Беспалова Татьяна

Кортик капитана Нелидова

Пусть не всегда подобны горнему снегу

одежды белого ратника…

Иван Бунин

Пролог

Обольщенный

С самого утра Лариса занималась расшифровкой стенограммы последнего заседания Комитета революционной обороны Петрограда. Голода она не испытывала — Григорий Евсеевич выделил от щедрот не только отбивную в панировке, усыпанную янтарными кольцами жареного лука, но и пирожное с заварным кремом на настоящем сливочном масле. Отвыкший от подобных яств желудок Ларисы испытывал ощутимый дискомфорт, что несколько замедляло работу.

В приёмной тихо. Перед ней, на зелёном сукне стола, — вычурный письменный прибор в виде ревущего на водопое бронзового бычка и пишущая машинка. По левую сторону от «ундервуда» — аккуратная стопка чистых листов. По правую сторону Лариса сложила листы уже отпечатанные.

Работа Ларисы в секретариате Петросовета, как и предполагал Владислав, пока складывалась вполне удачно. С Григорием Евсеевичем они сработались с первого дня. Начальник на все лады расхваливал высокую работоспособность, неукоснительную исполнительность и абсолютную грамотность новой помощницы своей жены Златы. Изголодавшаяся на скудный пайках и истосковавшаяся без толковых занятий Лариса, действительно взялась за работу со всем мыслимым рвением.

Работа помогает преодолеть страх, а к постоянному голоду она привыкла. Теперь усталость от пустых разговоров, ведущихся до бесконечности, до самого позднего времени, часто за полночь, от обсуждений газетных статей и случайно перехваченных тут и там слухов сменилась иной усталостью. Владислав классифицировал её нынешнюю усталость как «конструктивную». «Конструктивный» — странное слово, из числа новых, введённых в их семейный обиход с весны 1918 года. Тогда на одном из собраний в великокняжеском доме на Дворцовой набережной, где проходили занятия Института живого слова, она услышала о новейшем направлении в искусстве с таким вот названием. Тогда слушатели Института были фраппированы странным видом демонстрировавшихся полотен. Вроде бы тот же холст на подрамнике, та же масляная краска. Но эклектичный стиль изображения, сплошь составленного из разноцветных геометрических фигур, совсем не походил ни на один из известных Ларисе жанров живописи. Да и творцы нового высокого искусства выглядели непривычно: в матросских бушлатах или блузах, в портупеях крест-накрест, с обветренными лицами, холодноглазые и шальные.

Сопротивляясь своей конструктивной усталости, Лариса прислушивалась к голосам, доносившимся из соседнего кабинета. Казалось бы, сколько времени прошло — всего ничего, какой-то год. Но как же радикально изменилась её, Ларисы, жизнь. Кстати, «радикально», «радикальный» — тоже новые слова их семейного обихода. Но это уж привнесено Ларисой. Этого Лариса набралась у Григория Евсеевича и Златы.

Действительно, патрон Ларисы часто употребляет в речи слово «радикальный» и производные от него. «Радикальные взгляды», «радикальные меры», «радикальные свойства», «радикализм», «радикальность воззрений». Григорий Евсеевич всегда крайне убедителен. Лариса слышит его твёрдую поступь. Председатель Петросовета марширует по кабинету от своего рабочего стола по направлению к двери и обратно. Середину большой комнаты — бывшую гостиную начальницы института, а ныне кабинет председателя Петросовета — всё ещё устилает мягкий, ворсистый ковёр. Этот предмет интерьера, привезённый в Смольный институт бог весть откуда, оказался слишком мал и закрывал лишь часть пола. Ковёр несколько заглушает звук шагов. Когда же подкованные, щегольские штиблеты ступают на доски вишнёвого дерева, звук, извлекаемый ими, делается звонким, как удары молотка, мешает Ларисе сосредоточиться на смысле произносимых фраз.

— Радикальность наших воззрений обусловлена особенностями настоящего момента…

Пять звонких ударов — и Григорий Евсеевич остановился.

— … Послушайте, Герш. Нам необходимо обсудить несколько весьма интимных моментов… — Собеседник Григория Евсеевича — мямля, не оратор. Голос его слишком тихий, интонации вялые. — Возможно, не здесь. Возможно, где-то ещё. Положим, у меня на квартире…

— У вас на квартире? С какой это стати?

— А с такой. У вас за дверью посторонние, а дверь тонкая.

— Ничего подобного! В Смольном двери вполне добротные. А секретарш я распустил. Посмотрите сами: в приёмной никого нет.

Несколько звонких шагов — и дверь распахивается. Хозяин кабинета и его гость обозревают полутёмную приёмную, бывшую когда-то буфетной. Тусклый свет, изливаясь из-под зелёного абажура, теряется в тёмных углах секретариата. Одинокая фигурка Ларисы застыла в луже зеленоватого свечения, создаваемого подслеповатой, под плотным зелёным абажуром лампой, низко свисающей с потолка над самым её столом. Иных источников света в приёмной нет. Разруха принуждает руководство Петросовета экономить электроэнергию. Оба видят Ларису одинокой и беспомощной. А она чувствует их опасное внимание. Опасаясь встретиться взглядом и с хозяином кабинета, и с его гостем, Лариса склоняется над бумагами. Стакан с бледным чаем потерянно стынет на приставном столике.

— Да что же это такое! Я же приказал вам пользоваться только свежей заваркой! — восклицает Григорий Евсеевич.

Лариса мочит, делая вид, будто занята.

— Вы только посмотрите, товарищ Томас, какой у неё в стакане заварен чай!

Последнее восклицание Григория Евсеевича буквально оглушило Ларису. Похоже, её начальник пересёк уже приёмную. Теперь его фигура высится в полумраке совсем неподалёку от неё, сгорбленной и ничтожной. А ведь когда-то она и сама закончила Смольный институт, где её учили держать спину прямо, умываться холодной водой и никогда не терять присутствия духа. Повинуясь воспоминаниям, Лариса распрямляется.

— Полагаю, этот чай морковный, Герш. Сейчас в Петрограде повсюду пьют именно такой чай.

— Обижаете, товарищ Томас! Петросовет — это вам не «повсюду». Свой личный персонал я снабжаю отборными продуктами. Что же вы, Ларочка? Чаёк-то надо покрепче заваривать. Вы много работаете, поэтому…

Лариса почувствовала его прикосновение: большая и неимоверно горячая ладонь товарища Зиновьева легла между её лопаток. Действительно, в последнее время начальник принял манеру прикасаться к ней при каждом удобном случае: то ручку пожмёт, то по плечику погладит. Вот и нынче зачем-то прикоснулся к спине. Фамильярность, конечно, но возмутиться, а тем более воспротивиться Лариса пока не решается. Её обольщают — это ясно, но приходится мириться.

Испытывая постоянную неловкость перед Златой, женой Григория Евсеевича, Лариса всё же надеется на чрезвычайную занятость своего патрона. Трёхсотлетняя династия рухнула. На клан Романовых открыта охота. Царедворцы разбежались в разные стороны, подобно перепуганным ружейной пальбой зайцам. Построение нового порядка — есть исторический процесс, требующий мобилизации всех душевных и физических сил. Тут уж не до волокитства. Да ещё при живой-то жене! К тому же Григорий-то Евсеевич единожды уже развёлся. Да и со Златой они, пожалуй, не венчаны.

Ах! Лариса провела тыльной стороной ладони по лбу. Впрочем, нынче не до венчаний. Участия совработников и партактивистов в церковных ритуалах не приветствуется.

От подобных мыслей Ларисе всегда делается не по себе, а Григорий Евсеевич всё ещё обретается где-то рядом. Пытаясь скрыть досаду и смущение, Лариса гипнотизирует взглядом разбегающиеся строчки, стараясь вовсе не смотреть по сторонам.

— Ах, я и позабыл… Ларочка… товарищ Штиглер… У меня тут для вас припасено… — ласково воркует товарищ Зиновьев.

Он что-то ищет в карманах своего щегольского пиджака. Тем временем товарищ Томас также приблизился к рабочему месту Ларисы. Его курносое, с большими блестящими глазами лицо оказалось в круге света, отбрасываемого лампой. Под взглядом товарища Томаса, внимательным и совсем чуточку насмешливым, товарищ Зиновьев охлопывает себя и подпрыгивает, чертыхается и уверяет в скором завершении поисков. Наконец находится половинка плитки горького шоколада — не больше осьмушки фунта — в яркой смятой обёртке.

— Вот! Это вам, Ларочка!

Товарищ Зиновьев бросает находку поверх стенограмм.

— Нуте-с? — вопрошает он.

— Пожалуй, мне пора, — товарищ Томас отвечает почему-то на английском языке. — Завтра у нас конференция. Господа морские офицеры предпочитают собираться с утра пораньше. Моя прислуга накрывает для них хороший завтрак. Молодые офицеры всегда голодны, и обычное коровье масло, а отнюдь не шоколад, является для них лучшим лакомством.

— Прошу задержаться ещё на несколько минут! — товарищ Зиновьев ловко подхватывает разговор на английском языке. — Прошу, вернёмся в кабинет!

Товарищ Зиновьев простирает руку в приглашающем жесте. Плотный стан лакейски изогнулся. Лицо приобрело несвойственное, подобострастное выражение.

— … Эта женщина не только красива. Она из дворян и прекрасно понимает разные языки. Поэтому прошу тише… тише…

Товарищ Зиновьев, схватив гостя под локоть, повлёк его назад, к двери кабинета. Тот шёл, поминутно оборачиваясь на Ларису, сосредоточенно разламывавшую только что подаренный шоколад на маленькие квадратики. Порой он отмахивался от товарища Зиновьева, словно от голодной мухи, и огромный перстень на пальце его правой руки блистал алыми искорками рубинов. Те рубины, вставленные в белого золота лошадиный череп необычайно влекли, буквально гипнотизировали Ларису. Странный перстень — череп покоится на чёрном продолговатом камне, оправленном в белое же золото. Но украшение пугало. Зачем джентльмену носить такое?

Но вот товарищ Зиновьев и товарищ Томас с его перстнем скрылись за дверью. Щелкнул язычок замка. Лариса, выдохнув с облегчением, положила на язык первую горько-сладкую, с оттенком имбиря дольку. Теперь они не скоро снова выйдут в приёмную. Она успеет не спеша съесть ещё одну дольку и доделать неоконченную работу. Тщательно и медленно, смакуя оттенки настоящей швейцарской горечи, Лариса пережевывала шоколад. Она припоминала каждый визит так называемого Томаса Дэвила. Иногда его же именовали почему-то Малькольмом Эдверсэйром, и Лариса была уверена, что оба эти имени ненастоящие. Сама же она к странному визитёру ровным счётом никак не обращалась. Просто докладывала товарищу Зиновьеву: «Пришёл товарищ Томас». И этого было достаточно.

Да, товарищ Томас Дэвил являлся в Смольный уже не первый раз. Приходил всегда поздно, в восьмом часу пополудни или ещё позже, когда она уже собиралась к себе на Охту. Вот и теперь ей пора бы уходить. Дорога домой по обледеневшим набережным каналов займёт не менее часа. Фонари почти нигде не горят, да и бандитизм. С другой стороны, надо же доесть шоколад и допить пока ещё тёплый чай, ведь дома-то, кроме вчерашних оладий из картофельной шелухи, ничего нет. Да и остались ли ещё оладьи, если Владислав вернулся голодным?

Расплавляя во рту один за другим горьковатые квадратики шоколада, запивая приятную горечь изумительно тёплым чаем, Лариса прислушивалась к голосам. В кабинете товарища Зиновьева теперь толковали на отвлечённые темы, а потому говорили громко, не скрываясь. Впрочем, сначала гость обратился к хозяину всё-таки по-английски:

— Итак, мы обсудили основные направления совместной работы и теперь я могу отправиться к себе на квартиру — время позднее.

— Ах, оставьте ваше осторожничанье, товарищ Томас! Во-первых, Смольный работает практически круглосуточно. Во-вторых, мы с вами можем вполне свободно рассуждать, используя русский язык. К чему эта конспирология?

— Ваша секретарша понимает английский так, словно это её родной язык?

— Да что она там понимает? Она не еврейка. Она совсем русская. Совсем-совсем. Русские, как дети. Сейчас, к примеру, ей уже не до нас. Она всецело занята шоколадом, который я ей подкинул. Пока не съест — не двинется с места. И уж точно ей не до наших высокомудрых рассуждений. Ах, русские все идеалисты. Идеалисты с рабской психологией. Один лишь небольшой пример из нашей нынешней жизни. Как вам должно быть известно, сидельцев Трубецкого бастиона[1] время от времени навещают. В том числе и наш товарищ Подвойский. Он-то и рассказал интересный анекдотец…

— Из жизни министров? Бытие в бастионе? Гм… Впрочем, малоинтересно. Те же голод, вши… Впрочем, стабильности больше.

— Ничего подобного! Анекдотец товарища Подвойского скорее из жизни конвоя. Один из матросов, беседовавших с товарищем Подвойским, так и заявил: «Мы царя хотим». Тот у него конечно же спросил: «Так за кого же ты, братец, голосовал? За какой список?» Матрос ответил: «За четвёртый». Поясню: четвёртый список — большевистский[2]. «Так как же так?» — возопил товарищ Подвойский. И ему ответили с чисто пролетарской искренностью и прямотой: «Да надоело всё это. Опять царя хотим». Вот так-то!

Лариса услышала резкий звук и звон — это товарищ Зиновьев, забыв субординацию перед важным иностранным гостем, по укоренившейся в революционное время привычке, стукнул по столу кулаком. За дверью повисло молчание, которое Лариса использовала по собственному усмотрению. Переобувшись в приобретённые ещё прошлой зимой и по счастливой случайности валенки, она быстро накинула шубку и стала уже повязывать шаль, когда разговор за дверью возобновился.

— Зачем же вы держите при себе такую женщину? Не лучше ли, при ваших-то возможностях, окружить себя женщинами более высокого разбора, нерусскими?

Это о ней-то! Чем же она какая-то «такая»? Лариса замерла у двери.

— Дворяночка. Дни их сочтены. Скоро перебьют всех, кто не сбежит. Так что самое время… — Григорий Евсеевич шумно вздохнул и продолжил: — Понимаете, я — жизнелюб и женолюб. Но в самом изысканном смысле этого слова. Я люблю красиво жить и жалею женщин, а сейчас такое сложное положение… В том числе и на фронтах. Да-да. Муж этой женщины — фронтовик.

— Преуспел в сражениях под знамёнами только что созданной РККА или…

— Боюсь, что «или». Но это не столь важно. Мир вокруг нас наводнён героями Великой войны.

— Значит, вы, добрая душа, пригрели у сердца жену врага?

— Не совсем так… Сейчас ещё неразбериха, и многие не определились. Разброд и шатания — так выражается Старик, и он прав. В такой ситуации архиважен каждый человек! Буквально каждый военспец сейчас на счету. И не только военспец. Любой грамотный человек важен. Мы обязаны привлечь к делу большевизма лучшие кадры, а уж обеспечить их преданность мы вполне можем нашими, испытанными методами.

— Вы имеете в виду институт заложничества?

— Это вынужденная, но весьма результативная мера. С интеллигентами по-другому нельзя.

— Интеллигенция — мозг человечества. Впрочем, человечество ни при чём. Интеллигенция — чисто русское явление.

— Вот именно! В этой стране слишком много русского. Это надо исправлять.

Товарищ Зиновьев рассмеялся, но опять-таки не как обычно. Лариса услышала не громогласные раскаты, а дребезжащее заискивающее подхихикивание.

— Старик уже опроверг расхожую идиому о мнимом умственном превосходстве интеллигенции. Интеллигенция — не мозг нации, а её говно — так выразился он. Это дословная цитата. Итак…

— … Итак. В какой валюте вы желаете получить вспомоществование? По обыкновению, в дойчмарках?

— Дойчмарки? Пфе!

— Могу предложить английские фунты или доллары.

— Валюта? Пфе!

— Золотые рубли?

— Ну-у-у…

— Чего же вы хотите?

— Камушки, но не булыжник. В настоящий момент оружием проводников пролетарской воли не могут являться отёсанные куски гранита.

— Бриллианты?

— Сапфиры и рубины тоже подойдут. Возможно, опалы. Настоящие опалы из Британских колоний. Моя жена предпочитает украшения с опалами.

— Возможно, жемчуг?

— Пожалуй, не стоит. Я, знаете ли, не знаток.

— Возможно, продукты питания? Ректификат, консервы, медикаменты.

— Слишком хлопотно. Засветишься, пожалуй.

— Хлопотно-то оно хлопотно, но мука и водка в наше время — самые твёрдые из валют. Я слышал, в Питере в продовольственных лавках домовые мыши пользуются особым спросом, а конина — деликатес.

— А вот это, сударь мой, подлинная, настоящая клевета!..

Услышав грохот и топот, Лариса предположила, что товарищ Зиновьев вскочил и не заметив, что стул упал, стал метаться по кабинету. Визитёр хохотал, но его смех напоминал Ларисе лисье тявканье. Отсмеявшись, товарищ Томас продолжил:

— Едят не только мышей, но и друг друга. Людоедство для людей такое же обычное дело, как поедание грызунов. Для этого места ойкумены такой рацион не является специфическим. Русские предпочитают простые овощи типа репы или капусты и запаренные злаки. Точнее, до последнего времени предпочитали.

— Клевета! Клевета!

— Укажите вот здесь, на этом бланке, сколько и чего. И не забудьте подписать.

— Я не подписываю подобных бумаг. Не уполномочен!

— Ах, оставьте хоть на час ваши замашки! Мы не на партийном собрании и не в клубе заговорщиков. За конфиденциальность я ручаюсь.

— Всё хорошо. Только что вы хотите взамен?

— Я же вам говорил: прекращения казней генштабистов.

— Это Бронштейна инициатива. Я ни при чём и не властен!

— Мне нет дела до ваших партийный распрей. Думайте не о Бронштейне, а о себе. К примеру, эта дамочка в приёмной. Ведь её вы подкармливаете не только из эротического интереса, не так ли? Ведь она имеет отношение…

Эти слова, как удар по лицу, отбросили Ларису от двери. Прикрыв щеки и лоб ладонями, она прижалась лопатками к стене.

Слушать далее сделалось невмоготу. Лариса осторожно открыла дверь в коридор и ещё осторожней затворила её за собой. Латыш-часовой с близко посаженными к длинному носу глазами, в высокой шапке и справном обмундировании посторонился, давая ей дорогу.

— До завтра, мадам, — проговорил он.

Приклад винтовки глухо стукнул об пол. Лариса испуганно покосилась на гранёное лезвие штыка. Но по коридору всё ещё сновали какие-то персонажи, различной, а порой и неясной классовой принадлежности. Тут были и пахнущие махоркой фронтовики с тощими заплечными мешками на спинах, и усатые личности в длиннополых пальто и котелках, и мамзели в шляпках, и крестьянки в платках. Лариса прикрыла рот краем шали.

— На улице давно темно, — буркнул латыш. — Вот и правильно, что личико прикрыли. Хорошенькое оно у вас. На такое любой позарится.

Лариса, ни слова не говоря, двинулась по коридору в сторону лестничного марша. Валенки ступали почти беззвучно по когда-то зеркальному, а ныне истёртому и основательно заплёванному паркету Смольного института.

— С голодухи с кем угодно подружишься, — бормотал ей вслед латыш. — Хоть с классовым врагом, хоть с самим чёртом…

* * *

Набережная встретила Ларису пронизывающим ветром и метелью. Валенки скользили по наледи, но настроение оставалось прекрасным. Шоколад с тёплым чаем до сих пор согревали её. И веселили. Но превыше телесного блаженства — радость от того, что удалось сберечь три коричневых квадратика для Владислава. Скользя по обледенелой набережной, Лариса представляла себе изумление и радость мужа. Тотчас же по возвращении домой она вскипятит воду и сервирует стол их лучшими приборами. Среди прочих яств подаст эти три волшебные квадратика. А потом будет смотреть, как Владислав ужинает.

Так, мечтая, Лариса добралась до Большеохтинского моста. Здесь её подхватила метель и закружила, и понесла. Ледяной сквозняк трепал подол одежды. Тьма, холод царили снаружи, но под шубкой с бобриковым воротником всё ещё жило несокрушимое веселье, которое Лариса объясняла себе простым шоколадным опьянением. На ум шла всякая цыганщина. «Валенки да валенки. Не подшиты новеньки» — так напевала она, проходя над побелевшей с началом ноября Невой.

Ни один фонарь конечно же не горел, но свет луны, холодной и полной, пробивался сквозь пряди вьюги, и Ларисе удалось заранее заметить две преградившие ей путь фигуры. Одна — высокая в длиннополой шинели и лохматой шапке со смешными, свисающими ушами, другая — в вывороченном тулупе и башлыке, закрывающем голову.

Лариса приостановилась. Снеговая пелена мешала рассмотреть как следует. Веселье сразу поиссякло. Распевать, пусть даже вполголоса, цыганские песни расхотелось. Почему-то припомнился рассказ хозяйки соседней дачи о том, как в начале прошлой недели примерно на этом же месте с одной из её барышень-квартиранток сняли хорошую ещё и, главное, единственную шубу. И это в преддверии холодов! Ах, на минувшей неделе было лишь преддверие холодов, а нынче настали настоящие морозы, не оставившие на Неве ни единой полыньи. Охта превратилась в санный путь. От Большеохтинского моста до дома бежать и бежать по глубокому уже снегу. А под снегом — наледь, так что не очень-то и разбежишься. Так она, пожалуй, и замёрзнет, несмотря на тёплый чай и шоколад. А к замёрзшей моментально привяжется испанка или какая-нибудь иная, не менее забористая хворь. Разболевшись, она не сможет работать и сделается для Владислава обузой, и тогда…

— Позвольте я провожу вас мимо этих господчиков, мадам!

И тут же на её локте сомкнулся стальной капкан чьей-то ладони.

— Ах, это вы!

Лариса признала товарища Томаса не по лицу, которое было закрыто меховыми полями его чудной шляпы. И не по шляпе она признала посетителя начальственных кабинетов Смольного дворца. Пожалуй, такой шляпы в Петрограде ни у кого больше и нет, но сейчас так темно и метелисто. И лунный свет так обманчив. Ах, эти лунные тени, они такие лукавцы! В лунном свете большое мельчает, а мелкое вырастает до неимоверных размеров. Нет, она не признала бы ни лица, скрытого полями меховой шляпы, ни самой выбеленной метелью шляпы, но она признала голос — невероятно правильный, без малейшего огреха выговор — и эту капканью хватку.

* * *

Однажды — было дело в Смольном институте — он так же перехватил её в одном из коридоров. Она спешила в канцелярию этажом выше. Надо было срочно передать расшифровку стенограмм двух последних заседаний, как вдруг на её локте сомкнулся такой же капкан. Тогда товарищ Томас — или Малькольм, величайте, как хотите — справился о месте нахождения товарища Зиновьева. Лариса объяснила, дескать, товарищ Зиновьев отлучился на митинг, но в ближайшее время должен вернуться, потому что в шестом часу опять назначено совещание.

— В таком случае я рано явился, — молвил товарищ Томас (он же Малькольм). — В Смольный лучше являться на ночь глядя, не так ли?

— В Петрограде по ночам грабят, — ответила Лариса.

— Я не боюсь грабителей. Посмотрите какие у меня мускулы!

Отпустив локоть Ларисы, товарищ Томас (или всё же Малькольм?) продемонстрировал ей согнутую в локте руку. Под добротной тканью его сюртука действительно дыбилась мышца бицепса.

— Да. Ткань добротная. И цвет очень идёт к моим глазам. Не правда ли, барышня? Или, постойте. Возможно, вы замужем и в этом случае вас полагается называть не барышней, а госпожой, сударыней или, на манер лягушатников, мадам. Впрочем, в русском контексте термин «сударыня» годится как для замужних дам, так и для девиц. В то время как термин «мадам», прижившись на русской почве, приобрёл вполне заметный оттенок вульгарности.

Беззаботно болтая таким незатейливым образом, он будто приглашал Ларису хорошенечко рассмотреть себя. Ну что ж, синяя ткань сюртука действительно шла к его сего-голубым глазам. Контраст тёмно-синего сукна с белизной крахмальной сорочки и сдержанной расцветкой шёлкового галстука придавал его ухоженному, немного испорченному специфической шотландской курносостью лицу ещё большую респектабельность. В целом товарищ Томас выглядел отлично выхоленным барином. И не просто барином, а расфуфыренным владельцем латифундий, прибывшем в столицу из какой-нибудь Саратовской губернии, чтобы всласть промотать часть барышей от летнего урожая. Барственность товарища Томаса имела некий, пожалуй, даже великокняжеский оттенок. Эти пышные шкиперские усы и александровские бакенбарды на его совсем нерусском лице. Этот орденский знак в петличке жилета — усыпанная изумрудами пятиконечная звезда, в середине которой самым бесстыдным образом сиял огромный рубин, эта свисающая в палец толщиной цепь на левой стороне атласной жилетки. В изрядно пообносившемся Петрограде его наряд выделялся добротной дороговизной и опрятностью. Такие изыски совершенно не шли к коридорам и приёмным учреждений Петросовета, где всё убранство было более чем демократично, а местами и несло явные следы запустения и разрухи.

По части дороговизны туалетов соперничать с товарищем Томасом смогла бы, пожалуй, лишь жена Григория Евсеевича, товарищ Злата. Но по части вкуса и изысканности у товарища Томаса нет конкурентов.

Несколько минут и безо всякого зазрения рассматривая своего собеседника, Лариса осталась немного разочарована своей неспособностью определить его возраст. Спрашивать же о таком прямо ей казалось совершенно немыслимым. А товарищ Томас между тем на скорую руку выяснил, что за двадцать семь лет жизни Лариса уже успела овдоветь и второй раз выйти замуж. Что живёт с мужем на Охте, в дачном посёлке, — там и воздух здоровее, и плата за жильё не так высока, как на Васильевском острове, и достать продукты проще.

Так они беседовали в толчее и гаме Смольнинского коридора не более десятка минут. Всё это время Лариса, задрав голову, неотрывно смотрела в льдистые глаза возвышающегося над ней собеседника. Впоследствии она частенько припоминала этот разговор в самых ничтожных его деталях, не уставая изумляться необычайной проницательности товарища Томаса и его же беспримерной скрытности. Вызнав или угадав о Ларисе очень многое, о себе он умудрился не сказать ровным счётом ничего. Впрочем, он дал повод себя рассматривать самым беспардонным образом, и Лариса воспользовалась этой возможностью, как ей казалось, в полной мере. Однако впоследствии она не смогла описать внешность товарища Томаса мужу. Обличье частого посетителя Смольного дворца, которого Григорий Евсеевич именовал «товарищем» с особым значением, имело странную особенность мгновенно забываться, не оставляя по себе ровным счётом никаких впечатлений, кроме самых общих: широкий нос, усы, бакенбарды, ускользающий взгляд больших, прозрачных глаз. Через день Лариса уже думала, что не признает товарища Томаса вне стен Смольного или, положим, в другой одежде. Однако же признала на Большеохтинском мосту, в хорошей, крытой английским сукном шубе с собольими отворотами, которая показалась её столь же богатой и вызывающе изысканной, как та одежда, в которой она его видела в стенах кабинета товарища Зиновьева.

А ещё Лариса часто вспоминала слова её странного знакомца. Тогда при первом знакомстве в коридоре Смольного института он произнёс:

— Кудрявая блондинка — большая редкость среди русских женщин. Пожалуй, вы единственная известная мне. Золотой ареол мелких, тоненьких кудрей вокруг головы на солнышке подобен нимбу. Возможно, матушка называла вас «мой пушок» или «мой одуванчик». Так? Ну, если так, то пусть одуванчик бережётся ветерка. Как бы тот не снёс его головку.

* * *

В коридоре Смольного дворца товарищ Томас долгонько и ласково сжимал её локоток, но на Большеохтинском мосту Лариса конечно же первым делом попыталась высвободить руку, хоть заранее и наверняка знала — это ей не удастся.

— Живёте на даче. Ходите туда пешком, — проговорил товарищ Томас, забавно шевеля побелевшими усами.

— Да, живу и хожу. А вы?.. — Новый порыв ветра помешал Ларисе задать глупейший из вопросов.

Действительно, с какой такой стати товарищ председателя Петросовета станет отвечать на вопросы голодной секретарши.

— Голодные волки, — пророкотал товарищ Томас.

— Что вы! На Охте нет волков. Там только сугробы и дачники. Мы снимаем домик, потому что на Охте дешевле…

— Всё дешевле, а на еду всё равно не хватает. И бандитизм. Голодные волки рвут тело России на части.

Лариса не решилась спросить, кого конкретно товарищ Томас подразумевает под «голодными волками», а относительно бандитизма поспешила уверить:

— На той стороне моста меня ожидает муж.

— Башлык или Ушанка, который из двух? Судя по виду — оба скрывающиеся от красного террора белогвардейцы. Постойте! Не отвечайте! Позвольте мне угадать: Башлык или Ушанка…

Лариса вздрогнула.

— Впрочем, Башлык уже дёрнул в сторону. Вон-вон, бежит!

— … Так что я прекрасно дойду сама. Всего полсотни шагов — и я на противоположной стороне. А относительно белогвардейца вы ошибаетесь. Владислав ничем таким не занимается. Он считает белых предателями русского дела. Отщепенцами, предавшимися немцам для соблюдения личных мелочных интересов…

Поток её слов прервал хриплый, похожий на карканье простуженной вороны хохот.

— Радомысльский, застреленный Урицкий, Свердлов — этих ваш муж считает подлинными борцами за русское дело? Ха-ха-ха!!!

Ларисе наконец удалось вырвать локоть. Оскальзываясь в своих замечательных валенках, она кинулась по пустому мосту к переминавшейся неподалёку ушанке. Фигура в башлыке действительно исчезла.

— Постойте! Куда же вы? — выла ей вслед метель. — Если не ошибаюсь, фамилия вашего мужа Штиглер. Не он ли самый яростный борец за русское дело⁈

Лариса обернулась:

— Мой Владислав из лютеранской семьи. Но он атеист!.. — крикнула она, но метель мгновенно залепила её рот льдистым крошевом.

Вьюга аккомпанировала её ужасу яростным воем. Лариса закашлялась, замешкалась, и крытая дорогим сукном шуба снова настигла её:

— Никто и не оспаривает абсолютное большевистское правоверие вашего мужа. Точнее: пока никто не оспаривает. Сомнения в его большевистском правоверии возникнут много позже, я думаю, лет через двадцать, а пока — живите спокойно. Голод, испанка, братоубийства, людоедство не принесут вам большого ущерба. Впрочем, именно вы, Лариса Сергеевна, имеете шанс соскочить с этой стези. Но только при одном условии…

— Ах, оставьте! Я всего лишь сирота. От меня ничего не зависит!

— … При условии, что забудете всё, что слышали сегодня.

— Я? Слышала? Что же я слышала?

— Уже забыли?

— Я вас не понимаю!

— Вот и славно! Взамен обещаю защиту. Я вовсе не так кровожаден, как это трактуют попы. Впрочем, вы ведь и попам не верите? Предались атеизму вместе с мужем? Возможно, и не венчаны?..

Товарищ Томас стоял совсем близко от неё. Так близко, что всё её личико находилось в облаке его дыхания, пахнущего хорошим табаком, перебродившим солодом и ещё каким-то малознакомым, сладковатым восточным ароматом. В этом аромате присутствовал и неприятный спичечный оттенок. Лариса отшатнулась, заозиралась. С немалым облегчением она заметила, что высокая фигура в шинели и ушанке — действительно её муж Владислав! Теперь Лариса была уверена в том, что это он довольно быстро, почти бегом, приближается к ним.

— Если вы хотите соскочить с этой стези, то передайте Полковнику, что меня можно найти на Пятой линии.

И он назвал номер дома.

— Полковник? Кто такой Полковник? Среди наших знакомых…

Лариса снова задохнулась метелью, пошатнулась и… оказалась в твёрдых объятиях Владислава.

— Владя…

— Лара! Кто это был с тобой? Смотри, он улепётывает. Стой тут. Я за ним.

И он вытащил из кармана хорошо знакомый Ларисе дворницкий свисток. Его заливистым свистом хорошо отгонять мелкую шпану.

— Владя!..

Она отчётливо видела и развевающие полы шикарной шубы товарища Томаса, который двигался с необычайной быстротой и уже приближался к Смольной набережной. Как раз кстати из-за метельной завесы, как конферансье из-за занавеса оперетки, возник «ванька». Товарищ Томас вскочил в санки, и те понеслись, подгоняемые заливистой трелью Владиного свистка.

* * *

Владислав вернулся к Ларисе.

— Пойдём, что ли. Так стоять посреди моста холодно, — проговорила Лариса.

— Что он от тебя хотел? На грабителя не похож…

— Это товарищ Томас. Он ходит к Григорию Евсеевичу по каким-то партийным делам.

Лариса взяла Владю под руку и развернула в сторону Охты.

— Ну же, пойдём! Я начинаю замерзать.

— Товарищ Томас? Не слышал о таком… Шуба у него хорошая. Тоже из старых каторжан?

Но Лариса закрыла рот муфтой, давая понять, что разговаривать на ветру не хочет — боится застудить горло.

Уже перебираясь через сугроб при входе на их дачку, она спросила о Полковнике.

— Какой Полковник? — вяло уточнил Владислав. — Такой партийной клички я не знаю. И о товарище Томасе так же ничего не слышал. Впрочем… Подожди. Дай обмету снег с валенок, иначе ты опять наследишь.

— С тобой у моста был какой-то человек в башлыке. Но он убежал. Было темно, и я не разглядела лица. Не поняла, кто такой.

Владислав уже зажёг свет. Лампочка светила едва-едва, он стоял слишком близко, помогая ей освободиться от наружных слоёв одежды. Лицо его застыло, приняв какое-то совсем незнакомое Ларисе выражение.

— Что с тобой, Владя?

— Полковник… полковник…

Молодая борода Владислава шевелилась, он будто пережёвывал это обычное, в общем-то, слово.

— Ах, оставь! Надо вскипятить воду, чтобы как-то согреться, и на боковую. Завтра мне снова в Смольный…

— Завтра суббота.

— Григорий Евсеевич велел явиться.

— Если велел, то надо идти отрабатывать паёк. Кстати, какие в Смольном новости? Что слышно?

Лариса шагнула в сумрачную комнату. Напряжение в сети оставалось нестабильным, и лампочка подмаргивала. А тут ещё этот плотный абажур. Полумрак, как в склепе. Почти ничего не видно. Но обеденный стол стоит в центре комнаты, прямо под абажуром. А на столе грязные тарелки, рюмки и бокалы. Ларисе сразу сделалось не по себе. Привыкшая к семейному теплу, к родным, собственным вещам, здесь, на Охтинской даче, она чувствовала себя не в своей тарелке. Ничего своего, всё от хозяев, использованное ранее какими-то незнакомыми, неродными, возможно, совсем неопрятными людьми. Всё, вплоть до каждой подушки и полотенца, до последней вилки, солонки или блюдечка — чужое. Своего у Ларисы только и осталось, что четыре смены нательного белья, несколько платьев, несколько пар уже сильно заношенной обуви и верхняя одежда. Остальное взято в аренду на неопределённое, возможно, совсем короткое время.

Привыкнуть к положению квартирантки, бездомного человека никак не получалось. Но она радовалась уже тому, что пока удавалось избежать эмиграции. Да, их имение в Тверской губернии разорено восставшими крестьянами, дом в Твери экспроприирован, семья рассеяна по свету. Старшая сестра с мужем в эмиграции, братья бог знает где. Родители… Лариса смахнула внезапную слезу. Матушка не умеет ни слова по-французски. Как она будет жить в чужой земле? Благо, что отец оказался достаточно прозорлив и успел перевести большую часть их семейных капиталов в Швейцарские банки.

Лариса помнила матушкины сервизы, льняные скатерти и салфетки, покрывала с подзорами, с детства знакомые предметы меблировки, синие гардины и чехлы в большой гостиной, и лиловые — в библиотеке. Помнила и сверкающий медными деталями «Lorraine-Dietrich» — забаву для подрастающих мальчишек, приобретённую отцом перед самым началом Великой войны. Помнила во множестве неоспоримых деталей гараж, кухню, конный двор, псарни и дальний охотничий домик, где они, усталые после лисьей травли, частенько пили чай из огромного самовара. Сцены из романа графа Толстого, да и только.

Жизнь семьи Боршевитиновых разбилась с началом Великой войны, а ураган революции разметал осколки — ни склеить, ни собрать. А может быть…

Некоторое время Лариса в молчании рассматривала живописный беспорядок на обеденном столе: открытые банки с консервами, блюдце с толсто порезанной колбасой, полупустой хозяйский графин, в котором через непромытые грани что-то ещё желтелось.

— Это самогон, — пояснил Владислав. — Тебе желательно выпить. Думаю, одной трети стакана будет достаточно.

— Самогон? Откуда самогон?

Потирая одну об другую озябшие ладони, Лариса приблизилась к столу. Взяла в руки один из пустых бокалов, зачем-то принялась рассматривать его на просвет.

— Не из этого. Из него пил гость. Я тебе в свой налью…

Владислав тоже подошёл к столу и уже взял в руки графин.

— Это он принёс самогон? Гость?

Владислав наполнил бокал, как и обещал, ровно на треть.

— Выпей. Ты намёрзлась. Царей и цариц посвергали. Теперь у нас новая царица — испанка.

— Это тот, в башлыке — гость?

— Пей!

Лариса, зажмурившись, опрокинула бокал. Жидкость обожгла гортань, но ладони моментально сделались тёплыми. Лариса согрелась, и тусклая лампочка в абажуре будто бы засветилась ярче.

— А теперь съешь немного. Вот!..

— Хлеб и тушенка. Какие яства!

— Бери выше! Перед тобой утиный паштет. Ешь же!

— О! Сегодня я праздную гурмана. В Смольном угощалась шоколадом. Дома угощаюсь паштетом. Как вкусно! Теперь я и согрелась, и сыта.

— Вот ещё. Посмотри, сколько еды! Хлеба полторы буханки! Это всё принёс…

Владислав внезапно умолк, будто споткнулся, будто, бродя впотьмах, запнулся о колоду и едва не упал. Лариса перепугалась — уж не подавился ли? Но Владислав был просто бледен обычной своей синеватой бледностью зимнего жителя северного города, редко бывающего на свежем воздухе. Да и скудный паёк давал о себе знать. Сейчас, когда свет полумёртвой лампочки казался ей особенно ярким, Лариса заметила, как глубоко залегли на знакомом лице тени под скулами и возле носа. А лоб весь в продольных складках и испарине. А глаза! В них застыл не то испуг, не то настороженность.

— Кто же к нам приходил? Кто так щедр?

— Один мой приятель… Довоенный… Ты его не знаешь.

Владислав отвёл глаза.

— Это тот низенький в башлыке и тулупе? — допытывалась Лариса. — Почему он ушёл, не дождавшись меня? Он из Твери?

— Нет.

— Здешний, Питерский? Тогда почему не дождался меня?

— Ой, я ошибся, прости! — Владислав затряс головой, глаза его прояснились. — Он конечно же из Твери. Довоенный знакомый. В Питере проездом. Зашёл повидаться.

— Кто таков? Как фамилия?

— Рысаков. Ты его не знаешь, — проговорил Владислав не вполне, впрочем, уверенно.

Лариса задумалась.

— Рысаковы… Рысаковы… — Она делала вид, будто верит, отчаянно недоумевая: почему Владислав врёт и откуда на самом деле взялись деликатесы? — Нет, не помню Рысаковых. Ты уверен, что именно в Твери, а не здесь, в Петрограде?.. — проговорила она наконец.

— Именно в Твери! — в волнении Владислав всегда повышал тон. — Ты не можешь знать всех. Ты устаёшь. В Смольном, наверное, целый день суета.

— Да. Впрочем, нет.

— Ты так и не рассказала мне о сегодняшнем дне.

— Не рассказала? О чём? Ах, милый, я всё перезабыла. Прости. Может быть, завтра?

Владислав прикоснулся ладонью к её лбу. Прикосновение было приятно прохладным и таким ласковым, что Ларису моментально потянуло в сон.

— Я действительно хотела бы делиться с тобой всем-всем. Но сейчас…

— Не напрягайся. Лучше ложись.

Они дружно собрали со стола. Лампочка подмаргивала им из-под абажура, словно намекая, что уже пора отправляться спать, потому что она, лампочка, в самое ближайшее время намерена погаснуть окончательно и бесповоротно.

* * *

Лариса вспомнила о важном, уже лёжа в постели.

— Владя! — окликнула она мужа.

Тот не отозвался, но дыхание его было тихим и поверхностным. Уверенная в том, что Владислав не спит, Лариса продолжила говорить:

— Там, на Большеохтинском мосту, товарищ Томас помянул о каком-то Полковнике.

Как она и предполагала, Владислав тут же встрепенулся:

— О полковнике? Очередной военспец из генштабистов?

— Не уверена. Товарищ Томас сказал просто: Полковник. Думаю, это как у большевиков подпольная кличка, не имеющая отношения к воинскому чину. Так вот, товарищ Томас просил передать Полковнику, дескать, пусть заходит к нему на квартиру, на Пятую линию. Вот я и думаю теперь, кому я должна эту информацию передать. Кто у нас полковник?

— В нашем кругу полковников нет, — ответил Владислав. — Может быть, это кто-то из слушателей Института живого слова?

Лариса задумалась. Она припоминала насыщенный колючими льдинками воздух на Большеохтинском мосту и многозначительные интонации товарища Томаса.

Уснула она в полной уверенности, что в самое ближайшее время непременно встретится с упомянутым товарищем Полковником и передаст ему просьбу товарища Томаса слово в слово.

* * *

«Матушка, матушка, что во поле пыльно? Сударыня матушка, что во поле пыльно? Дитятко милое, кони разыгрались»[3].

Звонкий голос нянькиной дочки Клавдии разливается по саду. Лариса стоит посреди ярко освещенной террасы. Солнечный зайчики пляшут на чистых половицах. В дальнем конце террасы большой стол под скатертью с кружевным подзором. В полуденном свете скатерть кажется ослепительно-белой. Деревья сада, цветущая сирень, английский чайный сервиз — Ларисе кажется, будто весь мир отражается в медных боках самовара.

Матушка сидит недалеко от стола в кресле-качалке. На ней лилового оттенка шляпа с широкими полями, платье из белой кисеи и цветастая шаль. В таком наряде матушка похожа на огромный экзотический цветок. Край шали сполз с её плеча, кисти касаются половиц, но матушка не замечает этого, потому что она увлечена своими цветами. Кстати, тут же расположился и садовник. Он сидит перед матушкой на шатком табурете, с которого поминутно вскакивает. Но матушка усаживает его обратно. Хозяйка поместья «Липовый мёд» советуется со своим садовником относительно пересадки гераниевых кустов.

С наступлением тепла прислуга выносит на террасу горшки с комнатными цветами: камелии, фиалки, гортензии, фикус Бенджамена и конечно же герань. Матушка особенно любит именно герань. В её коллекции десятки сортов. Часть из них осенью и зимой цветут в зимнем саду, часть расставлены по комнатам большого, но покойного дома Боршевитиновых. Над яркими соцветиями снуют пчёлы. Их прерывистое гудение вторит звонкому голосу Клавдии.

«Матушка, матушка, на двор гости едут, сударыня матушка, на двор гости едут!.. Дитятко милое, я тебя не выдам!»

Нянькина дочка-певунья, разгуливает по саду с огромной корзиной. Она занята не только пением. По поручению своего отца-садовника Клавдия пропалывает клумбы, засаженные маргаритками и анютиными глазками. Прополка — работа грязная, а семья садовника в большой чести у Кирилла Львовича и Анны Аркадьевны, и Клавдия могла бы заниматься кружевоплетением или приготовлением варенья из ранней земляники, но дочка садовника любит вольный воздух сада, запах разнотравья и простые песни.

Лариса ждёт, когда матушка закончит разговор и садовник сойдёт с террасы. Ларисе не терпится сообщить матушке о крайне важном деле. Но родительница так увлечена своей геранью, что вовсе не замечает ни родной дочери, ни её нетерпения. Поэтому Лариса расхаживает взад и вперёд по террасе, нарочито громко стуча каблуками.

«Матушка, матушка, на крылечко идут, сударыня матушка, на крылечко идут!.. Дитятко милое, не бойсь, не пужайся…»

Вот садовник сходит с террасы. Его сутулая спина скрывается за углом дома. Матушка поправляет на плече шаль.

— Ларочка? Одуванчик ты мой золотой!

— Мама! Ну сколько можно! Я жду уже полчаса. И не называй, пожалуйста, меня одуванчиком.

— Отчего не одуванчик? Все так тебя называют, и я ничем не хуже остальных. Ты хочешь налить мне чаю? Присядь к столу. Самовар ещё горячий.

— Не до чая. Есть разговор. Важное дело. А относительно одуванчика — это ты первая начала. Следом за тобой папа, а потом уж и остальные. Перестанешь ты так называть — перестанут и другие.

— Жестокая ты! — Губы матушки улыбаются, но глаза скрываются в тени лиловой шляпы. — У матери в горле пересохло, а дочь отказывает ей в чашке чая.

«Матушка, матушка, в нову горницу идут, сударыня матушка, в нову горницу идут!.. Дитятко милое, я тебя не выдам!..»

Голосок Клавдии звенит под стать тонкому, английскому фарфору. Лариса расставляет чашки, наливает чай из чайника, добавляет остывающий уже кипяток из самовара.

— Свежее земляничное варенье, — говорит она. — С пенками, как вы любите.

— Да, милая.

Матушка сидит, заложив левую ногу на правую. Из-под кружевного подола кокетливо выглядывает носок её атласной туфельки. Ах, как Ларисе хотелось бы в сорок пять материных лет, после нескольких родов и на фоне покойной провинциальной жизни сохранить такую же стройность стана и живость ума.

Ларисе уже двадцать три. В семье она старшая из детей, и на пяток годов старше любого из доступных в Тверской глуши кавалеров. Старше всех кроме одного — Ивана Савельевича Русальского. Пожалуй, Лариса совсем уже взрослая, а с замужеством всё ещё не определилась. «Липовый мёд» — огромная усадьба с английским парком и отлично, по-европейски возделанными угодьями, но в остальном порядки здесь русские. Прислуги много, и порой она изнемогает от безделья. Плетут друг против друга интриги, шепчутся. Лариса несколько раз слышала, как любимица Кирилла Львовича Боршевитинова, своевольная, словно она и есть хозяйская дочь, и не слишком умная Клавдия-певунья, не скрываясь жалела Ларису. Нянькина дочка позволяла себе произносить колкости, которые многим могли бы показаться обидными. Многим, но не Ларисе. А Клавдия за свои проделки не единожды получала от няньки не болезненные, но очень обидные пощёчины…

Матушка держит чайную пару на ладони. Какая же красивая и нежная у Анны Аркадьевны ладонь! Над чашкой поднимается едва заметный тонкий парок. Струйка его так же изящна, как ладонь хозяйки, как этот чайный сервиз, словно и она изготовлена из того же тончайшего фарфора.

Лариса не начинает задуманного разговора, предпочитая оставить инициативу за матушкой. Наконец Анна Аркадьевна задаёт первый, ничего не значащий на первый взгляд вопрос:

— Как провела утро после завтрака, дочка?

— С портнихой. Варварушка привезла новые журналы. Веришь ли, я всю голову сломала. Тяжелее всего на свете сделать выбор. Вот я расставляю чашки. Думаю, какую куда поставить. Это тоже в своём роде выбор. За чай сядут семеро. Все они мужчины…

— Семеро?

— О, да!

— Как ты столько насчитала к чаю?

— Судите сами: папа и братья — это три человека. Потом Иван Савельевич, Юрий Александрович и Владислав.

— Что, будут все трое?

— Обещали.

— Тогда получается шестеро.

— Спасибо, матушка. Вот вы мне помогли. Хороша бы я была, ошибившись с чашками!

— Если за стол сядет столько мужчин, надо просить Клавдию перестать петь и подать к столу сыра и буженины. И о булке не забыть. У твоих братьев зверский аппетит. Тут одним вареньем не отделаешься. Да и Бергер со Штиглером совсем ещё юноши. Восемнадцать лет — самый возраст для того, чтобы быть всегда голодным.

— Им по девятнадцати, — между делом напомнила Лариса.

— А тебе — двадцать три.

Что значат эти слова? Лариса в недоумении уставилась на мать, но глаза Анны Аркадьевны скрывалось в тени, создаваемой полями её лиловой шляпы.

«Матушка, матушка, за столы садятся, сударыня матушка, за столы садятся! — Дитятко милое, не бойсь, не пужайся!»

Анна Аркадьева сделала первый крошечный глоток и окликнула увлечённую сервировкой стола дочь:

— Ларочка!

— Что, матушка?

— Тебе предстоит сделать выбор.

— Я уже выбрала тот узорчатый поплин. Помните? Бледные розы по молочному полю…

Лариса нанизала на пальцы левой руки дужки двух чашек. В правую она взяла два соответствующие им блюдца и отправилась к дальнему концу стола. Там обычно располагается хозяин дома, Кирилл Львович. Старший из двух братьев Ларисы занимает место слева от него. Справа — место самого интересного для Кирилла Львовича гостя.

Лариса продолжала толковать об отрезах тканей, полученных на днях из Милана, когда матушка перебила её.

— Да оставь ты пока наряды. Я не о том. Послушай, дочка. Нам с отцом не хочется, чтобы ты сделалась Бергер или Штиглер. Ни сейчас, ни впоследствии, когда оба твои ухажёра повзрослеют. Твой отец и я, оба мы, считаем, что Иван Савельевич Русальский станет для тебя наилучшим выбором.

— Матушка!..

— Не перебивай, милая. Итак, Русальские хоть и небогаты, но Иван у родителей единственный сын, и дробить именьице нет нужны. Русальские — старинный дворянский русский род. А породу за тысячу рублей не купишь. И за десять тысяч. И наконец, Ларочка, Иван твой ровесник, что тоже немаловажно. Возможно, у нас с твоим отцом старомодные взгляды. Конечно, в наше время брак с мужчиной моложе считался бы мезальянсом, тем более с таким юным мужчиной, как Бергер или Штиглер. Тебе известно, что Кирилл Львович старше меня на двенадцать лет, не так ли?

— Матушка! Ах, я растяпа…

Две английские чашки — будто сговорились! — выскальзывают из её пальцев и рассыпаются по полу цветными черепками.

«Матушка, матушка, образа снимают, сударыня матушка… Меня благословляют… — Дитятко милое, что ж, Господь с тобою!»

— Господь с посудой! Наживём ещё. Не торопись звать прислугу, дочь. Давай поговорим как следует. Присядь вот тут, напротив меня. Имеешь что-то возразить?

Лариса, подчинившись отчасти повелению матушки, усаживается против неё. Берёт со стола полную чашку, которую налила для себя, чтобы составить компанию Анне Аркадьевне. Налила, да и позабыла за волнением.

— Имею, — едва слышно произносит она, не в силах встретиться взглядом с самым родным человеком.

Да и как тут встретишься, если лиловая шляпа бросает на лицо Анны Аркадьевны досадную тень, в которой глаз не отыскать?

— Дочка, мы оба, твой отец и я, остаёмся в недоумении. Разреши же его наконец.

Лариса смотрит на шелковые ленты, украшающие шляпу матушки, вопросительно.

— Это жестоко! — прерывает её Лариса.

— Вовсе нет. Юрий Бергер отличный мальчик. Но прежде, чем жениться, он должен повзрослеть. Он ещё сто раз переменится и в конце концов выберет девушку своего круга — купеческую дочку или мещаночку. А что касается Владислава… — матушка на миг умолкла, словно обдумывая слова.

— Владислав мне не нравится! — выпалила Лариса.

— Владислав много теряет рядом с Бергером, но и он неплохой юноша. Возможно, сделает хорошую карьеру в политике. Но и такие карьеры делаются годами, а ты у нас уже не можешь ждать.

Тогда Лариса отважилась:

— Матушка, Юрий Бергер нравится мне больше других!

Выпалив это, она испугалась собственной отваги. Захотелось спрятать лицо хоть за ладонями, но чашка! Поставить на стол чашку с недопитым чаем — это настоящий бунт против матери. Тем временем Анна Аркадьевна продолжала раздумчиво, словно и не было этой безумной Ларочкиной эскапады:

— … Но Бергер с этими его автомобильными гонками и скачками на породистых рысаках. С его щедростью и лихими забавами! Бергер не может быть не интересен. Однако что такое его семья? Отец получил личное дворянство, в то время как ты… Впрочем, на днях Иван разговаривал с твоим отцом. Целью разговора было выяснить отношения Кирилла Львовича к его возможному браку с тобой. Иван весьма деликатно испросил разрешения сделать тебе формальное предложение. Отец одобряет Ивана, и я прошу тебя предложение Ивана принять.

Матушка наконец снимает шляпу. Её ореховые глаза встречаются с голубыми глазами дочери, и Лариса понимает, что её мать намерена настоять на браке с Иваном Русальским.

— Выходит дело Иван? — спрашивает дочь.

— Конечно, Иван. Он мягок и, главное, он влюблён в тебя. А Владислав, на мой взгляд, слишком жёсток и чрезмерно увлечён какими-то своими идеями. Сегодня одни идеи. Завтра другие идеи. А как же семья? Должно же быть в мире и что-то незыблемое. Кстати, и отец просил передать тебе наше общее мнение: наш выбор — безусловно, Иван. За деньгами дело не станет. За тобой дадим приличное приданое. Вам хватит. К тому же Иван, как я полагаю, в полном согласии с твоим отцом, вполне разумный человек и сочтёт себя обязанным непременно работать. Да-да, дочка. Твой отец не любит разговоров о женской эмансипации и всеобщей обязанности работать. Мы с ним оба — персонажи Антоши Чехонте. Но вы — ты сама, твои братья, Иван, Юрий, Владислав и другие из вашего кружка — вы уже совсем другие. Двадцатый век обяжет работать каждого, вне зависимости от чинов, состояния и сословной принадлежности. И Иван будет работать, я уверена в этом.

— А я? — с непочтительной запальчивостью спрашивает Лариса.

В ответ матушка прикасается кончиками пальцев к её щеке. Она улыбается, прикосновение её приятно, но в глазах самая досадная ирония.

— Что это значит, матушка? Я тоже хочу работать!

— Если на то станет воля твоего мужа, — мягко отвечает матушка.

— Воля мужа?

— Конечно. Выходя замуж, девушка выходит из-под воли родителей и оказывается в воле мужа. Твои подруги из стен Смольного вышли сразу замуж, а ты вернулась к нам. Дело ли это? Сделай же свой выбор, милая. Ты у нас такая красавица и умница.

Нежная ладонь матери ласкала её щеки, шею плечи, но взгляд Анны Аркадьевны был твёрд и холоден, как надгробный камень. Несмотря на это, Лариса решилась возразить ещё раз:

— Матушка, эдакая замшелая патриархальность! Из одной воли в другую. Не лучше ли, повременив с замужеством, поступить пока на работу.

— На какую работу?

Матушка спрятала ладонь под шалью. Её губы вытянулись в жёсткую прямую линию.

— Ну… право… на какую?.. Я могла бы, скажем, преподавать…

— Преподавать непослушание родителям?

— Матушка!..

— Пожалуй, я стану думать будто ты всерьёз влюблена в Бергера. «Он мне нравится больше других!» Подумать только! И не надейся, что я пропущу такое мимо ушей.

— Матушка, это несносно!

Лариса вскакивает. Чашка и блюдце из английского сервиза летят на пол. Лариса перешагивает через осколки. В лужице чая пляшут солнечные зайчики.

— Ну вот! — восклицает Анна Аркадьевна. — Нынче ты весь бабушкин сервиз перебила! Работница! Лучше позвать Филиппа. Кесарю кесарево, а буфетчик пусть разливает чай.

Лариса, вспыхнув, наконец решается на отповедь родной матери:

— Я могла бы работать в Петросовете. Секретарём или помощницей его руководителя. Я могла бы и убить его, если потребуется. Иван умер, а я стану работать в Петросовете, если этого захочет Владислав!

Говоря это, Лариса неотрывно смотрит в полнящиеся недоумением и ужасом глаза Анны Аркадьевны.

* * *

— Проснулась, милая?

— Ах, мне приснился «Липовый мёд». Помнишь наше поместье, английский парк, пруды…

— Я так и понял. Во сне ты разговаривала со своей матушкой, и, кажется, дерзила.

Голова Владислава на подушке совсем рядом. Глаза его ясны, словно он и не засыпал вовсе.

— Слишком много утрат, — проговорила Лариса, утирая влагу с лица. — Нашим испытаниям не видно конца.

— Спирит ты мой, ясноокий!

Владислав ласково прикоснулся к её щеке. Точно так же делала когда-то Анна Аркадьевна. Лариса прикрыла глаза. Слезы одна за другой щекотно сбегали из уголков глаз прямо на подушку. Она натянула на нос одеяло. Мало того, что грустно, ещё и холодно. Так холодно, что пар идёт изо рта. За окнами темно. Очертания предметов — стола, стульев, шкафа, комода, бюро — выступают из полумрака. Ах, какой неприятный сон! Впрочем, явь ничем не лучше. Который же теперь час? Наверное, ей уже надо поторапливаться. В Смольном её уже ждёт товарищ Злата и её муж.

— Надо подниматься и затопить печь. Забыл тебе сказать: мне удалось достать дров. Ты не заметила вчера, но они там, в сенях. Сухие. Их много. При экономном использовании может хватить на неделю.

Владислав бодро выскочил из постели. Он перестал замечать её слёзы и занялся хлопотами по хозяйству.

— Эти сны о прошлом. Они мучают меня день ото дня. Матушка, отец, «Липовый мёд», братья. Даже пение вредной Клавдии. Всё это снится мне день ото дня…

Но Владислав уже гремит чем-то в сенях. Сейчас он принесёт дров, разожжет остывшую с вечера буржуйку, комната немного прогреется, и она наконец сможет выбраться из постели.

Владислав действительно возвращается из сеней с охапкой дров. Одет в исподнее, на ногах старые опорки, шинель накинута на плечи. Не простыл бы. Вот он свалил дрова у печки. Сейчас он её согреет.

— Я не согласная с матушкой, — говорит Лариса.

— В чём?

— Она говорила, что ты холодный человек. Не душевный. А ты который уже месяц меня спасаешь. И согреваешь.

Владислав усмехнулся, а Лариса вконец расплакалась.

— Ну вот! Слёзы с утра! Не стоит, право слово! Поверь, по нынешним временам мы живём лучше многих. А твоя тоска по близким… Что ж, это вполне понятно. Она тем более мучительна, что ты сильный медиум.

— Я — медиум? Это что-то новенькое!

Слёзы в глазах Ларисы мгновенно иссякли. Она выбралась из-под одеяла, накинула шаль, сунула ноги в домашние туфли, подобралась поближе к печке. Её железный бок уже чуть-чуть согрелся.

— Осторожно, простынешь, — проговорил Владислав, прикрывая её шинелью. — Одевайся. Финка уже ставит самовар.

— Ты говорил о медиуме, — напомнила Лариса.

— Я сказал, что ты, моя жена, — медиум. Тебя это удивляет? Ты умеешь удерживать связь и с ушедшими людьми, и с теми, кто далеко.

— Разве это хорошо?

— Кто знает? Многие большевики увлекаются спиритизмом. Тайно или явно, но увлекаются. Я слышал, что и твой начальник Григорий Евсеевич таков.

— Может быть, это и неплохо…

— Спиритизм не плох и не хорош. Спиритизм — это спиритизм.

— А я — медиум?

— Так точно! Уверен, при желании, ты сможешь разговаривать с близкими не только во сне, но и наяву, надо только сосредоточиться, и всё. Я, знаешь ли, встречал и других медиумов, оттого и разбираюсь. Тут, кстати, познакомился ещё с одним, в конец оголодавшим вдовцом. Эдакий деятель, как теперь говорят, «из бывших».

— Все мы из бывших, — отозвалась Лариса.

Ей почему-то перестало нравиться это утреннее оживление Владислава. Наигранная весёлость порой неприятней, чем неискренняя скорбь. Ларисе хотелось закончить разговор о спиритизме, но Владислав вцепился в эту тему, как бродячая собака в кость.

— А что? — продолжал он посмеиваясь. — Спиритический сеанс по нынешним скудным временам — вполне доступное развлечение. Не для пролетариата, конечно. Спиритизм — удел богемы и высокопоставленных особ. На эту удочку возможно поймать несколько преинтересных личностей. Можно устроить хороший вечер со столом. Стол, разумеется, вскладчину и попроще, зато наряды — лучшие. Да, спириты нынче обнищали да обносились, но надо же как-то встряхнуться.

— Ты уже имеешь в виду определённых персон?

— Вполне определённых! Этот мой спирит «из бывших» творит подлинные чудеса. Представь себе явление духа Чарльза Дарвина или Ньютона, или Ивана Тургенева. Уверяю тебя, он всё может! Товарищу Злате может понравиться. Я слышал, она тоже интересуется такими вещами.

— Товарищ Злата? — не веря собственным ушам, Лариса уставилась на мужа. — Владя, товарищ Зиновьев и его жена — оба материалисты. На что им твои духи? Да и грех это. Для нас — грех. Или ты изверился?

Несколько бесконечно долгих мгновений Лариса дивилась на заискивающую улыбку Владислава. Ей вдруг почудилось, будто и её муж медиум. Будто в него прямо сейчас, холодным утром середины голодной зимы 1918 года, вселился вороватый каторжанин Туруханского уезда, отпущенный на вольное поселение за почти примерное поведение и живущий милостынькой. Впрочем, где же она могла видеть вороватых каторжан Туруханского уезда? Что за глупая фантазия?

— Большевики — сплошь и рядом спириты. В Бога не веруют, но в чёрта — с превеликим удовольствием.

— Ах, Владя, не поминай при мне чертей. Впрочем, вот ты и сам признался, что не Ньютон и не царь Иван, но… гм… вещает устами спирита.

— Ах, Ларочка, не возражай! Спиритизм — дело решённое. Понимаешь? Так надо. Или, как говорят большевики, «сейчас такой момент». К тому же под это дело нам обещано продовольственное вспомоществование.

— Кем же это обещано?

— Да есть тут один англичанин. Сэр Малькольм Эдверсэйр. Это тебе не крысиный хвостик.

— Малькольм? Это один из твоих заговорщиков!

— Тише! Прекратить!

Слишком нездорово оживлённые до этого глаза Владислава вдруг окаменели. Он остыл и моментально сделался обычным — спокойным и непреклонным, как античный монумент.

«Слишком много в Петрограде развелось англичан. И каждый зачем-то подкармливает. Если на убой, то пищи слишком мало. А если не на убой, то тогда зачем?» — так размышляла Лариса, заплетая пышные волосы в косу, сворачивая её в тугой жгут вокруг макушки и скалывая причёску шпильками.

Владислав бродил неподалёку, бормоча нечто себе под нос. Каждое утро, невзирая на погоду и занятость, он провожал Ларису до Большеохтинского моста. Каждое утро он молча негодовал на её медлительность. Лариса вставляла в причёску одну шпильку за другой, стараясь поспеть со сборами до той минуты, когда прислуга внесёт в комнату самовар. Если самовар прибудет до окончания причёски, Лариса непременно получит от Владислава не попрёк, не, упаси Боже, пощёчину. Но Владислав непременно преподнесёт ей холодный, полный пренебрежительного осуждения взгляд.

Дверь в сени распахнулась, и финка-прислуга, румяная в толстом платке и фуфайке, внесла пышущий теплом самовар. Она-то и спасла супругов от семейной сцены, потому что внимание Владислава мгновенно переключилось на неё. Он снова стал собой — спокойным, сдержанным повелителем их общей жизни.

— Давай, милая, греться чайком. А ты, Илона, неси что там осталось из снеди.

— Осталась только селёдка, — огрызнулась финка, ставя самовар на стол.

— Неси селёдку. Товарищу Ларисе пора отправляться на службу.

Глава первая

Смерть в результате классовой борьбы (октябрь 1918 года, Псков)

«Чтоб спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия мира. Наши парламентеры 20 (7) февраля вечером выехали из Режицы в Двинск, и до сих пор нет ответа. Немецкое правительство, очевидно, медлит с ответом. Оно явно не хочет мира. Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы — банкирам, власть — монархии. Германские генералы хотят установить свой 'порядок» в Петрограде и в Киеве. Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности. До того момента, как поднимется и победит пролетариат Германии, священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против полчищ буржуазно-империалистской Германии. Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Все силы и средства страны целиком предоставляются на дело революционной обороны.

2) Всем Советам и революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови.

3) Железнодорожные организации и связанные с ними Советы обязаны всеми силами воспрепятствовать врагу воспользоваться аппаратом путей сообщения; при отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать железнодорожные здания; весь подвижной состав — вагоны и паровозы — немедленно направлять на восток в глубь страны.

4) Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные Советы под личной ответственностью их председателей.

5) Рабочие и крестьяне Петрограда, Киева и всех городов, местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов.

6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать.

7) Все издания, противодействующие делу революционной обороны и становящиеся на сторону немецкой буржуазии, а также стремящиеся использовать нашествие империалистических полчищ в целях свержения советской власти, закрываются; работоспособные редакторы и сотрудники этих изданий мобилизуются для рытья окопов и других оборонительных работ.

8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления.

Социалистическое отечество в опасности!

Да здравствует социалистическое отечество!

Да здравствует международная социалистическая революция!

Совет Народных Комиссаров.

21 февраля 1918 г.

Петроград'[4].

* * *

Пленных балаховцев расстреляли сразу. Всех, кроме меня и ещё одного долговязого и тощего пролетарского простака. Он мне зачем-то представился. Назвал какое-то совсем простое и, скорее всего, вымышленное имя: Иван Токарев, кажется. Я не стал утруждаться и запоминать, к тому же прозвище Простак Простаков больше шло к его невзрачному, бесцветному, слегка курносому лицу. Во времена тотального предательства имена перестали иметь какое-либо значение — перекрещивай, как придётся. Таким образом, после разрешения вопроса с именем, оставались неразрешёнными ещё два вопроса: почему уцелел он и почему уцелел я?

Ответ на первый лежит на поверхности: мой Простак Простаков, некогда служивший в охранке, теперь поступил на службу в ГубЧК и является провокатором, подсадкой уткой — называйте, как хотите.

Ответ на второй вопрос для меня остаётся открытым. Зачем я, член «банды Булак-Балаховича», а значит, изменник делу большевизма и бандит, нужен Псковскому ГубЧК живым? Возможно, меня подвергнут пыткам, а потом заставят принести публичное покаяние на Торговой площади Пскова. Возможно, пока сберегают для каких-то иных сатанинских задач. Для иных же целей я, дважды предавший своих, осколок русского общества, пожалуй, и непотребен.

Сначала окопы и штыковые атаки Великой войны, потом чугунный молот вселенской смуты, разбившей русский мир на мириады осколков, которые теперь тасует, перекатывает, перемалывает в пыль война страшнейшая, Гражданская. И я один из них — потерянный, неприкаянный, опустившийся, без веры, без надежды — получил короткую передышку, возможно, перед отправкой на эшафот. Что ж, моё последнее пристанище можно с некоторой натяжкой признать уютным. Каменные пол и стены уже основательно промёрзли, но потолок высокий, сводчатый. Псковские купцы строили на совесть, и в подвале нашем довольно сухо. К тому же под самым потолком имеется крохотное оконце, в которое выведена жестяная труба буржуйки. Возможно, когда-то украшенная затейливым кованым кружевом печка стояла в купеческих покоях, согревая тела сонной прислуги, а возможно, и главу купеческого клана, и его набожную супругу. Шаткие нары, скорее всего, сколотил тот же, кто установил печку. Эти необструганные доски причинили мне множество досад в виде заноз на обеих ладонях. Но печка! Помещённая в подвал не для обогрева подвальных сидельцев, а, скорее всего, на время строительства нар и не убранная, возможно, по недосмотру, — это дар Божий. Теперь она обогревает наши истерзанные голодом и изъязвлённые укусами вшей тела, вливая в них остатки быстро иссякающего тепла…

* * *

Итак, после расстрела двадцати трёх чинов отряда ротмистра Станислава Никодимовича Булак-Балаховича наша жизнь стала немного попроще — в камере нас осталось лишь двое. Просторно, дышать легче. К тому ж и развлечение нашлось: рассматривать причудливые туманные сооружения, возникающие в промороженном воздухе подвала при каждом выдохе. Созерцание туманных фигур — занятие скучное. Но оно нравится мне больше, чем наблюдение за вознёй мелкой насекомой мелочи, беспокойно снующей в метёлках сопревшей соломенной подстилки у меня под ногами.

О да! Именно наблюдать и рассматривать! Ведь вскоре после того, как отгремели залпы расстрела и стоны, и брань, и возня утихли, в оконце нашего подвала забрезжил пасмурный ноябрьский денёк. Ещё один день жизни, за который я, украдкой от моего сокамерника, вознёс хвалу Господу.

Кроме того, уже со светом дня явился полупьяный матросик со знаками Чудской Военной флотилии на форме и охапкой дров. Услышав его шаги, я повалился на нары лицом к стене и притворился спящим. Чем занимался мой сокамерник, меня не интересовало, а матросик затопил печку.

— Ты думаешь, почему я топлю тут печь? — спросил матросик, засовывая бересту в топку буржуйки.

Вопрос адресовался моему Простаку Простакову, и потому я счёл за благо продолжать притворяться спящим, но матросик продолжал:

— Я её топлю потому, что товарищ Матсон лично передал вам дрова. Он сказал так: «Не хочу, чтобы предатель Русальский замёрз до начала революционного суда». Это значит, что тебя судить будут, контра.

— Меня? За что? Я же… — заблеял Простак Простаков.

— Не тебя, дура! А его! Нешто ты — Русальский?

— Не-е-е…

— То-то и оно!

И матросик ткнул меня поленом между лопаток. Я сделал вид, будто уже окончательно околел от холода и не в состоянии реагировать на его агитацию.

— А что значит революционный суд, а? — не унимался матросик.

Дрова в печурке уже трещали, и сладостный этот звук, вопреки грубым словам матроса, являлся дополнительным источником душевного тепла. Перебарывая жестокий соблазн прильнуть к разогревающейся печке, я обхватил себя руками. Меня потряхивал озноб, но я держался, стараясь сохранять вид крепко спящего человека. Пошевелиться — выдать себя, сделавшись таким образом, предметом бессмысленной и раздражающей агитации.

— … Революционный суд — это особая честь. Не каждый такой чести удостаивается. Двадцать три человека безо всякого суда положили. Товарищ Матсон лично присутствовал на расстреле. Лично проверил каждого. Сам достреливал! А почему? А потому, что в виновности этих бандитов батьки Балаховича не возникло сомнений.

Не было у них сомнений! Спина моя, и поясница, и ноги уже чувствовали тепло буржуйки, но жизнь арестанта не так уж проста — на смену ознобу явился мучительнейший приступ голода. А что? Такое вполне может быть: если изувер Матсон прислал своим узником охапку дров, то тот же самый Матсон вполне может расщедриться и на миску похлёбки.

— … Но если сомнения в виновности есть — суда не миновать. Всё будет честь по чести: прокурор, адвокат, присяжный заседатель, сам товарищ Матсон, другие товарищи. А ты, контрик мелкий, что таращишься? Сейчас я отойду, а ты присматривай за печкой. Вдруг угольки на твою солому брызнут? Нам в ГубЧК пожар не нужен. Нам мировой пожар подавай!

Мой Простак Простаков всё помалкивал, а матрос, растопив печь, удалился, как я предположил, за баландой.

Прибывшая в большом бидоне еда была густой, горячей и явственно отдавала машинным маслом. Впрочем, нам обоим, истомлённым страхом и голодом, обычная полбяная каша с редкими и тощими шмотками жесткой конины показалась пищей богов. Конечно, ради еды мне пришлось подняться, окончательно и бесповоротно выдав своё вполне сознательное состояние. Конечно, я вычерпал свою пайку до дна и выскреб плесневелой коркой миску. Конечно, я понимал, что такая вкусная и обильная пища дарована нам неспроста.

— Пожрали? А теперь айда могилу рыть, — вполне миролюбиво проговорил матросик, маня меня за собой.

И я покорно поплёлся следом за ним. Слегка насытившийся желудок разогнал по телу немного тепла, и я уже не так отчаянно мёрз. Рассудок мой мало-помалу оживал. Замелькали мыслишки о побеге. Взбираясь по крутой лестнице следом за матросиком, я алчно посматривал на винтовку. Оружие болталось на плече нашего тюремщика. Он небрежно придерживал его за ремень. Отнять — не отнять? Впрочем, винтовка, вероятно, и не заряжена. Да и кандалы помешали бы исполнению отчаянного замысла. К тому же намерения тащившегося следом за мной Простака Простакова были темны.

Грохоча кандалами, мы вышли на широкий, захламлённый разным добром, двор купца Аристархова, в доме которого на окраине Пскова, располагался один из подотделов Псковской ГубЧК, а именно — следственная комиссия, которая для продуктивной работы была объединена со следственной комиссией Ревтрибунала. Объединённое формирование получило название Межведомственной следственной комиссии, о чём гласила табличка, кое-как прибитая к одному из воротных столбов. В не столь уж ранний час двор Межведомственной следственной комиссии всё ещё оставался безлюдным.

— Кто по делу следствия разъехался, а расстрельная команда дрыхнет — устали, — пояснял матросик. — Шутка ли, убить двадцать три человека. Да ещё ведь с трупами надо как-то обойтись. Конечно, морозец, и они не скоро завоняют, но товарищ Матсон говорит, что от трупов заводится тиф и другие болезни. А товарищ Матсон знает, что говорит, он церковно-приходскую школу закончил.

— А нас? А мы? — подал голос Простак Простаков.

— В сентябре согласно приказа о заложниках в нашей губернии начался красный террор, — словоохотливо отозвался матросик. — Приказ подписан самим товарищем Петровским[5]. Лопаты вон там, под навесом. Там у буржуя кузница была, а теперь пролетарият куёт другие железа. Да ты, контрик, не греми кандалами-то. Придерживай! Товарищи отдыхают после ночных трудов. Лопаты проверяй, заточены ли. А теперь айда за мной. Тут недалеко. Кашу отработаете.

Произнеся это, матрос сдёрнул с плеча оружие да так и зашагал с винтовкой наперевес, будто в атаку на вражеский окоп. Следом за матросом мы вышли на задворки купеческого дома. Миновали небольшой сад.

Повсеместное разорение обошло это место стороной. Меж заботливо обрезанных яблонь висела влажная дымка, пряча очертания предметов и многократно усиливая даже самый тихий звук. Где-то в ветвях подчирикивала неизвестная птаха. По дерновой подстилке шагалось мягко и бесшумно, влажный туман приглушал даже звяканье наших позорных кандалов. Деревья стояли ровными рядами, как надгробия на заброшенном кладбище. Наш матросик, шагая между ними, время от времени зачем-то ударял прикладом по стволу той или другой яблони, будто плодоносы тоже являлись врагами мирового пролетариата.

Сад быстро кончился, и мы вышли под открытое небо, на вспаханный участок земли. Делянка располагалась на склоне пологого холма, сбегающего к ивистому берегу крошечной речки. Ниже по склону виднелись две длинные насыпи братских могил, а на границе сада зиял третий, не вполне готовый к приёму мертвецов ров.

— Кладбище на картофельном поле, — пробормотал я.

Расстрелянные лежали тут же вповалку, беспорядочной грудой. Тут и там, в рыжей грязи, белели завязки кальсон. Давно привыкший к виду и запаху мертвецов, я рассматривал тела, выискивая знакомых. И действительно, среди переплетённых тел я узнал нескольких знакомых по службе у батьки Балаховича, а узнав, мгновенно почувствовал во рту керосинную отрыжку чекистской каши.

— Надо всех сложить в могилу, зарыть и насыпать холмик, как на тех могилах, — матросик указал прикладом на две недавние насыпи. — Товарищи понарыли, но умаялись. Да и не чекистское это дело лопатой землю ковырять. Значит, вам заканчивать работу. Ну же, веселей! Ваши же товарищи!

Мне, сытому и угревшемуся возле печки, стоило немалого труда удерживать на языке накопившиеся там дерзости, но вид кое-как сваленных мёртвых тел сделал меня на некоторое время немым. Мой Простак Простаков с воистину пролетарским энтузиазмом принялся за работу. Он хватал тела за конечности и волоком тащил к яме. Расположившийся на опушке сада матросик руководил его действиями. При всём моём отвращении к Булак-Балаховичу[6], его соратникам и много дней сдерживаемому желанию прикончить каждого из них отдельной, особо отлитой серебряной пулей, прикасаться к их телам мне вовсе не хотелось. Самое большее, что я мог для них сделать, — это действительно забросать землёй и придать могиле более или менее приличный вид. Матросик же, не обращая внимания на мою безучастность к делу похорон «бандитов Балаховича», толковал о своём, о большевистском:

— Приказ пришёл ещё в сентябре, и товарищ Матсон нам его зачитал. А заглавие у приказа такое было: «Приказ о заложниках». В нем говорилось о явной недостаточности и ничтожном количестве серьезных репрессий против контрреволюционной сволочи. Товарищ Петровский приказывал арестовывать всех известных эсеров, брать из числа буржуазии и офицеров значительное количество заложников. Все вышеуказанные меры требуется приводить в исполнение немедленно, а в случае малейшего движения в белогвардейской среде следует применять безоговорочный массовый расстрел.

— Как в данном случае, — выдохнул мой Простак Простаков.

Он уже спихнул в ров пяток тел, остановился передохнуть и с вызовом посматривал на меня.

— Как в данном случае, — эхом отозвался матросик.

— А я ещё знаю, что было в приказе! — посверкивая в мою сторону глазами, провозгласил мой сокамерник. — Ответственность за исполнение возлагается на ЧК, милицию и губисполкомы. А ещё там про волокиту и саботаж сказано!

