ВОЙНА В РАЮ

Поскольку весь мир — всего лишь история, лучше бы тебе выбрать историю посерьезнее, а эта быстро забудется.

Из святого Колумба Шотландского

Посвящается Доновану Уэлчу

Перевод с английского В. И. Грушецкого, 2024 г.

Глава 1. ЗУБРЫ

Все началось с зубров.

Мы завтракали у себя в колледже. Саймон главенствовал за столом и по привычке критиковал все на свете, держа в руках утреннюю газету.

— О, великолепно, — фыркнул он. — Такое впечатление, что мы подверглись нашествию иностранных фотографов, жаждущих бесплатно попиариться за счет старой доброй Англии! Эй, кто там на задворках: поднимайте войска! Европейские папарацци рыщут по нашей земле!

Некоторое время он еще болтал по инерции, а потом вдруг заявил:

— О! Держись! Ты только посмотри на это! — Он прищелкнул пальцами и принял довольно необычную для себя позу: спина прямая и на лице неподдельное удивление.

— На что смотреть-то? — лениво поинтересовался я. Ничего необычного не происходило, заурядный утренний ритуал с чтением газеты и ехидными комментариями, приправленными изрядно долей цинизма. Меня это давно уже не забавляло. Помычать неопределенно, пока не кончилось яйцо с тостом — больше он от меня ничего и не ждал. Таким образом я избавлялся от необходимости обращать внимание на его тирады, хотя порой и довольно забавные.

— Ты не представляешь! Какой-то шотландец обнаружил на своем участке зубра.

— Надо же! — Я макнул остаток тоста в середину яйца всмятку. Лучше бы он почитал статью о водителе лондонского метро, который не останавливал поезд и не давал пассажирам выйти. Так они и ездили по кольцевой больше пяти часов. Интересно…

— Зверь вышел из ближайшего леса и упал посреди поля. Примерно в двадцати милях к востоку от Инвернесса. — Саймон опустил газету и посмотрел на меня поверх нее. — Ты слышал, что я только что сказал? {Инвернесс — портовый город в Шотландии, расположенный на побережье Северного моря, в месте впадения реки Несс в залив Мори-Ферт. Здесь и далее примечания переводчика.}

— А как же. Каждое слово. Вышел из леса и упал рядом с Инвернессом, наверное, от скуки. Так что тебя так заинтересовало?

Саймон вытаращил на меня глаза.

— Ты что, не понимаешь, что это значит?

— Это значит, что кто-то позвонил в местное отделение королевского общества по защите животных. Подумаешь! — Я отхлебнул кофе. — Вряд ли это тянет на новость. Лучше переходи к спортивной странице.

— Ты понятия не имеешь, что такое зубр! — Он обвиняюще ткнул в меня пальцем.

— Зверь какой-то, ты же сам сказал, — возразил я. — Саймон, ну чего ты хочешь от газеты? — Я презрительно щелкнул пальцем по таблоиду. — Достаточно глянуть на заголовки. Ну что это такое? «Принцесса замечена в сексуальных связях с пришельцами!», или вот этот: «Шокирующие выходные для Бишопа в массажном салоне ʺУ турка!ʺ». Честно говоря, ты читаешь все это только в угоду своему мизантропическому взгляду на жизнь.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, что такое зубр. Давай, Льюис, признай это.

Я принял вызов.

— Это порода свиней.

— Неплохая попытка! — Саймон запрокинул голову и расхохотался. На лице у него появилось противное лисье выражение, с которым он обычно высмеивал чье-то невежество. Саймон был мастером презрения, насмешек и вообще обидных шуток.

Я не собирался ему подыгрывать, поэтому вернулся к своей газете и сунул в рот остаток тоста.

— Как ты сказал? Свинья? — Он снова засмеялся.

— Ну и ладно! Так что такое зубр, скажите пожалуйста, профессор Ронсон?

Саймон сложил газету пополам, а затем еще раз, и помахал перед моим носом.

— Так вот, чтобы ты знал: зубр — это разновидность быка.

— Подумать только, — выдохнул я в притворном удивлении. — Бык, говоришь? И он упал? О боже, чего только не придумают газетчики! — Я зевнул.

— Может, придумка и неплохая, вот только этот конкретный бык вымер несколько тысяч лет назад. А вот во времена ледникового периода их было полно.

— Вымер, значит? — Я покачал головой. — Это же надо такое придумать! По-моему, единственное, что тут вымерло — это твой врожденный скептицизм.

— «Последние зубры вымерли в Британии незадолго до высадки римлян, хотя некоторые из них могли дожить на континенте примерно до шестого века», — внушительно произнес он.

— С ума сойти! — Я пожал плечами.

Саймон ткнул мне в лицо газету, сложенную так, что на переднем плане оказалась плохо пропечатанная фотография большой черной кучи, которая, вообще-то, с одной стороны могла относиться к млекопитающим, а с другой стороны могла быть чем угодно. Рядом с кучей стоял довольно мрачный мужчина средних лет. В руках он держал не то косу, не то какой-то другой сельскохозяйственный инвентарь, каким-то образом связанный с черной кучей рядом с ним.

— На редкость пасторально! Мужчина стоит рядом с кучей навоза и держит какое-то орудие своего труда. Этакая домотканность, — усмехнулся я, подражая самому Саймону.

— Так! Это вовсе не навозная куча, это и есть зубр, а фермер держит в руках его рог.

Я присмотрелся к фотографии и действительно различил голову крупного животного над огромными покатыми плечами. Судя по размеру рога, его обладатель был раза в три-четыре побольше обычной коровы.

— Не настоящая фотография, — заявил я.

Саймон поцокал языком.

— Ты меня разочаровываешь, Льюис. Слишком цинично для такого молодого человека.

— Ты же не веришь в эту сфабрикованную чушь? — я ткнул пальцем в газетный лист. — Они давно наловчились делать такие снимки и теперь производят их тоннами!

— Что ж, — признал Саймон, взял свою чашку и заглянул в нее, — возможно, ты прав.

— Держу пари, что я прав, — воскликнул я и, как выяснилось, поспешил. Я должен был знать его лучше.

— И все же проверить не помешало бы. — Он поднял чашку и осушил ее одним глотком. Затем, словно приняв решение, положил обе руки на стол и встал.

Взгляд у него был хитрый. Я хорошо знал, что это может означать.

— Надеюсь, ты не серьезно?

— Напротив, я совершенно серьезен.

— Даже не думай!

— Да почему же? Это будет замечательное приключение.

— Нет, нет и нет! Сегодня днем у меня встреча с моим адвокатом. Этого мне вполне хватит.

— Нет уж, я хочу, чтобы ты ехал со мной, — настаивал Саймон.

— А как же Сюзанна? — привел я неотразимый аргумент. — Ты же собирался с ней обедать.

— Сюзанна поймет. — Он резко откинулся на спинку стула. — Поедем на моей машине.

— Но, послушай, Саймон, что за нелепость — гоняться за каким-то быком! Это как круги на полях, которые всех взбудоражили в прошлом году. Обман, ты же помнишь. Кроме того, у меня есть работа, да и у тебя тоже.

— Поездка за город пойдет тебе только на пользу. Свежий воздух. Стряхнешь с себя паутину. Надо же позаботиться о душе когда-нибудь. — Саймон быстро вышел в другую комнату. Я услышал, как он набирает номер телефона и говорит в трубку: «Послушай, Сюзанна, насчет сегодняшнего дня… Ты меня прости, сердечко мое, тут кое-что случилось… Да, как только вернусь… Да, в воскресенье, я не забуду… Все, сердце мое, ничего со мной не случится… Будь здорова!» Он положил трубку и снова набрал номер. «Это Ронсон. Мне сегодня утром понадобится машина… Да, хорошо, через пятнадцать минут. Спасибо».

— Саймон! — крикнул я. — Я никуда не хочу ехать!

Вот так я и оказался в Сент-Олдат дождливым пятничным утром на третьей неделе семестра. Капля дождя успела проложить дорожку по моему носу, пока мы ждали машину. Меня занимал только один вопрос: как он это сделал?

Оба мы были аспирантами, Саймон и я. Жили в одном номере общежития. Но если Саймону достаточно было лишь распорядиться, чтобы ему подали машину, то я даже швейцара не мог уговорить, чтобы он выкатил мой велосипед, пока я почту проверяю… Я думаю, у социального статуса есть свои привилегии.

На этом пропасть между нами не заканчивалась. В то время как я был чуть выше среднего роста и телосложения, то есть слегка худощавым, Саймон был высоким и царственно стройным, мускулистым, подтянутым — то есть имел телосложение олимпийского фехтовальщика. Я смотрел на мир лицом изрядно простоватым, некоторые черты которого можно было бы назвать даже люмпеновскими, а сверху их венчала шевелюра цвета скорлупы старого грецкого ореха. Совсем другое лицо было у Саймона: острые, четкие и чистые линии, густые, темные, вьющиеся волосы, которые почему-то восхищают женщин. У меня глаза мышиного цвета, у него — ореховые. Мой подбородок не выделялся совершенно, а у него — решительно выступал вперед. Когда мы вместе появлялись на публике, многие вспоминали рекламу витаминов «До и после». Короче, Саймон обладал яркой внешностью, этакой суровой мужественностью, приводившей в восторг представителей обоих полов. Моя же внешность… Говорят, со временем такие черты становятся лучше, но я сомневался, что проживу так долго, чтобы этого дождаться.

Другой бы позавидовал тому, сколь щедро одарила природа моего друга, но я спокойно принял свою судьбу, и в общем-то был доволен. Ну ладно, я тоже немного завидовал, но вполне умеренно.

Так или иначе, мы оба стояли под дождем, мимо проносились машины, автобусы выплевывали промокших пассажиров на оживленный тротуар вокруг нас, а я продолжал вяло сопротивляться.

— Ну пойми, это же глупо. По-детски и безответственно. И вообще безумие какое-то.

— Ты, конечно, прав, — приветливо соглашался он. Дождь капал с козырька его водительской кепки и стекал по непромокаемой охотничьей куртке.

— Нельзя же просто вот так все бросить и гонять по стране из-за какой-то прихоти. — Я скрестил руки под своим пластиковым плащом. — Просто в толк взять не могу, как я дал себя уговорить!

— Это все мое неотразимое обаяние, старина. — Он обезоруживающе ухмыльнулся. — У нас, Ронсонов, этого добра полно.

— Да уж, это верно, — уныло согласился я.

— Где твой дух приключений?!

И он еще обвиняет меня в отсутствии характера! Впрочем, это не первый раз, когда я соглашался на его безумные авантюры. Сам-то я предпочитал думать о себе, как о решительном, твердо стоящем на земле, практичным реалистом до мозга костей.

— Да какой там дух приключений! Мне просто жаль терять четыре дня просто так.

— Между прочим, сегодня пятница, — напомнил он. — Выходные. Вернемся в понедельник, и ты сможешь заняться своей драгоценной работой.

— Мы даже зубных щеток не взяли, я уж не говорю про сменное белье, — привел я последний аргумент.

— Ладно, ладно, я все понял, — вздохнул он, как будто я наконец его победил, — ты свою точку зрения высказал. Если не хочешь, не буду тебя заставлять.

— Вот и хорошо.

— Я поеду один. — Он подошел к краю мостовой как раз в тот момент, когда перед ним остановился, урча мотором, серый «Jaguar Sovereign». Мужчина в черном котелке вышел из-за руля и придержал ему дверь.

— Спасибо, мистер Бейтс, — кивнул Саймон. Мужчина дотронулся до полей шляпы и поспешил в сторожку привратников. Саймон взглянул на меня через крышу блестящего автомобиля и улыбнулся. — Ну, приятель? Ты собираешься позволить мне веселиться одному?

— Будь ты проклят, Саймон! — проворчал я, залезая внутрь. — Но мне это не нравится.

Саймон усмехнулся, скользнул на водительское сиденье и захлопнул дверь. Переключил передачу и вдавил педаль газа в пол. Шины завизжали на мокром асфальте, и машина рванулась вперед. Саймон крутанул руль и совершил совершенно незаконный разворот посреди улицы под гудки автобусов и ругань велосипедистов.

Да поможет нам Бог. Мы отправились в путь.

Глава 2. ЗНАКИ СУДЬБЫ

Есть кое-что и похуже, чем ехать по М6 на Jaguar Sovereign под музыку Генделя, омывающую измотанные слуховые нервы. Автомобиль преодолел отметку в девяносто миль без малейшего труда.

Мирный пейзаж незаметно скользит мимо. Прохладная кожа любовно обнимает тело. Тонированное стекло бережет глаза. Прекрасные амортизаторы смягчают неровности дороги. Потрясающая машина. Я бы сразился с носорогом, лишь бы заполучить такую.

Отец Саймона, торговый банкир неясного происхождения, но собирающийся стать лордом, купил эту машину сыну. Таким же образом он купил Саймону первоклассное оксфордское образование.

У Ронсонов были деньги. О да, они многого добились. Кое-что было сделано до них, но и они не сидели сложа руки.

А еще Ронсоны отличались весьма ценимым в Англии качеством — воспитанием. Прабабушка Саймона была герцогиней. Его бабушка вышла замуж за лорда, разводившего скаковых лошадей, и однажды ухитрилась продать победителя Дерби королеве Виктории, тем самым навсегда обеспечив себе славу и богатство.

Семья Саймона была одним из тех тихих респектабельных племен, которые удачно женятся и в конечном итоге владеют Корнуоллом, Озерным краем и половиной Бэкингемшира, причем приобрела все это так, что никто и не заметил. Конечно, Саймон рос избалованным мальчишкой.

Я думаю, в другое время Саймон бездельничал бы в особняке в Мидлендсе, отделанном ореховыми панелями, дрессировал бы лошадей и собак, успешно играя роль деревенского сквайра. Но теперь он знал слишком много, чтобы довольствоваться жизнью в дорогих спортивных штанах. Увы, образование сделало для него невозможным подобный уютный сценарий. Может он просто родился не в то время?

Аристократичность была присуща ему изначально. Я готов был представить его кем угодно: владельцем обширных поместий, герцогом в окружении многочисленной семьи в поместье в Сассексе, только не ученым. Для этого Саймону не хватало всепоглощающей страсти к знаниям и амбиций, необходимых для выживания в узком кругу академических распрей. Нет, склонность к академической работе у него определенно была, а вот реальной потребности добиться в ней успеха я не видел. Что же удивляться, что к своей работе он относился несерьезно?

Однако лентяем его никто бы не назвал. Саймон по праву завоевал свое место благодаря блестящей студенческой карьере. Но теперь оказалось, что для докторанта третьего курса работы слишком много. И вообще, зачем ему степень по истории? Он не собирался вести серьезные исследования, а уж о преподавании мечтал меньше всего. У него вообще не было никаких академических амбиций. Через два года после начала работы по своей программе он просто механически выполнял нужные действия. А в последнее время и этого не делал.

Я видел, как блестящий приз потихоньку ускользает от него по мере того, как он все больше отлынивает от учебы. Классический случай выгорания выпускников. В Оксфорде встречается довольно часто и симптомы распознаются с первого взгляда. Пожалуй, Саймон продолжал сидеть в университете, поскольку это было самым простым. Он просто не хотел думать о том, чем еще можно заняться. А с деньгами жить в Оксфорде легко. Да и без денег это лучше, чем многое другое. Я не винил Саймона; просто жалко его было. Не знаю, что бы я делал на его месте.

Мне, как и многим американским студентам в Оксфорде, приходилось на каждом шагу доказывать свое право на пребывание здесь. Я отчаянно хотел получить степень, и даже мысли не допускал, что потерплю неудачу. Я не мог позволить, чтобы меня отправили обратно с поджатым хвостом. Так что у меня стремления к успеху было хоть отбавляй, и Саймону этого не понять.

В этом, на мой взгляд, и заключалось одно из принципиальных различий между нами: мне приходилось собирать крохи, и каждая из них доставляла мне удовольствие. Для Саймона в этом не было ни малейшей необходимости.

Все, что он имел, все, чем он был предоставлялось ему от рождения. Все, чего он когда-либо хотел, доставалось ему даром, без каких-либо усилий. Люди постоянно делали для него скидку просто потому, что он Саймон Ронсон. Никто не делал скидку на Льюиса Гиллиса. Никогда. То немногое, что у меня было — действительно немногое — по крайней мере принадлежало мне, потому что я это заслужил. Заслуги не входили в круг представлений Саймона в его вселенной. А для меня они были всем.

И все же, несмотря на наши разногласия, мы были друзьями. С самого начала, когда в тот первый год мы занимали соседние комнаты, мы знали, что поладим. У Саймона не было братьев, поэтому он решил назначить на это место меня. Естественно, в студенческие годы мы, как и все, пробовали золотой нектар из чанов в «Турфе», гребли на реке, доставляли девочкам неприятности и в целом вели себя так, как можно было бы ожидать от оксфордских студентов.

По окончании курса я подал заявку на участие в программе кельтских исследований и ее одобрили. Уже немало для ученика средней школы моего родного города. Далеко не каждый из них мог похвастаться обучением в Оксфорде, не говоря уж о том, чтобы его закончить. Об этом даже в местной газете писали, к радости моих спонсоров; газета называлась «Американский легион», именно она в неожиданном приступе щедрости предоставила мне стипендию на книги и расходы. А дальше я хоть и с трудом, но все же нашел небольшой грант, чтобы покрыть остальное, и вот я при деле!

Саймону же показалось, что ученая степень — неплохая идея, поэтому он занялся историей — хотя почему историей, а не астрофизикой, например, животноводством или чем-то еще, непонятно. Но, как я уже сказал, у него были хорошие мозги, и многие думали, что у него все получится. В колледже ему даже комнату предложили, а таким точно может похвастаться далеко не каждый. Мест для студентов всегда не хватает, а о комнатах для выпускников вообще не может быть и речи, исключая очень важных людей.

Полагаю, здесь снова сработала система привилегий. Отец Саймона, Джеффри Ронсон из Блэкледжа, Rawnson and Symes Ltd., несомненно, приложил к этому руку. Но мне-то что за дело? Комната наверху была обставлена чудесным антиквариатом из запасников колледжа — шедевры итальянского Возрождения, резные дубовые панели, столы от Тиффани, хрустальная люстра, два письменных стола Чиппендейла и красный кожаный диван. На этом всякие отличия не заканчивались: у нас была хорошая еда в столовой, дополненная прекрасными винами из легендарных погребов колледжа, к нашим услугам был вспомогательный персонал, а еще у нас был свободный доступ к библиотечным фондам, за что некоторые студенты готовы были нас убить. Венчал всё это великолепный вид на двор колледжа и шпиль собора. Мог ли я мечтать о таких условиях? Да никогда в жизни!

Саймон хотел, чтобы мы продолжали жить вместе, как раньше, в итоге я делил с ним апартаменты. По мне, так думал он только о трех-четырех годах холостяцкого счастья. А о чем ему еще думать? Деньги-то есть.

Он вполне мог позволить себе тянуть время хоть до конца света, а вот мне приходилось думать о выплатах по грантам и займам. Я должен был закончить учебу, получить степень и должность преподавателя, и лучше поскорее. Я очень любил Оксфорд, но на мне все еще висел студенческий кредит, а в Штатах моя семья громко и часто задавала вопрос, увидят ли они меня когда-нибудь снова.

Кроме того, я достиг того возраста, когда брак — или, по крайней мере, сожительство — выглядело привлекательной идеей. Я устал от безбрачия, устал идти в одиночестве по холодным коридорам жизни. Мое грубое мужское существование остро нуждалось в облагораживающем влиянии женщины, и я бы очень не возражал против присутствия изящных женских форм в моей постели.

Вот почему мне не по душе пришлась эта нелепая поездка с Саймоном. Меня ждала диссертация: «Влияние гойдельской космографии на средневековую литературу». В последнее время я начал ощущать слабый проблеск света впереди. Уверенность постепенно росла. Я приближался к концу. Во всяком случае, мне так казалось.

Вероятно, Саймон почувствовал это и неосознанно решил меня притормозить. Он просто не хотел, чтобы наши хорошие времена кончались. Если мне удастся получить степень раньше него, ему придется бороться с жестким миром в одиночку — и эта перспектива его не радовала. Поэтому он изобретал всякие хитроумные уловки, чтобы отвлечь меня.

Эта глупая история с зубром была всего лишь еще одной такой уловкой. Почему я согласился на это? Почему я поддался на его уговоры?

А в самом деле — почему? Возможно, мне самому не очень хотелось заканчивать работу. В глубине души я боялся неудачи, а если я так и не закончу, никакой неудачи не случится… Это больно, я знаю. Но это правда, и это гораздо более распространенная болезнь среди ученых, чем думает большинство людей. В конце концов, на этом основана университетская система.

— Подвинь свою чертову задницу! — пробормотал Саймон, адресуясь к водителю опасно перегруженного мини.

— И ты пошел вон, придурок. — Так он бормотал последние пятьдесят миль. Шестимильная пробка вокруг Манчестера сильно задерживала движение и досаждала ему. Я взглянул на часы на приборной панели: три сорок семь. Цифровые часы являются симптомом нашего амбивалентного века; они обеспечивают время с точностью до наносекунды, но на большее они не способны. Мы все еще были здесь.

— Уже почти четыре часа, — заметил я. — Может быть, стоит сделать перерыв и выпить чаю? Указатель говорит, что скоро будет кафе.

Он кивнул.

— Пожалуй. Мне не мешало бы пописать.

Несколько минут спустя Саймон кое-как пробился к оазису на М6. Стоянка оказалась переполнена, не мы одни хотели чаю. Многие водители что-то ели прямо в машинах. Меня всегда удивляла эта странная привычка. Люди проводят часы за рулем, а затем съезжают на парковку только для того, чтобы сидеть в машине, есть бутерброды из обувной коробки и пить остывший чай из термоса? Мне такой долгожданный перерыв не нравится.

Мы припарковались, заперли машину и пошли к невысокому кирпичному зданию, похожему на бункер. Грязное серое небо обрызгало нас моросью, а резкий ветер с запахом дизтоплива загнал сырость под нашу одежду.

— Господи, только не это, — простонал Саймон.

— Что тебя не устраивает?

Он махнул рукой на синие пластиковые буквы, кое-как прикрепленные к серой бетонной стене. В его жесте не было ничего, кроме презрения. «Отель ʺАвтоманьякʺ — для самых худших».

Мы прошли в мужской туалет. Там было сыро и грязно. Очевидно, какой-то заблудший пастух провел здесь стадо, страдающее диареей, а руководство забегаловки еще не хватилось.

Мы быстро закончили свои дела и вышли в зал, пройдя мимо настоящей банды в черной коже, увлеченной аркадной игрой «Убей или сдохни».

Развлекающиеся головорезы пытались выпросить у нас мелочь, но Саймон властно их проигнорировал, и мы наконец оказались в обеденном зале.

Здесь, конечно, была очередь, а также несвежие торты и печенье сомнительного вида. Я остановился на батончике Twix и кружке чая. Саймон же сообщил, что желает повеселиться и заказал курицу с жареным картофелем, печеные яблоки со сливками и кофе.

Я нашел нам столик и Саймон устроился напротив меня. В зале громко лязгали столовыми приборами и пахло сигаретным дымом. Пол под нашим столом был скользким от горохового пюре.

— Прямо гротеск какой-то, — простонал Саймон, но не без определенного мрачного удовлетворения. — Настоящий свинарник. «Автоманьяки» наносят удар.

Я отхлебнул чай. В нем ощущался явный избыток молока, зато он был горячим. Саймон плеснул коричневого соуса на курицу с жареным картофелем и попытался подцепить вилкой кусок картошки. Длинная полоска, больше всего похожая на мокрый палец, безвольно свисала с вилки. Он взглянул на нее с отвращением, но все же положил в рот, а затем медленно перевел взгляд василиска на стойку с едой и кухню за ней.

— У этих неграмотных поваров хватает умственных способностей только на то, чтобы окунуть картошку в машинное масло, — ледяным тоном сказал он. — Может, когда-нибудь они и научатся готовить, всякое бывает, но очень нескоро.

Я не хотел вмешиваться, поэтому развернул свой Twix и отломил кусок.

— Как думаешь, сколько еще до Инвернесса?

Сдвинув картошку на край тарелки, Саймон перешел к курице и попробовал отодрать от нее кусочек.

— Гнилье! — вынес он вердикт. — Ее следовало хотя бы в духовку сунуть. Терпеть не могу холодную курицу. Помойное ведро напрасно ждало ее еще сутки назад. — Он резко оттолкнул тарелку, рассыпав по столу картошку.

— Яблоки, вроде бы, неплохо выглядит, — заметил я скорее из жалости, чем по убеждению.

Саймон притянул к себе миску и поковырял ложкой, отломил кусочек и опасливо положил в рот, но тут же выплюнул.

— Тошниловка! — заявил он. — Англия производит лучшие яблоки на планете, а эти кретины используют заразные консервированные отходы из какого-то мухосранска. Между прочим, мы находимся на лучших землях, где текут реки молока и меда, нам весь мир завидует, а что мы получаем? Порошковое молоко, разбавленное водой из посудомоечной машины. Это преступление!

— Обычная дорожная еда, Саймон. Забудь.

— Обычная глупость! — ответил он и высоко поднял чашку. Я боялся, что он швырнет ее через всю комнату. Вместо этого он церемонно опрокинул содержимое на оскорбившую его курицу и то, что пыталось изобразить жареный картофель. Я предложил ему половину своей шоколадки, надеясь успокоить.

— Я не против платить деньги, — сказал он тихо. — Я сам постоянно их трачу. Но вот такой цинизм меня бесит.

— Цинизм? — поинтересовался я. — Обычный грабеж на шоссе, но стоит ли называть это цинизмом?

— Именно он и есть. Воры-вредители знают, что ты у них в руках, поскольку застрял здесь на автостраде. У тебя нет возможности зайти к конкуренту по соседству. Ты устал, тебе нужно передохнуть после дороги. Они делают вид, что предлагают тебе помощь и поддержку. Это наглая ложь. Они предлагают тебе на самом деле отвратительное пойло и потроха, и тебе приходится это брать. Они знают, что мы не будем возражать. Мы же англичане! Мы не любим поднимать шум. Мы берем то, что нам дают, потому что, на самом деле, лучшего мы не заслуживаем. Разбойники знают это и пользуются своим знанием как дубиной. Поэтому я и называю это чертовски циничным.

— Не так громко, — попросил я. — Люди смотрят.

— Вот и хорошо! — громче прежнего крикнул Саймон. — Эти подонки, торговцы помоями, украли мои деньги, но они не дождутся, чтобы я спокойно согласился с этим. Я не собираюсь с кротостью сносить подобные унижения!

— Ладно, ладно, успокойся, Саймон, — сказал я. — Просто пойдем отсюда.

Он бросил пустую чашку на стол, встал и вышел. Я торопливо сделал последний глоток чая и поспешил за ним. На парковке я совсем другими глазами посмотрел на путников, пьющих чай в комфорте и уединении своих автомобилей. Теперь они представлялись мне верхом благоразумия.

Когда я догнал Саймона, он уже сидел за рулем, и двигатель работал.

— Ты прекрасно знал, что тебя ждет внутри, — бросил я, забираясь внутрь. — Честно говоря, иногда мне кажется, что ты нарочно нарываешься на неприятности, просто чтобы был повод поругаться.

— Я что ли виноват в их преступной некомпетентности? — взревел он. — Это я нарочно, да?

— Уймись, ты понимаешь, что я имею в виду, — проворчал я. — Это трущобы, Саймон.

Он включил передачу, и мы вылетели с парковки на автостраду.

Саймон заговорил только через несколько минут. Он просто готовился к одной из своих гневных тирад. Мне были знакомы признаки и, судя по тому, как он вцепился в руль, шторм обещал быть не шуточным. Воздух в машине буквально дрожал от его сдерживаемой ярости. Я приготовилась к взрыву.

— Мы, конечно, обречены, — медленно произнес он, тщательно подбирая каждое слово, словно камень для рогатки. — Обречены, как крысы в бочке с дождевой водой.

— Пожалуйста, избавь меня от своих нотаций.

— Ты знаешь, — спросил он, словно говорил не с историком, — что, когда Константин Великий выиграл битву у Мульвийского моста в 312 году, он решил поставить триумфальную арку в ознаменование своей великой победы?

— Послушай, нам обязательно вдаваться в подробности?

— Тем не менее, он это сделал. Только никак не мог найти художника, достойного великого проекта. Он объездил всю Римскую империю, но так и не смог найти ни одного скульптора, который мог бы создать хотя бы наполовину приемлемый боевой фриз или статую победы. Тогда Константин приказал своим каменщикам снять статуи с других арок и поместить их на свою. Просто художники его времени не справлялись с поставленной задачей.

— Как скажешь, — проворчал я.

— Это правда, — настаивал он. — Гиббон считал это поворотным моментом римской истории, началом упадка. И с тех пор вся западная цивилизация покатилась под откос. Посмотри вокруг, возьми спорт, например. Всё, вершина. Конец линии. Капут! Мы обречены.

— Ну, хватит уже… — взмолился я, но это была попытка прикрыться бумажным зонтиком от урагана.

— Обречены, — повторил он, словно пешечное ядро выплюнул. — На наши несчастные головы с колыбели словно заклятие наложено. Ты американец, Льюис; вам, должно быть, заметно, — это заложено в нашем поведении. Мы, британцы, — обреченная раса.

— Однако, судя по твоему виду, с тобой все в порядке. Ты выживешь.

— Ты в самом деле так считаешь? Посмотри на нашу внешность: волосы у нас слабые и жирные, кожа пятнистая, плоть бледная и шелушится, носы уродливые. Подбородки покатые, щеки надуты и животы тоже; сутулые, сгорбленные, кривоногие, помятые и неопрятные. Глаза слабые, зубы кривые, дыхание плохое. Англичане мрачные, подавленные, анемичные и бледные.

— Тебе легко говорить, — заметил я. У Саймона не наблюдалось ни одного из перечисленных им физических недостатков. Так что его слова воспринимались как дым без огня или шляпа без кролика. Как и ожидалось, он никак не отреагировал на мое замечание.

— Как нам выживать? Ха! Сам воздух ядовит. Вода тоже ядовитая. А еда — это вообще отрава! Сам посуди! Ты же знаешь, что происходит с едой. Коварные дельцы производят все в массовых количествах на фабриках по производству сальмонеллы. Чего они хотят? Понятно же! Заразить как можно больше потребителей и драть с них деньги за право быть отравленными, а потом сдать их Национальному здравоохранению, а уж те в свою очередь обеспечат им анонимное захоронение.

А если кому-то повезет чудом остаться в живых после приема такой пищи, нас наверняка погубит наше подлое существование. Посмотри на нас! Мы бредем, оцепеневшие и контуженные, через мрачные, заразные города, дышим ядовитым воздухом, отравленным устаревшими заводами, бережно несем жалкие пластиковые пакеты с токсичным мясом и канцерогенными овощами. Чертовы богатеи копят деньги на оффшорных счетах, свободных от налогов, а остальные тем временем бредут по голым улицам по колено в собачьих экскрементах, чтобы провести часы в душных офисах и мастерских. И зачем? Только для того, чтобы получить средства, на которые можно купить корку лежалого сыра и банку консервированных бобов, заплатив нашим презренным недооцененный фунтом.

Понаблюдай за любой улицей в любом городе! Ты увидишь, как мы мрачно передвигаемся из одного ненавистного элитного бутика в другой, тратим целые состояния на отвратительную дизайнерскую одежду не нашего размера, покупаем серые картонные туфли, сделанные рабами в ГУЛАГе, и регулярно подвергаемся насилию со стороны тупых продавщиц с синей тушью и куриными ногами. Нас гнетут маркетинговые силы, которых мы не понимаем, мы покупаем сложную корейскую технику, которая нам не нужна, платим за нее пластиковыми карточками с голограммами от самодовольных, прыщавых младших менеджеров по продажам в желтых галстуках и слишком узких брюках, которым не терпится помчаться в ближайший паб, чтобы выпить пинту водянистого пива и поглазеть на секретарш в черных кожаных мини-юбках и прозрачных блузках.

Это Саймон только разогревался. Его ужасы громоздились друг на друга. Дальше выяснилось, что все дело в туннеле под Ла-Маншем, пейзажах, заваленных евромусором, жертвах французской моды, кислотных дождях, мрачных бельгийцах, ираноязычных студентах, угрюмых мужиках, пьющих Heineken, футбольных фанатах, дырах в озоновом слое, итальянских плейбоях и южноамериканских наркобаронах, а еще в швейцарских банках, золотых картах AmEx и парниковом эффекте, и так далее, и тому подобное.

Саймон ухватился за руль обеими руками и для выразительности нажал на педаль газа, покачивая головой в такт своим словам и время от времени поглядывая на меня искоса, чтобы убедиться, что я все еще слушаю. А я выжидал момент, чтобы бросить гаечный ключ в его быстро вращающийся механизм апокалипсиса.

— У нас нет места, которое мы могли бы назвать по-настоящему своим, зато у нас есть холодный «Гиннесс» в банках, загадочные кофеварки Braun, шикарные толстовки Benetton, изящные кроссовки Nike, позолоченные перьевые ручки Mont Blanc, и факсы Canon, а еще Рено, и Порше, и Мерседес, и Саабы, и Фиаты, и Лады, и Хюндаи, обувь от Живанши, духи от Шанель, полеты на Аэрофлоте, квартиры на Коста-дель-Соль, и Piat D'Or, и Viva Espaсa, и Sony, и Yamaha, и Suzuki, и Honda, и Hitachi, и Toshiba, и Кавасаки, и Ниссан, и Минолта, и Панасоник, и Мицу-чертовы-биши!

Нам оно надо? — риторически вопросил он. — Да зачем? Мы и глазом не моргнем. Мы развиваем одну сидячую мышцу. Сидим, завороженные, перед Всемогущей Трубой, убаюканные фальшивой Нирваной, отупляющим сочетанием пагубной банальности и болтовни, а тем временем вредные катодные лучи превращают наши здоровые серые клетки в холодец!

С точки зрения ораторского искусства, это была одна из лучших попыток Саймона. Но его скорбные литании могли продолжаться до бесконечности, и я начал уставать. Он остановился, чтобы перевести дух, и я воспользовался шансом.

— Если ты так несчастлив, — сказал я, бросаясь в иссушающий поток его перечислений, — почему ты все еще здесь?

Как ни странно, это его остановило. Он повернулся ко мне лицом.

— Что ты сказал?

— Ты прекрасно слышал. Если ты так несчастен, и если все так плохо, чего ты здесь торчишь? Можешь ведь отправиться куда угодно.

Саймон улыбнулся своей тонкой, высокомерной улыбкой.

— Покажи мне место, где лучше, — бросил он вызов, — и я тут же туда отправлюсь.

Навскидку я не смог придумать ни одного места, подходящего для Саймона. Можно, конечно, было бы предложить Штаты, но там свирепствовали те же демоны, что наводнили Британию. В последний свой приезд домой я едва узнал родные места — все изменилось. Даже в моем маленьком городке в центре Америки практически исчезло чувство общности, его сожрали хищные корпорации и слепая зависимость горожан от нужд экономики и ненасытного потребительства. «Возможно, у нас больше не будет парада Четвертого июля на Мейн-стрит или рождественских гимнов в парке, — сказал тогда мой отец, — но у нас точно есть «Макдональдс», «Пицца Хат», «Кентукки Фрайд Чикен» и мини-маркет «Уолл-Март». Торговый центр, открытый двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю!»

Таков был мир: жадный, мрачный и ужасный. Так было повсюду, куда ни глянь. Поэтому я повернулся к Саймону, посмотрел ему в глаза и бросил вызов.

— Значит, ты хочешь сказать, что если бы нашел место, которое тебя устраивает, ты бы отправился туда?

— С быстротой выстрела!

— Ха! — Я злорадствовал. — Да никуда бы ты не двинулся! Я же тебя знаю, Саймон, ты нигде не будешь счастлив, если не будешь ощущать себя несчастным.

— Да неужели?

— Правда, Саймон. Попади ты в такое место, где все идеально, ты впал бы в депрессию. На самом деле вещи нравятся тебе такими, какие они есть.

— Что ж, весьма благодарен, доктор Фрейд, — прорычал Саймон. — Ценю ваш анализ. — Он опять придавил педаль газа.

Я продолжал развивать свою точку зрения.

— Признайся, Саймон: ты сам паршивый пес, и тебе это нравится. Ты знаток страданий, всяких там знаков судьбы! Давай! Чем хуже обстоят дела, тем больше тебе это по вкусу. Ты предпочитаешь декаданс, наслаждаешься упадком, упиваешься гнилью.

— Эй, осторожно, — неожиданно тихо ответил он. — А то однажды я могу тебя удивить, друг мой.

Глава 3. ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Я надеялся увидеть Лох-Несс. Но я ничего не увидел, кроме собственного отражения в запотевшем стекле машины: лицо, мрачно подсвеченное приборной панелью. На улице было темно. И поздно. Я был голоден, устал, мне было скучно и не терпелось поскорее приехать хоть куда-нибудь. Так что я просто молча клял себя за то, что позволил втравить себя в эту авантюру.

То, что я сказал о Саймоне, по сути, было правдой. Он продолжал длинную линию маниакально-депрессивных людей, страдающих манией величия. Тем не менее, я не по правде надеялся избавиться от него. Конечно, его нытье было чем-то вроде запоя. Но мой импровизированный психоанализ привел только к тяжелой напряженной тишине в машине. Саймон впал в угрюмую замкнутость, и следующие семь часов только односложно ворчал. Тем не менее я выполнял свои навигационные обязанности, не обращая внимания на его бурчание.

Карта, развернутая у меня на коленях, утверждала, что мы находимся к югу от Инвернесса. Мы ехали по автомагистрали А82, приближаясь к деревне Лоченд. Узкая ложбина знаменитого озера с чудовищем лежала в сотне ярдов справа. Но в темноте ничего нельзя было разглядеть.

— Скоро должны показаться огни, — сказал я. — Три или четыре мили.

Я все еще склонялся над картой, когда Саймон заорал «Ад меня побери!» и так дал по тормозам, что меня швырнуло вперед. Я стукнулся головой о лобовое стекло. Машину занесло на сухой дороге, и она остановилась.

— Ты видел?! — воскликнул Саймон. — Ты видел это?

— Ничего я не видел, — недовольно ответил я, потирая ушибленное место.

В тусклом свете приборной панели глаза Саймона дико блестели. Он включил заднюю передачу, и отвел машину назад.

— Это было как раз то, о чем говорили!

— Господи! О чем говорили и кто?

— Ну, то самое мифическое существо, — пробормотал он, вывернув шею, чтобы видеть дорогу сзади. Голос его незнакомо дрожал, руки тоже дрожали.

Мифическое существо… это уже что-то конкретное. Я тоже выгнул шею, но ничего не увидел.

— Что, черт побери, ты имеешь в виду под мифическим существом?

— Да как я тебе объясню, Льюис! — воскликнул он с истерическими нотками в голосе. — Так ты видел или нет?

— Ладно, ладно, успокойся. Я тебе верю. — Похоже он слишком долго пробыл за рулем. — Если там что-то и было, то теперь этого нет. — Я начал поворачиваться обратно и тут краем глаза заметил, как в белом свете задних фонарей мелькнул торс мужчины. Вернее, верхняя часть бедра, нижняя часть живота и часть руки. Все это промелькнуло и скрылось. Судя по пропорциям, тело должно было быть огромным. Я судил только по листьям деревьев, на фоне которых мне привиделась фигура. Но впечатление было сильным.

— Там! — торжествующе заорал Саймон. — Вон оно снова! — Он рванул ручку двери, вылетел из машины и побежал по дороге назад.

— Саймон! Вернись! — Я зря старался. Даже звука его шагов уже не было слышно. — Саймон?

Перегнувшись через спинку сиденья, я таращился в заднее окно. Кроме нескольких футов асфальта я ничего не видел, да и те видел лишь потому, что горели задние огни. Двигатель тихо урчал, и через распахнутую дверь машины доносился шелест ветра в соснах. Он напоминал шипение гигантских змей.

Я продолжал смотреть назад и вскоре заметил быстрое движение. Мгновение спустя в поле зрения появилось лицо Саймона. Он скользнул в машину, захлопнул дверь и зачем-то заблокировал. Потом положил руки на руль и остался в этой позе.

— Ну и что ты видел?

— Ты тоже видел, Льюис. Я знаю, что видел. — Он полностью развернулся ко мне. Мне еще не приходилось видеть его таким взволнованным.

— Послушай, я мало что заметил. Не могу с уверенностью сказать, что именно видел. Давай просто уедем отсюда, ладно?

— Попробуй все же описать, — странно напряженным голосом произнес он.

— Я же тебе говорю, не знаю, что я видел…

— Да говори же! — Он в досаде стукнул по рулю.

— Ладно. Думаю, это был мужчина. Похоже на мужчину. Я видел только ногу и руку, но думаю, что это все-таки был человек.

— Какого цвета?

— Да почем мне знать, какого он цвета! — взорвался я. — Темно же! Не разглядел…

— Какого цвета? — холодным и резким тоном повторил Саймон.

— По-моему, зеленого. Парень, наверное, одет был во что-то зеленое… лохмотья какие-то…

Саймон медленно выдохнул.

— Точно. Зеленый. Значит, и ты видел.

— Подожди, о чем мы говорим? — Желудок у меня нехорошо шевельнулся.

— Огромный человек, — тихо ответил он. — Минимум восьми футов ростом.

— Ну да, и одет в рваное зеленое пальто.

— Нет. — Саймон решительно помотал головой. — Никакое не пальто.

— А что же тогда? — Помимо моего желания вопрос прозвучал слишком напряженно.

— Листья. {Зеленый человек в древней ирландской традиции — символ взаимозависимости человека и природы, а также символ возрождения.}

Да. Он тоже заметил листья.

Мы остановились на круглосуточной заправке недалеко от Инвернесса. Часы на приборной панели показывали 2:47 ночи. Если не считать остановки в Карлайле, где нам удалось перехватить по паре сэндвичей, мы провели в дороге уже одиннадцать часов. Саймон настаивал на том, чтобы ехать дальше, тогда к рассвету мы будем, как он выразился, «на месте».

Я чистил лобовое стекло от налипших насекомых, а Саймон не отрывал глаз от счетчика автомата. Он оплатил счет и вернулся к машине с двумя стаканчиками «Нескафе».

— Выпей, — сказал он, сунув один из них мне в руку.

Мы стояли в ярком свете люминесцентных ламп над головой, пили кофе и смотрели друг на друга. Через минуту я спросил:

— Ну и что скажешь? Или я сам скажу.

Саймон холодно посмотрел на меня и вежливо приподнял бровь — еще одна из его маленьких хитростей.

— Что ты там такое орал? — мне не хотелось говорить грубо, но я все еще нервничал. Саймон, похоже, справился лучше.

— Что такое мы видели там, на дороге? — Я махнул рукой в сторону шоссе позади.

— Садись в машину, — ответил он.

— Никуда я не сяду, пока…

— Заткнись, Льюис! — прошипел он. — Не здесь. Садись в машину, там поговорим.

Я оглянулся на дверь автосервиса. Служитель стоял на пороге и наблюдал за нами. Не знаю, что он слышал. Я нырнул в машину и захлопнул дверцу. Саймон включил зажигание, и мы выехали на дорогу.

— Ну вот, мы в машине, — сказал я. — Говори.

— А что бы ты хотел от меня услышать?

— Расскажи, что мы такое, по-твоему, видели?

— Но ты же и сам видел, разве нет?

— Мне интересно, что ты скажешь, — настаивал я. — Для протокола.

Саймон вздохнул.

— Ну разве что для протокола… Думаю, мы видели того, кого раньше называли Зеленым Человеком. — Он отпил кофе. — Доволен?

— И всё?

— А что еще, Льюис? Мы видели большого зелёного человека. Ты и я — мы оба. Я, правда, не знаю, что еще сказать.

— Ну, например, что это невозможно. Ведь это и в самом деле невозможно. Не бывает людей, одетых в дубовые листья, нет и никогда не было. А раз так, значит, Зеленого Человека не существует. Его образ дошел к нам из античных суеверий и легенд, не имеющих под собой реальной основы. Мы просто устали от дороги, и потому видели то, чего нет.

— Все, что хочешь, лишь бы доставить тебе удовольствие. Но я видел то, что видел. Объясняй, как хочешь.

— Но я не могу объяснить.

— Так тебя именно это волнует?

— И это тоже.

— Но зачем тебе вообще какие-то объяснения?

— Извини, но я думаю, что для любой здравомыслящий человек хотя бы одной ногой должен стоять в реальном мире.

Он засмеялся, некоторым образом сняв напряжение.

— Значит, по-твоему, если человек видит что-то, чего не может объяснить, он сумасшедший, так?

— Не совсем.

У Саймона была мерзкая привычка навязывать мне какие-то дикие выводы.

— Что ж, тебе придется с этим смириться, приятель.

— И все? Это все, что ты можешь сказать?

— Все, пока мы не придумаем что-нибудь получше.

Мы подъехали к перекрестку трех дорог.

— Нам сюда, — показал я рукой. — Вот по этой дороге в Нэрн.

Саймон свернул на восточную дорогу, миновал город, отъехал немного подальше, свернул на обочину, выключил двигатель и отстегнул ремень безопасности.

— Ты что делаешь?

— Спать собираюсь. Я устал. Можно подремать и успеть на ферму до восхода солнца. — Он откинул сидение, лег и закрыл глаза. Через мгновение он уже крепко спал.

Я растерянно понаблюдал за ним, думая про себя: «Саймон Ронсон, во что ты нас впутал?»

Глава 4. У ЗАПАДНОЙ ДВЕРИ

Разбудил меня хриплый рев. Саймон немилосердно храпел на сиденье рядом со мной. Солнце вставало из-за восточных холмов. По случаю раннего утра движение на дороге было оживленным. Часы на приборной панели показывали 6:42. Я толкнул Саймона.

— Эй, проснись. Мы проспали.

— Хм? — Он как-то неохотно пошевелился.

— Холодно. Включи обогрев.

Он сел и включил зажигание.

— Почему ты меня не разбудил?

— А я что сделал?

— Опоздаем. — Он потер глаза ладонями, посмотрел в зеркало заднего вида и быстро выехал на дорогу.

— Что ты имеешь в виду? Солнце еще даже не взошло. А нам осталось всего несколько миль. Скоро приедем.

— Я планировал попасть туда до восхода, — категорическим тоном заявил Саймон. — Не после.

— Какая разница?

Саймон презрительно посмотрел на меня.

— Ты же кельтолог. — Наверное, он считал, что дал исчерпывающее объяснение.

Я подумал.

— А-а, время-между-временами — ты об этом говоришь? — Не ожидал, что Саймон знает древние кельтские предания. — Так мы поэтому так торопились? — Он не ответил. Ну, раз молчит, значит, согласен. — Слушай, если мы из-за этого полстраны проехали, то забудь об этом. Время-между-временами — это всего лишь народное суеверие, даже, скорее, поэтический прием. Нет ничего такого.

— Точно так же, как зубров не существует?

Никаких зубров не существует! И Зеленых Людей тоже, мог бы я добавить, но поберег дыхание. Что толку спорить в такую рань?

— Эксцентричные журналисты напридумывали черт знает что!

— Ну вот мы и здесь, чтобы определить, насколько они неправы. — Саймон лукаво улыбнулся, глядя на дорогу. Мы проезжали какую-то деревню и направлялись на восток по автомагистрали А96 из Инвернесса. Последний знак, попавшийся по дороге, обещал, что Нэрн находится всего в дюжине миль впереди.

Я нагнулся и пошарил по полу, разыскивая атлас. Нашел там, где я его уронил вчера вечером, и открыл нужную страницу. Упомянутой фермы на карте не было, но была ближайшая деревня — крошечная деревушка под названием Крейгимор на извилистой дороге, проходящей через то, что оптимистично называлось Дарнауэйским лесом. Уж что там осталось от этого предполагаемого леса, — один-два холма с гниющими пнями и придорожной площадкой для пикника.

— Здесь нет фермы Карнвуд, — сообщил я, внимательно изучив карту. Саймон ворчанием поблагодарил меня за ценную информацию. Вдохновленный его поддержкой, я продолжил: — В любом случае, до B9007 от Нэрна семь миль. А оттуда до фермы, наверное, еще две-три мили минимум.

Саймон опять поблагодарил меня еще одним красноречивым ворчанием и придавил педаль газа. Холмистая сельская местность неслась мимо как в тумане. Ну, почему — как? За окнами машины действительно сгущался туман. Он укрыл землю, видимость упала до тысячи ярдов или около того, а восходящее солнце превратилось в призрачный кроваво-красный диск.

Шотландия — странное место. Не видел я никакой особой привлекательности, которую столько здравомыслящих людей приписывали этой унылой, продуваемой ветрами грязной каменистой местности. Болота перемежались озерами, но сырость исходила и от одних, и от других. И холодно. По мне, так лучше Коста Дель Соль в любое время года. А еще лучше — дайте мне Французскую Ривьеру и заберите все остальное. Я полагал, что если невозможно вырастить приличный винный виноград в шаговой доступности от пляжа, ничего такая земля не стоит.

Саймон вывел меня из задумчивости импровизированной декламацией, столь же поразительной, сколь и спонтанной. Не отрывая глаз от дороги, он произнес:

Я певец на заре веков,

Я стою у двери на Запад.

Сто и пятьдесят воинов у меня за спиной,

Их имена восхваляются в залах вождей;

Великие лорды спешат исполнить мои приказы.

В моих жилах течет королевская кровь,

Я горжусь своим родством,

За что же меня презирать?

Истина на моем языке,

Мудростью дышит моя речь; но люди не слышат меня.

Я певец на заре веков,

Я стою у двери на Запад.

Гром меня разрази! Вот так живешь несколько лет с кем-то и думаешь, что знаешь его…

— Откуда ты это взял? — спросил я, с изумлением воззрившись на Саймона.

— Нравится? — Он ухмыльнулся.

— Само собой, — признал я. — Но откуда ты это взял?

— Понятия не имею, — ответил Саймон. — Наткнулся где-то в книге. Ну, знаешь, как бывает…

Да знаю, конечно! Саймон все-таки ученый, но, если мне память не изменяет, я уже несколько месяцев не видел его за книгой

— Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Может, ты меня просветишь, — на этот раз в голосе его не было ни малейшего намека на издевку. — По-моему, это больше по твоей части.

— Саймон, что вообще происходит? Сначала эта туша вымершего быка, потом ты заботишься о времени между временами; а теперь цитируешь кельтские загадки. В чем дело?

— Просто к слову пришлось, — он пожал плечами. — Понимаешь, восход солнца, холмы, Шотландия…

Конечно, я хотел выжать из него побольше, но что толку говорить с устрицей, когда она уже закрыла створки? Поэтому я сменил тему.

— А как насчет завтрака?

Саймон промолчал. Казалось, он настолько поглощен дорогой, что не хочет отвлекаться.

— Так как насчет того, чтобы остановиться в Нэрне и перекусить?

Мы не стали останавливаться в Нэрне. Наоборот, мы настолько быстро миновали город, будто Саймон участвовал в гонках.

— Да не гони ты так! — вскричал я, глядя на приборную панель. Но Саймон только перешел на пониженную передачу и поехал дальше.

Из Нэрна мы выехали на дорогу А939, и почти в буквальном смысле полетели над холмами.

К счастью, дорога была в порядке. Она разворачивалась сплошной петляющей лентой, и мы неслись по ней с приличной скоростью. Сразу за рекой Финдхорн указатель пообещал деревню Фернесс. Она располагалась на пересечении автомагистралей A939 и B9007.

— Нам сюда, — сказал я Саймону. — Поворачивай направо.

Дорога B9007 оказалась узкой асфальтированной тропой вдоль долины Финдхорн и единственным путем к остаткам леса Дарнауэй, который, к моему удивлению, все же уцелел. То есть мы видели холмы, густо покрытые высокими соснами, утренний туман, клубящийся среди деревьев, и маленькие ручейки, стекающие к реке внизу. Через милю мы достигли крошечной деревни под названием Миллс-оф-Эйрдри.

Я достаточно знал гэльский язык, чтобы понять: что слово «Эйрдри» — сокращение древнего кельтского Aird Righ, что значит «Верховный король». Ничего странного: у короля была мельница на реке; странно другое, что он в конце концов стал Верховным королем. В древности этот титул носили Истинные короли, но в Шотландии он применялся редко.

Сама деревня была небольшой: просто широкий участок дороги с гостиницей и почтовым отделением, совмещенным с бакалейной лавкой и газетным киоском. Мы проехали еще милю и остановились перед поворотом на дорогу без опознавательных знаков. На перекрестке стоял обветшалый знак; на нем ярко-синим цветом было написано «Ферма Карнвуд» со стрелой, указывающей направление. Мы свернули налево и вскоре подъехали к каменному мосту. Пришлось еще раз пересечь Финдхорн. Теперь мы были в самом сердце Дарнауэя.

Ферма Карнвуд располагалась на равнине между двумя широкими лесистыми холмами. Аккуратный просторный дом выглядел вполне достойно. Но в то же время несколько… заброшенным что ли. Просто не видно было явных следов человеческой деятельности. И это странно, потому что здания, поля и руины старой, поросшей мхом каменной башни рядом с фермерским домом говорили о непрерывной деятельности многих поколений.

— Ну, — сказал Саймон, — вот мы и прибыли. — Он вел машину очень медленно, а теперь и вовсе остановился на обочине. Серый каменный дом и хозяйственные постройки замыкали дорогу, затененную деревьями. Ворота покрашены в черный цвет. На жестяном почтовом ящике белыми буквами было выведено имя «Грант».

— Ну и что? — поинтересовался я. — Просто посидим в машине или все-таки попробуем войти?

— Идем.

Он выключил двигатель и вытащил ключ из замка зажигания. Мы вышли и пошли к воротам.

— А здесь холодно, — сказал я, дрожа. Мое пончо осталось в машине. Саймон подергал ворота. Они оказались не заперты и легко открылись.

На полпути нас встретила огромная собака. Однако пес не залаял, а радостно побежал к нам, виляя хвостом. Он успел облизать мои руки прежде, чем я догадался убрать их в карманы. Саймон свистнул ему.

— Надо же, какое приветливое животное! Как думаешь, твой хозяин дома?

— Дома, — вместо пса ответил я. — Вон он выходит.

Из-за угла сарая вышел мужчина в бесформенной коричневой шляпе, черном пальто и зеленых резиновых сапогах. В одной руке он держал длинную палку, причем с таким видом, словно собирался ей воспользоваться.

— Доброе утро, сэр, — обратился к нему Саймон, включая знаменитые чары Ронсона. — Хорошее место у вас здесь.

— Утро, — буркнул фермер, даже не подумав улыбнуться. Но и палку не поднял. Я воспринял это как хороший знак.

— Мы приехали из Оксфорда, — сообщил Саймон, как будто это что-то объясняло.

— Далеко. — Фермер слегка покачал головой. Очевидно, Оксфорд плохо совмещался с его представлениями о географии. — Зверушку хотите посмотреть?

Я было подумал, что он имел в виду собаку, и хотел ответить, что это удовольствие мы уже получили, но тут Саймон неожиданно серьезно сказал:

— Верно. Если нетрудно, конечно. Я не хотел бы вас затруднять.

Это же надо! «Если нетрудно!» Мы в дороге день и ночь, собирались специально посмотреть на этого зубра, а ему, видите ли, не хочется затруднять хозяина!

— Да какие уж тут затруднения, — кивнул фермер. — Идемте.

Он повел нас за сарай на небольшое поле. Заиндевевшая трава похрустывала под ногами, словно мы шли по яичной скорлупе. Я огляделся в поисках каких-либо следов злосчастного реликта ледникового периода, но ничего не увидел.

Вскоре мы остановились, и фермер ткнул своей палкой в землю.

— Вот здесь он упал, — сказал он. — Вон трава примята.

Я ничего такого не видел. Вообще ничего.

— Где? — тупо спросил я.

Видимо, от разочарования мой вопрос прозвучал резковато.

Фермер спокойно посмотрел на меня — примерно так же он смотрел бы на деревенского дурачка: в его глазах я прочем смесь жалости и веселья в равных долях.

— То есть вы разочарованы, что его здесь нет?

— Да я вижу, что нет, но… И куда оно подевалось? — Мне совсем не хотелось грубить этому человеку.

Похоже, ему было наплевать, что мы проехали чуть не миллион миль лишь бы посмотреть на голый участок пустого поля.

— Они вчера днем его забрали, — ответил фермер.

Саймон присел и коснулся рукой примятой травы.

— И кто же это был? — как-то лениво спросил он. — Вы меня извините, что я интересуюсь…

— Да я не против, — ухмыльнулся фермер. — Это были люди из университета.

— Из какого еще университета? — наверное, слишком агрессивно спросил я.

— Из Эдинбурга, само собой, — ответил фермер, как будто на всей планете существовало только одно высшее учебное заведение. — Археологи. У них был фургончик, трейлер и все такое.

Саймон вернул наше расследование в нужное русло.

— Вчера днём, говорите? А в какое время, примерно?

— В четверть пятого. Я как раз собрался чай пить, когда они пришли, — сказал фермер, присев на корточки рядом с Саймоном, и помахал палкой над несуществующим телом. — Вот тут оно упало. Наверное, на бок перевернулось. — Он постучал палкой по земле. — Они много фотографировали и все такое. Сказали, что потом еще кто-то подъедет, и хорошо бы написать все это на бумаге.

— Правильно сказали, — подтвердил Саймон. — Мы приехали, как только смогли.

— Слушайте, у вас тут поблизости нет каменной пирамиды? — спросил я. — Ну, такая куча камней…

— Пирамида? — удивился фермер. — Хотите на пирамиду посмотреть?

Саймон посмотрел на меня и нарочито вздохнул, а потом обратился к фермеру:

— Так куда ребята забрали труп?

— Сказали, «в лабораторию». — Фермер пожал плечами. — Ведь их туда возят? Тесты там, и все такое. Ну, то, что они делают. — Он покачал головой, явно показывая, что это не его ума дело. — Завтракать будете?

— Да, — поспешно сказал я.

— Нет, — тут же сказал Саймон, бросив на меня угрожающий взгляд. — Не будем доставлять вам проблемы. Если не возражаете, мы бы хотели задать еще несколько вопросов, а потом поедем. Итак, когда вы заметили зверя на своем поле?

Фермер взглянул на небо. Солнце поднялось над холмами, разгоняя туман.

— Да какие там проблемы! Мне же не трудно, — сказал он.

— Спасибо, — поблагодарил Саймон, используя одну из самых обаятельных своих улыбок. — Спасибо за предложение.

— Ну, может, хоть кофе выпьете? — Фермер засунул руки в карманы.

Саймон медленно поднялся.

— Только если это действительно не проблема. Мы не хотели бы отнимать у вас слишком много времени, — сказал он. — Я же понимаю, что для вас эти вторжения хлопотны.

Фермер улыбнулся.

— Мораг все равно собиралась пить кофе. Идемте. — Он протянул руку. — Меня зовут Грант, Роберт Грант.

— Я Саймон Ронсон, — представился Саймон, пожимая руку фермеру. — А это мой коллега Льюис Гиллис.

Я пожал руку фермеру, и, соблюдая ритуал, мы зашагали в ногу с хозяином. Перед домом, чуть отстав, Саймон схватил меня за руку.

— Нельзя так подходить к этим людям, — шепнул он.

— Да почему? Он же сам предложил. А я есть хочу.

Саймон нахмурился.

— Конечно, предложил — а ты чего ждал? Но ты должен позволить им уговорить себя.

«Как скажешь, Кемо Сабе. Это твое шоу. {Ке-мо са-би — термин, используемый вымышленным индейским приятелем Тонто в качестве «индейского» имени Одинокого рейнджера в радиопрограмме и телешоу «Американский одинокий рейнджер».}

— Не облажайся опять, — прошипел Саймон. — Я тебя предупредил.

— Господи! Да ладно.

Вслед за фермером мы зашли в дом и подождали, пока он снимет пальто. Его жена Мораг встретила нас на кухне, где, как и предсказывал фермер, она разливала кофе.

— Эти парни из Оксфорда, — сказал ей фермер. Он сказал это с таким выражением, словно мы всю дорогу прыгали на одной ноге.

— Оксфорд, верно? — На жену название города произвело явно большее впечатление, чем на мужа. — Садитесь, садитесь. Чего стоять? Каша горячая. Как насчет яичницы?

Я уже готов был согласиться, но Саймон опередил меня.

— Не стоит беспокоиться, — мягко произнес он, — нам достаточно кофе. Спасибо огромное.

Фермер пододвинул к столу еще два стула.

— Садитесь, — предложил он. Мы сели.

— Что это за еда — одно кофе! — Жена фермера фыркнула. — Никто не скажет, что ушел из-за моего стола голодным! — Она подбоченилась. — Если вы, конечно, не против поесть на кухне…

— Благодарю за вашу доброту, — с обезоруживающей улыбкой сказал Саймон. — А ваша кухня просто великолепна! — Я помнил, как с помощью этой улыбки он побеждал самых неприступных библиотекарей и официанток. Некоторые почему-то считали ее неотразимой.

Через минуту мы уже ели горячую густую кашу. За ней последовали яйца, тосты с домашним вареньем из крыжовника, щедро нарезанный деревенский бекон, домашний сыр и овсяные лепешки.

Мораг восседала во главе стола и выглядела очень довольной. И только когда посуду убрали, разговор снова зашел о пресловутом зубре.

— Знаете, выглядело это довольно странно, — задумчиво произнес фермер, глядя на кружку с кофе у себя в руке. — Я проходил по полю пять минут назад и там не было ни следа этого здоровенного быка.

Саймон сочувственно кивнул.

— Для вас его появление было совершенно неожиданным…

Фермер кивнул. Вмешалась его жена:

— Так ведь это еще не все! Расскажи им о копье, Роберт.

— Копье? — Саймон хищно подался вперед. — Про копье никто ничего не говорил. В статьях о копье не было ни слова!

Фермер хитровато улыбнулся.

— Ваша правда. О копье я им ничего не сказал.

— Чего не сказали? Кому? — спросил я.

— Зверя на моем поле убили копьем, — суховато проговорил фермер Роберт. — Он повернулся к жене и кивнул. Мораг тут же подошла к маленькому укромному уголку рядом с большой печью и достала тонкое ясеневое древко с листовидным наконечником, примотанным к древку сыромятной кожей. Лезвие, сыромятная кожа и деревянное древко обильно пятнали красновато-коричневые пятна, похожие на кровь.

Она подошла и положила древнее оружие на стол. Я протянул руку.

— Можно?

По кивку мужа она отдала его мне, и я взял копье в руки. Оно прилично весило — прочное, хорошо сделанное оружие. Я повертел его, внимательно изучив, от рукояти до лезвия. Древко было гладко оструганным. Лезвие под слоем засохшей крови отточено до бритвенной остроты. А еще его украшал самый замысловатый узор из завитков, какой только можно себе представить; вся поверхность лезвия до самых краев была покрыта этими переплетенными завитками.

Меня охватило странное чувство, пока я держал копье. Мне казалось, что я знаю это оружие, как будто я держал его раньше, и как будто держать его сейчас было тем самым действием, которого от меня кто-то ждал. Я чувствовал незнакомое чувство завершенности, связи…

Глупо с моей стороны. Конечно, я видел такие копья раньше, много раз — на бесчисленных фотографиях, видел и в музеях — и знал его достаточно хорошо, чтобы уверенно идентифицировать: железный век, кельтская культура Ла-Тина, седьмой-пятый века до нашей эры. В Британском музее сотни, если не тысячи артефактов железного века. Я даже держал в руках несколько из них в исследовательском отделе музея Эшмола в Оксфорде. Единственное различие, которое я мог видеть между этим и покрытыми ржавчиной реликвиями, заключалось в том, что оружие, которое я держал в руках, выглядело так, будто его сделали вчера.

Глава 5. ПИРАМИДА

— Это же все розыгрыш! Мистификация! А ты, как дурак, повелся на это. Могу поспорить, они сейчас над нами потешаются. Обманули горожан с помощью трюка с исчезающим зубром. Какие мы умные! Какая отличная шутка! Ха! Ха! Ха!

Саймон не отвечал. Он включил передачу, и машина плавно выкатилась на дорогу.

— Ты не веришь Роберту и Мораг?

— Я так и не увидел никаких вымерших зверей. А ты видел? Нет? Надо же, какой сюрприз!

— Ты видел фотографию в газете.

— Да там просто тряпка лежала! Дали ему сотню, чтобы принес тряпку и попозировал на ее фоне, и еще сотню, чтобы держал язык за зубами! Не видел я никаких зубров! А почему не видел? Да потому, что их никогда и не было!

— А что ты скажешь о копье железного века?

— Грант сам все придумал, чтобы история выглядела правдоподобной. Да я тебе в мастерской сколько угодно таких сделаю!

— Ты и вправду так думаешь?

— Да ради бога, Саймон! Очнись! Нас провели самым примитивным образом. Бросай это дело и поедем домой.

Он повернул голову и спокойно посмотрел на меня.

— Это не ты спрашивал о пирамиде из камней? — спокойно спросил он. — Мне бы и в голову не пришло.

— Ну ладно. Спрашивал. И что теперь?

— Значит, это была твоя идея. Я бы хотел на нее взглянуть. — Он переключил передачу, и мы помчались вперед.

— Ну мало ли о чем я спрашивал! — взмолился я. — Нечего там смотреть! Девять часов утра. Если мы поедем прямо сейчас, будем в Оксфорде уже вечером.

— Тут недалеко. Меньше мили вверх по дороге, — заметил Саймон. — Заедем, посмотрим, и обратно. Годится?

— Обещаешь?

— Да, — кивнул он.

— Врешь! Ты же не собираешься домой.

Он тихо посмеялся.

— Чего ты хочешь, Льюис?

— Я хочу домой!

Саймон снял правую руку с руля и показал на атлас.

— Взгляни, ты сможешь найти эту штуку из камней на карте?

Я достал атлас и быстро просмотрел страницу.

— Нету здесь ничего!

А ведь это я во всем виноват! О пирамиде из камней действительно вспомнил я, когда мы сидели на кухне Гранта, и голова была забита копьями железного века, вымершими зубрами и тому подобной ерундой. Вот я и спросил: «А тут поблизости нет пирамиды из камней?»

— Есть, конечно, — спокойно ответил фермер. — И довольно близко. Раньше эти земли относились к большому поместью, но бабушка продала часть камней. Раньше не продавала. Муж у нее был суеверным.

Он рассказал, как найти пирамиду, и Саймон сразу решил посмотреть на нее, раз уж мы все равно здесь. Фермер одобрил его решение и даже предложил составить нам компанию, но Саймон напомнил, что в любой момент могут приехать люди из университета, чтобы расспросить его. Так что мы попрощались, пообещав заглядывать при случае, и тронулись в путь.

И вот теперь мы тащились к этой дурацкой пирамиде по одной из местных дорог, созданных как будто специально для лобовых столкновений. Однако на этот раз мы никого не встретили, и скоро оказались перед воротами, о которых упоминал Грант. Саймон остановил машину, и мы вышли.

— Это за полем, в долине. — Он махнул рукой вниз по склону холма в сторону деревьев, едва видневшихся за выгнутым полем.

Некоторое время мы постояли, озирая окрестности. Залаяла собака, и я обернулся на звук. Сзади к нам приближался человек с несколькими крупными собаками на поводках. Пока они были далеко, но даже издали я увидел, что все собаки были белыми.

— Кто-то идет.

— Наверное, кто-нибудь из соседей Гранта, — сказал Саймон.

— Возможно, нам лучше вернуться.

— С чего бы? Ему до нас нет дела. Идем.

Не мудрствуя лукаво, мы перелезли через ворота и быстро пошли через поле. Я шел с удовольствием, полной грудью вдыхая свежий воздух. На другом конце поля мы подошли к каменной стене, перелезли через нее и спустились по грязному склону в долину.

Да какая там долина! Просто расщелина между двумя холмами, глубокая и узкая. Среди корней голых деревьев бежал веселый ручеек. От него поднимался туман. Лощина выглядела прохладной и влажной. Прямо посреди возвышался конусовидный холм из камней, покрытых землей примерно девяти футов высотой и окружностью футов тридцать. Если бы не странный выступ в форме улья на западной стороне, конус можно было бы назвать идеальным.

— Откуда ты вообще взял эту пирамиду из камней? — спросил Саймон. Его голос в неподвижном воздухе лощины прозвучал неестественно мертво.

— Меня натолкнуло на эту мысль название «Ферма Карнвуд». Я подумал, что где-то неподалеку должна быть пирамида из камней, верно? — Я посмотрел на странное сооружение впереди. — Это оно и есть. Посмотрели, теперь пойдем, пока кто-нибудь не пришел. — Я вспомнил человека с собаками. Саймон проигнорировал мои слова и подошел ближе.

На северной стороне пирамиды рос куст остролиста, а на южной стороне — еще что-то. Землю покрывала короткая трава. Пахло заплесневелыми листьями и влажной землей. Недалеко опять послышался собачий лай.

— Совершенно не хочу, чтобы меня поймали тут за незаконное проникновение, — сказал я Саймону. Он не ответил, продолжая осмотр.

— А что вообще за история с этими пирамидами из камней? — спросил он, медленно обойдя странное сооружение.

— Да ничего, — сказал я. — Совершенно ничего.

— Ладно. Не прикидывайся. Мне в самом деле интересно.

Я глубоко вздохнул и сел на камень, пока Саймон совершал второй обход.

— Ну, хорошо, — начал я, — никто ничего не знает наверняка, но, по-видимому, люди строили такие штуки, чтобы отмечать какие-то вещи.

— Какие, например?

— Перекресток, колодец или родник, место, где произошло что-то важное.

— Ну а тут? Что тут такого?

С вершины холма опять залаяла собака. Я повернулся на звук и мне показалось, что за деревьями мелькнуло что-то белое.

— Так что такого важного они хотели отметить?

— Я почем знаю? Может, тут кто-то золото нашел, великана убил, чью-то жену похитили, а может, это связано с религией? Я же тебе сказал: точно никто не знает. Возможно, они просто хотели привести в порядок ландшафт, поэтому собрали камни и побросали их в кучу.

— Значит, пирамиды возводили не просто так, — заключил Саймон, продолжая медленно обходить пирамиду.

— Некоторые — да, — признал я. — Да какая разница? — Я услышал треск сломанной ветки где-то позади, обернулся на звук и опять заметил белый проблеск между темными стволами. — По-моему, кто-то идет. Давай-ка убираться отсюда.

— Интересно, а что там внутри?

— Кладов тут уж точно нет, если ты об этом. — Я сердито посмотрел на него.

Казалось, он настолько увлекся этим древним памятником, что мне пришлось спросить:

— Да что на тебя нашло, Саймон?

Он остановился на третьем круге вокруг кургана и насмешливо посмотрел на меня.

— Откуда такой внезапный интерес ко всем этим кельтским штучкам? Что происходит?

— Мне показалось, или это ты спрашивал о пирамиде из камней? По-моему, ты заинтригован не меньше меня, — заключил Саймон, — просто не хочешь признавать.

— Перестань, Саймон. Объясни толком, что происходит? Ты что-нибудь знаешь?

Он скрылся за курганом. Я подождал, но он все не появлялся.

— Саймон? — Мой голос тоже почему-то звучал странно, как будто я говорил сквозь шерстяной шарф.

Я встал и начал обходить пирамиду с другой стороны. Саймон стоял на коленях и разгребал траву у подножия строения.

— Что ты делаешь?

— Я думаю, пирамида внутри пустая.

— Очень может быть.

— Хочу внутрь заглянуть.

— Тебе обязательно? Почему мы не можем просто сказать, что видели это, и поехать домой, как ты обещал?

— Загляну внутрь и поедем.

Я безнадежно покачал головой.

— Ладно. Хочешь смотреть — смотри.

Саймон ужом пополз сквозь кусты. Я стоял и видел то же, что и он: темное отверстие у основания пирамиды из камней, почти скрытое кустами. Саймону удалось просунуть туда голову и плечи. Некоторое время он не двигался, а потом вылез.

— Ну что, доволен? — спросил я.

— Фонарик нужен, — ответил он. — У меня есть в багажнике. Будь другом, сходи, принеси, а? — Он сунул руку в карман куртки и вытащил ключи.

Я взял ключи, вернулся к машине, нашел фонарик и захлопнул крышку багажника. Отворачиваясь, я снова заметил что-то белое, промелькнувшее на узкой дороге. Я понаблюдал, но больше ничего не увидел и снова спустился к пирамиде.

Вернувшись, я обнаружил, что пока меня не было, Саймон убрал часть кустов и несколько расширил отверстие.

— Вот, возьми, — я дал ему фонарь.

— Ты не хочешь посмотреть?

— И не подумаю.

Саймон снял кепку.

— Подержи у себя. Не хочу испачкать.

Я взял кепку и надел ее.

— Поосторожней там, ладно? Это же может быть барсучья нора.

— Я покричу, если увижу что-нибудь. — Он опять пополз в кусты, подергал ногами и исчез внутри.

Я подождал. Изнутри не доносилось ни звука.

— Саймон? С тобой все в порядке?

Ответ я разобрал с трудом.

— Нормально. Здесь сухо. Я, ух… Думаю, можно встать. Да.

— Что ты там увидел? — покричал я в дыру, но ответа не дождался. — Эй, Саймон, что там?

— Да ничего особенного, — ответил он. Голос звучал так, словно он говорил из-под дивана. — Тут камни… На некоторых есть какие-то знаки…

— Знаки? Ты сказал «знаки»?

— Да, — он не сразу отозвался. — Синие такие… вроде лабиринта…

— Саймон? — Я немного подождал. Никакого ответа. Пришлось опуститься на четвереньки и проползти ближе ко входу. — Саймон! Что ты там нашел?

Изнутри пришел низкий скрипящий звук — как будто камень вынимали из стены.

— Саймон? Что ты там делаешь?

Странный звук продолжался. Потом я услышал, как Саймон чертыхнулся.

— Саймон! — в волнении заорал я, — что происходит?

Полминуты спустя из дыры показалась голова Саймона. Он явно был чем-то взволнован.

— Это невероятно! Просто фантастика! — Он снова исчез.

— Подожди, что происходит? Саймон!

Саймон снова высунулся из дыры. Глаза горят, на щеках румянец.

— Не верю! — проговорил он и сунул мне свою куртку. — Невероятно, Льюис. Это рай! Я тебе передать не могу. Сам посмотри! Давай!

— Нет уж! Лучше я тут подожду. Что такого ты там увидел? Саймон!

— Я иду обратно, — прозвучал его приглушенный ответ. — Идем со мной!

Это были последние слова Саймона.

Глава 6. БОЛЬШАЯ ШУТКА

Добрых десять минут я набирался смелости, чтобы пойти за Саймоном. Я ждал и ждал, каждые полминуты звал его, но как не заглядывал в дыру, не слышал ни звука в ответ.

Делать нечего. Я протиснулся через кусты и засунул голову внутрь. Как я и ожидал, там царила кромешная тьма. Оставалось надеяться, что глаза привыкнут к темноте, так что я лег на брюхо и начал втискиваться внутрь, как это делал Саймон.

Здесь действительно оказалось сухо и, к моему удивлению, намного теплее, чем снаружи. Пахло плесенью, как в пещере. Я кое-как уселся возле входа и стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Вроде бы привыкли, но своей вытянутой руки я все равно не видел. И — самое главное — я уверился, что Саймона здесь нет.

— Саймон? — позвал я. — Ну ладно, хватит шутить. Вылезай!

Ответа не было. Я крикнул погромче.

— Ты же меня слышишь, Саймон! Выходи! Где ты там прячешься? Выходи, и поедем домой. Ну, пошутил, и хватит.

Ничего. Только слабое эхо моего собственного голоса. Звук, как и следовало ожидать, отражался от каменных стен.

Моим первым побуждением было уйти. А если он споткнулся и ударился головой о камень? Надо же посмотреть, вдруг он валяется там в пыли без сознания. От входа все-таки исходил слабый свет, так что я начал обход пирамиды, придерживаясь правой рукой за стену. Затем, просто для уверенности, что я ничего не пропустил, я вернулся обратно и несколько раз пересек центр пирамиды взад и вперед на четвереньках.

Во время последнего обхода я кое-что нашел. Я просто задел его коленом и понял, что предмет маленький и движется. Это был фонарик Саймона. Я включил его и внимательно изучил каждый дюйм внутреннего пространства пирамиды.

Саймона не было. Как не было ни единой трещины или потайного хода, через который он мог бы провалиться или выбраться наружу. Его вообще не было. Я сел на камень и взмолился:

— Саймон, ублюдок, кончай! Мне уже не по себе. — Для убедительности я стукнул рукой по камню. Проклятый шутник! — Я ухожу, Саймон! Ты меня слышишь? Ухожу! А ты можешь гнить здесь хоть до скончания века, мне все равно!

С этими словами я пробрался обратно через узкий вход. Куртка Саймона лежала там, где я ее оставил. И его кепка. Я взял их и пошел к машине. Отпер дверцу, закинул куртку и кепку назад и сел за руль. Включил зажигание. Но твердая решимость уехать, еще минуту назад не оставлявшая меня, сменилась сомнениями. Я колебался.

Нет! Не могу же я оставить его просто так. Я посмотрел на поле, ожидая увидеть Саймона, с хохотом бегущего ко мне. Я почти слышал его: «Ты правда собирался уехать, Льюис! Ха! Ха! Ха!»

Я выключил двигатель, устроился на сиденье поудобнее и стал ждать. Конечно, я задремал.

Когда я проснулся, часы показывали половину второго. Октябрьское солнце клонилось к холмам. Ветер усилился, мотая голые ветки ближайших деревьев. Саймон не появился, и мое терпение лопнуло. «Это безумие, — пробормотал я про себя. — Тебе повезло, Саймон. Я пока здесь».

Как хороший бойскаут, я решил в последний раз посмотреть, не найдутся ли какие-нибудь следы Саймона. Натянув его куртку, я направился к долине. На полпути через поле я увидел человека с собаками.

Откуда он взялся, я не знаю, словно из-под земли появился. Я просто в какой-то момент увидел его с тремя тощими белыми гончими, натянувшими поводки. Мы с собаками увидели друг друга одновременно. Они тут же начали дико лаять. Я было подумал развернуться, сесть в машину и уехать. Но я остался.

Мужчина остановился в нескольких ярдах от меня. На нем было темное пальто, а в руке он держал длинную палку. Другой рукой он удерживал поводок. Пожалуй, это были самые странные собаки, которых я когда-либо видел: белые, от головы до хвоста, но с ярко-красными ушами. Огромные, костлявые звери, с мощной грудью, длинноногие и очень худые. Животные рвались вперед, но хозяин легко удерживал их.

— Привет, — крикнул я с ненатуральной дружелюбной интонацией. Он не ответил. Я сделал несколько шагов навстречу. — Я тут жду своего друга, — объяснил я. Собаки словно взбесились. В убывающем дневном свете они, казалось, светились, их бледно-белая шерсть и кроваво-красные уши испускали отчетливое свечение. На вытянутых мордах сверкнули острые зубы. Они поднялись на дыбы и дергали поводок, так им хотелось до меня добраться. Я опять вспомнил о машине, но сейчас было уже не до того.

Мужчина бесстрастно смотрел на меня; на морщинистом лице ярко блестели глаза. Он молчал, но даже если бы и говорил что-нибудь, я бы все равно не услышал из-за собачьего лая.

Мы могли бы так всю ночь простоять, но я твердо решил в последний раз проверить пирамиду из камней, невзирая на собак. Я поднял руку мирным жестом и крикнул:

— Слушайте, мне надо пройти к пирамиде там внизу, — я махнул рукой в сторону лощины, а затем повернулся к машине, — а потом я уеду…

Когда я обернулся, мужчина уходил от меня по полю. Я не стал ждать объяснений, а просто спустился с холма. Внизу стало темнее, почти как в пирамиде, но я без труда спустился вниз и нашел входное отверстие. Засунув голову внутрь, я покричал и посветил фонариком. Никакой реакции. Вообще ничего.

— Хорошо, Саймон, будь по-твоему, — проворчал я и удивился тому, как слабо прозвучал мой голос. — На этот раз ты зашел слишком далеко. Сам виноват! Ты слышишь меня, Саймон? Я ухожу.

Я достал из внутреннего кармана его куртки бумажник, набитый наличными, кредитными картами и документами, удостоверяющими личность. В глаза бросилась кредитная карта Barclaycard. Я сунул ее в трещину между камнями у входа в пирамиду. Там он ее легко найдет.

— Ну и все! — громко произнес я. — Ты умный парень, Саймон. Как-нибудь доберешься домой!

Я выбрался из лощины и пошел к машине.

На полпути через поле я увидел спешащего по дороге человека в длинном желтом пальто. Сначала я хотел побежать ему навстречу и рассказать, что произошло. Если он местный, то наверняка знает об этой чертовой пирамиде. В любом случае, надо рассказать кому-нибудь…

Когда я подошел ближе, мужчина замедлил шаг. Казалось, он решил подождать меня возле машины, чтобы спокойно поговорить. Я даже поднял руку и окликнул его. Но услышав мой голос, мужчина ускорил шаг и поспешил дальше. Я добрался до машины как раз перед тем, как он исчез за поворотом дороги, в нескольких десятках шагов впереди.

Я снова крикнул. Он меня наверняка слышал, потому что повернулся. Даже в сумерках я мог разглядеть его лицо — если это было лицо, конечно. Черты лица крупные, больше похожие на маску, длинный крючковатый нос, широкий рот и огромные уши, торчащие из нечесаной копны черных волос. А еще выпученные глаза под темной аркой мохнатых бровей. Увидев это странное лицо, у меня пропало желание говорить с этим человеком. Горло перехватило, а язык словно прирос к нёбу.

Он оглянулся через плечо и отвернулся, а дойдя до поворота, просто исчез. Я не хочу сказать, «скрылся за поворотом дороги», нет, он просто исчез. А перед этим одежда его начала странно мерцать. Возможно, то была игра угасающего света, но я точно видел, как его пальто… или это был какой-то чудного покроя плащ?.. начало мерцать, потом — небольшая вспышка, и всё, его больше не было. Довольно неприятный тип. Я стоял, глядя ему вслед, а потом шум ветра в кронах деревьев напомнил мне о делах. Я сел в машину и уехал.

На обратном пути у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать и убедить себя дюжиной разных способов, что Саймон заслуживает того, чтобы его оставили одного из-за его дурацкого розыгрыша. Не знаю, как ему это удалось, но я знал Саймона. Если кто и мог провернуть такой трюк, так это он. У кого еще хватило бы таланта и ресурсов, чтобы тратить их на подобную глупость?

Вероятно, он провел месяцы, кропотливо готовя все это за моей спиной. И это наверняка обошлось в кучу денег. Ну, видишь ли, Саймон, какая забавная штука: у меня твоя машина и твой кошелек, а ты сидишь там один в темноте. И кто должен смеяться?

Я прибыл в Оксфорд в шесть часов следующего утра, с покрасневшими глазами, усталый донельзя и дрожащий от страха, что кто-нибудь увидит меня за рулем машины Саймона и позвонит в полицию. Ничего такого не случилось. Гараж, где он хранил свой «Ягуар», был пуст; вокруг никого. Тем не менее, я надел его куртку и надвинул кепку на лицо, пока парковал машину и закрывал двери. А потом крадучись пересек двор и подбежал к нашей лестнице.

А что особенного? Обычное дело: Саймон Ронсон прокрадывается в свою квартиру. Даже если бы меня заметили, никто бы и не подумал поднимать тревогу. В общем, меня это не волновало.

Я упал на кровать, даже не раздевшись. Закрыл глаза и мгновенно уснул, и проспал бы остаток дня, если бы не телефон.

Когда он зазвонил в первый раз, я повернулся на другой бок. Но через несколько минут телефон снова зазвонил, и я понял, что абонент намерен звонить, пока ему не ответят. Заспанный и злой я прошаркал до гостиной и взял трубку.

— Алло?

— Это Сюзанна, — прозвенел голос в трубке. — Льюис?

— О, привет, Сюзанна. Как дела?

— Да все нормально, спасибо. Я хотела бы поговорить с Саймоном.

— Саймон? Э-э, его сейчас здесь нет.

— А где он?

— Ну, вообще-то он в Шотландии.

— Что, в самом деле?

— Да, мы с ним были там, и он решил задержаться.

Я буквально слышал, как в ее голове крутятся шестеренки.

— Он решил остаться в Шотландии, — повторила она, и в ее голосе сквозило недоверие.

— Правильно, — настаивал я. — Мы уехали в пятницу утром…

— Знаю я. Он отменил наш обед, — язвительно сказала она.

— Нам надо было поехать. Мы туда приехали, и он просто решил остаться на несколько дней. — Я постарался, чтобы это звучало как неожиданное решение Саймона.

Сюзанна, конечно, на это не купилась.

— Дай мне Саймона! — приказала она. — Разбуди этого ленивого ящера, пусть накинет на себя что-нибудь. Мне надо с ним поговорить.

— Я бы с радостью, Сюзанна, но не могу. Его действительно нет.

— Что происходит, Льюис? — вопрос был задан ледяным тоном.

— Что?

— Ты слышал, что я сказала. Что там происходит? Что за игру вы затеяли?

— Ничего не происходит, Сюзанна. Саймон бы тебе сам рассказал, но его правда тут нет.

— Говори прямо, — сказала она. — Значит, в пятницу вы с Саймоном смотались в Шотландию, и он решил остаться…

— Ну да, видишь…

— … а ведь он прекрасно знал, что обещал пойти со мной на раннее причастие, а затем поехать в Милтон-Кейнс на воскресный ужин к моим родителям?

— Послушай, Сюзанна, я понимаю, как это звучит, но это правда. Действительно я…

Гудок. Связь прервалась.

Я положил трубку и взглянул на часы. Было семь тридцать утра. У меня все болело. Я выдернул шнур телефона из розетки и поплелся обратно в кровать. Но поспать так и не удалось. Едва я задремал, раздался громкий стук в дверь.

— Господи, ну чем я виноват? За что мне все это? — Я заскулил, вылезая из своего теплого гнездышка.

Стук повторился да так, что дверь затряслась.

— Да иду я, иду, только рубашку надену… — Я повернул ключ и открыл дверь. — О, Сюзанна, это ты. Какой сюрприз…

Она ворвалась в комнату, словно выпущенная из катапульты.

— Нечего притворяться! — бросила она мне по дороге к комнате Саймона. Быстро осмотрев комнату, она развернулась ко мне.

— Хорошо, и где он?

— Я же тебе говорил. Его нет.

Сюзанна по натуре была взбалмошной. Красавица высокого роста, с блестящими каштановыми волосами и фигурой, из-за которой на улице не раз возникали заторы. Яркая, острая на язык, она, на мой взгляд, была слишком хороша для Саймона. Понятия не имею, что она в нем нашла. Их отношения показались мне одним долгим испытанием огнём — предприятием, больше напоминающим военные учения, чем два сердца, бьющиеся в унисон.

— Спросишь Саймона, когда он вернется, — проворчал я. — Мне больше сказать нечего.

— Не можешь или не хочешь? — Она гневно уставилась на меня. Такое впечатление, что она прикидывала, не расчленить ли меня на месте, и если да, то почем будет на рынке моя освежеванная тушка. — Это у вас теперь шутки такие извращенные?

