – и он протянул мне конверт с наличными, на котором было напечатано «Техасские инструменты» и указан адрес его офиса, и попросил позвонить, как все будет сделано, чтобы он больше не волновался.

Я добралась до офисного здания, в котором располагалась клиника, – в тот, первый раз.

Зашла в помещение, и сидящая за столом девушка протянула мне анкету и спросила: «Вы к доктору Райану?» – как мне сказали, это была кодовая фраза, обозначающая ту самую процедуру. Пахло болезнью, на подоконнике валялась мертвая муха, и мне сразу расхотелось находиться в той полутемной комнате с закрытыми жалюзи, поэтому я отдала листок и ушла. Бродила кругами вокруг «Снайдер Плазы», мимо немецкого ресторана «Кьюби» и бургерной «У Джека», где сидели и смеялись над чем-то студенты Южного методистского в свитерах и лоферах, мимо пончиковой, химчистки и продуктового, мимо портняжной мастерской, хранилища для шуб и оптики, пока не добрела до ювелирного магазина де Граафа, куда и зашла.

Господин де Грааф был в магазине и помахал мне рукой – он меня знал. Он когда-то подгонял по размеру мой перстень выпускницы, а еще я всегда приходила сюда с мамой, когда она приносила бриллианты на чистку. Господин де Грааф наливал мне кофе с двумя кубиками сахара и позволял в одиночестве прогуливаться по магазину, заглядывая во все футляры, и подходил ко мне, только когда я окликала его, чтобы спросить о цене.

Однажды я наткнулась на футляр с золотыми украшениями, браслетами, серьгами и ожерельями, в форме животных; господин де Грааф сказал, что их изготовил один умелец из Нидерландов. Среди них была пара филигранных сережек-колец, каждая в форме растянувшегося зайца, чьи передние и задние лапы соприкасались у застежки. Зайцы были похожи на кроликов Уильяма Морриса – изображенных в средневековом стиле созданий, скачущих по цветочным и лесным обоям. Я их обожала.

Я расплатилась за серьги деньгами Брайана Гордона, а три оставшихся доллара потратила на бургер с картошкой в заведении «У Джека» и на такси до Тертл-Крик. Прошла еще неделя, прежде чем я поняла, что все осталось как есть и больше ждать нельзя, а денег на процедуру у меня нет.

Я рассказала все маме в «Знаках зодиака», потому что знала, что там она не станет кричать. Не то чтобы она хоть раз на меня кричала, но, бывало, била по лицу. Впрочем, за мэрилендскими крабовыми котлетами и томатным мартини, на глазах у остальных обедающих далласских дам, сделать этого она не могла.

Мама меня удивила. Я была уверена, что она скажет, что надо поговорить с дядей Хэлом, надо поговорить с папой – они решат, что со мной делать. Но вместо этого она сказала: «Тебе повезло, Тедди» и «Мы это исправим» и отвела меня на операцию в ту же клинику в «Снайдер Плазе», где пахло болезнью.

Она вошла со мной в комнату и подождала, пока я переоденусь в поношенную больничную рубашку в мелкий голубой горошек; тоньше ткани я еще не трогала. Казалось, что до меня рубашку тысячу раз надевали и стирали. Я не обманывала себя тем, что мама пошла со мной для поддержки; она была рядом, чтобы убедиться в том, что я доведу дело до конца.

– Тебе повезло, – снова сказала она мне перед тем, как меня положили под наркоз. – Не у всех есть выбор.

Единственной картиной, которая пришла мне на ум, была «Сатурн, пожирающий своего сына». Красная, уродливая. Меня усыпили какими-то лекарствами, и глаза застелило угольно-черной темнотой, как с картины Гойи.

– Сделаем так, будто его никогда и не было, – сказала медсестра, ободряюще положив руку мне на колено. Но когда я очнулась, то лежала на боку и, посмотрев вниз, увидела капли крови на плиточном полу: одну, вторую, третью, еще не высохшие.

Кармин. Кошениль. Цвет, получаемый из раздавленных жуков.

Те серьги я не надела ни разу. Но они все еще у меня.

После этого мама отправила меня на ранчо отдохнуть. Пару дней мне казалось, что внутри меня что-то сидит, прогрызает низ живота, пытается выцарапать себе путь наружу, и я боялась, что они случайно оставили его там. На ум приходила одна история о Древней Греции, а точнее о Спарте, которую я прочитала в детстве: мальчик украл у богатого человека лисенка и спрятал его себе под одежду. Когда люди принялись расспрашивать мальчика, он отказывался признать, что взял зверька, но животное проголодалось, испугалось и стало грызть ему живот, и все это время мальчик продолжал отрицать свою вину, пока не упал замертво. Вот как я чувствовала себя в первые дни. Ложь съедала меня до костей.

Со временем боль ушла, но я продолжала говорить маме, что чувствую себя неважно, хоть это было и не так, и несколько недель провела верхом на лошади или сидя на качелях на крыльце дома на закате. Это был, пожалуй, один из самых счастливых периодов моей жизни.

Тогда я думала, что, если бы мне просто позволили остаться на ранчо и вести такую жизнь, я была бы счастлива несмотря на то, что по ночам на улице было слышно, как у русла реки кричат лисы. Если вы никогда этого не слышали, не советую – напоминает женские крики.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Миссис Шепард, – говорит Хильдебранд, и мне впервые кажется, что он немного взволнован. – Вы утверждаете, что муж дал вам засекреченное оборудование ЦРУ, засекреченное – это мягко сказано, для слежки за политическим оппонентом вашего дяди, высокопоставленного представителя американской власти?

Я делаю глуповато-наивное лицо, как у Чарли Брауна.

– Да. Получается, что так.

Он на секунду прикрывает глаза.

– Миссис Шепард, можно вас попросить принести это устройство, если оно еще у вас, и отдать мне?

– Легко, – говорю я и отлучаюсь в спальню, где среди вещей нахожу сумочку Paco Rabanne, в которой до сих пор лежит диктофон, и, вернувшись в гостиную, кладу ее на колени Артуру Хильдебранду. Он заглядывает внутрь и кривится, протягивает сумку Арчи и приказывает:

– Отвези Истману. Сейчас же!

Ему требуется несколько секунд, чтобы изобразить на лице некое подобие спокойствия, после чего он произносит:

– Переходим к вчерашним событиям?

Солнце скоро взойдет, думаю я. Я уже вижу в окно, как светлеет небо, – вижу холодный синий цвет утра.

– Почти, – отвечаю я. – Осталось совсем немного.

23. Палаццо Маргерита

Вторник, 8 июля 1969 года

Я проснулась раньше Дэвида, к счастью. Не знаю, что бы я делала, если бы открыла глаза и обнаружила, что он склонился надо мной и наблюдает за тем, как я сплю.

Но каким-то чудом я проснулась первой, а может, и вовсе не спала, и как можно тише вымылась и оделась.

По-прежнему стояло лето, прекрасное знойное итальянское лето, поэтому я надела белое платье-рубашку без рукавов, с кружевной окантовкой, и кожаные сандалии, купленные во время медового месяца на Капри. Отыскала коралловое ожерелье, приобретенное там же. Вряд ли Дэвид помнил, как хорошо нам было в тот день: мы заходили в магазинчики, любовались изделиями тонкой работы от местных мастеров; впрочем, это уже неважно.

На кухне я приняла очередную таблетку цвета голубиного яйца и сварила на плите кофе, чтобы ее запить. Острая боль по-прежнему пронзала грудную клетку, но стихала, когда я не обращала на нее внимания.

Сумочка Paco Rabanne с запрятанным поглубже компактным диктофоном дожидалась меня на столе рядом с увядающими в вазе розами.

Проснувшись, Дэвид оделся на работу, выпил чашку сваренного мной кофе и смешал коктейль «Степная устрица». Думаю, у него было небольшое похмелье, хотя он бы в этом не признался.

– Увидимся, Тедди, – сказал Дэвид на прощание.

Подразумевая: «Я вернусь и отвезу тебя на вечеринку, никуда не ходи».

Но, похоже, доверял мне достаточно, раз оставил одну в квартире. Он явно не переживал, что я сбегу. И был прав: куда бы я пошла? Я была домашним котом, декоративной собачкой. Снаружи меня поджидали опасности.

Мне хотелось отправиться в посольство вместе с Дэвидом, пусть я и рисковала встретиться там с Волком. Не сидеть дома одной. Прогуляться по Риму. Что угодно, лишь бы не оставаться в одиночестве в пустой квартире.

Но я ждала. Делала, как было велено.

