Лоухед Стивен Рэй

Роковое дерево

Роковое дерево

Книга пятая

Все началось с этих маленьких книжечек.

О, ты, живущий при водах великих, (Иеремия 51:13)

Податель всех творческих сил;

Всеведущая Сила! Вечный! Невыразимый!

Творящая сущность и таинственный разум:

Как нам назвать Тебя?

Как сказать о Твоей мощи?

Как обращаться к Твоему непредставимому величию?

На земле мы видим следы Твоих шагов

Сквозь Светлые Империи безграничного космоса…

(«Ахиллеада». Уильям Джон Томас, 1830 г.) {Поэма в 12 книгах по мотивам «Илиады» и «Энеиды» Вергилия.}

Моей матери Лоис

Значимые для изложения персонажи

Анен — друг Артура Флиндерса-Питри, первосвященник храма Амона в Египте XVIII династии.

Архелей Берли, граф Сазерленд — враг Флиндерс-Питри, Козимо, Кита и всех здравомыслящих людей.

Артур Флиндерс-Питри — также известный как Человек-Карта, патриарх своей линии. Отец Бенедикта, дед Чарльза, прадед Дугласа.

Бальтазар Базальгетт — лорд-верховный алхимик при дворе императора Рудольфа II в Праге.

Бенедикт Флиндерс-Питри — сын Артура и Сяньли и отец Чарльза.

Брендан Ханно — сотрудник Зететического общества в Дамаске, советник лей-путешественников.

Берлимены — члены банды Берли — Кон, Декс, Мэл и Тав. При них пещерный лев по кличке Бэби.

Кассандра Кларк — палеонтолог, случайно втянутая в поиски Карты на Коже.

Чарльз Флиндерс-Питри — сын Бенедикта и отец Дугласа, внук Артура.

Козимо Кристофер Ливингстон Старший, он же Козимо — викторианский джентльмен и член-основатель Зететического общества, которое стремится воссоединить части Карты на Коже и научиться ее читать.

Козимо Кристофер Ливингстон Младший, он же Кит — правнук Козимо.

Дуглас Флиндерс-Питри — сын Чарльза и правнук Артура; владелец одной из частей Карты на Коже. Продолжает поиски остальных частей.

Император Рудольф II — король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии, известен как император Священной Римской империи. Не совсем в своем уме.

Энгелберт Стиффлбим — пекарь из Розенхайма в Германии, известный под именем Этцель.

Эн-Ул — древний вождь племени Речного Города.

Джамбаттиста Бекарриа, Фра Бекарриа, он же Брат Лазарь — священник-астроном, физик из обсерватории аббатства на Монтсеррате и наставник Мины, выбравший себе имя Джанни.

Джайлз Стэндфаст — кучер сэра Генри Фейта, друг Кита и бывший слуга леди Фейт.

Густав Розенкрейц — главный помощник лорда-высшего алхимика и союзник Вильгельмины.

Леди Хейвен Фейт — своевольная и энергичная племянница сэра Генри.

Сэр Генри Фейт, лорд Каслмейн — член Королевского общества, верный друг и союзник Козимо и дядя Хейвен.

Якуб Арностови — богатый и влиятельный домовладелец и деловой партнер Вильгельмины.

Дж. Энтони Кларк, он же Тони — известный астрофизик и номинант на Нобелевскую премию, отец Кассандры.

Розмари Пилстик — хозяйка Зететического общества, коллега Брендана Ханно.

Снайп — дикий ребенок и злобный помощник Дугласа Флиндерса-Питри.

Турмс — король Этрурии, один из Бессмертных и друг Артура; помог рождению Бенедикта Флиндерса-Питри, когда возникли проблемы с беременностью Сяньли.

Вильгельмина Клуг, она же Мина. В прошлом лондонский пекарь и подруга Кита, потом вместе с Этцелем — владелица пражской кофейни Grand Imperial Kaffeehaus.

Сяньли — жена Артура Флиндерса-Питри и мать Бенедикта. Дочь татуировщика У Ченху из Макао.

Доктор Томас Юнг — врач, ученый, эрудит, проявляющий большой интерес к Древнему Египту. Современники называли его последним человеком в мире, который знает всё.

Ранее

Мы оставили наших героев в Дамаске 1930-х годов на улице Ханания в Старом городе. Следует напомнить, что общество является единым центром для всех людей доброй воли, стремящихся постичь феномен лей-путешествий, использующих лей-линии для перемещений между мирами и временами. На общем собрании Зететического общества было сообщено, что грядут события космического масштаба, способные привести ко всеобщему уничтожению, известному как Конец Всего. Новости обсуждались зететиками, однако обсуждения ни к чему не привели до тех пор, пока не произошло несколько важных событий, изменивших всё.

Началось с того, что Кит Ливингстон в очередной раз рассказал, что однажды, во время пребывания в Костяном Доме с древним Эн-Улом, он не угодил в портал, где встретил покойного великого Артура Флиндерса-Питри на берегу Колодца Душ. Как он узнал, что это Флиндерс-Питри? Ошибиться в личности этого человека невозможно, поскольку его тело покрыто татуировками, в зашифрованном виде обозначающими его многочисленные и разнообразные путешествия во времени и пространстве. Кит видел, как Артур входит в Колодец Душ с безжизненным телом своей жены Сяньли. Колодец Душ вернул ее в мир живых.

Это сообщение выслушала миссис Розмари Пилстик, которая раньше сама была путешественницей, а затем стала хозяйкой штаб-квартиры Зететического общества. Она сразу поняла значение поступка Артура. Ее потрясение оказалось настолько велико, что она потеряла контроль над чайным подносом и уронила его на каменный пол. Кассандра Кларк попыталась помочь и достала носовой платок, чтобы вытереть пролитый чай.

Внимательные читатели помнят, что, хотя этот конкретный носовой платок представлял собой не что иное, как обычный квадрат белой хлопчатобумажной ткани, который Касс использовала совсем недавно в ходе работы с останками теневой лампы. Эти умные устройства помогали нашим искателям проходить через лабиринт порталов и путей, образованных сетью силовых линий.

Во время ее исследований часть редкоземельных элементов, содержащихся в теневой лампе, высыпалась на поверхность носового платка и образовала определенный рисунок. Прежде чем она успела вытереть пол от пролитого чая, Кит заметил на ткани знакомое изображение: спиральный завиток с прямой линией, проходящей прямо через центр, и тремя отдельными точками, равномерно расположенными вдоль внешнего края спиральной кривой. И он, и Касс поняли, что все вещи в мире взаимосвязаны, а поскольку случайностей не бывает, на ткани отображается один из рисунков, которые Кит видел на груди Артура Флиндерса-Питри.

Тем временем с другими действующими лицами происходили другие события. Леди Хейвен Фейт и ее верный слуга Джайлз Стэндфаст совершили неудачный прыжок, в результате которого они оказались в степях во времена императора Льва Мудрого. Их попытки найти лей-линию или портал, который мог бы вывести их из сложившихся обстоятельств, потерпели неудачу и, не имея возможности сориентироваться или защитить себя, они попали в плен к воинам царя Симеона, направлявшимся из Центральной Азии в Константинополь. Для этих двоих лей-путешествия закончились.

Но другие персонажи — Вильгельмина Клуг, фра Джанни Бекарриа, известный астрофизик Тони Кларк, его дочь Кассандра Кларк — продолжают действовать. Преступник Архелей Берли со своими людьми томится в тюрьме под Ратхаусом в Праге по обвинению в нападении на пекаря Энгелберта Стиффлбима, делового партнера Вильгельмины.

По мере продвижения нашего повествования мы неожиданно оказываемся в мире, в котором начинают происходить невозможные события.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Растворение

ГЛАВА 1, в которой мир делает странный поворот

Астронавт Гордон Зейфертс выглянул в окно оперативного модуля Небесной базы Альфа. Он моргнул и посмотрел еще раз, потому что увидел то, чего здесь не должно было быть: Луну.

Капитан Зейфертс ежедневно проводил измерения радиационного фона и делал тепловые снимки Земли, но сегодня голубой планеты в поле его зрения не было. Он повернул камеру на 230 градусов и только тогда нашел Землю, но все показатели были искажены. Опасаясь, что космическая станция каким-то образом сошла с орбиты, он поспешил в командный модуль, но там его ждала новая загадка.

Вместо своих коллег-ученых, которые последние три месяца работали и делили с ним жилплощадь — он обнаружил экипаж крайне изумленных российских космонавтов. Зайфертс не говорил по-русски, а космонавты не говорили по-английски, поэтому потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что Зайфертс находился не на борту Skybase Alpha, как он предполагал, а на станции «Мир-2», занятой картографированием Луны. После того, как это выяснилось, Зейфертс настолько возбудился, что ему пришлось вколоть успокоительное и привязать к гамаку на время миссии.

Недалеко от Такомы, штат Вашингтон, четырнадцать автомобилей уезали в залив Пьюджет-Саунд, когда под ними исчез шоссейный мост. Тридцать два человека погибли. Местные рыбаки, шедшие через залив к морю, достали из воды троих весьма растерянных выживших, ни один из которых не смог дать уверенного описания произошедшего.

Опытный моряк Майк Тейлор с борта Orca IV говорил корреспонденту газеты Tacoma Times: «Это был бред какой-то! Эти машины появились из ниоткуда — они как будто просто упали с неба. Я до сих пор не могу понять, что произошло. Бедные люди…». Авария произошла в районе недавно построенного моста Такома-Нарроуз. Это дало основание администрации порта Пьюджет усомниться: «Очевидно, что подобная катастрофа является трагичной для ее участников. Но каким бы не было объяснение, оно поднимает серьезные вопросы о том, на месте ли построен мост?»

В конце концов, случившееся списали на погодную аномалию, вызвавшую ужасный торнадо. Такие экстремальные погодные условия, хотя и редки, но не являются чем-то необычным. Известно, что на Среднем Западе торнадо вырывают предметы из земли и переносят их на многие мили, оставляя в самых неожиданных местах.

Говард Смит заснул в своей постели в Кэрол Стрим, штат Иллинойс, и проснулся на плавучем сельскохозяйственном острове на берегу озера Тексакоко в Мексике.

Поцеловав на ночь Джули, свою тридцатипятилетнюю жену, он закрыл глаза в спальне своего дома в пригороде Чикаго, крепко заснул и, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что его окружают настороженные мексиканские фермеры, обсуждающие загадочное появление среди них загадочного бледнокожего чужестранца. Было высказано мнение, что он — бог неба, и, несмотря на его решительные протесты, произнесенные на языке, которого фермеры все равно не понимали, Говарда отвели его к жрецу, который надел на него золотой ошейник и поместил в храме в Теночтитлане.

В районе Лакшми Нагар в Мумбаи, Индия, Сирина Шах приготовила завтрак для своих троих детей, которые собирались в школу. Она накормила их и отправила за дверь, снабдив коробками с обедом, но, вернувшись на кухню, обнаружила, что они все еще сдят за столом. Хозяйка решила, что дети издеваются, и отругала их, но тут на сцене появился ее муж, желавший завтракать. Она бы с радостью накормила его, если бы не тот факт, что он позавтракал и ушел в контору минут сорок тому назад; его грязная посуда все еще стояла в мойке.

Команда разработчиков Arcosoft Games из Купертино, Калифорния, исчезла в полном составе во время телефонной конференции с руководителями Gyrotek, маркетинговой фирмы в Сан-Франциско. Когда неоднократные попытки восстановить контакт не увенчались успехом, посланный в зал заседаний секретарь сообщил, что команда, очевидно, устроила забастовку в знак протеста, и покинула здание.

Однако, с точки зрения членов команды, зал заседаний просто исчез, и его мгновенно заменило поле боя, занятое двумя противоборствующими силами во время сражения, позже названного Балаклавской битвой на втором месяце Крымской войны. Все восемь мужчин и пять женщин из команды Arcosoft были убиты во время кавалерийской атаки, поскольку британские войска не приняли их за мирных жителей.

В Дамаске Розмари Пилстик стояла перед зеленщиком с апельсинами в сумке. Что я здесь делаю, задавалась она вопросом. Она посмотрела на сетчатую сумку, но не вспомнила, как покупала апельсины. Бакалейщик улыбнулся постоянной покупательнице; она смущенно помахала ему рукой и пошла домой. Возраст, наверное, подумала она. Позже, уже дома, она шла в генизу, намереваясь присоединиться к дискуссии, свернула в коридор и оказалась в гостиной… Пришлось снова задать себе вопрос, почему она здесь оказалась.

Потом, разговаривая с Тесс Тильди, она внезапно поняла, как произносит те же слова что и в разговоре, состоявшемся примерно час назад. Она сообщила об этом Тесс, и та призналась, что у нее случаются такие же провалы в памяти. «Мы стареем, дорогая, это естественно, не о чем беспокоиться».

Во дворе миссис Пилстик заметила Джанни Бекарриа. Он беседовал с Бренданом Ханно, а затем, не прошло и трех секунд, обернулась и увидела, что священник сидит в гостиной и читает книгу. Вот тут она и подумала, что беспокоиться все-таки есть о чем. Вид итальянца, листающего страницы «Истории Османской империи», заставил ее выскочить во двор, чтобы убедиться: Джанни и Брендан все еще разговаривали. Она перехватила проходившую мимо Кассандру Кларк и спросила, что она видит во дворе.

— Джанни и Брендан обсуждают какую-то физическую проблему, — с удивлением сказала Касс. — А что здесь такого?

— Я так и думала, — произнесла миссис Пилстик. — А теперь пойдите, загляните в гостиную. Встретимся на кухне. Только никому ни слова. Пока не поговорите со мной.

Касс с любопытством посмотрел на нее.

— Что-то вы сильно побледнели, миссис Пилстик. Что-то случилось?

— Просто сделайте, как я прошу, пожалуйста.

Касс прошла коридором и сунула голову в гостиную. Там сидел Джанни и читал книгу. Касс помчалась на кухню и застала там миссис Пилстик.

— Я видела, — заявила она. — Что происходит?

— Говорите тише, — предупредила миссис Пилстик. — Значит, вы тоже видели их?

— Да, я видела двух Джанни, — подтвердила Касс резким шепотом. — Но как это может быть?

— Кажется, у нас проблемы, — подумав, ответила хозяйка.

— Это очень странно. — Касс с опаской посмотрела в сторону коридора. А вдруг войдет еще один Джанни? — Надо же сказать кому-нибудь.

Срочно был созван кухонный саммит, на который Джанни приглашать не стали. Миссис Пилстик сообщила некоторым членам Общества о своих наблюдениях.

— Не хочу сеять панику, — сказала она, — но ситуация сложилась сложная.

Быстро выяснилось, что не только она заметила ряд довольно серьезных аномалий. Тесс подытожила:

— Странные маленькие трещинки в реальности. — Когда эти трещинки начали размножаться, пришлось сделать вывод, что реальность, в которой они сейчас обитали, теряет стабильность.

— И эта нестабильность будет только нарастать, — сообщил им Тони Кларк, — по мере того, как структура реальности будет становиться все более многофакторной. Если аномалий станет слишком много, наше измерение рухнет.

— Вы имеете в виду уничтожение нашей реальности? — зачем-то переспросил Брендан.

— Это не уничтожение. Реальность погаснет, как будто ее никогда не существовало.

— А с нами-то что будет? — спросила Вильгельмина.

— Вы, я да и всё остальное население этой пространственной реальности просто перестанут существовать.

Казалось, температура в комнате резко упала. Кит Ливингстон оглядел своих товарищей-квесторов.

— И все? — несколько не к месту спросил он в пространство. — Это и есть конец всему?

— Я бы сказал, что это всего лишь первая волна, — ответил Кларк. — Ближе к концу разрушения станут более серьезными.

Не успели отзвучать его слова, когда первый из трех взрывов тряхнул здание. Стекла вылетели, мебель подпрыгнула, с потолка посыпалась штукатурка. Кусок свалился Киту на голову.

— Что за… — пробормотал он, стряхивая мусор.

— Кит! — окликнула его Касс, но тут от второго взрыва дверцы шкафов распахнулись и наружу посыпалась посуда.

— Держитесь подальше от стен! — убегая, прокричал Кит. — Мне тут кое-что проверить надо!

Он влетел в гостиную. Джанни ушел. Остановившись у выхода, Кит прислушался и выглянул наружу. В щелочку ничего необычного видно не было. Тогда он распахнул дверь и вышел на задымленную улицу. Упряжка лошадей тянула пушку. Солдаты в высоких черных шапках, синих шинелях и белых брюках сопровождали орудие; при них были мушкеты со штыками. Офицер с красной кокардой на шляпе наблюдал за продвижением из седла. Командовал он по-французски и, судя по всему, солдаты его прекрасно понимали. Они переходили от дома к дому и вытаскивали обитателей на улицу. В воздухе разносились вопли испуганных горожан, и выкрики солдат.

Кит посчитал, что увидел довольно. Он повернулся и едва не столкнулся с Касс.

— Не ходи туда! — крикнул он, захлопывая дверь.

— Но почему? Да что там такое?

— Кажется, Наполеон вторгся в Сирию.

Она посмотрела на него с недоумением, открыла дверь и некоторое время наблюдала.

— Назад, в кухню, — Кит попытался утащить ее за собой.

До кухни было всего ничего. Здесь столпились зететики — среди них Ричард, Роберт и Мюриэл. Тесс сидела в кресле, а миссис Пилстик обрабатывала ссадину на голове старухи. Вильгельмина собирала осколки посуды; Кларк и Брендан прикидывали ущерб.

— Ну и что вы узнали? — спросил Ричард, завидев входящих Кита и Касс. — Кто на нас напал?

— Да, да, мы слушаем, — сказала миссис Пилстик.

— На нас и вправду напали, — сказал Кит. — Только довольно странно напали…

— В чем странность? — поторопила Мина. — Рассказывай уже.

— Французы. Наполеон, я думаю. — Он махнул рукой в сторону улицы. — Там пехотинцы и люди на лошадях, а в конце улицы стоит пушка. Они ходят по домам и собирают местных жителей».

— Наполеон? — недовольно спросил Роберт. — При чем здесь Наполеон? Это какая-то шутка?

— Я похож на шутника? — язвительно поинтересовался Кит.

— Он прав, — поддержала его Касс. — Я тоже их видела.

— А почему ты думаешь, что они французы? — спросила Мина.

— Да форма на них такая! — воскликнул Кит. — Не в этом дело. Важно то, что они будут здесь с минуты на минуту.

— Значит, оставаться здесь нельзя, — подвел итог Брендан. — Надо выбираться отсюда. Пока есть возможность.

— А как же миссия? — спросил Кларк. — Мы же не можем взять ее с собой.

— Не беда. Продолжим в другом месте, — махнул рукой Брендан.

Они быстро разработали план, распределили задачи, согласовали время и место встречи.

— Пойду, сообщу остальным членам общества, — сказала миссис Пилстик. — Переедем в более безопасные места. Те, кто работает в поле, могут не беспокоиться, они без поддержки не останутся. Это на мне. Я провожу гостей.

— Не беспокойся о нас, — сказала Тесс. — Мы как-нибудь о себе сами позаботимся.

— Вот и все, — сказал Брендан. — Используйте лей-линию в переулке. Она ближе всего. — Он оглядел встревоженные лица. — Просто делайте все возможное и молитесь, чтобы не оказалось слишком поздно.

— Послушай себя, — проворчала Тесс, выбираясь из кресла. — Что значит «слишком поздно»? Ни на секунду не поверю! — Она вызывающе поглядела на квесторов. — Кто-нибудь здесь сомневается, что если бы не катастрофа, нас здесь не было бы? — Все промолчали, и она продолжила: — Мы для того и созданы, для того и направлены сюда. Это сражение для нас, и мы должны доверять Тому, Кто привел нас сюда и поведет дальше.

Квесторы один за другим покидали Дамаск.

ГЛАВА 2, в которой трудно усваиваются уроки

Кит Ливингстон и Кассандра Кларк обеспокоенно смотрели друг на друга через стол.

— Пора бы ей быть здесь, — пробормотал Кит. — Боюсь, не случилось ли с ней чего плохого.

— Вы же не можете знать наверняка, — возразила Касс.

— А то вы сами не чувствуете, что все не в порядке!

— Вы же сами говорили, что среди нас Мина — самый опытный прыгун. Она справится.

Они сидели в углу Grand Imperial Kaffeehaus, ели пончики и пили кофе. Зал постепенно наполнялся ранними посетителями.

— Я сейчас о другом думаю, — проговорила Касс, отпивая кофе.

Кит засунул в рот остатки пончика и какое-то время задумчиво жевал. Они втроем договорились встретиться в Праге и вместе отправиться в Большую Долину, чтобы еще раз посмотреть, нет ли другой дороги к Колодцу Душ. Собственно, никакой проблемы не было бы, кабы не огромный тис, выросший прямо посреди портала. Значит, надо искать способ обойти это затруднение.

— Самому тошно, но другого пути я не вижу, — сказал наконец Кит, — придется обойтись без нее. Здесь-то мы точно ничего не высидим.

— Тогда надо идти. — Касс отставила чашку. — Мине напишем записку и оставим Этцелю. Если появится, догонит нас у дерева.

— Если появится… — мрачно повторил Кит.

— Прекратите, ладно? — Касс строго посмотрела на него. — Без позитивного настроя можем вообще никуда не ходить. Лучше сразу сдаться. Только вот сдаться мы не можем.

— Верно, — вздохнул Кит. — Вечером лей-линия станет активной, тогда и пойдем. — Он отодвинул стул и встал. — Пойду, соберу снаряжение. Надо на всякий случай быть готовыми к тому, что проторчим там несколько дней.

— Время есть. Закончим с завтраком. И еще по чашке кофе, а там можно и отправляться. Другого случая поесть сегодня может и не представиться.

После завтрака они собрали кое-что необходимое по мнению Кита: огниво, топор, емкости для воды, крючки и леску, моток пеньковой веревки, пару ножей, фунт миндаля и сушеные фрукты. Все это уместилось в два рюкзака. Кит предпочитал путешествовать налегке, все-таки они не планировали задерживаться в прошлом надолго.

Днем они вздремнули и, когда тени начали растекаться по Староместской площади, Кит поблагодарил Этцеля за заботу, оставил записку для Мины и попрощался. Затем они с Касс покинули город и неторопливо направились по речной дороге к лей-линии, ведущей в Большую Долину. Прыжок прошел без происшествий, но приземление получилось жестким — в лица ударил сильный ветер и мокрый снег. Касс вырвало. Удивительно, но и Кит впервые за долгое время почувствовал тошноту и дезориентацию. Обоим потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. В Долине наступал вечер. Солнце вот-вот готово было скрыться за краем каньона на западе.

Лей-линия вывела путников на тропу, ведущую к реке. На первый взгляд, все было именно так, как Кит помнил, без каких-либо признаков пространственно-временной нестабильности, поразившей Дамаск. Касс спросила:

— Ну? Что скажете?

— Пока все хорошо, — ответил Кит. — Но это пока. А там видно будет. — Он оглянулся. — Стоит поторопиться, если хотим вернуться в ущелье до наступления темноты.

На краю каньона он остановился, чтобы сориентироваться. Перед ними лежала равнина, поросшая травой по пояс. Неподалеку начинался лес.

— Вот так. Держитесь рядом и смотрите, нет ли хищников поблизости, ладно?

— Каких таких хищников? — забеспокоилась Касс.

— Ну, всяких, — неопределенно ответил Кит. — Львы, медведи, волки, гиены, тигры — тут всех хватает.

Примерно через час они подошли к зарослям бузины.

— Почти пришли, — объявил Кит. — Сейчас будет поляна…

Касс шла за ним по пятам и действительно скоро ступила на поляну, укрытую ветвями самого величественного тиса, который она когда-либо видела.

Колоссальный ствол поднимался из переплетения корней, образуя настоящую крепость, круглую деревянную башню, плотную и тяжелую, как железо, с которой свисали широкие, раскидистые ветви в шапках темной листвы — зелено-черные листья с характерными для этого вида кроваво-красными ядовитыми ягодами. Огромные тяжелые ветви поднимались ряд за рядом на поразительную высоту, и где-то там, в вышине, формировали слегка закругленную крону, больше похожую на горную вершину, чем на верхушку дерева. Среди ветвей залегли темные тени. Свет проникал сквозь листву не больше чем на несколько дюймов. Листья-иголки устилали землю под деревом таким густым ковром, что ни о каком подлеске и речи не могло быть. Титаническое дерево гордилось своим одиночеством — абсолютный монарх, король-тиран, которому нет равных.

— Невероятно! — ахнула Касс, пытаясь охватить взглядом возвышающуюся перед ней громадину. — Какой же он… огромный!

— Ага. Сейчас он кажется мне даже больше, чем тогда, когда я видел его в последний раз, — заметил Кит. — Не иначе, как нас отнесло еще не несколько сотен лет. У него было время подрасти, это точно. — Он запрокинул голову и рассматривал границу между темной листвой и бледно-голубым небом. Ему казалось, будто он пытается проникнуть взглядом в непроницаемую, как само время, тайну.

Перед закатом небеса окрасились в золотые тона. Лес вокруг звенел от птичьих голосов; на каждой ветке обязательно кто-то сидел и громко заявлял права на свою ночную территорию, призывая мир держаться подальше.

Одно из молодых деревьев на краю поляны присмотрел для себя дрозд. Люди следили за птицей со странным интересом. Дрозд попрыгал по ветке, чем-то она ему не понравилась, и он перелетел на большую ветвь тиса. Приосанился, повертел головой, собрался запеть, но вместо этого вздрогнул всем телом, растопырил крылья, разинул клюв и свалился вниз. Ясно было, что птица умерла, еще не коснувшись земли.

— Вот это да! — потрясенно произнесла Касс. — Вы это видели?

— Видел. Но хочу убедиться…

Они прошли краем поляны, стараясь не задевать тисовых ветвей, и опустились на колени перед пернатым трупиком. Незаметно было ни малейшей причины, способной вызвать такой неожиданный конец.

— Птица только села на ветку, — заметила Касс, склонившись над крохотным тельцем, — и тут же умерла. Вы видели такое раньше?

— Я и так знал, что дерево мощное, — проговорил Кит. — С нашими лей-лампами он расправился мигом. — Указывая на мертвую птицу, он сказал: — Вот. Узнали нечто новенькое. Посмотрим, может, еще что-нибудь найдется.

Они обошли ствол дерева, рассматривая его со всех сторон, а затем некоторое время просто сидели на корточках и наблюдали. Судя по поведению птичьего племени, устраивавшегося на ночь, хищников поблизости не наблюдалось. Кит на всякий случай еще раз прислушался и на том решил завершить первый сеанс исследований. Если не считать птиц, собравшихся на ночлег, в лесу вокруг было тихо, что, по мнению Кита, указывало на отсутствие опасных представителей фауны поблизости. Помимо этого больше ничего не произошло и, кажется, происходить не собиралось, поэтому он решил завершить их первый сеанс наблюдения. Он поднялся на ноги и обнаружил, что правая нога занемела. Он сделал шаг и упал на четвереньки, ахнув от неожиданности.

— В чем дело? — спросила Касс, наклоняясь рядом с ним.

— Нога затекла. — Он попытался встать и поморщился.

— Давайте помогу, — предложила Касс, протягивая руку. Кит потянулся в ответ, и в момент, когда их руки соприкоснулись, ослепительная вспышка, сопровождаемая шипящим треском, озарила поляну ярко-голубым светом. Кита оторвало от земли, приподняло и снова швырнуло на спину. Сознание поискало аналогий и нашло в давнем матче по регби — тогда его жестко сбили с ног. Это совсем не напоминало встречу с оголенным проводом под напряжением. Его именно треснули очень большим кулаком. За этим ударом не последовало ничего — ни искр, ни дыма.

Кит попытался понять, что произошло. Он потянулся к руке Касс, а в следующее мгновение уже валялся на спине, глядя в небо и задаваясь вопросом, почему это он не может вдохнуть. Кит повернулся набок и посмотрел на Касс, безвольно лежащую футах в десяти от него. На четвереньках он подполз к ней.

— Касс? Вы в порядке?

Женщина приподнялась на локтях и с удивлением осмотрела себя.

— Переломы, ожоги, еще что-нибудь?

— Да вроде бы все в порядке. Ничего не сломано, — сообщила она. — Но в голове шумит. Такое впечатление, что я оглохла на одно ухо. А вы как?

— Нет, шума особого нет. Но ощущение как у жука, с разгона влетевшего в стекло. Вот это удар был!

— Считаете — удар?

Кит на мгновение задумался.

— Дерево растет прямо на портале, — объяснил он. — Наверное, тут какая-то особая силовая линия…

— Насчет портала я уже все поняла, — с досадой остановила она его. — Я другое имела в виду. Вы знали, что так может случиться?

— Нет, конечно. Откуда? Кроме этого я знаю только один портал, в Черной Хмари, в Англии. Он активируется, когда вы поднимаете руку вверх. — Он с опаской посмотрел на дерево. — Наверное, этот действует примерно так же.

— Черт! Все равно стоило бы предупредить, — проворчала Касс. Она отряхнулась, будто избавляясь от плохих воспоминаний, и насмешливо фыркнула. — А запах чувствуете?

Кит поднял голову и принюхался.

— Да, электричеством пахнет.

— Озоном, — машинально поправила Касс. — Озон образуется, когда высокие энергии нарушают атомную структуру кислорода в воздухе. Чаще всего речь идет об электрических разрядах, поэтому запах озона возникает после грозы. — Она заставила себя встать на ноги. — Думаю, нам следует двигаться дальше, а то как бы снова не попасть под удар.

— Идет, — согласился Кит. Он потряс руками на пробу, покачал головой из стороны в сторону и забросил рюкзак на плечи. — Значит, так. Запоминаем на будущее: напрасно размахивать руками не стоит.

— Принято, — согласилась Касс.

— Вперед! — призвал Кит. — Мы же не хотим оказаться в лесу после наступления темноты. Завтра вернемся… если получится. Может, к тому времени и Мина объявится. — Он протиснулся через молодые деревца, образующих живую изгородь по краю поляны. — Поищем укрытие, пока медведи на прогулку не вышли.

ГЛАВА 3, в которой ярость порождает мечты

Ведро с помоями стояло полное, и запах в подземелье казался липким и отвратительным. Удивительно то, что Берли уже привык, хотя время от времени и морщился от отвращения. Еще тревожнее было то, что его люди перестали жаловаться на судьбу и приставать к Берли с просьбами придумать что-нибудь для их освобождения. И почему-то они перестали грызться между собой, как в первые недели заключения.

Нет, они тихо сидели по своим углам или прохаживались вдоль задней стены камеры. Говорили мало. Ничего нового и полезного никому в голову не приходило. Нечем было подогнать неторопливое колесо правосудия.

Разумеется, визит пекаря Энгелберта оставался единственным светлым пятном в их серых буднях. Берли особенно раздражало то, что единственный человек в мире, которого, похоже, волновало, выживут они или умрут, был причиной их заключения.

Будь он в другом положении, возможно, признал бы, что несколько ошибся в оценке ситуации, но признание вины подходило Берли не лучше, чем корове седло. И все же, по мере того как день проходил за днем, Архелей Берли постепенно приходил к выводу, что явно перестарался, пытаясь разузнать побольше о своих соперниках в поисках Карты на Коже.

Графу-самозванцу стыд был неведом. Стремление завладеть Картой заставляло его сметать все на своем пути. Он игнорировал намеки на то, что Карта может оказаться вовсе не путеводителем за сокровищами, а чем-то более важным. Берли не оглядывался назад, никогда не подвергал сомнению свою философию, согласно которой его цели оправдывали любые средства.

Как бы там ни было, период вынужденного покоя в унылой темнице тяготил его сильнее, чем Берли мог себе представить. Он поразмыслил и пришел к выводу, что его судьба по недоразумению оказалась в руках какого-то безликого бюрократа, и повлиять на исход дела он никак не может. Для человека, привыкшего поступать только по-своему, ситуация представлялась весьма прискорбной.

Из размышлений его вывел некий звук. Он всмотрелся и заметил крысу, тащившую какую-то корку, уж где она там ее нашла, неизвестно. Почему-то крыса вывела Берли из себя. Он схватил деревянную плошку для питья и швырнул в серого воришку. Крыса даже не обернулась, она просто исчезла во влажной, гниющей стене.

— Грязная тварь, — пробормотал он.

— Босс?

Берли оглянулся. Тав смотрел на него вымученным взглядом.

— Он возвращается, босс. — Тав посмотрел на дверь камеры. За ней слышались шаги. — Вы приказали разбудить вас, когда он вернется.

Берли приподнялся на локте.

— Я не спал.

Вскоре послышался уже знакомый ржавый скрип, замок глухо щелкнул. Первым вошел надзиратель, бегло осмотрел камеру, увидел переполненное помойное ведро и переставил его к двери. Только потом жестом пригласил в камеру посетителя, закрыл дверь и запер ее. Энгелберт с простодушной улыбкой воскликнул:

— Guten Tag, meine Herren. Добрый день! Ich habe Essen für Sie.

Берлимены нехотя поднялись на ноги, когда их улыбчивый посетитель вышел на центр камеры и снял с плеча большой матерчатый мешок.

— Hier ist Brot, — Этцель, доставая большую круглую буханку темно-коричневого хлеба. — Gut und Frisch.

Пекарь сунул хлеб в руки ближайшему к нему Кону. Остальные по очереди получили свои порции; пекарь покопался в мешке и достал круги колбасы и свежий сыр. Берли со стороны наблюдал, как его люди кланялись и благодарили неуклюжего болвана немца. Смотреть на это было противно.

— Für Sie, — сказал Этцель, протягивая Берли буханку ароматного хлеба.

Берли посмотрел на него, затем на руку, сжимавшую хлеб, потом опять на дружелюбного пекаря. Следы побоев почти исчезли, раны подживали.

Берли тщательно всматривался в его лицо и не мог понять, как это может быть: булочник, похоже, не питал никакой неприязни к своим обидчикам. Стиффлбим принес им вполне достаточно еды и питья для поддержания жизни — и очень вовремя, поскольку собственные ресурсы Берли иссякли уже пару недель назад. Первый визит застал его врасплох. Но когда Энгелберт через несколько дней вернулся, Берли заподозрил нехорошее: еда будет испорчена, возможно, даже отравлена, и всем станет плохо. Берли даже призывал своих людей держаться подальше от всего, что принес пекарь, но люди хотели есть. В результате никто не заболел и не умер, и к этому разу все уже убедились, что вреда от еды не будет.

— Warum? — спросил он на своем ужасном немецком. — Почему?

— Bitte? — переспросил Этцель.

— Зачем ты это делаешь? — прорычал граф, с трудом справляясь с чужим языком. — Каждую неделю ты таскаешь нам еду. Почему?

Этцель задумчиво оглядел его с ног до головы и пожал плечами.

— А кто же еще принесет, если не я?

— Нет, — поморщился граф. — Я имею в виду, почему… то есть как, — он пытался найти нужное немецкое слово. — Zweck… Смысл какой?

— Смысл… — протянул слегка сбитый с толку Энгелберт. — Ну как же! Если я не принесу тебе еды, ты умрешь с голоду.

Берли впился взглядом в лицо своего непонятного врага. Ни малейшего следа издевки он в этом лице не заметил и нахмурился. Может быть, его немецкий не годился для передачи таких тонких материй? Тогда он зашел с другой стороны.

— Умру. И что? Какое тебе дело?

Пекарь посмотрел на него и покачал головой.

— Не понимаю.

Берли потерял терпение.

— Ты — для нас — таскаешь еду — зачем? Я хочу знать, почему ты так поступаешь?

Казалось, Энгелберт понял, о чем его спрашивали. Широкая улыбка расцвела на его все еще немного перекошенном лице.

— Так поступил бы мой Господь Иисус, — ответил он. — Как я могу делать меньше?

ГЛАВА 4, в которой решается одна из проблем

Турмс Бессмертный открыл глаза и встретил 9265-й день своего правления. Он поднялся с позолоченной кровати и теперь внимательно разглядывал кроваво-красный рассвет. Таких он еще не видел. Хотя в долгой истории его народа случались периоды войн и беспорядков, при его правлении земля Этрурии знала только мир и спокойствие. Последнее жестокое нападение латинян длилось совсем недолго, но кровь, связанная с ним, запомнится живущим надолго.

Нападение началось на рассвете и закончилось уже около полудня, — но ущерб нападавшие нанесли серьезный. Северяне-варвары разграбили и сожгли две деревни. Почти триста человек лишились своих домов; восемьдесят этрусков увели в рабство. Нападавшие бежали, но след набега протянулся широкой полосой пепла и смерти.

Среди раненых оказался и Дуглас, правнук его старого друга Артуроса и гость королевского двора. Весьма прискорбно. Останься он дома, ничего плохого с ним не случилось бы. Этрусские воины успели прибыть раньше, чем пришельцы вторглись на земли царя. Как только появились регулярные части, рейдеры стремительно отступили и убрались восвояси.

Дугласа нашли на дороге истекающим кровью. Рана оказалась серьезной. Его отнесли в гостевой дом, уложили на стол в главной комнате, а там уже за него взялись королевский врач и целители. Рану прочистили, однако кровь остановить не удалось. Пришлось прижигать. Едкий дым и запах горелого мяса наполнили комнату, но кровотечение прекратилось.

Целители уже заканчивали работу, когда снаружи поднялся шум; хлопнула дверь. В комнату ворвался спутник Дугласа — бледный юноша с большой головой и пустыми глазами. При виде обнаженного тела своего благодетеля в луже крови, парень разинул рот и издал такой звук, которого никто из присутствующих никогда не слышал от человека — звериный вопль ярости. Затем, так же быстро, как и вошел, Снайп выскочил за дверь.

Главный царский врач Ларис с некоторым облегчением вернулся к работе. По его приказу рану обильно умастили оливковым маслом, нардом и чесноком, перевязали чистыми льняными бинтами, смоченными вином и медом. Как раз когда накладывали последнюю повязку, прибыл король. Ларис знаком руки отпустил своих помощников и обратился к королю.

— Превосходнейший, для вашего гостя мы сделали все, что можно было сделать. Дальнейшее в руках Создателя.

— Такова судьба тех, кто ходит по этому миру, — заметил Термс.

— Я посижу с ним и посмотрю, как будут развиваться события, — предложил Ларис.

Термс поблагодарил врача и сказал:

— У тебя хватает другой работы. Многие ранены, присмотри лучше за ними.

Врач поклонился и поспешно вышел. Многие и вправду нуждались в его помощи. Термс стоял у стола, внимательно глядя на тело — раненый дышал спокойно. Приставив слугу наблюдать за Дугласом, король отправился в обход своих земель, чтобы оценить ущерб, нанесенный его королевству. Начал он с тех деревень, которые пострадали больше других. Он выслушал жителей, пообещал поддержку в восстановлении жилищ. Король-жрец Велатри осмотрел разоренные поля и лес, подожженный латинянами без всякого смысла. В голове короля звучал единственный вопрос: почему?

Латиняне были беспокойным, воинственным народом; такая репутация сложилась за ними на протяжении поколений. Но оба королевства уже много лет пребывали в мире, нападению ничего не предшествовало. Для ближайшего будущего это плохой знак. Необходимо уже сейчас что-то предпринять с целью предотвратить дальнейшие набеги. Значит, надо созывать совет, приносить соответствующие жертвы, и только после этого переходить к решительным действиям.

В разъездах прошел весь день. Только под вечер Турмс вернулся во дворец и ему сразу доложили, что раненый скончался.

— Умер незадолго до вашего возвращения, господин, — сообщил слуга.

Термс задумчиво кивнул.

— Он страдал перед смертью?

— Нет, господин. Он отошел в жизнь вечную с миром.

— А что насчет странного мальчика, который был с ним?

— Не могу сказать, господин мой король. Не знаю. Я видел его единственный раз, когда он вбежал в комнату. Он посмотрел на тело, закричал и убежал. Не знаю, куда. Возможно, он еще вернется.

— Посмотрим.

Термс отпустил слугу, поставил рядом с телом табурет, сел и попытался проследить повороты жизненного пути своего гостя. У короля были самые лучшие намерения в отношении правнука его друга, однако судьба предопределила иной исход для этой печальной души. Как король, он и должен был удержать Дугласа с его подручным, но как жрец не мог не задаваться вопросом, правильный ли он выбрал путь. Неужели он не выполнил свой долг перед другом? А выполнил ли он свой долг перед будущим своего народа и благополучием мира?

— Мне жаль, Артурос, — пробормотал он через некоторое время. — Наверное, я мог бы лучше позаботиться о твоем потомке. На мне долг мой, и я найду способ его погасить. — Подумав немного, он поднялся с табурета и крикнул: — Паша! Паша, иди сюда. Выслушай мои повеления!

Паша просунул в комнату свою круглую бритую голову.

— Готов служить, милорд.

— Я решил, что делать.

— Это хорошо, господин.

— Из уважения к моему дорогому другу Артуросу я похороню его родственника в собственной гробнице. Таким образом я смогу почтить память друга, а также исправлю те ошибки, которые я мог совершить в этом прискорбном деле.

— Но ваша собственная гробница, господин?.. — Обычно спокойное лицо Паши омрачилось. — Господин?..

Термс услышал явное сомнение в голосе слуги.

— Полагаешь, это поспешное решение?

— Нет, господин, как можно! Но все же… — Он опасливо указал на мертвеца. — Быть похороненным в королевской гробнице… Насколько мне известно, он даже дворянином не был.

Король помолчал, обдумывая ситуацию, затем заявил:

— Гробница будет местом моего упокоения. Новая гробница. Свой саркофаг я отдам Дугласу. А у меня будет другой, еще лучше. — Турмс улыбнулся, вполне удовлетворенный своим планом. — Будет так, как я решил.

Паша вызвал бальзамировщиков, они забрали труп и приступили к работе. Приготовленное тело отнесли на носилках к подножию царского холма. Вместе с несколькими жрецами, группой воинов и небольшой толпой любопытных король в своей алой мантии с золотым кушаком и в высокой церемониальной шапке босиком спустился по тропе. В одной руке он держал оливковую ветвь, а в другой — изогнутый нож с золотым лезвием и рукоятью из черного оникса.

Жрец в желтом принес серебряную чашу с водой, смешанной с вином, и занял место возле носилок. Турмс окунув оливковую ветвь в чашу и трижды окропил тело. Оливковую ветвь он положил на грудь трупа.

Завершив на этом ритуал Последнего Омовения, Турмс надел сандалии и занял место во главе небольшой процессии. Жрецы подняли тело и вынесли на Священную дорогу — узкий коридор, высеченный глубоко в туфе. По ней они дошли до королевской гробницы. Король золотым ножом взломал перемычку из красного раствора, закрывавшую дверь в гробницу. Использовав причудливо изогнутый инструмент, король откинул внутреннюю защелку на двери и вошел в почти пустое помещение. Здесь стоял только саркофаг из цветного алебастра, украшенный фамильными символами: лебеди, дельфины и львы. Турмс обмакнул церемониальный нож в серебряную чашу и окропил святой водой дверные косяки и перемычку, затем вошел в гробницу и повторил процедуру с каждым углом квадратной камеры. Он приказал трем воинам открыть алебастровый ящик.

Запеленатый труп уложили внутрь и снова закрыли крышку. Подняв руки на высоту плеч, Турмс произнес краткую молитву за душу усопшего.

— О Великий Господин Небес, Творец Жизни, Твои дети приходят в жизнь; самые мудрые из них поклоняются Тебе. О Бог Творения, Ты даешь жизнь низкому и высокому, и те, кто понимает Твои благодеяния, радуются Твоему присутствию. Только Ты, Господи, даешь свет и тепло обитающим в Доме Жизни.

— Сегодня мы победили врага с Твоим именем. Колесница латинян сломана, копья затупились, мечи так и остались в ножнах. Захватчики уничтожены, а те, кто уцелел, бежали.

Славься, Великий Могущественный, Хранитель Народа, даруй нам божественную защиту, ибо мы — Твои последователи, мы молимся в Твоих храмах.

Слава тебе, Премудрый, Вселенский ваятель, творящий жизнь. Славься, Верховный и Вечный, Создатель Времени, Правитель всего, что есть и что еще будет. Мы склоняемся пред Тобой и просим благословения. А еще просим принять Тебя душу Дугласа. Вот он стоит перед Тобой и ждет твоего решения.

Царь Истины, Творец Вечности, Князь вечной славы и Повелитель всех богов, Ты даешь жизнь и отбираешь ее. Благословенно имя Твое во веки веков. Так говорит Турмс Бессмертный, оправданный и вечный, по Твоей воле правитель Велатри и Верховный Жрец Народа.

Церемония завершилась, король со свитой покинули гробницу, но дверь закрывать не стали. Дверные косяки выкрасили в синий цвет, а вход в погребальную камеру украсили гирляндами. По традиции теперь гробница останется открытой на протяжении трех дней, чтобы скорбящие могли оставить подарки — еду и питье для умершего и его семьи.

Выполнив свои обязательства, Турмс во главе группа жрецов, придворных и наемных скорбящих ушли, оставив двоих молодых воинов охранять могилу. Выйдя на дорогу к дворцу, король отправил остальных вперед, чтобы подумать наедине. Его мысли обратились к долгой дружбе с Артуросом и странным событиям, связанным с прибытием и смертью его правнука. Ему виделась здесь тайна, в которой он пока не разобрался. Не хватало знака или слова, способных осветить тьму, стоявшую за спиной Дугласа.

У его друга Артуроса был сын Бенедикт, которого Турмс хорошо знал — он ведь способствовал рождению этого ребенка, когда другие врачи отказались спасти мать и младенца. И Артурос, и его сын были хорошими, честными людьми; Дуглас был совсем не таков. Этот алчный человек не унаследовал ни одной добродетели своих предков. Турмс принял его при дворе из уважения к старому другу, и чтобы почтить память о тех годах. У него не было никаких обязательств перед покойным.

С этими мыслями Турмс Бессмертный готов был повернуть к своему дворцу на вершине холма. Он уже почти пошел в ту строну, но остановился, заметив нечто необычное в тени кипариса в начале тропы. Всегда чуткий к предзнаменованиям и обладающий острым зрением истинного провидца, Турмс так и не сделал первого шага.

Положив руки на колени, король наклонился и разглядел крошечного птенца — лысого, еще мокрого. Видно, он только что выпал из гнезда где-то на верхних ветвях. Кое-где к коже прилипли остатки скорлупы. Термс какое-то время рассматривал несчастное существо, затем поднял глаза к небу и вздохнул с благодарностью за то, что ему был дарован знак, который он искал. Теперь оставалось понять его смысл.

Птица вылупилась не вовремя; на дворе конец лета, прочие птицы давно оперились и встали на крыло. Крошечное создание опоздало родиться. Уже одно это облекало его на смерть. Оно так и не успело сделать хотя бы один вдох. Природа постановила, что он не должен жить. Такое случалось иногда, Турмс не мог этого не знать. Если у пернатых родителей не задалось с первым выводком, они будут пытаться воспитать второй, но птенцы почти всегда рождаются слишком поздно и не успевают вырасти достаточно сильными, чтобы пережить предстоящую зиму. В таких случаях смерть — это милосердие. Выпавшее из гнезда существо лежало в самом начале королевской дороги, той, что вела к дому Турмса. Следовательно, знак касался и самого короля. Это была еще одна смерть, которую следовало принять.

Король кивнул своим мыслям, отнес маленький трупик на обочину дороги и острым камнем выкопал неглубокую могилу. Поместил птенца в ямку, засыпал землей и положил на крошечный холмик камень. Он распрямил спину и уже готов был продолжать путь к дворцу, когда перед ним открылось полное значение явленного знака.

Это было предзнаменование, данное в ответ на тайну, раскрытую Артуросом и Дугласом. Теперь он видел совершенно отчетливо — перед его внутренним взором выстроились на дороге времени все участники событий, включая его самого. Он снова увидел прибытие Артуроса, вспомнил тяжелую беременность Сяньли, и то, как он помог спасти жизни матери и ребенка. Целители отказались от них. Он вспомнил первый вздох Бенедикта, услышал, как ребенок впервые заплакал.

Вот! В точности как крошечный птенец, выпавший из гнезда. Бенедикт не должен был появляться на свет.

Теперь Термс это понимал. Он привык к тому, что любое вмешательство в ход вещей ради спасения жизни оправдано, но тогда его действия дали начало череде событий, которые не должны были случиться вообще. Небеса в своей бесконечной мудрости постановили, что данная конкретная жизнь, и все, что с ней произойдет в дальнейшем, просто не должно существовать. Турмс, король-жрец Велатри, не разумея причин и следствий, решил иначе.

И тогда Небеса вмешались, чтобы восстановить порядок. Для этого потребовалась смерть Дугласа. От внимания Турмса не ускользнуло и то, что все закончилось там, где начиналось. Он со смирением принял урок. Ему еще раз напомнили, насколько неисповедимы пути Божии.

Турмс покачал головой, удивляясь замысловатому устройству Небес. Человеку не понять. В лучшем случае он мог проследить одну-две нити гобелена, на котором выткана вся картина космоса.

Глубина событий настолько велика, что Турмсу еще предстоит раскрывать их смысл в ближайшие дни. А ведь это не единственные события, в которых принял участие его друг Артурос. Эти события не должны были произойти.

Но это была уже сфера ответственности других людей. У Турмса хватало своих забот, и все они так или иначе связаны с похоронами. Во всей Этрурии начался сезон печали, траура и глубоких раздумий.

ГЛАВА 5. Пункт назначения

Леди Хейвен Фейт, конечно, слышала о Константинополе. Ни один студент, изучающий латынь или историю, не миновал упоминаний о легендарном городе на берегах Босфора. Вот и образование Хейвен, хотя и бессистемное, все же содержало пару фрагментов об истоках большей части западной истории. Однако даже в самых смелых полётах фантазии она не представляла, что побывает в этом великом городе, и лично не увидит сияющие золотом в свете раннего утра огромные купола собора Святой Софии. Однако жизнь складывается причудливее, чем может представить любой мечтатель, и вот вам, пожалуйста: великий храм императора Юстиниана, поэма в камне, величественный хвалебный псалом, который будет звучать веками, гордо возвышаясь на холме, над сверкающими серебром просторами голубого Мраморного моря.

Хейвен не могла насмотреться, волны благодарности судьбе прокатывались по ее обнаженным нервам. Вся она была устремлена вовне и только вовне.

— О, Джайлз, — сказала она, слегка запыхавшись, — ты когда-нибудь видел что-нибудь столь прекрасное?

— Никогда, — Джайлз помотал головой. — Очень большой город. Размером, должно быть, с три Лондона.

— Мог бы быть и поменьше, — капризно вздохнула Хейвен.

Для нее путь из степей в Константинополь запомнился сочетанием усталости, отупляющей скуки — то есть всего того, что никак не способно доставить путешественнику удовольствия. Монотонность скрашивали разве что наблюдения за чужой культурой, текущей рядом с ней и оседавшей в ней.

Оказавшись между враждующими армиями, она и Джайлз попали в плен и привлекли внимание правителя нападавших. Эти воины называли себя булгарами. Правитель решил — это, скорее всего, был его каприз, — что двое иностранцев будут сопровождать его — в качестве рабов, домашних питомцев, военнопленных? Кто знал? Но в любом случае, по мнению Хейвен, к королевской собственности могли бы относиться и с большим уважением. По крайней мере, царь или король, пленивший их, оказался образованным христианином, а не жестоким степным хамом.

Сами булгары представлялись ей во многих отношениях расой противоречивой. Способные на проявления героизма, не лишенные доброты и щедрости, они в то же время могли проявлять кровожадность и жестокость даже по отношению к близким. Они любили бахвалиться честностью, но сплошь и рядом оказывались ненадежными партнерами. Воин мог клясться собственной кровью и костями, уверяя в преданности своим товарищам, но бежать с поля боя, как только битва начнет оборачиваться неприятной стороной. И наоборот, они могли сражаться до последнего вздоха, хотя никакой надежды на победу уже не оставалось.

В целом это были умные, но не хвастливые, легкого нрава люди, весьма непритязательные по части удовольствий и вкусов; нетребовательные и способные обходиться малым. Им нравились разговоры о богатствах, они гордились своей племенной общностью. Не отличающиеся высоким ростом, они обладали большой физической силой, и, возможно, от этого считали, что лучше прочих разбираются в любых обстоятельствах. Хейвен представлялось, что других таких настолько противоречивых людей ей видеть не приходилось.

Приглядевшись к ним поближе, Хейвен обнаружила, что их пленители — люди глубоко верующие, христиане, послушные сыновья и дочери Матери-Церкви, способные ставить вопросы веры во главу угла, во всяком случае выше мелких личных интересов. А еще они демонстрировали подобострастную привязанность своему предводителю. Царь Симеон отличался от своих людей большей утонченностью, к счастью, это проявлялось в его обращении со своими гостями. Царь предоставил им место в своей свите, поручил личному камердинеру присматривать за их нуждами; подарил новую одежду — длинные мантии, к которым прилагался кушак-пояс, и мягкие кожаные сапоги; он приказал обеспечить их едой и предметами первой необходимости, не забыл и наставника, обучавшего пришельцев языку и культуре народа.

Царь интересовался их благополучием. По манерам Симеон был истинным дворянином. Кроме того, как быстро поняла Хейвен, он был небесталанным политиком, ведущим сложную игру. Уже одно то, что он привел свой народ к самым воротам Константинополя, говорило о многом. Теперь он готовился предложить императору условия мирного договора.

Все это и многое другое Хейвен почерпнула во время долгого пути от пустынных областей Истрии до Константинополя. Подобно сборщику шерсти, собирающему то, что овцы оставили, продираясь через заросли ежевики, Хейвен собирала любые крохи информации по пути. Основным источником сведений стал для нее царский камергер Георгий, питавший слабость к лагерным сплетням. Но самым надежным источником был главный советник царя, лысый человек по имени Петар, говоривший на латыни и греческом, а также на булгарском и, по-видимому, знавший еще несколько языков. При царе Симеоне состояло также несколько священников, суровых людей с длинными черными бородами и в тяжелых черных одеждах. Может, они были бы и непрочь поучаствовать в ее образовании, да толку от них не было, поскольку говорили они только по-гречески, а Хейвен едва владела базовыми навыками в латыни.

Ее наставники были очень разными людьми. Из Георгия бил постоянный фонтан, из Петара приходилось тащить информацию клещами. Георгий не нуждался в слушателях, Петар ценил каждое слово так, будто слова являлись его собственностью, и расставаться с ними было не легче, чем с деньгами. Каждый крохотный кусочек информации перед выдачей взвешивался и анализировался, как золотая монета — ровно столько и не больше, — и Хейвен вскоре поняла, что лучше довольствоваться тем, что дают.

С Джайлзом она непременно делилась полученными сведениями. Время обсудить происходящее у них было, армия двигалась неторопливо. Хейвен начала преподавать Джайлзу основы латыни — в пределах собственных знаний, разумеется. Джайлз смастерил ей широкополую шляпу от солнца из камышовых листьев, раздобыл бурдюк для воды, и каждое утро наполнял его заново.

Их обоих очень занимало положение, в котором они оказались. В разговорах то и дело возникала тема возвращения домой, однако без карты или какого-нибудь другого руководства к действию сделать они ничего не могли. За все время пути ни разу никто из них не испытал признаков близкой лей-линии — легкого покалывания на коже.

Однако знания об обстановке постепенно накапливались. Они узнали, что булгары находились в состоянии войны с народом ромеев. Хейвен долго пыталась сообразить, кто бы это мог быть, и в конце концов решила, что речь идет о византийцах. Конфликт между двумя народами тлел на протяжении поколений, время от времени перерастая в жестокие стычки. Видимо, император, или басилевс, неосмотрительно подтолкнул хищных гуннов к набегу на булгарские земли. Впрочем, гуннам подсказки и не требовались, они сами искали новые торговые пути. Так что безрассудное вторжение состоялось, царь Симеон не только разгромил нападавших, но и довел свои войска до стен Константинополя. Здесь они и расположились.

Уже на памяти Хейвен и Джайлза в Восточной империи произошло несколько переворотов; кончилось тем, что император Лев капитулировал еще когда Симеон только приближался к городу. Чтобы свести к минимуму грабежи, Лев послал почетный конвой, чтобы сопроводить Симеона в столицу. Так что бои даже не начались; боевых слонов отправили домой вместе с большой частью конных лучников, и последние сто миль до городских стен армия шла в компании византийских солдат. Теперь, стоя на вершине холма к северу от города, они вместе с другими ждали встречи с личной гвардией императора.

— Думаете, нам позволят войти в город? — вслух подумал Джайлз.

— Надеюсь, — ответила Хейвен, не отрывая глаз от великолепного зрелища перед ней. Город манил ее к себе, как манит оазис путника в пустыне, и Хейвен знала, что не успокоится, пока не напьется досыта.

— Вот они, — сказал Джайлз. Хейвен посмотрела туда, куда он показывал. Внизу, по мощеной дороге, двигался отряд блестящих воинов. Вскоре они услышали ритмичный топот марширующих людей. Двое всадников сопровождали передовой отряд. Они поскакали вперед, чтобы доложить о своем прибытии.

Задачей передового отряда было провести царя Симеона к месту переговоров. Император Лев со своими советниками должен был выслушать условия и добиться мирной сдачи города.

— А потом что? — спросила Хейвен у Петара, пока они смотрели за четкими перестроениями телохранителей царя Симеона перед последним походом во дворец.

— Император согласится на условия нашего благословенного царя, — ответил главный советник.

— Вы так в этом уверены?

— Завтра взойдет солнце. В этом я уверен. А император согласится на наши условия. В этом я тоже уверен. — Советник развернулся и начал спускать с холма.

Джайлз подождал, пока Петар не отойдет подальше, и жадно спросил:

— Что он сказал?

— Сказал, что император примет условия Симеона.

— А потом?

— Он сказал, что завтра взойдет солнце.

Джайлз нахмурился.

— Что он имел в виду?

— Подождем. Увидим.