Простак Простаков ткнул в меня пальцем.

— Ты ошибаешься, гражданин, — лениво закуривая, возразил матросик. — Этот человек, — он указал на меня, — кадровый офицер из числа генштабистов, а значит, ценный кадр для армии. Таких теперь не расстреливают. А кандалы на него надели в отместку за страдания политкаторжан. Это товарищ Матсон так рассудил. Пусть пострадает, как вожди пролетариата страдали. К тому ж и известно обыкновение их благородий бегать со стороны на сторону, как зимние русаки. Чуть что не так — ушки поднял и скок-скок-поскок. Но при кандалах такое совершить сложнее.

Простак Простаков покосился на меня и, ухватив за руку очередного мертвеца, проговорил:

— Тогда понятно. Волк коню не свойственник. Пахарям пахать, солдатам воевать.

Железо на нём звенело. Глаза застил пот. Мне сделалось жалко простака, и я подался ему на помощь.

* * *

Мы хоронили мертвецов до темноты. После полудня, когда с неба посыпался снег вперемешку с дождём, грязная и снулая баба принесла нам в том же бидоне свежую чечевичную похлебку и миски. Напоследок морячок скороговоркой прочёл над могилой отходную. Видать, не до конца сагитировали его комиссары.

Отведав похлёбки, матросик оправдывался, будто и не перед нами, закованными в кандалы, зависимыми. Скорее всего, он произносил речь, адресуясь к провидению или к Господу, в которого он, может быть, всё ещё верил и на которого по неведомым мне причинам злился:

— Это я не для веры, дура ты эдакая! Я привидений боюсь. Мне сны приходят. А во снах всякое является. В том числе и мертвяки. То помещик с сыновьями. В том имении неподалёку от Гатчины мы весной экспроприировали. То наш комиссаришко с эсминца «Пограничник». Его наш кавторанг шашкой полоснул, а мне приказал тело за борт спихнуть. Я и исполнил. А за бортом вода ледяная. А потом знаешь, что было? Не знаешь? Вот дура! Потом утопленник стал мне являться. Вся рубаха в крови и просит так жалобно: помолись, дескать, об упокоении души. Да мало ли ещё кто приснится. Я навидался больше мёртвых, чем живых. Белые или красные — не поймёшь. Каждый другому враг. Чуть что — сразу в расход.

— А ты сам-то не контра ли? — поинтересовался Простак Простаков.

Его голос во влажной тишине прозвучал, как выстрел. Но ответа на вопрос так и не дождался, потому что на подходе к месту ночного заточения нас перехватил уполномоченный работник подотдела Псковской ГубЧК. Этот был одет не в бушлат и бескозырку, а в длиннополую офицерскую шинель и фуражку с блестящим околышем, в тени которого скрывалось его лицо. Возможно, обмундирование было взято у одного из расстрелянных, потому что шинель показалась мне подозрительно знакомой. Такие же следы орденских колодок, яркие на вылинявшем фоне сукна, я видел у одного из присных Булак-Балаховича. В левой руке пришелец сжимал дужку покрытого сажей котелка. Правую — держал за пазухой между второй и третьей пуговицей шинели.

Новый персонаж на виду оружие не носил, а пистолет, по-видимому, держал в спрятанной под шинелью кобуре или в правой руке, под шинелью. Для начала он довольно грубо выматерил матросика. Тот не возмутился и даже не удивился, но, сказав: «Будет исполнено, товарищ Матсон», — скрылся в темноте.

— Я провожу вас до вашей комнаты, — сказал товарищ Матсон.

И я не услышал в его интонации издёвки.

Мы, покорно звеня железом, поплелись следом за ним в наш подвал. В подвале оказалось на удивление тепло — кто-то в наше отсутствие позаботился и о печи, и о дровах.

— То, что вы в железе, конечно, перегиб и безобразие, — проговорил товарищ Матсон, когда я расположился на своём шершавом насесте. — Но немедленно устранить это я не могу — кузнец сейчас в отъезде. Утром он вернётся и тогда…

Говоря так, товарищ Матсон оглядывал интерьер нашего временного жилища. Прыгающие сполохи оранжевого пламени, скудно освещали каменные пол и стены купеческого подвала, груду вонючей соломы в углу. Простак Простаков сразу же ухнул в неё и через минуту мы услышали его сонный храп.

— Это вам, примите.

Товарищ Матсон протянул мне котелок, в котором оказалось несколько сваренных в мундире картофелин. Одну из них я тут же, прямо на глазах Матсона, съел — утерпеть не получилось. В ответ на моё доверие, тот вытащил правую руку из-за пазухи. Пистолета в ней не оказалось.

— Извините, что так вышло, — проговорил он.

Внезапно товарищ Матсон смахнул с головы фуражку, и тут я не столько разглядел, сколько почувствовал, что начальник Псковской ГубЧК совсем ещё молодой человек, пожалуй, вовсе не старше меня. На вид двадцать три — двадцать четыре года, не больше.

— Я понимаю: голод, вши, — продолжал он. — Вы испытываете множество… гм… неудобств, но завтра, когда вернётся откомандированный в уезд кузнец, ваши мучения закончатся. Мы подыщем для вас нормальную квартиру…

Я молча смотрел на него, пережевывая очередную картофелину и собственное усталое оцепенение. В такой фазе утомления человек перестаёт испытывать даже малейший страх. Малейшее движение, мысленное или физическое, практически невозможно.

— Мы получили директиву из Питера. Вы… Ты… Давай на ты, — внезапно предложил он. — Мы ведь ровесники.

Здравомыслие возвращалось ко мне по мере наполнения желудка. Во мраке нашего подземелья серые картофелины на чёрном дне котелка казались не пищей, а лишь тенью её. Возможно, этот Матсон, юный, но уже вполне матёрый зверюга, поделился со мной собственным ужином. Поделился он, значит, должен поделиться и я, вон с тем, стенающим на соломе Простаком Простаковым. А ежели я не поделюсь, то мой голодный соглядатай, пожалуй, и придушит цепями, как только щедрый Матсон удалится восвояси. Я вытащил из котелка пару картофелин покрупнее и одну за другой кинул их в сумрак, где на соломе гнездился мой товарищ-соглядатай. Цепи зазвенели. За тихим рычанием, долженствовавшим, по-видимому, обозначать благодарность, послышалось чавканье, сменившееся в скором времени самозабвенным храпом. Да-да, сожрав всего лишь две картофелины, мой сокамерник снова благополучно заснул.

— Возможно, я и мог бы быть вам полезен, но я закончил Великую войну в чине поручика.

— У нас вы сразу получите полковника.

— У Булак-Балаховича я был подполковником.

— А сам…

Тут мой собеседник произнёс несколько вычурных — заслушаешься! — ругательств.

— Сам Станислав Никодимович теперь в Северо-Западной армии, в высоком чине, — примирительно молвил я.

— Прекратить контрреволюционную агитацию! — Полумрак подземелья не помешал мне заметить, как лицо товарища Матсона внезапно налилось багрянцем, бесцветные глаза выкатились. — Никакой Северо-Западной армии нет! Есть отдельные разрозненные банды дезертиров и обманутых бандитской пропагандой. Эти формирования в самое ближайшее время будут разоружены и переагитированы!

Снова зазвенело железо — Простак Простаков завозился в своём углу. Товарищ Матсон распахнул шинель, схватился за портупею. Рука его дрожала.

— Возможно, завтра мы сумеем договориться, — тихо сказал я. — Утро вечера мудренее.

Матсон выдохнул.

— Хорошо. Чин командарма сразу вам не предложим. Но вы имеете ценный опыт службы при царском Генштабе. Это обстоятельство прощает вам прежние… проступки. Короче, чин комполка вам гарантирован.

— Товарищ Троцкий гарантирует?

— А я гарантирую жизнь и пайковое довольствие. — Товарищ Матсон горделиво выпрямился.

Я покосился на полупустой котелок. Наверное, надо вернуть посуду-то. Я выгреб со дна оставшиеся две картофелины и рассовал их по карманам.

— Вот, возьмите.

— Так вы согласны?

— Дождёмся возвращения кузнеца. А сейчас я устал что-то…

Я со всей мыслимой значительностью тряхнул кандалами.

— Дождёмся. А потом вы согласитесь.

— Что же будет, если я не соглашусь?

— Расстрел, — товарищ Матсон улыбнулся.

Мне показалось, что товарищ Матсон имеет сказать что-то ещё, так сказать, готов вытащить кролика из шляпы.

— Мы закончим разговор завтра, — проговорил он. — Но у меня есть ещё аргумент. Веский. Я вам изложу, чтобы вы могли за ночь обдумать.

Он сделал паузу, будто дожидаясь моих расспросов, но я молчал, и он продолжил, всё более возбуждаясь:

— Сегодня нам телефонировал сам товарищ Троцкий.

— Сам товарищ Троцкий интересуется лично мной?

Я всплеснул руками. Кандалы оглушительно загремели.

— Звонили из секретариата Реввоенсовета относительно вашей жены, Ларисы Кирилловны, в девичестве дворянки Боршевитиновой.

— Что с ней? — осторожно поинтересовался я. — Мы потеряли связь друг с другом в конце тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда я ненадолго попал в плен.

— Вы сдались в плен? — встрепенулся товарищ Матсон.

— Поневоле. Тиф.

— Вас освободили…

— Тиф, знаете ли. Немцы испугались заразы и «забыли» наш вагон на одной маленькой станции в Белоруссии. Меня и некоторых других выходили местные жители. А там контрнаступление и… Я счастливо отделался.

Говоря так, я старался сохранять хладнокровие. Очень не хотелось выказать товарищу Матсону своё волнение. Лариса! Неужто она нашлась. Но где? Какими судьбами? Я надеялся, что она жива. Намеревался заняться поисками, но как добраться до Твери, если кругом война.

— Выходит, Лариса нашлась? Думаю, она числит меня погибшим. Я писал ей в Тверь, но ответных писем не получил. Зато получил известие о полном разорении имения её родителей.

— Да! Революция уравняла пролетариев с буржуями. Теперь ваша бывшая жена работает наравне со всеми.

Ах, как мне хотелось расспросить его о Ларисе! Где работает, как живёт, с кем.

— Ваша бывшая жена перебралась в Петроград. Ей обеспечен паёк служащего, потому что она работает. С ней всё благополучно. И будет так оставаться, пока вы лояльны советской власти и служите ей всеми своими знаниями офицера Генерального штаба.

— Но я… Постойте! — Мысли в моей голове путались от ужасного, едва сдерживаемого волнения. — Мы с Ларисой потеряли друг друга в конце тысяча девятьсот шестнадцатого года, когда я подхватил тиф. Но мы не разводились. Мы венчались…

— Советская власть не признает церковного брака, — буркнул товарищ Матсон. — Закончим разговор завтра.

К чему он это сказал? Какое дело советской власти до моих отношений с женой?

Полупьяный от счастья, я повалился на шконку.

Подхватив котелок, Матсон направился к выходу. Он был зол. Чрезвычайно зол. Проходя мимо кучи прелой соломы, он сделал едва уловимое движение. Железо звякнуло. Простак Простакович крякнул.

— Зачем пинаться-то! — сонно буркнул мой сокамерник. — Весь день мертвяков на себе таскал, и ночью мне покоя нет.

— Если вы не хотите страданий для вашей жены, завтра утром вы примете правильное решение о сотрудничестве с советской властью, — сказал на прощание товарищ Матсон.

Дверь подвала со стуком затворилась. Скрежетнул замок. Некоторое время я прислушивался к удаляющимся шагам. Так и есть: товарищ Матсон приходил не один. Во всё время нашего разговора за дверью стоял часовой. Иначе, чьи это шаркающие шаги вторят твёрдой поступи товарища Матсона? Часовой либо совсем немолод, либо крепко нетрезв, а это значит, что шанс есть. Решение о сотрудничестве с советской властью я принял в тот же миг, и это было единственно верное решение.

Ободрённый этой мыслью, я быстро заснул и спал крепко, не чуя чугунных браслетов.

* * *

Луна поднялась над переулком. Глянула на себя в стекленеющие на морозе поверхности необъятных луж, огладила тонкими щупальцами своих лучей купола и кресты окрестных церквей, да и зависла над Псковской окраиной эдаким блином — ни света от неё, ни тепла, а одно только беспокойство. Матрос глотнул свежайший, пахнущий лёгким морозцем, воздух. Так долго мучимый жаждой человек делает первый, самый сладостный глоток. Через несколько мгновений сладчайший этот вдох излился из его ноздрей белёсым, сдобренным свежим перегаром парком.

Холодно. Матрос запахнул шинель. Солдатская одёжа грела не хуже водки. Непривычно длинная и тяжёлая, она тем не менее пришлась к месту в позднеосенние холода 1918 года. Спина шинели пробита пулями в двух местах. Левая пола задубела от крови. Матрос снял одежду с драпавшего белогвардейца, бойца так называемого Добровольческого корпуса или, иначе говоря, банды контриков, жирующих на деньги германцев. Матрос сам и пристрелил его: две пули всадил в спину. Третью — в голову. Ну а в кровушке искупался, когда валандались с пленными мародёрами в одном из бывших буржуйских поместий Гатчинского уезда.

Недолгая служба в ГубЧК уже приелась матросу, но куда податься, если нет имения и не приписан к части, где можно получать ежедневное довольствие? Вот и стой в переулке, будто ты не матрос, не опора революции, а привратный столб. Вот и охраняй неспокойный сон перепившихся вусмерть чекистов. Сплюнув досаду себе под ноги, на булыжник, матрос обратился к случайному прохожему, тянущему за собой лошадь:

— Слышь! Ты ж из крестьян. Наверняка при имении жил. Скажи-ка, как у бар называется тот, кто при дверях служит. Ну тот, что гостям отпирает. Пальто и шляпы принимает. А между приёмами на стульчике дрыхнет.

— Э? — отозвался случайный прохожий.

— Не мажордом, нет?

— Сам ты мажордом!.. Но, Солнышко! Переставляй копыта бойчей!

— Ах ты, сермяга постная!..

— Ты б посторонился и воротину шире отвалил. Луна взошла. Нам с Солнышком ночевать пора. Тут у тебя не гостиница?

Матрос потянул носом. От «сермяги» за весту пахло свежим хлебом и брагой. Это помимо дёгтя и лошадиного пота. Это помимо лоснящейся, не по-русски чисто выбритой хари. Такие рожи бывают только у офицеров. Может, и этот ряженый? Тогда откуда эта наглая крестьянская привычка креститься на каждый купол и оглядываться, поцокивая языком, на каждый подол? Матрос ещё раз оглядел фигуру прохожего. Всё как обычно: овчинная доха, сапоги, засаленная овчинная шапка, сапоги хромовой кожи. Такие сапоги «сермяге» не к лицу — смутительно гладкой, босой роже.

До революции всё было ясно и однозначно. О сословной принадлежности того или иного обывателя возможно было судить по внешности и повадке. Но после революции всё перемещалось. Матрос повздыхал. Если уж Бог и существует, то почто Он сначала шарахнул этот мир молотком, а потом сгрёб осколки в куль и, перемешав их, снова рассыпал, да и склеил абы как? Неужели получившееся в итоге совершенно неуместное, ни к чему не пригодное сооружение, можно именовать «справедливым миропорядком», о котором так любят толковать большевики?

Вот, к примеру, этот мужик. Ему полагается иметь мохноногого, кряжистого мерина, которого хоть в соху, хоть в телегу впрягай, хоть свадебные ленточки к хомуту привязывай, хоть под седло его, хоть сожри с голодухи. Но у мужика не мерин, а серая в яблоках кобыла, стройная и наверняка резвая. А ведь «сермяга» — не пристрастившаяся к лисьей травле барынька. «Сермяга» впряг кобылку в щегольскую пролётку и тащит бедолагу за собой под уздцы. А на северной окраине Пскова то и дело возобновляется пулемётная трескотня. Товарищ Матсон недавно вернулся оттуда с другими товарищами. Все злые, в кровищи перепачканные, но без ран. С устатку прикончили запас водки, но его, бывшего матроса Чудской флотилии, а ныне сотрудника Псковской ГубЧК, обнесли и повелели на часах стоять, совершенно позабыв о сути пролетарской агитации, которая обещала полнейшее равенство и никакого подчинения ничьим приказам. А ему на этой новой должности и подчаска не полагается. Сам ворота закрывай. Сам засов накладывай. Сам сторожи. Сам наблюдай, как награбившаяся вдосталь рожа ночь-полночь по улицам мотается, да ещё и крестится совсем не в духе современного момента. Надо бы загородиться от развратительного зрелища воротами, а то, не ровен час, случайно подстрелишь лоснящегося гада. А переулок тесный, дом к дому. И дома всё каменные. А улица хоть и вымощена, но не широка. Окошки по обеим сторонам улицы светятся, и ведомая «сермягой» пегая кобылка гордо шествует от одного желтого квадрата до другого. Да на этой улице и днём темнее может быть, потому что окна не светятся, и если пальнуть по «сермяге» на таком-то свету, то промазать непросто будет. Тем более матросик полстакана законных пропустил, а хороший самогон руку для прицела твёрже делает.

Матрос уж поднял к плечу винтовку, но засомневался. Над крышами купеческих домов тут и там торчат, отражая яркий лунный свет, золочёные кресты. По переулку шляется разномастный люд. В том числе и бабьи юбки шелестят, и каблуки барынек цокают. Как избавились от царского угнетения, так все стали допоздна шастать, несмотря на общий бандитизм. Но этого мало! Из-за плотно сомкнутых занавесок нет-нет да и высунется любопытствующая рожа. А «сермяга», он хоть и странного вида, но пока вроде бы вполне мирный обыватель. Везёт что-то на продажу по спекулятивной цене. Опять же кобыла и пролётка ему не родные. Наверняка «сермяга» барина своего пограбил, нажился и теперь аж лоснится. Сермяга — двойственная личность. С одной стороны, он социальная база пролетарской революции, но с другой, как нажившийся и сытый, сродни тем, кто так недобро выглядывает из-за занавесок. Начнёшь стрелять в «сермягу» — вой вселенский поднимется. Бабы завизжат, а эти выжиги за занавесками тут же петицию в горсовет настрочат, дескать, произвол. Грамотные! А ему, как бывшему матросу и флотскому пролетарию, слетать с чекистского довольствия совсем не хочется. Отсюда вывод следует простой: закрой, матрос, ворота и глазами по переулку не шарь. Так и довольствие, и шкуру сохранишь.

Матрос уже тянул на себя воротину, когда наглый «сермяга» обратился непосредственно к нему, но без поклона и шапки и не ломал, как это принято у трусоватых сельских «пролетариев», когда те обращаются к вооружённому человеку:

— Ты почто ворота запираешь, товарищ? Хоть бы петли смазал. Слышь, как скрипят? Да потише тяни! Всех мертвецов на местном кладбище перебудишь.

— А ты давай-ка мимо, «сермяга»! — огрызнулся матрос.

И продемонстрировал приезжему побелевшую от гнева, сомкнутую горсть.

— Я к товарищу Матсону. Где он?

— Да хрен где.

— Ты отвечай серьёзно, не то обижусь.

— Да ты сам-то кто, «сермяга»? Кого по пути обобрал?

— Я из Гатчинского уезда. Сергей Творогов.

— Грабитель усадеб?

— Христианин. Товарищ Матсон из наших мест. Волостное начальство как прознало, что он во Пскове в начальники вышел, то собрали меня с гостинцами.

— Где гостинцы? Показывай.

В ответ приезжий вытащил из пролётки карабин. Быстро взяв наизготовку, мужик снял орудие с предохранителя.

— Карабин смазан и снаряжен честь по чести. Стрелять я умею, не сомневайся, но не хочу. Карабин тоже подарок.

— Да ты не контра ли?

Матрос вскинул винтовку. Так стояли они друг напротив друга, словно изготовившиеся к бою петухи.

— Ты лучше глянь, что у меня в пролётке: корзина с яйцами, половина барашка, окорока — всё копчёное! — гуси и куры со льда, мешок картошки, морковь, репа…

— Хороши подарки! — крякнул матрос, опуская винтовку. — А нет ли сапог? У меня обувка ещё на «Ольге» прохудилась. Вот! Что пялишься, дура? Я тебе не какой-нибудь волостной шаромыга, а матрос канонерской лодки «Ольга»!

И матрос принялся попеременно задирать ноги, демонстрируя ветхую обувку.

— Экая ты танцорка! — оскалился «сермяга». — Давно ли с лодки дезертировал?

— Сапоги давай! Нет сменных — снимай с себя!

— Сапог не дам. Но у меня есть кое-что получше. Оно обложено соломой и забрано в обрешётку из тонких реек, чтобы не разбилось на наших-то ухабах.

— Водка? — выдохнул матрос.

— Небось не все мозги тебе Чудским-то ветром выдуло, — ухмыльнулся «сермяга». — Отворяй ворота. Водки ему! Может, ещё вина французского?

* * *

Они расположились неподалёку от денника, в бывшей кузне, под боком давно погасшего горна. Кузня — крытый тесом каменный сарай, достаточно добротный, чтобы отразить все атаки холодного ветра. На каменном полу можно вполне безопасно запалить жиденький костерок, вскипятить чай, поджарить на прутьях куски парной свинины, испечь несколько картофелин.

Они сидели друг напротив друга, разделённые огромным ржавым казаном и алым светом тлеющих в нём угольев. Их объединяло тепло и снедь, разложенная на импровизированном столе, ловко сооружённом «сермягой» из дубовой колоды и доски. Убранство стола при иных обстоятельствах можно было бы назвать даже изысканным, если б только матрос знал в этом толк! Пока щедрый гость возился, расстилая чистую тряпицу, расставляя взявшиеся неведомо откуда оловянные миски, ложки, кружки, матрос нервничал, прислушиваясь к урчанию в собственном, крепко оголодавшем животе.

— Давай… торопись… не томи… не надо, как у бар… нам бы по-простому, пожрать — и всё! И нечего чиниться! А выпить-то, выпить… для чего же ты кружки поставил? Нешто нет у тебя? Ты ж вымудривал! Не чай же нам пить, да и нет чаю-то!

Подгоняемый матросом «сермяга» исчез в темноте. Послышались возня, скрип рессор, тихая сквозь зубы, брань. Именно в этот момент матрос впервые почувствовал вяжущее, парализующее беспокойство. Такое волнение сродни страху, но не столь очевидно, не вполне осознаваемо даже на трезвую, сытую голову. А не вполне трезвый уже — много ли надо на старые-то дрожжи? — матрос был крепко голоден, так, что позабыл, когда и бывал-то сытым. Матрос подёргивал носом, сердился, чуя восхитительные ароматы настоящей еды. А в темноте всё что-то булькало, позвякивало, шуршало. Запах становился невыносимым. Броситься в темноту с винтовкой наперевес. Ударить штыком в спину — он знает верный удар под левую лопатку — а потом спрятать тело. Захоронить вместе с расстрелянными балаховцами, а самому сбежать вместе со всем добром. Сбежать, пока товарищ Матсон с другими товарищами спят. Но как всё успеть? На вскрытие могилы уйдёт половина ночи. К тому же, возможно, «сермяга» сумеет увернуться и сразу не помрёт. Что если не удастся сразу нанести смертельный удар? Тут уж и шум, и схватка с непонятным исходом. Так матрос раздумывал, покуривая поганую махру. Так матрос посматривал за делами «сермяги».

Вот он притащил из темноты мутную бутыль и несколько холщовых, восхитительно пахнущих мешков. Среди прочего оказался и кулёк из пергаментной, оплывающей жиром бумаги. Всё это добро он ухнул перед матросом со словами:

— Вот. Выпивки немного, всего одна четверть. Зато еды хоть убейся. Да не набрасывайся ты так. Вот эту сдобу мне отдай. Для дела надо. Да погоди ж ты! Ведь мы люди и жрать должны по-людски, а не как зверьё, с колен. Да и не стану я из одного с тобой горлышка лакать. Вот чашки, миски. Я запасливый.

«Сермяга» вытряхнул из мешка простую оловянную посуду. А матроса уже била мелкая дрожь звериной, голодной жадности.

* * *

Крепчайший самогон отдавал солёным огурцом. Матрос крякал, жадно отхлёбывая из оловянной кружки. Под шинель засовывал пальцы — ноябрь 1918 года с его первым, мокрым снегом, с его ледяными дождями, с его укоренившейся привычкой к скудности, когда простое яичко является изысканным деликатесом. А здесь, на куске холстины, полдесятка отваренных в мешочек яиц, большой кусок сыровяленой буженины, гроздь моркови и нарезанный крупными ломтями хлеб.

— Мясо я ещё сжую, а морковь уж не могу грызть. Лишился большей части зубов, — утомленно вздыхая, проговорил матрос.

— Цинга? — участливо поинтересовался «кормилец».

Да-да, едва учуяв ароматы простой, но сытной крестьянской еды, матрос в душе своей переименовал «сермягу» в «кормильца».

— Офицерьё. Сколько лет на флоте и ни дня без зуботычин. У нас на канонерской лодке боцман злой, как собака.

— Так ты в котором году с флота дезертировал?

— Дура ты. Не дезертировал, а демобилизовался согласно приказа товарища Троцкого.

— И к Чеке прибился. Хорошее дело. Только я думал пайка тут сытнее, чем везде. Опасные ответственные задания. Риск. А ты голоднючий, как зимний волчара. Так и не пойму, зачем ты здесь?

— Как зачем? Ах ты образина!.. — Матрос уже было занёс кулак, но осёкся под взглядом «кормильца». — Что? Может, ждёшь, что я товарищем тебя стану называть? Али кормильцем?

Вот уж, право, странный человек. Матрос привык считать землепашцев хоть и классово близкими, но туповатыми и, главное, трусливыми скаредами. А этот, глядь, и на выпивку с закуской расщедрился, и смотрит безо всякой опаски на занесённый над его головой кулак.

— Меня так раньше никто не называл, — произнёс «кормилец» внезапно. — Не по Сеньке шапка.

— Ты?.. Да как…

Матрос долго кашлял. Поперхнувшись собственным изумлением, он прикрывал рот кулаком, который только что собирался использовать совершенно по-другому.

— Да как же тебя крестили? Имя-то?.. — вымолвил он наконец.

— Сейчас не крестят. Запрещено, — угрюмо огрызнулся «кормилец».

Он зачем-то схватил полупустую уже бутыль и убрал её куда-то в темноту. Знать всё-таки обиделся на кулак. В целом на территории Псковской ГубЧК этот человек чувствовал себя, ровно хозяин. Эх, какая же жалость, что товарищ Матсон так перенапрягся и уснул! Если бы на дворе межведомственной комиссии царило обычное оживление. Если б повсюду были вооружённые и ответственные товарищи, то этот пришлый грабитель свои же собственных бар не чувствовал бы себя столь вольготно! А он сам-то, матрос, — опытный вояка. Всё Чудское озеро вдоль и поперёк исплавал, знает каждый островок, каждый мыс и отмель. А тут самым хамским образом надрался. И с чего? «Кормилец»-то, хоть и потчует, но наливает в манере прижимистого волостного скареда, экономно. Всегда по половине кружки и никогда до краёв. Мыслишки матроса путались, но главное-то он кумекал: надо, чтобы бутыль обратно вернулась. Ведь бутыль-то початая, но не пустая, а значит, может быть ещё больше счастья.

— Так ты не сейчас родился-крестился… Который же тебе год? — проговорил матрос ласково, почти заискивающе.

— Да почти уж всё отжил. Скоро буду закругляться.

Странное это заявление выбило матроса из сытого ступора, и он уставился на собеседника, пытаясь прикинуть, сколько, к примеру, ему могло бы быть лет, а тот тем временем снова плеснул ему в кружку самогона да промахнулся, скаред — налил по-пролетарски, в полную меру. Полнёхонькая, с горкой, кружка сама бросилась в руки. Согревающая, оживляющая, воодушевляющая влага пролилась в глотку бурным, но кратковременным потоком. Матрос отёр губы.

— Что ты за человек? Пролётка у тебя и лошадь хорошие. Барыньки на таких экипажах ездят, а тебе не к лицу ни бричка, ни породистая кобылка. Не поймёшь, кто таков и зачем прибыл. Вот проснётся товарищ Матсон, и будем выяснять какой ты ему земляк.

— Какой-какой? Сермяга! — И «кормилец» зашёлся то ли кашлем, то ли смехом.

Матрос нехотя кивнул:

— Что-то я сомневаюсь…

Но «кормилец» опять извлёк из темноты бутыль, однако на этот раз наподдал немного и заставил основательно закусить. Совал в рот матроса куски окорока, как заботливая мамаша. А в голове того уже бушевала рында, и палуба раскачивалась под ним в поперечном направлении. Хотелось действия или, по крайней мере, хорошего разговора по душам.

— С виду ты крестьянин крестьянином, и одёжа на тебе клопами пропахла, — начал матрос. — Ты ж её с мертвеца снял. И не побоялся тифа. От она, ваша христианская жадность! Но, с другой стороны…

— … С другой стороны, я по делу к товарищу… как его?

— Матсону. Мат-со-ну. Пора уже запомнить, кормилец ты мой.

— Мы же договорились. Я — сермяга. Впрочем, какая разница…

— Слушай, сермяга. Кто ты такой, чтобы до начальства домогаться? Вот сейчас, к примеру, они спят и не трезвы. А почему?

— Нешто устали?

— Устали! Это баре устают. Тут дело в другом. Пленных брали — это раз. Контрреволюционную деятельность выявляли — это два. Ещё вчера тюрьма была полна. Очистили кое-как. Думали, сегодня ещё арестантов нагонят, но как-то не сложилось сегодня. Враг революции, он вёрткий. Всё под сочувствующие классы рядится. Но нутро у него гнилое. И это надо уметь выявить. Так учит товарищ Матсон. И за заслуги ему благодарность из Петрограда пришла…

— Постой! Ишь, отдал швартовы — и полный вперёд. Ты причаль-ка обратно. За благодарность позже потолкуем. Ты скажи, куда пленников дели? Какое вышло им революционное наказание? Судили?

— Кого?

— Пленников. Ты говорил: полна тюрьма.

— Так то ж контра! Кто же контру станет судить? Тут дел невпроворот, а он о судах каких-то токует. Да их тут целую банду переловили. Все как один предатели-перевёртыши. Батьки Балаховича сынки.

— Большая банда?

— Двадцать три человека! И ещё один.

— Всех расстреляли?

— Двадцать три расстреляли. Один всё ещё сидит в подвале. Генштабист.

— Кто такой?

— Да офицерик какой-то из дворян. Такие через линию фронта мечутся туда-сюда. Не устали в разные цвета перекрашиваться. Товарищ Матсон его в кандалы велел заковать. Да мы полгорода обшарили, чтобы кандалы те найти. В музее древностей экспропри… взяли. Я тебе вот что скажу: советская власть, она справедливая и кандалов у неё нет. Не куют узников в кандалы. У советской власти кандалы только в музее. Пришлось реквизировать двое.

— Вдвоём ходили в музей?

— Ах, кормилец ты мой!..

— Мы договорились, что я — сермяга.

— Кормилец ты или сермяга, всё одно… Нет у тебя… — Матрос задумался, перебив самого себя по полуслове.

Нужное словцо выскочило, ускользнуло, потерялось. А всё потому, что не было у этого словца настоящего вещественного подкрепления.

— Нет у меня логики, — подсказал «кормилец». — Таким образом, реквизировав кандалы из Псковского исторического музея, вы надели их на ноги и на руки очень ценному пленному офицеру.

— Да что может быть ценного в офицерье? Ты знаешь, сколько их в Балтике перетопили? Очень просто: чугунину к ногам — и за борт, как котов…

— Постой. Но его ведь почему-то не расстреляли, а надели кандалы, чтоб не сбежал.

— Ну, кандалы — это товарищ Матсон для острастки. Из Петрограда пришло распоряжение не бить его и не пытать. Но хоть как-то надо ущемить эту гниду. Сколько ж можно через фронт бегать? Его батька Балахович залупляется, как последняя гнида. Взявши Псков, скольких мы со столбов поснимали? И на каждом казнённом табличка «комиссаръ». Так этот офицерик тут погужевался, там погужевался и обратно вернулся. Георгиевский кавалер!

— Кто?

— Ах, кормилец ты мой! Я тебе который час об поручике Русальском толкую, а ты, видать, недобрал ещё…

— Это который Русальский? Иван Савельевич?

— Сам ты Савельевич. А он просто поручик Русальский. Эх, холодно что-то…

— Да ты скажи-ка толком, матросик. Иван Русальский тут у вас в кандалах?

— Да! Ротмистр Русальский. К нему товарищ Матсон специального человека приставил. Служил в местном сыске. Харя та ещё. С виду дворник-татарин, а на самом деле одно большое ухо. Слушает, смотрит и всё доносит.

— Провокатор?

— Специалист! Говорю же: из местного сыска к нам перешёл. Теперь в подвале в кандалах сидит. Конспирация! С голодухи чем не станешь заниматься?

— И то правда. Выпьем. Закусим.

— Выпьем. А потом ты мне расскажешь, зачем тебя в такую-то погоду во Псков принесло. Твои-то сермяжные родичи между осенью и зимой по домам сидят или мёрзлую грязь полозьями шарашат. А ты зачем-то на пролётке притащился. Вот у меня, как у ответственного работника возникает вопрос: зачем? С одной стороны — это хорошо. Вот сидим мы с тобой — и я уже сыт, а ты — не знаю…

«Кормилец» взялся за бутыль. Наклонил её над кружкой. Матрос примолк, прислушиваясь к журчанию влаги. В свете костерка опаловая жидкость, льющаяся в кружку, казалась матросу прозрачней родниковой воды.

Опустошив кружку и закусив предложенным, уже третьим за этот вечер яичком, матрос продолжил:

— … Но, с другой стороны, рожа у тебя бритая, и ты всё время молчишь. Только спрашиваешь и слушаешь, как на допросе в контрразведке. Всё это смутительно очень. Да и имя твоё…

Тут собеседник счёл необходимым возмутиться:

— Да чем же имя-то моё тебе не угодило? Вполне христианское имя. Ты, брат, ешь-пей. Тут много ещё всего, а ночь впереди длинная! Ой, какая длинная!

— … И не понять мне, стар ты или молод… да и имени ты так и не назвал…

— Нынче все не стары и не молоды. Нынче люди либо живы, либо мертвы. Третьего не дано. Такова особенность настоящего момента. Вот и у тебя служба тяжёлая. Я-то всё думаю: где-то твой подчасок запропастился?

— Какой подчасок?

— Твой. Надо ж и его угостить. Ты как считаешь?

— Нет никакого подчаска и угощать некого.

— Как так? Какой же часовой без подчаска?

— Какой я часовой? А вот такой! — И Матрос раскинул на стороны руки. — И тебе часовой, и всем недобиткам часовой! И не надо мне подчаска! Не полагается! У нас кадров нет! Кадры бегают туда-сюда через фронт!

— Как так? Да часовой ли ты тогда? Вот в чём вопрос.

— Эх… Кто ты-то такой? Вот в чём вопрос…

Ослабевшее от сытости тело матроса клонилось то вправо, то влево. Сидел он неудобно, на узеньком чурбачке — не прикорнёшь, не приляжешь и прислониться не к чему. В дурманной его голове кишели обрывки разных беспокойных мыслишек. Главная — о товарище Матсоне, который по пробуждении, потребует непременного отчёта, для представления которого матросу жизненно необходимо выяснить настоящее имя «кормильца», его фамилию и отношение к советской власти. Самая же назойливая и неприятная не мысль, но звериное, выработанное непростым военным временем чутьё благовестило о нависшей, неотвратимой опасности. Страх превыше пьяной сытости грыз его, уничтожая последние крупинки здравомыслия.

— Эх, что-то мне жарко!..

«Кормилец» поднялся. Движение его было резким, стремительным, юным и трезвым. Матрос от неожиданности отшатнулся и едва не завалился на спину. Пахнущая клопами доха глухо ухнула на пол. Матрос тупо уставился на блестящие пряжки портупеи, кобуру и украшенные затейливым орнаментом ножны. Не наваждение ли? В глазах смерклось, и матрос в растерянности дунул на угли. Те вспыхнули ало, осветив странно изменившееся лицо гостя, его опрятную одежду, особую, хорошо знакомую матросу офицерскую выправку. Такие шагают на заминированные проволочные заграждения с наганом и саблей, не выпуская изо рта недокуренной папироски.

— Ба! Да ты нарядный!.. — пробормотал матрос. — Ваше благородие, закурить не найдётся?

Его собеседник тут же достал из левого кармана галифе чеканный портсигар, ловким движением распахнул его, достал одну папироску и протянул её матросу:

— Возьми.

Матрос растерянно таращился на запачканную сажей, но тонкую, неподходящую для крестьянского труда, кисть, слегка испорченную давно зажившими шрамами. Руки! Эх, как же рук-то матрос не заметил?

— Кормилец ты мой сермяжный, твоё благородие… — пробормотал матросик, принимая сигарету.

Из правого кармана галифе гость извлёк зажигалку. Вспыхнул каплевидный светлячок оранжевого, пахнущего соляркой огонька. При ближайшем рассмотрении сердцевина светлячка оказалась белым неподвижным шаром, а края его трепетали, извиваясь и постоянно меняя форму. Вдруг что-то блеснуло, подобно молнии. Прикуренная уже матросом папироска выскочила из пальцев, и теперь он смотрел, как она истлевает на каменном полу.

Что же это было, выхлоп пулемёта или всё-таки молния? Стальное лезвие мелькнуло, отразив в своих гранях алый отблеск углей, и пропало. А растерянную голову матросика потряс громовой удар такой силы, которую возможно испытать, лишь находясь вблизи батареи крупного калибра в момент её солидарного залпа.

— Ах ты… офицерьё… — пробормотал матросик, заваливаясь на бок.

* * *

Рано утром, ещё до наступления рассвета, я услышал, как скрежещет железо — это наши тюремщики решили отпереть дверь в застенок. Мой сокамерник встрепенулся, уселся, потирая глаза грязными кулаками.

— Жрать охота. У тебя осталось две картошки. Дай одну! — таковым было его первое утреннее приветствие.

Ответить я не успел, потому что дверь в узилище распахнулась. Удар о стену, казалось, перебудит весь дом, однако некоторое время всё было тихо. Нет, это не тюремщики. Нас явился навестить кто-то иной, отважный, с неясными намерениями. Я слышал лишь поверхностное, частое дыхание Простака Простакова — бедолага перепугался. В кромешной темноте я не увидел, но скорее почувствовал стремительное, почти бесшумное движение.

— Ай, кто это! — пискнул Простак. — Изыди!

Загремело железо. Послышался глухой удар, и снова всё стихло.

— Это чекистский подсадок?

Вопрос, видимо, адресовался мне. Значит, ночной гость пребывал в уверенности, что в камере присутствует кто-то ещё кроме оглушённого им человека. По тому, как он не вошёл, но впрыгнул в камеру, подобно уходящему от преследования косому, я понял, что это точно не часовой. Да и полагающегося оружия при нём не было, а ведь стоящему на посту часовому непременно полагается винтовка с примкнутым штыком, который непременно сверкнёт хоть одной из своих граней даже в самом непроглядном мраке.

— Кто здесь?

— А вы-то кто?

Взаимные, одновременно прозвучавшие вопросы, возможно, заданные слишком громко, открытыми голосами, пробудили в недрах спящего дома тихую возню. Услышав её, пришелец, прежде чем обратиться ко мне со следующим вопросом, осторожно притворил дверь.

— Иван, это ты? — спросил он.

— Я действительно Иван, — откликнулся я. — Но тот ли я Иван, который вам нужен, — вот в чём вопрос!

— Вольноопределяющийся Русальский?

Вольноопределяющийся! Именно этим я являлся в течение всей Великой войны, вплоть до самого дезертирства.

— Я действительно Русальский! А вы?..

— Бергер.

— Юрка!..

Я кинулся к пришедшему, как кидается цепной пёс к наполненной хозяйской рукой миске.

— Тихо!.. А ты всё так же любишь обниматься. Горячий. И даже кандалы на тебе тёплые. Ещё немного — и расплавятся.

— Кандалы обещали снять. Местный начальник Чека вечером приходил. Обещал, если… Постой! У меня ещё остались две картошки. Если ты голоден…

Я готов был разделить с ним свою вечернюю добычу, но Юрий наотрез отказался и даже довольно грубо оттолкнул мою щедрую руку. Тогда я накинулся на пищу сам и опомнился, лишь проглотив последнюю толику пресной, с привкусом дыма пищи.

— Что с тобой? — спросил Бергер. — Ты здоров? Действительно кандалы… Я вижу, ты ужасно голоден и поминаешь об обещаниях чекистов…

— Видишь ли, некто Матсон полагает во мне ценный для революционного дела ресурс. Не ведаю почему, но они решили, будто я офицер Генерального штаба. Возможно, это заблуждение явилось следствием манеры Булак-Балаховича награждать своих присных пышными и не вполне заслуженными чинами.

— Ты служил у Балаховича?

— Был грех…

— В каком же чине?

— Подполковник.

Я усмехнулся. Юрий крякнул, фыркнул, закашлялся, и тут я понял, что он всё тот же, прежний.

Нас разделяла лишь темнота — узенький кусочек пространства и больше ничего. Безвозвратно сгинувшая молодость, огромные, заполненные войной пространства России и Восточной Европы, всё исчезло. Только маленький кусочек темноты разделял нас с Юркой. Надолго ли?

* * *

Начало Великой войны мне припомнилось, как ускоренный показ кадров кинохроники, когда смотришь его один, сидя в тёмном зале.

Тогда я, несмотря на положение молодожёна, быстренько самоопределился. Точнее, вольноопределился в один из кавалерийских полков. Лариса всецело одобрила мой выбор. Лишь в отдельные минуты в её фиалковых очах мелькало некое подобие если не укора, то тоски или страха. Я-то считал это нормальным. Кто не трепещет перед будущим в самом начале большой войны? Так, осенью 1914 года я оставил молодую жену на попечение её родителей, в родовом гнезде Боршевитиновых, зная наверняка, что Юрий непременно будет крутиться неподалёку. Но именно это меня смущало меньше всего. Мой род, род Русальских, хоть и обедневший, но потомственный дворянский. А Бергеры — классические разночинцы, почти по Чернышевскому. Почти, потому что не вполне чистых кровей. Прадедушка моего Юрия — выкрест, прибывший на жительство в Тверь то ли из Житомирской, то ли из самой Бессарабской губернии. Семья Юрия, хоть и многочисленная и едва ли не самая богатая в Твери, к дворянскому сословию не относилась. Впрочем, отец Юрия имел личное дворянство, но это обстоятельство вряд ли могло удовлетворить Кирилла Львовича Боршевитинова, отца моей Ларисы. Ему ведь не так важны деньги, как древность рода, кровь, порода. Иными словами, Юрий Бергер в качестве зятя его не устраивал. А во мне старому барину нравилось всё: и аристократическая голубизна жилок на моих висках, и моё патриотического волонтёрство.

Собственно, ранняя часть моей жизни прошла в условиях патриархальных, среди людей, взгляды которых в революционные времена назвали бы крайне правыми. Однако взгляды на жизнь старших родственников были восприняты мною лишь отчасти, но, повторяю, барина Боршевитинова устраивало во мне всё.

Во времена нашей короткой предвоенной молодости мы были близки с Юрием, и соперничество за Ларису не умалило нашей близости. Бог знает сколько лет и зим мы были близки! Нынче юность уж начала забываться, а ведь наша переписка пресеклась совсем недавно, в конце 1916 года, когда, получив ранение в пригороде крошечного польского местечка, я попал сначала в плен, где, едва излечившись от раны, подцепил тиф.

Брошенный отступающими германцами на верную смерть, а вернее, на попечение всеблагого ангела-хранителя, который, надо заметить, оказался весьма мускулистым малым, я чудесным образом спасся.

Меня подобрала какая-то русская пехотная часть. Её командир распорядился моей судьбой наилучшим в той ситуации образом.

Меня везло, влекло, тащило на телегах, в теплушках и в санях подальше от фронта, в тыл. В конце концов я окончательно очнулся посреди разбухшей от вешних вод Украинской степи, на небольшом хуторе, в переоборудованной под госпиталь риге. Придя в более или менее в сознательное состояние, я первым делом бросился писать жене, но и Юрию, конечно. По мере того как моё тело укреплялось после болезни, я писал всё больше, одно письмо за другим. Через три недели я должен был покинуть степной госпиталь и отправиться к месту дислокации моего полка. Однако ни единого ответа на множество отправленных мною писем я так и не получил. Ни от Ларисы, ни от Юрия.

А потом жизнь понеслась, как неисправный паровоз по искорёженным артиллерийским обстрелом путям. Вернувшись в свою часть, я застал её совершенно деморализованной, вследствие бездарного руководства. С одной стороны, жирующий, озабоченный лишь спекуляциями штаб, никудышное планирование войсковых операций, ведущее лишь к бессмысленным жертвам. С другой — солдатские комитеты с их прокламациями и призывами к миру. Лицемерие и бездарность против отчаянного стремления к элементарной справедливости. Мне, как дворянину, следовало бы стоять за царя-батюшку, но в душе своей я давно уже был по другую сторону баррикад. Поэтому отречение Николая Кровавого было воспринято мной не только, как нечто само собой разумеющееся, но и как логический итог нескольких лет войны, которую в народе совершенно справедливо стали называть Великой.

Погрузившись в дела службы, я не забывал об оставленной в Твери семье. Не получив ответа ни на одно из своих многочисленных писем, принялся бомбить телеграммами знакомых, которых в Твери оставалось великое множество. Как ни странно, при общем бедламе, почта работала исправно. Теперь уж и не припомню, кто из них мне сообщил о разорении имения Боршевитиновых и гибели его хозяина — отца Ларисы, о бегстве в неизвестном направлении моих родителей. Однако поиски жены я не оставил. Обильная переписка дала незначительный результат: нянька Боршевитиновых сообщила мне о том, что моя жена, дескать, спаслась и, по слухам, уехала в Петроград к каким-то дальним родственникам. «По слухам», «к каким-то» — так выражалась преданная дому Боршевитиновых женщина, носившая Ларису на руках в младенчестве. По неведомым мне причинам эта женщина не хотела сообщать о местонахождении жены. Беспокойство моё день ото дня росло. Тогда-то меня и стали посещать мыслишки о возможности дезертирства. Наплевать на собственную честь и благо Родины. Броситься на розыски Ларисы — да, я нянчился с этими мучительными мыслями, как нянчится раненый боец с простреленной рукой.

Тем временем лето 1917 года стремительно катилось к осени, а масштабы дезертирства в Русской армии приняли угрожающие размеры. Однако одним лишь дезертирством бедствия не ограничились. Самовольные суды над офицерами сделались делом обычным. Нет, я не принимал участие в убийствах старших чинов. Вольноопределяющиеся оказались в особенном положении. Не имея офицерского чина, я всё-таки продолжал оставаться дворянином, а потому являлся существом для солдат чуждым. В то же время и офицеры нам, вольноопределяющимся, не вполне доверяли, каждую минуту ожидая именно дезертирства. Оставался ли при таких обстоятельствах смысл к дальнейшему пребыванию в армии?

Существовала и третья возможность. Плохая организация взаимодействия армейских и тыловых частей, никудышное планирование, отсутствие регулярного снабжения самым необходимым — вот обстоятельства, увеличивавшие возможности прорыва австро-германских частей. Риск оказаться в плену — вот что пугало меня больше, чем перспектива стать участником неправого суда над офицерами или самому сделаться жертвой солдатского комитета.

Бежать из разваливающейся армии, спасаться от натиска германца — иного выхода я не видел. Завшивленный, ослабленный тифом и постоянными голодовками, я отчасти утратил способность рассуждать здраво. Да, наши офицеры довольно часто произносили слово «дезертир». В нормальной армии за этим словом всегда и неминуемо следовал щелчок винтовочного выстрела. Без долгих разбирательств. Без суда. Но полк, в который я вернулся после длительного излечения, мой полк, с которым я прошел Литву, Пруссию, Польшу, Украину, сам по себе уже походил на разлагающийся труп. Итак, вопрос об оставлении полка был для меня решён.

Обдумывая свою дальнейшую судьбу, я всё больше склонялся к решению: в Тверь более не возвращаться. В моей истомлённой тифозным жаром голове всё чаще возникала бредовая на первый взгляд мысль отправиться в Петроград. Может быть, мне, спасённому провидением от тяжёлой раны и смерти в тифу, повезёт ещё раз, и в городе с миллионным населением я чудесным образом разыщу Ларису. О потерянных родителях я тоже думал, но и в этом случае Петроград мне виделся наиболее перспективным местом для поисков.

* * *

— Иван! Ванька! Что с тобой? Очнись!

Кто-то тряс меня за плечи, больно тискал мои истерзанные кандалами запястья, тёр ладони, шлёпал по щекам.

— Ты не горячий. Холодный. Тощий, но живой. Очнись же, Ванька!

— Ах, оставьте. Руки! Больно!

— Да ты цел ли? Не ранен?

— Ранен? Было дело. Но давно. Отступали из Польши. Шальная пуля навылет. А потом тиф.

— Оставь! По второму разу станешь рассказывать?

— Кто вы, сударь?

— Да ты в своём ли уме? Может быть, всё же тиф вернулся?

— Ах, я забыл, Юрий! Это ты. Иногда я словно забываюсь сном.

— Ты наладился вспоминать Петроград. Думаю, ты сумел добраться туда. А помнишь ли, брат, нашу Тверь? Вот славный городишко! Я как отбыл с воинским эшелоном в пятнадцатом году, так больше её и не видел. Вот только…

— Да, я помню. Ты писал мне. Тогда мы ещё переписывались…

— … Узнаю ли я Тверь, если доведётся вернуться? Говорят: разруха. Впрочем, как и везде. Вот и ты, брат, больше похож на Робинзона, чем на человека. Помнишь ли ты нашу жизнь в Твери? Удалось ли побывать там после дезертирства?

— Как ты сказал? Дезертирства?

— Обиделся? Но ведь ты сам так трактуешь своё поведение. Оставь же церемонии. Рассказывай дальше.

* * *

Тверь — небольшой городок, незначительный. Бывало, мы с Юркой Бергером пересекали его на велосипедах, запросто, играючи, за незамысловатым мальчишеским разговором.

Тверь расположена на дороге, соединяющей две столицы. Но куда ей до Москвы и уж тем более до Петрограда! Впрочем, в те времена Петроград ещё не являл собой нынешний, безлюдный с зарастающими бурьян-травой трамвайными путями город, со жмущимися к стенам домов редкими прохожими, с запахом мочи, фонтанирующим из подворотен.

Иные простаки — что же делать, «простак» моё любимое слово! — называют Тверь маленьким Петербургом. Петербургом, не Петроградом, я подчёркиваю это! Регулярная планировка улиц, архитектурный стиль губернских учреждений и домовладений видных горожан — всё, как в прежнем Петербурге.

Но Тверь сродни и Москве: своим степенным, патриархальным укладом, своими окраинными садами, размеренным спокойствием жизни, своей рекой, которая вовсе не похожа на ту Волгу, что сливается в Окой, или омывает лесистые острова в виду торгового города Самары.

Удалённая от Орды, в незапамятные времена Тверь вполне могла бы стать столицей Русского государства, но провидение приготовило ей судьбу города из тех, что в произведениях русских классиков именуются «губернский город N». Но не только в этом судьба Твери. Тверь стала нашей родиной: Юрки, Владислава, Ларисы, моей. Летние вечера на террасе загородного дома хлебосольной семьи Кирилла Кузьмича Боршевитинова. Сколько же народу садилось за стол к ужину? Обычно никак не менее двадцати человек самого разночинного звания, обоих полов в возрасте от 12 до 80 лет. После ужина музицировали. Кто-то баловался карточной игрой и портвейном. В те времена торговые суда, поднимаясь вверх по Волге, доставляли на пристани Твери первоклассный, подлинный Porto. Помню на ящиках большие сиреневые, украшенные затейливыми виньетками и купидонами штампы с надписью: «Porto de partida Lisboa».

Какова-то нынче Тверь? Узнаю ли я её? Нет нужды гадать, потому что наверняка не узнаю, потому что не доживу до встречи. Родную Тверь, как и многие веси Руси, подкосила, подмяла Великая война.

Но запахи цветущих садов и реки, гудки пароходов и шелест велосипедных покрышек я помнил каждую минуту. В окопах и за штабной работой, в опасных вылазках на нейтральной полосе и в пропахших карболкой госпиталях я помнил звоны Тверских колоколен и шелест бального платья Ларисы. Да-да, в Твери давали балы, но мы на тот момент вполне гражданские шпаки жались по углам, не решаясь соперничать с форсистыми юнкерами. А те кружили наших барышень…

* * *

— Ты помнишь Ларису?

Мой вопрос показался ему неожиданным или волнующим — я не смог понять. Но он завозился, задвигался и ушёл от ответа самым мастерским способом:

— Прости… я вдруг вспомнил… У меня есть хлеб! Немного, но он намазан настоящим сливочным маслом. Вот!

В темноте непосредственно перед моим лицом возникло светлое пятно. И я почувствовал аромат настоящего сливочного масла. Неподдельный, мощный, зовущий, он заглушил все доминирующие в подвале запахи: кирзы, грязных портянок, мочи, гнилостный дух старой соломы, несвежий дух давно немытых тел, плесени, сырости — всю гамму окопно-фронтовых ароматов. Поперхнувшись сливочно-масляным ароматом, я закашлялся.

— Прости. Я привык к окопной вони, к пороху и кровище, а от масла отвык. — Юрка, как обычно угадывал мои мысли. — Ешь же!

Я взял в руки свёрток. Нечто было завёрнуто в чистую салфетку. Настоящую льняную салфетку. А под салфеткой — пергамент.

— Ну же! Бери! — торопил Юрий. — Разворачивай!

Я развернул.

Что-то зашелестело, и пахнущая порохом рука поднесла к моему носу кусок настоящей, щедро смазанной маслом сдобы. Мой рот наполнился слюной, а глаза слезами.

— Ты специально принёс это мне? — задыхаясь спросил я.

— Узнаю друга Ваню. Ты всё так же романтичен. Ну скажи на милость, дружочек, как я мог знать, что ты сидишь в подвале Псковского Чека?

— Не мог. Значит, ты здесь случайно. Но какими же, чёрт тебя возьми, судьбами?

— Шёл мимо. Краем уха услышал о вчерашнем расстреле балаховцев. Сорока на хвосте принесла, дескать, в подвале ещё кто-то остался. Вот я и зашёл.

— Но я…

— Я знаю, ты стал красным.

— Твой тон означает, что ты на стороне монархистов. Что ж, это вполне предсказуемо.

— «Всё смешалось в Датском королевстве»! Родовые дворяне дерутся за красных, а разночинцы на белой стороне!

Он засмеялся. В полумраке блеснули его жемчужные зубы.

— Красный ты или белый — для меня это ничего не меняет. Я помню Тверь. Наш кружок, юность. Всё помню. Теперь же каждый из выживших блуждает впотьмах.

Суть последней фразы противоречила его уверенному тону. Уж он-то точно не блуждал. Уж он-то ясно видел цель. Юрий говорил что-то ещё, но я, снедаемый сытой сонливостью, уже не вполне осознавал смысл его слов. Моё железо вдруг сделалось невыразимо тяжёлым. Стоило немало труда приподнять обременённые кандалами ноги, чтобы кое-как уложить их на нары.

— Я осёл! — вскричал он. — Твои кандалы. Постой! Сейчас!

Он возился недолго. Металл скрежетал, соприкасаясь с металлом. Вскоре я почувствовал, как железная хватка на моих запястьях и лодыжках ослабевает.

— Ах, ты жертва термидора… Ну всё. Свободен!

Кандалы тяжело ухнули на каменный пол. На миг мне почудилось, будто вместе с ними я утратил и свои конечности, настолько им сделалось легко.

— История о том, как я сделался красным, и смешна, и банальна одновременно. Примерно так же разочаровываются в страстной любви. Рассказывать долго. Слушать скучно.

— Я готов слушать. Делать-то всё равно нечего.

— Постараюсь уложиться до рассвета.

Я примолк, прислушиваясь к тишине нашего подземелья. Никаких опасных звуков. Лишь потрескивают остывающие уголья в печке.

— За соглядатаев не волнуйся. Часовой спит. Твой сокамерник — тоже. Итак?

* * *

— Итак, я перешёл к белым вместе с отрядом Булак-Балаховича. Так уж получилось. Не внезапно, нет. Балахович имел предварительную договорённость с фон Розенбергом[7].

— С ротмистром фон Розенбергом я встречался в Петрограде. Присутствовал при его переговорах с представителем германского командования. Ротмистр Розенберг — честный офицер и вполне приличный человек. О чём ему договариваться с такой мразью, как Балахович?

Я вскочил. Перед глазами запрыгали белые сверкающие зайчики. Железо под моими ногами зазвенело.

— Юрка! Ты тоже участвуешь в этом!

Удар в грудь отбросил меня обратно на нары. Грохот получился ужасный, и мы оба затихли, прислушиваясь к темноте. Я слышал только скрежет собственных зубов — больше ничего.

— Какой ты горячий! — прошептал он едва слышно. — Да, я участвую. А что? Есть иной выбор?

— Выбор всегда есть. Например, умереть, — прошептал я.

— То-то я и смотрю. Ты не умирать ли собрался?

Смущенный его проницательностью, я затих. Действительно, мысль о смерти не казалась мне такой уж глупой. Смерть — возможный выход на все случаи жизни. Нет, я никогда не одобрял самоубийц. Но в наше бурное время возможностей умереть всегда предостаточно. Причём умереть красиво, защищая правое дело.

— Всё же я не пойму, Иван. Ты подался к красным, разочаровавшись в белом деле, или наоборот?

Он прикоснулся к моему лбу ладонью, безошибочно найдя его в кромешной темноте. Ах, похоже я погрузился в рассуждения о смерти, не заметив, что говорю вслух.

— Белое дело? Не сказал бы, что оно такое уж белое. Больше пятен, чем белизны. — Я отшатнулся, оттолкнул его руку. — Русскую землю попирают оккупанты. Армия генерала Краснова сформирована при содействии австро-германских оккупационных войск. На Украине по приблизительным прикидкам было двадцать пять вербовочных пунктов…

— Ты хорошо информирован… Двадцать пять вербовочных пунктов! Сам считал?

— Постой! Твой фон Розенберг, прежде чем передать командование фон Нефу[8], вел переговоры с германцами. Для этого в Петроград специально откомандировали некоего гауптмана. Фамилия не называлась, но он встречался в членами некоей гвардейской офицерской организацией…

— В Питере?

— В Питере.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем! Офицеры Генштаба столковались с германцами! Вот послушай, какие условия были выдвинуты: Русская добровольческая армия формируется по соглашению с императорским правительством Германии. Были определены и желательные районы формирования. Это русские области: Двинск, Вильна, Валк, Вольмар, Венден. Формирование армии должно производиться под прикрытием германских оккупационных войск. Армия комплектуется местными русскими офицерами и добровольцами. Но не только ими. Из Петрограда при помощи германцев должны быть переправлены офицеры и добровольцы. Причем многие из них предварительно должны быть освобождены из тюрьмы. В армию так же будут приняты русские военнопленные из лагерей в Германии. Командовать армией будет русский генерал с популярным боевым именем. Причем желательно было бы назначение генерала Юденича, генерала Гурко или графа Келлера. Назначенный командующим генерал будет иметь диктаторские полномочия. Денежные средства на содержание армии они надеялись получить у германского правительства заимообразно. Вооружение, обмундирование, снаряжение и продовольствие так же будут отпускаться германскими военными властями. Так же речь велась и о созыве Русского монархического съезда с целью формирования Временного правительства России. Все установления политического характера должны быть выяснены на Монархическом съезде и утверждены избранным Временным правительством. Армия по окончании формирования должна быть приведена к присяге законному царю и Русскому государству.

Устав от собственного красноречия, я замолчал. Юрий тоже безмолвствовал и не шевелился. Через несколько минут мне в голову пришла бредовая мысль, что он просто-напросто заснул под моё бессвязное бормотание.

— Почему же, ты рассуждаешь вполне связно.

Фраза, произнесённая им очень тихим голосом, оглушила меня, как оглушает залп гаубичной батареи.

— Наверное, был какой-то документ, подписанный неизвестным тебе гауптманом и офицерами-генштабистами? — тише прежнего спросил Юрий.

— Был. Я заучил его наизусть.

— Ты присутствовал на этой встрече?

Его неподдельное удивление показалось мне странным, но ответил я вполне искренне:

— Нет, конечно. Я не присутствовал. Документ мне показал Булак-Балахович. Он каким-то образом оказался у него.

— Да. Среди нас много предателей, — сказал Юрий.

— И батька Балахович главнейший из них. Грабитель и вешатель. Ты упомянул о предательстве, а я ещё добавлю казнокрадство!

— Оставь Балаховича. Потом. Расскажи о документе. Он действительно был? Кем же подписан со стороны германцев?

В голосе моего собеседника звучало не вполне понятное мне сомнение.

— Не думаю, что это было именно соглашение, — промямлил я. — Скорее записка, подписанная чинами Генштаба и адресованная германскому командованию в Ревеле.

Я помалкивал, пока Юрий, как мне показалось, обдумывал мои слова. Я не мог видеть выражения его лица, лишь что-то смутное шевелилось прямо передо мной, сгусток мрака, размытый ночной темнотой. Но всё же теперь я был уверен в том, что всё переменилось и Юрий совсем не тот, каким явился ко мне бог весть откуда.

— Ты не сказал главного, — проговорил он наконец. — Какие же задачи ставятся перед этой армией?

— Задачи армии, — продолжил я, глубоко вздохнув, так гимназист отвечает перед классной доской назубок заученное упражнение. — Первое: наступление на Петроград и свержение большевизма. Второе: поддержание законной власти. Третье: водворение порядка во всей России.

— Всё?

— Что же может быть ещё?

— Германские войска. Обеспечив армию всем необходимым, они удаляются восвояси под бравурные марши во благо России? Может ли такое статься?

— Возможно, германские войска будут следовать за армией для поддержания внутреннего порядка и престижа власти.

— Иными словами, германские войска участия в подавлении большевизма не принимают? Так было указано в документе?

— Возможно. Ах, это я позабыл.

— Так же, как и имена подписавших документ генштабистов?

— Нет. Имена я помню. Назвать? Впрочем, тебе-то зачем…

— Конечно. Тем более, они мне известны.

Последние слова были сказаны таким отстранённым тоном, что я невольно испугался.

Мы помолчали. Рассвет наступал медленно, но всё же сумерки мало-помалу рассеивались. Однако, если вначале встречи я желал бы, но не мог рассмотреть черты знакомого сызмальства человека, товарища моих юношеских приключений, то теперь я бы предпочёл их не видеть. Уверенность в том, что передо мной именно Юрий Бергер и никто иной, нимало во мне не поколебалась. Однако теплота первых минут встречи странным образом улетучилась.

— Я помню, Иван. Ты и раньше всё запоминал. Бывало, прочтёшь лист из «Мёртвых душ» и почти тотчас же воспроизводишь по памяти.

В его голосе слышались не только суровые интонации, но и сомнение тоже сквозило в нём. Я решился поддержать эту новую тенденцию:

— Стихи мне запоминались лучше. Половину «Евгения Онегина» по сей день помню наизусть. А «Руслана и Людмилу» помню целиком.

Юрий молчал, пережёвывая какие-то свои, неведомые мне мысли. Ах, я не умел угадывать так, как он. Но в то же время я понимал, что мне следует рассказать ему что-нибудь ещё. Возможно, этот рассказ поможет вернуть внезапно исчезнувшее взаимопонимание и теплоту первых минут нашей встречи. Юрий опередил меня.

— Расскажи о Булак-Балаховиче. Как случилось, что он перешёл?

Вопрос его хоть явился внезапным для меня, тем не менее снова попал в самую точку. Поразительное, звериное чутьё выработал мой детский товарищ за годы Великой войны!

— Это было неожиданно для меня. Командование доверяло мне настолько, что я был придан отряду Булак-Балаховича в качестве комиссара.

— Ты⁈ Комиссар?

Юрий вскочил. Сделал несколько неверных шагов в сторону двери, но Простак Простаков завозился в своём углу, чем вынудил моего старого и совсем незнакомого ныне товарища вернуться на прежнее место.

— Комиссар. Чему же ты так удивился? На всех фронтах нехватка кадров. Каждый офицер на особом счету. А комиссар из меня действительно никудышный. Я перешел к белым вместе с Булак-Балаховичем. А что ещё мне оставалось делать?

— Так что же, Иван, ты обретался здесь, в Пскове, пока его не заняли красные?

— Так и есть. Я присутствовал при формировании пресловутого Северо-Западного корпуса. Переход Булак-Балаховича от большевиков сильно поднял дух этой публики и заронил в них надежду, дескать, такие переходы будут ещё и ещё.

— Какова же всего, по твоим оценкам, численность Северо-Западного корпуса после перехода Булак-Балаховича?

— Три с половиной тысячи. Не меньше. Это не считая тех, кто кормился возле этого предприятия на немецкие и эстонские деньги. Впрочем, не все остались вполне довольны. Радужные надежды на скорую победу над большевизмом некоторых господ омрачились ужасными манерами балаховского воинства. Люди Булак-Балаховича принесли с собой из-за линии фронта крупные суммы денег, которые тотчас же золотым потоком потекли в карманы Псковских рестораторов. Дым коромыслом! Весёлые компании бродили по улицам Пскова, распевая весёлые песни…

— Постой! Да не их ли вы хоронили минувшим днём? Балаховцы расстреляны?

— Увы. Лишь некоторые. По счастью, мне удалось увлечь за собой большинство самых отчаянных.

Я улыбнулся. Юрий отпрянул. Видимо, слишком торжественной вышла у меня эта улыбка. Юрий всегда был слишком щепетилен в вопросах чести, до болезненной мнительности, до паранойи. Наверное, мой нынешний поступок казался ему диким, бесчестным. Но на эту безумную эскападу под моим предводительством наиболее ретивые приспешники Булак-Балаховича решились не с трезвых глаз. Они грезили успехами талабской[9] вылазки. Таким образом завести их в ловушку не составило труда.

Наконец, всё поняв, Юрий смутился и медлил с очередным вопросом, который, казалось, вертелся на его языке. Опустив голову, он делал вид, будто рассматривает кисти своих красивых рук. Я ждал. Юрий всегда казался мне немного таинственным. Вот и сейчас я не вполне понимал его реакцию.

— По-твоему выходит, к предательству тебя сподвигли бесчинства твоих же товарищей? По-твоему выходит — они вовсе не воевали с большевиками, а пропивали средства, привезённые из совдепии в Псковских кабаках? — спросил он наконец.

— Не совсем так! Были и несколько удачных предприятий. Например, набег на Талабские острова, о котором я уже упоминал. Но потом настал ноябрь и, как ты знаешь, в Германии произошла революция. Добровольческий корпус лишился финансирования, и погнали мы их… Постой! Ты сказал «к предательству»?

Между нами повисла мучительная пауза. Я молчал, приняв самоё твёрдое решение нипочём не заговаривать первым. Пусть он ответит. Пусть подтвердит свою сентенцию относительно моего якобы предательства.

— Выходит, Булак-Балахович сделал из тебя большевика… — проговорил он наконец.

— Большевизм ни при чём! — воскликнул я, всё ещё надеясь привлечь его на свою сторону. — Большевизм — явление временное. Просто гримаса истории, не более того. Я противостою лицемерию и продажности. Такие, как я, работают для будущности России! Большевизм ни при чём!..

— В чём же ты видишь её будущность?

Я осёкся. Слова застряли в глотке. На самом-то деле я видел свою личную будущность лишь в Ларисе. Мои представления о будущей жизни зиждились на мечтах о возвращении в Тверь, к прежней жизни. Но теперь получалось так, что Великая война изменила всё, возможно, безвозвратно…

— А я-то думал о тебе, как о герое кавалерийских рейдов. Пруссия, Литва, Польша — сколько земель перебывало под копытами твоей лошади? А помнишь, туманные вечера над Волгой, когда летняя жара уже спала и звёзды светят из воды сквозь лоскутья тумана? Мы мечтали тогда изменить мир. А теперь мы оба боремся за возвращение милой сердцу старины по разные стороны баррикад. Потомственный дворянин сделался борцом за дело мирового пролетариата!

В его словах я услышал горечь. Суетливые поиски контраргументов на некоторое время лишили меня дара речи. Но тут сам Юрий пришёл мне на помощь:

— Мир разбился на мелкие черепки, и большинство ковыряются в его осколках, просто надеясь найти что-нибудь пожрать. В то время как большинство просто пытаются выжить. Я говорю об офицерах Генерального штаба, которые остались буквально без куска хлеба. Им уже не до идей. Мечутся. У каждого семья. Кто их осудит? Но против них придётся воевать. Их руками и их знаниями красноармейский сброд обращается в армию. Вот и ты… А я-то думал…

Он умолк. В сумерках я всё ещё не мог разглядеть выражение его лица, но я помнил, как в гневе ли или в воодушевлении твердеют его скулы, как напрягаются на шее жилы.

Припомнилось, как в нашу бытность в Твери он, скорый на драку, щедро раздавал зуботычины каждому, кто попадётся под руку. Именно эта его воинственная черта особенно не нравилась матушке моей Ларисы. «В горячем жеребце мало разума», — так говорила она.

Наконец Юрий заговорил. Но интонации его голоса, против моего ожидания, оказались спокойными:

— Мы прошли через Великую войну, и мы выстоим против большевиков.

А меня будто бес терзал снова встрять с ним в спор, словно подзуживал кто. И откуда брались силы в истерзанном голодом и усталостью теле?

— Через Великую войну с тем самым германцем, с которым ротмистры Розенберг и Гершельман были уполномочены вести переговоры, — прорычал я. — Кем уполномочены? Сбежавшими из Петрограда либеральными деятелями, завалившими трёхсотлетнюю монархию? Ты говоришь: оборем большевиков. Да разве в большевиках дело? Говорю тебе: это заговор сатанистов. Ты говоришь: мечутся в поисках куска для семей. А я отвечу: вгрызаются в тело родины для личной наживы. В Добровольческом корпусе процветает спекуляция. А германские оккупационные власти смотрят на это свозь пальцы. А относительно социальной базы скажу тебе так: реквизиции, реквизиции и ещё раз реквизиции. Не стоит обращать внимания на прокламации Булак-Балаховича! Они были расклеены по тем же столбам, где болтались висельники. Действовали под девизом «грабь награбленное». Действительно, во всей округе ты не найдёшь ни одной уцелевшей усадьбы. Местные хлебопашцы всё растащили по своим закромам. Обирая крестьян, Булак-Балахович обещал всё вернуть их господам, а потом офицеры его штаба торговали в розницу сервизами Императорского фарфорового завода. Чайные пары, блюда, салатники, столовое серебро. В том числе и с вензелями членов императорской фамилии. Я видел это собственным глазами! И знаешь, о чём я думал? О Ларисе! О Боршевитиновском гнезде, которое, скорее всего, так же разорено, как все помещичьи усадьбы в Псковской губернии.

Я говорил, и злые слёзы наворачивались на мои глаза. В какой-то миг мне показалось, будто Юрий тронут, будто он проникся моими чувствами. Мысленно я пребывал в Пскове, бродил среди растерянных горожан, прислушиваясь к шепоткам о предполагаемых погромах и возврате ранее отнятых земель помещикам, о том, что Красная армия наступает и новых реквизиций не избежать. Читал расклеенные на столбах прокламации за подписью героя Великой войны и бывшего красного командира. Мне хотелось бы навек забыть этот текст, но память жестокая штука!

'Братья крестьяне!

По вашему призыву я, батька Балахович, встал во главе крестьянских отрядов. Я, находясь в среде большевиков, служил Родине, а не жидовской своре, против которой я создал мощный боевой отряд. Нет сил смотреть на то, что творится кругом: крестьянство разоряется, церкви, святыни поруганы, вместо мира и хлеба кругом царит братоубийственная война, дикий произвол и голод.

Час расплаты близок. Гнев народный растёт. Целые области освобождены уже от своры международных преступников. Все страны мира идут против них.

Братья, я слышу ваши желания, и я иду на помощь вам, обездоленным, разорённым.

Объявляю беспощадную партизанскую войну насильникам.

Смерть всем посягнувшим на Веру и Церковь православную, смерть комиссарам, смерть красноармейцам, поднявшим оружие против своих же русских людей. Никто не спасётся. С белым знаменем вперед, с верой в Бога, в своё правое дело, я иду со своими орлами-партизанами и зову всех к себе, кто знает и помнит батьку Балаховича и верит ему. Пусть красноармейцы, в ком не убита совесть, бесстрашно идут ко мне, мы вместе будем свершать великое дело — освобождение Родины.

Братья, не давайте сыновей в солдаты, отбирайте у большевиков оружие и вооружайтесь сами, не давайте ни хлеба, ни сена, взрывайте мосты, ловите и убивайте комиссаров.

Все к оружию, смело вперед, не бойтесь, среди Красной армии много наших честных хороших людей, которые перейдут в наши ряды. Я дам вам оружие, дам храбрых начальников. Тысячи ваших крестьян пойдут за мной, нет силы, которая может сломить эту великую народную крестьянскую армию.

Атаман крестьянских партизанских отрядов батька Балахович'

* * *

Я вздрогнул — звон и скрежет кандалов вернули меня к реальности нашего подвала. Похоже, Простак Простаков начал оживать после лёгкой контузии, нанесённой ему моим детским другом, а это значит, что мне следовало завершать мой рассказ.

— Нам пора прощаться, — проговорил Юрий.

Я кивнул. Успев привыкнуть к нему, я перестал удивляться его прозорливости. Он поднялся.

— Вот только…

— Что?

— Я так и не понял… Собственно, зачем ты приходил? Если ты думал, что я уйду с тобой, то ошибался. Я устал бегать с одной стороны на другую.

— Не стоит! Я зашёл, узнав, что ты здесь. Зашёл просто повидаться.

— Относительно Ларисы…

— Относительно Ларисы. Да, я видел её в Петрограде. Правда, мельком и издали, но видел. Она…

— Почему мельком? Отчего не подошёл? Как она? Ведь она не сможет выжить в одиночку, а её родители, насколько мне известно, убиты. С кем в таком случае она живёт? Адрес?

Ах, почему же о самом важном он заговорил лишь перед самым уходом? Я вскочил. Я ухватился за его рукав, как хватается тонущий человек за любой доступный его рукам предмет. Я хватал ртом воздух, но его всё равно не хватало.

— Постой. Не волнуйся так.

Возможно, жест показался мне недружественно резким, когда Юрий освободил от моей хватки правую руку и засунул её под обшлаг зипуна, который, как оказалось, являлся не только средством сохранения тепла, но служил и для маскировки вполне исправной офицерской формы. Юрка Бергер — офицер и осмеливается шастать по тылам красных в форме! Теперь, когда совсем рассвело, я мог разглядеть и его одежду, и выражение лица. Оно было всё тем же. Гладкое, без шрамов и морщин. Усов и бороды Юрий, как и прежде, не носил. Лицо гладкое, как у человека, уделяющего должное внимание личной гигиене. Я разглядел все пряжки на его портупее, и кобуру, и ножны кортика. Мимоходом удивился: откуда и зачем ему такое оружие? Впрочем, удивление быстро прошло. Я помнил Юрия шикарным, по тверским меркам, щёголем. Пожалуй, друг моей юности, шафер на моей свадьбе, по нынешней военной моде вооружен до зубов. Возможно, он прискакал сюда на лихом, вороной масти скакуне или на тачанке. Возможно, у дверей его ожидает ординарец с винтовкой, а может быть, и целая свита.

— Не угадал, — усмехнулся Юрий. — Я прибыл один и на пролётке. На ней же и уеду, если только местный сброд, именующий себя чекистами, не отобьет их у меня.

Сказав так, он зачем-то схватился за ножны кортика. Зачем? Хочет показать мне клинок? Вот уж не любопытно! Но Лариса! Он же видел Ларису!

— Мы должны проститься. Сейчас, — проговорил Юрий, а о Ларисе — ни слова.

Передо мной стоял совсем чужой человек, не тот, что несколько минут назад кормил меня сдобой с маслом. Этот чужак, неведомо зачем явившийся, казался мне злонамеренным и безжалостным. И ещё непреклонным в своём стремлении достичь каких-то неведомых мне целей. А я — всего лишь помеха в осуществления его намерений — стоял перед ним, будто проситель, с одним лишь искательством, самым горячим, самым высоким и униженным одновременно.

— Адрес Ларисы… адрес… — бормотал я.

— Не могу знать. Видел мельком. Но ей ничто не угрожает. Она не голодает и под защитой.

— Как же ты можешь знать такие подробности, если видел лишь мельком? Обещай же мне, что разыщешь её и позаботишься.

— Обещаю: разыщу и позабочусь.

— А я сам…

— Ты всё правильно понимаешь: сам ты ничего уже не сможешь.

Тот, кого я знал как Юрия Бергера, зачем-то вытащил клинок из ножен.

— Красивое оружие. Именное? Награда? — растерянно поинтересовался я.

Так хотелось быть вежливым и выглядеть благодарным, чтобы он наконец смилостивился и рассказал мне о Ларисе.

Юрий, ни слова не говоря, поднёс к моим глазам рукоять оружия. Он держал кортик ловко, за остриё. Тогда-то я и заметил на его руках перчатки. Когда же он успел их надеть?

— Ты выглядишь довольно странно. Эта офицерская форма… В каких ты чинах? Полковником может стать лишь потомственный дворянин, а ты… — пробормотал я.

— Читай. Видишь, тут выгравировано имя владельца: «Капитан второго ранга Дмитрий Нелидов».

Робея под пристальным взглядом Юрия, я рассматривал кортик.

— Дмитрий Нелидов, — со значением повторил он. — Тебе что-нибудь говорит это имя?

— Как же! Говорит! Между ним и Булак-Балаховичем существовала договорённость. Это и в документах зафиксировано… Постой!

— Ещё один документ? Ты волен им распоряжаться?

