АВАЛОН

Книга VI. Возвращение короля Артура

«Бритты до сих пор верят, что король Артур жив и пребывает на Авалоне; бритты ждут, когда он вернется. До сих пор в мире ни одна женщина не рождала мужчину, ведающего истину, и Артур не исключение. Но в его времена жил мудрец Мерлин; он сказал — а его слова всегда были правдивы, — что Артур вернется, чтобы помочь англичанам».

Лайамон, «Брут, или хроника Британии» (ок. 1190 г.)

«Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, но был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места; и говорят, что он еще вернется и завоюет Святой Крест. Я, однако, не стану утверждать, что так будет, вернее, скажу: в этом мире он расстался с жизнью. Но многие рассказывают, будто на его могиле написано так: "Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futurus" («Здесь лежит Артур, король в прошлом и грядущем (лат.))»

Томас Мэлори, «Смерть Артура» (ок. 1469 г.)

«Прежде чем вернется Артур, престол Британии станет местом беззакония для нации и позором для народа. Но когда Авалон снова поднимется с Лионессом, а Темезида изменит русло, тогда и Артур снова станет царствовать над своим народом».

Анейрин, «Черная книга Анейрина» (ок. 643 г.)

© Перевод с английского В. И. Грушецкого. 2022.

Пролог

Приземистый красный автомобиль резко затормозил на пыльной подъездной дорожке к вилле. Водитель вышел из машины и окинул долгим рассеянным взглядом склон холма, красные черепичные крыши и голубые зеркала бассейнов возле богатых вилл знатных жителей Мадейры.

Тихонько пощелкивал остывающий двигатель машины, теплый морской бриз шелестел в пальмовых листьях, и Тедди казалось, что сквозь эти знакомые звуки он уже слышит позвякивание ледяных кубиков в хрустальных бокалах и щебет официанток, предвещающие светскую вечеринку. Откуда-то доносились звуки фанданго.

Вернувшись в машину за бутылкой «Джеймсона», он отвинтил крышечку, допил остатки и равнодушно бросил пустую бутылку в заросли запущенного сада, окружавшего большой дом. Подошел к входной двери и толчком открыл ее.

— Эй, Козу! — крикнул он, входя в прохладное мраморное фойе.

Быстро прошелестели по каменному полу теннисные туфли, и в арочном проеме, ведущем во внутреннюю часть дома, явился невысокий смуглый португалец в белой куртке.

— Добрый вечер, сэр, — слуга говорил по-английски с заметным акцентом. — Надеюсь, день прошел благополучно?

— Сносно, Козу, сносно. — Тедди неуверенно шагнул к лестнице. Слуга проскользнул мимо и закрыл входную дверь. — За мысом слегка штормило, мы туда не пошли. Почта сегодня была?

— Посылка, сэр, которую вы ожидали. Принесли сегодня утром. Она на столе в вашем кабинете, сэр.

— Отлично! — Тедди, не глядя, бросил ветровку слуге. Посмотрел на бра из кованого железа на оштукатуренных стенах, на украшенную завитками балюстраду вдоль верхней галереи. «Экая напрасная трата денег», — подумал он. — Кто-нибудь звонил?

— Два звонка, сэр. Отвечал автоответчик, как вы приказали. Звонила мисс Виерта, предупредила, что на вечер останется в городе. Ждет вас к ужину у себя на квартире, сэр.

— Кто еще? — спросил Тедди.

— Снова звонил джентльмен из министерства иностранных дел, сэр. Он очень настойчивый. Оба сообщения на автоответчике, сэр.

Тедди кивнул.

— Пойду, приму душ, — подавляя отрыжку, проговорил он. Ему пришлось схватиться за перила двумя руками. Иначе по лестнице не подняться — ноги плохо слушались.

— Сэр будет ужинать сегодня вечером?

— Нет, сэр не будет ужинать. Сэр чертовски умотался. Пусть повар соберет чего-нибудь перекусить. И принеси-ка мне бутылку шампанского, что-нибудь приличное для разнообразия. — Он начал подниматься по лестнице, держась за перила двумя руками. — Да, а пакет тащи ко мне в комнату.

— Конечно, сэр.

Тедди кое-как одолел лестницу и остановился возле двери в свою комнату. Прислушался. Как же здесь пусто, когда Терезы нет дома! Он пожал плечами и вошел в просторное помещение с высоким потолком, разделся и голым отправился в ванную. Долго, не меньше двадцати минут, отмокал под горячим душем, и снова появился в комнате в любимом махровом халате.

Посвежевший и расслабленный, он вошел в спальню и увидел, что Козу уже заходил, забрал грязную одежду, приготовил на вечер чистую белую рубашку, брюки цвета хаки, и ушел. Балконные двери оставались открытыми, стол в стиле хайтек покрывала блестящая белая скатерть. Рядом со столом стояло запотевшее ведерко, на столе на подносе — бокал для шампанского, а сбоку лежал большой сверток в коричневой бумаге.

Прихватив темно-зеленую бутылку из ведерка и на ходу наливая бокал, Тедди босиком вышел на балкон. Пригубив из бокала, он одобрительно взглянул на золотистую этикетку. Рухнул в шезлонг, задрал ноги на перила и, отсалютовав бокалом, пробормотал: «За мистера Моэта и мистера Шандона!» [ «Моэт и Шандон» — винодельческий дом Шампани, один из крупнейших производителей шампанского. Самая известная марка — «Dom Pеrignon». Здесь и далее примечания переводчика.] Запрокинул голову и сделал большой глоток, прислушиваясь к ощущениям от ледяных пузырьков на языке. «Замечательно! Большое спасибо, ребята».

Допив бокал, он быстро налил еще; но на этот раз пил не торопясь, поглядывая на закат. Яркие краски бледнели на глазах, превращаясь в глубокие оттенки синего и лилового над заливом. Теплый воздух благоухал ароматом дикой гардении. Внизу, среди пальм и бугенвилий, начали загораться огоньки на виллах Фуншала. [Фуншал — столица португальского острова Мадейра. Главный город и морской порт.] Тедди представил, как разряженные официантки вносят первые закуски заодно с последними светскими сплетнями.

Он налил еще один бокал и ощутил, как знакомое тепло поднимается от живота к голове. — Куда подевался этот проклятый Козу? — пробормотал он.

Тут же раздался острожный стук в дверь и появился слуга с накрытым подносом. Он молча обошел стол, поставил поднос и хотел убрать посылку.

— Оставь, — сказал Тедди. Слуга принялся расставлять тарелки. — Не суетись, — Тедди махнул рукой, — я сам о себе позабочусь.

— Конечно, сэр. — Дворецкий выпрямился. — Вам что-то еще надобится, сэр?

— Нет, Козу, сэру ничего больше не нужно, только чтобы его оставили в покое.

— Хорошо, сэр. — Слуга склонил голову, пожелал хозяину доброго вечера и вышел, прикрыв за собой дверь.

Тедди снял крышку с небольшого серебряного блюда, выловил ломтик копченого лосося и задумчиво прожевал. Достал еще один ломтик, положил на треугольный кусочек черного хлеба с маслом, откусил и запил ледяным шампанским.

Наконец он взял посылку, вернулся в спальню, положил на кровать и развернул. Под оберточной бумагой обнаружилась простая коробка из белого картона. Тедди открыл коробку и увидел точную копию королевской короны Великобритании, а под ней белый конверт. Не обращая внимания на конверт, он достал корону из коробки и осмотрел ее. «Малая Звезда Африки», разумеется, была циркониевой, а сама корона — позолоченной; но отделка была ручной работы из настоящего горностая и красного бархата. Для неискушенного глаза корона выглядела совсем как настоящая. Так и должно быть, подумал он, за такие-то деньги! [В корону вставлены драгоценные камни, имеющие историческое значение. На фронтоне установлен алмаз Куллинан-II (Малая Звезда Африки), в тыловую часть обода короны вставлен сапфир Стюартов.]

Тедди поднял корону и водрузил на голову. Весила она прилично, голова закружилась, а тут еще три бокала шампанского! Подождав немного, он, не выпуская бокала из рук, подошел к зеркалу в ванной; протер стекло рукавом халата и отступил назад.

Из зеркала на него смотрел начинающий лысеть мужчина с загорелым лицом, в описании которого следовало бы остановиться на покатом подбородке, великоватом носе и сильной шее. Серые глаза тяжело смотрели из-под густых бровей; зубы ровные. Тедди повернулся боком, втянул живот и с удовлетворенным ворчанием похлопал себя по бокам. В общем, неплохо для пятидесяти восьми лет, решил он.

Отхлебнув еще шампанского, он вернулся в спальню, но задержался у стола и нажал клавишу автоответчика. После звукового сигнала в комнате зазвучал женский голос: «Тедди, где ты? — Женщина говорила быстро, а в ее правильном английском угадывался легкий португальский акцент. — Я тебя не видела несколько дней, дорогой. Хотела зайти, но Аманда сейчас в городе, и я обещала с ней выпить. Но я тебя жду. На поздний ужин. Только мы вдвоем. У меня есть бутылка твоего любимого коньяка. Хорошо? — На записи послышался дверной звонок. — Это Аманда. Я побежала. Целую. Пока».

— Аманда? Наверное, ты имела в виду Армандо, не так ли, дорогая? — Тедди еще раз нажал клавишу. Послышался новый голос, на этот раз мужской. Он холодно представился сотрудником министерства иностранных дел, после чего Тедди нажал кнопку выключения. — Ублюдки, — пробормотал он. Ничего нового он от чиновника услышать не ожидал.

Пока аппарат перезагружал цифровую память, Тедди запустил руку в центральный ящик стола и достал коричневую деревянную коробку. Он вернулся на балкон, поставил коробку на стол и допил бокал. Некоторое время постоял, бездумно глядя в сгущающуюся тьму.

Решив, что теперь он точно в норме, вылил остатки вина в бокал, пролив при этом большую часть на скатерть. Не глядя, швырнул бутылку через плечо. Приятный звон известил его о том, что он попал в свой новенький «Альфа Ромео Спидер», оставленный на подъездной дорожке внизу.

— C’est la vie, — хмыкнул он и осторожно отпил из переполненного бокала. Потом тяжело сел, проливая шампанское на ноги. Взглянул вниз и стряхнул вино на пол. Аккуратно поставил бокал на стол, взял деревянную коробку и поставил к себе на колени. Подумал. Открыл коробку и достал вороненый британский служебный револьвер. Взвесил его на руке, заглянул в барабан — он был снаряжен. Переложил револьвер в левую руку, а правой взял бокал.

— За Англию! — хриплым голосом прорычал он и одним глотком допил шампанское. — За проклятую Англию!

Он с сожалением посмотрел на пустой бокал и отправил его вслед за бутылкой в темноту. Поправил корону на голове. Плотно прижал ствол револьвера к виску, мягко нажал на спуск. Правая часть головы разлетелась кровавыми брызгами.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

С самого раннего детства Джеймс ощущал, что его судьбу держит в руках некая таинственная сила, и руки эти крепки и непогрешимы. Возможно, юность, проведенная в Хайленде, [Хайленд — округ в Шотландии.] где призраки и Дивный Народ до сих пор бродят по укромным ущельям, а причудливые предсказания местных мудрецов и провидцев с восторгом воспринимаются тамошними жителями, оказала на него даже большее влияние, чем он предполагал. Суеверия пускали корни в древних холмах, как заросли дрока и вереска, и было бы поистине странно, если бы они не оказали влияния на впечатлительного юношу.

Он не просил своего провидения; не стремился к нему, а просто обладал им и считал свойством, отличающим его от прочих людей. Со временем он узнал, что не все обладают fiosachd — так по-гэльски называют «знание». Не простое знание, приобретаемое человеком за жизнь, а особое, включающее ряд тонких взаимодействий — физических и ментальных, — которое большинство людей считает несуществующим или, по крайней мере, необычным. [Гэлльский термин fiosachd не имеет точного значения на русском языке. В оккультизме он означает чувственное восприятие, предсказание или неосознанное предчувствие будущих событий вне органов чувств и без использования имеющейся информации или при полном её отсутствии. Далее в тексте мы будем использовать этот термин в его гэлльском написании.] Но в детстве Джеймс вовсе не считал себя особенным; просто он владел даром, выделявшим его среди других детей. Как правило, дети — существа эгоцентричные, и нет ничего удивительного в том, что маленький Джеймс часто мечтал о величии. Ему случалось просыпаться среди ночи с отчетливой мыслью о том, что душе его предназначен высокий удел.

Конечно, каждый ребенок развлекается подобными мыслями. Однако взросление притупляет тайную убежденность в избранности; суровые уроки жизни учат нас, что не такие уж мы и особенные. Рано или поздно к нам приходит холодное осознание того, что мы никогда не станем первым астронавтом, ступившим на поверхность Марса; доктором, чье чудодейственное лекарство избавит мир от рака; слава, богатство и всеобщее обожание наших дивных литературных талантов, пения или виртуозной игры не для нас.

Но Джеймс так и не перерос веру в то, что однажды с ним непременно произойдет что-то удивительное, хотя все вокруг стремилось доказать ему обратное. Да, со временем он пришел к пониманию предельности стремлений, накладываемой обстоятельствами, к тому, что возможности, если и выпадают, то выпадают случайно, однако в глубине его существа упрямо сохранялась вера в свою особую судьбу. Он родился с этим убеждением, как и с fiosachd, и они никогда не покидали его. Он с самого начала знал, что жизнь его закончится либо триумфом, либо трагедией. Либо то, либо другое, но никак не меньше.

Подобная убежденность приводила к любопытным случаям. Однажды, когда капитан Стюарт, новоиспеченный офицер миротворческих сил ООН в Афганистане, вел свой небольшой отряд по одной из разрушенных улиц Кабула, его тайное знание задребезжало, как сумасшедший будильник. Так оно обычно и проявлялось, иногда сильнее, иногда слабее, — резким покалыванием или трепетом в затылке, а то еще между лопаток, — и благодаря этим ощущениям он понял, что стоит роте миновать перекресток, и они попадут под огонь снайперов. Мысленным взором он увидел шестерых повстанцев в черных тюрбанах, притаившихся у окон разрушенного дома через улицу. Причем видел их так ясно, словно находился с ними в одной комнате.

Он приказал роте стоять, взял двоих разведчиков, и они втроем обошли здание с тыла. Поднявшись на третий этаж по изуродованной лестнице, они прокрались по выгоревшему коридору к той комнате, где, как точно знал Джеймс, засели повстанцы. Без малейшего колебания Джеймс толкнул дверь, вошел и потребовал, что снайперы сдавались.

Моджахеды так удивились, что просто бросили винтовки и подняли руки. Люди Джеймса тоже удивились; со временем они увидели в нем бесстрашного героя — этакого нового Джона Уэйна, в одиночку разгонявшего отряд кровожадных апачей. Джеймс даже получил награду за спасение жизни своих солдат и за то, что без единого выстрела захватил важную ячейку повстанцев. [Джон Уэйн (Мэрион Роберт Моррисон) — американский актёр по прозвищу Duke («герцог» — англ.), которого называли «королём вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус» (1970). Для американцев тридцатых годов Уэйн был воплощением мужественности и индивидуализма.]

Его наградили и за доблесть — приятное отличие, хотя сам Джеймс считал его излишним. Как кадровый офицер он прекрасно понимал, насколько велик был риск. Их удача казалась самым маловероятным исходом его поступка. Но в глубине души Джеймс ясно понимал, что риска-то никакого не было: простая убежденность в правильности принятого решения. Он знал, что скрывается за дверью, и точно так же знал, что его жизнь в этой комнате не кончается.

Он прекрасно понимал особенность своего дара, но так же ясно осознавал крайнюю неправдоподобность своих детских претензий на величие. Конечно, им не суждено сбыться. Одно дело — притворяться принцем или пиратом; но кто же в здравом уме будет воображать — не говоря уже о том, чтобы претворить воображаемое в жизнь — что случай даже вкупе с интуицией способен организовать такое сложное предприятие. Так что воображаемое останется воображаемым.

Его предвидение оказалось реальностью? Ну так и сам Джеймс отнесся к нему как к реальному происшествию. Хотя подобное случалось с ним довольно часто, он не стремился понять суть своего дара и разобраться в происходящем. Если бы кто-нибудь потребовал у него объяснений, он, скорее всего, пожал бы плечами и сослался на то, что во вселенной достаточно непостижимых сил, которые и самые одаренные люди в лучшем случае смутно понимают, прочие же не понимают совсем.

Однако сам он был убежден, что если в мире действуют высшие силы, направляющие людей не исполнение их воли, то разве не может человек время от времени замечать их действия? А если так, то происшествие в Афганистане подозрительно похоже на судьбу.

Как и все в Британии, о смерти короля Джеймс узнал из телевизионных новостей. В холодный ноябрьский вечер четверга они с Калумом и Дугласом сидели в пабе «Волынка и барабан», наблюдая за игрой «Сердец» с «Селтиком» на большом экране. «Сердца» проигрывали и перед самым концом первого тайма как раз начали атаку, когда изображение пропало, и на экране замигала надпись «Stand By». [Футбольный клуб «Келти Хартс» создан в 1975 году. Получил у болельщиков прозвище «Сердца». Играет во Второй Шотландской лиге.]

— Эй! — заорал Кэл, а вместе с ним и половина паба. — Футбол-то верните!

Посетители громко выражали свое недовольство, но тут на экране появилось лицо диктора Джонатана Трента. «Мы прерываем трансляцию, — сказал он, — на экстренный выпуск новостей».

— Заткните его! — крикнул кто-то сзади.

— Сам заткнись и дай послушать!

— Слушайте, слушайте, — поддержала толпа.

— Король скончался, — провозгласил Джонатан Трент. — Повторяю: Эдуард Девятый, король Англии, скончался. Наш корреспондент Кевин Кларк только что передал эту новость с португальского острова Мадейра. Ему слово.

— Ты слышал? — спросил Калум.

— Да ничего я не слышал! — морщась из-за шума пожаловался Джеймс.

На экране возник Кевин Кларк с микрофоном в руке. Он стоял на фоне большого слабо освещенного здания. Левую ладонь корреспондент прижимал к уху и говорил:

— Я здесь, возле госпиталя Ассунсао, куда сегодня вечером — около восьми часов — на машине скорой помощи со своей виллы в Фуншале было доставлено тело короля. Про предварительным сообщениям, которые еще предстоит проверить, можно сделать вывод о том, что король получил огнестрельные ранения и скончался еще до прибытия в госпиталь.

— Да что б мне провалиться! — прошептал Дуглас. — Похоже, старый ублюдок действительно помер.

— На данный момент обстоятельства происшествия неизвестны, — продолжал корреспондент. — Португальские власти начали предварительное расследование, и мы рассчитываем получить результаты в течение часа.

На экране снова появилась лондонская студия и Джонатан Трент. Он говорил:

— Спасибо, Кевин. А какова реакция британского консула на Мадейре?

— Кое-что я знаю, Джонатан, — ответил Кевин серьезным тоном. — Сотрудники консульства, конечно же, хорошо представляют последствия этого трагического события и сотрудничают с властями, чтобы помочь в расследовании. Мне сказали, что консул связался с Десятым Номером и что премьер-министр сделает заявление. Мы не были посвящены в… [Десятый номер — дом номер 10 по Даунинг-стрит в Лондоне, где размещена резиденция премьер-министра Великобритании.]

— На этом мне придется прервать разговор, Кевин, — перебил его Джонатан Трент, — но, похоже, заявления стоит ожидать с минуты на минуту. Теперь мы идем к Рональду Меткалфу в дом номер десять на Даунинг-стрит.

Теперь экран показывал мужчину в плаще с поднятым воротником на фоне залитого дождем таунхауса в георгианском стиле. Софиты телеоператора выхватывали из ночной темноты знакомую дверь с черной эмалевой табличкой. Позади журналистов стоял полицейский кордон. Телевизионщики толкались, пытаясь занять лучшее место для съемки.

— Мы только что получили сообщение о том, что премьер-министр собирается выступить с заявлением, — сообщил зрителям Рональд Меткалф.

— Давай, расскажи нам что-нибудь, чего мы, черт возьми, еще не знаем! — крикнул кто-то от задней стены паба; остальные тоже что-то выкрикивали. Джеймс подался вперед, чтобы расслышать комментатора.

— Это может произойти в любой момент… Мы ждем… вот… кажется, премьер-министр выходит.

Камера тут же сместилась к главному входу, черная дверь открылась, и на пороге появился премьер-министр Томас Уоринг. Вид у него был серьезный и озабоченный, спортивная фигура в облегающем черном костюме и темно-синем галстуке выглядела значительно. Один из помощников держал над головой босса зонт. Премьер-министр помолчал, давая журналистам возможность сделать несколько снимков. Затем, забыв про зонт, под моросящим дождем решительно направился к протянутым микрофонам, слегка щурясь от вспышек фотокамер. Остановился. Посмотрел на лист бумаги в руке, поднял голову, подождал, пока гул стихнет. Выбрав момент, он веско и негромко произнес:

— Я подготовил краткое заявление. — Сделал паузу, сглотнул и начал читать: — Около часа назад министерство внутренних дел подтвердило сообщение о том, что король Англии был найден тяжело раненным на своей вилле на Мадейре и доставлен в больницу. В восемь двадцать семь по Гринвичу последовало объявление о том, что король мертв. Официальная причина смерти еще устанавливается, но предварительные данные показывают, что король Эдуард скончался от огнестрельного ранения головы. — Премьер-министр поднял голову и обвел собравшихся тяжелым взглядом. — Как премьер-министр, от имени нации выражаю соболезнования членам королевской семьи, его многочисленным друзьям и почитателям по всему миру. Наши мысли и наши симпатии с ними в этот скорбный час. Мне больше нечего сказать. — Он повернулся и попытался отойти от микрофонов.

Журналисты обрушили на политика град вопросов.

— Мистер Уоринг! Господин премьер-министр, один вопрос! — крикнул кто-то через головы остальных. — Вы сказали, «Огнестрельное ранение». Так что это было: убийство или самоубийство?

Премьер-министр подумал и вернулся к микрофонам.

— Португальские власти проводят расследование. Сейчас делать предположения мне кажется неуместным. Благодарю за внимание.

Он повернулся и пошел обратно к двери Номера Десять.

— И что теперь будет с вашей Великой хартией вольностей? — крикнул ему в спину другой журналист.

Премьер-министр, не останавливаясь, повернулся к камере.

— Давайте не сейчас, — проворчал он. — Завтра я сделаю заявление в парламенте. Всем спасибо. — Он решительно прошел через небольшую группу помощников и телохранителей, и быстро нырнул внутрь.

«Волынку и барабан» накрыла редкая тишина. Люди выражали почтение к кончине монарха страны. «Не столько человека, — подумал Джеймс, — а именно монарха. Сказать по правде, Тедди не назовешь образцом современного правителя».

Как и некоторые из его предшественников, Эдуард IX слыл бабником, и успел достать подданных своими похождениями. Дважды его вызывали соответчиком в деле о скандальных разводах, а однажды он чудом избежал обвинений в хищении средств некоего коммерческого предприятия, партнером которого, как выяснилось, он являлся. Его без конца лишали водительских прав, он задолжал банкам разных стран огромные суммы. На родине он бывал куда реже, чем в разных своих заморских владениях. Да, он по-прежнему открывал заседания парламента и скачки, его часто цитировали, например, его высказывание о том, что он лично предпочел бы корону Испании, поскольку там еда лучше, да и погода не мешает играть в гольф.

Великая хартия вольностей II сделала все эти разговоры напрасными. Название, конечно, неправильное, но так уж журналисты окрестили движение за роспуск британской монархии. Историческая Великая хартия устанавливала верховенство закона и ограничивала власть монарха, а современная Великая хартия вольностей II призывала к полной отмене института монархии.

План ее продвижения в жизнь включал ряд тщательно спланированных этапов, каждый из которых увязывал народное мнение с законодательством. Правительство четырежды консультировалось с народом и четыре раза принимало законы, которые приближали страну к окончательному роспуску королевского двора.

Запущенный парламентом несколько лет назад процесс передачи полномочий тихо и последовательно вносил незначительные изменения в британскую конституцию и организацию правительства. В результате Палату лордов упразднили. Социальная реформа устранила почести, титулы и прочие остатки унаследованных привилегий, в то время как долгожданная налоговая реформа поставила королевские земли под жесткий контроль налоговой службы, тем самым вытеснив дворянство с рынка.

Ни одно правительство не могло бы принять такие решительные, широкомасштабные меры без санкции британского народа. Годы излишеств и королевских скандалов испортили общественное мнение до такой степени, что дела двора уже никого не волновали. Какое бы благородное наследие Дом Виндзоров ни скопил за эти годы, оно было растрачено впустую чередой распутных должностных лиц. Не говоря уже о том, что слабовольные, мелочные монархи сами довели себя до гибели. Таким образом, когда была запущена Magna Carta II, большинство людей подумали, что пора выбросить всю эту труху на свалку.

В тот вечер Джеймс так и не узнал, чем кончился футбольный матч, потому что расписание программ изменили, пустив на экраны бессвязный документальный фильм-некролог о печальной жизни жалкого короля, перемежающийся непрерывными сводками последних новостей. Впрочем, они ничего не добавили к уже известному факту: король действительно умер.

— Да и ладно, — прорычал Кэл через некоторое время. — Не очень-то по нему скучали. Вот уж кто точно не был Матерью Терезой.

Калума Маккея Джеймс знал с того дня, как его семья переехала в поместье Блэр Морвен. Отца Кэла наняли егерем, чтобы помогать отцу Джеймса, управляющему большим поместьем, так у Джеймса неожиданно появился новый друг. Два этих диких молодых оленя вместе учились в школе, пропуская занятия при каждой возможности, чтобы покататься на пони, отправиться на охоту или рыбалку. Верный, никогда не попадавший в тон Кэл заменил Джеймсу брата, которого у него так и не появилось.

Дуглас Кармайкл считался их давним приятелем. Эта троица холостяков часто встречалась по вечерам в «Волынке и барабане», выпить пинту-другую пива и посмотреть футбол. Той ночью они заодно с прочей публикой сидели и ждали новостей. Ибо, что бы и кто бы ни думал об Эдуарде-мужчине, несмотря на неизбежность Великой хартии вольностей II, в ту ночь нация впервые осознала конец долгой истории монархического правления, и переварить это было не просто.

Хозяину паба Гордону быстро наскучила пустая болтовня о «национальной трагедии», и поскольку футбол показывать не собирались, он выключил телевизор, и Джеймс, невзирая на давку в баре, принес еще пива.

— Как поохотились на болотах? — спрашивал Дуглас Кэла, когда Джеймс вернулся с выпивкой.

— Неплохо. Один трофей упустили, а два других смылись еще до того, как мы к ним подобрались. Но все остались довольны. Все-таки с добычей — а это самое главное.

— А кто у тебя был на этой неделе? — поинтересовался Джеймс, раздавая кружки.

— Парочка богатеньких адвокатов из Лондона. — Калум принял из рук Джеймса свою пинту.

— Ой, не надо об адвокатах, — проворчал Джеймс. — Я и так провозился с ними сегодня полдня, и на вечер еще куча дел осталась.

— Не, это правильная пара, я тебе скажу, — беспечно махнул рукой Кэл. — Собрались как на сафари: макинтоши, бинокли, дизайнерские солнечные очки на шнурочках и серебряные фляжки с виски. Ездят на лиловом «Рейндж Ровере» с тонированными стеклами, блестящей решеткой и отпадной аудиосистемой.

— Он снаружи припаркован, — сообщил Дуглас, делая глоток из кружки. — Я видел, когда входил.

Кэл поспешно огляделся.

— Что-то я их не вижу, — заключил он. — Наверное, в другом зале. Посмотрели бы вы на них, когда утром из-за холма выскочил первый олень — чуть не обмочились, когда за ружья схватились. — Он усмехнулся. — Да ладно. Думаю, с ними все в порядке. Пошутили немного, но чаевые вполне приличные. Они и раньше со мной ходили. — Он сделал пару глотков и покачал головой. — Чувак, так что насчет этого короля, а? Довольно жалкий конец у этой гнилой истории, не находишь?

Они молча выпили, думая каждый о своем. Затем Дуглас предложил:

— Слушайте, а не махнуть ли нам куда-нибудь? Только мы втроем. Как в старые добрые времена?.

— Ну, можно, — неуверенно согласился Кэл. — После Рождества?

— Можно и после Рождества, — согласился Джеймс.

И Кэл и Джеймс знали, что в скоро в поместье с охотой будет покончено. К Рождеству завещание герцога утвердят, Кэл останется без работы, а наследство Джеймса растворится в австралийском консорциуме по развитию — об этом Джеймс и совещался сегодня с адвокатами в Бремаре, пытаясь выторговать хоть маленький кусочек поместья, которое, как думали родители, должно остаться полностью в его распоряжении.

Атмосфера в пабе стала совсем мрачной, кто-то попросил включить музыку, и Гордон запустил на своей стереосистеме любимую старую мелодию Джерри Рафферти, выведя звук на максимум. Джеймс поставил кружку и встал.

— Ладно, я ушел. Увидимся, Кэл. Увидимся, Дуги.

— Эй, не уходи, — попросил Дуглас. — Теперь моя очередь.

— Поздно уже, а завтра вставать рано. — Он отошел от стола, кивнул Гордону и направился к выходу.

— Пока, Джеймс, — печально проговорил Дуги ему в спину.

— Дженни — привет, — добавил Кэл, изобразив губами поцелуй.

— А ты посматривай за адвокатами, чтобы они тебя не подстрелили, — ответил Джеймс, хотя сквозь гитары и барабаны его, наверное, не услышали.

Оказавшись снаружи, он глубоко вдохнул торфяной дым от очагов, клубящийся по ветру. Огни в домах походили на растопленное масло, отражаясь в лужах на мокром от дождя тротуаре перед пабом. Музыка и здесь оказалась такой же громкой, как и внутри, и он пошел по парковке, напевая под нос: «Все всегда так начинается…»

Забрался в потрепанный старый синий «Лендровер» отца, хмуро взглянув на папку с документами на пассажирском сиденье, включил зажигание и выехал с парковки. Быстро миновал Бремар — там было тихо, безлюдно: горожане прильнули к телевизорам — и свернул на восток, на старую военную дорогу.

Морось прекратилась, усиливающийся западный ветер разогнал дождевые тучи. Сквозь просветы в облаках проглянули звезды, а на востоке всходил яркий лунный серпик. «Будет прекрасная ночь», — подумал он, и мысли его, конечно, обратились к Дженни. Напоминание Кэла подняло настроение, и ему вдруг захотелось, чтобы она оказалась сейчас рядом. Тут же кольнуло чувство вины: он не звонил ей уже неделю или даже больше. Теперь, когда нужно присматривать за всем поместьем Блэр Морвен, у них не получалось видеться так же часто, как раньше, как ему хотелось бы. Он решил позвонить, как только вернется домой.

За мостом Инверко Джеймс повернул к Глен Морвен, к своему дому на Олд Блер. Он проехал мимо фермерских домов на Альдури, и только миновал последний дом перед въездом в поместье, как заметил свет, мелькнувший на вершине холма сквозь деревья.

Сначала он подумал, что это просто лунный блик отразился от чего-то, да хоть бы и от лобового стекла. Однако поразмыслив, он счел это крайне маловероятным и притормозил, чтобы получше рассмотреть источник света. К тому времени, когда он снова увидел холм, случайный блик превратился в мерцающий отблеск огня.

Джеймс еще притормозил и опустил стекло. Костер горел на вершине широкого холма Уим с голой вершиной. Он хорошо знал местность; поместье пронизывали тропы, а Уим-Хилл, примерно в миле от дороги, особенно привлекал праздношатающихся. Он медленно ехал вперед, пока не заметил лиловый «Рейндж Ровер», припаркованный на моховой обочине.

— Ладно, надо глянуть, что затеяли эти городские парни, — пробормотал он, останавливаясь позади дорогой машины.

Джеймс достал куртку с заднего сиденья, открыл бардачок и взял фонарик. Он был с секретом: перед включением надо было пару раз стукнуть по ладони. Вылез, подошел к другой машине и посветил в окно водителя. Там все было в порядке. Двери заперты.

Он повернулся и посмотрел на костер. Чтобы добраться до него, следовало пройти два невысоких холма. А там мокро, и тропа неровная… Джеймс вздохнул, застегнул куртку и перепрыгнул придорожную канаву. С другой стороны пришлось еще перепрыгнуть невысокий забор. Дальше — вверх по клону, направление понятно.

Достигнув гребня первого холма, он остановился, чтобы оглядеться. Огонь горел так же ярко, как и прежде, но, как Джеймс ни старался, никакого движения возле него он не заметил. Он двинулся дальше, быстро спустился на дно лощины, перепрыгнул ручей внизу и взобрался по длинному склону следующего холма.

Здесь дело пошло легче. Подъем не крутой, земля плотная. Вскоре он втянулся в ритм, но дышал уже тяжеловато, пар изо рта тут же уносило холодным ветром. На лбу выступили капли пота. После дня, проведенного в бессмысленной по большей части встрече со своим адвокатом в городе, немного размяться было даже приятно.

Джеймс поднялся на вершину следующего холма, и спустился вниз. Теперь огонь был близко. Яркий огонь, не костер, а настоящий пожар. Горела куча какого-то хлама и транспортные поддоны, — но вокруг никого не видать. Никаких следов лондонских адвокатов. Но ведь он видел машину на дороге. И куда же они подевались?

Он изменил направление, подходя к костру сбоку. Не доходя до гребня холма, он остановился и присел на корточки. Прислушался. Только ветер, да треск сырого дерева в костре.

Медленно выпрямившись, он осмотрелся. Никого. Тогда он решил подойти поближе, но не успел сделать и нескольких шагов, как волосы у него на загривке встали дыбом. Между лопатками прокатилась нервная дрожь. Его обычное предчувствие беззвучно задребезжало. Кто-то там все-таки был.

Глава 2

Джеймс подошел ближе. Поднимаясь к вершине холма, он стал ощущать жар пламени на лице и руках. Постоял недолго, а затем медленно стал обходить костер по кругу. Мышцы между лопатками продолжали пляску. Сомнений не осталось — за ним наблюдают.

— Покажись! — громко воззвал он в ночную темноту. — Я знаю, что ты где-то здесь. Незачем играть.

Он подождал. Ветер трепал языки пламени, но больше ничего не происходило.

— Я же не уйду, пока ты не выйдешь, — сказал он громко, перекрывая звуки костра. — Выходи, сэкономишь нам время и…

— Я здесь. Не надо так кричать.

Несмотря на собственное предложение, голос напугал его. Он раздался так ясно и близко, что Джеймс стремительно крутанулся вокруг себя, ожидая увидеть головореза с винтовкой.

Вместо этого Джеймс увидел седовласого мужчину, одетого в плащ из каких-то черных перьев. В руках он держал вовсе не винтовку, а древний пастуший посох с роговым навершием, вроде тех, что продаются в туристических магазинах к северу от границы. Стоял он всего в дюжине шагов, словно соткался из воздуха, а может, сам холм выплюнул его только что.

Незнакомец не шевелился, пристально наблюдая за Джеймсом. Глаза его странно поблескивали в свете костра. Больше всего он напоминал большую хищную птицу — ястреба, готового в любой момент сорваться с места и взмыть в небо.

Растерянный Джеймс стоял, давая возможность незнакомцу рассмотреть себя. Губы старика чуть изогнулись, изображая намек на улыбку. Он подошел ближе. Только теперь Джеймс понял, что никакие это не перья, просто темный плащ был настолько дряхлым, что износился в лохмотья, развевавшиеся на ветру. А посох в руках старика совсем не походил на сувенирный, это была настоящая вещь из отполированного временем дуба, увенчанная бараньим рогом, покрытым замысловатым кельтским орнаментом и оправленным в серебро. Этакий патриарх, вылитый Моисей. Джеймс подумал, что и посоху, и его владельцу самое место в музее.

— Добро пожаловать, — произнес незнакомец, останавливаясь перед ним. — Я ждал вас, мистер Стюарт.

Пока мужчина не заговорил, Джеймсу казалось, что напротив него призрак. Но тут он немного успокоился, раз говорит, значит, не приведение.

— Не стоит напрягаться, — каким-то домашним тоном посоветовал старик. — Для вас никакого вреда не будет. Я просто хотел поговорить.

— Это вы тут костер развели? — спросил Джеймс.

— Я. Надо же было как-то привлечь ваше внимание.

— «Привлечь внимание», — повторил Джеймс. — А зачем?

Мужчина сделал еще шаг вперед. Глаза засияли еще ярче в свете костра.

— Я же сказал: хотел поговорить с вами.

— Телефон есть. Можно было позвонить.

— Давайте присядем, — предложил собеседник. Он протянул руку, указывая на две каменные глыбы в нескольких шагах от костра.

Старик прошел мимо, и Джеймс уловил запах влажного мха и торфяного дыма — древний запах, такой же старый, как и сами холмы.

А старик тем временем уселся на один из камней и положил свой раритетный посох на колени. Джеймс остался стоять.

— Мы знакомы? — спросил он, не в силах скрыть подозрительность в голосе. Сам-то он был убежден, что никогда прежде не видел старого джентльмена, но что-то в этом человеке располагало к спокойному разговору, словно они сидели возле камина.

— Скажем, я вас знаю.

— Мы встречались?

Старый джентльмен задумался — не так, словно решал, как бы половчее соврать, а прикидывая, что можно говорить, а что — не стоит.

— Строго говоря, нет.

— Тогда кто вы, черт возьми? — раздраженно потребовал ответа Джеймс. Хотя манеры незнакомца его заинтриговали, но пора было внести ясность. Джеймс хотел простых ответов. — И что вы тут делаете, в холмах, ночью?

— Ну, я решил добавить нашей первой встрече немного э-э… драматичности. — Старый джентльмен сделал паузу, подбирая нужные слова, — незабываемости. Вот.

— Вы что, сумасшедший? — спросил Джеймс.

— Иди сюда, садись, — старик снова указал на камень рядом с собой, и Джеймс смягчился.

— Послушайте, — сказал он, подходя ближе, — не знаю, кем вы себя считаете, но…

— Не торопись! — оборвал его мужчина, и поднес к губам длинный палец. — Нам нужно многое обсудить, а времени мало. Просто послушай, и постарайся не перебивать. Согласен? — Он требовательно взглянул на Джеймса из-под полуприкрытых век. Джеймс покорно сел рядом с ним. — Вот так-то лучше.

Старик склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, чего Джеймс не мог слышать. Еще через мгновение он проговорил задумчиво:

— Этот холм зовется Уаймх — Вход в Иной мир. Удачное название, правда?

— Так кто вы, наконец? — снова спросил Джеймс.

— Имена только сбивают с толку, — ответил старик, — у меня их много.

— Ну так выберите какое-нибудь одно.

Джентльмен коротко рассмеялся.

— Ты меня не боишься. Хорошо. — Он взглянул на огонь и сказал: — Зови меня Эмрисом. До того времени, пока мы не узнаем друг друга получше.

— Хорошо, мистер Эмрис. Но я бы все равно хотел, чтобы вы рассказали, зачем бродите здесь по ночам и разводите огонь на холмах.

— Замечу, далеко не первый огонь на этом холме. Поместье вон там, — он махнул рукой в сторону замка, хотя в ночи ничего нельзя было разглядеть. — Ты когда-нибудь задумывался, почему оно называется Блэр Морвен?

— Это важно?

— В древности здесь была битва. Многие хорошие люди освятили эту землю своей кровью. — Он произнес это так, что Джеймс словно бы и впрямь вспомнил какую-то битву, случившуюся некогда на этом месте. А тот, кто называл себя Эмрисом, словно потерял на миг связь с реальным миром. Он затуманенным взглядом глядел в огонь и губы его чуть заметно шевелились. Впрочем, он тут же пришел в себя.

— Это было очень давно, — задумчиво произнес Эмрис, помолчал и добавил: — но земля помнит. — Он снова развернулся к молодому человеку и заговорил деловым тоном: — Я знаю кое-что полезное для твоей борьбы за спасение поместья, капитан Стюарт.

Джеймс никак не ожидал упоминания своего армейского звания. Махнув рукой, он проворчал:

— Я больше не служу.

— Сейчас — нет, но когда-то служил, ведь так? — старик улыбнулся своей призрачной улыбкой.

— Откуда вы знаете о моих проблемах с законом? — спросил Джеймс, но тут же сообразил, что вся округа знает о его неприятностях, связанных с поместьем — по крайней мере, с той частью, которую подарил его родителям покойный герцог Морвен.

— Я знаю, что ты унаследовал охотничий домик и двести акров луга и соснового леса, если суд поддержит твои притязания.

— Сдается мне, вы не адвокат? Верно?

— Кем я только не был, — ответил незнакомец. И снова у Джеймса возникло отчетливое ощущение, что этот человек намного старше, чем кажется. — Но, думаю, запомнил бы, доведись мне когда-нибудь побывать солиситором. — Он устало покачал головой. — Нет, я не законник. Я просто много знаю об этой земле. [Солиситор — категория адвокатов в Великобритании, готовящих судебные материалы для барристеров — адвокатов высшего ранга. Солиситоры имеют право вести судебные дела в судах низших инстанций (магистратных судах графств и городов-графств).]

— И что же вы такого знаете, что могло бы мне помочь?

Старик бросил на него короткий взгляд.

— Вот! — он улыбнулся. — Практичный человек. Это мне нравится. Думаю, мы поладим.

— И все-таки?

— Думаю, мне удастся убедить суд в истинности твоих прав на поместье.

Джеймс уставился на странного мужчину рядом с ним. Каким бы нелепым ни звучало это утверждение, но высказано оно было так авторитетно, что он сразу поверил Эмрису.

— Мне нечем заплатить вам за консультацию, — слова дались с трудом, но Джеймс предпочитал сразу внести ясность в этот вопрос. — Судебные издержки и так обошлись мне в целое состояние.

— Тогда предлагаю сделку, — сказал Эмрис. — Я тебе помогу с твоей проблемой, а ты поможешь мне с моей маленькой проблемой.

— И вы не скажете, что у вас за проблема, верно?

— Пока не скажу.

Джеймс нахмурился.

— Я почему-то так и подумал.

— Здесь нет ловушки, уверяю тебя. Сделка честная. Так уж получилось, что я не могу тебе сказать больше, пока мы не познакомимся поближе.

— А в чем проблема?

— Боюсь, ты мне не поверишь.

— Я все равно вам не верю, так что можете говорить прямо сейчас. — Эмрис рассмеялся, а Джеймсу показалось, что старику уже очень давно не приходилось смеяться. — Нет, так не пойдет. Такую сделку никто честной не назовет. Дайте мне хоть что-нибудь, а потом можете продолжать.

— Хорошо, — согласился старик. — Вот что я тебе скажу: твои и мои дела связаны куда теснее, чем ты можешь представить.

— Вы что же, тоже претендуете на поместье?

— Ни в коем случае. — Эмрис покачал головой. — Поместье принадлежит тебе. Никогда не сомневайся в этом.

— Да я и так не очень сомневался.

— Правильно. Только я имею в виду все поместье, а не те двести акров, завещанные твоему отцу. Блэр Морвен принадлежит тебе, Джеймс Стюарт, тебе одному. Замок и хозяйственные постройки, лес, дома и коттеджи, фермы, озеро, церковь, фамильные сокровища — предметы искусства, серебро, мебель. Все. Это все твое.

— Да, помечтать не вредно.

— На самом деле.

Джеймс посмотрел на старика рядом с собой. Господи, да что он тут делает? С какой стати сидит на ветру, на вершине холма ночью и болтает со спятившим бродягой?

Послушать, конечно, интересно, но терпение Джеймса кончилось. Он встал.

— Спасибо, сэр, было интересно, — сухо сказал он. — Я бы еще с вами поболтал, но с утра у меня куча дел, так что мне пора. Осторожнее спускайтесь, когда пойдете домой. У вас плащ длинный, можно споткнуться, наступив ненароком.

— Молчать! — старик приказал это таким тоном, что мир, казалось, содрогнулся от силы, заключенной в его голосе. Даже костер припал у земле, пламя потускнело и сжалось.

Эмрис тоже поднялся с камня и показался Джеймсу древним разгневанным божеством, вот-вот готовым испепелить неразумного смертного молнией. Он откинул полы плаща, и Джеймс мог поклясться, что услышал хлопанье вороньих крыльев. Старик шагнул вперед. Казалось, он еще вырос. Глаза смотрели холодно и… величественно.

Джеймсу почудилось, что годы, накрепко приросшие к телу старика, просто отвалились за ненадобностью, и перед ним стоит хотя и не молодой, но никак уж не старый человек… вот только человек ли? Глаза под спутанными седыми волосами были острыми, как бритвы, они совсем не выглядели тусклыми, как у большинства пожилых людей, а вот мудрыми были несомненно, и еще какими-то нездешними. Да и не бывает у людей глаз с золотистым оттенком, как у волка или ястреба.

Подняв посох, Эмрис крутанул им в воздухе. Ветер немедленно ответил на этот жест порывом, от которого пламя костра взметнулось, из огня вылетел клуб дыма и окутал обоих. Джеймс уже не был собой — сейчас он снова стал солдатом, что, стоя на вершине холма, чутко принюхивается к запаху дыма, сжимая в руках оружие.

— Нет уж, дружок, смеяться над собой я не позволю! — Эмрис презрительно сплюнул.

Джеймс зачарованно смотрел на странно изменившееся лицо старика. В нем читалась первобытная дикость, знакомая по лицам афганских повстанцев, которых ему случалось брать в плен и допрашивать. Кем бы ни был его таинственный собеседник, перед ним стоял настоящий фанатик, как и те, в горах, да нет, просто сумасшедший!

— Можешь считать меня дураком. Можешь сумасшедшим. Думай, что хочешь, но не вздумай смеяться надо мной. Никогда!

— Простите, — тут же извинился Джеймс. — Искренне, между прочим. — Но, согласитесь, это же форменное безумие! Я имею в виду вот это все, — он махнул рукой в темноту.

— Ладно. Если это так тебя достает, в следующий раз мы встретимся в более спокойной обстановке, — с иронией заверил Эмрис. Голос его при этом отнюдь не утратил силы и остроты. — Спокойной ночи, капитан Стюарт.

Эмрис повернулся и начал спускаться по склону холма, оставив Джеймса смотреть ему вслед.

— Давайте я вас провожу, — окликнул Джеймс. — Ночью здесь плохо ходить. Ничего не стоит упасть и свернуть себе шею. Ну и вообще…

Он замолчал. Говорить было не с кем. Эмрис исчез.

Джеймс вернулся к шоссе. Машина так и стояла на обочине. А вот сиреневого «Рейндж Ровера» и след простыл, и на дороге в оба конца — ни одного огонька. Он оглянулся на вершину холма. Костер прогорел, виднелось лишь слабое красноватое свечение угольков, да и оно быстро угасало.

Джеймс сел в машину, и тут же начал накрапывать дождь. Он повернул ключ зажигания, включил фары и дворники. Под щеткой дворника со стороны водителя торчал белый прямоугольник карточки. Джеймс открыл дверь, протянул руку и достал карточку. В свете приборной панели прочитал: «М. ЭМРИС» и лондонский номер телефона.

Сунув карточку в карман куртки, он развернулся и уехал. Всю дорогу до дома его не оставляла мысль: а что если старый ворон прав, и Блэр Морвен в самом деле принадлежит ему?

Глава 3

Что за ночь, устало подумал Джеймс, останавливая машину на гравийной дорожке позади Глен Слугейн Лодж. Его единственный дом — коттедж старого Гилли, который Джеймс отчаянно пытался спасти от поглощения остальной частью спорного поместья покойного герцога. Вылезая из машины, он вспомнил о папке с документами на переднем сидении.

— Никакого покоя, — вздохнул он, забрал папку и вошел в дом, пройдя через короткую прихожую сразу на кухню. Бросил папку на кухонный стол и некоторое время смотрел на нее, испытывая сильное желание наплевать на все и покончить с этим.

Можно с утра позвонить адвокату, размышлял он, и попросить еще день на ознакомление со всей этой хренью. В свете национальной трагедии Хоббс, вероятно, согласился бы. С другой стороны, Джеймс сам просил Хоббса дать ему посмотреть эти бумаги. Ему и так сделали одолжение, отдав их на ночь. Наверное, лучше все-таки посмотреть…

Снял куртку, он сделал себе большую кружку крепкого растворимого кофе, подвинул стул и уселся за стол. Придвинул к себе папку и развязал тесемки. Внутри были юридические конверты, документы официального вида, перевязанные черной лентой, выцветшая зеленая бухгалтерская книга и скрепленные пачки бумаг — все это он должен был изучить в надежде обнаружить улику, которая поможет обосновать его претензии на дом и землю.

Порывшись в бумагах Джеймс понял только то, что и так знал. Главная проблема заключалась в том, что герцог Морвен — не тот, который недавно умер в Австралии, а тот, у которого служил его отец: тот, кто завещал собственность родителям Джеймса в знак признательности за службу отца в качестве егеря и доверенного лица — написал заявление о передаче имущества, но так и не собрался оформить его должным образом. Старый герцог умер, не оставив завещания, и поместье перешло к его австралийскому двоюродному брату, не отличавшемуся особым здоровьем. Тот совершенно не заинтересовался поместьем, даже ни разу не приехал посмотреть на него.

И вот этот пожилой двоюродный брат скончался в Сиднее. Четкие размеры недвижимости так и не были установлены, а родители Джеймса тоже вскоре умерли — с разницей в две недели. Ситуация усугублялась еще и тем, что активы австралийского кузена перешли к консорциуму спекулянтов недвижимостью, которые наняли девелоперскую фирму для осуществления плана по превращению Блэр Морвен в спа-курорт для престарелых и гольф-кондоминиум для состоятельных старцев.

На самом деле все было сложнее. Слишком много юридических неясностей, связанных с разницей законодательства двух стран. Даже абердинская адвокатская контора, ведущая дела старого герцога на протяжении пяти поколений, пришла в замешательство. Джеймс очень просил их посмотреть, вдруг упустили какой-нибудь важный факт. Вот ему и выдали все документы, относящиеся к делу, чтобы он сам их посмотрел.

Он со вздохом убрал скрепку и взял первый лист. В руках у него оказался старый грант на право лова рыбы в реке Ди, протекавшей через поместье. Взглянув на подписи, он узнал каракули отца. В качестве джилли — этой типично шотландской смеси слуги, проводника и егеря, которая со временем превратилась в должность управляющего, — отец подписывал счета, заявления, письма и многие подобные документы, касающиеся повседневных дел поместья.

Отложив бумагу, он бегло проглядел еще несколько. Старые документы относились ко времени, когда герцог подал прошение на вырубку леса на экспорт. Неинтересно.

Далее шла коричневая папка с письмами от разных арендаторов с просьбами об изменении арендной платы, о новом оборудовании, об установке забора и тому подобные проблемы. Ничего полезного, зато Джеймс теперь представлял стоимость аренды недвижимости лет тридцать-сорок назад. Бумаги переместились в левую стопку.

Бухгалтерская книга не содержала, как утверждалось на обложке, записей об аренде и расходах: это был охотничий реестр. Каждый организованный выезд на охоту в поместье за последние двадцать лет, был тщательно задокументирован: сколько было добыто оленей, зайцев, лис и белок, фазанов, перепелов, тетеревов, голубей…, погодные условия — сильный ветер с северо-востока, сухо; или безветренно, туман и мелкий дождь — а также имена людей, принимавших участие в охоте. Записи, а их было сотни, делались одним и тем же аккуратным почерком — женским, подумал Джеймс, — а это странно, вроде бы егерь должен был сам вести такой журнал.

Интересно, конечно, но совершенно бесполезно сейчас. Джеймс вздохнул и бросил книгу в левую стопку. Да тут действительно ночи не хватит! Может, все-таки поспать хотя бы немного, а утром позвонить в офис? Тут он заметил край фотографии, выглядывающий из только что пролистанной амбарной книги.

Он достал снимок. Конечно, фотография запечатлела одну из охотничьих вылазок герцога. Шесть мужчин позировали на фоне четырех оленей и нескольких десятков зайцев, выложенных на земле; трое стояли на коленях, приподнимая головы оленей, трое остальных стояли позади с охотничьими ружьями на руках. Джеймс узнал отца с ружьем, старого герцога, а рядом с ними… Это же Эмрис!

От удивления Джеймс чуть не выронил тетрадь. Он поднес фотографию поближе к глазам. Да никакого сомнения — тот же высокий человек, худой, с белоснежными волосами, те же руки с длинными пальцами и бледные горящие глаза! Это с ним он говорил на вершине холма не далее как час назад.

Непонятное совпадение вызвало у Джеймса в глубине желудка странное ощущение; он потянулся за кофе и сделал глоток, жалея, что это не виски. Фото было старое. Судя по моложавому виду отца и герцога, его сделали лет двадцать пять, а то и все тридцать назад. Но Эмрис за прошедшие годы ничуть не изменился.

Джеймс открыл бухгалтерскую книгу на странице, где лежала фотография, и увидел дату — 17 октября. Запись сообщала, что день был теплым, ясным, ветер северо-западный от десяти до двадцати миль в час; шесть человек убили четырех оленей и двадцать семь зайцев. Участники: сэр Кэмерон Кэмпбелл; сэр Герберт Фицрой; доктор Стивен Хармс; отец Джеймса, Джон Стюарт, сам герцог Роберт и шестой — просто М. Эмрис.

Вспомнив о визитной карточке на лобовом стекле, Джеймс встал и достал из кармана белый прямоугольничек: на нем по-прежнему значилось только — «М. Эмрис». Необычное имя — во всяком случае, достаточно редкое, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что на вершине холма он разговаривал с человеком, изображенным на старой фотографии.

В кровь пошел адреналин. Джеймс взбодрился, отложил в сторону бухгалтерскую книгу и положил сверху фотографию. Покопавшись в папке, он достал еще одну пачку перевязанных документов, развязал тесемку и разложил бумаги на столе. Здесь были всякие мелочи, так любезные сердцу всякого чиновника: старое налоговое извещение; отказ от расширения дороги; разрешение на оружие; документы об увольнении отца из полка Королевских горных егерей. Здесь же нашлась ломкая, выцветшая копия медицинского формуляра на имя Джона Стюарта, содержащего результаты проверки зрения, сделанные прививки и группу крови. Джеймс быстро просмотрел остальные бумаги, убедился, что и здесь нет никакой полезной информации, и нетерпеливо отбросил их в сторону.

Два часа спустя, так и не найдя ничего более полезного, чем копия водительского удостоверения герцога, Джеймс сдался и уложил все обратно. Изрядно разочарованный, он отодвинулся от стола и взглянул на часы над плитой. Черт! Уже два часа — слишком поздно, чтобы звонить Дженни. Она давно спит.

Он встал, взял свою единственную настоящую находку — фотографию с охоты — и аккуратно вложил ее на место в бухгалтерской книге, положил книгу в папку, закрыл и завязал тесемки. Спотыкаясь, вышел из кухни, задержавшись в дверном проеме чтобы выключить свет. Доплелся до своей комнаты в задней части дома, скинул туфли и рухнул на кровать.

В шесть часов утра хмурым мокрым утром зазвонил будильник. На улице темно, словно ночь еще не кончилась. Четыре часа беспокойного метания на подушке никак не улучшили его настроение. Он совсем не отдохнул, скорее, наоборот, устал еще больше от неопределенности и нервов. Встреча на вершине холма встревожила его больше, чем он мог предположить. А тут еще эта фотография… Все вместе сделало ночь беспокойной, поскольку разум продолжал работать, вертя события и так, и этак, и не находя в них смысла.

Он еще полежал и послушал, как по стеклу шуршат ледяные крупинки, потом все-таки встал. На кухонном столе сразу бросилась в глаза папка с документами, а сверху — амбарная книга, фотография и визитка. Действуя исключительно по наитию, он взял карточку, подошел к телефону, висевшему рядом с холодильником, и набрал номер.

Телефон зазвонил раз, другой… и тут Джеймс сообразил, что сейчас только шесть утра и Эмрис вряд ли успел вернуться в Лондон. Он уже собрался вешать трубку, но тут знакомый голос на другом конце провода произнес: «Алло?»

— Привет, кто это? — хриплым голосом спросил Джеймс.

— Джеймс? — Голос на другом конце провода звучал спокойно и уверенно.

— Это Эмрис?

Собеседник проигнорировал вопрос. Вместо этого он произнес:

— Рад, что ты сохранил мою карточку. Слушай внимательно; времени не так много. Тебе немедленно надо ехать в Лондон. Приедешь?

— Зачем?

— Допустим, я тебе скажу, что здесь легче найти ответы на твои вопросы.

— Не пойдет, — заявил Джеймс. — Я вас не знаю, и не знаю, что вы задумали. Так что сначала ответы, а потом посмотрим.

Похоже, Эмриса резкий тон не смутил.

— Дело куда важнее, чем ты думаешь. И я не намерен обсуждать его по телефону. — Последовала пауза. — Есть прямой поезд до Кингс-Кросс из Питлохри в 10:21 утра. Сможешь на него попасть?

— Думаю, да, — нерешительно ответил Джеймс. — Но мне все равно хотелось бы услышать более серьезные аргументы, почему я должен ехать.

— Приезжай в Лондон, Джеймс, — спокойно ответил Эмрис. — Два дня. Это все, что я прошу. Потом все узнаешь. Дальше будешь решать сам. Слово даю.

Вопреки здравому смыслу, Джеймс поверил. Он устал бороться с этим делом в одиночку, и готов был принять помощь, откуда бы она не последовала. Отказываться с ходу глупо. В конце концов, подумал он, что еще у него осталось?

— Хорошо, — коротко согласился он.

— Вот и славно. Так, теперь следующее. Тебе не стоит ехать одному. У тебя есть кто-нибудь, кому можно доверять? Кто мог бы поехать с тобой?

— Ну, не знаю, — протянул Джеймс. — Времени-то мало. Ладно. Я попытаюсь.

— Попытайся. — Эмрис помолчал. — Это важно, Джеймс. Кто-то, кому ты можешь доверять, — серьезно повторил он.

— Да, я понял.

— Билеты будут ждать в кассе на вокзале. Когда приедете, идите к началу платформы и ждите. Я попрошу кого-нибудь встретить вас. Согласен?

— Если вы так считаете…

— Не беспокойся, — убежденно посоветовал Эмрис. — Мы делаем нужное дело. До свидания, Джеймс.

Джеймс, конечно, хотел задать вопрос о фотографии, но на том конце повесили трубку. Можно было бы снова набрать номер… нет, не стоит. Очевидно, Эмрис по каким-то своим соображениям не собирался доверять важные вещи телефону. Джеймс поставил воду для кофе на плиту и отправился в ванную, принять душ и побриться.

Всего через несколько минут он вышел, слегка освежившись, быстро оделся и вернулся на кухню завтракать. В ожидании, пока старинный тостер выплюнет два толстых куска хлеба, он решил попробовать поймать Калума до того, как он отправится на охоту. Джеймс набрал номер, подождал, однако ответа не последовало. Пришлось повесить трубку, видимо, он опоздал со звонком, и Кэл уже на болотах со своими богатенькими адвокатами из Лондона.

Он задумчиво прожевал тост, налил еще кофе и опять взялся за бумаги, решив все-таки еще раз посмотреть, не упустил ли он какую-нибудь важную мелочь. Надо же возвращать папку поверенным. Рука сама потянулась к амбарной книге. Джеймс вытащил фотографию и всмотрелся в лицо М. Эмриса.

— Сколько же ему сейчас должно быть? — проговорил он вслух. Может, свет так падает? Но, похоже, с тех пор он не постарел ни на день: высокий, аристократически стройный, седые волосы зачесаны назад, бледные глаза пристально смотрят вдаль. Отец Джеймса рядом с ним выглядит куда как молодо.

Он прошел в гостиную и взял с каминной полки портрет родителей. Это была удачная фотография. Ее сделали, когда Джеймсу присвоили офицерское звание. Отец в своем темном костюме, он всегда надевал его по торжественным случаям; мать просто сияет. Она в бледно-розовом платье, купленном специально для этого события. Сам Джеймс небрежно перекинул мундир через руку, но так, чтобы смотрелись новые знаки различия на рукаве. Он вспомнил, что тогда было тепло. Мама еще упрекнула его, что он снял мундир, он может помяться, и забрала его, пока он настраивал фотоаппарат. Улыбка мамы так и светится гордостью за то, что сын удостоился такой чести.

А вот отец, напротив, выглядит почти печальным. Выражение лица задумчивое и немного застенчивое — как будто он старается соответствовать непривычной ситуации. Джеймс помнил, что Джек Стюарт никогда не любил официальных мероприятий. Его неимоверно раздражали бессмысленность и праздная болтовня, и он с трудом терпел подобные события, если уж не удавалось от них отвертеться. Наверное, потому улыбка на снимке и выглядит такой печальной.

Его размышления прервала трель телефонного звонка. Он вернулся на кухню и взял трубку.

— Джеймс, чувак, ты там как?

— Кэл?

— Ты мне только что звонил?

— Звонил, а ты почем знаешь?

— А кто кроме тебя станет звонить мне раньше семи?

— Я подумал, что ты весь день будешь занят со своими клиентами.

— Да уехали они, — с досадой сказал Кэл. — Вчера вечером позвонили. Какое-то срочное дело в Лондоне. Заплатили за неделю и умотали обратно в город. Так что я свободен, как птица. Слушай, можно лошадей взять. Давно я верхом не охотился. Ты как на этот счет?

— Забавно, что ты предложил… Я как раз хотел уговорить тебя прогуляться со мной.

— Куда это?

— В Лондон. Твои приятели-законники не единственные, у кого срочные дела в городе.

— Это как-то связано с поместьем?

— Похоже, что да.

— Новости? Хорошие или плохие?

— Сам еще не знаю. Но хочу съездить.

По тону Кэла можно было понять, что он не в восторге от предложения.

— Э-э… не знаю. Как-то неожиданно… Знаешь, я, наверное, откажусь. Здесь есть чем заняться. Спасибо за предложение.

— Послушай, Кэл, — Джеймс старался говорить как можно убедительнее, — я бы не стал просить, но это и правда важно. Пара дней, и все. Это может повлиять на решение по поместью.

— Ну, дело в том, видишь ли…

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь поехал со мной, — настаивал Джеймс. — Ты мне нужен, Кэл.

— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Когда едем?

Договорившись о времени и месте встречи, Джеймс вернулся в спальню, побросал кое-какую одежду в спортивную сумку, туда же сунул туфли и блейзер, заткнул в специальное гнездышко зубную щетку и набор для бритья, застегнул молнию, вышел и закинул сумку в багажник машины. Вернулся внутрь, поставил дом на охрану, собрал документы со стола и сложил в папку. Взял со спинки стула свою охотничью куртку, выключил кофейник, вышел и запер дверь. Он был уже на полпути к офису адвоката в Бремаре, когда вспомнил, что так и не позвонил Дженни.

Глава 4

Пока Джеймс доехал, тесный офис адвокатов Гилпина и Хоббса уже открылся. Малкольм Хоббс сидел за столом и почесывал затылок.

— Доброе утро, Джеймс, — поздоровался он. — Папку можете положить вон там, в углу. Ну что, повезло?

— Нашел несколько интересных вещей для семейного альбома. Мелочи, ничего особенного, — ответил Джеймс.

— Я так и думал, что вы будете разочарованы, — посочувствовал Малкольм. — Помните, я же говорил. Они прошлись по документам частым гребнем. Если бы старый Говард что-нибудь припрятал, они бы нашли.

«Старым Говардом» поверенный называл Х. Гилпина, управляющего герцога, несколько лет назад вышедшего на пенсию. С тех пор в любую погоду он играл в гольф после полудня.

— Да я и не надеялся, — согласился Джеймс, — но надо же было самому убедиться. Вы же знаете, как это бывает.

— Разумеется, — кивнул Малкольм и взглянул на часы. — Вы меня извините, с минуты на минуту должен клиент подойти, — он виновато улыбнулся, — так что, если я больше ничем не могу помочь… — Он встал из-за стола, чтобы проводить посетителя.

— На данный момент, наверное, ничем.

— Я дам знать, как только мы получим уведомление о подаче заявки от австралийцев.

Джеймс еще раз поблагодарил его за беспокойство, вернулся к машине, вставил ключ в замок зажигания и вздрогнул, почувствовав как завтрак подпрыгнул к горлу, когда в окно рядом с ним постучали. Впрочем, это оказался все тот же Малкольм.

— Извините, что беспокою, Джеймс, — сказал он, наклонившись.

Джеймс опустил стекло и вопросительно посмотрел на стряпчего.

— Я просто подумал, не сходить ли вам все-таки к Старому Говарду? — Малкольм поежился от холода. — Убедиться, что уж мы точно ничего не упустили.

— Чтобы уж камня на камне не осталось, — пробормотал Джеймс. — Да, наверное, стоит зайти. Воспользуюсь вашим советом.

— У него дом в городе, вы же знаете. А если не застанете, то он точно на городском поле для гольфа. Старый Говард любит гольф. — Малкольм уже приплясывал на месте, пытаясь согреться. — Ни дня не пропускает.

— Хорошо. Буду иметь в виду. Возвращайтесь, а то еще пневмонию схватите.

Стряпчий вприпрыжку помчался к двери. Джеймс взглянул на часы: без двадцати девять. Как раз хватит времени найти телефон и позвонить Дженни — хотя теперь, когда он вспомнил об этом, уверенности в необходимости звонка у него поубавилось. Он продолжал думать об этом, пока ехал в сторону заправки, и потом, когда набирал номер из телефона-автомата на стене.

— Джеймс, это ты! — Когда он звонил, мать Дженни всегда казалась удивленной и довольной.

— Как дела, Агнес? — спросил он. — Холодновато нынче?

— Да ну! — не согласилась она. — Подумаешь, похолодало! Тоже мне — проблема! Мне вот жарко.

— Рад слышать. Я хотел поговорить с Дженни минутку — она там?

— Вот беда какая! Нет ее. — Мать действительно казалась расстроенной. — Представляешь, выскочила на минутку. Заказ пошла относить.

Дженни владела гончарной мастерской, и дела шли неплохо. Ее изделия даже за границу отправлялись, а уж про местные магазины и говорить нечего. А еще сувенирные лавки в отелях.

— Так что — извини. Передать, чтобы она тебе перезвонила?

— Нет, не стоит. Просто скажите, что меня вызвали в Лондон по делам на несколько дней. Когда вернусь, обязательно позвоню.

— Передам, конечно. Слушай! — в голосе Агнес звучало воодушевление. — Почему бы тебе не прийти на ужин в воскресенье? Сегодня день рождения Милдред — ей восемьдесят семь исполнилось. Приходи, Джеймс.

Он поблагодарил за приглашение и сказал:

— Ни за что бы не пропустил такой случай, но дела зовут. Вы знаете, как это бывает.

— Да уж! Жаль. Ладно, поосторожнее там, в городе. Но когда вернешься, обязательно заходи.

— Обязательно! — пообещал Джеймс, попрощался и разочарованно повесил трубку.

Он заправился и поехал на парковку. Кэл ждал, сидя в своем вечно грязном зеленом «Форде Эскорт».

— Вот, Джеймс, — сказал он, выходя и доставая с сидения черную мягкую сумку. Он запер машину, бросил сумку на заднее сиденье к Джеймсу и забрался внутрь.

Свернув на шоссе, Джеймс влился в редкий утренний поток и направился в Питлохри. [Питлохри (англ. Pitlochry, гэльск. Baile Chloichridh, скотс. Pitlochry) — небольшой город в центральной части Шотландии. Расположен в округе Перт-энд-Кинросс, на берегу реки Таммел.] Поездка через Глен Ши обычно доставляла ему удовольствие. Однако на этот раз он почти не обращал внимания на пейзаж. Кэл прикрыл глаза и, похоже, задремал, а Джеймс попытался проанализировать события последних нескольких месяцев. Он думал о недавних неприятностях и о том, скольких проблема удалось бы избежать, составь старый герцог завещание как положено. Вспомнил родителей и то, как они разволновались, когда австралийцы начали засыпать их своими неуклюжими юридическими письмами. В то время Джеймс еще служил, да и в любом другом случае он мало что мог сделать. Без сомнения, все эти передряги отняли у них годы жизни.

Он думал о матери: яркой и восторженной женщине с причудливым чувством юмора. Ей нравились газетные конкурсы, где читателей просили придумывать забавные подписи к необычным фотографиям; надо сказать, ее работы часто публиковались. Она была неизменно жизнерадостна, а врожденная доброта дала ей постоянных и верных друзей. Джеймс видел ее прежние фотографии, они сделали бы честь любой фотомодели. И она еще оставалась красивой женщиной, когда умерла. Конец наступил так быстро, что она не успела зачахнуть, как многие пожилые женщины, теряющие своих мужчин. Врачи говорили, что все дело в сердце, но Джеймс подозревал, что она просто не захотела жить без мужа.

Он думал об отце. Хороший, честный человек, трудолюбивый, но не честолюбивый, он научил Джеймса ценить хорошо сделанную работу и получать удовольствие от простых радостей жизни. Более того, он сумел привить сыну веру в Творца. Именно от отца Джеймс узнал, что жизнь человека здесь определяет и его следующую жизнь. Джон Стюарт, разочаровавшийся викарий, готовился к карьере священника, но бросил теологический колледж уже через год или около того. Джеймс так и не узнал, почему; отец никогда не говорил об этом.

Затем его мысли обратились к Эмрису и довольно странным обстоятельствам их знакомства. Тогда, на ночном холме, все казалось ему таинственным и полным предзнаменований, а теперь, в холодном свете дня, встреча представилась сплошной мелодраматической глупостью. Много шума из ничего. Джеймсу было неуютно из-за того, что он поверил в подобный вздор.

Но как бы там ни было, а вот, он едет, пытаясь успеть на поезд до Лондона, из-за нескольких слов, сказанных по телефону. Что этот старик знал такого, что может помочь спасти Блэр Морвен? Да кто он вообще такой?

Возле Питлохри Джеймс встроился в длинную череду пятничных покупателей, едущих в город. Впрочем, вокзал был недалеко, но все равно они прибыли за считанные минуты до отхода поезда и кинулись за билетами. Кассир сурово поинтересовался:

— Ваш инициалы?

— Что? О, извините. Джеймс А. Стюарт.

— Куда едете?

— В Лондон, вокзал Кингс-Кросс.

— Кто с вами?

— Друг, — Джеймс махнул рукой через плечо на Кэла.

— Тогда это вам. — Кассир сунул под стекло два билета. — Приятной поездки.

Джеймс взял билеты, и они направились к платформе, где уже стоял поезд. Через несколько минут он тронулся. Кэл, положив ноги на сиденье напротив, скептически поинтересовался:

— И куда нас несет?

— Я же говорил, это связано с поместьем.

— Адвокаты нарыли что-то новенькое?

— Похоже на то. Я, правда, не уверен… — Внезапно Джеймс понял, что не хочет морочить другу голову. Он просто сказал: — Думаю, ответ будет только в Лондоне. Честно говоря, я и сам знаю не так уж много.

Кэл какое-то время с сомнением смотрел на него, справедливо подозревая, что Джеймс выложил ему не всю правду.

— Гм, — поерзал Джеймс, — в общем, довольно странная история. Знаешь, не хочу гадать прямо сейчас. Давай пока не будем это обсуждать?

— Как скажешь, — пожал плечами Кэл. — Насколько я понимаю, нас ждут бесплатные выходные в большом городе. Я даже новую рубашку надел, — похвастался он, осторожно подергав за манжеты. «Вино, женщины и песни — вот и я».

Поезд шел по залитой дождем сельской местности. Друзья поговорили о ежегодной охоте на оленей; Кэл третий год подряд выступал в роли организатора, призами тоже занимался. В обед они отправились в вагон-ресторан, взяли пива и бутербродов и вернулись в купе. После этого Кэл вздремнул, Джеймс, глядя на него, тоже впал в дрему и ему не помешала даже небольшая задержка в Крю. Проснулся он только на подходах к станции Нью-Стрит в Бирмингеме. Там в вагон вошли четыре бизнесмена в хороших синих костюмах и тут же начали названивать женам и подругам по мобильным телефонам.

Небо к этому времени потемнело, короткий зимний день растворился в серых мутных сумерках. На горизонте мелькнул последний красноватый отблеск заката. Поезд отошел от станции и канул в сгущающийся сумрак. Джеймс сидел, глядя в окно и гадая, что, во имя всего святого, он тут делает. «Неужто я так отчаянно цепляюсь за свой клочок земли, — думал он, — что готов хвататься за любую соломинку? Да, — мрачно заключил он, — вот до чего дошло!»

Поезд въехал под своды вокзала Кингс-Кросс. Вслед за бизнесменами друзья вышли из вагона и направились к началу платформы. Джеймс остановился.

— И что теперь? — заинтересованно спросил Калум, вытягивая шею.

— Кто-то должен нас встретить.

— А кто это может быть?

— Да почем я знаю?

— Ну, для бывшего военного ты как-то не очень контролируешь ситуацию. — Кэл с усмешкой покачал головой.

— Совсем не контролирую, — признался Джеймс, все больше раздражаясь из-за того, что позволил втянуть себя в какую-то авантюру. Он уже решил пойти позвонить по телефону на карточке, но в этот момент к ним подошел стройный темноволосый молодой человек. Наверное, он считал, что торжественное выражение добавляет ему солидности. По осанке и резким четким движениям Джеймс понял, что их встречающий когда-то служил, а может, и сейчас служит.

Молодой человек решительно подошел, и Джеймсу показалось, что он сейчас козырнет.

— Капитан Стюарт? — Это был не столько вопрос, сколько констатация факта.

Джеймс ответил на его краткое приветствие и представил:

— Это мой друг Кэл. Калум Маккей.

Молодой человек кивнул и пригласил:

— Сюда, сэр. У меня машина. — Он протянул руку за сумкой Джеймса. — Позвольте мне.

— Ведите, — согласился Джеймс, отказываясь от своего багажа. — Между прочим, меня зовут Джеймс, — представился он, шагая в ногу с их проводником. — Могу я узнать ваше имя?

— Зовите меня просто Рис, сэр. Я буду вашим водителем в Лондоне.

— Спасибо, Рис, — сказал он, и вдруг ощутил необъяснимую легкость в общении с этим незнакомым человеком. Впрочем, незнакомым ли? «Я его знаю», — подумал он. Но пришедшую мысль тут же вытеснило понимание того, что он, армейский офицер, знал сотни серьезных молодых людей, очень похожих на Риса. Все они походили друг на друга. Имя, кстати, тоже вполне обычное для валлийца, совсем не уникальное.

Они миновали газетный киоск, бургер-бар, магазин носков и подошли к огороженной площадке, совсем пустой, только в центре стоял блестящий черный седан «Ягуар». Кэл толкнул Джеймса локтем.

— Гляди! Новенький! — пробормотал он. — Я бы взял.

Рис открыл двери, подождал, пока пассажиры устроятся на прохладных кожаных сиденьях и сел за руль. Огни столицы странно смотрелись через сильно тонированные стекла. Ехали недолго. Вокруг стояли викторианские дома Белгравии, района посольств и консульств. Рис остановил машину в тупике. По сторонам не было ничего, только красивый ухоженный парк. А перед ними оказался большой белый городской дом за недавно покрашенным забором, с вывеской на воротах KENZIE HOUSE. Рис вышел, открыл калитку и пригласил:

— Идите прямо. Вас ждут, сэр.

— Кто?

— Лорд и леди Роутс.

У Калума ответ вызвал по меньшей мере недоумение. Он всегда считал, что в наши дни только совсем уж замшелые представители элиты цеплялись за свои титулы.

— Можно сказать, это партнеры Эмриса, — продолжал Рис, не обращая внимания на выражение лица Кэла. Он объяснил, что Роутсы рады предложить пристанище друзьям Эмриса. — Сегодня вы — единственные гости.

— Но я не понимаю… — начал Джеймс.

— Что-то не так, сэр? — Рис внимательно смотрел на Джеймса и, казалось был готов выполнить любой его каприз.

— Нет, все в порядке, — быстро заверил его Джеймс. — Просто я рассчитывал повидать мистера Эмриса.

— Да, конечно, сэр, — Рис расслабился. — Но в последнюю минуту мистера Эмриса призвали неотложные дела. Вам будет здесь удобно, сэр.

— Надеюсь, вы правы, — пробормотал Джеймс, пытаясь скрыть разочарование.

Рис нажал кнопку на брелке. Багажник со вздохом открылся. Рис достал сумки.

— Не беспокойтесь, мы сами справимся, — Джеймс потянулся к своей сумке.

— Как скажете, сэр, — невозмутимо ответил Рис. — Я заеду за вами утром, и тогда вас примет мистер Эмрис. В восемь тридцать будет удобно?

— Вполне, — ответил Джеймс.

Рис пожелал им спокойной ночи и уехал.

— Погоди, кто этот Эмрис? — спросил Кэл, пока они шли по короткой дорожке к ступеням. — Не помню, чтобы ты о нем говорил.

— Это как раз тот, у кого есть ответы на все вопросы.

Кэл открыл рот, явно собираясь продолжать расспросы, но тут открылись двери и красивая высокая женщина пригласила их войти. Без сомнения — хозяйка. Одета в белый кардиган и брюки в черно-белую клетку. Седые волосы аккуратно уложены, голубые глаза смотрят прямо и дружелюбно, легкий загар говорит о том, что женщина немало времени проводит на свежем воздухе.

— Вот и вы наконец! — воскликнула она с мягким акцентом. — Я рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста. — Она дружеским жестом пригласила друзей в большой холл, дорого и со вкусом обставленный мебелью полированного дерева. Стены покрывали темно-синие обои с крошечными золотыми гербами, которые мягко поблескивали в мерцающем свете дюжины разнокалиберных свечей. — Я Кэролайн, — представилась она, протягивая руку Джеймсу. — А вы, должно быть, мистер Стюарт.

— Именно так. Джеймс, пожалуйста. А это мой друг Калум Маккей.

— Очень рада, — ответила Кэролайн Роутс. — Идемте, я покажу ваши комнаты. — Она повела их вверх по изогнутой лестнице на следующий этаж. — Если судить по себе, — сказала хозяйка, открывая двери, — после долгого пути вам захочется освежиться. Пожалуйста, устраивайтесь, вот здесь можно найти выпить, а потом спускайтесь, я буду ждать вас внизу.

Комнаты оказались просторными и удобными. Джеймс поставил сумку на пол рядом с кроватью, сел на край и пару раз подпрыгнул, чтобы проверить твердость матраса, а затем отправился в ванную, отделанную синей плиткой, чтобы опробовать сантехнику.

— Полагаю, вы проголодались, — сказала леди Роутс, когда примерно через полчаса они спустились вниз. Она провела их через холл и ряд широких дверей из красного дерева. — В гостиной есть напитки и закуски; до обеда продержитесь.

Гостиная оказалась размерами никак не меньше, чем весь первый этаж Глинн Слугейн Лодж в Абердиншире. [Глин Слугейн Лодж (Glen Slugain Lodge) — развалины старинного поместья в Шотландии.] Джеймса восхитило убранство помещения. К низкому столику были придвинуты два кресла с обивкой из темно-красной кожи. На столике стоял поднос с напитками и тарелочки с чипсами, крекерами и солеными орешками. Напротив очень большого телевизора стоял ряд стульев.

— Скоро будут новости, — Кэролайн прошла к телевизору и включила его. — Учитывая последние события, думаю, вам захочется посмотреть. Если неинтересно, выключите. Вот пульт. Располагайтесь и будьте как дома. Я отлучусь на кухню, но скоро составлю вам компанию. — Она вышла, оставив друзей в некотором недоумении.

Кэл тут же открыл бутылку эля и разлил по бокалам.

— Твое здоровье! — он неопределенно махнул своим бокалом в сторону Джеймса и залпом выхлебал сразу половину. Пока он пил, взгляд обегал помещение, задерживаясь на тех или иных деталях. — Экое чудное место!

— Легко сказать, «как дома», — проворчал Джеймс. Он воспринял слова хозяйки как шутку, но посмотрел на Кэла и поразился странному выражению лица друга.

— Знаешь, обстановка вполне по тебе, — серьезно сказал Кэл. — Я запросто могу представить тебя здесь «как дома».

— А я вот даже не уверен, что мы можем позволить себе остаться на ужин, не говоря уже о том, чтобы переночевать, — ответил Джеймс, безуспешно пытаясь поднять себе настроение.

— Да о чем тут беспокоиться, Джимми? Бери пример с меня!

— Ладно, Кэл, закусывай и заткнись, — сказал Джеймс, двигая по столу тарелочку с орехами.

Начались новости. Комментатор Би-би-си Джонатан Трент выглядел озабоченным.

— Добрый вечер. Сегодняшнюю передачу мы посвятим освещению национальной трагедии, смерти короля Эдуарда. — В левом нижнем углу экрана появилась маленькая золотая корона и королевский вензель, а над ним — черная полоса.

— Господи, — пробормотал Кэл. — Они даже логотип придумали, чтобы народ рыдал погромче.

— Как я обещал в дневной передаче, приводим сообщение от нашего корреспондента Кевина Кларка с Мадейры. Но прежде чем я дам ему слово, мы приглашаем вас в Палату общин, чтобы повторить сегодняшнее дневное заявление премьер-министра Томаса Уоринга в парламенте. — Трент, очень опытный ведущий, словно задумался на пару секунд, повернулся к своему монитору и пояснил: — Вот что происходило в парламенте сегодня днем.

Глава 5

На телеэкране возникло изображение переполненного зала Палаты общин. Все места на зеленых кожаных скамьях были заняты, на галереях для прессы не протолкнуться. Даже в проходах стояли люди. Премьер-министр со скорбным выражением на лице взял черный портфель и поднялся с передней скамьи. Кивнул спикеру палаты и занял председательское место.

— Господин спикер, — хорошо поставленным голосом начал он, — в дополнение к моему заявлению для прессы, сделанному вчера вечером на Даунинг-стрит, я обязан с сожалением сообщить палате о смерти Его Королевского Величества Эдуарда Девятого, короля Англии, Он скончался в своей зимней резиденции. Медицинский персонал больницы Святого Вознесения в Фуншале на Мадейре, объявил о смерти Его Королевского Величества вчера, в девятнадцать сорок пять по местному времени. Предварительное расследование, проведенные полицией при сотрудничестве с нашими консульскими властями, показывает, что король был найден в своем доме его камердинером, обеспокоившемся звуком выстрела. Он обнаружил короля с огнестрельным ранением в голову.

В настоящее время неизвестно, была ли смертельная рана получена случайно, в результате опрометчивых действий самого короля или стала результатом нападения неизвестного лица или лиц. Решение этого вопроса запрошено нашим правительством в первоочередном порядке. Мы уверены, что соответствующие органы полностью разделяют нашу озабоченность. — Он прервался, чтобы глотнуть воды из стакана, стоявшего рядом с ящиком для рассылки, тем самым предоставив участникам заседания обрушить на себя град вопросов.

— Господин премьер-министр! — наперебой кричали люди, размахивая повестками, чтобы привлечь внимание. — Господин Оратор!

— Это заказное убийство! — воскликнул Олмстед Карпентер, спикер палаты, со своего высокого кресла. — К порядку, дамы и господа, пожалуйста! Премьер-министр продолжит заявление. — Карпентер обвел собравшихся тяжелым взглядом, чем вызвал еще одну вспышку нетерпеливых голосов.

— Благодарю, господин спикер, — продолжил премьер-министр, дождавшись, пока стихнут выкрики с мест. — Я только хотел добавить, что правительство принимает все меры для того, чтобы останки короля были доставлены самолетом в Лондон для захоронения. Португальские власти заверили нас в том, что тело будет предоставлено немедленно после завершения следствия. Заверяю Палату, что мы тесно взаимодействуем с нашими иностранными коллегами, чтобы добиться скорейшего завершения предварительного этапа этой печальной процедуры.

Премьер-министр резко сел, что послужило сигналом для скамьи оппозиции. Первым поднялся Хью Гриффит, лидер Партии Объединенного Альянса, составлявшей оппозицию правительству. В альянс входили пять мелких партий, которые год за годом боролись за то, чтобы создать серьезную настоящую оппозицию сильной Британской республиканской партии Уоринга.

— Господин спикер, надо ли понимать так, — взревел член парламента, — что смерть нашего монарха является предметом продолжающегося полицейского расследования? Это что, указание на нечестную игру? Если да, то каковы обстоятельства? Если нет, то что, во имя всего святого, имеет в виду господин премьер-министр? Я бы попросил достопочтенного депутата предоставить Парламенту дополнительные разъяснения.

Гриффит сел, сверля взглядом своего соперника. Под крики врагов и доброжелателей премьер-министр встал.

— Я бы с удовольствием предоставил достопочтенному джентльмену и господину спикеру разъяснения, если бы это было возможно. К сожалению, я могу только сказать, что, поскольку король Эдуард, по-видимому, находился в своей резиденции один, о подробностях трагического происшествия можно будет говорить лишь по окончании официального расследования.

Премьер-министр сел, и шум возобновился.

— Господин спикер, — закричал Чарльз Грэм, теневой министр внутренних дел и лидер «Новых консерваторов», одной из оппозиционных партий, входящих в коалицию. — Я потрясен, господин спикер, тем, что к смерти нашего монарха относятся так бессердечно. Правительство намерено провести свое тщательное расследование этого трагического дела?

Премьер-министр снова встал и подошел к ящику для рассылок.

— Заверяю достопочтенного джентльмена и господина спикера, что правительство уже предложило всю мыслимую помощь тем, кто ведет расследование. Отчет скоро будет получен. Если после ознакомления с отчетом мы сочтем, что требуется продолжение расследования, я заверяю Палату представителей в том, что оно будет проведено.

Затем спикер дал слово человеку, чье имя Джеймс не разобрал. Говорил выступающий громко и таким голосом, что им можно было хрусталь резать.

— Господин спикер, — начал он, — господин премьер-министр, поскольку Эдуард Девятый являлся правящим монархом Британии на момент своей смерти, прошу подтвердить, что будут организованы государственные похороны — со всеми почестями и, позвольте мне сказать, пышностью и престижем, подобающими такому случаю. Прошу также господина премьер-министра подтвердить, что, поскольку Британия все еще является монархией, он продолжит выполнять свою клятву в качестве премьер-министра короля, а именно поддерживать, защищать и служить суверенитету нашей нации.

Этот двойной вопрос казался достаточно безобидным, но Парламент притих, ожидая, пока Уоринг снова медленно поднялся со своего места и откашлялся.

— Господин Спикер, достопочтенный представитель Гленротса задал важный конституционный вопрос относительно похорон, который в настоящее время рассматривается Министерством внутренних дел. Их рекомендации лягут в основу решения правительства, о котором будет объявлено при первой же возможности. Что же касается второго вопроса, то я, как премьер-министр, не только обязан, но считаю большой честью защищать и служить суверенитету нашей нации.

— Господин Спикер, — продолжал выступающий, — я хотел бы указать господину премьер-министру, что он живет в мире грез, если думает, что может дурачить британскую публику…

— Возражаю! — воскликнул Спикер Карпентер со своего тронного сиденья. — Прошу почтенного джентльмена перефразировать вопрос.

— Благодарю вас, господин Спикер, — депутат от Гленротса отвесил поклон и продолжил так же невозмутимо: — я всего лишь хотел спросить, намерен ли премьер-министр лишить нацию возможности оплакивать трагическую смерть своего государя в манере, подобающей давним и славным традициям монархии, представителем которой был Эдуард, или же достопочтенный джентльмен предпочтет вместо этого продвигать свою дешевую политическую точку зрения за счет британского народа?

Спикер не успел прервать выступающего, и палата словно взорвалась негодующими криками. Спикер Карпентер что-то кричал, но его никто не слышал. Диктор Би-би-си отметил, что, поскольку вопрос был признан непарламентским, премьер-министру не обязательно отвечать на него, он и не стал этого делать. Вместо этого прозвучал другой вопрос. Один из членов Парламента поинтересовался, что будет с Великой хартией вольностей II теперь, когда ее цель близка.

Этот вопрос, волновавший многие умы, снова заставил Палату примолкнуть. Премьер-министр Уоринг снова отправился к микрофону. Все ждали объяснений.

— Господин Спикер, — уверенно начал он, — правительство в течение нескольких последних лет стремилось привести один из самых древних и почитаемых институтов нашей страны в соответствие с реалиями современного демократического национального государства. Вторая Великая хартия вольностей, как ее назвали, — лишь один из инструментов, использовавшихся для этой цели. Очевидно, что добровольное отречение от престола, которого добилось наше правительство…

Поднялся вихрь. Люди кричали, свистели, размахивали текстами приказов и деклараций, шипели и плевались. Спикер напрасно призывал собравшихся к порядку. Наконец он возопил: «Господин Премьер-министр!»

— Добровольное отречение, достигнутое правительством, — повторил Уоринг, — в сочетании с прискорбным обстоятельством смерти короля Эдуарда, каким бы трагическим не было оно само по себе, реально положило конец тому, что можно было бы мягко назвать «досадным и беспокойным правлением». Одно это оправдывает стремление правительства к ликвидации самого института монархии.

Зал опять взорвался криками, но премьер-министр хладнокровно потянулся за своим стаканом воды и подождал, пока Спикер наведет порядок.

— Господин Спикер, — продолжал Уоринг, — я не собираюсь извиняться за политику, которую последовательно проводит наше правительство, направленную на систематическое сокращение привилегий богатых и праздных за счет бедных и трудолюбивых. Я не собираюсь извиняться за то, что мы сняли с общественного кошелька бремя весьма дорогостоящей монархии, а также за то, что мы призываем вернуть земли и имущество в общественное пользование, а особенно за то, что мы вернули сокровища короны на благо народу всей страны. Кроме того, я хотел бы напомнить палате, что эти инициативы получили широкую поддержку в стране и межпартийную поддержку в этой Палате! — Он вызывающе посмотрел через стол на скамьи оппозиции. — Уверен, что Палата согласится со мной в том, что мы, конечно, можем оплакивать уход из жизни не только человека но и древнего учреждения, но фактические выгоды, вытекающие из политики передачи королевских функций, проводимой правительством, неисчислимы и не должны приноситься в жертву сентиментальности.

Это заявление вызвало новый всплеск насмешек и освистывания. Спикер с трудом водворил порядок.

— Если мне будет позволено закончить, господин Спикер, — продолжил премьер-министр, явно не смущенный протестом, — я хочу сказать, что в отсутствие претендентов на трон и в свете достигнутых безоговорочных успехов, правительство считает, что работа Специального комитета по передаче королевских полномочий вступает в завершающую фазу. Поэтому, пользуясь предоставленной возможностью, я подтверждаю наше намерение придерживаться графика, ратифицированного несколько месяцев назад в этом самом зале, в отношении голосования на референдуме по окончательному Акту о роспуске монархии. — Премьер-министр Уоринг сделал паузу и оторвался от бумажки, по которой читал до этого. — Подчеркивая, господа, это очень важный момент. В свете недавних событий правительство намерено провести публичный референдум 15 февраля, как было объявлено ранее, тем самым закрепив волю нации в отношении этого своевременного вопроса.

С этими словами он отступил назад и под одобрительное ворчание своих сторонников и членов партии занял место на передней скамье, снисходительно поглядывая на членов оппозиции, сидящих напротив. Спикер Карпентер призвал палату ко вниманию и перешел к другим делам, после чего премьер-министр и большинство представителей прессы покинули зал.

Новости из Палаты общин закончилось, но выпуск продолжился; пошли репортажи в прямом эфире с Мадейры, а также от экспертов, собравшихся в студии Би-би-си, чтобы обсудить последствия речи премьер-министра и погадать на кофейной гуще политической удачи. Джеймс обнаружил, что перестал следить за происходящим на экране, а через несколько минут вернулась Кэролайн, принеся извинения за кухонные проблемы.

— Я пропустила что-то важное?

— Трудно сказать, — ответил Джеймс. — У них «встал вопрос о государственных похоронах…»

— О! Отлично! — Кэролайн даже в ладоши хлопнула. — Обнадеживает. Отличная работа!

Озадаченный подобным высказыванием, Джеймс заметил:

— Не уверен, что вопрос решен. Уоринг, казалось, сомневался.

— А, неважно! — отмахнулась Кэролайн. — Главное, клин вбили, и острым концом. Верно, Калум?

— Ну да, довольно острым, — ошеломленно глядя на хозяйку, ответил Кэл.

Леди Роутс выключила телевизор и повернулась к гостям.

— Итак, ужин подан.

Она провела Джеймса и Кэла через двери из красного дерева, через большой зал в столовую с массивной хрустальной люстрой и позолоченным зеркалом от пола до потолка, занимающим большую часть стены. Кэл тихонько присвистнул, заглянув в элегантный буфет, уставленный серебряными супницами и блюдами; очень дорогой, хотя и слегка потертый персидский ковер на паркетном полу; и обеденный стол из легенд, который вполне мог бы служить мостом через Темзу. Дюжина одинаковых стульев окружала стол, другие выстроились вдоль стены.

— Вот и пришли, — сказала Кэролайн. — Я сервирую обед на этом конце. Надеюсь, вам не будет казаться, что вы обедаете в авиационном ангаре.

— Ни в коем случае, — заверил ее Джеймс. — Но здесь только два места. Вы разве не составите нам компанию?

— Я уже раньше перекусила. А вы садитесь. У меня еще тут кое-какие хлопоты. Вот разве что к десерту составлю вам компанию, если будете очень настаивать.

— Обязательно будем, — решительно заявил Кэл, отодвигая стул.

— Я надеялась, что вы меня пригласите, — кивнула она. — Приятного аппетита! — С этими словами хозяйка исчезла за дверью, скрытой буфетом.

— Серебро, — пробормотал Кэл, взяв вилку и взвесив ее в руке. На тарелках стоял холодный салат из креветок, приправленный свежим чесночным майонезом; перед каждой тарелкой стояло по четыре бокала на тонких ножках. Кэл кончиком вилки стукнул по самому большому бокалу, вызвав чистый, мелодичный звук. — Настоящий хрусталь.

В ответ на звон бокала дверь в другом конце зала открылась, и вошла молодая женщина. Она несла на подставке ведерко со льдом. Мужская одежда — черные брюки и белая рубашка с длинными рукавами, вкупе с мужской короткой стрижкой совершенно не лишали ее женской привлекательности.

— Привет, — весело поздоровалась она. — Я Изабель. — Ведерко со льдом она поставила возле стола, достала из кармана штопор и лихо открыла бутылку белого вина из ведерка.

— Привет, Изабель, — дружелюбно отозвался Кэл.

— Вот, — она постучала ногтем по бутылке, — отличное южноафриканское шардоне. Точным движением Изабель вытащила пробку и налила в два бокала. — Надеюсь, вам понравится.

— Оно мне уже нравится! — воскликнул Кэл, поправляя воротник. Он явно был доволен, что надел новую рубашку.

Изабель подмигнула ему.

— Вот и славно! Приятного аппетита!

Она упорхнула так же внезапно, как и появилась. Возникло ощущение, что на том месте, где она стояла, образовалась дыра. Мужчины переглянулись и занялись креветками, потягивая вино, и вправду оказавшееся отменного качества. Не успели они отложить рыбные вилки, как вошла Кэролайн с двумя тарелками горячего супа.

— Пастернак со сливками, — объявила она. — Знаю, звучит не очень-то съедобно, но советую попробовать. Дональд готов есть его каждый день, но до Рождества больше не получит.

Суп, как и вино, оказался потрясающим. Калум сначала сморщился, понюхав тарелку, и с опаской зачерпнул первую ложку. Больше он не останавливался. Джеймс опасался, как бы его друг не начал вылизывать тарелку.

Снова возникла Изабель, а вместе с ней уже открытая бутылка красного вина.

— Уверена, вам понравится, — мельком сообщила она. — Это один из моих любимых сортов, не шибко известный, но очень солидный. Восточно-австралийский шираз. — Она наполнила бокал Кэла. — Но имейте в виду, довольно крепкое. — Налила Джеймсу и, прихватив бокалы из-под белого вина, приготовилась скрыться, предложив друзьям напоследок получить удовольствие.

— Вы тут служите? — поинтересовался Кэл.

— Готовлю, — сообщила она. — Закуски, салаты, десерты — это по моей части.

— Не согласитесь выйти за меня замуж? — спросил Кэл.

Она ослепительно улыбнулась.

— Подождем до десерта. А то вдруг вы передумаете?

С этими словами она снова исчезла. Но почти сразу вошла Кэролайн с подносом, на котором дымились две тарелки.

— Горячее, и оно действительно горячее, — предупредила она, ставя тарелку перед каждым из гостей. Воздух наполнился чудесным запахом.

— Баранина с картошкой, — Кэл счастливо вздохнул. — Похоже, тут умеют читать мысли.

— Знаешь, Кэл, твои мысли прочитать не трудно, — заметил Джеймс. — Ты еще рта не успел открыть, а всем уже все ясно. Ладно. Твое здоровье! — он поднял бокал и отхлебнул изрядный глоток. По мнению Джеймса, красное превзошло белое. Он и прежде предпочитал красные вина, хотя совершенно в них не разбирался. В армии он старался держаться подальше от той азиатской дряни, которую афганцы продавали войскам ООН. Но солдаты пили, а потом чистили этим вином винтовки; жидкость хорошо удаляла старую смазку и не оставляла следов.

Мужчин ели молча и быстро разделались с едой.

— Как думаешь, выйдет она за меня замуж? — задумчиво проговорил Калум, отрываясь от пустой тарелки.

— Изабель? А как же! — хохотнул Джеймс. — Откроете винный бар в Абердине.

— Чего на свете не бывает, — философски заметил Калум.

Вошла Изабель и начала собирать тарелки.

— Время десерта, — мелодично предупредила она, наполняя бокал Джеймса красным. Когда она наливала Кэлу, Джеймс отметил, что расстояние между ними стало гораздо меньше, чем раньше.

— Вы оказались совершенно правы, — сказал ей Кэл, указывая на свой бокал. — Чудесное вино!

— Я так и думала, что вам понравится. — Она подлила вина в его бокал. — На десерт предлагаю шоколадный торт, — сказала она, ставя бутылку на стол.

— Ну, если он хотя бы отчасти походит на своего творца, — Кэл улыбался во весь рот, — готов заранее признать его великолепным.

— Сейчас проверим, — кивнула она и снова исчезла.

— Кажется, ты ей нравишься, — сказал Джеймс, когда она ушла. — Экий искуситель!

Изабель вернулась с двумя тарелками. Поставив одну перед Джеймсом, она подошла к Кэлу. — Попробуйте, — распорядилась она, как бы мимоходом проложив руку ему на плечо, — и поделитесь со мной мнением.

Кэл послушно взял ложку, отколупнул большой кусок, пожевал и широко улыбнулся.

— Потрясающе! — сказал он. — В жизни не приходилось пробовать ничего лучше.

Изабель просияла.

— Я позабочусь о кофе.

Она оставила их наедине с десертом, Джеймс принялся за дело. Кэл, однако, с сожалением смотрел на свою порцию.

— Что случилось? Не нравится? — спросил Джеймс.

— Ты же знаешь, я не ем шоколад, — вздохнул Кэл. — У меня от него голова начинает болеть.

— Ну, ради любви, может, попробуешь.

Кивнув, Кэл осторожно взял в рот еще кусочек. В этот момент дверь открылась, и в зал быстро вошел худощавый долговязый мужчина с редеющими седыми волосами.

— Вот и я! — сказал он, почти вприпрыжку пересекая столовую. Дорогой галстук был ослаблен, пиджак расстегнут, а очки для чтения висели на шнурке на шее, что придавало ему вид усталого библиотекаря. — Припоздал немножко. Ну, не беда. Я просто хотел зайти и поздороваться. Я Дональд. — Он протянул руку. — А вы, должно быть, Джеймс.

— Рад познакомиться, — ответил Джеймс, пожимая ему руку. — А это мой друг Калум.

В это время дверь за буфетом открылась и вошла Кэролайн с кувшином воды.

— О, Дональд, ты дома. Отправляйся на кухню, там найдется что-нибудь поесть.

— Спасибо, я не голоден, — отмахнулся хозяин дома. — А вот от кусочка такого торта я бы не отказался, ну, если кто-нибудь стал бы настаивать…

— Так за чем дело встало? Присоединяйтесь к нам, — предложил Джеймс. — Кэл говорит, это что-то потрясающе.

Похоже, лорд Роутс не нуждался в уговорах. Кэролайн поставила кувшин на стол и отправилась за тортом. Лорд Роутс пододвинул стул и сел напротив Кэла.

— Денек выдался не из простых, — признался он. — Ну, что было, то было. Как вы доехали?

— Немного задержались в Кру, — ответил Джеймс, — но в остальном терпимо.

— Стало быть, добрались только днем. И выступление премьер-министра не застали?

— Как раз в новостях передавали. Мы смотрели.

— И что подумали?

— Да все, в общем, ожидаемо, — осторожно ответил Джеймс. — Никаких сюрпризов.

— Ну, я бы сказал, что одну маленькую победу мы из пасти поражения вырвали!

Он повернулся к Джеймсу. Глаза у лорда Роутса оказались очень проницательными. Джеймс только сейчас узнал в нем выступавшего со стороны оппозиции. Это был тот самый человек, который взволновал Парламент вопросом о государственных похоронах Тедди. До него дошло, почему Кэролайн была рада услышать, что этот вопрос прозвучал в эфире. Недавно на экране телевизора это был еще один политикан, размахивающий какой-то бумагой официального вида. А теперь он походил на школьника, только что узнавшего грязную тайну своего учителя.

— Одна маленькая победа. Догадываетесь, какая?

Глава 6

— Не удивлюсь, если эти психи из «Комитета спасения монархии» своего добьются. Они с самого начала были проблемой. Надо их дожать! — Премьер-министр Уоринг откинулся на спинку стула и уставился на озабоченные лица сотрудников, сидящих за овальным столом.

Заместитель премьер-министра, Анжела Телфорд-Сайкс, тщательно причесанная и строгая женщина в костюме от Армани, заговорила первой.

— Успокойтесь, Том, — призвала она, пытаясь тоном пригладить взъерошенные перья своего вождя. — Простая кучка седовласых старцев. Заваривают чай и раздают листовки в торговых центрах. Не удивлюсь, если через день-два…

Уоринг грохнул кулаком по столу с такой силой, что кувшин с водой подпрыгнул на серебряном подносе.

— Нет у нас ни дня, ни тем более двух! — заорал он. — У вас что, мозги сварились?

Телфорд-Сайкс невозмутимо смотрела на него поверх очков. Ветеран многих избирательных кампаний, она привыкла и не такое слышать от премьер-министра. Однако некоторые из ближайших советников кухонного кабинета Уоринга нервно взглянули на помощника.

— Этот проклятый вопрос! — тоном ниже произнес премьер, потирая лоб. — Нам придется устраивать торжественные государственные похороны этому нечестивцу. Вся страна это слышала! Мы же рассчитывали на тихую частную церемонию, а теперь все рухнуло!

— Том, я и раньше не верила, что все обойдется по-тихому, — успокаивающе сказала Анджела. — Надо просто немного подумать. Возможно, они сделали нам одолжение, выставив похороны на всеобщее обозрение. Мы можем этим воспользоваться.

— Чертовски верно, мы воспользуемся! — после короткого размышления воскликнул Уоринг. — Правда, обойдется это не дешевле нашей абсолютной бомбы.

Адриан Бертон, канцлер казначейства, встал и положил перед собой листочек с выкладками.

— Я тут прикинул кое-какие цифры. При разумном минимуме затраты составят не больше пятнадцати миллионов фунтов.

Уоринг бешено взглянул на финансиста.

— Да плевать мне на деньги! — презрительно бросил он. — Я говорил о политических издержках, Адриан.

— Да, понимаю, — закивал Бертон. — Конечно.

Уоринг побарабанил пальцами по столу.

— Хатч целый день висит на телефоне, — деловым тоном заговорил он. — Пытается успокоить общественное мнение. Но от СМИ так и разит кровью. Они кружат над нами, как стервятники. Если мы не найдем подходящей альтернативы, джентльмены, момент может стать весьма болезненным.

«Хатчем» премьер-министр звал своего пресс-секретаря Мартина Хатченса. Худощавое телосложение, дешевые костюмы и стрижка под мальчика подготовительной школы до сих пор успешно маскировали расчетливого, находчивого и циничного бойца. Когда он много лет назад решил заняться журналистикой, Национальная служба здравоохранения, возможно, потеряла средних способностей проктолога, зато правительство приобрело первоклассного пиарщика. С момента последнего телевизионного включения с заседания Палаты представителей он прикладывал все усилия, что убедить население в том, что правительству нечего скрывать в связи со смертью короля.

— Сейчас все пребывает в неустойчивом равновесии, — поднялся со своего места Хатченс. — Но мой взгляд, самое время дать следующую информацию о самоубийстве короля. Так мы вышибем табуретку сантиментов из-под ног оппозиции. Да, нас оно тоже удивило, как и всех прочих. Такой поворот событий не предсказывала «Таймс», ни один букмекер не принимал ставки на такой исход. Значит, на все воля Господа. Так это же хорошо! Государственные похороны требуют времени на организацию — за одну ночь их не подготовишь. Мы, конечно, сочувствуем, делаем все возможное. Но время пока работает против нас. У нас еще даже трупа нет, а прошло уже три дня. А португальские приемы бальзамирования? Они тоже времени требуют, — он взмахнул рукой, словно разгоняя перед лицом ядовитые испарения. — Так что задержка вполне оправдана.