— Считай, что так, — сказал я ей. А потом я совершил печальную ошибку, рассказав ей в газете, о зубрах, о нашей поездке в Шотландию, о пирамиде из камней и внезапном исчезновении Саймона. Я старался, чтобы это звучало по-деловому, но с каждым словом это только раздражало ее и заставляло подозревать какой-то розыгрыш. — Но я бы не волновался, — неуклюже закончил я. — Наверное, он скоро вернется.

— Когда? — в упор спросила Сюзанна. Она нахмурилась. Я отступил на шаг. По-моему, она хотела оторвать мне уши.

— О, через день или два.

— День или два… — хрипло повторила она.

— Ладно, через неделю или около того — не больше. Но…

— Ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, когда он вообще появится.

— Не совсем, — признался я. — Думаю, как только он поймет, что я не купился на его дурацкую шутку, он обязательно отправится домой.

— Шутку, говоришь? И ты думаешь, я в это поверю? — Она вызывающе посмотрела на меня. — Что ж, мистер, у меня есть для тебя новость, — резко произнесла она. — Нечто подобное уже случалось, но такое… Если Саймон Ронсон больше не желает меня видеть, он меня и не увидит. Я только не понимаю, почему бы не сказать это мне в лицо? Зачем посылать свою дрессированную обезьяну с какой-то нелепой историей о поездке в Шотландию в гости к королеве?

— В Керн, — поправил я.

— Да мне плевать, куда именно! — Она развернулась на каблуках и направилась к двери.

— Подожди, Сюзанна! Ты не понимаешь.

— Все я понимаю! Просто скажи Саймону, что наши отношения закончились. Я не рвусь снова увидеть его. И ожерелье останется у меня! — Она так сильно хлопнула дверью, что стены задрожали.

Я выскочил за ней на лестницу. Но она успела перезарядить свою пушку и выпалила в меня из обоих стволов.

— Вот еще что! Если он мне попадется на публике, так и передай, я устрою самый большой скандал, который он когда-либо видел. Он пожалеет, что однажды появился на свет! Так ему и скажи, придурок!

— Послушай, Сюзанна, — сказал я, потянувшись к ее руке. Зря. Я чуть пальцев не лишился.

— Не смей меня трогать! — Она отшвырнула мою руку. — Я пошла домой, и чтобы никто из вас больше мне не звонил!

Чувствуя себя, как садовый слизень, я смотрел вслед ее струящейся шелковой юбке. Гнев превратил и без того красивую женщину в нечто величественное и дикое — какую-то природную силу, грозу или ураган. Боязно, но смотреть интересно.

Сюзанна сбежала по лестнице, а затем я услышал стук ее каблуков по плитам двора. Я повернулся и поплелся обратно в свою комнату. Я ненавидел себя за то, что пришлось ее обмануть. Хотя постойте. Я же ей правду сказал. Это она решила, что я ей наврал, но я-то здесь при чем? В любом случае, это не моя вина. Это все Саймон! Я не имею к этому никакого отношения.

Действительно, дрессированная обезьяна!

Глава 7. БЕЗУМНАЯ КРАПИВА

Итак, в мои планы входило продолжать вести себя так, как будто ничего не случилось. Обычные дела. Если кто-нибудь позвонит и спросит, где Саймон, я скажу, что он сбежал в Вулверхэмптон с продавщицей из обувного магазина. Так ему и надо!

Насколько я понял, он, скорее всего, ждет, что я запаникую и обращусь в полицию или что-то в этом роде. Он хотел видеть свое имя в заголовках, а я бы выглядел идиотом, объясняющим репортерам, как он полез в пирамиду из камней и пропал. Ну, если так, может подождать, пока ад не замерзнет. Я не собирался доставлять ему подобное удовольствие.

Так что следующие несколько дней я жил своей обычной жизнью. Ел, слонялся по библиотеке, бездельничал в кабинете своего юриста, болтал со знакомыми, рылся в почте… Короче говоря, жил себе обычной академической жизнью, которую так хорошо знал и любил.

Но вот работать не получалось. Как я мог работать? Саймон все-таки пропал, игнорировать этот факт я не мог, это все равно, что не обращать внимания на собственный нос. Проходили дни, а Саймон не объявлялся. Телефон не звонил. Меня начали обуревать сомнения. Я даже подумал: а вдруг это не шутка? Вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг его действительно больше нет?

С каждым днем беспокойство нарастало. Я метался, как маятник, между гневом и тревогой. Гнев, естественно, вызывала его абсурдная выходка, а тревогу — его безопасность. День и ночь меня мучили вопросы: где Саймон? Что он делает? Куда он делся? Почему это меня беспокоит? Почему, в конце концов, это все свалилось на меня?

«Только вернись, — пообещал я себе, — убью. Руки оборву… Нет, не буду. Это не цивилизованно. Вместо этого я сяду и спокойно расскажу ему, что он на самом деле сделал. А потом уже прострелю его черное сердце».

Дни переходили в недели, и я становился все более вялым, вспыльчивым и капризным; наорал на домработницу, и каждый раз устраивал безобразные сцены, пока она не перестала приходить; бесцельно шлялся по улицам, бормоча про себя какую-то чушь. Я перестал стирать носки.

Если кто и заметил мое состояние, то не подал виду. На меня никто не обращал внимания. Я почувствовал сильное искушение стать горбуном и раскачиваться на колоколе Башни Тома. {Том Тауэр — колокольня в Оксфорде, названная в честь колокола Великого Тома, самого громкого колокола Оксфорда.}

Быстрое погружение в трясину отчаяния сопровождалось столь же быстрым расстройством психики. Я плохо спал. Странные сны беспокоили меня: зеленые люди и вымершие быки буйствовали в моей спальне; я блуждал по темному лесу, а земля разверзалась у меня под ногами, и я летел куда-то вниз; меня выслеживали и тыкали в меня древними копьями; в лесной чаще выли волки — тревожные образы таяли после пробуждения, сон не приносил отдыха.

Я знал причину: это совесть пыталась привлечь мое внимание. С того момента, как я залез в пирамиду и понял, что Саймон исчез, мое подсознание вступило в рукопашную схватку с моим разумом. Приходилось признаваться самому себе, что там и в самом деле произошло нечто, а я абсолютно ничего не сделал из того, что надо было бы сделать.

Однако не только исчезновение Саймона мучило мой рассудок. Какова причина этого исчезновения? Куда он делся? Вот вопрос на миллион долларов. И, похоже, я знал ответ. Но он мне не нравился.

Я бы и дальше предпочел вариться в собственном соку, лишь бы не признавать правду. Природа давно научилась справляться с забавными играми, которые так нравятся человеку. Она называет это нервным срывом.

Я начал видеть странные вещи. Первый случай произошел ранним утром. Я провел еще одну бессонную ночь и решил прогуляться вдоль реки. Миновав двор, я пошел по переулку, ведущему к лугу и набережной. В это время там заведомо никого не было, но когда я проходил мимо поля, где пасется скот колледжа, я увидел большую серую гончую, бегущую по пастбищу под углом к моему курсу.

Сначала я не обратил на нее внимание, ведь вокруг полно собак. Но когда собака приблизилась, она оказалась размером с пони. Да и на собаку животное не очень-то походило. У него была короткая вьющаяся шерсть и чрезвычайно длинные ноги, которые с поразительной скоростью несли его вперед. И эта тварь приближалась ко мне. Я остановился и в изумлении смотрел, как она перемахнула забор для скота, не замедляя бега. Нужный мне переулок начинался всего в нескольких ярдах отсюда. И тут пес, если это был пес, конечно, заметил меня. Он развернулся, прижал уши, обнажая невероятно длинные клыки, и зарычал.

Я стоял как вкопанный, сердце у меня колотилось. Собака рычала громко и грозно, шерсть у нее на спине встала дыбом. А я словно прирос к земле, слишком испуганный, чтобы шевелиться. Тварь, не переставая рычать, свернула в переулок и умчалась прочь. Туман от реки моментально скрыл ее. Но я успел заметить на шее собаки странный ошейник из железной цепи — явно старинной работы, с квадратными звеньями ручной ковки.

Несмотря на то, что я никогда в жизни не видел такой огромной собаки, я успокоил себя мыслью о том, что она просто сбежала у кого-то из конуры. Именно так, и никак иначе.

Несколько дней спустя я сидел у окна и пил чай. На улице шел дождь. Я выглянул во двор и заметил на лужайке что-то коричневое и лохматое. В сумерках я не сразу понял, что вижу. Мне показалось, что это свинья, но она не очень походила на знакомых мне свиней… Тело длинное, худое, шерсть темно-рыжего, даже, скорее, просто коричневого цвета, изогнутые клыки, торчавшие по бокам узкой морды, хвост, самое главное — хвост, который торчал вверх на манер флагштока.

Я прижался лицом к стеклу, и оно тут же запотело, а когда я протер окно, там никого уже не было. Но что-то я определенно видел.

На следующий день на Терл-стрит я встретил волка.

В тот день я устал сидеть взаперти, и уже совсем вечером решил выйти на улицу. Фонари горели, некоторые магазины уже закрылись. Я отправился на крытый рынок. Мне надо было взять хлеба. На обратном пути я свернул на Терл-стрит, это такая кривая улочка, где с одного конца не видно второго. Итак, я свернул на нее и у меня тут же начало покалывать в голове — как будто кто-то с неприязнью смотрел мне вслед. Я прошел несколько ярдов, и ощущение покалывания распространилось по всему затылку и лопаткам. Не иначе как злые глаза сверлили спину. Не скрою, я испугался. Мне показалось, что я слышу слабое царапающее пощелкивание позади себя.

Я прошел еще несколько шагов, прислушиваясь к этому странному звуку, после чего, совершенно убежденный, что за мной следят, резко обернулся.

Мне никогда не приходилось видеть настоящего живого волка и в первый момент я подумал, что это очередная большая собака, но затем заметил взлохмаченную шерсть и большие бледно-желтые глаза. Он шел, низко опустив голову и склонив длинную морду к самой земле, словно шел по следу. Когда я остановился, животное тоже остановилось. Не было сомнения, что оно преследовало именно меня. Футах в десяти я приметил дверь фотомагазина и мне очень захотелось заскочить туда. Я сделал осторожный шаг к двери. Волк напрягся. Я услышал звук, похожий на пересыпание гравия в котле, и понял, что это зверь рычит. Вот так мы и стояли, глядя друг на друга футов через пятнадцать-двадцать. Я уже совсем решил метнуться к магазину, но тут дверь распахнулась, и кто-то вышел. Я протянул к человеку руку и хрипло предупредил: «Подождите!», но парень видно принял меня за нищего, собирающегося попросить мелочь, и решительно прошел мимо. Когда я обернулся, волк бежал по Терл-стрит в сторону Брод-стрит. Я видел, как его тощие бока отливают серебром в свете уличных фонарей, а потом он исчез.

Я подумал и объяснил себе, что на самом деле ничего я не видел, просто слишком перенервничал из-за встречи с большой собакой. Но на следующее утро Daily Mail опубликовала статью о волке на улицах Оксфорда. Свидетелей было много. Вызвали полицию и службу контроля за животными, но они зверя не нашли. Высказывалось предположение, что зверь сбежал из чьего-то личного зверинца и подался в сельскую местность.

Это все хорошо, но после этого я боялся выходить из комнаты три дня — опасался, как бы не увидеть еще чего-нибудь неподобающего. А когда я набрался смелости снова выйти на улицу, почти сразу же сошел с тротуара на Хай-стрит перед автобусом Oxford Experience. И меня сбили. Ну, не совсем сбили — туристические автобусы едут медленно, а водители умеют осторожно сбивать неосторожных пешеходов.

Происшествие пошло мне на пользу. Я лежал на улице… видел круг лиц над собой… и понимал, что сегодня это был автобус, а завтра будет поезд. А может, падение с высокой крыши… Так стоило ли отрицание действительности моего здравомыслия, моей жизни?

Взгляд из сточной канавы — это уникальный взгляд на жизнь. Когда полицейский, который помог мне подняться на ноги, спросил: «С тобой все в порядке, сынок?», мне пришлось рассмотреть этот вопрос во всех философских аспектах. Нет, решил я, со мной точно не все в порядке. И никакая логика, никакое воображение здесь ни причем.

Остаток дня я провел, бродя по улицам, и на душе у меня было очень паршиво. Я затерялся в привычном потоке пешеходов и просто плыл по течению. Я бесцельно наблюдал за рисовальщиками мелом, за уличными музыкантами, не обращая внимания на то, что они рисовали или играли. Я понимал: что-то происходит. Я знал, что это как-то связано со мной. Я также знал, что больше не смогу противостоять этому. Но что я должен делать? Что от меня требовалось?

Эти и другие едва сформировавшиеся вопросы занимали меня весь день. И когда я, наконец, сдался и направился домой, уже почти стемнело, сначала накрапывал, а потом пошел как следует дождь. Улицы опустели. Возле здания «Карфакса» я остановился перед светофором, хотя машин на улице не было. Под дождем мокнуть было глупо, и я зашел под ближайший навес.

Пока я стоял там, ожидая, когда загорится зеленый, меня охватило странное чувство. Внезапно закружилась голова и ослабели колени, было такое ощущение, словно в любую секунду я могу потерять сознание. «Возможно, автобус ударил меня сильнее, чем показалось сначала, — подумал я. — Возможно, я что-то повредил внутри…» Я взялся за голову, с трудом глотнул воздух и понял, что не могу дышать.

Тротуар под ногами, как мне показалось, вспучился. Я взглянул вниз, и сердце пропустило удар. Ибо я стоял в центре замысловатого кельтского круга, нарисованного мелом на тротуаре. Какой-то уличный художник нарисовал узор-лабиринт, окруженный узловатой рамкой из переплетающихся цветных линий. Я часто видел рисунки на тротуарах, портреты и пейзажи. Но такое мне не попадалось. Почему он нарисовал именно кельтский лабиринт?

Я стоял, схватившись за голову, глядя на замысловато переплетающиеся линии лабиринта. Светофор давно переключился, сверху сыпал дождь. А я все смотрел, не в силах пошевелиться, пойманный в этот заколдованный круг. Наверное, я еще долго стоял бы так, если бы какая-то добрая душа не обратила на меня внимание. Я почувствовал легкое прикосновение к своему локтю и услышал рядом участливый голос.

— Позвольте, я вам помогу.

Я повернул голову и оказался лицом к лицу с седовласым пожилым джентльменом, одетым в соответствии с представлением Central Casting о стареющем деревенском сквайре, в шляпе и с черной тростью {Американская кастинговая компания. Занимается подбором статистов и дублеров. Основана в Лос-Анджелесе в 1925 году, а в 21 веке дополнительные офисы открылись в разных городах, в том числе и в Англии.}.

— Н-нет, спасибо, — сказал я ему. — Я в порядке. Спасибо.

Но мой локоть не отпускали.

— Простите, мне все же кажется, вам нужна помощь, — настаивал он. Он указал тростью на рисунок на тротуаре и даже трижды постучал по нему. По этому простому, но тем не менее обдуманному действию я понял, что наша встреча — не простая случайность и передо мной не обычный прохожий. Он что-то знал.

— Думаю, мне лучше проводить вас домой, — сказал он мне. — Идемте.

Я беспомощно смотрел на ноги, потому что все еще не мог заставить их шевелиться.

— Не беспокойтесь, — сказал пожилой джентльмен. — Пойдемте.

Его слова освободили мои ноги, и я легко вышел из круга. Мы перешли улицу, и на другой стороне мне стало неловко.

— Спасибо, — сказал я, ступая на тротуар. — Правда, весьма вам признателен. Я в порядке. Знаете, у меня просто немного закружилась голова. Я тут на днях ударился… но теперь со мной все в порядке. Спасибо за помощь…

Но хватка на моей руке не ослабла. Подумав, что он, возможно, плохо слышит, я повысил голос. Он остановился и повернулся ко мне.

— Вам следует разобраться с последствиями удара.

— Да, конечно, обязательно. Спасибо. — Я попыталась освободить руку, но он не отпускал.

— Вы мне очень помогли. Не хочу вас беспокоить.

— О, это не проблема, — как-то слишком легко сказал он. — Но мой совет не случаен.

— Вы врач? — спросил я. Не знаю, почему это пришло мне в голову, видно, что-то в его заботливости указывало на профессию.

— Я как раз тот врач, который вам нужен, — последовал ответ, и следующее, что я помню, как мы идем по почти пустынной улице, рука об руку. Казалось, он полон решимости осмотреть меня, а у меня, похоже, не было выбора. После событий последних дней и столкновения с автобусом моя сила воли куда-то подевалась, так что я просто выбрал путь наименьшего сопротивления.

После нескольких поворотов он наконец остановился возле низкой двери на Бруэрс-лейн. Медная мемориальная доска сообщала, что здесь расположены владения профессора Д. М. из Кэмпбелла. Он открыл дверь ключом и пригласил меня в дом.

— Заходите, пожалуйста, — сказал старик. — Вы с холода. Грейтесь. Чувствуйте себя как дома. Я поставлю чайник. Вешайте сюда свое пальто. — Он рассеянно взглянул на меня.

— Я признателен вам за то, что пригласили меня. Но, на самом деле, это не обязательно. Я в порядке.

Он улыбнулся и удалился, на ходу расстегивая пальто. Однако я продолжал его слышать.

— Это для меня не в тягость. В этом семестре у меня мало часов. А посетители меня не балуют. Садитесь, я быстро.

Я нашел древнее, мягкое кресло и уселся, не понимая, почему я здесь оказался. Ну, подумал я, ладно, не хочу показаться невежливым. Чашка чая, и я пойду.

Старый джентльмен то входил, то выходил, включая свет тут и там, но, как мне показалось, без особого смысла. В комнате по-прежнему было темновато. Потом он подошел ко мне и поглядел сверху вниз, как будто он выиграл меня в тире.

— Познакомимся, — резко сказал он. — Профессор Нетлтон. Мертон Колледж.

— Не Кэмпбелл? — вслух удивился я.

— Там я тоже преподавал, — пояснил он. — А вы?

— Ох, извините. Я Льюис, Льюис Гиллис.

— Рад знакомству, мистер Гиллис, — начал он. В этот момент в глубине квартиры засвистел чайник, и он выскочил. Однако очень быстро вернулся. — Лучше немного подождать, пусть заварится, — вежливо произнес он и начал убирать со стола наваленные бумаги. А я тем временем изучал его.

Передо мной был типичный профессор Оксфорда. Невысокий, почти лысый, лет шестидесяти, слегка сутулый и близорукий, как все преподаватели, которым приходится разбирать корявый почерк студентов. Остатки волос седые. Одет скромно, но не дешево: галстук Balliol, ярко-синий шерстяной жилет и толстые коричневые ирландские ботинки.

Пока мой хозяин занимался практическими делами (я слышал, как он звенел чем-то на кухне), я осмотрел комнату. Ну что же, одна из тех огромных викторианских пещер, которыми изобилует Оксфорд, не менее эксцентричная, чем ее обитатель: двенадцатифутовые потолки; балки из древних темных дубовых бревен; огромный резной буфет из красного дерева, каминная полка, книжные шкафы и стол, который легко мог бы служить капитанским мостиком линкора; большие мягкие кресла, в которых можно было утонуть. Полы из темного дуба покрыты выцветшим, потертым ковром площадью около акра; освещение, очевидно, относится к Темным векам; а система отопления была старше Моисея.

Я оглядел полки, забитые всякой всячиной. Любопытство заставило меня даже встать со стула и подойти поближе. Чего тут только не было! Камни странной формы; какие-то ручки из полированного дерева; сланцевые плиты размером с таблетку с нацарапанными на них странными надписями; помятые монеты; коллекция резных роговых гребней и пуговиц из зубов животных. В укромном уголке притаилось чучело рыжего кота размером с кокер-спаниеля, и еще одно чучело, все в перьях. Наверное, большой ворон.

Я был настолько поглощен рассматриванием коллекции, что не услышал, как подошел Нетлтон. Я только ощутил легкое покалывание на шее и, обернувшись, увидел, что он спокойно смотрит на меня с двумя дымящимися кружками в руках. Я говорю «кружки» — потому что это были высокие сосуды без ручек, на первый взгляд керамические. Такую керамику мне приходилось видеть в Эшмоловском музее над табличкой «Чашка, неолит, около 2500 г. до н. э.»

Хозяин протянул мне одну из них со словами: «Слэйнте!»

Я вежливо ответил на тост и сделал большой глоток. Что меня удержало от того, чтобы выплюнуть содержимое, сам не знаю. Едкая жидкость оцарапала горло, как рашпиль.

Нетлтон добродушно улыбнулся.

— Надо было предупредить. Там есть виски. Я считаю, что небольшая порция в такой день помогает согреться.

— Хорошо, — выдохнул я, а сам подумал, что желание жить дороже. Язык у меня, кажется, распух до размеров колбасы. — Что… что это такое?

Профессор легко взмахнул рукой.

— Ничего особенного. Кое-какие корни, кора, ягоды — такая домашняя смесь. Я сам собираю ингредиенты. Если понравится, могу дать рецепт.

Я не ответил, просто еще не отошел от первого глотка.

Он отвернулся и указал на красные кожаные кресла по обе стороны от единственного окна. Оконные стекла казались непрозрачными. Между креслами стоял небольшой столик, выглядевший так, словно его сделали из коряги. Профессор сел в одно из кресел, и поставил свой сосуд на стол. Я сел лицом к нему и всмотрелся в свой напиток. Что-то там плавало…

— Так! — внезапно воскликнул он. — Рад вас видеть! — Так мог бы вскричать абориген, встретивший чужестранца, говорящего на его языке. — Признаться, я ждал вас.

Его признание меня озадачило. Я только таращился на него и тупо отхлебывал из кружки.

— Пожалуйста, не поймите меня неправильно — я не собираюсь причинить вам вред. Наоборот, намерен помочь, как я уже сказал. Я же вижу, что вы нуждаетесь в помощи.

— Э-м, профессор Нетлтон, я думаю, вы ставите меня в невыгодное положение.

— Зовите меня попросту — Неттлс. Все так зовут. {Nettle по-английски «крапива».}

Я кивнул.

— Хорошо. Только я уже говорил…

— Мало ли кто что говорит! Я же вижу, вы расстроены и изрядно огорчены, мистер Гиллис.

— Ну, я…

— Не стоит извиняться, мистер Гиллис. Я понимаю. Итак, — он сложил руки на груди и сильно откинулся на спинку стула, так что его лицо погрузилось в тень, — чем я могу быть вам полезен?

Мне ничего не приходило в голову. Кое как я выдавил из себя, что он уже мне помог, и довольно поздно, наверное, у него есть и другие дела, так что я пойду, наверное… Но он прервал меня странным звуком, пропустив воздух через сжатые губы.

— Тут нечего смущаться! Будьте уверены: ваша тайна останется тайной.

Тайна? Откуда он узнал про мою тайну?

— Не уверен, что понимаю вас…

Неттлс подался вперед. В его глазах плясали искры.

— Вы же видите, — прошептал он. — Я сразу различаю видящего.

— Вижу, — тупо согласился я.

Он ухмыльнулся.

— Не стоит волноваться. Я тоже вижу.

Должно быть, я показался ему чем-то сродни дубовой доске, потому что он снизошел до объяснений:

— Фэйри, да? Все думают, что я сумасшедший. Ну и что из того? — Он хитро прищурился. — Я их видел.

— Фейри?

Он с энтузиазмом кивнул.

— Вот именно! Но я предпочитаю называть их Fair People. Я понимаю, что слово «феи» в последние годы приобрело неприятный оттенок. И даже если бы это было не так, «феи» звучит слишком мило и миниатюрно. Позвольте мне сказать вам, — добавил он торжественно, — что они вовсе не маленькие и не миниатюрные.

Я решил, что разговор принял необычный оборот, и попытался повернуть его вспять.

— Э-э… я видел волка на Терл-стрит. Возможно, вы читали об этом в газетах.

Неттлс подмигнул мне.

— Волки в Альбионе, — кивнул он скорее сам себе. — Не обращайте на меня внимания. А что еще вы видели?

— Больше ничего, правда, — соврал я.

— Быть не может! — уверенно воскликнул он.

— Ну да, — признался я, слегка задетый его уверенностью. — А что еще бывает?

Профессор сухо усмехнулся.

— Все, что угодно! Появления, исчезновения, странные происшествия — всего не перечислишь. Например, люди, попавшие в кельтские круги.

— Вы имеете в виду… — Понятно, что он говорил обо мне.

— Именно это я и имел в виду.

Я тупо смотрел на него. Он что, псих?

— Но это же невозможно, — пробормотал я.

— Да? — ехидно осведомился он, но тут же глаза его стали серьезными. — Ну же, сэр! Я задал вам вопрос. И жду ответа.

— Что ж, — осторожно согласился я, — полагаю, это не совсем невозможно. Ладно. Вы знаете, я теперь думаю, что это не так уж и невозможно.

— Мистер Гиллис, предлагаю быть конкретнее! — Последние слова он произнес как профессор на экзамене, но тут же опять стал добродушным. — Я же предупреждал: меня невозможно обмануть. Я чую видящего за милю.

Он наклонился вперед за своей кружкой и замер на полпути.

— Ах, вот в чем сложность… — Кажется, он опять разговаривал сам с собой.

— Простите?

— Я недооценил вас. — Он так и сидел с протянутой рукой. — Я сожалею, мистер Гиллис.

— Не уверен, что понимаю вас…

— Возможно, вы все-таки невидящий. — Он опять откинулся в кресле. — Но кто же вы тогда, мистер Льюис Гиллис? Хм? Я настолько привык иметь дело с невидящими, что часто забываю о третьей категории.

Чтобы скрыть растущее беспокойство, я взял кружку и отпил пару глотков. На этот раз вкус понравился мне куда больше.

— Есть видящие и невидящие, — сказал профессор. — Большинство людей попадают либо в ту, либо в другую категорию. Но есть и еще одна категория: те, кто отчаянно хочет видеть, но разум им не позволяет.

Он взял свою кружку и залпом выпил. Я последовал его примеру, но в кружке оказалось больше, чем я ожидал.

— Он ведь до сих пор растет там, верно? Я имею в виду вересковый мёд — сказал профессор, громко причмокнув. — Собственно, это он и есть.

Вересковый мёд? Я уставился в свою кружку. Согласно фольклору, рецепт этого древнего напитка канул в Лету в 1411 году, когда англичане убили последнего кельтского вождя, отказавшегося сообщить секрет этого легендарного напитка. Кельт предпочел прыгнуть с утеса в море, но не дать ненавистным завоевателям отведать королевский напиток. И где же профессор взял этот легендарный рецепт — если он у него действительно есть?

Мой необычный хозяин встал и подошел к буфету. Обратно он вернулся с глиняным кувшином и еще раз наполнил наши кружки.

— Да, о чем я говорил?.. — Он поставил кувшин на стол и вернулся на место. — Так вот, вы, скорее, принадлежите к третьей категории: тот, кто хочет верить и видеть, но ему не хватает убежденности. — Он доброжелательно покивал. — Вы ведь недавно бродили по кельтским болотам, там и подхватили эту заразу? Я прав?

Бинго!

— Думаю, я мог бы с этим согласиться, — осторожно произнес я.

— Итак, что же вас туда привело? У вас очевидный дисбаланс веры и разума? Что заставило вас бродить по городу небритым, видеть разные вещи и так легко попасться в ловушку рисунка мелом на тротуаре?

Я уже готов был дать очередной уклончивый ответ, но, похоже, в нем не было нужды. Сумасшедший старый джентльмен продолжал:

— Что там с вами такое приключилось? Я бы предположил, что вы стали свидетелем некоего явления, которое не смогли себе объяснить. Во всяком случае, рационального решения у вас нет. А может, это было исчезновение? О! Я так и подумал. — Он просто лучился от удовольствия. — Я предупреждал вас, что могу догадаться.

— Но как вы узнали?

Он проигнорировал мой вопрос и задал свой.

— Итак, кто это был? Ваш знакомый? Ну, естественно, о чем тут спрашивать? Деваться некуда. Придется вам все рассказать. Если я хочу помочь, я должен знать все детали. — Он воздел костлявый палец. — Всё, вы понимаете?

Я сидел в кресле, чувствуя, как мягкая кожа обнимает меня со всех сторон. Прижав теплую кружку к груди, я пробормотал:

— Понимаю. — Как меня угораздило ввязаться во все это? Хотелось провалиться в кресло так глубоко, чтобы никто никогда меня не нашел. Вместо этого я сделал большой глоток из кружки, закрыл глаза и начал тоскливое повествование.

Профессор Нетлтон не перебивал. Дважды я открывал глаза и обнаруживал, что он сидит на краю кресла, словно готов наброситься на меня, как только я замолчу. А я говорил и говорил, пока не поведал весь этот замысловатый случай во всех подробностях. Я рассказал ему всё — просто сил не было сообразить, что следует утаить, а что рассказать. Я слишком устал нести бремя случившегося в одиночку. Я просто открыл рот, и слова сами вырвались на свободу.

Я рассказал ему о погоне Саймона за дикими зубрами, о том, как видел Зеленого Человека, о фермере Гранта, о пирамиде из камней и внезапно возникшем у Саймона интересе к кельтским сказаниям, о моих тревожных снах, о странном видении разных животных, о… в общем, обо всем случившемся после исчезновения Саймона. У меня с души камень свалился. Мне неимоверно повезло, что нашелся человек, поверивший всему. Я даже не думал о том, что он примет меня за сумасшедшего. В конце концов, по его словам, его тоже считали таким. Он сам сказал. С ним моя тайна была в безопасности; я это знал и воспользовался случаем.

Когда я наконец закончил, я открыл глаза и заглянул на дно пустой кружки.

Когда это я успел все выпить? Должно быть, во время своего выступления. Я пожалел, что в кружке пусто, и поставил ее на стол.

Сквозь залитые дождем стекла небо едва светилось болезненно-серо-зеленым светом городских огней, отражавшихся от низкой пелены облаков. Я взглянул в пятно тени на месте кресла профессора. Его седые волосы подсвечивал свет из окон. Только глаза блестели в темноте.

— Да, — сказал он наконец, — теперь я понимаю.

— Поверьте, я совсем не собирался тратить ваше время на то, чтобы меня выслушивать.

Он только головой покачал.

— Наоборот, вы попали именно туда, куда надо.

Гордиться тут особенно нечем. Мне стало стыдно.

— Послушайте, я не знаю, зачем рассказал вам все это. Я пришел сюда просто потому, что…

— Да, да, говорите. Интересно…

— Ну, потому что вы отнеслись ко мне по-человечески.

— Стоп, мистер Гиллис. Давайте сразу проясним ситуацию. Если мы хотим работать вместе, в сторону ложную скромность и лукавство. Мы оба прекрасно знаем, о чем говорим. Мы с вами видящие, и можем говорить об этом свободно. Это невидящие во всем сомневаются и никогда не посмеют говорить честно. Ведь вы же меня понимаете?

То, как он это произнес, не допускало возражений, да и нечего мне было возразить.

— Вот и прекрасно! По боку все запреты, поговорим открыто. — Он протянул руку и постучал меня по ноге. — Из вас еще выйдет толк!

— Я же рассказал о Саймоне и обо всем остальном, — сказал я, будто оправдываясь. — Но вы ничего не сказали о том, как вы узнали… — Слов не хватало.

— Вам интересно? — с азартом спросил Неттлс. — Видите ли, с тех пор, как это началось, я очень внимательно наблюдал.

— За чем наблюдали?

— За всем. Буквально за всем. Вокруг полно знаков для того, кто может их видеть.

— Я не понимаю, — пожаловался я.

— Ну и ладно. — Он поднялся из кресла и встал надо мной. — Думаю, на сегодня хватит. Мы и так далеко продвинулись. Спокойной ночи, мистер Гиллис. Идите домой и отдохните.

— Да, да, спокойной ночи. — Я медленно поднялся на ноги. — Спасибо, — с чувством сказал я. Я ведь и в самом деле был ему благодарен. Наверное, я был просто рад, что он не стал звонить в психушку.

Он подтолкнул меня к двери.

— Заходите завтра с утра. Я все объясню.

Я постоял в полумраке, держа в руках пальто, на Бруэрс-лейн. Дождь все шел, так что я надел пальто и постарался побыстрее добраться до дома. Ветер усилился, дождь налетал волнами. Облегчение, которое я испытал в компании профессора Нетлтона, быстро растворилось в холодной реальности ветра. «Безумный шляпник, — мрачно подумал я. — Этот старый Неттлс еще больший псих, чем я».

Я оказался возле своей двери как раз вовремя, чтобы услышать телефонный звонок. Поспешив повернуть ключ в замке, я бросился к телефону, и сразу понял, что совершил большую ошибку.

Глава 8. СОЛНЕЧНЫЕ КРУГИ

Часы показывали десять минут одиннадцатого. Кто мог звонить на ночь глядя?

— Алло, это мистер Гиллис? — Голос звучал так, как будто он доносился очень издалека, например, с Марса. И все же это был один из тех голосов, которые однажды услышав, никогда не забываешь, и я узнал его сразу. Сердце замерло.

— Да, это я. Добрый вечер, сэр.

— Это Джеффри Ронсон.

— Рад слышать, сэр. Как дела?

— О, как обычно, работаю. Ни минуты для себя. Впрочем, жаловаться не на что. Я могу поговорить с Саймоном?

— Сожалею, мистер Ронсон, но Саймона сейчас нет.

— Нет? И где же он? — Он говорил таким тоном, что было понятно: он считает, что сын, несомненно, должен стоять возле телефона и ждать его звонка.

— По-моему, он ушёл на… хм, на вечер, — соврал я, а затем добавил: — Весьма важный вечер.

— Понятно, — ответил он. — Хорошо, не буду тебя задерживать. Ты не мог бы передать ему, что я звонил?

— Непременно, сэр, как только увижусь с ним.

— Вот, вот, передай, — сказал Ронсон-старший. — Да, и еще кое-что… Скажи Саймону, что если я не услышу его завтра до десяти часов, я приеду, как и собирался, и заберу его. Это понятно?

— Конечно, сэр. Вы приедете, как и собирались, и заберете его. Э-э, во сколько вы собирались приехать, чтобы я передал Саймону?

— Он в курсе, — сказал Ронсон, и я уловил в голосе скрытую досаду. После непродолжительного молчания он все-таки объяснил: — Видишь ли, я немного сердит на него. В выходные он должен был присутствовать на дне рождения бабушки. Раньше он никогда не пропускал этот день. А в этом году ни открытки, ни звонка, вообще ничего. Надеюсь, у него есть серьезные оправдания. Я хотел бы их услышать. Так и передай.

— Да, сэр, — пообещал я.

— Ладно. Поздно уже. Не буду тебя задерживать. Доброй ночи, мистер Гиллис. Всего хорошего. — В телефоне щелкнуло и послышались короткие гудки.

Кровь и гром! А что я мог ему сказать? «Очень жаль, Ваше Высочество, но ваш Сонни улетел в Ла-Ла Ленд». И что бы я услышал в ответ? Оставалось горестно лечь спать, обдумывая виды казни для Саймона.

Возможно, профессор Нетлтон спал, не раздеваясь. Впрочем, возможно, он вообще не ложился. Когда я рано утром следующего утра прибыл к нему, он выглядел точно так же, как накануне вечером. Видимо, ночь прошла в работе. По полу были разбросаны бумаги и журналы, тут и там стояли стопки книг.

— Да! Входите! — прокричал он, едва я постучал.

— Вот! — воскликнул он, размахивая какой-то книгой. — Садитесь, Льюис, и послушайте.

Неттлс начал читать, расхаживая среди всего этого разгрома и время от времени проводя рукой по волосам. Некоторое время я слушал, но очень скоро понял, что не понимаю ни слова. Отдельные слова я понимал, но они не складывались в смысл. Это была какая-то мешанина: что-то о времени и пластичности будущего… В общем, какая-то галиматья.

Я переложил стопку бумаг на пол и сел в кресло. Лампа рядом с ним служила единственным источником света в комнате. Он закончил чтение и победоносно взглянул на меня. Глаза профессора сияли от волнения.

— Извините, мистер Неттлс, — сказал я, — я не уверен, что понял. Я плохо спал прошлой ночью. — Пришлось рассказать о телефонном разговоре с отцом Саймона.

Профессор сочувственно поцокал языком.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — Люди не могут пропадать так, чтобы их не хватились. Тем не менее, я надеялся, что у нас будет немного больше времени. Впрочем, неважно.

— Как это «неважно»? Он сегодня приедет, а Саймона-то нет.

— Ерунда! Хотите чаю? — Он направился к плите, установленной на буфете, но на полпути повернулся ко мне.

— Копье — вот что важно! И Зеленый Человек, а еще волк, кабан и собаки. Наверняка были и еще какие-то знаки, но вы их, конечно, не заметили. — Он погремел чем-то, наполняя чайник.

— «Знаки», — повторил я без энтузиазма, зевнул и потер глаза.

— В вашей истории меня озадачили две вещи. Весьма важные. Запомните, от этого многое зависит. — Нетлтон вернулся и встал надо мной.

— Вспомните пирамиду из камней. Вы заметили кого-нибудь поблизости? — спросил он, пристально наблюдая за мной. — К вам кто-нибудь подходил?

— Да не было там никого. — Я пожал плечами. — И что из этого?

— Припоминайте. Может быть, животное? Олень? Или птица какая-то? Собака?

Я резко выпрямился.

— Подождите! Был человек. Я видел его с собаками, целых три штуки, такие, не совсем обычные. А он еще страннее. Впрочем, собаки тоже чудные. Сплошь белые, но с красными ушами, большие и худые — похожи на крупных борзых или что-то в этом роде. Они вроде бы мешали мне подойти к пирамиде, но потом все-таки ушли.

— Когда это было? До или после того, как Саймон вошел в пирамиду?

— После, — подумав, сказал я. — Нет, подождите… И раньше тоже. Да, я видел того же человека раньше, мы оба с Саймоном его видели. Саймон еще сказал, что это, наверное, местный фермер, так что мы просто пошли к пирамиде, а потом я видел его еще раз, когда вернулся. Это уже после исчезновения Саймона.

Неттлс даже в ладоши захлопал. Закипел чайник, и профессор метнулся к нему.

— Вам с молоком? — спросил он.

— Если вас не затруднит. — Я смотрел, как он льет кипяток в большой, давно немытый чайник. Остатки воды он вылил в две кружки, которые тоже не мешало бы помыть. На буфете стояла пинта свежего молока; он взял бутылку и большим пальцем небрежно продавил крышку из фольги.

— Я сказал что-то важное? — поинтересовался я.

Воду из кружек он вылил обратно в чайник и поболтал.

— Да, — ответил он, плеснув молока сначала в одну кружку, потом в другую. — Несомненно.

— Это что-нибудь прояснило?

— Еще как! Я было подумал, не морочите ли вы мне голову. — В ответ на мой пораженный взгляд, он пояснил: — Теперь у меня нет сомнений. Появление Стража все подтверждает.

— Страж? — я недоумевал. — Вы ничего не говорили ни о каком страже.

— Дадим чаю немного настояться. — Он натянул на чайник вязаный чехол, поставил чайник на стол, а затем придвинул свое кресло поближе к моему. — Страж порога, — значительно произнес профессор. — Это может быть олень, ястреб или дикая собака — страж способен принимать разные формы. Вы ничего о нем не сказали, и это меня озадачило. А еще я в толк взять не могу, почему Саймону разрешили переступить порог, а вам нет?

— Вот и я в недоумении. Уже давно.

— Может быть, Саймон более чувствительный?

— Это вряд ли, — сказал я. — Про чувствительность — это не о нем.

Неттлс покачал головой и нахмурился.

— Тогда все осложняется. — Он протянул руку, взял чайник и наполнил наши кружки. Одну он протянул мне. Какое-то время мы молча пили чай. Затем он спросил: — А он когда-нибудь интересовался Потусторонним миром раньше?

— Не припомню, — сказал я. — Кельтская история — моя тема. Он тут ни причем.

— Но это же он предложил посмотреть на зубра, не так ли?

— Да, но… я думаю, он просто искал приключений.

Профессор посмотрел на меня поверх края своей кружки.

— В самом деле?

— Уверен. Саймону любой повод годился.

— То есть он был любителем приключений?

— Точно. Ему нравилось себя взбадривать таким образом. — Я отхлебнул из кружки и вдруг вспомнил еще кое-что. — Но, знаете, тем утром случилось нечто странное. Саймон вдруг начал говорить стихами.

— Так, так, продолжайте, — призвал Неттлс.

— Ну, я точно не помню, но это было связано с… нет, я не помню.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Это может быть важно.

— Мы ехали на ферму — это было еще до того, как мы добрались до зубров — которых мы не видели, потому что их там не было — и Саймон внезапно процитировал что-то из древней кельтской поэзии. Что-то насчет того, кто стоял у двери на Запад, — сказал я, действительно пытаясь вспомнить. — Такие кельтские стихи-загадки, где говорящий дает подсказки, и вы должны угадать, о ком идет речь.

— «Стою у двери на Запад», — повторил профессор. — Продолжайте, пожалуйста. Что-нибудь еще?

И тут меня словно электрошокером ударили, я вспомнил еще кое-что.

— А до этого, — сказал я, почему-то сильно взволновавшись, — еще когда мы только просыпались… Я же говорил, что мы остановились поспать возле дороги, и я проснулся незадолго до восхода. Саймон хотел выехать пораньше, но мы проспали — не сильно; было еще совсем рано. Но Саймон очень расстроился, потому что ему хотелось быть на ферме до восхода солнца, а не после него. Когда я спросил, почему это так важно для него, он усмехнулся и сказал: «Ты же у нас специалист по кельтам». Он имел в виду время-между-временами — Саймон откуда-то знал об этом, понимаете. Вот почему он так спешил на ферму. Я еще спросил его, и он не стал отрицать. Саймон знал о времени-между-временами.

Нетлтон улыбнулся.

— Да, да, я понимаю. А еще?

— Но это всё. Для меня было неожиданностью, что он об этом знает. В этом весь Саймон. Если ему что втемяшится…

— Но вы не попали на ферму или к пирамиде до восхода?

— Нет. Но мы там были задолго до десяти часов.

Профессор встал и взял бутылку молока. Налил молоко в кружки, а потом долил чай. Положил руки на теплый чайник и медленно произнес:

— Очень, очень интересно.

— Да, наверное, вы правы. Но какое отношение это имеет к исчезновению Саймона?

Словно не услышав меня, профессор встал и начал рыться в стопке книг на столе. Он нашел какой-то томик и протянул мне.

— Вот. Я наткнулся на это вчера вечером, — сказал он и начал читать.

«В августовский день 1788 года я прибыл в главную деревню Глен-Финдхорн, красивое поселение под названием Мельницы Верховного Короля. Сначала я навестил школьного учителя, мистера Десмонда МакЛагана, который любезно согласился проводить меня к Каэрну. МакЛаган вырос в этом регионе и слышал о пирамиде от своей бабушки, миссис Мэр Грант. Она часто рассказывала, как вместе с другими молодыми людьми деревни в яркие лунные ночи ходила к пирамиде. Иногда им приходилось долго ждать, прежде чем они начинали слышать прекрасную музыку, а потом в лощине вдруг появлялась величественная башня. Из нее выходили жители Страны Фей и танцевали. Наутро никакой башни уже не было, но бабушке с друзьями удалось собрать некоторое количество Золота Фей возле Каэрна. Так продолжалось до тех пор, пока один из юношей не рассказал о золоте отцу. Тот запретил любые подобные прогулки, заявив, что время от времени в этих окрестностях пропадали люди.

И вот достигнув долины, мы с моим проводником спешились и пешком направились в лощину к Каэрну. Я нашел это древнее строение совершенно непримечательным ни по размеру, ни по пропорциям и весьма ветхим на вид. Единственное, что меня заинтересовало — выступ в форме улья, ориентированный на запад. Хотя фермеры и необразованные жители долины считают Каэрн Волшебным холмом и выказывают ему большое уважение, говоря о сверхъестественном».

Неттлс прекратил читать.

— Этот документ определяет Карнвудскую пирамиду как место потусторонней активности, — объявил он. — Хотя автор не нашел входа — что немного озадачивает, — тем не менее я не сомневаюсь, что описанная пирамида из камней — именно та, которую вы видели. Холм, впадина, выпуклый выступ на боковой стороне не оставляют сомнений.

Я согласился. На мой взгляд, отрывок относился к обычным фольклорным материалам, ничем не примечательным. С подобными мне приходилось сталкиваться в работе над диссертацией сотни раз. В конце концов, это была общая основа кельтского фольклора.

— Там дальше, — сказал Неттлс, — говорится еще о наблюдениях за Малым народцем, о предметах, потерянных и найденных поблизости, и некоторых других случаях. А потом вот это… — Он снова обратился к тексту.

«МакЛаган также познакомил меня с фермером, живущим на соседней ферме Гроув, мистером Э. М. Робертсом, который подтвердил репутацию Каэрна как Кургана Фей. Он настаивая на том, что его отец однажды нанял рабочего по имени Гилим, который, возвращаясь домой, однажды в канун Самайна заметил кавалькаду фей, появившуюся из упомянутой лощины. Он спрятался и, когда они ушли, поспешно спустился к кургану. Дверь была открыта. Он вошел в Каэрн и попал на яркий дневной свет. Вокруг простирался обширный зеленый луг, а на нем многие из Малого народа готовили пиршественный стол. Тут он отметил про себя, что Малый народец вовсе не маленького роста, скорее, напротив, многие из них обладали ростом выше среднего и отличались редкой красотой. Особенно это относилось к женщинам. Они пригласили его к столу и предложили отведать тамошней еды. Он говорил, что ему в жизни не доводилось есть ничего вкуснее. Он пробыл внутри целый день, а на закате вернулись те, кого он видел раньше. Начался пир, после чего принц Дивного народа подал ему серебряную чашу с вином, подарил длинный желтый плащ и спросил, не останется ли он с ними. Но рабочий с сожалением ответил, что к утру его ждут дома. Тогда принц заметил, что в этом случае ему надо бы поторопиться, пока тайна холма не начала оказывать на него действие. В тот же миг вся прекрасная компания исчезла в золотом сиянии, а Гилим оказался в кустах боярышника рядом с Каэрном, в желтом плаще и с серебряным кубком в руках. Гилим часто показывал этот плащ и кубок, чтобы доказать, что все это ему не привиделось».

Профессор закрыл книгу и решительно ухватился за свою кружку.

— Ну и к чему это? — спросил я, заранее опасаясь ответа.

— Я думаю, ваш друг Саймон покинул наш мир и сейчас находится там, в Ином мире.

Хотя Неттлс говорил совершенно спокойно, меня охватил тошнотворный страх, тот самый, который я сдерживал в последние дни. В глазах у меня потемнело. Плащ… желтый плащ… я видел его, я видел того, кто его носил!

— Иной мир, — тихо повторил я, давая наконец имя страху, преследовавшему меня с момента исчезновения Саймона. Я с трудом вздохнул и призвал себя к спокойствию. — Вы не могли бы объяснить…

— Ясно же, что Саймон проявлял явный живой интерес к Иному миру непосредственно перед своим исчезновением.

— Вы считаете, что живой интерес — это все, что нужно?

— Нет, — Неттлс задумчиво отпил чай, — не все. Нужен какой-то ритуал.

— Не было никакого ритуала, — воскликнул я, ухватившись за этот факт с упорством утопающего. — Он все время был у меня на виду, вплоть до исчезновения. Не делал он ничего такого, чего бы и я не делал. Сначала он просто сидел на камне, задавал всякие дурацкие вопросы. Его действительно заинтересовали пирамиды из камней и то, что у них внутри, — это так. Но это и все. Он просто обошел холм пару раз, глядя на него. То есть я не видел его только те несколько секунд, когда он находился по другую сторону пирамиды.

Профессор лишь снисходительно кивнул.

— Нет, не все. Неужели вы не видите?

— Да не было ничего больше! — Я помотал головой. Нет уж, буду защищаться до последнего!

— Но он же обошел холм. А вы в это время просто сидели. Вы же не стали его обходить?

— Нет. Не стал

Профессор поцокал языком.

— У вас пробелы в образовании, дорогой мой. Вы бы должны это знать.

Его слова словно прорвали плотину моего сознания. Конечно, самый древний ритуал из всех: солнечные круги. Деосил, так называли это кельты.

— Солнечные круги, — сказал я. — Вы имеете в виду, что достаточно просто несколько раз обойти пирамиду посолонь — и этого хватит, чтобы…чтобы исчезнуть?

— Именно, — подтвердил Неттлс, не отрываясь от кружки. — Аналогия движения солнца на пороге Иного мира — в нужное время и при подходящих обстоятельствах — это очень мощный ритуал.

— Так вот для чего ему нужно было время-между-временами!

— Именно.

— Но мы же пропустили это время, — схватился я за соломинку. — Когда мы туда добрались, рассвет уже давно прошел.

Неттлс постучал пальцем по зубам.

— А сам день… Конечно! Вы ведь сказали, что были там в конце октября? Самайн!

— Извините?..

— Самайн, вы не могли об этом не слышать.

— Слышал, конечно, — мрачно признался я. Самайн — день в древнем кельтском календаре, когда двери в иной мир широко распахнуты. — Мне тогда это просто в голову не пришло.

— Самый активный день в Потустороннем мире. Третья неделя Михайловского семестра — именно в тот день вы увидели пирамиду. {Михайловский семестр — первый академический семестр учебного года в ряде англоязычных университетов и школ северного полушария, особенно в Соединенном Королевстве. Название "Михайловский" он получил в честь праздника Святого Михаила и всех ангелов, который приходится на 29 сентября. Название закрепилось во многих университетах Соединенного Королевства и Ирландской Республики, в том числе и в Оксфорде.}

К этому моменту я был уже очень расстроен. Главным образом, собственным невежеством. Несколько лет изучения исторических материалов пошли псу под хвост! Стоп! Что-то здесь не так!

— Профессор, вы обещали все объяснить, но пока ничего не объяснили.

Профессор Нетлтон отставил кружку в сторону.

— Да, я думаю, что теперь у меня есть все детали. Слушайте внимательно. Прежде всего, вы должны понять, каким образом два мира соединяются друг с другом.

— Под «двумя мирами» вы имеете в виду Иной мир и реальный мир?

— Иной мир и явленный мир, — мягко поправил он. — Оба одинаково реальны, но их реальность выражена по-разному. Я думаю, некоторые скажут, что они существуют в параллельных измерениях.

— Поверю вам на слово.

— Сейчас, два мира — или измерения, если хотите — по сути разделены, но, как и должно быть, слегка перекрываются. Возможно, вам будет удобнее думать об этом по аналогии с островами в океане. Как вы знаете, на океанском дне есть горы и долины. Ну а там, где вершины гор возвышаются над водой, появляется остров.

— Хотите сказать, что те места, где Иной мир проникает в наш, образуются такие своеобразные острова?

— Как аналогия, вполне годится. Но на самом деле все гораздо сложнее. Итак, — продолжил профессор, — этот остров, или область контакта, является связующим звеном — я уже говорил вам об этом в первую нашу встречу. Такое связующее звено функционирует как портал — то есть дверь, через которую можно пройти из одного мира в другой и обратно. Древние были хорошо знакомы с этими порталами и отмечали их различными способами.

— Каэрн, — кивнул я. — Там они отметили портал пирамидой из камней.

— Да, как в Каэрне. Каменные круги, стоячие камни, курганы и другие сооружения, слабо подверженные влиянию времени. Всякий раз, когда они обнаруживали портал, они отмечали его.

— Чтобы иметь возможность путешествовать между мирами, — сказал я с гордостью, что догадался.

Однако Неттлс поморщился.

— Да нет же! Все наоборот! Они отмечали двери, чтобы люди держались от них подальше — почти так же, как мы ставим предупредительные таблички о тонком льде или зыбучем песке. «Опасность! Не подходить!» Профессор покачал головой. — Вот почему они использовали огромные камни, строили дольмены — они хотели предупредить не только своих современников, но и последующие поколения.

— Не уверен, что понимаю, — признался я.

— Но это же так просто, — удивился Неттлс. — Древние хотели четко обозначить эти места, потому что понимали: случайно, без подготовки отправляться туда опасно. Только истинный посвященный может безопасно ходить между мирами. Существует множество историй о том, как ничего не подозревающие путешественники случайно попадали в Иной мир и сталкивались там с потусторонними существами. Эти истории тоже служили предостережениями: неподготовленным нельзя отправляться в неизвестность.

— Но Саймон-то как раз неподготовленный, — заметил я.

— Наверное, вы правы, — согласился Неттлс. — Но это еще не все. Я боюсь, что опасность угрожает теперь уже всем.

Вот так раз!

— Какая опасность?

— Если я прав, граница соприкосновения миров теряет стабильность. Возможно, уже слишком поздно.

Глава 9. УЗЕЛ ВЕЧНОСТИ

При чем тут соприкосновение?

Старый и, кажется, все-таки немного не в себе профессор неодобрительно поцокал языком.

— Вы меня не слушали? Я же читал вам об этом…

— Извините, у меня мысли другим были заняты.

— Хорошо. Объясняю еще раз, — вздохнул он. — Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться.

— Постараюсь. — Я сосредоточил взгляд на круглом совином лице Неттлса, чтобы не отвлекаться, и тут же подумал: а он когда-нибудь вообще брал в руки расческу? Да и очки не мешало бы протереть.

— Связь между мирами вернее всего проявляется в области их соприкосновения. Это понятно?

— Э-э, да.

— Сплетение — символ из взаимосвязи. Два мира не просто соединены, но сплетены воедино. — Для убедительности он переплел пальцы рук, развернулся и схватил со стола лист бумаги. — Узнаете? — спросил он.

Я увидел нарисованное тушью характерное переплетающееся кружево кельтского узора: две искусно и головокружительно переплетающиеся ленты, две отдельные линии, но изображенные так, что невозможно понять, где кончается одна и начинается другая.

— Конечно, — сказал я ему. — Это Узел Вечности. Из какой-то старинной кельтской книги.

— Нет, не из кельтской, но близко, — ответил Неттлс. — Это кельтский крест с острова Ионы. Вы же знаете о нем, мистер Гиллис?

Обсуждение пробелов в моем образовании могло завести нас далеко, поэтому я ответил вопросом на вопрос.

— Какое отношение Узел Вечности имеет ко всей этой ерунде со сплетениями?

— А это и есть изображение сплетения. Кельты древности часто рисовали его. Для них изображение олицетворяло суть земного существования. Две полосы — этот наш мир и мир Иной; они сплелись в гармонии, каждая часть рисунка зависит от другой, каждая дополняет другую.

Я смотрел на знакомый узор, следя глазами за петлями завитков и скрещений.

— Так это, по-вашему, и есть сплетение, да?

— Да, — ответил Неттлс. — Оно. В нашей аналогии с островом, если вы помните, область сплетения — это берег острова. Берег — пограничная зона, он не суша, но он и не море. Когда вы стоите на берегу и смотрите на волны, вы фактически находитесь и на берегу, и в море, то есть как бы в обоих мирах.

— Древние кельты почитали берег священным местом.

— Ага! Оказывается, вы проспали не все лекции! — Крапивный профессор сухо рассмеялся, а я подумал, что сарказм удается ему плохо.

— Совсем не все, — пробормотал я. — Помнится, кельты вообще почитали всякие виды сплетений: берег моря, рассвет, сумерки, опушку леса — все, что не было ни тем, ни другим, так сказать.

Неттлс одобрительно кивнул.

— Совершенно верно. Тем не менее, мы говорили о Потустороннем мире и мире проявленном как о совершенно разных местах. Однако древние кельты не делали такого различия; они не различали «реальное» и «воображаемое». Материальное и духовное не были отдельными состояниями: и то, и другое одинаково проявлялись во все времена. Например, дубовая роща может быть просто дубовой рощей или домом бога — или и тем, и другим одновременно. Таков был их взгляд на Вселенную. И это влекло за собой признательность и уважение ко всему созданному. Уважение, рожденное из глубокой и неизменной веры. Им бы в голову не пришла мысль о том, что какой-то объект или сущность более реальны просто потому, что они обладают материальной формой.

А вот современный человек различает эти две вещи. Уверовав в такое различение, он называет нематериальную вселенную «нереальной» и, следовательно, неважной и недостойной его внимания. Правда, дети не делают различия между материальным и нематериальным. Они, конечно, замечают разницу, но не видят необходимости считать одно более ценным, чем другое. Подобно древним кельтам, дети просто принимают существование обоих миров — считают их двумя сторонами одной медали, понимаете?

— Допустим. И что это нам дает? — Все эти философствования начали меня немного раздражать.

— Я к этому и подхожу, — сказал Неттлс таким тоном, который подразумевал, что торопиться не следует. — Итак, хотя сплетение существует как физическая реальность — возможно, незримая, если только она не отмечена стоящим камнем, пирамидой из камней или чем-то еще — сплетение все же не существует. Это, скорее, гармония, созданная балансом двух миров. Вы со мной согласны?

— Более или менее, — признал я. — Но продолжайте.

— Хорошо. Слушай внимательно. Это очень важно. Когда баланс между двумя мирами нарушается, гармония — то есть само сплетение — становится нестабильной. Оно расплетается, как ткань, если потянуть за нужную нитку. Улавливаете?

Мое сознание совершило кульбит.

— То есть вы хотите сказать, что нестабильность сплетения ведет ко всеобщему хаосу, к катастрофе?

— Вот именно. — Профессор встал и занялся чем-то в углу комнаты. — А раз так, то первейшей необходимостью становится выяснить, что нарушило баланс, а затем восстановить его. В противном случае… — Он замолчал, продолжая рыться в каких-то коробках.

— Так что «в противном случае»? — подтолкнул я его.

Некоторое время он смотрел куда-то мимо меня, а затем сказал:

— Я очень боюсь, что в противном случае мы можем навсегда потерять Иной мир.

— Я думал, вы имеете в виду нечто более серьезное…

— Да уж куда серьезнее, — заявил профессор Нетлтон. — Ничего более серьезного из того, что может случиться с человечеством, мне просто на ум не приходит. — Он перешел в другой угол, открыл шкаф и начал складывать вещи в потертый рюкзак.

— Да? А как насчет ядерного холокоста? А СПИД? А войны, эпидемии, голод?

— Это серьезные опасности, — признал Неттлс, взяв тюбик зубной пасты. — Но они не угрожают самой сути человечества.

— А мне кажется, что превратиться в облако светящихся протонов чертовски опасно для моей сути. И, знаете, могу припомнить нескольких человек, которые со мной согласны.

Неттлс отмахнулся от моих слов зубной щеткой.

— Смерть есть смерть, мистер Гиллис. Эта идея сопровождает человечество с момента рождения, и будет сопровождать до конца времен. Смерть — часть жизни. А также болезни, эпидемии, голод и войны. В этом отношении между ними нет разницы, они — часть человеческого существования.

— Вы говорите, как настоящий академический ученый. Сидите в своей башне из слоновой кости, и до реального мира вам нет дела. Откуда вы можете знать что-нибудь о…

— Я не закончил! — рявкнул он, потрясая передо мной зубной щеткой. — Вы пытаетесь рассуждать о вещах, о которых понятия не имеете!

Голова болела, глаза слезились и в то же время казались пересохшими. Я устал, пребывал в растерянности и совершенно не хотел спорить.

— Извините. Продолжайте, я слушаю.

Профессор снова повернулся к шкафу и достал дорожный шерстяной кардиган.

— Иногда я сам себе задаю вопрос: почему меня тревожит то, о чем другие вовсе не думают!

— Пожалуйста, продолжайте, я больше не буду вас перебивать.

Некоторое время он молчал, уставясь на кардиган.

— Льюис, что вы видите в японской вазе? — неожиданно спросил он.

— Простите?

— Или в картине Рембрандта? Или в стихотворении Теннисона — что вам до них? Ответьте.

Черт побери! Он, похоже, совсем спятил.

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Ну, искусство, красота и все такое. Более точного ответа у меня нет.

Неттлс надул щеки и насмешливо фыркнул, свернул кардиган и засунул в рюкзак.

— Если бы картины Рембрандта и стихи Теннисона внезапно исчезли, мир, конечно, стал бы беднее. Есть ведь и другие картины, другие стихи. Верно?

— Конечно.

— Ну да, разумеется. А если перестанет существовать сама красота? Что, если перестанет существовать сама идея красоты? — Он надул щеки. — Вам не кажется, что десять тысяч лет человеческой мысли и прогресса будут мгновенно уничтожены? Человечество утратит одно из своих основных качеств — способность видеть, ценить и создавать красоту. Мы опустимся до уровня животных.

— Наверное, вы правы, — согласился я.

Профессор достал пару длинных шерстяных носок и осмотрел их на предмет дырок.

— Красота — это не только удовольствие от ее лицезрения. Это воображение, творчество и воодушевление. Без красоты мы просто перестанем быть теми, кто мы есть.

— Да, я знаю эту теорию.

— Отлично. Тогда продолжим. — Он сложил носки и сунул их в рюкзак, достал еще одну пару, нахмурился и вернул обратно в ящик. — Так вот. Как бы важна ни была идея красоты, Потусторонний мир в тысячу раз важнее. И его потеря будет гораздо более сокрушительной.

Вот это поворот! Я опять перестал его понимать.

— Пожалуй, здесь у меня проблема, — осмелился я прервать его.

— Это потому, что вы не используете голову, мистер Гиллис! — раздраженно заявил профессор. Он опять полез в шкаф, достал дорожные ботинки на толстой подошве и потыкал ими в меня. — Думайте!

— Я думаю! Только, извините, все равно не понимаю.

— Тогда слушайте внимательно, — сказал Неттлс. — Если вы думаете о Потустороннем мире как о хранилище или сокровищнице архетипических образов этого мира… — По моему нахмуренному выражению он, должно быть, понял, что снова меня теряет, и замолчал.

— Профессор, я пытаюсь понять. Только хранилище архетипических образов — это как-то по-юнгиански.

— Забудьте о Юнге, — остановил меня Неттлс, ставя ботинок на стол и переключая внимание на меня. Я сел прямо и попытался сосредоточиться. — Около 865 года нашей эры ирландский философ Иоанн Скот Эриугена предложил доктрину, которая рассматривала природный мир как проявление Бога в четырех отдельных аспектах, которые содержатся в сингулярности Бога. Бог. — Он поднял брови. — Вы следите?

— Пытаюсь, — пробормотал я. — Но улавливаю с трудом.

— Эриугена признавал Бога единственным Творцом, Хранителем и Истинным Источником всего сущего — это первый из аспектов Бога. Второй: Эриугена признавал своего рода Сверхприроду, отдельную, невидимую иную природу, в которой обитают все изначальные идеи, силы и архетипы — Форму Форм, как он ее называл, — из которой произошли все земные или естественные формы.

— То есть Иной мир, — пробормотал я.

— Именно, — с облегчением кивнул профессор. — Суть дела, — продолжал он, — заключается в том, что для людей Иной мир выполняет несколько важнейших функций. Можно сказать, что он информирует и обучает наш мир некоторым важным истинам, главным образом связанным с человеческим существованием.

— То есть придает жизни смысл, — неуверенно предположил я.

— Нет, — сказал профессор Нетлтон. Он снял очки, посмотрел сквозь них на свет и снова надел. — Впрочем, это распространенное недоразумение. Потусторонний мир не дает жизни смысл. Скорее, Иной мир эту жизнь описывает. Жизнь во всей красе — с бородавками и всем остальным, так сказать. Иной мир служит примером, эталоном, иллюстрацией, если хотите. Ощущаете разницу? С помощью Иного мира узнаем, что значит быть живым, быть человеком: добро и зло, горе и радость, победа и поражение. Видите ли, все это содержится в сокровищнице. Иной мир — это хранилище архетипических образов жизни, можно сказать, что это источник всех наших мечтаний.

— Но вы же сказали, что Иной мир реально существует, — заметил я.

— Да, — ответил он, потянувшись в шкафу за другим ботинком, — но его действительное существование вторично по сравнению с его существованием как концепции, метафоры, если хотите, которая информирует, обогащает и освещает наш собственный мир. — Он заглянул в ботинок, словно подозревал, что там сидит эльф.

— Никто не считает меня тупым, — горько сказал я. — Но тут я не все понимаю.

— Мы видим наш собственный мир, — терпеливо объяснил Неттлс, — по большей части только благодаря свету, падающему на него из Иного мира. — Он поставил ботинок на стол рядом с первым, и опять зарылся в шкаф, как будто это был вход в Иной мир. — Я спрошу вас, Льюис, — резко продолжил он, — где в первую очередь учатся верности? Или чести? Или любой другой высшей ценности, если уж на то пошло?

— Например, постижению красоты? — высказал я предположение, чтобы связать его рассуждения с предыдущим фрагментом.

— Очень хорошо, — согласился он, — например, красота — скажем, красота леса. Где можно научиться ценить красоту леса и уважать его?

— На природе? — По-моему, ответ был очевидным.

— Да ничего подобного! Многие из нас вообще не испытывают уважения к лесу, а то и вовсе его не замечают. Наверняка вы таких людей знаете. Вы их видели, и видели их творения. Это те, кто насилует землю, вырубает леса и грабит океаны, угнетает бедных и тиранит беспомощных, живет так, как будто за горизонтом их собственных ограниченных земных представлений вообще ничего нет. — Он словно спохватился. — Но я отвлекся. Перед нами стоит вопрос: где научиться видеть лес как нечто прекрасное, уважать его, ценить его ради него самого, осознавать его истинную ценность как леса, а не как источника древесины, который нужно разрабатывать, или преграду, которую нужно снести, чтобы освободить место для автомагистрали?

Я понимал, какой ответ он хотел услышать, и постарался доставить ему удовольствие.

— В Ином мире?

— Да, в Ином мире.

Я, правда, хотел его понять. Но не мог.

— Как, — спросил я почти в отчаянии, — как это сделать?

Профессор достал широкий кожаный ремень и начал вставлять его в петли вельветовых штанов.

— Очень просто. Само присутствие Иного мира зажигает в нас искру высшего сознания или воображения. Именно истории, сказания и видения Иного мира — этой волшебной, заколдованной страны, начинающейся сразу за стенами явленного мира — пробуждают и расширяют в людях понятия красоты, почтения, любви и благородства и прочих высших добродетелей. Иной мир — это Форма Форм, хранилище, да? Именно там обитают архетипы. Однажды мой коллега-преподаватель спросил меня: «Как можно увидеть настоящий лес, если ты никогда не видел сказочного леса?» Ну? Я задам вам тот же вопрос.

А вот эта мысль, как ни странно, имела для меня смысл.

— Пока существует Иной мир, мы можем видеть наш собственный мир таким, какой он есть, — с огромным трудом выродил я мысль.

— И даже больше, чем есть на самом деле, — добавил Неттлс, застегивая ремень. — Это очень важно. Ибо главным образом благодаря существованию Потустороннего мира мы осознаем высшую ценность мира нашего — ценность, которая выходит далеко за рамки составляющих его элементов.

— Так же как ценность леса выходит за рамки стоимости бревен, которые в нем добывают? — С надеждой предложил я.

— Именно, Льюис. — Неттлс явно был доволен. — Вы делаете успехи.

— Но разве мы не можем сделать это сами? Не можем осознать ценность леса или чего-то еще без всякого Потустороннего мира? Я имею в виду, разве мы не можем просто представить себе все это?

— Возможно, Бог и смог бы. Но люди не настолько одарены, чтобы создавать что-то ex nihilo {из ничего (лат.)}. — Я с удивлением смотрел, как профессор расстегивает рубашку. — Нет, человеческие творения должны быть основаны на чем-то реальном, каким бы неуловимым и тонким это что-то не было. — Он предостерегающе поднял палец. — Будьте уверены, мы не сами пришли к этому знанию, этому сознанию высших ценностей, мистер Гиллис. Нас надо учить. И Другой мир — главный инструмент нашего обучения. — Он снял рубашку, достал из шкафа другую и начал ее надевать. Телосложение профессор имел на удивление подтянутое.

— Ладно, — сказал я, — но какое отношение это имеет к той космической катастрофе, о которой вы говорили?

— Мне казалось, это очевидно. — Он заправил рубашку в брюки.

— Может быть, только не для меня.

— Милый юноша, все, что угрожает Потустороннему миру, угрожает и нашему миру. Это так просто. — Он поднял рюкзак и положил его возле двери. Потом переложил ботинки на кресло напротив меня. — Когда Форма Форм искажается, наш мир и все, что в нем, искажается решительным образом.

Господи, как же его тяжело понимать! Я глубоко вздохнул, опустил голову и сказал:

— Я с уважением отношусь к вашему мнению, мистер Неттлс, но, к сожалению, не понимаю. Как… чем нам может угрожать Потусторонний мир? Я помню, вы сказали, что сплетение становится нестабильным или распадается. Что это значит? К чему это все?

— Я скажу совсем просто, — ответил Неттлс, надевая ботинки, — Потусторонний мир просачивается в наш.

— Ну и что? А наш мир просачивается в Потусторонний. Что тут плохого?

— Это катастрофа. — Неттлс поджал губы, зашнуровывая правый ботинок. — Между мирами открылась брешь, и теперь может случиться все, что угодно.

— Например? Зубр появится? Или Зеленый Человек… — И тут до меня дошло. Я почувствовал, как живот свело судорогой. Стало быть, все это правда?

— Зубры, Зеленый Человек, — мягко проговорил Неттлс, — волк на Терл-стрит и кто знает, что еще?

— А Саймон? Он провалился?

— Вполне вероятно.

Я еще раз лихорадочно обдумал все, что он сказал, отчаянно пытаясь осознать последствия. Но их было так много… Осталось только склонить голову перед прозорливостью Неттлса.

— Ну, ладно, и что теперь будет?

— Я думаю, первым делом нам нужно взглянуть на вашу пирамиду, мистер Гиллис.

Так. Очередная поездка в Шотландию. Замечательно. Впрочем, прогулка на ферму Карнвуд всяко интереснее, чем утихомиривать разгневанного Джеффри Ронсона дурацкой историей о доисторических быках и волшебных курганах.

— О’кей, — согласился я. — Когда выезжаем?

— А чего ждать? Я собрался. — Он указал на рюкзак возле двери.

— Но мне же надо вернуться домой, собрать кое-какие вещи, — сказал я.

— Незачем, — отрубил профессор. — У вас есть все необходимое. — Он достал из своего бездонного шкафа вторую зубную щетку и сунул в рюкзак. — Вот, — заявил он, — теперь мы готовы.

Глава 10. У СЕРБСКОГО

Из Оксфорда в Эдинбург поезд отправился с получасовым опозданием. Он был битком набит болельщиками «Оксфорд Юнайтед». Я ничего не имею против британских железных дорог, даже учитывая то, что они позволяют ездить в своих поездах не тем людям. Вряд ли они в этом виноваты, но путешествие по железной дороге в таких условиях вынести трудно. Уже через пару часов стирается разница между вагоном второго класса и вагоном для перевозки скота. А если приходится ехать шесть часов в компании футбольного хулиганья, которому без ограничений продают спиртное, это уже немалое испытание.

К тому времени, как мы добрались до Бирмингема, меня уже мутило от пустых банок из-под пива Sköl и футбольных кричалок. С их помощью можно отвлечься ненадолго, а потом тексты очень быстро надоедают.

— Хотя бы разочек, — бормотал я задумчиво, — проехаться бы в первом классе. Я к этому давно готов.

Однако в Бирмингеме фанаты сошли, и вагон остался в нашем распоряжении. Я хотел было почитать оставленную кем-то газету, но буквы не складывались в слова, и я не мог понять смысла прочитанного. Пришлось отложить газету и таращиться в окно на унылую сельскую местность, проносящуюся снаружи. Видно было плохо. Такое ощущение, будто ручка фокусировки сломалась, а может, изображение было изначально испорчено — цвета выцвели, все тряслось. Мир, выходящий из-под контроля.

Вот как все начинается, подумал я и вспомнил страстную речь Саймона в машине накануне исчезновения. Возможно, он был чувствительнее, чем я полагал. Он чувствовал это, чувствовал надвигающуюся катастрофу. А я не чувствовал, во всяком случае тогда. Не то что теперь. Я боялся. А что можно сделать? Пришлось закрыть глаза и задремать.

В Эдинбург мы все-таки прибыли. Забрали багаж и ступили на платформу. Было холодно. В воздухе пахло дизтопливом и гамбургерами.

Мы поднялись по лестнице в торговый зал над платформой вокзала Уэверли и проталкивались сквозь толпу унылых покупателей. Поблескивали рождественские украшения, и я вспомнил, что придется разослать несколько открыток до того, как наступит праздничная суета. Доставка поздравлений в Штаты может занять все три недели.

В прошлое Рождество Саймон пригласил меня к себе домой, но в последнюю минуту отменил приглашение, потому что тетя Тути заболела лихорадкой, а его сестра с женихом уехали на Ибицу, мать собиралась ставить деревенскую пантомиму, так что семейное веселье не состоялось. В итоге я провел дождливое Рождество один в своей комнате. Это воспоминание меня огорчило.

Неттлс вызвал такси. Эдинбургский замок, холодный и неприступный на своей скале, нависал над нами, жутко светясь на фоне темного ночного неба. В такси профессор назвал водителю адрес знакомой ему гостиницы.

— Недорого, но чисто. И еда хорошая. Вам понравится, — пообещал он.

Даже если бы это место оказалось грязным и стоило целое состояние, а еду подавали тараканы шестифутового роста, вряд ли меня бы это смутило. Я устал и был подавлен неприятными мыслями, вложенными Неттлсом мне в голову. Мне хотелось поскорее залезть в теплую постель и забыть обо всем.

Такси остановилось возле узкого дома, составлявшего часть широкой дуги Карлтон-Террас. Надпись над дверью извещала, что мы прибыли в «Дом Каледон». Вывеска в окне предупреждала, что это частный отель — термин, который я всегда считал несколько сомнительным.

Мы вышли из машины и постояли возле входа.

— О да. По-моему, именно так. Идемте, — сказал он. — Нас ждет хозяйка миссус Дэлримпл.

— Профессор, а что будет дальше? — спросил я.

— Надеюсь, ужин. Я голоден, — ответил он. — Могу зубра съесть.

Хорошо, что хотя бы один из нас сохранил чувство юмора.

— Я не об ужине, — несколько раздраженно сказал я.

— Посмотрим, — сказал профессор, нетерпеливо потирая руки. — Сейчас поедем к Сербскому.

— Это ресторан такой? — поинтересовался я.

Так и случилось, что мы оказались возле пустого кирпичного здания в складском районе. На улицу не выходило ни одного окна, нигде не было вывески, или хотя бы наклейки VISA, как на приличном заведении общественного питания. Одинокая лампочка под ржавым железным колпаком освещала деревянную дверь. Медная дверная ручка почернела от времени. На косяке от руки белой краской было выведено число семьдесят семь, одна семерка над другой.

— Вы уверены, что это правильный адрес? — спросил я, глядя на темную улицу и уплывающие задние фонари нашего такси.

— То самое место, — ответил Неттлс, но, как мне показалось, не совсем уверенно. Он постучал в дверь костяшками пальцев, и мы стали ждать.

— По-моему, там вообще никого нет, профессор, — заметил я. — Может, пойдем куда-нибудь в другое место?

— Имейте терпение, Льюис. Вам понравится. Это именно то, что вам нужно.

Он снова постучал в дверь, на этот раз ладонью. Где-то вякнула кошка, поймавшая свой длиннохвостый обед. С ближней эстакады слышался шум колес пролетающих джаггернаутов. Они стремились куда-то к Форт-Бридж. Мы ждали. Было холодно и становилось все холоднее. Если я не хочу замерзнуть на пороге этого сарая, надо что-то придумать. Я уже открыл рот, намереваясь предложить минимальную программу, но тут по ту сторону двери послышалось какое-то царапанье. Дверь со скрипом приоткрылась. Через щель на нас посмотрел один глаз, после чего дверь мгновенно распахнулась, и бородатый великан бросился на нас с ревом: «Профессор!» Я быстро отступил назад, вскинув руки перед собой. Но бедный профессор попался. Мне показалось, что от объятий его позвоночник отчетливо похрустывает. Он даже пытался сопротивляться, однако гигант что-то рявкнул и расцеловал Неттлса в обе щеки. Я в отчаянии озирался. Где же эта полиция? Никогда ее нет, если она нужна.

Громила выпустил Неттлса и, к моему удивлению, оказалось, что профессор не так уж сильно пострадал. Он повернулся ко мне, поправляя пальто и ухмыляясь.

— Подходите, Льюис. Познакомьтесь с нашим хозяином!

Я осторожно подошел ближе. Великан ударил себя в гулкую грудь, как в бочку, и представился: «Я — Деймос!» Он протянул мне огромную руку.

— Рад познакомиться, мистер Деймос, — неуверенно сказал я, наблюдая, как моя рука исчезает в его ладони.

Рост Деймоса составлял никак не меньше семи футов. Первое впечатление создавалось примерно как от карьерного самосвала «Вольво». Борода — густая, черная, дикая и вьющаяся — покрывает всю нижнюю часть лица и спускается на шею. Одет в старомодный фермерский комбинезон и клетчатую фланелевую рубашку, ворот которой не сходится на могучей шее. Грива черных блестящих волос собранна в короткую косу. Глаза живые, улыбка широкая и приветливая.

Рукопожатием он не удовлетворился. Он сграбастал меня и прижал к себе, как будто я единственный сын, потерянный давным-давно. Я почувствовал, как мои лопатки сжались под его дружескими ударами. К счастью, обошлось без целования, как в случае с профессором, так что мне повезло отделаться легкими ушибами.

Неттлс и гигант оживленно побеседовали на каком-то диковинном языке, а потом нас потащили внутрь, — для этого хватило одной из могучих рук Деймоса.

Интерьер здания вполне подходил его обитателю. Это был обширный пустой склад. Неосвещенный, практически без мебели и, насколько я мог судить, не отапливаемый. Видимо нашего хозяина не беспокоило отсутствие обычных земных благ. Деймос взял свечу со столика у двери и повел нас по узкой дорожке богато раскрашенного ковра. В скудном свете свечи я заметил впереди гору мусора. Однако подойдя ближе я понял, что это длинный стол со скамьями по обе стороны и двумя столиками поменьше, окруженными стульями. За столами на стене висел персидский ковер в кривой раме. Ковер вкупе с ажурными деревянными перегородками делил пространство на части. На веревках свисала с потолка огромная картина маслом, изображающая восстание якобитов. Одну из перегородок украшало чучело лосиной головы, а на другой висел фальшивый средневековый щит, покрашенный из пульверизатора под жесть. Рядом стояло хорошо сохранившееся пианино. Почетное место на нем занимал большой портрет королевы.

И всюду цветы: в корзинах, в вазах, банках и кувшинах, букеты и цветы в горшках, море цветов. Они занимали все открытые поверхности. Не сразу я разглядел за цветами четверых людей, кажется, обедавших за столом. Незнакомцы настороженно поглядывали на нас, когда мы проходили мимо.

Наш гигант-хозяин усадил нас на противоположном конце длинного стола, ярдах в десяти от остальных гостей.

— Вот! Для вас берег! — сказал он, как будто и в самом деле зарезервировал стол специально для нас. — Садитесь. — Его голос гремел, как голос олимпийского бога в пустом пространстве. Я осторожно опустился на скамью с одной стороны стола, Неттлс сел напротив, а Деймос тут же поставил между нами вазу с цветами. Затем он исчез, громко напевая.

— Очаровательное место, — сказал Неттлс, отодвигая вазу в сторону. — Другого такого не сыщешь.

— В самом деле, — сказал я, озираясь. — Очень атмосферно. Как вам удалось его найти?

— Меня привел сюда друг. Человека необходимо представить, можно сказать, инициировать. — Он загадочно улыбнулся.

Деймос возник из мрака с кувшином и двумя пластиковыми стаканами. Он щедро плеснул в них пенистую красную жидкость. Вино? Я попробовал. Точно, вино.

Профессор Нетлтон поднял свой стакан.

— Слэйнте!

— Будьте здоровы, — ответил я.

Я не знаток, но вино в моем стакане оказалось отменным, с привкусом фруктов, с пряным оттенком корицы в аромате. После двух глотков тепло разлилось по всему организму.

— Неплохо, — отметил я. — Э-э, а где меню?

— Деймос подаст то, что, по его мнению, нам понравится, — объяснил Неттлс. — А что именно, зависит от того, что он нашел на рынке сегодня.

Словно в ответ на слова профессора, возник наш кит-метрдотель с двумя большими медными мисками в руках. В одной миске лежала зеленоватая каша, сбрызнутая маслом и посыпанная паприкой, а в другой — что-то, завернутое в полотенце. «Булакки!» объявил он и ушел.

Неттлс развернул полотенце и обнаружил горку теплых лепешек. Он оторвал от одной половину, а остальное протянул мне. Профессор обмакнул хлеб в маслянистую кашу, положил в рот, закрыл глаза и начал жевать.

— Пища богов, — восторженно заявил он. — Попробуйте, Льюис.

Я подцепил хлебом немного вещества из миски и осторожно попробовал. Оказалось, действительно вкусно. По крайней мере, голодать нам не придется. Лепешка была хороша — маслянистая, слегка эластичная, напомнившая мне присыпанных мукой девиц, месящих тесто в корытах и поющих сладострастные песни о выпечке.

Мы отрывали куски от лепешек, макали в миску и запивали отличным темным вином. Признаться, я был разочарован, когда показалось дно миски. Однако долго сожалеть мне не пришлось — явился Деймос с тарелкой салата. То есть это я подумал, что это салат. С таким же успехом это могла быть цветочная композиция.

— Это надо есть или восхищаться?

— И то, и другое, — ответил Неттлс, потянувшись за горстью спелых оливок. — Вы не представляете, как я скучал по этому месту! Давненько я здесь не был. И напрасно.

Профессор с воодушевлением приступил к еде. Он охал над оливками и ахал над артишоками. Маринованная свекла и булгарская пшеница привели его в восторг. Неттлс откровенно развлекался, наблюдать за ним было одно удовольствие. А может, уже сказывалось выпитое. В любом случае, мне было приятно. Я давно так не смеялся. Очень давно.

Посреди этого веселья снова появился Деймос, неся два тяжелых медных блюда — по одному на каждой ладони. Он с искренней гордостью грохнул их на стол.

— Ешьте, друзья мои! — призвал он. — Ешьте и получайте удовольствие!

Если я правильно понял, мясное ассорти состояло из курицы, утки, свинины и баранины. Не знаю, как выглядит жареная коза, так что, может, это была козлятина. А еще птицы! Целиком! С крошечными лапками и клювами. Но присутствовали и другие мясные составляющие, уж, не знаю, как их определить. Среди разных видов мяса стояли плошки с соусами и приправами: сливочными, сладкими, неимоверно острыми, так что даже волосы в носу вставали дыбом; вяжущие травяные настои и успокаивающие ароматические смеси. Настоящее кулинарное приключение.

Овощное ассорти было не менее загадочным. Картошку я узнал, рис тоже, но сварены они были как-то по-особому, с приправами, что делало их совершенно новыми по вкусу. В центре находились клубни в форме луковиц. По-моему, их варили в нектаре, они оказались самым сладким из того, что мне приходилось пробовать. В мисочках имелась смесь карри с какими-то другими пряностями, но каждая миска отличалась от другой. И все были одинаково вкусными.

Мы ели, пили, разговаривали, наполняя обширное темное пространство склада своим энтузиазмом. Наша трапеза радовала отсутствием тарелок и посуды. Мы брали еду руками прямо с блюд, облизывая пальцы, как непослушные школьники. Профессор Нетлтон показал мне, какой рукой удобней пользоваться, как правильно держать пальцы, и я стал, хотя бы на один вечер, мастером экзотической кухни.

Наконец — мне показалось, что слишком рано — Деймос убрал остатки пиршества. Взамен он принес тарелку миндального печенья и большую миску апельсинов. И еще при нем оказалась емкость с маслянистой черной обжигающей жидкостью, которая, по его словам, называлась кофе. Мы чистили апельсины и пили кофе из крохотных фарфоровых чашечек размером чуть больше напёрстка. Увы, я почувствовал, как блаженное сияние опьянения рассеивается в бодрящем действии крепкого кофе.

Я осмотрелся и обнаружил, что остальные посетители уже ушли. Как-то это прошло мимо моего внимания. За столом остались мы одни. Когда Деймос пришел наполнить кофейник, профессор предложил ему составить нам компанию. Хозяин одним пальцем подцепил соседний стул и придвинул к столу. Он взял чашку — еще более крохотную в его огромной ручище, — и деликатно отпил.

— Деймос, — сказал Нетлтон, — твоя еда, как всегда, достойна королей, да что там королей — самих богов! Я давно не получал такого удовольствия.

— Это было потрясающе, — добавил я, лениво поднося ко рту дольку апельсина. — Апельсины удивительно вкусные!

Деймос, вдохновленный нашей похвалой, сходил за новой порцией кофе, поднял изящную чашечку и сказал:

— За друзей! Жизнь принадлежит тем, кого мы любим, и там, где царит любовь, человек поистине король!

Странный тост, но я с ним, разумеется, согласился. Потом они с профессором вспомнили старые времена; оказалось, их дружба началась очень давно. Когда ритуал был соблюден, наш хозяин спросил:

— Итак, что привело тебя ко мне этой ночью?

— Мы путешествуем, Деймос. Нам просто нужна пища для наших тел и наших душ, — с улыбкой ответил Неттлс. — И ты славно ублажил и тела, и души!

Деймос серьезно кивнул, словно прекрасно знал о нуждах путников и их душ.

— Для меня счастье служить вам, — сказал он торжественным тихим голосом.

На этом наш странный, чудесный вечер закончился. Мы встали, пожелали хозяину доброй ночи, и при свете свечи нас провели к выходу. Деймос придержал дверь, положил огромную тяжелую руку нам на головы и благословил нас, когда мы проходили перед ним.

— Пусть Бог сопровождает вас в вашем путешествии, мои странствующие друзья. Перед тобой идут тысячи ангелов; другие тысячи молятся о благополучном возвращении. Мир вам! Спокойной ночи.

Выйдя в ночь, мы некоторое время постояли в свете тусклой лампочки и уже собирались искать такси. Обветшалая дверь снова распахнулась. Деймос наклонил голову и протянул мне белый бумажный пакет.

— Пожалуйста, — сказал он. — Это для тебя.

Я взял пакет и заглянул в него.

— Спасибо, — просто сказал я и с чувством повторил: — Спасибо.

Наш гениальный гигант кивнул и быстро нырнул обратно внутрь.

— Апельсины, — сказал я Неттлсу, залезая в пакет и доставая яркий нездешний фрукт. — Он подарил мне апельсины, — сказал я, немного смущенный необычной щедростью этого человека. — Какое чудесное место. — Я пристроил пакет под мышкой и пошел рядом с Неттлсом.

— Вы ведь специально привели меня сюда, верно?

— Надо же было где-то провести вечер.

— Я не это имею в виду, — сказал я. — Так в чем состоял замысел?

— В еде, мистер Льюис.

— Еда в дорогу? И всё?

Профессор только улыбнулся и пошел, напевая себе под нос. Я последовал за ним, слишком сытый и слишком сонный, чтобы думать о чем-нибудь кроме ходьбы. Однажды, когда мы шли в кромешной тьме улицы, я взглянул на небо и увидел россыпь звезд, неожиданно яркую в ясном холодном воздухе. От этого зрелища у меня почти перехватило дыхание. Не помню, чтобы мне приходилось видеть небо таким ярким и живым!