Когда я была маленькой, все восхищались тем, какая я хорошая и послушная. У меня отлично получалось следовать правилам.

Я попыталась упорядочить вещи в гардеробе, но не придумала как. Откуда взялась вся эта одежда? Разве может у человека быть столько разных платьев?

В какой-то момент, где-то около трех, я вспомнила о Беппо, которого не видела несколько дней. Я медленно спустилась по истертой каменной лестнице на улицу и села на ступеньку соседнего крыльца, но Беппо нигде не было видно. Банка с тунцом, которую я до этого здесь оставила, куда-то пропала; возможно, Дэвид ее выбросил, когда уходил на работу.

Не знаю почему, но впервые за последние день-два мне захотелось плакать. Беппо мог сбить один из этих полоумных римских автомобилистов, с ревом летающих по древнему городу, плюя на то, что эти улицы были построены за тысячи лет до изобретения автомобилей. А может, на него набросился другой кот: Беппо был мелким по сравнению с остальными. Мог вляпаться в драку с каким-нибудь бродячим котом побольше, более бывалым, и не пережить ее. Беппо был бойким, и мне всегда казалось, что у него как-то по-особенному блестят глаза; я легко могла представить, как он борется с кем-то, кто ему не по зубам.

Я сидела там и хотела расплакаться – и была уверена, что заплачу, но не смогла, просто дышала прерывисто и открыла еще одну банку с тунцом, которую принесла с собой, чтобы на всякий случай оставить у крыльца.

А потом он вдруг появился, пришлепал грязными лапками по сточной канаве и принялся тереться пушистой головой размером с яблочко о мое колено. И вроде бы нет ничего удивительного в том, что бездомный кот прибегает на звук открывающейся банки с тунцом, но для меня это много значило, и, как бы глупо это ни прозвучало, мне захотелось двигаться дальше. Сделать все, что потребуется, чтобы остаться на плаву, и неважно, насколько я устала, неважно, насколько сильно мне хотелось лечь и остаться там.

Наверное, странно получилось, что именно это стало причиной случившегося дальше.

Дэвид пришел домой в шесть, когда я все еще собиралась.

Я выбрала платье из уже имевшихся; оно не слишком подходило к кольчужной сумочке, но было единственным красивым платьем, которое я привезла из Далласа и еще ни разу не надевала. Синее плиссированное шифоновое коктейльное платье от Balmain с золотистыми бусинами вокруг ворота и рукавов. Пышное, ниспадающее складками и не слишком откровенное, что понравилось бы Дэвиду, если бы ему хоть что-то когда-то еще понравилось во мне. В завершение я надела пиджак с рукавом три четверти.

Сидя на пуфике перед зеркалом в ванной, я постаралась сделать самую высокую и пышную прическу, начесала волосы у корней и сбрызнула лаком. Мягкие и густые локоны цвета бледного золота или пшеницы спускались на плечи. Я взяла кисть для макияжа и слегка коснулась ее языком. Провела ею по пыльной поверхности теней бархатного коричневого цвета, который всегда напоминал мне кончики ушей сиамской кошки, – и нарисовала линию на веке, от одного уголка к другому. Закрасила. Приклеила ресницы.

– Хорошо выглядишь, медвежонок Тедди, – сказал Дэвид, входя в ванную с кожаным футляром и жемчужным ожерельем внутри.

– Спасибо, дорогой, – ответила я.

Прежде я никогда так не разговаривала, но вот… Мы вернулись к своим ролям. Я откинула голову и улыбалась ему, глядя на него снизу вверх.

А он наклонился и поцеловал меня в губы, так неожиданно, что я подпрыгнула на пуфике и напряглась, как испуганная кошка.

Он коснулся моих плеч, провел пальцем по ключице и впадинкам вокруг нее. Вниз, под воротник платья, подобрался к груди и накрыл ее ладонью. Прикосновение казалось странным и чужим. Впрочем, мое тело отреагировало так, как реагировало всегда, и я услышала за спиной выдох Дэвида. Словно это было все, чего он хотел. Почувствовать, как я откликнусь.

Я по-прежнему смотрела на него снизу вверх и думала, что сейчас он наклонится и снова меня поцелует, в этот раз уже крепче.

– Сколько еще? – спросил он вместо этого и резко, словно выдернул ее из грязной перчатки, убрал руку с моей груди. Отвел ладонь так, словно старался ни к чему не прикасаться, пока ее не отмоет.

– В смысле сколько тебе еще собираться, – добавил он, поправляя галстук. Дэвиду шел этот костюм; он всегда умел хорошо выглядеть.

– Пятнадцать минут, не больше, – сказала я. Оставалось совсем немного.

Он достал из футляра ожерелье и застегнул у меня на шее. Жемчуг был тяжелым, как ошейник. Сестрицыны ненастоящие жемчужины были легкими и холодными, жаль, тогда я не знала, как определить подделку. Подлинный жемчуг Bulgari был увесистым.

Образ – жемчужная нить, платье и кольчужная сумка – вышел не слишком удачным. Ничто не сочеталось между собой. Но мне нужны были эти вещи, эти своеобразные символы. Мое оружие и чары. Случайная подборка предметов, которые меня мучили.

Мы в тишине доехали до посольства и припарковались. У входа толпились папарацци, чему я не удивилась, но поняла, зачем они здесь, когда мы вошли в галерею на втором этаже и увидели, что вечеринка – которую планировалось посвятить моему дню рождения – уже в разгаре.

Марго оказалась права – все делалось не ради меня. Я думала, посол оказывает мне честь, но это была лишь запоздалая отговорка.

Волка я нигде не увидела, зато помимо финансистов на вечеринке присутствовали режиссеры, продюсеры и известнейшие актеры и актрисы. Если позволите, я не буду перечислять имена – не хочу впутывать их в эту историю. Скажу лишь, что видела эталонную блондинку из Paramount Pictures, молодого человека со впалыми щеками из знаменитого фильма про гладиаторов и актера, несколько десятилетий назад сделавшего карьеру на киномюзиклах, но испортившего свой голос сигаретами и виски.

Дэвид быстро огляделся и сказал:

– Совсем забыл, мне нужно сделать кое-что у себя в кабинете.

Он на дух не переносил этих шикарных блистательных людей. Презирал то, что они собой представляли, но еще, наверное, ненавидел то, каким могуществом они обладали, его изводило, что он никогда не сможет стать одним из них. Теперь, когда я знала, кем он работает, не сомневалась, что он прекрасно понимает: он ни капельки не похож на киношных шпионов. Он даже близко не Джеймс Бонд.

– Конечно, дорогой, – ответила я и чмокнула его в щеку.

Дэвид исчез, а я осталась одна в комнате, полной голливудских звезд, разглядывающих меня с любопытством. Предположу, что они вполне могли принять меня за актрису.

В сравнении с прошлыми вечеринками Волка на этой собралось немного людей, и у стены организовали бар, где можно было самостоятельно чего-нибудь себе налить. Никаких официантов, разносящих шампанское и канапе; судя по всему, мероприятие представляло собой встречу друзей.

Я решила смешать себе коктейль – любой, мне было все равно, – и стояла у бара, выбирая между водкой и джином, когда ко мне подошел пожилой мужчина в льняном костюме.

– Том Пфендер, – представился он, протянув мне одну руку, а другой покручивая высокий стакан.

– Тедди Шепард, – ответила я. – Чем вы занимаетесь, мистер Пфендер?

Я вела светскую беседу. На самом деле мне было все равно. Я убивала время, ожидая, когда Волк наконец явится на собственную вечеринку, чтобы увести его на разговор наедине, чтобы все это наконец закончилось.

– О, зовите меня Том, – сказал мужчина. Он носил усы, с которыми, должно быть, выглядел умопомрачительно в свои молодые годы, примерно после окончания Первой мировой. – Сценарист. Вы смотрели «Клеопатру»?

– Конечно! Сценарий написали вы? – Я невольно впечатлилась, хоть мне и было все равно.

– Нет, сюжет – дерьмо. Один глянец, ничего по существу. Я пишу драматичные сюжеты. Правдивые истории о людях.

– Ах. А как вам Рим, нравится?

Поддерживать подобные беседы несложно; я ожидала, что Том Пфендер будет знаком со сценарием. В конце концов это его работа.

– Нет, – ответил он. – Ненавижу этот город.

Судя по всему, свои реплики он не выучил. И теперь от меня требовалось подстроиться. Пфендер играл не по правилам.

– И почему же, Том?