— Помилуйте, Мартин, — вздохнула министр внутренних дел, подтянутая и элегантная темноволосая Патрисия Шах, некогда президент Оксфордского союза. — Давайте обойдемся без театральных эффектов.

— Извините, — буркнул Хатченс. — С точки зрения сроков вот еще что важно. На следующей неделе мы проводим общеевропейский экономический саммит. Все знают, что он давно запланирован, — поспешил заметить он. — Об этом писали несколько месяцев. Так вот, обстоятельства могут помешать нам сделать все, что нам хотелось бы, для должной организации похорон короля — ограниченные ресурсы… доступная рабочая сила… безопасность… и так далее, и тому подобное.

— И что, они это съедят? — скептически поинтересовался Деннис Арнольд, председатель Специального комитета по передаче королевских полномочий. Давняя партийная рабочая лошадка, он знал премьер-министра с тех пор, как они жили в одной квартире в университетские времена.

— Ну, вряд ли так уж съедят, — признал Хатченс. — Скорее решат, что мы пробуксовываем. Но на первый взгляд сойдет, и продержится до тех пор, пока у них не найдется что-нибудь еще, чтобы в нас бросить.

— Поэтому важно выяснить, кто стоит за этим требованием государственных похорон, — повторил Уоринг. — Я хочу побыстрее разобраться с Роутсом. Что он задумал? Что у него в рукаве? Что там у нас на него? Любовница: есть, нет? Любовь к школьникам? Необходимо добыть хоть что-нибудь, что мы сможем использовать.

— А если ничего не найдем? — спросил Бертон.

— Тогда придумаешь что-нибудь, Адриан. Хоть раз включи голову.

— У него есть титул, — задумчиво проговорил Хатченс. — Он один из немногих, этих, несгибаемых, кто до сих пор им пользуется. Во всяком случае, я так слышал.

— Вот! — Уоринг ткнул пальцем в сторону Хатченса. — Жадный аристократ-роялист. Для начала сгодится. Надо спихнуть этого болтливого умника на обочину и поджечь. А пока он будет тушить пожар, ему будет не до нас.

— А как же похороны? — спросил Деннис Арнольд. — Что делать-то будем?

— Предлагаю придерживаться нашего первоначального плана, — сказал министр внутренних дел. — Просто, со вкусом, но сдержанно.

— Но Том только что сказал…

— Да знаю я, знаю! — отмахнулся Уоринг. — Но меня никто не заставит выбрасывать деньги на дорогостоящее публичное зрелище ради какого-то толстого ублюдка — все знают, что это не в моих принципах. Не стану я этого делать. — Он обвел орлиным взглядом сидящих за столом пятерых своих главных советников.

— С другой стороны, мы же не хотим показаться хамами в этом вопросе, — осторожно предположил Арнольд. — Люди ожидают, по крайней мере, соблюдения определенных приличий. Если они решат, что мы просто издеваемся над Тедди-боем, это может вызвать сочувственную реакцию. Мы же этого не хотим? Чтобы народ начал жалеть старого греховодника?

Уоринг ощетинился, но вовремя понял, что мнение дельное. Он помолчал, продолжая постукивать по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец, наклоняясь вперед, как делал всегда перед объявлением решения. — Вот как это будет: придерживаемся первоначального плана, но вносим кое-какие коррективы — не дай бог выглядеть глупо. Кремация состоится, а до этого пусть полежит в Букингемском дворце. Семейная церемония — в крематории, а не в Вестминстере или соборе Святого Павла. Ничего публичного, ясно? Скажем, что так хочет семья, а мы уважаем их мнение. — Премьер-министр резко встал. — Заседание окончено. Завтра собираемся после обеда. Дамы и господа, спасибо, вы свободны.

Люди потянулись к выходу из кабинета. Тут же в дверь сунулся Леонард Де Врис, личный секретарь премьер-министра, и объявил:

— С эр, тут главный загонщик хочет вас видеть. Пригласить его?

[В оригинале использовано слово "whip" — «кнут». В английском парламенте так называется деятель партии, на котором лежит обязанность «сгонять» её членов в палату для голосования в возможно большем числе.]

— Отлично, — кивнул Уоринг. — Запускай. — Хатченсу и заместителю премьер-министра он бросил: — Вы оба, останьтесь. Хочу, чтобы вы это слышали. Не придется потом повторять.

Вошел Найджел Сфорца, главный загонщик Британской республиканской партии. Это был мрачный человек с рябым лицом и длинными руками, которыми он размахивал как крыльями в минуты волнения.

— Надеюсь, я не помешал, господин премьер-министр? Вы просили меня отчитаться как можно быстрее.

— Да, да, конечно, Найджел. Заходи. Мы как раз закончили. Хатч и Анжела тоже послушают. Вдруг у них будут вопросы…

— Будут, наверное, — вздохнул загонщик, садясь на место, предложенное Уорингом. Из портфеля он достал пачку документов и пока раскладывал их на столе перед собой, Уоринг объяснил:

— Я просил Найджела посчитать наших людей, чтобы мы могли ориентироваться.

— Я и посчитал, — сказал Найджел, раскладывая бумаги в нужном порядке. — Прошу помнить, что сведения сугубо конфиденциальные. Если дойдет до драки, цифры, наверное, будут немного другие, в зависимости от конкретных обстоятельств.

— Я понял, понял, — нетерпеливо сказал Уоринг. — Ну, и что у нас есть?

Сфорца повел указательным пальцем по странице перед собой.

— На сегодня в голосовании по заработной плате у нас перевес в шестьдесят один голос.

Хатченс изумленно присвистнул.

— Это шестьдесят один потенциальный ренегат.

Сфорца взглянул на него.

— Я же сказал: в зависимости от обстоятельств, — холодно произнес он. — Очень маловероятно, чтобы по какому-нибудь вопросу все шестьдесят один переметнулись бы на сторону оппозиции. Вряд ли такое случится.

— Но тогда наше большинство сократится до шести, — заметила Анджела. — Не нужно шестидесяти, хватит, чтобы шестеро переметнулись, и мы пропали.

— До этого не дойдет, — твердо сказал Уоринг. — Его неизменно раздражало, когда люди говорили о слабости его большинства. Они пришли к власти двенадцать лет назад, имея достаточное количество мест в парламенте. Годы и битвы, в которых они участвовали как единая команда, взяли свое, но он лелеял надежду на то, что сторонники вернутся и первоначальная боевая мощь восстановится.

— Тут ведь в чем вопрос, — начал Хатченс, — одно дело — отменить монархию, и совсем другое — создать полноценную президентскую республику. Для ренегатов и тех, кто отсиживается за забором, это слишком радикальный шаг. Мы не можем предположить, сколько в этом случае дезертирует.

— Никакого дезертирства не будет, — твердо заявил Уоринг.

— Ну и замечательно. — Хатченс пожал плечами. — Уймись, Нерон. Лично я чувствую запах дыма. Может, эти похороны как раз и станут тем, что искала оппозиция, чтобы по-настоящему объединиться. Если они смогут добраться до некоторых из наших ренегатов, мы не сможем провести президентское голосование.

Он лишь констатировал то, что и сам Уоринг говорил себе тысячу раз с тех пор, как узнал о самоубийстве Тедди. Король выбрал для самоубийства самое худшее время. Хуже для правительства не придумаешь. Он же хотел тихонько отменить монархию, как и планировалось, тем самым расчистить путь для принятия Акта о президентстве. Все знали, что как лидер правящей партии он видел себя в роли первого главы исполнительной власти Великобритании.

Для Парламента роспуск монархии не был таким уж важным вопросом. А вот в преимуществах президентской системы правления сомневались очень многие. Даже самые ярые республиканцы задавались вопросом: зачем свергать одного короля только для того, чтобы избрать другого?

До голосования по вопросу президентства оставалось совсем немного времени, и когда дойдет до дела, Уорингу для победы понадобится каждый из его партии. Несмотря на впечатляющую демонстрацию единства и мощи, у Британской республиканской партии была не самая лучшая репутация. Сообразительные инсайдеры уже знали, а средства массовой информации начинали подозревать, что их риторическая болтовня была намного слабее их политической язвительности.

Премьер-министр не без основания опасался, что государственные похороны возродят роялистские симпатии даже внутри его партии — не говоря уже о нации в целом — и оппозиция станет еще сильнее. Перевес в шесть голосов — ничтожное большинство. Много лет назад старая партия тори некоторое время хромала, имея большинство в два места, но в конце концов потерпела крах и сгорела на следующих же всеобщих выборах, а после нескольких лет пребывания в оппозиции и вовсе распалась, избавив английский политический ландшафт от своего неприглядного присутствия.

Уоринг не собирался повторять их ошибки. Если потребуется, он будет уговаривать каждого из сидящих за забором потенциального ренегата, он пообещает им горы золотые, лишь бы обеспечить их лояльность. Впрочем, он надеялся, что до этого не дойдет.

Главный загонщик отложил одну бумагу и взялся за следующую.

— Опрос о похоронах, показал, что за полноценные государственные похороны высказались 30 депутатов.

Уоринг нахмурился. Если половина точно хотела бы залепить пощечину старому педерасту хотя бы после смерти, то что думают остальные? Стоит ли рисковать негативной реакцией роялистов, чтобы успокоить своих своенравных сторонников?

— Ладно. Уточните как можно быстрее ситуацию с голосованием по заработной плате. Доложите, как только появятся результаты.

Премьер-министр поблагодарил Сфорца и отпустил его. Когда главный загонщик вышел, премьер-министр повернулся к своему заместителю и сказал:

— Похоже, придется подбросить прессе какую-нибудь жареную рыбку. — Он опять принялся барабанить пальцами по столу. — Точно. У нас же на очереди встреча гроба! Пусть журналисты освещают: лимузины, полицейский эскорт и тому подобное. Надо сделать это со вкусом, но сдержанно — сверхсдержанно, я бы сказал. Надо, чтобы было как на сцене, но ни в коем случае не выпускать из-под контроля. Поняла?

Заместитель кивнула.

— Давай, Анджела. Сделай, как будто мы так и собирались.

— Хорошо. Я поговорю с Пэт и Деннисом, обдумаем несколько вариантов, и, — она взглянула на свои золотые часы, — после ужина позвоню и доложу.

Когда заместитель премьер-министра ушла, Уоринг повернулся к Хатченсу.

— Наведи порядок в СМИ. Несколько газет и по одной съемочной группе с каждого из основных каналов. Никакого цирка устраивать не будем, понятно?

— Понял.

— Хорошо, — сказал Уоринг и взглянул на открытый блокнот в кожаном переплете. Там крупно было написано: «Занят». Помощник не шевелился. Уоринг поднял глаза.

— Что еще?

— Да так, в общем-то, ничего. Мелочь одна… — Пресс-секретарь словно не решался говорить.

— Давай, Мартин, не тяни. Что там у тебя?

— Тереза Виерта, — произнес Хатченс, глядя в глаза премьер-министру. — Шлюха Тедди.

— И что с ней?

— Я же должен знать, что с ней делать.

Премьер-министр некоторое время смотрел на своего пресс-секретаря.

— Не твоя забота.

— То есть она будет молчать?

— Ну что ты ко мне пристал? Ей заплатили за молчание.

— Наличными? Деньги нельзя отследить?

— Нет. Все чисто. — Уоринг отвел взгляд.

— Господи! — Мартин вскочил. — И я узнаю об этом последним!

— А зачем тебе было знать? — удивился премьер-министр.

— Сколько?

— Сколько чего?

— Сколько ей заплатили?

— Немного. Восемь, может быть, десять тысяч — что-то около того. Ну, такая единовременная помощь… одежда там, квартирка получше. Тебе-то что за дело?

— А что она должна была сделать? Стать его рабыней?

— Да ничего подобного! — Уоринг нахмурился. — Мне нужна была только информация. Я должен был знать, как поступит этот старый придурок. Будет он делать как надо, или создаст проблемы.

— То есть вы подсунули ему проститутку, — произнес Хатченс. — Поверить не могу.

— Она вовсе не проститутка, — возразил Уоринг. Его совершенно не тронуло возмущение своего пресс-секретаря. — Она светская львица.

— Господи! Заплатить женщине! Очень неосмотрительно. А если она расскажет? Такой удар без потерь сдержать не получится. Я должен был знать!

— Расслабься, Мартин. Все под контролем, — небрежно бросил премьер-министр.

— Знаете, шеф, такие истории имеют обыкновение взрываться.

— Да не скажет она никому. Поверь мне. — Премьер заметил, что слова его не убедили пресс-секретаря. — Лучше бы ты не беспокоился о ерунде, а подумал, как унять этих горлопанов из Комитета по спасению монархии. Они начинают действовать мне на нервы».

Хатченс все еще смотрел на своего босса, молча качая головой.

Уоринг встал.

— Это все, мистер Хатченс. Вы свободны.

— Шеф, вы уверены, что больше никаких гранат не припасли?

— Если что случится, ты, как всегда, узнаешь первым. Это я тебе обещаю. — Уоринг махнул на него рукой. — Иди. Завтра утром жду предварительный отчет.

Пресс-секретарь скривился да так и вышел с кислым лицом. Уоринг откинулся на спинку кресла и мысленно еще раз пробежался по результатам только что закончившейся встречи. Похоже, они все обсудили. Он встал и открыл дверь в приемную.

— Лео, — сказал он секретарю, — я пошел наверх.

— Хорошо, сэр. Спокойной ночи, господин премьер-министр.

Уоринг прошел через пустую комнату для совещаний и открыл неприметную дверь, ведущую к лифту. Оказавшись наверху, он снял пиджак, плеснул в бокал из хрустального графина, взял пульт и уселся смотреть новости.

Глава 7

Вошла Кэролайн с десертом для себя и Дональда, и вторым куском торта для Кэла. — Изабель посоветовала, — объяснила она, ставя перед ним тарелку.

Дональд, жаждущий поделиться новостями о своей маленькой победе, на десерт не обратил внимания.

— Давайте я объясню, что произошло в Парламенте.

— Пожалуйста, а то мы не все поняли — закивал Джеймс.

— Ну как же! Премьер-министр заявил в Палате общин, что Британия по-прежнему является монархией! — Дональд торжествующе поднял ложку. — Разве вам не показалось, что это важно?

— Боюсь, что нет. А это действительно важно?

— Еще бы! — воскликнул Дональд, придвигая тарелку поближе. — Когда самый антироялистский премьер-министр, когда-либо занимавший дом номер десять, говорит Палате представителей, что подчиняется королю и короне, я считаю это важным. Последние восемнадцати месяцев его головорезы прочесывали сельские области, терроризируя некоторые из старейших и наиболее уважаемых семей Британии и множество других порядочных граждан, принуждая отказываться от дворянства. А любого, кто не хотел, силой загоняли в…

— Дональд, — остановила мужа Кэролайн, — ну что ты напал на наших гостей? Дай им спокойно управиться с десертом.

— А, да, конечно, — сказал он и вонзил ложку в кусок торта.

— Мы совершенно не возражаем, — Кэл прижал руки к груди. — Знаете, нам не часто удается поговорить о политике с живым членом парламента.

Дональд улыбнулся, собрав ложкой вишневую начинку.

— Ну, это и для меня новая роль. Я же раньше был просто одним из «Банды лордов» в Палате. Наш клуб закрыли. Пришлось переезжать. — При этих словах на лице его мелькнуло сожаление, но тут же исчезло. — На новом месте все примерно то же, разве что столовая похуже. Но я начал работать с избирателями, и мне это понравилось. Никогда не думал, что подхожу для такой работы. Все важные назначения так или иначе проходят через наш Комитет, и тут огромное поле деятельности. — Он радостно облизал ложку. — Это удобно, иметь право голоса в Палате и, при случае, взъерошить парочку перьев.

— Как сегодня, например, — заметил Джеймс.

— Верно. — Дональд некоторое время задумчиво жевал, затем продолжил, приняв более философский вид. — Похороны короля — очень важное событие. Я бы сказал, основополагающее событие для всех, кто считает себя британцами. Нельзя позволить, чтобы у нас украли такое ценное наследие.

— А они хотят украсть? — спросил Кэл.

— Уверен, что Уоринг и его приспешники больше всего на свете хотели бы, чтобы этот государственный институт просто тихо скрылся из виду. Но теперь мы вцепились в это дело, и уж погоняем их за их же деньги. Долго будут помнить. — Джеймсу показалось, что Дональд переключил передачу и теперь говорит о чем-то другом. — Здесь есть определенная ирония. То, что знаменует конец монархии, может оказаться тем самым, что ее спасет.

— Дональд, — перебила Кэролайн, — давай ты больше не будешь вдаваться в подробности? Ты и так гостей утомил. — Она посмотрела через стол. — Калум, вы уже справились с тортом? Не хотите еще кусочек?

— Мне хватит, — ответил Кэл, мужественно доедая второй кусок, который оказался даже больше первого. — Спасибо.

Лорд Роутс доел свой торт и отодвинул тарелку.

— Хороший торт, вкусный, — сказал он, слегка причмокнув губами. — Вы меня извините, но я пока не могу ни думать, ни говорить ни о чем другом. Это знаменательное событие, потрясающее. Смотрите, до парламентского акта, который опустит занавес над последней подлинной монархией в мире, остается меньше трех месяцев, и как же последняя настоящая монархия в мире отмечает это событие? Приставляет револьвер к голове и нажимает курок…

— Дональд, — упрекнула его жена, — ну что за застольные разговоры?

— Допустим, Эдуард не вынес того, что он прославлен как король, руководивший отменой монархии, вот он и нашел выход из этой неприятной дилеммы.

— Так это самоубийство? Точно? — спросил Кэл.

— Никаких сомнений, — подтвердил Дональд. — Уоринг напирает на другие варианты — убийство и несчастный случай, — потому что боится запачкать в крови свои лилейно-белые ручки.

— Мне никогда не нравился Эдуард, — призналась Кэролайн, — но я бы даже ему не хотела такой участи. Никому не хотела бы. Это значит, человек дошел до полного отчаяния.

— Ты не права, — не согласился Дональд. — Это первый мужественный поступок, который он совершил в жизни. Тедди не хуже других знал, что потерпел неудачу. Будь он другим человеком, знал бы, что делать с короной.

— Ну да, а свиньи могут летать, — сухо заметил Кэл. — По мне, так королевские особы всегда были компанией похотливых бездельников и прелюбодеев, только и знали, что за юбками гоняться. Своекорыстные, подлые негодяи, думающие только о своих желаниях, и длилось это слишком долго. — Он замолчал, подумав, что перехватил, наверное, уставился на свой пустой бокал и буркнул: — Само собой, это только мое скромное мнение.

— А что, вполне себе законное мнение, — подтвердил Дональд.

Джеймс вспомнил слово «ирония», которое употребил хозяин, и подумал, что ирония-то как раз в том, что будь бедный Тедди другим человеком, он был так не кончил…

— Будь Тедди другим человеком, конец был бы другим, тогда у нас не было бы никакого шанса! — словно прочитав мысли Джеймса, воскликнул Дональд и тут же осадил себя, словно пожалел о последних словах. — Ладно. Будем надеяться, не все потеряно.

Леди Роутс поспешила сменить тему.

— Кофе, наверное, готов. Дональд, почему бы тебе не помочь Изабель принести поднос?

Но Кэл опередил Дональда.

— Я с удовольствием помогу, — сказал он, нетерпеливо поднимаясь на ноги. — Можете спокойно доедать свой торт.

— Да я уже с ним разобрался, — возразил лорд Роутс.

— А я уже иду, — бросил Кэл, отходя от стола.

— Наверное, хочет поинтересоваться рецептом, — предположил Джеймс, когда Кэл вышел.

— Ну, не он первый, — усмехнулась Кэролайн.

— Это точно, — заметил лорд Дональд, собирая ложкой вишневую начинку. — Девушка — повар от бога. Запросто могла бы получить работу в любом из лучших ресторанов Лондона.

— Вам повезло, что она предпочла работать на вас, заметил Джеймс. — Она здесь давно?

— Она здесь всегда, — ответил лорд Роутс. — Она — наша дочь.

— Тогда вам вдвойне повезло. Прекрасная молодая девушка.

— И просто незаменима в моей работе. Средний гражданин понятия не имеет, как много дел правительство обтяпывает за кулисами. Член парламента всегда кого-то улещивает. Изабель избавляет меня от лишней суеты и позволяет заниматься своими делами. Не знаю, что бы я без нее делал.

Поговорили о Шотландии, нашли общих знакомых, и тут из кухни явились Кэл и Изабель. Кэл нес поднос с чашками, а Изабель — кофейник и кувшинчик со сливками.

— И что ты скажешь о торте, папа? — спросила она, на ходу наклоняясь, чтобы чмокнуть отца в щеку.

— Восхитительно, моя дорогая, ты, как всегда, на высоте.

Изабель поставила кофейник и освободила Кэла от подноса. Он вернулся на свое место, а она разлила кофе, расставив чашки по столу. Взяв одну себе, она села рядом с Кэлом и объявила:

— У Калума есть лошади для охоты. Он нас всех пригласил на праздники, покататься верхом.

— Буду очень рад, — кивнул Кэл. — Это великолепное поместье, там есть целые мили укромных тропинок. Некоторые вообще никто не знает, кроме нас с Джеймсом. Я бы вам с удовольствием показал…

Роутсы заинтересовались приглашением и пообещали всесторонне рассмотреть его. При упоминании поместья у Джеймса замерло сердце; отвлекшись в приятной компании, он на время забыл о своих заботах. Теперь же он рассеянно слушал, как Кэл расписывает красоты Блэр Морвен. Похоже, Роутсы действительно заинтересовались.

Наконец, к некоторому облегчению Джеймса, Кэролайн встала.

— Извините меня, джентльмены. Время позднее, я устала и иду спать. — Обращаясь к мужу, она сказала: — Если у тебя найдется немного здравого смысла, ты дашь нашим гостям поспать. День был долгий, подозреваю, они устали.

Дональд встал и залпом допил кофе.

— Моя прекрасная жена права, джентльмены. Уже поздно, и я достаточно долго продержал вас в разлуке с вашими постелями. Надеюсь, увидимся за завтраком?

— Хорошо, — сказал Джеймс, тоже поднимаясь на ноги. — Рис говорил, что позвонит в половине девятого.

Гости поблагодарили хозяев за великолепный ужин. На площадке верхнего этажа Джеймс пожелал лорду и леди спокойной ночи и ушел в свою комнату. Последним, что он услышал, закрывая дверь, был вопрос Калума, интересовавшегося временем завтрака и присутствием на нем Изабель.

Кэлу не стоило волноваться. На следующее утро Изабель не только присутствовала на завтраке, а весь завтрак крутился вокруг нее. Джеймс выспался, снова приободрился и с удовольствием присоединился к свежевымытому Кэлу в столовой, который уже разделался с копченой рыбой с яйцами и с вожделением посматривал на кофейник.

— Пришел пораньше, чтобы не стоять в очереди? — поинтересовался он у Кэла.

— И тебе доброго утра, Джеймс, — беспечно ответил Кэл. — Хорошо поспал?

— Спал как булыжник. — Указав взглядом на остатки на тарелке Кэла, он заметил: — Выглядит неплохо.

— Да не то слово! Знаешь, яйца Изабель не похожи ни на какие другие…

— Тут ты наверняка прав. — Джеймс налил себе кофе и осторожно отхлебнул.

Мгновением позже возникла и сама молодая женщина. Выглядела она восхитительно в длинной сине-зеленой юбке с цветочным принтом и в зеленом свободном шерстяном джемпере с огромным воротником-стойкой, который скользил туда-сюда, обнажая красивую шею. Она мило поприветствовала Джеймса и спросила, чего бы он хотел.

— Селедка выглядит очень заманчиво, — ответил он, — а Кэл утверждает, что за яйца он готов пойти на эшафот.

— Да ничего подобного я не говорил! — возмутился Кэл.

Изабель рассмеялась. Ее мелодичный смех будто осветил серое ноябрьское утро.

— Ясно. Рыба и яйца, — она кивнула, — и еще кофе.

— Знаешь, мужчине здесь может понравиться, — вздохнул Кэл, когда она вышла. — Ну, одному, по крайней мере, уже понравилось. — Ладно. Что у нас на сегодня?

— Надеюсь, сегодня станет ясно, что мы тут делаем, — переходя на серьезный тон ответил Джеймс. Он подумал, и пересказал Кэлу слова Эмриса о том, что он, якобы, может претендовать на весь Блэр Морвен.

— Иди ты! — поразился Кэл.

— Он так сказал.

— Чувак, этот Эмрис — он твоя крестная фея?

— Кэл, ну почем я знаю?!

— Слушай, может, это твой поверенный его подослал? Как ты вообще с ним познакомился?

— Я тебе расскажу, но при условии, что не станешь на меня орать.

— И не подумаю! — видно было, что Кэлу не терпится услышать подробности.

Вернулась Изабель с завтраком для Джеймса и извинениями.

— Мама просила передать свои сожаления, она не сможет выйти к завтраку. И папа тоже. Там все сложно. — Она нахмурилась. — Но оба надеются повидать вас до того, как вы уедете. — Она налила еще кофе и ушла.

— Ну, рассказывай, как и где ты встретил этого приятеля, — поторопил Кэл.

Джеймс подумал и коротко пересказал подробности встречи с таинственным Эмрисом. Кэл слушал, и выражение лица у него становилось все недоверчивее.

— Так. Позволь мне подвести итог, — возмущенно проговорил он, когда Джеймс закончил короткий рассказ. — Значит, так. Какой-то псих, с которым ты повстречался на холме посреди ночи, звонит тебе и говорит: «Приезжай в Лондон», и ты бросаешь все и срываешься в город только потому, что он что-то там такое наплел? Верно?

— Не совсем. Но, в общем, да.

— Хорошо, — заключил Кэл, — а то я подумал, может, я упустил что-то важное.

— Он настоятельно советовал захватить с собой друга.

— Ну, это-то понятно. Должен же из нас двоих хоть кто-то быть в своем уме!

— Знаешь, если бы ты оказался на моем месте, то подождал бы иронизировать. Встреча была довольно жуткая.

— Уверен, что так оно и было, — Кэл посмотрел на друга, медленно качая головой.

— Согласись, все оказалось не так уж плохо, — Джеймс повел руками вокруг. — Если бы мы не поехали, ты бы никогда не встретил Изабель.

— Это к делу не относится, — проворчал Кэл. — Я так и думал, что мы охотимся на снарка. [Снарк — вымышленное существо из поэмы Льюиса Кэррола «Охота на Снарка».]

— А если знал, почему согласился пойти с тобой?

— А что было делать? Отпустить тебя одного исполнять тут канкан в Лондоне? — Он неожиданно улыбнулся. — Я же не такой безответственный, как ты, Джимми. Ты замечательно разыграл карту «Ты мне нужен, Кэл», вот оно все и перевесило.

— Я ценю это.

— Я знаю.

Джеймс как раз допивал остатки кофе, когда в дверь позвонили.

— Это, наверное, Рис. Ты готов?

— Как всегда, — сказал Кэл. — Только помогу Изабель прибраться тут немного. — Он взял пару тарелок и направился к кухонной двери.

Пунктуальный Рис стоял в прихожей, ожидая пассажиров. Джеймс поздоровался и сказал: — Кэл сейчас подойдет.

Через пару минут они вышли на улицу в яркий холодный день. На тротуаре скопилась лужа, капли воды поблескивали на зеркально гладкой поверхности черного «Ягуара», стоявшего возле лестницы. Небо, однако, очистилось, сквозь яркую голубизну светило водянистое зимнее солнце.

— Куда едем? — спросил Кэл, когда Рис открыл заднюю дверь для своих пассажиров.

— Сент Джеймс Палас, — последовал короткий ответ. Рис захлопнул дверь и сел за руль. — Не могли бы вы пристегнуть ремни, джентльмены?

Сказано было по-дружески, а уж с точки зрения безопасности и вовсе разумней некуда.

Глава 8

Джеймс с Кэлом устроились поудобнее и смотрели, как город бесшумно скользит за окнами, пока машина неслась по Пэлл-Мэлл к месту назначения. Дворец Сент-Джеймс, как и почти все королевские владения, был национализирован правительством от имени народа. По условиям передачи королевских функций многие аристократы вернули здания и земли обществу, которое, в конце концов, так или иначе заплатило за них. Словно для того, чтобы подчеркнуть этот факт, правительство превратило дворцы и замки королевской семьи в офисы для государственных служащих. На этот момент лишь два королевских здания оставались вне контроля правительства: Букингемский дворец, покинутый предшественниками короля Эдуарда за несколько лет до начала передачи полномочий; и поместье Балморал в Шотландии.

Букингемский дворец взяла в аренду частная корпорация и теперь использовала для проведения особо важных государственных мероприятий, но в первую очередь как туристическую достопримечательность. Здесь проводились экскурсии, а еще туристы могли наблюдать за сменой караула и слушать якобы королевский оркестр. Контракт на аренду составили на несколько лет, но уже теперь ясно было, что Букингемский дворец разделит судьбу Кенсингтонского дворца, Виндзора, Сандрингемского дворца, Хэмптон-Корта, Сент-Джеймса и других величественных зданий. Балморал — любимая резиденция королевской семьей прошлых лет, остался в ведении короны, во всяком случае, до тех пор, пока король платит налоги, как любой честный гражданин. В конце концов, рассудило правительство, надо же парню где-то жить.

Сент-Джеймс, это прекрасное старинное сооружение из красного камня, построенное Генрихом VIII для Анны Болейн, подверглось генеральной реконструкции; его румяный фасад был выскоблен до такой степени, что каменная кладка просто сияла в свете раннего зимнего утра. Даже на огромных часах высоко в шестиэтажной башенке лежали зимние бело-золотые блики.

«Ягуар» остановился у ограждения в красно-белую полоску, где вооруженный охранник проверил машину. Припарковавшись во дворе между двумя крыльями здания, Рис провел Джеймса и Кэла через ворота безопасности и металлодетектор, а затем они попали в настоящий лабиринт комнат, коридоров, офисов и приемных, больших и малых, спустились вниз на множество пролетов, прошли по подземному переходу, который в конце концов привел их к крошечному вестибюлю. Вход преграждала женщина с глазами стального цвета и губами в ярко-красной помаде; волосы гладко зачесаны, белоснежная блузка старомодной модели с высоким накрахмаленным воротником открывала гладкую шею.

— Госпожа Гаррисон, — обратился к ней Рис, — это мистер Стюарт. — Женщина кивнула, пристально разглядывая Джеймса. — И мистер Маккей. — Кэл безмятежно улыбнулся женщине. — Госпожа Гаррисон, — помощник господина Эмриса по административным вопросам. Оставляю вас на ее попечение.

— Доброе утро. — Женщина взяла их куртки. — Он ждет вас. — Сказано было таким тоном, словно Джеймсу предстояло предстать перед Всевышним. — Он приказал привести вас прямо к нему, — она отступила в сторону. За ее спиной обнаружилась дверь. — Сюда, пожалуйста, господа.

Помощник Эмриса провела их через короткую, заставленную книгами прихожую к другой двери, стукнула один раз и, не дожидаясь ответа, открыла ее. Они оказались в кабинете без окон размером с гараж на одну машину. Все пространство занимали книги, книги и еще раз книги на стеллажах вдоль каждой из стен. Сколько бы их ни было, объединяли их три общие черты: все без исключения были толстыми, старыми, потемневшими от времени, от них даже пахло старостью, словно в антикварной книжной лавке. Ни шкафов для документов, ни бюро, ни телефонов, ни компьютеров — в общем, всего того, что придает офисам по всему миру вид бедлама.

За большим антикварным деревянным столом сидел мужчина в строгом черном костюме и жилете. Седые волосы были тщательно причесаны, длинные руки спокойно лежали на столе, пока он, опустив голову, просматривал документ из аккуратной стопки перед ним. Его внешний вид и обстановка настолько расходились с тем, что запомнилось Джеймсу по их первой и последней встрече, что он даже на мгновение засомневался, а тот ли это человек.

Эмрис медленно поднял голову и посмотрел на вошедших блеклыми умными глазами. Все сомнения Джеймса мгновенно испарились. Перед ним был тот же самый человек, с которым он говорил две ночи назад на вершине холма.

Эмрис улыбнулся и встал, протягивая тонкую руку в знак приветствия.

— Добро пожаловать, и спасибо, что поторопились. — Повернувшись к Кэлу, он с сомнением проговорил: — А вы, должно быть…

— Кэлум Маккей — Кэл, если угодно, — к вашим услугам. — Огромная лапа Кэла протянулась в рукопожатии, от которого Эмриса слегка передернуло. Кэлу показалось, что его мгновенно просканировали до самых потрохов.

— Замечательно! — воскликнул Эмрис, и на лице его проступило такое удовлетворение, что заинтригованный Джеймс понял: его друга одобрили.

— Интересный офис, — заметил Джеймс.

— Да. Одно из преимуществ процесса передачи королевских полномочий, — ответил Эмрис, освобождаясь от хватки Кэла. — Даже такие старые боевые кони, как я, теперь могут получить приличный офис в королевской резиденции. Маловат, конечно, понимаю, ну что поделаешь, зато удобно. — Он сделал паузу, пристально глядя на гостя. — Надеюсь, вы поладили с лордом и леди Роутс?

— Без сомнения! — с энтузиазмом воскликнул Джеймс. — Замечательные люди и очень гостеприимные.

— И еда хорошая, — добавил Кэл. — Повар у них фантастический.

— Да, — улыбнулся Эмрис, — Изабель прекрасно готовит. Прошу меня извинить за то, что не смог присоединиться к вам вчера. Неотложные дела. К тому же имеющие самое непосредственное отношение к теме нашего сегодняшнего разговора. Так что, думаю, вы меня простите.

Джеймс решил перейти к делу.

— О чем пойдет разговор?

— Вы прямолинейны. Мне это нравится. Ну, тогда и я скажу прямо. — Он отодвинул от стены два стула и пригласил гостей садиться напротив стола. — Я здесь подготовил для вас кое-какие документы.

Джеймс сел на предложенное место. Перед ним аккуратной стопкой были какие-то явно официальные бумаги, старые, плохо напечатанные и, как ему показалось, совершенно нечитаемые. Первый, лежащий сверху, был озаглавлен: «Регистрация землепользования: GA-5C». Заготовок ничего не сказал Джеймсу, но в глаза бросилось знакомое имя Роберта Морея, лорда Морвена. Наверное, это действительно имело отношение к поместью.

— Можем потратить все утро, разбирая эти завалы, — сказал Эмрис, поглаживая стопку ладонью, — а можем пойти в обратном направлении: я вам расскажу, что обнаружил.

Второй путь точнее отвечал настроению Джеймса, поэтому он кивнул и предложил:

— Давайте сразу перейдем к делу. Две ночи назад вы намекнули, что Блэр Морвен может принадлежать мне. Вот он я. И что теперь?

— Поместье действительно твое.

— Все поместье? — воскликнул Кэл, вскакивая. — Что, все принадлежит Джимми?

— Все, — кивнул Эмрис. — От вереска на вершине холма Уаймх до гравия в конце подъездной дорожки — все принадлежит Джеймсу.

— Чувак, — широко улыбаясь, Кэл повернулся к другу, — ты не представляешь, как я надеялся, что кто-то однажды скажет это на полном серьезе! — Он вдруг насторожился. — Вы действительно это имеете в виду, мистер Эмрис? Без подвоха?

— Никакого подвоха, — Эмрис наклонился над столом.

— Как это может быть? — ошарашено спросил Джеймс.

— Обычное древнее право законного наследования.

— И откуда оно возьмется? — прямо спросил Джеймс. Он не для того проделал путь до Лондона, чтобы играть в игры. «Уж если бы существовала хоть малейшая возможность прямого наследования, я бы давно об этом узнал и меня бы сейчас здесь не было».

— Ты не слушаешь, — спокойно ответил Эмрис.

— Так вы же не говорите ничего, что стоило бы слушать! — огрызнулся Джеймс. — Сплошная дымовая завеса!

Кэл озадаченно посмотрел на своего друга.

— Я уже многое тебе рассказал, — мягко возразил Эмрис. Помнишь: «Если нет особого распределения активов и имущества, которое должно быть произведено в соответствии с последней волей и завещанием умершего, нет необходимости называть законных наследников». Строго говоря, воли вообще может не быть.

— Послушайте, я все это знаю. В чем смысл? — спросил Джеймс, внезапно разозлившись на Эмриса за то, что он зря потратил время.

— Если нет каких-либо юридических препятствий, таких как спор о праве собственности, по шотландскому законодательству поместье просто переходит к единственному оставшемуся в живых наследнику герцога.

Джеймсу потребовалось мгновение на осознание того, что сказал ему Эмрис.

— Вы хотите сказать, что я наследник герцога?

— Великий Боже, — прохрипел Кэл, медленно садясь. — Так вот в чем загвоздка.

— Единственный оставшийся в живых наследник герцогского поместья, — поправил Эмрис, — и, следовательно, имеющий право на все его владения.

Джеймс недоверчиво уставился на своего эксцентричного благодетеля.

— И как это надо понимать?

— Ты — внук герцога Морвена. — Эмрис произнес это настолько обыденным тоном, что до Джеймса дошло не сразу.

— Внук, — глухо повторил Джеймс. Он почувствовал, как его желудок сжимается.

— Сын единственного сына герцога, если быть точным.

«Боже мой», подумал Джеймс, мысленно сделав глубокий вдох; он посмотрел на Кэла, который в изумлении качал головой.

Эмрис же уселся на край стола и с сочувствием смотрел на посетителей.

— Видимо, это немного неожиданно для тебя, но послушай одну историю. Надеюсь, она все объяснит.

Джеймс подозрительно посмотрел на старика.

— Хорошо. Послушаю.

— Начиналось все давным-давно, — напевно начал Эмрис, разглаживая складку на своем элегантном черном костюме. — Некий молодой дворянин — на самом деле маркиз — влюбился в красивую девушку по имени Элизабет Грант, дочь фермера-арендатора в поместье его отца. Отец маркиза, герцог, был категорически против их союза. Человек он был резкий, твердых убеждений, и уж если что вбил себе в голову, так его не свернешь.

По каким-то причинам, известным только ему самому, герцог сильно невзлюбил девушку, покорившую сердце его сына. Я не думаю, что в том была ее вина, ее-то как раз можно назвать безупречной. Скорее, герцог надеялся женить сына на ком-то соответствующем его положению, и заодно поправить свои финансовые дела, которые, надо сказать, пребывали в плачевном состоянии. А может, просто хотел продемонстрировать отцовскую власть.

Факт тот, что он категорически запретил этот брак. Однако молодые люди сбежали, тайно обвенчались, и несколько месяцев путешествовали по стране, чтобы дать старику время остыть и передумать.

Вернувшись после своего затянувшегося медового месяца, они обнаружили, что герцог еще сильнее озлобился. Он отвел сына в сторонку и предложил простой выбор: немедленно расторгнуть брак или лишиться титула, земель и доходов, а также любой возможности вернуть любовь отца на всю оставшуюся жизнь. Он оставил двух молодых людей наедине, чтобы они поразмыслили спокойно часок-другой.

Молодой маркиз вовсе не был материалистом. Думаю, он с радостью отказался бы от наследства, чтобы жить скромно, но с женщиной, которую любил. Но теперь у него прибавилось забот: молодая жена была беременна. Сам маркиз готов был на любые унижения, но опозорить юную леди и своего будущего ребенка не мог.

Поставленный перед сложным выбором, маркиз проявил истинный характер. Он разработал план, который, хотя и требовал определенных жертв в краткосрочной перспективе, обеспечивал долгосрочную выгоду для него самого, его жены и ребенка. Он подумал об идее ложного аннулирования. Через сочувствующего адвоката он составил документ, достаточно убедительный, чтобы обмануть герцога и заставить его поверить, что сын, наконец, решил отказаться от неравного брака.

Джеймс слушал Эмриса со странным чувством отстраненности, хотя участники этой истории были ему близко знакомы, а их жизни были частью его собственной жизни. И все же он нашел в себе силы возразить:

— Вы же не сказали, что герцог попался на эту удочку?

Эмрис поднялся из-за стола и принялся медленно расхаживать ко комнате, поглаживая подбородок.

— Герцог хотел верить, что его сын согласился на его условия, и, надо сказать, у него были основания верить. Тем не менее, он был битый лис. Аннулирование принял, но выдвинул дополнительное требование. Он сказал сыну, что в правах его не восстановят до тех пор, пока молодую женщину не выдадут замуж за другого. Только в этом случае будущее молодого человека можно будет считать обеспеченным.

— Вот это ход! — пробормотал Джеймс.

— Н-да, можно сказать, что молодые люди застряли, — заметил Эмрис. — Такого они явно не ждали, да и время работало против них. С каждым днем младенец приближался к тому, чтобы явиться на свет, долго скрывать тайну не удалось бы. И что им оставалось делать?

— Они уступили старому ублюдку, — мрачно произнес Джеймс.

— Нет. Молодой маркиз не сдался без боя, — продолжал Эмрис, неторопливо перемещаясь по кабинету. — Он боролся и добился решения: о молодой женщине позаботятся, то есть и она, и ее будущий муж, кем бы он ни был, должны получить дом и работу в поместье. Герцог еще не знал, что Элизабет беременна. Нехотя, но он принял эти условия, после чего маркиз разыграл свою последнюю отчаянную карту во этой игре. Он уговорил своего старого друга, чтобы тот фиктивно женился на его женщине.

— Джон Стюарт, — пробормотал Джеймс, когда последняя часть головоломки встала на место.

— Именно. На сцене появился человек, которого ты считаешь своим отцом. Я не знаю условий этой сделки: может быть, речь шла о деньгах, а может, нашелся какой-нибудь другой стимул. Но, зная людей, участвовавших в этом, скорее думаю, что Стюарт действовал из дружеских побуждений и искреннего уважения к Элизабет.

Вскоре после того, как все условия были соблюдены, у герцога случился небольшой инсульт. Это воодушевило молодежь. Никто не ожидал, что ситуация затянется, а после неминуемой смерти старого тирана все вернется на круги своя.

В конце концов, герцогу предстояло сойти в могилу, и тогда маркиз, унаследовавший поместье по праву рождения, мог бы делать все, что хотел. Его другу Джону предстояло отойти в сторону, маркиз собирался воссоединиться со своей возлюбленной Элизабет и воспитывать своего ребенка в соответствии с его положением. В этом была суть. Авантюрный план, казалось, близился к благополучному завершению, но риск оставался, прежде всего для ребенка. Его права в том случае если он явится на свет раньше, будут поставлены под сомнение. Но молодежь готова была рискнуть. Их план, несмотря на все его недостатки, мог бы сработать.

Да вот беда: герцог не спешил на тот свет. Он пережил еще два удара, и хотя каждый из них надолго укладывал его в постель, железное здоровье помогло ему выкарабкаться, отправив сына в глубины черного отчаяния и депрессии. Можно себе представить состояние маркиза: рядом любимая женщина живет с его лучшим другом под крышей, которую он сам же им предоставил. Он может видеть ее, разговаривать с ней, любить на расстоянии, но он не может даже коснуться ее, обнять, заняться с ней любовью, наконец, как подобает мужу. Со временем Элизабет рожает сына — его сына, — а он не может сделать для мальчика ничего сверх того, что подобает сделать лорду для ребенка арендатора. Герцог бдительно за ним присматривает.

Джеймс с усилием сглотнул.

— Вы хотите сказать, что моя мать… что она стала женой Джона Стюарта, еще будучи замужем за маркизом? Это что — двоеженство?

— Эй, полегче, Джимми, — остановил его Кэл. — Давай дослушаем.

Эмрис покачал головой.

— Настоящего аннулирования нет, значит, не было и настоящего брака.

— Тогда что? Прелюбодеяние? — вскричал Джеймс.

— Нет, не прелюбодеяние. — Эмрис не обратил внимания на его возбуждение. — Нет, мы имеем дело к красивой жертвой Джека и Элизабет. В каком-то смысле это самая необычная часть, — сказал Эмрис, и в его голосе появились нотки уважения, почти благоговения. — Выбрав на роль подставного мужа Джона Стюарта, маркиз не ошибся. Он выбрал настоящего и верного друга. Джон жил с прекрасной Элизабет в платоническом браке. Он был — и ты это прекрасно знаешь, — глубоко религиозным человеком, и его нельзя было сбить с пути, который он считал правильным. Он высоко ценил свои убеждения и не стал бы торговать ими.

Джеймс кивнул. Да, он хорошо знал отца.

— Кроме того, надо помнить, что все действующие лица ожидали, что герцог умрет со дня на день, и эта надежда вселяла в них терпение. — Эмрис печально покачал головой. — Но действительность гораздо менее предсказуема, чем мы себе представляем. Порой наши ожидания и реальность можно сравнить с ярким пламенем и остывшим пеплом.

— Ну и что же произошло в конце концов?

— А ты не догадываешься?

— Джеймс, ну что ты спрашиваешь? Сам не помнишь? — воскликнул Кэл. — Я и то помню!

Память мгновенно унесла Джеймса в раннее детство. Он смутно помнил маркиза, тот как-то разговаривал с отцом во дворе, а вокруг него вились три или четыре собаки. И герцога он тоже помнил — грозного деспота с тростью с медным набалдашником, полного решимости сделать всех такими же несчастными, как и он сам. Вглядевшись в прошлое, он понял, что разрушило план.

— Маркиз умер, — тихо произнес он.

Кэл откинулся на спинку стула, одобрительно кивая.

— Да, так и случилось, — подтвердил Эмрис. — Однажды ночью на перевале Глен Ши его машина слетела с дороги — и он умер через два дня, оставив жить своего отца герцога, а жену и маленького ребенка на попечении своего друга. — Эмрис помолчал, словно рассматривал трагическую сцену, случившуюся много лет назад. Потом, стряхнув с себя оцепенение, он продолжил: — Дальше события могли пойти по одному из нескольких сценариев. Твоя мать и Джон Стюарт были за то, чтобы признаться и встретить неизбежные последствиями. Я отговаривал их от этого…

— Вы? Вы отговаривали? — изумленно выдохнул Джеймс, и тут же перед его мысленным взором возникла старая фотография, найденная в охотничьем дневнике. — Так вы с самого начала все знали?

— Нет, не сначала. — Эмрис покачал головой. — Но задолго до того момента, о котором я сказал. Я не советовал раскрывать план маркиза по нескольким причинам. Но главной из них была та, что признание почти наверняка разрушило бы то единственное, ради чего все трое так многим пожертвовали.

— Что это? — ошеломленно спросил Джеймс.

— Твое будущее.

Джеймс вскочил со стула.

— «Мое будущее!» Да это безумие какое-то! Фальшивые аннулирования… фиктивные браки… заговоры и контрзаговоры — вы нам тут мыльную оперу впариваете! Это совершенно не о тех людях, которых я знал в реальной жизни. Это ложь! Я знаю своих родителей. Все было не так, совсем не так!

— Оно и правда, мистер Эмрис, — вставил Кэл, — что-то тут не вяжется. Родители Джеймса были лучшими людьми из тех, которых я знал. Они и для меня были как вторые родители, так что для нас обоих — оскорбление, если вы и дальше будете их оговаривать.

Эмрис оглядел Джеймса с ног до головы и ничего не сказал. Похоже, он не собирался отстаивать свою версию истории, тем более не хотел вызвать возмущение своих слушателей. Он просто смотрел на Джеймса своими бледными глазами и ждал, пока тот успокоится.

— Я полагаю, вы можете все это доказать? — все еще в негодовании спросил Джеймс. — Докажите!

— А что бы ты хотел увидеть?

— Да хоть что-нибудь. Полагаю, там, — Джеймс указал на стопку документов на столе, — есть что-нибудь, что заставит нас поверить в эту историю.

— Я могу показать тебе все, что угодно, — тихо ответил Эмрис. — За доказательствами дело не станет. А вот поверишь ли ты — это дело твоей личной совести. Итак, что же тебе показать? Свидетельство о рождении? Но документы можно подделать, какая уж тут вера! Здесь веры нет, — он положил руку на стопку бумаг, — вера живет здесь, — он концом длинного пальца постучал себя по виску, — и здесь, — он положил руку на грудь.

— Но я все-таки хотел бы посмотреть.

— Так я и думал, — кивнул Эмрис, а потом обратился к Кэлу: — Двигай свой стул сюда, поближе, чтобы и ты мог посмотреть. — Он придвинул к себе стопку документов. — Садитесь оба. У нас впереди долгий день.

С каждым листом бумаги, предъявляемым Эмрисом, доказательства множились. Большая их часть касалась собственности и безнадежно запутанной ситуации с поместьем герцога. За последние несколько месяцев Джеймс достаточно освоил юридические тонкости этого дела, чтобы понять: то, что он видел перед собой, было подлинным. Время от времени Джеймс показывал одну из бумаг Кэлу, тот изучал документ и кивал. Наконец, дело дошло до свидетельства о браке. Когда Эмрис предъявил его, последнее сопротивление, Джеймса рухнуло окончательно.

Несмотря на слова Эмриса о возможной подделке документов, Джеймсу достаточно было взглянуть на единственный документ, чтобы понять: это подлинная запись, удостоверявшая, что Джон Джеймс Стюарт и Элизабет Энн Морей, урожденная Грант, заключили брак в суде магистрата Абердина. Он долго смотрел на дату. Тогда ему было шесть лет.

Наконец, Джеймс увидел достаточно. Толкнув последнюю ксерокопию через стол к Кэлу, он отодвинул стул, встал и быстро направился к двери.

Эмрис окликнул его:

— Джеймс?

— Мне надо прогуляться. Извините.

Кэл быстро встал.

— Ты куда собрался?

Джеймс распахнул дверь.

— Не знаю.

— Я с тобой, — Кэл двинулся за ним.

— Нет, — остановил его Джеймс, не оборачиваясь. — Останься.

— Джеймс, подожди…

— Оставь его, Калум. Ему надо побыть одному, — остановил Кэла Эмрис.

Кэл нерешительно вернулся к столу.

— Похоже, все это его здорово подкосило, — пробормотал он, махнув рукой на документы. — Ну, все то, что вы ему рассказали.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил Эмрис.

— Я скажу, — ответил Кэл. — Мой друг только что превратился из бездомного ублюдка в чертовски богатого ублюдка — я говорю «ублюдок» в чисто техническом смысле.

— Непризнанный сын, — поправил Эмрис. — Все-таки есть разница. Да только главные сюрпризы еще впереди. Ему сейчас очень нужен близкий человек, Калум. — Голос Эмриса зазвучал очень серьезно. — Ты готов пойти с ним до конца?

Вопрос повис в воздухе над столом. Кэл отвернулся, поглядел на дверь, через которую только что прошел Джеймс.

— Я не просто так спрашиваю, Кэл, — сказал Эмрис. — Мне нужно знать.

Кэл откинулся на спинку стула и прокашлялся.

— Мы с Джеймсом иногда прогуливали школу, — сказал он низким голосом. — Однажды мы взяли пару пони без разрешения и две винтовки. Нам было, может, лет тринадцать, и мы отправились добывать короля-оленя нашей долины. — Он помолчал. — Худшего дня мы не могли бы выбрать. Холодный густой туман катился со склонов холмов, руку перед собой не видно, но мы слыхали об этом олене и твердо намеревались добыть его, чтобы весь мир нами восхищался. Мы вышли на болота и пошли по тропе, которую показывал нам отец Джеймса. Мы ехали все дальше и дальше в горы — давно пора было повернуть назад, но мы тупо перлись вперед. Уже земля вокруг стала совсем дикой, но нас это не остановило. — Кэла унесло в глубины памяти. Сейчас он говорил так, словно все еще шел по той туманной тропе. — Мы остановились передохнуть. Сидим, и вдруг слышим какие-то звуки, не то фырканье, не то рычание. Туман тяжелый, ничего не видать, даже непонятно, откуда идут звуки. Но мы уже знали: это наш олень! «Не шевелись», — говорит Джеймс. Мы даже дышать перестали. И вот спустя мгновение мимо нас несется что-то большое и темное, прямо в гору. Мы бросились за ним. Лошади спотыкаются на скользких скалах, дорога все круче идет вверх, мы отчаянно пытаемся не отставать. Вылетели на вершину холма, и вдруг туман рассеялся, и мы его увидели! Вот он! Боже милостивый, какой зверь! Да просто олень-чемпион с вот такими рогами! — Кэл широко раскинул руки. — А грива черная, как у льва! Олень остановился, обернулся и посмотрел прямо на нас. Он знал, что мы тут, но ему на нас было наплевать.

Мы и винтовки достать не успели, а его уже след простыл. Перевалил холм и исчез. Он несся вниз с умопомрачительной скоростью. До сих пор не возьму в толк, как это наши пони нас не сбросили. Но мы кое-как спустились. Стоим и смотрим на другой склон. Этот холм выше, скалы здесь мощные, мы поднимались очень медленно, но все же добрались до вершины, а он нас там ждет! Ждет!

Позади скальный массив, податься ему некуда, с другой стороны — обрыв. Джеймс мне говорит: «Давай, Кэл. Стреляй первым». Я вскинул винтовку, прицелился и нажал на спуск. Грохнуло так, что в голове отдалось. Я понять не могу, попал или нет. А потом помню только, что олень на меня идет. Рога опустил и идет. И еще раз выстрелить я уже не успеваю. Он как врежется в меня! Пони на дыбы, и в это время олень поддевает лошадь рогами и меня выбрасывает из седла. Лошадь рушится на спину, копыта мелькают возле самой моей головы. Олень отступает и опять бросается в атаку, и целит теперь не в лошадь, а прямо в меня. Ноздри раздуваются, глаза налиты кровью, и я смотрю в лицо собственной смерти. Винтовка куда-то подевалась, искать некогда, потому что копыта стучат уже совсем рядом. Из-под них только камни летят. Огромная голова склоняется надо мной, рога, больше похожие на ножи, летят мне в лицо.

Я, считай, уже труп. Бежать не могу. Кричать не могу. Просто лежу и жду, пока меня проткнут.

А потом… помню руку на плече. Джеймс схватил меня за плечо, и рывком поставил на ноги, а сам встал впереди меня. Олень рядом. Я глаза закрыл. Слышу: выстрел! Дым лезет в нос, щиплет глаза.

Когда я снова посмотрел, олень стоял перед нами на коленях: задние ноги еще дергаются, а передние подломились. Джеймс снова стреляет, и голова оленя заваливается набок. Рога цепляются за землю, и в толстой шее что-то очень громко хрустит. Ну, как корень из земли вырываешь… А потом — тишина.

Калум замолчал. В кабинете, заставленном книгами, стало так тихо, что, казалось, слышно, как книжные червячки грызут страницы фолиантов.

— В тот день Джеймс спас мне жизнь, — сказал он наконец. — Встал между мной и верной смертью. И я не сомневаюсь, что случись что, он сделает это снова. И я бы сделал то же самое для него — в любое время, в любом месте. Просто сделал бы, и не стал размышлять об этом. — Калум энергично кивнул, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я ответил?

Подняв голову, Кэл увидел, что Эмрис сидит с закрытыми глазами. Сначала он решил, что старик заснул, но потом увидел, как быстро шевельнулись тонкие губы, словно старый джентльмен читал про себя литанию.

— Мистер Эмрис? — позвал он. — С вами все в порядке, мистер Эмрис?

Золотистые глаза медленно открылись, и Калум увидел в них странное возбуждение, от которого его почему-то продрал озноб.

— Прости меня, — тихо проговорил седовласый старик. — Я вспомнил другой день давным-давно.

Сложив ладони вместе, он некоторое время сидел, глядя на Калума поверх кончиков пальцев, словно решал в уме сложное уравнение. Калум выдержал его взгляд со стоическим молчанием. Наконец, Эмрис опустил руки и произнес:

— Спасибо, что рассказал мне. Этот рассказ значит больше, чем ты можешь себе представить.

— Для Джеймса я сделаю все, мистер Эмрис, — упрямо повторил Калум. — Клянусь в том.

— Ну вот и хорошо. Значит так, теперь обо всем по порядку. Джеймсу необходимо, чтобы ты все время был рядом, или, по крайней мере, неподалеку. Заверши свои дела. Ты же можешь оставить работу на некоторое время, я полагаю?

— Думаю, да. Сейчас зима, так что особых дел и нет. Разве что две-три охотничьи прогулки на Рождество и Новый год.

— Отмени их, — приказал Эмрис.

— Отменю. Что еще?

— Да. Есть пара деталей, которые нуждаются в объяснении, но это подождет. Достаточно того, чтобы ты оставался свободными в ближайшем будущем.

— Ради Джеймса?

— Да, ради Джеймса, — заверил его Эмрис, — и ради Британии. — В его глазах снова промелькнул странный огонек, и Калуму показалось, что человек рядом с ним смотрит сквозь него — или за его пределы — на что-то очень важное, можно сказать, завораживающее. — Нам предстоят великие дела, — совсем тихо проговорил Эмрис.

Кэл не был уверен, что старик говорил это именно ему.

Глава 9

Джеймс старательно повторял свой путь по коридорам и галереям до кабинета, но в обратном порядке. Один указатель выхода сменялся другим и, наконец, он снова оказался снаружи. Он прошел через парковку во дворе и направился по улице, не глядя по сторонам, не заботясь о том, куда идет. Шагал он быстро, походкой очень озабоченного, взволнованного человека.

Окружающее никак не фиксировалось его сознанием. Мысли продолжали блуждать в запутанном правовом лабиринте, образованном десятками редких архивных записей. Они, словно красные стрелки на карте боевых действий, указывали на один и тот же неизбежный вывод: он не тот, кем себя считал.

— Что же это означает? — спросил он себя.

Он пересек улицу, не обращая внимания на машины, не заметил вход в парк, просто продолжая идти дальше. В голове постепенно успокаивалось, место первых суматошных вопросов все чаще занимал один: почему?

«Почему это происходит? — пытался он понять, — почему со мной?»

Неожиданно Джеймс получил ответ — такой ясный и громкий, будто рядом с ним прозвучал чей-то голос… нет, не чей-то, а очень похожий на голос Эмриса: «Потому что ты и был рожден для этого».

Джеймс так удивился, что застыл на месте как вкопанный и огляделся. Бледный солнечный свет походил на приглушенный оловянный блеск. Ветер стал холоднее, и ниоткуда начал сгущаться странный туман. Перед ним веером расходились четыре или пять дорожек. Людей в парке почти не было. Тропинка, на которой он стоял, была пустынна, поэтому он продолжил шагать, засунув руки в карманы и жалея, что не взял куртку. Стало совсем холодно. Чтобы согреться, Джеймс перешел на бег.

Кожаные подошвы ботинок гулко ударяли по тротуару, каждый шаг отдавался во всем теле. Люди на скамейках в парке смотрели на него с подозрением: еще бы, бежит себе человек по парку, и вовсе не в спортивном костюме, а в обычной одежде. Джеймс не думал о них. Бежать ему нравилось, холодный воздух прекрасно прочищал голову. Во всяком случае, это ощущение было на диво реальным. После всего того, что он услышал в офисе Эмриса, он нуждался в чем-то осязаемом, физическом; пот, холод, колотье в боку и мозоль на пятке прекрасно связывали его с реальностью.

Ритм бега изменил ход его мыслей; неопределенные вопросы, крутившиеся в голове, постепенно обретали формулировки, становились конкретнее. Вместо того, чтобы задавать бессмысленный вопрос «почему?», возник вопрос: что именно меня так расстраивает?

То, что он знал раньше, и то, что показал ему Эмрис, складывалось и обретало новый смысл. Да, в этом смысле присутствовал скандальный оттенок, но это перестало смущать: это случилось давно, все участники событий давно мертвы, остался только он сам. Никого же вчера не волновало его происхождение, так почему оно должно волновать его самого сегодня?

Он думал о судебной тяжбе из-за поместья. Сколько раз за последнее время он хотел, чтобы появилось что-то новое, удивительное? Письмо, завещание, гром среди ясного неба — что угодно, лишь бы повернуть дело в другую сторону, в его сторону. И вот оно случилось, то самое чудо, на которое он втайне надеялся, оно спасет его дом и средства к существованию. Джеймс может унаследовать одно из немногих больших поместий, остававшихся в Англии. Ну и чего расстраиваться? Почему бы не принять новости с удовлетворением, хватать их обеими руками, кричать «Аллилуйя!», как сделал бы любой нормальный человек?

Он не знал. Он расстроен — несомненно. Он мог принять хитрый обманный план своих родителей; мог принять свою новую личность, поскольку за этим стоит его дом и все, что ему дорого, да, это все очень хорошо. Но есть во всей этой истории и еще нечто, наполнявшее его невыразимым трепетом. Он почувствовал, как пот течет по бокам, и это был холодный пот чистого, неразбавленного страха.

Джеймсу казалось, что сам воздух кишит неуверенностью и угрозой — словно над ним нависла огромная тяжесть, и веревка, на которой она подвешена, вот-вот лопнет.

Должно быть, это страх, заключил он наконец. Разве он повел себя не как испуганный человек? Он почувствовал опасность и первым делом убежал от нее. Но что это было? — спросил он себя. Что в этой ситуации такого, что могло так сильно напугать его?

Джеймс остановился и осмотрелся. Солнце давно перевалило за полдень, тени удлинились. Небо над головой выглядело мрачно-угрожающим, легкий ветерок гонял сухие листья по тропинке, впрочем, теперь это была уже грязная колея среди нескошенной травы. Он вспотел после бега и чувствовал, как его прохватывает озноб. Пора возвращаться. Однако сначала хорошо бы понять, куда его занесло.

Джеймс быстро двинулся по тропинке, вернулся туда, где сошел с тротуара, вышел из парка. Осмотрелся. Видимо, надо добраться до ближайшего перекрестка и взглянуть на указатели. Однако, уже подходя к перекрестку, он заметил краем глаза приближающейся к нему сзади черный «Ягуара». Машина остановилась, Рис выскочил с водительского места и открыл заднюю дверь. Внутри сидели Кэл и Эмрис.

— Мы беспокоились, как бы вы не замерзли, сэр, — озабоченно проговорил Рис. — Садитесь, в машине тепло.

Джеймс кивнул и сел рядом с Эмрисом, который молча протянул ему куртку.

— Спасибо, — поблагодарил Джеймс, засовывая руки в рукава. Машина бесшумно влилась в уличный поток. — Как вы узнали, где меня искать?

— О, у меня чутье на такие вещи, — небрежно махнул рукой Эмрис. Джеймс не понял, шутит он или говорит серьезно.

— Не хочешь перекусить? — спросил Кэл с переднего сиденья. — Мы захватили пару сандвичей. Он помазал бумажным пакетом.

— Спасибо, — сказал Джеймс, взял у друга из рук пакет и поставил рядом с собой на сидение. — Может, потом.

Машина скользила по улицам, и вскоре Джеймсу стало ясно, что они направляются вовсе не к Сент-Джеймсу.

— Куда мы идем?

— Хочу познакомить тебя с одним человеком, — ответил Эмрис, — если не возражаешь, конечно.

— Как скажете.

Машина пересекла город. Никто не вспоминал о наследстве Джеймса и вообще о разговоре в кабинете Эмриса; каждый казался погруженным в собственные мысли. Через некоторое время «Ягуар» свернул на Эрлс-Корт-роуд и направился на юг, пока они, наконец, не миновали стадион «Стэмфорд Бридж». За ним свернули в переулок, застроенный скромными викторианскими таунхаусами. Рис притормозил и аккуратно припарковался перед белым домом в конце улицы.

— Приехали, — объявил Эмрис. Рис открыл заднюю дверь.

Небольшая лужайка перед домом была заботливо ухожена; дом со всех сторон окружал высокий забор с воротами из кованого железа. Ограду венчал ряд стилизованных копий с древками, выкрашенными в блестящий черный цвет, и позолоченными наконечниками. Полированная латунная табличка на стене дома уведомляла, что здесь расположено Королевское общество по охране наследия.

Джеймс как раз изучал надпись, когда к нему подошел Кэл.

— Ну, само собой, — вздохнул Кэл. — Местные фрики. «Мы-изо всех сил-любим-нашего-Тедди» — фыркнул он и вопросительно посмотрел на Эмриса.

— Да, здесь у них такое квазиполитическое гнездо, — нейтральным тоном признал Эмрис. — Офис коалиции «Спасение монархии». После отмены пэрства Общество — самая авторитетная организация среди знати, — сказал он, толкая створку ворот. — Сюда перебрались лучшие сотрудники палаты пэров. Я знаком с одним из них и попросил принять нас. Идем?

Сразу за входной дверью они попали в узкий вестибюль, устланный синим ковром. Администратор за стойкой встретила их улыбкой; она говорила по телефону, но сразу закончила разговор, когда перед ней остановились посетители.

— Нас ждет мистер Коллинз, — сообщил ей Эмрис.

— Одну минуту, сэр, сейчас я ему позвоню. Это быстро. — Жизнерадостная чернокожая женщина с искусно заплетенными дредами, перевитыми бисером, говорила ярким сочным голосом, характерным для уроженцев Ямайки. Она произнесла в трубку несколько слов, выслушала ответ и сообщила Эмрису:

— Мистер Коллинз сейчас спустится, сэр.

Кэл взял со столика сувенирный путеводитель «Королевская Британия», а Джеймс изучал стеллаж с выставленными обложками изданий, выпускаемых Обществом: два журнала, посвященных ностальгии по славным дням Империи, глянцевые брошюры, восхваляющие разные аспекты жизни королевских особ, и дорогой на вид том под названием «Королевский альманах» с позолоченным обрезом и в переплете из красной кожи. Ему уже казалось, что он вот-вот поймет замысел Эмриса, когда к ним присоединился худощавый мужчина с редкими волосами песочного цвета. Его костюм явно знавал лучшие времена, но туфли были начищены идеально. В общем, он выглядел в точности как взъерошенный ученый, который выиграл в лотерее пару дорогой обуви.

— Прошу прощения, что задержал вас, — извинился он молодым голосом, не очень-то соответствовавшим легкой старческой сутулости.

— Привет, Коллинз, — с улыбкой откликнулся Эмрис. — Рад тебя видеть. Спасибо, что нашел для нас время. — Он представил Джеймса и Кэла и пояснил им: — Коллинз работал для меня над одним специальным проектом.

— Да, и я рад сообщить, что работа почти завершена, — объявил Коллинз. — Остается еще, правда, пара кусочков мозаики, для которых надо бы найти место, но я уже готов показать, что у меня есть на данный момент.

Коллинз провел их в широкий полукруглый холл, наполовину обшитый панелями из темного дуба. Лестница уходила на верхний этаж и овальную галерею. Поднявшись по ней, посетители попали в длинную комнату с высоким потолком, по обеим стенам здесь стояли застекленные книжные шкафы. За этим помещением находился небольшой конференц-зал с круглым столом в одном конце и большим старым буфетом в другом. Вокруг стола шесть стульев, а на буфете — серебряный кофейный сервиз.

— Вот, здесь нам будет удобно, — сказал Коллинз. — Присаживайтесь. Сейчас я принесу документы.

Он вышел. Кэл обошел комнату и тихонько присвистнул.

— Ты определенно растешь, мой друг, — сказал он Джеймсу.

— Что это за проект? — спросил Джеймс.

— Потерпи. Не хочу портить сюрприз. Скажем так: надеюсь, сейчас мы узнаем нечто весьма поучительное.

Эмрис подошел к столу и выдвинул стул, предлагая Джеймсу садиться. Кэл сел рядом. Солнечный свет из окна напротив буфета заливал комнату бледным зимним светом, отчего Джеймсу показалось, будто он снова оказался в школе.

Вернулся Коллинз, поставил на стол потрепанный портфель и стал доставать какие-то бумаги. Опорожнив вместилище, он начал раскладывать документы стопками.

— Признаюсь, законы о пэрстве — не моя сильная сторона, — начал он, — но у меня хватает подготовки, чтобы ориентироваться в них.

— Для наших целей вполне достаточно, — заверил его Эмрис. Джеймсу он сказал: — Коллинз — один из ведущих экспертов в области наследования титулов у нас в стране.

— История, — сказал Коллинз, разглаживая мятый лист бумаги на столе, — моя настоящая страсть. Я с удовольствием работаю для нашего Альманаха.

— Это что, связано с тем, что я унаследовал титул и собственность в Блэр Морвен? — недоверчиво спросил Джеймс.

Вопрос его был адресован Эмрису, но Коллинз перестал разглаживать бумагу и с любопытством посмотрел на него.

— Полагаю, вы обнаружите для себя нечто большее, — сказал он. — Это же не что иное, как…

— Не сразу, — остановил его Эмрис. — Давайте пока сосредоточимся на титуле и собственности.

— О, — фыркнул Коллинз, — это легко. Он вытащил из портфеля толстую коричневую книгу и положил на стол. — Вот летопись шотландской аристократии, датируемая 1610 годом. Она была составлена сразу после того, как Яков I взошел на английский престол. — Он благоговейно положил руку на книгу и, глядя перед собой, как свидетель в зале суда, приносящий клятву на Библии, торжественно произнес: — Елизавета I умерла, не оставив потомства. Перед смертью она объявила короля Шотландии Якова VI своим законным наследником, тем самым объединив Шотландию и Англию под властью единого монарха, так оно и есть по сей день.

— Я просил мистера Коллинза изучить историю титула Блэр Морвен, — быстро перебил Эмрис. — Он установил линию герцогской преемственности до времен короля Якова.

— Нет, гораздо дальше, уверяю вас. У нас тут есть записи, — Коллинз жестом охватил все здание, — отслеживающие различные королевские линии по меньшей мере за двести лет до этого. — Он сиял, как будто это было его личным достижением. — Титул Блэр Морвен — один из старейших в Шотландии, джентльмены. Это не подлежит сомнению.

— Это важно? — спросил Кэл.

Коллинз озадаченно посмотрел на него и перевел взгляд на Эмриса.

— Давай ты просто изложишь все известные факты, — предложил Эмрис. — Когда возникают юридические проблемы, всегда желательно отследить четкую последовательность и непрерывность линии преемственности.

Коллинз покопался в стопке бумаг и выудил из нее один лист.

— Я могу установить линию происхождения. — Он повернулся к Эмрису: — Если вы можете удостоверить личность мистера Стюарта, я могу установить его родословную. А дальше это уже вопрос представления сведений в соответствующие органы. С учетом фактов исход, который вы предсказывали, мистер Эмрис, не заставит себя долго ждать.

Джеймс слушал Коллинза со странным чувством: казалось, что все запутанные юридические споры последних девяти месяцев были для того детской шарадой. Но кое-что продолжало его тревожить.

— И вы можете все это доказать прямо здесь? — осторожно спросил он.

— О, я могу доказать гораздо больше. — Коллинз схватил левой рукой другую бумагу. То, как он смял при этом лист, заставило зрителей вздрогнуть. — Вот! Не желаете ли ознакомиться? — Он сунул лист Джеймсу. — Это краткое изложение моего исследования титула герцога Морвена. Прочтите.

Джеймс ожидал увидеть какой-то юридический документ и был разочарован, когда понял, что это просто рукописный список, содержащий восемь или десять пунктов, которые, по-видимому, были какими-то названиями, а рядом с каждым из них была короткая аннотация. В первом пункте значилось: «Присоединение Коминов, 1798 г. (NLS, стр. 329). Королевское право на герцогский титул оспаривалось. Вызов отклонен. Право поддержано».

Второй пункт походил на первый, только в нем оказалось немного больше смысла:

«Гранты и десятины Далхаузи Абердиншира, 1924 г. (ACL, стр. 524). Признано герцогское освобождение от десятины».

Джеймс ознакомился со всеми пунктами и передал лист Кэлу, чтобы друг тоже мог их просмотреть. Он начинал осознавать обилие доказательств, но по-прежнему хотел объяснений.

— И что это все должно означать? — спросил он.

— Перед вами список ссылок, которые я использовал в своем предварительном исследовании, — объяснил Коллинз. — Названия ресурсов, которые я использовал, первая дата публикации и учреждение, в котором хранится оригинал документа или первое издание. — Он ткнул пальцем в первую строчку. — NLS — это Национальная библиотека Шотландии…

— Понятно, — смущенно покивал Джеймс, просматривая список.

— А ACL — это Центральная библиотека Абердина, — заметил Кэл.

— Именно так! — Коллинз провел пальцем вниз по странице к следующей записи с конца. — А вот то, что нам нужно.

Джеймс посмотрел туда, куда он указывал, и прочитал: «Звание Грэма, том. III, 1844 г. (БЛ, с.67). Первородство по официальным правительственным документам против местных церковных записей. Приоритет установлен в отношении некрещеного наследника».

— Возможно, я не все понял, — осторожно произнес Джеймс. Короткий зимний день снаружи быстро угасал в бледно-розово-фиолетовой дымке. Ему вдруг показалось, что если постараться, он услышит отдаленный волчий вой.

Лохматый историк торжественно поднял книгу и продемонстрировал Джеймсу корешок, на котором выцветшей позолотой были оттиснуты слова: «Пэрство Грэма».

— Это, — провозгласил Коллинз, — открывает путь для использования выданного государством свидетельства о рождении для установления правопреемства. — Он открыл книгу и начал быстро перелистывать страницы. — Здесь идет речь о наследстве сына лорда Александра Сифорта, который — по небрежности, слабости или по собственной глупости — так и не крестился. — Коллинз ухмыльнулся. — Во всяком случае, его крещение нигде должным образом не отражено. Поскольку это поместье было большим и богатым, последовало, конечно, встречное требование, — продолжал он, перелистывая страницы, — которому некоторую достоверность придавал тот факт, что в то время по региону прокатилась задокументированная вспышка брюшного тифа, и церковные записи рассматриваемого периода пребывают в некотором беспорядке. Тем не менее дело было возбуждено, и вынесено постановление, устанавливающее прецедент наследования по официальному государственному свидетельству о рождении. — Подняв глаза от книги, он спросил: — Я полагаю, у вас есть свидетельство о рождении?

— Есть, наверное, — ответил Джеймс.

— Большинство людей оформляют свидетельство сразу, — Коллинз пожал плечами, словно не одобряя эту новомодную причуду.

— Коллинз имеет в виду, — вмешался Эмрис, — что действительное свидетельство о рождении — это все, что нам нужно, чтобы подтвердить ваши права на герцогское поместье и титул.

— Ффух! Значит, это, все-таки, правда? — облегченно выдохнул Кэл, и на его лице появилась улыбка. — Джеймс действительно герцог Морвен.

— Более того, мистер Маккей. — Ученый выпрямился и, поклонившись Джеймсу, просто сказал: — Мистер Стюарт — законный король Британии.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Дождевые капли лупили по ветровому стеклу, как мягкие пули, превращая дорогу впереди в серое пятно, ограниченное с обеих сторон длинными полосами тусклой, бесформенной зелени. Джеймсу казалось, что кто-то насыпал ему песка под веки. Поезд опоздал, и теперь они доберутся до Бремара только на рассвете. Кэл сгорбился на пассажирском сиденье, прислонив голову к окну, совершенно безучастный к погоде за окном.

— С тобой все в порядке? — уже в который раз спросил Кэл, когда они садились в линялую синюю машину на стоянке у вокзала.

— Все нормально, — в который раз ответил Джеймс, забираясь за руль.

— Слушай, давай я поведу, — предложил Кэл. — А ты немножко придешь в себя, поспишь, может.

— Я в порядке! — рявкнул Джеймс. Кэл так и стоял возле открытой водительской двери. — Ты будешь садиться? Холодно же!

— Ладно, будь по-твоему, — неохотно согласился Кэл, обошел «Ленд Ровер» и уселся.

— С чего ты вдруг принялся так обо мне заботиться? — спросил Джеймс, запуская двигатель. — Я ценю, конечно, только необходимости не вижу.

— Да разве это забота? — Кэл усмехнулся и хлопнул дверью. Джеймс вырулил со стоянки. Они медленно миновали спящий город и выехали на шоссе.

Удивительно, но Кэл не прерывал молчание в машине, ограничиваясь редкими тревожными взглядами, за что Джеймс был ему благодарен. Он ехал через дождь — глаза на дорогу, руки на руле… а вот разум застрял в Лондоне, бесконечно перебирая события последних двух дней, пытаясь разобраться и упорядочить информацию.

Даже сейчас, когда дворники смахивали капли дождя с лобового стекла, постепенно запотевавшего изнутри, он продолжал слышать невероятные слова, произнесенные Коллинзом, словно он все еще сидел в той комнате; и тревога никак не отпускала его.

— Более того, мистер Маккей, — сказал тогда Коллинз, забавно кланяясь, — мистер Стюарт — законный король Британии.

Джеймс недоверчиво уставился на Коллинза. Кто-то из нас сошел с ума, подумал он. В то первое мгновение Джеймсу и в голову не пришло, что сказанное Коллинзом хотя бы отдаленно похоже на правду. Он взглянул на Кэла, который буквально рот открыл от изумления. Эмрис, явно недовольный тем, что его секрет так просто озвучили, кисло смотрел на помятого историка. Но Коллинзу не терпелось сказать то, что он знал, и на взгляды он не обращал внимания.

— Король, значит, — тупо повторил Джеймс. — Так из-за этого вся суматоха?

Коллинз бросил недоуменный взгляд на Эмриса, а тот нахмурился и встал из-за стола.

— Слушай меня внимательно, Джеймс, — серьезно сказал он. — Я давно собирался тебе рассказать, но не знал, как ты к этому отнесешься.

— Думаете, я соглашусь с этим? — раздраженно спросил Джеймс.

— Думаю, — кивнул Эмрис — Если ты согласишься со своей новой личностью герцога, придется согласиться и с остальным. Однако я хотел дать тебе время свыкнуться с новой ролью. — Он бросил укоризненный взгляд на Коллинза, который, казалось, стал меньше ростом.

— Сначала — герцог, теперь — король, — насмешливо проговорил Джеймс хриплым голосом. — Если так дальше пойдет, к обеду я стану Папой.

— Не смешно, — отрезал Эмрис.

— Да какой уж тут смех! — взъярился Джеймс. — Если вам было что сказать, сказали бы сразу, нечего затевать все эти игры! — Он махнул рукой в сторону Коллинза.

— Никаких игр, — на этот раз возмутился Коллинз. — Уверяю вас, мистер Стюарт, мою работу не сможет оспорить ни один английский суд, да и европейский тоже. Я знаю, о чем говорю.

— Король Британии, — Джеймс покачал головой. — Безумие какое-то.

Кэл, все еще не в силах говорить, смотрел на Джеймса как на инопланетянина, внезапно материализовавшегося посреди комнаты.

— Да, Король Британии, — повторил Коллинз, в его глазах снова горел огонек энтузиазма. — Вижу, что это произвело на вас некоторое впечатление. Да и ничего удивительного. В конце концов, герцог Морвен — один из нескольких законных претендентов на трон. В этом нет и никогда не было ни у кого никаких сомнений.

— Я никогда об этом не слышал. — Джеймс переводил взгляд с одного на другого, не в силах принять то, что ему говорили.

— Вот, позвольте продемонстрировать вам, — Коллинз опять закопался в свой портфель. — С шотландской точки зрения, проблема в том, что линия Стюартов предпочла поддержать не ту церковь. Они хотели оставаться католиками, в то время как Британия требовала для себя протестантов. Католика Якова II изгнали во Францию — то есть неофициально низложили, если хотите, — и его дочь Мария заняла трон вместе со своим мужем-протестантом Вильгельмом III. Им не повезло, они не оставили потомства, тем самым передав корону сестре Марии, Анне. — Он замолчал и облизал губы. — Я понятно объясняю?

— Да любой шотландец впитывает все это с молоком матери, — пробормотал Кэл. — Хотелось бы услышать то, чего мы не знаем.

— Анна — женщина весьма приятная, — продолжал Коллинз, — играла в карты, устраивала чаепития; к сожалению, с материнством ей тоже не повезло. Хотя, казалось бы, тринадцать детей, которых она родила, должно хватить, чтобы закрепить линию наследования надолго. Однако бедняжка Анна пережила всех своих детей. Оказавшись без наследников на ближайшее будущее, парламент занервничал и взял дело в свои довольно неуклюжие руки.

Собравшимся пришлось выслушать длинную вдохновенную лекцию о запутанных вопросах закона о пэрах, некоторым из которых наследовал Джеймс, впрочем, большинство имен он просто пропустил мимо сознания. Довольно скоро все слова Коллинза совершенно перестали до него доходить, смешались в какой-то мутный поток, чему весьма поспособствовал снежный заряд за окном.

Коллинз извлекал из портфеля один лист за другим, доставал какие-то машинописные заметки, цитировал на память малопонятные документы, и глаза Джеймса постепенно стекленели. Ученый монархист говорил об Союзном договоре 1706 года, объединившем Шотландию и Англию, и Акте об урегулировании, который запрещал католикам когда-либо снова занимать престол Британии.

— Вы же не католик, мистер Стюарт? — неожиданно спросил он, и у Джеймса возникло сильное искушение немедленно поменять вероисповедание, лишь бы прекратить этот водопад исторических фактов, прецедентов и многочисленных капризов парламента.

Они услышали о Старом Претенденте и Молодом Претенденте; о Софии, курфюрсте Ганновера, и ее властном сыне Георге I, которые боролись с парламентом изо всех сил, открыто презирали британцев, отказывались выучить хотя бы несколько слов по-английски и посещали страну только в случае крайней необходимости. На какое-то время Джеймсу показалось, что он снова вернулся в начальную школу, корпеет над учебником в классе миссис Арбакл, повторяя имена давно умерших королей и королев, пытаясь никого не забыть.

Коллинз рассказывал о папистских заговорах и признаниях на смертном одре, не упустил и кое-какие любовные связи, перечислил многочисленных королевских бастардов; говорил об англиканах и непокорных, роялистах и республиканцах, круглоголовых и кавалерах, ганноверцах, Стюартах, Виндзорах, Тюдорах, ланкастерцах и йоркширцах.

Под конец Джеймс совсем осоловел; все это, наверное, излагалось в заплесневелых старых учебниках истории, но из того, что он услышал, никак не следовало, что он имеет к этому отношение. Наконец, он встал. Джеймс просто устал. У него болела голова, он хотел есть, наконец, он хотел домой.

— Давай, Кэл, пошли отсюда.

Коллинз, паривший на седьмом небе, замолчал.

— Но мы же еще не затронули нерешенный вопрос о женском первородстве, — сказал он, обиженно моргая.

— Боюсь, этот вопрос вам придется освещать без нас, — сказал Джеймс. — Мы едем домой.

Кэл уже надел куртку и открывал дверь.

Эмрис тоже встал.

— Хорошо. Оставим это до поры. Такой объем материала враз не освоишь. Завтра продолжим.

— Как хотите, — сказал ему Джеймс. — Мы с Кэлом в это время будем в поезде.

Эмрис с тревогой посмотрел на Джеймса.

— Не сдавайся, Джеймс. Пусть оно впитается как следует.

— Я не собираюсь сдаваться, — резко ответил Джеймс, — я просто ухожу. С меня довольно. Я возвращаюсь домой, вот и все. Мистер Коллинз, — он протянул руку историку с выражением дисциплинированного студента, — благодарю вас за очень интересный день.

Рис высадил их возле дома Кензи, и Эмрис снова попросил Джеймса не торопясь все осмыслить.

— Выпей и расслабься. У тебя был трудный день. Мы заедем за вами завтра утром.

Джеймс пожелал им спокойной ночи и быстро пошел к двери. Оказавшись внутри, он прошел прямо в свою комнату и набрал номер Дженни.

Он ждал довольно долго и, наконец, ему ответили. Трубку взяла женщина. Она еще продолжала разговор с кем-то, и сначала Джеймс даже не узнал голос.

— Добрый вечер, — сказал он, — могу я поговорить с Дженни?

— Джеймс? — раздалось в ответ, — это ты? — от ее теплого голоса Джеймсу сразу стало полегче. — Тебя очень плохо слышно. Что случилось?

— Ничего особенного. Все нормально. Просто такой день выпал, — он глубоко вздохнул, — ты бы не поверила.

— А где ты сейчас?

— В Лондоне. И Кэл со мной. Завтра постараемся быть дома. Ну, если получится.

— А, да, я поняла. — Однако по тону Джеймс понял, что Дженни озадачена его звонком, вернее, не может взять в толк, зачем он звонит. — Ладно. Раз вы там вдвоем, вам не скучно. Или все-таки что-то не так?

— Нет, нет, все в порядке.

— Хорошо, что позвонил, — сказала она. — Я бы с тобой с удовольствием поболтала, но у меня тут люди, так что мне лучше вернуться к ним. Пока.

Он положил трубку на рычаг и некоторое время посидел, глядя на телефон. Возникла мысль перезвонить, но было неловко. Вместо этого он набрал номер вокзала.

Когда Джеймс спустился в гостиную, он застал там Кэла и Изабель, занятых приготовлением выпивки.

— Привет, Джеймс, — Изабель помахала ему рукой. Сегодня она выглядела просто ослепительно: в красной водолазке и черных брюках.

Джеймсу предложили бокал темно-красного вина. Он взял бокал, но пить не стал.

— Ты в порядке, Джеймс? — обеспокоенно спросил Кэл. — Как-то ты неважно выглядишь…

— Мы уходим, Кэл, — тихо сказал Джеймс. — Собери свои вещи.

— А как же ужин? — спросила Изабель. — У меня сегодня жареный окорок в духовке и шоколадное суфле на десерт.

— Э… может быть, в другой раз, — неохотно сказал ей Кэл. — Тут такое дело…

Джеймс вернулся в свою комнату, вызвал такси, побросал свои немногочисленные пожитки в сумку и спустился вниз. Через несколько минут к нему присоединился Кэл в сопровождении Изабель.

— Пожалуйста, передайте нашу благорадность родителям, — попросил Джеймс. — Я был бы весьма признателен, если бы вы прислали счет.

— Вот уж глупости! — воскликнула Изабель. — Они будут расстроены, что отпустили вас. — По ее виду Джеймс мог бы сказать, что девушка расстроена, но старалась не показать вида. — Надеюсь, увидимся в следующий раз, когда загляните в Лондон.

— И не забывайте о рождественской поездке, — напомнил Кэл. — Впрочем, я еще обязательно позвоню.

Снаружи раздался короткий сигнал клаксона. Такси прибыло. Джеймс попрощался, а Изабель чмокнула Кэла в щеку.

— Доброго пути, — напутствовала она.

И вот они едут домой ранним воскресным утром. Солнце взошло, когда они объезжали Спиттал-оф-Гленши, и Джеймс подумал, что, если верить Эмрису, где-то здесь погиб его отец, маркиз. Шоссе поднималось к горнолыжным подъемникам Кэрнвелл-Хилл, а Джеймс все еще пытался сообразить, где могла случиться авария.

Дорога круто повернула, и начался подъем к перевалу, прозванному Локтем Дьявола — длинный прямой подъем на вершину холма Морвен. Они миновали горнолыжный центр и курорт Ардблэр и начали спускаться в Глен-Клуни, где шоссе сливалось со старой военной дорогой на Бремар.

Обычно по воскресеньям улицы пустовали. Джеймс остановился перед светофором на центральном перекрестке. За последние несколько лет Бремар серьезно вырос, что неудивительно, учитывая наплав туристов зимой и летом. Появился шикарный многоквартирный комплекс, новый полицейский участок и трехсекционный светофор, и конечно, адвокатская контора.

Джеймс зевнул и потер глаза, думая, как хорошо было бы через несколько минут залезть в постель. Но пока он ждал смены светофора, тучи разошлись, и луч утреннего солнца ударил в шпиль церкви. Крест на колокольне вспыхнул золотом. Джеймс воспринял это как знак с небес. Мысли о сне исчезли. Джеймс взглянул на часы; только начинался десятый час. Вполне можно успеть на службу, если поторопиться.

Глава 11

Самолет транспортной авиации медленно выруливал на стояночное место по мокрому от дождя взлетному полю и замер прямо перед ожидающими машинами: тремя лимузинами и катафалком «Роллс-Ройс». Премьер-министр Томас Уоринг стоял, держа над головой зонт, морщась от звука реактивных двигателей и щурясь от яркого света прожекторов. Было пасмурно и ветрено. Только пять телеканалов получили разрешение заснять прибытие гроба с телом короля.

Позади премьер-министра располагалась небольшая группа государственных служащих, членов правительства и наиболее видных представителей аристократии. За загородкой из легких переносных секций стояли несколько друзей и родственников Тедди: только те, кому там полагалось находиться по протоколу. Страна должна знать: премьер-министр соблюдает традиции, оппозиции здесь нечем поживиться.

Уоринг хотел только одного: как можно быстрее разделаться с этим делом и закончить затянувшуюся игру. Но он прекрасно понимал, что телевизионная картинка должна показать образ стойкого, в меру чувствительного лидера правящей партии. При необходимости он мог бы даже пустить слезу, но что это за лидер, который дает волю личным чувствам в ущерб общему благу? Какой же из него капитан, если он позволит государственному кораблю сесть на первую же попавшуюся мель? Как бы не ярились волны, он проведет нацию через шторм. Британия в надежных руках.

Еще перед поездкой в аэропорт он решил воспользоваться именно этим образом. В конце концов, Томас Уоринг поднялся на вершину политической пирамиды не только благодаря личной харизме и циничному расчету; премьер обладал встроенным барометром высочайшей чувствительности, он легко отслеживал перепады настроения, реакцию СМИ и всплески активности оппозиции задолго до того, как легкие облака на политическом горизонте становились тучами. Он правильно предсказал результаты не менее чем тридцати девяти из последних сорока пяти опросов общественного мнения о планах его правительства.

Система раннего предупреждения Уоринга до сих пор позволяла ему и его правительству выдерживать любые политические циклоны, и он доверял ей гораздо больше, чем любому из своих сотрудников. Теперь, после самоубийства короля, внутреннее чувство сообщило ему, что его ждет ненастная погода, и он встретил ее во всеоружии.

Итак, премьер стоял плод зонтом и невозмутимо смотрел, как из трюма самолета выгружают гроб. Умершего монарха не приветствовал ни военный оркестр, ни даже одинокая труба. Уоринг потребовал, чтобы церемоний было как можно меньше.

Однако тут Уоринг разглядел, наконец, что привез самолет.

— Боже мой, — пробормотал он, разглядывая огромный бронзовый гроб, — откуда они это взяли?

— Португальцы не согласились отправлять его в военном гробу, который мы им послали, — объяснил Деннис Арнольд, известный в среде СМИ как марионетка Уоринга, его верный боевой пес, нянька или доверенное лицо — в зависимости от точки зрения. — Посол опасался, что люди решат, будто это он выбирал гроб. Он жаловался, что это не великая страна, а какая-то дешевка.

— Вот только не хватало, чтобы люди решили, будто мертвый ублюдок похож на Наполеона, черт возьми, — проворчал Уоринг себе под нос. — Почему мне не доложили?

— Некогда было. В последний момент заменили. Президент Рулево лично приказал подыскать что-то более подходящее.

— Напомни мне поблагодарить Рулево, когда все закончится, — пробормотал Уоринг сквозь зубы, — лично.

Гидравлическая платформа опустила гроб на землю, где его приняла группа из десяти военных в длинных черных плащах поверх формы — еще один штрих Уоринга. Он не хотел, чтобы военные мундиры пробудили в народе скрытое сочувствие. А так: военные и военные, похожи на обычных помощников гробовщика. Протокол соблюден… изображение тщательно продумано.

Солдаты сняли тяжелый гроб с платформы и медленно двинулись к ожидающему катафалку. Из открытой двери самолета вышли на трап трое пассажиров. Уоринг знал, что один из них должен быть подчиненным британского посла, другой — чиновником португальского правительства. Третьей, однако, была женщина, одетая в черное, ее лицо скрывала черная кружевная вуаль. Премьер-министр наблюдал, как она спускается по трапу, в недоумении спрашивая себя:

— Кто это, черт возьми?

Деннис Арнольд пожал плечами и вытащил из кармана сложенный лист бумаги.

— Будь я проклят, если знаю, — сказал он. — В списке пассажиров ее нет. Может быть, она тоже из посольства?

— У нас тут что — вечеринка? — с кислой миной спросил Уоринг.

Женщина спустилась и встала рядом с двумя чиновниками, глядя как гроб загружают в заднюю часть катафалка. Задняя дверь закрылась, военные отошли, женщина повернулась и направилась к премьер-министру и его коллегам.

— Может, это любовница Тедди? — гадал премьер.

Женщина подошла ближе, и Уоринг узнал стройные изгибы, которые не могли прикрыть ни узкая черная юбка, ни короткий жакет.

— Боже мой, что она здесь делает?

— Хочешь, чтобы я от нее избавился? — Арнольд сделал шаг вперед.

— Стой, я сам разберусь, — сказал Уоринг. — Сделайте вид, что так и должно быть.

Уоринг быстро пошел навстречу женщине, не желая, чтобы их разговор слышали остальные. Из-под вуали на премьера взглянули большие зеленые глаза, полные губы изогнулись в лукавой, слегка насмешливой улыбке.

— Во что, черт возьми, ты играешь? — спросил Уоринг.

— И вам добрый вечер, господин премьер-министр, — сказала она низким чарующим голосом. Несмотря на гнев, Уоринг чувствовал, что его тянет к ней.

— Тебя здесь быть не должно, — приглушенно сказал он. — Если кто-нибудь узнает, что мы…

— Ты ведь не думал, что я останусь на этом жутком острове навсегда, не так ли? Он и так мне надоел, хуже горькой редьки. — Она положила руку ему на рукав.

Уоринг напрягся.

— Прекрати, — прорычал он и убрал руку женщины таким жестом, что со стороны можно было подумать, словно он погладил собеседницу, утешая.

Она смотрела на него с дразнящей улыбкой.

— Помнится, ты говорил, что не можешь жить без меня…

— Прекрати! — прошипел премьер-министр, взяв ее за локоть и поворачивая к себе. — Ты представляешь, сколько мне придется заплатить, если кто-нибудь узнает?

— Ты мне нужен, Томас, — сказала она с болью в голосе. — Я хочу быть с тобой.

— Хорошо, — кивнул он, — я позвоню тебе.

— Когда?

— Ну, через пару дней.

— Нет, — она решительно покачала головой, — сегодня вечером.

— Это слишком рискованно. А теперь будь умницей, веди себя как следует, а то все испортишь. Я сейчас посажу тебя в машину, — сказал он, поднимая голову, поворачиваясь к камерам и изображая на лице грустную сочувствующую улыбку, — и я тебе серьезно говорю: исчезни на несколько дней.

Он подвел даму к машине. Солдат открыл заднюю дверь.

— Я тебе позвоню, — тихо сказал премьер-министр.

Она протянула руку на прощание.

— Сегодня вечером, — прошептала она и быстро скользнула на заднее сиденье лимузина.

Уоринг и его группа вернулись к своим машинам и вместе с полицейским эскортом и катафалком покинули аэропорт Лондон-Сити.

Все, что можно было сделать, чтобы свести значение события к минимуму, было сделано и будет делаться впредь. И аэродром, и маршрут держались в секрете до самой последней минуты, чтобы отбить охоту у потенциальных скорбящих выйти и посмотреть на процессию. Нельзя сказать, что таких желающих было слишком много, но Уоринг прекрасно знал, что общественное мнение — зверь непредсказуемый, способный лизать руку хозяина, но может и укусить.

До сих пор ренегатов и роялистов держали в стороне от этих событий. Они еще только формировали организацию, способную в будущем стать угрозой. Но скоропостижная смерть короля некстати сплотила фракции и сформировала ближайшие цели. Для множества разрозненных элементов эта смерть стала центральным стержнем, точкой сборки. Никто лучше Уоринга не знал, что достаточно пары слов с неуместной интонацией, неудачной фразы, неправильно построенной речи, и тщательно продуманное дело взорвется прямо у него перед носом.

В «Сан» и «Дейли стар» уже намечался сочувственный шум, газеты рассказывали об огромном давлении, с которым бедный король Эдуард столкнулся в свои последние дни. Еще чуть-чуть, и они перейдут к открытому обвинению правительства в том, что на самом деле оно попросту затравило заблудшего, нелюбимого Тедди. Уоринг понимал, что, если их не остановить, в конце концов, на него возложат вину за самоубийство короля. Подобные мысли уже приходили людям в голову, и в скором времени чей-нибудь рот обязательно проговорит их вслух на центральном канале, и с этим придется смириться. Его антимонархическая позиция вызывала ожесточенное сопротивление, — но если последующий протест приведет к новым дезертирствам в палате, и без того незначительное большинство может исчезнуть в одночасье. А вот этого допускать было нельзя ни в коем случае.

Буквально вчера вечером в эфире 5-го канала кто-то заметил, что, возможно, попытка уклониться от серьезной подготовки к похоронам короля свидетельствует о слабой позиции правительства Уоринга.

— Да ерунда это, Том, — заверил его заместитель не далее как сегодня утром. — Обычная спекуляция, этакий журавль в небе. Они же не знают, что мы давно это планировали.

И все-таки вчерашние спекуляции завтра вполне могут стать темой разговоров, за которыми последует настоящая буря в СМИ, подконтрольных оппозиции. Уоринг чувствовал ее приближение; ветер нес ее запахи. Поэтому следовало спешить.

Пока катафалк в сопровождении конвоя ехал по почти пустым улицам города к Букингемскому дворцу. Уоринг решил, что пора бы немного увеличить расстояние между собой и воющей волчьей стаей.

Уоринг отвернулся от залитого дождем окна и сказал:

— Деннис, я хочу перенести церемонию на четверг. — Он решил, что так у роялистов и ренегатов останется меньше времени на подготовку кампании сочувствия. Как только тело короля благополучно предадут земле, оно перестанет работать как эффективный объединяющий фактор.

— Шутите? — изумился председатель Комитета по передаче полномочий. Он внимательно взглянул на своего босса и вздохнул. — О, да вы серьезно… Но это же невозможно! Мы и так не можем крутим педали быстрее. Большинство моих сотрудников не спали уже два дня. Мы никогда…

— Надо, — веско произнес премьер-министр. — Можем сослаться на экономический саммит — сказать, что надо принять дополнительные меры безопасности для защиты глав иностранных государств. Скажем, мы обеспокоены тем, что террористы могут использовать суматоху, вызванную похоронами, для нападения на саммит. Валите все на безопасность. С этим никто не поспорит.

— Да не в объяснениях дело! — отмахнулся Арнольд. — Вы хоть представляете, сколько сил потребовалось, чтобы организовать это мероприятие в субботу? Мы и так работаем на износ, а теперь вы хотите отнять у нас еще сорок восемь часов? Да ведь одних полицейских три тысячи…

— Мне нужны результаты, а не оправдания, — жестко сказал Уоринг. — Не справишься, сам будешь виноват.

Арнольд знал сильные и слабые стороны своего босса лучше, чем большинство людей. Он всмотрелся в напряженное лицо начальника, по которому скользили блики уличного света.

— Что вас беспокоит, Том? — тихо спросил он.

Уоринг уставился на него.

— И ты еще спрашиваешь?

Арнольд на мгновение задумался.

— Думаете о президентстве?

— Попал с первого раза, — проворчал Уоринг.

— Послушайте, — заговорил Арнольд примирительным тоном, — до референдума еще два месяца — восемь недель, включая рождественские и новогодние праздники. До следующих довыборов больше года. Последний опрос общественного мнения высказался за полную передачу полномочий. Семьдесят два процента! Семьдесят два! У нас хороший запас.

— Шесть мест никак не назовешь хорошим запасом, Деннис. Боже, у нас же было больше восьмидесяти.

— Я имел в виду голосование на референдуме. Я помню о местах, Том. Все мы помним о местах. Вы нам каждый час напоминаете. — Он сделал паузу, пытаясь скрыть раздражение навязчивой заботой своего босса о парламентском большинстве. — Мы их обязательно вернем, — заключил он, — у нас даже больше будет. Давайте просто проживем следующие несколько дней без инсульта, а?

— Твой оптимизм заразителен.

— Восемь недель, — повторил Арнольд. — К тому времени монархия будет мертва, похоронена и забыта вместе с монархом. — Он усмехнулся, но его боссу было не до смеха.

— Я не о референдуме беспокоюсь, — объяснил Уоринг. — А вот если кто сейчас запрыгнет на подножку в кэб роялистов, мы можем…

— Какая еще подножка? — усмехнулся про себя Арнольд, а вслух сказал: — Нет же никакой организации, да и кэба никакого нет.

— Вот я и хочу убедиться, что так оно и останется, — твердо сказал Уоринг. — Никакого дерьма с возложением венков. Никакой цветочной выставки в Кенсингтонском дворце.

— Да не будет этого! — воскликнул Денис. — Во-первых, мы в Букингемском дворце.

— Ты же понимаешь, о чем я, черт возьми, — раздраженно прорычал Уоринг. — Цветы будут, никуда не денутся, отменить их мы не в силах. Но я хочу, чтобы их было как можно меньше. Если будут скапливаться, убирай вовремя. И никаких проклятых плюшевых мишек! Их убирать сразу. Понятно?

— Понял. Никаких плюшевых мишек.

— Если кому-нибудь захочется сделать из этого проблему, скажешь, что распоряжение столичной полиции — они, дескать, опасаются бомб. — Выплеснув свои опасения, премьер-министр заметно успокоился. — От этих мягких игрушек люди плачут. СМИ видят слезы. Оно нам надо?

— Понятно, — повторил Арнольд. — Теперь я хочу, чтобы вы тоже кое-что поняли, хорошо?

— Ты о чем?

— Я сделаю все, что вы скажете. Но только не в четверг. Нельзя планировать государственные похороны на следующий день после доставки тела. Это невозможно. Попросту не хватит времени.

— Ладно. Будь по-твоему, — согласился Уоринг. — Тогда пятница.

— Боже, ну что вы творите! — Деннис Арнольд медленно покачал головой. Он чувствовал, как внутри растет тяжесть бессонных ночей.

— В пятницу, Деннис, — повторил премьер-министр. — Именно в пятницу.

Арнольд надул щеки и с шумом выдохнул.

— Ладно, — кивнул он, — если вы говорите, пусть будет пятница.

Глава 12

Высадив Кэла, чтобы он мог забрать свою машину, Джеймс поехал домой, быстро принял душ, побрился и надел воскресный костюм. Он сварил кофе, собрал почту за последние два дня, чтобы почитать за завтраком. Ничего интересного в газетах не попалось, все сообщения так или иначе касались смерти короля Эдуарда и мелких дрязг по поводу подготовки к похоронам, разгоревшихся благодаря стараниям лорда Роутса.

Одна фракция хотела, чтобы король был тихо кремирован в ходе частной церемонии, другая выступала за проведение настоящих государственных похорон с погребением в Вестминстере и соответствующими церемониями; третья группа агитировала за менее дорогой, но не лишенный вкуса компромисс. Дискуссия обострялась тем, что времени оставалось совсем мало, поскольку похороны назначили на субботу.

Джеймс сложил газету, налил себе еще кофе, чтобы не заснуть, и направился в город. Когда он туда добрался, небольшая посыпанная гравием парковка рядом с церковью оказалась почти полна, но он все же отыскал местечко. Служба уже началась, поэтому Джеймс тихонько проскользнул внутрь и сел на скамью в конце зала. Быстро оглядевшись, он с разочарованием отметил отсутствие Дженни и ее семейства, и успел удивиться, насколько его опечалил этот факт. Церковь Святой Маргариты — старая церковь; Джеймс был ее неизменным прихожанином. Его родители ходили сюда, здесь его крестили. На его памяти церковь знала только двух настоятелей: доктора Хиллари Олифанта и преподобного Рэймонда Орра. Оба прослыли истинно верующими и, казалось, стояли на своих местах незыблемо, как окрестные холмы: такие же мягкие и податливые на первый взгляд, и такие же твердые духом, как гранит в основании холмов.

Отец Джеймса, то есть человек, воспитавший его как сына, походил на них, и Джеймс надеялся, что когда-нибудь сможет стать таким, как они.

Один из служек — добродушный старый дурачок по имени Гас — увидел Джеймса, когда тот вошел, и тут же направился к нему, держа в руках газету.

— Привет, капитан Джеймс, — сказал он, протягивая мозолистую руку. — Слыхал, вы были в Лондоне?

— Привет и тебе, Гас. — Они обменялись рукопожатием, и в это время органист запел гимн, избавив Джеймса от дальнейших объяснений. Прихожане поднимались, чтобы петь стоя, и Гас отошел, чтобы не травмировать Джеймса своим голосом, который, надо сказать, совершенно не был приспособлен для песнопений.

За гимном последовали другие песни и молитвы, а также длинная и слегка заковыристая проповедь, которую Джеймс слушал вполуха, пока Орр не добрался до Послания к Коринфянам: «Ибо кто отличает тебя? Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?» [1 Коринф. 4:7.]