— О чём ты? Я всего лишь щепка, мелкая сошка. Ты же знаешь, я хорошо запоминаю любые тексты. Балахович показал мне несколько документов, и я просто их запомнил.

— Мелкая сошка? Разве комиссар в большевистской иерархии — мелкая сошка? Впрочем, теперь это не имеет значения. Значит, о Нелидове ты тоже знал?

— Конечно! Планировался одновременный переход на сторону немцев кораблей Чудской флотилии и отряда Булак-Балаховича. И если бы…

— Постой…

Он опустил руку мне на плечо, притянул к себе, обнял, и я почувствовал, как холодное остриё кортика укололо меня в солнечное сплетение. Дыхание моё пресеклось. Я умолк.

Я не почувствовал боли. Ощущение было таким, будто кто-то открыл кран и жизнь стала изливаться из меня бурным потоком, орошая красным каменный заплёванный пол.

* * *

Матрос кимарил, запахнув тело в пропахшую клопами шинель расстрелянного балаховца. Килевая качка — отличнейшая вещь, даже если ночевать приходится на суше. Матросу грезился плеск волн и шелесты берегового тростника. Сейчас боцман свистнет в свою дудку и…

— Спит на посту, падаль!

Где-то совсем рядом звонко ударилось на землю и рассыпалось осколками стекло.

Матрос вскочил, запнулся о винтовку, упал, больно ушиб правое плечо о колоду, снова вскочил. Хотел было бежать к воротам, но, запутавшись в полах шинели, снова завалился. От этого второго падения грохот получился ужасный, и матрос несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к тихому предутрию, которое опасался нарушить новым падением. В саду за домом робко пропела первая утренняя птаха. Отважная тварь! И война ей нипочём, и глубокая, голодная осень, готовая превратиться в зиму. Глубока же вода в Чудском озере, темна. Матросу захотелось спеть одну из тех, самых любимых песен, которые, бывало, пели они всем экипажем канонерской лодки «Ольга».

— Варагу не сдаёться наш… м-м-м… моряк пощады тебе не дадим!..

Килевая качка сменилась рысканьем. Ох и не любил же матрос мелкую рябь, от которой судно подпрыгивает вверх-вниз, а брюхо подступает аж к самому горлу и норовит вылиться наружу через ноздри.

— … Наш гордый «Вар-р-ряг»!

Собственный хриплый, ломающийся голосишко заглушал голоса иные, недобрые и требовательные, хруст битого стекла и металлический грохот. Наконец он почувствовал грубые прикосновения. Качка прекратилась, и он повис в воздухе, судорожно суча ногами в поисках хоть какой-нибудь опоры.

— Вставай, матрос! Ты заснул на посту! — произнёс требовательный, смутно знакомый голос.

Матрос напряг все свои силы, пытаясь опознать голос. Тело его ужасно страдало. Жар сменился ознобом. А голос продолжал гудеть, сыпля на голову матроса ужасные угрозы, начиная от лишения довольствия на неделю и заканчивая расстрелом по решению революционного суда. Голосу вторили иные звуки. Тут было и тихое ржание кобылы, и всё тот же звон и скрежет железа, и скрип битого стекла под тяжёлыми подошвами, и какая-то очень уж активная возня, будто стая крыс совершала грабительский набег на бесхозные закрома.

— Товарищ Матсон! Да тут целая четверть! — проверещал мерзенький, подобный зудению комара, голосишко.

— И жратвы на неделю. От пуза! На всех! — вторил первому осипший в конных налётах баритон.

— Отвечай, матрос! Ну!

— Да пусть Петренко его отпустит, товарищ Матсон. Иначе он вас обблюёт.

— Не надо его ставить. Он и стоять-то не сможет. Глядите, товарищи! Тут получетверть порожняя. В одиночку упарил.

— Отпусти его, Петренко! Ну, матрос, докладывай, почему отлучился с поста? По какому праву мародёрствовал?

Почувствовав под ногами твёрдую опору, матрос первым делом оправился. Потом, опасаясь возобновления качки, он ухватился за чьё-то твёрдое, облачённое в мохнатую шинель плечо. Вместе с чувством равновесия к нему вернулось зрение. Опознав среди множества смутно знакомых лиц одно безусловно знакомое — лицо начальника Псковского ГубЧК товарища Матсона, матрос заговорил. Лицо товарища Матсона плыло перед ним, множась на десятки едва различимых образов. Матрос вертелся на месте обращаясь то одному товарищу Матсону, то к другому. Разобраться в собственных аргументах ему мешал бунтующий желудок. Обрывки фраз перемежались тяжёлой отрыжкой, каждый приступ которой отдалял товарища Матсона на один широкий шаг.

Матроса спасла пальба. Кто-то принялся шмалять на задах ГубЧК, примерно в том самом месте, где накануне хоронили расстрелянных балаховцев. Звуки ружейной пальбы мигом вышибли из головы матроса хмель. Он стоял посреди кузни, онемев от недоумения: кому и зачем понадобилось палить ранним утром в небеса из револьвера? После серии из шести выстрелов случилась пауза. Потом стрельба возобновилась.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть… — шлепал губами матрос. — Вот, опять начал. Быстро перезаряжает. Но зачем? Нешто, салют? Две обоймы извёл…

— Товарищ Матсон! Перестрелка!

— Товарищ Матсон! Да кто же это там отстреливается?

— Товарищ Матсон! Это белые пришли отбивать Русальского!

И матерня, и богохульства, и характерный клац затворов.

Матрос, желая как-то оправдать себя в глазах товарищей и начальства, прокричал:

— Товарищ Матсон! Это кто-то палит в воздух из револьвера! А вы-то, сучьи дети, не можете разве винтовочного выстрела от револьверного отличить? Никакая это не перестрелка. Кто-то из револьвера палит…

Получив по шее прикладом, матрос умолк. Понурив виноватую голову, он слушал распоряжения начальника, не смея более выпячивать своё мнение.

— Оружие к бою! Петренко, ты остаёшься с этим мародёром. Сбежит — ответишь головой.

— Есть!

И тяжёлое хватало Петренки вцепилась в холку матроса.

* * *

Ещё не затих топот идущих на дело товарищей, а Петренко уж схватился обеими руками за четверть.

— Тебе не дам, — предупредил он матроса. — Не положено.

— Не тобой положено, — огрызнулся матрос.

А Петренко раздул в казане уголья, да так ярко, что сделалась видно и убогое убранство кузни, и угловатая рожа самого Петренки — огромного и косматого мужика, в сальной папахе, мохнатой шинели и латаных опорках. Винтовка с примкнутым штыком висела у Петренки на плече довольно ловко. Петренко — крестьянин крестьянином, но по повадке сразу виден продолжительный окопный опыт и солдатская смекалка.

— Сиди тихо, я пока проведу с тобой воспитательную политинформацию, — сказал Петренко, встряхивая четверть. — Ишь ты! Как слеза невинной девы!

Пробка, издав звук смачный, ровно самый страстный из поцелуев, вышла из горлышка бутыли.

— Ишь ты! — повторил Петренко, понюхав содержимое четверти. — Пахнет как французский декалон.

Минуты текли, будто патока, пока матрос с отвращением наблюдал, как двигается кадык Петренко. Содержимое четверти быстро убывало. Петренко оторвался от своей услады в полном изнеможении, но сумел не только устоять на ногах. Сначала он рачительно заткнул бутыль сбитым в плотный кляп куском газеты, а потом унёс её и спрятал в одном из тёмных углов кузни. А матрос, ещё не вполне придя в себя от недавней встряски, поводил по сторонам глазами, измышляя возможности для побега. Его шатало и бросало из стороны в сторону. Он едва держался на мякинных ногах. Собственный рост казался ему непомерно высоким, и он подгибал колени, чтобы оказаться ближе к земле, ежели придётся падать.

Оценив обстановку, Петренко снова ухватился его за холку и поднажал книзу:

— А ну-ка присядь!

— Отсиделся уже. Коли присяду сейчас, то потом вовсе не поднимусь.

Матрос попытался вывернуться, но Петренко тут же перехватил свою жертву за глотку.

— Ну-ка! Дезертировать задумал? Вот я тебе!..

— Отпусти! Послушай! Тебе велено меня охранять, а не душить. Я — ценный свидетель, потому что располагаю сведениями.

Однако, невзирая на мольбы, товарищ заставил товарища пришвартоваться к дубовой колоде. Но как усадил! Молоток гвозди в доски загоняет с большей нежностью.

— Вываливай свои сведения! Посмотрим, какие они у тебя важные.

— Я только товарищу Матсону… Я только ему…

И матроса вывернуло под ноги Петренки, почти на самые его опорки.

— Фу ты, паскуда мелкая! Это и есть твои сведения?

— Мои сведения за пролётку и за лошадь, — прохрипел матрос. — Позволь же, братец, глоток воды. Вон там у кузнеца большая бадья и ковш при ней…

— Да знаю я.

Ледяная вода несколько оживила страдающую голову матроса. Но теперь крепко захотелось курить. Тем более крепко, что Петренко как раз скрутил папиросу и уже успел затянуться дымом. А табак у Петренко оказался настоящий, да, видать, крепкий и, скорее всего, немецкий.

— Курить дай! — простонал матрос.

— Возьми!

Петренко скрутил внушительную фигу.

— У тебя там в пролётке чего только нет. Небось если поискать, то и табак сыщется. А жрал-то ты один. С товарищами не поделился. А если б не был пьянью, то уже б и ускакал на своей кобыле. Берут вас, перебежчиков, на самые хлебные места. Лелеют. А дезертир он всегда дезертир и по-другому существовать не будет. Вот, к примеру, я. Я никого не предавал. Как демобилизовался по приказу товарища Троцкого, там сразу в Красную армию. А большевизму я сочувствую ещё с украинских окопов. И буржуазию мировую ненавижу. Особенно немецкую. У-у-у!!! То ли дело наши бары! Да и то зажрались. Надо, надо их на новых менять! А старых всех к стенке! Всех! — Петренко погрозил в темноту огромным кулаком. — А есть такие, кто временное правительство защищать наладился, кому учредиловку подавай. А потом, как поняли, что учредиловка — дело тухлое, к нашему благородному делу прибились. Но это опять-таки из расчёта, что при большевиках жирнее жратва. Вот какие у тебя, перекрашенного с белого на красное, могут быть сведения?

— Дурак ты, Петренко…

— Дурак⁈ А ну вываливай свои сведения! Кобенишься? Ну покобенься напоследок. Скоро товарищ Матсон с тебя спросит, да никаких сведений у тебя нет. «Благородное дело!» «Не предавал!» Тьфу!..

В ответ на слова Петренки желудок матроса снова опростался. На этот раз скудно и оттого ещё более мучительно.

— Я тебе честно скажу, Петренко. Дело у нас благородное, но сам ты настоящая пакость.

Матрос выталкивал из себя слова, с трудом подавляя новые приступы головокружения.

— Я пакость? Тут ты не в русле настоящего момента. Я слушал речи новых бар. Два раза. Сначала перед нами выступал товарищ Троцкий. Агитировал относительно текущего момента, который стал другим по сравнению с зимой.

— Вот паскудство! То один момент у тебя настоящий, то другой. Ты определись: когда, сейчас или зимой настоящий момент?

— Прошлой зимой я возил в Петроград донесение особой секретности. В том донесении… А, да тебе не надо знать. Ты по пьяни любому выболтаешь. Так вот, в Питере для просвещения себя я отправился на митинг. Там товарищ Зиновьев вещал. Красноречивый барин. Одет богато. В высокой шапке. Я уж думал, не медвежья ли шапка, как в старину у бояр было…

— В старину у бояр были смушковые шапки.

— Не перебивай! В высокой шапке, а говорит так, что заслушаешься. Я долго на том митинге отирался и речь боярскую дослушал до конца. Выводы сделал.

— Отзынь с выводами, дура ты эдакая. Голова болит!

— Вот отвинчу голову и перестанет болеть! Сейчас о другом. О товарище Троцком. Этот из Петрограда до нашей Гатчины доехал нарочно, чтобы речь сказать.

— Зиновьев… Троцкий… Чёрт и Сатана. Ой, болит моя голова!

— Ну, Троцкий-то явно еврей. И глаз у него нехорошо горит. И не барин он, а так…

Петренко осёкся, перекрестился, заозирался, будто желал прекратить разговор о «красных барах». Однако матрос не дал ему «выпасть» из разговора, спросив:

— А Зиновьев не еврей?

— Кто ж знает? На этот счёт сомнения есть, хоть и красиво говорит.

— Вот тут ты и оплошал, Петренко. Дай же покоя… Голова болит!

— Но всё-таки кое в чём большевики не правы. Немцев поменять на евреев — это не дело.

— Тише ты, дубина! Вот товарищ Матсон услышит!

— Да видал я его…

— Тише! Слышь, кто-то идёт!

— Это товарищ Матсон с товарищами. Давай-ка, подтянись!

Петренко метнулся к пролётке. Кто бы мог предположить такую стремительность в столь крупном теле? Послышался шелест обёрток. Матрос заметил, как Петренко рассовал по карманам несколько небольших свёртков. А объёмистый мешочек уместился у него за пазухой. Матрос почуял запах махры. Значит, и она в пролётке была… А шаги приближались, быстрые, уверенные. Нешто товарищ Матсон возвращается один? Но вот из сада послышались крики — чей-то хрипловатый баритон призывал товарища Матсона остеречься — и треск выстрелов. На этот раз палили из винтовок. Под бескозыркой тут же прояснилось, а душа упала в голенища реквизированных вместе с шинелью сапог убиенного балаховца. Если товарищ Матсон командует перестрелкой в саду, если к кузне приближается не товарищ Матсон, то чьи шаги слышал только что матрос? Внезапный ужас, до мурашей, до озноба окончательно вытрезвил матроса, превратив из порядочного вояки в тугой ком страха. Когда в полутёмную кузню ворвался вооруженный до зубов владелец пролётки, лошади и снеди, обострившееся от страха зрение позволило матросу разглядеть его во всех пугающих подробностях: револьвер зажат в руке, сапоги и обе штанины вымокли. Знать, долго водил за собой товарищей чекистов по псковским задворкам, по оттаявшей от изморози траве. Петренко попытался заступить врагу дорогу и, получив между глаз рукоятью револьвера, — хорошо, не пулю! — завалился на спину. Падая, он успел перехватить винтовку и снять её с предохранителя. Окопный опыт пехотинца дал о себе знать — лёжа на спине в очень неудобной позе, Петенко успел выстрелить несколько раз. Кузня наполнилась дымом и пороховой вонью. Пули рикошетили. Красивая лошадка взыгрывала, громко крича от страха. Неизвестный ласково уговаривал её. Матроса слепили яркие вспышки выстрелов. Опыт-то опытом, но и выпитое давало о себе знать. Пьяная отвага Петренки быстро иссякла после того, как ночной гость дал острастки. Он не промахнулся ни разу, и вскоре тяжело раненный Петренко громко взывал о помощи из дальнего угла кузни. Незнакомец подошёл к нему, и матрос подумал: вот сейчас дострелит, но ряженый крестьянин лишь забрал винтовку и попросил Петренко заткнуться.

Кобылу он запрягал сноровисто, с навыком человека, привыкшего исполнять такую работу. Матрос следил за ним, заняв позицию за казаном, в том самом месте, где гость так щедро и по-доброму его угощал. Его, матроса, таинственный пришелец не разоружил, видимо, по недосмотру. Теперь уж матросу было ясно, что человек в портупее и с кортиком у пояса никакой не крестьянин, а чёрт знает кто, возможно, и белогвардеец. И этот чёрт знает кто за пальбой и вонью позабыл, что где-то в полумраке кузни затаился ещё один человечишко, списал матросика со счетов. А винтовка-то у матроса вполне исправна и к тому же заряжена. И позицию для ведения огня он занял выгодную…

Матрос слышал характерный скрип подпруг, неровное дыхание и топотание готовой удариться в панику лошадки. Слышал он и вовсе не крестьянский выговор неизвестного, разговаривавшего с лошадью вроде бы на французском языке. Матрос вздрогнул и на некоторое время утратил боеготовность, когда незнакомец заговорил и с ним:

— Даже если ты уже обмочился от страха, то, наверное, всё же не утратил здравомыслия. Я к тому, что, выстрелив, ты, скорее всего, промажешь. Какой из матроса стрелок? В то же время, выстрелив, ты выдашь себя, я буду точно знать, где ты. Это знание поможет мне вести прицельный огонь. Как ты уже заметил, я никогда не промахиваюсь. Сидишь тихо? Вот и молодец. Сейчас на этом подворье только мы с тобой — остальные почти все или мертвы, или под командой упыря Матсона рыщут по задворкам и огородам в поисках меня. Впрочем, я, как ты понимаешь, большой мастак запутывать следы, и потому они явятся сюда через какое-то время, но не скоро. Мне лучше бы убраться до их прихода. Провизию и выпивку оставляю. Лучше сытно позавтракать, чем гоняться за пулями. Не так ли?

Голос его звучал успокоительно и так дружески, что матросик заслушался. Он кивал, соглашаясь с каждой сентенцией своего невидимого собеседника.

Да и как поспоришь, если умиротворяющему голосу незнакомца вторили обычные звуки утра. Вот в отдалении пропел петух, а за оградой ГубЧК, по брусчатке пустынной улицы прогрохотала тяжёлая подвода.

Когда же неподалёку послышались шаги и голоса — кто-то снова поминал товарища Матсона и ещё какого-то беглого полковника — незнакомец заторопился.

Матрос слышал, как пролётка выкатилась из сарая. Лошадка глухо стукала копытами в подмёрзшую за ночь грязь. Он слышал, как скрипнули рессоры — это незнакомец вскочил на облучок.

Матрос перехватил винтовку, приподнялся. В распахнутые двери кузни вползал утренний туман. Вроде бы и светло, но всё равно ни зги не видно. Он мог бы видеть небольшой участок двора — ворота кузни располагались как раз напротив чёрного входа в дом. Но выкрашенной синей краской двери под низко нависающим кованым козырьком не было видно из-за тумана. В то же время матрос слышал приближающиеся голоса своих товарищей. Товарищ Матсон отдал команду незамедлительно отправляться на набережную с целью проверки содержимого какого-то баркаса. Петренко в своём углу перестал стонать. Возможно, и помер уже.

Матрос хотел было закричать, позвать на помощь, но быстро отмёл эту мысль, решив действовать самостоятельно. Уж очень хотелось оправдаться перед товарищем Матсоном, показать геройство при задержании опасного врага. Да и гибель Петренко была на его, матроса, не вполне чистой совести.

Ещё раз проверяя затвор, матрос едва не уронил винтовку. Ствол ударился о чугунную наковальню. Звук получился звонкий. Голоса товарищей утихли.

— Что это? — спросил после продолжительной паузы товарищ Матсон.

— Это Петренко в сарае шарохается. Увалень он, вот и бьётся обо что попало, — ответили ему и снова о каком-то полковнике:

— Я думаю, то точно был полковник. Описания совпадают. Да вы же сами видели на нём офицерскую форму. Припомните донесение из Гдова о возможной диверсии? Так я думаю, он к пристаням подался…

— Товарищ Семёнов, вызывай машину. Вместе с Иванченко, Креминсом, Августовым и Николаевым поедешь к пристаням разбираться, — скомандовал товарищ Матсон. — А тут разберёмся с ранеными и убитыми и вас догоним.

— Да что тут разбираться, когда в донесении из Гдова ясно говорилось…

Так они спорили, не замечая скрипа — воротные петли затянули отходную. Враг уже отодвинул засов и распахнул ворота, а беспечные товарищи матроса, верно, думают, будто это увалень Петренко возится в сарае и скрипит, и бренчит инвентарём. Сейчас пролётка выкатится на улицу и будет такова. Уйдёт неизвестный и ловкий злоумышленник, а вина за все упущения ляжет, разумеется, на матроса. Как-то ещё удастся оправдаться за гибель Петренко…

Матрос наконец решился.

— Эй! Стоять! Пролётку и лошадь реквизировал товарищ Матсон для нужд Псковской ЧК! — крикнул он, вскакивая.

Но кто-то почти невидимый пихнул его в грудь, и он осел на колоду, больно ушибив копчик.

От второго удара, обрушившегося на его голову, перед глазами заплясали искры. В кузне сделалось будто бы светлее, и на дворе туман рассеялся. Матрос почуял: третьего удара не миновать и вскочил было, и побежал, но очередная затрещина настигла его уже на бегу. Матросу хотелось позвать товарища Матсона и других товарищей или, на худой конец, просто выругаться, выматерить незнакомца с офицерскими повадками. А ещё лучше — ткнуть его штыком в середину груди. Но удары сыпались на его голову и плечи один за другим. Матрос понял, что враг подобрал его же собственную винтовку и орудует её прикладом. Порой ему удавалось уворачиваться, тем самым ослабив сокрушительность очередного удара. Но противник не отступал. Матрос слышал его прерывистое дыхание. Матросу захотелось изъязвить противника трудными вопросами классового характера, но тот, наконец, нанёс решающий удар, поваливший матроса навзничь. Обострившимся до предела зрением, матрос увидел над собой четырёхгранное шило штыка.

— Ну вот и всё, — выдохнул незнакомец. — Как же ты мне надоел, вёрткий. Почему Нелидов сам тебя не расстрелял?

* * *

Москва, Лубянская площадь,

бывший дом страхового общества «Россия», ВЧК,

Председателю Ф. Дзержинскому

Донесение

Настоящим сообщаю, 29 ноября 1918 года силами межведомственной комиссии Псковской губернии была предотвращена диверсия против мирных жителей Пскова, направленная на уничтожение склада продовольствия в торговом порту Пскова, куда шпионами был доставлен значительный груз взрывчатки. Груз был привезён в пролётке и перехвачен служащими губернской Межведомственной комиссии. Шпиона перехватили непосредственно возле бывшего дома купца Аристархова, т.е. в месте дислокации Губернской межведомственной комиссии.

Диверсия была организована членом одной из подпольных монархических групп, действующих, предположительно, на территории Петрограда и имеющей связи с группами отщепенцев в Литве. Эти группы отщепенцев, именующие себя «добровольческим корпусом», постоянно тревожат мирную жизнь волостей нашей губернии своими набегами и подрывными действиями.

Отдел по борьбе с контрреволюцией Псковской ГубЧК проводит работу по выявлению шпионов и связников, осуществляющих взаимодействие т. н. «добровольческого корпуса» с Петроградским монархическим подпольем. Результатом оперативных действий наших ответственных товарищей явилось выявление агента по кличке Полковник (настоящее имя Юрий Александрович Бергер, мещанин, уроженец Тверской губернии, демобилизованный из царской армии в чине поручика). Так называемый Полковник уже не раз терроризировал население уездов Псковской губернии своими налётами.

Так, летом 1918 года в Гдовском уезде группой под его командованием была предпринята попытка поджога склада боеприпасов, по крупицам собранных для обороны Петрограда от германских оккупантов и их пособников-предателей дела Революции.

В ходе предотвращения диверсии 29 ноября приняли безвременную смерть некоторые товарищи из числа сочувствующих советской власти, а именно: военспец Иван Русальский (зарезан) и бывший сотрудник Псковской полиции Петр Скороходов (умер вследствие тяжёлой контузии). Так же получили тяжёлые увечья некоторые работники Межведомственной комиссии. Личный состав губернской Межведомственной комиссии города Пскова почтил память павших товарищей вставанием в караул и залпом над могилами. Были произнесены соответствующие случаю речи.

В ходе ликвидации диверсионного заговора сотрудники отдела по борьбе с контрреволюцией реквизировали значительный запас продовольствия. Сам Полковник погиб в результате перестрелки.

Председатель Псковской ГубЧК А. Матсон.

Глава вторая

Как становятся медиумами (конец июня 1919 года)

Воззвание «Берегитесь шпионов», 31 мая 1919 года:

'Смерть шпионам!

Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций.

Все должны быть на посту.

Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их.

Железнодорожные работники и политические работники во всех без изъятия воинских частях в особенности обязаны удвоить предосторожности.

Все сознательные рабочие и крестьяне должны встать грудью на защиту советской власти, должны подняться на борьбу с шпионами и белогвардейскими предателями. Каждый пусть будет на сторожевом посту — в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надёжнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников.

Председатель Совета Рабоче-крестьянской обороны В. Ульянов (Ленин).

Наркомвнудел Ф. Дзержинский'.

* * *

Я стою лицом к окну, за которым лишь густые покрытые пыльной листвой кроны деревьев. Кроны закрывают от наблюдателя панораму Смольной набережной. Сквозь густую листву наблюдатель нипочём не сможет разглядеть трамвайные пути даже в том случае, если б они на набережной были. По Смольной набережной никогда не ходили трамваи, а из окна моего кабинета можно видеть лишь колеблемые ветром кроны и больше ничего. Я пытаюсь перешагнуть через время и узнать, что там, впереди. Возможно, когда-нибудь, после ухода плеяды революционеров-большевиков, новые властители этого города пустят по Смольной набережной трамвай. Тогда посетители Смольного дворца — работники канцелярий и секретариатов, просители, доносчики и ещё чёрт знает какая шушера — смогут прибывать сюда в гремучих и звенящих вагонах, приводимых в движение электричеством. Тут уместно поставить вопрос: а какими будут эти трамваи будущего?

Но будущее сокрыто от обычного человека. Впрочем, нет. Это не обо мне. Не для меня. Меня нельзя приравнять к обычному человеку, к тому существу, что, цепляясь за буфер трамвая, пытается успеть по своим ничтожным делам, кому хлебные карточки дороже собственной жизни.

Трамваи будущего мне вовсе не важны. Мне бы только узнать, решатся они или нет? Пойдут ли на Петроград после того, как заняли Псков? А если — нет, то какие действия предпримут? Шпионы доносят о разногласиях между Юденичем и Родзянко. Оба генерала — герои Великой войны. У обоих — громкие имена и авторитет, впрочем, несколько подточенный участием в их делах германских денег. Но у меня тоже имя. Столица Российской империи подо мной, а значит, я в чём-то подобен императору. Да что там! Никаких «в чём-то». В моих руках жизни миллионов. Существенная часть этой миллионной массы — враги, единственный удел которых — быть уничтоженными. На этот счёт у меня есть собственная специально выработанная тактика. Уничтожение врагов не должно происходить подспудно, в тайне. Партия в моём лице гвоздит противника публично, потому что часть человеческого материала, пригодного для строительства общества будущего, обязана быть подчинена моей воле, а лучший инструмент подчинения — это страх. Да-да! Безусловное подчинение масс требованиям новой идеологии — вот краеугольный камень будущего общества, одним из апологетов которого, без сомнения, являюсь я.

Партии предстоит проделать колоссальную работу, потому что где-то в толще этой человеческой массы развивается заговор. Он, как загноивший аппендикс в теле, готов разлиться смертельно опасным перитонитом. Если покоритель Эрзерума одержит верх в спорах с победителем аристократических скачек, если банды белогвардейцев сделают шаг в сторону Петрограда, то этот шаг станет запалом, поднесённым к бикфордову шнуру. И тогда восстание вспыхнет.

Старик фанатично предан делу революции. Для него даже мысли о возможном поражении — глупость и тлен. Но для меня мысли о победоносном шествии по Петрограду сброда так называемых «добровольцев», предводительствуемого героями Великой войны, нечто совсем иное… Я знаю, меня называют распинателем. Понтий Пилат контрреволюции — неплохо звучит, и по сути соответствует задачам момента. И менять амплуа я не намерен. Наоборот. Я найду гнездо заговора, обрублю его щупальца, снесу голову и выжгу сердцевину. Я использую все способы. Если потребуется, прибегну к колдовству, в которое, впрочем, не вполне верю.

А Злата, кажется, верит, если только это не игра. Нет, Злата искренна в своём пристрастии к иррациональному. В её буйной головке практицизм выдающегося партийного деятеля уживается с гоголевским воображением. Возможно, в иррациональности Златы есть рациональная сердцевина, могущая принести пользу общему делу. Так партия атеистов «наколдует» полный крах своим врагам.

А в штабе 7-й армии «колдуют» военспецы. Бронепоезд Бронштейна снует между штабами дивизий. Этот холодный практик сыплет пламенными речами. Так хороший хлебопашец сеет в страду щедрой, но расчётливой рукой. Но какие всходы даст его посев? И — главное! — кто будет пожинать плоды будущих побед? Кто уберёт урожай с пажитей и нив? Кто снимет сочные богатые плоды?

Вдоль Смольной набережной деревья в два ряда. Кажется, это липы, а возможно, и какие-то другие деревья. Не плодоносные. Всё, на что они пригодны — это собрать на кроны городскую пыль. Я никогда не придавал большого значения ни породам деревьев, ни городской пыли. Всё это неважно. Власть — вот что занимает меня больше всего. Власть во всех её ипостасях — над ситуациями, над судьбами людскими, над собственными мыслями… Ах, вот оно, слабое звено! Единственно, кем я не владею в полной мере, это собой. Меня снедает постыдная мелкобуржуазная ревность.

Дело дошло до того, что Злата побожилась. Божба — тяжёлая, подобная запойному похмелью, отрыжка русской ментальности. Я Злату не сужу. Живя в России, невозможно не воспринять омерзительных привычек посконной черни. Русская ментальность, ровно проказа, заразительна и неизлечима. А манера в каждом явлении жизни видеть Божественное, в каждом поступке человеческом Божий промысел, привязывается и к вполне здравомыслящим людям. С другой стороны, Злата не очень-то и виновата. Женское легкомыслие и впечатлительность — не более того. Ну и, конечно, желание по мере сил способствовать развитию дела мирового пролетариата. Пользуясь моей занятостью и, возможно, недостаточным вниманием к делам семьи, Злата с компанией собирались на квартире моей секретарши для устройства спиритических сеансов. Буржуазность ещё очень сильна в наших товарищах, и её надо искоренять. Но как? Злата не раз давала мне понять, что не вполне разделяет мои методы.

«Слишком много жертв», — так сказала она.

«Город обезлюдел», — так сказала она.

Бестолковая. Что ей за дело до этого города? Все мы — интернационалисты, а этот город, построенный русским царём, он… слишком русский. Да, при буржуазном строе здесь были финские извозчики, эстонские молочники и французские кондитерские. Да, Петроград чем-то похож на Париж и Одессу. Но всё же, это слишком русский город, и поэтому в нём не вполне уютно. Причина невроза Златы именно в русскости Петрограда, к которой она так и не смогла адаптироваться, а вовсе не в моих методах управления.

Якобы её пугают мои разногласия со Стариком.

Якобы возможно наложение какого-то мифического партийного взыскания с отстранением от должности и даже изгнанием из партии. Она толкует о каких-то «перегибах». Злата и этого боится, забывая о том, что республика сейчас живёт и работает по законам военного времени. И — да! Порой законы эти пишутся кровью невинных жертв на скрижалях истории.

Она часто плачет и корит меня. Всё попусту. Она лишь портит себе здоровье. Я стараюсь её ободрить. Злата крайне нервна, легко возбудима, однако не составляет труда отвлечь её простыми женскими интересами. Она просто помешана на украшениях. Собирает их и складывает в коробки, потому что носить всё это немыслимо. Её гардероб превысил все представления о разумной целесообразности, но она продолжает рыскать по комиссионкам, роясь в барахле и скупая, скупая, скупая… Прошло немало времени и было потрачено немало сил, прежде чем Злата наконец успокоилась. Некоторое, весьма непродолжительное время её увлекала партийная работа. Но скоро интересы снова переменились. Жена отдалилась от меня. Многое в её жизни сделалось для меня тайной. Пришлось принимать меры, выяснять. Я подозревал худшее, однако, обыскав её комнату, обнаружил всего лишь книги и журналы по спиритизму и оккультным практикам на всевозможных европейских языках. Тогда я счёл, что, возможно, спад её нервозности является следствием увлечения спиритизмом.

Так, успокоившись относительно увлечений жены, пусть мелкобуржуазных, но с точки зрения пролетарской идеи почти невинных, я погрузился в борьбу. Потекли дни и ночи кропотливой, часто опасной работы без каникул и праздников. Собрания, митинги, чтение фронтовых сводок, работа над статьями, переписка с товарищами, решение сложнейших вопросов жизнеобеспечения самого Петрограда и обороняющих его войск — вот моё дело, моя семья, моя жизнь!

С женой я виделся ежедневно. Постоянно чувствуя её поддержку, я тем не менее был вынужден время от времени отодвигать её на периферию собственной жизни. Нет, я не оставлял Злату без внимания, приставив к ней надёжных людей из числа проверенных партийцев. И вот, в разгар весны, когда так называемые «белые дивизии» при поддержке эстонских империалистов, усилили напор на наши линии обороны, внезапно получаю донесение, в котором говорится о каких-то тайных собраниях. Ключевой фигурой этих собраний является какой-то обнищавший буржуй. Из донесений следовало, что товарищ Злата встречалась с этим типом и при посторонних, и наедине. Между нами состоялся не один продолжительный разговор. Однако все попытки урезонить жену заканчивались самым безобразным обывательским скандалом.

Не в состоянии разрешить возникшую проблему самостоятельно, я обращаюсь к компетентным людям. Тут же нашлась и соответствующая ищейка, из бывших — то ли филёр царской охранки, то ли бывший городовой пристав. Одним словом, чёрт знает кто, но пронырливая сволочь по фамилии Тимашов. Этот Тимашов зачем-то привлёк к делу нескольких своих приятелей, так же бывших сотрудников охранки. Сообща они разыскали интересного моей жене медиума, сущего голодранца, совершенно деклассированный элемент. Тимашов донёс о якобы спиритических сеансах, которые устраивал этот молодчик по всему Питеру. Я встревожился пуще прежнего. Под соусом якобы спиритизма можно подать любой, самый чёрный заговор против революции. Но чтобы в подобном деле участвовала моя жена? Нет, в такое я не мог поверить и обратился к товарищам по партии в ВЧК.

Кадровые чистки — неизбежная часть нашей повседневной работы. Молодое государство нуждается в специалистах. Однако на их воспитание требуется время. Поэтому временно приходится использовать старые кадры. Наследие царизма тяжко. Работы непочатый край. К каждому спецу из бывших проверенного комиссара не приставишь. Рук на всё просто катастрофически не хватает. Отсюда и временные трудности, и отдельные провалы, и перегибы.

Через неделю я мимоходом и случайно узнал, что все филёры, участвовавшие в деле моей жены, расстреляны. Что поделать! Помнится, Старик весьма метко высказался на этот счёт: «Лес рубят — щепки летят». Буквально так и сказал. И это ещё одно свидетельство того, какую трудную работу мы выполняем, и какая тяжелая борьба нам ещё предстоит. Право слово, лес валить легче. Тем не менее я решил проявить осторожность и не стал применять к новоявленному спириту чекистские методы. На дне души копошилась чертовски занозистая мыслишка: что если на допросе этот буржуазный выкормыш заявит о близости со Златой? Нет, он не мог, он конечно же не мог быть любовником моей жены. Любовник производное от слова любовь, а любви между ними не могло быть. Злата тщеславна и не влюбится в подонка, но близость может осуществляться и без любви…

В конце концов, я пришёл к мысли, что устал от Златы. От вечных забот о ней, от жизни с оглядкой на неё, в то время как строительство нового общества требует полной, безоглядной отдачи. А товарищ Злата тянет одеяло семейной жизни на себя. Такой ли должна быть подруга партийного и государственного вождя? Должна ли она быть корыстной, мнительной, суеверной?

Сомнения вгрызались в мою печень, когда я выгораживал буржуазного выкормыша, пытаясь оградить его от избыточного служебного рвения товарищей из ЧК. Я не посылал к нему на дом латыша с винтовкой, но отправил товарища Штиглер, стенографисточку, помощницу Златы, передав через неё не приказ, но пожелание явиться в Смольный в указанный день и час.

И настали день и час нашей встречи. До этого я знал его лишь понаслышке, из донесений расстрелянных филёров, да товарищ Штиглер рассказала мне кое-что. При этом стенографисточка так трепетала от отвращения ко лжи и напрасным наветам, так уморительно потели её ладошки, что я буквально и безоговорочно поверил каждому её слову. Злата была более категорична. «Побойся Бога» — так выразилась жена. Бог повсюду! Вот он, симптом зачумлённости русским! Я испугался, поняв, что и сам нет-нет да и задумываюсь о праведности и греховности. Неужели и я подцепил эту хворь? Да, вопрос о Божьем бытии внезапно взволновал и меня. Впрочем, ненадолго. Окончательное решение этой задачки я отложил до обсуждения с товарищем Томасом…

* * *

— Лето наступило. Летом люди меньше умирают от испанки и тифа.

От сочного баса товарища Томаса вибрировали оконные стёкла. Его слова прекратили мои размышления о Божественном и досадном.

— Мне показалось, или вы сказали об этом с сожалением? — проговорил я, оборачиваясь.

Я пытался понять настроение товарища Томаса, но тот расположился весьма выгодно, боком к свету, и теперь выражение его лица скрывала тень от гардины. Нас в кабинете трое: товарищ Томас, я и спирит-неудачник, явившийся со значительным опозданием. Он пытается оправдаться перерывами в движении трамваев. Его речи бессвязны, а оправдания нелепы. Он труслив и неловок, раздавлен и жалок. Являясь без сомнения буржуйским недобитком, он носит бурлацкое имя Тарас Бурмистров.

— Лето одна тысяча девятьсот девятнадцатого года. Трамвайные пути зарастают травой, — проговорил мой робкий визитёр, приводя ещё одно, глупейшее из оправданий. — Трава, представьте себе, прорастая, портит пути. От того и трамваи ходят редко. Как тут не опоздать?

Я смотрю на Бурмистрова. Этот беспомощно барахтался в потоке света, льющегося из окна. Одет вполне благопристойно — в пиджачную пару. Сорочка свежая, но он постоянно поддёргивает рукава пиджака, пытаясь скрыть печальный факт — запонки он, видимо, давно уже пропил, так же как и булавку для галстука, и теперь тот топорщится, ввергая визитёра в ещё большее смущение. Манжеты сорочки обтрепались от частых стирок, и этот факт умножает неловкость моего гостя.

В целом, я остался доволен его жалкими потугами. При первом же взгляде на него все подозрения в любовной связи со Златой улетучились утренним туманом.

Итак, убивать этого Бурмистрова не имеет никакого смысла. Пока. Для начала и как минимум надо выяснить причины интереса Златы к этому субъекту. В то же время нет никакой физической возможности выслушивать его многословные враки.

— Видите ли, я слишком занят. Через полчаса мне выступать перед товарищами. Народ уже собирается.

Он молчит, глядя на меня, как агнец на раввина перед закланием.

— Итак…

— Итак?

— Вам известно, кто я такой?

— Так точно. На табличке возле двери написано. И госпожа… товарищ Штиглер пояснила мне. Да я и, едучи сюда, вполне сознавал… Возможно, ваш интерес ко мне связан с занятиями госпожи… товарища Златы…

— Так и есть. Мне небезразличны занятия… гм… моей жены. Я интересуюсь этим делом не только как председатель Петросовета, но и как муж. Вы не подумайте, что это допрос. Я сам не провожу допросов. Этим у нас занимаются другие товарищи. Это просто частная беседа. Так, по-приятельски. Вот и находящийся здесь товарищ Томас — мой приятель. Он присутствует здесь как раз, как специалист по оккультным занятиям. Назвать ваши занятия наукой язык не поворачивается.

Визитёр ещё раз оправил свою жалкую одежонку, облизнул губы, смахнул пот со лба, зачем-то потрогал волосы. Я наблюдал суетливые телодвижения затравленного борьбой за выживание животного. Несчастный грызун средь стаи хищников. Он так надеялся, что его не заметят. Спрятался в норе своего мещанского быта, затаился, но голод заставил его выбраться наружу. Таким был и я до известного времени. Особенно неприятно то, что он напоминает мне меня же самого, прячущегося, вечно гонимого… Ах, как он посматривает на товарища Томаса. Каждый взгляд его мимолётен и скользок, но я уверен — он уж успел оценить стати нашего соратника и помощника. И есть же на что любоваться: волевой лоб, твёрдый подбородок, взгляд прямой и холодный. Надо признаться, пронизывающий взгляд. Лицо аскета в обрамлении пышных бакенбард. Фигура опытного бойца-фехтовальщика. В одежде утонченный и изысканно-элегантный стиль настоящего джентльмена. Конечно, товарищ Томас далёк от пролетарской среды и, возможно, не вполне разделяет наши убеждения и цели. Но его проницательность, опыт и безупречная честность дают ему право быть причастным к тяжёлой борьбе с капиталистическим спрутом, повадки которого ему известны не понаслышке. Вот и сейчас он подносит к губам изысканный фарфор с вензелями князей Юсуповых с таким неподражаемым шиком, на который способно лишь существо, чьи лёгкие при самом первом вздохе приняли в себя туманы Альбиона.

А наш буржуишко, угадывая в товарище Томасе существо высшего порядка, таращился на него, в тщетных попытках угадать свою ближайшую судьбу. Он жалок и, очевидно, голоден, между тем как на столе перед товарищем Томасом товарищи Злата и Штиглер уже выставили лучший в Петрограде продуктовый набор. Товарищ Штиглер или Лариса, стенографисточка, по терминологии наших агитаторов «классово чуждый элемент». Однако она вносит в повседневную жизнь моего личного аппарата некий, присущий только семьям русского, старинного дворянства, шарм. Помимо абсолютной грамотности в части использования русского языка она прекрасно переводит с английского и немецкого, что является немалым подспорьем в нашей непростой работе. Именно поэтому мы со Златой с некоторым даже пафосом именуем её «товарищ Штиглер».

И не только это. Лариса владеет искусством сервировки. Умеет подать закуски и подать себя. Знает, когда необходимо говорить и когда лучше промолчать. В повороте её шеи, в осанке, в походке, в умении сочетать части туалета — да-да, именно туалета! Не юбки, блузки, чулок и прочей женской атрибутики, но туалета! — во всём чувствуется порода, неискоренимая, привитая с младенчества закваска настоящей женщины — жены и матери. Злата совсем другая. Разбитная и, казалось бы, двужильная, она рано подорвала здоровье. С вечной, незатухающей папиросой во рту, она кажется скорее частью меблировки Смольного дворца, канцелярской принадлежностью, не женщиной. Надёжный товарищ, стойкий, неколебимый в своей приверженности подлинному марксизму, она является надёжной опорой, а иной раз и камнем, спудом, приземляющим мои порывы, а обязана окрылять. Злата во многом проигрывает Ларисе. Но сойтись с потомственной дворянкой, с женщиной, разделившей наши убеждения, возможно лишь под давлением голода? На такое я не пойду никогда.

До некоторой степени устав от Златы, я всё же испытал, пожалуй, даже угрызения совести. Я отчаянно стремился к власти, надеясь по достижении её как минимум обрести свободу личного выбора. Страх перед судом товарищей так же нельзя сбрасывать со счетов. Старик в таких вопросах весьма щепетилен, но ему и неведома ревность. Этот всецело поглощен нашей борьбой. Его страсть, устремления, помыслы, все соки его тела, вся сила интеллекта направлены на достижение цели, которая, как кажется нам всем порой, совсем уже близка. Но её окончательное и бесповоротное достижение невозможно без объяснения с таким вот мелкотравчатым тщедушным буржуем.

— Я — закоренелый материалист. К тому же я призван партией заниматься делами сугубо практическими. Белыми занят Псков. Враг стоит на подступах к Петрограду. Революция в опасности. Тело Советского государства терзают враги внешние, а изнутри точит червь предательства…

Начиная речь, я абстрагируюсь от реальности, возношусь на горние высоты, а подо мной, в яме, замершая многоликая, пьющая каждое моё слово, опьянённая моим гением толпа. Речь человеческая — всего лишь набор звуков, более или менее внятных. Порой они подобны соловьиным трелям, но иногда похожи на рычание Вельзевула. Внимающая мне рвань человеческая предпочитает контрасты. Потому в моей речи стремительные взлёты оборачиваются феерическими падениями, раскалённый пар метафор сменяется ледяными водопадами аргументов. Крик — шепотом. Обнажённая до последнего бесстыдства правда — разряженной в златотканые шелка ложью. Да, я лгу. Чернь не может обойтись без лжи. Её уши пьют ложь ровно так же жадно, как кочующий в пустыне бедуин припадает к источнику, достигнув оазиса.

Визитёр дрожит и замирает. Плечи его опускаются. Он сжимается, будто в ожидании удара. И тут я опускаю ладонь ему на плечо.

— Ну-ну, не стоит так уж, — говорю я и быстро убираю руку, не в силах преодолеть внезапную брезгливость. — Давайте по порядку. Вы расскажете всё без утайки. Как было дело. Изложите суть ваших занятий. А мы с товарищем Томасом — он в этом случае выступает в амплуа эксперта — оценим суть ваших занятий. Оценим, как товарищи и марксисты.

— С чего же начать? — глухо спрашивает спирит.

— С самого начала. Кто вы, откуда и так далее…

— Я приехал сюда на трамвае… Через весь город с пересадкой, а потом ещё пешком. Пути, знаете ли, заросли травой. Трамваи ходят крайне нерегулярно, — повторил визитёр.

— Это мы уже слышали. Какие ещё новости в Петрограде?

— Простите?..

— Ну, вы же, едучи, смотрели по сторонам. Толкались на трамвайных площадках. Топтались на остановках. Прохожие, афиши, витрины, случайно подслушанные сплетни…

— Что вы! Куда мне смотреть! Дожидался трамвая действительно сорок минут. Вагон пришёл переполненным. Какая там площадка! Кое-как ухватился за буфера. Повис. Добрался. А как же иначе? Проделать пешком весь путь тоже рискованно, да и башмаки жалко. Это последняя приличная моя пара. Решил поберечь. Однако же я успел. Явился к назначенному времени, хоть и опоздал совсем чуть-чуть.

Визитёр с вожделением посматривал на расставленные на столе яства. Действительно, я как следует подготовился к приходу товарища Томаса. Лариса при содействии Златы разыскала где-то даже виноград. Виноград в начале лета — не чудо ли это? Была, конечно, и финская рыбка, и свежий хлеб.

— Вкусно поесть — первейшее из удовольствий, не так ли? — поинтересовался я.

Гость кивнул. Сглотнул слюну. Потупился. Жалкий, обшарпанный субъект из тех, кто «всего лишился» и теперь распродаёт обстановку из квартиры. Да его ещё, возможно, и уплотнили. Я усмехнулся.

— Да вы угощайтесь. Вот бутерброды с семгой. Или… как это называется по-английски, подскажите-ка, товарищ Томас?

— Sandwich, — молвил тот.

Товарищ Томас вальяжно раскинулся в углу, на диванчике. Расселся широко и, судя по виду, чувствовал себя вполне уверенно.

— Запамятовал, как ваше имя-отчество?.. — обратился он к робкому визитёру.

— Тарас Бурмистров. Тарас Евдокимович. Из мещан. Бывший чиновник, а ныне…

Он осёкся и ещё плотнее, совсем по-девичьи, сомкнул угловатые колени.

— Кушайте, товарищ Бурмистров, и давайте уже переходить к делу.

Услышав мои слова, визитёр отдернул трясущуюся руку от сэндвича с сёмгой и уставил на меня прозрачные, слезящиеся глаза. Возможно, всё не так уж печально в данном случае, раз страх оказался сильнее голода.

Вероятно, когда-то он был довольно крупным и даже представительным мужчиной. Такое предположение возникло у меня по результатам изучения его платья. Пиджак ему явно велик, брюки широки, тощая шея торчит из обтрёпанного воротничка сорочки, как свежий сорняк из только что вскопанной грядки. А ведь когда-то платье ему шил неплохой и недешёвый портной. О, мне известны привычки господ такого сорта. Покупать готовое платье им не пристало.

А потом для Тараса Бурмистрова настали иные времена. Вероятно, он вместе с прочими социал-либералами приветствовал приход Февральской революции, которая, в конечном счёте, и стала причиной его разорения. Итак, несостоявшийся обольститель моей жены таращится на меня и молчит. Он уже проглотил почти не жуя сэндвич с сёмгой и сделал это с такой жадностью, что я стал опасаться за его пищеварение. Мои опасения подтвердились незамедлительно в виде бурной и глубокой икоты. Пришлось собственноручно подать ему остывший чай и выжидать ещё несколько минут, пока он не выхлебает его.

— Я готов слушать, Тарас Евдокимович. И рассчитываю на откровенность. Учитывая вашу, впрочем, вполне простительную, близость с моей женой, я пока именую вас про себя визитёром. Но я могу изменить своё отношение и переименовать вас, скажем, в арестанта. Как вам такая перспектива? Итак, кто вы такой?

Задав этот вопрос и оседлав стул в непосредственной близости от визитёра, я принялся дожидаться ответа.

— Собственно, я мелкий буржуй, — выпалил он внезапно и снова умолк, подавленный непрекращающейся икотой.

Услышав холодный смешок товарища Томаса, я счёл необходимым поощрить нашего гостя к новым скандальным признаниям:

— Продолжайте, прошу вас! Пусть вы будете буржуй, но далее то что?

— Со вниманием слушаем исповедь буржуя, — кивнул товарищ Томас.

* * *

Нынче мне стукнуло сорок лет. Из них почти двадцать я провёл на государственной службе. Моим идеалом всегда являлся мелкий буржуй la France, жизненное поприще которого — быть экономным рантье. Состояние от старших родственников я не наследовал, и не имея личных средств, всегда боялся в случае потери трудоспособности до получения пенсии оказаться на паперти с протянутой рукой. Прозябание в богадельне мне тоже не улыбалось. Пришлось налаживать жизнь в соответствии с собственным разумением и сообразно мечтаниям.

Вместо того чтобы ходить по кабакам и пускать заработок на развлечения, я упорно откладывал гроши, надеясь к старости скопить состояние. Так, к началу 1917 года я являлся уже собственником небольшого капитала, который, разумеется, держал в банковском сейфе.

Ответьте же, как на духу, господа товарищи: есть ли в моих устремлениях что-то предосудительное? Кому нанёс я вред, покупая государственную ренту?

Семнадцатый год катился день за днём. Так с Божьей помощью дожили мы до октября, когда была объявлена борьба со всеми буржуями. В частности, аннулировались все государственные займы. В результате одним росчерком пера я объявляюсь нищим — лишаюсь всего накопленного за двадцатилетнюю трудовую жизнь. Впрочем, говорят, что собственники процентных бумаг, имеющие в пределах двадцати пяти тысяч, получат десять тысяч обратно. Не скажете, правда это или врут? К тому же совершенно непонятно, почему я, скопивший восемнадцать тысяч, получу обратно только десять. Почему восемь тысяч у меня отнимают? Все говорят, что большевики за справедливость. Ответьте: отнимать восемь тысяч разве справедливо? Ведь если бы я не покупал процентных бумаг, а занимался спекуляциями и держал все деньги на текущем счету, то не потерял бы ни копейки, перевёл бы все средства в Швейцарские банки, как это сделали многие, и сам бы уж обретался где-то вблизи Альп. Но я-то остаюсь в Петрограде и являюсь гражданином Советской республики!

Допустим, что рабоче-крестьянское правительство захочет отдать мне из моих восемнадцати тысяч десять тысяч рублей. Получу ли я когда-нибудь эти деньги? Нет, господа товарищи. Теперь, летом 1919 года, уже ясно, что наверняка не получу ни капитала, ни даже процентов по нему и вот почему: Советское государство должно шестьдесят миллиардов рублей, да на сорок миллиардов выпустило бумажных денег. Мы явно несостоятельны. При таких условиях в первую очередь полным рублём придётся уплатить лишь сильным соседям и вообще держателям наших займов. Русские кредиторы едва ли что получат, так как при неизбежном финансовом крахе и финансовой несостоятельности, на их долю ничего не достанется. Поэтому в настоящее время мне даже почти безразлично: признают ли за мной право на эти десять тысяч рублей в процентных бумагах или аннулируют их.

Сейчас я — нищий. Государственной службы я лишился, места на частной службе приискать себе так и не смог, ибо жизнь повсеместно замерла. Поддерживаю своё существование постепенной ликвидацией домашней обстановки, которой уже почти не стало. Спрашивается: продолжаю ли я и теперь пить вашу «кровушку», господа товарищи?

Однако заглянем в недальнее будущее. Кто-нибудь из нас, презренных буржуев, переживёт это ужасное время. Восстановится когда-нибудь нормальная государственная жизнь, народ устанет и от Гражданской войны. Государству, то есть тому же народу, разумеется, потребуются займы на различные надобности. Но, смею вас уверить, ни один русский человек, от рабочего и крестьянина до миллионера включительно, пребывая в здравом уме и твёрдой памяти, никогда уже не доверит ни копейки в долг своей Родине. Если у него скопятся деньги, то он купит иностранную ренту или поместит их на счёт в заграничный банк, либо будет хранить деньги дома. И это — не громкая фраза. Вы сами, господа товарищи, уже потеряли доверие к финансам страны, ибо с октября 1917 года вы не только ни единого рубля не внесли в сберегательные кассы, но, напротив, вы выбираете оттуда всё, что можете. Иначе говоря, внутренние займы в России на многие десятилетия невозможны. Тут никакой политики — это просто психология.

Судите сами, кто в конечном итоге прогадывает. Немногочисленных русских миллионеров вы, конечно, разорили, но у них, в конце концов, что-нибудь да останется. Нас же, мелких буржуев, вы лишили практически всего. Стали ли вы сами, господа товарищи, от этого богаче или счастливей? Фабрики и заводы, которые вы захотели национализировать, закрываются. Захваченные крестьянами земли нечем засеять. Кругом алчные соседи, которые, несомненно, закончат свои исторические распри за наш счёт.

Нам, «буржуям», приходится туго, но ведь и вам не лучше. Место «задушенного» русского буржуя несомненно в ближайшее же время займёт международный, и будет он кушать одинаково — и буржуя, и пролетария.

И скушает.

А занятия спиритизмом — это всего лишь способ снискать кусок хлеба. Я, господа товарищи, вдовец. Имею десятилетнюю дочь, которую надо кормить, одевать и учить.

Я закончил.

* * *

Улыбка расцвела под усами товарища Томаса в середине речи отважного визитёра. С каждой новой фразой она становилась всё шире, а в конце он и вовсе расхохотался.

Визитёр поднялся, помедлил. Тщательно отряхнул свою одежду, словно на неё налипла подсолнечная шелуха. Теперь взгляд его был устремлён внутрь себя. Он будто вовсе не слышал обидного хохота товарища Томаса, который поминутно приговаривал:

— Вот контрреволюционер! Настоящий… ха-ха-ха… забыл это слово! Русский народ чрезвычайно изобретателен по части словообразования. Кстати, Григорий Евсеевич, вы заметили, как часто наш товарищ-господин произносит различные производные от слова «русский»?

Я, конечно, окончательно успокоился, удостоверившись, что у Златы никакого романа с этаким ничтожеством нет, будь он кем угодно, хоть медиумом, хоть рантье. Понимал ли он, произнося эту свою речь, что несёт полнейшую контрреволюционную чушь перед лицом старого партийца, прошедшего ссылки, тюрьмы, преследования царской охранки? Русский народ! Ну и ну! Старик прав в главном: нам ещё предстоит долгая и архитяжёлая работа.

Однако товарищ Томас продолжал хохотать, потешаясь над нашим ничтожным врагом — увы, не все наши враги ничтожны! — а мне, как должностному лицу, следовало же что-то отвечать, принимать какое-то решение.

— Конечно! Мне, как интернационалисту, претит нарочитый акцент на чью-либо русскость или нерусскость, — проговорил я.

— Контра! — закричал в ответ товарищ Томас. — Контра! Контра! Как брутально! Как вкусно! О, великий русский язык! Контра-контра-контра!!!

Наш визитёр продолжал попирать своими не вполне чистыми ботинками персидский ковёр в центре моего кабинета, оставаясь совершенно безучастным к выкрикам товарища Томаса. Но крики услышали в приёмной. Дверь, ведущая туда приоткрылась, и товарищ Злата предстала перед нами, вооруженная револьвером и пролетарской решимостью. Из-за плеча жены выглядывала товарищ Штиглер. В глазах её я с превеликим удовлетворением прочёл и страх, и смятение. А товарищ Томас продолжает хохотать.

— Что тут смешного, не пойму, — растерянно говорит Злата. — Григорий, это ты кричал «контра»? Не ты? Но постой же, я слышала. И Лариса. Послушай, этот человек обладает необычным талантом. Он — медиум. Не контра.

— После покушения на Старика все мы обязаны быть максимально бдительными. У революции множество врагов. Перед нами один из них.

После этих моих слов визитёр, словно разом лишившись сил, осел на стул. Злата, спрятав револьвер в карман жакета, шагнула в кабинет. Товарищ Штиглер осталась стоять в дверях. Лицо её светилось, как фонарь особенной восковой бледностью.

— Товарищ Тарас не враг, — решительно заявила Злата. — Жизнь впроголодь никому не добавляет ума. Если он и сказал что-то вразрез с линией партии, то считай это просто голодным обмороком.

Товарищ Томас успел возразить первым:

— Ну, положим, на бред его слова совсем не похожи. Скорее, наоборот. По красноречию наш оппонент вполне может конкурировать с товарищем Троцким и даже более того — с самим Григорием Евсеевичем. Однако…

— Однако нам пора возвращаться к делам! — провозгласил я, со всей возможной ласковостью выпроваживая пламенную защитницу голодных и обездоленных буржуа из кабинета назад, в приёмную.

Штиглер посторонилась, пропуская нас. Выражение её глаз изменилось. Испуг уступил место чисто христианской, православной, иррациональной сочувственности. Полуголодная, в стоптанных башмаках и ветшающем платье, она тем не менее находила в себе силы для сочувствия, но отнюдь не мне, идейному и бескорыстному борцу, а этому обносившемуся, деклассированному буржую.

Старик прав и ещё раз прав! Классовая солидарность — дело нешуточное. Она много крепче, чем родственная, кровная связь. Ах, это сострадание в её глазах. А мне, её начальнику и благодетелю, очень хотелось бы, чтобы с таким же выражением эти голубые глазки смотрели на меня и только на меня, ставшему ей кормильцем и опорой в годину тяжёлых испытаний. Мне до дрожи в коленях, до колик хотелось, чтобы она протянула свою покрытую цыпками, но всё же аристократическую ручку и просто погладила меня по голове. Пусть в этом жесте не будет эротики. Пусть будет материнское, христианское сострадание ко мне, изгою без родины…

— Григорий?

— Злата, нам надо продолжать занятия с товарищем Томасом, а ты позови латыша.

Злата испытующе уставилась на меня, и я понял значение этого её взгляда. Злата ревнует. Злата что-то заметила. И пусть её! И чёрт с ней! Если я терзаюсь ревностью, то пусть пострадает и она!

— Зови латыша. Надо отправить этого… гм… медиума…

— Куда? — разом воскликнули Злата и Штиглер.

— Ну… в столовую, что ли. Мне кажется, он всё ещё голоден. Прикажи его накормить, что ли.

Сказав так, я заметил: обе выдохнули с облегчением.

* * *

Через несколько минут латыш почтил мой кабинет грохотом солдатских ботинок. Огромный хуторянин воздвигся над сидящим на стуле буржуем-неудачником, как каменная гора над пропастью небытия.

— В подвал, — скомандовал я.

— Поднимайся!

Закинув винтовку на плечо, латыш подхватил визитёра под мышки, и тот самым позорным образом повис над стулом, поджав под себя ноги. Трусит. А если закричит, в кабинет тотчас явятся обе: и защитница, и сочувствующая. А я, сколько ни старался, с ходу, без дотошных раздумий, так и не смог взять в толк: почему моя Злата испытывает сочувственный интерес именно к этому, ничем не примечательному, недорезанному буржую? Ведь такого добра в Петрограде сколько угодно, а нам полагается бороться за то, чтобы их количество неуклонно уменьшалось. Причём бежать им не следует позволять. Тотальное вымирание в данном случае предпочтительней.

— Напрасно вы это, сударь, — проговорил товарищ Томас, обращаясь к визитёру.

Что это? Опять сочувствие? Я хотел возразить. Хотел поторопить латыша, но товарищ Томас опустил дружескую ладонь на моё плечо и продолжал, широко улыбаясь:

— Не стоило вам, сударь, произносить подобные речи в кабинете председателя Петросовета. Или вы намеревались нас сагитировать?

— Ни в коем случае! Не умышлял агитировать! — пискнул недобиток. — Прикажите солдату меня отпустить. Я сам пойду куда прикажете. К стенке, так к стенке.

Повинуясь моему жесту, латыш отпустил врага, но тот осел мимо стула на пол, мне под ноги.

— Так, пожалуй, дело до лизания ботинок дойдёт, — фыркнул я, не считая обязательным скрывать брезгливость.

— Это голод, — возразил товарищ Томас. — И всё же, сударь, чем вызвано ваше пагубное откровение?

— Товарищ Злата… Она была добра ко мне. Подкармливала. Я же вдовец. У меня дочь. Десять лет…

— Дочка небезнадёжна. В наших приютах детей воспитывают в пролетарском духе, — заверил я товарища Томаса.

— … Товарищ Зиновьев вообразил… то есть он подумал, будто я мог бы осмелиться волочиться. Но я не мог… куда уж мне…

Говоря так, визитёр то и дело посматривал то на штык латыша, то на плакат, украшавший одну из стен моего кабинета. На плакате точно такой же латыш протыкал точно таким же штыком хорошо упитанного буржуя.

— Позвольте ходатайствовать за этого русского! — воскликнул товарищ Томас. — Готов даже внести взнос… налог… лепту?

И он проворно извлёк из кармана объёмистое портмоне. Тотчас на свет явилась двадцатидолларовая купюра.

— Кормовые… на прокорм… э-э-э…

Его выпуклые глаза сверкнули непонятным мне задором. Чёрт их разберёт, этих англичан! Что за благотворительность? На кой ляд дался ему недорезанный русский буржуй? Впрочем, обстоятельства заставляли меня уступить.

— В столовой Петросовета обеды для сотрудников бесплатно. Прошу вас убрать ваши… гм… деньги.

— Обед возможно подать сюда, в кабинет?

На кой чёрт ему потребовалось обедать с недобитком в моём кабинете? Тут уж я уступать не стал. Мучимый множеством трудных вопросов — вопрос с неверностью жены разрешился самым благоприятным образом, но оставались и иные, не менее злободневные — я испытывал острейшую потребность остаться с господином Томасом наедине.

— Воля ваша. Лариса распорядится подать. Но этого господина-нетоварища я желал бы отправить восвояси. Применять к нему меры пролетарского правосудия пока не станем, но…

— Гуманист! — закатив очи долу, воскликнул товарищ Томас. — Подлинный пролетарский гуманист!

— Деятельность по строительству Советского государства к гуманизму не имеет никакого отношения, — возразил я. — Однако я намерен поучаствовать в спиритизме. Вот и товарищ Штиглер неоднократно меня приглашала к себе на квартиру.

Вопреки моим возражениям, англичанин сунул-таки зелёную купюру с портретом умершего президента САСШ в горсть горе-любовника. Прибежавшая из приёмной Злата добавила от себя ещё какой-то пергаментный свёрток. Жена понимала, что я непременно замечу её жест совершенно непролетарской благотворительности. Но червь ревности в моей душе к тому моменту окончательно издох. Более того, труп ядовитого червя успел разложиться. Пока несносный Томас лопотал своё то по-английски, то по-немецки, я размышлял о попечительской работе в сиротских приютах. Раз уж моя жена так сердобольна, то не следует ли её отправить в командировку, положим, в то же Токсово? Сиротским приютам необходима инспекция на предмет качества пищи и преподавания. В Токсово относительно безопасно. Временное отсутствие Златы предоставит в моё распоряжение неделю времени для занятий с Ларисой Штиглер. Возможность участия в спиритическом сеансе, на котором так настаивала товарищ Штиглер, станет реальностью. Без лишних глаз, без Златы. Я вдруг вспомнил, жена обмолвилась ненароком, дескать, Лариса Штиглер и сама недурной медиум. Поначалу, я разгневался и даже, кажется, кричал, но потом…

Во всём этом деле оставалась лишь одна загвоздка: есть ли в Токсово сиротские приюты?

— Токсово? Где это? — встрепенулся англичанин. — Уж не хотите ли вы спрашивать у загробных жителей относительно приютов в каком-то Токсово?

— Можно спросить прямо сейчас, если желаете, — всполошился недобиток, продолжая уделять должное внимание штыку латыша. — Конечно, этим предпочтительнее заниматься вечером или даже ночью, когда энергетические потоки, связывающие наш мир с загробным, наиболее ярки. Но можно попробовать прямо сейчас.

От его вранья, трусости и низости у меня защекотало в носу. Я страдаю аллергией на буржуев, честное слово. Каких-нибудь полтора года назад этот индивид, как кум королю, поплёвывая, раскатывал в пролётках, а теперь едва ли не лижет мои башмаки. Я несколько раз к ряду чихнул, прежде чем смог заговорить.

— Я не верю с загробный мир! — воскликнул я. — Во всяком случае, если даже он и существует, то, безусловно, одинаков и днём, и вечером. Я не верю в увлечения товарища Златы. Я просто хочу удостовериться в том, что все эти занятия чистой воды профанация и мошенничество.

— Товарищ Злата отправится в Тосково, а товарищ Зиновьев — на Охту, на квартиру Штиглеров. Это при том, что Петроград наводнён белыми шпионами. Прогулки по улицам с целью посещения спиритических сеансов могут быть опасны. Многие товарищи уже убиты белогвардейскими наймитами…

Голос товарища Томаса звучал бесстрастно, но аргументация не терпела ни малейших возражений.

— Я не шпион белых! — горе-медиум сложил ладони в молитвенном жесте. — Я простой обыватель. Я не злоумышляю!

— Но вы медиум, сударь? Это не враньё? — спросил товарищ Томас, изображая на лице самую ласковую из своих мин.

— Медиум! Клянусь, медиум! Я могу! В кабинете господина… товарища Зиновьева плотные гардины. Если их сдвинуть, получится вполне приемлемый для сеанса полумрак. Всё можно сделать прямо сейчас, незамедлительно. Но если при чрезвычайной занятости господина… товарища Зиновьева он прямо сейчас не может, то можно в любое время. Возможно, действительно на Охте, на квартире Штиглеров, как обычно. Надо только сформулировать вопросы. Списочек составить и для памяти на бумажке записать.

— А тарелка? Я слышал, что нужна специальная тарелка. Участники сеанса садятся в кружок и протягивают руки к тарелке, а потом…

— … А потом задают вопросы, которые надо заранее осмыслить. За тарелкой дело не станет. Годится любая. Хоть из столовой можно взять…

И визитёр алчно уставился на тарелку, которая всё ещё стояла на ломберном столике возле окна. На ней ещё оставался единственный пока не съеденный sandwich с сёмгой.

* * *

Я расположился в гостевом кресле, тут же у окна, как зритель в зале синематографа. Сцена, наблюдаемая мной, по своему драматизму и накалу страстей вполне могла бы соперничать в любым из творений Василия Гончарова[10]. Буржуй-медиум стоит на коленях. На его лице выражение робкой надежды сменяется униженной мольбой. Товарищ Томас возвышается над ним. Лицо англичанина выражает не вполне искреннее сочувствие вперемешку с непонятным мне злорадством.

— Ну, вопрос у нас только один: возьмут ли белые Петроград? — произносит англичанин. — Не так ли, Григорий Евсеевич?

— Белым Петроград не взять! — отвечаю я. — В настоящее время именно вопросы обороны Петрограда от белогвардейской угрозы заботят меня больше всего. Однако у партии нет сомнений в том, что Петроград удастся отстоять. А что касается спиритизма, то тут дело в другом: я хочу удостовериться в рациональности мироустройства. Никакого загробного мира нет. И духов нет…

— И Сатаны нет. И чертей, — продолжил англичанин. — Равно как и Бога. Не так ли трактует миропорядок большевистская доктрина?

При его словах горе-медиум принялся неистово креститься, что добавило к моему и без того игривому настроению немалую толику веселья. Захотелось задёрнуть к чёртовой матери эти гардины, сесть в кружок за ломберный стол, протянуть к перевёрнутой тарелке пальцы и…

— Двигаем стол, товарищ Томас! — вскакивая, прокричал я. — Дверь кабинета — на замок. Вы, любезнейший медиум, усаживайтесь на этот стул. А вы, товарищ Томас, возьмите вон то полукресло…

Визитёр вскочил на ноги. Пользуясь некоторым сумбуром и суетностью момента, он схватил с тарелки последний бутерброд и с впечатляющей быстротой буквально проглотил его.

Но вот кабинет заперт изнутри, полотнища гардин сомкнуты, пустая перевёрнутая тарелка лежит на ломберном столе, вокруг которого расположились мы трое. Возможны, конечно, телефонные звонки. Возможны вызовы даже из Кремля. Но Злата и Штиглер предупреждены. Впрочем, протягивая пальцы к фаянсовому кругу, тыльная сторона которого, кстати, оказалась не вполне чистой, я дал себе слово, что стану ждать какого-либо результата никак не более десяти минут, а потом…

* * *

Сначала моё внимание привлёк странный перстень. Череп, судя по всему, лошади, лежащий на чёрном матовом камне. В глазницы черепа вставлены изумительно алые рубины, очевидно, головокружительной цены. Англичанин не расставался с перстнем и носил, на мой взгляд, довольно безвкусную, но очевидно дорогую вещицу на пальце каждый день. В полумраке кабинета странно яркие высверки камней приковали моё рассеянное поначалу внимание. Блеск камней очаровывал, гипнотизировал.

При задёрнутых гардинах в кабинете сделалось сумрачно, как бывает ночью. Мне показалось, будто и на город за окнами так же спустилась ночь. Тем не менее я был уверен, что на часах не более четырёх пополудни.

От сияния рубинов мне сделалось покойно. Насущные проблемы отступили на второй план, и мне уж стало наплевать на занявших Псков белоэстонцев, на зреющий внутри Петрограда заговор, на внутрипартийные распри, на вероятную неверность собственной жены. И упорное нежелание Ларисы Штиглер откликаться приемлемым для меня образом на мои ухаживания тоже перестало тревожить меня. Впрочем, последнее как раз совершеннейший пустяк.

Я смотрел в разгорающиеся глаза чудища на перстне англичанина, досадуя на собственную торопливость. Прежде чем затевать эдакое мероприятие, мне следовало бы попросить Злату подготовить списочек насущнейших вопросов, касающихся в первую очередь внутрипартийной борьбы с оппортунистическими элементами в ЦК. В первую голову с зарвавшимся Лейбой-оратором, который…

— Здравствуйте, дети мои. Зачем ворвались? Ах, душно мне! Петля давит шею. Нет ли у вас ножа, чтобы перерезать верёвку?

Кто это говорит? Кто осмелился войти в кабинет? Этого не может быть, ведь я собственноручно запер дверь на ключ. Я судорожно принялся охлопывать бока в поисках ключа. Я обследовал один карман за другим, включая карманы брюк, но нашёл лишь миниатюрный пистолет — забавную английскую игрушку — подарок Златы.

— Что вы! Что вы! С пистолетом нельзя! Товарищ Зиновьев, надо его убрать! — зашипел на меня буржуй.

— В кабинете посторонний!

— Ах, оставьте, my dear friend! Сосредоточьтесь! И спрячьте к дьяволу оружие! Руки кладите на стол кончиками пальцев к этой вот тарелке.

Англичанин машет руками. Кисти его рук кажутся мне огромными, как щупальца морского монстра. Но главное — перстень. Глазницы чудища сияют.

Я позволяю англичанину вынуть из моей руки пистолет — капканья хватка его пальцев не оставляет мне выбора.

— Послушай, товарищ… я расскажу тебе правду…

— … Ты узнаешь о будущем величии Советского государства!

— Заводы… гидростанции… тучные нивы…

— Гробница вождя на главной площади столицы, а перед ней — марширующие восторженные колонны.

— Я провижу триумфы, победы в войнах.

— Я провижу торжество социализма…

Так нашёптывали мне ласковые голоса, но среди них был и иной, страдающий, унылый, хриплый:

— Есть ли у вас нож, чтобы перерезать верёвку? Мне душно. Верёвка давит, душит!

Передо мной мелькали лица — искаженная ужасом, бледная мордочка буржуя, улыбающаяся личина англичанина, голова чудовища с ало сверкающими глазницами. Усы англичанина двигаются. До меня долетают обрывки фраз:

— … Найдите нож… перережьте верёвку… петля меня душит…

Я вижу собственные руки, лежащие на поверхности перевёрнутой, нечистой тарелки и сомкнутый на запястьях капкан англичанина. Пальцы его тверды, как цемент.

— Вам надо успокоиться, Григорий Евсеевич. Наш господин-товарищ Бурмистров действительно одаренный медиум. Посмотрите на его лицо. Его устами говорит иной, тонкий мир. Все духи в гости к нам. Спрашивайте же! Но сначала надо успокоиться.

— В столе. В левой тумбе. Там небольшой графинчик. Водка и рюмки. Умоляю подать!

Мой голос звучит жалко и заискивающе, но стыда почему-то я не испытываю. Кто-то подносит к моим губам не рюмку, но стакан, обычный гранёный стакан, наполовину пустой. Кто-то — но не товарищ Томас, пальцы которого по-прежнему сомкнуты на моих запястьях — вливает мне в рот обжигающую влагу. Возможно, этим кем-то являлся медиум Бурмистров. Его жалкое, потное лицо время от времени возникает передо мной. От водки разум мой проясняется, и теперь я могу по-новому увидеть нашего визитёра. Спина Бурмистрова распрямилась, взгляд прояснился и стал горделив, он словно сделался выше и шире. Передо мной вовсе не тот человек, что несколько минут назад покушался целовать мою обувь. Бурмистров величествен. Он — хозяин положения.

— Вы видите преображение подлинного медиума! — шепчет мне на ухо англичанин. — Перед вами телесная оболочка, начинённая великим духом. Отсюда и перемены в обличье. Скажи-ка, дружок, что за дух навестил нас.

В ответ на слова англичанина буржуй скорчил презрительную гримасу.

— Преклони колено перед императором Нероном, варвар, — произнесли его губы. — А ты, вождь, спрашивай. Поторопись. Тягостно мне с вами, словно петля на шее. Душит. Давит. Принесите нож. Перережьте верёвку.

— Забавно. Видите, Григорий Евсеевич? Сам император Нерон явился к нам, — шепнул мне в ухо англичанин. — Спрашивайте.

И тут же другие голоса наперебой запричитали:

— Первый вопрос самый главный…

— Второй вопрос и третий…

— Всего пять вопросов…

Я молчал, с опаской посматривая на светящиеся рубины в перстне англичанина. Медиум Бурмистров возвышался передо мной. Осанка его действительно была по-императорски горделива. Я колебался. Голоса утихли, но оставались ещё какие-то неясные шорохи. Пауза затягивалась.

— Позволите мне спросить? — встрял англичанин.

— Нет уж! Я сам!

Сказав так, я попытался высвободить руки, но хватка мерзавца оказалась необычайно сильна. Голова чудища на его перстне продолжала таращиться на меня своими алыми буркалами.

— Первый вопрос самый важный…

— Второй и третий…

— Только пять вопросов и ни одним больше…

И главное:

— Говори с духом вежливо, с почтением. Перед тобой один из Великих!

— Лейба Бронштейн. Скажи, о достойный…

— Не так! Великий…

— Говори: великий…

— Великий…

— Скажи, о великий дух, когда мне удастся убить Лейбу Бронштейна.

Ответ прозвучал незамедлительно. Голос Бурмистрова казался низким и был так громок, что я вздрогнул, опасаясь: не услышали бы в приёмной.

— Койоакан… Вернеуральск… неблагозвучные названия. Далеко друг от друга. И даты не совпадают… — Бурмистров закатил глаза, и мне показалось: ещё миг — и он упадёт в обморок, но он продолжал вполне уверенно:

— Лейбу Бронштена убьёшь не ты.

— Ага!!! Значит, он будет убит! — вскричал я.

Попытка вскочить на ноги не удалась — руки англичанина удержали меня.

А голоса шелестели.

— Первый вопрос задан…

— Самый важный вопрос!..

— Второй и третий вопросы…

— Всего пять вопросов. Только пять!..

— Какого чёрта⁈ — снова вскричал я.

А в ответ гадкие смешки и шелестящие голоса:

— Мы туточки…

— Мы здесь! Собрались поиграть с тобой…

— Второй вопрос задан…

— Всего пять вопросов. Только пять…

— Чёрт — понятие относительное, — ответствовал Бурмистров. — Один чёрт другого не краше, но даже самый обычный чёрт является косвенным доказательством Бытия Божьего, потому что сказано: если есть Дьявол, то и Бог непременно есть.

— Отзываю свой вопрос! — голос плохо слушался меня.

Я хрипел и кашлял, не оставляя попыток освободить собственные руки из тисков проклятого англичанина.

— У меня другая просьба… вопрос…

— Третий вопрос…

— Задавай третий вопрос… духи ответят тебе…

— Назначит ли Старик меня своим преемником?

— Третий вопрос задан!..

— Четвёртый и пятый вопрос…

— Всего пять вопросов можно задать…

Бурмистров уставился на меня, будто в недоумении. Минула пара томительных минут прежде, чем он заговорил:

— Ты не преемник вождя. Ты сам вождь. Тебя назовут Властелином Петрограда с полномочиями диктатора. В чём-то ты мне сродни: искоренитель веры, мастер политической игры. Престолонаследие вопреки византийской традиции. Палач, сделавшийся жертвой палача.

— О чём он говорит? Ересь! Бред! — мой разум кипел протестом, а унижаемый буржуй смотрел на меня с непонятной жалостью.

В ответ на мои спонтанные выкрики, Бурмистров продекламировал стихи новомодного поэта:

— «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови — Господи благослови!»[11] Мировой пожар утихнет и станет тлеть под слоем пепла. Однако новой его вспышки тебе не дано узреть.

А голоса шелестели своё:

— Четвёртый вопрос задан…

— Остался один, пятый вопрос…

— Всего можно задать только пять вопросов…

— Думай как следует…

— Спроси о важном…

— Не разбрасывайся…

И я решился сразу.