Он ухмыльнулся; было видно, что он заранее продумал ответ и, вероятно, весь вечер ждал, когда его об этом спросят.

Одна девушка из Южного методистского говорила, что следует всегда иметь в своем арсенале один необычный ответ на стандартный вопрос, просто чтобы показать собеседнику, что ты не кукла. Когда кто-нибудь говорил об океане что-то вроде: «Люблю ходить на пляж и плавать в океане», она отвечала: «Никогда не захожу в море. Мне бы не понравилось, если бы ко мне домой без предупреждения заявилась рыба, поэтому не вторгаюсь домой к ней». Эта фраза всегда веселила людей. Та девушка вышла за парня из баскетбольной команды и после выпуска переехала, кажется, в Оклахому, крайне далекий от моря штат.

– Он старый, – сказал Том о Риме. – Заплесневелый. Обвитый корнями старого мира. Куда ни посмотри, повсюду история, налипла, как усоногие рачки. Дайте мне что-то новое, город, с которым я смогу иметь дело. Незапятнанный.

– Забавно, – ответила я, – многие сказали бы, что «новое и незапятнанное» отдает бутафорией. Съемочная площадка, к примеру.

Он рассмеялся.

– А вы откуда такая остроумная?

– Из Далласа, – ответила я, и он рассмеялся снова.

– Самый что ни на есть новый бутафорский город. Голливуд Дикого Запада – и не потому, что там снимают фильмы, а из-за внезапно разбогатевших бедняков и вычурных авто. Кто-то дал в долг кучке ковбоев, а они воздвигли святилище глянца.

– Моя мать рассердилась бы, услышав это. Впрочем, она бы согласилась с вами по поводу старого мира. Она считает, что Даллас лучше Нью-Йорка, Лондона или Рима, потому что он новее, чище.

– А кто ваша мать?

– Элис Хантли, – сказала я.

Вопрос прозвучал так, будто Пфендер не ожидал услышать ни о ком заслуживающем внимания, так что мне захотелось доказать его неправоту, и я раскрыла свою фамилию.

Не могу сказать, какой именно реакции я ожидала, но на секунду он сделался задумчивым, а потом воскликнул:

– Элис Хантли! Не поверите, но я знал Элис Хантли лет так сорок тому назад. – Он покачал головой. – Всегда было интересно, что с ней стало. Вы, наверное…

Он замолк и присмотрелся ко мне.

– Нет, не может быть, вы слишком молоды. Прошу простить меня за то, что я собираюсь нарушить священное правило, но я обязан узнать у дамы ее возраст.

– Мне тридцать четыре, – сказала я. А потом исправилась: – Тридцать пять.

– Тогда это не можете быть вы. Значит, брат. Или сестра?

– Не могу быть кем?

Он подпер свободной рукой подбородок, изобразив сосредоточенность.

– Элис Хантли была девчонкой что надо! – в конце концов воскликнул он, не спеша отвечать на мой вопрос. – Что-то с чем-то! Помню, как она пришла в «Уолдорф-Асторию» на вечеринку Арчера Дэрроу, где все должны были нарядиться в драгоценные металлы, в платье, расшитом золотом.

– Вы уверены, что говорите о моей матери? Наверное, вы имели в виду мою тетю Сесилию.

– Не помню никакой Сесилии. Кажется, это был двадцатый или двадцать первый.

Это не могла быть Сестрица – в двадцать первом она только родилась. Я с трудом представляла свою мать на бурных нью-йоркских вечеринках – да, она уезжала туда учиться в Барнардский колледж, но мне казалось, мама всю жизнь была такой же консервативной, благоразумной и изысканной, как и сейчас. Терпеть не могу Нью-Йорк, говорила она. Порядочным людям там делать нечего, говорила она.

– Я не прочь рассказать вам, потому что, уверен, вы и сами об этом знаете, – продолжил Пфендер, – в общем, после этого она испарилась. Говорят, вернулась в Даллас, когда влипла в неприятности.

– В неприятности?

– Ну, знаете, – он обвел рукой свой живот, – с ребенком. Непорочное зачатие, как это всегда бывает у незамужних женщин. Как я сказал, это, наверное, был ваш брат или сестра.

Кажется, после этого я открыла рот, чтобы что-то сказать, хотя не помню, что именно, потому что в тот самый момент появился Волк, как всегда загорелый и красивый, – по-видимому, уже успел встретиться со всеми, с кем хотел.

– Том Распутник! – крикнул он, идя к нам через галерею. – Вот ты где. Как тебе наш маленький дом вдали от дома? Хорошо? Отлично. Можно ненадолго украсть у тебя даму? Уверен, она успела рассказать тебе, что трудится в посольстве, – я только задам ей вопросик по поводу одной из картин. Для аудита. Обычная правительственная тягомотина.

Одной рукой он похлопал Тома Пфендера по спине, другую положил мне на плечо, притянул меня к себе и указал на выход.

Я безропотно следовала за Волком, пока он тащил меня к кабинетам. Не видела, что передо мной. Не слышала ни слова из того, что он говорил.

Сестрицей ее звали потому, что это было созвучно Сесилии. И ничего, что Тедди тоже так ее зовет, сказал однажды папа, ведь она так молода, что годится ей в сестры.

Интересно, знал ли он.

Знала ли Сестрица, когда еще способна была что-то знать. Знал ли кто-то, кроме матери, ее родителей и Хэла.

Моей матери, отправившей собственную дочь туда, где с ней будут обращаться как с беспомощной дурочкой, малым дитем – и даже хуже, – пожертвовавшей собственным ребенком, потому что Хэл баллотировался в сенат, а Сесилия влипла в неприятности. Она постоянно переживала о том, что я тоже влипну, хотя первой пала она сама.

Я ясно себе это представляла: моя мать, уверенная в себе и сногсшибательная в свои девятнадцать девушка, воображающая себя умной и искушенной, дает себе волю в Нью-Йорке; блистает в расшитом золотом платье на вечеринках, ужинах в «Ритце», находится все лето в Ист-Хэмптоне; весело проводит время в апартаментах писателей и художников в центре города, думая, что ничто не может встать у нее на пути.

Именно это чувство я и стремилась испытать, пока не испугалась. Такой жизни я хотела, пока Сестрицу не спрятали от мира и я не увидела, как опасно быть женщиной, у которой никого нет, и не решила довольствоваться комплектами из кардиганов и джемперов, работой в Фонде Хантли, ночами, тайно проводимыми с незнакомцами в грязных барах и гостиничных номерах, и наступающими после них неделями страха и вины.

Получалось, что в юности мама смотрела в будущее и видела то, что позже будет описывать мне Сестрица, неважно, правда это была или нет, – неделя на яхте принца, личная встреча с Пикассо, полет на воздушном шаре, сафари. Приключения, свобода и чувство собственной значимости.

Она поставила на это все, а потом забеременела, а дедуля тогда выдвигался на пост губернатора, и, если бы разразился скандал – любимая всеми наследница из Далласа уехала в Нью-Йорк и жила греховной жизнью, – это была бы катастрофа. Уверена, что ей угрожали деньгами. То же было с Сестрицей, то же было со мной.

А мы были декоративными собачками, породистыми, но хиленькими, не умеющими жить самостоятельно; бесполезные, но очаровательные и хорошо подстриженные; не способные прибрать за собой.

Так что мама отдала ребенка бабушке и притворилась, будто ничего и не было, понадеявшись, что десятилетие хаоса и расстояние между Далласом и Нью-Йорком помогут все скрыть.

А потом встретила папу, родила меня и стала жить дальше так, будто с самого начала была благонравной, сдержанной и контролирующей собственную жизнь – настолько, что позволяла себе возмущаться опрометчивыми поступками Сестрицы и в конце концов отдала ее врачам, которые, в сущности, ее и убили.

Я была глубоко погружена в размышления, но Волк выдернул меня оттуда – потряс за плечи, как только мы оказались у него в кабинете.

– Ну, Тедди? Где она? Сейчас бросим негативы в мусорное ведро, подожжем и забудем уже об этом геморрое. Тебе наверняка захочется оставить один снимочек на память, – подмигнул он, – но, пожалуйста, не делай так.

Как он мог быть таким беспечным? Как мог так спокойно относиться ко всему и шутить? Мне хотелось закричать на него; хотелось ударить, чтобы он почувствовал.

Я вспомнила о диктофоне. Нужно было включить его до того, как Волк продолжит говорить о наших делах. Дэвид велел записать все и задать вопрос о деньгах.