Хотя он знал, что это всего лишь его воображение, Джеймс не мог отделаться от мысли, что преподобный Орр смотрел прямо на него, когда читал: «Вы уже пресытились, вы уже обогатились…»

Пока шла служба, Джеймс пытался погрузиться в давно знакомый ход службы, успокаивающие приливы и отливы древней литургии. Однако каждый раз, когда он начинал расслабляться, тут же слово или образ запускали цепную реакцию, и изнутри вновь поднималось смятение.

Почему, спрашивал он себя, они поют ««Коронуйте его множеством корон» именно в это воскресенье? [ «Коронуйте его множеством коронами» — гимн 1851 года; авторы Мэтью Бриджес и Годфри Тринг.] Почему исполняется гимн «О, поклоняйся королю», а не, скажем, «Благословенны узы, что связывают» или какой-то другой гимн, который все равно часто поют? И почему пастор продолжает говорить о верховной власти?

Кончилось тем, что Джеймс отбросил напрасные мысли и просто взмолился: «Боже, помоги утопающему. Я же не хочу захлебнуться, Господи, и сейчас мне не помешала бы рука помощи».

К концу богослужения он был только чуть менее взволнован, чем в начале. Раньше он с удовольствием задерживался после службы, чтобы поговорить со старожилами и другими прихожанами, большинство из которых Джеймс знал всю жизнь, — но сегодня его совершенно не тянуло к разговорам. Едва отзвучал последний гимн, он сразу направился к дверям. Пастор, всегда быстрый на ноги, оказался у выхода раньше.

— Джеймс, мальчик мой! — Хорошо поставленный голос настоятеля заполнил вестибюль, его слышно было даже на церковном дворе. — С приездом! — он схватил руку Джеймса и от души потряс ее. — Ну и как там в Лондоне?

Джеймс про себя охнул. Конечно, все в Бремаре уже знали о его путешествии. Мать Дженни, несомненно, рассказала соседям, а оттуда слухи расползлись по всему городку. Даже в долине, где основными разносчиками слухов выступали бродячие лудильщики, вести не так быстро облетали округу.

— Вы же знаете этот Лондон, — Джеймс пожал плечами, — шумно, дорого, бестолково. Я старался не задерживаться.

Пастор кивнул с улыбкой.

— Да, как бы далеко мы не уходили, вернуться домой всегда приятно, — сказал он. — И я всегда рад видеть тебя в воскресенье. Благослови тебя Господь, мой мальчик.

Он отвернулся от Джеймса, чтобы поговорить с другими прихожанами; они уже образовали маленькую очередь. Джеймс поспешно прошел к машине и быстро уехал, чтобы не обсуждать бесконечно поездку в Лондон.

Между быстро летящими по небу облаками мелькали клочки высокого голубого неба. День, наверное, будет ясный. Джеймсу меньше всего хотелось сегодня оставаться наедине со своими мыслями, и тут кстати он вспомнил приглашение Агнес на воскресный ужин. А что? Пожалуй, стоит пойти.

Он не торопясь ехал через город, размышляя, стоит ли сначала позвонить или просто прийти. В приходской церкви Бремара заканчивалась служба. Немногочисленная паства гуськом потянулась на церковный двор. Старшие прихожане старались не обращать внимания на трех подростков-игроков в гольф, тащивших свои тяжелые сумки к старому гольф-клубу. Ребята-язычники громко переговаривались на ходу, не замечая неодобрительных взглядов пресвитериан.

Обычный воскресный день в Шотландии, но вид клюшек для гольфа заставил память Джеймса встрепенуться. Он повернул к городскому полю для гольфа, припарковался и вошел в крошечный дощатый клуб.

— Говард Гилпин, случайно, не здесь? — спросил он худощавого юношу за стойкой.

— Старый Говард? — отозвался тот. — Да, конечно. — Он заглянул в блокнот и провел пальцем по списку. — Он начал полчаса назад.

Джеймс кивнул и направился к двери, ведущей на первую тройку.

— Надо повидать его. Минутное дело.

— Конечно, как угодно, — ответил подросток. — Думаю, он уже на второй лунке.

Быстро выйдя на поле, Джеймс направился в сторону второй лунки. Возле нее двое пожилых мужчин в ярко-зеленых костюмах, и кепках с помпонами перебирали клюшки; в одном из них он узнал Гилпина. Джеймс подождал, пока каждый сделает по удару.

— Извините, — сказал он, подходя. — Не хочу мешать, но мне надо переговорить с мистером Гилпином.

Оба повернулись и оглядели его с ног до головы, как это делают старики, встречая кого-то, кого они, скорее всего, знают, но сразу вспомнить не могут. Смотрели они с недоверием и слегка раздраженно. Джеймс шагнул вперед, протягивая руку.

— Джеймс Стюарт, — напомнил он, — из Блэр Морвен. Думаю, вы знали моих родителей, мистер Гилпин.

Старик переложил клюшку в другую руку и пожал ладонь Джеймса. Пальцы у него были прохладными и сильными.

— О, Джеймс! — воскликнул он, сложив в уме воспоминания. Он повернул голову к своему партнеру. — Слушай, Йэн, это молодой Стюарт — сын Джека. — Джеймсу он сказал: — Да, и чего ты хотел? Что тебя в клуб потянуло? Вряд ли ты увлекся гольфом. Или все-таки присоединишься к нам?

Старый законник говорил прямо и сердечно. Несмотря на годы, фигура его оставалась стройной, тело — жилистым, голова поросла короткой курчавой шерстью, как у терьера. Джеймс отметил, что старик не растерял своей всем известной едкости.

— У меня один короткий вопрос, мистер Гилпин. Позволите?

— О чем речь? Конечно, — кивнул старик. — Можем поболтать, пока Йен начинает. Спрашивай. Начинай, Йен, а мы прогуляемся следом. — Он поправил на плече сумку, из нее торчали всего три клюшки.

Джеймс пошел рядом с ним.

— Помочь вам нести клюшки?

— Решил заработать? — хитро прищурился старик. — Когда я решу, что мне тяжело таскать клюшки, я перестану играть, но чаевых от меня никто не дождется.

Они подошли к третьей площадке. Йэн примерился и ударил гибридом по центру фервея. Несмотря на то, что мяч просто лежал на земле, он взмыл высоко в воздух и улетел довольно далеко.

— Солидно, — одобрил Йен и неторопливо пошел вслед за мячом.

— Я тебя на лужайке догоню, — сказал ему в спину Говард и повернулся к Джеймсу.

— Ну, давай свой вопрос, раз уж тебе так пригорело.

— Это связано с моими родителями, — начал Джеймс и понял, что не знает продолжения. — Я даже не знаю, как спросить…

— Неважно, — отмахнулся старик. — Тут все довольно спорно.

— Простите?

— Не обращай внимания. — Говард смотрел вслед своему партнеру. — Я же знал, что рано или поздно этот день наступит. Ждал с тех пор, как узнал, что твои родители скончались.

— Не уверен, что я вас понимаю.

— У меня есть кое-что для тебя. Дома. В моем кабинете.

— И что же это?

— Не скажу. Приходи ко мне завтра.

— Я мог бы и сегодня зайти, — предложил Джеймс. — Или вечером, если удобно.

— Неудобно, — сварливо отозвался старик. — Я никогда не работаю по субботам. Моя вера такого не одобряет. — Говард наклонился и положил сумку на землю.

— Суббота считается от заката до заката, — возразил Джеймс.

— Зря беспокоишься. — Мистер Гилпин установил мяч на подставке, принял стойку и пару раз взмахнул клюшкой, примериваясь. Взглянув на Джеймса, он сказал: — Будешь делать ставку? Ну, так, понарошку.

— Нет.

— Жалко, — ответил старый поверенный. — Я хотел заключить с тобой пари: если я пройду поле за два часа, ты сможешь зайти ко мне сегодня вечером. Если я не управлюсь за два часа, придется тебе ждать до завтра.

— И пораньше никак нельзя?

— Ты напоминаешь мне своего отца. — Он еще раз примерился и ударил по мячу. Мяч приземлился далеко на фервее — хороший удар, но чтобы попасть на грин, нужно было бить получше.

Они вышли на фарватер. Йен уже сделал свой второй удар. Говард крикнул ему что-то задорное и собрался бить. Джеймс молчал, чтобы не говорить под руку. Старик пару раз замахнулся и ударил. Вроде бы замах не выглядел таким уж сильным, но мяч взвился в воздух как ракета, описывая высокую пологую дугу — слишком пологую, подумал Джеймс, чтобы достичь грина. Но по мере того, как белая точка набирала высоту, у нее, казалось, вырастали крылья. Мяч плыл по ветру, падая на край лужайки; упал, подпрыгнул один раз и покатился к флажку.

Джеймс поздравил его с прекрасным ударом, добавив:

— Если так дело пойдет, думаю, увидимся сегодня вечером.

— Будем надеяться, — рассеянно кивнул Говард.

Джеймс поблагодарил его за то, что старый законник уделил ему время и пожелал удачи в игре. Говард постоял, глядя Джеймсу в спину, и громко спросил:

— Не хочешь побыть со мной до конца? Похоже, ты приносишь удачу. Этак я смогу обыграть Йена, для разнообразия.

— Нет. Какой из меня игрок? — ответил Джеймс. — Вечером увидимся.

Вернувшись к машине, Джеймс поехал вдоль реки. Глен Ди в Бремаре особенно живописна. Река неторопливо струится серебряной лентой среди зеленых лугов, то попадая в тень темных холмов, поросших соснами, то снова выходя на свет. Он проехал мимо природного заповедника Бирквуд под суровой голой скалой Морроне, и возле Линн-де-Корремульзи свернул с шоссе, продолжая путь по каменистой проселочной дороге к Бремульзи, ферме отставного сержант-майора Оуэна Эванса, давно вышедшего на пенсию.

— Моя Дженни, — любил говорить Эванс о дочери, — дитя двух народов. Я валлиец, а ее мать шотландка.

Джеймс считал, что Дженнифер взяла лучшее от обоих родителей, сочетая мистическую чувствительность валлийцев и агрессивную изобретательность шотландцев. В Дженни высокая страсть соединилась с одухотворенной практичностью. В итоге получился прекрасный экземпляр очень привлекательной женщины. Темноволосая и голубоглазая, как отец, с гладкой кожей, длинноногая, как мать, Дженнифер временами казалась Джеймсу не столько человеком, сколько каким-то природным существом, сильфом или дриадой.

В школе большинство мальчишек ее побаивались, да и потом в этом отношении мало что изменилось. Джеймс не раз наблюдал, как взрослые мужчины в ее присутствии теряли дар речи, а женщины бледнели от зависти. Стоило ей войти в комнату, как все взгляды, естественно, устремлялись на нее; когда кто-нибудь спрашивал о чем-то, люди сначала оборачивались, посмотреть, что она скажет. Впрочем, говорила она мало. Уж если вы привлекали ее внимание, она полностью переключалась на вас, а далеко не всем это нравилось.

— Когда Дженни была совсем маленькой, — сказала однажды ее мать, — она никогда не ходила, если можно было бежать, и никогда не бегала, если можно было лететь.

На широком, отсыпанном гравием дворе уже стояло несколько машин. Джеймс аккуратно припарковался и вышел из машины.

Как и в большинстве шотландских фермерских домов, вход в дом лежал через кухню. Кухня Агнес — большое, слегка захламленное помещение с массивным сосновым столом в центре, служившим нескольким поколениям. Возле одной стены стоял потемневший от времени валлийский комод, вдоль другой выстроились глубокие шкафы. Большая старая газовая печь из черного чугуна, выглядела так, будто побывала на военном корабле времен Второй мировой войны. Она прекрасно поддерживала в комнате уютное тепло зимой и не слишком старалась летом. В кухне всегда стоял легкий пар от кипящих кастрюль, а из духовки доносился восхитительный аромат фирменного блюда Агнесс — жареной ветчины в медово-горчичном соусе.

На кухне толклось не меньше пятнадцати человек, а Агнес, раскрасневшаяся и усталая, с деревянной ложкой в одной руке и подставкой для сковородки в другой, командовала этими добровольными помощниками, поднимая крышки на кастрюлях и раздавая короткие приказы двум племянницам. Прочие пребывали в роли зрителей; они то входили, то выходили, держа в руках бокалы с вином и громко переговариваясь.

Появление Джеймса не осталось незамеченным.

— Привет! — тут же крикнул кто-то, едва он открыл дверь. — Никак капитан Джеймс? — Он обернулся и увидел коренастого мужчину с бутылкой хереса в одной руке и тремя стаканами в другой. — Парень, по-моему, ты слегка высох! Не бойся, Гвин здесь. — Он призывно позвенел стаканами.

— Как дела, Гвин? — спросил Джеймс. Дядя Дженни из Кардиффа воображал себя душой любой вечеринки, на которую ему случалось попасть.

— Лучше всех! — просиял румяный мужчина. — Вот, держи! — Он сунул Джеймсу в руку стакан и налил золотистого вина из бутылки. — Я вижу, ты себя в форме поддерживаешь. Эх, молодость! — Он драматично закатил глаза. — Главное, чтобы порядок был, я всегда это говорил.

— Думаю, ты прав, Гвин, — ответил Джеймс, и валлиец хрипло рассмеялся. — Извини, — он ловко обогнул дядю Дженни, — если я хочу получить обед, надо поцеловать кухарку.

— Это обязательно! — воскликнул Гвин и побрел оделять вином другие бокалы.

Агнес стояла у плиты, внимательно изучая содержимое кастрюли. Джеймс приблизился к ней сзади и шумно принюхался.

— Пахнет божественно, — заявил он. — Помощь нужна?

— О, Джеймс! — Крышка со стуком упала на кастрюлю. Мать Дженни поздоровалась с ним и легонько потрепала по щеке. — Помощь? Я вижу, ты уже занят, — она кивнула на стакан в руке Джеймса. — С каждым выпитым глотком выпивки для Гвина становится меньше. Вот это помощь! А теперь, если не хочешь увидеть, как взрослая женщина закатывает истерику, немедленно вон с моей кухни. Здесь и так слишком людно.

— И то правда, — согласился Джеймс. — Позвони мне, если передумаешь.

Он перебрался в гостиную. Здесь было не так много народу, но, может быть, это оттого, что помещение было побольше. Возле камина сержант-майор что-то рассказывал. Вокруг него собралась небольшая группа.

— У нас бы просто смелости не хватило примерить такое. Начинаешь думать, что… — Он замолчал, увидев нового человека. — О, Джеймс! Рад тебя видеть, сынок! Агнес говорила, что ты отлучился по делам. — Повернувшись к темноволосому мужчине с обветренным лицом рядом с ним, он представил Джеймса: — Кеннет, это капитан Джеймс Стюарт — смотритель в Блэр Морвен. — Повернувшись к Джеймсу, он проговорил: — Это Кеннет, брат Агнес из Балморала. — Джеймс обменялся с Кеннетом рукопожатием. — Мы знакомы, — сказал Кеннет, — помните, год назад на играх в Бремаре…

— В данный момент Джеймс сражается с австралийцами, — сообщил Оуэн Кеннету. Он предпочитал выражаться военными терминами. — Они, видишь ли, атакуют Блэр Морвен.

— О, да, — покивал Кеннет, как будто хорошо знал хитроумных антиподов. Положив руку на рукав Джеймса, он пожелал ему скорой победы. — Сделай их раньше, чем они сделают тебя, — неопределенно посоветовал он. — А то, смотри, упустишь свою землю.

— Удачно съездил в Лондон? — спросил Оуэн с интересом глядя на Джеймса. Кеннет тоже выжидающе посмотрел на него поверх своего стакана.

«Похоже, всем известно, что я был в Лондоне, — подумал Джеймс, — и все наверняка догадываются, зачем я туда ездил». Напрасно он надеялся хотя бы на пару часов отвлечься от лондонских дел. Мысль о том, что придется как-то объяснять всем детали поездки, привела его в мрачное расположение духа. — Посмотрим, — неопределенно пробормотал он и, извинившись, собрался пойти, поискать Дженнифер.

Он как раз отвернулся от камина, когда в гостиную вошла Дженни. Джеймс при виде ее почувствовал, как губы начинают растягиваться в улыбке, и даже сделал шаг, но остановится. Дженни сопровождал высокий темноволосый мужчина. Близко наклонившись, он что-то говорил девушке на ухо. Его рука естественно лежала у нее на плече.

Мужчина широко улыбнулся, а Дженни рассмеялась. Она подняла глаза и увидела Джеймса, стоящего посреди гостиной. Быстро извинившись перед спутником, она подошла.

— Не ожидала тебя увидеть, — сказала она, кладя руку ему на локоть.

— Твоя мать меня приглашала, — сказал он, и ему не понравился собственный оправдательный тон. — Впрочем, возможно, я зря пришел. — Он бросил взгляд через плечо на молодого человека. — Кто этот парень?

— Друг, — коротко сказала она. — Ты должен был предупредить меня, что придешь.

— Понятно, — кисло согласился Джеймс. — Слушай, я уйду, если хочешь. Может быть, так будет лучше.

— Ерунда! Ты уже здесь. Здесь и останешься.

— Спасибо, — пробормотал он. — Раз ты велишь…

— А чего ты хотел? — отрезала она. — От тебя неделями ничего не слышно, а теперь я должна прыгать от радости, что ты зашел на ужин в честь дня рождения бабушки. Я же думала, ты в Лондоне.

Как раз в этот момент молодой джентльмен присоединился к ним.

— Почему бы тебе не представить меня, Джен? — спросил он. Джеймс сразу почувствовал собственническую нотку в голосе этого парня и, конечно, им мгновенно овладела ненависть.

— Да, да, — торопливо сказала Джейн. — Чарльз, познакомься. Это Джеймс, мой старый друг.

— Очень приятно, — холодновато сообщил Чарльз. — Чем занимаетесь, Джеймс? Ничего, что я интересуюсь?

— Да, конечно. Разными делами, — ответил Джеймс, стараясь придать голосу беззаботный оттенок. — А вы?

— Инженер-геодезист, к вашим услугам. Работаю в фирме в Абердине. В последнее время пристрастился к охоте. Того гляди, стану настоящим спортсменом.

— Замечательно, — холодно сказал Джеймс. — Что ж, полагаю, мы еще увидимся.

— Не сомневаюсь. Пойдем, дорогая, — сказал Чарльз, уводя Дженни, — поищем именинницу.

Джеймс, мучаясь сознанием вины и ревностью, смотрел, как они пробираются к выходу. Больше всего он хотел улизнуть потихоньку, но когда дошел до кухонной двери, Агнес тут же сунула ему тарелку с ветчиной и велела нести к столу. — Давай, Джеймс, помогай, — сказала она, — людям надо разобраться по местам.

Пришлось высидеть бесконечную трапезу, страдая из-за самонадеянного Чарльза, чьи замыслы в отношении Дженнифер для Джеймса были яснее ясного. Смыться ему удалось не раньше вечера. Он выскользнул за дверь, остановился и с облегчением посмотрел на ясное ночное небо. Свобода, наконец-то.

Он пошел через двор, холодный гравий хрустел под ногами. Этот обычный звук навевал одиночество. Чего бы он только не отдал за то, чтобы сейчас сидеть рядом с Дженни на диване, в одиночестве, перед камином. Вместо этого он подошел к машине, завел двигатель, включил задний ход и чуть не сбил кого-то позади машины.

Глава 13

— Ты уверен, что тебе стоит садиться за руль? — спросила Дженни, обогнув «Лендровер».

— Извини, я не слышал, как ты вышла. — Джеймс приоткрыл дверь, и она тут же шагнула ближе.

— Мог бы остаться и выпить чашечку кофе.

— Все нормально. Тебе лучше вернуться, а то как бы Чарльз не отправился на поиски.

Джейн мило нахмурилась.

— Ты выглядишь совсем потерянным, Джеймс. За ужином двух слов не сказал. Случилось что-нибудь?

— Да нет, все в порядке. Передай, пожалуйста, маме и отцу мои извинения за то, что я так ушел.

— Не о чем волноваться, — довольно резко успокоила она его. — Тебя здесь, считай, и не было.

Она развернулась на каблуках и ушла обратно в дом. Джеймс смотрел ей вслед. Очень хотелось окликнуть ее, но он удержался. Придется ведь что-то объяснять, а он не готов. Не сейчас. По крайней мере.

Джеймс ехал в город. Дорога была пуста, город тоже. Он подъехал к дому Гилпина, припарковался у входа, подошел и позвонил в дверь. С другой стороны звякнула цепь.

— Я уж решил, что ты не придешь, — проворчал Говард, — но теперь, раз пришел, заходи.

— Извините за беспокойство и не сочтите меня навязчивым, — извинился Джеймс, переступая порог. — Я постараюсь надолго вас не задержать.

— Пустяки, — махнул рукой Говард. Он прошел к низкому шкафчику, на котором стоял графин и пара стаканов. — Выпьешь?

— Спасибо, нет, — сказал Джеймс, следуя за ним в комнату. В доме пахло вареной капустой.

Говард все же налил из графина два стакана и протянул один посетителю.

— Тебе лучше выпить. На всякий случай, — сказал он. — Будь здоров! — Они выпили, и Говард взял с каминной полки коричневый пакет и протянул Джеймсу. — Загляни внутрь, а потом, если скажешь, я тебе еще налью.

Старомодный конверт из жесткой коричневой крафт-бумаги, с большим клапаном, был перевязан красной лентой. Кроме того, клапан в двух местах украшали сургучные печати. Джеймс перевернул конверт. Надпись, сделанная выцветшими чернилами, гласила:

ДЛЯ ДЖЕЙМСА А. СТЮАРТА

ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ПО ТРЕБОВАНИЮ

Интересно, откуда это у Гилпина? Джеймс уставился на конверт. В голове не было ни единой мысли. Похоже, он утратил способность удивляться.

— Так и будешь на него таращиться всю ночь? — желчно спросил Говард. — Давай, открывай.

— Я и так доставил вам неудобства, — пробормотал Джеймс. — Это может подождать. Вернусь домой, посмотрю.

— Что ты ахинею городишь? Распечатывай. У тебя могут возникнуть вопросы.

Сунув палец под клапан, Джеймс осторожно взломал печати — сначала с одной стороны, потом с другой — и размотал красную ленту. Открыл конверт и заглянул внутрь.

— Иди к свету, здесь виднее, — посоветовал Говард, указывая на небольшой письменный стол в углу комнаты. На столе горела лампа. — Располагайся.

Джеймс сел и вытряхнул содержимое на стол. В конверте оказалось всего несколько листов бумаги. Сверху лежала короткая записка, написанная той же рукой, что и надпись на конверте. Он прочел:

«Джеймс, здесь ты найдешь все, что тебе понадобится, чтобы доказать свои права на наследство. Мы тебя не обманывали, хотели только защитить. Мы тебя любим.

Всегда твои

Мама и папа».

Джеймс потянулся к первому листу. Это оказалась копия свидетельства о рождении, заверенная нотариусом. Свидетельство о его собственном рождении.

Сердце забилось быстрее, когда он всмотрелся в имена, уже зная, впрочем, что увидит. В графе «ОТЕЦ» стояло имя Роберта Артура Морей, маркиза Морвена; в графе «МАТЬ» было написано «Элизабет Энн Морей, урожденная Грант». Конечно, там было и его имя, только вместо привычного Джеймса Артура Стюарта, имени, которым он пользовался всю жизнь, стояло: «Джеймс Артур Морей».

В желудке возникла тошнотворная пустота — словно пол ушел из-под ног, и Джеймса закружило в свободном падении. Боже мой, подумал он, так это правда! Это все правда!

Отбросив эту мысль пока в сторону, он взялся за следующий лист бумаги. Это было свидетельство о браке Роберта Артура Морей, маркиза Морвена, и Элизабет Энн Грант. Дата внизу говорила, что брак был заключен чуть больше, чем за год до рождения Джеймса.

Он тяжело сглотнул и отодвинул бумаги в сторону. Он понимал, что Говард наблюдает за ним, но старый адвокат молча стоял в стороне и ничего не сказал, когда Джеймс потянулся за последним документом. Он уже знал, что увидит свидетельство о браке Джона Джеймса Стюарта и Элизабет Энн Морей, урожденной Грант, — оригинал, с которого была снята копия, виденная им в кабинете Эмриса. Однако к этому документу скрепкой был подколот еще один. На бланке, выглядевшем на первый взгляд совершенно настоящим, вверху было напечатано крупными буквами «Акт по делу», а подзаголовок гласил: «Заявление на перемену имени». Пропустив основную часть документа, взгляд Джеймса упал на заполненные пробелы, где имя «Джеймс Артур Морей» было изменено на «Джеймс Артур Стюарт». Акт был датирован тем же днем, что и свидетельство о браке, и, кроме подписи официального регистратора, тоже имел печать нотариуса.

Джеймс посидел какое-то время, невидяще глядя на документы. Как это может быть, недоумевал он, что несколько старых клочков бумаги могут изменить мир?

Говард шагнул вперед.

— Я надеялся, что ты не будешь так переживать. — Он протянул Джеймсу стакан. — На-ка, выпей, тебе сейчас необходимо.

Джеймс взял стакан.

— Вы знали об этом, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обвинительных нот.

— Знал, конечно, — не стал отрицать Говард. — Это же я помог Роберту сделать фальшивое заявление.

— Вы знали о том, что у меня большие проблемы с поместьем, — безжизненным голосом произнес Джеймс, — и ничего не сказали.

— Один очень мудрый и могущественный человек взял с меня клятву хранить тайну, — спокойно ответил Говард. — А я никогда не собирался предавать доверие, которое он и твои родители оказали мне. — Он смотрел прямо на Джеймса и словно пытался отыскать в лице посетителя черты того, кого он знал когда-то.

— Сегодня утром вы сказали, что знали моего отца, — напомнил ему Джеймс, указывая на бумаги на столе. — Но вы же имели в виду не Джона. Вы говорили о маркизе.

— Да, ты прав.

— А почему мне никто не сказал? — спросил Джеймс.

Говард медленно повернул голову.

— А вот на это я тебе не отвечу. Мне приказали хранить этот конверт и передать его тебе, когда ты спросишь. Я обещал, а я всегда держу свои обещания.

Джеймс смотрел на старика и чувствовал, как на него наваливается непреодолимая слабость, как будто вся его сила утекла в дыру в земле, которая только что разверзлась перед ним. Он сделал долгий, прерывистый вдох и попытался успокоиться.

— Да, я понимаю, — кивнул он, хотя на самом деле ничего не понимал.

— Я в курсе твоей судебной тяжбы, — продолжил Говард. — Хоббс рассказывал мне, как идут дела.

— Он знает о… — Джеймс указал на документы на столе, — обо всем этом?

— Нет, — твердо заявил старый адвокат. — Ничего он не знает. Я же сказал: я держал это в секрете. Кроме меня и причастных к этому людей не знал никто. Так хотел Роберт — он на этом настаивал. — Старик помолчал, как-то очень по-доброму глядя на Джеймса. — С этими документами у тебя теперь есть все необходимое, чтобы взять ситуацию под контроль. Я рад, что ты пришел ко мне, пока еще не поздно.

Джеймс кивнул, и старый поверенный поднял свой стакан.

— За нового герцога Морвена.

Шок творит с людьми странные вещи. В Афганистане Джеймс видел солдата, несущего через минное поле раненого друга, и сразу не понял, что собственные ноги солдата изодраны в клочья той же самой миной, которая ранила его друга. Он видел людей, которые в состоянии шока продолжали работать, говорить, есть, смеяться… пока просто не падали бормочущими грудами.

В таком же шоке пребывал и Джеймс, когда той ночью ехал домой от Говарда Гилпина. На него свалилось так много неожиданностей, да еще одна за другой, что эта лавина в конце концов сбила его с ног. Он сбежал из Лондона, пытаясь отмахнуться от них, а теперь понимал, что спасения нет. Они его догнали, рухнули на него, и теперь в шоке был он сам. Он с трудом припомнил, как поблагодарил Гилпина за помощь и пожелал спокойной ночи, как забрался в «Лендровер» и подумал: «Я не спал уже сорок восемь часов. Наверное, надо немного поспать».

И это было все. Из семимильной дороги до поместья он не мог припомнить ни единого мгновения. Джеймсу казалось, что он и не ехал никуда, тем не менее, каким-то образом оказался на знакомой стоянке, почему-то ярко освещенной. Горели все фонари и прожектора. С чего бы? Кто-то вломился в дом? А потом он увидел на лужайке вертолет.

— Что за бред… — Он ударил по тормозам и опустил стекло, чтобы лучше видеть. Точно, на лужайке стоял небольшой аккуратный «Макдоннелл Дуглас Темпест», новейший вертолет, выкрашенный в черный цвет — наверное, потому он и не сразу его заметил — с какими-то золотыми гербами. На борту, ближе к хвосту, стояла неброская надпись: «Буря», наверное, название. Горели не прожектора, а фары под брюхом вертолета.

Кто бы ни посетил его дом, прибыл он определенно с шиком. Джеймс выключил мотор и медленно вышел из «Лендровера». Вокруг никого не было. Ночь была холодной и тихой.

Он быстро пошел к дому, но остановился возле розового куста на краю дорожки. В доме тишина. Никого не видно.

Его знаменитое врожденное чувство тоже почему-то молчало, и это было совсем уж непонятно, потому как любые неожиданности запускали его сразу. Тем не менее, стоило поостеречься. Джеймс обошел дом, держась подальше от света из окон.

К тому времени, когда он добрался до задней двери, он еще не имел ни малейшего представления о том, кто или что ждет его внутри. Он постоял, потом выбрал трость из стойки возле двери, взялся за щеколду и толкнул дверь. Наверное, толкнул слишком сильно. Дверь громко ударилась о стену, а он вовсе не собирался шуметь. Однако по-прежнему ничего не происходило. Джеймс еще подождал, прислушиваясь, и переступил порог.

За кухонным столом сидели двое. Перед ними стоял чайник, а в руках гости держали кружки. Когда Джеймс вошел, к нему повернулись.

— Мне казалось, что я запирал дверь, — сказал он.

— Так оно и было, — подтвердил Эмрис.

— Надеюсь, мы вас не потревожили, сэр, — сказал Рис, выскакивая из-за стола.

— А зачем эта иллюминация?

— Нас никто не встретил, — чуть сварливо проговорил Эмрис, — вот мы и решили, что лучше заранее сообщить тебе о нашем прибытии. — Он тоже неторопливо выбрался из-за стола и с беспокойством оглядел Джеймса.

— Ты тогда так внезапно оставил нас, — продолжил Эмрис. Как ни странно, в голосе его Джеймс не уловил даже тени упрека. — Я беспокоился. Да что там беспокоился! Я боялся, что удар для тебя оказался слишком сильным.

— Мне там было плохо, — признался Джеймс. — Лондон — не мое место.

Эмрис неожиданно улыбнулся, прикрыв глаза.

— Да, — вздохнул он, словно получил долгожданное подтверждение каким-то своим мыслям. Джеймс и Рис удивленно смотрели на старика. — Забудь о Лондоне, — решительно проговорил Эмрис. — Хочу тебе кое-что показать. Согласен?

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор, — пожал плечами Эмрис. — Судьба зовет лишь один раз в жизни, и у каждого человека есть выбор: ответить на зов или проигнорировать его. Оставайся или идем, выбор за тобой.

— Если я откажусь, — спросил Джеймс, — что будет?

— Да ничего особенного. Земля будет вращаться по-прежнему. Только это будет уже другой мир, но в нем останутся невежество, нищета, преступления и пороки, их будет становиться все больше. Партийная борьба, соперничество, жадность и коррупция со временем сделают все политические и социальные системы бессильными — но и в этом нет ничего нового. Беды будут расти и множиться, пока эта нация, наконец, не падет во тьму. Если не пойдешь со мной, на какое-то время останешься в стороне от всего этого, но ненадолго.

Он говорил мягко, бесстрастно — так опытный врач перечисляет симптомы распространенной болезни.

— А если я пойду?

Эмрис улыбнулся и развел руками.

— Одному Богу известно.

— Звучит привлекательно.

— Ну, хорошо, — вздохнул Эмрис. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Тебе нужны обещания славы и богатства? Хочешь пронестись по небу кометой? Желаешь, чтобы твое имя огненными буквами написали среди звезд? Стремишься стать самым почитаемым человеком в этом или любом другом столетии? Может случиться и так, только правда в том, что я не знаю, как оно будет. Можешь добыть позор и поношение, тебя будут оскорблять. Даже убить попробуют.

— М-да, — протянул Джеймс. — Значит, либо триумф, либо трагедия.

Эмрис не шевелился, но его золотистые глаза потемнели от плохо сдерживаемого напряжения. — Идем со мной, Джеймс. Я не могу сказать тебе, что ждет впереди, но самое удивительное приключение в твоей жизни я обещаю твердо. Как бы все не сложилось, мы поднимем такой шум, которого мир никогда не забудет.

Вот в этот момент Джеймс и поверил ему. В голосе старика звучала такая искренность, сам он казался таким убежденным, что не поверить было невозможно. И все-таки Джеймс не мог заставить себя сделать первый шаг.

Возможно, все дело было в недосыпе, двое суток — не шутка. А возможно, виной тому было простое глупое упрямство.

— Я просто с ног валюсь от усталости. Давайте отложим решение до утра. Подумать надо. А утром я скажу.

— Нет. — Эмрис медленно покачал головой, его золотые ястребиные глаза слегка сузились. — Завтра будет уже поздно, Джеймс. Время пришло, и другого не будет.

Джеймс все еще колебался. Он чувствовал напряжение, идущее от Эмриса волнами — как будто его сотрясала огромная сила, которую он изо всех сил пытался удержать под контролем. Он чувствовал…

— Момент настал. Ты должен сделать выбор сейчас.

Глава 14

«Буря» шла низко над гладкими голыми по зиме холмами Глен-Морвена, земля рябила в ярком свете прожекторов. Чем дальше они летели, тем больше Джеймс восхищался навыками Риса; он без труда управлял быстрым, маневренным вертолетом с повадками лучших пилотов Королевских ВВС.

— Вот, — сказал Эмрис, его голос звучал в наушниках. — Это здесь.

Они покинули Глен Слугейн Лодж глубокой ночью. Словно во сне, Джеймс брел по темной лужайке к вертолету. В кабине они пристегнули ремни — Рис и Джеймс впереди, Эмрис позади. Рис запустил двигатель на прогрев, раздал наушники, быстро провел предполетную подготовку, открыл дроссельную заслонку, и они начали набирать высоту, медленно вращаясь в бесконечной, усыпанной звездной пылью тьме.

Сделав длинный, пологий поворот, вертолет взял курс на северо-запад, прочь от Бремара, и дальше шел над дикими холмами Марского леса. Через некоторое время Рис повернул на юго-запад и включил автопилот. Джеймс откинулся на спинку кресла и попытался получить удовольствие от полета, но, кроме редких фонарей одиноких ферм далеко внизу, фар машин на дороге, или далекого сияния города, ничего не было видно. Вскоре даже эти маленькие огоньки исчезли.

Тьма наверху, тьма внизу, словно во чреве кита или в глубокой пещере. Ощущение движения пропало. Джеймсу казалось, что они зависли между небом и землей, застыв во времени и пространстве. Лица, освещенные зеленым свечением приборной доски, казались призрачными, они сидели в слегка вибрирующем коконе, вселенная вокруг замаскировалась, стала невидимой и неведомой. Джеймс прислушался к рокоту двигателя — приглушенный наушниками, он звучал как далекий гром — и почувствовал, что погружается в своего рода сон наяву.

Хотя он по-прежнему сознавал себя и окружающее — Рис рядом, собранный и молчаливый, свист лопастей, ветер и всепоглощающая тьма — его мысли неслись бурным потоком, в котором все смешалось: металлический привкус лондонского воздуха, устланные ковром лестницы в Кензи-Хаус, поскрипывание дворников по дороге домой из Питлохри, бумаги в руках Коллинза, стук подошв по парковой дорожке, орган во время службы в церкви, старая копия свидетельства о рождении, запах вареной капусты в доме Говарда Гилпина, улыбка Кэла при виде Изабель, входившей в комнату… и так без конца.

Сколько он оставался в этом полусне-полуяви, Джеймс не знал. Может быть, века, или минуты… Образы в сознании наслаивались, образовывали причудливые калейдоскопические комбинации, но тут же рассыпались и создавали новые еще более странные картины. Время, как и мир за бортом, превратилось в ничто; оно могло существовать, но больше не имело смысла. Джеймс существовал так же: живой, но безвольный, внешне неподвижный, а внутри — шквал бешеной, бессвязной деятельности.

Затем, спустя целую вечность, Эмрис произнес: «Это здесь», — и Джеймс вздрогнул от звука его голоса. Он увидел внизу быстро приближающуюся землю. Через минуту вертолет уже застыл неподвижно… только вот где? Ночь длилась. Темнота окружала их. Джеймс понятия не имел, сколько времени они летели и где находятся. Рис выключил двигатель и фары, и какое-то время они подождали, пока лопасти перестанут вращаться. Затем ступили на землю, в полное безмолвие. Ни машин, ни лая фермерских собак вдалеке, даже ветер не шелестел сухой травой под ногами.

— Думаю, костер бы не помешал, — промолвил Эмрис.

Да что же тут найдешь для костра в такой темноте, подумал Джеймс и обернулся, ощутив неожиданное тепло. Позади горел вполне приличный костер, языки пламени тянулись ввысь.

Они стояли у костра, греясь. Джеймс размышлял о том, что все происходящее все дальше уходит от реальности. Вот уже второй день он шаг за шагом удалялся от обыденного в сторону чудесного. И, как ни странно, это его не особенно удивляло. А что такого? Вполне естественно стоять среди ночи возле костра, ощущая его живительное тепло. Ситуация такая же старая, как и само человечество.

А потом Эмрис запел.

Он просто открыл рот, и выпустил в мир чудесный голос, словно наклонил бокал и пролил тонкое редкое вино, дав ему свободно утекать в ночь.

Джеймса так поразило это неожиданное выступление, что он не сразу сообразил, что ни слова не понимает из того, что поет старик. Слова напоминали гэльские, но такого гэльского Джеймс никогда не слышал. Мелодия была одновременно и жалобной, и мучительно горько-сладкой, душевной она была, как в лучших старых шотландских и ирландских балладах, где пелось о мертвых возлюбленных, проигранных битвах, павших героях. Джеймс зачарованно смотрел, как этот замечательный человек своим великолепным голосом творит чудо.

Эмрис, похоже, прекрасно понимал, о чем он поет, в голосе его звучали властность и проникновенность. Он не просто пел, он жил в песне. А может, он и становился самим собой, только когда пел? На глазах Джеймса привычное обличье исчезло, теперь перед ним стояло загадочное существо, словно Эмрис сбросил маску, которой вынужден был прикрывать свою нездешнюю сущность.

Джеймс одернул себя. Это все усталость, почти истощение, эмоции, вызванные каскадом недавних событий. Он попытался вслушаться и тут же заметил, как ускорилось сердцебиение. Кожу на затылке покалывало, и он начал чувствовать, будто его разрывают пополам. Кто-то схватил его душу двумя чудовищными руками и теперь тянет в разные стороны. И, что самое странное, душа не рвется, а покорно растягивается.

Краем сознания он отметил, что воздух вокруг него словно бы твердеет. Мелькнула мысль: вот каково приходится насекомым, заживо утонувшим в янтаре.

Ощущение того, что он растягивается, становится все более тонким и бесплотным внутри, все более твердым снаружи, было довольно противным, к тому же что-то происходило с глазами — по краям поля зрения все плыло. Он стоял перед огнем, слушал этот дивный голос, и чувствовал, как его окружает нежная, но властная сила; каждая нота этой песни, казалось, тянулась золотой нитью, связывая его сияющими петлями.

Эмрис поднял лицо к невидимым небесам, и песня взлетела ввысь, в черную ночь. Джеймс видел только сверкающую россыпь красно-золотых искр, вылетающих из костра. И вдруг напряжение внутри исчезло. Он был свободен. Зато пришло ощущение стремительного подъема, словно он стал одной из искр, и теперь вместе с другими улетал в небо. Во всем теле ощущалось покалывание, и в этот момент его fiosachd взорвался с такой силой, как никогда доселе. Из концов пальцев полетели языки призрачного пламени.

Fiosachd, как и прежде, встряхнул сознание. Чувства неимоверно обострились. Он слышал, как огонь бежит по дереву, когда оно шипит, высвобождая накопленную влагу в виде пара; потрескивание веток в костре обрушивалось на него выстрелами из винтовки. Он видел не только пламя, пульсирующее и дрожащее, ему стала доступна и ультрафиолетовая часть спектра: переплетающиеся короны, окружающие каждый язык огня многоцветной радугой. Он легко распознавал не только сумеречную остроту древесного дыма, но и землистую сырость мха, растущего на бревнах.

А самое главное, он стал понимать, что песня Эмриса — не бессмысленный набор неизвестных слов; в ней был ритм, рефрены, а незнакомые слова превращались в сложную рифмованную балладу. И чем дальше он слушал, тем лучше понимал, о чем поет старый бард.

Он сосредоточился и, к своему изумлению, уловил в потоке слов: croidh — «сердце». Еще одно слово anrheg — «дар»… Еще, еще и еще… Как медведь, выхватывающий из быстрого ручья рыбу, он выхватывал слова из песни и они складывались в смысл. Эмрис пел о человеке, о герое, защитнике своего народа, который ушел, оставив свой народ без… крыши? Нет, без покровительства, без защиты, словно дом без крыши.

На востоке начало светлеть. Джеймс заметил, что облака, закрывавшие ночное небо, с приближением рассвета редеют. Темнота вокруг превращалась в туманное опаловое свечение, и тут Эмрис вдруг замолчал. Он широко раскинул руки и воскликнул: «Смотрите!»

Джеймс воспринял это как команду и повернулся. Они стояли на краю безлесной равнины. Перед ними — невысокий холм — не выше нескольких десятков футов в высоту, но очень широкий. На склоне холма земля словно взломана: дерн торчит комьями, словно огромные кулаки бьют в него из-под поверхности. Вершина холма более или менее ровная, будто ее срезали, вокруг беспорядочно разбросаны невысокие бугры, а один возвышается прямо по центру. Несколько неглубоких канав пересекали равнину и поднимались вверх по пологому склону, исчезая под старыми курганами. Да, это были именно курганы, теперь Джеймс не сомневался. Все заросло жестким утесником, чертополохом и унылыми зарослями поеденного овцами вереска.

Мрачная и серая в слабом предрассветном свете равнина и эти курганы казались совсем заброшенными. Туман висел над ней влажными призрачными пятнами, с низких ветвей утесника вода капала на сырую землю. Не было в пейзаже ничего, способного привлечь внимание, ничего, чтобы пробудить воспоминания, и уж тем более — разжечь воображение.

А в Джеймса словно молния ударила с ясного неба. Он смотрел на эту Богом забытую равнину и думал: я уже бывал здесь раньше.

Но как это может быть? Он даже не знает, где находится, понятно только, что на север от границы, а были тысячи мест, в которых он никогда не был. Эти холмы… эти канавы… не было им места в его памяти. Или было?

Отвернувшись от костра, он шагнул к холму, он узнал… узнал с диким ликованием. В душе взвихрились чувства. Их сменило благоговение сродни тому, которое испытывает солдат, возвращаясь домой с заморской войны. А еще так смотрит мужчина на свою невесту, когда видит ее впервые в день свадьбы. Он узнал, словно встретил дорогого друга после долгой разлуки.

— Вот! — воскликнул Эмрис. — Время между временами!

И снова Джеймса посетила мысль-уверенность: «Я был здесь раньше!»

Джеймса пробрал озноб. Не от холода, а от этой неопровержимой уверенности. Нет, то, что открылось его глазам сейчас, совсем не походило на то, что он помнил. Некогда здесь стоял город: все эти курганы, бугры, канавы и пригорки некогда были зданиями, домами и стенами, улицами и дорогами.

— Я знаю это место, — заявил он, взглянув на Эмриса, стоявшего, раскинув руки, лицом к восходящему солнцу.

Джеймс сделал еще один шаг в сторону кургана, и земля ушла у него из-под ног. Толстый слой дерна растаял, обнажив под ним фигурный камень. Еще шаг, и камни вновь встали на свои древние опоры. Господи Боже, внутренне ахнул он, что происходит?

Ошеломленный потоком неясных пока чувств, он сделал еще несколько шагов. Перед ним вздымались стены. Еще шаг-другой, и вот уже нет унылой равнины, и он идет к распахнутым воротам в высокой крепостной стене.

Caer Lleon… [Так именуется славный город Камелот у Кретьена де Труа, барда XII века, основателя цикла историй о Короле Артуре.]

Слово возникло само собой, и было признано. Так звалась эта крепость.

Едва волоча ноги от удивления, он поднялся по длинному пандусу к высоким деревянным воротам. Частью сознания он прекрасно понимал, что здесь нет и не может быть ни ворот, ни стен, ни улиц, и все же они окружали его со всех сторон. Он мог протянуть руки и коснуться их.

Подойдя к воротам, Джеймс оглянулся через плечо и увидел, что вертолет исчез. Равнина, еще недавно совершенно безлесая, покрылась деревьями. Эмрис и Рис неподвижно замерли у костра на опушке и молча наблюдали за ним. Торопясь проникнуть в смысл происходящего и опасаясь, как бы оно не исчезло вслед за вертолетом, Джеймс торопливо двинулся дальше.

Миновав ворота, он поспешил по узкой, вымощенной каменными плитами улице к центру крепости, мимо деревянных построек — круглых, вытянутых, — но у всех крутые крыши, крытые соломой. Ему пришло в голову, что это склады и мастерские; и как бы в ответ на эту мысль он услышал призрачный лязг молота по железу и конское ржание. Прямо перед ним за голым двориком возвышался большой пиршественный зал — высокое, прямоугольное здание — намного больше любого другого. Четыре грубо обтесанных дубовых столба по углам, ствол, расколотый вдоль, поддерживает арку из резного камня. Стены представляли собой широкие деревянные панели под высокой соломенной крышей. Косяки дверей и притолоку покрасили: деревянные столбы в красный цвет, каменную притолоку — в синий. Джеймс увидел расписной вход и понял, что это большой пиршественный королевский зал.

Даже не заглядывая внутрь, он знал его устройство не хуже собственного дома в Блэр Морвен. Джеймс вошел. После дневного света здесь было темновато, но можно было разглядеть большой очаг, длинные скамьи и столы. В одном углу на плетеной перегородке висело огромное квадратное знамя: извивающийся красный дракон на зелено-белом поле.

Образ на знамени был примитивным и мощным. Едва взглянув на него, Джеймс почувствовал, как заколотилось сердце. Он словно вырастал над собой, кровь забурлила в жилах.

«Я жил здесь. Я ел за этими столами, я спал под этой крышей».

Мысль потянула за собой целую картину: огонь в очаге и люди на скамьях — едят, пьют, громко обсуждают недавно выигранную битву. Среди остальных заметно выделялся один человек: широкоплечий, высокий, наделенный ощутимой силой военного лидера; вождь в багряном плаще с выбеленным щитом с грубо намалеванным красным крестом. Он разговаривал с двумя близнецами, тоже высокими, с коротко стриженными волосами и золотыми браслетами на голых сильных руках.

Джеймс хотел всмотреться в эти лица, но вдруг ощутил, как потяжелели руки: перед ним стояла женщина: на гладких щеках и высоком благородном лбу нанесены синим цветом знаки, легкая кольчуга воина, но не простая, а сделанная из крошечных серебряных колечек, так что кольчужная рубашка переливалась и мерцала, когда она двигалась. Золотой обруч на ее шее выдавал ее королевский сан. Волосы черные, как вороново крыло, глаза голубые, как лед, под ровными черными бровями. Теплые губы приблизились, руки легли ему на грудь. Она шепнула имя, он почувствовал ее теплое дыхание у себя возле уха, и его охватила такое сильное желание, что сердце подкатило к горлу.

«Я хочу ее! Хочу заняться любовью с этой призрачной королевой!»

Не выдержав напряжения, Джеймс повернулся и быстро вышел из зала обратно во двор. Огляделся, и пошел по одной из улиц. Она привела его к той части крепости, где преобладали каменные постройки — очень старые; камень для них явно добывали в каком-то карьере. У двух домов были даже верхние этажи с квадратными окнами. Еще здесь стояла церковь.

Джеймс не мог бы сказать, почему он решил, будто видит церковь, простое каменное строение выделялось разве что черепичной крышей. Грубая деревянная дверь была открыта; он подошел и заглянул внутрь. За дверью в небольшом зале могло разместиться едва ли больше двадцати человек. Пусто. Только высокая свечная стойка, да каменный алтарь из трех больших камней. На стенах высечены маленькие кресты, а между ними выгравированы слова на латыни.

Латыни Джеймс не знал, но почему-то понимал надписи: «Отец Света, просвети меня», — прошептал он и почувствовал непреодолимое желание войти внутрь.

Он осторожно вошел в помещение. Пахло пчелиным воском и нагаром — как если бы кто-то только что потушил свечу. Он подошел к алтарной плите и встал перед ней, рассматривая глубоко врезанное в камень изображение меча.

Что-то заставило его протянуть руку и коснуться рукояти меча. Под пальцами был холодный камень. Во сне так не бывает! Твердая каменная поверхность не оставляла сомнений. Джеймс отдернул руку, как будто коснулся расплавленного металла.

У двери часовни обозначилось движение, но Джеймс не обернулся. Он знал, что Эмрис последовал за ним в крепость.

— Иногда память может сыграть с человеком злую шутку, — сказал старик.

— Это что, галлюцинация? — спросил Джеймс, не в силах оторвать глаз от меча в камне.

— А ты как думаешь? — спросил Эмрис, входя в часовню.

Неопределенный ответ привел Джеймса в раздражение.

— Да ничего я не думаю! — выкрикнул он. Голос в голом каменном помещении прозвучал странно. Эмрис однако ничего не ответил. Тогда Джеймс сбавил тон и спросил: — Так что со мной происходит?

— Я мог бы сказать тебе, — ответил старик, — но лучше тебе самому догадаться.

— Я не понимаю.

— Вижу. — Он запнулся, и Джеймс понял, что Эмрис едва не произнес имя — его имя.

— Почему вы не хотите сказать?

Изнутри поднималась паника. Джеймсу казалось, что он отчаянно цепляется за отвесную скалу, а опоры под руками крошатся, стоит ухватиться за них. Сделав над собой усилие, он твердо посмотрел Эмрису в глаза и сказал:

— Я был здесь раньше, верно?

— Да.

Больше ни слова, но Джеймсу и не нужны были подтверждения. Все его существо говорило об этом с того момента, когда он ступил на холмистую равнину.

— Боже, помоги мне, — выдохнул он. — Но как это возможно?

Эмрис подошел к нему; Джеймс повернул голову и замер. Силы стремительно оставили его. Старик невероятно изменился.

Глава 15

Да, у этого человека было лицо Эмриса, примерно тот же рост, но он стал намного моложе, и от него исходила дикая, беспокойная энергия, как жар от пляшущего пламени. На голове буйно плескалась грива растрепанных темных волос, а на щеке виднелся слабый след выцветшей татуировки — крошечная спиральная отметина. Джеймс не помнил, чтобы ему хоть когда-нибудь приходилось пользоваться словом «спираль», но тут оно само пришло ему в голову.

Эмрис был одет в длинный плащ в бело-голубую клетку, и пола плаща была перекинута через плечо. Понизу шла оторочка из волчьей шкуры, на плече плащ скрепляла серебряная брошь в виде головы оленя; на шее — массивный торк из чеканного золота. Штаны темно-синие, прошитые серебряной нитью, а на ногах высокие сапоги из мягкой оленьей кожи. В правой руке он держал тот же посох с роговым наконечником, который Джеймс видел в ночь их первой встречи на вершине Уим-Хилл; от Эмриса исходил слабый запах торфяного дыма и свежего зимнего ветра. А глаза… теперь они стали темно-золотыми и ярко светились.

Преображение затронуло не только внешность, это вообще был другой человек. Но Джеймс не сказал бы, что старик принял иной облик, нет, создавалось впечатление, что он наконец-то стал самим собой. Его движения приобрели властный оттенок, но совсем не угрожающий: так один король приветствует другого.

Воздев посох, он протянул другую руку, держа ее ладонью вверх, и отчетливо проговорил:

— Прежде чем вернется Артур, престол Британии станет местом беззакония для нации и позором для народа. — Его голос, богатый и звучный, казалось, доносился из другого мира… или времени? — Но когда Авалон снова поднимется в Лионессе, а Темезида изменит русло, тогда Артур снова станет царствовать над своим народом.

Смысл сказанного не дошел до Джеймса, зато отлично дошла сила, прозвучавшая в словах, сила, способная повелевать и побеждать. И тайная природа этой силы была такова, что ее не сдержать никаким преградам.

Эмрис опустил руку и торжественно произнес:

— В тебе исполнились эти древние пророчества. Да услышат все, кто может слышать.

Ноги Джеймса подкосились. Он опустился перед алтарем и закрыл лицо руками.

— Господи, как это может быть? — пробормотал он.

Эмрис не ответил. Джеймс отнял ладони от лица и посмотрел на него. Старик (да какой же он теперь старик!?) продолжал смотреть на него яркими золотыми глазами, и в них Джеймс отчетливо прочел призыв совершить невозможное, рвануться из пут и встать рядом с Эмрисом уже по другую сторону реальности. Что такое эта другая сторона?

Джеймс больше не мог выносить этот взгляд, он отвернулся. По краю алтаря шла латинская надпись.

— Отец Света, — прошептал он, словно молитву в церкви, — просвети меня.

— Ты прав, взывая к Богу, — сказал Эмрис. — Ибо Он — твоя праведность и твоя сила, а в грядущие дни тебе понадобится и то, и другое. Без Бога нет короля.

Даже опустив голову, Джеймс ощущал на себе взгляд Эмриса, раскаленными угольями прожигавший его плоть. Снова воздев посох над головой, Эмрис положил ладонь другой руки на склоненную голову Джеймса. Мощный поток тепла и силы от этого прикосновения — а может быть, через него — хлынул в Джеймса. Он почувствовал, как наполняется силой с головы до пят.

— Внемли словам Истинного Барда, — заявил Эмрис властным голосом. — Я именую тебя сильным словом. Могуществом Верной Руки называю тебя:

Я возвестил Христу о тебе,

Я посылаю с тобой стражу Великого Света,

Чтобы защитить тебя

От смерти, от опасности, от потери.

Да хранит тебя Троица в грядущей битве!

В день брани да будет архангел Михаил твоим защитником,

И пусть в твоей битве

Пресвятой Иисус встанет меж тобою и ненавистью врага.

Я покрыл тебя ангельским плащом,

Да сохранят Светлые Ангелы твою спину,

Да сохранят они твою грудь,

Да уберегут тебя с головы до пят.

Ангельский Плащ да будет защитой твоей.

Да пребудет с тобой Мир Христов,

Да ведет тебя Его любящая длань,

И Дух Святый да пребудет с тобой.

Мощь Духа Истинного, меч огненный,

Щит Христов

Да будут твоей защитой!

Ныне, и присно, и во веки веков!

Да хранят тебя Небеса

Где бы ты ни был.

Слова Истинного Барда не на шутку взволновали Джеймса; он ощутил, как они пронизывают все его существо, укореняются в душе и преображают его изнутри. Это были сильные древние чары. Джеймс чувствовал себя так, словно он проснулся после долгого сна и обнаружил, что отдохнул и готов к большим свершениям. Сердце забилось быстрее. Дух воспарил.

Так и должно быть!

Пришла неожиданная мысль: «Вот кто я такой. Господи, я вернулся!»

— Встань, — приказал Эмрис. — Не подобает королю преклонять колени перед своим Мудрым советником.

Джеймс повиновался. Он встал и повернулся лицом к Эмрису. «Конечно, — подумал он, — мы стояли здесь тысячу раз! Король и Бард вместе, сейчас и всегда».

— Мирддин, — произнес он незнакомое, но такое правильное имя. И тут же понял, что так и следует именовать его спутника. — Мирддин Эмрис. — Теперь у Джеймса не оставалось ни малейшего сомнения: его собеседник — великий Мерлин.

На губах барда мелькнула тень улыбки.

— Что ж, — сказал он, кивнув, — это одно из моих имен.

— И у тебя их много, — ответил Джеймс. — Я помню.

Взгляд Мирддина стал прямым и острым.

— Помнишь, но пока не всё, — сказал он одновременно с вызовом и одобрением. — Вот когда вспомнишь всё, тогда и постигнешь весь смысл происходящего. Это я тебе обещаю. — Он повернулся и сделал шаг. — Теперь, однако, нам пора. Времени в обрез, а дел много.

Джеймс так и стоял перед алтарем. Он и сам удивился, как требовательно прозвучал его голос.

— Имя! — потребовал он. — Назови мое имя.

Мирддин обернулся. Он явно размышлял, готов ли Джеймс услышать правду.

— Я назвал твое имя, — Джеймс говорил так, как никогда еще не говорил с Эмрисом. — Теперь ты должен назвать мое.

Мирддин расправил плечи, окинул его своим золотым взглядом, словно заглянул глубоко в душу и прочел там то, что хотел.

— Назови имя, Мирддин!

— Идем, Артур, — неожиданно мягко и проникновенно сказал бард. — Время бежит, а нам многое предстоит сделать, если мы хотим спасти эту землю.

Артур!

Он произнес имя, и Джеймс громко расхохотался, потому что имя принесло с собой волну воспоминаний и чувство восторга. Он увидел Кэла на огромной лошади; всадник наклонился с седла, его сильная рука покоилось на бедре, браслет из тяжелого золота сверкнул на запястье, когда он потянулся к темноволосой девушке с васильками.

Он увидел Риса. Рис стоял на берегу поросшего тростником озера, сложив на груди руки. Перед ним горел костер, бросавший на лицо молодого человека неверные отсветы. Длинные волосы Риса были заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо. Позади него вздымался темный громадный холм, окруженный высокими крепостными стенами; над головой — сумеречное небо, усеянное звездами. Он глубоко задумался, нахмурившись.

— Идем, Артур, — снова позвал Мирддин, и Джеймса опять окатила волна восторга. «Воспоминания могут подождать. У нас и в самом деле много дел».

Они вместе вышли из часовни на узкую улицу. Они шли по древней тропе, а позади медленно таяли крепость, городские постройки, стены… Вот блеснуло солнце на крышах перед тем, как растаяли и они. Сквозь постройки стали проступать окрестные холмы. Рассветные лучи коснулись призрачных сооружений, и вот уже нет их, лишь двое мужчин стоят на покрытой инеем траве в свете прекрасного зимнего утра.

Все исчезло, словно и не было: стены, дома, крытый соломой пиршественный зал и крепкие деревянные ворота — словно канули под зеленым дёрном. Каэр Лиал снова превратился в цепь низких, покрытых травой холмов и канав. Стены рухнули, улицы разбиты и утонули в грязи, прекрасный королевский зал истлел, а красивое знамя стало горстью пыли. Трава наползала, пока не скрыла все, и дом, и амбар, и церковь, и зал; пятна тумана висели там, где некогда ходили воины.

Мудрый Эмрис принял свой прежний облик, снова став стройным седовласым мужчиной с властной осанкой. Исчезли волчья шкура и золотой торк на шее, исчезла темная грива волос, клетчатый кельтский плащ и серебряная брошь, высокие сапоги из тонкой мягкой кожи. Но и теперь сквозь все перемены Джеймс видел слабую, как выцветшая линия на пергаменте, маленькую татуировку в виде спирали на правой щеке Эмриса под глазом. А потом, опечалив Джеймса, исчезла и она.

Они прошли сквозь память о древней крепости и вышли через несуществующие ворота. Невдалеке горел костер. Возле него стоял Рис. Подойдя ближе, Джеймс приятно удивился: Рис не только поддерживал огонь, он еще и завтрак приготовил — жаренные колбаски и овсянка. Рис как раз снял котелок с огня и теперь раскладывал кашу в три большие миски, стоявшие на низком алюминиевом походном столике. В каждую миску он бросил по кусочку масла, плеснул сверху сливки и раздал еду.

Джеймс понял, что очень голоден. Не дав овсянке остыть, он начал глотать, обжигаясь и морщась. Тем временем Риз снял с вертела над костром шипящие колбаски, разложил их по мискам, сопроводив большими кусками хлеба. Джеймсу казалось, что прошли годы с тех пор, как он в последний раз ел горячее. Он подчистил миску и отдал должное хлебу и колбаскам, отламывая руками большие куски. А потом был кофе, черный и горячий, в толстых керамических кружках.

Джеймс первым покончил с завтраком, отставил миску в сторону, и теперь сидел с кружкой кофе, ощущая приятную сытость и огромное чувство спокойного удовлетворения, чувствуя, что впервые за долгое время обрел гармонию в своих с миром отношениях.

Он взглянул на Эмриса, задумчиво жевавшего хлеб, и спросил:

— И давно ты знаешь?

— Всегда знал, — ответил бард, не поднимая глаз.

— Что, в самом деле?

Эмрис кивнул, глядя в костер.

— Ты даже представить не можешь, сколько мне пришлось ждать этого дня.

— Подожди, ты что, хочешь сказать, что не управляешь событиями? Не ты стоишь за всем этим, не устраиваешь, не заставляешь происходить все это?

Бард поднял глаза от огня.

— Думаешь, это так просто? — усмехнулся он. — Иногда мне очень хочется подтолкнуть события…

— Но ты же знал, — настаивал Джеймс, пытаясь понять. — Знал, где меня искать, знал, что нужно делать.

— Знание — штука скользкая, — ответил Эмрис. — Знал ли я, что Артур вернется? Да. Всегда знал. Но я не знал и не мог знать, что это будешь ты. Скажем так, я надеялся, очень надеялся, что это будешь ты. Но еще несколько дней назад я все-таки не был уверен.

— Не понимаю, — помотал головой Джеймс. — Если ты знал обо мне с самого начала, почему не был уверен?

Эмрис помолчал, думая, как объяснить.

— Предположим, — сказал он немного погодя, — ты знаешь, что какой-то чужестранец решил прислать тебе ценный подарок — очень ценный, дороже всего, что ты можешь себе представить. Это тебе известно точно. Но проблема в том, что тебе неизвестно, когда его отправят и сколько времени он будет в пути. Ты даже не знаешь, на что это будет похоже. И что бы ты сделал?

— Ну, не знаю… Пошел бы на рыбалку. Надо же чем-то заняться, пока придет этот самый подарок.

— Не так, — не согласился Эмрис. — Ты же понимаешь, подарок огромной ценности… Ты же должен убедиться, что готов, что все на своих местах, ведь когда он придет, ты же должен сохранить его.

— Ах, вот чем ты занимался! Уточнял и готовился?

— Да, — кивнул бард, — у меня было много работы. Подарок доставят, и все должно быть готово к этому моменту.

— Фотография, которую я нашел, — сказал Джеймс. — Это же старый снимок, герцог был еще жив. Ты был тогда с ними, с охотниками. Проверял, на месте ли я?

— Время от времени приходилось проверять, как ты говоришь. — Он нахмурился. — Помнишь, еще в школе вы отправились в Абердин, в Морской музей? И ты с двумя другими парнями потерялся. Вы бродили по набережной, растерянные, потому что вечер уже наступил. Автобус вот-вот уйдет, ты даже паниковал слегка. — Он улыбнулся воспоминанию.

— Помню, — кивнул Джеймс. — Двадцать лет назад… Мне же было лет семь-восемь, и я с тех пор ни разу не вспоминал об этом.

— Ну, тогда ты должен вспомнить старого джентльмена, который вам помог.

— Не просто помог, он дал нам в провожатые полицейского, чтобы он отвез нас к автобусу. Мы так и ехали на полицейской машине с включенной сиреной. Так это был ты?

— Я же сказал, — пожал плечами Эмрис, — надо было проследить, чтобы все было в порядке. На тот случай, если ты окажешься именно тем, кого я искал.

Джеймс припомнил и другие моменты из детства, когда он словно чувствовал чей-то взгляд, наблюдавший за ним.

— Были ведь и другие случаи…

— Были, — кивнул Эмрис. — Несколько.

Джеймс взглянул на Риса. Тот молчал, но, похоже, прекрасно понимал, о чем они говорят.

— Я полагаю, Рис тоже в курсе.

— Правильно полагаешь. Без него я бы не справился.

Рис улыбнулся и налил себе еще кофе.

— Мои знания простираются всего на пару лет в прошлое, — сказал он. — Честно говоря, я рад, что нам больше не нужно держать это в секрете от вас.

— Я видел тебя там, наверху, — Джеймс кивнул за спину, на крепостной холм позади себя. — Ты — один из моих воинов.

— Я сражался под знаменем Дракона, — сказал Рис. — По крайней мере, Эмрис так говорит. Сам я не очень хорошо помню…

— А кто еще? — Джеймс требовательно посмотрел на Эмриса.

— Немногие. Коллинз из «Ройал Херитэдж», конечно, Дональд и Кэролайн. — Он беспечно махнул рукой. — У Шерлока Холмса были свои агенты, а у меня свои. Некоторые знают больше, другие меньше, но тебе нечего их опасаться. Это все верные люди.

— Ну и ну! — Джеймс недоверчиво покрутил головой. — Уму непостижимо!

— Перестань. Со временем все прояснится. Ты вспомнишь намного больше. Сейчас не стоит заставлять себя, знание придет само. Просто расслабься и прими то, что уже получил. — Эмрис с сочувствием посмотрел на Джеймса. — Помнишь, перед тем как придти сюда, я сказал, что тебе придется выбрать — принять свою судьбу или отказаться.

— Помню, конечно.

— Вот ты и выбрал. Но теперь, когда ты увидел кое-что, смутно догадываешься о том, что ждет тебя, я должен спросить еще раз. — Он поднялся на ноги. — Встань, Артур.

Джеймс встал, и Эмрис положил руки ему на плечи.

— Ты готов занять трон Британии? — голос барда опять звучал повелительно. — Ты принимаешь на себя обязанности короля своей страны?

— Принимаю, — сам удивляясь твердости своего голоса, ответил Джеймс.

Эмрис улыбнулся.

— Ну что же, тогда начнем, пожалуй. — Эмрис коротко обнял Джеймса, а потом отстранил на расстояние вытянутой руки. — Тебе никогда не узнать, как долго я ждал этого дня.

Глава 16

В Блэр Морвен вернулись быстро и без происшествий. Несмотря на неимоверную усталость, Джеймс не мог заснуть. В его жизни произошел перелом, и выстоять удавалось с трудом. Такое впечатление, что его посадили в ракету и забросили к звездам, а потом ракета вернулась на землю. В голове, в сердце, в руках Джеймс ощущал незнакомую пульсацию, казалось, даже земля под ногами содрогается, из нее рвалась какая-то неведомая жизненная сила.

Пока он не совсем понимал, что все это значит — полный смысл событий ускользал, — но в глубине души он знал, что перешел некую грань, непреодолимую для остальных людей, и побывал в инобытии.

Пока вертолет шел на север, он сидел, заключенный в кокон гудящих звуков, и смотрел на зеленые холмы и паутину дорог далеко внизу. Мысли были заняты Каэр Лиалом, слишком много незнакомых чувств пробудилось там.

Как найти объяснение случившемуся? Что означает это новое? Да и жил ли он вообще раньше? Неужто и в самом деле в нем пробудился дух прошлой эпохи? Или есть какое-то другое, еще более фантастическое объяснение?

Джеймс никогда не придавал особого значения гипотезе реинкарнации — бесконечному круговороту душ, переселений из тела в тело якобы для искупления грехов прошлых жизней. Человеческая душа — не стеклотара, которую можно снова и снова пускать в переработку. У каждого есть только один шанс — вот в это он верил. И надо сделать все возможное здесь и сейчас, никакой другой попытки не будет. Один шанс — это все, что у есть у каждого, именно он и идет в зачет. Ну, хорошо, а если не реинкарнация, то что?

Джеймс не знал. Все, что он мог сказать пока: в этой сделке он ничего не потерял, а приобрел, похоже, немало. А главное, кардинально изменился его взгляд на жизнь, теперь он смотрел на мир под другим углом, но его личность — по крайней мере, та ее часть, которую он считал собой, — на первый взгляд не изменилась. Насколько он мог судить, он оставался все тем же человеком, каким и был. Просто сейчас он вспомнил… что? Что, в конце концов, он действительно вспомнил?

Несколько смутных образов, лица людей, еще одно имя? Не так уж и много. Так отчего же самое сильное чувство, которое он испытывает — чувство возвращения домой? Он же помнил, как узнал! Узнал крепость, людей, себя, наконец; кто он, где жил, во что верил. Он помнил Каэр Лиал и тех людей, они были в некотором роде частью его самого.

Он не мог объяснить, как это могло случиться, но ведь он не мог объяснить и многое другое: почему небо, усыпанное звездной россыпью, наполняет его таким трепетом, от которого подкашиваются колени, или почему вид гусей, летящих над болотами, пронзает сердце сладостно-горькой стрелой, почему вкус дикой малины неизменно вызывает у него улыбку.

Если бы не память, пережитый опыт, наверное, ошеломил бы его. С ним случилось странное, этого никак нельзя отрицать. Но то, что случилось, он воспринял как должное, именно это чувство правильности не позволяло считать все диковинной галлюцинацией.

Рационального объяснения не существовало. Назови это видением или галлюцинацией, вызванной усталостью или бессонными ночами, это ничего не объясняет. Человек, страдающий от бессонницы, может видеть розовых драконов в крапинку, но не может видеть лиц людей, которых знал в прошлой жизни.

И ведь это никакая не другая жизнь, нет, та же самая, спорил с собой Джеймс. Его жизнь, только жил он ей в другом времени.

Он не знал, как это лучше выразить, но чувствовал, как в нем проснулось сознание, словно после долгого, долгого сна. И после пробуждения оно оказалось естественной частью его самого — такой же, как руки и ноги, или его чувство юмора. Важная часть его существа проснулась и заняла свое место. Он не стал другим человеком, ни в коем случае! Он остался самим собой, только настоящим, полным самим собой. Как ребенок, который рос, рос, и наконец вырос достаточно, чтобы носить сапоги отца, стал достаточно взрослым, чтобы занять отцовский трон.

Эмрис пообещал, что смысл происходящего придет. Джеймс доверял ему. Теперь доверял. Вообще, только Эмрис давал ему уверенность в том, что он не сошел с ума. Нет, предстоящие испытания — не для сумасшедшего, а раз Эмрис пообещал, что со временем он все вспомнит, скорее всего, так и будет.

Голос Риса в наушниках вывел Джеймса из задумчивости.

— Приготовиться к посадке. Пристегните ремни.

Джеймс посмотрел вниз и увидел, как из-за верхушек сосен проступает белый квадрат Глен-Слагейн-Лодж. Мгновение спустя вертолет пошел вниз, мягко ткнулся в землю лужайки и замер. Отстегнув ремень и выбираясь из кресла, Джеймс задумался о том, что будет дальше.

Они с Эмрисом вышли из вертолета и, пригнувшись, отошли в сторону. Тут же лопасти ожили, вертолет взлетел.

— Скоро вернется, — пояснил Эмрис. — Пошел на заправку.

Когда вертолет скрылся из виду, они пошли к дому. За кухонным столом их встретил очень взволнованный Кэл. Лицо его просияло таким облегчением, что Джеймс вздрогнул.

— Я так и подумал, что вы придете вместе, — проворчал Кэл. — Представляешь, я волновался.

— Все в порядке, Калум, — ответил Эмрис. — Надо было бы оставить тебе записку.

— Ничего страшного, — сказал Кэл. — Правда, я уже подумывал, не сообщить ли в полицию… — он посматривал то на одного, то на другого. — Ладно. С чего начнем?

— Первым делом, — сказал Эмрис, похлопав Калума по плечу, — думаю, надо женить нашего друга.

Вот уж чего Джеймс никак не ожидал от Эмриса!

— Ты не возражаешь? — прищурился Эмрис.

— В принципе нет, но я… — Джеймс запнулся, — я хочу сказать, что мужчины предпочитают планировать такие вещи сами.

— Эту возможность ты уже упустил, — твердо ответил Эмрис. Он усадил Джеймса на один из стульев. — Послушайте меня, — сказал он, принимая позу королевского глашатая. — Дня через два ты вернешься в Лондон, где заявишь свои права на королевский титул. Обещаю, легко не будет. Да что там! Это, пожалуй, будет самое сложное из того, что тебе приходилось делать в жизни. Беспорядки. Протесты и вообще…

— Знаешь, почему-то меня это не удивляет.

— Не время для шуток! — отрезал Эмрис. — Твое появление приведет в движение череду событий, которые уже нельзя будет остановить. Тебе придется общаться с очень многими людьми, и тебе понадобится понимание; и кто лучше женщины сможет тебя утешить? Тебе нужна жена и помощница, чтобы разделить твое бремя. Здесь и обсуждать нечего.

— Ты просто старый романтик, — пошутил Джеймс.

Эмрис поджал губы.

— Я отношусь к представительницам прекрасного пола ничуть не хуже, чем к мужчинам, — ответил он, — но брак, о котором я думаю, — это союз гораздо более важный, чем ты можешь представить. Слушай, — он подвинул стул и сел напротив Джеймса, — как только ты взойдешь на трон, твоя жизнь больше не будет принадлежать тебе. Все, что ты будешь делать, каждое движение, каждое слово, которое ты скажешь, будет бесконечно обсуждаться и пережевываться. За тобой будет наблюдать весь мир. Представь, что через пару лет ты объявишь о своем намерении жениться. Это выйдет на первые полосы всех газет на всех континентах. Нация будет бесконечно обсуждать твое решение. «Кто эта женщина? Годится ли она на роль королевы? Почему мы должны принять ее? Она красивая? У нее есть все, что нужно королеве? А она нам понравится?»

— Все равно это будет мое решение, — упрямо произнес Джеймс.

— Конечно, — согласился Эмрис, — но подумай об этом с другой стороны, попробуй встать на позицию женщины. СМИ неизбежно вмешаются, и если по какой-то причине они не одобрят твой выбор, начнут предлагать альтернативы. А люди начнут выбирать между предложенными кандидатками. Если ты с ними не согласишься, бедную королеву вечно будут поносить и очернять. Ее жизнь превратится в кошмар.

Джеймсу показалось, что старик говорит то, что знает, причем, знает по личному, и не самому приятному опыту.

— Похоже, ты уже видел, как это происходит, — скептически проговорил он.

— Да, видел, — жестко произнес Эмрис. — Потому и не хочу, чтобы это случилось с тобой. Так что настоятельно рекомендую, если у тебя есть хоть какая-то мысль на эту тему, хоть какие-то соображения, действовать надо без промедления. — Он посмотрел на Джеймса с надеждой. — Я ошибаюсь, или у тебя на примете все-таки есть некая молодая женщина?

— Да чего тут ошибаться, — фыркнул Кэл. — Ее зовут Дженни — Дженнифер Эванс-Джонс.

Джеймс с неудовольствием посмотрел на друга.

— Это же правда, — Кэл пожал плечами. — Все говорят, что вы просто созданы друг для друга, только оба упрямы, как ослы, и не хотите в этом признаваться.

— Знаешь, мне кажется, — едко начал Джеймс, но замолчал, пораженный неожиданной переменой в лице Эмриса.

— Дженнифер, — прошептал старик. Он сначала задумался, потом просветлел и в восторге хлопнул себя по ногам, потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Ну, конечно! Как же я сразу не сообразил!

Калум, и Джеймс в изумлении уставились на него. Джеймс осторожно спросил:

— С тобой все в порядке?

— Да! Да, так и должно быть, — пробормотал Эмрис, не обращая внимания на вопрос Джеймса. Наконец, он прикрыл глаза и голосом прорицателя торжественно произнес: — Да! Дженнифер выйдет за тебя замуж.

Джеймс нахмурился, вспомнив воскресный вечер.

— К сожалению, — продолжил Эмрис, — времени на торжественную свадьбу не будет. У нас всего два дня, помни. Как думаешь, хватит тебе двух дней, чтобы уговорить ее на самое грандиозное предприятие в ее жизни?

— В данный момент я даже не уверен, что смогу уговорить ее пообедать со мной, — пробормотал Джеймс. На него накатилась волна усталости. Он резко встал. — Но я подумаю. Только посплю немного.

— Хорошо. Иди, отдыхай, — согласился Эмрис. — Только не очень долго.

Глава 17

Уилфред Коллинз прибыл в офис на добрых двадцать минут раньше обычного и с удивлением обнаружил, что секретарша уже сидит за своим столом. Более того, это была другая секретарша.

— Доброе утро, — радушно поздоровался он. — Мне кажется, мы незнакомы.

— Доброе утро, мистер Коллинз, — ответила женщина низким, певучим голосом. Коллинз отметил, что голос идеально подходил к блестящим каштановым волосам. — Меня зовут Мойра. Эсмеральда приболела, так что агентство прислало меня на подмену. — Она улыбнулась, демонстрируя прекрасные белые зубы.

— Вот как? Эсмеральда заболела? Это жаль… простите, я не то хотел сказать. — Коллинз поймал себя на том, что с интересом смотрит на молодую женщину и с каждым мгновением все больше смущается. — Я, э-э… я имею в виду, это совсем на нее не похоже. Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь. Скорее всего, обычный грипп. Сейчас много об этом пишут.

Она взяла карандаш и принялась слегка постукивать им по бумаге. Лак на длинных ногтях был темно-фиолетовым — цвета фиалки или старого синяка.

Он тяжело сглотнул, но это не помогло оторвать взгляд от молодой женщины. Руки вспотели. Он слабо улыбнулся. Надо было что-то сказать, хотя бы про погоду, но в голове осталась только звенящая пустота.

— Я могу что-нибудь сделать для вас, мистер Коллинз? — спросила она бархатным голосом, и он почувствовал, как у него подгибаются колени от желания. Кровь прилила к лицу, и он отвел глаза. От приступа паники его спас телефонный звонок.

— Ах, да… действительно, ну, — пробормотал он, — долг зовет… долг зовет.

Коллинз торопливо прошел мимо стола секретарши к дверям. На пороге он остановился, оглянулся, а потом решительно поднялся по длинной лестнице в свой кабинет на верхнем этаже. Как старшему сотруднику фирмы, ему пошли навстречу и отвели понравившуюся угловую комнату с большими створчатыми окнами и угольным камином, который он иногда растапливал.

С некоторых пор, уходя из кабинета, он стал из предосторожности запирать дверь, так что сейчас он мгновение постоял на пороге, изучая, все ли на своих местах и так, как надо. Только убедившись, что да, все в том же состоянии, в каком находилось вчера, он вошел внутрь. Закрыл дверь, повесил пальто и шляпу и принялся распаковывать свой портфель.

Он с удовольствием работал все утро, расставляя по местам последние оставшиеся детали своего исследования. Время от времени в кабинет заглядывали коллеги, чтобы пожелать доброго утра или проконсультироваться о темных деталях в статьях, над которыми они работали, а в 11:30 он посетил ежемесячное собрание редакции. В остальном он держался особняком и работал до обеда.

Ровно в 1:00 он привел в порядок рабочий стол, убрал папку с документами, подготовленными для своего особого клиента, и запер стол. Подняв трубку, он набрал номер, который ему дали, коротко поговорил и повесил трубку. Потом полез в портфель и достал пластиковый контейнер, в которой лежал сэндвич с беконом и сыром. В этот момент дверь приоткрылась и в кабинет заглянул Филипп Гамильтон, директор по продажам.

— Уил, не хочешь пропустить пинту?

— Ну, не знаю… У меня тут с собой… Не хотел отрываться.

— Да ладно, Уил, — настаивал Филипп, — во время обеда работать вредно. Этот твой спецпроект, он у тебя что теперь, навязчивая идея? И потом, ты мне нужен по делу.

— Ну, я думаю…

— Думать будешь потом, — Филипп, коренастый мужчина средних лет, с густыми волнистыми волосами и короткими густыми усами, подошел и протянул ему руку. — Как полагаешь, «Ангел» или «Лягушка с флягой»? Выбор за тобой.

— «Ангел» вполне подойдет, — ответил Коллинз.

— Ну так вперед, к «Ангелу»!

Спускаясь по лестнице, Коллинз поправил галстук перед зеркалом на площадке. Он провел рукой по волосам и пригладил их, как мог, мимоходом пожалев, что не взял с собой расческу. Дойдя до приемной, он поискал глазами Мойру, но не обнаружил ее. За ее столом сидел один из младших клерков, и Коллинз, проходя мимо, ощутил явный укол разочарования.

Они прошли по улице и свернули за угол на оживленную улицу; здесь и располагался старый паб, где вполне прилично кормили и подавали хороший эль. Не самое модное место, и благодаря этому не очень людное. Местные служащие и мелкие бизнесмены исправно поддерживали паб на плаву.

Мужчины нашли свободный столик, и Филипп отправился заказывать, оставив Коллинза в одиночестве. Он лениво теребил циновку на столе, когда заметил краем глаза длинные ноги в темных чулках. В радостном предчувствии Коллинз вздернул голову и тут же утонул в доброй улыбке и очаровательных зеленых глазах.

— Мойра! — воскликнул он пожалуй слишком воодушевленно.

— Представьте себе, — дружелюбно сказала она. — По части пабов вкусы у нас, похоже, схожие.

Вспомнив о манерах, Коллинз вскочил.

— Садитесь с нами, — пригласил он. — Кажется, мы заняли последний свободный столик.

— Спасибо. Присяду на минутку, — ответила она, выдвигая стул. Уселась. Неторопливо закинула одну ногу на другую, вызвав у Коллинза небольшой паралич.

— Как… как поживаете? — с трудом прохрипел он.

— Прекрасно. Надо сказать, мне у вас нравится. Работа увлекательная.

— Нравится? Вам? — спросил он. — Да что же в ней увлекательного? — Он рассмеялся. Пожалуй, излишне громко. — Многим она кажется скучной.

— Вот уж нет! — Мойра решительно не согласилась. — Королевские привилегии, придворный этикет, благородство, удивительные манеры, это что-то из области фантастики! — Она оперлась подбородком на ладонь, окатила Коллинза сиянием зеленых глаз и неожиданно заявила: — Мне бы очень хотелось побольше узнать о том проекте, над которым вы работаете, о том, который связан с монархией.

— Мой проект? — Коллинз громко сглотнул. — Вряд ли вам будет интересно. История, и все такое, — он неопределенно покрутил пальцами.

— Не скромничайте, — проворковала она. — История вообще ужасно увлекательная наука. В наши дни, может, и не самая модная, но меня всегда упрекали в старомодных вкусах. — Мойра доверительно улыбнулась. — Жизнь — штука короткая, чтобы тратить ее на погоню за сиюминутными прихотями.

Коллинз подумал, что его собеседница имеет кое-какой жизненный опыт, имеет свое мнение и не стесняется спрашивать о том, что ее интересует

— Вы разве так не думаете? — спросила она, наклоняясь вперед.

— Извините… — Коллинз не услышал вопроса, поскольку не мог оторвать взгляда от роскошной груди, явившейся ему в вырезе платья. — О, да, конечно, вы совершенно правы. Жизнь слишком коротка. Не могу не согласиться.

— О чем это вы тут толкуете? — спросил Филипп, возвращаясь к столу с двумя кружками. — Добрый день! — поздоровался он с Мойрой. — Я — Филипп Гамильтон. Кажется, я видел вас сегодня утром.

— Конечно, — энергично кивнул Коллинз. — Это Мойра. Она подменяет нашу Эсмеральду.

— Да, я слышал, — спокойно отозвался Филипп. — Принести для вас что-нибудь? Я только что сделал заказ, могу добавить. Что бы вы хотели?

Коллинз почувствовал, как его охватывает липкое отчаяние. Так мало в мире по-настоящему достойных женщин, таких как Мойра, так много филиппов гамильтонов… на что ему надеяться?

— Спасибо, — ответила Мойра, вставая, — я уже пообедала, и мне пора бежать. — Она вернула стул на место, неотрывно глядя на Коллинза. — Увидимся в офисе.

— Да, — ответил он, видя только ее полные красные губы, — Увидимся. В офисе.

Оба мужчины проводили ее взглядами. Короткое черное пальто позволяло хорошо рассмотреть ее длинные стройные ноги.

— Вот это да! — вздохнул Филипп, когда она ушла. — Великолепный образец. Многое я бы отдал, чтобы поработать с этим товаром.

— И думай не смей, Гамильтон, — рявкнул Коллинз.

— Боже, да тебя никак зацепило, Уилфред? — спросил Филипп, салютуя кружкой приятелю. — Ты меня удивляешь.

Коллинз и сам понял, что перегнул палку. Он извинился и отпил из кружки. — Так о чем ты хотел меня спросить?

После обеда Коллинз несколько часов провел за рабочим столом, редактируя текст для предстоящего номера журнала, его уже пора было отправлять в печать. Он оторвался ненадолго на еще одну встречу, а тут уже подошло время вечернего чая. Рабочий день почти закончился, прежде чем он смог вернуться к своему специальному проекту.

Ладно, сказал он себе, посижу еще час-другой, надо же закончить. Он с удовольствием работал, внося последние штрихи в официальный отчет. Покончив с этим, он вложил бумаги в большой конверт кремового цвета, запечатал его и отнес в почтовое отделение на первом этаже; понаблюдал, как конверт взвешивают, ставят все нужные печати и кладут в мешок на отправку.

Вернувшись в кабинет, он собрал свои рабочие материалы и положил в сейф, где хранил только самые важные документы: досье клиентов, кое-какие особо ценные бумаги и драгоценные старые книги. Навел порядок на столе. Рассортировал записи, которые надлежало подшить в папки.

Он слышал, как коллеги в коридоре запирают свои кабинеты и направляются по домам; кое-кто просунул голову в дверь попрощаться. Ему пожелали спокойной ночи. Да, подумал он, ох, какая могла бы быть ночь!

Окончание работы он решил отпраздновать, заказав в ближайшем кафе вкусный горячий карри. Возьму домой, подумал он. Из ящика стола он достал большую папку-скоросшиватель, вложил туда подготовленную пачку документов и начал заполнять опись, когда услышал возле своей двери чьи-то шаги. Человек остановился как раз напротив его кабинета. Матовое стекло не позволяло разглядеть, кто это. Фигура переминалась под дверью и, видимо, не решалась войти.

— Войдите, — громко предложил он.

Посетитель открыл дверь и вошел в комнату.

— Я не видела, чтобы вы уходили со всеми…

— Мойра, — сказал он, вставая. — Я… гм, думал, что вы давным-давно ушли.

— Мне нравится работать допоздна, — ответила она, оглядывая офис. — У вас хороший кабинет. Это и понятно, у вас должен быть самый лучший кабинет.

— Управляющий директор может с вами не согласиться, — ответил Коллинз, — но меня этот вполне устраивает.

— Здесь прекрасный вид, — сказала она, подходя к окну. Она даже выглянула ненадолго, а затем повернулась спиной к огням города. — Говорят, вы работаете над чем-то очень секретным?

— Я? — растерялся Коллинз. — Впрочем, да, пожалуй. То есть не так, чтобы секретным… А кто вам сказал?

— Филипп, — легко ответила она, прислоняясь спиной к подоконнику. Посмотрела вниз и одернула юбку. Это простое движение подняло в нем волну желания, и он решил отбросить осторожность и пригласить даму выпить. — Он сказал, что когда дело доходит до порядка передачи престолонаследия, вам нет равных.

— Ну, наш Филипп преувеличивает, — он слегка пожал плечами. — Боюсь, что моя работа ни для кого уже не имеет значения. В наши дни это не более чем игра для интеллектуалов со склонностью к причудам.

Она одарила его соблазнительной улыбкой.

— О, я уверена, это гораздо важнее. — Она выпрямилась и снова провела руками по бедрам, оглаживая юбку. — А еще он говорил, что в данный момент вы работаете над очень важным проектом и, по его мнению, даже слегка заработались.

— Это он так сказал? — Коллинз смутился.

Она подошла поближе к нему, и до него долетел запах ее духов. Мускус и… фиолетовый туман.

— Не стоит придавать значения всяким разговорам, — он неловко рассмеялся. — А не пойти ли нам выпить куда-нибудь? — решился он наконец.

— Я бы не отказалась, — сказала она, подходя еще ближе, — но только если вы расскажете мне об этом вашем проекте. Меня очень привлекает все секретное.

Он попятился к столу. Она подошла еще ближе, так, что теперь он чувствовал тепло ее тела. Внезапно Коллинз подумал, не остались ли на столе какие-то документы, и зашарил рукой за спиной.

— Что там у вас? — спросила она, заглядывая ему через плечо. Ее грудь коснулась его руки, и по нему снова прокатилась волна. Запах духов кружил голову.

— Ничего, — хрипло сказал он, положив руку на папку. — Обычные бумаги…

Коллинза поразила странная перемена в ее лице. Глаза, совсем недавно мерцавшие так соблазнительно, теперь налились странным, злобным светом.

— Чего вы хотите? На самом деле? От меня… — с трудом вымолвил он, пытаясь преодолеть невесть откуда взявшийся страх.

— От вас? — деланно удивилась она и улыбнулась. Только на этот раз в ее улыбке не было ничего манящего. Губы чуть изогнулись, обнажив зубы. — Ничего особенного, уверяю вас.

Изогнувшись, она ловко схватила папку и быстро отпрянула. — Что-то я сегодня не расположена к выпивке, — холодно сказала она, повернулась на каблуках и направилась к двери.

— Подождите, куда же вы? — слабым голосом воскликнул он.

— Идите к черту, мистер Коллинз.

Примерно в это время по улице проходила толпа футбольных болельщиков «Челси». Они вывались из ближайшего переулка и направлялись к стадиону, торопясь к началу игры в 7:00. Кое в чем их рассказы полиции различались, но все единодушно подтверждали, что их внимание сначала привлек крик.

Громкий такой крик, даже визг, скорее, некоторые подумали, что это пожарная тревога. Затем они услышали звон разбитого стекла, некоторые подняли головы и посмотрели на верхний этаж здания, мимо которого проходили в это время. А сверху как раз летело тело.

Полиция допытывалась, выпрыгнул ли человек из окна сам. Свидетели качали головами. Может быть, его выбросили из окна? Свидетели переглянулись. Вряд ли, сказали они. Звук был такой, словно из пушки пальнули.

Один из фанатов, постарше, описал это так:

— Да он просто вылетел из окна, так, да? Стекло и все такое — оно просто как взорвалось. И старик, пока летел, кричал всю дорогу.

— Ну, пока на копья не налетел, — вставил парень помоложе, указывая на кованую ограду. — После этого он больше уже не кричал.

А не видели ли они, как кто-то выходил из здания? Вообще, не заметили ничего подозрительного?

Фанаты «Челси» переглянулись. Нет, вроде бы ничего необычного больше.

— Слушайте, может, мы пойдем? — спросил старший из группы, молодой человек по имени Даррен. — Мы и так начало пропустили.

— Да, скоро мы закончим, — успокоил их инспектор. — Главный констебль вот-вот подъедет. Он тоже захочет задать вам пару вопросов. Это не займет много времени.

— Ну и где он тогда? Давайте, спрашивайте и отпускайте нас.

— Я сказал, он уже в пути. Куда вы так спешите?

— Он еще спрашивает! — возмутился фанат. — Билеты ой какие дорогие, знаете ли. Мы же матч пропустим!

Пока они ждали старшего констебля, территорию перед Обществом сохранения королевского наследия оцепили полосатой черно-желтой лентой, подтащили переносные прожектора, а над телом, насаженным на копья ограды, соорудили навес. Толпа детективов и офицеров толпилась на лужайке перед домом, прочесывая каждую травинку.

Наконец, появился главный констебль и тут же приступил к опросу свидетелей. Он еще переписывал их имена и адреса, когда к дому подкатил черный «Ягуар», который почему-то пропустили через полицейский барьер в конце улицы. Полицейский подошел к машине, переговорил с пассажирами и указал на старшего констебля Киркланда.

Свидетели видели, как из машины вышел высокий, безукоризненно одетый седовласый джентльмен и направился прямо к ним. К старшему констеблю он обратился по имени и спросил только, может ли он взглянуть на тело.

Старший констебль Киркланд подумал немного и решил:

— Полагаю, расследованию это не повредит. Буду признателен за любые сведения, которыми вы поделитесь с нами, мистер Эмрис.

Футбольные фанаты заскулили, наблюдая, как двое мужчин идут к навесу над телом. Старик пробыл внутри всего несколько секунд и снова вышел. Они обменялись несколькими словами, пожали друг другу руки, а затем седовласый джентльмен вернулся к своей машине.

Когда он уезжал, некоторые заметили, что в свете полицейских прожекторов бледные глаза старого джентльмена пылали огнем. Главный констебль приказал инспектору заканчивать со свидетелями, и их, наконец, отпустили досматривать матч.

Глава 18

Джеймс надеялся застать Дженни в мастерской. Он перешел мост и начал подниматься по извилистой дороге. Крутой склон холма темнел на фоне яркого бордово-оранжевого заката. Вершины окрестных холмов покрывал снег — еще один хороший сезон для лыжного центра Бремар. Если он станет похож на прошлогодний, у местных деловых людей, а значит, и у Дженни, дела будут идти неплохо.

Монограмма JEJ на глиняной посуде уже теперь воспринималась сведущими людьми как знак высокого качества. Начинала Дженни в гараже отца, но со временем бизнес разросся, и под вывеской «Glenderry Pottery» занимал сейчас здание, которое она сама спроектировала в лощине высоко над маленьким Дерри-Берном.

В большой мастерской кроме нее работали еще четыре человека — два гончара и два помощника, в задачу которых входила подготовка глины, глазури, доставка и т. д. Главный доход приносила, конечно, сезонная торговля, но и в межсезонье сюда заглядывали покупатели из Скандинавии, Франции и Германии. Ассортимент не отличался скудостью: миски и кубки, тарелки, кашпо, сырные доски, чайники и кружки — все с узнаваемой вересковой, белой и синей глазурью с коричневыми крапинками, — фирменный рисунок, придуманный Дженни.

Сегодня маленькая стоянка была пуста, и Джеймс подумал, что они разминулись по дороге, но обогнув здание, увидел ее машину. Из двери падал свет. Значит, внутри кто-то есть.

Он, наконец, отоспался, пожалуй, даже перестарался немного — тело никак не могло избавиться от сонной истомы. Глубоко вдохнув чистый холодный воздух, он подумал: а чем я, собственно, рискую?

— Дженни? — позвал он, толкая дверь.

Войдя в полутемную студию, он остановился и уже собирался позвать еще раз, когда услышал голоса из-за сушильных стеллажей в глубине. Он пошел на звук и неожиданно едва не столкнулся с Дженни. Девушка несла поднос с зелеными кружками, только что из печи.

— О! — воскликнул Джеймс, — давай помогу.

— Джеймс! — досадливо ответила она, — ты меня напугал, я чуть поднос не уронила!

— Я же позвал, — оправдался он. — Ты, наверное, не слышала.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришел повидаться с тобой. — Он потянулся, чтобы взять у нее поднос, но она повела плечом и сама установила его на полку.

— Надо же было позвонить…

— Прости, я не подумал…

В этот момент из глубины комнаты кто-то крикнул:

— Эй, Джен, а не поехать ли нам сегодня вечером поужинать в Абердин? Там есть чудесный тайский ресторанчик. Курицу в лимонном желе они готовят бесподобно! Тебе понравится…

Джеймс повернулся и увидел Чарльза, вышедшего из-за стоек с подносом таких же кружек в руках.

— О, кто это у нас здесь? — с притворным удивлением воскликнул Чарльз.

— Не знал, что у тебя вечеринка, — пробурчал Джеймс.

— Давай, помогай, — Чарльз сунул поднос Джеймсу и положил руку на плечо Дженнифер. — Так как тебе тайская еда, Джин? Ароматный рис и все такое?

— Я, собственно, хотел поговорить с Дженни, — сухо произнес Джеймс.

— Ну так говори, — беспечно предложил Чарльз. Он так и стоял, обнимая Дженни за плечи.

— Ладно, если ты занята, позвоню попозже, — сказал Джеймс.

— Да, наверное, так будет лучше, — резко ответила Дженнифер.

Чувствуя себя отвратительно, Джеймс шагнул к двери.

— Рад был повидать тебя, э-э, Джеймс, — сказал Чарльз ему в спину.

Джеймс вышел и чуть не захлебнулся волной ревности. Но сквозь нее проступала досада на себя. С какой стати он решил, что Дженни всегда будет рядом с ним, стоит ему только захотеть? В животе шевелилось какое-то противное чувство. Похоже, поезд ушел, а он остался на перроне. И винить некого, кроме самого себя.

Он сел в машину, положил руки на руль и задумался. Какой же он слепой эгоистичный идиот! Через несколько минут свет в студии погас, и Джеймс уехал, чтобы, не дай бог, не подумали, что он за ними следит. Он поехал обратно в Бремар и остановился возле «Барабана и волынки», намереваясь выпить пинту, прежде чем отправиться домой. Вечером понедельника паб был почти пуст. Джеймс взял кружку пива, сделал пару глотков и понял, что пить в одиночестве — грустное занятие, расплатился и направился домой.

На кухне Кэл готовил яичницу с беконом.

— Где Эмрис? — угрюмо спросил Джеймс, входя на кухню. Вертолета на лужайке не было, и машин никаких он не заметил.

— Как продвигаются дела с Дженни? — Кэл усмехнулся, снимая сковородку с огня.

— Есть определенный прогресс, — буркнул Джеймс. — Эмрис здесь?

— В Лондон уехал. Позвонил Коллинз, и они умчались. Говорили о каких-то документах. — Он крутил в руках вилку и с любопытством смотрел на Джеймса. От его взгляда Джеймс разозлился.

— Что ты на меня пялишься?

Кэл добродушно улыбнулся и пожал плечами.

— Да так просто. Вот, смотрю.

— Ну, посмотрел, и хватит.

— Мне обязательно называть тебя «Ваше Величество»?

— Хватит уже, а? Не смешно. — Джеймс выдвинул стул и сел к столу.

— Заботы о государстве замучили?

— Послушай, — кисло сказал Джеймс, — у меня совсем не то настроение. Пока я еще не король, и неизвестно, стану ли им. Во-первых, правительство собирается отменить монархию. А даже если бы они преподнесли мне титул на блюдечке с голубой каемочкой…

Кэл понимающе кивнул.

— С Дженни поссорился, да?

— Да не ссорились мы! — вспылил Джеймс.

— А ведешь себя так, словно поссорились.

— Не было никакой ссоры. Просто небольшое недоразумение. И давай на этом закончим. Хорошо?

Кэл вернулся к еде. Через некоторое время он сказал:

— Пива не нашел. Тост хочешь?

Они в молчании поели, а затем перебрались в гостиную посмотреть телевизор. Вскоре после семи зазвонил телефон, и Кэл пошел на кухню взять трубку.

— Конечно, он здесь, — услышал Джеймс. — Ну, не так чтобы совсем в порядке, а что у вас? — После некоторого молчания Кэл произнес совсем другим голосом: — Хорошо, я скажу ему. Без проблем. До свидания. — Он повесил трубку, встал в дверях кухни и сказал: — Это Эмрис. Что-то у них случилось в Лондоне.

— И?

— Он перезвонит и сообщит, как только сможет.

— А что случилось-то?

— Не сказал.

— А что он вообще сказал? — спросил Джеймс, не в силах сдержать раздражение.

— Хотел узнать, как продвигаются свадебные планы.

— Что, так и спросил?

— Ну, покороче, пожалуй, но смысл именно такой.

Джеймс встал и бросил пульт дистанционного управления Кэлу.

— Спать пойду. Ты останешься на ночь?

— Мне с тебя глаз спускать не велели, приятель, — беззаботно ответил Кэл. — Приказ из штаба.

— Хорошо, — ответил Джеймс. — Утром увидимся. — Он прошел в свою комнату и стал готовиться ко сну. Было еще рано, но хотелось лечь и ни о чем не думать. Он машинально разделся, почистил зубы — словно робот у которого вот-вот кончатся батарейки. Лег. Сон не шел. В голове то и дело возникали образы: вот Дженни и Чарльз держатся за руки над столом со свечами, говорят о любви, жуют ароматный рис с курицей в лимонном соусе…

В конце концов, он погрузился в мучительный, наполненный смутными видениями сон, в котором конница мчалась через вересковые пустоши под черными грозовыми тучами, а люди в кольчугах бежали позади с факелами, поджигая за собой сухую траву.

Премьер-министр досмотрел новости и выключил телевизор. Снял ноги с кожаной банкетки, встал и направился в спальню, расположенную в задней части квартиры дома номер десять. В это время в бронированную дверь постучали. Подумав, что это дежурный офицер, он повернул назад, прикидывая, какой еще ад ждет его по ту сторону.

— Да, Бейли, что стряслось? — спросил он, ожидая увидеть сонного ночного охранника, дежурившего на Даунинг-стрит, но вместо него уставился на молодую женщину в облегающем платье цвета платины…. Волосы гостьи были зачесаны назад, и выглядели мокрыми, словно она только что вышла из ванны. Кажется, она не признавала нижнего белья, а блестящая ткань создавала впечатление, что женщина одета только в воду.

— У Бейли перерыв на кофе, — сообщила ему молодая женщина.

— Господи! — Уоринг едва не втащил гостью в комнату и торопливо захлопнул за ней дверь. — Черт побери, как ты сюда попала?

— Ты же знаешь, я хорошо ориентируюсь даже в незнакомых местах, а уж здесь-то… — Она подошла ближе и прижалась к нему всем телом. — Только не говори мне, что ты не рад меня видеть, Томас, — сказала она, скользнув рукой по низу домашних брюк.

Премьер отпихнул ее руку.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Конечно, нет, — ответила она, целуя его. Ее губы хранили солоноватый привкус, как будто она недавно вышла из моря. — Ты же знаешь, я могу ходить практически везде, где захочу. — Обвивая руками его шею, она снова поцеловала его. — Сегодня, дорогой, я хочу быть здесь, с тобой.

— Извини, только не сегодня.

— Никто не узнает, Томас, — сказала она, направляясь в гостиную. Села на кожаный диван и похлопала рядом с собой. — А теперь иди сюда, как хороший мальчик, и покажи мне, как сильно ты по мне скучал.

Уоринг неподвижно стоял перед дверью.

— Я серьезно, Мойра, — заговорил он. — Завтра с утра у меня важные встречи. Сейчас мне не до того.

— «Не до того…» — протянула она и надулась. — А каково мне было торчать на этом жалком острове? Каково притворяться шлюхой с этим старым повесой? А теперь, когда ты получил все, что хотел, тебе, видишь ли, не до того!

— Я тебя не просил идти на такие жертвы!

— Тебе и просить не нужно, милый. — Она закинула одну длинную ногу на другую, и край тонкого платья открыл голое бедро. — Я же тебя понимаю.

— Зачем ты пришла? — спросил он с некоторой долей раздражения. — Я же сказал в аэропорту, что мы пока не сможем увидеться. А если кто-нибудь узнает?

— Не волнуйся, дорогой, а то язву наживешь. — Она рассмеялась, и в ее голосе послышался португальский акцент. — Твоя Тереза очень осторожна, mia cara. Никто никогда не узнает.

Он смотрел на нее и восхищался. Она и правда была восхитительна, а ее дикие выходки так не вязались с предусмотрительностью человека, всю жизнь взвешивавшего последствия любого своего поступка, что одно это могло свети с ума кого угодно. Она была столь же непредсказуема, сколь и прекрасна, и он одинаково ценил оба эти ее качества.

— Давай, иди сюда, садись, — уговаривала она, вызывающе наклоняясь вперед. — У нас целая ночь впереди, чтобы заново познакомиться.

Уоринга тянуло к дивану несмотря на вопли здравого смысла. Она протянула руку, и Уоринг против воли взял ее. Она тут же дернула его на диван и обняла. Женщина принялась целовать его, и он снова ощутил соленый привкус ее губ.

— М-м-м, я скучала по тебе, Томас, — выдохнула она, поглаживая его рукой внутреннюю сторону своего бедра. — Ну что, наверстаем упущенное?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 19

Гроб с телом короля Эдуарда установили в Картинной галерее Букингемского дворца: длинной узкой комнате с высокими потолками и стенами, увешенными очень дорогими картинами. Огромный бронзовый гроб стоял в одном конце залы, и единственный проход между красными бархатными ограждениями предназначался для тех, кто хотел проститься с королем.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы Джеймс понял: место выбрано специально для того, чтобы унизить мертвого короля. В конце концов, во дворце нашлось бы немало мест и попросторнее и куда более величественных, где следовало бы покоиться останкам последнего британского монарха.

Но нет, организаторы похорон выбрали именно Картинную галерею — хорошо рассчитанный ход. Не самым удачным образом спроектированный, зал одновременно вызывал ощущение помпезности и клаустрофобии. Надолго здесь обычно никто не задерживался, а уж о том, чтобы скорбеть или просто задуматься о судьбах страны, нечего было и говорить. Роскошно, плоско и скучно.

