Кристин Ханна

Женщины

The Women by Kristin Hannah

Copyright © 2024 by Kristin Hannah

Книга издана при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Перевод с английского Марии Териной

Редактор Игорь Алюков

Оформление обложки Елены Сергеевой

© Мария Терина, перевод, 2025

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

* * *

Этот роман посвящается отважным женщинам, служившим во Вьетнаме. В основном это медсестры, которые выросли на фронтовых рассказах о героизме предков во время Второй мировой и которые без раздумий отправились на войну, вняв призыву своей страны. Почти все они вернулись домой и оказались в стране, которой не было дела до их службы, оказались в мире, который не хотел даже слышать об этой войне. Их жизнями и трудностями слишком часто пренебрегали. Я горжусь возможностью пролить свет на историю их стойкости, силы и твердости духа.

Я также посвящаю этот роман всем военнопленным, без вести пропавшим и их семьям, которые так много потеряли во время войны.

И наконец, эта книга посвящается всем медицинским работникам, которые боролись с пандемией, спасали других, рискуя собственной жизнью.

Спасибо.

Часть первая

Эта война… разделила целые поколения и теперь грозит разорвать страну на части.

Фрэнк Черч

Глава первая

Остров Коронадо, Калифорния

Май 1966 г.

Дом семьи Макграт, обнесенный забором с большими воротами, заключал в себе целый мир, уединенный и безопасный. В ранних сумерках решетчатые окна тюдоровского особняка блестели, словно драгоценные камни, среди пышной зелени сада. Пальмовые листья покачивались на ветру, в бассейне плавали маленькие свечи, ветви большого калифорнийского дуба были украшены золотыми фонариками. Официанты в черных костюмах предлагали хорошо одетым гостям шампанское на серебряных подносах, в стороне негромко играло джазовое трио.

Двадцатилетняя Фрэнсис Грэйс Макграт знала, чего от нее ждут этим вечером. Она должна быть воплощением благовоспитанной молодой леди, улыбчивой и невозмутимой. Лишние эмоции следовало держать при себе, скрывать под маской спокойствия. Правила приличия Фрэнки усвоила с самого детства — об этом позаботились дома, в церкви и в женской школе Святой Бернадетты. Беспорядки по всей стране, протесты на улицах и в студенческих кампусах — все это было для нее чуждым, далеким миром, таким же непостижимым, как и конфликт во Вьетнаме. Фрэнки кружила среди гостей, потягивала холодную кока-колу, иногда останавливалась, чтобы поболтать с друзьями родителей, стараясь улыбаться и надеясь, что ее тревогу никто не заметит. Все это время она искала в толпе своего брата Финли, который опаздывал на собственный праздник.

Фрэнки боготворила старшего брата. Несмотря на разницу в два года, они с детства были неразлучны и очень похожи: оба темноволосые и голубоглазые. Каждое долгое лето они гоняли на великах по сонному острову Коронадо, предоставленные сами себе, и возвращались домой уже после захода солнца.

А теперь Финли уезжает и не может взять ее с собой.

Рев автомобильного двигателя нарушил мирное течение вечеринки, несколько машин просигналили в унисон.

Фрэнки заметила, как мама вздрогнула от резкого звука. Бетт Макграт терпеть не могла все показное и вульгарное и уж точно не считала, что о своем прибытии нужно возвещать гудками.

Через пару минут Финли с шумом распахнул задние ворота — привлекательное лицо раскраснелось, черные кудри растрепались. Он стоял в обнимку со своим лучшим другом Раем Уолшем, оба еле держались на ногах и громко смеялись — было видно, что они порядком выпили. Вслед за ними ввалилась шумная компания их друзей. Мама направилась к толпе хохочущих парней и девушек — в элегантном черном платье, со стильно уложенными волосами она выглядела безупречно. Бабушкин жемчуг напоминал о том, что когда-то Бетт Макграт была Бетт Александер из Ньюпорт-Бич.

— Мальчики, — любезно сказала она, — спасибо, что почтили нас своим присутствием.

Финли отпустил Рая и попытался встать ровно.

Папа махнул музыкантам, чтобы те перестали играть. Сад наполнился весенними звуками ночного Коронадо — тихим мурлыканьем океана, шелестом пальмовых листьев над головой, лаем собак где-то на пляже. Папа вышел вперед, в одной руке он держал сигарету, в другой — стакан с коктейлем «Манхэттен». На нем был черный костюм, такого же цвета галстук и белоснежная рубашка. Коротко стриженный, с квадратным подбородком, он выглядел как бывший боксер, который, став знаменитым, научился хорошо одеваться, — что было не так уж далеко от истины. Мама с папой выделялись даже в этой толпе нарядных и красивых людей — от них веяло успехом. Мама родилась в богатой, влиятельной семье и сразу оказалась наверху социальной лестницы, папа же забрался туда сам и уверенно встал рядом.

— Дорогие родственники, друзья и недавние выпускники академии, — громко сказал папа.

Когда Фрэнки была маленькой, он говорил с легким ирландским акцентом, но теперь от него не осталось и следа. Вокруг своей иммиграции папа выстроил целую легенду — легенду о тяжелом труде и заслуженном успехе. О деньгах и возможностях, которые ему принесла женитьба на дочери босса, он обычно не упоминал, но все и так об этом знали. А еще все знали, что после смерти тестя и тещи он увеличил семейное состояние почти втрое, скупая и строя недвижимость по всей Калифорнии.

Он обнял свою стройную жену и притянул поближе к себе — насколько она позволяла на людях.

— Спасибо вам, что пришли! Сегодня мы говорим бон вояж нашему дорогому Финли. — Папа улыбнулся. — Больше никаких безумных гонок и полицейских участков в два часа ночи.

Послышались вежливые смешки. Все здесь прекрасно знали, какой извилистой дорогой Финли шел во взрослую жизнь. С детства он был всеобщим любимчиком, сорванцом, способным растопить даже самое холодное сердце. Над его шутками всегда смеялись, девочки не давали ему проходу. Все просто обожали Финли, хотя с ним бывало нелегко. В четвертом классе его оставили на второй год — в основном из-за проблем с дисциплиной. Порой он даже в церкви позволял себе выходки, а когда подрос, стал увлекаться девчонками в коротких юбках и с сигаретами в сумочках. Как только смех затих, папа продолжил:

— Выпьем же за Финли и его великое приключение. Мы очень гордимся тобой, сынок!

Официанты принесли еще шампанского «Дом Периньон», и все подняли бокалы. Гости окружили Финли, мужчины хлопали его по плечу и поздравляли, девушки пытались пробиться вперед, чтобы привлечь его внимание.

Папа снова махнул музыкантам, и те заиграли. Почувствовав себя лишней, Фрэнки ушла в дом. На огромной кухне официанты деловито раскладывали канапе по подносам.

Фрэнки свернула в кабинет отца, ее любимую комнату в доме. Большие кожаные кресла, скамеечки для ног, два огромных книжных шкафа и массивный письменный стол. Она включила свет. В комнате пахло кожей, сигарами и дорогим лосьоном после бритья. На столе аккуратными стопками лежали проектные планы и разрешения на строительство. Одна из стен в кабинете была отведена семейной истории. В основном там висели фотографии, доставшиеся маме от родителей, но были и те, что папа прихватил с собой из Ирландии. В центре — фотография прадедушки Макграта в военной форме, он отдавал честь. Рядом в рамке висела медаль, которую дедушка Франсис получил за участие в Первой мировой. Свадебная фотография родителей располагалась между «Пурпурным сердцем» дедушки Александера и газетной вырезкой с изображением корабля, на котором он служил в конце войны. На стене не было ни одного снимка отца в форме. К его великому стыду, он оказался не годен для военной службы. Он до сих пор об этом сокрушался, но только в кругу семьи и только когда выпьет. После войны он убедил маминого отца начать строить доступное жилье для ветеранов в Сан-Диего. Папа назвал это личным вкладом в военные нужды, предприятие оказалось весьма успешным. В папиных речах сквозило столько боевой гордости, что со временем жители Коронадо будто совсем забыли, что он не служил. Фотографий Финли и Фрэнки здесь пока не было. Отец считал, что место на этой стене нужно заслужить.

Вдруг дверь за спиной Фрэнки тихо открылась и кто-то сказал:

— Ой, прости. Не хотел мешать.

Она повернулась и увидела Рая Уолша. В одной руке у него был коктейль, в другой — пачка сигарет «Олд голд». Наверняка искал укромное место, чтобы покурить.

— Я тут прячусь от вечеринки, — сказала она. — Праздновать нет настроения.

Он оставил дверь открытой.

— Кажется, я занят тем же. Ты, наверное, меня не помнишь…

— Джозеф Райерсон Уолш по прозвищу Рай. Тот самый рай на земле. — Фрэнки попыталась улыбнуться, именно так он представился ей прошлым летом. — И почему ты прячешься? Вы же с Фином не разлей вода. И вы оба так любите вечеринки.

Он прошел в комнату, и ее сердце забилось быстрее. Так случалось каждую их встречу, хотя они никогда даже толком не разговаривали. Вот и теперь ей нечего было сказать, она чувствовала себя одинокой и брошенной.

— Я буду скучать по нему, — тихо сказал Рай.

Она поняла, что сейчас заплачет, и быстро отвернулась. Рай приблизился и встал рядом. Они вместе разглядывали фотографии и награды семьи Макграт. Мужчины в форме, женщины в свадебных платьях, медали за храбрость и боевые ранения, сложенный треугольником американский флаг, который подарили ее бабушке по отцовской линии.

— Почему здесь почти нет женщин, а те, что есть, в свадебных платьях? — спросил Рай.

— Это ведь стена героев. Мы чтим память тех, кто служил своей стране.

— Женщины тоже могут быть героями. — Он закурил.

Фрэнки рассмеялась.

— Что тут смешного?

Она повернулась к нему, вытирая слезы.

— Я… ну… ты же не думаешь…

— Думаю, — сказал он и посмотрел на нее так пристально, как не смотрел еще ни один мужчина. У нее перехватило дыхание. — Фрэнки, сейчас шестьдесят шестой год. Мир меняется.

Через несколько часов гости постепенно начали расходиться, а Фрэнки все обдумывала слова Рая.

Женщины тоже могут быть героями.

Раньше ей никто такого не говорил. Ни учителя в школе Святой Бернадетты, ни родители. Ни даже Финли. И почему Фрэнки никогда не приходило в голову, что девочке — женщине — тоже есть место среди героев в кабинете отца, что женщина может изобрести или открыть нечто важное или стать медсестрой и спасать солдат на поле боя?

Эта мысль противоречила всем ее представлениям о мире и о себе. Монахини, учителя и родители годами твердили ей, что дело женщины — заботиться и помогать.

Учительница. Медсестра. Стенографистка. Вот подходящее будущее для девушки вроде нее. Всего неделю назад мама, услышав о трудностях Фрэнки с биологией, мягко сказала: «Кому есть дело до лягушек, Фрэнсис? Ты ведь будешь медсестрой лишь до замужества. Кстати, пора бы об этом подумать. Перестань гнаться за знаниями, замедли темп. Кому нужен этот досрочный выпуск? Ты лучше почаще ходи на свидания». Фрэнки внушали, что ее работа — быть хорошей хозяйкой, растить послушных детей и следить за домом. В католической школе их целыми днями учили правильно утюжить швы, красиво складывать салфетки и сервировать стол. Среди ее однокурсниц и подруг из женского колледжа Сан-Диего мятежных настроений не наблюдалось. Девочки шутили, что пришли сюда только за «степенью миссис». Фрэнки и сама с трудом могла объяснить, для чего ей медицинское образование. Все, что ее по-настоящему волновало, — это хорошие оценки и одобрение родителей.

Когда музыканты сложили инструменты, а официанты стали убирать бокалы, Фрэнки сняла босоножки и вышла за ворота. Босиком она пересекла пустой бульвар Оушен — широкую мощеную улицу между пляжем и домом родителей.

Впереди открывался золотистый песчаный пляж Коронадо. Слева — знаменитый отель «Дель Коронадо», а справа — авиабаза «Северный остров», которую недавно начали именовать родиной военно-морской авиации.

Прохладный ночной ветерок норовил растрепать пышную прическу, но каждая прядь была намертво закреплена толстым слоем лака.

Фрэнки села на холодный песок, обхватила руками колени и посмотрела на океан. Над водой висела полная луна. Неподалеку мерцал оранжевый огонек пляжного костра, ночной воздух был наполнен запахом дыма.

Как женщине открыть для себя целый мир? Как отправиться в путешествие, не имея билета и даже приглашения? Для Финли это легко — дорожку давно протоптали. Он просто должен делать то, что делали все мужчины в их семье: служить своей стране и затем управлять бизнесом по недвижимости. А удел Фрэнки — замужество и материнство.

Сзади послышался чей-то смех и шорох шагов по песку. Светловолосая девушка сбросила туфли и плюхнулась в воду. Следом бежал Рай, не снимая ботинок, он с хохотом бросился в океан. Кто-то фальшиво напевал «Шагай как мужчина»[1].

Рядом с Фрэнки уселся пьяный Финли и привалился к ее плечу.

— Где ты была весь вечер, рыбка? Я скучал.

— Привет, Фин, — тихо сказала она и прижалась к нему.

На нее нахлынули детские воспоминания: как они строили песчаные замки на пляже, как покупали фруктовый лед в дребезжащем фургоне мороженщика, который разъезжал по бульвару Оушен все лето, как под палящим солнцем они ждали хорошей волны — часами сидели на доске для серфинга, свесив ноги в воду и делясь друг с другом самым сокровенным.

Всегда вместе. Лучшие друзья.

Финли хотел бы, наверное, чтобы на прощанье она с улыбкой сказала ему, как сильно им гордится. Но она не могла этого сделать. Они никогда не врали друг другу. И начинать было не время.

— Фин, ты уверен, что тебе нужно во Вьетнам?

— «Не спрашивай, что страна может сделать для тебя. Спроси, что ты можешь сделать для страны».

Фрэнки вздохнула. Они с Финли боготворили президента Кеннеди. Его слова много для них значили. Разве она могла возразить?

— Знаю, но…

— Да это не опасно, Фрэнки. Поверь. Я выпускник Военно-морской академии. Спокойно отслужу на корабле и вернусь, ты и соскучиться не успеешь.

Все говорили одно и то же: коммунизм — зло, которое нужно остановить; идет холодная война; время сейчас опасное. Если даже великого Кеннеди средь бела дня застрелил в Далласе какой-то красный, разве может простой американец чувствовать себя в безопасности? Все понимали, что коммунизм не должен пустить корни в Азии и что во Вьетнаме с ним надо покончить. В вечерних новостях крутили сюжеты про американских солдат — они маршировали по вьетнамским джунглям, улыбались журналистам и показывали большие пальцы. Никакого кровопролития.

Финли обнял ее.

— Я буду скучать, бусинка, — сказал он и запнулся.

Она поняла — он боится. Все это время он скрывал страх — от нее или от самого себя?

Фрэнки вдруг накрыла тревога, которую она подавляла весь вечер. Сил держаться больше не было. Настало время посмотреть правде в глаза.

Ее брат уходит на войну.

Глава вторая

Следующие полгода Фрэнки писала брату каждое воскресенье. В ответ она получала забавные рассказы о его жизни на корабле и выходках других моряков. А еще открытки с изумрудными джунглями, синим морем и белоснежными песчаными пляжами. Финли писал о вечеринках в офицерском клубе, о барах на крышах Сайгона и о знаменитостях, которые выступают для солдат.

Пока брат отдавал долг стране, Фрэнки усердствовала в учебе и с отличием окончила колледж раньше срока. Получив диплом медсестры, она сразу устроилась на работу — стала выходить на ночные смены в больнице рядом с Сан-Диего. Вскоре она начала подумывать о том, чтобы съехать от родителей и снять собственное жилье. Неделю назад она написала об этом Финли.

Только представь, Фин. Свой уголок рядом с пляжем. Где-нибудь в Санта-Монике. Нам было бы так весело…

Этой холодной ноябрьской ночью в коридорах больницы было тихо. Фрэнки в накрахмаленной белой форме и чепце поверх пышной прически проследовала за дежурной медсестрой в палату, куда никогда не приходили посетители, не приносили цветы. Там лежала совсем юная девушка. По дороге Фрэнки в очередной раз объяснили ее обязанности.

— Старшеклассница из приюта Святой Анны, — сказала дежурная медсестра и почти беззвучно добавила: ребенок — как будто само слово было грехом.

Все знали, что приют Святой Анны — обитель незамужних матерей, но о таком старались не говорить, девочки внезапно пропадали из школы, а потом возвращались через несколько месяцев, тихие и нелюдимые.

— Капельница почти закончилась. Я могла бы…

— Господи боже, мисс Макграт, вам еще рано. Сколько вы здесь? Неделю?

— Две, мэм. Я дипломированная медсестра. Мои оценки…

— …никого не интересуют. Важен опыт, которого у вас нет. Ваше дело — менять утки, наливать воду в графины и водить пациентов в туалет. Я сообщу, когда ваши полномочия расширятся.

Фрэнки тихо вздохнула. Она упорно училась, даже выпустилась досрочно — но не для того, чтобы выносить судна и поправлять пациентам подушки. Разве так она наберется опыта для работы в первоклассной больнице?

— Пройдите по палатам и проверьте капельницы. Да поскорее.

Фрэнки кивнула и отправилась на обход.

Было почти три, когда она вошла в палату номер сто семь.

Она тихо открыла дверь, опасаясь разбудить пациента.

— Пришли поглазеть?

Фрэнки замерла, не зная, что ответить.

— Я зайду позже…

— Останьтесь. Пожалуйста.

Фрэнки закрыла дверь и подошла к кровати. Лицо у парня было бледным и вытянутым, светлые волосы торчали в разные стороны, над верхней губой клочками росли усы. Его можно было бы принять за юного серфера с пляжа Треслс, если бы не инвалидное кресло в углу комнаты.

Под белым одеялом проглядывали очертания ног — точнее, одной ноги.

— Да ладно, смотрите, — сказал он, — не смотреть все равно не получится. Кто пройдет мимо такого зрелища?

— Я вам помешала, — Фрэнки хотела развернуться и уйти.

— Не уходите. Меня скоро упекут в психушку за попытку самоубийства. Принудительная госпитализация — или как эта хрень называется? Типа они знают, о чем я думаю. Может, вы последний нормальный человек, которого я вижу.

Фрэнки неуверенно приблизилась, проверила капельницу, затем сделала пометку в его карте.

— Лучше бы я застрелился, — сказал парень.

Фрэнки не знала, что в таких случаях говорят. Она впервые встретила человека, который пытался покончить с собой. Спрашивать, почему он это сделал, казалось невежливым, но и молчать тоже.

— Я отмотал там триста сорок дней. Думал, наконец-то свобода. Но быть дембелем еще хуже… Вьетнам, — добавил он, увидев замешательство на лице Фрэнки. — Джилли… моя девушка, она постоянно писала мне любовные письма, а потом я наступил на мину и мне оторвало ногу. — Он посмотрел вниз. — Она сказала, что я адаптируюсь, просто нужно время. И я пытаюсь…

— Ваша девушка так сказала?

— Да нет. Медсестра из Двенадцатого эвакогоспиталя. Без нее я бы откинулся. Она была рядом, пока я охреневал от этого дерьма. — Он в упор посмотрел на Фрэнки и потянулся к ее руке. — Мэм, побудете здесь, пока я не засну? Мне… снятся кошмары.

— Конечно, солдат. Я никуда не уйду.

Он уже спал, а Фрэнки все держала его за руку. Она думала о Финли, о его письмах каждую неделю, об этих смешных историях и красивых открытках. Привет, рыбка, здесь столько шелка и украшений. Мама бы скупила все вокруг. И черт, моряки умеют веселиться. Он постоянно писал, что война скоро кончится. Уолтер Кронкайт из вечерних новостей говорил то же самое.

Но война все продолжалась.

Мужчины умирали. Становились инвалидами.

Медсестра из Двенадцатого эвакогоспиталя. Без нее я бы откинулся.

Фрэнки никогда не думала о медсестрах во Вьетнаме, в газетах о них ничего не писали. Никто вообще не говорил о женщинах на войне.

Женщины тоже могут быть героями.

Фрэнки словно очнулась, в ней зарождалось новое отчаянное устремление.

— Я тоже могу служить своей стране, — сказала она спящему парню, руку которого все еще держала.

Мысль была мятежной, пугающей и такой пьянящей.

Но может ли она?

Как узнать, достанет ли тебе сил и мужества? Особенно если ты девушка из хорошей семьи, которую жизнь никогда не проверяла на прочность.

Она закрыла глаза и представила, как сообщает родителям, что поступила во флот и отправляется во Вьетнам, как пишет Финли письмо: «Барабанная дробь! Я в составе ВМС, скоро буду во Вьетнаме! До встречи!»

Если сделать все прямо сейчас, они и правда скоро встретятся. Там, во Вьетнаме.

На стене героев появится ее фотография — не за удачное замужество. А за спасение жизней на войне.

Родители будут гордиться ею так же, как гордятся Финли. Всю жизнь ей говорили, что военная служба — семейный долг.

Подожди.

Подумай, Фрэнки. Это может быть опасно.

Но ей не было страшно. На корабле-госпитале она будет далеко от боевых действий.

Когда она отпустила руку спящего солдата, решение уже было принято.

Всю неделю Фрэнки как одержимая планировала этот выходной, о своих намерениях она никому не рассказывала и советов не просила. Она говорила себе притормозить и еще раз обо всем подумать, но правда была в том, что она давно все решила и никто уже не мог ее остановить.

Фрэнки быстро приняла душ и вернулась в спальню. Комната была точно такой же, как в детстве, — кровать с балдахином и рюшами, пушистый ковер, розы на полосатых обоях. Она надела строгое, элегантное платье — одно из тех, что купила ей мама. Хорошие вещи, Фрэнсис, — вот что отличает приличную женщину.

Как она и предполагала, дома в это время никого не было. Мама играла в бридж в загородном клубе, а папа был на работе.

В час двадцать пять Фрэнки подъехала к ближайшему призывному пункту ВМС, рядом с ним стояла кучка протестующих с плакатами в руках: «Война убивает детей и все живое, бомбить ради мира — как трахаться ради девственности».

Под одобрительные крики толпы двое длинноволосых парней сжигали свои повестки (что вообще-то было незаконно). Фрэнки не понимала протестующих. Неужели они думают, что пара плакатов заставит президента Джонсона закончить войну? Разве не понимают, что если во Вьетнаме победят коммунисты, та же участь ждет всю Юго-Восточную Азию? Разве они не читали, каким жестоким может быть этот режим?

Фрэнки почувствовала себя белой вороной, как только вышла из машины. Она крепче сжала в руках дорогую темно-синюю сумочку из телячьей кожи. Народ скандировал: «Нет войне! Нет войне!»

Вдруг толпа развернулась к ней и затихла.

— Сраная республиканка! — выкрикнул кто-то.

Фрэнки заставила себя идти дальше.

— Черт, — раздался другой голос. — Девка совсем спятила.

— Куда ты идешь, дура!

Фрэнки открыла дверь призывного пункта. На стене висел плакат: «Будь патриотом, вступай в ВМС». Рядом за стойкой стоял моряк в форме.

Фрэнки подошла к нему.

Протестующие барабанили в окно. Она пыталась держаться спокойно и невозмутимо.

— Я медсестра, — сказала она, не обращая внимания на крики снаружи. — Хочу записаться добровольцем во Вьетнам.

Моряк нервно покосился на толпу за окном.

— Сколько вам лет?

— Двадцать, сэр. На следующей неделе будет двадцать один.

— По нашим правилам вы должны отработать два года в больнице штата, только после этого мы можем отправить вас во Вьетнам.

Два года. За это время война уже кончится.

— Вам не нужны медсестры?

— Очень нужны.

— Мой брат во Вьетнаме. Я… хочу помочь.

— Простите, мэм. Правила есть правила. Это для вашей же безопасности, поверьте.

Фрэнки расстроилась, но не пала духом. Она вышла из призывного пункта, почти бегом проскочила мимо протестующих, которые выкрикивали ей вслед ругательства, а затем зашла в телефонную будку и отыскала в справочнике Лос-Анджелеса адрес ближайшего отделения военно-воздушных сил.

Там ей сказали то же самое — прежде чем отправляться во Вьетнам, наберитесь опыта здесь.

В отделении сухопутных войск она наконец услышала то, что хотела: «Конечно, мэм. Корпусу армейских медсестер нужны лишние руки. Вас отправят сразу после основной подготовки».

Фрэнки поставила свою подпись и вот так запросто стала младшим лейтенантом Фрэнсис Макграт.

Глава третья

На улицах уже горели фонари, когда Фрэнки вернулась на остров. Весь центр Коронадо был украшен лентами и гирляндами, белобородые Санта-Клаусы у дверей магазинов звонили в колокольчики. Вдоль дорог висели цветные снежинки.

Когда Фрэнки вошла в дом, родители были в гостиной, они уже переоделись к ужину. Папа у буфета листал газету, мама курила в своем любимом кресле рядом с камином, уткнувшись в роман Грэма Грина. По всему дому были развешены праздничные гирлянды, в холле стояла огромная нарядная елка.

Увидев Фрэнки, папа отложил газету и улыбнулся:

— Привет, бусинка.

— У меня новости, — сказала она, сгорая от нетерпения.

— Ты встретила мальчика? — Мама закрыла книгу. — Наконец-то.

— Мальчика? Нет, — ответила Фрэнки после короткой паузы.

Мама нахмурилась:

— Фрэнсис, все девочки в твоем возрасте…

— Мама! — воскликнула Фрэнки. — Я хочу рассказать кое-что важное. — Она глубоко вдохнула. — Я теперь военная медсестра. Сегодня записалась в сухопутные войска. Перед вами младший лейтенант Макграт. Скоро я буду во Вьетнаме, и мы с Финли успеем встретиться до его возвращения!

— Не смешно, Фрэнсис, — сказала мама.

Папа посмотрел на Фрэнки, улыбка исчезла с его лица.

— Бетт, думаю, она не шутит.

— Ты записалась в сухопутные войска? — медленно спросила мама, будто слова были иностранными и она пыталась произнести их правильно.

— Я бы отдала честь, но не знаю как. Подготовка начинается через три недели. Форт Сэм-Хьюстон. — Фрэнки нахмурилась. Почему родители не поздравляют ее? — В нашей семье все служили. Вы были в таком восторге, когда Финли записался добровольцем.

— Служат мужчины, — отрезал папа. — Мужчины. — Он помолчал. — Подожди. Ты сказала «сухопутные войска»? Мы семья моряков. Живем на острове моряков.

— Знаю, но ВМС не отправят меня во Вьетнам, пока я два года не отработаю в больнице штата. С авиацией то же самое. Они сказали, у меня недостаточно опыта. Только сухопутные войска отправляют после базовой подготовки.

— Боже мой, Фрэнки! — Папа провел рукой по волосам. — Эти правила нужны не просто так.

— Скажи им, что передумала. Скажи, что не можешь. — Мама посмотрела на папу и медленно поднялась. — Господи, что мы будем говорить людям?

— Людям? — Фрэнки не понимала. Родители вели себя так, будто она их опозорила. Но это… какая-то бессмыслица. — Папа, ты столько раз собирал нас в кабинете и рассказывал о военных заслугах семьи. Ты всегда говорил, что хотел защищать родину. Я думала…

— Он мужчина, и то был Гитлер. Европа. А не страна, которой даже на карте не видно. Это не патриотизм, это глупость, Фрэнсис. — Глаза матери наполнились слезами, но она быстро их вытерла. — Что ж, Коннор, вот они, плоды твоего воспитания. Она выросла мечтательницей. Патриоткой.

Бросив на маму сердитый взгляд и рассекая сигаретный дым, отец вышел из комнаты.

Фрэнки хотела взять маму за руку, но та отодвинулась, не давая к себе прикоснуться.

— Мам?

— Нельзя было позволять твоему отцу забивать тебе голову. Все эти семейные фронтовые истории… Он рассказывал их так… вдохновенно. Конечно, сам-то он не воевал. В армию его не взяли, поэтому… Боже, все это теперь неважно. — Она отвернулась. — Я помню, каким мой отец вернулся с войны. Его там сломали. Кое-как собрали по кусочкам. Ему постоянно снились кошмары. Уверена, это из-за войны он умер так рано. — Голос дрогнул, но она продолжала: — Ты думала, что поедешь, увидишь брата и отправишься навстречу приключениям? Как можно быть такой глупой?

— Мама, я медсестра, а не солдат. Мне сказали, я буду далеко от фронта. И обязательно встречусь с Финли.

— И ты поверила? — Мама глубоко затянулась. Рука у нее подрагивала. — Все уже решено?

— Да. В январе начинается подготовка, а в марте я уеду. Но на свой день рождения через неделю я буду здесь и на Рождество тоже. Я знаю, как для тебя это важно.

Мама прикусила губу и медленно кивнула. Было видно, что она изо всех сил сдерживает эмоции, пытается выглядеть спокойной. Вдруг она бросилась к Фрэнки и обняла ее так, что у той перехватило дыхание.

Фрэнки прижалась к матери и уткнулась в ее волосы, жесткие от лака.

— Я люблю тебя, мам, — сказала она.

Мама отстранилась, вытерла слезы и серьезно посмотрела на Фрэнки.

— Не вздумай геройствовать, Фрэнсис Грэйс. Мне все равно, чему тебя учили и какие невероятные истории рассказывал твой отец. Не высовывайся, держись в стороне от опасностей. Слышишь меня?

— Все будет хорошо. Обещаю.

В дверь позвонили.

Звук словно доносился откуда-то издалека, его почти не было слышно в тишине невысказанных слов и прерывистого дыхания.

— Господи, это еще кто? — Мама подняла голову.

— Я открою, — сказала Фрэнки.

Мама осталась в гостиной одна. Фрэнки обогнула полированный столик красного дерева, где в узкой вазе белела единственная высокая орхидея, и открыла дверь.

На пороге стояли два морских офицера в парадной форме.

Фрэнки жила на Коронадо всю жизнь, над головой постоянно летали самолеты и вертолеты, по пляжу рядами бегали моряки. На каждом празднике и приеме кто-то всегда рассказывал истории о Второй мировой или Корейской войне. Городское кладбище было переполнено могилами солдат.

Она хорошо знала, что значат офицеры на пороге твоего дома.

— Проходите, — прошептала она, хотя больше всего на свете ей хотелось захлопнуть дверь.

За спиной она услышала стук маминых каблуков.

— Фрэнсис? Что… — Мама увидела офицеров и тихонько ахнула.

— Простите, мэм, — сказал один из офицеров, снимая фуражку.

Фрэнки потянулась к маминой руке, но мама руку отдернула.

— Входите. — Голос у мамы сорвался. — Я позову мужа…

Мэм, с сожалением сообщаем, что мичман Финли Макграт пал в бою.

Сбит… на вертолете…

Никаких останков… весь экипаж погиб.

На все их вопросы лишь тихое идет война, сэр, будто это все объясняет. Сказать наверняка почти невозможно.

Этот вечер навсегда останется в памяти Фрэнки, отпечатается на подкорке сознания во всех его страшных подробностях: папа, натянутый как струна, руки трясутся, на лице показное спокойствие, один из офицеров говорит, что его сын герой, тихим голосом папа спрашивает — где, как, когда (хотя какая теперь разница?). Мама, всегда сдержанная и элегантная, съежилась в кресле, аккуратно уложенные волосы растрепались, она повторяет снова и снова: «Не может быть, Коннор, ты говорил, что это даже не война».

Родители, наверное, даже не заметили, как Фрэнки выскользнула из дома. Она пересекла бульвар Оушен и села на холодный песок пляжа Коронадо.

Как его могли сбить? Что помощник морского офицера делал на вертолете? Почему нет никаких останков? Как им его хоронить?

Снова потекли слезы, она закрыла глаза, вспоминая Финли. Вот они вместе бегут по пляжу, он держит ее за руку, учит плавать и лежать на воде, ведет в кино на «Психо», который мама запретила смотреть, украдкой протягивает бутылку пива на День независимости. Фрэнки все глубже погружалась в воспоминания о брате, об их жизни, о ссорах и перепалках. Первая поездка в Диснейленд, велосипеды каждое лето, наперегонки утром до рождественской елки — он ей поддался. Ее старший брат.

Погиб.

Как часто они с Фином приходили сюда вечерами, бегали по пляжу, катались на великах до самой ночи, возвращаясь домой при свете фонарей. Как часто смеялись и подкалывали друг друга, думая, что езда без рук — самый большой риск в жизни.

Как они были свободны. Как неуязвимы.

На пляже появился кто-то еще, сзади послышались шаги. Рядом села мама, она едва держалась на ногах.

— Они принесли с собой чужие ботинки и каску, говорят, их и хоронить, — наконец сказала она и до крови прикусила нижнюю губу, потерла красное пятно на шее.

— Похороны… — Фрэнки представила, как все будет.

Толпа, все в черном, в церкви не протолкнуться, отец Майкл бубнит под нос забавные истории о Финли, о его шалостях в роли алтарника, о том, как он мыл солдатиков в купели. Как они с родителями это вынесут?

Пустой гроб. Никаких останков.

— Не уходи, — тихо сказала мама.

— Я здесь.

Мама повернулась к ней:

— Я про Вьетнам…

Вьетнам. Не слово, а катастрофа.

— Но я должна, — сказала Фрэнки.

Она не переставала думать о Вьетнаме с той минуты, как узнала о смерти брата. И как теперь отказаться от обязательств перед армией, как остаться с родителями, скорбеть вместе с ними здесь, в безопасности? Но что-то менять было поздно. Она поставила подпись, дала слово.

— У меня нет выбора, мам. Я не могу отменить решение. — Она повернулась к матери: — Благослови меня. Пожалуйста. Скажи, что гордишься мной.

На одно мгновение Фрэнки увидела боль в маминых глазах. Румянец оставил ее щеки, лицо осунулось.

Бледная и изможденная, она смотрела на Фрэнки тусклым, безжизненным взглядом.

— Горжусь тобой?

— Мама, не переживай за меня. Я вернусь. Обещаю.

— Твой брат говорил мне то же самое, — сказала она сорвавшимся голосом, затем на секунду замолчала, словно хотела что-то добавить. Но вместо этого медленно встала и пошла к дому.

— Прости меня, — прошептала Фрэнки так тихо, что мама вряд ли услышала. Но какая теперь разница?

Слишком поздно для слов.

Слишком поздно брать их назад.

Глава четвертая

На курсах основной подготовки Фрэнки отлично себя показала. Она научилась маршировать, надевать армейские ботинки и противогаз на время (тревогу могут объявить даже ночью, на войне каждая секунда на счету), накладывать шины, обрабатывать раны, бегать с носилками и ставить капельницы. А перевязки у нее получались быстрее всех в группе.

К началу марта Фрэнки была полностью готова применить свои навыки на практике. Она сложила вещи в большую армейскую сумку и тщательно проверила содержимое: бронежилет, каска, ботинки, туалетные принадлежности, белая медицинская форма и китель.

Совсем скоро она будет там. Пересадка в Гонолулу, пара часов ожидания — и вот она поднимается в самолет, который доставит ее во Вьетнам, единственная женщина на двести пятьдесят семь мужчин.

В отличие от солдат в свободных оливково-зеленых брюках, аккуратно заправленных в ботинки, Фрэнки должна была лететь в парадной форме: пилотка, зеленый китель, узкая юбка, капроновые чулки и черные лакированные туфли. И в придачу еще и пояс для чулок. Садясь на самолет в Техасе, она знала, что лететь в таком обмундировании будет неудобно, но двадцать два часа спустя поняла, что это совершенно невыносимо. Просто смешно носить чулки, когда все давно перешли на колготки.

Закинув сумку на багажную полку, Фрэнки села у окна, но едва коснулась сиденья, как подвязка для чулок отстегнулась и больно шлепнула ее по бедру. Все попытки застегнуть подвязку оказались безуспешны.

В узком проходе толкались солдаты, они болтали и громко смеялись. Многие были ее ровесниками или даже младше — восемнадцать, девятнадцать лет.

Рядом с ней остановился капитан в мятой, испачканной форме:

— Не возражаете, если я сяду, лейтенант?

— Конечно, нет, капитан.

Он сел на место у прохода. Даже в мешковатой форме было заметно, какой он худой. На лице залегли глубокие морщины. От одежды слегка пахло сыростью.

— Норм Бронсон, — устало улыбнулся он.

— Фрэнки Макграт. Медсестра.

— Вы молодец, Фрэнки. Медсестры нам очень нужны.

Самолет набрал скорость, оторвался от взлетно-посадочной полосы и устремился в облака.

— Как там? — спросила она. — Во Вьетнаме?

— Словами не объяснишь, мэм. Я могу рассказывать хоть целый день, но к такому не подготовишь. На месте вы сразу поймете, что к чему. Главное, не высовывайтесь. — Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Фрэнки впервые видела, чтобы кто-то так быстро засыпал.

Она открыла небольшую черную сумку, достала информационный буклет и прочла его в тысячный раз. Повторение и зубрежка всегда ее успокаивали, она была образцовой студенткой, а теперь хотела стать образцовой медсестрой. Это был единственный способ доказать родителям, что она поступила правильно, а не только храбро. Успех всегда много для них значил.

Готовясь к поездке, она обвела все воинские части и госпитали на карте Вьетнама и запомнила их расположение. Наизусть выучила правила поведения в армии: что можно и что нельзя делать на базе, какую форму в каких случаях носить, как обращаться с огнестрельным оружием и самое важное — всегда гордиться тем, что ты на военной службе.

В армии во всем была логика. Правила существовали не просто для галочки, они поддерживали порядок и дух товарищества. Вся система была устроена так, чтобы солдаты — мужчины и женщины — подчинялись уставу и работали в команде. Это могло спасти им жизнь. Быть частью целого, знать свое дело и без вопросов выполнять приказы — все это Фрэнки вполне устраивало.

Она много раз говорила маме, что настоящей войны не увидит — в отличие от этих мужчин, летящих сейчас вместе с ней. Ее не отправят на передовую, в нее не будут стрелять. Она едет спасать чужие жизни, а не рисковать собственной. Военные медсестры работают в больших светлых зданиях, таких как Третий полевой госпиталь в Сайгоне — защищенный высоким забором и расположенный далеко от линии фронта.

Фрэнки закрыла глаза и позволила ревущему двигателю себя убаюкать. Она слышала, как галдят и смеются солдаты, как кто-то открывает кока-колу, как раздают сэндвичи. Она представила Финли на этом самолете — вот он сидит рядом и держит ее за руку. На мгновение она забыла, что его больше нет, и улыбнулась. «Скоро увидимся», — подумала она, но улыбка быстро исчезла.

Засыпая, она услышала, как капитан Бронсон тихо пробормотал:

— Отправляют долбаных детей…

Когда Фрэнки проснулась, было тихо, если не считать рева двигателей за бортом. Шторки почти на всех иллюминаторах были опущены. Лишь пара тусклых лампочек отбрасывала свет на головы притихших солдат.

Шутки, крики и громкий смех остались позади. Воздух словно загустел, дышать стало тяжелее. Новобранцы, которых легко было узнать по чистой, опрятной форме, ерзали, переглядывались, нервно улыбались. Другие солдаты, такие как капитан Бронсон, уставшие мужчины в потрепанной форме, сидели почти неподвижно.

Капитан открыл глаза — единственная перемена, по которой стало понятно, что он больше не спит.

Вдруг самолет вильнул, накренился и перевернулся на бок, а затем резко спикировал. Фрэнки ударилась головой о переднее сиденье. Багажные полки открылись, вниз посыпались сумки, среди них была и сумка Фрэнки.

Она вцепилась в подлокотник, и капитан Бронсон положил грубую, жилистую руку на ее ладонь:

— Все будет хорошо, лейтенант.

Самолет выровнялся и начал набирать высоту. Фрэнки услышала грохот, рядом что-то треснуло.

— В нас кто-то стреляет? — спросила Фрэнки. — Господи.

— Ага. — Капитан Бронсон слегка улыбнулся. — Они это обожают. Не переживайте. Сейчас мы сделаем круг и попробуем снова.

— Прямо тут? Разве не лучше найти другое место для посадки?

— На этой гигантской птичке? Нет, мэм. Мы сможем сесть только здесь, в Таншонняте[2]. Они ждут ГНП[3], которых мы везем.

— ГНП?

— Новобранцев. — Он улыбнулся. — И одну симпатичную медсестру. Наши ребята сейчас зачистят аэропорт. Не волнуйтесь.

Самолет кружил в воздухе, пока пальцы Фрэнки, впившиеся в подлокотник, не заболели от напряжения. Снаружи она видела оранжевые вспышки и красные полосы — точно царапины на темном небе.

Наконец самолет выровнялся, и пилот включил громкоговоритель:

— Итак, фанаты аттракционов, пора сажать эту посудину. Пристегнитесь.

Как будто Фрэнки вообще отстегивала свой ремень.

Самолет начал снижение. У Фрэнки заложило уши, и не успела она опомниться, как они коснулись посадочной полосы, сбавили скорость и остановились.

— Женщины и старшие офицеры вперед, — послышалось из громкоговорителя.

Все ждали, пока Фрэнки выйдет. Ей было ужасно неловко. Идти первой совсем не хотелось. Но все же она подняла с пола армейскую сумку и повесила на левое плечо, оставив правую руку свободной, чтобы отдавать честь.

Как только Фрэнки вышла из самолета, ее обдало жаром. А еще этот запах. Боже, чем же так пахнет? Топливо… дым… рыба… и, кажется, фекалии. Голова пульсировала от боли. Фрэнки спустилась по трапу, внизу ее ждал солдат — темный силуэт в тусклом свете из окна ближайшего здания. Лица было почти не разглядеть.

Где-то слева вспыхнуло оранжевое пламя взрыва.

— Лейтенант Макграт?

Ее хватило только на кивок. По спине стекал пот. Бомбы так близко?

— Идите за мной, — сказал солдат и повел ее по неровной, ухабистой дорожке. Они прошли мимо терминала и оказались у совершенно черного школьного автобуса, даже окна были закрашены черной краской. — Вы единственная медсестра за сегодня. Садитесь и ждите. И не выходите из автобуса, мэм.

Внутри было жарко, как в сауне, а от этого запаха — рыбы и дерьма — ее тошнило. Она села у черного окна и почувствовала себя как в могиле.

Через пару минут на водительское сиденье запрыгнул чернокожий солдат с винтовкой М-16 за спиной. Дверь с шумом закрылась, и зажглись фары, золотым клином разрезав темноту впереди.

— Держитесь подальше от окон, мэм, — сказал солдат, нажимая на газ. — Гранаты.

Гранаты?

Фрэнки отодвинулась на самый конец широкого сиденья. В этой зловонной темноте она сидела неестественно прямо, подпрыгивая на каждой кочке. Она опасалась, что ее вот-вот вырвет.

Наконец автобус замедлил ход, в слепящем свете фар показались ворота, которые охраняла американская военная полиция. Один из охранников что-то спросил у водителя, а затем отступил. Ворота открылись, и автобус заехал внутрь.

Через какое-то время они снова остановились.

— Вот и все, мэм.

Фрэнки вся взмокла, от пота щипало глаза.

— А? — не поняла она, вытирая лицо.

— Приехали, мэм.

— Что? Ах!

Она вдруг сообразила, что не забрала чемодан, с ней была только дорожная сумка.

— Мой чемодан…

— Его привезут, мэм.

Фрэнки взяла сумку и побрела к двери.

Возле автобуса ее ждала медсестра, она была во всем белом с головы до ног, несмотря на грязь и слякоть. Как ей удается держать форму чистой в таком месте? За спиной медсестры виднелся вход в огромный госпиталь.

— Вам нужно выйти из автобуса, мэм, — сказал водитель.

— Да, конечно. — Фрэнки спустилась по ступенькам и собралась отдать честь.

Медсестра схватила ее за руку:

— Не здесь. Подстрелить офицера для чарли[4] особое удовольствие, — сказала она и кивнула на стоящий неподалеку джип: — Вас отвезут на место и покажут, где разместиться. А завтра в семь ноль-ноль оформят ваш приезд.

У Фрэнки было слишком много вопросов, чтобы выбрать один, и вдобавок пересохло в горле. Вцепившись в свою сумку обеими руками, она подошла к машине и забралась на заднее сиденье.

Водитель так резко тронулся, что Фрэнки вжало в сиденье, пружина уперлась ей в зад. Даже ночью движение на базе было оживленным. В свете фар то и дело мелькала колючая проволока, всюду мешки с песком вокруг деревянных строений и вооруженная охрана на постах. Улицы патрулировали солдаты с автоматами. Рядом со страшным грохотом мчался огромный водовоз. Машины беспрерывно сигналили, люди ругались и кричали.

Еще один контрольно-пропускной пункт — этот явно построили на скорую руку: металлические бочки, мотки колючей проволоки и высокий сетчатый забор. Охранник пропустил их дальше.

Наконец они подъехали еще к одному заграждению, затянутому колючей проволокой.

Джип остановился. Водитель перегнулся через сиденье и толкнул заднюю дверь:

— Мэм, ваша остановка.

Фрэнки растерялась. Ей понадобилось время, чтобы выбраться из машины в такой узкой юбке.

— Туда, мэм. Второй этаж, 8А.

За высокой железной изгородью Фрэнки увидела здание, напоминающее заброшенную тюрьму: окна заколочены фанерой, стены кое-где разрушены, видны перекрытия. Она хотела повернуться и спросить, куда ей идти, но джип уже умчался, просигналив кому-то по дороге.

Ворота громко заскрипели, и Фрэнки вошла в заросший сорняками двор, где тощие дети играли полусдутым мячом. У забора сидела вьетнамка и что-то готовила на костре.

Фрэнки прошла вперед по узкой тропинке и открыла дверь в здание. Внутри горело несколько газовых ламп, на стенах плясали тени. У входа ее встретила женщина в военной форме:

— Лейтенант Макграт?

Слава богу!

— Да.

— Я покажу вашу комнату. Идите за мной.

Женщина провела ее по коридору, заставленному койками, затем они поднялись на второй этаж по просевшим ступенькам. Комнату скорее можно было назвать каморкой. Там едва помещалась пара двухъярусных кроватей и один небольшой комод. Наверное, раньше здание принадлежало какой-то школе.

— Завтра в семь ноль-ноль вас оформят. О прибытии доложите в администрацию.

— Но…

Женщина вышла, закрыв за собой дверь.

Темнота.

Обшарив руками стены, Фрэнки щелкнула выключателем.

Ничего.

Тогда она открыла дверь, впустив слабый свет газовых ламп. Чуть дальше по коридору Фрэнки нашла туалет с ржавой раковиной и таким же унитазом. Она открыла кран, умылась под тонкой струйкой теплой воды, а затем сделала глоток.

В этот момент зашла девушка в зеленой армейской футболке и шортах. Увидев Фрэнки, она нахмурилась:

— Это ты зря, лейтенант. Никогда не пей воду из-под крана.

— Ой, я… я новенькая.

— Да неужели? — сказала девушка, окинув взглядом ее парадную форму.

Фрэнки проснулась посреди ночи от сильного спазма в животе. Она кинулась в туалет и захлопнула за собой дверь. Такой диареи у нее не было никогда в жизни. Казалось, из нее выходило все, что она ела за последний месяц, а когда ничего уже не осталось, живот снова скрутило.

Рассвет облегчения не принес. Она проверила время, сжалась в комок и попыталась заснуть. В шесть тридцать она сползла с кровати, ноги тряслись. Кое-как натянула форму. Пояс для чулок был настоящей пыткой.

Во дворе уже толпились худосочные вьетнамские мальчики и девочки, они молча смотрели на Фрэнки. На бельевых веревках сушилась форма — десятки зеленых штанов и рубашек.

Фрэнки открыла ворота и пошла по большой оживленной базе, которая представляла собой беспорядочное скопление зданий, палаток, хижин и дорог, но не деревьев — зелени не было совсем. Когда-то здесь явно поработал не один бульдозер. По дорогам разъезжали трехколесные тук-туки с целыми семьями, старые машины, запряженные буйволами, и множество спешащих куда-то военных автомобилей. Мимо промчался джип, водитель просигналил детям на обочине и бредущему рядом буйволу.

Никто не обращал внимания на осторожно шагающую девушку в парадной форме, которая думала только о том, как бы сдержать рвотный позыв.

Фрэнки понадобился почти час, чтобы найти здание администрации. Оно располагалось рядом с крылом А Третьего полевого госпиталя, там в накрахмаленных белых халатах стайками бегали медсестры, а из черных динамиков время от времени гремели объявления.

Она постучала и, услышав «Войдите», открыла дверь.

Прямо напротив двери за столом сидела худая женщина с погонами полковника. Фрэнки отдала честь.

Женщина так резко подняла голову, что идеально сидящие очки «кошачий глаз» сползли вниз. В ее взгляде сквозило неодобрение.

— А вы у нас…

— Младший лейтенант Фрэнсис Макграт.

Полковник быстро просмотрела бумаги.

— Вы приписаны к Тридцать шестому эвакогоспиталю. Следуйте за мной. — Она резко поднялась и, пройдя мимо Фрэнки, вышла из кабинета.

Фрэнки пыталась держаться бодро и надеялась, что ее не настигнет очередной приступ диареи.

Преодолев толпу служащих, они вышли к круглой белой площадке с красным крестом по центру, там ждал вертолет. Полковник подала знак, и пилот тут же завел двигатель. Огромные лопасти начали медленно вращаться, а затем слились в один большой полупрозрачный диск, разрезающий горячий воздух.

— Полковник… могу я… задать вопрос? — заикаясь, спросила Фрэнки.

— Не мне, лейтенант. Залезайте. Он не будет ждать весь день.

Полковник подтолкнула Фрэнки, и та полезла в дребезжащий вертолет.

Из фюзеляжа высунулся солдат, схватил ее за руку и затащил внутрь, а затем усадил на брезентовое сиденье в задней части кабины.

— Держитесь, мэм, — прокричал солдат.

Вертолет поднялся в воздух, качнулся вперед и полетел над огромной американской базой, а затем и над всем хаосом Сайгона.

У Фрэнки внутри все сжалось. Разве это безопасно? И где их оружие? Как они будут отстреливаться от врагов, если придется? Где-то прозвучал взрыв, вертолет резко ушел в сторону.

Фрэнки зажала рот, сдерживая рвоту.

Еще один взрыв. Грохот выстрелов. Вертолет трясло и мотало, Фрэнки чувствовала себя маленьким болтиком внутри большой металлической коробки.

Весь этот ужасный полет она старалась даже не дышать, чтобы только не сорваться на крик. Но вот наконец они начали снижаться, стала видна вертолетная площадка. Приземлились, и пилот повернулся к Фрэнки:

— Мэм?

— Что? — прокричала она.

— Пора выходить.

— А, да.

Она не могла сдвинуться с места.

Солдат-санитар, который помог ей забраться, теперь поднял ее с сиденья и направил к выходу. Внизу стояла женщина в запачканной форме — старший лейтенант, — в руках она держала холщовую панаму и смотрела на вертолет. Санитар скинул сумку Фрэнки прямо к ногам старшего лейтенанта.

— Мэм? — нетерпеливо сказал он.

Прыгай, Фрэнки.

На каблуки.

Посадка была жесткой, ноги резко подогнулись, сумочка упала на землю. Не обращая внимания на боль в ногах, она глубоко вдохнула, медленно выпрямилась и собралась отдать честь.

— Лейтенант Макграт. Прибыла на службу.

— Не здесь, — сказала старший лейтенант. — Я еще хочу жить. Пэтти Перкинс. Операционная медсестра.

Она придержала Фрэнки, чтобы та не упала, потом развернулась и пошла вперед.

— Добро пожаловать в Тридцать шестой. Это эвакогоспиталь на четыреста коек, мы находимся на побережье примерно в шестидесяти милях от Сайгона. Всего в штате девять медсестер, включая тебя, еще есть медбратья и санитары. Это место держится только на нас, — прокричала старший лейтенант. — Это один из самых безопасных пунктов. ДМЗ севернее, боевых действий тут считай что нет. К нам в основном поступают ОТРы…

Фрэнки старалась все запоминать.

— ОТРы?

— Очень тяжело раненные. У нас тут есть все: от проказы до ампутаций, от крысиных укусов до оторванных конечностей. Большинству ранений требуется позднее наложение швов, это значит, что мы промываем и санируем рану, но не зашиваем ее. Здесь пострадавшие находятся около трех дней. Счастливчики отправляются в Третий полевой госпиталь в Сайгоне для профильного лечения, менее везучие возвращаются в свои части, а те, кому совсем не повезло, едут домой в гробах. Поживее, лейтенант.

Рядом показалось несколько полукруглых ангаров.

— Здесь у нас неотложка, пред- и послеоперационные, блок интенсивной терапии, нейрохирургия и два операционных отделения, — она не сбавляла шаг. — А это столовая. Офицеры слева. Завтра в восемь ноль-ноль доложи о прибытии майору Голдштейн. Она главная медсестра.

Старший лейтенант резко остановилась перед длинным рядом одинаковых деревянных строений, нижняя часть которых была обложена мешками с песком.

— Это твой барак. Душевые и туалеты там. Мыться придется быстро. Пилоты любят подглядывать с воздуха, — улыбнулась Пэтти и достала две баночки с таблетками: — От малярии и диареи. Принимай постоянно. И не пей воду. Только из специальных мешков и канистр. Если хочешь, могу показать…

Не договорив, она наклонила голову и прислушалась. Через мгновение Фрэнки уловила гул вертолетов.

— Вот дерьмо, — отрывисто сказала Пэтти. — Это к нам. Ладно, Макграт, ты справишься и сама. Располагайся.

Она еще раз улыбнулась, похлопала Фрэнки по плечу и убежала. Фрэнки услышала, как десятки тяжелых башмаков застучали по деревянному настилу.

Она почувствовала себя брошенной.

— Выше нос, Макграт, — сказала она вслух и открыла дверь барака.

Темное затхлое помещение приблизительно пятнадцать на тридцать футов было разделено на три секции, каждая со своей зеленой металлической койкой, самодельной тумбочкой и настольной лампой. На кривых фанерных стенах висел оливково-зеленый тюль. Рядом с одной из кроватей были приклеены цветные фотографии: пара на фоне красной конюшни, коротко стриженный мужчина, прислонившийся к капоту «шевроле», и этот же мужчина рядом с рыжеволосой девушкой и большой черной лошадью. Над другой койкой висели плакаты с изображением Малколма Икса, Мухаммеда Али и Мартина Лютера Кинга-младшего. Третья кровать, кажется, была ее — к стене ничего не приклеено, видны только дырки и следы от плакатов, которые кто-то сорвал. На полу лежал ее чемодан.

В углу стоял маленький холодильник, рядом небольшой стеллаж, сколоченный из старых досок, кто-то заполнил его потрепанными книгами в бумажных обложках. В бараке было невыносимо жарко, но ни вентилятора, ни даже окна там не было. На полу слой красной пыли.

Закрыв за собой дверь, Фрэнки села на узкую койку и открыла дорожную сумку. Сверху лежал новенький «Полароид» и аккуратно завернутые рамки с фотографиями. Она взяла верхний снимок, сняла обертку и положила на колени. Это была фотография из Диснейленда. На ней они с Финли стояли перед замком Спящей красавицы, держась за руки. За секунду до того, как хлопнула диафрагма аппарата, Финли забрал у мамы буклет и оторвал самый дорогой билет со словами: «Мы с Фрэнки пойдем на „Ракету“. А потом на „Субмарину“». Мама тогда только тихо сказала: «Надеюсь, здесь найдется что выпить, Коннор».

По щекам потекли слезы. Рядом никого не было, поэтому Фрэнки не стала сдерживаться. Она смотрела на фотографию брата, на его выступающие зубы, блестевшие на солнце волосы, на его веснушчатое лицо. Смотрела и думала: «Что же я наделала?»

Потом она развернула фотографию родителей, которая была сделана на одном из их знаменитых приемов на Четвертое июля, — оба улыбаются, позади стол, украшенный патриотичными флажками.

Папа с мамой были правы. Она понятия не имела, что значит уехать так далеко от дома — на войну — без Финли. Как она протянет здесь целый год?

И тут живот снова скрутило.

Она побежала в туалет.

Глава пятая

Прошло несколько часов, Фрэнки лежала на кровати, сдерживая слезы и рвоту и мечтая поскорее оказаться дома. Тут дверь с грохотом распахнулась. В барак вошли две женщины в окровавленной одежде, одна была чернокожей и коротко стриженной, в шортах, футболке и армейских ботинках, другая — высокая и рыжеволосая, с маленьким хвостиком на затылке, как у Олив Ойл[5], на ней были зеленые брюки и такого же цвета рубашка. Обе старше Фрэнки, но лишь немного.

— Погляди, Бабс. Свежее мясо, — сказала рыжеволосая девушка, снимая рубашку.

Кровь у нее была даже на лифчике. Совершенно не смущаясь, она подошла к Фрэнки.

— Я Этель Флинт. Из Вирджинии. Работаю в неотложке. — Она схватила руку Фрэнки и встряхнула с такой силой, будто взвела винтовку. — А это Барб Джонсон, операционная медсестра из какого-то захолустья в Джорджии. Осторожно, она та еще змея. Последнюю девочку каждый день до слез доводила.

— Неправда, Этель, и ты это знаешь, — сказала чернокожая девушка, стягивая влажную футболку. — Господи, ну и жара.

Фрэнки уставилась на Барб. Если честно, ей редко доводилось общаться с чернокожими. Барб прищурила глаза и оценивающе посмотрела в ответ, Фрэнки почувствовала себя школьницей, которая ошиблась дверью.

— Меня зовут… — начала она. Голос сорвался на середине фразы. — Меня зовут Фрэнки Макграт.

— Переодевайся, Фрэнки, — сказала Этель, снимая лифчик и надевая оливково-зеленую футболку с V-образным вырезом. На шее у нее висела серебряная цепочка с жетонами. — Сегодня черепашья вечеринка в твою честь…

Барб хмыкнула:

— Полегче, Этель. Не путай девочку.

— Ну, может, я слегка преувеличила, но сегодня мы встречаем двух черепах и провожаем одного старожила.

— Кто такие черепахи? — спросила Фрэнки.

— Это ты, девочка, и все те, кто только что прибыл. — Этель вздохнула, как замученная жизнью старуха. — Шевелись. А то я умру от жажды. День был долгий, и мне срочно нужна кока-кола.

Фрэнки было неловко раздеваться перед посторонними, но показаться недотрогой совсем не хотелось, поэтому она начала стягивать одежду.

Дойдя до нижнего белья, она вдруг поняла, что ни в сумке, ни в чемодане нет ничего, во что она могла бы переодеться. Кроме аккуратно сложенной зеленой формы, пижамы, нежно-голубого платья, которое, по заверениям мамы, идеально подошло бы для выхода в свет, и белой формы медсестры там ничего не было.

— Еще и чулки с поясом, — сказала Этель, глядя на нее, затем порылась в ящике, вытащила пару обрезанных шорт и армейскую футболку и протянула их Фрэнки. — Не переживай, ты не первая такая. Нам тоже никто не рассказывал, что на самом деле надо брать с собой.

— Или что здесь на самом деле творится, — добавила Барб.

Фрэнки сняла пояс и бежевые чулки. Чувствуя, как соседки по комнате ее разглядывают, она быстро натянула на себя то, что дала ей Этель. Футболка была огромной, она почти полностью закрывала обрезанные шорты, которые Фрэнки перетянула ремнем, чтобы не потерять их на ходу.

Она вытащила из чемодана каску с бронежилетом и надела. Бронежилет был очень тяжелым. А каска сползала на глаза.

— Это вечеринка, а не фильм с Джоном Уэйном[6], — сказала Барб. — Сними эту хрень.

— Но… — Фрэнки так резко повернулась, что каска больно ударила по переносице. — В правилах сказано…

Барб вышла из барака, громко хлопнув дверью.

Этель аккуратно сняла каску с головы Фрэнки и положила ее на кровать.

— Знаю, сегодня был трудный день. Мы поможем тебе освоиться. Но не прямо сейчас, ладно? И пожалуйста, никакого бронежилета.

Фрэнки расстегнула жилет и отбросила его в сторону. Он приземлился прямо на каску. Фрэнки чувствовала себя глупой и уязвимой — огромная футболка, почти закрывающая шорты, голые ноги и блестящие новые ботинки, которые она так тщательно полировала. Почему ей не пришло в голову взять кроссовки? Авторы буклета «Что взять с собой» вообще были во Вьетнаме? Перед отъездом она подстриглась прямо как Твигги[7], но тридцать восемь часов в дороге и местная влажность не пошли прическе на пользу, на голову словно натянули черную шапочку для плавания. Выглядит, наверное, как двенадцатилетка.

Этель шла быстро и говорила на ходу:

— С приездом в Тридцать шестой, Фрэнк. Можно звать тебя Фрэнк? Вообще-то это подвижной госпиталь, но мы давно никуда не переезжали, только разрастаемся все больше и больше. У нас несколько лечащих врачей и четыре хирурга, ты их сразу узнаешь. Они считают себя богами. Медсестер здесь всего девять, еще пара медбратьев и куча санитаров. Почти все отделения работают с семи до девятнадцати ноль-ноль шесть дней в неделю, но людей не хватает, поэтому приходится работать до последнего раненого. Если звучит чересчур, так и есть, но ты привыкнешь. Поторопись. Ты уже отстаешь.

В сгущающихся сумерках Фрэнки не видела и половины того, что находилось вокруг: ряды бараков, большое деревянное здание столовой, туалеты для медсестер, часовня, полукруглые ангары с эмблемой госпиталя, едва различимой при таком освещении.

Пройдя между ангарами, они оказались на открытой площадке — небольшом клочке красной земли, окруженном темными постройками. Было очевидно, что их соорудили на скорую руку. Где-то неподалеку было Южно-Китайское море — достаточно близко, чтобы различать шум волн.

В тусклом свете фонарей виднелись кольца колючей проволоки, протянутой по периметру лагеря. А вот и вход в бункер, укрепленный мешками с песком, сверху на деревянной балке надпись: «Офицерский клуб». Вместо двери — занавеска из маленьких разноцветных бусин.

Они зашли внутрь. Бусины тихо застучали.

Помещение оказалось больше, чем выглядело снаружи. У дальней стенки тянулась барная стойка из фанеры, вдоль нее стояли высокие стулья. Бармен деловито разливал напитки. Молодая вьетнамка в свободных штанах и длинной тунике бегала с подносом от стола к столу. Около музыкального проигрывателя лежали груды магнитофонных бобин. Из огромных динамиков гремела песня «Как перекати-поле»[8], людям приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Трое парней играли в дартс.

В воздухе висел сигаретный дым, от которого у Фрэнки вскоре защипало глаза.

В клубе было полно народу, мужчины и несколько женщин сидели за столиками или просто привалились к стенам. Какой-то парень вообще стоял на голове, скрестив голые ноги. Почти все курили и пили.

Песня закончилась, и стало тихо. До Фрэнки донеслись обрывки разговора, смех и чей-то возглас: «Любовью здесь и не пахнет».

Этель захлопала, чтобы привлечь внимание.

— Эй, ребята! Это Фрэнки Макграт. Она из… — Этель повернулась к ней: — А откуда ты?

— Из Калифорнии.

— Из солнечной Калифорнии! — Этель подтолкнула Фрэнки вперед, представляя ее остальным.

Около бара сидела Пэтти, она курила и играла в карты с капитаном. Она обернулась, с улыбкой помахала рукой.

Кто-то поменял бобину на магнитофоне. Заиграла песня «Девочки из Калифорнии»[9].

Все захлопали, кое-кто крикнул:

— Добро пожаловать, Фрэнки!

Кто-то обхватил ее за талию и повел танцевать.

Это был высокий и худой привлекательный мужчина в белой футболке и потертых джинсах. Светлые, песочного цвета волосы были аккуратно подстрижены согласно уставу, но ухмылка и косяк во рту давали понять, что он из тех парней, от которых папа велел держаться подальше. Как и вообще от всех мужчин на фронте. («Военные холостяки, Фрэнки, это женатые мужчины, которые думают, что под взрывами бомб в постель можно затащить кого угодно. Не ступай на эту дорожку. Не опозорь нас».)

Он выдохнул сладкий дым и протянул ей косяк:

— Хочешь затянуться?

Фрэнки удивленно уставилась на него. Ей не первый раз предлагали марихуану (она ведь училась в колледже, пусть и католическом), но это же Вьетнам. Война. Опасное время. Она не курила в женском колледже Сан-Диего и уж конечно не будет курить здесь.