Глава 11. ПЕРЕКРЕСТОК

Добраться до фермы Карнвуд оказалось утомительно, но несложно. Из Эдинбурга в Инвернесс ходит поезд, из Инвернесса в Нэрн тоже, дальше автобусом до мельниц в Эйрдри. Оттуда уже можно дойти пешком до пирамиды. Однако, время… До Нэрна мы добрались к четырем часам дня. Пришлось остановиться в гостинице с видом на залив. После завтрака, состоявшего из рыбы, каши, яичницы, овсяных лепешек и кофе, приготовленного нашей пухлой и привередливой хозяйкой, мы направились к автобусной остановке на городской площади. Утроим, в десять минут одиннадцатого, подъехал темно-бордовый автобус; мы сели и поехали на мельницы Эйрдри. Водитель высадил нас на дороге, ведущей к ферме Карнвуд, и отправился дальше.

Окрестные поля присыпало свежим снежком. День стоял холодный и туманный, северный ветер навевал мысли о камине и теплом пледе. По дороге мы почти не говорили. Профессор, казалось, был занят своими мыслями, и я не стал его беспокоить.

Тишина вокруг действовала мне на нервы. Казалось, мы вторглись в запретные земли. Густой шотландский туман делал картину мрачной и чуть-чуть неземной, и с каждым шагом мы углублялись все дальше в неизвестность.

Вскоре дорога спустилась в небольшую долину и привела нас к каменному мосту через извилистую реку Финдхорн. За мостом лежал Дарнавейский лес. Тишина в лесу стояла просто мертвая. Неудивительно. Деревья заснули на зиму.

На ферме Карнвуд ничего не изменилось с последнего моего посещения. Тесно стоявшие строения, поля и разрушенная, заросшая мхом башня рядом с фермерским домом — все точно так же, как и раньше. Только выглядело все еще более заброшенным. В этой уединенной части мира тишина стала почти гнетущей — казалось, некая сила давит на землю, заглушая звуки. Даже издалека я заметил, что Грантов нет дома.

Неттлс все-таки постучал, но никто не ответил; Роберт и Мораг куда-то отлучились. Делать нечего, мы отправились к пирамиде по проселочной дороге, проходящей через невысокие холмы. Дорога была пуста, но возле ворот, выходящих на поле и лощину, стоял серый фургон с надписью «SMA» на борту и каким-то логотипом.

При виде фургона профессор остановился как вкопанный.

— Что случилось? — спросил я.

Неттлс смотрел через поле на долину.

— Пирамида там, внизу?

— Да, — кивнул я. — Вон там, видите, верхушки деревьев? Вы хотите?..

— Слышите? — обеспокоенно спросил Неттлс.

— Ничего не слышу.

— Быстрее! Я не хочу, чтобы нас увидели!

— Но я ничего не слышу, — заупрямился я.

— Быстрее! — Неттлс уже бежал обратно по дороге к небольшому залесенному холму. Я неохотно последовал за ним. Профессор пал на четвереньки и теперь смотрел на дорогу из-за большого ясеня.

Я присел рядом с ним, прислушался и решил, что он напрасно поднял панику. Я как раз собирался изложить ему свое мнение, но тут услышал тихое гудение автомобильного двигателя. Я встал и посмотрел на дорогу. Профессор схватил меня за запястье и сильно дернул.

— Пригнитесь! — прохрипел он. — Нельзя, чтобы вас заметили!

Я присел рядом с ним.

— А почему мы прячемся?

Звук автомобиля стал громче, и наконец я увидел его на дороге внизу, ярдах в пятидесяти от нас: стандартный на вид серый фургон с тем же логотипом, нарисованным белым на борту: змея, свернутая в кольцо, и какие-то волны, отходящие от нее. Под логотипом виднелись буквы «SMA».

— Ложись! — приказал профессор, когда второй фургон остановился позади первого.

Из машины вышли двое мужчин, прошли через ворота и направились к лощине. Мы наблюдали за ними, пока они не скрылись из виду.

— Ушли они, — ворчливо сказал я. — И что теперь?

Неттлс покачал головой.

— Ай, как нехорошо.

— Да что в этом такого? Кто они?

— Видите ли, много лет разные группы пытались разгадать тайны пирамид, колец и каменных кругов, и через них проникнуть в Потусторонний мир. Люди, которых мы только что видели, принадлежат к одной из таких групп, причем довольно опасной: «Обществу метафизических археологов».

— Шутите? — Я бы наверняка рассмеялся, если бы Неттлс не выглядел таким серьезным. «Метафизические археологи», так, да?

— В большинстве это ученые, вернее, люди, знакомые с научными принципами и методами. Я время от времени сталкивался с ними на разных объектах, они там проводили «исследования», как они это называют. Они бы очень хотели знать то, что знаем мы, и у меня есть основания полагать, что они не остановятся ни перед чем, чтобы получить эти знания.

— Но это же несерьезно!

— Еще как серьезно! — воскликнул профессор. — Надо подумать. Нельзя ошибиться. Хотите шоколадку? — Он полез в глубокий карман, вытащил большую плитку шоколада «Кэдбери» и предложил мне.

— Думаете, они знают об этой пирамиде? — Я отломил кусочек плитки и положил в рот.

— Мы должны исходить из того, что знают.

— Да откуда им знать? Возможно, они просто осматривают пирамиду, — предположил я, пытаясь быть убедительным. — По-моему, надо пойти к ним, спросить, не заметили ли они каких-нибудь следов Саймона.

— Возможно, вы правы.

Мы спустились к дороге, подошли к припаркованным фургонам и хотели было двинуться через поле к долине, но Неттлс передумал.

— Пойдем другим путем.

— Это каким же?

Он махнул рукой туда, где среди холмов блуждала речка.

— Можем по берегу пойти.

— Вам виднее. Ведите.

Примерно через милю дорога пошла под уклон. Нам попалась овечья тропа, петлявшая вдоль берега. Направление нас устраивало. По тропе можно было выйти к пирамиде. Тропа свернула в лес. Темно и тихо, каждый шаг сопровождает похрустывание веток. Бесшумно идти никак не получалось. Ну прямо стадо овец, продирающихся через папоротниковые заросли. Впрочем, тропа скоро исчезла. Мы шли, отводя руками низкие ветки, оберегая глаза. Так продолжалось несколько минут. Время от времени мы останавливались и прислушивались — не знаю, зачем.

Я слышал вороний грай. Сначала слабо. Но каждый раз, когда мы останавливались, казалось, что ворон прибавилось, их становилось все слышнее. Наверное, устраивались на ночлег на деревьях. Вскоре их хриплое карканье раздалось почти у нас над головой, но вот странность — я так и не увидел ни одной птицы. Холодало. Небо потемнело. И отчетливо подмораживало.

Карнвудская пирамида стояла в центре лощины. Как и раньше, выглядела она скромно: просто большая куча земли и темного мха, наросшего на камнях. Я только мельком взглянул на нее, потому что меня отвлекла здоровенная ворона. Этакое страшилище, растопырившее крылья, и наблюдавшая за нами зловещим глазом-бусинкой с низкой ветки. Острый черный клюв был почему-то приоткрыт. Я подавил желание поискать палку, чтобы отмахиваться в случае чего.

Занятый вороной, я поначалу не заметил лагеря, разбитого на дальней стороне лощины. Неттлс толкнул меня локтем, и я посмотрел туда, куда он показывал. Там стояла большая брезентовая палатка, вокруг лежал какой-то инвентарь. В целом похоже на археологические раскопки: множество вбитых в землю деревянных кольев с белыми пластиковыми флажками на них, прикрытые сеткой неглубокие ямы, лопаты и кирки, груды свежевыкопанной земли. На столбе перед палаткой висел синий флаг с надписью «Общество метафизических археологов».

Двое мужчин в комбинезонах цвета хаки сгорбились над раскопом: один сидел на походном табурете с большой чертежной доской, другой стоял на коленях и что-то царапал на земле мастерком. Из-за шума, поднятого воронами, они не слышали наших шагов.

— И дальше что? — тихо спросил я.

— Мне нужно осмотреть пирамиду.

Я взглянул на мужчин, и что-то подсказало мне, что они вряд ли позволят кому-нибудь даже подойти к пирамиде.

— Вряд ли нас пустят, — пробормотал я.

— Согласен, — кивнул Неттлс. Его глаза в сумерках сузились, взгляд стал острым. — Но мы уже здесь, надо попытаться.

Сумерки в Шотландии в это время года наступают рано. Солнце уже клонилось к западу. Скоро наступит «время-между-временами». Мне стало тревожно. Сердце билось неровно, в желудке что-то ворочалось. Профессор вышел на поляну.

— Что вы собираетесь делать? — скрипучим голосом, совсем как у ворон, поинтересовался я. Профессор даже головы не повернул.

— Привет! — громко сказал Неттлс.

Я смотрел, как он смело шагнул к мужчинам, собрал все свое мужество и последовал за ним.

Головы мужчин одновременно повернулись. Ни один из них не ответил на приветствие Неттлса. Их лица оставались бесстрастными и неприветливыми.

Вместе с Неттлсом я подошел к месту раскопок. Мужчина с чертежной доской отложил ее в сторону и встал. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но профессор опередил его.

— О, вот здорово! — воскликнул Неттлс. — Никак не ожидал встретить здесь кого-нибудь. Особенно в это время.

Мужчина опять собрался что-то сказать, но профессор снова не позволил ему взять инициативу в свои руки.

— Разрешите представиться, — дружелюбно проворковал он. — Я доктор Нетлтон, а это мой коллега, мистер Гиллис. — Он положил руку мне на плечо.

— Как поживаете? — тупо вымолвил я.

— Я только что говорил коллеге, — продолжал меж тем Неттлс, — что времени совсем мало. Но мы пришли как раз вовремя. Вы же, наверное, скоро уходите?..

— Что вам надо? — прямо спросил человек с чертежной доской. Вороны на верхушках деревьев громко каркали, ерзая на верхних ветвях, словно тряпки мотало ветром.

— Нам? — ответил профессор, не обращая внимания на грубый тон мужчины. — Да просто посмотреть пришли.

— Закрыто, — заявил мужчина. — Вам лучше уйти.

— Как это «закрыто»? Не понимаю. — Неттлс моргнул, глядя на меня в явном замешательстве.

— Здесь частные раскопки, — ответил мужчина. — Публике здесь делать нечего.

— А где вы видите публику? — Неттлс сделал вид, что обиделся. — Уверяю вас, добрый человек, мы никак не публика.

— У нас есть особый интерес к этому месту, — добавил я, чувствуя, как вспотели подмышки.

— По-моему, я ясно сказал, раскопки закрыты. — Мужчина медленно встал. — У вас нет разрешения. Так что вам придется уйти.

— Но мы так долго добирались сюда, — возразил профессор.

— Сожалею, — процедил мужчина. Ни о чем он не сожалел на самом деле. — Мне жаль, но вам лучше убраться отсюда. — Он значительно посмотрел на своего напарника. Тот отложил мастерок и решительно шагнул к нам.

В этот момент из палатки высунулась голова, а вслед за ней наружу выбрался высокий, представительного вида мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой. В отличие от остальных, он был одет в длинное темное пальто и резиновые сапоги.

— Эндрю, — звучно произнес он, переступая через инструменты, разбросанные по площадке, — почему ты не сказал мне, что у нас гости? — Повернувшись к нам, он представился: — Я Невил Уэстон, руководитель проекта. Как поживаете?

— Полагаю, что рад познакомиться с вами, мистер Уэстон, — ответил профессор, ухитрившись передать легкое раздражение тем, как с нами обращались до сих пор. — Я, доктор Неттлтон, и мой коллега мистер Гиллис, — объявил он. — Мы совершенно не собирались вас беспокоить, но я уже говорил вашему человеку, что мы проделали долгий путь, чтобы увидеть это место. Видите ли, мы интересуемся историей этой местности.

— Понимаю, — ответил Уэстон. Он кивнул своим людям. — Спасибо, Эндрю, Эдвард. Я разберусь с этим. — Он улыбнулся нам довольно холодно. — Это частный проект, поэтому, к сожалению, мы не можем пускать посетителей без предварительного разрешения. Такова политика совета директоров. Я тут ни причем. — Говоря так, Уэстон ловко втерся между нами и попытался увести от пирамиды. Но Неттлса не так легко было отвлечь. Он встал как вкопанный.

— Да, да, я знаю, как это бывает, поверьте мне. Мы и не предполагали вмешиваться. — Он повернулся к пирамиде. — Но мы, видите ли, прибыли из Оксфорда.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Уэстон. — Уверен, мы сможем что-нибудь придумать. Позвоните мне завтра. Сейчас уже поздно, мы закрываем раскопки на ночь.

Неттлс подошел к пирамиде и протянул руку, словно умоляя ее помочь ему.

— Нет, так не получится, — сказал он. — Мы никак не ожидали встретить здесь людей. Давайте придумаем какой-нибудь другой план.

— Сожалею, — твердо ответил Уэстон и снова улыбнулся своей ни к чему не обязывающей улыбкой. Я видел, что разговор идет к концу.

— Он прав, профессор. Уже поздно, — сказал я, вклиниваясь в разговор. — Пойдемте отсюда.

Неттлс тяжело вздохнул; его плечи опустились.

— Да, наверное, придется так и сделать, — сказал он, но не пошевелился.

Обращаясь у Уэстону, я сказал:

— Может быть, вы не будете возражать, если мы, прежде чем уйти, быстренько осмотрим пирамиду? Это не займет и минуты. — Я постарался, чтобы это звучало так, будто эта простая просьба настолько очевидна, что никто не сможет отказать. — У нас впереди долгий путь, а я прошу совсем немного. Это быстро, а для нас это много значит.

Уэстон готов был отказать, я это видел совершенно отчетливо. Чем бы ни занимались эти метафизические археологи, они определенно были людьми жестокосердными, скрытными и враждебными. Пожалуй, ни к чему хорошему это не вело. Не дав Уэстону возразить, я разыграл свою козырную карту.

— Тогда нам не придется беспокоить Роберта и Мораг. — Я повернулся к профессору.

Неттлс, благослови его бог, оказался достаточно проницательным.

— Конечно, конечно, — закивал он, — я уверен, что Гранты предпочли бы не вмешиваться в наши пустяковые дела. Мистер Грант — занятой человек. Не хотелось бы беспокоить его без особой надобности.

Я видел, как Уэстон взвешивает риски, которые последуют за его отказом. Он колебался, и я решил прекратить дискуссию.

— Мы просто обойдем пирамиду и отправимся восвояси. Что скажете?

— Хорошо, — наконец решился он. — Мне бы не следовало соглашаться, но раз вы — гости Грантов, мне не хотелось бы их лишний раз беспокоить.

— Конечно, — радостно кивнул профессор. — Ну, Льюис, давайте быстренько осмотрим пирамиду, а потом пойдем. — Договаривал он уже на ходу.

Мы направились к пирамиде. Казалось, наши шаги вызвали на окрестных деревьях переполох. Я посмотрел и увидел, как десятки, нет сотни ворон кружат над верхними ветвями. Их черные силуэты на фоне темного, как вороненая сталь, неба вызвали у меня довольно неприятное чувство. Птицы чертовски расшумелись, словно не хотели подпускать нас к пирамиде.

Достигнув основания пирамиды, Неттлс шепнул мне через плечо:

— Не обращайте на них внимания. — Я не мог понять, кого он имеет в виду: ворон или людей. Мы начали обход пирамиды. Уэстон наблюдал за нами, скрестив руки на груди. На лице его отображались сложные противоречивые чувства. Как только мы скрылись из его поля зрения, Неттлс спросил:

— Вы же говорили, что оставили что-то Саймону?

— Банковскую карту, — ответил я. — Это его же Barclaycard — я сунул ее в щель у входа.

— Хорошо бы ее найти, — сказал он. — Нельзя оставлять им такую улику.

Мы обогнули пирамиду и увидели палатку и несколько ям. Рядом стояли двое мужчин. Не двигаясь с места, они наблюдали за нами. Уэстон так и стоял там, где мы его оставили. Когда мы вернулись к нему, Неттлс громко сказал:

— Вот видите, Льюис, типичная пирамида того времени. Камень, должно быть, из близлежащей долины — они использовали для строительства все, что попадалось под руку…

Кивнув хмурому Уэстону, мы продолжили обход под хриплый вороний ор. Они орали изо всех сил. Я посмотрел на ветви кружащихся деревьев и чуть не упал: вороны, кругом одни вороны; они сидели на каждой ветке каждого дерева. Их было так много, что становилось жутко. Они растопыривали крылья, разевали клювы, перелетали с ветки на ветку. И, кажется, они были ужасно злы!

— Откуда столько ворон? — тихо поинтересовался я.

— Это стражи порога, — так же тихо ответил профессор.

— Но вы же говорили, что стражем был человек с собаками?

— Стражей может быть сколько угодно. Их цель — устрашить недостойных. Если вы не обращаете на них внимания, они вам ничего не сделают, а если испугаетесь — разорвут в клочья. — Глаза Неттлса шарили по каменной стене. — А где же вход? Я его не заметил, а вы?

— Стойте, но мы же должны были пройти мимо него! Вот странно…

На втором кругу мы опять увидели палатку. Теперь те двое присоединились к Уэстону, и вместе с ним наблюдали за нами. Неттлс сделал вид, что говорит мне что-то о пирамиде, но вместо этого шепнул:

— Не смотрите на них. Я не видел входа, о котором вы говорили.

— Я тоже. Но он был. Клянусь.

— Давайте посмотрим еще раз.

Мы пошли на третий круг. Вороны хлопали крыльями и орали, поднимая нестерпимый шум. Птицы кружили над пирамидой, и от их крыльев становилось все темнее. Я то и дело поглядывал на небо, пока мы замыкали круг. В результате я опять пропустил вход.

— Он же был здесь, — настаивал я. — Саймон входил туда, и я входил!

Мы поравнялись с тем местом, где стояли люди.

— Достаточно, — сказал Уэстон, делая шаг вперед. Но мы не замедлили шаг, и он повысил голос: — Остановитесь! Полагаю, этого довольно!

— Продолжайте идти, — приказал Неттлс. — Я попытаюсь отвлечь их сколько получится. — Он прошел рядом со мной еще несколько шагов. Я почувствовал его руку на своем локте. — Удачи, Льюис.

Он отстал. Я быстро оглянулся через плечо и увидел, что Уэстон идет к нему. Неттлс махнул рукой, словно на прощание, а затем повернулся к Уэстону. Стена пирамиды скрыла от меня продолжение сцены.

Я быстро пошел по неровной земле, отыскивая вход, который мы каким-то образом снова пропустили. В ушах стоял грохот от вороньего грая, а тут еще всем им вздумалось одновременно взлететь. Вороны! Конечно, подумал я, вороны меня отвлекают, не дают найти вход.

Я поскользнулся на мокрой траве, росшей у основания пирамиды, и начал отчаянно всматриваться в поисках темной дыры, поглотившей Саймона. Птицы просто осатанели. Если бы я сделал еще один шаг, они бы напали, выклевали мне глаза и разорвали бы в кровавые клочья своими острыми клювами.

Я вышел на сторону, обращенную к лагерю. Уэстон и его люди собрались вокруг профессора Нетлтона. Тот, которого звали Эндрю, тянул Неттлса за руку, пытаясь увести. Неттлс громко сопротивлялся, изо всех сил старался их отвлечь. Я опустил голову и побежал на следующий круг. Тут Уэстон увидел меня. Но я уже снова заворачивал за угол.

— Остановите его! — донесся до меня крик Уэстона. Эндрю отпустил профессора, и вместе с другими людьми погнался за мной.

Я побежал; единственное, чего я хотел, это оставить пирамиду между собой и преследователями. Но, шлепая по неровной земле, я зацепился ногой за камень и упал плашмя. Мгновенно на меня бросились вороны, падая с неба, словно черные бомбы. Они сверкали крыльями, открывали и закрывали блестящие черные клювы, щелкая ими как ножницами. Я прикрыл лицо рукой и прополз пару ярдов по высокой траве, пытаясь встать на ноги.

«Не обращай на них внимания», — говорил Неттлс. Усилием воли я опустил руки и поднялся. Большие, злые птицы гневно кричали, пикируя на меня, но я отвел взгляд от неба, переполненного воронами, и посмотрел на стену из камней. Вокруг меня яростно шуршало и хлопало, но меня не задело ни одно перышко.

«Спасибо, Неттлс, — подумал я. — Работает!»

Не успел я додумать мысль до конца, как рядом раздался низкий скрежет — с таким звуком камень трется о камень. Я еще не сообразил, что может означать этот звук, как прямо перед собой увидел вход. Не знаю, как я мог пропустить его раньше, но вот же она — та самая трещина, только немного меньше, чем я помнил, — в основании пирамиды.

Недолго думая, я бросился ко входу, сбрасывая с себя рюкзак и разводя заросли руками. Вот! Блеснул синий пластик — Barclaycard! Именно там, где я ее оставлял. Я хотел взять ее, но тут позади послышался топот, сопровождаемый громкими проклятиями, — это вороны напали на моих преследователей. Из темного входа на меня пахнуло сухим затхлым воздухом. Я тяжело сглотнул и бросился внутрь, ударившись макушкой, когда рухнул в глубокую черноту пирамиды. Перед глазами мельтешили маленькие блестящие звездочки. Я зажмурился от боли и откинулся на каменную кладку, чтобы потереть шишку, вздувавшуюся на виске. А когда открыл глаза, меня уже не было в том мире, который я знал.

Глава 12. РАЙ

Мне показалось, что одна стена пирамиды обрушилась; через проем я смотрел на склон холма. Первым побуждением было броситься туда, пока меня не догнали метафизические головорезы.

Я встал, потрогал голову и прислонился к стене, потом все-таки шагнул вперед. Позади раздался нарастающий звук. Наверное, это были мои преследователи. Испуганно оглянувшись через плечо, я увидел, как стена за мной стремительно отдаляется — как будто я улетал от нее по длинному узкому коридору. Темная волна воздуха налетела на меня, забурлила вокруг. В тот же миг зеленый склон холма передо мной потускнел и растаял.

Я замер. Нужно было прийти в себя. Голова пульсировала ноющей болью, как будто по ней ритмично били кирпичом. Каждый новый удар вызывал яркие вспышки света и злобные красные пятна. Сделав глубокий вдох, я очень осторожно сделал шаг. Одежду трепал поток воздуха. Когда я понял, что следующий шаг я бы сделал в пустоту, меня затошнило. Я стоял на узеньком мосту, переброшенном через бездонную пропасть.

Мост был тонким, как лезвие меча. Это не пустое сравнение. Я действительно чувствовал, как острая сталь врезается в подошвы моих ботинок. Я опасно раскачивался, пытаясь удержать равновесие. Малейшая ошибка, и я нырнул бы в неизведанные глубины внизу, откуда долетало эхо каких-то мощных сил, сталкивающихся там, внизу, словно пустые товарные вагоны на полуночной железнодорожной станции. Каждый нерв, каждая мышца вопили: «Дурак!» Я заставил себя сделать шаг, уже понимая, что он может быть последним. Тело переместилось вперед и меня опасно качнуло. Поднимавшийся снизу воздушный поток вдруг замер. Стало очень тихо. Через мгновение я понял, что не могу дышать. Просто воздуха больше не было. Я судорожно сглотнул, но мои легкие не смогли втянуть ни молекулы воздуха. От удивления я крикнул, но вакуум, окружавший меня, не пропустил ни звука. Дрожа, я балансировал на мосту, голова у меня кружилась от страха. И все-таки я пока не падал.

Неимоверным усилием я продвинул ногу вперед на дюйм, а затем еще на один. И в этот миг пала тьма. Я больше не видел ничего ни перед собой, ни вокруг. Тьма и мертвая тишина. А затем налетел ужасный порыв ветра. Он пришел ниоткуда и сильно ударил меня прямо в лоб. Мне показалось, что с лица медленно сдирают кожу, одежда рвется в клочья, а плоть облезает с костей.

Неведомо как я сделал еще один шаг, и мгновенно пожалел об этом. Нога не ощутила опоры, и в один душераздирающий миг я почувствовал, что лечу: руки широко раскинуты, голова поднята, ноги согнуты…

Я падал.

Но вместо того, чтобы лететь сквозь бездонную пустоту, колено почти сразу ударилось о твердое, и я покатился по траве уже за пределами пирамиды, закрыв глаза от яркого дневного света.

Вот только дышать я все еще не мог. Я лежал на животе, как выброшенный на берег кит, с открытым ртом, пытаясь втянуть в себя хоть толику воздуха. Дышать! Легкие стремились разорвать грудную клетку, бесполезно расширяясь. В глазах потемнело, и я подумал: «Все кончено, умираю».

Я приподнялся на локте и перекатился на спину. Это усилие что-то освободило внутри меня, и я почувствовал, как прохладный воздух хлынул в грудь. Он был сырым и резким; он обжигал легкие, как огонь, но я все равно пил его огромными глотками. Я лежал на боку, непрерывно сглатывая, руки и ноги тряслись, глаза слезились, пальцы покалывало. Сердце билось как бешеное.

Клянусь, моей первой мыслью стало воспоминание об ударе о камень — наверное, все последующее стало последствием удара головой. Шишка-то вон какая здоровенная! Немудрено, что я потерял ориентацию в темноте, развернулся и вылез наружу. Деревья, склон холма, вечернее небо — все было, как прежде.

Не получилось. И теперь метафизические головорезы схватят меня и потащат на растерзание. Невольно я поднял голову и осмотрелся. Поблизости никого не было. При определенной удаче я еще могу уйти. Пришлось встать. Меня шатнуло, и я попытался облокотиться на стену, чтобы не упасть.

Именно тут я испытал самое большое потрясение. Пирамида исчезла. На ее месте расположился большой холм, поросший травой и увенчанный единственным камнем. Низкий, выложенный по краям камнями вход в курган зиял темнотой. Нечего и думать, что я мог пролезть через эту мышиную нору. Однако другого пути не было.

Я повернулся и еще раз оглядел пейзаж. Тут же обнаружились дальнейшие несоответствия. Снег исчез. И деревья, хотя и похожие на те, что окружали пирамиду, все-таки были другими: толще, выше, изящнее. Все выглядело слегка другим. Даже небо каким-то образом стало ярче, хотя пора бы наступить сумеркам. Или я смотрел на восход солнца? Действительность заставила меня признать, что я каким-то образом перешел из одного мира в другой.

О, Боже, и что теперь?

Я сел на землю и подтянул колени к груди. А потом принялся раскачиваться с закрытыми глазами, надеясь, что когда я снова их открою, пирамида окажется на месте и у меня появится возможность вернуться.

Голова болела. Горло горело. Я чувствовал себя несчастным, потерянным и совершенно одиноким. И пока я сидел и предавался скорби по утраченному, мне пришло в голову, что на склоне холма стало очень тихо. Не просто тихо; звуков здесь и так было немного, но теперь тишина стала какой-то удивительно спокойной и мирной. Мои страдания постепенно растворялись в этой тишине. В том мире, который я оставил, ничего подобного мне испытать не пришлось.

Я вдруг понял, что здесь нет ничего искусственного; никаких самолетов, поездов и автомобилей; моторов, двигателей; фабрик, заводов, офисов, телефонов, радио, телевизоров, никаких спутников, ракет или космических кораблей; вообще никакой техники.

Я никогда не знал такого совершенного мира. За всю жизнь у меня не было ни минуты такого безупречного спокойствия. До этого момента каждая секунда каждого дня была окружена шумовым фоном.

Даже во сне я всегда ощущал где-то поблизости безжалостное гудение двигателей, тиканье часов, шум колес на улице, отдаленный вой сирены, гудение вентилятора. Несколько лет назад я путешествовал по Скалистым горам на юге Колорадо и, даже стоя на склоне горы в этой глухой пустынной местности, я слышал в небе реактивные самолеты.

Но здесь, в этом месте, в этом другом мире, не существовало ни малейшего фонового шума, так громко возвещавшего об усилиях человечества. Я тонул в нежном покое.

Именно это показалось мне самым чудесным, самым невероятным. Я просто не мог поверить, что в мире может быть так тихо и мирно. Тишина не поддавалась описанию.

А вдруг я оглох? Вполне возможно, после того как приложился головой к каменному своду. Я прислушался… Нет, к счастью, я не оглох. Легкий ветерок шелестел среди ветвей, и где-то неподалеку пела птица.

Я начал неуверенно спускаться с холма. Воздух хоть и прохладный, не вызывал ощущение холода. Я вошел в лес, ступая по молодой зеленой траве, как по бесконечному ковру. Роса поблескивала на травинках россыпью изумрудов. Похоже, здесь наступила весна, поскольку деревья оставались пока безлистыми. На ближайших ветках набухали почки; скоро из них проклюнутся листья.

У подножия холма я имел неосторожность взглянуть на солнце и чуть не упал — настолько оно было ярким. На глаза навернулись слезы. Прошло некоторое время, прежде чем я снова смог нормально видеть, но и тогда приходилось время от времени прикрывать глаза рукой или просто останавливаться и закрывать их, чтобы как-то притерпеться к слишком яркому свету.

При ясном свете дня я оглядел землю и застыл в изумлении: трава буквально блестела, настолько неожиданно ярко-зеленой она оказалась. Да нет, ее даже зеленой нельзя было назвать — слишком легкое слово для обозначения ее цвета! Вокруг разливалось мерцающее сияние. От чистоты оттенка дух захватывало.

И небо здесь было другим — ярче, чище и прозрачнее, чем знакомое мне. Переливы его цветов больше походили на сияние драгоценных камней. Я долго стоял, просто глядя на эту потрясающую лазурь.

Вообще все, что я видел, представало глазам ярче и чище, чем в оставленном мной мире. Здесь все выглядело новым, безупречным по форме и четко очерченным.

У подножия холма нашелся ручей. Я опустился на колени, окунул руки в ледяную воду и поднес к губам сложенные ладони. Вода была живой на вкус! — чистой, доброй и животворящей. Этот эликсир хотелось пить и пить, и я бы так и сделал, но у меня заломило пальцы от холода.

Я встал, вытер рукавом подбородок и огляделся. Лощину окружали пологие холмы. «Мой холм» с камнем на вершине был лишь одним из многих. Нет, этот новый блестящий мир необходимо исследовать! Нечего зря терять время.

Я пошел по берегу вдоль ручья. Не знаю почему, но мне показалось, что это разумный поступок. Возможно, он куда-то приведет, например, в деревню. А есть ли в Потустороннем мире вообще деревни? Я не знал. Я ничего не знал. Меньше, чем ничего.

Другой мир! Каждые несколько секунд я вспоминал, где нахожусь, и осознание этого молнией пронзало меня, заставляя вздрагивать. Возможно ли такое? Как это могло произойти? Я вновь и вновь задавал себе этот вопрос. Кто может в такое поверить? Я бы назвал мое состояние заторможенным изумлением. Очевидная невозможность моего положения заставляла меня метаться от одного чуда к другому, потрясала, словно явленное откровение.

Воистину, это был Рай! Девственное творение, свежее и неиспорченное; беспорочный мир, чистый и не знакомый с ненасытной жаждой человечества к разрушению. Рай! Мне хотелось прокричать это слово с вершины очередного холма. Вся прежняя жизнь не подготовила меня к этой встрече, к этой ослепительной гармонии красоты и покоя, к этому сиянию сотворенного великолепия. Чудо волной нахлынуло на меня, заставляя захлебываться. Рай!

Вот в таком состоянии я и шел берегом ручья. В голове у меня сам собой составлялся своеобразный каталог здешних чудес. Я сравнивал его с тем, что знал о Потустороннем мире из старых историй и легенд. В конце концов это же была моя работа: миры животный, растительный, минеральный; люди, места, вещи. Шаг за шагом я выстраивал картину Потустороннего мира, описанного в кельтском фольклоре. Возможно, не полная и не самая точная картина, просто попав сюда, ошеломленному сознанию нечем было заняться. Я так увлекся, что не заметил, как ручей стал шире и, соответственно, мельче, а лощина перешла в широкий луг, стиснутый с обеих сторон высокими холмами, поросшими травой.

Солнце поднялось почти в зенит. Ручей прихотливо петлял по лугу, заворачивая все дальше к западу. На холмах я не заметил ни кустов, ни деревьев. Я решил подняться повыше и осмотреться. Возможно, с вершины холма я увижу что-то такое, чего не видно из долины.

Я начал подниматься по длинному покатому склону холма. Глянув вверх, я заметил нечто вроде маленькой темной тучки. Она удивила меня, я остановился и всмотрелся. Нет, это не тучка, это дым. Дым от пожара. А где огонь, там люди, значит, селение. Я заспешил. Хотелось побыстрее посмотреть, что там такое.

Странный, тревожный звук раскатился над холмами, он напоминал барабанный бой. А еще мне показалось, что звук идет из земли у меня под ногами. Не то отдаленный гром, не то стук бревен, которые бросают с телеги.

Я прислушался. Барабаны стали слышнее. Я недоумевал: что может издавать такие звуки? Лошади? Но я слышал ритм. Лошади же не могут гарцевать сообща?

Дым клубился в небе, ветер гнал его над вершиной холма. Я озадаченно слушал странный земной грохот и наблюдая за дымом.

А потом я увидел то, о чем читал в древних текстах: внезапное появление ясеневого леса! Разумеется, это эвфемизм. Я хорошо знал, что это такое. Копья! Много ясеневых копий!

Вслед за своим оружием появились и сами воины. Звуки, привлекшие меня, издавали боевые барабаны и слитный топот ног. Дым поднимался от их факелов.

Они заполонили всю вершину холма. Должно быть, их было что-то около сотни. Некоторые держали огромные продолговатые щиты и мечи, другие из вооружения имели факела и копья, третьи передвигались на лошадях, а некоторые и вовсе на колесницах. Большинство были обнажены или почти обнажены. На вершине холма они остановились.

Я почему-то подумал, что они пришли за мной. Я был чужаком в чужой стране, совершенно беззащитным. Какой смысл сопротивляться такому отряду? Но вот откуда они узнали, что я здесь?

Я застыл, тупо пытаясь разобраться в этой абсурдной ситуации, когда послышался оглушительный рев, как будто сразу взревела тысяча бешеных быков. Пронзительный, громкий призыв; звук, от которого внутренности превращаются в воду и подавляют любого, кто услышит.

БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм! БВЛЕРмммм!

Ужасный шум бил прямо по мозгу; он скручивал нервы в нити из мокрых веревок, совершенно бесполезные не только в этой, но и в любой другой ситуации. Я зажал уши руками и начал искать глазами источник этого чудовищных звуков.

И я увидел его. Двадцать мужчин держали у губ огромные изогнутые рога; эти могучие инструменты издавали душераздирающий звук. И я вспомнил: легендарные боевые рога баньши. Бин Сидхе, жители Потустороннего мира, считались обладателями боевых труб такой ужасной силы, что их звуки могли обратить врага в камень. {Бин Сидхе — женщина-фея или дух, привязанный к определенному семейству. В Англии Бин Сидхе зовут баньши. По преданию, она начинает издавать ужасные стенания, если кому-нибудь из членов семьи вскоре предстоит умереть.}Теперь я понял, что это отнюдь не преувеличение. Ужас буквально приковал меня к земле. Ноги стали бесчувственными, как бетонные столбы.

Неземной рев продолжался совсем недолго, но как только он стал стихать, вступили воины со своим аккомпанементом. Они начали колотить мечами и копьями по щитам. А барабаны продолжали отбивать ритм. Долина переполнилась грохотом. В этом совсем недавно безмятежном мире сами холмы, как мне показалось, начали вздрагивать, с них начали сползать комья земли. Шум перерос в душераздирающую какофонию, после чего внезапно прекратился.

Эхо еще гуляло по долине роковыми отзвуками. Воины застыли на гребне холма, словно скованные тишиной. Но так продолжалось лишь мгновение. Потрясая оружием, они хлынули с холма как раз в мою сторону.

В испуге я отшатнулся и упал на землю. Очнувшись через мгновение, я, как краб, на четвереньках помчался по камням к ручью. Почему-то мне казалось, что русло будет надежным укрытием. Воины с криками мчались вниз по склону, мечи и копья сверкали, факелы дымились, барабаны гремели, ревели боевые рога. На таком расстоянии лиц я не мог разглядеть, но хорошо видел ярко-голубые узоры, которыми были разрисованы их тела, ну в точности как на картинках, изображавших кельтских воинов. Собственно, это они и были!

Конечно, нелепо надеяться спрятаться от них. И все-таки я в панике озирался. Впрочем, надежда умерла, не успев толком родиться. Вокруг не было больших камней, за которыми можно было бы укрыться. Значит, надо бежать. Я вскочил на ноги и помчался через ручей к противоположному склону холма. Если мне удастся обогнать преследователей…

Я сам удивился, но я бежал быстрее, чем мог от себя ожидать. Ноги казались длиннее, шаг — быстрее и увереннее, чем когда-либо прежде. Я буквально летел по земле, едва касаясь ее ногами. Ветер дул в лицо, волосы развевались. Я летел!

Полет завершился неожиданно. Я замер. Мне навстречу с холма неслась еще одна толпа воинов — ничем не отличающаяся от первой. Они, как и те, позади, приближались с ошеломляющей скоростью. Оказавшись между двумя отрядами, как муха между двумя тарелками, я развернулся и помчался обратно к ручью. У воды пришлось присесть перевести дух. Спасения не было.

Первые воины почти добежали до меня. Я уже видел их суровые, мужественные лица. Если у меня и были какие-то представления о благородстве, храбрости, мужестве, достоинстве и тому подобном, то все эти возвышенные качества я видел в лицах перед собой. Ясные глаза, решительные челюсти, мужественные, сильные и гордые — они были живым воплощением детской фантазии каждого мальчишки о мужественности, воплощенном героизме. А то, что они собирались меня прикончить, — это само собой. Зато они были красивы!

Два отряда сблизились. Я видел сверкание глаз, пот на их крепких мускулистых руках и ногах. Я видел, как блестят оскаленные зубы, как мотаются темные косы. Я услышал боевые вопли, когда они накатились на меня. Я вжался в камни, больше всего мечтая стать невидимым.

И, о чудо! Это сработало. Они меня не заметили. Ближайший воин добежал до того места, где я спрятался, вжав голову в плечи, перемахнул через меня и бросился в ручей, даже не взглянув в мою сторону.

Остальные тоже почему-то мной не заинтересовались. Они с ходу преодолели ручей и помчались навстречу отряду противнику. Только теперь я понял, что я не был их целью.

Понять-то я понял, но легче мне не стало. Меня все равно либо убьют, либо затопчут в этой суматохе. Тот, кто умер случайно, все равно умер. И тут две толпы сшиблись друг с другом. Встречу сопровождали грохот копий, ударявших в щиты, удары мечей по железным шлемам, рев боевых рогов, крики, грохот барабанов — и все это слилось в оглушительном грохоте. Я думал, что мои барабанные перепонки не выдержат.

Первое столкновение внесло изменения в ряды соперников. Некоторые сразу упали, чтобы никогда уже не подняться. Однако большинство занялось делом со смертельной серьезностью. Брызги крови! Лошади, вставшие на дыбы, ошметки земли из-под копыт! Мужчины сражались, злобно рубя друг друга окровавленными клинками.

На это невозможно было смотреть! И все-таки я смотрел. Присев у кромки воды, вытаращив глаза и повизгивая от ужаса, когда кто-то из воинов валился на землю с расколотым черепом или перерезанным горлом. Я изо всех сил старался не мешать им предаваться столь серьезному занятию. Однако по ходу боя это становилось все сложнее. Собственно, никакого боя уже не было, была свалка, беспорядочный клубок тел. Все мои силы уходили на то, чтобы не дать себя затоптать, вовремя уворачиваться от копыт и копий, а главное — падающих тел.

Я решил разжиться щитом, которые в изобилии валялись вокруг. Их бывшим владельцам они все равно уже не нужны. Я метнулся к ближайшему телу и попытался отобрать щит у мертвеца. Но он не соглашался. Мертвая рука крепко вцепилась в ремень. Я склонился над телом, отчаянно пытаясь вырвать так нужную мне вещь. И в этот момент почувствовал на плече тяжелую руку.

Я вскрикнул, и меня отбросило назад. Я увидел занесенное копье, красиво блестевшее на фоне голубого неба. Наверное, я завизжал, скорчился и попытался ударить нападавшего ногами. Но следующий же звук поверг меня в ступор. Кто-то громко крикнул: «Льюис! Прекрати!»

Я всмотрелся в лицо человека, склонившегося надо мной, и понял, что оно мне знакомо.

— С-Саймон? — неуверенно произнес я. — Саймон, это ты?

Глава 13. КРОВАВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Да, это был Саймон, обнаженный, в боевой раскраске, как и все остальные, с длинными роскошными усами.

— Ну, я, я! — прошипел он. — Хватит меня пинать! Я хочу помочь!

Я перестал дергаться и сел.

— Саймон! Я тебя нашел! Что ты здесь делаешь? Как…

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги.

— Вставай!

— Саймон, давай уйдем отсюда. Мне здесь не нравится…

Он наклонился над телом мертвого воина рядом с нами, вывернул меч у него из руки и сунул мне.

— Вот, возьми.

— Что ты мне даешь? Я же не умею этим пользоваться! — Я сунул меч ему обратно.

— Научишься. — Он неожиданно начал рвать на мне одежду. — Сними немедленно эту рубашку!

— А что в ней такого? Она тебе не нравится?

— Нельзя, чтобы тебя увидели в этой одежде, — раздраженно ответил он. — И поторопись!

Я неохотно начал расстегивать рубашку.

— Саймон, я очень рад, что нашел тебя.

— Да скорее же! — Саймон смотрел за боем. Отряд, к которому он принадлежал, явно одерживал верх над противником. Но выше нас по склону все еще шла ожесточенная схватка.

А раз так, значит, мы можем ускользнуть незамеченными.

— Слушай, нужно сматываться! Мы можем…

— Да скорее же ты! — прорычал он, сдирая с меня рубашку. — Избавься от этого. — Он схватил меня за руку и сдернул часы с запястья. Повернувшись, он швырнул их в ручей.

— Эй, подожди! Ты что творишь?.. — Часы сверкнули в воздухе и исчезли в воде.

— Держись за мной! — крикнул он и снова бросился в бой.

С неохотой я поднял меч и еще раз безуспешно попытался вырвать щит у мертвого воина.

— Быстрее! — крикнул Саймон. — Не отставай!

Пришлось бежать без щита. Я проклинал себя за каждый шаг.

— Это безумие! — бормотал я. Саймон меня не слышал, вокруг грохотал бой. — Псих ненормальный!

Он махнул мне рукой, призывая не отставать. Ему почти сразу попался навстречу огромный воин с круглым, выкрашенным в белый цвет щитом. Щит был забрызган кровью, так что белого там оставалось совсем немного. Меч воина был сильно зазубрен. Воин кинулся на Саймона, широко занося меч для удара. При этом он издавал какой-то боевой клич.

Саймон, не колеблясь, прыгнул навстречу противнику и угодил копьем в пах человеку. Я содрогнулся. Воин отпрянул и мечом отбил копье Саймона.

— Беги! — заорал я.

Но Саймон и не подумал бежать. Напротив, он продолжил движение и врезался в шатающегося противника, яростно тыча копьем в окровавленный щит. Даже сквозь шум битвы я услышал треск. Щит отлетел в сторону. А Саймон плавным движением повернул копье и вонзил листовидный наконечник в обнаженную грудь мужчины. Кровь хлынула из раны мощным потоком. Раскрашенный воин рухнул на землю, разинув рот в беззвучном крике.

У меня закружилась голова, перед глазами поплыли черные точки, и меня шатнуло к Саймону.

— Он же хотел тебя убить, — пробормотал я, почти не понимая, что говорю. — Он умер?

В ответ Саймон вырвал меч из мертвой руки противника. Поставив ногу на грудь поверженного воина и перехватив меч обеими руками, он быстро и умело взмахнул клинком. С мясистым треском голова мертвого отделилась от тела. Я вскрикнул и отпрыгнул назад.

— Саймон!

Он поднял отрубленную голову и повернулся, воздев свой ужасный трофей, и расхохотался.

— Вот тебе для пользы дела, — воскликнул он, бросая мне голову. Она со стуком ударилась о землю и покатилась с холма, брызгая кровью из перерубленной шеи. Голова подкатилась к моим ногам и замерла. Я понял, что сейчас меня стошнит.

— Бери, — приказал Саймон. — Идем!

Я с трудом отвел глаза от пустого взгляда мертвеца.

— Что?

— Давай, давай, — нетерпеливо рявкнул Саймон. — Бери, и идем!

Я взглянул на голову и поднял глаза на Саймона.

— Я не могу…

— Да бери же ты! — яростно зарычал он. — Некогда!

Я нагнулся и схватил голову за волосы. Она была еще теплая, а волосы мокрые от пота. У меня перехватило горло. Я думал, что меня все-таки вырвет; у меня болел живот, а колени ослабели. Я стоял, сжимая этот ужасный приз, шатаясь от страха и отвращения.

А Саймон уже бежал, но бой к этому времени как раз кончился. Последние побежденные скрывались за гребнем холма, а победители — воинство, тот отряд, который я увидел первым, — бросали им вслед копья и громко ругались. Склон холма усеивали трупы, словно выгоревшие на солнце валуны. Скрюченные, с неестественно заломленными руками и ногами, они лежали в траве нежнейшего зеленого цвета под этим невероятно голубым небом.

Пока я оцепенело смотрел на результаты кровавой бойни, с неба донесся скрипучий крик. Я задрал голову и увидел, как к холму слетаются птицы-падальщики. Они давно предвкушали мрачный пир. Большой ворон пролетел совсем низко и приземлился на труп убитого Саймоном воина. Птица с громким карканьем вонзила черный клюв в рану на груди и оторвала кусок плоти. Ворон вскинул гладкую черную голову и проглотил мясо.

Этого я не мог вынести и поплелся за Саймоном, не обращая внимания на слетающуюся стаю.

Саймон присоединился к другим воинам. Они оглашали холмы дикими победными возгласами. Некоторые подпрыгивали в воздух и взмахивали копьями, к явному удовольствию собратьев. Их смех напоминал лай. Саймон веселился вместе с ними.

Однако все разом замолчали с появлением двух молодых людей верхом: один выглядел воином, а другой — скорее, его советником. На воине были яркие клетчатые брюки золотого и зеленого цветов и свободная красная рубашка из блестящей атласной ткани. На шее он носил серебряное кольцо, или торк, довершал убранство широкий пояс с серебряными дисками. Из-за него торчала рукоять золотого кинжала, а в руке он сжимал копье с серебряным наконечником. На лице выделялись большие усы. Густая грива рыжеватых кудрей блестела на солнце.

Сопровождающий был одет попроще: коричневая рубаха и суконные штаны, подпоясанные кожаным ремнем. Ничего дорогого и блестящего, да и вообще никакого оружия. Зато за спиной развевался прекрасный малиновый плащ, скрепленный на одном плече серебряной брошью. Темные волосы зачесаны назад.

Оба вновь прибывших выглядели высокими и статными, обоих отличала грация молодости. Повадки властные. Такими, как мне казалось, обладали только императоры Священной Римской империи: вдохновляющие и устрашающие одновременно. Им нашлось бы место при любом королевском дворе Европы. Даже их лошади казались более грациозными, сильными и красивыми, чем любая из прославленных чистокровных лошадей нашего мира.

Их появление встретили шумом одобрения — наверное, так приветствовали вождя. Я подвинулся ближе к Саймону.

— Это король, да?

— Нет. Это принц, — пробормотал он. — Стой спокойно.

— Какой принц?

— Принц Мелдрин, — раздраженно ответил Саймон. — Мелдрин ап Мелдрон Маур. А с ним Руад, бард принца.

Принц остановился в толпе воинов и спешился под приветственные крики. Весь его вид говорил о том, что он только что в одиночку выиграл эту битву, хотя, на самом деле, он и пальцем не пошевелил. Мелдрин сиял, его люди радовались победе; они кричали, обнимались и лупили друг друга по спине. Очень похоже на празднование в раздевалке после выигранного чемпионата по футболу. Не хватало только шампанского.

Ликование стихло, едва принц начал говорить. Собственно, он произнес всего несколько коротких слов, после чего все разбежались по склону холма к телам убитых. Тела погибших товарищей со всем почтением отнесли к ручью и сложили возле воды. Камней вокруг было в достатке, так что курган возвели быстро.

Мертвые враги остались там, где лежали. Но каждый труп был обезглавлен, а головы аккуратно сложены в пирамиду, как кочаны капусты. Трупы лишили оружия, а также всех украшений — перстней, браслетов и тому подобного. Добычу сложили в отдельную кучу рядом с отрубленными головами.

Саймон принял активное участие в мародерстве, и на время я остался один. Именно в этот момент мое присутствие на поле боя заметили. Один из воинов, прочесывавших склон холма, увидел меня, стоящего в стороне все еще с отрубленной головой в руке. Мускулистый парень подошел ко мне и внимательно осмотрел.

От растерянности я протянул ему голову. Видимо, тем самым я нарушил какое-то правило здешнего этикета. Воин скорчил гримасу и окликнул барда. Тот увидел меня и не менее пристально принялся разглядывать.

Закончив осмотр, он заговорил со мной гортанным голосом. Я ничего не понял, но язык показался мне знакомым, только звучал странно. Чем-то он походил на современный валлийский.

Я стоял, ухмыляясь как идиот, все еще с головой в руках. Бард резко повернулся и окликнул принца, который же спускался с холма. Вместе с ним подошли еще несколько воинов, и я оказался перед принцем и его окружением. Свита состояла из раскрашенных в синий цвет могучих воинов, ни один из которых, похоже, не был особенно рад меня видеть. Принц Мелдрин, как и его бард перед тем, заговорил со мной на своей протогэльской речи. Я ответил на своем языке, что вызвало небольшую сенсацию — воины начали возбужденно перешептываться, показывая на мои туфли и брюки. Некоторые даже потыкали в меня пальцами. И все недоверчиво смотрели на голову, которую я держал, как будто не желая верить своим глазам.

Саймон возник словно по волшебству и выручил меня. Он подошел и положил руку мне на плечо; потом указал на меня и на голову, с которой все еще капала кровь. При этом он что-то лопотал на странном языке. Беглость, с которой он говорил, сбила меня с толку. Это же Саймон, чьи лингвистические познания начинались и заканчивались картой вин во французском меню. Еще более поразительно то, что бард торжественно обратился к нему. Саймон ответил не колеблясь, продолжая держать меня за плечо.

Разговор продолжался недолго, а затем бард медленно кивнул, повернулся к принцу и, полагаю, высказал свое ученое мнение. Принц послушал и поднял руку. Бард замолчал. Мелдрин огладил свои роскошные усы, внимательно изучая меня, как будто решал, что со мной делать.

— Что происходит? — спросил я отчаянным шепотом.

— Молчи! — прошипел Саймон, ущипнув меня за шею.

Наконец Мелдрин пришел к какому-то выводу, отмахнулся от Саймона и шагнул ко мне. Оказалось, что он выше меня почти на голову. Я понятия не имел, чего ожидать: кинжала под ребра? приветственного поцелуя? пощечины?

Впрочем, мои гадания были напрасны. Вместо этого он взял меня за руку и поднял вместе отрубленной головой. Из рассеченной шеи все еще капала кровь. Принц сказал несколько слов, обращаясь ко всем собравшимся, а затем подставил руку ладонью вверх под капли крови.

Кровь образовала лужицу у него на ладони, и эту кровь он вдруг вылил на меня. Меня опять затошнило. А еще мне хотелось умереть самому. Но принц крепко держал меня за запястье, так что мне пришлось стоять, пока он поливал мою голову кровью. Затем он опустил руку и остатками мазнул меня по щеке. Мне показалось, что щека сейчас облезет. На этом мои мучения не кончились. Бард Руад тоже помазал меня кровью, проведя в районе сердца малиновую полосу.

Но и это был еще не конец моего ужасного кровавого крещения. Каждый из собравшихся пожелал внести свои лепту и тоже помазал меня кровью. Некоторые выводили на моем теле узоры, похожие на их собственные; другие просто оставили отпечаток руки. Когда ритуал закончился, я весь был покрыт быстро сохнувшей кровью. Отвратительное действо!

Когда последний из воинов вытер об меня руки, Мелдрин отпустил мое запястье, повернулся к куче оружия и украшений и покопался в нем. Отбросив пару золотых и несколько серебряных предметов, он остановиться на большом бронзовом браслете. Ободрав кожу, он натянул браслет мне на бицепс под одобрительные крики собравшихся. После чего меня серьезно побили дружескими шлепками и сердечными пощечинами. В общем, мне не понравилось. Если бы я мог втиснуться в какую-нибудь трещину в земле, я бы так и сделал.

Принц Мелдрин начал делить добычу между своими людьми. Каждый воин что-то получал — украшение, оружие, какую-нибудь безделушку из золота или серебра. Все кричали, смеялись и веселились по этому поводу, в общем, вели себя как шумные дети в рождественское утро.

Очень быстро куча добра растаяла. Принц снова уселся на лошадь, призвал отряд следовать за собой, и все побежали. Ко мне, ухмыляясь, подошел Саймон.

— Молодец, брат, — сказал он, хлопая меня по спине.

— Да уж. Я думал, меня вырвет. — В этот момент я понял, что продолжаю держать в руке отрубленную голову воина. Я выронил ужасный трофей и вытер липкую руку о брюки, содрогаясь от отвращения. — Воняет отвратительно! Мне нужно привести себя в порядок.

— Подними! — приказал Саймон.

— Да не буду я таскать с собой эту ужасную штуку!

— Идиот! — Саймон вспыхнул. — Эта ужасная штука только что спасла тебе жизнь. Придется тащить с собой.

— Да с какой стати? Вы тут все с ума посходили? — пронзительно заверещал я.

— Ты не понимаешь. — Он указал на голову, лежащую лицом вверх в траве. — Это же их предводитель. И ты его убил!

— Я убил? Давай разберемся. Я никогда никого не убивал!

— И если ты еще не догадался, ты теперь воин в отряде Мелдрина Маура, — сказал он мне. — Хватай эту голову и пойдем, а то отстанем.

Он развернулся и, сжимая в руках длинное копье, подаренное принцем, помчался вслед за остальными. Ну что было делать? С величайшей неохотой я поднял ненавистную голову и побежал догонять Саймона.

— Куда мы идем?

— Назад в каэр, — объяснил он. — Это недалеко.

— Какой еще каэр? Зачем?

— Потом объясню, — пообещал он. — Поторопись. Нельзя отставать от остальных.

Он побежал, а я последовал за ним, думая лишь о том, как бы расстаться со своим спасительным трофеем, и проклиная день, когда появился на свет.

Глава 14. КРЕПОСТЬ МОДОРН

Каэр оказался простой деревянной крепостью на вершине пологого холма. Холм высился над спокойной рекой, петлявшей по широкой долине. Как и говорил Саймон, ставка вождя располагалась недалеко от поля битвы. Но к тому времени, как мы добежали до реки, я запыхался и устал.

Отряд выстроился на берегу, наблюдая за принцем. Мелдрин вошел в воду, вынул золотое кольцо, одно из тех, что достались ему в качестве добычи. Он посмотрел сквозь него на солнце, что-то пробормотал, а потом бросил золото вверх по течению, довольно далеко. Кольцо блеснуло на солнце и кануло в воду, не подняв на поверхности даже ряби.

Воины заорали, захлопали в ладоши и вошли в реку. Я тоже перебрался по броду и устало поднялся по крутой тропе к каэру, последним из отряда.

Если я ждал чего-то внушительного, то был разочарован. Через узкие деревянные ворота мы вошли в крепость, и я убедился, что вижу простой огороженный лагерь. На холме внутри частокола располагалось около дюжины кожаных шатров, укрепленных шестами. Многочисленные кострища отмечали места, где воины кормились и ночевали.

Все было примитивно и грубо, нигде не замечалось того великолепия, которое, как я полагал, характеризовало Потусторонний мир. Похоже, этот Мелдрон Маур, кем бы он ни был, управлял скромным загоном для скота.

Мы прибыли. Защитники крепости тут же сбежались послушать о подвигах товарищей. Голоса звучали взволнованно, кажется, стычка грозила стать основой для баллад.

Из-за наглой лжи Саймона мной тоже интересовались. Я понял так, что убитый предводитель прославился как воин, так что победить его в бою дорогого стоило. По тому, как рассказывали воины, на самом деле ничего не видевшие, и как слушали эти рассказы, можно было подумать, что я, подобно Давиду, сразил Голиафа и разгромил филистимлян при помощи своей пращи.

Меня изрядно побили, хлопая по спине и плечам. Мою одежду с любопытством рассматривали, но большую часть внимания получала ужасная голова, которую я держал в руках. Наконец огромный мускулистый воин, видимо, из гвардии принца, подошел ко мне с копьем и жестами объяснил, что готов проделать с головой все дальнейшие операции. Я с радостью протянул ему свой сомнительный приз.

Под наблюдением принца Мелдрина воин умело насадил отрубленную голову на копье и вонзил древко в землю у моих ног. Затем он схватил меня за руки и расцеловал в обе окровавленные щеки. Так состоялось мое вступление в отряд. Все орали так, будто произошло великое чудо. Пришлось вытерпеть еще одну порцию дружеских ударов.

— Вот ты и принят, друг мой, — сказал Саймон, когда волнение несколько утихло. Все разошлись по своим делам, и на время нас оставили одних. — Теперь можно расслабиться.

— Все это замечательно, — я с отвращением посмотрел на пятна крови по всему телу, — только хорошо бы теперь помыться. Надеюсь, это не запрещено?

— Лучше подожди до завтра, — посоветовал он. — Это же твой знак посвящения. Его надлежит носить с гордостью. Понимаешь, большинство из этих людей с младых ногтей готовились к сражениям, так легко тебе не отделаться.

Я с сомнением оглядел расписанное синим тело Саймона.

— Ты бы на себя посмотрел, Саймон. Я бы тебя никогда не узнал.

— Обычная боевая раскраска, — объяснил он, протягивая ко мне руки. — А вот это уже настоящая вещь. — На его предплечьях я увидел яркую синюю татуировку с характерным кельтским рисунком в виде замысловатых узоров. — Вот, смотри, это лосось, — гордо сказал он, поднимая левую руку. — А это олень. — Он сунул мне под нос правую руку. — Такие татуировки делают за каждую пятерку убитых вражеских воинов.

— Подожди! Ты хочешь сказать, что убил десять человек? — ахнул я.

— А за сегодняшнюю победу мне вообще вручили бы торк, — с некоторым сожалением произнес он. — Вождь — это мой лучший результат.

— Саймон, да что с тобой такое? — Недавний бой все еще стоял у меня перед глазами.

— Со мной? — Зарычал он и ткнул пальцем в сторону копья. — Если бы я не убил его, на копье сейчас болталась бы твоя голова! Не забывай об этом. Я жизнь тебе спас.

— Поверь, я тебе очень признателен, — попытался оправдаться я. — Просто это…

— Ты бродил по полю боя, — сердито продолжил он. — Если бы Круин не убили тебя, это сделали бы Ллидди. — Саймон поворошил мешок у себя под ногами и вытряхнул из него длинную рубашку из тонкой желтой ткани.

— Кто?

— Клан Круин, — сказал он, надевая рубашку. — Враги, с которыми мы сегодня сражались. Мы — Ллидди. — Он добыл из мешка пару желто-черных брюк в клетку и надел их.

— Из-за чего сражались?

— Принц Мелдрин и один из предводителей Круин поссорились из-за охотничьих собак. — Он сел на землю, и начал натягивать мягкие кожаные сапожки.

— Прости, ты сказал «из-за собак»? — Я обессиленно опустился на землю рядом с ним.

— Предводитель Круин сказал, что от охотничьих собак Мелдрона воняет.

— То есть ты хочешь сказать, что эта резня случилась из-за собак?

— Не будь ослом. Конечно, причина куда серьезнее. Задета честь.

— А, ну да, честь… Значит сегодня десятки людей погибли из-за того, что кто-то решил, что собаки Мелдрона плохо пахнут? Ни в жизнь не поверю!

— Эй, потише! Ты не понимаешь. — Он зашнуровал один сапог.

— Прости, Саймон, но меня там чуть не убили, и я…

— Так не убили же! — категорически заявил он. — Видел бы ты свое лицо! — со смехом добавил он. — Никогда не видел такого испуганного человека! Это было зрелище, доложу я тебе.

— Да, да, я понял…

— На самом деле, — продолжил он уже хорошо знакомым мне тоном, — тебе сильно повезло наткнуться на нас. Завтра идем домой. — Он затянул шнуровку на втором сапоге.

— Куда еще? Я думал, это и есть королевская крепость?

— Вот эта? — презрительно скривился Саймон. — Обычная стоянка для ночлега. У Мелдрона Маура сотни таких по всему королевству. А наш отряд — всего лишь небольшая часть войска, да и то, в основном, молодежь. Мы должны были просто отомстить за оскорбление чести принца; а теперь возвращаемся в Сихарт.

— Мы? — В голосе Саймона мне послышался гордый оттенок. — Саймон, да что с тобой случилось? Что здесь вообще происходит?

— Со мной все в порядке. Как видишь, я здоров и счастлив. Никогда в жизни не чувствовал себя лучше. — А вот что ты здесь делаешь?

— Тебя искал, — сердито буркнул я, решив пока не посвящать его во все сложности из-за его пропажи. — Саймон, есть проблема. Нам здесь не место. Нужно найти способ вернуться — ну, понимаешь, обратно в реальный мир.

Саймон нахмурился. По-моему, идея ему не понравилась.

— Знаешь, приятель, это не так-то просто сделать.

— Просто или непросто, но надо попытаться, — настаивал я. — И чем скорее, тем лучше. — Мне все-таки пришлось коротко рассказать ему о сплетениях, а также об идее профессора Нетлтона о взаимозависимой реальности и обо всем прочем. Закончил я изложением сильно сокращенной версии «Теории распутывания сплетения» Нетлтона и той опасности, которой мы все подвергаемся из-за нее.

Саймон слушал, глядя в землю. Он ничего не сказал; просто кивнул и сорвал пару травинок, которые начал катать между ладонями. Я не очень понимал, слышал ли он меня вообще, и если да, то что думает по этому поводу.

— Ты меня услышал, Саймон?

— Да, да, услышал. — Он взглянул на меня и нетерпеливо отбросил травинки. — Так в чем проблема?

— Ни в чем, — поперхнулся я. — Все просто замечательно. Лучше не бывает.

— Тогда почему ты такой грустный?

— Я думал, ты будешь рад меня видеть. Я тебя чудом нашел. И вообще, до сих пор не могу поверить, что я здесь.

— Они там скучают по мне? — не слишком заинтересованно спросил он.

— Еще бы! Твои родители обеспокоены. Думаю, тебя уже полиция ищет. Еще немного, и тебя объявят пропавшим без вести. Говорю же, чем скорее мы вернемся, тем лучше будет для всех.

Саймон отвел взгляд. Я думал, он что-нибудь ответит. Вместо этого он начал рассказывать мне о том, что случилось с ним после перехода.

— Поначалу было тяжеловато, — говорил он, и я снова заметил его отстраненный взгляд. — Когда я только попал сюда, стоял конец лета, можно было найти кое-какие ягоды и плоды, чтобы поесть. Когда Ллвидди нашли меня, я бродил по холмам… понятия не имею, как долго, наверное, не меньше недели. Охотники наткнулись на мой лагерь у реки. По одежде и всему прочему они сразу поняли, что я чужой, и потащили меня к принцу. Главный Бард взглянул на меня и с ходу объявил гостем из Потустороннего мира. Можешь представить, какой тут переполох случился…

Я кивнул, хотя и не представлял ничего подобного. Я и про себя-то не мог поверить. Хотя провел уже несколько часов в этом странном мире.

— Меня приняли в племя на правах почетного члена, — продолжал Саймон. — Но ни статуса, ни имени у меня не было.

— Почему? Ты же мог назвать свое имя?

— Здесь это так не работает. Имя надо заслужить. И я успешно двигаюсь к этому. Поверь, имя у меня будет громкое!

Я вспомнил древнюю кельтскую практику. Имя человеку дают лишь после какого-нибудь подвига или особого поступка. Кроме того, человек вообще не склонен был называть свое имя первому встречному-поперечному. Многие герои легенд хранили свое настоящее имя в тайне, никогда и никому его не называя, чтобы враг не узнал его и не мог причинить вред носителю.

— И как же они тебя назвали? — заинтересованно спросил я.

— Сильфену. Найденыш. Меня же нашли у реки. Победа над предводителем Круин сегодня здорово помогла бы. — Он пожал плечами и добавил: — А-а, неважно. Будут еще шансы.

— Они сделали тебя воином?

— Нет, это я сам выбрал. Здесь это вообще самый быстрый путь к вершине. У воина высокий статус, он может приходить и уходить, когда ему вздумается. У воина только и забот, что охота и сражения. В награду — золото и слава.

— Звучит здорово, — кивнул я. — Только ведь их убивают. И некоторых довольно быстро.

— Если не везет, — согласился он. — Но мне пока везло. — Он как-то недобро ухмыльнулся. — Между прочим, ты тоже воин, не забывай.

— Спасибо, что напомнил. — Я не собирался оставаться здесь надолго, тем более принять участие в очередной битве вроде той, свидетелем которой я стал. Поэтому я постарался сменить тему. — А зачем ты выбросил мои часы?

Саймон рассмеялся.

— Вот уж ни к чему, чтобы тебя видели с ними. Время здесь мало значит.

— Где здесь, Саймон? Где мы вообще? Что это за место?

— Это Каэр Модорн, — сказал он, вставая. Он подпоясался широким тканым поясом с зелеными и черными полосами. — Пойдем. Покажу тебе окрестности.

Мы прошли через лагерь, и я заметил, что в каэре совсем нет женщин. Я поделился наблюдением с Саймоном.

— Конечно нет, — кивнул он. — Мы же простой рейдовый отряд. Женщины в таких прогулках не участвуют.

— Но в другое время они есть?

— Еще увидишь, — он иронически поднял одну бровь.

Мы дошли до выхода и направились по узкой тропинке ко рву за деревянной стеной. Впереди под нами текла широкая река, которую мы пересекли ранее.

— Это река Модорн, — объяснил Саймон. — Здесь проходит восточная граница земель Ллвидди. На другой стороне, там, где мы сегодня сражались, находится земля Круин.

Мы прошли еще немножко. Я повернулся в том направлении, куда указывал Саймон, и увидел в туманной дали, окаймленной холмами, серебристый блеск еще одной реки.

— За теми холмами на северо-западе находится Мир Ллвидан, большой залив.

Обходя каэр, я заметил, что земля изменилась, превратившись в неровное предгорье, переходящее в плато. За ним виднелись острые зубцы гор — ряд за рядом уходящие вдаль и теряющиеся в облаках и голубом тумане.

— Это Кетнесс, — махнул рукой Саймон. — В самом сердце Кетнесса расположена каменная крепость Ллвидди. Другой такой нет. Она называется Финдаргад, там древнее место клана.

Я всмотрелся в сплошные ряды гор на горизонте, а затем мы двинулись дальше. Когда мы остановились в очередной раз, я опять увидел пологие холмы и широкую речную котловину, а за ними — леса и леса.

— Там на юге, — сказал он, указывая на извилистое русло реки, — лежит Сихарт, дворец и крепость Мелдрона Маура. Отсюда, от Финдаргада на севере и Сихарта на юге он правит большей частью Запада.

— Запада чего? — спросил я.

— Придейна, — ответил он. — Одного из трёх миров. Остальные — Каледон на севере и Ллогрис на юге.

Из старых легенд мне были знакомы эти названия.

— А все эти три мира вместе, как они называются?

Саймон смотрел вдаль.

— Это, — он обвел рукой грандиозную панораму, — Альбион.

— Альбион, — повторил я и подумал, что названия из Потустороннего мира известны и в явленном мире. — Историческое место. Слушай, почему в Потустороннем мире такие знакомые названия?

— А почему нет? — Кажется, Саймон удивился.

— Ну, странно же, что здесь известно классическое название?

— Это же ты у нас специалист по кельтам. Вот и думай. Я просто сказал тебе, как здешние люди зовут это место.

В древности британцы называли свой остров Альба, и для многих он до сих пор оставался Альбой. Старый Неттлс был прав, а я ошибался — или, скорее, наоборот: это не история Потустороннего мира; скорее, история явленного мира имеет потустороннюю основу.

Эта ошеломляющая мысль мелькнула и сгинула. Но на короткое мгновение до меня дошло: Альбион и есть первобытный архетип кельтского мира.

Сеть, связывающая миры, широка. Если верить Неттлсу — а он до сих пор меня не обманывал — то Альбион был Формой Форм, первоначальным образцом всего, что вылилось в создание уникального и величественного чуда, известного под названием Кельтского духа. Наверное, сходных черт обнаружится еще немало, так что удивляться нечему.

Наша экскурсия завершилась, и мы вернулись в каэр. Воины, которым не хватило волнений битвы, затеяли поединки: семь пар выясняли отношения в ринге. Насколько я понял, нужно было поднять противника в воздух любыми возможными способами и повалить его на землю. Проигравшие выбывали, а победители сходились друг с другом. И вот уже два последних претендента встали напротив друг друга. Народ азартно делал ставки.

Пример подал принц. Все прочие бросились заключать ставки. Шум стоял такой, что я думал, до драки дойдет. Но все очень быстро успокоилось, как только воины начали сближаться.

Двое на ринге шли по кругу, осторожно ступая на носки босых ног, блестя смазанными маслом телами. Масло затрудняло захват; к тому же смотрелось это красиво. Тела воинов были словно изваяны из полированного мрамора. Думаю, лучшие греческие статуи не выглядели столь изящными, как бойцы на ринге. Этакое подвижное совершенство. Один темноволосый, другой светловолосый, но оба безупречны.

Они медленно обходили ринг, постепенно сближаясь. Внезапно светловолосый воин сделал нырок вперед и быстро обхватил колени противника. Темноволосый сцепил руки и ударил нападавшего между лопаток. На мой взгляд, такой удар мог бы свалить быка.

Светловолосый рухнул на одно колено, но хватки не ослабил. Соперник теперь нанес удар в живот; воин застонал и согнулся пополам. Его оторвали от земли — совсем немного, но достаточно, чтобы вывести из равновесия. И оба упали. Однако в последний момент светловолосый извернулся и приземлился прямо на противника, не коснувшись земли. Схватка завершилась. Победа досталась светловолосому.

Толпа взорвалась свистом, криками и насмешками. Похоже многие ставили на темноволосого, и были недовольны исходом поединка. Однако вскоре порядок восстановился. Кольца и браслеты перешли из рук в руки, броши, ножи и копья обрели новых владельцев. Победители повеселели, проигравшие сохраняли достоинство. Казалось, все остались довольны.

На ринг вышли еще семь пар, в результате остались двое, а потом — один победитель. Я боялся, что так будет продолжаться всю ночь, но вскоре толпа разошлась. По всему лагерю запалили костры, на вертелах жарилось мясо. Но перед началом еды подали выпивку: большие кувшины бледно-янтарной жидкости, которую я принял за эль; ее разливали по самым разным сосудам, в общем, у кого что нашлось.

В нескольких местах установили большие чаны. Воины толпились вокруг них со своими плошками, мисками, рогами, то и дело зачерпывая пенистый напиток. Саймон притащил меня к ближайшему чану. Здоровенный парень с длинными каштановыми локонами, в желтом кожаном фартуке, сунул мне медный стакан, внимательно посмотрел и показал рукой международный жест, предлагая выпить.

— Это пивовар. Он хочет, чтобы ты попробовал его продукт, — объяснил Саймон. — Пей!

— Ваше здоровье! — Я поднес стакан к губам. Запах пива, но вкус отличался. В нем присутствовала острота и кислинка. Я вежливо отпил из стакана, чихнул и подавился одновременно — напиток оказался неожиданно крепким. Как я не старался, сдержаться не удалось и брызги из моего рта попали на фартук пивовара.

Видимо, он счел это признанием своего искусства. Во всяком случае, он громко рассмеялся и так огрел меня по спине, что я расплескал половину своего стакана. Пиво проложило дорожки по засохшей крови у меня на теле и потекло по животу. Это еще больше рассмешило пивовара. Он запрокинул голову и громко захохотал.

— Ну, ты молодец, — раздраженно проворчал Саймон. — Как с тобой в свет выходить?

— Мог бы предупредить, — пробормотал я, отряхиваясь. — Что это? Имбирное пиво?

— Скорее, еловое, — ответил Саймон. — Настойка на хвое. Тебе придется привыкать к этому вкусу. Здесь другого не пьют. А трезвые вызывают подозрения.

— Хорошо, что предупредил, — пробормотал я, заглядывая на дно стакана. Пивовар решил, что мне нужна еще доза. Он ловко выхватил у меня из рук стакан, наполнил его до краев и протянул мне, показав жестом, что пить лучше до дна. Я последовал его совету и вытер рот рукой. Пивовар снова наполнил мой стакан, и мы с Саймоном отошли в тенёк, чтобы допить спокойно и дождаться еды.

— Здесь все время так? — спросил я.

— Как? — не понял Саймон.

— Этакий бедлам… — Я кивнул в сторону уже изрядно набравшихся и оттого говоривших немного громче необходимого воинов.

Саймону мое ханжеское отношение не понравилось.

— Если ты считаешь, что они тут все с ума посходили, подожди, пока не начнется серьезное празднование победы.

Мы молча прихлебывали из своих стаканов; мне показалось, что местный эль уже начинает действовать. Ничего удивительного, учитывая шок, усталость, избыток адреналина и пустой живот. Мы пили и смотрели, как розовый закат сменяется сумерками. Я подумал, что мне еще не приходилось видеть таких красивых вечеров. Казалось, душа воспарила к звездам, уже начавшим проглядывать на небосводе. Я приветствовал каждую из них по очереди: «Здравствуй, звездочка! Добро пожаловать. Я тебя знаю».

К тому времени, как появилась еда, я уже потерял счет стаканам. Голова не хотела держаться прямо и норовила свеситься на грудь. Приходилось делать усилие, заставляя челюсти двигаться, пережевывая неплохо прожаренное мясо из миски на коленях. Мясо действительно было вкусным, только я слишком устал, чтобы отдать ему должное. Так и уснул, сжимая в одной руке пустой стакан, а в другой — миску с недоеденным ужином. Последнее, что я помню, это большой костер, треск ветвей в котором заглушали пение и смех.

Глава 15. СИХАРТ

Проснулся я от того, что Саймон грубо пинал меня под ребра.

— Просыпайся, — призвал он после очередного тычка. — Мы уходим.

Я проснулся и тут же ощутил, как на пустое пространство, освобожденное мозгом, хлынула невзрачная действительность.

— О-о-о! По-моему, я слишком много выпил вчера!

— Привыкнешь, если сумеешь прожить достаточно долго, — утешил меня Саймон со своим особенным лисьим смехом.

Я открыл глаза и огляделся. Все было какое-то мутное. Мой стакан стоял возле головы, накрытый недоеденным куском мяса, моим ужином. Кто-то позаботился обо мне и укрыл плащом, но в остальном все оставалось, как было. От меня несло элем и кровью — она все еще покрывала большую часть моего тела. В глаза как будто насыпали крупный песок. Язык распух, покрылся каким-то налетом и превратился из чувствительного органа в некий кожаный хобот. Мочевой пузырь намекал, что любое неосторожное движение может привести к катастрофе.

— Слушай, прикончи меня прямо здесь и успокоимся на этом, — простонал я.

Саймон рывком поднял меня на ноги и отпустил. Нельзя сказать, что я обрел уверенное равновесие.

— Впрочем, я, наверное, и так сейчас помру.

— Ладно. Шевелись. В реке вымоешься.

Солнце только взошло, и лагерь едва начал шевелиться, когда мы вышли из ворот и спустились по крутой тропе к броду. Несколько воинов уже плескались там, где было поглубже, другие стояли по пояс в ледяной воде, поливая себя горстями.

— Раздевайся, — поторопил Саймон, быстро скидывая с себя одежду.

Я сложил плащ и положил его на камень, затем снял ботинки, носки и брюки, измазанные кровью. Ближайших воинов заинтересовали мои трусы — я понял, что здесь они еще не вошли в моду. Я скинул и их и плюхнулся в ледяную воду, поскользнувшись на крупных камнях.

Саймон с удовольствием нырял и поливал себя водой. Его окликнули, и по тому, как с ним разговаривали, я понял, что он ходит в фаворитах.

Я осторожно зашел поглубже в воду — она слегка завивалась вокруг моих ног и колола меня ледяными иглами. Ближайший воин подошел ко мне и, ухмыляясь, протянул мне что-то, похожее на камень. При ближайшем рассмотрении это оказался кусок желтовато-коричневого мыла, пахнущего жиром с какой-то травяной отдушкой. Воин заботливо показал, как следует намылиться. По его лицу я понял, что он принял меня за человека, никогда не видавшего мыла. Сам он тщательно вымылся, ополоснулся, кивнул на мыло у меня в руке и вылез на берег. Впрочем, почти сразу вернулся с маленьким изогнутым лезвием, похожим на морскую ракушку. Ракушка оказалась бритвой. Отчаянно жестикулируя, он показал мне, как с ней обращаться, шлепнул меня по спине и убрался.

Как только я обвыкся к холоду, я начал оттирать пятна на теле. Внимательно следя за своим отражением в воде, мне даже удалось побриться, не перерезав себе горло. Закончив, я передал мыло и бритву ожидавшему своей очереди воину и почувствовал себя гораздо лучше.

Ужасы предыдущего дня исчезли вместе с пятнами на руках и ногах; страх и отвращение растворились в этой чудной ванне и унеслись с течением. Сейчас мне уже казалось, что вчерашней бойни и вовсе не было, словно я видел все во сне, закончившемся с рассветом. Я ополоснулся и ощутил себя так, словно заново родился.

Пожалуй, я не припомню, чтобы купание так положительно сказалось на моем состоянии: воздух был свежим и чистым, день сиял, словно мир только что сотворили. Солнце пригревало, а западный ветерок был мягким. Вода сверкала там, где резвились и плескались воины, а звук их голосов, когда они приветствовали друг друга, казался необычайно приятным.

Я лег на воду и позволил течению нести себя. Самые простые мысли лениво текли в голове: «Я в Потустороннем мире. Я принимаю ванну. Я плыву. Я счастлив».

Вернулся Саймон.

— Давай-ка заканчивай здесь. Поесть надо. Скоро уходим.

Я вылез на берег, взял свою одежду и критически осмотрел. Очень не хотелось надевать эти грязные вещи, но другой одежды у меня не было. Пришлось облачиться и отправиться вслед за Саймоном. Завтрак состоял из черного хлеба и холодного мяса, оставшегося от вчерашнего пиршества. От эля я отказался, но хлеб с мясом съел.

Кто-то протрубил в рог, и мы побежали. Принц Мелдрин и его бард впереди, за ними — другие конные воины. Остальные старались не отставать. Следом громыхали по камням три повозки с припасами и оружием. Никакого порядка и в помине не было. Воины бежали группами по два-три человека, придерживаясь прибрежной тропы.

Так продолжалось довольно долго. Неожиданно некоторые воины начали петь. Хотя я не мог понять слов, их сильные голоса мне понравились. Солнце поднялось выше, оно приятно грело обнаженную кожу. Движение вообще доставляло удовольствие. Вот уж во что бы не поверил в прежней жизни!

Хотел бы я навсегда остаться с этими людьми? Смешной вопрос. Мне нельзя тут оставаться. Я же пришел найти Саймона, нашел, и теперь надо как-то выбираться в реальный мир.

— Куда мы направляемся? — спросил я Саймона, бегущего рядом.

— В Сихарт возвращаемся.

— Это крепость короля?

— Да.

— Далеко?

— Девять дней, — как ни в чем не бывало ответил он.

— И все пешком?

— А что? Приятная прогулка. Тебя не устраивает? Ходьба — это ниже твоего достоинства?

— Ну что ты на меня наезжаешь! Я здесь новенький, ясно? Просто хотел понять, что происходит.

Саймон нахмурился и не ответил.

— Что на тебя нашло, Саймон? Я думал, ты будешь рад меня видеть. А вместо этого ты ведешь себя так, будто я твоя младшая сестренка, заболевшая оспой или что-то в этом роде.

— Извини, — проворчал он, но я не поверил в искренность извинений.

— И это все? Ты хотел бы, чтобы я вообще тут не появлялся. Но я появился, и ты боишься, что я испорчу тебе отпуск. Ну, извини, теперь ничего не поделаешь.

Он остановился, схватил меня за плечи и развернул лицом к себе.

— Послушай меня, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Я не просил тебя меня искать. Я не просил меня спасать. Я вполне могу позаботиться о себе сам. Но теперь, когда ты здесь, лучше бы тебе успокоиться. Один раз я тебя спас, но не обязательно спасу снова. Понял?

— Да чего уж тут не понять?

— Вот и хорошо.

— Но я не собираюсь здесь оставаться, Саймон. И ты тоже. Нам нужно вернуться — как можно скорее. Чем дольше мы тут пробудем, тем сложнее становится положение. — Я напомнил ему об опасностях пребывания в Потустороннем мире. — Пойми, Саймон, чем дольше мы тут пробудем, тем больше риск для этого мира.

— Да понял я, понял. Ты хочешь сказать, что наше присутствие способно воздействовать на этот мир. А если изменится что-то здесь, то изменится и там, в реальном мире.

— Вот именно! Неизвестно, что там может случиться. — Хорошо, что Саймон так быстро это понял. — Надо как можно быстрее выяснить, где расположен следующий портал и когда он откроется.

— Думаешь, это так просто?

— А нельзя ли спросить этого, как его, Руада, барда принца?

Саймон отмахнулся.

— С этим я как-нибудь справлюсь сам. Все равно, пока не придем в Сихарт, ничего нельзя сделать. Подожди несколько дней, ладно? И успокойся, наконец. Просто осмотрись. Возможно, тебе здесь понравится.

— Ладно. Несколько дней, наверное, ничего не изменят, — я помолчал, глядя на яркий мир вокруг. — Хорошо. Подождем.

— Договорились, — сказал он, сверкнув своей знаменитой улыбкой. — Я этим займусь. — Я почувствовал, как груз ответственности свалился с моих плеч. — Это действительно сказочное место. Настоящий рай.

Итак, мы продолжили марш по долине, а серебристая Модорн то и дело поблескивала сквозь кусты рядом с нами. Пожалуй, Саймон прав, это был сказочный мир — такой свежий и нетронутый, безупречный, невероятно красивый. То, что я видел вокруг, неизменно приводило меня в восторг. На пути вставали подернутые дымкой тумана холмы, вдали они становились голубыми, серебряные блики на воде не застили стройные белые березы. Иногда из воды выпрыгивала крапчатая форель; вдруг встречалась кипа желтого лишайника, густо разросшегося на иссиня-черном камне; в вышине пели птицы… Дыхание перехватывало от всего этого великолепия, а в душе просыпалось нечто сродни поклонению. Я вдруг подивился скудости собственного духа. Здешняя простая природная красота одновременно и трогала меня, и укоряла. Неужели в моей жизни настолько не хватало чудес, что вид залитого солнцем холма способен вызвать во мне такие сильные чувства?

В этом сияющем раю я вдруг ощутил, что в моих скитаниях по жизни я совершенно не замечал красоты вокруг. И я горько об этом пожалел. Я был слеп, и вдруг обрел зрение. Я одновременно и дорожил этим даром и сожалел о временах невежества и расточительства, ставших зримыми лишь сейчас. Я шел, словно пьяный, по земле одновременно чужой и родной до мельчайших деталей. Не раз я ловил себя на том, что бормочу вслух: «Вот оно! Вот как должно быть». Но спроси меня кто-нибудь, что я имею в виду, я бы не смог ответить. Я слишком недолго пробыл здесь, слишком неожиданным оказался опыт, слишком фантастическим, чтобы поддаваться осмыслению. Я шел и удивлялся. А пока шел, неповторимое очарование Потустороннего исподволь пропитывало все мое существо. Да, очарование — это именно то слово; и чем больше видели мои глаза, тем слабее становилась моя воля к сопротивлению. Я, сам того не заметив, подпал под здешние чары, и теперь сама мысль о возвращении в явленный мир вызывала отвращение. Еще немного и я просто перестал думать о возвращении, отдавшись великолепию и богатству окружавшей меня природы.

Семь дней мы шли щедрой долиной Модорн, следуя вдоль реки на юг. Надо сказать, шли мы быстро, разбивая лагерь у реки в сумерках и отправляясь дальше с рассветом. К концу седьмого дня долина расширилась и превратилась в болотистые луга, окруженные лесами на холмах. Наконец мы оставили речную долину.

Уже в сумерках девятого дня мы увидели южную крепость принца Мелдрина Маура: Сихарт. Поселение возвышалось над равниной, занимая обрывистое плато с видом на море. Крепость видна была издалека, да и как иначе? Она словно великолепная корона венчала вершину холма, в огненном свете заходящего солнца напоминая город, высеченный из драгоценного камня. Даже издали он казался резиденцией великого и могущественного короля: внушительный, грозный. Однако был в ней оттенок гостеприимства — как будто к человеку, правившему таким местом, можно было запросто подойти и попроситься на ночлег.

Склоны, ведущие к каэру, были расчищены под поля. Там работали крестьяне, готовя землю к весеннему севу. Когда отряд подошел ближе, крестьяне побросали свои мотыги и побежали встречать нас. Нам оказали теплый прием, и я решил, что многие из тех, кто работал в поле, приходились нашим воинам родственниками.

Мы поднимались по тропе к стенам каэра, когда из широко открытых ворот хлынула толпа детей и женщин. Все хотели нас приветствовать. Воины спешились, их мгновенно окружили. Мы шли пешком, но и нас встретили так же тепло: женщины смеялись, дети брали нас за руки, и многим из нас достались венки из весенних цветов. Сразу стало понятно, что отряд вернулся домой. В нашей реальной жизни так редко встречают…

— Почему все такие молодые? — спросил я Саймона. — Здесь никто не стареет?

Саймон подмигнул симпатичной девушке с длинными каштановыми локонами, и утвердительно кивнул.

— Не совсем так. Это только кажется, что они живут вечно. Но ты прав, стареют они не так, как мы. — Он посерьезнел и взглянул мне в глаза. — Ты тоже не постареешь, пока здесь находишься. Подумай об этом.

Надо же! Никогда не стареть! Я не успел обдумать это серьезное открытие. Нас закружили, чуть ли не на руки подняли, и повели в крепость. Сопротивляться было бесполезно, и вместо этого я стал смотреть на море. Сверкающая дуга широкого залива на юге тонула в темно-фиолетовых сумерках. Красиво! Вот и думай об этом, Льюис, сказал я сам себе. Почему бы тебе и не жить долго на этой вечно сияющей земле? Почему бы тебе не жить здесь всегда? Такая возможность ошарашила меня, раньше я и мысли такой не допускал.

— Это Мьюир Глейн, — сообщил Саймон, неправильно истолковав мое ошеломление. — Здесь в устье реки стоит королевская верфь, как раз вон там, — он указал в сторону залива, — между Сихартом и Модорном.