— Монумент. Памятник. Медный всадник. Нет не всадник. Я на украшенной стягами трибуне. Подо мной онемевшая толпа. Я говорю. Меня слушают и шевеля губами повторяют за мной каждое слово. Сотни пар глаз следят за малейшим моим жестом. Кто-то строчит скорописью в блокнот. Кто-то утирает внезапную слезу. Вот я заканчиваю речь, и в воздухе повисает мёртвая тишина. Она длится долго. Бесконечно. Вечно. Стенограммы моих речей, мои статьи издают собраниями книг, фолиантами с золотыми обрезами. Тиражи изданий — миллионные. Их можно найти в любой школьной библиотеке. И в столичном университете, и в самом отдалённом селе. Мой портрет в ряду изображений классиков над классными досками. Он же в светёлках девиц и в ранцах солдат. Я отлит в бронзе и изваян из камня…

— … Написан в иконописном каноне с нимбом над теменем на кленовой, увитой ветвями лавра доске…

Голос Тараса Бурмистрова звучит глухо — то ли насмешка, то ли отповедь. Некоторое время он молчит, с наслаждением внимая моему смятению, а потом продолжает:

— Настанет день — это случится не скоро, но непременно случится, — и портрет товарища Кобы влюбленные в него фанатики, правнуки фанатично преданных ему и тайно проклинавших внесут в Божий храм. Тогда случится по пословице: где много Бога, там и Сатана. Он станет олицетворением эпохи.

— Семинарист? В своём ли ты уме?

— Не будь ты подобен мне, я, пожалуй, и обиделся бы. Да, мы похожи, но есть существенное различие. Оба мы злодеи. Оба гонители христиан. Оба — разжигатели вселенского пожара. Но я, Луций Домиций Агенобарб император Нерон, потомок древнего плебейского рода, остаюсь прославляемым в веках, а имя отпрыска безродного еврея, профессионального каторжанина развеется песочком, изотрётся. Тебя станут упоминать, как отщепенца, занозу в деснице, творящей великие дела.

— Но Коба! Хитрый рябой ублюдок. Недоучившийся семинарист. Бандит, перековавшийся в письмоводителя…

Железные пальцы англичанина помешали мне продолжать, до боли, до хруста стиснув запястья так, что поток брани превратился в болезненное стенание. Лицо медиума искривилось.

— Верёвка душит. Скучно. Принесите нож. Перережьте верёвку…

И Бурмистров ухватился обеими руками за свой тощий кадык. Тело его раскачивалось из стороны в сторону, словно он вдруг обратился в детскую игрушку-неваляшку, а лицо начало меняться, постепенно утрачивая выражение надменного величия.

— Один, последний, дополнительный вопрос! — взмолился я. — Позвольте задать шестой вопрос, коварные же вы твари! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я хочу знать кое-что ещё!

Я вопил и рычал, совершенно не владея собой под аккомпанемент шепчущих голосов:

— Кого он зовёт? Не нас ли?..

— Он зовёт меня…

— И меня…

— Меня он зовёт!

Бурмистров очнулся. Отнял ладони от глотки и уставился на меня. Он смотрел неотрывно тяжёлым немигающим взглядом, а я ждал, с каждой минутой всё более надеясь на благоприятный ответ.

— Ты хочешь узнать дату своей смерти и имена своих убийц? — спросил он наконец.

— Ты сказал убийц? Выходит, не я Лейбу, но Лейба меня. В таком случае, я должен его опередить…

— Иван Николаев и Федор Курносов. Оба — прапорщики. Оба — очень жестокие люди. Николаев — уроженец Верхнеуральска, тридцати двух лет. Курносов помоложе. Этот из Перми. Их жестокость не сопоставима с твоей или моей, сознательной, инициативной жестокостью. Лейба Бронштейн не заискивал, не плакался, не умолял о пощаде ледоруб, поразивший его. Так же нет смысла умолять о пощаде Николаева и Курносова, которые всего лишь орудия в руках великого человека. Но ты их умолял. Ты лизал их сапоги, вертелся, как пойманный с поличным цыган-конокрад. А перед тем ты писал покаянные письма. Ты настрочил их толстую пачку. Первые два Кобе прочитал секретарь, но ни одно из них товарищ Коба не дослушал до конца. А потом ему наскучили даже упоминания о тебе…

* * *

Утратившее к вечеру яркость дневное светило просовывало тонкие пальцы своих лучей меж гардин. В лучиках роились сонмища бесцветных пылинок. Закатный свет всегда мягче рассветного. Покойней, приятней для глаз. Я смотрел за окно, на пыльные кроны, как в первый раз. Наверное, так смотрит на мир только что рождённый человек, ни на что ещё не надеясь, не ведая страха, тщеславного зуда и иных беспокойств, свойственных зрелости.

В глубине кабинета пыхтел и возился англичанин. Мы оба, как пара заговорщиков. Я только что совершил подвиг, выстоял под пыткой, а он, мой спаситель, теперь пытается хоть чем-то скрасить болезненный досуг пострадавшего за идею.

Я прислушивался к его возне с равнодушием смертельно усталого человека. Неподалёку звенела и плескалась вода. Возможно, он разливал вино по бокалам. А может быть, это простая вода? Вот уж не хотелось бы. Вот что-то тяжёлое тащат по полу. Что же это может быть? Думать трудно. Строить догадки тошно. Голова словно заполнена гниющей мякиной, в которой копошатся чрезвычайно болезненные черви. От малейшего мозгового усилия они начинают вгрызаться в череп и жалят, и язвят. Возможно, я должен отвлечься от созерцания пыльных крон и пылинок. Возможно, нужно предложить англичанину помощь или составить компанию за бокалом вина. Возможно, следует оставаться любезным со столь полезным для дела революции товарищем, но сил на это у меня нет.

Тем не менее я жду, что англичанин заговорит, и вскоре он произносит первую фразу:

— Похоже, он окончательно умер.

— Похоже? А что же, по-вашему, до этого он был не вполне мёртв? — не без колкости отзываюсь я.

— Среди белого дня труп в кабинете председателя Петросовета — по-моему, это не очень хорошо, — бубнит англичанин, и я наконец оборачиваюсь на его голос.

Так вот почему он так шумно возился и пыхтел! Ему удалось водрузить труп бедолаги Бурмистрова на мой великолепный, обтянутый свиной кожей диван. Англичанин даже прикрыл его лицо свежей салфеткой с моего стола.

— Не позвать ли латыша? — предложил англичанин и повторил ещё раз, очевидно, для вящей значительности: — Среди бела дня труп в кабинете председателя Петросовета — это не очень хорошо.

Я приблизился к мертвецу, приподнял салфетку, бегло оглядел заострившиеся черты.

— Кажется, он говорил, что вдовец и имеет дочь. Точнее, имел, — проговорил англичанин.

Он рассматривал лицо покойника с полным равнодушием. Ни недоумения, ни жалости, ни даже брезгливости.

Пораженный его хладнокровием, я подумал о том, как мало на самом деле знаю о товарище Томасе. Возможно, и он воевал на фронтах Великой войны, и вид мёртвого тела для него не в новинку. Сам-то я испытывал по меньшей мере сильное смущение. Голод в Петрограде, общая скудость во всех городах и весях разорённой войной страны, тиф и испанка, неустроенность и разлука с близкими, удавка так называемого Белого движения на шее юного Советского государства — и это далеко не полное перечисление бедствий, связанных с рождением общества справедливости. Мне доводилось видеть голодных детей и их родителей, болтающихся на фонарных столбах подвешенными за шеи.

Однако в бывшем Смольном дворце, в кабинете председателя Петросовета — в моём личном кабинете, до сегодняшнего дня никто не умирал.

— Пожалуй, стоило бы позвать часового, — не теряя хладнокровия, повторил товарищ Томас.

— Позвать латыша? — переспросил я. — Зачем? Он так вот просто вынесет из моего кабинета труп? На плече?

— Вы правы, Григорий Евсеевич. Нужны два человека с носилками. О-о-о! Да на вас лица нет! Присядьте-ка в кресло, не то и упадёте, пожалуй. Только вашего обморока нам и не хватало. Товарищ Зиновьев необходим партии здоровым и дееспособным. Ещё пару шагов осталось. Вот так. Вам удобно? Голова всё ещё кружится? С вашего позволения, я попрошу крошку Штиглер вызвать врача. Заодно и решим вопрос с этим вот… гм… трупом.

Я действительно чувствовал недомогание. И даже появление Златы не сразу облегчило моё состояние. Вслед за женой явился и врач, и ещё какие-то громко топающие люди с носилками. Все они наперебой бормотали «сердечный приступ» да «грудная жаба». Мне не хотелось слышать эти нехорошие слова. Мне хотелось ещё раз поговорить с Луцием Домицием Агенобарбом императором Нероном, потомком древнего плебейского рода. Хотелось задать некоторые уточняющие вопросы. Но как это сделать, если Тарас Бурмистров мёртв?

— Послушай! — сказал я склонившейся ко мне Злате. — Мне срочно нужно попасть на спиритический сеанс. Понимаешь, остались невыясненными некоторые чрезвычайно важные для общего дела вопросы…

— Дорогой, сейчас это невозможно.

— Послушай, Злата. Моё не очень хорошее самочувствие не должно, не может стать помехой в партийной работе. Я должен выяснить всё до конца…

— Дорогой!

Её руки обвили меня. Грудь прижалась к груди. Однако в объятиях Златы не присутствовало и тени эротизма. Оказывается, я всё ещё помню каково это — оказаться в материнских объятиях. Материнские объятия — самые нежные, успокоительные, отгоняющие страхи объятия — я ещё раз изведал их теплоту. При этом я всё ещё был распростёрт в креслах, а жена сидела у меня на коленях. Постепенно приходя в себя после пережитого ужаса, я начал понимать, что наша поза слишком уж интимна при таком широком собрании товарищей. Действительно, в кабинет набежало слишком много громко топающих и пахнущих карболкой посторонних. Пришлось отстранить жену, чтобы узнать, кто все эти люди.

Ими оказались трое чрезвычайно озабоченных товарищей в белых халатах. Тесёмки болтались на их согнутых спинах. Все трое сосредоточенно склонились над вытянутым струной Бурмистровым. Тут же толклись ещё двое, одетые в косоворотки и фартуки, с картузами на головах, обутые в кирзу. Оба носили большие, ямщицкие бороды и пахли не карболкой, как белохалатники, а дёгтем. В углу я заметил прислонённые к стене носилки.

Товарищ Томас расположился в сторонке, озабоченно посматривая то на белохалатников, то на меня. Заметив, что я начал приходить в себя после перенесённого шока, он сказал:

— Это врачи и сотрудники ближайшего к Смольному морга. Штиглер телефонировала куда надо, и они быстро явились. Вам, дорогой товарищ Зиновьев, врач не нужен. Вы просто напуганы — и только. Испуг вызван внезапной смертью нашего горе-медиума. Вообразите, умер у вас на глазах от разрыва сердца. А ведь не старый ещё человек…

С воспоминаниями о сеансе вернулось головокружение, и я подумал: ещё немного — и я вывалюсь из просторных кресел самым позорным образом. Однако Злата, буквально ловившая каждый мой вздох, тут же пришла на помощь.

— Дорогой, Бурмистров мёртв, — горячо зашептала мне на ухо жена. — Скончался внезапно от сердечного приступа. В числе наших знакомых другого медиума нет.

— Послушай, но товарищ Штиглер приглашала же меня к себе на квартиру, на Охту, — ответил я, деликатно высвобождаясь из её ставших слишком тесными объятий. — Если собралась ревновать, имей в виду: мне известно, что ты сама бывала на Охте. И не думай, будто я не знаю о твоём увлечении спиритизмом.

— Тебе надо успокоиться, Герш. Смерть Бурмистрова слишком потрясла тебя. Ты взволнован. Повторяю: другого медиума пока нет. Торопиться на Охту, на квартиру Штиглеров, незачем. Вот и товарищ Томас говорит… Впрочем, муж Ларисы, Владислав Штиглер — неплохой медиум.

* * *

Вынос тела Бурмистрова я наблюдал, уже стоя на ногах. Злата и Томас поддерживали меня с обеих сторон.

— Вам не стоит принимать предложение Штиглер, — бормотал англичанин. — Ни сейчас, ни позже, вам нечего делать на Охте. И не перечьте мне, товарищ, а лучше вспомните обстоятельства гибели товарища Урицкого.

— Вы предполагаете новый заговор? — отозвалась Злата. — Но на квартире Штиглеров всё чисто. Милое местечко. Хозяева — обаятельная молодая пара. Свили гнёздышко среди дачных садов. Ах, ты не видел, Герш, какие у них в саду пионы! Кругом разруха. Город обезлюдел. Классовая борьба достигла максимального накала, а у них в саду пионы! Я бывала там несколько раз…

Её слишком многословное воодушевление раздражало меня. Образ мёртвого Бурмистрова затмил упомянутый Златой Владислав Штиглер. Чёрт знает кто, какой-то дворянчик из немцев, Тверской уроженец. Видел я его пару раз. Хитрющий, как чёрт знает что.

— Я бы сказал: повадилась таскаться на Охту! Тоже мне, кисельный берег. Мне таки даже любопытно посмотреть, что это за дача и что там за пионы. Да и с Владиславом Штиглером хотелось бы сойтись поближе. Экий он чаровник.

В раздражении я выдернул локоть из лапок Златы.

— Герш, умоляю тебя!

— Товарищ Зиновьев, призываю к осторожности! Эстонцы в Пскове, генерал Родзянко в Гдове, а в подворотнях Петрограда идейные монархисты плетут заговоры, — строго заметил англичанин.

Я вздохнул. Действительно, красный террор, объявленный Стариком и Дзержинским в сентябре прошлого года, на некоторое время дал свои плоды. Впрочем, к чему могут привести половинчатые, необдуманные меры? Статистика преступлений и вынесенных по ним приговоров не впечатляет и не даёт желаемого результата, потому что монархическое подполье в Петрограде продолжает существовать и осуществляет свою разлагающую деятельность практически безо всяких помех.

Тем временем тело Бурмистрова уже вынесли из приёмной в коридор. Следом за телом Штиглер выпроводила и троих санитаров. Я видел, как она сунула в карман одного из белых халатов очередной промасленный свёрток. Подкармливает, добрая душа. Товарищ Злата и я подкармливаем чету Штиглеров, а те передают эстафету дальше, но отнюдь не пролетарским элементам, а белохалатным интеллигентикам в пенсне, которые вроде бы знают нечто из естественных наук, несмотря на то что под их руками люди мрут, как мухи. И какие люди! Лучшие люди! Внезапно вспомнился Старик, так и не оправившийся от раны, нанесённой ему истеричкой Каплан.

Итак, дверь в коридоры Смольного закрылась, и моя приёмная погрузилась в привычную тишину, такую глубокую, что я слышал, как шелестят ворсинки ковра под мягкими подошвами Златы. Жена никогда не носила готовую обувь. Всегда шила на заказ. Двигалась она бесшумно со стремительностью удирающей от хищника лани. Вот и сейчас она то ли подошла, то ли подбежала к своему рабочему столу и присоединилась к Штиглер, которая уже перекладывала с места на место какие-то отпечатанные на «ундервуде» листы. Обе сосредоточенно склонились над бумагами. Похоже, Злата и думать забыла и обо мне, и о своей недолгой нежности.

Между тем англичанин тянул меня за локоть назад, в кабинет.

— У меня есть предложение, — произнёс он, прикрывая дверь. — Я готов взять на себя инициативу и немного помочь делу революции, которому от всей души сочувствую.

Я рассеянно оглядывал пустой кабинет. Вот обтянутый буйволовой кожей диван, на котором совсем недавно лежало вытянутое в струнку мёртвое тело. Надо бы распорядиться, чтобы вынесли. Не нужен мне больше этот диван. Как он сказал? Верхнеуральск? Ерунда! Забыть! Выкинуть из памяти!.. Вот окно. Вот пыльные кроны заглядывают в кабинет. А вот и столик, и стул, и полукресло. Всё на помойку — и сжечь. А деревья — спилить и тоже предать огню… А англичанин тем временем продолжал свою агитацию:

— Раз уж вы внезапно сделались таким поклонником спиритизма, что даже намерены ходить по квартирам обычных совслужащих, я готов провести рекогносцировку по этой части. Я присмотрюсь к Владиславу Штиглеру. Попробую получше узнать, что он за человек, чем дышит…

— Чёрт знает, что за человек и на что он нужен? — раздражённо заметил я, бросаясь в то самое кресло, на котором мы с женой были совсем недавно так душевно близки. — Мне кажется… я думаю… Он мешает. Штиглер-муж не нужен. Ведь спиритические сеансы могут состояться и без него. Достаточно одной Ларисы.

— Посмотрим. Сегодня я собираюсь на собрание нескольких… гм… спиритов…

— Спиритов? Каких спиритов⁈ Где собрание? Требую адрес!

— Не уверен, что спириты подлинные. Возможно, шарлатаны. А председателю Петросовета ни к чему отираться среди простонародья на чёрт знает каких квартирах. Повторяю: это и небезопасно и… — После минутного раздумья он продолжил: — Дело в том, что вы, товарищ Зиновьев, вождь. А массы должны смотреть на своего вождя с соответствующей дистанции, снизу вверх, так сказать. Поэтому, пока я один. Разведка. Рекогносцировка. И, если спириты подлинные…

Англичанин говорил ещё что-то о спиритизме, о взаимосвязи верхнего и нижнего миров на тонком уровне, об апологетах и хулителях спиритизма, о Ларисе Штиглер, которая якобы по слухам тоже является медиумом. Чем дольше он говорил, тем меньше я ему верил. Действительно, откуда в опустевшем и нищающем Петрограде возьмётся такое количество медиумов? Возможно, от недостатка пищи могут случаться голодные обмороки и галлюцинации. Но при чём тут так называемый «тонкий мир»? С каждой новой фразой моё недоверие к англичанину росло, и в то же время забывался пережитый недавно шок. Через несколько минут на основании сказанного им я пришёл к заключению: ему известно нечто. Это нечто он пытается от меня скрыть, а товарищеское отношение показывает, преследуя какие-то тёмные, косвенно связанные с занятиями спиритизмом цели.

Ближе к ночи, сгладив нервность ушедшего дня небольшими порциями отличного, ещё из запасов начальницы Смольного института, коньяка мы расстались. Но ещё до того, покинув на пару минут англичанина по какому-то надуманному поводу, я приказал Ларисе Штиглер на следующие день пригласить ко мне преемника убитого Урицкого.

Глава третья

Штурм генерала Марша (август 1919 года, Ревель)

Тот дурак, кто на старости лет обзавёлся молодой женой. Русские говорят так: круглый дурак. Во мне росту шесть фунтов, я тощеват и сутул. Ноги мои, как палки, а руки, ровно грабли, но я кругл, потому что дурак. И Аану моя тоже, как говорят русские, не семи пядей во лбу. Счёт и грамоту освоила — и то радость. Зато отличная стряпуха. К любой, требующей физической силы и сноровки работе приспособлена. Неутомима в любви, хоть эта её неутомимость и выйдет мне когда-нибудь боком.

Но дурак я не только из-за жены. Аану — моя боль и радость, и чтобы она ни вытворяла, всё одно: светлый лучик среди туч надвигающейся на меня старости.

Есть ещё одна причина называть себя дураком. Причина эта имеет продолговатый лысый череп с умными глазами и роскошными усами, делающими его похожим на моржа. Причина носит галифе, высокие сапоги из отлично выделанной юфти и портупею. Причина примерно одних со мной лет, не дурак выпить и имеет чин генерала от инфантерии русского Генштаба. Причина со всех сторон окружена молодыми и ретивыми соратниками, являющимися ужасным соблазном для моей Аану.

Считаю себя в полном праве называть генерала «моим», раз уж нанялся к нему на службу и за невысокую плату холю и оберегаю его самого и супругу. Сам Карл Густав Эмиль Маннергейм сгибает спину в поклоне при встрече с моим генералом, будто перед ним коронованная особа. «Герой Эрзурума» — так называет моего генерала и сам господин Маннергейм, и вся генеральская свита, состоящая сплошь из покалеченных войной офицериков.

Эх, офицерики, герои войны, которую они наперебой именуют «Великой»! Некоторые из них не старше моей Аану. Зачастую двадцати пяти лет от роду, они уже так изуродованы окопной жизнью, что в мирной не вдруг сумеют найти себе место. Так и будут воевать, пока их всех не перебьют.

Большевики — тоже немалое зло. Ничуть не лучше, чем эта их «Великая война». Я на досуге почитываю газеты. Там пишут, дескать, большевизмом болеет добрая половина человечества. Газетчикам не верю всегда. Исключение — их рассуждения о большевизме. Пишут: зло. Пишут: зараза. Пишут: большевизм повсюду. Чему ж тут удивляться, если большевизм во сто крат заразней тифа и испанки. Мой генерал подобно врачу-миссионеру ведёт неравную борьбу с моровой язвой. Обречённый на поражение, он и не думает сдаваться, чем и снискал уважение у меня, круглого дурака, старого мужа юной ветреницы.

Да, поступление на службу к русскому генералу от инфантерии Николаю Николаевичу Юденичу было ошибкой, хуже которой только женитьба на Аану. В этом я ещё раз убедился, когда на исходе лета 1919 года меня вместе с женой отправили из Гельсингфорса в Ревель готовить квартиру для генерала, который намеревался прибыть в Эстляндию следом за мной, но из Нарвы. Я остался недоволен таким решением по нескольким причинам, главная из которых — условия жизни пусть огромного и благоустроенного, но гостиничного номера. Да, мне вовсе не нравится, что моя Аану проводит дни и ночи пусть у меня под боком, но в гостинице. Молодая и не вполне разумная женщина шляется со всякими поручениями по гостиничным коридорам, где кроме офицеров полно и всякой перекатной швали. При таких условиях молодая и заметная своей красотой женщина легко может сделаться жертвой какого-нибудь вертопраха-соблазнителя. И дело не только в этом. Зачем, спрашивается, нам с женой так уж необходимо было отправляться из Гельсингфорса в Ревель за несколько дней до прибытия туда Юденича со свитой? Почему я должен оставлять моего генерала наедине с дорожными заботами и возможными неприятностями?

Однако, получив приказ следовать из Гельсингфорса в Ревель, а не в Нарву— а это был именно приказ, не подчиниться которому невозможно — я скрепя сердце отправился вперёд, обременённый Аану и кучей чемоданов, часть из которых едва не потерялась в пути.

Тотчас же по прибытии в Ревель — мы не успели ещё толком обустроиться или, как говорят в таких случаях русские, лоб перекрестить — к нам явился некий ротмистр Р*, тоже, разумеется, герой Великой войны — левая половина груди в боевых орденах.

Тут позволю себе заметить, как бы в скобках, что мой генерал орденов напоказ не носит, хоть и имеет их в изобилии. Знаю об этом наверняка, потому что сам их периодически перечищаю и перекладываю чистым батистом. Орденов много, и достоинства они высочайшего, но я, как человек скромный, не стану никого обременять подробным их перечислением. И уже тем более не могу вообразить себе, как мой генерал станет носить подобные знаки почестей в обыденной жизни, фланируя, скажем, воскресным днём по бульвару под руку со своей генеральшей или, положим, присутствуя на театральном действе. Совсем иное дело — воинский парад или официальный приём. На параде ордена уместны, как нигде. На параде чем больше орденов, тем лучше. А в остальные дни скромность является подлинным украшением мужественного воина.

Итак, ротмистр Р* явился в апартаменты гостиницы «Коммерц» на второй день по нашему прибытии в Ревель. В подкованных сапогах и орденах вломился в занимаемую мною и моей женой каморку — самую маленькую из пяти предназначенных для генеральской четы комнат. В ответ офицер получил полнейшее моё недоверие, дескать, состоя при генеральской особе без малого год и в Гельсингфорсе, и в Нарве, и в иных местах, никогда ни о каком ротмистре Р* не слыхал и офицера этого вижу впервые. Тогда ротмистр Р* предъявил мне записку и попросил опознать генеральский почерк. Записка была писана на финском языке действительно генеральской рукой и предназначалась непосредственно мне, Киасти Нянкайлнену. В записке кроме рекомендации ротмистра Р* как доверенного лица в Ревеле предписывалось мне предоставить «зал для совещаний» под собрания «Политического совещания». В записке приводился и список персон, предполагаемых для участия в «Политическом совещании». Фамилии написаны, разумеется, на русском языке. Тут-то у меня вышла, как говорят русские, загвоздка. Надо же понимать, что написано, но как понять, не зная русского алфавита? Заметив моё замешательство, ротмистр Р* предложил зачитать мне фамилии вслух с тем, чтобы я мог сам записать их буквами языка суоми. «Чистейшая чушь!» — воскликнул я и скрепя сердце позвал жену.

Аану явилась на зов с осьмушкой бумаги, чернильницей и пером. Знать, подслушивала под дверью. Знать, любовалась через замочную скважину на стройного и остроносого офицерика. Эдак он шевелит усами, стреляет глазками и выхваляется орденскими планками. Голенища скрипят, язык, что колокольчик под дугой — «динь-динь-динь».

Быстренько выпроводив жену в соседнюю с нашей каморкой комнату, которая, являясь тем самым, упомянутым в записке «залом для совещаний», и предполагалась для проведения собраний «политического совещания», я принялся записывать под диктовку. Исписал всю осьмушку с двух сторон. Нешуточное дело! Политическое совещание при особе моего генерала состояло из десяти человек, в числе которых один полковник, а ещё один — генерал.

Я задумался. Так и встал столбом среди комнаты, почёсывая плешь. Если членов совещания десять и все в высоких чинах и если к этим десяти добавить самого ротмистра Р*, то сколько же потребуется сельди и каперсов, дынь и французских булок, чтобы подать к чаю более или менее достойные закуски? Прикидывая выделенные мне скромные средства, я досадовал на моего генерала за то, что тот не предупредил меня ни о чём при отъезде в Ревель. Ах, если б знать наперёд, что в Ревеле предполагаются приёмы особ в столь высоких чинах, то следовало бы захватить собственные генеральские льняные скатерти и салфетки. При нынешних же обстоятельствах приходилось надеяться на кастеляна отеля «Коммерц», который с первого же дня стал казаться мне местом для приличной публики неприемлемым.

* * *

На подготовку к приёму важных гостей нам с Аану отвели два дня. В первый день мы выложились так, что к вечеру валились с ног от усталости и мгновенно заснули, ровно младенцы. Но накануне важного дня я спал плохо, ведь поставка большей части необходимых продуктов предполагалась ранним утром и день в день. Повару отеля «Коммерц» я решился доверить лишь самые простые дела, а именно изготовление французской закуски, именуемой canapé. Остальное надо готовить самому и успеть к полудню.

Аану вертелась у меня под боком, но не до супружеских ласк мне было. Всё думалось о важнейшем: что же за штука это такая политическое совещание при моём генерале? Может быть, это похоже на собрание борзописцев, которые в кафе и на тротуарах наперебой читают друг другу стихи собственного сочинения? А, возможно, политическое совещание есть некое подобие циркового действа? Цирковые представления мне доводилось смотреть не раз и в обществе Аану, и в одиночку. Акробаты, дрессировщики, клоуны, прости господи, кордебалет — разве всё это вместе может походить на политическое совещание?

Сомнения терзали меня большую часть ночи, и лишь перед рассветом сон ненадолго утихомирил их.

День принёс множество хлопот с приготовлением la furshet. Много сил потратили мы оба на распри со служащими отеля «Коммерц», которые не смогли предоставить для столь важного случая столовых приборов в необходимом количестве. В итоге сервировка стола оставляла желать много лучшего. А о текстиле нечего и говорить. Такие скатерти и салфетки впору только придорожному трактиру где-нибудь в Лапландском захолустье или, хуже того, в Сибири.

От работы нас с Аану отвлекали и разные странные визиты.

Тут и неоднократные явления ротмистра Р*, который постоянно вертелся, как говорят русские, всё вокруг да около, мозоля глаза Аану и мне. И всё-то у него блестящее — и аксельбант, и голенища, и пряжки на портупее, и, прости господи, пенсне на носу. А язык подвешен, что колокол на Домском соборе. Так же не умолкает. Всё «бум-бум-бум».

Тут и постоянное присутствие совершенно бестолковой прислуги отела «Коммерц», вовсе не в помощь, а скорее для внесения сумятицы или наведения русского bardak, но с эстляндской медлительностью.

* * *

Наконец назначенный час пробил. Я с сомнением рассматривал выставленные на сервировочном столике закуски. Перед началом заседания я подам блюда с канапе и кофе. Горячие закуски, портвейны и коньяк пойдут в дело ближе к концу, когда господа вдоволь насовещаются. Конечно, всё получается довольно скромно по нынешним несытым временам. Да и повар в «Коммерц» — сущая гадость: тупой и немытый. Русские называют таких людей скаредниками, потому что канапе у него крошечные и сделаны из продуктов не первой свежести. Сколько, к примеру сказать, дней пролежало на льду утиное филе? Уж мы с Аану его и нюхали, и пробовали на вкус, и перенюхивали. И решили: филе как есть с тухлятинкой. Но с шеф-поваром «Коммерц» не поспоришь. «В военное время такое филе можно считать свежим», — так он отговорился. Пришлось сервировать утиное филе с маринованными огурчиками и каперсами, чтобы остротой прибить подпорченный привкус.

Так, оценивая сервировку, ещё и ещё раз оправляя скатерти и приборы, я ожидал прибытия первых гостей. Назначено было ровно на тринадцать часов, но в половине второго я всё ещё гадал, кто же прибудет первым: человек со странной фамилией Маргулиес или полковник Крузенштерн, а может быть, и генерал, носящий уважаемую русскими фамилию Суворов?

Как говорят русские, zagad не бывает богат. Гадая и угадывая, я не попал в лузу ни разу, потому что первым в гостиную апартаментов класса «люкс» гостиницы «Коммерц» в Ревеле явился Чёрт собственной персоной. К счастью, не Сатана. Думаю, такая дыра, как «Коммерц», для Сатаны не вполне подходящее место — шика и комфорта не достаёт. Но для Чёрта «Коммерц» — вполне подходящий отель.

Чёрт, разумеется, имел обличье вполне привлекательное: чисто и даже с претензией на шик одет, ухожен, напомажен и пах терпким, влекущим к себе ароматом. Одним словом, облик англосаксонского джентльмена с лицом вполне симпатичным и даже любезным, Чёрту вполне подошёл.

Если б с ним довелось встретиться, к примеру, моей Аану, то быть ей непременно и сразу обольщенной, потому что Чёрт с виду и по разговору — вполне приятный господин из небедных, наверняка щедр на подарки и охоч до ласк. А потому, увидев Чёрта в гостиной, я больше обрадовался, чем испугался, ведь моя Аану сидела за шитьём в нашей комнатёнке. А может быть, и крепко спала, разметав косы по белой наволочке.

Я же опознал Чёрта не по хвосту и не по рогам — такие атрибуты их брат никогда не держит на виду. Однако кольцо сразу бросилась мне в глаза. Чёрный продолговатый камень оправлен в белое золото, а на нём искусно изваянная из белого же металла мёртвая лошадиная голова — череп, в глазницы которого вставлены два сверкающие рубина. Избавиться от пришельца из преисподней без помощи честной молитвы невозможно, и в памяти моей накрепко засели русские слова, часто слышанные мною из уст достопочитаемой Александры Николаевны Юденич. Однако человеку племени суоми не к душе православные молитвы, потому я попытался избавиться от адского исчадия обычным человеческим способом.

— Не угодно ли сударю назвать своё имя? — изрёк я с низким поклоном после самого учтивого приветствия. — Тут у меня списочек заготовлен… — я помахал перед носом пришедшего плотно исписанной осьмушкой. — Ожидаем прибытия членов политического совещания при генерале от инфантерии Юдениче. Моя обязанность, по приказу генерала, не допускать к совещанию персон, чьё имя не указано в списке. Так что извольте быть любезны, сударь…

Утомлённый собственным красноречием и относительной чистотой русской речи, каковая (чистота) всегда стоила мне немалого труда, я умолк в позе почтительного ожидания. Поясницу ломило ужасно. Так я стоял, изогнувшись перед свободно расположившемся в полукресле гостем. Я ждал какой-нибудь адской лжи или по меньшей мере того, что русские обычно называют глумлением. Но Лукавый молчал, выражая и позой своей, и выражением лица самую беспечную расслабленность.

— Соблаговолите назваться, — повторил я, ещё раз демонстрируя свою осьмушку.

Чёрт молчал, шевеля усами на тараканий манер, будто вынюхивал чего-то. Продолжительным молчанием своим он умножил мою растерянность, ведь я обратился к нему по-русски, рассчитывая самим строем православной речи ввергнуть адского уроженца в замешательство. Таким образом, взаимное расположение наше достигло состояния, обозначаемое на англосаксонском наречии словом clinch, ведь мы как бы заключили друг друга в объятия взаимной растерянности. Русские называют такую ситуацию «ни туда и ни сюда».

Сложившуюся таким образом житейскую безысходность разрешило явление подлинных, поименованных в моей заветной осьмушке, членов «политического совещания». Иных я прекрасно знал в лицо, потому что некоторые из состоявших в списочке неоднократно являлись на квартиру моего генерала в Гельсингфорсе. К примеру, невзрачного господина с хитро нащуренными глазами и бородкой клинышком я спросил прямо, без малейших русских обиняков:

— Вы, ваше благородие, господин Максим Максимович Филиппео?

— Ни в малейшей степени! — отфыркнулся тот, занимая место во главе стола.

Подобно самому Чёрту, этот не-Филлипео бросил шляпу на чистейшую скатерть, едва не смахнув на пол столовый прибор.

— Соблаговолите назваться, ваше благородие, — настаивал я.

— Я тебе не благородие, — снова отфыркнулся господин. — Филиппео вон там, — он указал острым подбородком в сторону двери. — А я — Карташев.

Я сверился со списком.

— Позвольте ваше пальто.

— В Ревелеле не настолько жарко, чтобы мне оставаться в одном жилете. Ну и прислуга у Николая Николаевича! Пальто от пиджака не отличит. И… знаешь ли… ступай, милый.

Он пошевелил в воздухе холёными, тонкими, как у барышни, пальцами. Они замелькали перед моим носом, словно и не пальцы вовсе, а ножки балеринки или, прости господи, канканистки. Смущённый скабрезными видениями, насланными на меня адским визитёром, я кинулся к двери, где уже толпились господа в запылённых пиджаках и шляпах. На лицах некоторых я заметил испуг. На иных же читалась озабоченность. Они переговаривались между собой, поминутно поминая какого-то Марша, которого многие из них без шуток опасались. Можно было б предположить, что поминаемый Марш и есть тот самый расположившийся в уголке англичанин, что перепачкал своей пыльной шляпой мои идеально чистые скатерти. Вон он, так и сидит там никем не замеченный, никому не представленный, молчаливый, словно бюст какого-нибудь особо почитаемого деятеля из числа поумиравших либералов. Мне конечно же захотелось вмешаться и указать этим покрытым летней ревельской пылью персонам на англичанина. Дескать, вот он, ваш Марш. Вот англичанин до последней трещинки на пятке, до едва заметной морщинки в уголке лукавого глаза. Однако все мои неловкие попытки обратить внимание общества на присутствующего здесь же англичанина оказались тщетными. Члены «политического совещания» толковали о катастрофическом положении Северо-Западной армии, о невозможности вести борьбу с большевизмом силами одной только Русской армии. Словом, обычная, отвлечённая от житейских явлений болтовня русских бар, в одночасье превращённых теми же большевиками из баловней судьбы в изгоев. Англичанин же, сонно жмуря прозрачные глаза, хранил таинственное молчание. Только рубины посверкивали в глазницах конского черепа на его пальце, будто его владелец уполномочил именно изготовленную из металла голову надзирать и оценивать происходящее.

Тем временем члены «политического совещания», рассаживаясь по местам вокруг стола, принялись поминать и чин так называемого Марша, который, к их явной досаде, всё ещё отсутствовал. Большинство господ-членов мне доводилось видеть и ранее. Только вот запоминание русских имен и фамилий всё ещё даётся мне с немалым трудом.

Я пытался устроить перекличку, считывая имена с моей осьмушки. Русские бары откликались неохотно. Некоторые лишь отфыркивались, подобно Карташеву, и роняли пенсне с брезгливо наморщенных носов. Так достаточно быстро мне удалось установить присутствие в апартаментах генерала Юденича следующих господ:

Первый, тот самый с нащуренными глазами и клинышком волос на подбородке — Антон Владимирович Карташёв. По манерам и речи особа без сомнений высокопоставленная, но ныне низвергнутая с пьедестала проклинаемыми всеми большевиками.

Второй, особа так же в генеральских чинах со Станиславом и Владимиром на шейных лентах и Анной на правой стороне груди — Михаил Николаевич Суворов.

Третий, красивый, огненноглазый армянин Степан Георгиевич Лианозов, частый наш гость в Гельсингфорсе. Этот не тушевался, не ведал растерянности и страха перед неведомым мне Маршем, но, напротив, уделил пристальное внимание устроившемуся в уголке англичанину, возможно, подобно мне, признав в нём Чёрта.

Четвёртого, Владимира Дмитриевича Кузьмина-Караваева, я также знал по Гельсингфорсу. Этот барин и рассудительный, и горячий, потомственный дворянин, сынок генерала и, следовательно, человек чести. Но… именно он трусил больше других.

В числе остальных, незнакомых мне бар, присутствовал полковник Крузенштерн, некий господин Моргулиес — по виду чистейший жид. Максимом Максимовичем Филлипео оказался совершенно невзрачный господин, обличием напоминающий полевую мышь. Он постоянно подёргивал тонкими усами, призывая присутствующих без прекословий повиноваться воле столь часто упоминаемого и неизвестного мне Марша. Среди прочих неизвестных мне персон выделялся Василий Леопольдович Горн. От этого самого Горна большевизмом разило буквально за версту. На барина вовсе не похож — ни благообразия, ни учёности в облике. Глаза разбегаются, словно тараканы на морозе, бородёнка трясётся, в словах путается и чушь такую городит, что чертям в аду тошно. Вот и англичанин начал морщиться. Поманил меня. Спросил: «Нарзану». Будь он кем угодно, хоть Чёртом, хоть англичанином, но требовать «Нарзан» в Ревельском отеле «Коммерц» — что может быть более странным? У меня есть сидр и неплохое пиво. Есть сельтерская, в конце концов. Необходимость непременно и в наилучшем виде угостить каждого из гостей отвлекла меня от неприятных персон Горна и безымянного англичанина, который и в списке не состоял, не счёл необходимым представиться, но и не удалился.

Также я заметил, что их благородия — баре Кузьмин-Караваев и Лианозов — сторонятся Горна, так барышня-гимназистка сторонится босого свинаря. Зато некий господин Иванов, поименованный на моей осьмушке Николаем Никитичем, внимает рассуждениям Горна с преувеличенным вниманием. Горн же рассыпается в подробностях относительно каких-то грабежей, оргий, удавленниках на фонарных столбах и осквернённых могилах. Будто все эти бунты, судилища и образцово-показательные казни учиняют чины корпуса генерала Родзянко, чем союзные Белому делу заграничные начальники очень недовольны. Нечеловеколюбиво это, дескать. Горн складно излагает, будто на самом деле правду говорит. Тут же по повадкам речи и оборотам я опознал в Горне этом газетного борзописца из дешёвых и скандальных. Таковыми речепроизносителями являются многие из числа настоящих большевиков. Да и обличием господин Горн — а может быть мне след назвать его товарищем? — очень походил на большевика. Одет в разрез с остальным обществом в какую-то косоворотку и приказчичий жилет, а кепчонку свою засаленную кинул на льняную скатерть рядом со шляпами приличных господ. Но самое возмутительное в Горне не одежонка его и не манеры досужего сплетника. Ведь начал-то Горн свои речи подпольщицким шепотком — судя по всему того же генерала Марша опасался — а закончил, как заправский агитатор голодранцев с рубящими взмахами рук, бесовским огнём в глазах и пеной на бороде.

Пыл Горна прервало прибытие пресловутого Марша. Последний возник в дверях апартаментов в генеральском мундире армии Его Величества Георга V. За спиной его топталась разномастная и разноплемённая свита, среди которых затесался и фотокорреспондент со своим треногим штативом. «Политическое совещание» повскакало с мест. Что-то зашипело. Вспыхнул магний, и генерал Марш вступил в комнату. Генерал, прихода которого все ждали с опасениями, начал свою речь, как говорят русские, с места в карьер.

— Приветствую господ русскую общественность, — проговорил он, особливо выделяя взглядом из числа прочих господ Лианозова, Моргулиеса и Горна, которые, собственно, русскими не являлись.

Следует заметить также, что генерал Марш обратился к присутствующим на русском языке, которым отлично владел и объяснялся без малейшего акцента.

— Я буду краток. Каждому известно, что я являюсь уполномоченным Британской короны в Прибалтике. Сюда я прибыл в сопровождении членов французской и американской миссий, — генерал широким жестом указал на свою свиту. — Вместе с нами также корреспондент «Таймс» Сидней Поллок. Он присутствует здесь, чтобы запечатлеть важнейший исторический момент, свидетелями которого все мы и каждый в отдельности станет через несколько минут. Отдельно хочу отметить: в виду катастрофического положения Северо-Западной армии, на первый план сейчас выходит признание независимости Эстонии. Таковое признание является залогом дальнейшей плодотворной работы по подавлению большевизма на северо-западе России.

Произнеся несколько фраз, как говорят русские, для затравки, генерал Марш перешёл к главной части речи, смысл которой состоял в призыве к скорейшему приданию Эстляндии вожделенной независимости. По словам Марша выходило, что независимость эта всецело находится во власти присутствующих в отеле «Коммерц» русских бар.

— Но какая же связь между тем и другим? Не понимаю, право слово… — заметил кто-то из членов «политического совещания».

— Да мы и не уполномочены. Кто рискнёт посягать на целостность империи? — поддержал первого второй. — Независимость Эстляндии — прерогатива Учредительного собрания, за которое ещё предстоит побороться с оружием в руках.

Я заметил, что пресловутый Горн тоже раскрыл уже рот, чтобы изречь очередную свою чушь, но генерал Марш не дал ему такой возможности. К тому же периодически вспыхивавший магний рассеивал своим шипением и светом всеобщее внимание.

— Итак, повторяю, признание независимости Эстонии является насущнейшей проблемой настоящего момента. Это крайне важно как для кабинета Его Величества, так и для парламентариев и правительств дружественных Британской империи держав, полномочные представители которых присутствуют сейчас в этой комнате.

Генерал Марш сделал паузу, чтобы орлиным взором победителя обозреть наконец место свершения исторического действа, целью которого является отщепление от Российской империи ещё одного изрядного куска. Я сунулся было с подносом, на котором стоял запотевший стакан сельтерской, приготовленный, впрочем, для совершенно другого англичанина.

Подаю я, как следует приличному дому, в белых нитяных перчатках, на серебряном подносе. Посуду наполняю, как полагается по протоколу: если напиток шампанское, то на половину бокала, если коньяк, то на два пальца и больше — ни-ни, упаси Господи! Водочку капаю — в крошечные мензурки, заполняя напитком ровно ⅔. Ну а сельтерской я налил в простой высокий стакан до краёв, потому что на употребление сельтерской не существует протокола. Подаю с изяществом, твёрдой рукой, сопровождая жест мимолетным, преисполненным гостеприимства взглядом, чтобы гость почувствовал, как он желанен и дорог хозяевам, будто все напитки приуготовлены, охлаждены или подогреты специально для него.

Вот взгляд генерала Марша останавливается на мне. Пальцы мои сводит мучительная судорога. Дрожь пробивает моё тело от макушки до пяток. Стакан соскальзывает с подноса и падает на пол…

Генерал Марш невозмутимо продолжает свою речь:

— Мы собрались здесь и сейчас для того, чтобы упорядочить наши сумбурные действия по подавлению большевизма. Хочу отметить высокую роль наших эстонских друзей на поприще борьбы с коммунизмом во всех его проявлениях. В этом аспекте Эстония является островком благополучия на общем фоне хаоса и беззаконий, творимых большевистскими вождями как на северо-западе, так и в других частях Российской империи. Законность и ещё раз законность. Суверенитет Эстонии должен быть подтверждён законным русским правительством.

Далее генерал Марш пустился в пространные рассуждения о многочисленных злодействах и предательствах большевиков. Его чистый, с едва заметным островным акцентом русский язык пестрел выражениями, смысл которых для меня, человека племени суоми, темноват. «Бесоборцы», «антихристы», «уничтожители Веры» и «христопродавцы» — откуда генерал Его Величества короля Георга понабрался таких слов? Речь британского генерала больше походила на воскресную проповедь какого-нибудь православного иерея. «Политическое совещание», имеющее в своих рядах несколько явных атеистов, от таких речей начало ёрзать, но слушало с достойным уважения терпением.

Я же ползал в ногах генерала Марша, собирая осколки стакана и украдкой рассматривая обувь «политического совещания». Все эти штиблеты с узкими мысами и бостонские башмаки, туфли из хорошо выделанной кожи и генеральские сапоги, каждая пара без исключения, в том числе и угаданная мною обувь господина Лианозова, самого состоятельного из совещающихся, имели следы многочисленных починок. Приобретённые в лучшие времена, нынче они уже не являлись символами благосостояния своих хозяев. Среди прочей обуви выделялась пара отличнейшего качества и без малейшего следа пыли, принадлежавшая, судя по всему, владельцу адского перстня. Меня изумили не столько сами ботинки. Башмачник, изготовивший их, отличается непревзойдённым мастерством. Моё внимание привлекли шнурки, сплетённые из шелковистых волокон волосок к волоску. Каждый волосок имел свой, особый цвет, а сами шнурки были завязаны столь причудливыми узлами, что не каждый искусник сумеет и развязать.

Подобрав с ковра последний осколок, я понял, что уже некоторое время не слышу голоса генерала Марша. Англичанин молчал несколько минут, приготавливаясь произнести важнейшую часть своей речи. В такой ситуации моё внезапное вставание с колен могло бы оказаться совершенно неуместным. Тогда я, как малолетнее шаловливое дитя, заполз под стол и слушал окончание генеральской речи и последовавшие за ней прения уже оттуда.

Я немолодой человек и долго стоять на карачках мне тяжело, потому, забравшись под стол, я вытянулся на животе, стараясь, по возможности, избегать соприкосновения лица с барской обувью. Устроился довольно удобно: в изножье моём оказалась некогда отличная обувь его высокородия господина Лианозова, а в головах — те самые, работы английских ремесленников ботинки, зашнурованные шёлковыми шнурками. Нет, я не думал прятаться или подслушивать, как говорят русские, втихаря. Я просто не хотел беспокоить своими движениями персоны важного государственного собрания. Снедаемый непонятным страхом — в конце концов я же не совершал ничего предосудительного! — стараясь не двигаться и пореже дышать, я замер в моём убежище, давая возможность генералу Маршу высказаться, как говорят русские, в полный рост.

— Суверенитет Эстонии должен быть обеспечен законным образом, — повторил генерал Марш. — А это значит, что соответствующие документы должны быть подписаны законными представителями Российского государства. То есть Российским правительством.

— Невозможно. Учредительное собрание разогнано, — брякнул Горн.

На него зашикали. Марш невозмутимо продолжал.

— На рейде стоят два транспорта с танками, вооружением и обмундированием для Северо-Западной армии. На подходе ещё два судна. Всё это Great Britain и союзники собирали по крохам, отнимая куски у собственных сирот. Это не подарки, но помощь русскому делу в его борьбе с большевизмом. В обмен на эту помощь мы хотим получить свою the satisfaction. Британия и союзники в обмен на предоставляемую материальную помощь требуют — я подчёркиваю, требуют, а не просят! — суверенитета для Эстонии и если таковой суверенитет не будет предоставлен, то… the transaction will be declared void![12]

— Они меняют танки и провиант на суверенитет! Это торговля суверенитетами, господа! — воскликнул Горн, но Лианозов осадил его.

— Мы с вами, господа, вынуждены жить и действовать в историческую эпоху полную драматизма, — с отеческой назидательностью продолжал генерал Марш. — Воистину, на наших глазах и при нашем с вами содействии решаются судьбы мира. Это обстоятельство требует от нас и ответственности и решимости к действию. Подписание указа о независимости дружественного Британской короне Эстонского государства — это не только вопрос суверенитета. Это и вопрос поддержки Северо-Западной армии суверенным Эстонским государством. Петроград должен быть взят и очищен от большевистской скверны. Без содействия Эстонской армии и ресурсов стран Антанты, такая цель, как взятие Петрограда, не может быть достигнута в обозримо короткие сроки. Таким образом, вопрос суверенитета Эстонии, в нашем понимании, непосредственно связан со взятием имперской столицы Северо-Западной армией и очищением этой столицы от большевиков…

Маясь бездельем и обеспокоенный странными речами генерала Марша, я продолжал изучать плетение сатанинских шнурков. Разноцветные волоски сплетались в причудливые узоры, похожие на сложную женскую причёску.

А генерал Марш тем временем продолжал свою речь в том же духе. Странная, прости господи, логика у англичан. Половину мира под себя загребли, а теперь и крошечную Эстонию им подавай…

В конце речи генерал Марш потребовал от собравшихся, не сходя с места, образовать из своих персон Северо-Западное правительство Российской империи. «Не сходя с места», — так выражаются русские, и генерал Британской короны выразился таким же образом.

По окончании речей генерала Марша господа «политическое совещание» задвигали ногами, в результате чего мои кости и бока пострадали от нескольких чувствительных пинков. Я охал и ругался на языке суоми, но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Русские баре роптали, вскакивали со своих мест и снова садились, двигая стулья. Только отлично сшитые ботинки перед моим носом оставались неподвижными так, что я мог рассматривать адский атрибут. После тщательного изучения чертовских шнурков я пришёл к пугающему выводу: шнурки Чёрта сплетены не из шелковых волокон, но из человеческих волос. От такого открытия рубаха на мне взмокла и прилипла к спине. Ужасаясь адской скверне и трепеща перед реальной опасностью подхватить простуду, я размышлял о том, из какого же материала изготовлены такие хорошие ботинки, если шнурки сплетены из человеческих волос?

Тем временем обстановка за совещательным столом, как выражаются русские, накалилась добела. Слово взял его высокородие нефтепромышленник Лианозов, который дал должную отповедь зарвавшемуся англичанину. Действительно, о каком правительстве может идти речь, если его министры обуты в чиненую-перечиненую обувь? И можно ли именовать человека высокородием или тем более высокопревосходительством, если он обут в сильно заношенную обувь? На мой взгляд, среди присутствующих русских бар на чин министра годился лишь генерал Суворов, обувь которого содержалась в идеальном порядке. Однако, следует заметить, что господин нефтепромышленник в своей речи оперировал несколько иными аргументами.

Тем временем на отповедь господина Лианозова — пожалуй, стану называть его так — генерал Марш ответил по-солдатски, отведя присутствующим на образование правительства ровно сорок минут и ни минутой больше. И не только это. Генерал рекомендовал русским барам самим распределить между собой министерские портфели, дабы не нагружать излишней работой Британское консульство в Ревеле. Первым же решением образованного таким манером правительства должен стать указ о безусловном и окончательном суверенитете Эстонии.

Произнеся заключительную часть речи, генерал Марш довольно чувствительно пнул меня в бок.

— Довольно рассматривать наши сапоги, любезнейший. Вылезайте из-под стола.

После этих слов, получив очередной чувствительный пинок на этот раз в голову, я выбрался из полумрака моего подземелья на Божий свет. На членов «политического совещания» смотреть мне было, как говорят русские, невмоготу. Одно слово — sramniki. Хорошее русское слово, люблю его. Фигура же генерала Марша внушила мне столь полное отвращение, что кулаки мои сжались и правый из них словно сам собой поднялся кверху. Я видел перед собой лишь вытаращенные змеиные глазки англичанина и свою ближайшую цель — его широкую переносицу.

— Не думаю, что Николай Николаевич одобрит ваше поведение, любезнейший, — произнесли тонкие губы. — Надеюсь, генерал от инфантерии Юденич вполне доверяет вам. В противном случае это ваше шпионство под столом не только неуместно, но и строго наказуемо.

— Я обязан подать закуски…

— Вот именно! Подайте господам министрам закуски, а потом прочь отсюда! Quickly! Марш-марш!

— Да это подлинное бесчинство! Они не желают быть министрами! Его превосходительство господин Лианозов ясно на эту тему высказался.

— Тебе ли судить о делах барина?

Генерал Марш пожевал тонкими губами, выбирая соответствующее случаю ругательство. В конце концов он ограничился словом «bidlo», произнеся его чисто и уверенно. Далее генерал Марш произнёс несколько общеизвестных бранных слов, которые можно услышать в любом из портов. Я стушевался, а тут и сам Чёрт подоспел в своих сатанинских ботинках. Ох и тяжела же оказалась его ладонь! Едва-едва плечо мне не сломал.

— Ты не православный ли, братец? — тихо прошептал он мне в ухо.

И эдак мерзко и щекотно стало моему уху от прикосновения его холёных усов. Окончательно униженный, я сокрушённо молчал.

— У тебя жена молодая, — продолжал свои обольстительные речи Чёрт. — Любишь её, как родную дочь. Вот и подумай, что станет с ней, если рядом тебя не окажется.

— Протестантского вероисповедания и я, и моя Аану. Оба, — прохрипел я, освобождаясь от его руки.

— Это хорошо, — кивнул Чёрт.

Генерал же Марш протянул мне затянутую белой лайкой ладонь.

— Позвольте ключи от апартаментов, — проговорил он.

И я покорно отдал ключи. Оба англичанина покинули совещательную комнату. Я услышал, как щёлкнул замок. Ха! Чёрт и его слуга-генерал крепко просчитались, не заметив ещё одной двери, ведущей в крошечную каморку — нашу с женой скромную спаленку.

Итак, генерал Марш и Чёрт ушли, оставив меня в одной банке с тараканами. А как же назвать иначе препирающихся друг с другом министров, если те, подобно тараканам, желающим выбраться из банки, карабкались куда-то, всё время соскальзывая обратно в неволю?

К счастью, на нашу с Маршем довольно постыдную перепалку никто не обратил ни малейшего внимания. Присутствующие, как говорят в таких случаях русские, были всецело заняты сами собой, то есть пустились в громкие споры.

Кое-как подав угощение и скрепя сердце оставив смятенных бар, я воспользовался единственным доступным мне путём и сбежал.

Никогда прежде я не испытывал такого нетерпения, дожидаясь Николая Николаевича. Только он мог разрешить всеобщее смятение, воцарившееся в рядах «политического совещания».

Перебирая генеральское бельё, я прислушивался к голосам в соседней комнате. Тонкая перегородка вовсе не препятствовала этому. Скорее наоборот. Она служила как бы рупором, ведь совещавшиеся бары пребывали как бы в уединении, за запертыми генералом Маршем дверями. То есть как бы в узилище. Участь узника горька по множеству обстоятельств. Однако в любом положении всегда есть и некоторые преимущества. К примеру, узнику, находящемуся наедине с самим собой в темнице, ничто не препятствует быть откровенным и честно признаться самому себе в собственной вине или бессилии. Бесчинства заточивших его тюремщиков снимают с такого узника огромную долю ответственности за решения, принятые поневоле или ставшие результатом прямого насилия.

Таким образом, приложив ухо к тонкой перегородке — особенно хорошая слышимость оказалась возле небольшого отверстия в стене, через которое был продет шнур с колокольчиком для вызова прислуги — я мог слышать прения членов новообразованного Северо-Западного правительства, волею Господа, сделавшихся заложниками тех, кого до недавнего времени считали союзниками и друзьями.

Обязанности председательствующего с первых же минут принял на себя его высокородие Степан Георгиевич Лианозов. Прочие почти безропотно подчинились ему. Все, кроме пресловутого Горна, который своим воистину большевистским лукавством вносил сумятицу в стройные рассуждения барственных заседателей.

— Требование генерала Марша было высказано в ультимативной форме. Следовать его приказам недопустимо! — верещал Горн.

— Об отказе выполнить требования Марша не может быть и речи, — возражал господин Кузьмин-Караваев. — Конечно, всё произошло слишком неожиданно. Подумать только, запереть нас в комнате для совещаний… Да-с! Тем не менее плачевное положение на фронте для нас не является сюрпризом. Все мы знаем, до какой степени расстройства дошли дела, как в войсковых частях, так и в тылу. Уверен, генерал Марш исполнит свою угрозу, если мы не сформируем правительство и не выработаем в кратчайшие сроки требуемое им соглашение.

— На всё про всё этот солдат отвёл нам сорок минут… — промямлил некто.

Возможно, это был Филлипео, а может быть, и кто-то другой.

— Откажемся — прощай надежда отбить у большевиков Петроград, — сказал Лианозов.

— Прибытие ещё двух пароходов против полного и окончательного развала такими трудами созданной армии…

— Необходимо незамедлительно приступить к написанию меморандума относительно Эстонии…

— Спасая таким образом Петроград, мы нарушаем целостность империи…

— Бошы уже оторвали у России изрядный кусок. И Финляндия отвалилась.

— Наши постановления не более легитимны, чем декреты большевиков. Такие решения незаконны…

— Предлагаю начать работу над меморандумом незамедлительно. Отведённое нам время истекает. Вот-вот явится Марш и тогда…

Прислушиваясь к голосам за стенкой, я никак не мог пропустить повторное явление заслуженного солдата армии Его Величества короля Георга. Тяжесть его шагов такова, что неровен час проломит подмётками сапог половицы. При его появлении узники задвигали стульями, повскакали с мест, приветствуя высокопоставленную над ними особу.

— Мы приветствуем вас, сэр Марш! — воскликнул Чёрт. — Северо-Западное правительство приветствует вас!

— Тьфу ты, Сатана! — вырвалось у меня.

Да-да! Мгновенно опознав его по голосу, я не на шутку перепугался. С чего бы это вдруг ему заговорить? Почему до сих пор молчал? Зачем сидел, как мышь в норе, не замечаемый никем? Когда и вернулся в совещательную комнату? Почему я не слышал его шагов? Вмешаться бы, пресечь подобное своевольство своими крепкими ещё кулаками. Однако генерал Марш опередил меня, дав отповедь наглецу:

— Сэр Малькольм? Разве именно вас деятели русской идеи уполномочили делать объявления от своих известных русскому обществу имён?

Я пытался представить себе замешательство не к ночи поминаемого сэра Малькольма, и у меня ровным счётом ничего не получалось. Может быть, всё-таки ворваться и навести порядок? Вспомнилось мне, как мой генерал не единожды и в моём лишь присутствии и публично с горькой насмешкой поминал некоторые свойства «русской интеллигенции». Мне-то, простому суоми, невдомёк такие тонкости. Как говорят русские, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Зачем и мне вторгаться в их, русские дела? Однако теперь-то я понял. Вот она «интеллигенция» — с виду всё красиво и культурно: белые воротнички, красивая речь, пенсне на носу. А на деле, как гниющий изнутри зуб, с виду бел и кусается, а гнилое нутро воняет и саднит.

Нет, я обязан вмешаться. И начхать, что дело русское, а сам я — нет! Лианозов, вон, армянин, Моргулиес и Горн — евреи. Филлипео, как говорят русские, невесть кто. Но все участники именно русского дела. Почему же я, суоми, не имею права? Хватит стоять, прижавшись ухом к стене. Пора действовать!

Тут же, зачем-то прихватив тёплый ещё утюг, я ринулся к двери. Пальчики Аану вцепились было в фалды моего сюртука.

— Ты что задумал, старый? — взвизгнула она. — Там барские дела!

На борьбу с женой ушло несколько, как впоследствии оказалось, решающих дело секунд. Наконец её объятия ослабели, давая мне необходимую свободу. Я снова ринулся к двери, но так и не смог её отворить, ударившись лицом о гранитную грудь генеральского адъютанта Леонтия Разумихина.

— Куда вы, дядя Киасти?

Переросток обратился ко мне на языке суоми, чем окончательно сбил с толку и более того, вверг в полнейшее замешательство. Ах я — старый дурак! Позабыл, что в нашей каморке есть ещё одна дверь, ведущая в гостиничный коридор!

— Талдомский волк тебе дядя, барчук! — брякнул я.

— Тамбовский, дядя Киасти! — рассмеялся молодчик.

— Он собрался с англичанами драться, господин Леонтий! — вставила свои пять копеек Аану.

Я уставился на жену: не стреляет ли глазами, не играется ли в переглядки с молодым адъютантом моего генерала.

— Драться с представителями английской миссии? — Леонтий округлил глаза в притворной удивлении.

Лукавый недоросль считает меня старым дураком, а себя, ясное дело, — умником. Конечно, разным языкам обучен, тело имеет огромное и сильное, не лишен отваги, но разумением сущий ребёнок, не более четырнадцати лет от роду. Аану он нравится за румянец на щеках и незлобивый нрав. Но как быть с ленью и бестолочью? Как, спрашиваю я вас, столковаться с эдакой беспечностью ко всему, когда кругом война, и стреляют, и гибнут целыми армиями?

— Дядя Киасти, не надо врываться на совещание правительства. Очень может быть, что не всё происходящее вам по нраву, но Николай Николаевич прибудет в Ревель не позднее двенадцатого августа. Сейчас он в Нарве. Надо потерпеть одни только сутки, и Николай Николаевич всё решит.

— Там чёрт знает что творится!

— Уважаю вашу набожность. Сам верю в Бога и Чёрта, как полагается истинному православному христианину. Но Николай Николаевич всё решит. Я как раз явился, чтобы узнать положение дел. Всё ли готово к его прибытию?

Говоря так, недоросль Леонтий своей широкой грудью всё дальше отжимал меня от двери, а за стеной гудела перепалка. Если уж мне не суждено оказаться в комнате совещаний, чтобы навести там свой, справедливый порядок, то можно же хотя бы послушать. Надо оставаться в курсе происходящего, чтобы ровно через сутки доложить обстановку генералу Юденичу… Но Леонтий не доверял моему смирению и, наступая на меня, наконец оттеснил от двери, прижав спиной к стене возле отверстия для шнура. Гул возбуждённых голосов мы слышали и до этого, но разобрать отдельные слова не представлялось возможным. Все мы трое, и Леонтий, и Аану, и я, могли слышать только невнятное «бу-бу-бу». Однако вблизи дыры голоса стали внятны, и я разобрал окончание фразы. В широко распахнутых глазах Леонтия также читалось понимание, и только Аану оставалась равнодушной к судьбам русского дела. А что ещё можно ожидать от женщины суоми?

— … Принимают на себя обязательство в кратчайший срок образовать правительственную власть и впредь до её образования, берут на свою ответственность общее руководство русским делом.

— Степан Георгиевич — молодец! — прошептал я. — Слышите, как рассуждает? Сейчас он и Марша за ремень, как вы, русские говорите, заткнёт, и самого Чёрта туда же!..

— Это не Лианозов. Это его превосходительство, генерал Суворов, — прошептал Леонтий.

А за стеной продолжало бушевать.

— Это общие слова! Ни о чём! Вам, господа, было предложено закончить формирование правительства в течение сорока минут… — рычал генерал Марш.

— Это Марш. Приказывает интеллигентам повиноваться.

— Да тише ты! Дядя Киасти, я тоже интеллигент!

— … Распределить портфели и подготовить соглашение с отражением в нём двух важнейших пунктов. Первое: факта образования правительства. Второе: факта предоставления суверенитета Эстонии.

Прижатый к стене грудью Леонтия, я всё же мог видеть его любопытствующее лицо. Я нарочно принюхивался, но воротничок его кителя и девически гладкий подбородок пахли лавандовой водой. Иных запахов я не смог учуять. Странно. Дело идёт к вечеру, а генеральский недоросль всё ещё трезв.

Леонтий же, как совершенно трезвый человек, прислушивался к происходящему за стеной. А там среди прочих выделялся чей-то визгливый голосишко, больше похожий на брёх французской шавчонки, чем на человеческую речь:

— Но за столь короткое время подготовить меморандум невозможно! Нам не предоставили стенографиста! Нам не предоставили секретаря!

— Конечно, без стенографиста и секретаря русское дело невозможно. Николай Николаевич будет очень рад этому, — прогудел Леонтий.

— Это кто ж такой репейнится?

— Ерепенится, дядя Киасти. Так говорят русские.

— Русское дело в опасности! — продолжал визгливый голос. — Нас заставляют подписывать документы, разрушающие Российскую империю!

— Постойте, Максим Максимович! — остановил говорившего Лианозов. — Господин Марш, сэр. Мы, собственно, образовали Северо-Западное правительство. Председательство над сим органом я принял на себя. Однако написание меморандума о его образовании и об отделении Эстонии требует времени больше, чем отведённые нам сорок минут. Так же действительно необходимы секретари…

— Будто сами писать не умеют… — со школярской непочтительностью хмыкнул Леонтий.

— Не стоит волноваться о написании соглашения, — будто услышав его, проговорил генерал Марш. — Соглашение о формировании Северо-Западного правительства готово. Вот оно.

— Желательно бы ознакомиться, — ответили ему.

— Документ составлен британскими юристами при соблюдении всех норм права и готов к подписанию. Господин Караваев, будьте любезны!

— Позвольте, господин Марш! Это уж чересчур! — возмутился Кузьмин-Караваев.

— Владимир Дмитриевич, передайте мне документ.

— Прошу вас, Степан Георгиевич! Но это невозможно! Немыслимо! Нам необходимо некоторое время для изучения документа. Возможно, в него придётся вносить поправки…

Через перегородку мы могли слышать, как барин Кузьмин-Караваев отдувается и пыхтит, ровно закипающий чайник.

— Не стоит утруждаться. Текст соглашения напечатан в нескольких экземплярах. Для подписания прошу пройти сюда, господа! — голос генерала звучал ровно, словно он говорил речь перед строем солдат, давших присягу Британской короне.

Тут-то его высокородие Степан Георгиевич Лианозов возмутился, тут-то вспылил! Я представил себе, какими угольями разгорелись его армянские глаза. Тогда я, как выражаются русские попы, возрадовался.

— Мы не станем ничего подписывать не читая! Это бесчинство с вашей стороны! Не будем подчиняться беззаконным приказам.

— Большевикам подчинились, а офицерам Британской короны подчиняться не хотят, — проговорил кто-то, и я заметил, а вернее всего — почувствовал, как вспыхнул Леонтий.

Ах, порох, порох! Молодо-зелено. Теперь уж мне пришлось приобнять барчука, дабы тот не вздумал ломиться на возмутительное совещание.

— Представители Эстонии, со своей стороны, готовы подписать соглашение, текст которого нас устраивает, — продолжал всё тот же наглый голосишко с заметным эстонским акцентом. — Для подписания соглашения нам необходимы полномочия, которых на настоящий момент у нас нет.

— Что же конкретно вы намерены предпринять? — прорычал генерал Марш, и я узрел, как говорят русские, отражение своей улыбки на лице Леонтия.

— Мы удаляемся для получения полномочий, — был ответ.

За сим на несколько минут воцарилась тишина. Время текло медленно, будто патока, которую Аану порой добавляет в тесто для кексов. Наконец генерал Марш заговорил снова, но голос его звучал глухо, как из бочки:

— Well. Господа, подведём же наши скромные итоги. На сегодняшний день и час, десятого августа одна тысяча девятьсот девятнадцатого года, десять часов пополудни соглашение об образовании Северо-Западного русского правительства и объявлении суверенитета Эстонии не подписано. Подписание соглашения откладываем в виду отсутствия полномочий у Эстонской стороны до шести часов пополудни завтрашнего дня, то есть одиннадцатого августа одна тысяча девятьсот девятнадцатого года. Собираемся здесь же. Прошу не задерживаться.

— Эх! — Леонтий тяжело и горестно вздохнул. — Николай Николаевич не успеет прибыть. Самое раннее двенадцатого утром, но уж это почти наверняка.

Напор Леонтия ослабел, он перестал удерживать меня, и я смог вздохнуть свободно. Из-за стены доносились возня, тихие голоса, шаги. Просовещавшиеся целый день русские баре и английские джентльмены, один за другим покидали апартаменты генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича вслед за эстонцами. Их работа закончилась, а мне, несмотря на поздний час, надо непременно идти туда, прибраться. И не только. Надо подумать о приличной закуске для завтрашнего дня. Что-либо изобрести при весьма скудных средствах может не каждый, но я, Киасти Нянкайлнен, по этой части большой мастак.

Поставив на место совсем уже остывший утюг, я прихватил тряпку и большой медный поднос, который использовал только в тех случаях, когда требовалось прибрать со стола и никогда для подачи на стол. Для этих целей существовал более изящный поднос из чистого серебра. Занятый мыслями о насущном, я подался к двери. Тут Леонтий снова меня остановил:

— Куда собрался, дядя Киасти? Там ещё не всё. Вот, послушай!

И он притянул меня за рукав поближе в заветной дыре.

— Они говорят по-английски. Чёртовы англосаксы! Чёрт! Чёрт!

Ярость задушила бы меня насмерть, если б не тяжкие и согревающие объятия Леонтия.

— Слушай! Я буду переводить! — шепнул он мне в ухо, и тут я учуял запах не эстонского сидра, нет! И не бархатного местного пива, никоим образом! Я учуял ванильный душок хорошего коньяка.

Слава Господу Вездесущему, возвращающему всё и вся на справедливые круги своя! Пусть я, суоми, в силу обстоятельств переменился или, как выражаются русские, обрусел. Зато недоросль Леонтий всё тот же: если часы на Домском соборе — или любом кафедральном соборе в любом городе Европы или Азии — пробили полдень, то Леонтий к этому времени уж непременно вполпьяна.

— Как говорят русские? Поддал, залудил, залил за воротник? Ах, нет! Выпимши?

— Ах, оставь! Слушай же, дядя Киасти.

Леонтий бубнил и шептал мне, переводя на русский язык всё, что самому удалось расслышать, и я понемногу стал втягиваться в тягучие созвучия сатанинского наречия. Когда-то же и я хаживал на шхуне «Пааски» до Ливерпуля и даже дальше, к марокканским берегам. Тогда я понимал и английскую, и французскую речь. А потом, как говорят русские, обабился, отвык. И вот теперь довелось понимать язык островитян, сообразуясь с пьяным переводом барчука-переростка.

— … Им не следует читать текст меморандума, — услышал я. — Пусть подпишут не читая.

— Такого вряд ли удастся добиться. Эти люди — лучшие люди России. Они не потерпят подобного унижения.

— Послушайте, сэр Марш. Давайте рассуждать здраво. До подписания меморандума мы не можем отдать им обещанную помощь. Но если помощь Северо-Западной армии не поступит своевременно, красные её дожмут. Придётся расходовать ресурс на формирование новых очагов сопротивления большевизму. В то же время, в случае малейшего успеха так называемых белых, восемьдесят пять процентов так называемых красных командиров переметнутся к ним, а это плохо…

— Well! Белое движение не должно победить, — буркнул Марш, и, поразмыслив, добавил:

— Сэр Малькольм! Красные в силе? Они способны? Я слышал, Петроград обезлюдел. Население голодает. Из каких источников большевики черпают силы? Все знают, как хорошо вы информированы. Ваше мнение, без сомнений, имеет решающее значение.

Теперь голос генерала Марша утратил командирские интонации. Более того, мне показалось, будто бравый служака обращается к собеседнику заискивающим тоном.

— Мы обязаны соблюсти баланс сил. Большевики не должны, не могут победить. Война на северо-западе должна длиться возможно дольше.

— Петроград должен быть взят?

— Возможно.

— Белые войдут в него?

— На всё Божья воля!

Голоса умолкли. Мы услышали тихие шаги, звуки открываемой и закрываемой двери.

Глава четвертая

Леонтий Разумихин (август 1919 года, Ревель)

Утро 12 августа я встретил в холле отеля «Коммерц» вполпьяна и с распухшей от усталости головой. Я ждал прибытия Николая Николаевича с тем, чтобы первым и, по возможности, внятно рассказать ему о произошедшем.

Николай Николаевич прибыл лишь в одиннадцатом часу. Сопровождаемый небольшой свитой, он быстро пересёк холл отеля «Коммерц» и не заметил меня.

Я кинулся за генералом на лестницу, ведущую в бельэтаж, но нагнать сумел только у двери в номер. Тут выяснилось, что на самом-то деле генерал меня заметил, просто не счёл необходимым тратить время на обмен любезностями с таким вот бестолковым шпаком.

— Всё потом, Леонтий! — проговорил он, останавливаясь у двери в свои апартаменты. — Сам видишь, сейчас не до тебя.

Кроме прочих неизвестных мне чинов генерала окружала плеяда блестящих офицеров. Многих я знал в лицо: Родзянко, Пилкин, Маннергейм. Тут же отирались и ротмистр Р*, и несколько невнятных личностей в штатском. На меня устремились недоуменные взгляды.

— С приездом, ваше превосходительство! — воскликнул я, оттесняя плечом капитана Покотило, генеральского адъютанта.

— Кто таков? Зачем здесь путаетесь? — фыркнул мне в лицо какой-то типчик в котелке, по виду финн.

Я предпринял попытку объясниться.

— Потом! — Юденич махнул на меня рукой.

Капитан Покотило распахнул перед Николаем Николаевичем дверь. Ещё мгновение — и Юденич скроется за дверью той самой комнаты, где ещё вчера было образовано Северо-Западное правительство.

— Ваше превосходительство! Жду указаний на экстренный случай, — выкрикнул я, теряя последнюю надежду.

Святый Боже! Кто услышит голос вопиющего, когда государственные мужи заняты делами судьбоносными? Впрочем, некоторая реакция на мои выкрики всё-таки случилась. Один из генералов, Карл Густав Маннергейм, окатил меня тяжёлым, презрительным взглядом. Усталое и нервное лицо генерала Родзянко исказила брезгливая гримаса.

— Русские волонтёры в Ревеле предаются разврату, в то время как белые воины, разутые и раздетые…

В принципе его превосходительство Александр Павлович Родзянко посвятил моему беспутству довольно длинную, секунд на двадцать, речь. При этом он всё время смотрел куда-то мимо меня, на сгрудившуюся тут же компанию штатских. Святый Боже! Есть ли на этом свете шпак ничтожнее меня? Возможно ли в более уничижительной манере отозваться о человеке?

Тем не менее брошенная Родзянко фраза заставила Николая Николаевича обернуться:

— Оставь это, Леонтий… Я просил… Ты зачем здесь?.. У меня, видишь ли, дела. Давай, милый, потом.

— Какие дела, ваше превосходительство, могут быть нынче важнее формирования Северо-Западного правительства? Все мы стали свидетелями судьбоносных событий…

Говоря так, я неотрывно, с нарочитой преданностью заправского службиста таращился в генеральскую переносицу. Не прямо в его стальные глаза — это было бы запредельной наглостью, а именно в глубокую, сосредоточенную складку меж генеральскими бровями.

— Отставить! Мне не до шуток. Ступай, голубчик.

Генералы скрылись за дверью, а перед моими глазами возникла пересечённая золотой дужкой пенсне переносица ротмистра Р*.

Атмосфера отеля «Коммерц» пропиталась ароматами лаванды. Так пахнет и дешевый одеколон местных лакеев, и средство для сохранения текстиля от разного рода прожорливой мошкары. К запахам гор примешивались оттенки обувной ваксы и разогретого на сковороде масла. Чем не ароматы преисподней? Сделав глубокий вдох, вместе с запахами этого фешенебельного постоялого двора, я впустил в себя немалую толику чисто лакейской наглости.

— Дружище, ротмистр! Мне есть что доложить его превосходительству.

— Генерал ясно дал понять, что занят. Докладывайте мне. Я передам.

Осмотрительность обязана дружить с отвагой, именно поэтому перед тем, как садануть ротмистра по дужке пенсне, я бегло огляделся по сторонам. Финская морда в котелке всё ещё отиралась неподалёку. Пиджачная пара в неприлично яркую клетку, чёрно-белые штиблеты — пижонская одёжка и правый карман пиджака тяжко оттопырен. Эдакий ферт с повадками отставного унтера. С таким сцепиться — зубов недосчитаться. Делать нечего, пришлось принять примирительный тон.

— Мне надо видеть генерала по важному государственному делу…

— Для начала протрезвитесь, Леонтий. А потом и за государственные дела.

— Ну зачем вы так, ротмистр? Я имею сообщить подробности вчерашнего совещания.

— Откуда вам…

— Я подслушивал. Была возможность. Можете хоть сейчас проверить: в комнате дяди Киасти есть дыра в стене. Дыра сообщается с этой вот комнатой.

Я указал на дверь, за которой скрылся Юденич. Ротмистр Р*, не медля ни секунды, отступил, давая мне дорогу.

Вот за что я люблю штабистов Николая Николаевича! Команда — один к одному. Без лишних слов и церемоний. Полная ответственность за собственные решения, которые принимаются молниеносно!

С отуманенными восторгом очами я влетел в знакомую комнату, чтобы для начала пребольно ушибиться о неподатливое плечо господина Маннергейма.

— Леонтий, снова ты? — Николай Николаевич поднял голову от бумаг, которые изучал. — Прорвался-таки, шельма. Очень некстати.

Он стоял у того самого стола, перебирая какие-то бумаги. Неподалёку всё ещё стоял тот самый стул, на котором, по свидетельству дяди Киасти, сидел сэр Малькольм. Но при моём появлении Николай Николаевич перевернул бумаги тыльной стороной вверх.

— Ваше превосходительство! Готов служить верой и правдой. С самозабвением и прочее…

— Оставь это, Леонтий. Не до реляций. Говори, почему Р* тебя пропустил. И будь краток.

— Святый Боже! Я знаю, что происходило в этой комнате, когда Марш принуждал членов политического совещания к образованию правительства и подписанию…

Дыхание моё пресеклось под брезгливым взглядом генерала Родзянко.

— Всё? Это и мне известно. Повторяю: будь краток. Докладывай, что произошло на заседании, предшествовавшем созданию так называемого Северо-Западного правительства.

— Так вы всё знаете… Ваше превосходительство!..