— Нет, спасибо. Но я бы взяла…

До того, как она успела сказать кока-колу, над клубом прогремел взрыв. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль, какой-то ящик свалился с полки, кто-то крикнул: «Не сейчас, чарли, я же пью…»

Еще один взрыв. Сквозь занавеску из бус пробивался красный свет.

По всему лагерю разнесся сигнал воздушной тревоги. Из громкоговорителя раздавалось: «Внимание, всем найти укрытие. Уровень опасности красный. Мы под ракетным обстрелом. Повторяю, уровень красный. Найдите укрытие».

Ракетный обстрел?

Снова взрыв. Еще ближе. Бусины на шторах дрожали.

Фрэнки вырвалась из рук мужчины — кем бы он ни был — и бросилась к выходу.

Он схватил ее и потянул назад.

Ею овладел страх, она закричала и попыталась вырваться. Он притянул ее ближе. Кто-то прибавил громкость на магнитофоне, с потолка сыпались пыль и грязь.

— Ты в безопасности, Макграт, — прошептал он ей в ухо. Она чувствовала его дыхание на своей шее. — Насколько это возможно в этой проклятой стране. Дыши. Я держу.

Фрэнки слышала грохот взрывов, чувствовала, как земля дрожит под ногами.

Она вздрагивала от каждого звука. Боже. Что я наделала? Она подумала о Финли.

С сожалением сообщаем…

Никаких останков.

— Я держу тебя, — сказал он снова, когда ее дыхание участилось, и обнял еще крепче. — Не переживай.

Снова завыла сирена.

Она почувствовала, как его руки ослабили хватку.

— Кажется, все, — сказал он.

Тут раздался еще один взрыв, и он засмеялся:

— А это мы. Возвращаем должок.

Она подняла глаза, ей было стыдно. Что она за солдат? Стоит здесь, трясется, готова расплакаться в первый же день.

— Но… укрытие… разве нам не нужно…

— Разве можно портить вечеринку в день прибытия из-за какого-то там обстрела? Я Джейми Каллахан. Костолом. Из Джексон-Хоул. Просто смотри на меня, Макграт. Отбрось все остальное.

Она пыталась сосредоточиться на дыхании, на его словах, его голубых глазах, пыталась держаться спокойно.

— Вы врач? — выдавила она.

Он улыбнулся, и она поняла, что он молод — по крайней мере, не слишком стар. На вид ему было лет тридцать.

— Ага. Пятое отделение. Хирургия. — Он наклонился к ней: — Может, будем работать вместе…

Она услышала его тихий, возбужденный голос, почувствовала запах алкоголя и марихуаны в его дыхании, и вдруг странный перевернутый мир стал ей знаком и понятен — врач пристает к медсестре.

— Мой отец предупреждал о таких, как вы.

Взрывы прекратились.

— Ну вот и все, — сказал он с улыбкой. Но что-то в этой улыбке было не так, будто он и сам испугался.

Кто-то снова прибавил громкость. «Эти сапожки созданы для ходьбы»[10].

Все стали подпевать, разбиваться на пары и танцевать.

Вот так запросто. Праздник снова был в самом разгаре, люди курили, пили и смеялись, как будто никто только что не сбрасывал на них бомбы.

— Как насчет виски, девочка из Калифорнии? — Джейми улыбнулся.

Фрэнки не сразу смогла ответить.

— Я… не знаю… — Ей исполнилось двадцать один уже несколько месяцев назад, но она ни разу не пила крепкий алкоголь.

Джейми наклонился к ней:

— Дрожь как рукой снимет.

— Правда? — с сомнением спросила Фрэнки.

Он с грустью посмотрел на нее.

— На сегодня — да.

Глава шестая

На следующее утро, когда Фрэнки проснулась, она не сразу поняла, где находится.

Но тут в нос ударил запах — рыба, дерьмо, гниющие овощи. А еще жара. Пот тек ручьем. От простыней исходил неприятный кислый запах.

Она была в своем душном бараке — она была во Вьетнаме. Голова трещала от боли.

Фрэнки села, свесив ноги с кровати.

Ей показалось, что ее сейчас вырвет.

Вчера вечером она выпила две стопки виски.

Две стопки…

И совсем ничего не съела.

Последнее, что она помнила, было то, как она танцевала с Этель под «Понедельник, понедельник»[11]. Кажется, в какой-то момент шорты все-таки упали прямо на новые блестящие ботинки. Так она это помнила. Кто-то рядом тогда сказал: «Отличные ножки, Фрэнк!» Вроде бы это была Этель. Она громко смеялась, пока Фрэнки натягивала шорты.

Боже. Не самый лучший способ произвести хорошее впечатление.

Где Барб и Этель?

Ей было дурно, а еще ужасно хотелось пить. Она причесала короткие волосы и огляделась. На грязном деревянном полу сидела огромная серая крыса. В розовых тоненьких лапках она держала надкушенную шоколадку. Заметив взгляд Фрэнки, крыса перестала жевать и выпучила черные глаза-бусинки в ответ.

Еще вчера Фрэнки наверняка запустила бы в крысу чем-то тяжелым. Но сегодня сил на это не было.

Она встала и, не обращая внимания на крысу, которая не обращала внимания на нее, натянула оливково-зеленую форму, брюки она, как полагается, заправила в начищенные до блеска ботинки.

Крыса протрусила мимо и скрылась за комодом.

— Ладно, — сказала себе Фрэнки, стоя в душной комнате. — Ты сможешь.

Ей нужно было что-то съесть, выхлебать целое море воды и приступить к службе. Теперь она будет пить только из специальных мешков и не забудет про таблетки от малярии и диареи.

Выйдя из барака, она впервые увидела, что лагерь представляет собой большой комплекс построек на клочке ярко-красной земли. Деревьев тут не было, зато хватало разномастных строений — домики, палатки и бараки. Полукруглые ангары, где размещали раненых, походили на гигантские консервные банки, которые разрезали вдоль и воткнули в землю, а у входа навалили мешки с песком.

Фрэнки шагала по главной улице городка, с одной стороны тянулась крытая площадка, а с другой — длинные ряды зданий. Она прошла мимо мужских казарм, мимо аптеки и маленькой церкви, мимо штаба Красного Креста и магазина. Дорога упиралась прямо в высокую водонапорную башню, под которой находилась сцена. Сейчас там никого не было.

Перпендикулярно сцене располагалась столовая. Фрэнки остановилась перед открытой дверью длинного деревянного строения. Столовая была разделена на две части, одна — для офицеров, другая — для солдат.

Она подошла к столу с хлебом, кексами, бадьей арахисовой пасты и баночкой масла. Налила себе кофе и залпом выпила, надеясь, что это спасет от головной боли. Осушив первую чашку, намазала кусочек хлеба арахисовой пастой и запила это восемью унциями молока.

Ее тут же затошнило, и она кинулась в уборную, но, успев преодолеть лишь половину пути, согнулась пополам рядом с магазином.

Когда в желудке ничего не осталось, она вернулась на дорогу и побрела к кабинету майора Венди Голдштейн. Главная медсестра в выцветшей, отглаженной форме сидела за столом, зарывшись в кучу бумаг.

Фрэнки вошла в кабинет и отдала честь.

— Младший лейтенант Макграт прибыла на службу, — отчеканила она.

Майор Голдштейн подняла глаза. Из-за светлых волос и бледной кожи она могла показаться хрупкой, но только на первый взгляд.

— Который час, лейтенант?

Фрэнки посмотрела на черные настенные часы, защищенные черной проволочной сеткой.

— Восемь ноль три, майор Голдштейн.

Майор поджала губы.

— Отлично. Я уж подумала, вы не умеете определять время. Если вам сказано явиться в восемь ноль-ноль, я жду вас ровно в восемь ноль-ноль. Вам ясно?

— Да, майор, — сказала Фрэнки. — Мне… было плохо.

— Не пейте воду — или всю службу проведете в уборной. Разве вам никто не сказал? Думаю… — Она остановилась на середине фразы и резко втянула воздух. Затем наклонила голову и прислушалась. — Черт.

Фрэнки услышала гул приближающихся вертолетов.

— Нас атакуют?

— Не так, как вы думаете. — Майор захлопнула бежевую папку. — Сейчас и проверим, из какого вы теста, Макграт. С назначением разберемся завтра. Будьте здесь в восемь ноль-ноль. А сейчас за работу. Идите к лейтенанту Флинт из неотложки.

— Из неотложки? Но я не…

— Это не приглашение на вечеринку, Макграт. Живее.

Фрэнки была настолько сбита с толку, что забыла отдать честь. Она уже не понимала, когда это нужно делать, а когда нет. Поэтому просто развернулась и вылетела из кабинета. Она бежала к полукруглым амбарам, в которых размещались все отделения. Новые ботинки ужасно натирали.

Над вертолетной площадкой кружили три вертолета с красным крестом на фюзеляже. Пулеметчиков видно не было — это были санитарные вертолеты, Фрэнки о таких читала. Они доставляли раненых с поля боя, а не отстреливались от врагов. Два вертолета приземлились, один еще висел в воздухе.

К ним сразу подбежали две медсестры и санитар, начали выгружать раненых, укладывать на носилки.

Как только первый вертолет оторвался от земли, третий опустился на его место. Санитаров прибавилось, раненых все выгружали и выгружали. Машина «скорой» уже ехала в сторону предоперационной.

Наконец Фрэнки нашла ангар, где располагалось отделение неотложной помощи.

Санитары бегали туда-сюда, занося раненых, кто-то из солдат кричал, держа в руках собственную ногу, у кого-то ног вообще не было. Форма в крови у всех, у некоторых еще дымились волосы — их только что потушили санитары или товарищи. Открытые раны на груди — у одного солдата торчало ребро. Этель, вылитая амазонка, стояла в самом центре этого хаоса — регулировала движение, определяла тяжесть ранений, говорила, куда нести одних пациентов, а куда других. В этом безумии она была словно рыба в воде. Санитары следовали ее указаниям. Раненых было так много, что некоторых приходилось оставлять снаружи, они лежали на носилках и ждали, когда в предоперационной освободится место.

Фрэнки была потрясена. Крики, дым, плач.

Какой-то санитар, увидев Фрэнки, сунул ей в руки ботинок.

Она опустила глаза — из ботинка торчала нога.

Фрэнки выронила ботинок, метнулась в сторону, и ее вырвало. К горлу снова подкатила рвота, и вдруг Фрэнки услышала:

— Фрэнк. Фрэнк Макграт. — Этель схватила ее за руку.

Фрэнки захотелось убежать.

— К такому меня не готовили. — Она замотала головой.

Этель взяла ее за подбородок, заставила посмотреть на себя.

— Я знаю. — Она откинула волосы окровавленной рукой. — Знаю.

— На курсах нас учили делать перевязки и брить солдат перед операцией. Я не должна быть здесь. Я…

— Ты можешь помогать, придерживать им голову.

Фрэнки кивнула.

Этель взяла ее за руку и завела внутрь — туда, где раненые ждали своей очереди.

— Это приемный покой. Здесь оценивают тяжесть ранений. Мы решаем, кого и когда оперировать. В первую очередь берут тех, кого точно можно спасти. Видишь ширму? За ней лежат пациенты, которые вряд ли переживут этот день. Они на ожидании, за них возьмутся в последнюю очередь. Мы можем обработать пять огнестрелов и сделать столько же ампутаций, а можем все это время провозиться с одной травмой головы. Понимаешь? А ходячие больные у нас тут. — Этель указала на группу солдат возле ширмы, они болтали, курили и делали все, чтобы поддержать своих тяжелораненых товарищей. — Их осмотрят, когда будет время.

Этель подвела Фрэнки к одному из солдат, который лежал на носилках, вся его форма была в крови, одной руки нет. Фрэнки отвела взгляд.

— Дыши, Фрэнк, — спокойно сказала Этель. — Возьми его за руку.

Фрэнки подошла ближе и заставила себя посмотреть. Сначала она увидела только оторванную по локоть руку, торчащую белую кость и окровавленный хрящ.

Соберись, Фрэнки.

Она на секунду зажмурилась, выдохнула и открыла глаза. Теперь она видела перед собой солдата, чернокожего парня с грязной зеленой банданой на голове. Он, наверное, и бриться начал совсем недавно. Она очень осторожно взяла его за руку.

— Здравствуйте, мэм, — еле слышно сказал он. — Вы не видели моего друга Стиво? Мы были вместе…

Этель разрезала его форму, открылась огромная рана на животе. Этель посмотрела вверх. В глазах была усталость.

— На ожидание, — выкрикнула она.

Появились два санитара, подняли носилки и перенесли солдата за ширму.

Фрэнки взглянула на Этель:

— Он ведь умрет.

— Возможно.

Разве для этого Фрэнки приехала во Вьетнам? Чтобы смотреть, как умирают совсем молодые парни?

— Сегодня мы спасем многих, Фрэнк. Но не всех. Мы не можем спасти всех.

— Он не должен умирать один.

— Иди, Фрэнк. Будь ему сестрой, женой и матерью.

— Но…

— Просто держи его за руку. Иногда это все, что мы можем сделать. А потом возвращайся сюда…

«Когда он умрет», — хотела добавить Этель. Фрэнки зашла за ширму и ощутила, как тело налилось свинцом. Этот солдат — мальчик — был совсем плох. Она увидела, что он плачет.

Фрэнки осторожно приблизилась к нему, посмотрела имя и звание.

— Рядовой Фурнетт, — сказала она.

Внезапно стало тихо — по крайней мере, ей так показалось. Ни гула вертолетов, ни криков медсестер — Фрэнки слышала только тяжелое, булькающее дыхание солдата.

Она отвела взгляд от ужасной зияющей раны, из которой сочилась кровь и торчали гладкие кишки.

Она подошла еще ближе и взяла его холодную руку.

— Рядовой Фурнетт, — сказала она снова. — Я Фрэнки Макграт.

Он медленно моргнул. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью.

— Вы не видели Стиво? Рядового Гранта. Я должен был присматривать за ним. Он приехал сюда два дня назад. Наши мамы работают в одном салоне. На Батон-Руж.

— Я его видела, — с трудом сказала Фрэнки, в горле стоял ком. — С ним все хорошо. Он спрашивал о тебе.

Рядовой Фурнетт слабо улыбнулся.

— У меня… что-то болит, мэм. Укол перестал действовать. Черт, мне бы холодного пива. — Его начало трясти. Рука обмякла и еще сильнее похолодела. — Мэм.

— Да?

Повисло молчание, затем он снова заговорил:

— Надо было сказать… — Он тяжело захрипел. Изо рта потекла кровь. — Сказать, что люблю ее.

— Скажешь после операции. Как только тебя подлатают. Я помогу написать письмо.

— Я… — Он замолчал, вздрогнул и закрыл глаза.

Его пальцы разжались. Только что он был здесь, держал ее за руку, говорил о том, что не успел сделать, и вот его уже нет.

Массовый поток пострадавших. Или МАСПОТ — так они называли тот ужас, что случился сегодня. Видимо, после недавнего пополнения войск это стало происходить так часто, что на полную фразу просто не хватало времени.

Фрэнки стояла в углу ангара. После девяти часов службы она была совершенно вымотана, новые ботинки стерли ноги в кровь, но боль была ничто в сравнении со стыдом, который она испытывала.

С чего вдруг она решила, что здесь ей самое место? Чем она может помочь тяжело раненным солдатам? Толку от нее не больше, чем от обычной леденцовой леди[12].

Весь вечер она трясущимися руками разрезала футболки, жилеты и штаны, смотрела на раны, о которых раньше даже не слышала. В ушах до сих пор стояли крики пациентов, хотя в палате уже давно никого не было.

Пострадавшие, напомнила она себе. В обычной жизни они были пациентами, здесь — пострадавшими. В армии было полно всяких терминов — например, обычная жизнь. Так называли то, что осталось позади.

Фрэнки тяжело вздохнула, услышав чьи-то шаги, — это была Этель, которая решила ее проведать.

— Полная задница, — сказала Этель, зажигая сигарету. — Не бойся, такое бывает не каждый день, слава богу.

Фрэнки мысленно кивнула. На самом деле она просто стояла и смотрела в пустоту.

— Как ты, Фрэнк? — Этель обняла ее.

— Никак, — только и смогла произнести она.

— К такому нельзя подготовиться. Но хуже всего, что ты привыкаешь. Пойдем.

Придерживая Фрэнки за плечи, Этель вела ее по лагерю. Фрэнки чувствовала каждую новую мозоль. На улице стоял металлический запах крови. В ночной темноте было совсем не видно дороги.

В столовой сидели двое мужчин — пили кофе в части для солдат. Когда Фрэнки подошла к клубу, она почувствовала запах дыма, пробивающийся через занавеску на входе. Внутри играла музыка, которая напоминала о доме. «Я хочу держать тебя за руку-у-у»[13].

Где-то вдалеке слышался шепот волн. Этот звук притягивал к себе, словно песня сирены, взывал к воспоминаниям юности. Вечер, они с Финли гоняют на великах, свобода, руки в стороны, над головой звезды.

Финли. Весь день он словно был рядом, Фрэнки видела его в каждом солдате, которого держала за руку.

Она оставила Этель позади и пошла вдоль забора с острыми шипами колючей проволоки.

Перед ней открылось море. Серебряный блеск, движение волн, соленый воздух — все это было знакомо с детства и потому напоминало о доме. На пляже она села на песок и закрыла глаза.

Фрэнки чувствовала запах соли, ощущала ее на языке. Море? Нет.

Это были слезы.

— Одной сюда лучше не ходить. Не все солдаты джентльмены, — сказала Этель, садясь рядом.

— Добавлю в свой список ошибок.

— Будь осторожна. Все мужчины здесь только и делают, что врут и мрут.

Фрэнки не знала, что ответить.

— Ну. Выкладывай, — сказала Этель.

— Что? — Фрэнки вытерла глаза и посмотрела на нее.

— Ты грустишь из-за мальчиков, которых мы потеряли, или из-за того, что ты хреновая медсестра?

— И то и другое.

— Значит, у тебя есть все, что нужно. Мы все прошли через это. В обычной жизни медсестры — люди второго сорта. Ах да, как и все женщины. Мужчины ограничивают нас, одевают в девственно-белый, говорят, что врачи — боги. А самое страшное — мы в это верим.

— А здесь врачи разве не боги?

— Ну конечно, боги. Только спроси их. — Этель достала из кармана пачку сигарет и протянула Фрэнки.

Фрэнки взяла сигарету. Раньше она не пробовала курить, но сейчас хотелось унять дрожь в руках и избавиться от запаха крови.

— Зачем ты приехала сюда? — спросила Этель.

— Теперь это неважно. Я сделала глупость. — Она повернулась к Этель: — А почему ты оказалась здесь?

— Тебе покороче или в подробностях? После того как я обучилась сестринскому делу, я хотела пойти по стопам отца и стать ветеринаром. Но во Вьетнам поехал человек, которого я любила, так я и оказалась здесь. Если коротко, я просто поехала за ним. — Ее голос стал мягче. — Его звали Джордж. Ради одной его улыбки я была готова на все.

— И он…

— Умер. А у тебя что?

— Мой брат тоже здесь умер. И… я хотела как-то помочь, принести пользу. — Это прозвучало так наивно, что Фрэнки замолчала.

— Мы все этого хотим, Фрэнк. Поэтому я подписала второй годовой контракт.

В обычной жизни, когда Фрэнки рассказывала друзьям, что надеется принести пользу стране, дать семье повод для гордости, все только закатывали глаза и махали рукой — это, мол, бессмысленный пафос, но здесь, сидя рядом с девушкой, которую она едва знала, Фрэнки снова испытала гордость за то, что вступила в армию.

— Мне очень жаль твоего Джорджа, — сказала Фрэнки.

— Он был настоящим красавчиком, мой Джордж. — Этель вздохнула. — Сначала я ненавидела себя за то, что приехала и все равно его потеряла, но в итоге смирилась и теперь рада, что осталась здесь. Вьетнам делает тебя сильнее и лучше, Фрэнк. Когда я вернусь в Вирджинию на ферму отца, я снова пойду в ветеринарное училище, теперь меня ничто не остановит. Я хочу всего этого, Фрэнк. Мужа, ребенка, работу. Длинную счастливую жизнь, которая закончится, когда я уже не смогу вылезти из кресла-качалки, но вокруг будут дети, животные и друзья. Здесь ты поймешь, чего на самом деле хочешь от жизни. Это я обещаю.

— Спасибо, Этель.

— Ладно, хватит разводить сопли. Ты пьешь, Фрэнк?

Фрэнки не знала, что ответить. В колледже она ходила на вечеринки, там все, что она пила, — пара стаканов пива, а здесь она в первый же день выдула две стопки виски, но ведь она хорошая девушка, которая всегда играет по правилам. В декабре ей исполнился двадцать один год — возраст, с которого по законам Калифорнии разрешен алкоголь, — но после смерти Финли и ужасных новогодних каникул она не стала праздновать свой день рождения.

— Пью.

— Алкоголя тут полно, — сказала Этель. — Смотри в оба. И мой тебе совет — будь осторожна. Я не пью, но и не осуждаю. Живи здесь и сейчас. Делай что хочешь, если это поможет пережить ночь.

Этель встала и протянула Фрэнки руку:

— Давай, поднимайся, лейтенант, отряхнись и приведи себя в порядок, сейчас мы набьем животы, а потом хорошенько оттянемся в клубе. Ты только что пережила свой первый МАСПОТ.

Фрэнки впервые видела, чтобы человек ел так быстро. Этель походила на гиену, которая глотает добычу, видя, как приближаются хищники.

Наконец Этель отодвинула пустую тарелку и сказала:

— Я хочу танцевать. Пойдем?

Фрэнки посмотрела на недоеденный солсбери-стейк с коричневым соусом[14] и переваренной зеленой фасолью. И зачем она съела так много пюре?

— Танцевать?

Какие могут быть танцы? В животе бурлило. Она никак не могла переварить ни ужасов, которые видела, ни свою никчемность. Ей было стыдно и плохо. Она поднялась со стула.

В столовой было полно солдат в перепачканной кровью форме. Она удивилась, как громко они болтают и как много смеются. Она не понимала, как человек, прошедший через МАСПОТ, может так быстро о нем забыть.

Они с Этель вышли из столовой. Проходя мимо сцены, Этель рассказала о рождественском концерте в Кути, когда войска развлекал сам Боб Хоуп[15].

— Я отправила фотографию с Хоупом отцу. Он повесил ее в амбаре и теперь всем рассказывает, что его дочка спасает жизни…

Фрэнки не слушала. Ей хотелось побыть одной. Она начала сворачивать к бараку. Этель схватила ее за руку, словно прочитав мысли:

— Погоди, Фрэнк.

Когда они подошли к клубу, Этель отодвинула занавеску, и бряцанье бусин заполнило тишину между песнями.

Внутри было ни сесть ни встать — столько набилось народу. Мужчины, сгрудившись в небольшие компании, курили, разговаривали и пили. На полу валялся выпуск «Звезд и полос»[16], на первой полосе — заголовок: «Линия Макнамары укреплена вдоль ДМЗ». Воздух был серым от дыма.

Как они могут стоять здесь, курить и пить, будто ничего не случилось? У кого-то на волосах еще осталась кровь.

— Ого, Фрэнк. Ты дышишь как арабский скакун. Танцев не будет, я поняла. Пойдем. — Этель схватила две холодные банки кока-колы и направилась к выходу.

— Эй, красотки, не уходите! — крикнул кто-то из толпы.

— Вы что, обиделись?

— Я даже штаны надену. Возвращайтесь.

Обогнув туалеты и пустые душевые кабинки, девушки подошли к баракам.

Этель открыла дверь и почти силой заставила Фрэнки подняться в темную, сырую и вонючую комнату.

Она включила свет и, взяв Фрэнки за плечи, посадила на койку.

— Я вся пропахла кровью, — сказала Фрэнки.

— Да и выглядишь так себе. Тут всегда так.

— Мне нужно в душ.

Этель протянула ей банку колы. Так они и сидели бок о бок, плечом к плечу.

Фрэнки посмотрела на фотографии фермы и лошадей над койкой Этель и ощутила легкий укол грусти.

— Мы с братом как-то раз катались на лошадях. Мне очень понравилось.

— Первая лошадь у меня появилась в четыре. Каурый Честер, — сказала Этель. — Мама запрягала Честера, сажала меня на спину, и мы катались по саду. Я до сих пор об этом вспоминаю.

— Она…

— Умерла. Рак груди. Только не надо меня жалеть. Давай без соплей. Сколько тебе лет, Фрэнк?

— Двадцать один.

Этель мотнула головой и присвистнула:

— Двадцать один. Черт, уже и не помню, когда это было. Мне двадцать пять.

— Ого, — сказала Фрэнки.

— Думала, больше? Здесь год идет за десять, Фрэнк. А это мой второй контракт. К концу службы у меня сядет зрение и вырастут волосы на подбородке, вот увидишь. — Этель зажгла сигарету.

Комнату окутал сизый дым, Фрэнки вспомнила маму, и ей стало чуть легче.

— А где Барб?

— Сегодня привезли мальчика из ее города. Поджаренный, как цыпленок в масле. Тяжелый случай. Уж поверь, она от него не отходит.

— Цыпленок в масле?

— Весь в ожогах. Знаю-знаю, сравнение так себе. Но ты быстро привыкнешь, Фрэнк. Мы смеемся, чтобы не плакать.

Фрэнки едва ли могла это понять.

— Кажется, я не нравлюсь Барб, — сказала Фрэнки. — Не могу ее винить.

— Дело не в тебе, Фрэнк. Барб пришлось нелегко.

— Почему?

Этель удивленно посмотрела на нее:

— Ты же заметила, какого она цвета?

Фрэнки покраснела. В школе Святой Бернадетты чернокожие девочки не учились, они не ходили в церковь Святого Михаила и не жили на бульваре Оушен. Ни в женском клубе, ни в колледже она их тоже не видела. Почему?

— Да, но…

— Но все, Фрэнк. Давай остановимся на том, что Барб сильно устает, и закроем тему. Она одна из лучших операционных медсестер на свете. — Этель обняла Фрэнки. — Слушай, я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Мы все через это прошли. Ты думаешь, что облажалась, приехав сюда, думаешь, тебе здесь не место. Но послушай меня, девочка. Неважно, где ты родилась, в какой семье выросла и в какого бога веришь. Если ты здесь, ты с нами, а мы с тобой.

Фрэнки легла на койку, волосы были еще влажные после едва теплого душа. Она лежала и смотрела в потолок. Прошло несколько часов, но она так и не заснула.

Боль пульсировала в стертых до пузырей ногах. Мерный храп Барб, словно шум океанских волн, заполнял собой всю комнату. Где-то вдалеке слышались выстрелы. Этель ворочалась во сне, и ее кровать жутко скрипела.

В голове Фрэнки, как в калейдоскопе, мелькали ужасные картинки. Оторванные конечности, пустые взгляды, целые реки крови и множество зияющих ран. Молодой солдат кричит и зовет маму.

Ей нужно в туалет. Может, разбудить кого-то из соседок, чтобы не идти одной?

Нет. Уж точно не после такого дня.

Она откинула одеяло, выбралась из постели.

На полу что-то зашуршало, но ей было все равно. Что такое крысы после сегодняшнего дня?

Она натянула форму, сунула ноги в ботинки и тут же снова почувствовала каждую мозоль.

В лагере было тихо. Лишь вдалеке слышались отдельные выстрелы, где-то жужжал двигатель (а может, генератор) и очень тихо играла музыка. Наверное, кто-то слушал радио.

Она знала, что выходить одной опасно. «Не все солдаты джентльмены», — сказала Этель, напомнив Фрэнки, что армия не так уж отличается от обычной жизни.

И все же. В бараке было нечем дышать, заснуть не получалось, а переполненный мочевой пузырь не давал покоя. Ужасные картинки все еще мелькали перед глазами, от жары болела голова.

Спустившись по ступенькам, она пошла в сторону туалетов. Слева в металлической бочке полыхало пламя, рядом темная фигура бросала что-то в огонь. Вонь была жуткой.

Через траншею тянулась узкая дощатая дорожка, обвитая колючей проволокой с обеих сторон. Фрэнки прошла по импровизированному мостику и забежала в женские туалеты.

Когда она вышла, в воздухе пахло табачным дымом. Она остановилась.

В конусе оранжево-золотого света возле фонарного столба стоял какой-то мужчина и курил.

Она быстро отвернулась, но под ногами что-то хрустнуло. Мужчина повернулся на звук.

Костолом. Джейми.

В мерцающем свете его красивое лицо выглядело устрашающе, даже улыбка его не смягчила.

— Простите. Я не хотела вас тревожить, — сказала она. — Я пойду…

— Нет, подожди… пожалуйста.

Фрэнки прикусила губу, вспомнив предупреждение Этель. Место было укромное и безлюдное. Она бросила взгляд на свой безопасный барак.

— Не бойся, Макграт. — Он вытянул руку. Фрэнки увидела, что она трясется. — Кто бы мог подумать — у хирурга трясутся руки.

Фрэнки подошла ближе, но все еще была настороже.

— Я сейчас не в лучшей форме, — сказал он.

Фрэнки не знала, что на это ответить.

— Сегодня привезли моего школьного друга. Мы вместе играли в футбол. Он сказал: Спаси меня, Джей-Си. — Его голос дрогнул. — Меня так не называли уже много лет. И я его не спас.

Фрэнки могла бы прочитать пустую, церемонную речь, которую слышала на похоронах Финли. Но вместо этого она сказала:

— Вы были с ним, когда он умирал. И можете сказать семье, что он был не один. Это будет много значить для его родных, поверьте. Мой брат здесь умер, назад мы получили только ботинки другого солдата.

Какое-то время Джейми просто смотрел на нее, будто удивился тому, что она сказала.

— Ладно, Макграт. Уже поздно. Я провожу тебя до барака.

Он приблизился, и они пошли вместе. У дощатого мостика он пропустил ее вперед, а перед дверью в барак остановился.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что просто была рядом. Иногда, чтобы спасти человека, нужно совсем немного.

Он натянуто улыбнулся и ушел.

Глава седьмая

Следующим утром, когда Фрэнки проснулась, ни Этель, ни Барб в комнате не было. Она быстро собралась и ровно в восемь ноль-ноль стояла у кабинета майора.

— Лейтенант Макграт, — доложила она.

— Слышала, в неотложке от вас было не больше пользы, чем от тиары на голове, — сказала майор и открыла бежевую папку. — Сестринское дело в каком-то женском католическом колледже, почти никакого опыта в больнице и юный возраст в придачу. — Она посмотрела на Фрэнки сквозь очки в черной роговой оправе. — Что вы здесь забыли, лейтенант?

— Мой брат…

— Неважно. Мне все равно. Но не дай бог вы здесь, чтобы увидеть брата. — Майор Голдштейн подвинула очки к переносице. — Флот и ВВС не принимают таких, как вы. Они берут только опытных медсестер. — Она захлопнула папку и вздохнула. — В любом случае вы уже здесь. Без знаний и опыта, но здесь. Я назначила вас в неврологию. Ночная смена. Посмотрим, как вы справитесь там.

— Я сделаю все возможное.

— Ага. Добро пожаловать в Тридцать шестой, лейтенант Макграт. Проявите себя.

Неврология располагалась в ангаре рядом с операционным отделением. Это светлое куполообразное помещение почти все было заставлено механическими кроватями «Страйкер». Раньше Фрэнки таких не видела, но в школе и на курсах военной подготовки о них кое-что рассказывали: это специальные кровати для парализованных больных, для пациентов с переломами таза, ожогами и для всех, у кого движения сильно затруднены. Два ряда кроватей разделял широкий проход. По стенам тянулись металлические трубки, с которых свисали капельницы. Рядом с каждой койкой стояла целая куча разного оборудования: аппараты искусственной вентиляции легких, охлаждающие одеяла, мониторы. Почти всю эту технику Фрэнки видела впервые в жизни. С потолка ярко светили лампы. Слышался мерный шепот аппаратов ИВЛ и попискивание мониторов ЭКГ.

В углу за столом сидел пожилой мужчина в выцветшей форме, он что-то сосредоточенно писал. Единственным военным (на ногах) был санитар, он проверял пациента в дальнем конце палаты.

Фрэнки выпрямилась, попытавшись держаться увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Младший лейтенант Макграт прибыла, сэр.

Мужчина посмотрел на нее. Фрэнки никогда не видела таких усталых глаз. Все лицо в рытвинах от оспин, за обвисшими щеками не разглядеть подбородка.

— Фрэнсис, так?

— Фрэнки, сэр.

— Капитан Тэд Смит. Врач. Фрэнки, расскажите, где вы работали, какой у вас опыт.

— Я окончила колледж. И… немного поработала в местной больнице.

— Что ж, — он поднялся, — пойдемте со мной.

Капитан остановился у первой кровати. На ней лежал молодой вьетнамец. Голова забинтована, на белой ткани проступило красное пятно.

— Он вьетнамец, — с удивлением заметила Фрэнки.

— К нам иногда привозят местных, — сказал капитан Смит. — Да, кстати, здесь лежат только пациенты с черепно-мозговыми. У большинства нет зрачкового рефлекса. Знаете, что это?

Еще до того, как Фрэнки ответила, капитан достал из нагрудного кармана маленький фонарик и посветил в глаза пациента.

— Видите? Никакой реакции. Расширенные и неподвижные. Запишите это в его карту, рядом поставьте дату и время.

Он показал ей, где делать пометки, вручил фонарик и повел дальше — от одного американского солдата к другому. Они, совершенно голые, лежали под тонкими простынями и смотрели в пустоту, почти все были подключены к аппаратам искусственной вентиляции легких. В палате находилось еще несколько вьетнамцев.

— Этот угодил под работающий ротор, — сказал капитан Смит, остановившись у кровати мужчины без руки и с перемотанной головой.

На последней койке лежал чернокожий парень, за бинтами лица не было видно. Он корчился и бормотал что-то невнятное.

— Он не в коме, но и не в полном сознании. Шансы на восстановление есть. Не многие могут этим похвастаться. Мы можем спасти их тело, но не жизнь.

Фрэнки смотрела на ряды кроватей, на целое море белых простыней, железок, аппаратуры и беспомощных тел. Каждый чей-то сын, брат или муж.

— Мы следим за их состоянием, меняем повязки и поддерживаем дыхание, пока их не осмотрит невролог из Третьего полевого госпиталя. Со временем вы научитесь замечать малейшие изменения в их состоянии. Но в эвакогоспитале пациенты надолго не задерживаются.

— Они нас слышат?

— Хороший вопрос, Фрэнки. Думаю, да. По крайней мере, надеюсь. Вы умеете ставить капельницы?

— В теории, сэр. — Она почувствовала, как неопытность алой буквой проступила на ее форме.

— Не переживайте, Фрэнки. Главное, у вас есть сердце. Остальному я научу.

14 апреля 1967 г.

Дорогие мама и папа,

Привет из Тридцать шестого эвакогоспиталя! Простите, что так долго не писала. Здесь жизнь бежит в бешеном темпе. Большую часть времени я либо напугана, либо измотана. Как только голова касается подушки, я тут же засыпаю. Оказывается, если сильно устать, можно уснуть в любом месте и в любом положении. Сейчас я набираюсь опыта, которого у меня, мягко говоря, не было. Я работаю в неврологии и провожу тут почти все время.

Я уже многому научилась! Каждую смену я проверяю у пациентов реакцию зрачков — свечу им в глаза ярким фонариком и записываю любые изменения, — меняю повязки, обрабатываю раны, слежу за аппаратами ИВЛ, ставлю капельницы, переворачиваю парализованных пациентов каждые несколько часов, а еще тыкаю или щипаю их, проверяя чувствительность. Наверное, звучит не очень привлекательно. И, мама, тебе бы точно не понравилось то, как я сейчас выгляжу, но я набираюсь опыта. Хотя и медленно.

У меня теперь есть две подруги. Этель Флинт — медсестра неотложной помощи из Вирджинии, а Барб Джонсон — операционная медсестра из Джорджии. Они помогают мне не сойти с ума. Мой начальник капитан Смит тоже замечательный. Он приехал из маленького города, что неподалеку от Канзас-Сити. Тебе бы он очень понравился, пап. Он коллекционирует часы и обожает нарды.

Я очень скучаю. Пишите, что вообще происходит в мире. Из газет здесь только «Звезды и полосы», а еще радио Вооруженных сил США. Мы даже о последнем скандале Бёртона и Тейлор ничего не знаем. Очень жду письма!

С любовью,

Фрэнки

Неврологическое отделение с его относительной тишиной стало для Фрэнки идеальным местом, чтобы набраться опыта. Здесь она была спокойна и сконцентрирована, она не боялась обо всем спрашивать капитана Смита, и вместе с практикой пришла уверенность. Чрезвычайных ситуаций в неврологии почти не случалось, а обо всех тяжелых ранах успевали позаботиться в операционном отделении. Почти все пациенты находились в коме, большинству из них нужно было менять повязки. В такой тишине у Фрэнки было время подумать, все осмыслить, перечитать собственные записи в карте пациента. Главной задачей их отделения было стабилизировать состояние пострадавших, чтобы потом переправить их в полевой госпиталь. Серьезнее всего Фрэнки относилась к обезболиванию. Никто из пациентов не мог пожаловаться, что испытывает боль, поэтому она с особой внимательностью оценивала их состояние.

На первый взгляд парни в отделении были просто телами, застрявшими между жизнью и смертью. Мало у кого проявлялась реакция на внешние раздражители, но по мере того, как Фрэнки за ними ухаживала, она все яснее видела перед собой людей, которые надеялись на что-то большее. Каждый солдат напоминал ей о Финли. Она разговаривала с ними, нежно касалась руки. Она представляла, что каждый пациент, запертый в темной пустоте комы, лежит и мечтает о доме.

Фрэнки стояла у кровати девятнадцатилетнего рядового Хорхе Руиса, радиооператора, который спас большую часть своего взвода. Капитан Смит поместил его в самом конце палаты — это значило, что пациент вряд ли доживет до перевода в полевой госпиталь.

— Привет, рядовой. — Фрэнки наклонилась и прошептала ему на ухо: — Я Фрэнки Макграт. Твоя медсестра.

Она придвинула к койке тележку из нержавейки. На ней лежали стерильные бинты, перекись и лейкопластырь. Глаза болели от яркого света ламп.

Фрэнки стала осторожно менять старую повязку на его ноге, не переставая гадать, чувствует ли он что-нибудь.

— Будет немного больно, — мягко сказала она, когда пришлось отдирать засохшую марлю от раны. Хотелось смочить повязку, чтобы было легче ее снять, но тогда рана не будет кровоточить, а это плохо.

Под бинтом Фрэнки искала почерневшие кусочки марли и зеленый гной. Она наклонилась, чтобы понюхать рану.

Порядок. Никакой инфекции.

— Выглядит отлично, рядовой Руис. Многие мальчики завидуют твоему восстановлению, — сказала она, перевязывая рану.

Рядом со свистом вздымался и опускался аппарат ИВЛ, наполняя воздухом впалую грудь пациента.

Суматоха в дверях прервала тишину. Два солдата в грязной и рваной форме ввалились в палату.

— Мэм, — сказал один из них, подходя к рядовому Руису, — как он?

— Он в коме, — ответила она.

— Когда он очнется?

— Не знаю.

Второй солдат встал рядом с другом:

— Он спас нас.

— Знаете, он хотел стать пожарным. В своем захолустье на границе Западного Техаса. Я ему сказал, что он никогда не сдаст экзамен. — Солдат посмотрел на Фрэнки: — Хочу, чтоб он знал, я просто его задирал.

— Он борется. — Это все, что она могла им дать. Толику надежды. В жизни без нее нельзя.

— Мэм, спасибо за то, что заботитесь о нем. Можно вас с ним сфотографировать? Это для его мамы.

— Конечно, — тихо сказала она, думая, как много фотография Финли значила бы для ее семьи. Она склонилась к рядовому Руису и взяла его вялую руку.

Солдат сделал снимок.

— Ему повезло иметь таких друзей. Скажите его маме, что он не один.

Солдат грустно кивнул. Другой вытащил из кармана какой-то значок и протянул его Фрэнки:

— Спасибо, мэм. — Он еще раз посмотрел на своего товарища, и оба солдата вышли.

Фрэнки убрала значок в карман и повернулась к пациенту.

— У тебя отличные друзья, — сказала она, меняя капельницу.

К концу ночного дежурства она еле держалась на ногах. Едва взглянув на Дебби Джон, медсестру, которая пришла заменить ее, Фрэнки вышла из отделения. Было раннее утро, но солнце уже припекало. Она прошла мимо столовой (есть совсем не хотелось), обогнула клуб (желания веселиться тоже не было) и открыла дверь своего барака. Где-то вдалеке слышались автоматная очередь и гул вертолетов — скоро прибудут новые пациенты. Надо успеть поспать, пока еще есть время. К счастью, в комнате никого не было, Барб и Этель в основном работали днем. Уже несколько недель они почти не виделись.

Благодарная за эту относительную тишину, Фрэнки расшнуровала ботинки, убрала их в тумбочку и легла на кровать. Уже через минуту она крепко спала.

— Проснись и пой, принцесса.

— Отстань, Этель. Я сплю. — Фрэнки повернулась на бок.

— Мы с Бабс решили взять тебя под свое крыло. Или крылья? — Этель посмотрела на Барб, та пожала плечами.

Фрэнки застонала и уткнулась лицом в подушку.

— Отлично. Начнем завтра.

— Сегодня, Фрэнк. Ты прячешься у своих полоумных уже полтора месяца. Тебя неделями не видно в клубе. Зачем приезжать во Вьетнам и сидеть в заточении?

— Я пытаюсь стать хорошей медсестрой.

— Как раз этим сегодня и займемся. Поднимайся, пока я не облила тебя водой. Надевай форму. У нас полевой выезд. И захвати фотоаппарат. — Этель стянула с Фрэнки одеяло, обнажив ее бледные ноги.

Ворча себе под нос, Фрэнки встала, надела футболку и форменные брюки, которые до сих пор выглядели как новые — никаких пятен крови. В неврологии кровавых происшествий почти не случалось.

Этель и Барб ждали ее возле столовой.

— Быстрее, Дороти, мы едем к волшебнику. Говорят, раненых сегодня не будет. — Барб улыбнулась и протянула Фрэнки зеленую панаму: — Держи, пригодится.

В лагере царила блаженная тишина — никаких санитарных вертолетов, никаких отдаленных взрывов. Мужчины гоняли мяч, мимо прогромыхал водовоз.

Этель и Барбара направились к армейскому грузовику, который стоял у ворот лагеря. Они забрались в кузов, где уже сидели капитан Смит и несколько вооруженных пехотинцев.

— Запрыгивай, — сказала Барб. — Они не будут ждать вечно.

Фрэнки залезла внутрь и села на металлический пол рядом с одним из солдат. Грузовик тут же ожил, завибрировал и тронулся с места.

— Куда мы едем? — спросила Фрэнки.

— В деревню, — сказала Этель. — Программа по оказанию медицинской помощи гражданскому населению. Что-то вроде медобслуживания для местных. Ты наверняка видела их в палатах. Капитан Смит устраивает такие выезды, как только появляется возможность. Говорит, это напоминает ему о работе дома.

Грузовик миновал пост охраны и выехал за ворота. Разве это безопасно?

Они проехали мимо близлежащей деревни, на улице сушились оливково-зеленые футболки, штаны и рубашки. Дальше поселений было не видно, слева лишь джунгли, справа — грязно-коричневая река. Группка детей резвилась в воде, они смеялись и сталкивали друг друга со старой покрышки.

Фрэнки достала «Полароид» и сфотографировала мальчика с буйволом и старушку в традиционной одежде — длинная рубашка с разрезами и узкие брюки. Такой костюм, как узнала Фрэнки, называется аозай. Вьетнамка несла плетеную корзину, полную фруктов.

Солдаты в кузове выпрямились и нацелили оружие на деревья.

— Будьте начеку, — сказал один. — Тут снайперы.

Фрэнки опустила фотоаппарат и стала пристально вглядываться в джунгли. Где-то там могли скрываться вражеские стрелки. Она представляла, как в этих зарослях слоновой травы сидят солдаты и целятся в грузовик. Фрэнки прошиб холодный пот. Она тряслась на неровностях дороги, придерживая панаму.

Грузовик с шумом мчался по размытой ухабистой дороге, мимо проносились зеленые пейзажи. Свидетельства войны были повсюду: выжженная земля, мешки с песком, мотки колючей проволоки, летающие над головой вертолеты и звуки взрывов где-то вдалеке. На зеленом полотне джунглей проглядывало множество рыжих пятен — там войска США распылили гербицид «Агент Оранж», который убивает растительность. Это мешало врагам прятаться.

Фрэнки наблюдала, как вьетнамки в соломенных шляпах бродят по рисовым полям и меж высокой травы, одетые в струящиеся аозаи, как работают под палящим солнцем с детьми, привязанными сзади.

Грузовик начал подниматься в гору и остановился на плато — с холма словно срезали верхушку — там и располагалась деревня. Дворы и садики были аккуратно огорожены, дома из бамбука стояли на высоких сваях. В этой глухомани люди жили так же, как веками жили их предки, — выращивали рис и охотились с арбалетом.

Деревня была построена вокруг красивого, но обветшалого каменного здания, пережитка французской оккупации. Местные жители — маленькие сгорбленные старички и старушки с тонкими шеями, худыми руками и зубами, почерневшими от постоянного жевания бетеля, — вышли из хижин и выстроились в линию перед грузовиком. Они сложили ладони и почтительно склонили головы.

Этель приподнялась в кузове.

— Осторожно, — сказал один из пехотинцев, — чарли везде. Они вешают бомбы на детей и старух. И скрываются даже в кустах.

Фрэнки осмотрелась. Бомбы… на детях? Как тогда отличить врага от союзника? Как понять, что перед тобой вьетконговец, чьи бомбы унесли жизни стольких солдат?

Она внимательно вглядывалась в местных жителей в легкой темной одежде. Среди них совсем не было молодых — ни женщин, ни мужчин, — только дети и старики. Может, у кого-то из них нож в рукаве или пистолет за поясом?

— Ладно, ребята, — сказала Барб, — не тряситесь.

— За работу, — сказал капитан Смит.

Команда медиков спрыгнула на красную землю.

Фрэнки вылезла последней. Как защитить себя от невидимых врагов?

Капитан Смит взял ее за руку:

— Ты отличная медсестра, Фрэнки. Давай, покажи им.

Она кивнула, и капитан направился к пожилому смуглому мужчине с черными зубами, ростом он был не выше десятилетнего американского мальчика. Старик улыбнулся, по лицу побежали глубокие морщины. Он поманил капитана Смита скрюченным пальцем и двинулся в сторону полуразрушенной французской виллы. Каменные стены виллы были усеяны следами от пуль, в некоторых комнатах стен не было вовсе. На полу лежали плетеные циновки. В большом очаге горел огонь. В черном котле что-то кипело и булькало, наполняя сырую комнату насыщенным ароматом специй.

Старик взял глиняный кувшин, показал капитану Смиту и робко сказал:

— Бак си, ка мон.

Он сделал большой глоток и протянул кувшин врачу.

Что это за жидкость? Он же не будет это пить?

— Кажется, это значит «спасибо вам, доктора», — сказала Барб.

Она взяла кувшин у капитана, отхлебнула из него и передала Фрэнки.

Фрэнки недоверчиво посмотрела на глиняное горлышко и медленно поднесла кувшин к губам. Она сделала небольшой глоток и удивилась — вкус был сладкий с небольшой кислинкой, напиток чем-то напоминал вино.

Старик улыбнулся, кивнул и сказал что-то на вьетнамском.

Неуверенно улыбнувшись в ответ, Фрэнки сделала еще один глоток.

После приветственного ритуала медики принялись за работу. Все объяснялись на пальцах. Местные ни слова не понимали по-английски. Врачи и медсестры оборудовали выездную поликлинику со смотровым столом в пустой хижине с соломенной крышей. Еще один стол поставили на улице и принесли туда тазик с мыльной водой, чтобы вычесывать у детей вшей и промывать болячки. Повсюду летали мухи, от которых было некуда деться. Водитель грузовика раздавал детям конфеты, они крутились рядом и просили еще.

Следующие несколько часов Фрэнки провела на старой вилле в окружении местных жителей. Дети и старики терпеливо ждали своей очереди на осмотр. Фрэнки раздавала лекарства от глистов, антациды, аспирин и таблетки от малярии. Она проверяла зубы, заглядывала в ушные каналы, прослушивала сердечный ритм. Очередь почти подошла к концу, как вдруг рядом с Фрэнки появился мальчик, на вид ему было не больше пяти. Он был в шортах и рубашке с коротким рукавом, ноги и неровно подстриженные черные волосы измазаны красной грязью. Он ничего не говорил, не дергал ее за рукав, просто стоял рядом.

— Что такое, малыш? — спросила она, отпустив последнего пациента.

Мальчик улыбнулся, и сердце Фрэнки растаяло.

Она взяла его на руки. Мальчик обхватил ее руками и ногами, посмотрел в глаза и что-то сказал на своем языке.

— Я не…

Он выскользнул из объятий, взял ее за руку и потянул за собой.

Он хотел, чтобы она пошла за ним. Фрэнки обернулась. Все были заняты. Этель снаружи ставила уколы, а Барб обрабатывала рану от мачете у пожилой женщины.

Фрэнки колебалась, ведь ее просили быть осторожной. Чарли могли прятаться где угодно.

Мальчик потянул настойчивее. Он выглядел таким крошечным и таким невинным. Бояться, кажется, было нечего.

— Ну хорошо, — сказала она.

Они шли по полуразрушенному коридору, где сквозь потрескавшиеся каменные плиты пробивалась виноградная лоза и подобно щупальцам расползалась по черному, заплесневелому полу. Мальчик остановился перед деревянной покосившейся дверью, посмотрел на Фрэнки и что-то спросил.

Она кивнула.

Он открыл дверь.

Фрэнки почувствовала запах гнили и нечистот.

В слабом мерцании свечи было видно, что на циновке лежит ребенок, накрытый грязными одеялами. Рядом стоял горшок. Фрэнки прикрыла нос платком и подошла ближе.

Это оказалась девочка лет тринадцати с черными спутанными волосами и желтой кожей. Левая рука была замотана грязной кровавой тряпкой.

Фрэнки опустилась на колени, и девочка с опаской посмотрела на нее.

— Я не сделаю тебе больно, — сказала Фрэнки, осторожно снимая грязную повязку. В нос ударил запах гнили. Рука была до того искалечена, что уже мало походила на руку. Из ран сочился зеленый гной. Из одного из почерневших пальцев торчала кость.

Почерневшие пальцы. Гангрена. Фрэнки читала об этом, но своими глазами никогда не видела.

Мальчик что-то сказал, и девочка отчаянно замотала головой.

— Оставайся здесь, — сказала ему Фрэнки, бережно отпустила искалеченную руку, а сама вышла и побежала по коридору на свежий воздух. — Капитан Смит! Быстрее! И захватите сумку.

Фрэнки вела доктора в темную, затхлую комнату. Он почти бесшумно шагал по каменному полу, попадая в ритм ее учащенного сердцебиения.

Капитан опустился на колени рядом с девочкой, осмотрел раны и тяжело вздохнул.

— Она работает на фабрике по производству тростникового сахара. Это травма от вальца.

— Как ей помочь?

— Мы могли бы отправить ее в Третий полевой госпиталь. Там есть отделение для вьетнамцев, но здесь местные жители полагаются только на собственные силы. Они ни за что ее не отпустят, да и мы не можем обещать, что она вернется. С ампутацией и антибиотиками у нее будет шанс. Если ничего не сделать, она умрет от инфекции.

Они посмотрели друг на друга, но каждый понимал, что вариант только один. Они должны попытаться спасти девочку.

— Я позову Этель…

— Нет. Мне нужна ты, Фрэнки. Скажи мальчику выйти.

Фрэнки ощутила подступающую панику, но капитан Смит уже открывал сумку. Он достал шприц и сделал девочке анестезию. Когда она закрыла глаза и обмякла, капитан достал пилу:

— Подержи, Фрэнки.

Мальчуган убежал.

Доктор Смит ввел морфин.

— Держи за предплечье, — сказал он. — Крепко.

И она держала изо всех сил. Ампутация была такой безжалостной, что несколько раз Фрэнки приходилось отвернуться. Когда все закончилось, девочка еще не пришла в себя, и Фрэнки стала аккуратно обрабатывать культю и накладывать белую чистую повязку. Закончив с перевязкой, Фрэнки обернулась и увидела у стены худенькую пожилую вьетнамку, лицо у нее было мокрое от слез.

— Может, это ее бабушка, — тихо сказала Фрэнки.

— Дай ей антибиотики и попробуй объяснить, что с ними делать, — сказал капитан. — И покажи, как менять повязку.

Фрэнки кивнула. Она подошла к молчаливой старушке и стала всеми доступными способами объяснять, как позаботиться о девочке.

Женщина очень внимательно следила за всем, что показывала Фрэнки, и понимающе кивала, а затем низко поклонилась.

Фрэнки вручила старушке антибиотики с бинтами и поспешила за капитаном Смитом. Они вместе вышли из здания и направились к грузовику, и тут кто-то дернул ее за рукав.

Это был тот самый мальчуган, он протянул руку и раскрыл ладонь. В ней лежал гладкий серый камень. Мальчик что-то пролепетал и потряс рукой. Фрэнки поняла, что для мальчика это была настоящая драгоценность.

— Эта девочка — твоя сестра? — спросила она.

Он улыбнулся и снова потряс рукой. Она осторожно взяла камень, не желая обижать мальчика, затем сняла с шеи медальон со святым Христофором, который носила с момента конфирмации, и отдала украшение мальчику. От радости у него засияли глаза.

Она убрала камень в карман рубашки и залезла в кузов грузовика. Пока они отъезжали от деревни, все местные снова выстроились в линию и молча смотрели им вслед. Фрэнки вытащила камень из кармана.

Обычный, ничем не примечательный кусочек породы, она бы никогда не обратила на него внимания. Но теперь это был ее талисман. Напоминание о том, что однажды эта девочка вырастет благодаря тому, что Фрэнки сделала сегодня. Да, у девочки не будет руки, ей придется трудно, но она сможет бегать и играть, сможет выйти замуж и родить ребенка.

— Ты отлично справилась, Фрэнки, — сказала Барб. — На тебя еще есть надежда.

Этель достала пачку сигарет.

— Первый шаг к тому, чтобы вытащить нашу девочку из неврологии.

Фрэнки взяла сигарету и закурила.

— А какой второй? — спросила она.

— Золотце, мы работаем над этим, — улыбнулась Барб.

Глава восьмая

21 апреля 1967 г.

Дорогая Фрэнсис Грэйс,

Поверить не могу, что прошел целый месяц.

В твое отсутствие страна совершенно сошла с ума.

Забастовки. Протесты. Агитационные плакаты. Свободные отношения. Уж поверь мне, однажды эти свободные девушки окажутся в беде, и где тогда будут их свободные любовники с грязными ногами? В тюрьме, полагаю, или где-то похуже. Для мужчин мир меняется, Фрэнсис, для женщин он почти неизменен.

Президент говорит, что протесты только затягивают войну.

Мы с твоим отцом каждый вечер смотрим новости в надежде увидеть тебя, как бы глупо это ни звучало. Солдаты в репортажах выглядят бодро.

С любовью,

мама

P. S. Видела твою давнюю подругу, не помню, как ее зовут, такая кудрявая девочка из школы, она еще совсем не умела играть в волейбол. Так вот, я увидела ее по телевизору на пикете в Сан-Франциско. Ты не поверишь, на ней не было бюстгальтера. Грудь так и выпрыгивала наружу, как будто под грязной футболкой яростно сражаются две боксерские перчатки. Может мне кто-нибудь объяснить, как отсутствие бюстгальтера помогает делу свободы?

Смена почти закончилась, близился вечер, Фрэнки сидела рядом с одним из пациентов, парнем из Оклахомы. Ее перевели на дневные смены две недели назад.

Она захлопнула книгу, которую читала вслух. «Порою нестерпимо хочется…»

— Все, Тревор, я утомилась. Пора принимать душ и ложиться в постель. Сегодня было так жарко, что вода, наверное, нагрелась. Завтра тебя переводят в Третий. Я буду скучать.

Фрэнки сжала его ладонь и начала вечерний обход. Она легонько касалась каждого пациента и желала спокойной ночи.

— Ты в безопасности. Мы вернем тебя домой. — Только это она и могла сказать всем этим сломленным мужчинам.

Захватив с собой банку теплой газировки, Фрэнки направилась к бараку.

Стоял жаркий и сухой майский день. Грязь под палящим солнцем затвердела и потрескалась, кожа Фрэнки высохла, волосы выгорели. Она постоянно чесалась и потела.

В бараке она обнаружила, что Этель и Барб переоделись в гражданское — Этель была в летнем платье, которое ей сшила вьетнамка из Сайгона, а Барб в черном шелковом аозае, сделанном на заказ.

Фрэнки увидела, что на ее кровати лежит платье, которое она купила в «Баллокс», — симпатичное платье-футляр с воротничком в стиле Питера Пэна и поясом. Что-то из прошлого десятилетия. Мама настояла на том, что даже на войне необходимо иметь платье, «достойное выхода в свет».

Фрэнки смахнула платье и плюхнулась на кровать.

— Я ужасно устала.

Этель и Барб переглянулись.

— Устала?

— Просто валюсь с ног.

— И что, будешь дрыхнуть или все-таки пойдешь на прощальную вечеринку капитана Смита?

— Уже сегодня? — спросила Фрэнки и поникла. — Черт.

— Шевелись, Фрэнк, — сказала Этель.

Возражений быть не могло. Капитан Смит стал для нее прекрасным учителем и начальником. Он мягко и терпеливо обучал ее всему, что нужно знать на работе в неврологии. Она провела с ним в палате бесчисленные часы, раз или два даже поделилась кока-колой в клубе. Она умилялась, рассматривая фотографии его детей. Пропустить прощальный вечер было никак нельзя.

— Мы что, полетим? — спросила Фрэнки, когда они подошли к вертолетной площадке.

Может, вертолеты и маневренные, но их отлично видно с земли. Врагам нравится их сбивать. Особенно привлекательной целью были санитарные вертолеты — облегченные и невооруженные. Если вертолет взрывается в воздухе, от пассажиров ничего не остается. Фрэнки слишком хорошо это знала.

Лопасти вертолета разрезали горячий воздух и подняли с земли облако пыли, глаза мгновенно заслезились.

Этель подтолкнула Фрэнки вперед, солдат помог забраться внутрь. Фрэнки села сзади и прислонилась к стене.

Барб и Этель расположились прямо у открытых дверей — свесив ноги, они чему-то смеялись. Вертолет медленно набрал высоту, затем накренился вперед и полетел.

В салоне стоял оглушительный шум.

Они повернули влево, и через открытую дверь Фрэнки увидела Вьетнам: километры зеленых джунглей, ленты коричневых рек, точки маленьких лодок, белоснежные пляжи, омываемые лазурными водами Южно-Китайского моря. Вдалеке над облаками возвышались зеленые горы.

И повсюду царила разруха. В лучах закатного солнца блестела колючая проволока. На земле виднелись огромные воронки от взрывов и поваленные деревья. Вдоль дорог лежали груды металлолома. Мимо пролетали вертолеты, стреляли по земле и уклонялись от ответного огня. Постоянный шум лопастей, грохот минометных обстрелов. По грунтовым дорогам двигались танки, поднимая облака красной пыли. В последнее время США постоянно бомбили тропу Хо Ши Мина. Сражения велись выше, в горах рядом с деревней Плейку.

— А вот и Лонг-Бин, — крикнул один из пулеметчиков.

Фрэнки знала, что Лонг-Бин — одна из самых больших американских баз во Вьетнаме. Здесь жили и работали десятки тысяч человек. Один военторг тут был больше любого магазина у нее дома. Сверху база выглядела как целый город, выросший прямо в центре джунглей на красном прямоугольнике земли. Бульдозеры постоянно расчищали все новые участки, расширяя территорию базы. Не было видно ни дерева, ни травинки — не осталось и намека на джунгли, все вырубили, чтобы возвести этот временный город.

Когда они приземлились на вертолетную площадку, закат уже окрасил небо в ярко-розовый цвет.

Фрэнки осторожно вылезла из вертолета и поспешила за Барб и Этель, которые явно знали, куда идти в этой грязной и вонючей неразберихе дорог, людей, танков и бульдозеров. База напоминала кипучий муравейник. Здесь строили огромный госпиталь, потому что число раненых росло очень быстро.

Об офицерском клубе Лонг-Бина ходили легенды. Фрэнки слышала истории о грандиозных праздниках и «пьяных в дрова» вечеринках, говорили, что сюда приезжала отдыхать даже военная полиция. Капитан Смит, который проработал тут большую часть первого года службы, часто вспоминал об этом месте и считал, что прощальная вечеринка должна пройти именно здесь.

Барб открыла дверь клуба, Фрэнки вошла следом. Она чувствовала, что привлекает слишком много внимания своим нелепым внешним видом — старомодным платьем, обгрызенными ногтями и стрижкой «пикси», которая так отросла, что делала ее похожей на участников «Битлз». Повязка на голове не слишком спасала положение. По крайней мере, в этот раз Фрэнки была в кроссовках, а не в армейских ботинках.

Офицерский клуб оказался совсем не таким, каким она его представляла. Но чего она вообще ждала? Белых скатертей и официантов в костюмах, как в загородных клубах Коронадо?

Это был убогий темный бар. В спертом горячем воздухе стоял запах сигарет, пота и спиртного.

Деревянная барная стойка растянулась по всей длине клуба, рядом с ней выстроилась целая очередь из желающих выпить. Еще больше посетителей сидело за круглыми столиками. Женщин было не слишком много, в основном они танцевали. Фрэнки увидела Кэти Мор, одну из операционных медсестер Тридцать шестого эвакогоспиталя, она танцевала с капитаном Смитом. Над барной стойкой висел плакат: «Бон вояж, капитан Смит».

Фрэнки тут же вспомнила о вечеринке, которую родители устраивали в честь отъезда Финли.

Казалось, что это было целую вечность назад.

Как же наивно.

Барб, расталкивая людей, провела Фрэнки прямо к бару. Они заказали джин с тоником и две содовые, с трудом перекрикивая музыку и галдящую толпу. Увидев двух американок, солдат рядом хищно улыбнулся. На его рукаве Фрэнки заметила большую красную единицу Первой пехотной дивизии.

Не обращая на солдата никакого внимания, Барб забрала напитки и понесла их к пустому столику. Заиграла какая-то очень чувственная песня. Фрэнки не слышала ее раньше. «Ну же, крошка, разожги во мне огонь»[17].

Фрэнки тоже направилась к столику, но тут кто-то схватил ее за руку.

Ей улыбался доктор Джейми Каллахан. Она вспомнила, как он помог ей пережить первую красную тревогу, каким успокаивающим был его голос, как по-дружески он к ней отнесся, вспомнила их ночной разговор около туалетов. С того дня, как ее повысили, она видела его всего пару раз — в столовой и в клубе, — но они почти не разговаривали.

В белой футболке, чистой форме и армейских ботинках он выглядел совсем как Роберт Рэдфорд из фильма «На слом!» — чертовски привлекательно. И отлично это знал. Слегка отросшие русые волосы, голубые глаза, квадратный подбородок. Самый популярный мальчик в школе. Из образа выбивались только грустные глаза и опущенные плечи. За ярким фасадом таилось отчаяние. Печаль. Наверное, то же самое он заметил во Фрэнки.

— Вот и медсестры, значит, вечеринка наконец началась, — сказал он и натянуто улыбнулся.

Она поймала его взгляд. Неврология помогла ей стать проницательнее.

— У вас все хорошо? — спросила она.

Заиграла новая песня. Проникновенная мелодия «Когда мужчина любит женщину»[18] заполнила все помещение.

— Потанцуй со мной, Макграт, — сказал он.

Она ждала от него какой-то самоуверенной дерзости и уже собиралась рассмеяться, но это была лишь просьба отчаявшегося и одинокого человека.

Ей было хорошо знакомо это чувство. Каждое дежурство она почти слышала эту мольбу из уст пациентов — лежа в коме, они надеялись на чудо.

Фрэнки взяла его руку. Они вышли на танцплощадку. Она прижалась к нему, почувствовала под ладонями его твердую спину и внезапно поняла, насколько сама одинока. И дело даже не во Вьетнаме, а в смерти Финли.

Она положила голову Джейми на плечо. Они двигались в спокойном, знакомом ритме, меняя шаг, только когда менялась музыка.

Наконец Фрэнки подняла голову и увидела, что он смотрит прямо на нее. Она осторожно убрала волосы с его лба.

— Выглядите уставшим.

— Тяжелый день.

Он попытался улыбнуться, и ее это очень тронуло. Она знала, как трудно порой дается улыбка.