Он поспешил присоединиться к праздничной толпе, направлявшейся в каэр. Я неохотно последовал за ним, не очень-то уверенный, что меня там примут. Слова Саймона напомнили мне, что я все-таки здесь чужой. Я подумал и решил, что беспокоиться пока рано. Лучше осмотреть крепость.

Высокий частокол переходил в две деревянные стены. Они образовывали узкий коридор, наверняка ставший бы серьезным препятствием для противника, поскольку коридор вел не прямо к воротам, а вдоль стен. Бревна почернели от времени, но и только — ни следа гнили на них я не заметил. Что и говорить — надежное убежище для могущественного правителя.

Через высокие деревянные ворота мы прошли на просторный, заросший травой двор. По моим представлениям здесь могла разместиться целая армия. По периметру двора стояли невысокие круглые каменные домики с крутыми соломенными крышами. Были здесь дома и побольше, но основная часть служила простыми спальными помещениями. Два больших продолговатых строения, судя по дыму, использовались в качестве кухонь. Там стояли печи, в которых что-то варилось.

На противоположном конце двора возвышалась высокая крыша королевского зала: выглядел он как большой амбар из мощных дубовых бревен, опоясанный по низу камнем. Щели проконопачены зеленым и оранжевым мхом, от чего стены казались бархатными. Две двери, достаточно большие, чтобы в них могли проехать двое конных в ряд, стояли распахнутыми; по обеим сторонам возвышались огромные каменные колонны. У каждой наверху в огромных железных корзинах горел огонь. Колонны сверху донизу украшали замысловатые узоры — головы и тела птиц и зверей переплетались в бесконечно сложных узлах и завитках.

Возле колонн нас встретили царедворцы и сам король на красивой колеснице. Он выехал с дальнего конца. Спицы колес сверкали на солнце, плюмажи над вороными важно раскачивались. Король сошел с колесницы. От него глаз невозможно было оторвать. По всему двору от его фигуры растекались властные волны; неторопливые движения, и ни один человек, включая меня, не усомнился бы в том, что видит истинного повелителя.

Его имя — Мелдрон — означало «Золотой Воин», насколько я понимал древний кельтский язык, добавленная к имени часть «Маур» говорила о том, что перед тобой великий золотой король-воин, высоко чтимый своим народом. Он и вправду был золотой: сверкающий торк на шее сплетен из трех толстых золотых полос; пояс из золотых чешуек на манер рыбьей чешуи; мускулистые руки украшали широкие кольца из красного золота в форме переплетенных змей с рубиновыми глазами; желтый плащ с белыми гербами и каймой, прошитый золотыми нитями, колыхался за спиной; золотая рукоять меча горела. Позади короля стоял юноша с белым круглым щитом и длинным копьем с золотым наконечником.

На короля трудно было смотреть, почти как на солнце. Сияние ослепляло, а великолепие обжигало. Он подавлял величием: длинные светлые локоны собраны в тяжелую косу, густые усы, темные глаза смотрели серьезно и спокойно. Черты лица Мелдрона Маура говорили о благородном происхождении: высокий красивый лоб, прямой нос, твердая челюсть и подбородок, прямые темные брови и резко очерченные скулы.

Когда он заговорил, мне показалось, что бог отверз уста — голос у короля оказался глубоким и бархатистым, с едва слышным ироничным оттенком и осознанием собственной силы. Я не сомневался, что при необходимости таким голосом можно повелевать стихиями.

Королевский бард стоял рядом с ним справа, на полшага позади. Как и Руад, Главный Бард носил простую одежду темно-коричневого цвета, только плащ имел насыщенно-фиолетовый цвет, а брошь на плече — золотая. На шее — тонкий золотой торк. В лице этого высокого, сурового на вид человека я наконец увидел признаки возраста: бард не выглядел старым, даже пожилым его назвать язык не поворачивался, зато достоинства и серьезности, присущих знатным людям, хватило бы на всех собравшихся. Такой летний возраст. Гордый, торжественный и мудрый, Главный Бард Оллатир безмятежно стоял рядом с королем; каждым дюймом своего долговязого тела он внушал людям не меньшее уважение, чем сам король. Невозможно было усомниться: передо мной Главный Бард.

Король повел рукой и на двор пала тишина. Говорил он короткими, четкими фразами. Иногда мне казалось, что я слышу знакомое слово, и я догадывался, что король произносит приветственное слово. Тут подошел принц Мелдрин; они пожали друг другу руки и обнялись. Принц что-то сказал и повернулся, указывая на отряд воинов, вернувшихся с ним. Бард принца подошел к королю и начал громко напевно что-то вещать.

Я повернулся к Саймону, стоявшему рядом, и шепотом спросил:

— Что происходит?

— Руад исполняет для царя балладу о битве, — ответил Саймон.

— А он-то откуда знает? Его же там не было? Они появились только когда все уже кончилось.

— Все он знает. Они с принцем наблюдали за ходом сражения с вершины холма.

— Ну ладно, — проворчал я. — И что он говорит?

— Рассказывает королю и народу, что мы храбры и непобедимы, что мужество течет в наших венах, что мы медведи в бою и тому подобное. — Он прислушался. — Теперь он описывает саму битву — какая стояла погода, как выглядела лощина, сколько было врагов и все такое.

— Да, понимаю, — кивнул я. Бард пел еще долго, а когда замолчал, снова заговорил король.

— А сейчас о чем они? — нетерпеливо спросил я.

— Король объявляет, что его честь восстановлена благодаря достойным восхищения подвигам его воинов. Он объявляет пир в нашу честь.

Упоминание про пир мне понравилось. После недельной прогулки по холмам я изрядно проголодался.

— Отлично! Веди меня туда!

— Не торопись. Пир будет завтра, — кисло сообщил мне Саймон. — Сегодня вечером мы отдыхаем.

Пришлось довольствоваться куском хлеба и глотком теплого пива, а потом завалиться спать. Семейные воины разошлись по своим домам, прочие разбрелись в поисках места ночлега. Мы с Саймоном направились к одному из трех длинных зданий с низкой крышей — он назвал их «Домами воинов», — завернулись в шерстяные плащи и упали на тюфяки из свежей соломы.

Спал я прекрасно. В мягкой тьме, наполненной шумом дыхания воинов, я испытывал редкое чувство защищенности. В стенах крепости Великого Короля, среди людей, без колебаний готовых отдать кровь и жизнь друг за друга, я спал, как новорожденный младенец. А проснувшись на рассвете, подумал, что хотел бы всегда просыпаться среди таких людей.

Глава 16. ЛЛИС МЕЛДРОНА

С рассветом каэр ожил. Мягкая ночь сменилась красочным рассветом, и жители Сихарта стряхнули с себя ночную истому и занялись приготовлениями к пиру, назначенному королем. Саймон куда-то запропал, и мне не хотелось сидеть одному в Доме Воинов. Завернувшись в одолженный плащ, я бродил, где хотел, осматривая местность.

Все были при деле. Мужчины, женщины, дети — все суетились, выполняя какие-нибудь поручения. Один я бродил, как неприкаянный. Никто ничего мне не поручал, на меня вообще не обращали внимание, кроме, разве что, детей. Те, понятно, пялились на незнакомца.

На поверку Сихарт оказался даже больше, чем мне сначала показалось. Крепость была рассчитана примерно на тысячу человек. В ней можно было выделить три основных блока: склады и зернохранилища, загоны для скота и мастерские кузнецов и ремесленников. Остальное пространство занимали дома жителей, разбросанные, как попало, обычно по три, по четыре с одной кухней. Дым уходил прямо через тростниковые крыши; запахи, носившиеся в воздухе, заставили мой пустой живот заурчать.

В каждом уголке каэра что-то происходило: где-то кололи дрова, где-то забивали свиней, и все это с песней — казалось, пела вся крепость. Я бродил, прислушиваясь к радостным звукам, и все больше влюблялся в простую лаконичную здешнюю жизнь.

Никаких улиц в селении не существовало, вместо них были проложены тропы и тропинки. Те, что пошире, были выложены тесаным камнем; оно и понятно — иначе осенью копыта лошадей и колеса повозок безнадежно застревали бы в грязи.

В целом селение производило благоприятное впечатление: загоны для скота забиты жирными свиньями, овцами и прочим скотом; хижины ремесленников изобиловали товарами — все свидетельствовало о достатке и трудолюбии процветающего племени. Даже после беглого ознакомления я готов был поверить Саймону, хвалившемуся, что Ллидди — выдающийся клан в стране.

Знакомство с жизнью каэра затянулось далеко за полдень. А потом желудок напомнил о себе, и я вернулся в Дом Воинов. Там меня ждал Саймон в несколько взвинченном состоянии.

— Ты где был? — требовательным тоном осведомился он.

— Гулял.

Он протянул мне какой-то сверток и категорично предложил:

— Надевай, и поскорее.

Я развязал узел и развернул бледно-голубую рубашку, пару темно-зеленых брюк в красную полоску, коричневый тканый ремень и пару коротких мягких кожаных сапог, которые здесь все носили. Все было новое и отменного качества. Я с радость расстался со своими грязными брюками, и приготовился надеть новые.

— И трусы тоже, — произнес Саймон. — Выброси их.

— Но… — я колебался.

— Здесь они тебе не нужны.

С трусами расставаться было жаль. Правда, на смену у меня все равно ничего не было, так что не велика потеря; но чтобы вот так, вообще без них обходиться… Походных ботинок тоже было жаль. Сапоги оказались впору и достаточно удобными, но без хорошей толстой подошвы становилось как-то неуютно.

Ни на рубашке, ни на брюках не нашлось ни пуговиц, ни шнурков, но Саймон показал, как надо обращаться с местной одеждой. Рубашка и брюки — нагрудник и бриджи, по словам Саймона — были великоваты, но сапоги сидели так, словно их шили для меня на заказ. Когда я закончил облачаться, Саймон отступил назад и критически осмотрел меня. Видимо, мой вид показался ему приемлемым. Из другого свертка он добыл ярко-оранжевый плащ, предложив накинуть его на плечи. Без его указаний я бы не справился с этой неожиданной одеждой. Он повозился, закрепляя бронзовую брошь у меня на плече, и пробормотал:

— Извини. Брошь самая простая. — При этом он расправил складки плаща.

— Да ладно. Нормально.

— Понимаешь, если захочешь что-нибудь получше, надо это заслужить. Брошь здесь не просто украшение, по ней определяют твое положение. Это касается и прочих красивостей.

— Золото для королей, серебро для принцев, медь для вождей и так далее, — вспомнил я кельтские предания.

— Вот именно, — удовлетворенно кивнул он, — только не все так просто. Надо обращать внимание на размер, качество изготовления, форму и так далее. Это несложно; ты разберешься.

— Саймон, — серьезно сказал я, — откуда ты все это знаешь? — Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как я увидел Саймона на поле битвы. До сих пор как-то не получалось спросить. — Как ты все это выяснил за такое короткое время?

Он вопросительно поднял одну бровь.

— Не возьму в толк, о чем это ты?

— Ну, посмотри на себя — ты воин, успел повоевать, все понимаешь в здешней жизни, говоришь на местном языке, как на родном. Как это возможно? Ты же здесь всего пару месяцев.

— В клане Ллвидд я уже четыре года, — значительно ответил Саймон.

— Как четыре года? Этого не может быть… — начал я и осекся. Время в Потустороннем мире другое, не такое, как в реальном мире. Каждый мир отмечал время по-своему. Минуты там могут оказаться годами здесь, годы могут стать часами, а могут и секундами или столетиями. Откуда мне знать?

В фольклорной литературе об этом часто говорится, просто я не верил. Мне стало страшновато, когда я подумал, что время на другой стороне не зависит от здешнего. Что нас будет ждать, когда мы вернемся?

Саймон раздраженно посмотрел на меня.

— Ну? Что еще?

Я, как мог беспечнее, улыбнулся в ответ.

— Все нормально. Теперь я чувствую себя настоящим кельтом.

— Вот и хорошо.

— Рад, что ты так думаешь. — Мне показалось, что в его словах крылась озабоченность. — Что случилось? Тебя что-то не устраивает?

— Сегодня у короля совет, и он хочет тебя видеть.

— А я-то здесь причем?

— Ты сейчас главный вопрос на повестке дня, приятель.

— Откуда он вообще знает обо мне?

— О, еще как знает, — заверил Саймон. — Даже если бы Мелдрин не сказал ему, то уж Руад рассказал бы точно. Ты же убил вождя Круин, помнишь?

— Ах, вот оно что…

Саймон строго посмотрел на меня.

— Слушай, давай без недоразумений, ладно? Ты убил лучшего бойца другого клана. Ты должен с этим смириться, понимаешь? Если вдруг тебе в голову взбредет отрицать свое участие в этом мероприятии, только себя опозоришь, да и других воинов тоже. А это уже масса неприятностей для всех.

— Ладно, Саймон. Как скажешь. Но что в этом такого?

— Я не собираюсь с тобой спорить. Ты понятия не имеешь о том, что здесь происходит. Поэтому просто делай, как я говорю. Для твоего же блага, поверь.

— Да, да, я понял. Сделаю, как ты скажешь.

Видимо, я выглядел обеспокоенным, потому что Саймон внезапно ухмыльнулся и стукнул меня по руке.

— Брось волноваться. Я буду рядом с тобой. Ну что, готов?

— Готов, — вздохнул я. — Только вот еще одно…

— Что еще?

— Наверное, сейчас не время, — нерешительно пробормотал я, — но когда-никогда надо поговорить о возвращении обратно, в явленный мир. Ты же обещал, что надо подождать, пока до Сихарта доберемся, и… ну, мы здесь. Может, нам стоит сказать что-нибудь королю.

— Да, ты прав, конечно, — ответил Саймон, и на мгновение мне показалось, что он сейчас скажет что-нибудь разумное. — Только не время. Поговорим с королем после пира. Расслабься, Льюис, ладно? Мы во всем разберемся.

— Ладно, — неохотно согласился я. А что мне оставалось делать? — После пира, так после пира.

— Идем. — Саймон вывел меня из дома. Мы направились к королевскому залу, тем же путем, что и прошлой ночью, и чем ближе мы подходили, тем больше народа здесь суетилось. Во дворе перед королевским залом на эстакадах были установлены длинные доски, а по обе стороны от них стояли скамьи. Мужчины с помощью мальчишек громоздили небольшую пирамиду из дубовых бочек в центре двора. Несколько десятков воинов околачивались возле входа в зал. А на дальнем конце двора я заметил около двадцати привязанных лошадей.

Саймон перехватил мой взгляд и пояснил:

— Некоторые вожди Мелдрона Маура пришли на Ллис.

Llys — старое британское слово, обозначающее суд, либо место встречи, либо саму встречу. Иногда его употребляли, когда разбирались важные дела, обсуждались крупные торговые сделки, или улаживались личные распри. Любой недовольный мог подойти к месту суда и высказать свои претензии перед королем, а он уж рассудит, как быть. Слово короля — закон королевства, единственный закон, который признавал народ. Люди теряли или наживали состояния, их жизнь могла круто измениться в зависимости от расположения короля.

Я только сейчас понял, что оказался вовлечен в грандиозную драму. Меня окатила волна страха: чего король хочет от меня? Что он спросит? А что я отвечу? Хорошо Саймону советовать расслабиться, а мне каково? Мы остановились у входа в зал, и Саймон бросил быстрый взгляд на солнце.

— Скоро начнется, — сказал он. — Лучше зайти внутрь и занять места. — Он еще раз оглядел меня. — Жаль, времени не хватило на бритье.

— А что же ты раньше не сказал? — пробормотала я, потирая щетинистый подбородок.

Мы прошли между каменными колоннами. Воины нас узнали и прокричали приветствия. Саймон ответил. Люди почему-то засмеялись. Наверное, какая-то шутка в мой адрес. Но я только нервно улыбнулся и кивнул.

У входа стоял огромный, свирепого вида воин. Саймон что-то сказал ему, и гигант отступил в сторону. На меня он бросил презрительный взгляд, который красноречиво говорил о том, что привратник не верит, что такой замухрышка завалил вождя.

— Это Паладир, — тихо объяснил Саймон. — Герой Мелдрона. Отличный парень.

В зале было темновато и прохладно. Когда глаза привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях, я разглядел нечто, похожее на рощу деревьев — это были огромные деревянные колонны, поддерживающие балки крыши. Каждую колонну покрывали бесконечные кельтские узоры. Из огромного очага тянуло холодом. Дальний конец зала напротив очага закрывала деревянная перегородка; я решил, что там королевские покои.

В этом меня убедил круглый каменный помост перед загородкой. Его освещали семь факелов в железных шандалах. На помосте стоял настоящий трон. Казалось, его вырезали из цельного куска черного дерева. Трон украшало множество золотых дисков со спиральным узором. В мерцающем свете факелов казалось, что диски медленно вращаются. Эта иллюзия движения оживляла трон, придавала ему сходство с живым существом, обладающим собственной волей.

Перед помостом собралось не меньше ста человек. Они стояли небольшими группами и тихо переговаривались. Некоторые держали дары — сложенный кусок ткани, богато украшенное оружие, красивую чашу или блюдо. У меня ничего не было, и я мимоходом пожалел об этом. Однако долго раздумывать мне не пришлось, потому что Саймон потянул меня куда-то в сторону. В это время пронзительно прозвучал рог. Из-за перегородки вышел королевский бард. Он поднялся на помост, накинул складку плаща на голову и поднял руки. Я увидел длинный посох, или жезл, навершие которого тускло поблескивало в свете факела. Держа жезл над покрытой головой, он начал говорить неожиданно твердым угрожающим тоном.

Я вопросительно посмотрел на Саймона, и тот перевел:

— Главный Бард напоминает нам, что слово короля — закон, и что его решения непререкаемы.

Бард закончил и отошел за трон. Снова прозвучал рог, и появился сам Мелдрон Маур, настоящий Король-Солнце: он был одет во все малиновое: рубашка, брюки и сапоги. Золотой пояс из рыбьей чешуи сверкал каждой гранью; драгоценные камни на кольцах испускали острые лучи. В дополнение к торку король носил корону из дубовых листьев и веток, покрытых золотом. Его темные глаза обежали толпу перед ним.

По залу растекалась сила королевского присутствия. Я не мог отвести взгляд. Король уселся на трон, на помост взошел принц Мелдрин и накинул на плечи отца черный плащ из медвежьей шкуры. Затем он наклонился, коснулся ноги отца, и спустился, заняв свое место среди других вождей. Вперед выступил Руад и встал рядом с принцем Мелдрином.

Король кивнул. Оллатир поднял посох и трижды ударил в каменный пол. Затем он указал на первого из просителей — высокого, крепкого телосложения, с внушительной внешностью. Тот приблизился к возвышению и протянул королю свой дар: прекрасный новый лук и колчан со стрелами, блестевшими серебряными наконечниками.

Король кивнул, принимая подарок, и человек начал излагать свое дело. Послушав немного, Саймон прошептал:

— Это Риоган из Каэр Диффрина, один из вождей Мелдрона Маура на восточной границе. Он просит у короля разрешения совершить набег на Ведеев — это племя Круин, они живут за рекой. — Саймон сделал паузу и послушал еще немного. — Похоже, что Ведеи совершили набег прошлой осенью и угнали скот. Он хочет вернуть скот и отплатить злодеям тем же.

Король выслушал просьбу, время от времени сплетая пальцы. Когда Риоган замолчал, Мелдрон задал ему несколько вопросов, на которые вождь отвечал односложно. Затем он повернулся к Оллатиру и что-то сказал ему на ухо. Оллатир озвучил решение короля.

— Что он сказал? — спросил я, очарованный простотой и деловитостью судопроизводства.

— Он разрешил набег при условии, что король получит долю добычи.

— Это справедливо? — удивился я вслух.

— Справедливость тут ни причем, — объяснил Саймон. — Если королю отойдет часть добычи, значит он возьмет на себя и ответственность за набег. Вина будет на нем. Если у Ведеев возникнут вопросы, они будут иметь дело с Мелдроном Мауром, а не только с Риоганом.

— То есть король обещает ответные меры в случае недовольства?

— Ну, примерно так.

Риоган, кажется, был доволен решением. Он взобрался на помост, встал на колени и положил голову королю на грудь — как ребенок, ищущий утешения у матери. Несмотря на странную позу, жест был очень выразительным.

Следующим просителем оказался не лорд Мелдрона, а бард из далекого северного селения. Он просил разрешения присутствовать на собрании бардов в соседнем королевстве. Как я позже узнал, просьба была формальностью, соблюдаемой не столько из уважения к королю, сколько из уважения к Оллатиру. Он-то в любом случае будет присутствовать на собрании.

Третьим просителем стал фермер из владений Мелдрона. Он просил у короля помощи в расчистке участка поймы, для этого надо было сначала осушить часть болота. Самому фермеру такое было не под силу, а посевная приближалась, следовало поторопиться.

Король через своего барда благословил это начинание — за скромное вознаграждение — и предложил фермеру пятьдесят воинов под руководством гвиддона для выполнения задачи.

— Кто такой гвиддон? — спросил я Саймона.

— Тоже бард. У бардов несколько степеней посвящения. От Пандервидда — Главного Друида или Главного Барда — до мабинога, ученика или подмастерья. Гвиддон разбирается во всем, что касается земли и скота; а еще он врач.

— «Экие турусы на колесах», — подумал я. Даже в простых обществах существовала бюрократия.

Следующий проситель вышел вперед, и в толпе воцарилась тишина. Стоявшие в передних рядах отодвинулись. Судя по их жестам, они считали мужчину преступником. Саймон прошептал:

— Это будет интересно.

— Кто это?

— Балоргейн, — ответил Саймон со зловещей улыбкой. — Дворянин из рода Мелдрона Маура. Он убил в драке одного из родственников Мелдрона, поэтому его изгнали.

— А что он тогда здесь делает?

— Смотри сам, увидишь. — Глаза Саймона сверкнули злобным интересом.

Король отнесся к дворянину с явным презрением, хотя мне показалось, что Балоргейн искренне раскаивается в своем поступке. Он стоял перед королем, вытянув руки по швам. Главный Бард задал какой-то вопрос. Мужчина ответил тихим голосом. Лицо короля будто застыло, даже глаза не двигались.

— Смелости у Балоргейна не отнять. Это я признаю, — сказал Саймон. — Его ведь могли убить на месте.

— Так в чем дело?

— Видишь ли, он потребовал науд, — сквозь зубы объяснил Саймон. — А это…

— Я знаю, что это такое, — прошептал я в ответ. Действительно, слово попадалось мне раньше — такой юридический термин, обозначающий убежище. У древних кельтов дворянин имел право требовать науд, то есть просить об убежище. Король обязан был предоставить таковое, но если он вдруг почему-либо отказывал, то вина просившего перелагалась на короля.

Судя по всему, Балоргейн сумел вернуться незамеченным, попал на суд и теперь требовал науд. Если ему повезет, значит, его простили, и смелый Балоргейн сможет вернуться и жить среди своего народа. Конечно, Мелдрон Маур, издавший указ об изгнании, не очень-то обрадовался такому повороту. Но он все-таки был великим королем, так что прошептал что-то Оллатиру, а тот объявил требование Балоргейна о науде удовлетворенным. И Балоргейн вышел из зала свободным человеком.

Следующие несколько случаев представляли собой мелкие споры между соседними племенами. Пожалуй, интерес представлял лишь спор, возникший из-за прелюбодеяния. Там речь шла о замужней женщине из одного племени и одиноком мужчине из другого. Король постановил, что одинокий мужчина должен возместить мужу-рогоносцу ущерб в размере трех коров или десяти овец, в зависимости от того, что предпочтет муж. Жена тоже не избежала наказания. Мужу разрешалось взять наложницу, если он когда-нибудь захочет это сделать.

Мелдрон Маур, казалось, потерял интерес к происходящему и оглядел зал в надежде отвлечься. Глаза короля остановились на нас с Саймоном. Он наклонил голову в нашу сторону, и Оллатир поманил нас к помосту.

— Это нас, — выдохнул Саймон. — Готовься.

Он подвел меня к помосту. Подарка у нас не было, но король, похоже, не обратил на это внимания. Он с любопытством изучал меня. Во всяком случае, скучающее выражение исчезло с его лица.

Как и в предыдущих случаях, Саймон кратко описал события. Ну, это я так подумал. Король задал пару вопросов. Саймон отвечал коротко. Король кивнул, и я уже решил, что тем дело и кончится, но тут король повернулся к своему Главному Барду и что-то прошептал. Оллатир слушал, не сводя с меня глаз. Я ждал, что король объявит свой вердикт. Но вместо этого он подозвал меня поближе. Я подошел, и Саймон двинулся за мной. Король заговорил. Я на всякий случай улыбнулся.

— Что он говорит? — прошептал я.

— Король хочет знать, как ты сюда попал. — Саймон был совершенно спокоен. — Он понимает, что ты не говоришь на его языке, и поручил мне переводить. Тебе не обязательно шептать; просто ответь ему, и я переведу.

— Хорошо, но что мне ему сказать?

— Правду, — коротко посоветовал Саймон. — Но говори, не сомневаясь. Даже секундное колебание может вызвать подозрение, что ты врешь.

Я с трудом сглотнул. Король благосклонно осмотрел меня.

— Великий король, — сказал я, — я здесь чужой. Я пришел в ваше царство из другого мира — через пирамиду на священном холме.

— Хороший ответ, — одобрил Саймон и начал переводить. Король без удивления кивнул и задал еще один вопрос.

— Он хочет знать, как тебе удалось убить вождя Круин.

— Великий король, — с трудом выговорил я, — вождя Круин я убил случайно. Была битва. Я подобрал копье. Он бросился на меня, и я его ударил.

Саймон без задержки перевел мои слова. Король кивнул и снова что-то спросил.

— Он хочет знать, ты великий воин в своем мире?

— Великий король, я совсем не воин. Я наименьший среди воинов.

Саймон переводил, а брови короля удивленно поползли вверх.

— Если ты не воин, то кто же тогда? Бард?

— Великий король, я не бард.

Король выслушал Саймона и спросил

— Может, ты ремесленник или земледелец?

— Нет, Великий король, — ответил я, — ни то, ни другое.

Мой ответ озадачил короля. Он что-то недоуменно спросил.

— Что он хочет? — в отчаянии спросил я.

Саймон перевел:

— Ты не сражаешься, не поешь, не сеешь и не жнешь. Что же ты делаешь, незнакомец?

— Что я должен говорить? — прошипел я Саймону.

— Просто отвечай. Быстро! — прошипел в ответ Саймон.

— Великий король, — покорно сказал я, — я читаю и пишу. Я учу.

— Ну, наконец-то, — пробормотал Саймон, — прорвало. — Он перевел мой ответ.

Мелдрон неодобрительно нахмурился и повернулся к Оллатиру, а затем к Мелдрину. Тот что-то долго нашептывал королю. Собравшиеся начали роптать.

— Чем они недовольны? — растерянно спросил я у Саймона.

Но он не успел ответить. Заговорил король. Саймон переводил:

— Король говорит, что даже гость, не знающий обычаев Ллвидди, если он пришел ко двору в облике воина, воином и останется.

— Но я же не могу! — паническим шепотом прохрипел я. — Объясни ему. Мы не собираемся здесь оставаться. Мы уберемся как можно быстрее. Саймон! Мы ведь уйдем, как только сможем? Скажи ему!

Саймон что-то сказал королю, тот выслушал, а потом опять начал шептаться со своим бардом. Оллатир выслушал и озвучил вердикт короля самым решительным тоном. В подтверждение он трижды ударил посохом об пол. Одновременно это послужило сигналом к окончанию аудиенции. Король поднялся с трона и удалился. Народ повалил на улицу в предвкушении праздничного пира.

Мы тоже вышли.

— Ну так что он сказал? — допытывался я. Однако Саймон медлил с ответом.

— Он не собирается отказываться от своего решения.

— То есть?

— Ты станешь воином, парень.

— Он не может! Он не должен! — завопил я.

— Еще как может, — вздохнул Саймон. — Он — король.

— Но я ничего не понимаю в сражениях! Меня же просто убьют в первом же бою. Почему ты не сказал ему, что мы уходим? Нам же нужно возвращаться, Саймон. Ты сказал ему об этом, да?

Саймон колебался.

— Я не успел, — наконец признался он.

— Как это не успел?! — от возмущения я кричал. Люди оборачивались. По-моему, их забавляла моя истерика.

— Не шуми, — проговорил Саймон. — Они могут подумать, что ты не согласен с решением короля.

— Черт побери! Конечно, я не согласен!

— Не так громко, — предупредил Саймон. — Не здесь, не перед королевским залом.

— Буду кричать, где захочу! Что, черт возьми, вообще тут происходит? — не помня себя, верещал я. Саймон схватил меня за руку и поволок подальше от зала.

— Король посчитал, что любой, кто может случайно убить вождя, заслуживает шанса отличиться в бою. А раз ты заявил, что способен учиться, значит, и ремеслу воина научишься. Тебе оказана большая честь. Особенно учитывая твое поведение.

— А что плохого в моем поведении?

— Твои легкомысленные ответы!

— О чем ты говоришь? — растерялся я.

— Это же ты говорил: «Не воин, не бард, не фермер…» — ты поставил его в глупое положение перед его вождями. Рискованно…

— Но я не хотел! Я просто пытался отвечать на его вопросы, как ты учил.

— Он это понял, — объяснил Саймон, — именно поэтому он не вырвал тебе язык прямо на месте. Я же сказал, это действительно большая честь.

— Да не буду я становиться никаким воином! — я остановился, скрестив руки на груди. — Тебе просто нужно поговорить с ним. Объяснить ему. Придумай, как. Может, барда попросить помочь?

— Нет, уже поздно, — ответил Саймон. — У тебя был шанс. А теперь решение принято. Слово короля — закон, помнишь?

— Ну и фигня! И что, черт возьми, мне теперь делать?

Саймон указал через заросший травой двор туда, где были привязаны лошади. Я обернулся и увидел, что Оллатир что-то втолковывает молодому человеку. Тот поцеловал край плаща Главного Барда. Не взглянув в нашу сторону, Оллатир удалился. Молодой человек быстро отвязал поводья двух лошадей и направился к нам.

— Эй, он сюда идет. Что он задумал, Саймон? — Меня охватило нехорошее предчувствие.

Саймон положил руку мне на плечо.

— Успокойся, Льюис. Это к лучшему.

— К какому еще лучшему, Саймон? Что происходит? — я с удивлением заметил в своем голосе визгливые ноты. — Можешь ты, наконец, объяснить?

— Слушай внимательно, Льюис, — заговорил Саймон таким тоном, будто перед ним капризный ребенок. — Все хорошо. Просто ты отправляешься в путешествие.

— Куда это? Я никуда не собирался.

— Ты едешь на Инис Скай. Это остров, где находится школа воинов. Там тебя научат сражаться, а потом ты вернешься, чтобы служить Мелдрону.

— Школа воинов! Это шутка такая, да?

Саймон серьезно покачал головой.

— Совсем не шутка. В эту школу отправляют подростков со всего Альбиона — сыновей королей и героев. Я же говорил, тебе оказана большая честь.

От ошеломления я не знал, что сказать. В немом отчаянии я смотрел, как молодой человек подошел и поздоровался с Саймоном. Они обменялись несколькими короткими словами, а затем юноша повернулся ко мне и коснулся лба тыльной стороной ладони.

— Это Тегид Татал, — представил Саймон. — Он бреон, еще один тип барда. Он правая рука Оллатира. Главный Бард выбрал его твоим провожатым. А еще он будет учить тебя языку.

Тегид с улыбкой протянул мне поводья одной из лошадей.

— Что, вот просто так мы и пойдем?

— Именно. Просто так. — Саймон подошел к лошади. — Давай, я помогу тебе забраться в седло.

— Безумие какое-то, — пробормотал я. — Я не хочу. Мне здесь не место.

— Расслабься, — успокоил Саймон. — Постарайся получить удовольствие. Такой опыт ты нигде не приобретешь. Тебе сделали замечательный подарок. Хотелось бы мне быть на твоем месте.

— Почему бы тебе не поехать с нами?

— Приказ короля, — пожал плечами Саймон. — Не волнуйся. Я буду ждать твоего возвращения.

— Да? Это если я вообще вернусь.

— А куда ты денешься, — заверил меня Саймон. — Король сказал, чтобы с тобой обращались бережно. Чтобы ты не загнулся в процессе обучения. Видишь? Не о чем беспокоиться. О тебе заботятся. — Саймон сложил руки, изобразив подобие стремени и кое как усадил меня в седло.

Про «седло» это я зря сказал. Обычная кожаная подушка поверх сложенного плаща, и ремень, удерживающий все это сооружение на спине лошади.

— Саймон, умоляю тебя, поговори с королем. Пусть он передумает. Я серьезно, Саймон. Мы не можем здесь оставаться. Нам надо вернуться.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал он. — А пока постарайся успокоиться. Нет смысла расстраиваться.

Как только я уселся, Тегид запрыгнул в седло, развернул своего коня и погнал его по двору. Мой собственный конь, огромный серый зверь, рысью последовал за ним.

— Эй! Я же не умею ездить на лошади! — крикнул я, изо всех сил хватаясь за гриву животного.

— Уверен, ты сможешь! — крикнул нас вслед Саймон. — Удачи, Льюис!

И мы поехали. Люди приостанавливали свою работу и что-то кричали нам, — полагаю, желали удачи. В воротах я обернулся. Нам махали руками. Я вспомнил, что благодаря чести, оказанной мне Мелдроном Мауром, на пиру мне не быть.

Глава 17. ДОРОГА НА ИНИС СКАЙ

Невозможно оставаться угрюмым в такой прекрасной стране. На протяжении нескольких дней мы ехали по самым красивым местам, какие только можно вообразить: панорамы захватывали дух, виды завораживали. Через каждые сто ярдов мне хотелось остановиться, посмотреть, полюбоваться пейзажем. Однако Тегид не собирался задерживаться. Я не понимал, почему. Ведь рано или поздно мы все равно прибудем в этот самый Инис Скай.

Путь наш проходил налегке. Со мной была только одежда, а у Тегида только его дубовый посох и большая кожаная сумка за седлом с минимальным запасом еды. Надо отдать ему должное — Тегид спешил с оглядкой, иначе я бы не смог ехать. Я не сидел на лошади с тех пор, как маленьким мальчиком на окружной ярмарке взгромоздился в седло, да и то это был шотландский пони. Тегид преподал мне элементарные навыки верховой езды. Он показал, как управлять лошадью одними коленями, оставляя руки свободными для щита и копья. Несколько раз в день он срывался в галоп, так что волей-неволей я научился держаться прямо на широкой спине животного.

Дни стояли мягкие и яркие, ночами уже не донимал холод. Земля успевала прогреться. Весна все-таки. Наш путь лежал на северо-запад, над рекой Синчант, по старой холмистой тропе, некогда проложенной королем Ллидди, чтобы связать воедино свои обширные владения. Тегид называл эти земли Сарн Мелдраен, так они именовались в честь одного из знаменитых предков Мелдрона Маура. Тегид вообще рассказал мне очень много, только поначалу я мало что понимал. Но он был неутомимым учителем, и говорил с рассвета до заката, и даже тогда, когда мы останавливались на ночь. Благодаря постоянному повторению и стараниям Тегида постепенно я начал понимать прото-гэльский язык, на котором говорили жители Альбиона.

Когда я учил язык в университете, я встречал множество старых словоформ, и они мало изменились. А почему бы и нет? Барды древней Британии всегда утверждали, что их язык имеет потустороннее происхождение. Большинство учёных совершенно не принимают во внимание эти легенды, считая их бессмысленным хвастовством убогого племени, за неимением лучшего хвастающегося божественными предками. Услышав, как говорит Тегид, у меня лично пропали все сомнения. Родная речь Альбиона была изощренной, бесконечно выразительной и богатой красками, звуками и движением. Я то и дело узнавал корни современного гэльского языка.

Нам с Тегидом никто не мешал, так что я с головой погрузился в его уроки. Я пытался уловить в речи учителя корневые слоги, образующие язык, понять чередование гласных с неуловимыми согласными. К его чести, он никогда не смеялся над моими ошибками, а терпеливо поправлял каждую и обязательно хвалил каждый даже самый маленький успех. Он придумывал для нас игры в слова и притворялся глухим всякий раз, когда я от усталости и разочарования переходил на английский. Он действительно хотел показать мне ошеломляющие тонкости речи, а не просто изрекал слова или фразы. И как только я закреплялся на одной ступеньке, Тегид тут же перешел к более высоким и сложным формам.

Под таким творческим руководством я довольно быстро начал осваивать Моддион-о-Гайр — Пути Слова, как называли это барды. По мере продвижения в лингвистике я стал яснее видеть окружающий мир. Я знаю, это звучит странно, но чем большим количеством слов я располагал, тем лучше мог формулировать мысли, тем ярче они становились. Осознание углублялось, сознание обострялось.

Я думаю, это связано с самим языком: в нем не было мертвых слов. Мне так и не попались слова, пострадавшие от невежественного использования полуграмотных средств массовой информации или содержание которых было утеряно в результате грубого неправильного употребления; ни одно слово не потеряло смысла из-за чрезмерного употребления или не обесценилось из-за бюрократической двусмысленности. Язык Альбиона был поэтическим, образным, содержащем ритм и правильные звуки. Когда слова произносились, они трогали сердце и голову: они говорили с душой. В устах барда история стала поразительным откровением, песня — чудом чарующей красоты.

Три недели мы с Тегидом провели в пути — я называю их неделями, хотя у бардов другой счет — три недели я жил и дышал языком Альбиона: ночью у костра, когда мы разбивали лагерь, в седле, когда мы ехали вдоль холодных ручьев, во время неспешных бесед на вершинах холмов, где мы останавливались поесть или отдохнуть. К тому времени, как мы добрались до Ффима Ффаллера, я говорил как кельт, хотя пока не отваживался строить длинные предложения.

Я многое узнал о новом мире. Альбион и здесь был островом, занимавшим примерно то же место в своем мире, что и Великобритания в реальном мире. Тегид набросал карту прямо на песке, чтобы объяснить, куда мы идем. Сходств было много, но главная разница заключалась в размерах: Альбион во много раз превосходил Британию, оставшуюся где-то позади. Даже если судить по пройденному нами расстоянию, Альбион был огромен; и земля, и мир, где располагалась страна, были куда обширнее, чем я мог себе представить.

Я многое узнал о фауне и флоре здешнего мира; Тегид оказался настоящим кладезем информации. Ничто не ускользало от его внимания — ни в небе, ни на земле. Ни одна деталь не казалась ему мелкой и незначащей, ни одно событие не было настолько тривиальным, чтобы не могло послужить учебным пособием. Мой спутник был неутомим.

Тем не менее, каким бы способным учителем он ни был, Тегид не проявил никакого интереса ни к тому, откуда я родом, ни к тому, как я оказался при дворе Мелдрона Маура. Он вообще не задал ни одного вопроса о моем собственном мире. Поначалу это показалось мне странным. Но со временем я испытал к нему благодарность за подобное безразличие. Я все реже думал о реальном мире. Иногда я целыми днями ни разу не вспоминал о нем, и чувствовал себя только свободней без этих воспоминаний.

От Тегида я узнал много нового об Альбионе — больше, чем мог бы узнать за годы самостоятельных расспросов. Естественно, кое-что я узнал и о своем спутнике.

Тегид Татал ап Талариант был бардом и сыном барда. Смуглый красавец, с глазами цвета горного сланца, твердым подбородком и широким выразительным ртом, он напоминал задумчивого поэта, каким мог бы изобразить его художник. Благородство происхождения сквозило в каждой линии его крепкого тела. Родился он в южном племени, где из поколения в поколение рождались барды для королей Ллид. В его обществе я особенно остро осознавал свою убогость: таким красивым людям я, должно быть, представлялся очень некрасивым — со своей простонародной физиономией и худощавым телом. Тегид по меркам Альбиона был еще молодым человеком, но уже состоял в ранге Бреона, а это всего лишь на три ступени ниже Главного Барда. Бреон обязан понимать все тонкости отношений племенной жизни — от правил, регулирующих выбор короля и порядка старшинства в суде, до последних земельных ссор между фермерами и количества коров, которыми следует возмещать ущерб обманутому мужу. Когда он станет авторитетом в государственных и частных вопросах, ему присвоят ранг Гвиддона, а затем Дервидда.

Ранги в сообществе бардов оказались довольно сложными, их роли четко определились на протяжении веков, следуя неизменной традиции. Кандидат начинал с мабиноги, делившегося на две части, Каганога и Купанога, и продвигался вверх по ступеням: Филид, Бреон, Гвиддон, Дервидд и, наконец, Пандервидд, Главный Бард, которого иногда называют Главой песни. На вершине иерархии стоял Глава вождей, Фантарх. Его выбирали сами барды, чтобы он правил всеми бардами Альбиона.

По словам Тегида, Фантарх неведомым образом защищал Остров Могучего. У меня в сознании нарисовалась картинка: Фантарх держит на плечах все царства Альбиона. Конечно, это был поэтический образ, но кто знает?..

Всю первую неделю у меня болела задница, путешествие изрядно измотало меня. Однако к концу второй недели я уже бодро разговаривал со своей лошадью и с оптимизмом смотрел на шансы привыкания к такому способу передвижения. Когда пришло время сменить лошадей на корабельную койку, я искренне жалел.

Однажды днем, ближе к концу третьей недели, мы оказались на вершине скалистого мыса на западном побережье, и Тегид указал на поселение далеко внизу, в туманной долине. Морской залив с двух сторон подпирали высокие мысы, оберегая бухту от ветров. Здешний порт обслуживало небольшое поселение.

— Это Ффим Ффаллер, — сказал Тегид. — Там мы подождем корабль, который доставит нас на Инис Скай.

— А долго ждать?

— День-два, может, немного побольше. Но вряд ли. — Он повернулся в седле и положил руку мне на плечо. — Ты хорошо справился, брат. Король будет доволен.

— Ты — хороший учитель, Тегид. Я очень благодарен тебе за все. Ты дал мне глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и язык, чтобы говорить.

Он отмахнулся от моих похвал и сказал:

— Рано или поздно ты все равно научился бы всему этому. Но я рад, что удалось помочь.

Мы начали спускаться по крутой тропе к селению и больше не говорили. Гавань Ффим Ффаллер представляла собой простой деревянный причал и сараи, стоявшие прямо на гальке. У пристани могли пришвартоваться три-четыре корабля, а в бухте хватило бы места еще на полдюжины. Обычная стоянка на полпути для кораблей, направлявшихся дальше на север и на юг. Поселение составляли несколько круглых плетеных домов, загон для скота и пара хозяйственных построек. Вместе с сараями верфи это и был весь Ффим Ффаллер с населением примерно в тридцать человек.

Нас хорошо встретили в селении. Мы оказались первыми путешественниками в сезоне. Староста подтвердил, что ждет корабль завтра или послезавтра, и поселил нас в гостевом доме, предоставив женщину для готовки. Тегид достал из кожаного мешочка на поясе тонкую палочку, отломил кусочек золота и расплатился со старостой. Тот с удовольствием принял плату, поворчав для порядка, что хватило бы и новостей из королевства.

А я подумал, какими одинокими выглядят подобные поселения, особенно для общительных людей. Новостей из внешнего мира здесь ждут с вожделением, а путешественники обладают не по заслугам высоким статусом. Действительно, нам не раз приходилось платить за ночлег рассказами Тегида о событиях в королевстве. Вдобавок ко всему Тегид был бардом. Это еще больше добавляло нам популярности. В селении не было даже филида, мастера песни. За всю долгую холодную зиму здесь не звучало ни песен, ни историй, кроме тех, которые люди рассказывали или пели сами. На первый взгляд, ничего особенного, но зимние ночи длинные, дни темные. А песни барда способны превратить жизнь у очага в сверкающее очарование.

Именно в Ффим Ффаллер я впервые оценил по достоинству своего спутника. Тегид спел песню с благословением поселению, и это чудо я буду хранить вечно.

Было так. Мы собрались в доме старосты, возле очага. Ужин недавно кончился, и люди пришли послушать Тегида. Я еще раньше удивился, когда он достал из своей кожаной сумы арфу и пошел на пристань, чтобы настроить инструмент. В тот момент, когда он вошел в дом, люди ощутили трепет предвкушения.

Он выпрямился и оказался выше всех в комнате. Плащ изящными складками спадал с плеч, арфа прижата к груди, лицо освещают отблески пламени из очага. Он наклонил голову и провел пальцами по струнам арфы, вызвав каскад звуков, — словно дождь из серебряных монет пролился на слушателей.

Глубоко вздохнув, Тегид запел, просто и выразительно. Я старался следить за смыслом песни, но внимание уходило на то, чтобы распутать хитросплетение слов. Впрочем, скоро это стало неважно. То, чему я стал свидетелем, иначе как волшебством не назовешь.

Тегид рассказывал об одиноком рыбаке, влюбившемся в морскую деву. Он встретил ее в море, и в море же потерял. Песня была простая, но спета таким голосом и на такую пронзительную мелодию, что слезы выступили на глазах у всех слушателей. Я уловил только общий смысл, однако проникновенность песни поразила меня. Мелодия наполнила душу тоской.

Когда он закончил, люди долго сидели в восторженном молчании. А потом Тегид начал новую песню. Но мне уже было достаточно. Я был словно бедняк, попавший за богатый стол и переевший. Больше не влезало. Поэтому я ушел погулять вдоль берега.

Я ходил по галечному пляжу, смотрел на яркие звезды, слушал плеск волны. Никогда бы не подумал, что меня так тронет песня о русалке. Похоже, внутри меня пробудилась некая спавшая доселе часть души. Я уже никогда не буду прежним. Но кем же я тогда буду?

Да, рай оказался полон фантастических восторгов и тревог. Ужас и красота, неразбавленные, бок о бок — и я не умею выстоять ни перед одним, ни перед другим. Как я могу вернуться в мир, который знал раньше? Честно говоря, мысль о возвращении отлетела прочь и не вернулась. Чудом я оказался здесь, здесь и останусь.

Я долго не спал в ту ночь. То, что пробудилось во мне, не давало покоя. Какой сон, когда мой дух в огне? Я завернулся в плащ и снова вышел на берег, чувствуя себя таким же беспокойным, как толчея волн в заливе. Сердце замирало от страха и восторга.

Рассвет застал меня на причале. Я наблюдал, как серебряный туман катится с крутых склонов гор и растекается по холодной сине-черной воде залива. Небо казалось тусклым и твердым, как сланец, но облака, наплывающие с моря, порозовели в рассветных лучах. Плеснула крупная рыба. От этого места по воде пошли круги, превратившиеся в колеблющееся серебряное кольцо.

Эта простая картина пронзила все мое существо. Она показалась мне предзнаменованием, полным смысла, символом всей моей жизни: потревоженная поверхность превратилась в мерцающий, постоянно расширяющийся круг. Круг будет расти, пока не охватит весь залив, а после не останется ничего, и даже памяти о нем не будет.

Глава 18. ШКОЛА СКАЙ

Копье моего соперника вместо наконечника заканчивалось закругленной деревянной болванкой. Но когда он тыкал в меня этой деревяшкой, больно было все равно. На мне живого места не оставалось, сплошь синяки и шишки. Самодовольный маленький негодяй, державший копье, не без основания считал, что превосходит меня во всем, кроме возраста.

Кинану Маче было около пятнадцати лет. Для своего возраста он был довольно крупным парнем и грозным бойцом. Типичный королевский любимчик: волосы, похожие на пылающую солому, маленькие глубоко посаженные глазки василькового цвета, белая кожа в веснушках. А уж высокомерие сравни толстому серебряному торку на шее, которым он невыносимо гордился.

С тех пор, как наш инструктор Бору — высокий, тонкий, как тростинка, гений копья, — поставил нас в пару, Кинан неизменно побеждал меня. Бору, сам некогда выпускник школы Скай, метал копье так, что оно просто исчезало из вида. Мог броском поразить падающее с дерева яблоко. Большинство учеников с почтением выслушивали Бору, что бы он им не говорил.

Сегодня мне нужно было всего лишь не дать себя избить. Впрочем, вчера передо мной стояла та же задача. И позавчера тоже. Но сегодня я твердо решил взяться за дело. Время поджимало. Упражнения с копьем скоро должны закончиться, а я даже на самоуважение не наработал. Итак, показательный поединок. Была у меня одна задумка…

Кинан стоял от меня шагах в десяти. Как обычно на конопатом лице играла глумливая улыбка. Копье он держал обеими руками перед собой. Кто бы не наблюдал за нами, все знали, чем кончится поединок: я упаду после удара под ребра или в грудь, или по коленям, или по плечам, короче по любому месту, куда попадет этот маленький придурок. Я долго смотрел на него, такого умелого, хладнокровного, напыщенного, пока кровь у меня в жилах не вскипела. Я поклялся сам себе, что сегодня сотру эту наглую ухмылку с его лица раз и навсегда. Я поднял тренировочное копье и сделал шаг вперед. Еще шаг, и еще. Кинан шагнул навстречу, по-прежнему ухмыляясь. Он с издевкой спросил:

— Ну что, еще одно падение? Неужто тебе не хватило вчерашнего?

— Не хватило, — ровным голосом сказал я. — Посмотрим, что будет сегодня, ты, отвратительный урод.

Он подошел ближе. Дерзкий и жестокий; ему нравилось сбивать меня с ног. Что ж, он слишком часто меня бил, и теперь мне уже нечего терять. Если я снова проиграю, это будет просто еще один проигрыш в печальной череде поражений. Но если мой план сработает…

Я опустил тренировочное копье. Кинан в ответ опустил свое. Я шагнул вперед. Он тоже.

Неожиданно Бору, стоявший посреди поля, поднес к губам серебряный рог и протрубил конец тренировки. Но я не обратил на него внимания. На лице Кинана появилось удивленное выражение. Обычно, как только трубили сигнал, я первый бросал копье.

— Ты чего? Не сдаешься?

— Не сегодня, Кинан. Начнем.

Он бросился вперед, нанося копьем быстрые и короткие удары в надежде отвлечь меня. А я продолжал стоять неподвижно. Он оказался совсем рядом.

— А ты сегодня упрямишься, Колри, — рассмеялся он. — Надо поучить тебя хорошим манерам.

Здесь меня с первых дней прозвали «Колри» — это такая игра слов, означающая «неудачник». Я и был для своих несовершеннолетних товарищей-воинов неудачником.

— Ну поучи, Кинан, — сказал я спокойным тоном.

Остальные, почувствовав напряжение, собирались вокруг. Некоторые выкрикивали насмешки, но большинству было просто интересно посмотреть, кого побьют. Слышались пустые советы и смешки.

Кинан увидел шанс похвастаться и постарался выжать из него все возможное. Он опустил голову и сделал выпад. Я отбил удар, как не раз показывал тренер. Кинан тут же изменил направление удара, целясь в мою незащищенную голову. Хороший прием. Очень хороший. Да только он уже пользовался им раньше, и на этот раз я был готов. Вскинув копье, я закрыл голову, но открыл живот. Кинан все подмечал. Он повернулся и, продолжая движение копьем, попытался пнуть меня ногой в живот. Он занес ногу, а я, крутанув копье, сильно ударил его по вытянутой ноге. Он вскрикнул — скорее, от удивления, чем от боли. В толпе громко рассмеялись.

Кинан ткнул копьем мне в лицо, просто чтобы отпугнуть и разорвать дистанцию. Но я увернулся и нанес скользящий удар по руке, державшей копье. Я надеялся вывести его из равновесия, чтобы следующим ударом сбить с ног. Но получилось иначе. Он двинул меня локтем в ребра, и я пошатнулся. Воспользовавшись преимуществом, Кинан зацепил меня за пятку и уронил на землю, а потом уже стукнул по голове. Не сильно. Но в бою такой удар может стать последним.

Паршивец засмеялся, и собравшиеся вторили ему. А я… я снова валялся на земле. Надо мной маячило его ухмыляющееся лицо. Он повернул голову, собираясь сказать что-то Бору, наблюдавшему за схваткой. Наверное, хотел поведать, что снова одержал победу.

Гнев раскаленной лавой вскипел внутри. Все стало красным. Шум прибоя громом отдавался в ушах. Недолго думая, я хлестнул копьем сразу по обеим коленям противника. Удар удался. Кинан выронил копье, издевательский смех перешел в сдавленный крик боли. Мой враг упал на руки рядом со мной. Я перекатился на колени и огрел его древком копья по спине. Удар отправил его целоваться с землей. Я вскочил на ноги и упер наконечник копья ему между лопаток. Кинан вскрикнул от боли и отключился. Подняв копье, я сделал шаг назад. Толпа притихла. Никто не хихикал; никто не произнес ни слова. Они недоуменно смотрели друг на друга, словно спрашивая, что это такое они только что видели.

Бору растолкал зрителей и склонился над Кинаном. Он перевернул его, убедился, что тот жив, и жестом приказал сторонникам Кинана отнести его в дом. Четверо молодых людей шагнули вперед, подняли упавшего приятеля и утащили с поля. Когда они ушли, Бору повернулся ко мне.

— Неплохо, полковник. — Бору почему-то с самого начала называл меня полковником, предпочитая открытым оскорблениям легкое пренебрежение.

— Мне жаль, — пробормотал я.

— Не за что извиняться, — громко произнес он. — Ты отлично провел бой. — Он похлопал меня по спине. До сих пор мне не удавалось заслужить от него похвалу. — Это непросто, уронить врага, лежа на земле. Ты не сдался — вот что отличает живых от мертвых на поле боя.

Бору повернулся к ошеломленным зрителям и жестом отпустил их. Они ушли, что-то бормоча про себя. Исход поединка будет активно обсуждаться за ужином. Мне было интересно, что скажет Ската, когда ей расскажут.

Впрочем, долго ждать не пришлось. Едва ушли зрители и Бору, как послышалось легкое позвякивание сбруи. Я обернулся и увидел нашего боевого вождя Скату. Она вела свою вороную в поводу, холка и бока лошади покрывала пена. Совсем недавно ей пришлось скакать галопом.

Ни более красивой, ни более смертоносной женщины мне встречать не приходилось. Из-плод шлема выбивались маленькие косички золотистого цвета; бледно-голубые глаза, прикрытые длинными ресницами, смотрели холодно; губы твердо сжаты. Она очень походила на классические скульптуры Афины или Венеры. Если и существует такая вещь, как поэзия битвы, то она была ее олицетворением: изящная и грозная, экономные скользящие движения и ужасное отточенное мастерство убийцы.

Ската заслужила репутацию лучшего воина во всем Альбионе. Я не представлял, какого труда это ей стоило. Вставать каждое утро с рассветом, бежать по пляжу и купаться в холодном море, а затем завтракать черным хлебом и водой перед началом дневных занятий: практика владения мечом, копьем, ножом и щитом, стратегические занятия, тактические занятия, физическая подготовка, борьба и так далее и так далее. По себе знаю. Если мы не бегали, не боролись, не устраивали поединки, значит, были в седле.

Мы непрерывно гонялись друг за другом в прибое, охотились на лесистых холмах и в долинах острова, занимались тренировками. Я привык к этому режиму и даже находил в нем удовольствие. Правда, как воин я не сильно преуспел. Все время чего-то не хватало, наверное, воинственного настроя, с помощью которого можно было бы объединить все навыки в гармоничное, эффективное целое. Я был последним среди своих товарищей, а ведь я всех превосходил возрастом. Мальчишки, которым едва исполнилось по восемь лет, обладали навыками, которые мне пока не давались, и они безжалостно демонстрировали свое превосходство на каждом шагу. Клянусь собственным языком, человек никогда не научится смирению, пока его не победят дети!

Я повернулся навстречу Скате и по недовольному выражению ее лица понял, что она видела наш поединок.

— Наконец-то ты победил Кинана. Для него это ценный урок, — сказала она и многозначительно добавила: — хотя я бы не стала ждать от него благодарности.

— Я так не хотел. — Я махнул рукой на ребят, тащивших моего противника через поле. Ноги Кинана волочились по земле.

— Это понятно, — кивнула Ската. — Будь у твоего копья настоящий наконечник, ты бы его убил.

— Нет, я…

Она подняла тонкую руку, заставляя меня замолчать.

— Сегодня у тебя было два противника и одному ты проиграл.

Я не понял.

— О каких двоих вы говорите, Pen-y-Cat? — Я использовал ее любимый титул: «Гений битвы». Она и была гением: хитрым и беспощадным противником, бесконечно изобретательным, проницательным и самым коварным из тех, кого можно было встретить в бою.

— Ты озлился, полковник. Сегодня твой гнев тебя победил.

— Я сожалею…

— Не о чем жалеть. Если будешь сожалеть в бою, умрешь. — Она развернулась и пошла в сторону конюшни, жестом пригласив меня за собой. — Если ты и дальше будешь сражаться с двумя врагами сразу, быстро проиграешь. Из любых двух врагов гнев всегда сильнее.

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но она опять не позволила себя перебить.

— Откажись от страха, — прямо сказала она мне. — Или он тебя убьет.

Конечно, она была права. Я боялся насмешек, унижения, неудачи, но больше всего я боялся, что меня убьют.

— Твою победу над Кинаном никто не отнимет. У тебя есть навыки, но ты должен научиться применять их. А для этого надо отказаться от своего страха.

— Я понял. Буду стараться изо всех сил, — пообещал я.

Ската повернулась ко мне.

— Неужели там, откуда ты родом, жизнь настолько жалкая, что тебе приходится так цепляться за нее?

Жалкая? Конечно нет, всё наоборот. Но, возможно, я опять чего-то не понял? Все-таки я еще неуверенно говорил на местном языке.

— Я не понимаю, — пришлось мне признаться.

— Бедняк, увидев золото, вцепляется в него изо всех сил. Потерять боится. Богатый, не задумываясь, тратит свое золото, чтобы добиться цели. С жизнью то же самое.

Меня сравнили с бедняком. Было от чего опустить голову. Но Ската подняла мой подбородок.

— Будешь слишком цепляться за свою жизнь, очень скоро ее потеряешь. Ты должен стать хозяином своей жизни, а не ее рабом.

Я посмотрел в глаза этой валькирии и поверил ей. Я знал, что она говорила правду и видит меня насквозь. И я почувствовал отчаянное желание доказать свою ценность этим ясным голубым глазам. Если бы сила желания могла сделать меня хорошим воином, я стал бы лучше всех!

— Спасибо, Pen-y-Cat, — с благодарностью пробормотал я. — Ваши слова мудры и правдивы. Я буду помнить их.

— Посмотрим. — Ската кивнула. — Нет славы в том, чтобы учить воинов умирать. — Она сунула мне поводья и ушла, предоставив позаботиться о ее животном.

Итак, она упрекнула меня за то, что я вышел из себя в сражении с Кинаном.

По моим подсчетам, я проучился в островной школе Скаты более шести месяцев. Жители Альбиона ориентировались не по месяцам, а по временам года, что немного затрудняло точный отсчет времени.

Кончался третий сезон с тех пор, как я приплыл на Инис Скай. В этом мире на зиму большинство мальчишек уедут домой, зимовать со своими кланами. Мне уезжать некуда. Останусь с теми, кто постарше и с Бору мерзнуть в этих краях северного ветра и снегов.

На острове проходили обучение около сотни молодых воинов. Младших ребят обучали отдельно от старших, хотя строгого разделения по возрасту не было. Главными оставались рост и способности. Иногда меня ставили со старшими, хотя я редко мог сравниться с ними в мастерстве и не мог заинтересовать их хоть чем-то. Следовательно, сделал я вывод, меня использовали в качестве мальчика для битья. Ну, так они ко мне и относились.

Я их не винил. Я ведь и сам считал свои воинские достоинства безнадежными. Но до сегодняшнего дня я и не особенно стремился к успеху. А сейчас страстно захотел. И не только успеха, к нему еще необходимо было приложить почет и признание. Я хотел покрыть себя славой в глазах Скаты… или, по крайней мере, избежать дальнейшего позора.

В тот вечер, когда я закончил чистить, поить и кормить лошадь и устроил ее на ночь, я присоединился к своим товарищам в освещенном факелами обеденном зале. Но в этот вечер мое появление не сопровождалось свистом и веселыми насмешками; в этот вечер меня встретили молчанием, близким к уважению. Слухи о моем поединке с Кинаном действительно распространились, и большинство, если не все, были на стороне Кинана. Их раздражала моя победа, вот они и отвернулись. Но молчание лучше насмешек.

Только Бору подошел и сел рядом со мной за столом. Мы ели вместе, но сначала молча.

— Не вижу Кинана, — буркнул я, обводя взглядом собравшихся.

— Сегодня вечером у него нет аппетита, — приветливо ответил Бору. — Может, голова болит…

— Pen-y-Cat считает, что мне удалось победить его, потому что я дал волю гневу. — Я рассказал наставнику о разговоре со Скатой.

Бору выслушал и пожал плечами.

— Наша воительница мудра, — торжественно изрек он. — Слушай ее. — Он широко улыбнулся. — Но я все равно думаю, что ты заслужил новое имя. Больше ты не Колри, отныне будешь зваться Ллидом.

— Ты в самом деле так считаешь, Бору? — Неожиданное признание заставило меня зардеться.

Он кивнул и поднял узкую руку.

— Вот увидишь.

Мгновение спустя он уже стоял на столе. Поднес к губам свой серебряный сигнальный рожок и громко протрубил. Эхо разнеслось по залу. Все перестали есть и замолчали.

— Братья! — выкрикнул он. — Счастлив я среди людей, потому что сегодня видел чудо! — Так обычно начинают барды, когда хотят сообщить нечто важное.

— Что ты видел? — последовал ожидаемый ответ из-за стола. Все подались вперед.

— Я видел, как у пенька выросли ноги, и он пошел; я видел, как ком земли поднял голову! — Все смеялись, и я понял, что смеются надо мной. Они думали, что наставник издевается. Честно говоря, я тоже так думал.

Но прежде чем я успел спрятать голову, Бору протянул ко мне открытую руку и сказал:

— Сегодня я видел дух воина, вспыхнувший от гнева. Привет тебе, Ллид ап Диктер!

Слова Бору прозвучали в полной тишине. Однако его благородный порыв оказался напрасным. Угрюмые лица над столом совсем не желали отказываться от презрения, с которым они относились ко мне.

Я оглянулся и обнаружил причину их немого неодобрения: у входа в зал стоял Кинан. Он слышал слова Бору и хмурился. Никто не хотел опозорить Кинана, восхваляя меня в его присутствии. Так что щедрые усилия Бору оказались мертворожденными. Кинан снова меня победил.

Он высокомерно взглянул на Бору, а затем на меня. Вошел в зал и направился прямиком ко мне. На щеках горели лихорадочные пятна румянца, и без того маленькие глазки еще сузились, на лице застыло суровое выражение. Желудок у меня сжался. Он собирался бросить мне вызов — на глазах у всего собрания. И мне пришлось бы его принять.

Он подошел и встал надо мной. Я постарался выглядеть спокойным и беззаботным, когда повернулся и встретил его хмурый взгляд. Мы мгновение смотрели друг на друга. Бору, прекрасно зная, что должно было произойти, попытался разрядить обстановку.

— Привет тебе, Кинан Мачэ. Без тебя тут за столом было скучновато.

— Есть не хотелось, — проворчал угрюмый Кинан. Мне он приказал: — Встань!

Я медленно поднялся со скамьи и посмотрел Кинану в глаза, отчаянно пытаясь придумать какой-нибудь выход из этого сложного положения. Бору слез со стола, готовый встать между нами.

Кинан сжал правую руку и медленно поднял кулак перед моим носом. Потом поднял левую руку и тоже сжал в кулак. А затем случилось неожиданное. Кинан снял с шеи свой торк… наверное, чтобы не повредить в драке.

Кинан протянул руку и надел серебряное украшение мне на шею. Холодный металл охватил мое горло. Затем он высоко поднял мою руку.

Он дарил мне самое дорогое, что у него было, — символ королевского рода. Ему совсем не хотелось делать мне такой подарок, да еще при всех.

— Привет тебе, Ллид, — с неудовольствием проворчал он, отпустил мою руку и хотел отвернуться.

— Посиди со мной, брат, — предложил я уже почти ему в спину. Почему-то мне в голову пришли именно эти слова. Кинан выглядел таким несчастным… мне хотелось его успокоить. По правде говоря, я знал, что моя победа над ним была простой удачей. Будь это на следующий день, не уверен, что мне удалось бы справиться так же. Кроме того, теперь я носил его сокровище и мог позволить себе быть великодушным.

Он резко повернулся ко мне, сжимая кулаки. Разозлился. Бору схватил его за плечо.

— Мир, брат. Это был красивый поступок, — успокаивающе сказал он. — Не порти впечатление неблаговидной ссорой.

Кинан наградил Бору убийственно злым взглядом.

— Воин не радуется, отдавая дань! — произнес он сдавленным голосом.

Но Бору было нелегко сбить.

— А я тебе скажу, что если ты не даешь с радостью, то в даре нет никакой чести.

Кинан колебался, но соглашаться не собирался.

— Пойдем, — мягко сказал Бору, — не позорь себя, ссорясь из-за великодушного дара.

Я смотрел на сердитое лицо Кинана и почувствовал к нему искреннюю жалость. Почему он дал мне торк? Он явно не хотел этого делать. Что же его заставило?

— Так. Ты ставишь эту серебряную безделушку дороже собственной чести? — многозначительно спросил Бору. Некоторые из зрителей начали роптать, и Кинан почувствовал, что его поддержка слабеет. Он был готов броситься в драку просто потому, что не знал, как еще можно проявить себя.

— Ты удостоил меня даром, Кинан, — сказал я ему достаточно громко, чтобы услышали те, кто сидел в дальнем конце зала. — Я принимаю твой дар со смирением, ибо знаю, что меньше всех достоин получить его.

Кинан растерялся.

— Ты сказал… — ответил он, не подтверждая и не опровергая моих слов.

— Потому, в знак уважения к твоему дару, позволь мне сделать тебе ответный подарок.

Это было неожиданно. Кинан не знал, что и думать. Но он был достаточно заинтригован, чтобы согласиться.

— Если ты так решил, не стану тебе мешать.

Я осторожно снял серебряный торк со своей шеи и надел на него.

Кинан уставился на меня.

— Почему? — в его вопросе сквозило неподдельное удивление. — Издеваешься?

— И не думал, Кинан, — сказал я. — Я всего лишь хочу ответить на твой дар подарком равной ценности. Но у меня больше ничего нет, только этот торк, потому я отдаю его тебе.

Видно было, что он обрадовался — ведь это значило сохранить достоинство и вернуть свое сокровище. Хмурое выражение исчезло, сменившись облегчением и изумлением.

— Что скажешь, Кинан? — многозначительно спросил Бору.

— Я принимаю твой достойный подарок, — быстро ответил Кинан, видимо, он боялся передумать.

— Ну вот и замечательно, — сказал я. — Тогда еще раз прошу: посиди со мной.

Кинан напрягся. Гордость не позволяла ему заходить так далеко. Бору шагнул в сторону и указал на скамью.

— Садись, брат, — мягко произнес он.

Кинан потрогал серебряное украшение на шее и сдался. Лицо расплылось в довольной улыбке.

— Ладно. Пожалуй, съем что-нибудь. Местом среди воинов нельзя пренебрегать.

Вот так и получилось, что мы с Кинаном ели из одной миски. И впервые разговаривали не как противники.

— Ллид ап Диктер, — размышлял Кинан, разламывая хлеб, — Гнев, Сын Ярости, ты здорово придумал, Бору. Тебе бы бардом быть.

— Бард-воин? — с преувеличенным интересом спросил Бору. — Нет, в Альбионе никогда такого не было. Если последую твоему совету, буду первым.

Он и Кинан посмеялись, но я не уловил шутки. Мне это не показалось таким уж невозможным сочетанием.

Разговор зашел о другом. Я видел, как Кинан время от времени трогает свой торк, словно проверяя, на месте ли он.

— У тебя красивый торк, — сказал я ему. — Надеюсь, однажды у меня будет такой же.

— Это вряд ли, — с гордостью ответил Кинан. — Мне его подарил мой отец, король Кинфарх Галанский.

— Так зачем же ты мне его отдал? — спросил я, искренне недоумевая. Понятно же, что этот торк значил для него.

— Отец заставил меня поклясться, что я отдам его первому человеку, который сможет победить меня в бою. Если я вернусь к родному очагу без него, я не смогу войти в отряд моего клана. — Кинан с любовью погладил украшение. — Больше мне отец ничего не давал из своих рук. Я всегда берег его.

Он говорил правду, без злобы и без жалости к себе. Но мне стало очень жаль его, вынужденного столько трудиться ради желания стать совершенным. Это каков же его отец, сначала сделавший сыну прекрасный подарок, а затем сделавший мальчишку его заложником? Теперь я намного лучше понимал Кинана.

А еще я понял, что для Кинана рассказать об этом было все равно, что отдать свой торк. И все же он это сделал — так же, как исполнил данную клятву, о которой знали только двое: он и его отец. Если бы он просто нарушил слово, никто бы никогда об этом не узнал.

Такая верность чести не могла не восхищать. Он еще ни разу не брился, а ему уже можно было доверять свою жизнь и смерть. Его преданность дорогого стоила.

— Кинан, — сказал я, — я прошу тебя о милости.

— Проси, чего хочешь, Ллид, и ты это получишь, — ответил он с беспечной улыбкой.

— Научи меня твоему хитрому удару копьем, — сказал я, показывая руками, что именно я имею в виду.

Кинан просиял.

— Непременно. Только дай слово, что никому не будешь передавать его. Какая нам польза, если каждый враг будет знать твой секрет?

Мы проговорили до поздней ночи, а когда наконец встали из-за стола, то встали друзьями.

Глава 19. СОЛЛЕН

Зима на острове Скай ветреная, холодная и влажная. Дни темны и коротки, ночи еще темнее и очень долгие. Дуют свирепые северные ветра, днем они приносят ледяной дождь и снег, а ночью пролезают сквозь соломенную крышу. Солнце если и поднимается, то совсем невысоко, и недолго висит над вершинами гор, чтобы снова погрузиться в ледяную бездну ночи. Этот сезон называется Соллен, мрачное время, когда людям и животным лучше оставаться в своих хижинах и залах, под защитой стен.

И все же, несмотря на запустение этого мрачного и безрадостного времени года, случаются островки тепла и уюта: огонь в очаге, красные уголья в железных жаровнях, толстые шерстяные одеяла, сложенные в спальных местах, маленькие серебряные светильники с ароматными маслами, разгоняющие мрак тонким ароматом и светом.

Дни отданы играм, требующим утончённости, мастерства и удачи — фичелл, брэндуб и гвиддбвилл; для игры нужны ярко раскрашенные деревянные доски. И, конечно, разговоры: затейливое полотно речи, фонтан слов, кипящий котел рассуждений обо всем на свете. Как меч оттачивают на камне, так я оттачивал свои разговорные навыки в добродушных дружеских дебатах. Снова и снова я добром поминал Тегида за то, что он так хорошо меня обучил.

Чтобы скрасить унылость Соллена наш стол, обычно состоявший из хлеба, мяса и эля, дополнялся сыром, ячменными лепешками с медом, компотами из высушенных фруктов и настоящей медовухой, напитком воинов. К этой роскоши иногда добавлялись жареные утка или гусь, специально откормленные для украшения зимнего стола.

Общение возле домашнего очага было щедрым и по преимуществу возвышенным. Зимовать на Инис Скай остались немногие. Большинство учеников вернулись к своим племенам; оставшихся молодых людей постарше, включая Бору, волей-неволей долгие зимние вечера связывали почти так же тесно, как узы крови.

Наши дни немало скрашивали дочери Скаты: три красивых молодых девушки: Гвенллиан, Гован и Гэвин. Они прибыли на Инис Скай на корабле, с которым потом уехали ученики. Девушки специально вернулись, чтобы провести мрачный сезон Соллена с матерью. До того они жили при дворе короля и считались пророчицами, бенфейт, как здесь говорили.

Если у короля была банфейт, считалось, что ему сильно повезло, а если в этом качестве выступала одна из дочерей Скаты, — повезло вдвойне. Никто из них не обзавелся семьей — не то чтобы им это мешало — они просто предпочли верность своему дару. Ибо в тот день, когда женщина выходит замуж, она перестает быть пророчицей. Банфейт пользовались огромным уважением. Они умели играть на арфе и петь, как барды, а еще их советы, — да что там советы! их мнения считались большой ценностью. Но самое главное — они обладали древней и загадочной способностью прозревать будущее, они видели то, что будет когда-то, и говорили от лица Дагды. {Дагда (др.‑ирл. Dagda, в буквальном переводе «Хороший бог») — божество ирландской мифологии, один из главных богов Племён богини Дану наряду с Лугом и Нуаду. В старинном ирландском трактате «Выбор имён» сказано, что Дагда был богом земли; он имел котёл под названием «Неиссякающий» — одно из четырёх главных сокровищ Племён богини Дану (другие — меч Нуаду, копье Луга и Камень Судьбы, или Файлский камень).}

Они украшали промозглые холодные дни редкостным очарованием, смягчая наше дикое мужское существование женской грацией и обаянием. Ската решила включить этот элемент образования в свою школу, полагая, что воин должен также овладеть тонкостями придворного этикета и уметь вести себя в цивилизованном обществе.

Поэтому старшие ученики и оставались на острове в Соллен. Перед тем как завершить образование, дочери Скаты обучали их разным искусствам. Они никого не выделяли, одаривая всех нас любовью одинаково. Просто находиться с ними рядом доставляло огромное удовольствие. Так что наши долгие дни в зале заполняли весьма приятные занятия. Я учился игре на арфе у Гвенллиан и провел много счастливых дней, рисуя на восковых табличках вместе с Гован; но больше всего полюбил играть в гвиддбвилл с Гэвин.

Что еще сказать о дочерях Скаты? Мне они казались прекраснее ясного летнего дня, грациознее оленей, пасущихся на высокогорных лугах, очаровательнее тенистых долин Скай, и каждая из них манила и завораживала по-своему.

Взять, например, Гэвин: длинные волосы мягкого льняного цвета она заплетала, по примеру матери, в десятки крошечных косичек, каждая кончалась маленьким золотым колокольчиком, так что любое ее движение рождало прекрасную музыку. Царственные брови и тонкий прямой нос говорили о благородстве происхождения; губы, изогнутые в легкой улыбке, намекали на скрытую чувственность; карие глаза всегда готовы были смеяться, как будто все, что они видели, существовало исключительно для ее развлечения. Очень скоро я стал думать о времени, проведенном с ней вместе над деревянной игровой доской, как об особом даре великодушного Создателя.

А еще была Гован, наделенная тонким остроумием, с глазами, голубыми, как у ее матери, с длинными темными ресницами. Волосы бронзового оттенка; кожа, покрытая легким загаром; тело танцовщицы, стройное, сильное и выразительное. В те редкие дни, когда солнце показывалось из-за туч, мы с Гован отправлялись верхом на галечный пляж у подножия каэра. Свежий ветер с моря пощипывал нас за щеки и брызгал пеной на наши плащи; лошади мчались по кромке воды, взметая пену: она на серой кобыле, быстрой, как ныряющая чайка, я на своей рыжей… Мы летели к дальним обломкам скал, пока не задыхались.

В северном углу залива мы поворачивали и направлялись к противоположному мысу, спешивались и давали лошадям отдохнуть. Их взмыленные бока парили в холодном воздухе, мы перескакивали с камня на камень, легкие горели от сырого соленого воздуха. Разгоряченную кровь остужал холодный ветер, Гован сжимала мою руку, и мне чудилось в ее касании прикосновение самого Дагды.

Дагду, Доброго Бога, они также называли Быстрой Твердой Рукой за его бесконечные подвиги и пылкое стремление поддерживать все, к чему он прикасался. Об этом загадочном кельтском божестве — и многих других в пантеоне богов — я узнавал от Гвенллиан, бенфейт короля Мертани Макримхе, а кроме того, она была банфилид — женщиной-филидом и знатной арфисткой.

Очаровательная Гвенллиан: с темно-рыжими волосами и сверкающими изумрудными глазами; белейшей кожей контрастом с яркими губами и румяными щеками, словно подкрашенными наперстянкой; невероятно изящная в каждом изгибе от шеи до стопы. Каждую ночь под ее чудными пальцами арфа сплетала магические мелодии вечных песен Альбиона: о Ллире и его несчастных детях, о непостоянной Блодуэдд и ее подлом предательстве, о Пуйле и его возлюбленной Рианнон, о прекрасной Арианрод и таинственной Матонви, а еще в ее песнях плыли Бран Благословенный, и Манавиддан, и Гвидион, и Придери, и Дилан, Эпона, Дон… и все остальные.

Она пела об их любви и ненависти, славные подвигах и досадных неудачах, об их мудрости и безумии, чудесной жизни и трагической гибели, о великой доброте и неожиданном гневе, милосердии и жестокости, триумфах и поражениях, бесконечной череде перерождений. В ее песнях передо мной проходили все превратности человеческой жизни. В эти моменты я понимал, что значит быть Человеком.

Каждый вечер после ужина мы наполняли чаши медом и собирались вокруг яркого пламени очага, чтобы послушать песни Гвенллиан. Все знали: как только она коснется струн, время перестанет течь. Иногда я выходил из глубокой задумчивости, шел на двор и смотрел, как розовые пальцы рассвета поднимают край черного покрова ночи на востоке. В голове теснились песенные образы, и мед в моей чаше оставался нетронутым.

Слушать пение Гвенллиан значило грезить наяву. Время, ветер и дождь исчезали. Ангельский голос творил волшебство. Когда Гвенллиан пела, она сама становилась песней, а те, кто ее слушал, приобщались к высокому.

Я мог бы прожить остаток своих дней, слушая ее, никогда не уставая, даже не заботясь об отсутствии еды или питья; ее песня была той пищей, в которой я нуждался.

Вот так мы и жили в островном царстве Скаты. Став Ллидом, я постигал искусство воина с упорной решимостью, стремясь в совершенстве овладеть мечом и копьем, ножом и щитом. Постепенно рукоять меча принимала форму моей руки, пока меч и рука не стали единым целым; древко моего копья стало верным, безошибочным слугой; мой нож и щит стали большей частью меня, чем зубы и ногти. Медленно, но все же тело приучилось к строгому ритму битвы. Я стал худым, как щепка, и твердым, как древко копья.

Трудился усердно. Поражения учили меня хитрости; неудачи — находчивости. Ушел страх. Я стал неумолимым и, как следствие, пришла смелость. Я жил жизнью воина, и я стал воином. В конце концов каждый мой нерв и каждое сухожилие, каждая кость и каждая мышца с пугающей точностью стали подчиняться воинскому искусству. И со временем я стал частью отряда, свободным от гнева и страха, чьи движения — чистейшая радость, каждое состязание стало лишней возможностью продемонстрировать мастерство.

Шесть лет ушло на постижение этой науки. Шесть лет пота, напряжения и борьбы. Шесть лет дружбы. Шесть лет прекрасного солнца Гида и холода Соллена. Шесть лет, от Белтайна до Самайна, и в конце концов я стал не последним среди моих товарищей.

Седьмой год мало отличался от остальных. Разве что иногда наступал момент, когда я вспоминал, что мое время на Инис Скай подходит к концу: скоро я вернусь в Придейн, чтобы служить Великому королю Мелдрону Мауру. Я считал дни и жалел о каждом из них, потому что это приближало время отъезда.

Я не хотел покидать остров: настолько нестерпимой представлялась мне мысль о том, что никогда уже я не смогу наслаждаться нежной компанией Гэвин, никогда больше не буду нестись галопом с Гован, никогда больше не услышу песен Гвенллиан. Сестры стали мне дороже собственного сердца; я скорее выдерну его из груди, чем оставлю их.

Но что я мог сделать? Все проходит. Весной придет корабль и заберет меня отсюда. Но для опасений была и другая причина. Вернувшись ко двору Мелдрона, я вернусь также к Саймону, а значит к нашей старой проблеме: поискам пути в мир, из которого мы пришли.

Теперь я хотел вернуться в явленный мир не больше Саймона. Я понимал его. На Инис Скай узы, связывавшие меня с моим собственным миром, истончились и отпали. Я не заметил, как они ушли; просто перестал о них думать. С каждым днем явленый мир тускнел, становился менее реальным, пока не стал казаться призрачным, подернутым серым туманом. Теперь я хотел остаться здесь, чего бы это ни стоило. И вот в конце седьмого года за мной пришел Тегид.

Как-то холодным утром я стоял на скалистом утесе, смотрел на залив и на приближающийся корабль. Он привезет на остров дочерей Скаты, а когда утихнут холодные шторма Соллена, заберет меня. Целых три сезона я страдал без дочерей Скаты. Но вот они вернулись, и мне не терпелось увидеть их.

Я сел в седло и погнал лошадь по горной тропе от обрыва к причалу. Многие младшие ученики уже стояли на берегу, с нетерпением ожидая возможности уехать домой. Они очень скучали по клану и родным; в их глазах отчетливо читалась тоска по дому. И мне было интересно: а что видится им в моих глазах?

Корабль подходил неторопливо. Вскоре я уже мог различить на носу корабля фигуры дочерей Скаты. Я видел Гэвин, махавшую нам; Гован смеялась; волосами Гвенллиан играл морской ветер. А потом… потом я стоял по колено в воде, подтаскивая корабль к причалу, и тянул руку, чтобы первым помочь спуститься дочерям Скаты. Гэвин взяла меня за руки и поцеловала. Сладкое теплое дыхание касалось моей шеки.

Гован тоже одарила меня поцелуем.

— Я скучала по тебе, Ллид, — легко произнесла она. — Дай-ка я посмотрю на тебя.

— Что за нужда? Я не изменился. Но вот оголодал серьезно, пока вас не было.

— Ах ты мошенник! — она рассмеялась и снова поцеловала меня.

И тут я увидел Тегида, шагающего среди мелких волн прибоя с высоко поднятым дубовым посохом.

— Из тебя сделали воина! — крикнул он еще издали.

— Тегид! — завопил я, — неужто это и впрямь ты?

— Вот и я глазам не верю, — сказал он, походя и обнимая, как родного. — Я же оставлял здесь совершенно другого человека! Мелдрон Маур будет рад, когда я доставлю тебя ко двору.

Я понял, что он хотел сказать мне приятное, но одновременно понял, зачем он здесь. Радость от встречи с другом пропала. Я тяжело сглотнул.

— Когда? — спросил я. Мои надежды перезимовать на острове рухнули.

— Сегодня вечером, — ответил Тегид. — Мы уйдем с приливом. Вижу, ты огорчен.

День был ясным, но меня он совершенно не радовал. Солнечное тепло умерло в тоске на пороге моей души. Ничего я не нажил, и все же чувствовал себя так, словно у меня украли самое дорогое. На острове Скаты я жил полной жизнью. Никогда и нигде я не жил так. Суровая воинская школа показала мне, что значит быть живым. Теперь все кончилось, и мне казалось, что это кончилась моя единственная жизнь.

— Мне бы тоже хотелось перезимовать здесь, — сказал Тегид. — Однако пойдем. Попрощаешься. Я позабочусь о твоих вещах.

Те, кто кончает обучение у Скаты, должны подать запрос на выезд. Если, по мнению Скаты, воин овладел всем, чем должен был овладеть, она подарит ему оружие. Обычно это превращалось в радостную церемонию, но сегодня сердце у меня не лежало к веселью. Я не хотел покидать остров.

Все же пришлось подняться в каэр, где уже собрались мои товарищи-воины. Они пришли попрощаться со мной. И Кинан, конечно, тоже был здесь. Он первый окликнул меня еще издали.

— Ллид! Мы же вместе поплывем, да? — Его румяное лицо сияло от удовольствия. Он давно ждал этого дня и с трудом мог поверить, что он наконец наступил. — Говорят, в Альбионе проблемы и мы можем понадобиться. — Он, наконец, обратил внимание на мою мрачность. — Эй, что это с тобой?

— Я надеялся еще здесь побыть, — тихо ответил я.

Хотя мы и были друзьями, Кинан не мог понять причину моих страданий.

— Мы же будем командовать воинами! Это честь! Мелдрон Маур — великий король; ты получишь много золота на службе ему. Ты увидишь.

В этот момент шкура на двери откинулась и Кинана пригласили внутрь. Он решительно шагнул вперед. За шесть лет пребывания на острове он обрел уверенность в своих действиях. Все видели уже не того юношу, которому приходилось то и дело думать о том, как он выглядит в глазах окружающих. Он стал намного спокойней. Отец хотел от него совершенства, и он стал совершенным. Мне нравилось думать, что я помог ему. Прежде всего, мы с Кинаном стали братьями по оружию, а эта связь сильнее смерти.

Что толку сидеть с остальными и ждать? Я предпочел прогуляться по крепости, в последний раз навестить памятные места, например, тренировочное поле, столь обильно политое моей кровью и потом.

Здесь меня отыскала Гэвин. Она пожелала мне удачи и добавила, что лишилась хорошего партнера по гвиддвиллу.

— Я буду скучать за доской. Ты стал достойным соперником.

— И я буду скучать, Гэвин, — сказал я, надеясь еще на пару добрых слов.

Она с улыбкой покачала светлой головой, заставляя крошечные колокольчики слегка зазвенеть. — Скучать, может, и будешь, но сильно меньше, чем полагаешь. Зимой при дворе Великого Короля собирается столько девушек Сихарта, что ты мигом забудешь меня.

— Но я хотел попросить у тебя что-нибудь на память…

— Например? — ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

— Хотя бы пару твоих чудных локонов, — я сказал это, почти не думая.

Гэвин рассмеялась.

— Бери, если хочешь. — Она стояла передо мной, положив руки на бедра, и ждала, пока я отрезаю кончик косы. Критически посмотрев на мою добычу, Гэвин выдернула из края плаща длинную нить и обмотала волосы, чтобы коса не расплелась. — Ну вот и все, — сказала она, заправляя подарок мне за пояс, — тебе пора.

Мы с Гэвин рука об руку пошли обратно к дому, где Ската прощалась со своими подопечными и отправляла их навстречу судьбе. Откинув бычью шкуру, заменявшую дверь, она поманила меня внутрь.

Наклонившись в дверном проеме, я вошел. Комнату освещали только две жаровни — по одной с каждой стороны походного стула на трех ножках, на котором сидела Военный Предводитель Инис Скай.

На плечи Скаты был наброшен алый плащ, отделанный золотом. На плече красовалась большая брошь из золота с изумрудами. Голову покрывал шлем из полированной бронзы, инкрустированный золотым и серебряным узором; из-под него выбивались светлые локоны. На запястьях золотые браслеты — дары благодарных королей и принцев, которым она служила. Позади стояли два копья с серебряными наконечниками. Скрещенные древки перевязывал золотой шнур. Ногами она упиралась на большой круглый щит из бычьей кожи с бронзовым выступом и ободком со спиральной гравировкой.

Гвенллиан стояла в стороне, в тени. Она заметила меня, приподняла бровь, когда я взглянул в ее сторону, но ничего не сказала. Я подошел к нашей прекрасной Pen-y-Cat и коснулся лба тыльной стороной ладони в знак уважения.

Ската начала с ритуального вопроса:

— Зачем ты пришел?

— Я пришел просить о даре, военачальник, — ответил я как предписывал ритуал.

— Что ты хочешь получить, сын мой?

— Твое благословение, Pen-y-Cat. — Слова застревали у меня в горле.

— Куда ты пойдешь, сын мой? — мягко спросила она, будто настоящая мать, расстающаяся с сыном.