— Докладывай и оставь это…

— Оставить? Отчего же?

— Отставить торжественность. Докладывай, что тут произошло?

— Как я доложу, если меня на заседание не приглашали?

— Не хитри, Леонтий. Ты всё прекрасно слышал. Жаль только, что не видел. В комнате дяди Киасти есть какая-то отдушина.

— Подслушивать у отдушины. До чего мы докатились! — прорычал Родзянко. — Позвольте откланяться до вечера, Николай Николаевич. Есть дела.

Николай Николаевич кивнул. Родзянко, щелкнув каблуками, направился к выходу. Брезгливую гримасу на его лице, приятном и усталом, сменила озабоченность. Губы его шевелились.

«…Уронить офицерскую честь, подслушивая», — так, кажется, он выразился, проходя мимо меня.

Я вспыхнул.

— Честь у тебя есть, но ты пока не офицер, Леонтий, — проговорил, заметив мою вспышку Николай Николаевич.

— Этот незначительный человек отвлекает на себя наше внимание, — заметил его превосходительство Карл Густав Маннергейм. — Николай Николаевич, всем известен ваш обычай продвигать молодых и незначительных офицеров. Ваш глаз остёр и в этом смысле тоже. Но этот молодой человек, — тут Маннергейм снова окатил меня тяжёлым, как густой кисель, взглядом. — Даже не офицер.

— Я? Не офицер⁈ Как же так, когда меня хвалили мена за мужество во время рейда…

— Отставить! — прервал меня Николай Николаевич и, обращаясь к Маннергейму, добавил: — Леонтий из когорты молодых вояк, которые не боятся трудных и опасных заданий, а ежели таковых не случаются — лезут на рожон безо всякого смысла, как в данном случае. Но я имею на Леонтия Разумихина определённые виды. Это то самое дело, о котором я упоминал.

Генералы обменялись многозначительными взглядами, оставив меня в полнейшем неведении.

— Докладывай, Леонтий! — продолжал Юденич. — Послушаем твою версию произошедшего. Значит, всё произошло в этой самой комнате?

Предоставив мне возможность говорить, Юденич отвернулся ото всех к окну. Однако пейзаж его пока не интересовал. Казалось, генерал всецело сосредоточился на манжетах своего кителя.

— Так точно. Присутствовали представители американской и французской миссий, журналист «Таймс», тот самый, что явил Америке подвиги господина Балаховича, двое англичан…

— Знаю. Генерал Марш. Кто второй?

— Марш называл его сэром Малькольмом.

— Малькольм? Не припоминаю…

Лицо Николая Николаевича помрачнело. Как всегда в такие моменты он попытался скрыть от присутствующих своё настроение, устремив раздумчивый взгляд на слякотное эстляндское лето, которое, казалось, целиком занимало его внимание. А я остался наедине с генеральской спиной. Маннергейм не в счёт! Поникшие плечи, осанка крепко уставшего и постаревшего человека, капли холодного дождя на стекле — такая картина кому угодно испортит настроение. Но я пока держался, всецело полагаясь на известное многим качество Юденича не поддаваться надолго унынию.

Всё произошло, как я и предполагал: не минуло и дюжины минут печального молчания, когда Юденич снова заговорил:

— Сэр Малькольм — ещё одна тёмная лошадка в эскадроне англичан. Кто такой? Штатский? Офицер? В каком чине? Почему мне не доложили? Впервые слышу! Сэра Малькольма только не хватало в ревельском зверинце!

— По виду штатский. Дядя Киасти считает, что это чёрт.

— Оставь старика с его чудачествами. И жену его оставь в покое. Говори, как вели себя наши… Ну, ты понимаешь.

— Святый Боже! Господин Лианозов принял ответственность на себя.

— И они подписали меморандум…

— Как же не подписать. Подписали. Упирались до последнего, ссылаясь в том числе и на вас. Дескать, командующий не признает такого меморандума.

— А Марш?

— А Марш им в ответ: «На этот случай у нас есть другой командующий».

— Этого мне не докладывали… Как полагаешь, Марш имел в виду победителя королевских скачек?

— Он не назвал фамилии Родзянко. Но они подписали.

— За сим Марш остался удовлетворён?

— Сэр Малькольм остался доволен. Для Марша лишь мнение сэра Малькольма имело вес.

— Опиши мне этого Малькольма.

— Англичанин с пышными усами, на манер ваших, на пальце кольцо в виде лошадиной головы…

— Что⁈

— Кольцо или перстень. Возможно, цены немалой. Огромные рубины горят, как фонари экспресса. Ваше превосходительство! Такие рубины добывают только в Родезии…

— Опять ты за своё, Леонтий. Отставить фантазии!

— Слушаюсь!

Маннергейм принялся расхаживать по комнате. От двери в комнату дяди Киасти до зеркала, почти целиком занимавшего одну из стен. Маршируя, он вполголоса отсчитывал шаги. Ровно пятнадцать шагов в каждую сторону для подавления досады на наглого волонтёра — меня! Хороший способ. Лучше, нежели с ходу рожу расквасить. Надо взять на вооружение.

Минуло несколько минут, прежде чем Николай Николаевич обернулся к Маннергейму:

— Мой слуга, Киасти, описывает происходившее точно так же. Нынче Родзянко был в Британской миссии с визитом. Видел всю… банду, но никого даже отдалённо похожего на пресловутого сэра Малькольма не обнаружил. Зато видел этого борзописца или как его там…

Припоминая что-либо, Николай Николаевич всегда так забавно шевелил усами. Знакомая до умиления гримаса заставила меня улыбнуться, и я снова, не спросив позволения, встрял в диалог старших.

— Вы о казнях во Пскове, Николай Николаевич? О тех, что снял на плёнку американец?

— Американская фильма об удавленниках? — Маннергейм скривился. — Вот ведь гадость! И Марш мне о том же говорил. И французы недовольны, хотя в 1793 году, имея на руках собственную революцию, гильотинировали половину Парижа, включая собственную королеву.

— Ах, Париж!.. — воскликнул я.

— О Париже не мечтай, Леонтий. — Николай Николаевич наконец улыбнулся. — Нам ещё рано туда. Мы ещё тут пободаемся.

— Так точно, ваше превосходительство!

— Надо, надо наводить порядок. Псков им не Париж! Мне плевать на коллег господина Лианозова. Шапито! Иллюзион! Но виселицы в Пскове — совсем иное дело.

Юденич присел на тот самый стул, на котором совсем недавно восседал таинственный англичанин. Маннергейм остановился у окна, чтобы в свой черёд воздать должное унылому ревельскому пейзажу. Оба задумались, да так крепко, будто вовсе позабыли обо мне. Так я и оставался стоять сбоку припёку, охраняя стратегические размышления главнокомандующего Русской армией.

— Николай Николаевич! — решился проговорить я немного погодя. — Разрешите обратиться.

Юденич отозвался будто и невпопад:

— … Но на горе — союзников так-то просто не наплюёшь. Приходится считаться. А потому надо идти на компромиссы… Меня вот только беспокоит сэр Малькольм. Кто таков, зачем прибыл. Ты не знаешь, Леонтий? Откуда тебе. Пожалуй, ступай. Я позову тебя скоро. Пока готовься к большому делу.

Юденич поднялся на ноги со знакомой мне юношеской стремительностью. Одёрнул китель. Огляделся, будто очнувшись ото сна. Трогательный старик! Обличить меня, простого, почти никчёмного шпака таким доверием! Демонстрировать передо мною сомнения и колебания!

Польщённый, я бросился к двери, размышляя о порядке дислокации при подготовке к обещанному «большому делу». Что выбрать, ресторан отеля «Коммерц» или русский трактир на площади Виру? Пожалуй, трактир предпочтительней. Там всегда можно полакомиться щами из кислой капусты. В то время как в ресторане отеля «Коммерц» не сыщешь ничего изысканнее хлебного супа.

* * *

Утром на следующий день за мной явилась Аану в простом, клетчатом, повязанном под подбородком платке. Я отпер на стук и застал её на своём пороге тяжело и прерывисто дышащую, с бисеринками пота на лбу и над верхней губой. Я оглядел женщину с головы до пят, стараясь казаться не только развязным, но и совершенно беспардонным. Обнаружил заляпанные башмаки и широкие, в нитяных чулках, голени. Забрызганный уличной грязью — только что прервался один из нескончаемых местных дождей — слишком высоко поддёрнутый подол так же свидетельствовал в пользу того, что моя негаданная гостья очень торопилась. Правую свою руку, сжатую в кулачок, она почему-то прижимала к груди. Там, в милой горсти, явно таилось нечто ценное, но что мне до её секретов, когда мой взгляд уже столкнулся со светильниками её по-детски широко распахнутых и фальшиво невинных глаз. Блудливая жена генеральского «дядьки» широко улыбнулась. «Жемчуг и коралл» — так выразился бы какой-нибудь поэт относительно этой её улыбочки. Но у изголодавшегося на фронтовом пайке солдата этот вид вызвал совершенно иные аллюзии.

— Пришла, — проговорил я, давая ей дорогу в свои крошечные и неприбранные покои.

— Не за этим, — ответила она, продолжая улыбаться.

— Может быть, чай? У меня есть американский шоколад. Сумасшедших денег стоит. Пачку керенок отдал за две небольшие плитки. Вот такую.

Я продемонстрировал ей толщину пачки большим и указательным пальцами. Улыбка Аану сделалась шире, но с места она не двинулась, продолжая стоять на пороге моего убогого жилища.

— Ненадолго. Десять минут — и ты свободна. Шоколад отдам весь.

— За такое время мне и чулок не снять. А что успеешь ты совершить за десять минут?

Её круглые глаза превратились в щелки. Улыбка сочилась ехидством. Я попытался ухватить её за передник, чтобы втащить в комнату, а там будь что будет. Неужели герой Талабского рейда не справится с какой-то там финкой? Однако Аану прянула в сторону и залопотала, запросто пересыпая русскую речь длинными пассажами на финском языке. Суть сказанного сводилась к следующему.

«Папа», в данном случае так она именовала генерала Николая Николаевича Юденича, которого действительно почитала, ровно отца, очень грустит и озабочен. Он придумал новую «тактику» (о, да, юная финка так и выразилась!), которая принесёт скорый успех и окончательную победу русскому делу.

Боже Святый! Аану сочувствует русскому движению и заботится о его победе! Впрочем, моей иронии не суждено было развиться в усмешку или тем более хохот, потому что Аану принялась толковать о каком-то полковнике, который прибыл «с того света» (что она хотела этим сказать?) и только что совещался с Папой. Говорили долго, порой переходя на крик. Но Аану не решилась подслушивать, потому что уважает Папу — которого именно из двух своих пап, мужа или генерала от инфантерии Юденича, я не смог толком разобрать — и строго соблюдает его запрет на подслушивание у притолоки. Ах, да! Теперь Аану боится прибывшего с того света полковника, потому что этот полковник очень свирепый господин «с кровью на руках и манжетах» и может наказать Аану за ослушание.

Я слушал её, размышляя о том, что скрип кроватных пружин, вероятно, будет слышен соседям за тонкой перегородкой. И не только скрип. Во время любовных игр Аану имела обыкновение стенать и громко причитать, используя исключительно тавастский диалект языка суоми… А она продолжала тараторить относительно всё того же полковника. К концу её длинной тирады оказалось, что человека, именуемого полковником, она видит не впервые. Дескать, бывал он у Папы и в Гельсингфорсе. Но и в тот свой приезд, как и нынче, разговаривал с Аану строго, неулыбчиво и конфет не преподнёс.

— Твой Полковник дворянин, а русские дворяне прислуге конфет не преподносят, — заметил я, когда она умолкла. — А я, купеческий сын, нынче при деньгах!

К упоминанию денег Аану отнеслась с явным недоверием, и мне пришлось продемонстрировать ей пачку керенок внушительной толщины. Сие зрелище произвело на возлюбленную странное, противоестественное впечатление. Аану фыркнула и залопотала своей обычной скороговоркой, дескать, деньги фальшивые и напечатаны в Пскове каким-то шаромыжником при погонах. Слова «при погонах» Аану произнесла на русском языке. Пришлось объясняться.

— Ты не права, милая! Конечно, курс керенок к эстонским маркам нынче совсем ничтожный. Однако купюры совсем, как настоящие. Вот, сама оцени.

Я извлёк из пачки и протянул ей ассигнацию. Демонстрируя её, я отступал в глубь своего жилища, надеясь, что Аану на этот раз последует за мной. Пусть Аану, алчная до подарков, переступит через порог. Пусть подойдёт поближе к моей расхристанной тахте и тогда…

— Не надо такого. Папа говорит — керенки фальшивые. Все фальшивые. Настоящие есть только в Сибири. А эти напечатаны в Пскове. За такое сажают в тюрьму, на каторгу.

Ну что ты с ней сделаешь? Опять она величает своего старого мужа папой! Разочарованный, я спрятал деньги.

— Не хочешь зайти, тогда хоть платок сними. Покажи косички, Аану. За это дам половину шоколадки.

Яркий кончик языка прошёлся по розовым губкам. Аану развязала узелок под подбородком и две толстые косы вывалились ей на грудь. Они змеились и блестели, ловя каждую частичку света на полутёмной лестнице и, казалось, сами излучают свет. Святый Боже! Как же хорошо расплетать эти косы, вдыхая их аромат, осязая нежность прикосновений кончиков струящихся волос…

— Папа сказал торопиться. Обувайся — беги. Внизу ждёт «ванька». Папа дал. Вот, — проговорила Аану, раскрывая сжатую ладонь, в которой я обнаружил несколько монет серебром. — Это настоящие деньги. А бумажки спрячь. За них каторга.

— Что Папа, сердит?

— Нет. Читает письмо. Ваш главный белый генерал прислал.

— Родзянко?

— Нет. Письмо из Сибири.

— Колчак?

Аану рассмеялась, приняв фамилию «главного белого генерала» за одно из солёных русских словечек.

Пришлось возвращаться в комнату, спешно обуваться, досадуя на непослушные пальцы, не желающие справляться с пуговицами кителя. Признаюсь, я пытался растянуть сборы, надеясь, что Аану всё-таки перешагнёт порог и мне удастся преодолеть неловкость за скрипучее холостяцкое ложе, но госпожа Нянкайлнен не сдвинулась ни на шаг. Так и оставалась на лестнице у двери, строя из себя недотрогу.

— На квартиру или в штаб? — спросил я уже на лестнице.

— Солдат так долго не собирается. Солдат спешит по приказу командира в штаб, — назидательно заметила Аану, и я поплёлся вслед за ней вниз по лестнице.

Пробор на её макушке блистал в полумраке ослепительной белизной. Каблуки её громко стучали. На улице у парадного она накинула платок на голову и одёрнула наконец задравшуюся юбку.

«Ванька» действительно ожидал нас. Аану назвала адрес, и я понял — мы поедем на улицу Суур Карья в отель «Коммерц», где квартирует Николай Николаевич Юденич.

* * *

Я нашёл генерала отсутствующим. Отсутствие Николая Николаевича выражалось в крайнем равнодушии как к факту моего прибытия, так и к результатам моих изысканий. Генералов Маннергейма и Родзянко я не обнаружил, хоть и обыскал всю огромную, в три окна комнату для приёмов, заглянув за каждую портьеру и даже за придвинутый к стене диван. Единственной моей находкой стал полупустой графин с отличнейшим эстонским сидром. Оба стакана, случившиеся рядом с ним на подносе, оказались нечисты, но меня это не остановило. По лицу Николая Николаевича было понятно — миндальничать, спрашивая разрешения, не имеет смысла, и я, недолго думая, прикончил графин в два этапа, после чего плюхнулся на диван. Сидеть в присутствии стоящего генерала от инфантерии — есть прерогатива лиц весьма приближенных, родственных или имеющих особые заслуги из разряда выдающихся. Разумеется, в помещении штаба я не смог бы позволить себе подобных вольностей. Но на подлокотнике дивана я обнаружил шаль, пахнущую неизменно тяжёлыми ароматами Востока. А рядом с диваном неказённого вида, совершенно неподобающий общему интерьеру столик и на нём рукоделие в плетёной корзинке. Если гостиничный номер чужого города дышит тёплым присутствием Александры Николаевны Юденич, я ощущаю себя младенцем, прильнувшим к материнской груди.

Занятый собственными мыслями генерал равнодушно наблюдал за моими эволюциями с графином, жениной шалью и корзинкой. Внимание Николая Николаевича занимала и некая бумага, которую он не выпускал из рук. Бумага, без сомнений, являвшаяся официальной депешей, была украшена фиолетовыми вензелями с двуглавым имперским орлом и размашистой подписью.

Всецело увлечённый этой депешей, Николай Николаевич то принимался расхаживать по гостиной от двери к дивану и обратно, по тому же примерно маршруту, что давеча Маннергейм, то замирал с ней у окна. Судя по всему, это и есть то самое письмо «главного белого генерала Колчака», которое упоминала Аану. Минуло десять минут, прежде чем я решился заговорить первым:

— Николай Николаевич, что за поручение? Аану сказала, дескать, срочное.

— По окончании войны тебе, Леонтий, сразу и непременно следует жениться, — тихо ответствовал Юденич, совершая очередной — который же по счёту? — рейс между дверью и моими коленями.

— Это относительно моих шашней с Аану? Всё ложь. Она неколебима, как скала.

Я лепетал несуразицу, а генерал, не удостаивая мои речи вниманием, продолжал маршировать. Что это за манеру нынче приняли генералы так вот расхаживать по гостиничным коврам? От безделья принимаюсь считать генеральские шаги. От моих коленей до двери ровно двенадцать шагов, но обратно почему-то ровно одиннадцать. Да, гостиные в люксовых номерах отеля «Коммерц» довольно обширные. Шагая назад и вперёд, генерал время от времени заглядывал в письмо. Усы его забавно шевелились — он повторял одну и ту же фразу, цитату из письма: «…По-прежнему готов оказывать всемерное содействие для успешного завершения борьбы с большевизмом в Петроградском районе. Считаю Вас единственным представителем как военной, так и гражданской власти на северо-западе Российской империи…»

Наконец-то! Вот он, шанс, обратить на себя внимание!

— Империя всё ещё существует?

— Леонтий!

— Колчак признаёт отделение Эстонии?

— Леонтий!!!

— Понимаю. Путь правителя — это путь компромиссов. Александр Васильевич так же не приемлет расчленение империи, как вы. Но…

— Нам не обойтись без поддержки Антанты. Пока не обойтись. Поэтому формально есть и Северо-Западное правительство. Есть и признание независимости Эстляндии. В этом мы установки союзников выполнили…

— Осталось что-то ещё? Марш желает независимости для Казани?

— Оставь свои шутки, Леонтий! Дело, в сущности, о пустяках…

Наново забыв обо мне, генерал уставился в письмо. Однако на этот раз он вооружился пенсне. Несколько минут прошли в полной тишине, пока Николай Николаевич прочитал бумагу, как говорится, от корки до корки. При этом он изменил свой маршрут, начав движение от двери до моих коленей и обратно.

— Дружочек, поспешите в Псков, — сказал Николай Николаевич, в который уже раз останавливаясь возле меня.

Меня подбросило вверх.

— Слушаюсь!

А что ещё я мог бы ответить?

Генерал сделал кругом, отошёл к окну и застыл там.

— Николай Николаевич…

В ответ молчание.

— Аану толковала о каком-то полковнике. Вот переборчивая ба… женщина. Ей только полковников подавай… а я вот думаю, это не из дивизии ли Булак-Балаховича? Посланец? По какому случаю?

Я ждал выговора за выпитый сидр и болтливость, напоминания о субординации, возможно, что-нибудь ещё, но генерал продолжал стоять у окна спиной ко мне. Как же, должно быть, хороши ревельские виды, если лучшие офицеры Русской армии так увлечены ими. Подойти разве и тоже полюбоваться? Генерал молчал, занятый собственными размышлениями. За окном грохоча огромными колёсами по брусчатке улицы Суур-Карья проехал тяжело груженный ломовик. В соседней комнате звенела посуда, слышались тихие голоса: прислуга обсуждала портовые новости, щедро пересыпая тавастский диалект специфическими словечками портового жаргона, по преимуществу, бранными.

Толковали, дескать, транспорты-то пришли, но команды разгружать их не поступало. Так и болтаются на рейде, словно отправленные на карантин. Но шлюпки снуют, и на чёрном рынке уже стали появляться различные заокеанские товары: в основном бельишко, обувка, обмундирование и алкоголь. Оружия совсем немного, и оно не выдерживало сравнения с германскими и отечественными образцами. Я рассмеялся: финская прислуга, привезённая генералом Юденичем в Ревель из Гельсингфорса, полагает изделия тульских ружейников «отечественным продуктом».

Казалось, и генерал тоже прислушивался к их голосам. Усы его шевелились, пряча улыбку, но вся поза — поникшие плечи, устало сгорбленная спина, подбородок, опущенный к груди, — выражали усталость и сомнения.

— Я имел беседу с Киасти. Он утверждает, что транспорты постепенно распродаются, — замечаю я на всякий случай.

— Разворовываются, — отозвался Юденич. — На транспортах американские команды, а американцы — нация воров и уголовников. Танки! Если мы станем медлить, они украдут и наши танки.

Обрадованный тем, что генерал наконец отрешился от своей печальной озабоченности и поддерживает разговор, я решился задать наиболее волнительный для меня вопрос:

— Что же следует предпринять в этом случае?

— Действовать следует энергично, — отвечает генерал. — Юрий действительно прибыл. Очень кстати. В ближайшие дни ты познакомишься с ним.

— Скоро? Александра Николаевна устраивает приём?

Юденич обернулся, но его взгляд был устремлён не на меня, Леонтия Разумихина, но в какую-то неведомую мне перспективу. Возможно, что-то действительно случилось в Пскове, иначе зачем бы генералу упоминать о вотчине «батьки» Балаховича?

— Так что относительно распродажи имущества с транспортов?

Похоже, он действительно, так же, как и я, прислушивался к разговорам прислуги.

— Распродаётся всё. В том числе и оружие. Только…

— Задорого?

— Цены баснословные! Расплачиваются керенками.

Я достал из кармана галифе толстую пачку керенок, в существование которой не поверила Аану, и продемонстрировал её генералу. Лицо генерала застыло. Усы свирепо ощетинились.

— В карты выиграл? — тихо спросил он.

Святый Боже! Признаться, более всего я, Леонтий Разумихин, боялся этой его тишайшей интонации, означавший абсолютный и всесокрушающий гнев.

— Был грех, признаю. Но я по маленькой!

— И столько выиграл?

— Англосаксы не ставят на кон фунты стерлингов и американские доллары, потому…

Тут я ещё раз оступился, пустившись в длительные разъяснения относительно подробностей карточной игры и взаимных расчётов с младшими чинами военных миссий союзных держав. При этом я самым беззаконным образом размахивал пачкою злополучных и со всей очевидностью сильно раздражающих генерала керенок.

Наконец, как я того и ожидал, Николай Николаевич оборвал мой бред на полуслове:

— У тебя в руке, сударь мой, пачка фальшивых банкнот, отпечатанных в Псковской губернии. Ты, сударь мой, ставишь их против полноценной валюты Британской империи и Северо-Американских Соединённых Штатов…

— Англосаксы ставят, не я…

— Молчать! — генерал перешёл на шёпот. Поневоле пришлось заткнуться. — Ты, сударь мой, из героев герой, но этот факт не отменяет твоего шулерства и сопливой, детской, не похожей ни на что безалаберности. Которую неделю ты бездельничаешь в Ревеле?

Я открыл было рот, надеясь оправдаться, но шёпот генерала лишил меня этой возможности.

— Молчать! Вот я тебя приставлю к делу, а точнее, к Юрию. Англосаксы, как ты их любовно именуешь, крайне недовольны ротмистром Булак-Балаховичем. Слишком много за ним… разных дел. Говорят, американцы — сами висельники из висельников — засняли на киноплёнку одну из казней, регулярно учиняемых им на городских улицах Пскова. Фильма будто называется «Смерть настоящего большевика». Это об удавлении в петле на глазах у обывателей. Будто эдакую пакость некоторое время показывали в Северо-Американских Штатах в синематографах да потом запретили. Здравый смысл торжествует даже в царстве потомков каторжан. Когда-нибудь он обязан восторжествовать и на земле многострадальной России.

Генерал достал из кармана огромный синий платок, протёр им макушку, лоб, брови и усы. Воспользовавшись паузой, я поспешил вставить свои пять копеек:

— Позволю себе заметить один, как говорят французы, nuance. Мне доводилось слышать, будто в этом году Станислав Никодимович Булак-Балахович произведён в достаточно высокий чин. Между тем вы упомянули его как ротмистра.

— Из Великой войны вышел в чине ротмистра, значит, и есть ротмистр. Ты же знаешь, я нынешних скороспелых чинов не признаю. А произвол «батьки» — подумать только мы сами породили «зелёного» полковника! — надо пресечь. Тогда транспорты наши. И танки наши. И обеспечение армии наше. Полковник отправляется в Псков с особыми полномочиями для взятия под арест ротмистра Булак-Балаховича. В кутузку его и держать взаперти до прибытия чинов корпуса генерала Родзянко, которые явятся из Гдова. Если не успеете в Псков раньше них, то по прибытии не допускать самосуда.

— Повесить вешателя — милое занятие.

— Но не для нас. Береги чистоту белого знамени, Леонтий.

— Выходит, я поступаю в распоряжение полковника?

Твёрдое лицо Николая Николаевича смягчилось и приобрело любимое мною выражение размышляющего о высоких материях моржа.

— Ты не знаком с Юрием, но есть нечто объединяющее вас обоих. К тебе, Леонтий, равно как и к Юрию, я отношусь, как к сыновьям. Но в моих глазах он старший. Поэтому ты слушайся его, Леонтий.

— Юрий это…

— Это и есть Полковник. Я сплоховал перед тобой, несколько раз назвав его по имени. И ты, Леонтий, это имя забудь. Полковник — это просто Полковник.

— Так точно. Полковник, ваше превосходительство! — Я вытянулся во фрунт. — Готов нынче же явиться ко двору Александры Николаевны в чистом белье и трезвый.

Усы Юденича дрогнули, переносица пошла складками. Милая гримаса. Так он делал всегда перед лицом неискренности или фиглярства.

— Офицерская выправка так и не пристала к тебе, Леонтий. А что до приёмов Александры Николаевны, то Полковник на такие собрания не ходок. Не пристало ему… по должности и роду занятий.

— Где же я встречусь с ним? Вы нас сведёте? Это излишне.

— Он сам тебя найдёт. Аану укажет ему адрес твоей квартиры.

— Он придёт ко мне на квартиру?

Генерал ответил уклончиво:

— Он придёт, и тут ты, Леонтий, должен показать себя солдатом. На сборы времени не будет. Уяснил? О месте и времени встречи с Полковником тебе сообщат дополнительно. Ты получишь специальный мандат. Ах, не люблю это словцо, но иначе не назовёшь. Мандат определяет твои и Полковника полномочия по прибытии в Псков. Размахивать им на каждом углу не надо. Булак-Балахович, скорее всего, использует подобную бумагу на растопку печи в личном сортире. Мандат скорее предназначен для штабистов Балаховича, чтобы в случае чего не дошли до иступления.

— Так точно!.. Но как я узнаю его? Опишете внешность? Может быть, особые приметы?

— Он носит кортик Нелидова. Никогда с ним не расстаётся. Кортик — это пароль, который я сам ему передал, чтобы любое из моих доверенных лиц могло Полковника опознать. Ты опознаешь Полковника по гравировке на рукояти кортика. Наградное оружие я приготовил для вручения Дмитрию Дмитриевичу Нелидову. Приготовил, да не вручил. Полковник с Нелидовым ни разу и не встречался. Повторяю и запомни, Леонтий: кортик с гравировкой в честь капитана Нелидова — наш пароль.

— Пароль! Особая тайная примета! Как чёрная метка у Стивенсона!

Признаю, я не совладал с собой. Ноги сами пустились в пляс. Некоторое время я носился по гостиной, ударяя каблуками в зеркальный паркет, ощущая себя героем романов Стивенсона или Майн Рида. Дверь, ведущая в комнату прислуги, приоткрылась, явив нам недоумевающее лицо Киасти. Из-за плеча генеральского гранд-лакея выглядывала любопытствующая мордашка Аану.

— Остынь. Ишь, глаза-то разгорелись. И прекрати грохотать сапогами. Вы оба, ты, Леонтий, и Полковник, нужны мне живыми, а потому вам обоим не следует забывать, что Балахович опасен. В деле с ним важны холодный расчёт и дисциплина. Ты подчиняешься Полковнику. И никаких авантюр, девок, карточной игры и…

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— … и сухой закон.

— Есть, сухой закон!

— Разве что кокаин. Я слышал, Балахович падок до него.

Я потупился, припомнив некоторые особенности коммерции родного моего дяди, проживающего как раз в Пскове.

— Кокаин в Пскове достать непросто, и он дорог, — проговорил я.

— Попрошу обеспечить вас им.

— Позвольте, ваше превосходительство…

— Или ты собираешься вязать батьку верёвками и так транспортировать?

— Никак нет, но если надо…

— При всех особенностях, Балахович отменный солдат, и молодцы его именно молодцы. Свирепости немалой. Родзянко настаивает на скандале и намерен послать в Псков штурмовую группу для захвата ротмистра Балаховича. Но я с ним не согласен. У нас каждый боеспособный человек на счету. В этих условиях любая внутренняя распря со стрельбой или резнёй недопустима. Итак…

Николай Николаевич замолчал. Снедаемый нетерпением, я тем не менее так же хранил уважительное молчание. Вспомнит или нет генерал о дяде?

— Псковский дядюшка, я надеюсь, уцелел в передрягах? — спросил наконец Николай Николаевич.

— Святый Боже! Вот как раз и узнаем.

— Не богохульствуй, Леонтий! Я слышал о вашей… гм… коммерции…

— Наши друзья англичане называют это business…

— Шомполов тебе не хватает, Леонтий! Если б не твой талант разведчика, не вылезал бы ты с гауптвахты! Слушай внимательно. Вашу с дядей неприличную торговлишку оставим пока в стороне. Вас снабдят порошком. Хватит и на Балаховича, и на то, чтобы с помощниками в стане Балаховича расплатиться. Надо очень постараться, чтобы батька исчез из Пскова до подхода людей Родзянко, которыми будет командовать полковник Пермикин. Мне эта идея Родзянко не нравится. Пермикин — отличный офицер, по боевым качествам ничем не уступает Балаховичу. Стычка между ними — настоящая беда для нашего дела. Ты понял меня, Леонтий?

— Так точно. Доставим Балаховича в Ревель вам на суд.

— Относительно суда не тебе рассуждать, Леонтий. Собирайся. Всё необходимое тебе доставит Киасти. А теперь: кругом марш!

— Есть «кругом марш»!

Однако воспроизвести настоящий строевой шаг мне помешал бушующий в груди восторг.

— Леонтий!

Окрик генерала остановил меня уже у двери.

— «Делай, что должно, и будь, что будет». Так было начертано на щите Айвенго, Леонтий?

Последние слова генерала прозвучали настолько тихо, что за окном прекратились грохоты осей и шуршание шин. И голоса, и звон посуды в соседней комнате тоже утихли.

— Так, ваше превосходительство. Разрешите идти?

— С Богом!

Глава пятая

Балаховщина (август 1919 года, Псков)

Газета «Новая Россия освобождаемая»:

'Разбив главные силы противника, пытавшиеся прорваться к Пскову, 29 мая я прибыл в город и согласно приказу главнокомандующего эстонскими войсками и командующего войсками Отдельного корпуса Северной армии принял командование военными силами Псковского района.

Комендантом псковско-гдовского района назначается подполковник Куражев. Комендантом города Пскова назначается капитан Макаров.

Ввиду невозможности для военной власти принять на себя заботы по устроению местной жизни и невозможности задерживать местное устроение, права и обязанности местной гражданской власти временно вручаю образующемуся из пользующихся общественным доверием лиц Общественному гражданскому управлению города Пскова и уезда, постановления и решения которого, контролируемые военным комендантом, обязательны для всех граждан.

Вручением гражданских функций местным общественным силам народные белые войска доказывают искренность провозглашаемых ими демократических лозунгов.

Пусть все знают, что мы несём мир, устроение и общественность.

Населению предлагаю сохранять полное спокойствие. Мои войска победоносно продолжают своё наступление. Все попытки противника оказать сопротивление быстро ликвидируются.

Атаман крестьянских и партизанских отрядов и командующий войсками псковского и гдовского районов подполковник Булак-Балахович.

30 мая 1919 года'.

* * *

Я выехал из Ревеля на хорошей пролётке с откидным верхом и внушительных размеров ящиком, притороченном к задку. Пролётку влекла породистая, длинноногая лошадка, на мой взгляд, слишком хрупкая даже для такого небольшого экипажа. Деревянный багажник запирался внушительным навесным замком, и дядя Киасти, подогнавший пролётку к дому, где я квартировал, ключ от замка мне не передал.

— Пролётка не хозяйская и ключа от ящика у меня нет. Ты уж, Леонтий, будь милостив, положи свой багаж на место седока, а сам давай на козлы.

Не внимая советам старого слуги, я бродил вокруг да около, снова и снова осматривая пролётку и довольно смиренную на вид лошадку. Состояние осей и ободов свидетельствовало о том, что о пролётке хоть и заботились, но прошла она за короткое время не одну сотню вёрст. Лошадка же была, что называется, в прекрасном состоянии. Кто-то берег её, холил и лелеял во времена, когда лошади наравне с людьми надрывались на войне, часто погибали не только от пуль и смертоносных осколков, но и от различных хворей, в том числе и от голода. Я уже не говорю о том, что даже павшая от хвори и ран животина часто становилась деликатесом для голодных.

— Довольно странный транспорт для столь дальнего путешествия, — заметил я по результатам беглого осмотра. — Николай Николаевич всерьёз думает, будто я на этом вот доеду до самого Пскова?

— Лошадка и пролётка — имущество Полковника. Единственное имущество. Так что ты уж береги.

Сказав так, дядя Киасти вырвал из моей руки саквояж с добром, а взамен вложил клочок бумаги.

— Смотри: кладу на сиденье. Полезай на облучок, Леонтий. Поезжай по дороге на Пуурмани. Полковник встретит тебя там.

— Какие сложности! Конспирология!

— Полковнику в Ревель явиться невозможно. Слишком много любопытных глаз и длинных языков. Давай же! Ну, давай! Так говорят русские?

Дядя Киасти настаивал, подталкивая меня могучими руками. А я вспомнил об Аану. Вот сейчас старый зануда вернётся в «Коммерц» и примется хватать этими самыми лапищами мою девочку, которая…

За мыслями об Аану я не заметил, как оказался в пролётке с вожжами в руках.

— Да ты опять не протрезвел, — заметил дядя Киасти.

Ишь ты, выходит, учуял.

— Опохмелиться бы…

В ответ дядя Киасти снова замахал руками, залопотал на этот раз по-фински и очень уж ругательно, так, что редкие прохожие окраинной улички Ревеля стали на нас оборачиваться. Устроившись на облучке, я попытался первым делом развернуть врученную мне записку, но дядя Киасти снова замахал на меня руками.

— Нет! Трогай! Езжай в сторону Юри! Записку — в карман. Потом!

— Отчего? Зачем вручать записки, если их нельзя читать?

Не слушая меня, дядя Киасти продолжал прыгать вокруг пролётки, корча угрожающие гримасы. Его гнев и прыжки позабавили меня, но лошадка совершенно иначе отнеслась к эволюциям старого слуги. Она так борзо приняла с места, что я едва не свалился на каменную мостовую. Звонкие копытца выбивали из булыжника искры. По обе стороны улицы проносились унылые эстляндские дома, а мне предстоял путь по дороге, проложенной русскими инженерами от одной эстляндской мызы до другой.

«Я не знаю никакой независимой Эстонии. Её не может быть. Я знаю только провинцию Российской империи, именуемую Эстляндией. Таковы, Леонтий, мои личные убеждения. Но в данной ситуации, когда транспорты с самым необходимым уже который день болтаются без дела на Ревельском рейде и имущество с них вот-вот начнут распродавать кому попало, в том числе, возможно, и большевикам, я должен пойти на компромисс. Нет, я не стану подписывать меморандум о независимости Эстляндии. Пусть это останется на совести Лианозова и компании. Пусть господа англосаксы, как их называет наш Киасти, подавятся суверенитетом Эстляндии. Победа в борьбе стоит любых компромиссов. Только так мы сумеем победить».

За мерным топотом и скрипом изрядно изношенных рессор я слышал голос генерала. «Моего генерала» — так называл Николая Николаевича Киасти. Нашего генерала, под водительством которого — я уверовал в это! — мы победим.

* * *

За городом лошадка перешла на неспешный аллюр. Самостоятельная и сообразительная, она сама выбирала дорогу, позволив мне беспечно дремать на месте седока. Припасённая на случай долгой дороги небольшая фляжка, наполненная отличным сидром, опустела ещё в Ревеле. Примерно через полтора часа, когда дорога привела нас в местечко Юри, лошадь сама остановилась перед невзрачной, полуразрушенной корчмой. У ворот толклись несколько оборванных отщепенцев, неясного рода занятий и не вполне безопасного вида. Один из них обратился ко мне по-эстонски — спросил денег на выпивку, назвав при этом «эй-мальчишкой». Я сделал вид, будто ни бельмеса не понимаю. Тогда хуторяне, возможно, дезертировавшие из бог знает какой армии, но на первый взгляд безоружные, окружили мою пролётку. Оценивая возможности бегства, я рассматривал их отнюдь не благостные лица. Дядя Киасти, кажется, сказал, что неведомого Полковника я встречу именно в Юри. Впрочем, возможно, не у этой именно корчмы. В моей неопохмелённой голове удержалось лишь название местечка «Юри» да слово «Корчма». Ещё вертелись какие-то смутные мыслишки о вооружении почему-то именно морских офицеров. Кортики, именные шашки, возможно, даже револьверы с гравировкой на рукояти: «В ознаменование 11-летней безупречной службы на фрегате „Святый Боже“» или что-либо иное в этом же высокопарном роде.

«Капитану 2-го ранга Дмитрию Дмитриевичу Нелидову в память об участии…»

— Святый Боже! Это сон или явь? — вздохнул я, прочитав неведомо откуда возникшую перед моим носом надпись.

— Не богохульство, а «Дельфин», «Цесаревич Алексей» и «Император». Вы не можете не знать Нелидова. Это он высаживал десант на Талабские острова, а вы, как мне стало известно, были там…

— Постойте! Вы…

Мой собеседник сидел на облучке пролётки вполоборота ко мне. Выплывшее из пелены облаков солнышко светило ему в спину. Таким образом, я никак не мог рассмотреть его лица. Но кортик с гравировкой на рукояти я видел отлично, потому что незнакомец совал его мне под нос. Так же я обнаружил, что тёмные, несколько минут назад казавшиеся мне опасными личности исчезли, словно их унесло налетевшим с Балтики сквозняком.

— Я — Полковник. А это… — Он ещё раз сунул рукоять с гравировкой к моим глазам. — … Пароль. Специально для вас, любителя романных приключений. Романтично, не так ли? Разъезжающему в моей пролётке разгильдяю, юному и нетрезвому, я ещё должен предъявлять пароль.

— Извините, но капитана второго ранга Нелидова я не припоминаю. Экскурсией на Талабские острова командовал полковник Пермикин. Эх, весёлое было дело!

— Возможно, в ту ночь вы так же, как нынче, накачали себя сидром.

— Минуточку! Мне настрого запрещали, ссылаясь на конспирацию, называть вас по имени. Тем не менее вы представились. Это странно. Как же конспирация?

— В этом мире много странного. Мне говорили о вас, что, несмотря на сопливый возраст, вы чрезвычайно умны, хоть и подвержены некоторым слабостям. Пожилые — относительно вашего возраста, конечно — женщины и сидр, а при возможности и более крепкие напитки составляют круг ваших юношеских интересов. И это при отличном знании практически всех европейских языков.

— Минуточку!..

— Ни одной минуты! Трогай, Солнышко. Нам надо поскорее оказаться во Пскове.

И он взял в руки вожжи.

Лошадка тронула с места, в то время, как её хозяин продолжал сидеть на облучке задом наперед.

— Если вы в самом деле такой полиглот, как вас аттестуют, то не могли не понять, что эти эстонские бродяги-дезертиры намереваются вас ограбить?

Сказав так, Полковник извлёк из моей ослабевшей ладони пустую фляжку и закинул её в кусты на обочине. Лошадка заметно прибавила шагу, будто хозяин избавил её от излишней ноши. Я попытался возразить, но Полковник был неумолим:

— Объявляю сухой закон вплоть до окончания операции, целью которой является взятие под стражу ротмистра Балаховича, — проговорил он.

Пришлось смириться. Впрочем, не без капризов.

* * *

Когда лошадка доставила нас на ближайшую мызу, я решился испытать твёрдость Полковника, запросив молока, хлеба и прочей снеди, которая могла оказаться в распоряжении хозяйки мызы для продажи таким, как мы, проезжим скитальцам. Хозяйка, со свойственной эстляндским бабам подобострастием, мрачноватым и фальшивым, продемонстрировала нам свой товар: бокастую крынку молока, огромный ломоть хлеба и небольшую миску со свежим мёдом. При виде еды я испытал мучительный спазм — желудок внезапно вспомнил, что не получал пищи с вечера давно уже минувшего, вчерашнего дня.

— Нет ли колбасы? — стараясь сохранять равнодушный вид, поинтересовался я.

Немолодая, тощая эстонка со сведёнными к переносице глазами и обвисшими щеками, но чисто и опрятно одетая, лепетала что-то, с опаской поглядывая на портупею и кортик Полковника. Дескать, хочет получить плату в марках, но если я думаю расплатиться керенками, то цена совсем другая будет. И она назвала сумму, которая показалась бы феерической даже самому расточительному моту.

— У меня нет денег, — раздражённо бросил Полковник.

Чего и следовало ожидать! Пришлось распаковывать свой багаж и доставать оттуда пухлый пакет с керенками.

При виде керенок эстонка нахмурилась пуще прежнего и подняла цену неимоверно. Я попытался торговаться, но она осталась неумолима. Таким образом, по получении хлеба и молока — самых простых и необходимых любому человеку продуктов — моя «мошна» заметно похудела. А тут ещё и Полковник приложил руку, ловко выхватил из моего же пакета несколько купюр разного номинала. Деньги исчезли в одном из карманов его френча. Всё произошло молниеносно, так, что я не успел и глазом моргнуть. Кобыла приняла с места, разрушив мои надежды на комфортный и основательный обед. Таким образом голодовка продолжилась. А как же иначе? Мыслимое ли дело принимать пищу в трясущейся и раскачивающейся пролётке? Полковник остановил наш экипаж лишь после длительных уговоров в пустынном поле под купой огромных лип. Здесь я смог насладиться, вкушая простую, но свежую снедь, в то время как Полковник бродил окрест. Он рассматривал горизонт с тревожащей бдительностью. Это обстоятельство несколько подпортило мне удовольствие. Увлечённый едой, я хранил невежливое молчание. Полковник нарушил его первым.

— Это просто для справки, — проговорил он. — Вы — настоящий грабитель, потому что ваши керенки — всего лишь раскрашенная бумага, и чайная ложка молока стоит стократ дороже их всех.

Удовлетворённый пустынностью окрестного пейзажа и моим лютым молчанием, он отдал команду к продолжению путешествия. Кобыла понеслась к намеченной цели размашистой рысью. А я, честно признаться, думал отнюдь не о задачах, поставленных перед нами Верховным командованием Северо-Западной армии. Из ума не шли золотые, волосок к волоску, косы Аану и её идеально белый, гладкий пробор. Расплести, разметать по матовой белизне льняного, пахнущего зимней свежестью белья, а потом…

* * *

Второй день нашего путешествия катился к вечеру, как камень с горы, когда я стал понемногу забывать о крайне некомфортной ночёвке на сеновале скотного двора очередной мызы. Очень уж шумно показалось мне там от квохчущих кур и жующей, шумно дышащей скотины, беспокойно от снующих в сене мышей, которые, как говорят, переносят тиф и прочую заразу. Полковник тоже не спал. Всё светил электрическим фонариком в какие-то бумаги, уяснить содержание которых мне так и не удалось.

Наутро мы поднялись ни свет ни заря. Отправились по зябкому туману, что называется, несолоно хлебавши. Святый Боже! Ведь не назовёте же вы сухую корку подового хлеба, второпях запитую ледяной водой, нормальной пищей для хорошего солдата? Мы миновали границу Эстонии (или Эстляндии, так именовал эту страну Полковник, всецело солидаризируясь в своих представлениях о политическом устройстве Северо-Запада с генералом Юденичем) натощак, лавируя в хитросплетении лесных стёжек и полевых дорожек. Оказалось, что кобыла по кличке Солнышко превосходно разбирается во всём этом. Однако моё несчастное, лишенное нормального питания и привычной порции сидра сознание напрочь отказывалась ориентироваться в хитросплетениях полей, перелесков, ложков и речушек. Именно скитаясь по лабиринтам не слишком-то тучных северных пажитей и покосов, кроме типичных для этих мест сельских пасторалей мы обнаружили странные картины рытья протяжённых канав, забивания столбов, возведения иных фортификационных сооружений, защищённых на всём протяжении спиралями колючей проволоки. Всё выглядело так, словно эстонская сторона в ближайшем обозримом будущем отнюдь не намеревалась участвовать в успешном наступлении на Петроград, но ждала нашествия многочисленных орд, вероятно, большевистских.

— Всё правильно. Политика заложничества, практикуемого большевиками, даёт свои плоды. Седьмая армия РККА значительно пополнена. В руках Бронштейна и Ульянова склады вооружений. Если они предпримут натиск, сдерживать его будет непросто…

Так рассуждал я. Полковник же молча рассматривал огромные бобины колючей проволоки, предназначенные к использованию на фортификационных сооружениях по границе с Псковской губернией. При этом сам рубеж, уже обозначенный рвом и многочисленными столбами, на значительном протяжении пока никак не охранялся. Мы встретили лишь совершенно русских смурных крестьян, согнанных эстонским правительством на строительство странных сооружений. Ни воинских командиров, ни каких-либо иных начальников при крестьянах не наблюдалось. Несмотря на это, работали они сноровисто. «Не хотим видеть на своих шеях комиссаров», — так отвечали они на расспросы.

Полковник долго следовал вдоль рва. Встречные крестьяне кланялись нам, очевидно, принимая за волостное начальство.

Солнышко пересекла ров по временным мосткам в том месте, где строительство укреплений только начиналось. Рабочий день уже закончился, и никто не любопытствовал относительно наших намерений. Полковник пересёк ров в совершенно безлюдном месте, после чего мы углубились в туманы, висящие над берегами озёр Псковской губернии. Так мы погрузились в вечерний туман на русской стороне бескрайней северной равнины.

Томимый нетерпением, я готовился засыпать Полковника тысячами вопросов. После увиденного пояснения требовались мне, как воздух. Как же могло так статься, что перед самым наступлением наши первейшие союзники возводят такие вот укрепления? Означает ли это, что сражение за Петроград обречено на неудачу?

Так, снедаемый трудными вопросами, я ёрзал за спиной Полковника, пока тот правил кобылкой с облучка, что твой ямщик. Кобылка неслась, часто перебирая ногами. Рессоры скрипели. Пролётка раскачивалась на ходу, словно колеблемая чудскими волнами лодчонка. И быть бы мне убаюканным, если б не досадное отсутствие сидра и снедавшие меня сомнения. От волнения я позабыл даже о голоде. Наконец нарыв моих сомнений прорвался чередой вопросов, прозвучавших в весьма эмоциональном ключе. Полковник натянул вожжи. Кобылка перешла на шаг. На миг мне почудилось: вот сейчас он обернётся и отхлещет меня вожжами или, хуже того, пристрелит. Вообще-то я не слишком и надеялся получить ясный ответ хотя бы на один из своих «трудных вопросов». Однако Полковник ответил. Он заговорил не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, но внимательный и заинтересованный слушатель — я! — трепетно внимал каждому его слову.

— На что надеяться? Только на промысел Того, чьё имя вы часто поминаете всуе. Что предпринять? Бороться до последнего, ведь иного пути у нас нет. Сбежать ли в Европу? Да успеется, пожалуй. Может быть, для кого-то эмиграция — выход, но не для нас. И ещё: никто и не думает спасать Россию. Разодрать, унизить, утопить в крови междоусобицы — такие намерения есть, и противостоять им будет очень непросто. Эта война будет нами проиграна. Разве не ясно? Эстонцы знают об этом, равно как и прочие… союзники…

Слово «союзники» слетело с его уст тоном неприличнейшего ругательства, и очередной вопрос стал мне поперёк глотки, так и оставшись незаданным. Впрочем, Полковник задал его вместо меня.

— Вы хотите сказать, что мы участвуем в безнадежном деле? — проговорил он. — В этом я с вами не могу согласиться. Арест Балаховича и уничтожение печатного станка, фабрикующего фальшивые керенки, — дело, в успехе которого я уверен.

— Как это вы просто говорите! У полковника Булак-Балаховича, как я слышал, под командой десяток тысяч человек. Все службы в порядке: разведка, контрразведка…

— А вот для этого-то вы и отправлены со мной, как человек, хорошо знающий обстановку в Пскове. Доводилось же бывать там и в мае, и позже, летом? Доводилось. Наши задачи не были доведены до вас заранее, потому что вы склонны к пьянству и потрепаться не дурак. Но теперь, когда мы вдвоём и на ближайшие сорок вёрст, уверяю вас, мы не встретим ни одного кафешантана… Теперь, смею надеяться, прожекты дальнейших действий не замедлят явиться. Николай Николаевич аттестовал вас, как весьма сообразительного малого. Давай, Солнышко! Гоп-гоп!

Пролётка рванула. От неожиданности я едва не вывалился наружу.

Святый Боже! Я склонен к пьянству и потрепаться не дурак — какая фамильярность!

— Позволю себе напомнить: я выполняю задание командующего и, возможно, скоро буду произведён в офицеры! — проревел я, стараясь перекричать свист ветра в собственных ушах.

— Командующий аттестовал вас как весьма сообразительного малого, — отозвался Полковник. — Какие имеете идеи?

— То-то же! А относительно наших дел полагаю так: нам поможет некий Сварыкин.

— Кто таков?

— Отменная сволочь. Но человек деловой.

— Все они деловые, псковитяне… — Полковник брезгливо сплюнул.

— Начёт карточной игры с англосаксами — это я… гм… выдумал. На самом деле, пачка керенок досталась мне через Сварыкина…

— Выиграли в карты?

— Отнюдь! Частная торговля. Союзники называют это bisnes.

— Я слышал, ваш дядя антиквар. Приторговывает награбленным в царскосельских покоях?

Я лишь фыркнул в ответ, памятуя о дядюшкином намерении вернуть все попавшие ему в руки экспонаты законным владельцам по завершении кровавого гражданского противостояния.

— Выходит, ваш Сварыкин имеет доступ к печатному станку, — продолжал Полковник, не обращая внимания на моё гневное молчание.

— И к особе полковника Булак-Балаховича, — присовокупил я.

— Надо определиться также с положением… гм… тюрьмы.

— За этим дело не станет. Во Пскове расположен отличный застенок. Большевики в нём весьма страдали. Сбегали, бывало, не стану отрицать. Но и страдали. Настоящий каземат-с.

— Не подходит. Тюремный замок наверняка охраняют доверенные лица ротмистра. Даже при условии, что часть из них под воздействием кокаина проникнется сочувствием к нашим планам и обеспечат охрану узника, свободные от нашего влияния сторонники Балаховича возьмут замок штурмом. В виду предстоящего наступления следует беречь своих, даже если их одежды не вполне белы. И не только в этом дело. Люди ротмистра — отличные вояки. Балаховича, без сомнения, отобьют, если только узнают о месте заточения.

— Впрочем, есть место получше тюремного замка, — проговорил я. — Подвал моего дядюшки-антиквара — отличное место. До сих пор остаётся неразграбленным благодаря застарелой хронической стариковской паранойе. Поверите ли, когда-то дядя заставил меня божиться в неразглашении информации о существовании подвала. Мне, впрочем, нечасто доводится в нём бывать — старик протестует и грозит кочергой. Но уверен, для пользы Белого дела он подвал предоставит. Дядя зол на Балаховича, потому что тот избрал местом расправ улицу, на которую выходят окна его антикварной лавки. Висельники-с на столбах. Большевики-с. Картина страшная. Дядя из-за этого лишился существенной части доходов. Если заточение Балаховича прекратит казни, то старик нам поможет. Святый Боже! Вот я и проговорился!

— Годится! — Полковник наконец обернулся. — О вашей сообразительности ходят легенды.

— И что же с того?

— Они не лгут.

Сказав так, Полковник тряхнул вожжами:

— Поторапливайся, Солнышко!

* * *

Мы уже провели в пути пару дней. Вторую ночь коротали в безымянной деревушке на берегу Тёплого озера. Святый Боже, Крепкий и Бессмертный! Что такое полтора суток? Для дружбы ничтожное время. Для пути в безвестность, по воюющему, за короткое время несколько раз переходившему из рук в руки краю — смертельно, опасно долгое. Однако, несмотря на замкнутую молчаливость Полковника, нам достало времени, чтобы обвыкнуться друг с другом и даже достичь некоторого взаимопонимания. Сие и неудивительно. Мы оба — пасынки Великой войны. Нам ли не понять друг друга? За полтора пасмурных летних дня мне достало времени изучить всю блеклую гамму выражений этого запертого на все замки лица, всю палитру скупых и красноречивых жестов, волчью повадку и холодную расчётливость многоопытного убийцы.

К вечеру второго дня нашего путешествия я стал потихоньку привыкать в внешности и манерам моего товарища. На взгляд он чуть взрослее меня, но не старше двадцати трёх лет. Лицо обветренное и озабоченное. В нём есть выражение нарочитой замкнутости, погруженности в неведомые внешнему миру переживания. Не лицо, но дверь, запертая на висячий замок. Совершенно неприметная дверь из серой, некрашеной доски, но новая, ещё не изъеденная короедом, не источенная дождями и зимними морозами. Лицо Полковника при внешней невзрачности его черт собрало в себе признаки нескольких российских этносов: семитские, мордовские, возможно, немного монгольские, с оттенком западного славянства в ясных голубых глазах. Впрочем, в облике его и манерах присутствовали и чисто русская широта помыслов и намерений, и тяга к прекрасному. Взять хотя бы его наряд. Да, именно наряд! Святый Боже, а как же иначе вы назовёте изящного кроя френч — в таком хоть на приём ко двору, впрочем, изрядно пропылённый — галифе из блестящей сатиновой ткани с алыми лампасами и сапоги, голенища которых изготовлены из тончайшей перчаточной замши? Как угодно, но подобный модник разве может быть принят за разведчика? Впрочем, в момент встречи, пасмурным днём холодного эстляндского лета, на его плечах болталась совершенно невообразимая то ли шуба, то ли тулуп — неимоверно грязное и, вероятно, завшивленное чудовище, изготовленное то ли из шкуры неведомого зверя, то ли из тканой материи. Странный этот accessoire Полковник прятал в багажном ящике пролётки, доставал во время холодных ночёвок, чтобы укрыть нас обоих. Две ночи, проведённые в дороге от Ревеля к Пскову, запомнились мне не только ароматами крестьянских сеновалов, но и отчаянной карболовой вонью, источаемой этим одеянием Полковника.

При первом же знакомстве Полковник в довольно скупых выражениях объявил мне, что считает своей целью уничтожение большевизма, а поскольку его цель широка и труднодостижима, и на осуществление её может потребоваться не один десяток лет, то своей собственной жизнью он весьма дорожит и за понюшку табака расставаться с ней не намерен. В то же время меня, Леонтия Разумихина, ему, Полковнику, рекомендовали, как человека ветреного, мало осмотрительного, нетрезвого и шатающихся взглядов. Короткую речь свою Полковник резюмировал угрожающей фразой:

— Будете валять дурака — убью. Застрелю или прирежу — это уж как придётся. Такая участь лучше, чем болтаться в петле Балаховича.

— За что же вам меня убивать? — изумился я. — Мы — единомышленники.

— Нет. Относительно единомышленников — это вы погорячились. Генерал аттестовал вас, как Псковского уроженца и знатока тамошних обыкновений. Но мне и самому приходилось бывать в Пскове.

— Зачем же вы в таком случае согласились путешествовать со мной?

— Не приучен обсуждать приказы.

Так, смущенный скудостью собственного боевого опыта, я быстро оказался в подчинённом положении. Ведь у меня за плечами только кратковременная и относительно безопасная экспедиция на Талабские острова, в то время как у Полковника помимо четырёхлетнего окопного опыта Великой войны, многочисленные визиты в терзаемый большевиками Петроград. Да-да, он рассказывал о себе, бросая скупые, часто бессвязные фразы, перескакивая с пятое на десятое, будто в бреду. Тем не менее у меня сложилась довольно стройная картина его жизни. Тут и недолгая, прерванная войной, юность в Твери, и служба под началом генерала Юденича на Кавказском фронте, и неприятное путешествие с юга на север по застывшей у края пропасти стране. В городах и весях нарастающая нищета. На дорогах тысячи возвращающихся к остывающим очагам дезертиров. В душах всеобщее смущение и неустроенность.

Промозглой ночью, которую мы коротали в разбитом сарае на берегу Холодного озера, я стал припоминать дневной разговор…

* * *

Полковник бросил вожжи, извлёк откуда-то и вертел в руках «керенку», то рассматривая её на просвет, то наклоняя в разных плоскостях, чтобы лучше видеть водяные знаки.

— Килограмм кокаина… — тихо пробормотал он.

— Кстати, о кокаине. Болтают, будто большевики гонят насильственно мобилизованных солдат в атаки, предварительно накачав их кокаином. Вы не слыхали?

Полковник молчал, а я внезапно вспомнил о наглухо запертом багажном ящике, к которому меня лишили права прикасаться и об обещании генерала снабдить меня кокаином.

— Пожалуй, нет. Но скоро у нас появится шанс узнать наверняка, — проговорил он после продолжительной паузы. — Сколько такой вот бумаги можно получить за килограмм кокаина?

— Дешево. За сто грамм кокаина — полкило бумаги. Это по слухам. Но наша с дядюшкой коммерция не в этом. Мы…

— Не стоит продолжать, — прорычал Полковник.

В течение пары последующих часов он отвергал любые мои попытки к возобновлению разговора и не удостоил ни единым взглядом.

— Сколько раз вы пересекали линию фронта? — внезапно для себя самого спросил я.

— В Эрзурум ходил дважды. Второй раз неудачно — попался. Но удалось бежать. Друзья помогли. Начался штурм, и я под шумок…

Полковник присвистнул и показал пальцами, как порхает птичка. Вожжи лежали на облучке. Кобыла двигалась шагом, пригнув к земле красивую голову. Шла по обочине дороги, уступая путь встречному и попутному транспорту, которого было в изобилии: телеги, дрожки, скачущие верхами нижние чины. Казалось, иди пешком и доберёшься до Пскова быстрее. Но Полковник, похоже, не торопился. Размышлял о чём-то, уставив отсутствующий взгляд на мою керенку, которую снова извлёк на божий свет неведомо зачем.

* * *

С рассветом следующего дня, недоспавшие и полуголодные, мы покинули наше ветхое убежище.

Напрасные мечтания об Аану, беспокойные мысли о предстоящей, возможно, смертельной опасности утомили меня. Чтобы хоть как-то развеяться, я смотрел по сторонам. Российский пейзаж разительно отличался от Эстляндского. Окрестности несли на себе следы войны: упавшие изгороди, проваленные, обугленные кровли, заросшие бурьяном огороды. Вереницы оборванцев на обочинах. Некоторые из них довольно живописны и, пожалуй, даже немного забавны в своём изысканном убожестве. Иные же, особенно матери с малолетними детьми, жалки до солёной влаги на губах. Порой я соскакивал с пролётки, чтобы, шагая рядом с лошадью, при случае подавать особенно несчастным. И они благодарили меня, принимая керенки Балаховича, и кланялись, и крестили вслед, а я старался не смотреть в изнурённые страхом и голодом лица. Полковник же лишь однажды прокомментировал мои развлечения:

— Так кладут камень в протянутую руку нищего, — очнувшись от своих дум, проговорил он.

Я попытался заспорить, но он подхватил вожжи. Кобыла тут же ускорила шаг, и я запрыгнул в пролётку, чтобы не отстать.

Через некоторое время нам встретился автомобиль. Механизированная штуковина со множеством сверкающих полированной медью деталей и откидным верхом выглядела странно на фоне убогого ландшафта. На переднем сиденье — водитель к клетчатой кепке и плотно прилегающих к лицу круглых очках. На заднем — двое офицеров в сияющих аксельбантах. Оба проводили нашу повозку оценивающими взглядами. Действительно, красивая кобыла, элегантный экипаж с Полковником на облучке — ах, наконец-то я понял смысл его дурно пахнущей маскировки! — так же выделялась в anturage всеобщего запустения, как сияющий медью английский автомобиль.

— Мы миновали последнюю деревню. До Пскова пять вёрст, — проговорил я, стараясь вовсе не смотреть на примечательный автомобиль.

Одного из офицеров я узнал. Капитан П* — один из ближайших сотрудников Булак-Балаховича неоднократно сбывал моему дядюшке неведомо где и как добытые весьма изысканные вещицы. Капитан П* так же заметил пролётку, признал меня, но особое внимание отдал вознице в ужасающей дохе, на ходу рассматривающему керенку.

— Осторожно! — прошипел я.

Полковник со вздохом спрятал купюру.

— Пусть на нас обратят внимание. Пусть доложат командиру, — проговорил Полковник. — Не белы одежды Булак-Балаховича. Моя воля — пристрелил бы, но приказа расстреливать его не поступало. А потому не вынимайте из-под мышки своё оружие. Да-да, не отпирайтесь. Я знаю, оно там.

Ответом на мой изумлённый взгляд стала ещё одна обидная усмешка. А потом с поражающей внезапностью он извлёк из нагрудного кармана своего изумительной элегантности френча тяжёлый позолоченный брегет, бросил небрежно:

— В котором часу там принято казнить? Я слышал, Балахович разыгрывает свои действа по часам, как театральные постановки.

— Святый Боже! Да какая вам разница? Впрочем, в шестнадцатом часу, как правило.

— Сейчас три пополудни. Есть шанс успеть. Если повезёт — сразу быка за рога.

— Балахович не всегда присутствует при казнях. К тому же только что мы встретили…

Договорить я не смог. Вместо ответа Полковник тряхнул вожжами, отчего лошадка так молниеносно перешла на рысь, что я в который раз едва не вывалился на дорогу.

— Гоп-гоп, Солнышко! — прикрикнул Полковник.

* * *

Мы вкатились в город тем же скорым аллюром. Я счёл полезным перебраться к Полковнику на облучок. Тот посторонился, не возражая. Я ожидал, что Полковник сразу станет править на Великолуцкую. Я-то полагал, что для начала мы нанесём визит дядюшке, а уж потом… Но Полковник свернул в ближайший переулок, и некоторое время мы следовали меж заборами и палисадниками окраинного района. Длинноногая кобылка неслась во весь опор. Время от времени из-под копыт её прыскали перепуганные обыватели. Какой-то согбенный старик погрозил нашим спинам клюкой, и я услышал вполне внятное определение нас, как «чёртово батькино отребье».

Полковник молчал. Губы его были сомкнуты так крепко, что я через глухой топот лошадиных копыт ждал услышать, как скрипят его зубы. В пути я успел узнать: если у Полковника такое лицо, все вопросы напрасны. Он или вовсе промолчит, или огрызнётся какой-нибудь площадной грубостью.

Впрочем, Полковник непременно имел какой-то план. Это умозаключение я сделал, наблюдая, с какой уверенностью он правит. За нашими спинами остался не один перекрёсток перепутанных, словно волокна мочала, Псковских улиц. Полковник ориентировался прекрасно. Более того, порой мне казалось, будто его лошадка сама отлично знает дорогу, и я нимало не удивился, в скором времени оказавшись на площади так называемого «сенного» рынка. Именно это место соратники Балаховича облюбовали для расправ с неугодными, подозреваемыми или уличёнными в большевизме.

— Нам всё же может угрожать некоторая опасность, — осторожно заметил я, красноречивым жестом обращая внимание своего спутника на кучку обывателей, тесно сбившуюся возле виселицы. — Люди Балаховича могут быть предупреждены. Позволю напомнить: нас видели штабные Балаховича и, возможно, взяли на заметку.

Полковник рассматривал толпу.

— Не стоит волноваться, — проговорил он. — Приказ об аресте Балаховича у меня на руках. На нём обе подписи. Николай Николаевич сначала не хотел подписывать, но Родзянко настоял. Да и союзникам не нравятся эти… гм… висельные развлечения. Ты посмотри, Леонтий, сколько детей. По мне, так Булак-Балахович — настоящий растлитель… Но всё же это место лучше, чем жилые кварталы. В начале лета наш храбрый ротмистр использовал для своих… упражнений обычные уличные фонари.

— Да-да. И дядюшка мой был тем премного недоволен.

Людишки обоих полов и разных возрастов, включая подростков и даже нескольких малолеток деток, сидевших на руках и державшихся за подолы своих мамаш, и рады были бы, пожалуй, разбежаться по окрестным переулкам. Однако сие им вряд ли удалось бы, потому что небольшую толпу окружала довольно плотная цепь всадников. Ружья конники держали наизготовку и могли при необходимости в любой момент начать стрельбу. Впрочем, некоторые обыватели, те, что постарше, глазели на происходящее вроде бы даже и без любопытства, словно привыкли к подобным зрелищам.

Полковник остановил пролётку неподалёку от толпы, в тени широкой кроны росшего тут же клёна, под крепостной стеной. Мне показалось, что Полковник не желает быть замеченным и в то же время намерен некоторое время наблюдать разворачивающееся на площади зрелище, которое обещало быть воистину устрашающим.

Над головами толпы, над конниками, над низенькими лавчонками, со всех сторон окружавшими площадь, возвышалась П-образная виселица. Лучи склоняющегося к закату летнего светила били в её проём. Висельный помост, показавшийся мне бессмысленно огромным, и ступени, ведущие на него, пустовали. Я принялся шарить глазами по толпе, пытаясь угадать приговоренного, но это мне никак не удавалось.

— Леонтий…

— Слушаю вас?

— А ведь это он.

— Который?

— Да этот вот. Красавец на ахалтекинце. Черноусый, в пух и прах разряженный.

Я уставился на Полковника, стараясь изобразить на лице сдержанную иронию — дескать: а сам-то? При кортике и скрипучей портупее с ослепительными пряжками, и при всём при том омерзительно воняющий тулуп. Тоже вид весьма живописный.

— Не бойся. С нами так часто поминаемый тобой.

Святый Боже! Наш гордец перешёл на «ты». Должен ли я в таком случае самому себе казаться фраппированным?

Я уж изготовился предъявить самый язвительный из мыслимых ответов, когда на площади раздались крики, толпа задвигалась, расступаясь, заволновалась. Тогда-то я и заметил черноусого, действительно красавца в белой папахе и красной черкеске. На боку его красовалась сабля в вычурных ножнах. Похожее оружие можно легко обнаружить в коллекции моего дядюшки и приобрести, разумеется, за баснословные деньги. Красавец подбоченясь восседал на длинноногом и длиннохвостом статном жеребце в окружении нескольких таких же разряженных, как он сам, и вооружённых до зубов конников. Узнав в одном из них своего знакомца Сварыкина, я несказанно обрадовался. Сварыкин, чёрный во всех отношениях тип, мог значительно облегчить нашу миссию, которую я в отличие от Полковника вовсе не считал безопасной.

Волнение толпы угомонил возглас одного из балаховцев:

— Тише народ! Батька говорить хочет!

Тут же черноусый красавец в красной черкеске тронул коня. Скакун единым махом взлетел по ступеням и оказался на висельном помосте. Приспешники Балаховича обступили лобное место, направив дула карабинов на сплотившуюся в трепете толпу.

— Ну вот я перед вами! — провозгласил Балахович. — Я — ваш батька. Так?

— Та-а-ак! — слитно загудела толпа.

В ответ батька ухмыльнулся. Усмешка эта не показалась мне свирепой. Напротив, скорее ласковая, чем хищная, она искрилась искренним весельем, куражом, без которого никакое путное дело невозможно.

— Я, белый полковник Булак-Балахович, командую красными ещё больше, чем белыми! Я не враг красноармейцам! Я не враг мобилизованным, которых большевики запугали, чтобы загнать в окопы! Я не враг им всем и потому они в точности выполняют мои указания. Вы сами могли в этом убедиться. Так⁈

Толпа застыла в безмолвии, словно загипнотизированная дулами карабинов. Балахович продолжал:

— Я воюю с большевиками не за интерес помещиков и царя. России цари не нужны. Булак-Балахович за демократию. Мои сыны воюют за новое Учредительное собрание! Здесь! Сейчас! В Пскове! Демократия! Ура-а-а!!!

Толпа ответила ему десятком слабых голосов. Где-то истошно заверещал младенец.

— А сейчас я предоставляю обществу — вам! — свободно решать, кому из арестованных моей контрразведкой оставить жизнь, а кого покарать. Каждого, за кого общество — вы! — поручится, я отпущу на свободу. Коммунистов же и убийц перевешаю всех до последнего человека! Эй, Сашка! Выводи его. Да поторопись, чёрт!

— Сашка? Кто таков? — Полковник вытянул шею, присматриваясь к толпе.

На несколько секунд площадь сенного рынка погрузилась в столь глубокую прострацию, что было слышно, как гудят оводы над гривами коней.

А потом ротмистр Булак-Балахович с присущим ему, как и всем прочим господам «демократам», цинизмом, импровизировал суд народа.

«Сашка» вынырнул из гущи народной, как выныривает заправский пловец из высокой волны. Как я и предполагал, «Сашкой» оказался мой знакомец Сварыкин…

* * *

Поводом к знакомству со Сварыкиным явились занятия моего дядюшки-антиквара, которому этот прожжённый тип принёс для перепродажи несколько предметов китайского фарфора с вензелями великокняжеских семейств. Такого рода имущество добывалось присными Булак-Балаховича в их бытность на красной стороне гражданской баррикады. Между дядюшкой и Сварыкиным затеялась нехорошая коммерция, участником которой косвенным образом стал и я. В результате многочисленных сделок со Сварыкиным, осуществляемых при моём непосредственном участии, в наших с дядюшкой карманах осело некоторое количество денежных купюр, именуемых в народе «керенками». Оба мы, и я, и дядюшка, догадывались о не вполне законном происхождении наших денег. В лавках и на Псковских торжищах, в том числе и на этом вот сенном рынке, обыватели наперебой толковали об имеющемся у батьки личном печатном станке. Казалось бы, куда уж хуже. Однако многому злому из происходящего в этом мире возможно найти дюжину оправданий. Так дядюшка мой оправдывался соображениями идейного порядка. Дескать, надо сохранить расхищенное в Гатчине и иных пригородах Петрограда добро императорской семьи с тем, чтобы после низвержения большевизма вернуть награбленное законным владельцам. Я же в подобной ипостаси вовсе не находил себе оправдания, полагая Сварыкина мерзавцем и осквернителем Белой идеи, а себя мелкой щепкой, гонимой революционными ветрами в бог весть какие океаны. Следствием этих душевных мук явилось и пьянство, и блуд, и прочие развраты, процветшие на чернозёмах исторических перемен.

«Сашку» Сварыкина, неведомой губернии уроженца, тёмного происхождения и нечистых занятий человека, вынес на поверхность губернской жизни девятый вал всероссийской смуты. Офицером он не являлся и к войсковой службе вряд ли когда-либо имел отношение, что не мешало ему в отряде Булак-Балаховича числиться капитаном.

Осенью 1918 года отряд Балаховича прибыл в Псков с огромными суммами денег, следствием чего явилось процветание здешних кафешантанов, кутежи и прочий разврат. Если б не дядюшкина коммерция, то я погряз бы в грехах окончательно ещё до наступления красных, которые сумели отбить Псков у немцев. Но сначала дядюшка пристроил меня к семейному делу, а впоследствии, отступив из Пскова с отрядами Северного корпуса, я оказался на глазах у Бориса Сергеевича Пермикина. Этот выдающийся во всех смыслах командир как раз объявил набор добровольцев для рейда на Талабские острова. А уж там мои отвага и авантюризм пришлись весьма кстати. Так я сделался героем и получил рекомендацию к самому главнокомандующему как хороший разведчик. Мне повезло — Юденич привечает талантливую молодёжь, собирая по крупицам, давая возможность вырасти.

Все эти обстоятельства позволили мне избежать удавления сетями распутной жизни, свойственной окружению батьки Балаховича. Однако вырваться из душных уз семейного крохоборства мне так и не удалось. После отступления красных мои визиты в Псков возобновились. Особенности нашей коммерции могли бы показаться любому не утратившему честь офицеру совершенно возмутительными, а помышления о них в непосредственной близости от особы Полковника — и вовсе настоящее кощунство. Тем не менее каждое новое свидание с оборотистым дядюшкой отягощало мою мошну, обеспечивало сытую жизнь и приятное времяпрепровождение в обществе какой-нибудь красотки, Аану Нянкайлнен, например. Вместе с тем я хорошо, как никто другой из ближнего круга генерала Юденича, был осведомлён о быте и обыкновениях дивизии Станислава Никодимовича Булак-Балаховича. Следствием этой моей осведомлённости и явилось нынешнее опасное задание…

* * *

От воспоминаний о недавнем, но уже ушедшем в невозвратность прошлом, меня оторвали события на площади сенного рынка.

Вот толпа покачнулась, расступаясь, чтобы дать дорогу приговорённому — огромному детине, буквально опутанному по рукам и ногам толстыми верёвками так плотно, что он едва мог шагать. Парня, по виду совсем пролетария, сопровождали двое приспешников Сварыкина. Оба вороватые, с крысиными ухватками и холодными глазами коммерсантов новой, едва народившейся кровавой эпохи.

Скакун Балаховича продолжал стоять на помосте, а сам батька взирал на приговорённого и теснившуюся вокруг него толпу с горних высот взором пернатого хищника. Но вот сотоварищи Сварыкина освободили приговорённого от пут. Полковник шевельнулся, сбрасывая с плеч свою ужасную доху. На его замкнутом лице отобразилось удивление. Святый Боже! Батька Балахович вверг в недоумение опытнейшего из разведчиков Северо-Западной армии! То ли ещё будет, ведь я-то знал обычаи этой шайки. Сейчас, перед лицом сотни ожесточившихся от лишений зевак, он станет разыгрывать «суд народа». Будет вести со своей жертвой политические диспуты, изображая из себя завзятого либерала. Апогеем судилища станет обращение к толпе запуганных и голодных обывателей. Балахович в своей фальшиво высокопарной манере спросит, не хочет ли кто-нибудь из присутствующих ходатайствовать о помиловании приговорённого. Как повелось, толпа ответит на призыв своего батьки угрюмым молчанием. С этого момента представление покатится к печальному финалу, апофеозом которого станет мучительное, зачастую не удающееся с первой попытки, самоудавление обречённого бедолаги.

* * *

Я старался не смотреть на казнь. Что нового можно обрести в созерцании действа, которое я мог бы назвать балаганным, если бы оно не было столь жестоким и смертельно опасным для любого из его участников? Со времени прибытия в город отряда Булак-Балаховича для каждого из его жителей страх стал столь же привычным явлением, как похмелье для алкоголика. Испытывать страх скучно. Боязнь ответственности за собственное бездействие постыдна, и потому я старался вовсе не смотреть и не слышать, горюя отнюдь не о собственном бессилии, но о прискорбной трезвости. Впрочем, у меня оставалась возможность отслеживать ход событий по реакциям моего vis-à-vis, лицо которого, отвердев, сделалось похожим на посмертную маску. Зато руки его словно обрели собственное, отдельное от остального тела бытие. Ладони Полковника попеременно то сжимались в кулаки, то расслаблялись. Порой он плотно, до хруста в суставах сцеплял пальцы. А иногда потирал одну ладонь о другую. А истязаемый Балаховичем бедолага опять взбирался по приставной лестнице, чтобы самостоятельно продеть посиневшую уже шею в верёвочную петлю (первая попытка самоудавления оказалась неудачной — приговорённый сорвался).

— Это не казнь, а публичная пытка, — проговорил наконец Полковник. — Как ты полагаешь, Балахович ещё будет говорить речь?

— Не думаю. Пожалуй, он уже устал. Сейчас он с братом и парой приспешников отправится в одну из местных рестораций.

— Праздновать?

— Вроде того. Такое у них сложилось обыкновение. Что предпримем?

— К дядюшке! Великолуцкая? — Полковник взялся за вожжи.

— Так точно! Сейчас вон на ту улицу, а потом сразу направо…

— Я знаю.

Лошадка влекла пролётку по опустевшим улицами, а я размышлял о том, в каком из Псковских кабаков возможно этим вечером застать Сварыкина.

* * *

Весь путь от площади сенного рынка до Великолуцкой улицы мы проделали в молчании. Полковник ни разу не справился у меня относительно выбора верного направления движения, из чего я сделал вывод: город он знает, бывал не единожды.

Сердце моё занялось неожиданной радостью, когда пролётка, миновав центральные, по преимуществу каменные улицы Пскова, выкатилась наконец на усаженную липами Великолуцкую. Старые деревья уже роняли на каменную мостовую мёртвые листочки. В прозрачном воздухе парила паутина. Дома на Великолуцкой небольшие, как правило, с мезонином. По левой стороне улицы всё садики да полисадники, крашенный в разные цвета штакетник. По правой — узкий тротуар и лавки, и магазинчики, и ателье всевозможных услуг. Оказавшись на Великолуцкой после продолжительного отсутствия, я смахивал с ресниц предательскую влагу. Как же уютна, как мила улица лучших времен моего детства! Ни германская оккупация, ни сметающий всё и вся локомотив Гражданской войны не смогли умалить привлекательности Великолуцкой. Русская провинциальная старина в самом сладчайшем из своих проявлений выглядывает из-за каждых ворот. Мне показалось, будто Полковник тоже залюбовался снопами золотых шаров, нависающих над оградами палисадников. Возможно, и он задумался над возрастом позеленелых черепиц кровли лавочки старика Ройзмана. Почуяв настроение хозяина, Солнышко остановилась под низко нависающей кроной старой липы, совсем неподалёку от дома моего дядюшки.