Ждать пришлось три дня. Три дня и три ночи булгарское воинство стояло в пределах видимости городских стен. Сначала Хейвен радовалась: после долгого безостановочного пути стоять на месте казалось роскошью. Они с Джайлзом сидели у себя в палатке, бродили по лагерю, помогая с мелкими домашними делами. Немедленно вокруг собиралась стайка булгарских детей, привлеченных рыжими волосам и бледной кожей Хейвен. Внушительный рост Джайлза вызывал громкий смех. Однако эти простые удовольствия скоро приелись. Как-то обидно было стоять совсем рядом с великолепным городом, не входя в него. Время от времени появлялся всадник с посланием от короля, тут же возникали самые нелепые слухи. Впрочем, в отсутствии новой информации слухи умирали так же быстро, как и возникали. На четвертый день около полудня городские ворота открылись, и появилась процессия. Впереди, в окружении священников и музыкантов, на троне восседал царь. Трон несли на плечах нубийские рабы. Сопровождали царя воины императора.

Отовсюду сбегался народ. Все хотели услышать слова царя. Люди толкались, пытаясь занять местечко получше. Взревела труба. Люди затихли. Симеон встал, поднял руки и внятно крикнул:

— Бог и Святые Угодники даровали нам победу, к которой мы так стремились. Император Византии признал право наших народов жить в мире на своих землях.

Царь подождал, пока его слова переведут на разные диалекты его народа, поскольку на латыни говорили далеко не все его подданные. Хейвен перевела слова царя Джайлзу. Тот одобрительно кивнул.

— Значит, Петар прав, — заметил он. — Царь получил все, что хотел.

Симеон заговорил снова.

— Завтра в честь подписания договора состоится праздник. Сегодняшний день проведем в молитве и подготовке к завтрашним увеселениям. — Он сделал паузу и, позволив себе широкую улыбку, заявил: — Это великий день в истории нашего народа. Я приглашаю всех принять участие в нашем триумфе, который вы заслужили вашей кровью и вашими жертвами.

После этого вождь говорил что-то еще — о подготовке к празднованию, — но Джайлзу хотелось поскорее услышать, о чем шла речь.

— Будет праздник в честь победы, — сказала Хейвен. — У нас есть день на подготовку.

— Да я и так готов, — сказал Джайлз. — Истина в том, миледи, что мне страсть как хочется войти в город. Издали я уже насмотрелся за эти четыре дня.

— Терпение, мистер Стэндфаст, твои мучения завтра закончатся.

Через пару часов из города начали прибывать первые повозки — длинная вереница запряженных мулами телег, каждая из которых была доверху набита товарами и припасами: громоздкие вязанки дров и корзины с углем, огромные котлы, железные треножники, вертелы и другие кухонные принадлежности; мешки с мукой и корзины с продуктами для праздника, их сопровождали бригады поваров, пекарей и помощников. В центре лагеря расчистили место для большого навеса, служившего импровизированной кухней. Разложили множество костров. Потом пошли телеги с пивом в деревянных бочках и вином в огромных амфорах; подъезжали все новые фургоны с длинными, похожими на корыта емкостями со свежей водой. Вода предназначалась не для питья, а для купания — чтобы каждый мог помыться и привести себя в надлежащий вид к празднику. Наконец, в загоны на окраине лагеря пригнали волов, коз и овец — мясо к празднику.

Императорские повара и пекари тотчас же принялись за работу. Булгарские дети, как зачарованные, следили за тем, как строили печи, копали ямы для костров, устанавливали треножники и вертела для жарки мяса. Царские священники бродили по лагерю, звонили в колокола, призывая людей к благодарственной службе. Хейвен и Джайлз вместе с остальными потянулись на поле сразу за последним рядом палаток. Там воздвигли походный алтарь.

Для армии на марше церковные службы на открытом воздухе были обычным делом. Хейвен быстро к ним привыкла. Она многого не понимала — служба велась на греческом языке — но пение от этого не становилось менее проникновенным. Голоса поющих поднимались и опускались в такт, переплетаясь и смешиваясь, и ее сердце взлетало и падало вместе с ними, иногда заставляя почти задыхаться от непонятной тоски. Она старалась постичь то, что ее мучает, но ей не удавалось, зато сами попытки понимания приносили удовлетворение, как будто какое-то вознаграждение они все же давали.

Но сегодня на закате в дыму от костров служба не захватила ее. Когда, наконец, все закончилось, они с Джайлзом вернулись в центр лагеря и остановились понаблюдать за поварами.

— Они замечательно работают, — сказал Джайлз. — Да только с чего бы им тут стараться? Видно, пир решили устроить здесь, а не в городе.

— Да. Наверное, так, — согласилась Хейвен, наблюдая за слаженной деятельностью поваров. — Бедный Джайлз, если бы от меня зависело…

— Да ладно, — пробормотал он разочарованным тоном. — Что я, других городов не видел?

Они направились к своим палаткам и тут их перехватил один из слуг хана в желтой одежде.

— Идите за мной, — коротко распорядился он.

Хейвен знала, что в таких случаях лучше ни о чем не спрашивать, поэтому просто пошла за слугой к королевскому шатру.

— Ждите здесь, — сказал он, исчезая внутри шатра. Впрочем, совсем ненадолго. Очень скоро он появился с двумя свертками ткани: белым и красным. — Ваша праздничная одежда, — сказал он, передавая Джайлзу белый сверток, а Хейвен — красный. — Надеть на праздник.

Хейвен поблагодарила и спросила:

— Мы будем вместе с ханом?

— Вы будете в его свите. — Слуга критически оглядел их с ног до головы, а затем сказал: — Советую помыться. Потом одевайтесь и возвращайтесь сюда.

Джайлз вопросительно посмотрел на Хейвен.

— Он сказал, чтобы мы помылись и переоделись, — пояснила она, указывая на свертки. — Почему-то это надо сделать сейчас.

Они разошлись по своим палаткам, помылись и надели выданную одежду. Джайлзу достался халат из тонкого льна, конечно, лучше, чем тот шерстяной, который он носил до этого; Хейвен получила шелковое прекрасно сшитое платье. К обоим предметам одежды полагались богато вышитые пояса, а также новые туфли из войлока, расшитые бисером. В таком виде они и вернулись к царскому шатру. Хейвен пока не понимала, какова будет их роль.

Возле шатра их уже поджидал главный советник царя с кислым выражением лица. Он быстро осмотрел их, поправил пояса и объявил, что они готовы.

— А к чему готовы, Петар?

— К пиру, — ответил он. — Ждите здесь.

— Но пир назначен на завтра, — удивилась Хейвен, — нам что, целый день здесь стоять?

— Завтра пир для всех остальных, — ответил Петар. В этот момент полог шатра откинулся, и наружу вылез огромный телохранитель царя, облаченный в заново отполированную кольчугу и с длинную пикой, перевязанной вымпелами. Воин посмотрел на Петара, покряхтел и отошел в сторону. Из шатра вышел сам царь Симеон.

Полуденное солнце с радостью разбежалось по шелкам и атласам царских одежд. Хотя одет царь был как раз довольно просто: простая туника и штаны — обычный наряд булгарского всадника, — безупречного пурпурного цвета, подпоясанные красивым поясом из золотой парчи. Поверх туники царь накинул плащ без рукавов, сотканный сплошь из золотых нитей. Плащ блестел и переливался, словно по нему непрерывно бежала вода. На голове царя был укреплен обруч, украшенный рубинами и жемчугом, на ногах — сапоги из мягкой черной кожи, усыпанные черным жемчугом и крошечными золотыми бусинами. В руке царь держал тонкий жезл, увенчанный кованым орлом с распростертыми крыльями. За ним важно выступали телохранители в ярко-оранжевых туниках и высоких фетровых шляпах. Слуги заняли позиции возле балдахина из голубого шелка. Шестами служили длинные копья, украшенные вымпелами.

Как только балдахин подняли, царь Симеон ударил жезлом о землю, и процессия тронулась. По жесту Петара Хейвен и Джайлз зашагали рядом с главным советником. Они прошли через весь лагерь; люди выбегали посмотреть на предводителя, заключившего очередной удачный договор. На окраине лагеря ждали конные воины, построенные в шеренгу, в арьергарде обосновались барабанщики. Их музыка легко перекрывала все прочие звуки, так что казалось, будто король входит в город под раскаты грома.

— Кажется, нам все-таки повезет увидеть город, — предположил Джайлз, наклоняясь поближе, чтобы его было расслышать за грохотом барабанов.

Хейвен пожала ему руку.

— Я не удивлюсь, если мы даже увидим самого императора!

ГЛАВА 6, в которой скрипят колеса правосудия

Рудольф, король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии и император Священной Римской империи, нетерпеливо постукивал длинными пальцами по подлокотникам своего любимого трона. Он ждал начала дневного сражения. Наступающие войска дневных забот двинули вперед пока только министра внутренних дел, осторожно ступавшего по натертому полу зала для аудиенций. Министр был бледнее собственной тени и обладал настолько скромными манерами, что обычно его просто не замечали.

— Что у нас сегодня, Кноблаух? А? Что это за бумаги ты притащил? — Рудольф нахмурился, придав лицу выражение царственного неудовольствия. Он и так прождал целых пять минут лишних! При таких темпах они и до полудня не закончат с делами. — Говорите, министр! Умоляю. И побыстрее!

— Ваше величество, — степенно ответил герр Кноблаух, низко кланяясь, — до нашего сведения дошло, что в тюрьме пребывает человек, утверждающий, что является другом двора.

— Что, в самом деле? — император состроил капризную гримасу. — По мне, так половину этого самого двора давно надо бы посадить в тюрьму!

— Вы, безусловно правы, мой король, — плавно произнес министр. — Так вот, этот человек требует, чтобы его освободили вашим именем.

— Экая наглость! — поморщился Рудольф. — И кто же этот смельчак?

Министр взглянул на свои записи.

— Судя по всему, он иностранец, сир, — некий английский джентльмен по имени Берли, лорд Архелей Берли, граф Сазерленд или что-то вроде того.

— Гм, дворянин?

— По крайней мере, он так утверждает. Вы его знаете, Ваше Величество?

— Берли? Берли? — Рудольф рылся в памяти. — Нет, не помню такого негодяя.

Скромный министр еще раз сверился с записями и сказал:

— Там еще упоминалось имя лорда-верховного алхимика Базальгетта.

— А-а! — воскликнул Рудольф, — Базальгетт — это другое дело. И чего мы ждем? Немедленно вызовите Базальгетта, и покончим, наконец, с этим делом, а то весь день прокопаемся!

— Сию минуту, Ваше Величество. — Министр Кноблаух поклонился и вылетел за дверь.

Императору пришлось опять ждать, пока главного алхимика добудут из его святилища и доставят в зал для аудиенций. Впрочем, ждал он недолго. Облаченная в темно-зеленый бархат фигура буквально ворвалась в зал, высокая синяя шляпа лорда-алхимика была сдвинута набок, а золоченый пояс завязывали явно в спешке. У подножия трона он остановился и поклонился, стараясь отдышаться.

— Мой король! Простите, что заставил вас ждать.

— Да, да. — Рудольф отмахнулся от извинений. — К делу! Что вам известно о человеке по имени Берли, судя по всему, иностранце, которого наш мировой судья упек в тюрьму?

— Впервые слышу об этом, сир, — ответил Базальгетт. — Но имя человека мне известно. Так в чем суть вопроса?

Император ткнул пальцем в своего министра, скромно стоявшего у дверей.

— Скажи ему, Кноблаух.

— Человек по имени Берли арестован и заключен в тюрьму Ратхаус, — ответил министр. — Требует освобождения именем императора.

Базальгетт взъерошил и без того кустистые брови.

— А в чем суть его преступления, господин Кноблаух?

— Драка и причинение тяжких телесных повреждений, — министр искоса заглянул в свои записи, — путем нападения и избиения.

— Обвинение серьезное, — вздохнул алхимик.

— Так вам известен этот злодей? — спросил император.

— Да, Ваше Величество. С вашего позволения, государь, осмелюсь предположить, что он известен и Вашему Величеству. Вы встречались с ним раз или два, когда он приезжал в Прагу по делам.

Глаза Рудольфа подозрительно сузились.

— По каким таким делам?

Базальгетт невозмутимо смотрел на своего покровителя.

— Он заказывал такие маленькие устройства, сир. — Алхимик неопределенно пошевелил испачканными чернилами пальцами. — Латунный корпус… размером примерно с лебединое яйцо… — Император нахмурился, и алхимик замолчал, а потом тихо добавил: — По-моему, для астральных путешествий?

— Как для астральных путешествий? — вскричал король. — А мы ничего об этом не знаем? — Он перевел взгляд на своего министра внутренних дел. — Или знаем, Кноблаух?

— Нет, сир, — заверил министр. — Мы ничего об этом не знаем.

— Н-но, сир, — пробормотал Базальгетт, — ведь именно с вашего одобрения мы изготовили эти устройства для экспериментов лорда Берли. Теневые лампы, кажется, их называют — по крайней мере, мне так сказали.

— Теневые лампы, — фыркнул Рудольф. — Смешное название.

— Верно, Ваше Величество. Мы были уверены, что этот проект пользуется высочайшей поддержкой Вашего Величества.

— Да? И кто это вам сказал?

Базальгетт понял, что пошел не тем путем.

— Граф заверил меня, что Ваше Величество желает сохранить это предприятие в секрете, чтобы другие, так сказать, нас не обогнали. — Базальгетт протянул руку вперед умоляющим жестом. — Мы были уверены в вашей полной поддержке в этом вопросе.

— Он солгал тебе, Базальгетт. Он врал! — голос императора разнесся по всему залу. — Негодяй солгал!

Лорд Верховный Алхимик покаянно склонил голову.

— Да, сир, сейчас я это понял. Подлый злодей самым бессердечным образом использовал нас. — Он вскинулся и развернулся к министру внутренних дел. — Так ты говоришь, он сидит? За нападение и избиение?

— Драка, — напомнил Кноблаух. — Не забудьте о драке.

— Не забуду, не беспокойтесь. И на кого напал этот Берли? Кого избил?

Министр сверился с бумагой, его губы бесшумно шевелились.

— Жертвой жестокого и злобного нападения стал достойный гражданин по имени Энгелберт Стиффлбим.

— Мы же не знаем этого человека, не так ли? — неуверенно спросил Рудольф.

— Прошу прощения у Вашего Величества, — смиренно проговорил Базальгетт, — но вам этот человек известен, даже хорошо известен. Он пекарь, владелец кафе «Гранд Империал» на Старой площади. Вы предоставили ему королевский ордер на поставку штруделя к королевскому столу.

— А-а, пекарь, божественно выпекающий штрудель! — воскликнул Рудольф. — Чего вы все говорите загадками?! Конечно! Мы знаем герра Стиффлбима, отлично знаем его штрудель и очень ценим его кофе. Этот человек — настоящий ангел духовки.

— Это так, сир, — потеплевшим голосом согласился Базальгетт.

— Господин Кноблаух, нам необходимо как можно скорее получить немного Великого Имперского штруделя от Стиффлбима! Позаботьтесь об этом.

Министр низко поклонился.

— Будет сделано, сир.

— Так он пострадал, Ваше Величество? Я имею в виду пекаря — он сильно пострадал во время нападения? — спросил Базальгетт. — Было бы очень обидно, если бы побои помешали ему выполнять свои обязанности.

Рудольф II посмотрел на своего министра. Министр явно ожидал вопроса.

— Тяжесть травм герра Стиффлбима не уточняется, сир. — Он заглянул в свои записи. — Могу сказать только, что герр Арностови, пользующийся некоторой известностью и хорошей репутацией в городе — застал этого Берли на месте преступления и вызвал стражу. — Он еще раз заглянул в записи и добавил: — Графа и его людей задержали у нижних ворот, они пытались бежать из города, чтобы избежать наказания за свои преступления.

— Люди? — переспросил император. — Так с ним были люди?

— Так, сир. С Берли было четверо мужчин.

— Это уже банда, — пробормотал император. Он подумал и гневно выпрямился на троне. — Мы не будем терпеть такого безобразия! Нас обманули, наша добрая воля подверглась издевательствам…

— Наше доверие обмануто, — подсказал Базальгетт.

— Именно! Наше императорское доверие попрано злым и лживым преступником, — голос Рудольфа набирал силу. — Отвратительное преступление совершено против ценного и уважаемого члена нашего сообщества и друга двора. Этот варварский акт не останется без внимания. — Он поднял длинный палец. — Преступление будет наказано.

— Мудрое решение, сир, — подтвердил Базальгетт, довольный тем, что о его участии как-то забылось.

Его императорское величество откинулся на троне. В общем, утренняя работа прошла удачно. Пожалуй, до конца дня со служебными обязанностями покончено. Заметив, что больше к этому вопросу обращаться не собираются, лорд Верховный Алхимик попросил разрешения вернуться к своим экспериментам.

— Да, да, можете идти. Мы вам благодарны, — сказал ему Рудольф, затем оглянулся на своего министра. — Что еще, Кноблаух?

Министр помахал в воздухе документом, с которым пришел.

— Каково будет решение Вашего Величества?

— Решение? Какое еще решение? — Рудольф поднялся с трона и направился к двери.

— Ну как же, Ваше Величество? Мировой судья Рихтер требует ответа. Что мне ему передать?

— Передайте мировому судье Рихтеру, что негодяй Берли может оставаться в тюрьме, пока не сгниет.

ГЛАВА 7. Тупик только кажется тупиком

Вильгельмина быстро сошла с ухабистой дороги в тень. Она отметила место, где начинался длинный подъем. Не поднимаясь, она двинулась вперед, перепрыгнула заполненную водой канаву, продралась через живую изгородь из ежевики и боярышника к ячменному полю на другой стороне.

С каждой пройденной милей росло ощущение, что за ней следят с тех самых пор, как утром она покинула таверну «Лиса и гуси». Здесь, на виду Черной Хмари, это впечатление усилилось настолько, что не обращать на него внимания было уже нельзя. Пристроившись в нише живой изгороди, она решила понаблюдать за дорогой, чтобы выяснить, наконец, кого она так интересует.

День был сухой, немного ветреный, и у нее оставалось достаточно времени до активизации лей-линии — портал на вершине холма заработает не раньше заката. А до этого момента лучше переждать в укрытии, посидеть и подумать. Нестабильность лей-линий — это сущий кошмар! Обычная реальность становилась непредсказуемой, да и самим поверенным линиям уже нельзя доверять. С каждой неудачной попыткой надежда на встречу с Китом и Касс уменьшалась.

После того как она покинула Дамаск, простой прыжок в Прагу неожиданно превратился в серию случайных перемещений. И каждый прыжок вел в неизвестность. К Праге она так и не приблизилась, но по крайней мере это место она знала. Только этот факт и удерживал ее от отчаяния.

Насколько проще было бы с теневой лампой, — подумала она. — А теперь как в старые добрые времена. Забавно, как быстро она привыкла к маленькому прибору. Без лампы попасть туда, куда нужно, все равно что стрелять по движущейся мишени и попасть прямо в яблочко… с завязанными глазами.

Она все еще горевала об утрате такой нужной штуковины, когда на дороге послышались голоса. Мина осторожно выглянула. Трое шли к подножию холма. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы узнать людей: длинные черные плащи и угрожающий вид троицы не оставляли сомнений. А даже если бы она и сомневалась, здоровенный первобытный кот при них рассеял все сомнения.

— Берлимены! — пробормотала про себя Вильгельмина. — До чего же некстати!

И что теперь? Бегать от них — пустая затея. Идти при них на холм — еще глупее. Верхняя часть Черной Хмари плоская как стол. Кроме трех дубов укрыться негде. Стоит ей обнаружить себя, и она — труп. Бэби не промахнется.

Она отползла в тень и затаилась, ожидая, когда берлимены пройдут. Уж лучше пусть она наблюдает за ними, чем они за ней, по крайней мере, не придется то и дело озираться. Их было только трое. Голоса становились громче. Мина вжалась в землю. Люди на дороге тоже остановились. В чем дело? Пещерный кот уловил ее запах? По голосам было понятно, что берлимены спорят, но о чем? После некоторой паузы троица вместе со львом двинулась дальше. Голоса затихали. Когда они затихли совсем, Мина прокралась обратно к краю дороги.

Только два берлимена… и лев. А где третий? Она повернулась и краем глаза успела заметить черный плащ, исчезающий за вершиной холма. Похоже, он старался отрезать ей дорогу и не дать вернуться в город.

— М-да… Становится всё интереснее, — фыркнула Мина. — А то мне больше беспокоиться не о чем. — Она временно отбросила эту мысль и пошла вдоль живой изгороди, надеясь обойти холм и подойти, так сказать, к задней двери. Проселочная дорога вела мимо южной стороны земляного вала; она подойдет с северо-запада, оставаясь незамеченной.

Пробираясь вдоль живой изгороди, она достигла древнего кургана как раз, когда солнце коснулось линии деревьев на западе. На берегу одного из чистых ручейков Мина сняла рюкзак, съела горсть орехов, немного сушеной говядины и напилась. Затем, сняв ботинки и носки, она опустила ноги в воду и откинулась на руки, наблюдая за темным холмом, возвышавшимся перед ней.

Воздух вокруг Черной Хмари казался таким же старым, как дубы на вершине. Посреди буколической сельской местности холм казался инородным телом, всплывшим со дна времен. Неудивительно, что местные жители относились к нему с суеверным трепетом, а необычная коническая форма кургана породила множество странных историй: о часах, спешащих или отстающих, о животных, категорически отказывающихся пастись на склонах холма, о тревожных снах, возникающих ни с того, ни с сего бурях, о людях, исчезающих на холме.

Впрочем, последнее как раз было правдой, так действительно случалось. Более того, Вильгельмина как раз и рассчитывала на повторение этого эффекта. И компания ей была совсем не нужна. Лей-путешествие и без того непростая вещь, а тут еще берлимены… Ей нужно в Прагу, там ждут Кит и Касс. Как бы не была сложна задача, она должна попасть туда. От этого зависела судьба всего того, что ей дорого.

Об этом она и размышляла, пока солнце не начало опускаться за горизонт. В полях блеяли овцы, лаяла собака. Фермер сгонял стадо, чтобы увести животных на ночлег. Время пришло. Натянув носки и ботинки, Мина отправилась на холм.

Она старалась двигаться как можно более незаметно. На полпути ей попалась тропа, спиралью обвивавшая холм. Она пересекла тропу и пошла напрямик, но уже возле вершины остановилась, легла в траву и остаток пути проделала ползком. В очередной раз подняв голову, она убедилась, что перед ней только плоская вершина. Ловили последние лучи заходящего солнца корявые, узловатые Тролли. Она долго смотрела на древние дубы, но не заметила никаких признаков движения ни вокруг стволов, ни среди спутанных корней. Она даже вгляделась в густые ветви, но если там и были люди Берли, то они хорошо спрятались.

«А ведь могли и уйти, — подумала она. — И скатертью дорога». — Но уверенности не было, они ведь могут сидеть за краем холма и ждать. Вот! Она права. С первыми звездами появился первый берлимен. Он вышел из-за ствола Тролля и побрел через вершину. Почти сразу Мина ощутила знакомое покалывание на коже, — лей-линия пробудилась. Портал открылся, и люди Берли были готовы им воспользоваться.

Она наблюдала, как бандит подошел к центру кургана, на мгновение остановился, затем продолжил движение по внешнему краю плато. Сначала она не могла понять, что он делает, но, понаблюдав еще немного, поняла: он ищет ее!

Берлимены, очевидно, ожидали ее появления в любой момент и проверяли периметр. «Вот повезло мне», — мрачно подумала она. Она прикинула время и решила, что ему понадобится несколько минут, чтобы добраться до ее укрытия. Бежать особо некуда. Если она направится к подножию холма, он ее увидит. А вот до спиральной тропы она вполне может добраться незамеченной. Там, где тропа перерезала склон холма, есть несколько впадинок, там можно спрятаться. Темнеет быстро, вряд ли он ее увидит в тусклом сумеречном свете.

Пожалуй, это единственный шанс. Она еще раз взглянула на берлимена и обмерла. Разбойник остановился, развернулся, и теперь направлялся прямо к ней.

Думать! — приказала она себе. Времени на то, чтобы спуститься с холма, нет. Да вообще ни на что нет. Он увидит ее, как только подойдет к краю.

Мина прикинула расстояние до берлимена, а затем изо всех сил вжалась в землю, задержала дыхание и считала шаги в уме. Топот тяжелых ботинок был хорошо слышен в высокой траве.

Шаги стихли. Человек стоял прямо над ней.

Плавным движением Мина сунулась вперед и схватила мужчину за лодыжку. Уже теряя равновесие, бандит качнулся вперед. Он еще не успел опомниться, а она уже схватила его за ремень и вложила в рывок все силы. И не напрасно! Ей удалось оторвать его от земли и придать нужное ускорение.

Она видела, как он взмахнул руками, когда его тело пролетело над ней и покатилось вниз по крутому склону. Его испуганный вопль оборвался, когда он ударился о землю где-то внизу и, не в силах предотвратить падение, покатился дальше.

Мина не стала ждать завершения его полета. Ни секунды не колеблясь, она помчалась к центру кургана, отмеченному единственным плоским камнем, и с разбегу прыгнула на него. Выпрямилась, она подняла кулак в воздух, словно провозглашая завоевание Черной Хмари. Послышался крик. Из-за ствола правого Тролля появился второй берлимен. В одной руке он сжимал пистолет, а другой держал на цепи Бэби.

— А ну стой, ты, там! Опусти руки!

Вильгельмина и не подумала выполнить приказ.

— Прекрати! — крикнул он, размахивая пистолетом. — Предупреждаю: буду стрелять!

Вокруг Мины сгустился воздух. От статического электричества волоски на ее руках и шее встали дыбом. «Давай, давай, давай…» — пробормотала она сквозь стиснутые зубы.

Шипящий звук наполнил уши Мины, из ниоткуда подул прохладный ветерок. Разбойник подбежал ближе, пещерный лев натянул стальную цепь.

— Леди, опустите руки! Стреляю!

Мина не шелохнулась. Голубое мерцание образовалось в воздухе над ее головой. Ветер усилился, несясь с невиданной высоты. Берлимен подбежал ближе и поднял пистолет.

Вильгельмина по-прежнему не шевелилась.

Злодей вытянул руку со старинным кремневым пистолетом и прицелился.

Мина зажмурилась.

Ветер взвыл, воздух вокруг нее шипел. Она услышала металлический щелчок, когда берлимен нажал на спусковой крючок, но порох не вспыхнул. Он опустил пистолет, чтобы снова взвести курок, но для этого потребовались обе руки. Бэби вырвался и бросился на нее.

Вильгельмина закричала, но ветер сорвал слова прямо с ее губ. Ноги стали тяжелыми, как будто мышцы и кости внезапно превратились в свинец. Стоять было трудно.

Берлимен наконец справился с пистолетом и снова прицелился. Пещерный лев был уже в воздухе. Его гибкое, мускулистое тело легко оторвалось от земли. К Мине несся сплошной клубок клыков и когтей. Пистолет выстрелил. Она увидела дым и огонь, вылетающие из дула, и услышала звук выстрела.

Все стало туманным и неясным. Берлимен странно растягивался и одновременно уменьшался. Свет почти ослепил ее, а затем все исчезло с шипящим хлопком.

Вильгельмина падала; она попыталась вдохнуть, но воздуха не было. Она начала задыхаться. Земля сначала вылетела из-под ее ног, а потом больно ударила по пяткам. Толчок отозвался во всем теле. Зрение и слух вернулись одновременно.

Ветер ревел, обжигая ее обнаженное тело. Кожа покрылась ледяными крупинками. Мина закрыла лицо руками, пережидая налетевшую бурю. Однако ледяной ветер не собирался стихать. Мина выглянула из-под пальцев и поняла, что очутилась в совершенно незнакомом месте.

Вокруг простирался безликий пейзаж: чистая белая пустыня из снега и льда. Никаких признаков растительности, ни малейшего намека на жилье. Вдалеке высились зубчатые вершины гор. Больше всего они походили на старое зазубренное лезвие. Свирепый ветер гонял снежные вихри по ледяной равнине.

Ей было очень холодно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Преступление и наказание

ГЛАВА 8, в которой ко сну относятся слишком серьезно

В Хасимото, в Японии, пропали три школьных автобуса. Школьники направлялись на экскурсию в природный заповедник Кодзуки. Автобусы принадлежали компании школьных перевозок префектуры Вакаяма. Они отправились от школы в 9:30 утра. Их видели автомобилисты на дороге № 24 сразу после выезда из школы. Больше их не видел никто.

Дорога длиной в девять километров занимает не больше двадцати минут. Однако, в назначенное время школьники не появились. Смотрители парка позвонили в школу, чтобы узнать, не изменилось ли расписание; им сообщили, что дети уехали, как и планировалось. Вызвали полицию. Когда автобусы не нашлись, подключили вертолеты и дополнительные патрульные машины, а также кинологов. Район тщательно прочесали. В префектурах Вакаяма и Годзё были подняты по тревоге все силы.

Однако никаких следов автобусов не обнаружили. Школьники не выходили на контакт, родители ничего не знали. Странное исчезновение вызывало тревогу, тем более что, как отметил директор Камито Киянака, «все учителя имели при себе мобильные телефоны, и большинство учеников тоже. Если бы возникли какие-либо трудности, кому-то обязательно позвонили бы или отправили сообщение. Но никаких сообщений никто не получал».

Автобусы нашлись. Они застряли посреди рисового поля недалеко от Нара-Кена. Их вместе со школьниками нашли рано утром полевые рабочие. Люди в автобусах пребывали в состоянии, близком к истерике. Официальные лица так и не смогли объяснить сути произошедшего.

Никто не мог точно объяснить, как большие синие автобусы оказались на рисовом поле, поскольку ближайшая дорога — обычная грунтовая тропа — проходила на некотором расстоянии к северу. Для автобусов она была практически непроходима. Серьезным осложнением оказалось то, что пассажиры автобусов хотя и выглядели как японцы, местные их не понимали. И не только местные. Эксперты-лингвисты утверждали, что все пассажиры автобусов говорят на неизвестном диалекте Сикоку.

Врачи, медсестры и администраторы Джорджтаунской больницы попросту обалдели, когда увидели, что их современное двухэтажное медицинское учреждение на 450 коек преобразилось в одноэтажное здание, обшитое вагонкой. Проведенное расследование показало, что на каждой из 150 коек находится раненый военный; большинство из них служили либо в ВВС, либо в ВМФ США. Пациенты, многие из которых были офицерами, утверждали, что получили ранения во время боевых действий на Северо-Тихоокеанском театре военных действий, каковые военные действия к данному моменту, естественно, не велись. Следствие продолжается. Средства массовой информации внимательно следили за ходом расследования, однако никаких объяснений пока никто не предложил.

Не менее странный инцидент произошел с пятью торпедоносцами-бомбардировщиками, приземлившимися на аэродроме Ап-Парк Кэмп недалеко от Кингстона, Ямайка. Самолеты с экипажами покинули авиабазу ВМС в Форт-Лодердейле, штат Флорида, для тренировочных упражнений по бомбометанию на малых высотах. Пилоты и их инструкторы поддерживали радиосвязь с диспетчерской вышкой, жалуясь на плохую видимость и полную дезориентацию, хотя погодные условия оценивались как средние для этого сезона. Связь прервалась в 16:00, и больше о самолетах никто не слышал. Поиски, в которых участвовали надводные корабли и самолеты, не обнаружили ни обломков, ни тел погибших. Официальное заключение гласило, что самолеты погибли из-за неблагоприятных погодных условий в Карибском море, хотя ни о каких штормах в этой районе не сообщалось.

Внезапное появление самолетов и членов экипажа после семидесятилетнего отсутствия составляет одну из загадок XXI века. Добавляет необычности тот факт, что пилоты, судя по всему, не постарели ни на один день, и все они в один голос утверждали, что на дворе стоит 5 декабря 1945 года.

В пятидесяти милях к западу от Сокорро, штат Нью-Мексико, двое посетителей ждали в небольшом вестибюле командного центра большого радиотелескопа. Одним из мужчин был Джанни Бекарриа, вторым — Тони Кларк, решивший после второго лей-прыжка, совершенного вместе, что его спутник — человек исключительный.

— Брат Бекарриа, — сказал он почтительным тоном, — вы настоящее чудо. Я даже представить не могу, каково это для вас.

Озадаченный Джанни нахмурился.

— Scusami? {Прошу прощения? (итал.)}

— Меня, собственно, что потрясает… — Кларк указал на антенны радиотелескопа — двадцать семь огромных белых спутниковых тарелок, расположенных Y-образно на равнине пустыни Нью-Мексико. — Для вас ведь это будущее. Как к этому должен относиться человек, родившийся более двухсот лет назад?

— Я был здесь на прошлой неделе, — пожал плечами Джанни.

— Это понятно. Но как к такому можно привыкнуть?

На этот раз итальянский священник понял вопрос.

— Мы все путешественники во времени, не так ли? — Он улыбнулся. — Некоторые путешествуют быстрее, но однажды мы все окажемся в будущем.

— Разумеется. — Тони снова перевел взгляд на знойную пустыню под голубым безоблачным небом. — Похоже, у вас какой-то встроенный детектор будущего. Я бы никогда не поверил, что мы сможем вернуться сюда меньше, чем через неделю после нашего первого визита. — Кларк покачал головой с восхищением. — Да вы просто гений перемещений.

— Да, за эти годы я научился нескольким фокусам, — признал священник. Он махнул рукой в сторону компьютера на стойке администратора и добавил: — Но, признаюсь, эти устройства по-прежнему меня озадачивают.

Кларк усмехнулся. Во время их первого визита Джанни почти час беседовал с одним из техников. Тот любезно провел для священника-астронома ускоренный курс по информационным технологиям. К чести техника надо сказать, что его совершенно не смутило невежество Джанни в отношении электронных вычислительных возможностей двадцать первого века. Если подумать, заключил Кларк, то помог сан священника: молодой техник Кайл принадлежал к поколению, которое не ждет многого от представителей духовенства.

Впрочем, и без всяких компьютерных технологий вычислительные способности Джанни оказались чрезвычайно точными. Даже учитывая поездку из Седоны, им после последнего визита удалось добраться обратно за шесть дней и семь часов. Тогда они приезжали, чтобы посмотреть расчеты того, что Кларк назвал аномалией. Если расчеты окажутся верны, значит расширение вселенной действительно тормозится. Теперь, когда они стояли у большого панорамного окна в вестибюле комплекса радиотелескопов в ожидании гостевого пропуска для Джанни, Кларк в очередной раз поразился тому, насколько относительным становится время для лей-путешественников.

— Прекрасные механизмы, — сказал Кларк, наблюдая, как все двадцать семь гигантских белых тарелок синхронно поворачиваются в соответствие с новым направлением исследований.

— Как полагаете, у них хватило времени проверить расчёты со времени нашего последнего визита? — спросил Джанни.

— Даже если они еще не закончили, у них достаточно данных, чтобы убедить сильных мира сего бросить все силы на новое направление исследований. — Услышав за спиной голоса, Кларк развернулся к стойке регистрации.

В вестибюль вошел молодой человек с круглым лицом, обрамленным не столько бородой, сколько бахромой на подбородке, в зеленой футболке «Гравити отстой» и брюках-карго; он поспешил им навстречу.

— Доктор Кларк? — Он протянул руку. — Простите, что заставил вас ждать. Мы только что узнали, что вы здесь. Доктор Сеглер послал меня за вами.

— Простите. А вы?..

— Ох, извините! Я Джейсон, ассистент. Я в восторге от ваших работ!

— Рад познакомиться, Джейсон, — сказал Кларк, принимая протянутую руку. — А это фра Бекарриа. Мы очень хотели бы повидать доктора Сеглера. Вы не проводите нас к нему?

— Без проблем, — ответил Джейсон, делая шаг назад. У стойки регистрации он остановился. — О, чуть не забыл… — Он вручил Джанни синий бейджик, на котором красными буквами было написано «Посетитель». Подняв барьерную перекладину, Джейсон вывел своих подопечных в коридор со словами: — Понятия не имею, зачем им столько времени на простой пропуск. На камне они его высекают, что ли?

— У вас бывают туристы из Розуэлла? — спросил Кларк.

— Время от времени, — ответил Джейсон. — Ну, когда в городе не случается какая-нибудь конференция.

— Астрономы? — поинтересовался Джанни.

— Нет, на этот раз съезд фанатов НЛО. Вам не случалось бывать на таких? Сумасшедший дом. Здесь у нас просто Мекка для всех, кто верит, что инопланетяне регулярно наведываются сюда. — Он посмотрел на Джанни. — Наверное, у вас в Италии тоже хватает этого добра?

— Возможно, — уклончиво ответил Джанни. — Италия — вообще популярное туристическое направление.

Джейсон не сразу сообразил, шутит Джанни или нет.

— Круто. — Они поднялись на третий этаж, Джейсон постучал в дверь и толкнул ее, не дожидаясь ответа. — Вот они, — объявил он. — Доставил в целости и сохранности.

Проводник отступил в сторону, пропуская Кларка и Джанни. Из-за стола поднялся мужчина в белой рубашке с короткими рукавами.

— Тони! Вы вернулись. — Он пошел навстречу посетителям. — Рад вас видеть, Джанни. Добро пожаловать. — Он жестом предложил гостям садиться. — Не стойте. Сейчас я введу вас в курс дела. Вы были здесь недавно, однако с тех пор многое произошло. — Он повернулся к Джейсону, так и стоявшему у двери. — Спасибо, Джаз, принеси гостям кофе, пожалуйста. И мне тоже.

— Конечно, шеф. Я мигом.

Джейсон исчез, а хозяин кабинета поворошил бумаги и графики на столе, выбрал один лист, откашлялся и сказал:

— Должен вам сказать, Кларк, вы превратил мою спокойную жизнь в кошмар.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Кларк. — А для чего еще нужны друзья?

— Я серьезно. Не помню, чтобы я спал нормально с тех пор, как вы запустили свою бомбу, и вообще, ни минуты покоя. У нас и так люди работают сверхурочно, а я вообще в три смены. Проблема серьезная, слишком серьезная. Надеюсь, вы планируете остаться? Мне бы очень не помешала помощь.

— Что-нибудь начинает проясняться?

— Проясняться! Сейчас покажу… — Он протянул найденный лист Кларку. — Только взгляните на это!

Кларк бегло просмотрел графики.

— Очень интересно, — сказал он и передал лист Джанни. Тот внимательно изучил его.

— Интересно, да? Шутите? — воскликнул Сеглер. Он потыкал пальцем в лист, который держал в руке Джанни. — Все пространство вибрирует отсюда до Токио. Белый дом требует держать их в курсе, АНБ не отстает. Десять минут назад мне сообщили, что завтра прибудет комиссия НАСА, и мне почему-то кажется, что не с ознакомительной экскурсией.

— Хорошо. Как вы сами интерпретируете эти данные? — спросил Кларк, постукивая по странице пальцем.

— Только как очевидный факт. Это результаты вчерашнего сканирования, того самого, которое мы провели по вашему настоянию, между прочим.

— Факт, значит… — задумчиво повторил Кларк и посмотрел на Джанни, все еще изучавшего документ.

— И это называется правильным миром?! — Сеглер отобрал у Джанни лист и швырнул его в общую кучу. — Мы проверили первоначальные данные…

— То есть ту аномалию, на которую мы указали, — уточнил Кларк.

— Да. И убедились, что радиационный фон в секторе B240-22N значительно изменился с момента начала тщательного мониторинга.

— То есть это никак не системный сбой?

Сеглер покачал головой.

— Не сбой, не неисправность оборудования, не математическая ошибка — ничего подобного. Там определенно что-то происходит.

— Извините, доктор Сеглер, — вступил Джанни. — И как, по-вашему, о чем говорят эти наблюдения?

— Сейчас еще рано судить, — устало ответил Сеглер. — Я только хотел сказать, что наши результаты верны и что аномалию, на которую вы обратили наше внимание, теперь можно считать подтвержденной. Как выразился наш Дэйв: «Это не какая-то чертова вспышка».

— Значит, наше предположение, по сути, верно, — заключил Кларк. — Оборудование тут ни причем.

Сеглер покачал головой.

— Нет, проблемы оборудования можно смело исключать. Три отдельных телескопа на трех разных континентах не могут страдать одной и той же неисправностью.

Вернулся Джейсон с пластиковым подносом, на котором стояли три пластиковых стаканчика.

— Молока я добавил во все, — сообщил он, раздавая кофе. — Надеюсь, не ошибся.

— Спасибо, Джаз. Можешь идти. — Директор отпил кофе и снова принялся листать бумаги. — Так, на чем мы остановились?..

Джейсон спросил от двери:

— Что-нибудь еще?

— Да, узнай у Долорес, когда прибудут представители правительства, и скажи Миранде, чтобы она оформляла гостевые пропуска сейчас, не стоит им стоять полдня в вестибюле.

— Без проблем, шеф. Все сделаю. — Он вышел, прикрыв за собой дверь.

— Хорошо, — сказал Сеглер, выкапывая еще один лист бумаги из большой кучи перед собой. — Вот график исследований на следующие сорок восемь часов. У нашего проекта высший приоритет. Официально это проект номер JA-60922. — Он передал Кларку лист. — Я освободил место для стольких сеансов, сколько потребуется.

Кларк изучил страницу.

— Сколько времени занимает каждый проход?

— От двух до десяти часов, не считая калибровки, — ответил Сеглер. — Сейчас, как вы видите, мы в середине девятого сеанса. Люди работают в три смены, простои минимизированы. На погоду обращать внимание не стоит, так что большую часть времени будем работать на всю катушку.

Кларк кивнул.

— Замечательно, Сэм. Кажется, вы все предусмотрели. Кто отвечает за координацию и анализ данных?

— Кое-что делаем мы, остальное обрабатывается в Калифорнийском технологическом институте, но мне звонили из Иллинойса и из Юты. Они готовы подключиться. Утром я говорил с Пуэрто-Рико, Англией и Австралией, просил поддержать нас и предложил включить в график их собственные проекты. Чем больше голов, тем лучше.

— Думаете, стоит на этом этапе привлекать так много посторонних? — Кларк поднял брови.

— Мне просто нужно подтверждение из нескольких независимых источников, — категорически заявил Сеглер. — Мы не бездельничаем. Кроме того, если мы правы, это все равно долго в тайне не удержишь. Кто-нибудь другой сам к этому придет. Слухи разлетаются очень быстро. — Директор отхлебнул кофе и встал. — Ладно, хватит разговоров. Пойдем смотреть на Пустынных Крыс?

— Я уж думал, вы никогда не предложите, — сказал Кларк, поднимаясь на ноги.

Они спустились на лифте в подвальный этаж и оказались перед стеклянным тамбуром, отделявшей большую комнату, заставленную от пола до потолка компьютерами всех размеров — многие из них соединялись между собой, образуя крупные блоки. По всему периметру комнаты из стен выступала большая полка, заставленная клавиатурами и бесчисленными черными ящиками с мириадами светодиодов синего, красного, желтого и зеленого цветов, которые мигали, как рождественская гирлянда.

Вывеска на двери, написанная от руки, сообщала посетителям, что они вступают во владения «Пустынных Крыс»: восемь мужчин, шесть женщин и четырнадцать техников составляли эту команду.

Сеглер толкнул дверь. Температура за ней оказалась на десять градусов ниже.

— Тут прохладно. Для серых клеток то, что нужно, — объяснил директор.

К ним повернулись, а те, кто был поближе к двери, встали, чтобы поприветствовать посетителей. Большинство присутствующих знали Тони Кларка и поспешили пожать ему руку.

— Добро пожаловать, доктор Кларк, приятно познакомиться, — сказал молодой, но уже седой человек.

— Доктор Лео Дворжак, — представил Сеглер. — Технический директор и разработчик программных протоколов, которыми мы пользуемся при сканировании. Он еще и начальник цеха, бригадир и представитель профсоюза.

— Да, я делаю крыс счастливыми. Без работы они чахнут. Хотите, чтобы я вам что-нибудь показал?

— Вот Джанни жаждет познакомиться с вашим хозяйством, — с улыбкой сказал Кларк.

Глаза Дворжака загорелись.

— Тогда вам сюда, Джанни. — Технический директор провел краткую экскурсию, представляя своих сотрудников и объясняя, кто за что отвечает. Джанни с восхищением смотрел на светящиеся экраны. На них графики сменяли друг друга, формируя данные в электронные таблицы; священник качал головой и время от времени бормотал себе под нос на латыни «Господи Боже».

Впрочем, Кларк тоже был впечатлен.

— Какими мощностями вы пользуетесь? — спросил он местного директора.

— У нас тут два Cray Zeus-10, подключенных к серверу IBM Power8+ — ответил Дворжак с таким выражением, словно был родителем вундеркинда. — Из этого помещения можно управлять работой на всем Северном полушарии. То есть у нас есть все необходимое для этой работы.

— Следующий сеанс в одиннадцать, — сказал доктор Сеглер. — Мы еще в графике, Лео?

Дворжак спросил одного из членов своей команды, тот назвал несколько цифр. Технический директор быстро подсчитал что-то в уме и посмотрел на часы. — Да, успеваем. Этот сеанс продлится еще шесть часов. Потом проведем повторную калибровку и сразу перейдем к номеру десять. Вот тогда будут какие-то результаты.

— Почему тогда? — спросил Кларк. — Чем отличается десятый скан?

— Мы будем сканировать сектор B240-22N, — объяснил Сеглер. — Этот регион дает интересные результаты, и мне не терпится посмотреть, подтверждается ли общая тенденция. Если да, этот конкретный регион станет нашей канарейкой в угольной шахте. — Заметив озадаченное выражение на лице Джанни, он объяснил: — Это будет у нас система раннего предупреждения.

— Минутку, пожалуйста, — сказал Джанни. — Вы полагаете, что событие, которое вы исследуете, распределяется по космическому горизонту неравномерно?

— Похоже, нет, — ответил Лео. — Если судить по предварительным результатам, то сектора отличаются друг от друга.

— То есть вы видите отдельные сгущения?

— Раньше ничего подобного не наблюдалось…

— Спасибо, Лео, — перебил Сеглер. — Занимайся своими делами. Не будем мешать. — Он вывел посетителей через стеклянные двери и довел до своего кабинета. Джанни поблагодарил его за возможность осмотреть центр обработки данных. А вот Кларка заинтересовало то, что их визит был прерван на самом интересном месте.

— У меня такое ощущение, что нас выгнали взашей, — сказал он. — Почему бы это, Сэм?

Сеглер опустил глаза.

— Извините, ребята. Просто у Лео есть такая черта: хватать мяч и бежать, сломя голову, не очень-то задумываясь, куда следует бежать.

— Но если он прав… — начал говорить Кларк.

— Если он прав, мы все скоро это узнаем. Если нет, то зачем попусту расстраивать людей, не так ли? В любом случае, мы еще не скоро поймем, с чем столкнулись.

— Думаю, именно это мы и хотим выяснить, — ответил Кларк.

— Мы можем помочь? — спросил Джанни. — Мы в вашем полном распоряжении, доктор Сеглер.

— Очень хорошо, — кивнул директор — Но надо дождаться завершения сессии. У нас есть несколько часов, поэтому предлагаю пойти пообедать и немного отдохнуть. К вечеру вернемся. Вы уже где-то поселились?

— Пока нет, — ответил Кларк. — Найдем какой-нибудь мотель в Сокорро.

— Ни в коем случае! — замотал головой Сеглер. — Вы мне нужны здесь. Линда будет рада вас видеть. Сегодня вечером она готовит говядину на гриле, конечно, ей хотелось бы, чтобы кто-то оценил ее труды. Главное — не заснуть раньше. Это и к вам относится.

— Необходимость сна временами склонны переоценивать.

— Это, конечно, так, — Сеглер рассмеялся. — Но лучше поговорим об этом на следующей неделе.

ГЛАВА 9, в которой презрение порождает конфронтацию

Берли услышал уже знакомый металлический звон из подземного коридора, и застонал. Должно быть, сегодня среда, подумал он. Базарный день: день, когда этот чертов немецкий булочник закупает на площади еду и тащит им. Глупость сплошная! Его действия не имеют никакого смысла, если только у проклятого пекаря нет какого-то тайного коварного замысла (а Берли упорно придерживался этой точки зрения). Доказать он ничего не мог, поскольку ни разу не уловил даже малейшего намека на лукавство со стороны Стиффлбима. Впрочем, это неважно. Он презирал булочника, а никаких других доказательств ему и не требовалось.

Через мгновение он услышал шарканье кожаных ботинок по влажному камню за дверью и, понял, что почему-то задержал дыхание в ожидании клацанья замка. Он выдохнул и откинулся на заплесневелую каменную стену темницы. Закрыл глаза и стал ждать, когда опять начнется унижение.

Месть, расправа, возмездие — эти мотивы граф мог понять. Булочник решил отомстить за жестокое избиение, это вполне естественно. Берли так и поступил бы на его месте. Иногда берлимены заговаривали о том, что поступки Энгелберта могут объясняться тем, что он верующий человек, и считает, что его Иисус поступил бы также. Однако сам этот Иисус, в которого так верил пекарь, умер, проповедуя любовь ко всем, включая своих врагов. Любовь к врагам, по мнению Берли, это явное приглашением стать жертвой всех и каждого, и не в последнюю очередь тех же самых врагов. Разве Иисус не был казнен именно за то, что вещал такую чушь? Нет уж, лучше верить, как это делал Берли, что люди всегда ведут себя так, чтобы удовлетворить какое-то свое основное желание, будь то власть, удовольствие или личная выгода. Следовательно, Энгелберт-пекарь преследовал какую-то свою гнусную цель. Именно для этого он и таскал еду своим мучителям; Берли не сомневался, что его целью было какое-то злодейство, замысленное им против обидчиков. Таков был Берли. И таков был мир.

За дверью камеры послышались голоса, через мгновение щелкнул замок, и дверь со скрипом распахнулась. Неуклюжий придурок постоял в дверях, давая глазам привыкнуть к полумраку камеры. Берли поднял глаза на незваного гостя.

— Опять ты, — произнес он по-немецки. — Всегда ты.

— Да, всегда я, — ответил Энгелберт, входя в камеру. Тюремщик, давно переставший интересоваться этими странными посещениями, вышел и закрыл за собой дверь. — Сегодня у меня для вас кое-что особенное. Фермеры продают на рынке новую колбасу. Я принес по одному кругу на каждого из вас. — Он снял сумку с плеча, открыл ее и начал копаться внутри. При этом ненависть Берли вспыхнула с новой силой. Чувство было настолько сильным, что Берли подумал, как бы его не вырвало.

— Меня тошнит от твоего присутствия, — сказал Берли хриплым сдавленным голосом. — Меня тошнит от одного твоего вида.

— Может, и так, — равнодушно согласился Энгелберт, — но если меня не будет, вам будет еще хуже. Я думаю, так.

Тав, единственный из людей Берли, который хоть немного говорил по-немецки, ухмыльнулся. Берли резко обернулся к нему.

— Думаешь, это смешно?

— Нет, босс, — ответил Тав, сразу посерьезнев. — Но зачем на него наезжать? Хочешь его прогнать?

— Точно, босс, — согласился Кон. — Если бы не булочник, мы бы уже сдохли тут от голода. Этот здоровенный болван — единственная причина, по которой мы до сих пор живы.

— Это жизнь, по-твоему! — рявкнул Берли.

— Полегче, босс, — сказал Кон, поднимая руки. — Я не имел в виду ничего такого.

Берли пристально оглядел своих приспешников. В другом конце камеры Декс и Мэл выбрались из своих гнезд; эти двое ничего не сказали, но по выражениям их лиц было ясно, что они разделяют чувства своих товарищей.

Тем временем Этцель вытащил из сумки колбасу и начал ее раздавать.

— Это тебе, — сказал он, передавая Кону продолговатый сверток. — А это — вам, — вручил каждому его долю провизии.

Берли отказался принять сверток. Подержав колбасу некоторое время на весу, булочник слегка пожал плечами и положил сверток к ногам Его Светлости.

— Думаю, позже ты передумаешь. — Он отвернулся и продолжил разгружать мешок с едой. Свежий хлеб, приплюснутые шарики сыра, несколько пучков моркови и сельдерея, кувшинчики пива, кусочки масла и твердое печенье из кладовой «Гранд Империал». Все это он сложил аккуратной кучкой, а затем объявил: — Лето в этом году выдалось хорошее. Урожай хороший. Скоро у нас будут яблоки и груши, ежевика, овощи и новый сыр. Как смогу, принесу.

— Нет, — сказал ему Берли, выходя вперед. — Больше не приходи. Не хочу я твоей еды… и всяких твоих добрых дел. Слышишь? Вообще ничего от тебя не хочу!

Заслышав возбужденные голоса, ленивый тюремщик приоткрыл дверь и сунул голову в камеру.

— Что тут у вас происходит?

— Пошел вон! — заорал Берли. — Уходи, и чтоб я тебя больше не видел!

Тюремщик шагнул в камеру.

— Этцель, с тобой все в порядке?

— Все нормально, — заверил его Энгелберт. — Я уже ухожу.

Когда он уже подошел к двери, к нему приблизился Тав.

— Не обращайте на него внимания, сэр. Босс есть… как это? Болен, да. Он не то имел в виду.

— Тав! — прикрикнул на него Берли. — Да как ты смеешь извиняться за меня! — Берли шагнул вперед. — Я твой хозяин, собака. Заткни свой поганый рот и отойди от него!

— Босс, он же не виноват. Парень просто пытается нам помочь. — Тав отступил, поднимая руки.

— Полегче, босс. — Кон встал между Берли и Энгелбертом. — Он же ничего такого не имел в виду.

— А ну, на место! — взревел Берли. Он сжал кулак и ударил Кона по голове. Кон отшатнулся. — Ты еще смеешь меня успокаивать?

Ослепленный яростью Берли отбросил с дороги Кона и попытался добраться до Тава. Тюремщик, войдя, грубо отпихнул его в сторону и выпроводил Энгелберта из камеры, а потом быстро захлопнул дверь перед носом Берли.

— Никогда не возвращайся! — неистовствовал Берли. — Слышишь, ты! Никогда!

Шаги удалились по коридору, и Берли, у которого вдруг кончились силы, привалился к двери и сполз на пол. Тав хотел помочь ему встать.

— Отойди от меня, предатель! — прорычал Берли. — Оставь меня в покое. Вы все! Просто оставьте меня в покое!

Позже в тот же день его желание исполнилось. Его людей, его собственных людей перевели в другую часть подземелья. Он услышал, как удаляются их шаги, затем последовал скрип двери и все стихло. Он больше не увидит их.

В последующие дни беспричинная ярость Берли утихла, и в уединенной тишине своей камеры у него было время поразмыслить. Он пришел к выводу, что его гнев оправдан. Это просто реакция на нынешнюю ситуацию. Он долго размышлял об этом, но так и не смог объяснить себе таинственное чувство несправедливости, испытанное им. Это неважно, что было конкретным источником его вспышки, важно общее ощущение несправедливости. Наверное, его обычная терпимость достигла предела, вот он и набросился на несчастного пекаря.

Он удовлетворился этим объяснением и теперь, по крайней мере, мог спокойно спать по ночам. Однако, объяснение оказалось недостаточно надежным, а главное — недолгим. Раздражение утихло, зато на смену ему пришел голод. Он долго сопротивлялся искушению, но в конце концов все-таки пришлось воспользоваться едой, принесенной Этцелем. Пока он грыз хлеб и колбасу, ему пришла в голову мысль, что одной несправедливости маловато для его гнева. Конечно, с ним обошлись несправедливо, но основная причина гнева лежала гораздо глубже.

Обычно его мысли носили злобный характер, их подстегивало возмущение равнодушием, проявленным толпой тупых лакеев на службе правовой системы. Это именно их равнодушие допускало такое обращение с задержанными. Он начал размышлять о природе справедливости вообще, и о том, почему именно он испытывает эту несправедливость в нынешних обстоятельствах. Он же человек, поставивший себя за пределы праведности, за пределы общепринятых норм честной игры, да и вообще морали. Но где-то в глубине души он ощущал собственную неправоту. И от этого было больно. Вот это-то двойственное чувство и вызывало ярость и стремление прекратить жизнь в этих недостойных условиях, хотя, наверное, другой жизни он и не заслужил.

А чего еще ждать от безжалостной безразличной и бессердечной вселенной? Разумеется, он злился, но за этой злостью маячили воспоминания о его собственном безразличии к бедственному положению его жертв. А теперь вот и он в таком положении. Позволил себе разгневаться и пострадал.

Конечно, Этцель пострадал по его вине. Это несомненно. Но разве это причина, чтобы и ему мучаться? Это же не кто-нибудь, а он! Ему положено. Если бы не эта дурацкая вселенная, управляемая случайностью!

ГЛАВА 10, в которой паника откладывается

Продуваемая насквозь ледяным ветром, ослепленная мокрым снегом, Вильгельмина обхватила руками грудь и попыталась понять, что пошло не так. Портал, вероятно, спас ей жизнь, но отправил ее в какое-то гиблое место, а к этому она не была готова. Дикий ветер ободрал с нее одежду; у нее оставалось несколько минут, чтобы придумать план выживания, а потом холод ее прикончит.

Сзади раздалось приглушенное рычание. Она осторожно повернулась. Бэби совершил прыжок вместе с ней. Ее желудок сжался при виде пещерного льва, присевшего в снегу позади нее и готового прыгнуть.

Убежать от него нереально, бороться с ним глупо: огромная кошка весила в четыре раза больше ее. Сплошные мышцы, а все остальное — зубы и когти. Оружия нет. И что теперь? Дрожа, она смотрела на пещерного льва, а тот смотрел в ответ злющими желтыми глазами. Однако что-то в позе молодого льва — то, как он переминался с ноги на ногу, как вжимал голову в плечи, — вселило в Вильгельмину проблеск надежды.

— О, зверюга, — сказала она, понизив голос. — Похоже, тебе тоже холодно?

Лев продолжал смотреть на нее, но что-то в его взгляде изменилось.

— Мне тоже холодно. — Мина медленно шагнула к присевшему льву. — Может, согреем друг друга? — Она сделала еще шаг и протянула открытую руку. — Что думаешь? Будем греться?

Уши льва прижались к голове, и он зашипел, как обычный кот в минуту опасности.

— Ну, ну, не надо ссориться. Все будет хорошо. — Кот опять зашипел, развернулся на месте и отпрыгнул. — А может, и не будет, — вздохнула Вильгельмина.