— Они так молоды, — сказал он.

— Расскажите, что-нибудь хорошее, — попросила она.

Он подумал минуту и улыбнулся.

— У моей семилетней племянницы Кайли выпал зуб. Зубная фея оставила ей пятьдесят центов, и она купила на них золотую рыбку. А ее брата Брейдена взяли в футбольную команду.

Это было так мило, что Фрэнки заулыбалась. Она уже хотела спросить о его обычной жизни, как вдруг двери распахнулись и под отдаленные звуки минометного обстрела в клуб зашли трое мужчин.

Точнее, ворвались. Они громко болтали и смеялись, трудно было не обратить на них внимания. Они не выглядели как солдаты и на офицеров совсем не походили. У всех троих волосы были слишком длинные для армейских порядков. Двое носили усы. На одном была ковбойская шляпа и футболка с надписью «Варлокс». Только один из них был одет в синюю форму ВМС. Они держались в обнимку и пели какую-то боевую песню.

Пробившись через толпу, они сели за столик с табличкой «зарезервирован». Один вскинул руку, и официантка — молодая вьетнамка — кинулась к ним с бутылкой «Джек Дэниелс» и тремя стаканами на подносе. Невысокий рыжий парень с редкими усами запрокинул голову и завыл, как волк.

— Кто это? — спросила Фрэнки.

Троица скорее напоминала ковбоев или студентов Беркли, чем военно-морских офицеров.

— Парни из новой эскадрильи. Морские волки. Вертолетная поддержка ВМС. Флоту нужны были вертолетчики, и в прошлом году они отобрали нескольких добровольцев, которые умели управлять самолетом, обучили их и посадили на вертушки. Может, они выглядят высокомерно, может, одеты и подстрижены не по уставу, но они очень нам помогают. Даже в свои свободные часы вывозят множество раненых. Ты вызываешь Морских волков, и если они не сражаются с чарли, то тут же прилетают. — Джейми на секунду замолчал, а затем добавил: — Я думал о тебе, Макграт.

Теперь его голос звучал как у молодого, неопытного врача. Как у человека, над которым она могла посмеяться.

— Правда?

— Ты слишком долго пряталась.

— Пряталась?

— В неврологии. Твои подружки Этель и Барб сказали, что ты готова двигаться дальше.

— Вот как?

— Капитан Смит сказал, что ты проделала поразительную работу. Он еще не видел, чтобы кто-то так быстро все схватывал.

Фрэнки не знала, что ответить. Капитан Смит ничего подобного ей не говорил.

— А еще он сказал, ты умеешь сострадать, но это я и сам знаю.

— Ну…

— Это я к чему. Ты приехала в этот ад, чтобы менять повязки или спасать жизни?

— Думаю, вы не правы, сэр.

— Джейми, — сказал он. — Ради бога, Макграт. Джейми.

— Что ж. Джейми, думаю, ты не прав. Условно-патогенная инфекция может…

— Переходи в операционное отделение, будешь работать со мной. Пэтти Перкинс скоро уедет. Мне нужна хорошая медсестра на замену.

— Я не подойду, — сказала она. — Возьми Сару из ожогового.

— Мне нужна ты, Макграт.

В этой фразе она услышала больше тепла, чем следует, и насторожилась.

— Если это способ со мной переспать…

Он слегка улыбнулся:

— О, я бы с удовольствием с тобой переспал, Макграт, но я имел в виду не это.

— Я не подойду, правда.

— Подойдешь, я тебя подготовлю. Слово скаута.

— Ты был скаутом?

— Конечно, нет. Я все еще не понимаю, как здесь оказался. Куча долгов и военных историй — наверное, это все они. Мой отец сказал, что я дурак. Но я здесь и пробуду здесь еще семь месяцев. И мне нужна охрененная медсестра.

Фрэнки это все пугало: МАСПОТ, возможные неудачи, близость к Джейми. Прошло уже почти два месяца, и, плохо это или хорошо, но время летело быстро. В неврологии она научилась всему, чему могла. Если она и правда хочет стать хорошей медсестрой, пора двигаться дальше.

— Хорошо, капитан Каллахан. Я попрошу перевести меня в хирургию.

— Отлично.

Кажется, он был очень собой доволен. Этот блеск в глазах наверняка соблазнил множество женщин. Фрэнки не собиралась поддаваться, но правда была в том, что ее тянуло к нему. И она была совершенно уверена, что он это понимал.

В первый день работы в хирургии Фрэнки остановилась перед входом, глубоко вдохнула и вошла в ангар.

Хаос.

Яркий свет, громкая музыка, врачи, санитары, медсестры, раздающие указания, крики раненых. Она увидела Джейми в маске и заляпанном кровью халате, он шел прямо к ней. Кровь была везде: на стенах, на полу, на лицах. Брызги, капли, лужи крови.

— Макграт, в сторону, — выкрикнула Пэтти Перкинс в окровавленной форме и оттолкнула ее.

Фрэнки споткнулась и ударилась о стену. Два санитара внесли раненого в операционную. На носилках сидел солдат, совсем еще мальчик.

— Где мои ноги? — кричал он.

— Дыши, Макграт, — сказал Джейми, легонько коснувшись локтем ее плеча. Она посмотрела в его усталые глаза.

Мимо проехала каталка, на ней лежал мужчина с кишками наружу. Барб бежала рядом.

— Поступил из предоперационной.

Фрэнки смотрела на кровавый след, тянувшийся за каталкой. К горлу подступила тошнота.

— Ладно, Макграт. Ты же знаешь, что такое ПНШ, да? — спросил Джейми.

Она не могла вспомнить.

— Макграт. Соберись.

Она знала, конечно же, знала. Она занималась этим неделями.

— Позднее наложение швов. Грязные раны сначала нужно промыть. Швы накладываются позже, чтобы предотвратить заражение.

— Правильно. Пойдем со мной.

Фрэнки пошла вперед и тут поняла, что Джейми буквально дышит ей в спину. Он подвел ее к парню на каталке.

— Нужно удалить инородные тела и промыть рану. Это осколочное ранение. Чтобы остановить кровотечение, надо убрать металлические фрагменты и омертвевшие участки кожи. А затем промыть рану физраствором. Из больших отверстий сделаем поменьше. Поможешь мне?

Она замотала головой.

Он повернулся к ней и тихо сказал:

— Посмотри на меня.

Она медленно выдохнула и подняла глаза.

— Не бойся, Макграт. Ты сможешь.

Не бойся.

— Да. Хорошо. Конечно, смогу, — соврала она.

Следующие шесть часов двери шестого отделения почти не закрывались, санитары бесконечно заносили раненых из предоперационной. Они называли это наплывом.

Фрэнки стояла перед хирургическим столом напротив Джейми, они оба были в шапочках, масках и белых халатах. На столе лежал молодой сержант с огнестрельным ранением груди. Справа от Фрэнки находился лоток с хирургическими инструментами.

— Зажим, — сказал Джейми. Подождал пару секунд, дал ей время и добавил: — Рядом с расширителем. Видишь?

Фрэнки кивнула, взяла зажим и передала ему. Она завороженно наблюдала, как он оперирует, зашивает вену у мужчины в груди.

— Зажим Аллена. — Он взял у нее зажим и вернулся к работе.

К двадцати двум ноль-ноль Фрэнки еле держалась на ногах, вся одежда была в крови.

— Готово, — наконец сказал Джейми, отходя от стола.

— Это был последний, — сказала Барб и сделала радио погромче, пел Ван Моррисон. Подпевая, она подошла к Фрэнки и Джейми. — Как справилась моя девочка? — пропела она вместе с Моррисоном, обращаясь к Джейми.

Он взглянул на Фрэнки.

— Она была великолепна.

— Я же говорила, что все получится. — Барб шлепнула Фрэнки по бедру.

К ним подошла Пэтти.

— Отличная работа, Фрэнки. Ты станешь настоящей звездой. — Она обняла Барб: — Ну что, в клуб?

Барб сняла маску.

— Ты заслужила. Увидимся там, Фрэнки?

Фрэнки так устала, что едва могла кивнуть.

Барб и Пэтти в обнимку направились к выходу.

Джейми стянул медицинскую шапочку и позвал санитара, чтобы тот доставил пациента в послеоперационное отделение. Когда каталку отвезли, Джейми и Фрэнки остались совсем одни.

— Все хорошо? — спросил он, пристально глядя на нее.

Она знала: ему не все равно, что она чувствует после сегодняшнего дня.

— Мне еще многому нужно научиться, — сказала она и улыбнулась. — Но да, все отлично.

— Кто-то сможет вернуться домой к семье благодаря нам. И это самая большая награда. — Он подошел ближе. — Пойдем, я куплю тебе выпить.

— На самом деле я почти не пью.

— Тогда можешь угостить меня.

Они сняли грязные халаты, Джейми взял ее за руку, и они направились в клуб.

Всю дорогу Фрэнки шла, прижавшись к нему. Серьезных отношений у нее никогда не было, и она еще ни с кем не спала. В обычной жизни для нее было очень важно оставаться хорошей девушкой, чтобы родители могли ею гордиться, но тот ужас, который она видела здесь каждый день, заставил усомниться, что правила приличия вообще имеют какую-то ценность.

В офицерском клубе, как всегда, было полно людей, уставших и помятых после «наплыва». Они наконец закончили работу и хотели развеяться. Этель сидела одна и курила. Барб медленно двигалась под музыку в обнимку с каким-то парнем. Казалось, они скорее поддерживают друг друга, чтобы не упасть, чем танцуют. В углу кто-то бренчал на укулеле.

Джейми подвел Фрэнки к столику Этель и принес ей стул. Фрэнки устало села. Джейми отправился за напитками.

— Ну как? — спросила Этель, протягивая Фрэнки сигарету.

— Я никого не убила. — Фрэнки прикурила от сигареты Этель.

— Черт, Фрэнк, это отличный первый день в хирургии. — Она вздохнула. — В приемном покое был настоящий кошмар. Чарли всерьез взялись за наших парней. На ожидании ни одного выжившего.

Какое-то время девушки держались за руки, утешая друг друга. Затем Этель встала:

— Сегодня я не в настроении. Пойду в барак, посижу в тишине, может, напишу письмо отцу. А ты?

Фрэнки взглянула на Джейми, который возвращался с напитками.

— Но Джейми…

— Женат.

Фрэнки подняла глаза на Этель:

— Женат? Как? Он не говорил…

Этель взяла ее за плечо:

— Будь осторожна, Фрэнк. Не всем можно верить. Сомнительная репутация тебе ни к нему. Я обычная пай-девочка и, может, сама многого не понимаю, но кое-что знаю точно. Хорошенько подумай, прежде чем с кем-нибудь переспать.

Фрэнки смотрела Этель вслед.

Через минуту рядом приземлился Джейми, протянул ей банку цитрусовой газировки.

— Я взял тебе это, но настоятельно рекомендую виски.

— Правда? — Она сделала глоток теплой газировки.

— В Сайгоне есть один отель, называется «Каравелла», — сказал он. — Там на крыше отличный бар. Тебе бы понравилось. Мягкие постели. Чистые простыни.

Фрэнки повернулась к нему:

— Знаешь, женатые мужчины обычно носят кольцо.

Его улыбка исчезла.

— Макграт…

— Когда ты собирался мне сказать?

— Я думал, ты знаешь. Все знают.

— Как зовут твою жену?

— Сара. — Он вздохнул.

— У вас есть дети?

— Сын, — сказал он после короткой паузы. — Дэви.

Фрэнки прикрыла глаза.

— Есть фотография?

Он достал бумажник и вытащил фотографию высокой худощавой женщины с пышной прической, на руках она держала белокурого круглолицего мальчика с пухлыми ручками и ножками.

Джейми убрал фотографию. Между ними повисло молчание — тишина, пропитанная разочарованием Фрэнки.

— Это… ничего не меняет… для нас. Здесь.

— Ты обманул меня, — сказала она.

— Я…

— Не рассказывай мне сказок, Джейми. Прояви ко мне хоть немного уважения, пожалуйста. Я старомодна. Я верю в любовь и честность. Клятвы для меня кое-что значат. — Она залпом выпила газировку, та обожгла горло. Затем встала. — Доброй ночи.

— Не убегай, Макграт. Я буду джентльменом. Даю слово скаута.

— Кажется, мы уже выяснили, что скаутом ты никогда не был.

— Да, — сказал он. — Но сегодня мне не помешал бы друг.

Она знала это чувство. Она все думала о том, что фотография ребенка стерла улыбку с его лица, расстроила окончательно. Фрэнки медленно села рядом. И все-таки он ей нравился — возможно, даже слишком. А еще этим вечером ей самой не помешал бы друг.

— Сколько вы женаты?

— Четыре года. — Он смотрел в бокал с напитком. — Но…

— Но что? — Вопрос вырвался до того, как она успела подумать. Они были далеко от дома, в таком хрупком, одиноком мире.

— Сара забеременела после нашего первого секса. На вечеринке в общежитии. Это был ее выпускной год. Я учился в медицинском. Никто из нас не думал о женитьбе.

— И…

— Я хороший парень, Макграт.

Она смотрела на него, чувствуя странное опустошение. У них не было даже шанса.

— А я хорошая девушка.

— Знаю.

Снова повисло молчание.

— Сара, наверное, святая, раз выносит твою кислую мину. — Фрэнки натянуто улыбнулась.

— О, так и есть, Макграт. — Он грустно посмотрел на нее. — Так и есть.

16 мая 1967 г.

Дорогие мама и папа,

Я теперь операционная медсестра.

Мне никогда еще так сильно не хотелось в чем-то преуспеть.

Как же прекрасно любить то, чем занимаешься.

Природа здесь потрясающая. Вода удивительно бирюзовая, а такую буйную растительность я прежде не встречала. Начался сезон дождей, но яркое солнце еще появляется на небе. Неудивительно, что все вокруг такое зеленое.

Я сделала кучу фотографий, не терпится вам их показать. Тогда вы все сами поймете.

Как дела в обычной жизни?

С любовью,

Ф.

P. S. Пожалуйста, пришлите мне крем для рук, бальзам для волос и духи. А еще новый медальон со святым Христофором.

31 мая 1967 г.

Дорогая Фрэнсис Грэйс,

Я постоянно о тебе думаю. Каждое воскресенье я ставлю за тебя свечку, папа иногда сидит в твоем «жуке», кладет руки на руль и просто смотрит перед собой. О чем он думает, остается только гадать.

Мы живем в странном мире. Изменчивом и смутном. Мы — американцы — разучились говорить друг с другом, разногласия кажутся непреодолимыми.

Думаю, это замечательно — любить то, чем занимаешься. Слишком многие женщины моего поколения этим пренебрегали.

С любовью,

мама

Глава девятая

Фрэнки каждый раз останавливалась перед входом в операционное отделение, ей было страшно. Сомнения до сих пор ее не оставили, но теперь она, как черепаха (именно так ее назвали в день приезда), отрастила себе твердый панцирь, который защищал сердце от всех ужасов, что творились вокруг, а еще в ней появилась уверенность — преодолевая собственный страх, она помогала мужчинам, женщинам и детям, которые оказывались в операционной. Только так и можно было выжить.

Перед отъездом Пэтти научила Фрэнки всему, что знала сама, Барб в любой момент была готова прийти на помощь, и неважно, как мало она спала. Дружеское плечо Этель тоже всегда было рядом.

Этим жарким, дождливым июньским днем она ассистировала Джейми, когда донесся гул вертолета. Вертолетов. Теперь этот звук ее не удивлял — число раненых, которым требовались срочные операции, постоянно росло, «наплывов» становилось все больше. США вместе с армией Республики Вьетнам вторглись в демилитаризованную зону, отделяющую коммунистический север от капиталистического юга, который поддерживали американцы. Там шли ожесточенные бои. Фрэнки очень хотела, чтобы Пэтти была здесь, но она уехала домой на прошлой неделе. Проводы выдались грандиозными.

— Твою мать, — сказал Джейми через маску. Его рука по локоть была в животе мальчика. — Разрыв селезенки.

Фрэнки взяла зажим и протянула ему.

Через пару секунд двери операционной распахнулись. Барб в маске и халате вкатила еще одного раненого из предоперационной.

— Док, открытый пневмоторакс. Он совсем плох.

Джейми выругался себе под нос.

— Я займусь им… только вытащу селезенку… — Он протянул руку, взял у Фрэнки инструменты и вернул их — работал он быстро. Капельки пота скатывались по лбу и затекали под маску. Наконец Джейми отошел от стола. — Все. Остальное на тебе, Макграт.

— На мне?

Джейми снял перчатки и потянулся за новой парой. Приступая к пневмотораксу, он сказал:

— Можешь зашивать, Макграт. Ты много раз видела, как я это делаю. Края апоневроза бери пошире, сначала сделай все стежки, натяни их, потом завяжи пять прямых узлов. Посчитай. Должно быть пять.

— Я не смогу. — Она замотала головой.

— Черт, Макграт. Бояться нет времени. У тебя все получится. Приступай.

Фрэнки кивнула, собралась с силами и склонилась над пациентом.

— Ничего сложного, Макграт. Разве в школах для девочек не учат кройке и шитью? Ты сможешь.

Фрэнки глубоко вдохнула и выдохнула.

Ты сможешь.

Ей понадобилась лишь пара секунд, чтобы сосредоточиться — отвлечься от шума и хаоса, от дождя, стучащего по крыше. Она успокоилась и стала осторожно зашивать рану, стежок за стежком. Она считала узлы, следила очень внимательно.

— Молодец, — похвалил Джейми, посмотрев на нее. — Я знал, что ты сможешь.

Фрэнки еще никогда в жизни не была так сосредоточена. Шум в операционной постепенно стих. Она слышала лишь собственное сердцебиение, чувствовала трепетание пульса, чувствовала, как воздух наполняет легкие и медленно покидает их. Весь мир сжался до кровавого разреза на животе этого мальчика. Она взмокла от пота, но не прерывалась, чтобы смахнуть капли со лба. Завязав последний узел, она глубоко вдохнула и посмотрела на свою работу — швы выглядели безупречно. Она еще никогда так собой не гордилась.

Вот, подумала она. Вот для чего я приехала.

— Я закончил, — сказал Джейми.

— Я тоже, — кивнула Фрэнки.

Они посмотрели друг на друга, оба были в масках, но она точно знала, что он улыбается.

— Я же говорил, Макграт.

Ее хватило только на очередной кивок.

— Готовься, — сказал он. — Кажется, садится еще один вертолет.

В конце июня дожди ударили в полную силу. Такое Фрэнки видела впервые.

Шквалистый ветер срывал крыши и вывески. Косой дождь лил стеной. Красная земля превратилась в вязкую, скользкую жижу, которая затекала в операционную и смешивалась с кровью на полу. Грязь приходилось постоянно вычерпывать. Медсестры, санитары и все, кто мог держать лопату, проводили долгие часы, вычищая ангары.

А еще было холодно.

Фрэнки посмотрела на пациента: кишки вывернуты наружу, грудь изрезана. Дождь и порывистый ветер били по ангару, словно тысячи маленьких молотков.

— Он умер, — сказал Джейми и выругался себе под нос.

Она взглянула на часы и тихо назвала время смерти.

Фрэнки была на ногах уже двенадцать часов. Сезон дождей очень усложнял жизнь. А может, дело было не только в погоде, может, причина в резко возросшем числе раненых, проходящих через операционную. Хотя прошлая неделя выдалась относительно спокойной, медсестры даже могли отдохнуть, эта неделя была совсем другой. Джонсон отправлял на фронт все больше солдат, надеясь изменить ход событий, а «Звезды и полосы» каждую неделю писали о скорой победе Америки.

Фрэнки дрожала от холода, грязная форма и медицинский халат промокли. Из карманов халата торчали зажигалки и сигареты (она всегда держала их под рукой для своих мальчиков — так она теперь называла раненых). В нагрудном кармане лежал маленький фонарик и перевязочные ножницы. На плече висела длинная резиновая трубка на случай, если вдруг понадобится пустить кровь. На ремне — зажим Келли. Отросшие волосы торчали из-под синей медицинской шапочки, рот и нос закрывала маска. Видны были только усталые глаза.

Джейми посмотрел на нее. Между ними лежал мертвый мальчик, который всего полгода назад бегал по школьному стадиону.

— Ты как, Макграт?

— В норме. А ты?

Он кивнул, но она все поняла. Он был измотан и подавлен так же, как и она.

Они слишком хорошо знали друг друга. За последний месяц они провели вместе больше времени, чем некоторые женатые пары проводят за целый год. Дождь и ветер, сырость и грязь, холод и многочасовые операции — все эти трудности они переносили вместе, они стали больше чем просто друзьями. Иногда от душевной боли помогал только смех — или слезы. Фрэнки теперь редко плакала, но когда это случалось, она оказывалась в объятиях Джейми. Он всегда был рядом с ней, а она с ним. Ему удавалось рассмешить ее даже в самых тяжелых ситуациях.

Всегда вместе, плечом к плечу, она и Джейми. Она замечала любое изменение в его настроении, знала, как он стискивает зубы, когда видит ребенка в ожогах от напалма или истекающего кровью солдата, который переживает за своих друзей. Знала, как он скучает по любимому ранчо в Вайоминге, где такие жаркие дни и такие прохладные ночи, как скучает по лошадям, по цветочному лугу перед верандой. Как тоскует по рыбалке на реке Снейк, где он любит плавать на надувном круге с шестью банками пива за бортом. Она знала, что Сара работает воспитательницей, что каждую неделю она отправляет ему домашнее печенье, переживает, что он ей почти не пишет, что постоянно спрашивает его, все ли хорошо, а он каждый раз отвечает ей сухим «Да».

Фрэнки прятала от него свои чувства, но по ночам, лежа в своей кровати, она думала о нем, думала, что если… Все могло быть лишь миражом — слишком близко они подошли друг к другу, слишком много ужасов творилось вокруг, — но эта связь между ними казалась такой реальной…

Он дотрагивался до нее при любом удобном случае и всегда с вымученной улыбкой. Иногда они просто стояли или сидели рядом, смотрели друг на друга, не говоря ни слова, каждый чувствовал слишком много, и каждый знал, что слова тут не помогут.

Она стянула перчатки и опустила маску. Половина лица у обоих была в красной грязи, от уголков глаз ко рту тянулись мокрые красноватые дорожки.

— Ну и денек, — сказала она.

— Мне нужно выпить. Много выпить. Пойдешь со мной?

У нее не осталось сил на то, чтобы скрывать свои чувства, сидеть в клубе вместе было опасно.

— Для клуба я слишком устала, — сказала она.

— Разве это возможно?

— Сегодня да. — Фрэнки попыталась улыбнуться.

Они сняли шапочки и халаты, надели зеленые дождевики и вышли на улицу, где бушевал ливень.

— Иногда думаешь, что хуже быть не может… — сказал Джейми.

Дождь барабанил по навесу, с обеих сторон ручьем стекала вода, превращая в месиво красную пыль.

Проходя мимо столовой, Фрэнки вдруг поняла, что уже обед. Когда случался МАСПОТ, время переставало существовать, рабочих рук в отделении не хватало и смены казались бесконечными. Когда она ела последний раз? Прошлым вечером? В животе заурчало. Она шагнула в сторону и врезалась в Джейми, а потом, не меняя курса, направилась в столовую. Обойдя стол с горячим кофе (из горячего ей нужен был только душ), она взяла два пончика и вышла, Джейми ждал на улице.

— Глазированные, — сказала она, протягивая ему пончик.

— Мои любимые.

— Знаю.

Они прошли мимо сцены, где еще недавно висел плакат «На следующей неделе приедет Марта Рэй», теперь из-за сильного ветра он, скрученный и порванный, валялся в грязи. Фрэнки сунула свой пончик под дождевик, чтобы защитить его от непогоды.

Джейми остановился перед входом в клуб. От ветра бусины на занавеске с шумом бились об стену. Фрэнки почувствовала запах сигарет. Музыку было слышно даже на улице. В клубе играла песня «Мы счастливы вместе»[19].

Представь нас вместе, ты и я…

— Представляю, — сказал он.

— Что?

— Представляю нас вместе. Мечтаю о тебе, Макграт.

У Фрэнки перехватило дыхание. Она была так измотана, что притворяться просто не получалось. Она не могла даже улыбнуться. Господи, дай ей сил.

— Джейми, не надо…

— Если бы мы встретились раньше, — сказал он.

— Ты бы даже не посмотрел на меня. Звезда школьной команды по футболу, будущий хирург.

Он коснулся ее щеки и быстро отдернул руку. По коже пробежали мурашки.

— Какая же ты красивая.

Они стояли и смотрели друг на друга под проливным дождем в этом тайном волшебном мире. Фрэнки боялась, что они… что она проиграет в этой битве. А если падет один, второй тоже не выдержит. Впервые в жизни ей так хотелось кого-то поцеловать. Любовь, которую она испытывала, вызывала почти физическую боль. Фрэнки заставила себя сделать шаг назад. Ей хотелось сказать что-то умное, но ничего не приходило в голову. Она накинула капюшон и, наклонившись вперед, чтобы закрыть лицо от дождя, побежала в сторону душевых.

В душевых никого не было — видимо, из-за погоды. Дождь колошматил по огромному баку на четыреста галлонов, который назывался «Водяной буйвол», из него вода поступала в душевые кабинки. Фрэнки повесила одежду на крючок. В таком холоде вода казалась почти теплой. Фрэнки не нужно было опускать глаза, она и так знала, что вода под ногами красная — красная кровь, красная грязь, красный пот. Между деревянными досками душевой кабинки прятались гекконы.

Она выключила воду и, даже не вытираясь, залезла в грязную, влажную форму, завязала шнурки на ботинках и накинула мокрый дождевик, а затем вышла под дождь. У дощатого мостика она на секунду остановилась. Под ним теперь протекала мутная, грязная река. Фрэнки медленно пошла вперед, с трудом держа равновесие, а потом забежала под длинный навес.

По крыше барака грохотал дождь, вода ручьями стекала по деревянным стенам, образуя внизу красные лужи по щиколотку глубиной. Фрэнки зашла внутрь, грязь и влага зашли вместе с ней. Не было и шанса оставить этих гостей за дверью. Из-за постоянных дождей в бараке всегда было сыро и грязно.

На тумбочке рядом с койкой Фрэнки увидела обклеенную марками коробку, сверху лежал синий конверт. Почта!

Фрэнки сбросила мокрый дождевик, заварила кофе, стянула влажную форму и убрала ботинки в ящик. Сухая обувь была на вес золота. Она надела пижаму, нанесла на шею немного духов и забралась в постель.

Открыв коробку, она увидела пакет с домашним печеньем, упаковку шоколадных конфет и кексы «Твинки». Фрэнки улыбнулась и вскрыла конверт, оттуда выпала вырезка из газеты — толпа протестующих сжигает американский флаг.

5 июля 1967 г.

Моя дорогая Фрэнсис Грэйс,

Мне хочется писать тебе только о хорошем, но мир сошел с ума. Хиппи уже не те безобидные ребята, поверь мне.

На улицах тысячи протестующих. Парни сжигают повестки, а девушки — бюстгальтеры. Кругом беспорядки. Боже милостивый. Надо сказать, даже наш ежегодный прием в этот раз прошел довольно скромно. Все только и говорили, что о войне. Помнишь Донну ван Дорн из воскресной школы? В бридж-клубе поговаривают, что она подсела на ЛСД, бросила колледж и присоединилась к фолк-группе. Кажется, сейчас она живет в какой-то коммуне и делает свечи. Господи, а ведь она из такой хорошей семьи, еще и член Дочерей американской революции.

В клубе пошли разговоры о том, что война во Вьетнаме — ошибка. Насколько я знаю, Международный трибунал по военным преступлениям признал США виновными в обстреле гражданских объектов, таких как школы — ШКОЛЫ, Фрэнки! — церкви и даже лепрозории. Я и подумать не могла, что проказа еще существует.

Береги себя, Фрэнсис, и обязательно пиши. Я очень скучаю.

С любовью,

мама

В конверт был вложен почти сухой, синеватый бланк авиапочты, на котором Фрэнки могла написать ответ. В такой влажности чернила пропитывали бумагу насквозь.

18 июля 1967 г.

Дорогая мама,

Большое спасибо за сладости! Ты даже не представляешь, как они поднимают всем настроение в этом непрекращающемся дожде.

Такую непогоду трудно описать, но переживать ее еще труднее. Хуже дождя только ДОК моей подруги Этель. В армии так называют дату окончания контракта. Или день, когда она поедет домой.

Помнишь, я рассказывала тебе про Этель? Она играет на скрипке и хочет стать ветеринаром. Так вот, в сентябре она покинет Вьетнам. И отправится домой.

Не представляю, как я буду здесь без нее.

Надеюсь, я справлюсь.

Здесь

Снаружи послышался гул приближающихся вертолетов, Фрэнки опустила ручку, со вздохом отложила незаконченное письмо и надела по-прежнему влажную форму.

Ее смена уже закончилась, но при такой нехватке рабочих рук это было неважно. Сейчас прибудут новые пострадавшие, без медсестер никак не обойтись. Накинув дождевик, она направилась в операционное отделение. По дороге увидела, как от вертолетной площадки отъезжают две машины «скорой помощи».

Джейми уже стоял в операционной в шапочке и халате.

— Нет покоя нечестивым, да, Макграт?

Она протянула ему кекс, который прислала мама.

— Это точно.

В конце июля выдался свободный денек, и Барб устроила выезд к местным жителям. Небольшой облегченный «хьюи» ждал Джейми, Этель, Барб и Фрэнки на вертолетной площадке. Сегодня они направлялись в приют Святой Елизаветы, который находился в старой каменной церкви не слишком далеко.

Придерживая рукой оливково-зеленую панаму, Фрэнки забралась в вертолет. На этот раз она не стала забиваться в самый дальний угол кабины. Она больше не хотела бояться, не хотела думать о Финли каждый свой полет.

Фрэнки села на пол рядом с пулеметчиком (оружие было направлено вниз), осторожно перекинула за борт сначала одну ногу, а затем вторую. Барб села у другой открытой двери. Джейми и Этель устроились сзади. Когда вертолет начал набирать высоту, у Фрэнки перехватило дыхание.

И вот они уже летят, земля все дальше.

Фрэнки еще никогда не чувствовала себя такой свободной и такой живой. Ветер дул прямо в лицо. Под ногами проносились зеленые пейзажи, вскоре показались песчаные пляжи бирюзового Южно-Китайского моря.

Вертолет накренился и повернул к суше, они снизили высоту и полетели над рисовыми полями. Фрэнки увидела красную грунтовую дорогу, которая разрезала густые заросли слоновой травы. Вертолет завис в воздухе, лопасти винта с шумом вращались, ветер приминал траву внизу. Медленное снижение. Как только команда медиков выпрыгнула, один за другим, вертолет поднялся и полетел на север.

Когда Фрэнки, Барб, Этель и Джейми подошли к приюту, двери распахнулись и оттуда выбежали дети в рваной одежде, они радостно махали руками и толкались от нетерпения. Эти дети знали, что американцы всегда привозят конфеты. За ними вышли усталые вьетнамские монахини в черных одеяниях и соломенных шляпах.

Медсестер окружила толпа худеньких девочек, они тянули руки, пытаясь прикоснуться к гостям. Барб опустилась на корточки и начала раздавать леденцы, дети с любопытством трогали ее курчавые волосы. Затем она выстроила детей в очередь на прививки.

Следующие четыре часа медсестры делали инъекции, обрабатывали крысиные укусы, раздавали витамины и таблетки от малярии. Джейми зашивал раны и даже дергал гнилые зубы.

Медики уже стали собираться, как вдруг к ним подошла хрупкая молодая вьетнамка в монашеском одеянии. Она робко посмотрела на Фрэнки.

— Э-э… мадам? — сказала она по-английски с сильным французским акцентом.

— Да? — Фрэнки вытерла пот со лба и перекинула через плечо сумку с медикаментами.

— Могли бы вы пойти со мной, пожалуйста?

Фрэнки последовала за монахиней в прохладу приюта. Внутри церковь разделили на спальные помещения, вместо кроватей на полу были плетеные циновки. В одной из комнат стояло больше десятка детских колыбелек, в них спали и плакали малыши. У Фрэнки разрывалось сердце при мысли, сколько же детей осиротело из-за этой войны. Кто позаботится о них, когда все закончится?

Завернув за угол, они вошли в небольшую вытянутую комнату. На подоконнике и на полу стояли догоревшие свечи — электричества не было.

Здесь находился только один ребенок, девочка, она лежала на плетеном коврике, обхватив колени руками. Девочка была совсем крохотной. Фрэнки вопросительно посмотрела на монахиню.

— У нее в голове жар, — сказала монахиня, дотрагиваясь до собственного лба.

Фрэнки опустилась на каменный пол рядом с ребенком. Присмотревшись, Фрэнки поняла, что девочка старше, чем кажется, но она явно недоедает.

— Она не ест, — сказала монахиня.

— Привет, малышка. — Фрэнки погладила девочку по черным непослушным волосам.

Девочка не шевелилась и ничего не отвечала, просто смотрела на Фрэнки грустными карими глазами. Спутанные волосы прикрывали уродливый ожог на щеке.

— Как тебя зовут? — Фрэнки дотронулась до лба девочки, отвела волосы и посмотрела на ожог, воспаления она не увидела.

Температура, конечно, но не слишком высокая.

— Мы не знаем ее имя, — тихо сказала монахиня.

Она опустилась на колени и стала осторожно гладить девочку по спине.

— Ее деревню разбомбили. Кто-то из ваших медиков ее нашел, она пряталась в канаве. — Монахиня на секунду замолчала. — В руках мертвой матери.

У Фрэнки привычно защемило сердце — в нем поселилась печаль, которая никогда теперь не покидала ее. От таких вещей нельзя защититься. Неважно, как высоки стены крепости, от этой боли они не спасут. Эту девочку она не сможет забыть, ее лицо будет являться Фрэнки во снах. Будет стоять перед глазами в бессонные ночи.

— Мы зовем ее Мэй. Мы не знаем, понимает ли она нас. Некоторые… из них… так сломлены…

Хотелось взять девочку на руки, сказать, что все будет хорошо, но как она может такое обещать?

Фрэнки порылась в сумке, вытащила детский аспирин и антибиотики.

— Этим сбивайте температуру. А это мазь для ожога. Поможет с рубцеванием. — Она снова полезла в сумку, достала вишневый леденец и протянула его девочке.

Девочка уставилась на конфету.

Фрэнки развернула леденец, лизнула его и улыбнулась, а затем снова предложила ребенку.

Девочка медленно вытянула руку и взяла леденец за тонкую белую палочку. Осторожно поднесла его ко рту и, не отрывая глаз от Фрэнки, лизнула.

Потом лизнула еще.

И еще.

Фрэнки ждала, что девочка улыбнется, но этого так и не случилось. Фрэнки слишком хорошо понимала, какую травму нанесли этому ребенку. Все больше вьетнамских деревень подвергалось обстрелам, некоторые были сожжены. Все больше вьетнамцев погибало, и дети оставались совершенно одни. Масштабы трагедии были огромны.

Фрэнки поднялась.

Вдруг девочка вытянула руку и коснулась ее ноги.

Фрэнки опять села.

В глазах девочки блестели слезы.

Фрэнки взяла ребенка на руки и стала медленно покачивать, напевая колыбельную из своего детства, через какое-то время девочка заснула. Фрэнки смотрела на эту раненую девочку, слишком маленькую для своего возраста, такую одинокую и такую беззащитную. Сердце ее разрывалось из-за Мэй и других детей, чьи жизни разрушила война. Она гладила горячий лоб девочки и продолжала петь, сдерживая слезы.

— Макграт? Вертушка возвращается. Нам пора. — В дверях стоял Джейми.

Она положила спящую девочку на циновку и поцеловала в щеку со шрамом.

— Сладких снов, Мэй, — с болью сказала она.

Вставая, Фрэнки потеряла равновесие. Ноги подкосились.

Джейми тут же подбежал, чтобы поймать ее. Она схватилась за его руку, но не смогла посмотреть в глаза.

— Фрэнки…

Самой ей было не справиться. Она повернулась, он прижал ее к себе. Из глаз у нее текли слезы, терялись в просторах его хлопковой футболки.

Он ничего не говорил, только держал ее, пока она сама не отстранилась.

— Спасибо, — сказала она, вытирая слезы.

— Эта девочка запомнит твою доброту, — сказал он. — Когда-нибудь она вырастет, начнет бегать, прыгать и играть.

Фрэнки смогла только кивнуть, эти слова много для нее значили. Откуда он знал, что именно это ей нужно было услышать?

Они вышли во двор. Сияло солнце, дети смеялись и бросали друг другу мяч, который привезли медики. На грунтовую дорогу неподалеку сел вертолет, вращающиеся лопасти прибили к земле слоновую траву, подняв облако красной пыли.

Команда медиков подбежала к вертолету и забралась внутрь. Фрэнки снова села у открытой двери и свесила ноги за борт. Она достала «Полароид», сделала снимок, потом второй и третий, каждый раз она вытаскивала пустую карточку и махала ей, пока не проступит изображение. В этом было что-то механическое, никакого восторга она не испытывала.

Недалеко от них другой вертолет разбрызгивал над джунглями гербициды.

До Тридцать шестого они добрались без приключений, в лагере было тихо.

Удивительно тихо: никто не бежал из неотложки в предоперационную или хирургию, в приемном покое не было ни одного пациента, по территории не разъезжали машины «скорой помощи», дождь не лил стеной, кругом не текли реки грязи. Фрэнки, Этель, Барб и Джейми направились в столовую, девушки взяли сэндвичи и несколько банок газировки, Джейми захватил себе пиво.

На пляже с десяток парней без рубашек играли в волейбол. Из колонок играла музыка, откуда-то доносился стук молотков — возводились новые здания. Далеко на холмах словно кукурузные зерна взрывались минометные снаряды. Джейми стянул рубашку, разулся и побежал к волейбольной сетке.

Фрэнки, Этель и Барб поставили на песок три раскладных стула и сели, они жевали сэндвичи и любовались сиянием белого песка и голубой воды. И голыми торсами волейболистов. Вечером здесь повесят киноэкран. Говорили, что сегодня покажут «Большой побег»[20].

Кто-то выкрутил громкость на полную. Люди стали подпевать «Улетаю на самолете»[21]. Две девушки из Красного Креста (Пончиковые куклы, так их называли) в своих форменных юбках катили по пляжу тележку с едой и напитками. Несмотря на забавное прозвище, эти девушки были крепкими орешками. Они ездили по всему Вьетнаму на чем только придется и поднимали боевой дух солдат.

— Что случилось? — спросила Барб.

Фрэнки не удивилась вопросу. Они были больше, чем лучшие подруги — она, Барб и Этель. Радикалистка, дочь фермера и хорошая девочка из хорошей семьи. В обычной жизни они могли никогда не встретиться и не стать подругами, но война свела их вместе, сделала сестрами.

— В том приюте была девочка, — сказала Фрэнки. — Она чуть не сгорела. Наши медики нашли ее на обочине… в руках мертвой матери.

Этель тяжело вздохнула.

Фрэнки все думала о Мэй, думала о том, как она, обгоревшая, лежала в канаве на руках мертвой матери.

— Ее деревню разбомбили.

Война — это одно, бомбы, летящие на деревню с женщинами и детьми — совсем другое. В «Звездах и полосах» ничего подобного не писали. Почему там не рассказывали правду?

Воцарилось молчание. Все всё понимали, но сталкиваться с этой ужасной правдой никто не хотел. Та деревня была в Южном Вьетнаме.

И бомбы были только у американцев.

Глава десятая

Август выдался жарким и дождливым, из-за слишком влажного воздуха дышать порой было трудно. Вся одежда Фрэнки отдавала плесенью и пестрела пятнами. Толком отстирать или хотя бы просушить ее просто не получалось. Как и все в лагере, Фрэнки научилась не обращать на это внимания.

В сентябре сезон дождей наконец закончился, настало время невыносимой жары. В конце каждой смены маска и медицинская шапочка были насквозь мокрыми от пота. Ангары и бараки превратились в духовки. После отдыха в клубе, просмотра фильма под звездным небом или игры в карты с подругами Фрэнки падала на кровать и тут же засыпала.

— Вставай, Фрэнк.

— Нет. — Фрэнки, натянув на голову влажную простыню, повернулась на другой бок.

Через пару секунд ее ударили в плечо:

— Поднимайся. Уже тринадцать ноль-ноль.

Фрэнки застонала и с трудом открыла глаза. Обстрел этой ночью не прекращался несколько часов подряд, от взрывов стены барака ходили ходуном, крупные капли красной грязи то и дело падали с потолка прямо на лицо.

Фрэнки прикрыла глаза рукой.

— Уйди, Этель. Мы легли всего час назад.

— Вообще-то два, — сказала Барб. — А теперь подумай, какой сегодня день.

Фрэнки приподнялась на локтях и посмотрела на календарь над кроватью Этель — все числа были зачеркнуты.

— Отъезд Этель!

— Верно, соня, — сказала Этель, снимая розовые бигуди. — Вьетнам теряет лучшую армейскую медсестру. Я возвращаюсь в большой мир. Но я не оставлю эту дыру, пока не объемся пиццы на вечеринке. И захвати купальник, Спящая красавица. Нас уже ждет вертушка.

— Купальник?

Фрэнки не верила своим ушам. Вчера они работали четырнадцать часов подряд, ни разу даже не присев. Почти все время она провела в операционной. Спина и ноги отваливались. Сегодня их единственный выходной за две недели, а они отправляются в какой-то офицерский клуб на какие-то водные процедуры.

Этель сдернула простыню, и Фрэнки осталась в футболке, трусах и длинных носках. Даже в такую жару носки были обязательным предметом одежды, ночью они защищали ноги от насекомых и разных ползающих тварей. Трусы она не снимала на ночь по той же причине.

Фрэнки через силу слезла с кровати — ноги были ватными, а ступни словно пожевали собаки, — надела красный раздельный купальник с широким поясом, сунула ноги в кроссовки и побрела в уборную.

На полпути ее догнал жуткий запах. Дым и человеческое дерьмо. У какого-то бедного новобранца выдалось дерьмовое дежурство. В буквальном смысле. Он выгребал переполненные отхожие места и сжигал их содержимое в больших металлических бочках.

По деревянному настилу она зашла в душевые. В это время дня вода всегда была почти горячей — солнце успевало ее нагреть. Нежиться под горячим душем Фрэнки не стала, только быстро ополоснулась и вытерлась полотенцем, хотя в такую жару это было необязательно.

— Наконец-то, — сказала Этель, когда Фрэнки вернулась в барак. — Дебютантка и та собирается быстрее.

— Что ты знаешь о дебютантках? — Фрэнки застегнула штаны и зашнуровала кроссовки. Затем взяла ножницы и стала подрезать волосы, которые лезли в глаза. Зеркала в бараке не было, но это даже к лучшему.

Барб подвязала свое короткое афро небольшим платком, потом молча отобрала у Фрэнки ножницы и стала ровнять ей волосы. Фрэнки полностью ей доверилась. Такова была природа их дружбы. Она бы запросто доверила Барб и Этель свою жизнь.

— Пошли, сельская дебютантка, — сказала Барб, бросая ножницы на тумбочку. — Мальчики ждут.

— Мальчики? — Фрэнки сунула в рюкзак сменную одежду, и трое медсестер вышли из барака.

В Тридцать шестом сегодня было удивительно тихо. Обстрелы, конечно, продолжались (за колючей проволокой в джунглях гремели взрывы), но никаких сигналов тревоги. Фрэнки слышала выкрики парней. Они играли в футбол перед пустой сценой.

На вертолетной площадке стоял боевой вертолет — один из тех, на которых летали Морские волки. Медсестры подбежали к открытым дверцам. Из вертолета высунулся пулеметчик и помог им забраться на борт. В последний момент появился Джейми в спортивных шортах и выцветшей футболке «Варлокс» и тоже запрыгнул в кабину.

Пилот показал им большие пальцы и начал взлет. Лопасти закрутились. Прерывистый стук сменился мерным гудением. Вертолет слегка качнулся вперед, и они полетели на небольшой высоте. У открытых дверей рядом с оружием сидели пулеметчики.

Фрэнки приземлилась рядом с Джейми на брезентовое сиденье в задней части салона.

Через открытую дверь она смотрела на меняющиеся пейзажи: белые пляжи, бирюзовую воду, красные грунтовые дороги, что тянулись, словно вены, на юг, к Сайгону. Ближе к столице показалось зеленое полотно джунглей, пронизанное серебряными нитями. Дельта Меконга сверху была похожа на тонкое кружево. Джунгли то и дело озаряли оранжевые вспышки.

Через несколько минут вертолет мягко опустился на ровный, пустой клочок земли.

Пилот заглушил двигатели, снял летный шлем и повернулся к пассажирам:

— Еще одна идеальная посадка от Морского волка. Запишите это в своем дневнике, леди.

— Познакомься, Фрэнки, это Кипарис. Улыбайся, но не верь ни одному его слову. Он возомнил себя Джеймсом Бондом. Вертолеты и самолеты вскружили ему голову. Теперь он думает, что ему подвластно все на свете.

Кипарисом звали высокого худощавого парня с широкими плечами. Густые усы и клочковатая борода придавали его привлекательному лицу залихватский вид. На нем была камуфляжная футболка и короткие плавки. Избавившись от шлема, он тут же нахлобучил поношенную ковбойскую шляпу.

— Это Джеймс Бонд косит под меня, — объявил Кипарис, поглаживая свои неуставные усы. Он был неотразим и прекрасно это понимал. — Здрасьте, мэм.

Фрэнки не смогла устоять перед его южным обаянием и расплылась в улыбке.

— Ну а Кипарис косит под меня, — сказал второй пилот, рыжий жилистый парень с неряшливыми усами. Он улыбнулся Фрэнки и остальным девушкам, показав кривые зубы. — Зовите меня Койот, — и он завыл.

Койот помог девушкам вылезти из вертолета, придержав Фрэнки чуть дольше необходимого. Она чувствовала, как он пожирает ее глазами.

— Добро пожаловать в летний лагерь Морских волков, леди, — сказал он с протяжным техасским говором.

Это было так нелепо и так напоминало о доме, что Фрэнки не смогла удержаться от смеха.

Перед ними лениво текла широкая коричневая река, берег был сплошь заросший, болотистый. Вдалеке за рекой на фоне синего неба угадывался силуэт Сайгона. У берега стоял видавший виды катер, внутри, на переднем сиденье — стрелок с пулеметом, он внимательно отслеживал любое движение на суше, воде и в небе.

Небольшой сухой пятачок у реки превратили в место для пляжной вечеринки. Между двумя бамбуковыми шестами был натянут плакат: «Этель, мы будем скучать». Под ним мужчина в футболке «Роллинг Стоунз» жарил гамбургеры. Из магнитофона, который работал от переносного генератора, несся «Пурпурный туман»[22], достаточно громко, чтобы заглушать отдаленные звуки войны.

Тут собралось человек тридцать: медсестры из Тридцать шестого, Лонг-Бина и Вунгтау, санитары, врачи и медбратья. Фрэнки знала некоторых пилотов, среди которых были Морские волки, и знала почти всех Пончиковых кукол. Когда вышла Этель, все побросали свои дела, захлопали, заулюлюкали.

— Речь, речь, речь! — крикнул кто-то.

— Медсестры не произносят речей, — улыбнулась Этель, — они веселятся!

Толпа разразилась одобрительным воем. Зазвучала «Хорошая любовь»[23], и все начали танцевать.

Этель посмотрела на Кипариса:

— Отличный полет, ковбой.

Он притянул ее к себе. Фрэнки знала, что между ними завязалась крепкая дружба: они оба любили барбекю, танцы в стиле кантри и лошадей.

— Мои мальчики будут скучать по тебе.

— Я всего лишь одна из многих, Кипарис. Барб и Фрэнки уже дышат мне в спину.

Он поцеловал ее в щеку.

— Я рад, что ты уезжаешь из этой дыры, и злюсь, что оставляешь нас здесь.

— Ха. Да вы, Морские волки, готовы были загрызть друг друга за место в отряде. Тебе больше нравится здесь, чем на твоей ферме.

— Ну разве что иногда, — ответил он.

— Да, верно говорят, что лучшие времена — худшие времена, — сказала Этель.

— Еще пара философских сентиментальностей — и меня стошнит прямо на ваши ботинки, — сказала Барб. — Мы притащились сюда не затем, чтобы слушать о ваших чувствах. Мы здесь, чтобы пожелать счастливого пути лучшей, мать ее, медсестре Тридцать шестого госпиталя. И где же бухло?

Койот подскочил к пирамиде из термоящиков, открыл верхний и вытащил четыре холодных пива.

Фрэнки со щелчком открыла банку и отхлебнула. Она хотела сделать еще один глоток, но Этель схватила ее за руку:

— Пойдем, девочка из Калифорнии. — Она протащила Фрэнки через толпу прямо к пришвартованной моторке.

Откуда, черт возьми, тут взялась лодка?

За штурвалом стоял высокий парень с густыми усами, на футболке — эмблема пива. Он приподнял потрепанную ковбойскую шляпу:

— Здрасьте, мэм.

Койот запрыгнул на борт, издал протяжный вой и обнял Фрэнки.

— Что скажешь, Фрэнки Макграт? Ты в игре?

— Ты же знаешь, что да. — Она отхлебнула ледяного пива. В этот жаркий день оно было особенно прекрасно. И когда в последний раз она чувствовала себя такой молодой и свободной?

— У нас доброволец! — сказал Койот, развязывая швартовый канат. — Бродяга, мы готовы.

Парень за штурвалом ухмыльнулся и нажал на газ. Фрэнки воткнулась в Этель, та многозначительно подняла бровь:

— Самое главное правило Вьетнама, Фрэнк?

— Не пить воду?

— Это первое. А второе — не искать приключений.

Катер мчался по воде, разрезая волны, сердце Фрэнки замирало от восторга.

Они замедлили ход. Катер, покачиваясь из стороны в сторону, остановился на середине реки.

Сложив руку козырьком, Койот осмотрел оба берега:

— Все спокойно.

— А чего нам бояться? — спросил Бродяга. Он наклонился и вытащил пару старых деревянных лыж.

Фрэнки рассмеялась.

Затем он достал плавательный пояс, на котором было написано: «Так держать, парни», и протянул его Фрэнки.

Она перестала смеяться.

— Когда я сказала, что в игре…

— Я сразу понял, что ты мой человек. — Койот закурил сигарету и озорно улыбнулся.

— Я… я никогда не каталась на водных лыжах.

— Это несложно. Надевай пояс.

Фрэнки посмотрела на воду. Она слышала истории о раздутых, начиненных взрывчаткой трупах, что плавают в этой коричневой реке. К тому же это тропики. Здесь, наверное, водятся ядовитые змеи и крокодилы. И что насчет чарли? Вдруг они прячутся под водой с растением на голове и ждут, когда глупая американка решит прокатиться на водных лыжах?

Фрэнки сделала глубокий вдох и вспомнила слова Джейми.

Не бойся, Макграт.

Она выдохнула, разделась до купальника и застегнула пояс на талии.

— Да уж. — Этель дотронулась до ее плеча. — Я встала на водные лыжи еще в детстве. Это было в церковном лагере. Смешная история, но в другой раз. Главное — держись, корпус откинь назад, лыжи должны смотреть в сторону катера. Мы будем тянуть, а ты представь, что встаешь со стула. За рукоятку держись посередине. Если… когда будешь падать, сразу отпускай.

— Если я умру, прощайте, друзья.

Этель рассмеялась:

— Прощай, Фрэнк. С тобой было весело.

Фрэнки перекинула ноги через борт и опустилась в мутную коричневую воду. Она доплыла до задней части катера с лыжами в руках, потом пару минут пыталась вставить ноги в резиновые крепления. Раза три она теряла равновесие и падала лицом вниз, снова подняться было непросто. Рот она держала плотно закрытым — случайно хлебнуть воды из реки казалось страшнее, чем встретиться с ядовитой змеей.

Наконец все получилось. Она слегка откинула корпус, опустила трос между лыжами, взялась за рукоять и кивнула.

Катер потянул ее вперед. Она старалась держать лыжи ровно.

Бродяга нажал на газ и прибавил скорость.

Фрэнки решила выпрямиться и тут же упала вперед.

Катер затормозил и развернулся.

Этель бросила ей трос.

— Мы начнем тянуть, когда ты будешь готова.

Фрэнки кивнула и плотно сжала губы. О том, что вода могла затечь в нос и глаза, она старалась не думать.

После четырех безуспешных попыток Фрэнки совсем выдохлась. Она устало откинулась назад с рукоятью в руках и задумалась: «Сколько еще нужно мучиться?» Вдруг катер снова двинулся вперед, и она покатилась за ним, изо всех сил стараясь держать лыжи ровно и правильно распределять вес.

Она видела, как люди на катере ей аплодируют. По бокам пенились белые волны, лыжи рассекали воду. Ветер развевал волосы, над головой светило жаркое солнце — в этот волшебный момент она была обычной девчонкой, которая отдыхает на пляже вместе с друзьями. Она вспомнила Финли и как он учил ее кататься на серфе. Смотри, Фин, я поймала волну.

Ее переполняла радость, такая чистая, бурная и искренняя, что оставалось только одно — протяжно завыть.

Так она и сделала.

Закат окрасил небо в красное и фиолетовое. На противоположном берегу мерцали огни Сайгона.

Бурное веселье померкло вместе с дневным светом. Подвыпившие Фрэнки, Барб, Джейми и Этель сидели у костра с чизбургерами, чипсами и американским пивом.

Фрэнки в приятном опьянении после трех банок пива прислонилась к Этель. Держаться за руки казалось самой естественной вещью на свете.

— Расскажи что-нибудь еще, — прошептала она.

— Трава там такая зеленая, что глазам больно смотреть, — сказала Этель. — Эту землю нашел мой дед. Он был кузнецом и откладывал на ее покупку каждый заработанный доллар. Ничего в жизни я не люблю больше, чем скакать там на лошади по осенним тропинкам. Когда-нибудь вы приедете ко мне, ты и Барб. Мы будем жарить мясо и кататься на лошадях. Мы забудем обо всем, что видели здесь.

Фрэнки нравились рассказы Этель о родной Вирджинии: сельские ярмарки, программы для молодежи, церковные мероприятия. Все это было словно из другой жизни.

— Я не отпущу тебя домой без меня, — сказала Фрэнки.

До того, как Этель успела ответить, перед ними, пошатываясь, возник Джейми.

В его глазах Фрэнки увидела страх. Весь день она старалась его избегать, сегодня ей трудно было держать оборону из-за пива, слишком дружеской атмосферы и странного ощущения, что эти дни — возможно, лучшие дни ее жизни.

Теперь Джейми официально считался дембелем. До возвращения домой ему оставалось меньше трех месяцев. Как и любой дембель, чем меньше времени оставалось до отъезда, тем сильнее он переживал, что дома у него ничего не получится, что Вьетнам как-то сломал его и живым он не выберется. Каждый день Фрэнки все яснее понимала, что он скоро уедет.

— Потанцуй со мной. — Джейми протянул руку.

Он бы не сделал такого на трезвую голову, уж точно не здесь, не перед всеми, вечером, когда желание в его глазах было столь очевидно. В других обстоятельствах она бы ни за что не согласилась. Но сейчас, с тремя банками пива в желудке и отъездом Этель в голове, у нее не было сил отказать ему. Фрэнки поднялась на ноги.

Он отвел ее в сторону и обхватил руками.

Рука скользнула по ее спине и остановилась на изгибе талии. Фрэнки почувствовала, как его пальцы заползли под ремень ее мешковатых шорт.

Она слегка отстранилась и вытащила его пальцы из своих штанов.

— Будь хорошим скаутом.

— Ты ведь хочешь меня, Макграт, — сказал он. — И бог свидетель, я тоже тебя хочу.

Она смотрела на него.

— Наши желания не имеют значения.

— Поехали со мной на Мауи. У меня недельный отпуск, с завтрашнего дня.

— Вряд ли Саре это понравится, — сказала Фрэнки. Она знала, что ему предстоит свидание с женой. — Увидишь ее и сразу обо мне забудешь.

Он стал медленно крениться к ней. Фрэнки знала: он ждет, что она его остановит, но она не смогла этого сделать. Он поцеловал ее в шею.

Она позволила поцелую длиться дольше, чем следует, потом оттолкнула Джейми, и наваждение пропало.

— Не надо. Пожалуйста.

— Почему?

— Ты знаешь почему, — тихо сказала она.

— Ты могла бы меня полюбить? — так же тихо спросил он.

Фрэнки хотела сказать, что уже полюбила, но, собрав всю волю в кулак, лишь улыбнулась. Она коснулась его лица, пальцы медленно проскользили по коже. Этим прикосновением она пыталась выразить все то, что не осмеливалась сказать. Она заставила себя отстраниться и вернулась к Этель.

— Он тебя точно любит, — шепнула Этель.

Фрэнки была не готова обсуждать свои чувства к Джейми ни с кем, даже с Этель. Она обняла подругу:

— И как я буду здесь без тебя?

— Я тоже люблю тебя, Фрэнк. Ты отлично справишься и без меня.

Без меня.

Может, дело было в трех банках пива или в надвигающейся темноте, пронизанной звуками далекой войны, но Фрэнки вспомнила дом, подумала о Финли. Никаких останков. Она устала терять людей.

— Кажется, я совсем ку-ку, — сказала Этель. — Окончательно спятила. Но я не хочу уезжать.

— У меня тоже не все дома, потому что я не хочу видеть, как ты уходишь.

Рядом потрескивал костер. Кипарис жарил зефир в языках красного пламени. Музыку уже выключили.

Вдруг резкий звук и яркие вспышки разрезали вечернюю тишину. Красные взрывы и полосы озарили темное небо. Где-то неподалеку послышались пулеметные очереди.

К ним подбежал пулеметчик:

— Простите, чуваки. Только что запросили подкрепление. Морские волки нужны в Рокет-Сити. Вечеринка окончена.

— Рокет-Сити? — Фрэнки взглянула на Этель.

— Плейку. Это выше в горах. Опасное место.

Поднялась суета — кто-то побежал к вертушке, кто-то к катеру, а кто-то кинулся к джипам, спрятанным в кустах. Фрэнки с друзьями запрыгнули в вертолет, и машина быстро поднялась в воздух.

Земля внизу была покрыта оспинами взрывов. В небе прямо рядом с вертолетом разрывались снаряды и грохотали выстрелы, темноту озаряли оранжевые звезды. В воздухе стоял запах дыма.

«Хьюи» резко повернул и набрал высоту.

— В нас стреляют, — прокричал Кипарис в микрофон наушников. — И где их манеры?

Вертолет так резко отклонился в сторону, что Фрэнки закричала. Джейми прижал ее к себе.

— Все хорошо, Макграт, — прошептал он ей в ухо. — Я тебя держу.

Фрэнки задержалась в его объятиях всего на мгновение, затем отодвинулась.

Пулеметчик начал стрелять в ответ.

Бах-бах-бах.

Еще один маневр, крутой поворот. Мимо пронесся истребитель, джунгли озарило красное пламя. Фрэнки чувствовала на лице его жар.

Бах-бах-бах.

Пулемет у двери дребезжал в ответ, гильзы сыпались на пол.

Достаточно одного точного попадания — и вертолет взорвется. Она не могла не думать о Финли. Неужели все случилось именно так?

Все кончилось так же быстро, как началось. Вертолет спикировал в сторону, пролетел над тлеющими джунглями и приземлился на вертолетной площадке Тридцать шестого.

В три ноль-ноль в лагере заревела сирена красной тревоги. Затем послышался гул вертолетов. Целого роя вертолетов. Под проливным дождем они приземлялись один за другим. Фрэнки, Барб и Этель выскочили из барака и побежали к вертолетной площадке помогать с ранеными. Следующие восемь часов Фрэнки провела на операциях рядом с Джейми, она так устала, что еле держалась на ногах.

В одиннадцать утра, когда последнего пациента вывезли из операционной, Фрэнки взяла швабру и начала мыть пол, пусть сил уже и не было.

— Не надо, — остановил ее Джейми. — Этим займется кто-то другой.

Она кивнула, набросила зеленый дождевик и вместе с Джейми вышла из операционной. Деревянный настил погрузился под воду. По навесу барабанил дождь. Придерживая друг друга, они шли по территории лагеря.

Они остановились перед казармами. Внезапно Фрэнки поняла, что стоит слишком близко, их тела почти касаются друг друга. По шее Джейми ползла струйка чужой крови. Фрэнки осторожно вытерла ее.

Джейми почти улыбнулся, но только почти.

— Ты хочешь поцеловать меня перед отъездом, — сказал он. — Я это знаю.

— Повеселись с женой на Мауи, — сказала она, смущаясь собственной ревности. — Привези мне какой-нибудь сувенир.

Для женатого человека в его глазах было слишком много любви, в ее глазах было, кажется, еще больше.

— Я люблю тебя, Макграт. Я знаю, мне нельзя…

Она хотела сказать то же в ответ, но разве она могла? Слова создают целые миры, с ними нужно быть осторожной. Скоро он встретится с женой, увидит фотографии подросшего сына.

— Я буду скучать, — сказала она.

Он сделал шаг назад.

— Увидимся через неделю.

Она смотрела ему вслед, в голове звучало эхо: «Я люблю тебя, Макграт».

Может, нужно было ответить? Но что хорошего принесет эта любовь? Он не принадлежал ей. Когда сожаление стало невыносимым, Фрэнки накинула капюшон и направилась к бараку.

Она открыла дверь и тут же вспомнила, о чем забыла из-за сегодняшнего наплыва.

Барб сидела на пустой койке Этель.

— Она уехала.

Фрэнки в мокром дождевике села рядом с Барб.

— Мы даже не попрощались.

— Она не хотела прощаний. Улизнула у нас за спиной. Сучка.

Таков был Вьетнам: люди приезжали, отрабатывали контракт и уезжали обратно. Счастливчики, как Этель, возвращались домой целыми и невредимыми. Кто-то устраивал вечеринки в честь отъезда, кто-то уходил тихо, ни с кем не прощаясь. Кто-то делал и то и другое. В любом случае однажды ты просыпался, а твоего друга больше не было рядом.

Война полна расставаний, большинство из которых обойдется без прощаний. Ты либо приходил слишком рано, либо слишком поздно.

Так было и с Финли.

Она попрощалась с ним задолго до того, как эти слова стали что-то значить. Для любимых людей времени всегда будет мало — эту истину она узнала на войне.

Всю следующую неделю шел дождь. Не жуткий тропический ливень, а постоянно капающий на нервы мелкий дождик. Даже посиделки в клубе почти сошли на нет. В такую погоду веселиться никому не хотелось.

Близилась полночь, Фрэнки в маске, перчатках, халате и шапочке зашивала рану. Рядом доктор, Роб Алдин из Кентукки, пытался спасти ногу молодой вьетнамке. Пока Джейми с женой отдыхал на Мауи, в госпитале осталось только два хирурга — для ежедневных «наплывов» этого было недостаточно. Ко всему прочему никем пока не заменили Этель, так что медсестер тоже не хватало. Своей очереди на операционных столах ждали четыре пациента, в приемном покое и предоперационной их было еще больше.

В ярком электрическом свете поблескивала коричневая кожа солдата, который под наркозом лежал перед Фрэнки.

Сделав последний стежок, она бросила окровавленные инструменты в лоток и сняла перчатки.

— Сейчас, рядовой Моррисон, я позову Сэмми и тебя отвезут в послеоперационную, — сказала она вслух, хотя пациент был без сознания.

Она услышала жужжание приближающегося вертолета. Доктор Роб встревоженно посмотрел вверх и встретился взглядом с Фрэнки. Силы были на исходе.

Всего одна вертушка.

— Слава богу, — сказала Фрэнки.

Роб вернулся к работе.

Двери палаты распахнулись, и вошла Барб, сразу за ней появились два санитара с пациентом на носилках.

— Нужен хирург. И ты, Фрэнки.

Посмотрев на Барб, Фрэнки поняла, что дело плохо.

Фрэнки вымыла руки и надела новую пару перчаток.

На солдате была окровавленная футболка и форменные брюки, обрезанные до бедра. Он потерял левую ногу пониже колена (санитар забинтовал кровоточащий обрубок), но это было ничто по сравнению с раной на груди.

Все лицо было залито кровью. Она повернула его жетон.

— Привет, капитан К…

Каллахан.

Джейми.

Она посмотрела в печальные глаза Барб.

— Мне жаль, — прошептала подруга.

— Его вертушку подбили, мэм, — сказал один из санитаров.

Фрэнки вытерла кровь с лица Джейми и увидела рану на голове.

— Роб! — закричала она. — Сюда. Быстро!