На моём языке вертелось множество вопросов относительно наших ближайших планов, но я мгновенно перезабыл их все, когда через низко склонённые, трепещущие ветви углядел обычный псковский трёхрожковый фонарь и тела, болтающиеся на нём. Кошмарная гирлянда! Улица, где всю жизнь прожил мой родной дядя… Улица, на которой я знал наизусть каждый дом… Да что там дом! На этой улице каждая травинка, пробившаяся по весне меж булыжников мостовой была мне доброй знакомой. И этот фонарь в ряду таких же фонарей располагался как раз напротив дома моего дядюшки и, вероятно, виден из окон его кабинета. А на противоположной стороне, как раз под этим самым злосчастным фонарём находится часовая лавка «Ройзман и Ко». Изумленный, я посматривал на распахнутые окна лавки. Всё те же, выкрашенные голубой краской ставни. Всё те же белёные стены. А вот и знакомое лицо в одном из окон. Узнаю сына владельца часовой лавки, Леонарда Ройзмана, с рождения больного, перекособоченного, со слабым зрением. Всё то же пенсне в погнутой оправе на его горбатом носу. Лео Ройзман явно перепуган. Щеки его горят, но свирепого вида, с саблей наголо человек удерживает его за галстук, не позволяя отойти от окна.

Лео Ройзман не являлся моим приятелем, собутыльником или товарищем детских игр. Более того, угловатое тело и узкий, торгашеский умишко Лео никогда не внушали мне ровным счётом никакой симпатии. Игнорировать Лео Ройзмана — вот одно из краеугольных обыкновений моей правильной жизни. Тем не менее, испытав иррациональное в своей необоримости желание освободить галстук еврейского торгаша из рук своего единоверца, я предпринял попытку соскочить с облучка пролётки. Тут-то мне и пришлось познакомиться с чугунной хваткой Полковника. Десница его, оказавшаяся крепче самых прочных кандалов, удержала меня на месте.

— Это не наше дело, — проговорил он тоном, не предполагающим возражения. — Вмешаешься — пристрелю.

Угроза подействовала на меня успокаивающе. Как ни крути, но тотальная трезвость весьма способствует смирению. Тем временем и Лео Ройзман, и удерживавший его солдат исчезли из вида.

Сызмальства обладая острым слухом, я не столько наблюдал, сколько прислушивался к возне, происходившей за воротами дома Ройзманов. Оттуда доносились оживлённые голоса, мужские и женские. Среди прочих явно угадывался пронзительный фальцет мамаши Ройзман, которая корила какого-то Мишука за коварство. Бубнящий глухой баритон возражал ей, сетуя на невозможность до особого указания начальника контрразведки срезать висельников с фонарей. Моего слуха достигали вполне связные фрагменты:

— … Мой Лео устал смотреть на это. Он человек искусства и оттого нервный… — это мамаша Ройзман.

— … Смотреть на висельников он нервный, а лезть на столб и перерезать ножом верёвки — не нервный… — это незнакомый баритон.

— … Мы дворника просили… он согласился за большие деньги, выжига…

— … Неповиновение властям!.. Да за такое к стенке… В фонд помощи Северному корпусу отказались вносить, а дворнику платите…

— Да где же это видано, мамаша? Оставьте его! Что вы! — исполненный ужаса визг Лео Ройзмана, большую часть жизни проведшего в страхе перед погромами, ни с чем не возможно перепутать.

Святый Боже! Но кто же остановит мамашу Ройзман, если та уже наладилась затеять потасовку? Уж точно не её жидковатый сынок Леонард.

Наглухо запертые ворота Ройзманов потрясли несколько ударов. И без того пустынная Великолуцкая в миг вымерла — шагавшие в отдалении прохожие все разом свернули в проулки или скрылись в палисадниках домов.

— Мамаша успокойтесь. Не надо так! — верещал Лео.

— Приказ его благородия полковника Энгельгарта приводить в исполнение приговоры на городских улицах. В списке улиц Великолуцкая.

— Иван Савельевич! Зачем ты оправдываешься перед энтими?.. — Ого! Новый голос! Видимо, это тот, кто удерживал Лео Ройзмана за галстук. — На Великолуцкой сплошь одни такие… проживают. Если б не англичане, всех давно бы уж в расход. Наверное, там у них, на островах, повсюду одни такие заправляют. Вот и у нас насадили свои порядки. Виданое ли дело? Православному нет свободы их трогать!

— Вот уж неправда! На Великолуцкой не только такие… — пробормотал я.

Ответом мне стали громкий щелчок и вспышка. Секунда — и одно из трёх тел, болтавшихся на фонаре, с грохотом упало на пустынную улицу и осталось лежать посреди дороги.

А потасовка за воротами дома Ройзманов не прекращалась. Удары сыпались на ворота один за другим и были так мощны, словно в них колотили тараном. Разумеется, занятые усобицей драчуны не слышали ни выстрела, ни грохота, сопровождавшего падение мёртвого тела. Зато на противоположной стороне улицы, в доме моего дядюшки, проворная женская рука быстренько позадёргивала занавески на всех без исключения окнах. Да, псковский обыватель уличную стрельбу слыхивал не раз, но привыкнуть к ней так и не смог.

Во второй раз я оказался внимательней и успел заткнуть уши до того, как Полковник выстрелил. Вот и второе тело повалилось на этот раз прямёхонько на тротуар. Падало оно неловко и задело собой воротину, которая как раз в этот момент распахнулась. Так получилось, что Лео Ройзман, выпавший наружу из собственного двора, угодил прямёхонько под мёртвое тело. Святый Боже, пусть и еврейский! Не повезло бедолаге!

Всё произошло молниеносно, а потом на несколько неимоверно долгих секунд мироздание застыло в неподвижности и тишине. Слышались лишь стенания Лео да скрип воротных петель, которые невидимая рука медленно, но неотвратимо толкала наружу.

— Возможно, нам следует оставить пролётку здесь и пройти в дом дядюшки по переулку. Из него можно через калитку попасть в дядюшкин сад, — быстро проговорил я.

Полковник ничего не отвечал. Он смотрел на мушку прицела неведомо откуда взявшегося револьвера, но почему-то медлил с выстрелом.

— Возможно…

— Невозможно, Леонтий. Если сделаем, как ты предлагаешь, то останемся и без пролётки, и без лошади. К тому же в пролётке, как ты понимаешь, спрятан ценный груз. На килограмм бумажек Сварыкина потянет.

— Ты полагаешь возможность воровства? — изумился я. — Послушай, но мы же на белой земле!

— Мы в вотчине Балаховича. Сам видишь, что творится.

— Тем более! Мы специальные посланцы генералов Юденича и Родзянко и уполномочены…

Грянул третий выстрел. Оглушенный и ослеплённый, я отпрянул, едва не свалившись с облучка. Лео тем временем, выбравшись из-под мёртвого тела, заковылял прочь от собственного дома, из ворот которого уже вышли двое чинов в погонах и при обнажённых шашках.

— Не бойся, Леонтий. Талабский и Семёновский полки на подходе. Пермикин разберётся с партизанами батьки, а наша задача: удерживать ротмистра Булак-Балаховича, чтобы не ускользнул к своим друзьям-эстонцам.

Полковник вытащил из кармана галифе портсигар и спички, достал из портсигара сигарету, чиркнул спичкой, быстро закурил и спрятал портсигар, даже не думая предлагать сигарету мне. Я снова, в который уж раз за минувшие дни, поперхнулся досадой. Он всё ещё считает меня мальчишкой, а ведь я герой набега на острова!

Полковничий пистолет волновал меня чрезвычайно. И не столько он сам, сколько внезапность его исчезновения. Сколько я ни размышлял, мне никак не удавалось понять, в каком месте на своём теле мой vis-à-vis прячет столь громоздкий предмет. Ведь не за щекой же, право слово!

— Балахович докладывал в штаб о прекращении казней, — тихо проговорил Полковник.

— Тем больше у нас оснований действовать! — горячо заметил я, поглядывая в сторону балаховцев, которые таращились на нас с опаской, но пока ничего не предпринимали.

— Где вход в имение твоего дяди?

— Напротив двери Лео Ройзнама. Прямо через улицу. Видишь крыльцо с резным навесом? Это там. Но ворота выходят в переулок…

— Думаю, переулок нам больше подходит.

— Сварыкин обычно приходит именно этим переулком. Предпочитает окольные пути.

— Плевать. Что на заднем дворе? Сарай, конюшня? Надо спрятать пролётку и Солнышко.

— Есть небольшой сарай. Развалюха, но пролётка в нём, пожалуй, поместится. Сварыкин явится сегодня непременно. Он заметил меня. В прошлый раз я обещал ему хороший кокаин…

Я споткнулся на полуслове под изумлённым взглядом Полковника.

— Сам Николай Николаевич снабдил меня. И нечего так смотреть. Часть я отдам Сварыкину, как обещал. Остальное для Балаховича, а иначе как мы доставим его в Ревель? Ты разве не осведомлён? Разве не кокаин заперт в багажном ящике, который мне категорически запрещено отпирать? Обидно. Право слово, при всех nuance, я-то не кокаинист.

Полковник смотрел куда-то мимо меня, не удостаивая ответом. А по булыжникам Великолуцкой шлёпали тяжёлые шаги — чины полка Булак-Балаховича решили выяснить, кто мы такие.

— Нет! — соскочив с облучка, Полковник помешал мне достать из-под мышки пистолет.

— Кто такие? — обратился к нам хрипловатый баритон со знаками различия прапорщика.

— Мы из Ревеля к Сварыкину, — просто ответил Полковник.

— Кто такие? — повторил прапорщик.

Он в сопровождении весьма зверского вида нижнего чина продолжал медленно продвигаться в нашу сторону с поднятой к плечу шашкой. Святый Боже! Неужели вознамерился отмахиваться от пуль клинком? Я невольно рассмеялся. Чины остановились в пяти шагах от нас, пошатываясь. Физиономии обоих имели осоловелое выражение, характерное для второй недели запоя.

— А вы смелые ребята, — проговорил прапорщик. — Из дивизии Пермикина?

— Покажи им документ, Леонтий, — распорядился Полковник.

— Это Леонтий Разумихин, — проворил зверского вида нижний чин, тот самый, что удерживал Лео Ройзмана за галстук. — Я знаю барчука. Он из местных. Племянник старика Ивлева.

Услышал это, прапорщик кинул шашку в ножны, а я тем временем уже извлёк на свет наш Carte blanche, осенённый высоким the autograph.

Вид бумаги вверг прапорщика в прострацию. Нижний же чин, уродливую рожу которого моя юная память отказалась опознавать, бормотал нечто вроде «ваше благородие» и «чего изволите подать».

— Сварыкина нам подать, — глухо ответил Полковник. — Тела с улицы убрать.

— Приказ полковника Энгельгарта… — попытался возражать прапорщик, но Полковник был неумолим:

— Сварыкину явиться в дом господина Ивлева нынче же, но не слишком поздно. — Полковник умолк, чтобы продемонстрировать изумлённым псковитянам свой замечательный брегет. — Сейчас шесть часов пополудни. Сварыкину явиться не позднее одиннадцати. Мы торопимся.

— Да где же мы его теперь найдём? Они, вероятно, уже отдыхают у себя на квартире, а ежели не там, то только знать бы ещё где, — пробормотал нижний чин.

— Где-где! В «Размазне». Там по вечерам тапёр и три гризетки канканируют в нижнем белье!

Это неугомонная мамаша Ройзман подала голос из-за ворот.

— Цыц, дура! — огрызнулся прапорщик.

— Самому его высокопревосходительство дали разрешение на временный брак, и сами же всё равно ходят кан-кан смотреть! — не унималась мамаша Ройзман.

— Ах ты, морда!..

Зверорожий унтер кинулся к воротам, которые, впрочем, уже затворились. Я прекрасно слышал, как с той стороны и засов успели заложить.

— Нам пора, — проговорил Полковник. Он уже держал под уздцы своё Солнышко. — Леонтий, где тут наши ворота?

— Так прикажете завтра утром?

Лицо и поза прапорщика выражали сдержанное и не вполне искреннее подобострастие. Полковник повёл кобылу к кустам, загораживающим вход в тесный переулок. Там, за кустами густо разросшейся сирени, прятался вход в дядюшкино имение.

— Нынче же в одиннадцать, — бросил Полковник, не оборачиваясь. — Завтра утром мне писать рапорт главнокомандующему. И уберите тела.

— Слушаюсь, — прапорщик неуверенным жестом вскинул ладонь к фуражке.

* * *

Едва лишь пролётка вкатилась во двор, едва лишь Варвара заперла ворота, тут же из кармана полковничьей дохи явился и ключ. Полковник отпер им багажный ящик на задке пролётки. Я лишь мельком смог увидеть небольшой обёрнутый холстиной кулёк, который тут же скрылся под полой дохи.

Варвара провела нас в дом через знакомую веранду, и опьянённый родными запахами, я тут же повалился на диван.

Когда-то к моему старику езживали по воскресеньям гости. Подмахивали ко входу некоторые на шикарных дрожках, бывало и в каретах, а зимою — в санях. Парижское туалеты, трости с бронзовыми и золочёными ручками в виде голов животных и птиц, суконные сюртуки, страусовые перья и фламандские кружева, собольи шубы и горностаевые муфты — чего я только ни перевидал. Особый наплыв покупателей случался накануне престольных и светских праздников. Антикварная лавка славилась на всю округу оригинальными пасхальными и рождественскими сувенирами. Дядя — заядлый бобыль и коллекционер, повадками похожий скорее на сороку, чем на отпрыска крепкого купеческого рода, — забил свой домишко от подвала до чердака всяким старинным хламом. Совершенно не заботясь ни о приличествующей солидной торговле вывеске, ни об оформлении крошечного торгового зала, непосредственно соседствовавшего с жилыми комнатами, дядя вёл дела уверенно и жил припеваючи.

Средства позволяли дяде путешествовать, и он, оставляя за себя толкового приказчика, объехал Соединённые Американские Штаты и Южную Америку едва ли не целиком. О Европе и Африканском береге Средиземного моря с прилегающими унылыми территориями я уж и не говорю. Отправиться туда для дядюшки было всё равно, что съездить за покупками в Санкт-Петербург. Впрочем, нынче Петроград стал для нас местом более труднодоступным, чем та же Африка…

В довоенные времена в дядюшкиной лавке были представлены редкости со всех концов света на любой вкус и достаток. Однако мирные времена миновали. С началом войны от безысходности дядюшка стал приторговывать и скобяным товаром, и мануфактурой, и алкоголем. Так, в его лавке, где раньше пахло старой кожей, пряностями и ладаном, прижились простецкие базарные ароматы. Но торговать кокаином? Святый Боже! Возможно ли пасть ниже? Ниже этого дна только ад…

* * *

Дядюшка обрушился на меня, как обрушивается снеговая лавина на слишком уж отважного альпиниста. Через несколько минут зацелованный, защекоченный и изрядно помятый, я высвободился из родственных объятий. Теперь я мог видеть слезящиеся хитроватые глаза за запотевшими стёклами очков, испещрённый красными прожилками нос и увлажнённую слезами бороду.

— Вот молодец! Вернулся! И товарища привёл. Впрочем, нет. Товарищ теперь слово поганое. Вы не товарищи. Тогда кто этот юноша? Нет! Позволь я угадаю. Это твой командир. Да что за ужасная у него шуба! Да и зачем ему шуба летом? Впрочем, ночи уже холодные, а вы, как полагается солдатам, очевидно, ночевали в стогах…

Впервые в жизни умиляясь на стариковское многословие, я методично обшаривал полки буфета. На помощь мне явилась прислуга с подносом, полным всевозможных яств. Мы наскоро закусили, и Полковник исчез. Опьянённый дядюшкиным хлебосольством, я мельком заметил, как он уже и пишет что-то, присев на табурет к знаменитому ломберному столику, как отдаёт записку порозовевшей от смущения Варваре. Я же подрёмывал, всецело подчинившись справедливой усталости.

Но скоро ревнивому к моей рассеянности дядюшке удалось всецело завладеть моим вниманием.

— Вот ты умелец! Вот мастак! — лепетал старик. — Бегаешь туда-сюда. Откуда сейчас? Куда путь держишь? Не скажешь ведь? Да и не говори! И Господь с тобой! Эй, Варвара, подай чего-нибудь! Всё, что осталось тащи! Ах, Леонтий! Это твой товарищ… то есть, конечно, это у большевиков товарищи, а у вас, то есть у нас…

Так старик окончательно запутался. Стараясь спрятать волнение за словами, он метался по крошечной столовой. Дверцы буфета поминутно хлопали — он то открывал, то закрывал их. Полки буфета были пусты, но старик делал вид, будто былое хлебосольство не забыто и не миновали ещё те времена, когда не в этой комнате, а на большой веранде его опрятного домика за бокалом портвейна и приятной беседой собиралось веселое общество. Старая добрая веранда! На неё выходят оба окна крошечной столовой. На этой веранде по летнему времени стояло пианино, несколько плетёных кресел, слишком большой для одинокого старика стол и совсем уж неуместный, покрытый потёртым сукном ломберный столик. Летними вечерами на веранде музицировали, перекидывались в картишки, читали друг другу вслух забавные объявления из газет. Вокруг стола, то и дело выбегая в сад, сновали подрастающие дети — моя дальняя и ближняя родня. Да и я сам хаживал пешком под большой обеденный стол…

— В котором часу, ты говоришь, он придёт?

— Сварыкин-то? В одиннадцатом.

— Поздно. Зачем так поздно?

— Таков приказ командования.

— А твой товарищ… то есть не товарищ… он есть командование?

— Оставь, дядя. Не волнуйся. Лучше скажи, который теперь час?

— Откуда мне знать. Сам посмотри.

В столовой на стенах и полках помещалось четыре циферблата: напольные часы с маятником в корпусе вишнёвого дерева, простенькие круглые настенные часы (такие можно видеть на любой железнодорожной станции), каминные часы в яшмовом обрамлении, ещё одни настенные часы в виде солнечного диска. Секундные стрелки двигались, равномерно отмеряя время.

— Дядя, время на Великолуцкой движется по какой-то иррациональной кривой. Каждые из четырёх твоих часов показывают разное время. Суди сам: в простенке всего лишь навсего половина седьмого. Зато над дверью уже половина девятого. Часы на буфете и над ним более согласованы друг с другом. Девятнадцать пятнадцать и девятнадцать двадцать пять. Согласись, невелика разница. Каким же из них я обязан верить?

— Всем понемногу. Время течёт меж берегами жизни, которые тоже не стоят на месте. Потому-то численные значения времени весьма условны. Сварыкин — неплохой офицер, но слишком уж выжига. Варвара уже отправилась за ним, как наказал твой товарищ… то есть командир. За большевизм нынче вешают. Надеюсь, содержание послания заинтересует адресата.

— У нас есть чем заинтересовать самого привередливого адресата, — заверил я дядю.

— Надеюсь в багаже твоего… гм… командира найдётся подлинный MoёtChandon[13]. Насколько мне известно, офицеры Булак-Балаховича предпочитают именно этот сорт, если уж нет золота.

* * *

Подготовка к приёму опасных гостей сблизила нас чрезвычайно. В том же багажном ящике обнаружился отлично подобранный винный погребок. Напитки выбирали со вкусом. Все вина и коньяки отличного довоенного качества. Тут же заветный свёрток и оказался вскрытым. Вернувшийся невесть откуда, Полковник готовил требуемую дозу, используя небольшие аптечные весы из дядюшкиного арсенала редкостей. Он расспрашивал дядюшку о вкусах окружения Булак-Балаховича. Обращённое к старику лицо его смягчилось, приняло подлинное, сострадательно-человеческое выражение, и я вдруг подумал, что и у него где-то есть мать и отец, возможно, братья и сёстры или такой же вот старенький дядюшка.

— Все мои родственники погибли. Я один на свете. Почти один. Зато теперь ничто не препятствует достижению моей цели, — внезапно проговорил он.

Я уж и не пытался возражать ему, а дядюшка попытался задавать вопросы относительно сгинувших родственников. Среди прочего старик упомянул совершенно бестактно еврейские погромы. Полковник скривился, но не замкнулся наново. Так мы окончательно перешли на «ты».

— Годное дело, подмешивать кокаин в коньяк!

— Оставь свои остроты, Леонтий. Лучше запоминай, в какую из бутылок мы его добавили.

— Торжественно клянусь не пить из этой бутылки.

— Не ты ли говорил, дескать, клясться грешно?

— Э-э-э…

— Не утруждай себя ответом. Нынче вечером тебе пить не придётся.

— Э-э-э… Есть ли надежда, что прознав о приказе, Балахович не доверится Сварыкину? Думаю, если дело касается кокаина, он явится сюда лично.

— Балахович не похож на кокаиниста.

— Кокаин — это деньги. Сумасшедшая сумма. Балахович явится лично и без эскорта. Возможно, он попытается избавиться от нас. Или посадит под арест…

— Он ограничится мной или схватит нас обоих?

Полковник ухмыльнулся, загоняя пробку на место и взбалтывая отравленную кокаином жидкость.

— Оставь фантазии, Леонтий. Ты никому не интересен, а потому можешь быть полезен вдвойне. Ты вот что: полезай-ка в подпол.

— Цель?

— Инспектирование. В подполе не должно остаться ровным счётом ничего, что могло бы помочь Балаховичу выбраться наружу без нашей санкции. Я заглядывал в подвал. Он захламлён. То есть извините… — Полковник покосился на внимательно надзиравшего за нашими действиями дядюшку. — В подвале слишком много вещей. Возможно, там есть и холодное оружие, и верёвки, и свечи, и ещё бог знает что!

— Понятно. Оружие холодное и огнестрельное, верёвки. Уверен, ничего такого в дядюшкином подполе нет.

— Возможно, топор или кочерга. Словом, любые предметы хозяйственного обихода. Возможно, всё-таки оружие. У антиквара не может не быть старинных кинжалов или чего-то в этом же роде.

* * *

Инспекция подпола заняла довольно продолжительное время. Я хохотал беспрерывно, вспоминая Пушкинскую притчу о скупом рыцаре. Помнится герой пиески имел забавную традицию ежедневно навещать сундуки с накопленными неправедным путём богатствами. Дядюшка мой, вовсе не скупец, имел похожее обыкновение. Подвал его дома, наполненный доверху различным старым хламом, видимо, всё же не слишком ценным, содержался в идеальном порядке. Огромную часть времени дядюшка проводил наедине с «экспонатами» — так он называл хранившиеся в подвале предметы — предпочитая их обществу женщин и прочим развлечениям.

Первое время не успевший насытиться моим обществом дядюшка наблюдал за моими действиями сверху, из буфетной. Но даже если он отходил от люка, голос старика не умолкал:

— А помнишь, когда-то в детстве ты любил копаться в этих залежах? Я умею держать цену и задёшево не торгую. Цена на антикварный товар знает взлёты и падения. Периоды благополучной жизни знаменуются удорожанием моего товара. И наоборот, в периоды безвременья он дешевеет. В таких случаях я предпочитаю пережидать, не торгуя задёшево, как, например, сейчас. Сам видишь, до краёв затоварился, потому что лавка почти всегда закрыта, а коли открою, всё равно никто не заходит. У людей нет денег на нитки, чтобы заштопать прохудившиеся кальсоны. Тем не менее офицеры штаба его благородия Булак-Балаховича порой захаживают. Тем и пробавляюсь в ожидании лучших времён…

Старые книги, не оформленные в рамы гравюры и офорты, переложенные калькой графические листы и акварели, свёрнутые в рулоны живописные полотна и холсты на подрамниках, неведомого происхождения латунная и медная посуда… В огромный чеканных блюдах россыпи самоцветных камней, обработанных и неогранённых… Шкатулки с речным жемчугом, пахнущие нафталином ковры, покрытые резьбой деревянные предметы, шкатулки и статуэтки… В отдельном сундуке переложенный соломой китайский и английский фарфор. Впрочем, как раз из сундуков с посудой изрядно убыло, а шкатулки со старинными монетами вовсе опустели. Видимо, дядюшка лукавил. Вкусив жизни впроголодь, он всё же сбыл по дешёвке часть своего достояния.

Вход в святая святых дядюшкиного мироздания, разумеется, окружала некоторая тайна. Врата в «сезам» прятались под персидским ковром, устилавшим пол буфетной, и запирались на сложный, также старинный бронзовый замок. Подвал имел и вентиляционные отдушины, и в холодное время года слегка отапливался. Эти обстоятельства наряду с отсутствием солнечного света обеспечивали лучшую сохранность хрупких «экспонатов». Глубокий подвал имел тем не менее каменный пол, почти сплошь уставленный эпическими сундуками. По стенам располагались многоярусные стеллажи. Таким образом, расположить в битком набитых закромах бесчувственное мужское тело было решительно негде. Пришлось не только двигать тяжёлые сундуки, но и ставить их друг на друга, сооружая довольно громоздкие и неустойчивые конструкции. Возможно, если связанный по рукам и ногам Балахович станет трепыхаться и заденет собой одну из конструкций, его завалит насмерть тяжелыми сундуками. Святый Боже! Хорошо бы кабы так и случилось!

Поднимая один из сундуков, я обнаружил под ним обоюдоострый, заключённый в изящные ножны, клинок. Оружие длиной не более пяти вершков, лёгкое, но отлично наточенное. Такой клинок легко спрятать в складках любого дамского наряда. Налюбовавшись отделкой ножен, я сунул клинок за голенище сапога и огляделся ещё раз, подняв повыше электрический фонарик.

Святый Боже! Всё вокруг — и стеллажи, и крышки, и бока сундуков — было залито восковыми потёками. Здесь же, в подвале, я обнаружил красивейший, тонкой, вычурной работы шандал и в нём дюжину оплывших свечей. Среди вещей на стеллажах мне попался не один залитый воском светец. Я вздыхал, обламывая застывшие пласты разноцветного воска. Святый Боже! Как же дядюшка до сих пор не спалил собственный дом?

Одним словом, я увлёкся разбором дядюшкиного добра настолько глубоко, что не заметил отсутствия горячо любимого родича, не услышал прихода гостей. При мне был источник света — замечательная вещь британского происхождения, электрический фонарик и запасная батарея к нему. Вручая мне фонарик, Полковник показал, как, нажимая на крошечную фитюльку, расположенную на цилиндрическом корпусе сбоку, можно заставить гореть крошечную же электрическую лампочку. Полковник наказал экономить заряд, ведь новых батареек в Пскове не достать. И я экономил. Включал фонарь лишь время от времени, довольствуясь светом, попадавшим в подвал сверху, из буфетной.

Я и не заметил, когда чья-то осторожная рука закрыла дверь у меня над головой. Ведь при мне оставались живая заинтересованность содержимым дядюшкиного подвала и её пособник — английский фонарик на чудо-батарейках.

Так, долгое время я оставался безучастным к шагам и голосам у себя над головой и не задавался важнейшим из вопросов: кто и почему закрыл у меня над головой люк. Я самозабвенно ворочал сундуки, предварительно обследовав каждый из них.

Из нирваны увлекательных занятий меня вызволил голос Сварыкина. Оглушительный в своей внезапности, он прозвучал с «Эвереста» буфетной, подобно одной из труб, возвещающей о начале Страшного суда.

— Леонтий, говорят ты где-то здесь? Готов принять партизана или опять пьян, как последняя собака?

— Я тут. Но последняя собака вовсе не я, а тот, кто брешет как цепной кобель.

— Что за намёки, Леонтий? Мы же союзники. Почти друзья.

При включённом фонаре моя позиция в подвале была бы проигрышной по отношению к позиции Сварыкина, который не только смотрел на меня сверху вниз. Он смотрел из темноты на свет. Выходило, что он видит меня, как на ладони, в то же время я его вовсе не вижу. Желая улучшить своё положение, я погасил фонарик и принялся всматриваться в темноту. У меня над головой зиял квадрат более светлого по сравнению с кромешным мраком подполья пространства, в углу которого темнел некий предмет, возможно, голова Сварыкина. Наша взаимная диспозиция раздражала меня несказанно. Во-первых, Сварыкин был в курсе происходившего у меня над головой, а я — нет. Во-вторых, я безоружный топтался на дне подпола среди совершенно бесполезных в плане самообороны предметов, в то время как Сварыкин наверняка был вооружён.

— Сварыкин, будь краток. Во-первых, откуда ты вообще взялся… впрочем…

— Вот именно. Приготовься принять груз. Станислав Никодимович совсем уже готов.

Упоминание особы ротмистра Булак-Балаховича на короткий миг ввергло меня в панику. Ладонь моя сжалась. Английский фонарик зажегся. Плотный его луч ударил в бесстыжую морду Сварыкина. Получить пучок света в лицо внезапно и в темноте всё равно, что выстоять после удара обухом в переносье, то есть очень непросто. Видимо, поэтому Сварыкин сверзился в подвал практически мне на голову. Непосредственно сразу за ним последовал ещё один тяжёлый объёмистый продолговатый предмет. Я рисковал основательно зашибиться. Пришлось вскочить на один из сундуков и прижаться лопатками к холодной и шероховатой стенке подпола. Фонарик также удалось уберечь. Я ухитрился засунуть его в брючный карман поглубже, чтобы наверняка не вывалился. Нечто шевелилось у меня под ногами, отчаянно злословя и хрустя суставами. Если Сварыкин при падении основательно повредился, то нам с Полковником не избежать лишних и досадных хлопот, и тогда нам станет уже не до батьки Балаховича. Несчастье Сварыкина порушит наши планы.

— Ну как ты там? — позвал я Сварыкина.

— Кой чёрт! — был ответ. — Я-то в порядке, но вот батька…

— Как ты сказал? Батька?

Сварыкин молчал, продолжая возиться у меня в ногах. Я продолжал сыпать вопросами, опасаясь ступить на пол со своего насеста. Мне отозвался дядюшка:

— Его благородие доведён твоим Полковником до бесчувствия при помощи коньяка и кокаина. А тебе, сынок, пора выбираться наверх.

Пришлось снова зажигать фонарик, слепить им дядюшку, освещать крутую лестничку и взбирающегося по ней Сварыкина, который уже успел подняться на ноги и сориентироваться в непростой обстановке. Я посветил вниз. Там действительно лежал туго спелёнутый верёвками человек. Лежал он лицом вниз, неловко вывернув голову.

— Пожалуй, надо бы его перевернуть на бок, чтобы при случае не захлебнулся рвотными массами, — посоветовал дядюшка.

Его поддержал успевший выбраться из подвала Сварыкин.

— Думал, его до утра потчевать придётся. Но его благородие изволил нагрузиться коньяком в рекордные сроки. Конечно, кокаин, к которому он не привычен, тоже сыграл свою роль. Странно, конечно. До сего дня мне не доводилось видеть батьку пьяным в стельку.

— Всё когда-то случается впервые, — откуда-то из-за пределов видимости подал голос Полковник.

— Я знаю — вы злоумышляли, а я, выходит, батьку предал. Вернее, продал за незначительную сумму.

— Оставь, Сварыкин. Ротмистр Балахович большего не стоит, — проговорил Полковник.

— Полковник Булак-Балахович стоит всей казны Колчака и половины состояния какого-нибудь Ротшильда в придачу, — огрызнулся Сварыкин. — Мы с тобой опоили и опутали мужественного воина. Стыд и срам, который должен быть оплачен.

— Мы договорились, Сварыкин. Большего я не дам.

— Надо накинуть пару тысяч…

— Нет.

— Я не о фунтах, конечно. Сошли бы и керенки.

— Нет.

— Да что тебе керенки-то? Резаная раскрашенная бумага.

Над моей головой слышались шаги, звуки переставляемых стульев и звон посуды. Как же так, я всё пропустил? И приход Сварыкина, и Булак-Балаховича, который прибыл, как и предполагали, без свиты, и самую роковую для батьки попойку.

— Переверни батьку, Леонтий. Каким бы мерзавцем он ни был… — бормотал сверху любимый мой дядя.

Пришлось слезать с сундука и поворачивать разомлевшее, показавшееся мне чудовищно тяжёлым тело. Святый Боже! Батька Балахович без сознания, беззащитен, ровно младенец, и всецело в моей власти! А я же не посмел и фонарика зажечь. Чего испугался-то? Нешто батька очнётся, обнаружит себя опутанным и покличет своих «нукеров»? Что за фантазия! Станислав Балахович, вешатель и фальшивомонетчик, лежал у моих ног бледнее тифозного больного, на лбу испарина, дыхание затруднено. Полковник и Сварыкин — возможно, участвовал кто-то ещё, неведомый мне, — повязали его не слишком-то толстыми верёвками. Однако сведённые за спиной запястья Балаховича уже посинели, а одна из верёвочных петель так перехлестнула кадык, что повернись неловко — и, пожалуй, задохнёшься.

А над головой Полковник, дядя и Сварыкин уже рассуждали на три голоса, слышался самоварный дымок, специфическое шмыганье и шлёпанье — это босоногая Варвара мельтешила вокруг стола, шмыгая своим вечно сопливым носом. Вот её отослали, и она, уходя, по обыкновению, не придержала двери. Через короткое время дверь ещё раз хлопнула, на этот раз возвестив о возвращении Варвары.

— Страшна же у тебя, дяденька, прислуга и к тому же дверями хлопает. Хамская порода, — проговорил Сварыкин.

— Хамская не хамская, зато преданная и не крадёт, — парировал дядя.

— И племянник у тебя увалень. Который час в подполе ковыряется? Любовный роман затеял с трупом Балаховича? Я ещё понимаю в фамильных сокровищах порыться. Хотя какие у тебя сокровища? Но цацкаться с трупом, всё равно, что волочиться за прислугой… Эй, как там тебя? Варвара!

Послышались шлепок и Варварин приглушённый вскрик. Дядюшка, разумеется, вступился:

— Ей всего осьмнадцать лет. Побойтесь Господа, сударь.

— Осьмнадцать? Самое время для крестьянской девки. Их в тринадцать выдают за крестьян, а я, с вашего позволения, офицер. Для неё честь будет.

— Не в моём доме!..

Во мне начал закипать гнев. Разве выбраться наверх и разнести в прах наглую рожу Сварыкина? Но тут подал голос Полковник:

— Балахович должен оставаться трупом до прибытия его на место.

— В Ревель или в Нарву повезёте? — любопытствовал Сварыкин.

— Директивы пока нет. По поступлении будем ориентироваться.

Полковник не открыл Сварыкину карты, не сказал, что отряд Пермикина уже на подходе. Но Сварыкин всё равно же должен знать. Какими бы вешателями и грабителями ни были балаховцы, контрразведка у них организована хорошо.

Наверху повисла пауза. А я в своём подполье рассматривал лежащий у моих ног «труп» Балаховича. Стянутый верёвками самым безжалостным образом, он всё же оставался нашим соратником, единомышленником в деле борьбы с большевизмом. Балахович, балаховщина — возможно, явления и не из приятных. Однако большевизм Лейбы Бронштейна, Ульянова и прочих во сто крат страшнее, а значит, разбрасываться сторонниками не стоит…

И я вытащил из сапога свою давешнюю находку, обнажил клинок и, недолго думая, рассёк им путы пленника. Освобождённый Балахович шевельнулся, приоткрыл глаза. В темноте сверкнули поразительно яркие белки. Полумрак не позволил мне ясно разобрать его взгляда, но он почудился мне вполне осмысленным. Тогда я заново принялся ощупывать пленника, ворочать его с боку на бок. Тело Балаховича оставалось слишком тяжёлым и неподатливым. Таким бывает тело человека, находящегося в бессознательном состоянии. Тем не менее меня продолжали одолевать сомнения, и тогда я снова прибег к помощи фонарика. Плотный луч обшарил и лицо Балаховича, и всё его основательно пострадавшее тело: сорочка на груди разорвана, в прорехах видны кровоточащие порезы, на скулах и запястьях синяки, галифе залиты бог знает чем, возможно, и мочой. Может статься, несмотря на опьянение и кокаиновый дурман, он оказал сопротивление. Но почему же я ничего не слышал?

Удостоверившись, что Балахович действительно в бессознательном состоянии, но в то же время жизни его ничто не угрожает, я полез прочь из подвала.

Мне требовалось преодолеть ровно двадцать довольно крутых ступеней, каждая из которых была посчитана и изучена мною ещё во времена раннего детства. Тем не менее я и обсчитался и на столь короткой дистанции трижды проверил голенище правого своего сапога на предмет наличия в нём остро наточенной находки.

Через минуту мы оба (я и кинжал) выбрались из подпола наверх. Закрыв люк и набросив поверх него ковёр, я двинулся в столовую. Сварыкин всё ещё был там. И без того скользкая рожа его лоснилась довольством. Кончик носа его белел, словно он окунул его в муку. Есть, есть в облике Сварыкина нечто мышиное или, возможно, крысиное. Усы щёточкой, заострённое, вытянутое вперёд лицо, и эта его невероятная юркость, и полное отсутствие представлений о чести. В мышеловку такого, в клетку, в тюрьму, на каторгу! Ан нет! Сидит за одним столом с приличными людьми. Дядюшка мой, к примеру, отчаянно брезглив, но сейчас свою брезгливость вынужден скрывать, потому что гость его близок к лицам власть предержащим. Однако в иные времена не пустил бы, пожалуй, и на порог…

На чайном столике в углу, рядом с самоваром, я заметил заветный пакет, который конечно же надорвали, и толика отравы просыпалась на столешницу. Тут же обнаружилась и сахарница, и чистая чайная пара, и старинная ложечка к ней в придачу. К чаю подали и лёгкие, но весьма обильные по нынешнему военному времени закуски. Окна столовой распахнуты в палисадник, а там плещется жиденькая августовская северная ночка. Тишину нарушает лишь пение сверчков да отдалённый топот копыт — какой-то повеса торопится на свидание к возлюбленной. Мирная картина вечернего чаепития старых друзей. Присутствие кокаина диссонирует, но это-то как раз легче всего исправить.

Я хотел было припрятать пакет с кокаином, но Сварыкин, подскочив, выхватил его у меня из-под носа и сунул за пазуху. При этом весь его китель и даже стёкла пенсне оказались перепачканными белым порошком.

— Не тронь! Моё!!! — взревел он. — И запомни: я командира и благодетеля не врагам для пытки предал, а своим для справедливого суда. В этом есть разница! Ты понял, сопляк?

Глаза его за припылёнными стёклами пенсне казались огромными и нехорошо горели. А конский топот между тем приблизился настолько, что стал виден его источник — красивый, стройный мерин под угоревшим от волнения унтер-офицером. Из криков примчавшегося невесть откуда белого ратника нам стало известно, что с северной окраины в Псков вошёл неведомо какой отряд. Что главари отряда вяжут уличные патрули, но без особого насилия и стрельбы пока нет.

— Это Пермикин, — коротко бросил Полковник и, обернувшись ко мне, добавил: — Как там наш э-э-э… воспитанник? Спит ли он?

— Так точно! — отрапортовал я.

— Он хорошо спелёнут? Не распеленается?

— Спелёнут. Не распеленается, — солгал я.

А Сварыкин тем временем уже лез в окно и через низкую ограду палисадника уже стаскивал с седла растерянного унтера, уже кричал что-то, сквернословя и богохульствуя. И хохотал. И куражился. И бил мерина в бока пятками. И был унесён им в сгущающуюся ночь.

— Булак-Балахович обошёлся недёшево, — вздохнул дядюшка.

Голос драгоценного родственника звучал вяло и приглушенно. Он сидел за столом в усталой позе. Волосы его серебрились в свете низко свисающего абажура.

— Выпили всё, — продолжал дядя. — Конюшня кавалергардского полка — не люди. Посмотри, Леонтий. Там под столом пустые бутылки.

— Полно, дядя. Завтра посмотрю.

— Мне бы прилечь…

Подняв голову, дядя уставил на меня глаза. Расширенные зрачки. Специфическая, с прожелтью бледность.

— Дядя и ты? — усмехнулся я. — Ты пил вино с кокаином?

— Совсем немного, дружок. Совсем немного. Мне бы прилечь. Апатия какая-то, знаешь ли. А другу твоему пора нас покидать. Посмотри, он уж и собрался. Нет ли у него верховой лошади?

* * *

Перед уходом Полковник дал мне последние наставления:

— Я вернусь совсем скоро — Пермикин со товарищи в моём содействии не нуждаются. Справятся сами. Мне бы только удостовериться, что печатный станок разрушен и запас его продукции уничтожен. Никуда не отлучайся, Леонтий и будь осмотрителен. Возможно, будет стрельба с беготнёй и скачками по улицам. На провокации не поддавайся. Твоё дело — охранять спокойный сон батьки. Постарайся не привлекать к себе внимания. Скажи дяде, чтобы свет в доме не зажигал, и пусть Варвара сидит себе на кухне. Кстати, печи тоже не топить. Фонарик оставляю тебе. Расходуй заряд экономно, и тебе хватит батареи на некоторое время. Пользуйся! Фонарик теперь твой навсегда.

— Вот спасибо-то! — только и смог вымолвить я.

Мой навсегда! Захлёбываясь восторгом, я сунул руку в карман брюк. Bellisimo!! Металлический цилиндр всё ещё там, и теперь он навеки мой.

— Леонтий.

— Слушаю.

— Будь осторожен. Батька опасен.

— Не волнуйся.

— Не могу не волноваться. Ты — сущий сосунок по сравнению с ним. О дяде я уж и не говорю.

— Обижаешь! Неужели я не справлюсь с каким-то там пьяным дурачком, возомнившим о себе…

— Ошибаешься. Ротмистр Булак-Балахович — отличный солдат, а его отряд — те ещё вояки. Многим сто очков наперёд дадут. Поклянись, что будешь вести осмотрительно.

— Святый Боже! Клясться грешно!

— Вот я и надеюсь, что погрешим ещё.

Возможно, он добавил бы что-нибудь ещё, но Варвара стояла тут же рядом — вот пугало-то! — зачем-то держа наготове ужасную полковничью доху. Именно с таким выражением лакей, вышколенный до окончательной и неколебимой надменности, подаёт своему барину утренний шлафрок. Её радение не осталось незамеченным.

— И ты, умница, на улицу ни шагу. В городе возможны военные столкновения. Ты же помнишь, как было при наступлении и отступлении красных?

— Как не помнить? По трамвайным путям железнодорожные вагоны туда-сюда шастали. Виданное ли дело!

— Вот-вот! А может быть и кавалерийская атака с шашками наголо. А могут быть и сердитые дядьки с примкнутыми штыками и свищущие повсюду пули. Пуля — дура. Свой или чужой — не разбирает. Поэтому за ворота ни шагу и никому не отпирать. Давай-ка, милая, мою одёжу и прощай.

Засим он поцеловал дурнушку. Впрочем, весьма целомудренно, в щеку, и выскользнул за дверь.

После ухода Полковника дядюшка чрезвычайно оживился. Апатии насмерть перепуганного старика, как не бывало. Вопреки наказам Полковника он отправил Варвару к булочнику за какими-то вчерашними коврижками. Варвара, недолго повздорив, всё-таки пошла. Вот же девка! Не боится скачущих конников с шашками, не боится солдат с примкнутыми штыками, и шальные, рикошетящие пули ей нипочём. Сам же дядюшка принялся кипятить воду на неостывшей ещё плите, сыпать в чайник какое-то приятно пахнущее разнотравье и неумолчно причитать:

— Будем чай пить с чем бог послал. А булочник мне должен. Так что пусть хоть что-то даст, а у него есть, что дать. Уж я-то точно знаю. Так мы за чаем переждём-пересидим и эту пропасть-напасть. А там, глядишь, ещё поживём-заживём, да счастливей, чем до этого. Ты, Леонтий, ставь чашки на стол. Да экий же ты! Из таких бокалов чай не пьют. Возьми в буфете две китайские чайные пары. Уж пировать так пировать! Да куда ж ты это тащишь? Эта наливка приготовлена для зимних праздников. Варвара её только неделю назад зарядила. Она ж ещё не настоялась. Я бы дал тебе твоего любимого сидра или любого игристого вина, но где же его взять по нынешним временам? А то, что вы с Полковником привезли, всё господа офицеры повыпивали. Да что я говорю! Ты же и сам знаешь. Оставь же в покое наливку, Леонтий. Экий ты юный, а уже пьяница. Весь в отца!

Между нами завязалась короткая борьба, первенство в которой я добровольно уступил старику. Победа дяди оказалась для меня тем более приятной, потому что я успел хватить пару хороших глотков из вместительной бутыли, наполовину заполненной ягодами черной смородины и залитой под горлышко водкой.

А потом дядюшка принялся бегать по дому, высматривая, где бы спрятать бутыль так, чтобы я не смог её сыскать. При этом старик с забавным тщанием оберегал свою приватность, но всё попусту — мне уж стало не до него. События, развернувшиеся за стенами дядюшкиного дома, отвлекли меня и от стариковской скаредности, и от бутыли с недозрелой наливкой.

Сонная до этого Великолуцкая оживилась. Сначала промчался, грохоча выхлопом и пыля, автомобиль. На заднем сиденье я заметил двух офицеров в высоких чинах. Может ли статься, что один из них Пермикин? За автомобилем последовал небольшой конный отряд, сабель двадцать, не больше. За плечами командира живописно развевалась бурка. Над головами конников развевалось полотнище триколора. Топот конских копыт перебудил всю улицу. Квадраты окон вспыхивали тут и там. Вот уж напрасно! Потому что следовавшие за конниками пехотинцы выстрелами из своих карабинов погасили несколько наиболее любопытных окошек. Тут уж начались и стенания, и крики. Дядюшка мой, прекратив хлопоты относительно моего вытрезвления, благоразумно забился в один из самых тёмных углов столовой, окна которой выходили в сад. Я же выскочил на улицу, надеясь получше рассмотреть пехотинцев. Бородатые, в выбеленных солнцем гимнастёрках, некоторые со скатками на плечах и в добротной обуви, иные же оборванные до самого плачевного состояния, они трусили по Великолуцкой по направлению к центральной части города. Солдаты бежали уверенной рысью, держа оружие наготове. На бегу они переговаривались между собой, а некоторые даже курили. Я смотрел на их спины, размышляя о войне: сколько же вёрст они отмахали пешим порядком, прежде чем приобрели подобную закалку? А сколько этих вёрст пролегло по чужой и недружелюбной земле? Я прислушивался к их голосам. Между делом иной раз слышался специфический цокающий талабский говорок.

На противоположной стороне улицы в освещённом, несмотря на очевидную опасность, окне Ройзманов торчали все головы перепуганного трёхголового дракона мама-папа-сын. Мамаша и папаша Ройзманы наблюдали происходящее со своим обычным выражением глумливого любопытства. Их сынок Леонард, как самый разумный в семье, больше походил на вусмерть перепуганного кота: усы дыбом, зрачки расширены, глаза вытаращены, нос расплющен оконным стеклом, но от опасного зрелища его не оторвать. Виданное ли дело, оборванные бородачи бегают по улицам с винтовками наперевес!

— Уйди-спрячься, молодой! — крикнул мне один из служивых — пожилой дядька лет сорока пяти, украшенный лохматой бородой. — Может подняться стрельба. Или айда с нами. Чего просто так стоять?

Памятуя о наказе Полковника, я шмыгнул за калитку. И вовремя. В той части улицы, что ближе к центру Пскова, грянул слитный залп. И тут же началась такая трескотня, хоть всех святых выноси. А с дальнего конца Великолуцкой к центру города всё ещё подтягивались солдаты. Некоторые из них двигались короткими перебежками, время от времени останавливаясь, чтобы произвести очередной выстрел. Я вертел головой, пытаясь со своей, крайне невыгодной для наблюдения позиции, понять по кому же они стреляют. Обзор мне загораживали кусты невероятно разросшейся дядюшкиной сирени. Зато окошко Ройзманов я видел великолепно хорошо. Святый Боже! Один Ты ведаешь, как надоели мне эти любопытные хари — всегдашние свидетели малейших подробностей моей псковской жизни. Трескотня на дальнем конце улицы усилилась. Послышались слитно кричащие что-то голоса, словно идущая в атаку рота кричала своё грозное «ура!». Убраться в дом к дядюшке и спящему кокаиновым сном пленнику или поучаствовать? Я щупал под мышкой покоящийся без дела в кобуре наган с целеустремлённостью опытного повесы, тискающего прелести куртизанки. Однако для настоящего подвига я был, пожалуй, слишком трезв. Возможно, в конце концов, я бы и удалился под дядюшкин кров, но окно Ройзманов распахнулось, и я услышал знакомое оглушительное контральто:

— А почему же наш белый гвардеец Леонтий не бежит сражаться за своё белое дело?

— Прошу вас тише, мамаша! — голос здравомыслия по обыкновению звучал намного тише.

— Нет, я спрашиваю вас о сражении за белое дело между белыми и белыми. Или теперь научные умы трактуют эту политику как-то иначе? — не унималась мамаша Ройзман. — Отвечайте же, Леонтий! Что вы прячетесь в кустах, когда мы вас прекрасно видим, несмотря на темноту?

В груди моей зрела грозная отповедь, но по Великолуцкой меж оградой дядюшкиного палисадника и лавкой Ройзманов нет-нет да пробегали ещё люди с заряженным оружием в руках. Многие из них являлись опытными солдатами. Одного лишь заряда обычного карабина модели 1888 года хватит, чтобы отправить всю семью Ройзманов к их еврейским праотцам. Зрение моё достаточно остро. Я прекрасно вижу, как Лео двигает губами. «Помолчите, мамаша», — бормочет он. Но госпожу Ройзман не унять:

— Кто белые, кто не белые — ничего не понять. Все одинаковые вешатели. Пусть уж поскорей поубивают друг друга!

А далее в таком же роде, весьма пространно и громко.

Лексика и манеры Адель Ройзман — безусловно, тема для отдельного разговора. И уж если жену ювелира подхватило волной дури, то остановить её не так-то просто. Впрочем, мужчинам семейства Ройзман обычно удаётся пресечь поток её откровений до того, как случится непоправимое. Но на этот раз случилось иначе. Один из солдат, пробегавших Великолуцкой — хлипкий, не юный уже малый, с босым лицом и косыми глазами, — приостановился, заслышав женские крики из распахнутого окна.

— Цто? Насилуют? Погром? — спросил он почему-то у меня.

Я счёл за благо, не удостоив его ответом, отступить от калитки в темноту, поближе к крыльцу. При слове «погром» окно Ройзманов со стуком затворилось, чтобы через минуту осыпаться стёклами на тротуар. Солдатик, скорее всего, талабец, высадил в раму Ройзманов всю обойму своего карабина. И оконный переплёт, и стёкла — всё пошло прахом. Через минуту на месте окна зияла дыра, обнажающая вполне ещё приличную обстановку гостиной Ройзманов. Солдатик же тем временем перезаряжал карабин, поминутно бросая взгляды на шикарную вывеску ювелирного магазина «Ювелирная лавка Ройзман и Ко. Лучшие украшения Псковской губернии».

— Послушайте, любезный! Они не враги. Просто женщина, понимаете ли, глупая.

Солдатик обернулся.

— Цто?

— Да с них и взять нечего. Станислав Никодимович объявлял уж не раз сбор средств в пользу Белого движения. Псковитяне вывернули карманы. Уверяю вас, на этой улице ни у кого нет и пары лишнего нижнего белья. Вы не смотрите на надпись «ювелирная лавка» и т.д. В наше время, тем более в Пскове, подобная надпись ровным счётом ничего не означает.

— Ась? — солдат заозирался. — Где и цто написано — откуда мне знац. Я не цитаю. Могу лишь расписацца. Вам надо?

— Мне?

Я стушевался, осознав, что прочитал не обученному грамоте, но вооруженному человеку вывеску ювелирной лавки. Солдатик же топтался на месте, не зная, что предпринять. Тем временем звуки пальбы отдалялись, делаясь всё более редкими. Похоже, бой затихал. Мне следовало бы вернуться в дом, но я никак не мог оставить вооруженного солдата наедине с совершенно беззащитным в своей яркости и распахнутым навстречу всем несчастьям этого мира еврейским окном. Между тем рукоять нагана успела согреться теплом моей руки. Когда же я и успел-то выхватить его? Неужели и мне придётся присоединиться к битве белых с белыми — действу непристойному, но необходимому для очищения от скверны?

— Его благородие отдал приказ никого не грабиц, — пробормотал косоглазый талабец. — И ты броц оружие, сволоц.

— Позволю себе заметить…

— Броцай!..

И талабец для острастки ещё раз шмальнул в воздух. Наган, ловко переброшенный мною поверх калитки, со стуком упал ему под ноги.

— Молодец! Генерал Пермикин отдал прикац всех разоружац, но не грабиц. За пограбление — расстрел.

Подобрав мой пистолет, солдат трусцой удалился в сторону утихающего боя, оставив меня под дядюшкиной сиренью безоружным и растерянным. Я отдал своё оружие. Позволил себя разоружить простому неграмотному солдату. Нет, не врагу, но всё же… Что же теперь предпринять? Вернуться ли в дом? Я поплёлся к крыльцу веранды, неведомо зачем решив войти в дядюшкин домик со стороны сада. Возможно, я надеялся встретить там Варвару и перебить пережитые треволнения впечатлением иного сорта. Действительно, вид её, выражаясь деликатно, ассиметричного лица мог перебить любые, самые яркие впечатления…

* * *

Слишком юная для обретения законченного здравомыслия, слишком глупая для обучения какому-либо путному делу и совершенно пьяная к тому же, Варвара обнаружилась на веранде в обществе уже початой бутыли с недозрелой наливкой. Девка сидела на хозяйском стуле, за хозяйским столом. Тут же на столе нашёлся и единственный уже не чистый, полупустой стакан. Я оглядел знакомую обстановку: кресло-качалка, диванчик, рояль, этажерки, заставленные всякими мелочами, и нигде ни одного чистого стакана или хотя бы кружки. Будет ли предел моему падению, если позор утраты оружия я стану запивать из одного стакана с одуряюще некрасивой девкой-прислугой? С этой мыслью я опустошил первый стакан. Наливка показалась мне невероятно вкусной, много приятней губ Аану. После выпитого ужасное личико спящей Вари сделалось чуть более миловидным. Это обстоятельство несколько умерило мой вспыхнувший было гнев. Я осторожно вынул заветную ёмкость из ослабевших рук девушки. В мои намерения не входило состязаться с ней в пьянстве, о нет! Мне бы лишь погасить досаду, вызванную утратой нагана, и выяснить для себя раз и навсегда один важнейший вопрос. С этой мыслью я одним духом опустошил первый стакан.

— Предатель я или нет? Трус ли я?

Мучившие меня вопросы, упорхнув в безответное мироздание, тем не менее смогли вернуть к реальности пьяненькую Варвару. Сначала она уставила на меня осоловелые со сна глаза. Потом, отчасти обретя осознанность и опознав во мне своего барина, смутилась. Завершились её превращения вполне законным вопросом:

— Сударь, вы целы?

— Не вполне.

— Ранены? Куда?

Такая вот взволнованная и не вполне ещё трезвая, она показалась мне ещё красивее, нежели спящая в обнимку с бутылью. Пришлось наполнить ещё один стакан, содержимое которого, в соответствии с законами фронтового братства, мы поделили пополам.

— А теперь скажи мне, милая, с какой целью ты напилась?

— От страха, сударь, — шмыгнув носом ответила Варвара. — Слышали стрельбу?

— Так точно.

— Это возле дома моей матушки. Нешто с ней сталось что-то плохое?

— Не думаю. Кто и зачем тронет старуху? Белое дело…

— Моей матушке всего тридцать восемь лет… — возразила Варвара.

По её щеке катилась слеза. В контрасте с кристальной прозрачностью девичьей слезы, Варварина щека казалась бархатистой и румяной, как кожа персика. Наблюдая за плачущей Варей, я впервые подумал, что она, возможно, не такая уж и дурнушка.

— Я побегу до матери, а вы идите в дом. Ей-богу, возвращайтесь.

— Разве проводить тебя… — Я вскочил, протянул к ней руки.

Платочек соскользнул с её головки на плечи, обнажив блестящие косы и яркий, идеально прямой пробор, точно такой же как у…

— Аану! — прошептал я.

— Ах, оставьте! Или уж забыли, что господин офицер наказывали?

— На что мне чьи-то наказы… Варюша…

Я пытался схватить её, но она ускользала со сноровкой опытной блудницы.

— Своевольный барчук — вот вы кто!

Кто бы мог подумать, Варвара кокетничала со мной!..

Наши едва начавшиеся любовные игры прервал новый шквал огня. На этот раз звуки доносились совсем с другой стороны. Впрочем, голова моя шла кругом, и направление боя я затруднился бы определить с достоверной точностью.

— Мне надо к матушке, — заявила Варвара.

Я попытался возразить. Сыскались и весомые аргументы в виде горячих поцелуев. Впрочем, все они остались без ответа, а Варвара, оттолкнув меня плечом, кинулась за угол дома к парадному крыльцу. Я же, совершенно позабыв о недавнем намерении устроить стратегическое совещание с дядюшкой, принялся заливать горе по утраченному нагану не вполне ещё созревшей наливкой. Вскоре, когда жидкость иссякла и в бутыли остались одни только ягоды, я, возжелав общества старика с новой силой, направился в дом.

* * *

Мой родной дядя, старший брат матери, бобыль, коллекционер и антиквар, полулежал на диванчике в собственной гостиной. Правая рука его покоилась на груди. На ней зачем-то была надета перчатка. В бледном лунном свете, лившемся из окон, перчатка эта показалась мне чёрной. Голова дядюшки была запрокинута. Заострившийся подбородок смотрел в потолок. Левая рука обнажена и покойно свисала до самого пола. Дядя словно спал, но я почему-то не слышал его обычного раскатистого храпа. И ещё одна странность поразила меня: почему дядя надел только одну перчатку? Безусловно, старик спал, а сон согласно преданию сродни смерти, возможно, поэтому, поза дядюшки, казавшаяся именно безжизненной, так испугала меня.

Преодолев позорное желание бежать прочь очертя голову, я пересек гостиную и, склонившись к старику, посмотрел в широко распахнутые, но незрячие глаза. Прощальный подарок Полковника! Сейчас он как раз кстати! Щелчок, и вот уже плотный, желтоватый луч шарит по неподвижному телу родного мне человека. Святый Боже! Оказывается, перчатка на руке дяди не чёрного, а тёмно-алого цвета, и ткань вязанной кофты под рукой также окрашена алым. Рот старика приоткрыт, но дыхания незаметно. От ужаса рука моя ослабела, и фонарик упал на пол.

— Что, малой, разве не доводилось раньше видеть мертвецов? — поинтересовался насмешливый голос. — Разве ты не псковитянин?

Я застыл, прислушиваясь к тихой возне у себя за спиной. Надо бы подобрать фонарик, посмотреть кто там разговаривает со мной. Я честно попытался обернуться. Нет, просто пошевелиться, но тело не повиновалось мне, словно все мои мускулы, связки и хрящи окаменели, превратившись в холодный мрамор. Я смог только размыкать и смыкать губы, пытаясь заговорить, но глотка моя издавала лишь нечленораздельное мычание.

— Да ты пьян, братишка. Или, пуще того — кокаин?

— Не кокаин… нет… — пролепетал я, и каждый звук дался мне ценой титанических усилий.

Мобилизовав волю, я наконец поднял с пола фонарик.

— Эх, вояка… — усмехнулся незнакомец.

— А вы-то кто?

Одержав бесповоротную победу над поразившим меня оцепенением, я обернулся на голос.

В лунном свете, льющемся из окон, интерьер буфетной был подобен монохромному графическому рисунку: на полу квадраты лунного света, огромный шкаф с посудой на заднем плане, сдвинутый со своего обычного места ковёр, распахнутая крышка люка и человек над ней. Лицо мужчины скрывалось в тени, но это не мешало мне угадать в нём ротмистра Булак-Балаховича. На всякий случай я осветил его фонарём. Он прикрылся от света рукой. Я заметил в его ладони небольшой свёрток.

— Мой дядя мёртв, — зачем-то сказал я. — Его убили…

— Ваш дядя мёртв, а вы беспечны, юноша, — ответил ротмистр. — Так вот просто войти в дом… Да вы, пожалуй, отважны.

— Нимало. Сейчас я растерян… Мой дядя… Оказывается, он не спит… Впрочем, почему же и вы-то не спите? Доза была значительной, и вы должны были бы проспать до завтрашнего вечера.

— А я и сплю. Вернее, мы оба спим и снимся друг другу. Выключите же фонарик. Такой яркий свет нам не нужен.

Сам не ведая почему, я выполнил его просьбу, и тут же на полу буфетной возникли быстрые тени, отбрасываемые движущимися за окнами предметами. Послышался стук копыт — по улице мимо дядюшкиного дома пронеслись несколько всадников.

— Надеюсь, заваруха, устроенная Пермикиным, скоро закончится. Сатисфакция, полученная чинами корпуса Родзянки, не вполне полна — они не получили меня, — Балахович задорно улыбнулся. — А я-то лихо отсиделся в подвале никчёмного старьёвщика, где ни Пермикин, ни кто-либо иной не станут меня искать. Ловко, не так ли?

Он говорил по-русски правильно, с едва заметным польским акцентом, придающим его речи приятную певучесть.

— Мы доставим вас в Ревель. Так хотят союзники.

— Судить меня хотят? Так?

В его вопросе мне послышалась угроза. В волнении я шагнул вперёд, раздумывая над тем, пора ли уже извлекать из кобуры оружие или с этим следует повременить? Всё-таки Балахович наш, свой, белый. Хорошо ли нам стрелять друг в друга? Впрочем, дядя-то убит. Кто-то же дядю убил!

— Так бывает на войне, — произнёс Балахович. — Ведь мы с вами на войне, не так ли?

Я и сам не заметил, как приблизился к нему вплотную, и теперь мы стояли лицом к лицу. Балахович был одет всё в ту же, что и давеча, красную черкеску. Только пояса и портупеи при нём не было. Зато на груди поблёскивал припорошенный белой мукой Георгиевский крест. Говорят, лицом к лицу лица не увидать, но я, несмотря на полумрак, мог прочесть черты своего vis-à-vis. Балахович смотрел на меня растерянными, но вполне трезвыми глазами. Он словно в чём-то сомневается, был не вполне уверен.

— А теперь скажи мне, кто ты таков, малой? — спросил Балахович. — Обычный кокаинист или порученец Юденича?

Я ответил невпопад, но вполне искренне:

— Вы должны были проспать до завтрашнего вечера. Почему же…

— Потому, что не дурак.

Сказав так, он отодвинул меня плечом и направился в столовую, где на диванчике прикорнул мой мёртвый дядюшка.

— Постойте! Я обязан доставить вас в Ревель. Таков приказ!

Отчаянно труся, я тем не менее схватил Балаховича за локоть. Нет, я боялся не прихода смерти, а окончания сна, в котором ротмистр Булак-Балахович скроется от меня и, таким образом, приказ Николая Николаевича не будет выполнен.

К моему изумлению, Балахович и не думал сопротивляться. Тело его податливо, а взгляд обращён на меня.

— Я-то думал, Юденич в Нарве, — прищурился он. — Но Ревель… Что ж, Ревель совпадает с моими планами. Как твоё имя, солдат?

— Леонтий Разумихин. Я для особых поручений… Впрочем, пожалуй, я вольноопределяющийся при особе его превосходительства генерала Юденича.

— Вольноопределяющийся для особых поручений. Так-так…

Балахович неуверенно двинулся к дивану, на котором лежал мой мёртвый дядя. Я следовал за ним, как следует нитка за иглой в руке ловкой швеи. Моя ладонь словно приросла к его локтю.

— Кажется, стрельба уже прекратилась, — произнёс, не оборачиваясь, Балахович. — Вы не знаете, в чём дело, господин вольноопределяющийся… э-э-э… как бишь?

— Леонтий Разумихин.

— А почему вы меня не величаете «моим превосходительством», как Юденича?

Я растерянно промолчал. Святый Боже! Ну не называть же его в глаза бандитом? А Балахович тем временем — какая бестактность! — сверлил меня внимательным взглядом. Сгорая от смущения, я несколько раз выключил и включил фонарик. Балахович молчал, словно чего-то выжидая. Наконец выход нашёлся:

— А вот не хотите ли фонарик? Отличная английская вещь. Мне её дал… впрочем, неважно кто. С фонариком вам в подвале будет не так тоскливо.

— Мне в подвал? — несмотря на общую темноту, которая, впрочем, не вполне полная, я понял, что Балахович улыбается.

По странному промыслу зрение моё обострилось. Теперь уличные фонари, так пригодившиеся подручным Балаховича для их висельных дел, давали достаточно света. Свет этот, вливаясь в окна дядюшкиной гостиной, позволял мне рассмотреть каждый nuance в выражениях батькиного лица. Вот, положим, эта последняя его улыбочка показалась мне в большей степени печальной, чем ехидной.

— Дядюшке плохо. То есть совсем. Одним словом, похоже, он мёртв. Возможно, шальная пуля. Мне бы отлучиться, позвать врачей.

— То дело, — кивнул Балахович.

— Но я не могу уйти, пока вы снаружи. То есть вам необходимо вернуться в подвал.

— Мне? — Балахович улыбнулся, приложив распахнутую ладонь к груди. Улыбка его была настолько искренна. Дитя, да и только! Меня поневоле разобрал смех. Балахович покачал головой:

— Как же война ожесточает сердца. Хохотать над телом мёртвого родича. Да ты пьян, братишка.

— Пьян? Ну что вы! Впрочем, совсем немного. Пришлось побегать. Тут такое творилось!.. Впрочем, всё уже завершилось. Видимо, отряд Пермикина окоротил ваших… ах, не стоит об этом.

— Значит, тебе надо уйти, так? — подытожил батька мою сумбурную речь.

— Так. Только вы уж возвращайтесь в подвал. Иначе нельзя. Распоряжение… Впрочем, неважно кого.

Лицо батьки, внезапно утратив всю свою обаятельность, исказилось брезгливой гримасой.

— Купеческая интеллигенция. Нет вредней сословия. Если не большевики, то вот такие вот…

Его плевок попал на край дядюшкиного коллекционного коврика, привезённого бог весть откуда, едва ли не с Тибета. Обидеться или спустить с рук? Мои сомнения разрешила внезапно возобновившаяся перестрелка. Густой ночной воздух донёс до нас хлопки и щелчки выстрелов с противоположного конца Великолуцкой. Я кинулся к окну, надеясь по вспышкам оценить количество участников перестрелки, но из нашего окна не разглядеть ни зги.

— Ступайте же за врачом. А я, пожалуй, действительно в подвал… Прощайте!

Слава Балаховича заставили меня обернуться. Он стоял совсем рядом — буквально в полутора шагах — распахнув объятия.

— Простимся, соратник! — повторил он.

— Вы желаете обнять? Меня?

Балахович стоял неподвижно, распахнув объятия. В левой его ладони был зажат подаренный мною фонарик, в правой — какой-то продолговатый металлический предмет, отражавший от своей шлифованной поверхности малейшие сполохи света с улицы. Но куда же подевался свёрток?

— Тебя — юного героя. Порученца его превосходительства и прочее, и подобное…

— Но вы что-то толковали о купеческой интеллигенции…

Не дав мне договорить, Балахович сделал шаг вперёд. Объятия его были легки, но удар под сердце так тяжёл, что отозвался в голове колокольным звоном.

— Полковник предупреждал меня о вашем коварстве. Но чтобы так… ножом своего…

Балахович выпустил меня из объятий, позволив опуститься на пол.

— Ты опять промахнулся. Потерял сноровку, Станислав. Надо было бить выше. Так же, как старика. А этого придётся дорезать.

Я вижу тёмный мужской силуэт. Он разговаривает с сильным эстонским акцентом. Дыхание его пахнет пивом и чесноком.

— Добей. Вытащи нож и ударь ещё раз, — Балахович говорит откуда-то издалека. — Торопись. Нам надо уходить.

На возражения нет сил. Боль, теснящаяся почему-то именно в голове, а не в том месте, из которого торчит рукоять ножа, мешает связному устному изложению мыслей, но размышлять я могу вполне здраво. Главная мысль о ноже, который, так внезапно вонзившись в моё тело, сделался важной его частью. Настолько важной, что вынь его чья-либо безответственная рука, и я тотчас же умру. Но как сообщить об этом двум совершенно чужим и, скорее всего, непонятливым людям, если язык и глотка отказываются повиноваться?

— Колоть его второй раз не стану, — возразил батьке голос с эстонским акцентом. — Я просто выну нож, и он быстро истечёт кровью. Несколько минут — и всё. Так-то он уже не опасен. Следом за нами не побежит.

Нет! Не отнимайте у меня нож! Он важнее печени, почек и желудка. Он нужнее мне, чем разум. Он больше души и так же бессмертен! Вместе с этим ножом от меня уйдёт молодая и такая необходимая мне жизнь. Ах, как больно расставаться с ним! Куда же вы уносите его? Зачем так черна ночь и так бескрайне небо? Свобода! Свобода кругом! Мне холодно и страшно от эдакого обилия свободы. Я хочу назад, к дядюшке под крышу. Я ещё не отдал ему свой последний долг.

Ах, вот и Полковник вернулся, но батьку ему не догнать, потому что он всецело занят мной. Вернее, моим телом. Вот он склонился ко мне, а за его плечами два скорбных ангела, а на лице его слёзы. Глупенький, он оплакивает моё тело. Глупенький, он всё ещё думает, будто смерть — постыдная и каверзная мука. А ведь ещё пару дней назад мне грезилось, будто он знает о жизни и смерти больше, чем я…

Глава шестая

Полковник и Гафиз (1 октября 1919 года, Петроград)

Толстая неопрятная финка накрыла стол. Я не сразу распознал в ней женщину, настолько грубыми и резкими были черты её чухонского лица. В заблуждение вводили и густая поросль над верней губой и на подбородке, и плечи, и широкие костистые запястья. Другая прислуга, напыщенная, осанистая и явно мужского пола, внесла два канделябра каждый в дюжину свечей. Верхний свет — электрическую люстру — вовсе не включали. Все приготовления происходили при бледном свете октябрьского Питерского вечера, ориентируясь наугад и часто ошибаясь в расстановке приборов. Но вот портьеры задёрнули, и свечи зажгли. В их колеблющемся свете и время суток, и любые иные атрибуты внешнего мира утратили всякое значение. В то же время всё происходящее внутри комнаты удесятерило свою значимость. Величественный камердинер воздвигся слева от двери. Все мы расположились вдоль стен под портретами дам и джентльменов в костюмах Викторианской эпохи. К столу никто не садился — в этом доме обед начинался только после удара гонга, который располагался где-то в неисследованных мною глубинах огромной квартиры. Я знал это правило, потому что бывал здесь не раз. Судя по всему, всем присутствующим правило это также было известно.

Из шестерых гостей мне знакома ровно половина. Единственную даму, Олечку Арбенину, мне не раз доводилось целовать. Недоумевая, какими же судьбами она попала в столь неподходящее для юной поэтессы место, я поглядывал на Владислава Штиглера, чья жена, так же, как и Олечка, являлась постоянной посетительницей моих лекций в Институте живого слова. И самого Штиглера мне не раз доводилось видеть в аудитории. Оказывается, и он заговорщик. Ну и дела! Впрочем, Штиглер, человек холодного ума и математической расчётливости, вполне подходил для такого дела. Он мог бы быть, предположим, пресловутым козлищем, которого намереваются принести в жертву ортодоксы. Он мог стать и метателем бомбы, и убийцей большевистского вождя. Да кем угодно! На лекциях в Институте живого слова я видел Штиглера часто, но всегда мельком. Для меня он являлся всего лишь досадным дополнением к своей хорошенькой жене, которая внимала мне с умилительным восхищением. Лекции продолжались всю зиму и большую часть весны, а потом настал перерыв, и я не видел обоих несколько месяцев. Нынче же Владислав Штиглер показался мне таким же пасмурным, как октябрь за окном, и бледным отнюдь не Питерской, но специфической иномирной бледностью обречённого человека. Да, в дальнем конце стола, рядышком с Олечкой Арбениной, сидел труп. Читая скорую гибель на его челе, я ненадолго задумался о целесообразности нашего тайного сборища. Подобные подловатые мыслишки время от времени посещали меня. Они, как окопные вши, неприятны и неизбежны, когда речь идёт о деле, в безнадежности которого уверен, но отступить, бросить всё не позволяет честь. В конце концов мои размышления остановились на утешительной мысли: пусть Штиглер уйдёт первым, а мы ещё повоюем!

Владимир Ялмарович Люндеквист — третий из знакомых мне людей. Именно его я долгое время считал главой Петроградского монархического подполья. Именно он являлся значительным чином 7-й армии РККА, «защищавшей» Петроград от полчищ интервентов — германцев, белоэстонцев и кучки «отщепенцев» и «предателей», причастных к Белому делу.

С Люндеквистом я познакомился всё в той же «Бродячей собаке», в 1916 году. Тогда я прибыл в Санкт-Петербург для сдачи экзаменов на офицерский чин. Экзамена я не сдал, зато приобрёл несколько не вполне бесполезных знакомств, одним из которых, несомненно, являлся Люндеквист.

Делая вид, будто рассматриваю портреты, я украдкой вглядывался в лица присутствующих знакомцев. Люндеквист был мрачен, а Штиглер, наоборот, весел. Точнее, навеселе. Вопреки строгим порядкам этого дома, не позволявшим прикасаться ни к выпивке, ни к закуске без особого на то дозволения, он уже успел опрокинуть в себя полный бокал чего-то крепкого из объёмистого резного графина. На его щеках тотчас же зажегся лихорадочный румянец, взгляд оживился. По этим признакам я определил, что в графине был коньяк, а не какой-либо иной из веселящих напитков.

— Сэр Малькольм Эдверсейр! — провозгласил камердинер.

Двери гостиной «известного дома на 5-й линии» распахнула невидимая рука.

Хозяин квартиры, англичанин, явился перед нами в своём обычном виде: идеальной белизны сорочка, галстук сдержанной расцветки, опаловые запонки, усы строго параллельно полу. Всё остальное весьма неприметное, но по-английски добротное. Рядом с ним любой из нас выглядел изрядно обносившимся замухрышкой в своём обтрёпанном и не вполне чистом платье, с характерно русским нарочито серьёзным выражением на воистину суконном, моментально запоминающемся лице. В идеально английском облике сэра Малькольма (или как его там? Я неизменно пребывал в уверенности, что у хозяина квартиры на 5-й линии несколько имен, ни одно из которых не является подлинным) единственно бросающийся в глаза элемент, особая примета, яркая, как маяк в ночи, — это перстень, украшенный черепом. И если б просто черепом. Пусть черепом с перекрещенными под ним берцовыми костями. Но чёрный камень в перстне сэра Малькольма украшал покоящийся на нём лошадиный череп со вставленными в глазницы рубинами изумительно чистой воды. Алые камни жадно ловили малейший лучик, чтобы возвратить его мирозданию россыпью кровавых искр.

Кто таков сэр Малькольм? Откуда явился в Петроград? Давно ли обретается в стране победившего пролетариата? Какие цели преследует? Вот далеко не полный список неразрешимых для меня вопросов. Говорят, будто бы сразу по приезде, сэр Малькольм предоставил руководству Петроградского подполья рекомендательное письмо, подписанное самим Сазоновым[14]. Однако это произошло в бытность в Петрограде ротмистров Розенберга и Гершельмана. А впоследствии некий Полковник, служивший связником между Гельсингфорсом и Петроградом, будто бы доставил Люндеквисту собственноручное письмо министра иностранных дел Британского кабинета министров, в котором сэр Уинстон Черчилль рекомендовал Николаю Николаевичу Юденичу довериться сэру Малькольму Эдверсейру, как человеку с большим опытом, влиянием и горячо сочувствующему Белому движению. Высоко оценивая мои эмпатические способности, Люндеквист показывал письмо мне. Я подтвердил, что письмо действительно выглядит так, будто писано в Лондоне, в Foreign and Commonwealth Office[15]. А что ещё я мог сказать теряющему последние надежды человеку?

Так Люндеквист доверился сэру Малькольму скорее от безысходности, чем по доброй воле. Нашей организации катастрофически не хватает денег, а сэр Малькольм располагает практически неограниченными, фантастическими по нынешним крайне скудным временам суммами…

Минуло больше года с момента моего возвращения из Лондона. Вернулся я франтом. Год назад в английском костюме и фетровой шляпе я выглядел ничуть не хуже нынешнего сэра Малькольма. Зато теперь я ровно тот же, что и мои соратники: лоснящаяся, сильно заношенная одежда, стоптанная обувь, затравленный взгляд гонимого животного. Пожалуй, лишь Люндеквист выгодно отличается от любого из нас выправкой и опрятностью нового мундира. Но Люндеквист — агент в стане врага и при нешуточных чинах, и всегда на виду. Его миссия особо опасна, а потому ему и почётное место председательствующего на нашем «пиру во время чумы». Люндеквист — первый среди равных, героев Великой войны. Сколько средь нас георгиевских кавалеров? Затрудняюсь с подсчётом. Возможно, среди прочих и Штиглер, ведь и он воевал.

Порой я слишком занят, чтобы всерьёз размышлять над свержением большевизма. Лекции в Институте живого слова, перевод «Гильгамеша», создание поэтической студии, членство в коллегии журнала «Всемирная литература», издание собственных стихотворных сборников — все эти занятия оставляют слишком мало времени для плетения заговоров. И всё же я иногда посещаю квартиру в бельэтаже одного из домов на 5-й линии.

«Известный дом на пятой линии» — именно так аттестовал мне это место совершенно незнакомый мне оборванец, присланный за мною Люндеквистом на Преображенскую, где я квартирую с дочерью и женой.