Она смотрела, как зверь уносится прочь, а его цепь волочится за ним по снегу, звеня на ходу. Вскоре лев затерялся в метели. Без него Мина почувствовала себя одиноко. Визг ветра, проносившегося сквозь ледяную пустыню, казался издевательским смехом над положением, в котором она оказалась. Слезы навернулись на глаза и застыли на щеках.

— Возьми себя в руки, Мина, — прикрикнула она на себя просто для того, чтобы услышать звук своего собственного голоса. — В панику впадать можно и попозже, а сейчас у тебя есть работа.

Она огляделась. Горы вдалеке выглядели как-то странно знакомо; у нее возникло отчетливое впечатление, что она уже видела их раньше… хотя, тогда, кажется, метели не было. Впрочем, сейчас размышлять об этом не было времени, она замерзнет раньше, чем вспомнит. Она занялась исследованием ледника в поисках признаков лей-активности. Кругом был лед, темно-синий с вкраплениями зеленого и серого. Снег несло беспокойными полотнищами, ему не за что было зацепиться.

Мина заметила многообещающую расщелину, но это оказалась просто трещина во льду, которая к тому же скоро кончилась. Она шла по расширяющейся спирали, но пока признаков активности не наблюдалось.

Время истекало. Она уже не чувствовала пальцев рук и ног, волосы и ресницы заиндевели, ее колотила дрожь. Даже будь поблизости лей-линия, мрачно заключила она, ее невозможно заметить.

Хотя видеть же ее необязательно, можно почувствовать. Быстро вернувшись к началу поисков, она протянула руки. Они настолько онемели и так сильно тряслись, что она отчаялась вообще что-либо почувствовать, а уж тем более легкое покалывание энергии.

— О, пожалуйста, — выдохнула она, — Боже, не дай мне умереть вот так. Боже, пожалуйста.

С этой молитвой она пересекла место, где приземлилась, и увидела небольшую лужу в круглой проталине. Учитывая явно минусовую температуру, это представлялось странным. «Господи, пожалуйста, пусть это будет то самое место», — подумала она.

Протянула замерзшую руку над грязной водой и не почувствовала ничего, что указывало бы на силовую активность. Слабую надежду погасил очередной порыв ветра. Она смотрела на тусклую воду и думала, будет ли это последнее, увиденное ей в этой жизни. Согнувшись в три погибели в тщетной попытке сохранить хоть немного тепла, она уставилась на странный бассейн. Что-то не давало воде замерзнуть.

Мина с трудом распрямилась и шагнула в лужу. Вода была очень холодной, но все-таки не такой, какой должна бы быть. «Идиотка! — подумала она. — Мало застрять на леднике, так теперь ты еще и мокрая!»

Она улыбнулась этой мысли, откинула голову и рассмеялась в голос. Никакой радости в ее смехе не было, скорее, она теряла сознание от холода. Где-то она про такое читала… в каком-то журнале? Или в книге? Казалось очень важным вспомнить источник. «Что я делаю?»

Стоя в ледяной воде, Вильгельмина подняла трясущийся кулак верх. Сначала ничего не происходило, но, поскольку лучшего плана у нее не было, она решила, что будет стоять так до последнего вздоха. Наверное, это недолго…

Дрожа от холода, расползающегося по всему телу, со смёрзшимися веками, Вильгельмина тратила все силы на то, чтобы держаться прямо. Серо-белый мир вокруг нее стал туманным и неясным. Онемение быстро поднималось вверх от ступней к бедрам. Сознание ускользало, но каким-то чудом она все еще стояла. Мир вокруг померк, и она все глубже погружалась в ледяную воду.

Ее удивило то, что движение вниз не прекратилось. Она продолжала погружаться сквозь лед, глубже и глубже. В замешательстве Вильгельмина представила, что под ней открылась расщелина, поглотила ее и теперь несет в ледяную пещеру, которая и станет ее могилой.

Ледяные стены скользили мимо, подталкивая ее, но почти не задевая сознания. И только когда ее бесчувственные ноги коснулись дна, на краткий миг вокруг резко потемнело, а затем она упала, ударившись так сильно, что пришла в себя.

Она приземлилась на камни и некоторое время лежала там, где упала. Любопытно, но здесь казалось теплее, и свет был ярче. Наверное, каждый замерзающий перед тем как впасть в окончательное беспамятство представлял себе тепло и свет… Но и то, и другое не исчезали, так что она просто полежала, отогреваясь. Лишь минуту спустя она сообразила, что солнечный свет, обжигающий кожу, не был галлюцинацией, вызванной умирающим мозгом.

Тогда она открыла глаза. Перед ней тянулся знакомый двойной ряд сфинксов, стоявших вдоль аллеи с выщербленным каменным покрытием: Египет.

Шок быстро сменился волной облегчения. Она перевернулась на спину, посмотрела в яркое, пустое голубое небо и произнесла про себя: «я у Тебя в долгу. Не забуду».

Мина лежала до тех пор, пока, наконец, не почувствовала себя в силах встать и подумать, что делать дальше. До Нила было еще довольно далеко, между ними лежала пустыня. Однако, если повезет, она сможет добраться до деревушки на берегу реки уже к сумеркам. Она встала и, спотыкаясь, пошла по аллее. Когда она проходила мимо очередного присевшего на пьедестале сфинкса, ей в голову пришла идея: раз уж она в Египте, возможно, удастся найти Томаса Юнга. Он уже помогал ей раньше, а некоторая помощь ей сейчас очень не помешала бы.

Мысль о встрече с добрым доктором привела Вильгельмину в хорошее настроение — у нее не было такого со времени ухода из Дамаска. С этим настроением она начала подниматься на первый бархан. Тут же подступила жажда, но вид Нила вдалеке обещал сколько угодно воды. Действительно, вскоре после наступления сумерек, она выбралась на тропу, ведущую в деревню. Почти сразу она услышала позади свист и, обернувшись, увидела мужчину на тележке, запряженной ослами. Она улыбнулась и помахала рукой, но осталась стоять посреди дорожки.

— Салаам алейкум, — поприветствовала она человека, все еще улыбаясь.

Возница не ответил, окинул ее быстрым взглядом и хлестнул осла плеткой. Осел ускорил шаг, и повозка со скрипом проехала мимо, не останавливаясь. Вильгельмина вздохнула и продолжила идти, уже помедленнее. До деревни она добралась почти в темноте, последний свет на западе давно померк, а во рту у нее пересохло так, что даже сплюнуть было нечем. Она направилась прямо к колодцу на деревенской площади, сняла крышку с колодца и наполнила тыкву, привязанную к краю. К ней подошли трое мужчин, а большая часть деревенских собак и детей и так была здесь. Она произнесла слова приветствия и, поднеся тыкву к губам, наконец-то напилась. Пришлось выпить и вторую тыкву. Мужчины наблюдали за ней, негромко переговариваясь между собой, а дети, воодушевленные присутствием старших, придвинулись поближе, чтобы потрогать пришелицу. Утолив жажду, она вылила воду из ведра обратно в колодец и накрыла кожаной крышкой, потом сложила руки, поклонилась мужчинам и сказала: «Шукран».

Затем в сопровождении четырех или пяти драных деревенских собак направилась к реке. Голод и усталость заставили ее некоторое время посидеть на берегу, а потом она все же решила отправиться на поиски еды. Каменные ступени вели к самой воде. Сняв ботинки, она села на нижнюю ступеньку и опустила ноги в воду. Сумерки сгущались, глубокое египетское небо стало совсем темным. Появились летучие мыши, они носились над самой водой и ловили насекомых. Ветерок доносил аромат жасмина и запах специй — кориандра, тмина и чеснока. Чувство глубокой благодарности и удовлетворения снизошло на нее, наверняка оно исходило от вечной реки.

Из задумчивости Вильгельмину вывели звуки музыки.

— Радио? — подумала она, и только потом вспомнила, что в деревне нет электричества, а значит, нет и радио. А что тогда? Патефон? Маловероятно. Однако музыка становилась все громче. Мина осмотрелась в поисках источника звука. Как ни странно, в окнах некоторых домов на площади горел свет — и не тот тусклый, мерцающий свет масляных ламп, свечей и фонарей, к которым она привыкла в этом месте.

Решив разобраться в этой загадке, она надела ботинки, встала и, обернувшись, увидела огни на реке — много больших огней. Более того, музыка неслась именно с реки. Когда огни приблизились, она поняла, что идет большая лодка, а музыка звучит у нее на борту.

Лодка приближалась медленно, пока не заполнила всю реку. Вильгельмина, открыв рот, смотрела, как мимо величественно проплывает огромный речной круизный лайнер размером с небольшой отель. У поручней стояли люди в вечерних костюмах, некоторые с коктейлями в руках; проплывая мимо, они махали ей руками.

«Мина, это не тот Египет», — сказала она себе, прочитав надпись на борту судна: «Suntours Nile Cruises». Надежды найти Томаса Юнга рушились. «Девочка, тебе придется возвращаться и все начинать сначала».

ГЛАВА 11, в которой Вильгельмина замыкает космическую петлю

Смахнув пыль, поднятую ветром ее прибытия, Вильгельмина посмотрела вдоль Аллеи Сфинксов. Она устала, но перспектива провести ночь в одиночестве в пустыне ее вполне устраивала. Если не будет шакалов, ничего с ней не случится. Она повесила на плечо простую холщовую сумку и направилась к уже знакомым холмам.

— Опять в ущелье, — вздохнула она и глотнула воды из бурдюка, висевшего на ремне через плечо.

Для того, чтобы вернуться в Египет, надо было опять пройти через Черную Хмарь. Заодно Вильгельмина запаслась провизией. По крайней мере, на этот раз у нее на хвосте не было берлименов, изрядно осложнявших жизнь.

Солнце уже село, когда она достигла начала тропы. Еще издали она заметила укромную лощинку и решила утроиться в ней на ночлег. Закат сменился прозрачными пустынными сумерками. Мина добралась до расщелины, поворошила камни, разгоняя возможных скорпионов, сняла рюкзак, из свертка с едой отделила малую часть на ужин. В рюкзаке лежала синяя пашмина {Пашмина — тонкая, мягкая, тёплая ткань из пуха кашмирских горных коз, или как их ещё называют «кашемировых» коз. Это 100 % кашемир высшего качества (кашемиром его называют в европейских странах, в азиатских — пашмина).}, которая служила ей одеялом; ночь в пустыне, как обычно, предполагалась прохладной, но ее каменный уголок долго будет держать тепло, а на рассвете она снова отправится в путь. Расстелив пашмину, она улеглась и устроилась на ночь.

Некоторое время она просто лежала и смотрела, как гаснут последние лучи света, как тьма поглощает пустыню к западу от Нила. Первые звезды на небе сияли необыкновенно ярко, и вскоре все небо горело большими и малыми огоньками. Казалось, Земля на ночь натерлась успокаивающим бальзамом; резкие углы и гребни барханов смягчились в нежном звездном свете. После суеты последних дней тишина особенно благотворно действовала на беспокойный дух Вильгельмины. Лежа на спине и наблюдая за медленным вращением небесной сферы, она чувствовала, как покой вечной земли окутывает ее душу. «Так всегда было, — подумала она и, глядя на горящие небеса, и задалась вопросом: — Разве такое может закончиться?»

Если Кларк и Джанни правы, эти небесные светильники вскоре начнут мерцать, и гаснуть один за другим, знаменуя величайшую катастрофу в истории этого, да и любого другого мира. Где-то там, за пределами понимания, замедлялось расширение Вселенной. В скором времени его сменит сжатие. Конечным результатом станет всепоглощающая тьма, ненасытная пустота, пожирающая пространство и время, уничтожающая свет, любую энергию и материю, и вообще весь с таким тщанием созданный миропорядок. Конец Всего.

Что может с этим поделать она или кто-то другой?

Настала ночь. Вильгельмина поела и выпила воды. Усталость навалилась с неодолимой силой и, подтянув пашмину под подбородок, она ушла в сон, довольно странный сон, населенный множеством людей из прошлого и какими-то лишними хлопотами. В одном из эпизодов сна она все еще работала в итальянской пекарне Джованни; только что открыла кухню и просматривала заказы на день. В первом заказе значился луковый крем-суп. Наверное, кто-то ошибся, подумала она во сне, и перешла к следующему блюду: там значились две коробки скумбрии и ящик омаров. Следующий заказ содержал десять надгробных венков. Тут вошел ее начальник и спросил, почему она ничего не делает?

— Заказы нужно выполнить, — сказал он. — И вообще пора за работу!

— Не могу, — пожаловалась она. — Как можно выполнить эти заказы?

Во сне сменилась сцена: теперь она убегала по пляжу из стеклянных шариков от стаи больших черных собак. Рядом — штормовое море; она в старомодном купальном костюме с короткой юбочкой с оборками, ветер бросает в лицо пену с вершин больших волн так, что она не видит, куда бежит. Собаки все ближе, а затем она почувствовала острую боль в ногах. Посмотрев вниз, она увидела, что стеклянные шарики превратились в осколки, а ее босые ноги изранены. Но останавливаться нельзя, собаки разорвут ее.

Сон снова сменился; на этот раз она спала в постели в своей лондонской квартире, но кто-то говорил в комнате и мешал спать. Она не могла разобрать слов, но понимала, что говорят о ней. Голоса принадлежали как минимум трем людям, стоявшим рядом. Мина понимала, что нужно встать и бежать, но боялась пошевелиться, иначе люди узнают, что она проснулась. Она притворялась спящей в надежде, что они уйдут…

Но они не уходили. Вильгельмина открыла глаза и поняла, что на этот раз видит не сон. Она лежала посреди египетской пустыни, и люди были настоящие. Только голоса звучали не рядом, а откуда-то сверху, со склона холма. Вглядевшись, она поняла, что мимо идет караван. Верблюды и ослы отчетливо виделись в бледном лунном свете. Она решила, что это либо крестьяне, собравшиеся на рынок, либо бедуины, предпочитающие ночное путешествующие, чтобы избежать дневной жары. Если не шевелиться, ее не должны заметить. Так и случилось. Караван прошел, она закрыла глаза и спокойно проспала до утра.

Разбудило ее солнце — огромный диск грязно-красного цвета, взбирающийся в туманное восточное небо. Мина выпила воды, съела пригоршню орехов и кураги, собралась и направилась через холмы в маленькую прибрежную деревню. Немного беспокоили мысли о том, что она будет делать, когда придет. Что ждет ее в деревне? Будут ли вокруг дома с современными удобствами и Нилом, по которому снуют лодки с туристами? Из-за все возрастающей сложности лей-навигации перспектива опять встретить корабль с туристами представлялась Вильгельмине ужасной. «Пожалуйста, не в этот раз», — взмолилась она.

Похоже, ее молитву услышали. Деревня встретила ее обычной стайкой детей и собак — ни туристов, ни электроприборов не видно. Она остановилась напиться у колодца и наполнить бурдюк водой. Предстояло подумать о переправе через реку в какой-нибудь рыбацкой лодке. С этим проблем не возникло. Уже ближе к полудню она миновала обвалившуюся скалу у подножия холма и оказалась в тени, на дне вади. Высокие каменные стены нависали над ней, но тропа по дну вади оставалась ровной, идти было легко.

Глубже в ущелье неподвижный воздух пах камнем и немного мокрым песком. Единственный звук — легкий шорох ее ботинок по гравию. Солнце начало склоняться к закату, тени сгущались. Освещение менялось, придавая четкость отдельным перемежающимся полосам красного, оранжевого и серого камня. Время от времени сверху доносился крик невидимой птицы; в остальном она была здесь совершенно одна.

Во всяком случае так было до того, как тишину не нарушил шум старого автомобиля на газу, движущегося по тому же извилистому коридору. Она остановилась. Машина приближалась. Кто бы это не был, встречаться с ним Мина не желала. Она огляделась. В нескольких десятках ярдов впереди в гладких каменных стенах виднелась узкая расщелина.

Она забралась в нее как раз тогда, когда из-за поворота появился дряхлый грузовик. Он неуклонно приближался. Вильгельмина вжалась в расщелину и даже задержала дыхание, молясь, чтобы ее не заметили. Мгновение спустя грузовик проехал мимо. Она успела заметить водителя и пассажира на переднем сиденье. И этот пассажир был ей хорошо знаком: Архелей Берли.

Ей хватило одного взгляда. Сердце замерло. Мина еще глубже втиснулась в расщелину, закрыла глаза и стояла, не шевелясь, пока звук мотора не затих вдали. Только тогда она рискнула выглянуть. В воздухе висела пыль, поднятая машиной.

Мина вздохнула с облегчением и снова двинулась по дну вади. Но не сделав и четырех шагов, остановилась. Если Берли здесь, рассуждала она, то, очевидно, ей снова не удалось уложиться в запланированное время. Если бы не стены по бокам, она упала бы в пыль и заплакала от бесполезности своих усилий. А так только несколько слезинок навернулись на глаза. Господи, ну зачем все так сложно?

Сухой воздух пустыни моментально высушил следы слез. Она устало развернулась и двинулась обратно. Придется возвращаться в деревню, потом на Аллею Сфинксов и все начинать сначала. Затем ей в голову пришла мысль, которая ее остановила: этот ублюдок Берли что-то задумал. Его присутствие в том же месте, которое она искала, не могло быть совпадением. Мина решила, что ей необходимо знать, что он и его банда там делают. Значит, рандеву с Китом и Касс опять откладывается.

Она снова двинулась по извилистому ущелью и вскоре подошла к первой из серии ниш, высеченных в стенах каньона. Часовни, подумала она; слишком маленькие, чтобы служить гробницами или захоронениями. Некоторые из них отличались от других более сложной конструкцией: там были постаменты с пьедесталами, украшенными виноградными лозами или цветами, вырезанными в камне; на многих высечены слова, но разобрать их уже нельзя — время и ветер сделали надписи нечитаемыми, а те, которые еще можно было разобрать, написаны на языке, которого она не знала. Все ниши были пусты — то ли разграблены, то ли просто стояли в ожидании следующего подношения.

Ниши поменьше уступили место более крупным, а затем прямо впереди она увидела огромный фасад, как бывает в храмах, высеченный в красноватом камне. Пройдя еще немного, Вильгельмина вышла к широкому естественному перекрестку, образованную соединением двух меньших каналов. Место было до жути знакомым; и дело не только в том, что Кит много об этом рассказывал. Было что-то еще неуловимое, что-то почти сказочное. Вильгельмина глянула вдоль русла вади и не увидела ничего, кроме каменных стен и щебня. Но в более широком канале присутствовали следы недавней деятельности: следы колес на гравии, брошенная канистра из-под воды, пустые банки, какие-то обрывки — явно остатки пребывания Берли и его команды.

— Привет? — негромко окликнула она и услышала, как в ответ только эхо от каменных стен. — Есть здесь кто-нибудь?

Она подошла к внушительному входу из красного камня и заглянула внутрь. Там было темно, прохладно и пусто. Песок, наметенный ветром на порог, не сохранил никаких следов. Она снова окликнула:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

Отступив от входа в храм, она заметила еще один вход у основания стены, немного дальше по руслу вади. Подойдя, она обнаружила прямоугольную дыру. Стертые ступени вели куда-то вниз, в темноту.

— Так, — пробормотала она, — что тут у нас такое?

Недолго думая, она спустилась вниз и добралась до небольшого помещения, через которое вел проход в другое, побольше. Мина прошла через высеченную арку, и ее охватило сверхъестественное чувство дежавю — более сильное и более яркое, чем она когда-либо испытывала. От него закружилась голова, и ей пришлось опереться на стену, чтобы переждать головокружение. Под руку попалось что-то холодное: большой стальной ключ висел на стене, на гвозде, вбитом в камень. Сама не зная зачем, она сняла ключ и остановилась, пережидая, пока пройдет подкатившая тошнота. Она была почти уверена, что бывала здесь раньше. Или Кит рассказывал… Они тогда сидели на обсерватории Джанни, наслаждаясь солнцем и обсуждая разные случаи, связанные с лей-прыжками. Кит говорил, как она спасла их — а она совершенно этого не помнила. Но вот сейчас она здесь, с ключом в руке…

Мина вошла во второе помещение, большое, но здесь было совершенно темно, только свет из-за спины слабо высвечивал стены, изукрашенные сценами из египетской жизни. Комната, насколько она могла судить, была пуста. Она двинулась дальше, уверенная, что там должна располагаться железная решетка, закрывающая следующую камеру… и вот оно!

Не доходя нескольких шагов до решетки, она услышала голос:

— Берли! Выпустите нас. Нети смысла нас убивать. Это безумие! Выпустите нас.

Мина остановилась. Голос принадлежал Киту, ошибиться она не могла. И все-таки она колебалась. Это тот Кит, или какой-то другой?

— Нет. Так не пойдет, — решила она. Сейчас лучше сыграть эту драму до конца. Она подошла ближе к решетке.

— Берли! — снова крикнул Кит. — Ты меня слышишь?

— Кит! Ты там?

Тишина.

— Кит! Отзовись.

— Вильгельмина!

Она подошла ближе к решетке.

— По-моему, тебе уже надоело гостеприимство Берли?

— Мина, поверить не могу! — Кит задыхаясь от волнения. — Как ты здесь оказалась?

— Пришла тебя вызволять.

Она вставила ключ в замок. Слова давались легко, будто она произносила выученный текст из какой-то немыслимой пьесы.

— Мина! Послушай, Мина, я пытался тебя найти. Я тебя не бросал, верь мне. Я понятия не имел, как с тобой связаться. Козимо вернулся за тобой, но тебя не нашел, мы попросили сэра Генри помочь. Вот в чем все дело — мы пытались тебя найти!

— А я взяла и нашла тебя, — сказала она. В словах Кита было эхо давнего разговора; она знала, что он собирается сказать и каким должен быть ее ответ. — Нам лучше поторопиться. У нас мало времени.

— Но как?

Из угла выглянул Джайлз.

— Сэр?

— О, Джайлз, иди сюда. Это моя дорогая подруга Вильгельмина Клюг, — сказал он. — Мина, это Джайлз Стэндфаст.

— Рада познакомиться с тобой, Джайлз, — сказала Вильгельмина, не уверенная, встречала ли она раньше этого крепкого молодого человека с серьезным лицом.

— Не ожидал, миледи, но очень рад знакомству, — ответил Джайлз.

Вильгельмина повернула ключ в замке. Он громко щелкнул. Она потянула решетку на себя, и дверь распахнулась, освобождая пленников. Кит выскочил в камеру, схватил Вильгельмину на руки, но тут же отступил назад, словно получив пощечину. Ему было неловко. Что-то произошло между ними, такое, что навсегда изменило их отношения. Она пока не могла назвать это новое ощущение.

— Спасибо, Мина, — сказал он и крепко сжал ее руку.

— Да пожалуйста! — сказала она, все еще пытаясь понять, что случилось пару секунд назад. — Думаю, нам лучше поторопиться.

— Я сожалею… — бормотал Кит. — Я не собирался терять тебя, и вообще впутывать во все это … Мне очень жаль.

Кит — этот Кит — казалось, понятия не имел, что им пришлось испытать вместе.

— Хватит извиняться! Честно говоря, это лучшее из того, что я испытала в жизни. — Говорила ли она это раньше? Она направилась к каменной лестнице. Кит почему-то топтался на месте. — Чего ты ждешь?

— Ну… Видишь ли, Козимо и сэр Генри — они мертвы, — ответил Кит; он, кажется, собрался вернуться в свою тюрьму. — Мы же не можем просто так бросить их — уйти, как ни в чем не бывало.

Мина стояла, глядя через открытую решетку на темную гробницу за ней.

— Я знаю. — Она шагнула вперед и схватила его за руку. — Мне очень жаль, Кит, правда. Но я боюсь, что если мы не уйдем сейчас, вполне можем присоединиться к ним. — Она кивнула в сторону черной пустоты за решеткой. — Вряд ли мы можем что-нибудь для них сделать. Нам надо идти.

Кит растерянно смотрел на нее.

— Посмотри на это с другой стороны, — продолжала она. — Что может быть лучше, чем быть похороненным в королевской гробнице?

Джайлз подошел к Киту и положил руку ему на плечо.

— Ваша подруга права, сэр. Джентльмены нам не помогут, и оставаться здесь бесполезно. «Предоставьте мертвым хоронить мертвых» — так ведь написано, правда?

— Да, наверное, — признал Кит. — Но мне кажется, это неправильно.

— Конечно, неправильно! — воскликнула Мина. — Мы с тобой многого никогда не поймем, но если мы уйдем сейчас, у нас, может быть, появится шанс вернуться и все исправить. — Она замолчала. Откуда взялись эти слова? И что они значили?

Но на Кита ее доводы подействовали.

— Хорошо, Мина, — кивнул он. — Веди.

— «Постараюсь», — подумала Вильгельмина и вывела их из гробницы. Они поднялись по лестнице и окунулись в утреннюю жару и свет вади. К этому времени она уже знала, что будет делать. Нельзя позволять вовлекать себя в развитие событий в каком бы альтернативном времени или измерении ни жили эти Кит и Джайлз. Кто знает, к чему это приведет? Она выведет их, дальше пусть сами, а она все-таки поищет Томаса Юнга.

ГЛАВА 12, в которой речь пойдет о совпадении

Они продрались сквозь заросли ежевики на берегу реки к началу тропы и двинулись в сторону лей-линии Большой долины. Кит шел впереди, Касс старалась ступать за ним след в след. Они провели тяжелую ночь в каменном гроте над рекой, рано встали и теперь шли к лей-линии, надеясь встретиться с Вильгельминой. Утренний туман цеплялся за скалы и стекал на тропу; вода капала с торчащих камней наверху, уходя в густой мох. Они шли, а небо светлело, воздух становился теплее по мере того, как солнце набирало силу и высоту. Достигнув груды камней, отмечавшей место, где начиналась лей-линия, Кит вытянул руку перед собой.

Касс смотрела на узкую тропу, с сомнением поджав губы.

— Что-нибудь чувствуете?

Кит покачал головой.

— Пока нет. Но мы вовремя.

Касс собирала ежевику на лист кувшинки. Она села и начала завтракать ягодами.

— А что мы будем делать, если Мина не явится?

Кит сел рядом с ней и потянулся к листу.

— Я думал, — рассеянно сказал он, отправляя в рот несколько спелых ягод. — Можем вернуться в Прагу и подождать ее там. Так и сделаем, если она не появится в ближайшее время — но я бы предпочел подождать здесь еще хотя бы один день. — Кит потер щетину на щеке. — Вернемся к тису и посмотрим. Честно говоря, я все равно не могу придумать, что с ним делать. Вообще вся эта затея, похоже, лишена смысла.

Достав из рюкзаков еду, они основательно закусили, а потом сидели, разговаривали. Над краем каньона взошло солнце. Время от времени Кит проверял, активна ли силовая линия, пока наконец не сообщил, что чувствует покалывание на коже. Мина не появлялась. Активность лей-линии быстро пошла на спад и затихла. Кит встал и сказал:

— Что ж, свою часть договоренности мы выполнили. Попробуем еще раз вечером. Вернемся к дереву.

— У меня есть идея получше. Я хотела бы посмотреть на ту пещеру.

— Какую пещеру? — не понял Кит.

— Ту, с картинами. Мне бы очень хотелось взглянуть на них.

— Ладно. Почему бы и нет? — Кит немного подумал. — Дерево же не убежит. Сходим к нему позже. — Он пошел обратно по тропе. — Носовой платок еще у вас?

— Тот, с пятном? Разумеется, он при мне. А зачем?

— В пещере скажу.

Они молча спустились по тропе. Лес вокруг полнился звуками. Достигнув дна ущелья, Кит пошел по каменистому берегу. По дороге Касс собирала ягоды, а Кит настороженно посматривал по сторонам, нет ли поблизости шакалов, волков или медведей. Навыки, полученные в племени, быстро возвращались. Он подумал, что это похоже на езду на велосипеде. Однажды научившись ездить, уже не разучишься. Немного практики, и он снова в форме.

— Присматривайтесь к ракушкам на берегу, — сказал он Касс. — Медведи и прочие звери едят моллюсков, после них остаются пустые раковины. Они бы нам очень пригодились.

— Зачем?

— Факелы, — ответил Кит. — Галерея вымерших животных на приличном расстоянии от входа. Нужен будет свет.

— А ракушки тут причем?

— В них можно набрать смолы.

— Смола — из сосен? Это нетрудно. Сосен здесь полно.

Они продолжали идти вдоль берега, время от времени останавливаясь и подбирая пару раковин. В одном месте им попался целый холмик из раковин.

— Выдры, — сказал Кит, рассматривая обломки. Многие ракушки оказались разбиты, но несколько вполне годились для дальнейшего использования. Они смыли с них песок и двинулись дальше вдоль реки, огибавшей подножье высокого известкового утеса. Повернув за угол, они встретили небольшое стадо бизонов — семь взрослых и пять молодых — животные пили на мелководье.

— Бизон bonasus giganticus! — с ходу определила Касс. — Потрясающе! Я видела раньше их кости. Они родственники современным зубрам. — Бизоны настороженно косились в их сторону. — Кажется, они не очень агрессивны.

— Если не соваться между матерью и теленком. Я этот урок усвоил на собственном опыте. — Обойдя по большой дуге стадо, они продолжили путь по берегу.

— Вон там поднимемся наверх, — Кит указал на огромные сосны в нескольких сотнях ярдов впереди. — Там должно быть подходящее место.

Оказавшись в сосновом бору, Кит осмотрел деревья, ища отломанные ветви, из-под которых текла смола. Такие нашлись. На одном дереве он заметил глубокую рану на стволе. Лось, или какое-то другое животное использовало сосну как когтеточку; смола местами успела свернуться, а местами все еще текла из тела дерева.

— То, что надо, — удовлетворенно сказал Кит. — Делаем вот так. — Взяв раковину, он начал острым краем соскребать смолу, обламывая затвердевшие куски. Раковина быстро наполнилась до половины.

Тем временем Касс отошла чуть в сторону и крикнула оттуда:

— Эй! Думаю, я тут на жилу напала. — Она показывала на верхние ветви. — Посмотрите, там обломилась большая ветка, и смолы собралось много.

Действительно, примерно на двухметровой высоте гроза обломила мощный сук, и из раны все еще вытекала смола. Она образовала липкий комок размером с большой грейпфрут.

— Отлично, — похвалил Кит. — Только вот как до него добраться? — Он измерил обхват дерева. — Я не достану, — сказал он, — а ствол слишком велик, чтобы залезть на него.

— Подсадите меня, — решительно сказала Касс. Она взяла раковину, а Кит сложил руки так, чтобы она могла встать на них. — Замечательно, — оценила Касс, ставя вторую ногу ему на плечо. — Теперь просто держите меня. — Она принялась соскребать смолу, складывая куски в раковину. — С вами там все в порядке? — спросила она.

— Не торопитесь, — сказал Кит, чуть слышно покряхтывая от напряжения. — Я мог бы так целый день стоять.

— Очень по-рыцарски.

— Это мое второе имя.

Она рассмеялась и почувствовала, как напряжение последних дней отпускает ее.

— Все. Хватит.

Когда Касс снова оказалась на земле, Кит разложил раковины у корней дерева, собрал кучу сухих веточек и сосновой коры. Затем он сложил все это в определенном порядке, достал из рюкзака кресало и начал разжигать огонь. Довольно быстро ему удалось развести небольшой костерок. Он начал плавить куски смолы, а Касс отправил за тростником для факелов. Вернувшись, Касс поморщилась:

— Да, такой аромат не каждый день унюхаешь.

К тому времени, как факелы были готовы, Кит изрядно перемазался.

— Ну, вот, все готово. Идем в пещеру.

Он повел их дальше вниз по реке до каменной стены, вздымавшейся над долиной.

— Вон там, видите? — он указал на овальное отверстие в нескольких метрах от основания утеса. — Там вход в пещеру. Идите первой. Я зажгу факел и подам вам.

Кит помог Касс подняться по скале. Цепляясь за мелкие трещины, она дотянулась до входа в пещеру. Он протянул ей два незажженных факела и зажег свой. Как только смола загорелась, он, взглянув на солнце, перевалившее за полдень, и вошел в пещеру.

Подняв факел, он повел их узкими переходами, иногда настолько тесными, что протиснуться удавалось только боком. Впрочем, попадались и вполне просторные проходы, достаточно широкие, чтобы в них поместился двухэтажный автобус. Кит, помня о том, что импровизированные факела горят недолго, спешил. Когда они достигли длинной, относительно прямоугольной залы, он резко остановился и объявил:

— Вот! Дарю вам Зал Вымерших Зверей.

Подойдя к ближайшей стене, Кит поднял факел и осветил примитивное, но очень эспрессивное изображение носорога, выполненное красной и коричневой охрой. Рядом черный горбатый бизон защищал испуганного теленка, а на противоположной стене две рыжие антилопы дразнили большого медведя, раскинувшего лапы со смертоносными когтями. Обе стены заполняли изображения животных: маленькие лошадки с колючими гривами, зубр, преследуемый волками, внушительный лось с великолепными рогами, образующими корону, еще лошади, лохматый рыжий мамонт с длинным хоботом, быки и даже стадо курчавых овец.

— Невероятно! — выдохнула Касс благоговейным шепотом.

— Сюда посмотрите, — предложил Кит, медленно водя факелом перед гладкой стеной пещеры. Изменялось освещение и нарисованные существа, казалось, двигались; трепетный свет оживлял застывшие фигуры.

— Интересно, кто это рисовал?

— Кое-кого я знаю. — Кит указал на изображение медведя. — Я был здесь, когда люди расписывали стену… — Его голос дрогнул от воспоминаний. С тех пор он не видел своих друзей.

Касс придвинулась к стене почти вплотную.

— Даже не верится… Неужто вы и впрямь видели этих удивительных художников?

— Большинство изображений уже были здесь, когда я пришел, — пояснил он. — Охотники пришли, чтобы рисовать дальше, а может, чтобы закончить начатое ранее. Но я видел, как они смешивали краски, как делали кисти. Они начали рисовать при мне.

— Невероятно, — повторила Касс.

— Это еще не все, — гордо сказал Кит. — Идите сюда… где-то здесь… — Он двинулся дальше по галерее и подошел к стене, где изображения животных сменялись абстрактными символами. Напротив красовались очень четкие и очень знакомые рисунки.

— Вы ведь видели такое раньше?

Касс открыла рот, подошла поближе и присела, рассматривая загадочные спирали и завитки с пересекающимися линиями и точками.

— Они точно такие же, как на фотографиях Джанни.

— Просто те же самые, — кивнул Кит. Он поднес факел поближе к стене и присмотрелся. — Только вот…

— Вас что-то смущает?

— Рисунков стало больше. — Он взмахнул факелом. — Слушайте, их точно прибавилось.

— Что это означает? — спросила Касс. — Думаете, кто-то добавил рисунки с тех пор, как вы были здесь?

— Вполне может быть… — прежде чем Кит успел договорить, факел у него в руке зашипел и начал гаснуть. — Быстро! Давайте следующий! — Взяв протянутый Касс факел, он поднес покрытый смолой конец к угасающему пламени. — Ну, давай же… — уговаривал он. Последний огонек не успел погаснуть, новый факел ожил.

— Чуть было не остались в темноте, — сказала Касс.

— Не то слово. — Он протянул руку. — Доставайте ваш носовой платок.

Касс вытащила платок и осторожно развернула его, прежде чем передать Киту. Он приложил ткань к стене и начал двигать ее вверх-вниз, пока не нашел рисунок, повторяющий узор на ткани.

— Вот! — воскликнул он, передавая факел Касс. Разгладив ткань, он приложил ее к стене рядом с символом.

— Идеальное совпадение, — озадаченно произнесла Касс.

— Это даже не совпадение, это просто одно и то же, — заметил Кит.

— Вы знали, что здесь будет этот рисунок?

— Догадался. Это же символы Карты на Коже. Они тут везде. — Он указал на маленькую пунктирную спираль на стене. — И этот тоже.

— Но как он здесь оказался?

— Здесь-то — ладно! Вот как он на платок попал?

Касс переводила взгляд с рисунка на стене на изображение на ткани. Кит наблюдал; он почти мог видеть, как несутся мысли у нее в голове. Блеснув глазами в свете костра, она повернулась к нему и спросила:

— Вы что-нибудь знаете о квантовой запутанности?

— Лучше сделать вид, что нет.

— Коротко, там такая история. Любой атом, который когда-либо взаимодействовал с другим атомом, становится запутанным или связанным. Учёные уже много лет знают это. На квантовом уровне это задокументировано, и теперь они способны отслеживать запутанность даже в более крупных объектах, а не только в частицах и атомах.

— Ужасные вещи вы рассказываете, Касс.

— Это папина специальность, не моя. Но я выросла на этом. В любом случае, дело в том, что все, что когда-либо контактировало, связано, — продолжала Касс. — А это, если подумать, практически все, что когда-либо существовало. Если вы хотите проследить взаимосвязи достаточно далеко, скажем, вплоть до Большого взрыва и всего, что за ним последовало, всю материю во Вселенной следует считать запутанной.

Перед Китом вновь встало видение разбивающегося чайника.

— Все связано, — пробормотал он. — Наверное, так. Но что это значит?

— Я могу высказать предположение — всего лишь предположение — атомы редкоземельных элементов в теневых лампах вступили в жесткое взаимодействие с энергией тиса, не так ли? А когда ваши лампы перегорели, редкоземельные частицы скопировали этот шаблон.

— Если все это правда, — сказал Кит, начиная понимать цепочку событий, — как вообще этот символ попал на ткань? Я не понимаю.

Касс внимательно посмотрела на платок.

— Видели, как птица врезается в оконное стекло? В одной из лабораторий, где я работала, была раздвижная стеклянная дверь, в нее то и дело врезались голуби. Когда так происходит, птица оставляет на стекле слабый пыльный отпечаток. Иногда даже отдельные перья видны. Это двухмерное изображение птицы, запечатленное на стекле.

— Значит, то, что мы видим на ткани, является записью взаимодействия лампы и дерева?

— Правильно, — сказала она. — Если бы папа был здесь, он бы сказал, что изображение на ткани — это двумерное представление создавшего его электромагнитного силового поля.

— Как очертания птицы, остановленной в полете. Хорошо, но дело в том, что редкоземельные элементы Густава никогда не были рядом с тисовым деревом.

— Но вы-то были, — возразила Касс. — Вы держали теневую лампу, когда она перестала работать. Не забудьте, перегоревшая лампа находилась в прямом контакте с тканью, пока я с ней работала. Вероятно, именно так и возникла связь. — Кончиком пальца она нарисовала символ на каменной стене. — Я предполагаю, что любое событие, достаточно сильное, чтобы перегорели ваши теневые лампы, создает спутанность как тогда, так и впоследствии. Вы были там, этого достаточно.

— Считаете, я запутался?

Касс улыбнулась.

— Да мы все запутались. Избежать этого нельзя. Все связаны со всем, от колыбели до могилы — и дальше. — Так лучше? Спокойнее?

— Не знаю, — ответил Кит. — Правда, не знаю.

— Я тоже не знаю, но тут есть над чем подумать.

В этот момент зашипел второй факел.

— Давайте новый, быстро, — сказал Кит. Он зажег последний факел от гаснущего пламени предыдущего и сказал: — Лучше нам выбираться отсюда, пока есть хоть какой-то свет.

Едва он успел произнести эти слова, как только что зажженный факел фыркнул, зашипел и погас, выпустив клуб дыма. Кит взмахнул им в тщетной попытке разжечь пламя. На глазах Касс маленькое красное пятнышко начало сжиматься, поморгало и погасло.

— О-о-о! Нет! — простонала она. Паника скрутила внутренности, когда плотная тьма навалилась со всех сторон, как каменная гора. Она рухнула так быстро и тяжело, что, казалось, высосала весь воздух из легких.

— Что теперь делать? — Ее голос подскочил на целый регистр. — Кит? Что мы будем делать? Мы в ловушке!

— Для паники нет оснований, — успокоил он. — Я привел нас сюда, я и выведу. Вы уж мне поверьте.

— Но как же мы без света? Что, если…

— Возьмите себя в руки, Касс. Это же не провал в реальности. Всего лишь погасший факел. — Он протянул руку в ее сторону. — Эй, где вы там? — Ее пальцы нащупали, схватили и лихорадочно сжали его руку. — Так. Сделайте глубокий вдох. Мы никуда не торопимся, — твердо сказал он. — Если будем торопиться, можем покалечиться, а если идти медленно, ничего с нами не случится. Хорошо? Ноги переставляем поочередно и аккуратно. Это все, что от нас требуется.

Медленно, как слепые сиамские близнецы, они пробирались обратно сквозь непроглядную тьму. Каждый шаг приходилось обсуждать; каждый пройденный метр воспринимался, как маленькая победа. Кит старался поддерживать хорошее настроение, рассказывая истории о годах, проведенных в племени Речного Города. Рассказал, как Дардок поймал его в ловушку для зверей и как клан принял его; описал, как люди племени спасли его от медведя, отогнав его камнями; описал встречу с Эн-Улом и то, как Древний научил его общаться, используя шестое чувство, которым обладали члены племени; рассказал о том, как вместе с молодыми охотниками строил Костяной Дом, как ему предложили присматривать за Древним, пока он спал… или не спал, а грезил.

Кита хватило бы надолго, но впереди он заметил слабый отсвет на камне стен, и уже очень скоро они стояли на пороге пещеры, глядя на предвечернее небо. После удушающей темноты пещеры бледно-желтое небо казалось ослепительным.

— Аллилуйя! — выдохнула Касс. Голос дрожал от облегчения. Болели зубы, и она не сразу поняла, что остаток пути проделала, стиснув челюсти. Она закрыла глаза и тихо пробормотала: — Спасибо Тебе, Боже, — затем повернулась к Киту и крепко обняла его. — Молодец, Кит. Вы это сделали.

— Мы оба это сделали. — Он глубоко вдохнул свежий воздух. — Не так уж и далеко пришлось идти.

Река внизу и все ущелье постепенно погружались в тень.

— И что дальше? — спросила Касс.

— Идем к силовой линии — и будем надеяться, что Вильгельмина нас ждёт.

ГЛАВА 13. Хурма, оказывается, горький фрукт

Император Лев стоял под небесно-голубым балдахином, ожидая прибытия гостей. Рядом с ним стояла его молодая жена, императрица Зоя, — на голове у нее сверкала золотая диадема, лицо хмурое, от такого взгляда молоко сворачивается. Брови насуплены, глаза сощурены так, что превратились в злобные щелки; короче — образ женщины, которую вынуждают делать что-то, чего она очень не хочет, и всем своим видом показывает неудовольствие. Вокруг королевской четы стоит толпа придворных чиновников, священников и дворян; площадь заняла фаланга в посеребренных доспехах, блестящих на солнце; их оружие, сегодня церемониальное, тем не менее наточено и вполне пригодно для дела.

Царь-завоеватель со своей свитой вступили на узкую улочку, ведущую к Бронзовым воротам. Барабанщики во главе процессии ускорили темп. Грохочущий звук эхом отражался от стен, эхо множилось, пока не показалось, будто город захватила десятитысячная армия. Византийцы стояли вдоль улицы, свешивались из верхних окон и с балконов — всем было интересно посмотреть на проходящую процессию. Никаких приветственных криков, дождя из розовой воды и лепестков цветов, праздничных гирлянд или аплодисментов. Никто не размахивает руками. Темноглазые жители столицы угрюмо наблюдали за пришельцами.

— Не очень-то они доверяют царю, — заметила Хейвен Джайлзу, наклонившись поближе, чтобы он мог расслышать ее сквозь грохот барабанов.

— А с чего бы им ему доверять? — пожал плечами Джайлз. — Никто не любит проигрывать войну.

Завоеватели двинулись ко входу во дворец, в толпе зазвучали смешки — сначала несколько гневных выкриков, потом просто недовольный гул, заглушенный грохотом барабанов. Пришельцы не реагировали. Кто-то бросил тухлое яйцо, за ним на пришельцев посыпались гнилые фрукты. Оскорбительные подношения иногда попадали в приезжих. Царь Симеон и ухом не повел; его царственный облик, разумеется, был выше мелких беспорядков, а вот его солдаты зорко примечали нарушителей спокойствия.

Этим все и закончилось бы, однако церемонии суждено было другое развитие.

Возле самых Бронзовых ворот из подворотни выскочила группа молодых отнюдь не восторженно настроенных горожан и начала забрасывать царя и его отряд всяким гнильем. Здесь расстояние было уже поменьше, и промахнуться было сложно.

Перезрелая хурма ударила царя в лицо, взорвавшись алыми брызгами. Царь остановился, обернулся, посмотрел вслед убегающим хулиганам и возобновил свое триумфальное шествие. Он так и предстал перед императором с лицом, перепачканным соком хурмы, на одежде виднелись следы плохо пахнувших остатков.

Император Лев, не ожидавший такого развития событий, очень опасался, как бы инцидент не повлиял на результаты переговоров. Он кивнул капитану охраны, и шестеро солдат выскочили из строя и погнались за смутьянами. Повернувшись к царю, он склонил голову перед завоевателем. Императрица только что не дрожала от ярости. Вся площадь, казалось, затаила дыхание.

Вернулись гвардейцы. Они тащили двоих упиравшихся возмутителей спокойствия. Даже издалека Хейвен разглядела, что молодежь одета в лохмотья. Босые, растрепанные и грязные, они явно принадлежали к тому сброду, который не восторженно относился к захватчикам. Этих двоих — судя по виду — братьев — выволокли на площадь и бросили к ногам императора. Рядом с каждым встали по двое солдат.

— Они же совсем мальчишки, — прошептала Хейвен.

— Да, молодые, — согласился Джайлз, — но безмозглые.

Император Лев указал на двух мальчишек, лежащих в пыли и о чем-то спросил Симеона. Симеон кивнул, а затем поманил своего гиганта-телохранителя. Из рядов царской охраны выступил солдат с боевым топором. По кивку императора солдат передал оружие телохранителю Симеона. Тот принял топор, пару раз взмахнул им, проверяя баланс, а затем рявкнул на охранников, державшим смутьянов.

Первого мальчишку вытащили вперед, и бросили на колени. Один солдат вывернул ему руки за спиной, другой схватил за волосы и потянул вперед. Юноша рыдал, умоляя сохранить ему жизнь. Телохранитель царя сделал шаг назад и поднял топор.

— О, мой Бог! — выдохнула Хейвен. — Они же сейчас убьют его! — Она схватила Джайлза за руку и подтолкнула вперед. — Мы же не можем просто стоять и смотреть на это. Надо что-то сделать!

Хейвен решительно начала проталкиваться вперед сквозь шеренгу царских придворных. Им никто не успел помешать. Хейвен бросилась к бьющемуся в истерике мальчишке, а Джайлз встал между ним и палачом с топором.

— Desisto! Desisto! {Прекратите! Прекратите это! (лат.)}— кричала и плакала Хейвен. — Ради Бога, пожалуйста, прекратите.

Император от удивления отступил назад, а царь, нахмурившись, грубо взял ее за руку.

— Подождите, подождите, милорд, — просила Хейвен.

— Чего я должен ждать? — требовательно спросил Симеон. — Возвращайтесь на место, пока вас не наказали.

Двое телохранителей схватили Джайлза и хотели оттащить. Джайлз сопротивлялся, держась за парня.

— Минуту, милорд. Послушайте меня, умоляю вас!

Царь Симеон взглянул на императора, стоявшего в стороне в ожидании, чем кончится этот конфликт. Он не хотел вмешиваться. Симеон отпустил Хейвен и выпрямился.

— Говори! — повелел он.

— Вы хотите запятнать блеск этого дня кровью несчастного? Если вы не можете пощадить жизнь этого разгильдяя, то подумайте о своем величии и чести, милорд.

Латынь Хейвен была бедной, но ее слова подействовали на Симеона. Он подумал и махнул рукой солдатам, которым удалось оторвать Джайлза от приговоренного.

— Отпустите его, — приказал он. Солдаты беспрекословно исполнили приказ, и Джайлз тут же снова занял свою позицию над мальчишкой.

— Милорд, любой негодяй может отобрать жизнь, но только по-настоящему могущественный повелитель может ее сохранить, — продолжала Хейвен. — Разве ваша мощь может сравниться с этим уличным хулиганом в лохмотьях? Вы должны быть выше тех, кто хочет вас унизить. Пусть ваша сила сравнится с вашим милосердием, чтобы ваша слава сияла ярче солнца.

Царь Симеон понял то, что пыталась косноязычно донести до него Хейвен, и задумался. На площадь пала тишина; и византийцы, и булгары стояли, затаив дыхание, ожидая решения царя. Симеон склонил голову, видимо, он что-то решил. Он шагнул вперед и одним движением поднял мальчишку на ноги.

— Ваш пояс! — отрывисто сказал он, протягивая руку. Императрица Зоя сняла свой пояс — кусок очень дорогой парчи, расшитый изумрудно-зелеными и лазурными цветами; она передала его хану, а тот протянул его мальчишке.

Затем, преклонив колени перед дрожащим нарушителем, Великий Царь просто сказал:

— Очисти меня.

Парень, трясясь и всхлипывая, попытался стереть пятно со щеки и плеча коленопреклоненного монарха. Но у него так тряслись руки, что он никак не мог справиться. Великий Царь Булгар терпеливо взял руку юноши в свою и вытер грязь.

Когда чистота царского лика и мантии оказались восстановленными, Симеон встал, и, взяв парчовую ткань, аккуратно сложил ее вдоль и, наклонившись, обвязал вокруг талии юноши поверх его заляпанного ветхого хитона. Повернувшись ко второму мальчишке, король призвал ему встать рядом с первым. Они стояли все еще напуганные, но глаза уже горели надеждой. Симеон положил руки им на плечи, строго посмотрел на них.

— А теперь идите и подумайте о том, что видели здесь сегодня. Думайте о том, что своими жизнями вы уже готовы были расплатиться за свои поступки, но вот эта женщина, — он указал на Хейвен, стоявшую в стороне, — просила за вас и взывала к высшему закону. Радуйтесь, что спаслись сегодня, и вспоминайте, когда в следующий раз у вас появится искушение согрешить.

Он приказал телохранителям вывести их из дворца. Затем он поклонился императору и поблагодарил Льва за то, что он предоставил ему право решить эту досадную неприятность.

— Что ж, ваш поступок благороден, — сказал ему Лев. — Пусть это будет символом для наших двух домов. Я не забуду, что путь сострадания и милосердия всегда перед нами. Нам остается только избрать его. Всем следует помнить об этом всегда.

Единственным человеком, недовольным завершением происшествия, была императрица Зоя, лишившаяся ценной детали своего гардероба. Но царь, догадавшись о причине ее кислого выражения, галантно снял свой золотой пояс и преподнес его императрице взамен утраченного. Учитывая стоимость пояса хана, императрица осталась в выигрыше, и в немалом.

По мнению Хейвен, отношения между двумя монархами-врагами с этого момента стали гораздо лучше. Она и Джайлз заняли свои места в свите, и казалось, что об этом происшествии скоро забудут. Оба властителя двинулась во дворец. Торжества должны были пройти в Аккубите, большом зале Девятнадцати Диванов. Однако, когда гости уже сели за стол и готовились приступить к трапезе, состоявшей примерно из двадцати блюд, император Лев, чувствуя все растущее расположение по отношению к своему бывшему противнику, наклонился к нему и спросил:

— Эта женщина из вашей свиты, та, которая с такой страстью говорила об этих уличных хулиганах, — кто она?

Царь Симеон взглянул на нижние столы, за которыми собралась его свита.

— Эта? — переспросил Симеон, хотя во всем зале вопрос мог относиться лишь к одной женщине. — Она иностранка, этакая своенравная путешественница, она и ее верный спутник.

— Так они не из вашего народа? — изумился Лев, протягивая слуге чашу, чтобы тот наполнил ее. В подвалах императора лучше вина не было, и он не скупился.

— Нет, она чужая в этих землях, — ответил Симеон. Он уже успел опрокинуть две-три чаши сладкого темного греческого вина, и в данный момент пребывал в благодушном настроении. — Они блуждали по южным равнинам, когда мы наткнулись на них. С собой у них не было ни воды, ни еды, что довольно странно.

— В ней живет высокий дух воина, — заметил Лев. — И мужчина с ней, похоже, того же сорта.

— Они сказали мне, что принадлежат к саксонской расе с острова Пританния, — объяснил Симеон. — Вам доводилось слышать о таком месте?

— Да, я слышал о нем. — Лев внимательно посмотрел на Хейвен с высоты своего высокого стола. — Поразительный экземпляр! Интересно, все ли ее соотечественники таковы?

Уловив намек, скрытый в словах императора, Симеон заметил:

— У нас впереди еще много вопросов обмена движимым имуществом и заложниками. Разберемся и с этим. Позвольте в знак доброй воли предложить Вашему Величеству принять выходцев из саксонских земель в качестве подарка, залога мира и будущей гармонии в отношениях двух наших народов.

ГЛАВА 14, в которой справедливость торжествует

В дверь постучали, и в комнату сунулся секретарь магистрата.

— Простите, что беспокою вас, господин Рихтер.

— Что такое, Павел? — спросил судья, не отрываясь от бумаг.

— Этот человек снова здесь.

— Кого ты имеешь в виду, Павел? В твоей должности надлежит быть конкретнее.

— Пекарь, — ответил секретарь. — Тот, что из кофейни на площади.

Главный судья без всякого энтузиазма воспринял это известие.

— Ах, этот… — Он поднял голову и посмотрел на секретаря. — И с чем теперь? Сколько раз он у нас был? Шесть? Семь?

— Девять, герр Рихтер. Это девятый раз, когда он просит вас о встрече.

— Ну так отправь его. Ты же видишь, я занят. Скажи ему, чтобы уходил.

— Слушаюсь, господин главный судья, — ответил Павел. — Так и сделаю.

Судья вернулся к чтению, но его секретарь остался стоять в дверях. Единственный день недели, когда приемная судьи открыта для подачи просьб и жалоб, всегда доставлял неудобства. Сегодня, казалось, ситуация повторяется.

— Да, Павел? — вздохнул судья Рихтер. — Что-то еще?

— Просто я подумал… — замялся секретарь. — ради Бога, не подумайте, что я указываю главному судье, как вести дела…

— Да ладно уж, говори, — потребовал Рихтер. — Что еще стряслось?

Секретарь сделал шаг в кабинет, отделанный дубовыми панелями, с полками, заполненными делами, книгами и свитками, перевязанными красной лентой. — Мне просто пришло в голову, что если бы вы один раз согласились его принять, то проще было бы уговорить его больше не приходить.

— Это ты придумал только что? — спросил судья.

— В самом деле, герр Рихтер. Просто один раз его принять… и всё.

Главный судья тяжело вздохнул и решительно отодвинул бумаги.

— Хорошо, Павел. Я приму его. Но пусть ждет своей очереди. Кто там следующий?

Секретарь помялся.

— Никого, герр Рихтер.

— Как никого?

— Пекарь сегодня единственный проситель.

Рихтер надул щеки.

— А-а, черт с ним! Давай покончим с этим раз и навсегда.

— Мудрое решение, господин главный судья. Так я позову его?

Герр Рихтер подрезал фитиль на свече и придал лицу самый суровый вид. Открылась дверь, впустив настойчивого посетителя — крупного парня с копной светлых, непослушных волос и розовым лицом, вполне подходящим для человека помоложе. В больших руках была зажата бесформенная зеленая шляпа; он вошел, принеся с собой запах свежего хлеба.

— Входите, э-э… — Рихтер поискал в бумагах имя.

— Стиффлбим, — подсказал посетитель. — Я пекарь и меня зовут Энгелберт Стиффлбим.

Судья недовольно нахмурился.

— Будьте любезны, Стиффлбим, объяснить, почему вы считаете возможным приставать к официальным государственным органам со своими мелкими заботами? Что такого важного привело вас в суд?

— Простите меня, господин главный судья, я вовсе не собирался приставать к государственным органам.

— Вы же видите, у меня много дел, — проворчал герр Рихтер. — Излагайте свою просьбу и выметайтесь.

Энгелберт подошел к столу и положил перед судьей небольшой сверток.

— Это что? Взятка? — грозно вопросил судья.

— Нет, господин судья, это пирожное. Все должны есть. — Он улыбнулся. — Я сам его сделал. Для вас.

— А, ну ладно, понимаю. — Герр Рихтер отодвинул сверток в сторону. — Итак, ваше дело…

— Да, да, вы правы. Я пекарь.

— Нет, нет, я имею в виду, зачем вы здесь? Зачем пришли в суд?

Энгелберт вздохнул и постарался вспомнить заготовленную речь.

— Господин судья, я предстал перед вами, чтобы защитить интересы людей, которые сегодня томятся в тюрьме. Мое глубочайшее желание, чтобы…

— Эти люди, чьи интересы вы защищаете, — прервал судья. — Что есть против них?

— Нападение и избиение, — быстро ответил Энгелберт.

— Ваши друзья? Родственники?

— Они мне не друзья, господин судья. И никак не связаны со мной родственными узами.

— Тогда я не понимаю, в чем ваш интерес? Они что, денег вам задолжали? Должна же быть причина, по которой вы о них беспокоитесь. — Судья направил палец в грудь просителя — Отвечайте правдиво и не тяните.

— Нет, господин судья, они мне ничего не должны.

Главный судья Рихтер кивнул и, прищурившись, постарался посмотреть на посетителя как можно более проницательно. — Преступление, в котором их обвиняют… Полагаю, они невиновны?

— Нет, они действительно совершили преступление, — заверил судью Энгелберт.

— Откуда вы можете это знать?

— Так они же напали на меня — в моей собственной пекарне. Я был жертвой.

— Когда это случилось?

— Довольно давно. Двенадцать недель назад.

— А почему вы ждали до сих пор, чтобы прийти сюда?

— Прошу прощения, герр магистрат, но я не ждал. Я каждую неделю сюда прихожу. Но мне только сегодня разрешили поговорить с вами.

— Ладно. Это неважно, — фыркнул судья, — так вы считаете, что их посадили в тюрьму по ошибке, а?

— Об этом не мне судить.

— А кто должен судить? Э? — Герр Рихтер лукаво улыбнулся, как будто изобличив преступника, пытающегося сбить его со следственной логики.

— Вы, господин судья. Насколько я понимаю, именно вам предстоит слушать дело и решить, какова справедливость наказания.

И без того строгое выражение лица судьи стало еще строже.