Роб осмотрел голову Джейми, затем перевел взгляд на Фрэнки:

— Он не выживет, Фрэнки. Ты сама знаешь. И у нас еще…

— Спаси его, док. Хотя бы попробуй. — Она сжала холодную, слабую руку Джейми. — Пожалуйста. Пожалуйста.

Глава одиннадцатая

Джейми лежал в неврологии, голый, прикрытый лишь простыней. Голова забинтована, виден только один закрытый глаз. Из ноздри торчит трубка. ИВЛ помогает дышать. Вжух-вжух. Другой аппарат следит за сердцебиением. Доктор Роб сделал все что мог. Он отошел назад и покачал головой:

— Прости, Фрэнки. Завтра я напишу его жене. Тебе надо попрощаться.

Фрэнки сидела у кровати Джейми, держала его руку. Ладонь была теплой, даже горячей — значит, инфекция уже распространилась по телу.

— Мы отправим тебя в Третий госпиталь, Джейми. Держись. Слышишь?

В голове все время крутился их последний разговор, его последние слова. Я люблю тебя, Макграт.

И тишина в ответ.

Боже, как ей хотелось сказать ему правду, поцеловать, всего раз, чтобы у нее осталось это воспоминание.

— Мне нужно было…

Что? Что ей нужно было сделать? Что она могла? Да, любовь важна в этом испорченном мире, важна так же, как и честь. Он женат, и Фрэнки знала, что он любит жену.

— Ты сильный, — сказала она сдавленным голосом.

Медсестра внутри нее знала, что одной силы порой недостаточно, женщина — верила в чудесное исцеление.

— Лейтенант? Лейтенант?

Голос шел словно из ниоткуда. Царапающий, раздражающий звук, от которого хотелось заткнуть уши.

Она вдруг поняла, что рядом с ней стоят два санитара. А потом заметила, что один из них положил руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на него. Сколько она здесь сидит? Спина жутко болела, в висках стучала головная боль. Казалось, прошли часы, но это было не так.

— Вертушка уже здесь. Его доставят в Третий. Неврология готова.

Фрэнки кивнула и встала. У нее подогнулись ноги.

Санитар не дал ей упасть.

У ног Джейми она заметила брезентовую сумку.

— Это вещи Джейми… капитана Каллахана?

— Да, мэм.

Она засунула руку в карман, вытащила фломастер и серый камешек, который подарил ей вьетнамский мальчик. Казалось, это было целую жизнь назад. Камень стал для нее талисманом. На одной стороне она написала «Борись», на другой — «Макграт». И положила камень в сумку с вещами.

Фрэнки наклонилась и поцеловала Джейми в забинтованную щеку — даже через повязку чувствовался жар.

— Я люблю тебя, Джейми.

Потом медленно выпрямилась и отошла. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы позволить им забрать его, вывезти из палаты и доставить к вертолетной площадке.

— Реанимация! Срочно! — прокричал санитар по дороге к вертолету и начал непрямой массаж сердца.

Сердце Джейми остановилось.

— Спасите его! — закричала Фрэнки.

Они погрузили Джейми в вертолет. Санитар запрыгнул на борт и продолжил делать массаж, пока они медленно поднимались.

Фрэнки стояла и смотрела на вертолет.

Она видела, как санитар убрал руки от груди Джейми и покачал головой.

— Не останавливайтесь! У него сильное сердце! — кричала она, но гул мотора заглушал ее голос. — Не останавливайтесь!

Вертолет поднялся в воздух и скрылся в темноте ночи, остался лишь далекий жужжащий звук, а потом исчез и он.

Все.

Как его сердце могло остановиться? Его большое, прекрасное сердце…

Фрэнки закрыла глаза, по щекам потекли слезы.

— Джейми, — сказала она дрожащим голосом. Она мечтала всего об одной минуте, о мгновении, чтобы сказать ему о своих чувствах. В другом мире и в другое время они были бы вместе.

Все, что осталось, — разрывы минометных снарядов, бьющие в такт с ударами ее сердца. Она повернулась, сзади стояла Барб, широко раскрыв руки.

Фрэнки кинулась в объятия подруги.

Обнявшись, они двинулись в сторону клуба. Табачный дым, как обычно, висел даже на улице. Внутри звучало «Нам нужно выбраться отсюда»[24] — их новый гимн.

Барб отодвинула занавеску и вошла.

Внутри было человек десять, все сидели небольшими группами. Сегодня никто не смеялся, не пел и не танцевал — не в эту ночь, не после того, что случилось с Джейми. Какие-то вещи можно отодвинуть на время, забыться в алкоголе или наркотиках. Но не это.

Барб принесла из бара бутылку джина и плюхнулась на грязный диван.

— Думаю, ты созрела для настоящего алкоголя.

Фрэнки села рядом с подругой и положила голову ей на плечо.

Барб отхлебнула из бутылки и протянула ее Фрэнки.

Она уже почти отказалась, но затем подумала: «Какого черта?» Сделала большой глоток и чуть не поперхнулась. На вкус — чистый спирт. Куда хуже, чем виски, который она пила — с Джейми — в свой первый вечер.

Ты в безопасности, Макграт… Я держу.

— За Джейми, — тихо сказала Барб и сделала еще глоток. — Он крепкий орешек, Фрэнки. И мог выжить.

«За Джейми», — произнесла про себя Фрэнки, беря из рук Барб бутылку. Ей хотелось заглушить боль. Она закрыла глаза, в темноте своего разума она видела только, как санитар прекратил делать массаж сердца.

Фрэнки задумалась, всего на секунду, как хорошо было бы никогда не становиться медсестрой, не служить во Вьетнаме, не работать в неврологии, не знать, что значит прекращение массажа сердца.

— У меня новости, — сказала Барб. — Ужасно говорить об этом сейчас…

— Что там? — устало спросила Фрэнки.

— Мне пришла дата отъезда. Отчаливаю двадцать шестого декабря.

Фрэнки знала, что это случится, но ей все равно было больно.

— Хорошо.

— Я не могу подписать еще один контракт.

— Знаю.

Финли. Этель. Джейми. Барб.

— Я так устала от прощаний, — тихо сказала Фрэнки и зажмурилась, чтобы не заплакать. Слезы тут не помогут. Все — значит, все. — За Джейми, — снова сказала она скорее себе, чем Барб, и потянулась за бутылкой джина.

30 сентября 1967 г.

Дорогая Этель,

Я не знаю, что и сказать, но если ни с кем не поделюсь, то только продолжу себя обманывать. Джейми больше нет.

Мне сложно дышать от осознания, что я его потеряла. Хочется верить, что он выживет и вернется домой к семье, но это почти невозможно. Его раны… ты и сама прекрасно знаешь, как это бывает. К сожалению, я тоже. Боже, как я устала терять людей.

После его ранения прошло уже три дня, но я даже с кровати встаю с трудом. Я не плачу, меня не тошнит. Я просто… оцепенела. Горе разрывает меня на части.

Знаю, что ты скажешь. Я нужна в операционной. Так же говорит Барб. Я правда пытаюсь погрузиться в работу. Но идти в операционную, зная, что его там не будет, невыносимо. Я потянусь к нему, случайно окликну, но ответит кто-то другой.

Ты говорила, что после потери брата я стала сильнее. Но Джейми даже не был моим. Я все думаю о его жене и сыне. Мне бы хотелось написать им, спросить, вдруг он все-таки жив, но это будет неправильно. Мне там не место. Ведь он бы связался со мной, если бы мог, да? Или нет… Как я и сказала, он никогда не был моим.

Я скучаю по тебе, девочка. Мне бы сейчас пригодилась твоя стойкость. Я бы с удовольствием послушала твои рассказы о лошадях и даже очередную лекцию об истинном значении слова «барбекю».

Надеюсь, в обычной жизни все спокойно.

С любовью,

Ф.

9 октября 1967 г.

Дорогая Фрэнк,

У меня разрывается сердце. Я все думаю о Джейми, его сыне, жене и всех тех людях, которых он мог бы спасти.

Чертова война. Я помню, что чувствовала, когда потеряла Джорджи. Вряд ли есть слова, способные описать это горе. Но ты знаешь, что я скажу. Это Вьетнам.

Ты встречаешь людей, вы привыкаете друг к другу, становитесь ближе, а потом некоторые из любимых умирают. Все уходят, так или иначе. Нельзя просто забрать их с собой. Времени нет, а воспоминания слишком тяжелы. Но помни, часть его всегда будет только твоей, а еще у тебя есть то время, что вы провели вместе. Молись за него. В любом случае, Фрэнк, для тебя он ушел, и ты это знаешь. Ты сама сказала: он никогда не был твоим, как бы сильно ты его ни любила.

Ну а пока не сдавайся и продолжай работать.

С любовью и миром, твоя подруга

Э.

13 октября 1967 г.

Дорогая Этель,

Сегодня так жарко, что на полу барака можно жарить мясо, честное слово. Пот застилает глаза.

Спасибо тебе за письмо о Джейми.

Ты права. Как всегда, ты права.

Я о нем думаю. Все время вспоминаю, прокручиваю в голове тот выбор, который мы оба сделали. К счастью, на этой неделе в Тридцать шестом тихо. Но, может, в этом и проблема. Слишком много времени для раздумий.

Думаю, мне очень повезло встретить его и у него учиться. Вьетнам преподает много уроков, даже слишком много, но этот, без сомнения, таков: жизнь коротка. Не уверена, что раньше я и правда это понимала.

Но сейчас я точно это знаю.

Спасибо, что была рядом, даже находясь за полмира от меня. И я бы очень хотела получить еще хоть парочку твоих фотографий. Скучаю.

Очень люблю,

Ф.

Фрэнки отложила ручку, глотнула теплой газировки, сложила тонкий листок голубой почтовой бумаги и убрала письмо в тумбочку. Там лежала целая стопка писем из дома, которые Фрэнки иногда перечитывала.

Нужно написать родителям. Она не писала им уже несколько дней — нечем было расцветить рассказ о здешней жизни.

Она могла бы написать, что у нее все хорошо, ведь именно это они хотели услышать. По правде говоря, это хотела услышать мама. Чего хотел отец, Фрэнки понятия не имела. Он не написал ей ни одного письма.

Из писем матери она поняла, что в большом мире все только и обсуждают музыку, хиппи и так называемое «Лето любви». В «Звездах и полосах» о таком даже не писали. Это считалось чем-то непристойным. Впрочем, о том, что солдаты здесь гибли целыми ротами, в газете тоже не было ни строчки.

Она прислонилась к стене и закрыла глаза в надежде заснуть. Во сне ей хотелось увидеть Джейми — воспоминания приносили ей какое-то болезненное утешение, — но сегодня она думала об отъезде Барб.

Как она выживет здесь без лучшей подруги?

Стук в дверь выдернул ее из дремоты.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял рядовой, кадык на его шее нервно подергивался.

— Лейтенант Макграт?

— Да.

— Майор Голдштейн хочет вас видеть.

— Когда?

— Сейчас.

Фрэнки кивнула, медленно встала и обулась.

В административном корпусе она постучала в кабинет главной медсестры и, услышав неразборчивое «Войдите», открыла дверь.

Майор подняла взгляд. Плечи ее были устало опущены, под глазами темнели мешки.

— Вы в порядке, майор? — спросила Фрэнки.

— Тяжелый день, — сказала майор.

Фрэнки знала, что майор никогда не поделится с ней подробностями. Майор Голдштейн была человеком старой закалки. Субординация превыше всего. О панибратстве не могло быть и речи. Ей должно быть чертовски одиноко жить в мире, где женщин и так почти нет, а те, что есть, младше и ниже по званию. Мужчины ее звания, конечно, считали себя важнее.

— Вас переводят в Семьдесят первый эвакогоспиталь.

У Фрэнки скрутило живот.

— В Плейку?

— Да. На границе с Камбоджей. Центральное нагорье. Непроходимые джунгли. — Она секунду подумала и добавила: — Ожесточенные бои.

— Знаю.

Майор Голдштейн тяжело вздохнула.

— Потерять вас — полнейший провал с моей стороны. Но приказ есть приказ, придется заменить вас каким-нибудь новичком. Вы чертовски хорошая медсестра. — Она снова вздохнула. — Именно поэтому мы вас и теряем. Но такова солдатская участь. Убедитесь, что в завещании все верно. И напишите родителям милое письмецо.

Фрэнки была слишком ошарашена, даже испугана.

— Спасибо, майор, — только и смогла выдавить она.

— Поверьте, лейтенант Макграт, вам не за что меня благодарить.

Фрэнки вышла из здания все в том же оцепенении.

Плейку.

Рокет-Сити.

Она шла мимо пляжа. Парни играли в волейбол, пара сотрудников Красного Креста из шезлонгов наблюдали за игрой. Остальные мужчины загорали, развалившись на складных стульях. Кто-то вешал экран и устанавливал проектор для вечернего фильма.

Барб сидела в шезлонге и читала письмо из дома.

Фрэнки села рядом.

— Меня переводят в Семьдесят первый.

Барб машинально приложилась к стакану с джин-тоником.

— Черт, никто не трахает женщину так, как армия.

— Ага.

— Когда мы выдвигаемся?

— Мы? — не поняла Фрэнки.

— Родная, ты же знаешь, я люблю путешествовать. Поедем вместе. Больше никакого пота. Тем более мы обе там нужны.

— Но, Барб…

— Никаких «но», Фрэнки. Пока я в этой богом забытой дыре, я с тобой.

Дверь барака резко открылась. Без стука. Жаркий солнечный луч проник в тусклую комнату, окрасив ее в желтый.

На пороге стояла Барб, она все еще была в шортах хаки, футболке и армейских ботинках, которые надевала в неотложку этим утром. Ее афро отросло. Последние недели она не стригла волосы, называя это личным бунтом.

Рядом с Барб стояла хрупкая девушка в парадной форме с дорожной сумкой и чемоданом в руках. Ярко-голубые тени привлекали внимание к ее огромным испуганным глазам. Фрэнки видела, что бедняжку трясет.

— Я Уилма Коттингтон. Бойс, Айдахо, — сказала девушка, пытаясь не заикаться.

— Картофельный край, — сказала Барб.

— Мой муж служит в Дананге. Я приехала за ним.

— Муж во Вьетнаме. Повезло…

Фрэнки и Барб переглянулись. Они обе знали, что это либо большое счастье, либо самое большое несчастье.

— Я Фрэнки. — Она встала. — Располагайся. Мы покажем тебе территорию, как будешь готова.

Уилма оглядела комнату.

Фрэнки прекрасно понимала, что сейчас чувствует эта девушка.

Все они когда-то были «черепахами», Тридцать шестой эвакогоспиталь превратился в бесконечный круговорот людей. У Уилмы все получится, она станет отличной медсестрой, или Вьетнам ее переварит. Скорее всего, она добьется успеха и без помощи Фрэнки и Барб. Майор Голдштейн наверняка для начала отправит ее в неврологию.

Жизненный цикл в Тридцать шестом.

По комнате пробежала крыса. Уилма вскрикнула.

Фрэнки не обратила на грызуна никакого внимания.

— Это не худшее, что ты здесь увидишь, девочка.

Девочка.

Они, наверное, были ровесницами, но рядом с ней Фрэнки чувствовала себя старухой.

— Воду пей только из специальных мешков, — сказала Фрэнки. — Тридцать шестой — отличное место для начала службы.

20 октября 1967 г.

Дорогие мама и папа,

Привет из жаркого и влажного Вьетнама.

Я так и не рассказала вам о пляжной вечеринке, исправляюсь. Впервые в жизни я каталась на водных лыжах. А потом была дискотека — танцевали так, что хоть по телевизору показывай. С нами были вертолетчики из ВМС — Морские волки, — вот кто знает толк в настоящем веселье.

Моя подруга Этель уехала домой, мы с Барб очень по ней скучаем. Я и подумать не могла, какой крепкой бывает дружба.

В Тридцать шестом эвакогоспитале я проработала уже полгода, а теперь меня переводят на север, в Семьдесят первый эвакогоспиталь на Центральном нагорье. Я отправлю вам адрес, как только его узнаю. Барб едет со мной.

А пока я еще здесь, пришлите мне, пожалуйста, крем для рук, тампоны (в военном магазине их нет — мужчины тут используют их для чистки винтовок), шампунь и бальзам для волос. И духи были бы очень кстати. Мои почти закончились. Мальчикам этот запах напоминает о доме.

Как только размещусь, сразу вам напишу. Я немного переживаю и в то же время с нетерпением жду отъезда. Это будет колоссальный опыт.

Простите, что долго не писала. Недавно я потеряла близкого друга, мне было очень паршиво. Сейчас уже лучше. Здесь нет времени на скорбь, хотя причин для нее предостаточно. Жизнь не так проста, как может показаться. Люди приходят и уходят. Но мне нравится быть медсестрой. Мне важно, чтобы вы это знали. Я рада, что приехала сюда. Даже в самые плохие дни я верю, что здесь я на своем месте. Однажды Финли сказал, что во Вьетнаме он нашел настоящего себя, что его товарищи очень много для него значат, и теперь я понимаю эти чувства.

Люблю вас,

Ф.

Плейку Фрэнки увидела сначала сверху. Она смотрела на густые зеленые джунгли из вертолета. Барб сидела с другой стороны и тоже смотрела вниз.

На зеленом склоне горы был расчищен плоский квадратный участок — огромный кусок красной земли, усыпанный палатками, ангарами и временными постройками. Глядя вниз, Фрэнки вспомнила — или наконец поняла, — почему Семьдесят первый эвакогоспиталь назывался подвижным. Теперь она осознала, что это значит на самом деле. Подвижный. Временный. В джунглях, рядом с границей Камбоджи, где вьетконговцы знают каждую тропинку и каждый куст и маскируют мины, чтобы подрывать ненавистных американцев. Витки колючей проволоки защищали территорию от наступающих джунглей.

Вертолет приземлился. Барб и Фрэнки спрыгнули вниз, к вертолету тут же подбежали несколько солдат, чтобы выгрузить припасы, а заодно сумки и чемоданы прибывших медсестер. Все делалось очень быстро, вертолет нельзя было задерживать — это лучшая цель для чарли.

— Лейтенант Макграт и лейтенант Джонсон? — спросил невысокий коренастый парень в выцветшей форме. — Я сержант Алварес. Идите за мной.

Фрэнки надела армейскую панаму и пригнула голову под жужжащими лопастями вертолета. В воздухе кружила красная пыль, забивая глаза, рот и нос.

Сержант указал на полукруглый ангар рядом с вертолетной площадкой:

— Неотложка. А это предоперационное отделение. — Он шел дальше, так они добрались до следующего ангара, вход был укреплен мешками с песком. — Операционное отделение. Неподалеку большая авиабаза, а еще деревня Плейку. Без сопровождения туда лучше не соваться.

Они двигались в самое сердце лагеря, где сломя голову носился медперсонал. Осмотреть оставалось не так уж много — еще пару ангаров, ряды деревянных хижин и палаток. Все было красным от грязи, вокруг колючая проволока и вооруженные солдаты на сторожевых вышках.

— Морг. — Сержант махнул влево.

Фрэнки увидела, как усталый санитар толкает каталку с телом, упакованным в мешок. Двойные двери распахнулись, и санитар зашел внутрь. Фрэнки успела заметить мешки с телами, они лежали везде: на столах, каталках и даже на полу.

— Знаю, по сравнению с Тридцать шестым выглядит так себе, — сказал сержант. — И сезон дождей тут длится целых девять месяцев, но есть и свои плюсы.

Он показал место, которое назвал «Парком», — заросли гниющих банановых деревьев, чьи огромные потемневшие листья никли к земле. Рядом был самый настоящий бассейн с бурой водой и плавающими листьями. В стороне располагался тики-бар с факелами и надписью «Территория хулу». Сбоку находилось убежище, обложенное мешками с песком. С десяток складных стульев сиротливо ждали следующей вечеринки.

— Офицеры устраивают в Парке улетные вечеринки, мэм. Здесь почти всегда кто-то есть, вам всегда подставят плечо или стакан, если вы злитесь или грустите. У нас в Рокет-Сити эти эмоции шагают рука об руку.

Сержант указал на фургоны, в которых жили старшие офицеры, и пошел вдоль ряда невзрачных деревянных хижин. Впереди были туалеты и душевые.

— К пятнадцати ноль-ноль вода становится почти теплой, — сказал Алварес. У последней хижины, обложенной мешками с песком, он остановился и повернулся к девушкам: — Дом, милый дом. Располагайтесь. Как-то тихо сегодня. Но это ненадолго. На этой неделе в Дакто ведутся ожесточенные бои. Ваш багаж скоро принесут. Смены начинаются в семь и заканчиваются тоже в семь, работаем шесть дней в неделю, но если рук не хватает… а их всегда не хватает… мы работаем до последнего раненого.

Он открыл дверь.

Почувствовав запах, Фрэнки чуть не зажала нос. Плесень и гниль.

В маленькой вонючей комнатушке мельтешили насекомые, стояли две койки, на каждой — шерстяное одеяло и подушка, которой (как уже поняла Фрэнки) они вряд ли воспользуются, при кроватях — по кособокой тумбочке. Все, даже потолок, покрывал слой красной пыли. Фрэнки с нежностью вспомнила свой барак в Тридцать шестом.

Она повернулась, чтобы сказать спасибо, но сержант уже ушел.

Вместе с Барб они переступили порог и остановились, боясь отлепиться друг от друга.

— Мою маму хватил бы удар, — наконец сказала Фрэнки.

— Белая избалованная девчонка, — отозвалась Барб.

Фрэнки бросила маленькую сумку и дорожный мешок на пустую койку. Раздался противный металлический скрип, и надежда на хороший сон умерла, не успев родиться. Фрэнки чувствовала, как насекомые уже пируют на ее руках и ногах. Хлопнув себя по бедру, она достала кое-какие вещи, аккуратно расставила на тумбочке семейные фотографии. Затем прикрепила к стене снимок Джейми: с банкой пива в руке он прислонился к столбу, на лице всепобеждающая улыбка. Фрэнки смотрела на него дольше, чем собиралась, на глазах выступили слезы, и она отвернулась.

Барб достала плакаты и повесила на стену трио своих кумиров: Мартина Лютера Кинга-младшего, Малколма Икса и Мухаммеда Али, который отказался от армии со словами «Я не ссорился с этими вьетконговцами» — это и было напечатано на плакате.

Фрэнки выдвинула скрипучий ящик тумбочки и увидела россыпь крысиного помета.

— Вот дерьмо! И я не фигурально. У меня тут дерьмо.

Они рассмеялись, и тут послышался гул приближающегося вертолета.

Фрэнки снова шлепнула себя по бедру, по ладони размазалась кровь.

— Я уж подумала, мы успеем пропустить по стаканчику, — сказала Барб.

— Или сделать маникюр, — ответила Фрэнки, снимая шорты.

Она натянула форму и собрала все необходимое: зажигалку, бинты, ножницы, маленький фонарик, жвачку и фломастер. Через петлю на ремне продела дренажную трубку — на случай, если нужно будет поставить капельницу, — и прицепила зажим Келли к поясной сумке. Все инструменты лучше держать при себе, такая подготовка может спасти чью-то жизнь.

Снаружи гудели вертолетные двигатели.

Фрэнки и Барб побежали к вертолетной площадке, где раненых грузили в машины «скорой помощи». Люди в крови и грязи работали сообща, перекрикивая грохот лопастей. В воздухе кружил целый рой вертолетов, все ждали очереди на посадку.

В приемном покое седой чернокожий медбрат определял тяжесть ранений и очередность пострадавших. Кругом стояли каталки. За ширмой в дальнем углу лежали тяжелораненые.

— Лейтенант Джонсон и лейтенант Макграт, — сказала Барб. — Только что прибыли из Тридцать шестого. Операционные медсестры.

Он посмотрел на их форму — вся в красных подтеках, а значит, успели набраться опыта.

— Слава богу, — громко сказал он, перекрикивая вопли пациентов и гул вертолетов. Он указал на ангар: — Там первое операционное отделение. Доложите о прибытии Гэпу. Если помощь ему не нужна, идите в предоперационную.

Фрэнки и Барб были почти на месте, как вдруг завопила сирена красной тревоги. Через секунду недалеко от них взорвался снаряд. Казалось, на ангар кто-то высыпал мешок с гравием. Запахло дымом и чем-то очень едким.

Над головой Фрэнки что-то просвистело и с шумом рухнуло на землю. Она распахнула дверь первой операционной.

Внутри яркий свет. На хирургическом столе лежит пациент.

Они с Барб вымыли руки и нацепили халаты, маски, перчатки и медицинские шапочки, а затем увидели Гарри «Гэпа» Дикерсона, подполковника, который без ассистента проводил сложную операцию на брюшной полости.

— Лейтенанты Макграт и Джонсон прибыли на службу, сэр.

— Слава богу. Вот инструменты, — сказал Гэп, глянув на Фрэнки, потом на Барб. — Джонсон, вон там капитан Уинстед. Помогите ему.

— Да, сэр. — Барб побежала к другому врачу.

Еще один взрыв, ангар содрогнулся. Свет замигал и погас.

— Черт! Генераторы! — выкрикнул Гэп.

Фрэнки достала фонарик и направила узкий желтый луч на рану человека, лежащего на столе.

Через пару секунду свет зажегся, загудели резервные генераторы.

Снаряды продолжали сыпаться на лагерь. Бах! Бабах! Взрывы были так близко, что у Фрэнки стучали зубы.

Грохот стоял невыносимый, Фрэнки все сильнее убеждалась, что они попали в настоящий ад. Вертолеты садились и взлетали, взрыв следовал за взрывом, рядом гудел электроотсос, жужжал генератор, от перепадов электричества мигали лампы, не переставая свистели аппараты ИВЛ.

— Гэп! Это Реддик. Ему нужна помощь, — прокричал какой-то парень.

— Сможешь зашить? — спросил Гэп.

— Да, — сказала Фрэнки. Руки у нее подрагивали. Она давно наловчилась накладывать швы, но сейчас, без присмотра врача или другой медсестры, под взрывы и почти без света, это казалось чем-то невозможным.

Она закрыла глаза, вспоминая Джейми, а потом Этель. Она чувствовала их присутствие рядом.

Не бойся, Макграт.

В голове звучал голос Джейми.

Ничего сложного, Макграт. Разве в школах для девочек не учат кройке и шитью?

Фрэнки попыталась отстраниться от творящегося хаоса. Полностью успокоившись, быстро зашила брюшину и передала пациента санитару, затем вымыла руки, сняла перчатки и подошла к столу, за которым работал Гэп.

— Привет, красотка, — пробормотал раненый моряк. Веки у него тяжелели, начинала действовать анестезия. — Хочешь посмотреть, как я играю?

Она взглянула на его жетон.

— Привет, рядовой Уэйт.

Она смотрела ему в глаза, стараясь не опускать взгляд на ноги, от которых осталось лишь по половине бедра. Из груди у него торчали тонкие желтые трубки, они откачивали кровь в аспиратор, стоящий внизу, у забрызганных кровью ботинок Гэпа.

Разорвался еще один снаряд. Совсем близко.

— Они целятся в нас! — закричал кто-то. — Срочное затемнение на три… два… один.

Свет погас.

— Ложись!

— Опустите стол, — сказал Гэп.

— Я смогу, тренер, — бормотал рядовой Уэйт. — Пустите меня на поле.

Фрэнки и Гэп опустили операционный стол, насколько это было возможно. Медсестра-анестезиолог лежала на полу и светила фонариком на приборы, следя за показателями.

Фрэнки встала коленями прямо в лужу крови, вытащила фонарик, зажала его зубами.

Следующие десять часов все операции они с Гэпом делали в темноте, изредка переглядываясь в свете фонариков.

Раненые продолжали прибывать, поток покалеченных людей после сражения в Дакто казался нескончаемым.

Среди них было много вьетнамцев-южан — солдат, местных жителей и детей. Все было битком: палаты, коридоры, морг.

В какой-то момент Фрэнки поняла, что шум почти стих.

Вертолеты не приземлялись, не взлетали, не кружили, ожидая разрешения на посадку. Бомбы не падали. Машины «скорой помощи» не громыхали по неровным дорогам.

В операционной снова загорелись лампы, неожиданно и слишком ярко.

Гэп стянул с головы медицинскую шапочку и опустил маску. Он оказался старше, чем Фрэнки думала, — плотный мужчина с крупными порами и легкой щетиной, которая, наверное, успела вырасти во время «наплыва».

— Отличная работа, Макграт. Что ж, как тебе первый день в Плейку?

— Такое тут постоянно?

Гэп пожал плечами. Глупый вопрос: Фрэнки отлично знала, что во Вьетнаме нет ничего постоянного. Все двигалось, строилось, умирало, приезжали новые люди, возводились здания, прокладывались дороги и в одночасье исчезали. Гэп бросил халат и прочее в переполненный бак и вышел.

Фрэнки стояла в операционной, не в силах сдвинуться с места. Вокруг сновали люди, медсестры и санитары, — прибирались, складывали инструменты, вывозили каталки.

Вперед, Фрэнки.

Первый шаг дался с огромным трудом. Она была ошарашена, сбита с толку.

Фрэнки вышла из ангара. По хлюпающим звукам она поняла, что кроссовки пропитались кровью. Поясница нещадно ныла от напряжения.

За дверью послеоперационной она увидела нагромождение мертвых тел — в отделении неотложной помощи места не хватало, и они лежали прямо в проходе. Фрэнки никогда не видела столько раненых за один МАСПОТ.

В морге дела обстояли еще хуже. Тела в черных мешках были сложены штабелями, словно дрова.

В темноте слышались далекие звуки ракетного обстрела. В джунглях за поблескивающей колючей проволокой то тут, то там вспыхивали желтые искры. Враг находился прямо за забором — хватило бы и пулемета, — он наблюдал, маскировал мины, ставил растяжки.

Фрэнки завернула за ангар и увидела Барб, та сидела на земле, прислонившись к металлической стенке и подтянув колени к груди. На глаза была надвинута армейская панама.

Фрэнки сползла по стенке и села рядом.

Какое-то время они просто молчали. С гор доносилось эхо бушующей войны.

— Не на такой отдых мы подписывались, — наконец прохрипела Фрэнки, — я хочу вернуть деньги.

Трясущимися руками Барб достала косяк и закурила.

— Где обещанное шампанское?

— Из огня да в полымя. Чувствую себя как Фродо в Мордоре, — сказала Фрэнки.

— Не представляю, что это значит.

— Это значит — дай мне косяк.

Барб посмотрела на нее:

— Уверена, хорошая девочка?

Фрэнки взяла у нее косяк, глубоко затянулась и зашлась в кашле, перешедшем в смех.

— Смотри, мам, я пробую наркотики, — прохрипела она и заплакала.

— Боже, ну и ночка, — сказала Барб.

Фрэнки слышала, как у Барб дрожит голос, она знала, что сейчас нужно подруге, — нужна сильная Фрэнки. Она вытерла слезы и обняла Барб:

— Я здесь, подруга.

— Слава богу, — тихо сказала Барб. А затем еще тише, будто самой себе: — И как ты будешь тут одна?

Фрэнки сделала вид, что не слышит.

Глава двенадцатая

Во Вьетнаме находилось больше четырехсот пятидесяти тысяч американских солдат, сколько из них погибло или пострадало, можно было лишь гадать. В «Звездах и полосах» искать ответ было бессмысленно. Подготовка большинства новых бойцов занимала теперь от силы шесть недель. В отличие от Второй мировой, когда солдат тренировали взводами и отправляли в бой вместе с теми, кого они уже знали, сюда новобранцы прибывали одни, их забрасывали в разные уголки страны без товарищей, без людей, на которых они могли положиться. Программу подготовки сократили, чтобы поскорее отправлять солдат в бой. Фрэнки гадала, кому во время войны могла прийти в голову эта идиотская мысль, но ее мнения, конечно, никто не спрашивал.

В хорошие дни, когда раненых было немного и вертолеты летали где-то вдалеке, медсестры играли во что-нибудь, читали, писали письма домой и устраивали выезды в местные деревни. В плохие дни, лишь заслышав знакомый рокот двухвинтового вертолета «Чинук» — работяги-тяжеловеса, способного вместить больше двух десятков раненых, — Фрэнки сразу понимала, что скоро будет горячо. Иногда пострадавших было так много, а ранения столь серьезны, что врачам и медсестрам приходилось работать по восемнадцать часов кряду — реанимировать и оперировать солдат и гражданских, не прерываясь, даже чтобы глотнуть воды или перекусить.

Фрэнки научилась думать и двигаться гораздо быстрее. Теперь она умела делать то, о чем раньше боялась даже помыслить, — сама начинала операции, в одиночку зашивала раны, ставила дренаж. Гэп доверял ей вводить морфин, объяснял каждый свой шаг во время операций. И все это под взрывы, под проливным дождем и с обязательным отключением электричества.

Было три часа ночи, последнего пациента только что перевезли в послеоперационное отделение.

Ни шума вертолетов. Ни грохота взрывов. Ни воздушной тревоги.

Тишина. Даже дождь не стучал по крыше.

Фрэнки взяла швабру и начала смывать кровь с бетонного пола. В ее обязанности это не входило, но она все равно это делала. Хотя ноги еле держали, внутри бурлил адреналин.

Она пыталась вытереть лужу крови, но та лишь расплывалась и снова собиралась на прежнем месте.

В операционную вошел Гэп, кивнул санитару, который за столом у входа занимался бумагами, и подошел к Фрэнки. Хирург тронул ее за плечо:

— Оставь это, Макграт.

В его взгляде она видела грусть, жалость и понимание — Фрэнки знала этот взгляд. Все медики смотрели так друг на друга после МАСПОТа, когда единственное, что ты мог посчитать, — людей, которых не спас.

За последние десять дождливых дней Фрэнки больше сотни часов провела за операционным столом рядом с Гэпом. Она знала, что он никогда не потеет, независимо от погоды и сложности операции, знала, что напевает «Ну что за позор»[25], когда все получается, и сердито цыкает, когда дела идут плохо. Знала, что он носит обручальное кольцо, очень любит жену и волнуется за сына. А еще она знала, что он крестится после каждой операции и что на шее рядом с жетоном у него висит святой Христофор — прямо как у нее.

— Выметайся отсюда, Фрэнки. В Парке намечается дискотека. Иди выпусти пар, а то сейчас взорвешься. — Он устало улыбнулся.

Фрэнки знала, что Гэп прав. Она сняла халат и вышла из операционной. По дороге завернула в свою хижину, взяла чистую одежду и полотенце.

Света в душевых не было, она быстро помылась и надела шорты с футболкой. Вернулась в хижину, сменила перепачканные кровью и глиной кроссовки на легкие плетеные сандалии с закрытыми носами и направилась в Парк, где уже вовсю гремели «Битлз».

У самодельного тики-бара трое мужчин курили и пили. Рядом шелестели пожухлые банановые ветки. Вокруг желтыми огоньками горели тики-факелы, отправляя в ночное небо клубы черного дыма.

Барб сидела в шезлонге рядом с колонками, курила и подпевала битловской «Эй, Джуд»[26].

Фрэнки взяла стул и села рядом. Перевернутая картонная коробка служила столиком, на котором стояла полупустая бутылка джина и переполненная пепельница.

— Уже помылась, — заметила Барб. — И когда ты все успеваешь?

— Кровь забилась даже в подмышки. Это вообще возможно? И да, вода была холодной. Это стоит добавить в туристический буклет Плейку.

— С таким сервисом они не продадут ни одной путевки.

Фрэнки достала сигарету из пачки и закурила.

— Сегодня пришла почта. Смотри, что прислал мой брат Уилл. — Барб протянула Фрэнки фотографию, вырезанную из газеты, — Белый дом и люди без счета перед ним. На одном из плакатов можно было разобрать «Джонсон вон!». На другом — «Ради чего мой сын погиб во Вьетнаме?».

— И правда, ради чего? — сказала Фрэнки, откинувшись на спинку стула.

— Мама прислала газету со статьей о протестах в Вашингтоне. Сотни тысяч людей собрались у Мемориала Линкольна.

Фрэнки не знала, что на это ответить, по правде говоря, она даже не знала, что об этом думать. Мир протестов и хиппи был так далек. Чем он мог помочь мальчишкам, которые здесь умирали? Скорее, наоборот. Из-за этих протестов парни чувствовали, что их жертвы напрасны, или еще хуже — что они делают что-то неправильное.

— Мир сошел с ума.

— Да-а, — протянула Барб, — не то слово. Слышала, Канада требует, чтобы США прекратили огонь в Северном Вьетнаме? Канада. Уж если они открывают рот, мы точно свернули не туда, — заключила Барб, выдыхая дым.

— Да.

Заголовок на первой полосе свежих «Звезд и полос» сообщал: «Война почти окончена. Победа близка».

То же самое писали после смерти Финли. Но сколько еще жертв было потом.

В войне нет победителей. По крайней мере, не в этой. Лишь боль, смерть и разрушения. Хорошие парни возвращаются домой или сломленными и искалеченными, или в похоронном мешке. На гражданских сбрасывают бомбы, целое поколение детей теряет родителей.

Как эти смерти и разрушения могут остановить коммунизм? Разве может Америка поступать правильно, сбрасывая бомбы на деревни, где живут одни дети и старики, и выжигая напалмом все вокруг?

7 ноября 1967 г.

Дорогие мама и папа,

У меня был плохой день. Я даже не знаю, почему именно. Просто еще один день в Семьдесят первом. Ничего особенно ужасного.

Боже. Сама не верю, что это пишу.

Если бы я начала рассказывать вам о массовом потоке пострадавших, вы были бы в ужасе. Я в ужасе сейчас, но еще ужаснее то, что обычно я переношу это спокойно. Хотите узнать, как можно, увидев такое, продолжать дышать, есть, пить, смеяться и танцевать? Сама жизнь начинает казаться непристойным занятием, но, зная, какие жертвы приносят солдаты ради страны, ради нас всех, не жить ее, эту жизнь, кажется еще непристойнее.

Рядом с Дакто сейчас ведутся ожесточенные бои. Погибают не только американские солдаты. Вьетнамцы тоже страдают и умирают. Мужчины. Женщины. Дети. На прошлой неделе разбомбили и сожгли целую деревню. Почему? Потому что никто не знает врага в лицо, наших мальчиков убивают снайперы в джунглях, из-за этого солдаты как на иголках. Постоянный страх очень опасен.

Пустая трата жизней, пустые обещания. Я мало что понимаю, но я понимаю солдат. Я называю их «мальчиками», потому что они все так молоды. Но они мужчины, которые сражаются за свою страну. И я хочу им помочь. Я стараюсь больше ни о чем не думать. Для кого-то из них я буду последней американкой, которую они увидят, и это кое-что значит. Вы не поверите, сколько пациентов хотят сфотографироваться со мной до выписки.

Вы все время пишете об антивоенных протестах и сожженных флагах. В «Звездах и полосах» об этом ни слова. Мама Барб сказала, что Мартин Лютер Кинг назвал эту войну неправедной. Я и сама начинаю так думать. Но разве нельзя поддерживать наших ребят и при этом ненавидеть войну? Наши парни каждый день умирают, отдавая долг стране. Разве это уже ничего не значит?

Очень люблю,

Ф.

P. S. Пришлите, пожалуйста, крем, духи, кондиционер для волос, полароидные картриджи и свечи. Проклятое электричество постоянно отключают.

В середине ноября на Центральное нагорье пришла жара. Вездесущая грязь высохла и превратилась в мелкую красную пыль, которая покрывала все вокруг, проникала в легкие и глаза, подкрашивая слезы. Фрэнки постоянно протирала лоб мокрой тряпкой, но это не спасало — пыль забивалась в морщинки, тонкой причудливой сеткой ложилась вокруг глаз, оттеняла белизну зубов. Капли красного пота стекали по вискам, ползли по спине. Жара сводила с ума не хуже дождя и грязи. Спать было совершенно невозможно, поэтому после работы все собирались в Парке и слушали американскую музыку, пытаясь заглушить шум войны.

— Отдыхай, Фрэнки. — Гэп взял ее за плечи и развернул к выходу из операционной. — Барб ушла час назад.

Фрэнки кивнула. Неужели она на секунду заснула? Сил спорить не было. Она сняла маску, перчатки, операционный халат и бросила в мусорку.

Улица. Солнечный свет.

С непривычки она заморгала. Который час? Какой сегодня день?

Вперед, Фрэнки.

Она вышла на дорожку, кругом сновали люди, уставшие и неразговорчивые. Двери столовой то и дело открывались и закрывались.

Перед моргом на двух небольших подмостках лежали носилки. Рядом были сложены мешки с телами.

Фрэнки медленно подошла к носилкам, на которых лежал мертвый солдат. Она надеялась, что ему не пришлось умирать здесь в полном одиночестве. Это был молодой — слишком молодой — темнокожий парень. У него не было ног, осталась только одна рука, она безвольно свисала с носилок, почти касаясь окровавленной земли.

Фрэнки потрясла его молодость. Ей самой был только двадцать один год, но она чувствовала себя старухой. Все эти парни шли в армию в основном добровольно, а здесь в них стреляли, их рвали на части. Большинство из них были черными, или латиносами, или бедняками, которые попадали во Вьетнам сразу после школы. У них не было родителей, которые, подергав за ниточки, могли бы уберечь их от армии, определить в Национальную гвардию или пристроить в колледж, у многих из них не было девушки, которая согласилась бы за них выйти. Некоторые шли добровольцами, чтобы самим выбрать род войск, иначе во время призыва их бы отправили неизвестно куда.

Потерянное поколение. Ее поколение.

Лицо парня было испачкано кровью и грязью. На лбу поблескивала полоска потной чистой кожи, которую раньше прикрывала каска. Фрэнки гадала, кем он был и во что верил. У всех этих ребят была своя история. Каждый из них думал, что будет жить вечно, что у него будет свадьба, работа, будут дети и внуки.

Рядом валялась каска, она подобрала ее. Внутри каски лежал полароидный снимок.

Парень в белом смокинге и черных брюках, на лице очки в роговой оправе. Под локоть его держит чернокожая девушка в длинном платье и длинных белых перчатках.

На белой рамке под фотографией написано: «Выпуск 1966 года». А на обороте: «Возвращайся, Биз. Мы тебя любим».

Фрэнки аккуратно вытерла фотографию и положила парню в карман.

— Скоро ты поедешь домой, — тихо сказала она, коснувшись его щеки. — Для твоей семьи это будет кое-что значить.

Где-то вдалеке прогремел выстрел, раздался взрыв, а затем тишина.

Фрэнки слишком устала видеть смерть молодых ребят. Вместо того чтобы пойти к себе в хижину, она отправилась в Парк. Там были расставлены стулья, показывали фильм. Треск проектора искажал диалог.

Фрэнки понимала, что ни один фильм не избавит ее от одиночества, не сможет притупить нового, острого ощущения приближающейся смерти, но быть среди людей было лучше, чем совсем одной. Она села рядом с Барб, та протянула ей свой стакан.

— Что смотрим?

— «Большой побег».

— Опять?

Один стакан, подумала Фрэнки. Всего один.

Свой первый выходной за две недели Фрэнки и Барб решили провести в Парке, они сидели рядом с термоящиком и потягивали шипучку. Барб вслух читала письмо из дома.

17 ноября 1967 г.

Дорогая Барбара Сью,

Боже, я даже не знаю, за кого волноваться сильнее, за тебя в этом опасном месте или за твоего брата в Калифорнии. От Уилла приходят очень тревожные письма. Я отправляла тебе вырезки о летних протестах в Детройте, тогда еще вызвали Национальную гвардию, помнишь? Протесты были не только там. В Буффало, Флинте, Нью-Йорке, Хьюстоне — во многих городах. Нас, негров, копы, конечно, ущемляли. Устраивали погромы. Я только что узнала, что Уилл был в Детройте в тот день, протестовал. Тридцать три негра погибло.

Мне очень страшно. После возвращения из Вьетнама твой брат только и делает, что злится. Я боюсь, что однажды это погубит его. Белым мальчикам из колледжей ничего не будет, но Уиллу и его друзьям из «Черных пантер» насилие на протестах с рук не сойдет. Знаю, ты очень занята, но, может, позвонишь ему? К старшей сестре он должен прислушаться. Со мной он и разговаривать не станет, бог знает почему. Наверное, думает, я буду рвать и метать, но разве это поможет? Оттого что я разобью окно или устрою пикет, ничего не изменится. Он забывает, что я видела, как линчевали вашего дядю Джоуи, который не так посмотрел на белую леди. Это было не так уж давно.

В любом случае мы очень по тебе скучаем и считаем дни до твоего возвращения.

С любовью,

мама

— Лейтенант Джонсон.

Барб подняла глаза.

Рядом стоял Говорун, местный радист, худощавый парень из Небраски с румяными щеками и тонкой шеей, похожей на коктейльную палочку.

— Лейтенант Джонсон, лейтенант Макграт, у меня для вас сообщение от лейтенанта Мелвина Тернера.

— Кто это вообще? — спросила Барб.

— Койот, мэм, он из Морских волков.

— А, твой дружок по водным лыжам! — Барб повернулась к Фрэнки.

— Он просил передать, что сегодня вечером в Сайгоне пройдет охрененная — его слова, мэм, — охрененная прощальная вечеринка и будет ужасно грустно, если две главные зажигалки Вьетнама ее пропустят. Самолет уже ждет вас на аэродроме.

— Звучит как приказ, Говорун. Я предпочитаю бумажные приглашения, — сказала Фрэнки.

— На гербовой бумаге, — добавила Барб.

Говорун занервничал.

— Судя по тону, Койот не спрашивал, мэм. Наверное, он решил, что вы будете не прочь немного развеяться. Самолет скоро улетит. У него сейчас рейс по поставкам.

Барб сложила письмо.

— Спасибо, Говорун.

— Ненавижу, когда решают за меня, — сказала Фрэнки.

— И ни во что не ставят, — добавила Барб.

Они улыбнулись и хором сказали:

— Валим!

Медсестры кинулись в хижину собирать вещи.

Меньше чем через пятнадцать минут Фрэнки и Барб, переодевшись в гражданское, уже садились на борт грузового самолета. Они даже успели обменять свои денежные сертификаты на вьетнамские донги.

В Таншонняте Фрэнки и Барб встретила военная полиция и проводила до джипа. Они запрыгнули на заднее сиденье.

Фрэнки впервые видела Сайгон днем — зрелище невероятное. В городе царил хаос: улицы кишели танками, вооруженными солдатами и военными полицейскими, пешеходы и велосипедисты сражались за пространство на дороге, между машинами то и дело проносились мопеды, на которых умещались целые семьи. Их джип проехал мимо худощавой вьетнамки, которая сидела на корточках на углу дома и резала овощи на деревянной доске.

Военные автомобили соревновались с мотоциклами и велосипедами. Машины сигналили. Велосипедисты жали на клаксоны. Люди кричали друг на друга. Трехколесные тук-туки нагло петляли между мотоциклами, оставляя за собой клубы черного дыма. Там, где не работали или не справлялись светофоры, движение регулировали полицейские Сайгона, которых американцы прозвали Белыми мышами за их белую форму.

Правительственные здания были окружены колючей проволокой, мешками с песком и металлическими бочками. На углу улицы был устроен усыпанный цветами мемориал, там буддийский монах совершил самосожжение в знак протеста против действий южновьетнамского правительства. Скоро полиция все уберет, но завтра цветы появятся снова.

Джип остановился у отеля «Каравелла», который занимал половину квартала.

Фрэнки выпрыгнула из машины, закинула на плечо потертую, выцветшую сумку и поблагодарила водителя.

За ней вылезла Барб.

— Черт, от этих поездок в горле совсем пересохло.

Они улыбнулись друг другу и вошли в стеклянные двери отеля.

Фрэнки и Барб провели весь день в старом французском квартале, с его великолепными постройками и зелеными улицами. Подруги будто смотрели на прекрасный уголок Парижа через замутненное стекло. Легко можно было представить, каким этот город был раньше, когда французские колонизаторы ели здесь фуа-гра и пили хорошее вино, а вьетнамские повара и официанты едва сводили концы с концами, пытаясь прокормить семью на гроши.

В полдень они зашли в небольшое французское бистро с белыми скатертями, свежими цветами и официантами в костюмах. Фрэнки была поражена, насколько это место не соответствует военному положению страны. Они словно прошли через волшебный портал и перенеслись в прошлое.

— Просто смирись, — сказала Барб, легонько коснувшись ее руки. — Скоро мы вернемся в нашу дыру.

Барб прекрасно понимала чувства Фрэнки. Она взяла ее под руку, и они вместе прошли к столику у окна, где заказали ланч.

Шум и гомон большого города почти не проникали в бистро, а сладковатый аромат рыбы и бульона вытеснял вездесущий запах выхлопных газов и дизельного топлива. После еды Фрэнки и Барб прогулялись по магазинам, купили новую одежду, кроссовки, сандалии и ароматизированный лосьон для тела. Фрэнки купила футболку с надписью «Вьетнам на лыжах». Обе заказали себе аозай из мягкого прозрачного шелка, а еще Фрэнки купила для мамы целый рулон дикого шелка серебристого цвета и латунную гильотину для сигар своему отцу.

В шестнадцать пятнадцать они вернулись в отель и стали готовиться к вечеринке.

Какое блаженство. Горячая вода, много, очень много горячей воды. Душистое мыло и лосьоны.

Фрэнки надела новое фиолетовое платье с белым поясом и сандалии. Впервые за восемь месяцев она посмотрела в зеркало. Глаза все еще ярко-голубые, бледная кожа в веснушках, потрескавшиеся губы не спасает даже помада, волосы как воронье гнездо.

Лицо сильно осунулось, руки как палки.

Барб подошла к Фрэнки и обняла. Они вместе смотрели в зеркало. На Барб были темно-синие штаны клеш и белая рубашка с ярким шелковым галстуком. Повязка на голове подчеркивала, как отросло ее афро.

— Я и не думала, что так похудела, — сказала Фрэнки. — Зачем я купила это нелепое платье? Я как Грэйс Келли на фронте.

— Оно напомнило тебе о доме. Печенье только что из духовки. Папа с мартини в руках. Хотя в твоем случае мама.

Барб была права. Фрэнки купила это платье, потому что оно напомнило о доме, о маме, о той жизни, к которой стремились все девочки в пятидесятые, когда миром правили сплошные условности.

И пусть Фрэнки была девственницей, но она точно больше не хотела быть «хорошей девочкой». Жизнь слишком коротка, чтобы упускать ее из-за каких-то правил, которые придумало старшее поколение.

Фрэнки переоделась, теперь на ней были новые сине-белые клетчатые брюки и белая облегающая блузка с рукавами-фонариками. Перед выходом она добавила к образу белый ремень.

— Ну все. Пошли.

Они поднялись в бар на крыше, с наслаждением поужинали, любуясь хаосом ночного города. В двадцать пятнадцать у выхода из отеля их встретил полицейский. Они проехали по оживленным, переполненным улицам и остановились перед неказистым на первый взгляд клубом, где над дверью висел плакат с черной надписью «Бон вояж, Ястреб!». Внутри оказалось довольно мрачно, от одной стены до другой тянулась барная стойка, перед ней толпились офицеры в форме и гражданском, они похлопывали друг друга по плечу, поздравляли и пили коктейли с настоящими кубиками льда. Вьетнамские официантки сновали в толпе, протирая столы, разнося еду и напитки. Часть столиков сдвинули к стенам, освободив место для танцев. Несколько парочек уже танцевали в центре зала под аккомпанемент трио музыкантов. Мелодия была Фрэнки незнакома. Над головой шуршали два вентилятора, они не охлаждали горячий воздух, а только гоняли его по залу.

У бара стоял Койот, он заметил Фрэнки и помахал. Затем нерешительно подошел, и это напомнило Фрэнки о доме, о первых свиданиях и школьных танцах. Никакого летчицкого нахальства.

— Прекрасно выглядишь, Фрэнки. Можно пригласить тебя на танец?

— Можно, — сказала она.

Все это было до нелепости старомодно, словно совсем из другой жизни, и Фрэнки рассмеялась.

Он притянул ее к себе и потащил танцевать. Его рука опустилась на ее бедра.

Фрэнки быстро вернула руку на талию. От «хорошей девочки» в ней осталось больше, чем она думала.

— Кажется, ты что-то перепутал. Я не из таких.

— Ни в коем случае, Фрэнки. Ты из тех, кого приводят домой похвастаться перед мамой. Я понял это, как только увидел тебя на том пляже.

— Именно такой я и была, — сказала она. — И кстати, спасибо за приглашение.

— Я думал о тебе со дня нашей встречи, — сказал Койот.

Следующая песня была намного энергичнее, Койот так завертел ее в танце, что у Фрэнки закружилась голова и сбилось дыхание. На один прекрасный миг она стала обычной девушкой в объятиях парня, который считал ее особенной.

Она уже не просто разрумянилась (что само по себе было опасно, как считала ее мать), она обливалась потом, и ей это нравилось.

— Смотри, Фрэнки, вон Самурай. Пойдем, я познакомлю тебя со своим новым командиром, — сказал Койот и потянул ее за руку.

Она плелась за ним, посмеиваясь над таким поворотом событий. Сначала он хватает ее за зад, а теперь уводит с танцплощадки.

Он так резко остановился, что она врезалась ему в спину. По руке скользнула рука Койота, он сплел их пальцы.

— Самурай, — сказал Койот, — хочу познакомить тебя со своей девушкой.

— Девушкой? Я совершенно… — Фрэнки засмеялась и подняла взгляд на командира. Он был в форме и очках-«авиаторах», прямо агент ЦРУ. Или рок-звезда. Осанка и манера держаться так и кричали о военной выправке.

— Так-так, — протянул он, медленно снимая очки. — Фрэнки Макграт.

Рай Уолш.

Фрэнки словно перенеслась в прошлое, на вечеринку в честь Дня независимости, когда Фин привел домой своего нового лучшего друга.

— Тот самый рай на земле, — сказала она сипло.

В голове теснились воспоминания — Финли, дом, школьные влюбленности.

Рай притянул ее к себе и, крепко обняв, приподнял.

— Стойте. Вы что, знакомы? — Койот, нахмурясь, переводил взгляд с Фрэнки на своего командира.

— Мой старший брат учился вместе с ним в Военно-морской академии, — сказала Фрэнки, отступая назад. — Это он сказал мне, что женщины тоже могут быть героями.

Койот положил руку Фрэнки на талию, притянул к себе. Она отстранилась.

Рай надел солнечные очки.

— Что ж, не буду прерывать ваше веселье, ребята. Продолжайте. Рад был снова увидеться, Фрэнки.

Он развернулся на каблуках одним плавным движением и пошел к бару.

Глава тринадцатая

— Что ты знаешь о своем командире? — спросила Фрэнки.

— Он крутой парень. О себе говорит немного. Я слышал, что он помолвлен с дочерью какого-то адмирала. Ты наверняка знаешь его лучше, чем мы.

— Нет, — сказала Фрэнки, — я совсем его не знаю. Дочь адмирала? Помолвлен? Неудивительно.

— Почему?

Фрэнки чуть не сказала: «Посмотри на него», но вовремя прикусила язык.

Даже в руках Койота, кружась в медленном танце, Фрэнки то и дело поглядывала на Рая. Она наблюдала, как он смеется со своими товарищами, как иногда отстраняется от них. Было видно, что его очень уважают. Каждый брошенный на него взгляд возвращал Фрэнки на прощальную вечеринку Финли. Тогда она тоже не могла отвести взгляд, и вот они уже стоят вдвоем в кабинете отца.

Женщины тоже могут быть героями.

Эти слова — его слова — привели впечатлительную двадцатилетнюю девочку в этот зал, на эту войну. Им суждено было встретиться здесь.

— У меня отдельный номер, Фрэнки. — Койот уткнулся носом ей в шею. — Мы могли бы уединиться…

— Койот, — тихо сказала она.

Он отстранился и посмотрел на нее.

— Ты права. Я должен пригласить тебя на настоящее свидание. Я хочу сделать все правильно, Фрэнки.

Заиграла следующая песня. Послышался треск мебели и тут же громкий смех.

Барб села мимо стула, буквально рухнула на пол. Фрэнки вырвалась из рук Койота и поспешила к подруге.

Рай успел первым, он помог Барб подняться. Она повисла на нем.

— Кости совсем размякли, — пробормотала Барб и пьяно ухмыльнулась Фрэнки. — Только взгляни на него, Фрэнки…

Фрэнки посмотрела на Рая и наткнулась на его взгляд. Слишком пристальный. Она ощутила странное волнение.

— Нам пора в отель.

— Я скажу полицейскому, вас отвезут.

Рай вывел Барб из клуба и усадил в полицейский джип. Фрэнки села рядом.

Койот выбежал на улицу:

— Фрэнки, буду ждать встречи…

— Пока, Койот. — Фрэнки помахала рукой из окна отъезжающего джипа.

В отеле она помогла Барб преодолеть ступени и добраться до номера.

Сидя на унитазе, Барб подняла на Фрэнки затуманенный взгляд.

— Держи меня. С равновесием беда.

— Или с алкоголем, — сказала Фрэнки, и обе засмеялись.

Она помогла Барб раздеться и уложила ее в постель.

— Как тебе этот котяра в солнечных очках? — пробормотала Барб, плюхнувшись на чистые белые простыни. — Красавчик, а?

— Да. — Фрэнки укрыла ее одеялом.

Она выключила свет, легла и попыталась заснуть под мерное сопение Барб. Казалось бы, проще простого. Она весь вечер пила, никаких обстрелов и МАСПОТов, никто не поднимет ее среди ночи. Она лежала на чистых простынях, пахнущих свежестью, но сон все никак не шел. Она была слишком взволнована сегодняшней встречей.

Зазвонил телефон. Фрэнки успела поднять трубку раньше, чем Барб проснулась.

— Алло.

— Мисс Макграт, — сказал вьетнамец на английском с сильным французским акцентом. — Вас хочет видеть один молодой человек. Он просит встретиться в баре на крыше.

Койот.

Фрэнки не хотелось видеться с ним сейчас, но она должна сказать ему правду: они с ним не пара. К тому же ей совсем не спалось.

Она натянула джинсы и футболку и вышла из номера. Лифт не работал. Фрэнки вздохнула и стала подниматься по лестнице, через четыре пролета она оказалась в слабо освещенном баре.

На сцене играло трио, мелодия плыла по залу, но никто не танцевал. В углу сидела небольшая группа мужчин и женщин, они курили и громко о чем-то спорили. Фрэнки услышала стук — пишущая машинка.

Журналисты. Этот бар, как и бар отеля «Рекс», считался их прибежищем. Она все думала, о чем они спорят. Может, их взгляды на войну так же противоречивы, как ее собственные? Может, они разобщены, как и вся Америка?

Фрэнки села за одинокий столик у окна. В небе сияла полная луна, в отеле «Континенталь» через дорогу светились лишь пара окон. Она вспомнила Джейми, когда-то он рассказывал ей об этом баре. Грусть отравила воспоминания, оставив крошечные следы от зубов. Фрэнки попыталась представить Джейми дома, в окружении семьи, но такой оптимизм был ей не по силам.

Рядом появилась худенькая вьетнамка и приняла у Фрэнки заказ, а через пару минут вернулась с бокалом сансера[27].

Фрэнки пила вино, глядя на ночные огни Сайгона. Даже приятная музыка не могла заглушить всех звуков войны — рокота вертолетов, хлопков и выстрелов. В ночном небе то и дело мелькали красные всполохи, расцветали оранжевые огни. Может, в этом и заключалась простая истина: война выглядит иначе, если смотреть на нее с безопасного расстояния. Но стоит подойти ближе, и все изменится.

— Фрэнки.

Рай.

Она удивленно подняла глаза.

К ним бесшумно скользнула официантка.

— Скотч. Чистый, — сказал Рай.

Официантка ушла, и он сел напротив Фрэнки. Рай молчал, пока вьетнамка не принесла заказ и не растворилась в зале.

— Увидев тебя… я словно вернулся в прошлое.

— Да.

— Финли был моим лучшим другом.

— И моим тоже.

Он откинулся назад, внимательно ее изучая.

— Итак. Военная медсестра. Я думал, ты давно замужем за сыном миллионера.

— Как-то на вечеринке я встретила парня, и он сказал мне, что женщины тоже могут быть героями. Такого мне никогда не говорили.

— Вряд ли это должен был сказать я. — Он не отводил взгляда.

Она гадала, что же он думает, кого перед собой видит. Младшую сестренку Финли? Или ту, кем она стала теперь?

— Мне нужно было это услышать, — тихо сказала она.

Заиграло что-то совсем неизвестное.

— Потанцуй со мной.

Девочка внутри нее мечтала об этом, женщина — знала, какими хрупкими бывают мечты, но война научила ее танцевать, пока есть возможность. Она поднялась.

Рай взял ее за руку. Фрэнки приникла к нему, и он прижал ее к себе. Они двигались в такт музыке, но по-настоящему не танцевали. Она могла поклясться, что чувствует, как бьется его сердце.

Рай не отрываясь смотрел на нее, и в его глазах она увидела желание. Ни один мужчина еще так на нее не смотрел. Он словно хотел съесть ее, проглотить целиком.

Песня закончилась, и Фрэнки отстранилась.

— Нам не стоило танцевать, — сказала она. — Я слышала, ты помолвлен.

— Она далеко отсюда.

Фрэнки слегка приподняла уголки губ. Это были не те слова, которые она хотела услышать.

— Мне уже разбивали здесь сердце, — тихо сказала она, отступая еще на шаг. — Офицер должен быть джентльменом, Рай.

Он сцепил руки за спиной. Солдатская выправка. Вежливая дистанция.

— Прости за то, что пришел. — В голосе вдруг послышалась резкость. — Мне здесь не место.

Она кивнула и снова попыталась улыбнуться.

— Только не умирай. В операционной я вижу слишком много пилотов.

— До свидания, Фрэнки.

— До свидания.

Фрэнки ворочалась всю ночь, во сне ее терзали незнакомые прежде желания. Она открыла глаза уже поздним утром, солнце светило в номер сквозь чистое окно.

Ее первая мысль была о Рае.

Этот танец. И этот взгляд.

Она выбралась из постели. Барб оставила записку: «Встретимся на завтраке».

Фрэнки спустилась в ресторан отеля, Барб сидела за столиком и пила «Кровавую Мэри».

— Опохмел, — сказала она. — Что вчера было? Как я вернулась в отель?

— Применив свою суперсилу, я дотащила тебя на руках.

— Слава богу, репутация не пострадала.

— Никаких раздеваний, если хочешь знать. И ты не блевала в общественном месте. Ты, кажется, предпочла мужской туалет.

Официантка вернулась еще с одной «Кровавой Мэри» и поставила ее перед Фрэнки.

— Я была в хлам, но помню, что ты вела себя странно.

— Я?

Что-то в этой реакции насторожило Барб.

— Значит, я не ошиблась. Выкладывай, девочка.

Фрэнки вздохнула.

— Как-то летом Фин привел домой своего друга из Военно-морской академии. Для меня они оба были как боги. — Она слегка улыбнулась. Все это, кажется, было слишком грустно для правды. — Рай Уолш, тот командир в солнечных очках, был лучшим другом моего брата. И я была тогда в него влюблена.

— Красавчик, похожий на Пола Ньюмана? Вот это да. Так хватай его и беги…

— Он помолвлен.

— Черт. Только не снова. — Барб выпила. — А ты, конечно, хорошая девочка.

— Когда я танцевала с Джейми, я чувствовала себя в безопасности. Чувствовала любовь. С ним я была как дома, но Рай… в его руках я… знаешь, он так на меня смотрел… как будто хотел съесть. Было даже страшно.

— Это называется страсть, Фрэнки, она уничтожает принципы хороших девочек.

В Семьдесят первом все было по-старому, единственное, что изменилось, — это погода. В декабре пришла сухая жара. В операционной температура поднималась порой до сорока пяти градусов, Фрэнки изнемогала от жары, голова раскалывалась. Нормального сна у нее не было с тех выходных в Сайгоне.

Двери операционной распахнулись, и два санитара вкатили солдата из неотложки. Он лежал на каталке лицом вниз и сверкал голым окровавленным задом. Санитар смеялся — хороший знак.

— Зашли прямо с тыла, — крикнул санитар.

Фрэнки указала на пустой стол и принялась натягивать перчатки.

Парень на носилках вытянул шею и посмотрел на Фрэнки.

— Отличная черная задница, правда? — сказал он с кривой улыбкой. Ему уже успели вколоть морфин. Казалось, что ему едва исполнилось восемнадцать. — Альберт Браун. Рядовой.

— Привет, рядовой Браун. Задница и правда отличная. Жаль, что придется вытаскивать из нее осколки снаряда.

Она махнула рукой анестезиологу по прозвищу Газовщик, и он вколол парню анестетик. Как только ягодицы онемели, Фрэнки принялась за работу. Без анестезии боль была бы жуткой. И она еще придет, когда закончится действие анестезии.