Каково же было моё удивление, когда я обнаружил среди заговорщиков подругу жены. Вот она, Олечка Арбенина, поэтесса, сидит на углу стола, смотрит сироткой. Олечка не глупа и уже поняла, куда попала. И успела, вероятно, оценить трагизм возможных последствий в случае разоблачения и поимки её большевистским ЧК. Олечка заметила меня, но не здоровается, хоть щёки её и горят.

Поэтесса Арбенина — подруга второй моей жены, на которой я женился сразу же после развода с Анной Андреевной. Мой развод — отдельный повод для досужих рассуждений. Кто-то уже толковал, дескать, Гумилёв женился на Энгельгардт назло первой жене, потребовавшей у него развода. Может быть, в этом утверждении есть и некая справедливость, ведь вторая жена, Аня Энгельгардт, и Олечка Арбенина нравились мне одинаково. При первом знакомстве я поначалу даже путал их. Ну что тут поделать! Обе чрезвычайно милы. Но Олечка! Ах, мне не хотелось бы, чтобы в итоге нашего безнадежного дела пострадала и она…

Справа от Олечки сидит серьёзный и величественный Владислав Штиглер. Присутствие сэра Малькольма придало его облику воистину божественное величие. Не Штиглер — о нет! — сидит, уставив орлиный взор на идеально чистый и пустой обеденный прибор, а Зевс или Юпитер, или даже оба эти божества, слитые воедино, явились трапезничать к столу никому не ведомого и, возможно, злонамеренного британца. С женой Штиглера, Ларочкой, меня познакомила одна экзальтированная и горячо влюблённая в меня особа, тоже поэтесса по фамилии Одоевцева. Ларочка Штиглер, совсем юная, но уже один раз успевшая овдоветь, в целом понравилась мне. Уходящий в небытие типаж провинциальной помещичьей дочки. Эдакая Татьяна Ларина начала двадцатого века. Одоевцева была влюблена в меня, как кошка, но Ларочка смотрела и слушала с холодноватым любопытством, воспитанной в целомудрии деревенской жительницы. Такое целомудрие чем-то сродни обету вечной верности, который не по силам сломить ни патрону Ларочки, палачу Петрограда Овсею Радомысльскому, в секретариате которого она работает, ни даже мне — неудачнику. Впрочем, обе женщины, и Ларочка Штиглер — смешно, ей-богу, которая же по счёту у неё фамилия? — и поэтесса Одоевцева совсем не в моём вкусе. Анна Андреевна, я слышал, рассказывала обо мне, дескать, Гафиз предпочитает девиц. Возможно, она и права. Кому же знать меня, как не Анне Андреевне?

Тем не менее Зевс-Штиглер наконец заметил меня и смотрит букой. Ревнует? Брезгует? Увы ему, женившемуся по расчёту пусть на глубокой провинциалке, но родовой дворянке и подсунувшему её в качестве наживки самому кровавому из злодеев…

Напротив Штиглера сидят ещё трое. Все — по виду офицеры. Все — очевидно голодны. Это видно по алчности, с которой они посматривают на накрытый стол. Все трое преданно смотрят на своего вождя — Люндеквиста. Впрочем, все трое — тёмные личности. Их заношенные платья и посеревшие от усталости лица свидетельствуют о многих трудах и лишениях. Их имена канут в мутные воды Леты, и ни один самый дотошный исследователь никогда не дознается их. Напрасные труды, напрасный, но бессмертный подвиг во спасение обречённой Отчизны. Все они, включая Штиглера и Люндеквиста, такие же неудачники, как я. Неудачники, потому что не сумели верно распознать потенциалы большевиков и таким образом ввязались не только в смертельно опасное, но и безнадёжное дело…

* * *

Итак, сэр Малькольм Эдверсейр занял место во главе стола. Его vis-â-vis, полковник Рабоче-крестьянской Красной армии и неформальный глаза нашего «заговора героев», Владимир Яльмарович Люндеквист. По левую и правую руку от Люндеквиста все мы, включая Олечку Арбенину, которая, собственно, к заговору не имеет ни малейшего касательства и которой лучше бы вовсе никогда не оказываться в «известном доме на 5-й линии».

Где-то в глубине квартиры глухо ударяет гонг. Тут же из-за двери является другой, не менее величественный, чем первый, лакей-буфетчик. Задача этого — снять с каждого блюда покрывающий его серебряный колпак, что он и делает с изяществом. Помещение наполняется сокрушающими разум ароматами. При виде яств заговорщики сначала немеют, а через минуту, отринув стеснение и приличия, начинают наполнять тарелки едой. Им, отвергнувшим помощь обоих лакеев, простительно пренебрежение этикетом. В окопах Великой войны их ладони приобрели сероватый оттенок от въевшихся в них частичек пороха. Под их обломанным ногтями навек застряла свернувшаяся кровь убитых врагов. Сегодня мы по виду голодранцы, но на самом деле, герои-заговорщики, едим изысканные яства, может быть, последний раз в жизни, как перед казнью. А перед лицом смерти простительно всё кроме трусости.

Слышен лишь стук столовых приборов и сосредоточенное сопение. Лакеи ходят вокруг стола, наполняя бокалы. Прислуга отлично вышколена. Чутко ловит малейшие оттенки в выражениях лиц, предугадывая желания. «Вы будете знать только троих, — так говорил мне Люндеквист. — Чета Штиглеров и я. Большего вам не дано знать». Почему же в данном случае руководство организации решило отступить от основополагающего принципа конспирации?

Преисполненный справедливыми подозрениями и беспокойством, я наблюдаю за лакеями. Их работа не знает перерывов, потому что тостов никто не произносит. Никто не поднимает бокала, чтобы со звоном соединить его с другим бокалом. Каждый выпивает сразу до дна и делает лишь очень короткий перерыв перед тем, как опустошить следующий бокал. Никто не нарушает молчания вплоть до наступления состояния насыщения. Настоящий окопник наедается быстро и впрок, поэтому богато нагруженные снедью блюда пустеют одно за другим. Одна лишь Олечка поникла над полной тарелкой. За ней наперебой ухаживают оба лакея, но она с немалым испугом ловит мои взгляды, черпая в них поддержку.

Наконец пустые блюда выносят за дверь, и буфетчик ставит перед Олечкой розетку с мороженым. Другой лакей вносит сорбеты, пудинги и фруктовые десерты. Присутствующие за столом окопники демонстрируют к подобным изыскам ленивое равнодушие сытых хищников. Русский ужин или английский обед катится к концу. Время начать совещание заговорщиков, но перед этим следовало бы найти повод выпроводить прочь Олечку. Девица Арбенина знать ничего не знает ни о каких заговорах, хоть теперь уж, верно, и догадывается о том, что её присутствие на этом ужине может дать чекистам повод для расправы. Кто же из нас мерзавец, пригласивший Олечку в бельэтаж «известного дома на 5-й линии»? Раздумывая, как бы приободрить Олечку, я произнёс:

— Спой, Мэри, нам уныло и протяжно, чтоб мы потом к веселью обратились безумнее, как тот, кто от земли был отлучен каким-нибудь виденьем[16].

— Цитируете классиков, Николай Степанович? — Люндеквист обернулся ко мне. — Помнится, в классическом варианте спеть Мэри просил председательствующий, то есть в данной случае как бы я. Так что вы уж наперёд не забегайте.

Люндеквист смотрит на меня в упор. Глаза его за стёклами пенсне кажутся мне огромными. Взгляд его тяжел, весом с добрый пуд. Так же неприятен устремлённый в иномирье взгляд мертвеца, а потому тонкий профиль Люндеквиста нравился мне больше, чем анфас.

— Скоро явится Полковник, и мы перейдём к обсуждению важных вопросов, — говорит сэр Малькольм. — А пока предлагаю покончить с десертами. Мой повар весьма искусен… Впрочем, расхваливать собственного повара всё равно, что хвалить себя самого. Но мне простительно. Право слово, не думал, что в Петрограде ещё остались повара-французы.

— Французы? — удивилась одна из тёмных личностей на противоположном конце стола. — На мой взгляд, сэр Малькольм, нам подали чисто английский ужин.

— В следующий раз обещаю французское меню. Как вам седло барашка, сударыня?

Олечка смущённо кивает.

— Отведайте же пудинга. Уверяю, он изумителен!

Но Олечка вовсе не слушает сэра Малькольма. Бедняжка не сводит с меня встревоженного взгляда. Она понимает, что крепко влипла, и единственное её желание — как можно скорее убраться отсюда. Ей бы тотчас бежать, тем не менее она остаётся на месте. Сидит как приклеенная, не предпринимая ни малейших попыток к спасению.

Я же пытаюсь поддерживать беседу:

— Полковник? С той стороны явится некто в чине полковника? Позвольте, а зачем не сам генерал Родзянко или, не к ночи будь помянут, Булак-Балахович лично?

Хоть вопрос мой адресован и всему обществу, но отвечает мне только один из незнакомых мне офицеров.

— К чему ваше ёрничанье, сударь? — говорит он. — Нам всем известно, кто вы. Известному поэту и дважды георгиевскому кавалеру простительно многое. Но одно дело кружить головы экзальтированных нимфеток, и совсем иное отпускать колкости в адрес командования Доброволь…

Сэр Малькольм не позволяет ему договорить. Хозяин бельэтажа «известного дома на 5-й линии» вскакивает с места при слове «нимфетка». Продемонстрировав проворство, свойственное скорее самке леопарда, чем человеку, он подскакивает к говорившему и зажимает ладонью его рот.

— Позвольте, сэр Малькольм! — сквозь хохот произношу я. — Эдак вы либо задушите его, либо он вас покусает.

— Напоминаю наш регламент, — отвечает сэр Малькольм, выпуская из объятий свою слегка помятую и совершенно обескураженную жертву. — Никаких имён. Никаких названий, в том числе и географических. Никаких дат и адресов. Конспирация превыше всего.

— Тридцатого сентября я получил назначение в одиннадцатую армию, в Астрахань. Приказ содержит однозначное указание отправиться к месту несения службы незамедлительно, — говорит Люндеквист.

— Тем не менее вы всё ещё здесь, — пленительно улыбаясь, парирует сэр Малькольм.

— Пока сказался больным, но готов перейти на нелегальное положение. Сейчас важно знать планы высшего командования.

Из его тона стало ясно, что под «высшим командованием» Люндеквист понимает отнюдь не Лейбу Бронштейна.

— По моим расчётам, Полковник должен был явиться утром. Видимо, что-то его задержало.

— Будь я Полковником, и не подумал бы явиться на встречу, где попраны все принципы конспирации.

Не обращая внимания на мои слова, сэр Малькольм извлекает из жилетного кармана изящный хронометр. Щёлкнув крышкой, хозяин бельэтажа смотрит на циферблат. Присутствующие так же смотрят на позолоченную вещицу в его руке. Относительно недавно большинство из нас были настолько состоятельны, что имели в своём распоряжении подобные приборы.

— Вы подавляете нас своим изяществом, — говорю я, не в силах сдержать насмешку. — Право слово, не стоит гипнотизировать циферблат. Нужный нам человек уже поднимается по лестнице. Но что это за человек! Право слово, подозрительная фигура! Крестьянский армяк и офицерская выправка. Он войдёт в квартиру с чёрной лестницы. Неуловимый, неубиваемый, несгибаемый, он предпочитает обходные пути. Очень жесток. Потому до сих пор и не пойман. Он отважен. Будучи осведомлён о пренебрежении конспирацией, он тем не менее явился. Значит, дело важное и не терпит отлагательства.

Довольный собой, я откинулся на обтянутую глянцевым штофом спинку английского полукресла. Сэр Малькольм, оставив в покое часы, уставился на меня с такой враждебностью, что захотелось перекреститься. Это я и сделал, прошептав на всякий случай слова «Отче наш».

Тяжелый хронометр выпал из ладони сэра Малькольма и повис, болтаясь на цепочке. В ту же минуту в глубине квартиры раздался дробный стук — кто-то барабанил кулаком в дверь. Хороша конспирация! Лакей, в мановение ока утратив всю свою напыщенность, опрометью бросился прочь из комнаты. Но где-то в безднах огромной квартиры финка-судомойка уже откинула цепочку и впустила гостя в чистую, не под стать себе, кухню.

— Напрасно вы бравируете этим… — прошипел сэр Малькольм. — Тут вам не кавалерийский полк. Тут совсем другая история. Вы ветреник и способны всех нас предать палачам…

— Ах, нет! — Олечка вскочила со своего места. — Николай Степанович просто поэт. Он великий поэт! Я докажу. Позвольте! Всего пара строф — и вы убедитесь…

— Барышни, сопли, поэтический вечер… Ба-ла-ган! — фыркнул один из трёх неизвестных мне офицеров, немолодой человек с одутловатым лицом почечника.

— Действительно, зачем здесь дама? — поддержал его Люндеквист.

— Девица! — с горячностью опровергла Люндеквиста Олечка. — И имею право на участие в политической жизни. Среди народовольцев…

Олечка говорила горячо, преданно заглядывая в лица присутствующих, которые под её взглядами делались ещё более отчуждёнными. Наконец она осеклась, наткнувшись на взгляд вошедшего в комнату человека. Вновь прибывший действительно был одет в ужасающе пахнущий армяк. Фуражку с потёртым, треснутым околышем он держал в левой руке. Правая пряталась под полой армяка. Следом за ним притащилась и финка. Совершенно неожиданно для всех присутствующих старуха обратилась к своему патрону на чистейшем венском диалекте:

— Он показал мне штуку… ножик… морской кинжал…

— Кортик? — подсказал сэр Малькольм.

Люндеквист вскочил, кинулся к пришедшему. Они смотрели друг на друга, как давно потерявшиеся и внезапно обретшие друг друга на чужбине братья. В комнате воцарилась слишком уж интимная для подобных обстоятельств тишина. Об афронте Олечки Арбениной все позабыли. А вновь прибывший просто сбросил на пол неопрятную верхнюю одежду, под которой оказался китель и скрипучая сбруя из хорошо выделанной, блестящей кожи — портупея крест-накрест и широкий ремень с медной пряжкой. На ремне действительно болтались красивые ножны с какой-то монограммой. «Штука», «ножик», «морской кинжал» оказался кортиком офицера флота Его Императорского Величества. Такой кортик — весьма опасная улика, если доведётся оказаться в руках шныряющих повсюду чекистов.

— Как обстоят дела с Радомысльским? — спросил вновь прибывший, не утруждая себя приветствиями.

Тут все заговорили разом о необходимости наступления, об отсутствии чёткого плана восстания. Эмоции, воодушевление, надежды. В стороне от общего воодушевления остались лишь Штиглер да я, не спускавший с мужа Ларочки придирчивого взгляда. Штиглер хранил угрюмое молчание, уставив пустой взор на свою тарелку.

— Ликвидация председателя Петросовета внесёт хаос в организацию обороны…

— Большевики отвлекутся на пение скорбных гимнов. Им станет не до войны…

— Зиновьев — кровавый палач. Без жалости и снисхождения…

— Декларации, декларации. Когда же будет настоящее дело?..

Сэр Малькольм прервал словопрения, несколько раз хлопнув в ладоши. Все послушно умолкли.

— Штиглер пытался завлечь Радомысльского на спиритический сеанс. Потратил на это целое лето и всё попусту. Радомысльский известный женолюб, такой же, как и вы, Гумилёв. Компания спиритов намеревалась предоставить ему увлечение на выбор, перед тем как отправить на тот свет. Только вот Радомысльский оказался хитёр, как тот карась…

Сэр Малькольм замолк, уставившись на Люндеквиста.

— Хитрой может быть только снасть на карася, а сам карась — зверь посконный, — проговорил Полковник.

Тотчас же один из неизвестных мне офицеров вскочил, освобождая для него место. Полковник кинулся в полукресло. Теперь он оказался как раз напротив меня. Лицо его, остававшееся до этого в тени, окунулось в озеро света, созданное стоявшим тут же канделябром, и я смог разглядеть правильные тонкие черты, скорее семитские, чем славянские, голубые с золотыми искорками глаза. Выражение их, хищное, чарующее, гипнотизирующее, показалось мне необычайно привлекательным.

— Гумилёв? — заметив мой интерес, бросил он и отвёл взгляд.

— В нашем кругу не принято называть друг друга по именам, — парировал я. — Вы — Полковник. Я — Гафиз. И не более того.

— Гумилёв, — кивнул он. — Вы многим известны.

— Позволите ваше имя? — спросил я. — Если не Полковник, то… Возможно, Пришелец с Той стороны? Вы позволите называть вас так?

— Горе конспираторы…

Он отвернулся. Губы его брезгливо скривились. Я снова не смог сдержать смеха.

Обстановку разрядила услужливая финка, поставившая перед ним полную тарелку. Оба лакея толклись в сторонке, словно опасаясь приблизиться. Олечка Арбенина и один из офицеров встали за спиной Пришельца с Той стороны, как верные пажи. Полковник уставился в тарелку с равнодушием хронически сытого человека, в то время, как все мы, кроме, разумеется, англичанина, оставались хронически голодны.

— Что в Ревеле? — не выдержал Люндеквист. — Говорите же, чёрт вас подери!

Я перекрестился. Полковник, рассматривавший до этого содержимое своей тарелки, поднял на меня глаза и повторил мой жест.

— А смерть товарища Зиновьева в данный момент могла бы оказаться весьма кстати, — проговорил он, уверенный, что владеет всецело общим вниманием.

— Они ударят на Новгород? — настаивал Люндеквист. — Когда?

Полковник обвёл взглядом присутствующих, удостоив особым вниманием Олечку.

— Не желаете? — он протянул ей свою полную тарелку. — Вы ведь всегда голодны.

Олечка стояла в тени, свет свечей едва-едва достигал её хорошенького лица, но даже при таком скудном освещении было заметно, как она зарделась.

— Позвольте, я попрошу упаковать это. Вы доставите гостинец вашей матушке. Сейчас же вызовем «ваньку» и отправим вас.

Похоже, Полковник всерьёз решил избавиться от барышни Арбениной и в её присутствии не скажет ни слова.

— Отправить непременно, — вздохнул Люндеквист. — Да «ваньки» в Питере перевелись.

— Мы намеревались обсудить планы поддерживающих действий, — вступил в разговор Штиглер. — В этом деле оба прекраснейших члена нашего общества могут оказаться весьма полезны. Кроме присутствующей здесь госпожи А планируется так же участие Одуванчика.

При слове «одуванчик» я рассмеялся, а Полковник дернулся, смахнув на пол часть столовых приборов. Лицо его побледнело. Взор запылал. Кулаки сжались. Тут-то я и понял, что он ещё чрезвычайно молод. Пожалуй, на десяток лет моложе меня.

Гафиз и Одуванчик под командой Полковника, которому едва ли больше двадцати пяти лет от роду. Смех, да и только! Впрочем, год фронтового опыта можно смело засчитывать, как десятилетие мирной жизни. В любом случае Полковник, Гафиз и Одуванчик — прекрасная компания для монархического, антибольшевистского заговора. Ха-ха-ха!

— Я не поздоровался. Извини, Владислав. В силу нашей давней дружбы я обязан был поздороваться с тобой отдельно. Дружбы я не забыл. Извини, — голос Полковника прозвучал ровно, сдержанно, хоть он всё ещё заметно волновался.

Полковник протянул Штиглеру руку через стол. Тот поначалу спрятал обе ладони под край скатерти, но быстро опомнился и сунул Полковнику свою заметно дрожавшую ладонь. Рукопожатие оказалось быстрым и беглым — Полковник отдёрнул руку, словно коснулся раскалённого металла.

— Конспирация и ещё раз конспирация! — повторил хозяин, с появлением Полковника оказавшийся как бы не у дел. — Том! Извозчика для госпожи Арбениной. Кстати, для нашей поэтессы тоже следовало бы придумать какое-нибудь прозвище. Мальва — разве плохо? Как вы думаете, господин Гафиз? Ильза! Пакет, корзину или что там у тебя. Упаковать пищу… еду… снедь…

Большая часть нашего скромного общества бросилась собирать Олечку в дорогу, но только не я, не Полковник и не Штиглер.

Я следил за Полковником, а тот неотрывно смотрел на Штиглера, словно в полутёмной комнате находились лишь они двое и остальные не в счёт. Словно в душу возжелал проникнуть. В самые её недра. Подумать только, такая горячность при таких опасных занятиях! Такому вот Полковнику полагалось бы быть холодным и ускользающим, как ладожская корюшка. А Штиглеру, использующему для достижения сомнительных целей юных женщин (в том, что Олечку Арбенину притащил на конспиративную квартиру именно Владислав, я не сомневался), к лицу пылкость и страстность, придающая мужчинам большую привлекательность в глазах прекрасного пола. На самом же деле, выходило наоборот. Лёд и пламень схлестнулись на глазах заморенных голодом и лишениями заговорщиков в бельэтаже «известного дома на 5-й линии». Во взгляде Штиглера читалась холодная неприязнь. Взор Полковника пылал подлинной ненавистью, без малейшей тени даже брезгливости. Так смотрят друг на друга враги. Тем не менее обращение на «ты» подразумевает давнее и, возможно, близкое знакомство, а может быт, и похороненную дружбу…

Ситуацию разрешил дворецкий, торжественно внесший в комнату потёртое пальтишко моей несостоявшейся возлюбленной.

Олечке некоторое время — достаточно долго для полного замешательства — не удавалось попасть руками в рукава. Ах, мне припомнилось вдруг, как я согревал эти вечно зябнущие ладошки. А бедняжка в неравной борьбе с пальто ловила мой взгляд. Полагая, что ей требуются именно сейчас какие-то ободряющие слова, я заговорил:

— Время течёт, протекает в диапазоне между жизнью и смертью. Жизнь и смерть, как два берега или как исток и устье. Люди ошибочно считают значимым именно само течение, включающее в себя злость, доброту, любовь, ненависть, щедрость и скаредность — всё! Однако перед рождением и смертью всё остальное меркнет. Смерть подводит итог страстям. Выходит так, что любовь — ничто.

Полковник хоть и вполуха, но всё же прислушивался к моему голосу. Люндеквист и все остальные, кроме сэра Малькольма и Штиглера, волновались. Им не терпелось заслушать информацию, принесённую Полковником, но Олечка сначала долго путалась в полах и рукавах своего пальтеца, а потом бесконечно долго пристраивала на голову шляпку и завязывала шарф. Наконец настал черёд недолгих препирательств относительно содержимого полковничьей тарелки, в результате которых большая часть снеди отправлялась вместе с Олечкой к ней на квартиру.

Один из неизвестных мне офицеров не выдержал.

— Разве нельзя собираться в прихожей⁈ — воскликнул он.

Я ждал, что Штиглер заступится. Для меня всё ещё оставалось неясным, в каких они состоят отношениях. Мимолетные взгляды Олечки умоляли о поддержке, а я наконец поймал себя на постыдной ревности. Подловатое чувство мелочного собственничества, к чему оно, если Олечка не очень-то для меня важна? Однако Штиглер промолчал, и заступаться за Арьбенину пришлось мне:

— Господин председательствующий! — я исхитрился разом поклониться и Люндеквисту, и хозяину. — Позвольте мне проводить госпожу Арбенину до двери и найти ей «ваньку». Отсюда даме слишком долго добираться…

— В таком случае можете не возвращаться, — фыркнул Люндеквист.

— Никто не выйдет из этой комнаты раньше меня! — прорычал Полковник. — Кропайте ваши стишки. Мужское дело не для вас.

Темнота наступила внезапно. Накатила потным валом. Ветхая нижняя сорочка на мне мгновенно взмокла. Кулаки сжались до хруста.

— Позволю напомнить, что господин Гафиз единственный из нас дважды георгиевский кавалер, — примирительно произнёс сэр Малькольм, буквально выталкивая Олечку за дверь.

Мне удалось поймать её прощальный, полный обиды и отчаяния взгляд. «Мне не доверяют, потому что я — женщина», — кричал он. Полковник насупился, но тут заговорил Владислав. Похоже, этот считал именно себя ключевой фигурой на нашей сходке.

— Относительно поддерживающих действий. Считаю крайне важным в первую очередь устранение верхушки большевистских вождей. Ульянов и Дзержинский в Москве, но Бронштейн и Радомысльский нам вполне доступны. Особенно председатель Петросовета, он же председатель совета обороны Петрограда. Там, в самом змеином гнезде, работает наш человек.

— Одуванчик? — уточнил сэр Малькольм.

Владислав кивнул.

Полковник, перед которым лакей в тщетной попытке потрафить воздвиг блюдо с изрядным куском пудинга, со звоном бросил прибор на тарелку. Нет, характер этого человека никак не соответствовал моим представлениям о нраве «холодного убийцы».

— Считаю недопустимым вмешивать в такое дело женщин, — проговорил он в раздражении. — Сравнивая обычаи старорежимной охранки с методами ЧК, мы сравниваем устав пансиона для благородных девиц с обычаями бурлацкого барака.

Полковник говорил горячо и конечно же сбил дыхание. Сэр Малькольм перехватил его речь, воспользовавшись минутным замешательством.

— Конспирация и ещё раз конспирация! — Он поднял указательный палец правой руки вверх. — Благодаря вам, господин Полковник, все мы теперь знаем, что Одуванчик — женщина. Но, спрашивается, к чему нам это знание. Прошу вас продолжайте, господин… гм… Штиглер. Да придумайте же вы и себе какое-нибудь прозвище!

— Булыжник, — предложил я.

— Это слишком по-пролетарски, — рассмеялся один из неизвестных мне офицеров.

Снова поднялся шум. Говорили разом каждый о своём и все вместе ни о чём. Громче всех звучал голос Люндеквиста — сытая истома и опьянение принесли свои плоды. Мне приходилось прислушиваться, чтобы за гамом разобрать слова Штиглера, который до последнего пытался сохранить мину авторитетного знатока текущего момента и пламенного идейного борца.

Наконец сэру Малькольму удалось унять шум, постучав по краю хрустального бокала столовым прибором. Полковник и Люндеквист обратились к коньяку. Штиглер продолжал:

— Увлечение Радомысльского спиритизмом не ослабело. Тут немаловажную роль играет и его жена. Но как выманить обоих из Смольного, если они предпочитают устраивать спиритические действа непосредственно в рабочем кабинете председателя Петросовета? Уверяю, в Петрограде немало хороших спиритов и многие из них добрые знакомые мои и… Одуванчика. И все они стали в Смольном буквально завсегдатаями. К тому же и паёк имеет немаловажное значение. В наше время спириты питаются отменно хорошо. Кстати, сэр Малькольм. Относительно вашего перстня. Один из знакомых мне спиритов видел точно такой же перстень в Смольном дворце. Его носит один из постоянных участников спиритических сеансов. Возможно, этот некто англичанин…

От моего внимания не ускользнул настороженный взгляд, который бросил Штиглер в сторону Полковника при слове «Одуванчик». Но Полковник, казалось, всецело был занят Люндеквистом. Они беседовали очень тихо, то и дело перескакивая с немецкого на французский. Сэр Малькольм, не сводивший с этой парочки внимательного взгляда, казалось, пропустил мимо ушей чрезвычайно важный passage Штиглера относительно перстня.

— Радомысльский желает узнать будущее, своё и своей партии. Это открывает для нас некоторые возможности, — продолжал Штиглер. — Мы стараемся, но пока ничего не выходит. Председатель Петросовета чрезвычайно умён.

Разглагольствуя в таком роде, Штиглер переводил взгляд с одного лица на другое в поисках хоть какого-нибудь интереса. Наконец его взгляд столкнулся со взглядом Люндеквиста.

— Устранение Зиновьева — хорошее дело, — проговорил тот. — Большевики первым делом, предаваясь публичной скорби, собьются на митинг. Потом будут наверняка пышные похороны.

— Да-да! Вся свора в сборе! Это откроет нам ещё одну возможность! — Штиглер, пожалуй, даже несколько разгорячился, и я стал опасаться, что наш гранитный монумент растечётся жидкой лавой. — Дезориентация большевистской верхушки на фоне наступления Доб…

Владислава остановил пристальный, холодный и даже чуточку враждебный взгляд сэра Малькольма.

— Итак, они соберутся на похороны, и тогда наш Одуванчик бросит бомбу. В лучших народовольческих традициях: погибнув сам, он уведёт за собой в пекло нескольких высокопоставленных иудеев.

Я произнёс это, чтобы проследить реакцию Полковника, но тот оставался задумчив. Похоже, его в большей степени занимали дела, происходившие вдали от «известного дома на 5-й линии». Получив всё необходимое для достижения собственных целей, он потерял к нашей сходке всякий интерес.

— Только пекла для них разные, — продолжал я, не теряя надежды овладеть вниманием Полковника. — Одуванчик за своё душегубство — ведь при взрыве непременно окажется несколько невинных жертв — попадёт в пекло для православных, где его станут щекотать шаловливые гоголевские чертенята. Ну а иудеи попадут в иной ад…

Поток моего красноречия прервал сэр Малькольм. Его фигура, внезапно показавшаяся мне огромной, воздвиглась над головами присутствующих. Веснушчатая десница с грохотом опустилась на скатерть. Столовое серебро и хрусталь трусливо задребезжали. Пламя свечей взметнулось и опало, едва не погаснув. Рубины в глазницах страшного перстня сверкнули.

— Ваша фантазия неистощима, господин Гафиз, — проговорил сэр Малькольм. — Но главный из двух наших полковников — я о вас, Владимир Ялмарович — желает знать диспозицию в штабе по ту сторону, так сказать, бытия. Поэтому я передаю слово…

И сэр Малькольм сделал красноречивейший жест в сторону сидевшего напротив меня человека, которого все именовали Полковником.

Тот заговорил после продолжительно паузы. Смотрел только на Люндеквиста.

— Я оставил жизнь по ту сторону бытия на рубеже дошедших до крайности противоречий. Конфликт двух генералов достиг апогея накануне решительного наступления. Я покинул ставку два дня назад, когда командующий армией получил от командующего фронтом письменный доклад, обосновывающий точку зрения последнего. Командующий фронтом писал этот доклад, заведомо зная, что командующий армией его взглядов не разделяет. Тут не только столкновение тактик. Тут и столкновение характеров. Командующий фронтом считает себя создателем армии, но командующий армией назначен приказом Верховного главнокомандующего, а командующий фронтом привык подчиняться приказам. Тем не менее, невзирая на полученный приказ, командующий фронтом пытается переубедить командующего армией. И все в штабе понимают, что переубедить командующего армией невозможно… Да, не чаял так быстро добраться. Думал, к вечеру завтрашнего дня — самое ранее, но вышло как вышло… Повторяю, я оставил генералов в плену противоречий. Действительно, вариантов два. Первый: ударить прямиком на Питер по маршруту Нарва — Ямбург — Гатчина — Петроград. Второй предполагает окружение Петрограда, имея опорной базой Псков. При этом Ладожское озеро планируется использовать, как прикрытие на правом фланге осаждающих город войск. Судите сами: планы совсем разные. Но есть нечто, объединяющее обоих генералов, и это нечто — вы, сэр Эдверсэйр. Точнее, Британская корона в вашем лице. Оба генерала надеются на сочувственное внимание Его Величества, который сродни русским царям. Армия в буквальном смысле раздета. Ресурсы ничтожны. Помощь поступает, но её явно недостаточно. История с восстанием в фортах Красная Горка и Серая Лошадь не забыта, но командование надеется, что она не повторится. Командующий армией имеет постоянные контакты с Британскими миссиями в Ревеле и Гельсингфорсе. Но он просил меня лично передать вам, сэр Эдверсэйр, из уст в уста: нам нужна помощь. Танки получены, но их недостаточно. Обмундирование и боеприпасы — вот главные потребности. Ну и, конечно, боевые подкрепления. Людей катастрофически не хватает. Приближается зима. Тифозных всё больше. И испанка. У нас её не меньше, чем в Петрограде. Вы спросите мое мнение относительно того, как может разрешиться ситуация с конфликтом командующего армией и командующего фронтом? Не сомневаюсь в том, что командующий армией возьмёт верх, а командующий фронтом, поспорив, признает его прерогативы в принятии решения. Оба — люди железной воли, но и железной дисциплины. Таким образом, в момент моего отъезда окончательное решение ещё не было принято, но я уверен: удар будет нанесён по линии Нарва — Ямбург — Гатчина и далее на Петроград.

Во всё время речи взгляд Полковника постоянно пересекался со взором Люндеквиста — подлинного полковника и вождя нашего любопытного кружка. Пламя свечей, отражаясь в стёклах пенсне последнего, прятало от меня выражения его глаз. Да мне и не требовалось его знать. Вся поза, вся повадка, включая дыхания и движения лежащих на белейшей скатерти его рук благовестили о разочаровании, неверии и отважном сознании близкого конца. Да и как иначе? Как жить без веры? Изумлённый, я украдкой посматривал на Люндеквиста. Этот уже всё для себя решил. Пойдёт до конца. До дыбы. До эшафота. Отвага и смирение, и чистая ярость. Возможно, таким же чистыми были помыслы былинного Пересвета. Владимир Люндеквист — офицер, сын генерала Люндеквиста. Прививка православия сделала его русским до последней запятой. Я размышлял, пытаясь представить себе поросший травой ров, в который меня уронит залп расстрельной команды. Возможно, мне будет оказана высокая честь навсегда успокоиться рядом с Владимиром Люндеквистом?

Совсем иное дело Полковник фальшивый. Его русскость была так же поддельна, как присвоенный им воинский чин. Ужасен век, в котором офицерские чины становятся кличками. Этот живучий пролаза не станет приносить себя в жертву, подобно Люндеквисту. Этот остерегается и бережётся. Он хочет жить. К тому же ещё и влюблён, и ревнует, и проклинает в душе гранитного Штиглера, который, похоже, перебежал ему дорогу.

Сочувствие Штиглеру я почитал бессмысленным. Временно ожившее надгробие самому себе не нуждается в сопереживании. Сколько ему отведено? Две-три недели? Нет, он никогда не увидит марширующие по Петрограду колонны Добровольческого корпуса, хоть и беззаветно мечтает об этом и, главное, в отличие от двух других верит и готов возложить на алтарь этой веры порученную ему Господом женщину.

Остальные участники совещания, включая хозяина квартиры в «известном доме на 5-й линии», так же не возбуждали во мне ровным счётом никакого интереса. Трое статистов, массовка постановочной трагедии, которую уже нарекли Гражданской войной, и подмастерье режиссёра — подбесок в человеческом обличье, одна из спичек, которой поджигают торфяник, которому суждено тлеть много десятилетий. Не отправиться ли в прихожую? Не достать ли из кармана оставленного там пальто револьвер? Не покуситься ли на напрасную веру Полковника? Не разменять ли подбеска на несколько десятков ящиков с патронами?

Впрочем, пустые надежды питают душу не только совсем юного ещё человека. Неужели вожди и победители в битвах Великой войны, генералы Юденич и Родзянко, которых горе-конспиратор именовал соответственно «командующим армией» и «командующим фронтом» всерьёз рассчитывают на поддержку в борьбе с большевизмом со стороны Британской короны? Неужели им темны цели рыцарей Альбиона? Я, верующий в Богородичные чудеса, готов уверовать и в победу Белого движения. Однако когда и если такая победа будет одержана, не запятнается ли чистота белого стяга? Не станут ли те же англичане и им подобные доброхоты забрасывать комьями грязи чистую идею русского спасения?

Когда Полковник закончил свою речь, я категорически и безоговорочно понял: оба полковника, подлинный и фальшивый, полагают большевиков ужаснейшими, ничем не отличимыми от обитателей ада тварями, но они в равной мере не верят в успех Белого дела. В таком случае, должен ли я, поэт, исследователь жизни и воин, малодушничать? Могу ли позволить себе бежать в Африку, к своим львам и жирафам? В то же время я не смог согласиться с обоими полковниками в главном: на мой взгляд, большевики не страшнее африканских львов. Тот же вечно грызущийся между собой прайд. Бери ружьё и отстреливай по одному…

* * *

Совещание затянулось далеко за полночь. Некоторые его участники, опьянённые коньяком и непривычной сытостью, уснули вповалку в соседней комнате, являвшейся хозяйским кабинетом. Расходиться решили ранним утром, в час, когда чекистские патрули отправляются на короткий отдых и на линии Васильевского острова грохоча ободами выезжают ломовики.

Владислав Штиглер был относительно трезв и усталости не ведал. Он не уходил, выжидал чего-то, прислушиваясь к чрезвычайно живой и искренней беседе накоротке, завязавшейся между полковниками. На лицах обоих время от времени вспыхивали мальчишеские улыбки. Они вертели и передавали друг другу из рук в руки кортик. Мне слышались имена «Нелидов», «Юденич». Впрочем, Полковник фальшивый величал командующего Северо-Западной армией и по имени-отчеству. О, горе-конспираторы! О, романтики! Кортик русского офицера, в вычурных ножнах, заметный, они использовали в качестве пароля!

Англичанин тоже наблюдал за ними, пряча глаза за полуопущенными веками. Всяк подумал бы, будто он дремлет, но из-под усов его время от времени вытекали струйки дыма, и зажжённую трубку он держал в руке крепко.

Под утро, после уничтожения поданного лакеями завтрака, начали потихоньку расходиться. Штиглер, сопровождаемый ревнивыми взглядами Полковника, убрался первым. За ним последовали двое неизвестным мне офицеров. Третий кружил возле пары Люндеквист-Полковник. Я крепился, надеясь переброситься с Люндеквистом хоть парой слов tête-à-tête, но не стерпел. Постыдная сонливость одолевала меня, а засыпать в бельэтаже «известного дома на 5-й линии» вовсе не хотелось. Пришлось убираться, отложив разговор до другого, более удобного случая.

Мне казалось, будто я вышел в пустую прихожую никем не замеченным. На кухне прислуга, тихонько переговариваясь, гремела посудой. Оттуда, через слегка приоткрытую дверь, в прихожую попадал узкий лучик бледного света, являвшийся для меня единственным ориентиром в темноте. Дверь в столовую я плотно прикрыл за собой. Оттуда тоже доносились голоса. Говорили совсем тихо, обсуждая какие-то очень важные, как им казалось, конспиративные вопросы. Пальто моё обнаружилось ровно в том же месте, где я его оставил. Револьвер, как ему и полагалось, находился в кармане. Несколько минут дремотного ожидания с закрытыми для верности глазами — и я услышал, как один из лакеев посылает финку «взбить барину перины». Тяжёлые шаги женщины затихли в глубине огромной квартиры. Возня на кухне прекратилась, и лучик света исчез. Я всё ещё выжидал неведомо чего, когда из-за закрытой двери столовой послышалась вполне внятная речь. Сэр Малькольм интересовался мной нарочито громко:

— А где же наш Гафиз? — спросил он, адресуясь неведомо к кому.

— Думаю, он давно уж ушёл, — так же громогласно отозвался Люндеквист.

Этот вовсе не заметил моего отсутствия и кричал с противоположного конца комнаты, где, видимо, по-прежнему шушукался с Полковником.

— Однако двери чёрного хода и парадного не открывались уже довольно долго. Господа ушли через парадный вход двенадцать минут назад. А больше из квартиры никто не выходил. Впрочем, волноваться не стоит. Гафиз, при всех его особенностях, — человек чести. Такие не предают.

Полковник! Чутьё дикой кошки! Неужели он слышит меня так же ясно, как я слышу его? Я сжал в кармане рукоять пистолета.

— Куда же ты? — сказал Люндеквист. — Вдруг заторопился…

— Мне пора, — отозвался Полковник, и я услышал его быструю и твёрдую, несмотря на проведённую без сна ночь, поступь.

— Так не годится! — вмешался сэр Малькольм. — Еще вот этого пригубите на дорожку… Desert. Настоящий Португальский портвейн. Не такой ли употребляли ваши Тверские родичи? О, не волнуйтесь так! Я наслышан о привычках русской разночинной интеллигенции, для которой портвейн Quinta De La Rosa — первейшее из лакомств.

Почуяв замешательство и гнев Полковника, я наконец решился выскользнуть из проклятой квартиры.

* * *

Последнее событие этой странной ночи застигло меня на чёрной лестнице «известного дома на 5-й линии».

Я миновал половину пролёта между бельэтажем и первым этажом, когда дверь над моего головой со стуком распахнулось. Звук, подобный пушечному залпу, заставил меня замереть.

— Он ушел, мой господин. Надел пальто и ушёл, — произнёс знакомый голос.

Преодолевая мучительный приступ паники, я замер у стены.

— Гумилёв? — переспросил сэр Малькольм.

О! Этот баритон я не спутал бы ни с каким иным! Сэр Малькольм собственной персоной стоял на площадке чёрной лестницы, отчаянно дымя сигарой. Странно, но запах гаванского дыма, достигнув моих ноздрей, несколько успокоил меня.

— Да, сэр. Гафиз.

— Гумилёв пусть уходит. А другого, Штиглера, пора сдавать на живодёрню.

— Слушаю, сэр.

— Донос пиши сегодня же.

— Слушаю, сэр.

— Ты исполнителен и аккуратен, Том.

— Благодарю, сэр.

— На мой взгляд, слишком аккуратен. Местные доносчики пишут с ужасными ошибками. И стилистика. Ты же, Том, пишешь, как сэр Чарльз Диккенс, а почерк у тебя, как у приходского писаря.

— Буду стараться писать криво и с ошибками, сэр.

Дверь над моей головой со стуком затворилась.

Никем не замеченный, я спустился во двор. Задрав голову, минуту рассматривал трапецию серого неба и его отражение в посеревших стёклах. Часть из них цвета неба, остальные — просто чёрные квадраты, немые, слепые пустые. Все окна почему-то закрыты. Быть может, с наступлением дня некоторые из них распахнутся. В них замелькают силуэты жильцов. Возможно, какая-нибудь кухарка высунется наружу, чтобы перекричаться с такой же кухаркой из соседнего парадного. Возможно, на каком-нибудь из подоконников примостится подремать вальяжный петроградский котишко. Днём многое возможно, но сейчас, в ранний утренний час, когда спят даже коты, я один стою в центре Питерского колодца и, пытаясь изгнать из души остатки пережитой паники, глазею на окна, гадаю-угадываю, какой-то уют скрывается за плоскостями оконных стёкол? А может быть там таится угроза?

В половине пятого утра ни одно из окон, выходящих во двор «известного дома на 5-й линии», не светится. Но всё же кто-то подсматривает за мной. За какой-то из этих рам скрывается любопытствующий дознатчик и, возможно, его любопытство вовсе не праздное. На площадке второго этажа той самой черной лестницы, с которой я только что спустился, окно оказалось разбито. Я уставился на него в надежде хоть что-то разглядеть, и мне повезло заметить быстро промелькнувшую тень. Подобно этой тени, я с той же быстротой шмыгнул в подворотню и затаился в глубокой тени под аркой. Возможно, я ожидал услышать, как хлопнет дверь на лестницу или шаги, бегущие или крадущиеся, а возможно, и дыхание напряженного в своём волнении человека. Но я простоял долгих пять минут — засёк по чудом сохранённому в голодные времена хронометру — и так ничего и не услышал. Стараясь не шуметь, я поднял с земли крошечный осколок гранита и швырнул его в полумрак подворотни. Стук упавшего камушка отразился от сводов громким шлепком. А потом снова наступила тишина.

Я достал из кармана револьвер, громко щелкнул предохранителем и снова прислушался. Тишина и покой, словно весь мир спит, всё население «известного дома по 5-й линии», вплоть до последней крысы.

В общем-то, ходить по Петрограду вооруженным абсолютно безопасно только для работников чрезвычайки. Да они и пешком не ходит, и на трамваях не ездят. Впрочем, нынче трамвая не дождаться. Я шагал, топая нарочито громко, наслаждаясь эхом собственных шагов. Пусть неведомая тень догонит меня. Тогда схлестнёмся. Тогда померяемся силами.

Рассуждая таким образом, я выбрался из подворотни и зашагал в сторону Университетской набережной. Я надеялся перебраться через Неву по Благовещенскому мосту пешком и уже на той стороне нанять «ваньку».

Меня остановил оклик:

— Гумилёв! Постойте!

— Ба, какой афронт! О вас все говорят, как о выдающемся конспираторе. — Я остановился, протягивая ему руку. Очень хотелось испытать крепость его рукопожатия. — Давайте знакомиться заново, но — чур! — договоримся так: вы — Полковник, я — Гафиз. Так годится?

— Едва ли. И руку вашу пожимать не стану.

Он действительно спрятал руки в рукавах своего ужасающего армяка.

— Набиваетесь на дуэль? Станем культивировать замашки родовых аристократов в среде разночинцев? Вы ведь разночинец и, возможно, даже еврей. Впрочем, думаю, общество нас не одобрит. Мы и так зажаты меж молотом и наковальней. Наковальня — это неразрешимые противоречия и дрязги наших соратников. Молот — красный террор большевиков, от которого наши ряды редеют и без дуэлей.

Я рассчитывал на гневную вспышку, но тот, кого все называют Полковником и чьё имя мне никогда не узнать, — теперь я ясно это понимал — смотрел на меня из-под козырька фуражки с невозмутимостью, достойной старого раввина.

— Вы считаете меня мерзавцем, — проговорил я.

В ответ ничего, кроме молчания. Мы стоили вдвоем посреди пустынной улицы. А город между тем уже просыпается. Я слышал, как по набережной грохочет колёсами тяжёлая телега. Возможно, это катафалк, который нас обоих отвезёт на кладбище. Глядя в эти холодные глаза, я понимал, что мой vis-â-vis нипочём не отступит. Его не пугает ни снятый с предохранителя револьвер в моей руке, ни дошедшая до него молва о моей бесшабашной отваге.

— Это из-за Олечки или из-за… другой? — интересуюсь я без надежды на внятный ответ.

— Просто мерзавец и всё. И Георгиевские кресты не оправдание.

— Ого! Но зачем-то же вы пошли за мной. Хотите убить? Ведь вы убивали многих, не стесняясь способами, судя по всему. Если же не за этим, то зачем?

— Вы правы. Речь о женщине…

— Я так и думал! Послушайте… как вас там… Полковник! Хотя какой вы полковник? Женщины влюбляются в меня, а может быть, в мои стихи, но, возможно, и в мою отвагу. В этом нет моей вины. Анна Андреевна права, всем прочим я предпочитаю девственниц. Остальные менее интересны или не интересны совсем — я предпочитаю быть первым.

Лицо моего собеседника скривилось. Конечно! Потомку бородатого, украшенного пейсами ортодокса неприятны разговоры о плотской любви. А колёса тяжело груженной телеги грохочут всё ближе. Возможно, возница уже заметил нас, но я не решаюсь оглянуться. Оковы кошачьего взгляда удерживают меня, сковывая волю к решительным действиям.

— Эта женщина — вдова. Вдова фронтовика, — внезапно произносит он.

— Вдовами в этом смысле не интересуюсь. Впрочем, она молода?

— Оставьте скабрезности. Я о жене Владислава Штиглера.

— Как⁈ — Я всплеснул руками. При этом ствол револьвера оказался перед самым носом Полковника. Тот не дрогнул. — Вы уже позаботились о Штиглере? Пуля или клинок? Молчите… Неужели верёвка?

— Предлагаю отойти с проезжей части за поребрик. В этот час чекисты возят на тяжёлых телегах сами знаете что.

— Все там будем. Стоит ли бояться?

— Только не я! Катафалк Петроградского ЧК не для меня.

Внезапная приятность его улыбки сподвигла меня на откровенность:

— Моя смелость — не дурь. Просто я знаю день своей смерти. Он наступит довольно скоро, но не сегодня и не завтра, и не через год.

Он ответил вполне смиренным тоном:

— Вам известно многое, а мне как раз кое-что надо узнать. Прошу вас убрать оружие и сойти с середины улицы. Предлагаю вернуться в подворотню. Всего пара вопросов — и мы расстанемся.

— Вы намерены проткнуть меня вашим кортиком именно в этой подворотне? Говорю же…

Железная хватка сомкнулась на моём запястье. В глазах потемнело от боли. Мне хотелось кричать, но я лишь скрежетал зубами все те бесконечно долгие мгновения, пока он тащил меня до ближайшей подворотни. Пытался ли я сопротивляться? Возможно. Однако револьвер исчез из моей руки в первые же секунды схватки, и, оказавшись в подворотне, я тут же увидел перед собой его чёрный зрак. Тележный грохот нарастал. Он разделился на два компонента — теперь из общего грохота и лязга я мог вычленить размеренный на счёт один-два-три-четыре перестук лошадиных копыт, скрип осей, грохот колёсных ободов. Лошадь — очевидно, редкой теперь в Петрограде породы тяжеловоз — ступала медленно, будто крадучись. А я прислушивался к грохоту с таким напряжением, что на минуту мне показалось, будто по мостовой Васильевского острова катит танк.

— Считайте, что я вас спас, — хрипло проговорил Полковник, утирая стекающий из-под фуражки пот. — А вы всё тот же смельчак. Стоите в развязной позе под дулом пистолета.

— Мы встречались раньше?

— До некоторой степени. В 1916-м мне удалось на некоторое время выбраться из окопов. Да, я был в Петрограде и хаживал на вечера в «Бродячую собаку».

— О-о-о!

— И не только это. Как-то видел вас разгуливающим по Невскому в леопардовой шубе. Слышал рассказы Анны Андреевны о ваших боевых подвигах.

Он заметил моё волнение при упоминании о первой жене и тут же поправился:

— Однажды она пришла в «Бродячую собаку» одна. Тогда Оцуп и Иванов[17] говорил о вас. По брустверу окопов с сигарой в зубах… Смело!

В его глазах мелькнуло искреннее восхищение. Пожалуй, даже преклонение, но пистолет он не опустил.

Он сказал что-то ещё, но окончание его фразы заглушил тележный грохот. Боковым зрением я заметил поравнявшегося с подворотней ломовика. Усилившийся грохот перебил очарование пистолетного дула, я отвернулся, чтобы как следует рассмотреть источник шума. Тяжело гружённая телега грохотала подобно танку. Поклажа — длинномерные поленья — зачем-то прикрытая большим куском брезента. Её влекло хорошо ухоженное животное — для нынешнего Петрограда, где трамвайные пути зарастали бурьяном, а «ваньки» правили едва живыми от бескормицы клячами, действительно необычайное зрелище. Возница, шагавший с вожжами в руках и винтовкой на плече, тоже выглядел странно. В фуражке и длиннополом кожаном пальто он больше походил на солдата, чем на промышляющего извозом мужика. Вид странной телеги породил в моей душе смятение, и я зачем-то схватился за ствол револьвера.

— Спокойней! Не надо смотреть на него! Умоляю, не двигайтесь! — прошипел Полковник.

Он навалился на меня всем телом, притиснув к стене. От него пахло конским потом, табаком, порохом и карболкой. Зная наперёд, насколько он силён, я предпочёл прекратить сопротивление и сосредоточить внимание на телеге, которая ещё не скрылась из вида. Вот одно из задних колёс наехало на препятствие — случайно валяющийся посреди мостовой булыжник — телегу тряхнуло, груз её слегка сместился и…

— Смотрите! Мёртвая рука! — прошептал я. — Это действительно катафалк!..

В ответ Полковник довольно грубо зажал мне рот ладонью. Не в силах вымолвить ни слова, обездвиженный, я несколько минут покорно слушал, как грохочет уезжающая телега. Скрип осей и перестук копыт становился всё тише.

— Чекисты, — проговорил Полковник, размыкая объятия. — Обычно они расстреливают непосредственно у рва, но тут, видимо, вышло иначе…

— Меня убьют там, у земляной щели. Бурьян-трава так высока, что могилы не видать. Я просто исчезну в траве и превращусь в её корни, — проговорил я.

Полковник с изумлением, оценивающе уставился на меня и так бесцеремонно рассматривал моё лицо несколько минут.

— Не понимаю, что находят в вас женщины, — раздумчиво вымолвил он наконец.

— Я — поэт и воин. Именно в таком порядке. Это и находят. А вы кто?

Мой вопрос вывел его из задумчивости.

— Жена Владислава Штиглера… Кто она?

— Вы говорили — вдова.

— Оставьте шутки. Не до них сейчас. Я объясню: мы со Штиглером ровесники, из одного города. С детства приятельствовали. Одновременно ушли на фронт в 1914-м. Скоро потеряли друг друга из вида. В прошлом году, оказавшись в Питере, я узнал, что Штиглер тоже здесь, и он… словом, он один из наших. В организации строгая конспирация. Вы — Гафиз. Я — Полковник. Именами друг друга мы не интересуемся. Так проще выжить, если доведётся, в ЧК…

Он бормотал ещё что-то, но его откровения наскучили мне почти тотчас же. Тем не менее я возразил. Возразил просто потому, что всё ещё не смог бы беспрепятственно покинуть треклятую подворотню:

— Не проще. Моё имя вам хорошо известно. Организация обречена на провал. Вы и сами это знаете не хуже меня. Заговор героев! Битва героев с героями — вот что мы обсуждали половину ночи. В такой битве не может быть победителя. Меж красными и белыми истекает кровью страдающая Отчизна!

— Перестаньте!

Нет, он не ударил меня. Только повёл плечом, отчего я ударился щекой и лбом о шершавую и влажную стену. Гнев всколыхнулся во мне, но оппонент сунул мне в лицо мой же револьвер. Пришлось на время смириться с участью невольника подворотни, тем более что так называемый Полковник с оружием обращался отменно ловко.

— Восхищаюсь вами, как поэтом, но при этом никто не может помешать мне считать вас мерзавцем, — повторил он.

Я рассмеялся. Он нахмурился, оскорблённый цинизмом моего бесстрашия. Неплохой, в общем-то, как оказалось человек. Четыре года окопной жизни и ещё два, проведённых в бесконечных метаниях между враждующими сторонами, не уничтожили в нём ни романтизма, ни веры в высшую справедливость. Мне очень хотелось, чтобы он наконец спрятал мой револьвер, а ещё лучше вернул бы его мне. Потому, отсмеявшись, я спросил миролюбивым тоном:

— Вы хотите вызнать что-то о семейной жизни человека, фамилия которого вам по случайности стала известна? Вы думаете, что я располагаю подобной информацией?

— Да. Вы сами слышали — сэр Малькольм Эдверсейр строит планы по устранению Радомысльского. Вы слышали, как они вместе со Штиглером собираются использовать некую Одуванчик.

— Ба! Одуванчик — женщина?!!

Несколько мгновений мой собеседник смотрел на меня с плотоядной алчностью, словно размывая: сожрать немедленно или оставить до обеда.

Между тем хмурое питерское утро разгуливалось солнечными высверками меж редеющих облаков. По мостовой уже шныряли прохожие. В «колодце» «известного дама на 5-й линии» над нашими головами с шумом распахнулось окно.

Полковник огляделся. Во взгляде его вновь появилось хищное выражение, снова напомнившее мне зверя из семейства кошачьих.

— Пора убираться отсюда, — проговорил он.

— Отдайте пистолет.

Щёлкнул предохранитель. Он без слов сунул оружие мне в карман.

— Сегодня я покину Петроград.

Ах, он посвятил меня в свои планы!

— Вы ненавидите женщин. Тем не менее прошу именно вас позаботиться о ней…

— О жене Штиглера? Или о некой вдове? Почему же вы избрали для этой миссии именно меня?

— Вы, хоть и мерзавец, но человек чести, а эта женщина вдова фронтовика. Моего друга. А Штиглер — это ошибка. Война всё перепутала. Я сам сейчас не могу, но вас прошу… Поклянитесь!

Он отступил на пару шагов, настороженно озираясь, и я понял: ещё мгновение — и он исчезнет. Тогда я задал последний вопрос:

— Вы назовёте её имя?

— Штиглер живёт с ней. Дача на Охте. Там найдёте. Спрячьте её до того, как Штиглера возьмёт ЧК. Я уверен, так и будет. И скоро. Да вы сами… Словом, вам ли не знать. Именно в этом состоит намерение Малькольма… товарища Томаса… или как его там.

— Клянусь, — вымолвил я.

Потом его тело качнулось влево. Ясно помню, как он впрыгнул во двор. Быстрая тень мелькнула, чтобы скрыться за одной из дверей. Через пару минут я последовал за ним. Разумеется, парадное, в котором он скрылся, оказалось сквозным. Я несколько минут постоял возле лестницы, прежде чем отправиться по своим делам.

Глава седьмая

Кафе на углу улицы Койдула (ноябрь 1919 года, Нарва)

«…Меня несколько смутило вчерашнее требование Зиновьевым новых полков. Верно ли про эстонцев? Я все же передал Склянскому распоряжение о посылке войск из Тулы. Но брать и дальше резервы с Южного фронта небезопасно. Покончить с Юденичем нам дьявольски важно. Надо отмобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих и добиться от остальных настоящего массового отпора на Юденича. Может быть, Питер даст в подмогу 30 тысяч. Рыков говорит, что имущества в Питере нашли „много“. Хлеб есть, мясо идет. Надо кончить с Юденичем скоро, тогда повернем все против Деникина, но сейчас с Южного фронта брать подмогу опасно…»

Из письма В. И. Ульянова (Ленина) Л. Д. Троцкому.

* * *

Итак, в октябре 1919 года я снова надел мундир поручика с нашивкой Добровольческой армии на левом рукаве. Я снова отдавал честь сослуживцам — господам офицерам. А чуть позже, вместе с героями-сослуживцами я наблюдал Золотой купол Святого Исаакия Далматского с Пулковских высот. Оставался последний рывок, ещё одно только усилие — и черно-мраморный собор принял бы нас под свои своды. Но судьба рассудила иначе…

Мне выпало разделить с Северо-Западной армией надежды на скорую победу и их крушение, отступление, предательство, тиф, смерть, безвременье в чистилище эмиграции.

С Северо-Западной армией я проделал путь от Гатчины до Ямбурга и далее через проклятые мосты реки Наровы.

На этом скорбном пути, наблюдая высокие проявления человеческого духа и героизма, я превратился из покорного советского гражданина в барда Северо-Западной армии.

Но перед этим я оказался в Нарве…

* * *

Минувшим летом, колдуя над своим огородом в Гатчине, я слышал отзвуки далекой канонады, но из советских газет ничего не мог узнать об обстановке вокруг Петрограда. Отрезанный от внешнего мира, я не представлял, что где-то белые армии берут и сдают города, что бывший командующий Черноморским флотом адмирал Колчак установил в Омске военную диктатуру и был провозглашен Верховным правителем Российского государства.

Звуки канонады долетали до Гатчины от Финского залива, где Красный Балтфлот расстреливал восставший форт Красная Горка. С командующим фортом, ставшим руководителем мятежа, поручиком Николаем Неклюдовым прихотливая военная судьба свела и сдружила меня здесь, в Нарве.

Память время от времени возвращает меня в Гатчину. Там, при наступлении Северо-Западной армии на Петроград, местный учитель сказал мне, что видел мою фамилию в расстрельных списках ЧК как кандидата в заложники или для показательного расстрела. Испугался ли я расстрела? Пожалуй, нет. Тогда, в кажущуюся теперь далёкой, Гатчинскую пору жизни больше иных напастей меня пугали мучения в подвале, в ежеминутном ожидании казни.

Помню, как бродил по опустевшему дому — половина обстановки исчезла в печке и в руках «мешочников» — вздрагивал при виде худющей и бледной дочери и утешал себя тем, что огород, похоже, даст хороший урожай. Картошка и капуста в зиму не дадут пропасть от голода.

Вспоминаю мысли о старшей дочери, Лиде, о которой довольно долго мы ничего не знали и не предполагали уже видеть живой.

И вот в один прекрасный день Лида является на пороге нашего Гатчинского дома с мужем. Это в 16 лет! Пришлось знакомиться с зятем, режиссером Александринки Николаем Михайловичем Леонтьевым. Помню, я страшно ругался. Очень уж не понравилось мне, как выглядела Лида: откровенно обтягивающая юбка, вызывающая косметика. Она же отрезала, что теперь замужняя дама и может делать все, что вздумается. Характер! Я смирился. Оставалось ждать, когда они сделают меня дедушкой.

Между тем под звуки приближавшейся канонады гатчинские большевики занервничали, а потом и вовсе бежали со всем свои скарбом и подпалив совдеп.

Нам же оставалось лишь гадать: кто подходит к Гатчине и что теперь будет? Всю ночь с 16 на 17 октября почти не спали: стреляла тяжелая артиллерия, по крыше дома горохом рассыпалась шрапнель. А утром мы узнали, что город взяли «белые» — Северо-Западная армия.

Тут же начали происходить самые невероятные вещи: над домами взвились триколоры, при виде которых сердце невольно сжималось от страха. Неужели можно⁈ На улицах появились офицеры в погонах. Слышались слова из, казалось бы, похороненного прошлого: «будьте добры», «сделайте милость», «господин». А потом случилось и вовсе изумительное: население приглашали на молебен. Оставаться безучастным к происходящему не было ни малейшей возможности, и я отправился в штаб белой армии предлагать свои услуги.

Да, я решился, понимая, что пути назад не будет, а ведь мог бы отсидеться дома. В конце концов я — писатель, гражданский человек. Верил ли я в победу белых? Верил ли во взятие ими Петрограда? На эти вопросы у меня и сейчас нет ответа.

Итак, я явился в штаб. Начштаба и его адъютант, узнав, кто перед ними, первым делом принялись расспрашивать о Горьком и Шаляпине. Негодовали, что те сотрудничают с большевиками. Потом долго не могли придумать, к какому делу меня приставить и в конце концов предложили вести регистрацию добровольцев и пленных. Я беспрекословно согласился, однако уже через пару дней занимался более серьезным делом, соответствующим моим способностям и возможностям.

В штабе генерал-майора Глазенапа, командующего войсками и генерал-губернатора в зоне военных действий Северо-Западной армии, мне приказали наладить издание прифронтовой газеты.

Там же судьба свела меня с личностью тогда уже легендарной. Генерала Краснова я знал заочно по его статьям в «Русском инвалиде» — Краснов вел хронику конного спорта, под псевдонимом «Гр. А. Д.», избранным в честь любимой лошади.

Конечно, я и Пётр Николаевич Краснов составили тот еще дуэт. Служебной идиллии меж нами не получилось. Действительно, как могли мы не ссориться? Большой писатель в маленьком чине и маленький писатель в большом чине? Впрочем, это пустяки. Давно лишенный возможности высказаться, я с головой ушел в издание белой газеты «Приневский край». Газета — это стоящее занятие. Одно дело втихую критиковать совдеп и даже регистрировать добровольцев и пленных, совсем другое — призывать к низложению большевиков публично и печатно. В случае победы большевизма такой поступок — доказательство и приговор. Хорошо знакомый с чекистскими обыкновениями, я, был грех, осторожничал, подписывался криптонимом «А. К.», но при желании не составило бы труда выяснить, кто, к примеру, 2 ноября 1919 года в статье «Хамелеоны» призывал читателей:

Все в белую армию!

Всё для белой армии!

Однако все наши призывы, страхи и стычки потонули в белой трагедии. Северо-западники, стремительно взяв Лугу, Гатчину, Царское Село, вышли к Пулковским высотам, ворвались в предместья Лигово. Сотни тысяч русских людей, рассеянных по весям, щелям и безднам бывшей империи и за её пределами, замерли в ожидании. В конце октября настал момент, когда радиостанции мира разнесли весть: «Петроград взят белыми». Нам зачитали приказ, подписанный генералом Юденичем:

'Граждане города Петрограда и вы, заблудшие, обманутые насильниками-комиссарами солдаты и матросы Красной армии!

Пушки Северо-Западной армии гремят под Петроградом. Сопротивление бесполезно. Верховный правитель адмирал Колчак, генерал Деникин и я ведём борьбу с большевизмом за право русского народа решать свою судьбу и наболевшие вопросы о земле и капитале через своих представителей в Народном собрании.

Демократии Северо-Американских Соединённых Штатов и Великобритании прислали для вас муку, консервированное молоко, крупу и мясо. Финляндия заготавливает молочные продукты, скот и дрова, то же делает и Эстляндия. Суда, груженные съестными припасами, стоят во всех портах Балтийского моря, железнодорожные составы готовы идти к вам и спасать вас от голодной смерти. Ваши светлые дни близки.

Под звон колоколов с молитвенным пением идите нам навстречу. Забудем распри. Пойдём строить новую, свободную и светлую жизнь.

По приходе войск Северо-Западного фронта все красноармейцы и матросы должны вынести и сложить всё имеющееся у них оружие. Сами же пусть построятся в версте от сложенного оружия и вышлют вперед переговорщиков с белыми флагами.

Все окна и двери в домах должны быть закрыты. При соблюдении этих условий мы избежим лишних жертв, и город в ближайшие дни получит первые транспорты продовольствия, которые уже стоят наготове…'

Красивые и преждевременные слова.

Порой мне кажется, что Божий промысел состоял в другом. По каким-то неисповедимым человеческому уму причинам наша победа оказалась неугодной ему. А может быть дело в предательстве?

Так или иначе, но силы оказались неравны. 26 октября Северо-Западная армия была разгромлена и начала отступление на Ямбург. Тогда я принял решение, о котором, возможно, впоследствии буду вспоминать с болью. Первого ноября 1919 года я решил разделить судьбу Северо-Западной армии.

С формальной точки зрения, приказ о мобилизации освобождал меня от сомнений: раз мобилизован, значит, будь верен армии, иначе — дезертир. В этот трудный момент я оказался один. Моя жена, Елизавета Морицовна, с дочерью Ксенией отправились «мешочничать» в Ямбург. Там, в очереди перед каким-то магазином, они узнали о бегстве белых.

Вскоре дороги заполнили беженцы. На извозчиках, на велосипедах, с детскими колясками, с тюфяками на плечах, они двигались в сторону Эстонской границы. Среди прочих был и я.

С женой мы встретились всё в том же Ямбурге. Иду, эдак по дороге, мрачнее тучи с чемоданчиком, а в нём томик Пушкина, фотографии Толстого и Чехова, кое-что из белья. Все вещи и мебель бросил на произвол судьбы. Даже двери дома не запер на ключ. Зачем? Все равно тот, кто захочет, взломает.

Итак, иду я с чемоданчиком. Одинокий в нескончаемой веренице беженцев вступаю в Ямбург. Вдруг с тротуара бросается ко мне жена. Сердечная! С поцелуями и объятиями! Обрадовалась. Чему? Ведь если б они не отправились мешочничать, я бы не решился идти, ведь одной из причин моего отступления с потоком белых явилась боязнь потерять семью. Я боялся представить, что случилось бы, если б я один остался в Гатчине, а Лизу с Ксенией белая армия поволокла бы с собой в Европу. Впоследствии житейские реалии, как это часто бывает, оказались страшней любых моих фантазий. Признаться, среди всех лишений, более всего я сожалел о потерянном безвозвратно архиве.

* * *

А потом я пересёк Рубикон, и это не метафора. Моим Рубиконом стала река Нарова, разделившая жизнь на две части. К восточному берегу реки меня вместе с разгромленными северо-западниками прижала Красная армия. А на западном берегу мы видели мирные дома независимой Эстонии, не желавшей впускать деморализованных, полумертвых от усталости, вооруженных людей, да еще и с тысячами гражданских беженцев и пленных. В ловушке между Наровой и напирающими красными оказались два армейских корпуса, шесть пехотных дивизий, ряд отдельных воинских частей, тыловые службы и подразделения. Правительство Эстонии, понимая, что Белое движение терпит крах, и желая мира с Советской Россией, выжидало. К 10 ноября оно даже потребовало разоружения Северо-Западной армии и ее ликвидации. Ожидая решения своей судьбы, тысячи изможденных людей стояли у мостов через Нарову. Ударили морозы, раненые примерзали к земле. Людей косил тиф. Мне повезло чуть больше, чем иным. Меня приютил некий сапожник, во двор которого утром упал снаряд. Но впоследствии и я оказался у проклятых мостов…

Одиннадцатого ноября 1919 года я перешёл Нарову по мосту у деревни Скарятина Гора. Так я покинул Россию, снова потеряв семью ещё в Ямбурге.

Несколько наполненных невыносимой тревогой дней я обретался в доме по улице Койдула, 8, где с начала ноября 1919 года размещалась редакция «Приневского края». В то время люди в шинелях с нашивками Северо-Западной армии стали на улицах Нарвы обычным явлением. Они выглядели чуть более сытыми, но такими же оборванными, как при отступлении от Пулковских высот. Я часто встречал знакомых по Гатчинской службе офицеров, которые представляли меня другим офицерам. Кто, как и когда познакомил меня с поручиком Николаем Неклюдовым я уж не припомню. Повторяю, одолеваемый тревогой о жене и дочери, те страшные ноябрьские дни я прожил, как в бреду. Наконец кто-то из офицеров поведал мне об опытном и ловком человеке, способном якобы пройти сквозь любые препоны, протиснуться в мышиную нору, парить ночной совой, найти иголку в стоге сена и бриллиант в трюме с зерном. Человек этот долгое время служил связником между штабом Юденича и Петроградским подпольем, которое, по слухам, начали громить ещё летом. Уникум этот, по слухам, побывал в Петрограде перед самым началом наступления и благополучно вернулся назад. Мой новый знакомец, поручик Неклюдов, через общих знакомых снёсся с ним, передав беспокойство от писателя Куприна относительно потерянных жены и дочери. Отчасти потеряв надежду, я всё же продолжал беспокоиться. Тревогу заглушал вином и беседой с молодым Неклюдовым, который оказался отменным рассказчиком. Право слово, рассказ о восстании форта Красная Горка, которым руководил Неклюдов, достоин остаться в памяти потомков…

Встречи наши протекали порой довольно шумно в небольшом кафе на той же улице Койдула, где нас и застала явившаяся невесть откуда моя жена.

— Вот он, ваш муж, писатель Куприн, — проговорил сопровождавший её оборванец с нашивками Северо-Западной армии. Очевидно, кто-то из гатчинских знакомцев. Я не успел рассмотреть кто таков — оборванец тут же исчез.

А Лиза со слезами облегчения бросилась мне на грудь. Жена никогда не была многословной и в ответ на расспросы предпочла не распространяться о пережитых мытарствах.

За её спиной робко топталась Ксения. Дочь держала за руку какую-то неизвестную мне женщину. Светло-рыжие волосы с заметной проседью выбивались из-под платка. Лицо красивое, но усталое, из тех, что не старятся под ударами невзгод. Совсем русское, тонкое, иконописное лицо. Вот только волосы… Зачем же они поседели! Невольно залюбовавшись незнакомкой, я поманил дочь.

— Ксюша, разве ты не хочешь меня обнять?

Неохотно выпустив ладонь незнакомки, Ксения прильнула ко мне.

— Папа! Это моя новая подруга. Представь, она бежала от самого Петрограда. Как-то спаслась…

И Ксения начала многословный, сбивчивый рассказ о муках, пережитых возле проклятых мостов. Скоро возле нас собралась небольшая кучка отщепенцев — северо-западников. На их изнурённых лицах не читалось ни боли, ни сочувствия. Он просто слушали по-детски откровенную повесть моей дочери, которая, загибая один тонкий пальчик за другим, перечисляла имена умерших на её глазах людей и описывала довольно однообразные обстоятельства, при которых эти смерти произошли. «Мальчик Коля умер, потому что ночью костёр погас. Он просто замёрз. Мама мне сказала, что это не больно». «Дядя Георгий сгорел от тифа за два дня. Его так бил озноб, что он весь трясся, и Лариса отдала ему свою муфту». «Верочка Степанова бросилась в Нарову, когда ей сообщили о гибели жениха. В Нарове вода холодна, и Верочка сразу умерла. Лариса говорит, что топиться — страшный грех».

— Как же вы-то спаслись? — спросил Ксению кто-то.

— За нами пришёл специальный человек с пропуском, — охотно ответила дочь. — Мы и Ларису взяли с собой. Лариса!..

Прервав себя на полуслове, дочь кинулась к двери, но красивой женщины там уже не было. Новообретённая подруга Ксении бесследно исчезла.

— Может быть, это и к лучшему. Она ухаживала за тифозными, — тихо проговорила моя жена. — Впрочем, тиф болезнь странная. Косит многих, но некоторые нипочём не заболеют. Возможно, Лариса Штиглер из таких.

Да-да, в тот день и жена, и дочь не раз назвали незнакомку по имени, но я не смог запомнить его. Бывает же так — выскочит из головы, и ищи-свищи потом.

В то время, заново обретя семью и успокоившись на этот счёт, я больше думал о номерах «Приневского края», которые должны выйти до планируемого мною отъезда в Ревель, где нас ожидала иная жизнь и иная работа.

* * *

Следующий день я встретил в редакции на улице Койдула, 8. Требовалось срочно читать вёрстку очередного номера, а у меня никак не получалось прекратить нескончаемый поток посетителей, буквально ломившихся в мой кабинет со всякими неотложными, по их мнению, делами. В середине дня явилась и дочь, чрезвычайно озабоченная поисками у меня симптомов тифа, которых, разумеется, не оказалось. Маленькая докторша быстро удалилась, заявив, что в коридоре дожидается своей очереди ещё один посетитель. «Странный крестьянин», — так характеризовала его Ксения, добавив, что несомненно где-то уже видела этого человека.

Пришедший действительно выглядел странновато. На осунувшемся, посеревшем от усталости лице выделялись огромные, голубоватые с золотыми искорками глаза. Одетый, как большинство северо-западников, чёрт знает во что, он пах карболкой, копчёным мясом и тёплым печевом. В левой руке он держал фуражку. В правой — обычный солдатский сидор. Рот мой моментально наполнился слюной. Я уставился на сидор, который, без сомнения, являлся источником гастрономических ароматов. Но меня смущал облик незнакомца. Его длинный зипун не зипун, тулуп не тулуп внушал большие сомнения. Носил он его странным образом, не продевая руки в рукава. Так кавалеристы накидывают на плечи бурку. Распахнутые полы одеяния позволяли видеть френч и портупею. Обувь пришельца, местами залатанная и давно не чищенная, в лучшие времена была добротной и даже красивой, но нынче… Одним словом, посетитель выглядел как все северо-западники сущим голодранцем.

— Извините, я, кажется, наследил, — проговорил он, заметив моё особое внимание к своим сапогам.

— С торфоразработок прибыли?

— Никак нет. Я в Нарве по личным делам. Позволите?

Едва уловимое движение плеч, зипун с грохотом падает на пол, и я, теперь уже с огромным подозрением, рассматриваю кобуру и длинный нож в вычурных ножнах. Оружие приторочено к ремню пришельца соответственно под левой и правой руками так, что за полами зипуна не видно.

— Вы кого-то ищете? — осторожно спрашиваю я.

— Редакцию газеты «Приневский край». Девочка сказала мне, что это здесь…

— Присядьте на стул. Я, собственно, работаю в «Приневском крае» очеркистом и редактором. Но сейчас буквально дорабатываю крайний номер. Крайний для меня лично. На следующей неделе планирую отбыть в Ревель. Но если вы принесли какой-либо материал, то готов рассмотреть и передать главному редактору. Присядьте же! Вот стул.

Посетитель остаётся стоять с сидором и фуражкой в руках, словно нарочно предоставляя мне возможность себя как следует рассмотреть. На его кителе нет погон, ленточек, орденских планок, ни одного опознавательного знака.

— Вы писатель Куприн? — спрашивает он зачем-то.

— Да, я — Александр Куприн. Надеюсь, писатель. Чему обязан счастьем? Впрочем, повторяю, мне сейчас некогда. Выпускаем номер. Вы не могли бы зайти утром?

Бросив фуражку на стул, пришелец развязывает сидор, чтобы продемонстрировать мне сильно измятый и засаленный номер «Петроградской правды».

— Вот! — произносит он, демонстрируя мне передовицу.

Я присматриваюсь к огромному, в традициях большевистской пропаганды, заголовку: «Разгром Петроградского контрреволюционного подполья» и подзаголовок: «Товарищ Зиновьев рассказывает читателям о борьбе с агентами империализма, лелеющими надежду…» и так далее. Статья в половину полосы. В конце её жирным курсивом набрана подпись: «Председатель Петроградского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов А. Г. Зиновьев».

Присматриваюсь. Статья пестрит обычными большевистскими фразеологизмами. Мелькают незнакомые мне фамилии. Статья заканчивается пугающей фразой. «По приговору революционного трибунала все арестованные казнены».

— По вашему мнению, мне следует как-то прокомментировать это? — спрашиваю я.

— В статье среди прочих заговорщиков упоминается Владислав Штиглер.

— Ваш знакомый? Сочувствую. Но какое я…

— Его жена — Лариса Штиглер. Возможно, сейчас она в Нарве или где-то неподалёку, в одном из лагерей. Я обошёл их почти все, но не нашёл.

— Сочувствую, — повторяю я, всем своим видом пытаясь выразить самое задушевное участие. — Но она может быть и не в лагере. Возможно, она батрачит на одном из хуторов. Такое вполне может быть, если она каким-то образом прибилась к отступающим дивизиям.

— Она прибилась. Я уверен. Во всяком случае, в Петрограде её нет, и она жива. Информация достоверна. Здесь, в Нарве, я встретил человека, с которым она дошла до проклятых мостов. Он сам — пленный. Прибился к северо-западникам бог знает зачем.

Последняя фраза буквально лишила меня дара речи, а мой странный собеседник продолжал:

— Я хочу, чтобы она знала о том, что Юрий Бергер разыскивает её. Многие русские тут, даже на торфоразработках, читают вашу газету. Если дать объявление, она его прочтёт и…

— Приходите утром… — растерянно пробормотал я, всё ещё надеясь как-то отвязаться от странного визитёра.

— Утром может быть поздно. — Юрий Бергер придвинулся к столу.

Запах съестного усилился. Я сглотнул горьковатую слюну. Несколько минут назад мне казалось, что привычка терпеть лишения и жить впроголодь совершенно отбила у меня страсть к гастрономическим изыскам. Ломоть хлеба и чашка молока сделались пределом моих ежедневных потребностей. Но запах копчёной с чесноком свинины… Но аромат свежего печева… Я сглотнул ещё раз. Заметив мои терзания, визитёр извлёк из сидора небольшой бумажный, покрытый сальными пятнами свёрток. Одуряюще пахнущая пища теперь лежала на столе, под самым моим носом. Отчего-то вдруг припомнились тонкие, с голубоватыми прожилками запястья Ксении, ее бледные губы, лиловатые тени под глазами.