— Предупреждаю вас, пекарь, в суде не терпят легкомысленного отношения. А вы морочите мне голову!

Энгелберт кивнул и попытался зайти с другой стороны.

— Прошу прощения, господин судья. Мне только хотелось бы видеть этих людей на свободе.

Рихтер обшарил взглядом добродушные черты лица человека перед ним.

— Почему? — только и смог спросить он.

— Почему? — повторил вопрос Энгелберт. — Наверное, потому, что это правильно.

— Но вы же сами подтвердили предъявленные им обвинения и признали их виновными. Сами их осуждаете. Тогда зачем вам печься об их освобождении?

— Я тот, с кем поступили несправедливо, но я простил им грехи передо мной.

— Закон есть закон, — веско произнес Рихтер. — Справедливость должна восторжествовать, и люди должны это видеть.

— При всем уважении, господин судья, я считаю, что эти люди достаточно пострадали и что держать их дальше в тюрьме как раз и будет несправедливым, и никакой общественной пользы не принесет. — Он помедлил, хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Да? — резко подстегнул его судья Рихтер. — Что еще?

— Я просто хотел добавить, что об их нуждах некому позаботиться, они уже давно потратили те небольшие деньги, которые у них были, на еду и воду, которыми снабжал их тюремщик.

— Хм! — судья пренебрежительно махнул рукой. — Им следовало подумать об этом, прежде чем нападать и избивать солидных, порядочных граждан Праги, таких как вы.

— Вы без сомнения правы, — согласился булочник. — Но они уже давно в тюрьме. Вот я и зашел спросить, нельзя ли это время, уже проведенное в тюрьме, расценить как справедливое наказание за их преступление. Справедливость восторжествует. Тогда, может быть, их отпустят?

Мировой судья Рихтер потянулся за медным колокольчиком, стоявшим на краю стола, позвонил и, когда появился его секретарь, спросил:

— Нападение и избиение. Преступники в тюрьме. Мы знаем об этом, Павел?

— Знаем, господин главный судья. Помните, именно этим делом интересовался императорский двор.

— Это тот же самый случай?

Секретарь торжественно кивнул.

Мировой судья встал с самым мрачным видом и огласил заключение.

— Ваша петиция отклонена. Злоумышленники останутся под стражей до тех пор, пока не будут рассмотрены все предъявленные им обвинения.

— Прошу прощения, господин судья, — произнес Энгелберт, — но когда состоится слушание?

Мировой судья Рихтер не привык, чтобы каждое его высказывание вызывало новые вопросы. Он выпрямился во весь свой начальственный рост.

— Обвинения будут предъявлены тогда, когда я решу, что пришло время их предъявить.

Энгелберт покивал и улыбнулся.

— Хорошо. Увидимся на следующей неделе.

— Вы не поняли. Преступники должны ответить за свои преступления. Обвинения будут рассмотрены в должное время. И кстати, дело не в нашем ведении. Так что занимайтесь своими делами, а мне позвольте заняться своими.

— Хорошо, господин судья. Но, видите ли, я должен объяснить: будущее этих бедолаг касается меня напрямую. Я не могу с чистой совестью забыть об этом и ждать решения.

Судья потянулся к колокольчику, стоявшему в углу стола.

— Желаю вам хорошего дня, господин Стиффлбим. — Он звякнул колокольчиком и сказал секретарю: — Аудиенция окончена. Пожалуйста, проводите господина пекаря.

— Сюда, сударь, — отозвался Павел. — Я вас провожу.

Энгелберт последовал за секретарем в приемную. Однако у двери остановился и спросил:

— Вы сказали, что император проявлял интерес к этому делу?

— Было такое, — кивнул клерк. — Редкий случай, конечно. Но иногда случается. Естественно, мы должны во всем уважать пожелания Его Величества.

— Разумеется, — с улыбкой согласился Энгелберт. — Спасибо, что подсказали. В следующий раз я вам тоже пирожное принесу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Роковое дерево

ГЛАВА 15, в которой речь идет о жизни и смерти

Финал Кубка Испании между «Реалом» и «Атлетико» Бильбао в рамках чемпионата Испании превратился в хаос с трагическими последствиями. Семь быков вырвались на поле. Игроки обеих команд бросились к боковым линиям, когда разъяренные животные выскочили из туннеля для игроков на последних минутах первого тайма на стадионе Сантьяго Бернабеу.

Нападающий Фернандо Сола, которого инцидент застал у ворот «Мадрида», успешно ускользнул от двух животных, но был растоптан третьим на глазах у более чем восьмидесяти тысяч вопящих болельщиков. Попытка спасти раненого футболиста обернулась кровавой бойней, когда зрители высыпали на поле. Один комментатор назвал это «забегом быков и зрителей».

Молодые испанцы, разогретые сангрией, перепрыгивали через барьеры. По оценкам одного из свидетелей, более сотни молодых людей сорвали с себя рубашки и бросились на поле — большинство стремилось продемонстрировать свое мастерство матадоров, а другие — помочь раненым товарищам. В последовавшей затем бойне погибли восемь человек. Еще пятеро были затоптаны толпой, пытавшейся покинуть стадион, когда возникли слухи о взрыве, а еще трое пострадали от ран, нанесенных быками, и позже скончались в больнице.

Полиция на месте убила четырех животных, остальных троих удалось загнать в боксы. Их увезли скотоводы, нашедшиеся среди зрителей. Этих быков надлежало исследовать на предмет выяснения их происхождения. Официальная версия гласила, что быков угнали по пути на корриду на юг Мадрида, но эта версия так и осталось ничем не подкрепленной.

В заявлении Министерства внутренних дел говорилось, что к инциденту причастны боевики ЭТА, баскского сепаратистского движения. Им было не по нраву национальное развлечение испанцев. Министр внутренних дел Хуан Карлос Наварро заявил, что правительство будет преследовать виновных по всей строгости закона и что террористы не уйдут от ответственности.

Однако представитель Национальной полиции заявил, что, хотя расследование продолжается, у полиции очень мало вещественных доказательств, которые можно было бы расследовать. Записи камер видеонаблюдения внутри и снаружи стадиона не выявили какой-либо подозрительной активности в часы, предшествовавшие нападению. «Откуда взялись быки, остается загадкой, — сказал он. — Они будто появились из воздуха».

Обе крупнейшие национальные газеты Испании, El Pais и El Mundo, объявили вознаграждение в размере 500 000 евро за информацию о преступниках. Газеты завалили кипами самых фантастических предположений, но следствие так и не смогло сдвинуться с места.

Вильгельмина оглядела плоскую вершину Черной Хмари, обманчиво спокойную ранним вечером. Глубоко вздохнув, она приготовилась к следующей попытке. В шестой раз должно повезти, подумала она и подняла кулак в воздух.

Почти сразу она почувствовала покалывание электричества на коже и ощутила вихрь энергии вокруг себя. Портал был активным и мощным. Секунду спустя воздух помутнел и приобрел бледно-голубоватый оттенок, а ветер из ниоткуда погнал волны по зеленой траве, покрывавшей вершину древнего холма. Она почувствовала напряжение в мышцах, рука дрожала, но она старалась держать ее прямо над головой. Ветер взвыл, и все вокруг стало расплывчатым, словно она смотрела на мир через стекло, обработанное пескоструйкой. Вокруг шипело статическое электричество; Вильгельмина приготовилась к прыжку, сосредоточившись на объекте поисков, Томасе Юнге. Его лицо в очках мелькнуло перед ее мысленным взором. Раздался шипящий хлопок, и предыдущий мир пропал.

Она моргнула, открыла глаза и обнаружила себя опять стоящей в конце Аллеи Сфинксов. Она резко выдохнула и огляделась, наблюдая, как пыльные смерчики мчатся меж двойным рядом безмолвных статуй. Быстрый взгляд на небо — ага, раннее утро, и это хорошо. Она отряхнула одежду, поправила рюкзак и снова отправилась в деревню на берегу реки. Там она надеялась взять лодку и переправиться на другой берег Нила. Она уже столько раз ходила по этому пути, что нашла бы дорогу с закрытыми глазами. Впрочем, сейчас не время думать об этом. Лучше просто идти и надеяться на лучшее.

Она продолжала надеяться на лучшее, когда на следующий день, в полдень, снова стояла у входа в скрытое ущелье и смотрела на высокие стены вади, встающие по обе стороны. Судя по тому, что она видела в деревне, а также по относительно пустынной реке, на этот раз ей, кажется, удалось прыгнуть в более раннее время, туда, куда и целилась.

— Пожалуйста, будьте там, Томас, — пробормотала она, входя в вади. В тенистом каньоне было немного прохладнее, и она поспешила к Т-образному перекрестку.

По пути она думала, как идут дела у других квесторов; у Кита, у Джайлза, которых она спасла во время своего последнего визита в гробницу, и задавалась вопросом, к чему приведет ее вмешательство, в какой бы реальности они ни жили. Это же не путешествие во времени. Возможно, этим спасением она создала для них какую-нибудь космическую петлю; а может, не для них, а для себя?

Она пыталась разобраться с возможными последствиями, когда, обогнув последний поворот там, где сходились три русла вади, увидела арабский шатер. Она прижалась к стене оврага, вздохнула и осторожно выглянула из-за угла. Группа смуглых мужчин в синих кафтанах трудилась среди разбросанных ящиков: одни несли предметы для упаковки, другие заколачивали крышки.

«Не похожи на грабителей гробниц. Уж слишком у них тут все организовано», — подумала она и продолжила внимательно наблюдать. Она как раз решала, стоит ли обнаруживать себя, когда из тени входа в разрушенный храм появился мужчина в сильно помятой широкополой шляпе. Не сразу, но она все же поняла, что видит того, к кому шла. Он похудел и выглядел неряшливее, чем при последней их встрече — бакенбарды отросли, а льняная накидка и штаны покрывал такой слой пыли, что казалось, будто он купался в ней… и все-таки перед ней был тот самый доктор Юнг, с которым она разговаривала в Лондоне. Он вынес большой кувшин, который бережно передал одному из рабочих, а затем подошел к небольшому походному столику возле входа в храм.

— Джекпот! — она вздохнула с облегчением и вышла на открытое пространство. В нескольких ярдах ниже по правому руслу лежала груда обломков и зияла дыра, ведущая к гробнице Анена. Несколько рабочих видели, как она появилась; они остановились, но никто ее не окликнул и не попытался остановить.

Бегом, словно опасаясь, как бы объект ее поисков не растворился в воздухе у нее на глазах, она направилась прямо к мужчине за столом.

— Доктор Юнг?

Он отчетливо вздрогнул и откинулся на спинку походного стула.

— Великие небеса!

Он бросил взгляд ей за спину, словно желая убедиться, что Мина явилась одна. Никого не увидев, он внимательно вгляделся в лицо Мины

— Мисс Клюг? Это вы!? — Известный египтолог медленно поднялся со стула, как будто перед ним материализовалось приведение. — Девочка моя, это действительно вы?

— Я, я. — Вильгельмина рассмеялась, радуясь и тому, что нашла, что искала, и тому, что ее узнали. Подняв глаза к небу, она произнесла: «Спасибо» и протянула руку. — Вы не представляете, как я рада вас видеть, доктор Юнг.

Он улыбнулся, удивленно покачав головой.

— Но откуда вы взялись? — спросил он, тепло пожав ей руку. — Как вы меня нашли?

Прежде чем она успела ответить, один из мужчин, выходивший из дыры в скале, окликнул доктора. Рабочий нес большую амфору, за ними вылез человек в белом.

— Хефри! — позвал доктор Юнг, — иди сюда! У нас гости!

Рабочий подошел и Вильгельмина засмотрелась в глубокие карие глаза стройного молодого египтянина с короткими черными волосами и озадаченным выражением на загорелом лице. Он что-то спросил доктора на местном языке, и тот объяснил:

— Хефри, познакомься с мисс Вильгельминой Клюг. Это моя коллега.

— Ну, это скорее преувеличение, — возразила Вильгельмина. — Здравствуйте, Хефри. Рада вас видеть.

— Привет тебе, женщина, — сказал он, склонив голову в легком поклоне и тоже огляделся, надеясь увидеть сопровождавших Мину. — Ты одна, женщина? В пустыне?

— Да, я одна, — ответила она. — Мне очень нужен доктор Юнг, и я так рада, что отыскала его!

— А уж я-то как рад! Но позвольте спросить вас, каким ветром вас сюда занесло?

— Я должна обсудить с вами один очень важный вопрос, — сказала она и почувствовала, как улыбка исчезла с лица, пока она говорила. — Это вопрос жизни и смерти. Тут надо действовать быстро.

— В самом деле? — беспечно спросил доктор. — Звучит серьезно. — Он поморгал и стал протирать очки. — О чьей жизни идет речь, и заодно, о чьей смерти?

Борясь с дурным предчувствием, Вильгельмина решительно ответила:

— Речь идет о жизни всех.

ГЛАВА 16, в которой ненависть ищет свой настоящий источник

Берли сидел один. Не было больше рядом людей, отвлекавших его своими ссорами, спорами и довольно неприятными привычками, граф наконец обрел покой. Только нельзя сказать, чтобы покой очень его радовал. Да, в камере стало спокойнее, но дни теперь казались очень длинными. Без своей банды, наполнявшей зловонный воздух праздной болтовней и непрекращающимися ссорами, Берли нечем было заполнить долгие часы заключения.

Для человека, привыкшего к жизни, полной ничем не ограниченных действий, это состояние оказалось новым и неудобным. Снова и снова Берли возвращался к мыслям, которые никогда прежде всерьез не занимали его. А думал он о своем благодетеле, пекаре.

Он никак не мог понять, почему Этцель вел себя таким образом. Граф то сидел, сгорбившись, в углу камеры, то скрипел зубами, размышляя над тем или иным поступком пекаря. У его проблем было имя, их звали Энгелберт. Даже само звучание этого имени казалось оскорбительным. Что это за имя вообще? Подходит для клоуна, шута, но не для мужчины. Интересно, а как оно будет выглядеть, если его записать по-английски? Опираясь на свой скудный запас немецкого, Берли смог представить английскую версию имени. Получалось что-то вроде «Светлого ангела». Какой родитель в здравом уме назовет своего сына Светлым ангелом?

Ну ладно — имя, подумаешь, диковинка. Главное в другом. Что такого было в человеке, которому удалось довести Берли до такого градуса бешенства? Чем больше он думал об этом, тем больше приходил к выводу, что под поверхностью видимых действий должно скрываться нечто существенное. На первый взгляд, обычный благонамеренный парень. Довольно жизнерадостный. Но почему даже то, как он придурковато хлопает глазами, вызывало у Берли прилив желчи? Его неизменно благожелательная манера поведения, то, как он встречает с улыбкой все злодейства, с которыми ему приходится сталкиваться в жизни? Ненависть графа вызывала именно глупая приветливость большого булочника, его идиотские благодеяния. Но на что же именно так болезненно реагировал Берли?

Нет, его физиономия точно не могла вызывать отвращение. Конечно, особо привлекательным его не назовешь, но черты лица правильные… Дело в том, решил Берли, что Энгелберт излучал некое естественное тепло и, за неимением лучшего слова, доброту. Натура Энгелберта просвечивала сквозь довольно заурядную внешность, придавая всему его облику весьма привлекательный и приятный вид.

Ну, а чему тут радоваться? Жизнь трудная, временами смертельно опасная. Убить или быть убитым, съесть или быть съеденным — таков был Закон Природы, единственный закон для этого мира. Берли усвоил этот жестокий урок, выжив на улице, и с тех пор у него не было причин усомниться в действии этого закона. Любой, кто не осознавал его, заслуживал того, что получал, включая Энгелберта Стиффлбима.

Однажды, примерно через неделю после того, как Тава, Кона, Мэла и Декса увели, Этцель опять появился со своей обычной продуктовой котомкой. Берли, чтобы не доставлять отвратительному пекарю удовольствия, сделал вид, что вообще не заметил его. Берлимены не могли испортить впечатление своими униженными благодарностями и елейными восклицаниями по поводу неоправданной щедрости Энгелберта, а граф молчал на своей циновке, отвернувшись лицом к стене, несмотря на все попытки пекаря обратить на себя внимание.

Позже, когда Энгелберт ушел, Берли повернулся на спину, чтобы посмотреть, что принес его враг на этот раз. Света не хватало, но даже при скудном освещении он заметил идеальные бело-коричневые буханки, изготовленные в пекарне Этцеля; купленную на рынке пухлую колбасу; желтые яблоки; кувшин молодого вина — все аккуратно разложено, словно на столе для натюрморта. В этот момент Берли еще раз убедился, что здесь заключено нечто большее, чем простое благочестие. У пекаря была какая-то цель, но вот какая?

Через некоторое время голод дал о себе знать; граф встал и, склонившись над провизией, начал распределять ее на предстоящую неделю. Взяв один из хлебов, он преломил его и съел. Затем, все еще стоя на коленях, отпил вина. Простая еда утолила голод и насытила; это было хорошо, это было правильно.

Пока он жевал и глотал, до Берли дошла важная мысль. Проблема была вовсе не в Энгелберте Стиффлбиме, а в его Иисусе. Но почему? — задумался Берли. Какая разница, во что верит этот большой придурок?

Пекарь императорской кофейни мог верить во что угодно, хоть в зеленых человечков. Граф знал, что люди верят во множество нелепых вещей, вплоть до русалок, единорогов и огнедышащих драконов. Но эти убеждения не вызывали у него такого же внутреннего отвращения. Как и воображаемые единороги, обитавшие в лощинах и на тайных полянах фольклора, Иисус был чепухой. Жестокое безразличие мира доказывало это несомненно; Иисус, пресловутый Сын Божий, был призраком, вымыслом, мифом. На самом деле, все религии, насколько мог судить Берли, представляли собой смесь суеверий и притворства: массовую глупость, придуманную свихнувшимися людьми, распространяемую шарлатанами и заглатываемую невежественными массами.

Берли всегда считал, что религия — это коллективное безумие для слабых; она делает их существование более сносным, дает крупицу утешения перед лицом суровой реальности, иначе их жизнь была бы бессмысленной, а так они уповают на доброго, мудрого, всезнающего Бога, присматривающего за ними. Правда для графа заключалась в том, что существование не имеет никакого значения, оно представляет собой случайное действие бессмысленных сил, создавших эфемерные сгустки разумной материи. Сегодня они есть, а завтра их уже нет. Жизнь большинства людей имела такой же смысл, как пламя свечи, горящее некоторое время, а затем гаснущее, и больше его никто не видит.

Настоящие мужчины, сильные мужчины, разумные люди не нуждаются в таких детских фантазиях, они бестрепетно смотрят в темную бездну холодной, неумолимой реальности. Однако большинство людей предпочитает веселый вымысел горькой, но бодрящей правде: нет ни Бога, ни цели, ни смысла в жизни и ничего не ждет человека за гробом.

Берли с удовольствием прожевал еще один кусок хлеба, и тут ему в голову пришла мысль: «Если Бога нет, то все можно».

Откуда взялась эта формулировка, он понятия не имел, но она его вполне устраивала. В качестве афоризма он мог бы и сам так сказать, а если бы с ним не согласились, у него нашлись бы аргументы.

«Бога нет, — мысленно произнес Берли, — а значит каждый волен поступать так, как считает правильным».

В дальнем углу камеры возникла темная фигура, такая же неясная, как и тени, в которых она обитала. И мысли ее были под стать теням.

— Каждый делает то, что считает правильным, — услужливо произнес Голос.

«Именно, — ответил Берли, кивнув в знак согласия. — Каждый волен делать все, что ему нравится, каждый волен действовать любыми средствами, которые лучше всего служат его целям.

— Если Бога нет, нет и никакого морального стандарта. Никто не может сказать, что правильно, а что нет. Все, что делает человек, никто не может ни одобрить, ни осудить. Есть как есть.

— Верно, — согласился Берли. — Если нет никакого стандарта, способного оценивать действия, то не может быть правильного или неправильного.

— Точно так же, — продолжал Голос уже настойчивее, — что бы ни случилось с человеком, нельзя считать это приемлемым или неприемлемым. Во вселенной, где нет смысла и цели, все, что происходит, нельзя считать хорошим или плохим; это просто то, что происходит, событие, о котором можно сказать лишь то, что оно произошло.

Берли снова согласился, хотя уже и не так уверенно. Он чувствовал, что поток мыслей несет его куда-то не туда.

— Тогда отчего ты так злишься на свое тяжелое положение? — спросил Голос. — Что-то происходит, в этом нет ни смысла, ни цели, просто случайная комбинация событий.

— Человек должен, по крайней мере, иметь возможность обратиться к правосудию. — Раздраженно пробормотал Берли. — Обвиняемый должен предстать перед обвинителями и ответить на обвинения.

— Должен? Это с какой стати?

— Это же элементарная справедливость, — настаивал Берли, но уже не так горячо, как раньше.

— Желаешь порассуждать о справедливости? Я думал, мы с этим покончили. Зачем снова начинать?

Берли не нашелся с ответом. Ему было больно, и боль была настоящей — возможно, этого было достаточно, чтобы жаловаться.

Голос поспешил за это ухватиться.

— Тебе больно, поэтому ты приписываешь боль несправедливости? Ты думаешь, кого-то интересует твоя жалоба?

— Мне просто больно! — Берли готов был завестись. — И мне плевать, знает об этом кто-нибудь или нет!

— Твоя боль — фантазия, вымысел, призрак. Там, где нет закона, никто не может причинить никому никакого вреда. Каждый волен делать то, что ему нравится. Судье нравится держать тебя взаперти. И где тут вред?

— Но мне не нравится, что ему это нравится! Ему не должно такое нравится! — огрызнулся Берли, теряя терпение.

— Опять ты о том, что должно быть, а чего не должно! — упрекнул Голос, снова растворяясь в тени, становясь просто пятном плесени на стене. Но из пятна прозвучало напоследок: — Похоже, брат, ты по-настоящему не веришь в свою собственную философию.

— Это какая-то паршивая философия! — прорычал Берли. — Черт возьми, я хочу уйти отсюда!

В сырой камере под Ратхаусом прошла еще неделя — еще одна неделя страданий ее некогда гордого обитателя. Воистину, Архелей Берли, граф Сазерленд, уже не гордый. Он несчастен и сознает это. Он даже стал думать, что оказался еще хуже, чем полагал.

С каждым днем он чувствовал себя все более хрупким, например, выеденным яйцом, которое потом для забавы склеили со всеми трещинами и недостатком некоторых частей. Он беспокойно метался по камере, стараясь не думать, потому что размышления приносили только новые страдания.

Он как раз пребывал в очередном приступе болезненного самоанализа, когда скрип двери напугал его. Он настолько запутался в своих мыслях, что не слышал ни шагов в коридоре, ни даже ключа в замке. Он повернулся, приготовившись увидеть знакомую фигуру пекаря в дверном проеме. Вот уж точно Светлый Ангел, размышлял Берли. Пришел снова меня мучить.

Тюремщик что-то пробормотал, и в камеру вошел Энгелберт со своим мешком, набитым провизией, и широкой улыбкой на лице.

— У меня для вас новости, — радостно объявил он, направляясь прямо в центр камеры.

Берли ничего не сказал, только смотрел — наполовину зачарованный, наполовину опасаясь услышать, что скажет его добродушный враг дальше.

— Ваших друзей скоро освободят!

Подняв голову, Берли сердито посмотрел на булочника, открывавшего мешок. Друзья, подумал граф. Какие еще друзья? Придворные алхимики, которым он скормил немало денег… где они сейчас? За долгие месяцы его заключения ни один не пришел ему на помощь, ни один не заступился за него, все о нем забыли.

— У меня нет друзей, — ответил Берли тихим хриплым голосом.

— Ну как же! Мужчины, которые были с вами, они же ваши друзья, не так ли? — сказал Этцель.

— Это наемники, — фыркнул граф. — Работали на меня. Ничего больше.

— Ну я-то ваш друг, — весело заявил Этцель. Он вынул свежий ржаной хлеб и осторожно положил его на сложенную тряпочку, служившую графу столом.

— Ты! — усмехнулся Берли, чувствуя, как где-то внутри разгорается застарелый гнев. — Ты — причина, по которой я здесь сижу.

Энгелберт пожал плечами, достал кусок сыра, завернутый в муслиновую ткань, положил его рядом с буханкой и выудил из мешка глиняный кувшин с пивом.

— Я думаю, вы знаете причину, по которой сидите здесь. — Он вытащил пригоршню абрикосов и аккуратно сложил их на тряпочку. — Из города отправляется тюремная карета. Ваших друзей отвезут в Пльзень, и там отпустят на границе. Но они должны пообещать никогда больше не возвращаться в Прагу.

Берли какое-то время молчал, а затем спросил:

— Я их увижу? Моих людей? Я смогу их увидеть, прежде чем их увезут?

— Вряд ли, — поразмыслив, ответил Энгелберт. — Но я спрошу.

— Но кто… — Берли с трудом подыскивал слова, — как это может быть? Кто смог такое сделать?

Этцель покивал.

— Я уже давно хожу к судье. Я ему настолько надоел, что он согласился освободить ваших людей.

— Так! — фыркнул Берли. — Они, значит, уйдут, а я буду тут сидеть.

— Мировой судья сказал, что совершено преступление и кто-то должен за него ответить. Ответственность, понимаете? — Пекарь достал из сумки что-то новое — целую жареную курицу — и добавил ее к остальной еде. — Я сказал судье, что ответственность может нести только один человек. А держать в тюрьме пятерых за преступление одного не имело смысла.

— Ты так ему сказал? — спросил граф.

— Я ему много чего говорил. В конце концов, к чему-то он прислушался. — Энгелберт нахмурился. — Но господин Рихтер — чиновник империи. Для мирового судьи мнение императора куда важнее, чем мое. — Этцель склонил голову набок. — Так уж у нас заведено.

— Так выходит, я буду сидеть здесь, пока не сдохну?

— Не дай Бог! — быстро ответил Энгелберт. — Я говорил с Его Величеством от вашего лица и просил императора освободить вас, но он тоже говорил о справедливости. Но это неважно, я снова пойду к нему, а в следующий раз принесу штрудель.

— Ты говорил от моего имени с императором? — Берли помотал головой. — Но почему?! Почему тебя волнует, что со мной будет? Я причинил тебе боль. Я хотел причинить тебе боль. Я же не заботился о тебе, так почему ты заботишься обо мне?

Пекарь встал и подошел к графу.

— Я уже говорил вам об этом. — Этцель положил руку на плечо Берли и сжал его. — Будьте здоровы. Господь с вами.

Берли посмотрел на него и покачал головой.

— Хотелось бы мне в это поверить.

— А вот это не имеет значения, — заверил его Этцель. Он повернулся и наклонился, чтобы взять пустой мешок. — Моей веры хватит на двоих.

С этими словами он ушел, оставив после себя только едва уловимый странный аромат — нечто похожее на запах полевых цветов, запах широкого поля и прогретого солнцем воздуха. Запах удивительно долго держался в камере, заставив Берли задуматься, не посетил ли его и в самом деле светлый ангел.

Сама мысль была настолько абсурдной, что Берли не мог даже оспорить ее; он просто стоял и смотрел на еду, так тщательно — можно сказать, с любовью — разложенную на тряпочке. Почему-то ему на глаза навернулись слезы; не то чтобы он чувствовал грусть, нет, просто немного смутился. Но в этот момент что-то глубоко внутри него перевернулось, вот этот переворот и вызвал одну единственную слезу. Граф досадливо смахнул ее.

— Большой чертов дурак, — пробормотал он вслух. — Ты меня с ума сведешь.

В последовавшие за этим часы Берли поймал себя на том, что думает не столько о своем плачевном состоянии и колоссальной несправедливости, которая держала его в вонючей темнице, сколько о причине — а почему, собственно, он гниет в тюрьме? С этого момента его мысли приняли неожиданное направление: он вспоминал о том, как напал на Энгелберта, и о той жестокости, которую он тогда испытывал. Никогда раньше с ним такого не было.

Постепенно круг его мыслей расширился. Теперь он думал не только об Энгелберте, но и о других людях, которым причинял страдания на протяжении всей своей жизни: Козимо Ливингстон и сэр Генри Фейт; милая, доверчивая Филиппа, его бывшая невеста; внук Артура Флиндерса-Питри Чарльз; его берлимены; леди Хейвен Фейт — вот эта была женщиной, которую он мог бы полюбить — что с ней сталось? Были и другие… много других — и всех этих людей он использовал в своих корыстных целях только для того, чтобы безжалостно отвергнуть, когда ему это было выгодно. Пожалуй, он заслужил свое заточение десятикратно, стократно, и он заслужил самое суровое наказание, какое только могли предписать закон и небеса, не меньше.

Вспоминая о своем ужасном поведении, он испытал смешанное чувство вины, стыда и печали. Подумав, он решил, что это и есть раскаяние. Наверное, это необычное чувство со временем ушло бы также, как и пришло, если бы не пример Энгелберта. Именно добродетель пекаря позволила ему понять причины собственного несчастья. Простая, незамысловатая доброта Этцеля горела, как маяк на далеком берегу. Берли достаточно было взглянуть на сияющий огонь, чтобы увидеть, насколько темна и убога его маленькая долина.

Все чаще Берли ловил себя на том, что смотрит на этот свет и мечтает подойти к нему поближе. Как ни странно, это чувство не вызывало того отвращения, которое непременно вызвало бы еще сравнительно недавно; скорее, признав свою вину и взяв на себя ответственность за свои действия, граф почувствовал некоторое удовлетворение — как будто компас, долгое время показывавший неверное направление, теперь исправили, и стрелка опять показывает на истинный север.

Но это было еще не все. В тех случаях, когда граф сосредоточивал свое внимание на примере большого пекаря, он обнаруживал, что может получить небольшую передышку от своих назойливых мыслей. Имея перед глазами добрый пример Этцеля, он неожиданно обрел покой.

ГЛАВА 17, в которой за мир приходится платить

В третий и последний день праздник в честь заключения договора между булгарами и византийцами завершился молебном и благодарением за то, что трудности войны остались позади, и пришел блаженный мир. Ему радовалась вся империя. Солнце только что село в Мраморном море, когда на башне зазвонил колокол. Император с несколькими высокопоставленными чиновниками покинули пир, и дальнейшее празднование продолжалось в соборе Святой Софии, расположенном сразу за стенами императорского дворца.

Путь в святилище великой церкви лежал через огромный двор без колонн или арок. Под куполом храма хватало места для колокольни. Мозаики украшали верхние части стен, а скаты многокупольного потолка занимали колоссальные фигуры святых, ангелов и крылатых серафимов с огненными мечами. В этом интерьере меркла гордость любого самого заносчивого прихожанина. Входящий терялся перед величием Царя царей и Господа господ, все человеческие существа, включая земных императоров и властителей, невольно склоняли головы.

Огромное пространство поглощало звук, оставалась лишь тишина вечного, нескончаемого покоя, прерываемая то и дело перезвоном колоколов или жалобами хора. Пол и внешние колонны были отделаны разноцветным мрамором; главный алтарь покрыт золотой тканью, а по бокам стояли две свечи размером в полтора человеческих роста. Блестел полированный камень, блестело золото… Свечи наполняли воздух ароматом и освещали неф, мягко мерцая сквозь легкое облако ладана, отражаясь в каждой полированной поверхности.

Императорская свита во главе с императором расположилась перед главным алтарем. Хейвен быстро нашла главного советника царя Петара, стоявшего позади Симеона I, и они с Джайлзом встали рядом. Петар скосил глаза и чуть заметно кивнул, показав, что они заняли верные места. Как только царственные особы расположились и разобрались со свитами, из комнат по бокам нефа вышли десять служителей, одетых во все черное; за ними появились младшие священнослужители, уже в белом, каждый нес серебряный крест.

Священники встали вокруг алтаря, за ними следовали церковные иерархи в красных одеждах. Их было двое, и они встали по обе стороны от алтаря; остальные выстроились в ряд позади них. Трижды громко прозвенел колокол, после чего в храм вошел патриарх со своей свитой. Возглавляли ее два епископа с крестами, украшенными золотом и жемчугами; прямо за архиереями шел император Лев в мантии из алого шелка — святом саккосе, украшенном вставками с вышитыми сценами из жизни Христа. Голову императора прикрывала митра, увенчанная четырехгранным крестом, на руках — особые рукавицы, украшенные жемчугом, рубинами и янтарем.

Следом за императором с трудом двигался очень старый человек. С ног до головы его укрывали пурпурные шелка, камилавка сверкала драгоценными камнями. На его грудь спадала длинная белая борода, на шее висел тяжелый крест на золотой цепи.

— Объясни, что происходит? — прошептала Хейвен. — Кто этот старик?

Петар закатил глаза, но ответил:

— Константинопольский Патриарх. Первосвященник Святой церкви, которому нет равных на земле, кроме императора, конечно.

Служба началась почти так же, как мессы, знакомые Хейвен. К тому же она не раз видела, как священники царя Симеона служили в лагере. Но атрибуты — великолепие золота, серебра и драгоценностей, множество свечей и облако благовоний, великолепие священников не имели себе равных на Западе. Все, от невероятно богато украшенных одежд до ароматных благовоний, казалось, было создано для того, чтобы удивлять, восхищать и, в конечном счете, вызывать трепет. В довершение к этому неземное пение хора приводило любого прихожанина в неизменный восторг.

Хотя Хейвен старалась следить за ходом службы, ей это не всегда удалось; ее качало на волнах звука, света и чистых эмоций. Прежде чем она успела это осознать, служба завершилась. Собравшиеся вышли на улицу, где на площади перед входом в собор царь Симеон прощался с императором Львом и городом своего триумфа. Два правителя, держа друг друга за руки, обменялись поцелуем мира и попрощались; служители начали расходиться. Хейвен и Джайлз направились было за свитой царя Симеона, но тут к ним подошел худой, длиннолицый мужчина с лысой головой и большими грустными глазами.

— По приказу императора вам обоим надлежит следовать за мной, — сообщил им мужчина на высокой латыни. Его сопровождали два вооруженных солдата из гвардии императора. Это придавало особый вес его словам.

— Извините, это, наверное, какая-то ошибка. Царь Симеон уходит. А мы должны сопровождать его.

— Нет, — коротко ответил придворный. — Вы должны быть при базилевсе. Следуйте за мной. — С этими словами он повернулся и пошел прочь, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, следуют ли иностранцы за ним.

Хейвен спросила, куда их ведут, однако объяснений не получила. Воины многозначительно положили руки на рукояти своих коротких мечей, давая понять, что сейчас не время для расспросов.

— Джайлз, думаю, нам придется пойти с ним.

— А у нас и выбора нет, — ответил ее спутник. Взяв Хейвен за руку, он пошел за служителем. Двое солдат не то конвоировали их, не то составляли при них почетный караул. — Возможно, Его Величество просто хочет поговорить с нами.

Хейвен обеспокоенно посмотрела на воинов.

— Возможно, ты прав, — без всякой уверенности ответила она.

Их провели во дворец, в зал для аудиенций, обставленный множеством низких кушеток, к которым византийцы проявляли явное пристрастие. Тяжелая занавеска на единственном большом окне была сдвинута, позволяя сумеркам разливаться по полу из полированного коричневого мрамора.

— Ждите здесь, — распорядился придворный.

— Нам можно присесть? — спросила Хейвен.

Провожатый небрежно махнул рукой в сторону одного из диванов и удалился; воины закрыли за ним двери и встали по обеим сторонам от входа. Хейвен подошла к ближайшему дивану и села; Джайлз выглянул в окно, а потом сел рядом с Хейвен. Они поговорили по-английски, понизив голос; охрана бесстрастно наблюдала за ними.

Через некоторое время дверь открылась и вошли четверо мужчин. Один из них — тот, что привел их во дворец; трое других в длинных серых одеждах с белыми поясами через плечо, встали перед посетителями и произнесли по несколько слов, поглядывая на них вопросительно.

— Что они говорят? — прошептал Джайлз.

— Ни слова не могу понять, — так же тихо ответила Хейвен. — По-моему, это греческий.

Один из незнакомцев жестом предложил посетителям встать. Дверь снова открылась, впустив еще двоих мужчин — одним из них оказался император Лев. Придворные низко поклонились, и посетители последовали их примеру. Император остановился перед ними. Теперь он был одет просто: исчезли великолепные церковные одежды, золотая цепь и изысканный головной убор; вместо этого он набросил на себя простую тунику из кремового атласа до пола, с широким черным поясом и накидкой через плечо, скрепленной на плече огромной красной брошью из сердолика в форме льва.

Лев обратился к ним по-гречески, а когда ему не ответили, свободно перешел на латынь.

— Вы знаете, кто я?

— Да, Ваше Величество, — ответила Хейвен. — Вы Лев, римский император. Дай Бог вам спокойствия и долгих лет жизни, государь. — Последние слова она добавила, вспомнив о том, что так иногда обращался Петар к царю Симеону.

Ее ответ понравился императору. Он хлопнул в ладоши.

— Отлично! Я вижу, вы получили хорошее образование. — Он повернулся к Джайлзу. — А ты, друг, так же образован?

Джайлз понял общий смысл вопроса и ответил уклончиво:

— Я такой, каким вы меня видите, государь, слуга, не более того.

— Ха! — Лев рассмеялся, снова хлопнув в ладоши, и повернулся к сопровождающим. — Отличный ответ, не находите?

— Истинно так, повелитель, — ответил долговязый служитель, приведший их сюда. — Ваша мудрость, как всегда, безупречна.

Лев повернулся к своим гостям и поднял руки.

— Отныне вы — члены королевского дома, — официальным тоном заявил он. — Вы получите жилье на территории дворца и содержание, которым можете распоряжаться по своему усмотрению. В обмен на это будете исполнять обязанности, соответствующие вашим способностям.

— Смиренно прошу прощения, Ваше Величество, но мое знание латыни ограничено, — сказала Хейвен. — Я правильно понимаю, что мы останемся здесь?

— Ваше понимание превосходит только ваша красота, мадам, — ответил Лев. — Какое имя вы предпочитаете?

— Меня зовут Хейвен.

— Вот и замечательно! — воскликнул Лев. Повернувшись к Джайлзу, он спросил: — А тебя как зовут на родине, мой друг?

— Джайлз, сир.

Произнесенное имя вызвало немедленную реакцию императора и его приближенных. Они оживленно начал переговариваться.

— Они говорят обо мне? — прошептал Джайлз, но озадаченная Хейвен только покачала головой.

Впрочем, совещание быстро закончилось, и Лев снова повернулся к Джайлзу.

— В моем дворце и в моем присутствии тебя будут звать Гай, — заявил он. — Тебе знакомо это имя?

Джайлз вопросительно посмотрел на Хейвен.

— Мне кажется, что имя Джайлз звучит для них очень непривычно. Они считают, что удобнее звать тебя Гаем.

— Гай? — недоуменно произнес бывший кучер.

— Это благородное имя, — объяснил Лев. — Имя, достойное императоров, многие из которых носили его с гордостью. Отныне и тебя будут звать так.

Джайлз не очень его понял, но решил, что спорить себе дороже.

— Благодарю, сир, — просто сказал он. — Я ваш должник.

Лев еще раз хлопнул в ладоши, давая понять, что аудиенция подошла к концу.

— Вас отведут в ваши покои, и завтра подумаем, как лучше разместить вас во дворце. — Император улыбнулся, довольный своим решением, и добавил: — Приятной ночи.

Хейвен хотела было ответить, но наткнулась на неодобрительный взгляд сановника с грустными глазами. Император со спутниками покинули комнату так же быстро, как и вошли, оставив Хейвен и Джайлза размышлять об очередном странном повороте судьбы.

— Что ж, — заключила Хейвен, — довольно неожиданно, но не сказать, чтобы неприятно.

— Мы теперь будем жить в королевском доме? Во дворце? — вслух удивился Джайлз.

— Если я правильно поняла…

— А что скажет царь?

— Ох, Джайлз, — вздохнула Хейвен. — Я так понимаю, что мы стали частью мирного договора, подарком императору в честь заключения мира. Ну, или что-то в этом роде. Царь подарил нас императору, а уж он сделает с нами, что сочтет нужным. — Только тут до нее дошел трагизм ситуации. Нижняя губа девушки задрожала, а глаза наполнились слезами. — Боюсь, дома нам уже никогда не увидеть!

Повинуясь естественному порыву, немыслимому еще пару месяцев назад, Джайлз крепко обнял ее. Это было утешение, и Хейвен прижалась головой к его груди.

— И что нам теперь делать?

Джайлз ответил не сразу.

— Думаю, могло быть и хуже. Его императорство могло отправить нас на кухню или и вовсе на плантации. — Он помолчал и добавил: — Я как-то плохо представляю вас в поле с мотыгой или с корзиной репы на голове.

Хейвен напряглась и резко оттолкнула его, чтобы посмотреть в глаза.

— Нашел время шутить!

— Это не самый плохой дом, который я знаю. — Он улыбнулся.

— Даже слышать не желаю твоих глупых шуток! — возмутилась Хейвен, однако рук с его плеч не снимала.

— Возможно, шутки — так себе, — согласился он, снова привлекая ее к себе. — Но подумайте теперь, мы — члены свиты императора и будем жить во дворце. Это лучше, чем весь день смотреть на спину лошади в вонючем шатре.

Хейвен некоторое время молчала, а затем ехидно произнесла:

— Я хорошо представляю тебя, Гай, на кухне, с красным лицом и по локоть в гусином жире и перьях.

— Все лучше, чем стоять по колено в навозе в свинарнике.

Она невесело улыбнулась и вытерла глаза.

— Из нас получилась бы красивая пара, как считаешь?

В этот момент открылась дверь, и слуга повел их через лабиринт коридоров в то крыло дворца, где жили высокопоставленные чиновники суда и прочие приближенные вассалы. Слуга остановился у двери в конце длинного узкого коридора.

— Для вас все приготовлено, — торжественно произнес он. За открытой дверью их ждала анфилада комнат, в одной из которых стояла кровать, а в двух других, по обе стороны от большой комнаты, стояли простой стол, несколько стульев и три низких дивана. Маленькое окошко закрывала деревянная решетка; окно выходило в один из многочисленных садов дворца, обнесенных стеной. Внутренняя дверь в прямо в сад.

Слуга небрежно оглядел комнаты, убедился, что все в порядке и ушел, сказав напоследок:

— Вы будете жить здесь. Если вдруг чего-то будет не хватать, обращайтесь к помощнику камергера.

Не услышав ничего в ответ, слуга оставил их наедине. Хейвен оглядела апартаменты. Комнаты были достаточно большими и приятными, не загромождёнными мебелью; спальня выглядела просторной и в изобилии обеспеченной подушками и мягким тюфяком.

— Похоже, они думают, — сказала она, закусив нижнюю губу, — что мы женаты.

— Хорошая мысль, — одобрил Джайлз.

— Хорошая?! — Она отпрянула назад. — Вы забываетесь, мистер Стэндфаст. Надо же — хорошая!

— Не стоит с порога отказываться, — быстро сказал Джайлз. — Подумайте немного. Если бы мы действительно были женаты, нам обоим было бы легче, пока мы здесь.

— Или сложнее, — возразила Хейвен. Она нахмурилась и покачала головой. — Нет, об этом не может быть и речи, — твердо заключила она. — Не желаю ничего такого слышать!

— Миледи, я…

Она подняла руку, прекращая дальнейшее обсуждение.

— Больше мы об этом говорить не будем.

ГЛАВА 18, в которой исправляется некая оплошность

Время для разговора совсем неподходящее: обед стал всего лишь смутным воспоминанием, а ужин — далеким обещанием. Несмотря на это, император Рудольф, король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии и римский император, пытался сосредоточиться на лежащем перед ним путанном астрологическом тексте. Однако быстро заметил, что думает об ужине: что там нафантазирует его кухня? Он уже готов был позвать камергера, чтобы тот послал за главным поваром императорской кухни, и уже с ним обсудить этот важный вопрос, но в это время в дверь библиотеки постучали, и распорядитель королевских аудиенций тихо вошел в святая святых императора — хранилище мудрости.

— Простите за вторжение, Ваше Величество, — произнес чиновник, — но герр Стиффлбим просит аудиенции. Вы его примите?

— У нас одно желание — чтобы нас оставили в покое и дали дочитать этот важный документ, — проворчал император. Он поднял голову от непроходимого, но зато очень аккуратно написанного текста и грозно посмотрел на придворного. — Таково наше желание.

— Конечно, Ваше Величество. Я отошлю его.

— Сделай милость и проследи, чтобы нас больше не тревожили. — Император лизнул палец, перевернул страницу и вдруг замер. — Как ты сказал? Стиффлбим? Энгелберт Стиффлбим, пекарь?

— Именно он, Ваше Величество, — подтвердил распорядитель аудиенций.

— Так что же ты сразу не сказал? — Император развернулся в кресле. — Почему мы всегда сами должны догадываться?

— Смиренно прошу прощения, Ваше Величество. Я так и думал, что этот человек вам известен.

— Ты думал? Ты что, с ума сошел? Конечно, он нам известен! И еще как известен! Не заставляй его ждать. Пригласи его немедленно!

— Куда, Ваше Величество?

— Что «куда»? — не понял император

— Возможно, вы примите его в одном из помещений для королевских аудиенций?

— Нет. Здесь — в библиотеке. Сейчас. Мы хотим увидеть его немедленно, и мы не хотим ради этого бегать через полдворца. Приведи его сюда и поторопись.

Распорядитель аудиенций удалился, оставив императора в блаженном одиночестве по крайней мере на десять минут, после чего вернулся с гостем императора. Он деликатно постучался в библиотеку, распахнул дверь и торжественно объявил:

— Герр Энгелберт Стиффлбим, владелец Императорской Кофейни.

Император Рудольф встал, чтобы поприветствовать гостя. Он успел заметить, что в руках пекарь держит небольшую коробочку, перевязанную атласной лентой. Рудольф отлично знал, что в таких коробках держат вкусные вещи.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, герр Стиффлбим, — сказал он, идя навстречу пекарю. — Мы от души рады вас видеть. Заходите. Хорошо ли идут дела? В добром ли здравии вы пребываете?

Энгелберт низко поклонился и любезно приветствовал Его Императорское Величество, а затем ответил:

— Я вполне здоров, и дела идут прекрасно. Я действительно счастлив, Ваше Величество.

— Великолепно! — Император вернулся на свое место. — Ваш визит как нельзя более кстати. Как раз сегодня мы с большой любовью вспоминали вашу бесценную выпечку, особенно ваш необыкновенный штрудель! Ах, штрудель!

— Ваше Величество очень любезны, — просто ответил Энглберт. — Возможно, вы с благосклонностью отнесетесь к моему скромному подарку. — Он протянул Рудольфу сверток. — Это для вас, Ваше Величество.

— Ой! Что это у нас здесь? — Рудольф схватил подарок, положил на библиотечный стол и принялся его разворачивать. — Wunderbar! {Замечательно! (нем.)}— воскликнул он, сняв крышку и заглянув внутрь.

— Я сделал это специально для вас, — сказал ему Энгелберт. — Это новый рецепт, сир, сливы с изюмом. — Понизив голос, он добавил: — Сливы пропитаны ромом. — Он снова поклонился. — Очень надеюсь, что вам это понравится, Ваше Величество.

— Мы должны немедленно это попробовать! — воскликнул император. Повернувшись к двери, он крикнул: — Тарелки! Ложки! Нож! — В дверях появился молодой паж. — Несите посуду немедленно. Тут у нас штрудель, который мы желаем попробовать прямо сейчас!

Пажа словно ветром сдуло. Император с вожделением разглядывал изысканное лакомство с золотой корочкой, посыпанное сахарной пудрой.

— Шедевр, господин Стиффлбим, — провозгласил император, вынимая выпечку из коробки и торжественно ставя на стол.

— Мои клиенты слишком щедры на похвалы, Ваше Величество. По моему разумению, это должен быть праздничный штрудель — К Рождеству, или к Пасхе, например.

— Достойная мысль, — согласился Рудольф. — Но, знаете, существует множество деликатесов, посвященных этим праздничным временам. Может быть, стоит выбрать какой-нибудь другой святой день?

— Конечно, Ваше Величество. Я не подумал. Возможно, у Вашего Величества найдется, что предложить?

Император сделал вид, что задумался, но потом просиял:

— Рассмотрев этот вопрос со всем тщанием, мы пришли к выводу, что именины императора ничем таким не отмечены. Нам это всегда казалось прискорбным упущением.

— Ваше Величество, для меня было бы особой честью, если бы мой штрудель сочли достойным восполнить этот недостаток. — Энгелберт слегка поклонился и предложил: — Но прежде, чем выносить такое суждение, возможно, Ваше Величество решит попробовать и оценить мой скромный труд, а потом уже вынесет свое просвещенное мнение.

— Отличное предложение! — воскликнул Рудольф. — Обязательно попробуем. — Он гневно посмотрел на дверь. — Как только этот негодник вернется с тарелкой, мы обязательно попробуем.

Вернулся паж и с ним мальчик-поваренок с тарелками, ножами и ложками для императора и его гостя. Энгелберт порезал штрудель и почтительно подал самый большой кусок Рудольфу. Сидя за библиотечным столом с ложкой наготове, император Священной Римской империи откусил первый кусочек. Некоторое время он сидел, закатив глаза, а затем выдохнул:

— Ах, божественно! — и торопливо взял на ложку еще кусок. — Герр Стиффлбим, это, без сомнения, лучший штрудель, когда-либо подававшийся к королевскому столу. Вас можно поздравить. Отныне вас будут именовать Мастер-пекарь.

— Вы оказываете своему слуге большую честь, Ваше Величество.

Рудольф доел кусок праздничного сливового штруделя и снова вздохнул, на этот раз несколько задумчиво. Энгелберт обеспокоился:

— Что-то не так, Ваше Величество?

— Если что-то и может сделать наше удовольствие полным, то мы бы подумали о чашечке вашего чудесного кофе.

Энгелберт почтительно склонил голову и ответил:

— Простите меня, Ваше Величество, но нет нужды сожалеть о том, что можно просто приказать. Если позволите, Ваше Величество… — Он вышел в коридор и через мгновение вернулся с мальчиком, несущим поднос, накрытый тяжелой тканью. Поставив поднос на стол, парнишка снял покров, под которым обнаружились две фарфоровые чашки, горшочек со сливками и медный кувшин на подушке из тлеющих углей. По знаку Энгелберта мальчик обернул тканью ручку кувшина, налил кофе в чашку, добавил немного сливок и поставил перед императором.

— Какая предусмотрительность, какая продуманность, — провозгласил император. — Ах, если бы все наши подданные обладали таким чувством момента! Он взял еще кусок штруделя, откусил и сделал большой глоток кофе, после чего заявил, что вполне доволен своим новым именинным кондитерским изделием. — Мастер Стиффлбим, вы заслужили благодарность нашего Императорского Величества, — сказал он. — Если мы можем что-то сделать для вас, только скажите, и мы тотчас прикажем выполнить ваше пожелание.

Энгелберт низко поклонился, принимая похвалу монарха. Затем он встал и сказал:

— Есть одна вещь, которая меня очень беспокоит.

— Ну, смелее, говорите, — махнул рукой Рудольф и положил на тарелку еще один кусочек штруделя. — Обещаю, если это в нашей власти, мы избавим вас от беспокойства. Так о чем вы хотите попросить? Получить королевский ордер на пекарню? Рыцарское достоинство? Просите, и у вас все будет.

— Ваш Величество, я премного благодарен, но для себя мне ничего н нужно. В тюрьме Праги томится человек за преступление против меня. Я давно простил его и прошу его освободить.

— Вот как! Отмечаем ваше смирение и сострадание, герр Стиффлбим. — Император задумчиво покивал. — Имя этого несчастного?

— Это дворянин по имени Берли, Ваше Величество. Вам он известен как лорд Берли.

— Берли? — Император священной римской империи нахмурился. — Берли? Не напоминайте мне об этом мошеннике.

— Прошу снисхождения, сир, но вы сами просили меня изложить просьбу.

Императора сурово сдвинул брови.

— Этот человек — низкий преступник, — заявил он. — Помимо преступления против вас лично, он повинен и в других проступках. Да. Теперь я вспомнил. Возможно, вы хотите для него достойного наказания, а? Кнут? Или даже веревка? Повесить мерзавца, и то слишком мало для него. Сделаем так, Стиффлбим?

— О нет, сир! Напротив. Я хочу, чтобы его освободили. Он в тюрьме уже много месяцев, Ваше Величество. Я думаю, пришло время помиловать его и освободить.

Император долго рассматривал своего просителя, обдумывая решение.

— Нам хотелось бы, что у вас было какое-нибудь другое желание, — проворчал он. — Этот граф — гнусный человек. Он не только сильно затруднил важную работу моего двора, но и злоупотребил королевским доверием, доброй волей самого императора. Подобное не может оставаться безнаказанным. Мы не позволим смеяться над правосудием. Мы сожалеем, но не можем дать вам то, что вы хотите. — Он с сочувствием посмотрел на Энгелберта. — Мы надеемся, что вы понимаете. Может быть, вам придет в голову другое желание?

Энгелберт немного подумал, а затем сказал:

— Прошу меня извинить, Ваше Величество, но если лорда Берли нельзя помиловать, можно ли его хотя бы судить? Можно ли поручить магистрату рассмотреть дело без дальнейшего промедления? Это само по себе было бы милосердием.

Император взвесил последствия этой просьбы и сказал:

— Ваше предложение заслуживает внимания, Мастер Стиффлбим. Более того, нас вдохновляет ваше сострадание, каким бы ошибочным оно ни было. — Он постучал пальцами по столу, посмотрел на сливовый штрудель и принял решение. Вызвал министра внутренних дел и, пока ждал, доел праздничный штрудель и допил кофе.

Рудольф как раз смахивал с губ последние крошки, когда в дверь постучали, и министр тихо проскользнул в комнату.

— Вот ты где, Кноблаух. Где ты прятался?

— Ваш слуга ожидал вызова Вашего Величества. — Министр низко поклонился и с подозрением взглянул на пекаря.

— В тюрьме сидит человек, ожидающий суда, — начал император. — Нас убеждают рассмотреть его дело без промедления. Позаботьтесь об этом.

— Ваш приказ немедленно будет передан по соответствующим каналам, сир, — ответил министр. — Скажите, Ваше Величество, о каком человеке идет речь?

— Да вы же знаете, о ком мы говорим, — раздраженно ответил Рудольф. — Ну, тот граф, Берли. Тот, кто предал наше доверие.

— Да, сир, я помню. Я немедленно отдам распоряжение Главному судье Рихтеру.

— Ну вот и славно, — подытожил император, когда министр вышел. — Дело будет рассмотрено, и мы убеждены, что справедливость восторжествует. — Он перевел властный взгляд на пустую тарелку. — Тем не менее, есть одна оплошность, которую необходимо исправить.

— Какая, Ваше Величество?

— Мы пренебрегаем вашим чудесным штруделем! Он неизменно приводит нас в доброе расположение духа. Но это лекарство следует принять немедленно.

— Позвольте мне предложить вам еще кусочек, Ваше Величество, — с поклоном произнес Энгелберт. — Как мне кажется, в кофейнике еще осталось немного кофе.

ГЛАВА 19, в которой упоминается Бытие

Прыжки давались все труднее. В этом не оставалось сомнений. По прикидкам Вильгельмины, переходы между измерениями стали не только менее предсказуемыми, но и неудобными. Она давно привыкла к тошноте и дезориентации, но теперь ощущения вернулись с новой силой. Каждый прыжок обходился дорого. Жалко доктора Юнга. Она обещала ему непредставимые чудеса, но пока на его долю выпадали только рвота, головокружение и мигрень. Досадно. Во многих других отношениях египтолог был идеальным кандидатом в лей-путешественники. Он отличался крепким телосложением и неиссякаемым научным энтузиазмом, а также энциклопедическими знаниями древних и современных культур и языков. Томас Юнг был опытным исследователем — качество, которое, как оказалось, очень ему пригодилось, поскольку путешествие до гробницы в вади прошло не совсем гладко.

Их первый совместный прыжок едва не закончился катастрофой, когда лей-линия вместо холмов под Прагой привела их на охотничью тропу как раз между убегающим оленем и конными охотниками со стаей гончих. К счастью, Вильгельмина сообразила нырнуть в подлесок сбоку от тропы и не попасть под копыта лошадей. Понадобились еще два прыжка, чтобы достичь Праги и знакомой реки.

Она подождала, пока зрение пришло в норму, и осмотрелась. Похоже, на этот раз они оказались в том самом ущелье, которое она назвала ущельем Большой Долины. Ну что же, место подходящее, но вот какое время вокруг? И как доктор Юнг?

Она держала его за руку во время прыжка, но при ударе о землю выпустила. Повернувшись на звук, она обнаружила доктора на тропинке позади себя, на четвереньках, задыхающимся от сухих рвотных позывов. Она шагнула к нему и положила руку на спину.

— Доктор! С вами все в порядке?

Он поднял голову, очки в стальной оправе перекосились.

— Смею предположить, что на этот раз выживу. — Он поправил очки и вытер рот сложенным носовым платком.

— Мне жаль. — Она протянула руку, чтобы помочь ему встать. — Пожалуй, это худшее приземление из всех.

Юнг кивнул, отказался от предложенной руки, предпочитая пока оставаться на четвереньках. На нем все еще была пустынная одежда — льняные брюки, накидка и мягкая панама — выглядел он, как незадачливый исследователь джунглей. Мина впервые задумалась, стоило ли подвергать ученого риску лей-путешествия.

— Привет! — раздался голос с тропы внизу.

Мина повернулась и увидела Кита и Касс, выходящих из утреннего тумана им навстречу.

— Мы уже отчаялись тебя дождаться. Почему так долго?

— Не спрашивай, — мрачно ответила Мина таким тоном, что у Кита отпало всякое желание продолжать расспросы.

— Ну и ладно. Главное — ты пришла. — Кит быстро поцеловал ее в щеку, а затем повернулся к незнакомцу. — Ты не одна? — Он присмотрелся и узнал доктора.

— О! Господин Юнг! — Он подбежал к доктору, все еще стоящему на тропе на четвереньках. — Это я, Кит Ливингстон. Приятно видеть вас снова. Вот уж не ожидал вас встретить. — Кит помог ученому подняться на ноги. — Похоже, вам нелегко пришлось?