Букингемский дворец давно стал главной резиденцией британской королевской семьи, но годы так и не помогли ему избавиться от провинциального вида делового здания, тщившегося выглядеть лучше и значительнее. Архитектура дворца не удивляла, не звала ввысь, даже интереса не вызывала — обычное унылое здание. Массивные плиты фасада цветом напоминали бетон, подъезд был удобен, но не более того, окна маленькие. Кто бы не посмотрел на дворец, первой мыслью человека было — обычное государственное здание. Несмотря на все свои статуи, Букингемский дворец с таким же успехом мог бы быть и тюрьмой, — та же мрачная, утилитарная безликая практичность, без малейшего намека на благодать.

Так думал Джеймс, когда за день до похорон короля Эдуарда прошел через огромные железные ворота и вошел во дворец. Людей оказалось намного больше, чем он ожидал. Пришлось встать в длинную очередь, медленно продвигавшуюся ко входу. Внутри посетителей встречали, быстро проводили через вестибюль и Голубую гостиную — даже названия залов были какими-то безликими — сразу в Картинную галерею.

В тот момент, когда он вошел в зал, Джеймс почувствовал предательское коварство, бывшее истинной целью мероприятия. Светильники горели ярче, чем того требовал случай, и когда скорбящих гуськом гнали к гробу с черными драпировками, Джеймс сразу понял, зачем здесь столько света: великие произведения искусства на стенах должны были отвлекать от смысла церемонии.

Очередь двигалась медленно, у каждого посетителя было достаточно времени, чтобы полюбоваться шедеврами. Будь здесь темновато, никто бы их толком и не разглядел, пришедшие смогли бы сосредоточиться на своих чувствах. Цель устроителей в том и состояла, чтобы отвлечь внимание, подменить одно событие другим: вместо того, чтобы отдать дань уважения умершему монарху, людям предлагали посмотреть на собрание художественных сокровищ. Джеймсу было противно, но, вместе с тем, он не мог отказать интриганам-бюрократам в изобретательности. Скорбящие шли посмотреть на короля Эдуарда, а вместо этого отдавали дань уважения мастерству Рембрандта, Рубенса и Рафаэля.

Куда уж бедному Тедди соперничать со славой окружающих его великих произведений! Окруженный гениями, его огромный помпезный гроб с тусклым черным покрывалом казался, как и сам монарх, бессмысленным, жалким и неуместным… А Вермеер на стене только подчеркивал тщету земной жизни монарха.

Джеймс понуро шаркал ногами в очереди, и в нем с каждым шагом нарастала злоба на устроителей. Он бы повернулся и ушел, но, поразмыслив, решил задержаться, и хотя бы поговорить с людьми об их чувствах. Он хотел знать, зачем они пришли, что, по их мнению, они здесь делают, что надеялись увидеть.

Начал он с того, что завел разговор со своими ближайшими соседями по очереди, с молодым человеком и его девушкой. Джинсы и кроссовки не предполагали особой сентиментальности, но когда Джеймс спросил, что привело их во дворец, парень ответил: — Не знаю, приятель. Ведь это наш последний король, вот я и подумал, что надо бы его проводить.

— Как человек он нам не нравился, — быстро добавила девушка. — Говорят, он мошенник был еще тот.

— Ну, умер, и умер, — кивнул головой молодой человек. — Но ведь король… Мы просто подумали, что должны что-то сделать, понимаете?

Их поддержали три дамы средних лет позади.

— Мы из Манчестера приехали, — сказала одна из них. — А вот Миртл, она из Бернли. — Женщина с пушистыми голубыми волосами энергично закивала. — Мы хотели отдать дань уважения. Не ему, — она кивнула на гроб в дальнем конце зала, — стране, если вы понимаете, о чем я. Ты же понимаешь, милая? — обратилась она к подруге.

Двое других кивнули, и та, что не Миртл, заявила:

— Мы делаем это для себя. Я имею в виду, что бы мы за люди были, если бы не простились с нашим королем?

Соседи согласно закивали, а маленький человечек в коричневом плаще, застегнутом под горло, наклонился вперед и сказал:

— Да будь он хоть навозный жук, разрази его гром, но это наш навозный жук! Простите мне мой французский.

Народ заулыбался. Все больше людей хотели высказаться.

— Я, в общем-то, рада, что он умер, — сказала дама в синтетическом пончо. — Королевская роль не по нему. Как-то у него руки до страны не доходили…

— Слабак он был, — добавил кто-то еще.

— Точно, слабак, — подтвердила женщина. — Король должен быть особенным человеком, если вы понимаете, о чем я. Бедному Эдуарду просто не стоило становиться королем.

— Ну, допустим. А зачем же вы пришли сюда сегодня? — спросил ее Джеймс.

Она растерянно огляделась. Рядом толпились люди; они хотели послушать, что скажут другие.

— Я пришла, потому что это правильно, — гордо сказала она. — Мне все равно, что кто-нибудь думает о самом его величестве; но прийти сюда — это достойный поступок.

Ее мнение было встречено ропотом одобрения. За ней заговорила юная леди с длинными каштановыми волосами поверх воротника пальто.

— Никогда такого не было, чтобы Британии оставалась без короля или королевы. Я имею в виду, что всегда был монарх — хорошо это или плохо, кто-то всегда был там, на троне. — Она обратилась к людям в очереди за поддержкой. — Мне вот грустно, что короля больше не будет.

— Это печальный день, — добавил человек в коричневом плаще, — печальный для всех, знают они об этом или нет.

— Почему печальный? — спросил Джеймс.

— Потому что это правда, — твердо ответил тот. — Дело же не в человеке. Этот-то был мне не особо нужен. — Он гляделся по сторонам. — Мы все это знаем. Думаю, он получил, что заслуживал.

— Что посеешь, то и пожнешь, — вставила женщина из Манчестера.

— Правильно, — кивнул мужчина. — Вот теперь он и пожинает свою овсянку. Я бы и бутылки не дал за старого Эдварда, простите за мой французский.

— Это же не человек, это институт, — добавил юноша в белых кроссовках.

— Вот-вот, — закивал мужчина, а вслед за ним и другие люди в очереди. — Мы здесь не из-за того, кем он был, а из-за того, что он представлял. — Он и сам сообразил, что высказался не самым удачным образом, но люди поняли.

— Имейте в виду, — сказала женщина из Манчестера, — Тедди-человек был дрянь, но и похуже него случались. Это еще не повод выплескивать ребенка вместе с водой из ванны.

Джеймс медленно шагал к дому Кензи, выбрав долгий окольный путь. Ему хотелось посмотреть на людей, уловить общее настроение после того, что он слышал во дворце. День, когда он собирается предъявить права на трон, приближался, но Джеймс до сих пор не был уверен, что хочет стать королем. Эмрису о своих опасениях он не говорил, не стал посвящать Истинного Барда и в то, что на семейном фронте дела шли из рук вон плохо.

Эмрис ждал его возвращения.

— Как оно было? — спросил он, едва Джеймс переступил порог.

— Интересно, — ответил Джеймс.

Старик кивнул. Привлеченный их голосами, Кэл как раз в этот момент вошел в холл, и Эмрис тут же отреагировал:

— А, хорошо. Ты тоже заходи, Кэл. Я хочу показать тебе кое-что.

Они прошли в комнату, которая служила кабинетом Дональду Роутсу. Эмрис сел за письменный стол, и когда все уселись напротив него, он рассказал об убийстве Коллинза.

— Когда это случилось? — спросил Джеймс, ошеломленный жестокостью гибели ученого.

— Позапрошлой ночью, — Эмрис сокрушенно покачал головой. — Он был надежным и ценным союзником, мне будет очень его не хватать. — Он замолчал, всматриваясь куда-то в пол, словно пытался заглянуть в колодец скорби.

— Кому выгодно? — задумчиво проговорил Кэл.

— Многие хотят упразднить монархию, — ответил Эмрис. — Вопрос в том, кто из них готов ради этого убивать?

— Правительство? — предположил Кэл.

— Они — обычные выборные должностные лица и государственные служащие, — с кислой миной заметил Джеймс. Новость об убийстве Коллинза задела его за живое.

— Я имею в виду кого-то близкого к верхушке, — поправился Кэл. — Уоринг проталкивал свою схему передачи полномочий, как бульдозер. Он не потерпит, чтобы кто-нибудь встал у него на дороге.

— Ты думай, что говоришь, Кэл, — раздраженно огрызнулся Джеймс. — Мы в Великобритании, а не в путинской России. У премьер-министра нет карательных отрядов, которые шастают по улицам и убивают граждан, не согласных с его политикой. — Джеймс нахмурился, исподлобья глядя на друга. — Зайдем с другой стороны. Кто вообще знал, над чем работал Коллинз? К тому же смерть Коллинза может и не иметь отношения к его работе. Это может быть простое совпадение.

— Маловероятно, — не согласился Эмрис. Он достал толстый коричневый конверт и протянул его Джеймсу. — Вот над чем он работал.

— Что это? — спросил Кэл.

— Визитная карточка некоего Джеймса, — ответил Эмрис, постукивая по конверту длинным указательным пальцем. — Здесь документы, необходимые для того, чтобы убедить любые мыслимые государственные органы в том, что Джеймс — именно тот, за кого себя выдает. Уилфред закончил работать над этим незадолго до смерти.

Разворошив содержимое конверта, Эмрис объяснил значение некоторых документов, поделился с друзьями планами на то, как собирается использовать тот или иной документ, и прикинул, как сделать заявление.

— После того как Дональд поднял вопрос о похоронах в парламенте, общественный резонанс и средства массовой информации заставили правительство отказалось от своего дурацкого плана поспешной кремации. Теперь в Вестминстере состоится поминальная служба, потом гроб отвезут в Балморал и похоронят на королевском кладбище.

Это нам на руку. Объявление Джеймса будет сделано за пределами Вестминстера, после службы. Средствам массовой информации никто не будет мешать. Так что заявление обязательно произведет фурор. Я сам думал над тем, как нам надлежит подать эту новость. Будьте уверены, событие получит надлежащее освещение.

Джеймс представил себе, как это будет, и содрогнулся. Ему совсем не улыбалась перспектива предстать перед тысячей враждебно настроенных камер и по собственной инициативе стать мишенью для насмешек и оскорблений. Он примерно представлял, какой будет реакция газет, особенно тех, которые требовали отмены смертной казни. По мнению прессы, нация только избавилась от одного слабенького монарха, и вовсе не рвется обзавестись другим. Его тысячу раз осудят, распнут, повесят, четвертуют и расстреляют еще до того, как он успеет закончить предъявлять свои права. Он так и сказал Эмрису. Старик сочувствовал.

— Я бы и сам хотел обставить это как-нибудь иначе, да только короткий болевой шок — хорошее средство, если мы хотим привести нацию в чувство.

Они еще пообсуждали, как лучше обставить заявление. Джеймс слушал и все пытался убедить себя, что это имеет к нему отношение, но получалось плохо. Общий смысл ускользал, и предлагаемые подробности только раздражали. В какой-то момент он почувствовал, что больше не вытерпит, встал и заявил, что ему надо прогуляться, чтобы проветрить мозги и подумать о том, что и как он скажет.

— И то верно, — согласился Эмрис. — Побудь в неизвестности еще немножко.

И вот он бесцельно брел по дорожке, пытаясь унять бурю эмоций. Он осознавал, что сам позволил делу зайти так далеко, даже не пытавшись протестовать. Несмотря на обещание, данное Эмрису в Каэр Лиал, он на самом деле не верил, что действительно собирается взойти на трон. До этого момента он просто подыгрывал старику, но теперь игра становилась слишком серьезной. Что, если Эмрис прав? Что, если смерть Коллинза была напрямую связана с работой, которую он проделал, чтобы обосновать претензии Джеймса на трон? Если так, то ставки были высоки и становились все выше: один человек уже поставил свою жизнь на кон и проиграл, и теперь уверенность Джеймса в том, что он доведет дело до конца, изрядно пошатнулась.

Но если он сейчас сойдет с круга, значит, бедняга Коллинз погиб напрасно? Мысль разозлила Джеймса. Смерть Коллинза была не нужна. Она представлялась жертвой, требовавшей от него какого-то ответа, а он не хотел отвечать. Он не просил об этом; и вообще идея была не его. Все происходит слишком быстро. Ему нужно время, чтобы все обдумать, но какие тут размышления, когда события несутся галопом?

И не пора ли вообще прекратить эту безумную гонку к трону, пока еще кто-нибудь не пострадал. Допустим, он скажет Эмрису, что не будет отстаивать свое право на престол. Вот сегодня вечером и скажет. Постарается объяснить, что какой бы достойной и благородной ни казалась идея, она просто не сработает.

Придя к какому-то решению, Джеймс почувствовал облегчение, повернул и пошел обратно, думая, как лучше преподнести свои мысли Эмрису.

За обедом он был погружен в себя, плохо осознавая, что говорят вокруг него. Это заметили все. Кэролайн и Дональд о чем-то мило беседовали, даже не пытаясь отвлечь Джеймса. Только Кэл предпринял небольшую попытку вызволить друга из пучины мыслей.

— Не унывай, чувак, — посоветовал он, сидя рядом с Изабель. — Послезавтра станешь королем, а скептики могут идти куда подальше.

Вечер кончался, а Джеймс так и не нашел ни времени, ни слов, чтобы поговорить с Эмрисом. Большую часть ночи он провел без сна, утром встал очень рано. Накинув халат, он спустился на кухню, чтобы сварить кофе. Увидел телефон на стене и решил позвонить Эмрису.

Он набрал номер. Эмрис взял трубку после второго гудка. Да что он, не спит никогда, что ли? Джеймс помолчал и выпалил.

— Нам надо поговорить. Прямо сейчас. Ты сможешь побыстрее приехать?

— Джеймс, — в голосе Эмриса звучало беспокойство, — что-то не так?

— Когда ты приедешь?

— Минут через пятнадцать, — сказал Эмрис. — А что за спешка? Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказал ему Джеймс. — Просто нам надо поговорить.

— Хорошо. Я скоро буду.

Джеймс повесил трубку и занялся поиском кофе. Появилась Изабель — взлохмаченная и зевающая в клетчатом фланелевом халате — и вопросительно посмотрела на него.

— Доброе утро, Джеймс, — сказала она, включая свет. — Услышала, что кто-то возится здесь внизу. Думала, уж не грабители ли пожаловали…

— Сожалею. Я не хотел вас будить.

— Ерунда! Все равно вставать пора. Я знаю, что сегодня очень важный день, и решила приготовить свой знаменитый завтрак «шведский стол». Бог свидетель, неизвестно, когда еще удастся нормально поесть.

— Возможно, вы правы, — согласился Джеймс. — Но мне бы чашку кофе прямо сейчас.

— О! Я ничего не делаю по утрам без кофе, — отозвалась она, доставая из буфета большие чашки.

Эмрис приехал, когда они с Изабель допивали первый кофейник.

— Доброе утро, мистер Эмрис, — весело приветствовала она старика. — Зашли проведать своего голубоглазого мальчика? Надо же убедиться, что он не сбежит, как в прошлый раз?

— Именно поэтому я и пришел. — Эмрис проницательно посмотрел на нее.

— Кофе?

— Спасибо, Иззи, конечно, — сказал он, принимая от нее дымящуюся чашку. — Итак, Джеймс, что у тебя на уме сегодня?

— Я не могу на это пойти, — сказал, как выдохнул, Джеймс. Его больше не заботило, кто услышит его слова и что при этом подумает. Он намучился ночью и теперь хотел избавиться от проблем как можно быстрее. — Не буду я королем. Найди себе кого-нибудь другого. С меня хватит.

Глава 20

Эмрис откинулся на спинку стула и некоторое время сидел, барабаня длинными пальцами по столу. Когда он заговорил, голос его звучал размеренно и спокойно.

— Хорошо. Давай позавтракаем, а потом я хочу тебе кое-что показать. Сходишь со мной.

— Далеко? — с подозрением в голосе осведомился Джеймс.

— Рядом. Это здесь, в Лондоне.

Эмрис устремил на Джеймса свои золотистые глаза, и в этом взгляде заключалась такая сила, что Джеймс вздрогнул. Глаза пронзали его насквозь, опрокидывая любое его сопротивление.

— Не знаю… — с сомнением протянул он.

— Это не займет много времени. Час, от силы — два, это все, о чем я прошу.

— Я решил, — набычившись, сказал Джеймс. — Если думаешь отговорить меня, даже не пытайся. Только время зря потратишь.

— Это мое время. Тебе не стоит о нем беспокоиться.

— Ладно, — согласился Джеймс, — пойдем. Только это будет последний раз.

— Я же обещал, что решать будешь ты сам.

— И куда ты меня собрался вести? — сдаваясь, спросил Джеймс.

— Нет, сначала мы завтракаем. А потом пойдем, — ответил Эмрис, и напряжение над столом несколько ослабло.

Кэл появился к завтраку как раз в тот момент, когда они собирались уходить.

— Как дела? — поинтересовался он.

— Мы с Джеймсом уйдем ненадолго, — ответил Эмрис. — Буду весьма признателен, если ты побудешь тут и составишь компанию Изабель.

— Конечно, раз ты говоришь… — Он взглянув на Джеймса. — Я тебе не нужен?

— Завтракай, а потом поможешь Изабель с посудой, — сказал ему Джеймс. — Мы ненадолго.

Выйдя из дома, они повернули от ворот налево и быстро пошли вверх по улице.

— Рис уехал по делам, — сказал Эмрис, — но так даже лучше. Тебе надо поговорить с людьми.

— Я вижу, чего ты хочешь, — проворчал Джеймс. — У тебя не выйдет.

— Посмотрим.

Они дошли до угла и направились к ближайшей станции метро, влились в утреннюю толпу пассажиров на перроне — рабочих, мужчин и женщин: бизнесменов и клерков, секретарей и продавцов, студентов разных национальностей — здесь попадались все, от городских магнатов до уборщиц. Час пик. Им пришлось пропустить два поезда, прежде чем они смогли втиснуться в переполненный вагон.

Проехали несколько остановок и вышли в парке Сент-Джеймс, чтобы, по выражению Эмриса, понаблюдать мимолетное зрелище во всей красе. Джеймс решил, что ему хотят показать поток машин, заполонивший лондонские улицы в час пик. Плечом к плечу с серьезными деловыми мужчинами в костюмах в тонкую полоску и женщинами в самых разных юбках и элегантных куртках они шли по улице к Биг-Бену и зданию парламента.

Речной туман оседал на городской асфальт, вокруг проплывали городские автобусы, черные кэбы и автомобили представительского класса; смельчаки-велосипедисты жались к бордюрам, а фаланги пешеходов смело двигались сквозь облака выхлопных газов, шагая чуть ли не в ногу по широким тротуарам, и так насколько хватало глаз. Джеймса, считавшего, что он уже немного привык к большому городу, беспокоила эта суета; однако его все более раздражали бессмысленная гонка и беспечная неучтивость прохожих. Он затравленно озирался по сторонам: люди с каменными лицами толкались, спеша к месту назначения.

— Господи, как люди могут так жить? — спросил он вслух в какой-то момент.

— Хороший вопрос, — ответил Эмрис. — Очень хороший…

Они вышли на Парламентскую площадь. Три улицы стояли в пробке, по четвертой движение напоминало медленный поток холодной патоки. Джеймс не понимал, как они переберутся через этот гудящий водоворот, но тут Эмрис сказал:

— Держись за мной и не зевай.

Старик, словно молодой олень, боком ввинтился в толпу и почти сразу растворился в ней. Джеймс кинулся за ним, и с помощью полицейских в желтых плащах сумел невредимым добраться до противоположной стороны площади. Они быстро прошли ко входу в Вестминстерское аббатство. Здесь движение казалось не таким напряженным, и всеобщее безумие улеглось. Вокруг слонялись десятки людей — группы иностранных студентов с одинаковыми зелеными рюкзаками, несколько школьных групп в блейзерах и галстуках, туристы — все они хотели посетить аббатство. До открытия оставалось сорок пять минут, а на площади уже выстроилась длинная извилистая очередь. Джеймс уныло посмотрел на шеренгу людей и уже почти смирился с долгим ожиданием на мокром тротуаре, когда Эмрис потянул его за рукав.

Они миновали сувенирный магазин и вышли на улицу рядом с большой церковью, минуя группу пенсионеров из Лидса и Кардиффа и стайку французских студентов, сидящих на лужайке. Молодежь курила и пила кока-колу. Остановились у бокового входа в аббатство. Здесь Эмриса встретил пожилой служитель, коротко переговорил с ним, открыл дверь и провел сначала по коридору, а потом через тихий сад аббатства к другой, гораздо более старой и тяжелой двери.

— Это вход в монастырь, — объяснил служитель, взявшись за огромное кольцо на двери. Выбрав один из больших ключей, он отпер дверь, и они ступили в проход с колоннами.

Здесь было совсем тихо. Джеймсу только однажды пришлось посетить великий храм, будучи молодым солдатом, он принимал участие в поминальной службе Неизвестного воина. Закрыв за собой дверь, привратник выбрал другой ключ и открыл старинную двустворчатую дверь в стене. В двери зачем-то были шесть замочных скважин. Через мгновение они уже стояли в низкой сводчатой комнате, расположенной, как понял Джеймс, в цокольном этаже храма.

— Это капелла Pix Chapel, — торжественно объявил служитель, щелкая выключателем рядом с дверью. — Дарохранительница и королевская сокровищница. — Он с гордостью оглядел каменный свод, украшенный замысловатыми узорами, а затем с беспокойством спросил: — Вы ведь ненадолго, мистер Эмрис? Двери открываются ровно в девять часов. К этому времени хорошо бы вам выйти.

— Не волнуйся, Джозеф, к тому времени мы уже уйдем. — Эмрис поблагодарил служителя, и тот вышел, закрыв за собой дверь.

— Что такое капелла Пикс? — спросил Джеймс.

— Некогда здесь располагалось хранилище национальной казны. Каждый год лондонские мастера по золоту и серебру сходились здесь, чтобы проверить свой металл на соответствие стандарту Пикса, так назывался ящик, в котором хранились эталонные пластины, — объяснил Эмрис. — А до этого здесь ночевали строители, возводившие аббатство, а еще раньше — часовня для паломников. Это, — Эмрис широким жестом обвел помещение, — почти все, что осталось от великого монастыря, созданного королем Эдуардом Исповедником.

Джеймс огляделся; если не считать вычурных сводов, в зале не было никаких украшений. Простая каменная кладка, довольно грубая, словно для капеллы использовали негодный камень. В целом, эта скромная комната, лежавшая в основании великолепного здания, казалась столь же далекой от окружающей роскоши, как дочь крысолова далека от королевы.

— Наверное, ты что-то другое имел в виду, когда привел меня сюда? Для урока истории не время.

— А вот и нет. Причина именно в истории, — ответил Эмрис. Он указал на окно, давно заложенное красным кирпичом. — Это окно когда-то выходило на Темзу. Сейчас такое трудно представить.

— Если бы камни могли говорить… — пробормотал Джеймс.

— Но они говорят, — заверил его Эмрис. — Рассказывают секреты тем, кто умеет слышать. — Он закрыл глаза и замер, словно вслушиваясь в тишину.

Джеймс смотрел на него, все больше досадуя на себя за то, что согласился на эту прогулку, что вообще приехал в Лондон, поддавшись на уговоры Эмриса.

— И что они тебе говорят? — спросил он недовольным тоном. Ему хотелось как можно скорее покончить со всем этим и вернуться домой.

— А вот скажи-ка мне, — заговорил Эмрис. — В прежние времена люди верили в своего рода симпатическую магию. Например, если кто-то собирался построить часовню, он старался отыскать для этого самые святые камни. Сумеешь ли ты их отличить?

— Ладно… — Джеймс оглядел голую комнату. Отличить один камень от другого было решительно невозможно. — Ну, наверное, строители использовали камни, которые были освящены, скажем, в силу того, что их привезли из святого места, или просто брали камни из других церквей, — нехотя сказал Джеймс. — Так?

— Эдуард Исповедник решил построить великий храм, поэтому он объехал все самые святые места Британии и собрал камни отовсюду, включая аббатство на Ионе и собор Святого Давида. [В 563 году Святой Колумба (521–597), он же Колум Килле, Кольм Килле, что означает «Голубь Церкви», ирландский святой, монах, проповедник христианства в Шотландии, основал Аббатство Ионы — первый монастырь на территории нынешней Шотландии, на острове Иона — и стал его настоятелем. Святой Колумба считается одним из «двенадцати апостолов Ирландии».] Кое-что он нашел и поближе, — сказал Эмрис, подходя к примитивному алтарю, установленному в нише. Алтарь сложили из случайных на первых взгляд камней, и многие из них сильно повредило время. — Посмотри сюда, — сказал он, присаживаясь на корточки у основания алтаря. — Вот камень, — он указал на один из камней, — что ты о нем думаешь? — Камень мало чем отличался от других, но лежал в самом основании алтаря.

Джеймс старательно вгляделся.

— Обычный камень, ничего особенного, — сказал он. — Похож на все остальные.

— Это как считать, — сказал Эмрис. — Присмотрись.

Джеймс присел рядом с Эмрисом, чтобы рассмотреть камень поближе.

— Он клиновидной формы, — пробормотал он, — вот, пожалуй, и все.

— Это тебе о чем-нибудь говорит?

Джеймс пожал плечами; он чувствовал себя тупоголовым школьником, пытающимся угадать ответ на пугающе простую математическую задачу. Эмрис перевел взгляд на арку над алтарем.

— Краеугольный камень? — высказал предположение Джеймс.

— Верно. Краеугольный камень, — подтвердил Эмрис. — Положив этот конкретный камень в основание алтаря, мастер-каменщик словно говорит, что эта часовня, призванная стать основным камнем английской церкви, сама основана на краеугольном камне более ранней церкви.

Джеймс кивнул. Интересно, конечно, только какое отношение это имеет к нему?

— Этот камень, — продолжал Эмрис, — от входа в первый настоящий лондонский собор, заложенный внутри первых городских стен недалеко отсюда.

Перед мысленным взором Джеймса возникла узкая мощеная улица, застроенная зданиями из римского кирпича. Улица заканчивалась небольшим двором, заваленным грудами камня. Рабочие, одетые в какие-то пыльные лохмотья, тащили камни к строительным лесам.

— Если ты помнишь, Утер Пендрагон умер, и Британия начала погружаться в хаос. С каждым годом саксы, пикты и скотты становились все смелее и безжалостнее, и в довершение к этому мелкие короли вцепились друг другу в глотки, опустошая земли. Епископ Урбан созвал совет королей, чтобы раз и навсегда решить, кто должен заменить Утера и повести войска Британии против варваров.

Немедленно Джеймсу явилась освещенная факелами церковь, полная разгневанных мужчин. Все кутались в длинные плащи, пытаясь укрыться от холодного зимнего ветра, свободно проникавшего в недостроенное здание. При каждом короле имелся отряд, каждый воинственно поглядывал на других, в то время как епископ стоял в центре, воздев руки и умоляя собравшихся забыть о враждебности к соседям.

Короли не очень-то обращали внимания на его призывы; разочарование нарастало, гнев того гляди выплеснется наружу. И среди них был Мирддин! Спокойный, уверенный, сжимающий в руке меч — великий боевой меч Императора Максимуса, Меч Британии.

Крики еще раздавались в ушах Джеймса, а перед ним опять был замковый камень с глубокой выемкой посреди. Такая могла остаться от удара долота, только выемка оказалась гораздо глубже, чем от любого инструмента каменщика. Он вдруг понял, что видит перед собой.

— Меч Максена Вледига, — ошеломленно пробормотал Джеймс. — Это ты сделал, Мирддин?

— Я, — с удовлетворением ответил Эмрис. — Ну, что я тебе говорил: камни могут разговаривать.

Перед глазами Джеймса словно пелена прошла, и теперь он видел другой зимний день, годы спустя. Как и прежде, короли собрались в церкви, чтобы обсудить, кому из них предстоит взойти на трон Верховного Короля. И снова был вечер перед Рождеством. Через толпу королей неуверенно пробирался незнакомый молодой человек. Вот он подошел к алтарю, прислушиваясь к словам епископа Урбана, читавшего молитву в попытке предотвратить озлобленность и горечь людей, готовых броситься друг на друга. Но и теперь, как много лет подряд, высокомерие и позерство превращали его благие намерения в насмешку. А он все надеялся, и молился, истово молился, прислушиваясь к тихим шагам незнакомца. Урбан метнул взгляд поверх голов коленопреклоненных королей, сначала с досадой из-за того, что его прервали, а потом с изумлением: молодой человек держал в руках меч Британии!

Джеймс почувствовал, как его собственные пальцы сжались на холодной тяжелой стали, и вдруг оказался там! Он видит, как склоненные головы поднимаются, когда епископ запнулся. Меч! Удивление на лицах быстро сменяется гневом. Короли вскакивают, им уже не до молитвы. Но пока они молчат. Впрочем, это затишье перед бурей.

Молчание сменяется громом голосов: гневных, возмущенных, злобных, требовательных, недоуменных. Руки сжимаются в кулаки, тянутся к оружию. Тела готовы рвануться вперед. Но его это не пугает. Вокруг словно ад разверзся. А собрание королей неуловимо сменяется собранием лордов Британии. Они кричат точно так же, как те, в далеком прошлом. Узурпатор! Выскочка! Они вопят, как резаные свиньи.

А он все так же молча стоит посреди моря эмоций, стоит равнодушный к бурной реакции, вызванной его присутствием. Он словно высечен из камня, а лорды представляются дикарями, скачущими вокруг него. Ярость и страх превращают их лица в маски, на которых застыло одно выражение — ненависть. И снова картины прошлого. Вокруг короли, все так же похожие на дикарей, в поднятых руках блестит оружие. Убить его! Убить узурпатора!

Урбан с трудом проталкивается через толпу. Воздев руки над головой, он тщетно призывает к миру и порядку. Его никто не слышит; слова епископа теряются в бурлящем водовороте ненависти. Из толпы вылетает кулак, и епископ падает на пол, из разбитого носа хлещет кровь.

Убей его! Убить узурпатора!

Грохот оглушительный. Толпа давит ближе.

— Убить его!.. Убить его!.. Убить его! — вопят они. Это песнь смерти.

Артур опускает голову и крепче сжимает меч.

И в этот миг хор разрозненных голосов покрывает один могучий голос. Короли замолкают. Многие таращатся вверх, не глас ли с неба они слышат, не рушится ли им на головы крыша собора?

Нет, это Мудрый Эмрис встал рядом с Артуром. Ошеломление прошло, и вот уже они снова вопят об обмане, колдовстве и требуют доказательств, словно им недостаточно меча в руках Артура. Толкаясь, толпа вываливается из храма во двор, где лежит в снегу замковый камень. Пламя факелов мечется. Меча в камне нет!

Погруженный в странные видения, Джеймс наклоняется к камню и, словно Фома Неверующий, вкладывает пальцы в каменную щель, и только в этот момент принимает то, что предстало перед его внутренним взором. Да, это правда, так оно все и было.

— Ты посоветовал мне подыскать на твое место кого-нибудь другого, — горько произнес Эмрис. — Нет другого, Джеймс. Тогда не было, и сейчас нет. Ты единственный.

— Вот почему ты привел меня сюда. Ты знал, что я вспомню.

— Надеялся, что ты вспомнишь. Тебе уже приходилось сталкиваться с подобным. Тогда ты нашел в себе силы принять бремя. Может быть, найдешь и теперь…

Джеймс смотрел на замковый камень и пытался представить бездну времени между тем зимним днем и этим. Помнить-то он помнил, а вот сделать рывок и перейти от того его состояния к сегодняшнему никак не получалось. Стоило представить сборище разъяренной знати современной Британии, требующее его крови, как по спине прокатывалась волна озноба. Но ведь однажды он уже победил. Победит и теперь.

Медленно поднявшись, Джеймс повернулся к своему верному советнику. В тот роковой день рядом с ним стоял Мирддин Эмрис, он и сейчас стоит рядом с ним. И будет стоять рядом, как бы не бесновалось сборище разъяренных грандов.

— Убедил, — мягко сказал ему Джеймс. — Я готов.

Эмрис улыбнулся.

— Ну что же, тогда начнем. Нам еще многое нужно успеть до твоего заявления. — Он собрался повернуться к выходу, но Джеймс удержал его.

— Погоди. Если нам предстоит битва, я хочу драться на своей территории — в Блэр Морвен. Там мы и сделаем заявление.

Глава 21

В это же время Стражи Колдстрима выносили гроб с телом короля Эдуарда из Картинной галереи и устанавливали на заднее сиденье катафалка. [Стражи Колдстрима — старейший полк в британской армии, сформированный в 1650 г. в Колдстриме, в Шотландии. В 1660 году полк принял участие в восстановлении монархии. Тогда же командир полка полковник Джордж Монк получил орден Подвязки, а его полку было поручено поддерживать порядок в Лондоне. После I Мировой войны полк получил звание гвардейского.] Одновременно молодой человек в темно-зеленом блейзере, черных брюках, белой рубашке прибыл в Уайтхолл, в офис председателя Специального комитета по передаче королевских полномочий. При нем был черный кожаный портфель и визитная карточка.

Войдя в вестибюль, он прошел через металлоискатель, предъявил вооруженному охраннику содержимое портфеля. Посетителя зарегистрировали и провели по коридору к красной двери, за которой располагался кабинет, обставленный очень современной и очень дорогой итальянской мебелью из титана и кожи. Стены покрывали шведские обои ручной работы и французские абстрактные картины. Администратор приняла посетителя, мельком глянула на визитную карточку и показала на одно из низких кожаных сидений, предлагая подождать.

Молодой человек еще устраивался, а администратор уже переговорила по телефону и сообщила, что председатель комитета готов принять посетителя. Она указала на дверь с именем Д. Тоули и сказала: «Входите. Вас ждут».

Молодой человек поблагодарил женщину, но сообщил, что подождет до назначенного времени. Женщина взглянула на часы и недоуменно заметила, что уже без четверти двенадцать.

— Вы очень любезны, — вежливо ответил молодой человек. — Но у меня инструкции. Я бы предпочел подождать.

Подобная же сцена с некоторыми вариациями происходила в офисах крупных газет, радио и телевизионных студий в Лондоне, а также в столичных районах Уэльса и Шотландии. 277 курьеров — молодых мужчин и женщин, одетых в одинаковые темно-зеленые блейзеры, с одинаковыми черными портфелями, — посетили разные приемные.

Каждый неизменно настаивал на точно указанном времени встречи — в полдень и ни минутой раньше. Все терпеливо ждали с портфелями на коленях. Некоторые из них вместе с сотрудниками офисов смогли посмотреть телевизионный репортаж о похоронах короля Эдуарда.

На экранах небольшая колонна черных машин — катафалк и три лимузина — медленно двигалась по пустынным улицам серым дождливым ноябрьским утром. Никаких конных гвардейцев или экипажей с королевской символикой, никаких цветов и венков, никаких скорбных месс для заплаканных прихожан. На улицах малолюдно, большинство горожан предпочли наблюдать за траурной церемонией по телевизору, уж больно погода не располагала торчать на улице. Немногочисленные пешеходы если и скорбели, то лишь из-за того, что полиция перекрыла улицы. Они терпеливо ждали, пока проедет кортеж и уберут заграждения.

Катафалк прибыл в Вестминстерское аббатство, гроб внесли и установили на низкую подставку. Обширный неф ярко освещали лампы телевизионщиков. Немногочисленные друзья и родственники покойного, разбавленные правительственными и бывшими королевскими чиновниками, заняли несколько сидячих мест. В целом контингент скорбящих выглядел мрачновато и довольно презентабельно. Премьер-министр Уоринг, его заместитель, министр внутренних дел и канцлер казначейства, а также супруги и прочие члены семейств занимали первые места; депутаты от оппозиционной партии во главе с Хью Гриффитом расположились позади них.

Диктор сказал несколько слов о древней часовне, после чего началась церемония прощания. Настоятель аббатства зажег единственную большую свечу в изголовье задрапированного черной тканью гроба и сделал знак органисту. Звуки гимна заполнили неф. Букмекеры получили несколько телефонных звонков от людей, готовых поставить деньги на то, не был ли этот последний для Тедди гимн также и первым, который ему довелось услышать. Пари не приняли, и вовсе не потому, что условия показались агентам маловероятными, а потому, что в связи со смертью короля некому было подтвердить или опровергнуть результат.

После гимна настоятель прочитал фрагмент из Псалтири и предложил собранию помолиться, взывая к милосердию Господа Всемогущего. О том, что усопший был непростым человеком, в молитве не говорилось ни слова. После молитвы певица-сопрано из Английской национальной оперы спела болеро Равеля, — многие ошибочно считали эту музыку любимой мелодией короля Эдуарда при жизни.

Затем последовала длинная проповедь каноника собора св. Павла, достопочтенного Персеваля Престон-Джайлса. Каноник главное внимание уделял тому, чтобы его голос звучал максимально ровно и равнодушно. В проповеди делался упор на то, что, хотя по земным меркам, Эдуарда нельзя считать особенно благочестивым человеком, по меркам небесным усопший король ничем не хуже любого другого грешника. Каноник бубнил долго, но в какой-то момент вдруг решил, не перегнул ли он палку и попытался исправить положение, предложив собранию заглянуть в себя и решить, насколько они сами соответствуют Божьим критериям. У него получалось, что доказательством благочестивой жизни является не то, насколько хорошо она прожита, а то, как ее воспринимали другие. Достопочтенный Престон-Джайлс предположил — да нет, он был почти уверен, — что Эдуарда любили. Благоразумно отказавшись называть имена этих благожелателей, он быстро перешел к заключительному пункту и поведал собравшимся, что смерть — этот Великий Уравнитель, — не различает рангов, а потому каждому христианину надлежит содержать свой внешний и внутренний дом в порядке, поскольку никто, ни принц, ни бедняк, не ведают, когда их призовут к престолу Божьему для Последнего отчета.

Служба завершилась еще одной молитвой и гимном, после чего гвардейцы Колдстрима перенесли гроб в катафалк для отправки на Кингс-Кросс, где ожидал специальный поезд, чтобы доставить гроб в Шотландию для захоронения на семейном кладбище в замке Балморал. Когда похоронная процессия покидала часовню, зазвонили колокола, и одновременно в 277 офисах на Британских островах курьеры в темно-зеленых блейзерах встали, представились и вручили пакеты по назначению.

Каждый пакет был помечен словами «ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ, ВСКРЫТЬ НЕМЕДЛЕННО». Под надписью располагался небольшой, безошибочно узнаваемый королевский знак, но такой, которого не видели в Англии более тысячи лет: кроваво-красный дракон, похожий на того, что украшает флаг Уэльса. Дракон был изображен на щите, увенчанном крестом, над которым красовалась корона.

Заинтригованные получатели, конечно, тут же вскрыли пакеты. Внутри их ожидала коллекция копий документов, свидетельствующих о благородном происхождении некоего Джеймса Артура Стюарта. Каждая копия была должным образом засвидетельствована и нотариально заверена, чтобы в ее подлинности не оставалось сомнений, в довершение имелись две цветные фотографии молодого мистера Стюарта; на одной он был изображен в парадной военной форме, на другой — в цивильном виде. Наконец, в пакете содержалось довольно жестко сформулированное заявление члена Королевского общества охраны наследия, подтверждающее законность притязаний Стюарта на суверенный трон Британии. Пункты заявления неумолимо приводили к поразительному заключению, что, независимо от того, известно ли это кому-нибудь или нет, в стране появился новый король.

На тот маловероятный случай, если значение содержимого пакета не дошло до получателя, среди документов содержался пресс-релиз, предельно ясно разъяснявший, что означают документы и декларация. Кроме того, в сообщении говорилось, что официальное объявление новый монарх сделает в своем собственном доме, в замке Блэр Морвен, в шесть часов после полудня по Гринвичу.

Самые сообразительные из новостного братства мгновенно поняли, что держат в руках настоящую сенсацию. Однако их более медлительные и осторожные собратья начали расспрашивать курьеров, доставивших пакеты, не розыгрыш ли все это?

Курьеры решительно отказались обсуждать что-либо, но обратили внимание своих недоверчивых собеседников на печати нотариуса, послужной список джентльмена, бланк и печать Королевского общества наследия и фотографии. После чего команда курьеров покинула вверенные адреса, оставив после себя хаос в головах редакторов, издателей и менеджеров телекомпаний.

Хаос быстро принял форму лихорадочных телефонных звонков в несколько учреждений. Их коммутаторы быстро оказались заблокированы, но те, кто смог дозвониться, получили подтверждения. Их заверили, что информация является точной и достоверной. Убедившись в подлинности документов, стая редакторов перешла к решительным действиям.

— Где этот парень? — возопили они.

В пресс-релизе упоминалось заявление нового монарха. Где этот замок Блэр Морвен?

Через час после окончания панихиды по королю Эдуарду репортеры и съемочные группы крупных информационных агентств были уже на пути в Шотландию — на частных самолетах, на вертолетах, в автомобилях, по железной дороге. Мест хватило не всем, так что съемочные группы, звукорежиссеры, операторы и менеджеры попрыгали во все поезда, идущие в Шотландию.

Северянам повезло. До Блэр Морвена им было поближе прочих. Они прибыли вовремя, успели установить оборудование в самых выгодных местах. Остальным пришлось довольствоваться тем, что осталось.

Быстро выяснилось, что нового короля нет в резиденции, но приятный молодой человек по имени Дуглас Кармайкл, назвавшийся представителем монарха, — полный, неторопливый, — был готов и ждал набега. На лужайке перед замком он устроил импровизированную пресс-конференцию, в ходе которой сообщил, что король направляется домой и должен прибыть ровно в шесть часов вечера. Журналисты со своими командами встретили его слова с некоторым облегчением. Но беспокойство не оставляло их. С одной стороны, они были счастливы, что не пропустили сенсацию, и теперь у них было время освоить плацдарм; с другой стороны, до обещанного момента оставалось еще несколько часов, и провести их предстояло под открытым небом на холоде.

Чтобы убить время — ну, в самом деле, не писать же негативные отзывы о поездах и автобусах! — профессионалы от СМИ начали действовать. Были перекрыты все местные аэропорты, автовокзалы и железнодорожные депо. Пообещав приличное вознаграждение за обнаружение добычи, они занялись съемками на месте, отправляя фотографии по факсу. Несмотря на их усердие, накопали они на удивление мало. Сидевшие в засадах, начали приходить в уныние, поскольку дичь не торопилась. Местные дороги прочесывались до основных магистралей, ведущих к Бремару. Репортеры активно использовали мобильные телефоны, проверяя номера подозрительных автомобилей; задачу осложняла зимняя темнота, наступившая на севере раньше, чем они надеялись. Номерные знаки пробивались по полицейским базам имен и адресов возможных хозяев.

Довольно скоро большинство номеров были отсеяны и исключены из дальнейшего наблюдения. Но три машины вызвали самые основательные подозрения. Первым попал в зону внимания красный «Ролсс-Ройс» возле Бэнчори на Абердинской дороге, он привлек наибольшее внимание; два других, коричневый «Лексус» последней модели и черный седан «Ягуар» — оба были замечены на дороге A93 к северу от Перта и Спиттал-оф-Гленши соответственно — за ними тоже стоило понаблюдать.

Как только «Ролсс-Ройс» остановился на заправке в Абойне, выяснилось, что в нем путешествуют отставной банкир по имени Фиггис, его жена и свекровь. Наблюдатели сразу утратили интерес к этой машине.

Тем временем в новостных студиях крупных телекомпаний дикторы и комментаторы, которые с полудня ежечасно объявляли о чрезвычайном событии, начали теребить своих коллег на местах. Они просили описать события в Блэр Морвен. Им рассказали о двух автомобилях, которые прямо сейчас направляются к Бремару, а камеры наблюдения давали размытые инфракрасные изображения машин на шоссе.

Около шести часов BBC показала оба автомобиля живьем, разделив экраны пополам, и задалась вопросом: в каком из этих двух автомобилей находится следующий король Великобритании?

Ведущий новостей, «уважаемый Джонатан Трент», сообщил заинтригованной нации, что в любой момент они могут начать трансляцию исторического объявления в прямом эфире, их сотрудники уже на месте событий. Затем он связался с Кевином Кларком, который вернулся с Мадейры несколькими днями ранее, и попросил его описать ситуацию в Блэр Морвен.

— Привет, Джонатан, — сказал замерзший Кевин, видно было, как его дыхание вылетает изо рта легкими облачками пара. — Здесь все застыло в ожидании. Как вы можете видеть у меня за спиной, здесь собрались теле- и радиожурналисты всех крупных новостных агентств страны, и мы с нетерпением ждем прибытия нового короля. Поистине удивительный день! Момент для объявления выбран идеально. Сейчас он привлекает максимальное внимание, и наша команда сыграет важную роль…

Камера переключилась на студию, и Джонатан Трент сообщил:

— Кевин, мы свяжемся с тобой через минуту. Только что получено сообщение, что одна из двух машин, за которыми велось наблюдение, а именно коричневый «Лексус»… да, именно он, свернул с дороги на мосту Калли и в настоящее время направляется в сторону Питлохри. Остается «Ягуар», он уже недалеко от Бремара. — Экран в это время демонстрировал вид сверху темной машины, идущей по темной дороге. — Кажется, следующий король Британии приближается к месту назначения. — Трент снова был на экране и успокаивающим тоном говорил: — Пока машина еще едет, мы свяжемся с Джиной Томпсон для специального репортажа.

Камера теперь показывала офис, рабочий стол и бумаги, занимавшие практически всю его поверхность. Шелковый голос Джины Томпсон объявил:

— Сегодня ровно в двенадцать часов дня конверт с этими документами был доставлен в офис Королевского Оружейного колледжа в Лондоне. Такие же посылки одновременно получили по предварительным подсчетам двести пятьдесят четыре информационных агентства и офисы в столице и по всей Великобритании. Все пакеты имели одинаковое содержимое: документы, удостоверяющие личность этого человека, — камера дала крупным планом изображение молодого офицера в военной форме. — Этот человек — Джеймс Стюарт, претендующий на трон следующего короля Британии. — На экранах снова возникла темноволосая Джина. — Каким бы фантастическим это ни казалось некоторым, — торжественно объявила она, — все документы подлинные. Наше собственное расследование подтвердило доказательства, изложенные в пресс-релизе из загадочной посылки. В настоящее время неизвестно, кто несет ответственность за распространение этой информации. Но, как следует из документов, хотя короля Эдуарда сегодня похоронили, монархия жива. — Она мрачно улыбнулась и закончила: — Джонатан, мне пока больше нечего сказать. Возвращайтесь в студию.

— Спасибо, Джина. — Известный телеведущий повернулся к человеку, похожему на сову, нервно сидевшему за столом напротив него. — Со мной в студии сейчас мистер Тергуд Пиллинг, офицер оружия из Ольстерского Оружейного Колледжа. [Оружейный Колледж, или Колледж Герольдов, — это один из немногих сохранившихся официальных геральдических органов в Европе. Основан в 1484 году королем Ричардом III. Организация состоит из профессиональных офицеров оружия. Ее юрисдикция распространяется на Англию, Уэльс, Северную Ирландию и некоторые другие области Содружества. Назначается британским сувереном и наделяется полномочиями действовать от имени короны во всех вопросах геральдики, предоставления новых гербов, генеалогических исследований и записи родословных. Колледж является официальным органом. Руководит организацией по традиции герцог Норфолк.] Скажите, мистер Пиллинг, может ли требование этого неизвестного Джеймса Стюарта признать суд или любая другая инстанция, где слушаются подобные дела?

Мужчина робко улыбнулся и откашлялся.

— Для начала позвольте мне развеять некоторые заблуждения. Хотя Оружейный Колледж Ольстера и Норроя, который я представляю, действительно является последней инстанцией по всем вопросам, касающимся дворянства в нашей стране, вопросы шотландской королевской семьи вне нашей юрисдикции. Мы их не рассматриваем.

Джонатан выглядел удивленным.

— Как? Я думал, что Колледж Норроя и Ольстера контролируют весь север, включая Северную Ирландию.

— Да, — согласился Пиллинг, — это верно.

Телеведущий выглядел совсем сбитым с толку.

— Боюсь, я не понимаю.

— Весь север Англии, — сказал Пиллинг. — Боюсь, у вас сложилось неправильное впечатление. В Шотландии есть своя собственная оружейная коллегия, если хотите — Лионский оружейный Колледж. Этот орган, примерно аналогичный нашему, отвечает за все вопросы, возникающие в Шотландии и относящиеся к ней.

— А-а, тогда, кажется, понимаю, — Трент выглядел обескураженным этим заявлением.

— Однако, — продолжал совоподобный мистер Пиллинг, и на лице Джонатана Трента мелькнула надежда, — могу вам сказать, что, если бы подобный иск (а я ознакомился с документами) был предъявлен, так сказать, в нашей юрисдикции, он был бы признан вне всякого сомнения. Я не могу говорить за своих шотландских коллег, но рискну предположить, что если их критерии и требования аналогичны нашим, документы, которые я видел, исчерпывающе решают поставленную задачу.

— Поясню для наших зрителей, — быстро вставил Трент, — под документами вы, конечно же, подразумеваете свидетельство о рождении, письменные показания Королевского общества наследия и так далее.

— Именно.

— Спасибо, мистер Пиллинг, — сказал ведущий, отпуская своего гостя и снова повернувшись лицом к камере. — Нам важно одно: если бы заявление было подано в Англии, оно было бы удовлетворено. — Он взглянул на записи перед собой на столе. — Официального заявления с Даунинг-стрит пока не поступало. Мы надеемся поговорить с премьер-министром после объявления, которого мы, как и вся нация, ждем с замиранием сердца. — Он помолчал и переложил свои бумаги. — Это BBC, специальная вечерняя программа.

Лицо Трента на экране сменило изображение символического дракона из пресловутого конверта. Под драконом значилось: «Монархия: конец эры… начало правления?»

— Перенесемся в Вестминстерское аббатство, — совсем другим тоном продолжал Трент. — Сегодня здесь проходила церемония прощания с телом короля Эдуарда. На связи с нами Рональд Меткалф.

Камера переключилась на Вестминстер. Оранжево-желтый в свете прожекторов Рональд Меткалф стоял перед закрытой дверью часовни с микрофоном в руке.

— Довольно мрачная церемония, — заговорил он в микрофон, — такова панихида по последнему правящему монарху нашей страны. Дело не в расходах. Никакие расходы не чрезмерны, когда речь идет о последних — а может, и не последних? — королевских похоронах в Британии. Для тех немногих, кто собрался здесь, а также для миллионов телезрителей, сидящих дома у экранов своих телевизоров…

— Спасибо, Рональд, — перебил его Трент. — Мы еще вернемся к этой истории. Но мы только что получили сообщение, что самопровозглашенный король и, по всей видимости, следующий король Британии, замечен в Бремаре. Передаю слово Кевину Кларку.

Дрожащим от холода и волнения голосом Кевин объявил:

— Все так, Джонатан. Машина вышла из Бремара и направляется к Блэр Морвен. Я слышу вертолеты — они близко, прямо за теми деревьями к югу от нас — а значит, и машина близко, возможно, она въедет на территорию поместья прямо во время нашего разговора. Народ здесь очень возбужден. Все хотят взглянуть на этого незнакомца. Кто он? Позер? Самозванец? Или настоящий монарх? Мы надеемся получить ответы на эти вопросы в ближайшее время.

Репортер замолчал и приложил кончики пальцев к правому уху, а затем сказал:

— Машина пришла. Джеймс Стюарт прибыл, а сейчас…

Послышался гул вертолетных двигателей, изображение переключилось на обширную лужайку замка. Здесь было столько съемочных групп, что сцена напоминала карнавал, особенно если учесть большие и маленькие софиты, многие с зонтиками-рефлекторами. Они заливали газон и подъездную дорожку ярким светом, а журналисты вместе со своими командами толпились вокруг оборудования — камер, микрофонов на штангах, звуковых отражателей, аккумуляторов и проводов. Толпа вместе с Кларком двинулась к подъезжавшей машине.

— Да, вижу машину, — продолжал говорить Кевин Кларк, стараясь сохранять профессиональный тон. — Черный «Ягуар» последней модели… Заглянуть внутрь не получается, стекла тонированные… Сейчас он приближается к дому, и ко мне. Машина только одна, никакого кортежа, и охраны нет…

Машина остановилась на гравийной дорожке перед домом. Огни отражались в лакированном корпусе и стеклах. Еще мгновение и ее затопила толпа репортеров, сражающихся за лучшее место. А потом настала тишина.

Водительская дверь открылась. Вышел молодой человек в элегантном черном костюме. Дружно защелкали фотокамеры. Зажужжали камеры. Не обращая внимания на толпу, молодой человек открыл заднюю пассажирскую дверь. На мгновение весь телевизионный мир затаил коллективное дыхание. Внутри машины наметилось движение, и публике явился новый король Британии.

Вся страна, а это около тридцати миллионов человек, прильнув к экранам телевизоров, впилась глазами в рыжеволосого высокого молодого человека приятной наружности и атлетического телосложения. Строгий темный костюм очень ему шел. Все увидели, как он идет прямо на толпу журналистов, сохраняя на лице легкую улыбку. Именно эта уверенная искренняя улыбка, так отличавшаяся от оскалов профессиональных политиков, дала ему право быть услышанным. В лице человека не было и намека на исправленную пластикой гримасу голливудского торгаша. Обычная дружелюбная, непринужденная улыбка того, кто и в самом деле польщен оказанным вниманием.

Король помахал рукой собравшимся. Сверкнули фотовспышки. Король слегка прищурился и опять улыбнулся. А затем, совершенно неожиданно, собравшаяся медиа-армия начала аплодировать. Закаленные профессионалы СМИ, повидавшие много на своем веку, привыкшие ко всему, не просто похлопали знаменитости, а совершенно искренне аплодировали, и не собирались прекращать это занятие. Наоборот, аплодисменты стали еще восторженнее, когда Джеймс, искренне тронутый оказанным приемом, поклонился собравшимся, благодаря за оказанную честь. А уж когда он вошел в толпу и начал пожимать руки, все покрыл шквал аплодисментов.

Этот никем не срежиссированный акт встречи оказался заразительным, поскольку на следующий день газеты сообщили, что в пабах, домах и офисах по всей стране зрители тоже аплодировали и приветствовали короля.

Позже скептики скажут, что люди просто снимали напряжение, вызванное ожиданием встречи с человеком, собиравшимся занять королевский трон. Другие ворчали, что это все профессиональные штучки, чтобы растопить лед первой встречи. Третьи считали, что так люди выражали облегчение от того запутанного состояния, в котором оказалась страна после смерти предыдущего монарха.

Возможно, все они были правы. Тем не менее, образ молодого человека с царственной осанкой, вызвавшего восхищение тех, кто много часов ждал его на зимнем холоде, стал идеальным портретом нового короля — факт, который не ускользнул от внимания фоторедакторов национальной прессы. Большинство британских газет поместили именно эту первую фотографию на первой полосе; за ними последовали газеты в Европе, США, Австралии и Канаде, а потом и во всем остальном мире.

Когда аплодисменты на лужайке наконец стихли, Джеймс Артур Стюарт поднял руку, призывая к тишине, и десятки миллионов людей подались вперед, чтобы не пропустить первых слов нового короля.

Глава 22

Джеймс настраивался на противостояние с этими мужчинами и женщинами, полдня прождавшими его на холоде. Он полагал, что встретится с ожесточением, со скептиками, с циниками, приехавшими встретить нового короля-выскочку.

Он смотрел на незнакомые лица, нетерпеливые, надеющиеся, и ему казалось, что в эту минуту — хотя бы в эту минуту — они нуждались в нем и искренне хотели ему удачи. «Ну вот, — подумал Джеймс, — я-то готовился к сражению, а они просто пришли встретить меня».

Энтузиазм толпы поднял его довольно высоко, омыв волнами оптимизма и доброжелательности. Это ошеломило Джеймса, и он не сразу заставил себя найти нужную интонацию для обращения к собравшимся. Поэтому он просто стоял и улыбался. А потом поклонился, благодаря за теплую, хотя пока ничем не заслуженную, встречу. Именно в этот момент отовсюду полыхнули вспышки фотокамер и раздались аплодисменты.

И именно в этот момент Джеймс ощутил смещение времени. Кожу на затылке начало покалывать, внизу живота родилось тошнотворное ощущение, будто земля вот-вот уйдет из-под ног. Сцена перед ним резко изменилась.

Фото- и видеотехника исчезли, исчезла машина, и сам замок. Перед ним по-прежнему стояла толпа, только теперь она стояла на пологом лугу, а кругом поднимался могучий лес. Даже не глядя через плечо, Джеймс знал, что позади стоит королевский шатер, еще недавно принадлежавший Утеру Пендрагону, а рядом с ним у коновязи привязанные лошади. На лугу горели костры, люди грелись у огня. Восходящую луну окружало туманное кольцо, и он знал, что завтра выпадет снег.

Люди пришли ко мне, подумал он. Они чего-то ждут от меня. Чего? Он смотрел на их лица и видел надежду. Что им нужно?

Пробудилось его врожденное чувство, его fiosachd. Джеймс попытался понять, что оно говорит ему и вдруг понял: грядет битва. Приближается враг, скоро он будет здесь. Люди смотрят на него с надеждой, потому что хотят видеть в нем уверенность в победе, хотят знать, что я их не подведу, что мне хватит мужества, чтобы пережить завтрашний день. Они хотят услышать, как все будет, чтобы, когда начнется сражение, они могли довериться мне, чтобы я повел их к победе.

Он слышал слитное дыхание толпы, слышал шипение трепещущих факелов, потрескивание дров в кострах; он начал мысленно собирать свой народ, вбирать в сердце, и тогда пришли слова, от которых занялось пламя их доблести. Британцы — замечательная раса, они быстро сплачиваются, им знаком страх, но сейчас им не до него, сейчас они готовы терпеливо и стойко встретить даже самое худшее. Они благородны от природы, способны переносить угнетение и несправедливость. Они готовы терпеть и потому их трудно разбудить, но однажды пробужденные, они способны на чудеса героизма.

Битва начинается здесь. Как всегда, битва начинается здесь и сейчас. Прежде чем первый клинок покинет ножны, прежде чем враг будет замечен, начнем с того, что обратим в бегство страх.

Они ждали, что он пробудит в них мужество для предстоящей битвы, поэтому он просто сказал:

— Вы оказали мне честь, собравшись здесь сегодня вечером, и я приветствую вас всех и каждого. — Эти первые слова вызвали вспышку; факелы и костры прошлого снова сменились телевизионными прожекторами.

— В нескольких милях отсюда сегодня похоронили короля, — сказал Джеймс, глядя на восток. — Конец одного правления знаменует начало следующего. Так было всегда на этой земле, и так должно быть сейчас. Я знаю, что в нашей стране есть силы, желающие иного. Но если Бог даст, Британией всегда будет править монарх.

Мной движут не эгоизм или амбиции, единственное, чего я хочу — вернуть Британии ее законное место в мире. Я вижу надежду на ваших лицах, и я тоже питаю надежду. Ибо я вижу в вас стремление к лучшему, к более высокой цели, к более осмысленному существованию, чем то, что предлагает наш материалистический, рациональный век. И вот что я скажу вам: это стремление не напрасно. Оно выросло из нашего наследия, оно рождено в крови истинных дочерей и сыновей Британии.

Это часть характера нашей островной расы — всегда и всюду стремиться заглянуть за узкие рамки времени, места и обстоятельств, увидеть рай, мерцающий на западе. Послушайте, друзья мои, и я расскажу вам легенду.

Джеймс поднял руки ладонями наружу в древнем жесте бардов, призывающих к вниманию. Ничего нового — он уже стоял здесь раньше и произносил слова, которые собирался повторить. Ему не нужно было вспоминать эти слова, не нужно даже думать о них, ибо они записаны в самой его душе.

Он посмотрел на ожидающие лица и выпустил слова на волю, чтобы они снова сделали свою работу.

— Есть земля, — заговорил он нараспев, — страна, сияющая добром, где каждый человек готов защищать честь своего брата, как свою собственную, где нет войн и нужды, где все племена живут по закону любви и чести. Над этой землей воссияла истина, там слово человека — его залог, а ложь изгнана, там дети спят в безопасности на руках матерей и никогда не ведают ни страха, ни боли.

В этой земле короли протягивают руки к справедливости, а не к мечу; там милосердие, доброта и сострадание текут, подобно глубоким водам, а люди почитают добродетель, истину и красоту превыше удобств, удовольствий или корыстной выгоды. Земля, где в сердцах людей мир царит, где вера пылает, как маяк на холме, и любовь горит как огонь в каждом очаге; где поклоняются Истинному Богу и все готовы идти Его путём.

Так мечтал Талиесин, Истинный Бард Британии. Если вы спросите, как именуется эта земля, знайте: это Летнее Королевство, и имя ему Авалон. Счастливы вы, стоящие передо мной сегодня. Бесчисленные поколения жили и умирали, страстно желая увидеть то, что явлено вам сейчас: возвращение короля, способного привести свой народ на Авалон.

Говорю вам правду, Летнее Королевство близко. Мечта Талиесина может стать явью, она ждет лишь вашего согласия.

Опустив руки, Джеймс вслушался в смущенную, неловкую тишину. И понял свою ошибку — люди отвыкли от таких слов со стороны тех, кто ими руководил. Он почти слышал их смятенные мысли: неужто этот человек шарлатан? Или сумасшедший?

— Я хочу, чтобы вы знали: мы стоим на святой земле, — продолжил он. — Много лет назад на этом самом месте двести воинов во главе с Артуром, Dux Britanniarum, [Dux Britanniarum (буквально «военный лидер») был старшим офицером позднеримской армии Запада в Британии. Он командовал войсками Северного региона, прежде всего вдоль Вала Адриана.] командиром пограничников, встретили орды саксов и пиктов под предводительством мародера Элдвульфа. Врагов было намного больше, но доблестные британцы не только выстояли, но и обратили в захватчиков в бегство. За победу они заплатили страшную цену. Когда битва закончилась, в живых осталось меньше восьмидесяти британцев.

Кровь защитников освятила эту землю, и в память о храбрых павших Артур отдал эту землю одному из своих соратников с условием, что она вечно будет служить защитой и поддержкой независимости Великобритании. Цепь, скованная давным-давно, остается неразорванной и поныне. Над этой землей пронеслись многие бури и невзгоды, но герцогство Морвен оставалось непоколебимым и верным — не светской монархии, которую слишком часто представляли люди, склонные к ошибкам, — а символу более высокому и чистому: Истинному Суверенитету Британии.

Сегодня снова объединились две древние и могущественные силы: королевская власть Британии и истинная суверенная власть. Королевский титул, как все вы знаете, означает всего лишь рождение в знатном доме. Но Истинный суверенитет всегда является даром Божьим. Только Господь утверждает тех, кто будет властвовать от Его имени. Как сказал мне однажды один мудрый человек: «Без Бога нет короля».

Но сегодня, друзья мои, истинно говорю вам: в Британии есть король. С этого дня начинается новое правление, и теперь, направляемые рукой Всевышнего, мы будем жить для того, чтобы увидеть, как нация расцветает и возвращается к своей первостепенной задаче: быть маяком надежды и благодати для потерянного и заблудшего во тьме мира. Это всегда было и есть истинное призвание Британии, и как ваш король я намерен восстановить славу нашей нации и вернуть ей законное место — на благо всех людей во всем мире, на благо тех, кто живет под моим правлением, а также тех, кто смотрит на нас издалека.

Джеймс чувствовал, как в сердцах и умах его слушателей разгорается уголек воодушевления. А ведь когда-то эти слова способны были разжечь в душах пламя. А теперь он перемешивает полкой прогоревший костер, надеясь отыскать тлеющие угли. Как же их оживить?

— Я говорил вам о битве, гремевшей на этой святой земле века назад. Возрождение Британии станет битвой не менее ожесточенной, и обойдется не меньшими жертвами, чем та, в которой давным-давно сражался король Артур с товарищами. Сегодня нам противостоит не менее сильный враг. Я говорю вам сейчас, что битва началась.

Вижу, сомнения и страх закрадываются в ваши души. Меркнет радость, с которой вы впервые встретили меня. Очень скоро цинизм, свойственный нашему веку, поднимет свою отвратительную голову и издаст вопль, способный парализовать вашу волю. И это будет лишь первый из врагов, с которыми нам предстоит биться. А врагов много. Победит тот, кто первым вступит в бой!

Дальше будет только хуже. Начало моего правления спровоцирует правителей и силы тьмы. Предупреждаю вас, нас ждет великая битва. Но когда враг обнажает оружие, когда уже слышен гром его барабанов и рев боевых рогов, когда вам кажется, что эти страшные звуки выпивают силу из ваших рук, помните: мы идем в бой не одни! Нас ведет Рука Всевышнего, Он нас не оставит!

Как Артур говорил своим немногим воинам здесь, на этом самом месте, в тот давний роковой день, так я говорю вам сейчас: что бы не ждало нас — триумф или поражение, — я вверяю себя Богу. Я не прошу вас немедленно победить врага, я прошу только, чтобы вы были со мной до конца, чтобы наше мужество стало той искрой, которая зажжет пламя надежды в сердцах наших соотечественников. Вспыхнув однажды, это пламя будет расти, пока не станет всепоглощающим огнём, и враги обратятся в бегство!

Слушайте! Здесь и сейчас начинается битва за восстановление Британии. Я, Джеймс Артур Стюарт, ваш король, зову вас к оружию. Становитесь под мое знамя! Возьмите в руки мечи, откройте сердца для мужества и займите место рядом со мной. Вместе мы сделает это островное королевство благословением для всех народов земли. Вместе мы создадим чудо, мы создадим Авалон!

Глава 23

Дневная рыбалка оказалась относительно удачной, и экипаж «Годольфины» с нетерпением предвкушал свою вечернюю пинту в «Гербе контрабандистов». Короткий зимний день завершился около двух часов назад, но яркая луна набросила на море серебряную сеть. Дул легкий южный ветерок теплый не по сезону. До родного порта Пензанс на побережье Корнуолла оставалось не больше семи миль. И в это время море забурлило.

— Тревор! Пит! — крикнул шкипер Джордж Кернан. — Гляньте за корму!

Первый помощник Тревор Куалк выглянул из маленькой рулевой рубки и посмотрел назад. Ничего он не увидел, кроме лунных бликов на поверхности спокойного моря.

— Ну и что? — недоуменно переспросил он.

— Море кипит! — встревожено крикнул в ответ шкипер.

— Да где? До самой церкви Святой Марии даже ряби нет!

Питер Кернан — сын шкипера и один из двух других рыбаков на борту — он в это время как раз выливал воду из ведра с кормы, — увидел, как из-под воды поднялся большой, словно купол шатра, пузырь и лопнул на поверхности.

— Вижу! — крикнул он.

— Да о чем вы толкуете? — раздраженно воскликнул Тревор, перегнувшись через леера.

Энди Галликс, четвертый матрос, вязал сети. Он оглянулся на крик Питера как раз вовремя, чтобы увидеть рябь, вызванную лопнувшим пузырем.

— Есть! — подтвердил он. — Зюйд-вест!

Тревор подошел и встал рядом с ним. Он уже хотел спросить, не издеваются ли над ним, но тут третий большой волдырь, почти в два раза больше первых, вздулся и лопнул на поверхности. И почти одновременно к поверхности поднялось еще несколько пузырей. А потом пошло! Море рябило, по спокойной воде расходились кольца, они догоняли кораблик, словно подталкивая его.

— Святый Боже! — Тревор перекрестился. — Никогда такого не видел.

— Вы тоже видите? — спросил Джордж у троих остальных рыбаков. Те подтвердили.

Питер заскочил в рубку, схватил бинокль и выбежал на палубу. Облокотившись на стену рубки, он прижал бинокль к глазам. Море, яркое в лунном свете, действительно кипело. Вода вздымалась там, где из глубины поднимался очередной купол, и опадала, когда он лопался. Питер передал бинокль Тревору и сказал отцу, что, кажется, заметил землю в двух-трех милях к юго-западу.

Джордж, всю жизнь ходивший по морю, заглушил двигатель и присоединился к команде на палубе. Люди передавали бинокль друг другу и пытались понять, что они видят. Даже в ярком лунном свете не удавалось разглядеть, что это за земля, и земля ли вообще, вдруг появилась на этом румбе. Кто-то посоветовал подойти поближе, но осторожный Джордж отверг это предложение как слишком рискованное.

— Может, рацию включить, — предложил Питер, — вдруг кто-нибудь есть в эфире?

— Проще позвонить Самстеду в Хью-Таун, — возразил Тревор. — Может, там что-нибудь знают.

В этот момент в двадцати метрах по правому борту лопнул еще один огромный пузырь. Через несколько секунд до людей дошел запах тухлых яиц, а волна с шипением понеслась к судну.

— Всё! — решительно произнес Джордж. — Идем домой.

Он вернулся в рубку, запустил двигатель и тут же дал полный газ. Уже через несколько минут они заметили свет слабого маяка на Гвеннап-Хед, а вскоре показались и огни на побережье. Через час «Годольфина» вошла в порт.

Направляясь к причалу, Тревор махнул рукой в сторону толпы на пристани.

— Не стоит пока рассказывать о том, что мы видели, — посоветовал Джордж. — Сначала послушаем, что люди говорят.

Судно малым ходом подошло к своему месту на причале.

— Вовсе не обязательно было готовить нам такую торжественную встречу, — проворчал он, бросая швартовочный конец матросу на причале.

— Как улов? — поинтересовался матрос.

— Средненько, — отмахнулся Джордж. — Но все-таки сходили не зря. — Он приказал Питеру и Энди вытаскивать ящики с рыбой на причал, к стоянке фургона.

— А-а, так вы, значит, не слышали? — азартно начал рыбак Жермо. — В Шотландии новый король!

— Ох уж эта Шотландия! — пробормотал Тревор. — Будь я проклят!

— Мы вообще ничего не слышали, мы же в море были, — сказал Джордж, спрыгивая на причал. — Целый день ходили. Хороший денек, теплый, как майское утро, и море спокойное. Надо было тебе с нами идти.

— Да я бы с удовольствием, — сокрушенно ответил Жермо, — только эту чертову муфту вала никак не привезут. Чертовски обидно, знаешь, терять день рыбалки, но зато вы пропустили главную новость. В Шотландии появился какой-то тип, и утверждает, что он новый король. Это было во всех шестичасовых новостях. Говорят, дослужился до капитана в армии. В общем-то, парень приятный. Ну, сам увидишь. Так чего наловили-то?

— В основном, макрель, немножко Джона Дори, еще дюжина крабов, две лимонных камбалы и минтай, — ответил Джордж. — А ты ничего не слыхал, в море ничего такого не заметили? [ «Джон Дори» — промысловая морская рыба оливково-желтого цвета с большим темным пятном и шипами на спинном плавнике.]

— Так они поэтому и пришли, — Джермо указал на толпу. — Самстед звонил около часа назад, сказал, что у них там тряска.

— Какая еще тряска? — Джордж и Тревор переглянулись.

— Ну, просто трясет, — Джермо пожал плечами. — Картины там со стен прыгают, и тому подобное. Вроде бы ничего страшного, переживут как-нибудь, но на всякий случай предупредили: если что, значит, чтобы спасали их. — Он кивнул на толпу, и Джордж заметил, что на пирсе собрались только владельцы лодок. — Вот мы и стоим, ждем, что дальше будет.

— Так, может, лучше отправить к ним катер? — высказал предположение Пит, выбираясь на пирс. — Хорошему катеру тут ходу пятнадцать минут!

— Эй, а вы что-то видели?

— Видели, — кивнул Тревор. — Довольно странная картина: морские пузыри величиной с дом, штук двадцать или тридцать.

— Где это было? — спросил один из подошедших рыбаков.

— Привет, Эрик, — кивнул ему Джордж. — Да ты подходи, послушай.

Джордж начал рассказывать, как выглянул из рубки и заметил в море что-то странное.

— Расстояние было приличное, может, два, а может, три кабельтова. Потом все исчезло, но я направление приметил. А потом оно снова появилось, да много на этот раз, только южнее. Я Тревора спрашиваю, видит ли он, а он говорит, что нет там ничего.

— А я и не видел, — вступил Тревор, — пока кэп не сказал, что, мол, сматываемся, в порт идем. И тут вижу, — он широко развел руки в стороны, — здоровенный такой пузырь, ну, как воздушный шар из-под воды поднимается! А потом он лопнул! Плеснуло сильно, и волны накатились.

— Да какие там волны! — Энди, вытирая руки о джинсы, встал рядом с Питером. — Чуть качнуло, и все.

— Да, в гавани некоторое время назад море поволновалось, — подтвердил Эрик. — Но потом все успокоилось. И сейчас тихо, — сказал он, вглядываясь в море поверх волнолома.

— Пит взял бинокль, — рассказывал Тревор. — Там, на румбе Силли, вроде было что-то видно, какая-то темная полоса, но мы не разглядели.

— Хотели подойти, посмотреть, — вставил Питер. — Но тут у нас прямо по левому борту такой пузырище всплыл, что мы от греха подальше решили домой идти.

— Самстед что-нибудь говорил об этом? — спросил Джордж.

— Эй, а что всплывало-то? — подошел с вопросом другой лодочник.

— Пузыри такие большие, — объяснил Тревор.

— Большие — это как? — спросил кто-то из толпы.

— Подожди, Мак, — сказал Джермо. — Мы же тут как раз обсуждаем.

— Они из воды выпрыгивали, — говорил Питер. — И вонь такая пошла…

— Тухлыми яйцами запахло, — кивнул Энди.

— Сера, — уверенно заявил Джермо.

— Мы тоже так подумали, — подтвердил Джордж. — Сера.

— А вспышки какие-нибудь были? — допытывался Эрик. — Старожилы говорили, что иногда видели вспышки света и большие пузыри.

— Эй, о каких это старожилах ты толкуешь? — скривился Джордж. — Я в этих водах почти двадцать лет рыбу ловлю и ни разу не слыхал ни про пузыри, ни про серу, и ни про какие вспышки.

— Ну да, — Эрик почесал в затылке. — Это мой отец рассказывал. И дед говорил. Однажды его лодку такой пузырь чуть не перевернул.

— Это когда же было? — недоверчиво спросил Жермо.

— Ну, лет шестьдесят-восемьдесят назад, — ответил Эрик.

К ним присоединился мужчина в кепке и синем комбинезоне. В углу рта у него дымился окурок сигары.

— Добрый вечер, джентльмены, — поприветствовал он собравшихся.

— И вам того же, — вразнобой ответили рыбаки.

— Я связался по рации с Самстедом. У них там все устаканилось. Толчков больше не было. Последний случился уже час назад. Думаю, можно расходиться по домам. У меня все телефоны ваши есть, если что, позвоню.

Рыбаки потянулись в сторону «Герба контрабандистов».

— И то верно, — сказал Эрик. — Я же из паба ушел. Идете, ребята?

— Сейчас будем, — озабоченно ответил Джордж. — Я только сначала с Ноэлем поговорю.

Ноэль Гант, начальник порта, погасил сигару и закурил новую, пока Джордж описывал то, что они видели на воде.

— Вам случалось слышать что-нибудь подобное? — спросил он под конец. — Мне так не доводилось.

— Нет, ничего такого не слышал, — ответил, помолчав, начальник порта. — Похоже, в море кроме вас сегодня никого не было. Тони и Билл ушли рано утром, но вернулись еще до заката. Томми отправился в Фалмут, его лодка на месте.

— Ну и слава Богу, — сказал Джордж. Он оглядел свою команду. — Что ж, нам лучше поторопиться в паб, пока у них там пиво не кончилось. А вы, ребята, — сказал он, поворачиваясь к Питеру и Энди, — тащите рыбу к набережной, увидимся там. — Он повернулся к начальнику порта. — Вам взять пинту, Ноэль? Угощаю.

— Спасибо, Джордж, но мне нужно вернуться и послушать, что там у Самстеда. Я попросил, чтобы он через полчаса перезвонил мне на всякий случай.

— Тогда до встречи. — Джордж собрался уходить, но задержался, добавив: — Позвоните нам, если мы понадобимся.

— Да, конечно. — Ноэль махнул им рукой и вернулся в свой офис на набережной.

В баре «Герб контрабандистов» за барной стойкой и в холле работали телевизоры. Обе залы переполнены, люди смотрели в девятичасовом выпуске новостей краткое изложение речи нового короля. Этот парень уже получил кличку «Молодой претендент» — в знак признания последнего шотландского дворянина, который пытался восстановить монархию в ее законном виде.

Рыбаки отнеслись к новому короля терпимо, но в целом довольно скептически. Некоторые, и Джордж в их числе, высказывали мнение, что будь у них такой красноречивый король, как этот молодой человек, члены королевской семьи, глядишь, и не сели бы на мель, как в последние годы.

— А может, они все еще на плаву, — закончил Джордж, и многие покивали в ответ.

После новостей разговор зашел о море и о странных событиях у островов Силли, о которых люди уже слышали, а команда «Годольфины» видела своими глазами. Как только в пабе узнали, что Джордж со своими сами наблюдали это явление, никому из них не пришлось платить за пиво до самого конца вечера.

Глава 24

Избегая репортеров, разбивших лагерь у его двери, премьер-министр Томас Уоринг покинул Даунинг-стрит через черный ход, перейдя в дом номер 11 по соседству. Он вызвал машину, она быстро пришла и его увезли. В прохладной кожаной темноте он впервые за этот день расслабился.

А как хорошо все начиналось! Погода послушно выдала унылое, тоскливое утро. Похороны, по его мнению, тоже не подкачали. С самого начала они взяли правильную ноту: не сентиментальную, с церемониальной помпезностью, чтобы удовлетворить мокрохвостую фронду, чуть что блеявшую о протоколах и традициях, но сдержанно помпезную, ровно настолько, чтобы произвести впечатление на тех, кто это видел. Впрочем, видели не так уж и многие; ранние данные о просмотрах предполагали, что канал смотрели примерно в одной семье из пятнадцати. Может, какой-то скрытый интерес имелся и у большего числа, но тут сработало перенесение похорон на пятницу, когда большая потенциальных зрителей заканчивала рабочую неделю.

Прекрасная работа, он мог по праву ей гордиться. Но едва он решил открыть по этому поводу бутылку шампанское, как позвонил Деннис Арнольд и сообщил неожиданную новость о том, что, согласно пресс-релизу, разосланному по всей стране всего несколько минут назад, в стране появился новый король.

На вопрос о том, насколько правдиво это утверждение, Арнольд ответил:

— Все так и есть. У меня тут один из разосланных пакетов. Производит впечатление, все законно. Любой суд примет эти документы, и решение будет соответствующее. Все информационные агентства отнеслись к этому серьезно.

— Чушь! — взревел премьер-министр.

— Я тоже сначала так подумал.

— Как это могло случиться?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, как, черт возьми, ты позволил этому парню проскользнуть через сеть?

— Да кто же мог предполагать что-то подобное? Я имею в виду, что…

— Тебе за это деньги платят, черт возьми!

— Будьте благоразумны, Том.

— Хватит втирать мне тут насчет благоразумия! У тебя было шесть лет, у тебя были люди, мы приняли законы, черт возьми! Я дал тебе все, чтобы ничего такого не случилось, а теперь ты звонишь мне и говоришь, что оно-то как раз и случилось!

На другом конце провода повисла пауза. Потом вкрадчивый голос произнес:

— Может, не стоит по этому поводу заморачиваться?

— Тогда ты чертов идиот, Деннис. Говорю тебе, это катастрофа!

— Том, вы сейчас слишком расстроены. Давайте поговорим позже, вам надо остыть.

— Еще бы мне не расстраиваться! Ты только что сообщил мне, что все, над чем я работал, развалилось на хрен! Что, черт возьми, я должен сказать?

— Я позвоню позже. Обсудим.

— Ты чертовски прав. Обсудим.

Он с такой силой швырнул трубку, что вбежал личный секретарь, узнать, не случилось ли чего.

— Меня окружают идиоты и придурки! — заорал на него премьер-министр. — А в остальном все прекрасно, просто чертовски здорово!

Затем он все-таки налил себе бокал шампанского и включил телевизор в своем кабинете, чтобы хотя бы примерно оценить ущерб. Сначала ему показалось, что он и в самом деле несколько преувеличил. Возможно, Арнольд все-таки прав. СМИ восприняли полученный материал как диковинку — этакий пример английской эксцентричности.

Но по мере того, как приближался вечер, разные источники все добавляли информации, и тон начал резко меняться. То, что было встречено с легкой насмешкой, теперь вызывало все большее уважение. К растущей тревоге премьер-министра Уоринга, новая история начала затмевать тщательно продуманное и срежиссированное освещение такого несущественного события, как похороны короля Эдуарда.

К четырем часам все телеканалы перешли на двадцатиминутные выпуски новостей. К пяти часам большинство из них и вовсе перекроили сетку вещания, занявшись историческими исследованиями и бесконечными комментариями о поиске таинственного нового короля. К шести часам все теле- и радиостанции в прямом эфире занимались только этим.

В Шестичасовом репортаже BBC Уоринг, окруженный сотрудниками и советниками, с отвисшей челюстью в ужасе наблюдал, как с заднего сиденья черного «Ягуара» появляется высокий смазливый молодой человек. Его встречали. Ни единого намека на скудоумие, умный, сдержанный. И что самое главное, даже на вид властный, такой царственный, что Уоринг испытал огромное желание всадить в него пулю. Человек улыбнулся, и все эти шакалы ни с того, ни с сего начали аплодировать.

Стюарт еще не успел открыть рот, а премьер-министр уже понял, что попал в беду. Когда же молодой король заговорил, Уоринг подумал, что «беда» — недостаточно сильное слово; он смотрел в лицо катастрофе. Вместо обычной королевской болтовни о долге перед народом и естественных привилегиях, этот самозванец с какой-то необузданной страстью заговорил о героическом прошлом и славном, вполне достижимом будущем. Удивительное дело, но он сумел изложить все это простыми, искренними словами, которые просто не могли не достичь цели.

Уоринг только головой качал, слушая, как будущий король говорит о Британии, которую собирается возглавить. Любой на его месте держался бы подальше от националистических настроений, а этот человек словно упивался ими, разжигая искру британской гордости простой, но убедительной честностью.

А еще хуже то, что делал он это без высокомерия, без малейшего намека на помпезность, просто и естественно. Ни единой нотки снисходительности, тщеславия или требования пиетета, обычно присущих королевским особам. Господи Боже, подумал Уоринг, этот педераст столь же скромен, сколь и приятен.

В общем, он видел потрясающий спектакль, да еще поставленный экспромтом, без суфлера и написанной речи! Конечно, Уоринг был уверен, что спектакль отрепетирован в каждом слове, в каждом движении. Это представление, разыгранное для камер проницательным и расчетливым выскочкой с пока еще неизвестными целями.

Премьер-министр не стал дожидаться окончания пресс-конференции. Он выключил телевизор и, повернувшись к своему штабу, тихим, размеренным тоном произнес:

— Этот человек представляет угрозу. — Кое-кто из молодых советников открыл было рот, собираясь возразить, но Уоринг жестом и мрачным взглядом остановил их. — Не знаю, чего он хочет добиться этим трюком, но уверен, больше ему в центре внимания не быть. Это был последний раз. — Он нашел взглядом вице-премьера: — Анжела, я хочу знать, кто за этим стоит. Я хочу знать, в какую игру они играют. Я хочу знать, чего они хотят.

Телфорд-Сайкс давно знала Уоринга, прекрасно понимала, когда можно возразить, а когда надо заткнуться и делать то, что ей говорят.

— Я займусь этим, — сказала она. — Немедленно.

Уоринг повернулся к своему пресс-секретарю.

— Хатч, этот медийный цирк нужно закрыть. Если он собирается лоббировать какое-то решение, пусть знает: его кампания провалилась. Он больше не получит эфирного времени, во всяком случае, не больше, чем любая реклама.

— Сделаем, — ответил Хатченс.

— Остальным, — сказал премьер, — заниматься делом. Соберите на него все, что сможете. Полное досье жду завтра утром.

— Сделаете заявление? — спросила Анджела Телфорд-Сайкс.

— И не подумаю, — пренебрежительно усмехнулся Уоринг. — Он указал на пустой экран телевизора. — Не собираюсь комментировать это дерьмо. Шутите? Пусть развлекаются. Когда у нас будет готов ответ, он должен разнести его в пух и прах.

Он отпустил всех и некоторое время сидел, глядя в темный экран и размышляя о том, что видел. Чем больше он думал, тем большее беспокойство овладевало им. Он встал и отправился в кабинет личного секретаря, где и замер на пороге. Де Вриса нигде не было видно, но две его помощницы — молодые незамужние женщины, имена которых он так и не удосужился запомнить, — сидели на краю одного из столов, наблюдая за репортажем о явлении короля.

— Он великолепен, — сказала одна из помощниц. — Этот шотландский акцент! Так бы и съела его прямо сейчас.

— А то! — с энтузиазмом согласилась ее коллега. — Я бы тоже не отказалась.

Реакция этих молодых женщин обрушила на премьер-министра ушат ледяного ужаса. Если всего минуту назад он был встревожен, то теперь его охватила паника. Две молодые женщины, готовые прыгнуть в экран, пускающие слюни при виде молодого самца, напугали его больше, чем все прочее. Ибо в них он увидел исход грядущей битвы.

Уоринг шагнул в комнату.

— Где мистер Де Врис?

Обе женщины вскочили, как ошпаренные.

— Извините, господин премьер-министр, мы просто…

Он поднял руку.

— Это мне не интересно. — Он изобразил пренебрежительную улыбку и взглянул на телевизор. — Согласен, он привлекательный. Я бы и сам увлекся.

— Мистер Де Врис вышел на минутку, — сказала старшая из двоих. — Сказал, что скоро вернется. Я сразу передам ему, что вы хотели его видеть.

— Передайте, пожалуйста, — ответил Уоринг, возвращаясь в свой кабинет.

Он подошел к столу и сел, но не мог сосредоточиться ни на одном из документов, ожидающих его внимания. Перед ним все еще стоял Стюарт, изливающей сердце и душу на головы телевизионщиков. Неслыханно! Реакция двух женщин в соседней комнате была надежным признаком того, что мир поглощал эту речь полной ложкой.

Раздался стук в дверь, и Леонард Де Врис сунул голову внутрь.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Курение — отвратительная привычка, Лео, — сказал премьер. — Однажды она тебя убьет.

— Вы правы, сэр, — беззаботно откликнулся личный секретарь. Подобный разговор возникал у них не в первый раз — Вам что-то нужно?

— Вызовите машину. К номеру 11. Я выйду через заднюю дверь.

— Сию минуту. Назвать пункт назначения?

— Я сам скажу водителю, — ответил премьер. — Если что-то произойдет, свяжетесь со мной по мобильному.

— Непременно, сэр.

Как только Де Врис исчез, Уоринг поднялся из-за стола, подошел к шкафу и достал темно-синее кашемировое пальто и перчатки. Затем прошел через систему коридоров к соседнему дому. Он подумал было переговорить с канцлером, но решил, что на мнение Адриана Бертона можно наплевать. Тот был просто шутом при премьере.

Тяжелые, рассчитанные на взрыв бомбы двери распахнулись, и Уоринг вышел в сад. Даже зимой здесь царил идеальный порядок, розовые кусты украшали крошечные белые гирлянды. Счастливого Рождества, подумал он, увидев их. Чем ближе Рождество, тем расслабленнее и сентиментальней становится страна. Вот уж не вовремя, так не вовремя! Эти чертовы короли всегда любили дешевые сантименты, и только он понимал, насколько это опасно с политической точки зрения. Взорваться может в любой момент.

Медленно шагая по дорожке, премьер качал головой. Похороны Тедди прошли как по маслу; казалось, они предвидели и предусмотрели любые неожиданности. Любые, кроме этой. Как он мог представить такой вираж? Не успели избавиться от одного короля, и вот вам, пожалуйста, как черт из табакерки, выскочил другой. При этой мысли внутри него распахнулась черная бездна. Премьер глубоко вздохнул. Ладно, раз так сложилось, и эту яму закопаем.

Подъехала машина. Через садовую калитку премьер вышел на узкую аллею, перекрытую на выезде шлагбаумом. Охранник выскочил и открыл заднюю дверь.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он.

— Добрый вечер, Роберт, — ответил Уоринг, забираясь на сиденье.

— Куда сегодня, сэр? — спросил охранник.

— А никуда, — ответил Уоринг, стараясь, чтобы его голос звучал как можно беспечнее. — Давай просто поездим, подышим свежим воздухом.

— Хорошо, сэр. — Роберт закрыл дверь и сел сам. Нажал кнопку, и дверные замки щелкнули. Отогнув лацкан пиджака, охранник быстро произнес в крошечный микрофон ряд цифр и непонятных слов. Для Уоринга это была полная абракадабра. Из ящика на приборной панели послышался звуковой сигнал. Охранник повернулся к водителю.

— Чисто. Можем ехать.

Машина двинулась. Дежурный опустил цепь с шипами, поднял шлагбаум и помахал им рукой. Изумрудно-зеленый автомобиль въехал на Конногвардейскую улицу и присоединился к редкому движению на Молле. Водитель явно нацелился на север. Вывернув на набережную, он повел машину вдоль реки.

Подъехали к Нью-Бридж-стрит. Уоринг наклонился вперед и сказал:

— Мне нужен телефон.

— Можете этим воспользоваться, сэр, — живо откликнулся охранник, протягивая премьеру мобильный телефон.

— Благодарю, Роберт, но я предпочел бы телефон-автомат. Найдется такой поблизости?

— Конечно, сэр, — кивнул охранник и значительно взглянул на водителя. Водитель пожал плечами.

Они неторопливо двигались вперед и доехали до нескольких красных телефонных будок возле Олд-Бейли.

— Останови здесь, — распорядился Уоринг. Вместе с сопровождающим они подошли к будкам. Ни в одной из них никого не было, поэтому премьер-министр выбрал первую, принимавшую монеты, открыл дверь и вошел.

Опустив несколько монет в прорезь, Уоринг быстро набрал номер. Он слушал гудки, и чем дальше, тем больше падал духом. Когда после шестого гудка никто не ответил, премьер-министр уже решил повесить трубку. И в этот момент шелковистый женский голос произнес: «Да?»

— Мне надо тебя увидеть, — с облегчением выдохнул Уоринг.

— О, Томас! Какой приятный сюрприз. — В голосе женщины удивления не было и в помине. — Почему я была уверена, что ты позвонишь?

— Ты нужна мне, лучше сегодня же вечером.

— Боже, какой нетерпеливый мальчик, — промурлыкала она. — Я, знаешь ли, сомневаюсь, надо ли нам видеться. В прошлый раз ты совершенно ясно выразил свои желания.

— Сейчас другой раз, — стараясь унять нетерпение, проговорил Уоринг.

В ответ он услышал тихий гортанный смех, очень дразнящий смех, очень соблазнительный.

— Так все говорят, мой дорогой.

— Ну, пожалуйста, — взмолился он, а сам подумал, что говорить с ней — та еще работа. Всего десять секунд разговора, и вот он уже просит.

— Хорошо, — сдалась она.

— Я на машине. Можем захватить тебя.

— Нет, — резко ответила женщина. — Неразумно. Я сама найду дорогу.

— Хорошо. Когда мы увидимся?

— Сейчас взгляну на свой ежедневник…

— К черту ежедневник! Сегодня вечером.

На том конце провода помолчали, словно обдумывали предложение.

— Нет, сегодня, пожалуй, не получится. Подождешь еще немного.

— Только поскорее.

— Скажи это, милый.

— Что сказать? — Желудок Уоринга сжался.

— Ты знаешь, — мурлыкнула она. — Пока не скажешь, тебе меня не видать.

Уоринг оглянулся через плечо. Телохранитель стоял неподалеку, слышать он ничего не мог.

— Я жду, Томас. Ты же знаешь, как я расстраиваюсь, если приходится ждать.

Крепко прижав трубку к уху, он прошептал:

— Я… я боготворю тебя, Мойра.

— Прелестно, мой милый. — Она снова засмеялась и шепнув: — До скорой встречи…, — дала отбой.

Уоринг швырнул трубку в гнездо держателя, не попал, и толкнул дверь будки, чуть не сбив с ног охранника.

— Куда теперь, сэр?

— Домой, — буркнул премьер.

Они подошли к машине, и как раз в тот момент, когда сопровождающий открыл дверь премьер-министру, на Лондон обрушилась первая волна землетрясения. Земля коротко затряслась, а потом пришел звук, похожий на проходящий под землей поезд метро. Уоринг разом выбросил из головы все прочие мысли.

Глава 25

Связаться с премьер-министром Джеймс поставил себе первоочередной задачей. Существовало множество договоренностей, которые следовало соблюдать, взаимные обязательства, требовавшие исполнения, новые формы сосуществования, которые предстояло выработать; оговорить экстренные линии связи и многое другое. После импровизированной пресс-конференции Джеймс позвонил на Даунинг-стрит, чтобы договориться о встрече с Томасом Уорингом. Его не соединили. Он отправил факс. Никакого ответа. Он написал письмо, и в ту же ночь отправил по почте. Три дня спустя он все еще ждал ответа из дома Номер Десять.

Резиденция на Даунинг-стрит молчала, но Эмрис заверял Джеймса, что государственные органы знают о нем и активно занимаются его иском.

— Твое объявление застало их врасплох, — говорил он. — Для них это все равно, что объявление войны.

Если правительство на связь с внешним миром выйти не спешило, то внешний мир, напротив, жаждал поговорить. Эмрис предупреждал Джеймса, что провозглашение его королевской власти вызовет переполох. Но, похоже, и он недооценил поднявшийся шум. Джеймс думал только в масштабах страны, но стоило бы подумать и обо все остальном мире. Мир взволновался нешуточно.

В течение нескольких минут после начала трансляции объявления все средства массовой информации в Соединенном Королевстве — и в большей части остального мира — трудились в поте лица, либо доказывая, либо опровергая его претензии на королевскую власть. Из отставки спешно отозвали председателя Геральдического суда, графа Маршалла. Суд традиционно рассматривал все притязания королевской семьи. Джеймс был полностью готов к тому, что его заявление подвергнется тщательному и всестороннему анализу — он даже хотел этого, но он совсем не ожидал, что в СМИ поднимется настоящая волна домыслов, невероятных, а зачастую просто фантастических.

В качестве примера можно привести интервью с дамой-экстрасенсом из Калифорнии, рассказавшей, что ей явился дух покойного короля Эдуарда и сообщил, что новый король был не только мошенником, но и Адольфом. Гитлер в прежней жизни встал на путь мирового господства, и теперь снова взялся за своё. Это утверждение было решительно опровергнуто двумя другими экстрасенсами. Один из Гластонбери настаивал, что новый претендент некогда был Альфредом Великим. Другой, из Кардиффа, утверждал, что претендент на престол когда-то жил под именем Джеймса Тича, брата-головореза Эдварда Тича, известного также под именем «Черная Борода», и по чудесному совпадению он же был личностью покойного короля Эдуарда в прошлой жизни.

Если оставить в стороне сумасшедших маргиналов, Джеймса беспокоило то, что серьезная пресса охладела к нему, заняв агрессивно-скептическую позицию. Газеты переполняли циничные и безответственные высказывания. Судя по тону репортажей, пресс-корпус в массе своей, похоже, разозлился на его выступление, одновременно ощутив, что его претензии могут иметь под собой основание. Его упорно называли «Человеком, который хочет стать королем».

Уже на следующий день после заявления одна газета в завуалированной форме предположила, что Джеймс расплатился за фальсификацию документов из денег, выданных ему радикалами из организации «Спасем нашу монархию». В среду одна желтая газетенка утверждала, что он сам нанял киллеров, чтобы убить старого герцога, дескать, иначе он не унаследовал бы свой титул.

Джеймс не стал собирать пресс-конференции каждые несколько часов, чтобы опровергать поток ерунды, хлынувший со страниц прессы. Эмрис одобрил такое решение и предложил просто переждать шторм.

— Чем больше они будут убеждать себя в твоей честности, — сказал Эмрис, — тем меньше нам потом придется убеждать их.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Джеймс, мрачно глядя на стопку дневных газет.

— Надежда, — резко отреагировал Эмрис, — товар очень ценный. Лучше приберечь ее для тех ситуаций, когда она реально может повлиять на результат. Твой титул — это факт, и его законность будет доказана с избытком.

Джеймс понял, что Истинный Бард думает о смерти Коллинза. Один человек уже отдал свою жизнь за эту законность, и, что бы ни говорил Эмрис, Джеймс искренне надеялся, что ученый умер не напрасно.

Эмрис оказался прав. Шли дни, улики как-то помельчали, измышления становились вялыми, тем более, что эксперты Оружейного Колледжа не смогли обнаружить каких-либо препятствий на пути Джеймса к королевской власти. Ни одна из серьезных медиа-корпораций не смогла найти признаков мошенничества или обмана, да и вообще сколько-нибудь серьезных возражений. Кончалась первая неделя его правления, а никакой значимой оппозиции, способной подорвать законность его притязаний на британский престол, так и не возникло.

Коллинз хорошо выполнил свою работу, она выдержала самый строгий анализ. Он сумел предвидеть и обезоружил каждое потенциальное возражение. Тем самым он нанес первый удар противнику еще до того, как враг узнал о начале битвы.

Джеймс старался не замечать шторма, бушующие на полосах газет. Вместо этого он занялся организацией своего домашнего хозяйства. Впервые он поселился в замке, в тени которого прожил большую часть жизни. Работы было много, а кроме хозяйственных забот, его ждали груды документов, так или иначе связанных с его предстоящим правлением. Здесь неоценимую помощь оказывал опять же Эмрис: по нескольку часов в день наставник инструктировал Джеймса, экзаменовал по королевскому протоколу, британской конституции, экономике, европейской социальной истории, государственному управлению и дипломатии.

Пресса не собиралась оставлять Блэр Морвен в покое. Лагерь, разбитый журналистами во дворе, напоминал части осаждающей армии. Фактически они захватили маленький Бремар. Джеймс оказался в собственном доме в заточении. Стоило ему выйти за порог, как вокруг начиналась давка операторов и репортеров. Однажды пришлось даже вступить в бой. В результате рукопашной пострадали, впрочем, несущественно, четыре наиболее ретивых журналиста. Эмрис заявил, что настала пора обратиться к профессионалам.

— Шона МакКрири, — представил он на следующий день невысокую, несколько полноватую девушку. — Она из Сент-Эндрюса и последние четыре года живет в Лондоне, работает в Page One, консалтинговой фирме в области СМИ.

— Всем доброе утро, — любезно сказала она. — Ваше Величество, — легкий поклон в адрес короля. — Я слышала, у вас проблемы с папарацци. — Она довольно зловеще улыбнулась, и Джеймс в тот же миг опознал в ней родственную военную душу, радующуюся возможности хорошей драки. — Считайте, что этой проблемы больше нет. Всё. Была и кончилась.

— Добро пожаловать на борт, — обрадовано сказал Кэл, сытый по горло постоянными контактами с докучливыми репортерами.

— Предлагаю назвать меня вашим личным представителем, или специальным королевским представителем — да как угодно! — но с этого момента все заявления для прессы, радио или телевидения будут проходить через меня. Увидите, очень скоро доверие к вам значительно повысится, не говоря уже о качестве вашей жизни, но это только в том случае, если мы будем говорить в один голос. И голос этот будет моим.

Газетчикам она сообщила примерно то же самое, при этом многих из них она знала по именам. Представители прессы и впрямь сразу успокоились и безропотно приняли новые условия игры. Шона быстро определила границы, географические и профессиональные, за которые СМИ не должны были выходить; она установила правила проведения пресс-конференций, очередность и частоту интервью, ввела систему ротации для журналистов, четко обозначив, сколько репортеров могут присутствовать в поместье одновременно.

Блэр Морвен с первых дней зарекомендовал себя надежной базой для деятельности молодого государя и его штаба. Резиденция династии Морвенов представляла собой довольно беспорядочную архитектурную композицию в старом горском стиле. Вокруг центрального зала группировались разные помещения, разбросанные по всем трем этажам и четырем круглым башням, каждая из которых содержала вполне комфортабельные апартаменты. Старый герцог потратил немало средств и времени на модернизацию водопровода и сантехники и сделал замок, несмотря на размеры, вполне пригодным для жизни и даже в некотором роде уютным. На верхнем этаже располагались спальни, на среднем — офисы и прочие служебные помещения, а на первом этаже гостей ждали семь приемных. В пристройке 1950-х годов располагались удобная большая кухня и кладовые. Большое древнее здание гарантировало некоторую конфиденциальность и в то же время позволяло новому королю с удобствами расположить свой персонал — если не в самом замке, то в близлежащих коттеджах, окружающих старый конюшенный двор, и в других постройках вокруг поместья.

Несколько последних лет замок пустовал — австралийцы отправили персонал на пенсию, — так что некоторое запустение все-таки имело место быть. По указанию Джеймса Кэл взялся уговорить полдюжины бывших вассалов старого герцога, включая кухарку, дородную улыбчивую женщину, отзывавшуюся только на имя Придди, и ее мужа, мистера Бакстера, главного садовника, вернуться к прежней работе.

Мебель вернули со склада, комнаты прибрали и дооборудовали, превратив в современные жилища. Распаковали все, от льняных наволочек до графинов из эдинбургского хрусталя, провели инвентаризацию и вернули в постоянное пользование. Выбрали и заказали краску и обои; каждый квадратный дюйм замка был тщательно вымыт и освобожден от пыли. Договорились с охранной компанией в Абердине, и в течение дня она разместила в замке свое высокотехнологичное оборудование, обеспечившее ненавязчивую охрану всего и вся. Придди составила список продуктов и заключила контракт с местными мясниками, овощеводами и пекарями на поставки к королевскому столу. Мистер Бакстер внимательно изучил садовые каталоги и заказал инвентарь на предстоящую весну.

Блэр Морвен, напоминавший раньше пыльный музей, быстро становился настоящим дворянским гнездом. Джеймс сравнивал подобное преображение с отличной удобной одеждой, много лет провисевшей в шкафу, извлеченной оттуда, проветренной и вернувшейся в обращение. Кэл поселился в замке, а у Шоны появился отдельный коттедж, как и у Эмриса, Риса, Придди и мистера Бакстера. Через неделю поместье практически вернулось к активной фазе существования, как оно и было а начале герцогской династии.

А правительство Уоринга молчало. Джеймс бесполезно пытался связаться с премьер-министром. Он собирался возобновить традиционные еженедельные встречи между монархом и его премьер-министром, что и предлагал сначала по факсу, потом по электронной почте, в телеграммах и заказных письмах. Шона тоже пыталась связаться по своим каналам с личным секретарем Уоринга, но столь же безрезультатно.

— Не может же он вечно играть в прятки, — заметил однажды Джеймс. — Что толку от меня прятаться? Я как смерть и налоги. Рано или поздно ему придется встретиться со мной.

Трое мужчин в темных костюмах явились без предупреждения и принесли признание законности прав Джеймса на престол. Случилось это ранним ясным декабрьским утром. Они позвонили у дверей, представились сотрудниками Комитета соблюдения королевских прав, и спросили, нельзя ли им переговорить с мистером Джеймсом Артуром Стюартом. Эмрис сопроводил их в библиотеку герцога, и заставил прождать пятнадцать минут, пока он инструктировал Джеймса о том, чего ожидать.

— Видишь, они явились без предупреждения, надеялись застать тебя врасплох. Просто помни, о чем мы говорили, и ни о чем не беспокойся.

— Ты будешь со мной?

— Нет. С тобой будет Кэл, — ответил Эмрис. — Мне лучше пока не показываться.

Джеймс поприветствовал посетителей и спросил, чем обязан. Старший чиновник, мужчина средних лет, среднего роста и безупречной внешности, снисходительно улыбнулся, сразу став похожим на судебного пристава, навестившего арендатора, которого предстояло выселить от имени отсутствующего домовладельца.

— Я мистер Томпсон, — сказал он, протягивая узкую руку с маникюром. Указав на сопровождавших, он представил их — один, лысый и пожилой, оказался мистером Райли, его помощником, другой — молодой человек светло-каштановой масти с бесхитростным выражением лица — просто мистером Гилкристом.

Джеймс приветствовал чиновников, а затем представил Кэла.

— Господа, это мой начальник штаба, мистер Маккей.

Кэл при этом неодобрительно нахмурился.

— Мы бы предпочли обсудить наши дела наедине, — пренебрежительно заметил мистер Томпсон. — Думаю, вы согласитесь, когда услышите, с чем мы пришли.

— Мы ожидали вашего визита, — сказал Джеймс, присаживаясь на край стола. Посетителям он сесть не предложил, и они продолжали стоять. — Однако ожидание затянулось. Поскольку вы пренебрегли обычной вежливостью, не договорившись предварительно о встрече, я могу только предположить, что вы либо очень заняты, либо плохо воспитаны.

Мистер Томпсон не обратил внимания на упрек.

— Ваши притязания на трон, как вы понимаете, вызвали значительный переполох. — Судя по выражению его лица, Джеймс все это затеял именно для того, чтобы доставить неприятности членам комитета. — Надеюсь, вы также понимаете, в свете предполагаемой отмены монархии ваше требование э-э, несколько несвоевременно.

— Продолжайте, — сказал Джеймс, — я слушаю.

— Тогда перейдем непосредственно к делу, — мистер Томпсон кивнул своему помощнику. Тот открыл портфель и достал толстый свиток пергамента, перевязанного широкой красной атласной лентой.