— Откуда ты, Альберт?

— Из Кентукки, мэм. С родины бурбона и симпатичных парней.

— С отличными задницами, — добавила Фрэнки.

— Ага, рад быть их представителем, мэм. — Он рассмеялся.

Она закончила, вытерла кровь и заклеила разрез, а затем позвала санитаров, чтобы те отвезли парня в послеоперационную палату.

— Подождите, мэм, — сказал он. — Можно с вами сфотографироваться? Это для моей мамы Ширли. Ей будет приятно.

Фрэнки устало улыбнулась. Это была частая просьба.

— Конечно, Альберт. Но твою задницу будто медведь пожевал, как, кстати, и мои волосы.

Альберт ухмыльнулся.

— Ничего, мэм. Вы самая красивая девушка, которая трогала мой зад.

Фрэнки не выдержала и рассмеялась. Она наклонилась к мальчику, и санитар щелкнул «Полароидом».

Отдав ему снимок и помахав на прощанье, она отправила парня восстанавливаться, сняла перчатки и потянулась за новой парой. Только она подумала, что неплохо бы выпить газировки, раз случилась пауза, как послышался гул вертолета.

Нескольких вертолетов.

Она оглянулась на Барб, которая стояла в дальнем конце операционной. Обе уже были измучены.

Подруги побежали к вертолетной площадке, вокруг которой вздыбилось облако красной пыли. Они помогли выгрузить раненых и доставить в приемное отделение. Там Фрэнки и Барб осмотрели пострадавших, определяя тяжесть ранений и очередность лечения.

Они уже почти закончили, но тут Фрэнки услышала:

— Куда его, мэм?

Рядом стояли два санитара, на носилках лежал солдат. Она посмотрела на рану.

— В операционную, срочно!

В операционной Фрэнки указала на стол и позвала новенькую медсестру Шарлин, бедняжка только недавно сошла с самолета из Канзаса. Это была ее первая смена.

— Шарлин, — Фрэнки протянула ножницы, — разрежь его одежду.

Светловолосая девушка смотрела, как кровь солдата стекает на ее блестящие черные ботинки.

Фрэнки чувствовала ее страх. Вспомнилось «Дыши, Фрэнки». Она смягчила голос:

— Смотри на меня, Шарлин.

— Да… мэм… — У Шарлин в глазах стояли слезы.

— Знаю, это страшно. Но ты сможешь. Разрежь одежду и сними с него ботинки. Ты дипломированная медсестра.

Трясущимися руками Шарлин взяла ножницы и обошла стол. Не отводя взгляда от обрубка левой ноги, она стала медленно разрезать окровавленные штанины.

Внезапно пациент сел и увидел свою искалеченную ногу.

— Где моя нога?! Где моя нога?!

— Док! Сюда. — Фрэнки быстро вколола морфин. — Это поможет. Все будет хорошо, капрал.

— Я бульдоггер, мэм. — Слова прозвучали невнятно, морфин начал действовать. — Я из Оклахомы. Вы классно пахнете, мэм, прямо как девчонки у меня дома.

— Духи «Жан Нате». Что такое бульдоггер, морпех? — спросила Фрэнки, ища глазами хирурга.

— Родео, мэм. Мне очень нужна моя нога…

— Есть здесь чертов врач или мне делать операцию самой? — крикнула Фрэнки.

В свой день рождения после долгой смены в операционной она направилась в Парк. Вечеринка была в самом разгаре. Барб и Койот стояли у грязного, заваленного листьями бассейна. Между двумя банановыми деревьями, давно отжившими свой век, висел плакат «С днем рождения, Фрэнки!». Как только она появилась, небольшая, усталая компания медсестер и врачей принялась хлопать и улюлюкать.

Увидев Фрэнки, Койот налил выпить и принес ей.

С их последней встречи в Сайгоне он успел сбрить усы. Теперь он выглядел моложе.

— С днем рождения, Фрэнки! Какое счастье наконец встретиться! Потанцуем?

Она уже хотела отказаться, но вдруг увидела, как тяжело ему дается улыбка. Насколько же они похожи: оба пытаются заглушить боль, оба устали от одиночества.

— Дай мне шанс, Фрэнки. Я хороший парень.

Он говорил искренне, и она понимала, что это правда, понимала, что нужно бы согласиться, и потому взяла его за руку. Она не будет спать с ним, не будет даже целоваться — никаких ложных надежд, — но сейчас она устала и ей одиноко. Не та музыка, не тот мужчина, не те руки, но как же приятно, когда кто-то рядом. К тому же это просто танец.

— Скажи, что будешь моей.

— Прости, Койот, — мягко сказала она и на секунду почти поверила, что он не услышал.

— Ага, — прошептал он ей на ухо. — Знаю, ты слишком хороша для меня, Фрэнки Макграт.

Она крепче обняла его:

— Нет, Койот. О таком парне, как ты, мечтает каждая девушка.

Он отстранился:

— Но не ты.

Как же она ненавидела это.

— Но не я.

Он снова прижал ее к себе и продолжил танец.

— Я люблю сложности, Фрэнки. Такой уж я человек. Но мне скоро домой. Я теперь дембель. Так что не упусти свой шанс.

Он откинул голову и завыл, Фрэнки впервые услышала в этом вое отзвуки одиночества, печали и разбитого сердца. Она гадала, когда они появились.

Глава четырнадцатая

Декабрь в Центральном нагорье выдался адским. Вьетнамская народная армия убила сотни южан в Дакто. Операционное отделение и другие палаты были забиты местными жителями: дети, потерявшие родителей, старики, потерявшие дочерей, и женщины, потерявшие своих сыновей.

В сочельник Фрэнки провела больше десяти часов в операционной, силы были на исходе. Наконец она закончила с последним тяжелораненым. Остаток ночи обещал быть тихим.

— Иди, — сказал Гэп, — это последний. Опрокинь за меня стаканчик эгг-нога.

— Уверен?

— Так же, как в зуде при гонорее. Вперед.

Фрэнки стянула перчатки и выкинула в бак у двери. С шапочкой и операционным халатом она сделала то же самое.

— Счастливого Рождества! — сказала она проходившему мимо санитару.

— И вам, мэм! — улыбнулся он.

Фрэнки вышла из операционной. К ее удивлению, на улице было светло. Она нашла Барб в приемном покое, та стояла рядом с мертвым телом чернокожего парня. Форма разодрана от взрыва снаряда, половины лица просто нет. Руки и ноги раздроблены.

— Жетон сорвало взрывом. Имя неизвестно. Умер в самый сочельник, — сказала Барб.

— Кто-то должен его опознать. Его отряд в послеоперационной.

— Да. — Барб сложила руки солдата крест-накрест на груди. Накрыла их сверху своей ладонью.

Фрэнки знала, что Барб сейчас думает о брате, который два года назад вернулся из Вьетнама совсем другим человеком. Обозленным. Конфликтным. Непримиримым.

Фрэнки нашла чистую простыню и накрыла мертвого солдата.

— Покойся с миром, солдат, — прошептала она.

— В «Звездах и полосах» никаких упоминаний об американских жертвах. Семеро вчера умерли в операционной, один из них в одиночестве, никто не успел к нему даже подойти, — сказала Барб, не поднимая глаз.

Фрэнки кивнула.

Все сомнения (или надежды) окончательно ее покинули — американское правительство обманывало своих граждан. Закрывать глаза на эту простую истину было уже невозможно. Джонсон и его генералы лгут американцам и журналистам, лгут всем. Может, даже самим себе.

Осознание этого предательства стало для нее столь же ошеломляющим, как новость об убийстве Кеннеди. Понятия добра и зла отныне были размыты. Америка, в которую верила Фрэнки, исчезла, сверкающий Камелот юности был утрачен навсегда. А может, все это время она просто жила иллюзиями. Фрэнки знала только, что сейчас они находятся здесь, в этой далекой стране. Солдаты, моряки, пилоты, добровольцы рискуют жизнью неизвестно ради чего, правительству больше нельзя доверять, что бы оно там ни говорило.

Мужчины до сих пор прибывали во Вьетнам тысячами, и, вопреки выкрикам протестующих, почти все шли в армию добровольно, потому что верили в свою страну. Почему правительство (и хуже того, сами американцы) упорно не хотели этого замечать?

Фрэнки и Барб прошли мимо морга, где санитары заворачивали трупы.

Фрэнки первой услышала вертолет. Она задрала голову, приложила ладонь к глазам козырьком.

— Черт. — Жужжание становилось все громче. — Всего один.

Фрэнки и Барб побежали к вертолетной площадке, где уже садился боевой «хьюи».

На сиденье слева сидел Койот, он наклонился к Фрэнки и улыбнулся:

— Вот они, прекрасные медсестры, с которыми мы отпразднуем Рождество. Хотите повеселиться?

— Спрашивать дважды нас не нужно. — Барб запрыгнула в вертолет, вслед за ней забралась Фрэнки.

Уже в кабине Фрэнки увидела, что справа от Койота сидит Рай, на шлеме надпись «СамуРай», на глазах все те же очки-«авиаторы». Он ей улыбнулся, и она подняла вверх большой палец.

Койот протянул им наушники.

Фрэнки надела их и села на пол за спиной Рая, рядом у открытой двери сидел пулеметчик. Она свесила ноги за борт, и вертолет взмыл в воздух.

Они летели над голой красной землей эвакуационного госпиталя, над пустыми джунглями, где рядом с мертвыми деревьями землю укрывали оранжевые мертвые листья.

Выше. Еще выше. Вверх, в горы, в невозможно зеленый мир.

Через пару минут Рай прокричал в микрофон:

— Вон там!

«Хьюи» резко снизился, до земли осталось примерно шесть футов. Вертолет замер.

— Ровно две минуты, Койот. Не люблю быть мишенью.

Койот схватил винтовку и топор, спрыгнул на землю и побежал к деревьям.

Фрэнки смотрела вниз. В этой пышной зелени джунглей чарли могли прятаться где угодно… могли расставить мины или палки панджи — небольшие острые колья, зарытые в землю и обмазанные человеческими фекалиями, эти колья оставляли глубокую рану и провоцировали заражение крови.

— Безумие, — сказала Фрэнки. — Что он делает?

Через пару минут, которые тянулись целую вечность, вернулся Койот, в руках взъерошенное деревце. Он закинул его в кабину, а сам запрыгнул на левое сиденье.

— И все ради этих веток? Вы оба спятили, — прокричала в микрофон Фрэнки.

— Рождественская ель вообще-то, — рассмеялся Койот.

Они развернулись и полетели в облака.

Через двадцать минут вертолет приземлился в Семьдесят первом.

Койот повернулся, снял шлем и широко улыбнулся медсестрам:

— Мы с Самураем решили, что вам, девчонкам, на Рождество нужна елка.

Барб расхохоталась. Это был самый искренний смех, который Фрэнки слышала от своей подруги.

— Вы, Морские волки, на все сто оправдываете свою долбанутую репутацию. Надеюсь, в кармане вы прячете индейку, иначе моя мама точно надерет ваш волчий зад за то, что играете с нежным девичьим сердцем, — сказала Барб.

— У меня тут и ореховый пирог прямо из маминой духовки в Сан-Антонио, — ухмыльнулся Койот.

Елку поставили в хижине и украсили тощие веточки всем, что только смогли найти: скрепками, полосками алюминиевой фольги, консервными крышками, обрезками трубок и даже зажимами. Теперь в углу красовалась настоящая елка Чарли Брауна[28] — облезлое, неказистое деревце, на котором не хватало разве что красного шарика. Барб соорудила звезду из фольги и прикрепила на верхушке. Рай и Койот сидели на койке Фрэнки и наблюдали за появлением все новых украшений. Из радиоприемника Барб звучало «Белое Рождество»[29].

Фрэнки, стоя на коленях, пыталась найти подходящее место для скрепки.

— Нужна выпивка, — сказал Койот.

— Черт, летун, а ты прав! — воскликнула Барб, и они вдвоем вышли из хижины.

Фрэнки услышала металлический скрип — Рай встал с кровати. Она почувствовала его у себя за спиной. Каждая клеточка ее тела будто уже знала его и ждала. Фрэнки медленно поднялась, не оборачиваясь.

— Спасибо, — сказала она. — Все это было глупо, опасно, ужасно безрассудно… а еще очень мило.

— Я не хотел думать о тебе, — сказал он.

Фрэнки наконец повернулась.

Их взгляды встретились.

У нее участилось дыхание. Страсть, так сказала Барб. Все настолько просто?

Отрицать чувства было бессмысленно. Если она чему и научилась во Вьетнаме, так это говорить о том, что у тебя на душе, пока еще есть возможность.

— Ты помолвлен, — сказала она. — Знаю, это старомодно, но я не могу быть любовницей. Я не смогу так жить.

— Идет война, — сказал он.

— Только не рассказывай мне, что завтра мы можем умереть.

Он отступил назад:

— Ты права. Так нельзя. Счастливого Рождества, Фрэнки. Больше я тебя не потревожу.

— Тебе не нужно уходить.

— Нет, я должен. Ты… что-то со мной делаешь.

Прошло много часов, Рай и Койот уже давно ушли, Барб и Фрэнки пили эгг-ног, слушали рождественскую музыку и открывали подарки, присланные из дома. Слова Рая все еще эхом звучали в ее голове.

Ты что-то со мной делаешь.

Стороны объявили рождественское перемирие, и весь госпиталь смог насладиться праздничным обедом в общей столовой. Индейка, картофельное пюре под соусом, запеканка с фаршем, зеленая фасоль и запеченный батат. Ореховый и тыквенный пирог. После рождественского стола они небольшой группой добрели до Парка, где висел длинный плакат: «Бон вояж, лейтенант Джонсон. Будем скучать по твоей хмурой мине».

Прощальная вечеринка Барб.

Фрэнки и Барб сидели в шезлонгах под банановыми листьями. Рядом шумела вечеринка, громко играла музыка. У тики-бара притулилось убогое деревце, украшенное мишурой и красными бантиками.

— Фрэнки, давай не будем тянуть, поговорим об этом сейчас, — сказала Барб, протягивая Фрэнки зажигалку.

Фрэнки закурила.

— О чем? О твоем отъезде? Ну нет, что-то не хочется.

Фрэнки повернулась к подруге. При таком свете афро Барб походило на темный венец. Если не смотреть ей в глаза, она могла бы сойти за обычную двадцатипятилетнюю девушку. Фрэнки даже не пыталась оценить, как много дала ей их дружба. Барб показала ей мир, о котором она ничего не знала, не знала даже о его существовании. Раньше Фрэнки думала, что закон о гражданских правах стал триумфальным завершением борьбы черных за свои права, Барб же показала, что он был лишь хрупким началом. Фрэнки знала, что Барб боится за своего брата Уилла, связанного с «Черными пантерами», боится и в то же время гордится им. Барб было известно, что такое борьба. Ей пришлось бороться за возможность выучиться на медсестру, за шанс поехать во Вьетнам, а потом и за службу в эвакогоспитале. Чернокожие редко встречались в офицерском составе, но Барб была твердо убеждена, что черные солдаты должны видеть рядом черную медсестру.

Барб откинулась назад и вздохнула. Затянулась, медленно выдохнула дым.

— Я не могу подписать еще один контракт, — наконец сказала она.

— Я знаю. Просто…

— Я тоже буду скучать, Фрэнки.

Следующим утром, когда Фрэнки проснулась, койка Барб уже была пуста. Постеры над кроватью (Малколм Икс, Мухаммед Али, Мартин Лютер Кинг-младший) исчезли, на деревянной стене остались только клочки под кнопками. Сорванные плакаты, оставленные вещи. Метафора жизни во Вьетнаме.

На комоде возле кровати лежала записка. Фрэнки медленно ее развернула.

26 декабря 1967 г.

Моя дорогая Фрэнки,

Можешь звать меня трусихой. Я должна была разбудить тебя, когда прилетела моя вертушка, но ты так сладко спала, а мы обе знаем, как редко это удается. Я не хотела, чтобы ты видела мои слезы.

Я люблю тебя.

Ты это знаешь, а я знаю, что ты любишь меня, поэтому нам не нужно прощаться.

Я говорю: «До скорого».

Приезжай ко мне в Джорджию. Я расскажу тебе о кашах и листовой капусте, а еще познакомлю с мамой. С твоим маленьким островом это не сравнится — совершенно другой мир, уж поверь мне.

Ну а пока — не высовывайся, сестренка.

И еще. Знаю, потеря Джейми проделала огромную дыру в твоем сердце, но ты очень молода. Не дай сраной войне забрать у тебя молодость.

Я видела, как мистер Крутой на тебя смотрит. Боже, я бы все отдала за один такой взгляд.

Жизнь коротка, а сожаления вечны.

Может, мимолетное счастье — это все, что нам полагается? Счастье навек — слишком дохрена для мира, который катится в жопу.

Только не теряй головы.

Б.

Рядом с запиской лежала полароидная карточка — Этель, Фрэнки и Барб в шортах, футболках и тяжелых башмаках стоят в обнимку и широко улыбаются. Глядя на этих девушек, никогда не подумаешь, что фотография сделана во время войны. На заднем плане занавеска из бус. Фрэнки почти слышала, как эти бусины бьются друг о друга во время дождя и ветра. Несмотря на ужас, творящийся вокруг, это было отличное время.

Она надеялась, что они, все трое, запомнят его таким.

Глава пятнадцатая

5 января 1968 г.

Дорогая Фрэнки,

Я обещала написать, как только окажусь в старых добрых Штатах. Я уже дома вместе с мамой, сижу на крыльце и потягиваю чай. На улице дети пинают консервную банку. Их смех — это что-то с чем-то.

Я скучаю по тебе. Скучаю по нам. Скучаю даже по Семьдесят первому. Кстати, никогда не догадаешься, кто вез меня на свободу. Койот. Боже, этот мальчик без ума от тебя. Показывал мне вашу фотографию из клуба в Сайгоне, но не волнуйся, в Техасе он обязательно найдет себе веселую ковбойшу.

Жизнь здесь — совсем не то, что я представляла. Я нашла работу в местной больнице, и, честно говоря, это скука смертная.

Мне нужно подыскать что-то еще. Чувствую себя леденцовой леди, меня уже тошнит от этого. Нас, ветеранов, тут не особо жалуют.

Даже не представляю, чем мне теперь заниматься. От операций под обстрелами трудно перейти к колготкам и каблукам. Может, мир и изменился, но мы, женщины, все еще люди второго сорта. А уж чернокожие женщины… Ладно, догадайся сама.

Жизнь здесь спокойной не назовешь. Расовые погромы. Антивоенные протесты. Доктора Спока арестовали за то, что он призывал парней косить от армии. Улицы патрулирует Национальная гвардия. Но это, конечно, не война.

Я все никак не могу расслабиться. Мама советует побольше есть и ходить на свидания. На прошлой неделе она купила мне старенькую швейную машинку.

Видимо, думает, что потайные строчки вернут меня к жизни. А я думаю, нужны перемены. Может, этот городок стал слишком мал для меня? Но куда мне податься?

Будь осторожна и держи бронежилет под рукой.

Спаси за меня пару жизней.

Б.

Одним тихим спокойным днем в середине января 1968 года Фрэнки получила дату окончания контракта. Она прикрепила письмо к фанерной стене над своей кроватью, обвела красным цветом пятнадцатое марта и поставила крестик над сегодняшней датой.

Фрэнки официально стала дембелем.

В четыре ноль-ноль 31 января начался ракетный обстрел. Звук взрыва разрезал предрассветную тишину.

Ревела сирена красной тревоги.

Фрэнки вскочила с кровати, вытащила каску и бронежилет, которые лежали под койкой, быстро оделась.

Еще один взрыв. Барак покачнулся. Под ногами метнулась перепуганная крыса.

Новая соседка Фрэнки, Марджи Слоун, рывком приподнялась на кровати.

— Боже… Что происходит? — прокричала она.

Снова завыла сирена. Из громкоговорителей неслось: «Внимание, всем найти укрытие. Уровень опасности красный. Мы под ракетным обстрелом. Повторяю, уровень красный. Найдите укрытие».

— Нам нужно в госпиталь, — бросила Фрэнки, уже открывая дверь.

Снаружи повсюду горящие здания, клубы черного дыма, едкий запах. За туалетами загорелась бочка с маслом. Снаряд проделал дыру в одной из огромных цистерн с водой, и теперь вода фонтаном рвалась наружу.

— Марджи! Быстрее!

Марджи подскочила к ней:

— Мы не можем пойти туда.

Фрэнки схватила Марджи за руку. Как бы ей хотелось иметь чуть больше времени, чтобы подготовить новую медсестру к тому, что ее ждет.

— Знаю, Марджи, это страшно. Ты еще слишком зеленая, хорошо бы, все было иначе, но уж как есть. Потому сначала возьми свой броник и котелок.

— Котелок?

— Каску. Надень их и давай в неотложку. Помоги с распределением.

— Я не могу…

— Можешь!

Времени больше не оставалось. Фрэнки со всех ног кинулась в операционную, за спиной у нее что-то взорвалось. Кажется, снаряд попал в штаб Красного Креста.

По всему лагерю мельтешил медперсонал в касках и бронежилетах, кто-то до сих пор был в пижаме, все бежали в свои отделения, готовились принимать раненых, расставляли подставки для носилок. Сирена не смолкала.

Фрэнки заскочила в операционную, включила свет и принялась готовить все для операций: перевязочные столики, реанимационные тележки, лотки с инструментами для дренирования, кислородные баллоны и передвижной отсасыватель. Ей очень хотелось, чтобы рядом был Гэп, но он уехал два месяца назад. Новый хирург тут всего неделю. Для него это будет тяжелая ночь.

В четыре тридцать она услышала, как приземлился первый санитарный вертолет.

Первая волна раненых обрушилась на предоперационную палату, а уже через минуту достигла операционной. Столов, медсестер и санитаров не хватало. Раненые ждали очереди на носилках. Она заметила среди них местных, услышала детский плач. Неужели Штаты разбомбили еще одну деревню в Южном Вьетнаме?

Фрэнки в который раз вымыла руки и надела маску, снаружи слышался грохот снарядов, разрывающих лагерь на части. Ангар трясло, в металлических стойках гремели капельницы. Каска то и дело сползала на глаза.

Еще удар. Близко.

В операционной пациенты, которые могли хоть как-то двигаться, сползли на пол, выдранные из вен капельницы висели или валялись рядом. Фрэнки хватала подушки, одеяла, простыни — все, чем она могла укрыть лежачих больных. От прямого попадания это их не спасет, но больше она ничего не могла сделать.

Свет погас. Полная темнота. Через какое-то время загудели генераторы, снова заработало освещение.

Фрэнки подошла к ближайшему операционному столу. Лежащий там солдат был в сознании и тихо звал на помощь. Форму на нем разрезали еще в приемной палате, на груди зияла глубокая рана. Солдат истекал кровью, из шеи торчали осколки снаряда.

— Я здесь, — сказала Фрэнки, с силой зажимая рану на груди.

Пациент захрипел и в панике попытался вдохнуть. Он словно проснулся.

— Тише, тише, — сказала Фрэнки, взглядом разыскивая доктора. — Мне нужна трахеостома. Срочно!

Вокруг было целое море раненых, мимо туда-сюда сновали санитары.

Фрэнки подтянула к себе хирургическую тележку. Набор серебристых инструментов был в полной боевой готовности. Она никогда не делала трахеотомию, но ассистировала на ней десятки раз. Гэп рассказывал, что нужно делать.

Она осмотрелась, снова позвала доктора.

Кругом хаос, никакого ответа.

Фрэнки протерла спиртом шею солдата, взяла скальпель и сделала небольшой надрез, открыв воздуху путь в трахею. Из разреза потекла кровь, Фрэнки промокнула ее и вставила трахеальную трубку.

Солдат сделал хриплый вдох, затем выдох и успокоился.

Фрэнки закрепила трубку, схватила марлю и посмотрела на разорванную грудь солдата.

— Где чертов доктор? — прокричала она.

В палате стоял оглушительный шум. Капельницы, бутылки, инструменты и тележки с грохотом падали на пол. Лампочки все время мигали. Из приемной палаты раненые хлынули в операционную.

В дверях появился новый врач, он поскользнулся в луже крови и чуть не упал. На нем были каска и бронежилет.

— Капитан Морзе. Марк. Ты мне нужен.

Он уставился на нее пустым взглядом.

— Прямо сейчас! — крикнула Фрэнки.

Он посмотрел на истекающего кровью солдата:

— Твою ж мать!..

Фрэнки прекрасно понимала его чувства, но у них не было времени на обмен впечатлениями. Солдату срочно нужна помощь. Немедленно.

— Посмотри на его лицо, док. Ты должен увидеть его. Увидеть младшего специалиста Глена Шорта.

Молодой врач медленно поднял глаза на Фрэнки, в них стоял страх. Он кивнул и повторил:

— Должен увидеть его.

— Анестезия! — Фрэнки махнула рукой медсестре-анестезиологу. — Давай, док, — сказала она, когда раненому ввели анестезию. — Соберись, надень перчатки. Все получится. Подлатаем его. Вперед…

Обстрел длился так долго, что в конце концов Фрэнки сняла тяжелый бронежилет и чересчур свободную каску, она уже не замечала взрывов и выстрелов.

Наплыв раненых не прекращался. Предоперационная, неотложка, хирургия, реанимация и отделение для местных были переполнены, койки стояли вплотную друг к другу, но скоро все должно было кончиться. Всех тяжелораненых уже прооперировали. Фрэнки вытерла пот со лба. Она стояла в центре операционной и смотрела, как доктор Морзе зашивает последнего пациента. Она понимала, что он вот-вот сломается, что скоро появится дрожь, которую он не сможет унять, но он продолжал шить. Значит, выдержит.

— Макграт! — В дверях показался санитар. — Вас зовут. Срочно!

Фрэнки выбежала из операционной, на пороге под навесом стоял Рай, весь в крови и грязи.

— Ты ранен?

— Это не моя кровь. — Он крепко обнял ее. — Ты в порядке, — сказал он дрожащим голосом и тут же повторил: — Ты в порядке.

Отстранился и посмотрел на нее.

— Я слышал, что ударили прямо сюда, я думал только о тебе. Думал… Я хотел убедиться, что с тобой все нормально.

Рай отпустил ее, но она продолжала стоять вплотную к нему. В его объятиях ей было так хорошо и так спокойно, пусть даже всего мгновение.

— Обычный день в Семьдесят первом. — Она попыталась улыбнуться.

— Хватит, Фрэнки. Я заберу тебя, отвезу в безопасное место.

— Безопасного места нет, — устало сказала она.

Он взял ее за руку, и они вышли на улицу.

Лагерь превратился в тлеющее, вонючее месиво. Около Парка что-то яростно пылало, освещая небо, которое скоро снова погрузится во тьму.

— Такой ночки я еще не видел, — сказал Рай.

Фрэнки уставилась на… Она сама не поняла на что, пока не услышала стон. Какой-то солдат выл от боли. Она позвала санитара и побежала к моргу, вокруг лежали мертвые тела, накрытые брезентом. С этим хаосом пытались справиться два измученных санитара, они записывали имена, проверяли жетоны и упаковывали тела в мешки.

Слева лежали носилки. Она заметила, что сбоку и через тканевое дно капает кровь, а затем снова услышала стон.

— Уэстли, этому солдату вводили морфин? — спросила она одного из санитаров.

— Да, мэм. Доктор Морзе осмотрел его. Сказал, что больше ничего не может сделать.

Фрэнки кивнула и подошла к носилкам. Она почувствовала, что за спиной стоит Рай.

От солдата почти ничего не осталось. Лицо было изуродовано до неузнаваемости, сплошь кровавое месиво. Ног не было совсем, от одной руки остался кровавый обрубок.

Фрэнки потянулась к жетону, чтобы посмотреть имя.

— Привет, рядовой… — Ее голос дрогнул.

Рядовой Альберт Браун.

— Привет, Альберт, — мягко сказала она. — Снова решил похвастаться своим задом?

Она наклонилась к умирающему парню, еще совсем мальчику, положила руку на изуродованную грудь.

Он повернул голову. Посмотрел на Фрэнки одним глазом, и из этого чудом уцелевшего глаза потекли слезы. Фрэнки поняла, что он узнал ее.

— Я здесь, Альберт. Ты не один.

Она взяла его за руку. Сейчас все, что она могла, — это быть той самой девушкой по соседству, которой он никогда не увидит.

— Ты наверняка думаешь о своей семье, Альберт. Кентукки, верно? Родина бурбона и симпатичных парней. Я напишу твоей маме…

Фрэнки не могла вспомнить имя. Она ведь знала его, но никак не могла вспомнить. Память — еще одна вещь, которую она здесь потеряет. Альберт попытался что-то сказать. Что бы это ни было, задача оказалась непосильной. Он закрыл единственный глаз, дыхание стало прерывистым, оно тарахтело, как старый мотор. Фрэнки почувствовала, как воздух в последний раз покинул его легкие.

Умер.

Фрэнки тяжело вздохнула и повернулась к Раю:

— Боже, как я устала от этого.

Рай подхватил ее на руки и понес сквозь дым и огонь, мимо сбившихся в кучки людей, где каждый скорбел о том, что потерял этой ночью. Половина столовой была разрушена, то же случилось со штабом Красного Креста. Из гигантских дымящихся ям в темное небо поднимались языки пламени.

Дверь ее барака разнесло в щепки.

Рай занес Фрэнки внутрь и опустил на узкую койку.

— Здесь слишком много новичков… Сегодня нам бы пригодились Барб, Этель, Гэп и Джейми…

Рай сел на край кровати.

— Поспи, Фрэнки. — Он погладил ее по спине.

Она прижалась к нему.

— Его маму зовут Ширли, — вспомнила она, но слишком поздно. — Я напишу ей…

Фрэнки смертельно устала, она не ощущала ничего, кроме усталости и одиночества. Рай сидел рядом, дотянуться до него было так просто, он легко мог обнять ее и успокоить. Вместе с этой мыслью пришло желание. Она закрыла глаза и почти прошептала: «Останься, пока я не усну». Но какой в этом смысл?

Она проснулась через несколько часов, его рядом не было.

В «Звездах и полосах» эту масштабную, скоординированную атаку северовьетнамской армии назвали Тетским наступлением. Тридцать первое января 1968 года стало самым кровавым днем за всю Вьетнамскую войну. Наступление обнажило ее тайные стороны. Даже Уолтер Кронкайт, докладывая о бойне Тет, в прямом эфире сказал: «Какого черта там происходит? Я думал, мы побеждаем».

И вдруг все в новостях стали задаваться одним и тем же вопросом.

Какого черта творится во Вьетнаме?

Второго февраля Джонсон выступил с заявлением, где назвал Тет успешно отбитой атакой — двести сорок девять погибших американцев против десяти тысяч убитых северян. «Я умею считать», — сказал президент. И хотя умение считать было его главным козырем, количество погибших в Южном Вьетнаме он почему-то не подсчитал.

Двести сорок девять погибших американцев.

Ложь. В этом Фрэнки была уверена, она слишком хорошо помнила, сколько смертей видела в одном только Семьдесят первом. Но кто знал эту правду?

Следующим утром Фрэнки стояла у койки молодой вьетнамки, ее привезли поздно ночью. Ожоги и тяжелые роды. Врачи сделали все, чтобы спасти ребенка, но их усилий оказалось недостаточно.

Женщина сидела на кровати и забинтованными руками держала мертвого малыша. Под белыми марлевыми повязками кожа обуглилась до черноты, но вьетнамка даже не вскрикнула, когда Фрэнки убирала омертвевшую плоть. Один-единственный всхлип она издала, только когда Фрэнки попыталась взять ребенка.

Невыносимое горе.

Так много мертвых, изувеченных, пропавших и умирающих.

Подошла новая соседка, Марджи, протянула Фрэнки чашку с дымящимся кофе. Чашка подрагивала в ее руке.

— Ты в порядке?

— Разве здесь можно быть в порядке? — устало отозвалась Фрэнки.

— Осталось немного. Только подумай. Ты скоро вернешься домой.

Фрэнки кивнула. Она очень ждала своего возвращения, мечтала о нем, но вдруг представила, как это будет.

Остров Коронадо.

Мама, папа, загородный клуб.

Каково будет снова оказаться дома, жить с родителями?

Как оставить операции под вой сирены и вернуться к серебряным приборам и бокалам шампанского?

— Не представляю, как мы будем тут без тебя, — сказала Марджи.

Фрэнки посмотрела на Марджи. Глаза у той покраснели от слез, молодая медсестра была совсем не готова к тому, что ждет ее впереди. Когда-нибудь она освоится — наверное, — но сейчас ей было очень страшно.

Медсестер с опытом Фрэнки здесь больше не было.

Разве она может оставить госпиталь и пациентов (американцев и вьетнамцев), когда так им нужна? Фрэнки приехала сюда, чтобы быть полезной, спасать жизни, и, видит бог, она еще не закончила. Она ненавидела войну, но по-настоящему любила свое дело.

3 февраля 1968 г.

Дорогие мама и папа,

Это трудно писать, да и читать, думаю, тоже. Я бы хотела просто вам позвонить, но поверьте, военная радиосвязь нам не друг.

Это прозвучит странно и даже абсурдно, но во Вьетнаме я нашла свое призвание. Мне нравится то, что я делаю, здесь я и правда приношу пользу. Вы наверняка слышали, что ситуация накаляется. Знаю, правительство, телевидение и газеты обманывают американцев, но, я уверена, вы слышали о Тетском наступлении.

Каждый день во Вьетнам прибывает все больше солдат, и многие из них сразу попадают в госпиталь. Мы делаем все, что можем, а если спасти кого-то нельзя — как нельзя было спасти Финли, — я сижу рядом, держу его за руку, даю почувствовать, что он не один. Я пишу письма их матерям, сестрам и женам. Только представьте, что для нас могло бы значить такое письмо.

Итак.

В следующем месяце я не приеду домой. Я подписала еще один годовой контракт. Я не могу оставить свой пост, когда я так нужна людям. Опытных медсестер здесь очень не хватает.

Только не кричите. Я уже слышу ваше возмущение. Но вы отлично меня знаете. И я надеюсь, поймете мое решение. Я военная медсестра.

Люблю вас.

Ф.

17 февраля 1968 г.

Дорогая Фрэнсис Грэйс,

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Подумай еще раз. Возвращайся домой. В безопасность.

Тебя могут ранить. Хватит. Возвращайся СЕЙЧАС ЖЕ. Знай, твой отец крайне недоволен твоим поступком.

С любовью,

твоя мама

1 марта 1968 г.

Дорогая Фрэнк,

Конечно, ты остаешься. Я даже не сомневалась.

Твои сила и стойкость очень нужны пациентам.

Господь знает, здесь тоже несладко. Никсон объявил, что будет участвовать в президентской гонке, а протестующих теперь разгоняют слезоточивым газом. Господи боже. Совершенная бессмыслица.

И все-таки жизнь идет своим чередом. Я учусь в ветеринарном колледже и пашу как проклятая. Еще я записалась в местный оркестр, решила вернуться к игре на скрипке. Это немного помогает, но сплю я все равно плохо.

Когда вернешься, обязательно приезжай в гости. Приму тебя с распростертыми объятиями. У меня появилась новая кобылка — настоящая мечта новичка. Ничто так не лечит душу, как промчаться галопом в солнечный денек.

Люблю,

Этель

Мучительно знойным днем в начале марта Фрэнки, нервная и обессиленная от вечного недосыпа, заступила на смену.

На прошлой неделе хирургия была не слишком загружена — хватало времени на игры, фильмы и письма домой. Фрэнки даже успела прокатиться на раздетой птичке — невооруженном вертолете «хьюи». Она летала в Куинен — пройтись по магазинам. Это не очень ей помогло, она была на пределе, часто повышала голос, требовала от людей почти невозможного. Нехватка медперсонала усиливала ее раздражение. Фрэнки знала, что пора взяться за новичков (особенно за Марджи), пора передать им опыт, но она была слишком измотана. И слишком одинока.

— Лейтенант Макграт.

Фрэнки повернулась и увидела капитана Минивер, новую главную медсестру Семьдесят первого. Держалась капитан неестественно прямо, в руках у нее была папка с какими-то бумагами.

— Лейтенант Макграт.

— Да, капитан.

— Мне сообщили, что за время службы вы ни разу не брали отпуск. А ваш новый контракт начинается через две недели.

— Кто меня сдал?

— Тот, кто очень за вас переживает. Птичка-невеличка.

— Барб.

— Барб? — Капитан улыбнулась. — Неважно. Я назначаю вам отпуск. И это приказ. Ваш маршрут у меня. Пляжный отель на острове Кауаи — звучит неплохо, правда? Полет до Гавайев неблизкий, зато солдат, ищущих, с кем бы перепихнуться, там гораздо меньше.

— Но я нужна…

— Хватит. Незаменимых нет, Макграт. Я наблюдаю за вами. Уровень стервозности, которого вы достигли, очень впечатляет. — Ее лицо смягчилось, в глазах начальницы Фрэнки увидела понимание. — Вам пора отдохнуть.

— Думаете, хула-хула поможет?

— Уж точно не навредит. В любом случае вылет завтра. Вот ваш маршрутный лист. Идите. Отдыхайте. Пейте коктейли с зонтиками. Отоспитесь, наконец. Я спасаю вам жизнь, Макграт. Поверьте. Я тоже была такой. Все мы не железные.

Глава шестнадцатая

Спустя двадцать два бесконечных часа Фрэнки все-таки добралась до отеля «Кокосовые пальмы» на острове Кауаи и зарегистрировалась. Оказавшись в номере, она решила, что ванна может и подождать. Она задернула шторы, плюхнулась на кровать (кажется, самую мягкую в ее жизни) и тут же заснула.

Проснувшись, Фрэнки услышала, как за окном поют птицы.

Птицы. Поют.

Никаких взрывов и ударов ракет, никакого запаха крови, дерьма и дыма, никаких криков и гула вертолетов.

Капитан оказалась права, Фрэнки нужна была передышка.

В приятной полудреме она нежилась в мягкой постели, слушая птичье пение, и тут с удивлением поняла, что день уже в самом разгаре. Бодрая и буквально обновленная, она выбралась из постели и раздвинула тяжелые желто-белые шторы с гардениями. Она впервые увидела Кауаи.

— Ого!

Калифорния славилась своими великолепными бесконечными пляжами, но здесь, в этом месте, было что-то особенное, пейзаж напоминал россыпь драгоценных камней: золотой песок, изумрудная зелень, лазурное небо и пурпурные бугенвиллеи.

Фрэнки открыла окно и выглянула в светлый, прекрасный день. В воздухе витал сладкий аромат цветов и терпкий запах океана. На зеленом стриженом газоне росли высокие пальмы.

Она неторопливо приняла горячую ванну, наслаждаясь ароматом кокосового мыла. Высушив волосы, осознала, как они отросли. Все это время она словно выкорчевывала с головы сорняки, убирала то, что лезло в глаза, и теперь осталась наедине со своей неровной челкой. К счастью, с собой она захватила армейскую панаму. Вещь не самая модная, но во Вьетнаме она стала для Фрэнки верным другом, который защищал глаза от солнца. К панаме были приколоты десятки значков и нашивок — подарки от пациентов. На всех красовались эмблемы дивизий. Кричащие орлы, Морские волки, Большая красная единица.

Фрэнки надела выцветший трикотажный купальник, шорты и футболку «Вьетнам на лыжах» — все вещи были розоватого оттенка из-за красной вьетнамской земли. Впервые за долгое время она решила накраситься: тушь, помада, румяна. Потом застегнула сандалии, взяла солнечные очки и, прихватив полотенце, спустилась в вестибюль.

Есть хотелось нещадно, живот недовольно урчал, но свежий воздух ей нужен был больше еды. Свежий воздух и шум океана. Песок между пальцами, соленая вода на коже.

Фрэнки вышла из отеля и двинулась вдоль аккуратно подстриженной зелени, над головой шуршали пальмовые листья. Она пересекла тихую улочку и оказалась на пляже. Завтра она возьмет с собой фотоаппарат и запечатлеет всю эту красоту.

В этот солнечный день на пляже было полно народу, местные и туристы сидели на разноцветных подстилках. Родители не спускали глаз со своих детей, которые голышом бегали по песку, и лучезарно улыбались. Публика была разношерстная — от длинноволосых хиппи до коротко стриженных военных. Все кучковались у пляжного бара с соломенной крышей. «Бар „Ракушка“, закуски и коктейли», — гласила табличка.

Дети на досках для серфинга плавали по волнам. Фрэнки сразу вспомнила Финли. Как же она по нему скучала. Твоя волна, рыбка. Греби сильнее. Она глубоко вздохнула. Это было своеобразным прощанием, ее способом выразить скорбь и идти дальше.

Оставив на берегу шорты с футболкой, она вошла в океан. Вода была холодной, хоть и теплее, чем в Калифорнии. Она проплыла через набегающий прибой и перевернулась на спину.

Высоко в небе светило солнце. Фрэнки закрыла глаза и снова почувствовала себя ребенком — девочкой, качающейся на волнах.

Через какое-то время она вышла из воды, отыскала укромный уголок и расстелила полотенце.

Прикрыв глаза панамой и большими солнцезащитными очками, Фрэнки погрузилась в крепкий, глубокий сон и проснулась, когда солнце уже опустилось довольно низко. Она села, подтянула колени к груди и уставилась на океан. Перед глазами мелькали дорогие сердцу воспоминания: вот Финли плывет на доске, машет рукой, кричит «Догоняй!»; вот они едут по пляжу на арендованных лошадях, неуклюже подпрыгивая на их спинах, и Финли что-то бормочет про фамильные драгоценности; вот они вместе любуются закатом, мечтают и размышляют о будущем.

— Можно угостить вас коктейлем, мэм?

Фрэнки вынырнула из воспоминаний и подняла голову. Рядом стоял парень в шортах цвета хаки с армейским ремнем. На левой руке татуировка semper fi[30]. По его глазам она поняла: он все еще во Вьетнаме, возможно, где-то глубоко в джунглях. Она гадала, уйдет ли когда-нибудь этот загнанный, затравленный взгляд. Ей не хотелось задеть этого парня.

— Прости, морпех. Я здесь, чтобы побыть в тишине. Береги себя.

Он развернулся, наверняка уже высматривая новую жертву.

Фрэнки почувствовала, что кожа на ногах слегка саднит, и сообразила, что сгорела на солнце. Сколько она тут сидит?

Послышались шаги. Пора было переместиться куда-нибудь подальше от бара. В этот раз она не стала даже убирать панаму.

— Мне и одной хорошо. Спасибо.

— Правда?

Она медленно подняла голову и опустила очки.

Рай.

Он непринужденно стоял, сложив руки за спиной. На нем были пестрые шорты и светло-голубая футболка с надписью «Серфинг — это жизнь». На серфера он явно не походил: солдатская выправка, мускулистое тело и слишком короткие волосы.

— Какое совпадение, — сказала Фрэнки.

— Никаких совпадений. Я сильно постарался, чтобы вытащить тебя в отпуск.

— Так птичка-невеличка — это ты? Но зачем?

— Чтобы тебя увидеть.

— Рай, я же объяснила…

— Я разорвал помолвку.

Она хотела что-то сказать, но резко осеклась.

— Правда?

— Я больше не мог притворяться, уж точно не после Тет. Жизнь коротка и… — Он на секунду замолчал. — Между нами что-то есть, Фрэнки. Если ты этого не чувствуешь, я сразу уйду. Только скажи.

Фрэнки встала и посмотрела ему в глаза.

— Скажи, что не хочешь меня. — В его голосе чувствовалась неожиданная уязвимость.

Она бы ни за что не позволила себе играть с ним или обманывать.

— Я не могу этого сказать.

Он наконец задышал.

— Поужинаешь со мной сегодня?

Она знала, что он хотел не просто поужинать. Она тоже хотела большего. К тому же это ведь Рай Уолш, нарушитель всех правил. Именно он постоянно втягивал ее брата во всякие неприятности (хотя Финли и сам с этим отлично справлялся). Фрэнки прекрасно понимала, что с таким, как Рай, она не будет в безопасности. Но он все-таки офицер и, если повезет, джентльмен.

— Ты правда разорвал помолвку? Клянешься?

— Клянусь, я больше не помолвлен.

Она внимательно смотрела на него, внутри что-то ожило, как будто она проснулась после долгой зимней спячки.

— «Ужин» звучит отлично.

Фрэнки полчаса стояла в очереди к таксофону. За последний год она звонила в Штаты всего дважды: на Рождество и на день рождения матери.

Барб взяла трубку после второго гудка, она слегка запыхалась, голос был встревоженный.

— Алло?

— Барб! Это я.

— Фрэнки! Как я рада тебя слышать.

Фрэнки облокотилась на прохладную металлическую полку под телефонным автоматом. Рядом стояла небольшая стопка четвертаков. Фрэнки надеялась, что этого хватит. Оставалось только гадать, во сколько ей встанет этот звонок.

— Я сейчас в отпуске на Кауаи.

— Что?! Уже выезжаю!

— В любой другой раз я бы прыгала от радости, но… — Она посмотрела вокруг и убедилась, что никого нет рядом. — Рай Уолш здесь.

— Мистер Крутой?

— Он разорвал помолвку. Возможно, из-за меня. Короче говоря, мне нужен совет. Что, если он хочет секса?

— Ручаюсь, что секса он точно хочет. Тут и к гадалке ходить не надо. Если бы не хреновы католические запреты в твоей голове, ты бы тоже этого хотела.

— Я хочу. То есть я могла бы. Но мне нужен… практический совет.

Оператор напомнил, что пора заплатить. Фрэнки бросила в автомат оставшиеся четвертаки.

— Обязательно предохраняйся, — сказала Барб. — Пусть это будут презервативы. Если, конечно, у тебя нет поддельного обручального кольца.

— Кольца?

— Таблетки незамужним женщинам не продают. Идиотизм, но в подробности вдаваться не будем. Таблетки ты сможешь купить, только если притворишься, что замужем. Хотя сегодня эффекта от них не будет. В общем, да. Презервативы. И купи побольше.

— Барб, я серьезно. Нужна пошаговая инструкция.

— В школе для девочек ведь есть уроки полового воспитания? Ты их проспала, что ли? И в колледже…

— Заткнись и помоги. Что надо…

— Поверь, Фрэнки, у этого парня по сексу пять с плюсом. Постарайся расслабиться и не жди слишком много от первого раза. Может быть больно. Слегка.

— Не очень-то подробно.

— Ладно, побрей ноги и подмышки. Надень красивое белье, — сказала Барб и засмеялась. — Ах да, будь дерзкой. Выключи примерную девочку. И еще не верь, если он скажет, что любит тебя.

— Почему?..

Связь оборвалась.

Фрэнки вышла из отеля и поймала такси до городка Лихуэ. Там она сделала стрижку и укладку (косой пробор), купила красно-белое платье-футляр с цветами гибискуса, такую же косынку и белые босоножки на каблуке.

Вернувшись в отель, последовала совету Барб — тщательно побрилась и намазала кремом обожженную на солнце кожу.

Фрэнки стояла в ванной возле огромной раковины и смотрела в зеркало, украшенное ракушками и перламутром. Она с трудом узнавала себя. Парикмахер вернул блеск ее темным волосам, модная стрижка подчеркнула высокие скулы и голубые глаза. Хотя печаль из них никуда не ушла (для этого нужно было что-то посильнее стрижки), теперь в глазах заблестели юность и оживление. Появился огонек надежды. Надежды, о которой она почти забыла и которую раньше так недооценивала.

В восемнадцать тридцать Фрэнки спустилась в вестибюль. Над головой, словно церковный неф, парил высокий свод.

Она вышла на террасу ресторана. За низким ограждением поблескивала вода, в пруду отражались огоньки тики-факелов. Кокосовые пальмы покачивались на ветру и шелестели листьями — строгие темные силуэты на фоне фиолетового неба. Кто-то играл на укулеле.

Почти все столики были заняты постояльцами отеля, они болтали, смеялись и курили. Выразительное напоминание о том, что пока она была во Вьетнаме, жизнь шла своим чередом. Дети ходили в школу, родители на работу. Не все жили и дышали войной. Находясь во Вьетнаме, легко было представить протесты в Америке, как люди сжигают флаги и борются за мир, но здесь продолжали жить тихой, спокойной жизнью, избегая опасных берегов обоих материков.

Рая она увидела за столиком в тихом дальнем углу.

Милая гавайка в длинном ярком платье с гирляндой цветов на шее провела Фрэнки по оживленному залу ресторана.

Когда они подошла к столику, Рай поднялся и подождал, пока она сядет.

Он протянул ей прелестную гирлянду из небольших желто-белых цветов:

— Это белый имбирь.

От цветов исходил пьянящий аромат.

— Могу я предложить вам коктейль? — спросила официантка, когда Фрэнки села за стол. — Может, «Май-тай»? Хозяйка отеля, миссис Гусландер, считает, что это лучший коктейль на свете.

Фрэнки кивнула:

— Да. Спасибо.

— А мне «Джеймесон» со льдом, — сказал Рай.

Девушка ушла за напитками.

Из центра стола вверх тянулось золотое пламя свечи.

Официантка вернулась с напитками и меню в руках.

«Май-тай» оказался кисло-сладким и крепким. Фрэнки покрутила розовый зонтик, съела сладкую засахаренную вишенку с кусочком ананаса. Этот ужин много для нее значил, возможно, даже слишком много, и ей было неловко. Она могла залезть мужчине в грудную клетку и подержать его сердце в руках, но совершенно забыла, как вести светскую беседу.

Рай уставился в свой бокал, покатывая кубики льда.

— Лед, — сказала Фрэнки, чтобы начать разговор. — Раньше я его недооценивала.

— Как и горячую ванну.

— И сухие простыни.

Фрэнки видела, что Рай тоже немного нервничает. Они еще не были близки, а он уже разорвал помолвку ради шанса, который мог оказаться призрачным.

Официантка принесла две порции креветок под соусом.

Фрэнки обмакнула крупную розовую креветку в острый соус, откусила и стала медленно жевать.

— Помнишь прощальную вечеринку Финли?

— Вечеринка в честь отъезда во Вьетнам, — сказал он. — Совсем другой мир.

— Тогда мы не знали.

Рай отпил из стакана и кивнул.

— Да, — тихо сказал он. — Не знали.

— Вы с Фином хоть раз говорили о Вьетнаме? Говорили об этом серьезно?

Рай на секунду отвел глаза.

— Мы были в Аннаполисе, — сказал он. — Служить во флоте было классно и почетно. Он верил в это. Он хотел, чтобы отец им гордился. Вот это я знаю точно.

— Да, — кивнула Фрэнки. — Наш отец. Стена героев. Мы встретились там на вечеринке.

Рай улыбнулся их общему воспоминанию.

— Оба хотели спрятаться.

— От чего прятался ты?

— Я оборванец из Комптона. Не знал, как себя вести, как одеваться. Я не знал ничего. И…

— Что?

— Ну, если уж мы делимся секретами, я пошел туда за тобой.

— Ты шутишь.

— Я хотел пригласить тебя на наш выпускной. Фин тебе говорил?

— Нет.

— Он попросил этого не делать, сказал, ты слишком хороша для меня. Говорил он с улыбкой, но было ясно, к чему он клонит. В итоге мы оба выбрали… скажем так, совсем других девушек.

— Тех, кто любит запотевшие окна в припаркованных машинах. — Фрэнки улыбнулась. — Очень на него похоже.

— Я понимал, что он прав. С такой девушкой, как ты, у меня не было ничего общего. Но тем вечером я все равно пошел за тобой, думал, получится поцеловать тебя, но ты была не готова. А теперь…

— Теперь мы здесь, — понимающе сказала Фрэнки.

Они прошли через столько трудностей — столько смертей, — чтобы оказаться здесь, на тропическом острове, и потягивать коктейли. Ведь это что-то значит?

Не попробуешь — не узнаешь, верно?

Сначала им нужно узнать друг друга.

— Расскажи о своей семье. У тебя есть братья или сестры? — спросила она.

— О, блиц-опрос. Отлично. Братьев нет, сестер тоже. Мама была учительницей английского. Обожала Йейтса. Мой старик до сих пор живет в Комптоне. Купил там домик еще в тридцатых, думает, что город катится к чертям собачьим. Он держит автомастерскую, «Стэнли и Мо», хотя никакого Мо уже давно нет. С моим стариком никто не задерживается надолго, даже его брат.

К ним подошла официантка, секунду подумала и сказала:

— Сэр, простите, что перебиваю. За баром сидит один джентльмен. Он спрашивает, есть ли у вас минутка.

За барной стойкой из вулканического камня сидел пожилой мужчина в старомодном костюме и галстуке. Он встал и помахал рукой.

— Конечно, — ответил Рай.

Мужчина двигался к ним медленно, немного прихрамывая. Высокий и худой, дорогой льняной костюм слегка болтался на нем. Над губой тонкая полоска усов, аккуратная стрижка.

— Эдгар Латур, — представился он с протяжным луизианским выговором. — Капитан. Пехотные войска. Полагаю, вы здесь в отпуске?

— Да, мы оба, сэр. Это лейтенант Фрэнсис Макграт. Армейская медсестра. Я служу в ВМС.

Эдгар ухмыльнулся:

— Я здесь не для того, чтобы в чем-то вас обвинять. Просто хотел сказать спасибо за то, что вы, парни, — и девушки, конечно — делаете для борьбы с коммунизмом. Мы живем в жестоком мире, но вы должны знать — еще многие ценят вашу жертву. Для меня будет честью вас угостить.

— Это совсем необяза…

— Необязательно, но для меня это честь. Во Франции такая женщина, как вы, мэм, спасла мне жизнь. Благослови вас Господь.

Мужчина ушел, и официантка принесла горячее: баранину на углях, молодой горошек и запеченный картофель. Расправляясь с основным блюдом, они говорили о своих надеждах, о жизни после Вьетнама, о друзьях, которых они там приобрели, и о протестах, бушующих дома.

Когда ужин подошел к концу — после великолепного десерта, — Рай достал корзинку для пикника, которая стояла под столом, и взял Фрэнки за руку. Они вышли из ресторана и миновали трех девушек в вестибюле, танцующих хула под сладкие напевы укулеле.

Территория отеля была похожа на сказочную страну — страну теней, лунного света и тики-факелов. Вся улица была наполнена звуками и ароматами сладкого имбиря, нежной плюмерии и теплого соленого бриза. На подстриженной траве повсюду горели тики-факелы. Рай и Фрэнки шли по арочному мосту, вода в пруду мерцала.

Рай привел ее на пляж, он нашел тихое, уединенное место подальше от закрытого бара и распаковал корзинку. Плед. Свечи в подсвечниках, спички, бутылка шампанского и пара бокалов. Расстелив на песке покрывало, он налил в бокалы шампанское.

— А ты подготовился, — сказала Фрэнки, не до конца понимая, романтика это или манипуляция.

Романтика победила.

— Всегда. Я ведь скаут-орел. — Он улыбнулся.

— Правда?

— Нет, — рассмеялся он. — В моем районе скауты не водились.

Они сели на плед и стали всматриваться в ночное небо — в белую россыпь звезд Млечного Пути. Он указывал на созвездия и о каждом рассказывал целую легенду.

В середине одного такого рассказа она повернулась к нему, чтобы задать вопрос, а он повернулся к ней. Их взгляды встретились.

Они смотрели друг на друга и молчали, затем Рай слегка подался вперед, в его взгляде читался вопрос.

— Можно тебя поцеловать, Фрэнки?

Она кивнула.

Их лица медленно приближались друг к другу. В секунду, когда их губы встретились, она вдруг вспомнила, что надо закрыть глаза. Поцелуй все продолжался, его рука скользнула по ее спине и потянула вниз. Они легли на плед, двигаясь без единого слова.

Она ждала, что сейчас он залезет ей под платье или поцелует в шею, желая добиться большего, — так поступали все парни, которых она знала. Но он этого не сделал. Казалось, он хотел только целовать ее, глубже и дольше, хотел довести до пика, о котором она даже не знала, свести с ума от желания и при этом остаться джентльменом.

Впервые большего хотела она.

В этом огромном мире, в этой необъятной вселенной они как-то нашли друг друга, встретились на другом конце Земли, и, кажется, это была судьба.

Она отстранилась и вгляделась в его глаза. С самого детства ей твердили, что это неправильно и опасно, что до свадьбы это грех.

— Мы можем подождать, — сказал он.

— Через шесть дней мы вернемся во Вьетнам. — Она думала о вертолетчиках, проходящих через операционную. Думала о Фине и Джейми, об этой страшной утрате. — Я не хочу ждать.

— Уверена?

— Да. Напугана, но уверена. Я не знаю, что надо делать…

— Я знаю. — Он поцеловал ее в подбородок, затем перешел к шее и стал медленно спускаться к груди. Расстегнул платье и стянул его вниз.

По коже у Фрэнки пробежали мурашки.

Она даже не заметила, как он снял с нее лифчик, лишь ощутила его губы на своей груди.

— Боже… — прошептала она.

Он продолжал ее целовать, трогал, пробуждая ее тело. Она пыталась не поддаться желанию, пыталась сохранить над собой контроль, но хватило ее лишь на пару мгновений. Она словно распадалась на части.

— Расслабься, милая, — сказал он, до конца стянув с нее платье и трусы.

Совершенно голая, она лежала под звездным небом и слегка дрожала. Где-то глубоко внутри ее тело изнывало и пульсировало.

— Я хочу потрогать тебя, — сказала она.

Он улыбнулся и снял рубашку.

— Я очень на это надеялся.

Она вытянула руку, неуверенная в том, что и как будет делать.

Она будет дерзкой.

Дорогая Барб,

Время есть только на открытку.

Секс был потрясающий. Я была дерзкой.

И ты, как всегда, оказалась права. Он отлично знал, что надо делать.

Ф.

В близости с Раем Фрэнки открыла новую себя. В последующие дни и ночи они изучали друг друга, исследовали самые потаенные уголки. Страсть, которую она обнаружила в себе, сорвала с нее оковы стыдливости, разрушила важные прежде правила приличия, изменила саму ее суть. Желание казалось бесконечным, ненасытным, отчаянным.

Они лежали под отвесной скалой на пустынном пляже. Местные называли это место тайным, и оно полностью оправдывало свое название. Кроме них, на белом песке не было ни души. Ревущие волны разбивались о берег, над головой кружили птицы — белые точки на фоне голубого неба. Плавать в такой неспокойной воде было опасно, поэтому они просто лежали на берегу.

Рай и Фрэнки дремали в тени скалы, сплетя ноги и руки. Теперь она могла спать только с ним в обнимку.

Фрэнки не знала, сколько они пролежали на этом пляже. Открыв глаза, она увидела, что день клонится к закату.

Она положила подбородок ему на грудь.

Рай поцеловал ее, и они снова занялись любовью. Все начиналось медленно, их тела накалялись с каждой секундой, разжигая желание до предела, продолжение было страстным, неистовым, они доводили друг друга до полного истощения, и так раз за разом, снова и снова.

Не успев отдышаться, она посмотрела на него, его лицо гипнотизировало ее. К загорелым щекам и темным ресницам прилип песок. Все мгновения, проведенные вместе с ним, свинцовым грузом легли на сердце. Она сознавала, что страсть изменила все. Теперь он легко мог разбить ей сердце одним из тысячи способов, о которых она даже не подозревала.

— Все это по-настоящему, Рай? — спросила она. — Все случилось так быстро. Я ведь не знаю, как это бывает…

— Я еще никогда такого не чувствовал, — сказал он. — Боже… Я как будто распадаюсь на части, Фрэнки.

— Слава богу, — тихо сказала она.

Настоящая любовь.

До этой самой секунды она и не подозревала, что именно ее ждала всю жизнь, для нее хранила себя, верила в нее даже во время войны.

Последний день на острове Фрэнки и Рай провели в постели. Когда опустился вечер, приняли ванну, оделись и спустились в ресторан. Они пытались поддерживать беседу, но время от времени оба надолго замолкали.

Поужинав, они взяли с собой коктейли и отправились на пляж.

Полумесяц, окутанный прозрачными серыми облаками, отбрасывал серебряный свет на темный песок. Бледные пенистые волны с шумом обрушивались на берег и отступали.

— Хочу видеться с тобой как можно чаще до твоего отъезда, — сказал Рай.

— Отъезда? — Она посмотрела на него.

— Через пару недель ты едешь домой, разве нет? На Рождество ты сказала Койоту, что уезжаешь в марте. Я знал, что времени у нас немного.

— Я остаюсь, — сказала она.

Он отпустил ее и отстранился.

— Что? Ты не едешь домой? Война набирает обороты, Фрэнки. Америка никогда не признает поражения, все становится только хуже…

— Знаю, Рай. Поэтому я остаюсь. Я нужна им.

— Нет. Нет, — разозлился он.

Ей было приятно, что он волнуется за нее.

— Это так не работает, Рай.

— Что не работает?

— Мы. В детстве меня учили делать то, что говорят, но это полная чушь. Давай не будем указывать друг другу, что делать, ладно?

Он явно боролся с собой.

— Но я ведь могу сказать, что меня это пугает? Разве желание оградить тебя от опасности делает меня шовинистом?

— Мы будем вместе.

— Вместе во Вьетнаме, — отрезал он. — Это тебе не Кауаи.

— Хватит, Рай. Мы те, кто мы есть. Мы верим в идеалы и следуем им. Я верю в тебя, в твой долг, в твою честь. А ты в меня веришь?

Этим вопросом она подавила его сопротивление.

— Конечно.

— Вот и хорошо. У нас получится красивая история любви. Пилот и медсестра встретились на войне.

— Ты насмотрелась фильмов.

— Просто скажи, что любишь меня. Мы со всем справимся и вместе поедем домой.

Он внимательно смотрел на нее, в его глазах читались грусть, страх, гордость и все еще немного злости.

— Теперь ты не отделаешься от меня, Макграт. Я тоже подпишу контракт. Я не оставлю здесь свою девочку.

Глава семнадцатая

Подлетая к Плейку, Фрэнки услышала знакомый звук — очереди выстрелов. Вертолет пикировал и вилял, в какой-то момент он так резко накренился влево, что Фрэнки врезалась в Рая. Он прижал ее к себе.

— Держись, детка. Чарли не любят наших птичек, — прокричал он.

Рай достал из сумки свою каску, надел на нее и затянул ремешок.

— Это, конечно, меня спасет, — ухмыльнулась она.

Он рассмеялся.

— Дай мне побыть героем, а?

Когда вертолет коснулся земли, Рай снова прижал Фрэнки к себе и поцеловал.

Фрэнки расстегнула каску и вернула Раю. Она бросила на него последний взгляд, запоминая его улыбку, затем схватила сумку и выпрыгнула из кабины. Стоя на вертолетной площадке, она смотрела вверх.

— Береги себя, Самурай!

Рай сидел в проеме рядом с пулеметчиком и широко улыбался.

Он что-то прокричал на прощанье и помахал рукой.

Вертолет взял курс на север и набрал высоту.

Бах-бах-бах.

Она увидела, как в борт «хьюи» врезались яркие искры. Вертолет отклонился, и пулеметчик начал ответный огонь.

Еще один удар. Искры. И снова пулеметная очередь. «Хьюи» быстро маневрировал. В небе мелькали красные вспышки.

Обстрел прекратился, в тишине джунглей слышалось лишь мерное жужжание вертолетных моторов.

Жив.

На этот раз.

Часть ее теперь будет постоянно за него переживать ровно до тех пор, пока они оба в целости и сохранности не ступят на американскую землю.

10 апреля 1968 г.

Дорогая Фрэнки,

Даже не знаю, как сказать. На прошлой неделе полиция Окленда убила моего брата Уилла. Перестрелка с «Черными пантерами». Десять попаданий, стреляли даже после того, как он сдался.

Я сломлена.

Раздавлена.

Опустошена.

Мне очень нужна твоя поддержка.

Люблю тебя,

Б.

24 апреля 1968 г.

Дорогая Барб,

Я знаю, каково это. Теряя брата, ты теряешь часть себя, часть своей жизни.

Соболезнования — бесполезная хрень, но что еще тут скажешь?

Если бы я все еще верила в милосердного Бога, я бы послала тебе свои молитвы.

Будь сильной ради мамы.

Чти его память, и он всегда будет с тобой.

Люблю.

Ф.

16 июня 1968 г.