Ученый, слегка покачнувшись, ответил:

— Как-то раз мне пришлось пересекать Северное море при восьмибальном шторме, но даже тогда ощущения были не такими яркими. — Он вытер руку о накидку и протянул Киту. — Но все хорошо, что хорошо кончается.

— Вот… вам обязательно надо познакомиться, — сказал Кит, представляя Касс. Пока они разговаривали, он отвел Вильгельмину в сторону. — Зачем ты привела его сюда?

— Не задавай вопросов, ладно? — предупредила она. — Я вообще очень долго до вас добиралась. Застряла в Египте, и подумала, что нам может понадобиться помощь.

— Да я же не говорю, что ты неправа…

— Замолкни! Я не в настроении, — оборвала его Мина. — По-твоему, это измерение стабильно?

— До сих пор было стабильным. — Он взглянул на ученого, который явно приходил в себя. — Может, поднимемся к дереву?

— А для чего еще мы здесь? — огрызнулась она. — Показывай дорогу.

Поднявшись по крутой тропе к краю каньона, они прошли через поросшую травой равнину к лесистым холмам. Устроили привал, немножко попили, прежде чем войти в лес. Вскоре Кит привел их в рощу небольших буковых деревьев.

— Вот, мы почти на месте, — сказал он через плечо и продрался сквозь густой подлесок. Путешественники оказались на круглой поляне с громадным тисом посредине.

Дерево возвышалось над всеми прочими, цепляясь гигантскими корнями за землю. Ствол походил на внешнюю стену замка, пропадая в массивных ветвях, покрытых мохнатой корой, с тонкими, похожими на иглы листьями. Среди длинных изумрудных шипов светились красные ягоды. Широкие ветви очерчивали вокруг ствола своеобразную мертвую зону, усыпанную увядшей хвоей. Дерево напоминало одинокий собор на холме.

— Невероятно, — выдохнул Юнг, окинув дерево взглядом. — Ему должно быть тысяча лет.

— Это в прошлый раз… — задумчиво произнес Кит. Он посмотрел на сплетение ветвей. — Здесь мощная энергетика. Лучше ничего не трогать. Даже долго сидеть под ним не стоит.

— Слушай, мне кажется, или это на самом деле? — спросила Мина. — Сейчас оно даже больше, чем в прошлый раз, когда я его видела.

— О, ты тоже заметила? — закивал Кит. — А вы прислушайтесь.

Вильгельмина и Юнг склонили головы набок и прислушались. На поляне царила глубокая тишина.

— Слышите? — его голос звучал как-то неуместно в этой тишине.

— Ничего не слышу, — сказала Мина сердито.

— Вот именно! Такое ощущение, что дерево поглощает все вокруг себя, даже звуки.

Юнг, стоя в стороне, воздел руку и объявил:

— «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла». {Быт. 2:9}. И из многих деревьев в саду эти два были самыми красивыми».

Блеснув очками, он запрокинул голову, чтобы увидеть верхние ветви огромного тиса, и продолжил: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». {Быт. 2:15–17} — Юнг постарался окинуть взглядом всё дерево. — Оно напоминает мне о том первом роковом дереве.

— Бытие, глава вторая, — проговорила Касс, а затем добавила: — «Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть». Это из третьей главы Книги Бытия. Кит с удивлением воззрился на нее, а она пожала плечами. — Я ходила в воскресную школу.

— Друзья мои, мы стоим перед великой тайной, — заявил Юнг. — Перед нами древняя история и, подобно тому дереву в Эдеме, корни ее уходят глубоко в память человеческую. Символ дерева трактовали по-разному и, хотя мудрые люди могут с этим не согласиться, я считаю, что история об Адаме и Роковом Древе хочет поведать нам о нашем происхождении, да, о нашем месте как мыслящих существ в мире, о соучастниках Творца в продолжающейся работе творения.

Библейская история говорит о познании, или об осознании самого нашего существования. Но кроме осознания нами жизни, как таковой, она говорит еще и о смерти…

— О смерти, — растерянно повторил Кит.

Касс согласно покивала.

— Роковое оно потому, что самосознание принесло нам знание о смерти.

В тишине поляны размеренный голос Юнга приобрел пророческую силу.

— Бедный ветхий Адам вкусил от плодов Рокового Древа, и Вселенная никогда уже не будет прежней.

Все замолчали. Солнце скрылось за тучей, погрузив поляну в ранние сумерки, придав ей спокойствие храмового святилища; но теперь тишина уже не давила на сознание.

После недолгого молчания Вильгельмина сказала:

— Итак, доктор Юнг, все дело в том, что нам нужно найти способ обойти это дерево, если мы надеемся отыскать Колодец Душ.

— Я не припомню, чтобы кто-нибудь упоминал Колодец Душ, — с недоумением произнес ученый. — Или я неверно уловил цель нашей миссии?

Кит кратко рассказал о Доме Костей и о том, как он встретил Артура Флиндерс-Питри и решил, что видит Колодец Душ.

— Дерево стоит на том самом месте, где стоял Дом Костей, — заключил он. — Я знаю, как устроен Дом костей, но понятия не имею, как работает дерево. Думаю, оно здесь по какой-то причине, и если бы мы могли понять эту причину, то могли бы найти способ обойти дерево.

Они поговорили о разных вариантах, включающий бензопилы и динамит, но идеи скоро закончились.

— А вы что думаете, доктор? — Кит огляделся вокруг. — Эй, куда он подевался?

— Наверное, пошел прогуляться, — предположила Мина. — Пойду, гляну с другой стороны.

Обойдя огромный ствол, она быстро скрылась из виду. Мгновение спустя они услышали ее крик: «Он здесь».

Кит открыл было рот, чтобы предупредить… он пока не знал, о чем, но тут Вильгельмина закричала:

— Подождите! Доктор Юнг, не делайте этого!

Ноги Кита сами собой понесли его вперед еще раньше, чем растаял крик Мины. Поднырнув под нижними ветвями, он обогнул ствол тиса и увидел, как Вильгельмина идет к Томасу Юнгу, а тот стоит с поднятыми руками и странной улыбкой на лице.

— Я чувствую энергию! — торжествующе крикнул он. — Очень необычное ощущение!

— Доктор Юнг, немедленно опустите руки! — крикнул Кит. Но пока он говорил, волна энергии с громом встряхнула воздух, словно молния, ударившая в ствол. В тот же миг мерцающее голубое сияние окутало доктора и Вильгельмину.

— Мина, осторожно! — закричала Касс. — Держитесь подальше!

Доктор, лицо которого светилось восхищением открытия, потянулся и ухватился за ближайшую ветку. Ослепительная бело-голубая вспышка озарила поляну. Доктора отбросило назад. Он упал в нескольких метрах от дерева. Вильгельмину, стоявшую рядом с ним, отбросило в другую сторону. Она неловко упала на бок, подвернув руку. В воздухе пахло озоном и палеными волосами.

Кит подбежал к ней, а Касс бросилась к доктору.

— Мина! — заорал Кит. — Мина, ты в порядке?

Веки девушки дрогнули, мелькнули белки глаз. Она застонала.

— Не шевелись, — уговаривал Кит. — Все, все, все, только лежи тихо. — Он попытался повернуть ее на спину и освободить зажатую руку. Мина закричала от боли. — Извини, — бормотал Кит! Дай я посмотрю.

Но и так было понятно, что рука сломана. Любое движение причиняло боль, на глаза наворачивались слезы.

— М-да, — сказал ей Кит. — Рука сломана. Сделаем тебе перевязь. Только успокойся, ладно?

Когда боль немного отпустила, Мина открыла глаза и прошептала:

— Доктор… Где доктор?

Кит повернулся туда, где Касс стояла на коленях рядом с доктором.

— Касс, как там доктор Юнг?

Касс подняла голову. Лицо ее было бледным, а руки заметно дрожали.

— Юнг? — произнесла она тихим приглушенным голосом. — Я думаю, доктор Юнг мертв.

ГЛАВА 20, в которой опять возникает исполинская стена

Десятый сеанс наблюдений на радиотелескопе Jansky Very Large Array дал тревожные результаты по двум разным причинам. Первичный анализ данных показал, что возмущение в секторе B240-22N растет. Область, где впервые было замечено несоответствие, разрослась за относительно короткое время, прошедшее с момента предыдущего сканирования. Две другие обсерватории, которые доктор Сеглер привлек к проекту, подтвердили результат. А полный контроль над программой вот-вот готов был перейти к другому ведомству.

— Они хотят захватить операцию «Сумерки!» — ревел Дворжак. — Они хотят заморозить финансирование. Но это наша программа! — Он стукнул кулаком по столу. — Скажите, пусть засунут свой контроль… сказать, куда, или сами знаете?

— Ладно, Лео, успокойся, — проговорил Сеглер. — Никто ничего не захватывает. Мне звонили из COCC {COCC — финансовая технологическая компания, обслуживающая учреждения на северо-востоке США.}. Я разберусь. Потерпите немного. — Он с изумлением посмотрел на своего технического директора. — Операция «Сумерки», да? Они так это называют?

— Если бы не мы, в НАСА понятия не имели бы об этом явлении! — не успокаивался Дворжак. — Они не могут просто перехватить исследования, они же не умеют эксплуатировать наше оборудование! Значит, исследования неизбежно затормозятся. Вы должны отвадить их. Пусть собирают вещички и сматываются!

Дворжак вылетел из кабинета, сильно хлопнув дверью.

— Вашу точку зрения я тоже принял к сведению, — вздохнул Сеглер, снова опускаясь в кресло. — И нечего тут дверями хлопать.

Кларк наблюдал за происходящим из другого конца комнаты.

— Сочувствую, Сэм.

Сеглер невесело рассмеялся.

— Кому? Ему или мне?

— Вам обоим. Конечно, неправильно, если НАСА возьмет контроль над исследованиями. Пользы от этого никому не будет. Во-первых, это плохо сказывается на моральном духе ученых. Вам понадобятся очень сильные спонсоры, чтобы продолжать исследования. За свою карьеру я несколько раз побывал директором проектов и, поверьте, знаю, как сложно уладить межгрупповые противоречия и дать возможность проекту развиваться дальше.

— Сейчас это главное, — заметил Сеглер, опираясь локтями на стол и обхватив голову руками. — Сохранять все в тайне долго не получится. Данные проверяются и анализируются независимыми центрами в разных местах, что-то скоро обязательно дойдет до CNN. И тогда рванет!

— Да, секрет долго не продержится. Он слишком большой и скоро вылезет наружу. Поэтому так важно выяснять, что там на самом деле происходит. — Кларк кивнул на бледное небо пустыни. — Можете не соглашаться, но главная цель на данный момент — остаться в игре. Во всяком случае, я так считаю. Нам нужна информация, и надо приложить все силы, чтобы продолжать ее получать независимо от того, кто всем заправляет.

Сэм Сеглер кивнул и бледно улыбнулся старому другу.

— Спасибо. Вы меня воодушевили. — Заметив, что Кларк не согласен, он быстро поднял руку. — Нет, я вполне серьезно. Время от времени мне нужно напоминать, что главное — это данные. Я пойду на сделку с НАСА. Это по крайней мере позволит нам сохранить место за столом переговоров.

— Ну, если в этом смысле, то, пожалуй, я и хотел вас воодушевить. — Кларк удивленно оглядел комнату. — А куда делся Джанни?

— Думаю, сидит в командном центре. Хотите, я позвоню ему?

— Нет, спасибо, — ответил Кларк, вставая. Он потянулся и направился к двери. — Сам пройдусь, посмотрю, как там в войсках с моральным духом. Я вам нужен?

— Нет, идите, — ответил Сеглер, уже просматривая информацию на мониторе. — Только что пришло письмо… Через десять минут у меня, оказывается, селекторная конференция с НАСА и COCC.

— А, ну тогда удачи.

Кларк закрыл дверь и направился к логову «Пустынных крыс». Джанни действительно был там и сидел за рабочим столом. Весь персонал столпился вокруг итальянского астронома и внимательно смотрел в монитор.

— Привет, земляне, — сказал Кларк, подходя к собравшимся. — Как дела?

Аспирант Джейсон поднял голову.

— Юта-Остин только что прислали обновленную таблицу данных, — сказал он, кивнув в сторону невидимого экрана.

— И? — спросил Кларк.

— У них там что-то определенно не в порядке.

— Да? А можно и мне взглянуть? — спросил Кларк.

Джейсон уступил ему место. Склонившись через плечо Джанни, Тони на экране поверх зеленой разметочной сетки увидел красную ниспадающую зубчатую линию уходящую ниже зеленой ограничительной внизу. Он сверился с координатами на графике и задумчиво спросил:

— Я в самом деле это вижу?

Один из астрономов повернулся к Тони и кивнул.

— Какой-то космический утес. По-другому не скажешь.

Обычное сканирование значений красного смещения объектов вблизи космического горизонта показывало возмущение — ту самую аномалию, которая и дала жизнь проекту. Нарушение подтвердили последующие сканирования других секторов, проведенные разными обсерваториями. Астрофизики из Техасского центра сравнили данные последних пяти сканирований с трех отдельных радиотелескопов, чтобы как-то привязать процесс к временной шкале. Другими словами, если бы расчетные траектории продолжались так, как наблюдалось, конечный результат на графике должен быть похож на поперечное сечение склона горы, начинавшееся плавным подъемом, а потом резко падающее, как Гранд-Каньон.

— Что по оси времени? Годы или месяцы? — спросил Кларк.

Джанни покачал головой.

— Недели, — ответил он, не отрывая глаз от монитора. — Всего несколько недель.

Один из астрономов ткнул пальцем в экран там, где красная линия пересекалась и опускалась за границу графика.

— Вот здесь заканчивается расширение и начинается коллапс.

— Начало конца, — прошептала женщина-астрофизик. Она подняла голову и влажными глазами посмотрела на своих коллег-астрономов. — Боже, помоги нам всем.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Точка невозврата

ГЛАВА 21, в которой оказывается достаточно неглубокой могилы

Кит стоял над телом Томаса Юнга. Крошечные струйки дыма вырывались из-под воротника и манжет льняного халата доктора; левая нога ученого оказалась босой: энергетический выплеск сбил с него и ботинок вместе с носком. Пахло паленой плотью.

— Кит, — позвала Касс, стоя на коленях рядом с телом, — что теперь делать?

Кит опустился на колени рядом с еще теплым телом. Дыхания не было, стальная оправа очков перекошена, линзы треснули. Он взял руку Юнга и осторожно положил ее на неподвижную грудь; другую руку трогать не решился, она была страшно обожжена.

— Мне страшно, Кит, — пробормотала Касс дрожащим голосом. — Очень страшно…

Кит обнял ее за плечи и некоторое время прижимал к себе, ожидая, пока пройдет первая волна отчаяния. Он чувствовал, что должен был как-то помешать случившемуся. Ему опять не хватило бдительности, осторожности… Так не должно быть. Он же понимал, что такое может произойти. Ему следует…

— Надо же что-то делать, — всхлипнула Касс, ее голос внезапно стал резким, почти истеричным. — Что мы будем делать?

— Не знаю. — Кит сбросил рюкзак и вытащил кожаную флягу с водой. — Вот, отнесите Мине. Пусть попьет. — Касс не пошевелилась, тогда он сунул фляжку ей в руки. — Идите!

Кит отошел и обдумал ситуацию. Вильгельмина ранена, а доктор Томас Юнг — врач-эрудит, лингвист, египтолог, гуманист и один из величайших ученых, когда-либо живших на свете, наставник Мины, его друг, последний человек в мире, знающий всё — мертв. Убит Роковым Деревом. Имя, данное тису самим Юнгом, теперь словно насмехалось над ним. Глядя на Мину, Кит почувствовал, как его желудок скрутило от горя и раскаяния. Во рту появился привкус желчи, и он несколько раз сглотнул. Обхватив голову руками, он закрыл глаза и позволил течь жгучим слезам. Как он мог допустить такое?

В следующее мгновение он почувствовал прохладную руку на шее.

— Вы не виноваты, — прошептала Касс.

— Нет. Это моя вина. Я должен был предупредить его, заставить понять. Я должен был присматривать за ним.

— Да, — согласилась Касс. — Мы оба должны были это сделать. Но сейчас мы нужны Мине.

Кит вытер слезы и глубоко вздохнул.

— Надо выкопать могилу.

— Хорошо, — начала Касс, — но, может быть, сначала…

— Нет, сейчас, — упрямо произнес Кит. — Мине нужно помочь, но доктора нельзя оставлять так. — Он отвел руку Касс. — Позаботьтесь о Мине. Посмотрите, из чего можно сделать перевязь для руки — шарф какой-нибудь или что-то в этом роде. А я займусь могилой. — Он встал, взял рюкзак и подошел к телу доктора.

Кит вытащил из рюкзака небольшой топор и, очертив на земле овальный контур, принялся копать. Подрубив участок дерна, он выгреб землю руками.

Касс присоединилась к нему через несколько минут и тоже стала копать.

— Мина считает, что сможет идти. Я дала ей воды, она в курсе того, что случилось.

— Как она это восприняла?

— А как вы думаете? — огрызнулась Касс, но тут же смягчилась. — Извините. Я не это имела в виду. Мина плохо выглядит. Думаю, ей очень больно.

Кит кивнул, продолжая копать.

— Закончим здесь и направимся в Долину. Подождем, пока лей-линия не станет активной.

Вместе работалось быстрее, и скоро они вырыли неглубокую могилу. Кит посчитал, что глубина достаточна и осторожно закатил в яму тело доктора. Кит как мог расправил руки и ноги, поправил одежду и очки, стараясь придать погибшему наиболее достойное положение. Сел на пятки и критически осмотрел свою работу. Касс стояла радом:

— Надо заканчивать.

Кит кивнул и начал нагребать рыхлую землю на тело знаменитого Томаса Юнга. Лучше бы насыпать курган из камней, но поблизости он не заметил ни одного, а отправляться на поиски не захотел. Он припомнил другое захоронение, когда он вместе с Дардоком хоронил охотника, погибшего в схватке с пещерным львом. Подошла Вильгельмина и здоровой рукой добавила на могильный холмик пригоршню земли.

— Мало, — сказала она. — У такого человека должна быть настоящая гробница. — Она печально посмотрела на скромную могилу и опустила голову. — Ему и целого мавзолея мало.

— Ты права, конечно. Но пока это все, что мы можем для него сделать. — Кит отряхнул землю с рук и коленей.

Некоторое время все трое постояли, глядя на могилу и прощаясь, каждый по-своему. Затем Кит взял свой рюкзак и закинул на плечи.

— Пора идти.

Касс наклонилась, положила руку на холмик и сказала:

— Vaya con Dios, доктор Юнг.

Кит подошел к Мине и осмотрел перевязь, которую Касс соорудила из синего кашемирового платка.

— Сможешь добраться до долины? — спросил он.

— Обо мне не беспокойся. Доберусь, куда надо.

— Ладно, пойдем медленно. Ни в коем случае не разделяемся и все время смотрим по сторонам. — Бросив последний взгляд на могилу Томаса Юнга, он решительно повернулся и вломился в подлесок. Касс, придерживая Мину за плечи, последовала за ним. В этом порядке они и проделали обратный путь через лес и травянистую равнину.

Небольшое стадо газелей ушло, им на смену явились крупные жвачные, которых Касс определила как Bos primigenius, зубров, — больших, неуклюжих существ, напоминающих огромных коров, но с высоким горбом и мощными рогами. Животные лениво разглядывали людей и продолжали пастись. Кит посчитал это добрым знаком и решил, что других хищников поблизости нет. Они вышли к началу тропы, на краю каньона решили передохнуть, а затем начали спускаться по длинному склону к лей-линии.

— У нас полно времени, — сказал Кит. — Успеем отдохнуть и поесть, пока ждем.

Они устроили Вильгельмину поудобнее. Есть никому не хотелось, но они все же достали провизию из рюкзаков и немного пожевали, а затем устроились подремать и подождать, пока лей-линия не активизируется. Прождали долго, но напрасно. Несмотря на все усилия Кита и несколько тщетных попыток, никто из путешественников так и не ощутил знакомых признаков теллурической энергии — ни покалывания на коже, ни щекотки в затылке. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда Кит наконец прекратил бесполезные усилия.

— Плохо, — сказал он. — Так уже бывало раньше.

— Раньше, — повторила Вильгельмина. — Ты имеешь в виду… когда ты застрял здесь раньше?

— Можем задержаться здесь надолго… — начал Кит.

— Не говорите так, — резко оборвала его Касс. — Даже не думайте об этом.

— Да я просто хотел… — Кит не договорил и посмотрел на небо, чтобы прикинуть время. — Ладно. Завтра попробуем еще раз. А сейчас нам лучше позаботиться о ночлеге. Пошли.

На тропе, ведущей вниз в ущелье, стемнело; они шли гуськом вдоль каменной стены. Достигнув дна долины, Кит остановился, чтобы дать Вильгельмине передышку, но она упрямо шла дальше.

— Мне лучше не останавливаться, — проговорила она сквозь стиснутые зубы.

Тогда они продолжили путь по тропе вверх по течению реки. Кит шел впереди; Касс и Мина с мрачной решимостью следовали за ним.

Звериную тропу с обеих сторон окружали заросли ежевики, крапивы и шиповника — днем это не составляло проблема, а вот ночью кусты и колючки постоянно цеплялись за одежду. Воздух на дне ущелья был тяжелым и влажным, значительно теплее, чем наверху. Отмахиваясь от комаров и мошки, все трое осторожно продвигались вперед, с тревогой наблюдая, как гаснет последний свет в бледном небе над головой.

Мина шла с трудом, и когда на небе зажглись первые звезды, Кит наконец заметил кромку знакомого обрыва. Он остановился, вытер пот и объявил женщинам:

— Вижу. Мы почти пришли.

— Слава Богу, — вздохнула Касс. Мине она сказала: — Еще немного пройдем, и ты сможешь отдохнуть.

Мина, закусив губу, просто кивнула.

Тропа стала пошире, зато превратилась в голый камень. Путь вел к округлому известняковому утесу и пещере наверху. В небе еще хватало света, а далеко на востоке над краем каньона поднимался узкий месяц. Кит остановился.

— Мы пришли, — сказал он, указывая на вход в пещеру, смотревшийся отсюда темным пятном на скале. — Слушай, Мина, там, за уступом, вход. Подъем здесь небольшой, ты сможешь. Мы тебе поможем. Посиди немного, пока я не разберусь со всем, ладно?

Кит исчез в расщелине между двумя валунами и стал подниматься по знакомой лестнице, образованной обвалившимися камнями. Сверху он помахал Касс.

— Все нормально. Можно подниматься!

Вильгельмина проследила глазами путь Кита.

— Я не смогу, — сказала она, глядя на слишком узкую щель, ведущую ко входу. — Рука… — Она растерянно огляделась. — Давайте я здесь останусь.

— Ты справишься, — уверенно произнесла Касс. — Кит поможет сверху, а я подсажу снизу. Расслабься и дай нам помочь тебе. Немножко поработаем, ладно?

Мина закрыла глаза и плотно сжала губы, а потом кивнула.

Касс провела ее через щель, и они остановились перед каменными ступенями. Здесь она обхватила Вильгельмину и приподняла; Мина здоровой рукой опиралась на скалу. Кит, лежа на животе, перегнулся через выступ, подхватил Мину и потащил вверх. Вместе с Касс они медленно поднимали девушку. Мина закусила губу от боли, но все же поднялась на уступ и сразу легла на землю.

— Ну вот мы и на месте, — заявил Кит. — Отлично! Ты сделала это!

Следом поднялась Касс.

— Молодец, Мина, — сказала она, вытирая пот. Она подвела Мину к стене и постаралась усадить ее поудобнее; положила рюкзак и встала рядом с Китом у входа, глядя на долину внизу и медленную реку, огибавшую подножие обрыва. Вода сверху казалась шелковистой в мягком вечернем свете, воздух дрожал от цикад и криков птиц, устраивающихся на ночлег. Она тяжело вздохнула. Ей ничего не хотелось, только лечь и забыться хотя бы на несколько часов. Но она расправила плечи и спросила:

— Теперь что?

— К ночи похолодает, — ответил Кит. — Я схожу за дровами, пока совсем не стемнело. — Он подошел к краю уступа и начал спускаться к реке. — Присмотри за Миной, пока я не вернусь.

Вильгельмина достаточно пришла в себя, чтобы сказать:

— Делай, что должен. На какое-то время меня хватит.

— Уверена? — спросила сказала Касс.

— На сто процентов.

Касс окликнула Кита:

— Надо помочь?

— Можете набрать воды во фляги и нарезать камыша, чтобы Мине было удобней.

Кит и Касс работали до тех пор, можно было разглядеть руки перед собой. Потом они собрались в своем каменном убежище. Пока Кит таскал валежник, Касс приготовила для Мины более-менее удобное ложе. Кит развел костер, они поели. Свет и тепло, к сожалению, были единственными элементами комфорта, оставшимися у них. Они сидели и хмуро смотрели в огонь, думая о событиях последних нескольких часов. Вот тут-то на них по-настоящему и навалилось ощущение беды и вины.

Спать все-таки надо было, но и здесь их поджидали свои трудности. То будил крик какого-то животного, то Мина стонала во сне. Касс в конце концов уснула, а Киту не спалось. Он дремал, то просыпаясь, то снова засыпая, и каждый раз, приходя в себя, вспоминал, что доктор Юнг мертв. Он никак не мог забыть неглубокую могилу и последние минуты жизни замечательного человека. А еще он думал о том, что гиены легко могут разрыть захоронение и устроить ночное пиршество.

Перед рассветом он сосредоточился на мысли, что Вильгельмину обязательно надо вернуть в цивилизованный мир, поскольку настоящую помощь ей могут оказать только там. На восходе лей-линия активизируется, так что пришлось будить женщин.

— Извините, дамы, но я думаю, нам пора.

Касс проснулась сразу, и пока Кит разводил огонь, подошла к Мине и положила ладонь ей на лоб. Реакции не было. Она слегка потрясла ее за плечо, но опять ничего не добилась. Тогда она наклонилась ближе и стала на ухо нашептывать уговоры. Ей удалось вывести Мину из тяжелого сна, больше похожего на кому.

— Как ты себя чувствуешь?

— Пить хочу, — хриплым голосом проговорила Мина.

— Сейчас я дам воды. Болит?

— Рука, — прошептала Мина. — И вообще вся эта сторона. Жестко.

Касс сходила за флягой, приподняла голову Мины и помогла напиться.

— Тебе нужно в госпиталь. Дойдешь до лей-линии?

Вильгельмина неопределенно покачала головой, опять улеглась и закрыла глаза.

— Она проснулась? — спросил Кит, подходя. — Нам нужно поторопиться, если мы застать лей-линию активной.

— По-моему, она не готова идти прямо сейчас. Еще бы немного времени…

— Нет. Ей нужен врач. Чем скорее, тем лучше.

— А как вы собираетесь доставить ее к лей-линии?

— Понесу.

— Кит, ну подумайте сами! Это неразумно.

— Я уже подумал! — с горячностью ответил он. — Я только об этом и думаю, как вывести нас отсюда целыми.

— Я знаю, Кит, — ответила она, стараясь тоном успокоить его. — И я вам очень благодарна, но нести ее — не вариант. С такой рукой — и мы еще не знаем, какие у нее внутренние повреждения — она же не сможет прыгнуть.

— И что вы посоветуете? — Кит уставился на нее.

— Лучше бы вы сходили один и привели кого-нибудь.

— А если я не смогу вернуться вовремя? А если я заблужусь, что тогда? — с вызовом спросил он. — В последнее время прыжки стали не очень-то предсказуемыми. Вы заметили?

Касс закусила губу. Здесь он был прав.

Кит видел ее нерешительность.

— По-другому не получится. Это должно сработать. Как только окажемся на другой стороне, вы сможете присмотреть за Миной, а я найду помощь. Но лучше, если мы будем вместе.

Касс с сомнением посмотрела на спящую Вильгельмину.

— Хорошо. Но надо дать ей отдохнуть и подготовиться. Мы же можем попробовать уйти сегодня вечером.

— Кто бы знал… — Кит провел рукой по волосам.

— Вы же видите, она не может идти. А мы ее не дотащим.

— Хорошо. Я услышал, — сказал он, наконец смягчаясь. — Надо как-то привести ее хотя бы в относительный порядок. Есть идеи?

— Ей нужно тепло и еда. А потом, если здесь есть ива, можно попробовать кору. — Увидев удивление на лице Кита, она пояснила: — Это тот же аспирин, только в естественном виде. Коренные американцы используют кору ивы как противовоспалительное и болеутоляющее средство.

— Ладно. Я поищу. Еще что-нибудь?

— Просто несколько молодых веток, чтобы можно было снять кору. Я попробую приготовить отвар и уговорю ее выпить. Это должно помочь.

Кит кивнул, радуясь, что перспективы определились.

— Хоть какой-то план. Сидите здесь, пока я не вернусь.

ГЛАВА 22, в которой колеса правосудия начинают вращаться

Шарканье тяжелых башмаков тюремщика по каменным плитам коридора вывело Берли из угрюмого оцепенения. Он услышал, как поворачивается железный ключ в замке, а потом скрип открывающейся двери. Граф, свернувшись в своем углу, не поднял головы, но его окликнули по имени и велели встать.

— Давай, давай, поднимайся, — заворчал надзиратель, входя в камеру. — Тебя наверху ждут.

Берли приподнялся на локте.

— Извините?

— Вставай и умойся.

— Зачем? Куда ты меня тащишь?

— Скоро узнаешь. — Надзиратель наклонился и тряхнул его за плечо. — Шевелись! Я не могу с тобой целый день возиться.

Что для Берли был какой-то день? Однако он подчинился — хоть что-то новенькое. Подошел к бочке с водой, окунул руки, плеснул в лицо, пригладил, как мог, свою дикую, отросшую шевелюру, безропотно позволил надеть кандалы и вывести из камеры. Они прошли по коридору, поднялись на три лестничных пролета. Берли запыхался, у него ослабели колени, и он плохо ориентировался в пространстве.

— Стой здесь, — приказал тюремщик, толкая его в дверь наверху лестницы. Заключенный переступил порог и оказался на свету, льющемся из двух больших окон, выходивших на площадь.

Берли стоял, ошеломленно моргая, прикрывая глаза руками, чтобы хоть как-то привыкнуть к яркому свету. В комнате из мебели была только низкая деревянная скамья у стены напротив высокого окна, здесь же стоял большой деревянный стол. За ним сидел мужчина и что-то деловито писал в большой бухгалтерской книге в кожаном переплете.

— Что там еще? — раздраженно спросил мужчина, не отрываясь от работы.

— Привел заключенного, как вы распорядились, — подобострастно ответил тюремщик.

— Туда. — Мужчина ткнул пером в сторону скамьи. Его ноздри зашевелились от вони, когда Берли прошел мимо стола. — Садись и жди, пока тебя не позовут.

Тюремщик отступил назад и занял место сбоку от двери, предотвращая возможную попытку побега. Они стали ждать. Берли, после стольких месяцев, проведенных в темной камере Ратхауса, был счастлив просто сидеть, позволяя солнечному свету нежно поглаживать его кожу. Дверь открылась, и вошел тощий юноша со свитком, перевязанным красной лентой.

Секретарь суда протянул руку, взял документ и жестом отослал молодого человека. Снял ленту, развернул бумагу и некоторое время читал. Затем, видимо, убедившись, что все в порядке, он встал, прошел во вторую дверь и очень быстро вышел обратно.

— Идем, — сказал он Берли. — Судья сейчас тебя примет.

Берли с трудом встал. С него сняли кандалы и втолкнули в кабинет. Он оказался в большой, заставленной книгами комнате, перед огромным письменным столом с затянутой в кожу столешницей. За этим монументальным сооружением сидел мужчина с острыми чертами лица в парике и жестко накрахмаленном белом воротничке. Казалось, мужчина даже не заметил посетителя.

— Герр магистрат, — через мгновение произнес нараспев секретарь. — Доставлен заключенный, о котором вы говорили.

— Имя, — угрюмо буркнул судья, не отрывая глаз от разложенных перед ним бумаг. Берли не успел ответить так быстро, как от него ждали, и судья поднял на заключенного водянистые глаза. — Назовите имя. Таков протокол.

— Берли, — произнес граф хриплым голосом. — Лорд Архелей Берли, граф Сазерленд. — Полный свой титул в данных обстоятельствах показался смешным ему самому. Мировой судья резко поднял глаза и окинул его критическим взглядом, как бы удостоверяясь в истинности прозвучавших слов, едва заметно пожал плечами и, обмакнув перо, черкнул что-то на бумаге.

Главный судья Рихтер махнул узкой рукой в угол комнаты.

— Этот человек напал на вас?

Берли оглянулся и увидел стоящего позади Энгелберта Стиффлбима. Он не заметил, как тот появился.

— Да, это тот человек, ваша честь, — ответил Этцель.

Герр Рихтер кивнул и вернулся к бумагам. Через мгновение он спросил:

— И вы намерены добиться того, чтобы обвинения, выдвинутые против этого заключенного, были сняты?

— Таково мое намерение, — ровным голосом ответил Этцель. — Я хочу, чтобы его освободили.

— Вы делаете это заявление по собственному желанию и по собственной воле?

— Именно так, господин главный судья.

— Вам никто не платил за это, не обещал ничего материального и не угрожал вам каким-либо образом, чтобы убедить вас обратиться с подобной просьбой?

— Нет, господин мировой судья, мне никто ничего не предлагал и не угрожал. Я делаю это, потому что Иисус повелел нам всем прощать тех, кто согрешил против нас.

Судья фыркнул, то ли в знак согласия, то ли в раздражении, Берли не мог сказать. Герр Рихтер, главный магистрат Праги, снова обмакнул перо и сделал пометку на бумаге. Затем, повертев ручку в руках, он посмотрел в лицо заключенному.

— Эти обвинения нуждались в наказании. Срок отбывания наказания в тюрьме считается справедливым и достаточным наказанием за названные преступления. Таким образом, решением судебного ведомства заключенного надлежит освободить из тюрьмы в ожидании дальнейших обвинений, связанных с подрывом власти и вмешательством в законную работу суда Его Величества.

Берли услышал только слова «освободить из тюрьмы», и сердце его заколотилось. Чиновник меж тем указал на Берли ручкой и продолжал:

— Настоящим решением вы освобождаетесь при условии, что не покинете город до завершения всех судебных разбирательств.

— Меня освободят? — переспросил граф, не в силах поверить в то, что он услышал. — Но где же я буду жить?

— Это не моя забота, — строго ответил судья. — Главное — в пределах городских стен, а там идите, куда хотите.

— У меня все отобрали, когда посадили в тюрьму. Верните хотя бы деньги, куда же я без них?

— Всякая собственность, которой вы обладали на момент ареста, конфискуется в пользу короны до тех пор, пока не будут вынесены решения по всем делам против вас, — безучастно произнес судья. — Таков закон. — Он пристально посмотрел на Берли. — Если у вас нет денег, вас могут объявить нищим и предъявить обвинение в бродяжничестве.

— Если у меня отобрали все деньги, я даже за еду не смогу заплатить!

— Суд это не интересует.

Берли оторопело посмотрел на судью.

— Так куда же мне тогда?

— Если хотите, можем вернуть вас в тюрьму до окончания всех судебных разбирательств. Вы этого хотите?

— Он может жить у меня. — Энгелберт подошел и встал рядом с графом. — Извините, — сказал он Берли, — надо было раньше сказать. — Обернувшись к судье, он произнес: — Если позволите, ваша честь, он будет работать в моей кофейне, и тем зарабатывать на жизнь. Бродягой он не станет.

— Хорошо. Присмотрите, чтобы с ним этого не случилось, — кивнул господин Рихтер. — Суд согласен передать его под вашу опеку при условии, что вы станете его поручителем до вынесения приговора. Вы несете ответственность за его содержание и должны следить за тем, чтобы он выполнял все свои обязательства. Его долги и преступления становятся вашими долгами и преступлениями, понятно?

Этцель посмотрел на Берли, словно прикидывая стоимость мешка муки.

— Да, я понимаю, господин главный судья.

Герр Рихтер потянулся к маленькому медному колокольчику, стоявшему на углу огромного стола, и тряхнул им. Мгновенно появился секретарь Павел и занял свое место рядом с судьей. Судья встал.

— Эти люди согласились с условиями и постановлениями суда; следует проследить, чтобы они подписали соответствующие документы.

Повернувшись к бывшему арестанту, мировой судья слегка покачал головой — как будто все еще не мог решить, что обо всем этом думать, — затем вздохнул и зачитал предварительный приговор.

— При установленных судом и согласованных условиях, — сказал высокопоставленный чиновник, — настоящим разрешается освободить и передать под опеку господина Энгелберта Стиффлбима, пекаря, проживающего в этом городе, до момента, когда суд вызовет Архелея Берли для окончательного решения по всем обвинениям против него.

Берли, еще не веря в происходящее, беспомощно посмотрел на открытую дверь за спиной.

— Значит, я могу идти?

— Вы свободны, — подтвердил судья, ткнув пальцем в документ в руках секретаря, — при условии, что вы будете подчиняться согласованным положениям и условиям.

— Я могу идти прямо сейчас?

Герр Рихтер кивнул и сказал:

— Только сначала подпишите бумаги. Секретарь вас проводит.

Через полчаса граф вышел из дверей Ратхауса на свет великолепного летнего дня. Он остановился, вдыхая чистый воздух и ощущая тепло солнечных лучей на бледной коже. Было такое ощущение, будто крошечные пальцы танцуют по всему его телу. Граф закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением и подумал, что никогда в жизни не чувствовал ничего столь чудесного.

ГЛАВА 23, в которой река остается единственным путем

Первый день свободы после стольких месяцев заточения в мерзкой камере опьянил Берли настолько, что он бродил по улицам города, совершенно не обращая внимания на взгляды прохожих. У них были все основания удивляться. Выглядел граф настолько бледным и растрепанным, что добропорядочные горожане приходили в ужас. Мысли Берли пребывали в таком же хаосе, как и его внешний вид. Солнце давно село, и тени заполонили город, когда он, наконец, направился к Староместской площади, где стояла кофейня, и увидел, как Энглберт закрывает на ставни на ночь.

— Guten Abend, {Добрый вечер! (нем.)}— окликнул Этцель, увидев подходящего Берли. — Хорошо прогулялись?

Берли непонимающе посмотрел на пекаря и пробормотал:

— Завтра обязательно опять пойду.

Этцель улыбнулся и кивнул.

— Я бы также сделал. Только, я думаю, завтра надо купить вам новую одежду и подстричься. — Он провел рукой по своей круглой голове. — Да, я так думаю.

Берли только теперь посмотрел на свою рваную одежду и сгнившие туфли, и понял, что вид имеет довольно нелепый. Он запрокинул голову и засмеялся, его смех разнесся по быстро пустующей площади. Немногие прохожие, заслышав этот смех, с тревогой посмотрели в сторону графа и поспешили дальше.

— Ты прав, — признал Берли и, все еще смеясь, вошел внутрь и поднялся в комнату, которую приготовил для него Энгелберт.

В тот вечер они вместе ужинали на кухне кофейни; им прислуживали молодые служащие. Потом они присоединились к ним за столом. Простая еда состояла из сосисок, капусты, свежего хлеба с маслом и пива; Берли ел, пережевывая пищу с мрачной решимостью стоика, подвергающегося пыткам. После трапезы, утомленный сменой обстановки, граф взял со стола свечу и ушел спать. Закрыв за собой дверь, он некоторое время стоял, тупо разглядывая комнату: массивную дубовую кровать с чистым белым бельем и пуховой подушкой, столик и тазик с водой, стул у изножья кровати и ковер на полу.

— Ты знал, что меня освободят? — спросил он Этцеля, когда тот впервые показал ему комнату. — Ты не сомневался?

— Мировой судья — разумный человек, — рассудительно ответил Энглберт. — А разумным людям трудно подолгу оставаться неразумными.

Эти слова эхом все повторялись в голове графа. Он пересек комнату и поставил свечу на стол. Затем снял одежду, вымылся в тазу и надел ночную рубашку, приготовленную Этцелем. Стоило ему улечься на свежие простыни, как он сразу уснул. День был долгий, смена обстановки сильно утомила Берли, возможно поэтому простые слова пекаря не оставляли его и во сне. Возможно, именно они запустили процесс преобразования в душе графа. Хотя первые часы ночи спящий провел в блаженном покое, перед рассветом сон его стал беспокоен, а потом он проснулся. И сразу испытал сильную паническую атаку. Ему не лежалось. Берли откинул одеяло, встал и начал расхаживать по дощатому полу в бледном, лунном свете, просачивающемся сквозь ставни.

В голове его все смешалось. Там кипели мысли, слова, какие-то неоформленные идеи и еще бог весть что — все это перемешивалось и ускользало, возникало и исчезало только для того, чтобы явиться снова, порождая какие-то новые диковинные смыслы. Казалось, ни одна мысль не задерживалась дольше одной-двух секунд, ее тут же сменяли другие — в общем, какой-то подсознательный мусор. Возможно, дело было в темноте или в том, что его опять заперли в комнате после стольких месяцев в камере, но какова бы ни была причина, Берли не мог больше оставаться на месте. Натянув потрепанное пальто и сунув босые ноги в туфли, он потянулся к дверной ручке и, помедлив, повернул ее и распахнул дверь, почти ожидая, что за ней будет стоять тюремщик. Однако там никого не было. Берли вышел на площадку и остановился, прислушиваясь. Дом спал; мир пребывал в покое.

Скрытно, как тень, Берли прокрался в соседнюю комнату и открыл дверь. Лунный свет из полуоткрытой ставни омывал фигуру Энгелберта, спящего на кровати под одеялом из гагачьего пуха, положив голову на сгиб руки. Граф уставился на спящего человека словно на привидение или на видение святого, ангела, обретшего плоть: перед ним был невинный, доверчивый человек, отрешившийся от забот грубого мира. Вид добродетельного Энгелберта вызвал в Берли мгновенную и бурную реакцию. Нельзя допустить, чтобы такая святая и безупречная добродетель жила в этом мире наравне со всеми; его необходимо искоренить, уничтожить.

Эта не была мысль, пришедшая в голову, это была инстинктивная реакция, грубая эмоция, не поддающаяся никаким разумным объяснениям. Берли видел Энгелберта на кровати, мягкий серебристый лунный свет омывал доброе лицо пекаря, и ярость клокотала в Берли, сметая последние остатки мышления.

В два бесшумных шага он пересек комнату. Еще шаг, и он стоит у кровати, нависая над спящим, таким беззащитным, никому не причиняющим вреда, погруженным в безмятежный сон праведника с улыбкой на широком лице. Желание разбить это лицо, раздробить череп, унизить эти добродушные черты охватило его с неистовой силой, и Берли почувствовал, как дрожь удовольствия от самой возможности расправиться с пекарем пробежала по его спине до макушки. Это и будет вознаграждением за перенесенные страдания; сладкая, приносящая удовлетворение месть.

Берли сжал кулаки, губы его исказила гримаса первобытной ярости. Он занес руку, наслаждаясь этим моментом, и… прошел момент, потом еще один, а он все еще не бил. Он очень хотел изничтожить это ангелоподобное лицо, — но подождите! Это уже было!

Однажды, много месяцев назад, не сдерживаемый никакой волей, кроме своей собственной, он полностью поддался этому побуждению и нанес удар; он превратил это доброжелательное лицо в мокрое окровавленное месиво, и что дальше? Что это было на самом деле? То же самое лицо, обаятельное, еще более приятное, чем тогда, а что сталось с ним за это время? Где его собственные некогда красивые черты? Он стал изможденным, поседевшим, просидевшим в тюрьме целую, пусть короткую, но вечностью! И это еще не самое худшее из того, что с ним приключилось!

Вспышка озарения показала Берли бесплодность его существования; пустое сердце, которое нечем заполнить. Один лишь вид Энгелберта мгновенно выявил всю его пустую сущность. В этот миг он понял, что скудость его собственной жизни не может вынести той богатой полноты, которой обладает такой простой человек, как Энгелберт. Они не могли существовать в одном мире: кто-то из них должен исчезнуть. А поскольку он не мог заставить себя покончить с Энгелбертом — теперь он это знал, — значит, надо уничтожить самого себя.

Берли открылось это со всей ясностью, и открытие стало чудесным. Словно он шел по жизни с завязанными глазами, а теперь повязку сорвали. Он понял, что чувствует ослепший, когда врач снимает бинты, и в его темный мир внезапно проливается великолепный свет. Он был слеп!

— А теперь я вижу! — пробормотал он, и у него перехватило дыхание. — Я понял.

Из бездонной ямы нахлынул поток отвращения к порочной, ядовитой злобе всей его жизни, отвращения к самому своему существованию. Всю жизнь он посвятил амбициям, всю жизнь в безудержной жадности гнался за богатством, отвергал всякую доброту, а каждое встреченное добро превращал во зло. Он лгал, не чурался подлости, — даже имя его было обманом! Вся его жизнь была сплошным мошенничеством.

Берли впервые посмотрел на себя, как на бедное, раздражительное, жалкое существо с крошечной черной душонкой, больше похожей на кучку пепла. В ослепительной вспышке прозрения на него обрушилась вина за все преступления, совершенные им; тяжелый, как надгробие, камень пал ему на плечи, он пошатнулся под бременем собственной вины.

Возле ложа своего ангела-спасителя, чье лицо так безмятежно сияло в лунном свете, Берли встал на колени и ощутил безграничный позор существа, несчастного, потерянного и обреченного, заслуживающего только гибели. С сухими глазами — при таких-то неисчислимых грехах и винах, — какая польза от нескольких слез? Лицо его горело от стыда.

Стыд был опустошительным, более мучительным, чем все, что он пережил в тюрьме, даже большим, чем вина, которая согнула его в три погибели, большим, чем он мог вынести.

— Боже! — застонал он. — Боже, пожалуйста!

Он не сразу понял, что сказал. Чего он ждет от Бога?

Слова вернулись, обратились против него, насмехаясь над ним. Его собственные слова, обращенные к другой непорочной душе, которую он еще недавно хотел уничтожить! Не его слова! Ведь только пару недель назад он твердо знал, что Бога нет! Есть только хаос, случайность и непреложные законы природы. В этом мире, как и во всех других, выживает сильнейший.

Высокомерие этого утверждения ужаснуло его. Осознанное невыносимое тщеславие вышибло воздух у него из груди, он задыхался. Глупость этого убеждения добила его окончательно. Как он мог быть настолько бездумным? Как он мог так ошибаться? Скакал вокруг, как дурак с колокольчиком, извергая бессвязную чепуху, выдавая ее за неоспоримую истину! Как такое могло произойти с ним? Как можно было так заблуждаться?

Берли не знал ответа; вместо него он обрел лишь жалкое унижение от осознания того, что многое из того, что раньше он полагал истиной, оказалось кучей вонючего мусора. Только сейчас он понял, насколько сильно ошибался, и это знание пронзило его тяжким ударом, унизило и сломало. Подобно насекомому, сначала ослепленному пламенем, а затем уничтоженному им, Берли почувствовал обжигающий жар саморазрушения. Но точка невозврата пройдена.

Он спустился по лестнице и зашел на кухню — он даже не помнил, как вышел из комнаты Этцеля. Двое молодых слуг спали на полу возле большой духовки; во всей остальной кофейне не осталось никого. Движущейся тенью, некогда бывшей живым существом, граф вышел из кофейни в ночь. Он думал — если это можно было назвать мыслью, поскольку было скорее принуждением, — что положит конец той буре, что бушевала у него в душе. Вот сейчас он дойдет до реки, бросится в воду и избавит мир от своего бессмысленного существования.

Староместская площадь была пуста; стояла глухая ночь, народ спал. Берли остался наедине со своим стыдом; он пробирался по залитым лунным светом улицам, спеша к городским воротам и к реке, где ждал его конец страданий. Он не знал, как выйдет за ворота. Не было ни плана, ни мысли — только твердая убежденность в том, что без него мир станет лучше.

ГЛАВА 24, в которой задается уместный вопрос

Вильгельмина молчала на протяжении всего дня, хотя настой Касс из коры ивы, казалось, несколько облегчил боль. Было очевидно, что сегодня она не в состоянии никуда идти. Кит и Касс решили дать ей отдохнуть еще одну ночь. Но следующим утром, как бы там ни было, они обязательно уйдут.

Кит разбудил их до восхода солнца, и вместе с Касс перенес Мину на уступ скалы. Это было не просто, но после того, как Мина отдышалась, она стала чувствовать себя бодрее. Сказался прохладный утренний воздух — она даже заявила, что пойдет сама, главное, не торопиться.

На берегу реки они ненадолго остановились, а затем пошли вдоль берега. Кит продирался через папоротник-орляк и ежевику; Касс и Мина следовали за ними. Касс шла рядом с Миной. Все молчали.

Они неплохо шли, но когда начали подниматься по тропе, ведущей из ущелья, Вильгельмине стало плохо. Они дважды останавливались, чтобы дать ей отдышаться. Утренний туман рассеивался по мере подъема. Наконец Кит объявил:

— Вот указатель. Мы были здесь. — Он посмотрел на Мину, на ее серое лицо, и бодро добавил: — Прекрасный результат. У нас есть несколько минут. Можем немного отдохнуть.

Мина кивнула и осела на землю. Касс поддержала ее. Небо продолжало светлеть и уже приобрело бледно-розовый оттенок. Вскоре Кит встал и принялся расхаживать по тропе.

— Она ожила, — сказал он. — Можем идти. — Он подошел к Вильгельмине и наклонился, чтобы помочь ей встать. — Готова?

— Готова как никогда. — Она хотела, чтобы голос звучал бодро, но получилось жалко. Она приняла руку Кита и неуверенно поднялась на ноги; Касс поддерживала ее с другой стороны. Они подошли к тому месту, которое Кит отметил, как начало лей-линии.

— Мина, тебе придется идти быстрее. Мы с Касс будем держаться за тебя и прыгнем вместе, хорошо? Начинаем на счет «три», а прыгаем на седьмой шаге. Только все вместе. Ладно, поехали… один… два… три.

Они успели приладиться друг к другу, и к четвертому шагу шли почти синхронно. Кит отсчитывал шаги. На седьмом шаге они прыгнули… но ничего не произошло, если не считать того, что Мина взвизгнула от боли.

Вернулись к исходной точке, отсчитали шаги, попытались прыгнуть… и опять остались на той же тропе.

— Проклятье! — зарычал Кит.

— Прекратите, — осадила его Касс.

— Как в прошлый раз…

— Нет! — прикрикнула Касс. — Не так. Попробуем еще раз.

Кит посмотрел в сторону восходящего солнца и кивнул.

— Мина, готова еще раз попробовать?

— Мне нужно домой, — сжав зубы, ответила она. — И мне все равно, что для этого потребуется.

— Хорошо, пробуем еще раз. — Сжав руку Вильгельмины, он шагнул вперед. — Мне кажется…

Как и прежде, Кит отсчитывал шаги и где-то между пятым и шестым шагами почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Кожу начало покалывать статическое электричество, а порыв ветра прошел по кронам деревьев.

— Готово… Прыгаем!

Ноги оторвались от земли и не сразу нащупали опору. Мир расплывался, словно его закрывало матовое окно скоростного поезда. Ветер рванул одежду, крупинки мокрого снега лупили по лицу, а дождь поливал их с головы до ног. Порыв ветра заставил Кита закрыть глаза, а когда он снова открыл их, то увидел, что стоит на узкой тропинке, обсаженной буковыми деревьями. Полоса дождя унеслась вперед и рассеялась. Мгновение спустя показалось солнце, оставив на идеально прямой дороге пятнистые тени. Кит узнал лей-линию недалеко от Праги. Ну что же, подходящее место. «Пока все идет нормально», — подумал он. А вот какое время на дворе? Был только один быстрый способ это выяснить.

— Стойте здесь, — скомандовал он своему отряду. — Я скоро вернусь.

Пробежав по тропе, он выскочил на грунтовую дорогу, идущую вдоль реки. Дорога не мощеная — это хороший признак. Вдалеке двигалась повозка, запряженная лошадьми, — повозка, а не автомобиль — еще один добрый знак. Он подождал, пока повозка приблизится. Телегой управлял человек в бесформенной шляпе, домотканой поддевке и в штанах до колен. На ногах — деревянные сабо, — все казалось знакомым и указывало на то, что они попали в нужное время. Фермер с удивлением рассматривал одежду Кита — темные шерстяные брюки, просторную белую рубашку и коричневый жилет, — в этом он отправлялся из Дамаска, — дружелюбное выражение на лице фермера сменилось на подозрительное и настороженные. Кит, внезапно смутившись, помахал рукой и сделал вид, что ему нужно идти дальше по дороге. Фермер потерял к нему интерес и поехал по своим делам. Кит развернулся и побежал обратно в рощу, где оставил Касс и Мину.

— Почему так долго? — накинулась на него Касс. — Мине нужна помощь…

— Время более или менее подходящее, — сказал Кит. — Нам повезло. Кажется, мы справились. — Он посмотрел на Мину; она сидела с закрытыми глазами, сжав губы в тонкую бескровную линию. Он взял ее за здоровую руку, закинул себе на шею и сказал: — Положитесь на меня, сударыня. Сейчас мы доставим тебя домой.

Они вышли из тенистой рощи в яркое осеннее утро и весьма неторопливо отправились по берегу реки. Солнце быстро просушило вымоченную дождем одежду, и уже скоро их догнали еще два фермера, направлявшиеся на рынок. Первый фермер неприязненно оглядел одежду троих и, отвернувшись, проехал мимо. Зато второй узнал в Вильгельмине даму, которая иногда покупала у его жены мед и яйца; он окликнул ее и остановился, предложив подвезти до города. Мина собралась с силами, обменялась с ним приветствиями, залезла на телегу, и вскоре они уже ехали по разбитой дороге в Прагу.

В городе они первым делом направились к Старой площади, на рынок. Фермер высадил их в дальнем конце площади, и они немножко постояли, глядя на широкое пространство, заставленное киосками, ларьками и ручными тележками. Здесь шла оживленная торговля. Горожане бродили среди продавцов, торгуясь, пробуя товар и обмениваясь сплетнями, среди них носились дети, впрочем, их больше привлекали жонглеры и музыканты. Справа возносились в небо шпили собора, а слева — громоздилось здание Ратуши; прямо впереди, высоко и далеко, на холме, стоял императорский дворец.

Вильгельмина видела все это множество раз, но теперь воспринимала окрестности как тогда, когда она впервые, уставшая и страдающая от неуверенности, въехала в город с немецким пекарем, направлявшимся завоевывать Прагу. Сердце ее затрепетало, и внезапно ей очень захотелось увидеть милое лицо булочника.

Вдали, на дальнем конце оживленной рыночной площади, над бело-зеленым навесом красовалась вывеска «Имперской кофейни». У нее перехватило дыхание. Не обращая внимания на боль в руке, она выскользнула из-под руки Кита.

— Отпусти меня. Дальше я сама.

— Да брось, — ответил Кит. — Уж раз мы так далеко зашли, проводим тебя до самой двери.

Но Касс похлопала Кита по плечу и покачала головой.

— Отпусти ее.

Кит послушался, и Мина побрела к дверям своей кофейни. Она на мгновение остановилась, провела рукой по волосам, толкнула дверь и вошла в теплое душноватое помещение, благоухающее кофе, корицей, жареным миндалем и горячим молоком. Здесь было многолюдно. Служанки в зеленых фартуках носились взад-вперед с подносами, заставленными чашками, кастрюлями и тарелками с выпечкой. У маленькой стойки перед кухней толпились покупатели. Одна из девушек уставилась на нее, затем неуверенно поздоровалась, но Вильгельмина не обратила внимания. Сердце колотилось от предвкушения, она протолкалась сквозь добродушную толпу на кухню. Обогнув людей у стойки, она быстро подошла к огромной плите. Возле нее склонилась какая-то полузнакомая фигура. Вильгельмина даже не обратила внимания на то, что человек у плиты отличается от Этцеля комплекцией.

— Этцель, я дома! — позвала она. — Я скучала по тебе.

Человек у плиты вздрогнул, выпрямился и повернулся.

— Привет, мисс Клюг, — сказал он. — Извините, но Энгелберта здесь нет.

Вильгельмина отшатнулась.

— Берли! — выдохнула она. Глаза ее метались по кухне в поисках оружия — или выхода. Не увидев ни того, ни другого, она снова сосредоточилась на фигуре ненавистного человека. — Где Этцель? Что вы сделали с Этцелем?

Темноволосый человек странно улыбнулся.

— Вопрос, скорее, в том, — он закрыл дверцу духовки, повернулся и шагнул к ней, — что Этцель сделал со мной?

ГЛАВА 25, в которой ученые думают, что делать

— Какова вероятность того, что данные не повреждены? — спросил Карл Байер. Он был главным астрофизиком команды, занимавшейся исследованием аномалии Янского, как НАСА назвало происходящее. Он помахал листом с графиком, полученным командой JVLA.

— Не уверен, босс, — пробормотал один из его младших сотрудников.

— Говори, Питерс. В чем именно ты не уверен?

— Ну, я имею в виду, что это возможно — где-то могла произойти ошибка, — признал Питерс, отрывая глаза от копии, которую держал в руках. — Я просмотрел уравнения, там вроде бы все в порядке. Вам нужна вероятность ошибки? От нуля до пяти процентов, примерно так. А потом, то, что у вас есть, это ведь не всё. Многое еще может измениться.

— Ты проверял их алгоритмы? Их калибровочные записи?

Питерс болезненно поморщился.

— Конечно. Первым делом. Но внимательно я их программы не просматривал. Может быть ошибка в базе данных. Я выборочно проверил записи последовательностей и сопоставил их с результатами сканирования других обсерваторий.

— И каков результат?

— Да все подтверждается, — ответил молодой человек. — Мы должны признать, что они там говорят правду. Нас ждет нечто вроде апокалипсиса.

— Если они говорят правду, — возразил Байер, — «апокалипсис» — слишком слабое слово. — Уполномоченный НАСА провел рукой по редеющим волосам. — Хорошо. Где Чандра? И где Митчелл и Родригес?

— Там. Сидят в Крысином Гнезде, во всяком случае, были там, когда я последний раз туда заглядывал.

— Зови их сюда. Конференц-зал на втором этаже, начинаем через пятнадцать минут.