— Вернусь к очагу моего короля. Ибо я обязан служить ему и присягнуть тому, кто будет мне помощью и защитой.

— Если ты хочешь жить как воин в королевском зале и связать свою жизнь с королем, сначала свяжи свое сердце с теми, кто будет служить тебе.

— Назови их, — ответил я, — и я сделаю все, чтобы связать сердце и жизнь с теми, кто служит мне.

Ската протянула руку Гвенллиан, и та быстро подошла к ней. Я увидел, что в левой руке она держала меч, а в правой — копье. Она положила меч на ладони Скаты. Ската протянула мне меч и сказала:

— Вот Сын Земли, чей дух возгорелся в пылу огня. Возьми его, сын мой, и всегда держи при себе.

Правой рукой я взял клинок и прижал к груди, рукоятью к сердцу.

— Я беру его себе на службу, Pen-y-Cat.

Наша предводительница наклонила голову, взяла копье из рук Гвенллиан, и сказала:

— Вот Сын Воздуха, чей дух пробудился во тьме рощи. Возьми его, сын мой, и всегда держи при себе.

Левой рукой я схватил ясеневое древко и прижал его к себе со словами:

— Я беру его, чтобы оно служило мне, Pen-y-Cat.

Ската подняла руки, благословляя.

— Иди своей дорогой, сын мой. У тебя есть благословение, которое ты искал.

На этих словах церемония завершилась, но мне хотелось чего-то еще. Я опустился на колени и положил свое оружие к ее босым ногам.

— И все же мне хотелось бы получить от тебя еще кое-что, Pen-y-Cat.

Ската удивленно изогнула бровь.

— Что у тебя на сердце, сын мой?

— Мир огромен, Pen-y-Cat, и те, кто уйдут отсюда сегодня, больше не вернутся. Но я прошу твоего благословения однажды вернуться к твоему очагу, как к очагу родного мне человека. Ибо если мне предстоит жить после этого дня, то только потому, что ты дала мне жизнь.

Наша мудрая военачальница улыбнулась.

— Ты прав, сын мой, мир действительно огромен. И это правда, что те, кто уходит отсюда, больше не возвращаются. Но в моем очаге тепло, и в моем зале найдется для тебя место. — Она протянула руки ко мне. — Приходи, когда сочтешь нужным.

Я наклонился и положил голову ей на грудь. Она обняла меня и провела ладонью по моим волосам.

— Ты мой сын, — тихо сказала она. — Используй жизнь, которую я дала тебе, мудро и смотри, чтобы честь твоя никогда не пострадала. Возвращайся, когда захочешь. Тебе здесь рады, сын мой. — Ската положила руки мне на плечи, поцеловала и отпустила.

Я взял оружие и вышел. Отныне я был сыном Скаты, одним из ее бесчисленного потомства, и мне было позволено приходить и уходить, когда захочу. Это меня порадовало, хотя, честно говоря, мне вовсе не хотелось уезжать.

Еще до посадки на корабль мы снова увиделись с Гэвин. День стал прохладным, и с востока через залив летели низкие серые облака. Прилив уже начался, и несколько младших воинов с нетерпением ждали отплытия. Они бросали ракушки в чаек, а те возмущенно кричали над головами. Гэвин шла со мной по берегу, крепко сжимая мою руку. Я сказал ей, что вернусь, но это не была клятва — мы оба знали, что лучше не давать клятв, которые не сможем сдержать.

Когда пришло время, я поднялся на борт и занял свое место на носу, чтобы в последний раз взглянуть на Инис Скай. Гэвин стояла в воде, зажав в кулаке подол желтого платья, а беспокойный прибой играл краем ее плаща. Заходящее солнце ненадолго прорвалось сквозь тучи над хребтом, заливая берег красно-золотым светом. Морская волна стала зеленой и бурлила, как расплавленная бронза, отблески освещали лицо Гэвин.

Последние пассажиры поднялись на борт и корабль медленно двинулся на глубокую воду. Гэвин подняла руку прощальным жестом. Я помахал в ответ, после чего она повернулась и поспешила к тропе, ведущей в крепость. Я наблюдал за ней, пока она поднималась по тропе на холм; и когда она достигла вершины, мне показалось, что она остановилась и бросила через плечо последний прощальный взгляд.

Глава 20. ГОРСЕДД БАРДОВ

Туман и темнота украли остров Скаты. Только тогда Тегид раскрыл мне причину своего приезда на сезон раньше. Я стоял один на носу. Он подошел ко мне. Лошади были привязаны в районе миделя, пассажиры и багаж находились позади лошадей вокруг мачты. Там развели огонь и жарили рыбу на решетках. На нас никто не обращал внимания. Мы могли говорить открыто, не опасаясь быть услышанными.

Тегид начал с извинений.

— Мне жаль, мой друг. Если бы это от меня зависело, я дал бы тебе побыть еще год на твоем любимом острове.

Я в недоумении посмотрел на него: издевается он что ли?

— Тегид, ты здесь совершенно ни причем, — заверил я его. — И давай больше не будем об этом говорить.

— Подожди. Ты же понимаешь, я бы не приехал без уважительной причины. — Он посмотрел на темнеющее море, и мне его взгляд не понравился.

Я ждал продолжения, но между нами повисла мрачная тишина. Наконец я сказал:

— Ну, так что за причина такой спешки? Или ты так и будешь намекать до самого Сихарта?

Не отрывая глаз от моря, он признался:

— Мы не идем в Сихарт.

— Нет? А куда же тогда? — Мне в общем-то было все равно. Куда бы не привела судьба, счастливее я от этого не стану.

— Скоро начнется распря, — наконец ответил он. — Нам надо посмотреть, что можно сделать.

Для конкретного кельта звучало слишком расплывчато. Я попробовал отшутиться.

— Да что ты? Неужто у короля Мелдрона Маура иссякли чаны с медовухой?

— Ну что ты! Все не так уж плохо.

— Так в чем же дело, брат? Говори прямо, иначе я напридумываю себе всякие ужасы.

— Через три дня корабль пройдет мимо Инис-Оэр и высадит нас на берег, — тихо сказал он. — Мы пересечем остров, сядем на лодку и отправимся через пролив до Инис-Бейнайла. Там назначен горседд бардов. Оллатир созвал дервидов Альбиона на остров Белой Скалы.

— Что за причина? — спросил я. — Повод для такого собрания должен быть очень серьезным.

— Я сказал все, что мог.

— Погоди, Тегид. Я не понимаю. Я ведь не бард. Зачем мне на это собрание?

— Так решили Мелдрон Маур и Оллатир. А большего я тебе сказать не могу.

По всему было видно, что знает-то он куда больше, но говорить не станет. Значит, надо попробовать разговорить его. Мне уже приходилось сталкиваться с такими ситуациями. Чем деликатнее тема, тем меньше у собеседника желания обсуждать ее. Причина проста. Человек не должен по своей инициативе выкладывать информацию непосвященному. Тегид — бард, значит, ему запретили обсуждать с кем бы то ни было новости при дворе. Но я же видел: он явно хотел, чтобы я продолжал его расспрашивать. Я решил начать издалека.

— Как здоровье короля? — спросил я

— С ним все в порядке, — ответил Тегид. — Ему не терпится увидеть, каким воином ты стал.

— Слушай, у него же полно воинов! С какой стати ему думать обо мне?

— Ошибаешься. У короля не бывает слишком много воинов, как у человека не может быть слишком много друзей.

Я знал, как играют в эту игру. Она могла затянуться на несколько дней. Ну что же. У нас впереди долгое морское путешествие, времени достаточно, чтобы разгадать загадку Тегида.

— Человек, у которого нет друзей, хуже бездомной собаки, — вспомнил я поговорку. — Но мне говорили, что Мелдрон Маур — великий король. Даже если бы звезд на небе стало вдвое больше, все равно друзья короля не уступили бы им числом.

— Да, когда-то так и было, — вздохнул Тегид. — Но сейчас кое-что изменилось.

Ага, стало быть, добрый король Мелдрон поссорился с кем-то из своих былых друзей. И что? Из-за этого он послал Тегида за мной на сезон раньше? Ну, допустим. Сейчас в этом направлении копать не стоит. Попробуем с другой стороны.

— Жаль, — я вздохнул вслед за Тегидом. — Но я буду рад снова увидеть короля и Оллатира. Я часто вспоминал их. — Пожалуй, это все-таки было преувеличением с моей стороны, особенно если учесть, что с Оллатиром мы не обменялись ни единым словом.

— О да, — согласился Тегид. — Главный Бард с любовью вспоминал о тебе. — Даже в сумерках я приметил, как дернулись уголки его губ. Ему нравилось, как я играл в эту игру. — Впрочем, на твоем месте я не стал бы ждать слишком богатого приема. У короля в последнее время других забот хватает.

Интересно, что так могло обеспокоить короля и его Главного Барда? Вопросы престолонаследия? А что, можно попробовать…

— По крайней мере, — бросил я пробный шар, — принц Мелдрин — отличный лидер. Сыновья человека — большое утешение в трудную минуту.

Тегид медленно кивнул, словно желая, чтобы я понял.

— Верно. Вот если бы у Мелдрона Маура было больше сыновей.

— Ну и в чем тут проблема? — я разыграл простодушное удивление.

— Проблема есть. Королева Мериан была благороднейшей женщиной, под стать Мелдрону Мауру во всех отношениях. Любо-дорого было посмотреть, как они вместе выезжают поутру. Королева любила ездить верхом. Король держал для нее лучших лошадей. Даже посылал за море, чтобы ему привезли коня с Востока. И привезли. Великолепное животное! Король подарил его жене. День, когда она впервые оседлала эту лошадь, стал днем ее смерти. Эта породистая тварь сбросила ее не землю. Королева Мериан ударилась головой о камень и умерла. Король поклялся никогда не брать другую жену.

Эта печальная история мало что прояснила для меня. Оставалось непонятно, причем здесь я? Кажется, подсказка касалась принца Мелдрина, но я пока не видел, как к этому подойти.

— Да, печальная история, — заметил я. — Но, по крайней мере, у короля остался сын.

— Это так. — Краткий ответ Тегида только укрепил мои подозрения.

Итак, у короля Мелдрона Маура неприятности, и они каким-то образом связаны с принцем Мелдрином. Я задумался, но больше ничего в голову не приходило.

— Да, королю повезло, — заметил я осторожно. — Хотя заботы короля — не наши заботы. Я бы не хотел быть королем.

— Не такое уж это везение, — угрюмо ответил Тегид. — Скоро заботы королей станут общими заботами. — Бреон замолчал, а потом и вовсе повернулся и ушел, давая понять, что разговор закончен. Мне же оставалось лишь гадать над его последними словами. Хотя вряд ли меня так уж интересовали придворные интриги. Я устал от игры. Если он не хочет отвечать прямо, значит, на то есть причины. Я предпочел выбросить эту историю из головы.

Два дня сплошных туманов и дождей отнюдь не украсили наше путешествие, но утром третьего дня, как раз когда корабль проходил проливом между материком и Инис Оэр, облака разошлись, и выглянуло солнце. Мы с Тегидом высадились на скалистом берегу, вывели лошадей и немного провели их по тропе, чтобы они привыкли к твердой земле. Когда я оглянулся, корабль уже снова вышел в море.

Остров Оэр изобиловал высокими черными скалами и глубокими долинами с быстрыми ручьями. Хорошее место для диких баранов и орлов, благородных оленей, вереска, дрока и многого другого. Население острова оказалось весьма немногочисленным. Только самые отважные люди рисковали осваивать эти укромные долины или бесчисленные бухты на восточной стороне острова.

День выдался ясным, поэтому мы с удобством достигли западного берега. Солнце уже готовилось окунуться в море, когда мы выехали к защищенной бухте. Там на песке возле белокаменной хижины топталось множество лошадей, и несколько мабиноги присматривали за транспортом своих хозяев. Лодки, о которой говорил Тегид, не видно. Хотя, будь у нас такое желание, мы легко могли бы доплыть до небольшого острова. Бейнайл — означает «Белая скала», и название, надо сказать, выбрали удачно. Если не считать редкой зеленой морской травы вдоль берега, остров казался просто нагромождением белого камня, поднятого со дна моря.

Я не понимал, почему барды выбрали для своих собраний именно это место. Я не видел ничего такого, что отличало бы его от прочих островов. Кроме цвета, пожалуй. Я спросил Тегида, но он невнятно ответил, что Инис Бейнайл — священный центр Альбиона.

Небольшую скалу на острове вряд ли кто-нибудь назвал бы центром чего бы то ни было, ее даже никак не укрепили. Стало быть, для Альбиона это не имело большого значения.

— А где же лодка? — спросил я, оглядывая каменистую бухту.

— Мы немного опоздали. Переправляться следует только при дневном свете, — пояснил Тегид.

Я взглянул на небо в оранжевым и розовых закатных лучах и возразил:

— Так ведь еще не стемнело. Мы бы легко добрались до острова.

Ответ Тегида не допускал дальнейших расспросов.

— Лодка придет утром. Эту ночь мы проведем здесь, на берегу.

Ну что же, я устал от долгой дневной поездки, а с приближением ночи воздух быстро остывал. Мне хотелось только закутаться в плащ и завалиться спать, правда, миска супа не помешала бы. С этим все обстояло нормально. У мабиноги не было проблем с бараниной, хлебом, элем и яблоками. К тому же им было поручено позаботиться о тех, кто, как мы с Тегидом, припоздали. Так что они сделали костер побольше, покормили нас, и мы прекрасно выспались. А на рассвете, как и обещал Тегид, за нами пришла лодка.

Морской туман скрывал остров. Лодка беззвучно выскользнула из тумана. В ней сидел лишь один гребец, гвиддон, которого Тегид знал. Они обменялись приветствиями, а я устроился на средней банке, положив копье на колени. Гвиддон бросил на меня косой взгляд и сказал:

— На священном острове запрещено оружие. Вы должны оставить это здесь.

Я вспомнил обещание, данное Скате. Тегид неправильно понял мое нежелание и попытался меня успокоить.

— Нечего опасаться, — сказал он. — Ничего плохого с нами там не произойдет, а твое присутствие необходимо. — Он махнул рукой одному из оставшихся молодых людей, и я неохотно передал меч и копье на попечение мабинога. Тегид с дубовым посохом в руке устроился передо мной на носу, а гребец взялся за длинное весло на корме. Мабиног столкнул нас с гальки, проследил, как пошла лодка и поспешил обратно к огню.

Оказавшись на глубокой воде, гвиддон развернул лодку и взял курс на остров. Туман, густой, как комок шерсти, сомкнулся вокруг нас. Мир исчез, словно перестал существовать. Мне показалось, что мы перемещаемся не в пространстве, а во времени — в другой день, в другую эпоху. Лодка шла не то в туманное прошлое, не то в будущее, скрытое от глаз. От этого ощущения у меня закружилась голова, и я схватился за деревянные борта обеими руками.

На полпути через узкий пролив туман кончился. Я увидел перед собой остров Белой Скалы, а за спиной осталась лишь сплошная стена тумана, поднимавшаяся из серо-зеленого моря. Никакого прежнего мира…

Выйдя из тумана, лодка пошла быстрее. Уже совсем скоро ее нос коснулся мелкого белого песка Инис-Бейнайла. Тегид выпрыгнул, подтащил лодку на песок, где она и осталась стоять рядом с несколькими другими. Я вылез из лодки и стоял по колено в воде. К моему удивлению, вода оказалась теплой, бледно-голубой и кристально чистой.

Я хотел выйти на берег, но меня остановили.

— Это священное место, а ты не бард. Если бы не Оллатир, тебя вообще не пустили бы на остров. Понимаешь?

Я кивнул. Вид Тегида меня удивил — таким торжественным и серьезным я его не видел. Он взял меня за руку и кратко предупредил:

— Делай только то, что делаю я. Не говори ни слова вслух, пока ты здесь.

Я кивнул, и Тегид отпустил мою руку. Затем он повернулся и зашагал в ногу с нашим гребцом по пляжу. Я ступил на берег, прошел несколько шагов и чуть не упал лицом вниз, охваченный странным ощущением, что я не касаюсь земли. Да это вообще была не земля, а облако какое-то. А еще мне казалось, что я таю, растягиваюсь в длину и в ширину, и скоро зацеплю головой небо. Волосы на голове и на руках защипало, а кожа покрылась мурашками. Я не шевелился, боясь упасть. Как вообще можно ходить по этой ненадежной земле?

Увидев, что я застрял, Тегид поспешил мне на помощь. Положив три пальца мне на лоб, он произнес какое-то незнакомое слово. Мой ступор мгновенно исчез, и я без труда пересек пляж. Мы быстро достигли овечьей тропы над пляжем и пошли по ней вглубь острова, к большому каменистому холму в центре.

По пути я не слышал ни звука: не пели птицы, плеск волн не доходил до меня. Тишина стояла такая, словно на острове лежала рука бога. Я недоумевал. Ясно же, что естественными причинами этого не объяснить. Меня немного подташнивало, так что я внимательно смотрел под ноги. Еще не хватало зацепиться ногой за камень и упасть. Тропа ощутимо шла вверх, я поднял голову и увидел огромный горб белой скалы, парящий передо мной, как гряда вздымающихся облаков. Белый утес с трех сторон открывал вид на море. Узкая тропа вилась вокруг его основания. Не оглядываясь, гвиддон подвел нас к утесу. Тропинка сразу стала крутой; один неверный шаг, и можно рухнуть на галечный берег далеко внизу.

Достигнув самой дальней западной точки, тропа закончилась глухой каменной стеной. Прижимаясь к гладкой скале левым боком, я медленно пробирался вперед и видел, как гвиддон, идущий впереди, подошел к этой стене и исчез. Я вспомнил предупреждение Тегида и промолчал. Тегид подошел к каменной стене, быстро повернулся боком и тоже исчез.

Приблизившись к этому месту, я заметил узкую расщелину — достаточную для того, чтобы протиснуться, если повернуться боком. Через расщелину я попал в короткий туннель. Пол резко пошел вверх. Я сделал еще несколько шагов, вышел на дневной свет и оказался на плоском, покрытом травой плато. Стадо овец паслось на зеленой глади, плывя, как облачка, по зеленому небосводу.

В центре плато возвышался огромный конический холм с приплюснутой вершиной. Был ли этот курган творением природы или создан в древности руками человека, сказать было невозможно. На вершине кургана торчала тонкая колонна. У подножия собрались барды. Их было не меньше ста человек; одни были одеты в коричневое, другие в серое. Я не понял, чем они заняты. Одни несли какие-то прутья, другие помахивали ветками орешника, рябины, дуба и других деревьев. Кажется, в их движении существовал какой-то сложный порядок. Время от времени один из бардов останавливался и трижды ударял жезлом о землю или поднимал ветку и медленно вращал ее над готовой. Подойдя ближе, я стал слышать негромкие разговоры, но языка не понимал.

Один из бардов увидел Тегида и вышел из толпы ему навстречу. Это оказался сам Оллатир, бард короля Мелдрона Маура. Кажется, он обрадовался, увидев меня рядом с Тегидом, но обратился только к моему провожатому. Некоторое время они совещались, после чего к ним подошел еще один. Я хотя и с трудом узнал и его — Руад, бард принца Мелдрина. Оживленный разговор Оллатира с Тегидом оборвался, как только подошел Руад. В тот же момент Оллатир повернулся ко мне.

— Смотри, смотри внимательно — сказал Главный Бард, схватив меня за плечо.

Затем все трое влились в компанию бардов. Я хотел было последовать за ними, но уходящий Тегид положил руку мне на грудь и коротко покачал головой. Я остался один.

Из загадочной фразы Оллатира я понял, что мне отводится роль наблюдателя, а значит, надо найти хорошую позицию, с которой удобно наблюдать за происходящим. Однако ничего такого поблизости не наблюдалось, я не видел даже камня, на котором можно посидеть. Я все еще озирался по сторонам, когда барды по какому-то неслышному сигналу выстроились в стройные ряды и начали обходить подножие кургана медленным, солярным кругом.

Обходя курган, они произносили какие-то слова все на том же странном языке. Завершив третий круг, они поднялись наверх и собрались вокруг центральной колонны.

Я стоял далеко. Отсюда было не разглядеть, что там происходит, тем более, я ничего не слышал. Ну и на что мне смотреть? Кроме толпы бардов наверху, я ничего не видел. Ладно, буду смотреть за ними.

Сверху долетел жужжащий звук; наверное, они пели. Через некоторое время звук прекратился, но какие-то звуки изредка все же долетали до меня. По ним невозможно было сказать, идет ли там дискуссия, кто и что предлагает.

Так прошло все утро. Я вытягивал шею к вершине, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, а барды все бормотали и бормотали. Я начал уставать. Я ведь не понимал, что вижу, так что мне стало скучно. Мысли мои разбрелись.

Через некоторое время утреннее солнце пробилось сквозь туман, открыв темно-синее небо. Солнце начало согревать плато. Я разлегся на траве, и меня, конечно, тут же начало клонить в сон. Но стоило мне закрыть глаза, как я вспомнил: Оллатир не похвалит меня за то, что я заснул на посту, поэтому я поднялся на ноги и начал медленно ходить вокруг подножия кургана.

Так прошел целый день. Я то впадал в оцепенение, то прогуливался возле кургана. Горседд бардов, как назвал его Тегид, продолжался. Ничего не происходило. Только солнце медленно совершало свой извечный путь по небу.

Уже поздно вечером я решил еще походить вокруг основания кургана. Я сделал круг, затем другой. Когда я начал третий или четвертый обход, собрание завершилось, и барды начали спускаться. Они разбились на группы: одни спускались вниз, другие остались сидеть на вершине, глядя на море. Только одна небольшая часть задержалась возле колонны. Они продолжали о чем-то ожесточенно спорить.

Я стоял в стороне от всех, на меня никто не обращал внимания. Угрюмые дервидды занимались какими-то важными делами; однако в один из моментов один из них отошел от группы и поспешил через равнину к тропе, ведущей вниз к берегу. Я отметил его уход, и это было единственным моим делом за весь день.

Ни Тегида, ни Оллатира не было среди бардов, спускавшихся с холма. Я предположил, что они остались возле колонны на вершине. Некоторое время там спорили о чем-то, а затем резко замолчали. Барды, задержавшиеся на плато, обернулись и, как мне показалось, с ожиданием смотрели вверх. Однако никакого знака или сигнала не последовало. Ждавшие заняли места позади своих главных, и все двинулись через плато к тропе на склоне. Оттуда начинался долгий спуск к пляжу внизу.

Ко мне подошел Тегид, встал рядом, наблюдая за уходящими, и опять сделал знак хранить молчание. Оллатир спустился последним и ни слова не говоря прошел мимо нас. Тегид занял место позади Оллатира, а я последовал за ним.

К тому времени, когда мы спустились на пляж, лодки так и сновали по проливу между островами. Народ переправлялся на больший остров, где их ждали лошади. Мы уходили последними. Полагаю, так хотел Оллатир, хотя наше ожидание затянулось. Хотелось есть.

Солнце уже склонилось к самой воде, когда мы, наконец, вышли на берег Инис Оэр. Мабиноги и остальные барды уже ушли; под навесом стояли только наши лошади. Как будто никакого горседда и не было. Я забрал свое оружие, лежавшее в каменной хижине, и небольшой сверток с едой. Еду я отнес туда, где стояли Тегид с Оллатиром, все еще что-то обсуждая.

— Останемся здесь на ночь, — сообщил мне Тегид. — Дневной свет недолог, а дел предстоит много.

Оллатир повернулся и пошел прочь по берегу. Тегид какое-то время смотрел ему вслед и, в ответ на мой удивленный взгляд, объяснил:

— Он недоволен. Горседд не… — Он замолчал, подумал и закончил: — В общем, все кончилось плохо.

А что мне оставалось делать? Я кивнул. Тегид рассмеялся.

— Теперь ты можешь говорить, друг.

Как ни странно, пока Тегид не снял с меня запрет, я и не рвался говорить, однако никаких чар на себе не ощущал. Теперь, когда мне вернули способность пользоваться языком, я тут же спросил:

— Ты можешь объяснить, что происходит? И зачем ты вообще привез меня сюда?

Тегид положил руку мне на плечо.

— Оллатир тебе все расскажет. — Я не уверен, но отвернувшись, он, по-моему, пробормотал: — Знание — это бремя. Однажды взвалив его на плечи, уже не сбросишь.

Я смотрел, как он уходит, недоумевая, зачем нужна такая секретность. «Ну да, бремя. Знаю. Да только незнание — бремя еще похуже, — подумал я. — Лучше бы все-таки рассказать мне, в чем дело. А так толку от меня…»

Глава 21. ЦИТРАУЛ

Оллатир не вернулся, пока солнце не опустилось в море за Инис Бейнайл. Полночи я носил воду и собирал хворост. После захода здесь становилось весьма прохладно. Итак, я стоял на коленях, пристраивая растопку поудобнее, когда надо мной остановился Главный Бард.

— Не зажигай костер, — приказал он, — и приготовь лодку. — Голос Главного Барда был спокоен, руки он держал, упрятав в рукава рубашки. А вот выглядел не очень: лицо серое, видимо, его мучила какая-то болезнь.

Я отложил кресало и направился к берегу, где стояли лодки. Тегид пошел мне помогать. Вдвоем мы протащили одну из лодок по песку и спустили на воду. Я передал Тегиду весло, а Оллатир тем временем устраивался в лодке. Свой рябиновый посох он заботливо уложил на колени. Я оттолкнул лодку и запрыгнул на борт.

Тегид несколько поспешно работал веслом, и я понял: старается попасть во время-между-временами. Солнце уже садилось за Белую скалу; и если мы хотим добраться до островка до наступления сумерек, надо спешить.

Переправились мы быстро, прошли по уже знакомой тропе, поднимаясь к травянистому плато. Оллатир шел впереди, Тегид — за ним, а я замыкал шествие. Опять, как и раньше, ко мне пришло ощущение расширения меня во все стороны, причем с каждым шагом оно нарастало. Это немного нервировало, но я не останавливался, разве что спотыкался чаще моих спутников. Узости тропы следовало обязательно миновать при свете. В темноте там ничего не стоило свернуть себе шею.

Мы вышли на плато как раз в тот момент, когда солнце опустилось в море, вспыхнув напоследок красными, фиолетовыми и оранжевыми цветами. На востоке проступили первые звезды. Оллатир и Тегид поспешили к кургану и начали подъем по крутому склону. На этот раз мне никто не запрещал идти за ними.

Холм на вершине, как я и полагал снизу, заканчивался ровной площадкой. Сотни белых круглых камней были уложены по кругу — каждый камень был вкопан в землю, сверху торчала только верхушка. Камни поменьше образовывали радиальные линии, как спицы колеса, по одной спице на каждую из четвертей. Колонна таким образом обозначала ступицу колеса. Всю ее покрывали замысловатые завитки и спирали кельтского орнамента. Линии на белом камне были вырезаны очень тщательно. Некоторые из ушедших бардов положили к основанию колонны ветки орешника. Одну из них Тегид поднял и протянул мне.

— Держи. Что бы ни случилось, не бросай ветку. — Я уже готовился спросить, чего такого неожиданного он ждет, но в этот момент он поднял руку и провел концами пальцев по моим губам. — Так оно спокойнее. Ни звука! — Слова, уже готовые сорваться с моего языка, куда-то подевались; всякое желание говорить исчезло. Я кивнул и крепче сжал ветку орешника. — Встань за границей круга, — сказал Тегид, указывая на внешний пояс белых камней. Он быстро взглянул на небо, перехватил поудобнее свой дубовый посох, и присоединился к Оллатиру. Главный Бард накинул капюшон плаща на голову и прохаживался вокруг колонны, держа перед собой рябиновый посох.

Оба барда начали обходить каменный палец, и в это время солнце окончательно зашло. На востоке над морем появился край полной луны. Наступило время-между временами.

Оллатир, Главный Бард Мелдрона Маура, остановился и воздел рябиновый посох к небу, держа его обеими руками. Он что-то крикнул на тайном языке бардов. Я лишь понял, что он обращается к богу грома.

Из кожаного мешочка на поясе он достал пригоршню пепла, который барды называют Nawglan, Священная Девятка. Готовят его из смеси золы, полученной от сжигания девяти священных деревьев: ивы, орешника, ольхи, березы, ясеня, тиса, вяза, рябины и дуба. Главный Бард тщательнейшим образом распределил пыль по четырем четвертям и снова обошел посолонь вокруг колонны, священного центра Альбиона, Острова Могущественных.

Тегид сопровождал Главного Барда, отстав на три шага. Он тоже накинул на голову капюшон и сжимал в руках свой посох. Оллатир произносил заклинание, Тегид его повторял. Так они и ходили некоторое время друг за другом.

Не знаю, как долго это продолжалось. Я стоял, полностью лишенный чувств, в немоте, ничего не понимая. Время просто шло. Долго ли, недолго, мне неведомо. Но я хорошо слышал зычный голос Оллатира.

А потом настала тишина. Все замерло в неподвижности. Этакое затишье перед бурей. Отголоски громового голоса Оллатира затихли, но какой-то звук все-таки оставался: не то вода, прорвавшая вдали плотину, не то вдруг наполнившееся русло давно пересохшего ручья — кипящий каскад звуков, все сносящий на своем пути.

Я обернулся и увидел, что плато покрыл грязный желтый туман. Он стремительно накатывался из ниоткуда, выбрасывая вперед отдельные космы. От него плохо пахло. Кожа у меня стала холодной и гладкой, как глина. Туман поднимался по склонам священного кургана.

Я посмотрел в небо. Казалось, звезды текли, как расплавленное серебро. Недавно взошедшая луна окрасилась в цвет крови. Тьма вздымалась и опадала, как бока раненого зверя.

Оттуда, из мертвенно-бледного неба долетел тонкий, завывающий вопль, бескровный и холодный, словно вой ветра, приходящего с ледяных северных высот. Он нарастал, приближаясь к вершине холма, заглушая шум бурлящей воды, наполняя мир звуками опустошения и злобы.

Я увидел нечто призрачное, огромное. Существо, казалось, выплыло из ночного воздуха, соткалось из самого неба, из пространств между струящимися звездами. Его породила тьма, плотью стала ночь, а ночной воздух образовал кровь и кости. Чудовище кричало от ужаса, словно понимая собственную отвратительность.

Такое не может породить земля: оно жило, но все же не было живым; оно двигалось, но это не были движения живого существа; оно кричало, но не имело языка. Такое могло зародиться только в самой адской яме. Оно обладало ни одним телом, а множеством, и ни одно из них не могло считаться его формой, поскольку все они непрестанно двигались, переходя друг в друга, делясь, морщась и разлагаясь, и все же каким-то образом сохраняя одну и ту же отвратительную форму. При взгляде на него кровь замерзала в жилах, а сердце давало сбои.

А еще глаза — десятки тысяч светящихся кошачьих глаз: зловещие, со змеиными вертикальными зрачками, желтые и выпуклые. А еще рты: зияющие, сосущие, мяукающие и сочащиеся ядом. Были и конечности: грубые, уродливые, больше похожие на щупальца; ноги кривые и недоразвитые. За единым торсом таилось множество других: одутловатых, сморщенных, превратившихся в скелет, гниющих, с язвами, покрытыми коростой. Я видел отвратительные головы: лица, обезображенные болезнью и, пустые провалы глаз, носы, изъеденные проказой, белые кости черепа, блестящие под всклокоченными волосами, трясущиеся челюсти, напряженные шеи, почерневшие зубы, десна, истекающие гноем.

Это адское существо неторопливо спускалось к нам с высот. Во всем его облике читалась лишь одна страсть: сожрать нас, уничтожить. Но что-то ему мешало, оставляя в подвешенном состоянии между Землей и бездной, его исторгшей; впрочем, казалось, что эта преграда ненадолго. По мере приближения сила существа росла, все его многосоставное тело конвульсивно дергалось, и все-таки приближалось.

Демоническая сущность простерла над нами страшную длань. Чешуйчатая лапа словно наощупь искала путь вниз, и пустое пространство оставалось единственной нашей защитой.

Когда огромная рука готова была сомкнуться над нами, голос Оллатира стал на две октавы выше. Он очертил посохом круг над головой. Движение было настолько быстрым, что посох зажужжал, рассекая воздух. А потом — ТРАХ! Главный Бард ударил по белой колонне! Посох переломился пополам. С вершины колонны ударил яркий луч света. Бард рухнул на колени, сжимая в руках обломок посоха. Лицо его исказила такая мука, что я хотел броситься к нему, и бросился бы, не удержи меня Тегид.

В глубине кургана родился протяжный звук, напоминающий начало землетрясения. Там, глубоко под землей, что-то ворочалось, сдвигая камни. Но почему-то я не чувствовал ни малейших толчков. Звук отдавался у меня во всем теле, особенно в коленях. Казалось, он проникает сквозь землю и перетряхивает мои кости, поднимаясь вверх по позвоночнику и сотрясая череп. Из меня вдруг ушла вся сила. Я покачнулся.

Оллатир, опираясь на сломанный посох, с трудом поднялся на ноги, но не удержался и упал на основание колонны. Теперь уже весь столб светился мягким жемчужным светом. Меня это совсем не удивило, поскольку все внимание было приковано к Главному Барду. Черты его лица претерпели ужасные изменения.

Он привалился спиной к камню у основания колонны и ревел. Рот широко раскрыт, ноздри раздуты, глаза выпучены — теперь он походил не на человека, а на мощного ревущего быка.

Бычий рев исходил из-под земли, проходил через колонну, становясь голосом Оллатира. Никогда в жизни я не слышал такого голоса! Оно был неожиданно громким, страшным, твердым, как скала, и пустым, как разрытая могила.

Я не заметил момента, когда дикий рев перешел в пение. Поначалу я не разбирал слов, но потом различил имя — Оллатир выкрикивал имя. Он звал Дагду Самилданака — тайное имя высшего бога Альбиона. Оно означает «Благомудрый, Многоодаренный».

— Дагда! Дагда Самилданак! — раз за разом повторял он. — Дагда! Самилданак! Дагда! — Снова и снова звучал жуткий призыв, обретая форму и смысл. Он поднялся вверх, распростершись над нами, как щит, окутывая нас словно плащом — благословенным доспехом, укрывающим от врага всего живого.

— Самилданак! Дагда! Дагда Самилданак! — громовой голос ревел все громче, пока весь холм не задрожал.

Перед этим звуком невозможно было устоять. Я вцепился в ореховую ветку, голова закружилась. Закрыл глаза, но стало только хуже. Земля вылетела к меня из-под ног, и я рухнул на четвереньки, все еще сжимая ветку в руке. Воздуха не хватало. Во рту появился сладко-соленый привкус крови — это я прихватил нижнюю губу зубами.

В панике я взглянул наверх, на руку демона. Призыв Оллатира остановил продвижение твари, но не изгнал. Сколько может удерживать ее Главный Бард? Он уже уставал: голова то и дело падала на грудь, руки обвисали. Изменилась и тональность бычьего голоса. Вот-вот защита Оллатира рухнет, и нас раздавит.

Я поджал под себя ноги и встал. Тегид лежал рядом на боку. Изо рта и из носа течет кровь. Одна рука за головой, другая вытянута в сторону Оллатира. Я понял его недовершенный жест, шагнул к Барду и хотел подставить ладони под его опускающиеся руки. Почему-то я был твердо уверен: пока Бард держит над головой остаток рябинового посоха, мы в безопасности.

Я кинулся в круг к каменному столбу, споткнувшись по пути о тело Тегида. Меня ударило ослепляющей мощью, сравнимой с огненным штормом. В глазах потемнело. Я ничего не видел, слепо продвигаясь вперед. Сердце гулко колотилось о ребра. У столба стоял Оллатир. Голова безвольно свешивалась на грудь, руки тряслись. Как раз в тот момент, когда я добрел до него, последние силы оставили Барда, и руки, сжимавшие обломок посоха, упали вдоль тела. Я подхватил посох и воздел его над головой. Оллатир поднял голову, заметил меня. В его диких глазах мелькнуло узнавание. Он открыл рот и втянул воздух в легкие.

— Дагда! Самилданак Дагда! — взревел Главный Бард. — Бодд сви Самилданак!

Я снова почувствовал странное нарастающее ощущение в руках, особенно там, где я стискивал посох: казалось, руки стали огромными и могучими. Я почувствовал, как сила вливается в мои пальцы, ладони, запястья. Если бы я сейчас взял камень, я легко смог бы раздавить его. Небывалое ощущение разлилось по всему телу. Я мнил себя великаном, наделенным великанской силой.

Я как можно выше поднял обломок посоха. Оллатир громко вскрикнул и упал к подножию колонны. Теперь на ногах оставался только я. Оллатир попытался приподняться, одышливо пытаясь перевести дыхание. Одного взгляда вверх оказалось достаточно, чтобы понять: страшная лапа никуда не делась. Она по-прежнему тянулась к нам. Как бы не велика была моя сила, я не мог ей помешать. Я не бард; я не знаю слов силы. В отчаянии я крикнул Главному Барду:

— Оллатир! Оллатир, не оставляй нас! Пандервидд, помоги!

Судя по всему, бард меня услышал. Цепляясь за мои ноги, он попытался встать. Впрочем, он сразу оставил эту попытку и кивнул мне, призывая наклониться поближе. Я перехватил посох одной рукой и рывком поднял его. Однако стоял он плохо. Колени дрожали, ноги вот-вот готовы были подломиться. Он попытался что-то сказать, но я ничего не расслышал. Каким-то наитием я понял, что должен сказать нечто вместо него. Пришлось приложить ухо почти к самому его рту, и тогда я разобрал:

— Домайн Дорча… — прошептал он на тайном языке бардов. — Сердце… в месте за пределами… Фантарх спит…

Я ничего не понял.

— Что ты говоришь? Скажи прямо!

Но он меня не слушал.

— Ллев! — с усилием выдавал он из себя. — Ллев… твой слуга приветствует тебя!

Лоб его покрывал смертный пот, но глаза горели по-прежнему ярко. Неожиданно он схватил меня в объятия и, прежде чем я успело отстраниться, прижал губы к моему рту и буквально вдавил в меня предсмертное дыхание. Мои легкие переполнились, они готовы были разорваться. Свободной рукой я попытался ослабить его мертвую хватку, оторвать его руку от своей шеи. Но я опоздал. Хватка ослабла и без моих усилий. Тело барда расслабилось и сползло по белой колонне.

— Оллатир! — почти без сил всхлипнул я, — Оллатир, не умирай!

Тщетно. Главный Бард умер.

То, что это случилось как раз тогда, когда я пытался спасти его, меня разозлило. Мне что теперь, в одиночку сражаться с этим адским отродьем? В ярости я выкрикнул:

— Оллатир! Вставай! Ты мне нужен!

Тело жалкой кучей лежало у моих ног.

— Подожди, Оллатир! — Я пнул его ногой, но он не шевельнулся. Тогда я в ярости огрел его посохом, но и это ни к чему не привело. Во мне бушевали гнев и разочарование.

— Дагда! — завопил я, — Дагда Самилданак, оставь его в живых!

И тут меня пронзила мысль: та тварь, что парит над нами, черпает удовольствие и силу в моей истерике. Усилием воли я оттолкнул тело Оллатира, выпрямился и могучим рывком вонзил обломок посоха в камень колонны: раз… и еще раз… и еще. А потом изогнулся и швырнул посох в злобно ухмыляющуюся пасть надо мной. Разом засиявший посох взлетел в ночное небо и поразил жуткую тварь. Послышался звук, сравнимый с ураганным порывом ветра; морда страшного существа разлетелась на тысячи осколков, их подхватил ветер, и они исчезли, как исчезает туман при первых лучах солнца.

Небо сразу посветлело, вспыхнув малиновым и золотым сиянием. Я увидел, как пылающий солнечный ободок вот-вот выглянет из-за горизонта. Время-между-временами!

Через несколько мгновений плато залил золотой свет. В утреннем свете каменная колонна сияла, как звезда. Я прикрыл глаза руками, настолько все вокруг стало ярким. Ночная тварь исчезло, словно ее и не было.

Усталость накатила на меня волной. Я опустился на колени рядом с телом Главного Барда. Слёзы навернулись у меня на глаза, когда я смотрел на эту некогда такую красивую и значительную голову. А я посмел бить ее посохом!

— Прости, Оллатир, — сквозь слезы вымолвил я. — Пожалуйста, прости меня.

Через какое-то время меня нашел Тегид: я все еще плакал над телом, держа голову Оллатира на коленях и омывая ее слезами. Я почувствовал прикосновение к плечу.

— Что здесь произошло? — спросил Тегид.

Я хотел ответить, но выражение лица Тегида остановило меня. Он смотрел на тело в ошеломленном и растерянном молчании, руки тряслись от волнения. Губы пытались что-то произнести и не могли. Наконец он обрел голос и задал единственный вопрос:

— Как?

Я покачал головой. Неужто тварь из преисподней убила его? Или Главного Барда убил Дагда? Я не знал.

Тегид упал на колени рядом со мной и прижал руки к вискам Оллатира. Наклонился и нежно поцеловал уже остывший лоб.

— Да будет добрым твой путь, — пробормотал он.

Бард осторожно снял тело Оллатира с моих колен и принялся расправлять конвульсивно искривленные руки и ноги, разглаживать измятую одежду. Закончив, он встал.

— Где его посох? — спросил он.

— Я его держал его, а потом бросил в эту тварь, — ответил я и в этот момент заметил обломок посоха, лежащий на земле у края круга из белых камней. Я подошел к нему и хотел подобрать то, что осталось от украшенного жезла Главного Барда. Как только моя рука охватила гладкое дерево, я снова почувствовал силу посоха. Я стоял, держа обломок на отлете, как змею. Ощущение силы затопило меня. Опять показалось, что руки и ноги у меня размером со стволы деревьев, голова касается облаков. Сейчас я мог бы двигать горы. Кровь стучала в висках, словно шум прибоя.

Мне казалось, обладая такой силой я могу сделать все. Достаточно поднять руку, и все будет по-моему. Ничто не сможет помешать, ничто не остановит. Земля и небо будут повиноваться моим приказам. С такой силой мне подвластно все. Одно мое желание может исцелить или убить. Я больше не равен другим людям. Там, где им приходится идти, я могу бежать; там, где они бегут, я могу лететь.

Я знал, что с рябиновым посохом могу летать. Достаточно оторвать ноги от земли, и меня понесут невидимые крылья. Я подошел к краю кургана и спокойно ступил за его пределы.

Глава 22. ЛЛЕВ

Я не помню, как спал. Я не помню, как проснулся. Я помню только тихий голос Гэвин. Она пела, и этот любимый голос, словно шелковый аркан, притягивал меня к самому себе. Мне удалось разлепить веки, и я действительно увидел над собой прекрасное лицо Гэвин и понял, что моя голова лежит у нее на коленях. Мы находились в маленькой, ярко освещенной комнате. Вместо одеяла меня укрывал почти невесомый выдровый мех.

Я набрал в грудь воздуха, собираясь извергнуть целый поток слов, но прежде, чем я успел выдавить из себя хотя бы звук, она приложила концы пальцев к моим губам.

— Тише, душа моя, — прошептала она. — Пока молчи. — Она подняла мою голову и поднесла ко рту чашку. — Выпей, и ты обретешь голос.

Я одним глотком осушил чашку. Теплое питье со вкусом меда и трав успокоило пересохшее горло. Гэвин снова пристроила мою голову у себя на коленях.

— Что произошло? — с трудом проговорил я. — Как я здесь оказался?

— Разве ты сам не знаешь? — Она склонила голову набок, длинные локоны соскользнули с плеч и вьющимся каскадом пролились надо мной. Я услышал запах вереска и задохнулся от тоски.

— Я знаю только то, что я там, где хочу быть всегда, — ответил я от всего сердца, уже не сдерживаясь. Обняв ее за шею, я притянул ее лицо и поцеловал. Поцелуй получился сладким, как вересковый мед. Мне не хотелось, чтобы он кончался.

— Ты и в самом деле вернулся, — невнятно проговорила Гэвин. — Я боялась, что ты покинул нас навсегда.

— Где я?

— Ты не помнишь?

— Ничего не помню… — Пока я говорил, у меня в сознании возник целый рой образов и ощущений — но все это было где-то очень далеко и давно. Я смутно вспомнил отъезд из Инис Скай, морское путешествие в Инис Оэр, горседд бардов и битву со страшным чудовищем, отобравшим жизнь Оллатира. Я помню, как лежал, скорчившись, на дне лодки, волны швыряли ее как щепку, а я кричал — но вот что кричал? Какие-то неизвестные слова, грозные ругательства неизвестно в чей адрес. Я помнил, но все это казалось такой мелочью по сравнению с любовью в темных глазах Гэвин.

— Да, — сказал я ей, — кое-что помню… но смутно. А вот как я покинул священный курган — не помню, и как вернулся на Инис Скай — если я, конечно, вернулся — тоже не помню.

Гэвин погладил меня по лбу.

— Ты в доме моей матери. Мы с сестрами заботились о тебе все эти дни.

— Сколько же я пролежал здесь?

— Три тройки дней прошло с тех пор, как ты вернулся.

— Но как я здесь оказался?

— Тегид привел тебя.

— Где он? Что с ним?

— С ним все в порядке. Захочешь его видеть, скажи мне. — Она устало улыбнулась, и я только теперь подумал, что все это время она просидела у моей постели.

Я захотел встать и не смог. Мышцы одеревенели; желудок, спину и ноги свела судорога. Я вскрикнул от боли.

Гэвин осторожно переложил мою голову на тюфяк.

— Лежи спокойно, — скомандовала она, быстро поднимаясь. — Скоро тебе станет легче.

Я укусил себя за щеку изнутри, чтобы подавить стон. Меня трясло. Очень быстро вернулась Гэвин и привела с собой Гован. Она подошла ко мне и бросила сестре через плечо:

— Оставь нас. Я им займусь. — Гэвин колебалась. — Иди же, — досадливо поморщилась Гован. — Я пошлю за тобой, когда закончу.

Гэвин ушла. Гован поставила на угли жаровни зеленый кувшин, избавилась от пояса и плаща. Взяла кувшин, пожевала комочек какого-то неизвестного мне мха и сплюнула на ладонь. В комнате запахло чем-то ароматным. Она с шелестом потерла ладонь о ладонь.

— А теперь не мешай мне. Я тебя полечу.

Она сдернула с меня меховое одеяло, взяла за плечи и осторожно перевернула на живот. Там, где она касалась тела, возникало успокаивающее тепло. Оно растекалось по моим напряженным мышцам и вдоль спины. Занимаясь мной, Гован тихонько напевала. Ее сильные пальцы быстро сняли боль, а когда она смазала меня каким-то бальзамом, мне и вовсе полегчало. Потом она размяла мне спину и плечи, бедра и ступни. Перевернула меня на спину, промассировала грудь, живот и руки. После этих процедур я совершенно расслабился. Мне стало настолько все равно, что скажи мне сейчас кто-нибудь, что я вообще никогда не смогу шевелиться, я бы только ухмыльнулся, как кот, налопавшийся сметаны.

Гован набросила на меня меха.

— Спи, — приказала она. — Проснешься очень голодным. Но о еде для тебя я позабочусь. — Она накинула плащ и ушла. А я уснул, даже не дождавшись, пока она выйдет из комнаты.

В следующий раз я проснулся почти сразу, во всяком случае, мне так показалось. Но я спал по-честному, поскольку не видел и не слышал, как кто-то входил. Мне оставили хлеб, эль и немного сыра. Я хлебнул эля, а затем, под властью мучительного голода, разорвал хлеб пополам и запихнул в рот столько, сколько смог. Съел сыр и остаток хлеба, допил эль.

Помимо еды, кто-то принес одежду и оставил ее аккуратно сложенной стопкой возле тюфяка. Я неуверенно встал на ноги и первым делом взял куртку, сунул руки в рукава и залюбовался цветом: отличный приглушенный алый с фиолетовым оттенком; хорошей выделки штаны рыжевато-коричневого цвета; широкий кожаный пояс и такие же сапоги. Был еще серый плащ и брошь к нему, большая, серебряная, украшенная ярко-синими камнями.

В этом мире у меня никогда еще не было такой хорошей одежды. Обычно так одеваются богатые вожди. С чего бы ко мне такое благоволение? Я с радостью оделся, восхваляя щедрость моего неизвестного покровителя — без сомнения, самой Скаты. Накинул плащ на плечи и застегнул серебряную брошь.

Сил у меня оказалось меньше, чем я думал. Стоило мне переступить порог, как голова закружилась. Пришлось прислониться к дверному косяку и постоять, пока дом не перестал вращаться. На закате суровое серое небо окрасилось в бледно-желтые тона. С моря дул резкий холодный ветер с привкусом соли.

Мальчишки постарше, из тех, что остались на острове, собирались для игры в херли. Низкое солнце отбрасывало на поле длинные тени. Они увидев меня и пораскрывали рты, напрочь забыв об игре. Почему-то никто не здоровался, хотя я знал их всех, а они меня.

Появилась Гэвин. Она заметила, что я сжимаю дверной косяк, и поспешила ко мне. Резкий морской ветер развевал длинные золотистые локоны. Она взяла меня за руку.

— Я шла посидеть с тобой. Думала, ты спишь. А ты уже встал…

— Я выспался. Хватит. Хочу гулять, — сказал я ей.

Она поддерживала меня под локоть, и на глазах остолбеневших ребят повела меня по двору к берегу.

— Как ты себя чувствуешь?

— Заново родившимся, — машинально ответил я. Гэвин сбилась с шага, и я не понял, что заставило ее задуматься.

— Почему ты так на меня смотришь? Что не так?

Она улыбнулась, но я заметил ее нерешительность.

— В прошлый раз ты как-то иначе выглядел, — смущенно ответила она. — Должно быть, свет виноват.

Действительно, угасающий дневной свет отбрасывал золотое сияние на море и скалы под нами, превращал медовые волосы Гэвин в золото, а ее светлую кожу в чудесный янтарь. Ветер развлекался, швыряя волны на скалы. Над берегом клубился мерцающий туман. Но вскоре свет начал тускнеть. Поддавшись внезапному желанию прикоснуться к девушке, я остановился и приложил ладонь к ее щеке. Она не отодвинулась. Вместо этого она напомнила:

— Тегид ждет. — Мы постояли еще немного, затем развернулись и направились обратно к домам.

Тегид действительно ждал нас в зале. Он стоял у очага с рогом, наполненным элем. Увидев меня, он хотел сохранить отрешенное выражение на лице, но не смог скрыть облегчения.

— Значит, погуляешь по земле еще немного, брат. Я боялся, что мы тебя потеряли.

Гэвин поломала его игру.

— Он с самого начала сказал, что ты вернешься, — сообщила она мне. — Тегид не сомневался.

Смущенный Тегид наклонил голову, а потом сунул мне в руки свой рог.

— Держи! Я еще принесу.

Он поспешил прочь, а я повернулся к Гэвин, взял ее руку и прижал к сердцу.

— Спасибо за… за то, что выходила меня, за то, что спасла.

— Это не я. Тегид — вот кто тебя спас, — ответила она. — Ему не так-то просто было доставить тебя сюда. Вот это была работа! А мы… мы ничего такого не сделали.

— Конечно, для вас пустяк. Но не для меня. Я в долгу перед ним и перед тобой. Но этот долг я обязательно погашу. А пока прими мою благодарность.

— Не говори о долгах. — Она пожала мне руку и отошла. — Вам с Тегидом есть о чем поговорить. Я вас оставлю.

Она шла через пустой зал, а я смотрел ей вслед и дивился силе внезапно нахлынувшего чувства. Когда она вышла, в зале, казалось, потемнело и даже стало холоднее. Я чуть было не окликнул Гэвин, но как раз в это время подошел Тегид с кувшином эля.

Мы устроились возле очага, и я спросил, что он помнит о той жуткой ночи на Белой Скале. Своей собственной памяти я не спешил доверять — слишком много там скопилось странных и страшных образов.

— Я мало что помню из тех событий, — сказал я ему. — А тому, что помню, не очень-то доверяю.

Тегид отхлебнул из своей чашки и отставил ее в сторону.

— Видишь ли, горседд бардов провалился. — Я понял, что он решил начать сначала.

— Собрание… да, я помню. Но почему? И зачем я вообще там оказался?

— Я объяснял тебе еще на корабле…

— Объяснял! — Я усмехнулся. — Ничего ты не объяснял. Ты сказал только, что так хотели Оллатир и Мелдрон Маур. Но это же не объяснение.

— Оллатир намеревался рассказать тебе после горседда, но… — Он замолчал.

— Но он умер, ты хотел сказать. Тогда придется тебе объясняться за него.

Тегид задумался. Мне показалось, что он взвешивает, стоит ли мне доверять такие серьезные тайны.

— В Альбионе проблемы, — наконец решился он. — Три королевства: Придейн, Ллогрис и Каледон — начали готовиться к войне друг с другом. Настал День Раздора.

— Да, да, я помню… День Раздора. И что?

— Королевские дома охватила смута.

— Даже дом Мелдрона Маура?

Тегид не стал отвечать, но и так было ясно, что я угадал.

— Ты учился семь лет, — продолжил он. — Тебя не было в Сихарте, поэтому ты не не замешан в предательстве. Вот потому тебя и выбрали для участия в горседде. Оллатир и Мелдрон Маур хотели, чтобы ты собственными глазами увидел все, что там будет.

— Но меня ведь не было на самом собрании, — напомнил я, чувствуя себя не то обманутым, не то оскорбленным. Мне не доверяли, несмотря на все заверения. — Никто мне ничего не говорил.

— Если бы я сказал тебе заранее, — терпеливо объяснил Тегид, — ты мог бы сформировать какое-нибудь мнение, а нужна была твоя беспристрастная позиция.

— Это ты так говоришь, — проворчал я, вспоминая нашу игру в кошки-мышки по пути на остров. Тогда он говорил ровно столько, насколько хватало его смелости.

Тегид не пытался оправдываться. Он просто продолжал говорить:

— Страх уже проник в души многих, и барды не исключение. Оллатир подозревал, что среди членов Братства есть предатели. Он надеялся разоблачить их. Но его план не удался. Пришлось собирать горседд. Он дал знать предателям, что знает об их настрое.

— Допустим, — согласился я. — Но ничего же не случилось.

Тегид слегка склонил голову набок, оценивая меня.

— На мой взгляд, план не удался. А на твой?

— На мой?!

— Ты что-нибудь заметил во время горседда?

— Ничего особенного. Вы поднялись наверх, а меня оставили внизу. Я ждал, время от времени обходил курган, а потом все спустились. Ничего не произошло. Все ушли, и я… нет, погоди, что-то было.

Тегид подался вперед.

— Что ты имеешь в виду?

Перед моим мысленным взором снова возникла фигура человека, спешащего через плато еще до того, как горседд завершился.

— Вряд ли это важно, — медленно сказал я. — Но перед тем, как вы спустились с кургана, кто-то покинул собрание.

— Кто? Руад?

— Бард принца? — Я на мгновение задумался. — Может быть. Не уверен.

— Оллатир должен был знать, — убежденно сказал Тегид.

— Ну и спросил бы меня.

Я терпеть не мог эти мелкие интрижки. Тегид отвернулся, его лицо закрылось, как захлопнувшаяся дверь. Наверное, ему было тяжело видеть мое отношение. Мне пришло в голову, что он любил Оллатира, своего начальника и наставника.

— А зачем Оллатир решил вернуться на вершину той ночью? Это как-то связано с предательством?

— Да, — со странной торжественностью ответил Тегид. — Главный Бард хотел узнать, как далеко предательство проникло в наши ряды. — Он нахмурился, глядя на темный зал. — Оллатир считал, что королю грозит опасность. — Эти слова мрачно прозвучали в пустом зале. — Потому он и вернулся той ночью. Он надеялся с помощью Истинного Зрения узнать, кто злоумышляет против короля. Но он не учел… — Тегид замолчал, и я понял, почему: из-за того адского существа на кургане.

— Тегид, что это было? — твердо спросил я. — Что мы видели?

Губы Тегида скривились от отвращения.

— Мы видели обитателя бездны. Это тварь из Уфферна, Древнее Зло, Дух Разрушения. Ты видел силу смерти, разложения и хаоса. Его имя — Цитраул, но его обычно не произносят.

Я понял, что он хотел сказать. У меня похолодело внутри, когда я вспомнил, как буйствовал там, наверху.

— Почему он на нас напал?

— Оллатир вызвал его… — начал Тегид.

— Что?! — Я чуть не расплескал свой эль. — Ты хочешь сказать, что он намеренно вызвал его?

— Нет, нет, — бард потряс головой. — Он не знал, что Цитраул на свободе, иначе ни за что не стал бы подниматься на вершину. Он думал только узнать имена…

— А вместо это явилось чудовище?

— Да. И когда появился Цитраул, вариантов уже не было. Оллатир хотел обуздать его до того, как эта тварь наберется сил настолько, что станет непобедимой. Он не ожидал, что оно уже стало настолько сильным…

Я недоверчиво покачал головой.

— Он что, псих? Зачем он это сделал?

— Ты не понимаешь. Мы стояли в самом священном месте Альбиона. Если бы Цитраул победил нас там, ничто бы уже не остановило его. Альбион перестал бы существовать, — добавил Тегид. — Все стало бы так, будто нашего мира никогда не было. — Голос Тегида еще посерьезнел. — Но ты прогнал Цитраула, не дав ему разрушить священное сердце Альбиона. Значит, хоть какая-то часть Альбиона сохранится.

— Лучше бы я спас Оллатира, — вслух подумал я. — Мне очень жаль, Тегид.

— Ты и так сделал все, что мог, — сокрушенно ответил он. Мы подняли чаши в память Главного Барда и молча выпили.

— А теперь расскажи, как ты видел происходящее на холме.

— Ты же и сам знаешь. — Мне не хотелось говорить об этом.

— Кое-что знаю, но далеко не все. Я не застал гибель Оллатира. Валялся без памяти. А ты дрался. Мне необходимо точно знать, что там происходило.

Я хотел бы ответить, но не мог. Что на самом деле произошло на кургане? В памяти сохранились запутанные и гротескные образы — причудливый поток отвратительных впечатлений и кошмарных ощущений. Я закрыл глаза, пытаясь выбросить ненавистное видение из головы. Тегид выжидающе смотрел на меня. Но как я мог рассказать ему о том, что произошло, если сам не понимал?

— Не могу сказать, — выдавил я наконец, покачав головой. — Не знаю.

— Я обязательно должен знать, — настаивал Тегид. — Расскажи.

— Да говорю же тебе — не знаю! Отстань!

Тегид пристально посмотрел на меня, словно ожидая моего рассказа. Повисло тягостное молчание. Затем он внезапно встал.

— Идем, — быстро сказал он, жестом приглашая меня подняться. — Пойдем со мной.

— Зачем? Куда? — Но Тегид не ответил, уже направляясь к двери.

Мы вышли из зала. Солнце село, а вместе с ним улегся и ветер. По всему видно было, что нас ждет холодная ночь. Я пожалел, что тепло зала осталось позади, плотнее запахнув плащ.

Тегид привел меня к одному из маленьких круглых домов крепости.

— Подожди здесь, — сказал он и вошел. Я остался снаружи ждать его возвращения. Через некоторое время он появился. — Теперь можешь войти, — сказал он.

— А кто там будет? — Я схватил его за руку.

— Гвенллиан.

— Почему она? Что вообще происходит?

— Полагаю, тебе следует поговорить с бенфейтом.

— Да не хочу я! — Наверное, мой ответ был слишком резким.

— Надо, — твердо ответил он. — Идем. Она ждет.

— А ты?

— Я не пойду. Подожду тебя в зале. — С этими словами он откинул черную телячью шкуру, служившую дверью. — Когда закончите, приходи.

Он развернулся и пошел через двор. Что оставалось делать? Я вошел. Внутри было пусто, как и в остальных домах. Но у Гвенллиан в центре комнаты стояла низкая железная жаровня, а пол, выстланный тростником, покрывали шкуры лохматых коз и коричневых овец. Сама Гвенллиан сидела в центре единственной комнаты жилища. Плащ покрывал всю ее фигуру, так что над ним виднелась лишь ее голова. Длинные каштановые волосы темно-янтарного оттенка гладкими волнами падали ей на плечи. Глаза закрыты. Мне вообще показалось, что она спит или в забытьи, поэтому я тихо подошел, стараясь не потревожить ее размышлений, и сел, скрестив ноги, на телячью шкуру.

Прошло некоторое время, и я услышал длинный выдох, за которым последовал такой же длинный вдох. Гвенллиан открыла глаза и молча осмотрела меня. Я не собирался нарушать молчание, пока мне не разрешат говорить.

Плащ пошевелился. Из-под него высунулась обнаженная белая рука, протянулась к жаровне и бросила на уголья пучок сухих дубовых листьев. Они сразу начали тлеть, наполняя маленькую комнату резким запахом, знакомым по давным-давно миновавшим временам.

Дым клубился в воздухе; Гвенллиан глубоко втянула воздух. Когда она наконец заговорила, я не узнал голоса. Гвенллиан иногда пела, и тогда ее голос становился гибким, как ивовая ветвь, сладким, как летный мед, страстным, красноречивым и очаровательным. Однако сейчас она обратилась ко мне совершенно безжизненным голосом, мрачным и непогрешимым. Передо мной сидела бенфейт, мудрая пророчица, смотревшая на меня невидящими зелеными глазами.

— Нога чужака стоит на Скале Альбиона. Он — защитник народа Дагды. Серебряная Длань, я готова служить тебе!

Я лишь склонил голову, давая понять, что услышал странное обращение. Говорить мне пока никто не разрешал. Кроме того, я не понимал, говорит ли она обо мне, или о ком-то совсем другом. Прозвание Серебряная Длань мне ни о чем не говорило.

Бенфейт достала из-под плаща торк, сделанный из десятков скрученных толстых серебряных нитей, положила его на пол между нами и сухо предложила:

— Спрашивай. Истина откроется тебе. В День Раздора ничто не укроется от избранных Самилданака. — Затем чуть более мягким голосом она добавила: — Задай вопрос, который у тебя на душе, Серебряная Рука; тебе не откажут.

Я еще раз склонил голову. О многом хотелось бы мне спросить, так что выбрать вопрос было не просто.

— Бенфейт, — выговорил я наконец, — ты назвала меня Серебряной Рукой. Я хотел бы знать, почему ты обратилась ко мне так.

Вопреки обещаниям, ее ответ мало что прояснил.

— Тот, кто носит знак героя, герой и есть. Когда Цитраул приходит в Альбион, Ллеу Ллау Гиффес, Лев Твердой Руки, возвращается, чтобы защитить народ Дагды.

— Бенфейт, — сказал я, — я пытаюсь понять. Если тебе ничего не мешает, расскажи, что вообще происходит.

— Мне ничего не может помешать, и я с радостью расскажу тебе: с незапамятных времен имя Ллеу носит Дагда. Поскольку это он призывает героя, имя переходит к нему — его зовут Ллеу Ллау Эрайнт.

Она действительно с готовностью отвечала на мои вопросы, вот только ее ответы приводили меня в замешательство. Я попробовал еще раз.

— Скажи, этот герой, ну, Ллеу Серебряная Рука, откуда он взялся?

— Мудрый все видит, все знает, все направляет Своей Верной Рукой. Быстрая Твердая Рука выбирает, кого хочет.

— Бенфейт, значит, ты думаешь, что это я тот самый герой?

— Дагда Самилданак выбрал. Теперь тебе решать, станешь ли ты им.

Нет, в таком ответе для меня тоже не было особого смысла. Однако, мне не хотелось показаться совсем бестолковым, я поблагодарил бенфейт за разъяснения и попробовал зайти с другой стороны.

— День Раздора… Я мало знаю об этом. Ты не могла бы рассказать?

Глаза бенфейт закрылись. Похоже, она сосредоточилась на чем-то глубоко внутри себя. В комнате слышалось лишь мягкое потрескивание углей в жаровне, пока Гвенллиан просматривала возможные варианты будущего и подбирала слова, чтобы рассказать о них. Когда она снова заговорила, в голосе ее звучала такая боль, что у меня сердце заболело.

— Слушай, Серебряная Рука, внимай высшей мудрости, — сказала она, выставляя руки ладонями наружу. — Сокрушитель Севера обрушит свою ярость на Три Прекрасных Царства; зубами и когтями он сдерет плоть с их костей. Его белые приспешники победят правые силы Гида. Белая пелена ляжет на землю; голод придет к молодым и старым. Серая гончая сорвется с цепи; она сгрызет кости детей. Красноглазый Странник убьет всех своих преследователей. Тройное горе ждет Альбион. Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна; Ллогрис утратит повелителя. Беда минует лишь Каледон; Вороны слетятся в его тенистые долины, и песня Ворона станет его песней.

Когда померкнет свет Дервидди и кровь бардов возопиет о справедливости, тогда Вороны осенят крылами священный лес и священный курган. Под крыльями Воронов воздвигнут трон. На трон воссядет король с серебряной рукой.

В День Раздора корни и крона поменяются местами, и новое станет чудом. Пусть солнце потускнеет, как янтарь, пусть луна скроет лик, пусть мерзость и запустение воцарятся на земле. Пусть четыре ветра сражаются друг с другом и гром их схватки долетит до звезд. Древняя Пыль поднимется к облакам; душу Альбиона разорвут враждующие ветра. Моря поднимут свои могучие голоса. Нигде не найдется безопасной гавани. Арианрод спит на мысу, опоясанном морем. Хотя многие ищут ее, никто не найдет. Хотя многие взывают к ней, она не слышит их голосов. Только целомудренный поцелуй вернет ей законное место. {Аррианрод (валл. Arrianrhod) — персонаж валлийской мифологии из Четвёртой ветви Мабиноги, цикла валлийских повестей, восходящих к древним традициям железного века, дочь Дона и сестра Гвидиона и Гилфайтви; Триады Британии называют её отцом Бели Маура. Ее дядя — Король Гвинеда. Сыновья Аррианрод — Дилан Айл Дон и Ллеу Ллау Гифес.}

Тогда разгневается Злой Великан. Ужас будет сеять повсеместно его меч. Очи его воспламенят огонь; с губ его будет сочиться яд. Во главе великого войска он разграбит остров. Никто не сможет противостоять ему. Его время — время великого беззакония. Остров Могущественных станет могилой.

Так будет, ибо Медный Человек уже сел на медного коня; он творит великое горе. Восстаньте, жители Гвира! Возьмите оружие! Ополчитесь против лжелюдей среди вас! Шум битвы долетит до звезд, и Великий Год придет к своему завершению.

Слушай, о Сын Альбиона: кровь рождается от крови. Плоть рождается из плоти. Но дух рождается от Духа и с Духом пребывает. Альбион станет единым, когда Герой совершит подвиг и воцарится Серебряная Длань. — Пророческий голос вдруг оборвался. — Фантарх мертв! — Гвенллиан зарыдала. — Он мертв! Фантарха больше нет с нами, и Песнь умолкла. Цитраул уничтожает землю!

Гвенллиан долго сидела с закрытыми глазами, сотрясаясь от рыданий. Я же хотел только скрыться куда-нибудь от ее прозрений. Не надо мне никаких предсказаний, хватит!

Но тут она открыла глаза и мне пришлось остаться на месте.

— Бенфейт, — с трудом проговорил я; внутри у меня все разрывалось от ее зловещих слов, — я ничего не знаю об этом подвиге и о том, как его совершить. Сдается мне, эта задача по силам барду. Но я сделаю все, что смогу. Только скажи еще одно. Как победить Цитраула?

— Для этого надлежит вернуть Песнь.

— А я должен ее знать?

Мудрая бенфейт грустно и торжественно посмотрела на меня.

— Песнь известна лишь Фантарху. Она — главное сокровище этого мира, его не могут украсть малодушные или недостойные слуги. Прежде чем солнце, луна и звезды легли на свой курс, прежде чем живые существа сделали первый вдох, еще до начала времен была спета Песня. Ты спрашиваешь, о какой песне речь. Так вот. Я скажу тебе: это Песнь Альбиона.

Глава 23. ДЕНЬ РАЗДОРА

В ту ночь я не спал, и в зал не возвращался. Я бродил в темноте по скалам над беспокойной водой, совершенно не заботясь о том, что запросто могу сломать себе шею, рухнув на скалы внизу. Придется Дагде выбирать кого-нибудь другого. Мне совершенно не светило участвовать в этой заварухе. Пророчество бенфейт всерьез меня встревожило, а тут еще Тегид… Я в голос ругался на судьбу, бросая на ветер самые грубые слова, какие знал, жаловался бушующему морю на слишком тяжкий для меня жребий. Наконец я устал, уселся на камень и бездумно смотрел, как всходит солнце. Именно там нашла меня Гэвин. Она подошла так тихо, что я ее не услышал. Я просто знал, что она здесь, а затем почувствовал ее теплые пальцы у себя на шее.

Некоторое время она молчала, прижавшись всем телом к моей спине, поглаживая мои волосы и шею. Наконец она сказала:

— Тегид сказал, что тебе пора уходить.

— Ну, еще бы! — угрюмо пробормотал я. — Он всегда точно знает, когда нас утопить или заморозить.

— Соллен еще не начался. Можно плыть. — Она обошла меня и устроилась рядом на холодном камне.

— Никто ничего не обещает, — выговорил я. — Все изменилось. Ничего уже не останется прежним.

Она положила голову мне на плечо.

— Не стоит впадать в такое мрачное настроение, — вздохнула она. — Ты сильный, и жизнь принадлежит тебе. Почему надо обязательно думать о плохом?

Потому что плохое и неизбежное зачастую оказываются одним и тем же, подумал я. Но мне не хотелось обижать Гэвин, ведь она просто хотела меня ободрить. Так что мы просто сидели рядом и слушали, как волны перекладывают гальку на берегу. Четыре белые чайки низко парили над водой, едва не касаясь волны концами крыльев.

— Когда уходит такой бард, как Оллатир, — сказала она через некоторое время, как будто мы давно обсуждали эту тему, — он должен вдохнуть свой авен в другого, чтобы не пропало его знание и его умения. Утерянный авен больше не вернется, и его свет навсегда уходит из мира. {Авен в древней ирландской традиции означает сущность или вдохновение. Символически изображался как три луча солнца. Человек, которого коснулось Вдохновение (не важно, поэт это, музыкант или предсказатель), по-валлийски называется "awenydd". Считается, что авен — это не просто вдохновение, а вдохновение Истины, без которого нельзя провозглашать правду. Три основы авена — знание правды, любовь к правде и поддержание правды.}

— Это Тегид тебе сказал? — саркастически спросил я, и тут же пожалел о сказанном.

— Тегид отдал бы жизнь, чтобы спасти Оллатира, — продолжила Гэвин, игнорируя мой издевательский тон. — Но случилось так, что с Главным Бардом до конца был именно ты. И авен он передал именно тебе.

Авен… вот что, значит, было на уме у Тегида. Я знал, что авен — основа проницательности барда, сам дух его искусства. Это то, что питает, одевает и дает убежище людям его племени. Авен — это дыхание Дагды, которое отличает барда от других людей.

— Но зачем было передавать мне авен? — с гневом спросил я. — Я же не бард. Я не хочу. Я не смогу им воспользоваться.

— Больше там никого не было, — резонно заметила Гэвин.

— Я бы с удовольствием отдал его Тегиду, если бы мог, — сварливо заявил я. — Я не хочу в этом участвовать!

Я почувствовал ее руку на своей щеке, когда она повернула мое лицо к себе.

— Ты избран для великих дел, — произнесла она с виду легкомысленно, но с железной убежденностью. — Ты ведь говорил с Гвенллиан.

Я отвернулся.

— Я не знаю, что тебе рассказала Гвенллиан. Но не надо быть бенфейтом, чтобы понять. Когда Тегид привез тебя, я сначала подумала, что ты мертв. Но мне хватило одного взгляда, чтобы понять — Дагда накрыл тебя своей рукой.

— Я не просил меня накрывать, — горько пробормотал я. — Мне это совсем ни к чему! — Я посмотрел на восходящее солнце. Свежий дневной свет уже померк за черными тучами, и ветер взбивал пену на волнах. Вскоре нам с Тегидом предстоит отправиться в это холодное море, чтобы вернуться в Сихарт, и я больше никогда не увижу Инис Скай.

Гэвин тут же ответила, словно прочитав мои мысли.

— В будущее ведет множество путей. Кто скажет, на каком из них сойдутся наши дороги?

Мы посидели еще некоторое время, а затем она тихо ушла, оставив меня наедине с моими эгоистичными страданиями.

Лодка, которая доставила нас на остров Скаты, была маленькой. Без кормчего и команды мы бы не справились с лодкой побольше. А так наша маленькая лодка плыла по волнам, как перышко.

Тем не менее, слишком доверять переменчивой и непостоянной погоде Соллена — прямая дорога к беде. Солнышко может ласково пригревать, а в следующий момент налетает ледяной северный ветер, и вы стучите зубами от холода. Мы понимали, что вряд ли доберемся до Сихарта на этой скорлупке, хотя так было бы быстрее всего. Но Тегид не помышлял о самоубийстве; он думал лишь о том, как бы добраться до гавани Ффим Ффаллер, где можно раздобыть лошадей и припасы, чтобы продолжить путешествие по суше. А если так не получится, придется заходить на Инис Оэр, а уж оттуда отправляться на материк. Так гораздо медленнее, зато надежнее.

Погода нас не баловала. На второй день с севера налетел шторм, и пришлось укрыться в защищенной бухте на скалистом побережье материка. Мы нашли пещеру на склоне и сумели собрать достаточно дров, чтобы развести костер. Пещера стала нашим домом на целых пять дней, шторм никак не хотел утихать.

Вечером пятого дня наконец стало потише, и с восходом луны мы вышли в море. Холодно, но небо ясное и светлое. Тегид легко ориентировался по звездам, лишь изредка посматривая в сторону слегка серебрившейся береговой линии. Мы плыли всю ночь, и весь следующий день, и еще один, засыпая по очереди.

У меня не очень-то получалось держать курс, но все-таки Тегиду удавалось поспать. Продрогшие насквозь, с жалкими остатками еды мы направились к западному побережью Инис Оэр. Лодку я покидал без всякого сожаления. Все-таки твердая земля мне больше нравилась.

Лошадей мы нашли в той же лощине, где Тегид их оставил. Они могли бы и дальше оставаться там, поскольку крутые склоны лощины защищали почти от любой непогоды, а в лощине росла густая трава. На ночь мы остановились в каменной хижине на западном берегу — отсюда был виден Инис Бейнайл со священной колонной. Теперь это было местом успокоения Оллатира.

— Я не смог унести вас обоих с Белой скалы, — оправдывался Тегид. — Ты был полумертвый. Так что пришлось насыпать над ним каменный холм и везти тебя на Инис Скай.

— Я очень признателен тебе, Тегид. Ты пошел на риск. Путь наверняка был нелегким.

— По сравнению с тем, как рисковал ты, выступив против Цитраула, это и не риск никакой, — ответил он. — Я не мог оставить тебя там, брат.

Наутро мы вывели лошадей из укромной лощины. Утро — понятие условное. Солнца не было ни в тот день, ни в последующие дни. Дождь и ветер хлестали побережье; ледяной туман окутал высокие холмы и заполнил долины. Мы ехали через остров под моросящим дождем; несчастные, холодные, мокрые до нитки, но все же добрались до восточного берега и остановились, глядя на пространство серой, неспокойной воды, лежавшей между Инис Оэр и материком.

— И что дальше? — спросил я, прикидывая расстояние, разделяющее берега.

— Крестьяне с материка перегоняют скот на летние пастбища на острове. А с острова плывут на рынок на другой берег.

— Опять плыть? Опять мокнуть?

— Мокрее, чем есть, не станем, — отметил Тегид. Вода действительно капала с нас при каждом движении; одежда лежала на нас тяжкой ношей; руки затекли от постоянного желания согреть их, прижав к телу.

— Лишь бы поскорее, — сказал я, наблюдая, как резкий ветер пригибает гребни волн. — Чем скорее окажемся на другой стороне, тем скорее доберемся до тепла.

Я понимал, что вода будет холодной, но не представлял, насколько. До берега было недалеко, наши лошади хорошо плавали, но мы все равно чуть не замерзли.

Кое-как мы вылезли из полосы прибоя и пересекли пляж, ветер старался еще сильнее охладить нашу мокрую одежду. Дюны прикрыли нас от ветра. Тегид знал, где тут можно найти дрова. Они, конечно, были мокрыми, но легко загорелись от прикосновения барда. Дервидди знают множество тайн земли, воздуха, огня и воды. Я понял, что он использовал волшебство и прекрасно понимал, что мне ни за что не удалось бы разжечь мокрые сучья.

— Раздевайся, — приказал Тегид, когда огонь разгорелся. Мы обосновались в глубокой лощине между дюнами. Раздеваться в такой холод казалось полным безумием, но другого способа согреться я не видел.

Мы развесили одежду на кустах поблизости от огня и сами придвинулись к нему насколько могли. Даже лошади, привлеченные теплом, подошли поближе.

Тегид кормил огонь скрученными пучками сухой травы и терновника.

— Когда плащи высохнут, — сказал он, пока я поворачивал перед огнем толстые шерстяные штаны, — мы отправимся вглубь страны.

Я не ответил; плащи просохнут нескоро, так что время было. Через некоторое время он продолжил.

— В лесу есть дичь. Поохотимся. Через несколько дней доберемся до реки Tyn Water, а по ней на юг до Абер-Ллидана. Оттуда всего три-четыре дня пути до земли Ллвидди, а там через несколько дней мы уже в Нант Модорн. По реке попадем в Сихарт.

Он произнес это так, как будто мы совсем скоро окажемся дома, в тепле. На самом деле нас ждало еще множество холодных ночей и пустые холодные дороги Каледона. На вершинах холмов еще лежал снег. А ведь мы еще не добрались до долины Модорн. Но холод — полбеды, голод хуже. Охота не задалась, да и не могли мы надолго задерживаться. Мы-то ладно, а вот лошадям нашим надо было питаться, иначе мы вообще никуда не добрались бы. От голода мы сделались худыми и твердыми, как обожженные березы. Я научился спать в седле и находить ночлег в самых неприспособленных для этого местах. Научился читать следы под снегом. А еще я научился определять направление по ветру.

Миновали Каэр Модорн. При виде деревянного частокола на вершине холма над рекой на меня нахлынули воспоминания. Хоть это и странно, но о первых днях пребывания в этом мире в памяти у меня сохранились только какие-то обрывки. Нет, конечно, я помнил первые дни, а вот вспомнить большую часть жизни до моего появления тут получалось плохо. Действительно, по сравнению с яркой жизнью в Альбионе, моя предшествующая жизнь казалась невыразимо далекой и незначительной, каким-то смутным представлением, подернутым полумраком. Но почему-то такие провалы в памяти меня не очень беспокоили. Любопытно, конечно, но никакого чувства утраты я не ощущал. Скорее, наоборот, перемещение дало мне куда больше, чем я мог рассчитывать. Короче говоря, я был доволен.

Мы заехали в Каэр Модорн. Там была хоть какая-то еда для лошадей, немного вяленого мяса и эль в бочонках. А еще в каэре нашлись дрова, так что мы провели ночь в крепости в тепле и относительно сытыми. Вот только отдохнуть как следует не удалось. На следующий день мы продолжили путь и шли все дальше и дальше, радуясь тому, что теперь вокруг лежали знакомые земли. По крайней мере мы представляли конец пути.

По широкой долине Модорн, держась поближе к холодной реке, мы добрались до болот. Там ушли от реки и выбрались на лесную тропу. Еще через два сырых и дождливых дня впереди показался Сихарт.

— Дыма не видно, — заметил Тегид. Утомленные долгим путешествием, мы остановились передохнуть, прежде чем войти в крепость.

Я оглядел небо. В конце дня облака рассеялись, оставив бледно-голубые проталины, на их фоне должны быть хорошо заметны пятна дыма от большого королевского очага, от очагов поменьше и от кухонь. Но я ничего не увидел, значит, дыма и не было. Надежда отогреться гасла, едва родившись.

Я поинтересовался у Тегида, что бы это могло означать. Обида не позволяла задуматься самому. Мы проделали такой долгий путь, и что же? Нас ждал холодный очаг и унылый прием?

— Что-то здесь не так, — пробормотал Тегид и послал лошадь вперед. Я поспешил вслед за ним вниз по склону холма в лощину. За ней на холме стояла крепость. Но еще до того, как мы проскакали вдоль узкого частокола и въехали в широкие ворота, я уже знал, что Сихарт покинут. Хватило одного взгляда на обугленные останки зала Великого Короля, чтобы понять: прекрасная крепость Мелдрона Маура превратилась в руины.

Наступил День Раздора.

Глава 24. ТВЭРЧ

Живых не было. Мертвые лежали непогребенными. Некогда гордый Сихарт напоминал разграбленную гробницу — холодную, опустошенную. Могучая крепость сама казалась трупом.

Везде глаза натыкались на следы зверств: женщины, все еще прижимающие к груди своих замерзших младенцев; дети, которым отрубили руки и ноги и оставили истекать кровью; обезглавленные собаки; скот, сожженный заживо в загонах; перерезанные овцы, задушенные пастухи… Повсюду следы огня, грязи и крови.

Запах смерти пропитал туманный воздух, а засохшая кровь окрасила размокшую от дождя землю. Мы с Тегидом ошеломленно взирали то на одну мерзость, то на другую. Во рту стояла горечь, время от времени мы бормотали бессмысленные вопросы: как такое могло произойти? кто это сделал? Среди множества непонятных вещей на первое место выходило то, что мы не видели следов боя. Мы не нашли ни короля, ни его воинов, хотя тщательно обыскали все, что осталось от зала и королевских покоев. Если не считать стражников, убитых за пределами зала, других воинов не было. Логично было предположить, что король покинул место битвы еще до того, как она случилась, покинул во главе своего отряда, а может просто был в отъезде, когда пала его цитадель, да и знал ли он об этом вообще?

Тегид с негодованием отверг мои соображения о том, что король мог бежать.

— Да он скорее вырвет собственное сердце, — мрачно пробормотал Тегид, — станет пищей для воронов, но не будет смотреть, как режут его людей, как опустошают крепость. И уж точно он не даст схватить себя, пока жив.

Трудно было определить, когда случилась беда. Снег и холод сохранили тела в том виде, в котором они падали на землю. Ни короля, ни его воинов среди убитых мы так и не нашли.

— Значит, он ушел раньше, — заключил я. Другого объяснения у меня не нашлось.

Великого Короля просто не оказалось на месте, когда Сихарт захватили. Но зачем и куда он отправился в зимний сезон, когда все жмется к теплу, а на улицу люди выходят только при крайней необходимости?

— Куда и зачем он мог уйти? — подумал я вслух.

— Не знаю, брат, — с сожалением ответил Тегид. — Думаю, здесь мы ответа не найдем.

— А где нам его искать?

— Обследуем местность. Посмотрим, что нам попадется.

Мы покинули Каэр. Одуревшие от горя и больные от напрасных ожиданий, с трясущимися руками, мы сели на лошадей и направились прямо в королевскую гавань в устье реки Мьюир-Глейн. Мы ехали быстро, стремясь обогнать надвигающиеся сумерки, но выяснилось, что спешил мы напрасно.

Не было необходимости спешиваться. С седел мы прекрасно видели сплошные руины: остовы сгоревших кораблей, обломки мачт и обрывки парусов… Сгорели сараи и дома. Сгорел сложенный штабелями лес, предназначенный для постройки новых судов. Даже берег выглядел обожженным и почерневшим. Нападавшие, кто бы они ни были, не упустили ничего. Все было засыпано углем и пеплом.

— Нужно несколько дней, чтобы здесь все так сгорело, — пробормотал Тегид. — Должно быть, огонь можно было видеть с полпути на Инис Скай.

Лошади нервно переступали ногами, фыркали, пока мы пытались отыскать хоть что-то живое. Напрасно. Я невольно тянулся к оружию, укрытому от непогоды и удобно притороченному к седлу. Мрачное, но все же утешение.

— Здесь мы ничего не найдем, — сказал наконец Тегид. — Едем дальше.

Ночь застала нас в лесистых холмах. Пришлось дать крюк. Идти через болота ночью — гиблое дело. Мы выбрали дорогу, проходившую по гребням холмов и по охотничьим тропам, соединявшим Сихарт с соседними селениями. Когда мы подъезжали к первому из них, выглянула луна, но слишком ненадолго, чтобы разглядеть хоть что-нибудь.

Каэр Диффрин построили на холме над рекой. Там проживало около двухсот членов клана Ллвидди. В живых не осталось никого. Мы не стали пересчитывать. В этом не было необходимости — в кольце обугленных остатков частокола просто не могло остаться никого живого. Это мы заметили еще до того, как спешились. Из уважения к сородичам мы вели лошадей в поводу, идя среди разрушенных домов.

— Я не хочу здесь оставаться. — Несмотря на то, что говорил я тихо, почти шептал, в неестественной тишине слова все равно прозвучали громко. Тегид не ответил. Я коснулся его руки — она была жесткой и холодной. — Уйдем отсюда, брат. Если хочешь, разобьем лагерь у реки и вернемся утром.

Тегид молча сел на лошадь. Мы покинули Каэр Диффрин, но останавливаться не стали. В ту ночь мы вообще не отдыхали, не считая времени на то, чтобы напоить лошадей. Серый рассвет застал нас до предела уставших среди руин Кнок-Хидда.

Некогда красивое поселение, упрятанное в живописной долине, теперь представляло собой пепелище. Можно было только гадать, сожгли жителей заживо, или сначала убили, а потом уже сожгли.

Пока Тегид копался в сыром пепле зала, я осматривал почерневшие, рухнувшие балки Дома Воинов. Я ковырял угли рукояткой сломанного копья сам не знаю, зачем. От едкого запаха гари и обугленных трупов на глазах выступали слезы, но я не прекращал своего занятия. И моя настойчивость принесла плоды. Когда я уже решил идти дальше, глаз уловил движение. Мне даже показалось, что я слышал шорох. Я резко развернулся на пятках, вглядываясь в черный угол. Сначала я не увидел ничего… но затем, склонившись к упавшему камню, заметил маленькую скрюченную фигуру. Наконечником копья осторожно потрогал съежившееся тело. Человек или зверь не издал ни звука, только глубже втиснулся в свою нору. Я откинул черную балку, разгреб камни, и в яму упал свет. В норе лежал обгоревший труп суки-гончей. К ней жался щенок.

Срая шерсть была спутана и опалена в десятке мест; на маленьком плече зияла свежая рана. Щенок дрожал от страха и холода, прижимаясь к окоченевшему телу мертвой матери. Там было еще три щенка, все мертвые; сука умерла, защищая свое потомство, ее зубы все еще скалились в ледяном рыке. Щенок показался мне достаточно взрослым, во всяком случае, не грудным, хотя весь его вид говорил, что ему не больше пары месяцев. Я наклонился. Он обнажил прекрасные белые зубы.

Самым добрым поступком было бы сразу убить его, положив конец его страданиям. Но после всех разрушений, свидетелями которых мы с Тегидом стали, найти единственного выжившего — хотя это был всего лишь голодный щенок — я не мог заставить себя оборвать эту ниточку жизни, сопротивлявшуюся смерти, царившей вокруг. Я решил подарить ему жизнь. Он не скулил, вообще не издал ни звука, когда я за шкирку вытащил его из логова.