Дорогие мама и папа,

Поверить не могу, что застрелили еще одного Кеннеди. Что не так с этим миром? Здесь дела тоже идут все хуже. Моральный дух солдат на нуле. Все просто в ярости из-за убийства Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди, а еще из-за протестов в стране. Достаточно только представить, каково сейчас нашим парням, и сразу становится ясно, что проигрыш в войне не выдумка. Джонсон присылает на поле боя неподготовленных мальчишек. Операционное отделение переполнено. В небе постоянно жужжат санитарные вертолеты. Обычно нам дают выходной, если все тихо, но сейчас мы работаем круглыми сутками. Не верьте всему, что пишут в газетах, — наши мальчики умирают каждый день. Ко мне попадает все больше ребят прямо из глухих джунглей, они словно неживые, словно мертвы изнутри. Они бродят по зарослям, кругом мины и снайперы, у них на глазах подрываются их друзья. Это ужасно. И да, некоторые сидят на наркотиках. Героин — отвратительная вещь. Только представьте, в каком состоянии они доползают до госпиталя. Подлатать всех я не могу. Никто не может. Но я делаю все возможное, я хочу, чтобы они это знали. Я делаю благое дело, спасаю жизни.

Спасибо за все ваши письма и посылки. Мне нужно больше пленки. И кто бы мог подумать, что на войне так хочется кексов и печенья?

Люблю вас,

Ф.

Тихим жарким вечером 4 июля 1968 года Фрэнки стояла в операционной под ярким светом ламп и зашивала небольшую рану на животе. Маска и шапочка насквозь промокли, по спине медленно стекал пот. Термометр показывал почти плюс пятьдесят. Закончив, она сняла окровавленные перчатки и бросила в мусорный бак.

В операционную ввалились два солдата в грязной, изодранной форме, они тащили носилки. Парни явно были истощены. Впалые глаза и впалые щеки, мертвый взгляд на две тысячи ярдов — такой взгляд Фрэнки видела у тех, кто слишком долго пробыл в джунглях, обходя мины и высматривая чарли за каждым кустом. Постоянный страх выворачивал человека наизнанку.

Фрэнки взяла пару масок и вручила солдатам.

— Мы несли его тридцать миль, — сказал один из них. — Мы сбежали… слишком поздно.

Военнопленные. Неудивительно, что они были такими побитыми — физически и морально. Ходили слухи, что северовьетнамская армия держит пленных американцев в маленьких клетках, где невозможно даже распрямиться. А еще рассказывали о пытках.

— Сколько вы были в плену?

— Три месяца, — сказал другой.

У него на шее висело ожерелье из человеческих ушей и пальцев — трофей, добытый во время успешного побега. В последние месяцы бои становились все ожесточеннее, и такую картину Фрэнки видела часто. Чудовищное, тошнотворное зрелище. Ужасное напоминание о том, что война калечит не только тело, но и разум.

Фрэнки даже представить не могла, через что они прошли, как тяжело им дался побег, как они босиком преодолели тридцать миль непроходимых джунглей с раненым на руках.

Фрэнки посмотрела на солдата на носилках, из раны в груди у него сочился гной. Трогать лоб было ни к чему, она и так знала, что у солдата сильная лихорадка. Все было понятно по глазам, по запаху. Руки и шея в осколочных ранах. Солдат с трудом дышал, почти задыхался. Что-то не давало воздуху свободно пройти через легкие.

Он умирал, скоро все должно было кончиться.

Фрэнки позвала доктора Морзе. Ему хватило одного взгляда на бедного мальчика.

— Не жилец.

— Вставьте хотя бы трахеальную трубку. Дайте ему вдохнуть, — сказала она.

— Трата времени, Макграт. Найдите того, кого еще можно спасти.

— Стойте. Мы неделю продирались сквозь джунгли с Фредом на руках…

Фрэнки понимала, что док прав. Мальчик не выживет, а в отделении еще полно раненых, у которых хотя бы есть шанс, но она не могла вот так бросить этих парней — не после того, через что им пришлось пройти.

Она указала на свободный операционный стол:

— Кладите его туда, мальчики.

— Макграт, что вы делаете? — попытался остановить ее доктор Морзе.

— Даю ему шанс попрощаться с друзьями и уйти спокойно.

— Только быстро. У нас там открытый пневмоторакс, вы нужны мне через десять минут.

Солдаты положили раненого на стол. Фрэнки разрезала то, что осталось от его формы, подвинула тележку, надела чистые перчатки и протерла его шею антисептиком. Взяв скальпель, она глубоко вдохнула и сделала небольшой разрез между щитовидной железой и перстневидным хрящом, а затем вставила дыхательную трубку.

Умирающий мальчик сделал глубокий, хрипящий вдох, Фрэнки увидела облегчение в его глазах. Сколько же он боролся за один простой глоток воздуха?

— Мы выбрались, Фред, — сказал один из солдат. — И прихватили с собой пятерых ушлепков.

Фрэнки взяла Фреда за руку и наклонилась к нему.

— Ты, кажется, очень хороший парень. Здесь твои друзья, — прошептала она.

Его товарищи галдели без умолку: рассказывали о его девушке, его малышке, которая ждет его дома, о том, как он спас их, вытащил из этой дыры.

Последний вдох, и Фрэнки почувствовала, что он успокоился навсегда.

— Он ушел, — устало сказала она, глядя на двух парней в грязных обносках. — Но вы подарили ему шанс.

Этот мертвый взгляд останется с ними надолго, а может быть, не забудется никогда. Они смотрели на мир, который больше не понимали, частью которого больше не были. На мир, где земля взрывалась под ногами. Они тоже были покалечены. Фрэнки подумала о других солдатах, о тех, что хватали ее за руку и умоляли ответить на вопрос: «Кому я такой нужен?» Она уже понимала, что Вьетнам оставляет раны не только на теле. Теперь эти люди слишком хорошо знают и человеческую жестокость, и человеческий героизм.

В дверях ангара возник санитар.

— Сейчас привезут сорок пять вьетнамцев. Напалм, — громко объявил он и вышел.

Напалм.

— Идите в столовую, — сказала она солдатам, снимая перчатки. — Поешьте. Примите душ. И снимите с шеи этот кошмар.

Она крикнула, чтобы тело солдата поскорее забрали, и нашла Марджи. Они переместили несколько пациентов и сдвинули все пустые койки на одну сторону — скоро это место превратится в переполненный ожоговый центр.

Через две минуты в операционную хлынул поток местных жителей, очень многие были изуродованы до неузнаваемости. Фрэнки знала, что в реанимации, предоперационной и других отделениях сейчас творится то же самое.

Напалм — гелеобразное горючее вещество, которое США использовали для огнеметов, чтобы расчищать окопы и траншеи, и для бомбардировок с воздуха. В последние месяцы напалм здесь стал обычной историей. В операционное отделение поступало все больше пациентов с ожогами, почти все были жителями ближайших деревень.

Завтра их отправят в Третий полевой госпиталь с настоящим ожоговым отделением, но мало кто доживет до завтра. А те, кто все же выживет, будут мечтать о смерти. С этими ожогами ничто не сравнится. Вязкая горючая смесь прилипала к цели и горела до тех пор, пока от пораженного человеческого существа ничего не оставалось.

Фрэнки ходила от койки к койке, нанося мазь и удаляя омертвевшие ткани, она мало чем могла помочь, а облегчить невыносимую боль и вовсе была не в силах.

К десяти вечера она уже еле держалась на ногах, но пострадавших все несли и несли. Она слышала, как Марджи, доктор Морзе и санитары переговариваются, перекатывают тележки и громко просят мазь.

На очередной койке лежала женщина — определить возраст было невозможно. Все тело — один сплошной ожог. Черная, обугленная плоть все еще дымилась.

Рядом, прижавшись к заживо сгоревшей матери, лежал ребенок.

Фрэнки остановилась. На долю секунды ею овладел ужас. Она сделала глубокий вдох.

Младенец был еще жив.

— Господи, — еле слышно прошептала Фрэнки.

Как такое возможно?

Она бережно взяла девочку на руки, той было не больше трех месяцев.

— Привет, малышка. — Голос дрогнул. На груди ребенка сквозь зияющие раны и ожоги проглядывали белые кости ребер.

Фрэнки села на стул. В операционной стоял невообразимый шум: стоны и плач пациентов, выкрики и разговоры медиков, стук колес по бетонному полу, скрип резиновых перчаток. Но Фрэнки слышала лишь, как эта маленькая девочка сражается за каждый вдох.

— Мне очень-очень жаль, малышка, — сказала Фрэнки.

Тяжелый прерывистый вдох, медленный выдох — и девочка затихла.

Фрэнки сидела с мертвым ребенком на руках, она была так потрясена, что не могла пошевелиться.

Никто никогда не узнает имя этой девочки, не узнает о том, что она жила и что умерла. Как война могла допустить такое?

— Макграт! Ты мне нужна!

Это был доктор Морзе.

Не обращая внимания на него и на все, что творится в операционной, Фрэнки понесла девочку в морг. У стен огромными штабелями громоздились мешки с телами.

В центре морга стоял рядовой Хуан Мартинес — мальчик из Чула-Висты, которого призвали сразу после окончания школы. Вид у него был, как и у нее, совершенно измотанный.

— Ну и ночка, — сказал он.

— Вот еще один. — Она посмотрела на ребенка у себя на руках.

Мартинес перевел взгляд на девочку.

— Боже, — тихо сказал он, подходя ближе. Рукой в черной перчатке он накрыл изуродованную грудь ребенка. — Господь ждет тебя на небесах.

Фрэнки удивилась этому проблеску веры в словах парня, который дни напролет проводил в морге, подсчитывал мертвых и заворачивал трупы в мешки. Впрочем, наверное, только так и можно было выносить эту работу.

Мартинес нашел картонную коробку и старую футболку. Фрэнки завернула малышку в мягкий зеленый хлопок и положила в коробку.

Какое-то время они с Мартинесом так и стояли, глядя на мертвое маленькое тело.

Оба молчали.

Затем Фрэнки вышла из морга. Закрыв дверь, она услышала гул вертолетов и почувствовала, как глубоко внутри просыпается жгучая ярость. Она слишком устала накрывать зеленым полотном лица парней, а теперь еще и ребенок.

Фрэнки вздохнула и направилась к операционному отделению. Халат, маска — и она вернулась к работе.

— Выметайся, Макграт, — сказал доктор Морзе. — Уже два ночи, ты еле стоишь на ногах.

— Как и все, — сказала она.

Операционная была полностью забита пострадавшими, многие лежали по трое на койке.

— Да, но твои ноги и правда подкашиваются.

— Ха-ха. Очень смешно.

Он положил руку ей на плечо:

— Иди. Иначе пойду я.

Фрэнки сняла хирургическую шапочку.

— Спасибо, док. Кажется, я и вправду на пределе.

— Поспи хоть немного.

Она огляделась:

— После этого?

Он сочувственно смотрел на нее. Оба знали, что не заснут сегодня. Ни алкоголь, ни трава не помогут забыть о мертвой девочке.

Фрэнки еще раз поблагодарила дока и направилась в свой барак. По дороге она свернула в новое здание администрации и нашла там Говоруна.

— Привет, Говорун, мне нужно сделать звонок. Короткий, обещаю.

Он огляделся по сторонам, ища глазами командира, которому точно не понравилась бы эта затея. Военная вспомогательная радиосистема не предназначалась для личных разговоров.

— Очень короткий.

Она села и взяла трубку.

— Звонок в Вунгтау HAL-3. Капитан-лейтенант Джозеф Райерсон Уолш. Прием.

Фрэнки нетерпеливо постукивала ногой, прислушиваясь к помехам.

— Кто говорит? Прием.

— Лейтенант Макграт. Семьдесят первый эвакогоспиталь. Прием.

— Срочный звонок, мэм? Прием.

— Да. Срочный. Прием.

— Ждите. Прием.

Фрэнки знала, что не должна так делать — звонить ему, говорить, что это срочно. Но они не виделись уже больше месяца, и сейчас он был ей нужен.

— Фрэнки? — Голос дробили помехи. — Ты в порядке? Прием.

— Привет, — выговорила она трясущимися губами. — Прием.

— Что случилось? Прием.

— Напалм. Прием.

В прерываемой помехами тишине она поняла, что они оба видели сегодняшний ужас.

— Прости, что разбудила. Мне просто нужно было услышать тебя. Прием.

— Знаю, детка. Мне жаль. Прием.

— Я скучаю. Прием.

— Держись. Прием.

— Есть. Конец связи. — Она повесила трубку. — Спасибо, Говорун.

Фрэнки пошла к бараку. В Парке было пусто, но она знала, что это ненадолго. После сегодняшнего «наплыва» народу нужно как-то отвлечься. Из открытой двери доносилась какая-то мелодия. Она почти узнала песню. Это было что-то американское, что-то, напоминающее о доме.

Фрэнки быстро помылась. Недалеко от душевых стоял солдат и закидывал вещи в железную бочку, в воздухе пахло жженой плотью и человеческими фекалиями.

Дойдя до барака, она сняла форму и засунула ее в мешок для грязного белья. Кровь, конечно, не отстирается, но, может, хотя бы запах уйдет? Фрэнки забралась в койку. Понимая, что заснуть не удастся, взяла свое незаконченное письмо Этель и стала его дописывать.

Ночь выдалась очень тяжелой. Сегодня нам бы очень пригодились твои духоподъемные речи, но Марджи отлично себя показала, и этот молодой врач — доктор Морзе — тоже неплохо справился.

Сегодня был ребенок.

Напалм.

Фрэнки отложила ручку и письмо в сторону, писать больше не было сил. Разве Этель нужно это читать? Она выключила свет, потянулась и закрыла глаза.

К четырем вернулась Марджи и упала на кровать, Фрэнки все еще не спала.

В пять соседка тихо посапывала, Фрэнки все еще не спала. Над госпиталем снова слышался гул вертолета.

Всего один.

Фрэнки выдохнула и закрыла глаза. Господи, дай мне заснуть.

Внезапно в дверь постучали.

Она приподнялась.

Дверь открылась.

В хижину вошел Рай, дорога явно заняла много часов. Он на цыпочках приблизился к кровати, сел рядом с Фрэнки и снял ботинки.

Фрэнки молчала. Она боялась, что если скажет хоть слово, то заплачет.

Он притянул ее к себе, обнял. Они вдвоем еле умещались на этой узкой кровати. Фрэнки поцеловала его в шею.

— Прилетел, как только смог, — прошептал он.

Она хотела что-то ответить, но открыть рот не успела — провалилась в сон.

В Семьдесят первом было тихо. Стоял жаркий и сухой ноябрьский день, Никсон недавно победил на выборах, шел девятый месяц второго года во Вьетнаме, Фрэнки в шортах, футболке и поношенных плетеных сандалиях сидела в Парке на шезлонге. Горячий ветерок шевелил сухие банановые листья. После затяжного сезона дождей сухой воздух и пыль были настоящим облегчением. По крайней мере, от одежды теперь не пахло плесенью. Фрэнки надвинула на глаза панаму и надела круглые темные очки. Рядом стоял ящик с газировкой. Из тики-бара доносилась «До меня дошли слухи»[31]. Люди вокруг болтали, смеялись и подпевали. Неделя выдалась очень тяжелой, но сейчас, пока солнце было вполне милосердным и не шпарило, поджаривая мир до хрустящей корочки, Семьдесят первый казался не таким уж плохим местом.

Парни играли в волейбол на вытоптанном клочке красной земли. Пончиковые куклы из Красного Креста разносили почту и закуски. Фрэнки жевала бисквитные палочки из последней посылки Этель и перечитывала письма. Барб и Этель регулярно писали ей и раз в месяц присылали посылки. Рядом на шезлонге сидела Марджи с розовыми кудряшками и читала «Ребенка Розмари» Айры Левина.

Фрэнки сделала глоток теплой газировки, откинулась назад и закрыла глаза.

Через некоторое время кто-то рядом сказал:

— Мэм.

Фрэнки выпрямилась. В Парке было пусто — ни волейболистов, ни Пончиковых кукол. Неужели она заснула?

Рядом стоял новый радист, его имя она не помнила.

— Вас срочно вызывают в столовую, мэм. Вы нужны доктору Морзе.

Фрэнки встала и пошла за парнем.

Он остановился перед закрытой дверью и пропустил ее вперед.

Фрэнки вошла в столовую. Над доской объявлений висел плакат: «Поздравляем старшего лейтенанта Макграт!»

— Ура!

Фрэнки понадобилась пара секунд. Никому не было плохо. Ничего срочного не случилось. Просто праздник.

В ее честь.

Майор Голдштейн из Тридцать шестого вместе с капитаном Минивер вышли вперед.

— С этим повышением мы немного затянули, но в армии ничего не случается вовремя. Мы все это отлично знаем, — сказала майор Голдштейн. — Поздравляю, Фрэнки. Ты прошла долгий путь, милая.

— Спасибо за то, что остались с нами. Благодаря вам многие солдаты смогли вернуться домой, — добавила капитан Минивер.

— Тост! Тост! — закричали в толпе.

Вперед вышел Райан Дардис — новый хирург по прозвищу Голливуд из-за до неприличия красивого лица, — он держал бутылку джина.

— Мы знаем, как ты любишь джин, Макграт. А мы любим и ценим тебя и хотим, чтобы ты об этом не забывала. Мы любим тебя даже за твои ужасные танцы, ведь только с ними можно выносить твое ужасное пение. — Он поднял бутылку, и толпа разразилась одобрительным воем.

Кто-то поставил музыку. Дверь за ее спиной открылась.

Фрэнки почувствовала, как чьи-то руки сгребли ее в охапку.

— Извини за опоздание, детка. — Рай улыбнулся и сдвинул на затылок черную кепку Морских волков. — Жуткие пробки.

Заиграла «Рождены для свободы»[32], и народ принялся сдвигать стулья.

Фрэнки взяла Рая за руку и повела танцевать.

— Уверена, что хочешь танцевать со мной при всех? — поддразнил ее Рай.

— Какие танцы? У меня обе ноги левые, — улыбнулась она.

Через какое-то время к ней подбежала Марджи. От танцев ее лицо раскраснелось и вспотело.

— Я сегодня останусь у Хелен, — задыхаясь, сказала она. — Или у Джеффа. Он мне нравится все больше и больше.

— Спасибо, Марджи, — сказала Фрэнки.

Оглядевшись вокруг, Рай вывел Фрэнки из столовой. К этому времени вечеринка была в полном разгаре, так что никто не заметил их ухода.

Они не виделись почти месяц.

— Как я тебя ждала, — сказала Фрэнки, прижавшись к нему, пока они шли по лагерю.

Он обнял ее.

— Я тоже скучал. На прошлой неделе разбомбили еще один приют. Приют Святой Анны в Сайгоне.

Фрэнки кивнула.

— Слышала, в Ми Лае тоже что-то случилось, — сказала она.

— Сейчас почти везде что-то случается.

Подойдя к бараку, она повернулась и посмотрела на Рая, в его глазах она увидела печаль. Ту же печаль, что поселилась в ее глазах. Война — последнее, о чем хотелось говорить.

— Люби меня, — прошептала она, приподнявшись на цыпочки.

Его поцелуй был всем: скорым возвращением домой, воздушным полетом, мечтой о завтрашнем дне.

Он отстранился, что-то в его взгляде насторожило ее.

— Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти, Фрэнки.

Любить.

Как долго она хотела услышать это слово? Казалось, что вечность. Время во Вьетнаме шло по-другому — то слишком быстро, то слишком медленно.

— Я тоже люблю тебя, Рай.

Прошло несколько часов. Изнуренные от занятия любовью, они лежали, прижавшись друг к другу, на узкой койке. В этот момент Фрэнки осознала, что именно он сказал. Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти. В ее душе поселился страх.

Боюсь.

До смерти.

Неподходящие слова во время войны — перчатка, брошенная в лицо равнодушному Богу.

Ей хотелось повернуть время вспять, сделать так, чтобы «Я тебя люблю» звучало совсем по-другому.

Глава восемнадцатая

18 марта 1969 года, в свой последний день во Вьетнаме, Фрэнки проснулась еще до рассвета. На соседней койке похрапывала Марджи.

Фрэнки включила лампочку рядом с кроватью и взяла фотографию, на которой они с Финли были в Диснейленде. Она долго вглядывалась в снимок, вспоминая те счастливые дни.

Привет, Фин. Я еду домой.

Она поступила на службу в армию, чтобы найти брата, но нашла там себя. На войне Фрэнки поняла, кто она и кем хочет быть, и теперь, как бы сильно ни устала от смертей и разрушений, все равно боялась возвращения домой. Какая она теперь — жизнь в Штатах?

Фрэнки встала, вытащила из-под койки чемодан. Откинув крышку, стала рассматривать вещи, которые собиралась отправить домой: памятные подарки от солдат, браслет из кожи и бисера, маленький золотой слоник «на удачу», шелк, который она купила для мамы в Сайгоне, зажим Келли, пару резиновых трубок, подарки для семьи и друзей и драгоценные снимки (какие-то она сделала сама, а какие-то ей дарили на память). Вот она, Этель и Барб в шортах и футболках танцуют в офицерском клубе, а вот еще одно фото, на котором они втроем (его оставила Барб), вот Джейми на фоне грузовика, он лучезарно ей улыбается, выставив большие пальцы, и, наконец, они вместе с Раем. Фотографий с пациентами было не меньше десятка. На них она и те счастливчики, с которыми удалось попрощаться.

Дома так называемое Лето любви подошло к концу, протесты стали громче, масштабнее и злее. Даже здесь война вызывала ярость. Солдаты, нарушая армейские порядки, рисовали на касках пацифики.

К шести она уже собрала чемодан и сумки, написала Марджи прощальную записку.

Знаю, ты расстроишься, что я не разбудила тебя перед уходом, но очень скоро ты поймешь, почему это так трудно. Прощания — наша профессия, но привыкнуть к ним невозможно. Будь сильной. И спасибо за то, что отправишь мне домой чемодан.

Она надела парадную форму, колготки и блестящие черные туфли. Зеркала в полный рост у них не было, но она знала, что больше не похожа на ту большеглазую девочку, что приземлилась во Вьетнаме два года назад. Да и форма пропахла плесенью.

Фрэнки открыла дверь хижины и увидела Рая. Он курил, прислонившись к столбу.

— Готова? — спросил он, забирая у нее из рук дорожную сумку.

— Не очень.

В лагере было удивительно тихо. Они направились к вертолету, залезли в кабину, и «хьюи» взмыл в воздух.

В аэропорту Сайгона Фрэнки поблагодарила пилота, сдала багаж и разрешила Раю проводить ее до «Птицы свободы», которая отвезет ее домой.

На взлетной полосе к самолету тянулась длинная вереница солдат. Поднявшись по трапу, они ныряли в огромный салон «Брэниффа». Было тихо — ни шуток, ни смеха. Только не сейчас, пока они еще во Вьетнаме.

— До твоего отъезда двадцать семь дней, — громко сказала Фрэнки, перекрикивая рев двигателей.

Двадцать семь дней. Для войны — вечность.

Не бойся, Макграт.

Мимо проехал джип с вооруженными солдатами, которые высматривали снайперов.

Раздалось несколько выстрелов. Где-то вдалеке прогремел взрыв. На одной из взлетных полос что-то загорелось.

Рай смотрел на нее.

— Фрэнки… Я не знаю, как сказать… Я… не…

— Я понимаю, — сказала она, дотронувшись до его небритого подбородка. — Я тоже тебя люблю.

Он выдохнул, не отрывая взгляда от ее лица.

— Как же я буду скучать.

Потом крепко обнял ее и поцеловал в последний раз. Фрэнки стояла, прижавшись к нему, сколько позволяло время, а затем медленно отпустила.

Никаких прощальных слов. Слова не приносили удачу.

Лишь поднявшись по трапу, она обернулась.

Один, высокий и стройный, Рай стоял в своей потрепанной форме, в надвинутой на глаза кепке с эмблемой Морских волков. Отсюда, с высоты трапа, он выглядел таким мужественным — идеальный моряк, — но она видела, как стиснуты у него челюсти. Он поднял руку, постоял так немного и прижал ее к груди.

Фрэнки кивнула, помахала в ответ и зашла в самолет. Почти все места уже были заняты солдатами, которые с опаской поглядывали на дверь, словно в любую секунду мог ворваться чарли с автоматом. Все понимали, что пока они не покинут воздушное пространство Вьетнама, ни о какой безопасности не может быть и речи.

Найдя место в правой части салона, Фрэнки закинула наверх сумку и села у иллюминатора. Увидев Рая, приложила руку к стеклу.

Дверь закрылась, щелкнула. Через пару минут самолет поехал по взлетной полосе, то и дело подпрыгивая на ямах от взрывов. Разогнавшись, он начал медленно взлетать.

Фрэнки смотрела в иллюминатор — мимо проплывали белые облака, раздираемая войной земля осталась внизу, они направлялись в сторону безопасного дома.

Пассажиры зааплодировали.

— Валим отсюда! — крикнул кто-то.

Фрэнки с удивлением поняла, что ей почти грустно.

Как бы плохо ни было во Вьетнаме, как бы сильно она ни злилась на правительство и на войну, как бы ни была напугана, здесь она чувствовала себя живой. Нужной и важной. Женщиной, которая меняет мир.

Это место навсегда останется в ее сердце. Здесь она нашла себя и теперь боялась, что «дом» больше не то место, которое она помнила.

После тридцати четырех часов полета и шести часов пересадки на авиабазе Трэвис в Северной Калифорнии Фрэнки наконец прибыла в пункт назначения. Она смотрела в овальное окно на загруженную взлетную полосу международного аэропорта Лос-Анджелеса.

День был в самом разгаре. Яркое солнце до боли слепило глаза. В голубом небе ни единого облачка.

Калифорния.

Золотой штат.

Дом.

Она собиралась позвонить родителям еще на базе в Трэвисе, но когда до нее дошла очередь, развернулась и ушла, сама не зная почему.

В зоне прилета было полно народу. На сиденьях и на грязном полу спали военные, подложив под голову дорожные сумки. Каждый ждал своего рейса домой. В этом было что-то неправильное. Мужчины, в которых стреляли, которых ранили, лечили и снова отправляли в бой, спали на полу в перерывах между рейсами. Армия оплачивала перелет только до основного аэропорта, билеты в родной город нужно было покупать самим. Настоящая благодарность за службу стране.

Подходя к пункту выдачи багажа, Фрэнки увидела протестующих с плакатами в руках. «Закончи войну, пока она не прикончила тебя! Закидывайся ЛСД, не кидай бомбы! Выметайтесь из Вьетнама СЕЙЧАС ЖЕ! Бомбить ради мира — как трахаться ради девственности!»

Заметив девушку в военной форме, они энергичнее затрясли плакатами, словно пытаясь ее убедить.

Кто-то плюнул в ее сторону.

— Нацистская сука! — крикнул какой-то парень.

Фрэнки застыла на месте.

— Что за…

Рядом с ней появились двое морпехов.

— Не слушайте этих уродов, — сказал один, взял ее под руку и повел к ленте выдачи багажа. — Нам нечего стыдиться.

Фрэнки не понимала. Почему в нее плюнули?

— Возвращайтесь во Вьетнам! — кричали в толпе. — Здесь не нужны детоубийцы.

Детоубийцы?

На ленту выехала ее дорожная сумка. Фрэнки уже собиралась взять ее, но один из морпехов подхватил сумку раньше:

— Позвольте, лейтенант.

— Сама пусть тащит свои манатки, — выкрикнул протестующий. Остальные засмеялись.

— Спасибо, — сказала Фрэнки. — Я, конечно, слышала о протестах, но это…

Она посмотрела на людей вокруг: мужчины в костюмах и женщины в платьях, никто из них даже не попытался ее защитить. Неужели они думают, что это нормально — плевать в медсестру, которая только вернулась с войны? Такого можно было ожидать от хиппи и протестующих, но не от обычных людей.

— Не парад победы, конечно, — сказал морпех.

— Мы проигрываем, людей такое не радует, — сказал другой.

Фрэнки посмотрела на парней и увидела призраков в их глазах. Призраков, которые жили и в ней.

— Мы дома, — сказала она, ей хотелось верить, что это главное.

Она видела, что им тоже этого хочется.

Выйдя из аэропорта, Фрэнки поблагодарила морпехов и попрощалась. Озираясь в поисках такси, она начала замечать взгляды прохожих. Сначала все удивленно распахивали глаза — не каждый день встретишь девушку в форме, — а потом недоверчиво, почти с отвращением прищуривались. Кто-то смотрел сквозь нее, будто ее и нет. Ей даже захотелось переодеться, но это желание тут же пропало.

К черту их. Она не позволит себя стыдить.

Стоя на обочине, Фрэнки вытянула руку, надеясь поймать такси.

Из средней полосы выехала желтая машина. Подъезжая к ней, таксист замедлил ход. Фрэнки уже сошла с тротуара, но тут водитель что-то ей прокричал, показал средний палец и остановился рядом с мужчиной в костюме.

Такси одно за другим сначала обнадеживающе притормаживали, а затем уносились прочь.

В конце концов она сдалась и купила билет на автобус. Таща тяжелую сумку к остановке, она старалась не замечать косые взгляды.

Что не так с этим миром?

Спустя четыре часа и три пересадки она добралась до Коронадо. За это время в нее плюнули четыре раза и показали средний палец больше раз, чем она могла сосчитать, зато она успела привыкнуть к тому, как на нее смотрят (или просто перестала на это реагировать). Помочь с тяжелой сумкой никто больше не предлагал.

У паромного вокзала Коронадо ей наконец удалось поймать такси. Угрюмый водитель предпочел не смотреть на нее, но остановил машину прямо у ворот ее дома, за что она была очень благодарна.

Фрэнки вышла из машины и бросила багаж на тротуар. Какое-то время она просто стояла, пытаясь осознать, что она дома. В воздухе пахло океаном, лимонами и апельсинами — пахло детством.

Она посмотрела на необъятный Тихий океан. Мягкий знакомый шум волн успокоил ее. Мимо, смеясь, промчались дети на велосипедах, между спицами были вставлены игральные карты. Фрэнки вспомнила Финли, форты, которые они строили в зарослях эвкалипта, песочные замки на пляже, вспомнила, как они часами гоняли на великах. Был уже вечер, на улице стали загораться фонари — сигнальные огоньки, которыми мамы зазывали детей на ужин.

Над головой пролетели два самолета ВМС. Она сразу подумала о том, что этих пилотов очень скоро отправят выполнять боевое задание на другой конец света.

Фрэнки открыла калитку и посмотрела на дом, в котором выросла, ее переполняли чувства. Она не могла дождаться, когда ее наконец встретят, будут гордиться ей, а не осуждать.

Как часто она мечтала об этом — о безопасности, любви и комфорте, о горячей ванне, хорошем кофе и долгих неторопливых прогулках по пляжу без вооруженной охраны…

Она шла по ухоженному прекрасному саду, всем своим телом ощущая окружающее — шелест дубовых листьев, запах хлорки и зеленых лимонов, тихий звон ветряных колокольчиков.

Фрэнки обогнула бассейн и подошла к крыльцу, поднялась к двери. Открывая ее, она словно повернула время вспять. На мгновение она стала маленькой девочкой, которая хвостиком бегает за хулиганом-братом.

Дом.

Она опустила сумку на полированный паркет.

— Всем привет! — сказала Фрэнки в тот момент, когда в холл вышел папа.

На нем была лаймовая водолазка и клетчатые брюки, в руках он держал газету. Волосы немного отросли, на висках проглядывала седина.

Увидев ее, он остановился и слегка нахмурился.

— Фрэнки. Разве ты говорила, что возвращаешься сегодня?

Она не смогла сдержать улыбку.

— Я хотела сделать сюрприз.

Отец подошел к ней, ему явно было неловко. Фрэнки знала, что отец не любит сюрпризы, любит все держать под контролем. Он быстро и крепко обнял ее.

Настолько быстро, что Фрэнки отшатнулась.

— Я… должна была позвонить, — сказала она.

— Нет. Конечно, нет. — Отец замотал головой. — Мы рады, что ты дома.

Фрэнки вдруг поняла, как выглядит после долгой дороги: растрепанные волосы, неровная стрижка, никакой косметики на лице и мятая форма. Неудивительно, что отец нахмурился. Она полезла в сумочку и достала любимую фотографию, где она, Этель и Барб стоят в обнимку перед офицерским клубом.

— Я привезла ее специально для тебя.

— О. — Он бросил взгляд на фотографию.

— Для стены героев.

В холл вышла мама, на ней были ярко-красные укороченные брюки и белая майка, волосы подвязаны шелковым платком.

— Фрэнсис! — Она бросилась к Фрэнки и крепко ее обняла. — Моя девочка. — Она провела пальцами по ее лицу. — Почему ты не позвонила?

— Хотела сделать сюрприз, — сказал папа. — Видимо, служба в армии показалась ей недостаточным сюрпризом. Извините, у меня встреча.

Фрэнки посмотрела ему вслед, дверь с шумом закрылась. Ее встревожил такой внезапный уход.

— Не принимай близко к сердцу, — мягко сказала мама. — После… смерти Финли и твоего отъезда он сам не свой.

— О…

Мама только что сравнила ее службу в армии со смертью Финли?

— Фрэнсис, я… — Мама погладила Фрэнки по руке, будто никак не могла поверить, что ее дочь стоит здесь. — Я так по тебе скучала.

— Я тоже, — сказала Фрэнки.

— Ты, наверное, ужасно устала.

— Да.

— Может, примешь горячую ванну и вздремнешь?

Фрэнки смущенно кивнула. На нее навалилась тяжесть долгих часов дороги и оскорблений, что ждали ее после возвращения. А теперь еще и родители. Что же не так?

Мама осталась в гостиной, а Фрэнки поднялась в свою комнату — все те же розовые кружева и кровать с балдахином. Обычно дети клеят на стены плакаты, но мама не разрешала портить дорогие обои, поэтому Фрэнки вешала картины в рамках. На книжной полке были расставлены плюшевые зверушки. На тумбочке стояла розовая шкатулка с балериной, в ней хранились разные безделушки, памятные подарки с выпускного вечера и стопка выпускных фотографий. Легко представить себе девочку, которая живет в такой комнате.

Только Фрэнки больше не была этой девочкой.

У изножья кровати стоял сундук, внутри — идеально отглаженные скатерти, итальянские ткани и расшитые простыни — ее приданое. Мама начала наполнять этот сундук, когда Фрэнки исполнилось восемь. Каждый день рождения, каждое Рождество Фрэнки обязательно получала что-то для своего сундука. Посыл что тогда, что сейчас был один: брак делает женщину счастливой и полноценной.

Опять же. Все это было для девочки, которая уехала во Вьетнам, не для женщины, которая вернулась домой, кем бы она теперь ни была.

Фрэнки сняла форму и бросила на пол.

Она рухнула на мягкие простыни с запахом лаванды, положила голову на шелковую подушку.

Она не сделала родителям сюрприз. Она застала их врасплох.

Завтра будет лучше.

Глава девятнадцатая

Запах жженой плоти. Кто-то кричит.

Я бегу вперед, зову на помощь, в дыму ничего не видно.

У меня в руках крошечная девочка, она горит, кожа обуглилась и отходит клочьями, пока не остаются лишь кости.

Над головой вертолеты. Они все ближе.

Крик. Мой? Сигнал воздушной тревоги. Взрыв совсем рядом.

Я вскакиваю с койки, падаю на пол, ползу за бронежилетом и каской.

Тишина.

Кошмар медленно отступил, Фрэнки поняла, что лежит на полу в своей спальне.

Свернувшись клубочком на ковре, она попыталась заснуть.

В следующий раз Фрэнки проснулась в четверть девятого, в доме было темно. Она слышала мерное тиканье прикроватных часов. Сколько она спала? День? Два?

Она оделась и отправилась блуждать по дому. Зашла в кабинет отца и уставилась на стену героев, на которой появился улыбающийся Финли.

Другой мир. Теперь солдат не ждут дома и уж точно не устраивают пышных проводов. Она вдруг поняла, что задыхается от лимонного запаха полироля для мебели, задыхается от ожиданий. Ее растили быть леди, всегда спокойной и безмятежной, всегда с улыбкой на лице, — но тот мир, те уроки теперь были бесконечно далеко.

Полная луна отражалась в набегающих волнах. Ее, как всегда, тянуло на пляж, на эту длинную полоску песка, где она провела все детство.

— Привет, Фин, — сказала она, садясь у самой кромки воды. Брызги попадали на лицо, сползали вниз, словно слезы.

Она закрыла глаза.

Просто дыши, Макграт.

Постепенно стало легче. Прошло много времени, прежде чем она вернулась в свою приторно-розовую спальню. На тумбочке горела прикроватная лампа. Фрэнки выдвинула ящик с канцелярскими принадлежностями и достала листок бумаги, на котором сверху красивым шрифтом было выведено ее имя.

20 марта 1969 г.

Дорогая Барб,

Я дома. Никто не говорил, что это так трудно — вернуться домой. Почему ты меня не предупредила? Люди в аэропорту плевали в мою сторону, называли детоубийцей. Что за черт? Родители даже не спросили меня о Вьетнаме. Мама ведет себя так, будто я была в летнем лагере, а из папы и слова не вытянешь. Представляешь?

Так странно.

Пожалуйста, скажи, что все наладится.

А как у тебя дела? Я все думаю о тебе и молюсь за твоего брата. Скорбь — полный отстой.

Дома я снова скучаю по Фину. Это как смотреть на пазл, где не хватает одного кусочка. Все испорчено.

А теперь пора возвращаться в постель. Я смертельно устала. Слишком много дорог, разочарований и часовых поясов.

Люблю тебя, сестра.

Береги себя,

Ф.

Она стянула лифчик с трусами и забралась в кровать.

— Вставай, Фрэнсис.

Фрэнки с трудом разлепила глаза, в них словно насыпали песка.

Она села, чувствуя себя помятой. Она снова была на полу.

— Жду тебя на кухне, — сказала мама с тревогой и вышла из комнаты.

— Хорошо, — сказала Фрэнки и почувствовала запах изо рта. Когда она в последний раз чистила зубы?

Она дохромала до шкафа (когда она успела подвернуть ногу?), отставила в сторону старый пого-стик, отодвинула хулахуп и наконец добралась до розового махрового халата. Надев его, вышла из спальни. И почему раньше ей нравился этот отвратительный розовый?

— Ну наконец-то. — Мама сидела за кухонным столом и улыбалась.

Фрэнки налила себе кофе и села напротив.

— Где папа?

— Выглядишь ужасно, Фрэнсис.

— Мне снились кошмары.

— На обед я забронировала столик в клубе. Тебе пора возвращаться к жизни. Будем только мы, девочки.

Фрэнки отхлебнула кофе, смакуя его горьковатый, насыщенный вкус. Образы из ночных кошмаров облепили сознание, словно паутина.

— Ты правда думаешь, что твой клуб — это и есть жизнь?

Мама нахмурилась:

— Да что с тобой такое?

— В меня плюнули в аэропорту, — сказала Фрэнки, удивившись, как сорвался голос. — И назвали детоубийцей.

От изумления мама открыла рот, затем медленно закрыла.

— Я позвонила Полу и записала тебя на утро. Новая стрижка всегда поднимает настроение.

— Конечно, мам. Я знаю, что внешний вид для тебя все. Где папа?

— Я купила тебе новую одежду. Она уже в шкафу.

— Мам? Ты не ответила, где папа.

— Прошу, дай мне немного времени, Фрэнсис. Хоть крошечное предупреждение о твоем приезде было бы очень кстати.

— Дата известна за год, мам.

— Тебе все равно стоило позвонить. Прими душ и оденься. Ты же знаешь, я ненавижу опаздывать.

Фрэнки кивнула, взяла чашку с кофе и поднялась в спальню. В шкафу она нашла одежду, которую купила мама.

Штаны клеш, клетчатый костюм и несколько блузок. Все на размер больше нужного. И ничего из того, что ей нравилось. Она надела красное платье, которое купила на Кауаи, колготки и сандалии. Ну и что, что сейчас март? В этом платье ей было спокойно, оно напоминало, что через двадцать три дня Рай вернется домой.

Раздраженная мама ждала ее у входной двери. Увидев Фрэнки, она приподняла идеальную бровь. И чем ближе подходила Фрэнки, тем сильнее раздувались мамины ноздри.

— Да. Пахнет плесенью. Я знаю.

— Пойдем. — Мама выдавила улыбку.

Через пятнадцать минут они с мамой уже сидели в салоне красоты, вокруг Фрэнки суетился Пол.

— Кто тебя стриг, милочка?

— Я сама, — сказала Фрэнки. — Или подруга.

— Чем? Мачете?

Фрэнки улыбнулась:

— Очень может быть. Я только что из Вьетнама.

Его лицо скривилось от неприкрытого отвращения. Он даже отступил назад.

— Могу сделать косой боб до подбородка. Пойдет?

Его взгляд ранил ее, но она должна была быть к такому готова.

— Вполне. Мне все равно.

Пол принялся за работу: мыл, расчесывал, стриг и укладывал. Но когда он стал закалывать волосы на затылке, Фрэнки резко его остановила:

— Только без этой девчачьей херни, Пол.

Мама резко втянула воздух.

— Следи за языком, Фрэнсис. Ты не сапожник.

Наконец Пол закончил, Фрэнки встала и посмотрела в зеркало. Темные волосы обрели прежний блеск, сзади Пол сделал начес и идеально выровнял волосы по линии подбородка. Длинная челка теперь была зачесана набок.

— Очень мило. Спасибо.

Он сухо кивнул и отошел.

В загородном клубе Коронадо их «кадиллак» встретил чернокожий служащий и открыл для Фрэнки дверь. Она вышла и почувствовала странный диссонанс. Как холодный мир белых богачей может существовать в своем пузыре, пока вокруг люди выходят на улицы, протестуют против насилия, сражаются за гражданские права, а во Вьетнаме бушует война?

Главное здание было спроектировано как огромная старомодная гостиная, где все концентрируется вокруг массивного камина. Тут и там небольшими группами сидели мужчины, курили и выпивали. Коктейли на обед были здесь обычным делом. В комнате справа несколько женщин играли в бридж. В воздухе плыли волны сигаретного дыма.

Официантка проводила их к любимому столику родителей Фрэнки, с видом на бассейн. Белая скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки и букет цветов в центре стола.

Фрэнки села.

— Как чудесно выбраться на обед с моей девочкой, — сказала мама, доставая тонкую сигарету из серебряного портсигара.

Подошла другая официантка, и мама заказала две «Кровавые Мэри».

— Не рановато ли, мам?

— И ты туда же, Фрэнсис?

— О чем ты?

— Твой отец постоянно упрекает меня за каждый бокал. Если видит, конечно.

Прежде чем Фрэнки успела придумать остроумный ответ, к их столику приблизился пожилой мужчина — брыли как у бульдога, серая военная шляпа и коричневый костюм с тонким галстуком.

— Бетти, — сказал он с улыбкой. — Как всегда, в норме и в отличной форме. Моя Миллисента говорит, в этом году у тебя есть все шансы выиграть турнир.

— Миллисента мне льстит. — Мама улыбнулась. — Фрэнсис, помнишь доктора Бреннера?

— Не может быть! Фрэнсис! Уже вернулась из Флоренции?

— Флоренции?.. — Растерявшись, Фрэнки попыталась что-то сказать, как вдруг услышала громкий треск.

Летят.

Она кинулась на пол.

— Фрэнки? Фрэнки?

Что за черт?

Туман рассеялся. Она больше не во Вьетнаме. Она в обеденном зале загородного клуба растянулась на полу как дура. Рядом официантка, стоя на коленях, собирала битое стекло.

Доктор Бреннер протянул руку и помог ей подняться.

— Фрэнки? — строго сказала мама. — Как ты умудрилась упасть со стула?

Фрэнки не понимала, что случилось. Все казалось таким настоящим.

— Я… не… — Она дрожала, ее прошиб холодный пот. Она убрала волосы со лба и натянула улыбку. — Простите. Я только что из Вьетнама и…

И что?

Доктор Бреннер отпустил ее руку.

— Во Вьетнаме нет женщин, дорогая.

— Есть, сэр. Я провела там два года.

— Твой отец сказал, ты учишься за границей.

— Что? — Фрэнки повернулась к матери: — Вы совсем охренели?

Доктор Бреннер мгновенно испарился, как ветром сдуло.

Мама посмотрела вокруг, надеясь, что они не привлекли лишнего внимания.

— Сядь, Фрэнсис.

— Вы врали о том, куда я уехала?

— Твой отец решил…

— Он стыдится меня? Стыдится моей службы? И это после стольких рассказов о героях войны?

— Сядь, Фрэнсис. Не устраивай драму.

— Может, я и тебя позорю? Думаешь, это драма? Нет, мама. Драма — это когда солдата привозят в госпиталь с собственной ногой в руках. Когда…

— Фрэнсис Грэйс…

Из глаз Фрэнки хлынули слезы. Она выбежала из клуба, слыша, как люди перешептываются у нее за спиной. Скоро поползут слухи о «той самой дочери Макгратов», и это было бы даже смешно, если бы не было так больно.

Она бежала, пока не ощутила обжигающую боль в боку, остановилась, решив поймать такси.

Потребовалось только вытянуть руку. Никакой формы, никаких косых взглядов.

Такси притормозило уже через минуту, водитель опустил стекло:

— Куда?

Куда?

Казалось, что здесь, на острове, который она так любила, ей больше не было места.

Но куда еще ей податься?

— Бульвар Оушен, — сказала она со вздохом и вытерла глаза.

Ей некуда было идти.

Оказавшись дома, она вытащила листок голубой почтовой бумаги и дрожащей рукой стала писать Раю. Она хотела излить кому-то душу, облегчить свою боль.

22 марта 1969 г.

Любовь моя,

Я невозможно скучаю. Считаю дни до твоего возвращения.

Дома ужасно. Я не знаю, как быть. Родители выдумывали всякую чушь, лишь бы никто не узнал, что я служу во Вьетнаме. Настолько они меня стыдятся. Я страшно злюсь, злюсь как никогда раньше. Я в ярости. В бешенстве. Сегодня я закатила сцену в загородном клубе. Это какая-то новая ярость, я не могу ее контролировать, она пожирает меня изнутри. Может, мне просто нужно выспаться…

Все здесь так странно, все перевернуто, я еще даже не рассказала о тебе родителям. Не уверена, что им есть дело.

С нетерпением жду твоего приезда.

Я люблю тебя,

Ф.

Фрэнки снова проснулась на полу своей спальни, голова и горло жутко болели. Может, она кричала во сне?

Усилием воли она заставила себя подняться. От кошмаров ее трясло, она все еще злилась на родителей за предательство. Комната тонула в кромешной тьме. Сколько она спала?

В коридоре (стены обшиты дорогим деревом, украшены сверкающей латунью) пахло сигаретами и лимонным полиролем. Пряные нотки духов «Шалимар» лишь слегка приглушали этот запах.

Мама, все еще одетая для клуба, сидела в гостиной в кресле напротив камина, потягивала мартини и читала журнал «Лайф». Комнату освещала пара настольных ламп, от камина исходило приятное тепло.

Папа в костюме и галстуке стоял у огня, в одной руке бокал, в другой тлеющая сигарета. Увидев Фрэнки в халате, он нахмурился. Конечно, ведь она выглядела неподобающим образом.

— Да. Это я, пап, вернулась из Флоренции. Кормили не так хорошо, как хотелось бы, — сказала Фрэнки, не в силах скрыть обиду в голосе.

— Не умничай, Фрэнки, — сказал он.

Она подошла к буфету, налила большой стакан джина и села рядом с мамой.

Напряжение висело в воздухе. Фрэнки старалась не обращать внимания на настороженный, беспокойный взгляд матери.

Дотянувшись до маминых сигарет, она закурила.

— Когда ты начала курить? — спросила мама.

— Наверное, после красной тревоги. — Увидев мамин непонимающий взгляд, она добавила: — Ракетного обстрела госпиталя. Взрывы были жуткие, оглушающие. А может, после «наплыва», когда привезли целую роту солдат, разорванных в клочья. В общем, кто знает? Сначала ты не куришь, а потом тебе протягивают сигарету. Помогает унять дрожь в руках.

— Понимаю, — сдержанно сказала мама.

— Нет, не понимаешь.

Фрэнки отчаянно принялась объяснять. Может, если они ее выслушают, все встанет на свои места?

— В Тридцать шестом — это эвакогоспиталь, в который меня определили, — мое первое дежурство выпало на МАСПОТ. Так называют массовый поток пострадавших. Черт, я была ходячей катастрофой…

Родители смотрели на нее во все глаза, но слушали. Слава богу.

— На носилках принесли солдата, буквально разорванного на части. Он подорвался на мине, ноги оторвало. Их просто не было. Я не…

— Хватит. — Папа со стуком поставил бокал на буфет — с такой силой, что стекло едва не треснуло. — Никто не хочет слушать эти истории, Фрэнки. Господи боже. Оторвало ноги.

— И что за язык? — добавила мама. — Ругаешься как сапожник. Не могу поверить, что и в клубе ты говорила подобным образом. Еще и перед доктором Бреннером. Мне пришлось звонить Миллисенте и извиняться за твое поведение.

— Извиняться за мое поведение? — опешила Фрэнки. — Почему вам всем плевать на то, что я пережила на войне?

— Все кончилось, Фрэнки, — тихо сказала мама.

Спокойно, Фрэнки.

Но она не могла успокоиться. Сердце выпрыгивало из груди, внутри поднималась волна ярости, такой непреодолимой ярости, что хотелось что-нибудь разбить.

Она сдержалась, но эти усилия, казалось, отравили ее, будто все нерассказанные истории свились внутри в один ядовитый комок. Она больше не могла здесь находиться, не могла притворяться, что ничего не изменилось, что два года она училась во Флоренции, а не держала за руки умирающих солдат. Ее душили невысказанные слова: «Я была там, и вот как это было». Хотелось, чтобы родители приняли ее, чтобы гордились.

— Не могу поверить, что вы стыдитесь меня. — Фрэнки резко встала.

— Я больше не знаю, кто ты на самом деле, — сказал отец.

— Не хочешь знать, — отрезала Фрэнки. — Ты думаешь, что если женщина, медсестра, идет на войну, то это ничего не значит. Вот если на войну идет сын, то им можно гордиться, а дочь заслуживает лишь порицания.

Мама поднялась, держа в руках пустой стакан. Она слегка покачивалась, в глазах стояли слезы.

— Фрэнсис, пожалуйста… Коннор. Вы оба…

— Заткнись и пей, — прорычал отец.

Фрэнки заметила, как мама съежилась.

Неужели так было всегда? Неужели мама всегда была лишь тенью женщины, которую на плаву держат только водка и лак для волос? Разве отец всегда был тираном, который считает, что имеет право контролировать каждое действие, каждую эмоцию в этом доме?

Или все разрушила смерть Финли?

Фрэнки не знала. Ее не было здесь два года, да и до этого она горевала о брате в одиночестве, пока просто не уехала во Вьетнам и не познала там новые, совершенно другие потери.

Фрэнки хотела уйти до того, как скажет что-то ужасное.

Родители смотрели на нее как на незваного гостя. Она оставила их в гостиной и вышла из дома, хлопнув дверью. Это была не она, а ее ярость, желание выпустить все наружу, и бороться с этим не было сил. На пляже, в сгущающейся темноте, она опустилась на колени в надежде, что шум прибоя ее успокоит.

Но он напомнил ей о Вьетнаме, о Финли и Джейми, обо всех павших.

Она кричала, пока не охрипла. Злость внутри только росла.

24 марта 1969 г.

Дорогой Рай,

Возвращение домой обернулось дерьмовым шоу. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я не чувствую себя собой.

Я все время злюсь. И обижаюсь. Родители со мной почти не разговаривают, друг с другом они говорят еще реже. Они и слышать не хотят о Вьетнаме.

Но это не самое страшное. Мне постоянно снятся кошмары, снится война. Я поднимаюсь посреди ночи, все тело болит.

Это потому, что тебя нет рядом. Я могу спать только в твоих объятиях.

Мечтаю о них, о твоем возвращении, только это и помогает держаться.

Скоро ты будешь здесь. Со мной. Я думаю о нас. О тебе. О доме. Где-нибудь за городом. Я хочу завести лошадей и собаку. И сад.

Возвращение оказалось совсем не таким, как я думала. Но это неважно. Важны только мы.

Я люблю тебя.

Ф.

Одним прохладным вечером спустя две недели после возвращения Фрэнки сидела на террасе, поджав ноги и завернувшись в плед. На ней была рваная армейская футболка и мешковатые шорты. Одежда пахла плесенью, сыростью и пылью, но это странным образом успокаивало. Она потягивала холодный мартини и лениво смотрела по сторонам.

Она была дома, в своем саду, где скоро сиреневым цветом должна была распуститься джакаранда — садовники часами будут сгребать опавшие цветы. Этот двор словно застыл во времени, здесь ничего не менялось. Мир снаружи мог распадаться на части, но за этими стенами всегда царили тишина, спокойствие и коктейли. Может, поэтому люди и возводят стены — чтобы спрятаться и не видеть.

Последние несколько дней вся семья старательно проводила политику разрядки — о войне никто не говорил. Фрэнки ненавидела каждую секунду этого представления, стыд родителей словно раздевал ее догола, терпеть вечно она не сможет. Нужно было продержаться до возвращения Рая. Она не говорила с родителями о Рае и об их чувствах, она вообще ни о чем с ними не говорила. Только о погоде, еде и саде. Всегда нейтральные темы. Это был единственный способ держать себя в руках.

— Назову его «Побережье», — сказал папа, держа во рту сигарету и наливая «Манхэттен». — Или «Утес».

Фрэнки слушала, как отец говорит про работу, и делала вид, что ей интересно.

Она старалась как могла, старалась быть той, кого они растили, кого хотели видеть. Она не суетилась, почти всегда молчала, не вспоминала войну. Вела себя хорошо. Ее молчание их, похоже, нисколько не смущало.

В этом напускном спокойствии было что-то опасное. Словно каждое проглоченное слово медленно отравляло ее изнутри.

Она сосредоточилась на мартини. Уже втором. Пила и думала, что на войне могла бы убить за этот ледяной напиток.

Папа подошел к проигрывателю и поменял пластинку. Заиграли «Девочки из Калифорнии».

— Выключи это дерьмо, — прорычала Фрэнки.

Родители замерли и уставились на нее.

— Кем ты себя возомнила? — спросил папа.

Фрэнки резко поднялась.

Она чуть не прокричала: «Посмотри на меня! Это я».

— Я здесь, папа, — сказала она, голос дрожал. — Это я, твоя дочь, которая вернулась с войны.

Он повернулся к проигрывателю и занялся стопкой пластинок.

Фрэнки чувствовала, как внутри снова закипает ярость, переполняет ее, рвется наружу.

Она подошла к бару, схватила бутылку джина и, громко хлопнув дверью, направилась в спальню.

Приют Святой Елизаветы. Я сижу на холодном каменном полу, на руках Мэй, я глажу ее мягкие волосы. Где-то вдалеке жужжат вертолеты. Слышны выстрелы.

Бомба разрывает каменные стены, осколки летят во все стороны. Слышны детские крики.

Еще одна бомба.

Я смотрю вниз. Мэй плавится прямо в моих руках. Повсюду огонь.

Фрэнки с криком проснулась, сердце колотилось, пот тек градом.

Она вывалилась из комнаты в тишину спящего дома.

На часах пять двадцать три.

Она подошла к телефону на кухне, подняла трубку и набрала номер Барб. Конечно, придется отвалить кучу денег, междугородние звонки стоят дорого, но ей была нужна ее лучшая подруга.

Барб ответила после второго гудка:

— Алло?

— Привет, — тихо сказала Фрэнки. Прижав трубку к уху, она сползла по стене и села на линолеум. — Я… тут решила позвонить. Узнать, как ты. Как мама?

— Фрэнки? Как дела?

— Давай не обо мне. Я знаю, как ты скучаешь по брату…

— Фрэнки, все хорошо?

Фрэнки замотала головой.

— Нет, не хорошо, — прошептала она.

— Я получила письмо. Твои правда всем рассказывали, что ты учишься за границей? Кошмар.

— Ага, — выдохнула Фрэнки.

— Черт, это ужасно, — сказала Барб.

— Как прошло твое возвращение? Плохо?

— Ага, но у мамы в квартале полно ветеранов. Врать мне не приходится. Я знаю одно: через это нужно пройти, нужно потерпеть. Продержаться. Со временем все наладится.

Это слегка обнадежило Фрэнки.

— Скоро вернется Рай. Как-то так. Знаешь, если он предложит переехать к нему, я соглашусь.

— Ты? — рассмеялась Барб. — Где же наша мисс Сначала Кольцо?

— Ее больше нет, — сказала Фрэнки.

— Да уж. Жизнь слишком коротка, нам ли не знать. Закатишь вечеринку в честь его приезда? Может, мне удастся уломать Этель на путешествие в ваш Ла-ла-лэнд.

— Я как-то не думала о вечеринке.

— Мы обе знаем, как тяжело возвращаться. Тортик точно не повредит.

Фрэнки задумалась. Вечеринка в честь приезда.

— Его отец живет в Комптоне. Может, мы что-то организуем.

— Вот это настрой!

— Спасибо, Барб. Я знала, что ты вытащишь меня из этой трясины.

— А для чего еще нужны подруги?

Они поболтали еще пару минут, и к тому времени, как Фрэнки повесила трубку, в голове созрел план.

Может, это плохая мысль.

А может, гениальная.

Она точно не знала.

Знала только, что теперь, когда Барб предложила устроить вечеринку, у нее появилась цель.

Она надела расклешенные джинсы и тунику с поясом, которые купила для нее мама. Затем позвонила в справочную и выяснила адрес автомастерской «Стэнли и Мо».

В девять утра, ничего не говоря родителям, она, нарядная и накрашенная, выехала со двора на нежно-голубом «жуке», который ей подарили на шестнадцатилетие.

На пароме она открыла окно и впустила свежий воздух. Она слышала грохот тяжелых машин и стук отбойных молотков — строили мост из Сан-Диего в Коронадо, нововведение, за которое папа неустанно боролся. Впервые за долгое время в ней поселилась надежда. Желание двигаться. Она сейчас — как в ее любимом стихотворении «Желаемое»[33] — готова была двигаться к цели.

На материке она включила радио, послышался хриплый голос Джека Вулфмана. Фрэнки стала подпевать. «Крим». «Кантри-Джо-энд-зе-Фиш». «Битлз». Музыка Вьетнама.

Свернув в Комптон, она снизила скорость. После восстания в Уоттсе прошло несколько лет, но следы этого смутного времени — заколоченные окна, разбитые веранды, граффити — никуда не исчезли.

На стенах пустых магазинов и закрытых ресторанов красовались черные кулаки, нарисованные баллончиком. Повсюду признаки бедности.

Никому не нужные ржавые машины с треснувшими окнами, без шин и дисков на заброшенных стоянках. Обветшалые дома, давно нуждающиеся в покраске. По улице бродят чернокожие мужчины в черной одежде и черных беретах.

Автомастерская «Стэнли и Мо» была устроена в здании заправочной станции сороковых годов, рядом большой гараж. На воротах гаража красной краской было написано: «Не работает». Во дворе повсюду валялись смятые пивные банки. Мусорный бак заполнен доверху.

Мимо шли трое чернокожих парней. Один из них на секунду остановился, глядя на Фрэнки, а затем поспешил за приятелями.

Она заехала на пустую парковку и вылезла из машины.

Где-то залаяла собака. Из выхлопной трубы раздался хлопок — словно звук выстрела.

Спокойно, Фрэнки. Дыши. Это всего лишь машина. Не минометный обстрел.

Она подошла к мастерской, на вид совершенно заброшенной. На окнах рабица и фанера, под окнами кто-то нарисовал знак «сила пантер». Надпись была размазана, как будто ее пытались стереть, но в итоге махнули рукой.

Она постучала в дверь.

— Убирайтесь, — заорали внутри.

Фрэнки открыла дверь, в нос ударил запах прокисшего пива и сигарет.

— Здравствуйте.

Она шире распахнула дверь и переступила порог.

Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте.

Единственная лампа горела на металлической картотеке, заваленной стопками бумаг. Стена рядом была увешана старыми пин-ап календарями — лицами другой эпохи. Бетти Грейбл, Рита Хейворт.

На другой картотеке стоял телевизор с антенной, перед ним на стуле с колесиками сгорбился пожилой мужчина. Он смотрел «Как вращается мир».

— Мы закрыты, — грубо сказал он, даже не повернувшись. — Закрыты еще с восстания, но черта с два я уйду. Меня они не выгонят.

— Мистер Уолш?

— Кто спрашивает? — сказал он, вытаскивая изо рта сигарету. Медленно повернулся и нахмурился: — Милочка, вы зашли не в тот район.

Фрэнки сделала несколько шагов. Она уже заметила, как Рай похож на отца, — казалось, что его красивое лицо облепили плотной серой глиной и оставили сохнуть на солнце. Вот только нос пожилого мужчины был картошкой и бесцветные щеки обвисли до подбородка. Густые темные брови, седые волосы, неухоженные усы. В костлявых руках стакан. На нем был комбинезон автомеханика с надписью «СТЭН» на переднем кармане.

Так Рай жил в детстве, до встречи с ней. Неудивительно, что в доме Макгратов, на вечеринке в честь отъезда Финли, он чувствовал себя не в своей тарелке. Неудивительно, что пошел в армию и мечтал летать быстрее скорости звука.

Решимость устроить для него вечеринку и выразить свою любовь только окрепла.

— Я подумала, мы могли бы устроить праздник в честь возвращения Рая. Я…

— Я знаю, кто вы, мисси. Никаких сраных праздников здесь не будет. Так-то.

— Неужели вы из тех, кто стыдится мужчин и женщин, которые служат во Вьетнаме?

Он фыркнул:

— Женщины во Вьетнаме? Вы что, белены объелись?

— Мистер Уолш, я хочу, чтобы вы знали…

— Помолчите-ка.

Мистер Уолш подошел к заколоченному окну, рядом с которым стоял металлический стол, весь заваленный бумагой, пепельницами и грязной посудой. Порывшись в куче конвертов и журналов, он вытащил какой-то листок.

— Нате, читайте, — сказал он, протягивая ей телеграмму. — Три дня назад сюда заявились два урода в форме. Они сказали, что мой сын умер. Сбит. Где-то в Анкли. Или Анки. Да и какая, к черту, разница?

Фрэнки начала читать.

С прискорбием сообщаем, что капитан-лейтенант Джозеф Райерсон Уолш погиб в бою.

— Эти уроды пишут, что останки не сохранились. Так что праздник определенно не понадобится, — сказал мистер Уолш.

Фрэнки не могла вдохнуть.

— Этого… не может быть…

— Может.

— Но…

— Уходите, дамочка. Нечего вам здесь делать.

Она повернулась, вышла из грязной мастерской и забралась в «жука».

Телеграмма подрагивала в руках.

С прискорбием сообщаем.

Рай. Она вспомнила, как он нес ее в барак… вспомнила, как он прилетел, только потому что переживал за нее… их первый поцелуй… ночь на пляже Кауаи, где он показал, что такое любовь. Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти…

Рай. Ее любимый.

Погиб.

Фрэнки не помнила, как вернулась домой. Она припарковалась на стоянке родителей и удивилась, когда сквозь слезы увидела, где находится.

Оставив ключи и не закрыв дверцу, она вылезла из машины. Вошла в дом и прямиком направилась к себе в комнату. В гостиной играла музыка — Пэт Бун, любимый певец мамы, пытался утешить и успокоить ее своим голосом, но Фрэнки его едва слышала.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как она прочитала эти слова — погиб в бою, — но казалось, что горе длится уже целую жизнь. Целую вечность.

Она забралась на кровать, в одежде и обуви, откинулась на стопку подушек у изголовья и уставилась на розовые рюши балдахина.

Скорбь затуманила мир, опустила на глаза плотную хлопковую вуаль. Фрэнки так оцепенела, что даже не поняла, когда в дверь спальни начали стучать.

— Уходите, — сказала она.

Дверь открылась. На пороге с неуверенной улыбкой стояла мама. Именно так они смотрели друг на друга все эти дни, но теперь Фрэнки было все равно.

— А вот и ты…

Фрэнки услышала собственный крик, она знала, что так делать не следовало, но остановиться уже не могла. Когда мама дошла до кровати, гневный крик сменили рыдания.

Мама села рядом и стала поглаживать ее волосы. Долгое время она ничего не говорила, давая ей выплакаться.

Наконец Фрэнки повернулась и позволила маме себя обнять.

— Что случилось? — спросила мама.

— Во Вьетнаме я влюбилась. — Фрэнки судорожно вздохнула. — Его вертолет сбили. Он погиб на боевом задании. — Она посмотрела на маму: — Почему я не знала?

— Ты не говорила, что там у тебя есть друг… — тяжело вздохнула мама. — О, Фрэнсис…

— Вы и слышать о войне не хотели.

Фрэнки ждала, что мама вспомнит какую-то мудрость, поделится опытом, скажет хоть что-то — убедит, что есть ради чего жить дальше.