— А как насчет доктора Кларка и директора Сеглера? Их тоже звать?

Байер с удивлением взглянул на сотрудника.

— Зачем?

— Ну, это вроде бы их шоу. Возможно, им есть что сказать.

— Обойдемся без них, — решил руководитель группы. — Или пригласим позже. И позвоните директору Гилрою — пусть он подключится к конференц-залу. Пусть послушает.

— Пятнадцать минут? Ок, босс, но это…

— Чего ты тут торчишь? Иди!

Петерс выбежал из комнаты, а Байер вернулся к своему столу и оперся на него обеими руками. Он смотрел на график так, словно это недавняя фотография Мрачного Жнеца {«Мрачный Жнец» (англ. Reaper Man) — юмористическое фэнтези известного английского писателя Терри Пратчетта. Написано в 1991 году. Одиннадцатая книга из цикла «Плоский мир», вторая книга подцикла о Смерти и его внучке Сьюзан.}. Аккуратная сетка, аккуратные ряды цифр и восходящая красная линия предвещали катастрофу, не поддающуюся осмыслению. Предвестник события, еще небывалого в человеческой истории — ну и что он должен об этом думать? И еще более важный вопрос — что со всем этим делать?

Ответов не было. Ну и пусть этим вопросом задается кто-нибудь рангом повыше и с более высокой зарплатой. Он должен высказать свое ученое мнение. У него за плечами опыт и способности оценивать информацию. Как и все хорошие механизмы в гигантской машине, он делал свою часть работы, а об остальном пусть позаботятся другие.

Конференц-зал на втором этаже был пуст. Он включил свет, закрыл дверь, подошел к столу и сел в одно из больших неудобных кожаных кресел. Через несколько минут решение шестерых ученых, собравшихся в этом зале, столкнет лавину. Важно не ошибиться в том, как это сделать. Байер сел, закрыл глаза, успокоился и стал ждать.

Доктор Чандра, первая из команды, сформированной под его руководством, несмотря на седые волосы, просто фонтанировала энергией.

— Вы уже посмотрели Карту Судьбы? — спросила она, входя в зал.

Байер открыл глаза и поднял голову.

— Значит, они так это называют?

— Да какая разница, как назвать. Что вы об этом думаете?

— Думаю, нам следует подождать остальных, а потом уже обмениваться мнениями.

Впрочем, остальные члены его команды собрались быстро. Следующими появились Родригес и Митчелл; обоим было за тридцать, у обоих были молодые жены. На лицах застыло глуповатое выражение людей, изо всех сил старающихся замаскировать страх бравадой.

— Как дела, шеф? Говорят, вы без нас скучали?

— Присаживайтесь, ребята. С нами на связи будет директор. Я хочу проинформировать его о происходящем, пусть послушает, чтобы потом не повторяться.

Родригес и Митчелл уселись напротив Чандры, а она поинтересовалась:

— А кофе дадут?

Прежде чем Байер успел ответить, в дверь постучали, и появился Питерс, ведя лохматого молодого человека с черным телефоном.

— Подключить эту штуку? — спросил молодой айтишник

— Да, пожалуйста, — сказал директор. — Нам надо звонить.

— Сейчас подключу и звоните, — ответил техник. Он наклонился над столом и воткнул шнур в розетку, спрятанную за небольшой заслонкой в центре стола. На телефоне загорелся синий светодиод.

— Ну вот, все в порядке. Я могу идти? Что-нибудь еще нужно?

— Нет, все нормально. Только закройте дверь, — ответил директор. Обращаясь к Питерсу, он сказал: — Присаживайся, Роб.

Как только дверь за техником закрылась, Байер выложил перед собой лист бумаги и посмотрел на него с некоторой опаской.

— Все мы видели данные. Что мы об этом думаем?

Некоторое время команда переглядывалась, а потом заговорил Митчелл:

— Придется провести еще несколько сканирований. Следует выделить область наибольшей активности, провести несколько быстрых мини-сканирований и посмотреть, что происходит.

— У нас уже есть данные почти дюжины сканирований, — заметил Родригес. — Сколько еще нам нужно, прежде чем мы сможем увидеть то, что смотрит прямо на нас?

— Но мы не уверены ни в одном из этих сканирований, — уперся Митчелл. — Нас здесь не было, когда их проводили. Я только хочу сказать, что они показали, где искать; теперь мы посмотрим, что там на самом деле происходит.

— Ты думаешь, это что-нибудь изменит? — с вызовом спросил Родригес. — Если ты и впрямь так считаешь, зачем нам останавливаться на двенадцати сканированиях? Давайте сделаем двадцать или тридцать. А еще лучше, давайте сделаем пятьдесят, просто для уверенности.

— Да что ты завелся? Я только сказал…

— Мальчики! Мальчики! — вмешалась Чандра. — Не заводитесь. — Она повернулась к Байеру и сказала: — Очевидно, новости неприятные…

— Да уж куда хуже, — сказал Родригес. — Если загорелось…

— Верно. У нас пожар. И незачем тратить время на склоки. Предлагаю обсудить последствия.

— То есть вы считаете, что все это правда? — спросил Митчелл.

— Давно уже ясно, — проворчал Родригес. — только ты никак не можешь вбить в свою тупую башку…

— Итак, — заговорила доктор Чандра, не обращая внимания на перебранку, — будем исходить из предположения, что данные верны.

— Именно это я и имел в виду, Адира. Спасибо, — кивнул Байер. — Конечно, мы можем получить больше цифр. Но пока мы будем их получать, от нас ждут какого-то сценария и способов реагирования.

Мрачная тишина повисла в зале.

— Каковы будут предложения? — спросил Байер у сотрудников.

Ответом на его вопрос стал нетерпеливый стук в дверь. Вошел директор JVLA Сеглер; он не собирался ждать, пока его позовут.

— Всем привет. Простите, но Дункан сказал, что вы тут задумали конференцию. Я не собирался мешать вашей вечеринке, но вдруг вы решите, что мы могли бы помочь?

— Мы? — Байер нахмурился. — Вас много?

— Только я и доктор Кларк, — ответил Сеглер, впуская Тони. — Но я в любой момент приглашу кого угодно, если будет нужда.

— Это закрытая встреча, — угрюмо сообщил Родригес. — У нас на связи ожидается директор НАСА.

Сеглер проигнорировал слова астрофизика.

Байер вздохнул.

— Проходите, пожалуйста, господа. Садитесь. На самом деле, мы еще не начинали. Ждем звонка с минуты на минуту. — Он подождал, пока двое вновь пришедших уселись, и сказал: — Думаю, мне нет необходимости говорить вам, что то, что здесь обсуждается, должно оставаться строго конфиденциальным и не покидать пределов этой комнаты.

— Само собой, доктор Байер, — кивнул Сеглер. — В нашу задачу не входит усложнять ситуацию. Она и без того достаточно сложная. Мы просто хотели предложить наши услуги, любые, какие могут понадобиться.

Байер коротко кивнул.

— Посмотрим.

Кларк подвигал своим креслом.

— Мы не хуже вас понимаем деликатный характер проблемы, с которой столкнулись, и вовсе не стремимся нарушать конфиденциальность.

— Спасибо за уточнение, доктор Кларк, — произнес Байер. — Теперь, если не случится еще чего-нибудь неожиданного, предлагаю заняться нашей проблемой.

— Полагаю, у вас есть обновленные данные, — сказал Сеглер.

— Давайте посмотрим. — Байер придвинул к себе свой листок и прочитал: — 04:00. У вас есть что-нибудь поновее?

— Есть, — сказал Кларк. — 05:15. Калифорнийский технологический институт прислал данные австралийского сканирования.

— И?

— Они совпадают с предыдущей моделью.

— Никаких отклонений?

— Незначительные, — ответил Тони. — Крысы внизу еще сравнивают данные, но по моему мнению последнее сканирование подтверждает все предыдущие. Кроме того, я подумал, что было бы неплохо сверить базовую линию ICRS с переменными цефеид для опорных галактик LG…

— Для системы раннего предупреждения? — спросил Митчелл.

— Просто чтобы посмотреть, нет ли какого-нибудь аномального движения в нашем контрольном сегменте. Возможно, еще слишком рано, но нужно же с чего-то начинать.

— Хотелось бы взглянуть на эти данные, — сказал Родригес, — и побыстрее.

Чандра бросила на коллегу неодобрительный взгляд и добавила:

— Действительно, доктор Кларк, это было бы очень полезно.

— Как только отчет будет готов, вы получите копии.

— Эти проблемы можем обсудить позже, — сказал Байер, — а сейчас предлагаю принять за основу то, что у нас есть. Мы видим сбой в расширении космического горизонта. Если данные верны, конечно…

— А что с ними будет? — заметил Родригес. — Проще говоря, космический горизонт сужается. Вселенная рушится. Имеем Большой кризис. — Он воинственно огляделся. — Я прав?

— Прав, прав, — пробормотал Митчелл. — И что, позволь тебя спросить, ты собираешься делать со своей правотой? Что вообще можно с этим сделать?

— Для начала, — ответил ему Сеглер, — мне нужно обрисовать ситуацию простыми словами для тех, кто будет думать о защите.

— Учитывая сроки — а мы здесь говорим о неделях — я не вижу, чтобы у нас было время на разработку защиты.

— Это при условии, что защита вообще возможна, — добавил Питерс. — В Гнезде страх такой, что его можно резать ножницами. А что будет, когда это дойдет до общественности? Как вы думаете, что произойдет, когда Fox News начнет показывать это своем канале? — Его лицо неожиданно исказила скорбная гримаса, а плечи затряслись. Сидящим в зале понадобилось некоторое время, чтобы понять, что он смеется. — Как сейчас вижу: «Срочные новости: конец света через шесть дней!» Он хихикнул. — Вот это будет зрелище! Доходы от рекламы запросто перекроют Суперкубок.

— Успокойся, сынок, — строго сказал Байер. — Никто ничего подобного не предлагает.

— Однако он прав, — задумчиво протянул Митчелл. — Как только это станет известно, начнется хаос.

— Не уверена, — сказала Чандра. — Помните, как люди отреагировали на угрозу глобального потепления несколько лет назад. Некоторые были обеспокоены, даже впадали в панику, но большинство жили себе как жили. И таких было большинство.

Митчелл отмахнулся от ее аргументов.

— Это совсем другое. Когда люди увидят, что звезды начинают меркнуть, а планеты сталкиваются, они поймут: что-то не так. Бунты, грабежи, убийства — ад кромешный. Начнутся пожары…

— Ничего этого не будет, — взял слово Кларк. — К тому времени, когда люди увидят меркнущие звезды, у них уже не останется времени паниковать. Все закончится через несколько секунд. — Он щелкнул пальцами. — Никто не успеет даже шнурки на ботинках завязать, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь поджечь.

— Это утешает, — проворчал Родригес.

— Люди! — взмолился Байер. — Мы здесь для того, чтобы проверить данные и оценить ситуацию. Что с ней делать — это не наша задача. О последствиях будут беспокоиться власти. Сейчас будет звонить директор Гилрой, и нам нужно сообщить ему что-то полезное. И что же мы скажем?

В зале снова воцарилось молчание. Секунды тянулись медленно-медленно. Все переглядывались, время от времени переводя взгляды на безмолвный конференц-телефон, как будто в центре стола внезапно появилась черная дыра.

— Боюсь, Карл, — сказал директор Сеглер, — что в конечном итоге определение кризиса — это хорошо, и я согласен, даже необходимо, но говорить об этом внешнему миру рискованно. Как бы не стать причиной катаклизмов. Если мы не сможем найти хоть какое-то решение проблемы, незачем тревожить людей.

— Ты хочешь сказать, что если врач не может придумать лекарство, лучше не говорить пациенту о том, что у него смертельное заболевание. Так?

— Если бы все было так просто, — возразил Сеглер. — Я бы сказал, что это больше похоже на человека, устраивающего пикник в центре атомного полигона, в то время как бомба уже вышла из люка. Остановить ее в воздухе невозможно, и вернуть обратно в люк тоже невозможно. И какой вариант действий тогда предпочтительнее? Можете сообщить участникам пикника, что жить им осталось всего несколько секунд, и тем самым погрузить его в ужас и отчаяние. А можете сделать так, что несколько оставшихся мгновений они проведут так, как собирались, в хорошем настроении и в комфорте.

Митчелл пристально посмотрел на Сеглера.

— Поверить не могу, что слышу это от вас. — Он повернулся к остальным участникам заседания. — Кто-нибудь еще так думает? — Ему никто не ответил. — Но это же форменное безумие!

— Директор Сеглер прав, — высказалась Чандра. — Если за оглашением информации последуют хаос, поджоги и убийства, благоразумней минимизировать боль.

— Ух ты! — воскликнул Митчелл, в смятении качая головой. — Вы люди или роботы?

— Я просто реалист, — сказал Сеглер. — Наверное, могут быть и другие мнения, но, как отметил доктор Байер, рассматривать их — не наша задача.

— А чья? — выкрикнул Митчелл. — Люди имеют право знать, что скоро встретятся с Создателем, вы хотите их этого лишить!

— Прекратите! — чуть не зарычал Байер. — Требую снизить напряженность дискуссии на пару порядков. Глубоко вдохнули, все. А ты, Митчелл, не забывай, с кем говоришь, и разнообразия ради постарайся вести себя как взрослый.

— Всё, всё, успокоились, — сказал Сеглер. — Мы все немного нервничаем. Знание — вообще нелегкая ноша.

— Вот потому-то нам и платят большие деньги, — усмехнулся Родригес.

Постепенно напряжение в зале снизилось. Обсуждение возобновилось. Но прошел уже час, а телефон так и не зазвонил. К этому времени собравшиеся пришли к выводу как можно более сдержанно описать результаты наблюдений, имеющиеся на данный момент. Байер закрыл совещание со словами:

— Мы уже по кругу ходим, так что лучше закончить. Подождем отчета доктора Кларка, надеюсь, он подскажет какой-нибудь выход. — Он посмотрел на астрофизика. — Тони, отправьте мне материалы, а я раздам остальным. — Кларк кивнул. — Байер помолчал и продолжил: — Я блокирую связь на объекте. Вся информация, поступающая на обсерваторию, а также исходящая из нее, все частные сообщения — всё будет идти по официальному протоколу защиты АНБ. Это означает, что любое сообщение потребует официального разрешения на пересылку. — Он сделал паузу, подумал и добавил: — Я подготовлю соответствующее решение в течение часа и отправлю его всем заинтересованным сторонам. Есть вопросы? — Он не стал ждать ответа, просто встал и сказал: — Всем спасибо. Предлагаю вернуться к работе.

Доктор Сеглер задержался. Он хотел что-то обсудить с Байером. Кларк вышел из зала и поспешил к «Пустынным крысам». Брата Бекарриа он нашел там же, где оставил пару часов назад: монах сидел перед монитором, стол завален бумагами с какими-то расчетами.

— Джанни, хорошо, что ты здесь, — сказал Кларк. — Надо поговорить.

Священник взглянул на обеспокоенное лицо друга.

— Что произошло?

— Байер блокирует всю связь. Он как раз сейчас договаривается об этом с сильными мира сего. В течение часа он известит об этом всех. Понимаешь, это полная изоляция. Все контакты с внешним миром будут идти только через АНБ, никто не сможет покинуть территорию. Но мы должны ввести остальных в курс дела, во всяком случае, я так считаю.

— Вы имеете в виду Дамаск? — Джанни снял очки и потер глаза.

— Не только Дамаск. Касс, Кит и Вильгельмина — возможно, вы найдете их в Праге. Я бы тоже пошел, но вместе нам исчезать не стоит. Я останусь здесь и постараюсь помочь чем могу здешним сотрудникам.

— Capisco {Понимаю (итал.)}, — сказал Джанни. — Больше ни слова. — Он уже стоял. — Конечно, я пойду.

— И лучше сделать это немедленно. После введения особого режима никого отсюда не выпустят. Как думаешь, сможешь справиться в одиночку?

Священник усмехнулся.

— Я совершал лей-путешествия еще до твоего рождения, mio amico. — Он потер очки о рукав и надел. — Я готов. Пойду прямо сейчас. — Он повернулся к двери. — Что решили там, наверху?

— Ничего интересного, — ответил Кларк. — Конструктивных идей нет. Они ждали телефонного звонка, но даже этого не случилось.

— И то хорошо. Никаких неожиданностей, — вздохнул Джанни. — К сожалению, — он указал на исписанные страницы, — здесь тоже ничего нового.

— То есть все плохо именно так, как мы думали, — заключил Кларк. — Недели, а не месяцы.

— Видимо, да. — Джанни поднял глаза к небу. — Поводов для оптимизма я не вижу.

— Я тоже. Займусь цефеидами — хоть что-то полезное. — Он посмотрел на своего нового друга так, словно видел его в последний раз, и добавил: — Увидимся.

Они вышли из подвального помещения, поднялись на лифте на первый этаж. Двери лифта открылись. Кларк сказал:

— Мне придется оставить тебя здесь. Лучше, чтобы нас не видели вместе, а то потом слишком много объяснять придется.

— Я понимаю. — Джанни быстро обнял друга. — Бог с тобой, Энтони. До встречи!

— Да, до встречи, — ответил Кларк. — Еще кое-что… Увидишь Кассандру, скажи, что я люблю ее и мои последние мысли… — его голос дрогнул, но он собрался, — скажи ей, что мои последние мысли будут о ней.

Джанни кивнул и вышел из лифта. Подошел к стойке регистрации, помахал своим пластиковым удостоверением личности молодой женщине и провел им по валидатору. Загорелся зеленый огонек, и Джанни вышел из обсерватории. Никто, кроме администратора, не обратил на него внимания. Через пятнадцать минут поступил приказ наглухо закрыть объект и перенаправить все коммуникации через представителя АНБ. Главные ворота закрылись, а охрану перевели в состояние повышенной готовности.

К тому времени Джанни мчался в машине на запад через пустыню Нью-Мексико в сторону Седоны.

ГЛАВА 26, в которой прошлое не отпускает

— Берли! — заорал Кит, влетая в кухню. — Убери от нее руки, ублюдок!

С разгона он врезался в мужчину, склонившегося над Вильгельминой, лежавшей на полу.

Кит ударил Берли в живот. Граф согнулся пополам, налетел на духовку и рухнул на каменную плитку. Кит набросился на него и начал молотить кулаками, норовя попасть по лицу и голове. Унялся он лишь тогда, когда понял, что Берли не сопротивляется, а сам он продолжает кричать во все горло. Сильные руки оторвали его от жертвы, и над собой он увидел большое дружелюбное лицо Энгелберта, с тревогой смотревшего на него. Вильгельмина, стоя на коленях, кричала:

— Прекрати, Кит! Хватит!

Кит еще не пришел в себя, настолько его поразил вид Берли, стоящего над телом Вильгельмины.

— Мина? Ты в порядке? Что он тебе сделал? — Он попытался вырваться из хватки Этцеля, но булочник держал его крепко.

— Я в порядке, Кит. Ты не то подумал. Берли на меня не нападал. Голова закружилась, вот и все, — сказала Мина. — Со мной все в порядке, правда.

Кит воззрился на графа, все еще лежащего на полу, привалившись к духовке. Глаза Берли были закрыты, и он не шевелился.

— Что он вообще здесь делает? — Кит возмущенно потыкал пальцем в лежащего и повернулся к Этцелю.

Энгелберт обменялся с Миной несколькими короткими фразами. Ответила Мина:

— Этцель говорит, что Берли сидел в тюрьме…

— И поделом! — кровожадно усмехнулся Кит.

— И что против него все еще есть обвинения, еще будет мировой суд…

— Так ему и надо. А что еще?

— Кит, лучше бы ты заткнулся и дал мне договорить…

— Ладно, ладно, — фыркнул Кит, глядя на врага. — Говори. Что там?

— Этцель говорит, что до тех пор, пока граф не предстанет перед судом, он живет здесь и помогает на кухне.

— Он что?! — Кит наконец освободился от хватки Энгелберта и повернулся к нему. — Вы что, с ума посходили? — Спохватился и сказал Мине: — Спроси Этцеля, он что, с ума сошел, чтобы брать на работу этого убийцу!

— Нет, Кит. — Мина взяла его за рукав. — Ты не понял. Для начала успокойся.

— Ага, успокойся! Этот подонок убил Козимо и сэра Генри, стрелял в Джайлза и пытался меня убить, — Кит опять сорвался на крик. — А ты говоришь: «успокойся»!

Касс, наблюдавшая за происходящим из дверного проема, подошла к Киту.

— Иди сюда, Кит. Пойдем со мной. — Взяв его за руку, она с силой оттащила его в сторону. — Они пытаются сказать тебе что-то важное, а ты ничего слушать не желаешь. — Она посмотрела ему в глаза. — Нет, не смотри на него. Посмотри на меня. Ты слышал, что я сказала?

Кит наконец дал себя уговорить. Касс попросила одну из служанок принести ему чашку сладкого кофе, заставила сесть и выпить немного. По мере того, как его чашка пустела, ярость тоже оставляла его, и под конец он кивнул Касс, показывая, что постарается себя контролировать.

— Отлично, — сказала она, — а теперь давай просто сядем и выясним, в чем дело. Ты в состоянии?

Кит снова кивнул и грозно посмотрел на Берли, который как раз в этот момент приподнялся на локте. Энгелберт навис над ним с мокрой тряпкой, пытаясь стереть кровь с разбитой губы и ссадины над глазом.

Оставив Кита за столом, Касс вытащила стул из угла комнаты и усадила Мину.

— Sie braucht einen Arzt {Ей нужен врач (нем.)}, — сказала она Энгелберту на немецком. — Вы можете вызвать для нее врача?

— Sind Sie krank? {Ты больна? (нем.)} — спросил он, наклонившись к Мине.

Вильгельмина покачала головой.

— Nein, ich bin verletzt {Нет, мне просто больно (нем.)}. — Она указала на импровизированную перевязь. — Моя рука…

Энгелберт бросился в зал и позвал одну из официанток. Он произнес короткую команду, девушка выскочила из кофейни.

— Danke, mein Schatz {Спасибо, мой милый (нем.)}, — сказала ему Мина, а затем попросила рассказать, как Берли оказался в «Гранд Империал».

Этцель кивнул и ответил:

— Понимаешь, ему больше некуда было идти, он плохо знает язык. Наш христианский долг — помогать нуждающимся.

— Язык? При чем здесь язык? Я, кажется, немного не въехала, — сказала она по-немецки. — Начни с начала. — Она потрепала Этцеля по руке. — Только медленно. А я переведу остальным.

Кит и Касс молча наблюдали за происходящим. Энгелберт поведал, как Берли оказался под его опекой. Мина переводила по ходу дела, и история получилась весьма примечательной. Берли, все еще прижимая к лицу влажную тряпицу, так и сидел на полу, бесстрастно слушая рассказ о своих злоключениях. Он не возражал и не поправлял Энгелберта. А вот Кит несколько раз прерывал его, задавая какие-то вопросы, но Вильгельмина отмахивалась от него.

— Спасибо, Этцель, — Берли заговорил впервые с начала сцены. Остальным он сказал: — Постарайтесь понять. Я несколько месяцев провел в тюрьме без надежды на освобождение. Я копил в себе гнев. Я хотел отомстить за боль и несправедливость тем, по чьей воле меня заставили страдать. Кто-то же должен был за это заплатить! — Берли уселся поудобнее, но встать даже не попытался. — Прежде всего я хотел разделаться с Этцелем, но постепенно понял, что платить должен прежде всего я сам.

— И что было дальше? — спросила Вильгельмина, изо всех сил стараясь сохранить самообладание в присутствии человека, которому никто здесь не доверял, и не без оснований.

— Дальше? — повторил граф. — Дальше со мной что-то произошло. Я помню, как зашел в комнату Энгелберта. Он спал. Я хотел его гибели. Во мне клокотала ненависть. Я стоял возле постели моего доброго и верного друга, и в свете его добродетели увидел себя тем, кем я был, — гнусным скопищем пороков, достойным только уничтожения. — Он оглядел слушателей, стремясь донести до них свою боль, затем посмотрел на Энгелберта, стоявшего рядом. — Я увидел его лицо в лунном свете и понял, что нет такой силы, которая может заставить меня причинить ему вред, а я — просто раб мирского зла. У меня созрело решение пойти и немедленно утопиться, — заключил Берли. — Я должен был покончить с тем злом, которое жило во мне, избавить мир от своего мерзкого присутствия. Я принял решение и хотел действовать немедленно, пока не передумал.

— Правда, что ли? — ошеломленно спросил Кит. Он не мог поверить в то, что слышал. Человек, который причинил стольким людям столько зла, сознавался в своих преступлениях — сознавался добровольно, причем голосом, полным неподдельного раскаяния. — Ну и что? Вы собирались покончить с собой?

Берли утвердительно кивнул и продолжил:

— Я не помню, как вышел из кофейни, как пересекал площадь, вообще ничего не помню. Мной владела одна-единственная мысль — я должен умереть. Только это двигало мной. Я словно стал безмозглым автоматом — ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Я хотел только одного — прекратить свое существование.

— Я вижу, вам удалось справиться с этим желанием, — насмешливо фыркнул Кит — и заслужил укоризненный взгляд Энгелберта.

Берли только кивнул.

— Я пришел в себя у городских ворот. Они были закрыты. Стоял самый темный час ночи. Ночной стражи нигде не было видно. Должно быть, я простоял там некоторое время, глядя на засов и тяжелую балку, запиравшую дверь. Как открыть ворота? Между мной и рекой оставались только они, и я не мог понять, что мне делать. — Берли поднял глаза на слушателей. Слеза скатилась по его седой щетине. — И тут меня настигло последнее откровение. Я был никем, ничем не обладал, ничего не мог изменить. Мне не хватило даже сил покончить с собой! Я стоял перед этими воротами, и вся моя твердость просто растаяла. Я упал на землю и плакал. Я оплакивал тщетность и ничтожность своей жалкой жизни. Я плакал оттого, что стал таким мерзким существом без надежды на искупление. Нет слов, чтобы описать мое отчаяние. Я лежал на камнях, как куча мусора, как грязь… — Берли замолчал, вспомнив этот момент — всего несколько дней назад, но уже целую жизнь назад.

Когда он снова поднял голову, Касс спросила:

— Там вас и отыскал Этцель?

Граф посмотрел на нее, грустно улыбнулся и покачал головой.

— Нет, он нашел меня в церкви.

— В церкви? — поразилась Мина. — В нашей церкви?

— Я не знаю, как долго я пролежал на улице. Помню только звон церковного колокола. Я даже не знал, что ночью тоже звонят.

— За ночь колокол звонит только два раза, — подтвердила Мина, — последний раз перед рассветом.

Берли опять кивнул.

— В любом случае, я услышал колокол, встал и пошел в церковь. Не знаю почему, может, мне хотелось спрятаться там? Я стоял у двери и тут вспомнил слышанные где-то слова: «Стучите». Я посмотрел на дверь и вспомнил дальше: «Стучите, и откроется вам». Откуда взялись эти слова, не могу сказать. Но я поднял руку и постучал. Дверь открылась, и я вошел — по крайней мере, эта дверь для меня не была заперта.

В церкви было темно. На подставке перед иконой горело всего несколько свечей, и я рухнул на скамью. Не знаю, чего я ждал… — Берли закрыл глаза, вновь переживая воспоминание. — Я так и сидел, пока не пришел Энгелберт.

— Конечно, он всегда ходит к заутрене, — сказала Вильгельмина, глядя на Этцеля, стоявшего рядом со своим подопечным. — Иногда он ходит на раннюю мессу перед открытием кофейни. Что он сказал, когда нашел вас там?

— Ничего. — Берли выдавил из себя слабую улыбку. — Он ничего не сказал. Просто сел рядом со мной и стал ждать начала службы. — Он с благодарностью взглянул на своего благодетеля. — Он даже не подумал, что меня привело в церковь вовсе не желание посетить мессу.

— Ну, ну, — поторопил Кит, — и что было дальше?

Берли собрался ответить, но тут одновременно случились две вещи: во-первых, появился врач, чтобы осмотреть Вильгельмину, так что пришлось отложить дальнейший рассказ. Доктор только начал осмотр, когда в кухне появилось еще одно лицо и раздался голос:

— Вы все здесь! Хвала Всевышнему, я не опоздал.

— Джанни! — Кит первый увидел монаха.

Священник обошел стойку. Кажется, при этом он пошатнулся, но тут же обрел равновесие. Кит заметил грязную одежду Джанни и его очень бледные щеки. Метнувшись к нему, он подхватил монаха под руку.

— Все, все! Я тебе помогу. — Он жестом показал Касс, чтобы она принесла еще один стул. — Этцель, воды. Быстро! Он едва на ногах стоит.

Мина быстро передала просьбу Этцелю, а Джанни тяжело опустился на принесенный стул. Врач, осматривавший Вильгельмину, коротко взглянул на Джанни и скомандовал Энгелберту:

— Шнапс! Немедленно!

Этцель тут же исчез в кладовой.

— Ах, дорогие мои, тысяча благодарностей. — Джанни закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Ты выглядишь так, будто долго пробирался по крысиной норе, — проговорил Кит. И верно. Элегантный черный костюм итальянца был не только испачкан в земле, но и порван в нескольких местах, один рукав висел на нитках. — Что с тобой стряслось?

Возник Энгелберт с бутылкой на вид совершенно чистой жидкости; он вытащил пробку и налил в чашку.

— Trinken — das ist Gut für Sie {Это полезно (нем.)}. — Он вложил чашку в руку Джанни. Священник сделал глоток и поморщился, сделал еще один и закашлялся.

— Ни разу в жизни не сталкивался с такими трудностями. Хорошо, что вовремя вспомнил: «Наши проблемы только начинаются». — Джанни глотнул еще шнапса.

Кит, Касс и Вильгельмина обменялись обеспокоенными взглядами.

— Что в Дамаске? — спросила Касс.

Джанни допил шнапс, еще раз поморщившись, и поставил чашку на стол. Он пристально посмотрел на палеонтолога, прежде чем снова заговорить. — Синьорина, я как раз для этого и пришел. — Он оглядел встревоженные лица.

— Mio amici, нам нужно поговорить.

ГЛАВА 27, в которой тюремщик распевает песни

— Ситуация в Праге выглядит стабильной. Мы не заметили здесь никаких странностей, — говорила Вильгельмина. — А вот в других отношениях нам пришлось довольно тяжко.

Джанни принял ванну и переоделся в чистую одежду — старомодную и великоватую для него. Поужинали фасолью, окороком и луком. Как только посуду убрали, начались обсуждения. Берли нигде не было видно; и Энгелберт, который встал спозаранок, чтобы испечь утреннюю порцию штруделя, ушел спать, оставив гостей за разговором. Теперь они сидели за кухонным столом при свете свечей, делясь новостями и соображениями.

Джанни посмотрел на Кита и сказал:

— Этого следовало ожидать. Некоторые измерения стабильнее других. Они просто дальше от горизонта событий. Это как с луком… — Увидев озадаченные взгляды, он объяснил: — Когда лук начинает портиться, гниль поражает одни слои больше, чем другие, не так ли?

— Но со временем распространяется по всем слоям, — закончила мысль Касс. — В конце портится весь лук.

— Именно так, — кивнул Джанни.

— И как скоро это случится? — спросил Кит.

Священник покачал головой.

— Какие тут прогнозы? Бесполезно даже предполагать.

— И все-таки? — настаивал Кит.

— Несколько недель. Может, больше. Может, меньше.

— Значит, все еще хуже, чем мы думали, — мрачно заключила Вильгельмина.

— Вам удалось вернуться к тису, — сказал Джанни через мгновение. — Что нового вы узнали?

— В общем-то, ничего. Ничего такого, чего мы еще не знали раньше, — ответил Кит. — Дерево опасно и непредсказуемо. Он управляет огромным количеством энергии. — Он сделал паузу, справляясь с волной горя, и продолжал. — Доктор Юнг выяснил это на собственной шкуре.

На вопросительный взгляд Джанни Вильгельмина ответила:

— Юнг погиб, когда полез к дереву. — Она указала глазами на свою перевязанную руку. — А я была рядом.

— Ах, mio cara, мне очень жаль, — тихо сказал Джанни и перекрестился. Он помолчал, а затем сказал: — Да упокоит Господь его душу.

За столом воцарилась тишина, такая плотная, что отчетливо было слышно шипение свечей в подсвечниках. Кит оглядел мрачные лица собравшихся, они словно парили над столешницей. На каждом лице отображалась безнадежность. Ему вспомнились слова Тесс.

В последние минуты, как раз перед тем, как зететики покинули Дамаск, старая леди напутствовала их. Он словно воочию увидел ее птичью фигурку, когда она стояла в дверном проеме. Ее голос слегка дрожал, но слова были наполнены силой. «Для этого мы были созданы, для этого нас всех направили сюда. Это битва, к которой мы призваны. Доверимся Тому, Кто привел нас сюда, и поведет дальше».

В тишине пустой комнаты Кит услышал отзвуки этих слов и сказал:

— Мы знали, что это произойдет. Помните, что сказала Тесс? Именно поэтому мы здесь. — Он оглядел стол. — И что мы будем с этим делать?

— Нет ли какого способа обойти дерево? — подала голос Касс. — Или использовать его как-нибудь.

— Без этого мы не сможем добраться до Колодца Душ, — проговорила Вильгельмина. — Но зачем мы так стремимся туда попасть?

— Не знаю. Знаю только, что сначала надо найти способ попасть туда, — ответил Кит. — А мы не можем этого сделать, пока проклятое дерево стоит на своем месте.

— Есть же способы убрать его, — предположила Касс. — Ну, взорвать, например.

— Возможно, — задумчиво промолвил Джанни, — но мы рискуем сделать ситуацию еще более неприятной. Мы не можем просчитать результаты подобных действий, а без этого я бы не советовал прибегать к крайним мерам.

— А что если вернуться в то время, когда Рокового Дерева там еще не было? — задумалась Касс.

— А, я уже думал об этом — с досадой ответил Кит. — Вот знать бы еще, как это сделать? Тогда и говорить было бы не о чем.

— Подождите, давайте сосредоточимся, — призвала Мина. — Может быть, есть другой способ добраться до Колодца Душ? Лей-линии часто ветвятся. Какая-нибудь из них может привести нас туда.

— Лей-линия, о которой никто не знает? — с сомнением произнес Кит. — Вряд ли.

— Но ведь возможно? — сказала Касс.

— На мой взгляд, нет, — заявил Кит. — Может, такая линия и есть, но сколько мы будем ее искать? А время у нас ограничено.

— Можно было бы попробовать, будь у нас теневые лампы, — сказала Мина.

— Только у нас их нет, — язвительно произнес Кит.

— Нет, — согласилась Мина. — Но я знаю человека, который умеет их делать.

Остальные трое посмотрели на Кита, оценивая его реакцию.

— Да ни за что! — прорычал он, мгновенно рассердившись. — Я против того, чтобы вовлекать в это дело Берли. По мне, так лучше бы он и дальше сидел в тюрьме. А еще лучше, чтобы сдох в той гробнице вместо Козимо.

В тишине, последовавшей за этой вспышкой, от дверей в задней части комнаты послышался голос.

— Я не виню тебя за то, что ты чувствуешь… Скорее, я с тобой согласен.

— Берли! — вскрикнул Кит, вскакивая на ноги и опрокидывая стул. — Шел бы отсюда!

— Не могу. Куда бы я не пошел, грехи прошлого пойдут со мной и будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь. — Граф подошел к столу, вступив в круг света. Он проговорил с сокрушенным выражением: — Я обидел тебя и многих других. Умоляю дать мне шанс искупить вину.

— Да врешь ты все! — воскликнул Кит. — Убирайся к черту!

Джанни схватил Кита за руку.

— Успокойся. Мир. Надо его выслушать.

Кит, ощетинившись, стряхнул его руку.

Священник обратился к Берли:

— Мы выслушаем вас. Говорите.

— Я ничего не знаю о катастрофе, о которой вы говорите, — начал граф. — Но я…

— Так ты еще и подслушивал! — снова взорвался Кит. Повернувшись к остальным, он с возмущением проговорил: — И чего мы его слушаем?

— А того, — просто ответил Берли, — что я могу помочь.

Мое настоящее имя вовсе не Архелей Берли. Излишне говорить, что я не граф и у меня нет дворянского достоинства. Я Арчи Берли и родился в трущобах лондонского Ист-Энда, в семье матери без мужа. Мой отец — богатый человек, живет на севере Англии, но он отказался признать меня или жениться на моей матери. Она умерла в нищете. — Он замолчал, вспоминая свое суровое и безрадостное детство.

Никто не обратил внимания на возмущение Кита. Графу придвинули стул к столу, и теперь все, кроме Кита, внимательно слушали рассказ человека, которого они знали как графа Берли, о его жизни, о тех окольных путях, которыми он шел по жизни, чтобы добраться до сего дня. Кит по-прежнему смотрел на своего врага волком.

— Ваш отец был лордом? — спросила Вильгельмина.

Берли покачал головой.

— Нет. Впрочем, может быть. Я ничего о нем не знаю. Грэнвилл Гауэр, граф Сазерленд, стал моим благодетелем, а я — его подопечным. Когда он умер, я присвоил себе титул. Именно через лорда Гауэра я узнал многое о моей профессии. А потом я открыл перемещение по лей-линиям. Это произошло совершенно случайно. Через некоторое время я встретился с Чарльзом Флиндерсом-Питри, хотя к тому времени я уже был глубоко поглощен изучением силовых путешествий и сам ходил таким образом.

— Извините, — прервал его Джанни. — Мы очень мало знаем о родственниках Артура. Я правильно вас понял, что Чарльз был сыном Артура?

— Внуком, — поправил Берли. — Сына Артура звали Бенедикт. Я никогда не встречался с ним. У Бенедикта был сын, Чарльз. Оставил ли он потомство, я так и не узнал.

— Вы говорили о Чарльзе, — напомнила Касс. Кит сердито посмотрел на нее. Ему не нравилось, что она снизошла до разговора с человеком, которого он считал монстром. Касс проигнорировала этот взгляд. — Чарльз рассказывал вам о Карте на Коже?

— Он и сам знал немного, — ответил Берли с печальной улыбкой. — Но я могу быть очень убедительным, когда захочу, а Чарльза в молодости было очень легко убедить.

— То есть управлять им? — поправила Мина.

— Управлять, манипулировать, шантажировать… К моему стыду, этот список очень длинный, — признал Берли. — Так или иначе, я узнал о карте и, естественно, перевернул небо и землю в поисках. Я прожил несколько жизней, так или иначе разыскивая ее. Сначала я учился, потом… потом были разные приключения. — Он поднял глаза на Мину. — Вы же видели?

— Я видела только часть, — ответила Вильгельмина. Несмотря на очевидное раскаяние, она все еще опасалась полностью доверять этому человеку. В его затравленном облике было что-то такое, что не располагало к честности.

— А вы сами видели когда-нибудь карту? — спросил Джанни.

— Один раз, — вздохнул Берли. — Я видел человека, которого все называют Человеком-Картой. Мы встретились с ним.

— Вы встречались с Артуром Флиндерсом-Питри? — ахнула Вильгельмина. — В Египте?

— В Китае. — Берли кивнул сам себе, вспоминая ту роковую встречу. — Когда я бросил заниматься коммерцией и отправился в путь, я уже был очень богатым человеком. Я приобрел и оборудовал корабль, нанял команду и отправился в экспедицию. Я потратил годы, выслеживая свою жертву — в основном по подсказкам, которые получил от его внука.

— Объединив лей-путешествие с традиционными методами перемещения, я, ценой больших затрат и трудностей, догнал Артура в Макао. Именно здесь он делал все свои татуировки — вы знали? В любом случае, я планировал пригласить великого искателя приключений стать моим партнером в славном предприятии. Я думал, мы вместе будем продолжать наши исследования. Я думал, если мы станем партнерами, то я со временем узнаю все его секреты. — Берли развел руками. — Этого не случилось. Артур с самого начала был настроен против меня. Скорее всего, я был недостаточно убедителен. Мне слишком хотелось поскорее заключить соглашение. Торопливость часто меня подводила. Когда я понял, что он не горит желанием сотрудничать, я решил забрать карту силой.

— Ты имеешь в виду, содрать с него шкуру! — процедил Кит сквозь стиснутые зубы.

Берли просто пожал плечами.

— Понимаю, это шокирует. По правде говоря, я не чуждался жесткой тактики. Я понимал, что другого шанса у меня может не случиться. В то время мне это казалось самым простым решением.

— Но у вас не получилось? — предположил Джанни.

— Я попытался, но попытка не удалась. Артур сбежал, сохранив свою богато иллюстрированную кожу. — Он печально улыбнулся. — Ирония в том, что в конце концов кожу с него все-таки сняли, но к тому времени я потерял его следы. Больше мы не встречались.

Вильгельмина взвесила услышанное и решила, что в его истории есть доля правды.

— Но вы продолжали искать карту, — сказала она.

— То, что я был в одном шаге к успеху, придало мне ещё больше смелости, ещё больше наглости и, в конце концов, довело до полного беззакония. Сказать, что я удвоил усилия, значит сказать слишком мало. Обретение карты стало моей навязчивой идеей. Ради этого я совершил множество предосудительных поступков.

Меня сжигало желание заполучить карту, и это пламя в конце концов все уничтожило. Мне нужен был этот кусок кожи. — Берли посмотрел через стол на Кита. — Я сожалею, что из-за этого погибли Козимо, сэр Генри и многие другие, с которыми пересекались мои пути.

Откровенное признание Берли было встречено молчанием. Первым заговорил Джанни.

— Вы предложили свою помощь. Не скажете, что вы имели в виду?

— Скажу, конечно, — ответил граф. — Я слышал, вы упомянули устройство, которое назвали теневой лампой. Любопытное название… — Он посмотрел на Вильгельмину. — Это тот же инструмент, который я называю лей-локатором?

— Думаю, да, — призналась Мина. — Я убедила Густава сделать мне копию.

— Весьма предприимчиво с вашей стороны, — признал Берли. — Я сразу понял, что вы — достойный противник.

— Сомнительный комплимент, — проворчала Мина.

— Откуда вы взяли те редкоземельные элементы, которые питают устройство? — спросила Касс.

— Редкоземельные? — Берли приподнял бровь. — Нет там ничего редкого. Этот материал — я называю его активированной землей, — простая садовая почва, на которую воздействовал силовой портал. Алхимики сумели усилить воздействие.

— Вы имеете в виду портал типа Черной Хмари? — предложила Вильгельмина.

— Да, Черная Хмарь — как раз один из таких порталов, — подтвердил Берли. — Но есть и другие, Сант-Антимо в Италии, Силбери-Хилл в Уилтшире, Монтикуло-дель-Дьябло в Испании.

— Седона в Аризоне, — добавила Касс, заслужив еще один неодобрительный взгляд Кита. — Там их называют вихрями.

— Еще один расположен возле аббатства в Монсеррате, — добавил Джанни.

— Я знаю, по крайней мере, об одном, находящемся под водой у берегов Бермудских островов в Саргассовом море. А есть еще и другие… — Берли задумчиво посмотрел в окно.

— Потрясающе, — проворчал Кит. — Только все эти разговоры ни к чему нас не приводят.

Вильгельмина неодобрительно нахмурилась, а Касс толкнула его локтем.

— Да что? — возмутился Кит. Он ткнул в Берли пальцем. — Он же говорит, что может помочь! А я все жду от него хоть чего-нибудь полезного. А часы тикают. Мы тратим время на болтовню! Как будто нам принадлежит все время мира.

И без того насупленный взгляд Вильгельмины стал еще холоднее.

— Ты уже закончил?

Кит скрестил руки на груди.

— На данный момент закончил. Возможно, позже я еще выскажусь.

Мина повернулась к Берли, который бесстрастно смотрел на Кита с отсутствующим выражением лица.

— Извините моего несдержанного друга.

— Нечего за меня извиняться! — вспылил Кит.

— Пожалуйста, не стоит, — прервал его Берли. — Мистер Ливингстон прав. Это я должен сожалеть, и уверяю вас, мне очень жаль. И это правда, у нас впереди важные дела. Исповедь полезна для души, но она не помогает в решении проблем. — Он сложил руки на столе жестом, означающим полную покорность. — Я ваш слуга.

— Любая помощь, которую вы можете нам оказать, будет оценена по достоинству. Но пока вы понятия не имеете о масштабах проблемы, с которой мы столкнулись.

— Не говори ему ничего, — вмешался Кит. — Он сам предложил помощь. Вот и давай посмотрим…

— Ну что ж… Вам нужны лей-локаторы. Я могу их получить, — сказал Берли деловым тоном. — Правда, сейчас я при дворе персона нон грата, но, как мы знаем, Базальгетт не страдает угрызениями совести. Надавив на него совсем немного, я смогу заказать теневые лампы — столько, сколько вам нужно. Однако, — продолжил он, — я думаю, что на карту поставлено нечто большее, чем просто поиск Карты на Коже, не так ли?

— Вы действительно не догадываетесь, с чем мы столкнулись? — спросила Касс. — Вы не слышали эту часть разговора?

Берли покачал головой.

— Если я хочу принести больше пользы вашему предприятию, я предлагаю вам рассказать мне все.

— Не делай этого, — сказал Кит. — Я серьезно. Нам нужны теневые лампы, а он предлагает достать их. И хватит. Остальное его не касается.

— Заткнись, Кит, — сказала Мина. — Отдохни немножко. — Она повернулась к Берли и сказала:

— Детали обсудим позже, но сейчас надо сказать лишь то, что угроза, с которой мы столкнулись, — это полное и окончательное разрушение Вселенной, а также всех и всего в ней. Навсегда.

На лице Берли не отразилось ни тревоги, ни изумления, только скромный интерес. Он взглянул на Джанни. Тот кивнул, подтверждая слова Мины.

— Это в самом деле так. Конец всему — это и есть проблема, которую мы пытаемся решить.

— В таком случае, — предположил Берли, — вам понадобятся теневые лампы помощнее.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Светлые Империи

ГЛАВА 28, в которой спасатели обсуждают эффективность обращения

— Это я-то веду себя неразумно?! — Кит почти кричал. Он понимал, что его голос звучит визгливо, но ничего не мог с собой поделать. — Этот… этот психопат выглядит раскаявшимся. Только сейчас он жалеет, что прозрел и занял сторону ангелов. И вы доверяете ему все исправить?

— Никто ничего подобного не говорит, — возразила Вильгельмина. Она придерживала свою раненую руку, чтобы перевязь так не давила на шею.

— Этот человек — хладнокровный убийца. А тот, кто убил один раз, убьет и в следующий. Его расстрелять нужно!

— Давай потише, — осадила его Вильгельмина. — Остальным надо поспать.

— Спать! Да как можно спать под одной крышей с убийцей! Он же может перерезать нас всех спящими, если ему понадобится.

Вильгельмина устало покачала головой. Рука болела. Непрерывная череда событий этого дня немного помогала хотя бы на время забыть о боли. Сейчас они стояли в полутемной кухне. Было поздно, все остальные уже отправились спать. Несмотря на громкие протесты Кита, они согласились принять помощь Берли. Вильгельмина задержалась. Ей хотелось успокоить Кита, но спор затягивался, Кит начал повторяться.

— Ну и ладно. Если хотите идти у него на поводу, идите. Только без меня! — Кит пнул стул, на котором сидел. — Черт возьми, Мина, ты с ума сошла?

— Я вовсе не требую, чтобы тебе все нравилось, — сказала она, попробовав зайти с другой стороны. — Но у Берли есть то, в чем мы все отчаянно нуждаемся, а он согласен помочь. Если ты не заметил, на кону стоит кое-что побольше, чем твои обиды.

— Мои обиды? — чуть не взвыл Кит. — Вот здорово! Выходит, я должен ему все простить и постараться забыть, так что ли?

— Было бы неплохо для начала.

— Нет уж! Не дождетесь!

— Послушай, — Мина старалась говорить помягче, — мне идея принять в компанию Берли нравится не больше, чем тебе. — Кит открыл было рот, чтобы возразить, но она прервала его. — Однако, чтобы мы там не думали, сейчас надо играть на его стороне. Берли — подлый змей, а то и хуже. Мы все это знаем. И, возможно, однажды его призовут к ответу за все его преступления. Я честно надеюсь, что так и будет. — Прежде чем продолжить, она сурово посмотрела на Кита. — Только ничего этого не будет, если завтра наступит конец света, верно? Ты можешь сколько угодно цепляться за свое оскорбленное чувство справедливости и настаивать на собственной правоте — да, да, ты прав, и мы это знаем, — но ты действительно готов ради справедливости упустить шанс спасти целую вселенную? — Она с вызовом взглянула на бывшего приятеля. — Так что, ты и дальше собираешься пожертвовать всем ради своих убеждений?

Она помолчала, надеясь, что до него дойдет смысл сказанного, а затем добавила:

— Если через неделю конец света, и если это случиться из-за твоего упрямства, можешь утешаться этим в последнюю минуту: зато будешь знать, что вселенной настал конец из-за того, что Кит Ливингстон до конца придерживался своих принципов.

Кит как-то странно поглядел на нее и отвернулся. В дверях кухни стояла Касс.

— Мина права, Кит. — Она обогнула стол и встала рядом с Китом. — Неважно, что нам нравится или не нравится, но это наша единственная надежда. Слишком многое брошено на весы.

— Да? И долго вы там стояли?

— Достаточно долго, — сказала она. — все равно спать невозможно, когда вы так орете. Слушай Мину. Мы должны подняться над нашей болью, над нашими представлениями о справедливости. Помни об общей картине.

— Значит, Берли останется безнаказанным, а я останусь плохим парнем, так?

Касс покачала головой.

— На свете есть такая вещь, как покаяние, Кит. — Она подошла к нему поближе. — Однажды Берли придется ответить перед Всевышним за все свои грехи. Ему придется предстать перед Богом, как и всем нам. Но сейчас не суд, и не нам его судить.

Кит тупо смотрел на нее, не в силах придумать подходящий ответ. Мина решила, что его молчание означает осознание и добавила:

— Ты прекрасно знаешь, что опыт Берли в лей-путешествиях больше, чем у кого бы то ни было. Его опыт просто бесценен. Если есть хоть малейший шанс, что он сможет помочь, мы должны им воспользоваться. Надеюсь, ты это понимаешь.

Губы Кита скривились в усмешке.

— Если ты веришь, что у него есть какой-то новый неслыханный метод взаимодействия с лей-линиями, то ты просто чертова дура, Мина.

— А ты слепой идиот, Кит. Мы многого не знаем о работе с лей-линиями, но это не значит, что неизвестных нам способов работы с ними нет. Мы понятия не имели о теневых лампах, пока я случайно не узнала, чего хочет Берли от здешних алхимиков. — Мина заметила, что ее слова не доходят до Кита, и попробовала другой путь. — Я не вижу, что мы теряем, если позволим ему продемонстрировать знания, которых у нас нет. Если все это окажется простым бахвальством, это немедленно выплывет наружу. А если сработает… что ж, это меняет правила игры.

Возможность как-то управлять лей-линиями удивила всех. И хотя Берли упомянул об этом вскользь, для всех собравшихся это была сенсация. Берли предложил не только помочь в изготовлении новых теневых ламп для всех, но пообещал рассказать, как ими грамотно пользоваться. «Название «лей-локатор» не отражает всей полноты вопроса», — сказал он им сразу после того, как заявил о возможности создания более мощного устройства. «Этот инструмент способен на большее. В новой модели заложен поиск не только лей-линий, но и людей, которые ими пользуются.

— Да, я это тоже обнаружила, — сказала тогда Вильгельмина. — На этом мне удалось сэкономить недели, а то и месяцы проб и ошибок.

— Для нас сейчас это было бы очень полезным, — согласился Джанни. — Времени катастрофически мало, и нельзя терять его на поиски.

— А что еще могут теневые лампы? — спросила Касс. Из всех квесторов ее меньше всего беспокоило криминальное прошлое графа; и от этого Кит впадал в еще большую ярость.

Берли повернулся к ней, его темные глаза странно сверкнули.

— Если они используются совместно, возникает возможность управлять силовыми линиями.

Заявление прозвучало очень весомо, но объяснений не последовало. Проверить его сразу не было возможности, так что все услышали, но вынуждены были принять слова графа на веру.

— Ага, болтаете, сами не знаете, что! — выкрикнул Кит, явно пытаясь обвинить Берли во лжи.

Граф воспринял обвинение спокойно, но продолжать отказался.

— Вы сказали, что вам нужна помощь. Это то, что я могу предложить. Можете верить или не верить, это ваше дело. — Он встал из-за стола. — Подумайте об этом. — Повернувшись, он пошел к двери.

Вильгельмина раздраженно смотрела на Кита.

— Ну вот зачем ты это сделал? — пробормотала она себе под нос и окликнула Берли: — Но вы поможете нам сделать теневые лампы?

— Я же сказал, что сделаю, и выполню обещание. — Он не остановился и не оглянулся. — Спокойной ночи.

После его ухода дискуссия как-то сошла на нет. Джанни напомнил, что день был долгий и трудный, и хороший ночной сон всем пойдет на пользу. Утром можно продолжить обсуждение. Это было больше часа назад.

Кит устало покачал головой, потер лицо обеими руками, словно пытаясь смыть пятно. Его позиции были самыми слабыми, и он это знал. В лучшем случае он мог только договориться о перемирии.

— Наверное, вы обе правы, — признал он. — Но, честное слово, все это плохо пахнет. Даже до небес доходит, мне кажется.

— Вот и пусть на небесах с этим разбираются, — примирительно сказала Касс. — Как говорится, Богу — Божие.

ГЛАВА 29, в которой Вильгельмина требует вернуть долг

Получить партию новых теневых ламп оказалось сложнее, чем ожидалось. Алхимики Магического Двора Императора Рудольфа не захотели браться за заказ — без сомнения, из-за того, что «графу больше не рады при дворе», — как сказал Густав, когда Вильгельмина обратилась к нему с просьбой изготовить новые устройства. — «Кроме того, Базальгетт категорически запретил подобные действия».

— То есть работа над проектами для сторонних лиц, — сказала она. — Вы же это имели в виду?

— Это из-за вашего приятеля графа. Когда император узнал об этом, он обвинил Лорда Верховного Алхимика, а Базальгетт обвинил меня.

— Похоже, Артур не единственный, отравивший колодец {Отсылка к своду текстов о короле Артуре, конкретно о саксах, отравивших воду в единственном колодце, из которого пил король Утер. Позже в его смерти обвиняли короля Артура.}, — вздохнула Мина.

— Извините, не понял…

— Это я так… Мысли вслух, — ответила Вильгельмина. — Значит, вы нам не поможете?

Молодой алхимик пожал плечами.

— Я ничего не могу сделать.

— Даже после всего того, что я сделала для вас? Горькая земля для экспериментов — откуда она? А бесплатный кофе? А выпечка?

— Мы у вас в долгу, — сокрушенно склонил голову Густав.

— То-то и оно! А теперь пришло время отдавать долги. — Она смотрела в глаза молодому алхимику, пока он не отвел взгляд.

— Пожалуйста, фройляйн Вильгельмина, — смущенно сказал он. — Император на нас обозлился. Это его решение. Если меня застанут работающим на вас без разрешения, меня посадят в тюрьму. А Базальгетт при нынешних обстоятельствах мне такого разрешения не даст.

Мина не собиралась опускать руки.

— Но ведь у вас есть свободное время, не так ли?

Густав осторожно кивнул.

— Так почему бы вам не заняться моим заказом в свободное время?

— Вы не понимаете», — жалобно произнес алхимик. — вам же надо несколько приборов. — Он покачал головой. — Кто-нибудь обязательно заметит. Даже если я буду работать в свободное время, как вы говорите, мне все равно придется пользоваться оборудованием и материалами. Достаточно взглянуть, и сразу станет понятно, что я делаю. Дворец — это ведь улей. От чужих глаз не укроешься.

— Так не надо во дворце, — легко возразила Вильгельмина. — Можете работать здесь, в кофейне. — Она махнула рукой в сторону зала, полного посетителей. — Люди все равно видят, что вы часто сюда заходите. Никто не станет обращать внимания.

Густав нахмурился.

— Можем устроить небольшую мастерскую в одной из спален наверху.

Густав закусил губу.

— Но мне нужны инструменты и материалы.

— Дайте мне список всего, что вам нужно, и я вам это предоставлю — рабочий стол, инструменты, металл — да что угодно. Просто напишите, и у вас оно будет.

Молодой алхимик покачал головой.

— Базальгетт все равно узнает. Я потеряю должность, меня могут даже посадить в Ратушу.

— Нет, — сказала ему Мина. — Я не допущу. — Она взяла его за руку здоровой рукой. — Ну, что скажете, Густав?

Но молодой человек все еще колебался. Вильгельмина видела, как он балансирует на грани принятия решения. Надо было как-то подтолкнуть его.

— Я не могу объяснить вам, насколько важно, чтобы у нас были эти приборы. Просто поверьте, что речь идет о жизни и смерти. — Она сильнее сжала его руку. — Пожалуйста, Густав, кроме вас нам помочь некому. Вы нам очень нужны.

Он вздохнул.

— Хорошо. Я сделаю это. Но при одном условии. — Он поднял палец вверх.

— Я уже согласна. Все, что угодно!

— Пообещайте научить меня астральным путешествиям.

— Астральным… чему? — Она посмотрела на него, но тут до нее дошло. — Вы хотите научиться прыгать с помощью лей-линий? Замечательно. Если таково ваше условие — я вам открою секрет перемещений. Но только после того, как мы испытаем теневые лампы.

Молодой алхимик снял мягкую шляпу и низко поклонился.

— Большего я не прошу.

— Со своей стороны обещаю, что у вас по-прежнему будет здесь бесплатный кофе и выпечка. А теперь допивайте свой кофе. Я принесу бумагу, и мы займемся списком.

— Да, — согласился Густав, — начнем, не откладывая.

К работе над списком привлекли всех, но даже при этом на приобретение всех нужных инструментов и материалов ушли два полных дня. Берли должен был собрать достаточное количество активной земли для шести ламп — по одной для квесторов и для самого Берли, плюс еще одну на случай, если какая-то вдруг откажет. Как сказал Кит: «Последние просто в пепел превратились».