— Возьмите. Это не взятка. Не плата. Просто вы — писатель. «Суламифь», «Яма», а Ларисе больше других ваших рассказов нравится «Гранатовый браслет». Вы же знаете — ночи сейчас холодные и тиф. Каждую ночь умирает по нескольку десятков человек. Кого-то ещё можно спасти. Прошу разместить объявление в завтрашнем номере.

— Я властвую только над печатными номерами. Над жизнью и смертью я не властен.

— Разместите же моё объявление, о властелин печатных колонок! — изрёк он с иронической торжественностью и, подобно факиру, вытащил неведомо откуда — возможно, из рукава — небольшой листок с рукописным текстом предполагаемого объявления. — Разместите в завтрашнем номере. Каждый день от тифа умирают десятки людей. Лариса молода и красива, как ваша дочь. Возможно, именно сейчас она голодна и мёрзнет. Если она придёт к вам, скажите ей, что я в русском кафе, здесь, за углом.

Он махнул рукой в сторону двери.

— То есть как… Насколько мне известно, хозяин заведения обитает в комнатах над кафе. Выходит, вы сняли у него угол?

— Никак нет. Я буду ждать её в кафе весь завтрашний день. А если завтра не явится, то и послезавтра и…

Я вдруг подумал: вот он сейчас скажет: «Я буду ждать Ларису Штиглер в кафе на углу улицы Койдула вечно», — но он выразился иначе:

— Скоро я должен уехать в Ревель, и мне надо, чтобы она пришла непременно завтра…

Он был очень убедителен, этот Юрий Бергер, неведомо откуда обрушившийся на мою седеющую голову.

И хорош же я, дознаватель, если, лишь мельком прочтя подсунутый мне клочок бумаги с объявлением, тут же отдал его в набор. Конечно, торопливость моя вполне обоснована: номер «Приневского края» должен увидеть свет следующим же утром, а невнимательность объясняется сокрушающими разум ароматами. Если кровь приливает к желудку, разум засыпает.

* * *

Пасмурным и промозглым утром в киосках и на лотках Нарвы, как и полагается в обещанный срок, появился очередной номер «Приневского края».

Как обычно, мы провожали уходящий день за кружкой пива в безымянной забегаловке на углу улицы Койдула. Здесь ежедневно собирались наиболее удачливые из северо-западников, те, кому удалось избежать тифа и тяжкой жизни в лагерях на торфоразработках. Те, кто, располагая какими-то, пусть самыми скромными средствами, мог хоть через пень колоду, но поддерживать каким-то образом привычный образ жизни. Неразлучный со своим блокнотом, я проводил в кафе не менее двух вечеров в неделю, прислушиваясь к разговорам бывалых людей. Частенько посетители кафе специально надиктовывали мне. Увлечённый своими занятиями и планами о скором переселении в Ревель, я забыл о странном посетителе. Закончилась неделя.

А ещё через пару дней (да-да, кажется, это было в среду!) некая женщина явилась ко мне в поисках Юрия Бергера. Я сразу же признал давешнюю сострадалицу Ксении и Лиды по стоянию у проклятых мостов. Цвета желтого золота, с ранней проседью волосы, измученное, но невыразимо прекрасное лицо. Одежда опрятная, но явно чиненная и с чужого плеча. Непривычная к подобным «туалетам», она стыдится и своих обветренных, покрытых цыпками рук, и заношенных до неприличия башмаков. Где-то она их подобрала? Каково-то изящной ножке в такой тяжёлой, не по размеру обувке?

— Где он? — позабыв поздороваться, спросила она.

— Здравствуйте, — спохватился я.

Как же так, ведь её встреча с Юрием Бергером могла бы состояться ещё третьего дня, если б только я сообразил. Ведь представляя мне новую знакомую, Ксения назвала и её имя «Лариса», а возможно, и фамилию называла.

— Вчера и третьего дня видел его в кафе. Это тут, неподалёку. На углу…

Лариса Штиглер кинулась к двери. Ботинки её оглушительно грохотали. Она путалась в обтрёпанном подоле невероятной юбки — наверное, какая-то эстляндская крестьянка смилостивилась Христа ради — цеплялась за дверную ручку, чтобы не упасть.

— Куда же вы? — закричал я.

Она обернулась. В глазах блестели слёзы.

— Простите. Премного вам благодарна. Но именно сейчас мне надо к Юрию. А вы… Вы очень добрый человек. Я читала. Вы именно такой, как я думала…

Она дёрнула дверную ручку. Дверь не поддалась. Слёзы, вырвавшись на волю, катились по её бледным щекам, обгоняя другу друга.

Я помог ей справиться с дверью. Пробормотал:

— Стоит ли так торопиться…

Моими устами говорила банальная мужская ревность. Я вышел следом за ней в захламлённый коридор. По обе стороны узкого прохода были наставлены короба — редакция занимала две смежные комнаты в подсобных помещениях большого магазина, торгующего различным галантерейным товаром. В противоположном конце коридора — дверь. Она открылась, впуская в полутёмное помещение сероватый дневной свет. Силуэт вошедшего был мне хорошо знаком: это несомненно поручик Неклюдов собственной персоной. Как кстати явился!

— Александр Иванович, вы заняты? — кричит он. — Ах, это что же такое? Сударыня!..

А Лариса Штиглер уже бежала по коридору. Я смотрел ей вслед. Ждал случая, ежели упадёт, снова прийти на помощь. Но женщина уверенно прокладывала себе путь между коробами и рулонами галантереи. Нелидов — единственная досадная помеха на её пути. Я услышал всхлип — наверное, зашибла плечико.

— Сударыня, позвольте! Я вовсе не хотел… — пробормотал Неклюдов.

Но женщина не слушала его. Она устремилась на улицу, из небытия на свет, в пасмурный ноябрьский день.

— Какова! — воскликнул Неклюдов. — Белая мадонна! Кто такая?

— Из беженцев.

— Я знаю. Но какова же!

Неклюдов застыл среди коробов с галантерейным товаром. Взгляд его был обращен к распахнутый двери, из которой чувствительно тянуло сквозняком. Неклюдов и Лариса почти одногодки. Пожалуй, поручик немного постарше. Однако нынешнее безвременье уже посеребрило обоим виски, закалило, обучило стойкости. Таким нипочём влажный наровский сквозняк. Совсем иное дело я, старик…

— Вы явились продолжить рассказ о восстании в форте Красная Горка? Тогда прикройте-ка дверь. Если остынут пальцы, не смогу записывать за вами.

Неклюдов нехотя прикрыл дверь. Двигая носом, он принюхивался к пахнущему пылью и мышами воздуху.

— Куда она так торопится?

— В наше кафе. Её там давно ждут.

— Потерянная родня? Как это мило, что «Приневский край» печатает объявления о розыске родственников! Не отправиться ли и нам туда же? Захватим блокнот и карандаш. Кажется, сегодня я в ударе, как никогда.

Поручик Неклюдов выглядит, как всегда, браво и даже немного франтовато на общем неприглядном фоне оборванцев северо-западников. Новые, свеженачищенные сапоги. Голенища, как зеркала. Отличная выправка. Фуражка на светлой голове сидит самым лихим образом. Усы торчком. Глазища сияют задором. И всё-то Неклюдову нипочём. Таким образом процветают лишь немногие из тех, кто успел нажиться, приторговывая скарбом, увезённом с царскосельских дач. На базарах и лотках Нарвы и сейчас можно видеть кованые печные дверцы, чайные пары с вензелями великокняжеских семейств, гардины и столовый текстиль с монограммами, венские стулья и прочий некогда изысканный скарб — осколки прежней катящейся в безвестность империи. Вот и Лариса Штиглер — такой же осколок, гонимая наровским сквозняком щепка…

— Не хотелось бы терять такую женщину из вида, — поручик недвусмысленным образом прервал мои умствования. — Куда она могла направиться? От судьбы не уйдёшь, но её и не догонишь.

— Не стоит суетиться. Лариса Штиглер — так зовут даму вашего сердца…

— И слушать не хочу. Доводы благоразумия к чёрту. Поторопимся же, Александр Иванович!

Неклюдов горяч и избыточно смел. Второпях накинув шинель, кое-как нахлобучив шляпу, я выскакиваю следом за ним в пахнущий мокрым снегом ноябрь. Следы ужасных ботинок Ларисы Штиглер уже присыпало снежком.

* * *

Кафе на углу улицы Койдула являлось вместилищем множества ароматов. Пивная пена, ржаной хлеб и традиционный хлебный суп, рыбьи потроха и самые изысканные сорта рыб, жаренные в масле, свежая ванильная выпечка, кофе и мёд — какие только вкусности ни вмещало в себя кафе на углу улицы Койдула. В самом тёмном из углов вечно дребезжащее пианино. Тапёр — один из наших стояльцев у проклятых мостов, доброволец из числа бородатых гимназистов-гатчинцев. Кажется, его имя Иван Великосельский. Вроде бы он сын расстрелянного ЧК дьякона. Этот бородатый Ваня, не успев за юным возрастом повоевать в Великую войну, полной горстью зачерпнул революционных коллизий. Тут и зима 1917–1918 годов, проведённая в тифозной горячке, и попытка сопротивления большевизму, закончившаяся отсидкой в чекистском подвале, и негаданное освобождение, и отступление к проклятым мостам через Нарову.

Неумелый тапёр, расстроенный инструмент, дешевое, пахнущее дрожжами пиво и дружеский трёп завсегдатаев — атмосфера безымянного кафе за короткое время полюбилась мне. Тут мои уши слышали только русскую речь, порой приправленную французскими или немецкими фразеологизмами, а порой и солёным словом, свойственным исключительно уроженцам раздираемого смутами отечества. Тут можно достать пищи, приемлемой для русского брюха и кошелька. И водку. Хозяйка заведения являлась отменной мастерицей по этой части.

Итак, закрыв за собой дверь, ведущую в голодный и тревожный ноябрь, я разом словно опьянел. А тут ещё и Неклюдов подтолкнул под меня стул. А тут ещё пара знакомых ему, но неизвестных мне юных озорников с мичманскими нашивками, подкатив с огромным графином отличнейшей местной водки, принялись толковать с Неклюдовым о шпионском рейде к форту Красная Горка. Дело было, как я понял, в двадцатых числах октября. Неклюдов и мичманы, фамилии которых мне так и не удалось узнать, совершили разведывательную вылазку, целью которой являлся контакт с гарнизоном форта и, в конце концов, его сдача.

Неклюдов и мичманы — всего их было трое — мигом опустошили графин и тарелки со снедью. Тела молодых воинов требуют больше пищи, чем обвислое брюхо какого-то там литератора. Я был сыт и уже изрядно нетрезв в то время, как глаза моих более юных сотрапезников всё ещё играли голодным блеском. Пришлось раскошеливаться на горшок тушеной картошки со свиными шкварками и ещё один полный графин. Всё подали в самый короткий срок. Закуска парила. Водка разливалась по стаканам льдистой струйкой. В полутёмном кафе под фальшивое бренчание бородатого тапёра мы могли говорить только о нашей несостоявшейся победе и ни о чём ином.

— Кстати, припомни, Николай, как ты командовал восстанием, — сказал один из мичманов. — Обстрел «Петропавловском» и «Андреем Первозванным»…

— Двенадцатидюймовые орудия! Как вы выстояли, одному лишь Господу ведомо! — проговорил другой.

— Да мы и не выстояли. Ну, отбивались два дня, а на третий к стрелявшим судам присоединяется третий, когда-то славный корабль гвардейского экипажа, крейсер «Олег». Но он ничего не смог прибавить более страшного к создавшемуся аду, — задумчиво отвечал Неклюдов.

Он уставил слезящиеся глаза в прозрачность наполненного водкой стакана. Все умолкли.

Отставив в сторону стакан — право слово, скучная штука! — я извлёк из кармана свой журналистский блокнот и огрызок карандаша…

* * *

Всё началось, как вы, наверное, знаете, в 10 часов вечера 12 июня, когда я был вызван по телефону в штаб бригады, которая в то время находилась в районе военных действий, в селе Каваши. Вызов срочный, и я отправился в штаб с Артёмовым — особоуполномоченным Комитета обороны Петрограда. В Ковашах комиссары Кронштадта передали нам тревожное для них известие, дескать, первый и второй крепостные полки с приданными к ним частями отказываются перейти в наступление, отданное штабом бригады.

Солдаты взбунтовавшихся полков не только отказывались привести приказ в исполнение, но еще и угрожали применить силу оружия против тех, кто будет принуждать их к этому наступлению.

От таких новостей сердце моё забилось радостно и тревожно. Начинается! Настоящее дело! То, чего мы ждали и для чего работали. Однако приходилось продолжать актёрствовать. Время скидывать маски ещё не настало. На совещании коммунисты приняли решение затребовать специальные, преданные большевикам части из особо испытанных и верных элементов для водворения порядка и ареста зачинщиков в вышедших из повиновения полках. Для этого главный комиссар Кронштадта Ильин лично связался со штабом Троцкого.

Так получилось, что восстание началось как бы само собой, без всякой инициативы с нашей стороны. Первым делом требовалось арестовать комиссаров и коммунистов, и вот они и идут сами к нам в руки, в форт Красная Горка, как мышь в мышеловку!

Однако допустить коммунистов в расположение полков, куда они направлялись для ареста зачинщиков, — значило бы нарушить все планы восстания. «Прибывшую группу пропустить в форт и сразу арестовать», — так подумал я и тут же согласился со всеми принятыми на совещании мерами.

Немедленно по окончании совещания я отбыл на форт.

Вызвав к себе своего помощника капитана Лощинина, я рассказал ему о совещании в селе Каваши и приказал быть готовым к перевороту, который назначил на час прибытия коммунистов (ориентировочно два часа ночи).

Чуть позднее я получил известие о предполагаемом прибытии карательного отряда численностью в сто двадцать человек, и в три часа ночи поезд с коммунистами из Кронштадта показался на территории форта.

Внутри форта железнодорожный путь делает петлю перед домом, который я занимал как комендант крепости. В этом месте поезд с коммунистами и совершил первую остановку. Из вагона вышел один человек, затем поезд с отрядом коммунистов отправился далее на конечную станцию, куда по замыслу карателей следовало доставить подавителей восстания, то есть непосредственно в солдатские части.

Я неплохо знал повадки этих людей по прошлому опыту. В подобные отряды набирались либо слепые фанатики, либо отъявленные негодяи, палачи по призванию. Однако и те и другие отличались необыкновенным мужеством и легко шли на смерть.

Тем временем ко мне постучали. Когда открылась дверь, я увидел на фоне зеленовато-серого неба северной белой ночи человека хорошего роста. Вооруженный до зубов, он был одет в длинную кавалерийскую шинель, так полюбившуюся большевикам. «Товарищ комендант, я — глава карательного отряда и явился к вам дать инструкции для подавления восстания в первом и втором Кронштадтских крепостных полках», — спокойно произнёс он, совершенно не ожидая того, что произошло впоследствии. Он говорил с Неклюдовым, тем самым комендантом, добровольно явившимся на форт обратно из отпуска, проехав ряд областей, занятых белыми! Тем самым товарищем Неклюдовым, что явился на форт в один из самых тяжелых и критических для советской власти моментов и стал затем во главе красного форта.

Я приблизился к нему, пристально глянул в звериные глаза. Выражение его лица соответствовало серьезности момента. Передо мной был один из дьяволов, через чьи руки за время революции прошли тысячи невинных жертв. Он не колебался, когда приказывал отвести к стенке или бросить в грязную воду порта любого, кого счёл виноватым перед революцией. Старик или юноша, военный или гражданский шпак — ему всё едино. Сколько крови видел он за это сравнительно короткое время, сколько рук подымалось к нему, моля о пощаде, и, может быть, иногда из милости или чтобы ускорить дело, он сам направлял из своего нагана свинец в грудь очередной жертвы. И вот теперь он стоял передо мной. Нас разделяло не более полуметра. Он оказался в моей власти.

«Я возьму тебя живым», — думал я, продолжая пристально смотреть ему в глаза. Но в то же время я знал: живым он не сдастся. Перед смертью он попытается порвать врага. Меня!

Как назло, оружия у меня под рукой не случилось. Я размышлял в поисках выхода из сложившейся ситуации.

— Вы и ваши люди вооружены хорошо? Предстоит серьезное дело, товарищ, — сказал я.

— Да. У всех револьверы и шашки.

— А вы лично? — продолжал я как можно хладнокровнее.

— Вот видите, — отвечал он, указав глазами на свой наган, висевший на боку в кожаной кобуре.

— А он заряжен, ваш наган? — спросил я с показным любопытством. — Можно посмотреть?

— Пожалуйста, — сказал он, улыбнувшись.

Тяжёлое оружие легло мне в руку. Отступив на шаг, я быстро поднял дуло нагана и направил ему в грудь.

— Руки вверх! — произнес я громко и раздельно.

Он отступил, но рук не поднял. На его лице было самое наивное удивление.

— Вы шутите… — начал было он.

— Руки вверх! — повторил я.

Он повиновался. Он понял, в чем дело.

Под дулом нагана я заставил его перейти к письменному столу и стал так, чтобы стол разделял нас. Затем я нажал кнопку звонка и, передав наган явившемуся вестовому, отдал приказ об аресте начальника карательного отряда.

В это же самое время происходил и арест самого отряда. Вдоль деревянной платформы были расставлены пулеметы. Когда коммунисты стали выходить из вагонов, был отдан приказ: «Бросай винтовки». Раздалось щелканье взводимых пулеметных затворов, а затем и стук бросаемых винтовок. Коммунистов взяли под стражу люди пулеметной команды, которые отвели их в специальное помещение и посадили под замок.

Туда же отправили и их начальника, арестованного мной. Интересный факт: стоило лишь главному карателю оказаться в одной комнате со своими подчинёнными, как его же люди набросились на него и избили, обвинив в измене.

Затем я приступил к передаче приказаний по телефону во все отдельные части, вызывая их командиров, сообщая им о происшедшем перевороте и приказывая произвести немедленный арест всех комиссаров и коммунистов, находившихся в их частях.

Не было ни одного случая отказа в повиновении. Вскоре на форт стали поступать арестованные. Всего их было триста пятьдесят семь человек. Затем я сообщил в Кронштадт начальнику штаба Балтийского флота Рыбалтовскому о совершившемся перевороте. Рыбалтовский ответил, что сделает всё необходимое, и он выполнил своё обещание.

К семи часам утра гарнизоны фортов Обручев, Риф, Тотлебен, Константин, а также флот подняли восстание. Все комиссары были арестованы.

К сожалению, мне неизвестно, что происходило в это время в самом Кронштадте. Я послал две радиограммы, одну Русскому флоту, другую — английским судам, поздравляя с переворотом. Кроме того, я попросил у англичан поддержки.

Поддержки мы так и не получили, но об этом позднее.

Утро прошло в переброске перешедших и восставших частей на новые позиции. В районе Ораниенбаума — Систо — Палкино были произведены аресты всех чрезвычайных комиссий.

Казалось, дело выиграно и достаточно минной дивизии в составе нескольких миноносцев, отправленных в русло Невы, чтобы поднять восстание в Петрограде. Однако в два часа дня в ответ на мое требование коменданту Артамонову сдать город и гражданские учреждения, на рейд вышел дредноут «Петропавловск» и открыл огонь по форту Красная Горка.

Удар «Петропавловска» как гром с ясного неба ознаменовал начало второго акта трагедии.

Да, «Петропавловск» ударил по форту Красная Горка, а это значит, что на кораблях и в порту взяли верх большевики. Большевики находились и у нас на форту. И мы справились с ними. Однако, очевидно, в Кронштадте и на кораблях не удалось создать той атмосферы доверия и той готовности к перевороту по одному знаку, какая царила у нас…

Я снова снесся с Кронштадтом по телефону и вызвал коменданта Артамонова. Впоследствии я узнал, что во время нашего разговора рядом с ним сидел чрезвычайный комиссар, присланный из Смольного. С наведенным на Артамонова дулом револьвера и телефонным приёмником у уха, комиссар действовал так, что ни одного слова из нашего разговора не могло ускользнуть от него. Это обстоятельство сделалось мне известным лишь много позже, когда я уже стоял вместе с остальными у мостов через Нарову.

Тогда же меня чрезвычайно поразил тон, с каким Артамонов говорил со мной по телефону. Каждое его слово диктовалось комиссаром. Я дал ему сорок минут на размышление, угрожая в противном случае открыть огонь по самым важным объектам в городе из двенадцатидюймовых орудий.

Через некоторое время Кронштадт попросил продления срока, по истечении которого я открыл огонь по штабу крепости, минной лаборатории, военной гавани, артиллерийской лаборатории, складу мин на форту «Петр» и пароходному заводу.

В ответ на мой обстрел я получил уже два залпа, потому что к дредноуту «Петропавловск» присоединился «Андрей Первозванный».

Условия стрельбы не были одинаковы для обеих сторон. Во-первых, против меня действовали двенадцать двенадцатидюймовых орудий «Петропавловска» и четыре двенадцатидюймовых орудия «Андрея Первозванного». Во-вторых, отвечать мы могли только при корректировке стрельбы с привязного аэростата. Дело в том, что крепость была устроена для врага, наступающего на Петроград, а не из Петрограда, благодаря чему обстреливавшие нас суда, подходя с правого фланга и оставаясь на определенной дистанции, были недоступны для орудийных наводчиков. Тем не менее судя по последующим донесениям, наша стрельба оставалась довольно точной, в особенности хороши были попадания по еще более отдаленному Кронштадту, где наши снаряды ложились в непосредственной близости от намеченной цели.

В толпе у мостов через Нарову нашлись перебежчики из Петрограда. Они рассказывали, что выстрелы с Красной Горки посеяли в городе панику. Части войск, составлявшие гарнизон Кронштадта, стали колебаться. Возможно, ещё несколько выстрелов — и Кронштадт выкинул бы знамя восстания!

Сознаюсь, я отдал приказ о прекращении обстрела, потому что не хватило воли. Петроград — это не только большевики. Петроград — это мирные жители, которые могли пострадать от разрывов наших снарядов. Возможно, со временем я стану думать иначе. Ну да поглядим. Сделанного не воротишь…

Тем временем тучи над нашими головами продолжали сгущаться. Стали поступать донесения, что к Ораниенбауму стягиваются пехотные части Петрограда и броневые поезда.

Большевики сжимали Красную Горку в стальных тисках. Но мы верили: не все ещё потеряно, ведь на западе, у пограничных с фортом деревень, продвигаются белые части, а по ту сторону залива дымит трубами английский флот. Он сдержит наконец обещание, придёт на помощь!

Для ослабления натиска большевиков на восточную часть наших позиций были переброшены две полевые батареи из состава артиллерийского дивизиона. Они вели огонь в сторону Ораниенбаума, в то время как двенадцатидюймовым батареям было приказано разбить железнодорожную станцию Ораниенбаума и Спасательную. Стрельба велась с расстояния в двадцать вёрст и корректировалась с привязного аэростата. Обе станции были разрушены.

В Ораниенбауме, как потом выяснилось, на путях стоял блиндированный поезд, в котором находился сам Троцкий. К сожалению, большевикам удалось отвести этот поезд из-под обстрела.

На второй день бомбардировки к нам передался небольшой тральщик из Кронштадта, «Китобой», водоизмещением в 150 тонн. Его командир передал секретный код и план минных заграждений у входа в Кронштадт. Затем «Китобой» прошел к линии союзных нам судов.

По состоянию на 15 июня артиллерийское состязание между «Петропавловском» и «Андреем Первозванным» с одной стороны, и Красной Горкой — с другой, продолжалось уже два дня. Все постройки на территории форта сожжены. Все живое спряталось в бетонных погребах.

Облака от разрывов огромных снарядов скрыли солнце. Форт тонул в жёлтых облаках окислов азота. Тучи песка, поднятые взрывами, образовали густую завесу. В бетонных казематах орудийных башен день и ночь горело электричество. Дневной свет туда не попадает. Орудийная прислуга, потеряв счёт времени, работала, не зная усталости и перерывов. Сколько прошло минут, или часов, или дней, с тех пор как в первый раз рвануло огромное орудие, пославшее невероятный снаряд в Кронштадт к своим, за свою Родину, за ее освобождение? Тела пушек так раскалены, что страшишься за разрыв снаряда в самом дуле. Артиллерийская прислуга работала обнаженной, качаясь от адской жары. Там, наверху, рвались вражеские снаряды, пущенные из русских судов и русских пушек, которые все же не смогли повернуть дула в сторону Смольного. Русские убивали русских. От разрывов тяжёлых снарядов стонали и сотрясались стены башен, но они стояли, они держали, они достаточно крепки! Осколком снаряда перебивало водопроводную трубу. Нет воды. Жажда мучила нестерпимо. Вскоре к жажде присоединяется и голод. Разбита хлебопекарня, нет хлеба! И помощи нет. Той помощи, которая была обещана.

На второй день пришла радиограмма от Зиновьева. В ней требование прекратить стрельбу в обмен на обещание пощады всем восставшим. Сам факт поступления этой радиограммы свидетельствовал о страхе большевиков перед лицом возможного разрушения Кронштадта. Кронштадт не просто крепость, защищающая Петроград с моря. Кронштадт — моральный фактор воздействия на колеблющиеся массы солдат и матросов.

Я, конечно, проявил слабость. Слабость в форме неуместного милосердия. Видимо, правило À la guerre comme à la guerre[18] не для меня. Но об этом потом. А пока артиллеристы, как загипнотизированные, продолжали с воспаленными глазами наводить, стрелять и вновь заряжать. Они, как влюбленные в свои страшные орудия, не могли отойти от них хоть на короткое время, дать себе отдых. Приходилось разлучать их силой…

* * *

Рассказчик умолк, переводя дух. Тут же кто-то плеснул ему в стакан пару глотков из графина.

— «Влюблены в свои орудия»… Хорошо сказано! — произнёс кто-то из мичманов. — Как те двое влюбленных?

И он указал чумазым пальцем куда-то в темноту. Ба! Да вот и они, забытые нами, но возлюбленные Богом чада! Сидят рядышком, разговаривают и никак не наговорятся! Ах я пьяный дуралей! Заслушался рассказом о битве хоть и недавней, но уже наверняка проигранной, в то время, как под носом, возможно, затевается совсем иная драма. Впрочем, и она с минимальными шансами на успех. Захотелось подняться, подойти, расспросить. Обильная пища и выпитая водка подогревали мою отвагу, но Неклюдов снова увлёк меня рассказом о Красной Горке.

* * *

На третий день обстрела, к вечеру, под сильнейшим артиллерийским огнём на форт прибыл офицер одной из ингерманландских частей[19]. Он еще раз подтвердил: помощь со стороны английского флота и белых партизанских отрядов будет. И он же потребовал гарантий с нашей стороны. Узнав, что у нас сейчас находится около трёхсот пятидесяти человек пленных комиссаров и коммунистов, он потребовал их в обмен на продовольствие, в котором мы так нуждались и которое, по его словам, уже находится в пути. В ответ я поставил его в известность, что пленные нужны для обмена на тех белых, которые могут быть арестованы или уже арестованы в Кронштадте и Петрограде. На тот момент о возможности такого обмена я уже вёл переговоры с Зиновьевым. Ингерманландец заявил, что «с головы пленных не упадет ни один волос».

В результате переговоров пленные под конвоем были отведены в село Калищи, что в восьми верстах к западу от форта, и сданы там под расписку этого ингерманландца. Кстати сказать, уезжая, он заверил нас, что в два часа ночи подойдет английский флот, и взял моего верхового коня, которого я больше никогда не видел.

Получив обещания и заверения, мы снова почувствовали себя окрыленными. Стрельба с судов как будто затихала, «Петропавловск», получив повреждение от нашего огня, укрылся в Кронштадтской гавани.

Между тем часы показывали два часа ночи. Мы ждали обещанной ингерманландцем помощи, но английский флот не приходил. Кто-то видел на горизонте какие-то дымы, но они оставались смутными и не приближались. С уходом ночи наше воодушевление угасло.

Около одиннадцати часов на мой командный пост, вошел оборванный грязный незнакомец с кое-как перебинтованной ногой. Сквозь повязку сочилась кровь, и при ходьбе он оставлял за собой пунктир кровавых следов. Присмотревшись, я с ужасом узнал в нём начальника восточного участка обороны Гейсберга. Четыре дня, проведённые в бою, сделали его неузнаваемым. Гейсберг подошел к столу, за которым я сидел, и бросил на него свой револьвер со словами: «Он пуст! Последняя пуля выпущена мною в дезертира, последним оставившего фронт. Теперь там больше никого нет. Не понимаю, почему большевики не продвигаются вперед. Фронт открыт».

Я собрал совещание. Полковник Делль[20] высказался в том смысле, что форт необходимо немедленно оставить. На том и порешили.

Я отдал приказ об отступлении. Ждать дальше помощи со стороны англичан или белых было бесцельно.

Все, что возможно было увезти с собой, было увезено: автомобили, легкие орудия, пулеметы и боеприпасы. Был взят с собой даже привязной аэростат с его техническим оборудованием.

Вы спросите, планировали ли мы подрыв укреплений? Отвечаю: подобное не приходило и в голову. Каждый из нас был уверен, что ещё вернётся в форт[21].

Когда последний грузовик с вывозимым имуществом скрылся из вида, я отдал приказ о приведении орудий в небоеспособное состояние. Мы делали это, не теряя надежды на возвращение. С крупных калибров снимались запалы и ударники, с мелких — замки. Снятые части орудий мы зарывали в землю.

Приказ об оставлении форта был отдан.

Артиллеристы прощались с орудиями, как прощаются с родной семьёй. А те еще не успели остыть после четырехдневного непрерывного боя. Огромное напряжение, обернувшись относительным покоем, давало о себе знать бурными проявлениями эмоций. Многие из солдат плакали, прощаясь с орудиями, как с живыми.

Проводив последнего человека, не в силах расстаться с фортом, я вернулся на укрепления в сопровождении кучки добровольцев.

Корабли Красного флота, хоть и редко, но еще постреливали. Вся площадь форта была изрыта колоссальными воронками. Деревянные строения сожжены. Лес, окружавший форт, представлял собой трагическую картину: вместо светлого бора мы видели груды и завалы расщеплённых, раздавленных, вырванных с корнем деревьев.

Перебегая от воронки к воронке, мы пришли к батареям. Сопровождавшие меня добровольцы вновь пустили в ход электрическую станцию и дали освещение. Мне удалось забрать с собой секретные планы и карты.

На форту не оставалось ни одного живого существа, кроме нас. Красные не наступали. По-видимому, они предполагали, что форт заминирован.

Затем мы окончательно покинули Красную Горку — место, с которым каждый из нас связывал надежды, которое мы обильно полили потом и кровью.

Плакал ли я, спросите вы? Честно скажу: не помню. В момент окончательного ухода с форта я впал в некое подобие беспамятства, которое принял как милость. Слишком уж больно, друзья. Слишком больно.

Красные вступили в форт только через два дня…

С этого момента начинается новый период, который послужил заключительным аккордом эпопее «Красная Горка — Северо-Западная армия».

Со мной из форта Красная Горка вышло около шести тысяч человек с огромным обозом технического имущества.

Гипноз ли власти, ложное ли убеждение в могуществе белых отрядов или что другое, чему я не могу сейчас дать точного определения, но факт остаётся фактом: всю массу живой силы и всю материальную часть, находившуюся под моим командованием, я привёл в распоряжение штаба корпуса генерала Родзянко. Таким образом, вместо того, чтобы самому с таким количеством испытанного, закаленного и преданного войска образовать ядро белой армии, я влил шесть тысяч своих людей в неорганизованные, разноплеменные, неспаянные части.

Важнейшим же обстоятельством, повлиявшим на моё решение, стало известие о скором прибытии генерала Юденича и вступление им в командование Северо-Западной армией. Да, обаяние имени Юденича, генерала, не знающего поражений, так же сыграло свою роль.

Против большевиков не могло действовать одновременно несколько разрозненных, не связанных общим командованием, частей. Нам следовало сплотиться перед лицом врага, и я, не колеблясь, подчинился высшему в чине.

Остальное вам известно. Тут и рассказывать-то больше нечего…

* * *

Неклюдов замолчал. Пауза тишины, не нарушаемая ни одним из весёлых мичманов, длилась несколько долгих минут. Я суетливо водил затупившимся графитовым остриём по бумаге. Торопливые строчки наезжали одна на другую. Буквицы гонялись друг за другом в полнейшем беспорядке. Внезапно самый бойкий из мичманов произнёс:

— Мы могли бы и победить. И пройти маршем по Петрограду, если б…

Он запнулся на полуслове, словно одумавшись, но мысль его, подхваченная другим опалённым войной юнцом, понеслась вскачь:

— Если б не предательство. Ты это хотел сказать, Павел? Да-да, предательство. Подтверди же, Неклюдов! Сколько было в штабе Родзянко тайных большевистских сторонников? Сколько у нас фальшивых «соратников», которые используют эту войну в целях наживы?

— Война, по сути, и есть один из способов наживы. Пожалуй, самый неприличный, — тихо проговорил я, дописывая последнюю строку, уже домысливая продолжение истории Николая Неклюдова.

Испещрённые неровными строчками листки моего блокнота чрезвычайно занимали меня и только меня. Подвыпившие, осоловелые от обильной пищи мичманы заскучали. На кого-то навалилась истома, и он задремал, уронив голову на скатерть. Кто-то вспомнил о существовании женщин и принялся глазеть в немытое окно на проходящих по панели дам. Кто-то продолжал спорить о тактических противоречиях Родзянко и Юденича, а один из мичманов помянул недобрым словом генерала Ветренко, который якобы не выполнил приказ Юденича, не перерезал железнодорожную ветку[22]. Это ослушание позволило большевикам перебросить подкрепления и…

Они толковали о предательстве и поражении, о страшных, в общем-то, вещах, с беспечностью многое повидавших воинов, а я рассматривал их лица, лица людей, думающих и говорящих на русском языке, сражающихся за русскую идею, припоминая фамилии. Игнатов — потомок старого дворянского рода. Одна из бабок непременно немка или полька, может быть, и матушка его зовётся Ядвигой Карловной, а возможно, и обе бабки при рождении не крестились в православную веру. Ягодкин — милое веснушчатое личико, но приставь к нему бороду и выйдет купеческий сынок, отцовское подспорье у скобяного прилавка где-нибудь в приволжском мордовском селе. Ковралович — глаза синие, как волны Балтики ясным летним днём. Об этом знаю точно — коренной петербуржец. Возможно, дед его, выкрест, в незапамятные времена женился на финке. Каждый думает на русском языке. Каждый перед решительным штурмом Пулковских высот исповедался и причащался. Ковралович вместе со мной любовался золотящимися куполами Исаакия Далматского. Да! Оказавшись на Пулковских высотах в ясную погоду, когда осенний воздух кристально прозрачен, мы смогли разглядеть купола собора. И я слышал тогда, как Ковралович молился о победе! Я и сам молился, к собственному стыду, путая знакомые с малолетства слова. Почему же Господь не внял? Кто разгадает смысл его жестокого промысла?

Мичманы, весело гомоня, убрались на улицу. Их оживлённые, несмотря ни на что, совсем юные лица неопровержимо свидетельствовали о том, что драма Северо-Западной армии уже принадлежит прошлому, в то время, как они, несомненно, устремлены в будущее. Возможно, к Деникину на Дон, а если не туда…

Внезапно я услышал тишину, повисшую в кафе. Где-то совсем близко, за стеной, лилась вода, и судомойка тихо переговаривалась с кем-то на эстонском языке, звенела посуда.

— Я должен ехать в Ревель, — сказал кто-то.

— Скоро? — отозвались ему тихо.

— Скоро. И ты поедешь со мной.

А в ответ ещё тише:

— Я больше не смогу. Уж лучше остаться здесь…

— Не понял… Ты отказываешься?

— Я натерпелась в Петрограде… Облавы. Ты не слышал о дочке Кюрца?[23]

— Ерунда. Эстонское правительство жаждет мира с большевиками, но в Ревеле большевиков нет.

— … Сначала Владислава выдали, а потом и Владимира Ялмаровича…

— Тебе нужно лучше питаться, тогда нервы придут в порядок, успокоятся.

— Ты не представляешь, как это было. В последние дни, после ареста Владислава, я каждую ночь ночевала на новой квартире. Буквально ушла с Охты с саквояжем. А перед этим бежала из Смольного, хоть Злата и клялась мне, что меня не тронут. «Жена не отвечает за мужа. Если муж преступник, жена отрекается от него и доказывает партии преданность революционному делу своими героическими поступками и неустанным трудом», — так сказала она. Такие представления у них. Жена не отвечает за мужа, а муж за жену. Да кто же поверит в такое? Мы прятались даже друг от друга. Все встречи прекратились. Связь производилась черед дочку Кюрца. Ты знал его? Маргарита прикидывалась торговкой с лотка. Продавала игральные карты. По их сочетаниям и расположениям мы узнавали новости и получали распоряжения. Впрочем, что это я опять… Чекисты обшаривали подвалы и подворотни, устраивали облавы на рынках. Знаешь, в Петрограде появились такие барахолки. Мальцевский рынок, Бассейная улица. Маргарите всего пятнадцать лет. Зачем-то она взяла с собой на рынок маленький пистолет. Началась облава. Маргарита испугалась и каким-то непостижимым образом обронила пистолет. Тут её и схватили.

Я хотел было вскочить, услышав глухие всхлипы. Женщина плачет. Надо же бежать на кухню и просить у прислуги хоть стакан воды. Но слова незнакомца развеяли мой порыв.

— Не плачь. Кюрц всё ещё пишет донесения Юденичу. Маргарита никого не выдала. Её отец написал, что она расстреляна. Люндеквист тоже попался, но его судьба пока неизвестна. Ну да что тут гадать? Для всех, кто попался ЧК, исход один. Но мы-то с тобой не попались, а потому…

— Что?..

— Едем в Ревель. Тотчас же. Ешь же колбасу. Ты голодна и замерзнешь в дороге.

* * *

— Кого это ты разглядываешь, Александр Иванович? — спохватился Неклюдов и, не дожидаясь ответа, проследил за моим взглядом, устремлённым на парочку за столиком рядом с пианино.

Они сидели, склонясь друг к другу, сцепив руки и взгляды. Пережившие долгую разлуку, измеряемую не только географическим расстоянием, но и судьбой, но всё ещё влюблённые друг в друга. Супруги, ни дать ни взять. Она — Лариса Штиглер. Он…

Да его, пожалуй, и не узнать. Так порой меняется от роли к роли лицо большого артиста. Куда и подевалось выражение охотящегося хищника. Взгляд не то чтобы ласковый, но усталый и, главное, открытый. Распахнутый навстречу миру взгляд. Жесты не стремительные, но нежные. Он трогал ладонью золотые волосы своей возлюбленной с осторожностью. Таково первое прикосновение к новорожденному дитяти любящего отца.

— Таинственная личность, судя по всему, — проговорил я.

Неклюдов с самым заговорщицким видом приложил палец к губам.

— Это именно тот, о ком не полагается знать никому, но о котором теперь знают все.

— Загадочно. Романный персонаж. Злодей или праведник?

— Говорят, на нём много крови.

— Новый Кассий Калхаун или все-таки Морис Джеральд?

— Пожалуй, и то и другое понемногу. Да-а-а… Эта война породила множество литературных образов. Будет что описывать литераторам на много лет вперёд, а потомкам читать. Вы думаете о потомках, Александр Иванович?

— Пожалуй. Немного. У меня, как вы знаете, две дочери.

Я посмотрел в сухое, обветренное лицо Неклюдова. Глаза блестят, что, впрочем, и неудивительно после двух выпитых графинов. Облик в целом скорее умиротворённый, чем боевитый, и это вполне правильно после непривычно обильной трапезы. Но всё же в выражении этих глаз наблюдается нечто звериное, хищное, алчное. Точно такое же выражение я видел у возлюбленного Ларисы Штиглер совсем недавно, в собственном редакционном кабинете. Война, войне, войны, войной, для войны и от войны. Судьба стать героем Великой войны. Отдаться ей всецело, без остатка, с пелёнок и до гробовой доски. Все герои Великой войны похожи один на другого печатью мученичества на лицах.

Неклюдов между тем, быстро позабыв о легендарном сподвижнике, продолжил свой рассказ теперь уже только для меня.

* * *

…А вот я всё время думаю о генерале Родзянко.

Во время моего свидания с ним выяснилось, что он был совершенно неправильно информирован о происходящем на форту Красная Горка. И, как следствие, мой приход был для него не только неожиданным, но даже до известной степени враждебным. Оказалось, что генерал даже собирался меня предать суду, как предавали суду любого передававшегося на сторону белых из частей Красной армии.

Пришлось напомнить генералу Родзянко о присутствии в расположении его частей шести тысяч воинов, видевших во мне одном своего начальника. После напоминания намерение судить меня немедленно пропало…

А дальше разочарование следовало за разочарованием. У Родзянко не оказалось для нас продовольствия. К счастью, эстляндское военное командование, после обмена телеграммами, пошло навстречу, и все необходимое было доставлено.

Затем генерал Родзянко устроил смотр моим частям.

Из пехотных частей был образован Красногорский полк, часть артиллеристов пошла на пополнение уже существовавших батарей, а из другой части были сформированы еще три батареи.

Из матросов был создан Андреевский полк во славу Андреевского морского флага. Матросы этого полка — необыкновенно мужественные люди, дравшиеся героически. Жаль, что все полегли на подступах к Ямбургу.

Перед своим наступлением на Петроград генерал Юденич, как раз прибывший к армии из Ревеля, вызвал меня к себе. Советовался относительно возвращения Красной Горки. Действительно, я не терял связи со своей бывшей крепостью, и настроение её гарнизона было мне известно. При победном наступлении войск генерала Юденича в переходе Красной Горки на белую сторону не приходилось сомневаться. Однако крепость должны были брать лишь русскими частями — это обстоятельство, на мой взгляд, являлось главным условием победы.

Как раз в этом пункте мы не могли столковаться с генералом Юденичем. «Военное эстонское командование берет на себя задачу овладения крепостью, а англичане будут помогать мониторами», — так заявил он. Я возразил: мониторы ничего не смогут поделать против двенадцатидюймовых крепостных орудий. Тут имеет значение не только калибр, но и дальность полета снарядов. Касательно же участия в деле эстонцев и ингерманландцев у меня уже имелся печальный опыт.

Уже после перехода к Родзянко мне стало известно, что командир Ингерманландского полка расстреливал моих связников, вследствие чего моё появление с шестью тысячами войска и стало для Родзянко сюрпризом. Ты, Александр Иванович, и сам теперь знаешь, насколько «любят» нас, русских, эстляндцы.

Генерал Юденич, разумеется, настоял на своём решении, и моим частям не удалось занять Красногорский участок.

Вышло все, как я и ожидал. Красная Горка начала обстрел частей Юденича. Эстляндский отряд не смог продвинуться вперед и как бы прирос к одному месту в восьми верстах от крепости. А потом из-за угрозы тылу армии нам пришлось начать отступление. Но все же перед этим я с двумя морскими офицерами по приказу генерала Юденича отправился на разведку в окрестности Красной Горки. При возвращении нас арестовали эстляндцы. И адмирал Питка[24] приговорил нас к расстрелу. Спаслись чудом.

Работа, огромное напряжение воли, героизм, жертвы людьми, разгром Красной Горки после чудовищной, неслыханной артиллерийской дуэли, оставление ее всем гарнизоном, наступление Юденича, близость победы, надежды — всё запуталось в паутине сложных человеческих отношений и кознях политиков, чьи мотивы не ясны.

Остались лишь могилы расстрелянных заложников и убитых в братоубийственном бою. А сколько ещё будет жертв?

Всё ли успел записать, Александр Иванович?..

* * *

Вновь увлечённый рассказами Неклюдова, я упустил момент, когда влюбленная парочка расплачивалась. Мой взгляд настиг их уже у дверей. За оконным стеклом, испещрённом полосами дождя, я увидел пролётку с поднятым верхом и лошадку, изящную, хороших кровей. На козлах — никого.

Женщина замешкалась у двери, словно не решаясь так вот просто выйти из тепла в ноябрь.

— Ты полагаешь, Юрий, что на этом мы сможем добраться до самого Ревеля? — тихо спросила она.

— Должны добраться, — ответил «Кассий Колхаун». — Мне ещё необходимо поквитаться с Балаховичем, прежде чем…

Он распахнул дверь, и ноябрьский сквозняк унёс окончание его фразы.

Эпилог

Аудиенция (март 1920 года, Лондон)

…Я не считал себя вправе покинуть Армию, пока она существовала, сознавая свой высокий долг перед Родиной. Теперь, когда обстановка принуждает нас расформировать части Армии и ликвидировать ее учреждения, с тяжкой болью в сердце я расстаюсь с доблестными частями Северо-Западной армии… Отъезжая от Армии, я считаю своим долгом, от имени нашей общей матери России, принести мою благодарность всем доблестным офицерам и солдатам за их великий подвиг перед родиной. Беспримерны были Ваши подвиги и тяжелые труды и лишения. Я глубоко верю, что великое дело русских патриотов не погибло.

Генерал от инфантерии Юденич.

* * *

Григорий Алексеевич Алексинский, депутат Думы, в Лондоне и Париже влиятельнейший из эмигрантов, проводил меня до дверей одного из кабинетов Foreign Office[25]. Военный министр правительства Его Величества Георга V в самой недвусмысленной форме выразил желание встретиться почему-то именно со мной. И вот, благодаря хлопотам господина Алексинского, бывшего большевика, наша встреча была назначена на послеполуденное время, когда все присутственные дела уже должны быть закончены. Мы вошли в здание Foreign Office хмурым и слишком тёплым, по представлениям любого русского, днём британской зимы. Сопровождавшие меня Покотило и Алексинский тут же куда-то исчезли, препоручив меня заботам молчаливого, высокого и довольно пожилого джентльмена с лицом замкнутого аскета.

Тот препроводил меня до высоких, дубовых дверей. Мы помедлили минуту. Я оглядел сумрачный коридор. По моим представлениям, англичане — скаредная нация. Экономия на всём. В коридорах Foreign Office полумрак — экономят на освещении. На стенах нет табличек. Нет и лакея, открывающего двери. Но полированная медь дверных ручек и петель начищена и сверкает в полумраке. Пахнет мебельным лаком, викторианской незыблемостью и совсем чуть-чуть печным угаром. Последнее обстоятельство показалось мне странным — в коридорах Foreign Office разгуливают холодные сквозняки. Зябко так, что виден пар от дыхания.

В кабинете военного министра сэра Уинстона Леонарда Спенсер-Черчилля оказалось несколько теплее благодаря пылающему камину. Хозяин кабинета встретил меня у дверей с зажжённой сигарой в зубах. Сэр Уинстон держался едва ли не проще, чем сопровождавший меня человек. Одутловатое, несколько напоминающее бульдожью морду лицо имело выражение высокомерной и даже несколько обидной иронии. Незначительного роста — я прекрасно мог разглядел его лысеющую макушку — он мог бы казаться полным, если б не мешковатая одежда. Вероятно, когда-то он был рыжим, но с возрастом его волосы приобрели колер дешёвого, низкопробного золота. Совсем, как у подруги Юрия Бергера. Хоть та женщина, пожалуй, годилась сэру Черчиллю в дочери.

Юрий Бергер…

Почему-то здесь, в Лондоне, я частенько вспоминал именно о нём. Вернее, о нашей последней встрече. Нам так и не удалось проститься по-человечески, как не удалось проститься и со многими другими моими сослуживцами по Северо-Западной армии. Но почему же память выталкивает на поверхность именно Юрия и его рыжую, преждевременно поседевшую подругу?..

* * *

— Nikolay Nikolay Udenich, — проговорил сэр Черчилль, совершив движение, которое следовало бы считать поклоном, если б тело этого человека умело совершать их. — Перед вами военный министр Его Величества. Это я.

Очевидно, в знак особого уважения ко мне, на время своей короткой речи военный министр Британии вытащил изо рта сигару. Её терпкий запах вернул меня к реальности.

— Вид моего кабинета, а возможно, и мой вид напомнил вам нечто… — Он помедлил немного, затянулся дымом, выпустил его наружу и продолжил: — Нечто скорее приятное, чем наоборот. Находить приятность на театре военных действий — талант хорошего офицера. Прошу! В этом кресле вам будет удобно. Том! Подайте нам чай. А к чаю… Что предпочитаете: виски, cognac français, ром? А может…

— Так точно. Водку.

— Том! Исполняй.

Мы сидели боком друг к другу перед пылающим камином. Нас разделял покрытый зелёным сукном стол, на котором важный лакей расставлял приборы и лёгкие закуски, и дымовая завеса, создаваемая сигарой сэра Уинстона. Сигару он не вынимал изо рта, и та чадила, как паровозная труба.

Некоторое время мы оба молчали.

— У нас не принято, — проговорил наконец хозяин кабинета, — но я слышал об обычае русских непременно угощать своих гостей чаем и ещё чем-нибудь. Я пытаюсь принимать вас в русских традициях. Не то, чтобы я любил Россию…

Произнеся последнюю фразу, сэр Уинстон уставил на меня испытующий взгляд. Помолчал, ожидая пока лакей наполнит мою рюмку прозрачной жидкостью без цвета и запаха. Дождался пока я проглочу напиток.

— Я и сам выпить ne durak. Так, кажется, говорят русские?

— Именно, — кивнул я.

— Я восхищаюсь вами. Генерал, не знающий поражений!

Он снова извлёк изо рта сигару и помахал ею в воздухе.

— Теперь это уже не так, — заметил я.

— Возможно. — Сэр Уинстон снова вставил сигару в рот. — Битва с большевизмом проиграна. Но проиграть битву — не значит проиграть войну. А война-то продолжается, не так ли?

Сэр Уинстон проследил, как слуга наполняет мою рюмку, как я проглатываю водку, как закусываю непонятного вида и неприятного вкуса снедью. Он дожидался ответной реплики, и я не мог обмануть его ожидания, но попытался быть кратким:

— Война продолжится без меня.

Сэр Уинстон красноречиво молчал.

— Помимо отвращения к братоубийству я полагаю неуместным участвовать в стравливании русских с русскими.

— Выходит, русский — poniatie rastiagimoe. Так?

— Я не совсем…

— В моём лице вы видите злейшего врага большевизма. Но я не враг русским, хоть большевизм есть чисто русское явление. Кто-то под видом борьбы с большевизмом пытается разодрать на клочки одну из величайших империй. Стратегия! Но я — чумной доктор, борющийся с моровой заразой, а не стратег.

Сэр Уинстон замолчал в ожидании моей реакции.

— Верю, — проговорил я, поразмыслив.

Сэр Уинстон удовлетворённо кивнул и продолжил:

— А теперь о главной цели нашей встречи. Видя в вас большую силу и талант, хочу предупредить в вашем лице всех русских. Ах, пожалуй, это звучит слишком помпезно, а я ведь не в парламенте. — Сэр Уинстон лукаво улыбнулся и повесил меж нами густейшую дымовую завесу. — Хочу проинформировать вас о случившемся недавно убийстве. Один из поданных Его Величества был зарезан неизвестным здесь, в Лондоне. Вы спросите меня: а какое это имеет значение и почему смерть именно этого человека вызывает особый интерес военного министерства. Мой интерес. Отвечу. Убитый сэр Малькольм Эдверсейр был штатным сотрудником одного из отделений армейской разведки и специализировался по России. Совсем недавно он возвратился в Лондон из Ревеля, где выполнял различные важные поручения. В частности, он принимал самое активное участие в формировании так не полюбившегося вам Северо-Западного правительства. Сэр Эдверсейр был убит на своей квартире сразу по возвращении в Лондон. New Scotland Yard считает, что убийца поджидал свою жертву несколько дней. Есть и описание внешности.

Сэр Уинстон умолк, ожидая моей реакции.

— Я не знаком с сэром Эдверсейром.

— Не может быть. Вы zapamiatovali — так выражаются русские, когда кто-либо что-то забыл? Сэр Эверсейр по поручению полковника Вильсона участвовал в вашем освобождении из плена некоего Balahovich. Кто таков? Партизан? Казак? Chernaya Sotnya? Впрочем, неважно. Главное…

Сэр Уинстон продолжал излагать мне свои представления о «русских экзотических типажах» — так он это называл — я же припоминал странный перстень с лошадиным черепом и горящими рубинами, своего слугу Киасти и выражение лица Юрия, когда тот смотрел на моего освободителя.

— Гоголевщина да и только, — пробормотал я.

— Как вы сказали? Gogolevshuna? Как это понимать?

— Где нет Бога, там нет и чертей. Я уверен, Россия спасётся. Богоматерь простёрла над нею свой покров, — проговорил я и, повинуясь внезапному порыву, перекрестился.

Жест мой показался сэру Уинстону забавным, и он снова вытащил сигару изо рта.

— Должен вам передать ещё и это. Считаю себя обязанным.

С этими словами он выложил на стол продолговатый, обёрнутый тёмным сукном предмет. Подарок? Улика? Голубые глаза сэра Уинстона смотрели на меня неотрывно. Он даже помахал ладонью, чтобы разогнать разделявшую нас дымовую завесу.

— Изумлены? Думаете, подвох? А вы разверните. Уверен, вещица эта вам знакома.

Он говорил тоном лёгкой насмешки, но всё-таки это был скорее приказ, чем просьба. Пришлось разворачивать сукно, рассматривать кортик с именной надписью: «Капитану Д. Д. Нелидову в память…»

Делая вид, что совершенно не удивлён увиденным, я держал кортик в руках. Действительно, чему тут удивляться? Наградное оружие. Своего рода приз за особые заслуги.

— На кортике помимо имени капитана Нелидова, который, по нашим сведениям, в настоящее время бороздит воды Чёрного моря, на кортике начертано и ваше имя. Кортик — награда за предательство. Ведь Нелидов предал большевиков, уведя у них из-под носа часть Чудской флотилии[26], не так ли? За это ему полагалась особая награда, но она так и не была вручена. Почему?

— Наша встреча с Нелидовым так и не состоялась. Перипетии войны, знаете ли…

— О, да! И вы нашли кортику иное применение. Но какое?

Мне удалось сохранить невозмутимость, сделать вид, что смысл последней фразы, произнесённой сэром Уинстоном, ускользнул от меня. В крайнем случае всегда можно сослаться на проблемы с пониманием лондонского произношения.

— Возможно, нам всё же нужен tolmach, — проговорил сэр Уинстон.

— Не думаю. Собственно, моих знаний английского языка достаточно для принесения благодарности Его Величеству королю Георгу и всем англичанам, помогавшим нам в борьбе с большевизмом. Мой личный выбор — выход из дела. Но соратники мои пока сражаются…

— «Пока» — ключевое слово вашей речи. Все вы сражались, как львы, и ни один из вас не верил в победу. Хочу сказать вот ещё что. Собственно, это и является целью моей встречи с вами. По моему мнению, Россия непобедима — слишком много пространства и людей. Россия — одна из самовозобновляющихся систем, которые недавно открыли наши учёные. Любая самовозобновляющаяся система неуничтожима извне. Но она может быть разрушена изнутри, так сказать, самоуничтожиться. Поэтому враги России будут стремиться посеять зерно ненависти на ваших чернозёмах, чтобы русские стали убивать русских. Ведь русский — это poniatie rastiagimoe. Как враг кичащегося интернациональностью большевизма, я вас предупреждаю: хозяева сэра Эдверсейра будут снова и снова пытаться разодрать Россию на клочки, стравливая русских с русскими. Заставят вас стыдиться собственной русскости. Этому надо уметь противостоять. Кто такой сэр Эдверсэйр, спросите вы? Отвечу: о повадках сэра Эдверсейра лучше спросить простых людей, вашего денщика или судомойку. Простые люди, как дети, — им очевидно многое из того, что скрыто от нас. Высокая образованность часто мешает чувствовать мир. От себя лишь добавлю: сэр Малькольм Эдверсейр — действительно gogolevsky personach.

Мы допили чай и доели ужасающую закуску. От запаха и дыма сигар голова моя кружилась, и я очень обрадовался, когда сэр Уинстон дал понять, что аудиенция завершена.

* * *

Я вышел в тихий, полутёмный коридор с кортиком капитана Нелидова в руках. Невручённая награда холодила мне пальцы — металл ножен не хотел принимать тепло моих ладоней. Я шёл, наугад отыскивая путь в бесконечных залах и коридорах Foreign Office. Здание Министерства иностранных дел Великобритании напоминало сложную систему озёр-залов, соединённых друг с другом протоками-коридорами…

* * *

Дело было уже в независимой Эстонии.

Мы оба, Александра Николаевна и я, завершили приготовления к отъезду в Европу. Отъезд наметили на 27 января 1920 года, а накануне в зале для приёмов гостиницы «Коммерц» устроили прощальный вечер, на котором среди прочих гостей присутствовали и генералы Владимиров и Глазенап. Около 23-х часов неожиданно явился ротмистр Булак-Балахович в сопровождении шести своих людей. Станиславу Никодимовичу, находившемуся в тот момент в весьма доверительных отношениях с правительством обновлённой и независимой Эстонии, срочно потребовалось выяснить положение финансовых дел распущенной мною Северо-Западной армии. Выяснять отношения непосредственно в номере гостиницы «Комерц» он не желал и потребовал немедленного отъезда с ним неведомо куда. Дежуривший неотлучно в моей приёмной капитан Покотило не допустил Балаховича ко мне. Через него я и передал свой отказ от участия в каких-либо переговорах.

Несмотря на это, Булак-Балахович снова появился ночью в гостинице, на этот раз с тремя эстонскими полицейскими, которым капитан Покотило вынужден был сдать свое оружие. Мне же пришлось проследовать в полицейский участок. Здесь-то я и узнал, что моя выездная виза аннулирована. Затем, в сопровождении всё тех же полицейских, меня доставили на вокзал, где посадили в вагон. Я успел заметить, что вагон находится в составе товарного поезда, который немедленно отправился в сторону советской границы.

Впоследствии я узнал о тревоге, поднятой близкими мне людьми. Генералы Владимиров и Глазенап, адмирал Пилкин добились самого энергичного вмешательства глав французской и английской военных миссий. Их демарши на следующий день вынудили эстонское правительство послать вдогонку за моими похитителями поезд с вооруженной командой.

Это случилось, кажется, на станции Тапа. Я заметил Юрия первым — всю дорогу я не отходил от окна, неведомо зачем рассматривая унылые эстляндские пейзажи. Ни сна, ни аппетита. Готовился ли я к смерти? Возможно. Однако, пытаясь отвлечься от мрачных дум, я глядел на убегающие пейзажи, изучал станционные строения, рассматривал обывателей на станциях и полустанках. Так продолжалось до тех пор, пока я не узнал ужасную доху и сильно заношенную фуражку. Юрий просто стоял на перроне станции Тапа, провожая отсутствующим взглядом катящиеся мимо вагоны. Неподалёку от него вертелись какие-то личности, с ходу показавшиеся мне странными. Однако они отлично сочетались с унылым пейзажем Эстляндской станции. О, да! Юрий умел находить себе правильных помощников при любых обстоятельствах. Помню, узрев его на перроне крошечной станции, я понял: спасение близко и неизбежно.

Текли минуты. Наш состав не трогался с места, а ведь до этого двигался с курьерской скоростью. Не ускользнуло от меня и беспокойство присных Балаховича, которые утроили своё внимание ко мне, заставив отойти от окна и даже заперли дверь моего купе. Из их перешёптываний я понял: следом за нами прибыл литерный состав с вооружёнными людьми, а из Ревеля телеграфом пришёл приказ, и станция Тапа наш состав не выпускает.

Безоружный, запертый в купе, я чувствовал себя беззащитным на случай спонтанной перестрелки. Однако моё беспокойство длилось недолго. Окно купе было высажено рукоятью этого вот самого кортика с надписью «Капитану Д. Д. Нелидову за…» и т.д. Юрий явился в моей темнице уже без дохи, которую имел обыкновения скидывать в решительные и ответственные моменты. Бросив на ходу: «Здравия желаю, ваше превосходительство», — он ударил ногой по замку двери. Грохот получился ужасный, однако дверь не поддалась. А в окно уже лезли соратники Юрия. В валенках и грубых кирзовых сапогах, рваных опорках, крестьянских армяках и невероятного вида шапках, но с босыми, а порой и весьма интеллигентными лицами, они представляли собой довольно странное и даже комическое зрелище. Всего их набралось около полудюжины и каждый вооружен до зубов.

— Да, с конспирацией у нас неважно. Балаган-с, — пробормотал мой верный Покотило.

Так в несколько секунд в купе образовалась невообразимая толчея. За окном метались чины в форме эстонских полицейских. Возможно, тоже ряженые. Доносились отрывистые команды на эстонском языке и отборнейшая русская брань. Юрий продолжал время от времени ударять ногой в дверь купе, надо полагать безо всякой надежды открыть её подобным образом.

Надо заметить, что моя импровизированная темница являлась довольно просторным помещением в три окна, с отдельной уборной. Капитан Покатило, добровольно решившийся разделить мою участь, занимал смежное с моим, но отдельное помещение. Однако при создавшейся толчее в случае перестрелки в столь ограниченном пространстве могли быть нежелательные и многие жертвы.

— Стоит ли затевать такую суету, — проговорил я. — Не лучше ли нам просто покинуть помещение через окно.

— Мне нужен Балахович, — прорычал в ответ Юрий. — Пусть явится, каналья… Балахович непременно явится. Он уже информирован о прибытии литерного поезда. Да-да! Генерал Этьеван и полковник Вильсон[27] отправили вдогонку специальный литерный поезд. Не случись этого…

Речь Юрия прервало несколько картинное явление Балаховича. В клубах пара и в сопровождении нескольких человек в кавалерийских шпорах, папахах и бурках, он возник в дверях купе.

Далее произошла сцена, достойная описания в романе.

За спинами Балаховича и его свиты топтались чины эстонкой полиции и незнакомый мне полковник в английской военной форме. Балахович и его присные странным образом оказались без оружия. Англичанин протолкался вперёд и тотчас приказал всем присутствующим разоружиться. В ответ на это Юрий бросил кортик на пол. Его соратники, напротив, приказу англичанина не подчинились и направили имевшиеся у них стволы в грудь Балаховича и его приспешников. «Вешатель», «зелёный генерал», «партизанщина» — вот самые деликатные из эпитетов, которыми был награждён Станислав Никодимович Булак-Балахович присутствующими в моём купе офицерами. Юрий ярился, требовал от Балаховича объяснений относительно произошедших убийств добровольцев Северо-Западной армии. Апеллируя к англичанину, Юрий требовал незамедлительного ареста Балаховича. Тогда-то я и заподозрил, что мой верный помощник имеет к Балаховичу какие-то личные счёты. Повинуясь напору Юрия, эстонские полицейские приняли бравого ротмистра под руки. Но Юрий не унялся. Он требовал обыска, который и был произведён под гомерический хохот обыскиваемого. В результате обыска на моём письменном столе образовалась довольно значительная кучка предметов — разнородный хлам, обычно носимый в карманах. Странное дело, но именно этот хлам заинтересовал Юрия, который принялся перекладывать предметы с места на место, тщательно изучая каждый из них.

— Что вы надеетесь найти в моих карманах? — фыркнул ротмистр Балахович.

— Улики, — ответил Юрий. — И, если найду, — вам конец.

— Дуэль? — Балахович широко улыбнулся.

— Нет. Петля, — огрызнулся Юрий.

— Довольно! — провозгласил английский полковник. — Закончим этот балаган с участием ряженых. Нам необходимо доставить генерала Юденича в Ревель, где его ожидает уполномоченный представитель Великобритании. Военный министр Его Величества лично заинтересован в персоне господина Юденича.

Под «ряжеными» англичанин, очевидно, понимал спутников моего Юрия, которые действительно и нарядами своими, и повадками смахивали на партизан куда больше, чем свитские Балаховича. Да сам полковник выглядел странновато в золотом, с тёмными стёклами пенсне и стриженными бабочкой усами. На его пальце я заметил странный перстень в виде черепа с рубинами в глазницах. Пока Юрий выяснял что-то с Балаховичем и перебирал груду хлама, извлечённого из карманов бравого ротмистра, я в странном смятении рассматривал этот перстень. Юрий также обратил на него внимание и даже подсветил его фонариком.

— Что вы делаете? — возмутился английский полковник. — Зачем светить в меня этим фонарём?

— Именно этим! — огрызнулся Юрий. — Этот фонарь — английская штучка, так же, как и вы.

Потом Бергер продемонстрировал свою находку мне. Он был как-то странно возбуждён при этом.

— Успокойся, Юрий, — проговорил я. — Хорошая вещь. Английский фонарик. Не стоит так расстраиваться из-за него.

— Расстраиваться, ваше превосходительство? — глаза Юрия хищно сверкнули. — Этот фонарик я лично отдал убитому Балаховичем вашему порученцу Леонтию Разумихину. Балахович убил Разумихина!..

Гнев душил Юрия. Выдержка, терпение, здравый смысл, наконец, окончательно покинули его. От моего внимания не ускользнул и интерес Юрия к перстню английского офицера, на который он время от времени посматривал с совершенно непонятным мне выражением.

— Майн Рид, да и только! — проговорил за моей спиной капитан Покатило.

С данным утверждением я никак не мог согласиться, потому что дело представлялось мне много серьёзней. В сложившейся ситуации главное — избежать перестрелки. Купе и коридор вагона слишком тесны, слишком много возбуждённого народа толпится в замкнутом пространстве, из которого в случае чего запросто не выбраться.

— Прошу всех бросить оружие на пол! — ещё раз провозгласил англичанин, адресуясь к спутникам Юрия. — Ваше поведение подвергает угрозе жизнь генерала Юденича.

— Берите Балаховича, — тихо скомандовал Юрий, загораживая меня своей спиной.

И сразу всё пришло в движение: крик, грохот, звуки ударов, но выстрелов не было. Где-то совсем рядом снова разбилось стекло. Сразу сделалось ещё холоднее, но кто-то набросил мне на плечи шинель. Из-за спины Юрия толком ничего не разглядеть. Я не один раз приказывал ему посторониться, но ни один из моих приказов он не выполнил. Однако я понял: целью агрессивной эскапады спутников Юрия являлся не только ротмистр Балахович. Его товарищи пытались захватить и англичанина. Конечно же им это не удалось. Англичанин бесследно исчез в самом начале общей потасовки.

Что до Балаховича, я был уверен: этот вывернется. Так и произошло. Бравый ротмистр не стал ховаться за спинами своих клевретов. Щедро раздавая затрещины и растолкав ряженых крестьян Юрия Бергера, он ловко выскочил в разбитое вагонное окно. Потеряв из вида командира, люди ротмистра разбежались кто куда. Не только отвага, но и умение вовремя отступать, маневрировать, избегая безвыходных ситуаций является залогом успешных действий на поле брани. Этой частью военной науки ротмистр овладел в совершенстве.

Через несколько минут моё купе опустело. Ни конвоиров, ни спасителей — никого не осталось. Только Юрий, я и преданный мне Покатило, который впопыхах собирал разбросанные вещи.

— Надо торопиться. В литерных вагонах, скорее всего, теплее, чем здесь. Николай Николаевич! Не станем терять времени! — так приговаривал мой адъютант.

Юрий же вертел в руках, зажигал и снова гасил обычный английский электрический фонарик. Вещь, конечно, хорошая. Но зачем-то же Юрию понадобился именно этот копеечный фонарик? Не из-за него ли затеяна вся свара? Чай, не мальчишка, а всё об игрушках думает.

— Я провожу вас до Ревеля, — проговорил он наконец. — Я сделаю это, даже если сам Сатана станет мне поперёк дороги. Вы заслуживаете спасения. А до Балаховича я ещё доберусь и до Малькольма или как его… чёрт… Томаса.

Мы покидали место моего заточения в страшной спешке — литерный поезд стоял на соседнем пути под парами. Я заметил: несмотря на сумятицу, Юрий поднял с пола кортик, награду, предназначенную не ему. Кортик я вручил Юрию осенью памятного нам всем 1918 года, когда он впервые отправлялся в Петроград. Кортик этот некоторое время служил паролем. Действительно, памятная вещь. На его клинке грех и слёзы, жертвы и потери…

В литерном поезде, следовавшем от станции Тапа в сторону Ревеля я и познакомился с Ларисой Штиглер. Светлая, пышная с ранней сединой шевелюра, осунувшееся, тревожное лицо. Увидев людей в русской военной форме, она немного успокоилась. Проговорила:

— Bonjour, Monsieur le général. — И сделала книксен.

Смущаясь своим нарядом, пояснила:

— Мы рядимся под мешочников. Их тысячи повсюду. Юрий считает: так безопасней.

Помню, я потрепал её по щёчке, а она прильнула ко мне. Помню, этот спонтанный жест дочерней нежности, невысказанная просьба о защите растрогали меня. А Покотило принялся ворчать:

— Зачем здесь женщина? Женщинам на войне не место. Бергер ударился в партизанщину. Совсем ополоумел! Таскать за собой женщин!..

— Нас с Юрием разлучила война. Надолго. Но теперь мы приняли решение никогда не расставаться. Если и умереть, то вместе, — возразила ему Лариса.

— Умирать вам рановато. Юрию двадцать три. Вам, я думаю, не больше. Поживите ещё, — только и смог возразить я.

* * *

Моя утлая ладья долго, бесконечно долго блуждала по пространству Foreign Office, теряя надежду найти верный фарватер. Так продолжалось до тех пор, пока в одной из комнат я не заметил знакомую фигуру своего помощника. Покотило сидел в полукресле у стены под портретом какого-то высокомерного старца в буклях. Рядом топтался наш негаданный благодетель — господин Алексинский. Завидев меня, Покотило вскочил. На лице его изобразилось облегчение. Алексинский, напротив, оставался озабоченным.

— Ну как там? — спросил он, но я, не удостоив его ответом и проклиная британскую привычку не топить печей даже зимой, первым делом избавился от кортика, передав его Покотило из рук в руки.

— Ну как? — коротко спросил Покотило.

— Далеко пойдёт, — отговорился я.

— Он враг или друг?

— Большевикам — враг.

— А России?

Что я мог ответить на подобный вопрос, когда большевик Алексинский не сводил с меня испытующего взора?

Лучший ответ на любой трудный вопрос — движение. Вот и я двинулся к выходу. Алексинский по мере сил направлял меня из одного коридора в другой, избегая попадаться на глаза. Вопросами он меня более не утруждал. Так мы достигли лестничного марша, ведущего с бельэтажа на улицу.

* * *

Свет фонарей отражается в глянцевой поверхности тротуара. Воздух, плотный, как войлок, приглушает обычный городской шум. Малолюдно. По улице, шелестя колёсами, в разных направлениях проносятся многочисленные автомобили. Пахнет гарью, бензиновым выхлопом и лошадиным помётом. Лондон. Думал ли я, что окажусь здесь, да ещё при подобных обстоятельствах? Алексинский, раскланявшись, куда-то исчез. Мы двигаемся по тротуару Бог весть куда — обычные прохожие в чужом нам городе. Штатские без обязанностей и без цели. Направление задаёт Покотило. Проходим 3–4 квартала.

Первым нарушает молчание мой адъютант.

— Ваше превосходительство…

— Оставьте уж чины, голубчик.

— Так точно. Николай Николаевич. Я о кортике Нелидова. Что-то ведь произошло.

— Ничего плохого, голубчик. Это Юрий Бергер. Вы ведь помните его?

— Как не помнить. Он совершил что-то?

— Конечно, совершил.

— Что же?

— В отличие от нас он продолжает борьбу…

Москва, октябрь 2020 г.

Примечания

1

Имеется в виду Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где отбывали заключение министры и высшие чиновники царского правительства. Впоследствии, в октябре 1917 года, к ним присоединились арестованные В. А. Антоновым-Овсеенко министры Временного правительства.

2

Имеется в виду Список № 4 Кандидатов в Учредительное собрание по Петроградскому столичному избирательному округу. Возглавлял список В. И. Ульянов (Ленин).

3

Здесь и далее слова русской народной песни.

4

Текст Декрета Совета народных комиссаров от 21 февраля 1918 года «Социалистическое отечество в опасности».

5

Григорий Иванович Петровский, второй советский нарком внутренних дел РСФСР (17 (30) ноября 1917 — 30 марта 1919), один из создателей ВЧК и рабоче-крестьянской милиции. В 1918 году Г. И. Петровский участвовал в переговорах о заключении мира. Им же были подписаны приговор Фанни Каплан и директива о красном терроре.

6

Станислав Никодимович Булак-Балахович — герой Первой мировой войны. Осенью 1915 года Булак-Балахович получил первый офицерский чин корнета. В начальный период Гражданской войны воевал на стороне красных. В ноябре 1918 года, по договоренности с представителями Отдельного Псковского добровольческого корпуса, Булак-Балахович со своим отрядом (около четырёхсот человек) перешёл на сторону белых и прибыл в Псков, где назвался штаб-ротмистром и был произведён в ротмистры.

7

Гвардии ротмистр В. Г. фон Розенберг в конце 1918 года — начальник штаба Особого Псковского добровольческого корпуса, в дальнейшем преобразованного в Северо-Западную армию.

8

Генрих Генрихович фон Неф (1880–1950) — полковник лейб-гвардии 4-го Стрелкового полка, герой Первой мировой войны. Участник Белого движения в чине генерал-майора. С ноября 1918 года по январь 1919 года временно командовал Отдельным Псковским добровольческим корпусом.

9

Осенью 1918 года группа офицеров Добровольческого корпуса при поддержке местных рыбаков высадилась на Талабских островах, разоружила гарнизон большевиков и превратила острова в свою опорную базу. Талабские острова расположены на Псковском озере. Из рыбаков Талабских островов был сформирован Талабский полк, ставший частью Северо-Западной армии.

10

Василий Михайлович Гончаров — русский кинорежиссёр и сценарист, один из пионеров российского кинематографа.

11

Медиум цитирует фрагмент поэмы А. А. Блока «Двенадцать».

12

Сделка будет признана недействительной (англ.).

13

Сорт шампанского.

14

Сергей Дмитриевич Сазонов (1860–1927) — министр иностранных дел (с 8 ноября 1910 по 7 июля 1916); гофмейстер Двора (1910); член Государственного совета (1913). 12 января 1917 назначен послом в Великобритании, но к месту назначения из-за Февральской революции выехать не успел; после Октябрьской революции участник Белого движения; в 1919 член Русской заграничной делегации на Парижской мирной конференции, где добивался расширения интервенции против Советской России; умер в эмиграции, в Ницце.

15

Foreign and Commonwealth Office — Министерство иностранных дел Великобритании.

16

Пьеса А. С Пушкина «Пир во время чумы».

17

Николай Авдеевич Оцуп — русский поэт Серебряного века, переводчик, литературовед и мемуарист. Вячеслав Иванович Иванов — русский поэт-символист, философ, переводчик, драматург, литературный критик, доктор филологических наук, идеолог дионисийства.

18

На войне как на войне (фр.).

19

Ингерманландия (она же Ингрия, или Ижорская земля) — не имеющая строгих границ территория вокруг Санкт-Петербурга. Она почти полностью помещается внутри нынешней Ленинградской области. В разные эпохи на территории Ингерманландии жили прибалтийско-финские племена с такими названиями, как водь, ижора, вепсы. В 1917–1919 гг. ингерманландцы приняли самое деятельное участие в военных действиях на стороне белых.

20

Роберт Францевич Делль родился 21 июня 1879 г. в Санкт-Петербурге. Окончил училище Св. Анны в С.-Петербурге и юнкером рядового звания 9 сентября 1899 г. поступил в Московское военное училище. 13 августа 1901 г. окончил его. После мобилизации в Красную армию оставался по службе в Петрограде. Занимаемые им должности в 1918 г. неизвестны. В начале 1919 г. он был назначен начальником сухопутной обороны Кронштадтского сухопутного района. На этой должности он сблизился с командиром форта Красная Горка бывшим поручиком Н. Н. Неклюдовым и с его ближайшим помощником — командиром артиллерийского дивизиона, бывшим капитаном Н. М. Лощининым. После подавления восстания на фортах перешел на сторону Северо-Западной армии. В ноябре 1919 г. уже на последнем рубеже обороны перед эстонской границей командовал бригадой. Дальнейшая судьба полковника Делля, время и место его кончины неизвестны.

21

Спустя 2 года, во время знаменитого Кронштадтского мятежа именно орудия Красной Горки обстреливали мятежников.

22

В октябре 1919 г. генерал Ветренко проигнорировал приказ генерала Родзянко о взятии станции Тосно, через которую шли эшелоны с резервами красного командования, что явилось одной из причин неудачи похода на Петроград осенью 1919 г.

23

И. Р. Кюрц — один из руководителей монархического подполья, действовавшего в Петрограде в 1918–1919 гг.

24

Йохан Питка родился 19 февраля 1872-го, деревня Яалгсема, Эстляндская губерния, Российская империя. Закончил мореходное училище в Ревеле с дипломом капитана дальнего плавания. После февраля 1917 г. занимался созданием вооруженных сил независимой Эстонии.

25

Foreign Office — Министерство иностранных дел Королевства Великобритания.

26

28 октября 1918 г. на сторону белых перешли три вооруженных парохода Чудской военной флотилии под командой капитана 2-го ранга Д. Д. Нелидова.

27

Генерал Этьеван — начальник союзной миссии в Прибалтике. Полковник Вильсон — начальник английской союзной миссии.

Content

Беспалова Татьяна
Кортик капитана Нелидова

Пролог Обольщенный

Глава первая Смерть в результате классовой борьбы (октябрь 1918 года, Псков)

Глава вторая Как становятся медиумами (конец июня 1919 года)

Глава третья Штурм генерала Марша (август 1919 года, Ревель)

Глава четвертая Леонтий Разумихин (август 1919 года, Ревель)

Глава пятая Балаховщина (август 1919 года, Псков)

Глава шестая Полковник и Гафиз (1 октября 1919 года, Петроград)

Глава седьмая Кафе на углу улицы Койдула (ноябрь 1919 года, Нарва)

Эпилог Аудиенция (март 1920 года, Лондон)

Примечания