Мама ничего не сказала, только погладила ее по голове и прижала к себе.

Фрэнки чувствовала, что сердце замедляется, останавливается, что в мире без Рая оно не сможет биться, только не в ее теле, которое стало ей чужим.

В коридоре послышались шаги.

В дверном проеме появился отец, в одной руке он держал портфель, в другой — почту.

— Ее друга сбили на вертолете, — сказала мама.

Папа охнул и ушел, закрыв за собой дверь.

Фрэнки все плакала и плакала, сжавшись калачиком в маминых руках.

В нас стреляют.

Бах-бах-бах.

В борт «хьюи» попадает яркая искра. Пулеметчик стреляет в ответ, вертолет резко виляет влево, затем вправо, почти делает пируэт.

Еще один выстрел. Искры. Пулеметная очередь в ответ, а потом громкий взрыв. Хвост вертолета отламывается и падает в джунгли. Еще один взрыв, на этот раз — топливный бак. Вертолет окутывают пламя и дым, он падает.

Из джунглей поднимается столб дыма и пламени, деревья в огне.

Фрэнки просыпается, она еще в объятиях кошмара, ей кажется, что она во Вьетнаме, видит, как сбили Рая.

Мир постепенно приобрел очертания.

Она в спальне, над головой балдахин из розового тюля, а на тумбочке шкатулка с балериной на крышке.

Прошлая ночь была ужасной. Кошмары не прекращались. Она смутно помнила, как бродила по темному дому, курила, боялась заснуть.

Оцепенение, тяжесть в теле и еще больше в сердце. Она встала, но что делать дальше?

Просто встала и стоит.

Кто-то постучал в дверь.

Фрэнки вздохнула. Всего два дня в мире без Рая, сорок восемь часов горя, а она уже не может находиться в этом доме. Она ненавидит грусть и тревогу в глазах матери, та словно боится, что Фрэнки в любой момент бросится под машину.

Мама открыла дверь. На ней был шелковый лавандовый пеньюар с перламутровыми пуговицами и белые домашние туфли с помпонами. На голове белый тюрбан.

Фрэнки смотрела на маму мутными красными глазами.

— Как мне его разлюбить?

— Никак. Ты просто терпишь. И продолжаешь жить. Сейчас ты не захочешь этого слышать, но время действительно лечит, тебе станет легче. — В мамином взгляде читалось искреннее сочувствие. — Он хотел бы, чтобы ты жила дальше, ведь так?

Фрэнки уже перестала считать, сколькими способами мама сказала, что «жизнь продолжается».

Эти слова тихим эхом отозвались в ее пустом сознании.

— Конечно, мам. Ты права.

Глава двадцатая

— Я волнуюсь за тебя, Фрэнсис, — сказала мама.

— Уходи. — Фрэнки отвернулась и накрыла голову подушкой.

Сколько дней она уже живет в мире без Рая? Три? Четыре?

— Фрэнки…

— УХОДИ.

— Фрэнсис? — Мама нежно коснулась ее плеча.

Фрэнки не реагировала до тех пор, пока мама со вздохом не вышла из комнаты.

Фрэнки убрала подушку с лица. Мама и правда думает, что она уже готова жить дальше?

Тут ее снова захлестнуло горе, и она погрузилась в него с головой. Небытие странным образом превратилось для нее в спокойствие, а боль — в утешение. По крайней мере, в этой темноте с ней был Рай. Она представляла их жизнь, детей, похожих на него.

Стало слишком больно, чтобы терпеть. Она попыталась отогнать эти мысли. Но они не уходили.

— Рай, — прошептала она, потянувшись к мужчине, которого не было рядом.

— Фрэнсис. Фрэнсис. — Голос мамы доносился словно издалека.

— Уйди.

— Фрэнсис. Открой глаза. Ты пугаешь меня.

Фрэнки повернулась, открыла глаза и сонно посмотрела на маму, которая оделась для похода в церковь.

— В церковь я не пойду, — сказала Фрэнки. Голос охрип, язык еле ворочался.

Мама взяла с тумбочки пустой стакан. Рядом стояла пустая бутылка джина.

— Ты слишком много пьешь.

— Яблоко от яблони, — ответила Фрэнки.

— Папа видел, как ты ночью бродила по гостиной. Ты ходишь во сне?

— Какая разница?

Мама подошла ближе:

— Ты потеряла человека, которого, наверное, любила. Это больно. Я понимаю. Но жизнь продолжается.

— «Наверное, любила»? — Фрэнки отвернулась и закрыла глаза.

Рай, помнишь наш первый поцелуй?

Она заснула прежде, чем мама вышла из комнаты.

Фрэнки услышала музыку. Сначала бит, потом ритм и, наконец, слова. «Дорз». «Разожги во мне огонь».

Она была во Вьетнаме, танцевала с Раем в офицерском клубе. Она чувствовала тепло его рук, чувствовала, как соприкасаются их бедра, как на спине по-хозяйски лежит его рука. Он что-то прошептал, и ей вдруг стало холодно и страшно. Что? — спросила она. Повтори. Но он отстранился и оставил ее одну.

Вдруг музыка заиграла так громко, что ушам стало больно, словно завыла сирена воздушной тревоги.

Не до конца проснувшись, она села на кровати и убрала с лица влажные волосы. Ресницы слиплись. В уголках глаз скопилась грязь.

Музыка смолкла.

— Пробуждение Спящей красавицы.

— Может, и не красавицы, но точно спящей.

Фрэнки повернула голову и увидела Этель и Барб. Этель стала немного крупнее, ее высокая фигура заметно округлилась. Рыжие волосы были забраны сбоку в низкий хвост. На ней были джинсы клеш и полосатая туника из полиэстера.

Барб была в черных вельветовых штанах, такого же цвета футболке и оливково-зеленой жилетке.

— Поднимайся, Фрэнки, — сказала Барб.

— Мама вызвала подкрепление? — спросила Фрэнки.

— Вообще-то это я позвонила, — сказала Барб. — Я не слышала о тебе с тех пор, как мы говорили о вечеринке для Рая. Я запереживала и позвонила. Трубку взяла твоя мама.

— Поднимайся, Фрэнк, или я сама тебя подниму, — пригрозила Этель. — И я не шучу. Я могу поднять целый стог сена.

Фрэнки знала, что спорить бесполезно. В их взглядах читалась смесь сочувствия и решимости. Они приехали сюда, чтобы вытащить ее из отчаяния, Фрэнки видела это в их глазах, лицах, уверенных позах.

Они хотели поставить ее на ноги и заставить ходить. Как будто горе — обычный бассейн, из которого достаточно просто вынырнуть.

На самом деле это зыбучие пески. Сначала страшно, а потом затягивает и вылезать уже не хочется.

Фрэнки откинула мятые, пропотевшие простыни и встала. Она боялась смотреть подругам в глаза — они слишком напоминали о Рае, — поэтому сразу направилась в ванную. Включив душ, она пыталась вспомнить, когда в последний раз подходила к воде.

Она вытерла волосы и надела то, что висело на крючке (мама купила эту одежду, чтобы подбодрить ее), — голубую тунику с белым матросским воротником и штаны с белым ремнем. Она чувствовала себя актрисой, которая одевалась для роли послушной дочери.

Просто смешно.

Но на выбор другого наряда сил не было.

Она вышла из ванной босиком.

Увидев в спальне подруг, она вспомнила, как сильно их любит. Она снова почти смогла почувствовать любовь, но лишь почти. Печаль вытеснила все остальные чувства.

— Все со мной хорошо, — сказала Фрэнки.

— Ага, настолько хорошо, что ты неделю из кровати не вылезала, — кивнула Этель.

— Когда весело, время летит незаметно.

— Ну хватит, Фрэнк. — Этель решительно взяла Фрэнки под руку.

Барб, с транзистором, встала с другой стороны. Обманный маневр, чтобы не дать Фрэнки вырваться.

Их трио вышло в коридор.

Фрэнки поскорее провела их мимо кабинета отца. Последнее, что она хотела показывать, — это стену героев без ее фотографии.

Фрэнки удивилась, что они, кажется, уже знали дом и уже придумали, что делать. Выйдя за ворота, пересекли улицу и оказались на пляже, где их ждали три пустых шезлонга и переносной холодильник. Барб поставила на него радио и включила.

Фрэнки ощутила беспомощность — рядом шумел прибой, играла знакомая музыка. Перед глазами стоял Вьетнам: все лучшее и худшее сразу.

— Я любила его, — сказала она.

Барб протянула ей джин-тоник.

— Садись, Фрэнки.

Фрэнки почти упала на шезлонг.

Этель села рядом и взяла ее за руку.

Барб села с другой стороны от Фрэнки.

Они держались за руки и смотрели на Тихий океан. Волны с шумом разбивались о берег, пенились и бурлили, а затем откатывались назад.

— Почему я не поняла, что его больше нет? Почему не почувствовала, что этот мир опустел?

Ответа у них не было. Каждая была хорошо знакома со смертью, каждая смотрела ей в лицо не один день.

— Тебе нужно чем-то заняться, — сказала Этель. — Нужно начать жить.

— Есть одна организация, называется «Ветераны Вьетнама против войны», — сказала Барб. — Поначалу всего шесть ветеранов вышли на мирный протест, призывая закончить войну. Ты могла бы направить свой гнев во благо.

Гнев? Лишь далекая тень на горизонте печали.

Барб понятия не имела, каково это — терять себя вместе со своей любовью. Но, пустившись в объяснения, Фрэнки вызвала бы у подруг еще большую жалость и беспокойство.

Поэтому лучшее, что она придумала, это сказать:

— М-м-м.

— Жизнь продолжается, несмотря ни на что, — сказала Этель. — Ты достаточно пробыла в Плейку. Это ты сможешь пережить.

Ах.

Жизнь продолжается.

Разве? Уж точно не та жизнь, которая была.

— Я люблю вас. — Фрэнки понимала, что подруги хотят помочь, но разве они могут, разве может хоть кто-то? Они говорят ей то, что она уже слышала. «Это нужно пережить».

Какая банальность.

Вопрос в том, как это сделать? Как преодолеть горе, как снова захотеть жить, когда эту жизнь ты не можешь даже представить, как снова начать чувствовать радость?

Эти вопросы раньше не приходили ей в голову. Все это время она пыталась жить (или, скорее, существовать) в безопасном мире своей кровати, зарывшись в подушки и одеяла, но это не могло продолжаться вечно.

Чего она хочет?

Рая.

Свадьбы.

Качать ребенка на руках.

Собственный дом.

— Как прошло твое возвращение? — спросила Барб.

— Не считая смерти любимого человека? — уточнила Фрэнки.

— Да, — мягко ответила Этель.

— Не очень. О войне никто и слышать не хочет. Отцу стыдно, что я вообще туда поехала. — Фрэнки посмотрела на подруг. — Ну а у вас как прошло?

Этель пожала плечами:

— Мою историю ты знаешь. Я пошла в ветеринарный колледж и снова влюбилась в парня из школы. Его зовут Ной. Мы вместе были во Вьетнаме, но ни разу не встретились. Он знал, как сильно я любила Джорджа. А потом… все как-то закрутилось. Когда я чувствую, что распадаюсь на части, он всегда находит способ собрать меня.

Фрэнки кивнула.

— Вам снятся кошмары?

— Нечасто. Теперь нечасто, — ответила Этель.

— Тебе нужно отстраниться от этого, Фрэнки. Заняться делом, — сказала Барб.

— Что у тебя осталось, Фрэнк? — спросила Этель через какое-то время.

По радио заиграло что-то фолковое, мелодичное. Никакой злости, лишь скорбь, тоска и печаль.

— О чем ты?

— Ты мне скажи.

— Ну… — На самом деле Фрэнки об этом даже не думала. Она знала, кого из нее растили, знала, чего от нее ждут, но так было раньше.

— Что у тебя осталось? — повторила Этель.

Фрэнки задумалась, как она изменилась за эти два года, что нового узнала о себе и о мире. Она подумала о Джейми, о том, что хотела все делать правильно и поэтому даже не поцеловала его. Подумала о Рае, о том, как их страсть раскрепостила ее, превратила в новую, более смелую версию самой себя. Она вспомнила Фина и их беззаботное детство, вспомнила, как он говорил ей «все хорошо» и как она ему верила.

Все они, ее любимые мужчины, жили в ее сердце, наполняли ее, делали счастливой, но было и кое-что еще.

— Медицина, — тихо сказала она.

— Да, черт возьми, — согласилась Этель. — Ты охренительная, самая бесстрашная медсестра. Ты спасаешь жизни, Фрэнк. Подумай об этом.

И Фрэнки подумала. На горизонте забрезжила надежда. Надежда вынырнуть из этого горя. Может быть, помогая другим, она сможет помочь и самой себе.

— Вы самые лучшие. — Ее голос дрогнул. — Я люблю вас. Правда.

Она встала, повернулась и посмотрела на них. Они приехали, чтобы помочь, но Фрэнки знала не хуже их, что только сама может себе помочь.

Следующие несколько дней Фрэнки водила Этель и Барб по любимым местам своего детства. Больше всего времени они проводили на пляже — болтали и слушали музыку, смеялись, плакали и вспоминали. Когда подруги уехали, Фрэнки уже знала, что ей делать и куда двигаться. Она несколько дней штудировала объявления в газете Сан-Диего и звонила по указанным номерам. Наконец ее пригласили на собеседование, в этот день она встала пораньше. Резюме она решила напечатать на пишущей машинке отца, которой никто в этом доме не пользовался. Мама считала, что письма должны быть написаны только от руки, а у папы были секретари, которые печатали за него. Когда текст ее удовлетворил, она вытащила листок и проверила опечатки, а затем положила в кожаный портфель, который ей подарили на окончание школы. Вот он и пригодился. На черной коже красовались золотые инициалы ФГМ.

Фрэнки впервые порадовалась, что ее мать такой шопоголик, — роясь в шкафу, она нашла подходящее полосатое платье с воротничком и отличный зеленый пояс. В верхнем ящике комода лежали аккуратно свернутые трусы, кружевные лифчики и пара светло-коричневых колготок, которые Фрэнки и ее школьные подружки носили зимой, чтобы выглядеть загорелыми. На ноги Фрэнки надела бежевые лодочки на низком каблуке.

С автомобильной палубы парома был виден почти достроенный мост, огромные бетонные опоры возвышались над голубой водой, изогнутой линией протянулись от одного берега к другому.

Больницу разместили в белом миссионерском здании, которое занимало целый квартал, со всех сторон его окружали пальмы. Фрэнки поставила машину на парковку для посетителей и вошла внутрь. Как только двери открылись, в нос ударили знакомые запахи спирта и хлорки, и впервые после возвращения Фрэнки почувствовала себя собой.

Это была ее территория, здесь она могла никем не притворяться. Здесь она найдет, как преодолеть скорбь.

Она подошла к стойке регистрации, где девушка с пышной прической мило ей улыбнулась и рассказала, как попасть на второй этаж, в кабинет заведующей сестринским отделением.

Ладонь, которой Фрэнки стискивала ручку кожаного портфеля, взмокла. Это было второе собеседование в ее жизни. Военкомат не в счет. Она знала, что выглядит молодо, она и была молода — по крайней мере, по годам.

Нужный ей кабинет оказался через две двери от лифта. На площадке второго этажа она остановилась и глубоко вдохнула.

Не бойся, Макграт.

Она выпрямилась, расправила плечи и подняла подбородок — так учили ее родители и монахини в школе Святой Бернадетты. Подойдя к двери, она прочитала надпись на табличке — «Миссис Делорес Смарт, заведующая отделением сестринского ухода» — и постучала.

Миссис Смарт оторвалась от изучения каких-то бумаг и посмотрела на Фрэнки. У нее было круглое лицо с красными щеками и старомодные седые кудряшки. Большое окно за ее спиной выходило на парковку.

— Миссис Смарт? Я Фрэнсис Макграт. Пришла на собеседование.

— Проходите. — Пожилая женщина взглядом указала на стул перед столом. — Ваше резюме?

Фрэнки села, достала из портфеля папку и положила ее на стол.

Миссис Смарт начала читать.

— Школа Святой Бернадетты, — сказала она. — Хорошие оценки.

— В женском колледже Сан-Диего я была лучшей на курсе.

— Это я вижу. Пару недель вы работали в больнице Святого Барнабаса. Ночные смены.

— Да, но как там и написано, я только что из Вьетнама, мэм. Два года службы в армии. Я дослужилась до операционной медсестры, и…

— Вряд ли вас учили ассистировать на операциях, — твердо сказала миссис Смарт. Она поправила очки и посмотрела на Фрэнки: — Вы умеете следовать инструкциям, мисс Макграт? Делать то, что вам говорят?

— Поверьте, мэм, в армии без этого никак. Во Вьетнаме меня научили быть первоклассной медсестрой.

Миссис Смарт постукивала ручкой по столу, читая и перечитывая резюме Фрэнки. Наконец она сказала:

— Работать будете на первом этаже под началом миссис Хендерсон, ваша первая смена начнется в среду в одиннадцать вечера. В кабинете напротив Тильда выдаст вам форму.

— Вы берете меня?

— Вы на испытательном сроке. Смены с одиннадцати вечера до семи утра.

— Ночная смена?

— Естественно. Все с этого начинают, мисс Макграт. Вы должны это знать.

— Но…

— Никаких «но». Вы хотите здесь работать?

— Да, мэм.

— Отлично. Увидимся в среду.

В свой первый рабочий день Фрэнки надела накрахмаленную форму с передником, плотные белые чулки и удобные белые ботинки. На аккуратно подстриженной голове белым флагом торчала шапочка медсестры. Во Вьетнаме, во всем тамошнем дерьме, эта шапочка не оставалась бы белой и минуты и наверняка свалилась бы с головы прямо на рану какого-нибудь пациента.

Фрэнки была готова к работе. Когда она приехала, ей показали ее шкафчик и выдали ключи. Ровно в двадцать три ноль-ноль она доложила о своем прибытии старшей медсестре миссис Хендерсон, пожилой женщине в белом, с лицом бультерьера и усами над верхней губой.

— Фрэнсис Макграт, мэм, прибыла на службу.

— Это вам не армия, мисс Макграт. Можете просто поздороваться. Как я поняла, в больнице вы почти не работали.

Фрэнки нахмурилась.

— В городской, может, и нет, но во Вьетнаме я работала в подвижном…

— Идите за мной. Я покажу, с чего начать.

Старшая медсестра шагала быстро — плечи расправлены, подбородок опущен, голова словно на шарнире.

— Вы на испытательном сроке, мисс Макграт. Полагаю, миссис Смарт донесла до вас эту информацию. Пациенты для нас превыше всего, мы стремимся оказывать помощь самого высокого уровня, а это значит, что если медсестра мало знает, то она мало делает. Я сообщу, когда вы сможете лечить настоящих пациентов. А пока будете помогать пациентам с туалетом, наливать воду, менять судна и отвечать на телефон на посту.

— Но я знаю, как…

Поднятая рука призвала к тишине.

— Это приемный покой. Тут вы увидите все — от сердечного приступа до шариков, застрявших в носу у ребенка.

— Да, мэм.

— Вежливость — хороший знак. Большинство девочек вашего возраста сейчас словно с цепи сорвались. Моя внучка одевается как профурсетка. Идемте-идемте. Скорее. А это хирургическое отделение. Здесь у нас работают только самые опытные медсестры. — Она продолжала экскурсию по больнице.

Фрэнки шла по коридору за своим новым боссом. Ей показали туалеты, лабораторию, кладовку. Экскурсия закончилась на первом этаже у стойки, где дежурили медсестры.

— Вот ваше место, устраивайтесь, — сказала миссис Хендерсон. — Ваша задача — отвечать на звонки. Дайте знать, если будут проблемы.

Фрэнки села за стойку.

Пока будете помогать пациентам с туалетом, наливать воду, менять судна.

Она глубоко вздохнула. Барб и Этель предупреждали ее. Она знала, что так будет. Нет причин злиться. Нужно показать им, на что она способна. Благие дела требуют времени.

29 апреля 1969 г.

Дорогая Этель,

Я устроилась медсестрой в местную больницу. Ура-ура! Надеюсь, ты уловила мой сарказм.

Барб была права. Они относятся ко мне как к зеленому новичку. Порой это сводит с ума, хочется кричать. Мне доверили ночные смены, я отвечаю на телефонные звонки, меняю судна и воду в кувшинах.

Мне! Ночные смены.

Хорошо только, что злость заставляет забыть о грусти.

Но я не сдамся. Вытерплю. Держу пари, ты сейчас вспоминаешь мою первую смену во Вьетнаме.

Теперь я при деле. И это, кстати, благодаря тебе. Мне все еще нравится быть медсестрой.

Это что-то значит.

А теперь расскажи, как дела на ферме. Уделываешь всех на занятиях? Что с новой кобылкой? Как там ее? Серебрянка? Что за книги ты читала в детстве?

Как Ной?

Люблю,

Ф.

Бегу, дыхание сбито.

Прямо передо мной взрывается здание администрации.

Над головой вертолет. Смотрю наверх, Рай в кресле пилота.

Свистящий звук.

Я кричу.

Вертолет взрывается в темном небе, разлетается на куски. На меня сыплется пепел.

У моих ног падает шлем. В огне плавится надпись «СамуРай».

Фрэнки резко проснулась и огляделась.

По крайней мере, она не на полу. Маленькая победа.

Она откинула одеяло и встала — снова слабость, но это неудивительно. Все утро сплошные кошмары. У этого не было ни причины, ни логики. Кошмары и перепады настроения на ровном месте. Порой ей казалось, что она висит на канате. Ей приходилось собирать все свои силы, чтобы не отпустить его.

Она надела махровый халат и спустилась на кухню — в три пополудни там никого не было, — налила себе кофе и вышла на террасу. Ее мать сидела за столиком у бассейна, решая кроссворд.

— А вот и ты, — сказала мама, откладывая кроссворд. Она оглядела ее с ног до головы. — Ты снова не спала?

Фрэнки пожала плечами.

— Твои вампирские смены не помогают?

— Видимо, нет. — Фрэнки села.

— Сколько еще они будут заставлять тебя работать в это дьявольское время?

— Кто знает? Прошло только две недели.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже. — Она посмотрела на маму.

Фрэнки знала, что мама видит печаль в ее глазах и беспокоится из-за ее внезапных вспышек ярости.

— Пожалуй, нам надо выбраться на ужин. В клуб.

— Хорошо. Как хочешь.

Где-то к десяти Фрэнки подъехала к паромной переправе Коронадо. В этот поздний майский вечер, да еще и в середине недели, машин там почти не было. Не было туристов, шатающихся от одного бара к другому, не было элегантно одетых пар, которые возвращались к машинам после ужина. На смену Фрэнки, как всегда, приедет раньше — рефлекс, приобретенный во Вьетнаме.

Больницу в Сан-Диего ярко освещали уличные фонари. Фрэнки припарковалась рядом с пальмой и зашла внутрь. По дороге к шкафчику помахала коллегам, натянуто улыбнувшись и надеясь, что никто не замечает глубокого разочарования, которое она испытывала каждую смену.

Они все еще относились к ней как к новичку. Не доверяли даже капельницы.

А она молчала и старательно работала — как от нее требовали. У шкафчика она переоделась в форму и заняла свое место за стойкой.

В коридоре, как обычно, было тихо — пациенты спали, двери были закрыты. Первым делом Фрэнки всегда обходила палаты и проверяла пациентов.

Она налила кофе в пластиковый стаканчик и стала медленно потягивать его.

К стойке ковылял пожилой мужчина. Казалось, каждый шаг дается ему с болью, плечи были сгорблены.

Она отставила стаканчик.

Одет мужчина был старомодно: коричневые брюки и накрахмаленная белая рубашка.

— Сестра?

— Да, сэр.

— Я Хосе Гарсиа, моя жена странно дышит.

Фрэнки кивнула. Она знала, что в таких случаях следует звонить миссис Хендерсон, но не стала этого делать. Плевать. Что бы там ни случилось, она справится.

В палате номер сто одиннадцать, кроме кровати, ничего не было. На койке неподвижно лежала женщина, укрытая одеялами, под головой гора подушек. Лицо бледное, рот слегка приоткрыт. Каждый вдох и выдох сопровождался ужасным булькающим звуком.

— Она вдруг стала дышать так, — тихо сказал Хосе Гарсиа.

— Сколько она уже болеет?

— Шесть месяцев. Рак легких. Ее ученики приходят почти каждый день. Да, Елена? — Он дотронулся до руки жены. — Она учительница в старшей школе. — Мужчина повернулся к Фрэнки: — Слышали о забастовках? Ученики и учителя протестуют против неравенства в школах. Она была частью всего этого, моя Елена. Так ведь? — Он посмотрел на жену. — Она выступала за курсы подготовки к колледжу вместо домашних заданий. Ты изменила множество жизней, ми амор.

Он запнулся.

Фрэнки взяла женщину за сухую, костлявую руку и в этот момент вспомнила все те руки, которые держала во Вьетнаме, каждого мужчину, каждую женщину, всех, кого она утешала и о ком заботилась. Ей стало спокойно, шум в голове стих.

— Вы не одна, Елена, — сказала Фрэнки. — Намажем руки кремом? Уверена, вам понравится…

Глава двадцать первая

Жарким июньским днем, через три месяца после Вьетнама, Фрэнки впервые проснулась отдохнувшей.

Может, ей становится лучше.

Да.

Ей становится лучше.

Накинув халат поверх трусов и футболки «Вьетнам на лыжах», она спустилась на кухню за кофе.

За столом сидела мама в одежде для клуба, она курила и читала газету, рядом стояла чашка кофе. Фрэнки посмотрела на заголовок: «Лейтенант Шэрон Лейн погибла во Вьетнаме от взрыва снаряда».

Мама резко втянула воздух и положила газету на стол заголовком вниз. Затем подняла взгляд на дочь и попыталась улыбнуться.

— Доброе утро, дорогая. Или добрый день.

Фрэнки потянулась за газетой.

— Нет… — сказала мама.

Фрэнки вырвала газету у нее из рук и открыла статью.

Военная медсестра Шэрон Лейн стала первой (и пока единственной) медсестрой, погибшей от огня противника, однако в ходе конфликта на сегодняшний день погибли уже семь медсестер. Во время атаки в Чу Лай в лейтенанта Лейн попал осколок снаряда, она умерла почти мгновенно.

Фрэнки отложила газету. Огонь противника. Осколок снаряда.

Почти мгновенно.

— Ты ее знала? — осторожно спросила мама.

— Нет.

И да. В чем-то мы все были похожи. На ее месте могла быть я.

Фрэнки зажмурилась и тихо прочла молитву.

— Может, отпросишься сегодня с работы?

Фрэнки открыла глаза. Ее переполняли страх и тревога. И злость.

— Если я буду отпрашиваться каждый раз, когда мне грустно, то вообще не буду работать.

— Вчера я столкнулась с Лорой Гиллихэн во «Фри-Брос». В магазине. Она сказала, что Ребекка была бы рада с тобой увидеться.

Фрэнки налила кофе, добавила немного сливок. Сердцебиение участилось, ее всю трясло.

Бекки Гиллихэн. Она сто лет не слышала этого имени. Когда-то очень давно они были подругами. В школе Святой Бернадетты они были неразлучны.

— Она вышла замуж. Все еще живет на острове. Я могу позвонить ей. Сказать, что ты заедешь перед работой. Тебе все равно нечем заняться до смены.

Фрэнки не слушала. Только чувствовала мамин обеспокоенный взгляд, чувствовала, как на нее смотрят. Ей надо было что-то сказать, сказать маме, что все хорошо, переживать не о чем, но она все думала о Шэрон Лейн.

Почти мгновенно.

Фрэнки вернулась к себе в комнату, разделась и встала под горячий душ, она плакала по незнакомой медсестре, пока не иссякли слезы.

После душа она надела то, что нашла в шкафу, — джинсы клеш и рубашку с этнической вышивкой. Она вдруг поняла, что ее почти трясет от голода, но, вместо того чтобы поесть, закурила сигарету.

На кухонном столе лежала записка.

Фрэнсис Грэйс,

Я поговорила с Лорой. Ребекка страшно хочет повидаться. Она просила передать, что сегодня в четыре устраивает небольшой праздник для вашей подруги Даны Джонсон. Ты приглашена!

Вторая авеню, 570.

Мы едем на благотворительный аукцион в Карлсбад.

Будем поздно.

Фрэнки посмотрела на часы на плите. Праздник начался пятнадцать минут назад.

Она не хотела ехать к Бекки. Даже мысль об этом вызывала тошноту. Выдержит ли она встречу со старыми друзьями?

Нет.

Но какие варианты? Сидеть одной в этом мавзолее и ждать наступления темноты, чтобы поехать на работу? Или ждать, когда вернутся родители? Мама все время смотрит на нее испуганным взглядом, как будто Фрэнки начинена взрывчаткой и может сдетонировать от любого неверного слова. А папа, казалось, вообще не собирается на нее смотреть.

Фрэнки обещала Этель и Барб, что будет не просто терпеть, а работать над собой.

Пора выполнять обещание.

Она съела бутерброд с маслом и сахаром и вернулась в комнату за сумкой и обувью. Укладка и немного косметики ей бы не помешали. Может, даже надеть платье? Там будут ее школьные подруги, большинство из которых выросли возле бассейнов загородного клуба с клюшкой для гольфа в руках.

Нет, это уж слишком. Смерть медсестры пробила ее броню. Она и так еле держалась. Фрэнки завела «жука», выехала из гаража и поехала по острову, свернула на Оранж-авеню и налево, на Вторую авеню, а затем припарковалась через дорогу от места назначения.

Бекки жила в бунгало, построенном в сороковых годах, маленьком и очень ухоженном, с ярко-красной дверью и серыми стенами. По обе стороны мощеной дорожки стояли изящные горшки с цветами.

Фрэнки вышла из машины и очень медленно двинулась к калитке, открыла ее — щелк — и закрыла за собой — щелк.

Вдоль дорожки к дому тянулись ярко-розовые цветы.

Она остановилась у двери, постучала, и тут же послышались шаги.

Дверь открыла Бекки. Фрэнки не сразу узнала красивую блондинку с пышной прической, которая держала на руках голубоглазого малыша в матросском костюмчике.

— Эй, народ, это Фрэнки! — Бекки крикнула так громко, что малыш заплакал.

Пробравшись через лабиринт из детских игрушек, Фрэнки вышла на веранду, где на раскладных стульях сидели не меньше десяти отлично одетых женщин с бокалами шампанского в руках. На изящном деревянном столике стоял серебряный кофейный сервиз, тут же — закуски: колбаски в слоеном тесте, сельдерей с изюмом и арахисовой пастой, сырные шарики в измельченных орехах и крекеры «Ритц».

У Фрэнки снова возникло странное чувство непонимания: как этот неизменный спокойный мир цветов, шампанского и летних платьев может существовать вместе с миром, где мужчин и женщин убивают?

Фрэнки узнала парочку чирлидерш и нескольких школьных подруг, с которыми играла в волейбол и даже ходила на парные свидания. Две или три женщины постарше, наверное, были матерями кого-то из гостей. Одну девушку она не знала совсем — наверное, это подруга Даны по колледжу или ее кузина.

Веранда была украшена надувными шарами, на большом столе громоздились подарки в пестрых упаковках. Кажется, она попала на день рождения. Мама что-то говорила об этом?

— Я… без подарка. — Фрэнки чувствовала себя не в своей тарелке.

Ей явно было не место на этом празднике прелестных домохозяек в отглаженных платьях, с тонкими сигаретами «Вирджиния».

— Пустяки. — Бекки взяла ее за руку и подвела к стулу рядом с душистым апельсиновым деревом.

Дана начала разворачивать подарки.

Фрэнки старалась восторженно улыбаться в нужный момент. Она наблюдала, как женщины охают и ахают над домашней утварью. Серебряные подсвечники. Хрустальные бокалы. Итальянское белье.

Фрэнки плохо помнила Дану. Когда-то они вместе учились в начальной школе, а сейчас Дана умилялась, снимая очередную упаковку, и каждой гостье говорила что-то особенное. Рядом сидела ее мать, ведя строгий учет подаркам, — потом это поможет с письмами благодарности. Горничная в черно-белой форме суетилась вокруг стола, наполняла бокалы и подносила канапе.

До Фрэнки начало доходить. Боже. Это же девичник.

Она схватила ближайший бокал шампанского. Быстро опустошила его и взяла новый, а потом закурила сигарету, надеясь, что это ее успокоит. Тут она вспомнила, что в одиннадцать ей нужно быть на работе.

Пить перед сменой неправильно.

Это обычный праздник. Ничего страшного, но она чувствовала, как внутри нарастает тревога. Успокоиться не получалось. Она закрыла глаза. Скоро ты сможешь уйти. Но чего она так испугалась?

— Ты в порядке?

К ней подошла Бекки, Фрэнки почувствовала ее цветочные духи. «Жан Нате», их любимый аромат со времен старшей школы. Фрэнки вспомнила Вьетнам и то, как ее духи напоминали раненым о доме.

Фрэнки медленно выдохнула и открыла глаза.

Бекки прижалась к ней, как делала целую вечность назад. Она тепло и безмятежно улыбалась. Такая невозможно молодая, а ведь они одного возраста.

Фрэнки тоже попыталась улыбнуться, но тревога была до того сильной, что на успех надеяться не приходилось.

— Да, — ответила Фрэнки. Сколько времени прошло после вопроса Бекки? — В полном порядке. — Фрэнки снова попыталась улыбнуться. — Когда же свадьба? — спросила она.

— Через два месяца, — сказала Бекки. — Дана выходит замуж за Джеффри Хеллера. Помнишь его? Играл в школьной футбольной команде. Мы вместе учились в университете Южной Калифорнии.

— Он был во Вьетнаме?

Бекки засмеялась. Так непринужденно.

— Конечно, нет. Почти все наши получили отсрочку. А кто-то успел жениться.

— Повезло. — Фрэнки встала так быстро, что со стороны, наверное, показалось, что ее тело двигается само по себе. Хотя так оно и было. Она хотела поскорее сбежать, словно испуганный зверек. Если не уйти сейчас, то у нее начнется истерика. — Мне пора.

— Что? Ты же только пришла, глупышка!

— Мне… мне надо на работу. — Фрэнки стала медленно продвигаться к выходу.

Тут кто-то поставил пластинку и прибавил громкость.

Нам нужно выбраться отсюда…

— Выключи это дерьмо!

Она даже не поняла, что выкрикнула, пока музыка не стихла. Все замерли и уставились на нее.

— Простите, ненавижу эту песню. — Улыбнуться не получилось.

Бекки испуганно смотрела на Фрэнки.

— Ах, как там Флоренция? Мы с Чэдом ездили туда на годовщину.

— Я не была во Флоренции, Бекс, — сказала она. Медленный вдох и выдох, она пыталась успокоиться. Прийти в норму.

Но до этого ей было далеко.

Она стояла в толпе дебютанток, девушек из приличных семей, которые готовились к свадьбе, рассуждали о цветах и медовом месяце за границей. А в это время парни их возраста умирали на чужой земле. Конечно, то были не их парни, не их богатенькие мальчики из футбольной сборной колледжа.

— Я была во Вьетнаме.

Молчание.

Короткий смешок. Он разбил тишину, и теперь все уже смеялись.

— Хорошая шутка, Фрэнки. — Бекки облегченно выдохнула. — Шутить ты всегда умела.

Фрэнки сделала шаг вперед и посмотрела в глаза когда-то лучшей подруги. Она велела себе остыть, успокоиться, но в голове всплывали слова: «Погибла от огня противника, почти мгновенно».

— Поверь, Бекс. Это не шутка. Я держала в руках оторванные ноги, зажимала раны на груди, чтобы только успеть довезти раненого до операционной. То, что происходит во Вьетнаме, — не шутка. Шутка — то, что творится здесь. Все это шутка. — Она посмотрела вокруг. — Шутка — это вы.

Оттолкнув подругу, она прошла сквозь молчаливую толпу ошарашенных женщин, кто-то рядом спросил: «Да что с ней такое?» Она разрыдалась прежде, чем успела дойти до машины.

Фрэнки сидела в парке «Ски бич» за столиком для пикника и смотрела на океан. Как и в любой летний вечер, здесь было полно народу, кто-то гулял с собакой, кто-то бегал в ярких коротких шортах. На лужайках и у воды играли дети, их радостные возгласы разносились по парку.

Ей было все равно, или, точнее, она просто не замечала суматохи вокруг. Она курила одну сигарету за другой и вставала только для того, чтобы выбросить окурок.

Что-то было не так. С ней. Но она не понимала, как это исправить. На девичнике она повела себя совершенно неприемлемо. В этом она не сомневалась. Да, Бекки и остальные презирали Вьетнам, но так к нему относилась большая часть страны. Это не давало ей права на всех набрасываться. Она должна была вежливо попрощаться и покинуть вечеринку.

Но вместо этого…

Тревога и злость вырвались наружу, душили.

Даже сейчас, несколько часов спустя, они все еще держали ее за горло, готовые в любой момент надавить еще сильнее. Она чувствовала себя хрупкой, беззащитной. Слабой.

Она никогда не считала себя слабой, но вот она здесь. Одинокая и напуганная.

Во Вьетнаме она легко справлялась с МАСПОТом, а здесь школьная подружка вывела ее из себя на предсвадебной вечеринке всего одним словом.

Вьетнам.

Кажется, это и было причиной срыва. И разве могло быть иначе? Всего через месяц после смерти Рая она оказалась на девичнике. Любой бы на ее месте сорвался.

Но откуда этот внезапный гнев? Может, он часть печали?

Она должна постараться, должна стать терпимее к людям. Хватит выставлять себя в нелепом свете. Хватит говорить всем подряд, что была во Вьетнаме. Никто не хочет об этом слышать. Посыл был ясен: молчи.

Ей нужно просто забыть, как все и советуют.

Она знала, что это вынужденное молчание только усилит злость и тревогу, но правда состояла в том, что даже собственная семья стыдилась ее армейской службы и надеялась, что она тоже будет стыдиться.

Без четверти одиннадцать — стемнело уже окончательно, — а она все еще сидела на скамейке за деревянным столом, курила и грызла себя за слабость. Наконец она встала и вдруг поняла, что весь день ничего не ела, во рту крошки не было, если не считать пачки сигарет, от которых уже кружилась голова.

Она пошла к машине, за спиной шумел океан. В это позднее время парк почти опустел, лишь редкие парочки шатались туда-сюда.

До больницы было совсем недалеко. Фрэнки ехала осторожно — ее все еще трясло. Припарковавшись, она зашла в освещенные коридоры больницы и направилась к шкафчику, чтобы переодеться в форму. Она почистила зубы, выпрямилась и посмотрела в зеркало: молодое лицо со старыми, уставшими глазами, на темных волосах белая медицинская шапочка.

Фрэнки подошла к стойке медсестер, сделала себе кофе и быстро проглотила что-то из автомата с едой, а затем начала обход.

В палатах и коридорах было тихо. Большинство пациентов спали, и плановых операций сегодня не было.

Прошло четыре часа, она сидела за стойкой и постукивала ручкой по столу. За это время она поменяла четыре судна, помогла трем пациентам дойти до туалета и заменила две подушки. Наполнила кувшины водой, опустила кровать и почитала какой-то старушке, пока та не заснула.

А теперь, как обычно, сидела без дела.

Вдруг двери лифта открылись. Санитар скорой помощи вез на каталке пациента.

— Неотложка забита, — сказал он, — а у нас стрельба в автобусе.

Фрэнки вскочила и инстинктивно потянулась к зажиму Келли в кармане. Которого не было.

— Огнестрел, — сказал санитар.

Фрэнки ощутила прилив адреналина.

— Сюда!

Она подошла к пострадавшему, совсем молодому парню. Огнестрельная рана в верхней части груди, явно с близкого расстояния. Кровь вытекала из открытой раны, капала на пол. Пациент не мог дышать, только хрипел и открывал рот. Он схватил ее за руку.

В первой операционной она включила передатчик.

— Срочно. Операционная один. Срочно. — Затем повернулась к санитару: — На стол его.

— А где док?..

— На стол! — приказала она, уже моя руки и разыскивая глазами перчатки. — Быстро.

Санитар перенес парня на операционный стол. Фрэнки надела маску и поспешила к раненому.

— Все будет хорошо, — сказала она ему.

Он задыхался, царапал горло руками. Что-то внутри мешало ему дышать.

Фрэнки снова подошла к передатчику, локтем нажала кнопку.

— Код синий[34]. Срочно. Первая операционная. — Взглянула на пациента: — Держись, парень. Док скоро будет здесь.

Пациент задыхался и синел на глазах.

Фрэнки посмотрела на дверь. Да они вообще ее слышали? Почему не отвечают?

Она выждала несколько секунд, затем подошла к тележке с инструментами, схватила скальпель, дыхательную трубку и антисептик.

Он умирает.

Она протерла парню шею антисептиком и взяла в руки скальпель. На трахеотомию ей понадобилось меньше двенадцати секунд. Мальчик наконец задышал.

— Вот так, — сказала она.

Воздух через трубку заходил прямо в трахею. Она разрезала на парне жилет и рубашку, чтобы осмотреть рану. Кровь хлестала фонтаном. Фрэнки прижала марлю к ране, чтобы остановить кровотечение.

В операционную вбежал коротко стриженный мужчина в белом халате и замер.

— Какого черта?!

— Вот вы где, — раздраженно сказала Фрэнки. — Почему так долго?

Доктор уставился на нее, открыв рот. Следом появилась миссис Хендерсон и первым делом оглядела Фрэнки: на лице, несомненно, брызги крови, белая форма в красных пятнах, шапочка сброшена на пол, руки зажимают кровоточащую рану.

— Кто сделал трахеотомию? — спросил доктор, оглядываясь по сторонам.

— Он задыхался, — ответила Фрэнки.

— И вы сделали трахеотомию? Вы?

— Я звала врача. Никто не пришел, — сказала Фрэнки.

— У нас были срочные вызовы, — ответил он.

— Скажите это ему.

Доктор развернулся:

— Миссис Хендерсон, зовите сюда остальных. Быстро. — И начал мыть руки.

Фрэнки переполняло чувство гордости. Наконец она показала, на что способна. Возможно, спасла этому парню жизнь.

Миссис Хендерсон подошла к Фрэнки — руки сложены на груди, из-под белой накрахмаленной шапочки выглядывают аккуратные кудри, брови нахмурены, губы плотно сжаты.

— Вы могли убить его.

— Я его спасла, мэм.

— Кем вы себя возомнили?

— Я армейская медсестра. И очень хорошая.

— Может быть, — сказала миссис Хендерсон, — а еще совершенно неуправляемая. Вы только что подвергли риску всю больницу. Вы уволены.

Глава двадцать вторая

Свет фар упирался в ажурную решетку, высвечивая золотую «М» в центре ворот. Когда Фрэнки была маленькой, у этого дома не было ни ворот, ни забора, открыто и горделиво он стоял на огромном участке и смотрел в океан. Тогда бульвар Оушен был тихой улочкой, по которой ездили только местные. Мир был куда безопаснее.

Убийство Джона Кеннеди изменило все. Детство Фрэнки разделилось на «до» и «после». После смерти президента «красная угроза» нависла над домом каждого американца — так вокруг особняка семьи Макграт вырос высокий забор. А вскоре появились и большие резные ворота, которые окончательно отгородили этот оазис и его обитателей от ужасов всего мира.

Как будто камень и цемент могли кого-то спасти.

Фрэнки заехала во двор и свернула к четырехместному гаражу, где припарковалась рядом с маминым «кадиллаком». Слева стоял серебристый «мерседес» отца с поднимающимися дверцами.

Уже у двери она поняла, что забыла в машине сумку, а вместе с ней и ключи. Сил совсем не было, но, чтобы попасть домой, пришлось вернуться к машине.

Было почти четыре. Тихо. Темно. Только в гостиной горела маленькая лампа, остальные комнаты были погружены в темноту. Фрэнки знала этот дом как свои пять пальцев, поэтому свет включать не стала. В гостиной она взяла стакан, бутылку и вышла на террасу.

Уволена.

За то, что спасла парню жизнь.

Что не так с этим миром?

Она налила… судя по всему, водки… выпила залпом и налила еще.

Господи, она скучает по Вьетнаму, скучает по той, кем была там. Она закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание.

Послышались шаги. Сколько она здесь сидит — пьет, курит, плачет? Сколько можно проливать слезы? Она вдруг поняла, что на улице рассвело. Значит, она сидит так уже несколько часов.

Зажегся свет.

На крыльцо вышел отец в пижаме и халате с именной вышивкой. Увидел ее и замер.

— Какого?..

Сразу за ним появилась мама, тоже в пижаме.

— Фрэнсис? Что случилось? Ты в порядке?

Фрэнки вспомнила, что сидит в окровавленной медицинской форме.

— Сегодня я спасла пациента. Сделала трахеотомию.

— Ты? — Отец недоверчиво поднял бровь.

— Да, папа. Я.

— Мы слышали, что ты устроила на вечеринке у Бекки, — сказал отец.

Фрэнки не сразу поняла, о чем он, — вчерашний вечер был словно целую вечность назад. Тема сменилась так резко, что она растерялась и забыла о злости. Она не хотела их разочаровывать. Снова.

— Я ничего не собиралась устраивать. Просто…

— Что ж, не собиралась, но устроила. Несомненно, это будет обсуждать весь клуб. Дочь Коннора Макграта слетала во Вьетнам и слетела с катушек.

— Ты подсела на наркотики? — Мама скрестила руки на груди.

— Что? Какие наркотики? Нет, конечно. Просто все так на меня смотрят, когда я говорю о Вьетнаме…

— Ты разрушила мою легенду про Флоренцию, — сказал папа.

— Легенду? — Фрэнки не могла в это поверить. — Легенду?

До нее наконец дошло — вот что всегда было важно. Его репутация. Этот человек с глупой стеной героев к героизму не имел никакого отношения и жил в вечном страхе, что стыдная правда однажды раскроется.

— Если не хочешь прослыть лжецом, может, просто не будешь лгать, папа? Может, просто будешь мной гордиться?

— Гордиться? Тобой? За то, что позоришь нашу семью на каждом шагу?

— Я была на войне, пап. На войне. Мой вертолет пытались сбить, госпиталь постоянно обстреливали. В ушах звенело по несколько дней, если бомба падала слишком близко. Но ведь ты ничего об этом не знаешь, правда?

Он побледнел и стиснул зубы.

— Хватит.

— Да. Хватит! — заорала она.

Фрэнки обогнула его и пошла к себе в комнату — чтобы не сказать чего похуже.

Дверь в отцовский кабинет была открыта. Фрэнки увидела фотографии и памятные подарки на стене героев. Она, не раздумывая, вошла в святая святых и принялась швырять на пол рамки с фотографиями. Зазвенело стекло.

— Какого черта ты творишь?! — завопил папа, появившийся в дверном проеме.

— Такого! Твоя стена героев. Все это — наглая ложь, правда, папа? Ты не заметишь героя, даже если он укусит тебя за задницу. Поверь. Я видела настоящих героев.

— Твоему брату было бы стыдно за твое поведение.

В дверях возникла мать, бросила на него умоляющий взгляд:

— Не надо, Коннор.

— Как ты смеешь говорить о Финли? — Фрэнки кипела от гнева. — Ты его настоящий убийца. Он пошел на войну ради тебя, он хотел, чтобы ты им гордился. Может, скажешь ему, что это не поможет? Ах да, он ведь мертв.

— Выметайся, — сказал отец почти шепотом. — Выметайся из этого дома и не возвращайся.

— С удовольствием, — прошипела Фрэнки.

Она сорвала со стены фотографию брата и вышла из кабинета.

— Верни ее!

— И не подумаю. Он не останется в этом лицемерном доме. Ты убил его, папа. Как ты с этим живешь?

Она бегом поднялась в спальню, покидала вещи в дорожную сумку, взяла сумочку.

На улице она почувствовала укол сожаления, снова полились слезы. Господи, как же ей надоело плакать. Как надоели все эти жуткие перепады настроения. Она не должна была говорить этих ужасных вещей своему отцу.

Она бросила сумки и фотографию Финли на заднее сиденье «жука», залезла внутрь и захлопнула дверцу.

Она знала, что едет слишком быстро, но все равно жала на газ. Отдышаться никак не получалось. Она убегала, спасалась, словно героиня фильма ужасов, но опасность была не сзади, она засела внутри нее и пыталась вырваться. Фрэнки понимала, что если это случится, то произойдет нечто страшное. Стоит на секунду расслабиться, как ярость и боль уничтожат ее.

Она потянулась за сумочкой и попыталась найти в этом хаосе сигареты.

Из маленьких черных колонок заиграла музыка. «Разожги во мне огонь». И тут ее накрыло — она потеряла себя, Вьетнам, своих любимых. Слезы застилали глаза, но вытереть их она не могла. Она нажала на газ, хотя собиралась сбавить скорость.

Что-то мелькнуло.

Вспышка.

Свет фонаря. Прямо перед машиной пробежала собака.

Фрэнки вильнула и так резко затормозила, что ударилась головой о руль.

Где она?

Она медленно пришла в себя и увидела смятый капот «жука».

Она врезалась в фонарный столб и вылетела на обочину.

Она могла кого-то убить.

— Господи… — выдохнула она со страхом и облегчением. Все тело трясло. Ее мутило.

Так продолжаться не может. Ей нужна помощь.

К родителям возвращаться нельзя. Не сейчас, а может, и никогда — после того, что она наговорила отцу.

Она завела «жука» и дала задний ход. Машина с трудом выехала на дорогу.

На траве сидела собака и смотрела прямо на нее.

Фрэнки ненавидела себя сильнее, чем когда-либо. Она была голодная, усталая и пьяная. Пьяная, но все равно села за руль.

Она съехала на обочину и вышла, оставив ключи в машине. Бдительные жильцы незамедлительно сообщат в полицию о разбитом «фольксвагене». Там позвонят формальному владельцу, Коннору Макграту, и он увидит пустой разбитый автомобиль.

Она надеялась, что это его напугает. (В кого она превратилась, если хочет сделать больно собственному отцу?)

Фрэнки закинула сумку за спину и зашагала по улице.

Сев на паром, она заметила, что все на нее пялятся, и только тогда вспомнила, что на ней до сих пор белая окровавленная форма.

В туалете Фрэнки переоделась в джинсы и футболку. Она забыла взять с собой обувь, поэтому так и осталась в белых ботинках, забрызганных кровью.

На материке она дошла до автобусной остановки. Каждый шаг давался все труднее, она чувствовала себя маленькой, никчемной, потерянной.

Одинокой.

Где ей могут помочь?

В голову пришло только одно место.

Она села в автобус, проехала пару остановок и вышла рядом с поликлиникой Союза ветеранов.

Больница была закрыта. Фрэнки села на лавочку перед входом. Она беспокойно курила одну сигарету за другой, снова и снова прокручивала в голове ужасные вещи, которые видела, говорила и делала.

В восемь тридцать в здании зажегся свет. На стоянку начали заезжать машины.

Фрэнки зашла внутрь. Широкий вестибюль переходил в коридор, стены выкрашены в бежевый. На сиденьях, сгорбившись, сидели мужчины: одни помоложе, с длинными волосами и в потрепанной одежде (армейские рубашки с коротким рукавом или рваные футболки, джинсовые куртки), другие постарше — наверное, ветераны Корейской или Второй мировой. Еще пара человек нервно ходили взад-вперед.

Фрэнки подошла к стойке регистрации.

— Я… Мне нужна помощь, — сказала она. — Со мной что-то не так.

Женщина за стойкой подняла на нее глаза:

— Какая помощь вам нужна?

Фрэнки приложила руку ко лбу, на котором после аварии налился синяк. Головная боль мешала думать.

— Я… (Сошла с ума. Помешалась. Что еще?) Мои мысли… Я злюсь, и плачу, и… Недавно мой парень погиб на войне.

Женщина в недоумении уставилась на нее.

— Что ж. Знаете, это ведь больница для ветеранов.

— Да, точно. Я ветеран Корпуса армейских медсестер. Только что из Вьетнама.

Женщина недоверчиво на нее посмотрела.

— Доктор Дерфи в своем кабинете. До девяти утра он свободен. Думаю, вы могли бы…

— Спасибо.

— Третья дверь слева.

Фрэнки пошла по широкому коридору, на пластиковых сиденьях под портретом Ричарда Никсона сидело еще больше мужчин. Она рассматривала плакаты и брошюры, которые предлагали ветеранам самую разную помощь: трудоустройство, государственное пособие, образование и переподготовку.

Фрэнки остановилась у двери доктора Дерфи, глубоко вдохнула и постучала.

— Войдите.

Она открыла дверь и вошла в тесный кабинет. За столом, на котором царил полнейший беспорядок, сидел пожилой мужчина, он годился ей в дедушки. Повсюду громоздились стопки бумаг. На стене за его спиной висел плакат с изображением котенка, который повис на одной лапе, а внизу надпись: «Держись».

Доктор посмотрел на нее сквозь очки в черной оправе с толстыми стеклами, словно сделанными из бутылки колы. Те клочки волос, что еще не выпали, он зачесал на одну сторону и, кажется, сбрызнул лаком. Клетчатая рубашка была застегнута до самого воротничка.

— Здравствуйте, юная леди. Вы заблудились?

Фрэнки устало улыбнулась. Какое облегчение наконец оказаться здесь. Сказать «Мне нужна помощь» и получить ее.

— Заблудилась, но теперь я в правильном месте. Наверное, нужно было прийти раньше.

Он прищурился, взгляд его медленно пополз вниз — с ее лица к мятой футболке и джинсам, к забрызганным кровью ботинкам.

— Девушка за стойкой сказала, что у вас есть время до девяти. Я могла бы записаться, но мне нужна помощь прямо сейчас, если вы не возражаете.

— Помощь?

Она опустилась в кресло перед ним.

— Я два года провела на войне. В апреле должен был вернуться мой парень, но он погиб, вместо него прибыла телеграмма «С прискорбием сообщаем». А то, как люди к нам относятся. Нам нельзя говорить о Вьетнаме. Мы служили своей стране, а теперь нас называют детоубийцами. Мой отец на меня даже не смотрит. А еще меня уволили с работы за то, что я слишком хороша, за то, что я спасла парню жизнь. Ну и похоже, что я совсем не могу справляться с эмоциями после возвращения. Либо вою как банши, либо заливаюсь слезами. Моему отцу было так стыдно, что он рассказывал всем, будто я во Флоренции. — Все это она выпалила на едином вдохе и обессиленно умолкла.

— У вас сейчас менструация?

Фрэнки понадобилось несколько секунд, чтобы осознать вопрос.

— Я же сказала, что проблемы у меня из-за Вьетнама, а вы спрашиваете об этом?

— Вы были во Вьетнаме? Дорогая, во Вьетнаме не было женщин. Вы думаете о том, чтобы навредить себе? Или окружающим?

Фрэнки медленно встала. Это казалось совершенно невозможным.

— Вы не будете мне помогать?

— Я помогаю ветеранам.

— Я и есть ветеран.

— Вы воевали?

— Нет. Но…

— Видите? У вас все наладится. Поверьте. Идите домой. Встретьтесь с друзьями. Снова влюбитесь. Вы молоды. Просто забудьте о Вьетнаме.

Просто забудьте. Это твердили все.

Но почему у нее не получается? Доктор был прав. Она не воевала, не была ранена, ее не пытали.

Но почему она не может забыть?

Фрэнки развернулась и вышла из кабинета. У стены под недремлющим оком Никсона все так же сидели мужчины. В вестибюле она заметила таксофон, тут же подумала о Барб и остановилась.

Только лучшая подруга могла вытащить ее из этой бездны отчаяния.

Она подошла к телефону и выбрала звонок за счет вызываемого абонента.

Барб ответила после второго гудка:

— Алло.

— Это телефонист. Вы согласны оплатить звонок от Фрэнки Макграт?

— Да, — быстро сказала Барб.

Телефонист переключил линию.

— Фрэнки? Что случилось?

— Прости. Я знаю, что это ужасно дорого…

— Фрэнсис. Что случилось?

— Я… не знаю, Барб. Мне совсем тяжко. Я словно рассыпаюсь на части. — Она хотела выдавить смешок, чтобы все звучало не так страшно, но у нее не получилось. — Родители меня выгнали. Я разбила машину. Меня уволили с работы. И все это за последние двадцать четыре часа.

— Ох, Фрэнки…

Жалость в голосе Барб разрушила остатки самообладания. Фрэнки заплакала и остановиться уже не смогла. Да, она была жалкой.

— Мне нужна помощь.

— Где ты?

— В бесполезной поликлинике для ветеранов.

— Рядом есть где остановиться?

Фрэнки не могла думать. Она плакала.

— Фрэнки?

Она вытерла глаза.

— Рядом есть мотель «Хрустальный пирс». Мы с Финли катались там по пирсу…

— Иди туда. Сними номер. Поешь что-нибудь. И никуда не уходи, ладно? Я уже еду. Слышишь?

— Барб, перелет слишком дорогой…

— Никуда не уходи, Фрэнки. Сними номер в «Хрустальном пирсе» и оставайся там. Поняла меня?

В дверь постучали.

Фрэнки села, и ее тут же затошнило. На ковре рядом с кроватью валялась пустая бутылка.

— Открой чертову дверь, Фрэнки.

Барб.

Фрэнки сонно оглядела комнату — пустая бутылка из-под джина, переполненная пепельница и пакет из-под чипсов.

Неудивительно, что ей так плохо.

Она добрела до двери и открыла.

На пороге стояли Барб и Этель, на лицах беспокойство.

— Я не знаю, что со мной не так, — пробормотала Фрэнки. Голос прозвучал хрипло. Она снова кричала во сне.

Барб первой обняла Фрэнки. Этель обняла обеих своими сильными руками.

— Лучше бы я сидела в Плейку, — бубнила Фрэнки. — Там было ясно, когда надевать бронежилет. А здесь…

— Ага, — кивнула Барб.

— Я не знаю, что делать, я даже не знаю, кто я. Без армии, без Рая… Отец меня выгнал. Я просто хочу… не знаю… чтобы кому-то было до меня дело. Чтобы кому-то было не все равно, где я.

— Нам есть дело, — сказала Этель. — Поэтому мы здесь. И у нас есть план.

Фрэнки откинула с лица грязную, сальную челку.

— Какой план?

— На будущее.

— У меня есть право голоса? — язвительно спросила она, хотя на самом деле ей было все равно.

— Нет, — сказала Этель. — Это первое правило.

— Когда наша девочка звонит и просит о помощи, мы помогаем. И не думай, что у тебя есть выбор.

Фрэнки кивнула. За спинами подруг она увидела желтое такси.

— Собирайся, — сказала Барб.

Фрэнки чувствовала себя слишком паршиво, чтобы спорить и задавать вопросы, к тому же благодарности в ней было больше, чем она могла выразить. Она зашла в ванную и почистила зубы, затем надела штаны, выбросила окровавленные ботинки и босиком вышла из номера.

— И что мне надо делать, чтобы починить свою жизнь? — спросила Фрэнки по дороге к такси. Подруги держали ее под руки, будто боялись, что она убежит.

Фрэнки бросила вещи в машину и села между Этель и Барб.

— Вокзал, — сказала Этель водителю.

Барб повернулась к Фрэнки:

— Из мотеля мы тебя выписали. Так что сиди тихо.

Такси ехало по пирсу, колеса подпрыгивали на стыках.

— Куда мы едем? — спросила Фрэнки.

— На ферму моего отца, это рядом с Шарлотсвиллем, — сказала Этель. — Поселю вас в бывшем домике для рабочих. Мы его переделаем. Наконец появится законный повод все разломать. Я продолжаю учебу. А Барб вступила в эту новую организацию. «Ветераны Вьетнама против войны».

Фрэнки повернулась к Барб:

— Ты теперь против войны?

— Она должна закончиться, Фрэнки. Не знаю, поможет это или нет, но точно знаю, что не хочу стоять среди белых привилегированных детишек, которые даже не знают, о чем кричат. ВВПВ — совсем другое дело, это для нас. Для ветеранов. Разве тебе не кажется, что мы тоже должны высказаться?

Фрэнки не знала, что и думать.

— А я? Что вы придумали для меня?

— Мы дадим тебе время, чтобы во всем разобраться.

Если бы Фрэнки не тошнило от собственных слез, она бы заплакала. Господи, благослови ее подруг. В этом безумном, разобщенном мужском мире на женщин можно было положиться.

— А в том домике есть водопровод? — спросила Фрэнки.

На лице Этель появилась улыбка, она наконец выдохнула, потому что Фрэнки приняла их дерзкий план.

— Что такое, лейтенант? Толчок на улице уже не для вас?

Фрэнки улыбнулась впервые за… сколько? Она даже не могла посчитать.

— Никак нет, мэм. Вместе с вами двумя хоть дырка в полу.

Барб вытянула руку. Этель и Фрэнки положили свои сверху.

— Хватит плохих воспоминаний, — торжественно сказала Барб. — Видит бог, мы никогда не забудем, но мы должны идти вперед. Долой Вьетнам. Только вперед.

Все это казалось серьезным, важным и даже возможным. Фрэнки подумала: «Я больше не буду говорить о Вьетнаме. Я забуду его. Я справлюсь».

— Долой, — сказали они хором.

Они сделали только одну остановку — купить Фрэнки новую обувь.

Часть вторая

В стране, что так воспевает молодость, мы потеряли ее, едва нам исполнилось двадцать. Мы научились мириться со смертью и навсегда забыли ощущение бессмертия. Мы лицом к лицу встречались с человеческой слабостью, с темной стороной самих себя… Война разрушила наши судьбы, предала доверие, выбросила на обочину общественной жизни. И мы все еще там. Интересно, сможем ли мы вернуться?

Винни Смит,

«Дочь Америки идет на войну»

Глава двадцать третья

Вирджиния

Апрель 1971 г.

В свои двадцать пять Фрэнки двигалась с осторожностью, которая приходит лишь с возрастом. Она всегда держалась настороже, ждала беды в любой момент. Она не доверяла ни траве под ногами, ни небу над головой. Вернувшись с войны, она поняла, как на самом деле уязвима и как легко выбить ее из колеи.

Но она научилась скрывать панику и срывы даже от лучших подруг, которые весь первый год в Вирджинии внимательно следили за ее настроением, пытаясь угадать глубину гнева и горя, тяги к саморазрушению. Поначалу излюбленная тактика всех Макгратов — «все хорошо» — давалась Фрэнки с трудом.

Первое время ей снились ужасные кошмары, они все так же скидывали ее с кровати, изматывали.

Но время и дружеская поддержка сделали то, что все обещали, — горе и боль постепенно начали таять, сделались податливыми в ее руках. Фрэнки поняла, что из них можно вылепить и нечто хорошее — если следить за своими мыслями и поступками, бережно относиться к жизни и держаться подальше от войны.

В первое Рождество на ферме она наконец решилась написать матери, и та незамедлительно ответила. Все в их семейном стиле: ни слова о той страшной ночи, из-за которой Фрэнки стремительно пересекла полстраны. Они с матерью встали на привычные рельсы, и, хотя дорога была извилистой, обе были твердо намерены больше не сходить с пути. Фрэнки хорошо запомнила то мамино письмо и частенько его перечитывала.

Я бесконечно благодарна твоим армейским подругам за то, что были рядом с тобой, когда мы с папой не смогли. Мы любим тебя, и если говорим это недостаточно часто, то лишь оттого, что выросли в семьях, где нас этому не учили. Что касается твоего отца и его… замалчивания твоей службы, могу сказать лишь, что в нем что-то сломалось, когда он не смог сам отдать долг стране. Все мужчины его поколения отправились в Европу, а он остался дома. Да, он гордился Финли и стыдился тебя. Но на самом деле он стыдится самого себя и страшно боится, что ты будешь осуждать его, как когда-то осуждали друзья…

Фрэнки не говорила о своих проблемах и старалась не произносить слово «Вьетнам». Когда она чувствовала, что напряжение внутри нарастает, что гнев и печаль сдавливают горло, она натягивала улыбку и выходила из комнаты. Она поняла, что, повышая голос, она лишь пугает людей. Только тишина способна скрыть боль.

Поначалу вычеркнуть Вьетнам из жизни не получалось. Мир будто сговорился против ее исцеления.

Войну обсуждали везде. В барах, гостиных, по телевизору. И у каждого имелось свое мнение. Теперь большинство американцев выступали против войны, даже те, кто побывал во Вьетнаме. В 1969-м весь мир узнал об ужасной резне в Ми Лае, где американские военные убили около пятисот безоружных местных жителей — мужчин, женщин и детей. Разговоры о детоубийцах зазвучали с новой силой, ветеранов становилось все больше, многие из них возвращались домой наркоманами.