Рассеянно схватившись за сумочку, я принялась копаться в ней, и она зазвенела. Я отыскала устройство; нащупала маленькую кнопку и нажала. Приподняла сумку, пытаясь поднести микрофон ближе к нашим лицам, но она была тяжелой, а я понятия не имела, что делаю, или по крайней мере никогда ничего подобного не проворачивала.

– Я выписала ему чек, – сказала я, стараясь не произносить слова слишком громко и медленно, чтобы не навлечь на себя подозрений. – А когда поступит твой перевод? Как бы Дэвид не заметил пропажи.

– Все путем, Тедди, два дня назад нужные люди позвонили в банк. Деньги должны прийти до выходных.

– Но откуда ты их списал? Ты уверен, что Лина не узнает?

Он рассмеялся.

– Лина! Пока ее кредитка в Баден-Бадене работает как надо, плевать она хотела, что там делается в банке. Говорю тебе, я отправил деньги.

– Но все-таки откуда? С какого счета?

– Зачем тебе… Что это ты там делаешь в своей сумке?

Я вытащила руку, уронив микрофон на дно. Он издал глухой стук, что меня выдало.

– Ничего, – ответила я.

Как будто кого-то когда-то удовлетворял этот ответ.

Волк потянул за сумку и даже в свои пятьдесят оказался гораздо сильнее меня. Он вырвал ее у меня из рук и вытряхнул все содержимое на стол, отодвигая в сторону пальцем каждый из обнаруженных предметов: мятные леденцы, невидимки, компактную пудру, несколько случайных монеток, помаду – все артефакты моей жизни. Беспомощная недотепа Тедди и ее бесполезный дорогой хлам.

Ну и, конечно, ту штуковину. Записывающее устройство с микрофоном.

– Что это, Тедди? – спросил он.

Я успела осторожно отойти от него и теперь стояла по другую сторону стола, у стены с волком и ружьем. Лучше было не приближаться. Волк больше не смеялся и не подмигивал. Он внушал страх.

– Не знаю, – сказала я.

– Не сочиняй, – сказал он.

Он надвигался на меня со словами:

– Кто дал это тебе, Тедди? На кого ты работаешь?

Я продолжала отступать, пока не ударилась спиной о стену. У меня перехватило дыхание. Волк оказался близко, слишком-слишком близко, сжал мои плечи, все громче и громче повторяя:

– Кто дал это тебе, Тедди? Кто ты такая?

Для своего возраста он был даже слишком силен, а потом вдруг сжал мне горло рукой.

– Не знаю, не знаю, – услышала я собственный голос. Я лепетала, а потом стала задыхаться и хрипеть, когда он усилил хватку.

– На кого ты работаешь?

Я посмотрела ему в глаза, надеясь, что там осталось что-то от кинозвезды, от общительного политика, хохотуна, ухлестывающего за женщинами в Риме и закатывающего превосходные вечеринки, но от ставленника американского правительства, человека, которого Дэвид с самого начала упорно называл дилетантом, ничего не осталось. На меня наступал другой человек, сделавший карьеру, бросая конкурентов на съедение волкам. Это был человек, способный причинить немалый ущерб. Настоящий ковбой; мужчина, не преданный никому.

– Не понимаю, о чем ты, – попыталась выдавить я, но становилось все труднее говорить, труднее дышать.

Волк сжимал шею все сильнее; я уже не слышала слов и впервые в жизни испытала его по-настоящему – животный страх, сидящий глубоко внутри, всегда напоминающий о себе, страх смерти.

И все происходило не в моем воображении, когда я представляла, что у меня остановится сердце или что меня отвезут домой и спрячут, отдадут на растерзание тем же хирургическим ножам, что резали Сестрицу, а по-настоящему, прямо сейчас, потому что я уже начинала это чувствовать. Чувствовать, будто он ломает маленькие тонкие косточки, на которых держится моя шея. Мне казалось, я чувствую, как они щелкают, похрустывают и вскоре сломаются, и тогда моя глотка разломится пополам, как хлопушка с конфетами, которую разламывают после рождественского ужина.

Глотка. Глотка волка на стене. Кроваво-красная пасть. Стена. А на стене, под волком…

Моя ладонь сжалась на маленькой рукояти пистолета Намбу и сорвала его с крючка, прежде чем я успела закончить мысль.

Я не знала, зачем мне пистолет, просто хотела, чтобы он у меня был. Только чтобы сравнять шансы, восстановить баланс сил между мной и Волком.

Я бы сказала: «У меня пистолет», а он бы отпустил меня, и я снова смогла бы дышать и думать и направила бы оружие на него, чтобы он дал мне уйти, а потом…

Не было необходимости заглядывать так далеко, мне просто нужен был воздух. Нужно было показать Волку, что я вооружена, чтобы он дал мне вздохнуть.

Я крепко сжимала пистолет в руке, пытаясь поднести его ближе к Волку, чтобы он увидел. В глазах плыли звездочки, танцевали пятна света, ослепляющие вспышки. Нужно было только чтобы он увидел. Тогда бы он понял.

Раздался звук, похожий на хлопок дверью, по руке что-то потекло, и я вдруг снова задышала.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Я не собиралась этого делать, – говорю я.

– Это мы уже слышали, – парирует Реджи.

Мне глубоко плевать, что он думает.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, миссис Шепард, – продолжает Реджи, – но разве до этого вы не упоминали, что в детстве отец учил вас стрельбе? Вы вроде бы говорили, что стреляли так же хорошо, как и он, когда вам было, эм, двенадцать? Верно?

– Очень хороший вопрос, Эванс, – говорит Артур Хильдебранд, и Реджи расплывается в победоносной улыбке.

– Ну ладно, – гневно говорю я, – я знаю, как обращаться с пистолетом. Но тогда, если бы я действительно хотела убить Волка, то убила бы, правда? Не просто бы зацепила. Все дело в этом дурацком военном трофее. Если вы когда-нибудь видели пистолет Намбу, то поймете, о чем я: он выглядит как какая-нибудь фантастическая примочка из «Джетсонов»[29]. Длинный тонкий ствол и маленькая толстая рукоятка. Курок был выше, чем я привыкла, и слишком близко к дулу, и я, должно быть, задела его случайно. Я правда не хотела, но у меня были длинные ногти, они помешали.

– Угу, – вот все, что отвечает Артур, и я понимаю, что он не слишком-то мне верит. – А потом? – спрашивает он.

24. Рим

Вторник, 8 июля 1969 года

Итак. Очевидно, что пистолет выстрелил, пуля задела Волка, но лишь царапнула его.

Конечно, тогда я этого не знала. Первое, что я увидела после хлопка, – сидящий на столе Волк с красной розой крови на рукаве, он зажимал его здоровой рукой и сыпал проклятиями, но по крайней мере был жив, даже не сполз на пол.

Я подбежала к нему и попыталась помочь – не уверена, что понимала, что делаю, но умудрилась заляпать кровью платье, а еще больше руки, а потом, должно быть в момент паники или отчаяния, прижала ладони к лицу, и кровь смешалась с макияжем. Должно быть, выглядела я жутко, – сомневаюсь, что Волка сильно успокаивало мое присутствие.

Выстрел был таким громким, что я готовилась к тому, что к нам вот-вот сбежится все посольство, все, кто был на вечеринке, но почему-то никто не приходил. Позже я узнала, что Тому Пфендеру попались пластинки его молодости с концертами медного духового оркестра и он поставил их на полной громкости. Наверное, стоило бы поблагодарить его за это.

Хоть голливудские гости с вечеринки ничего не заметили, Дэвид, скорее всего, услышал выстрел из своего кабинета, а может, подслушивал под дверью, – так или иначе, он почти сразу влетел в кабинет.

– Какого хрена тут происходит? – орал Волк. – Это что такое, твою мать?

Дэвид стоял спокойно, почти неподвижно, несмотря на открывшуюся ему картину: из руки Волка через белую рубашку сочится кровь, в стене – отверстие от пули, на полу, там, где я его бросила, валяется пистолет. Я стою и с ужасом гляжу на все это. Кровь у меня на платье, ладонях и лице, хотя о последнем я тогда еще не знала.

– Давайте посмотрю, – сказал он Волку. – Насколько все плохо?

Меня поразило, как быстро он смог сориентироваться, и я не понимала, почему они не вызывают полицию или хотя бы скорую. Я не сомневалась, что меня посадят. Честно говоря, ждала этого с нетерпением – хоть получится отдохнуть.

Но Волк просто снял рубашку и показался Дэвиду. На плече у него была лишь небольшая рана. Я не пытаюсь умалить тяжести собственного преступления, но травма действительно оказалась не такой уж серьезной.