Но маленький звереныш тут же укусил меня, как только я собрался его погладить. Я положил его на сгиб локтя, и он вцепился в мой рукав острыми зубами и удержался.

— Молчи, Твэрч!

Я выпалил первое попавшееся на язык имя и поругал щенка, слегка постукивая по носу.

Тегид расслышал, что я с кем-то говорю и тут же подбежал ко мне. Увидел щенка и грустно улыбнулся.

— Так! Кто-то все-таки выжил. Как ты его назвал?

— Твэрч.

— Это же значит «кабан?» Почему?

— Я взял его, и он тут же меня тяпнул. Вот я и вспомнил, что старый кабан будет биться до последнего, пока не сдохнет. — Я пожал плечами и добавил: — Можешь предложить что-нибудь другое… Этому зверю нужно хорошее имя.

— Нет уж! Ты хорошо придумал. Так тому и быть. — Он внимательно оглядел щенка. — Маленький дерзкий, Твэрч, мы тебя воспитаем как Боевого Вепря. — Он тоскливо огляделся. — Здесь то же, что и в других местах. Ничего мы не найдем. Едем дальше.

— Надо отдохнуть, Тегид. И поесть. Наши лошади и полумертвые, они голодные. Давай остановимся хотя бы на день. Там на берегу я приметил место… Для лагеря в самый раз. Выспимся, а потом уж решим, что делать дальше.

Тегид был недоволен, но после того, как его лошадь упала на грязной дороге, когда мы ехали из каэра, и он согласился на привал. Иначе нам пришлось бы дальше идти пешком. Мы понятия не имели, где искать пропавшего короля и его воинов, но в любом случае без лошадей мы пропадем.

Место, о котором я говорил, представляло собой молодую ольховую рощицу, среди которой притаилась рыбацкая хижина. А может, и не рыбацкая. Рядом была запруда, человек явно за ней присматривал. Деревья защищали от ветра, а у хижины оказалась цела крыша, так что дождь нам не грозил. На берегу росла трава, лошади могли пастись. Мы дали им напиться из реки, а затем привязали среди голых деревьев.

В хижине обнаружился небольшой запас дров, козьи шкуры и несколько запечатанных кувшинов. Шкуры были грязные, зато дрова сухие, а главное, в кувшинах оказалась хорошая медовуха. Здешний хозяин знал, как облегчить себе холодное бдение.

Твэрчу я устроил гнездо в углу хижины, поделившись с ним шкурой. Он внимательно обнюхал его, успокоился и улегся. Наверное, собака смотрителя запруды использовала эту шкуру как подстилку. Собачий запах показался ему знакомым. Щенок полизал раненое плечо, сунул нос между лапами и тут же заснул.

Вошел Тегид с четырьмя коричневыми форелями. Когда успел? В мгновение ока бард выпотрошил рыбу, а я развел огонь в яме возле хижины.

Форель мы нанизали на заостренные ивовые прутья и укрепили над огнем. Запах жареной рыбы, смешанный с дубовым запахом сухих дров, заставил мой желудок заурчать. Последние несколько дней мы плохо питались. Тегид открыл один из кувшинов; мы передавали мед друг другу, пока готовилась рыба, отвлекаясь только на то, чтобы вовремя поворачивать шампуры. Мы почти не говорили, просто слов не было для выражения того, что мы чувствовали. А голод и серьезная усталость требовали отложить все разговоры на потом.

День оставался все таким же серым и промозглым, но еда здорово согрела нас изнутри. Я с наслаждением отламывал кусочки рыбы, то и дело облизывая пальцы. Дай я себе волю — съел бы все подчистую, но все же оставил долю для Твэрча. Я не знал, станет ли он такое есть, но все же решил попробовать.

В хижине было тесно, но сухо. Мы заснули, как только устроились на шкурах.

Проснулся я от того, что нечто мокрое тыкалось мне в подбородок. Пока я спал, Твэрч забрался мне грудь и свернулся калачиком, прижавшись носом к подбородку. Я осторожно встал, стараясь не разбудить Тегида, и мы с Твэрчем выбрались наружу. Погода лучше не стала. Порывистый ветер с северо-востока стал даже холоднее, чем раньше, а облака опустились еще ниже.

— У меня есть кое-что для тебя, Твэрч, — тихо сказал я. — Попробуй и скажи, будешь ты такое есть?

Я предложил щенку кусок рыбы, специально припасенный для него. Он внимательно обнюхал, но есть не стал, а вот пальцы мои облизал самым тщательным образом. Я как следует помял рыбу и протянул руку щенку. После нескольких таких облизываний я снова протянул ему рыбу, и на этот раз он сожрал ее, как любой голодный, а на закуску вылизал мне пальцы.

— Потерпи, найдем тебе еще что-нибудь, — успокоил я звереныша. — Оленя или жирную куропатку, — а сам тут же подумал, что никаких признаков дичи в округе не видел. Да, рыба была, а вот больше не было ничего с тех пор, как мы вошли в долину Модорн.

Когда Тегид проснулся, я поделился с ним своими сомнениями.

— Как думаешь, кто или что могло прогнать всю дичь из долины?

Бард покачал головой.

— По-моему, это невозможная вещь. Впрочем, разрушить три крепости, да так, чтобы ни одна не успела предупредить другие — тоже не очень-то возможно. Эта загадка мне не по зубам.

Больше мы об этом не говорили. Тегид отправился поить лошадей, а я — проверять сети на запруде. Рыбы в сетях не оказалось, я было начал ставить их заново, но в это время Твэрч начал яростно тявкать на берегу. Я вылез из воды и обнаружил, что он роет яму на дне земляного холма, по форме напоминающего большой улей.

Насыпь скрывалась среди деревьев, но совсем рядом с берегом. Если бы не Твэрч, я бы ее не заметил. Но щен казался очень взволнованным, и я решил посмотреть, что он там нашел. Может, барсучья нора… Подойдя ближе, я понял, что насыпь сделали совсем недавно, покрыв ее аккуратно вырезанным дерном. Сверху ее прикрыли несколькими недавно срубленными деревцами. Когда я их раскидал, то сразу понял, почему щенок так беспокоился: стоило мне заглянуть в прокопанное собакой отверстие, как в нос мне ударил запах дубового дыма.

Наконец-то Многоодаренный улыбнулся нам! Это была коптильня! Внутри стояли деревянные колья с перекладинами, и на каждой — тяжелые тушки копченого лосося.

— Молодец, Твэрч! — Я сразу выдал псу большой кусок первой попавшейся рыбины. Пока он расправлялся с ним, я гладил его и приговаривал: — Хороший пес! Умница Твэрч!

Рыбу я отнес Тигиду.

— Как бы там дальше не было, с голоду не умрем, — сказал я, протягивая ему копченого лосося. — Нам еще надоест кормиться ими. Там много. Это Твэрч нашел коптильню.

— Мы в долгу перед тем, кто построил запруду.

— И перед носом Твэрча, — добавил я.

Тегид попробовал рыбу.

— Коптил мастер, знаток своего дела, — одобрил он. — Не иначе рыба готовилась для королевского стола.

Тегид вспомнил о короле, а я почувствовал, будто ледяная рука сжала мое плечо.

— Что нам делать, Тегид?

— Не знаю, — тихо ответил он. — Надо постараться понять, что здесь произошло.

«Что произошло?» У меня не было ни единого мало-мальски внятного объяснения. Целые поселения опустошены, люди убиты, никто их не защитил. Скот забит на месте, и все предано огню. Но ведь нет следов грабежа! Бессмысленное разрушение. Просто безумие какое-то!

— Как такое могло случиться? На каэр напали — понимаю. Но остальные узнали бы. Увидели бы дым пожаров, подняли тревогу. Король с отрядом выступил бы против захватчиков. Была бы битва. Но ведь нет никаких следов!

Тегид думал.

— Если напали ночью, — раздумчиво проговорил он, — дыма никто не увидел бы.

— Увидели бы отсветы пожара. Кто-нибудь обязательно увидел бы! — Я почти кричал. — Да и кто будет нападать ночью? Кто может нанести удар сразу по трем крепостям, — а ведь мы еще далеко не все осмотрели, — скрытный удар! Мы не видели ни одного убитого воина. Они уничтожили все, и не оставили следов! — От гнева и возмущения мой голос дрожал. — Я тебя спрашиваю, Тегид. Что это за враг такой?

Пока я говорил, в глазах бреона появилось странное выражение. Я, не понимая, смотрел на него.

— Я что-то не то сказал?

— Наоборот. Твои вопросы лучше, чем ты думаешь. — Голос барда очень мне не понравился. — Есть тот, кто может делать все, о чем ты говоришь.

— Что это за чудовище? Кто он?

Тегид остановил меня резким жестом, как будто боялся, что я произнесу ответ прежде, чем он успеет его сказать. А может он опасался… кого? Дьявола?

— Ты прав, называя его чудовищем, — сказал он тихо, — так оно и есть. Но ходит он на двух ногах, и форму имеет человеческую.

— Да кто это такой?! О ком ты толкуешь? — Я боялся ответа, но мне обязательно надо было его услышать.

— Это Нудд, лорд Уфферна.

Глава 25. ВОЙНА В РАЮ

О чем он говорит? Этот лорд Нудд — он кто? Владыка подземного мира? Помнится, Гвенллиан как-то упоминала это имя в своих рассказах. Там у нее получалось, что лорд Нудд — призрачный правитель преисподней, вождь проклятых. Неужели Тегид его имеет в виду?

Бард сложил пальцы левой руки в знак оберега от зла.

— Возможно, не стоило называть это имя. Ладно. Я расскажу тебе то немногое, что мне известно, но, думаю, этого хватит, чтобы охладить твое горячее сердце.

— Рассказывай! Мое сердце и так уже онемело от того, что я видел. Вряд ли ты расскажешь что-то страшнее. Ну я уж как-нибудь выдержу.

— Хорошо сказано, брат, — одобрил Тегид. — Сядь и послушай, если хочешь.

Погода стояла мерзкая. Даже тот мрачный свет, по которому еще можно было определить, что день пока не кончился, начал угасать. Скоро наступит темнота. А вместе с ней и холодная ночь. Тегид занялся костром, а я вынес шкуры и положил их возле кострища, чтобы прогрелись. Твэрч забрался ко мне на колени.

Тегид колдовал над костром, но я-то видел, что ему просто нужно время, чтобы собраться с мыслями. Я накинул плащ на плечи и поглаживал Твэрча. Торопить Тегида не стоило.

— Мало кто слышал эту балладу, — сказал наконец Тегид, садясь на шкуру напротив меня. — Барды не любят ее петь. Есть на свете, знаешь ли, истории, которые не поются, хоть ты что хочешь с ними делай. Вот эта баллада как раз из таких.

— Ты рассказывай. Я хочу послушать. А там уж посмотрю, что из этого выйдет, — сказал я.

— Слушай же историю о Нудде, принце Уфферна. — Так начал Тегид. — В стародавние времена, когда роса творения еще была свежа на земле, у Бели, Великого Славного мужа, родились сыновья-близнецы. Первым был Нудд, вслед за ним на свет явился Ллудд. Бели правил долго и мудро, снискав немалую славу справедливым и благородным правлением. Пока Бели владел Островом Могучего, не было на нем ни войн, ни чумы, ни других бед. При Бели Альбион стал самым прекрасным царством в мире. Мужчины и женщины проводили дни в поисках знаний, они помалу познавали мир, в котором жили.

Итак, они многого добились в познании истины и во всяких приятных искусствах, но забыли ратное ремесло. В те счастливые времена красивая песня звучала куда чаще звона мечей, на состязаниях лучшие барды сочиняли прекрасные песни, а вожди забыли, как садятся на колесницы. Сыновья и дочери человеческие стали мудры, все блага земли собрали они у себя. За это стали звать их Tylwyth Teg, Прекрасное Семейство, а их обитель называли Раем.

Но вот однажды Бели охватила страсть к путешествиям. Он хотел своими глазами повидать чудеса, происходившие в его владениях, и желание это оказалось настолько велико, что его уже не радовали прекрасные золотые чаши и мягчайшие перины. Это называется taithchwant, и когда такое случается с человеком, противиться невозможно. «Горе мне! — сказал себе Великий Король. — Я буду самым несчастным из людей, если просижу на месте еще хотя бы один день».

Сказав так, он сел на серебряный трон и задумался, что нужно предпринять, чтобы осуществить свое желание. «Передам царство одному из моих сыновей, который будет править вместо меня, пока я буду странствовать. Я отправлюсь в путешествие по своим землям и своими глазами увижу, как счастлив мой народ. И порадуюсь вместе с ним». Оставалось только выбрать, кто из двух его сыновей наиболее достоин править вместо него.

Великий Бели, Столп Правосудия, Душа Мудрости, сидел на троне, глубоко задумавшись. Однако в конце всех своих размышлений он был не ближе к решению, чем в начале. Причина его сомнений заключалась в следующем: между Ллуддом и Нуддом не было ни малейшей разницы, позволившей бы сделать выбор. И красотой, и способностями, и дружелюбием они походили друг на друга. Оба были одинаково щедры, одинаково равнодушны к богатству. Они были схожи во всех отношениях, разве что волосы Ллудда напоминали солнечный рассвет, тогда как при взгляде на шевелюру Нудда каждому приходила на ум великолепная ночная тьма. Один был светел, другой — темен, вот и вся разница.

Великий король Бели призвал к себе сыновей и сказал:

— Я давно хочу отправиться в путешествие по своему царству и собственными глазами увидеть, как люди наслаждаются великим благом, которое пришло к ним благодаря моему правлению. На мне taithchwant, поэтому я не хочу задерживаться даже на день. Даже одна ночь, проведенная под крашей дворца, способна повергнуть меня в тоску. Я должен уйти сегодня же.

Сыновья посмотрели друг на друга и склонили головы.

— Прекрасное желание, Великий Король, — сказали они. — Только позволь нам сопровождать тебя и разделить твою радость от созерцания благоденствия, которым славна твоя страна.

Бели Маур взглянул на сыновей и ответил:

— Нет. Вы не будете сопровождать меня. У вас другая забота: править вместо меня, пока я странствую.

Оба сына ответили:

— Ты правил так хорошо, отец, твои законы так мудры, что последний человек в королевстве мог бы доказать, что он может сидеть на королевском троне. Тебе осталось лишь выбрать, кто будет тем человеком, который будет поддерживать честь вашего имени.

Бели понравилось сказанное сыновьями. Его великое сердце исполнилось гордостью и восторгом. Но о своей цели король не забыл. Бели решил отправиться в странствие один, не нужен ему никакой сопровождающий: он пойдет один, один воочию узрит славу своего правления. Одинокий и никому не известный, будет он бродить по стране, ибо дороже всего ему всегда была истина, а ведь известно, что люди меняются, когда к ним подходит король. Так что король ответил сыновьям:

— Как всегда, я не ошибся в вас, сыновья мои. У меня свой путь, у вас — свой. Я пойду один.

Сыновья склонили головы, принимая решение отца.

— Иди своим путем, отец, — сказали они. — Да пребудет на тебе благословение, пока тебя нет с нами.

Нудд подошел к отцу, склонил голову на грудь короля и сказал:

— Да будет легким твой путь! Пусть ты найдешь все, что ищешь, и ничего, чего не ищешь.

Следом подошел Ллудд и сказал:

— Пусть твое королевство процветает, чтобы ты вернулся в лучшее царство, чем то, которое оставил.

Бели долго наставлял сыновей в вопросах управления королевством, делая упор на том, что король должен служить своему народу. А потом он сказал:

— Я ухожу. Но один из вас должен принять власть и править, пока меня не будет.

— Хорошо ли это, отец? — спросили сыновья. Ни один из них не хотел повелевать другим.

— Истинно хорошо, — отвечал Бели. — Ибо я вижу путь, зовущий меня, и ноги мои уже стоят на этом пути. Затем он спросил, кто согласится править вместо него.

Нудд ответил:

— Мой брат более достоин. Отдай корону ему.

На что Ллудд возразил:

— Из нас двоих Нудд более достоин. Прошу тебя, выбери его.

Бели услышал их слова и, будучи проницательным царем, больше смотрел на то, что кроется за словами. Он сказал им:

— Вы попросили меня сделать выбор. Я выбираю Ллудда. — Он встал с трона и вручил власть над Альбионом Ллудду. — Прощайте, сыновья мои. Желаю вам всяческой благодати.

Великий Король покинул трон, и больше его никто не видел. Зато видели его сыновей, и то, что видели люди, им не понравилось. Совсем не понравилось. Поначалу они были довольны, потому что Ллудд был таким же мудрым и добрым, как и его отец. Но Ллудд правил лишь от одной луны до другой, а затем принц и его брат заспорили. Источник разногласий был вот в чем: Нудд стал завидовать брату.

По правде говоря, беда небольшая, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы принести ужасные страдания райскому Альбиону. С тех далеких времен и до сих пор Альбион уже не был прежним. Ибо, хотя братья не сказали друг другу даже резкого слова, с того момента, как Нудд увидел золотой торк — символ королевской власти на шее брата, и жезл верховной власти в руке брата, а не в своей собственной, он начал думать, как бы ему взять власть в стране. День и ночь он ходил по высоким крепостным стенам, размышляя, как добыть трон. День и ночь ему приходили в голову самые разные мысли, но все они включали предательство и обман. И вот однажды ночью ему пришла в голову некая мысль. Вот что он сделал. Однажды, вскоре после отъезда их отца, Нудд и Ллудд обходили Каэр. Нудд посмотрел на широкое, усыпанное звездами небо. Возле ворот он заявил:

— Взгляни, какое у меня прекрасное поле.

— Какое поле, брат? — спросил Ллудд, не помышляя ни о чем плохом.

— Да вот же оно, над твоей головой! И простирается, насколько глаз хватает, — ответил Нудд, раскинув руки, словно обнимая звездное небо.

Ллудд посмотрел на небо.

— А ты видишь, сколько прекрасного скота я пасу на твоем поле! — воскликнул он.

— И где твой скот? — не понял Нудд.

— Да вот же он — это сияющие звезды небесные, а луна — пастух, — засмеялся Ллудд.

Ответ разозлил Нудда. Он опять услышал в нем превосходство брата.

— Знаешь, убери-ка ты лучше свой скот с моего поля, — пробормотал Нудд. — не хочу я, чтобы он тут пасся. Это мое поле!

— Что тебя задело, брат? — удивленно спросил Ллудд. — Для меня ничего не значит, где пасется мой скот.

— А для меня значит, — настаивал Нудд. — Ты несправедливо пользуешься моими владениями.

— Как так? — спросил Ллудд, сбитый с толку странным поведением брата.

— А-а! Я так и подумал, что ты не поймешь! — ответил угрюмый Нудд. — Тебе ведь никогда не приходилось ходить в чужой тени.

Ллудд понял, чем недоволен его брат.

— Я чем-то тебя обидел? Скажи, как я могу загладить свою вину? — сказал он Нудду. — Можешь быть уверен, я это сделаю еще до захода солнца!

— А я тебе уже сказал, — еще пуще нахмурился Нудд. — Уберите свой скот с моего поля! — Он резко развернулся и пошел прочь, весьма довольный собой, поскольку задание, данное Ллудду, считал невыполнимым.

Ллудд отправился в свой зал и собрал бардов, чтобы пели перед ним. Он ел и пил всю ночь, лег в постель и крепко спал. Нудд увидел это и возрадовался в своем сердце, ибо знал, что его брату не удастся выполнить обещание.

— Ни один человек не может прогнать звезды с неба, а Ллудд даже не пытался. Он уже потерпел неудачу, — злорадно бормотал он, ложась в постель. — Я ничем не хуже короля.

Ллудд встал наутро и сразу же направился на вал каэра.

— Вставай, Нудд! — крикнул он громким голосом. — Выходи на двор!

Нудд проснулся и вышел.

— Что за шум ты поднял спозаранок? — спросил он. — Нет же никакой причины. Или ты хочешь снять с меня жемчужный торк?

Ллудд улыбнулся и хлопнул брата по плечу.

— Да зачем он мне сдался, брат? Я сделал то, что ты потребовал. Убрал скот и восстановил поле, как ты просил.

Нудд не мог поверить своим ушам. «Как такое возможно?» — подумал он.

— А ты посмотри на небо, сам убедишься, что я правду говорю, — сказал ему Ллудд.

Нудд поднял глаза к небу и увидел прекрасное голубое небо, простирающееся над ним ясно и ярко, насколько мог видеть глаз. На нем не было ни единой звезды. Солнце прогнало все.

— Я сделал, как ты просил, — сказал Ллудд брату. — Давай забудем об этом. И будем жить дальше так, как жили раньше.

Не понравилось это Нудду. Брат легко одолел его. Он сам себе показался глупым и маленьким. Нудду показалось, что Ллудд издевается над ним. Он нахмурился.

— Тебе удалось обмануть меня, — в ярости проговорил он, — но больше ты меня не обманешь. С этого дня ты мне больше не брат.

Ллудд в печали выслушал брата.

— Велико имя твое на земле, и пусть оно станет еще более великим. Скажи мне, что мне сделать, чтобы примирить нас, и я это сделаю.

Нудд скрестил руки на груди и сказал:

— Отдай мне власть над королевством и сделай так, чтобы я больше тебя не видел.

— Ах, если бы ты попросил что-нибудь другое, — печально промолвил Ллудд. — Этого сделать я не могу.

— Почему бы это?

— Потому что королевская власть принадлежит тому, кто дал ее мне, — ответил Ллудд. — Я не волен передавать ее никому по своему желанию.

— Да ты просто не хочешь! — завопил Нудд.

— Не хочу, хотя дело вовсе не в моем желании или нежелании, — скорбно проговорил Ллудд. — Давай больше не будем говорить об этом.

— Ладно, — закричал Нудд, — раз ты не хочешь дать мне то, что пообещал, я сам возьму!

Ллудд ответил:

— Даже если ты сдернешь торк с моей шеи и сядешь на серебряный трон, это не сделает тебя королем. Правду тебе говорю: человек не может сам стать королем; только благословение того, кто занимает царский трон, может возвысить человека на это место. Ибо главное — это священное доверие, которое нельзя обменять или продать; тем более его нельзя украсть или забрать силой.

Ллудд сказал правду. Нудд услышал, но ему совсем не понравилось то, что он услышал. Он выскочил из зала, выбежал из Каэра и отправился очень далеко. В дальних странах он собрал подобных себе: жадных людей, воспламененных надменными желаниями и жаждой богатства и положения сверх их законной доли, людей из Тир-Афлана за морем, соблазнив их обещаниями легкой добычи.

А Ллудд правил, и правил хорошо. Люди обожали его и воспевали, куда бы не заносила их судьба. Каждое похвальное слово ударом кинжала отзывалось в сердце Нудда. И по мере того, как свет Ллудда становился все ярче на земле, ревность Нудда перерастала в ненависть — жестокую, упрямую и гордую.

Он собрал свой военный отряд и сказал:

— Видите, как это бывает. Доля моего брата увеличивается, а моя уменьшается. Почему я должен жить как собака, изгнанная из дома? Альбион должно стать моим, а Ллудд об этом и не думает. Он нагло прет своей дорогой. Я долго терпел его высокомерие. Пришло время исправить положение дел.

Нудд поднял копье против своего брата. Нудд и его люди пошли войной против Ллудда. Воины при оружии, войска в порядке. И на Острове Могущественных, где раньше не было слышно даже гневного крика, раздался грохот: это воины лупили мечами по щитам и копьями по шлемам. Началась великая резня. Кровь превратилась в реку, достигавшую ступиц колесниц.

От рассвета до заката светлое небо над Альбионом наполнялось звоном оружия и криками раненых и умирающих. Земля была опустошена; ни один человек не мог считать себя в безопасности. Война пришла в Альбион. Война пришла в рай.

Однако, несмотря на все сражения, ни один из братьев не мог одержать победу. Воины Нудда и Ллудда и по сей день вели бы войну, если бы вдруг на поле битвы не появился их отец. Великий Король пришел туда, где выстроились войска в ожидании звука боевого рога; верхом на норовистом коне проехал он между двумя боевыми линиями, остановился в центре поля и призвал к себе сыновей.

— Что я слышу? — вопросил он. — Из конца в конец бродил я по миру, и нигде не слышал самого ненавистного для меня звука. Все меня радовало, но вот я вернулся домой, и что же? С утра до ночи только невыносимый звук сражения, только реки крови, пролитой понапрасну, только гибель. Объясните, если можете. Ибо я говорю вам: если я не узнаю причину этого безобразия, хотя вы мои любимые сыновья и дороже мне самой жизни, вы проклянете день своего рождения.

Так обратился Великий Бели к своим сыновьям. Оба они испытывали стыд и горе, но только Ллудд оплакивал то, что через него зло пришло в самое прекрасное царство, которое когда-либо существовало в мире.

— Это моя вина, отец, — воскликнул он, падая ниц перед королем. — Я не достоин подарка, который ты мне сделал. Забери торк царской власти, изгони меня из твоего королевства. А еще лучше, убей меня за то, что я дурак. Ибо я поставил право выше милосердия и честь выше смирения.

Король Бели выслушал сына и понял, о чем он говорит; его великое сердце страдало. Он повернулся к Нудду и спросил:

— А что ты скажешь, сын мой?

Нудд решил, что брат подсказал ему выход из трудного положения, и поэтому ответил:

— Ты же слышал, отец, Ллудд говорит, что это его вина. Кто я такой, чтобы не соглашаться? В конце концов, он король. Пусть его кровь будет пролита за то зло, которое он совершил против тебя, твоей земли и твоего народа.

Мудрый Бели услышал эти слова, и они поразили его великую добрую душу. Со слезами на глазах Бели выхватил меч и отрубил Ллудду голову. Ллудд содрогнулся и умер.

Нудда изрядно напугало увиденное, но он по-прежнему не хотел брать на себя вину за ссору, которая привела к войне.

— Тебе все еще нечего сказать? — спросил Бели сына. Нудд молчал. И его молчание уязвило отца больше, чем лживые слова, услышанные раньше.

Великий король не хотел терять обоих сыновей в один день, поэтому он снова спросил Нудда:

— Для войны нужны двое, сын мой. Я правильно тебя понял, что в этом виноват только Ллудд?

Сердце Нудда давно обратилось в камень, но он все еще надеялся, что теперь, когда Ллудд мертв, королевский трон достанется ему. Поэтому ответил:

— Думай, как хочешь, отец мой. Ллудд занимал королевский трон. Он своей кровью заплатил за то зло, что творится на этой земле. Давай на том и закончим.

При этих словах Бели Маур издал ужасный стон — первый из Трех Мрачных Плачей Альбиона. В печали он накрыл голову полой плаща.

— Ты прав, когда говоришь, что Ллудд заплатил свой кровавый долг. Своей рукой я убил того, кто стоял вместо меня, моего слугу и моего сына. Именно Ллудд стал бы королем Альбиона после меня, и я пожертвовал им ради справедливости. Я и собой пожертвовал ради того, чтобы праведность снова процветала в Альбионе. Ллудд мертв. Но его смерть — ничто по сравнению с твоим наказанием.

— Ты опять про наказание? — фыркнул Нудд. — О чем речь? Справедливость восторжествовала. Что плохого я тебе сделал?

— Ты, не моргнув глазом, позволил брату принять наказание, которое заслужил сам, — сказал Бели. — Ты прав, когда говоришь, что долг уплачен невинной кровью Ллудда.

— Ну вот, раз долг уплачен, — попытался возражать Нудд, — пусть на том все и закончится. Зачем тебе убивать меня?

— Слушай внимательно, Нудд, — ответил Бели, искушенный в знании. — Если бы ты ответил правдиво, тебя бы пощадили. Но по твоим же словам я понял, что правда не на твоей стороне. Ллудд мертв, но после смерти он станет более великим, чем любой из когда-либо живших. Он поднимется, а ты примешь только унижение.

— Но ты сказал, что не убьешь меня! — воскликнул Нудд.

— И я сказал правду, Нудд. Ты будешь жить, чтобы слышать, как имя твоего брата прославляют везде, где люди почитают честь и справедливость. И ты будешь слышать, как люди проклинают твое имя. Ты будешь жить и никогда не умрешь, но твоя несчастная жизнь будет много хуже, чем благородная смерть Ллудда.

— Это нечестно! — воскликнул Нудд. — Я же твой единственный сын!

Но Бели больше не хотел слушать отравленных слов Нудда.

— Пошел вон от меня, Нечестивый, — сказал он. — Скройся с глаз моих. Поищи того, кто согласится дать тебе кров. Я надеюсь, что такого человека не найдется.

Нудд бежал с поля боя. Он странствовал по всему Альбиону, но так и не нашел того, кто дал бы ему место у своего очага, кто вынес бы ему чашу, чтобы утолить жажду. Холодное сердце его еще более ожесточилось. Наконец он вынужден был признать: «Все люди меня ненавидят. Я изгой в стране, которой мог бы править. Быть по сему. Если я не могу править здесь, найду другое место. Спущусь в Уфферн, куда ни один человек не осмеливается войти сам, и там буду править как король». {Уфферн в валлийском языке — преисподняя.}

Так Нудд восстал против всего живого, против всех, кому приятен дневной свет, и спустился в глубокую черноту Уфферна, где нет ничего, кроме удушающей тьмы и огня.

Тем временем Бели, Мудрый Король, взял тело своего любимого сына и отнес его на самый высокий холм Альбиона. Он насыпал курган над могилой сына и поручил бардам во все времена и во все дни восхвалять добродетели Ллудда. В центре кургана проросла серебристо-белая берёза. Бели срубил березу и сжег стройное деревце на костре. Искры взлетели высоко в небо и стали путеводными звездами, по которым люди находят путь во тьме. Затем Бели собрал угли и пепел из костра и тоже бросил их в небо. Они протянулись сияющей лентой, известной как Небесный Путь. Сам Ллудд, Светлый Дух, каждую ночь ступает по этой звездной тропе, постоянно взирая на самый прекрасный остров в мире. А люди, способные видеть это чудо, испытывают благоговение и трепет перед его несравненной красотой.

Нудд, Враг Всего Живого, копил и копил в себе всяческое зло. Несчастные духи, наводнившие нижние области мира, толпились у его дверей и называли его господином. Они стали коранидами, Воинством Хаоса, нечеловеческими приспешниками Цитраула, им доставляют наслаждение страдания людские, они радуются смерти: погрязшие в ненависти, свирепые в злобе, жестокие, всегда недовольные порядком, правом и добром. Они изощренно изобретательны в разврате, непристойностях и в любом беззаконии. Кораниды обитают в темных чертогах, выедающих их ядовитые души. Они глумятся над миром, летят на крыльях бури за своим грозным монархом: Нуддом, принцем Уфферна, королем коранидов, повелителем Вечной Ночи. Вместо королевского торка он носит на шее Черную Змею Аноэта и клык Вирма. По приказу лорда Нудда кораниды готовы уничтожить все светлое и прекрасное.

Тегид поднял глаза от огня и посмотрел на меня. В его глазах плескался страх. Я понял, что иначе как через балладу не передать страшного смысла, поведанного им. Бард тихо произнес:

— Здесь заканчивается история лорда Нудда. Да услышит тот, кто захочет.

Наверное, найдутся и такие, кто не захочет. Но они не видели того, что видел я. Вольно неверующим наслаждаться безопасностью, даруемой неверием. Но я видел Цитраула. Я не сомневался, что Лорд Нудд и его Войско Демонов вырвались на свободу и теперь они бродят по Альбиону, сея смерть и разрушения. Да, наступил День Раздора. Райская война снова началась.

Глава 26. СИГНАЛЬНЫЙ КОСТЕР

Семь дней мы прожили в рыбацкой хижине у реки. Погода становилась все хуже. Каждый день неизменно приносил порывистый северный ветер, дождь и мокрый снег. Мы разожгли очаг в хижине и большую часть проводили возле него. Кормились в основном копченым лососем.

Я говорил мало, а Тегид еще меньше. С каждым днем он, казалось, все больше замыкался в себе. Сидел, глядя в огонь, ссутулившись от горя. Он плохо спал — впрочем, никто из нас не мог похвастаться крепким сном. Когда я просыпался ночами, неизменно заставал его сидящим, сгорбившись, перед очагом и глядящим на угли.

Меня беспокоило его состояние. Мои попытки разговорить барда ни к чему не привели. Тегид становился все более отстраненным и унылым. Мне больно было видеть, как он буквально тает у меня на глазах. Надо было что-то предпринимать.

Утром восьмого дня я встал и пошел к реке с бурдюком. Вернувшись, я обнаружил Тегида перед погасшим вчерашним костром. Он сидел, уронив голову на грудь.

— Тегид! — громко позвал я. Он не отреагировал. — Тегид, — позвал я снова, — вставай, надо поговорить. Мы больше не можем здесь сидеть. — И снова никакой реакции. Я подошел ближе и остановился над ним. — Тегид, посмотри на меня. Я с тобой разговариваю.

Он даже головы не поднял. Тогда я поднял бурдюк и облил его ледяной водой. Это подействовало. Он вскочил, отплевываясь, и зло взглянул на меня. Лицо его было бледным, но глаза покраснели от гнева.

— С какой стати ты это сделал? — проворчал он, вскакивая и стряхивая воду с плаща. — Оставь меня в покое!

— Не дождешься! Надо поговорить.

— Не хочу, — мрачно пробормотал он и хотел отвернуться. — Не о чем нам говорить.

— Нет, есть, — настаивал я. — Надо решить, что делать дальше.

— Зачем? Это место подходит для смерти не хуже любого другого.

— Мы ничего тут не высидим. Надо что-то делать!

— Например? — он усмехнулся. — Ну, давай, предлагай, о Душа Мудрости. Я слушаю.

— У меня нет никакого плана. Но я уверен, мы должны что-то делать.

— Мы трупы! — заорал он. — Наши люди убиты. Наш король ушел. Для нас больше нет жизни.

Он снова сел и собрался погрузиться в прежнее отчаяние. Я сел напротив, решив не оставлять попытки растормошить его.

— Посмотри на меня, Тегид, — сказал я, поймав внезапное вдохновение. — Давно хотел у тебя спросить: кто такой Фантарх?

Тегид удивленно поднял голову.

— Главный Бард всего Альбиона.

Это я помнил из своих первых уроков.

— Да, — ответил я, — ты говорил. Но что он такое? Чем занимается?

Он поднял брови и посмотрел на меня.

— Почему ты спрашиваешь?

— Пожалуйста, я хочу знать.

Я уже думал, что он опять промолчит. Но он подумал и через некоторое время нехотя проговорил:

— Фантарх служит Песне. Через него Песнь обретает жизнь; благодаря ему поддерживается порядок в мире.

— Песнь… — Я припомнил слышанное от Гвенллиан. — Ты имеешь в виду Песнь Альбиона?

Он опять посмотрел на меня, на этот раз с удивлением

— Песнь Альбиона… откуда ты о ней знаешь?

— Я знаю только то, что она — главное сокровище этого мира; она в основе всего сущего, — я просто повторял слова бенфейт из пророчества. — Это верно?

— Да, — категорически ответил Тегид. — Что еще тебе сказала бенфейт?

Я колебался. Меня снова охватил страх, вызванный пророчеством Гвенллиан, — страх, перерастающий в ужас. Сказать Тегиду? А надо ли ему знать? Что-то во мне сопротивлялось; я не хотел открывать ему все, что сказала бенфейт. Пророчество заключало в себе долг — великий и ужасный долг, а я не желал взваливать его на себя. Но, наверное, Тегид имел право знать хотя бы часть…

— Она сказала… — я запнулся, а затем все-таки произнес: — Она сказала, что Фантарх мертв и что Песнь больше не звучит.

Тегид кивнул и снова уставился на холодный пепел.

— Я так и думал. — Его голос звучал не просто печально, он и был сама печаль. — Надежды нет.

— Почему? Почему нет надежды? Что это значит? — Я решил не отставать от него. Тегид молчал.

— Ответь мне, Тегид! — Я стукнул его по плечу подвернувшейся под руку веткой. — Объясни, что это значит?

— Фантарх не позволял Цитраулу выйти из бездны подземного мира, — тихо сказал он, поднеся руку к лицу, как будто я повредил ему глаз. — Если Фантарх мертв, — простонал он, — Альбион потерян, и мы все мертвецы.

— Да почему он потерян? Говори, Тегид! Что это значит?

Он пристально посмотрел на меня.

— Мне надо объяснять тебе то, что ты и сам видишь своими глазами?

— Да, надо!

— Фантарх мертв, — устало пробормотал он, — иначе Зверю Преисподней не удалось бы сбежать, и Лорд Нудд не вырвался бы на свободу.

И вот тут я наконец понял, что сказала мне бенфейт. Если Цитраула сдерживала лишь Песнь Фантарха, то его смерть открыла путь лорду Нудду. Он может свободно бродить, где хочет, уничтожая все на своем пути. Понять-то я понял, но все равно не готов был разделить отчаяния Тегида.

— Тогда мы будем сражаться, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Бросим вызов лорду Нудду и его прихвостням!

— Глупости говоришь! — Тегид нахмурился. — Нас сразу убьют.

— Значит, такова наша судьба. — Я плюнул. — Все лучше, чем сидеть здесь и смотреть, как ты ешь себя поедом.

Он сжал кулаки, как будто собирался ударить меня. Но вялая ярость скоро сменилась прежним отчаянием.

— Что? Боишься умереть?

В ответ он невесело рассмеялся.

— Чего бояться? Мы и так уже мертвы.

— Тогда нам вообще ничего не страшно! Сойдем в могилу, как подобает мужчинам!

Некоторое время он испытующе смотрел на меня, пытаясь определить, насколько я серьезно говорю, а потом решительно кивнул.

— Договорились?

— Ладно. Что посоветуешь? — спросил он наконец.

— Для начала устроим сигнальный костер, — высказав я первую мысль, пришедшую в голову.

Тегид даже не улыбнулся. Видно было, что мой план ему не понравился. Отвернувшись, он опять уставился на погасшее кострище.

Я настаивал.

— Подумай, Тегид. Подадим знак! Если кто-то выжил, увидит и придет к нам. А если никого не осталось, призовем Нудда и бросим ему вызов. Пусть приходит! Что он может, кроме как убить нас? Подумаешь, дело большое! Что скажешь?

— Скажу, что ты дурак, — проворчал он. Но все же встал. — Но в одном ты прав. Высиживать тут нечего.

— Значит, поможешь?

— Помогу, — без особого желания согласился он. — Устроим самый большой сигнальный костер, такой, которого отродясь не видели в Альбионе. И будь, что будет.

Тегид проявил завидную активность. Куда только девалась его недавняя вялость! Он накинул на лошадей уздечки, вытащил колья, к которым были привязаны лошади, а я завернул остаток рыбы в кусок ткани. Подозвал Твэрча, сел на лошадь и устроил щенка в складках плаща.

— Где разведем огонь? — спросил я, когда мы вывели лошадей на тропу.

— В Сихарте, — откликнулся Тегид через плечо. — Там самое высокое место. Бросим врагу вызов там, где он устроил свое главное злодеяние. Костер будет виден от Ллогриса до Каледона! Любой, кто его увидит, узнает, что мы не сдались без боя.

Меня поражала перемена, случившаяся с моим спутником. Он принял мысль о смерти и теперь торопился, как будто она могла убежать от него.

А вот мне как-то умирать не хотелось. Однако я охотно следовал за Тегидом, потому что боялся смерти меньше, чем напрасно прожитой жизни.

Руины былой крепости короля Мелдрона Маура представляли собой печальное зрелище. Не обращая внимания на вонь разлагающихся трупов, мы с Тегидом принялись за работу. Мы собирали все, что годилось на топливо, складывая костер. Сердца наши обратились в камень. Руки не дрожали.

— Превратим эту некогда великолепную крепость в костер не хуже, — бормотал Тегид сквозь стиснутые зубы. — Пусть наш прах смешается с прахом нашего народа.

Когда мы стащили все, что нашли, выяснилось, что на приличный костер не хватит. Все, что могло гореть, уже уничтожило пламя, а остальное промокло от дождя и снега. Тегид осмотрел жалкую кучку дерева, сложенную нами на том месте, где когда-то стоял зал Великого Короля.

— Мало, — категорически заявил он. — Придется сходить на верфь.

Мы допоздна перетаскивали недогоревшие бревна с верфи в каэр.

— Все равно мало, — решил Тегид, осматривая кучу в угасающем закатном свете.

— Мало, принесем еще. — Я устало вытер пот со лба. — Но это можно и завтра сделать.

Ночевать в крепости мы не захотели. Там оставались непогребенные мертвецы. Мы и так нарушили их покой. Разбили лагерь у реки возле верфей.

На следующий день мы вырезали длинные березовые шесты, привязали к лошадям и поехали к лесистым холмам, чтобы собрать валежник и добавить их к нашему сигнальному костру. Работали споро, несмотря на нудный дождь и непрекращающийся ветер, хлеставший нас ледяными порывами. К концу дня костер стал выглядеть внушительно, но Тегид все равно остался недоволен. Утомленные, мы свернулись под сырыми плащами, заснули и встали на рассвете, вернувшись к работе.

Под свинцовым небом мы укладывали бревна на тонкие березовые шесты и тащили их из леса через болото и вверх по тропе к каэру.

День прошел без еды и отдыха. Когда я хотел напоить лошадей и дать им передохнуть, Тегид только рассмеялся и ответил, что скоро мы наотдыхаемся вдоволь. Он был уверен, что огонь сигнального костра сделает свое дело, и лорд Нудд придет за нами еще до наступления ночи.

Но у меня были другие планы. Я привязывал последние бревна к нашим импровизированным волокушам, а сам думал, как бы не дать костру загореться. Дни, проведенные в компании трупов, кое-что изменили во мне. Когда я переступал через гниющих мертвецов, меня посетила очень важная мысль: я жив и не собираюсь умирать. Я не хотел попусту пасть от руки всякой нежити, будь то лорд Нудд или кто другой. Я не хотел становиться еще одним отвратительным, раздутым куском гнилой плоти. Я хотел жить.

Пока мы пробирались по грязной тропе к разрушенному каэру, мой разум метался, ища предлоги для отсрочки. Даже когда последний свет дня померк, и Тегид поднес комок пропитанной смолой пакли к углям, которые он заботливо сохранил, я все еще надеялся придумать какой-нибудь способ помешать ему зажечь костер.

Мне ничего не приходило в голову. Я молча стоял рядом и смотрел, как Тегид осторожно раздувает огонек. Когда первые струи дыма поднялись к сумрачному небу, я тяжело сглотнул, подумав, что это моя жизнь утекает из меня вместе со струйкой дыма. Порыв ветра — и дым рассеется. Так закончится и моя жизнь, когда явится лорд Нудд со своим ужасным воинством.

Тегид добился своего, заставив загореться паклю на конце палки. Тегид протянул ее мне и спросил:

— Вот, брат, ты разожжешь костер или я?

— Зажигай ты, Тегид, — сказал я, все еще пытаясь придумать, как бы подольше не сообщать врагу о нашем присутствии.

Даже когда первые языки пламени начали лизать нижние края огромной поленницы, я все еще надеялся, что вот-вот придумаю план спасения… даже когда огонь утвердился внутри сложенной башни, я все еще верил, что есть возможность, только мы ее пока не видим…

Наступила ночь. Пламя взметнулось высоко в черный небосвод, мне все еще казалось, что я сейчас поймаю мысль, которая ускользала от меня весь день.

Я стоял на разрушенном валу и смотрел на темную ночную равнину под Сихартом. Там мелькали факелы в руках конных воинов, мчавшихся во весь опор к крепости. Я знал, что я вижу смерть, летящую к нам; я слышал грохот копыт их лошадей… даже тогда я все еще верил, что мы не умрем.

— Посмотри, как быстро вызвал их наш костер! — ликовал Тегид. — Эй, лорд Нудд! Мы бросаем тебе вызов!

Голос Тегида был резким, а лицо застывшим. Он поднял горящую головню и стал размахивать ей, словно в насмешку над врагом. Вытащив из-за пазухи Твэрча, я спрыгнул с вала и побежал за оружием. На ходу я привязал щенка к коновязи. Откинув промасленную кожу, я вытащил меч, а затем снял чехол с наконечника копья. Прихватил щит и побежал туда, где стоял Тегид.

— Возьми, — сказал я, протягивая ему копье. — Пойдем, встретим их у ворот.

От ворот остались одни воспоминания, но все же они образовывали узкость. Удобное место для защиты. Я не знал, сражаются ли демоны, как люди, или могут проходить сквозь каменные стены и убивать смертных одним взглядом, но я решил, что, если добрый металл может нанести удар такому врагу, любой, кто поднимет на нас руку, отведает моего клинка. Мы встали с Тегидом бок о бок и бестрепетно смотрели на приближающиеся факелы.

За нашими спинами горел огромный костер. Пламя отбрасывало наши тени на дорогу перед нами, оно ревело так, что разговаривать было невозможно. Так что мы ждали молча. Рукоять меча удобно и знакомо легла в руку. Тегид воткнул горящую головню в щель и проверял баланс копья. Его лицо багровело в свете костра.

Я думал не о смерти, ожидавшей нас, и даже не о телах наших сородичей, страшно обожженных и раскиданных по двору. Я сосредоточился, как меня учили, на острие клинка и мысленно прокручивал возможные детали боя. С тех пор, как я стал воином, это была первая моя битва, но она же грозила стать последней. И все-таки я намеревался показать все, чему меня научили.

— Что бы ни случилось, — прокричал Тегид сквозь рев костра, — для меня честь умереть рядом с тобой.

— В смерти нет чести, — припомнил я слова Скаты, которые она любила повторять перед учениками. — Честью будет отправить коранидов обратно в адскую тьму. Они ее заслужили!

— Хорошо сказано, брат! — ответил Тегид. — Быть по сему!

Первые лошади уже достигли подножия каэра. Я знал, что врагу хорошо видны наши силуэты на фоне пламени у нас за спиной. Но это меня совсем не смущало.

Раздался крик. Первый из воинов появился из тьмы и поскакал к нам по длинному подъему. Я поднял меч и прикрылся щитом. Теперь я видел только факел у него в руке. Вслед за ним появился второй демон, а за ним еще один. Они двигались друг за другом, остальные отстали, словно не желая рисковать напрасно. Все-таки разрушенные стены немного прикрывали нас.

Первый всадник преодолел подъем. Я бросился к тому месту, где его лошади волей-неволей сбавить скорость, чтобы вынести седока на вершину холма. Там он на мгновение неизбежно потеряет равновесие, поскольку ему придется наклониться вперед, чтобы не выпасть из седла. Вот там я его и встречу.

Тегид понял мой замысел, и занял позицию, чтобы перехватить второго воина, прежде чем он сможет помочь первому.

Кровь во мне вскипела, сердце зачастило, но мысли мои были холодны и точны, как и движения. Я готов был встретить смерть в каком бы отвратительном обличье она не явилась. Но вот к чему я был не готов совершенно, так это к тому, что я узнаю всадника. Только что он был грозной тенью, а в следующий момент я разглядел форму нападавшего и опустил руку с мечом. Передо мной был Паладир, герой из гвардии Мелдрона Маура, боевой вождь, с которым мы повстречались при дворе Великого Короля.

Моя растерянность едва не стоила мне жизни. Едва меч у меня в руке дрогнул, как воин нанес удар копьем. Я едва успел отскочить. Возле самого лица сверкнул наконечник копья. В ярком свете костра я увидел гримасу ярости на лице воина. Его лошадь, умело управляемая коленями всадника, в один миг оказалась возле меня.

Я поднял щит, чтобы встретить удар. Клинок опустил, чтобы ударить, как только щит поднимется. Но уже приготовившись сделать выпад, я все еще пытался понять, что происходит. Откуда взялся Паладир? И вообще, это он или коварный демон принял облик вождя, чтобы сбить меня с толку? Человек он или нет, но он хотел меня убить. Копье ударило в обод моего щита. Удар был такой силы, что у меня подогнулись колени. Но я поднял меч и как на занятиях отразил выпад. Копье пошло назад, и я увидел перед собой обнаженную грудь нападавшего. Ярость сделала его уязвимым. Я мог бы легко достать его сердце своим мечом. Но я удержал руку. Это был не демон.

— Стой, Паладир! — закричал я.

Яростное выражение на лице воина сменилось удивленным. Кажется, он растерялся. Быстро огляделся по сторонам и понял, что мы с Тегидом сражаемся одни. Но еще он увидел руины позади нас и впал в замешательство. Я крикнул Тегиду:

— Держись, Тегид! Это наши родичи!

Тегид оставил второго всадника и бросился ко мне.

— Паладир! — воскликнул он. — Ты что, не узнал нас?

В глазах огромного воина появилось узнавание. Он неуверенно поднял руку в приветствии, но острие копья оставалось нацеленным мне в грудь.

— Тегид? Что ты здесь делаешь, брат?

Тегид решительно вонзил копье в землю у ног. Телохранитель короля тоже поднял копье и крикнул остальным воинам, чтобы опустили оружие. Паладир спешился. Только теперь он перевел взгляд с нашего костра на разрушенную крепость. Мне показалось, что он не верит своим глазам.

— Что здесь произошло? — хриплым голосом спросил он.

Видимо, этот же простой вопрос задавали себе остальные воины. Им с седел хорошо было видно, что от каэра практически ничего не осталось.

Тегид шагнул к Паладиру.

— Сихарт уничтожен, — сказал он. — В крепости все мертвы. Их больше нет среди живых.

Паладир огромной рукой прикрыл глаза. По лицу его прокатывались волны, скулы заострились. Он покачнулся, но не упал и не вымолвил ни слова. Только теперь я увидел, как он устал. Должно быть, ехали несколько дней…

— Мы заметили ваш костер, — сказал герой. — Мы думали… мы думали, что это каэр… дает знать о себе. — Он повернулся и сел на лошадь. — Надо сообщить королю. — С этими словами он исчез в ночи.

— Значит, король жив, — облегченно выдохнул Тегид. И действительно, очень скоро явился сам Мелдрон Маур — осунувшийся, с глазами, красными от бессонницы, но это был он. За ним следовала небольшая группа воинов. Перед разрушенными воротами король спешился и вошел в свою разоренную крепость.

Костер давал достаточно света. Я видел, как король пробирается через руины. Мне казалось, что он мужественно воспринимает происходящее, но разрушения были слишком велики. Король дошел до остатков своего зала, упал на колени перед развалинами очага, протянул руки, сгреб пригоршню пепла и посыпал свою голову. Он вскрикнул — только один раз, — в этом крике смешались горе, боль и тоска. Если сначала некоторые воины громко требовали мести, то теперь, глядя на короля, они замолчали, разделяя с ним беду.

Когда через пару минут мы подошли к нему, он обернулся. Лицо перепачкано грязью, только на щеках две дорожки, проточенные слезами. Он встал и посмотрел на нас с такой грустью, что мне стало больно в груди.

— Где Оллатир? — тихо спросил он. Думаю, он уже догадался, что услышит в ответ.

— Лежит под могильным курганом на Инис Байнайл, — ответил Тегид.

Король медленно кивнул и перевел взгляд на меня.

— Кто этот воин?

Он не узнал меня. Да и то, мы же виделись единственный раз и недолго. Я бы ответил ему сам, но он спрашивал Тегида.

— Это тот пришелец из другого мира, которого ты отправил учиться воинскому ремеслу, — ответил Тегид. — Он единственный был с Оллатиром, когда тот умирал.

Несмотря на потрясение от гибели своей крепости, король приветствовал меня и сказал:

— Оллатир ушел. Значит Тегид Татал станет главой песни. А ты — его мечом и щитом. Приказываю тебе всегда находиться подле него. В ближайшие дни нам всем очень нужен бард. Хорошо охраняй его, воин.

— Жизнь положу на это, Великий Король, — поклялся я.

Король положил руку на плечо Тегида.

— Бреон, — ты единственный из твоего рода. С этой ночи ты — королевский бард и мой голос. Мой народ молчит, буду молчать и я. Истинно говорю вам: пока на этом месте не зазвучат голоса моего народа, не будет голоса и у меня.

Король осмотрел черные руины своей некогда великой крепости. Некоторое время он стоял, словно вбирая в себя ужас смерти и опустошения. Затем резко повернулся, сел в седло и послал коня прочь. Воины двинулись за ним. Мы с Тегидом подошли к нашим лошадям.

— Мужайся, Тегид, — сказал я ему. — Смерть обошла нас стороной.

— Мы просто поменяли одну могилу на другую, — проворчал он. — Вот и все.

— Все не так мрачно, — сказал я и припомнил слова Гэвин. — Мы еще живы. Зачем думать о худшем?

Бард презрительно заворчал, но все-таки отвязал коня и сел в седло. Твэрч, дрожа от волнения и огня, яростно залаял, когда я подхватил его к себе на седло и выехал из каэра.

Глава 27. ПОХОД В ФИНДАРГАД

Во главе отряда Великий Король объехал свои земли: Каэр Диффрин, Кнок Хидд, Иско, Динас Галан, Каэр Карнедд. Везде он видел одно и то же: разрушения и мертвая тишина. Никто не знал, что думал король, он же ни с кем не разговаривал, но смотрел он на все это немигающим взором.

Воины кричали о мести. Они бушевали. Это повторялось в каждом новом месте. Каждое новое увиденное зверство порождало новые крики с требованиями отомстить. Подобно гончим на охоте, жаждущим крови, они проклинали врага и требовали немедленно пуститься в погоню. Простые люди — они воображали, что с врагом можно и нужно сражаться мечом и копьем.

Но король лучше понимал происходящее. Увидев достаточно, король Мелдрон, к большому разочарованию своих воинов, повел отряд к Финдаргаду, своей самой северной крепости в сердце гор Кетнесс. Там Великий Король хотел собрать остатки своего народа. А остатки были. Несколько поселений избежали уничтожения: было несколько хорошо укрытых владений, куда не добралось Войско Демонов. Возможно, их просто не заметили в безумии разрушения, или сочли не стоящими внимания. Как бы то ни было, когда Мелдрон Маур взял курс на Финдаргад, за ним следовало не меньше шестисот душ. Из них почти сто пятьдесят конных воинов. Остальные — крестьяне и ремесленниками. В каждом поселении, где находились люди, мы брали ровно столько припасов, сколько могли унести, и шли дальше. Для броска на север нужна еда и теплая одежда. Двигаться нам приходилось быстро и как можно тише, чтобы не привлекать внимание лорда Нудда. Никакого тяжелого скарба, никаких повозок, запряженными волами. Да, было голодно, зато двигались мы быстро.

В Искоу, на берегу Нантколла, реки, берущей истоки в снежных горах Кетнесса, Тегид поставил огам: дубовый столб с надписью на языке бардов. Тот, кто придет после нас, будет знать, что мы выжили. Отсюда мы двинулись на север, в высокогорье. Соллен, самое жестокое время года, как и следовало ожидать, не проявил милосердия. Зато подморозило так, что идти было легко, и следов за нами почти не оставалось.

Быстро и бесшумно переместить такое количество людей — не простая работа.

— Это немыслимо, — ворчал Тегид. — Все равно, что пасти косяк лососей ивовой веткой! — Надо сказать. причин жаловаться у него хватало. Король молчал. Он говорил только с бардом, скакавшим с ним бок о бок. Я поклялся охранять Тегида, значит, хлопот хватало и мне. Так что только к вечеру третьего дня я выяснил, что Саймон жив. По правде говоря, я не думал о нем с тех пор, как покинул Инис Скай. Столько всего случилось, что и о себе-то некогда было думать, не то что о Саймоне.

Я увидел его в гвардии принца Мелдрина и сразу вспомнил, где я и зачем пришел. Мне стало понятно, что чувствовал Саймон в тот день, когда он увидел меня среди битвы. Мысль была неприятной: оказывается, я забыл, что я здесь чужой, и вообще этот мир не мой.

Саймон заметил меня не сразу, дав возможность некоторое время понаблюдать за ним. Он ехал в отряде принца Мелдрина, элиты из элит; они называли себя волчьей стаей. В их задачу входила охрана королевского отряда, особенно арьергардное прикрытие. Ибо больше всего мы опасались преследования. Вот потому я и не видел его раньше. Я сразу понял, что Саймон занял видное место в волчьей стае принца. Ему подчинялись беспрекословно.

Его фигура и раньше выглядела неплохо, но теперь он весь был покрыт сплошными мускулами, особенно плечи. Мощные ноги уверенно несли не менее мощное тело. Он со знакомой непринужденностью прохаживался между своими собратьями по мечу, а я подумал, что такая непринужденность достигается только многими победами, уж мне ли не знать! Настоящий военачальник, он и вид имел соответствующий: волосы отросли и собраны в косу на шее; штаны из тонкого синего льна; ярко-желтая рубашка; плащ зелено-синего цвета в клетку. Он не носил торк, но мог похвастаться четырьмя широкими золотыми браслетами и золотыми кольцами на пальцах.

Я обрадовался, увидев его живым и здоровым, да и внешний вид его не мог не радовать. Некогда я знал беспечного молодого человека, а теперь передо мной был настоящий кельтский воин. Наверное, обо мне он мог бы сказать примерно то же самое, поскольку и мой внешний вид существенно изменился.

Насмотревшись на него издали, я решил подойти. Он сидел на телячьей шкуре рядом с небольшим костерком.

— Саймон? — Заслышав свое прежнее имя, он повернул ко мне голову. На лице проступило удивленное узнавание.

— Льюис!

— Ага, значит, ты все-таки меня помнишь.

Он вскочил на ноги, но почему-то не взял меня за руки, как положено приветствовать родича.

— Рад видеть тебя, друг. Я слышал, что ты вернулся. — Говорил он приветливо, но с некоторой прохладой. Я сообразил, что он вовсе не рад меня видеть. — Я давно хотел тебя найти.

Я ему не поверил, но пропустил это мимо ушей.

— Отлично выглядишь, Саймон.

Он склонил голову набок, словно пытаясь решить, как себя вести, а затем тихо рассмеялся.

— Мы не виделись целую вечность! Ну, что на острове? Я слышал, у Скаты очень милые дочери. — Саймон осклабился, а его друзья заулыбались и стали подталкивать друг друга локтями.

— Это так, — ответил я. — Как дела, Саймон? Я вижу, ты преуспел.

Он нахмурился и несколько мгновений пристально смотрел на меня.

— Теперь мое имя Сион Хай, — тихо ответил он. В его глазах я заметил гордость с толикой презрения. Челюсть угрожающе выпятилась. Я понял, что вижу перед собой человека, которого когда-то хорошо знал, а теперь совсем не знаю. Изменилось не только имя. — Кажется, ты неплохо справился с задачей.

— Я все еще жив.

Саймон с готовностью принял это объяснение.

— Ты всегда меня удивлял.

— В последнее время нам хватало неожиданностей, — сказал я ему. — Извини, не хотел тебя беспокоить.

Напряженное выражение сошло с его лица, он великодушно махнул рукой.

— Пустяки! — громко сказал он. — Ничего особенного! — Я понял, что он сказал это больше для своих людей, чем для меня. — Посиди; раздели с нами огонь. Мы всегда рады собрату по мечу.

Остальные воины с готовностью подвинулись, чтобы освободить место для меня. Я мгновенно почувствовав себя частью их компании. Оставался вопрос: с чего бы им так быстро принять меня, но я тут же сообразил, ведь они, должно быть, видели меня с Тегидом и королем, и поняли мое высокое положение.

— Говорят, ты был с Оллатиром, когда он умер, — спросил воин, сидевший напротив меня. Он был в своем праве: если есть возможность получить сведения из первоисточника, незачем спрашивать кого-то другого.

— Я был там, — коротко ответил я. Эту тему мне не хотелось бы обсуждать при всех.

— Великий бард ушел, — кивнул воин рядом с Саймоном. — Король среди бардов. Его советов будет очень не хватать.

— Это так, — поддержал другой. — Будь он здесь, Сихарт не пал бы.

Печаль воинов была понятной, она была бы еще больше, если бы не ужас опустошения, который они видели в Сихарте. Они пока даже не осознали до конца всю чудовищность потери.

Один из воинов повернулся ко мне.

— Говорят, это вы с Тегидом зажгли сигнальный костер? Значит, вы были там, когда пришел враг? Ты видел его?

Наверное, в его вопросе содержался упрек, что мы ничего не сделали для защиты крепости.

— Нет, — ответил я. — Мы с Тегидом пришли, когда было уже поздно. А вот где были вы, когда ваши родичи нуждались в защите?

Видимо, я попал в больное место. Все угрюмо уставились в огонь. Один из них, воин по имени Аэдд, ответил за всех.

— Тысячу своих смертей я отдал бы за спасение хотя бы одного из моих близких.

— Десять тысяч, — мрачно добавил воин, сидевший рядом с ним. — Если бы мы были там…

Я не мог избавить их от чувства вины, но зато мог облегчить их боль.

— Это даже хорошо, что вас тут не было, — сказал я им. — Я видел врага и говорю вам правду: вы пали бы вместе с остальными.

— И кто же это был? — Мой ответ рассердил их. Они вскочили, как будто собирались прямо сейчас броситься в бой. — Кто это сделал?

Я не успел ответить, потому что меня опередил Саймон.

— А ну, сядьте! — приказал он. — Вы все видели Каэр Диффрин, Искау и Динас Галан. Мы ничего не смогли бы сделать.

— Может, ты и прав, — ответил Аэдд, медленно садясь на свое место. — Да только воин, не способный защитить родных, хуже труса. Если уж на то пошло, лучше бы нам умереть вместе с ними.

— Вы ничего не смогли бы изменить, — повторил я как можно убедительней. — В бесполезной смерти нет доблести.

— Хорошо сказано, — быстро согласился Саймон. — От нас мертвых уже мало толку. Но пока мы живы, у нас есть шанс отомстить за наших родичей.

Все дружно согласились с ним, послышались клятвы убить как можно больше врагов, когда придет день возмездия. Они пока не понимали сложности нашего положения. Я не стал их разочаровывать; скоро им предстоит узнать правду.

И все же мои слова настроили их на решительный лад.

— На нас долг крови, — проговорил Аэдд. — Он тяжел. Но мне все равно совестно, что меня не случилось здесь, когда они гибли.

— Мы для того и спешили, чтобы помешать этой беде, — напомнил ему Саймон.

— Когда мы с Тегидом прибыли в каэр, — сказал я, возвращаясь к сути разговора, — мы думали, что и вы погибли. Иначе трудно было представить, почему крепость пала.

— Мы уехали, потому что нас позвали, — ответил Аэдд. Дальше он поведал о том, что слухи о вторжении пришли с юго-западного побережья. Король собрал воинов и покинул каэр. Они зашли далеко, но не встретили захватчиков, и спустя несколько дней, когда погода ухудшилась, повернули назад.

— Когда мы увидели ваш сигнал, мы подумали… — Аэдд резко оборвал себя.

Меланхолично потрескивал костер. Встал Саймон.

— Услышьте меня, братья. Долг крови будет погашен. Отомстим за наших погибших. Раздавим врага!

Слова были, конечно, смелыми, но они не смогли развеять мрачное настроение воинов. Возможно, со временем от них займется огонь их доблести, их сердца вновь воспылают мужеством. Но не сегодня. В эту ночь и еще во многие последующие ночи они будут оплакивать погибших, тяжесть траура не покинет их.

Я оставил их лелеять свое горе и вернулся к Тегиду. С королем был принц Мелдрин. Он тщетно пытался получить от отца хоть слово. Наконец он смирился с молчанием короля и ускакал, сказав напоследок:

— Поговори с ним, Тегид. Возможно, он тебя послушает. Скажи отцу, что мы так никогда не доберемся до Финдаргада. Далеко и слишком холодно. Перевалы закрыты снегом. Половину людей потеряем еще до того, как увидим крепостные башни. Скажи ему, Тегид!

— Я уже говорил, — пробормотал Тегид, дождавшись ухода Мелдрина. — Он меня не слушает.

— Это в самом деле настолько опасно? — спросил я.

Тегид кивнул.

— Горы Кетнесса высоки, а ветры Соллена холодны. Принц говорит правду. Многим предстоит умереть, прежде чем мы достигнем крепости.

— Тогда зачем мы туда идем?

— А что нам еще остается? — мрачно ответил Тегид. — Приказ короля.

Я не стал задавать бессмысленные вопросы. Уж если могучий Сихарт не устоял, то чем помогут каменные стены Финдаргада? Какая польза от мечей и копий против врага, не боящегося ни боли, ни смерти?

Как и говорил Тегид, мы могли бы с таким же успехом остаться в Сихарте и избавить себя от невзгод и страданий холодного путешествия по горам, потому что одна могила мало чем отличается от другой, и когда лорд Нудд придет за нами, нам его не остановить. И все же неуловимый проблеск надежды тлел на краю моего сознания, словно светлячок. Вот сейчас он там, но стоит за ним погнаться, исчезает бесследно. Остановишься, и он снова появляется. Но, как я ни старался, поймать его не удалось.

И все же надежда оставалась, пусть маленькая, но оставалась. Той ночью я ушел от королевского костра в ближайшую рощицу, намереваясь, во что бы то ни стало, додумать мелькнувшую мысль до конца. Я простоял всю ночь, прислонясь спиной к тощей ольхе, вслушиваясь в стук веток на холодном ветру, глядя на яркие звезды, неторопливо вершившие свой путь в черном солленском небе. Я думал. Но вот уже луна скрылась за холмами, а я ничуть не приблизился к своей цели.

Серо-зеленый рассвет приподнял ночную завесу на востоке, и постепенно до меня стало доходить. Пока это был всего лишь вопрос: зачем, собственно, понадобилось выманивать короля из крепости? Если лорд Нудд и в самом деле настолько могуществен, чем ему мог помешать король? Кораниды не нападали на Сихарт и другие земли королевства, пока король оставался в своей крепости. Обманом Мелдрона выманили из крепости и напали только после этого. Выходит, некая сила мешала лорду Нудду совершить злодейское нападение, пока король оставался со своим народом. И даже после того, как крепость пала, победу коранидов нельзя назвать полной. Король жив, его отряд остался цел. Люди, пусть не все, спаслись. Значит, гибели можно как-то избежать? Но как?

Когда первые слабые лучи дневного света озарили небо болезненным сиянием, мне явственно послышался голос бенфейт, причем так отчетливо, словно она стояла передо мной: «Пока не восстановлена Песнь, Цитраула победить не удастся».

Это то, что я искал? Возможно. Однако вызывает сомнения, ведь бенфейт ясно сказала: «Никто не знает Песнь, кроме Фантарха». И как тогда можно восстановить Песнь Альбиона, неизвестную никому, кроме Фантарха, особенно если учесть, что Фантарх мертв? Есть ли вообще ответ у этой загадки?

Проблема мучила меня весь день, и следующую ночь, когда мы сидели, закутавшись в плащи, у костра. Я не нашел решения.

— Тегид, — тихо сказал я, — я тут размышлял… — Твэрч спал у моих ног, король отдыхал неподалеку, а Тегид сидел рядом со мной, глядя на мерцающее пламя.

Бард хмыкнул, но не отвел глаз от огня.

— Где Фантарх?

— Мы уже говорили об этом, — недовольно пробормотал он. — Фантарх мертв.

— Подожди, я ведь не просто от скуки спрашиваю, — настаивал я.

— Хорошо, говори, что думаешь, — смягчился он.

— Бенфейт многое мне рассказала, — начал я, но меня тут же прервали.

— Тебе — может быть, а вот ты мне почти ничего не рассказал, — Тегид явно был не в духе. — Ну так что? Решил уделить мне долю из своих сокровищ?

Я все еще не понимал сказанного бенфейт, вернее, боялся понять. Но по мере того, как шли дни и безнадежность нашего положения становилась все более очевидной, собственная судьба беспокоила меня все меньше. Не время для секретов. Тегид — Главный Бард, он обязан знать то, что известно мне.

— Наверное, ты справедливо упрекаешь меня, — сказал я. — Я расскажу тебе. — И я начал рассказывать, о Фантархе, о Песне Альбиона — сначала неохотно, но затем слова полились сами. Я рассказал о пророчестве, по крайней мере то, что помнил. О разрушениях и потрясениях грядущих дней, а также о пришествии героя, о Лью Серебряной Руке, о Полете Воронов и о Подвиге в конце Великого Года, короче, обо всем, что мог вспомнить из слов бенфейт. Когда я закончил, Тегид сидел, по-прежнему глядя в огонь. — Понимаешь, Тегид, мне все-таки кажется, какое-то будущее у нас пока есть.

Тегида мои слова не успокоили. Он покачал головой.

— Боюсь, ты ошибаешься. То будущее, которое могло быть, теперь уже никогда не наступит. Цитраул слишком силен; Лорд Нудд слишком могуществен.

— А зачем тогда вообще пророчество?

Тегид не ответил.

— Не понимаю, Тегид. То ты сожалеешь, что я не все рассказал тебе, а теперь жалуешься, что уже поздно. Песнь должна прозвучать, иначе Цитраула не одолеть. Так сказала бенфейт. Надо найти Фантарха.

— Фантарх мертв, и ты это знаешь.

— А Песнь?

— И Песнь тоже. Иначе и быть не может. Фантарх — голос Песни, без Фантарха ее просто нет.

— Но где он похорронен?

— Это у тебя авен Оллатира, — рявкнул он. — У меня его нет.

— Что ты имеешь в виду?

Он что-то пробормотал себе под нос и хотел отвернуться, но я схватил его за плечо.

— Пожалуйста, Тегид, я хочу понять. Где покоится Фантарх?

— Откуда мне знать? — Ответил он раздраженно, но все же снизошел до объяснения. — Не знаю. Песнь надо защищать, поэтому покои Фантарха скрыты, и где они — большой секрет. Только Пандервидд знает, где скрывается Фантарх. Оллатир знал, но Оллатир мертв.

— Он не передал тебе секрет?

— Какой ты бестолковый! — Тегид вскочил на ноги и взялся за голову. — Пойми же, наконец: Фантарх мертв; Оллатир мертв; Песнь мертва; и мы тоже скоро умрем. — Король беспокойно пошевелился во сне. Тегид понял, что его гневные выкрики потревожили короля, и опустил руки.

Неужели пророчество оказалось обманом, неужели это простая уловка? Хрупкая надежда, вызревавшая у меня в сердце, начала распадаться. Невозможно победить Цитраула без Песни, а Песни нет без Фантарха. Фантарх мертв, а единственный человек, который знал, где его искать, тоже мертв.

— Ты все еще думаешь, что у нас есть надежда? — проговорил Тегид сдавленным шепотом. Словно обессилев, но опустился на землю.

— Но жив король, — упрямо ответил я. — Как может не быть надежды, если король жив? Ты тоже жив, и я живой. Посмотри вокруг — нас здесь сотни, и все готовы сражаться. Почему лорд Нудд не убил нашего короля? Почему он нападал только на незащищенные селения? — Я говорил, и во мне крепла уверенность, что нечто все еще удерживает Нудда от окончательной победы. — Послушай, Тегид, если бы я был таким могущественным, каким ты считаешь Нудда, я бы сначала убил короля, и всё, королевство стало бы моим. Так почему он этого не сделал?

— Не знаю! — шепотом прокричал Тегид. — Спроси Нудда, когда встретишь его в следующий раз!

— Кораниды напали лишь после того, как король ушел. Почему?

— Да говорю же тебе — не знаю! Может, Нудду нравится смотреть на наши жалкие попытки спастись.

— Хочешь сказать, что мы все еще живы только потому, что Нудд так хочет? Никогда не поверю!

— Поверишь! Мы живы потому, что Нудд пока нас не убил. И когда ему будет угодно убить нас, он убьет — так же, как убил остальных.

— То есть ты хочешь сказать, что наш король хочет умереть в Финдаргаде? — спросил я с вызовом.

— Если королю пришло в голову умереть в Финдаргаде, так и будет. Я служу королю.

Больше Тегид не сказал ни слова. В ту ночь я лежал без сна у костра, вспоминая слова бенфейт: «Счастлив будет Каледон; Стая Воронов слетится в ее тенистые долины, и песнь ворона станет его песней».

В свете костра мне явилось видение: зеленая дубрава и под раскидистыми ветвями скромный холмик, поросший травой. На холмике стоит трон из оленьих рогов, накрытый шкурой белого быка. А на спинке трона восседает огромный ворон, черный, как безлунная ночь, с распростертыми крыльями и раскрытым клювом. Он поёт, наполняя безмолвную дубраву, странно красивой песней.

Глава 28. ОХОТА

Словно обезумевший от нашего шествия, Ледяной Сезон преследовал нас по речным долинам. Соллен стал врагом, с которым приходится сражаться, противником, который становился все сильнее и сильнее по мере того, как мы слабели. Но мы упорно продвигались вперед. Дойдя до предгорий, все уже говорили, что в этом году Соллен хуже всех предшествующих из-за ветра, дождя, снега и жгучего холода. Не проходило дня, чтобы с неба не сыпал снег; ветры завывали от рассвета до заката; ручьи и реки промерзли насквозь. Когда начинал идти снег, продвижение замедлялось.

Топлива попадалось все меньше. Часто приходилось останавливаться задолго до наступления темноты, а иногда еще до полудня, иначе дров на ночь не хватит. Еда еще оставалась, но только потому, что люди стали меньше есть. Приходилось жевать снег, чтобы хоть чем-то заполнить пустые желудки. Воины теперь двигались пешком. Лошади нужны были детям и матерям с младенцами, им по снегу было не пройти. Копыта лошадей обматывали тряпками, чтобы не мерзли, шли по двое с каждой стороны от лошади, иначе не заметишь, если кто упал ненароком.

Твэрч прятался у меня под плащом, — снег для него был слишком глубоким — и я не раз благословлял тепло его маленького мохнатого тельца. Кормился он из моей порции или остатками мяса, которым кормили других собак. По ночам мы грели друг друга.

— Не упомню такого холода, — заметил я как-то раз Тегиду на одной из остановок. Надо было прорубить лунки, чтобы напоить животных.

— Побереги дыхание, — с горечью ответил он. — То ли еще будет!

— Дальше уже некуда! Я и так онемел с головы до пят. Так что если будет хуже, разницы никакой.

Он пожал плечами и продолжил рубить. Когда лунка стала достаточной, я зачерпнул рукой ледяную крошку с поверхности. Мне показалось, что сначала руке стало теплее, но пальцы почти сразу опять онемели. Мы подвели лошадей и, пока они пили, я спросил:

— А сколько нам еще осталось, Тегид? Сколько до крепости?

— Не знаю.

— Ну ты же как-то представляешь дорогу?

— Нет. — Он серьезно покачал головой. — Я никогда не ходил по такому снегу. Мы и так шли не быстро, а теперь и вовсе едва плетемся. А впереди перевалы. Понятия не имею, как мы через них пройдем.

— Может, скоро прояснится, — я попытался улыбнуться. — Будь у нас хотя бы пара погожих дней, мы бы пошли быстрее.

Он бросил короткий взгляд в небо — темное, каким оно было уже много дней, затянутое густыми серыми тучами, обещавшими только снег.

— Не будет у нас хороших дней, — сказал он. — Соллен вообще никогда не кончится, пока мы не одолеем Нудда.

— Разве так может быть? — Идея бесконечной зимы показалась мне нелепостью. Правда, доказательства правоты Тегида окружали меня со всех сторон.

— В Альбионе вырвалось на свободу великое зло, — неожиданно торжественным голосом ответил бард. — Теперь все может быть.

Сомнения сомнениями, а похоже он говорил правду. Лорд Нудд со своей ордой демонов захватили Альбион, и ненависть, скопившаяся в холодном сердце Нудда, теперь растеклась по земле, завывая жестоким ветром, посыпая нас снегом.

— Ты кому-нибудь говорил?

Тегид, занятый лошадьми, ничего не ответил.

— Ну хоть королю-то ты должен сказать?

— Думаешь, он сам не знает?

Напоив лошадей, мы двинулись дальше. На сердце у меня было тяжело. Уж больно мрачные перспективы готовила нам судьба.

День проходил за днем. Тропа становилась круче и уже, идти по ней стало труднее. Мы едва тащились. Вставали раньше, но отдыхать приходилось чаще, так что продвигались мы все равно очень медленно. Одно было хорошо. Редкий кустарник уступил место лесу. Теперь дров хватало, так что мы хотя бы не мерзли по ночам.

Дичь, сбежавшая из низин, похоже, нашла убежище в этих лесах. Все чаще попадались следы животных, иногда среди деревьев мелькало серое пятно волка. Принц Мелдрин собрал охотников и сам отправился с ними на охоту. Поначалу им не очень-то везло, но потом лес стал гуще и старания принца стали приносить плоды. Жареное мясо пришлось очень кстати.

Как-то раз охотники опять ушли на охоту, но очень скоро один из них прискакал в лагерь и закричал:

— Скорее! Шестеро воинов — за мной!

— Что там стряслось? — спросил Тегид.

— Зубра нашли, — объяснил охотник. — Принц послал меня за подмогой. Нас слишком мало.

— Возьми меня, — я шагнул вперед. При слове «зубр» во мне пробудилось давно забытое воспоминание. Зубр…

— Выбери еще пятерых, — сказал Тегид всаднику. — Я останусь с королем.

Недостатка в добровольцах не было, и через минуту мы уже седлали лошадей. Мы ехали за нашим проводником по охотничьей тропе, уводящей все глубже в лес. Снег здесь был неглубокий, так что ехали мы довольно быстро. Вскоре мы нагнали отряд принца: четверых его спутников, включая Саймона, Паладира и трех гончих.

— Вот это наша тропа, — сказал принц Мелдрин, указывая на снег наконечником копья.

Я увидел, что охотничью тропу пересекают огромные следы. Их могло оставить лишь большое тяжелое существо. А рядом шел второй след, поменьше. Итак, два животных. Я посмотрел туда, куда вели следы, но ничего не увидел, поскольку тропа сворачивала в лес.

— Следы свежие, — продолжал говорить принц. — То есть звери недалеко впереди. Мы спустим собак. Готовьте копья. — Он повернул лошадь и крикнул: — Собаки! Пошли!

Освободившись от поводка, три гончие — все, что осталось от королевской охотничьей своры — помчались за добычей. Мы последовали за ними. Холодный ветер больно кусал за щеки, а копыта коней поднимали снежную пыль. Мы летели по тропе, держа копья наизготовку.

За поворотом тропа уперлась в утес. У его основания торчали из земли крупные камни, образуя зубчатую стену. Прямо перед ней стояли два зубра, огромные звери — корова с теленком, как я догадался. Судя по их виду, дорога в снегу далась им нелегко.

На спине молодого быка, огромного и черного, высился здоровенный горб. Его мать и вовсе представляла собой гору из шерсти, рогов и копыт. Видимо, отбившиеся от стада животные ослабели от голода и жажды. Они пока не понимали опасности. Дело в том, что у таких крупных зверей в лесу практически нет врагов. Даже волки рискуют нападать только на старых или совсем ослабевших животных.

Собаки увидели зверей. Естественно, они взвыли и спугнули зубров. Они бросились в сторону, но выяснилось, что бежать им некуда. Так что они остановились и развернулись, ожидая нападавших. Молодой бык все еще оставался за спиной матери в относительной безопасности.

На Инис Скай мне приходилось много раз охотиться, но никогда добычей не становился зубр. Зубры — звери редкие, мало кому удавалось их увидеть. Даже сейчас, с приличного расстояния, я поразился их размерам. Наши лошади показались мне до смешного маленькими, больше похожими на оленей, чем на боевых коней.

Я ждал, что зверь нападет. Но он стоял на месте с низко опущенной головой. Рога, острые, как наконечники копий, и крепкие, как железо, смотрели на нас. Один неверный шаг, и лошадь вместе с всадником окажутся насаженными на это изящное оружие. Одна ошибка, и охотнику уже не придется ждать следующей.

Но охотники, презрев опасность, мчались вперед. Трубил рог, звучал боевой клич. Мы напоминали орлов, бросающихся на добычу. Зубры черными валунами стояли у нас на пути и терпеливо ждали. Не дрогнул ни один мускул. Скорее всего, животные просто не понимали опасности, потому что никогда с ней не сталкивались.

Мы подскакали ближе. Собаки уже охрипли от лая и теперь молча скалили зубы. Даже когда первый охотник приблизился на расстояние удара, корова так и не сдвинулась с места. Известно, что лучше испугать зверя, тогда он постарается убежать, а сзади его бить удобнее. Быстрый удар копьем в сердце — и охота окончена. Убийство на охоте вообще происходит стремительно и чисто.

Но зубры не собирались сдаваться, да и отступать им было некуда. Звери стояли на месте, заставляя нападавших маневрировать, выбирая позицию для удара. На таком близком расстоянии шансы на ошибку возрастают.

Гончие первыми добрались до коровы. Большинство зверей охватывает ужас, когда они слышат лай, а тут — целая свора! Но зубры об этом не знали и панике поддаваться не хотели. Черная зверюга только ниже опустила голову, защищая горло. Собаки кружили вокруг, яростно рычали, но держались подальше от длинных смертоносных рогов.

Наш отряд остановился неподалеку, оценивая ситуацию.

— Надо разогнать животных, — решил принц. — Вы четверо отвлекаете корову. — Он кивком указал на Саймона и еще троих. — Остальные — со мной. Сначала валим молодого бычка.

Наверное, принц был прав, хотя чем крупнее зверь, тем больше от него мяса. Если избавить корову от заботы о потомстве, справиться с ней будет легче. Поначалу казалось, что план удачный.

Воинам, взявшим на себе теленка, пришлось потруднее. Звери, похоже, не желали разлучаться, ни один из них даже копыта не поднял. Саймон с другими воинами пытались запугать зверей криками и улюлюканьем, угрожающими маневрами, прыжками. Они всеми силами хотели отвлечь зубриху.

Тем временем остальные охотники присоединились к принцу Мелдрину; они скакали взад-вперед вокруг молодого быка, ожидая возможности нанести удар. Мне хватило одного взгляда на огромное, мускулистое плечо и массивную шею, чтобы понять: только прямой стремительный выпад способен достичь цели, да и то я сомневался, что копье способно пробить такую толстую шкуру.

Бычок спокойно помаргивал на нас черными глазами, покачивал огромной головой из стороны в сторону. С каждым взмахом его рога описывали смертельную дугу, на которую попрет только дурак. Но среди нас в тот день дураков не было.

Принцу со своими людьми и раньше приходилось охотиться на зубров. Покружив вокруг зверя достаточно долго, установив определенный ритм, принц, до этого державший копье высоко поднятым, опустил острие и послал коня к зверю, стремясь приблизиться к нему сбоку и сзади. Он сильно перегнулся вперед, чтобы вложить в удар и свой вес и скорость лошади. Но стоило принцу отвести руку с копьем, как бык повернулся и в последний момент поднял голову. Если бы я этого не видел, я бы никогда не поверил, что такой громадный зверь способен двигаться так быстро. Черная голова дернулась, и широко расставленные рога ударили лошадь принца под левую переднюю ногу. Но и принцу хватило времени, чтобы всадить копье глубоко в плечо. Желая отвлечь зверя и развернуть его в удобную позицию, я изо всех сил метнул копье. Толку от этого броска не было. Оружие отлетело от горба зубра. Зато оба зверя развернулись в мою сторону, дав возможность принцу соскочить с коня как раз за мгновение до того, как бедное животное с визгом повалилось назад.

Мои действия спасли принца от ужасного ранения, если не хуже. Но теперь у меня не было копья, а у принца — лошади. Я промчался перед зверями и протянул руку. Принц ухватился за нее и запрыгнул на спину коня позади меня.

Собаки, воспользовавшись моментом, когда зубр поднял голову, бросились в атаку. Одной из гончих удалось вонзить зубы в мягкое горло. Она не разжала челюсти и теперь болталась между рогами и грудью зверя. Зубр опустил башку, зажав голову гончей, а потом просто опустился на колени и раздавил собаку.

Две оставшиеся собаки учуяли кровь и бросились на зубров. Молодой бык повернулся навстречу атаке и взмахом рога поймал одну из гончих, пронзив ей шею. Несчастный пес издал отчаянный вопль, но его попытки освободиться привели лишь к тому, что рог вошел глубже. Зубр вскинул голову, чтобы сбросить собаку.

Охотники не упустили шанс. Три всадника повернулись единым движением, и три копья взвились в воздух. Два попали в шею зубра, а еще одно глубоко вонзилось в бок между ребрами.

Двое оставшихся всадников тоже не стояли без дела. Два копья вошли в открытую шею; одно из них рассекло артерию. Кровь фонтаном хлынула изо рта и ноздрей огромного зверя, дымясь в холодном воздухе.

Зубр упал на колени в снег, и один из охотников бросился вперед. Он выхватил копье из бока упавшего зверя и вонзил его снова в основание черепа за рогами. Молодой бык вздрогнул и завалился на бок. Он был мертв.

Мы быстро подобрали копья, принц пересел на другую лошадь. Теперь все было готово для атаки на более крупного зверя. Но корова успела раньше. Она видела, что случилось с ее теленком, и решила атаковать сама. Никто не смог бы остановить такую тушу, так что мы рассыпались в разные стороны, лишь бы уйти с ее дороги. Коварное существо сообразило, что ей ничто не мешает бежать, и бросилось наутек.

Зубриха метнулась к холму позади нас, и те, кто был ближе, бросились за ней. Это оказались мы с Саймоном. Принц кричал, чтобы люди перекрыли ближнюю сторону склона, отрезая дорогу зверю. Если бы она попыталась обогнуть холм, то попала бы как раз на копья охотников.

Огромный зверь действительно принялся обходить подножие холма. Зубр повернулся, и Саймон не упустил свой шанс. Его копье свистнуло в воздухе и вонзилось в верхнюю часть груди зверя за передней ногой, близко к сердцу.

А потом животное скрыли камни на склоне холма. Мы с Саймоном и еще два охотника бросились следом. Между нами и зубрихой было не больше пятидесяти шагов. Однако, обойдя камни, мы не увидели никого.

Саймон решил, что зверь полез вверх и погнал коня к вершине холма. Я развернул лошадь, чтобы осмотреть пространство между холмом и ближним лесом. Но зверя и след простыл.

— Куда она подевалась? — раздраженно крикнул Саймон. — Кто-нибудь заметил?

— Зубр бежал впереди нас, — сказал один из охотников. Судя по его лицу, он растерялся. Действительно, куда могла подеваться такая туша?

Странно, но мы не видели и следов зубра — ни отпечатков копыт, ни капель крови на снегу. Саймон наконец спустился и поскакал вокруг холма. Там нас ждал принц с остальными охотниками. Зубра они тоже не видели.

— Должно быть, в лес подался, — растерянно проговорил Паладир.

— Далеко уйти не мог, — сказал Саймон князю. — Я уверен, что ранил его.

— Верно, — поддержал его охотник. — Я сам видел. Отличный бросок, и попал прямо в плечо.

Охотники готовы были броситься в погоню, но принц взглянул на темнеющее небо и сказал:

— Нет, уже поздно. Раненый зубр опасен вдвойне, а в лесу у него будет преимущество. Нам еще надо как-то дотащить теленка до лагеря.

Я заметил, что людям не нравится упускать добычу, но они подчинились принцу. Охотник, отдавший лошадь принцу, не сидел без дела. Раненую собаку он снял с рога и не стал мучить, милосердно упокоив ее, как и лошадь принца. Завидев нас, охотник взял нож и перерезал зубру горло, чтобы спустить кровь. Часть крови он собрал в деревянную чашу и пустил по кругу. Я едва пригубил и передал чашу дальше. После этого обязательного ритуала охотники принялись споро работать ножами. Один вспорол брюхо, чтобы выпотрошить тушу. Другой сделал надрез вокруг шеи, а еще двое сделали такие же надрезы вокруг голеней, чтобы снять шкуру одним большим куском.