С помощью Касс Мина превратила комнату Берли, в мастерскую; она попросила Кита и Джанни отодвинуть кровать и сундук в один угол, затем принесла прочный стол и скамейку и собрала необходимые инструменты, оборудование и материалы. Что касается тепла, то оно будет обеспечиваться кухонными печами. Тем временем Берли забрал некоторое количество активированной земли из тайника в городе; в результате они получили несколько фунтов активированной земли, весьма похожей на то, чем она и была: на мелкую пыль. Густав мог начинать.

Благодаря Берли, который помогал ему и контролировал процесс, работа продвигалась довольно успешно. Кит и Джанни помогали в изготовлении корпусов ламп. Ради экономии времени использовались готовые фляжки — круглые оловянные карманные сосуды, в которых охотники и егеря брали с собой в лес шнапс. Фляги разрезали пополам, просверливали маленькие отверстия, вставляли разноцветные сигнальные стекла. Добровольные помощники монтировали крепления для сложных внутренних конструкций, созданных Густавом. Работа кропотливая, утомительная из-за повторения, — все-таки нужно было сделать шесть устройств, — но, по крайней мере, это отвлекало Кита от его неприязни к Берли.

Шесть дней спустя первые из новых приборов были готовы к испытаниям. Квесторы вывезли их к началу лей-линии, указанной Вильгельминой. Она располагалась в нескольких милях к северу от города. Берли, наплевав на запрет покидать город, сопровождал их до неглубокого рва, проходившего по вершине холма.

— Здесь я училась пользоваться своей первой теневой лампой, — сказала Мина, когда наемный фургон остановился. — Я давно здесь не была, но линия всегда казалась мне очень надежной.

Те, кто вырыл ров, давно уже присоединились к строителям дольменов и кромлехов и другим зодчим эпохи неолита. Вокруг выросли деревья, и теперь линия проходила через редкий лес. Джанни раздал три готовые Теневые лампы — по одной Киту, Берли и Вильгельмине. Себе и Касс он отвел роль наблюдателей. Граф изложил свои способы работы с лей-линией. Берли, держа в руках одно из устройств новой модели, собрал вокруг себя группу исследователей и объяснил, что и как делать.

Кит слушал вполуха и думал, что разговоры, конечно, интересны, но лучше бы показать все на практике. По словам Берли, работа с лей-линией делилась на два направления: физическое и психологическое. Физическая сторона заключалась во взаимодействии теневой лампы и лей-линии; ментальная сторона, как понял Кит, заключалась в настрое лей-путешественника.

— Я так и думала! — воскликнула Вильгельмина, выслушав объяснение. — Я понимала, что тут заложено нечто большее, чем простой прыжок!

Кит с сомнением посмотрел на нее. Наверное, она права, но он не собирался показывать Берли, что верит ему.

— Все всегда проходило гладко, когда я отчетливо представляла себе, куда мне нужно попасть и кого там встретить.

Джанни подтвердил это своим опытом.

— Известно, что человеческая воля — а именно намерение в сочетании с представлением о цели, — влияет даже на внутриатомные связи. Я давно считал, что это очень важный фактор при перемещении, но оценить, насколько важный, не мог.

— Это пока меня не было, — сказал ему Берли.

— Ну так покажите, — сказал Кит.

Он положил устройство на ладонь правой руки. От первой версии оно отличалось большим весом и неказистостью, вполне объяснимой в условиях спешки. Некоторое время они подождали, и когда Кит уже решил, что ничего не получится, маленькие окошечки по внешнему краю бывшей фляги начали светиться — свет имел бирюзовый оттенок просто потому, что синего стекла не нашлось, и пришлось использовать зеленое от разбитой бутылки.

— Похоже, работает, — сдержанно порадовалась Мина. — Что теперь?

— Теперь — внимание! — призвал Берли. — Входим на лей-линию все вместе. Лучше сохранять небольшую дистанцию — между нами должно быть два-три ярда. Но, войдя, не двигайтесь. Стойте на месте и ждите команды.

Берли шагнул на середину рва, Мина с Китом последовали за ним. Берли повернулся к ним лицом и протянул теневую лампу. Огоньки теперь светились ярче, они ведь стояли на лей-линии.

— Держите устройство перед глазами. — Он подождал, пока они найдут удобное положение. — Куда ведет эта лей-линия?

— Ничего интересного, — ответила Вильгельмина. — Там сплошной шторм: дождь со снегом и очень сильный ветер. Метет так, что руки не видно. Я обычно там не задерживалась, не могу сказать, что это и где. Но это самый короткий путь до Лондона и обратно.

— Неважно. Нам сейчас нужно просто потренироваться. Итак, я прошу вас предельно сконцентрироваться на попадании в этот неуютный мир.

— Что, и всё? — разочарованно проговорил Кит. — Это всё, что нужно?

Берли раздраженно взглянул на него.

— Ребенок сначала учится ходить, мистер Ливингстон, и только потом начинает бегать, — холодно произнес он. — На данный момент от вас с фройляйн Вильгельминой требуется всего лишь сосредоточиться на пункте назначения. Просто держите его образ в сознании.

— И что это даст? — скептически спросил Кит.

— Увидите, — ответил Берли.

— Прекрати, Кит, — прикрикнула на него Мина. — Просто делай, как тебе говорят.

— Запомните, в момент перемещения стойте неподвижно, как статуи. Не шевелитесь.

— Понятно, — кивнула Мина. — Ки-ит? — многозначительно протянула она.

— Да всё понятно. Стою, как статуя.

Удовлетворенный ответом, Берли поднял лампу немного выше.

— Готовы? Считаю до трех.

Граф начал считать. Кит посмотрел на лампу. Он честно попытался представить себе место назначения — серый мир, продуваемый ветрами и мокрый. Прошли секунды. Ничего не происходило. Он слушал, как ветер шуршит в деревьях, видел Касс и Джанни, внимательно наблюдавших за ним. Он начал испытывать раздражение из-за того, что всерьез отнесся ко всей этой чепухе. Он посмотрел вверх.

Берли заметил его движение и сказал:

— Стоп. Мистер Ливингстон, вы теряете концентрацию.

— Кит! — с упреком бросила Вильгельмина, — неужели тебе трудно постоять хотя бы тридцать секунд спокойно? Ты в состоянии это сделать?

— Попробуем еще раз, — распорядился Берли. — Возможно, на этот раз вы вспомните это место таким, каким видели в последний раз. Держите образ в сознании.

Берли снова сосчитал до трех, и Кит попытался сосредоточиться на лей-лампе в руке. Он закрыл глаза и вернулся мыслями к тому времени, когда они с Миной совершили прыжок в то, что он называл миром ураганов. Он вспомнил, как дождь хлестал по нему, пронизывая одежду. Он вспомнил заунывный вой никогда не стихавшего ветра. Он услышал, как Вильгельмина прошептала: «О, Господи!»

Кит настолько глубоко погрузился в воспоминания, что ему потребовалось время, чтобы понять — это не игра воображения. Мина действительно что-то говорила. Он открыл глаза и увидел переливы света вдоль рва, обозначающую лей-линию.

— Ты видел? — с восторгом спросила она. — Удивительно!

— Наверное, я что-то пропустил, — смущенно сказал Кит. — Я видел только вспышку.

— Очень впечатляюще, — проговорила Касс. Она и Джанни улыбались. — А можно еще раз?

Кит, слегка разочарованный тем, что пропустил самое интересное, спросил:

— И как это выглядело?

— Затрудняюсь сказать. Напоминало световой туннель по всей длине лей-линии. По стенам бежала световая рябь, как в масляной луже под дождем, когда на нее падает свет.

— Очень похожее описание, — кивнул Джанни. — Оно исчезло, когда ты шевельнулся.

— Это, — сообщил Берли, — визуальное проявление лей-энергии. Оно возникает потому, что три наших сознания сосредоточились на одной и той же цели — в данном случае на пункте назначения.

— А почему все так быстро закончилось?

— Потому что вы оба отвлеклись, — объяснил Берли. — Этого следовало ожидать. Но для первого раза достаточно. Со временем мы сможем поддерживать единую концентрацию дольше.

— Я хотела бы попробовать еще раз, — сказала Мина. — Только на этот раз, Кит, не закрывай глаза. Тогда и ты сможешь увидеть.

В ожидании следующей попытки Кит честно старался держать глаза открытыми. Киту пришло в голову, что метод обучения весьма походит на то, чему учил его Эн-Ул в племени Речного Города: очистить голову от посторонних или навязчивых деталей, сконцентрироваться на простом объекте, действии или желании, и держать это в уме в виде образа. Он постарался в этот раз использовать ту же технику, и на этот раз магия — феномен, который Берли назвал визуальным проявлением лей-линии, — возникла быстрее, и они смогли продержать ее действие достаточно долго, чтобы Кит мог хорошенько все рассмотреть. Ничего подобного Кит никогда раньше не видел.

ГЛАВА 30, в которой некоторые вещи начинают обретать смысл

Касс назвала это световым туннелем, и Кит понял, почему она выбрала именно эти слова: открывшийся перед ним коридор был длинным и полым, с закругляющимися стенами. На этом сходство заканчивалось. Если смотреть с позиции Кита, то, что он видел, больше напоминало бесконечную череду колец — каждое накладывалось на другое, перетекая в него, уходя в бесконечность. Были и переливы света, о которых упоминала Касс, но Киту они казались случайными узорами на стенах туннеля, текучими и изменчивыми — красный и золотой, зелёный и синий, они образовывали радугу. Изменчивость сбивала с толку: не понять было, движутся ли световые кольца, или это Кит проносится через них; а может быть, движется и то, и другое, но все остается на месте.

Возник старый эффект укачивания. Желчь подступила к горлу, он едва не поперхнулся и сглотнул. Этого рефлексивного движения оказалось достаточно, чтобы разорвать его связь с лей-линией. Световой канал исчез.

— Ух ты, — выдохнул Кит, прикрывая рот рукавом. — Это было сильно.

— Теперь я хочу, — сказала Касс, быстро подходя к Киту. — Джанни, идите сюда, давайте вместе попробуем.

— Да пожалуйста, — Кит протянул ей свою теневую лампу и предупредил: — Может немного затошнить. Это незаметно начинается.

Мина передала свою лей-лампу Джанни, и эксперимент был повторен с новыми участниками. Теперь Кит и Мина наблюдали со стороны, как три неподвижные фигуры пытаются вызвать к жизни живую радугу. После двух фальстартов им удалось не только добиться желаемого результата, но и удерживать его почти минуту, после чего у Касс закружилась голова, подкатил приступ тошноты и ей пришлось сесть на землю.

— Как вы это обнаружили? — спросил Джанни. — Это же сингулярность.

— Случайно, — ответил Берли, — как это обычно бывает с исследователями любого рода. Мы с моими людьми готовились к обычному прыжку и случайно шли друг за другом вдоль линии. У каждого в руках был лей-локатор, а потом, — он поднял руку к месту, где всего несколько минут назад были видны разноцветные дуги, — вы видели, что произошло.

— Впечатляет, — сказала Мина.

— Я так не считаю, — возразил Берли. — Вы видите конечный результат бесчисленных испытаний на протяжении многих месяцев, а потом прошло еще очень много времени, прежде чем я смог достичь хотя бы элементарного понимания эффекта. Мои первые попытки управлять лей-линиями закончились неудачей и разочарованием. Однако время и усилия более чем оправдали вложения.

— Ладно, вы заплатили, — пренебрежительно сказал Кит. — Но вы опять сказали «манипулировать». Что это значит?

— Да. — Берли повернулся к нему. — Теперь, когда вы это увидели, вы лучше поймете то, что я хочу сказать.

— Да говорите уже, — проворчал Кит и получил предупреждающий взгляд Вильгельмины.

Берли не обратил внимания на его тон. Он просто перестал обращать внимание на Кита. Повернувшись к остальным, он сказал:

— Лей-линии чувствительны ко времени, вы наверняка это знаете.

— То есть время, в котором ты окажешься, зависит от времени отправной точки. Вы это имеете в виду? — спросила Касс.

— Правильно. — Граф кивнул. — Несомненно, вы пришли к этому методом проб и ошибок, верно?

— У нас было много проб и много ошибок, — согласилась Вильгельмина. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так получилось, что взаимодействие между более мощным лей-локатором и лей-линией делает видимыми эти чувствительные ко времени места. Вы, наверное, заметили, что световой туннель, как вы его называете, имел ребристую структуру…

— Это выглядело как серия арок, — уточнила Касс.

— Или как ореолы, — добавил Кит.

— Каждая из этих арок, — Берли смотрел только на Касс, — соответствует определенной временной бифуркации.

— Временной чего? — невольно вырвалось у Мины.

— Речь идет о вариантах времени, — пояснил Джанни. — Bellisimo! Я понял. Каждая арка соответствует времени, где в реальности произошли раздвоения или расколы. Это маркеры.

— Это когда одна реальность отслаивается от основной линии? — сказал Кит, пытаясь осознать услышанное. Он смутно припомнил, что видел диаграмму лей-линии, которую нарисовал Козимо, когда Вильгельмина потерялась после того рокового прыжка. Тогда Козимо и сэр Генри Фейт вместе с Китом отправились на ее поиски, и двое старших квесторов рисовали своего рода карту, похожую на перевернутое дерево со множеством ветвей, отходящих от основного ствола. Блин! Вот оно что! А тогда мне казалось, что все это сплошная бессмыслица.

— Esatto! {Точно! (итал.)}. — Джанни потер подбородок и сказал: — Представьте себе проезжающий поезд. Поезда ходят по разным путям параллельно друг другу, да? Вы покупаете билет на определенный поезд, в определенный вагон. Но, обладая определенной смелостью или навыком, можно попробовать перескочить из своего вагона в вагон встречного поезда.

— Я видел, как это делается, — задумчиво проговорил Кит.

— В самом деле? — удивилась Касс. — Вам приходилось видеть, как кто-то перепрыгнул из одного движущегося поезда в другой?

— В кино видел, — ответил Кит. Джанни он сказал: — Значит, пересчитав проходящие мимо вагоны, можно выбрать нужный и перепрыгнуть в него?

Джанни пожал плечами и посмотрел на Берли. Граф признал справедливость приведенной аналогии.

— Трудность, как всегда, в том, чтобы знать, в какой вагон запрыгнуть. Вот здесь и начинается главная роль лей-локатора. — Он покачал на ладони прибор. — При правильной активации позволяет выбрать ту временную реальность, которая вам нужна.

Кит восхищенно воззрился на графа. Он все еще ненавидел этого человека, но, по крайней мере, мог оценить результаты его исследований лей-путешествий. Правда, пока он с трудом улавливал смысл происходящего.

— Как? Как вы выбираете реальность, которая вам нужна?

Вместо ответа Берли протянул ему свою теневую лампу.

— Вот индикаторы, — он показал на маленькие окошечки в корпусе лампы. — Они действуют как указатели времени и направления. Например, если вы ищите кого-то конкретного, свет становится ярче по мере приближения к той пространственной реальности, в которой находится искомый объект.

— Ах вот оно что! — воскликнула Мина. — Я подозревала, что происходит нечто подобное.

— Но вы должны научиться, — продолжал Берли, — ясно представлять себе образ этого человека. Нужна определенная практика.

— Вот почему вы всегда знали, где нас искать, — сказал Кит. — Вы могли найти нас, когда захотите.

— Не всегда, — ответил Берли, сдерживая улыбку. — Но это в самом деле облегчает отслеживание людей.

— Невероятно! — Джанни восхищенно покрутил головой. — Ментальная энергия в сочетании с теллурической энергией! Гениально!

— Именно поэтому я назвал устройство локатором, — сказал ему Берли. — Поначалу я думал, что это единственная его функция. Но и до сих пор это свойство оказывается очень полезным.

— Значит, так, — подвела итог Мина, — люди, места, периоды времени — при наличии достаточной информации теневая лампа может определять их местонахождение.

— Я бы сказал, что это устройство значительно облегчает поиски, — поправился граф. — Конечно, успех во многом зависит от вклада оператора.

— То есть от его ментальных возможностей? — уточнила Касс.

— Не только. Воля оператора тоже играет большую роль, то, что мы называем силой намерения. Или силой воли, если хотите. Поэтому я и предложил нам троим объединить усилия.

— Сила воли возрастает и повышает вероятность успеха, — заключил Кит. Чем больше он слышал, тем больше объяснения Берли приобретали для него смысл, особенно если дело касалось вещей, которые его всегда интересовали.

— А что мы теряем? Давайте попробуем! — предложила Вильгельмина. — Говорите, что нужно делать.

Следующий час или около того они провели, пытаясь применить на практике то, чему научились, пока окно активности лей-линии не закрылось.

— Ну вот, думаю, на сегодня всё, — сказал Кит. — Жаль, мы ведь уже немного освоились.

— Можем еще потренироваться сегодня вечером. Что нам мешает? — спросила Касс по дороге к ожидавшему фургону.

— Точно! — поддержала Мина. — Если повезет, у Густава будет достаточно активированной земли, он сделает еще пару ламп. Тогда попробуем вместе. Очень хочется совершить настоящий прыжок, находясь внутри светового туннеля.

Они обсуждали возможности на протяжении всего обратного пути в город. Видимо, у Берли было свое мнение. Он говорил мало и отвечал только тогда, когда кто-то из остальных задавал ему прямой вопрос. Они вернули лошадь и фургон конюху в нижнем конце площади, а затем направились вдоль витрин к кофейне.

— Эй, Кит, вы идете? — позвала Касс. Кит стоял и смотрел вслед фургону.

— Не доверяю я этой змее, — мрачно бормотал он. — Берли что-то замышляет. Уверен.

— У меня нет такого ощущения. — Касс пыталась сдвинуть Кита с места. — Да, на обратном пути он вел себя тише воды, ниже травы. Но день был непростой, все устали. — Она взяла Кита под руку и потащила его к дверям кофейни. — Да идите же! Надо поесть. Мы не позавтракали, и я умираю с голоду.

Они поспешили через тень высокой Ратуши. Берли шел в нескольких шагах за ними. Войдя в тень ненавистного здания, он опустил голову и отвел глаза. Вильгельмина к этому времени уже вышла из тени, и вдруг резко остановилась. Остальные тоже встали.

— Что ты там увидела? — спросил Кит, проследив за ее взглядом. Ничего особенного не заметил — только обычное утреннее движение горожан, и город, занятый своими делами. — Ну и что?

— Цвет неправильный, — сообщила Мина, разворачиваясь к остальным. — Ты что, не видишь?

— А на что тут смотреть? — удивился Кит. — Джанни, ты видишь что-нибудь необычное?

Священник еще не успел ответить, а Вильгельмина уже вскричала:

— Он желтый!

— Кто желтый? — Кит уставился на нее. — Мина, о чем ты говоришь?

Касс оттолкнула его в сторону.

— Мина, объясни, что случилось.

— Навес над кофейней. — Она указала на площадь. — Он зеленый и желтый.

— Да, — согласилась Касс. — Вижу. И что с ним не так?

— Он не был зеленым и желтым, — потрясенно сказала Мина. — Мы не хотели этих цветов. У нас он был зеленым и белым. Всегда зеленым и белым.

Касс закусила губу и растерянно взглянула на Кита.

— А я-то тут причем? Понятия не имею, какого он был цвета.

— Это не все, — сказал Берли, подходя к ним сзади. — Стражники у ворот в синей форме. А на стенах нет знамен.

— И что тут важного? — опять не понял Кит.

— У стражников форма всегда была красно-черной, — ответил граф. — А на стенах, когда мы уезжали сегодня утром, развевались флаги.

— Как с Дамаске, — проговорила Касс. Увидев озадаченный взгляд Берли, она добавила: — Нынешняя реальность теряет стабильность.

— Да с чего вы взяли? — неуверенно спросил Кит. До него все еще не дошла важность случившегося. Он снова с недоумением посмотрел на кофейню. — Пойдем проверим.

Они продолжили путь к дверям «Гранд Империал».

— Хочешь, я первым пойду? — предложил Кит.

Вильгельмина покачала головой.

— Нет уж. Первой пойду я. — Она положила руку на дверь, постояла так и вошла. Внутри все выглядело вполне нормальным. Аромат свежей выпечки. Все места заняты людьми, пьющими кофе. Служанки в зелено-желтых фартуках таскают туда-сюда подносы. Энгелберт за кухонной стойкой кладет на тарелку свежеиспеченные булочки.

— Не так уж и плохо, — заметил Кит. — Может быть…

Вильгельмина схватила его за руку, больно вонзив ногти в ладонь.

— Боже мой, — выдохнула Касс.

С губ Мины сорвался странный звук.

Теперь увидел и Кит. У него на глазах из кухни вышла вторая Вильгельмина в зелено-желтом фартуке и такой же шляпке. В одной руке у нее была тарелка со штруделем, а в другой — поднос с кофейником и чашками.

— Einen Moment, bitte, — весело сказала она кому-то и продолжила путь через зал, едва взглянув на новых посетителей.

— Господи, меня стошнит сейчас, — простонала Мина с пепельным лицом.

— Держи себя в руках, девочка, — шепнула Касс ей на ухо.

— Касс права. Опять как в Дамаске. — Кит оглянулся и боковым зрением заметил, как исчезла Староместская площадь, а на ее месте возник луг. Коровы неторопливо жевали траву. Он моргнул, а когда посмотрел снова, площадь вернулась на место. — Что-то определенно происходит.

— Но что? — спросил Берли, обеспокоенно глядя, как двойник Вильгельмины исчезает в кухне.

Касс спокойно ответила:

— Пространственная реальность, в которой мы сейчас находимся, рушится. Она больше не стабильна.

— Alterazioni {Изменения (итал.)}, — добавил Джанни. — Ошибки накапливаются. Скоро вся реальность станет неустойчивой.

— А потом? Что будет потом? — спросил Берли.

— Мы не знаем, — машинально ответил Кит. — Мы думаем, что мироздание может просто рухнуть. Если это произойдет, то…

— Все измерения исчезнут, — заключил Берли. — И мы вместе с ними.

— Вот именно, — сказал Кит. — Нам здесь делать нечего. Пошли. — Он коснулся руки Мины; она оказалась холодной и жесткой, как мрамор. — Прости, Мина.

— Куда же нам идти? — растерянно спросила Касс.

— Есть идея, — решительно сказал Кит. — Джанни, бери Вильгельмину. Идите в собор. Мы с Касс купим еды и встретимся там. Я потом все объясню.

— А мне куда? — неожиданно жалобно спросил Берли.

— А мне по фигу, — бросил Кит и обратился к Джанни: — Отправляйтесь сразу, пока кто-нибудь не увидел их вместе.

Выйдя из кофейни, Джанни в сопровождении потерянной Вильгельмины двинулся к собору на дальнем конце площади; Берли шел за ними, держась рядом, но в стороне. Кит и Касс быстро накупили провизии у торговцев на площади, а затем поспешили присоединиться к остальным.

— Так каков план? — спросила Касс еще по пути в церковь. — Куда нам теперь?

— На самом деле есть только одно место, — ответил Кит.

— Роковое дерево, — заключила Касс. — Думаешь, на этот раз все будет иначе?

— На этот раз с нами теневые лампы, и мы знаем, как ими пользоваться.

— Три лампы, — со значением напомнила Касс. — Может, подождать, пока Густав закончит остальные?

— Некогда ждать, — Кит замотал головой. — Видите же, все вокруг и так рушится. А учитывая местные изменения, я не поручусь, что здешний Густав все еще работает над нашими лампами, и вообще что он здесь есть.

— Три лампы — мало, — снова заметила Касс.

— Хватит и трех.

После торопливого совещания на паперти собора квесторы покинули город и направились к лей-линии у реки. В буковой роще они оказались задолго да заката и остановились у начала тропы поесть, отдохнуть и дождаться активации. День прошел в обсуждении различных вариантов борьбы с Роковым Древом. Во время одной из пауз в разговор вступил Берли, молчавший всю дорогу от города.

— Думаю, вам лучше бы рассказать мне, что происходит, — промолвил он.

— Да знаете вы, что происходит», — с досадой ответил Кит. — Мы же вам говорили: Вселенная рушится, и мы пытаемся найти способ предотвратить этот конец.

— Да, кое-что вы рассказали, но кое-что скрываете, — сказал граф. — Не время ли выложить на стол все секреты?

— Нет никакого секрета, — грустно сказала Вильгельмина. — Кит правду сказал.

— Я слышал, но не поверил. — упрямо проговорил Берли.

— Это потому, что вы всю жизнь обманывали и предавали! И теперь, услышав правду, считаете ее ложью, — Кит почти рычал.

Бровь Берли опасно опустилась. Джанни поспешил вмешаться.

— У нас нет никаких секретов. Я расскажу вам все, что вы хотите знать. — Кит, кажется, собирался возразить, но Джанни остановил его. — Мой друг, — тихо произнес священник, — он имеет право спрашивать. Его судьба связана с нашей, а наша — с его — нравится нам это или нет. — Берли он сказал: — Спрашивайте. Что вы хотели узнать?

— Тогда начнем с начала. Что вы называете Роковым Древом? Вы несколько раз упоминали его.

Джанни очень коротко и точно рассказал о тисе и о том, что он охраняет портал, отличающийся от всех остальных. Вмешалась Вильгельмина и сказала:

— Это чертово дерево не то застряло в портале, не то запуталось в нем.

— Оно обладает такой силой, что к нему даже подойти нельзя, — добавила Касс. — Малейшее прикосновение к нему может убить.

— Наш друг коснулся ветки и его убило, — сказала Мина. — Мне тоже досталось, но все-таки полегче, — она кивнула на свою руку на перевязи.

Берли подумал и спросил:

— Вы думаете как-то с ним справиться? — Касс и Мина кивнули, Кит ничего не сказал. — Но почему вы так думаете? — задал вопрос Берли. — Что такого особенного в этом портале?

Ответил Джанни:

— Мы считаем, что этот портал ведет к Колодцу Душ — к тому месту, которое Артур Флиндерс-Питри обнаружил и хранил сведения о нем до конца жизни.

— Колодец Душ, — задумался Берли и покачал головой. — Это название мне ничего не говорит.

— Артур, видимо, верил, что нашел легендарный Колодец Душ, — предположила Мина. — Он считал его источником бессмертия — или что-такое.

— Ах вот оно что! — облегченно вздохнул Берли. — Я подозревал, но и надеяться не смел. — Он посмотрел на Вильгельмину. — Откуда у вас эта информация?

— От меня, — ответил Кит. — Я его видел. Я видел Артура Флиндерса-Питри возле Колодца Душ, и видел, что он там делал.

— Вы встречались с Артуром?

— Нет, — Кит отрицательно покачал головой. — Я этого не говорил. Он не видел меня, но я видел его.

— Я так понял, — начал Берли, — что все дело в том, что именно делал Флиндерс-Питри у Колодца Душ. Потому что его поступок как-то связан с надвигающимся катаклизмом, который вы называете Концом Всего? — Его быстрый ум выстраивал информацию в определенном порядке. Он оглядел группу в угасающем полуденном свете. — Так… Вижу, что я прав. Осталось узнать, что же такое сделал Артур?

После секундного колебания Кит ответил:

— На моих глазах он вернул к жизни погибшую женщину.

— Колодец душ, — задумчиво проговорил Берли. — Да, похоже… Это и была его великая тайна. Вот теперь я вижу смысл во всей этой истории.

— Вы знали об этом?

— В лучшем случае, подозревал. Ничего кроме догадок у меня не было.

— Вы знаете, кто была та женщина? — спросила Касс.

— Сяньли, жена Артура. Других вариантов нет. Она была дочерью У Ченху, художника, делавшего татуировки для Артура. Я уже вижу ваш вопрос. Нет, я не убивал ее. Я ничего не знаю о том, как она умерла, но я давно догадался, что она, видимо, получила какую-то травму, от последствий которой Артур неведомым мне образом ее избавил. Хотя в каком-то смысле я причастен к их союзу.

— Как это? — спросила Мина.

— Я говорил вам, что пытался забрать карту силой, — объяснил Берли, — но Артур бежал. Ему помогла Сяньли.

— А, значит, вы все-таки виноваты, — проворчал Кит. — И почему я не удивлен? — Не обращая внимания на предостерегающий взгляд Вильгельмины, он продолжил: — Если бы вы не напали на Артура в тот день, они бы никогда не встретились, значит, не поженились бы, и Артуру незачем было бы ее спасать. — Рукой Кит изобразил в воздухе несколько петель, иллюстрируя последовательность событий, последовавших за нападением Берли на Артура.

— Вы напрасно считаете, что ответственность лежит на господине Берли, — вступил в разговор Джанни. — Цепочка причинно-следственных связей действительно длинная, но на самом деле она намного длиннее. Кто может сказать, что могло бы произойти, если бы то или иное событие изменилось?

— Благодарю, что вы пытаетесь меня защитить, — искренне сказал Берли. — Только в данном случае он прав. Если бы не я, они бы могли и не встретиться. И за то, что последовало после этой встречи, тоже отвечаю я, хотя бы частично. Я виноват, и я сделаю все возможное, чтобы искупить свою вину. Чего бы мне это не стоило!

— Поздновато вы спохватились, — проворчал Кит и заслужил шлепок по руке.

— У Зететиков есть поговорка, — вмешался Джанни. — Совпадений не бывает. Ваши действия в тот день, возможно, положили начало череде событий, которые толкнули Артура на путь, ведущий к уничтожению вселенной. Но сейчас вы здесь, и даете нам шанс спасти мироздание.

— Поэтому и мы здесь, — сказала Касс. Она подняла свою теневую лампу и показала остальным, что маленькие зеленые огоньки засветились. Она встала и отряхнула брюки. — Ну что же, посмотрим, сможем ли мы в самом деле спасти вселенную.

ГЛАВА 31, в которой прошлое оказывается прелюдией

— Все в порядке? — Кит стряхнул воду с глаз и огляделся. Касс стояла на четвереньках посреди узкой тропы, ведущей к скале, а Мина лежала на земле рядом с ней и тихо постанывала. Джанни и Берли тоже стояли на коленях в нескольких шагах позади. Прыжок оказался трудным, а встретивший их ураган с дикими порывами ветра и проливным дождем был сильнее любого другого, с которым им приходилось сталкиваться. Все насквозь промокли, но по крайней мере благополучно добрались до цели.

— О-о-о, Господи, — сказала Касс. — Надеюсь, я никогда больше…

Но прежде, чем она успела закончить мысль, ее вырвало. Это словно запустило цепную реакцию. Вильгельмину и Кита рвало по очереди, Берли с мрачным лицом корчился от сухих рвотных позывов. Джанни избежал приступа лей-болезни, но и он выглядел не слишком бодрым. Мокрые волосы прилипли к голове, лицо побледнело, он напоминал жертву кораблекрушения, выброшенную на берег.

— Пожалуй, это был мой худший переход, — пробормотал он, вытирая лицо мокрым носовым платком.

— Каждый новый прыжок становится жестче предыдущего, — согласился Кит, вытирая рот рукавом. Он подошел к Вильгельмине и помог ей подняться на ноги. — Как рука?

— Жить буду, — сказала она, но глаза говорили, что ей очень больно.

— Можем передохнуть немного, — предложил Кит. — Отсюда до дерева не близко.

Мина откинула с лица мокрые волосы.

— Давайте просто пойдем, — попросила она и сжала губы.

— Уверена? — участливо спросила Касс.

Мина покачнулась, одной рукой кое-как привела себя в порядок и откупорила маленькую бутылочку с красновато-коричневой жидкостью. Глотнула, поморщилась от горького вкуса лауданума, заткнула бутылочку и сунула в карман, а затем коротко кивнула.

— Я готова.

— Ладно. — Кит посмотрел вперед, прикидывая направление. — Тогда пошли.

Подъем по тропе к краю ущелья дался труднее. С момента последнего их посещения тропа пришла в упадок. Ее размыло дождями, местами край тропы шел вдоль обрыва, заставляя путешественников прижиматься к стене. Достигнув вершины, Кит остановился, чтобы дать всем перевести дыхание, и повторил предупреждение о хищниках, водившихся в лесу и на равнине.

Однако кроме грациозных существ, похожих на газелей, и стаи испуганных куропаток другого зверья на пути не попалось. Свежий воздух и теплый солнечный свет взбодрили идущих, и к опушке леса они подошли в лучшем настроении. После еще одного привала подошли к чаще молодых деревьев, окружавших Роковое Дерево.

— Ну вот мы и на месте, — Кит повернулся к остальным. — Не прикасайтесь к дереву, даже к маленьким веточкам. Это смертельно.

— Можно было бы и не напоминать, — пробормотала Касс.

— Нельзя, — серьезно ответил Кит. — Мы же не хотим, чтобы было как в прошлый раз. — Он посмотрел на Берли. — Мы с удовольствием выслушаем ваши советы, но лучше бы вы помалкивали.

— К вашим услугам, — любезно ответил Берли.

— Ладно. Готовы? — Кит по очереди посмотрел в глаза каждому и, удовлетворенный тем, что все посерьезнели, сказал: — Вперед! — и первым начал продираться через густую поросль молодых деревьев, словно охранявших подходы к могучему тису.

Тишина на круглой поляне показалась людям оглушительной; воздух был мертв. Квесторы смотрели на тяжелые зеленые ветви над ними, и чувствовали, как холодный страх входит от земли в их плоть и кровь. В нескольких шагах возвышался могильный холм Томаса Юнга — нетронутый, все еще свежий, такой же, каким они его оставили.

Джанни подошел к могиле, постоял немного; затем, сложив руки, склонил голову и начал молиться на латыни:

— Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne loweri, perduc in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent {Господи Иисусе, остави нам долги наши, упаси нас от горящего огня, возведи на небеса все души, особенно те, которые больше всего нуждаются в Твоей милости (лат.).}.

Остальные стояли молча, не понимая слов, вслушиваясь в ритм и ощущая в душе благоговение. Священник закончил молитву словами:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Кит тоже пробормотал «Аминь», а затем вернулся к поставленной задаче. Он несколько грубовато спросил Берли:

— И что мы должны знать об управлении порталами? Скажите, что мы должны делать, только помните, что наши теневые лампы перегорели, когда мы пытались ими пользоваться здесь.

Берли оглядел ветви гигантского дерева и задумчиво проговорил:

— С такими порталами я еще не сталкивался. Я не могу сказать, что произойдет, но могу рассказать, как это работало в других местах. — Он сделал несколько шагов, прикидывая охват дерева, а затем вернулся и сказал: — Первое, что необходимо сделать, это сверить локаторы. В прошлый раз устройства перегорели, скорее всего, потому что не были настроены.

— Это вполне возможно, — сказал Джанни.

— Теперь что касается портала… — начал Берли — Здесь нет прямой дороги, как у обычных лей-линий. Нам надо расположиться на равном расстоянии друг от друга по периметру. Учитывая ваш прошлый опыт, я бы посоветовал сверять устройства по собственным ощущениям до тех пор, пока вам не покажется, что вы готовы.

— Отлично, — сказал Кит. — Просто скажи нам, где встать.

Берли обошел дерево, а потом начал размечать позиции каждого обладателя лампы. Кит, Касс и Мина встали на назначенные места.

— Дальше что? — спросила Мина, переминаясь на своем месте. Теперь они стояли по вершинам равностороннего треугольника, охватывающего огромное дерево. Берли разметил места так, что каждый видел каждого.

— А теперь, как и в случае с лей-линией, — заговорил Берли, повышая голос, чтобы его услышали в отупляющей атмосфере поляны, — постарайтесь синхронизировать мысли, отчетливо представив место назначения. Как только ваши сознания сонастроятся, посмотрим, как можно управлять порталом.

— Ладно, мы услышали, — проворчал Кит. — Ну что, готовы? На счет «три» вынимаем лампы. — Он досчитал до трех и достал из кармана свой прибор. Маленькие бирюзовые огоньки ярко горели, оловянный корпус отчетливо нагрелся. Он уже приготовился к запаху горелого металла. Однако, ничего подобного не случилось. Обрадованный Кит воскликнул: — Отлично! Кажется, это работает. Я опять буду считать до трех, и на счет «три» сосредоточиваемся на Колодце Душ.

Он снова начал счет и, держа лампу на ладони, обратился мыслями к Колодцу Душ, стараясь как можно отчетливее представить себе странное озеро жидкого золотого света. Ничего не происходило. Кит скомандовал: — Перерыв. Только не двигайтесь. Сейчас попробуем еще раз.

Они попытались еще раз, потом еще с тем же результатом; разве что им удалось вызвать несколько вспышек искрящегося света, но они сразу гасли. Только с четвертой попытки слабый мерцающий свет не погас, а наоборот усилился, наполняя поляну разноцветным сиянием.

— Получается! — воскликнул Кит — Продолжаем… — В это время его внимание привлекла яркая вспышка справа. Отвернувшись от дерева, он в нескольких шагах от себя увидел Берли с теневой лампой в руке. — Берли! — вскрикнул он. — Что вы делаете?

— Помогаю, — ответил граф.

— Где вы взяли лампу?

— В надежном месте. — Устройство в руках графа было похоже на старые лампы, но немного больше и, насколько мог видеть Кит, имело дополнительный ряд окошечек, а еще три циферблата наверху. — У меня более совершенная модель, а не те жалкие поделки, которые вам сделали. — Берли улыбнулся. — Вам нравится?

— Выходит вы нас использовали — в гневе воскликнул Кит.

— Ну, вы же не ожидали, что я упущу шанс посмотреть на Колодец Душ? После всего, что выпало на мою долю? — Теперь уже злая ухмылка расплылась по всему лицу Берли. — Нельзя быть такими наивными.

— Предатель! Я знал это! А мы — дураки, что тебе поверили!

Берли спокойно смотрел на него.

— Делайте, как я говорю, и у нас все получится. — Он вернулся к Роковому Дереву, поднял свою лампу и коснулся одного из циферблатов. Яркий бирюзовый свет струился из отверстий по краю устройства, словно веер лазерных лучей.

— Кит? — окликнула Мина. — Что происходит?

— Ты же видишь, у Берли есть теневая лампа. Он нас за дураков держит.

— А ну, замолчали, вы, все! — крикнул Берли. — Это самый сложный этап. Требуется полное сосредоточение. — Он коснулся другого циферблата лампы, и луч света вырвался из устройства, соединяя друг с другом три точки. — Внимание!

Кит почувствовал, как его лампа завибрировала, и даже услышал слабый гул — низкий и приглушенный, — словно идущий из-под земли. Гул начал нарастать, меняя тон на более высокий, в нем появились новые ноты, заставляя воздух звучать странными руладами. Волосы на его руках и голове встали дыбом. Звук стал пронзительным, все выше и выше, как бывает в ненастроенном радиоприемнике.

— Почти приехали, — крикнул Берли, пытаясь перекричать дикий вой. — Переход в любой момент… держитесь…

Лампа в руке Кита быстро нагревалась — пока не жгла, но уже близко к тому. Вибрация усилилась, в воздухе появился металлический запах.

Луч расширился, одев дерево сиянием. Каждая ветка приобрела блестящий, неземной вид — как будто их окунули в светящийся в темноте мед, — а зеленые игольчатые листья превратились в шипы, из которых били маленькие молнии. Звук все повышался и наконец вышел за пределы, воспринимаемые человеческим ухом. Непрекращающийся пронзительный вой постепенно растворился в тишине — по мере его затухания яркость сияния, окутывающего дерево, нарастала. Последовала настолько яркая вспышка, что Киту прикрыл глаза рукой и отвернулся.

— Всё! — воскликнул Берли. — Портал открыт!

Кит открыл глаза и увидел, что на месте огромного тиса в небо бьет столб ярко-синего пульсирующего света — такого же яркого, как огонь электросварки. Световая колонна медленно вращалась, мерцая, когда от нее отрывались световые точки и уносились ввысь.

Пораженный переменой, Кит чуть не выронил лампу; он прищурился и снова взглянул на дерево. Оказалось, что оно на месте, только теперь целиком состоит из полупрозрачной плазмы. От него исходил гул, а чистое голубое сияние даже на вид казалось наполненным безграничной энергией. Крошечные нити струились из каждой ветви полупрозрачного дерева — теллурическая энергия истекала в воздух, образуя сети живого света. Все тело покалывало. С волос, пальцев, ушей тоже стекали ручейки энергии.

Кит чувствовал себя одновременно невесомым и в то же время приобрел тяжесть бетона, как будто его растягивали между двумя противоборствующими силами…. Но ни боли, ни других негативных ощущений не было. Мир вокруг него померк, истончился и побледнел. Земля вокруг тиса теперь выглядела засыпанной снегом. Кит видел Касс и Вильгельмину на своих местах; они стояли с широко распахнутыми глазами, бирюзовые лучи струились из крошечных отверстий их ламп. Изображение колебалось как в мареве; или как когда смотришь сквозь выдутое вручную молочное стекло, которое поворачивает стеклодув.

— Боже Праведный! — воскликнул Джанни. Его лицо озаряло неземное сияние.

— Кит! Джанни! — позвала Касс. — Вы видите?

— Видим! — ответил Кит, но его никто не услышал, поскольку в этот момент раздался оглушительный рёв, сопровождавший такую яркую вспышку света, что он на несколько секунд ослеп. Его теневая лампа зашипела, заискрилась и раскалилась. Он выронил ее, и в тот же миг оказался сбитым с ног мощной ударной волной. Он упал на спину.

Как ни странно, тепла не ощущалось — только звук, свет и давление… а потом нежное прикосновение снега к ресницам. Кит перевернулся на бок и посмотрел вверх, но вместо Рокового Дерева увидел перед собой Костяной Дом.

Живую изгородь из молодых буков заменила стена тонких сосенок, их ветви гнулись под толстым слоем снега, а посреди поляны стояла невообразимая конструкция из фантастического набора костей: тазовых костей, каких-то шипов, костей ног, позвонков, бедренных костей, ребер и многого другого. На постройку пошли кости множества самых разных существ, в том числе бивни мамонта, тяжелый череп носорога и растопыренные рога гигантского лося — все они давно вымерли.

Голова пульсировала, в ушах гудело, почему-то болели все суставы. Кит встал на четвереньки и оглядел поляну. Касс и Мина что-то кричали. Кит мог видеть, как шевелятся их губы, но голоса доносились до него бессвязным бормотанием, словно из-под воды. Их заглушал гул и грохот энергетических разрядов, перенесших их в другое измерение. Кит мимолетно подумал, что на самом деле неведомая сила сняла два-три слоя реальности, чтобы показать находящееся внизу.

Он крикнул остальным, но его голос звучал так же приглушенно.

— Оставайтесь на месте, все. Я иду к вам. — Он, шатаясь, поднялся на ноги и начал обходить Дом Костей. Почти сразу он наткнулся на Джанни, лежавшего на спине в нескольких футах. Кит побрел к нему. Священник, запорошенный снегом, в разбитых очках выглядел довольно комично, но похоже почти не пострадал. Кит помог ему встать, и они оба пошли к тому месту, где теперь стояли Вильгельмина и Касс, стряхивая друг с друга снег. Здесь же в снегу лежали две теневые лампы; одна обожженная и обесцвеченная жаром, другая казалась неповрежденной, но светилась и довольно страшно гудела.

— Все в порядке? — спросил Кит намного громче обычного, но при этом он себя едва слышал.

— Ты знаешь это место? — спросила Мина. — Это тот самый Дом Костей, да?

Ей пришлось повторить вопрос, прежде чем Кит понял, о чем она спрашивает.

— Он самый. И все примерно так, как я помню.

— Невероятно… — пробормотал Джанни, пытаясь смотреть через разбитые очки. — Никогда не видел ничего подобного.

А Кит смотрел на Костяной Дом и в его голове всплывали воспоминания о том, что там произошло.

— Мы же замерзнем здесь насмерть, — стуча зубами, проговорила Касс. Она показала на хижину в форме иглу. — Можем войти внутрь?

Кит оглядел заснеженную поляну.

— Где Берли?

— Перед взрывом он стоял вон там, — показала Вильгельмина. Они обыскали поляну и даже окружающий лес, покричали, но Берли и след простыл.

— Видимо, его занесло куда-то в другое место, — предположила Касс.

— Ну и черт с ним, — махнул рукой Кит. — Не будем больше тратить время на его поиски.

— Мы замерзаем, — жалобно напомнила Касс. — Надо что-то делать.

Кит в последний раз оглядел поляну, поднял неповрежденную теневую лампу и пошел вокруг Дома Костей.

— Есть у меня одна идейка, — сказал он. — Идите за мной.

ГЛАВА 32, в которой Костяной Дом раскрывает свои тайны

Всем поместиться в Костяном Доме удалось с трудом, да и не был он рассчитан на такое количество людей. Солнечный свет просачивался сквозь щели в костяной крыше, заливая внутренний объем тусклым полумраком, — ни день, ни ночь. Утоптанный снег на полу устилали сосновые ветви, шкуры оленей и буйволов. Касс и Вильгельмина, как только вошли, сразу накинули на себя по шкуре; Джанни последовал их примеру. Когда все уселись, Кит сказал:

— Наверное, для вас это место дикое и неожиданное, а я сидел здесь с Эн-Улом, пока он… — Кит помедлил, подыскивая слово для описания того, чем занимался вождь племени. — Ну, я не знаю, мечтал, что ли…

— Да, вы раньше говорили, — припомнил Джанни. — А не можете рассказать поподробнее? Мне этот момент сразу показался очень интересным.

— Ладно. Попробую, — Кит поскреб в затылке. — Тут дело в том, что люди племени Речного Города обладали довольно скудным языком. А зачем? Они общались посредством ментального радио — это я его так назвал. — Это несложно. Вы настраиваетесь друг на друга и передаете собеседнику мысленные образы.

— Да, я помню, ты говорил, — Мина вытащила бутылку с лауданумом, сделала глоток и с трудом сглотнула, — образы, впечатления — что-то в этом роде, да?

— Но вы говорили, что старый человек не спал, вернее, не совсем спал. А нельзя ли поточнее определить, чем он был занят?

— Он не использовал слова. У членов племени вообще слов было мало, я же говорил. Это я потом подбирал слова… А тогда я понял, что он занят невероятно важным делом, важным буквально для жизни и смерти всех людей племени.

— В каком смысле? — не поняла Касс.

— Да я тоже не очень понял, честно говоря. Точный смысл мне уловить не удалось, так… размытые образы. Но кое-что я все же понял. Эн-Ул пытался объяснить. Но я понял только, что здесь, в Костяном Доме он может взаимодействовать со временем.

— Создавать время? Менять? — быстро спросил Джанни.

— Нет, я бы сказал, он видел, что принесет время, и каким-то образом мог воздействовать на то, что видел. — Кит потряс головой. — Точнее я не могу сказать.

Касс, с профессиональным интересом изучавшая интерьер Костяного Дома, воскликнула:

— Теперь я поняла! — Все, естественно, посмотрели на нее. Она так и сидела, закутавшись в шкуру. — Это же так символично, что же здесь непонятного?

— Что символично? — удивилась сидевшая рядом Мина.

— Это место — Дом Костей — это же символ. Понимаете? — Но все остальные продолжали удивленно смотреть на нее. Пришлось объяснять. — Моя мать была антропологом. Однажды она рассказывала мне, что древние скандинавские поэты пользовались особым приемом. Они называли его кеннингом. Это был способ косвенно выразить что-то, ссылаясь на что-то другое — например, они говорили «боевой пот», имея в виду кровь, «лебединой дорогой» называли море — это такой метафорический способ речи, основанный на символике. Пользуясь кеннингом, Костяной Дом будет означать… — она задумалась, подбирая наиболее точное значение метафоры.

— Я бы сказала, что это тело, тело, в котором живет дух, — предложила Мина.

— Возможно, — признала Касс.

— Череп, — внезапно произнес Джанни. Он выглядел так, словно сам удивился собственным словам. — Это же очевидно! Череп — это костяной купол, в котором находится мозг. Сознание живет, так сказать, внутри черепа…

— Внутри Дома из Костей, — уточнил Кит.

— Годится, — сказала Касс. — Кит, я думаю, ваш друг Эн-Ул рассказал вам больше, чем вы думаете! Все это символично — только вместо того, чтобы попытаться вам это объяснить, он это разыграл. Он показывал вам, как все работает. Разве вы не видите? — Касс даже начала раскачиваться от волнения. — Сновидениями в Костяном Доме он демонстрировал свое главное понимание мира и своего места в нем.

— Как ты думаешь, ему пришлось бывать возле Колодца Душ, чтобы делать то, что он делал? — спросила Мина.

— Вполне возможно, — согласился Кит. — Не случайно же Костяной Дом расположен на портале, напрямую соединенном с Колодцем Душ.

Джанни прочистил горло.

— До того, как нас отвлекли, — сказал он, — вы сказали, что у вас есть идея.

— Мы сейчас прямо над порталом, — ответил Кит. — Он не работает, мы не можем добраться до Колодца Душ, но мне кажется, я знаю, как его включить. — Кит объяснил, как он часами наблюдал за Эн-Улом, пока Древний спал, и как после трех лет бездействия его теневая лампа вдруг ожила. — В волнении я встал и провалился сквозь пол…

— Как в Черной Хмари, — подсказала Вильгельмина.

— Точно, как в Черной Хмари, — кивнул Кит. — Только оказался я не в Египте, а возле Колодца Душ. Я думаю, это Эн-Ул открыл портал и дал мне пройти.

Джанни, задумчиво кивнув, сказал:

— Насколько я понял, вы полагаете, что портал был инициирован сознательным умственным усилием обитателя Костяного Дома. — Он оглядел отряд через разбитые стекла очков и заключил: — Это подтверждает предположение Касс, а самое главное — это легко проверить.

— То есть сделать то, что сделал Эн-Ул, — проговорила Касс. — Вы ведь это имели в виду?

— Точно! — с энтузиазмом воскликнул Кит. — Что бы там ни делал Эн-Ул, он делал это во сне или, по крайней мере, в очень расслабленном состоянии, с закрытыми глазами, в медитации. Что-то в этом роде.

— Ну так давайте попробуем, — буднично предложил Джанни. Мине он сказал: — Ваша теневая лампа покажет, удастся ли нам активировать портал.

— На какой предмет мы должны медитировать? — спросила Мина.

— Думайте о будущем, — предложил Джанни.

— Как Эн-Ул, — кивнул Кит. — Представьте себя в будущем и представьте то, что там должно произойти.

После небольшого обсуждения путешественники расселись в Костяном Доме и принялись обдумывать разные варианты будущего. Люди закрыли глаза, сосредоточились. Несколько последних часов выдались тяжелыми, теперь все успокоились. Казалось, само это странное место и тишина в лесу помогают отыскать такие варианты будущего, которые устраивали бы каждого.

Первое, что пришло на ум Вильгельмине, — ее кофейня. Она увидела себя на кухне «Гранд Империал», рядом с Энгелбертом, счастливую, успешную; увидела их двоих вместе и поняла, насколько хорошо они дополняют друг друга — Этцель с его тихой силой и удивительным характером, а она сама — с ее творческими способностями и деловой хваткой. Кухню кофейни смыло мерцающей завесой, и теперь она видела белый аккуратный дом с красной черепичной крышей в одном из уголков старой Праги. Маленький фруктовый садик, на грядках цветы и овощи. Вокруг, как бабочки, порхали две маленькие светловолосые девочки. Этцель собирал яблоки, а она с гроссбухом на коленях подбивала еженедельный баланс. Мысль о себе и Этцеле казалась правильной и приятной и наполняла ее теплом удовольствия.

Касс видела совершенно иное. Возможно, дело было в обстановке — неолитическая конструкция Костяного Дома направляла ее мысли, — но перед Касс неспешно катила воды река, на берегу которой они ждали Вильгельмину. Только на этот раз ее ничто не беспокоило. Река, белые скалы вокруг; она слышала ленивое жужжание насекомых и крики дроздов в камыше вдоль берега. В блокноте она делала зарисовки, наблюдая за давно вымершими животными в естественной среде обитания, потом видела, как вместе с людьми из племени Речного Города исследует пещеры. Она увидела себя и Кита вместе и представила, как они строят дом — старомодный глинобитный дом. Кит, стоя на самодельной лестнице, укладывал на крышу вязанки камыша, собранного на берегу; она стояла рядом, держа очередную вязанку… Она представила их вместе в уютном жилище. Кит держал над огнем вертел с кусочками лука и мяса… Она увидела, как они плавают в реке при свете восходящей луны… Смотрела, как они целуются, держась за руки, сидя на каменном выступе и наблюдая, как в небе разгораются звезды… Она подумала, как было бы хорошо жить вместе, наслаждаясь жизнью, полной приключений и открытий…

Первой мыслью Джанни была JVLA и замечательная важная работа, которой он занят. Рядом был его друг, Энтони Кларк, он с другими учеными пытался понять суть грядущего катаклизма… А потом он увидел себя и Тони в своей старой обсерватории в Монсеррате. Оба были чем-то взволнованы. Вид сменился. Теперь он был в большом зале, на сцене, где им вручали премию за революционное открытие, связанное с использованием теллурической энергии; оба были во фраках, публика аплодировала. Может, он видит вручение Нобелевской премии? Чувство выполненного долга наполнило его гордостью; это удивляло и смущало одновременно.

Киту потребовалось чуть больше времени, чем другим, чтобы войти в состояние полусна, полуяви, зато когда он все-таки погрузился в него, плоды не заставили себя долго ждать. Перед ним проплывали лица людей, встреченных на странных дорогах, в том числе и тех, кого он потерял. Он позволял образам свободно приходить и уходить в произвольном порядке. Он видел Брэндона, миссис Пилстик и остальных зететиков, увлеченных работой, разбирающих генизу, помогающих лей-путешественникам, ищущих новые знания о путях творения. Он увидел Тесс и вдруг представил, как седовласый восьмидесятилетний мужчина возлагает венок к только что воздвигнутому мемориалу. Надпись на простой гранитной плите гласила:

КОЗИМО КРИСТОФЕР ЛИВИНГСТОН, СТАРШИЙ

ПУТЕШЕСТВЕННИК, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ, ИСКАТЕЛЬ

ХОРОШИЙ И ВЕРНЫЙ ДРУГ

Дат не было, но это не имело значения. Козимо помнили, его кончину отмечали ежегодно и уважали, и этого было достаточно. Рядом с его плитой стояла такая же, посвященная сэру Генри Фейту. То, что двое друзей должны лежать вместе, казалось Киту правильным и уместным. «Будь здорова, Тесс», — подумал он, а затем напомнил себе, что ему это снится… Но почему-то эта мысль не сделала менее реальным то, что ему привиделось.

Перед ним представали другие лица: Хейвен и Джайлз… интересно, что с ними случилось? Он представлял их вместе — почему-то, в великом городе, где сияли бы красота и дух Хейвен, поскольку ей свойственна утонченность, чтобы быть по-настоящему счастливой. Что касается верного и отважного Джайлза, Кит представлял, что он преуспел и достиг заслуженного положения — возможно, в качестве уважаемого вассала в благородном доме, где его преданность и надежность можно будет одновременно оценить и вознаградить. Это казалось Киту правильным: Хейвен нужен Джайлз, чья твердая рука умеряла бы ее взбалмошный характер. Ему казалось, что так было бы правильно.

Он ясно увидел костер, яркие блики метались по стенам каменного убежища племени Речного Города… Там были и Эн-Ул, и Дардок, и другие люди племени. Он видел летнее обиталище людей Речного Города, защищенное высокими каменными стенами возле медленно текущей реки; он видел, как дети плещутся в реке, а их матери рядом собирают ежевику, бдительно приглядывая за ними. Он увидел Эн-Ула, сидящего под деревом, мудрого Эн-Ула, заботливо направляющего свой народ… и Дардока с маленьким сыном. Кит знал, что племя выжило, — более того, он видел, что все здоровы и бестрепетно смотрят навстречу суровым и беспощадным временам, ждущим их в будущем. Он видел, как знакомит племя с Кассандрой, как они принимают ее так же, как приняли его.

А затем, как только он увидел себя и Касс на камне у реки, наблюдающих за восходом луны, видение подернулось дымкой, зарябило и потемнело. Кит ощутил движение.

В этот момент четыре отдельных разума, каждый со своими мыслями и представлениями о будущем, слились в единое сознание; они стали целым и падали, падали в пылающую бесцветную пустоту.

Падали все быстрее, и вот они уже летят с огромной, невероятной скоростью, преодолевая неисчислимые расстояния, со скоростью, превышающей скорость света; им казалось, что они перемещаются с быстротой мысли. Словно в огненной капсуле, они неслись вперед и не знали, закончится ли когда-нибудь их путь. Между одним вздохом и другим проходила целая вечность, а они все мчались вперед.

Когда стало казаться, что они так навсегда и останутся в полете — всего лишь пылинка в космическом леднике времени, — вдалеке показалась неясная фигура. Сначала всего лишь тень, но постепенно фигура обретала форму и сущность; узоры света и тьмы распространились по светлому горизонту, неуклонно разрастаясь, заполняя пустоту далекой надеждой на пункт назначения.

Но свет, не успев как следует разгореться, начал меркнуть, таять во тьме глубокого космоса, усеянной брызгами звездного света. Где-то на краю зрения возник синий шар далекого нового мира. Планета неслась навстречу так быстро, что они не успели приготовиться, а уже падали в безоблачное небо, а их единое сознание вновь начало распадаться на составные части.

Некоторое время Кит свободно падал в небесах новой планеты, а в следующий миг он уже лежал лицом вниз на пляже с безупречно белым песком, в мокрой одежде, словно он только что вышел из воды. Он не помнил, чтобы нырял в воду, но был мокрым, а за спиной тихо шуршали морские волны. Он поднял голову и огляделся, вдыхая сладкий воздух и наслаждаясь солнечным теплом, и в этот миг понял, что уже был здесь. Позади него бирюзовое море простиралось до самого горизонта. Перед ним возвышалась зеленая стена растительности, именно такой, какой он ее помнил. За этой пышной зеленой стеной, на уединенной поляне в джунглях, лежал Колодец Душ.

ГЛАВА 33. Назад пути нет

— В этом мире всё живое? — подумал Кит. Возможно, гравитация этой планеты немного отличалась от земной, и от этого все казалось ярче, чем там; от цветов, похожих на драгоценные камни, до невероятно голубого неба и безупречных белых облаков — все казалось свежее, новее, насыщеннее. Удар по всем чувствам был силен. Да, как только он вышел из теплой морской воды, чистая красота этого места сразу ошеломила его. Ничто из того, что он помнил и знал в своей жизни, не могло сравниться с блеском и великолепием представшей перед ним реальности.