– Чуть задело, – сказал Дэвид, промакивая рану окровавленной рубашкой Волка. – Жить будете.

– Что тебе рассказала Тедди? – спросил Волк, теперь уже самостоятельно зажимая рану рубашкой.

– Все, – ответил Дэвид, и я вдруг поняла, что так и есть. После всего этого замалчивания и лжи было непривычно осознавать, что Дэвиду известно все.

– Так что, думаю, вы согласитесь, – продолжил Дэвид, – что не стоит никому звонить, раз на то нет нужды. Разберемся сами.

– А с фотографией что? – спросил Волк.

– Я разберусь, – сказал Дэвид.

– А Тедди? Она сможет держать язык за зубами?

Они говорили так, будто меня не было рядом. Эти двое мужчин понимали что-то, чего не понимала я. Я считала их врагами, но внезапно они оказались на одной стороне, а я, совсем одна, – на другой.

– О Тедди не переживайте, – сказал Дэвид. – Она по уши влипла.

Я думала о картине Синьорини на вилле Таверна, о городке на скалистом берегу моря, а еще о серии картин Клода Моне, написанных в Этрета, пляжном городке Нормандии, окруженном большими меловыми скалами. Море на его работах было бирюзовым, иногда темно-зеленым, иногда оттенка «нильский синий» или «шампань». В нем отражалось рассветное небо или ранние утренние туманы – в зависимости от дня и времени года.

«Тедди по уши влипла». Я представила, как иду по пляжу во время отлива, вода ушла так далеко, что я вижу бьющуюся о песок рыбу, выброшенных на берег усоногих рачков, актинии, нити морских водорослей, спутавшиеся, как плетеные украшения, и странную пену, и морское желе. А потом наступает прилив, и бледно-зеленая вода, все еще похожая на воду с картин, холодное соленое море подкатывает к моим лодыжкам, поднимается до колен, до пояса, до ушей и захлестывает с головой, но не яростно – это не были жуткие волны, против которых я боролась и проиграла. Я сама позволила приливу случиться.

– Кто тебя нанял? – спросил Волк Дэвида. – ЦРУ таким не занимается.

Дэвид лишь пожал плечами.

– Значит, Хантли, – сказал Волк. – С самого начала? С тех пор как я сюда приехал?

Дэвид снова пожал плечами, и Волк продолжил:

– Тебе платили, чтобы ты следил, не облажаюсь ли я где-нибудь? Искал, чем меня можно прижать?

И снова Дэвид промолчал.

Если бы все ограничилось этим, у Дэвида с Хэлом была бы отличная возможность потопить Волка или шантажом заставить его выйти из президентской гонки. Но теперь придется забыть об этом, ведь я случайно выстрелила в Волка, а он узнал о шпионаже Дэвида, и я почти не сомневалась в том, что и то и другое было недопустимо.

– А ты сам? – спросил Дэвид Волка после небольшого молчания.

– Что я сам?

– «Держи друзей близко, а врагов…» – да? Не рассказывай, что проводил столько времени с моей женой, потому что ты большой фанат искусства. Мы все здесь взрослые люди, Уоррен. Тедди была для тебя козырем, которым можно было бы сыграть при удобном случае. «Послушай-ка, Хэл, что я тебе расскажу о твоей племяшке».

«Не все здесь взрослые люди! – хотелось закричать мне, – я нет!» Потому что я ничего не подозревала. Мне даже в голову не приходило, что Лина с Волком пригласили меня работать в посольстве и резиденции, чтобы приглядывать за мной, чтобы выяснить, чем я могу оказаться им полезна.

Волк пожал плечами и подмигнул мне – просто взял и подмигнул, – и внезапно я уже не так сильно жалела о том, что подстрелила его.

– Прости, детка, – сказал он.

– А те истории про Сестрицу? – спросила я. – Сесилию. Хоть что-то было правдой?

– О, все было правдой, поэтому я ее и приплетал – надеялся, что ты выдашь мне что-нибудь интересненькое. Скажи, Тедди, где она на самом деле? Я знаю, что-то случилось; Хэл держит ее в каком-то загончике.

– Что? – тупо произнесла я. – Откуда ты знаешь?

– Я всегда знал, что с ней что-нибудь случится, – сказал Волк буднично, словно это какой-то пустяк. – Она сияла слишком ярко, если понимаешь, о чем я. Ты делаешь что-то, а ей сразу хочется сделать то же, но в два раза круче. Сразу было ясно, что она плохо кончит; только того, что я видел в Калифорнии, хватило бы, чтобы потопить Хэла, решись я рассказать об этом миру. Одна проблема: я бывал на тех же вечеринках.

– Тедди, – сказал Дэвид. – Может, поедешь домой? Примешь ванну. Жди меня там, нам с послом еще есть что обсудить.

Как странно было находиться в гуще событий и не иметь совсем никакого веса.

– Ладно, – ответила я.

Я собрала вещи со стола, куда вывалил их Волк, все леденцы и невидимки, пудру, помаду. Когда я уже собиралась уходить, Дэвид нашел где-то платок и вытер кровь с моего лица, и в тех обстоятельствах этот жест показался мне очень милым. Когда я вышла за дверь, он протянул мне пиджак – мой Дэвид умеет быть вежливым – и сказал:

– Тедди, не забудь прикрыться, иначе все увидят кровь.

Чтобы выйти из здания, мне пришлось пересечь галерею. Когда я проходила мимо, Том Пфендер схватил меня за руку.

– Хантли, пойдемте танцевать! Когда-то ваша мать танцевала на пианино в клубе «Три сотни» – видел своими глазами. У вас это в крови!

Удивительно, но за те несколько минут, что я провела в кабинете Волка, голливудская компания успела напиться. Актер из фильма про гладиаторов стоял за пианино и пытался играть на нем своим… Ну, вы поняли.

Я улыбнулась Тому, выдернула руку и сказала:

– Конечно, Том, я сейчас приду.

Никто не остановил меня на выходе из посольства, хотя я только что подстрелила посла. Прекрасные морпехи в ярких мундирах помахали мне вслед.

Дэвид с Волком договорятся и приведут все в порядок – все равно что закрасят мелкую царапину на крыле белого «Ти-бёрда» с красным салоном на заказ, – а я отправлюсь домой, как и было велено.

Иди в свою комнату, Тедди. Ляг спать. Встань рано и поставь кофейник на плиту. Жди одетая, со свежевымытой головой, макияжем, в накинутом на плечи кардигане. Не переставай танцевать, кружиться, стой красиво, ведь ты самая важная статуя в коллекции. Прелестнейшая женщина Рима, прекрасное творение, «Венера целомудренная».

Но я не надела пиджак и не застегнулась на все пуговицы, как послушная девочка. Не нарочно, из неповиновения, а потому, что в тот момент не могла мыслить здраво, а еще помню, что не хотела запачкать пиджак, ведь и так уже измазала в крови свое любимое платье от Balmain.

Так что мимо гостей я шла вся в крови – Том Пфендер ничего не заметил, как и гладиатор со впалыми щеками у пианино, но кто-то точно должен был обратить внимание. Может, они и не сразу все связали – решили, что по какой-нибудь уморительной дикой причине, скажем, от большого количества шампанского, у меня пошла кровь из носа, но когда задумались и вспомнили громкий хлопок, который почти, но все же не полностью, был заглушен концертом медного духового оркестра… Тут даже блондинка из Paramount Pictures сложила бы два и два.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– И видимо, кто-то увидел кровь, что-то сказал или кого-то позвал, и именно так вы, джентльмены, и узнали о произошедшем? Поэтому вы здесь? И предположу, уже поговорили с Дэвидом и послом.

– Ваш муж, – говорит Реджи, – не очень-то вами доволен.

– Что ж, – отвечаю я тем же тоном, – а вы, похоже, не слишком довольны им.

Моя фраза обращена к Артуру Хильдебранду, который молчит.

– В общем, – говорю я, – больше мне добавить нечего. Я вышла из посольства и сразу отправилась сюда.

– Благодарю, миссис Шепард, – говорит Хильдебранд. – Пока это все, что нам нужно знать.

Мужчины дружно поднимаются с моего уродливого дивана.

– Ваш муж скоро вернется, – говорит Реджи так, словно я должна этого бояться. – Но, – добавляет он, – в ходе расследования нам, возможно, потребуется еще раз вас опросить. Не переживайте. Это внутриведомственное дело. Мы разберемся своими силами.

– Отлично, – говорю я и иду с ними до двери. – Спасибо, что зашли. Ну, до свидания.