Еще двое охотников притащили из леса березовые шесты для волокуши. Они работали ловко и быстро. Я подивился той скорости, с которой люди разделывали тушу. Принц заметил мое удивление и кивнул.

— У них есть веские основания торопиться, — многозначительно сказал он.

— Темнота? — Вопрос на мой взгляд вполне закономерный, поскольку вечерний свет быстро тускнел.

— Волки.

Действительно, снег был залит кровью; запах уносит ветром и скоро — если не уже — каждый волк, оказавшийся поблизости, потянется к нам.

— Сегодня я уже потерял одну лошадь, и не хочу терять вторую, — озабоченно заметил Мелдрин. Он повернулся ко мне. — Ты своим броском очень меня выручил. Я этого не забуду. Попадем в Финдаргад, получишь награду.

— Мне вполне хватит кусочка этого замечательного окорока, — ответил я, наблюдая, как собака жадно пожирает кусок печени, брошенной охотниками.

— Хорошо сказано! — Принц Мелдрин засмеялся и похлопал меня по спине. — Нынче же вечером я лично выдам тебе твою долю и еще сверх того.

Внутреннюю сторону шкуры оттирали снегом. Потом ее свернули и погрузили на коня. Тушу разделили на четыре части и тоже как следует протерли снегом, чтобы крови осталось как можно меньше. Мясо сложили на волокуши. Их предстояло тащить лошадям.

После нас на поляне осталась лишь небольшая куча требухи, да снег, окрашенный кровью. Дохлым собакам и лошади принца тоже предстояло оставаться на утоптанном снегу.

— Волкам, — объяснил охотник, ехавший рядом со мной. — Может, им этого хватит.

Путь до лагеря показался мне длиннее ожидаемого. К реке мы вышли, когда уже совсем стемнело, но отсюда уже виден был свет костров. Весть о нашей удаче дошла до лагеря раньше нас. Толпы людей собрались, чтобы посмотреть на добычу и получить свою долю мяса.

Король по-прежнему говорил только через Тегида. Он приказал разделить мясо поровну между семейными кланами. Я удивился: вроде бы мяса было много, но исчезло оно стремительно. Верный слову принц Мелдрин наградил меня большей долей, хотя это означало, что самому ему достанется меньше, чем остальным. Я бы с радостью отказался от добавки, но это был бы позорный поступок, а я ни за что не хотел бросать тень на принца.

Едва мясо распределили между кланами, до лагеря донесся далекий вой. Твэрч, игриво скакавший вокруг костра, прижал уши и устроился у меня в ногах. Странный звук заставил щенка дрожать. Мне не раз приходилось слышать волчий вой, и я не находил в нем ничего страшного — тоскливый, одинокий вой. Я пожал плечами и высказал Тегиду свое мнение.

— Это потому, что за тобой волки не гнались, — ответил Тегид. Мы сидели перед костром и смотрели, как на раздвоенных ольховых вертелах жарится мясо.

— Это они только собираются. Подожди, вот возьмут след, услышишь охотничий вой, тогда и скажешь, насколько он одинокий.

— Они что же, и сюда могут прийти?

Тегид оторвал кусок мяса, попробовал и повернул вертел.

— Могут.

— И когда же?

— Как только разделаются с лошадью.

— Надо как-то подготовиться?

— Лошадей — поближе к кострам, копья под рукой.

Словно в подтверждение слов Тегида раздался слитный мощный вой. Мне стало не по себе. Твэрч вздыбил шерсть на загривке. Похоже, этой ночью спать не придется.

Глава 29. НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ

Король Мелдрон появился из ночной темноты и подошел к огню; похоже, он один прошел через многие костры своего народа. Он встал немного в стороне и сделал Тегиду знак подойти. Некоторое время они совещались. Я не слышал, что они говорили друг другу, поскольку занят был тем, что рассматривал короля. Наше нелегкое путешествие наложило на правителя свой отпечаток. Король почти не походил на того человека, которого я видел в Сихарте. Передо мной был до невозможности изможденный человек. Да, мы все устали. Но на лице короля читалась больше, чем усталость. Путешествие и постоянный ветер Соллерна лишили его силы духа. Глаза погасли; король сутулился. Великий Мелдрон походил на некогда могучую, но теперь обветшавшую башню. Она уже начала разрушаться, и видеть это было прискорбно.

Видимо, разговор закончился. Я встал, чтобы предложить королю место у огня, но Мелдрон отказался скупым жестом и ушел, продолжая обход кланов.

Я знал, что за все это время Мелдрон Маур говорил лишь с Тегидом. Ему передавались все распоряжения, а уже Тегид раздавал указания подчинённым.

— Король так и молчит? — спросил я, передавая Тегиду кусок жареного мяса. — Почему?

— Он поклялся, — просто объяснил бард. — Голоса его мертвых родичей смолкли, поэтому и сам король будет хранить молчание до тех пор, пока либо не соединится с ними, либо не услышит снова голоса людей в Сихарте.

Да, я помнил обещание короля в ту ночь, когда мы покидали Сихарт, но не придал ему значения, полагая, что он выразился иносказательно.

— Но с тобой-то король говорит, — заметил я.

— Король повелевает через Главного Барда. Только бард приближается к королю, не преклоняя колен. Мелдрон говорит со мной, не нарушая клятвы.

Я слышал об этих странных табу. Но ни одного не видел взаправду, и мне хотелось узнать больше.

— Не понимаю, — сказал я, снимая мясо с ольхового вертела и всасывая горячий сок. Оторвал кусочек и отдал его Твэрчу, который так и лежал у меня в ногах, хотя волчий вой на некоторое время смолк. — Ты говоришь так, будто бард выше короля.

Тегид задумчиво жевал. Наконец он сглотнул и сказал:

— Вопрос не в том, кто выше. Бард — это голос всех людей — живых, мертвых и тех, кому только предстоит прийти в мир. Бард дарует королю мудрость; и через барда выносятся царские приговоры. Слово короля — закон для его народа, народ починяется королевской власти, но и король должен подчиняться более высокой власти — власти королевского положения. Бард следит за тем, чтобы народ соблюдал закон, и за тем, чтобы король не забывал свое место.

— Значит, говорить с бардом — это совсем не то же самое, что говорить с обычным человеком… Ты хочешь сказать, что подобный разговор намного глубже?

— Ты сказал, брат, — Тегид улыбнулся, и я подумал, что очень давно не видел его улыбки. — Для короля разговор со своим бардом — это все равно, что разговор с источником его королевской власти. Это все равно, что слушать советы собственной души и души его народа. То, что связывает короля и его барда, не похоже ни на какую другую связь.

— Понятно, — сказал я небрежно. — Будь я королем, никакой другой бард мне был бы не нужен. Только такой, как ты.

Я хотел сказать обычный комплимент и совершенно не ожидал реакции Тегида. А он выплюнул на ладонь непрожеванный кусок мяса и уставился на меня.

— Я что-то не то сказал?

Он не ответил, но по его взгляду я понял, что он очень встревожен — как будто он видел меня насквозь или и вовсе видел что-то совсем другое. Мне стало некомфортно.

— Послушай, Тегид, я ничего такого не имел в виду. Если я сказал что-то не так, прости меня.

— Возможно, у тебя появится причина пожалеть об этих словах, — медленно проговорил он.

— Ну, извини. Говорю же, я ничего не имел в виду.

Тегид расслабился и продолжил есть. Мне не терпелось узнать, что такое я сказанул, что его расстроило, но не хотелось бередить какие-то переживания. Мы закончили трапезу в несколько напряженном молчании, а я думал о зубрах, которых мы сегодня убили. Особенно молодой бык. Даже когда его кровь выплеснулась на снег, он не заревел. Зверь принял смерть молча. Теперь мы поедали его, и он сохранял нам жизнь. Разумеется, я не мог не вспомнить о другом зубре — о том, который исчез почти на наших глазах. Куда он делся?

Вот над этим-то я и размышлял, пока доедал остатки своей порции. И чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что знаю, куда делся зверь. Это убеждение вызрело у меня где-то в глубине желудка. Я пытался убедить себя, что это абсурд, что я ничего не знаю наверняка, что должно быть другое объяснение. Но уверенность в собственной правоте не ушла. Я услышал голос — может быть, даже свой собственный голос, но доносившийся откуда-то издалека — словно шепот за плечом: «Это правда, Льюис. Ты знаешь, что это правда. Ты знаешь, куда подевался второй зубр. Надо только громко сказать об этом! Говори!»

Не стал я ничего говорить. Просто отбросил эти мысли и завалился на шкуру перед огнем. Тегид бросил на снег охапку сосновых веток, чтобы не так холодно было спать. Я завернулся в плащ. По совету Тегида копье положил с одного бока, а с другого — меч. Твэрч свернулся калачиком рядом со мной, засунув нос мне под мышку. Постель холодноватая, но более или менее сухая. Закрыл глаза, но сон не шел. Оставалась уверенность, что я не усну, пока не признаюсь в собственной правоте.

Но как такое может быть? Это же смешно. Абсурд. И все же…что, если так оно и есть? Я повернулся на другой бок и плотнее закутался в плащ.

Скажи!

Я сел, отбросив плащ в сторону. Курган, копье — между прочим, копье Симона — и раненый зубр… Конечно, во всем этом был смысл, и в то же время не было тут никакого смысла! Но все же… Что, если?

Я надел плащ и отошел от костра. Тегид окликнул меня, но я не ответил. Голова была занята единственным вопросом: как такое могло быть? Это же невозможно! Пока я шагал, внутри зазвучал другой голос: «Между мирами открылась брешь, и никто не знает, что через нее пройдет». Я остановился как вкопанный и наконец признал очевидное: раненый зубр провалился в открытый портал, ушел в другой мир — мир, который я оставил позади и почти забыл.

Возможно ли такое? Может ли это быть тот самый зубр, из-за которого мы приехали в Инвернесс? Из-за которого Саймон, а вслед за ним и я ушли в Потусторонний мир? Как могло копье, которое я держал в руках за завтраком у фермера Гранта, быть тем самым копьем, которое метнул Саймон?

Понятия не имею. Но в одном я был твердо уверен: мне не нравилось, когда мне напоминали, что я здесь чужой, незваный гость, нарушитель границы. Но именно так и было: я не принадлежал здешнему миру. И, как бы мне ни хотелось — а я отчаянно этого хотел — я не могу остаться. Эта мысль приводила меня в отчаяние. Я не хочу никакой другой жизни, кроме той, которой живу сейчас. День, когда я вернусь в свой мир, станет моим последним днем.

Я замерз и повернул обратно к костру. Тегид ждал меня. Он подкинул дров в огонь, а я подоткнул под себя полу плаща и сел.

— Мелдрон Маур — великий король, — резко произнес он. — Он очень богат.

— Твоя правда, — ответил я. Конечно, я не мог знать наверняка, но я много раз видел доказательства его богатства.

— Ты видел его сокровищницу? — спросил бард.

— Нет. Откуда?

— А у него нет сокровищницы.

— Как нет? Почему?

— Потому что это противоречит его положению, — убежденно ответил Тегид, и я понял, что мы вернулись к нашему предыдущему разговору о природе королевской власти.

— Но у него же должны скапливаться богатства, — неуверенно сказал я. — Ну, там, золото, серебро, камни и тому подобное. Я же видел.

— Богатства существуют для короля, — нараспев произнес Тегид. — А король существует для народа. Король должен использовать богатство на благо всех, на благо своего клана. Только это важно. Он относится к своему клану, у него нет какого-то другого, королевского, клана.

«Народ заботится о короле, — размышлял я, — а король заботится о народе. Логично. Довольно изящная договоренность. Что может быть лучше?»

— Это не так просто, — словно прочел мои мысли Тегид. Он сломал толстый сук о колено и бросил в огонь. — Король не принадлежит себе. Его жизнь — это жизнь клана. Настоящий король не имеет другой жизни, кроме той, которую он дает своему народу.

— А Мелдрон Маур — настоящий король. — Мои собственные наблюдения никоим образом не противоречили словам барда. — Ты прав. Я никогда в этом не сомневался, просто не думал об этом.

— Да, он такой, наш король. — Голос Тегида звучал твердо и уверенно.

Я понятия не имел, зачем Тегид завел разговор о королевской власти. И тему он оборвал так же резко, как и начал. Я заснул. Как жаль, что поспать мне не дали. Рядом завыли волки. Проснулся я мгновенно и уже стоял с копьем еще прежде, чем понял, что именно меня разбудило. Тегид так и сидел перед огнем. Он поднял голову.

— Они покончили с лошадью, — сказал он. — А теперь их разведчики следят за нами. Сейчас они вернулись к стае и рассказывают о том, что видели.

Волки хитры, умны и агрессивны. Вой, который я слышал, больше не напоминал вой, скорее, отрывистое взрыкивание.

— В горах, — сказал Тегид, — волки крупнее.

— А почему мы их не слышали до сегодняшнего вечера?

— Они давно следят за нами. Просто выжидали.

— Они нападут?

— Этот Соллен жестокий. Холодно, дичи мало, они голодны. Когда голод станет сильнее страха, они нападут.

Вой усиливался и становился все громче по мере того, как к странной ночной песне присоединялось все больше волчьих голосов. Хищный, ненасытный, дикий — этот звук пугал, парализовывал. Где-то в животе родилось желание немедленно бежать.

Король Мелдрон с копьем в руке торопливо шел к нам. Тегид встал и пошел навстречу. Они коротко поговорили, и Тегид повернулся ко мне.

— Ступай с королем, — сказал он. — Что бы ни случилось, оставайся по правую руку от него.

Король подошел к костру и вытащил пару горящих поленьев. Одну головню он протянул мне, а другую оставил у себя. Затем мы пошли к лошадям. Король приказал расставить людей по периметру лагеря небольшими группами по восемь-десять человек, между лесом и рекой; теперь их вереница тянулась от одного конца лагеря до другого. Наше место оказалось возле первой группы. Воины поспешно занимали свои места в нескольких шагах один от другого, и вскоре в лагере образовалось кольцо мерцающих факелов.

Собрали хворост и свалили в кучи возле каждой группы. Волчий вой стал ближе, и тогда хворост подожгли. Мы стояли с оружием наготове, вслушиваясь в дикие вопли стаи. Потом вой резко оборвался. Я слышал лишь потрескивание и шипение факелов.

Холодная, безлунная, черная как смоль ночь сжималась вокруг нас, и я мало что видел за пределами небольшого круга света от своего факела. Волки увидят нас раньше, чем мы их. Повернувшись на шорох, я увидел принца Мелдрина и королевского телохранителя Паладира. С факелами они бежали к нам.

— Отец и господин, — прокричал принц еще издали, — разрешите мне с моими воинами выйти им навстречу. До лошадей они не доберутся! — Король смотрел на сына и молчал. Принц взглянул на Паладира, глубоко вздохнул и подошел ближе. — Отец, одну линию они обязательно прорвут. А когда факела погаснут, что мы будем делать? Они же не будут гореть всю ночь. Да и костры тоже. А как только огня станет меньше, волки нападут. — Король молчал. — Ты меня услышал, отец? — требовательно спросил Мелдрин, повысив голос. — Разреши нам напасть на волков. Это лучшая защита! — Мелдрин повернулся ко мне. — Идешь со мной, — приказал он, а потом снова обратился к королю: — Отец, выступать нужно прямо сейчас, потом будет поздно. — Заметив, что я остаюсь на месте, он с недоумением спросил: — Чего ты ждешь?

— Для меня большая честь сражаться рядом с вашими воинами, — ответил я. — Но мое место — рядом с королем.

— Воинами моего отца командую я! — сердито сказал он. — Тебе сказано: пойдешь со мной.

— Прошу прощения, принц Мелдрин. Тегид приказал мне остаться с королем.

— А я приказываю ехать со мной! — гневно крикнул принц. — Военным отрядом командую я, а не Тегид. — Он очень уверенно произнес эти слова, но вот Паладир, мрачный и внушительный рядом с ним, не выглядел таким непоколебимым. Он нервно тыкал снег древком копья.

Я ответил спокойно:

— Опять же прошу прощения, господин, я поклялся служить барду, а Тегид приказал мне остаться с королем.

— Да при чем тут Тегид! — вскричал принц. — У него нет власти надо мной! Он не будет командовать! Ты сделаешь так, как я скажу! — Он сделал шаг ко мне, но король древком копья остановил своего сына.

Возможно, Тегид услышал свое имя, потому что поспешил к нам и еще издали спросил:

— Что тут у вас?

— Ты! — зарычал на него принц. — Военным отрядом командую я. Нечего здесь стоять и ждать волков! Надо выйти им навстречу и прогнать их!

— Король распорядился иначе, — тихо ответил Тегид.

— Отец! — Мелдрин сплюнул. — Ну скажи этому нахальному барду, что воины под моей командой!

Тегид подошел к королю, и Мелдрон Маур что-то шепнул ему на ухо.

Тегид повернулся к принцу.

— Король тебя услышал, — холодно сказал он. — Он напоминает тебе, что верховная власть принадлежит пока ему. Он приказывает тебе вернуться на место и защищать людей. Исполняй!

Принц Мелдрин какое-то время стоял, пристально глядя на него, а затем в сердцах швырнул факел в снег. Головня зашипела и погасла. Принц резко повернулся и поспешил прочь.

Паладир взглянул на короля. У того на лице нельзя было заметить никакого выражения, а затем посмотрел вслед принцу. Потоптавшись в нерешительности, он помчался догонять принца.

— Значит, так, — пробормотал Тегид. — Паладир свой выбор сделал.

Не могу сказать, что в полной мере понял сцену, свидетелем которой стал. Да и не было у меня времени особо задумываться, потому что сзади предупреждающе закричали. Я посмотрел в ту сторону и заметил мелькающие между деревьями серые тени. Посмотрев прямо перед собой, я поначалу увидел только темную лесную чащу, но почти сразу различил в темноте желтый глаз. Подобно искре он мелькнул передо мной, но сразу вслед за этим послышался быстрый, почти бесшумный топот лап.

Волка я не видел до тех пор, пока он не оказался прямо передо мной. Я отметил, что зверь гораздо больше, чем я ждал. Представьте себе существо размером с одну из наших гончих, а тех маленькими никак не назовешь. Тегид предупреждал, что волки здесь крупные, но эта тварь больше походила на наших пони!

Длинноногий, худощавый, серый и быстрый, как дым на ветру, волк явился передо мной неожиданно. Вид страшный: узкие глаза, похожие на тлеющие угли; длинная, худая морда над слюнявыми челюстями, полными неровных белых зубов; щетинистая шерсть с темными полосами на плечах, — сплошная ярость. В общем, это было привидение, призванное вселять ужас и панику в жертву.

Ничего удивительного, что именно ужас я и почувствовал. Я крепче сжал копье, прижав ясеневое древко к ребрам. От меня его отделяла дюжина шагов. Если бы зверь напал сразу, не знаю, смог бы я его достойно встретить. Но как только ужасная тварь вывернулась из-за деревьев, она приостановилась. Учитывая длину шага животного, волк мог бы перемахнуть через меня прямо в гущу лошадей. Вместо этого он с рычанием побежал вдоль линии факелов. Почти сразу рядом с ним объявились другие, в том числе и явный вожак — огромная черная зверюга. Я бросил короткий взгляд вбок, а когда повернулся, волков было уже не меньше десятка. Спустя еще мгновение их стало уже двадцать. Они носились вдоль линии факелов, рыча и яростно щелкая челюстями.

Отвратительный звук, и это правильно. Он должен был привести нас в состояние ужаса и замешательства. Стоит нам сломать строй, и волки прорвутся, а потом нападут сзади. Это их тактика. У волков нет недостатка в храбрости, но они не будут нападать, если у них не будет преимущества, которое дает скрытность, или если они не посеют среди врага панику.

Но мы стояли неколебимо. Звери выли в ярости. Время от времени то один, то другой волк бросался к воинам, сверкая зубами; в ответ летели копья, и волк отступал за линию досягаемости страшных острых палок.

— Они испытывают нашу решимость, — спокойно сказал Тегид. — Если не смогут напугать, уйдут.

Мне показалось, что его слова слишком оптимистичны. Холод сделал их голодными и смелыми. А еще они видели лошадей, а лошади видели волков! Испуганные животные ржали, истерически тряся головами. Их глаза побелели от ужаса.

Но волки так и не напали. Им не нравились факелы, не нравились наши блестящие копья. Они выли и злились, но не могли добраться до лошадей, пока мы держали строй.

Простой план короля сработал. Нам нужно всего лишь оставаться на местах. Несмотря на устрашающие размеры, волки не были настолько голодными или настолько смелыми, чтобы бросаться на огонь и копья. Стоять перед ними было непросто, но пока стоим, мы в безопасности.

Безумство первого натиска быстро утомило зверей. Вскоре они уже не так резво скакали перед нами. Резкие движения, которыми они пытались уклониться от ударов копий, получались все хуже. Они вывалили языки, худые бока судорожно вздымались.

Вожак вдруг замер, постоял, тяжело дыша, затем повернулся и побежал обратно в лес. Он признал поражение. Никто не пострадал, мы не потеряли ни одной лошади. Атака закончилась.

Я хотел сказать королю, что он оказался прав. Но стоило мне повернуть голову и перевести дух, как все заготовленные слова куда-то подевались. Король улыбался, и в это время послышался громкий боевой клич. Улыбка мигом исчезла с лица короля. Мы оба посмотрели вдоль линии факелов. Далеко, там, где стояли воины принца Мелдрина, кто-то бросился за отступающими волками. Воин размахивал факелом и призывал товарищей последовать его примеру. Это был сам принц. Линия обороны сломалась, когда принц во главе своих воинов бросился в погоню за волками.

— Сумасшедшие! — воскликнул Тегид. — Они нас убьют! — Бард попытался остановить их. — Стоять! — заорал он, — Держать строй!

Может, его и услышали, но не обратили внимания. Принц со своими людьми решил, что они на охоте. Кто-то метнул копье. Оно попало в задницу одному из последних волков. Животное взвизгнуло и упало. Завывая, раненый зверь елозил задом по снегу, пытаясь избавиться от копья.

Воин подскочил к волку. Блеснул длинный нож, и через мгновение волк мертвой кучей лежал на снегу. Воин — это был Симон — поднял вырванное из зверя копье и издал победный вопль. Он повернулся и потряс копьем, призывая других следовать за ним. Воодушевленные этим поступком, многие воины покинули строй и помчались вслед за волками. Они почти сразу исчезли в лесу. Некоторое время их факелы еще мерцали между деревьями; слышались крики и вой волков. А потом, словно по мановению руки, волки появились снова.

Может быть, они прятались в лесу, а может быть, обойдя преследователей, решили перейти в атаку. Как бы то ни было, они просто возникли и без малейших затруднений пронеслись через зияющую дыру там, где всего пару минут назад стояли принц Мелдрин и его люди.

В течение двух ударов сердца все обратилось в хаос и смятение: бегущие люди, встающие на дыбы лошади, сверкающие копья, мелькающие факела. Крики людей и ржание заглушали все остальное.

— Что теперь делать? — крикнул я Тегиду.

— Стоять! — ответил он и побежал вдоль строя, пытаясь закрыть брешь. — Оставайся с королем! — крикнул он мне на бегу.

Мы стояли, и волки не пытались напасть на нас. Они сосредоточились на самом слабом месте и просто не обращали внимания на остальную часть линии. Тегид подбежал к тому месту, где строй разорвался, но ничего не успел сделать. Несколько лошадей вырвались из загона и побежали куда глаза глядят. Воины бросались, пытаясь схватить уздечки и повернуть их назад. Напрасно. Волки слишком напугали лошадей, а тут еще шум, огонь, они и не подумали вернуться в загон и быстро канули в лесу. Волки воспользовались случаем и бросились за ними. Все кончилось так же внезапно, как и началось. Исчезли волки, исчезли лошади.

Некоторое время мы стояли и ждали, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из леса. Волки не возвращались. Звуки погони тоже затихли по мере того, как волки гнали лошадей все дальше. Наконец настала тишина.

Король швырнул факел в снег и пошел туда, где должны были стоять принц со своими воинами. Я последовал за ним. Ведь Тегид велел мне оставаться с королем. Так что к месту нападения мы пришли вместе.

Судя по количеству крови на снегу, я был готов к худшему. Пятеро мужчин оказались серьезно ранены. Волки на ходу порвали их, но не убили. Четыре лошади пали, двум из них порвали горло; еще восемь человек ушли в лес, и их судьба вызывала опасения. Был большой шанс, что мы их больше не увидим.

Король молча оценивал результаты набега. Подбежал Тегид.

— Мы потеряли двенадцать лошадей, — сообщил он. Пока он говорил, двух раненых лошадей добили, избавив от лишних страданий.

К тому времени, когда из леса вернулся принц Мелдрин со своими воинами, женщины успели промыть раны пятерых воинов и перевязать их. Принц быстро взглянул на раненых и подошел к нам.

— Мы их прогнали, — гордо заявил он, вытирая пот со лба. Воины остановились позади него. В мерцающем свете факелов туман от их дыхания мерцал серебром и облачками повисал над головами людей. — Больше они не придут! — Принц говорил с чувством, но ощущалась в нем некая неуверенность. — Они трусливые твари, и мы здорово напугали их.

— Скольких ты убил? — резко спросил Тегид. Голос его дрожал от гнева.

Воины принца начали перешептываться. Мелдрин ухмыльнулся и махнул рукой.

— Ты же знаешь, Сиан убил одного, — примирительно ответил он.

— Да, знаю, — ответил Тегид. — И все-таки, сколько волков ты убил?

— Ни одного, — сказал принц. Видно было, что он с трудом сдерживается. — Никого мы не убили, но зато и сами целы.

— Вы целы, — Тегид говорил таким тоном, какого я от него не слышал. — Зато потеряно двенадцать лошадей, а пятеро людей ранены! И ты называешь это победой?

Принц бросил растерянный взгляд на отца. Король стоял неподвижно и смотрел на сына.

— Но мы же их прогнали! — Мелдрин продолжал стоять на своем. — Больше они не сунутся.

— А больше им и не надо! Они уже сунулись! Когда вы сломали строй, они прорвались как раз там, где должны были стоять вы.

— Да, мы ни одного не убили, зато показали им, что готовы сражаться. — Принц потряс копьем, и воины за его спиной согласно загудели.

— Принц Мелдрин, ты показал им, где стоят двенадцать лошадей. — Голос Тегида дрожал от ярости. — Так вот. Они вернутся. Они будут преследовать нас до тех пор, пока мы не придем в Финдаргад, ибо ты показал им, что риск невелик, а выигрыш стоит того. Они уже смеются над тем, как легко нас перехитрили. Волки вернутся, принц Мелдрин. Готов поставить на это свою голову.

Принц сердито посмотрел на Тегида, его глаза сузились.

— У тебя нет надо мной власти, — прорычал Мелдрин. — Ты для меня никто.

— Я — Бард твоего народа, — отрезал Тегид. — Ты нарушил приказ короля. Из-за тебя пятеро ранены, из-за тебя мы потеряли двенадцать лошадей.

Мелдрин ответил надменным взглядом.

— Что-то я не заметил, чтобы отец злился на меня. Если король недоволен, пусть сам скажет мне об этом. — Принц с вызовом смотрел на короля, а король с грустью смотрел на сына. — Вот видишь? — усмехнулся принц. — Все, как я думал. Король доволен. Иди своей дорогой, Тегид Татал, и не беспокой меня по пустякам. Если бы не я, мы бы до сих пор сражались с волками. Я их прогнал. Ты еще скажешь мне спасибо.

Лицо Тегида побагровело в свете факелов.

— Не скажу, упрямый принц! Нам снова предстоит сразиться с волками. Но благодаря тебе двенадцать человек, которые могли бы ехать верхом, пойдут пешком. Благодаря тебе пятеро пострадали и, возможно, умрут.

Я думал, принц Мелдрин сейчас лопнет. На шее надулись мышцы, глаза сузились еще сильнее.

— Никому не дозволено говорить так со мной, — прошипел он. — Я принц и вождь этих людей. Поберегись! Если тебе дорога твоя жизнь, впредь помалкивай!

— А я — Бард твоего народа, — ответил Тегид, напоминая принцу закон. — И я буду говорить так, как считаю нужным. Ни принц, ни король не могут заставить меня молчать. Надеюсь, ты будешь помнить об этом.

Принца буквально корежило от ярости. Он умоляюще взглянул на отца. Но король смотрел на него в ледяном молчании без всякого выражения. Принц понял, что не дождется от отца поддержки, резко развернулся и пошел прочь. За ним потянулись те воины, кто считал себя его дружиной. И Паладир, королевский телохранитель, был среди них.

Глава 30. БИТВА ПРИ ДАН-НА-ПОРТЕ

Тегид оказался прав: мы видели не последних волков. Хищникам понравилось общение с нами, они шли следом, бесшумно скользя по заснеженному лесу днем и прячась от света костров ночью. Они не нападали, но и с наших следов не сходили.

— Сейчас они сыты, — сказал Тегид. — Но осторожность не помешает. — Он махнул рукой в сторону острых горных пиков, поднимающиеся перед нами. — Скоро мы выйдем из леса. Как только они увидят, что добыча уходит, они нападут.

— Но они же не пойдут за нами в горы, — беспечно сказал я. — Думаешь, стоит нам выйти из-под защиты деревьев, и придется драться с ними?

— Хочешь пари? — усмехнувшись, спросил бард, но почти сразу стал серьезным. — Я правду говорил: до сих пор мне такие волки не попадались.

Я понял, что он имел в виду. Все дни после нападения я ощущал на себе взгляд незримого наблюдателя. Мне то и дело приходилось оглядываться, но только пару раз я замечал призрачные силуэты волков, мелькавшие в темноте леса.

Для пущей безопасности мы держались поближе к реке. И хотя русло сужалось, а тропа становилась все круче, высокий скалистый берег давал некоторую защиту, к тому же быстрая река не замерзала. Ночью мы развели костры повыше, а воины дежурили от заката до рассвета. Дежурил и я. Закутывался в плащ, топал ногами, чтобы согреться, щипал себя, чтобы не заснуть, до рези в глазах всматривался в ночную темень, а потом едва волочил ноги обратно в лагерь, чтобы провалиться в тупой сон до восхода.

Беда в том, что солнце мы видели редко. Небо было постоянно затянуто облаками, сверху то и дело падал снег, мы жили в мире, лишенном света и тепла. Альбионом правил Соллен, прочие времена года он отправил в вечное изгнание. Один темный день сменял другой. Тегид ворчал:

— Снег будет идти, пока властвует лорд Нудд.

Каменистая тропа, и без того узкая, стала еще уже. Лес редел, деревья становились чахлыми, гнутыми от постоянных ветров, они стояли все дальше друг от друга, как будто сторонились соседей. Небо, похожее на лед, становилось все ближе по мере того, как мы поднимались к нему. Рваные клочья облаков и снежные шквалы не давали разглядеть путь впереди. А позади лежала мрачная белая мгла, лишь кое-где из нее торчали каменные валуны размером с дом. Мы поднялись выше линии леса и шли к перевалу, ведущему в скалистое сердце Кетнесса.

С каждым днем подъем становился все круче, ветер все холоднее, снег все гуще и быстрее. За день мы теперь проходили меньше, чем накануне. Ноги гудели от напряжения, лицо и руки горели от порывов обжигающего ветра, и отогревать окоченевшие руки и ноги становилось все труднее.

Дрова мы несли с собой. Сколько могли захватить. Собственно, несли лошади, мы не смогли бы. Без дров нам не выжить среди голых вершин, где ветер воет и стонет постоянно. Каждую ночь мы сжигали драгоценное топливо в тщетных попытках согреться. Пожалуй, я поторопился, когда думал, что выйдя из леса мы избавимся от волков. Уже на вторую ночь над лесом мы опять их услышали — где-то высоко в скалах. Выли они жутко. А на следующий день мы их увидели на тропе позади нас. Волки больше не скрывались. Но и не нападали. Пока соблюдали дистанцию.

А может, они и не будут нападать? Зачем? Можно же просто подождать, пока мы сами не начнем валиться на тропе один за другим. Будут хватать отставших, тех, кто слишком замерз и ослаб, тех, кто не может идти дальше. Чтобы этого не случилось, король приказал воинам идти в арьергарде и помогать слабым на тропе, ну и волков отгонять.

Снега становилось все больше. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось, хотя, казалось, что дальше некуда.

Против нас объединенными силами выступали холод, голод и усталость. Несмотря на предосторожности короля, мы начали терять людей. Каждое утро, уходя со стоянки, мы оставляли там нескольких замерзших. Иногда падали те, кто шел впереди по тропе. Падали, и больше не поднимались. А иногда они просто проваливались в снег на обочине, и больше их никто не видел. Над телами, которые мы находили, складывали небольшую каменную насыпь. Тех, кого мы не нашли, оставили волкам.

До перевала с именем Ущелье Рона не дошли пятьдесят человек. В этом месте тропа проходит между двумя скальными массивами над грохочущим водопадом. Река называется Афон Абви. Она мчится к горным долинам, поднимая туман, тут же замерзающий на камнях ледяной коркой.

В Ущелье Рона мы оставили еще пятерых. Подул порывистый ветер, и люди просто не удержались на льду. Их стащило в пропасть. Надеюсь, больше никогда не увидеть этого зрелища: тело падает, ударяется о край ущелья, скользит по покрытым льдом камням, и наконец исчезает в бурлящей воде. Иногда мы слышали отрывистые крики. Эхо долго повторяло их уже после того, как жертва скончалась. Однако мы шли дальше. Предательская горная тропа изобиловала резкими неожиданными поворотами. Она обледенела, а сверху ее присыпало снегом. Коварнее трудно вообразить.

Единственное утешение заключалось в том, что если для нас путь был неимоверно труден, то для наших преследователей он был труден вдвойне. Мы видели их: иногда очень далеко позади; иногда достаточно близко, чтобы добросить до них камнем. Здоровенный черный вожак стаи следил за каждым нашим движением, похоже, он никогда не уставал.

За долгую дорогу я даже попривык к ним. Во всяком случае, страха они не вызывали. А вот Тегид проявлял все большую осторожность. Он часто останавливался, быстро оборачиваясь назад, словно хотел застать врасплох нечто невидимое.

В ответ на мое недоумение он прищурился и, прикрыв глаза от летящего снега, ответил:

— Там что-то есть.

— Волки там есть, — ответил я. — Надеюсь, ты о них не забыл?

Он резко дернул головой.

— Не волки. Что-то еще.

— Да что там может быть?

Он не ответил, но какое-то время пристально наблюдал за тропой сзади. Затем повернулся и пошел. Я старался идти с ним в ногу, но теперь и во мне поселился страх. Я постарался убедить себя, что стаи волков вполне достаточно, чтобы объяснить дурное предчувствие, и в то же время чувствовал, что опасность близка. Я поделился своими опасениями с бардом, но он не обратил на меня внимание, только все так же время от времени оборачивался и смотрел на тропу. Ничего там не было. Только вдали изредка мелькала волчья тень.

Наши запасы продовольствия подходили к концу. Дров осталось совсем мало. Люди вяло спорили, что убьет нас раньше: голод, холод или волки. Три дня мы еще держались, усталые и замерзшие, но все-таки голод заставил нас убить и съесть первую лошадь. Первые куски конины были съедены сырыми. Шкуру тщательно соскоблили и отдали женщинам, чтобы они укрывали детей. Маленький Твэрч жадно пожрал остатки потрохов. Я припрятал кость, чтобы он мог ее погрызть потом, и передал его молодой девушке, которая вместе с матерью ехала на моей лошади. Муж женщины сгинул в пропасти. Она горевала, но все-таки попыталась мне улыбнуться: щенок был хорошим развлечением для дочки. Твэрч тоже казался довольным.

Король неизменно возглавлял наш поход. Иногда он спешивался и шел рядом с Тегидом, но чаще ехал один. Каждая людская потеря ранила его; он переносил чужую боль как свою собственную. Однако он не собирался жертвовать живыми ради мертвых. Поэтому он ехал впереди, склонясь к спине лошади, опустив плечи, словно на него давила тяжесть страданий, выпавших на долю его людей из-за его решения идти в Финдаргад. Люди роптали, но короля это не смущало. Думаю, его расстраивало то, что среди нас не все думали, как он.

Чаще других (и громче других) в решениях короля сомневался принц Мелдрин. Вообще-то ему надлежало бы первому поддерживать отца, но возле него все время затевались ссоры и звучали жалобы. Он даже позволял себе издевательские выкрики. Стоило нам остановиться, как тут же звучал его ехидный голос:

— Ну и куда теперь, Великий Король? — кричал он всякий раз, когда случалась хоть малейшая передышка. — Объясни нам еще раз, зачем мы тащимся в этот твой Финдаргад. — Мелдрин знал, что отец не ответит. Король соблюдал добровольную клятву, и не стал бы говорить даже для того, чтобы защитить себя от насмешек сына.

Стыдно признаться, но, доверяя королю безоглядно, я тоже сомневался в мудрости его решения. Нелегко поддерживать в себе надежду в холодном и пустом сердце Соллена. Сезон снегов — не время для планов на будущее. Шаг вперед, еще шаг — вот и все наше будущее. Еще шаг, и еще один… Прочее меня мало волновало.

В тот день, когда мы наконец увидели Финдаргад — огромную, многобашенную крепость, величественную каменную корону на огромном гранитном челе Кетнесса, объявились и наши истинные преследователи. Я сказал «день», но небо оставалось таким же темным, как в сумерки, и снег кружился вокруг наших замерзших лиц. Тегид резко остановился и обернулся, словно пытаясь поймать крадущего за ним вора. Он уже много раз так делал, ничего удивительного. Только на этот раз темные глаза барда испуганно расширились.

— Что такое, брат? — спросил я, подходя поближе.

Вместо ответа он дубовым посохом указал на тропу позади нас. Я обернулся и увидел то же самое, что и он. Сердце мое сжалось в комок; незримая гигантская рука стиснула горло, в животе случился спазм.

— Что… что это такое? — едва выговорил я.

Тегид молча стоял рядом со мной.

Я не могу описать увиденное. Слова для такого не предназначены. Я видел огромное, желтое, раскоряченное чудовище. Между кривыми ногами, если это можно назвать ногами, волочилась какая-то кишка; из его облезлой шкуры торчали пучки черной щетины; узкие глаза горели тупой злобой. Тварь разинула рот, лягушачий, беззубый и мокрый, с длинного языка стекала слюна или какая-то другая гнилостная мерзость; длинные, худые руки болтались по сторонам; иногда они хватили камни и расшвыривали их, освобождая дорогу. А за ним торопился целый легион гротескных монстров. Сотни причудливых существ! Каждое страшнее другого. Какие-то отвратительные скелеты, твари с опухшей плотью, зловещие лица, бешеные ноги — и все это неслось к нам с невероятной скоростью. Казалось, глубокий снег они просто не замечали. Длинные или короткие, толстые или отощавшие до состояния скелетов, огромные и отвратительные, маленькие, но все равно отвратительные, они неслись по снегу, словно вал рвотной массы.

Ими двигала ненависть. Сумасшедший внешний вид — полбеды, главное — от них исходил поток парализующей силы, злобный, мощный яд, губящий все, к чему прикасался. Перед собой они гнали волков, то и дело подстегивая их, доводя до ярости. Быстро и уверенно, как смерть, волки и демоны приближались к нам. Кто способен устоять перед таким грозным натиском?

— Это Хозяин Уфферна, — сказал Тегид шепотом. — Коранид.

Да, из Уфферна к нам пожаловала толпа демонов; именно их ждал Тегид на протяжении многих дней пути.

Коранид — просто слово, оно совсем не передавало ужаса перед этими исчадиями ада. Я видел воплощенное зло, гниение, облаченное разлагающейся плотью. Я видел смерть. Руки мои ослабели, ноги покинула сила, даже желание бежать не возникло. Хотелось просто лечь на землю и накрыться плащом. Именно этого и хотела орда чудовищ. Им во что бы то ни стало необходимо было остановить нас, пока мы не добрались до крепости — понятия не имею, зачем они ждали так долго, зачем не пришли сразу, как только мы ушли из Сихарта.

Я бросил взгляд на твердыню Финдаргада, оценивая расстояние.

— Далеко. Нам не успеть!

— Должны, — сказал, как сплюнул, Тегид. — Если доберемся к Дун-на-Порту, у нас будет шанс.

Мы побежали к королю. Мелдрона новость, похоже, не удивила.

Он перевел усталый взгляд на перевал и поднес к губам сигнальный рожок. Мгновение спустя сквозь завывания ветра пробился резкий сигнал тревоги. При первом же предупреждении, эхом разнесшемся среди холодных скал, люди инстинктивно начали действовать именно так, как требовал сигнал. Прозвучали другие рожки, побуждающие людей собрать последние силы и устремиться, барахтаясь в снегу, в сторону крепости.

Перевал Дун-на-Порт, Ворота Крепости, был прямо перед нами. Он представлял собой седловину, по которой шла тропа. За ним возвышалась горная цитадель Мелдрона Маура. Мне даже показалось, что мы успеем добраться до ее стен.

Тем временем Тегид по приказу короля призвал воинов к оружию. Я сбросил ножны с меча и повесил оружие на бедро. Сжимая окоченевшими пальцами холодное древко копья, я побежал к другим воинам, стоящим сзади, останавливаясь только для того, чтобы поднять на ноги споткнувшихся и направить в нужном направлении.

Принц Мелдрин нахмурился, когда я присоединился к другим воинам, ему стало не до того, чтобы думать о местах в отряде. Дождавшись, когда последний из отставших проковылял мимо, мы клином перекрыли тропу от края до края. Чтобы добраться до наших родичей и короля, сброду лорда Нудда придется сначала разделаться с нами. Я не знал, опасны ли демонам наши мечи и копья, но очень надеялся, что им не придется по вкусу наше железо.

Когда боевой клин выстроился, я оказался недалеко от центра во второй шеренге. Наши копья лежали на плечах воинов первой шеренги. Тегид и король вели людей к перевалу, а мы медленно двинулись по тропе обратно, навстречу наступающему врагу. При виде наших сомкнутых рядов демоны подняли страшный галдеж, жалобный и яростный одновременно, в нем слышалось обещание будущих мучений, способных подавить самую решительную волю. Их вопль накрыл нас порывом ветра, но мы не дрогнули, и когда кораниды приблизились, приветствовали их насмешками и боевыми кличами.

Вблизи я заметил, что далеко не все демоны вооружены. Только некоторые сжимали когтистыми лапами мечи, другие тащили обожженные в огне дубины. Большинство шло с пустыми руками. Впрочем, так продолжалось недолго. Они принялись на ходу выворачивать камни и тут же принялись швырять их в нашу сторону. Вот тут нам очень пригодились щиты.

Тот, кто командовал демонами, послал вперед волков. Голодные, обезумевшие от страха звери, доведенные до исступления своими бесчеловечными повелителями, бросились на нас. Вот уж это на сражение было совсем непохоже. Мы просто принимали их на копья, когда они прыгали, и они умирали, в бессильной злобе пытаясь укусить острое железо.

Но за волками шли основные силы коранидов. Эти были привычны к бою, не боялись ни смерти, ни боли, но даже их озадачила безуспешная атака передового отряда. Толпа, прущая на нас, ужасала: голые черепа, раздутые тела, выходцы из могил; уродливые монстры, все до одного. Никакой одежды: обнаженные, уродливые, пародии на человеческие тела, злобные слуги еще более отвратительного хозяина. Многие наши воины содрогнулись от этого зрелища, и винить их было не за что.

Я искал глазами предводителя и не видел. Однако он, без сомнения, был где-то здесь, кто-то же направлял атаку. Волна тошнотворного ужаса захлестнула меня с приближением вражеского воинства. Инстинкт подсказал, что это чувство вызвано не только отвращением видом монстров. Лорд Нудд был рядом. Я чувствовал его, чувствовал отчаяние, внушенное одним только его присутствием. И я вспомнил надежду, посетившую нас на пепелище Сихарта: враг не всемогущ. Единственным оружием Нудда были страх и обман. Сдайся, и он будет праздновать победу. Если же бросить ему вызов, его атака, какой бы страшной она не казалась, потерпит неудачу. Он не может сражаться с людьми, которые его не боятся. В этом его слабость — хотя, пожалуй, единственная.

Орда Демонов обрушилась на нас. Они ужасно орали. Передний ряд воинов подался назад под этим напором, но оружия не бросил. Из ран демонов вместо крови хлынула черная желчь и нас окутал тошнотворный смрад. К горлу подступил рвотный спазм. Сильные мужчины давились и блевали, из глаз текли слезы. Вид у ненавистных существ был мерзкий, но смрад еще хуже. Он странным образом подействовал на воинов. Передняя цепь дрогнула, провисла, а затем сломалась, храбрые люди, не вынеся смрада, побежали.

Через несколько мгновений от бесстрашного отряда Мелдрина практически ничего не осталось. В беспорядке он бежал к перевалу, а демоны и волки с воем преследовали его. Принц Мелдрин изо всех сил пытался вернуть своих людей. Он кричал им:

— Вернитесь! Стоять, держать строй! Вы же воины! — Но его никто не слушал, паника поселилась в сердцах людей. Да, я тоже бежал. У меня не было выхода — только бежать, чтобы не оказаться затоптанным. Мы достигли перевала Дун-на-Порт. Здесь я решительно остановился. С обоих сторон высились каменные утесы. Проход был совсем узким. Ясно, что здесь не нужно большое войско, чтобы сдержать любое количество наступающих. Я повернулся в сторону надвигающегося потока жутких тварей.

Здоровенный черный волчище нес на спине завывающего демона. Страшно рыча, волк скакал за убегающими воинами. Я выступил вперед. Зверь и демон увидели меня одновременно и бросились в атаку. Я подождал, пока волк на приблизился на расстояние прыжка, опустил копье и вонзил в открытую пасть. Волк поднялся на дыбы, царапая воздух, задыхаясь и давясь собственной кровью. Демон хотел прыгнуть на меня, но подоспевший принц Мелдрин одним ударом развалил череп демона пополам. И демон, и волк сдохли у наших ног.

Размахивая корявой дубиной, подлетел еще один демон. У этого голова была плоской, как у рептилии. Принц отбил дубину и тем же движением отрубил демону руку. Следующий удар пронзил мерзкое существо насквозь; он завалился назад, выпустив облако смердящего газа и гноя. Мелдрин тем временем сразил еще одно отвратительное существо. Столько же ударов мне понадобилось на двух тварей, чтобы отправить их обратно в преисподнюю.

— Да их легче убивать, чем овец! — ликовал принц. — Тут навыки не нужны. Просто придется поработать побольше, наша слава от нас никуда не денется!

Он верно сказал. Демоны определенно не обладали даже зачатками военных умений или навыками владения оружием. Они могли пугать, но против воинов лицом к лицу они беспомощны. Они могли швырять камни и свои дубинки, могли рвать клыками и когтями, но не могли организовать атаку. Но их было много, слишком много. Мы с принцем вряд ли сможем их удержать. Они задавят нас численностью. Но пока мы стояли в узком проходе между скалами и косили их, как траву.

Опаснее были волки. Быстрые и свирепые, они-то прекрасно знали, как нападать. Но демоны довели их до такого исступления, что они забыли обо всем и просто бросались на нас. Оставалось подпустить их поближе, нанести верный удар и смотреть, как волк либо сдохнет, либо сбежит, кусая самого себя в безумной ярости.

Я услышал новый звук за спиной развернулся, готовый нанести удар.

— Тверже держи копье, брат! — раздался громкий голос. Это подоспел Паладир, и с ним почти полный отряд принца Мелдрина. Саймон — Сион Хай — стоял рядом с ним. Они оценили нашу позицию и вернулись, чтобы присоединиться к бою.

— Ага, теперь вы хотите примазаться к нашей победе, — недобро усмехнулся принц. — Мы тут сами управимся.

— Ну уж нет, принц. Хочешь всю славу заграбастать себе? Здесь на всех хватит, — ответил герой.

— Докажи! — воскликнул принц. — Только мечом, а не языком!

— Ну что ж, смотри! — Паладир крякнул, поднял здоровенный меч и ударил по демонам, бегущим толпой на нас. Как он был великолепен! Каждое движение — смертоносное совершенство! Он убивал одним ударом. Настоящий жернов войны, а враг — зерно. Тела валились вокруг него, как шелуха.

Саймон издал оглушительный вопль и вступил в бой вслед за королевским телохранителем, заботясь лишь о том, чтобы не попасть под мощный замах. Клинки Паладира и Сиона поднимались и опускались как один. Чтобы не уступать им, мы с принцем Мелдрином удвоили усилия. Нам удалось прорубить широкую просеку в очередной волне демонов, и я перестал думать о себе. Осталась только обычная воинская работа.

Видя, как покорно гибнут кораниды, остальные воины поспешили нам на подмогу, и вскоре перевал Дун-на-Порт оказался завален телами наступавших. Это была великая работа. Несмотря на холод, пот лил с нас ручьями; пар от дыхания туманил воздух.

Зловоние вышибало из глаз слезы, но воины успели притерпеться к смраду. Они подбадривали друг друга выкриками. Плечом к плечу мы противостояли натиску отвратительных тварей. Нет, не только противостояли, мы побеждали! Их было много, очень много, но мы бы положили всех, вот только день кончался.

Свет быстро тускнел, нам стало трудно различать врага, а вот ему отсутствие света не доставляло никаких проблем. Скоро это начало сказываться: их удары становились точнее, а наши — наоборот. Напор тварей только усиливался, а мы заметно уставали. Оно и понятно. Тьма — это их стихия. Они прекрасно видели в темноте. Потому и на Сихарт напали глубокой ночью. Несмотря на это, мы продолжали сражаться даже после того, как стало ясно, насколько это малоэффективно. И в этом была наша промашка.

Глубокая солленская тьма наконец захватила горный перевал. Ветер завыл с удвоенной силой и заглушил крики коранидов. Паладир повернулся к принцу.

— Я не боюсь, но все-таки мне надо видеть, с кем сражаться.

— Да и мне тоже, — задышливо ответил принц Мелдрин. — Наша задача — сохранить до завтра хотя бы остатки сил.

В темноте отступать по извилистой горной тропе трудно. Кое-как мы поднялись наверх, буквально ощупью отыскивая дорогу к массивным воротам и высоким каменным стенам Финдаргада. Тяжелые ворота за моей спиной захлопнулись, и мне этот звук очень понравился. Внутри нас ждали родичи с сухими плащами и чашами пива. У многих воинов свело пальцы, так что оружие у них пришлось отнимать силой, и если бы взамен им не предложили теплые чаши, вряд ли они отдали бы копья и мечи по своей воле. Раненых несли, те, кто держался на ногах, брели самостоятельно.

В Финдаргаде не было нужды с продовольствием. Те, кто пришел раньше, успели приготовить ужин из крепостных запасов. В зале горело множество факелов, а вдобавок пылали три огромных очага. На столы перед нами водрузили еду, да только многие так измотались в бою, что не могли есть. Мы тупо сидели на скамьях перед очагом, сгорбившись, как старики, прижимая чаши к груди и время от времени отхлебывали пиво. С ним жизнь не казалась такой беспросветной.

Король ходил среди воинов, Тегид шел рядом, прославляя храбрость, восхваляя мастерство, находя для каждого ободряющее слово, возвращая мужество в сердца. Мелдрон Маур наблюдал за битвой с вала, пока темнота не скрыла это зрелище.

Дошли и до меня. Тегид сказал:

— Король отметил твою храбрость. Она спасла множество жизней.

— Великий король, мне жаль, что я не смог сделать большего, — через силу ответил я. Вот уж кем, кем, а героем я себя совершенно не ощущал. — Наверное, если бы я не остановился, кто-то другой сделал бы это за меня. В любом случае, я не сделал ничего такого, чего не сделал бы твой сын.

Король Мелдрон что-то шепнул на ухо Тегиду, и бард повернулся ко мне.

— Ты не догадываешься, но только ты сделал больше, чем принц. Ты со всей преданностью поддержал короля, в то время как другие этого не сделали. Даже принц не может похвастаться таким. Не умоляй своей славы: ты никогда не опозорил своего короля непослушанием.

Они двинулись дальше. В тот вечер я был слишком утомлен, чтобы осознать полный смысл слов короля, но вскоре у меня появилась возможность поразмыслить над каждым словом из сказанного.

Глава 31. КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТ

Днем и ночью Войско Демонов бродило под стенами, а мы наблюдали за ними. Время от времени кто-то из демонов рисковал подняться по стене. Быстрые, как пауки, кораниды вполне могли вскарабкаться наверх. Но ближайшим воинам хватало одного удара копья, чтобы сбросить тварь вниз. Но иногда хватало и одного меткого броска камнем, чтобы вышибить демону его водянистые мозги еще на полпути.

Каждая такая неудача озадачивала остальных демонов. Не понимаю, почему. Страха они не знали, но почему-то волновались, теряя одного из своих товарищей. Во всяком случае, это их злило. Те, кто оказался поблизости от места падения очередного незадачливого восходителя, визжали и кричали, и вообще поднимая ужасный шум. В холод, и в ветер, днем и ночью нам приходилось нести дозор на стенах.

А демонов становилось все больше. Мы видели, как они пробирались по горным тропам к крепости по зову своего ужасного повелителя. Однако самого лорда Нудда никто не видел. Но многие ощущали его близкое присутствие по внезапному учащенному сердцебиению, тошноте, накатывавшим приступам тоски.

Но крепость демонам была явно не по зубам. Сколько не ярились демонические отродья, они не могли летать, не могли проникать сквозь камни. Пока ворота оставались на запоре, нам ничего не грозило. А если так, плевать нам на их ярость.

Первые дни в крепости мы отдыхали, залечивали раны и оплакивали павших. Переход дался очень трудно. Дошли не больше четырехсот человек, а вышли из Сихарта не меньше шестисот. С нами были восемьдесят воинов, из них шестьдесят конных. Конечно, могло быть и хуже, но любые потери прискорбны. Да, нам удалось добраться до Финдаргада, но теперь это казалось мелочью по сравнению с тем, скольких мы потеряли.

На шестой день осады король созвал оставшихся в живых вождей — всего пятерых — вместе с принцем, Паладиром и Тегидом, на совет. Меня не прогнали только потому, что король приказал мне всегда оставаться рядом с Тегидом.

Мелдрон Маур сидел в кресле из оленьих рогов, обтянутом дорогими мехами. Остальные расселись прямо на каменном полу, на шкурах. В очаге горел огонь. Левая рука Тегида лежала на правом плече короля, чтобы не было сомнений, чьей властью говорит бард. Я приткнулся возле двери, стараясь не мозолить глаза важным людям.

Когда все утроились, Тегид начал:

— Мудрые вожди, Боевые Кабаны, — сказал он, — выслушайте слова вашего короля и выскажите свои мудрые мысли.

Тегид склонил ухо к королю, и Мелдрон что-то довольно долго говорил ему.

— Так говорит король, — медленно выпрямляясь, торжественно произнес Тегид. — Сильны Ллвидди, заслуженно гордятся они силой оружия. В бою мы не уступаем никакому врагу, защищая свое королевство. Мы не знаем и не знали поражения на протяжении многих поколений и до сей поры.

Мелдрон Маур кивнул; Тегид склонился к нему и выслушал следующий период. Выпрямился и повернулся к собравшимся.

— Так говорит король, — нараспев произнес он. — Наши дома разрушены, а земля опустошена. Волки грызут кости храбрецов, вороны клюют плоть наших детей. Пепел плывет, как черный снег, там, где когда-то стояли прекрасные залы; стены сломаны; дома превратились в гробницы; камни очагов развалены, а сладкий мед выплеснут на жаждущую землю и смешан с кровью добрых людей. Совы и лисы кричат там, где когда-то звучал смех. Коршун и ястреб вьют гнезда в черепах бардов.

— Для меня горше поражения смерть моего народа; горше разрушения моих крепостей — засилье зла на земле. Мы люди. Но мы не похожи на других. Мы — Ллвидди: мы правим царством этого мира от его начала. Не в наших правилах отдавать свои земли узурпаторам. Не в наших правилах уступать убийцам. Не в наших правилах забывать долг крови.

Слушайте, вожди, своего короля! Голоса убитых взывают из могил о мести; невинно погибшие требуют отомстить за жизни, жестоко украденные у них. Долг живущих — чтить память павших. Долг воина — уничтожить врага. Долг короля — защищать свой народ и давать ему все, что нужно для жизни.

Я Мелдрон Маур. Я отвечаю за свой народ в жизни и смерти. Если мне суждено пасть в бою, королевская власть останется незыблемой; царство мое не угаснет.

Так говорит король! За нашими стенами свирепствует враг. Он хочет нас уничтожить. Трусливый враг! Он не смеет бросить нам вызов в честном бою, его оружие — обман и предательство. Враг держит в осаде нашу крепость. Нас заставляют терпеть унижение! Нас заставляют сносить его гнусное присутствию у наших ворот.

Я спрашиваю вас, Мудрые Вожди, что это за снег, который беспрестанно падает с израненного неба? Что это за порывистый ветер, который всю ночь тревожит нас своим воем? Что это за лютый холод, который с каждым днем все глубже впивается зубами в землю? Что это за напасть, которая портит нашу воду и делает горьким наш хлеб? Чей гнев излился на нас кипящим маслом? Почему ужас сжимает наши сердца и заставляет кровь стынуть в жилах?

— Услышь меня, Высший Суд, и ответь, если пожелаешь: что заставило замолчать Людей Песни? Что заставляет дрожать прекрасные земли Модорн? Что это за мерзость завелась среди вершин Кетнесса? Что выгнало кабана из долины? Что заставляет оленя бежать из леса? Что крадет птиц с небес?

Пока вы размышляете, подумайте вот о чем: кто поднял руку на наше царство? Кто опустошает нашу землю? Кто заставляет слезы нашего народа литься ручьями? Кто пошел на нас войной?

Тегид сделал паузу, чтобы дать слушателям обдумать сказанное. Потом продолжил:

— Вы еще сомневаетесь? Неужели никто не осмелится произнести это имя вслух? Хорошо, тогда скажу я. На нас ополчился Нудд, Владыка Уфферна и Аннуна, Принц Преисподней! Вот кто в ответе за все эти напасти. Это лорд Нудд убил наших родичей и превратил светлое царство в несчастную пустошь. Именно Нудд Проклятый делает вдовами наших женщин, а воинов скармливает червям. Это Нудд, принц Вечной Ночи, бросил на нас полчища демонов.

Правду говорю я вам, Спутники Сердца, если мы не положим конец безобразиям лорда Нудда, совершенным против Придейна, о них скоро станет известно и в Ллогрисе и в Каледоне. И тогда трем Благословенным Царствам придется объединиться — в страданиях, а не в гармонии; в беде, а не в мире. И Альбион, прекраснейший остров в мире, будет корчиться под ненавистными коранидами Нудда.

Итак, слова прозвучали. Вожди нахмурились и переглянулись. Хрупкую тишину нарушил звучный голос Тегида.

— Вы услышали меня. Вы подумали. Теперь пришло время поделиться сокровищем ваших мудрых мыслей. Король ждет.

Принц Мелдрин, как и надлежит человеку его ранга, заговорил первым.

— Отец и король, мы всегда платили раной за рану и горем за горе. Или ты забыл это, когда лишил себя возможности говорить? — Принц не удержался и ударил в больное место. — А я призываю вас помнить. Я говорю: взыщем по праву кровавый долг. Соберем воинов — и тех, кто решится пойти с нами — и объявим войну Нудду. Возьмемся за оружие и изгоним его с наших земель.

Несколько вождей, в том числе Паладир, хлопнули руками по бедрам и одобрительно загудели. Король выслушал сына и кивнул Тегиду, чтобы склонился к его губам.

После краткого совещания Тегид повернулся и сказал:

— Король услышал тебя, Мелдрин. Он считает, что зло не изгнать из нашего царства силой оружия. То, что случилось — это болезнь. С ней необходимо справиться, прежде чем исцелится земля.

— Нет такой беды, которую нельзя было бы излечить мечом, — горделиво ответил принц.

Тегид терпеливо выслушал ответ короля, а затем озвучил его.

— Так говорит король! Ты думаешь, постигшую нас скорбь удастся преодолеть мечом? Лорд Нудд не боится наших мечей и копий. Боится он другого: Истинного Короля в его крепости. До сей поры лорда останавливало лишь одно: Песнь Альбиона.

— Ну про это я ничего не знаю, — скорчив брезгливую гримасу, ответил принц. По мне, так вся наша беда от бардов. — Он зло посмотрел на Тегида. — Вам бы стоило получше держаться за свои владения.

— Ты полагаешь, что барды Альбиона виноваты в этом ужасе? — Видно было, что Тегид разгневан.

Принц равнодушно пождал плечами и ничего не ответил.

— Говоришь, что ничего не знаешь? Тогда послушай, что я тебе скажу. — На щеках барда от волнения горели пятна. — И вы все послушайте. Я буду говорить прямо. В мир пришел Цитраул. — Все в зале разом вздрогнули, когда прозвучало имя Древнего Зла. — Оллатир, Главный Бард, схватился со зверем из преисподней и был убит. Но он успел связать его чарами. Теперь сам Цитраул ничего не может сделать. И тогда он призвал своего слугу Нудда, чтобы он терзал и уничтожал все, чем не мог обладать. Вот какая беда постигла нас.

Принц Мелдрин нахмурился и выпятил подбородок.

— Эта бардовская болтовня меня не интересует. Какое мне дело до того, как это случилось? Меня заботит только одно: как вернуть то, что принадлежит мне!

— Хорошо сказано, господин, — громко поддержал его Паладир. — Мы доказали, что можем убивать коранидов. Давайте пошлём огамическое копье всем кланам Трех Королевств и созовём всех королей с их отрядами выступить против Нудда и его Демонов.

Вот этот, с позволения сказать, план и был принят вождями Мелдрона. Вопреки всем усилиям Тегида, они так и не поверили чудовищности выступившего против них зла, и не поняли причины беды. Несмотря на все перенесенные нами тяготы, и все, что мы видели, они по-прежнему доверяли только силе оружия.

С согласия короля Тегид распустил собрание, и все разошлись, громко обсуждая будущее великое войско и славную войну, которая им предстоит. Они все еще думали, что с бедой можно справиться мечом или копьем; они все еще надеялись, что Соллен скоро кончится и погода наладится.

Громко переговариваясь, они ушли. Тогда король тяжело встал со своего трона и подошел к очагу, глядя в малиновые сполохи огня, как будто надеялся увидеть там лицо своего врага. Постояв так, он ушел в свои покои. Уходя, он обернулся, и я на миг увидел его лицо, лицо человека, простившегося с надеждой. Кожа туго обтянула череп, глаза погасли. Он видел, как жизнь уходит от него, но был бессилен отвратить конец.

Я подошел к очагу и сел на крапчатую бычью шкуру возле огня. Тегид заметил мое беспокойство.

— Король устал. Ему нужен отдых.

— Ты не сказал им о Фантархе. Почему?

Тегид поворошил угли кочергой.

— Ты же видел, в каком они были состоянии. Они бы меня не услышали.

— Может, и нет, но они все равно имели право знать.

— Вот ты им и скажи! — воскликнул он с болью в голосе. — У тебя же авен Главного Барда, тебя они послушают. — Он в сердцах бросил кочергу.

— Прекрати, Тегид! — я тоже перестал сдерживаться. — Говоришь, что у меня авен Оллатира? Может быть. Только я не просил его. Я вообще этого не помню!

— Тогда авен просто пропал! Мед пролили на сухой песок. Он потрачен напрасно! — с этими словами Тегид выскочил из зала совета, и я больше не видел его ни в ту ночь, ни весь следующий день.

Спустя два дня после совета выпал мне черед дежурить на стене. Я посмотрел вниз и поразился: демонов перед воротами стало еще больше. Сквозь снежный мрак мне удалось разглядеть множество сотен, а возможно, и тысяч коранидов, толпящихся у ворот. Они напоминали беспокойное море. Ближайшие непристойно гримасничали, испражнялись, пускали ветры, игнорируя камни, летящие со стены. И они ужасно шумели. А еще запах! Вонь стояла страшная. Едва я вдохнул запах, как меня вырвало.

— Их с каждым днем все больше, — угрюмо сообщил мне воин по имени Хвай. — Сколько ни убивай, их не убавляется.

Вскоре я понял причину.

— Что это там? — спросил я, указывая на красное свечение в скалах, кишащих коранидами.

— Костер, — ответил воин. — Они греются.

Странно. Во-первых, где они берут топливо? А во-вторых, зачем адским существам греться? До сих пор мне казалось, что холод им нипочем. Они не едят, не пьют, не спят — им вообще не нужно ничего такого. Тогда зачем им огонь?

Вопрос меня заинтересовал. Я прошел до конца стены, чтобы быть поближе и разглядеть, что там происходит. Враг действительно развел большой костер. Над огнем висел здоровенный котел. Порывистый ветер срывал с него клочья пара. У огня суетились десятки демонов, подкладывая топливо. Но для чего?

Вскоре я получил ответ на этот вопрос. Пока я вглядывался в снежную круговерть, толпа коранидов вдруг кинулась на стену. Воины стали бросать камни, сразу убив троих, и еще двоих ранили. Раненых прикончили, когда они пытались уползти. Все завершилось очень быстро. Демоны горестно взвыли над пятерыми мертвецами. Но это был еще не конец. Подскочила новая толпа. Но вместо того, чтобы броситься на стену, как это сделали первые, они схватили искалеченные трупы своих товарищей и утащили прочь. «Любопытно», — подумал я. А потом увидел, что демоны делали со своими мертвыми. Я смотрел, не веря своим глазам. А потом побежал искать Тегида.

Глава 32. КОТЕЛ

— Пойдем со мной, Тегид. Ты должен кое-что увидеть.

Бард сидел один перед огнем в зале королевского совета. Он старательно вырезал знаки огамического письма на древке копья, с помощью которого принц Мелдрин и боевые вожди хотели призвать королей Альбиона на славную битву. Мы оба знали, что из этой затеи ничего не выйдет. Не будет ни призыва, ни славной битвы. Вожди Мелдрона Маура даже не подумали о том, кто понесет копье, как пробиться через толпу коранидов у ворот и как доставить копье по назначению в непрекращающийся Соллен. Они просто не подумали об этом.

— Не на что мне там смотреть, — огрызнулся Тегид.

— Но ты обязательно должен это увидеть, — произнес я самым убедительным голосом.

— Оно подождать не может?

— Нет.

Он со вздохом отложил копье в сторону.

— Ладно, — раздраженно проворчал он. — Пойдем, посмотрим, что там такое, что не может ждать. — Он поднялся, смахивая стружки с колен.

Мне показалось, что, несмотря на недовольный тон, он с удовольствием оторвался от бесполезной работы и без дальнейших возражений пошел со мной. Мы осторожно пробрались между спящих людей и перед выходом поплотнее закутались в плащи. Я откинул бычью шкуру и вышел в настоящий снежный буран. Ветер трепал полы плащей, пытаясь сорвать их с плеч, но мы, наклонившись, дошли до стены и поднялись на вал. Я показал Тегиду, куда надо смотреть. Багровые отсветы мелькали на камнях там, где горел костер. Ветер прибивал клочья сернистого дыма к земле, окрашивая снег в грязно-желтый цвет.

— Видишь? — спросил я.

— Ну и что? Подумаешь, развели огонь, — он пожал плечами.

— Действительно, ничего особенного, — согласился я. — Но скажи мне, ищущий знаний, зачем они его развели?

Тегид хотел было ответить, но задумался, склонив голову набок.

— И впрямь, зачем?

— Вот! — Я жестом позвал его за собой к тому месту, откуда было лучше видно. — Посмотри, что там? Видишь? — Я указал в снеженный сумрак.

— Котел, — ответил Тегид, присмотревшись.

— Верно, котел. А теперь смотри, что будет. — Я махнул рукой в сторону ворот.

Некоторое время не происходило ничего. Ветер хлестал нас по щекам, хлопал полами плащей. Но долго ждать не пришлось. Последовала очередная бессмысленная, на первый взгляд, атака на стену. Эти попытки штурмовать ворота предпринимались за последние несколько дней регулярно, к ним все привыкли, разве что со временем они становились чаще. На этот раз меткие камни убили четверых демонов; они недолго катались по снегу, издавая ужасные вопли. Но тут же набежали их приятели, подхватили тела и унесли. Тегид признал, что зрелище любопытное, но не понимал пока того, что видел.

— Подожди немножко, — посоветовал я, — и смотри внимательно.

Изломанные тела четырех убитых коранидов отнесли к огромному котлу, перевалили через край, и трупы канули в кипящее варево. Огонь под котлом взметнулся выше.

— Они собираются их съесть! — с отвращением проговорил Тегид.

— Ничего подобного! Они не едят мертвецов. Смотри.

Пузатый горбун с крысиной мордой прыгнул на борт котла и сунул длинную черную палку в бурлящую глубину. Помешал варево и достал палку.

— Что… — начал Тегид.

— Смотри, — сказал я, не отрывая глаз от окутанного паром верха котла.

Я еще не договорил, как один из трупов начал подниматься из котла: сначала рука и нога, а затем голова, плечи и туловище. Руки двигались, голова тоже. Нежить вскарабкалась на край посудины, не обращая внимания на пламя, лижущее его блестящие пятки, а затем спрыгнула на землю и присоединилась к толпе своих чудовищных товарищей.

Тем временем из пены показался второй демон и тоже перелез через край. Голова третьего трупа покачалась на поверхности, а потом захлопнула пасть, а глаза, наоборот, широко распахнула. Он схватился за край двумя руками, рывком выпрыгнул из котла и растянулся на камнях за пределами костра. Последний труп точно так же вылез из котла и присоединился к орде.

— Crochan-y-Aileni, — мрачно пробормотал Тегид, — Котел Возрождения. Вот как они ухитряются сохранять численность! Мы не можем их убить. И остановить не можем! — Голос его звучал совершенно потерянно. Он готов был признать поражение.

— Ты говорил, что Песнь остановит их, — напомнил я.

— Песнь утрачена.

— Значит, надо ее найти.

Тегид невесело усмехнулся.

— Это невозможно.

— Только дурак будет сидеть и ждать, пока начнется голод или нас захватят эти изверги со своим проклятым котелком. Но мы с тобой, брат, все-таки не полные идиоты!

Бард посмотрел на меня так, что я подумал, не собирается ли он сбросить меня со стены. Но затем он еще раз взглянул на котел и на толпы скачущих вокруг него коранидов, длинно вздохнул и повернулся ко мне.

— Что ты предлагаешь?

— Искать Фантарха. Возможно, он не умер. Мы же не знаем, точно ли он умер. И не узнаем, пока не найдём его.

— Невозможно, — проворчал Тегид. — И бесполезно.

— Так что нам терять?

— Хорошо. Повторю, если ты не понял с первого раза. Никто, кроме Пандервидда, не знает, где обретается Фантарх, — Тегид сокрушенно покачал головой. — Оллатир знал и…

— Оллатир мертв, — отрезал я. Пессимизм Тегида начал меня раздражать. — Ты твердишь одно и то же. А я тебе скажу: кто-то точно знал, где поселился Фантарх, раз он его убил. Чтобы убить, надо знать, где искать жертву.

Тегид хотел возразить, но вместо этого внезапно выпрямился, его глаза сузились. До него дошло, что я сказал.

— Уверен, — продолжал я, — либо мы выясним, кто убил Фантарха, либо узнаем, как они его обнаружили.

— Это не так просто.

— Трудно. Но трудное — не то же самое, что невозможное.

— Вот теперь ты сказал, как бард. — Тегид позволил себе мимолетную улыбку.

Вообще-то, говорил я не всерьез, но пока говорил, вспомнил свои слова, сказанные бенфейт: «Мне кажется, что эта задача для барда, — сказал я ей тогда. — Но что смогу, я сделаю».

— Это задача для барда, — сказал я. — Мы оба знаем, что я не бард, но авен Главного Барда у меня. Да, я понимаю, на моем месте должен был быть ты. Я для этого не гожусь, но раз уж так получилось, ничего не поделаешь.

Наверное, Тегид хотел улыбнуться, во всяком случае, губы у него дернулись, но он так ничего и не сказал.

— Я готов делать, только не знаю, что. А ты — бард. Вот и скажи мне. Я ничего не помню из того, что сказал Оллатир. Но хотел бы вспомнить. Мне кажется, что если я вспомню, это пойдет нам на пользу.

Тегид по-прежнему молчал, но я знал, что он тщательно обдумывает мои слова. И я чувствовал, что он борется с обидой и разочарованием. Он пристально посмотрел на меня — как будто я был незнакомой лошадью, а он — покупателем, пытающимся сообразить, до какой степени можно доверять продавцу. Наконец он решился:

— Ты действительно сделаешь все, что я тебе скажу?

— Сделаю, что в моих силах.

Тегид резко повернулся и сказал:

— Иди за мной.

Глава 33. СЕРДЦЕ ДУШ

Ветреная ночь стояла на дворе. Из двери зала рекой расплавленной бронзы падал свет. Пламя наших факелов рвалось на ветру, как будто хлопали крылья невидимых птиц. Я прикрыл лицо плащом. На крепостных стенах горели факела стражи. У ворот по-прежнему завывали кораниды, иногда слышались крики воинов, по-прежнему бросающих камни в мерзкий выводок.

Тегид привел нас к небольшому каменному строению рядом с большим залом. Я помнил, что здесь располагался склад кож, шерсти и других припасов, внутри у стен лежали свернутые тюки шерсти и дубленых бычьих шкур. Были также куски пчелиного воска и мотки шерсти, чтобы ткать. Пол был деревянным, окон в стенах не видно. В центре помещения стоял столб, а рядом с ним квадратное отверстие в полу. Тегид подошел к дыре, передал мне свой факел и ступил на деревянную лестницу. Вскоре снизу донесся его голос: «Давай факел».

Я подошел к краю дыры и передал вниз сначала один факел, затем другой. Держась за столб, я начал спускаться, нащупывая ступени лестницы. Спустившись, я с опаской выпрямился.

— Сюда, — позвал Тегид, протягивая мне факел.

Оказывается, из подвала вели два прохода. Тегид выбрал правый. Здесь было сухо, но холодно почти как на улице. От наших губ поднимался пар. Шагов через тридцать проход заканчивался большим помещением; здесь можно было выпрямиться. С одной стороны пещеры в стене была выбита ниша. Тонкая струйка воды сочилась из стены, стекая куда-то вниз, на дно цистерны. В стене напротив ниши над круглым отверстием в полу висела веревка с узлами.

Тегид подошел к этому люку и передал мне свой факел. Затем он взялся за веревку с узлами и начал спускаться.

— В стене есть ступеньки, — глухо донесся снизу его голос. — Держись за веревку и спускайся. Только сначала брось мне факелы.

Я так и сделал. Тегид подобрал факелы и поднял их повыше, чтобы я видел ступени, выбитые в стене. Придерживаясь за веревку, я спустился в большую круглую комнату со сводчатым потолком. Это оказалась часть цистерны для сбора воды. Каменный выступ окаймлял темный водоем. Не говоря ни слова, Тегид вручил мне мой факел, повернулся и пошел вперед по уступу. Здесь в стене чернело очередное отверстие.

С факелами мы влезли в него и двинулись дальше — сначала на четвереньках, затем и вовсе на животе, и только потом свод ушел вверх и можно стало распрямиться. Света факелов хватало всего на пару ярдов, но я видел, что дальше коридор спускается под небольшим углом, а потом поворачивает. Стены прохода были мокрыми. Вода капала с невидимого потолка. Здесь мне показалось теплее, хотя, возможно, я просто вспотел, пробираясь каменным лазом.

Не могу сказать, как долго мы шли. Я давно потерял счет шагам. Временами каменный коридор сужался настолько, что приходилось протискиваться боком. Потом стены опять раздавались вширь, а в некоторых местах даже терялись в свете наших факелов. Пол уходил все круче вниз, ноги скользили. Наверное, здешние коридоры некогда проточила подземная река. Мне даже показалось, что я слышу слабый шум бегущей воды.

А потом мы оказались в огромной пещере, явно естественной. Через центр пещеры протекал поток, широкий, но не слишком глубокий, и Тегид проследовал за его течением, направляясь к расщелине в стене. Туда уходила вода. Трещина начиналась от пола и кончалась под потолком. В нее мог свободно пролезть человек.

— Это чрево горы, — сказал Тегид, и его голос эхом разнесся в пустом пространстве. — Здесь рождаются барды. За этой трещиной пробуждается авен.

Он поднял факел и осветил край трещины. Квадратный участок стены был сглажен, а в центре вырезан рисунок. Я видел его и раньше. Он встречался часто по всему Альбиону: узор с гипнотические петлями и завитками украшал браслеты, его изображали на татуировках, брошах, щитах, деревянной посуде… почти везде. Такие же узоры высекали на стоячих камнях; вырезали в дерне на вершинах холмов.

— Такое же я видел на каменном столбе на Йнис Бейнайл, — сказал я, указывая на резьбу. — Что это означает?

— Мор Силх, лабиринт жизни, — сказал Тегид. — С его помощью идут в темноте жизни, света хватает, чтобы видеть на шаг-два впереди, но не более того. И перед каждым поворотом душа должна решить, идти ли ей дальше или возвращаться тем же путем, каким пришла.

— И что бывает, если душа не хочет идти дальше?

— Тогда застой и смерть, — раздраженно ответил Тегид. Казалось, сама мысль о том, чтобы отступить, ему не нравилась.

— Ну хорошо. А если душа отправится дальше?

— Она станет ближе к цели, — ответил бард. — Конец пути всех душ один — Сердце Душ.

Тегид подошел к нише, высеченной в стене, и достал два новых факела. Зажег их от своего, почти догоревшего. Старый положил в нишу и велел мне сделать то же самое. Нагнувшись, бард шагнул в расщелину. Я слышал его шаги и видел блики огня на блестящих стенах. Он позвал меня:

— Иди за мной, брат. Здесь начинается память.

Я нагнулся, протиснулся через проем и почти сразу вышел в проход с высоким потолком, достаточно широкий, чтобы стоять, вытянув руки в стороны. Изогнутые стены штольни блестели, словно отполированные. По полу тек ручей. Но где-то рядом я слышал шум потока куда более мощного.

Я не ошибся. Очень скоро мы оказались в огромном лабиринте, насколько я понял, повторяющим рисунок на стене, и шум падающей воды теперь слышался со всех сторон, поскольку дорога, по которой мы шли, изобиловала непредставимыми поворотами. Мы шагали по щиколотку в очень холодной воде. Ноги быстро промокли и онемели от холода.

Какое-то время Тегид шел молча, а потом принялся рассказывать об этом месте и о том, зачем мы сюда пришли.

— Здесь все очень древнее, — произнес он, похлопав по гладкому камню. — Сделано еще до того, как в Придейне вообще появилось хоть что-то. Это омфал нашего королевства, Средоточие Придейна. Наши короли хранили и защищали его от всего мирского царства.

Кое-что становилось яснее. А я-то все гадал, зачем Мелдрону Мауру понадобилась крепость на самом краю его земель.

— Но ты же говорил, что священный цент Альбиона — Белая Скала.

— Да, и она тоже, — ответил Тегид, похоже, совершенно не смущенный тем, что священных центров может быть несколько. — И каждый, кто намерен стать бардом, должен пройти этим путем в Сердце Душ.

Мы шли по извилистому проходу и в конце концов пришли к тому, что я сначала принял за глухую стену, но, подойдя ближе, увидел, что на самом деле это был очередной крутой поворот, а за ним раздваивающийся коридор. Тегид уверенно свернул в правый, и мы пошли дальше, подняв факелы повыше.

Лабиринт меня совершенно сбил с толку. Если бы не Тегид, я давно и безнадежно заплутал бы. Я ощущал себя потерянной душой, бредущей в одиночестве за светом путеводного факела в надежде достичь неизвестно чего. А вода, текущая по стенам, была подобна времени или проходящей жизни.

Проход снова резко повернул, и мы двинулись по следующему извилистому коридору. Тропа стала еще круче. Мне показалось, что очередной поворот явился одновременно буквальным и символическим поворотным моментом, точкой, требующей принятия решения. Впереди была темнота и неопределенность, дороги позади уже не видно. Идти вперед означало довериться Создателю Лабиринта, верить в награду, ждущую впереди в Сердце Душ, и надеяться, что не придется проклинать себя за это решение.

Повороты теперь случались все чаще. Наверное, мы приближались к центру лабиринта. Звук падающей воды тоже стал громче. Что ждет нас впереди?

Шум воды, темнота, холод, твердость камня — у меня возникло ощущение, какое, должно быть, возникает у адепта, ждущего посвящения. «Здесь начинается память», — сказал Тегид. Память начинается с рождения. Значило ли это, что я был рожден для чего-то? Или что-то рождалось во мне? Уверенности не было, но ожидание нарастало с каждым шагом.

Повороты становились еще круче, мы пошли быстрее. Пульс участился, и меня охватило предвкушение. Вода, огонь, темнота, камень — меня окружал мир стихийной простоты. В костях и крови копилось непонятное напряжение. Разум уловил древний призыв к жизни, вырвавший человека из царства стихий.

За последний поворотом нас ждал большой круглый зал. Пустой, если не считать дыры в полу, где исчезал ледяной поток, сопровождавший нас на изгибах лабиринта. Судя по звуку, вода падала куда-то очень глубоко, и там разбивалась о камни.

— Мы в Сердце Душ, — коротко объяснил Тегид. — Здесь память гаснет.

«Память гаснет, когда человек умирает, — размышлял я. — Но умереть для одного мира — означает родиться в другом. Жизнь перестает течь в этом мире, но продолжает свой путь в другом».

Волосы у меня на затылке встали дыбом. «В другом…» Фантарх спит.

Стоя в ледяной воде, прислушиваясь к звуку падающей воды, я вновь испытал ужас той ночи на священном кургане. Я снова увидел надвигающуюся пасть Цитраула и почувствовал, как рука Оллатира крепко сжимает мое плечо, и слышал его свистящий шепот. Те странные слова, которые Главный Бард завещал мне с последним вздохом.

— Domhain Dorcha, — произнес я. — Место за пределами.

Глаза Тегида расширились.

— Где ты услышал эти слова?

— Оллатир говорил, — ответил я и рассказал ему то, что помнил. — Тогда я не понимал, зато теперь знаю. Фантарх спит там, в месте за пределами. Вот что сказал Оллатир. — Я указал на отверстие, через которое утекала вода. — Там мы найдём Фантарха.

— Ты готов? — тихо спросил Тегид.

— Готов.

Дрожа от волнения, я подошел к отверстию в полу и попытался разглядеть хоть что-нибудь. Однако за краем дыры мы ничего не видели. Вода шумела в невидимых глубинах внизу. Я попытался прикинуть, как далеко до дна. Тегид бросил свой факел вниз. Он падал, неторопливо поворачиваясь, и освещал все те же полированные стены, а потом достиг дна и погас. Бард поднял голову, и наши взгляды встретились.

— Что скажешь, брат?

— Другого пути нет, — ответил я.

— Очень может быть, что и пути назад нет, — с сомнением промолвил он.

Да уж! У нас с собой не было веревки, и вообще ничего, что помогло бы спуститься. Мы должны решать, не зная, к чему это приведет. Если мы потерпим неудачу, второго шанса не будет, и спасения не будет. Нам предстояло рискнуть всем, довериться слову умирающего барда.

— Если бы Оллатир был сейчас с нами и сказал тебе спуститься в эту дыру, — спросил я, — ты бы это сделал?

— Конечно, — без колебаний ответил Тегид. Его вера в своего учителя была простой и не знающей сомнений.

Этого мне хватило. Я всмотрелся в темноту. Передо мной была тьма, чернее забвения. Вполне возможно, что внизу нас ждет гибель.

— Кто пойдет первым?

— Я, — решительно ответил бард. — Когда я крикну, брось свой факел. Я постараюсь поймать его. — Затем он просто шагнул в дыру. Я услышал плеск, когда он ударился о воду, и некоторое время ничего не происходило. Потом я услышал кашель и фырканье.

— Тегид! Ты в порядке? — Я лег на живот и опустил факел как можно ниже.

— Холодно! — прокричал он, и эхо раскатилось где-то внизу. Я слышал, как он барахтается в воде, а затем бард крикнул:

— Бросай факел. Я прямо под тобой.

Я опустил факел насколько возможно и выпустил его из руки.

— Держи!

Я видел, как факел переворачивается в воздухе и был уверен, что сейчас огонь погаснет. Но нет, незадолго до того, как факел коснулся воды, из темноты вынырнула рука и ловко схватила факел. Тут же Тегид взмахнул им и крикнул:

— Есть! Я поймал!

Теперь я видел его улыбающееся лицо.

— Твоя очередь.

Он отодвинулся в сторону, а я сел на край отверстия, свесив ноги в пустоту. Тьма ощутимо давила на глаза, легким, как будто не хватало воздуха. По мне текла холодная вода. Еще немного, и я тут замерзну. Я оттолкнулся от края и полетел вниз. Ощущение полета в абсолютной темноте оказалось неприятнее, чем ожидалось. Мне казалось, что я падаю уже очень долго, и буду падать так вечность. Я как раз начал задавать себе вопрос, достигну ли я когда-нибудь дна, и в этот момент ударился о поверхность воды. Она сомкнулась у меня над головой, и я продолжал погружаться во влажный, темный, очень холодный водоем. Быстрее, чем ожидал, я почувствовал под собой каменное дно. Оттолкнувшись ногами, я взлетел вверх, и тут же попал под струю воды, льющейся сверху. Тегид стоял на краю бассейна и высоко держал факел. Я подплыл к нему; он подал руку и выволок меня из воды.

Что-то несомненно изменилось вокруг, словно мы действительно перешли из одного мира в другой. Тегид повернулся и при движении факела я заметил мимолетный отблеск на стене, словно искра мелькнула.

— И что теперь? — спросил я. Эхо заметалось по залу.

— Надо понять, где мы оказались, — ответил Тегид.

Мы обследовали помещение. Оно было круглым и явно неестественного происхождения. Напротив нас виднелся узкий туннель. Других вариантов не оказалось, и мы вошли в очередной проход. В стенах сверкали друзы серебристых кристаллов. Довольно долго мы спускались куда-то. Дважды по пути мне мерещились какие-то звуки, и я останавливал Тегида.

— Подожди! Слушай!

Мне казалось, что я слышу низкое ритмичное не то жужжание, не то гудение, похожее на мурлыканье большой кошки или храп животного. Через минуту у меня не осталось сомнений. Впереди что-то было. Я представил, как выпадаю из туннеля прямо в логово спящего пещерного медведя.

Туннель спускался все ниже, свет факела вспыхивал на кристаллах в стенах. Я коснулся кончиками пальцев стены туннеля и обнаружил, что она теплая. Это что же, мы приближаемся к расплавленному ядру земли? И продолжаем спускаться?

Неожиданно туннель закончился куполообразной камерой. Казалось, она выдолблена в огромном кристалле. Свет факела отражался и усиливался множеством граней. Сразу стало очень светло. После темноты света оказалось слишком много, поэтому я не сразу разглядел груду камней в центре комнаты. Тегид дернул меня за руку и молча кивнул на холм.