— Я могу воспользоваться вашим столом? — поинтересовался чиновник, указывая на библиотечный стол.

— Он в вашем распоряжении, — кивнул Джеймс.

Мистер Райли развернул пергамент. Джеймс подошел к столу и обнаружил, что перед ним печально известная Великая хартия вольностей II. Интересно, подумал он, это они специально стилизовали документ под исторический источник? Красными чернилами на овечьей шкуре… Наверное, считали, что это придаст такую же законность их бредням, какую имела настоящая Хартия Вольностей. Раз документы похожи, значит, оба законны? Ну-ну!

Под текстовым блоком, озаглавленным «Декларация об отречении», было место для подписей. Подписались все члены королевской семьи — герцоги и герцогини, принцы и принцессы — не хватало только верхней подписи. Ее должен был поставить бедный старый Тедди.

— Как видите, — сказал Томпсон, — дело за малым. — Он достал перьевую ручку и передал ее Джеймсу. — Если вы будете так любезны и распишитесь здесь, — он указал на верхнюю строку, — мы с радостью оставим вас в покое.

Джеймс положил ручку на стол.

— Я не собираюсь подписывать этот документ.

— Это всего лишь формальность, — спокойно ответил Томпсон. — Собираетесь или нет, это ничего не изменит. Акт об отмене монархии будет принят — с вашей подписью или без нее.

— В таком случае, тем более, — спокойно заметил Джеймс, — не имеет значения, подпишу я вашу бумажку или нет. Или все же имеет?

На лице молодого Гилкриста мелькнула лукавая улыбка, он с трудом сдержал смешок, и Джеймс понял, что у него есть союзник.

— О, Господи! — проворчал Томпсон. — Ну, давайте порассуждаем вместе. Передача полномочий идет по плану. Необходимый закон уже принят, а до референдума, как вы, наверное, знаете, осталось несколько недель. — Взяв ручку, он снова протянул ее Джеймсу.

— И почему вы думаете, что это повлияет на мое решение? — задал вопрос Джеймс.

Томпсон покрутил головой и повернулся к Кэлу, словно это именно он был причиной нежелания Джеймса покончить с этим докучливым делом. Мрачно помолчав, мистер Райли вновь заговорил: — Возможно, мистер Маккей сможет убедить Ваше Величество избежать ненужных неприятностей, которые непременно последуют за вашим поспешным решением.

Вместо ответа Кэл забрал ручку у Томпсона.

— Вы слышали короля. Он не собирается подписывать вашу бумажку.

На этот раз молодой Гилкрист не удержался; он отчетливо фыркнул и прикрыл рот ладонью. Томпсон с ненавистью посмотрел на своего подчиненного.

— Прошу меня извинить, — сказал Райли с ледяной наглостью. — Я не хотел проявить неуважение.

— А-а, так это и были те самые ненужные неприятности, о которых вы говорили, — покивал Кэл.

На этот раз Гилкрист просто разразился хохотом, а его начальник бросил на него испепеляющий взгляд.

— Вы должны извинить моего молодого коллегу, — сказал Томпсон ядовито-насмешливым голосом. — Кажется, сегодня ему трудно сосредоточиться на работе.

— А может он просто считает, — беспечно ответил Джеймс, — что он напрасно тратит свой талант и время, пытаясь поставить на ноги старю клячу?

— Ну что же, жаль, что вы заняли такую позицию, — проворчал Томпсон. Он порылся в кармане и достал еще одну ручку. — Я все же надеюсь, что смогу вас уговорить совершить весьма благородный поступок. — Он снял колпачок и протянул ручку Джеймсу. — Я прошу вас в последний раз. Вашу подпись, пожалуйста.

— Не подписывайте, Ваше Величество, — посоветовал Гилкрист. — Вам это зачем? А заставить вас никто не может.

— Оставьте нас, сэр, — прошипел Томпсон сквозь стиснутые зубы. — Я вам приказываю. — Он кивнул Райли, и тот сделал шаг к молодому человеку.

Джеймс жестом остановил его.

— Я уже сказал, что не собираюсь подписывать этот документ, и я не вижу оснований менять свою точку зрения. Если вы приехали только за моей подписью, то наша повестка дня исчерпана. Я вас более не задерживаю.

— Что же, это ваше решение, каким бы неразумным оно ни было, — Томпсон пренебрежительно пожал плечами. Он резко повернулся и начал свертывать пергамент. — Мы больше ничего не можем сделать, — сообщил он мистеру Райли. — Я передам в инстанции отказ мистера Стюарта. Дальше не нам решать. — Он вручил пергамент Райли и буднично предложил:

— Идемте, джентльмены.

— Нет. — это был голос Гилкриста.

Томпсон недоуменно уставился на него.

— Мы уезжаем. Немедленно идите к машине.

И снова Гилкрист отказался.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не вернусь.

Авторитету мистера Томпсона нанесли удар. Почти дрожа от ярости, он одарил молодого человека ледяной улыбкой.

— Сейчас не время и не место для школьных истерик, — выговорил он, тщательно произнося слова.

Игнорируя начальника, молодой человек повернулся к Джеймсу. Он сделал шаг вперед и опустился перед ним на одно колено.

— Ваше Величество, — произнес он, — для меня будет большой честью служить вам, чем смогу.

Томпсон, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар, уставился на своего сотрудника, стоявшего на коленях перед королем.

— Прошу вас, сэр, — сказал Гилкрист ровным низким голосом. — Если вы возьмете меня на службу, обещаю служить вам верой и правдой. Клянусь.

— Встань, сэр рыцарь, — с улыбкой ответил Джеймс. — Я принимаю твою клятву.

Томпсон бросил последний негодующий взгляд на своего бывшего помощника, развернулся на каблуках и быстро зашагал к двери, вынудив Райли бежать за ним с пергаментом и портфелем. Провожать их никто не собирался.

Гилкрист неловко переминался с ноги на ногу. На лице его было написано огромное облегчение; теперь, когда его присяга принята, он стал даже менее уверенным, чем прежде.

— Ваше Величество, простите меня, если я невольно смутил вас. Прикажите, и я уйду.

— Ничем ты меня не смутил, — махнул рукой Джеймс. — У меня всегда найдется место для сообразительных, верных людей вроде тебя. Так ты не против прямо сейчас заняться одним необходимым делом?

— Все, что угодно! — с энтузиазмом воскликнул молодой человек. — Мне не нужно никакой платы. Я буду работать даром. — Он выпрямился, расправил плечи и заявил: — Я слышал вашу речь в ту ночь, и она запала мне в сердце. Вы говорили о Летнем Королевстве, и с этого момента я решил, что буду служить вам и Британии. А на эту змею Томпсона я работать больше не собираюсь. Я рад, что кто-то наконец-то окоротил его. Он давно напрашивался.

— Одной его бумажки маловато, чтобы Джеймс снял килт, — заметил Кэл. — Выброси его из головы!

— Вы видели все эти подписи? — продолжал молодой человек. — Там же были хорошие люди, истинные дворяне, а он общался с ними, как с нищими. Нельзя так ни с какими людьми обращаться. Это подло! — Он посмотрел на короля и смущенно улыбнулся. — Я всю жизнь ждал чего-то подобного. И у меня есть друзья, сэр, такие же люди, как и я, они готовы руку отдать, чтобы сделать что-то достойное.

— Буду иметь в виду, — ответил Джеймс. — А пока я попрошу тебя отправиться наверх, найдешь Шону и скажешь ей, что я прислал тебя на подмогу. Об оплате потом поговорим.

— Гилкрист — имя шотландское, — раздумчиво сказал Кэл. — Откуда ты родом?

— Из Инвернесса, — ответил молодой человек, — там у меня до сих пор полно дядей и теток. Мой отец работал в Министерстве иностранных дел, и мы много переезжали. Я родился во Франции, но домом ее никогда не считал. — Он улыбнулся и покраснел. — А теперь я словно домой вернулся.

— Так. Гилкрист — фамилия, а зовут тебя как? — спросил Джеймс.

— Гэвин, сэр, — ответил он.

— Тогда добро пожаловать на борт, Гэвин. — Джеймс взял молодого человека за руку, и знакомое покалывание пробежало по всему его телу. На него просто рухнул fiosachd. Его охватило чувство, что перед ним стоит старый друг, с которым они не виделись много лет. — Я рад, что ты здесь, — добавил он.

Гэвин отправился на поиски Шоны. Ему еще предстояло обустраиваться на новом месте. Джеймс и Кэл прошли в кабинет, где их ждал Эмрис. Перед ним на столе лежал раскрытый блокнот, и он что-то быстро писал.

— Парень просто прелесть, — заявил Кэл. — Тебе бы понравилось.

— Этот Томпсон… — Эмрис пожевал губами. — Вполне возможно, наши пути пересекались в прошлом. Он может даже помнить меня. До сих пор они, кажется, не догадываются о моем присутствии. Хорошо бы и дальше так… — Он оторвался от своего блокнота. — Ну что, нас можно поздравить.

— С чем?

— Они явились, стало быть, правительство признало законность твоего требования. Если бы у них была хоть единственная возможность как-то прикопать тебя, им было бы наплевать на твою подпись.

— А ты обратил внимание: в конце он все-таки выдавил из себя «Ваше Величество».

— И у нас новый воин, — вставил Кэл. — Ты бы видел эту сцену, Эмрис. Я думал, что Томпсон сейчас сожрет свой пергамент.

— Интересно, а чего они, собственно, ждали, когда приперлись сюда без звонка? — спросил сам себя Джеймс. — Даунинг-стрит не отвечает на наши звонки, игнорирует письма, и после этого они надеялись, что я это подпишу?

— Нет, конечно, — вздохнул Эмрис. — Но им же надо было посмотреть на тебя. Хотели понять, насколько ты серьезно настроен.

— Я им покажу, насколько я серьезен, — сказал Джеймс. Он повернулся и пошел к двери. — Хочешь со мной, Кэл?

— Само собой. А куда ты направляешься?

— В садике погулять! — рявкнул Джеймс.

— Эй, притормози! — остановил его Эмрис. — Что ты намерен делать?

— Расставить все по местам, — последовал ответ. — Узнаешь из вечерних газет.

Глава 26

На дворе Джеймса тут же окружили операторы и журналисты. Толпа была такой плотной, что Шона пригрозила сделать ее пореже, выгнав некоторых особо рьяных.

— Места всем хватит, — сдвинув брови, предупредила она. — Давайте все вести себя прилично.

— Вы здесь только потому, что король позволил, — напомнил им Кэл. — Будете буянить, все разом кончится.

Подождав, пока установится относительный порядок, Шона объявила:

— Король подготовил заявление, сейчас вы его услышите. Все вопросы потом. И постарайтесь не перебивать. — Повернувшись к Джеймсу, она громко произнесла: — Его Величество, король Британии.

— Спасибо, Шона, — король сделал шаг вперед. Журналисты еще повозились, устраиваясь поудобнее, и приготовились слушать.

— Несколько минут назад меня посетили представители Специального комитета по упразднению монархии, — начал Джеймс. — Они даже привезли с собой Вторую Великую Хартию вольностей. Мне предложили подписать собственное отречение. Как вы знаете, так называемая Вторая Хартия вызвала в стране много споров и возражений. Так вот, я отказался. — Он сделал паузу, глядя на возбужденные лица репортеров.

— Они сказали, что будет, если вы не подпишете? — выкрикнула женщина из задних рядов.

— Вопросы позже, Джиллиан, — напомнила Шона журналистке.

— Я отказался отказываться от суверенитета Британии, — продолжил Джеймс, — и я хочу, чтобы все знали, никому не удастся заставить меня отказаться от короны. Кроме того, я намерен немедленно восстановить традиционную еженедельную встречу короля с премьер-министром. С сегодняшнего дня я ожидаю этой встречи и настоятельно предлагаю его помощникам связаться со мной, чтобы обговорить место и время.

Как и предполагал Джеймс, журналисты встретили его слова с негодованием в адрес правительства. Некоторые попытались протолкаться вперед, чтобы лучше видеть и слышать.

— Спасибо за внимание, — сказал Джеймс. — Готов ответить на ваши вопросы прямо сейчас.

Поднялся гомон. Впрочем, Шона быстро навела порядок.

— Или мы сделаем так, как я говорю, или не сделаем вообще, — предупредила она. — Сегодня последние станут первыми. — С этими словами она указала на высокого мужчину, поднявшегося в заднем ряду. — Слово Гордону Грейнджеру.

— О, спасибо! — Гордон так обрадовался неожиданному везению, что не сразу вспомнил, о чем хотел спросить.

— Задавайте вопрос, — подбодрила его Шона.

— Ваше Величество, — начал журналист, — минуту назад вы употребили слово «настоятельно». Надо ли это понимать так, что пока вы не установили связь с Даунинг-стрит?

— Именно так и надо понимать, — ответил король. — Связи нет. Правда в том, что правительство до сих пор игнорировало все наши попытки общения. Мы отправляли письма, факсы, телеграммы, только что почтовых голубей не посылали. Они ни разу не ответили ни в какой форме.

— Так вы поэтому решили собрать пресс-конференцию? — спросила женщина из первого ряда. Шона сурово посмотрела на нее, но король уже отвечал.

— Я предпочел бы стандартные процедуры. — Джеймс подумал. — Но они меня обязательно услышат. — Он улыбнулся. — Подумать только! Совсем недавно любой подданный лишился бы головы, попытайся он игнорировать своего короля.

— Хотите потребовать голову премьер-министра Уоринга? — выкрикнул кто-то.

— Не стоит меня искушать, — улыбнулся Джеймс.

— А где вы будете встречаться? Здесь или в Лондоне?

— Если мне не изменяет память, — ответил Джеймс, — встреча традиционно проходит в главной резиденции монарха. Поскольку это единственное место, которое у меня есть, я думаю, и встреча будет происходить здесь.

— Интересно, о чем пойдет разговор, — спросил другой журналист, — когда, или, может быть, мне следует сказать, «если», премьер-министр согласится встретиться с вами?

— Разговор на таких встречах традиционно шел об участии королевской власти в жизни Британии, — ответил король. — Не вижу причин менять тему. Но я не собираюсь ничего от вас утаивать. С премьер-министром мы будем говорить об управлении страной и о том, как улучшить жизнь Британии.

Это заявление мгновенно подхватили. Женщина-репортер, которую, судя по лейблу, звали Джиллиан, тут же задала вопрос:

— Многие считают, что для Британии лучше всего отмена монархии. И это мнение разделяет премьер-министр Уоринг. Что вы на это скажете?

— Леди и джентльмены, — сказал Джеймс, — простите меня, если я не совсем ясно выразился. Я намерен править Британией как король. Я верю, что монархия может быть и должна быть восстановлена, и я надеюсь, что мне будет предоставлен шанс проявить себя не только достойным монархом, но и показать, что означает для страны иметь на троне короля.

Последовало еще множество вопросов, и в какой-то момент Джеймс обнаружил, что ему становится все легче и проще по мере того, как контроль над ситуацией переходит в его руки. К тому времени как Шона предоставила слово последнему журналисту, он даже пожалел, что все кончилось так скоро.

— Что ты на это скажешь? — спросил он Эмриса в библиотеке, после того как рассказал ему о своих ощущениях. — Ну что, оправдал я твои надежды?

— Вы бы его видели! — ликовал Кэл. — Они наши. Джеймс заставляет их есть из рук.

— Да видел я, видел, — отнюдь не радостно проворчал Эмрис. — Передача шла в прямом эфире. Ладно, раз уж так получилось… Вызов брошен.

— Какой вызов? — оторопел Джеймс. — Я же правду говорил, за каждое слово ручаюсь.

— Премьер-министр не простит, что ты призвал его к ответу. Ты на глазах всей страны диктуешь ему образ действий. А он очень не любит глупо выглядеть. И уж конечно отомстит.

— Ну и ладно, — отмахнулся Джеймс. — Справлюсь как-нибудь.

— В самом деле? — вопрос Эмриса прозвучал неожиданно резко. — Что же, поглядим.

Вечерние выпуски новостей показали импровизированную пресс-конференцию короля с мельчайшими подробностями, тщательно разбирая вопросы и ответы, а потом аналитики и комментаторы, поразмыслив на глазах публики, пришли к выводу, что это была одна из самых необычных пресс-конференций.

— «Необычных», — рычал премьер-министр. — Собака жрет свою блевотину, а они называют это «необычным»!

— Знаешь, Том, не хотел бы это говорить, — видно было, что слова даются Деннису Арнольду с трудом, — по-моему, ты зря не отвечал на его звонки. В конце концов, он король.

— Да мне плевать, кто он такой, черт возьми! — орал Уоринг. Он вместе с двумя своими главными помощниками смотрел новости в квартире премьер-министра на Даунинг-стрит. — Какой-то нахальный красавчик, возомнивший себя королем, будет еще мне указывать, что и когда делать! — премьер никак не мог, да и не хотел, успокаиваться.

— Сочувствую, — осторожно проговорил Арнольд. — Но посмотрите, куда это нас завело. Теперь-то уж точно придется с ним говорить. Конечно, удовольствие сомнительное…

Уоринг гневно посмотрел на своего советника, затем перевел взгляд на пресс-секретаря.

— Что думаешь, Хатч?

— Деннис прав, — сказал Хатченс. — Придется хотя бы поговорить с этим парнем.

— А если откажемся?

— Так себе вариант. Пресса тут же начнет говорить, что мы боимся открытого разговора. Это, знаешь, как на районе отказаться от разборки…

— И что?

— Нельзя показывать им спину, — продолжил Хатченс, сцепив руки за головой и откинувшись на спинку стула. Он перебирал в уме варианты развития событий. — Нельзя давать прессе возможность даже предположить, что мы боимся. Нас растопчут.

— Подумаешь! — скривился премьер-министр. — А то нам раньше не приходилось переживать бури в СМИ, если до этого дойдет. Не в первый раз.

— О, до этого обязательно дойдет, — предупредил политтехнолог. — Им же кинули кость. Теперь они станут носиться с ней до тех пор, пока мы не сдадимся.

Премьер-министр встал и принялся расхаживать перед телевизором.

— Это что же получается? — бормотал он. — Какой-то клоун заказывает музыку, а я должен плясать под нее? Он свистнет, а мне к нему бежать? Да пошел он к черту!

— Том, игнорировать его больше не получится, — Деннис старался говорить проникновенным голосом. — Вы же видите, к чему это приводит, — он кивнул в сторону выключенного телевизора. — Мы попробовали. Не сработало.

Уоринг тяжело упал в кресло. Он понимал, что его советники правы, но очень не хотелось признавать, что нового короля недооценил именно он. Еще больше его раздражала предстоящая встреча с коварным противником. Но даже сейчас, когда неподалеку маячит возможность поражения, он не собирался сдаваться.

— Ладно. Поздно уже. Обсудим завтра на собрании персонала. Деннис, свяжись с Сесилом Блэкмуром и получи юридическое заключение. Возможно, там найдется какой-нибудь выход.

Отпустив помощников, премьер-министр так и просидел остаток вечера с пультом, зажатым в кулаке. Спал плохо. Встал рано. Перед завтраком начал просматривать утренние газеты, в итоге забыл позавтракать. Пришлось договариваться, чтобы приготовили кофе и булочки на собрании для всех. Ровно в восемь премьер-министр на личном лифте спустился на первый этаж, поприветствовал дневную смену и направился в конференц-зал.

Первым появился Адриан Бёртон, канцлер казначейства.

— Доброе утро, Томас, — поздоровался он. — На улице холодновато. Зима, наверное, будет ранней. Глядишь, на Рождество снег выпадет. И чего его все так любят? Есть планы на Рождество? Если что, милости просим. Мы с Милдред будем очень рады.

«Вот, — язвительно подумал Уоринг, — человек еще о планах беспокоится!»

— Когда я начну составлять планы, вы об этом первым узнаете! — ответил он.

Не обращая ни малейшего внимания на плохое настроение шефа, Бёртон уселся, налил себе кофе и взял круассан.

— Кстати, там у ворот телевизионщики.

Премьер-министр с отвращением посмотрел на своего фаворита.

— У ворот всегда есть съемочная группа, Адриан. Они там живут.

— Большая группа, — Бёртон переломил круассан пополам и окунул в кофе. — Больше, чем обычно, я еще подумал, с чего бы? Наверное, встреча короткой не получится?

— Кто знает? — пожал плечами Уоринг.

— Это я к тому, что мы с Милдред за ланчем встречаемся с руководством кампании «Дети в беде». Нас попросили вручить награды за выдающиеся заслуги.

— Ну что же, — иронично заметил Уоринг, — значит, постараемся закончить к обеду. Не портить же вам фотосессию.

— Замечательно, — согласился Бёртон, вдумчиво жуя круассан.

Следующим прибыл вице-премьер в сопровождении Мартина Хатченса.

— Доброе утро, Том, — сказала Анджела Телфорд-Сайкс, бросая портфель на длинный стол. — Видела Леонарда снаружи. Плохие новости.

— Что еще? — глухо буркнул Уоринг.

— Вчера у Альфреда Норриса случился сердечный приступ, — сообщила Анджела. — Он в отделении экстренной помощи в больнице Святого Георгия. Очень некстати.

— Господь Всемогущий, — мрачно прокомментировал Уоринг.

— Простите, — сказал Бёртон, — а что такого важного представляет собой Альфред Норрис?

— Ради бога, Адриан, — прорычал Уоринг. — Это же один из наших самых верных сторонников. Если он не выберется, наше большинство в Парламенте сократится до пяти.

— Понятно, — кивнул Бёртон. — Можно подумать, что вы больше заботитесь о большинстве, чем о Норрисе.

Уоринг закатил глаза. Он и так уже на грани, а встреча еще не началась.

— Держите меня в курсе, — велел он Анджеле, а затем спросил: — Кто-нибудь видел Денниса?

— Говорила с ним десять минут назад, — ответила Телфорд-Сайкс. — Может припоздать, но во всяком случае — едет. Шах тоже.

Уоринг взглянул на часы и окинул взглядом своих ближайших советников. Задержался на пресс-секретаре.

— Сложная ночь, Мартин?

— Да уж, нелегкая, — вздохнул Хатченс, наливая вторую чашку кофе. «Кто-нибудь, напомните мне никогда больше не ходить в Stringfellows. [Stringfellows — один из самых известных мужских клубов Лондона.]

Уоринг решил не тянуть.

— Я полагаю, все видели вчерашнюю трансляцию.

— Да ее весь мир видел, — Хатченс откинулся на спинку кресла, отхлебнул кофе и посмотрел на своего босса воспаленными глазами. — Джордж Буш по этому поводу высказался исчерпывающе: «Мы в глубокой заднице, ребята».

— Прошу прощения, — встрял Бёртон. — О какой именно трансляции идет речь?

Уоринг бросил короткий взгляд на своего заместителя. Тот покорно пояснил:

— Речь идет о пресс-конференция короля. Не говорите мне, что вы этого не видели, Адриан.

— А-а, король… Конечно, видел, — сказал Бертон. — Ну, может быть, не всё, но уж большую часть точно.

— Господи, Адриан, — Хатченс воздел руки к небу, — неужто вам это не показалось важным?

— Не-а, — протянул Бёртон. — Знаете, я как-то не люблю смотреть телевизор во время еды. Это неправильно. — Он огляделся, ища поддержки. — Но я поставил на запись, потом посмотрю. А что, это действительно важно?

По просьбе Уоринга Телфорд-Сайкс кратко описала основные моменты передачи. Как раз за это время успели подойти Патриция Шах и Леонард Де Врис, за ними последовал Деннис Арнольд с папкой, из которой торчали сплошные закладки.

— Спасибо, Анджела, — сказал Уоринг, дождавшись, пока заместитель закончит. А потом обратился к опоздавшим. — Добро пожаловать, друзья, рад, что вы смогли уделить нам несколько минут вашего драгоценного времени. Тема сегодняшнего утреннего обсуждения, как вы, наверное, догадались, — вчерашняя королевская пресс-конференция. Мы должны решить, что с этим делать. Вопросы? Прошу.

— Он действительно собирается это сделать? — спросила Патриция Шах, покачивая свою кофейную чашку.

— Это пока королевская прерогатива, — ответил Деннис Арнольд, председатель Комитета по передаче королевских полномочий. — Да, он вправе это сделать. — Обращаясь к премьер-министру, он сказал: — Я позвонил Сесилу Блэкмуру, как вы просили. Взглянув на остальных, он пояснил: — Сесил — юридический орел Подкомитета Королевской ветви. Мы много работали с ним, когда разрабатывали законные основания передачи королевских полномочий…

— Да, да, — поторопил его Уоринг. — Мы все знаем, кто такой Блэкмур. Давай, Деннис, не тяни. Что он сказал?

— Ну, если коротко, — мрачно объявил Арнольд, — то мы облажались.

— Черт!

— Идет борьба, кто кому сильнее врежет, — заметил Хатченс. — Расстрелять к чертям собачьим! — Взяв верхнюю страницу из папки, он скомкал ее и швырнул через комнату.

— Вы хотите сказать, — спросила Патрисия Шах, — у нас нет законных средств защиты?

— Главное, что мы пока не сдаем позиций. Ну, присели немножко, — пошутил Хатченс. — Король нас достал хуком, и он это знает. Слушайте, по-моему, это неправильно. Мы до сих пор не знаем, кто вообще консультирует этого парня.

— Проблема, по-видимому, в том, — продолжал Арнольд, не обращая внимания на слова пресс-секретаря, — что, несмотря на то, что подобные встречи прекратились при предыдущем монархе, встречи на уровне министров остаются полностью…

— Я знаю, в чем проблема, — прорычал Уоринг. — Я должен встретиться с королем и сделать так, чтобы меня не заметили. Он привлек внимание всего мира, и теперь все увидят, как я со шляпой в руках шаркаю ногами о коврик возле его дверей. — Он яростно уставился в потолок. — Не буду я этого делать! Не могу!

— Тогда у нас появится еще одна проблема, Том, — заметила вице-премьер. — Если вы не выполните его просьбу, нас спросят: почему?

— Плевать! — Выкрикнул Уоринг. — Пусть только попробует! Мы будем бороться с ним за каждый дюйм. — Премьер-министр тяжело оглядел лица собравшихся за столом, чтобы оценить, поддержат ли его соратники. Он увидел, как нахмурился Деннис Арнольд, и кивнул ему, предлагая говорить.

— Это может спровоцировать конституционный кризис.

Однако прежде чем Уоринг успел ответить, вмешался заместитель премьер-министра:

— Подумайте об этом, Том. Мы можем выиграть битву и проиграть войну. Стоит ли рисковать?

— Кто консультирует этого парня? — снова задал вопрос Хатченс.

— На мой взгляд, у нас нет другого выбора, — сказал Арнольд — Мы должны подчиниться. Подчиниться и немного подождать. А через несколько недель все будет кончено и забыто.

— Ну уж нет, я-то не забуду, — пробормотал Уоринг. Он ненавидел проигрывать. Он ненавидел делать лицо перед камерами и придумывать неубедительные оправдания, когда что-то идет не так. А больше всего он ненавидел монархию — теперь особенно.

— Да, король сделал хороший ход, — задумчиво произнесла Анджела. — Ну и что? В конечном счете, это ничего ему не даст. Его время подходит к концу.

— Тогда иди и пожми руку этому сукину сыну, — сказал Уоринг. — Блин! — Он хлопнул по столу ладонью. — Ну почему мы сначала не отменили эту дурацкую королевскую прерогативу?

— Теперь-то понятно, что надо было бы это сделать, — согласился Арнольд. — Но тогда, как вы помните, в этом же не было никакой проблемы. Не повезло немного, вот и все. Но не смертельно.

— Мне бы твою уверенность, — пробормотал премьер-министр.

— Надо выжать из этой неприятной ситуации максимум пользы, — заметил канцлер Бёртон. — Я уверен, что все сложится к лучшему.

Не в силах больше выносить беспечные отговорки Бёртона, Уоринг резко встал.

— Я откладываю заседание.

Лучшие и умнейшие члены правительства медленно вставали, закрывая свои блокноты, переговариваясь между собой.

— Хатч, — приказал премьер-министр, когда пресс-секретарь отодвинул стул, — я хочу, чтобы черновик ответа на требование короля лежал у меня на столе до обеда. Займись этим.

— Я уже подумал, — сказал Хатченс, подходя к боссу, — как нам это сделать. Он опустился в кресло рядом с премьер-министром. — Давайте ничего не будем говорить, просто сделаем, как он хочет. Зачем суетиться? Встречи ведь предполагались с глазу на глаз, верно? То есть без фанфар, без заявлений, без съемки, да? Мы просто пришли, сделали, то, что должны были сделать, и ушли. Все кончено. Как и говорила Анжела, ничего страшного.

Уоринг задумался.

— Ты имеешь в виду, что это меньшее зло?

— Я имею в виду, — сказал Хатченс, проникаясь собственным планом, — что если мы будем плакать и вести себя так, как будто наступил конец света, все обязательно это отметят. С другой стороны, если мы будем помалкивать, вести себя как обычно, никто и внимания не обратит. Ни дыма, ни огня.

— Возможно, он прав, — к ним присоединился Арнольд. — Если мы не выступаем с заявлением, газетам нечего печатать.

Хатченс пожал плечами.

— Думаю, стоит попробовать. В любом случае, хуже не будет.

— Хорошо, — неожиданно согласился премьер-министр, принимая решение. — Так и будем играть. Никаких заявлений. А ты, — он ткнул пальцем в сторону пресс-секретаря, — когда СМИ будут звонить и спрашивать, какой ответ мы собираемся дать, просто скажешь, что мы, конечно, планировали такую встречу. Мы же верные подданные Его Величества; мы и не думали нарушать договоренности.

— Я рад, что вы поняли, господин премьер-министр, — просиял Мартин Хатченс. — Что-нибудь еще?

— Да, — сказал Уоринг. — Скажи Де Врису, чтобы назначал встречу на послезавтра.

— А зачем так торопиться? — удивилась Анджела.

— Хочу поскорее утопить этого ублюдка. Пусть знает, кто в доме хозяин.

Глава 27

— Позвони ей, — настаивал Кэл. — Какой ты, на фиг, король Британии, если даже девушке позвонить не можешь?

— Спасибо, Кэл, — пробормотал Джеймс. — Ты, безусловно, правильно обозначил проблему.

— Позвони. Поговори с ней.

— А тебе не приходит в голову, что как раз теперь-то я и не могу ей звонить? Теперь я король. Это придаст разговору совершенно другой смысл.

Кэл уставился на него так, словно Джеймс неожиданно заговорил на суахили.

— При чем тут король? Эй, парень, я о Дженни говорю, а не об Алисе в стране чудес! Дженни! Помнишь такую? Ладно. Не хочешь звонить, я сам позвоню и скажу, как у тебя трусы дыбом встают, когда речь о ней заходит.

— Ой, ну ладно, — досадливо поморщился Джеймс и взглянул на часы. — Сейчас уже поздно. Завтра утром позвоню.

— Нет, это завтра будет поздно. Звони сейчас.

— Послушай, я ценю твою заботу. Но послезавтра у меня встреча с премьер-министром. Надо же подготовиться. Я не могу…

— Встреча у тебя вечером. — Кэл подошел к телефону на столе в углу комнаты и набрал номер. Послушал и протянул трубку Джеймсу.

Джеймс в два шага пересек комнату и выхватил трубку из рук Кэла как раз тогда, когда на другом конце провода знакомый голос произнес «Алло?»

— Алло! Привет. Это Агнес? — спросил Джеймс, яростно глядя на Кэла, который направлялся к двери.

— О, небеса! — ответили ему. — Джеймс… то есть я имею в виду Ваше Величество, как хорошо, что вы позвонили.

— Агнесс, извини, я знаю, что уже поздновато, а я тебя беспокою…

— Да ничего подобного! — с энтузиазмом воскликнула Агнесс. — Мы тебя только что по телеку видели. Подумать только! Ты — король, и премьер-министр притащится в наш Бремар только для того, чтобы поговорить с тобой! И это только начало, как я думаю.

— Да, ты права, в странные времена мы живем. Скажи, а нельзя ли мне минутку с Дженни поговорить?

— Потом поблагодаришь, — Кэл ухмыльнулся, закрывая за собой дверь.

— Она дома, Агнес? — спросил Джеймс.

— Дома, дома, — зачастила Агнес, — она тоже хотела с тобой поговорить. Сейчас я ее позову.

Он услышал стук, когда Агнес положила трубку, потом услышал, как она зовет Дженни. Опустившись на ближайший стул, он вытянул ноги.

— Да? — Голос на другом конце провода почему-то испугал его. Он сел прямо.

— Дженни? Послушай, извини, что я так поздно, — выпалил он, — но я хочу тебя видеть. Думаю, нам стоит поговорить.

— Хорошо, — ровным голосом ответила она.

— Я имею в виду, — заспешил он, — когда тебе будет удобно. Не обязательно сразу… Ну, как дела будут идти… Я надеялся, что мы сможем…

— Я уже согласилась, — остановила его Дженни. — Раз ты считаешь, что нам есть о чем разговаривать…

Он уловил мрачный подтекст, но не смог остановиться.

— Как насчет завтра? Давай пообедаем вместе. Ах, черт! Тебе же для этого придется сюда придти. Я сейчас не могу выйти никуда, не вызвав международного инцидента.

— Завтра. Обед. Принято, — сказала она, не проявляя ни энтузиазма, ни интереса к этой перспективе.

Джеймс растерялся.

— Хорошо… э-э-м, ну, думаю, тогда завтра увидимся … — Он прекрасно понимал, что надо сказать что-то еще, но ничего не мог придумать. — Спокойной ночи, Дженни.

Она положила трубку, не попрощавшись, и Джеймс некоторое время сидел, глядя на телефон и недоумевая, почему все так плохо кончилось. Что он ляпнул такого, что ее обидело? И что нужно было сказать?

Она и вправду приехала на следующий день. Ее встретили и провели в покои Джеймса. Он занял комнаты старого герцога на верхнем этаже — гостиную, маленькую столовую и большую спальню. Стол в столовой был накрыт на двоих, а на буфете охлаждалось белое вино.

— Рад тебя видеть, Дженни, — с воодушевлением произнес он, осторожно целуя девушку в щеку. — Здорово, что ты пришла. — Он помог ей снять пальто. — Думаю, поедим здесь, не идти же в большую столовую. Там довольно холодно. Хочешь выпить? У меня есть… — Он направился к буфету.

— Почему ты не сказал мне, что решил стать королем? — Она так и стояла в центре комнаты лицом к нему.

— Ну, знаешь, все случилось так быстро, — он попытался ответить беспечно, но у него плохо получилось. — Я же не собирался. Не планировал, уж это точно.

— Мог хотя бы сказать.

— Я все собирался сказать… Но, по правде говоря, я сам сначала не поверил.

Он беспомощно посмотрел на нее, не зная, что говорить дальше. «Боже, как я скучал по ней», думал он при этом, не сводя глаз с Дженни.

— Что ты так смотришь? — забеспокоилась она. — Я где-то испачкалась?

Он улыбнулся. Грязь была профессиональной спутницей гончара, и Дженни первым делом всегда спрашивала об этом. Но ее длинный коричневый жакет, длинная бордовая юбка и кремовая шелковая блузка на этот раз оказались безупречны. Раскрасневшаяся с мороза, девушка выглядела ослепительной.

— Нет, — с чувством произнес он, — ты безупречна!

Длинные темные волосы Дженни заплела в толстую косу; несколько прядей выбивались (или были оставлены специально) по сторонам, обрамляя лицо, словно перья вороньего крыла.

— Да что там безупречно, ты идеально выглядишь!

Он налил вина в бокалы и протянул ей один. Она взяла и сделала глоток, наблюдая за ним поверх края бокала. Джеймс тоже отпил, чтобы успокоиться.

— Выходи за меня замуж, Дженни, — выпалил он и увидел, как в ее глазах вспыхнул огонь.

— Выйти за тебя замуж! Это ты здорово придумал! — зло сказала она. — Ты за этим хотел меня увидеть?

— Нет, послушай… Я как-то не так начал… Я хотел…

Она не слушала.

— Что мне, по-твоему, теперь делать? — прищурившись, спросила Дженни. — Трепетать от счастья? Падать ниц? «О да, Ваше Королевское Величество, конечно, я выйду за вас замуж!» Ты это надеялся услышать?

Такой вспышки гнева Джеймс никак не ожидал. Он забормотал что-то успокоительное, но Дженни продолжала:

— Так вот, боюсь, ты просчитался. Я годами ждала от тебя этих слов, Джеймс Стюарт! А теперь, как раз тогда, когда я собралась внести в свою жизнь определенность, ты решил, наконец, объясниться?!

— Да я вовсе не это имел в виду, — замахал руками Джеймс. — Я вовсе не собирался просить тебя отказываться от своего гончарного дела. Будешь и дальше лепить все, что захочешь!

— Ты совсем дурак, а? При чем здесь моя керамика? Я имею в виду Чарльза!

— Ты что, любишь этого Чарльза? — оторопело спросил Джеймс.

В такой ярости он ее еще не видел. Глаза сверкают, брови насуплены…

— Это не важно!

— Как не важно? Я думал, в этом все дело. Ну, если ты любишь его…

— Не начинай, — предупредила она, скрестив руки на груди. Даже на расстоянии он чувствовал, как от нее пышет жаром. — Я всегда думала, что мы будем вместе. Я всегда думала, что мы созданы друг для друга, и мне казалось, что ты тоже так думаешь. Но ты решил стать военным и пошел в армию. Хорошо. Я сидела и ждала. Ждала, когда ты вернешься домой и скажешь, наконец, то должен был сказать давно. Вместо этого я смотрела, как ты барахтаешься в этих своих делах с поместьем и тонешь в них все глубже.

Джеймс, вытаращив глаза, смотрел на совершенно незнакомую Дженни. То, что он услышал, не укладывалось в голове.

— Как я мог делать тебе предложение, когда у меня ни гроша за душой? — Он тоже возвысил голос. — Все зависело от того, чем кончится тяжба с поместьем. Неужели непонятно? Если бы я проиграл, у меня даже крыши над головой не осталось бы!

— Думаешь, мне нужна была крыша? Мне нужен был только ты, идиот! Да мне плевать, где жить! Хоть в картонной коробке на обочине дороги! За каким лешим мне твой старый жалкий коттедж? Ты мне нужен был, ты!

— Что ж, — Джеймс шагнул вперед. — Вот и забирай то, что ты хотела.

— А я так не хочу! — Дженни порывисто отвернулась.

— Послушай, — вкрадчиво начал он, подходя еще ближе. — Да, я идиот, наверное. Потому что не понимаю, что тебя так расстраивает. Но почему бы нам не присесть и спокойно не разобраться? — Он положил руки ей на плечи. — Я люблю тебя, Дженни. Всегда любил. И ты мне нужна — сейчас даже больше, чем когда-либо. Мне кажется, я смогу быть хорошим королем; по крайней мере, я хочу попробовать. Но я не могу без тебя, Дженни. Ты нужна мне, нужна рядом со мной. Вместе мы все сможем.

Под его руками плечи Дженни напряглись.

— А-а, так ты поэтому решил вдруг жениться? — Она повернулась к нему лицом, и он заметил слезы у нее на глазах. — Тебе понадобилась королева, чтобы на сцене был полный комплект? А то вдруг зрители сочтут, что игра неубедительна?

— Нет, — тихо ответил Джеймс. Он наконец начал понимать, чем вызвана вспышка ее гнева. — Я просто хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, потому что ты самая замечательная женщина, которую я когда-либо встречал, и я без тебя не могу. — Он взял ее за руку. — Я прошу тебя выйти за меня замуж, потому что с того первого момента, когда я тебя увидел, я знал, что нам суждено быть вместе. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, потому что я становлюсь лучше, когда ты со мной. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, потому что я люблю тебя, Дженни, и я не могу представить будущее без тебя. — Он поднес руку девушки к губам и нежно поцеловал. — Я всегда любил тебя, Дженни, и всегда буду любить.

Она смотрела на него с сомнением.

Он снова поцеловал ее руку и почувствовал, как в ней что-то стало меняться.

— Ты выйдешь за меня?

— Нет, не так, — ответила она, убирая руку за спину. — Но теперь я подумаю над этим.

— Нет, Дженни, это не то, что я хочу услышать.

— Не то? Ты и так уже много получил. А теперь хочешь получить еще больше. — Она повернулась и взяла пальто.

— Не уходи, Дженни. Останься! Давай хотя бы пообедаем вместе.

Она оглянулась от двери.

— Нет. Совершенно нет аппетита.

Глава 28

Премьер-министр Уоринг оказался вовсе не бесцветным бюрократом, какими часто изображают сатирики членов правительства. Это удивило Джеймса. Он-то как раз готовился к встрече с таким персонажем, а вместо этого оказался лицом к лицу с человеком, обладавшим харизматичной внешностью известного актера. Подтянутая худощавая фигура, манеры резкие, костюм явно на заказ, судя по тому, как сидит. Для человека, который, по общему мнению, редко выходит на улицу, премьер-министр выглядел очень неплохо.

Уоринг прибыл в составе колонны из трех больших черных автомобилей, два из них предназначались для охраны. Премьер-министра сопровождали два помощника, у одного в руках была большая красная папка. Премьер вылез из машины под сверкание фотовспышек и шипение телевизионных прожекторов.

Как и обещала Шона, собравшиеся представители СМИ стояли на низком старте, готовые запечатлеть исторический момент; Шона даже разрешила одной съемочной группе установить камеры прямо у входной двери. Джеймс сделал вид, что приветствует премьер-министра его и немногочисленную свиту на ступенях замка. Они постояли, чтобы дать возможность фотокорреспондентам и телевизионщикам время запечатлеть начало встречи. Прежде чем войти внутрь, Джеймсу пришлось ответить на несколько вопросов прессы.

Однако стоило им оказаться вне пределов досягаемости микрофонов, Уоринг сбросил маску благорасположенного, став деловитым до грубости.

— Ваше Величество, — сказал он, скрежеща зубами, — я был бы весьма признателен, если бы мы смогли покончить с этим фарсом как можно быстрее.

— Путешествие было наверняка утомительным, — невозмутимо произнес Джеймс. — Выпить не хотите?

Улыбка Уоринга была такой же жесткой и противной, как и его ответ.

— Я не собираюсь затягивать этот фарс ни на минуту дольше, чем необходимо. У меня полно дел в Лондоне — мне нужно управлять страной.

— Нет покоя грешникам, а, премьер-министр? — негромко сказал Кэл.

Уоринг напрягся. От него так и веяло явной враждебностью.

— Можно начинать?

— Конечно, — ответил Джеймс, пытаясь сохранить хорошее настроение. — Проходите сюда, пожалуйста.

Он провел премьер-министра с помощниками и несколькими охранниками в тронный зал — у старого герцога он располагался рядом с центральной столовой. Уоринг поспешил занять резное деревянное кресло во главе стола, посадив помощников по обе стороны от себя. Джеймс подождал, пока они устроятся, а затем сказал:

— Ввиду важности события следует, наверное, пригласить фотографов, чтобы запечатлеть момент.

Уоринг только открыл рот, чтобы с негодованием отвергнуть это предложение, но Шона уже дала сигнал и в зал ворвались фотокорреспонденты, немедленно принявшиеся снимать премьер-министра и его помощников во главе стола, словно страдающих расстройством желудка лауреатов на ненавистном пиру.

— А вот хорошее место у камина, — сообщил Джеймс, вольготно располагаясь у очага.

Фотографы восхитились и под бормотание «Великолепно, Ваше Величество» и «Очень живописно, Ваше Величество» обснимали его со всех сторон.

Премьер-министр подумал и с каменным лицом присоединился к хозяину, крепко сцепив руки перед собой, чтобы всем стало понятно: никаких рукопожатий не будет. Позволив сделать пару десятков снимков, Гэвин увел фотографов, а Уоринг вернулся к столу.

— Я попросил составить нам компанию своего личного советника, — объявил Джеймс, проходя мимо стола к группе удобных кресел. Эта часть плана прошла удачно. Они так и ожидали, что премьер-министр первым делом устремится во главу стола. Старые резные кресла были на редкость неудобными. — Посидите, господин премьер-министр, — радушно предложил Джеймс, — я сейчас схожу за ним.

— Предполагалось, — недовольно проговорил Уоринг, — что эти встречи должны быть строго конфиденциальными.

— Разумеется, — подтвердил Джеймс. — Но поскольку вы явились с помощниками, я не вижу причин отказываться от своих. Вам не придется долго ждать.

Он подошел к двери и что-то шепнул Гэвину, который выпроваживал прессу за дверь. Вернувшись в удобное кресло напротив премьер-министра, король обернулся к двери во внутренние покои замка. Тут же появился Эмрис и присоединился к остальным.

— Господин премьер-министр, — сказал он, протягивая руку, — рад познакомиться с вами. Я очень долго этого ждал. Меня зовут Эмрис.

Премьер-министр как-то растерянно пожал руку; что-то в высоком джентльмене показалось ему знакомым.

— Зачарованный… — непонятно для самого себя пробормотал он. Затем, переключив внимание на текущие дела, он сказал: — Если больше не надо фотографироваться и ждать всяких консультантов, полагаю, мы можем начинать? — Он демонстративно взглянул на часы.

— Долг действительно тяготеет над некоторыми сильнее, чем над другими, — глубокомысленно ответил Эмрис.

Премьер-министр снова взглянул на него — как будто пытаясь вспомнить, где мог видеть этого человека. Не преуспел и повернулся к Джеймсу.

— Видимо, вы догадываетесь, что я возмущен вашим вмешательством в дела моего правительства. Я пока не знаю, чего вы хотите достичь в той игре, которую затеяли. Но вы глубоко ошибаетесь, если думаете выиграть.

— Похоже, ошибаетесь вы, мистер Уоринг, — дружелюбно ответил Джеймс. — Это не игра. Поскольку я король, я имею право заниматься государственными делами — и это право, должен заметить, старше самого парламента. — Уоринг набрал воздуха, собираясь оспорить это утверждение, но Джеймс еще не закончил. — Более того, мне кажется, вы берете на себя лишнее. Ведь вы руководите моим правительством, а не своим. Несмотря на внесенные вами значительные конституционные изменения, я хотел бы напомнить вам, что вы служите по велению монарха. Когда вы проводите заседания своего кабинета, вы представляете короля. На самом деле, мистер Уоринг, вы мой премьер-министр и занимаете свой пост по моему желанию. Поэтому я буду вмешиваться в дела моего правительства тогда, когда сочту нужным.

Уоринг посмотрел на него с холодной ненавистью.

— Чего вы хотите? — прошипел он.

— Раз уж вы спрашиваете, я отвечу, — благодушно произнес Джеймс. — Я хочу еженедельно проводить обсуждение ваших программ, политику и ход социальных реформ, которые я намерен предложить. Я хочу быть в курсе законопроектов, который вы собираетесь принять, и которые мне предстоит утверждать. Я хочу знать обо всех министерских назначениях, отставках и перестановках до того, как они произойдут. Короче говоря, я хочу точно знать, как работает мое правительство во всех своих подразделениях.

«Клинический идиот» — подумал про себя Уоринг и усмехнулся. — Ну что же, я тоже скажу вам, чего хочу. — Его голос стал хриплым от плохо сдерживаемой ненависти. — Я хочу, чтобы ваши коварные планы как можно скорее разоблачили. Я хочу, чтобы вы и все подобные вам зажравшиеся аристократы были преданы заслуженному забвению, а ваша корыстная система унаследованных привилегий навсегда исчезла. Короче говоря, я хочу, чтобы вы и всё, за что вы ратуете, сгинуло.

Джеймс бесстрастно посмотрел на посетителя, подавляя сильное желание двинуть его в челюсть.

— Вы сказали про унаследованные привилегии, верно? Раз уж вы подняли этот вопрос, давайте посмотрим, что я такое унаследовал.

— А то вы сами не знаете! — каркнул премьер-министр. Враждебность исходила от Уоринга, как ядовитые испарения.

— Итак, во исполнение этой самой преемственности, — невозмутимо продолжал Джеймс, — в прежние времена король прежде всего стал бы главой англиканской церкви. Сейчас этого нет. Первый референдум отделил церковь не только от государства, но и от монархии, так что церковной власти меня лишили. Второй референдум объявил Содружество распущенным, тем самым лишив монарха титула главы бывших британских колоний и протекторатов. Короче говоря, я теперь не увижу своего изображения даже на двухпенсовой марке. Третий референдум распустил Палату лордов и отменил все наследственные титулы, заменив их системой пожизненного пэрства, которая гарантирует, что никто в дальнейшем не может передать по наследству дворянский титул.

Уоринг слушал изложение своего многоходового плана по демонтажу и упразднению монархии, мысленно ставя галочки в списке выполненного. Ему стало интересно, не упустит ли чего-нибудь Джеймс.

— Референдум номер четыре санкционировал переход всех королевских земель в распоряжение правительства, национализировал королевские резиденции и распространил на королевскую семью обязательства по уплате налогов. Королевские коллекции произведений искусства, библиотеки и обстановка дворцов и замков были национализированы, а все ценные предметы переданы в доверительное управление британскому народу.

— Да, вовремя спохватились, — с удовольствием вставил Уоринг. — Раньше надо было, да ни у кого духу не хватало это сделать.

— Таким образом, — невозмутимо продолжал Джеймс, — я не унаследовал ни резиденций, ни коллекций произведений искусства, ни бесценных сокровищ любого рода, ни лимузинов, ни автомобилей или экипажей, ни лошадей, ни королевских яхт. У меня нет королевской свиты — нет камергеров, конюших, стюардов, костюмеров, йоменов, лакеев, кучеров, пажей или фрейлин. Я ничего не получал из государственного кошелька или за государственный счет. Оглядитесь, мистер Уоринг, вы увидите все мое наследство. У меня есть этот дом, это поместье, вот и все. После того, как будут уплачены пошлины на наследство, сомневаюсь, что у меня останется хоть что-нибудь. А пока я сам плачу за содержание дома и оплачиваю работу персонала. Ни один британский налогоплательщик не вложил в мое содержание ни цента. Я не жалуюсь — на самом деле, так мне даже удобнее.

Далее по части привилегий… Ну, скажем, мне выпала честь посещать местную общеобразовательную школу с крайне скудным финансированием; тем не менее, я имел удовольствие заниматься у преданных делу и перегруженных учителей, и мне повезло поступить в университет Данди, а не в Оксфорд или Кембридж. После окончания учебы я имел честь служить своей стране в вооруженных силах, где мне также была предоставлена привилегия служить в Афганистане, в Казахстане и в Судане. Вы не были в Судане, господин премьер-министр? Последние несколько лет я имел честь зарабатывать на жизнь в качестве управляющего этого поместья. В хороший год я мог бы надеяться получить около шестнадцати тысяч фунтов стерлингов, а за вычетом налогов мне осталось бы целых пять тысяч. Когда я стал королем, расходы увеличились астрономически, а вот доходы резко упали. Итак, мистер Уоринг, прошу ответить, что в моем положении позволяет вам говорить о привилегиях?

Премьер-министр тупо смотрел перед собой, ничего не отвечая.

— Иными словами, мистер Уоринг, — сказал Джеймс, — если моя жизнь в каком-то смысле является примером унаследованной привилегии, которую вы так рьяно стремитесь искоренить, то да поможет нам всем Бог.

Однако если предположить, что вы просто произносите трескучие, эмоционально окрашенные фразы с единственной целью — вызвать реакцию избирателей, чисто рефлекторную, заметим, и при этом ваша риторика не имеет ничего общего с какой-либо действительностью, правдой или смыслом, то вы лжец и лицемер, попавший в плен зависти и политических интриг.

Уоринг, чья улыбка в этот момент очень напоминала злобную улыбку убийцы из плохого кинофильма, выпрямился, чтобы ответить на вызов.

— Говорите, что хотите, Ваше Величество. — Он выплюнул фразу словно проклятие. — Через шесть недель нация проголосует на последнем референдуме, и тогда вы — и все, за что вы тут выступаете — станет историей. — Он порывисто вскочил и сделал знак своей свите, чтобы готовились к выходу. — А теперь, извините меня, я достаточно долго терпел это нелепое развлечение.

— Все-таки вам еще немного придется потерпеть, — твердо заявил Джеймс. — Садитесь, мистер Уоринг. Мы еще не закончили.

Удивляясь сам себе, Уоринг снова сел, сложив руки на коленях, словно трусливый ученик, готовый сбежать при первых же признаках опасности.

— Да какой в этом смысл? — вопросил он. — Зачем вам это надо?

— Вы меня удивляете, премьер-министр, — холодно ответил Джеймс. — Дважды я выступал перед народом и объяснял причины своих действий. Возможно, вы пропустили мои выступления по телевидению, а может быть, не обратили внимания. — Уоринг сердито посмотрел на короля. Трудно было сказать, видит ли он его, поскольку ненависть застилала ему зрение. — Хорошо, специально для вас я скажу попроще. Так вот, я намерен восстановить монархию для британской нации. Я намерен снова сделать Великобританию великой, и я намерен сделать это с вашей помощью или без нее.

— А больше вы ничего не хотите? — бросил Уоринг с презрением в голосе.

— Это неправильно, — ответил Джеймс. — Я надеялся, что мы отложим в сторону наши разногласия и будем работать вместе. Возможно, со временем мы даже полюбим друг друга — кто знает? Для Британии так было бы лучше. — Джеймс прекрасно понимал, как будут восприняты его слова, но обязательно должен был сделать предложение. — Как насчет этого, мистер Уоринг? — спросил он, протягивая руку премьер-министру. — Мир?

— Шесть недель, — прошипел в ответ Уоринг, — шесть недель и ваша игра закончится, навсегда закончится. — Он посмотрел на протянутую руку, но не сделал даже попытки принять ее. — Шесть недель можете наслаждаться правлением, Ваше Величество.

— Что ж, — вздохнул Джеймс, — до свидания, господин премьер-министр. Я с нетерпением жду продолжения нашего разговора на следующей неделе. — Повернувшись к Кэлу, подпиравшему спиной косяк двери, он распорядился: — Калам, пожалуйста, проводи этих джентльменов.

Премьер-министр повернулся и не оглядываясь вышел из комнаты. На выходе из замка его ждали фотографы и телевизионщики. Под градом вопросов он нырнул в заднее сиденье машины. Как только охранники дали сигнал «готово», три черных седана уехали.

Проводив делегацию, основные участники разговора собрались в конференц-зале на втором этаже.

— Ну и что вы думаете? — приступил Джеймс к разбору полетов. — Давайте, высказывайтесь.

— Я, конечно, не все слышал, — начал Кэл. — Но из того немногого, что слышал, могу с уверенностью сказать, что рождественскую открытку он тебе не пришлет.

— Ненависть, одна чистая ненависть, — сказал Эмрис, качая головой. — Я ожидал, что с ним будет трудно, но чтобы до такой степени…

— В Уайтхолле хорошо знают, — вступил Гэвин, — что наш премьер-министр — это человек, одержимый властью — сначала обретением власти, а потом ее удержанием. Ни жены, ни семьи, друзей мало, если они вообще есть. Он живет только своим политическим постом. Он давно нацелился стать первым президентом Британской республики, и теперь приз почти у него в руках. А тут вы встали у него на пути, вот он вас и возненавидел.

— Уоринг? Первый президент Британии? — Кэл покачал головой. — Вот так перспектива!

— Именно одержимость Уоринга питает его желание искоренить монархию, — сказал Эмрис. — Как только исчезнет старая система, его уже ничто не остановит. Он войдет в историю как величайший реформатор со времен Оливера Кромвеля — по крайней мере, он так думает.

— Именно так, — закивал Гэвин. — Последний референдум — это его билет в бессмертие. Президент Британии — государственные служащие только об этом и говорят за обедом. Спорят до хрипоты: американская форма президентства — это лучшая система, или все-таки стоит принять европейскую модель. Самые жаркие споры вызывала тема ответственности исполнительной власти.

— Ну, надо же! — заметил Кэл. — А я-то думал, что все государственные служащие скучные, как грязная вода.

Они еще долго сидели, разбирая результаты первой встречи, а потом отправились отведать знаменитого рыбного пирога Приди. Остаток вечера прошел в наблюдениях за репортажами о визите премьер-министра в различных новостных передачах. Джеймс заметил, что к ночи Гэвин становится все более задумчивым. Джеймс подозревал, что яростное повторение премьер-министром своего мнения о бессмысленности сегодняшней встречи, и о том, что референдум положит этому конец, сказывалось на бывшем государственном служащем.

Он выглядел таким несчастным, что Джеймсу пришлось подбодрить его:

— Не унывай, Гэвин. Мы знали, что эта работа тяжелая и опасная, когда брались за нее.

— Конечно, — сказал он, вымученно улыбаясь. — Я знаю. — Он помолчал, а потом совсем поникшим голосом продолжил: — Уоринг прав: до референдума осталось меньше шести недель.

— Знаешь, в политике шесть недель — это целая жизнь. — Джеймс дружески потрепал его за плечо. — А я пока не умер.

Глава 29

— Если бы я верил в привидения, — сказал Деннис Арнольд, — я бы сказал, что этот человек — призрак.

— Ты что, ничего не нашел? — брюзгливо спросил Уоринг, ставя чашку на стол. — Черт, Деннис, ты уже половину недели работаешь над этим. Что происходит?

— Не стоит горячиться, — сказал председатель Комитета по передаче полномочий, садясь в кресло рядом со столом премьер-министра. — Я не говорил, что мы ничего не нашли. — Он открыл папку, лежавшую у него на коленях.

— Ну и что там у тебя?

— Да ничего такого особенного, — ответил Арнольд. — А то, что есть, просто не может быть. — Он достал из папки фотографию и передал премьер-министру.

Уоринг присмотрелся и с удивлением посмотрел на Арнольда.

— Ну да, это он. Тот человек, которого я видел.

— А когда, по вашему, сделана эта фотография?

— Откуда мне знать, черт возьми! — Уоринг бросил фотографию на стол. — В любое время за последний год или около того, я думаю. Да какая разница?

— Большая, — сдержанно ответил Деннис Арнольд. — Фотография сделана в 1978 году. — Он достал еще одну фотографию и выложил ее на стол. — А вот этот снимок сделан нашим человеком в Блэр Морвен несколько дней назад.

— Господи! — воскликнул Уоринг. Он положил две фотографии рядом. — Он же не постарел ни на один день. — Взяв первую фотографию, он спросил: — Где ты ее добыл?

— Снимок сделан на ведомственном обеде, устроенном в его честь, — сообщил Арнольд, — в день его отставки.

— Он что, на пенсию ушел? — тупо спросил Уоринг. — А где он служил?

— В каком-то шотландском офисе. Что-то связанное с ЗАГСом, но это не точно. Я не смог проследить его дальнейшую историю.

— Если он работал на государственной должности, должны быть записи.

— Я тоже так думал. Да только Отделение департамента, в котором он работал, было упразднено в конце восьмидесятых, трудовые книжки были переданы другому агентству и впоследствии уничтожены.

— Бардак! — выразил свое мнение премьер-министр.

— Да, только это еще не все, — сказал Арнольд. — Я как-то почувствовал, что не вредно обмолвиться об этом Эмрисе в разговоре со старейшинами Уайтхолла, и один из них вспомнил, что у человека с таким именем в Сент-Джеймсском дворце была своя канцелярия.

— И что? — спросил Уоринг, невольно заинтересованный рассказом.

— Бинго! — Арнольд позволил себе удовлетворенную улыбку. — Выяснилось, что некто по имени Эмрис работал консультантом различных государственных органов так давно, что никто не помнит, когда это началось. Он работал над специальными проектами для оперативных групп, правительственных фокус-групп и тому подобного. А взамен — бессрочное использование офиса во дворце.

— Так он на зарплате? Выходит, один из наших?

— Не совсем так. Ни в одной платежной ведомости его нет. Никто ему не платил. Просто такой обмен: услуга за услугу, офис в обмен на информацию, ну, еще бесплатная парковка и так далее.

— Прямо Иисус какой-то!

— Видимо, раньше это было обычным делом. Кто же знал, что этот парень проживет так долго?

— Ты хочешь сказать, что последние тридцать с лишним лет этот Эмбри, или как его там, рыскал в правительственных коридорах, и никто об этом не знал? — Уоринг покрутил головой. — Да этого просто не может быть!

Арнольд порылся в папке и достал еще один лист.

— Вот что мне удалось выяснить.

— Имя и номер национальной страховки? И все?

— Все. Со страховкой тоже не получилось. Согласно их записям, он пропал без вести, предположительно, погиб. Все, что у них есть, — это адрес семидесятипятилетней давности где-то в Уэльсе, и никаких указаний на то, что он когда-либо получил хоть пенни.

— Бедняга Деннис, — посочувствовал Уоринг, бросая лист на стол. — Даже имя неполное: М. Эмрис? Что означает буква «М»?

— Можете сами ответить. Ваша догадка будет стоить столько же, сколько и моя.

— Боже мой, — вздохнул Уоринг. — Никто не знает, кто он такой, чем занимается, и возраст у него, как у Мафусаила.

— Нет, — возразил Арнольд, — его многие знают, то есть о нем знают. Ну, знают, что он есть. К сожалению, это все. Он как бы приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, и делает, что хочет.

— Призрак какой-то!

— А я что сказал?

— Хорошо. А что с тем офисом в Сент-Джеймсском дворце?

— Я проверил. Там ничего нет.

— Что, офиса нет? — не понял Уоринг.

— Офис на месте. С ним никаких проблем. Да какой там офис! Одна комната да еще ниша размером чуть больше кладовки для веников. Даже телефона нет. И записей никаких нет. Пусто. Но опустело недавно. Дней десять. По словам смотрителя здания, Эмрис сдал ключи, а в помещении установили копировальную машину.

Уоринг с изумлением посмотрел на своего помощника.

— Есть еще пара клочков информации, — председатель Специального комитета швырнул папку на стол. — Но это уже мелочи.

Уоринг взял папку и заглянул в нее.

— Ты сказал, что он ушел на пенсию в 1978 году. А до этого чем он занимался?

— Только гадать можно. Имя несколько раз мелькает в различных компьютерных файлах — оно не особенно редкое, тем более в Уэльсе. Мы не можем сказать, тот же это человек или другой. А если бы и могли, все равно ничего существенного.

— Может, ты просто плохо старался, Деннис, — проворчал премьер-министр, раздраженный скудостью информации.

— Пусть кто-нибудь другой попробует. Может, кому-то больше повезет. Только надо иметь в виду, что много архивов было потеряно при оцифровке. Вместо того, чтобы тратить деньги налогоплательщиков на расшифровку каждого клочка бумаги, правительство в то время просто отбрасывало все, что не казалось жизненно важным для работы или национальной безопасности.

— М-да… — протянул Уоринг. — Тупик.

— Боюсь, что так. — Арнольд встал. — А с другой стороны, какая разница, кто он и откуда? Конечно, можем потратить массу времени и сил на выяснение его родословной, а можем просто смириться с тем, что мало о нем знаем. Вы вот говорили, что встречались с этим парнем, разговаривали с ним. Он один из советников короля, верно?

— Король так сказал.

— Тогда, было бы желание, мы его поймаем. — Арнольд помолчал и добавил: — Если до драки дойдет.

— Может, и дойдет, — размышлял Уоринг. — Такие люди, как этот Стюарт, не появляются ниоткуда. За ним стоит какая-то сила, это она его ведет и направляет. Сейчас-то я вижу, что всем заправляет как раз Эмрис. Если мы сможем добраться до него, одной большой заботой станет меньше.

— Считаете, нам действительно есть о чем беспокоиться?

Уоринг откинулся на спинку стула, глядя на своего приятеля; от Денниса Арнольда у него секретов практически не было.

— Как посмотреть… Политика — грязное дело. В один прекрасный день он может пожалеть, что так и не вышел на пенсию.

— До референдума все меньше времени, — сказал Джеймс. — Надо что-то делать.

— Например? — Кэл недоуменно приподнял бровь. — Начинаем кампанию за короля?

— А что, чем плохая идея? — парировал Джеймс. Они сидели в конференц-зале. Такие посиделки быстро превратились в ежедневный ритуал — утреннее собрание сотрудников. Прошла почти неделя после встречи с премьер-министром; в том, что касалось Даунинг-стрит, ничего не изменилось, и нетерпение Джеймса росло.

Кроме того, Дженни слишком долго обдумывала его предложение. Он дважды звонил ей и присылал цветы — с открыткой, в которой просил простить его и позволить наверстать упущенное, — но оказалось, что она уехала в Уэльс, якобы, подумать. Джеймс решил, что это плохой знак. Неуверенность, наряду с вынужденным бездействием, беспокоила его.

— Хочешь совершить какой-нибудь королевский поступок? — поинтересовался Эмрис. — Я согласен, хорошо бы показать людям, какого короля им придется поддерживать.

— Убийство драконов, спасение принцесс и тому подобное? — заметил Кэл. — Чем вообще должен заниматься король в наши дни?

— Возможно, прав Уоринг с компанией, — задумчиво произнес Джеймс. — Может, стране и правда больше не нужен монарх?

— Никогда так не говори, — резко осадил его Эмрис. — Даже не думай.

Повернувшись к остальным, он сказал:

— Если кто-то из присутствующих сомневается в серьезности нашего предприятия или в крайней необходимости, которая делает сохранение короны абсолютным императивом, то ему лучше уйти. — При этом он сурово посмотрел на Кэла, высказыванием которого оказался крайне недоволен.

— Прости, — пробормотал Кэл. Чувствуя необходимость искупить вину, он предложил: — А как насчет того, чтобы сделать пожертвование на благотворительность? Рождество приближается. Время подарков. Надо сказать речь, и чтобы фото короля было во всех газетах.

— Как насчет возрождения рождественского послания? — сказал Рис.

— Вот-вот! — оживился Кэл. — По-моему, очень полезно было бы!.

— Люди до сих пор помнят рождественскую речь королевы, — продолжил Рис. — Я был ребенком, и то помню. Вся страна слушала. — Он оглядел сидящих за столом, ища поддержки.

— Это правда, — согласился Гэвин. — У нас в семье всегда слушали. Если вернуть традицию, люди вспомнят старые времена.

— Рождественская речь — ну, не знаю… — засомневался Джеймс.

— Как насчет интервью? — предложила Шона. — Можно договориться с большой телекомпанией. Уютная беседа у камина. Рождество с королем. Джонатан Трент точно ухватится за такой шанс. Настоящего интервью не было с самого первого обращения. Пора бы напомнить о себе.

— Хорошая мысль, — одобрил Эмрис. — Может оказаться весьма полезным. Но даже хорошая речь не ответит на фундаментальный вопрос вашего царствования.

— Это какой же?

— Вопрос: что все это значит? Если хочешь завоевать сердца и умы людей, надо определить природу своего царствования. Чему будет посвящено твое правление? — В ответ на выжидательный взгляд Джеймса он пояснил: — Я не могу сделать это за тебя. И никто не сможет. Это должно быть у тебя внутри. Только когда ты будешь знать, какова твоя роль, ты сможешь рассчитывать, что кто-то другой поймет, а тем более последует за тобой.

— Не уверен, что понимаю, — нахмурился Джеймс.

— Один мудрый человек сказал мне однажды: «Людям трудно следовать за мечтой, но они обязательно последуют за человеком, у которого она есть». Подумай об этом.

На мгновение за столом повисла тишина, которую нарушил Кэл, который хотел знать:

— Так что насчет речи?

Джеймс неохотно кивнул, и Шона начала звонить по телефону. К тому времени, когда переговоры были завершены, Джеймс согласился на часовое интервью с Джонатаном Трентом в Блэр Морвен на Рождество.

Облегчать Джеймсу жизнь никто не спешил. Во-первых, BBC отказалась заранее передать ему вопросы. Дескать, Трент — профессиональный, уважаемый, отмеченный многими наградами журналист — у него хватит такта и уважения, чтобы не задавать неудобных вопросов. Беседа получается намного живее, если оба собеседника импровизируют.

Механизм будущего провала заработал, как только были согласованы условия интервью. Узнав об этом событии, газеты начали публиковать статьи о том, что они назвали — по причинам, известным только им самим — «Рождественской исповедью», в то время как их эксперты начали строить догадки, надо ли сомневаться в том, что скажет король. Несколько ежедневных газет предложили списки тем, которые были бы интересны их читателям, например, где нынче находится Святой Грааль, или не хочет ли король восстановить Круглый Стол. Один таблоид провел конкурс на лучший вопрос, который Трент задаст королю. Вопрос победителя конкурса обязательно прозвучит в интервью Трента.

Джеймс пока не знал, что ему противнее всего: шквал звонков от агрессивных, наглых журналистов, на которые Шона была вынуждена отвечать, или какое-то лихорадочное нетерпение в прессе выставить его дураком и неудачником. «Это зверье, — думал он о СМИ, — очень циничное зверье».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 30

— Вы, правда, этого хотите, мисс? — спросил Джордж Кернан уже не в первый раз после выхода из гавани Пензанса.

Молодая женщина перестала укладывать снаряжение, повернулась и посмотрела на шкипера.

— Вы уже спрашивали, мистер Кернан. Еще раз отвечу: я знаю, что делаю. — Ее зеленые глаза, почти бирюзовые на темно-синем фоне ее новенького комбинезона, плеснули гневом. — Море спокойное; погода прекрасная. Только не говорите мне, что лодка не в порядке, а то я очень рассержусь.

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Джордж, — она в прекрасном состоянии, как и все прочее на «Годольфине». Лучше лодки по эту сторону Фалмута вы точно не найдете.

— Тогда с какой стати вы продолжаете приставать ко мне со своими нелепыми заботами?

— Это опасно, мисс, вот и все. Я помню наш договор, но я думал…

— «Опасно»! — Она выплюнула это слово с такой силой, что моряк вздрогнул. — За те деньги, которые я вам плачу, капитан Кернан, вы вполне можете позволить себе держать свои сомнения при себе, не так ли?

Бывали и раньше у Кернана трудные фрахты, ему не привыкать, но на этот раз… Он выпрямился и сделал последнюю попытку.

— Но вы же собираетесь нырять в одиночку, мисс, — вот в чем дело. Я же понятия не имел, что у вас на уме. Я же думал, что вы просто хотите своими глазами взглянуть на то, что здесь происходит.

— Именно. Только я хочу увидеть это крупным планом, так сказать, мистер Кернан. Что касается одиночного погружения, то вы же никуда не денетесь, верно? В любом случае ответственность полностью на мне. Это понятно?

— Да, мисс.

— Теперь, если вы со своим плохо соображающим сыном просто будете делать то, что вам говорят, никто не должен пострадать. — Ее зеленые глаза сузились. — Мы поняли друг друга?

— Да, мисс, — кивнул Кернан.

— Вот и замечательно, — сказала она, отпуская его властным жестом. — Надеюсь, мне больше не будут мешать. Когда придем в точку, сообщите за милю.

— Есть, мисс.

Капитан Кернан еще немного постоял, наблюдая за тем, как сноровисто женщина обращается с аквалангом. На пристани она показалась ему такой милой и обходительной, ее низкий, гортанный смех очаровывал, и она так внимательно слушала, когда он рассказывал про кипящее, пахнущее серой море, да и другие истории о необъяснимых событиях, случавшихся в этих водах. О, она даже заставила его проявить галантность, несмотря на деньги, причем, немалые, заплаченные за предстоящий фрахт. Но даже тогда он постарался отговорить очаровательную нанимательницу.

— Две тысячи фунтов — это большие деньги, мисс… э… — Он ждал услышать имя, однако не преуспел.

— Вы правы, капитан, — кивнула она, отсчитывая купюры. — И вы заслужите каждый пенни, капитан Кернан, если мы выйдем в море завтра с утра пораньше.

Теперь деваться некуда. Джордж отошел, уныло почесывая затылок. Он отметил, что сегодня ему не сказали про «каждый пенни». Ох уж эти женщины! Надо было сразу сообразить, что здесь не все гладко, еще когда она подстерегла его на причале с рюкзаком и большой сумкой для дайвинга. Сегодня было совсем не так. Сегодня она хмуро произнесла только:

— Вы опоздали, капитан, — и тут же развернула перед ним карту, отличную карту, надо сказать. Ткнув пальцем в красный кружок к северу от церкви Святой Марии, она приказала: — Мы идем сюда.

Надо было вернуть деньги, подумал Кернан. Но ведь сегодня Рождество… Он вернулся в рубку, где за штурвалом стоял его сын.

— Уговорил? — спросил Питер.

— Пытался… — Джордж махнул рукой. — Говорит, что ей позарез надо нырнуть.

— Это же опасно. Ты ей сказал?

— Все я ей сказал. Но это же какое-то ослиное упрямство! — Он смотрел на спокойное море. — Хороший день. Может, и обойдется. В любом случае, она хорошо заплатила за свой каприз.

— Знаешь, если с ней что случится, — заметил Питер, — отвечать-то нам, и тогда две тысячи фунтов покажутся не такой уж большой суммой. Надо было отказываться.

— Так она же вперед заплатила! — напомнил Джордж сыну. — Я уж и так, и этак, а она — ни в какую!

— Ладно. Встань к рулю. Пойду, сам с ней поговорю, — решил Питер, обходя отца.

Кернан схватил его за руку.

— Не поможет, сынок. Оставь ее. Сейчас нам остается только молиться, чтобы с ней все было в порядке, и чтобы мы к ужину вернулись в порт. — Слова отца, похоже, не убедили Питера, он все-таки хотел выйти на палубу. — Я серьезно, парень, — сказал отец, крепче сжимая руку сыну. — Я сделал все, что мог. Теперь просто оставь ее в покое. Это ее решение.

Питер поразмыслил и вернулся к штурвалу.

— Мне это не нравится, — пробормотал он, бросив взгляд через окно позади себя на корму, где их странная нанимательница как раз достала и расправляла дорогой даже с виду гидрокостюм. — Нырять в одиночку, да еще в святой день, как-то это неправильно. Посмотри на нее. Никакой она не океанограф. Не надо было соглашаться.

— Ты прав. Больше никогда, — пообещал отец, сокрушенно качая головой.

Баркас легко шел к месту назначения — в двенадцати милях от самой южной оконечности побережья Корнуолла. По просьбе пассажирки вышли рано — и теперь знали причину: световой день короткий, под водой быстро стемнеет.

Необычный характер фрахта поначалу не вызывал у рыбаков подозрений по той простой причине, что из-за событий вокруг островов Силли все побережье от Сент-Остелла до Лендс-Энда пребывало в некотором волнении. С той ночи, когда начались первые подземные толчки, многие суда пытались арендовать то геологи, то морские биологи, то другие ученые, чья деятельность так или иначе связана с морем. Однако среди них было немало авантюристов и состоятельных туристов. Безработный шкипер «Годольфины» тоже брал на борт зевак, желавших посмотреть на странные вонючие пузыри, поднимавшиеся с морского дна; впрочем, большинство шкиперов в порту старались не зевать и, как могли, зарабатывали в эти скудные зимние дни, переправляя искателей острых ощущений поглазеть на таинственно кипящее море.

Пресса сначала заинтересовалась новостью, но быстро остыла, а море, не обращая внимания на реакции людей, продолжало отрыгивать пузыри с серным запахом. Некоторые моряки говорили, что их стало даже больше, да и размеры пузырей увеличились. Джордж затруднялся сказать, так ли это. Жермо и некоторые другие капитаны, проявившие внезапный интерес к научным темам — видя, что у океанографов, похоже, очень глубокие карманы, в которые капали гранты, — утверждали, что маленький архипелаг Силли в последнее время потихоньку поднимается относительно поверхности моря, хотя и крайне медленно.

Жить в гавани Пензанса, как и везде на побережье, определенно стало интереснее, особенно после статьи в газете «Сан» неделю назад. Джордж даже вырезку сохранил. Заголовок статьи гласил: «ЛИОНЕСС ВНОВЬ ПОДНИМАЕТСЯ!»

В качестве доказательств этого преувеличенного заявления статья содержала не слишком убедительную фотографию нескольких лодок в гавани Хью-Тауна и фото Уильяма Тейлора, начальника порта, указывающего на полоску морской зелени на пирсе, свидетельствующую не то о падении уровня моря, не то о подъеме суши. Скудные научные комментарии осторожно подтверждали утверждение островитян о том, что земля, на которой стоят их дома, вроде бы действительно поднимается со скоростью нескольких миллиметров в день. Этот подъем сопровождали почти непрерывные слабые толчки. Эксперты-геологи предупреждали, что есть основание ждать серьезного землетрясения. Газета сообщала, что срочно разрабатываются планы эвакуации трех тысяч жителей островов.

Джорджа такое заявление удивило. Он знал многих рыбаков с островов, и никто из них не слышал ни единого слова о какой-то эвакуации. Впрочем, это лишний раз говорило о том, что газетам веры немного.

— Вон Сент-Кеверн, — через некоторое время объявил Питер, — в полумиле по левому борту.

Капитан посмотрел туда, куда указывал сын. Место было относительно безлюдным — он видел только две лодки, в то время как два дня назад их тут было не меньше двадцати.

— А кто это там?

— Не знаю, — пожал плечами Питер. Одной рукой он взял бинокль. — Похоже, Трафальгар, — неуверенно предположил он.

— Вот те раз! — удивился Джордж. — Маки же говорил, что едет в Фалмут за подшипником.

— Может, и не он. — Питер ткнул большим пальцем через плечо. — Ты лучше скажи нашей туристке, чтобы готовилась. Скоро будем в зоне.

Джордж вышел из рулевой рубки, качая головой. Термин «в зоне» сын подхватил от ученых; сам он таких слов никогда не употреблял и был немного удивлен тем, что его сын — и большая часть остального населения Пензанса — так быстро усвоили жаргон.

— Прошу прощения, мисс, — как можно любезнее произнес он, помятуя давешний резкий наказ не отвлекать пассажирку. — Подходим к месту. Вам помочь со снаряжением?

— Если мне понадобится помощь, я скажу, — хмуро сообщила молодая женщина. Она расстегнула свой синий комбинезон и дала ему возможность просто упасть на палубу к ногам. Глазам капитана явилась обворожительная фигура в ярко-красном закрытом купальнике. Женщина нагнулась, подобрала комбинезон и не глядя передала капитану, потом присела на ящик и начала натягивать утепленный гидрокостюма цвета «серый дельфин».

Справилась она на удивление быстро, что говорило о немалой сноровке. Натянула капюшон, быстро присоединила небольшие воздушные баллоны, надела ласты из ярко-зеленого флуоресцентного пластика. Двигатель начал сбрасывать обороты, а потом и вовсе начал ровно клокотать на нейтральной передаче. Питер крикнул, высунувшись из рубки:

— Мы на месте, мисс.

Женщина подошла к леерам, проверила мундштук, и резко приказала:

— Поставьте буй, мистер Кернан.

Шкипер выбросил за борт ярко-оранжевый водолазный буй с флажком.

— Вы уверены, что в этой штуке достаточно воздуха, мисс? — спросил он, скептически глядя на новомодный аппарат.

— Мне хватит, — ответила женщина, пристегивая мешок с нейлоновой сеткой к водолазному поясу. Капитан не разглядел, что там у нее в этом мешке. Наверное, какое-то дополнительное снаряжение.

Женщина присела на фальшборт, вытянула перед собой ноги в ластах. Натянула водолазные перчатки, плюнула в маску, сполоснула ее, зачерпнув забортной воды, и провела по лицу обеими руками. Поправила мундштук и перекинулась через борт.

В воде Мойра сгруппировалась, перевернулась и, размеренно взмахивая кислотно-зелеными ластами, легко поплыла прочь от лодки. Освободившись от назойливых рыбаков и их вонючего баркаса, она почувствовала, как острое отвращение к роду человеческому начало рассеиваться в холодных безмолвных водах. Мягкой осенью вода у побережья была прозрачной, как стекло, что позволяло ей отлично видеть холмистый рельеф далеко в льдисто-голубых глубинах внизу.

Где-то там дремал веками приз, стоящий всего мира. Только два человека знали о его существовании. Эмрис, этот глупый волшебник, понятия не имел, с чего начинать поиски. Но она знала, и в этом заключалось ее огромное преимущество.

Трижды она сталкивалась со старым самодовольным дураком, и трижды он избегал участи, которую давно заслуживал. На этот раз, однако, ей наверняка повезет. Она не станет нападать, пока камень Лиа Фаль не окажется у нее в руках. [Лиа Фаль — «камень судьбы» или «говорящий камень», по легендам стоял на холме Тара в графстве Мит, в Ирландии. Использовался во время коронации всех королей Ирландии. Камень «вскрикивал», когда на него поднимался Истинный Король. Традиция существовала вплоть до 500 года нашей эры. Одно из четырех сокровищ богини Дану, привезенных из-за моря. Другие три: это Меч Света, Копье Луга и Котел Дагды.] До той поры придется довольствоваться пакостями его протеже, этому новому королю. Впрочем, это также приятно и забавно, как извести самого старого мошенника.

Прямо под собой она видела гребень донного плато — плоская, как стол, слегка наклонная поверхность. Достаточно было одного взгляда на эту своеобразную столешницу, чтобы сердце забилось быстрее. «Лионесса»… это слово отозвалось в ее душе… дом. [Лоонул/Лайонесс (англ. Lyonesse) — Льонесс — затонувшее королевство, страна, упомянутая в ряде легенд о короле Артуре. Легендарная земля между юго-западной оконечностью полуострова Корнуолл и островами Силли в проливе Ла-Манш (графство Корнуолл, Англия), ушедшая под воду в Средние века.]

Именно эта область вызывала наибольшее волнение в океанографическом сообществе. Глубины здесь были небольшие. Это позволяло ученым надежно отслеживать колебания морского дна.

В корнуоллском фольклоре она также часто упоминалась. Легенда гласила, что иногда под волнами раздавался звон колоколов; в более суеверные времена считалось, что этот звук предвещает сильные шторма или гибель корабля. Рассказывали о призрачных огнях, заманивающих неосторожных в глубины, о рыбаках, нашедших смерть в объятиях прекрасных морских дев. Временами моряки видели под волнами дивные города: высокие стены, башни, мощеные дороги, мосты и великолепные дворцы.

Эти дворцы даже пытались искать, но хотя все попытки оказались тщетными, к рассказам прислушивались. Старожилы помнили, что когда-то давно в сети рыбаков попадали любопытные предметы: изящные кувшины, осколки амфор, обломки камня с причудливыми рисунками, бусы из черного стекла и розового коралла, странные оплавленные кусочки металла в форме веточек.

Но сегодня ученых занимали не амфоры или фрагменты мозаик. Морское дно действительно поднималось, и скорость подъема была такова, что уже через пару месяцев ожидалось появление новой суши.

С геологической точки зрения, колебания уровня моря у берегов Корнуолла были настолько обычным явлением, что никого не удивляли. В прошлом вся южная половина материковой части Британии несколько раз уходила под воду. Знаменитые белые скалы Дувра возвышаются над волнами на триста футов, но когда-то косяки рыб проплывали над теми же скалами и, несомненно, будут плавать снова.

Но такого случая, чтобы в британских водах появилась новая земля, в письменной истории не отмечалось. Так что волнение ученых было вполне понятным. Однако говорить об этом они старались поменьше: зону и так наводнили туристы и просто любопытствующие. Да и лишние международные исследовательские группы Британскому океанографическому фонду только мешали. Так что до поры до времени они держали свои соображения в секрете, позволяя зевакам ахать при виде пузырей газа, вырывавшихся через случайные промежутки времени по всему району. Тем временем ученые собирали данные и уточняли профиль всего подводного региона.

Интересы Мойры лежали бесконечно далеко от проблем геодезии или наблюдений за пузырями. Для нее возрождение Лионесса означало, что ее долгое ожидание подходит к концу. Вскоре она снова будет обладать силой, которая когда-то сделала ее имя синонимом ужаса на пяти языках. Вот вернет силу, вернет и имя. А тот, кто спит, пускай себе спит, оставаясь в легендах.

Она плыла над плато, ритмично шевеля длинными ногами в ластах. Нагорье под ней, казалось обычным морским дном: темное пространство илистого песка, и разбросанные по нему клочки морской растительности. Кое-где зелено-серое однообразие нарушали скалистые выходы, там в трещинах прятались рыбы.

Скала необычной формы сразу привлекла внимание Мойры. Она активнее зашевелила ластами, все дальше погружаясь в безмолвный сине-зеленый сумрак. Камни у подножия скалы словно были подобраны по форме и размерам. Если приглядеться, становилось заметно, что одинаковые валуны кубической формы с заглаженными ребрами по меньшей мере неуместны среди явно природных форм рельефа. Больше всего они напоминали рухнувшие строительные блоки.

Мойра описала в воде широкий полукруг, разглядывая странные камни. Она потрогала рукой в перчатке несколько блоков. Какими бы грубыми они не казались, прикосновение взволновало ныряльщицу.

Возобновив поиски, она плыла меж камням, изучая морское дно. Во время второго прохода она нашла то, что искала: чуть выступающую складку в слое ила. Она едва возвышалась из донной грязи, ее мог заметить лишь тот, кто точно знал, что она там должна быть.

Первое, что бросалось в глаза — удивительная прямолинейность. Сразу возникала мысль о рукотворном сооружении: кабель или трубопровод, занесенные илом. Проплыв немного вдоль линии, Мойра определила, что она тянется с востока на запад, постепенно увеличиваясь. По мере расширения или утолщения терялась неразрывность — появлялись щели, углами торчали блочные выступы.

Мойра плыла над ней через все плато, отмечая, что глубина растет, но тут линия, давно переставшая быть ровной, вдруг закончилась похожей на пирамиду беспорядочной грудой камней. А дальше… дальше дно обрывалось, словно отсеченное ударом исполинского топора.

Мойра разочарованно вздохнула. Казалось, вот оно, совсем рядом… но, видимо, не в этот раз. Она проплыла еще немного, заглянув за край, в чернильно-синюю тьму. Что ж, придется подождать, пока морское дно не поднимет остров выше, и уж тогда она точно получит свой приз. Терпение, сказала она себе. Я так долго ждала, могу подождать и еще немного. Что для меня время?

Тем не менее, она не могла вернуться, не коснувшись хотя бы одного из камней, некогда бывшим частью дома, который она так давно потеряла. Взглянув на часы аквалангиста, она решила, что воздуха в баллоне еще достаточно, и вернулась к нагромождению камней.

Линия была ничем иным, как остатками огромной стены. А насыпь из камней — все, что осталось от высокой башни.

Перед ее мысленным взором и стена, и башня встали такими же, какими были когда-то. Стена не очень высокая, у основания намного шире, чем вверху. Профиль стены вогнутый. Бруствер наверху представлял собой каменный обод без зубцов; только пирамидальные выступы, примерно в человеческий рост, через равные промежутки вдоль вершины.

Всего было пять башен — по одной на каждом из четырех углов и одна над широкими, обитыми железом деревянными воротами у входа. Башни возвышаясь над стеной, как длинные тонкие пальцы. Каждая башня имела по двенадцать окон. Через них круглые верхние комнаты хорошо освещались в любое время дня.

Осторожно двигаясь среди камней, Мойра нашла место, где несколько больших блоков рухнули вместе, образовав неглубокую пещерку. Она попробовала покачать тяжелые блоки. Они держались прочно. Из сумки на поясе Мойра достала водолазный фонарь. Убедившись, что в углублении ее не ждут неприятные сюрпризы, она протиснулась внутрь.

Под ногами все покрывал битый камень. Держа фонарь одной рукой, другой Мойра начала переворачивать обломки, осматривала и откладывала в сторону, пока не нашла камень с сохранившимся фрагментом рисунка. По всей длине камня шла волнистая полоса — так художник изобразил гребни волн. Мойра смотрела на простой узор и просто задыхалась от волнения. Она узнала этот камень. Ей не трудно было дополнить в памяти продолжение узора. Перед ней лежал фрагмент внутренней рамы одного из окон башни. В сознании всплыл образ златовласой молодой женщины, смотрящей в море. Ее лицо освещало закатное солнце. Высоко вверху, в безоблачном небе мелькали силуэты чаек. Их крики наполняли пространство гомоном; внизу окрашенные закатом волны тяжело бились о скалы.

Мойра опустилась на колени, прижимая к груди обломок. Она вспоминала. Из дали времени долетел звук и принес с собой ощущение пронзительной тоски: молодой голос пел. Певец сидел на вершине утеса в огненно-красных сумерках и пел для своей незримой возлюбленной. Струны его арфы трепетали в багряном свете, а несравненный голос Талиесина возносился к небесам, словно торжественная молитва.

О, желание, пробужденное этим голосом, было самым сильным желанием, испытанным Мойрой. Она страстно хотела обладать певцом, владеть им, поклоняться ему. Но и тогда, и сейчас она понимала всю тщетность этого желания. Он принадлежал другому миру, миру, в котором она не могла обитать. Пока она слушала, замерев у окна, в ней зарождались первые семена зависти. Со временем зависть превратится в горечь, а горечь в ненависть. Если она не может обладать тем, чем хочет, значит, это надо уничтожить!

Стряхнув с себя воспоминания, она положила резной каменный осколок в мешок на поясе, застегнула и отправилась обратно к баркасу.

Глава 31

В канун Рождества выпал снег. Пресса сразу после вечерних новостей разъехалась по домам справлять Рождество в кругу семьи. Когда Джеймс отдернул утром шторы, перед ним предстала чистая, сверкающая белизной лужайка — и ни одного журналиста!

Он неторопливо позавтракал — чай с тостами у камина в гостиной с видом на заснеженные холмы. Позвонил Дженни, хотел пожелать ей счастливого Рождества, но тетя сказала, что Дженни в церкви со своими двоюродными братьями. В сопровождении Риса и Эмриса Джеймс отправился в город на рождественскую службу в церкви Святой Маргарет. Преподобный Орр сегодня был в форме, его проповедь оказалась на редкость содержательной и, к счастью, довольно лаконичной. Прихожане, взволнованные появлением короля — хотя Джеймс посещал эту церковь уже более двадцати лет — с воодушевлением спели все положенные гимны, а после службы вместе с королем причастились глинтвейном и мясным пирогом. Поговорив со знакомыми прихожанами, король с сопровождающими вернулся в замок, а после обеда они с Рисом оделись и отправились на прогулку в лес позади Блэр Морвен.

После нескольких дней в доме Джеймс просто упивался тишиной среди заснеженных сосен, а резкий, пронизывающий холод доставлял ему истинное удовольствие. Кэла, Шону, Гэвина и остальных сотрудников король отпустил отмечать Рождество, но к пяти часам почти все вернулись, прихватив с собой родственников и возлюбленных.

Джеймс собрал их в большом зале, вручил небольшие подарки и поднял бокал с коктейлем, приготовленным Придди — впереди ждал роскошный рождественский ужин, призванный компенсировать издержки намеченного интервью. Чтобы подготовиться, Джеймс вместе с Эмрисом, Рисом и Кэлом отправился в кабинет, оставив гостей развлекать самих себя. Чтобы ни у кого не возникло соблазна улизнуть, Шона принесла из своей комнаты телевизор и установила его на сервировочный столик, чтобы можно было поворачивать экран в любую сторону.

Большой старинный зал оккупировали телевизионщики. Интервью предполагалось провести здесь. Пока Джеймса готовили к съемкам, Кэл договаривался со съемочной группой; бдительный Рис обошел охрану, дважды проверив все посты; а Эмрис напутствовал Джеймса.

— Просто расслабься и будь собой. Пусть люди просто посмотрят на тебя, и все будет хорошо, — сказал он.

— До сих пор в толк не возьму, зачем я дал себя уговорить. Мне проще с аллигаторами подраться.

— Не о чем беспокоиться. Джонатан Трент — профессионал.

— Интересно, почему это меня не утешает?

— Да перестань себя изводить, Джеймс. Трент достаточно объективен. Я очень удивлюсь, если он позволит себе какой-нибудь дешевый выпад.

— Ага, ты будешь удивляться, а я в это время буду выглядеть ослом.

— Ты отлично справишься, — заверил Эмрис. — В деталях ты великолепен. К тому же мы постарались учесть все неожиданности. Все будет в порядке, вот увидишь.

Джеймс мрачно кивнул. Он почему-то чувствовал себя преступником, идущим на виселицу, даже хуже, ведь приговоренному не придется терпеть бесконечные посмертные обсуждения своего выступления.

В замке было многолюдно. Люди то и дело шастали через прихожую, толпились в холле, у всех на лицах сосредоточенное выражение. На Джеймса никто не обращал внимания до тех пор, пока время не приблизилось к урочному часу. Тогда к нему подошла молодая женщина в синих джинсах с планшетом и секундомером. С жестом, который весьма условно можно было принять за реверанс, она произнесла, как приговор:

— Ваше Королевское Величество, пять минут, пожалуйста. — Она протягивала ему маленькую штучку. — Позвольте я прикреплю микрофон, сэр?

Крошечный микрофон укрепили должным образом и замаскировали. Женщина с планшетом потянула его за собой.

— Пойдемте. Кстати, меня зовут Юлия. Осторожнее с кабелями под ногами.

Она открыла дверь и ввела Джеймса в большой зал, залитый ярким белым светом. Здесь было гораздо спокойнее, суеты было поменьше, но напряжение чувствовалось. Четверо мужчин стояли возле звукового пульта и пили что-то белое из прозрачных пластиковых стаканчиков. Джеймс, у которого внезапно пересохло во рту, пожалел, что ему не предложили того же.

Юлия осторожно провела его между осветительными стойками, алюминиевыми ящиками и другим хитрым телевизионным оборудованием на свободное место, обставленное декорациями. На подвижных тележках стояли три большие видеокамеры. Из комнаты притащили небольшой диван и поставили под углом к электрокамину, в котором уже билось ненастоящее пламя. На низком столике перед диваном стоял хрустальный графин с водой и два хрустальных кубка; место перед диваном занимало большое мягкое кресло.

— Здесь так и будет жарко? — спросил Джеймс, занимая свое место на диване. Юлия профессиональным жестом поправила его воротник.

— Вы привыкнете, Ваше Величество, — ответила она, беря с журнального столика блокнот и секундомер. — Одна минута! — По этой команде мужчины у звукового пульта вытянулись по стойке «смирно» и замерли, один возле пульта, остальные у камер. — Где Джонатан?

Никто не ответил. Ассистент немного нервно снова крикнула:

— Кто-нибудь видел Джонатана?

Неизвестному Джонатану позвонили, и Юлия попросила короля проверить микрофон. Она еще раз сверилась со своим планшетом и секундомером.

— Тридцать секунд! — выкрикнула она. — Где, Джонатан? Весь мир ждет.

— Идет Джонатан! — успокоил кто-то, и на съемочную площадку стремительно шагнул высокий солидный мужчина в темном костюме. Джеймс сразу узнал в нем человека, которого видел бесчисленное количество раз сидящим за своим столом в студии BBC, рассказывающим о событиях дня и берущим интервью у гостей. Сейчас он казался выше ростом, немного моложе и выглядел прекрасно. В одной руке он держал блокнот в кожаном переплете, а другой прилаживал микрофон к лацкану пиджака.

Покончив с микрофоном, он тепло улыбнулся и протянул руку.

— Ваше Величество, — с легким поклоном начал он, — очень приятно познакомиться. Позвольте представиться. Я — Джонатан Трент.

Джеймс собрался ответить, но в это время Юлия крикнула:

— Десять секунд!

— Тишина! — скомандовал режиссер откуда-то из-за пульта звукозаписи. — Эфир через пять… четыре… три…

Помощник режиссера подняла вверх два пальца и попятилась от съемочной площадки. Она ткнула пальцем в Трента, одними губами произнеся «Вперед!»

Джеймс успел почувствовать прилив нервного возбуждения. Они были в эфире.

Тепло улыбаясь в первую камеру, учтивый ведущий небрежно наклонился над своим блокнотом и сказал:

— Добрый день, это Джонатан Трент, и мы ведем прямую трансляцию из замка Морвен недалеко от Бремара в Шотландии, резиденции нового монарха нашей страны, который, любезно согласился предоставить нам эксклюзивную информацию о его жизни, целях и надеждах Британии в этот праздничный день. — Он сделал паузу, устраиваясь в кресле поудобнее, словно готовился к серьезному делу. — Мы надеемся, что следующий час заставит нас задуматься, поскольку мы получим представление о человеке, которого некоторые называют «Человеком, который хотел бы стать королем». — Повернувшись к Джеймсу, он снова улыбнулся. — Ваше Королевское Величество, наилучшие пожелания и счастливого Рождества. Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за то, что вы любезно позволили нам войти в свой дом на Рождество и за согласие на это интервью.

— Добро пожаловать, Джонатан, — ответил Джеймс, борясь с желанием откашляться. — Для меня удовольствие видеть вас в гостях.

Трент заглянул в блокнот, сложил руки, посмотрел в глаза королю и сказал:

— Еще месяц назад никто даже не подозревал, что в Британии будет новый монарх. Но вот мы здесь, ваши претензии на трон признаны, и, несмотря ни на что, ваше правление началось. Что вы при этом чувствуете?

Трент улыбнулся, предлагая Джеймсу начинать.

— Честно говоря, для меня это тоже оказалось довольно неожиданно, — проговорил Джеймс, пытаясь в этих неестественных обстоятельствах придать своему голосу естественное звучание. — В отличие от всех моих предшественников, я не рос в королевской семье; не был воспитан с мыслью о том, что однажды мне предстоит стать королем. Полагаю, что если бы не цепь событий, обо мне никто никогда бы не услышал и, конечно, я бы сейчас с вами не разговаривал.

— Это напоминает мне старую пословицу: «Некоторые стремятся к величию, некоторые достигают величия, а некоторым приходится мириться с величием». Вам приходится мириться с величием. Но скажите, неужто вы к нему не стремились?

— Мои стремления всегда отличались простотой, — ответил Джеймс. — Я хотел стать хорошим человеком, хорошим мужем и хорошим другом. Мой отец был таким, и я всегда старался походить на него.

Трент отчетливо напрягся.

— Вы упомянули отца. Можем мы немного поговорить о вашей семье? Даже по нынешним довольно свободным стандартам ваша жизнь в молодости была, скажем так, не самой простой?

— Это очень далеко от истины, — мягко возразил Джеймс. — Вы имеете в виду недавно открывшиеся обстоятельства моего истинного происхождения. Человек, которого я знал как своего отца, Джон Стюарт, воспитал меня и любил, как сына, и…

— Тем не менее, — перебил Трент, — хотя ваша мать была официально замужем за маркизом Морвеном, она жила с Джоном Стюартом во время вашего рождения, и так продолжалось много лет. Это верно?

— Да это правда.

— Тогда, если, по вашему собственному признанию, — быстро продолжил Трент, — ваши родители жили, окруженные изощренной ложью, как можно считать ваше детство «нормальным» в любом смысле этого слова?

— Можно. Просто потому, что так оно и было, — улыбнулся Джеймс. — Видите ли, мои родители очень любили друг друга, и они любили меня. Именно из-за этой любви были принесены жертвы, которые люди сегодня могут и не понять. Одна из этих жертв заключалась в том, чтобы дать мне нормальное воспитание в счастливом доме. В этом они преуспели, и за это я им благодарен — тем более теперь, когда знаю правду.

— Понятно, — протянул Трент таким тоном, который подразумевал, что понятно ему далеко не все. — Идем дальше. Итак, воспитание, о котором вы только что упомянули. Вы выросли здесь, в маленьком шотландском городке, живущем, в основном, на доходы от туризма. Во многих отношениях жизнь здесь максимально далека от мира политики, от правительства, дипломатии, торговли, а также от всяких сложностей крупных государств, из которых состоит наш мир сегодня. Вот мне и интересно, как ваше воспитание могло подготовить вас к той роли, которую вы собираетесь сыграть?

Краем глаза Джеймс заметил Кэла за второй камерой. Тот стоял с пепельным лицом, в отчаянии качая головой. Он уже понял, что намечается бойня на глазах у всего мира, что нового короля Британии намеревается выпотрошить самый опытный и влиятельный телеведущий BBC.

Джеймс тоже почувствовал готовящуюся атаку, посмотрел Тренту в глаза и ответил:

— Видимо, вы хотели сказать, что мне не достает квалификации, чтобы занять королевский трон Британии, поскольку я вырос в глуши и плохо знаю жизнь государства?

— Вовсе нет, — Трент беспечно махнул рукой. — Я просто хотел понять, зачем вам эта роль на глазах у всего мира, когда, по вашему собственному признанию, у вас нет соответствующей подготовки и воспитания?

— Скажите, мистер Трент, — заинтересованно спросил Джеймс, — вы знали в пятилетнем возрасте, что у нас с вами состоится такой разговор?

Джеймс сделал паузу, дав Тренту возможность пробормотать: «Нет, конечно…», а потом сразу продолжил: — Никому из нас неведомо, что ждет на жизненном пути. Нельзя полностью приуготовить себя к любым неожиданностям. А раз так, я считаю, что люди способны добиться успеха, если у них есть хорошая прочная основа, на которой можно строить. А что дает такую основу? Я это вижу так. Дети, которым повезло вырасти в безопасных сообществах, которых с детства окружали заботливые, опытные взрослые, предоставлявшие им достаточно свободы, дети, росшие на свежем воздухе, не пренебрегавшие физической нагрузкой, имевшие достаточно времени, чтобы подумать, изучить себя и развивать свою личность, я думаю, что именно такие дети лучше всего подготовлены к решению жизненных проблем в непредсказуемом мире.

Трент хотел не то возразить, не то просто вмешаться, но Джеймс нащупал некий ритм и не хотел сбиваться с выбранного пути.

— Тот мир, о котором вы говорите, этот мир больших финансов, мировой торговли, международной политики — словом, мир денег и власти — это лишь часть реальности, и, скорее всего, даже не самая важная часть. В конце концов, навыками торговли и дипломатии может овладеть почти каждый, у кого есть к этому хоть малейшее желание — мы действительно видим, как это происходит постоянно. И в работе государственного служащего нет ничего хитрого. С другой стороны, меня всегда интересовал вопрос: если мир денег и власти настолько важен, почему все биржевые маклеры и политики скупают загородные особняки и переселяются вместе с семьями в маленькие сельские общины, далекие от великих дел великих людей?

Причина одна: необходимо дать детям хороший, прочный фундамент, на котором они могли бы строить жизнь, то есть ум, способный думать, сердце, способное чувствовать, совесть, которая отличает правильное от неправильного, — да что там говорить! Такой человек может сделать в жизни что угодно!

Джеймс откинулся назад, пытаясь восстановить дыхание. Пока он говорил, он как-то не следил за ним, и теперь слегка задыхался. Трент ответил на его страстный монолог покровительственной улыбкой, дополненной легким покачиванием головы в знак несогласия.

— У вас это звучит этакой утопией, — сказал он, будто само это слово имело негативную коннотацию.

— Я допускаю, — сдержанно проговорил Джеймс, чувствуя, как кровь закипает от резких и напористых аргументов, — что люди, лишенные перечисленных мной простых достоинств, попросту отмахнутся от них из-за невежества, зависти или злости. Тем не менее, наша великая страна очень долго и весьма усердно работала над тем, чтобы предоставить возможность, упомянутую мной, как можно большему числу своих граждан. Хотите, называйте это утопией, но есть миллионы людей, которые, как и я, получили подобное воспитание, а теперь живут полной жизнью.

— Тем не менее, — возразил Трент, — эти миллионы граждан не спешат заявлять свои претензии на роль правящего монарха.

— Хотите поговорить о лидерстве? Ну что же, — Джеймс согласно кивнул. — Лидерство, как говаривал мой старый сержант, зависит не столько от того, откуда ты пришел, сколько от того, куда ты идешь. Другими словами, характер важнее обстоятельств. Как король, я никого не прошу принять меня по обстоятельствам моего рождения. Но я прошу людей судить обо мне по моей честности, по моему характеру.

Джонатан Трент поджал губы и заглянул в блокнот, лежавший у него на коленях. Джеймс пока не знал, удалось ли ему поколебать самоуверенность телеведущего своими аргументами, но он был готов к дальнейшей борьбе. Адреналина в крови было больше чем достаточно. В интервью очевидно назревал конфликт, и он готов сражаться. «Давай, Трент, — подумал он. — Покажи мне, что у тебя есть».

— Отложим на время честность и прочие подобные категории, — предложил Трент, жестом отметая все попытки Джеймса увести разговор в опасное русло, — но вы же читаете газеты. А раз так, то знаете, что менее чем через пять недель нация придет к урнам для голосования на референдуме, чтобы навсегда похоронить британскую монархию. То есть через несколько недель вы останетесь без работы. Что вы скажете по этому поводу?

Джеймс улыбнулся; этот вопрос обязательно должен был прозвучать.

— В армии одним из моих первых назначений стала служба в британском контингенте Миротворческих сил ООН в Афганистане. Под моей командой оказалась рота молодых солдат. Однажды ночью, после патрулирования, человек восемь из нас сидели у костра и разговаривали. У нескольких солдат истекал срок службы, и скоро они собирались отправиться домой; они с удовольствием делились планами на мирную жизнь.

Один из них, парень из Глазго, его звали Гас, объявил: «Я первым делом куплю обручальное кольцо и предложу своей девушке выйти за меня замуж». Не успел он договорить, как послышался характерный такой свист, кто-то крикнул: «Мина!» и все попадали в грязь. Снаряд разорвался прямо там, где мы сидели.