– Миссис Шепард, – говорит Артур Хильдебранд, остановившись в дверном проеме. – Надеюсь, вы были предельно честны с нами, потому что если нет – мы об этом узнаем.

О, я уверена, что узнают, – более того, я на это рассчитываю.

25. Виа Венето

Вторник, 8 июля 1969 года

Кое-чего я им не рассказала: в ту ночь я не сразу отправилась домой.

Я вышла из посольства, миновала морпехов, вовремя не заметивших пятен крови, чтобы меня остановить, прошла мимо скучившихся у ворот папарацци.

И в какой-то момент – он продлился всего мгновение – я увидела, что мужчины в костюмах и с серебряными фотоаппаратами просто смотрят на меня без вспышек. Вопреки своим хищническим инстинктам, они не бросились тут же окликать меня и фотографировать. Возможно, поняли, что что-то стряслось, что-то посерьезнее пьяного певуна или похотливого режиссера, застуканного со своей любимой актрисой.

Это продлилось недолго. Через несколько секунд мне вслед защелкали фотоаппараты.

Еще я, похоже, прошла мимо Мауро – он подрабатывал на уличной фотографии, когда не получалось устроиться на саму вечеринку. Мауро окликнул меня, но я не ответила, поэтому он поплелся за мной.

В этот раз уже он преследовал меня по ночным улицам. В этот раз уже он был напуган.

Рискну предположить, что, зная все то, что знал о моей ситуации Мауро, он думал, что я убила человека, однако кого из двух, предположить не решался.

Было еще довольно рано, потому что народ еще сидел за столиками кафе, ресторанов и таверн на знаменитой виа Венето, надеясь хоть одним глазком увидеть какую-нибудь знаменитость.

Но вместо этого они видели меня, рассеянно бредущую в окровавленном платье в свете автомобильных фар и неоновых вывесок, мерцающих где-то сбоку, подобно падающим звездам и фейерверкам, но на деле больше всего напоминающих мне огоньки рождественских гирлянд – яркие синие, красные, зеленые и оранжевые лампочки на проводе, которые, если коснешься, обожгут тебе ладонь.

Теперь я понимала, что страх меня не оставит. Если приму их помощь, если продолжу прятаться, то проведу остаток жизни, отрезая от себя по кусочку, стремясь подстроиться, стать мягкой, прилизанной, идеальной, пока однажды не обнаружу в себе роковой изъян, мрамор даст трещину, и на этом моя история будет кончена.

А этого я не хотела. Я хотела жить.

Я прошла по всей виа Венето, мимо глазеющих посетителей ресторанов, мимо покупателей и туристов, до квартиры Анны, и, когда она впустила меня в подъезд, Мауро зашел следом.

И хорошо, потому что я не сразу смогла собраться с мыслями и еще не готова была объяснить Анне, почему во вторник вечером появилась у нее на пороге вся в крови, так что Мауро начал рассказывать ей о шантаже – свою версию событий, все то, что знал сам, и, когда его история подошла к концу, я была готова говорить.

Но сперва Анна спросила, есть ли у нас другие доказательства помимо фотографии, сказала, они могут понадобиться, если решимся сделать этот материал – и опубликовать его, – и я протянула ей записывающее устройство, но, когда мы включили кассету, на ней были лишь приглушенные голоса и звон металла, так что Дэвид все-таки оказался прав насчет Paco Rabanne.

С другой стороны, это значило, что не существует никаких веских доказательств того, что случилось в кабинете Волка. А значит, я сама могла решать, как преподнести эту историю.

И я им ее рассказала.

Когда я закончила, Мауро тихо присвистнул.

– Тедди, – сказал он. – Che cazzo fai?[30]

Анна какое-то время молчала. Она посмотрела свои записи, перечитывая в спешке набросанные слова, подняла глаза на меня. Несколько раз проделав это, наконец спросила:

– Ты уверена, что хочешь этого, Тед?

– Уверена, – ответила я.

Анна с Мауро предлагали остаться с ними – переживали, что со мной будет, если я вернусь домой, – но я сказала, что хочу довести дело до конца. Нужно было спрятать все концы в воду, прежде чем я смогу бежать.

Например, дождаться прихода Арчи и его друзей.

Но прежде мы с Анной и Мауро отправились в Тестаччо, домой к Мауро, чтобы они занялись сбором доказательств. А когда спустя некоторое время я вышла от Мауро и последовала домой, чтобы подготовиться к встрече со своими инквизиторами, то сперва остановилась у горы черепков, древней свалки. Две тысячи лет назад римляне бросали здесь разбитую посуду, треснутые и расколотые амфоры наслаивались друг на друга в таком количестве, что сформировали гору. А на ней выросла трава, и теперь можно было забраться на вершину и легко позабыть о том, что у тебя под ногами отходы цивилизации.

В ту ночь стояла жара, и у холма больше никого не было. С трудом вскарабкавшись по неровной земле, я оказалась на вершине. Ночь была ясная, Луна казалась проколом в полотне неба, и я знала, что скоро отважные люди покинут Землю, чтобы пройтись по Луне; а еще знала, что скоро меня станут искать, поэтому простояла там еще пару секунд – на горе отбросов, куче мусора. Всех тех вещей, что вынесли на свалку, пока строился Рим. Всего, чем пользовались, пока оно не перестало быть полезным; всего, что в империи идет в расход. Горшков, крынок, кувшинов и блюд; наполовину высеченных Венер, так и оставшихся кусками разбитого дефектного мрамора.

Эпилог

После

Простыни тонкие, почти протертые, но в приятном смысле. Словно их стирали уже тысячу раз. Я просыпаюсь от тихого шума вентилятора, лениво крутящегося под потолком.

До меня здесь было множество людей, и каждый раз комнату отмывали, отбеливали и отскребали, подготавливая к следующим гостям. Каждую неделю за моими простынями приходит женщина. В наших местах не так много воды, чтобы стирать чаще, сказал мне управляющий.

В городке наверняка есть гостиницы и поприятнее – где получается найти воду для людей, отдающих деньги за проживание, – но здесь мне нравится больше. Здесь проще.

В моей постели нет мужчины. Вторая половина кровати заправлена, одеяло аккуратно разглажено на матрасе. И я не против.

Если честно, временами я скучаю по Дэвиду. Но сейчас я счастлива. Жизнь стала такой простой.

Я здесь уже долго, даже не веду счет дням. Просыпаюсь утром, когда уже не чувствую себя уставшей, и весь день занимаюсь тем, к чему лежит душа. Читаю книгу или журнал, хотя, когда до нас доезжают журналы, они обычно уже устаревают, да и редко какие бывают на английском. Или лежу на пляже, слушаю шум волн.

Иногда я хожу в город учить детишек из состоятельных семей английскому – платят немного, но мне вполне хватает. А еще я крепко сплю каждую ночь на этих застиранных простынях.

У меня нет ничего из моих вещей. Ни жемчуга от Bulgari, ни пеньюаров, ни шкафчика с лаками для ногтей с золотыми колпачками, ни коктейльных платьев, ни дизайнерских сумок.

Я сажусь в кровати, потягиваюсь, ставлю ноги на пол. Продремала весь вечер, и за окном уже темно. Поздно. Я мягко ступаю по слегка липкому линолеуму и выхожу в коридор. Надеваю сандалии и по лестнице спускаюсь в гостиничный сад.

«Сад» представляет собой клочок песка, пару пальм и несколько увядающих бугенвиллей. Три пластиковых стула составлены рядом, и я сажусь на один из них, а на другой кладу ноги. Достаю пачку сигарет, купленных в киоске в городе, и полупустую книжечку со спичками.

Одна из местных кошек выписывает восьмерку вокруг ножек моего стула; другая посапывает рядышком на песке.

А вдалеке, над осыпающимся каменным забором гостиницы, я вижу длинные вереницы контейнерных судов, плывущих в далекий порт. Они кажутся мне прекрасными. Мне нравятся их сияющие огни, плавно движущиеся вдоль горизонта, и то, что там, на судах, в ночную смену трудятся люди; что там есть кто-то, кто не спит вместе со мной. Наверняка они, как и я, находятся вдалеке от дома, может, у них, как и у меня, нет места, которое можно было бы назвать домом, и мне кажется, будто мы члены одной семьи, а значит, я никогда не одна, точно не здесь.

В тот вечер Дэвид вернулся домой, и мы провели ночь вместе.