Мы подошли ближе. Тегид поднес факел, и я понял, что из-под груды камней высовывается человеческая рука. Плоть сморщилась, кости просвечивали сквозь бледную кожу.

— Мы нашли могилу Фантарха, — сказал Тегид сдавленным шепотом.

«Холодный камень покрывает его». Бенфейт права: Фантарх мертв. И наши надежды мертвы. Все труды оказались напрасны.

Глава 34. МЕСТО ЗА ПРЕДЕЛАМИ

— Его убили, — сказал Тегид глухим голосом. — Песнь смолкла. Ее не восстановить. — Бард выглядел усталым и сдавшимся. — Нам здесь больше делать нечего.

Он повернулся, намереваясь уходить, но я все еще стоял, глядя на безжизненную руку, протянутую к нам из каменного надгробья.

Тегид уже направился в туннель, чтобы начать долгий путь обратно в верхний зал. Мне нужно бы пойти за ним, но ноги не желали идти. Мы нашли Фантарха. Да, но кто-то другой нашел его раньше. Его убили и похоронили в Domhain Dorcha, месте за пределами Сердца Душ. Но мы уже так далеко зашли… и ведь у нас действительно важное дело. Я должен увидеть тело. Пока у меня были только слова Тегида.

— Ты идешь? — нетерпеливо спросил бард.

— Нет, задержусь. Я должен увидеть тело собственными глазами. До тех пор не поверю, что он мертв.

— Да что ты задумал! — вскричал он. — Нечего тут больше смотреть. Это конец.

— Я не уйду, пока не увижу, — тихо, но непреклонно сказал я. — Уходи, если хочешь, но я должен задержаться.

— Идиот! — гневно взревел он. — Я же тебе сказал: мы зря пришли!

Я не винил Тегида за эту вспышку. Ведь это я его уговорил, вселил в него надежду, а теперь эта последнюю, драгоценную надежду у него отняли. Чего мы добились? Он ведь и так говорил, что Фантарх мертв, и теперь нет возможности избежать гибели для всего Альбиона.

— Тегид, пожалуйста, — сказал я, — мы столько прошли…

Губы барда сжались в твердую прямую линию, но я видел, что он не оставит меня. Я подошел к могильнику и начал перекладывать камни. Тегид некоторое время наблюдал за мной, а когда понял, что я намерен раскопать весь курган, сдался и пришел мне на помощь. Пристроив факел между двумя камнями, мы начали осторожно оттаскивать камни.

Мы работали молча, и вскоре показался кусок грязной белой ткани. Я сдвинул еще несколько камней и увидел серую смятую руку. Мы продолжали снимать камни, пока тело не оказалось полностью на виду, а затем отошли назад, чтобы посмотреть на результат наших трудов.

Тело Фантарха выглядело именно так, как и должно выглядеть тело человека, прожившего бесчисленные годы. Мертвец был одет в белое с поясом из плетеного золота. На шее — широкое плоское кольцо, прикрывавшее верхнюю часть груди. В правой руке зажат церемониальный нож из блестящего черного камня; золотой жезл лежит на сгибе локтя. А вот левая рука пуста и ноги босы.

Мерцающий свет факела придавал лицу покойника вид живого, если бы не запавшие глаза и щеки. Благородная голова, хотя и разбитая камнями, седые волосы и ястребиный нос, сильный подбородок и решительная челюсть, заросшая белой бородой, — облик пророка. Даже после смерти Фантарх сохранил достоинство, даже теперь вид его внушал почтение, а что уж говорить о том, когда он был жив!

Тело давно лежало в камнях, но ни малейшего признака тления я не видел. Казалось, он спит, и стоит лишь коснуться его щеки, как он проснется. Я и коснулся, но плоть была деревянной и холодной. Я отдернул руку, как будто коснулся горячего железа.

До этого момента я, кажется, воображал, что Фантарх как-то еще поживет немного, чтобы помочь нам, но теперь убедился: Тегид прав.

Все это время бард молчал. Он просто скорбно смотрел на изломанное тело перед собой. Взглянув в последний раз на покойника, он повернулся и пошел к туннелю, взяв с собой факел.

Когда свет факела исчез, меня охватило отчаяние, такое черное и безнадежное, что я упал на колени перед могильным холмом. Я чувствовал себя обманутым и оскорбленным. Если бы я только был быстрее, подумал я, и умнее. Щеки мои горели от стыда и гнева на собственную лень и глупость. Но нет. Фантарха убили задолго до того, как я решил его искать, до того, как Нудд уничтожил Сихарт. Ночь, когда мы встретились с Цитраулом, была ночью смерти Фантарха.

Значит, мы были обречены с самого начала; еще до того, как вышли к Финдаргаду. Все предрешено. Тегид прав — нам здесь нечего делать, а я — дурак. У нас не было шансов.

Я ненавидел лорда Нудда, я хотел уничтожить всех коранидов, очистить землю от их мерзкого присутствия. Мне хотелось втоптать их в грязь, превратить в слизь, из которой они возникли. Желание было столь сильным, что требовало выхода. Я двумя руками схватил ближайший камень и поднял над головой. С утробным хеканьем я хватил им о стену так, словно передо мной был сам Повелитель Ужаса.

Камень разбился. Соприкосновение со стеной вызвало сноп искр. И вдруг весь подземный грот взорвался ослепительным светом. А все прочие звуки перекрыл невероятный музыкальный аккорд. Словно умелая рука барда ударила по струнам огромной арфы. Мне показалось, я слышу последний такт удивительной песни, наполнившей сердце трепетом радостного ожидания. Чудесный звук наполнил грот, проникая в каждую трещину, в каждую щель, в каждый темный угол пещеры, многократно отражаясь от граней кристаллов в стенах. И сами кристаллы зажглись ровным светом, словно их подпалил брошенный мной камень.

Звук этого неземного аккорда заполнил всего меня, свет ослепил, и одновременно в мозгу вспыхнула череда ярких образов. Состояние было сродни лишнему рогу золотой медовухи на пиру. Передо мной предстал чудесный мир: живой, полный красоты и изящества; благословенный мир, одетый в зеленый и синий цвета — несравненная зелень травы и деревьев, поросшие лесом склоны холмов; сияющая голубизна ясного неба и движущейся воды; мир, созданный для человечества и отвечающий всем потребностям; мир, в котором каждая добродетель провозглашается и превозносится самим материалом, пошедшим на ее изготовление — от крошечного зеленого листа до огромной горы, — все вокруг по-своему провозглашало великую славу добра и справедливости.

Видение стало прекрасным до боли. Каждое растение, дерево, гора или птица окутались радужным сиянием. Любая деталь виделась так ясно, словно она только что вышла из небесного горна. Мой слух невероятно обострился: я услышал крик охотящегося орла, кружившего в воздушных потоках над Инис Скай; я слышал топот копыт дикой свиньи по сухим листьям в лесах Инис Оэр; низкое гудение синего кита, идущего по видимой лишь ему водной дороге в глубине моря.

А поверх всего — музыка! И какая музыка! Дальние голоса труб, чарующий перебор струн арф: тысяч труб, тысяч арф! Далекие голоса девушек сплетали сладостную мелодию, слишком прекрасную, чтобы ее можно было вынести без душевной боли. Я услышал громкий зов карникса и резкий звук охотничьего рога. Я услышал ритмичный грохот бойрана, настойчивый, неотразимый. Я слышал все, что происходило в этом мирском царстве, но все звуки звучали высоко и возвышенно, всегда новые, всегда свежие, как будто они только что явились миру.

{Карникс — духовой инструмент кельтов железного века, использовавшийся между 300 до н. э. и 200 н. э. годами. Разновидность бронзовой трубы, вертикального расположения, с раструбом в виде головы животного, например кабаньей. Использовался во время сражений, вероятно, для подачи сигнала к атаке воинам и устрашения противника.

Бойран — ирландский рамочный барабан диаметром от 25 до 65 см (10–26 дюймов). К одной стороне крепится головка из козьей кожи, другая сторона открыта, чтобы одна рука могла быть помещена на внутреннюю часть головки барабана с целью контролировать высоту и тембр. С помощью шестигранного ключа кожа бойрана натягивается или ослабляется в зависимости от погоды.}

Даже когда богатство этого необычайного зрелища захлестнуло меня с головой, я понимал, что вижу сам Альбион, но выше, благороднее и чище, чем Альбион, знакомый мне. Этот Альбион пребывал в невыразимой чистоте, безупречный, без изъянов. Передо мной открылась редчайшая сущность Альбиона, словно бесценный эликсир непревзойденного совершенства.

Полнота чувств едва не повергла меня в обморок. Голова кружилась от восторга. Я хотел засмеяться и в ту же секунду рот мой рот наполнился необыкновенной сладостью — не приторной, как мед, а нежной и чистой — самым редким и прекрасным вкусом, какой я когда-либо знал. Я облизнул губы, они тоже стали сладкими. Блаженство разлилось в воздухе, оно было повсюду.

Зрение, звук и вкус объединились; выдержать такое было почти невозможно. Я громко рассмеялся и смеялся до тех пор, пока смех не превратился в слезы, принесшие облегчение. Экстаз света и музыки! Я был погружен в звук, как мошка в янтарь. Океан звуков! Подобно клочку пены, уносимой отливом, меня несла огромная сила музыки. Музыка плескалась вокруг и сквозь меня; я слился со звуками, как сливается звук флейты с дыханием, которое его наполняет. Я сам стал звуком.

Так же внезапно, как начался, этот невероятный фейерверк чувств кончился. Еще мгновение я падал откуда-то из поднебесья, а затем рывком пришел в себя. Музыка смолкла, мерцающий свет потускнел. И я понял, что мое видение продолжалось не дольше одного-двух ударов сердца, ровно столько, сколько звучал удар разбивающегося камня. И мне открылся смысл видения, заключенного в невыразимой музыке.

То была Песнь Альбиона. Не вся песнь, только маленький ее фрагмент; вот что я услышал. Но этот крошечный фрагмент наполнил меня силой, мудростью и мощью. Песнь изменила меня, глубоко и навсегда. Я не мог сказать, чего именно коснулись изменения, пока не вернулся с факелом Тегид.

— Что здесь произошло? — спросил он, вбегая в зал.

— Ты слышал?

От удивления он чуть не выронил факел. Бард отпрянул и выставил перед собой руку, словно защищаясь.

— Что с тобой, брат? — спросил я, подходя ближе.

Тегид не отвечал. Он продолжал таращиться на меня, словно видел впервые.

— Что ты увидел, Тегид? — Я уже начинал злиться. — Да перестань ты на меня пялиться. Ответь мне!

Он сделал осторожный шаг ко мне, но при этом смотрел на меня вполоборота, готовый в любую минуту бежать. Факел дрожал у него в руке, и я отобрал его, чтобы бард не уронил наш единственный источник света. Тегид съежился и умоляюще сложил руки на груди.

— Пожалуйста, господин! — воскликнул он. — Я не могу на вас смотреть!

— Да что такое с тобой? О чем ты говоришь? Тегид? — Я шагнул к нему.

Он отпрянул, закрыв глаза ладонями. Я остановился.

— Почему ты прячешь глаза? Тегид! Отвечай! — потребовал я, повысив голос. Мой крик заполнил хрустальный грот и прокатился по подземным залам со звуком, похожим на раскат грома.

Тегид неожиданно рухнул на пол. Я шагнул к нему, и мне показалось, что я вижу его сжавшуюся фигуру с огромной высоты. Тут меня самого начало трясти; сначала задрожали руки, потом все тело — каждый мускул, каждый внутренний орган сотрясала дрожь.

— Тегид! — крикнул я. — Что со мной не так?

Теперь я и сам упал на землю, скрипя зубами. Странные слова, слова, которых я не знал, не мог знать, вырвались из моего горла. При каждом звуке я чувствовал, как мое тело тает. Я стал духом, сбрасывающим грубые покровы; что-то, а скорее всего я сам настоящий поднималось изнутри моего тела, как будто проходя через слои плотных облаков, воспаряло в более высокие области ясности и света, пока я не стал всего лишь призраком, освобожденными из тюрьмы неуклюжего глиняного сосуда. Я, дух, летел высоко-высоко, выше горных пиков над бушующим морем, так высоко, как орел над Инис Скай.

Наконец меня окружила мягкая, темная тишина. И это казалось благословением еще чудеснее славной музыки и света моего предыдущего видения. Ибо только здесь, в тишине я мог слышать и чувствовать самый фундамент творения: вечного и неизменного, непоколебимого и неопровержимого, неисчерпаемого в своем изобилии, полного и содержащего все, что было или когда-нибудь будет.

Я погрузился в благословенную тишину и позволил ей окутать меня терпеливой, непреходящей нежностью. Я отдался ей, и она приняла меня, как огромный океан принимает песчинку, падающую в его бездонные глубины. Я нашел неподвижный центр, вокруг которого совершается танец жизни; я стал единым с миром, подателем всего сущего. Я ощущал тишину как утешение, я проник в нее, и она проникла в меня, заключила в вечные объятия, подобные любящим рукам матери. И я успокоился как потерянный ребенок в исцеляющих объятиях матери.

Я очнулся в темноте, черной как смоль. Факел выпал у меня из рук и погас. Я лежал на боку, подтянув колени и прижав голову к груди. Пришло время вставать. При первом же движении раздался взволнованный голос Тегида:

— Где ты, господин?

— Здесь, Тегид, — ответил я. Все болело: лицо, голова, руки, ноги. Наверное, я метался в забытьи, и теперь все тело покрывали синяки. Послышался шелест одежды и меня неуверенно коснулась рука Тегида.

— Ты ранен? — спросил он.

— Кажется, со мной все в порядке, — ответил я, подвигав больной челюстью. — Ничего не сломано. Думаю, даже стоять смогу.

— Факел я нашел, но он догорел. Я не могу зажечь его снова, — ответил бард и добавил в тихом отчаянии: — А другой взять неоткуда.

Я осторожно встал. Слегка качало, но это ничего. Главное — силы вернулись… и зрение. Не знаю как, но я видел! То, что раньше было полной и абсолютной тьмой, теперь стало тусклым светом, как внутри королевского зала ночью. Я мог видеть в темноте! Однако в тот момент это меня не удивило, я просто отметил — вижу. Возможность пришлась очень кстати, хотя оставила по себе немалое изумление.

— Не беспокойся, брат, все в порядке, — сказал я и объяснил, что вижу достаточно хорошо, чтобы найти дорогу назад. Я повернулся к куче камней, среди которой лежало тело Фантарха. Он был мертв, но песня — Песнь Альбиона — не умерла вместе с ним. Мудрый Фантарх позаботился об этом. Полагаю, что убийцы, осмелившиеся разбудить столь могущественного человека, просто завалили камнями его немощное тело, а дальше Фантарх умер сам, но не раньше, чем нашел способ спасти драгоценное сокровище.

Беспомощный Фантарх сильными чарами, должно быть, привязал Песнь к камням, наваленным сверху и в конце концов убившим его. Песнь не пропала. Камни у моих ног хранили ее.

Я быстро подошел к дальнему концу грота и осмотрел стену. Как я и ожидал, здесь нашлось то, чего мы не заметили при свете факела: низкий проход, заваленный камнями. Я понял, что убийцы пришли в хрустальный грот не тем путем, который проделали мы с Тегидом. Похоже, они ворвались внутрь снаружи, а затем использовали выпавшие из стены камни, чтобы похоронить под ними Фантарха.

— Тегид, — я бросился к могильному кургану, на ходу снимая плащ. — Возьми свой плащ и расстели на полу.

— Зачем? — спросил он, оборачиваясь на мой голос.

— Сейчас объясню, только сначала сделай то, что я сказал, и побыстрее. Надо торопиться и горячо помолиться Благомудрому, чтобы мы не опоздали.

Глава 35. ПОЮЩИЕ КАМНИ

Я не знаю, как долго мы пробыли в Domhain Dorcha, за пределами Сердца Душ, глубоко внутри горы. До крепости мы добрались быстро, хотя путь оказался нелегким. В основном, из-за груза, который мы несли. Мы прошли той же дорогой, которой воспользовались убийцы, и каждый из нас тащил на спине плащ с камнями с могилы Фантарха.

В нескольких десятках шагов от зала, где покоился Фантарх, туннель выходил в естественную пещеру, прорезанную в скале подземной рекой. Река с грохотом мчалась мимо, куда-то в глубь земли. Но нам надо было наверх, и мы с трудом поднимались шаг за шагом, тащя тяжеленные плащи, набитые камнями.

Тегиду приходилось трудно. Я-то видел в темноте, а ему оставалось довольствоваться только моими указаниями. Он слепо шел за мной, стараясь ступать след в след. Тем не менее, мы спотыкались и падали, вставая каждый раз медленнее, чем в предыдущий раз. Мы хватались за каждую опору, с трудом поднимая себя все выше и выше — вверх из самого сердца горы, как будто из тьмы самого Уфферна.

Нести камни было очень неудобно, они били нас по коленям, локтям и ребрам; спине и плечам доставалось тоже. Ноги скользили по мокрой скале; колени исцарапаны.

«Пожалуйста, — стонал я с каждым шагом, — пожалуйста, дай нам дойти до конца. Но конца все не было. Только новые и новые проходы, тусклые туннели, наполненные ревом несущейся воды, и усыпанные камнями переходы. За каждым поворотом штрека открывался новый, и так без конца.

Тегид, благослови его Бог, ни разу не вскрикнул от боли и не усомнился в проводнике. Он страдал молча и полностью доверял мне, за что я был ему очень признателен. Я слышал Песнь — хотя бы ее часть — и знал, что именно мы несли с собой, но Тегиду я пока не говорил.

Однажды, когда мы остановились отдохнуть, я спросил его, слышал ли он звук там, у могилы Фантарха. Он сказал, что слышал только, как я позвал его по имени. Я как раз этого не помнил, хотя, вполне возможно, мог и позвать его.

— Но ты веришь, что я слышал?

— Конечно, господин, — убежденно ответил он. Я тут же спросил, почему он так уверен, но он не ответил. Разговор отнимал слишком много сил, приходилось перекрикивать шум воды. Мы полежали, прикидывая, на сколько нас еще хватит, но потом мне пришлось все же толкнуть его, чтобы идти дальше. Медленно, мучительно мы продолжили путь.

Казалось, прошли века или даже тысячелетия с тех пор, как мы покинули могилу Фантарха. Мне казалось, что мы вечно бродим в этом подземном мире, как потерянные духи, блуждающие тени, ни живые, ни мертвые, застрявшие между мирами, неся тяжесть наших проступков на своих избитых спинах.

Однако после еще двух коротких остановок я заметил, что проход, по которому мы брели, становится все круче. А потом мы дошли до перекрестка. По правому коридору устремлялась река, левый был сухим, и это мне больше понравилось. Мы покинули русло реки, однако далеко не ушли. Стены начали сужаться, а потолок пещеры все ниже опускался у нас над головами. Вскоре я уже мог коснуться стен, а голову приходилось наклонять, чтобы не цепляться на каждом шаге за нависающий свод.

Чем дальше мы шли, тем ближе становились стены и теснее проход между ними. Может, я ошибся, выбрав эту дорогу? Или мы заблудились намного раньше? Возможно, мы бесцельно блуждаем под землей и никогда не попадем наверх? Сомнения роились во мне, как шершни, вылетевшие из гнилого бревна. Я уже проклинал себя. Что ты делаешь? Куда идешь? Кто тебе сказал, что ты способен выбраться наружу? Вы обречены! Глупец, неужто ты думаешь, что можешь сравниться с лордом Нуддом и его коранидами? Сдайся, жалкий человечишка!

Я задумался: не повернуть ли нам назад? Можно же потом вернуться, если и тот проход окажется тупиковым. Или все же пройдем здесь? Я не мог решить, а пока я не был уверен, не мог сделать ни шагу дальше. Только упрямство не давало мне повернуть назад. Неуверенность оказалась болезненнее всех ран, которые я помнил. Но как можно знать наверняка? Я бы так и стоял на перепутье, если бы в это время не очнулся Тегид и не сказал:

— Там свет впереди.

Пока я стоял в тягостных сомнениях, в туннеле действительно посветлело. Неудивительно, что первым это заметил Тегид, до этого шедший за мной в абсолютной темноте. А тут — свет!

Во внешнем мире рассвело. Мы провели под землей всю ночь, а теперь настало утро и света прибавилось. Если бы мы повернули назад, мы бы ничего не заметили. Мне пришло в голову, что приступ сомнения был очередной уловкой лорда Нудда, попыткой сбить нас с пути. Но его труды пропали напрасно. Теперь мы знали, что путь перед нами — единственно верный, и, более того, мы близки к концу дороги. Впрочем, и силы наши были на исходе.

— Мужайся, — сказал я больше самому себе, чем Тегиду, — нам осталось немного.

Однако последний переход оказалось самым трудным. И без того узкий проход стал еще уже, из стен торчали плиты и отдельные камни. Приходилось протискиваться, иногда даже проползать, прижавшись лицами к холодной каменной плите. А с нашей ношей это не так-то просто сделать.

И все же мы двигались вперед, не отрывая глаз от тусклого света. Серое сияние не становилось ярче, но и не тускнело, а слабо светило откуда-то спереди. С разбитыми коленями и кровоточащими локтями мы шли вперед. Только почему-то никак не могли дойти до выхода.

Сапоги давно превратились в намокшие лоскутья кожи; одежда изрядно пострадала от камней; лица в грязи, в поту и в крови. И вот когда мышцы больше не подчинялись, когда ноги, покрытые волдырями, отказались делать еще хоть один шаг, мы дошли до источника света. Проход заканчивался глухой стеной. А свет исходил из вертикальной шахты.

Сверху падали снежинки, мы слышали визг ветра, пролетавшего где-то высоко над нами. Отчаяние подкатило к горлу. Как выяснилось, кому-то до нас его уже пришлось испытать. Когда мы свалили нашу ношу, Тегид указал на снежный холмик рядом.

— Не только нам не повезло, — сказал он. — Человек давно мертв.

Он нагнулся, откинул снег и перевернул закутанное в плащ тело. Под плащом открылось серое, застывшее лицо, широко раскрытые глаза и распахнутый рот. Я сразу узнал его, хотя виделись мы нечасто. Руад, бард принца.

— Как думаешь, он упал? — Задрав голову, я поглядел на шахту.

— Непохоже. — Тегид отвернул полу плаща. На груди бывшего барда чернело давно застывшее пятно. — Тот, кто был с ним, сначала убил его, а потом каким-то образом выбрался наверх. Он не хотел, чтобы кто-то еще знал тайну.

Теперь мы знали, кто убил Фантарха, а еще мы знали, что Руад действовал не в одиночку.

— Откуда они узнали о подземелье?

— Надо спросить у того, кто был с Руадом. — Тегид отвернулся и посмотрел на шахту. — Идем. Больше здесь делать нечего, а мы нужны в другом месте.

Встав под шахту, я сложил руки в замок и подсадил Тегида. Он начал подниматься, упираясь спиной в одну стенку шахты, а ногами в другую, и скоро исчез в белой дымке наверху.

Спустя вечность я услышал, как он зовет меня сверху. Оказывается, я спал. Я продрал глаза и увидел у себя перед носом болтающуюся веревку. Тегид крикнул сверху:

— Привязывай первый тюк! Я его подниму.

Я так и сделал, и первый тюк уплыл наверх. Через некоторое время Тегид снова позвал меня и сбросил веревку. Второй тюк ушел вслед за первым. Пришла моя очередь. Я сделал на веревке петлю, опоясался и полез по шахте. Тегид подхватил меня, и мы оба полежали в снегу, приходя в себя. Было холодно, и ветер пробирал до костей. Но после подземной тьмы и затхлого воздуха подземелья даже пронизывающий холод казался благословением. К тому же холод бодрил, так что мы даже немного оживились.

Мы выбрались наверх из шахты, которая некогда располагалась позади королевского зала. Отсюда было не видать ворота и вал, но мы все-таки прислушались к долетавшим сквозь завывание ветра звукам — все ли в порядке в крепости. Вроде бы ничего необычного. У ворот по-прежнему вопили кораниды. Похоже, мы вернулись вовремя.

Я посмотрел на безнадежно испорченные плащи, в которых мы тащили камни с могилы Фантарха. В тусклом свете солленского дня эти две кучи камней показались мне бессильным оружием против свирепого и безжалостного врага.

Тегида била крупная дрожь. Опершись на мое плечо, он с трудом встал.

— Пойдем, здесь холодно, без плаща недолго и замерзнуть.

Я кое-как заставил работать окоченевшие ноги, а потом подхватил свой узел с камнями.

— Идем, — сказал я, закидывая узел на спину, — сделаем то, ради чего ходили.

Мне казалось, что ноги мои одеревенели, превратились в корни и больше никогда не смогут стронуться с места. Я не думал о холоде, о том, насколько я измучен, о том, что делать, если мой нелепый план провалится. Совсем рядом, в зале ярко горит огонь. Вот этот образ я не хотел отпускать. Чем скорее я избавлюсь от нашего тяжкого груза, тем скорее сяду перед огнем Мелдрона Маура и отдохну… благословенный отдых. А больше меня по-настоящему ничего не волновало. Только теплая чаша в руке, только сухая одежда, только грядущий отдых — ради этого и двигалось мое избитое тело.

Спотыкаясь на каждом шагу, мы пересекли двор и дошли до стены. Воины на валу странно смотрели на нас. В их взглядах застыли недоумение и благоговение. Никто почему-то не сказал ни слова. Меня это удивило, и я крикнул, чтобы они помогли нам поднять камни на стену, но никто так и не сдвинулся с места.

— Что с ними не так? — сердито спросил я Тегида. — Чего они на нас вылупились, почему не помогут? Не слышат, что ли?

— Слышат, — странно ответил Тегид.

— А чего тогда застыли? Помогли бы…

Он не ответил. Вместо этого закинул свой узел на спину и кивнул на обледенелые ступени.

— Ты первый или я?

Мы поднялись по ледяным ступеням вместе. Наверное, так же осужденный тащится на эшафот. От усталости у меня дрожали ноги. Сердце колотилось в груди; каждый вдох обжигал горло. Мне ничего не хотелось, кроме как высвободиться от тяжести на спине. Теперь идея тащить с собой камни уже не казалась мне столь удачной! Наверное, небольшой отдых не повредит. Отдых… отдых и сон…

Нет. Какой там сон! У нас же есть работа, ее надо сделать. Шаг за шагом мы поднимались на стену. И вот последняя ступенька! Ох, как же я устал…

Я взглянул на вал и увидел воинов, все еще застывших в изумлении. Почему же они не помогут? Почему стоят и смотрят? Неужто лень рукой шевельнуть?

Перед глазами сгустился черный туман. Я уже не видел лиц. Я преодолел последнюю ступеньку… но в рай не попал, вместо этого повалился вперед и стукнулся коленом о стену. Тюк на спине соскользнул вбок, почти вывернув руку из сустава. Каждый нерв вопил, чтобы я скинул проклятый узел. В конце концов, не стоит он моей жизни. Беда вот только, затекшие руки не слушаются; оцепенели и, кажется, обморожены. От боли на глаза навернулись слезы. Ветер тут же превратил их в льдинки. Зато боль прогнала черный туман перед глазами. Я снова ясно видел. Освободился от тюка с камнями и поволок его по стене.

Воины по-прежнему таращились на меня в изумлении. Наверное, их поразил мой героизм… Я стоял, покачиваясь, а злой ветер терзал мою драную одежду, кусая за открытые места.

Прислонившись спиной к стене, я уронил тюк к ногам. Подошел Тегид и стал вместе со мной смотреть на беснующихся внизу коранидов. Сейчас они показались мне еще более мерзкими, чем запомнились: огромные, неповоротливые красные чудовища с жабьими телами, за которыми не видно более мелких тварей с суставчатыми ногами; целые ряды рептилий-извергов и полчища голых, сидящих на корточках полулюдей-полубесов, с болтающимися гипертрофированными гениталиями и сморщенными головами…

Я видел раздутые, гротескные тела и насмешливые, злобные лица. Их нечестивое ликование и глумление рождали во мне гнев. Ужасная мысль о том, что я опоздал, и теперь никакая сила на земле не сможет остановить наступление зла, заставила меня пасть на колени и лихорадочно терзать завязки. Узел, который я же и завязал, пропитался потом и кровью, а потом заиндевел и не хотел подаваться. В отчаянии я выхватил копье из рук ближайшего ошарашенного воина и полоснул по бывшему плащу. Камни выкатились на снег, тусклые и бесцветные в свете дня. Их совершенно обычный вид показался мне насмешкой. Я ошибся. Вообще весь мой такой привлекательный поначалу план готов был обернуться абсурдом. Конечно, меня ждет неудача.

Я поднял взгляд и обнаружил, что Тегид наблюдает за мной. Он, видимо, решил, что я не знаю, с чего начать.

— Вот, брат, начни с этого. — Он выбрал из кучи один из самых больших камней. Кажется, наши приключения под землей не повлияли на его решимость. Во всяком случае, его доверие ко мне ничуть не пошатнулось.

Я взял протянутый камень и подошел к краю стены. Ветер рванул с такой силой, что едва не отнял у меня камень. Внизу кораниды волновались, как море под ветром. Они скакали у подножия крепости, завывая и размахивая руками, больше похожими на щупальца. Отвращение поднялось во мне и выплеснулось в броске. Камень полетел на головы войска демонов. Я видел, как он вращался в полете, а потом ударился о выступ скалы и разбился.

Воздух мгновенно наполнился звуком — тем самым аккордом арфы, который я слышал в зале Фантарха. Звук, заключенный в камне, вырвался на волю, сотрясая воздух фрагментом яркой музыки.

Демоны внизу разбежались. Прежде чем они успели собраться вновь, Тегид сунул мне еще один камень, и я отправил его вслед за первым. Он ударился о скалу внизу и выплеснул звонкую, ликующую трель, раскатившуюся мерцающими незатухающими волнами.

Тегид держал третий камень, а воздух все еще звенел от звуков первых двух. Я швырнул его вниз, и он тоже ударился о скалу, разлетевшись на куски. Каждый обломок издал серебристую ноту поразительной красоты. Эхо пошло гулять по горным вершинам.

Все, кто стоял с нами на стене, слышали музыку. Их лица отражали растерянность. Из королевского зала во двор хлынули люди и застыли перед входом, глядя на горы и вслушиваясь в странную волшебную музыку.

Я нагнулся, взял сразу несколько камней и сунул в руки ближайшим ошеломленным воинам. Тегид сделал то же самое, и по моему сигналу мы все бросили зачарованные камни в коранидов. На этот раз высвободившийся звук раскатился громовым раскатом всеобщего ликования.

Демонов звуки косили, словно раскаленное железо. Они извивались и корчились, визжали и валились друг на друга, пытаясь спастись от поющих камней. Теперь все в крепости услышали чудесные звуки. Люди бросились на стену. У них на глазах ужасные кораниды корчились в агонии, бежали, их воинство таяло, как грязное снежное пятно под лучами солнца.

Но тут из их кишащей среды выросла огромная фигура в темном одеянии. Воин верхом на огромном туре, черном, как крыло ворона. Облаченный в черный плащ, со щитом и длинным, как изогнутый клык, мечом — зубом дракона Вирма. На шее у него была свернувшаяся змея, живой торк с блестящей черной кожей и желтыми глазами, горящими, как угли. Лицо скрыто под черным боевым шлемом. Но я и так узнал его сразу — лорд Нудд, принц Уфферна, повелитель Пустоты. Он явился на своем странном звере, и готов был вступить с нами в битву. Видимо, его обеспокоил разгром воинства коранидов, не устоявших перед чудесными камнями.

Нудд медленно приблизился к стене. Кораниды, остановленные внезапным появлением повелителя, бросились за ним. Теперь они вопили уже не от ужаса, а от восторга. Их лавина снова прихлынула к стенам.

Мы с Тегидом раздавали камни, наполненные Песнью. Теперь вдоль стены рука об руку стояли мужчины, женщины и даже дети — все держали в руках зачарованные камни.

Черный клинок взвился в воздух. Над крепостью собрались грозовые тучи. Ветер набрал ураганную силу, вырывая камни у нас из рук, заставляя людей пригибаться к парапету. Ветер взвыл так, что заглушил все прочие звуки. Летящий снег не позволял глянуть вперед. Одежда людей на глазах покрывалась льдом, некоторые даже упали, не вынеся тяжести. На их место тут же встали другие. Строй воинов не изменился.

Нудд надвигался. С каждым шагом черного тура он рос. Я по-прежнему не видел лица, скрытого шлемом, но очень хорошо чувствовал волны злобы, источаемые демоном Уфферна. Сердце мое яростно колотилось о ребра.

Никакое воображение не могло создать столь грозную и сильную фигуру. Его гнев обрушился на нас, казалось, он способен раздавить нас в пыль. Мои пальцы начали неметь, и я понял, что жизнь покидает мое тело. Я больше не чувствовал камня в руках.

Лорд Нудд потряс черным клинком, и его нетерпеливая рать бросилась на штурм. Я понимал, что люди ждут моей команды, чтобы бросить камни. Они ожидали, что я поведу их в бой. А я не мог. Кто я такой, чтобы сопротивляться такому могущественному врагу? Я отвернулся и закрыл глаза.

Сильная рука коснулась меня. Я открыл глаза и встретил ясный, уверенный взгляд Мелдрона Маура. Я не знаю, когда здесь появился король. Осунувшийся от голода, изможденный и нетвердо стоявший на ногах, он все же был здесь, стоял рядом со мной, держа мою дрожащую руку. Король молчал, верный своему обету, но его рука была тверда и крепко сжимала мою.

Голова и плечи лорда Нудда теперь сравнялись с высотой стены. Исполинский утес ненависти. Вот сейчас нам придет конец… Я посмотрел на короля; он наклонил голову, позволяя мне отдать приказ.

Бешенство вырвало из моей груди хрип, похожий на рыдание. Подняв зачарованный камень, я швырнул его в лицо темного повелителя. Швырнул не просто, а вложив в него всю ярость собственной ненависти.

Глава 36. ПЕСНЬ

Теперь уже камни летели со всей стены. Ударяясь о выступы, они разбивались и уже обломками обрушивались на врага. И каждый осколок нес в себе фрагмент волшебной мелодии.

Фрагменты мелодии переплетались и сливались, разрастаясь и все глубже проникая в ряды врага. Лорд Нудд пришел в ярость. Он опять взмахнул черным клинком, и вой ветра превратился в оглушительный рев. Он пытался заглушить чудесную мелодию. Теперь многим стало понятно, что нас ждет. Даже Песнь Альбиона не могла устоять против ненависти Повелителя Тьмы, Смерти и Разрушения.

Ветер подхватил звуки и унес высоко в небеса, словно хотел забрать их с поверхности земли. Но вопреки вражеским усилиям музыка выстояла среди завываний бури. Она поднималась все выше, а ветер лишь придавал ей силу. Я не заметил, когда из звуков начали рождаться слова. Животворные слова Песни Альбиона: Слава солнцу! Воссияют звезды на вечных небесах! Великий Свет, Высокая Святая земля, Сияющая и благословенная волей Многодаренных; Вечный подарок людям Альбиона! Синяя глубь морей, зеленая волна, освященная небосводом, напоенная силой Единого, несущая благословение и всяческие чудеса жителям Альбиона! Чистота морей! Сверкание самоцветных кристаллов, освещающее холмы и долины, бросающее блики на распаханные поля, непреходящая драгоценность Сынов Альбиона!

Кораниды не могли противостоять силе Песни. Звуки неслись с небес, поражая врагов, заставляя их падать на землю, корчиться, задыхаться, выворачиваться наизнанку. Песнь обнимала демонов, свободно проходила сквозь нагромождение их тел; и они таяли, уходили в землю, растворяясь, как грязь под проливным дождем. Ненавистные адские отродья падали, таяли, просачивались в расщелины, стремясь туда, откуда пришли. Песнь гнала их вниз, обрушив на толпы врагов радостный припев, словно тучу стрел. Они в панике бежали, спеша укрыться в мрачных глубинах своего подземного дома. Песнь сама стала крепостью, огромной ослепительно белой вершиной, окруженной лесами, населенными оленями. Она прославляла смелость людей, великолепие Альбиона! Быстрые кони на широких лугах! Тучные стада, гром копыт, хвала Добромудрому! Радость в сердце Альбиона!

Песнь поднималась все выше, уходя широкой радугой в облака, пронзая холодное небо Соллена. Вспыхнул ослепительный солнечный свет, он легко проникал в самые потаенные места, где еще лежали особенно густые тени, разгонял тьму. Когда он коснулся Воинства Уфферна, над их нагромождением взметнулся и повис вопль боли. Враги скакали, как зайцы, улепетывали, как ящерицы, скребли землю, как жуки, елозя по ней, как змеи — они спасались, удирая в свои сырые, зловонные норы.

Волшебная Песнь Альбиона жила в воздухе. Весь Альбион содрогался от этих звуков, эхо песни разносилось по вершинам гор, заполняя долины. Словно воды могучего наводнения, прорвавшие дамбу, затапливали землю; как фонтаны сладкого золотого меда, бьющие из бездонного рога; как сияющая река, берущая начало из неиссякаемых источников; она выходила из берегов, сметая все потоком сверкающей животворной воды. А мы, подставляя сложенные ковшом ладони, пили эту живительную влагу, не в силах остановиться. Небесная вода Песни все текла и текла, не убывая.

Мы не могли вместить в себя всю великую прелесть Песни, но даже то немногое, что слышали наши земные уши, было для нас жизнью. Животворные слова проникали в сердца и души. Мы плакали от радости, принимая их в себя.

Золотые запасы зерна Великого Дарителя, щедрость прекрасных полей: красное золото яблок, сладость сияющих сот, чудо изобилия для племен Альбиона! На нас изливались сокровища счастливых вод; коричневые склоны холмов, гладкие бока животных для Господина Пира; чудо изобилия на столах Альбиона!

Нудд затравленно озирался. Он стоял среди своего тающего воинства, и сколько бы не потрясал черным мечом, Песнь, звенящая вокруг, заглушала его приказы. В Песне звучали голоса Мудрецов, Бардов Истины, смело говорящих от сердца, знающих Живое Слово; владеющих знанием, слышащих слова истины, несущих их людям Альбиона!

Грязный лорд больше не мог противостоять возвышенному величию Песни. Покинутый легионом проклятых, втоптанный в грязь величественным и беспощадным натиском Песни, принц Преисподней, Повелитель Порчи, Нудд неслышно изливал свои разочарование и ярость на вершины гор, но Песнь заполнила собой все.

Благородные лорды, преклоняющие колени в правильном поклонении, Бессмертные обеты, принесенные Вечности, всемерное почтение наиглавнейшему Вождю; жизнь за пределами смерти — все это достояние Детей Альбиона! Царство, созданное Бесконечной Добродетелью, хранимое Быстрой Твердой Рукой; правители, смелые в праведности, доблестные в справедливости, меч чести для защиты кланов Альбиона!

Побежденный лорд Нудд последовал за своими демонами в глубины преисподней. Мы видели, как его черная фигура выцветала, становясь все бледнее, рассеиваясь, как клок грязного тумана под палящими лучами солнца. Злобный враг исчез на наших глазах, растворившись в той бездне, из которой вылез. Нудд ушел последним, не забыв прихватить с собой Котел Возрождения.

Я посмотрел на каменистое плато внизу: там не осталось ни единого врага. Все исчезло. Солнечный свет сиял вокруг нас; ослепительное голубое небо просвечивало сквозь рваные облака. Осада кончилась, враг отбит, мы спасены.

Мы стояли, глядя друг на друга, а мир дрожал от эха Песни Альбиона. И тут тишину нарушил громкий крик. Я обернулся на звук и увидел, как Тегид прыгнул на стену и начал танцевать там, подняв руки вверх. Изодранный плащ развевался вокруг него. Мгновение спустя все заплакали и закричали — от радости, конечно. Многие вспрыгнули на стену и присоединились к Тегиду. Восторг, охвативший всех одновременно, невозможно было сдержать, и вся крепость переполнилась радостными звуками.

За шумом я не сразу услышал голос Тегида, воспевающий Песнь Альбиона. Ее он и пел. Слова исходили из его сердца, зажигая сердца собравшихся вокруг, как зажигают один факел от другого. И вскоре Песнь эхом разнеслась по окрестностям.

— Слышишь! — воскликнул я, поворачиваясь к королю, стоявшему рядом со мной. — Песнь Альбиона снова звучит!

Но король не ответил. Голова его была опущена, а глаза закрыты; слезы текли по щекам, плечи его содрогались от рыданий. Среди великого ликования стоял король Мелдрон Маур и плакал.

Глава 37. КОРОЛЕВСКИЙ ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

Ворота Финдаргада широко распахнулись, и все — мужчины и воины, женщины и дети, радостно хлынули наружу, чтобы убедиться: лорд Нудд и его демоническое войско сгинули. Враг оставил после себя только грязный снег, который быстро таял под ярким солнцем. Исчезли гнетущая вонь и смрад, изгнанные свежим ветром Гида. Ллвидди бродили под стеной, собирая разбросанные обломки наполненных музыкой камней.

Тегид все еще легким танцевальным шагом подошел к нам с королем.

— Враг побеждён! Ваше королевство свободно. Великий король, не сочтешь ли исполненным свой обет и не скажешь ли слово народу? — спросил он.

Но король только сделал знак своему барду приблизиться. Тегид выслушал то, что сказал ему на ухо король, поднял руки и обратился к собравшимся.

— Люди Придейна! — воскликнул он. — Слушайте слова вашего короля: враг побеждён. Этой ночью мы будем праздновать победу в королевском зале. Три дня продлится пир, а на четвертый день мы покинем эту крепость и вернемся к нашим домам в долине.

Король выслушал барда и вернулся в свои покои. Я смотрел, как он шел по двору. Принц Мелдрин и Паладир подошли к нему, когда он уже приближался ко входу в зал. Король резко повернулся им навстречу. Какое-то время они стояли, а потом принц Мелдрин махнул рукой в сторону открытых ворот. Король пристально посмотрел на сына, ничего не ответил и направился в зал. До меня не долетело ни слова из сказанного. Принц и Паладир поспешили прочь, и в тот день я их больше не видел.

Подготовка к празднику продолжалась до заката. Солнце светило по-прежнему, облака исчезли, и мы начали верить, что Гид, самое прекрасное из времен года, наконец-то вернулся в Придейн. После долгого мрачного Соллена мы боялись, что мир никогда больше не сможет наслаждаться щедростью солнца. Так что мы занимались своими делами и отогревались.

Я искал Саймона и в крепости, и за стеной, но так и не нашел. Наступил вечер, вернулась ночная прохлада. Пришлось зажечь факелы в зале, хотя приготовления к пиру еще не завершились. Мне показалось, что в толпе возле входа в зал мелькнула фигура Саймона среди волчьей стаи принца. Но к тому времени, как я протолкался туда, они вошли внутрь, и я снова потерял его.

Мед светился во множестве чаш на столах. В очаге пылал огонь, горели факелы, а мы пили за победу над врагами. Все — воины и мужчины, девушки и жены, дети и младенцы — приняли участие в праздновании. Мы ели, пили и пели. Как мы пели! Ночь превратилась в длинную хвалебную песню, в благодарность Быстрой Твердой Руке за наше избавление. Тегид велел внести в зал царский трон. Несколько воинов поспешили в покои царя, и на своих плечах внесли трон в зал. Появился король. Теперь он больше напоминал того человека, которого я впервые увидел, казалось, давным-давно. Но блеск королевских одежд не мог изгнать признака недавнего недуга, лицо короля оставалось бледным. Широким жестом король призвал народ ко вниманию. Он по-прежнему говорил лишь со своим бардом, а Тегид озвучивал слова короля.

— Сегодня вечером, пока в нас горит свет жизни, будем петь и танцевать, радуясь дарованной нам победе. Но я призываю вас сначала помянуть наших родичей, погибших от руки Нудда. — Тегид начал выпевать песнь оплакивания павших. Этот плач знали все, так что лишь первые слова Тегид произносил в одиночестве, а потом к нему присоединились остальные. Наверное, я был одним из немногих, не знающих слов, но песнь была столь же прекрасна, сколь и печальна. Я не пел, только слушал, но невероятно грустный напев вызвал у меня слезы.

Другие тоже плакали, их глаза блестели от слез в свете факелов. Когда песня закончилась, в зале наступила тишина. Последние ноты долго держались в воздухе. Через некоторое время король снова наклонился к барду. Тегид выслушал и сказал:

— Мы вспомнили благородных павших, и это правильно. А теперь воздадим должное живым, которые своими подвигами заслужили долю героя.

К моему изумлению, первое произнесенное имя оказалось моим.

— Ллид, взойди на помост.

Люди расступились, и я нерешительно шагнул вперед. Вокруг я слышал удивленные голоса. Снова, как и много лет назад, я оказался в центре внимания. Но почему? Король жестом пригласил меня встать перед ним; после чего он снял с пальца золотое кольцо и протянул мне. Я хотел всего лишь взять кольцо, но король схватил меня за руку и повернул лицом к толпе.

— Сегодня ночью тебя будут чтить превыше всех других, — громко сказал Тегид. — Ценой многих опасностей ты добыл зачарованные камни и понял, как с их помощью победить врага. Без этих чудесных камней мы не смогли бы одолеть Нудда и его воинство. Ты заслужил благодарность короля.

Король встал и, все еще держа меня за запястье, высоко поднял мою руку над толпой и надел кольцо мне на палец. Свет факелов отражался во множестве глаз, устремленных на меня. По залу пролетел гул изумления. Я в который раз подумал, что, видимо, что-то изменилось в моей внешности, и люди это видят. Впрочем, особо долго размышлять об этом мне не дали. Тегид поднял руки ладонями наружу и провозгласил:

— Да будет тебе известно, что король высоко ценит твои умение и храбрость. С этой ночи ты становишься телохранителем короля. В знак возвышения отныне тебя будут звать Ллев. Людям надлежит обращаться к тебе только с упоминанием твоего нового положения. Пусть говорят так: «Привет, Ллев, Телохранитель Короля!»

— Множество голосов подхватили: «Ллев! Привет тебе, Ллев, Королевский Телохранитель!», а я внутренне содрогнулся: Ллев, спаситель Альбиона, теперь было моим именем. Сбылось предсказание бенфейт.

Если бы я знал, что на уме у Тегида, я постарался бы помешать ему, и не только я. Занимая место по правую руку короля, я бросил взгляд на Паладира, явно разгневанного оскорблением, прилюдно нанесенным ему. Паладира попросту отстранили от почетной должности телохранителя короля, не дав ему возможности защитить свое высокое положение; это был позор в глазах родичей и братьев по мечу. Большего унижения для него нельзя было придумать.

Потом последовала раздача подарков: броши, драгоценные камни, серебряные и золотые браслеты. Прославлялись иные имена, иные дела. Я мало что видел и еще меньше слышал. Я отчаянно искал возможность избежать вызова Паладира, а в том, что он последует, я не сомневался. Бывший телохранитель готов перевернуть небо и землю, чтобы восстановить свою честь — для воина потеря чести хуже смерти. Не было ни малейшей надежды, что он оставит мое назначение без внимания. Гордостью он не уступал Мелдрону Мауру, только тот был королем, а Паладир — всего лишь телохранителем.

И вот я стоял рядом с королем — на месте Паладира — лихорадочно ища способ выпутаться из этого довольно затруднительного положения. Я поискал глазами и не нашел Паладира. Но я хорошо чувствовал его клокочущую ярость — словно костер, раздутый бурей, готовый стать пожаром.

Когда последний воин получил свой дар, король Мелдрон приказал продолжить празднование. Я схватил Тегида за руку.

— Зачем ты сотворил со мной такое?

— Я здесь ни причем, — ответил он. — Король волен выбрать нового телохранителя, вот он и сделал это. И на мой взгляд, поступил совершенно правильно.

— Да ведь Паладир убьет меня! Моя голова будет болтаться на его копье. Ты должен поговорить с королем.

— Это высшая честь и это твое право. Ты заслужил.

— А оно мне надо?! Я не хочу! Надо переиграть все обратно!

Тегид поморщился.

— Я тебя не понимаю, Лью.

— Я больше не Лью, — яростно ответил я. — Я не хочу в этом участвовать! Ты понимаешь?

— Поздно, — сказал он, отводя взгляд.

— Почему поздно?

— Сам смотри. Паладир пришел.

Сквозь медленно расходящуюся толпу проталкивался Паладир. По его лицу ничего не было заметно, но глаза пылали гневом. Я собрался с духом и повернулся ему навстречу. Он остановился передо мной и прежде, чем я успел открыть рот, чтобы объясниться, сильно толкнул меня в грудь. Видевшие это люди замерли на месте. В зале мгновенно стало очень тихо.

Оттолкнув меня с дороги, Паладир подошел к подножию королевского трона и опустился на колени. Мелдрон Маур бесстрастно смотрел на огромного воина. Тегид поспешил к королю и, после быстрого совещания, спросил:

— Чего ты хочешь, обращаясь к королю?

Бывший телохранитель оставался коленопреклоненным; ни один мускул на его лице не дрогнул. Король что-то шепнул Тегиду, тот кивнул и обратился к распростертому воину.

— Встань, Паладир, — приказал бард. — Если тебе есть что сказать, поднимись и говори.

Паладир выпрямился во весь свой немалый рост. Выглядел он смиренно, но в голосе его рокотал гнев, когда он протянул к королю руки и сказал:

— За что ты наказал меня?

— Полагаешь, с тобой поступили несправедливо? — спросил Тегид.

— Я хочу знать, за что меня отстранили, — угрюмо ответил воин.

— Не тебе требовать ответа, Паладир, — холодно заметил бард. — Твое дело — подчиняться. Но король не забыл твоей верной службы и потому ответит тебе.

— Я жду ответа, — процедил Паладир, едва сдерживая себя. — Но я хотел бы получить ответ из уст короля, а не от тебя, бард.

Мелдрон Маур кивнул Тегиду, чтобы бард наклонился к нему. Бард выслушал повелителя, выпрямился и сказал:

— Этого не будет. Ради тебя король не нарушит свое слово. Но вот что он желает передать тебе. Выслушай слово короля и прими его. Король говорит: те, кто служат мне, хранят верность лишь мне одному. Ты, Паладир, был верен, и пока ты был верен мне, ты был моим телохранителем. Но ты сам отказался от своего положения, когда предпочел последовать за принцем Мелдрином. Поэтому я отстранил тебя. — Тегид замолчал. — Король сказал.

Эти слова, казалось, произвели на мужчину большое впечатление. Мне даже показалось, что он раскаивается.

— Суровый упрек, король, — произнес он. — Но раз такова твоя воля, я смиренно принимаю ее. Тогда позволь мне еще раз принести тебе клятву верности.

Король Мелдрон медленно кивнул, и Паладир шагнул вперед. Он опустился на колени перед троном и припал к груди короля, демонстрируя раскаяние. При этом он выкрикнул громко: «Прости меня, о король!» Мелдрон Маур поднял руку и, казалось, хотел что-то сказать. Но рука дрогнула и упала; король закрыл рот и уронил голову над своим некогда уважаемым телохранителем. Это не могло не тронуть людей, наблюдавших за происходящим широко открытыми глазами.

Через мгновение Тегид промолвил:

— Паладир, можешь произнеси еще раз клятву верности. — По правилам бард говорил слова, а клянущийся повторял за ним. Но Паладир даже не стал дожидаться, пока Тегид закончит. Вместо этого он поднялся на ноги, мгновение постоял над королем, а затем повернулся спиной к трону. Люди ахнули, когда бывший телохранитель поспешил вон из зала. Его уход сопровождал хор изумленных голосов. Но в это время кто-то крикнул: «Убийство! Король убит!»

Я, как и все остальные, смотрел на Паладира. Обернувшись на крик, я увидел Мелдрона Маура. Он сидел на троне в той же позе, склонив голову вперед и положив руки на колени. Только он не двигался. А затем я увидел нож Паладира, торчащий из груди Мелдрона. Кровь медленно сочилась из раны. Король был мертв.

На протяжении трех ударов сердца стояла тишина. Потом она кончилась. Тегид закричал:

— Схватить его!

Толпа хлынула к трону. Началась давка. Я хотел пробиться к Тегиду. Люди кричали. Вспыхнула паника. И в это время дверь в зал захлопнулась. Звук прозвучал как гром. Кто-то пытался командовать. Воздух мерцал от звона обнаженного оружия.

Принц Мелдрин появился словно бы ниоткуда. Он поднял руки и громко провозгласил:

— Спокойствие! Я здесь! Ваш король здесь!

А рядом с принцем стоял Сион Хай с поднятым мечом, как будто собирался защищать своего господина от нападения. Интересно, кто на кого должен нападать? К счастью, уверенный вид Мелдрина произвел успокаивающий эффект. Паника и растерянность постепенно стихли.

— Моя «Волчья стая!» — выкрикнул Мелдрин, и тут же воины его военного отряда решительно протиснулись сквозь толпу и встали у подножия трона. — Отправляйтесь за Паладиром. Схватите и приведите сюда. Но живым. Слышали? Не причинять ему вреда!

Все, кроме Саймона, кинулись выполнять приказ. Принц повернулся к Тегиду, склонившемуся над телом короля.

— Мертв? — Он не столько задавал вопрос, сколько констатировал факт.

Бард выпрямился; лицо его пепельного цвета стало мрачным, голос не слушался — но от печали, или от гнева, сказать было невозможно.

— Удар в сердце, — произнес Тегид. — Король мертв. — Он обернулся ко мне. — Возьми несколько человек. Надо перенести короля в его покои.

Подошли трое воинов. Мы осторожно подняли тело и отнесли в королевские покои. Тегид снял свой плащ и накрыл короля; затем он приказал воинам охранять дверь.

Я смотрел на Тегида, стоящего над телом в глубокой задумчивости. Я не представлял, что можно сказать или подумать. Все случилось слишком быстро, как-то нереально. И вот передо мной тело убитого короля… А я, его телохранитель, даже не дернулся.

— Тегид, — начал я. — Мне очень жаль, наверное, я виноват.

— Ты что, мог проникнуть в мысли Паладира? — холодно спросил он.

— Нет, не мог, но я…

— То есть ты не мог этого предотвратить?

— Да как? Но я…

— Тогда тебе не за что упрекать себя. — Говорил он мягко, но как-то непреклонно. — Я тебя не упрекаю.

— Но ведь это я был его телохранителем! Я стоял рядом, пока Паладир убивал его. И ничего не сделал. Я… я должен был…. сделать что-то, как-то защитить его.

Бард наклонился и разгладил складки плаща на теле короля, а потом резко выпрямился и схватил меня за руку.

— Послушай меня, Ллев, — сказал он тихо, но твердо. — Жизнь короля принадлежит его народу. Если кто-то из его людей решит оборвать эту жизнь ценой предательства, никакая сила на земле не сможет этому помешать.

Тегид говорил правду. Я понимал его, но должно было пройти немало времени, прежде чем я смогу принять его правду.

— Что нам теперь делать?

Бард повернулся к королю.

— Тело должно быть подготовлено к погребению. Как только мы совершим обряд смерти, будет выбран новый король.

— Но принц Мелдрин сказал…

— Принц Мелдрин перехитрил сам себя, — холодно ответил Тегид. — Ему придется подчиниться воле бардов.

В Альбионе короля выбирали; обычно королевская власть не переходила от отца к сыну. Любой достойный член клана мог стать королём, если его выбрали барды. Они слишком ценили королевскую власть, чтобы передавать ее по наследству, как одежду. Короля выбирали из лучших людей клана.

— Я понял. Но ты — единственный бард, оставшийся у ллвидди, да и вообще, наверное, единственный бард, оставшийся в Альбионе.

— Значит, я буду выбирать один. — Он мрачно улыбнулся и добавил: — Королевская власть сейчас у меня. Я дам ее тому, кому решу.

Глава 38. ПУТЬ ДОМОЙ

Тело Великого Короля три дня лежало в Финдаргаде. Дни пиршества сменились днями траура. Тегид подготовил тело к захоронению, а заодно готовил людей к пути домой в Сихарт. Короля не будут хоронить в горной крепости. В долине Модорн есть предназначенный для этого курган королей Ллвидди.

Тело обмыли и облачили в лучшие одежды. Меч и копье короля сверкали; щит выкрасили заново, обод отполировали.

На четвертый день тело вынесли из царских покоев и положили на повозку, застеленную мехами. Когда выжившие после нападения лорда Нудда собрались во дворе крепости, Тегид вывел повозку через ворота, и с этого начался долгий путь домой. Шесть воинов шагали по обе стороны от похоронной повозки с копьями. Принц Мелдрин с суровым и скорбным выражением ехал за повозкой, остальные ллвидди следовали за ним.

Так мы покинули Финдаргад. По слову Тегида я вел коня в поводу рядом с ним. В первый день мы вообще не разговаривали. Тегид смотрел только на дорогу, погруженный в неведомые мне мысли, задумчиво хмуря брови. Он не сообщил, какие заботы его гнетут. Но прошло несколько дней, и он разговорился. Вот только мысли его никак нельзя назвать оптимистичными. Впрочем, они вполне соответствовали пророчеству бенфейт.

— «Золотой Король в своем королевстве встанет на Скале Раздора. Дыхание огненного змея опалит трон Придейна» — мрачно сказал он. Мы стояли у горного ручья и ждали, пока переправится весь отряд. — Посмотри на них. — Он указал на вереницу людей, бредущих по воде. — Они заблудились и не знают об этом. Их некому возглавить. Народ без царя хуже, чем овцы без пастыря.

— У них есть принц Мелдрин, — возразил я. Принц на коне стоял посреди ручья. Люди шли справа от него. Создавалось впечатление, что пастух наблюдает за своим стадом. Неподалеку, опираясь на копье, стоял Саймон. В последние дни он не отходил от принца, поэтому мне никак не удавалось поговорить с ним наедине.

Тегид искоса взглянул на меня, его рот скривился в горькой гримасе.

— Принц Мелдрин никогда не займет трон отца.

Я попросил объяснить, что он имеет в виду, но он сказал только, что говорить об этом вслух сейчас нельзя.

— И ты ни с кем не говори, — добавил он.

Я посчитал, что разговор окончен, но некоторое время спустя он опять вернулся к этой теме.

— Короля похоронят как надо. — Бард говорил тихо, словно думая вслух. — Может статься, я не смогу предотвратить того, что должно произойти потом, но, по крайней мере, я увижу, как моего короля похоронят в гробнице. Мы не настолько низко пали, чтобы отказываться от древних обрядов.

— Тегид, а что будет потом?

Он поднял голову, глядя в окутанную облаками даль.

— Ты знаешь, — ответил он.

— Если бы знал, не спрашивал бы. — Меня раздражала эта уклончивая манера разговора.

— Знаешь, — повторил он и добавил с вызовом: — Ллев должен знать.

Я не успел расспросить его подробнее. Нас отвлекло возращение волчьей стаи принца, посланной на поимку Паладира. Видимо, воины проделали тяжелый путь: одежда в грязи, лошади — в мыле и тоже грязные. Принц заметил их приближение, оставил место у похоронной повозки и поскакал им навстречу.

— Интересно, что они там нашли, — заметил я, наблюдая за принцем и его воинами, совещавшимися немного впереди нас по тропе.

— Что тебя так заинтересовало? — ехидно спросил Тегид. — Ты что, ослеп?

— И что я, по-твоему, должен видеть? — возможно, излишне грубо спросил я.

— Разуй глаза! С какой стати я буду рассказывать тебе о том, что у тебя под носом?

— И что такого? Волчья стая вернулась, — раздраженно сказала я. — Принц с ними разговаривает.

— И Паладир с ними? — с невинным видом спросил Тегид.

— Нету его. Значит, не нашли. Сбежал. Ничего удивительного.

— Сбежал, значит? — Тегид закатил глаза. — Эти люди могут выследить кабана в глубине самого темного леса. Они могут бежать за оленем, пока он не рухнет от изнеможения. Они могут отследить орла в полете и найти его гнездо. А Паладир, значит, от них сбежал?

— Ну, или его отпустили. Хотя с чего бы им это сделать?

— Вот именно!

Больше я от него ничего не добился. Принц повернул лошадь и поскакал назад, к своему месту возле повозки, и кортеж продолжил путь. Я пытался понять, а что намекал Тегид, тщательно взвешивая каждое слово барда. Ясно, что он озабочен пророчеством бенфейт и полон решимости увидеть во мне главное действующее лицо. Это меня обеспокоило, но еще большим поводом для беспокойства стал его намек на то, что принц Мелдрин стал причиной гибели своего отца. Если в этом замешан принц, значит, и Саймон тоже? Он ведь от него не отходит. Вряд ли принц задумал такое коварство, а Саймон не в курсе? Стало быть, Саймон тоже в деле… Эта мысль пронзила меня до глубины души. Какова роль Саймона?

Думал я долго, однако ничего толкового не придумал. День был ясный, солнышко пригревало. Я то и дело отвлекался на то, чтобы поглазеть по сторонам. На склонах холмов все еще лежал глубокий снег, тропа тоже большей частью засыпана таявшим снегом. Сквозь белизну снежного покрова тут и там проглядывали коричневые и серые камни, а иногда даже маленькие куртинки зелени.

Словно желая успокоить опустошенную Солленом землю, Гид утверждал свои притязания. Ручьи наполнились, вода стекала с каждого камня. Облачка на небе не внушали опасений, солнце исправно светило. Однако ночи оставались холодными, а земля напиталась влагой. Приходилось разводить большие костры и спать на бычьих шкурах. Почетный конвой у повозки сменялся строго по очереди.

В тот вечер выпало мое дежурство. Оказалось, что я попал в одну группу с Саймоном. Я подождал, пока нас сменят, и подошел к нему. До этого довольно долго у нас не получалось поговорить.

— Сион, — позвал я его тем именем, которое он сам предпочитал.

Он резко обернулся — кулаки сжаты, лицо сурово освещает восходящая луна. Скользнув взглядов по моему лицу, он ничем не показал, что узнал меня. Меня удивило то, что он мне нисколько не обрадовался.

— А-а, Лью, — сказал он, и его губы сложились в ухмылку. — Чего хочет могучий Лью от скромного воина?

Я немедленно разозлился.

— Поговорить хочу! — ответил я. Он отвернулся, но я шел рядом в ногу с ним.

— Саймон, что происходит? Чем ты занят?

Он повернулся ко мне, и зло бросил:

— Мое имя — Сион Хай!

— Сион, — быстро согласился я. — Хотел спросить у тебя о Паладире.

При упоминании имени убийцы его глаза неприятно сузились.

— Ничего я тебе не скажу, — произнес он с явной угрозой. Он хотел было отвернуться, но я поймал его за руку.

— Подожди, я еще не закончил.

— Я уже сказал: нечего мне тебе сказать, — выплюнул он. — Иди своей дорогой, Лью. — Он сбросил мою руку. От него волнами шло раздражение. Он отошел.

— Подожди! — окликнул я его. — Подожди, Сион. Я хотел бы к вам присоединиться…

Он застыл на месте.

— Присоединиться? Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — сказал я, пытаясь унять волнение. Постаравшись придать голосу холодность, я сказал: — Думаешь, я идиот? Я же вижу, что происходит. Вот и хочу присоединиться к вам. — Он подозрительно смотрел на меня, пытаясь разгадать смысл моих слов. — Принц к тебе прислушивается, — продолжал я. — К тому же он от тебя зависит, без тебя он был бы никем.

Я ждал, что он просто отвернется, но Саймон, похоже, был заинтригован.

— Говори начистоту, — проворчал он. — Я слушаю.

— Мелдрин метит в короли, верно? Я мог бы помочь.

— Каким образом?

— Тегид ему не позволит.

— Да при чем здесь Тегид? Если он встанет нам поперек дороги, мы просто убьем его.

— А вот и нет, — сказал я, — он вам живым нужен.

— Барды! — Видно, это слово для Саймона звучало, как проклятие. — Мелдрин уже был бы королем, не вмешайся барды. Вот подожди, он займет трон, и все изменится.

— Люди будут против, — равнодушно заметил я. — Они ни за что не поддержат короля, убивающего бардов. Но есть и более простой способ. Если Тегид сразу передаст королевскую власть Мелдрину, люди с ним согласятся.

— Ты может такое провернуть? — с сомнением спросил Саймон

— Попробую помочь. Тегид мне доверяет, рассказывает о своих планах… Сам понимаешь, это довольно важно. Только я хочу кое-что взамен.

— Другой разговор! — Саймон явно оживился. — И чего ты хочешь?

— Местечко поближе к Мелдрину, когда он станет королем, — просто сказал я. — И войти в состав Волчьей стаи.

— Ты правду сказал: принц ко мне прислушивается, — Саймон не мог не похвастаться. — Я поговорю с ним о тебе. — Он понизил голос. — Возможно, Мелдрин захочет каких-то гарантий…

— Например?

Он на мгновение задумался, потом глаза его лукаво блеснули в лунном свете.

— Попробуй выяснить, что Тегид планирует делать в Сихарте.

— На это время нужно, — соврал я, не моргнув глазом. — Надо его разговорить, не вызывая подозрений.

— Могучему Лью такая задача по плечу. — В его голосе опять послушалась презрительная ухмылка.

— Ладно. Попробую.

Саймон протянул руку и схватил меня за плечо. Хватка у него была знатная.

— Хорошо, — кивнул он. — Принц будет доволен.

Он высокомерно задрал подбородок и удалился. Я долго смотрел ему вслед.

На следующее утро, когда мы готовились к дневному переходу, я подошел к Тегиду и спросил:

— Когда будет Белтайн?

Бард задумался. Соллен в этом году разрушил порядок смен времен года.

— На третий рассвет с этого момента.

— Мы не успеем добраться до Сихарта, — вслух прикинул я.

— Не успеем, — согласился Тегид.

— И где тогда проводить праздник?

— На тропе есть священные места, — ответил он. — Там рядом курган, а само место отмечено стоячим камнем. Послезавтра мы должны быть там. Если успеем, это будет нам на руку.

Следующие два дня я наблюдал за принцем и его окружением и знал, что за мной в свою очередь тоже наблюдают. На закате второго дня, перед тем как мы начали ставить лагерь, я поил лошадей, и ко мне подошел Саймон.

— У тебя что-нибудь есть для меня? — нетерпеливо спросил он. Честолюбивые амбиции принца и его телохранителя не позволяли им ждать. Этим следовало воспользоваться.

— Давай не здесь! Тегид подозрителен. Лучше, чтобы он не видел нас вместе, — резко сказал я, нервно оглядываясь через плечо. — Впереди на тропе есть стоячий камень. Мы будем там завтра. Встретимся возле него на рассвете.

Саймон отнесся к моим опасениям естественным образом. У них там секретность привычна.

— На рассвете, — кивнул он. — У стоячего камня.

— Постарайся прийти один, — предупредил я. — Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

— Не учи меня! — рыкнул он.

На этом мы расстались, и я вернулся к костру Тегида. Мы молча поужинали, постелили на сырой земле бычьи шкуры и улеглись спать. Тегид сделал вид, что не замечает моей озабоченности, а может, и в самом деле не замечал. У него и без меня хватало забот.

Ночью, задолго до рассвета, меня разбудил тревожный сон. Я встал, взял копье, закутался в плащ и, стараясь держаться подальше от других костров, вышел на тропу. Луна еще не зашла, глаза легко различали дорогу. Я не продумывал заранее предстоящий разговор, предпочитая экспромт.

Пробираясь по изрядно заросшей тропе, я опасался только, что Саймон приведет с собой принца. Если так случится, мой план провалится. Примерно через час пути, уже на рассвете я увидел холм, поросший травой и большой стоячий камень на его вершине. Рядом никого не было. Теперь я начал беспокоиться, что Саймон вообще не придет.

Однако он пришел. Я верно рассчитал, что перспектива карьерного роста заставит его сделать именно то, что мне нужно. Даже в серых предрассветных сумерках его высокую фигуру трудно было не заметить. Я глубоко подышал, успокаиваясь и взмахнул копьем в знак приветствия.

Увидев меня, он и не подумал стереть с лица так хорошо знакомую мне высокомерную улыбку.

— Ну, вот он я. Что у тебя есть?

— Ты с принцем говорил?

— Да, — ответил он, уверенно подходя ближе. — В его благодарности можешь не сомневаться. Со временем увидишь.

— Хорошо. — Я бросил быстрый взгляд на небо. Наступало время между временами. — Идем со мной, — просто сказал я.

Я видел, что Саймон вдруг засомневался, но все же подчинился.

— Это было непросто, — заговорил я, обходя основание кургана. — Ты ведь знаешь, насколько Тегид может быть упертым. К тому же он не привык посвящать других в свои планы. Бард он и есть бард, ты же их знаешь.

Он насмешливо фыркнул.

— Ну и что дальше?

— Я просто говорю тебе, что не так-то просто вытрясти из него информацию.

— Я же сказал: Мелдрин готов наградить тебя по заслугам. Что тебе еще нужно? — спросил Саймон с внезапным подозрением.

— Об этом мы еще поговорим. Теперь слушай, что я узнал: как только мы доберемся до Сихарта, Тегид созовет бардов, чтобы они сообща решали, что делать дальше.

— С какой стати? Он что, сам не знает? — Он остановился, скептически приподняв бровь.

— Ты не понимаешь, — сказал я, продолжая идти; Саймон последовал за мной, и мы завершили первый круг вокруг кургана. — Сначала похороны Мелдрона Маура. На выборы нового короля нужно время.

— Сколько?

— Это не важно. — Я не собирался останавливаться.

— Сколько времени? — требовательно повторил Саймон.

— По меньшей мере дней двадцать, — я назвал число наобум. — Пока барды соберутся… Между прочим, мы даже не знаем, сколько их осталось. Подготовка ритуалов и самой церемонии тоже потребует времени.

— Это все понятно, — нетерпеливо сказал Саймон. — Что еще?

Я остановился и повернулся к нему, перехватив копье поудобнее.

— Если тебе и так все понятно, — я добавил в голос обиды, — зачем я тебе вообще сдался? Ты будешь слушать то, что я узнал, или нет?

— Я здесь, — коротко ответил он. — И слушаю.

Я снова пошел, изображая оскорбленное молчание. Уловка сработала. Он безропотно шел за мной.

— Так что еще ты узнал? — спросил он уже поспокойнее.

— Самое главное, — медленно ответил я, — Тегид подождет, пока соберутся все барды, а потом отложит выбор.

— Отложит? Зачем ему еще откладывать?

— Есть древний закон, — медленно ответил я. — Он позволяет барду собрать всех мужчин клана в королевском зале.

— Зачем? — Упоминание древнего закона, как я и предполагал, заинтересовало Саймона.

— Это решать бардам, — я отчаянно блефовал, завершая второй обход кургана посолонь и начиная третий. — Обычно проводят боевые состязания — испытания силы, мастерства владения оружием, верховой езды — а также храбрости и ловкости. — Я сделал паузу, чтобы слова дошли до сознания Саймона, а затем сказал: — Короля выберут из тех, кто окажется лучшим на состязаниях. Принц там или вождь — неважно.

Саймон ощетинился.

— Как это не важно? Зачем выбирать нового правителя, если есть наследник королевской крови, готовый принять венец, принадлежащий ему по праву? — Он закаменел лицом, и я убедился, что правильно его понял. Я знал, что он сделал, и мог догадаться, как он это сделал. Все было просто. Он без особого труда разжег амбиции принца Мелдрина разговорами о наследовании по праву первородства: дескать, королевская власть должна переходить от отца к сыну по крови, а не по каким-то там заслугам.

Саймон всю жизнь провел среди незаслуженных привилегий; я не сомневался, что он и здесь будет отстаивать эту идею. И ему не составило бы труда убедить слабого и властолюбивого принца в том, что он имеет право на трон отца.

Однако в Альбионе королей принято избирать из лучших людей клана; и барды, сохраняющие за собой право даровать суверенитет, делают свой выбор.

Я не знал, да это было и неважно, как именно он убеждал принца Мелдрина разговорами о королевской власти, которую можно получить без заслуг, без благословения барда. Я не знал, кто убил Фантарха; более того, я даже не мог догадаться, как его вообще нашли. Но я был абсолютно уверен в одном: Саймон, ворвавшийся в этот мир, принес с собой чуждые и вредоносные идеи. Его ересь уже стала причиной смерти Оллатира, Фантарха, короля и тысяч людей, уничтоженных Нуддом и его ордами. Он беспечно и эгоистично стремился забрать то, чего у него не было, создать такой порядок, который служил бы его личным интересам. Он не думал и не заботился об Истинном королевстве. Он понятия не имел о Песне или о Цитрауле. И не только о них. Он не знал и не задумывался о множестве сил, высвобожденных его коварными речами — даже сейчас! Он заботился только о себе. Его жадность почти уничтожила Альбион, и этому необходимо положить конец. Саймону пора уходить.

Мы прошли еще немного, завершив третий обход кургана по солнечной стороне. Небо посветлело перед восходом солнца, теперь оно светилось нежно-розовым цветом. Несколько мгновений он молчал, обдумывая мои слова.

— Ладно. Ну и когда Тегида собирается начинать этот свой цирк?

— Между одним новолунием и следующим, после Белтейна и перед Амхейном.

— Белтейн скоро, — задумчиво произнес Саймон.

— Верно. Очень скоро.

Я быстро отступил в сторону, направив копье в грудь Саймона. Он недоуменно посмотрел на лезвие наконечника и хотел отвести его в сторону.

— Стой спокойно, — приказал я. — Все кончено, Саймон. Ты возвращаешься.

— Возвращаюсь? Куда? — с недоумением спросил он.

— Домой, Саймон. Тебе здесь не место. Это не твой мир. Ты и так уже натворил здесь бед, это надо прекратить. — Он набрал в грудь воздуха, собираясь протестовать, но я не дал ему сказать ни слова. — Повернись, — приказал я, указывая на курган копьем.

— Ты не посмеешь, — усмехнулся он, откинув плащ и потянувшись к мечу.

Легким точным движением я располосовал ему плечо. Он недоуменно посмотрел на кровь, хлынувшую из раны, и разозлился.

— Ну погоди, это тебе дорого обойдется!

— Повернись, Саймон, — жестко скомандовал я.

Саймон посмотрел на мое копье и явно начал колебаться.

— Ты что, сам намерен стать королем? — растерянно спросил он.

— Шевелись! Полезай первым, я — сразу за тобой. — Я ткнул его копьем для убедительности.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил он с угрозой. — Я тебе обещаю, что ты умрешь, сожалея об этом.

— Как скажешь. — Я сделал шаг вперед и упер копье ему под ребро. — Но это будет потом. А сейчас ты возвращаешься туда, где тебе самое место. Двигайся!

Он повернулся и тяжело шагнул к темному, похожему на пещеру входу, зиявшему в основании кургана. Бросив на меня последний убийственный взгляд, он наклонил голову и вошел.

Я не стал тратить время на то, чтобы отпраздновать успех своего плана. Портал Потустороннего мира открывается ненадолго. Саймон прав, я уже жалел о том, что сделал, только совсем по другой причине. В последний раз я окинул взглядом прекрасный Альбион и понял, как сильно полюбил его, как сильно мне будет его не хватать. Но что сделано, то сделано. Я прислонил копье к стене. Затем, попрощавшись про себя с райским краем, я наклонил голову и шагнул в темный вход.

Глава 39. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Внутри кургана было темно, как во чреве, и удушающе тесно. Я не только не видел Саймона, я даже его присутствия не ощущал. Оставалось предположить лишь одно: он уже совершил переход. Портал мог закрыться в любой момент, я упущу шанс вернуться, и может просто не хватить решимости на еще одну попытку. Я глубоко вздохнул и канул в воющее Ничто, разделяющее два мира.

На меня обрушился порыв ветра. Я стоял на узком пролете моста-меча. Побалансировав руками, я двинул ногу вперед, стараясь не обращать внимания на дикие завывания ветра и бездны подо мной.

Узкий мост впился в подошвы моих ног, когда я начал осторожно двигаться по нему. Ветер налетал со всех сторон. Из-за него трудно было вздохнуть, а из тьмы снизу поднимался парализующий страх. Спасение было только в движении, стоя на месте, я рано или поздно полечу вниз. Два торопливых шага, еще один шаг под ветром, пытающимся сорвать с меня одежду. Главное, сохранять мужество, говорил я себе, скоро все закончится.

На следующем шаге нога не нашла опоры. Удержать равновесие было невозможно, и я упал… погрузился в бесконечную ночь. Еще раньше я прикусил нижнюю губу, и это помогло не закричать. Я падал во времени и пространстве, пронзая многослойные сферы возможностей, сквозь эпохи Земли, которых никогда не было, сквозь потенциальное будущее, которого никогда не будет, погружался в невыразимо богатый на вероятности стихийный резервуар трансцендентной вселенной. А потом упал, чувствительно ударившись левым боком. Полежал на утоптанном земляном полу, пережидая приступ головокружения, а затем открыл глаза и обнаружил себя в серой известняковую нише. Осторожно попробовал согнуть и разогнуть руки и ноги — вроде бы переломов нет. Встал. Получилось. Холодный свет сочился откуда-то извне в камеру пирамиды в форме улья.

Саймона не видать. Согнувшись, я подошел к низкому входу, взялся за холодные камни по краям дыры и вытащил себя в явленный мир.

Зимний рассвет. Морозно. Солнце только что взошло. Землю покрывал зернистый снег. Небо сквозь деревья над долиной выглядело пепельно-бледным. За пределами пирамиды меня ждал безмерно несчастный и бесполезный мир. Я даже подумал, что попал куда-то не в то место, в некую страну теней, слабое, больное отражение мира, оставшегося позади. А потом увидел брезентовую палатку Общества метафизических археологов.

Перед ней, на походном табурете, отхлебывая дымящийся кофе, сидел человек, которого я, хоть и не сразу, узнал — так же, как узнают кого-то, виденного во сне — как же его зовут? А, вот! Уэстон. Уэстон, руководитель раскопок, а напротив сидел профессор Нетлтон. Только увидев их, я понял, что вернулся домой. Ну, понял, и что? Узнавание легло на плечи мертвым грузом, потому что вместе с памятью пришло понимание: мир уже не был прежним. Хрупкий, бесцветный, утомленный, мир передо мной казался неуверенным и временным. Все — деревья, камни, земля, небо, даже тусклое зимнее солнце — казалось, не существовали, а просто задержались здесь ненадолго, как быстро исчезающее воспоминание. В мире передо мной не было ничего существенного. Все какое-то эфемерное, непостоянное, словно преходящее явление — мираж, способный раствориться в любой момент.

Уэстон и профессор Нетлтон тоже изменились: их лица стали грубее, тела потеряли в росте, смотрелись они полупризраками, словно цеплялись за телесное существование тончайшими нитями. Я ждал, что вот-вот частицы, составляющие их, вдруг откажутся от взаимосвязей и разлетятся при малейшем дуновении ветра.

Уэстон резко встал и нырнул в палатку. Как только он скрылся из виду, я двинулся вперед и этим привлек внимание Нетлтона. На его совином лице появилось выражение откровенного изумления.

— О, нет! — прошептал он.

Он меня явно не узнал. Хотя ничего удивительного. Я был одет как персонаж «Мабиногиона» — на шее серебряный торк, сапоги, штаны, сиарк и плащ в яркую клетку. Профессор явно не ожидал, что из пирамиды покажется настоящий кельтский воин.

Я вытянул руки вперед и как можно более проникновенно попросил:

— Не бойтесь.

Неттлс все таращился на меня. Видимо, отходя от шока. Услышал ли он меня вообще? И только тут до меня дошло, что я говорил на древнем кельтском. Английские слова удалось подобрать не сразу.

— Пожалуйста, — повторил я, — не бойтесь. — Даже для меня самого голос мой звучал довольно грубо.

Если моя кельтская речь его озадачивала, то родной язык привел в ужас. Профессор Нетлтон, дрожа, как терьер, вытянул руки, словно хотел удержать меня.

— Все… все в порядке, — медленно проговорил я. — Я вернулся.

Профессор ошарашенно рассматривал меня через свои круглые очки.

— Кто вы?

Эти два обычных слова пронзили меня не хуже копья. К горлу подступил комок.

— Кто вы? — медленно повторил профессор, тщательно артикулируя слова. Так говорят обычно с иностранцем или с ненормальным. Затем он повторил те же слова на валлийском, от чего я еще больше почувствовала себя инопланетянином.

— Я… Я… — Слова застряли у меня на языке. Не получалось произнести собственное имя.

Профессор шагнул вперед.

— Льюис? — тихо спросил он. — Это ты?

Наконец-то профессор правильно сформулировал вопрос. В самом деле, кто я? Аспирант Оксфорда, побывавший в потустороннем мире? Или Лью, одной ногой стоящий в одном мире, а другой — в другом?

Неттлс подошел ближе и бросил быстрый взгляд на палатку позади.

— Льюис?

— Д-да… Лью… Льюис, — хрипло произнес я, спотыкаясь о собственное имя. Чтобы заставить язык работать правильно, приходилось прикладывать усилия.

— Я ждал, — сглотнув, произнес Неттлс. Он подошел ближе и осмотрел меня с ног до головы. — Я ждал тебя.

— Я вернулся.

— Ты только посмотри на себя, — прошептал он благоговейным тоном. Его глаза светились, как у ребенка на Рождество. — Это же настоящее чудо!

Мне уже приходилось сталкиваться с таким же выражением благоговейного недоверия — на лицах воинов на стене и в глазах собравшихся в зале Мелдрона Маура. Я догадывался, что пребывание в Потустороннем мире как-то повлияло на мою внешность; видимо, виной тому был контакт с Поющими Камнями у могилы Фантарха. Но сейчас, стоя в холодном свете этого убогого, жалкого мира, я понял наконец: это не просто изменение, это преображение.

Я вытянул руки в стороны и оглядел себя. Руки мускулистые и сильные; ноги прямые, мощные, тело подтянутое, плотное, грудь и плечи стали шире. Я ощупал нос и убедился, что он тоже стал прямее, подбородок сильный, челюсть слегка выступающая. Но все эти изменения касались физических параметров. Важнее другое. В моей душе запечатлелась встреча с Песней. Никакого Льюиса здесь не было. На его месте стоял Ллев.

— Что с тобой произошло? — нетерпеливо спросил Неттлс. — Ты нашел Саймона? Тебе удалось остановить его?

Ну как я расскажу ему о Другом мире? Я стоял и смотрел на своего наставника, и поверх всех других эмоций лежало сожаление: он такой слабый, такой хрупкий и незначительный. Хотелось взять его, заняться им как следует, показать то, что видел я, узнать то, что знаю я. Дать поспать хотя бы одну ночь под яркими звездами Альбиона, ощутить на лице свежий ветер девственных зеленых долин; пусть посидит у живого огня, послушает арфу Истинного Барда, почует запах соленого морского воздуха Инис Ши и попробует, каков на вкус вересковый мед; пройдет по горам Придейна, увидит яркий блеск золотого королевского торка, порадуется доброй битве. Я хотел показать ему все это и намного больше. Я хотел, чтобы он вдохнул полной грудью более высокую, богатую жизнь Потустороннего мира, испил из чаши, услышал несравненную Песнь.

Мне очень хотелось показать ему рай Альбиона, но я понимал, что это невозможно. Я не смогу вложить в него свое понимание. Между нами пропасть. Словами не опишешь огромные расстояния, не расскажешь об угрозах, нависших над зачарованным краем.

Впрочем, в этом уже не было необходимости. Профессор Нетлтон положил руку мне на плечо и склонился к самому уху.

— К сожалению, у нас совсем нет времени. Сейчас придут остальные, — он мотнул головой в сторону палатки. — Они знают о портале. Я уговорил их дать мне возможность наблюдать за ходом раскопок. Ты же понимаешь, мне важно было оставаться здесь. Но ни в коем случае нельзя, чтобы они застали тебя в таком виде.

— Где Саймон? — перебил я, кое-как справившись с непослушным языком.

— Саймон? — Профессор казался озадаченным. — Но я не видел Саймона. Кроме тебя никто не приходил.

Я пытался понять происходящее, и попутно заметил, что и без того слабый свет еще больше потускнел; сейчас стало темнее, чем несколько мгновений назад… довольно странно.

Я оглянулся на пирамиду… долина на глазах погружалась во тьму, тени сгущались. Над головой медленно кружил ворон. Он молчал… И тут я понял, что попал вовсе не к рассвету, а наоборот, к сумеркам. В этом мире день стремительно приближался к концу, а значит, заканчивалось время-между-временами. Вскоре портал внутри Карнвудской пирамиды закроется. И если Саймон не вернулся…

Знаки нахлынули на меня со всех сторон. И я услышал Песнь, легко преодолевающую пространство и время между мирами. Я услышал Песнь и понял, что война в раю пришла вместе со мной и в этот мир. А для меня пришло время выбирать.

Профессор Неттлс наблюдал за мной. Я посмотрел на него и поднял руку в простом прощальном жесте; повернулся и пошел к древней пирамиде. Я еще услышал, как профессор Нетлтон тихо сказал позади меня:

— Прощай, Льюис! Бог с тобой!

А затем я услышал и другой голос. Из палатки выбрался Уэстон и взволнованно крикнул:

— Эй, подожди! Постой! Да остановите же его! — Сзади раздались торопливые шаги по мерзлой земле. — Вернитесь!

Я и не подумал останавливаться. Да и как бы я мог? Ведь я услышал Песнь Альбиона, и моя жизнь больше мне не принадлежала.

Конец первой книги

Content

ВОЙНА В РАЮ

Глава 1. ЗУБРЫ

Глава 2. ЗНАКИ СУДЬБЫ

Глава 3. ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 4. У ЗАПАДНОЙ ДВЕРИ

Глава 5. ПИРАМИДА

Глава 6. БОЛЬШАЯ ШУТКА

Глава 7. БЕЗУМНАЯ КРАПИВА

Глава 8. СОЛНЕЧНЫЕ КРУГИ

Глава 9. УЗЕЛ ВЕЧНОСТИ

Глава 10. У СЕРБСКОГО

Глава 11. ПЕРЕКРЕСТОК

Глава 12. РАЙ

Глава 13. КРОВАВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Глава 14. КРЕПОСТЬ МОДОРН

Глава 15. СИХАРТ

Глава 16. ЛЛИС МЕЛДРОНА

Глава 17. ДОРОГА НА ИНИС СКАЙ

Глава 18. ШКОЛА СКАЙ

Глава 19. СОЛЛЕН

Глава 20. ГОРСЕДД БАРДОВ

Глава 21. ЦИТРАУЛ

Глава 22. ЛЛЕВ

Глава 23. ДЕНЬ РАЗДОРА

Глава 24. ТВЭРЧ

Глава 25. ВОЙНА В РАЮ

Глава 26. СИГНАЛЬНЫЙ КОСТЕР

Глава 27. ПОХОД В ФИНДАРГАД

Глава 28. ОХОТА

Глава 29. НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ

Глава 30. БИТВА ПРИ ДАН-НА-ПОРТЕ

Глава 31. КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТ

Глава 32. КОТЕЛ

Глава 33. СЕРДЦЕ ДУШ

Глава 34. МЕСТО ЗА ПРЕДЕЛАМИ

Глава 35. ПОЮЩИЕ КАМНИ

Глава 36. ПЕСНЬ

Глава 37. КОРОЛЕВСКИЙ ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

Глава 38. ПУТЬ ДОМОЙ

Глава 39. ВОЗВРАЩЕНИЕ