Когда дым рассеялся, нас осталось трое. Пятерых молодых людей разорвало на куски, а я лежал рядом с Гасом, только у него не было правой руки, а в груди зияла большая дыра.

Трент бесстрастно смотрел на Джеймса. С профессиональным хладнокровием у него все было в порядке.

— В ту ночь я понял истинную природу существования, — объяснил Джеймс. — Жизнь — вещь хрупкая и короткая. Никто не знает, что принесет следующая минута, не говоря уже о следующих пяти неделях. Я могу завтра попасть под автобус, и на этом все кончится. Я не знаю, останусь ли я королем после референдума, но зато я точно знаю, что здесь и сейчас я король. И здесь и сейчас я твердо намерен быть самым лучшим монархом в этой стране. Я намерен править в меру своих сил, и неважно, продлится мое правление пять часов, пять недель или пятьдесят лет.

Трент сделал вид, что одобряет такой подход, но и его трудно было сбить с выбранной дороги.

— Вы, кажется, считаете, что в современной демократии найдется место и для монарха. Но, по правде говоря, монархия — мертвый институт, возврат к эпохе, которую лучше бы забыть.

— Раньше и я так думал, — признался Джеймс. — Как и большинство людей в этой стране, я так часто слышал это мнение, что проглотил его, даже не задумавшись. Но недавно мне пришлось разобраться с тем, что означает суверенитет — и, что более важно, что он должен означать для нашей страны.

— Другими словами, — вмешался Трент, — вы открыли для себя некоторые преимущества этой исключительно прибыльной и престижной должности.

— Я вижу, как усердно навязывают это бойкое предположение средства массовой информации, — усмехнулся Джеймс. — Но правда в том, что королевская власть очень дорого стоит.

— Вот-вот, — закивал Трент, самодовольно улыбаясь, — вы признаёте, что королевские привилегии не так уж и плохи. Вы жили в безвестности и за одну ночь перепрыгнули в образ жизни миллионера. Налогоплательщики дают вам все самое лучшее, стоит вам только захотеть. Я согласен, королевская власть стоит дорого, вот только вопрос: кому?

— Опять вы строите поспешные предположения, — вздохнул Джеймс. — Вы правы, я вышел из безвестности, как вы говорите, но только не за счет налогоплательщиков — им не пришлось оплачивать даже мой проездной на автобус. А насчет всего лучшего… — Джеймс помолчал, словно перебирая в уме свои привилегии, — куда бы я ни пошел, чего бы я не захотел, я всегда плачу за себя сам. Но это вовсе не та дороговизна, которую я имел в виду. Куда важнее потребное количество физических, эмоциональных и духовных сил, если хотите.

— Ну что же, давайте поговорим об этом, — согласился Трент, надеясь, что Джеймс уже угодил в его ловушку. — Десятилетиями британский трон демонстрировал стране все признаки морального разложения. Длинная череда беспутных монархов, мало интересуясь вопросами управления страной, способствовала тому, что наше международное положение неуклонно умалялось, наши социальные проблемы росли, а наша страна перебивалась от кризиса к кризису.

Правящая партия старалась управлять страной от имени правительства Его или Ее Величества, то есть постоянно находясь под королевским надзором. Она искала мудрости суверена в решении проблем, с которыми сталкивается страна. Премьер-министры приходили и уходили, правительства тоже; монархия оставалась неизменной. Та самая монархия, которая, по общему навязанному мнению, должна обеспечивать ценную преемственность, призванную защищать нацию от колебаний политических тенденций, сотрясающих другие страны.

Он посмотрел на Джеймса, ожидая возражений. Возражений не последовало, и Трент с еще большим энтузиазмом продолжал:

— Однако, замечу: какими бы советами не удостаивал монарх своих государственных служащих, проблемы нации не уменьшились, положение только ухудшалось. Похоже, что разрекламированная «преемственность», обеспечиваемая этим безумно тщеславным учреждением, в конечном счете, только способствовала упадку Британии.

Лучшее, что можно сказать о современной монархии: она была и остается очень неэффективной формой правления, не имеющей отношения к трудностям, с которыми нация сталкивается в современном мире. Как государственный институт, она неподвластна изменениям, скрытна и корыстна. — Трент совершил лихой маневр и дал залп из всех бортовых орудий. — Вы можете обвинить меня в легкомысленных предположениях, но королевский истеблишмент постоянно демонстрировал нации наихудшие примеры праздности и пренебрежения ответственностью. На самом деле, удивительно, что нация так долго мирилась с отвратительным, я бы даже сказал — преступным, расточительством. На протяжении поколений члены королевской семьи транжирили не только состояние нации, но и доброжелательность своих подданных.

Короче говоря, монархия стала грубым и оскорбительным анахронизмом — дорогостоящим ископаемым средневекового феодализма, — который больше не будет поддерживать обманутое и введенное в заблуждение население. Великобритания требует подотчетности и компетентности своих лидеров. В современной демократии просто нет места для системы, основанной на незаслуженных привилегиях и ложных классовых различиях.

— Мистер Трент, — спокойно отреагировал Джеймс, — скажите, в вашей обличительной речи содержался вопрос? — Не дожидаясь ответа, Джеймс продолжил: — Вы выдвинули несколько серьезных обвинений, и я уверен, что многие зрители согласятся с вашим мнением. Когда-то я и сам мог бы сказать примерно то же. Но ваша логика ошибочна, и ваши выводы ложны.

Трент ничего не ответил, только склонил голову, приглашая уточнить.

— Вы называете монархию неэффективной, — начал Джеймс, чувствуя как мысли успокаиваются, и наступает отчетливая ясность. Он чувствовал себя неуязвимым. — Вы хотите возложить на институт монархии всю вину за все беды нации. И одновременно утверждаете, что она совершенно не важна и не нужна. Тогда скажите мне, о чем мы с вами говорим?

— Не уверен, что смогу это сделать. — Попытка Трента отразить удар, который он предчувствовал, оказалась ошибкой.

— А между тем, все очень просто, — говорил Джеймс. — Если монархия не имеет значения, то она по определению не может иметь реального влияния на текущие дела. Мне кажется, вы осуждаете правящего монарха за отсутствие у него влияния, в то же время отказываете ему в какой-либо значимой роли, с помощью которой он мог бы добиться значимых изменений. Таким образом, вы делаете монархию причиной проблемы, но отвергаете ее участие в решении проблемы.

Трент встрепенулся, готовясь возразить, но Джеймс не позволил перебить себя.

— Я еще не закончил, — сурово произнес он. — Вы утверждаете, что монарх безучастно наблюдал, как череда премьер-министров и правительств приходила и уходила, в то время как трудности страны усугублялись. Я хотел бы вам напомнить, что каждое последующее правительство неуклонно и безжалостно лишало монархию власти, в то же время сокращая и без того малую подотчетность суверену и забирая себе все больше власти.

Если, как вы считаете, беды страны множатся, не повинны ли в этом и министры правительства — мужчины и женщины, чья единственная обязанность — решать эти проблемы?

Но вы, говоря о двух ветвях власти, почему-то возлагаете вину только на тех, у кого как раз и нет возможности действовать, на монархов прошлого и настоящего — и освобождаете от всякой вины тех, кто обладает не только властью, но и обязательствами, обязанностями, ответственностью и всем необходимым для того, чтобы исцелить нашу землю.

А теперь я спрошу вас, мистер Трент, справедливо ли это? Хотя бы логично? Вы публично высмеиваете монарха, называя его подход к государственным делам сугубо церемониальным, и всячески оправдываете премьер-министра и его правительство. Так кто же, спрошу я вас, управляет Британией? На ком лежит ответственность? Разве не демократически избранные члены парламента и премьер-министр — те самые люди, которые, имея в своем распоряжении правительственный аппарат, имеют уникальную возможность находить и предлагать решения проблем, с которыми сталкивается нация? —

Джеймс теперь был на коне; слова, казалось, приходили сами собой. Каждое произнесенное слово точно ложилось в цель. Он посмотрел на своего противника по ту сторону пропасти и подытожил:

— Битва продолжается. Давайте не будем отодвигать монархию на второй план, чтобы потом обвинить ее в проигрыше сражения. Это не только несправедливо, но и довольно предвзято.

Трент перелистывал страницы своего блокнота, надеясь найти аргументы, и уже почти нашел их, но Джеймс понял, в чем заключается предстоящая хитрость, и отмел ее.

— Вы говорите, что монархия корыстна. Тогда как, интересно, вы назовете правительство, неоднократно замеченное в том, что оно посвящает все больше и больше своей жизненной энергии борьбе со своими политическими противниками, думающее лишь о том, как бы набрать голоса на предстоящих выборах, вместо того, чтобы искать выход из трясины, в которую угодила нация?

— Вы обвиняете монархию в скрытности. Интересно, когда премьер-министр в последний раз пускал съемочную группу в дом номер десять на Рождество или в любой другой день? Когда правительство позволяло журналистам освещать ход заседаний кабинета? Разве это не тот случай, когда соперничество и зависть между различными ведомствами достигли таких масштабов, что утечка документов больше не является поводом для скандала, а вместо этого стала полезным средством передачи информации, подрывающей позиции противника, оставляя источник информации неизвестным? Что это, как не корыстная скрытность?

Вы поносите британскую монархию за некомпетентность, но где, позвольте спросить, сфера ее влияния? Монарх со всех сторон ограничен условностями, его полномочия урезаны, его голос не слышен. Стоит ли удивляться тому, что монархию при отсутствии достойной общественной роли — и голоса — считают анахронизмом? Мне кажется, вы путаете некомпетентность монархии с простым равнодушием публики.

Несмотря на безнадежность своего положения, монарх никогда не должен жаловаться. Он должен всегда проявлять смирение, которое можно назвать только рабским. Он обязан всегда поддерживать ритуальные функции своего правления, но ему не позволено влиять на формирование страны, титульным главой которой он является. Он обязан подавать народу безупречный пример, олицетворяя собой все добродетели, но ему категорически не дозволяется предъявлять моральных требований тем, кто пользуется властью от его имени. Он обязан интересоваться мнением своих подданных, но не дай бог ему высказать собственное оригинальное мнение!

— Кажется, мы задели Ваше Величество за живое, — криво усмехнувшись, заметил Трент. Он уже понял, что лужа крови на ковре — это его кровь.

— Я много думал обо всем этом в последние несколько недель, — ровным голосом продолжал Джеймс. Теперь, одержав победу, следовало позаботиться о мирном договоре. — Я уже говорил, что еще недавно я бы сказал о монархии примерно то же, что сказали вы. Однако с тех пор, как я принял корону, мне пришлось взглянуть на королевскую власть совершенно иначе.

— И какими же выводами вы бы могли поделиться сегодня с нами? — Впервые с начала интервью Трента искренне интересовало, что может сказать Джеймс. — Вы же не станете оспаривать, что Британия действительно разочаровывалась в монархии. И почему же мы в ней разочаровались?

— Если король — это просто пережиток прошлого, средневековая окаменелость, — по тону Джеймса можно было понять, что он соглашается с Трентом, — если король не осуществляет никакой полезной функции, не стремится ни к какой цели, если он живой реликт, чья полезность утрачена много веков назад, то почему мы с вами уделяем монархии такое внимание сегодня? — Он позволил вопросу повисеть в воздухе. — По моему опыту, людям свойственно заботиться только о том, что важно сейчас, о вещах, которые они считают ценными. И когда что-то или кто-то, небезразличный для нас, не оправдывает их ожиданий, они, вполне естественно, испытывают разочарование.

Думая обо всем этом, я пришел к выводу, что причина нашего разочарования в том, что монархия все еще важна для нас. И мы чего-то ждем от нее. Но почему? Если правда, что король является лишь корыстным и некомпетентным подставным лицом, откуда это ожидание чего-то лучшего? В этом нет никакого смысла — ни разочарование, ни ожидание вообще не имеют смысла — если только… — он слегка наклонился к Тренту, и заметил краем глаза, что одна из камер придвинулась к ним. — Если только, — повторил он, доверительно понизив голос, — если все утверждения и обвинения — сплошное враньё.

— Враньё? — ошеломленно переспросил Трент.

— Чистой воды ложь, — кивнул Джеймс. — Наше разочарование имеет смысл лишь в том случае, если кто-то, за кулисами, всеми силами не культивирует нашу неудовлетворенность, не позволяет увидеть правду, которую слишком долго отрицали.

— И какова же эта правда? — спросил Трент, послушно играя на руку Джеймсу.

— А правда в том, что, несмотря на все доказательства бесполезности, монархия имеет значение, монархия может и должна оказать ценную услугу нации; в мире действуют силы, предначертанные Богом; люди могут сопротивляться им, игнорировать их, но совсем отвергнуть их они не в силах. Истинный суверенитет как раз и есть такая сила, и когда монархия воплотится в лице Истинного Короля, тогда Британия снова возвысится.

Видите ли, мистер Трент, я считаю, что Британия всегда играла особую роль в этом мире. Слишком долго мы не могли по той или иной причине соответствовать этой роли, и сегодня нас это обескураживает. Но здесь и сейчас, этим Рождеством, мы начинаем восстанавливать наше наследие, начинаем путь к своему законному месту. Для этого нам нужен король — премьер-министр не может этого сделать, и президент не может этого сделать. Нам нужен кто-то, кто не только выше их по статусу, но тот, кто выше мирских забот, выше партийной политики, кто воплощает в своем лице лучшие надежды и чаяния нации, кто-то, перед кем все граждане считаются равными и одинаково ответственными. Короче говоря, нам нужен монарх. И не просто монарх, — поспешил добавить Джеймс. — Нам не нужен еще один Тедди или любое другое неэффективное подставное лицо. Нам нужен Истинный Король, готовый жертвовать собой, служить и владеть властью от имени своего народа.

Помощница режиссера Юлия выступила на первый план; подняв три пальца.

— Вот почему, — продолжал Джеймс, — я полон решимости не допустить, чтобы монархия сдалась без боя. Сразу после новогодних праздников я оглашу свое послание народу Британии.

Трент оживился, услышав эту новость.

— Начинаем кампанию за короля, Ваше Величество?

— Называйте как хотите, — ответил Джеймс.

— Надеюсь, мы еще продолжим наш увлекательный разговор в ближайшие дни. К сожалению, наше время истекло, — неохотно сказал Трент, и в его тоне послышалось искреннее сожаление. Он явно колебался. — Однако я не могу завершить это интервью, не задав вам еще один вопрос.

Юлия изо всех сил махала двумя пальцами, отчаянно тряся головой.

Джонатан Трент не обращал на нее внимания. Он перевернул страницу в блокноте.

— На этот раз, если вы не возражаете, вопрос будет сугубо личный. — Казалось, телеведущий извиняется. — Ваше Королевское Величество, — сказал он, копируя манеру придворного, — в день, когда вы провозгласили себя королем, если помните, вы рассказали историю, которую назвали «Сон Талиесина». Должен сказать, меня тронула эта история, и я постарался выяснить, что за источник вы цитировали. У BBC есть огромный исследовательский отдел, там работают эксперты мирового уровня, но источник так и не удалось отыскать. Наш главный научный консультант настаивает, что так называемый «сон Талиесина» никогда не был записан. Так вот, мне интересно, где вы его нашли?

Джеймс быстро соображал. Он не мог сказать огромной телеаудитории, что просто накрепко запомнил то, что слышал своими ушами.

— Давным-давно я слышал это от одного своего друга, — ответил Джеймс, надеясь, что Трент этим ограничится. — Эти слова всегда вдохновляли меня. А тут как раз подвернулся случай вспомнить их.

— В своей речи, — заметил Трент, — вы упомянули Летнее Королевство и назвали его Авалон. Как все мы знаем, Авалон тесно связан с королем Артуром. Что вы имели в виду, намекая на эту связь?

— Я просто говорил от сердца, — ответил Джеймс. — Считайте эту речь плодом моего вдохновения.

— И все-таки, — не отступал Трент, — вы говорили так красноречиво и убедительно о своем видении Британии, что списать это на случайную импровизацию я никак не могу. Поэтому спрашиваю прямо: видите ли вы себя королем Артуром последних дней, вернувшимся, чтобы вести нас на Авалон?

— Я попробую объяснить, — медленно ответил Джеймс, тщательно взвешивая слова. — Как человек, который критически относился к неспособности современной монархии соответствовать своему высокому призванию, я был вынужден искать примеры достойных королей. Естественно, я обратился к истории, чтобы посмотреть, нет ли там суверена, достойного королевского звания, с которого я мог взять пример. В Короле Артуре я нашел то, что искал.

— Образец для подражания, — кивнул Трент. — Это все, что для вас значит король Артур? Только образец для подражания из далекого шестого века? По-моему, тут скрыто нечто большее.

— Не стоит недооценивать силу положительного примера, мистер Трент.

— Кое-кто из моих романтичных коллег предположил, что волнения моря у побережья Корнуолла — это исполнение древнего пророчества о короле Артуре, связанное с Лионессом, и тому подобное. Не могли бы вы это прокомментировать?

— Я тоже слышал об этом, — Джеймс застенчиво улыбнулся. — Некоторые пророчества довольно интересны. В новостях из Корнуолла есть некая интрига. Но, боюсь, землетрясения, ураганы и тому подобное не по моей части.

На этом интервью, к счастью, закончилось.

Джонатан Трент закрыл блокнот.

— Ваше Величество, — сказал он, сердечно улыбаясь, — от имени многих миллионов людей во всей стране, которые следили за нашим каналом, я благодарю вас за то, что вы открыли для нас свой дом и позволили нам заглянуть в вашу частную жизнь. Еще раз позвольте пожелать вам счастливого Рождества. — Повернувшись к первой камере, он громко произнес: — Всем зрителям. Это Джонатан Трент из замка Морвен в разговоре с королем Британии. Всем желаю спокойной ночи.

Он широко улыбнулся и держал улыбку до тех пор, пока Юлия, прижимавшая руку к наушнику, не крикнула: «Все. Ушли из эфира!»

В тот же миг плечи Трента поникли. Джеймс почувствовал, как напряжение, поселившееся у него в животе, отступает. Он вспомнил: такое же ощущение было у него, когда ему пришлось пробежать десять миль в полной выкладке.

Бросив блокнот на стол, Трент встал и торжественно произнес:

— Ваше Величество, я глубоко признателен за ваше добровольное участие. Это большая честь. Как я уже сказал минуту назад, ваше заявление глубоко тронуло меня. Я очень хотел вам поверить; я на вашей стороне…

— Надо сказать, у вас довольно своеобразный способ становиться на чью-либо сторону, — проворчал Кэл, подходя к ним.

— Прошу прощения, если я показался навязчивым. Поймите меня правильно, я искал аргументы в защиту своей позиции. — Повернувшись к Джеймсу, он сказал: — Но с какого-то момента я действительно принял вашу сторону. Полагаю, как и большинство людей в нашей стране, я внутри себя уже отказался от монархии. Меньше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь симпатичный, красноречивый аристократ опять одурачил бы нацию блестящей речью и дешевой болтовней. — Трент смотрел на Джеймса так, словно тот был давно потерянным братом, которого он искал всю жизнь. — Когда представилась возможность взять это интервью, я решил, что это будет, наверное, единственный шанс испытать вас. Я должен был убедиться, тот ли вы, за кого себя выдаете.

— Надеюсь, испытание кончилось успешно, — проворчал Кэл. Он никак не мог простить Тренту того, что он устроил засаду его другу.

— Именно так. Сегодня я бил всерьез, а король остался невредимым. У кого только мне не приходилось брать интервью — у политиков, знаменитостей, профессиональных мошенников, так что я могу отличить, когда мне лгут. Никакой мошенник не устоял бы, я бы его разгрыз запросто.

Вошла Шона. Лицо ее сияло от гордости.

— Отлично, Ваше Величество, — сказала она.

— Я был в порядке? — спросил Джеймс.

— Вы были великолепны, сэр, — ответила она. — И я не одна так думаю. — Зазвонил мобильник. Шона поднесла его к уху, послушала немного и сказала: — Да. Он здесь. Передаю трубку. — И она протянула телефон Джеймсу.

Джеймс с недоумением взял телефон и вопросительно сказал:

— Привет?

Голос на другом конце произнес:

— Мой ответ — да.

— Дженни!?

Она смеялась.

— Конечно, Дженни! А ты еще кому-нибудь делал предложение в последнее время?

Глава 32

— Я этому ублюдку яйца сварю на завтрак! — в ярости пробормотал Томас Уоринг. Он щелкнул пультом, но не попал на нужную кнопку и швырнул пульт в экран. Схватив трубку телефона, он нажал клавишу. — Уорринг здесь, — рявкнул он. — Мне нужен Хатч прямо сейчас.

На другом конце линии возникла короткая пауза, а затем женский голос произнес:

— Сожалею, господин премьер-министр, но мистер Хатченс сейчас в Нью-Йорке на рождественских каникулах. — Говорила Джеральдин Джозеф, секретарша, которой, видно, досталась короткая соломинка в праздничном расписании. — Он собирался вернуться в Лондон к завтрашнему вечеру. Хотите, я свяжусь с ним от вашего имени?

«Проклятое Рождество!» — подумал Уоринг. Он совсем забыл, что на праздники сам распустил свою команду. Часы показывали пять, в Нью-Йорке, наверное, ужинают. — Нет, — проворчал он, — не надо звонить. А кто остался в городе?

После еще одной непродолжительной паузы секретарша доложила:

— Мистер Бертон сейчас должен быть в своем избирательном округе в Далвиче. Х-м… Вот. Мистер Арнольд с семьей в Грейвсенде, а… миссис Шах в своем поместье в Кенте. — Она снова сделала паузу, и Уоринг услышал шелест переворачиваемых страниц. — Они сейчас ближайшие. К сожалению, господин премьер-министр, остальные далеко.

— Ладно. Позвони Деннису Арнольду. Скажи ему, что я хочу увидеть его, как только он сможет смыться. — Он уже хотел дать отбой, но помедлил и буркнул: — Спасибо, Джерри, и счастливого Рождества.

— Спасибо, господин премьер-министр. И вам Счастливого Рождества.

Уоринг положил трубку, подошел к буфету и плеснул в стакан изрядную порцию бренди. Из коробки на журнальном столике он выбрал кубинскую сигару ручной работы — единственное украшение праздничного дня — и сел в кресло. Телевизор все еще работал: на экране лихо отплясывали мультяшные олени. Уоринг тупо смотрел на них, гадая, какую воронку оставит взрыв этой последней бомбы.

Сделав глоток бренди, он хотел было позвонить Шах и Бёртону, но решил не портить им праздник. Толку от них… Ладно. Они с Деннисом решат, что делать. Кивнув сам себе, он поискал глазами и отправился на спичками.

Позвонил дежурный офицер и доложил, что прибыл мистер Арнольд. К этому времени премьер-министр успел докурить сигару и допить вторую порцию бренди.

— Хорошо выглядишь, — встретил Уоринг вдохновителя передачи полномочий. — Выпьешь? — Он протянул старому другу стакан. — Спасибо, что приехал.

— Я уже и так ехал, когда Джерри позвонила, — объяснил Деннис Арнольд. Он с удовольствием отхлебнул бренди.

— Прости, что испортил тебе праздник, — сказал Уоринг.

— Ничего страшного, — ответил Арнольд. — До тебя уже постарался этот дурацкий король. Кем он, черт возьми, себя возомнил?

— Если ты уже ехал, значит, окончания не видел?

— Последнее, что я слышал, это то, что он объявил кампанию за возрождение монархии. На этом я и ушел. Дослушивал уже в машине. Я что-то пропустил? Что он еще успел нагородить?

— Нес какую-то чушь про Короля Артура, а Трент — просто сентиментальный псих. Меня аж затошнило.

— Что? — Арнольд поперхнулся. — Он у нас теперь король Артур?

— Ну, прямо он так не сказал. Ума хватило. А жаль, — Уоринг взял бутылку с буфета. Ему полегчало. Все-таки не его одного расстроило интервью короля. — Знаешь, Деннис, — сказал он, наливая бренди, — вот какая мысль у меня появилась. Можно выкопать яму, в которую он запросто свалится.

— Да, свалить его надо непременно, — согласился председатель Комитета.

— Только, знаешь, пусть это останется между нами.

Деннис Арнольд огляделся.

— Больше здесь никого нет, — недоуменно произнес он.

Уоринг жестом предложил помощнику сесть на диван.

— Ты ведь знаешь, с какой скоростью СМИ могут обрушиться на кого-то? Человек может подняться очень высоко, но его все равно достанут и собьют. Меня самого иногда потряхивает, когда я об этом думаю.

— Кому бы и знать, как не мне, Том. В правительстве не усидеть так долго, если не участвовать в воздушных боях в СМИ. Бог свидетель, опыт у нас большой.

— Мне кажется, что медовый месяц нашего короля со СМИ скоро кончится и кончится бесславно, — сказал Уоринг. — У него-то опыта нет. Для него будет неожиданностью узнать, каким непостоянным другом могут в одночасье обернуться британские СМИ.

— Это будет хороший урок, — задумчиво ответил секретарь Комитета по передаче полномочий. — Не все способны его пережить.

Уоринг добавил бренди в стаканы и произнес тост:

— Ну что же, выпьем за нездоровье короля! Да начнется его бесславное правление.

За этим своеобразным рождественским поздравлением они еще сидели целый час, придумывая разные пакости. Когда Арнольд наконец встал, собираясь уходить, Уоринг поинтересовался, как продвигаются поиски корней Эмриса.

— Боюсь, там тупик, — ответил Арнольд. — Надо бы еще заглянуть под несколько камней, но вряд ли мы там найдем что-нибудь полезное. Тем не менее, — он вдруг улыбнулся, — глядишь, и повезет. Нароем какую-то грязь.

— И почему это меня нисколько не удивит? — саркастически заломив бровь, спросил Уоринг.

— Я лучше пойду, пока они с собаками меня искать не стали, — сказал Джеймс.

— А что, никто не знает, где ты? — насторожилась Дженни. — Думаешь, это мудро?

— Да что со мной может случиться? — отмахнулся он. — Или ты готова поделиться нашим секретом со всей нацией за завтраком?

— Нет, — она покачала головой, — думаю, что нет. Но Кэлу ты мог бы сказать, куда идешь.

— Не о чем беспокоиться! — он открыл дверь, выходя в холодную темную ночь. Воздух был свежим и тяжелым от запаха снега. — Не надо меня провожать. Холодно.

— А ты меня погреть не можешь? — лукаво спросила Дженни, выходя за ним в круг света под фонарем у задней двери.

Джеймс обнял ее и поцеловал.

— Я люблю тебя, Джен. Я знаю, что должен был просить тебя выйти за меня замуж много лет назад, но я постараюсь загладить эту ошибку. Обещаю, наша помолвка станет достойным зрелищем.

— Ты сказал. — Она поцеловала его. — Только, знаешь, мне для счастья не надо ничего экстравагантного. А ты уверен, что хочешь пройти через это?

— Ты о чем?

— Я про объявление о помолвке. Ведь можно просто собрать друзей и открыть бутылку шампанского, ну, или что-то вроде этого. До Хогманая осталось меньше недели. [Хогманай — шотландский праздник последнего дня в году. Длится 2 дня. По традиции следует посещать друзей и соседей, особо внимательно относясь к первому в новом году гостю. Наибольшая удача, если первый гость высок ростом и темноволос.]

— Теперь у меня есть кому позаботиться о деталях, — сказал Джеймс, прижимая Дженни к груди. — Предоставь все эти заботы мне. Я хочу, чтобы этот Новый год был особенным. В конце концов, ты станешь королевой.

— Лучше не напоминай.

Они снова поцеловались, и как раз в это время пошел снег. Несколько снежинок опустились на волосы и ресницы Дженни, сверкая в свете фонаря как крошечные бриллианты.

— Я люблю тебя, — пробормотал Джеймс, чувствуя тепло ее тела. — Но мне, правда, нужно идти.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептала Дженнифер, целуя его на прощание. — Надеюсь, я тебе приснюсь.

Джеймс направился к своему старому синему «Лэнд Роверу», с трудом удерживаясь от желания вернуться, схватить девушку в охапку и утащить в постель. Открыв дверцу машины, он обернулся и увидел, что Дженни так и стоит в освещенном дверном проеме. вырисовываясь в свете.

— Я позвоню утром, — сказал он ей. — Иди в дом, а то замерзнешь.

Она ничего не сказала, ответив воздушным поцелуем, и так смотрела вслед, пока он не выехал со двора.

Следующим утром, собрав персонал на ежедневное совещание, Джеймс объявил о намерении отпраздновать Хогманай.

— Хочу такой новогодний вечер, чтобы надолго запомнился. Денег жалеть не будем. Я тут составил список гостей. — Он подвинул листы бумаги Шоне и Кэлу. — Пусть все из этого списка получат особые приглашения.

— Не возражаешь, если будет пара гостей, которых нет в твоем списке? — спросил Кэл.

— А кого ты имеешь в виду?

— Если помнишь, — ответил Кэл, — я пригласил Иззи с семьей в поместье, обещал конную прогулку. — Заметив растерянный взгляд Джеймса, он пояснил: — Изабель Роутс, помнишь?

— Изабель! Ну, конечно. Почему нет? Закидывай сеть пошире, — сказал Джеймс. — Чем больше, тем лучше.

— Я тебя правильно понял, что у тебя есть особые причины для такой вечеринки? — задал вопрос Эмрис. Он ожидал ответа, склонив голову набок и проницательно глядя на Джеймса.

— Вот за столом и скажу, — ответил Джеймс. Он встал. — Так. У всех теперь есть дело. Думать о вечеринке.

Джеймс, как и многие шотландцы, считал Хогманай великим днем в календаре и единственным правильным способом встретить Новый год. На его взгляд, замок Морвен отлично подходил для королевского торжества — первого с тех пор, как Шотландия вернула себе трон. А заодно — прекрасный случай объявить о помолвке будущей королевской четы.

Кэл и Гэвин взяли на себя уборку и обстановку большого зала; Шона засела с Придди в кладовой, изучая любимые рецепты старого герцога и составляя меню. Риса, вместе с мистером Бакстером и всеми, кто оказался под рукой, отправили добывать припасы и украшения.

Грузовичок привез из леса кучу свежих веток. Ими застелили холл. На свет извлекли прекрасный фарфоровый сервиз герцога — его не доставали уже лет тридцать — вымыли и пустили в дело, достали столовое серебро и хрусталь. Подносы, миски, супницы и графины покинули полки и вернулись в строй. При этом некоторые предметы оказались настолько древними, что об их назначении догадались не сразу. Посмеялись. Кое-что решили использовать в чисто декоративных целях.

Зимние дни коротки; приготовления захватили всех и в замке воцарилась предпраздничная суматоха. Накануне вечеринки Джеймс поздно лег спать, измученный горой домашних дел, но с ощущением, что этот королевский Хогманай запомнится надолго.

31 декабря Дженни с кузинами Рослин и Карой прибыли с утра пораньше, чтобы помочь с последними приготовлениями. Роутсы приехали сразу после обеда; Кэролайн и Изабель явились с подарками, а Дональд — с портфелем, набитым бумагами, с которыми еще предстояло поработать.

— Рабочий день у депутата ненормированный, — пояснил он. — Но я пообещал дамам, что не буду злоупотреблять работой, пока мы здесь.

Все быстро перезнакомились. Калум и Джеймс обсудили с Дональдом недавний визит премьер-министра и рассказали о том, как прошел разговор.

— Спасибо, что ввели в курс дел. А то по телевизору показали только приезд и отъезд. На Даунинг-стрит подозрительно тихо. Обычно информация от них утекает, как из ржавого ведра, а сейчас они почему-то затаились. Но ваше рождественское интервью до сих пор обсуждают. Все в Уайтхолле мечтают посидеть хотя бы мухой на стене дома Номер Десять. Мы не знаем, что у них на уме. Вас беспокоит эта компания?

— Скорее, да, чем нет, — ответил Джеймс.

— Его беспокоит охота, — вставил Кэл. — Он намерен устроить настоящее шоу.

— Отлично, — с энтузиазмом сказал Дональд и придвинулся поближе к друзьям, словно собираясь сообщить им нечто важное. Однако был вовремя замечен Кэролайн.

— Дональд, дорогой, — крикнула она через всю комнату, — ты же обещал подождать, пока Эмрис не скажет. Или я ошибаюсь?

Дональд виновато улыбнулся.

— Да, конечно, очень хорошо. Я так и собирался. Ладно, — кивнул он Джеймсу, — придется подождать.

— Вся ночь впереди, — беспечно махнул рукой Джеймс.

— Кстати … — Кэл взглянул на часы. — Прошу меня извинить, у меня остались кое-какие дела по дому. — Он вдруг усмехнулся и признался: — Думаю попросить Изабель помочь мне в набеге на подвал герцога. Как считаете, Ваше Величество? Нужен же нам добрый напиток для сегодняшнего вечера?

— На меньшее не соглашусь, — ответил Джеймс с царственным апломбом. — Нечего там пылиться этим бутылкам. Выведи-ка их на свет. Сделай хоть что-нибудь полезное для страны и короля.

Кэл ушел, а Дональд и Джеймс присоединились к Кэролайн и Дженни.

— Дональд меня заинтриговал, — признался Джеймс Кэролайн. — Может, намекнете, о чем речь?

— Меня это не касается, — она покачала головой. — Это Дональд придумал, вот пусть сам и занимается.

— Вы мне льстите, дорогая, — учтиво сказал Дональд. — Я в этом деле всего лишь вторая скрипка и довольствуюсь тем, что у меня есть своя партия в великой симфонии нашего богатого событиями времени.

— Может, сыграешь какую-нибудь другую партию? — Кэролайн изобразила недовольную гримасу. — Последние два дня он ведет себя как заправский шпион. Какие-то люди приходят и уходят в любое время дня и ночи, какие-то странные машины припаркованы на дорожке, сплошные телефонные звонки, записки под дверью. И все как-то притихло. Честно говоря, я в любой момент ожидаю полицейского рейда.

— Нам приходится быть предельно осторожными, дорогая, — мягко напомнил ей Дональд. — В нынешнем политическом климате нельзя расслабляться раньше времени.

— О, теперь и я заинтригована, — сказала Дженни.

— Нет, — решительно заявил Дональд, — буду молчать как рыба, пока не поговорю с Эмрисом.

Разговор перешел на другие темы. Накрыли чай; полдень миновал, и вскоре пришло время одеваться для вечера. Дженни с помощью своих кузин облачилась в длинное синее атласное платье с глубоким вырезом и длинные синие перчатки; с фергюсонским тартаном через плечо и темными волосами, завязанными голубым бархатным бантом, она выглядела настоящей кельтской королевой [Тартан — классический шотландский узор для ткани. Цвета и рисунок могут обозначать определённый клан или местность.]. Джеймс надел свой лучший килт и жакет; в комплекте со старым ремнем герцога с огромной серебряной пряжкой и отцовским дабхом, заправленным в шерстяной носок, облачение выглядело шикарно. [Шотландский дабх — короткий кинжал в ножнах, который носили заткнутым за носок.]

Когда часы пробили семь, Джеймс занял свое место в прихожей замка, чтобы приветствовать гостей. Кроме ближайших родственников приглашения получили многие местные старожилы: Дуглас; преподобный с женой и дочерью Джанет; Малкольм Хоббс, поверенный Джеймса, его жена и дети; родители Калума; парень Шоны; девушка Гэвина; и, конечно, персонал замка и их семьи. В целом набиралась почти половина города и окрестностей. Все пришли разодетые: большинство мужчин в килтах, женщины в бальных платьях и традиционных шотландских шалях, скрепленных на плечах дорогими брошками.

Джеймсу пришлось больше часа простоять в дверях, приветствуя гостей и наблюдая, как коридоры замка заполняются людьми. Большой зал он приказал запереть и никого не пускать, пока не прозвенит звонок к обеду. Задержка усилила нетерпение; дети то и дело подбегали к дверям в зал и дергали ручки, в надежде, что вдруг двери откроются.

Встретив последнего гостя, Джеймс дал Рису сигнал звонить в колокол, после чего король объявил, что замок Морвен с удовольствием приветствует своих друзей.

— Эмрис, — крикнул он через толпу, — откройте двери, и пусть начнется праздник!

Глава 33

Огромные двери распахнулись, из зала пахнуло торфом и свежей сосной. Пламя очага и многочисленные свечи придавали помещению немного сказочный вид. Никакого электричества! Из конюшен принесли массивные подсвечники на десяток свечей каждый. Они стояли вдоль средней линии столов, в нишах возле окон тоже горели толстые свечи. От большого камина веяло приятным теплом.

Старый дубовый пол отмыли и натерли воском, как и два длинных средневековых банкетных стола; их столешницы тускло блестели. Каждый нож, вилка и ложка, каждая солонка и сахарница были начищены; каждая тарелка, кубок, графин и миска отбрасывали блики и переливались в мягком свете. Плющ длинными гирляндами вился меж оленьих рогов и портретов предков на стенах. Охапка еловых веток над камином наполняла зал замечательным свежим запахом. Дальний конец зала занимала низкая сцена, увитая плющом и ветками.

Перешагнуть порог означало сделать шаг назад во времени. Простой, строгий зал выглядел почти так же, как он выглядел в Средние века.

На взгляд предков старого герцога, (моих предков, подумал Джеймс), зал не очень-то изменился.

О скромном праздничном убранстве старого зала, может, и не стоило говорить, но Джеймс чувствовал, что оно каким-то образом связано с его происхождением; помогает ему пустить корни во временные пласты. Он больше не был самозванцем, играющим роль лэрда поместья, он был лэрдом. Он был королем и впервые с момента восшествия на престол ощутил свое королевское право.

Его fiosachd разыгрался вовсю. Он буквально видел, как призраки, свидетели многочисленных празднеств, выходят из рам своих портретов. Они заполнили зал, приветствуя его с одобрением, поднимали кубки, чтобы выпить за его здоровье. Впрочем, эти фантомы недолго занимали его воображение. Но, растворившись в мерцании свечей, они странным образом не исчезли, придавая празднеству мягкое сияние золотых прежних дней.

Набег Калума и Изабель на винные погреба старого герцога увенчался успехом. Старинные сосуды выстроились, словно солдаты, вдоль двух больших столов; резервы стояли в засаде на буфетах по всему помещению. Из современных напитков присутствовали вересковый эль и сидр; при входе гости могли выбрать напиток по нраву. Кэл и Иззи мобилизовали Гэвина с его подругой Эммой помочь с напитками, и всем четверым хватило дел.

Дети порхали по комнате, как феи. Ошеломленные светом свечей и старинной атмосферой, они суетились под ногами взрослых, перебрасываясь восторженными взглядами. Девочки в платьях из атласа и шотландки с бархатными бантами в волосах, и мальчишки в маленьких настоящих килтах и высоких шерстяных носках выглядели как миниатюрные копии старших. Они с воплями носились по залу, беспричинно смеясь.

Снова прозвенел звонок, и гостей пригласили занять места за столом. Шона и Кэл долго и серьезно думали над тем, как рассадить гостей. Результат оказался несколько неожиданным. Соседкой Эмриса по столу, например, оказалась девятилетняя дочь Малкольма Хоббса, а мистера Бакстера поместили между Кэролайн Роутс и девушкой Гэвина. Джеймс отметил, что его место оказалось поодаль от Дженни, тогда как Шона пристроилась рядом с Рисом, а Кэл, конечно, не отказал себе в удовольствии сидеть рядом с Изабель.

Стоило последнему гостю занять свое место, как в зал вплыло первое фирменное блюдо Придди: огромный лосось-гриль с перцем и сливками, приготовленный на дубовых дровах. Это было лишь начало, но Джеймс с трудом отказался от желания облизать тарелку. В другом конце стола кто-то постучал вилкой по хрустальному кубку.

Гости подняли головы. Со своего места поднялся сержант-майор Эванс-Джонс.

— В долинах, где я родился, существует старый обычай, — объявил он, — что в таких торжественных случаях, как этот, парни берут на себя обслуживание, чтобы не оставлять милых дам наедине с обычными домашними делами. — Он сделал паузу и добавил, подмигнув: — Впереди у нас долгая праздничная ночь. — Оглядев комнату, он крикнул, как на плацу: — Ребята, вы со мной?

Ответом ему было громовое «Да!». Сержант-майор скомандовал:

— Вставайте, ребята! Покажем им, как это делается!

Мужчины вскочили и начали быстро убирать тарелки первой перемены и сносить на кухню, где удивленная Придди выразила протест: она не желала, чтобы в ее владениях толпились неуклюжие мужчины, однако Эванс отмел ее возражения. Подали следующее блюдо: оленьи окорока, запеченные с фенхелем и травами.

Среди замковой посуды Придди отыскала полдюжины серебряных тарелок, достаточно больших, чтобы на них поместилось оленье бедро, вот на них-то и подали ароматное мясо, по три тарелки на каждый конец стола. Затем последовали овощи: картофель, запеченный в масле, тушеные морковь и пастернак с кориандром, яблоки, запеченные с гвоздикой, коричневым сахаром и ромом — все это оглушительно и соблазнительно пахло.

Шестерым крепким и заслуживающим доверия мужчинам было доверено нарезать мясо. Тарелки гостей наполнили. Следующий час прошел под звон столовых приборов и гул разговоров, перемежаемый взрывами смеха и бульканьем.

«Вот достойное применение кларету герцога Морвена, — думал Джеймс. — Случалось ли старому герцогу получать хотя бы половину такого удовольствия, как моим сегодняшним гостям?»

Кэл и Иззи прекрасно подобрали вина в погребе и позаботились о том, чтобы бокалы не стояли пустыми. Однажды во время ужина рядом с Джеймсом возникла Изабель с бутылкой в руке.

— Обещаю, — с придыханием заявила она, — это будет настоящее волшебство! — Ближайшие гости заинтересовались, и она, при всеобщем внимании, принялась открывать бутылку. — Советую попробовать прямо сейчас, — сказала она, наливая понемногу в каждый подставленный стакан. — Много не получится, но, уверяю, вы будете потрясены!

Закончив разливать вино, она подняла свой стакан. «Slainte!» [Sláinte — стандартный ирландский тост, аналог русского "Будьте здоровы". Основной шотландский гэльский эквивалент — slàinte (mhath) имеет то же значение. Стандартный ответ: «И вам доброго здоровья».] Она залпом выпила, покатала вино на языке и проглотила. Глаза девушки вспыхнули от восторга.

Гости последовали ее примеру.

— Ну как? Что скажете? — спросила она.

— Это… — Джеймс попытался найти подходящее слово, все еще ощущая на языке восхитительный вкус, — это божественно!

Соседи состязались в выборе эпитетов: «восторг! жидкий свет! великолепно! чарующе!».

— Но что это было? — спросил кто-то.

Подняв бутылку к свету, Изабель прочитала: «Château Lafite-Rothschild, — она сделала паузу, — 1878 года». Вокруг раздались удивленные возгласы. — Когда я это увидела, тут же решила, что вечером мы его попробуем. Я не ошиблась!

В стакане Джеймса осталось еще на полглотка, и он выпил. Но аромат, которым наслаждались всего несколько секунд назад, исчез. Как будто жидкость в его стакане превратилась в пепел — мутный, сырой пепел. Он с удивлением сглотнул.

— Подумать только! — поразился он. — Того вкуса больше нет. Исчез.

— Знаю, — Иззи сочувственно вздохнула. — Вкус этого старого вина живет всего лишь несколько секунд после соприкосновения с воздухом. Но разве это не чудо, пока оно длится?

Изабель пошла дальше, чтобы порадовать других гостей чем-нибудь еще. Однако те, кто вкусил глоток этой редкости, еще долго ощущали магию вкуса, согревшую их до глубины души. Джеймс обвел взглядом стол. Все веселились и разговаривали, житейские заботы и тяготы на некоторое время оставили людей. Вот так, размышлял он, и следует отмечать праздники. Пусть нечасто, но именно так: друзья и любимые собираются за столом, чтобы хотя бы ненадолго почувствовать себя в раю.

Громкий хлопок, сопровождаемый вздохами изумления, привлек внимание почти всех к середине стола, где Эмрис сидел в ворохе конфетти и дыма. Дети ошеломленно застыли. Джеймс заметил, как Дуглас под шумок быстро поцеловал Рослин, а сидевший чуть подальше мистер Бакстер так и светился от гордости, слушая похвалы Кэролайн мастерству его жены. Напротив Дональд и преподобный Орр негромко обсуждали ловлю форели на Ди.

А потом подошло время пудинга. Как только мужчины убрали тарелки с очередной переменой, народ зашумел, требуя перейти к следующему номеру программы. Придди не сплоховала и здесь. Она приготовила любимый праздничный десерт старого герцога из пряного инжира в ромовом соусе и поставила первую тарелку перед Джеймсом. За пудингом последовали яблочный пирог, роскошная ромовая баба с ревенем, ее подали в большой серебряной миске, и фруктовый салат в большой хрустальной салатнице.

Десерт просто смели. Посуду убрали вместе с ящиками пустых бутылок, и были поданы напитки: графины с портвейном, хересом и односолодовым виски, а еще кларет и Drambuie — вместе с набором хрустальных бокалов и кубков. [Шотландский ликер Drambuie имеет мягкий, умеренно сладкий вкус с нотками мёда и трав, с добавлением корицы.]

Джеймс оглядывал празднество, чувствуя себя все более и более монархом древности, в чьем зале возле очага находили прибежище и пропитание, защиту и удовольствие его люди. Да, думал он, так и должно быть. Он посмотрел на Дженнифер, и в этот момент она подняла взгляд и улыбнулась ему, одними губами произнеся слова «Я люблю тебя».

Тогда Джеймс встал во главе стола и призвал собравшихся к тишине.

— Друзья мои, — начал он, — только одна вещь в мире может доставить мне большее удовольствие, чем приветствовать вас здесь сегодня вечером. Это осознание того, что половина пары — это всего лишь половина. Я намерен исправить этот недостаток. В следующем году, когда мы будем праздновать Новый год, со мной будет моя прекрасная жена.

Повернувшись к Дженнифер, он протянул ей руку. Она встала и подошла к нему.

— Я рад сообщить вам, что Дженнифер Эванс-Джонс приняла мое предложение руки и сердца, — торжественно произнес он под охи и ахи вокруг. Джеймс достал из кармана обручальное кольцо с бриллиантом, принадлежавшее когда-то его матери, и, поцеловав, надел кольцо Дженни на палец.

Она обняла его и поцеловала, после чего Джеймс объявил:

— А теперь тост! Дамы и господа, дорогие друзья, предлагаю поднять бокалы за самую красивую девушку в мире, самую умную, самую добрую и… самую смелую! — Эти слова вызвали восторженные возгласы и смех гостей. — Дорогая моя Дженни! Пьем за тебя!

Все выпили, а потом женщины поспешили к Дженни, чтобы взглянуть на кольцо. Мужчины поздравляли Джеймса, жали ему руку и предлагали новые тосты за молодоженов.

— А когда свадьба? — крикнул кто-то.

— Дата еще не назначена, — ответил Джеймс, — но скоро.

— Когда будете готовы, — выкрикнул преподобный Орр, — я буду счастлив связать вас узами брака — и обойдется это вам в половину меньше обычного!

Встал отец Дженни.

— Дамы и господа, прошу наполнить бокалы! — густым басом возгласил он. Все послушно выполнили это распоряжение. — Я хочу выпить за нашего суверенного короля и его будущую королеву, которая по счастью оказалась моей чудесной дочерью! — Подняв бокал, Оуэн улыбнулся и сказал: — Вот наше Королевское Величество и его прекрасная невеста. Я желаю им обоим поистине великолепного и радостного нового года! Пусть правят нам на радость!

Возгласы «Да здравствуют Джеймс и Дженни!» долго гуляли по залу, отражаясь эхом от стен. А потом последовал еще один неожиданный тост от Эмриса, спевшего старинную балладу на гэльском языке, а потом еще один — от Дональда, поднявшего бокал и, хорошо поставленным голосом, словно с парламентской трибуны, пропел:

Вот холм, поросший вереском,

Вот плед, перо и килт,

А вот наш король со своей свитой!

Восславим их друзья!

Гости посмеялись, а затем преподобный Орр произнес тост, который больше походил на благословение. Кэролайн спела старинную шотландскую песню, а Шона продекламировала стихотворение «Сыграй-ка нам, Вилли», каждая строфа которого заканчивалась призывом выпить.

Она закончила под бурные аплодисменты, и, словно они только этого и ждали, вступила местная группа, приглашенная в замок по этому случаю. Они заиграли «Чашу пунша», и народ потянулся танцевать. Джеймс подошел к Дженни и они с ней славно сплясали шотландский танец. Отдышавшись, король вернулся к столу принимать очередные поздравления.

Остаток ночи прошел под музыку в танцевальном ритме. Джеймс потанцевал с кузиной Дженни Рослин, с Шоной, с миссис Орр, с Кэролайн, с Изабель и в какой-то момент опомнился, держа в объятиях Дженни, а музыканты играли «Старую дружбу» Бёрнса. Они пригласили местного звонаря, высокого, стройного рыжеволосого ирландца по имени Брайан, прекрасно игравшего на флейте. Парень отличался какой-то дикой грацией, напоминая банши. Гордо выпрямившись, с закрытыми глазами он заиграл старинную мелодию, и зал замер. Флейта издавала чудесные звуки, они, словно снежинки, кружились в воздухе и благословением опускались на слушателей.

Когда прозвучала последняя нота, зал, казалось, затаил дыхание. И тут кто-то крикнул: «С Новым годом!» Дженни и Джеймс с удовольствием поцеловались, и танцы возобновились. Никто не заметил, как преподобный и миссис Орр выскользнули за дверь, а когда раздался звонок, его из-за шума услышали далеко не сразу. Первый гость… По старинному шотландскому обычаю, первого человека, переступившего порог в новом году, приветствуют как предвестника удачи, под знаком которой пройдет и весь год. Ну, а раз это оказался священник, то вместе с ним в дом вошло и благословение. Будет, будет удача и кузнецам, и пекарям и, конечно же, пивоварам.

Гости начали расходиться часам к пяти утра. Но ушли не все. Для многих дорога домой после праздничных возлияний представляла определенные трудности. Им предоставили свободные комнаты и диваны. Дженни и Джеймс присоединились к Кэлу и Изабель, Гэвину и Эмме, чтобы выпить перед сном кофе. Они устроились на кухне при свечах, подъедая остатки десерта. Кэролайн и Дональд зашли пожелать доброй ночи, их усадили тут же за стол. Пришел Эмрис. Изабель вызвалась приготовить на всех свою знаменитую яичницу с копченым лососем.

— Ну что же, новогодняя ночь словно создана для важных объявлений, — сказал Дональд, — возможно, пришло время поделиться с вами моим маленьким секретом.

Вид у него при этом был как у школьника, получивший на день рождения заветный подарок. Он наклонился вперед и жестом призвал всех придвинуться поближе.

— Я собираюсь спасти монархию, — торжественно объявил он. — Два дня назад я заручился необходимой поддержкой, чтобы сформировать новую политическую партию, которая будет называться… — он выдержал длинную паузу, — Королевская партия реформ. — Он победоносно оглядел собравшихся. — Мы будем бороться с референдумом Уоринга, и мы победим!

Глава 34

Через два дня после Нового года Джеймса разбудила гроза. Почти сразу же в дверь постучали. Еще не совсем проснувшись, Джеймс поднялся и подумал, что халат искать не стоит. Так, в трусах он и встретил Гэвина, стоявшего за дверью.

— Простите, что беспокою вас, Ваше Величество, — быстро сказал рыцарь.

— Все нормально, — проворчал Джеймс. — Как дела? — Часы у кровати показывали 6:42, на улице было еще совсем темно.

— Я подумал, вы захотите увидеть это как можно скорее, — Гэвин протянул королю сложенную газету.

Раскрыв первый разворот, Джеймс сразу наткнулся на заголовок: «КОРОЛЕВСКИЙ СКАНДАЛ — НАЧАТО РАССЛЕДОВАНИЕ».

Света явно не хватало. Поднеся бумагу поближе к глазам, он быстро проглядел текст, набранный в две колонки. Поначалу ему было скорее любопытно, чем тревожно. Он сел на край кровати и включил свет.

— Заходи, не стой в дверях, — предложил он Гэвину, уже вчитываясь в статью.

Репортеры «Гардиан» действовали осторожно. История изобиловала предположениями и содержала минимум подробностей. Общий смысл сводился к тому, что карьера Джеймса на службе была не самой образцовой. Никаких подробностей не приводилось, но последний абзац сообщал, что читатели видят только верхушку очень большого айсберга и что, как только факты удастся подтвердить, подробности не заставят себя ждать.

— Что ж, — согласился Джеймс, — ничего особенного. Пусть ищут. Мой послужной список чист. Кто-нибудь еще опубликовал это?

— Не знаю, сэр, но могу узнать. Шона выписывает много газет.

— Узнай, — кивнул Джеймс. — Посмотрим, что пишут остальные.

Гэвин ушел. Джеймс надел халат и еще раз внимательно прочитал статью. Зазвонил телефон. Это был Рис, он звонил из Лондона. Они с Эмрисом на несколько дней вернулись в город.

— О вас статья в «Дейли индепендент»… — начал Рис.

— И что?

— Нехорошо, сэр.

— Что там?

— Могу прочитать, если хотите. Сейчас принесу…

— Не стоит. Перескажи своими словами главное. Я сам позже прочту.

— Они утверждают, что нашли доказательства грубых проступков в тот период, когда вы служили в армии. Пишут, что вас привлекали к уголовной ответственности, но вы с помощью взятки избежали военного трибунала.

— Глупости! — фыркнул Джеймс. Идея была настолько нелепой, что он не мог представить человека, который примет ее всерьез. — К тому же, это просто невозможно. Ты не хуже меня это знаешь.

— Тут еще есть, сэр, — сказал Рис, и Джеймс уловил в его голосе беспокойство.

— Давай, что там еще?

— Здесь говорится, что есть свидетели, которые уверяют, что в Казахстане вы совершили ряд поступков, в которых вас обвиняли.

— Они говорят, о чем идет речь?

— Нет, сэр. Дескать, газета продолжает собственное расследование.

— Это пустышка, ничего у них нет и быть не может. Ты имеешь в виду только «Дейли индепендент»?

— Других газет мы не получаем. Сейчас схожу за остальными.

— Хорошо. Перезвони мне, когда посмотришь другие. Скорее всего, там будет то же самое.

Джеймс спустился вниз и прошел на кухню. Несколько минут он возился там в одиночестве, а потом пришла Придди и положила этому конец. Но из уважения к королю все-таки позволила ему посидеть за столом, пока не будет готов завтрак. Бекон еще не успел поджариться, когда появились Гэвин с Шоной. Она притащила охапку свежих газет.

— Здесь не все, — объяснила она. — Позже будет больше.

— А-а, вот «Дейли индепендент», — сказал Джеймс, доставая из кучи одну газету. Пока он просматривал статью, Гэвин и Шона быстро разобрали остальные.

Но в других газетах ничего не было, за что Джеймс был им весьма признателен. Ему пришло в голову, что дело в каком-то мошеннике, раскрутившем пару издателей под обещание скандала. Скорее всего, он посмеивался всю дорогу до банка.

— Что ж, — сказал Джеймс, пока они втроем сидели за кофе, — все не так уж плохо. Вранье чистой воды, само собой, но отрадно, что в этом участвует только пара газет.

— Три, — сказал Кэл, входя в комнату. — Я только что просмотрел «Шотландский вестник». Кто, черт возьми, кормит их этим дерьмом?

За завтраком Джеймс, Кэл и Роутсы, обсудили, что делать с этой историей.

— Запашок неприятный, — высказал общее мнение Дональд.

Кэл все порывался «засудить этих ублюдков».

— Правильное желание, конечно, Калум, — признал Дональд, — но не слишком полезное. Если хотите, Джеймс, я позвоню кое-кому, попробую разузнать, кто за этим стоит.

— Было бы неплохо, — кивнул Джеймс. — При таких обстоятельствах вы, наверное, дважды подумаете, прежде чем поддерживать меня.

— И в мыслях не было, — заверил его Дональд. — Они пытаются поднять бурю, но в стакане. Переживем и выйдем из боя только сильнее. Попомните мои слова.

— Я серьезно, — Джеймс продолжал думать о Королевской партии реформ. — Может, стоит подождать, пока это все не закончится?

— Нельзя ждать, — возразил Дональд. — До референдума осталось меньше четырех недель. Я командую: полный вперед!

Две ночи назад Дональд подробно изложил свой план по созданию новой политической партии за спасение монархии. Потом они с Джеймсом долго обсуждали стратегию партии и то, как ее использовать наилучшим образом в преддверии референдума о передаче полномочий.

Дональд извинился и вышел, чтобы обсудить по телефону положение со своими будущими однопартийцами, а Кэролайн пошла собирать вещи; пара собиралась возвращаться в Лондон; Кэл и Изабель напоследок решили отправиться в горы; а Джеймс позвонил Дженни.

Она обрадовалась, но сказала:

— Сейчас я по локоть в глине, любовь моя. Миксер сломался.

— Я так понимаю, ты еще не смотрела утренние газеты?

— Нет пока. А что там? Что-то плохое?

— Кому-то пришла в голову идея поворошить мой послужной список.

— Звучит не слишком серьезно, — предположила она. — Ну, пусть покопаются. Убедятся, что ошибка, на том дело и кончится.

Уже к ночи, тщетно прождав упоминания о скандале в новостях, Джеймс подумал, что, наверное, стоит согласиться с оценкой Дженни. Ни один телевизионный канал даже не заикнулся о скандале. Джеймс решил, что прав Дональд — буря в стакане воды. Скорее всего, к утру все уляжется.

Вместо этого на следующее утро разверзся ад.

Почти все газеты в стране написали о «постыдном военном послужном списке» короля. В нескольких газетах история стала главной темой дня, а «Гардиан» вышла с заголовком: «СКАНДАЛЬНАЯ СЛУЖБА КОРОЛЕВСКОГО МОШЕННИКА». «Сан», как всегда, писала гораздо лаконичнее и по делу; их заголовок гласил просто «КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ».

Под этим заголовком помещалась фотография короля в военной форме, держащего за руку молодую азиатскую красавицу почему-то в трусиках с кружевами.

Разумеется, фотография оказалась подделкой. Джеймс никогда не общался с тамошними гражданскими лицами любого возраста или пола. Снимок был очень низкого качества и был рассчитан только на убеждение читателя, что камера не врет, но любому издателю было прекрасно известно, что фотографии редко говорят правду. Обычный настольный компьютер мог сделать самый невинный снимок вопиющим компроматом.

Как бы не была плоха фотография, текст под ней был еще хуже. Авторы умудрились балансировать на краю пропасти: нагромоздив гору слов, они ни разу не сказали ничего конкретного. История изобиловала словами «якобы», «очевидно» и «похоже, на то», еше много раз упоминались некие «источники». Сплошь намеки и паскудные инсинуации.

В двух словах история сводилась к тому, что, будучи молодым, быстро набирающим популярность офицером, назначенным в миротворческие силы ООН в Казахстане, король установил контакты с главарями местных бандитов, получал от них огромные суммы за то, что закрывал глаза на контрабанду наркотиков, проституцию и т. п. — и что капитан Джеймс Стюарт допускал пытки захваченных военнопленных.

Венцом этой болтовни была последняя фраза, заканчивавшаяся вопросом: «Если Его Величеству нечего скрывать, почему бы не признаться?»

Этим простым журналистским приемом часто пользовались таблоиды. Джеймс никогда не задумывался, какое разрушительное действие он оказывает на сознание читателей. Он перечитывал подлые слова, и чувство бессильной ярости клокотало у него в груди.

Однако худшее было впереди.

На следующее утро пресса извлекла на свет настоящую жемчужину: «Поскольку количество безответных обвинений растет, а король продолжает прятаться за каменной стеной молчания, мы можем прийти к выводу, что мы попались на удочку красноречивому негодяю, и что наш монарх — обычный головорез».

Джеймс прочитал и в ярости разодрал газету в клочья. Было раннее утро. Спал он плохо, проснулся в угрюмом настроении, и после просмотра утренней прессы оно почему-то не улучшилось.

Гэвин, читавший один из ежедневников, сказал:

— Посмотрите вот это, сэр. Они говорят, что длительное и тщательное изучение важных документов не опровергает обвинений. Утверждается, что в ваш послужной список вносили изменения, чтобы исключить упоминания, я цитирую, о выговоре за «тяжкий проступок криминального характера». Конец цитаты.

— Хороший ход, — проворчал Джеймс. — Раз мой послужной список чист, значит, его подделали. — Он с отвращением бросил газету. — Это же надо нагородить столько вранья!

Джеймса бесила неспособностью дать достойный отпор злопыхателям. В этом состоянии он и явился в офис Шоны и попросил ее позвонить Эмрису, который все еще находился в Лондоне.

— Терпение, Джеймс, — посоветовал Истинный Бард, выслушав его. — Я знаю, это трудно, но правда победит. Ты должен верить.

Они поговорили еще несколько минут. Эмрис старался выяснить источник всей этой гнусной клеветы. Разговор ничуть не улучшил настроения Джеймса. Хорошо призывать его верить в победу правды, но обвинения продолжали расти, громоздясь друг на друга. Температура компании только нарастала, и Джеймс кипел от раздражения. Дженни регулярно звонила, звала на чай и сочувствовала, но Джеймс понимал, что она просто не постигает масштабов скандала.

— Конечно, я рад был бы повидаться, — сказал он ей, — но если эти шакалы хотя бы мельком тебя увидят, они и тебя утянут в эту трясину.

— И что? — вызов, прозвучавший в ее голосе, наполнил Джеймса гордостью. — Если я хочу увидеть своего возлюбленного, я не позволю кучке мерзких торгашей встать у меня на пути!

— Слава Богу, что они не знают о нашей помолвке, — вздохнул Джеймс. — Но пока они не уймутся, лучше нам держаться подальше друг от друга.

— От них воняет, как от навозной кучи, — сказала Дженни. — Можешь так и передать им мое мнение.

Толпа журналистов, забыв обо всех договорах с Шоной, роилась во дворе замка Морвен. Местная полиция старалась удержать писак в узде, отгоняла любопытных, но их было так много, что сил хватало только на то, чтобы люди не перегораживали подъездную дорогу. Шона, разъяренная нарушением договоренностей, летала в толпе, как гарпия, в поисках жертв, которых можно было бы закогтить. Пришлось отключить все телефоны. Все хотели подробностей, и от непрерывных звонков можно было сойти с ума. Тем временем Кэл и мистер Бакстер укрепляли оборону, чтобы не дать репортерам перелезть через стены поместья или пробраться через лес.

Фотографы наглели на глазах. Приставив стремянки к стене, они день и ночь целились объективами в двери и окна, громко требуя, чтобы кто-нибудь вышел к ним и дал им «пять минут, всего пять минут». Даже тень, мелькнувшая в окне или дверном проеме, вызывала поток вспышек и рокот моторов.

Узники замка коротали время за просмотром новостных выпусков, переключая каналы, чтобы поймать последние сплетни — или, как выразился один из ведущих: «последние события в этом углубляющемся кризисе доверия к нашей осажденной монархии».

«В этот час, — говорил очередной репортер, стоявший снаружи в зимней тьме, — некоронованный король сидит в осаде за высокими стенами, стенами, которые не могут сдержать разгорающийся вокруг его восшествия на престол скандал. Сегодня вечером появились новые обвинения в отмывании денег, полученных от торговли наркотиками и другой преступной деятельности хозяина поместья Блэр Морвен.

Эти новые обвинения ставят под вопрос способности офицера вооруженных сил вести образ жизни, затраты на который значительно превышают зарплату, соответствующую его званию. Кроме того, было высказано предположение, что доходы от незаконных сделок Его Величества фактически как раз и пошли на приобретение замка Морвен, а впоследствии сыграли большую роль в обеспечении его королевской власти.

— Вот задница! — проворчал Джеймс. — Будь у меня хотя бы половина денег, о которых они твердят, я бы купил свою собственную газету, и все могли бы прочитать о том, какие халтурщики кормят их сплетнями.

— Собаки бегут к собственной блевотине, — сказал Кэл. — Скажи слово, Джимми, и я столкну самых ретивых головами друг с другом.

— Шона работает над опровержением, — Гэвин пытался говорить с надеждой. — Не волнуйтесь, сэр. Мы заставим их съесть каждый дюйм всех этих колонок.

— Боюсь, уже поздно, — заключил Джеймс. — Даже если начать опровергать каждое обвинение, половина людей все равно будет считать, что я преступник, а другая половина просто чесать репу в недоумении. Стоит возникнуть сомнению, оно уже не уляжется, и все вокруг начинает портиться. Это какой-то заколдованный круг!

С каждым новым «разоблачением шокирующих проступков» уверенность Джеймса убывала. Однако Шона была настроена решительно.

— Некоторые из этих людей очень пожалеют, что выбрали своей профессией журналистику, — мрачно пообещала она. — Когда я узнаю, кто начал этот праздник клеветы, я прибью их скальпы к дверям Ассоциации прессы. — Она швырнула блокнот в стопку газет, собранную Гэвином за день. — Я внимательно следила за каждой публикацией, — она махнула рукой на газеты, — я отслеживала каждую новую веточку. Думаю, теперь я понимаю, откуда идет этот вал. — Она протянула планшет королю. — Взгляните, Ваше Величество. Я отметила ряд повторяющихся фраз в разных колонках. Затем я проанализировала разные газеты. — Она достала мобильник и начала набирать номер. — Хочу поговорить с одним из моих кротов, он обещал кое-что выяснить. Это не долго.

— Хорошо. Работай. — Джеймс отправился на кухню, чтобы налить бокал вина. Когда он вернулся, Шона объявила:

— Все ложь. Злобная клевета!

— А что, кто-нибудь сомневался? — заломил бровь Джеймс.

— Извините, я не это имела в виду.

— Да неважно. Давай, рассказывай, что ты узнала?

— Посмотрите сюда, — она протянула королю блокнот. — Гэвин составил приблизительный список, и он показывает то, что я и ожидала. Я поручила ему следить за конкретными репортерами.

На странице блокнота были выписаны фразы: «скомпрометированная командная иерархия» и «превышение конвенций ООН» и другие, им подобные. Первая использовалась не менее чем в шести статьях, вторая — в пяти; остальные были использованы по два или три раза каждая.

— Остальное можно списать на совпадения, — Шона постучала пальцем по оставшемуся списку, — но вот эти двое — достаточное доказательство.

— Доказательство чего? — не понял Джеймс. — Что истории выдуманы?

— Что истории взяты из одного источника, — сказала она, присев на подлокотник кресла. — Журналисты, как правило, копируют чужую ленту, разве что немного меняют слова или просто порядок слов. Это у них так профессиональная гордость проявляется, понимаете? Но обороты, которые им нравятся, ну, или просто удачную фразу, часто оставляют без изменений. Те, кто поталантливее, улучшают, кто не может, оставляют. Они же, как сороки: видят блестящую безделушку и тут же тащат к себе в гнездо.

— Значит, если мы видим повторение, можно утверждать, что все они брали информацию из одного источника?

— Именно так. Они все поют с одного листа. — Шона кивнула на блокнот в руках Джеймса. — Кто-то предоставил им информацию, чтобы столкнуть камень, а дальше само пошло. — Она замолчала, и Джеймс вернул ей записи. — Я уверена, что кто-то организовал им капельное кормление и раздает тщательно дозированные куски, чтобы всем было что клевать. Вот они и кормятся. Все довольны. Грубо сработано, должна сказать.

— Зато эффективно. И что мы можем с этим сделать?

— Мы сделаем заявление и призовем к ответу — потребуем показать дымящийся пистолет, так сказать. Это должно заставить их заткнуться. Если у них есть хоть что-то существенное, им нет смысла скрывать это от читателей и от нас. Если они откажутся предоставлять доказательства, считайте, полдела сделано. Они проиграют.

— Я подумаю.

В этот момент зазвонил мобильный Шоны. Она послушала и передала трубку Джеймсу. Звонил Эмрис.

— Шона сообщила мне о своем расследовании, — сказал он. — Вместе с тем, что обнаружил я, можно смело утверждать, что это работа кого-то из правительства Уоринга, кого-то очень близкого к нему.

— Ты уверен?

— Вполне. Тропа, как и ожидалось, стала очень грязной. Но мы уже столько прошли, что теперь ни в чем нельзя быть уверенным. Мы с Рисом вернемся в Блэр Морвен завтра утром. Ничего не предпринимай до моего приезда.

Ближе к ночи Джеймс снова позвонил Дженни. Они проговорили час. Он пересказал ей версию Эмриса об участии правительства Уоринга в этой грязной кампании.

— Мне этот человек никогда не нравился, — заявила Дженни. — Я бы с удовольствием надавала ему по морде.

— Я тоже тебя люблю, — сказал ей Джеймс. — Завтра вернется Эмрис, тогда и решим, что делать.

Они попрощались, и Джеймс лег спать. Следующим утром начался еще один день позора, в который его окунули британские СМИ.

Глава 35

Утренний ворох газет не принес радости. Обвинение в неправомерных действиях на службе с последующим сокрытием оных повторили еще четыре газеты. То, что наиболее респектабельные издания отказывались публиковать непроверенные данные, утешало слабо.

И «Таймс», и «Гардиан» призывали к публичному расследованию королевской жизни, после ухода со службы. «Обсервер» и «Вечерний вестник» предвкушали предстоящий референдум, предрекая убедительную победу «духа нового республиканства», который, по их мнению, захватил всю страну. «Дейли стар» даже предлагала читателям шанс выиграть поездку на Флориду для тех, кто точнее угадает количество голосов, поданных против короля в день референдума.

Тем временем «Сан» осуждала королевскую каменную стену, назвав отсутствие связи с королем и его штатом «молчанием проклятых». Увлекшись собственным каламбуром, они даже дали фотомонтаж, на котором Джеймс представал в образе Ганнибала Лектора; впрочем, фотожаба получилась неудачной: на ней король больше походил на взъерошенного Фредди Крюгера, поэтому воздействие фотографии на умы читателей можно было считать минимальным.

Дождавшись Эмриса и Риса, Джеймс созвал совещание, чтобы решить, как все же реагировать на травлю в СМИ.

— Есть псалом царя Давида, — вспомнил Джеймс, — царя, который кое-что знал о страданиях, и он процитировал по памяти: «Господи, как умножились враги мои! Многие восстают на меня, многие говорят душе моей: "нет ему спасения в Боге". Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня…» — Джеймс наклонился вперед и положил руки на стол. — Так вот. Мне надоело быть мальчиком для битья. Я больше не хочу. [Псалтирь‎ 3:‎2]

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Кэл.

— Вот это мы и должны решить. — Джеймс встал и начал мерить шагами комнату. — Я просто говорю вам: не могу больше и не хочу. — Он махнул рукой в сторону лужайки, на которой журналисты продолжали бдение. — Эта свора измышляет нелепость за нелепостью, громоздит друг на друга придуманные обвинения. Хоть бы один из этих сплетников выложил факты на всеобщее обозрение.

— Так ведь нет у них фактов, — вставил Гэвин. — Нечего выкладывать.

— На охоте тоже так делают, — задумчиво проговорил Кэл. — Загонщики шумят, чтобы заставить оленя терять голову и спасаться. Как только он побежит, начнется погоня, и заканчивается она всегда одинаково.

Эмрис молчал, откинувшись на спинку стула.

— Я не побегу. Я собираюсь бросить им вызов, — твердо ответил Джеймс.

— Можем задать этим гиенам хорошую взбучку, — предложила Шона. — Призовите зачинщиков либо заткнуться, либо предъявить неопровержимые доказательства. Пусть извиняются.

Она подтолкнула через стол лист бумаги Джеймсу.

— Мы с Гэвином подготовили проект заявления. Если вы, Ваше Величество, одобрите его, передадим на BBC, независимым и спутниковым каналам, чтобы транслировали в дневных и вечерних новостях.

Джеймс прочитал проект вслух, чтобы стало понятно, как это будет звучать в эфире. Поискали и нашли правильный баланс — не слишком враждебно и не слишком оборонительно. Получался сплав дипломатии и логики. Все признали текст вполне удовлетворительным, кроме Кэла. Он то и дело морщился, словно ему не нравился собственный запах.

— Кэл, а твое мнение? — спросил Джеймс, откладывая текст с многочисленными правками в сторону. — Тебе не нравится?

— А чему тут нравится? — язвительно ответил Кэл. — Думаю, это заявление вызовет такое же брожение в умах, как если бы кто-то пукнул во время урагана.

— Ты думаешь, слишком сложно? — обеспокоенно спросил Гэвин. — Можем написать попроще и пожестче.

— Знаешь, чувак, — Кэл покачал головой, — это просто слова, всего лишь слова и ничего, кроме слов. А их и так уже наговорили столько, что задохнуться можно. В любом случае, до референдума осталось меньше трех недель, так что громко мы будем кричать, или потише, без разницы.

Джеймс смотрел на проект заявления и думал о репортерах, сидящих за клавиатурами в кабинках, читающих текст, набирающих текст, заполняющих газетные колонки словами. И ему внезапно расхотелось играть в эти игры.

— Думаю, Кэл прав, — решительно произнес он. — Мы можем препираться с прессой до тех пор, пока ад не замерзнет. А часы тикают. Я не хочу весь остаток своего правления прятаться в этом замке.

Слова Джеймса и то, каким тоном они сказаны, вывели Эмриса из глубокой задумчивости. Он поднял голову и с одобрением посмотрел на короля.

— Да, — сказал он, словно только и ждал, когда же Джеймс придет к такому выводу. — И что теперь?

— Не надо никаких заявлений, никаких факсов, никаких звонков, — сказал король. — В рождественском интервью я сказал, что хочу донести до людей определенное послание. Вот это я и буду делать.

Шона хотела возразить, Эмрис поднял руку, призывая ее к молчанию.

— Продолжай, пожалуйста — призвал он. — Что ты намерен делать?

— Я намерен выйти на дорогу, идти к людям в школы, на автобусные остановки, в очереди, в офисы, в приемные больниц, на станции метро, в церкви и торговые центры. Я хочу говорить с ними, хочу, чтобы они меня узнали; хочу показать им, какой я человек на самом деле, а не тот монстр, которого они представляют, читая газеты.

— Благородное намерение, — кислым тоном произнесла Шона. — Только это рискованно, может привести совсем не к тем результатам.

— А я «за», — объявил Гэвин. — Король прав; нам нужны действия, а не разговоры.

— Точно. Отправим нашего парня в дорогу, и пусть люди решают, — добавил Кэл. — Если газетам нечего освещать, пусть рассказывают про это!

Эмрис одобрительно кивал, и Шона, в конце концов, согласилась, сказав:

— Ваше желание — моя команда, сэр. Давайте составим список площадок, и можно начинать.

Она и Гэвин ушли, чтобы готовить первую атаку Джеймса. Проводив их глазами, Эмрис спросил:

— Я видел, тебя почти убедил план Шоны. И что же заставило тебя передумать?

— Я и так долго просидел в замке, — ответил Джеймс. — Если я собираюсь отстаивать свое право короля, надо сражаться реально, а не на страницах газет. Мне больше по нраву настоящий бой.

Эмрис улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз немного разгладились.

— Вот теперь ты говоришь, как человек, которого я когда-то знал, — сказал он.

— Еще кофе, Хью? — спросил Дональд, приподняв кофейник.

— Спасибо, Дональд, мне пора бежать. — Лидер оппозиции взглянул на часы. — В два часа обязательно надо быть в офисе. Я председательствую на заседании Комитета по здравоохранению.

— Хорошо. Я постараюсь побыстрее. Хотел рассказать вам о некоторых планах, я несколько недель над этим работал. — Допив кофе, он отставил чашку в сторону. В ресторане почти не оставалось свободных мест, но было тихо, собственно, поэтому Дональд и назначил встречу здесь. — Как вы посмотрите на то, чтобы занять пост премьер-министра?

— Сначала я бы воскликнул «аллилуйя!», а потом спросил, кого нужно для этого убить, — ответил здоровенный валлиец.

Лидер оппозиции Хью Гриффит руководил пестрым набором отдельных групп и маргинальных партий с особыми интересами: старых лейбористов-социалистов; кельтских националистов; ольстерцев, все еще питавших надежду на выход северных графств из состава Ирландской республики, радикальных либерал-демократов; зеленых; бесправных евроскептиков-консерваторов и прочей нежити с политического кладбища.

Твердая рука Гриффита кропотливо превращала этот разоренный муравейник в нечто относительно сплоченное. Во многом благодаря его выдающимся навыкам и серьезному руководству Объединенный Альянс и смог составить серьезную оппозицию правительству Уоринга. За эти годы Гриффит поднаторел в разрядке взрывоопасных ситуаций. Политологи признавали, что рыжий валлиец ухитрялся в одиночку держать свое непослушное стадо; если бы не Хью Гриффит, оппозиция немедленно ухнула бы в болото противоречивых мнений, идей и планов.

— Я создаю новую политическую партию, — сказал ему Дональд, — и мне нужна ваша поддержка.

— Слушаю, — Хью немедленно стал предельно серьезен. Пальто расстегнуто на брюхе, галстук съехал на сторону — ни дать, ни взять коммивояжер в конце рабочего дня.

— Задача моей новой партии — продвижение единой платформы, — начал Дональд.

— И что это за платформа?

— Возрождение монархии, — сказал ему Дональд. — Партия будет называться «Королевской партией реформ». А создается она исключительно для проведения кампании за победу на референдуме об отмене монархии.

Хью покрутил лохматой головой и вынес вердикт: «Самоубийство».

— А вот я так не думаю. — Дональд с уверенным видом взял кофейную чашку, плеснул из кофейника и залпом выпил. — Стране пора остановиться, пока не стало слишком поздно. Думаю, вы удивитесь, узнав, как много людей со мной согласны.

— Вы спятили, Дональд. «Королевская партия реформ», господи! — Хью с сожалением посмотрел на коллегу. — Король по уши в дерьме. Пресса распинает его. Зачем же именно сейчас подставлять шею под нож?

— До референдума около трех недель. Мы должны его выиграть. Это просто. Более того, общественное мнение готово склониться на нашу сторону. Я признавал и признаю, что нам не везло, монархи попадались сплошь паршивые, но с этим новым королем у нас появился шанс, и терять его нация не должна.

Хью, закаленный в боях ветеран парламентской политики, посмотрел на часы.

— Допустим, вы ставите на нового короля. Сказать по правде, он мне и самому нравится. Но я в этом не участвую. Король там, не король, а я не допущу, чтобы моя партия потерпела еще одно поражение на выборах. Уоринг слаб, еще несколько месяцев, и мы сможем свалить его правительство.

— Вы меня разочаровываете, Хью.

— Сожалею, но это так. Новая партия сейчас не в моих планах. Примите мой совет: забудьте об этой идее. Совсем. — Не дождавшись ответа, лидер оппозиции перегнулся через столик. — Я серьезно, Дональд. Уоринг на грани. На это ушли годы, но мы, наконец, получили шанс. У британской республиканской партии больше нет перевеса. Следующие выборы за нами. И если вы думаете, что я буду стоять сложа руки и смотреть, как кто-то другой разрушает наши шансы, а даже если и вы, скажу все то же: не стоит. Я не позволю. — Он понизил голос и добавил: — Прошу простить за прямоту, но такова ситуация. Дональд, мы действительно близки к победе. На этой неделе у премьера остался перевес всего в четыре голоса! Вы же понимаете, что это значит?

— Да, я слышал о сердечном приступе Норриса, — сказал Дональд. — А кто еще?

— Белкнап, — негромко сказал Гриффит. — Старому прохвосту придется предстать перед комитетом по аудиту по поводу оффшорных кампаний. Уоринг давит на него, чтобы он принял вызов, но мои кроты сообщают, что Белкнап с радостью поменяет судебное расследование на отставку. И случится это еще до конца завтрашнего дня.

— Ну что же, тогда нам будет еще проще… — начал Дональд.

— Нет! Вы полагаете, что справитесь с этим стадом? Черт возьми, нет! — категорически заявил Гриффит. — Все, чего вы добьетесь, это раскола оппозиции, а значит, укрепления позиций Уоринга в тот самый момент, когда он наиболее уязвим. Какой в этом смысл?

— Я надеялся, что вы увидите новые возможности, — сказал Дональд. Он сделал знак метрдотелю, и тот подошел с маленькой деревянной коробкой. Открыв коробку, Дональд протянул ее Хью.

— Сигару? — спросил Дональд. — Прямо из Гаваны.

— Спасибо. — Хью взял сигару, провел ею под носом и глубоко вдохнул запах. Дональд взял сигару себе, метрдотель предложил гильотинку, чтобы обрезать кончик сигары, положил рядом с хрустальной пепельницей спички и отошел.

— Ну, приведите мне хотя бы один аргумент в пользу того, что мы должны выстроиться в очередь и петь хором «Боже, храни короля»?» — спросил Хью, раскуривая сигару и делая глубокую затяжку.

Этого момента как раз и ждал Дональд. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Приведу, — медленно произнес он. — В обмен на поддержку моей новой партии я отдам два места оппозиции.

— Два места? — Брови валлийца взлетели вверх. — Дональд, друг мой, так с этого и надо было начинать!

— Простая арифметика. Отнимите два из столбца Уоринга, добавьте их себе, и что у вас получится?

— Учитывая, что Норрис не игрок, а Белкнап тоже сходит с дистанции, получается интересно, — задумчиво протянул Хью.

— Кажется, у этого интересного в Уайтхолле есть определенное название, — беспечно заметил Дональд.

В глазах Хью Гриффита зажегся огонь. Боевой огонь скорой победоносной битвы.

— Это называется подвешенный парламент. — Он прошептал эти слова так, словно произносил магическую формулу.

— Именно, — подтвердил Дональд, стряхивая пепел с сигары. — Голосование зашло в тупик. Как лидер оппозиции, можете немедленно объявлять вотум доверия. С двумя новыми голосами можете выиграть голосование. Тогда король должен распустить парламент и назначить всеобщие выборы.

Хью чуть не подавился дымом сигары.

— Вот и все. «Стальная стена» Уоринга рушится, — торжествующе заключил Дональд, — благодарная нация рыдает от счастья, а вас несет на вершины власти прилив перемен.

Гриффит некоторое время разглядывал Дональда с острым интересом.

— И что, вы беретесь убедить короля согласиться на мою кандидатуру? А он не побоится обвинений в пристрастии?

— Король считает, что смена изжившего себя правительства пошла бы на пользу народу, — тут же ответил Дональд. — Я всячески буду этому способствовать. Но если референдум пройдет не в нашу пользу, тогда «Прощай, король» и «Да здравствует президент». Причем навсегда.

— Значит, у вас на уме спасение монархии, — задумчиво протянул Хью.

— Если он не будет к этому времени королем, то как же он распустит парламент? — просто ответил Дональд. — Да, мы спасаем монархию, все остальное сложится, если нам это удастся.

— Есть еще один способ, — предложил Хью, с удовольствием затягиваясь сигарой. — Зачем ждать референдума?

— Вы хотите сказать, что подвешенный парламент мы имеем уже сейчас?

— Именно. Парламент соберется через два дня. Вот тогда и надо все делать.

Дональд задумчиво курил. Он не ожидал такого поворота.

— Послушайте, Дональд, — серьезно заговорил Хью, — ваш план вполне реален. Какую бы кампанию мы сейчас не задумали, на референдум повлиять не удастся. Но если мы победим в голосовании, Уоринг со своей командой не сможет совать нам палки в колеса на каждом шагу. Вы же сами сказали: действовать надо, пока король есть. Вот и надо действовать!

— Не знаю, Хью…

— Хорошо, — сказал лидер оппозиции, наклоняясь над столом, — не для протокола, только между нами. Что нужно сделать, чтобы заставить вас смотреть на вещи с моей точки зрения? Более высокий статус в новом правительстве? Хотите место на передней скамье? Считайте, оно у вас в кармане. [В английском парламенте передняя скамья предназначена для наиболее влиятельных членов правительства.]

— Мне кажется, вы неправильно меня поняли, — Дональд внимательно разглядывал свою сигару. — Личное продвижение меня не интересует. Я хочу отправить правительство Уоринга в ад, ну, так многие этого хотят. Но не за счет монархии. Я хочу провала референдума. Я хочу, чтобы Акт о роспуске был предан забвению.

В ресторан вошел мужчина в темном костюме. Его встретил метрдотель, обменялся с ним парой слов и подошел к столику, за которым сидели парламентарии.

— Извините за беспокойство, джентльмены, — сказал он. — Прибыл водитель мистера Гриффита.

— Благодарю, Рэймонд, — ответил Хью. — Не могли бы вы попросить его подождать? Пару минут… — Подождав, пока метрдотель отойдет, Хью повернулся к Дональду. — Ну? Так что вы говорите?

Дональд пребывал в сомнении. Он получил не все, что хотел, но на первый раз достаточно. А время поджимало.

— Хорошо, — согласился он. — Считайте, что мы заключили сделку.

Валлиец даже не собирался вставать.

— В среду после праздничного перерыва на голосование будет вынесен законопроект, — заговорил он. — Закон об автомагистралях. Предлагается привести номера дорог в соответствие с европейской системой. — Хью Гриффит, похоже, уже видел вдалеке отсветы Святого Грааля, и не собирался сворачивать с пути. — Вот как это будет выглядеть: спикер объявит голосование. Я попрошу своих голосовать против. Как только ваши перебежчики окажутся на борту, я приму их с распростертыми объятиями.

— Вы уверены, что сможете договориться проголосовать против правительственной коалиции? — спросил Дональд.

— Не берите в голову. Я так и сделаю.

Хью Гриффит широко улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Если вы поможете нам скинуть Уоринга, я лично прослежу за тем, чтобы вы победили на референдуме. — Хью поднялся и остановился возле стола. — Ну, идет? — он протянул Дональду руку. — Заключаем сделку?

— Да, мистер Гриффит, — решился Дональд, вставая, чтобы пожать протянутую руку. — Так и поступим.

Они обменялись рукопожатием, и Дональд проводил своего гостя в фойе, где его ждал водитель. Гриффит кивком отослал шофера вперед, сказав:

— Иди, Арчи. Я прямо за тобой.

— Хорошо, сэр, — кивнул шофер.

Уже у дверей Хью сказал Дональду:

— Между нами, Дональд. Я пока не уверен, что монархию стоит спасать. Но я точно уживусь с этим Джеймсом Стюартом в качестве короля Британии лучше, чем с Томасом Уорингом в качестве первого президента Британской Республики.

— Не приведи Господь, — кивнул Дональд.

— Я дал слово. Вы обеспечиваете эти два голоса, а я мобилизую всю оппозицию для победы на референдуме. Но делать надо быстро. Нельзя давать Уорингу передышку. Нельзя давать ему время на переформирование.

— Понимаю, — заверил его Дональд, уловив скрытый смысл беспокойства лидера оппозиции. — Я не буду объявлять о создании новой партии до тех пор, пока не завершится голосование.

— Спасибо за прекрасный обед, Дональд.

— Я провожу вас к машине.

— Не стоит. Лучше, чтобы нас не видели вместе до голосования в среду. А уж потом выпьем, отпразднуем победу.

— Договорились.

Дональд стоял в дверях, пока машина не скрылась из виду. Затем, вернувшись внутрь, он быстро направился к телефону, чтобы позвонить Джеймсу и поделиться хорошими новостями.

Глава 36

Встав пораньше, лорд Дональд Роутс приготовился к бою, надев свой лучший костюм — килт, короткая черная куртка с серебряными пуговицами, белая рубашка с рюшами, толстые шерстяные носки и ботинки с высокой шнуровкой. Именно так он и выглядел в день свадьбы — настоящий шотландец из благородных. Поцеловав Кэролайн, он сел в такси и отправился в Вестминстерский дворец. Прибыв на место, он со всеми предосторожностями проинструктировал своих людей. Теперь оставалось только ждать.

Дела заняли время до обеденного перерыва; он приказал прислать бутерброды, намеренно стараясь не показываться на публике, пока в половине третьего не открылось заседание. Еще примерно час он уговаривал себя не нервничать понапрасну. Разбирались обычные дела, в том числе спикер сообщил о смерти Альфреда Норриса и объявил о проведении дополнительных выборов на место выбывшего. Далее в повестке дня значились три частных законопроекта, кое-какие ведомственные вопросы, и когда время приблизилось к четырем, Дональд решил, что больше ждать не может.

Он вошел в зал, поклонился креслу спикера и занял свое обычное место в проходе позади лидера оппозиции. Откинулся на спинку зеленой кожаной скамьи, глубоко вздохнул и постарался не думать — уже в который раз — о том, что сегодня тот самый день, когда им предстоит пробить дыру в знаменитой «Стальной стене» Уоринга.

Пока министр финансов отвечал на технические вопросы о проблемах с финансированием, обнаруженных в ходе недавней проверки ведомства, Дональд бегло осмотрелся. Как и ожидалось, было слишком рано: ни одна из частей парламента не была заполнена полностью. Судя по пустым местам и почти пустым галереям, правительственная фракция была представлена примерно третью своего состава, а оппозиция — не более чем четвертью.

Ну, что ж, сказал он себе, еще рано; успеем вывести войска на позиции. Глянув на повестку, Дональд увидел, что законопроект о соблюдении правил дорожного движения значится последним. Перед ним предстояло рассмотреть еще два пункта. Следующий час парламент посвятил вопросам, волнующим избирателей; тем временем подошли еще несколько депутатов.

Когда министр обороны, строгий и обычно очень тихий член кабинета Уоринга, поднялся, чтобы сделать министерское заявление о правительственных заказах на две новые субмарины, Дональд начал подозревать, что его бомбу обнаружили. Подозрения усилились, когда за пространным министерским заявлением последовали еще два: одно от министра окружающей среды, о намерении правительства запросить финансирование для технико-экономического обоснования коммерческой продажи ветровой энергии на Северных островах, а другое от министра образования, требовавшего пересмотра политики правительства в отношении изменения порядка экзаменов по основным предметам.

Пока Дональд не мог понять, чего добивается Уоринг, применив такую неубедительную тактику. Неужто он действительно надеется отсрочить вынесение законопроекта на рассмотрение? Уоринг должен понимать: оппозиция просто потребовала бы голосования. Дональд оглядел зал, заметил своих людей на задних скамьях правительства и понял: задержка вызвана не попыткой избежать голосования, а только для того, чтобы обнаружить предателей в своих рядах.

Где-то в недрах Уайтхолла, подумал он, в офисе Правительственного Наблюдателя крови должно быть по колено. Дональда только один раз вызывали в офис Наблюдателя от Оппозиции, и то для более-менее дружеской беседы на личные темы. Несмотря на это, он ушел оттуда, твердо веря в силу Лорда-Наблюдателя и свое ничтожное место в британской системе мироздания. Он слышал рассказы о мужчинах, рыдавших и предлагавших своих первенцев, лишь бы унять гнев Наблюдателя. На парламентском небосклоне Наблюдатели занимали место архангелов, которым было поручено божественное возмездие, они чудесным образом внушали к себе почтение и умели добиваться повиновения.

Дональда постепенно охватывал страх. А вдруг его замыслы раскрыты, а его тайные друзья-роялисты изолированы? Для политика с опытом Уоринга не нужны обычные шпионы или кроты, он и так догадается о готовящемся бунте. Когда простой законопроект внезапно становится объектом внимания трех сил, это, конечно сигнал всем членам парламента с правом голоса занять свои места и точно следовать партийной линии. Так что, похоже, Уоринг уже приготовился к столкновению.

Конечно, Дональд надеялся, что нескольких часов, прошедших с момента принятия решения о заговоре, Уорингу никак не хватило бы на поиск предателей и возвращения их на Темную сторону Силы.

В зал продолжали прибывать депутаты. Места постепенно заполнялись; на галереях устраивались журналисты и сочувствующие. Кабинет Уоринга в полном составе занял переднюю скамью сразу за перегородкой Палаты представителей. Сплошь угрюмые лица. Им жарко в своих дорогих костюмах, и вообще они походили на людей, вынужденных топить угольные котлы с помощью детских лопаток. Их вид немного утешил Дональда. Привыкайте, ребята, подумал он, это только начало.

К шести часам в зале и на галереях свободными оставались только стоячие места, а основные должностные лица продолжали прибывать. Пресса, почуявшая кровь, собралась в полном составе; никто не хотел упускать возможный скандал. Дональд тщетно искал своих людей в толпе, и не находил.

В двадцать минут седьмого появился премьер-министр Уоринг с тремя ближайшими советниками. Он уверенно уселся на свое место на передней скамье и обменялся несколькими словами с окружающими. Из всех правительственных депутатов только сам Уоринг не казался несчастным; напротив, он не скрывал раздражения, и был готов к драке.

Появление Уоринга дало правительству сигнал к первой попытке не допустить принятия законопроекта об автомагистралях. Возглавила атаку Министр внутренних дел.

— Мистер Спикер, — сказала Патрисия Шах, — до сведения правительства дошло, что недавнее резкое похолодание в северных округах оставило значительное число пожилых граждан, вынужденных оставаться дома, без надлежащего отопления. Правительство обязано принять чрезвычайное законодательство, чтобы обеспечить увеличение пособий на бытовую энергию для пенсионеров по старости и лиц, получающих пособие по инвалидности. Поэтому, г-н Спикер, я предлагаю приостановить рассмотрение дела об автомагистралях в Палате представителей, чтобы мы могли рассмотреть этот срочный закон, пока еще можно сделать что-то хорошее.

Первый залп хорош, подумал Дональд. Они попали именно туда, где оппозиция традиционно слаба, — в область защиты бедных. То есть они пытаются посеять сомнения среди слабых членов оппозиции и заодно поднять собственный рейтинг среди избирателей. В такой позиции содержался намек: сдайте нам закон об автомагистрях, а мы дадим вам несколько голосов для ваших маргинальных дел.

Уоринг прекрасно понимал, что в лагере Хью Гриффита найдутся те, кому будет трудно сопротивляться такому искушению.

Перчатку поднял сам Хью Гриффит.

— Господин спикер, — глубоким басом пророкотал он, — мы признаем, что увеличение домашнего энергопотребления необходимо, но вряд ли этот так срочно, чтобы останавливать работу парламента по регламенту. Если бы в этом действительно была такая нужда, правительство поставило бы вопрос должным образом в соответствии с действующим указом номер двадцать. Мы хотели бы пойти навстречу правительству в этом вопросе, но я все же прошу г-на Спикера отклонить это предложение и продолжить рассмотрение запланированных дел.

Спикер Палаты представителей Олмстед Карпентер согласился с оппозицией в том, что заявление о проведении экстренных дебатов следовало подать до начала рабочего дня, и решил, что введение предложенного закона на данном этапе представляет собой ненужную задержку.

Правительство не очень ворчало по поводу отклонения его предложения, но быстро внесло еще два с целью потянуть время. Часы тикали, и большой валлиец принялся за работу; умело и терпеливо Хью Гриффит отвечал на каждую хитрость вескими аргументами. Заняло это больше часа, но к половине седьмого ему удалось расчистить путь, и палата перешла к пункту повестки дня.

По предварительной договоренности со сторонниками оппозиции законопроект должен был пройти без сопротивления. Правительство сильно нервничало и принялось возражать на том основании, что из-за позднего часа законопроект не удастся обсудить по полной программе.

— Мистер Спикер! — закричал Чарльз Грэм, лидер Новой консервативной партии и верный подручный Хью Гриффита. — Напоминаю, что этот законопроект уже прошел два чтения. Правительство предлагает нам напрасно тратить время и, соответственно, деньги налогоплательщиков, которые и так достаются им с трудом. Я самым решительным образом возражаю против любой дальнейшей задержки с вынесением этого важного законопроекта на голосование.

Скамьи оппозиции взорвались криками «Слушайте! Так! Голосовать!» Когда удалось восстановить относительный порядок, Спикер Палаты постановил, что нет веских причин откладывать голосование.

— Правительству предлагается внести проект на голосование, — строго потребовал он.

Премьер-министр Уоринг с ледяным спокойствием сидел и медленно кивал, а министр транспорта Майкл Гоуринг занял его место у микрофона.

— Мистер Спикер, — как-то вяло начал он, — я предлагаю провести третье чтение законопроекта.

Затем он зачитал законопроект, написанный на обычном тарабарском юридическом языке, и закончил стандартной рекомендацией принять законопроект в том виде, в котором он изложен, после чего началось третье и последнее обсуждение. Как и ожидалось, настоящих дебатов не получилось. Многим предложение не нравилось, но приходилось считаться с тем, что если его не принять, Британия вряд ли дождется от ЕС денег на дороги.

Никто из членов Парламента не стал просить слова. Чарльз Грэм встал и предложил:

— Господин спикер, предлагаю поставить вопрос на голосование.

По всему Вестминстеру прозвучал звон колокольчика. По этому сигналу все парламентарии должны занять свои места. На каждом месте была установлена клавиатура для голосования. Введя свой персональный идентификационный номер, член парламента должен выбрать одну из двух кнопок: зеленую «за» или красную «против».

Дональд, затаив дыхание, всматривался в лицо клерка палаты, перед которым был установлен электронный счетчик, но так и не мог угадать, что же тот видит. Олмстед Карпентер еще раз призвал голосовать, а потом запросил результат.

Клерк повернулся к креслу Спикера и громко произнес:

— Господин Спикер, голосование проведено и подсчитано. Результат таков: «за» — триста сорок пять, «против» — триста сорок пять.

Тишина провисела над залом только мгновение, а потом взорвалась триумфальным ревом и скорбными стонами. Спикер колотил своим молотком, призывая собравшихся к порядку. Однако хоть какого-то подобия приличий добиться удалось далеко не сразу. Карпентер зычным голосом повторил результаты голосования и добавил:

— Достопочтенные члены парламента, напоминаю, что решающий голос принадлежит Спикеру, э-э, то есть мне. — Он сделал паузу, возможно, обдумывая эффект своих следующих слов. — Итак, я подаю голос «против». Таким образом, настоящий законопроект отклонен со счетом «триста сорок шесть» против «трехсот сорока пяти».

В зале разыгрался настоящий шторм. Усилия Спикера по восстановлению порядка остались без внимания.

Дональд откинулся на спинку стула. Стену из стали удалось пробить!

На стороне правительства Уоринг и его кабинет окаменели. А вот Хью Гриффит наоборот мгновенно вскочил на ноги и потребовал предоставить ему слово. Раскатистый голос Хью легко перекрыл радостный гомон его коллег по оппозиции.

Спикеру, наконец, удалось призвать зал к порядку, и первым делом он удовлетворил просьбу лидера оппозиции.

— Господин Спикер! В свете только что проведенного голосования, — гремел Гриффит, — у меня создалось впечатление, что правительство, находящееся у власти, утратило способность проводить свои законы. Поэтому, как лидер оппозиции, я прошу заявить, что палата не доверяет правительству Его Величества.

Зал снова взревел, каждый старался высказать свою точку зрения громче всех. Спикеру потребовалось пять минут, чтобы сделать уровень шума приемлемым для лидера оппозиции.

Однако как только Спикер замолчал, вскочил Уоринг. Он произнес короткую страстную речь, сводившуюся к призывам сплотиться вокруг его партии, угрозами в адрес тех, кто не поддержал своего лидера. А потом он неожиданно замолчал и сел, уступая слово своим врагам.

Люди не поняли, что это было. Возможно, демонстрация уверенности; с другой стороны, стремясь не допустить полномасштабного восстания, премьер предпочел закрыть дебаты до того, как колеблющиеся успеют все обдумать, после чего простое отступничество вполне способно превратиться в паническое бегство.

Снова поднялся сильный шум, а когда он, наконец, стих, Спикер Карпентер сказал:

— Х-м, будем считать, что предложение достопочтенного члена правительства было обсуждено с удивительной краткостью. Если у оппозиции нет возражений, я дам возможность задать вопрос следующему выступающему.

— Мистер, Спикер, — вставая, сказал Чарльз Грэм. Пришла пора ему сыграть свою роль. — Я предлагаю поставить вопрос о вотуме доверия правительству прямо сейчас.

На этот раз суматоха, вызванная этим предложением, поднялась такая, что молоток Спикера оказался бесполезен. Спикер подумал, и приказал клерку ударить в большой парламентский колокол. И все равно до голосования дело дошло только минут через десять. И вот настал момент истины: коды введены, голоса поданы.

Дональду ничего не оставалось делать, кроме как взять себя в руки и ожидать оглашения результатов. Сквозь стук колотящегося сердца он едва расслышал слова:

— …триста сорок пять… против триста сорок два. Уважаемые члены палаты, предложение принимается.

Сначала Дональд не поверил услышанному. Счет не сходился. Проголосовало меньше парламентариев, чем в прошлый раз. Но когда Спикер повторил цифры, Дональд понял: трое депутатов от правительства — трое сторонников Уоринга — воздержались. Вотум недоверия принят. [В случае выражение правительству недоверия у премьер-министра есть 14 дней на то, что бы восстановить доверие. Также кабинет министров может уйти в отставку, после чего суверен может назначить нового премьер-министра, готового обеспечить своему кабинету поддержку большинства нижней палаты. В случае, если по истечении 14 дней правительство не получило вотум доверия — парламент распускается и назначаются досрочные выборы, по итогам которых формируется новый состав правительства.]

Скамьи оппозиции взорвались ликованием. Депутаты подбрасывали в воздух бумаги, танцевали, обнимались и целовались друг с другом. Уоринг и его кабинет сидели в оцепенении, словно жертвы крушения поезда, с изумлением глядя на ликующих оппонентов.

Со временем восторг поутих настолько, чтобы можно было услышать Спикера.

— Предложения должным образом отмечены, — голос Олмстеда Карпентера звучал как глас Божий. — На основании результатов голосования заключаю, что правительство Его Величества больше не в состоянии выполнять свои функции. Поэтому настоящим я объявляю о приостановлении деятельности парламента до тех пор, пока он не будет вновь созван Его Величеством Королем. — Возвышаясь над своим креслом, больше похожим на трон, он добавил: — Таким образом заседание Палаты объявляю закрытым. — Он повернулся и покинул зал.

Дональд тихо произнес благодарственную молитву, затем встал и спустился по ступенькам, чтобы поздравить Хью Гриффита с их совместной победой.

— Это ваша идея, Дональд, — сказал Хью, крепко хлопнув его по спине. — Отличная работа. Можете отпраздновать сегодня вечером.

— Обязательно! Вы придете?

— Нет уж, не буду отбирать у вас лавры победителя, — ответил Хью, его красное лицо при этом сияло от радости. — Присоединяйтесь к нам, мы собираемся выпить в баре «Commons». Обсудим выборы.

В этот момент лидера оппозиции отстранили расходившиеся парламентарии, и Дональд отправился искать своих людей, чтобы, во-первых, успокоить их, а во-вторых, поговорить о делах новой партии. Ему действительно удалось совершить подвиг — помочь свергнуть действующее правительство, и он беспокоился, что теперь его сторонники могут чувствовать себя растерянными.

Он нашел двух экс-депутатов правительства и быстро вывел их из зала в коридор, подальше от враждебно настроенных коллег. Он поблагодарил людей за поддержку, выразил восхищение их мужеством, и заверил, что членство в новой партии наверняка уменьшит остроту критики, которую они получат от босса партии бывшей.

— Вы поступили правильно, — ободрил он их. — Я объявляю о создании Королевской партии реформ. Очень хочу видеть вас в наших рядах.

Оппозиция в полном составе отправилась отмечать победу, а Дональд провел первых членов своей новой партии по длинному коридору к выходу из Палаты Общин. Остановившись перед дверями, он выдохнул и спросил спутников:

— Ну что, готовы?

На выходе из здания их окружила толпа репортеров. Началась первая спонтанная пресс-конференция Дональда за все годы его работы в правительстве.

— Лорд Роутс! Заявление, лорд Роутс! — кричали со всех сторон, но кричали уважительно, чего раньше и в помине не было. А потом кто-то из задних рядов выкрикнул: — Лорд Роутс, вы брюки надеть забыли!

— Если не возражаете, — сказал он, обращаясь к яркому свету телевизионных софитов, — я подготовил объявление, которое хотел бы зачитать, а потом я отвечу на ваши вопросы. — Достав листок из кармана, он начал читать: — Для меня большая честь и удовольствие заявить о создании новой политической партии, Королевской партии реформ. Я приглашаю в ее члены всех, кто желает помочь сохранить блага конституционной монархии для нас самих, для наших детей и наших потомков.

Посыпались вопросы. Дональд не стал обращать на них внимания и продолжал: — Как создатель Королевской партии реформ, я заявляю, что нашей главной целью мы ставим поражение на референдуме по Акту о роспуске монархии. Эта кампания начинается здесь и сейчас, и я сердечно приглашаю всех единомышленников присоединиться к нам в нашей борьбе. — Он поднял взгляд от листа бумаги. — Мои коллеги и я благодарим вас за внимание.

Ближайший журналист сунул ему в лицо микрофон и быстро произнес:

— Ходят слухи, что это вы с Хью Гриффитом организовали падение правительства Уоринга. Не могли бы вы прокомментировать эти слухи?