Он не знал, что она была последней. Думал, что все разрешилось. Я не сказала ему о следователях, хотя понимала, что вскоре ему станет известно, что я им рассказала. Арчи, Реджи и Артур уже, наверное, начали копать под Дэвида. Деньги от сенатора, внутренняя слежка – подозреваю, что такие вещи его начальством не приветствуются.

Утром я приготовила Дэвиду кофе с тостом и помогла завязать галстук. Пожелала хорошего дня – он еще рассчитывал на то, что мы сможем притворяться, будто ничего не случилось.

Весь день я паковала вещи, все свои вечерние платья и дизайнерскую обувь, а потом, когда начало садиться солнце и времени до прихода Дэвида осталось мало, вдруг поняла, что мне все это не нужно, взяла одну из сумок побольше и сложила в нее только самое необходимое.

Ожерелье тоже – его можно было продать, а мне рано или поздно пригодились бы эти деньги.

Я остановилась у крыльца покормить Беппо, а потом передумала и посадила его в корзину, которую стянула у зеленщиков ниже по улице. Он тут же свернулся в клубок, словно ждал этого момента. И совсем ни разу не пожаловался, хотя в тот вечер мы проделали неблизкий путь до Тестаччо.

Мауро открыл дверь в майке. Его освещал алый ореол завернутой в целлофан лампы. Его квартира больше не казалась мне адом. Там было тепло и красно, как в утробе, а женщины на стенах выглядели мягкими, округлыми и, несмотря на отсутствие голов, казались довольными.

Он позволил мне остаться на ночь, хотя не слишком был рад тому, что я принесла с собой уличного кота, а на следующий день приехала Анна с наличными – одна из бульварных газетенок купила статью и фотографию. И теперь мне хватало денег на то, чтобы снять номер в pensione[31], – хотя бы на пару дней, пока не переберусь подальше на побережье.

Под фальшивым именем я сняла номер в нескольких кварталах от Мауро. Дэвид, Артур Хильдебранд, Арчи, Реджи или Волк уже мало что могли сделать, чтобы мне помешать, но кое-что все же могли, и я понимала, что они будут меня искать.

Номер был точно таким, каким я представляла его в своих фантазиях. Пустой от всего, кроме нескольких моих вещей, с простой мебелью, слегка облупившейся краской на стенах. Солнце заглядывало в окно, и его косые лучи падали на кровать. Вдоль улицы росли деревья; я была довольна. Сидя с Беппо, я ждала дня, когда мой мир развалится на части.

В той маленькой комнатке я провела в ожидании все выходные, ела хлеб с сыром и пирожные с кислыми вишенками наверху – то, что приносил мне Мауро, – гладила Беппо, наблюдала за людьми из окна, читала журналы. И много спала. Мне все нравилось.

У Эдварда Хоппера есть картина «Утреннее солнце», одна из многих его работ, изображающих одиноких женщин в городских квартирах. На этой картине женщина сидит на краю кровати лицом к окну, за которым встает солнце, теплыми лучами очерчивая ее силуэт. Зрителю видно ее лицо, и можно подумать, что она выглядит задумчивой или одинокой. Но мне всегда казалось, что она полна надежд, ранним утром наблюдает за восходом солнца и, может быть, в кои-то веки не испытывает страха.

Все началось в понедельник утром. Мауро с порога протянул мне Gente, а ко вторнику мы уже оказались на обложке La Stampa: фотография – я в объятиях Волка, история о выстреле и намеки на аморальную голливудскую вечеринку, которая вышла из-под контроля.

К среде мы добрались до The New York Times, и вот тогда я позвонила маме. Папа сказал, что она не хочет со мной разговаривать, поэтому я просто сказала ему, что жива, все еще в Европе и домой в ближайшее время не собираюсь.

Я упаковала ожерелье, взяла корзинку с Беппо и двинулась в путь – поехала на юг, а оттуда дальше.

Моя история обсуждалась повсюду до двадцатого июля, когда человек впервые ступил на Луну, а после все на какое-то время стихло, по крайней мере до слушаний дела. Я почти не сомневаюсь в том, что меня искали, чтобы я дала показания или, может быть, лично явилась в суд – кто знает. Но не нашли, а может не так уж сильно старались. Подозреваю, что они не были готовы выслушать все то, что я могла им рассказать.

Так что пришлось потерпеть всего две недели, в которые я стала самым ненавистным человеком Америки. Причем даже не находясь в Америке, а потому, пока я продолжала свое путешествие вдоль побережья, держась подальше от крупных городов, все было более или менее спокойно.

Серьезные проблемы начались бы, будь я дома, в Далласе, или в Вашингтоне. Не сомневаюсь, что там выдумали множество разных способов назвать меня девушкой легкого поведения. Дядюшка Хэл отказывался говорить обо мне, когда репортеры преследовали его в коридорах Капитолия.

Поначалу было тяжело ощущать себя одной в целом мире, быть той, кого все ненавидят, но со временем – и даже довольно скоро – мне стало легче. Как нырять в бассейн зимой в Техасе: все их слова ранят тебя лишь на секунду, все равно что прокалывать уши или принимать лекарства.

Ожерелье Дэвида я продала и довольно долго жила на вырученные деньги. Свободная от вещей, больше не придавленная к земле всеми красивыми безделушками, которыми прежде выкладывала себе путь к могиле. Да, было бы символичнее выбросить жемчуг, или отправить обратно Дэвиду, или оставить на кровати в квартире на виа делла Скала, или даже отправить родителям в Даллас, но мне нужны были деньги. К тому же в каком-то смысле я его заслужила.

Я продала жемчуг Дэвида – жемчуг моей семьи, жемчуг моей матери, – но оставила себе поддельное ожерелье Сестрицы. Надеваю его, когда иду ужинать в город, или в кино, или хожу в нем по комнате. Блеск почти полностью стерся, и теперь жемчуг не сильно отличается от стеклянных матовых бусин, но мне так нравится больше.

Волк подал в отставку, и Лина его бросила – как бы она ни распиналась о понимающих итальянцах и их отношении к сердечным делам, но публичного унижения не выдержала. Он вернулся в Калифорнию и направил свое влияние в другое русло: отправился в Голливуд, в этот раз уже продюсером, и снял серию фильмов об опасных женщинах. Взял Тьюсдей Уэлд на роль Маты Хари – то есть, можно сказать, косвенно на роль меня, что было весьма лестно. Я послала ей письмо, но не знаю, получила ли она его.

Что было с Дэвидом после того, как я от него ушла, мне неизвестно. Какие бы дисциплинарные меры к нему ни применили, все было сделано тихо и без огласки. Уверена, все уладили люди из отдела по контролю за недвижимостью диппредставительств.

Я немного пофантазировала о том, как ему удалось наладить отношения с анархисткой Еленой, но ее все равно не существовало, а Дэвиду не хватило бы романтики, чтобы остаться с ней. По нему я скучаю больше всего, хотя иногда думаю и о Евгении, которого знала как Юджина. Но Дэвид… Знаете, если любовь – это хорошо знать кого-то и окружать его вниманием, то Дэвид любил меня больше всех. Знал все мои секреты, видел меня в самом неприглядном свете и все равно по-своему пытался обо мне позаботиться.

Я шагаю по пляжу, а вокруг тишина, как тогда на Капри, как на той картине у Волка дома, громкая тишина с вплетением ночного бриза и шума накатывающих волн, и даже после всего случившегося ничто не кажется мне конечным. Ничто не кажется неизменным.

И мне нравится. Я научилась не так отчаянно держаться за вещи, не истощать себя попытками ухватить, зацепиться. Теперь я отпускаю, позволяю уплывать вдаль.

Разрешаю себе наслаждаться приглушенными звуками прибоя, вентилятором на потолке и судами, движущимся в одну и в другую сторону вдоль горизонта.

А то, что раньше меня пугало – что придется бесконечно спотыкаться о собственное прошлое и что однажды меня призовут к ответу за все, что я сделала, – как будто осталось далеко внизу, под ногами. Я всю жизнь стремилась стать совершенством, отполированной, начищенной до блеска, отбеленной Тедди, чтобы малейшие изъяны и ошибки мгновенно соскальзывали с моей сияющей кожи. Но теперь я знаю, что можно самой срезать якоря. Теперь я знаю, что не так уж и страшно поддаться течению.

Благодарности

Эта книга просто не появилась бы без моего агента Кэти Гринстрит, которая сразу же прониклась Тедди и с тех пор была для меня источником полезных советов и безмерной поддержки. Я также благодарна всем сотрудникам литературного агентства Paper Literary, и особенно Кэтрин Чо и Мелиссе Пиментел, за то, что так горячо поддерживали меня.