Он встал и пошел вверх по пляжу к джунглям, и едва его ноги коснулись травы на краю пляжа, как позади что-то плеснуло. Оглянувшись, он увидел Касс, стоявшую по колено в прибое. Он позвал ее и помахал рукой, пошел навстречу; он был на полпути к кромке воды, когда материализовалась Вильгельмина. Словно призрак, обретший плоть, она просто возникла — стоя по бедра в волнах. Через несколько секунд прибыл Джанни. Как и Мина, он сначала явился в виде расплывчатого туманного контура, который, впрочем, быстро обретал плоть.

Кит с радостью приветствовал ошеломленных и дезориентированных новичков.

— Мы сделали это! — завопил он. — А то я уж начал думать, что опять придется бродить здесь одному. — Он подбежал помочь Мине выбраться из воды. — Ты в порядке? — Она рассеянно кивнула, протянула здоровую руку и вышла из воды.

— Здесь хорошо, но на суше лучше, — пробормотала она.

— Где мы? — первым делом спросила Касс. — Это и есть Колодец Душ?

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Кит. — Я понятия не имею, как это место называется, но Колодец Душ вон там, в джунглях. Отсюда совсем близко. — Он повернулся туда, где стоял Джанни, оглядываясь вокруг со странным выражением. — Ты в порядке, Джанни?

Священник вздрогнул и пришел в себя.

— È così bella, — вздохнул он. — Здесь так красиво!

— Да ты еще толком ничего не видел, — отмахнулся Кит. — Пойдем! Я покажу.

Они пересекли пляж и вскоре оказались на тропе, ведущей в райские джунгли. Вокруг росли странные, экзотические кусты и деревья: растения с листвой, напоминавшей кружевные веера, или волнистые облака крошечных зеленых звезд, или длинные, сужающиеся перья, словно сплетенные из золота. Множество цветов и фруктов свисали с ветвей пучками и гроздьями, кистями и сугробами, как облака: розовые фламинго, фиолетовые, шафрановые, ультрамариновые и другие, таких цветов, которым нет названия в человеческом языке. Куда бы ни падал взгляд, всюду являлись новые удивительные формы, не поддающиеся описанию, и вся эта радужная живность как будто радовалась первому часу своего существования. От изящной элегантности деревьев и кустарников до вычурных контуров и узоров их листьев, от первозданной элегантности цветов — все это было настолько захватывающим, что путешественники постоянно отвлекались, разглядывая все эти диковины.

Идя мимо этих зарослей, они постепенно стали слышать странную мелодию, наполнявшую воздух. Это было похоже на финальные аккорды симфонии: оркестр уже замолчал, но мелодия еще висит в зале.

— Слушайте, — прошептал Джанни, останавливаясь. — Это музыка совершенства — чистая гармония.

Дальше тропа расширялась.

— Мы уже близко, — возвестил Кит, и через несколько шагов путешественники вышли на широкую поляну в форме чаши. В центре поляны лежало озеро полупрозрачной мерцающей жидкости. Спокойная, зеркальная поверхность отражала небо и нависающие ветви окружающих деревьев, будто намекая на бездонность.

Джанни подошел к краю и опустился на колени, рассматривая озеро.

— И это всё? — спросила Вильгельмина, недовольно нахмурившись. — Это и есть твой Колодец Душ?

— Да. — Кит заметил ее выражение. — Ты разочарована?

— Я думала, будет как-то иначе, — Мина склонила голову набок. — А это просто пруд в парке. Симпатично, но, знаешь ли…

— Симпатично? — повторил Кит. — Главное не в том, как это выглядит, а в том, что оно может.

— Ладно. Ну вот мы здесь, и что дальше? — спросила Мина.

— Я надеялся… — начал Кит, но был прерван толчком под ребра.

— Мы не одни, — сказала Касс, указывая на противоположный берег. Из окружающей листвы вышел человек.

— Ад и кости! — вскричал Кит. — Это же Берли. Как вы сюда попали?

— Я тоже рад вас видеть, — невозмутимо ответил Берли и помахал теневой лампой. — Инструмент, конечно, превосходный, но без вас мне бы сюда не добраться. Отличная работа. — Он сунул лей-лампу в карман и сосредоточил внимание на бассейне. — А теперь, извините, у меня дела. Кажется, мне предстоит встреча с судьбой.

— Он входит в воду, — прошептала Мина.

— Ему нельзя! — в панике прошептал Кит. — Надо ему помешать! — Он побежал вокруг озера.

Берли, стоявший на самом краю, предупреждающе поднял руку.

— Держись подальше! — предупредил он. — Не подходи.

— Послушайте меня, — взмолился Кит. — Вы не знаете, что делаете!

— Я, в отличие от тебя, точно знаю, где нахожусь и что делаю, — возразил Берли, поворачиваясь к краю озера. — У меня в жизни не было иной цели. Я жил ради этого. Это сокровище Артура, его наследство. Я хочу исправить все ошибки, совершенные мной на протяжении жизни. С того момента, как я впервые узнал об этом месте, я стремился к нему всей душой — я хотел всё исправить. — Его голос смягчился. — И теперь — вот он шанс!

— Нет! — в ужасе воскликнул Кит. — Вы не понимаете! Артур ошибался. Нельзя отменить то, что было сделано. Вы не можете изменить прошлое.

— Это ты так считаешь. Артур смог, и я тоже смогу.

— Кит говорит правду, — сказала Касс. — Артур совершил серьезнейшую ошибку, вернув Сяньли к жизни. То, что вы хотите сделать, только усугубит ситуацию.

Берли покачал головой.

— Нет. Наоборот, я могу сделать ситуацию лучше. Неужели вы не понимаете? Одним волевым усилием я могу всё изменить — сделать всё таким, каким надо. Мне не обязательно быть внебрачным сыном матери, умершей в нищете с бутылкой джина в руке… — Голос Берли сорвался и ему понадобилось время, чтобы вернуть себе способность говорить. Продолжал он еще мягче прежнего. — Мне не обязательно быть уличным оборванцем, вечно голодным, без школы, без друзей, без достоинства, без сострадания со стороны моих собратьев. Знаешь, каково это — вырасти таким? Знаешь, что это делает с молодым сердцем? Здесь, — он махнул рукой в сторону озера, — здесь все может измениться. Мне не обязательно быть нелюбимым сыном, не обязательно быть мужчиной, которому пришлось отказаться от любви хорошей женщины. — Он закрыл глаза и прерывисто вздохнул, а затем сказал: — Я стану человеком, которого моя Филиппа любила и за которого с радостью вышла бы замуж. — Берли помолчал и сглотнул. На его глазах выступили слезы. — В водах этого колодца я смогу стать другим. Я могу стать лучше.

Джанни подошел к Киту и Касс.

— Сын мой, я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал он обычным для священника тоном. — Твоя судьба незавидна, лучше, чтобы этого ни с кем не происходило. И все же это произошло. К сожалению, это произошло.

Всем нам знакомы сожаления, mio amico. Все проходят через испытания, и переносить их надлежит мужественно и стойко. Я готов взять на себя бремя и идти вперед с надеждой и верой в будущее, которое предназначил Бог. — Он протянул руку к озеру у ног Берли. — Но это место, этот Колодец Душ не для того, чтобы менять прошлое. Он для будущего. Что бы вы ни взяли из него, вы крадете из будущего. Это воровство, которого Творение не может допустить.

— Мы говорили вам об апокалипсисе, — выходя вперед, заговорила Вильгельмина, — это смерть всего творения. Она началась давно, в тот момент, когда Артур украл из будущего жизнь своей жены. Он хотел изменить прошлое. Он совершил ошибку, и то, что он сделал, отравило колодец.

— Вы не можете этого знать, — рассеянно сказал Берли. Он был предельно сосредоточен, и уже не обращал внимание на окружающее. Он шагнул в озеро.

— Нет! — истошно заорал Кит, бросаясь к нему. — Стой!

— Теперь пути назад нет, — ответил Берли. — Я сделаю то, ради чего пришел.

— Берли, ради Бога, остановитесь, — крикнула Вильгельмина. — Пожалуйста, остановитесь!

Берли сделал еще шаг, входя глубже. Неожиданно поднялся ветер. Он взметнул ветви деревьев, и с них в озеро посыпались листья. Плоды разом пожухли и стали падать на землю. Трава, подступавшая к самому берегу, начала увядать и умирать на глазах.

— Надо как-то вытащить его оттуда, — сказала Мина. — Кит, мы должны что-то сделать.

— Берли! — позвал Кит. — Посмотрите, что происходит! Послушайте меня, вылезайте оттуда. Реальность теряет стабильность.

Берли сделал еще один шаг; медленная рябь света рассеивалась по бассейну. Теперь он стоял по колено в Колодце Душ. Листья и лепестки цветов падали, как снег, некоторые из них попадали в бассейн, взрываясь крошечными импульсами света при соприкосновении с поверхностью озера. Ветер, до этого порывистый, стих, и на поляне воцарилась жутковатая тишина.

Касс, стоявшая рядом с Китом, вскрикнула.

— Господи, поверить не могу, — сказала она дрожащим голосом. — Кит, посмотри. — Она указала на лес позади них. — Что происходит?

Кит увидел, как из леса выходит вторая Касс. На ней была та же одежда, в которой он встретил ее в первый раз — странное сочетание длинной крестьянской юбки, пышной блузки, синей клетчатой шали и ботинок с высоким голенищем — она озадаченно оглядывалась вокруг, увидела остальных, но не сделала никакой попытки подойти.

— Это же я, — сказала Касс. — Я так была одета, когда впервые встретила Хейвен и Джайлза.

— Успокойся, — сказала ей Мина и сама вздрогнула при воспоминании о встрече со своим двойником в Праге. — Думаю, она напугана больше тебя. Просто отвернись и не смотри на нее.

Кит повернулся к Берли, который уходил в озеро все глубже.

— Видите!? Это вы виноваты. Убирайтесь оттуда.

Берли мельком взглянул на двойника Кассандры. К этому моменту возле Колодца Душ появился еще один двойник.

— О нет, — ахнула Вильгельмина, глядя на второго Джанни. На этом была ряса. — Это же брат Лазарь.

Джанни внимательно осмотрел двойника: длинную черную рясу, тонзуру и совиные очки в круглой оправе — он был таким, когда жил в обсерватории Монсеррат. Как и остальные, этот вновь прибывший выглядел растерянным, но тут заметил Джанни и узнал его. После секундного колебания он осторожно поднял руку. Джанни помахал рукой в ответ и предупредил двойников, чтобы они не подходили ближе. Киту же он сказал:

— Надо вытащить Берли из озера, причем немедленно! Прежде чем произойдет что-то еще.

— Попробую.

— Это опасно, — тут же предупредила Мина. — Как бы хуже не стало.

— Так выбора-то все равно нет. — С этими словами он двинулся к кромке озера. Он еще не успел ступит в него, а Касс закричала:

— Кит, подожди! — и ткнула пальцем в завесу листвы на краю леса.

Кит повернулся и ошеломленно смотрел, как из джунглей, спотыкаясь, вышел мужчина с телом мертвой жены на руках: Артур Флиндерс-Питри, каким Кит видел его во время первой встречи у Колодца Душ. Изможденный, отчаянно уставший, Артур в изумлении разинул рот, глядя на незнакомцев, столпившихся на противоположном берегу. Он не сразу обрел голос, а когда справился с собой, хрипло спросил:

— Кто вы?

— Остановитесь! — Кит поднял обе руки, пытаясь подать Артур знак не приближаться. — Заклиная вас, держитесь подальше!

Артур увидел в озере Берли.

— Опять ты! — закричал он и отступил на шаг. Потом гневно огляделся и снова спросил: — Вы! Все! Что вы здесь делаете? Что происходит?

Берли, казалось, не слышал; он посмотрел на карман, сквозь ткань которого разгорались огоньки его теневой лампы. Он достал лампу. Она сияла ярким, пульсирующим зеленоватым светом. Из маленьких отверстий по внешнему краю лампы летели искры. Прибор издавал явственный гул, похожий на гудение осиного гнезда. Берли уставился на теневую лампу, зачарованный зрелищем.

— Это все слишком странно, — проговорила Мина.

— А стало еще страннее, — отозвалась Касс, не в силах унять дрожь, когда вторая Вильгельмина присоединилась к двойникам на краю озера. У этой Вильгельмины был бледный, унылый вид; волосы висели вяло, а под глазами нарисовались темные круги. Она была в узких черных брюках и черной водолазке, на шее — потрепанный фиолетовый шарф ручной вязки, а на ногах — мягкие домашние сапожки из овчины. За ней следовала еще одна Вильгельмина — на этот раз в походном снаряжении, с синей пашминой на плечах. Касс наклонилась к Мине.

— Это правда ты?

Мина недоверчиво покачала головой.

— Не припомню такого, — призналась она и повернулась к Киту. — Кит! Все плохо. У нас тут…

Неизвестно, что она хотела сказать, потому что в это время из леса появилась еще одна фигура. Этот человек был стар, нет, он был древен. Остатки тончайших волос закрывали лицо паутиной, морщинистая кожа потемнела от солнца и ветра. Он выглядел иссохшим, как мумия, но в глубоко запавших глазах светился быстрый ум. Он был одет в свободные брюки и то, что некогда было белой рубашкой. Теперь брюки были рваные и в пятнах; рубашка свисала обрывками, позволяя стоявшим на берегу видеть, что грудь его украшают десятки символов: линий, полукругов, точек, спиралей, треугольников и других не то геометрических фигур, не то иероглифов.

Киту достаточно было одного взгляда, чтобы сообразить, кого он видит. Они встречались раньше. Только там и тогда, где и когда этот человек пребывал в расцвете сил, теперь же он выглядел стариком; а татуировки, рассыпанные по его телу, выцвели и обвисли вместе с кожей.

— Это он! — выдохнула Касс. — Артур Флиндерс-Питри… только старый.

Старый Артур смотрел слезящимися глазами на незнакомцев, стоявших на берегу озера.

— Вас не должно здесь быть, — сказал он хриплым голосом. — Это место не для вас.

— Пятница говорил мне то же самое, — пробормотала Касс. — Его точные слова.

Резкий и холодный ветер срывал с деревьев последние листья. Над головой нависли тяжелые тучи.

— Опять Дамаск, — проговорила Вильгельмина.

Молодой Артур с телом жены в руках двинулся вперед.

— Отойдите в сторону, сэр. Меня нельзя задерживать.

Однако Кит не сдвинулся с места.

— То, что вы собираетесь сделать, неправильно. Я вам не позволю.

— Попробуй остановить меня. — Артур сделал шаг вперед, но Кит уперся руками ему в грудь и задержал.

— Джанни! Помоги мне!

Но вместо Джанни ответил старый Артур. Он быстро встал за спиной себя молодого и с неожиданной силой закричал:

— Ты! Повернись и посмотри на меня!

Молодой Артур оглянулся через плечо. Он смертельно побледнел.

— Держись от меня подальше, — предупредил он. — Кто бы ты ни был, держись подальше.

— И не подумаю, — ответил старый Артур. — Я всю жизнь тебя ищу. И уж теперь точно не уйду. Я должен помешать тебе совершить самую большую ошибку в твоей жизни.

— Это какой-то фокус, — жалобно сказал молодой Артур. — Я вас не знаю, сэр.

— Ты знаешь меня, Артур, так же как я знаю тебя. — Старик придвинулся еще ближе к своему молодому прототипу. Кит и остальные завороженно смотрели. — Я знаю, зачем ты пришел. Но ты не должен этого делать. — Он указал на тело Сяньли. — Она мертва, и должна остаться такой. Ты не представляешь, что повлечет за собой твое эгоистичное желание.

Артур закрыл глаза и помотал головой.

— Нет, нет, нет, — пробормотал он. — все это ложь. Прочь с дороги!

Старый Артур подошел еще ближе.

— Да послушай же меня, идиот! Твое проклятое упрямство может погубить весь мир. Ты украдешь несколько лет счастья, зато принесешь неисчислимые беды множеству еще не родившихся людей. Неужели это тебя не остановит?

Молодой Артур отвернулся, словно призывая остальных вмешаться.

— Нет! Смотри на меня! — Старый Артур протянул руки, будто хотел забрать тело Сяньли. — Она умерла, Артур. Ее смерть уже вплетена в ткань вселенной. Так должно быть. Ты полагаешь, у тебя достаточно мудрости, чтобы знать, кому жить, а кому умереть? Разве ты теперь Господь Бог Вседержитель, чтобы даровать жизнь или отнимать ее?

Берли не слушал. Он лишь увидел, что теперь никто ему не мешает, поскольку все заняты перебранкой между Артурами, и шагнул еще глубже в озеро. Ветер выл в обнаженных ветвях, вдалеке гремел гром. Джанни заметил эти изменения и бросился к Киту.

— Берли уходит! Торопись!

Кит обернулся.

— Держите Артура, — крикнул он и кинулся в озеро. В три шага он добрался до Берли, схватил его за воротник куртки и потащил назад. Берли извернулся и нанес резкий удар кулаком. Он пришелся Киту в голову, но Кит устоял на ногах. Следующий удар не достиг цели, и Кит оттащил Берли еще на шаг.

Берли пытался вырваться, но Кит держал крепко. Он выиграл еще шаг. Теневая лампа, рассыпала искры. Из нее вылетали лучи света. Коснувшись поверхности озера, они шипели и взрывались. Берли, у которого никак не получалось нанести серьезный удар, попытался высвободиться из куртки. Ему удалось освободить одно плечо, но Кит тем временем оттащил его еще на шаг. Джанни и Касс бросились к краю, готовые помочь, но до Кита и Берли оставалась еще пара шагов.

— Брось, Берли! — крикнул Кит. — Все кончено.

— Никогда! — взревел Берли. Ему удалось освободить другое плечо и вытащить одну руку из рукава.

Кит почувствовал, как куртка соскальзывает, и сделал отчаянный рывок, когда Берли попытался переложить теневую лампу в свободную руку. Но толчок Кита заставил его взмахнуть руками, лампа вылетела у него из рук и упала в озеро в нескольких футах от него. Она ненадолго задержалась на поверхности, а затем погрузилась в глубины Колодца Душ. Берли развернулся и ударил Кита в голову. Кит вовремя отшатнулся, так что удар пришелся вскользь, и рывком вытянул Берли еще на шаг. Джанни схватил упиравшегося графа, а Касс ухватилась за Кита, и вдвоем им удалось вытянуть обоих мужчин на берег.

— Все назад! — крикнула Мина. — Там что-то происходит!

На месте, где утонула теневая лампа, возник мрачный свет. Поверхность озера дрожала, как будто внизу возилось что-то большое и сердитое. Субстанция, заполнявшая озеро, не столько пузырилась, сколько вздымалась и бурлила.

Пока они смотрели, сияние разлилось по их рукам. С пальцев начали срываться миниатюрные молнии. Они ударяли в воду или в то, что наполняло озеро, и исчезали в бездонных глубинах. Свечение породило множество необычных форм: кольца, спирали, полумесяцы с линиями, завитками и зигзагообразными разрезами… они выучили эти формы наизусть; они видели их начертанными на Карте, нарисованными на стенах египетских гробниц и пещер каменного века. Только эти сверкающие глифы перестали быть двумерными, а еще они обрели подвижность: трансформировались, сливались, переходили один в другой, создавая новые более сложные сочетания, потом опять распадались на фрагменты, чтобы соединиться с другими. В результате возникали трехмерные объекты — например, миниатюрные фигурки из прозрачных нитей света.

Объекты множились, каждый порождал новые, а те распадались, образуя еще больше фигур. Поверхность озера дрожала и вздувалась; выпуклость ширилась, светясь зловещим фиолетовым светом.

— Это плохо кончится, — пробормотала Касс.

— Пора уходить, — сказала Вильгельмина. — Скорее! Не стойте!

— Бежим! — крикнул Кит. Он схватил Касс за руку и потащил ее прочь.

Джанни и Вильгельмина бросились за ними к джунглям. Но они успели сделать всего несколько шагов, прежде чем их настигла ударная волна ужасающего взрыва. Звук, подобный началу извержения вулкана, сотряс землю под их ногами, и мир погас в сиянии яркого, всепоглощающего огня.

ГЛАВА 34, в которой цифры не лгут

Директор Сеглер развалился в мягком кресле на втором этаже штаб-квартиры JVLA. Ночь выдалась долгой и изнурительной — третьей по счету, — поспать удалось всего ничего, в перерывах между встречами, важными телефонными звонками и виртуальными конференциями с коллегами от Иллинойса до Австралии. Закрыв глаза, он слышал гул далеких машин, обрабатывающих последние данные, полученные на его радиотелескопе, и шорох кондиционеров, вечно перегоняющих один и тот же воздух. А еще он слышал мягкие шаги, приближающиеся к нему.

— Что там еще? — он зевнул.

— Простите, что разбудил, шеф, — тихо произнес Леонард Дворжак.

— Я не сплю, просто даю глазам отдохнуть. — Сеглер поднял голову и увидел своего технического директора. На лице у него была написана растерянность. — Что у тебя?

— Даже не знаю… — Дворжак посмотрел на бумаги у себя в руках. — Но я подумал, что вам в любом случае стоит взглянуть.

Сеглер провел рукой по лицу и сел. «Если так дальше пойдет, поспать нормально вообще не удастся», — подумал он. Впрочем, если само время закончится уже через несколько дней, сном можно и пренебречь. Он протянул руку и взял протянутые бумаги.

— Что это? — спросил он, просматривая первую страницу. Там были сплошные уравнения и ни слова пояснений. — Объясни толком.

— В текущем сканировании я заметил небольшую разницу с предыдущим, и немножко поиграл с числами. Запустил программу прогнозирования, и вот что получилось. — Технический директор немного растерянно смотрел на своего босса. — Я подумал, что вам стоит на это взглянуть.

— Хорошо. — Сеглер снова зевнул. — Взглянул. И что?

— Вам ничего не показалось странным?

Сеглер вздохнул.

— Странным, Лео? Ко мне вломилась НАСА, я не могу выйти из собственного офиса. Я не спал, по крайней мере, лежа, не знаю сколько времени, а ел в последний раз из торгового автомата, который принимает только четвертаки. Я неделю не видел жену, а при сложившихся обстоятельствах, наверное, никогда уже не увижу. Fox News, CNN, NBC, BBC, New York Times и все остальная свора с камерами и микрофонами рыщет по окрестностям. Они ведь как шакалы, чуют кровь, и осталось несколько часов до момента, как эта история станет вирусной и спровоцирует глобальную панику, за которой последует крах общества. А чтобы мало не показалось, президент Соединенных Штатов звонит мне каждый час, чтобы узнать, что я делаю для спасения планеты. — Сеглер выпятил подбородок. — И ты еще спрашиваешь меня, не странно ли все это? Извини, у меня хватает забот и без твоих загадок.

— Простите, шеф.

— Ладно. Забудь. Просто скажи мне, в чем там дело? Ты же можешь сделать это для меня, Лео?

Дворжак посмотрел на босса, сглотнул и сказал:

— Цифры говорят, что наша аномалия изменилась.

— Естественно, изменилась. И что?

— Скорость синего смещения замедляется. Мало того, в разных секторах замедление идет по-разному, — Дворжак сделал паузу, чтобы подобрать подходящее слово, — там на графике сплошные бугры.

— Бугры?

— Да, вы знаете… такое впечатление, что процесс схлопывается.

До Сеглера наконец дошло. Он схватил бумаги и еще раз внимательно проглядел уравнения. — Ты уверен? — он поднял на Дворжака растерянный взгляд.

— Не на сто процентов, — признался технический директор. — Полной уверенности нет, но цифры не врут, шеф. — Он кивнул на листы в руке начальника. — Синее смещение замедляется. Процесс возвращается в красную зону. И довольно быстро.

— Что значит «довольно быстро»? Как быстро?

Лео нахмурился.

— Пока не могу сказать. Сканирование не завершено, но если тенденция сохранится, мы не сможем так быстро перестраиваться, чтобы следить за несколькими секторами.

Сеглер вскочил на ноги, забыв об усталости.

— Ты кому-то еще показывал? Кто об этом знает?

— Никто. Я же сказал, я просто играл с цифрами. Но как только сканирование завершится, другие тоже заметят. Данные одни и те же.

— Когда закончится сканирование?

— Еще часа четыре.

Сеглер кивнул.

— Хорошо. Вот как мы сделаем. Во-первых, держи это под шляпой. Никому ни слова. Я распоряжусь прекратить текущее сканирование и сразу же начать новое. Настройка за тобой. Узкий фокус, сосредоточьтесь на той области, где заметна наибольшая бугристость. Получите координаты и будьте готовы нажать кнопку по моему приказу.

— А как же ребята из НАСА? Если вы прекратите сканирование, они поймут, что порядок нарушен.

— Не бери в голову. С ними я сам разберусь. — Сеглер направился к одному из мониторов. — Иди вниз и почисти отчеты, попроси Патрика помочь делать расчеты прямо по мере поступления новых данных. Мне нужна вторая пара глаз. Если получите подтверждение, я попрошу Эрнандеса в Арисебо бросить все и заняться нашими секторами.

— А потом?

— Давай решать проблемы по мере поступления. Через несколько часов мы лучше будем знать, что там происходит. До тех пор соблюдаем режим секретности. — Сеглер отпустил технического директора, но уже возле лестницы окликнул его. — Кстати, ты не видел доктора Кларка? Он в берлоге?

— Последний раз я его видел примерно час назад.

— Если он все еще там, скажи ему, что он мне немедленно нужен.

— Вы же можете его вызвать?

— Могу. Но не хочу. Лучше передай ему мою просьбу с глазу на глаз, ладно? Незачем зря волновать людей, если вдруг тревога ложная. — Подошел лифт и открыл дверь. — Все. Иди.

Директор вернулся в кабинет, сел в кресло и поморщился, глядя на телефон. Он очень надеялся, что никто не станет звонить до того, как он сможет подтвердить или опровергнуть открытие Дворжака. Он не сомневался в техническом директоре, но ставки были очень высоки, и прежде, чем официально заявить о каких-либо ошеломляющих открытиях, он хотел быть абсолютно уверенным. Он все еще планировал ближайшее будущее, когда в дверь заглянул Тони Кларк.

— Звали меня, Сэм?

— Как вы быстро…

— Я так и так хотел навестить вас, а тут встретил доктора Дворжака. Что нового? — Он вошел в комнату и закрыл дверь.

— Вы в самом деле собирались зайти? — спросил директор.

— Хотел спросить, не могу ли пойти домой, — грустно сказал Кларк. — Тут от меня толку мало. Хотел повидаться с дочерью до того… ну, в общем ты понимаешь.

— Если бы это от меня зависело, мы бы все сейчас храпели по своим кроватям, Тони. Ты же понимаешь. — Он сочувственно покачал головой. Последние несколько дней состарили его друга на несколько лет; он выглядел изможденным, словно его грызла какая-то болезнь. Тони еще не успел ответить, а Сеглер продолжал: — Подожди. Мы тут кое-что задумали. Возможно, скоро и впрямь разойдемся по домам.

— Я слушаю. — Кларк подошел к столу и устроился в одном из кресел для посетителей. — Что у вас стряслось?

— Кое-что меняется, — осторожно проговорил Сеглер. — Только что здесь был Лео. Возможно, он получил доказательства того, что Вселенная перестала сжиматься. Он получил новые цифры синего смещения. Похоже, темпы схлопывания замедляются. Он считает, что красное смещение восстанавливается.

— Но последнее сканирование еще не закончено…

— Я знаю. — Директор придвинул другу через стол бумаги, оставленные Дворжаком. — Взгляните. Что скажете?

Тони придвинул к себе страницу и быстро проглядел ее. Дойдя до середины уравнений, он остановился, вернулся к началу и начал снова, а затем прочитал все еще раз, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

— Дворжак эти цифры не из воздуха взял? — спросил Кларк, ведя пальцем по соответствующей строке.

— Уравнения его, — подтвердил Сеглер, — а числа из текущего сканирования. Думаю, он заметил несоответствия, которых не ожидал, и запустил прогностическую программу.

— Тут написано, что схлопывание в секторе B240-22N значительно замедлилось, — заметил Кларк.

— Лео думает, что речь идет о чем-то большем. Он считает, что аномалия, возможно, распадается.

— Разве это может быть? — Кларк оторвал взгляд от расчетов. — Знаешь, схлопывание Вселенной не может вдруг рассеяться, как туман на ветру.

— Вот для этого вы мне и нужны. — Сеглер протянул руку за расчетами. — Мы пока молчим. Ждем результатов. Надо понять, что на самом деле происходит там, — он неопределенно указал на потолок, — в великом запредельном мире.

— Хороший план, — согласился Кларк, возвращая листы. — Каков следующий ход?

Директор Сеглер изложил свой план, а Кларк слушал, время от времени кивая в знак согласия. В заключение Сеглер сказал:

— Вы бы очень нам помогли, поработав с Лео. Я советовал ему попросить Патрика помочь с расчетами, но пусть Патрик лучше твёрдо держит штурвал, понимаете… — Он пожал плечами. — Лучше не позволять кораблю сбиваться с курса.

— Я вас услышал. Конечно, я согласен. Надо все тщательно проработать, прежде чем отдавать результаты Байеру и его команде.

— Мне не хочется брать на себя роль ребенка, который кричит «Ложная тревога!», когда Рим уже горит.

— Только на этот раз, если Рим действительно загорится, никто не будет волноваться.

Сеглер поморщился, и Кларк встал.

— Я иду вниз, если у вас нет еще какой-нибудь бомбы.

— Нет. На этом всё. Идите, конечно. Я буду здесь, надо же кому-то развлекать НАСА. Пожалуйста, никому не говорите о красном смещении — по крайней мере, пока мы не получим подтверждение. И молитесь, чтобы этот кошмар действительно закончился.

Кларк пошел к двери, и на этот раз шаг его был заметно легче, а спина прямее. На пороге он остановился и обернулся.

— Знаете, кажется, мы зря забываем, что мы не одни.

Сеглер кивнул.

Тони вошел в «Крысиное гнездо» и в дальнем углу нашел Леонарда Дворжака и Кита Патрика, нависших над рядом мониторов.

— Обратный процесс идет по-прежнему, — буркнул Дворжак, когда Кларк подошел к ним.

Тони бросил взгляд на монитор, а затем посмотрел на часы — стрелки показывали половину четвертого. Как ни странно, усталости он больше не ощущал. «Вот завтра проснемся и зададимся вопросом, из-за чего был весь этот шум», — подумал он.

ГЛАВА 35. Следы остаются

Огонь, стоявший в глазах Кита после взрыва, мог сравниться только с воющим визгом в его ушах. Он не мог сказать наверняка, жив он или мертв, но постепенно склонялся ко второму варианту. А что еще оставалось делать, если он парил в безвременье вечности? Он не испытывал никакого физического дискомфорта, если не считать яростного воя в ушах, и бесформенной белизны, что вполне понятно: это последствия взрыва, убившего его.

Взрыв! Да, был взрыв, да еще какой! Странно, он помнил о взрыве, но чем он может помнить? Когда вернулись осколки сознания, свет в глазах стал понемногу тускнеть. Медленно-медленно всепроникающее сияние собралось в сферу, сфера начала сжиматься и, в конце концов, погасла, оставив его во мраке. Но незадолго до того, как погас свет, Кит почувствовал изменение своего состояния: он больше не плавал в неизвестности, теперь он падал, примерно так же, как во время прыжка, в миг между отправлением и прибытием. Он отметил, что движется, а в следующую секунду понял, что не просто движется, а стремительно несется сквозь черную зону, область, лишенную формы и свойств.

По мере того, как он мчался куда-то все дальше, бархатный покров тьмы вокруг начал истончаться. В нем стали появляться крошечные точки света, словно светлячки, мерцающие в ночи. К этим первым пятнышкам постепенно присоединялись все новые и новые, пока Кит не отметил, что летит сквозь шипящие светящиеся брызги, огромные массивы светящихся частиц, набегающих волнами. Фотоны вспыхивали вокруг него, проносились сквозь него, сливаясь в струящиеся лучи; из ничего родился звук, похожий на звук прибоя, омывающего далекий берег. А он все мчался, а потоки частиц сливались в реки, смешивались, переплетались, соединялись друг с другом. Это все больше становилось похоже на островки света среди океана бесконечной ночи.

Потом эти светочи начали медленно сливаться друг с другом, образуя целые континенты. Кит пролетал мимо одного из таких световых сгущений как раз в тот момент, когда оно полыхнуло ослепляющей вспышкой. Кит ненадолго ослеп, а когда вернул себе способность видеть, перед ним медленно заворачивался диск новорожденной галактики.

И везде, там, где недавно ничего не было, происходили те же процессы слияния, рождения нового, а темных углов бесконечной ночи становилось все меньше. Вскоре даже самые пустынные области космоса засияли тысячами солнц, сверкающие острова на его глазах становились галактиками, вращающимися с изящной элегантностью, — каждая из них представляла собой светлую империю, содержащую бесчисленные царства и миры.

Кит попытался окинуть взглядом усыпанную блестками бездну и понял: каждый мир создан по изначальному шаблону, по мере развития все дальше и дальше уходя от первоначального замысла, и происходит это для того, чтобы Вселенная могла прорабатывать мириады возможных вариантов решений, принимаемых бесчисленными душами, населяющими эти миры. Эти светлые империи будут цвести до тех пор, пока не будет прослежен путь каждого изменения, пока каждый потенциал не будет реализован. Тогда и только тогда придет черед Точки Омега — это великое и славное празднование вечного существования, превращающее Вселенную в рай, обетованный с начала времен.

Раскинувшийся перед ним сверкающий массив ошеломил Кита. Он впитывал величественное зрелище, наслаждался им, вбирал в себя потрясающую творческую энергию, наполняющую все вокруг. А оно все ширилось, и конца этому процессу не было. Кит озирал все Творение, и знал, что он тесно связан с ним, навсегда вплетен в его узор. Глядя на бесконечный небосвод, он ощущал жизненную силу, пронизывающую Мультивселенную. Творящее космос начало воспринималось им не просто как безликая энергия, сила несла в себе явный отпечаток творчества; даже за пределами видимой Киту вселенной эта сила не ослабевала, она заключалась во всем, что он видел, она питала все это и мягко направляла к некоей цели.

Самым странным из того, что чувствовал Кит, было осознание: эта непостижимая бесформенная сила знает его, принимает его и лелеет его. У силы имелся характер, воля, желания и способности, в принципе не отличающиеся от его собственных, но неизмеримо превосходящие пределы понимания, отпущенные ему, Киту. Сила ни на минуту не прекращала работы над достижением своих целей и замыслов.

Пролетая, как комета, сквозь бурлящее жизнью пространство, Кит настолько поразился великолепием, что уже не заботился о понимании. Да и можно ли было понять невыразимое, осмыслить хотя бы малую часть целого? Достаточно было того, что ему позволили мимолетно заглянуть в самое сердце тайны, большей, чем сама жизнь.

Нескончаемое изумление довело Кита до изнеможения. Пределы восприятия он перешел давно, и потому просто закрыл глаза, давая им отдых. Оказалось, что это ничего не меняет; даже с закрытыми глазами он все еще мог видеть видение Творения, каким оно навсегда отпечаталось в его сознании. Некоторое время спустя — день, год, или несколько секунд? — Кит почувствовал, что полет замедляется. Конец наступил внезапно, как будто он свалился с высокой лестницы. Он упал на землю.

В голове пульсировала кровь, уши закладывало, болели все конечности и суставы, он лежал на боку и оценивал свое состояние. Если не считать шока, он, похоже, не пострадал. Он открыл глаза. Тонкий водянистый свет падал сквозь прорехи в кровле, составленной из скелетов множества животных. Его первой связной мыслью было узнавание: Костяной Дом.

Подняв голову, он огляделся вокруг. Рядом никого не было. Где остальные? Выжили? Нет?

Он поднялся на четвереньки и дополз до входа. На улице был солнечный холодный день. Свежий нетронутый снег лежал повсюду, блестя так ярко, что щипало глаза. Он глубоко вздохнул, ощущая вкус воздуха, словно холодного электричества. Кит встал и тут услышал голоса. Первый сказал что-то, чего он не смог разобрать, зато второй голос явственно ответил: «Я посмотрю внутри…».

Кит собрался обогнуть Костяной Дом; он даже успел сделать пару шагов, прежде чем ноги отказались ему служить, и он с кряхтением упал лицом в снег. Мгновение спустя рядом мелькнула тень. Он стряхнул снег с ресниц и увидел, что сверху на него смотрит очень озабоченная Вильгельмина.

— Кит, ты в порядке? — Она позвала кого-то невидимого. — Нашла! Он здесь!

Кит с трудом встал и оказался лицом к лицу с Касс. Она порывисто обняла его.

— Слава Богу! Мы не знали, где тебя искать.

— Мы? А кто еще здесь?

— Все. Джанни, Берли, Мина, я. Все вернулись.

— И двойники?

— Только мы. — Она покачала головой.

Кит внимательно осмотрел ее, пытаясь понять, та же перед ним женщина, которую он помнил. Он очень надеялся, что именно та, потому что знал, что никогда не сможет описать, а тем более объяснить все, чему он стал свидетелем.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила она.

— В отменном, — Кит улыбнулся. — Потом поговорим. — Он принялся озираться. — Где они?

— Все здесь. — Она взяла его за руку и обошла Костяной Дом. Там стояла Вильгельмина, Джанни присел на корточки рядом с Берли, сидевшим на земле. — Он немного расстроен, — объяснила Касс.

— … по воле Его, — говорил Джанни, когда они подошли. — Не думаете ли вы, что это с самого начала было Его целью, capito {Понимаете? (итал.)}? — Он взглянул на появившихся Кита и Касс. — Кит! — воскликнул он. — Слава Богу, ты вернулся.

Берли тоже поднял глаза, мрачно кивнул и снова опустил голову.

— Это вы не понимаете, — с грустью сказал он. — Для меня это была единственная надежда на искупление. Неужели непонятно? Я мог бы быть лучше.

— Но вы и так стали лучше, — возразил Джанни.

— Нет… Какое там!

— Именно стали, — заверил его Джанни. — Возможно, вы пока не так хороши, как вам бы хотелось, но в любом случае лучше, чем были.

Кита это зрелище неожиданно тронуло. Берли действительно был искренне расстроен тем, что ему не удалось изменить себя в Колодце Душ. Видимо, он и правда стремился к искуплению.

— Если бы вы знали, как тяжело! — простонал Берли, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали. Следующие слова трудно было разобрать из-за рыданий, сотрясавших его. — Очень, очень тяжело.

— Так всегда было, — Джанни вздохнул. — Путь искупления труден и узок, это так. Но по нему прошло бесчисленное множество людей до нас. А тут еще и прекрасные новости! Нам не обязательно идти по этому пути в одиночку. Ведь с нами Бог, и он благословил нас всех, так что мы с друзьями готовы к путешествию.

— Друзья! — Голова Берли дернулась вверх, а на лице появилась горькая улыбка. — Возможно, у вас есть друзья. У меня нет.

— Значит, тут есть, над чем поработать! — воскликнул Джанни, кладя руку на плечо графа. — Не откажитесь поработать над этим вместе со мной?

Берли фыркнул и вытер лицо ладонями.

— Да что это такое? — Пробормотал он. — Рыдаю тут, как ребенок. Что со мной случилось?

— Я бы сказал, что вы меняетесь, — проговорил Кит. Берли недоверчиво взглянул на него, а затем, смущенный, отвернулся.

Оставив их разговаривать, Кит отвел Касс и Мину в сторону.

— Не только Берли изменился, — сказал он им.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Вильгельмина.

— Ну как же! Мы сделали это! — Кит рассмеялся. — Именно это я и имел в виду. Подумайте: мы не пустили Артура в озеро. Мы не позволили ему использовать Колодец Душ, чтобы изменить судьбу для себя, а заодно уничтожить всю вселенную.

— Да, наверное, — согласилась Касс. — И ты помешал этому, — она кивнула в сторону Берли, — сделать то же самое.

Мина прищурилась и склонила голову набок.

— Считаешь, катастрофы удалось избежать? Всё вернулось на круги своя?

— По крайней мере, для нас. И это добрый знак. Хорошо бы, конечно, поговорить с Кларком и Брендоном, посмотреть, что они скажут.

Вильгельмина вздрогнула и погладила раненую руку.

— Слушайте, может нам перенести обсуждение куда-нибудь в более теплое место? Если мы еще побудем здесь, боюсь, мы замерзнем.

— Точно. Пора идти, — согласился Кит. — Если повезет, доберемся до Большой долины к тому времени, как лей-линия проснется.

— Жалко, — сказала Касс. — Я бы хотела посмотреть, не найдем ли мы твоих друзей из Речного Города, и не сможем ли побыть с ними немножко.

— Это можно устроить, — ответил Кит. — Ты и вправду хотела бы?

— Ну что ты спрашиваешь? Как будто сам не знаешь!

— Эй, я домой хочу, — сказала Вильгельмина, — надо посмотреть, чем там Этцель занят. — Она повернулась. — Я приведу Джанни и Берли. А вы, двое, идите. Мы вас догоним.

Путешественники пробирались через лес в сторону широкой равнины. Снег здесь был глубже, идти приходилось медленно, зато утомительная ходьба неплохо согревала. Но на душе и них было легко. Все понимали: что бы ни принесло будущее, в нем не исчезнет любовь и общение с теми, кого Джанни назвал друзьями по путешествию.

Солнце садилось в белую дымку на западе, когда они достигли края ущелья Большой долины и начали спуск к тропе. Ее только немного припорошило снегом, и под ногами хлюпало. Дыхание людей повисало облачками. Синие тени сгущались в долине. В нескольких шагах от начала лей-линии Кит вытащил из кармана единственную уцелевшую теневую лампу. Маленькие бирюзовые огоньки на ее боках сияли.

— Похоже, мы вовремя, — заметила Касс.

— Ты же знаешь, совпадений не бывает, — легко ответил Кит. — Верно?

— Еще бы! — ответила Касс. — Идем домой.

ЭПИЛОГ

Если бы раньше кто-нибудь сказал леди Фейт, что она будет вполне довольна ролью гувернантки при двух юных принцессах, она рассмеялась бы такому человеку в лицо и заявила, что он просто глупый болтун. Но проходили недели и месяцы, и вот однажды утром она проснулась с мыслью, что на самом деле очень довольна своей ролью при дворе. Работой по дому ее не обременяли, обязанности соответствовали тому статусу, к которому она привыкла. В конце концов, стать членом императорского дома — немалая заслуга. А что еще нужно для полного удовлетворения? Две маленькие девочки — ее подопечные, доставляли только удовольствие.

Принцессы Анна и Евдокия считали свою наставницу прекрасным, экзотическим существом, которое в их юных глазах не имело ничего общего ни с каким земным злом. После того, как прошла первая застенчивость, две девчушки стали приставать к Хейвен, просили рассказывать истории о ее путешествиях, о жизни в других местах, и настаивали на том, чтобы она сопровождала их во всех прогулках и на любых дворцовых мероприятиях, на которых они сами должны были присутствовать — короче, везде, где семья появлялась, публично или даже приватно. Под бдительным присмотром Хейвен территория императорского дворца превратилась в детскую игровую площадку, и не было ни единого уголка, где бы в тот или иной момент не звенел детский смех или музыка, сопровождавшая их шуточные шествия.

Вопреки всем ожиданиям, Хейвен нашла свое настоящее призвание, и впервые за всю жизнь обнаружила, что довольна. Император тоже считал, что поступил правильно, решив сделать Хейвен няней для своих дочерей. Он оказался настолько доволен работой Хейвен, что даже присвоил ей титул прокуратрисы. После этого присутствие при дворе бедной иностранки стало восприниматься окружающими вполне естественно, особенно после того, как был введен запрет на обращение к ней не иначе как в соответствие с титулом.

Не обошли вниманием и Джайлза. После того, как император выяснил, что Джайлз прекрасно управляется с лошадьми, он отправил его в императорские конюшни. На этом скромном месте Джайлз продемонстрировал такие навыки, включая отличное знание методов разведения животных, неизвестных византийцам, что его назначили главным конюхом императора. Джайлз понимал толк в дрессировке лошадей и проявил немалое мастерство в обращении с ними. Новая должность несла с собой новые обязанности. Джайлз должен был обучать юного принца Константина верховой езде. В этом качестве ему приходилось довольно часто общаться с высшей знатью дворца и с самим императором. Лев заметил в этом человеке изрядный природный ум и несомненную честность, то есть те самые свойства, которые он всячески поощрял в своем окружении.

Император Лев склонен был со вниманием относиться даже к незначительным событиям. Другими словами, он ко всему относился слишком серьезно. Возможно, императору просто недоставало чувства юмора. Таким образом, в тех редких случаях, когда что-то, сказанное или сделанное Джайлзом, вызывало у императора улыбку, Джайлзу напоминали о тяжком бремени государственного служащего, и он уходил с чувством хорошо сделанной работы. Вот и в тот день, когда Джайлз пригласил Льва в манеж, чтобы император лично дал заключение о состоянии молодого жеребца, предназначенного для принца, Лев, в конце концов, пришел в такой восторг от вышколенной лошади, что Джайлз понял: он приобрел покровителя на всю жизнь.

Да, их положение при дворе вполне можно было назвать весьма благополучным, но лей-путешественники не могли не думать о том, что ждет их впереди. С одной стороны, положение прекрасно защищало их от многочисленных дворцовых бед и интриг, с другой стороны, они понятия не имели, что следует предпринять для возвращения.

— Мы когда-нибудь вернемся домой? — спросила Хейвен однажды вечером, когда они остались одни в своих апартаментах.

— А мы вообще когда-нибудь вернемся? — задумчиво произнес Джайлз. Разговор возникал не впервые, в разных формах он повторялся часто, когда они оставались наедине. Однако сегодняшняя ночь чем-то отличалась от предыдущих. Джайлза слегка удивило то, что он уже знает ответ. — Боюсь, что нет, — мягко сказал он. — Я не вижу ни способа, ни смысла покидать Константинополь.

Хейвен резко подняла голову. Такая прямота собеседника застала ее врасплох. Она просто думала вслух, не особо ожидая ответа.

— Что это с тобой сегодня, мистер Стэндфаст? Что на тебя нашло?

— Просто я так считаю. А сегодня вечером я особенно ясно вижу, как глупо цепляться за несбыточные надежды.

— С какой стати они вдруг стали несбыточными, сэр?! Уж ты-то знаешь, что у нас есть дневник сэра Генри. Он годится в качестве руководства. Нам остается только… — Она замолчала, увидев, как Джайлз отрицательно покачивает головой. — Почему ты качаешь головой?

— Хейвен, подумайте. Да, у нас есть дневник, но почему вы думаете, что там найдутся инструкции, полезные для нас в нынешней ситуации? Будь они там, мы бы давно ими воспользовались. Правда в том, что во всем дневнике нет ни единого намека на то. Что могло бы позволить нам уйти отсюда. — Он подошел к ее креслу. — Эта дорога подошла к концу. Наши поиски Карты окончены.

Хейвен гордо выпрямилась, словно сопротивляясь безжалостно логичным выводам Джайлза. При этом в глубине души она понимала, что он прав. Уход из дворца представлялся неразрешимой проблемой. Кстати, далеко не последнее место занимал тот факт, что они понятия не имели, где искать ближайшую силовую линию и, даже если бы она нашлась, куда она может привести. За все время пребывания в Константинополе ни один из них ни разу не ощутил даже малейшего трепета силовой энергии ни внутри города, ни за его пределами. Ну хорошо, предположим они каким-то образом найдут лей-линию, ведущую бог весть куда… и что? Где бы они не оказались, там их никто не ждет, а здесь у них есть все, и даже больше. Провидение милостиво предоставило им это время и это место.

— Вы спрашиваете, попадем ли мы когда-нибудь домой? — Джайлз сделал еще несколько шагов и встал прямо перед ней. — Миледи, я думаю, мы уже дома.

Хейвен посмотрела в его ясные темные глаза и увидела в них только убежденность.

— Я не говорю, что ты не прав, — нерешительно ответила она. — Но хорошо бы сообщить нашим друзьям, где мы и что с нами стало.

— Да, это было бы неплохо, — признал Джайлз. — Хотя, если бы для этого пришлось порушить все, что мы тут с таким трудом выстроили, меня бы это не слишком утешило. По правде говоря, дорогая леди, я чувствую, что нам суждено быть здесь. Можем ли мы найти место получше? Возможно. И все же в нашем положении есть определенная правильность, я ее чувствую, когда иду по улице, когда стою посреди корта. Здесь я больше, чем конюх и лакей. А вы… я ведь видел, как вы сияете, вернувшись после дня, проведенного с этими маленькими девочками. Прошу прощения, я не хочу вас обидеть, но считаю, что это поможет вам стать лучше, чем вы были раньше.

Хейвен опустила голову.

— Я совсем не обижаюсь, Джайлз. Это правда. Мне нравится мое положение, я даже не могу представить себе расставания с моими принцессами, не могу представить такую боль и то чувство вины, которую непременно испытаю. Ну как я без них? Кем я тогда буду? Самым жалким существом на свете.

— Тогда не будем больше говорить о том, что нашу жизнь, ставшую для нас такой дорогой и необходимой, надо оставить. Ради чего? Раз мы попали сюда, раз судьба обошлась с нами так милостиво, значит, это наше место, оно создано для нашего блага, — твердо сказал Джайлз. Он положил руки ей на плечи, словно пытаясь удержать в кресле. — Подумайте теперь: найдем ли мы где-нибудь то, чего нет у нас сейчас? — Он на мгновение замолчал, чтобы дать ей возможность подумать. — Я говорю — нет. Надо признать, что наше прошлое действительно осталось в прошлом, а наше единственное будущее здесь. Оно будет выглядеть так, как мы его построим.

Хейвен долго молчала, а затем кивнула.

— Хорошо, — согласилась она наконец слабым голосом. — Я верю, что ты прав: мое сердце подсказывает мне, что ты прав. Но это горькая правда, ее тяжело осознавать. — Она отвернулась, сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза.

Джайлз почувствовал, как дрожь пробежала по ее стройному телу. И тогда он сделал странное: опустился перед ней на колени и обнял ее. — Может быть, — совсем другим тоном произнес он, — я могу как-то скрасить эту горечь? — Он пальцами приподнял ее подбородок. — Моя госпожа, не окажете ли вы мне честь стать моей женой? — Прежде чем она успела ответить, он добавил: — Выходи за меня замуж, Хейвен Фейт, и давай жить здесь вместе, что бы ни случилось.

Хейвен грустно улыбнулась.

— А ты уверен, мистер Стэндфаст, что тебе вообще нужна жена? Придворные дамы с вожделением смотрят на твою мужественную фигуру, когда полагают, что их не замечают. Ты мог бы выбрать любую из них.

— Дорогая леди, я давно сделал свой выбор. Я выбрал вас, именно к вам я иду каждый вечер, как домой. Меня очень достает то, что мы с вами живем как брат с сестрой. Я хочу быть вашим мужем. — Он пристально смотрел ей в глаза. — Я еще раз спрашиваю, вы выйдете за меня замуж?

— Выйду, Джайлз, — с облегчением ответила она. Голова закружилась. — Да! Я выйду за тебя замуж, дорогой мой мужчина. Ты всегда был мне верным другом. И я буду твоей — обещаю. Я буду женой, которую ты заслуживаешь.

Джайлз быстро поцеловал ее, словно опасаясь, что она передумает. Но она совсем не возражала, и тогда он поцеловал ее еще раз, на этот раз намного дольше и нежнее, а затем крепко обнял.

Некоторое время они так и стояли, держась за руки, а затем Хейвен внезапно высвободилась.

— Подожди! Как же это может быть? Император и весь двор думают, что мы уже давно женаты. Объявлять сейчас о свадьбе было бы некрасиво, больше того — двор осудит подобную ложь. Как бы в качестве свадебного подарка не получить наказание, да такое, что мало не покажется.

— Это возможно, — согласился Джайлз. — но я бы не стал предлагать вам замужество, не учитывая последствий. Есть способ сделать так, чтобы никто ничего не узнал. — Он взял ее за руку и подвел к низкому дивану рядом со столом, где они обедали. — За пределами дворца есть маленькая церковь, недалеко от Форума Феодосия {Форум Феодосия — один из форумов Константинополя византийской эпохи. Построенный при Константине Великом, он изначально назывался Бычий форум.}. Она посвящена Святому Георгию. Церковь почти заброшена. Священник старый и полуслепой, но у него добрая душа.

— Он сможет нас обвенчать? Ты говорил с ним?

— Он обещал, — Джайлз кивнул. — За небольшое пожертвование он не только проведет обряд, но и свадебный пир устроит. Ему очень нужны деньги на ремонт крыши храма.

Хейвен схватила его за руки.

— Не медли, любовь моя, — воскликнула она. — Положим конец обману, наша честность и порочность не пострадают. — Она пылко поцеловала его. — Давай обвенчаемся как можно скорее.

Примерно через неделю королевская семья отплыла в свою летнюю резиденцию на Принцевых островах в Мраморном море недалеко от южного побережья города. Джайлз оказался свободен, а через неделю Хейвен собиралась присоединиться к нему. Время наступило, и они не стали терять ни минуты. Джайлз предупредил священника, а затем поспешил обратно, чтобы встретить по дороге Хейвен.

День был теплым и ярким. Хейвен одела белое шелковое платье, которое недавно подарила ей императрица. Супруге Льва не понравилось, как оно сидит. Она вплела в прическу маленькие дикие маргаритки и мирт, и теперь выглядела настоящей невестой. Джайлз встретил ее у входа на форум и провел лабиринтом узких улочек к церкви — простому каменному зданию, окруженному обнесенным стеной садом с оливковыми деревьями. Там у ворот их ждали священник и его жена. Маленькая пухленькая женщина держала кружевную вуаль, она настояла на том, чтобы Хейвен надела ее, а священник, подслеповато щурясь, оглядел парадную одежду Джайлза и пришел к выводу, что жених выглядит должным образом.

Он подвел их ко входу в церковь, где и была совершена первая часть церемонии. Джайлз уже неплохо говорил по-гречески, но многого в древнем обряде не понял; Хейвен пришлось ему объяснять и подсказывать. Затем они вошли в крохотную церковь и преклонили колени перед алтарем; священник накинул атласный палантин на их соединенные руки, что должно было символизировать их связь, произнес длинную молитву за их здравие и процветание, и на этом все закончилось.

Жена священника радостно захлопала в ладоши и расцеловала новобрачных. Священник проводил их в дом, там в крошечном дворике намечалось свадебное пиршество. Он пригласил некоторых своих прихожан и бедняков из окрестностей.

— Какая же свадьба без торжества? — говорил он. — Правда, у многих из этих добрых людей нет ничего, чтобы даже Пасху отпраздновать.

— Зовите их всех, — сказала Хейвен, положив руку ему на плечо. — Должен же кто-то приветствовать нас на нашем свадебном пиру.

— Вы очень любезны, госпожа, — ответил священник с поклоном. Он усадил их в плетеные кресла под голубым балдахином и объявил:

— Будем пить вино и вкушать хлеб в память о нашем Спасителе. И зажарим ягненка, чтобы этот день запомнился надолго.

Старенький священник с женой отправились заканчивать приготовления и звать гостей. Джайлз с Хейвен ненадолго остались одни. Джайлз, очень гордый своей невестой, обеспокоился, заметив у нее на глазах слезы

— Почему ты грустишь, любовь моя?

— Это не грусть, муж, — ответила Хейвен, промокая глаза уголком рукава. — Я просто подумала, что мы уже никогда не увидимся с нашими близкими.

— Моя дорогая жена, — ответил Джайлз, — поскольку этого действительно скорее всего не случится, нам остается только создать собственную семью. — Он с чувством поцеловал ее руку. — Сдается мне, что это будет прекрасная и счастливая семья.

Конец

Content

Лоухед Стивен Рэй Роковое дерево

Роковое дерево Книга пятая

Значимые для изложения персонажи

Ранее

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Растворение

ГЛАВА 1, в которой мир делает странный поворот

ГЛАВА 2, в которой трудно усваиваются уроки

ГЛАВА 3, в которой ярость порождает мечты

ГЛАВА 4, в которой решается одна из проблем

ГЛАВА 5. Пункт назначения

ГЛАВА 6, в которой скрипят колеса правосудия

ГЛАВА 7. Тупик только кажется тупиком

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Преступление и наказание

ГЛАВА 8, в которой ко сну относятся слишком серьезно

ГЛАВА 9, в которой презрение порождает конфронтацию

ГЛАВА 10, в которой паника откладывается

ГЛАВА 11, в которой Вильгельмина замыкает космическую петлю

ГЛАВА 12, в которой речь пойдет о совпадении

ГЛАВА 13. Хурма, оказывается, горький фрукт

ГЛАВА 14, в которой справедливость торжествует

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Роковое дерево

ГЛАВА 15, в которой речь идет о жизни и смерти

ГЛАВА 16, в которой ненависть ищет свой настоящий источник

ГЛАВА 17, в которой за мир приходится платить

ГЛАВА 18, в которой исправляется некая оплошность

ГЛАВА 19, в которой упоминается Бытие

ГЛАВА 20, в которой опять возникает исполинская стена

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Точка невозврата

ГЛАВА 21, в которой оказывается достаточно неглубокой могилы

ГЛАВА 22, в которой колеса правосудия начинают вращаться

ГЛАВА 23, в которой река остается единственным путем

ГЛАВА 24, в которой задается уместный вопрос

ГЛАВА 25, в которой ученые думают, что делать

ГЛАВА 26, в которой прошлое не отпускает

ГЛАВА 27, в которой тюремщик распевает песни

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Светлые Империи

ГЛАВА 28, в которой спасатели обсуждают эффективность обращения

ГЛАВА 29, в которой Вильгельмина требует вернуть долг

ГЛАВА 30, в которой некоторые вещи начинают обретать смысл

ГЛАВА 31, в которой прошлое оказывается прелюдией

ГЛАВА 32, в которой Костяной Дом раскрывает свои тайны

ГЛАВА 33. Назад пути нет

ГЛАВА 34, в которой цифры не лгут

ГЛАВА 35. Следы остаются

ЭПИЛОГ