Прежде чем Дональд успел ответить, кто-то в толпе выкрикнул: «Король — крыса!». Его поддержали другие голоса: «Долой короля!» и «Останови крысу!»

Другой репортер протиснулся в первый ряд.

— В свете недавних разоблачений, — сказал он, — кажется, что с монархией покончено.

— Не верьте всему, что читаете в газетах, — заметил Дональд.

— Я серьезно, — настаивал репортер, — зачем ставить на дохлую лошадь?

Дональд, слегка ослепший от света направленных на него ламп, помолчал, подбирая слова. Паузой воспользовался еще один репортер, выкрикнувший:

— Это король устроил? Сколько он вам заплатил?

На этот раз лорд Роутс отреагировал мгновенно. Он наклонился к микрофонам и сказал:

— Знаете, вы только что напомнили мне… Когда я начинал политическую карьеру в Палате лордов, я гордился своим титулом. Но когда этот высокий — и, честно говоря, устаревший — институт демонтировали, чтобы дать место грядущей децентрализации, я совсем не расстроился, потому что, как и многие люди в этой стране, давно потерял смысл и уважение, присущие моему титулу. В конце концов, чего стоит дворянство, если оно ежедневно унижается в глазах всего мира старым похотливым козлом, который не может жить на родине, со своим народом, взрастившим и поддержавшим его в юности, и обеспечившем его положение, состояние и жизненные цели? Во что превращается благородство, когда становится олицетворением излишеств, посмешищем для сатириков и чувством стыда для тех, кто все еще сохраняет представления о морали?

Как и многие мои соотечественники, я чувствовал, что корона Британии превратилась в источник и символ всего грязного, убогого и непристойного. В результате я просто перестал обращать внимание на свой титул. Я считал его достойным презрения и, когда третий референдум распустил Палату лордов, приветствовал это. Вместо того чтобы обругать недальновидность бездумного правительства, как это сделали многие из моих коллег, я ввязался в предвыборную кампанию и добился избрания в парламент, где, как мне казалось, я мог бы принести пользу.

Теперь вы можете спросить меня, почему я создаю политическую партию с единственной целью восстановления и сохранения монархии. Зачем пытаться оживить эту дохлую лошадь? Вот что я вам скажу: я сделал это, потому что наша нация отчаянно нуждается в защитнике, который спасет ее от тотального пессимизма и недоверия, свойственных нашему веку. Наша страна, да и весь мир нуждаются во вдохновляющем примере истинного благородства, в примере суверенного короля, способного оправдать наши самые высокие надежды и стремления.

Зачем я это делаю, спросите вы? Вовсе не потому, что хочу возродить своекорыстную монархию, существующую для видимости, а потому, что жажду восстановления нашего лучшего «я».

Дональд замолчал. Репортеры уловили энтузиазм, с которым он произносил свои слова и, вопреки воле, прониклись. Он не собирался говорить всего этого, но когда его заставили ответить, давняя тоска вскипела в душе и выплеснулась наружу.

Однако момент прошел, и пресса снова загомонила. Посыпались новые вопросы, но Дональд просто ответил:

— Сейчас мне больше нечего сказать вам. Большое спасибо за то, что выслушали. — Он повернулся к сопровождавшим его членам только что созданной партии, и сказал: — Вот мои коллеги по партии. Возможно, они захотят ответить на ваши вопросы.

С этими словами он двинулся прямо в толпу. Ряды акул пера неохотно расступились, пропуская его. Но пока он шел, вопросы продолжали сыпаться. Они бы и дальше преследовали его, но тут по счастью появились Хью Гриффит и Чарльз Грэм, вышедшие из дверей Палаты Общин. Корреспонденты немедленно бросили Дональда и помчалась мучить главных участников сегодняшнего драматического спектакля.

Дональд быстро поймал такси. Результат дня превзошел его самые смелые ожидания, и ему хотелось поделиться радостью с Кэролайн. Кроме того, он пообещал позвонить Джеймсу и Эмрису и рассказать о том, как все прошло.

Он открыл заднюю дверцу машины и, наклонившись вперед, сообщил водителю, куда он собирается ехать. В этот момент рядом появилась молодая женщина и быстро проскользнула в машину через открытую дверь.

— Простите, мисс, — сказал он, — кэб занят. Я уверен, что здесь вы легко поймаете другой.

— Я слышала ваше выступление, — ответила молодая женщина, — и хочу поговорить с вами об этом. — Она отодвинулась дальше в кабину и похлопала по сиденью рядом с собой. — Садитесь, не бойтесь. Я не кусаюсь.

— Дело не в этом, — возразил Дональд. — У меня был довольно насыщенный день, и я устал. Мне бы очень хотелось вернуться домой, если не возражаете.

— С чего мне возражать? Мы же можем поговорить по дороге. — Она открыла сумку на боку и вытащила микрофон. Видимо, в сумке лежал магнитофон. — Будьте добры! Ну что вам стоит? А мой редактор будет самым счастливым человеком, если я привезу ему такое интервью.

— Я сказал все, что собирался сказать на данный момент, — сообщил ей Дональд.

Таксист из машины позади них нажал на клаксон, требуя освободить дорогу.

— Что вы решаете, мистер? — недовольно проворчал водитель, теряя терпение. — Поедем или как?

— Давайте поедем. Мне вполне хватит того, что вы успеете рассказать по дороге. — Репортерша смотрела на него умоляюще. — Пожалуйста?

— Ну, хорошо, — сжалился Дональд и уже занес ногу, собираясь сесть, но помедлил. — Позвольте мне сначала взглянуть на какое-нибудь ваше удостоверение, — сказал он женщине. — Простая предосторожность. Надеюсь, вы не против.

— Да сколько угодно! В наши дни осторожность вполне естественна. — Она отложила микрофон и порылась в черной сумке. — Вот, пожалуйста, — сказала она, доставая заламинированное удостоверение личности.

Дональд бросил взгляд на документ, вернул карточку и забрался в кабину. — Вы так обычно действуете, мисс Морган? Похищаете людей, пытаете их, а потом называете это интервью?

Она рассмеялась хрипловатым соблазнительным голосом.

— Вовсе нет, — ответила она. — Просто я использую любую возможность, и в этом случае действую инстинктивно. Кстати, мои инстинкты говорят, что вы очень сложный человек, лорд Роутс.

— Я бы советовал быть осторожнее, — легкомысленно предупредил он. — В некоторых политических кругах лесть может быть истолкована как взятка.

— Я просто констатирую факт. Не больше. — Она тепло улыбнулась, доставая из сумочки длинную серебряную ручку. — Мои источники сообщают, что вы — один из главных архитекторов возрождения монархии…

— Мы надеемся на возрождение, — поправил Дональд.

— Это уже много, — она сняла колпачок с ручки. — Вот и давайте поговорим о возрождении роялистских настроений.

— Воля ваша, мисс Морган, — сказал Дональд, откидываясь на спинку сидения, — следующие десять минут я в вашем распоряжении. Что вас интересует?

Глава 37

Тело лорда Дональда Роутса нашли в районе доков Святой Кэтрин в половине двенадцатого, в ночь его парламентского триумфа. Тело обнаружила молодая пара. Выходя из таверны Диккенса, молодые люди остановились на мосту, чтобы посмотреть на отражающиеся в воде огни Тауэрского моста. Они заметили, как что-то ударилось о корпус одной из яхт и, заинтересовавшись, подошли к причалу. Их худшие подозрения подтвердились: это было тело человек, лежащего в воде лицом вниз. Сначала они подумали, что это женщина, но потом прибыла полиция и достала тело из воды. Теперь все видели, что тело принадлежало мужчине в килте.

В Блэр Морвен Джеймс и Дженни смотрели телевизор, переключая каналы, чтобы побольше узнать о триумфе Дональда. Большинство каналов, изменив сетку вещания, подробно освещали сенсационные события дня. Второй канал BBC отозвал свои обычные программы, чтобы дать подробные репортажи о «падении Уоринга». Обычную десятичасовую передачу продлили до ночи, без конца повторяя подробности парламентского кризиса, интервью с депутатами и бесконечными комментариями разномастных политических экспертов.

Джеймс следил за парламентской сессией с самого начала. К шести часам британские телевизионщики показывали каждый шаг драматического голосования. Дженни наплевала на журналистов, окопавшихся за пределами замка и присоединилась к королю вместе со всем персоналом Блэр Морвен. Они устроились перед большим телевизором и в прямом эфире наблюдали за крахом правительства Уоринга. В честь Дональда открыли шампанское и выпили под его объявление о создании новой политической партии.

Позже они поужинали у Джеймса и устроились поудобнее, чтобы посмотреть вечерние новости. Оба сошлись во мнении, что Дональд отлично проявил себя, а его выступление перед журналистами — именно то, что надо. Один из самых популярных телеканалов дал целый десятиминутный репортаж о новой партии, а выступление Дональда показали полностью.

Королевская чета, оглушенная событиями и слегка захмелевшая от шампанского, с трудом переключалась на бытовой уровень. Дженни сидела на краю кровати с пультом в руке и беспокойно переключала каналы, чтобы ничего не пропустить.

— Удивительно, как он все это смог проделать! — воскликнула она, и в этот момент зазвонил телефон.

Джеймс взял трубку, полагая, что звонит как раз главный виновник торжества. Он весь вечер ждал звонка и уже заготовил поздравления. Но в трубке раздался женский голос. Женщина говорила так быстро, что он не сразу ее понял.

— Кэролайн? Это вы?

Дженни повернулась и увидела, как стремительно меняется выражение лица Джеймса.

— Что стряслось? — с замиранием спросила она.

— Да, конечно, Кэролайн. Я обязательно скажу ему. — Джеймс повесил трубку. — Дональд пропал, — объяснил он Дженни. Он ушел в палату общин и с тех пор не звонил. Довольно странно.

Уже через пару минут Эмрис говорил по телефону с Кэролайн, пытаясь ее успокоить.

— Звоните с полицию, — настаивал он. — Нет, не потом, сейчас! Спросите старшего инспектора Киркланда. Поговорите с ним, а потом перезвоните мне. — Он прислушался к словам на том конце провода. — Хорошо. Мы сейчас же вылетаем.

Известие о смерти Дональда пришло вскоре после полуночи, и уже через несколько минут Джеймс, Эмрис и Рис взлетели. Калуму поручили заниматься безопасностью в Блэр Морвен. Эта задача вдруг стала весьма важной.

Вертолет приземлился на маленьком аэродроме Илинга, и они на такси понеслись по почти пустынным лондонским улицам к дому Кензи. Улица оказалась перекрыта полицейскими машинами, телевизионными фургонами со спутниковым оборудованием, здесь же роились несколько десятков фотографов, журналистов и соседи в пальто, наброшенных поверх халатов.

Выйдя из машины, они направились к дому, проталкиваясь сквозь толпу операторов и репортеров, выкрикивающих вопросы: «Правда ли, что лорд Роутс мертв?», «Самоубийство или несчастный случай?»

Рис прокладывал дорогу к двери, а там их уже ждал констебль, быстро закрывший за ними дверь со словами: «Вас ждут, Ваше Величество».

В прихожей тоже толпились люди, в основном, полицейские и детективы, а также нескольких друзей Дональда и соседей. Кэролайн и Изабель сидели в гостиной, плечом к плечу перед горящим камином. Когда Джеймс и Эмрис вошли в комнату, обе обернулись, и выражение лиц женщин тут же пробудило в Джеймсе его fiosachd. По телу словно пробежал электрический ток, а знакомое покалывание собрало кожу на затылке морщинами.

Казалось, время замерло, когда он шагнул в дверной проем. Освещенная только огнем камина комната приобрела сказочный вид. Уже не камин, а трепетный свет костра высветил прямоугольник на ковре, и фигуры Кэролайн и Изабель. Свет окружал заплаканных женщин сияющим ореолом. Джеймс услышал, как вдалеке ветер проносится над полем битвы.

В сознании возник образ темной, залитой лунным светом равнины, усеянной телами воинов. Среди мертвецов ходили женщины, разыскивающие своих мужчин. Ветер доносил рыдания тех, чьи поиски увенчались горестной находкой. Тут и там лунный свет вспыхивал то на выступе щита, то на наконечнике копья.

Гостиная исчезла: Джеймс снова был там, на продуваемой всеми ветрами равнине. Запах дыма щекотал ноздри. Он обернулся и увидел огонь неподалеку, на берегу реки. Возле него собрались раненые; они грелись, перевязывали раны.

На него низошла великая скорбь — тяжелая грусть, холодная и непоколебимая, словно железный плащ. Ноги не держали. Он опустился на колени, а потом и вовсе упал на руки. Рыдание или горестный вопль вырвался из груди. Он плакал и не сразу разобрал, как кто-то зовет его по имени.

— Артур!

Он поднял голову.

— Вставай, Артур. Возьми меч и встань.

К нему шел высокий стройный человек в плаще, отороченном волчьей шкурой. Глаза смотрели сурово и в лунном свете отливали бледным золотом. Человек подошел и встал над Артуром. Только теперь он узнал своего Мудрого Советника.

— Я скорблю, Мирддин, — проговорил Артур. — Когда еще мне оплакать своих кимброгов, если не сейчас? [Кимброгами называли рыцарей короля Артура в те времена, когда Артур прокладывал дорогу к трону.]

— Ты — Пендрагон, — строго ответил Мирддин. — Оставь скорбь другим. Твое дело — готовиться к грядущей битве. Врагов остановят не слезы печали, а меч в твоей сильной руке.

Мирддин простер над королем руки и произнес Слово на древнем Языке. Артур немедленно ощутил прилив сил. Сила сочилась из-под земли, проникая в тело, напитывала кости, она изгнала липкий груз горя, давившего на плечи. Черный туман печали рассеялся; он снова мог ясно видеть. Собрав по крупицам растерянное мужество, он потянулся к мечу, лежавшему рядом с ним на земле. Артур встал.

Мирддин положил руку на плечо короля и поднял свой посох над головой.

— Горе и утраты будут твоим постоянным спутником, Артур, но не тебе горевать. Ты — сила своего народа; ты — могучая башня их надежды и крепость их веры. Ожесточи сердце, вытри слезы и обратись лицом к восходу.

Он указал посохом на восток. Пендрагон взглянул и увидел жемчужно-розовый румянец рассвета, окрасивший восточную часть неба.

— Иди, Артур, — сказал Мудрый Советник. — Ты нужен живым, о мертвых позаботятся без тебя.

Он повернулся и пошел к костру, к раненным. Король последовал за ним, с каждым шагом все отчетливее ощущая силу земли под ногами. Прозвенел монашеский колокольчик, и равнина исчезла, снова превратившись в гостиную.

Джеймс подошел к Кэролайн и Изабель и крепко обнял женщин.

— Мне очень жаль, — только и смог сказать он.

Кэролайн кивнула и отстранилась, вытирая глаза мокрым носовым платком. Она выпрямилась во весь рост и, обняв Изабель за плечи, сказала:

— Никакого самоубийства не было. Это вздор. Он был совершенно трезв. И он не случайно упал в воду. Инспектор Киркленд не прав — Дональд не выпивоха, у которого на уме одна только выпивка…

Тут подал голос Эмрис, стоявший рядом с Джеймсом.

— Будет вскрытие. Мы узнаем истину. Не обращай внимания на глупцов у твоей двери. Будь сильной.

Кэролайн снова кивнула, а Изабель тихонько заплакала.

— Будь сильной, — повторил Эмрис, положив руку на плечо Изабель. — Враг близко. Скоро начнется битва. — Повернувшись, он быстро пошел к двери.

Джеймс поцеловал Кэролайн и Изабель и поспешил за ним. Он догнал Эмриса, когда тот уже открывал дверцу черного «Ягуара», припаркованного на подъездной дорожке за домом.

— Ты знаешь, что случилось с Дональдом, — сказал Джеймс. — Его убили? Я иду с тобой.

— Это мой бой. — Эмрис покачал головой. — Я иду один.

— Я буду нужен тебе, — настаивал Джеймс. Он начал обходить машину.

Эмрис схватил его за руку и удержал.

— Этот мой бой! — с неожиданным ожесточением почти прорычал он. — У тебя есть дела поважнее.

— Что может быть важнее, чем узнать, что случилось с Дональдом?

— Распустить парламент, — уже ровным голосом ответил Эмрис. — Назначить встречу с премьер-министром примерно на три часа. Рис о тебе позаботится.

— Но я хочу помочь…

— Тогда молись! — отрезал Эмрис, — и делай, как я говорю.

Истинный Бард положил руку на плечо королю. Глядя в глаза Джеймсу, он сказал:

— Ты — король, ты — жизнь твоего народа. Не тебе горевать.

При этих словах вновь накатило древнее видение, и перед глазами Джеймса снова встало залитое лунным светом поле битвы. Воздух был наполнен дымом и запахом крови. Вокруг стонали раненые, но Мудрый Советник прав: не ему горевать. Ожесточив сердце, он изгнал горе по своим павшим кимброгам. Последний раз взглянув на Эмриса, Джеймс вернулся в дом. Его ждали обязанности короля.

Глава 38

Дорога из Лондона заняла больше времени, чем предполагал Эмрис, но он не торопился. До темноты он успеет сделать все, что нужно. Подъехав к городу, он свернул с оживленного шоссе на проселочную дорогу. В этой части Британии он предпочитал старые дороги. Некоторые из них прокладывались еще во времена неолита, и каждый раз, сворачивая на такую дорогу, он ощущал века и тысячелетия, незримо витавшие в воздухе этих мест.

Не доезжая до холма, он остановился, достал из багажника посох и рюкзак, запер машину и дальше пошел пешком. Небо затянули плотные облака цвета древнего олова. Северо-западный ветер нес запах скорого снега. Вороны, рассевшиеся на голых ветвях деревьев, хрипло каркали, и их унылая песня заставила Эмриса ощутить глубокую ностальгию по тем временам, когда он приезжал сюда.

И вдруг он увидел перед собой холм Тор с его одинокой башней, похожей на ось мира. Это всегда случалось вдруг. Видение заставляло замереть просто потому, что несло в себе память о былом. Может быть, поэтому он всегда чувствовал себя здесь как дома, как нигде во всей Британии.

Гластонбери Тор… Инис Витрин, Стеклянный остров древности… странный конический нарост на теле земли, на протяжении веков носивший разные названия. Некоторые даже говорили «Авалон». Сам же Эмрис знал его как Инис Аваллах, именно это название он и предпочитал до сих пор.

Он прошел через ржавые железные ворота и вышел на луг под Тором. Здесь обязательно стояла бы вода, если бы не дренажные канавы, проложенные в соответствии с хитрым планом. Тор и сейчас с трех сторон окружала озерная вода. Глядя через луг на невысокий холм за Тором, он приметил место, где некогда стояло святилище, а рядом с ним — первое аббатство. Руины давно исчезли; неудивительно, их ведь строили из дерева, лозы и глины, на склоне холма, так что теперь на их месте оставался лишь небольшой нарост.

В конце луга под Тором Эмрис вышел на старую дорогу и шагал, пока дорогу не пересек маленький быстрый ручеек. Он остановился на берегу, разулся, ступил в ледяную воду и вышел на середину ручья, нащупывая пальцами ног камни в мягком илистом дне. Они должны были там быть, и они там были. Всякий раз, когда он находил знакомый камень, он доставал его со дна, промывал в воде и клал в сетчатый мешок, который достал из рюкзака за спиной. К тому времени, когда он набрал достаточно, тусклый дневной свет начал меркнуть.

Он выбрался из ручья, обулся и поспешил к Тору. Толкнул покосившиеся металлические ворота, воздвигнутые несколько поколений назад, и вошел на священную землю холма. Присев на корточки, подождал, наблюдая за дорогой и прислушиваясь к скорбному посвисту ветра, проносившегося в сухой траве над головой. Убедившись, что никто ему не помешает, Эмрис взял посох и начал первый обход Тора посолонь.

По завершении первого круга он уже точно знал, что рядом никого не было — это место с некоторых пор словно магнитом притягивало всяческих неофитов Нью Эйдж, неодруидов, феминисток, поклонниц богини Матери-Земли, любителей волшебных грибов и прочих им подобных. В прошлые приезды ему приходилось заставать на склонах разную странную публику, люди смущенно бродили по склонам холма, не понимая, зачем они это делают. Мало того, что они мешали, так ведь это еще и создавало опасность прежде всего для них самих. Они и не предполагали, что могут наткнуться здесь на то, чего совсем не ожидали встретить.

Второй круг подтвердил, что он здесь один. На третьем кругу он пропел заклинание, отвращающее внимание любого стороннего наблюдателя, и наконец, расслабился. Теперь его никто не побеспокоит и не прервет.

Из рюкзака он осторожно достал три свертка. В первом была просторная синяя туника с длинными рукавами, сотканная без швов из полотна ручной выделки. Даже его высокую фигуру она укрыла с головы до пят. К тунике прилагался кушак. Эмрис трижды обмотал его вокруг талии и завязал хитрым узлом.

Во втором свертке оказался плащ, на вид очень старый и рваный. Когда он накинул его на плечи, что лохмотья, из которых, казалось, состояла эта хламида, встопорщились у него на плечах как перья. При любом движении они тихонько шуршали. На плече он закрепил плащ серебряной брошью. Взяв дубовый посох, Эмрис заткнул третий сверток за пояс и направился к Тору, оставив рюкзак, но захватив мешочек с камнями, собранными в ручье.

Для тех, кто просто хотел взобраться на вершину холма, полюбоваться видами, по склону проложили тропу со ступенями, вырезанными в дерне. Но была и другая, гораздо более древняя тропа, ее остатки способен различить лишь человек, знавший о ней. Она предназначалась для тех, кому ведомы правильные песни и заклинания, правильно соотнесенные с каждым ярдом этой непростой тропы.

Старая тропа на самом деле представляет собой особую схему, помогающую сосредоточиться на конкретной задаче. Искатель, или Посвященный, должен семижды обогнуть холм, двигаясь по солнцу. Завершая каждый виток, он оказывался в точке, противоположной той, откуда начинал предыдущий круг. Определенные места предназначались для омовения, подношения или обращения к определенным силам, в зависимости от характера задачи.

Эмрис, подойдя к подножию Тора, воздел посох над головой и обратился в Великому Свету:

— Творец всего сущего, покоящегося и стремящегося, услышь меня! Путь передо мной во мраке. Вдохнови мои шаги и направь к истине.

С этими словами он встал на тайную тропу и неторопливо начал первый виток. В конце каждого круга он останавливался и чертил в воздухе перед собой охранную руну со словами: «Святой Михаил Архистратиг, Душеспаситель и Защитник, укрой меня сей ночью крепким щитом своим. Огненный меч свой положи меж мною и всеми, желающими мне зла; да пребуду я под твоей могучей защитой».

С зимнего неба на холм рухнула злая метель. Ветер засвистел в сухой траве, осыпая ее снежными хлопьями. Развернувшись лицом к порывам ветра, Эмрис двинулся дальше, следуя древнему узору вечного танца, вычерченному на склонах Тора.

Последний круг он завершил в полной темноте и остановился уже внутри башни, защищавшей от порывов ветра. Башня Святого Михаила, как ее называли местные жители, — всё, что осталось от средневековой церкви, стоявшей некогда на этом зачарованном месте. Две стены у пустого каменного помещения отсутствовали, однако две другие все же давали некоторую защиту от стихии. Пахло сырой землей и влажным камнем, а еще недавним дымом — бродяга или путник провел ночь на вершине Тора и разжигал костер, чтобы согреться.

Ступив в центр башни, Эмрис наклонился и положил руку на пол. Искал он недолго: под руку попалась кучка мокрого пепла от костра, который здесь разводили. Он выпрямился, вытянул посох над землей и тихо заговорил. Слова Древнего Наречия эхом отдавались от стен. Пепел начал нагреваться. Возвысив голос, Эмрис повторил заклинание, и в темноте засветились красным угольки, словно глаза ночных животных.

Посох чертил в воздухе руны, голос звенел и наливался силой, и вот вспыхнули первые язычки пламени. Поначалу слабые и бледные, они быстро окрепли и наконец начали гореть ровно и устойчиво. Через пару минут на месте остывшего пепла горел костер. Опустив посох, Эмрис присел на корточки, чтобы согреться.

Так просидел он довольно долго, прислушиваясь к потрескиванию пламени и вою ветра, беспокойно кружившего над башней. Он думал о предстоящем испытании, отрабатывая в уме каждое слово, каждый жест. Решив, что пора начинать, он встал и вышел наружу, прихватив с собой камни.

Отойдя шагов на тридцать от входа в башню, он положил мешочек с камнями на землю, взял посох обеими руками и с силой вонзил его в мягкую землю на вершине холма. Поднял камни, отошел на три шага от стоящего посоха и положил первый камень. Подняв правую руку над головой, он произнес: «Вот. Кладу сей камень, тем отдаю себя, тело и душу, под твою защиту, о Господи!»

Вернувшись к посоху, он взял другое направление и отошел еще на три шага, положив второй камень напротив первого, повторил молитву и опять вернулся к посоху. Разделив круг на четыре части, он поместил по камню, означив каждую из сторон света. Затем каждую четверть поделил еще на четыре части. Установив восьмой камень, он дважды повторил молитву. А потом пошел по кругу, выкладывая камни между уже уложенными, пока мешок не опустел.

Удовлетворенный проделанной работой, он вернулся в центр, постоял возле посоха и посмотрел в истерзанное бурей небо. А потом громко воззвал:

Господь Всемогущий,

Щит мой крепкий и охранитель,

воздвигни башню моей силы

Ныне, присно и во веки веков!

Святой Михаил Архангел,

Укрой меня своим плащом.

Святой Колумба, охрани от бед!

Иисусе Христе, Сыне Божий,

сохрани меня от всяческого зла.

Господь Небесный! Сила Неизреченная!

Укрой меня дланью Твоей

В час мук и сомнений.

Стань моим островом в море,

Холмом на равнине,

Источником в пустыне,

Нерушимой стеной пред вражьим станом.

Господь Вседержитель!

Помощь беспомощным,

Взываю к Тебе!

Окружи меня ангельским воинством,

Светлой Силой Небесной,

Ныне, присно и во веки веков!

Бывший прежде всех век,

Владыка души моей!

Не оставь меня и ныне,

Ибо иду Твоим путем!

Аминь!

Он повернулся лицом к ветру, подобрал плащ и сел спиной к воткнутому в землю посоху. Закрыв глаза, он плавно замедлил дыхание, успокаивая сознание, очищая ум от всех мыслей, кроме одной. Эту мысль он повторял до тех пор, пока не ощутил пульсирующий поток силы, вливающийся в него и растекающийся по всему телу. Он собрал потоки силы и придержал, давая наполнить себя до краев. Потом, напитав силой ту единственную мысль, которая еще оставалась в сознании, он вытянул руку и бросил мысль, словно птицу, навстречу буре.

— Моргана! Я зову тебя! Приди и явись!

Ветер выл, рыская по голой вершине холма. Эмрис плотнее запахнул плащ, и ссутулился, ожидая ответа. Высоко над тучами холодные звезды кружили по своим бесконечным путям, медленно вращаясь вокруг Небесной Оси, которой стал сейчас посох мага.

Моргана никак не стала предупреждать о своем прибытии. Эмрис почувствовал лишь едва заметное изменение в порывах ветра, открыл глаза и увидел, что она уже подходит к нему: молодая женщина, с ног до головы закутанная в тяжелый кожаный черный плащ, который она придерживала у горла белой рукой.

Его сердце замерло, руки онемели, а дух сжался в страхе и отвращении.

Она улыбнулась своей обычной насмешливой улыбкой. Пожалуй, она поменяла внешность с тех пор, когда они виделись в последний раз — теперь ее волосы стали рыжими, молодое лицо слегка округлилось, а черты лица приобрели чарующую плавность. Но она осталась такой же прекрасной, как и прежде.

Эмрис быстро встал.

— Стой там, где стоишь! — приказал он.

Мельком бросив взгляд на круг камней, она и в самом деле остановилась.

— О! Круг жизни! Я таких целую вечность не видела. Очень необычно. — Она рассмеялась все тем же низким, хрипловатым голосом. — Впрочем, тебе это свойственно. Ты сам давно превратился в этакую романтическую окаменелость.

— Дело не во мне, Моргана, или, лучше теперь называть тебя Мойра?

Она снова рассмеялась, и тьма вокруг нее, казалось, сгустилась.

— Хорошая работа, Мерлин. Но тебе понадобилось немало времени, чтобы догадаться. Ты меня не бойся, милый! — весело сказала она.

— Я тебя не боюсь, — спокойно ответил Эмрис.

— А напрасно, — тут же последовал ответ.

Эмрис с некоторым удивлением отметил, что за прошедшие века она не потеряла ни капли своего высокомерия… и ни капли своего яда.

Она повернулась и пошла вдоль границы каменного круга.

— Знаешь, я была в Лионессе. Не могла ждать. Хотела посмотреть на него до того, как туда хлынут толпы туристов.

— Для тебя там больше ничего нет, — сказал ей Эмрис, внутренне содрогаясь.

— Уверен? — она, вызывающе выгнула бровь. — Я бы не советовала ставить на это в заклад жизнь, Мерлин. Будешь разочарован. Впрочем, ты всегда был неудачником. Возможно, поэтому меня и тянет к тебе.

— У тебя не получится, как в прошлый раз, — предупредил он.

— О, а ты соскучился, Мерлин? Я вот скучала, — она остановилась и повернулась лицом к нему. — Да ты только посмотри на себя! Сидишь тут, как отшельник, в своем каменном кругу! Бедный, бедный Мерлин! Неужто ты думаешь, я не ждала твоего призыва?

— Послушай меня, Мойра, — сказал Эмрис, — больше никаких убийств! Остальных ты оставишь в покое.

— Тебя это задевает, голубчик? — В ее голосе зазвучала сталь. — Надо же, какая жалость! — она цокнула языком в притворном сожалении, — а я только начала! Ты еще не видел, на что я способна!

— Убей меня — если сможешь. Но остальных оставь в покое.

— Ты себе льстишь, — жестко ответила она. — Неужто и вправду думаешь, что твоя убогая жизнь что-то для меня значит? Ошибаешься. И эти твои ошибки приведут тебя к грустному финалу. Вот в это я действительно верю. Я могу убить тебя тысячу раз и тысячей разных способов, сердце мое, но твое ничтожное существование меня нисколько не интересует. — Она снова принялась ходить вдоль границы круга. — У меня на тебя другие планы, Мерлин. Я хочу, чтобы ты жил долго и видел, как рушатся твои самые сокровенные надежды. А потом, потом я уничтожу вас всех! Всю вашу долбанную компанию мечтателей!

— Нет. Хватит. — Выставив правую руку ладонью наружу, Эмрис сурово произнес:

— Во имя Христа я связываю тебя, Мойра.

— Ой, да перестань! — фыркнула она, но Мерлин заметил, что ее самообладание дало трещину. — Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что твоя старая песня способна меня удержать.

— Во имя Иисуса Христа, Господа этого мира и мира грядущего, я связываю тебя!

— Вот же идиот! — усмехнулась она, но Мерлин отметил, что теперь голос ее стал диким и грубым. Вокруг нее воздух трепетал, словно потревоженный взмахами незримых крыльев. Тьма, сгустившаяся возле Морганы, содрогалась и корчилась, все плотнее охватывая ее фигуру.

— Тебе меня не остановить! Никому меня не остановить!

Внезапно ее поведение изменилось. Словно опомнившись, она предложила:

— Брось свои детские шалости. Я дам тебе последний шанс. Присоединяйся ко мне, Мерлин. Мы могли бы править вместе, ты и я. Мы могли бы восстановить Лионесс. Лиа Фаль все еще там — я знаю. Найдем его, и весь мир будет нашим. Ну же, кузен, решайся! Что скажешь?

Она вскинула руки, плащ распахнулся, обнажив ослепительно белый бок и прекрасную грудь.

— Зачем продолжать отказываться от того, чего ты всегда хотел? Иди ко мне, Мерлин. Возьми меня. Люби меня. — Она протянула к нему руки, маня выйти из защитного круга жизни. — Возьми меня! Поклонись мне!

Бедная, сумасшедшая Моргана, он почти жалел ее. Сколько бы времени не прошло, она все так же полагается на одни и те же грубые уловки. Эмрис продолжал повторять: «Во имя Иисуса Христа, Сына Божия, Творца Неба и Земли, связываю тебя и призываю к повиновению».

Мойра выставила перед собой руки, словно защищаясь от ударов. Эмрис заметил, что на каждой ладони грубо нарисованы глаза. Взмахнув руками, она скрестила их над головой и начала выплевывать в него слова: «Вы, незрячие! Да падет на вас завеса…»

Ветер завывал, вихрем срываясь с черного неба. Волосы выбились из прически и теперь извивались живыми змеями, глаза широко раскрылись и в них было столько ненависти и отвращения, что, казалось, сам воздух содрогнулся от ужаса. Но слова теряли силу, ярость, заключенная в них, уходила в землю, впитываясь без следа.

Грубая сила ее злобы поразила Мерлина, как вихрь, налетевший из какой-то безбожной пустыни, засушливой и бесплодной, иссушающей до костей плоть. Он отшатнулся и ощутил посох у себя за спиной. Тогда, закрыв глаза, он положил руку на крепкий дуб и сжал пальцы. Здесь, в священном месте Британии, в центре мира, его не стронуть с места. Навстречу взрыву разъедающей ненависти Мойры он снова бросил слова:

— Во имя Бога Отца, Вседержителя, во имя Христа Всепобеждающего, — воскликнул он, и ветер подхватил слова, понес их за пределы круга, — связываю тебя и принуждаю к повиновению!

Мойра закричала не то от ярости, не то от разочарования, не то от боли. Эмрис не мог сказать, чего в этом вопле больше. Но это был крик раненого животного, знающего, что надо либо продолжать сражаться до конца, либо бежать.

Костер в башне погас. Даже его слабый свет исчез, поглощенный тьмой. Эмрис перевел дух и приготовился к последней атаке.

— Господь Небесный! Сила Неизреченная! Укрой меня дланью Твоей В час мук и сомнений, — воскликнул он. Спаси, сохрани и дай сил!

Ветер выл, как разъяренный зверь, хлестал по лицу и рукам. Крик Мойры, мучительный и яростный, потонул в нем без следа. Земля и небо, казалось, поменялись местами, а Тор начал вращаться вокруг своей оси. Но в центре священного круга по-прежнему неколебимо стоял посох мага.

Он не сразу понял, что это был вовсе не крик, а все тот же вопль ветра, бесполезно налетающего на нерушимую зубчатую стену башни Святого Михаила.

Ничего не изменилось, только Мойры больше не было на вершине холма. Но Мерлин ждал, вглядываясь в черноту ночи и прислушиваясь к любому звуку, который мог бы выдать присутствие его врага. Ничего. Только посвист ветра, утихавшего на глазах.

Мирддин долго сидел, обдумывая случившееся. Враг сам попал в его руки. Раскрыв себя, Моргана показала истинный источник своей силы. Не способная противостоять могуществу Небес, она попыталась использовать его в своих интересах, обрушив на него всю свою страшную мощь. Он выстоял. Да, Моргана была смертельно опасна, но ее мощь не безгранична.

К рассвету ветер стих. Облака поредели, а затем разошлись, позволив призрачному лунному свету осветить вершину холма; только тогда он осмелился выйти из-под защиты круга жизни.

Великий Свет, подумал он, хвала Твоему славному имени! Сила твоя спасла меня. Смилуйся, Господи, и не взыщи с раба Твоего. Но впереди испытания. Снова прошу: дай сил выстоять нам! Аминь!

Подойдя к границе круга, он наклонился и с молитвой взял первый камень, размыкая кольцо.

«Во славу Господа,

Во славу Сына Божия,

Во славу Духа Животворящего,

Поднимаю сей камень милосердный,

Часть скалы спасения Твоего».

Так же он поступил и с другими камнями, пока не собрал их все и не положил обратно в свой сетчатый мешок. Взяв посох, он вернулся в башню, разворошил разбуженные им угли. Посмотрел на все еще темные холмы. Над головой среди расходившихся облаков тускло мерцали звезды; далеко на востоке ночь ослабляла свою хватку. Холмистый пейзаж под серо-голубым небом становился различим.

Подняв свой посох, он благословил грядущий свет. Затем, завернувшись в плащ, Эмрис начал спуск с холма. Если поторопиться, думал он, можно успеть вернуться в Лондон до того, как начнутся волнения.

Глава 39

Он случайно опрокинул содержимое хрустального стакана и быстро налил себе еще — налил больше, чем планировал, но какого черта? У него больше не было страны, которой он мог бы управлять. Судя по тому, как идут дела, ему повезет, если он удержит свое место в парламенте. Он приложился к стакану и отодвинул полупустую бутылку в сторону; походил по кабинету и рухнул на стул.

Предстоящий визит короля с сообщением о том, что его правительство потерпело неудачу, будет, безусловно, худшим моментом за всю его политическую карьеру. Он помнил, как занял третье место на промежуточных выборах, после социалиста и нациста-неополитика. Тогда он был молодым идеалистом, и проигрыш стал необходимой частью обучения молодого политика. Однако теперь былое унижение затмил не просто провал, а полный крах. Он оказался неспособен предотвратить дезертирство накануне вечером. Черт, какой паршивый день!

Он и начинался скверно. Все шло наперекосяк. На самом деле, он вообще не начался как следует. После ночного анализа катастрофы и совещания по ликвидации последствий с участием всего кабинета министров он вышел, чтобы получить известие о смерти Дональда Роутса.

— Извините, господин премьер-министр, — личный секретарь подбежал к дверям лифта, когда Уоринг собирался принять душ и сменить костюм. — Только что звонили из Скотленд-Ярда. Я не хотел беспокоить вас, пока вы…

— Хватит, Леонард! Просто скажи мне, черт возьми, чего они хотели?

— Они сообщили, что тело Дональда Роуза было найдено в реке…

— О, черт возьми! — Желудок премьера сжался в твердый ком.

— Вы будете говорить с…

— Нет. Попросите Мартина, пусть немедленно садится писать некролог, но сначала — заявление. Ну, дескать, получили известие, потрясены, встревожены и прочее. Пусть укажет, что я поручил Министерству внутренних дел присвоить этому расследованию приоритетный индекс.

Де Врис развернулся и направился прочь, но Уоринг окликнул его.

— Как это произошло?

— Пока не говорят. Могу позвонить…

— Потом. Просто опубликуйте заявление побыстрее. Пусть оно будет в эфире одновременно с сообщением о кончине Роутса.

Он поднялся к себе, быстро принял душ, переоделся и приготовился к долгому и тяжелому дню дирижирования средствами массовой информации. Как будто мало того, что он потерял свое большинство из-за дурацкой партии этого лорда-отморозка, теперь еще придется потратить драгоценное эфирное время, рассказывая всем, как он потрясен и сожалеет о том, что его дорогой коллега из оппозиции убит. Так ему и надо, придурку!

После кофе он созвал свой комитет на совещание по планированию избирательной стратегии и начал с того, что призвал не расслабляться. Начинать компанию надо сразу же после того, как будут улажены формальности. Хорошо бы, конечно, подловить оппозицию, пока она расслаблена и греется в лучах славы, но на чем ее подловишь? Впрочем, поискать стоит. Глядишь, удастся отвоевать часть потерянных политических земель. Со следующей недели его офис превращается в штаб предвыборной агитации. Надо поджарить пятки этому ублюдку Гриффиту.

Уоринг понимал: чем раньше начать агитационную компанию, тем больший успех она может принести. Ах да, надо еще дождаться визита короля с сообщением об официальной отставке правительства. Они должны позвонить. И этот звонок раздался в два часа. Бывший премьер-министр стоически выслушал сообщение, с трудом удержавшись от желания нахамить в ответ.

Без двух минут три Уоринг стоял в вестибюле и наблюдал за прибытием короля на мониторах охраны. Он видел, как подъезжал «Рейндж Ровер» сливового цвета, видел толпу репортеров и операторов за высокими железными воротами дома номер десять. Вот машина остановилась у поста для проверки, охрана дала отмашку, позволив съемочной группе сделать несколько снимков. Машина двинулась вверх по улице и снова остановилась, ожидая снятия антитеррористического барьера.

Два младших помощника ожидали короля на ступеньках вместе с главой службы безопасности Даунинг-стрит. Тот решил взять на себя функцию швейцара и открыл заднюю дверь автомобиля. Погода портилась. Из низких туч сыпалась унылая морось. Один из помощников Уоринга раскрыл над королем зонт, и Его Величество провели в резиденцию премьер-министра.

Уоринг отвернулся от монитора и занял место рядом со своим заместителем и личным секретарем. Он стоял, сцепив руки за спиной, злобно глядя на короля.

— Добрый день, премьер-министр, — невозмутимо приветствовал король отставного премьер-министра. Того аж передернуло.

— Пришли позлорадствовать, Ваше Королевское Величество? — не удержался премьер, чем поверг в смущение Анджелу Телфорд-Сайкс. — Давайте поскорее покончим с этим делом. Мне надо работать.

Надо отдать должное королю — он и бровью не повел. Уоринг даже позавидовал спокойной бесстрастности молодого человека. И за это он ненавидел его еще больше.

— В соответствии с регламентом, — проговорил Джеймс, — я имею право и обязан сообщить вам, что ваше правительство не смогло сохранить большинство в парламенте. Как суверенный король Британии, я пользуюсь королевской прерогативой распустить действующий парламент.

Уоринг, конечно, готовился к этому удару, и все равно слова короля повергли его практически в нокдаун. Лицо премьера, и без того бледное, стало пепельным. — Шел бы ты со своим регламентом, — неслышно проворчал он себе под нос.

— С этого момента, премьер-министр Уоринг, — продолжал король, — ваше правительство отстраняется от власти. В надежде на скорейшее формирование нового правительства я поручаю вам подготовку всеобщих выборов, назначаемых через шесть недель. Я лично буду консультировать оппозиционные партии.

Уоринг, набычившись, смотрел на молодого человека перед собой. Он напоминал старого боксера, пропустившего роковой удар и не падающего только потому, что опирался на канаты.

— Это ничего не изменит, — хрипло проговорил он. — Референдум вам не остановить. Все идет по плану.

— Я не собираюсь останавливать референдум, — ответил монарх. — Останусь ли я королем через две недели — решать Богу и народу страны. Но зато я уже сейчас могу сказать вам, мистер Уоринг, что с этого момента вы больше не премьер-министр.

— Что-нибудь еще, Ваше Величество? — Бывший премьер произнес титул, как проклятие.

— Это всё. Всего доброго! — попрощался король, коротко кивнув вице-премьеру, и повернулся к двери. Начальник службы безопасности проводил его до машины, держа зонт, а констебль, дежуривший за дверями Даунинг-стрит, открыл королю заднюю дверь автомобиля.

Но король не стал садиться. Вместо этого он подошел к главным воротам, чтобы сделать короткое заявление для прессы. Он сказал:

— Несколько минут назад я официально распустил парламент. Я сообщил мистеру Уорингу об отставке его правительства и распорядился провести всеобщие выборы через шесть недель. — Он сделал паузу, дождался, когда отсверкают фотовспышки, и закончил: —Это дело закрыто. Мне больше нечего добавить.

Король собрался вернуться к «Рейндж Роверу», когда кто-то из журналистов спросил:

— И что вы теперь намерены делать?

Король слегка обернулся и внятно сказал:

— Приходите завтра в Гайд-парка и все узнаете сами.

Уоринг наблюдал за этой импровизированной пресс-конференцией на мониторе охраны. Объявление об отставке его правительства заставило его корчиться от негодования, но это все-таки лучше, чем стоять под высокомерным, снисходительным взглядом монарха.

Отпустив заместителя и помощников, Уоринг сразу же отправился на встречу — на этот раз с главным распорядителем парламента и председателем партии — пора было формировать предвыборную платформу. Они закончили совещаться и он принял приглашение Найджела Сфорца и Альберта Таунсенда на ужин в главном прибежище Британской республиканской партии, клубе «Бальтазар». Там к ним присоединились три младших члена штаба Главного распорядителя и жена Таунсенда Франсин.

За бифштексом они предприняли доблестную попытку утопить печали в прекрасном кларете, которым славился «Бальтазар». Не получилось. Уоринг вернулся в свою резиденцию, чувствуя себя не намного лучше, чем днем. Найджел предложил составить ему компанию, но бывший премьер-министр отказался, заявив, что больше всего на свете хочет лечь спать и покончить, наконец, с этим дрянным днем.

И он действительно лег спать, но это случилось уже больше двух часов назад, а сон не шел. Уоринг слишком глубоко увяз в своих страданиях. Он пытался смотреть вечерние программы новостей, записанные для него на пленку, но бесконечные перемывания провала его правительства и роспуска парламента только злили его, и он выключил телевизор. Он решил полежать в горячей ванне, а потом все же попытаться уснуть.

Он уже развязывал пояс халата, когда хлопнула дверь в комнате, откуда он только что вышел. Наверное, ночной дежурный, подумал он, выглянул за дверь ванной комнаты и увидел в дверях спальни женщину.

— Мойра, — без всякого энтузиазма сказал он, — ты никогда не стучишь?

— Я надеялась удивить тебя, дорогой.

— Как ты сюда попала? Кто тебя впустил?

— Дверь была открыта, я просто вошла. — беззаботно ответила она. — Разве ты не рад меня видеть?

— Я имею в виду, — подчеркнуто терпеливо сказал Уоринг, — кто тебя видел? С кем ты разговаривала?

— О, стоит ли об этом беспокоиться! Расслабься, мой милый, ты же знаешь, я всегда очень осторожна.

— Ты меня извини, но я не стану просить тебя остаться, — прямо сказал Уоринг. — У меня был очень тяжелый день. Я чувствую себя совершенно разбитым.

— Ну, дорогой, — промурлыкала Мойра, — я же не могла допустить, чтобы ты тут сидел один и переживал. Я пришла тебя подбодрить.

Уоринг тоскливо посмотрел на нее. Мойра надела его любимый костюм: красный атласный жакет с блестящей прозрачной блузкой под ним и короткая красная юбка, открывавшая ее длинные ноги, всегда действовавшие на него сногсшибательно. И все-таки он и вправду смертельно устал и вовсе не горел желанием развлекать ее сегодня вечером; к тому же его раздражало то, что она долго не приходила. Он звонил ей несколько раз. И вот, пожалуйста, явилась именно сегодня, хуже ночи выбрать не могла!

— Прости, Мойра, — сказал он, немного смягчившись. Ссориться не хотелось. — Ты застала меня в самый неподходящий момент. Я собирался спать.

Она вошла в комнату и встала перед ним в вызывающей позе.

— Но я слышала, что великие умы никогда не спят. Они думают. — Мойра положила руки ему на грудь, а потом и вовсе прижалась к Уорингу. От тонкого запаха ее духов у бывшего премьера закружилась голова. — А я, между прочим, придумала новую позу…

— Извини, не сегодня. — Он мягко отстранил ее руки.

— А-а, сердишься, — сказала она, красиво надув губы. — Это потому, что Мойра заставила тебя ждать?

Ему не хотелось принимать ее игру. Он просто смотрел. Великолепна как всегда — умная, элегантная, ослепительно красивая. Было время, когда он подумывал жениться на ней — она бы замечательно украсила его президентский имидж. Но он устоял перед искушением, и очень кстати. Все-таки она слишком взбалмошная женщина, непредсказуемая и чересчур требовательная. Зачем ему незакрепленные пушки на палубе в шторм?

— Томас, дорогой, ты всерьез думал, что я домашнее животное? Ты свистнул, и я прибежала?

— Да ни о чем я не думал! — вспылил Уоринг. — Вот разве что о том, что лучше бы я тебя никогда не видел!

— А вот и нет! На самом деле ты думаешь: «Ты потрясающая, Мойра. Ты красавица, богиня. Я должен увидеть тебя, Мойра. Приходи и спаси меня». — Она рассмеялась. Улыбка у нее была чертовски соблазнительной.

— Да. Наверное, было бы неплохо, приди ты пораньше. А теперь нам нечего обсуждать. — Уоринг чувствовал, что сейчас начнет раздражаться и защищаться. Спорить не хотелось. Хотелось, чтобы его оставили в покое. — Не знаю, заметила ли ты, что парламент распущен и мне теперь предстоит бороться на выборах.

— И ты, конечно, выиграешь, дорогой. Я предсказываю взлет твоей карьеры.

— Хорошо, что ты так думаешь. Насколько я понимаю, сейчас вряд ли кто оценивает мои шансы так высоко.

— Общественное мнение может измениться в один миг, — она щелкнула длинными пальцами. — Я вовсе не удивлюсь, если завтрашняя попытка окажется самой большой ошибкой за короткую карьеру короля.

По желудку Уоринга пробежала холодная волна.

— Постой, ты что-то знаешь?

— Раньше ты не особо вникал в мои планы, — она зло улыбнулась.

— Перестань, Мойра. О чем ты говоришь? Не было никакого «раньше». Я никогда не просил тебя что-то сделать для меня.

— Тебе и не нужно просить, дорогой. — Она подошла к кровати, села и вызывающе откинулась назад. — И так понятно. Я же говорила, что помогу тебе, чем смогу. Вот, например, Тедди вышиб себе мозги. Самоубийство. С ним никого не было. Ты в самом деле полагаешь, что такой неуклюжий бездельник, как Тедди, сам справился бы с таким ответственным делом?

Уоринг уставился на нее.

— Ты мне ничего не говорила.

— Правда, милый? — спросила она с сильным португальским акцентом. — Не поздновато ли тебе становиться брезгливым?

Уоринг почувствовал, как по телу поползли мурашки.

— Боже мой, Мойра, да ведь не было ни малейшего намека на то, что смерть Тедди — не самоубийство…

— Ну, Томас, — мило упрекнула она, — ты напрасно беспокоишься.

— А вот ты, я смотрю, совсем не беспокоишься, — сказал он ей. — Это же не игра. Я не имею ни малейшего отношения к смерти этого человека.

— Боишься крови, мой воспитанник? — Она рассмеялась, откинув голову назад, обнажая свою длинную красивую шею.

Ее небрежная распущенность всегда изумляла и пугала его. Она же только что едва не призналась в убийстве Тедди — на что она еще способна? А Дональда тоже она убила? Нет, это же абсурд какой-то!

— В любом случае, — меж тем говорила она, — послезавтра твоим заботам конец. Никому не будет пользы от этого доморощенного короля и его жалкого советника.

— А что будет послезавтра? — холодея, спросил Уоринг. — Что ты хочешь делать, Мойра?

Она выпрямилась на постели.

— О, посмотри на себя. — Она рассмеялась дразнящим смехом. — Ты опять начал интересоваться своей Мойрой?

— Мойра, у меня нет настроения! — Он шагнул к ней. — Что ты задумала?

— Ты уверен, что хочешь знать? — Она ухмыльнулась. — Смотри-ка, и правда заинтересовался!

— Я серьезно. Либо говори, либо убирайся к черту.

— Да, что-то с тобой стало невесело, — пожаловалась она, накручивая на палец прядь волос.

— Да говори же ты, черт возьми!

— Как это у вас говорят? «Живи прессой, умри в прессе»? Так? — Она снова рассмеялась и легла на кровать, позволив своей короткой красной юбке задраться вверх совсем уж неприлично, обнажив роскошные бедра.

— Пресса… — Он тупо уставился на нее. — Ты… знаешь?

— Конечно. А как ты думал? — Она игриво посмотрела на него. — Да не волнуйся ты. Никому я не выдам твой секрет. Ни одна живая душа не узнает. — Она голосом подчеркнула слово «живая». — Ладно, раз уж ты не собираешься отнести меня в постель, — сказала она, снова садясь, — мог бы, по крайней мере, принести мне выпить.

— Послушай, давай закончим со всем этим, — Уоринг потер лоб. — Уже поздно, я устал, а с завтрашнего дня по уши влезу в предвыборную кампанию. Времени совсем не останется. Видеться не сможем. Как ты считаешь?

— Даже так… — протянула она, насмешливо наблюдая, как он вышагивает перед кроватью.

— Ну, сделаем перерыв. Так было бы лучше всего.

— Нет уж, милый мой, — она забралась на кровать с ногами. — В этом деле мы вместе. Ты же сам мне позвонил, помнишь? — Ее голос вдруг стал ледяным. — Ты хотел, чтобы я делала за тебя всю грязную работу, а теперь хочешь от меня отделаться?

— Да ничего я не хочу, — против воли он все-таки стал оправдываться. — Просто подумал, что этот этап закончился. Пришло время разойтись.

— Ах ты червяк! — внезапно закричала она. — Ты что же, принял меня за одну из твоих шлюх? Мы заключили сделку, милый мой. Мы партнеры. И я тебе нужна куда больше, чем ты мне. Не забывай об этом.

Уоринга эта гневная вспышка застала врасплох. Он остановился и растерянно посмотрел на нее. Лучше бы не смотрел. Ярость так исказила ее черты, что лицо превратилось в злобную пугающую маску. Впрочем, изменение было мимолетным. Настроение Мойры вновь изменилось.

— Не заботься о выборах, Томас, — сказала она тихо и как-то по-дружески. — Ты устал. Понимаю.

— Что ты говоришь! Как это я могу не заботиться о выборах?! — Он покачал головой. — Да ты понятия не имеешь, сколько всего надо сделать. А ведь выборы — это только половина проблем. Этот идиот Роутс организовал новую роялистскую партию, а потом пошел и утоп. В другое время я бы не имел ничего против, только не теперь. Его же мучеником будут считать, будут говорить, что он принял смерть за правое дело. Общественное мнение начнет ему сочувствовать, а потом и этому самозваному королю.

— А по-моему, Роутс получил то, чего заслуживал, — безучастно ответила Мойра. — Пусть это будет предостережением для всех, кто сунется в дела, которые их не касаются.

Уорингу показалось, что температура в комнате резко упала. Что она знает об убийстве Дональда Роутса? Впрочем, какая разница? Даже если она замешана, ему-то что за дело? Не желает он знать подробности.

— Расслабьтесь, господин президент, — проворковала она. Соскользнув с кровати, она крепко обняла Уоринга, прижимаясь к нему всем телом. В тот же миг волна желания накатила и захлестнула его с головой. Он хотел ее, и слишком устал, чтобы отказываться от того, что ему предлагали.

— Тебе не надо ни о чем беспокоиться. Доверься мне, дорогой. Доверься своей Мойре.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 40

— Хорошо, что ты приехал, — сказал Джеймс, пока черный «Ягуар» медленно пробирался через пробки. — Но, может, тебе лучше не ввязываться?

— Верно, — кивнул Кэл. — Мы бы и сами справились.

Эмрис вернулся из Гластонбери рано утром, и с тех пор выглядел молчаливым и задумчивым. Он сидел на переднем сиденье, словно большая нахохлившаяся птица. На слова Джеймса он полуобернулся и посмотрел на тех, кто сидел позади.

— Мы не можем недооценивать врага. Это риск.

— Какого еще врага? — спросил Кэл. — И вообще, где вы были прошлой ночью?

Эмрис ничего не ответил и снова отвернулся к лобовому стеклу.

— Это как-то связано с Дональдом, верно? — спросила Дженни. После того, как до них дошла весть о гибели лорда Роутса, она и Кэл прилетели в Лондон, чтобы при необходимости помочь и утешить Кэролайн и Изабель, а теперь собирались поддерживать Джеймса.

— Его гибель не случайна, — тихо сказал Эмрис. Он внимательно рассматривал машины, медленно тащившиеся в одном направлении с ними. — Можете не сомневаться.

— Значит, убийство? — Джеймс помолчал, ожидая подтверждения, не дождался и сказал: — Послушай, если ты не собираешься ничего рассказывать…

— Что тут рассказывать? — с неожиданным ожесточением спросил Эмрис. — Против нас сражаются могучие силы — державы, княжества, правители этого темного мира, которые хотят навсегда уничтожить суверенитет Британии. — Он снова повернулся к заднему сидению, и друзья увидели, что Истинный Бард взволнован и расстроен. — Прошлой ночью я пытался нейтрализовать их главного исполнителя… — Он сделал паузу, его лицо снова приняло отстраненное выражение. — Только Богу известно, насколько мне это удалось.

— Мы говорим о человеке или о каком-нибудь призраке вроде баньши? — спросил Кэл.

— Ты напрасно иронизируешь. Это потому, что ты просто не знаешь, — проворчал Эмрис. — Не имеешь ни малейшего представления о том, о чем говоришь.

— Так объясни, — упрямо проговорил Кэл. — Я хочу знать.

Эмрис смотрел в окно.

— Мы с ней — пережитки давно забытого времени, — нехотя произнес он.

Разговор прервал Рис, объявивший:

— Мы почти на месте, сэр. И, похоже, тут будет жарко.

— Не знаю, — засомневался Джеймс, завидев толпу людей. Они явно дожидались его приезда. — Может, это и не самая лучшая идея была…

— Не смей сомневаться! — воскликнула Дженни. — Сегодня весь мир узнает, что ты за человек.

— Молись, чтобы так оно и случилось, — мрачно пробормотал Эмрис.

«Ораторский уголок» в Гайд-парке, где обычно собирались маргиналы, стремящиеся поведать миру о своих прозрениях, на этот раз явно перекрыл свою обычную норму посещения. Сегодня здесь толпились не десятки, а тысячи людей. Похоже, король собрал очень большую аудиторию слушателей, ждавших начала его выступления.

Толпа продолжала стекаться к Мраморной арке. [Мраморная арка — триумфальная арка возле «Ораторского уголка» в Гайд-парке, в конце Оксфорд-стрит в Лондоне. Воздвигнута в 1828 году архитектором Джоном Нэшем. Прототипом послужила знаменитая триумфальная арка Константина в Риме. Установлена рядом с местом, где раньше находилась знаменитая виселица Тайберн, место публичных казней.].

— Почему бы и нет? — вслух подумал Джеймс.

Стоял прекрасный зимний день: мягкий и солнечный. Люди сотнями подходили к месту, предназначенному для выступлений. Что бы ни случилось, думал Джеймс, недостатка в слушателях не будет. Ну что же, хоть на короля посмотрят.

«Ягуар» остановился перед полицейским оцеплением, и Рис выпрыгнул, чтобы открыть дверь королю.

— Кто не рискует, тот шампанское не пьет, — вздохнул Джеймс.

— Именно! — Дженни поцеловала его на удачу, и он выбрался из машины навстречу своей аудитории, явно успевшей поделиться на две части.

Полиция, предвидя скопление народа, установила вдоль тротуара барьеры; Джеймс видел синие мундиры, разбросанные среди толпы, но отметил, что полиции не так уж много. Телевизионщики, журналисты и фотокорреспонденты ждали в конце небольшого прохода, образованного секциями барьеров. Джеймса встретили двое полицейских, отдали честь и проводили к официальной «говорильне» — небольшому помосту площадью не более метра, по традиции напоминавшему ящик из-под мыла.

Джеймса встретили криками и аплодисментами. Многие из тех, кто выстроился вдоль оцепления, принесли плакаты. Быстро окинув взглядом толпу, Джеймс понял, что его сторонников здесь примерно столько же, сколько и противников. Среди толпы присутствовали активисты Комитета за спасение монархии. Эти люди определенно решили, что даже погруженный в скандалы Морской Дом, как некоторые называли Британию, лучше, чем отсутствие дома вообще. Но среди аплодисментов то и дело раздавались крики «Долой короля».

Над головами толпы колыхались связки воздушных шаров, а воздух пропитал запах жареных каштанов. Что бы ни происходило, а предприимчивые люди всегда помнили о возможности немножко заработать.

Шагая между двух дюжих полицейских, Джеймс чувствовал себя осужденным, идущим на виселицу. Это чувство усилилось, когда он подошел к невысокому ящику. Люди свистели и улюлюкали. Судя по враждебности на их лицах, Джеймс, как минимум, должен был ограбить банк, пристрелив пару посетителей. Так могли бы встретить растлителя малолетних или опасного извращенца. Глядя на эти искаженные ненавистью лица, он подумал, что в сердцах и умах людей происходит некий неведомый процесс, который они, не отдавая себе отчет, считали самым важным на свете. Еще несколько дней назад они и знать не знали ни о каком короле, думать не думали о судьбах страны.

Полиция установила свободную зону, протянувшуюся по дуге от импровизированной трибуны до первых рядов. К ограждению оказались притиснуты телеоператоры и корреспонденты; ни Дженни, ни Кэла, ни вообще кого-то знакомого Джеймс не увидел.

Джеймс поднялся на помост. Через узкое свободное пространство он видел людей, смотревших на него с напряденным ожиданием. Как дети, подумал он, злые и расстроенные, потому что они чего-то хотят, но не знают, чего именно и как об этом попросить. Эта невыразимая тоска отчетливо читалась на лицах.

— Должно быть, вы слышали, — медленно начал он, стараясь, чтобы слова не растворились или не были предвзято истолкованы, — что я опозорил себя и свою страну, служа офицером в армии.

Он сделал паузу, ожидая, когда сказанное дойдет до сознания слушателей. Кто-то в толпе выкрикнул: «Ну так и отрекись от престола!»

— Вы наверняка слышали, — невозмутимо продолжал Джеймс, — что я участвовал в преступной и аморальной деятельности и разбогател на этом. Вы наверняка слышали и другие обвинения в мой адрес, друзья мои…

Стоявший в первом ряду Хеклер тут же крикнул:

— Не набивайся к нам в друзья, паразит!

— Так вот, все эти обвинения — ложь, — строго заявил Джеймс, а затем повторил еще раз для большей выразительности. Заявление было встречено молчанием, которое он воспринял как хороший знак, поэтому продолжил: — Я пришел к вам сегодня, чтобы положить конец этим подлым слухам. Но еще важнее для меня рассказать вам кое-что о том, что я задумал для Британии.

— Да нам-то что за дело? — крикнул кто-то.

— Ну что же, я скажу вам, кому какое дело, — ровным голосом ответил Джеймс. — Все, кто собрался здесь сегодня, озабочены судьбой страны, иначе вы бы не пришли. Вам не все равно. Каждому здесь не все равно. И мне не все равно, я тоже переживаю за нашу страну, за то, что с ней происходит.

Краем глаза Джеймс заметил, как Кэл и Дженни сумели протиснуться в первый ряд за ближайшим барьером. Кэл поднял вверх большой палец, а Дженни подмигнула ему.

— Большинство из вас полагает, что монархия мертва и ее следует похоронить, что это государственный институт, срок годности которого давно истек, что это простой пережиток некогда великого прошлого, давно изживший себя. Но я пришел, чтобы сказать вам: вы ошибаетесь. Нация нуждается в монархии — возможно, сейчас даже больше, чем когда-либо.

— Да на кой вы нам нужны! — выкрикнули из толпы.

— Друг мой, — сказал Джеймс, — я именно тот, кто тебе нужен. Я вам нужен, потому что я — все, что стоит между вами и властью, которая эффективно уничтожает остатки британского суверенитета. Как только монархия исчезнет, ничто уже не сможет помешать парламентской власти, а значит, и злоупотребления ею.

В этот момент Джеймс почувствовал внезапную боль между лопатками — пронзительную боль, такую острую, словно его ударили ножом. Никогда еще его fiosachd не проявлялся с такой силой.

Кожа на затылке съежилась. Он быстро оглядел толпу и тут же заметил рыжеволосую женщину, активно протискивавшуюся в первые ряды. Он лишь мельком разглядел ее лицо, когда fiosachd накрыл его как облако, принеся с собой ужасное гнетущее ощущение. В сознании мелькнула лужа крови на улице, и он, как во сне, услышал вой сирен и крики бегущих людей.

Он посмотрел на ничего не подозревающую толпу и почувствовал, как в груди начала скапливаться сокрушительная тяжесть. Смерть была здесь.

— Вот, собственно, и все, что я собирался сказать вам прямо сейчас, — неуверенно заключил Джеймс.

Спустившись с ящика, он подошел к тому месту, где стояли Кэл и Дженни. Она увидела его сжатые челюсти и встревожено спросила:

— Что случилось, почему ты не стал говорить дальше?

— Где Рис?

— Ждет с машиной, — быстро ответил Кэл. — Что случилось?

— Есть проблемы.

— Что надо делать? — быстро отреагировал Кэл.

— Позвони Рису с мобильного. Пусть немедленно идет сюда. А сам следуй за мной.

— А Дженни?

— Не беспокойся обо мне, — включилась Дженни. — Я сама о себе позабочусь.

— Дождись Риса, — бросил Джеймс, — а потом идите за мной!

Джеймс еще не договорил, но уже заметил какое-то движение в толпе — как рябь на воде, когда она обтекает препятствие. Мелькнула черная кожа и холодный металлический блеск цепей. Из тесной толпы выскочил громила в черной футболке и джинсах, обутый в тяжелые высокие ботинки со стальными носами. Бритый наголо, сбоку на шее татуировка в виде кинжала. На лбу, как рана, блестела нарисованная красной краской свастика.

За ним теснились другие молодчики; каждый с длиной трубой или куском цепи. Бритые головы и татуированные лица делали их похожими на варваров из другой эпохи.

Эмрис, заметивший перемену настроения Джеймса, шагнул к нему.

— Ты что-то увидел.

— Здесь скинхеды. Они сейчас начнут тут все крушить, — ответил Джеймс. — Вызывайте полицию. — Джеймс хотел было вернуться на ящик, и в этот момент у его ног упал кирпич.

Еще один попал в ящик. Раздался вопль: «Смерть королю!»

Толпа вздрогнула и в тревоге попятилась.

Первый бандит добрался до барьера. Люди отпрянули. Джеймс увидел, как трое скинхедов перелезли через ограждение и шагнули в свободное пространство. Двое полицейских бросились к ним. Однако стоило им приблизиться, как трое незваных гостей внезапно присели на корточки, а двое сзади метнули кирпичи. Один угодил прямо в лицо шедшему впереди полицейскому. Он рухнул на тротуар. Его напарнику кирпич попал в грудь и он тоже рухнул, хватаясь за сердце. Ближайший скинхед набросился на раненого, пиная его ногами и размахивая куском трубы.

— Ты мой, приятель! — прорычал Джеймс и бросился в бой.

— Стой, Джеймс! — отчаянно закричала Дженни, увидев как король бросается на защиту раненого.

Глава 41

Джеймс добрался до раненого полицейского как раз в тот момент, когда нападавший сноровисто пнул полицейского ногой в живот. Отморозок занес ногу, чтобы ударить еще раз, но уже по открытому горлу бобби, и в это время Джеймс подхватил скинхеда сзади за лодыжку и сильно дернул, отбрасывая его вперед. Парень грохнулся на асфальт, словно бетонный столб. Кровь хлынула из носа красным гейзером. Поворочавшись, он попробовал встать, но получил от Джеймса точный удар в основание черепа и затих.

Двое его приятелей кинулись вперед. Первый неуклюже замахнулся, метя обрезком трубы в голову Джеймсу, но тот легко уклонился, перехватил нападавшего за руку в тот момент, когда он вслед за своей трубой сунулся вперед, и резко дернул вниз. Скинхед упал на четвереньки и выпустил трубу.

Джеймс не успел закончить с ним, когда второй скинхед бросился на выручку своему подельнику. Джеймс не стал ждать его первого хода, а встретил на бегу. Нападавший размахивал метровым обрывком ржавой цепи, изрядно ему мешавшей, а в другой руке сжимал кусок толстого свинцового кабеля. Джеймс присел и носком ботинка ударил его в коленную чашечку. Тот вскрикнул от боли, бросил трубу и потянулся к ноге. Его открытый подбородок встретился с коленом Джеймса и рот сам собой захлопнулся с громким звуком.

Его приятель угрожающе заорал и взмахнул цепью. Замах получился неловкий, Джеймсу не составило труда увернуться и врезать нападавшему кулаком в солнечное сплетение. Воздух резко покинул легкие скинхеда, он задохнулся, а Джеймс перехватил его за горло. Глаза скинхеда вылезли из орбит, он широко разинул рот, пытаясь вдохнуть. Джеймс подержал его еще немного, но ждать было нельзя. К нему спешили еще двое. Так что пришлось сильно толкнуть довольно тяжелое тело им навстречу. Расчет оказался верным. Один скинхед налетел на своего задыхающегося партнера, и свалился, заставив другого изменить направление атаки.

Вот этого другого Джеймс и встретил плечом, пока тот ловил утраченное при развороте равновесие. Нападавший несся вперед, поэтому, налетев на неожиданную преграду, не удержался на ногах и грохнулся задом на асфальт. Джеймс услышал хруст, успел подумать, что это либо копчик, либо позвоночник, и убедился, что хулиган потерял сознание.

Джеймс отступил на шаг, в недоумении ища глазами полицию. Было непонятно, почему бобби так медленно реагируют на ситуацию. Он уже хотел вернуться к раненым констеблям, когда услышал крик: «Сзади!»

Он развернулся, уводя голову от летящей очередной трубы и принял удар плечом. От боли из глаз брызнули слезы. Он упал на бок попытался откатиться. Скинхед издал азартный вопль и прыгнул за ним. Джеймс увидел, как труба взлетела в воздух, и вскинул руки, защищая голову.

Труба уже летела вниз, когда случилась странная вещь. Рука нарушителя спокойствия, казалось, согнулась совсем не туда, куда позволяет анатомия человека, а посреди предплечья появился как будто второй локоть. Труба с глухим стуком упала на землю, а скинхед с удивлением уставился на свою сломанную руку. Пока он ее разглядывал, второй удар заставил его глаза вылезли из орбит от боли; он упал, схватившись за голень, и вместо злобного крика как-то жалобно всхлипнул.

Джеймс опустил руки и увидел Дженни с трубой в руке. Она стояла над головорезом, словно тигрица, карауля движение своей жертвы. Кэл вывернулся у нее из-за спины и опустился на колени, чтобы помочь Джеймсу подняться на ноги.

— Чувак, ты в порядке? Или в больницу? — с тревогой спросил он.

— Да куда же подевались это чертовы стражи порядка? Вечно их нет, когда в них появляется нужда, — проворчал Джеймс, потирая плечо, пульсирующее болью.

Скинхеды, перелезшие через ограждение, в живописных позах спокойно лежали на тротуаре.

— Похоже, больше нет, — с облегчением заметила Дженни.

— Эй, идемте-ка к машине, — сказал Кэл.

— Сначала надо посмотреть, что с ранеными офицерами, — Джеймс подошел к одному из полицейских. Второй явно был без сознания, а этот хотя и трудно, но дышал. Лицо его посерело от боли

— Расслабьтесь, — посоветовал Джеймс, опускаясь рядом на колени. — Сейчас придет помощь.

За ограждением послышались властные крики и толпа раздалась в стороны. Во время драки люди сначала отхлынули, по потом опять обступили место события.

— Сюда! — закричал Кэл, размахивая руками. — Вызовите скорую помощь!

Полицейские расталкивали людей, пробиваясь к месту драки. На ящик забрался Эмрис и пытался успокоить людей. Он призывал толпу дать возможность полиции делать свое дело.

И тут Джеймс услышал рыдания: отчаянные, неудержимые. Инстинктивно он двинулся на звук. Дженни бросилась за ним. — Останься с Кэлом, — сказал он ей.

— Ни за что! — Дженни почти невесомо коснулась его раненого плеча.

В голове Джеймса вспыхнул образ: темноволосая молодая женщина в блестящей кольчуге, с маленьким круглым щитом и копьем в руке. На лбу выступил пот, а на щеке налипла какая-то грязь. Но в глазах горел огонь недавней битвы.

— Ладно, — решил Джеймс. — Держись рядом.

Они вместе пошли через толпу. Нескольких человек сбили с ног, когда передние ряды шарахнулись от драки. Многие из них все еще лежали на земле, ошеломленные и напуганные, а вокруг них толпились зеваки. Рядом с помятой детской коляской стояла на коленях молодая женщина. Из пореза на щеке у нее сочилась кровь, а на подбородке красовался синяк.

Уже подходя к молодой женщине, Джеймс заметил голову Риса среди людской массы.

— Рис! Сюда! — позвал Джеймс. Встав на колени рядом с женщиной, он спросил:

— Вы можете стоять? Давайте попробуем встать.

Рядом с ними оказался Рис, и вместе они подняли женщину на ноги.

— Так лучше, — Дженни обняла ее за плечи, пытаясь успокоить. — Вы ударились?

Женщина крутила головой. В глазах ее застыл ужас. Схватив Дженни за рукав, она заплакала:

— Мой малыш! Где мой ребенок! Я ее не вижу!

— Мы найдем вашего ребенка, — сказал Джеймс. — Как его зовут?

— Ханна, — всхлипнула женщина, пытаясь взять себя в руки. — Ей три годика. В красной курточке… Пожалуйста, помогите.

Джеймс осмотрелся, но малышки не увидел. Вокруг толпились люди.

— Давай прочешем местность, — сказал он Рису. — Ты иди налево, а я направо.

— У нее желтая шерстяная шапочка, — крикнула мать им вслед.

Поиски осложнялись тем, что многие, узнав Джеймса, стремились подойти, пожать руку или что-то спросить.

— Пропал ребенок, — попытался объяснить Джеймс. — Мы ищем ребенка, пожалуйста, не мешайте, лучше помогите найти ее.

К тому времени, когда они завершили первый круг, он обзавелся шестерыми помощниками, но девочки нигде не было.

— Давай еще раз, — сказал Джеймс Рису. — На этот раз сделаем круг пошире.

— Ваше Величество! — к Джеймсу подскочил полицейский констебль. — Мы заберем вас отсюда. Позвольте проводить вас в безопасное место, сэр.

— Позволю, когда девочка будет в безопасности, — рыкнул на него Джеймс. — Помогите искать.

Через несколько мгновений из толпы послышались крики: «Ханна! Где ты, Ханна?

На втором проходе Джеймс встретил Кэла и быстро объяснил, кого они ищут.

— Эти малыши — такие хитрюги, — проворчал Кэл. — Иногда и не подумаешь, как быстро они улепётывают.

— Раз ты такой специалист, давай, ищи, — рявкнул на него Джеймс, бросив быстрый взгляд на мать, обреченно привалившуюся к плечу Дженни.

Кэл присел на корточки и огляделся на уровне глаз трехлетнего малыша.

— Туда! — решительно заявил он. — Я бы туда пошел, будь я ребенок без присмотра.

Джеймс посмотрел в том направлении, куда указывал его друг и заметил гроздь воздушных шариков шагах в двадцати. Видно, продавец бросил их в давке, и теперь они неторопливо тащились над землей, волоча груз, к которому были привязаны. Кэл и Джеймс направились в ту сторону, обходя репортеров, радующихся скандалу. Они прошли только половину намеченного расстояния, когда впереди мелькнула маленькая фигурка в красной курточке.

— Вон она!

— Ага, попалась, — удовлетворенно выдохнул Кэл.

В этот момент толпа позади отхлынула с каким-то сдавленным выдохом, и Джеймс сразу понял, почему: на сцене появилась еще пятерка скинхедов; все в черных джинсах и кожаных куртках, двое вожаков держали на цепях собак. Остальные держали в руках традиционные биты и обрезки труб.

Джеймс бросил короткий взгляд на собак: мерзкие, плоские головы с круглыми выпученными глазами, толстыми шеями и кривыми ногами. Желудок сжался от отвращения.

— Господи, помоги нам, — пробормотал он. — У них питбули.

— Проклятые звери, — Кэл сплюнул. — Черт бы их всех побрал!

Люди в ужасе разбегались. Многие кричали, отчаянно пытаясь поскорее убраться с пути скинхедов с рычащими псами.

Джеймс мимоходом отметил, что все это сильно смахивает на спектакль, поставленный неизвестным режиссером. Кэл и Джеймс стояли на одном конце небольшой поляны, а хулиганы со своими питбулями — на другом. Между ними — Ханна. Еще до того, как руки головорезов потянулись к ошейникам собак, Джеймс знал, что произойдет. Люди позади застонали, когда маленькая Ханна увидела собак и направилась прямо к ним.

Питбули тоже заметили малышку и, как только их освободили, бросились к ней. Джеймс помчался вперед еще раньше; Кэл завопил, чтобы отвлечь собак, и побежал следом.

Коротколапые питбули мчались вперед, как низко летящие ядра. Ханна, не понимая опасности, протянула ручки вперед и, спотыкаясь, пошла на нетвердых ногах к замечательным собачкам.

Первая собака издала злобный рык и длинным броском достигла ребенка. Джеймс увидел, как распахнулись челюсти… мерцание белых клыков, готовых рвать…

Неимоверным рывком он преодолел оставшееся расстояние, схватил полу красной курточки. Он рывком вздернул девочку с земли как раз тогда, когда зубы собаки вцепились ей в рукав. Голова животного задралась, когда Джеймс поднял ее добычу, и король воспользовался удачным моментом, чтобы двинуть ногой отвратительную тварь по горлу. Собака рухнула на землю. Изо рта у нее свисали красные клочья.

Вот теперь Хана напугалась и заплакала.

— Лови! — крикнул Джеймс, перебрасывая малышку Кэлу. Девочка пролетела по воздуху и благополучно оказалась в руках Кэла. Обхватив Ханну руками, он развернулся на каблуках.

Послышалось сдавленное рычание, и Джеймс ощутил боль в ноге. Питбуль, лишенный добычи, напал на него. Метил он в пах, но промахнулся и вцепился в верхнюю часть бедра. Сцепив пальцы в замок, Джеймс с силой ударил по толстой шее у основания черепа. Собака взвизгнула и завалилась на бок.

Времени на то, чтобы прикончить тварь, не оставалось. Вторая собака была уже здесь. Она прыгнула прямо на грудь Джеймсу, чуть не сбив его с ног. Он почувствовал, как зубы сквозь ткань пиджака вонзаются в руку.

Боль была жуткая. Но Джеймс успел вспомнить, что питбули никогда не разжимают челюсти, если уж удалось прихватить жертву. Напрягая все силы, Джеймс оторвал собаку от земли. Высвободив вторую руку из рукава, он сдернул пальто через плечо, накрывая им голову собаки.

Ослепленная тварь ослабила хватку. Джеймс сумел освободить вторую руку. Зверь яростно тряс головой, пытаясь сбросить накрывшее его пальто. Джеймс ухватил сопротивляющегося пса и швырнул через поляну только для того, чтобы понять, что теперь ему предстоит разбираться с пятью скинхедами.

Они бросились все сразу. От двоих Джеймсу удалось увернуться, но третий футбольным подкатом сбил его с ног. Он упал, тяжело приземлившись на бедро. В воздухе мелькнул металлический блик, и Джеймс успел отшатнуться, когда цепь ударилась об асфальт перед его глазами.

Бритый хотел снова замахнуться, но Джеймс успел схватить конец цепи. Бандит откинулся назад, пытаясь вырвать цепь из рук Джеймса, но тот держал крепко. Скинхед потянул сильнее… и Джеймс выпустил цепь. Негодяй полетел на спину. Король вскочил на ноги как раз тогда, когда четвертый скинхед попытался ударить его по голове битой.

Джеймс перехватил руку с оружием и двинул нападавшего в пах. Лицо отморозка посинело, и он, сложившись, опустился на колени. Его рвало. Но Джеймс даже не успел заметить этого, потому что на него налетел пятый. Развернувшись, Джеймс успел заметить блеск металла. Нож! Все, что ему удалось, это развернуться боком, и удар пришелся по ребрам вскользь, распоров пиджак и рубашку. Джеймс упал на тротуар рядом с блюющим скинхедом и схватил биту, которую тот выронил.

Еще стоя на коленях, он взмахнул битой над головой, заставив бандита отскочить. Когда скинхед снова кинулся, Джеймс отразил удар битой и повел руку дальше, завершив движение сильным ударом по ноге нападавшего. Бандит вскрикнул, выругался и попытался достать Джеймса ударом ножом в лицо. Это было уже проще. Отбив руку с ножом, Джеймс вонзил конец биты в солнечное сплетение бритоголового. А потом еще раз. Убийца упал, задыхаясь.

Джеймс затравленно озирался, когда подоспел Кэл с полудюжиной полицейских. Они набросились на тех, кто и так лежал, уже не представляя опасности. Первые двое, атаки которых в начале так удачно избежал Джеймс, решили смыться. Несколько полицейских бросились в погоню.

— Черт, да где же ты был? — прошипел Джеймс, когда Кэл остановился рядом с ним.

— Мамашу успокаивал, — ответил Кэл, вытирая пот с лица. Он взглянул на извивающегося питбуля, все еще сражавшегося с пальто Джеймса, и сказал: — Похоже, твой четвероногий приятель хочет еще поиграть.

Собака, наконец, стряхнула с себя помеху и с рычанием бросилась в атаку. Кэл спокойно отобрал у Джеймса биту, и отвел руку назад.

— Отойди-ка, — приказал он королю.

Пес прыгнул, и Кэл точно выверенным ударом приложил его по голове. Задние ноги собаки еще готовы были бежать, но передние подогнулись, как сломанное шасси уродливого коричневого самолета. Зверь все еще рвался вперед, волоча разбитую морду по земле. Кэл примерился и нанес еще один удар. Собака перевернулась на спину, всхлипнула и затихла.

Примчался еще один отряд полицейских и окружил короля.

— Теперь наша очередь, Ваше Величество, — сказал сержант, с сомнением глядя на биту в руках Кэла.

— Добро пожаловать на вечеринку, — проворчал Джеймс. — Мы уж подумали, что вы потеряли свои приглашения.

Полицейский вытянулся.

— Извините, сэр. Толпа… Люди мешали. Примите извинения, Ваше Величество. Заверяю, больше такое не повторится.

— Мешали ему… — фыркнул Кэл. Он взял Джеймса под руку. — Пойдем, Джимми, надо тебя чинить.

Кэл в сопровождении двоих констеблей повел короля сквозь собравшуюся толпу. Слетелась стая полицейских машин, завывали сирены, к арке пробивалась машина скорой помощи. Вокруг как-то бестолково слонялись люди; полиция пыталась организовать эвакуацию из парка, но ее в основном игнорировали.

Они добрались до места, где Кэл оставил маленькую Ханну с ее матерью и Дженни. У девочки еще стояли слезы в глазах, но плакать она перестала, заинтересовавшись длинными черными волосами Дженни. Она перебирала пряди и укладывала их в одном ей ведомом порядке.

— Вы спасли жизнь моей дочери, — проговорила мать. Она потянулась и поцеловала Джеймса в щеку. — Спасибо, Ваше Величество. Большое спасибо.

— Я рад, что она в безопасности, — ответил Джеймс, и тут к ним протолкалась съемочная группа.

— Ваше Величество! Извините! — воскликнул репортер. — Вы не сделаете заявление? Пожалуйста!

— Нет уж, — Джеймс устало помотал головой. — Никаких заявлений.

Полиция, стремясь уберечь короля от опасности, оттеснила телевизионщиков.

Джеймс хотел обнять Дженни за плечи, но вспышка боли в боку заставила его остановить движение. Он приложил руку к ребрам и обнаружил, что рубашка пропитана кровью.

— Джеймс! — ахнула Дженни. — Ты ранен.

— Эй, снимайте! Скорее! — заорал телеведущий. — Король ранен. Да подождите вы, — он попытался отмахнуться от полицейских. — Мы просто хотим…

Джеймс отвернулся, а разочарованный репортер сунул микрофон в лицо матери Ханны. Кэл с одной стороны, Дженни с другой — так они и добрались машины скорой помощи. Кэл окликнул медиков, и два ветерана-фельдшера вытянулись по стойке смирно.

Вид короля, которому оказывали медицинскую помощь в связи с ранами, полученными в уличной драке, оказался настолько притягательным, что операторы и прочие писаки слетелись к скорой помощи, как чайки к траулеру, выбирающему невод. Они толкались и выкрикивали вопросы поверх голов друг друга.

Подошел Эмрис. Посмотрел на короля, покачал головой и поинтересовался:

— В больницу поедешь?

— Не раньше, чем закончу свое выступление. — Джеймс выглянул из машины скорой помощи. — Нельзя же лишать своих фанатов зрелища.

— Тогда иди, — Эмрис с сомнением оглядел его. — Ладно. Тебя перевяжут. Авось продержишься. Рис присмотрит за машиной. Заканчивай поскорее, здесь и другие раненые есть.

Какой-то ушлый репортер все-таки пробрался вперед, протягивая микрофон.

— Заявление, Ваше Величество! — закричал он, когда полиция начала отталкивать его. — Сделайте заявление!

Между операторами возникла потасовка за лучшее место. Атмосфера сборища вовсе не собиралась успокаиваться. Подходили все новые люди, посмотреть, что происходит. Джеймс оставался в фургоне медиков, так что камеры переключились на Кэла и Дженни. Фотографы просили ее улыбнуться; другие выкрикивали вопросы.

— Вы подружка короля? Вы боялись за свою жизнь? О чем вы подумали, когда увидели, как король упал? Вы думали, что его убьют?

— Кэл, — сказал Эмрис, — давай-ка закроем двери и дадим королевской чете побыть одним. — Он подсадил Дженни в машину скорой помощи, а медик тем временем снял рубашку с Джеймса, чтобы обработать ножевую рану. Кэл захлопнул дверцы и встал возле них с суровым видом.

Рану Джеймса прочистили, наложили заживляющую мазь и перевязали, обмотав бинтами весь живот. Обработали укус на бедре и запястье, сделали укол от столбняка и взяли клятвенное обещание чуть что немедленно обратиться к врачам.

Джеймс поблагодарил их и постучал в дверь, чтобы Кэл выпустил его. Под полицейским эскортом — пятнадцать офицеров со щитами и дубинками наизготовку — они вернулись на трибуну, где их встретил офицер, отвечающий за полицейское сопровождение мероприятия.

— Ваше Величество, при всем уважении, я думаю, что для всех будет лучше, если вы ничего не станете говорить, — сказал он. — Мы хотим эвакуировать народ из парка, сэр.

— Вы правильно беспокоитесь, сержант, — ответил Джеймс. — Но беспорядки произошли именно чтобы заставить меня замолчать. Если я не закончу, выходит, скинхеды и те, кто их нанял, добились своего. Вряд ли такое стоит допускать в Ораторском уголке, не так ли?

Полицейский нахмурился, явно недовольный такой логикой. Случившееся изрядно пошатнуло его уверенность в том, что полиция в состоянии обеспечить порядок в Гайд-парке.

— Но, сэр, здесь же люди, мы не можем… — начал он.

— Король прав, — решительно заявила Дженни. — Если этот раунд останется за ними, вы позволите кучке головорезов диктовать условия. А кому это надо?

— Нет, мисс, разумеется, никому не надо. — Офицер уступил. — Во всяком случае, не моим людям. — Обратившись к полицейским, он сказал: — Все слышали короля? Посмотрим, как оно пойдет на этот раз. Не оплошайте, ладно?

Джеймс вылез из фургона и прошел к ящику. Его встретили аплодисментами. Он начал рассказывать, что произошло.

— Друзья мои, — обратился он к народу, — вы сами только что убедились, что на свете есть силы, которые не любят добра, не испытывают сострадания. Это в обычае сил тьмы. Там нет ни милосердия, ни справедливости, и они, эти силы, не успокоятся, пока добродетели не утонут в ночи. Всякий раз, когда вы видите что-либо хорошее или достойное, адепты зла сначала стремятся это разрушить; а если им не удается, пытаются уничтожить любого, кто отстаивает добродетель и право. Мы видели все это сегодня здесь своими глазами.

Но я говорю вам, что пока я король, у тех, кто думает лишь о ненависти и разрушении, есть враг, который не отступит. Приспешники зла призвали из небытия короля, который примет вызов. Я не откажусь от сражения. Я не сдамся силам тьмы.

В заключение он сказал, что в последние дни перед референдумом намеревается донести свое видение будущего Британии до народа. Он просил слушателей подумать над тем, что он сказал, и если они согласны с ним, пусть поддержат его.

— Британия один раз сумела стать великой, сумеет и второй. Присоединяйтесь ко мне в бою. Вместе мы сможем сделать Британию страной, которой ей и надлежит быть по праву. Мы сможем превратить грёзу об Авалоне в реальность.

Глава 42

В ту ночь премьер-министр Уоринг вместе с несколькими миллионами других зрителей сидели, как завороженные, перед «Шестичасовым репортажем» и смотрели, как молодой король вырывает маленького ребенка из пасти хищных псов, а затем сражается не только со свирепыми питбулями, но и с бандой неонацистских отморозков.

Нападение, без сомнения было тщательно спланировано и отрепетировано, однако цели не достигло. Скорее, наоборот. Скандал сделал монарха центром внимания; импровизированное появление в «Ораторском уголке» гарантировало присутствие многочисленных представителей СМИ; нападение, столь внезапное, жестокое и бессмысленное, мгновенно сделало его героем.

Беда, с точки зрения Уоринга, заключалась в том, что это не было игрой. Трубы и цепи были настоящими, собаки пугающе реальными, как и мужество, которое противостояло им. С точки зрения средств массовой информации, это была неопровержимая демонстрация личной честности короля, бесспорный аргумент в пользу его характера.

На следующий день воскресные газеты поместили великолепные полноцветные фотографии короля с крошечной Ханой на руках, закрывающего ребенка собой от злобного питбуля. Почти каждая первая полоса превозносила Короля в громких заголовках. Несколько опытных папарацци запечатлели момент, когда король перебросил малышку в руки Кэла, тем самым придав Калуму Маккею ореол второстепенного героя драмы.

«Сан», до сих пор стойкий недоброжелатель монарха, опубликовала семистраничный фотоотчет о нападении, которое, впрочем. почему-то называлось «бунтом толпы», с диаграммами и поминутной хронологией. Две страницы были посвящены роли таинственной подруги короля; на главном фото Дженнифер утешает испуганную Ханну, их лица рядом, слезы все еще блестят на личике ребенка, крошечная ручка перебирает длинные черные волосы Дженни. Этот кадр разом заставил нацию полюбить доселе неизвестную женщину. Никакие гламурные портреты, которые так нравились членам королевской семьи, не дал бы подобного эффекта.

«Обсервер» постарался не отстать и вышел с аршинным заголовком: «АРТУР ЖИВ!» Под ним безоружный король сражался с бандой скинхедов, размахивающих цепями и обрезками труб. Репортер-очевидец с торжественной искренностью заявлял: «В нашем храбром новом короле возрожден древний британский дух рыцарства». Заканчивал он свою статью словами: «Дух Артура снова живет!»

Ролики о нападения повторялись в новостных программах следующие нескольких дней. Когда бы Уоринг не включил телевизор, перед ним оказывалась очередная сцена из Гайд-парка. Казалось, что каждый мужчина, женщина, ребенок или турист в пределах мили от этого места имел видеокамеру, без конца шли нечеткие, смазанные, с плохим светом кадры, на которых Добрый король Джеймс учит жизни плохих парней во славу Великобритании. В очевидцы попала чуть ли не половина Лондона, и они щедро делились своими впечатлениями. Другая половина названивала в редакции ток-шоу на радио, чтобы подробно обсудить инцидент.

А в довершение к этому король не унимался и продолжал навязывать людям свое абсурдное и примитивистское видение. В понедельник утром он оказался на вокзале и непринужденно болтал с пассажирами, агитируя их поддержать монархию на референдуме; тем же днем его видели в Сити, он говорил с бизнесменами и служащими в пабах, кафе и ресторанах, где общался с высокопоставленными чиновниками; а вечером он обрабатывал население бедных жилых комплексов Тауэр-Хамлетса и Ист-Энда.

Во вторник король появился в Бирмингеме, попал в прямой утренний эфир и под камеру поговорил с восточными торговцами на рынках, владельцами магазинов и таксистами. К полудню вторника он оказался в Манчестере, где посетил две больницы, три школы и кампус Манчестерского технологического университета. Вечер застал его в Ливерпуле. Там он пообщался с молодежью, алкашами и полицией.

Неофициальная свита короля из теле- и фотокорреспондентов старалась не отставать. Они освещали каждый шаг монарха и сетовали лишь на то, что король передвигается, казалось бы, совершенно хаотично. Это вызвало многочисленные спекуляции почти профессиональных экспертов и стало увлекательной игрой для зрителей и слушателей. Все пытались угадать, где Король появится в следующий раз и что он скажет.

Наступила среда, и любопытная нация проснулась с желанием узнать, где на этот раз оказался король. А оказался он в Ньюкасле, где выступил на собрании профсоюза дальнобойщиков. Разумеется, оно было записано и продемонстрировано по телевизору по всей Англии, Уэльсу и Шотландии. Люди отправлялись на работу, переживая слова короля, волнующие, вызывающие и вселяющие надежду. К обеду он был уже в торговом центре Гейтсхеда, в окружении продавцов и покупателей, позируя с посетителями фуд-корта. Затем монарх отправился в Мидлсбро, выпил чаю с бутербродами в доме престарелых и поужинал за кулисами с актерами гастролирующей труппы Английской национальной оперы в Дареме. Беспокойный день закончился в Глазго, в ночном приюте для бездомных, где король подробно рассказал о своем видении будущего Британии, в котором все приюты по всей стране закроются не из-за отсутствия финансирования, а за отсутствием нужды.

Уоринг наблюдал за всем этим с тупой, жгучей ненавистью, нараставшей час за часом, по мере того, как неутомимая пресса безжалостно сообщала о каждом шаге короля в течение дня. Он наблюдал, как новый харизматичный монарх постепенно меняет общественное мнение, как растет популярность короля, а его собственный рейтинг неумолимо стремится к нулю. Экс-премьер-министр чувствовал себя отчаявшимся человеком на опасно кренящейся палубе, осознающим, что ничего не может сделать, чтобы выправить тонущий корабль.

В четверг король вернулся в Лондон на похороны своего друга и сторонника Дональда Роутса, и Уоринг вздохнул с облегчением. По крайней мере, присутствие на похоронах несколько замедлит медиа-триумф, и на этот раз проклятый король не окажется в центре внимания. Уорингу тоже придется посетить службу в качестве парламентского коллеги бывшего депутата. Он намеревался максимально использовать ситуацию и попросил пресс-секретаря подготовить речь, гарантированно соблазнительную для СМИ и призывающую заблудших сторонников вернуться в его лагерь. Такой шанс восстановить руины своего рухнувшего правительства упускать было никак нельзя.

Панихида по Дональду Роутсу проходила в церкви Святой Маргариты — серой каменной церкви, притаившейся в тени могучего Вестминстерского аббатства. Уорингу, как действующему члену парламента, оказали столько внимания, сколько позволял прецедент. Присутствовали все его коллеги по Комитету за отмену монархии. Бывший премьер-министр и его соратники по кабинету, а также Хью Гриффит и другие лидеры оппозиционной партии получили избранные места на хорах; прочие депутаты с задних скамей парламента заняли места в соответствии с иерархией, в точности как в зале парламента. Присутствовали с десяток друзей и многочисленные родственники. Церковь быстро переполнилась, люди стояли. Репортеров в церковь не пустили, и они смешались с толпой, собравшейся на площади, изрядно осложнившей движение транспорта по территории аббатства и вокруг него.

Кэролайн и Изабель, мрачные и суровые, в черных траурных шляпах с вуалями, сидели в первом ряду на стульях, поставленных по обе стороны от гроба. Здесь же расположились близкие друзья и ближайшие родственники Роутса — его младший брат Александр, а также несколько деловых партнеров и соседей Дональда. Дженнифер и Калум сидели в четвертом ряду позади семьи и друзей; Эмрис, Рис и Гэвин встали у стены позади скорбящих. Джеймс в качестве оратора сидел на возвышении рядом с архиепископом Кентерберийским, который сам вызвался произнести проповедь. По просьбе Кэролайн Джеймс подготовил простую короткую речь. Службу вел священник прихода Дональда.

Панихиду назначили на утро. Потом гроб собирались отправить в фамильное поместье в Гленротес в Шотландии, где Дональда и захоронят на местном кладбище. День выдался тихий, небо затянули тяжелые низкие облака, но сквозь них изредка пробивались солнечные лучи. Возле церкви ждал кортеж черных лимузинов. Отсюда лорд Дональд Роутс начнет последний долгий путь на север.

Со своего места Джеймс мог наблюдать за теми, кто сидел в первых рядах. Он заметил, что Уоринг выглядел явно осунувшимся и не в своей тарелке. Не связано ли это, подумал Джеймс, с тем фактом, что две самые уважаемые газеты страны в день похорон Дональда вышли со статьями в поддержку Королевской партии реформ?

Служба началась ровно в десять. Исполнили знаменитый христианский гимн «Изумительная благодать». Преподобный Сэмвейс начал молебен. Прихожане спели «На Тебя уповаем», потом последовал отрывок из Послания св. Павла к римлянам, короткая литургия, после чего преподобный Сэмвейс передал слово королю. Джеймс поднялся на кафедру, прочитал несколько стихов из Иоанна о последнем суде, через который предстоит пройти каждому человеку.[Откровение св. Иоанна, 20:10.] Затем он произнес надгробную речь, которая, по замыслу, в равной степени прославляла жизнь прекрасного человека и скорбь по случаю столь неожиданной его смерти.

Речь была короткой. Произнеся последние слова, Джеймс сошел с кафедры и занял свое место. Однако тишина длилась недолго. Встал архиепископ Питер Риппон, человек внушительного роста, с копной белоснежных волос, волнами ниспадавших на высокий лоб. Манерами и внешним видом он напоминал Джеймсу одного из тех энергичных стариков, которые занимаются банджи-джампингом [Прыжки с высоты на растягивающемся канате.] или отправляются изучать белых медведей; в общем, он выглядел так, как выглядели некогда суровые караванщики, ведущие верблюдов по землям Коста-Брава [Территория Испании на границе с Францией.].

Риппон начал в освященной веками манере англиканских священников, но быстро отошел от принятой формы.

— Посмотрите на дубовый гроб перед вами, — сказал он. — Скоро его увезут и опустят в землю, а мы вернемся к своим повседневным делам и занятиям. Жизнь продолжается, скажем мы; и это правда. Но пока гроб стоит перед нами, я хочу, чтобы вместе со мной вы ощутили нестерпимую трагедию жизни, загубленной в расцвете сил.

Архиепископ говорил, как сильно повлияло на него известие о смерти Дональда сразу после объявления о создании новой Королевской партии реформ. Затем он призвал прихожан встать и заявил:

— Как убежденный роялист, я нисколько не сомневаюсь в том, что убийство лорда Роутса было прямым следствием его усилий по спасению монархии.

Это неожиданное заявление огорчило многих собравшихся, поскольку в церкви присутствовали, в основном, члены недавнего правительства. Многие из тех, кто слушал архиепископа — в первую очередь Уоринг и его соратники, — никак не ожидали, что с амвона их обвинят в причастности к убийству бывшего коллеги.

— А теперь я объясню, что имел в виду, — продолжил архиепископ. — На кого в конце концов падет вина за смерть нашего брата, одному Богу известно. Но причина его смерти ни в коем случае не является загадкой. Я сказал, что наш собрат по вере был убит, потому что он осмелился встать на сторону ангелов. Его убили, потому что он бросил открытый вызов злу нынешней политической системы.

Многие собравшиеся недовольно зашевелились.

— Я вижу, некоторых расстраивает подобная резкость, ну что же, — продолжал архиепископ Риппон, наклоняясь с кафедры. — Это понятно. Нельзя не встревожиться перед лицом пагубного зла. Тем не менее, никто не возразит, что нам довелось жить в злой век. Друзья мои, напоминаю вам, что борьба ведется не против плоти и крови, а за ваши души, и в этой борьбе сошлись силы воистину космические, и сражаются они за нас против сверхъестественных сил зла.

Осмелюсь сказать, что некоторые из вас подумают, что я преувеличиваю, приписываю простым мирским проблемам космические причины. «Погоди, падре, — слышу я некий голос. — Катастрофы случаются. Так мир устроен».

Так вот, леди и и джентльмены: путь этого мира направлен ко злу. Оно не станет добрее, даже в том случае, если мы будем говорить: это «статус-кво» или «обычное дело» — мы таким образом делаем зло более приемлемым для нас. Поэтому я повторю еще раз: Дональд Роутс умер, потому что осмелился выступить против этого «статус-кво». Его голос заглушило то самое зло, которое он стремился искоренить.

Он с вызовом посмотрел на притихшую аудиторию, словно ожидал немедленных возражений.

— Слышу голоса: «Не кажется ли вам это утверждение преувеличенным? Не слишком ли это самонадеянно, может быть, слишком мелодраматично?» Может и так, — допустил он. — А может, это мы стали такими пресыщенными, такими умудренными, что малейшее упоминание о праведности, добре и истине… или о противостоящих им зле, нечестии и грехе, заставляет нас неловко ерзать на наших местах? Но скажите мне теперь, как назвать время, когда хороших, благонамеренных людей заставляют замолчать только за то, что они осмелились бросить вызов статус-кво?

Вопрос архиепископа долго висел в воздухе.

Джеймс посмотрел на Уоринга. Тот сидел, уперев взгляд перед собой, сложив руки на коленях, и черты его лица не отражали ничего. Закоренелый политический боец, он ничем не выдавал своих мыслей.

— Итак, — продолжал архиепископ, — некоторые из вас, наиболее чувствительные, несомненно, подумают: «Какая расточительность! Он умер напрасно». Ошибаетесь. Я верю, что ни один человек не умирает напрасно, если он поставил свою жизнь на карту благочестивых принципов. Можете не верить. Многие скептически отнесутся к такому утверждению; многие спросят: «Это ради каких таких благочестивых принципов Дональд Роутс рисковал своей жизнью?

Я вам скажу: Дональд Роутс признавал, что земной суверенитет — это обеспечение божественного порядка, важная часть Божьего плана правильного управления народом. Точнее, он видел, что священное учреждение подвергается нападению, и пытался защитить его. Он видел, как монархия — оскорбленная, покинутая, оскверненная и униженная монархия, разумеется — осаждается врагом, и он осмелился поверить, что монархию можно искупить. — Протянув руку к церковным витражам, архиепископ сказал: — Дональд Роутс верил в монархию как в священный институт, установленный Богом; он видел, что этот институт пребывает в беде, и стремился защитить его. За это он был убит, и его тело лежит перед вами в этом гробу.

Собравшиеся проявляли все больше признаков беспокойства. Они пришли выслушать несколько банальностей в память своего павшего товарища, а вовсе не для того, чтобы внимать жрецу с топором в руках. Риппон, меж тем, не унимался:

— Священные институты, божественный порядок — это какие-то старомодные представления, неуместные в современном мире, мире электронной почты и интернета, марсоходов и генной инженерии. Так думает большинство людей. И если вы причисляете себя к девяносто трем процентам людей, имеющих телевизор, выписывающих газеты и слушающих по крайней мере час в неделю радио, вы тоже так думаете.

Если так, спросите себя: выходит ли из моды любовь? Растут ли доброта, сострадание и добродетель по мере становления светского общества? Является ли стремление к чему-то хорошему, приличному и заслуживающему доверия в жизни миражом, иллюзией, бесполезной добавкой к «обычным делам»?

Архиепископ обвел взглядом собрание; он давал людям возможность осознать вес своих вопросов.

— Если вещи, которые мы ценим, не эфемерны, если мы признаём, что в нашем разрушенном мире еще действуют какие-то вечные истины, какие-то вечные принципы, тогда нам придется отказаться от пресловутого статус-кво. Друзья мои, если мы выступаем за добро и праведность, мы не должны молчать. Мы должны требовать, чтобы благочестие заняло в нашей повседневной жизни должное место. Мы не должны поступаться теми самыми принципами, которые стали основополагающими истинами нашей великой нации, ради защиты которых многие из наших лучших граждан отдали свои жизни.

После этих слов архиепископ занял свое место. Он хитро глянул на Джеймса, словно говоря: «Пусть немного погрызут невкусное».

Преподобный Сэмвейс завершил службу молитвой, прихожане спели последний гимн; вперед вышли носильщики и медленно вынесли гроб, медленно шагая по проходу.

После службы гроб доставили в аэропорт Станстед, перегрузили в самолет и доставили на частный аэродром в Файфе. Там должны были ждать три черных лимузина и катафалк. Они отвезут гроб с телом в старинный замок Балбирни, особняк шестнадцатого века с башнями в шотландском стиле. На кладбище в поместье в нескольких милях к северу от Гленроутса и будет похоронен Дональд, шестнадцатый граф Роутс.

Джеймса ждали дела. Они со свитой проводили глазами траурную процессию и уже собирались отправиться в Кардифф, где королю предстояло выступить перед лидерами Уэльской национальной партии и рядовыми верующими. В Кардиффе Джеймсу предложили содействие.

Он уже собирался сесть в черный «Ягуар», и в это время его окликнули. Обернувшись, он увидел в дверях церкви архиепископа, манившего его рукой. Под выкрики репортеров король быстро вернулся в церковь, чтобы переговорить со священником.

— Спасибо за доброе слово, ваша светлость, — сказал Джеймс. — Вы прекрасно говорили.

— Я говорил не для вас, Ваше Величество, — быстро ответил архиепископ. — Мои слова — очевидная истина, причем в каждом слове. Видите ли, за эти годы я научился хорошо разбираться в людях. В последние дни я внимательно следил за вашими выступлениями, и мне понравилось то, что я видел. Очень понравилось. Так понравилось, что это даже немного меня пугает. — Он задумчиво нахмурился. — Уделите мне несколько минут для разговора. Я вас надолго не задержу.