Этой книги не было бы и без моих замечательных редакторов из издательств HarperCollins и 4th Estate, Сары Нельсон и Кэти Боуден, совместными усилиями которых книга была издана в том виде, в каком вы видите ее сейчас, и чья поддержка очень много для меня значила. Я благодарна Кэти Арчер, Эди Эстли и Лоле Даунс, а также Эмбер Берлинсон за ее исключительную корректорскую работу и терпимость к некоторым техасским топонимам, которые мне позволили оставить в окончательной версии рукописи. Спасибо Нирикше Бхарадии и Наоми Мантин из 4th Estate, а также Кэти О'Каллаган и Бел Бэнте из HarperCollins за то, что они таким замечательным образом подарили «Тедди» жизнь.

Хотя Рим Тедди отчасти выдуманный, а ее впечатления от пеших прогулок по городу во многом основаны на моих собственных, я изо всех сил постаралась преподнести все так, как это было в шестьдесят девятом году. В этом мне очень помогли несколько источников: замечательная книга Шона Леви «Dolce vita, совершенно секретно: Феллини, Лорен, Пуччи, папарацци и бурная светская жизнь Рима 1950-х годов»[32] позволила мне больше узнать о факторах, благодаря которым в пятидесятых и шестидесятых годах Рим стал центром моды, кино и славы. Книга Памелы Голбин «Валентино: темы и вариации»[33] тоже оказалась мне полезной, как и поход в Метрополитен-музей в Нью-Йорке, где выставлено настоящее вечернее платье Тедди с блестками. Собрать подробные сведения об американском посольстве того времени мне очень помогла биография посла Клэр Бут Люс, написанная Сильвией Джукс Моррис, а также мемуары необыкновенной Летиции Болдридж. Национальный архив США, и в частности обширная фотодокументация о вилле Таверна, оказались незаменимы для моих исследований. Не могу не упомянуть и о культовых фотографиях Слима Ааронса, которыми были вдохновлены мои описания отдыха Тедди на Капри. Путеводитель по магазинам Рима, который читала Тедди, – это настоящая карта, произведенная компанией «Ассоциация виа Кондотти» в шестидесятых годах, ее копию мне удалось найти на eBay.

Даллас Тедди я описывала, опираясь на собственные знания о городе и подробно расспрашивая родных, а из статьи Дэвида Ритца «Безумцы Далласа» в журнале D Magazine взяла некоторые детали из жизни города в середине двадцатого века.

Чтобы лучше разбираться в крупных политических скандалах шестидесятых – начала семидесятых годов, я прочитала книгу Ричарда Дэвенпорт-Хайнса «Английский роман: секс, статус и власть в эпоху Профьюмо»[34], а также несколько материалов о вовлеченности Марты Митчелл в Уотергейтский скандал. Читателям, желающим погрузиться в эту тему, я бы посоветовала прочитать выдающуюся биографию Марты, написанную Винзолой Маклендон.

Я благодарна преподавателям по писательскому мастерству в Принстоне за то, что они всегда меня поддерживали, и школе Curtis Brown Creative за возможность работать над своими навыками удаленно – в частности, моей наставнице Сюзанне Данн, коллегам по трехмесячному курсу по написанию романов и куратору Кэти Ансворт, перед которыми Тедди предстала в своем самом раннем воплощении.

Поддержка семьи и друзей играет важную роль во всем, что я делаю. Я благодарна своей семье в Абу-Даби и особенно Келси Уорнер за то, что она первой стала бороться за Тедди и еще раньше – за меня. Спасибо Ксении Камачо, моей советнице по всему, что касается Вашингтона, и прости, если я где-то что-то переврала.

Спасибо Амире Сами и Саре Сильверстайн за многое, но особенно за те долгожданные выходные в Дубае. Спасибо Грегу Харрису за возможность, которая выпадает раз в жизни, и за то, что он настоящий друг.

Спасибо Лорен Кристенсен за мудрые советы по всем вопросам, но особенно по книгам, и Девину Уолшу, Вине Путча, Кейт Адамсон и Кейт Мангелс за отличные шутки и постоянную поддержку, хоть мы и находимся в разных часовых поясах.

Я благодарна Маргарет, ведь о такой поддержке от сестры можно только мечтать, и Аарону за то, что он не только отличный зять, но и великолепный юрисконсульт. Спасибо Уиллу и Луизе, что они такие потрясающие и уморительные и проделали неблизкий путь до Абу-Даби, чтобы со мной повидаться.

Бабушка (Бетти Луиз), эта книга для тебя; мне тебя не хватает.

Бу и мисс Эйч, спасибо, что составляли мне компанию в работе над романом, и не спасибо за изодранные рукописи и рвоту на ноутбуке.

Спасибо маме и папе за то, что прочитали столько черновиков ко многим другим романам, и за то, что вдохновляете меня двигаться вперед, пробовать и рисковать.

И Джимми – за то, что все так удачно сложилось.

Notes

1

Перевод Н. Любимова.

2

Закуски (фр.). – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

3

Neiman Marcus (англ. «Нейман Маркус») – сеть универмагов товаров класса люкс. – Прим. ред.

4

Брасьер – вид бюстгальтера с низкими чашками, позволяющими носить одежду с глубоким декольте.

5

Высокая мода (итал.).

6

Black tie (англ. «черный галстук») – дресс-код для вечерних торжественных мероприятий, довольно формальный, но менее строгий, чем официальный white tie (англ. «белый галстук»).

7

Highland Park Village (англ. «Хайленд-Парк-Вилладж») – большой торговый центр с дизайнерскими бутиками и товарами класса люкс. Находится в небольшом городке Хайленд-парк в округе Даллас.

8

Как блестит (итал.).

9

Да, Антония, прямо как принцесса (итал.).

10

Фрикасе из курицы по-савойски (фр.).

11

Петух в вине (фр.).

12

Спасибо, синьора (итал.).

13

Добро пожаловать! (итал.)

14

Пойндекстер – гениальный ученый, персонаж мультсериала «Кот Феликс». Позже его имя стало нарицательным в английском языке и обрело значение «ботаник», «зануда».

15

Пепе ле Пью – полосатый скунс, персонаж американских мультсериалов, француз по национальности.

16

В Хьюстоне (штат Техас) находится Космический центр имени Линдона Джонсона (до 1973 года – Центр пилотируемых космических полетов), где обучают астронавтов, управляют полетами и разрабатывают космические корабли NASA.

17

«You Can't Always Get What You Want» (англ. «Не всегда получаешь то, что хочешь») – песня британской рок-группы The Rolling Stones из студийного альбома «Let It Bleed» (1969).

18

Мои дамы (итал.).

19

Алло (итал.).

20

Черт возьми (итал.).

21

Вдох, выдох (итал.).

22

«Rags to Riches» (англ. «Из бедности в богатство») – сингл американского певца Тони Беннетта (1953). – Прим. ред.

23

Здание (итал.).

24

Квартира (итал.).

25

Синий час (фр.).

26

Змеевидная фигура (итал.).

27

Ни пуха ни пера (итал.), дословно «в пасть волка».

28

Держись (итал.), дословно «смелость», «мужество».

29

«The Jetsons» (англ. «Джетсоны») – американсский научно-фантастический мультипликационный сериал. В нем отражены многие популярные идеи из фантастики середины XX века. – Прим. ред.

30

Какого черта ты делаешь? (итал.)

31

Гостиница-пансион (итал.).

32

Levy S. Dolce Vita Confidential: Fellini, Loren, Pucci, Paparazzi, and the Swinging High Life of 1950s Rome.

33

Golbin P. Valentino: Themes and Variations.

34

Davenport-Hines R. An English Affair: Sex, Class and Power in the Age of Profumo.

Content

Эмили Данли
Тедди

Пролог

1. Даллас

Сейчас

2. Капри

Сейчас

3. Рим

4. Вилла Таверна

Сейчас

5. Вашингтон

6. Вашингтон

Сейчас

7. Вилла Таверна

Сейчас

8. Виа делла Скала

9. Вилла Таверна

10. Рим

11. Рим

Сейчас

12. Рим

13. Вилла Таверна

14. Вилла Боргезе

15. Тестаччо

Сейчас

16. Трастевере, Людовизи

17. Трастевере, Тестаччо

18. Даллас

Сейчас

19. Палаццо Маргерита

20. Трастевере

21. Трастевере

22. Даллас

Сейчас

23. Палаццо Маргерита

Сейчас

24. Рим

Сейчас

25. Виа Венето

Эпилог

Благодарности

Notes