— Конечно, — ответил Джеймс, — буду только рад. — Он сделал знак Рису, ожидавшему у дверей церкви, а затем двое мужчин отошли подальше от камер и микрофонов ожидающих журналистов.

— Люди считают, — доверительно начал архиепископ, — что жизнь церковника скучна, как помои, что мы блаженно скользим от одного безмятежного собрания к другому, и лишь случайная проповедь оживляет наши пустые дни.

— Разве это не так? — осторожно спросил Джеймс.

— Совсем не так, — заявил Риппон, ожесточенно ударив себя по ладони. — Должен вам сказать, что у нас здесь яма со змеями, если не хуже. Большинство гадов кусают только ради самообороны, а наша разновидность — просто ради удовольствия. И прихожане у нас почти такие же. — Он помолчал, а затем сказал: — Мне это не нравится. Видит Бог, не нравится.

— Вы меня удивляете, ваша светлость, — ответил Джеймс, постепенно проникаясь симпатией к этому человеку.

— Разрекламированная партийная политика — просто детская игра по сравнению с тем, что творится в лоне Церкви. Поверьте мне, большинство высокопоставленных профессиональных политиков сбежали бы после первого генерального синода. — Он неожиданно открыто улыбнулся. — Это война, только без крови и бомб. Когда я был мальчишкой в Беркшире, я мечтал командовать боевым кораблем в открытом море. У Бога своеобразное чувство юмора, потому что мои амбиции сбылись сполна. Единственная разница между архиепископом и адмиралом в том, что адмиралу Королевского флота не приходится ежедневно биться врукопашную со своими матросами и офицерами.

Джеймс невольно усмехнулся, представив епископов, дерущихся друг с другом в рясах.

— На флоте я бы пропал, — продолжал архиепископ Риппон. — Слишком послушный, слишком заурядный.

— Потеря для Адмиралтейства — это, безусловно, приобретение для Церкви, — искренне заметил Джеймс.

Они подошли к концу прохода. Священник остановился и снова посерьезнел.

— Я уже сказал, что опасаюсь, — признался он. — Видите ли, Ваше Величество, я всегда терпеть не мог разочаровываться.

— Опасаетесь разочароваться во мне, да?

— Скажем так, опасаюсь слишком надеяться. — Видимо, архиепископ решился задать свой главный вопрос. — Все сводится к одному: вы тот, за кого себя выдаете?

— Что ж, — ответил Джеймс, — я не рвался в короли Британии; честно говоря, вовсе и не хотел этого. Но чем больше я узнаю о своей стране, тем лучше вижу, насколько ей нужен кто-то, способный встать над властью и компромиссами политической борьбы, над тем, чем глубоко поражено нынешнее правительство. — Он смущенно улыбнулся. — Так вот, архиепископ Риппон, я и есть такой человек.

Архиепископ словно расцвел. Ясные голубые глаза увлажнились от волнения.

— Извините, Ваше Величество, — пробормотал он, вытаскивая из кармана носовой платок. — Кажется, я вырос с немодным сейчас представлением о том, что Великобритания — нация, верящая в священное и почитающая божественное. Что наш маленький остров занимает в Божьем сердце особое место именно потому, что Британия крепко держалась двух столпов государственности — церкви и монархии — когда духовные бури Ренессанса и Просвещения бушевали в Европе. Я считаю, что Британия выстояла и выжила по сей день, сохранив культуру и свое наследие в целости лишь потому, что наши предки отказались принести суверенитет в жертву богам гуманизма и материализма.

— Но теперь, — продолжал архиепископ, засовывая платок обратно в карман, — теперь враг стремится не просто заменить веру народа другой верой или верами, но уничтожить веру совсем. Для этого враг нападает и на монархию, и на Церковь, беспощадно разбирая их на части.

Мы боролись поодиночке, но теперь мы вместе и у нас появился шанс. Что скажете, Ваше Величество? — Он лукаво улыбнулся. — Возможно, мы не выиграем битву, но мы точно дадим бой дьяволу.

— Архиепископ Риппон, — ответил Джеймс, — я никогда в жизни не уклонялся от драки. Можете на меня рассчитывать.

Питер Риппон обменялся с королем рукопожатием.

— Да благословит вас Бог, Ваше Величество. Я буду молиться за вас.

— Спасибо, архиепископ. Помощь мне понадобится. Любая, какую я смогу получить.

— Более того, — добавил Риппон, — я буду молиться и сделаю все, что в моих силах, чтобы мобилизовать церковь на поддержку монархии. Возможно, ко дню референдума это нам пригодится.

— Буду очень признателен, — с поклоном сказал Джеймс.

Архиепископ поднял крест, висевший у него на груди, и торжественно произнес:

— Господь, призвавший вас на служение, да благословит вас. Да пребудет с вами благодать и мудрость, дабы исполнять свой священный долг. Молю Господа, восставившего Иисуса Христа из мертвых, о спасении народа нашего, да ниспошлет он нам мужество, любовь и силу исполнять волю Его. Да пребудет с вами Бог! Аминь.

— Аминь, — вслед за ним повторил Джеймс, склонив голову под благословение. Он поблагодарил Риппона и пообещал поддерживать связь с ним независимо от исхода референдума. Потом король быстро вышел, махнул рукой Рису у двери, сел на заднее сиденье черного «Ягуара», и они отправились в Кардифф.

Глава 43

Следующие шесть дней прошли для Джеймса и его сопровождения в головокружительном водовороте встреч, обращений, собраний, совещаний, формальных и неформальных. В конце концов, от Лендс-Энда до Джон-о-Гроутса, не осталось графства, в которое они не заглянули бы хоть ненадолго. За день до референдума король, наконец, снова направился на север. Теперь он сделал все, что было в человеческих силах. Его голос услышали все избиратели страны. Пять последних британских монархов вместе взятых не завели столько знакомств, не установили столько контактов с таким количеством людей. Личное обаяние короля очень в этом помогло. Видимо, именно благодаря ему удалось достичь столь внушительного эффекта.

Достанет ли этих усилий, что перетянуть колеблющихся на свою сторону, никто сказать не мог. Большинство авторитетных опросов утверждали, что королю в лучшем случае удалось достичь равновесия. Неофициальные данные Шоны и Гэвина говорили примерно то же самое. Теперь решать людям.

В Бремар они прибыли незадолго до полудня и отправились прямо в Блэр Морвен, где ждала Дженни. Шона и Гэвин, присоединившиеся к королю в Лондоне за неделю до этого, отбивались от репортеров, а Джеймс отправился на заслуженный отдых. Они с Дженни решили, наконец, тихо пообедать, впервые с тех пор, как началась его предвыборная кампания. Почти две недели он мечтал о мирной трапезе с любимой, пока это не превратилось в навязчивую идею.

Однако стоило ему закрыть дверь и оказаться в объятиях Дженни, все мысли о еде вылетели у него из головы. Джеймс шепнул ей на ухо:

— Давай поженимся.

— Обязательно, любовь моя! Назначай дату, и я встречу тебя в церкви. — Она поцеловала его. — В любой момент.

— Как насчет прямо сейчас?

— Сейчас? — Она рассмеялась. — Хочешь взять в жены падшую женщину?

— Я серьезно, — настаивал он. — Сейчас. Сегодня. Сию минуту.

— Джеймс, — Дженни слегка отстранилась, насколько позволяли сильные руки короля, державшие ее в объятиях, — мы не можем. На подготовку уйдет не меньше месяца, а потом…

— Нечего тут готовить! Давай сбежим.

— Ну как мы можем сбежать? Ты же король Британии.

— Ну, до завтра я точно король, а потом — кто знает? Дженни, — он сжал ее руки и прижал к груди, — посмотри на меня. Завтра референдум, и я понятия не имею, каков будет итог. Но останусь ли я королем послезавтра или нет, единственное, чего я хочу — проснуться рядом с тобой. — Он поцеловал ее и прижался лбом к ее плечу. — Выходи за меня. Сегодня вечером.

Она смотрела на него, медленно качая головой.

— Правда, не знаю, смеяться мне или плакать. Но ты… ты серьезно?

— Я больше не могу без тебя, Джен. Ты нужна мне.

— Ты мог хотя бы предупредить девушку, — она взволнованно сглотнула.

— Это значит «да»?

Дженни кивнула.

Джеймс обнял ее и поцеловал.

— Я позвоню преподобному Орру, попрошу приехать и провести церемонию прямо здесь. Свадьба в этом замке первой точно не будет. Мы можем…

— Эй, осади, парень, — твердо сказала Дженни. — У меня будет настоящая церковная свадьба, и настоящий медовый месяц, или не будет ничего! — Она взяла короля за руку, подвела к столу и усадила, как ребенка. — Вот. Возьми бутерброд и соберись. Свадьба у меня в планах и я не собираюсь их менять.

Она выскочила из комнаты, а Джеймс в растерянности сжевал бутерброд с ветчиной. Он слышал, как Дженни зовет Шону и просит позвонить матери.

Закрутилась машина приготовления к торжественному событию. Архиепископ Риппон с радостью выдал разрешение на свадьбу, а цветочница Бэнчори обещала доставить сколько угодно цветов к шести часам вечера. Несмотря на спешку, в церковь набилось множество народа. Все места на каждой скамье были заняты, а в заднюю часть церкви набились друзья и доброжелатели. Свечей было вдосталь. В их уютном свете даже не сразу замечалось отсутствие соответствующего убранства; тем не менее, Джеймс думал, что маленькая церковь никогда не выглядела такой красивой. Преподобный Орр в прекрасном настроении начал службу.

Джеймс в роскошном парадном килте, отороченном настоящим барсучьим мехом, с отцовским кинжалом, засунутым на удачу за высокий носок, занял свое место перед аналоем и нервно ждал, когда вступит орган. А в центре прохода стояла его невеста, и прекрасней ее не найти в целом свете. Две ее помощницы по мастерской исполняли роли подружек невесты. Как только они заняли свои места, зазвучал «Свадебный марш».

Джеймс с обожанием смотрел на Дженни, такую спокойную, женственную и обворожительную. Когда она шла по проходу, в ее голубых глазах сияли любовь и восторг. Она подождала отца. Он взял ее за руку. Джеймс вспомнил о своих родителях и о том, что его матери хотелось бы увидеть, как Дженнифер идет по проходу, великолепная в белоснежном атласном платье с кружевами. Он понятия не имел, откуда взялась эта одежка, но знал, что отец с гордостью принял бы в семью такую прекрасную невестку. Он думал о предстоящей жизни с чудесной женой, о том, что им предстоит.

Он так погрузился в свои мысли, что почти не заметил, как преподобный Орр повел их к алтарю, и включился только, услышав вопрос. Машинально ответил «да», а потом священник протянул руку за кольцом. Король порылся в кармане, но там ничего не оказалось. Калум, исполнявший обязанности шафера, вложил кольцо в руку другу. Затем прозвучали волнующие слова «муж и жена», а органная музыка мощным водопадом рухнула на головы собравшихся. Счастливая пара поцеловалась, и народ взорвался бурными аплодисментами. Джеймс сообразил, что большая часть Бремара, похоже, годами ждала этой свадьбы, и горожане, наконец, вздохнули с облегчением: то, чего они ждали, свершилось!

Эмрис и Гэвин, в паре с Агнес и Оуэном, готовили банкет в отеле «Инверкоулд Армс» прямо за углом церкви, совсем рядом. Зал удалось украсить с невиданным великолепием, а трапеза представляла собой настоящий горский пир. Потом начались музыка и танцы — Дуглас организовал выступление «Скитальцев». Шампанское лилось рекой, свадебным тостам не было конца.

На банкете побывала большая часть города. После стольких дней разъездов Джеймс наслаждался легкой непринужденностью праздника, и даже немножко пожалел, когда пришла пора уезжать. Но иначе у них вообще не было бы никакого медового месяца.

Кэл с Дугласом придумали, как отвлечь вездесущих папарацци. «Ягуар» Эмриса украсили воздушными шариками, привязали к заднему бамперу и к дверным ручкам цветные ленты. По сигналу машина подъехала ко входу в гостиницу. Внезапно у дверей начали рваться петарды, люди бросали конфетти, и под их крики черная машина умчалась прочь. Конечно, репортеры бросились в погоню, и в суматохе никто не заметил, как со стоянки позади отеля выехал потрепанный синий «Лэнд Ровер».

Машина выкатилась на Питлохри-роуд и направилась в Спиттал-оф-Гленши, где Кэл забронировал для новобрачных номер в Доме Далмунзи. Ночь была холодной и ясной, лишь рваные клочья облаков скользили по яркому звездному полю. Заснеженные вершины холмов светились во тьме призрачно-белым светом. Дорога была пустынной и довольно сухой, только кое-где вдоль обочин попадались лужи, затянутые ледком.

После Глен-Клуни начался затяжной подъем к горнолыжному центру Кэрнвелл. На вершине холма переливались огни лыжной базы, и Дженни сказала, что, наверное, лыжники тоже устроили вечеринку. Но когда они добрались до горнолыжного центра, оказалось, что стоянка практически пуста; в ресторане темно, а единственный свет исходит из паба.

— Подъемник не работает, — заметил Джеймс, когда они проезжали мимо. — Очень некстати. Снег на трассах замечательный.

После вершины холма начинался крутой спуск в Глен Биг. Облака разошлись; яркий полумесяц заливал окрестные снега бледным серебристым сиянием. Чем ниже, тем дорога становилась уже. С одной стороны ее ограничивали скальные выступы, а с другой чернела кромешная тьма пропасти. Только низкий бруствер, оставленный бульдозером-уборщиком, обозначал край шоссе.

Скоро должен был показаться опасный поворот «Локтя дьявола», и в этот момент кожа на затылке Джеймса начала подергиваться. Почти сразу Дженни вскрикнула:

— Джеймс! Смотри! Там кто-то есть.

Джеймс и без того плавно тормозил. В лучах фар он заметил движение на обочине дороги: по крутому склону поднималась какая-то фигура.

Он остановился. Это была женщина. Пошатываясь, она выбежала на шоссе и поспешила к ним навстречу. Длинное темное пальто мешало движениям, кажется, она что-то кричала.

Джеймс вышел из машины. Тут же хлопнула пассажирская дверца. Дженни отстала всего на шаг.

— Помогите! — истерически вопила женщина. — Там мой муж! Он ранен! Пожалуйста!

— Что случилось? — Джеймс ускорил шаги.

— Он умирает! — голос женщины сорвался на визг. Из разбитой губы и небольшого рпореза над глазом текла кровь. — Ему можно помочь. Помогите же!

— Конечно, поможем, — Дженни голосом пыталась успокоить незнакомку. — А что с вами случилось?

Быстро шагнув к обочине, Джеймс заглянул на дно ущелья. Там как-то боком стояла машина; огни все еще горели, освещая узкий участок каменистого склона и черный, обледеневший ручей.

— Слетели с дороги, — сказал Джеймс. — Надо отвезти ее на лыжную базу и вызвать скорую.

— Нет! Не надо! — выкрикнула женщина, вцепившись в Джеймса. — Некогда. Я должна его спасти! Вы оба, идите за мной! — Она повернулась и побежала вниз по склону.

Дженни хотела последовать за ней, но Джеймс удержал ее.

— Я разберусь. Позови на помощь.

— Мобильный у меня в сумочке, — сказала Дженни, уже убегая.

— В ящике под задним сиденьем есть ракеты, — крикнул он ей вдогонку, потом повернулся и стал спускаться под откос за женщиной.

Снег был неглубоким, его хватало как раз для того, чтобы прикрыть камни. Джеймс споткнулся и пару метров проехал вниз по крутому, усеянному валунами склону. Он с трудом удержался на ногах. Женщина впереди бежала, не обращая внимания на скользкие от льда скалы.

— Она точно сломает себе шею, — пробормотал Джеймс.

Насколько он мог судить, машина съехала с шоссе на повороте, пробила жидкое ограждение и дальше ехала прямо по склону. Судя по тому, что можно было разглядеть в темноте, она завалилась набок у основания огромного валуна на берегу ручья.

Парадные туфли не приспособлены для хождения по горам. Джеймс поскальзывался на каждом шагу, ударяясь коленями и руками о прикрытые снегом камни. Короткая куртка лопнула по шву, килт тоже мало помогал спуску. Женщина с ловкостью, порожденной отчаянием, обогнала его и оказалась возле машины раньше, чем он успел спуститься.

— Быстрее! — поторопила она его.

Джеймс кое-как спускался, пытаясь понять природу полученного предупреждения. Подойдя к машине, он ощутил запах бензина.

Бензобак автомобиля лопнул, и топливо вылилось на склон холма. Одна искра, и машина взорвется, унеся с собой всех находящихся рядом.

— Стой! Не шевелись! — крикнул он.

Женщина и ухом не повела. Она скрылась за бортом перевернутой машины. Когда Джеймс догнал ее, она пыталась открыть искореженную заднюю дверь.

Запах бензиновых паров стал нестерпимым. Из салона автомобиля не доносилось ни звука.

— Успокойтесь, — мягко сказал Джеймс. Он подошел к тому месту, где она стояла, и взял ее за руку. — Лучше позвольте мне.

Он помог ей слезть со скользкого валуна и отодвинул в сторону со словами:

— Бензобак пробит. Одно неосторожное движение, и нас ждет очень неприятный сюрприз. — Он старался говорить медленно и серьезно. — Просто отойдите и дайте мне заглянуть внутрь. Хорошо?

Он хотел обойти машину, но она вцепилась в него, как клещ.

— Нет, не оставляйте меня!

— Да не оставлю, конечно, — заверил ее Джеймс, осторожно отстраняя ее руки. — Я просто хочу посмотреть, получится ли вытащить вашего мужа из машины. Хорошо? Стойте здесь.

Машину зажало между двумя большими валунами. Под капотом потрескивал разогретый металл. Сзади падали на камни капли бензина. Он подергал дверную ручку, но дверь либо была заперта, либо ее настолько перекосило, что она даже не шелохнулась.

Схватившись за колесную ось, он подтянулся и заглянул в разбитое окно, но на переднем сиденье никого не увидел. Он собирался заглянуть в заднее боковое окно, когда услышал за спиной знакомый металлический щелчок. Волосы на затылке встали дыбом.

Он отпустил ось, мягко спрыгнул и обернулся. Женщина, без малейших признаков паники, стояла неподалеку и смотрела на него с презрительной улыбкой. Лунный свет отразился на вороненом стволе пистолета, направленного прямо в грудь Джеймса.

«Дурак!», с запоздалым раскаянием подумал он. Машина ни при чем. Его fiosachd предупреждал о другой опасности, а он не подумал…

— Вот именно, — ровным голосом сказала женщина. — Не дергайся.

— Неплохо, — признал Джеймс. — Розыгрыш удался. Вы сыграли очень убедительно.

— Пустяки, — беспечно ответила она.

— И как это надо понимать? Ограбление? Увы, денег у меня нет.

Губы молодой женщины скривились в безрадостной улыбке.

— Да, я слышала: члены королевской семьи никогда не носят с собой наличные, — ответила она. — Однако мне ваши деньги не нужны, ваше величество.

— А чего же тогда вы хотите?

— Да в общем-то того же, что и все. Немного признания, понимания, внимания, наконец. Считаете, что это много? — Она сделала шаг вперед. В свете фар мелькнули каштановые волосы. Теперь он мог как следует разглядеть ее лицо и понял, что уже видел ее раньше — в Гайд-парке? Так это она была в толпе в тот день?

— Позови сюда свою хорошенькую жену, — приказала женщина. — Незачем ей пропускать самое интересное в день свадьбы.

— И не подумаю, — твердо сказал Джеймс. — С тем же успехом можешь застрелить меня сейчас, и покончить с этим.

— Застрелить? — она отошла на полшага в сторону. — Ты насмотрелся дешевых сериалов! Я и не думала ни в кого стрелять.

— Это ты убила Дональда Роутса, — понял Джеймс. — И Коллинза тоже.

Теперь она улыбнулась намного шире и подошла поближе; дикий блеск в ее глазах заставил Джеймса содрогнуться.

— Сам догадался? Или Мерлин помог?

— Кто ты? — спросил Джеймс, чувствуя, как его подташнивает.

— Люди часто зовут меня Мойрой, — небрежно ответила она. — Но мы с тобой знаем, как обманчивы бывают имена.

— Это должно что-то значить для меня? он спросил.

— Надеюсь! — ответила Мойра. — Хочешь сказать, что после всех этих лет ты меня не помнишь?

— А должен?

— Не раздражай меня, — резко бросила она. — Я была о тебе лучшего мнения.

— Кто ты? — снова спросил он.

— Джеймс… ты меня слышишь? — донесся крик сверху, от обочины шоссе.

— Скажи ей, чтобы спускалась, — приказала женщина. — Скажи, что тебе нужна помощь. Пусть идет сюда.

Джеймс полуобернулся и приложил руку ко рту.

— Оставайся на месте, Дженни! — крикнул он. — Здесь полно бензина, не спускайся ни в коем случае!

Он не видел замаха, и только ощутил удар рукоятью пистолета по голове. Удар был сильный. Он упал на колени, но сознания не потерял.

— Идиот! — со злобой крикнула женщина. Голос ее эхом разнесся по ущелью. Она мгновенно поняла, что кричать не стоило. — Вот дьявол! — с сожалением пробормотала она. — Ну ладно. Тебе же хуже. И твоей жене, кстати, тоже. Мог бы купить ее жизнь за свою, а теперь не получится.

— Если думаешь меня испугать, напрасно, — сказал Джеймс. — Дженни — большая девочка. Она может позаботиться о себе.

— А еще говорят, что рыцарство умерло. — Мойра переложила пистолет в левую руку. — Правда, я как-то раньше не замечала за тобой романтических наклонностей, Артур…

При звуке этого имени волосы у Джеймса на загривке встали дыбом. В сознании промелькнул образ женщины, одетой во все черное, на пустынном берегу моря; и волны перекатывают гальку в полосе прибоя. День ясный, небо высокое, продутое ветрами, а женщина с отливающими бронзой волосами умоляет сохранить ей жизнь.

Ветер треплет ее длинные волосы, она яростно выплевывает одну чудовищную ложь за другой, она переполнена ненавистью к своим обвинителям. Рядом стоит Кэл — только все-таки не Кэл, а Кей, — и еще Гевин, только опять же не Гевин, а Гавейн, Дженни, и еще несколько человек, и все они не совсем те люди, которых знал Джеймс. Они собрались здесь, чтобы судить эту женщину за ее преступления. Имя само всплыло в памяти — Моргана, — прошептал он вслух.

— Вот именно, — с удовлетворением произнесла она. — Как видишь, я вернулась, как и ты, впрочем. Неужто твой драгоценный Мерлин не сказал тебе? — Ответ она прочитала на лице Джеймса. — Нет? Надо же! Ах, как жаль. Хотя тебе это вряд ли помогло бы.

Ветер завывал в ущелье, и Джеймсу показалось, что он слышит шелест крыльев, — это падальщики слетались на обед. Он обнял себя, стремясь согреться.

— Послушай, Моргана… Мойра, или как тебя там? Давай что-то делать. А то холодно. Я, видишь ли, одет не по погоде.

Сверху послышался тревожный голос Дженни.

— Джеймс? С тобой там все в порядке?

— Оставайся на месте, Дженни! Все под контролем.

— Помощь скоро будет, — прокричала Дженни. Ее голос звучал будто с вершины горы. — Я позвонила Рису — они будут здесь с минуты на минуту.

— Слышала? — спросил Джеймс. — Они скоро будут. — И верно. Вдалеке послышался гул вертолета. — У тебя полминуты. Скоро здесь станет оживленно.

— Мне много времени не понадобится, — жеманным голосом ответила Мойра. Она достала из кармана сигарету, сунула ее в зубы и следующим движением добыла из того же кармана зажигалку.

— Эй, не делай этого! — Джеймс отпрянул.

— Ну что ты так беспокоишься, а? — Она щелкнула зажигалкой. Маленькое голубое пламя дернулось на порывистом ветру, но не погасло. Она прикурила сигарету, глубоко затянулась и выдохнула дым через ноздри.

— Прощай, Артур, — сказала она, подув на кончик сигареты. — Надеюсь, больше мы не встретимся, в этой жизни, по крайней мере. — Мойра щелчком отправила сигарету в сторону машины.

Джеймс завороженно смотрел, как яркий огонек летит к задней части машины, но порыв ветра сдул окурок в сторону, он упал на снег, зашипел и погас.

Джеймс вскочил на ноги.

— Похоже, у тебя не получилось?

— Не всегда все получается, — ответила Мойра ледяным тоном. Глаза ее посинели от ненависти. Она подняла пистолет, ствол смотрел прямо в грудь Джеймса, и нажала на спусковой крючок.

Глава 44

По ущелью прокатился гром. Джеймс метнулся вперед одновременно с выстрелом. Его сильно ударило в плечо, и он упал, но сразу вскочил на ноги. И в этот время Мойра выстрелила второй раз. Пуля пробила килт, скользнула по бедру и с отчетливым щелчком врезалась в шасси машины.

Его бросок достиг цели. Он врезался в Мойру плечом, одновременно ударив ее по ребрам. Оба упали. Джеймс рухнул сверху, и некоторое время она барахталась под ним, стремясь сбросить тело и колотя стволом пистолета по голове. Один сильный удар пришелся над левым ухом, но Джеймсу удалось перехватить ее запястье и завернуть руку за голову. Свободной рукой она ударила его по глазам. Джеймс перехватил и эту руку.

Какое-то время они боролись, и Джеймс расслышал, как высоко наверху кричит Дженни, встревоженная выстрелами. Она звала его.

— Оставайся там! — прорычал он.

Еще он слышал гул вертолета и знал, что если посмотреть в сторону Бремара, он его увидит.

— Всё, Мойра, — сказал он. — Лучше тебе сдаться. Я тебя не отпущу.

— Дурак! — Она плюнула в него. Жар ее ненависти обжигал, как пламя.

— Хватит! — рявкнул он. — Рис будет здесь в любую секунду. — Неожиданно он почувствовал, как она обмякла под ним, будто внезапно силы покинули ее. Глаза закрылись, и дыхания не было слышно.

Он посмотрел на ее лицо в свете фар; она как будто потеряла сознание.

— Мойра! — резко позвал он, не решаясь ослабить хватку. — Я не знаю, что ты задумала…

Внезапно ее тело напряглось, глаза распахнулись.

— Gorim exat fortis! — выкрикнула заклинание ведьма.

При последнем слове Джеймса отшвырнуло спиной вперед на несколько ярдов. Он тяжело ударился о скалу, на которую налетела машина. Он потряс головой, встал на колени и увидел, что Мойра уже на ногах, а пистолет направлен ему в голову.

В ущелье позади них прожектор вертолета рыскал по склону; грохот двигателя отдавался в камнях так, что закладывало уши.

— Думаю, это конец, — сказала Мойра; кривая улыбка растянула ее губы.

Пока она говорила, Джеймса успел нащупать кинжал в носке. Скин Ду отправился в полет прежде, чем Мойра успела нажать на спуск. Клинок вошел в тело над правой грудью волшебницы. Она все-таки выстрелила, но пуля прошла мимо цели и ударила в заднюю часть перевернутой машины. [Скин ду (гэльск. Sgian Dubh — чёрный кинжал) — предмет национального шотландского мужского костюма, небольшой кинжал или нож с прямым клинком. «Чёрным» кинжал называют по цвету рукояти, либо из-за скрытого ношения. Может использоваться как метательный нож.]

Джеймс скорее почувствовал, чем услышал свист раскаленного воздуха, как будто в него неслась ракета. Сильно грохнуло, а потом он понял, что одежда на спине горит.

Грязно-желтое пламя взрыва осветило изумленное лицо Мойры. И больше Джеймс не видел ничего.

Король пришел в себя на берегу замерзшего по краям ручья ярдах в двадцати от горящей машины. Одежда тлела, обожженная кожа на голых ногах пошла волдырями. Во рту стоял привкус бензина и дыма, а холодный воздух обжигал легкие. Он кашлял и отплевывался, каждый вздох вызывал боль в горле, как будто он ежа проглотил.

В ушах стоял негромкий жужжащий звук. Что-то потянуло его за одежду. Он подумал о падальщиках, слетающихся на поле боя. Король повернул голову и поднял руку, чтобы отогнать птиц. Его меч — он, должно быть, уронил меч — надо найти его, пока саксы не вернулись.

Оперевшись руками о землю, он приподнялся. За спиной бушевал огонь; он чувствовал жар, и пляшущие языки пламени заставляли его тень дрожать на снегу и камнях. Он хотел встать, но ноги не слушались. Ах да, рана в плече! Потеря крови. Но он не помнил никакого удара копьем!

Наверное, засада. Кердик и Хенгист ждали в ущелье, а он ехал, ничего не подозревая. Наверное, была битва… только он не помнил никакой битвы. И где же его драконы? Они никогда бы не оставили его умирать на снегу. Он огляделся, но единственным признаком боя были следы одного человека, и следы уходили вниз, прямо в черную воду быстрого ручья Клуни.

Бедивер! Кай! Да где же вы?

Они либо преследуют врага, либо отправились за помощью. А где тогда Мирддин? Где Рис и Гавейн?

Нет… это не Кердик… и не Хенгист. Это была Моргана, Королева Воздуха и Тьмы! Он начал поспешно озираться по сторонам, но никого не увидел. Больше того, он совсем не чувствовал ее удушающего присутствия. Ушла.

Подтянув под себя ноги, он кое-как сел. Набрал пригоршни снега и высыпал на обожженные ноги. Покрытую волдырями кожу обрадовало холодное прикосновение. Жужжание не стихало; единственный звук, нарушавший неестественную тишину, казалось, исходит откуда-то с вершины холма. Он повернул голову на шум и увидел яркий свет, словно над вершиной повисла ослепительная звезда. И кто-то спускался к нему по крутому склону. Кто-то спешил на помощь.

Он осмотрел себя. Грязь. Одежда превратилась в лохмотья. С этим ничего не поделаешь, но нельзя же, чтобы его увидели валяющимся в раскисшем снегу, как обыкновенного свинопаса. Он все-таки верховный король Британии. Надо встать.

На это ушли все силы и решимость, но он заставил бесчувственные ноги шевелиться и кое-как встал рядом с мечущимся огнем. Сквозь оглушающий шум в голове до него долетел чей-то крик. Он поднял глаза и увидел женщину, бегущую к нему по скользким камням. Лицо ее отражало облегчение и страх, а в глазах стояли слезы.

Огонь, наконец, осветил ее как следует. Длинные темные волосы, странная одежда, и все же он узнал свою любовь, и сердце его дрогнуло. Он расправил плечи и попытался успокаивающе улыбнуться.

— Все хорошо, — произнес он и сам не услышал своего голоса. — Я живой.

Она бросилась к нему в объятия, и он заставил свое израненное тело ее обнять.

— Я знал, что кто-нибудь найдет меня, — прошептал он хрипло. — Только вот не думал, что это будет моя королева. — Он зарылся лицом в ее волосы. — Гвен-хвивар… — выдохнул он, чувствуя, как на него наваливается огромная усталость. — Мы так долго пробыли в разлуке… Я хочу домой.

Остаток брачной ночи Джеймс провел в отделении неотложной помощи лазарета Питлохри. Эмрис хотел отвезти его в больницу в Абердине, но Дженни не согласилась.

— Если мы туда поедем, — сказала она, — от репортеров это не укроется. А так у нас есть шанс.

— Вот уж на это наплевать, — проворчал Эмрис. — Даже думать об этом не хочу. У нас есть заботы поважнее.

— Джеймс тоже так хочет, — настаивала Дженни. — И еще надо найти ту женщину. Она где-то там, внизу. Надо ее спасти.

— Найдем, найдем, — успокоил ее Эмрис. — Мы с Кэлом поговорим с полицией, и сразу к вам приедем. — Он сжал руку Дженни. — С Богом!

Джеймса, обернутого серебристой фольгой из-за ожогов, усадили на заднее сидение вертолета. Дженни устроилась рядом и попросила Риса взлетать. Рис настроил угол лопастей, и через несколько секунд они были в воздухе.

Вертолет прибыл к Локтю Дьявола почти сразу после взрыва. Рис аккуратно посадил машину на краю шоссе и направил луч прожектора вниз по склону. Дженнифер опередила их с Эмрисом на спуске. Горящие обломки достаточно освещали путь. Скорая помощь, вызванная Дженни, прибыла через две минуты, а с ней приехал Кэл.

Медики быстро оказали королю первую помощь, привязали к особой доске, подняли из ущелья и усадили в вертолет. Полет до Питлохри обещал быть недолгим. Вертолет уже исчез в ночи, когда подъехала полицейская машина, присланная из Бремара. Эмрис переговорил с полицейскими, сообщил им полученное от Дженни описание женщины, остановившей на дороге королевскую чету, и посоветовал прочесать местность, чтобы поискать тело. А затем вместе с Кэлом отправился в лазарет.

— Надо же, какими иногда выдаются первые брачные ночи! — заметил Кэл, разворачиваясь и направляясь к Спитталу в Гленши.

— Знаешь, больница все-таки лучше, чем морг, — проворчал Эмрис.

— Это да, — согласился Кэл. — Но что, черт возьми, там произошло? Непонятно же ничего. Какие-то странные женщины, ну, машина с дороги слетела, это запросто, но остальное… Дженни совсем не в себе.

— Разберемся, — Эмрис повернулся к своему попутчику. — Давай с тебя начнем.

— Господи! Да я-то тут при чем? — Кэл с удивлением посмотрел на Истинного Барда. — Ты, может, что-то и понимаешь, а я?

— Так ли? — прищурился Эмрис. — А кто устроил так, чтобы король улизнул без присмотра?

— Ну, это… — смутился Кэл. — Первая же брачная ночь… Даже король имеет право на уединение в начале медового месяца. Я же не мог допустить, чтобы за молодоженами гналась стая диких папарацци, верно?

— Это большой риск. Ты просто не подумал.

— Да идите вы все! — огрызнулся Кэл. — Медовый же месяц! Джеймс прекрасно знает эту дорогу. Да и ехать им совсем недалеко. Они же не на войну собирались!

— А вот здесь ты как раз не прав!

Кэл мельком взглянул на Эмриса и поразился. Лицо старика в тусклом свете приборной панели выглядело суровым и решительным.

— Ну и как по-твоему, что там у них случилось?

Эмрис ответил не сразу.

— Единственный человек, который знает наверняка, — это Джеймс. Подождем, пока он сам не расскажет.

Однако прошло несколько часов, прежде чем они смогли увидеть Джеймса. Он лежал в постели с закрытыми глазами. Казалось, король спит. Левое плечо тщательно перевязали, одну сторону головы и шею обильно смазали мазью от ожогов.

Рядом сидела Дженни и держала Джеймса за руку. Вид у нее был вполне умиротворенный. Она улыбнулась вошедшим.

— С ним все будет в порядке, — сказала она. — Одна пуля прошла через плечо ниже ключицы — кость не задета, только мышцы, а другая просто задела бедро. Но открылось старое ножевое ранение, ну, то, из парка. Это немножко беспокойно. — Она повернулась и посмотрела на мужа. — В общем, ему повезло.

В этот момент Джеймс открыл глаза.

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — невнятно спросил он Кэла. — Учитывая все обстоятельства, мне лучше бы сейчас быть в Блэр Морвен.

— Извини, дружище, придется подождать, — ответил Кэл. — Врачи требуют, чтобы ты пока побыл у них. Ты же даже от наркоза еще не отошел. И вообще, они порываются отправить тебя в Абердин.

— Хорошенький медовый месяц я тебе устроил, — проговорил Джеймс, целуя руку Дженни. — Ты уж меня прости. Так вышло.

— Наш медовый месяц еще не начинался, — ответила она. — Все еще впереди. — Она сжала его руку.

— Который час? — спросил Джеймс, откидываясь на подушки.

Кэл взглянул на часы.

— Двенадцать минут второго. Надо же, избирательные участки открываются через пять часов.

— Не забудь проголосовать, Кэл, — сказал Джеймс. — Я на тебя рассчитываю.

Глава 45

Джонатан Трент значительно посмотрел в камеру и начал трансляцию:

— Сегодня идет политическая битва за сердце и душу нации. Сегодня будущее и судьба британской монархии висят на волоске. — Он сделал паузу, переложил бумаги на столе и продолжил. — Добрый вечер, дамы и господа. Весь день британские избиратели решают судьбу монархии. До закрытия избирательных участков по всей стране осталось чуть менее двух часов, и мы можем сказать, что голосование превосходит все ожидания. На многих избирательных участках зарегистрирована рекордно высокая явка. — Повернувшись к монитору, встроенному в стол рядом с ним, он сказал: — Чтобы наглядно продемонстрировать вам ход кампании, мы даем слово Кевину Кларку из Глазго. Кевин, какова у вас явка?

Изображение переключилось на Кевина Кларка, стоящего перед чем-то вроде школьного здания в районе, который, похоже, знавал лучшие времена. На плаще у корреспондента блестела морось.

— Да, Джонатан, — с энтузиазмом начал Кевин. — Что я могу сказать? Явка избирателей здесь — в этом большом жилом районе уже сейчас достигла беспрецедентных семидесяти трех процентов от числа зарегистрированных избирателей, и под дождем все еще стоят очереди к урнам для голосования. Члены избирательных комиссий считают, что окончательная цифра будет где-то около восьмидесяти процентов — и, заметьте, это для избирательного участка, никогда не отличавшегося, скажем так, демократическим энтузиазмом. На самом деле, избирательные участки могут закрыться до того, как все успеют проголосовать, — событие, которое застало избирательные комиссии врасплох. Ходят слухи, что они намерены продлить работу; сейчас все ожидают решения этого вопроса.

— Замечательно, Кевин, — заметил Джонатан, явно радуясь услышанному.

— Другие участки также отмечают небывало высокую явку избирателей, — сказал Кевин Кларк. — Мне сообщают, что такая же картина наблюдается по всей Шотландии. — Он улыбнулся и кивнул. — Возвращаю тебе слово, Джонатан.

— Спасибо, Кевин, — поблагодарил Трент. — А теперь послушаем Дейдру Малхейни из Бирмингема.

Камера переключилась на темноволосую молодую женщину в зеленом пальто. Позади виднелись ряды кабин для голосования, перед ними за складными столами сидели сотрудники избирательных комиссий со стопками бюллетеней; люди из очереди подходили, брали листы и отходили к кабинкам.

— Сегодня рушатся все рекорды, — торжественно произнесла Дейдра. — Муниципальные чиновники в этом преимущественно рабочем пригороде ожидали высокой явки, но действительность превзошла их ожидания. Старый рекорд — поразительные семьдесят процентов — установленный в ходе голосования о единой европейской валюте — пал еще днем, и похоже, что сплоченное рабочее сообщество покажет высший результат.

— Невероятно, Дейдра. — Трент ошеломленно покачал головой. — Как ты думаешь, с чем связано такое невероятное событие?

— Большинство из тех, с которыми мне пришлось говорить, полагают это решение самым важным в истории нашей страны, и они хотят, чтобы их мнение тоже учли. Уверена, так оно и есть, но тут добавилась еще одна новость. Сегодня рано утром стала известна позиция Церкви. Я проверила, это правда. Довольно большая часть избирателей, с которыми я разговаривала, сообщили, что местная приходская церковь организовала транспорт для своих прихожан.

— Да, Дейдра, — кивнул Джонатан. — Похожие сообщения мы получаем и из других регионов страны. Вообще, как оказалось, многие церкви страны — англиканская церковь, римско-католическая, методистские, баптистские, а также иудейские — организовали транспорт для своих членов. Даже в мечетях призывали голосовать «против».

— Так и есть, Джонатан, — ответила корреспондентка. — Результаты референдума в значительной степени зависят от влияния религиозной общины Британии. Зря правительство недооценивало ее роль. Политические эксперты и политтехнологи тоже не обратили внимания на «духовный фактор», а надо было его учитывать. — Она улыбнулась, давая понять, что закончила.

— Спасибо, Дейдра, — сказал Трент. — Мы еще поговорим с тобой, когда участки закроются. Надо будет посмотреть на результаты экзитпола.

— Я на связи, Джонатан.

Трент отвернулся к основной камере.

— Конечно, мы сообщим вам полные результаты сегодняшнего исторического голосования на последнем референдуме. Именно они решат судьбу британской монархии. В девять часов начнется передача «Монархия: решение нации». — Трент взял верхний лист бумаги в своей стопке и положил его лицевой стороной вниз. — К другим новостям. Ученые сообщают об еще одном незначительном землетрясении сегодня вечером у побережья Корнуолла в районе, который пресса окрестила «Авалон».

Подземные толчки — пятые за неделю — не превышали двух целых и трех десятых по шкале Рихтера. Тем не менее, они привели к существенным последствиям. Изменилось направление течения многих рек и ручьев южного региона. В приливных бассейнах рек нормальный ток воды изменился на противоположный, так произошло в эстуариях от Северна на западе до Темзы на востоке. Геологи и океанографы, многие из которых наблюдали за этим регионом в течение последних нескольких месяцев, предупреждают, что эти небольшие толчки могут быть прелюдией к крупному сейсмическому событию. — Поглядывая в монитор на столе, ведущий сказал: — У нас есть сообщение от Рональда Меткалфа. Мы получили его с борта исследовательского судна «Полперро» в Кельтском море.

Теперь экран показывал серую водную гладь под бесцветным небом и россыпь низких скал вокруг большого скалистого острова посреди моря.

— Экипаж «Полперро, — заговорил Меткалф, — занимался обычным делом: ученые пытались замерить мощность процессов, влияющих на сотворение новой суши у южного побережья Британии. Перед началом рейса я говорил с координатором проекта, доктором Кристиной Фуллер, директором…

Премьер-министр Томас Уоринг щелкнул пультом и выключил телевизор. Плевать он хотел на всякие новые острова! Сейчас его занимал только референдум. Если большинство людей проголосует против, это фактически положит конец его политической карьере. Победить на выборах Британской республиканской партии после такого провала — все равно, что поднять со дна «Титаник».

Ну кто мог предположить, что Церковь сможет повлиять на голосование? Уоринг потер усталые глаза. Церковь — он никогда даже представить не мог, что она может быть каким-то значимым фактором. А теперь слишком поздно.

Телефон, лежавший на подлокотнике кресла, зазвонил; он нажал кнопку приема.

— Уоринг.

— Господин премьер-министр, есть новые данные. — Звонил Деннис Арнольд. Он несколько раз докладывал в течение дня и сообщал сведения из различных источников. Когда Уоринг не ответил, Арнольд сказал: — Вы хотели, чтобы я позвонил, как только получу последние прогнозы.

— Да, — резко ответил Уоринг. — Ну и что там у тебя?

— Хорошие новости. Мы набрали полтора процента, может быть, даже два.

— Обалдеть, — пробормотал Уоринг.

— Два, почти два, — повторил Арнольд. — Мы все еще можем победить.

— Знаешь, Денис, эти твои два процента почему-то меня не утешают. Я напомню: мы подошли к этому референдуму с поддержкой в девяносто процентов примерно трети избирателей. А теперь мы изо всех сил пытаемся удержать лидерство в два процента, когда домохозяйки и пенсионерки стоят в очередях на избирательные участки, мечтая урвать из нас очередной кусок мяса. И ты еще уверяешь меня, что это хорошая новость! Так вот, я тебе скажу: это катастрофа!

— Что значит «катастрофа»? Есть же тенденция в нашу пользу, — возразил Арнольд, — и до закрытия участков еще два часа…

Уоринг прервал разговор. Он не хотел обсуждать этот вопрос. Бесспорным итогом стало то, что менее чем за две недели антимонархический лагерь потерял 40 процентов голосов. О чем тут говорить? Все политтехнологи не смогут убедить его в обратном. Социологи и так головы сломали, пытаясь понять, когда изменилось настроение людей.

Уорингу не нужны были никакие опросы общественного мнения, он и так знал, когда начался этот разрушительный процесс, причем знал точно, с точностью до миллисекунды. Это случилось тогда, когда этот чертов молодой монарх взобрался обратно на ящик в Гайд-парке, весь в крови, но так и не побежденный, встал перед потрясенной толпой Гайд-парка и сказал, что Авалон ждет своего часа.

Такой пример личного мужества и честности сразил всех наповал. Трезвомыслящие сборщики медийного мусора разом превратились в безвольную, рыхлую кучу. Даже самые непримиримые критики новой монархии начали нести какую-то подхалимскую чушь и лить воду на мельницу роялистской пропаганды. Если две недели назад успех последнего референдума можно было считать предрешенным, то выступление короля стало волноломом для общественного мнения, развернув его обратно. Героизм совершил чудо и возродил умирающую монархию. Люди не то что не ждали ничего подобного от королевской семьи, они были поражены и восхищены. Да и кто будет их винить? Уоринг тоже никогда не видел ничего подобного.

Теперь в столице шагу нельзя шагнуть, чтобы не наткнуться на новообращенного монархиста. И как все неофиты, они горели рвением. Лондонские таксисты больше не говорили о погоде, они говорили о короле. Каждый пассажир метро стал экспертом по конституционной монархии. Даже алкаши с Лестер-сквер приосанились и начали защищать репутацию короля перед всеми желающими: «Толкуй о чем хочешь, приятель, а нашего Джимми не трожь!»

В обществе до небес взлетела волна доброй воли. Что тут мог сделать любой политик? Только отойти в сторону, чтобы его не смело потоком. Вот Уоринг и стоял в стороне, наблюдая, как настроения в обществе меняются, как в хорошей драме, а его когда-то непоколебимое лидерство в опросах общественного мнения тает пункт за пунктом. Любая попытка встать на пути этого прилива — все равно что махать на снежную лавину бумажным веером.

Опять зазвонил телефон, но Уоринг сбросил вызов. Он прошел в спальню и растянулся на кровати. Закрыл глаза и попытался уснуть. Через двадцать минут он отказался от этой напрасной попытки и решил спуститься на кухню и заняться ужином. Сегодня он собирался ужинать с Найджелом, Деннисом и Мартином. Предполагалось, что они просидят всю ночь, наблюдая за результатами референдума, но сейчас Уоринг чувствовал, что не испытывает к этому событию ни малейшего интереса. А сидеть и весь вечер изображать заинтересованность — ужасная перспектива! Он уже решил приказать одному из помощников позвонить и отменить прием. Но как раз в этот момент в дверь позвонили. Уоринг открыл без малейшего энтузиазма.

— Извините, господин премьер-министр, я пришел пораньше, — сказал Найджел Сфорца, входя в комнату с пластиковым пакетом в руке. — Я звонил, но у вас телефон, наверное, выключен. — Он поднял сумку. — Я тут пива захватил. — Он залез в пакет и достал две большие банки. — Мартин скоро подойдет. Я пока поставлю в холодильник…

Сфорца уже прошел в маленькую кухню в задней части квартиры, а Уоринг все еще задумчиво смотрел ему вслед. Наконец, он тряхнул головой.

— Конечно, Найджел, входи. Будь как дома.

— Вы чем-то расстроены? — спросили из кухни.

«Идиоты! — безнадежно подумал Уоринг. Вокруг него одни идиоты, болваны и придурки. Хотя плевать на все», — подумал он и добавил себе под нос: — А уж после сегодняшней ночи и подавно.

— Заказать у повара несколько крылышек буйвола, или как они там называются?

— Все, что угодно, лишь бы ты был доволен, Найджел.

Деннис Арнольд и Мартин Хатченс явились около половины седьмого. К девяти часам они выпили пиво, которое принес Сфорца, и отправили на кухню за новым. Под пиво они съели два десятка острых куриных крылышек, большую пиццу и большую порцию фирменного салата «Цезарь» от шеф-повара, так что теперь готовы были к ночному бдению.

Поскольку все считали, что ВВС лучше всех справится с освещением результатов референдума, канал включили как раз в тот момент, когда Джонатан Трент говорил:

— Итак, сегодня побиты все рекорды голосования, это самая большая явка в истории страны. Данные экзитполов пока указывают на победу на референдуме с минимальным перевесом.

Трент сидел под бледно-фиолетовым лозунгом со словами «Королевский референдум» и логотипом в виде короны над вопросительным знаком. Повернувшись налево, он представил собеседника:

— Со мной в студии Питер Бэнкрофт, один из самых опытных аналитиков экзитполов. Попросим его объяснить состояние дел. Питер…

На экране возник мужчина средних лет с волосами, как у испуганного Альберта Эйнштейна. Он стоял возле большого экрана, изображавшего две сформированные компьютером колонки — красную и синюю — примерно одинаковой высоты.

— Спасибо, Джонатан, — сказал эксперт. — Как видно из этого графика, вечер начинается с того, что обе тенденции идут почти вровень. Синий график представляет голосование «за» то есть за отмену монархии, а красный — это голоса «против». Графики отличаются друг от друга на полпроцента — преимущество пока сохраняет график «за». Однако, — быстро заметил он, поигрывая указкой, — следует помнить, что погрешность при оценке составляет около трех процентов, так что небольшое видимое преимущество не имеет значения. Голосование может пойти по любому пути.

— Боже! — простонал Уоринг, падая на стул.

— Да врет он все, — заявил Арнольд. — Наши собственные опросы показывают восьмипроцентный отрыв.

Уоринг скептически посмотрел на председателя Специального комитета.

— Ты же недавно говорил мне про два процента.

— Так я же говорил — это тенденция, помните? Взбодритесь, — весело призвал Арнольд. — Мы выиграем этот референдум!

Следующий час значительно улучшил картину. Избирательные участки начали сообщать цифры. Области, залитые синим цветом на компьютерной карте Британии Питера Бэнкрофта, начали расширяться. К одиннадцати часам стало казаться, что большая часть Лондона так и останется синей, на юго-востоке графство Кент составляло единственную серьезную оппозицию.

К Уорингу потихоньку стала возвращаться надежда. Если Лондон так и останется за ними, можно считать это победой. Пресс-секретарь Мартин Хатченс, весь вечер не отрывавшийся от телефона, вошел в комнату со словами: «Все в порядке, господа».

— Что там? — спросил Сфорца, пытаясь вытрясти из пустой банки хоть каплю пива.

— Последние данные экзитпола. — Мартин помахал листком бумаги. — «Таймс» предрекает победу на референдуме с перевесом в восемь процентов.

— Это уже публикуют? — спросил Деннис Арнольд.

— Э-э, нет пока, — ответил Хатченс. — Придерживают данные, пока не получат еще несколько результатов. Но и так здорово. Мы сделали это!

Уоринг стиснул зубы.

— Посмотрим.

Прошел еще час. Данные на карте BBC, действительно, подтверждали прогноз «Таймс». Синий цвет расползался по карте, теперь он захватил Мидлендс. Правда, в малонаселенных районах северной Шотландии тут и там возникали красные области. Арнольд посмотрел на них и скривился:

— Да черт возьми, пусть хоть вся Шотландия проголосует «против», это не будет иметь никакого значения.

Вскоре Сфорца ушел, заявив, что удовлетворен «сохранением тенденции» и тем, что голосование пройдет пусть и с небольшим, но достаточным отрывом в их пользу. Когда Питер Бэнкрофт высказал предположение, что юго-западная ось Кардифф — Лондон вот-вот посинеет, ушел и Деннис Арнольд.

— Поздравляю, Том, — сказал он напоследок. — Завтра увидимся. Поговорим о том, как вести кампанию по переизбранию.

Уоринг проводил Арнольда, вернулся и снова устроился в кресле.

— Хочешь выпить, Хатч? — спросил он, впервые за много дней почувствовав прилив энергии. — Есть хороший односолодовый виски «Springbank», двадцать четыре года.

— Почему нет? — с энтузиазмом откликнулся Хатч. — Мы выскользнули из петли. Можно отметить.

Они потягивали виски, наблюдая, как Шотландию на карте BBC постепенно заливает красный цвет. Впрочем, Уоринга это не особо тревожило. «Арни прав, — размышлял он, — мы можем позволить себе потерять хоть всю Шотландию. Куда она денется?»

— Ты был когда-нибудь в Шотландии? — спросил Уоринг.

— Нет.

— А что так?

— Да как-то причины не было.

— Съезди. Рекомендую. Свежий воздух, море, небо. Красиво, только мошки многовато.

— Я — закоренелый горожанин. Не хочу.

Они болтали так некоторое время, наблюдая, как красное пятно растекается по лощинам и просачивается на юг. Когда оно перебралось через Вал Адриана и начало заливать кровью Северную Страну, Уоринг разозлился. Красный цвет поглотил Йоркшир и Озерный край. Премьер-министр забеспокоился. К тому времени, когда волна цвета крови прокатилась по западному побережью и затопила Северный Уэльс, Уоринг беспокойно расхаживал по комнате перед телевизором, а Хатченс разговаривал по телефону с социологами, требуя узнать, что происходит.

Политический обозреватель BBC Питер Бэнкрофт прыгал по своей маленькой съемочной площадке, как перепивший эльф, взволнованно отмечая то или другое удивительное событие. Тем временем Ньюкасл, Сандерленд и Мидлсбро пали под надвигающимся красным валом. В этом старом промышленном центре Британии остановить его казалось невозможно. Шеффилд, Лидс, Манчестер и Ливерпуль окрасились в ярко-красный цвет, за ними последовали Ноттингем, Бирмингем, Лестер. Сельские провинции вокруг Ковентри, Нортгемптона и Питерборо пали под натиском пурпурных войск. Корнуолл и Девон, давние королевские провинции, даже не думали сопротивляться, за ними последовали Сомерсет, Дорсет и Уилтшир.

Премьер-министр откинулся на спинку кожаного кресла, в полнейшем недоумении глядя на экран. В животе образовалась сосущая пустота; болела голова, болели глаза.

— Как? — простонал он.

Угрюмый Мартин Хатченс пожал плечами.

— Черт его знает!

— Ты же уверял, что референдум у нас в кармане! Где твое преимущество в восемь процентов?! Мы не могли проиграть. Гром тебя разбей! Вы все были уверены, что мы победим! — Чудовищность надвигающейся потери только теперь по-настоящему начала доходить до премьер-министра. Годы работы, годы его жизни… все пошло прахом.

— А что я могу? — Хатченс смотрел на экран, склонив голову набок. — Бывает, экзитполы не дают полного представления. Люди врут.

— Да ты посмотри, что творится! — прорычал Уоринг. — Это какой-то ад кровавый!

— Люди говорят то, что от них хочет услышать социолог. Они не хотят говорить правду. Потому опросы и не дают точной картины. Социологам вообще редко говорят правду.

— Но ведь были эти треклятые восемь процентов! Так куда же они подевались?

— А я что могу? — севшим голосом повторил Хатченс. Он зевнул и встал. — Пойду-ка домой, пожалуй. — Он пошел к выходу. Уоринг с ненавистью смотрел ему вслед, как будто именно его ближайший соратник и был причиной всех человеческих злодеяний. — Это еще не конец света, — заявил Хатченс. — Увидимся завтра.

Проводив политтехнолога, Уоринг еще долго сидел в кресле. «Не будет никакого «завтра», — угрюмо размышлял он. — Завтра принадлежит победителю. Для неудачников завтра не наступает.

С экрана телевизора лился сплошной кошмар. Округа, которые Уоринг считал на сто процентов своими, оказывали чисто символическое сопротивление; кое-где оставались синие карманы, словно островки-убежища в бушующем красном море. Линкольншир, Кембриджшир, Норфолк и Саффолк были почти полностью завоеваны королевским пурпуром. Оксфорд, этот рассадник политической анархии, присоединился к пурпурному восстанию, в то время как остальная часть графства долгое время оставалась синей, но в конце концов сдалась красной волне вместе с Глостерширом, Херефордом и Вустером; Шропшир и остальная часть Уэльса от Сент-Дэвида до Лландидно присягнули королю, завершив узор на лоскутной карте.

Уоринг щедро плеснул себе виски и сделал большой глоток, чтобы унять глухую боль, пульсирующую в том месте, где раньше располагалось сердце. Тусклый алкогольный туман заволакивал измученный мозг премьер-министра. Он тупо рассматривал политическую карту, окрашенную почти полностью в королевский цвет — за исключением рваного синего пятна — Лондона.

Джонатан Трент, выглядевший на удивление бодрым, снова появился перед зрителями в самом конце передачи. С явным удовольствием известный телеведущий произнес судьбоносные слова:

— Обработано девяносто семь процентов избирательных бюллетеней. Судя по результатам, референдум об отмене монархии провалился. Повторяю, референдум провалился. Британская монархия выжила и, надеюсь, будет жить еще долго. — Широко улыбаясь, он пожелал телезрителям спокойной ночи. Вечернюю трансляцию завершил видовой фильм о Великобритании под волнующее исполнение гимна «Боже, храни короля».

Уоринг долго сидел в образовавшейся пустоте, рассеянно глядя на пустой экран и прислушиваясь к собственному хриплому дыханию.

Глава 46

Дворец Холируд выглядел почти так же, как и в день, когда последнего шотландского короля короновали в Эдинбурге. Дворец начинал свою жизнь в качестве гостиницы для знатных особ, посещавших важное некогда аббатство Холируд по соседству — место последнего упокоения Истинного Креста, как гласит легенда.

Он и сегодня служил гостиницей, с тех пор, как его передали в управление королевской компании. До коронации оставалось всего несколько часов, и число гостей увеличивалось с каждой минутой. Во дворец прибывали друзья и родственники монарха, благонадежные подданные, официальные представители церквей, благотворительных организаций и иностранных правительств. Те, кто не смог приехать лично, присылали открытки, телеграммы, факсы, приветствия и поздравления с курьерами — вместе с горой фруктов, цветов, подарков и памятных сувениров.

Эдинбург наряду с Лондоном и Йорком издавна считается местом коронации монархов Британии. На этом месте настаивал Эмрис, и Джеймсу эта идея пришлась по нраву. Коронация первого шотландского короля за полтысячелетия должна проходить именно здесь.

Вечером перед церемонией Эмрис отвел Джеймса к «Трону Артура» — наиболее часто упоминаемой древней достопримечательности города. Скалистый гребень давно потухшего вулкана возвышается над Олд Рики, давая любому, кому по силам восхождение, окинуть взглядом всю столицу Шотландии. Вид отсюда изумительный.

Холирудхаус расположен прямо под «Троном Артура»; из соображений безопасности до окончания церемонии вход на холм и в окрестности парка закрыли. Джеймс и Эмрис поднялись на вершину холма одни. Эмрис сказал, что перед ужином полезно подышать свежим воздухом, но Джеймс понимал, что на уме Истинного Барда что-то другое.

Они в молчании поднимались по пустой тропинке. Эмрис думал о чем-то своем, Джеймс тоже пребывал в задумчивом настроении. Холодную мокрую зиму сменила чудесная весна: безоблачные дни и теплые ночи. Вся страна говорила о лучшем из всех посевных сезонов на памяти живущих. Уже к концу апреля северные дни стали длиннее, а мягкие сумерки длились по нескольку часов.

О событиях в Глен-Биг прессе не сообщали до окончания референдума; Джеймс не хотел, чтобы сочувствие повлияло на результаты. Боссы информационных изданий с ним согласились, так что информацию придерживали до закрытия избирательных участков. Однако после этого газеты и телепередачи переполнили сообщения об отваге нового монарха, не говоря уже о его неожиданной свадьбе с женщиной, покорившей сердца многих британцев.

Получив поддержку избирателей, Джеймс назначил коронацию в соответствии с древней традицией на Белтейн. [Белтейн — кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Один из праздников Колеса Года, древнего кельтского календаря. Также название месяца май в ирландском, шотландском и других гэльских языках.] Несколько недель шло планирование этой церемонии, и теперь, накануне большого дня, все было готово. Они подошли к «Трону Артура» и остановились, чтобы посмотреть на город, залитый медовым светом прекрасного шотландского вечера.

Через некоторое время Эмрис тихо произнес:

— Это время между временем, святое время, когда завеса, разделяющая миры, истончается, и смертные могут заглянуть в Иномирье. — Он, прищурившись, посмотрел на Джеймса и спросил: — Что ты видишь?

Перед Джеймсом далеко внизу изогнулся Ферт-оф-Форт, мерцающий в вечернем свете, как расплавленное золото. [Ферт-оф-Форт (шотландский гэльский: Linne Foirthe) — залив на побережье Северного моря, образованный слиянием нескольких шотландских рек, главная из которых — река Форт.] Он уже хотел ответить, но в этот миг картина изменилась. Исчезли дома, здания, улицы, машины — целые предместья и районы города развеялись, словно дым на ветру. Вместо города его глазам предстал Эдинбургский замок, взгромоздившийся на скалистую вершину, но вид его сильно отличался от современного: замок стал меньше, его окружали маленькие деревянные домики, крытые соломой, притаившиеся в тени могучей скалы Каэр Эдин; на склонах и на равнине виднелись только что вспаханные поля. Вместо шума городского движения он услышал мычание быков, которых вели к загону для скота, и резкие крики грачей, устраивавшихся в гнездах на ночь.

Далеко на востоке первые звезды украсили алмазами неяркое небо. Молодая луна вставала над лесистыми холмами за фьордом. Воздух пах торфяным дымом и морской солью; Джеймс глубоко вдохнул эту полузнакомую смесь, и вспомнил… он уже видел все это раньше, давно, очень давно.

Перед его внутренним взором мелькнул образ двух мальчишек — светловолосого и темноволосого, лет девяти-десяти, босых, без рубашек, в штанах из грубой ткани в желто-коричневую клетку. Они бежали вверх по склону по высокой траве, солнце падало на загорелые плечи, а в высоком ярком небе заливался жаворонок. Вот они добежали до вершины холма и остановились. Перед ними раскинулся военный лагерь: шатры, несколько плетеных хижин и навесов, и множество всадников. Казалось, они заняли всю равнину от края до края.

— Кимброги… — прошептал он, и тоска пронзила его сердце.

— Да, — кивнул Эмрис.

В голове Джеймса пронеслась мысль: «Конечно, он всегда стоял рядом со мной».

— Что еще ты видишь?

Джеймс перевел взгляд на тропу, по которой они только что поднимались. Теперь по ней шли люди, воины с копьями на плечах; несколько человек несли на плечах огромный дубовый щит, а на нем восседал их предводитель.

У подножия скалы воины бережно опустили щит, помогли вождю сойти с него и встали вокруг. Здесь собрались все воины, и по велению Истинного Барда каждый из них выходил вперед и представал перед вождем. Воин складывал оружие у ног повелителя, простирался перед ним ниц, и ставил ногу вождя себе на шею. Вождь поднимал каждого из них, сердечно обнимал и возвращал оружие. Вперед выступил Главный Бард и надел на шею вождя золотой торк; воздев посох над головой, он запечатлел в воздухе сильные руны. Выполнив этот простой ритуал, воинство провозгласило Короля. Они снова подняли его на щит и понесли вниз с холма, распевая на ходу древний гимн.

Сцена дрогнула и расплылась перед глазами Джеймса, словно утонула в вечернем тумане. Эхо голосов воинов еще некоторое время висело в воздухе.

— Я был здесь раньше, — с грустью сказал Джеймс.

Эмрис кивнул, наблюдая за ним.

— На этом самом месте меня провозгласили королем. Отсюда начал я свое правление.

— Король прошлого и грядущего, — торжественно произнес Эмрис. — Завтра Белтейн, древний праздник огня. Хороший день для коронации.

Джеймс посмотрел на своего Мудрого Советника. Казалось, тот сбросил с себя бремя возраста. Черты лица смягчились, цвет бледных глаз стал темнее, а на щеке вновь появилась голубоватая отметина татуировки, лишь на мгновение, потом исчезла.

— Помнишь, как ты отвел меня в Каэр Лиал? — сказал Джеймс. — Я спросил, как это возможно. Ты тогда так и не ответил. Спрошу еще раз: Мирддин, как это возможно?

— Я и сам часто задаю себе этот вопрос, — тихо ответил Эмрис.

— И?

— Не знаю. Действительно, не знаю.

— Но какая-то идея у тебя есть? Должно же быть какое-то объяснение?

Эмрис задумчиво пожевал губами, кивнул Джеймсу, и они начали спускаться.

— Друиды полагали, что душа человека — это уникальная точка во Вселенной, где встречаются дух и материя, — неторопливо говорил Мерлин. Они чтили такие пограничные точки: например, время между временем — ни день, ни ночь, а нечто подвижное, творческое сочетание того и другого. В душе также сходятся разные миры: плоть и дух. И если мы верим, что жизнь дана человеку ради какой-то цели, я не вижу причин, почему бы душе не получить новое воплощение, если ее задача в прошлой жизни так и осталась невыполненной.

— И в час великой нужды для Британии Артур вернется, чтобы повести свой народ на Авалон… — пробормотал Джеймс.

— Странное у него было желание, не находишь? — заметил Мерлин. — Только очень немногие люди в истории всем сердцем желали подобного. Артур — как раз таков.

— Мне нравится это имя, — задумчиво сказал Джеймс, — оно как бы подходит мне, но факт в том, что я — не Артур. Ну, не совсем Артур…

Эмрис усмехнулся.

— Скажу тебе по секрету: тебя и в первый раз звали не так.

[Возможно, автор имеет в виду искажённое др. — греч. Ἀρκτοῦρος «Арктур», буквально «страж Медведицы» — название самой яркой звезды в созвездии Волопаса, рядом с Большой Медведицей. В форме «Арктур» (лат. Arcturus Uterii filius) в применении к Артуру имя упоминается в книге XVI века «История Шотландии» («Rerum Scoticarum Historia») Джорджа Бьюкенена. А возможно, имеются в виду «Толедские анналы» (рукопись XII века), где Артур назван Ситусом.]

Следующим утром в десять часов свита короля собралась на усыпанном гравием дворе Холирудского дворца. Все было готово для начала процессии. Избегая новомодной королевской склонности к конным повозкам, Джеймс предпочел идти пешком. В окружении друзей, под руку с королевой, он направился по Королевской миле к плацу замка, где должна была состояться коронация.

Погода проявила свой обычный шотландский характер: на рассвете дождь и туман скрыли «Трон Артура». Над Эдинбургским замком нависли тяжелые облака. Кэл подумал, что плохая погода им на руку, может, толпа любопытствующих станет поменьше. Его надежды не оправдались. Люди уже несколько дней прибывали в город на самолетах, поездах, в автобусах и автомобилях, и привычный дождь никак не мог им помешать стать свидетелями восстановления и обновления британской монархии. Маршрут, фактически представлявший прямую линию, был тщательнейшим образом взят под контроль полицией: констебли в форме стояли через каждые несколько ярдов. Для тех, кто не сможет присутствовать на церемонии лично, коронацию предполагалось транслировать по всему миру со множества телекамер, установленных в каждой стратегически важной точке.

— Ты готова, любовь моя? — спросил он Дженнифер, когда они заняли свои места во главе процессии. Джен выбрала простое черное платье и черный жакет с золотой каймой. Ее черные волосы были зачесаны назад и скреплены парой золотых гребней. — Выглядишь восхитительно!

— А ты выглядишь… царственно, — ответила она, стряхивая ворсинки с его рукава и разглаживая лацкан его черного костюма.

— Кэл, ты готов? — спросил король через плечо.

— А что такого? Прогуляемся по улице, дел-то всего! — заметил Кэл, присоединяясь к ним. — В толк не возьму, с чего все так разволновались. — Он похлопал Джеймса по спине. — Расслабься и получай удовольствие, Джимми. Ты здорово поработал, чтобы попасть сюда.

Его слова заставили Джеймса задуматься о том, сколько всего произошло за последние несколько месяцев — от самоубийства несостоявшегося монарха до политического самоубийства потенциального президента. Даже кончина бедного короля Эдуарда, какой бы мрачной она ни была, обладала неизмеримо большим достоинством, чем позорный уход бывшего премьер-министра Уоринга из общественной жизни. Жалкая судорожная активность Британской республиканской партии после солидной победы на выборах Объединенного альянса потрясла даже самых стойких их сторонников. После поражения на пятом и последнем референдуме самая могущественная партия в британской политической истории канула в Лету. Один из экспертов сравнил ее яростные попытки вернуться в политическую жизнь страны с атакой эскадрильи камикадзе в Перл-Харборе.

Новый премьер-министр Хью Гриффит первым же законом нового правительства сделал закон о восстановление некоторых королевских привилегий, отмененных предыдущей администрацией; не всех, но вполне достаточных, чтобы обеспечить Джеймсу безопасность во время поездок по стране.

Часть этой правительственной щедрости можно было заметить в полку Королевских горцев. Его вновь поставили на охрану королевской процессии. Вместе со знаменитой шотландской гвардией полк вернули на королевскую службу под руководством короля в качестве командующего. Прежние монархи отдавали предпочтение кавалерийским полкам, но Джеймс в душе был пехотинцем. Единственные лошади сегодня принадлежали конной полиции, которой было поручено поддерживать порядок.

Честь возглавить процессию выпала группе волынщиков и барабанщиков. Командовал ими майор Александр МакТавитт. Он вышагивал впереди в лучших традициях Хайленда. Короли древности шли в бой со своими волынщиками. Джеймс решил не менять традицию.

Как только часы на башне пробили десять, он подал сигнал майору, тот оживил свою волынку и церемониальным шагом промаршировал через дворцовые ворота. Они вышли на Канонгейт-стрит, и люди разразились восторженными аплодисментами.

От первого взгляда на королевскую процессию толпы пришли в неистовство: люди кричали, плакали, размахивали флагами и вымпелами. Все пятнадцать-двадцать рядов, с трудом уместившихся между домами и оцеплением, аплодировали, хлопали и свистели. Люди торчали из верхних окон каждого здания, свешивались с каждой крыши — сотнями, тысячами. В воздух полетели конфетти в форме короны. Все тянули руки, чтобы коснуться королевской пары, передать им цветы.

Те, кто не мог дотянуться, бросали в воздух букеты, так что Король и Королева шли в вихре цветочных лепестков. Волны аплодисментов сопровождали процессию, медленно продвигавшуюся по улице, рев толпы соперничал с ревом волынок.

Канонгейт перешла в Хай-стрит, по ней шествие достигло собора Святого Джайлса, также украшенного флагами, транспарантами и красочными вымпелами на шестах. Толпа на площади перед церковью разразилась аплодисментами, когда король и королева остановились перед военным мемориалом, чтобы отдать дань уважения доблестным погибшим, а маленькая девочка в килте и белых носочках выскочила из-за ограждения, чтобы вручить Дженнифер букет ромашек. Ребенок получил поцелуй от королевы, и Джеймс подумал, что оглохнет от восторга толпы.

Девочку проводили обратно к сияющим родителям, и королевский поезд двинулся дальше. Хай-стрит превратилась в Каслхилл, и перед Джеймсом открылась широкая Эспланада с Эдинбургским замком на скале над ней. Посреди Эспланады была воздвигнута платформа для настоящей церемонии.

Некоторое время занял подъем на Каслхилл, и когда процессия вышла на Эспланаду, оркестр замолчал. Барабаны издали протяжную, рокочущую дробь, волынки заиграли «Храбрую Шотландию». При звуках этой песни позапрошлого века Джеймс выпрямился от гордости, и поймал себя на том, что подпевает. «Земля моих высоких устремлений, земля сияющей реки, — тихонько пел он, — земля моего сердца навсегда… Храбрая Шотландия…».

Горцы подошли к подножию платформы и окружили ее со всех сторон, встав лицом к толпе. Дженни и Джеймс, Кэл и Эмрис поднялись по ступенькам платформы, чтобы присоединиться к остальной королевской свите, уже ожидавшей там. Наряду с архиепископом Риппоном и священниками, представляющими другие конфессии, здесь присутствовали послы практически всех бывших стран Содружества, Европейского Союза и члены правительства, включая премьер-министра Хью Гриффита и прежнего начальника Джеймса, фельдмаршала Уильяма Доуса.

В центре помоста был установлен алтарь, а перед ним трон в античном стиле; священнослужители и официальные свидетели располагались полукругом вокруг алтаря. Перед троном, высился желтоватый Stone of Scone, известный и почитаемый кельтами как Камень Судьбы, именно на нем люди в незапамятные века становились королями Шотландии.

Джеймс занял свое место перед Камнем Судьбы, а премьер-министр с достоинством вышел вперед, чтобы зачитать официальный текст.

— Принимая во внимание, что Всемогущему Богу было угодно призвать нашего покойного суверена лорда Эдуарда Девятого, — Джеймс не мог не заметить, что он пропустил фразу «блаженной и славной памяти», — трон наследует лорд Джеймс Артур Стюарт. — Премьер-министр мельком взглянул на короля, глубоко вздохнул и продолжил. — Посему мы, духовные и светские правители этого королевства, при поддержке добросердечных представителей нескольких графств Великобритании и других высокопоставленных леди и джентльменов, вместе с гражданами и подданными этой земли настоящим возглашаем, что человек, стоящий здесь перед нами, является нашим единственным законным милостью Божьей королем Британии и составляющих ее королевств и территорий, Защитником Веры, которому его подданные присягают на верность и постоянное послушание с сердечной и смиренной любовью, умоляя Небесного Отца, Милостью которого правят земные правители, благословить Короля и его Леди Королеву на долгие и счастливые годы правления нами.

Подняв голову, он улыбнулся, а затем проревел с явным валлийским акцентом: «Боже, храни короля!»

Толпа на Эспланаде разразилась громкими аплодисментами, слитным хором подхватив: «Боже, храни короля!»

Церемония возведения на престол продолжалась. Обращаясь к собравшимся священнослужителям и официальным лицам, премьер-министр Гриффит сказал:

— Леди и джентльмены, представляю вам короля Джеймса Артура Стюарта, по божественному праву суверена Британии.

Все, кто был на возвышении, низко поклонились королю. Вперед вышли архиепископ Кентерберийский и фельдмаршал Доус с ритуальным мечом. Архиепископ Риппон принял Королевскую клятву: Джеймс поклялся, что будет управлять своим народом в соответствии с законами страны, соблюдать Божьи законы и поддерживать Святую Церковь. Фельдмаршал повернулся и, держа меч острием вверх, подвел короля к алтарю. Король поклялся на Библии и поставил подпись на тексте клятвы.

Джеймса усадили на трон. Рис и Кэл выступили вперед, расстегнули рубашку короля и обнажили грудь. Архиепископ взял лжицу и причастил Джеймса, затем поднял Королевскую ампулу и, смочив концы пальцев, помазал государю лоб, грудь и ладони обеих рук. За этим последовала молитва о ниспослании Божьей мудрости, милость, руководства и защиты. [Святая Стеклянница, Королевская ампула, св. ампула реймсская (лат. Ampulla Remensis, фр. Sainte Ampoule) — сосуд особой формы (фиал), в котором заключен священный елей (масло), аналогичный тому, который был использован в V веке при крещении короля франков Хлодвига. Представляет собой флакон древнеримского стекла высотой примерно 3,8 см.]

Фельдмаршал Доус вручил Джеймсу Государственный меч со словами:

— Этим мечом верши правосудие, останавливай беззаконие, защищай святость Бога и его слуг на этой земле и поступай праведно со своим народом. [Государственный меч входит в состав регалий королевской власти в Великобритании; символизирует власть монарха использовать мощь государства против его врагов ради сохранения права и мира.]

Король встал и с мечом в руке ступил на Камень Судьбы. Мирддин с посохом и в плаще, который был на нем в ту ночь, когда они впервые встретились с Джеймсом, подошел к камню. Воздев посох, он произнес речь на древнегэльском языке, а затем перевел ее. Там были такие слова:

— Царь Небес, Господь всего, что есть и грядет, Создатель, Искупитель и Друг человечества, благослови Твоего короля на Земле. — Обратившись к Джеймсу, он сказал: — Преклони колени перед Всевышним Господом и поклянись в верности Верховному Королю, которому ты будешь служить.

Джеймс все еще на камне встал на колени. Эмрис забрал у него меч, поднял его вверх рукоятью так, чтобы все видели крест. Джеймс положил руку на лезвие.

— Когда ты преклоняешь колени перед Богом, — продолжал Эмрис, — какую клятву ты произнесешь перед множеством свидетелей?

— Могуществом Божиим и Его волей клянусь быть послушным Господу моему Иисусу Христу, чтобы Он использовал меня для Его работы в этом мире. Божьей силой и Его волей клянусь вести свое королевство через всё, что бы ни случилось со мной, с мужеством, достоинством, с верой во Христа, Который ведет меня, клянусь поклоняться Ему свободно, чтить Его с радостью, хранить истинную веру и любовь к Богу и людям во все дни моей жизни.

— Клянешься блюсти справедливость, даровать милосердие и искать истину, обращаясь со своим народом с состраданием и милосердием? — вопросил Мирддин.

— Клянусь поддерживать справедливость, даровать милосердие и искать истину, поступая с моим народом с состраданием и милосердием, как со мной обращается Бог, — ответил Джеймс.

Приняв королевские обеты, Эмрис повернулся и взял из рук архиепископа золотой торк, который носили кельтские короли древности. Раздвинув концы, он надел древнее украшение на шею Джеймса, а потом возложил на голову королю древний тонкий золотой венец. Отступив назад, он поднял руки ладонями наружу и повелел:

— Восстань во имя Господа и ступай творить праведность и добрые дела; править справедливо и жить достойно; будь для своего народа верным светом и верным проводником во всем, что случится с тобой в этом королевстве!

Джеймс поднялся на ноги, и фельдмаршал опоясал его портупеей с ножнами. Тогда Эмрис повернулся к людям и провозгласил:

— Народ Британии! Вот ваш Верховный Король! Призываю вас любить его, чтить его, служить ему, следовать за ним и отдать ему жизнь так же, как он отдал свою жизнь Верховному Царю Небесному.

Гром аплодисментов прозвучал в ответ. Джеймс протянул руку Дженни, она подошла, и вместе они предстали перед своим народом, с обожанием созерцающим эту великолепную пару. Стоя на краю платформы, глядя на толпу, Джеймсу казалось, что он стоит на вершине мира. Он почти не сознавал себя, сердце его рвалось к этим людям. Они были его народом, а он был их королем; их только что связали узы столь же крепкие, как сама западная цивилизация, и такие же древние.

Барабаны начали отбивать ритм, волынщики заиграли гимн «Будь моим Видением». На замковом утесе семь пушек залпами приветствовали нового короля.

Когда над заливом эхо повторило последний пушечный выстрел, низкие тучи разошлись, и, словно по сигналу, на Короля обрушился поток ослепительного солнечного света. Откуда-то из толпы донесся крик: «Артур!»

Крик мгновенно подхватили тысячи людей, и над площадью стало перекатываться скандирование: «Артур! Артур!..»

Крик пронесся по Королевской миле и улицам, заполненным людьми, и все они скандировали: «Артур! Артур! Артур!»

Король принимал почести своего народа, и вдруг ощутил, как платформа под ним содрогнулась. Сначала он подумал, что помост отозвался на крики толпы, но дрожь нарастала, и тогда он решил, что камни сотрясаются от пушечных выстрелов.

Землетрясение у побережья Корнуолла, толчки которого ощущались даже в Керкуолле на Оркнейских островах и в Бильбао в Испании, потрясло всю материковую часть Британии. Последовавшая за этим приливная волна погнала воду вверх по руслам рек, тем самым ненадолго изменив направление течения Темзы и нескольких других рек поменьше. Давно уснувший под волнами Лионесс стряхнул с себя сон и поднялся из моря.

[Лионесс — королевство, согласно легенде, занимавшее пространство от Конца земли на юго-западной оконечности Корнуолла до островов Силли в Кельтском море Атлантического океана. Говорят, что люди Лионесса жили в справедливых городах и работали на плодородных землях. На вершине того, что сейчас составляет риф Семи камней между Ландс-Эндом и островами Силли, примерно в 18 милях (29 км) к западу от Ландс-Энда и в 8 милях (13 км) к северо-востоку от островов Силли, стоял огромный собор-замок. Лионесс затонул в одну ночь в XI веке. Катастрофа сопровождалась штормом, породившем огромную волну. Королевство упоминается в артуровском цикле.]

Глава 47

Рис вел «Бурю» низко над водой, чтобы пассажиры могли оценить огромный массив суши, возникшей у побережья Корнуолла. Эмрис, Джеймс и Дженни уже видели фотографии в газетах и по телевизору и прослушали лекцию по геологии этого района. Но это нисколько не подготовило их к тому, что они видели своими глазами.

Дженни подумала, что это похоже на выложенный черной брусчаткой холм, или даже гору, вздымающуюся из волн. Или на гигантскую плиту, которую косо обрушили в море. Удивляли и размеры: почти четыре мили от края до края и более двух миль в ширину, и подъем продолжался.

На поверхности острова уже стояли палатки разных форм и расцветок, были оборудованы две вертолетные площадки и импровизированная пристань для полусотни катеров. Несколько палаток, формой напоминающих иглу, составляли административный центр вокруг вышки сотовой связи. Десятки рабочих в синих и желтых комбинезонах копались в многовековых отложениях; целая флотилия разномастных судов работала в прибрежных водах. На некоторых катерах развевался зелено-синий флаг Британского океанографического фонда, финансирующего исследования; однако большинство из них были простыми рыбачьими лодками, арендованными у местных рыбаков, или небольшими корабликами, набитыми любопытными туристами. Среди катеров дайверов и яхт сновали полицейские скоростные суда, обеспечивавшие безопасность визита короля.

Вертолет резко пошел вниз, и Эмрис улыбнулся.

— Добро пожаловать на Лионесс, — гостеприимно пригласил он.

Гости ступили на древнюю землю и первым делом оглянулись на побережье Корнуолла. Оно едва просматривалось сквозь туманную дымку. В море тут и там виднелись разбросанные как попало острова архипелага.

Для Дженни сделать первый шаг было все равно, что ступить на луну. Она почувствовала странное, необъяснимое возбуждение — как будто между этой землей и силой, давно дремлющей в ней, первобытной силой, которую ей приходилось подавлять всю жизнь, перебросили мостик. Ощущение взволновало и испугало ее. Она посмотрела на Джеймса, и поняла, что он тоже ошеломлен.

— Доброе утро, Ваши Королевские Величества. Я — доктор Фуллер, — обратилась к ним женщина, стоявшая неподалеку. Координатора исследовательского проекта и директора океанографического подразделения Кристину Фуллер сопровождали два ассистента — мужчина чуть постарше и стройная шатенка. Фуллер представила их: — Клавдия, мой личный помощник, и Николас, руководитель нашего участка; они подготовили для вас небольшую презентацию в нашем центре. Я подумала, что лучше немного войти в курс дел, прежде чем осматривать окрестности. Если не возражаете, следуйте за мной.

Вслед за ней прибывшие двинулись к щитовому домику, вокруг которого агенты спецслужбы уже формировали оцепление. Доктор Фуллер провела гостей мимо четырех больших дизельных генераторов и полудюжины передвижных туалетных модулей. Большие генераторы громко жужжали, над ними вились облачка дизельных выхлопов.

Внутри центр выглядел, как склад подержанной компьютерной техники и офисного оборудования. Экраны мониторов стояли на каждой доступной плоскости, некоторые висели на кронштейнах, кабели и провода спутанными клубками затаились в каждом углу. Ученые лавировали среди штабелей оборудования, переговаривались, перекрикивая шум генераторов снаружи, что-то писали и заполняли какие-то таблицы.

Пространство освещали галогенные лампы, расположенные над большим столом, накрытым белой простыней. Вокруг стола на единственном свободном пространстве стояли четыре складных стула. По приглашению директора посетители устроились на них и, пока Клавдия подавала кофе с печеньем, Николас продемонстрировал распечатку, отображавшую геологическую динамику в этом районе. Затем за дело взялась Клавдия; она обрисовала соответствующую геофизическую связь Лионесса с материком и объяснила топографический профиль региона.

Поблагодарив коллег, доктор Фуллер быстро рассказала об изменениях на протяжении последних недель.

— Установив средний коэффициент подъема по всему участку, — объяснила она, — мы ввели данные сонара в наши компьютеры в Бристольском университете и смогли создать виртуальную модель активной области. Компьютерная модель была использована для создания этой презентации.

Она кивнула помощникам, те подошли к столу и подняли простыню, под которой оказалась крупномасштабная физическая модель Лионесса, какой она была в прошлые века и, по расчетам, будет снова — с зелеными волнами и крошечными лодками вокруг. Новый остров имел продолговатую форму, похожую на след стопы, пятка которой отделялась от Корнуолла узким каналом, а пальцы ног образовали то, что когда-то было островами Силли. В центре острова возвышалось плато — этакая столешница, поднявшаяся со дна моря.

— Модель, которую вы видите, — ровным голосом докладывала доктор Фуллер, — представляет будущее этой суши. А это, — она указала на другую модель в углу стола, поменьше, — то, как она выглядит сейчас.

— Какова скорость поднятия острова? — спросил Эмрис, заметно волнуясь. Дженни с удивлением посмотрела на Истинного Барда. — Когда вся суша поднимется на поверхность?

— Скорость подъема растет в среднем почти на три сантиметра в день, — ответил Николас. — Некоторые области поднимаются быстрее других. Это касается, прежде всего, затопленной части, — он указал на модели места, все еще находящиеся под водой. Их подъем происходит почти в два раза быстрее, чем то место, где мы сейчас находимся. Здесь как раз довольно стабильно. — Он вытянул руку и ладонью показал, как одна часть может подниматься быстрее другой.

— Как я уже сказал, три сантиметра — это средний показатель для всего района. Это много, и если морское дно будет продолжать подниматься с такой скоростью, Лионесс появится полностью, как показано в нашей модели, примерно через тридцать восемь месяцев — при условии, что тектоническое движение будет продолжаться, как сейчас. Или если очередной катаклизм не заставит его снова погрузиться в море. Обратите внимание, остров поднялся почти на восемнадцать метров в результате землетрясения восемь недель назад.

— Коронационное землетрясение, — сказал Джеймс, вспомнив термин, придуманный журналистами. — Может ли еще одно землетрясение привести к таким последствиям?

— Несомненно, Ваше Величество, — ответила доктор Фуллер. — Весь регион между Лендс-Эндом и островами Силли сейчас трясет. Три толчка мы отметили только за прошлую неделю. До сих пор нам везло в том смысле, что основные толчки пришлись на самую южную часть материка. Но мы еще не умеем предсказывать землетрясения точно. Пока сложно сказать, сколько времени займет этот процесс. Но я верю, что однажды Лионесс явится нам полностью, как на нашей модели.

— Что это? — спросила Дженни, проводя концами пальцев по линии на модели, параллельной краю плато. — Это образование не выглядит естественным.

Доктор Фуллер загадочно улыбнулась и кивнула Клавдии. Та сказала:

— Это была одна из первых особенностей, привлекших наше внимание. — Она указала на модели несколько мест, где вдоль обрыва тянулось какое-то подобие гребня. Его отросток исчезал в море.

— Сейчас раскопки идут, в основном, под водой. Но скоро мы сможем исследовать эти сооружения и на суше. Это — стены. А может быть, дороги.

— Стены, — завороженно повторила Дженни. — О них никто не говорил…

— Действительно, Ваше Величество, — кивнула доктор Фуллер. — Не стоит об этом говорить пока, чтобы не привлекать охотников за сокровищами. Их и без того тут полно. Мы больше не сообщаем о наиболее сенсационных находках. Послушайте Клавдию. — Она кивнула своей помощнице.

— Моя специальность — подводная картография, — объяснила Клавдия. — То, что я видела здесь, дает мне основание утверждать, что некогда Лионесс был густонаселенным островом, так что мы стоим сейчас на месте древнего поселения. К сожалению, многое пока еще под водой. Пока не начнутся раскопки, мы не можем точно сказать, на что смотрим.

— Тем не менее, — сказала доктор Фуллер, — у нас есть все основания ожидать многого. — Она достала из-под стола большую деревянную коробку и открыла. — В одной из разведочных траншей мы обнаружили этот фрагмент. — Она достала несомненный осколок какого-то сосуда из красноватой обожженной глины.

— Вот это да! — с воодушевлением воскликнула Дженни. — Позвольте… — она взяла в руки осколок и всмотрелась. — Смотрите, по краю идет орнамент. Прекрасная работа!

— Сегодня утром нашли еще пять фрагментов, — сказал Николас. — С ними пока работают, но скоро мы сможем их увидеть.

Дженни покачивала обломок на ладони; ее гончарные навыки не позволяли сомневаться — в руках у нее был обломок древнего сосуда. Больше того, подержав осколок в руках, она легко представила, каким был весь сосуд: большая чаша с невысокими стенками, украшенная по краю изображениями дельфинов и рыб.

— Где это нашли? — спросила она

— Вот здесь, — Николас на модели показал место примерно на полпути к берегу моря. — Нам бы посмотреть, что там дальше, под водой. Можно, конечно, подождать, но это чертовски интересно. Я работал там сегодня утром и…

— А можно мне посмотреть на месте? — перебила его Дженни. — Пожалуйста!

— Вы хотите попасть на раскоп, мэм? — Николас вопросительно взглянул на свое начальство.

— Там довольно опасный спуск, — с сомнением промолвила доктор Фуллер.

— Я занималась скалолазанием, — заверила их Дженни. — Мне очень хочется посмотреть своими глазами.

— Конечно, Ваше Величество, — ответила доктор Фуллер. — Мы с удовольствием вам покажем. Но там довольно грязно… и очень неровный рельеф.

Джеймс подтвердил навыки Дженни в скалолазании, и вопрос был решен. Дженни быстро экипировали: выдали костюм с надувным спасжилетом, альпинистские ботинки и сумку с инструментами, и провели по длинному склону к краю обрыва.

— Без страховки мы не работаем, — объяснила доктор Фуллер, когда они вышли на край крутого склона. Здесь она поручила Дженни заботам молодого бородача в выцветшей черной футболке, представив его как начальника раскопа, и он тут же начал объяснять систему тросов и лебедок, используемых для подъема и спуска людей и находок.

В скалу забили несколько мощных железных брусьев. На них крепились легкие строительные леса, выступающие над краем утеса. У основания стояли электрические лебедки, от них тянулись прочные альпинистские тросы, проходили через блоки и скрывались за кромкой обрыва.

Дженни шагнула вперед и заглянула за край. Под ней уходила резко вниз наклонная плоскость, примерно под таким же углом, как большой лыжный трамплин, и футах в ста пятидесяти ниже ныряла в воду, беспокойно омывающую груды разбитых камней. Поверхность, на которой стояли люди, составляли затвердевшие отложения. Повсюду торчали остатки погребенных стен.

Джеймс взял жену за руку.

— Ты уверена, что хочешь туда спускаться? — спросил он. — Здесь высоко.

— Ерунда! — откликнулась Дженни. — Я же пойду со страховкой.

Неподалеку от края Эмрис, Рис и доктор Фуллер разговаривали с руководителем раскопок. Два агента специального отдела держались на близком, но почтительном расстоянии; один из них тихо говорил в крошечный микрофон, закрепленный у него на лацкане пиджака.

— Конечно, мы тут все тщательно исследуем, — говорил начальник раскопа. — На данный момент проложено всего несколько разведочных траншей, вы же видите, тут сложно работать. Но мы уже находим артефакты, и надеемся найти намного больше.

— Возможно, скоро нам удастся датировать находки, — добавила доктор Фуллер. — Полагаю, к концу лета.

Николас подошел со страховочной обвязкой, на нем уже была такая же: ремни, титановые пряжки, почти как у дельтапланеристов и парашютистов. Пока Рис осматривал упряжь, один из агентов службы безопасности выступил вперед и сказал:

— Прошу прощения, Ваше Величество, но вы же не думаете спускаться туда, не так ли?

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответила Дженни, застегивая синий комбинезон.

— Это рискованно, Ваше Величество. Прошу вас не делать этого, — начал агент.

— Мы уже обсудили это, — остановила его Дженни. — Верно, Ричард?

— Да, мэм.

— Вот и хорошо, — ответила королева. — Извините, мне надо надевать страховку.

Пока Дженнифер прилаживала ремни, агент Особого отдела обратился к королю.

— Ваша озабоченность понятна, — сказал ему Джеймс. — Поверьте, королева вполне способна позаботиться о себе.

По знаку Дженни Николас снял снял трос с карабином с барабана лебедки.

— Если позволите, мэм, — с этими словами он защелкнул карабин на обвязке.

Рис проверил ремни и пряжки и сам встал за штурвал лебедки.

— Готовы, Ваше Величество? — крикнул он. Дженни шагнула к краю и махнула рукой. Веревка натянулась. — Пошел спуск!

Рис отпустил рычаг лебедки; двигатель включился, и веревка начала плавно скользить по шкиву, а Дженни тем временем подходила все ближе к краю.

Позади них Эмрис и доктор Фуллер, увлеченно беседуя, отправились с Клаудией взглянуть на раскопки, начатые сегодняшним утром. Рис управлял лебедкой, медленно потравливая трос. Дженни спускалась вниз по очень крутой скале.

— Готов, — объявил Николас. Он подошел к краю, повернулся и крикнул: — Спускаюсь. — Начальник раскопа встал за штурвал второй лебедки, потянул красный рычаг, и Николас вслед за Дженни скрылся за краем.

Джеймс наблюдал, как оба уходят все ниже по крутому склону. Далеко внизу плескались волны. Чайки кружили над волнами и ныряли в поисках мелкой рыбы. Чуть дальше медленно дрейфовали две лодки — одна из них — полицейский катер, третья встала на якорь немного в стороне и покачивалась на волнах. Пронзительные крики вечно голодных чаек, низкий гул лебедок, отдаленное бормотание лодочных моторов и гул генераторов складывались в какую-то сонную симфонию звуков.

Солнце припекало. У короля от яркого солнечного света и бликов на волнах начинала болеть голова, и он пожалел, что не взял с собой темные очки.

Звук лодочного мотора стих. Джеймс увидел, как из каюты катера, стоявшего на якоре, вышел человек и начал что-то делать на палубе. Из-за расстояния трудно было понять, что там происходит, но Джеймс догадался, что кто-то готовится к погружению.

Дженни и Николас достигли траншеи. Место ограждали красно-белые ленты. Торчали флажки, указывавшие силу и направление ветра.

Добравшись до места раскопок, Дженни помахала рукой, чтобы Рис остановил лебедку. Джеймс смотрел, как она спустилась в траншею и отстегнула трос. Николас спустился в траншею вместе с королевой. Оба достали из сумок, закрепленных на поясах, инструменты.

Джеймс отвернулся и подозвал начальника раскопа.

— У вас не найдется лишней шляпы?

— Нет проблем, Ваше Величество, — ответил археолог. — Сейчас принесу.

Когда Джеймс снова посмотрел вниз, Дженни и Николас уже устроились на дне раскопа. Он мог видеть только их согнутые плечи, когда они начали соскребать специальными совками осадочные породы. В море покачивалась на волнах лодка; аквалангиста не было видно.

Вернулся начальник со шляпой, Джеймс надел ее и подошел к Рису, стоявшему возле лебедки. Они сказали друг другу всего несколько слов, когда неожиданно проснулся fiosachd Джеймса. На затылке началось знакомое покалывание. Ощущение быстро нарастало. Король принялся озираться, пытаясь отыскать источник опасности. Возле одной из палаток Эмрис и доктор Фуллер беседовали с группой исследователей. Подойдя к краю обрыва, Джеймс посмотрел вниз.

— Что-то не так, сэр? — спросил Рис.

Сначала Джеймс не заметил ничего необычного — Дженни и Николас все так же копались в траншее; лодка в море покачивалась на волнах, но когда он снова посмотрел на траншею, то заметил в воде силуэт аквалангиста. Из-за солнечных бликов разглядеть подробности не удавалось. Но в это время ныряльщик поднялся из глубины и поплыл к ближайшим скалам. Здесь он вылез из воды и сноровисто начал подниматься по крутому склону. И тут fiosachd помог Джеймсу узнать человека…

Он резко развернулся и крикнул Рису:

— Там Мойра! Она идет за Дженни!

— Кто? — удивился начальник раскопа, подходя ближе.

— Я спускаюсь, — крикнул Джеймс, хватая ближайший трос. — Постарайтесь привлечь их внимание.

Король спиной вперед прыгнул на склон. Ботинки скользнули по скале, и он сильно ударился; но сразу оттолкнулся от стены и быстро пошел вниз. Рис предупредил охранников, схватил второй трос и тоже начал спуск.

В это время Дженни, сидевшая на дне раскопа, с восторгом извлекла из почвы еще два фрагмента древней глиняной посуды. Аккуратно работая мастерком, она обводила контуры третьего обломка, самого большого из найденных, когда услышала крик, подняла голову и увидела Джеймса, без страховки, на одном тросе спускающегося вниз. За ним следовал Рис.

Над краем обрыва возникли искаженные лица двух специальных агентов. Охранники кричали и показывали на что-то.

— Что там у них происходит? — озадаченно спросила Дженни. Она выпрямилась и всмотрелась в происходящее. Шаги! Кто-то шел по камням к траншее. Королева повернулась на звук и успела заметить металлический блеск чего-то, пронесшегося по воздуху. В то же мгновение Николас со стоном рухнул к ее ногам на дно траншеи. На голове у него зияла рана. Кровь быстро смачивала кусок содранной кожи.

Дженни почувствовала движение воздуха за плечом и упала на колени. Что-то металлическое мелькнуло всего в нескольких дюймах от ее головы. С разочарованным воплем невидимый противник прыгнул на нее с борта траншеи.

Чьи-то руки схватили Дженни за горло. Голова прижалась к стене траншеи. Нападавший лежал у нее на спине и его руки на горле жертвы сжимались все сильнее. Легкие уже горели от нехватки воздуха. Ни говорить, ни кричать не получалось. Перед глазами поплыл кроваво-красный туман. Если так пойдет дальше, через пару секунд она потеряет сознание. Дженни подобрала под себя ноги, со стоном оттолкнулась от края траншеи и упала сверху на нападавшего. Руки на горле ослабили хватку. Удалось вздохнуть. Она извернулась и оказалась лицом к лицу с женщиной, которую в последний раз видела на Гленши-роуд в ночь своей свадьбы.

Только теперь она была уже не так красива. Левая сторона лица и шеи сморщились, покрытая шрамами кожа с багровым налетом хранила отпечаток дикого ожога. Волосы короткие, подстрижены по-мужски. На ней был черный гидрокостюм, но Дженни сразу узнала ее.

— Ты! — выдохнула она. И снова перед глазами оказался заснеженный овраг, освещенный пламенем горящей машины, только на этот раз страх смыло волной гнева, когда она вспомнила, кто стрелял в Джеймса.

Мойра издала еще один дикий крик и потянулась скрюченными пальцами к лицу Дженни.

Королева отшатнулась и упала на бессознательное тело Николаса. Мойра, плюясь от ярости, что-то выкрикнула и снова прыгнула на нее. Дженни успела поднять ногу и ударила Мойру в колено. Женщина отлетела. Из пореза на лбу у нее сочилась кровь, но в руке она сжимала водолазный нож из нержавеющей стали с острым зазубренным краем. Лезвие блестело на солнце. Дженни, отталкиваясь локтями, удалось отползти назад по неподвижному телу Николаса.

Мойра с торжествующим воплем бросилась на нее с ножом. Однако Дженни была готова. Она ударила Мойру ногой и попала точно в подбородок. Челюсти Морганы лязгнули. Удар отбросил ее дальше по траншее. Но нож она не выпустила. Вскочив на ноги, она, пошатываясь, двинулась вперед.

Сверху раздался крик. Моргана подняла голову и увидела Джеймса и Риса, быстро спускавшихся по почти отвесной скале. А над краем обрыва двое охранников держали ее на прицеле и орали, чтобы она бросала оружие.

Дженни видела, как нападавшая вскочила на ноги. Ей тоже удалось встать, только теперь и у нее в руках был зажат мастерок Николаса. Когда Мойра повернулась к своей добыче, Дженни метнулась вперед, выставив перед собой мастерок.

Острый инструмент ударил Мойру в грудь и распорол гидрокостюм от одной груди до ключицы. Из раны хлынула кровь. Она отшатнулась. Дженни снова сделала выпад. Мойра попыталась отмахнуться ножом, но Дженни отбила его мастерком, чуть не отрубив Мойре пальцы.

Нож выскользнул из рук Мойры и заскользил вниз по склону. Она перегнулась через край траншеи, попытавшись схватить его, но не достала.

Дженни воспользовалась моментом, прыгнула вперед и ударила Мойру в поясницу. Не сдержав равновесия, Мойра кувыркнулась через край траншеи. Скользнув по скале, она сумела догнать свой нож и затормозить падение. Перевернувшись на живот, она попыталась встать. Но Дженни ей не дала. Она успела вытащить из земли металлический штырь, на котором была закреплена лента ограждения, размахнулась и со всех сил ударила Мойру по ногам.

Удержаться на крутой скале после такого удара было невозможно. Мойра упала на бок, заскользила по склону, попыталась развернуться на живот, чтобы затормозить падение, но продолжала скользить. Мокрый гидрокостюм совсем не держался на камнях.

— Да гори ты в аду! — выкрикнула она, пытаясь уцепиться ногтями за камень. Пальцы срывались. Здесь уклон становился еще круче, и она скользила по нему все быстрее. Потом ей на пути попался выступ, подбросивший ее в воздух. Мойра снова закричала — нет, скорее, зашипела, как разъяренная кошка.

Дженни смотрела, как она падает все быстрее и быстрее, на скалы далеко внизу.

Джеймс уже стоял рядом с ней, когда снизу долетел последний яростный крик Мойры и смешался с воплями испуганных чаек.

— Все кончено, — сказал король, заключая жену в объятия. — Больше мы ее не увидим.

Эмрис стоял на вершине, наблюдая за происходящим внизу. Их привлекли крики сотрудников службы безопасности. Они теперь толпились наверху, без конца что-то говоря в свои микрофоны, слушая ответы и уверяя королевскую чету, что у них все под контролем.

Через несколько мгновений к скалам подошел полицейский катер, и Эмрис в молчании наблюдал, как изувеченное тело Мойры втащили в лодку. Катер покачивался на волнах. Эмриас поднес руку к глазам, словно защищаясь от солнца, и прошептал:

— Прощай, Моргана.

ЭПИЛОГ

Эти слова прозвучали как раз в тот момент, когда Джеймс, протянув руку, помог Дженни выбраться на вершину горы. Дженни услышала, как Истинный Бард произнес незнакомое имя, и мир в глазах Дженни, казалось, перевернулся. Все мгновенно изменилось. Рядом с ней стоял ее муж, в этом она не сомневалась, вот только вид у него был странный. Ее держал за руку суровый воин в кольчуге. Длинные волосы, выгоревшие от долгих часов в седле на солнце, заплетены в косу, перехваченную сбоку золотым зажимом. На плече — побеленный щит, а на бедре — меч в потертых ножнах. В другой руке он держал такое длинное копье, которого ей не приходилось видеть. На запястье блестел браслет в форме дракона, заглатывающего собственный хвост, горло опоясывал толстый золотой торк. Плащ пурпурного цвета, цвета императоров древности, скреплен на плече брошью в форме крылатого дракона. Он смотрел на нее с гордостью и восхищением.

Немного в стороне стоял Рис, положив руки на железный край большого овального щита, тоже выбеленного и украшенного знаком креста. Большой охотничий рог висел на груди, а наконечник копья ярко блестел на солнце.

Рядом послышался шорох крыльев. Дженни удивленно обернулась, но вместо стаи птиц увидела Эмриса — молодого, с гривой длинных темных волос и в плаще из вороньих перьев. Солнечный свет бликами перебегал по ним, глаза волшебника горели золотом. В руках — дубовый посох, увенчанный бараньим рогом с древним кельтским узором. Рубашка темно-синяя с серебряными нитями, поблескивающими как звезды. На ногах — сапоги из мягкой кожи, а на широком кожаном ремне висел кошель тоже из перьев.

— Смотри, — сказал он. Голос звучал так властно, что ему, наверное, повиновался даже ветер.

Одежда Дженни тоже изменилась. На плечах — алый плащ с красно-золотой каймой; рубашка из белого полотна, а поверх нее кольчуга из крошечных серебряных колец. На плече небольшой щит с железной окантовкой, на поясе — тонкий, длинный меч. Волосы заплетены в косы, стянуты серебряной брошью в виде кабаньей головы. Сапоги из мягкой белой кожи, и кожаный пояс, украшенный перламутром.

Подняв посох, Эмрис Мудрый обвел им горизонт.

— Под рукой Мирддина да оживет память королевы. Она присоединяется к своему благородному мужу. Вот он стоит и смотрит на свое царство и думает: король для царства или царство для короля? О гибельном расколе пели бритты, осажденные в крепостях по всей стране. Раскол и рознь ведут во мрак. Но Божий святой огонь возрождается, пламя жизни просыпается в еще не остывшем пепле. Пробуждается Истинный Бард, Певец у Врат Времени, встает и ведет за собой короля! Искра Авалона гаснет и снова вспыхивает. Древний трон Летнего Королевства ждет своего повелителя.

Так говорил Мудрый Эмрис, а остров на глазах Дженни преображался. Вокруг зеленели сады, вокруг раскинулась земля в самом начале лета, — прекраснейший из семи британских островов, окруженный мерцающим серебряным морем, Авалон, каким он был когда-то давным-давно… и будет снова.

Content

АВАЛОН
Книга VI. Возвращение короля Артура

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

ЭПИЛОГ