Америка проигрывала войну, это было очевидно для всех, кроме Никсона, он продолжал врать людям и отправлял во Вьетнам все больше солдат, многие из которых возвращались домой в черных мешках.

Страну захлестнула волна насилия, которая обострила противоречия между старыми и молодыми, богатыми и бедными, консерваторами и либералами. Подруги Фрэнки справлялись с этим по-своему. Этель заканчивала третий курс в ветеринарном колледже, а в свободное время помогала отцу на ферме. Они с Ноем начали поговаривать о свадьбе и детях. Каждое воскресенье оба ходили в церковь и не пропускали ни одного футбольного матча местной школьной команды. А их любовь к запеканкам и криббеджу породила немало шуток у подруг. Этель выросла на этой ферме, в окружении этих людей, здесь же она собиралась и упокоиться. Поэтому она не высовывалась, честно делала свою работу и не заводила разговоров на острые темы. «Война скоро кончится, — повторяла она, — а я останусь здесь навсегда. Мои дети вступят в местные организации, а я, похоже, буду заправлять родительским комитетом».

Барб была другой во всех отношениях. Она стала активным участником движения «Ветераны Вьетнама против войны». Ходила на собрания. Протестовала. Рисовала плакаты. Выступала против войны и за принятие поправки о равных правах. Участвовала в марше за безопасный аборт и базовое медицинское обслуживание для всех женщин. А когда не пыталась изменить мир, то работала в баре. Она говорила, что это лучшая работа для женщины, которая еще не нашла себя.

Фрэнки, в отличие от подруг, вернулась к медицине. Она смирилась с предрассудками и пренебрежением к ее военному опыту и просто старалась продемонстрировать свои навыки. Она работала больше и усерднее других медсестер, выкладывалась по полной, посещала разные курсы. Со временем она снова станет операционной медсестрой, а пока поработает в травматологии.

Этим апрельским утром она встала до рассвета и оделась для верховой езды. На улице было холодно, в воздухе стояла весенняя свежесть.

Она полюбила сладковатый южный воздух, полюбила утренний туман, лежащий на зеленой траве. Все это утишало бурю, что готова была в любой момент подняться внутри нее. Вишневые деревья вдоль дороги стояли в розовом цвету. Этель была права, когда однажды сказала, что верховая езда дарит чувство покоя.

Фрэнки полюбила зеленые поля, черные конные изгороди, деревья, которые каждый сезон выглядели по-новому. Сейчас на каждой ветке розовели маленькие цветы в обрамлении яркой зелени листьев. Но больше всего Фрэнки полюбила лошадей. Этель и в этом оказалась права. Верховая езда целительна — почти как дружба.

Она пролезла между перекладинами изгороди и направилась в конюшню. В густом белесом тумане она едва различала свои ботинки.

В конюшне пахло навозом, свежим сеном и зерном, которое хранилось в больших металлических бочках. Лошади заржали при появлении Фрэнки.

Она остановилась у последнего стойла с левой стороны и открыла задвижку. Из стойла выступила Серебрянка, фыркая и вытягивая губы в ожидании угощения.

— Привет, девочка, — сказала Фрэнки, протягивая руку в перчатке.

Ела Серебрянка неаккуратно, зерно больше рассыпалось по полу, чем попадало в рот. Фрэнки вывела кобылу из конюшни, быстро оседлала, а затем, прижав колено к животу лошади, затянула подпругу.

Вскоре Фрэнки и Серебрянка были на тропе и галопом пустились сквозь туманную завесу. Почувствовав, что лошадь устала, Фрэнки перешла на рысь, а затем и на шаг. Домой они возвращались спокойной иноходью.

В конюшне Фрэнки накормила и напоила других лошадей и завела Серебрянку в стойло, а затем направилась в свой маленький домик. Утреннее солнце заливало сиянием зеленеющие поля. Слева располагался хозяйский дом, где жили Этель с отцом, — покатая крыша, большое, гостеприимное крыльцо и беленые деревянные стены. Справа от дома стоял небольшой сарай, в котором раньше жили рабочие. За последние полтора года сарай превратился в небольшой двухкомнатный коттедж, там и поселились Фрэнки и Барб. Все трое подруг научились сносить стены, возводить новые, меняя планировку, устанавливать сантехнику, красить. Они часами бродили по барахолкам, превращая чужой хлам в собственные сокровища. Вечерами собирались у закопченного камина и подолгу болтали. Темы для разговоров у них никогда не заканчивались.

Преодолев несколько ступенек, Фрэнки поднялась в их единственную ванную, приняла душ и переоделась.

Она вышла на работу еще до того, как Барб встала с постели.

В конце двенадцатичасовой смены в операционной Фрэнки попрощалась с коллегами и села в машину — старенький «форд фалкон», который они делили с Барб. По дороге из города она слушала кассету Джона Денвера и подпевала.

Она подъехала к пивной, где подрабатывала Барб, и припарковалась между старыми фургонами постоянных клиентов, которые любили приезжать именно в это время. К дощатой стене был прислонен велосипед Барб.

Внутри было темно и пахло плесенью, пол был усыпан опилками, бархатные стулья до блеска стерлись за сто лет обслуживания постоянных клиентов.

Барб работала здесь последние несколько месяцев и надолго задерживаться не собиралась. По крайней мере, так она говорила. Скоро она подыщет что-нибудь получше, поближе к городу, где чаевые будут посолиднее. Но эта пивная была недалеко от фермы, и работа там оставляла Барб время на все ее общественно-политические дела.

Барб стояла за барной стойкой, через плечо перекинута мокрая тряпка, на голове красно-бело-голубая повязка. Огромные золотые кольца в ушах поблескивали на свету.

Фрэнки устроилась на табурете.

— Привет работягам.

— Джед! Я на перерыв, — крикнула Барб.

Через минуту ее босс Джед вышел из подсобки и заменил ее.

Барб захватила две ледяные бутылки пива и направилась к Фрэнки. Летом в заведении станут подавать барбекю на красных пластиковых тарелках, но только когда потеплеет.

Фрэнки открыла бутылку, сделала большой глоток и, опершись на стол, вытянула ноги. Глядя на Барб, она нахмурилась.

— Что такое?

— Ты что, теперь мысли читаешь?

— Уже давно, Барбара. Так в чем дело?

— Черт, я думала, будет легче. — Барб вздохнула. — Я могу кое о чем тебя попросить?

— Конечно. О чем угодно.

— Это ради всех них, — сказала Барб. — Ради Финли, Джейми, Рая. Ради всех погибших.

Фрэнки вздрогнула. Эти имена в их разговорах почти не звучали. Барб и Этель считали, что Фрэнки еще не готова, а такие разговоры только снова вгонят ее в отчаяние, и они были правы. Иногда она просыпалась и тянулась к Раю, на мгновение забыв, что его больше нет.

— На следующей неделе ВВПВ устраивает марш в Вашингтоне. Партизанский театр, так они говорят.

«Ветераны Вьетнама против войны».

— Ты же знаешь, это не для меня. Ты уже спрашивала, — сказала Фрэнки. — Все эти марши не для меня.

— Но этот особенный. Поверь. Участвуем не только мы. Событие будет такого масштаба, что Никсону придется отреагировать. — Барб посмотрела на нее: — Поехали со мной.

— Барб, ты же знаешь, я стараюсь не думать о… обо всем этом.

— Знаю, и я это уважаю. Я помню, как трудно тебе пришлось, но, Фрэнки, они всё еще умирают в джунглях. Умирают за проигранную войну. И… ты же говорила мне делать что-то ради Уилла. Вот я и делаю.

— Так нечестно, ловишь меня на слове.

— Знаю, знаю, нечестно, но мы ведь с тобой те еще мечтатели, — сказала Барб. — Побеждены, но не сломлены. Мы все равно патриоты.

— Никто в этой стране больше не хочет быть патриотом, — возразила Фрэнки. — Я не могу пройтись по улице в армейской футболке, не рискуя быть оплеванной. Вся страна считает нас чудовищами. Но я не собираюсь оскорблять наших ребят.

— Протест — не оскорбление, Фрэнки. Мы не знали всей картины. Так давай же наберемся смелости и заявим о себе. Ведь мы ветераны. Разве наши голоса не должны быть слышны? Разве они не должны быть громче всех?

Барб вытащила из заднего кармана сложенную страницу журнала и положила на стол. Целая полоса в «Плейбое», посвященная «Ветеранам Вьетнама против войны». На фотографии — гроб, накрытый американским флагом. Заголовок гласил: «За последние десять лет во Вьетнаме было убито и ранено больше 335 тысяч наших ребят, и они продолжают умирать каждый день. Мы считаем, это того не стоит». А в нижнем углу: «Вступайте в наши ряды».

Фрэнки смотрела на текст. После того как общественность так явно выступила против войны, о числе погибших и раненых стали сообщать все чаще. Видеть эти цифры было нелегко. Столько убитых, столько тех, кого до сих пор продолжают отправлять в эту мясорубку.

Газеты перестали слепо писать то, что хотел Никсон. Журналистов допустили во Вьетнам, теперь они могли видеть все сами и писать правду. На этой неделе Вьетнамская народная армия захватила в плен целую группу солдат, среди которых была австралийская журналистка. Кейт Уэбб. Теперь до всех наконец дойдет, что женщины тоже были во Вьетнаме. Фрэнки глубоко вдохнула и выдохнула.

— Кипарис как-то рассказывал, что средняя продолжительность жизни вертолетчика во Вьетнаме — тридцать дней, — сказала Барб.

— Я тоже слышала. Но не знаю, правда ли это.

— Мы должны это остановить, — сказала Барб. — Мы. Те, кто уже заплатил свою цену.

Все это было неправильно. То, как американское правительство поступало с военными, было настоящим преступлением. Но разве горстка ветеранов могла остановить войну? Такие, как Барб, протестовали годами, и чего они добились?

Протесты казались бесполезными. И даже вредными.

Но мужчины все еще умирали, разбивались на вертолетах, наступали на мины, ловили пули от невидимых врагов.

Разве не стоило протестовать хотя бы против этого?

— Нас могут арестовать, — сказала Фрэнки.

— Могут вызвать Национальную гвардию. Могут пустить в ход слезоточивый газ и даже оружие, — кивнула Барб. — Как было в Кентском университете и Джексоне.

— А ты умеешь уговаривать.

— Это не шутка. Белые старики из Белого дома напуганы. А когда люди напуганы, они совершают ужасные, глупые вещи. — Барб подалась вперед: — Они рассчитывают на свою власть и на наш страх. Каждую минуту на войне умирает чей-то сын. Или брат.

Фрэнки не хотела протестовать. Не хотела думать о Вьетнаме и о том, чего он ей стоил. Она хотела одного — забыть.

То, о чем Барб просила Фрэнки, было опасно, нарушало ее и без того хрупкое равновесие.

Не бойся, Макграт.

В голове раздался голос Джейми.

Барб права.

Фрэнки должна это сделать. Потому что она прошла через Вьетнам. Ради Финли, ради Джейми, ради Рая. Ее голос должен прозвучать вместе с остальным набирающим силу гулом несогласия. Она должна заявить: хватит.

— Только в этот раз, — сказала Фрэнки.

И тут же об этом пожалела.

За день до марша Фрэнки никак не могла сосредоточиться на работе. В перерывах между операциями она прокручивала в голове страшные картины, сопровождающие любые митинги и протесты. Меньше года назад Никсон отправил Национальную гвардию разогнать мирный протест в Кентском университете. Когда дым рассеялся, четыре студента были мертвы и десятки ранены. А всего одиннадцать дней спустя полиция застрелила студента на антивоенном митинге в колледже Джексона.

Однако насилие пугало ее не так сильно, как то, что ей придется стоять рядом с другими ветеранами и кричать: «Я там была». Последние два года она тщательно скрывала эту часть своей жизни и меняла тему, как только разговор касался Вьетнама. Даже Барб и Этель очень редко вспоминали Вьетнам, и Фрэнки знала, что они молчат, чтобы ее защитить. В хорошие дни ей казалось, что это работает. В плохие она думала, что никогда не сможет забыть, что с ней что-то не так, что в ней что-то сломалось. Чем дольше она скрывала военное прошлое, тем пышнее расцветало в ней чувство стыда. Чего именно она стыдилась? Своей слабости, того, что делала что-то плохое или была частью того, о чем никто не хотел говорить, частью неоспоримого упадка Америки? Она точно не знала.

По дороге домой Фрэнки пыталась понять, что, черт возьми, надевают на митинг. В итоге она остановилась на узких джинсах с ковбойским ремнем и белой водолазке. Волосы расчесала просто на прямой пробор. Перед выходом она кинулась искать значок Корпуса армейских медсестер — латунный кадуцей с крыльями и буквой «N» в центре, — а затем прикрепила его на водолазку.

Она вышла из спальни и закрыла за собой дверь.

Барб и Этель тихо болтали на кухне. Барб была в потрепанных армейских брюках, черной водолазке и джинсовой жилетке. Грудь жилетки украшали десятки значков и нашивок, которые ей подарили друзья и пациенты. А на спине черной краской был нарисован пацифик. В руках Барб держала плакат «Верните их домой».

Этель была в белом халате, она налила Фрэнки кофе.

— Не представляю, как Барб тебя в это втянула, Фрэнк. Эти «Ветераны Вьетнама» такие же сексисты, как «Студенты за демократию», — сказала Этель. — Как только вы, девочки, окажетесь там, вас попросят принести кофе и перекусить.

— А тем, кто с нами не идет, лучше заткнуться, — отозвалась Барб.

— Неутешительно, — мрачно сказала Фрэнки.

Вчера вечером все трое, завернувшись в шерстяные пледы, не меньше часа провели на заднем дворе — сидели у костра и обсуждали предстоящий марш. Барб сказала, что в ближайшее время в Вашингтоне соберется больше десятка антивоенных сообществ. ВВПВ хотели выделиться и выступить первыми. Они собирались перетянуть внимание на себя и заполонить собой все первые полосы.

— Просто будьте осторожны, — сказала Этель. — Если не вернетесь вовремя, я позвоню в полицию.

— Именно с полицией у нас и могут возникнуть проблемы, — засмеялась Барб.

Фрэнки уставилась на подругу.

— Твои комментарии совсем не помогают.

— Да ладно, девочка, — сказала Барб. — Мы словно ветер полетим[35].

Этель обняла Фрэнки.

— С богом, девочки. Измените этот мир.

Фрэнки следом за Барб направилась к машине и села на пассажирское сиденье.

Барб завела двигатель, врубила «Криденс» и улыбнулась:

— Готова?

Фрэнки вздохнула. Нервы были напряжены до предела. Все это ошибка.

— Поехали уже, Барбара.

В округе Колумбия они были к полуночи.

Потомакский парк, пункт их назначения, расплывался черным пятном среди освещенных городских улиц. В темноте Фрэнки едва различала силуэты бесконечных палаток. «Ветераны» превратили парк в настоящий лагерь.

— Надо найти свободное место, — сказала Фрэнки.

Барб припарковалась на обочине.

— Доставай палатку из багажника.

На другой стороне улицы тянулась длинная шеренга полицейских в полном обмундировании.

— Лучше молчи, — предупредила Фрэнки, когда они проходили мимо полицейских. — Я серьезно. Не хочу, чтоб нас арестовали еще до начала марша.

Барб кивнула. Они дошли до самого края огромного парка. Ничего не говоря — ни друг другу, ни остальным участникам, — поставили палатку и сели на складные стулья перед входом. Они сидели в темноте, слушая, как десятки молотков стучат по колышкам для палаток. К парку подъезжало все больше машин, огни фар разрезали темноту ночи. Где-то вдалеке звучала музыка, нарастал гул голосов.

— Интересно, мы тут единственные женщины? — спросила Фрэнки, потягивая кофе из термоса.

— Как и всегда, — вздохнула Барб.

Утром, когда Фрэнки вышла из палатки, она увидела вокруг целое море мужчин в поношенных армейских рубашках, джинсах и форменных панамах, их были сотни, если не тысячи, почти все ее ровесники. Рядом с парком стояло множество машин, обвешанных лозунгами. Еще больше машин было припарковано прямо на траве.

Пока Фрэнки глазела по сторонам, в парк завернул старенький школьный автобус. Двери открылись, и на траву начали спрыгивать парни, распевавшие: «Для чего нужна война? Лишь для всякого говна!»[36]

В самом центре парка лохматый мужчина с мегафоном забрался на пикап с надписью «Хватит!».

— Мои боевые братья, пришло время! Сегодня мы выходим на улицу, чтобы быть услышанными. Мы пускаем в ход наши голоса, не кулаки или пушки, чтобы сказать: «Хватит. Пора вернуть наших солдат домой!» Стройтесь за Роном, он вон там, в инвалидной коляске. В единую, неразрывную колонну. И помните — это мирный протест. Не дайте им ни единого повода нас остановить. Вперед!

Мужчины начали строиться в колонну, возглавили которую ветераны в инвалидных колясках. За ними встали мужчины на костылях, мужчины с обожженными лицами, мужчины без рук и слепые, которых вели друзья. Все, кто мог, держали в руках флаги.

Барб и Фрэнки были единственными женщинами в парке. Они взялись за руки и присоединились к своим братьям, колонна двинулась через мост Линкольна.

«Ветераны Вьетнама» настоящей рекой заполонили проезжую часть, они скандировали лозунги и размахивали плакатами. По дороге к ним присоединялось все больше людей, некоторые были с транспарантами, они пытались протолкаться к голове колонны.

Кто-то с силой врезался в спину Фрэнки, она упала, выпустив руку Барб.

— Барб!

— Фрэнки!

Но их уже разделяла толпа.

Фрэнки не видела Барб, но все же крикнула:

— Встретимся у палатки!

— Мэм, вы в порядке? — Перед ней стоял светловолосый парень с неряшливой рыжеватой бородой. Он придержал ее под локоть, помог подняться. На нем была поношенная камуфляжная куртка без рукавов, на каске намалеван пацифик. В руке плакат «Ветераны Вьетнама против войны».

Людской поток подхватил их, заставляя неустанно двигаться вперед.

— Стоп войне! Верните их домой! Стоп войне! Верните их домой!

— Вам лучше отойти в сторонку, мэм, — сказал парень.

Фрэнки снова толкнули, она с трудом устояла на ногах.

— Я тоже участвую в марше.

— Простите, леди. Это марш ветеранов. Мы пытаемся заявить о себе. Надеюсь, этот придурок из Белого дома нас услышит и перестанет врать всей стране.

— Я тоже ветеран.

— Здесь только ветераны Вьетнама, — нетерпеливо сказал он.

— Я была там.

— Во Вьетнаме не было женщин.

«Стоп войне! Верните их домой!» — все громче скандировала толпа.

— Если ты не встречал таких, как я, ты счастливчик. Я…

— Просто отойдите, мэм. Это марш тех, кто сражался. Тех, кто воевал. — И парень растворился в толпе форменных рубашек, голых торсов и камуфляжных курток. Длинных волос, объемных афро и зеленых шлемов.

Какого черта?

Здесь ее тоже отвергают?

— Я БЫЛА ТАМ! — в отчаянии заорала Фрэнки.

Она продиралась вперед сквозь толпу протестующих, пока пересекали мост.

— Стоп войне! — Она вскинула сжатый кулак. — Верните их домой!

Ее было не слышно в этом гуле мужских голосов, но она продолжала кричать, все громче и яростнее, — она кричала на Никсона, на правительство, на северных вьетнамцев. Чем громче она кричала, тем сильнее вздымалась в ней злость, и когда они дошли до белых надгробий на зеленой траве Арлингтонского кладбища, она уже была сгустком ярости.

На кладбище полиция остановила группу женщин, одетых в черное, у каждой в руках был венок.

— Это же «Матери Золотой звезды»! — крикнул кто-то. — Отпустите их.

— Отпустите, отпустите, отпустите! — скандировала толпа.

«Матери Золотой звезды» стояли у входа на кладбище, дальше им не давали пройти. Женщины выглядели растерянными, но венков из рук не выпускали.

«Матери Золотой звезды» объединяли женщин, которые потеряли сыновей во Вьетнаме, и сейчас им отказывали даже в возможности возложить венки на могилы детей. Одна из матерей оглянулась на толпу, лицо ее было залито слезами.

Фрэнки встретилась с ней взглядом и невольно подумала о маме и брате. Гибель Финли разрушила их семью.

Как эти копы осмеливаются не пускать матерей на могилы их детей?

Настроение протестующих изменилось. Фрэнки чувствовала, что злость ее вот-вот прорвется наружу.

— Пустите их! — закричала она. — В жопу вашу войну!

Над толпой с угрожающим гулом пролетел вертолет. Фрэнки услышала знакомый звук, вспомнила, что он означал во Вьетнаме, у нее мелькнула мысль, что вертолет наверняка вооруженный.

— Верните их домой! — надрывалась она. — Стоп войне!

Через два дня Фрэнки и Барб снова поехали в Вашингтон. В город хлынули сотни тысяч протестующих, они заполонили все улицы, парки, мосты. Теперь это были не только ветераны. Студенты, преподаватели, мужчины и женщины со всей страны. Женщины с детскими колясками, мужчины с маленькими детьми на плечах.

Сюжет о том, как матерям не дали почтить память своих сыновей, показали во всех новостях. Это стало иллюстрацией того, как далеко Америка зашла в этой войне: матерей не пустили на могилы собственных детей. Мужчины были уничтожены этой войной, разорваны на части на поле боя и в награду забыты своей же страной.

Все было неправильно.

Фрэнки часто говорили — и подруги, и Финли, и Джейми, — что она моралистка, и это была правда. В глубине души она так и осталась примерной католичкой, какой была в юности. Она верила в добро и зло, в правду и ложь, в американскую мечту. Кем бы она была, если бы отрицала неправильность этой войны?

Вместе с Барб они снова стояли на проспекте Конституции, они были частью огромной, еще более возмущенной толпы — две женщины в море мужчин, плакатов, инвалидов на колясках, вскинутых вверх кулаков. На второй за неделю марш в Вашингтон съехалось около десятка антивоенных сообществ, это был масштабный протест, который продлится несколько дней. Волна антивоенных настроений должна была захлестнуть Белый дом и Капитолий. Каждый шаг протестующих транслировался во все гостиные Америки.

Барб подняла плакат.

СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИТЕ СОЛДАТ ДОМОЙ!

«Ветеранов Вьетнама» легко было узнать по армейским рубашкам, джинсовкам в разноцветных заплатках и зеленым панамам. Протестующих были тысячи: хиппи, студенты, мужчины в костюмах и женщины в платьях. Монахини, священники, врачи, учителя. Каждый, у кого был голос, требовал от Никсона остановить эту войну.

Фрэнки и Барб держались за руки, в этот раз они все продумали и договорились встретиться в отеле, если им придется разделиться.

— Верните их домой! Верните их домой! — кричала Барб, размахивая плакатом.

Демонстранты выстроились у ступеней Капитолия единой живой стеной.

Парень с длинными волосами, одетый в военную форму, вышел вперед, встал перед толпой. Наступила тишина.

«Ветераны» замерли в предвкушении. Вдруг в небо взмыла блестящая точка, перелетела через ограду и со звоном упала на ступени Капитолия.

Военная медаль.

Ветераны один за другим выходили вперед, срывали с груди медали и бросали их на ступени. «Пурпурные сердца», «Бронзовые звезды», медали «За безупречную службу», военные жетоны. Они сыпались дождем и отскакивали от ступенек, в наступившей тишине был слышен лишь этот звон. Барб отпустила руку Фрэнки, протиснулась вперед и зашвырнула на ступени Капитолия свои лейтенантские погоны.

Раздались полицейские свистки, а затем появились и сами полицейские в защитной экипировке — в шлемах и с пластиковыми щитами. Они накинулись на толпу и стали разгонять протестующих.

Толпа рассыпалась, начался хаос.

Фрэнки сбили с ног. Она свернулась клубком, пытаясь защититься от бегущих мимо ног, отползла в сторону. Добравшись до ограды, прижалась к ней, не в силах отдышаться. Полиция уже распыляла слезоточивый газ, глаза горели, она почти ничего не видела.

Сколько она так пролежала, ничего не видя, ничего не понимая?

Наконец медленно поднялась, попыталась собраться с мыслями. Сквозь туман слез она видела, как полицейские хватают людей, истошно сигналили машины, уносясь прочь, отъезжали фургоны журналистов.

Почти ничего не видя, едва ли не вслепую, Фрэнки брела куда-то, она пока не до конца осознала произошедшее, всю его глубину и неправильность. Улица была усыпана антивоенными брошюрами, сломанными транспарантами и разорванными военными билетами.

За оградой на ступенях Капитолия блестели сотни военных наград. Медали, доставшиеся кровью, теперь валялись, выброшенные в знак протеста.

Какой-то полицейский принялся собирать награды. Что с ними будет, с этими медалями, за которые мужчины проливали кровь, становились калеками, погибали?

Фрэнки схватилась за ограду, затрясла ее:

— Не трогай!

— Не надо. — Кто-то схватил ее за руку. — Тебя загребут.

Она попыталась освободиться:

— Плевать!

Снова накатила знакомая дикая ярость. Как смеет американское правительство так поступать со своими гражданами, как смеет не пускать матерей к могилам детей, не замечать выброшенных наград? Она остервенело потерла глаза в попытке разогнать туман.

— Они не должны к ним прикасаться!

— Ветераны заявили о себе. И чертовски громко заявили, — сказал человек. — Такое люди точно запомнят: ветеран в инвалидной коляске выбросил «Пурпурное сердце». Это мощное заявление.

Фрэнки наконец вырвала руку и посмотрела на мужчину. Она никак не ожидала увидеть столь непохожего на остальных протестующих человека. Он был заметно старше большинства участников марша протеста. Темные волосы с проседью спадали почти до плеч, верхнюю губу прикрывали густые усы, круглые солнцезащитные очки как у Джона Леннона, но даже через темные стекла было видно, какие зеленые у него глаза.

— Вы ветеран? — спросила она.

Произошедшее окончательно разрушило хрупкое равновесие, в котором она пребывала, чувства, запрятанные внутри, рвались наружу. Следовало запихнуть их назад. И побыстрее. Когда Вьетнам вырывался из нее, ничем хорошим это не заканчивалось.

— Нет. Но я тоже против войны. Генри Асеведо. — Он протянул руку.

Она растерянно ее пожала:

— Фрэнки Макграт. Во Вьетнаме воевал ваш сын?

— Я не настолько стар, — рассмеялся он. — Я здесь, чтобы сказать «хватит», как и ты.

— Да. Что ж. Спасибо, Генри.

Фрэнки двинулась вдоль ограды. Генри пошел рядом.

— Как думаешь, протесты к чему-то приведут? — спросила она.

— Пытаться все равно стоит.

«Да, — подумала Фрэнки, — стоит». Сегодня она увидела, что люди готовы протестовать, несмотря на риск, что они согласны быть арестованными, многие даже не сопротивлялись. Граждан Америки арестовывали за осуществление их конституционного права выступать против правительства. В Кентском университете и колледже Джексона за это расстреливали.

Она не знала, способны ли протесты, марши и плакаты хоть что-то изменить, но теперь была совершенно уверена, что Америка не защищает демократию, не борется с коммунизмом во Вьетнаме и уж точно не выигрывает войну. Что слишком много жизней отдано ни за что.

— Можно угостить тебя коктейлем? — спросил Генри.

Фрэнки уже почти забыла, что он идет рядом, — заблудилась в дебрях своих мыслей. Между тем они прошли уже два квартала. Она остановилась и посмотрела на мужчину.

Длинные, растрепанные волосы, ярко-зеленые печальные глаза, морщины, нос, явно сломанный не один раз. Потертые, выцветшие джинсы, футболка «Роллинг Стоунз». Сандалии. Он походил на профессора философии из Беркли.

— Зачем?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Чувствую себя… опустошенно. Тяжело такое видеть.

Ну и слово он выбрал, опустошенно.

— Ты профессор философии? Или, может, серфер?

— Отличная попытка. Я психиатр. И, можно сказать, серфер. Я вырос в Ла-Холье. Это в Южной Калифорнии.

— А я девочка с острова Коронадо, — улыбнулась Фрэнки. — Мы с братом часто серфили на пляжах Трестлс и Блэкс.

— Как тесен мир.

Фрэнки вдруг ощутила странную близость с этим незнакомым мужчиной. Ей понравилось, что он назвал себя серфером, что знает пляж Трестлс, понравилось, что он пришел протестовать против войны, хотя никак с ней не связан.

— Я не против выпить. Мы с подругой договорились встретиться в отеле «Хэй Адамс». Мы потеряли друг друга из виду.

Они свернули на улицу, ведущую к отелю.

На другой стороне улицы стоял столик с плакатом «Не дадим их забыть».

За стопками антивоенных брошюр на раскладных стульях сидели двое длинноволосых парней с кустистыми бакенбардами.

— Подруга, не хочешь купить браслет? Все средства идут на помощь военнопленным.

Фрэнки подошла к столику и заглянула в коробку, где лежали металлические браслеты.

— Пять баксов за шутку, — сказал парень.

Фрэнки вытащила один из браслетов. Тонкий серебристый обруч с гравировкой «Майор Роберт Уэлч 1–16–1967».

— Мы из студенческой организации, — сказал один из парней. — Помогаем Лиге семей военнопленных и пропавших без вести собирать деньги. Она появилась совсем недавно.

— Лига семей? — переспросила Фрэнки.

— В основном жены моряков, они пытаются вернуть мужей домой. На следующей неделе будет организован сбор средств. Приходи, если хочешь помочь.

Фрэнки взяла брошюру, протянула парню десять долларов и надела браслет.

Они с Генри зашли в фойе отеля. Обеспокоенный швейцар, кажется, хотел их остановить, но никаких попыток не предпринял. Они спустились в подвальный бар, где, судя по слухам, важные шишки из правительства принимали важные решения за бокалом мартини. Фрэнки и Генри сели за столик у стены в самом конце зала. Он заказал пиво, она — мартини с джином. На столике перед ними лежала пара картонных подставок с карикатурами на Никсона. Фрэнки поняла, что у нее трясутся руки, когда попыталась закурить.

Бармен принес небольшую тарелку с домашними чипсами.

Фрэнки медленно потягивала коктейль, дрожь в руках чуть утихла. Глаза до сих пор саднило, но зрение восстановилось. Их с Генри разделяла тонкая струйка сигаретного дыма. Рядом кто-то курил сигару.

— Кого ты потеряла во Вьетнаме? — спросил Генри.

Она поставила бокал. Было в его взгляде что-то особенное — неприкрытое сочувствие, участие, к которому она не привыкла.

— У меня длинный список.

— Брат?

— Да, он был первым. Но… были и… другие.

Он больше ничего не сказал, но и не отвел взгляд. Ей казалось, он видит гораздо больше, чем остальные. Молчание начало ее тяготить.

— Я была там, — тихо сказала она, сама удивившись этому признанию.

— Я видел значок, — кивнул он. — Кадуций. Крылья. Ты медсестра. Я слышал о таких женщинах.

— Откуда? Никто не говорит о войне. Во всяком случае, те, кто там был.

— Я иногда работаю с ветеранами. Алкоголики и наркоманы в основном. Тебе снятся кошмары, Фрэнки? Есть проблемы со сном?

Прежде чем она смогла ответить (или уклониться), появилась запыхавшаяся Барб. Она подвинула Фрэнки и плюхнулась рядом.

— Ты видела, как бросали медали? Это будет во всех новостях. — Она подняла руку, чтобы привлечь внимание бармена. — Ром с колой.

Генри встал. Посмотрел на Фрэнки.

— Рад был познакомиться, Фрэнки. Как я смогу тебя найти? — тихо спросил он, чтобы не услышала Барб.

— Прости, Генри. Я еще не готова к тому, чтобы меня нашли.

Он мягко прикоснулся к ее плечу:

— Береги себя.

Он правда этого хотел или сказал из вежливости?

— Кто это? — спросила Барб, потянувшись за чипсами. — Друг твоего отца?

— Он не такой старый, — сказала Фрэнки, рассматривая свой новый браслет.

Она провела пальцем по гравировке. Майор Роберт Уэлч пропал за три месяца до того, как Фрэнки приземлилась во Вьетнаме. В это время она проходила подготовку в форте «Сэм Хьюстон» — совсем недостаточную для настоящей службы.

Сколько же было военнопленных? Почему о них никогда не говорили в новостях?

— Фрэнки? — Барб осушила бокал. — Что с тобой? Воспоминания? Хочешь поговорить?

Фрэнки подняла глаза:

— Я рада, что поехала с тобой. Ты была права.

— Я всегда права, подруга. Теперь ты точно это знаешь. — Барб улыбнулась. — Думаю, мы можем сделать гораздо больше.

Глава двадцать четвертая

— Ты у меня в долгу, — повторила Фрэнки.

Барб стояла в их маленькой гостиной с бревенчатыми стенами в одном белье. Тихо гудел старенький черно-белый телевизор — Хью Даунс рассказывал, что за три дня администрация Никсона арестовала тринадцать тысяч протестующих. На маленьком экране показывали «Матерей Золотой звезды» и ветеранов, которые бросали медали, затем пошли кадры протестов в Кентском университете, где национальная гвардия открыла огонь по безоружным студентам.

— Ты была рада, что поучаствовала в марше.

— Да. И ты будешь рада, когда мы сходим на благотворительный обед и поможем военнопленным вернуться домой. Я пошла за тобой. А теперь прошу тебя пойти за мной.

— Почему ты вообще хочешь пойти? Ты не жена военного моряка.

— Но должна была ею стать, — мягко сказала Фрэнки. — А еще Фин. Даже представлять не хочу, как он всеми забытый сидел бы в какой-нибудь клетке. Почему ты так не хочешь идти?

— Все эти жены военнослужащих, да еще колготки. Ты же знаешь, я не надевала их уже много лет.

— Уверена, ты сможешь совладать с колготками и пообедать с этими женщинами. А потом я отведу тебя выпить рома с колой.

— Это мне точно понадобится.

Нарядом Фрэнки мама могла бы гордиться: темно-синий брючный костюм, под пиджаком с большими заостренными отворотами блузка с геометрическим узором. Волосы она забрала в тугой, высокий хвост.

Фрэнки кое-что знала о женах военных моряков. В Коронадо их было полно. Они соблюдали жесткую социальную иерархию в зависимости от ранга мужей. Фрэнки даже не удивилась, когда узнала, что они до сих пор посылают друг другу визитные карточки. Сообщать об этом Барб она не стала.

В одиннадцать пятьдесят они с Барб (на которой были черные сапоги, черная мини-юбка и черная водолазка) подъехали к отелю «Хэй Адамс».

Мимо отеля к Капитолию двигался нескончаемый поток протестующих. Тысячи людей снова намеревались взбаламутить рутину правительственной жизни.

Полиция в полном защитном обмундировании оцеплением окружала ограду Капитолия.

— Мы должны быть с ними, — сказала Барб.

— Не сегодня, — сказала Фрэнки. — Пойдем.

В отеле они зашли в лифт и поднялись на крышу, откуда открывался вид на Белый дом и Монумент Вашингтону.

В ресторане на крыше был растянут огромный плакат: «Не дадим их забыть».

Фрэнки вздрогнула. О них уже забыли. Даже она.

На входе стояли две превосходно одетые женщины, они продавали билеты и раздавали конверты для пожертвований.

Фрэнки купила два билета и потащила Барб внутрь. Там все напоминало загородный клуб в Коронадо: белые скатерти, фарфоровые тарелки, столовое серебро. У стены небольшая сцена с микрофоном.

В зал потянулись женщины в элегантных платьях и брючных костюмах, они оживленно переговаривались, многие останавливались поздороваться почти у каждого столика. Видимо, жены офицеров. Фрэнки и Барб нашли свободные места и сели. Тут же рядом возник официант и наполнил бокалы вином.

— Видишь? — сказала Фрэнки. — Все не так ужасно.

Зал постепенно заполнялся. Официанты переходили от стола к столу, подавая гостям салат из тунца и сладкого перца.

На сцену вышла стройная светловолосая женщина в вязаном голубом платье.

— Приветствую вас, дорогие жены и подруги военнослужащих. Добро пожаловать в столицу. Я Энн Дженкинс из Сан-Диего. Мой муж капитан Майк Дженкинс сейчас находится в тюрьме Хоало в Ханое[37]. Я и другие жены благодарим всех вас за ваши пожертвования, за ваше время, за то, что помогаете вернуть пленных домой.

Зал погрузился в тишину. Гости отложили вилки.

— Многие из вас знают, что мы ведем эту борьбу уже долгое время. Информация, которая поступает от администрации Никсона, лживая или в лучшем случае неполная. Сообщениям «погиб в бою» или «пропал без вести» нельзя верить. Муж Джейн Адсон был сбит в шестьдесят шестом. Сначала правительство сообщило, что он погиб, что от него ничего не осталось. Джейн провела церемонию похорон. Мы все его оплакивали. А через полгода я получила от мужа письмо, где он писал, что недавно видел великолепный рассвет. Именно так называлось судно Адсона. Мы считаем, это может означать, что он жив и находится в «Ханой Хилтон». А теперь я хочу вас спросить, что Джейн должна сказать детям? То, что творится, — неприемлемо. И Джейн такая не одна. В прошлом году я говорила с сенатором Бобом Доулом, он признался, что если сократить слова «военнопленные» и «пропавшие без вести», то большинство сенаторов даже не поймут, о ком идет речь. Просто задумайтесь. В прошлом году люди, которые управляли нашей страной — страной, которая ведет войну, — не знали, что значит «пропасть без вести». К счастью, мистер Доул и сам ветеран, он на нашей стороне, мы надеемся, что ситуация скоро изменится. Хватит молчать, хватит вежливо спрашивать. Хватит быть леди. Хватит быть «просто» женами. Пришло время действовать, быть сильными и гордыми, как и полагается женам военных, пришло время требовать. Мы организовали штаб-квартиру в Вашингтоне. И теперь ищем подходящее место в Сан-Диего, где живет большинство из нас. Наша цель — узнать имя каждого военнопленного американца во Вьетнаме и давить на правительство, пока их не вернут домой. Составлять список имен нам помогают наши мужья, которые находятся в тюрьмах. Сейчас мы знаем почти всех заключенных тюрьмы Хоало. Мы намерены создать целый политический аппарат лишь с одной целью: чтобы каждый в этой стране узнал имена военных, которые сидят во вьетнамских клетках.

— Но как? — раздался голос из зала.

— Начнем с писем и интервью. Расскажем людям истории наших пропавших мужей. Кто готов писать письма, чтобы вернуть наших храбрых мужчин домой?

Аплодисменты. Женщины хлопали стоя.

Энн подождала, пока шум уляжется.

— Спасибо. Благослови вас Господь. Если вы не можете писать письма, пожалуйста, сделайте пожертвование на наше общее дело. У нас все получится, дамы. Больше никакого молчания. Мы не дадим их забыть.

Энн кивнула и спустилась со сцены, она останавливалась у каждого столика, чтобы со всеми поздороваться. Наконец она дошла и до столика Фрэнки.

— Энн, это было потрясающе, — сказала одна из женщин за их столом.

— Спасибо. Боже, ненавижу публичные выступления. — Энн посмотрела на Барб, а затем на Фрэнки. — Добро пожаловать, дамы. Вы жены военнослужащих?

— Мы армейские медсестры, — ответила Фрэнки. — Старший лейтенант Фрэнки Макграт и старший лейтенант Барб Джонсон.

— Храни вас бог, — хором сказали сидящие рядом женщины.

— Все мы знаем моряков, которые вернулись домой только благодаря медикам и врачам. Вы из Вашингтона, дамы? — спросила Энн.

— Из Джорджии, — ответила Барб.

— С острова Коронадо, мэм, — сказала Фрэнки.

— Коронадо? — переспросила Энн. — Фрэнки Макграт. Ты дочь Бетт и Коннора Макграт?

— Что есть, то есть, — кивнула Фрэнки.

Энн улыбнулась.

— Твоя мама замечательная женщина. Неустанно продолжает собирать средства даже после… гибели твоего брата. Пару лет назад мы с ней возглавляли комитет по благоустройству. Никто не устраивает мероприятия лучше, чем она. Я очень расстроилась, когда услышала об ее инсульте.

— О чем? — Фрэнки нахмурилась.

— Об инсульте. Это напоминание всем нам. Трагедия может случиться в любой момент. Даже после стольких страданий. Пожалуйста, передай отцу, что я молюсь за нее.

Фрэнки сидела в неудобном кресле под слепящим светом ярких ламп и смотрела на перегруженные взлетные полосы аэропорта Даллеса. Из динамиков неслись объявления, но для нее это был просто шум. Аэропорт напоминал Америку в миниатюре: длинноволосые парни в рваных джинсах и ярких футболках, солдаты, возвращающиеся домой, обычные люди, которые старательно отводили глаза в сторону.

За последние сутки Фрэнки позвонила домой не меньше дюжины раз, но никто так и не взял трубку. Оставить сообщение она не могла, поэтому пришлось звонить отцу на работу (впервые за много лет), секретарь сказала, что мама в больнице. Фрэнки быстро собрала вещи и уже через десять минут была готова лететь домой.

Стоя у выхода на посадку, она достала из плетеной сумочки сигареты и закурила.

Как он мог не позвонить ей, не сообщить эту ужасную новость?

Еще одно доказательство, что отец навсегда вычеркнул ее из семьи.

Когда объявили посадку, она затушила сигарету, закинула на плечо старую дорожную сумку и зашагала к самолету.

Она села у прохода в ряду для курящих.

К ней подошла стюардесса в вызывающей мини-юбке, красной с синим, такой же расцветки были пилотка и туфли. Фрэнки заказала джин со льдом.

— Сделайте двойной, — добавила она.

Фрэнки никогда не была в этом медицинском центре. Внушительных размеров белое здание на вершине холма в Сан-Диего, сверкающая на солнце конструкция из стекла и камня. Центр построили в год смерти Финли.

Был уже почти вечер, когда ее такси подъехало к больнице. Фрэнки вошла в ярко освещенный вестибюль, где от пола до второго этажа тянулись изогнутые окна в металлических рамах. Высокие пальмы на фоне белых стен казались чем-то инородным.

Повсюду были расставлены современные и, кажется, удобные рыжеватые кресла, в этот майский вечер четверга большинство из них пустовало. Из телевизора в углу доносился закадровый смех «Деревенщин из Беверли».

Фрэнки подошла к стойке регистрации, за которой сидела высокая костлявая женщина в круглых очках и с неестественно алыми губами. На бейджике значилось имя Карла.

— Добрый вечер, Карла. Я бы хотела увидеть Бетт Макграт.

— Только родственники, — сказала Карла, не отрываясь от стопки бумаг.

— Я ее дочь.

— Хорошо. Она в реанимации. Второй этаж. Слева от лифта пост медсестер, там подскажут.

— Спасибо.

Фрэнки направилась к лифтам и поднялась на второй этаж.

Отделение было более новым и светлым, чем то, где она работала в Вирджинии, но и здесь медсестры точно так же бегали из одной застекленной палаты в другую, а у дверей толпились обеспокоенные родственники, изредка нервно улыбаясь друг другу.

Она спросила у медсестер, где лежит ее мать, и быстро зашагала в палату двести сорок пять. Там за стеклянной стеной-окном лежала мама, рядом шуршал аппарат искусственной вентиляции легких. Белый пластырь, наклеенный крест-накрест, удерживал дыхательную и питательную трубки. Металлические бортики с обеих сторон кровати, как и изголовье, были слегка приподняты. Бледное лицо почти сливалось с белой подушкой.

Кругом пищали, гудели и мигали огоньками приборы.

Фрэнки сделала глубокий вдох. Маме было пятьдесят два, но сейчас она выглядела древней, высохшей, слабой.

— Привет, мам. — Она медленно подошла к кровати и вытащила медкарту.

Внутричерепное кровоизлияние. Дыхательная недостаточность.

Она положила карту на место.

— Плевать на статистику, правда, мам? Ты сильная. Я знаю.

Она посмотрела на ее почти прозрачную кожу, на впалые щеки и закрытые глаза.

Фрэнки хотелось заглушить сопение аппарата ИВЛ, убедиться, что мамины легкие сами качают воздух, но она была слишком опытной медсестрой, чтобы дать себя обмануть. Она знала, что после инсульта пациенты на ИВЛ умирают в первые несколько недель.

Тыльной стороной ладони она провела по маминому влажному, теплому лбу.

Послышались шаги, она знала, кто это.

Папа. Человек, который называл ее бусинкой, носил на плечах, весело подбрасывал в воздух. Человек, ради которого она пошла на войну. Хотела, чтобы он ей гордился.

Он замер в дверях.

Фрэнки оглянулась.

Он долго смотрел на нее, словно размышлял, как поступить, затем медленно прошел в палату и встал с другой стороны кровати. Пальцы Фрэнки стиснули металлический бортик. Она отметила, как отец загорел, хотя всего лишь май — явно мотается по строительным площадкам, инспектируя их под жарким солнцем Южной Калифорнии. На нем была голубая синтетическая рубашка, криво застегнутая, и бежевые штаны. Широкий ремень был туго затянут — папа явно похудел.

— Ты даже не позвонил, — сказала она.

— Я не смог.

По тому, как надломился его голос, Фрэнки осознала, что не смог он от страха, а не от злости.

— Когда это случилось?

— Два дня назад. У нее болела голова. — Голос звучал тихо и незнакомо. — Я попросил ее не ныть.

Фрэнки чувствовала его боль.

— Она справится, пап.

— Думаешь? Ты ведь медсестра. Ты должна знать.

— Она сильная, — сказала Фрэнки.

— Да.

— Нас осталось только трое, папа.

Он наконец посмотрел на нее, в глазах стояли слезы. Их семья уже потеряла Финли и теперь в любой момент могла лишиться и мамы — пока ты отворачиваешься, вздыхаешь или злишься.

— Ты останешься? — спросил отец.

Он тоже это почувствовал. Они — семья. Какой бы хрупкой, разорванной ни казалась их связь, внутри нее имелся прочный стержень, за который можно было ухватиться.

— Конечно, — ответила Фрэнки.

Следующие два дня Фрэнки почти не отходила от матери. Она подружилась со всеми медсестрами отделения, каждое утро приносила им пончики. Она часами сидела у маминой кровати, читала ей вслух, болтала обо всем, что приходило в голову, смазывала ей кремом руки и ноги. Отец проводил в больнице любую свободную минуту, но Фрэнки видела, как тяжело ему тут находиться. Каждый день он на пару часов уходил на работу, чтобы (как думала Фрэнки) не видеть, не чувствовать эту боль, но потом всегда возвращался и садился рядом с женой и дочерью. Он рассказывал маме об их юности, о том, как добивался ее руки, посмеивался над реакцией семьи Александер. Фрэнки многое узнала об отце — больше, чем за все эти годы, — она поняла, как сильно он любит свою семью, но друг с другом они этого не обсуждали.

Сегодня — наконец — маму отключали от аппарата ИВЛ.

— Что это значит? — в третий раз спросил папа, пока они ехали в лифте.

— Если все пойдет хорошо, а состояние будет стабильно, ее выведут из комы и уберут дыхательную трубку.

Папа изменился в лице. Плечи опустились, он сгорбился и будто стал меньше ростом.

Раньше она взяла бы его за руку и обоим стало бы полегче, но время залечило далеко не все раны. Две ночи Фрэнки провела в своей приторно-розовой спальне и два раза приготовила ужин, они даже поговорили с отцом, но только о маме. Возможно, все остальное было сейчас просто неважно. Отцовское молчание больше не злило и не ранило Фрэнки. Ему было тяжело, и она это понимала. Без мамы он словно потерялся — не знал, что делать, кем быть и что говорить. Шумный локомотив, который провез ее через все детство, сошел с рельсов.

Двери лифта открылись. Фрэнки с отцом прошли по коридору и остановились у стеклянной стены маминой палаты.

В шесть утра в отделении реанимации было тихо. Вокруг маминой кровати толпилась целая команда медсестер, они проверяли показатели.

— Что, если она не сможет… — Голос сорвался, и отец не закончил вопрос.

Дышать сама.

— Самое время помолиться, — пробормотала Фрэнки. Она почти прижалась к стеклу, вслушиваясь в то, что говорят медсестры.

Верхнее давление…

Сколько, двадцать три?[38]

Все идет хорошо.

Показатели стабильны.

Фрэнки вглядывалась в экраны мониторов.

Медсестры переглянулись, покивали друг другу. Одна из них сняла телефонную трубку и доложила врачу.

Выслушав ответ, медсестра кивнула и повесила трубку.

Выводим ее из сна.

Фрэнки почувствовала, как отец придвинулся к ней. Они почти касались друг друга. Смотрели и ждали.

Через стекло Фрэнки увидела, как задрожали мамины веки. Очень, очень медленно она открыла глаза. Медсестра вытащила трубку, и мама зашлась в кашле.

— Она дышит, — прошептал папа.

Как только им разрешили войти, Фрэнки с отцом встали по обе стороны кровати.

Мама медленно моргала.

— Бетт, ты так меня напугала. — Папа легонько коснулся ее лица.

— Да-а… — Она криво улыбнулась.

Мама повернула голову к Фрэнки.

— Моя… девочка… — прошептала она, еле шевеля губами.

— Привет, мам. — Глаза Фрэнки наполнились слезами.

— Фрэн… — прошептала она, протягивая костлявую руку. — Что… с твоими… волосами?

Фрэнки с облегчением рассмеялась.

9 мая 1971 г.

Дорогие Этель и Барб,

Передаю привет с безмятежного острова Коронадо.

Простите, что долго не писала, было непонятно, что с мамой. К счастью, из больницы ее уже выписали. Ей понадобится время на восстановление, поэтому я останусь тут, чтобы помочь. Пока не знаю, надолго ли. Из больницы в Шарлотсвилле я уволилась. Не могли бы вы отправить мне кое-какие вещи?

Хочу, чтобы вы знали, как много вы вдвоем для меня значите, и эти годы, проведенные вместе — как во Вьетнаме, так и в Вирджинии, — были лучшими в моей жизни.

Я приеду повидаться, как только смогу.

Берегите себя.

Люблю вас.

Ф.

14 мая 1971 г.

Дорогая Фрэнки,

Ты разрушила нашу банду, девочка, и мне это не нравится, но, кажется, пришло время. Этот пинок под зад мне нужен был уже давно. Я отправила резюме в «Оперейшн брэдбаскет» в Атланте. Может, встречу Джесси Джексона[39], кто знает.

Буду очень скучать!

Остаемся на связи.

Береги себя.

Б.

P. S. Держу пари, Ной сделает Этель предложение, как только я выйду за порог.

Фрэнки намазала кремом мамины сухие руки.

— Оч… хорошо… — Слова маме давались с трудом.

Фрэнки наклонилась и поцеловала ее сухую щеку.

Мама заморгала и закрыла глаза. Она так быстро уставала. Но сразу после инсульта это нормально. Фрэнки с отцом установили в гостевой комнате на первом этаже медицинскую кровать. Мама расстраивалась из-за того, что речь давалась ей с трудом. Иногда она не могла подобрать слово или использовала совершенно неправильное, говорила она с большим трудом. У нее часто кружилась голова, накатывала тошнота.

Фрэнки закрыла дверь и увидела, что отец сидит в гостиной. Он весь будто усох. После маминого инсульта он словно лишился того, что наполняло его.

— Она идет на поправку, — сказала Фрэнки.

— Хорошо, что ты здесь. Мама очень скучала.

— А ты?

Он посмотрел прямо на нее, будто ждал этого вопроса.

— Ты вернулась другой.

— Я… мне было трудно после Вьетнама.

— Нам всем. После Финли… я изменился. И я не знал, как… — Он пожал плечами, не в состоянии подобрать слова, чтобы выразить горе.

— Прости за ту ночь перед моим отъездом в Вирджинию… За мои слова.

Отец не отозвался. Фрэнки вышла в коридор и поднялась к себе. Там вытащила из сумки фотографию Финли, которую забрала в приступе ярости, затем спустилась в гостиную и протянула ее отцу.

— Его место на стене героев, — тихо сказала она и поставила рамку с фотографией на стол. — Прости меня, папа.

Он долго смотрел на нее, затем встал. Его немного пошатывало. То ли слишком много выпил, то ли обессилел, то ли причиной тому было беспокойство.

— Пойдем.

На кухне он взял ключи, которые висели рядом с телефоном, и вышел во двор.

Фрэнки шла за ним по бульвару Оушен. Они вместе шагали по широкому тротуару, оба молчали.

— Мы сильно поругались, когда ты уехала, — сказал он наконец.

Фрэнки не знала, что на это ответить.

— Она упрекала меня. Сказала, я был с тобой груб.

— Я тоже вела себя как сука.

— Так я ей и сказал.

Неожиданно для самой себя Фрэнки улыбнулась.

— Она знала, что ты вернешься, — сказал отец.

— Правда? Откуда?

— Жизненный опыт. Материнский инстинкт. И добавила про лососей, которые для нереста возвращаются в отчий дом.

Они прошли еще полквартала, и отец остановился у небольшого серого бунгало на берегу океана, рядом на зеленой лужайке белел кирпичный колодец. Нелепая причуда в этом грязном мире. Бунгало окружали большие двухэтажные дома, что делало его похожим на пряничный домик. Во дворе был припаркован темно-синий кабриолет «мустанг».

— Я хотел снести этот коттедж и построить что-то побольше. Но потом… когда ты уехала в Вирджинию, мама решила, что тебе понадобится собственный дом. Однажды. Она недвусмысленно намекнула, что этот коттедж должен стать твоим. И настояла на своем. Прежде она никогда не говорила со мной таким тоном. Да и вообще ни с кем так не говорила. Кстати, она сама покрасила стены, обставила дом, принесла все необходимое. Но ты знаешь маму, необходимые вещи для нее очень растяжимое понятие. Ну а машина — это мой вклад.

Он вытащил из кармана две связки ключей и протянул ей.

От потрясения Фрэнки не знала, что и сказать, она смотрела на отца, словно видела его впервые в жизни, видела тень человека, который мальчишкой покинул Ирландию и в одиночку пересек океан, который не смог пойти на войну с мужчинами своего поколения, который влюбился в женщину, привыкшую к роскоши и комфорту. Человека, который потерял на войне сына и чуть не потерял жену, который выгнал из дома единственную дочь и не знал, как вернуть ее назад. Она гадала, смогут ли они однажды об этом поговорить. Они оба.

— Спасибо, пап, — тихо произнесла она.

Кажется, ему стало неловко от ее благодарности или от того, что стояло за всей этой историей. Он смотрел куда-то вдаль.

— Мне пора. Не люблю оставлять твою маму одну надолго.

Фрэнки кивнула, глядя ему вслед. Когда он повернул за угол, она прошла мимо белого кирпичного колодца и остановилась перед крыльцом.

Она открыла дверь и включила свет. Внутри ее встретила уютная гостиная с бревенчатыми стенами, слегка закоптевшим камином из речного камня и клетчатыми занавесками на больших окнах. Паркетный пол, овальный лоскутный коврик, кухонный уголок, выкрашенный в нежно-голубой цвет, мягкий диван в мелкий цветочек и кресло. На каминной полке стояла ваза с искусственными цветами.

Она прошла дальше, зажигая повсюду свет. Две маленькие спальни, в той, что побольше, окна выходили на огороженный задний двор, в центре которого рос дуб. В эту комнату мама поставила двуспальную кровать, накрыла ее воздушным белым одеялом, на небольшом прикроватном столике стояла лампа, инкрустированная ракушками.

Фрэнки глубоко вдохнула. Может, это именно то, что она так давно искала? Место, которое назовет своим.

Глава двадцать пятая

Этой ночью Фрэнки наконец-то выспалась.

Утром она открыла шкаф и обнаружила, что там полно одежды. Самое необходимое.

Улыбнувшись, она натянула полосатые вельветовые штаны и белую блузку с цветочной вышивкой, а затем поехала к дому родителей. На крыльце, держась за ходунки, стояла мама.

— Ты… опоздала, — взволнованно сказала она.

— Я не опоздала, мам. — Фрэнки помогла ей сесть в машину.

Мама неуклюже забралась на сиденье.

— Мне очень понравился дом, мам. В каждой вещи я вижу тебя. Знаю, ты очень постаралась, чтобы сделать его уютным. Спасибо, что не дала папе его снести.

Мама судорожно кивнула, она еще не вполне контролировала свои движения. Фрэнки заметила, как она встревожена, как вцепилась пальцами в сиденье.

— У тебя кружится голова? — спросила Фрэнки.

Мама кивнула:

— Да. — Даже это короткое слово вышло у нее невнятно. — Дерьмо.

Фрэнки могла пересчитать по пальцам одной руки, когда мама при ней ругалась.

— Нужно время, мам. Не будь к себе слишком строга. Физиотерапевт поможет с реабилитацией. И эрготерапевт.

Мама тихонько фыркнула. Согласна она или нет? Понять было трудно.

В Сан-Диего Фрэнки свернула к медицинскому центру, там помогла матери выбраться из машины. Держась за ходунки побелевшими от усилий руками, мама медленно доковыляла до вестибюля. Фрэнки зарегистрировала маму, и они сели в зале ожидания.

— Страшно, — пробормотала мама.

Такое Фрэнки от мамы тоже слышала впервые.

— Я с тобой, мам. Мы вместе. Все будет хорошо. Ты справишься.

— Ха.

— Элизабет Макграт? — позвала медсестра.

Фрэнки помогла матери подняться и придерживала ее, пока та на ходунках брела через вестибюль. Напоследок мама повернулась и посмотрела на Фрэнки испуганными глазами.

— Я буду ждать тебя здесь, мама. — Фрэнки ласково улыбнулась.

Мама как-то слабо дернула головой.

Фрэнки вернулась в кресло. На столике рядом лежала стопка журналов, она полистала их, наткнулась на статью о военнопленных, которые все еще находились во Вьетнаме.

Она вспомнила о Лиге семей военнопленных, об их стремлении вернуть своих мужей, сыновей и братьев домой. Когда Фрэнки и Барб были на благотворительном обеде в Вашингтоне, собравшиеся там как раз искали место для штаб-квартиры в Сан-Диего.

Фрэнки отправилась на поиски таксофона, нашла один неподалеку.

— Мне нужно связаться с офисом Лиги семей в Сан-Диего, — сказала она оператору.

— Вы имеете в виду Национальную лигу семей американских военнопленных и пропавших без вести в Южной Азии? — уточнил телефонист.

— Да.

— Соединяю.

Женский голос:

— Лига семей. Меня зовут Сабрина. Чем я могу помочь?

— Привет. Вы принимаете пожертвования? — спросила Фрэнки.

— Ого, конечно. Хотите приехать к нам в офис?

— Да. У меня есть немного времени. — Фрэнки записала адрес и поспешила к машине.

В бардачке она нашла «Путеводитель Томаса», посмотрела дорогу и завела мотор.

Проехав почти весь город, она припарковалась на милой улочке рядом с небольшим зданием, которое когда-то, похоже, было рестораном. Над дверью висела нарисованная от руки табличка: «Лига семей военнопленных и пропавших без вести».

Входная дверь была открыта, и она зашла внутрь.

Небольшой офис, из мебели только стол, заваленный стопками рекламных листовок. За столом сидела женщина.

— Добро пожаловать в Лигу семей!

Еще одна женщина, стоя на коленях, рисовала плакат. На лицо свисал каскад белокурых кудряшек. Она тоже помахала Фрэнки:

— Привет! Добро пожаловать.

У женщины за столом была красивая экзотическая внешность: длинные черные волосы, высокие скулы. Рядом с ней в коляске спал малыш.

— Я Роуз Контрерас. Ну же, проходите. Вы жена моряка?

— Нет. Я Фрэнки Макграт, армейская медсестра, старший лейтенант в отставке.

— Храни вас бог, — мягко сказала Роуз. — Вы знаете имя заключенного?

— Нет. Я бы хотела сделать пожертвование.

— Мы рады любым пожертвованиям, — сказала Роуз. — Как видите, сейчас средств у нас не много.

Фрэнки открыла сумочку и достала кошелек.

— Но, Фрэнки…

— Да?

— Знаете, что нам действительно нужно? Привлечь внимание общественности. Три наши пожилые леди, Энн, Мелиса и Шери, замужем за большими шишками. Они у нас выступают перед Сенатом и делают публичные заявления. А я возглавляю комитет по письмам. Наша цель — писать письма всем и каждому, кто мог бы помочь. Заваливать их письмами. И то же самое с газетами. Не хотите присоединиться?

Письма. Это то, чем она могла бы заняться, пока сидит с мамой, ждет ее с процедур.

Фрэнки улыбнулась:

— С удовольствием, Роуз.

Сочинение писем от имени Лиги семей военнопленных быстро превратилось в навязчивую идею.

Фрэнки писала их, когда ей было одиноко, когда не могла заснуть, когда нападала тревожность, писала, пока ждала маму с терапии в медицинском центре, писала, сидя на пляже после ужина. Она писала всем, кого могла вспомнить. писала Генри Киссинджеру, Ричарду Никсону, Спиро Агню, Бобу Доулу, Харру Рисонеру, Глории Стайнем, Уолтеру Кронкайту, Барбаре Уолтерс. Любому, кто мог услышать и помочь или рассказать другим.

Уважаемый доктор Киссинджер, пишу Вам от имени наших американских героев, мужчин, которых мы оставили и забыли. Я армейская медсестра, служила во Вьетнаме, я не понаслышке знаю, через какие ужасы пришлось пройти этим людям. Они пошли на войну сражаться за Родину, они хотели поступить правильно, и теперь наша страна тоже должна поступить правильно, ради них. Мы не можем оставить там ни одного мужчину и ни одну женщину…

Когда она не писала, то была с мамой, помогала ей ходить, уговаривала поесть, возила ее на процедуры и обратно. Восстановление после инсульта — дело небыстрое, но мама старалась изо всех сил и упорно работала, иногда до изнеможения. Врачи удивлялись ее упорству и энтузиазму, Фрэнки с отцом — едва ли. Чем-чем, а упрямством Бетт Макграт отличалась всегда.

Дела у Фрэнки более-менее наладились. Перепады настроения стали редкими, кошмары не снились уже несколько недель, и она ни разу не проснулась на полу в своем бунгало. Каждое воскресенье она писала Барб и Этель и регулярно получала ответы. Поскольку цены на междугородние звонки достигли космических высот, подругам приходилось ограничиваться письмами.

Отсутствие светской жизни Фрэнки совсем не беспокоило (хотя очень беспокоило маму). Последний раз она была на свидании… во Вьетнаме. Любовь — последнее, о чем она думала. Она хотела лишь тишины и спокойствия.

К концу июня семьдесят первого года, спустя почти два месяца после возвращения из Вирджинии, жизнь вошла в привычное русло. Помощь маме приносила ей удовлетворение, сочинение писем придавало жизни осмысленность. Но сегодня — наконец — ее позвали не просто писать письма.

Во второй половине дня она припарковалась у торгового центра «Чула-Виста-Аутдор» и направилась к эскалаторам. В честь предстоящих праздников торговый центр был украшен красными, белыми и синими флажками, почти все магазины устроили распродажу.

Во внутреннем дворе под пальмой стоял стол. За ним сидела красивая девушка со светлыми волосами, собранными в два хвоста. Слева от нее стояла бамбуковая клетка, в которой едва ли мог поместиться человек. На клетке висел плакат: «Не дадим их забыть».

Фрэнки улыбнулась и села рядом на свободный стул.

— Я Фрэнки. — Она протянула руку.

— Джоан.

Они обменялись рукопожатием.

— Как сегодня?

— Медленно. Все готовятся к празднику.

Фрэнки выровняла стопку листовок, заглянула в коробку с браслетами на столе — пять долларов за штуку.

Джоан вернулась к письму, которое составляла.

— Как думаешь, Выполни свое чертово обещание, президент Никсон, не слишком агрессивно для первого предложения? — спросила она.

— В таком деле «слишком агрессивно» не бывает. — Фрэнки тоже взяла ручку с бумагой.

Мимо их столика прошел парень с длинными волосами и густой бородой.

— Милитаристы, — пробормотал он себе под нос.

— Свобода не дается просто так, придурок, — крикнула Фрэнки. — И почему ты еще не в Канаде?

— Мы не должны ругаться с противниками войны, — сказала Джоан и ухмыльнулась: — На редкость глупое правило.

— Скорее рекомендация, — отозвалась Фрэнки.

— Как давно твой муж числится пропавшим?

— Я не замужем. Мой брат и… несколько друзей погибли там. А твой муж?

— Его вертолет сбили в шестьдесят девятом. Сейчас он в Хоало.

— Мне жаль, Джоан. А дети?

— У нас дочь. Шарлотта. Она не помнит папу.

Фрэнки взяла ее за руку. Они были почти одного возраста, но прожили такие разные жизни, и вот война свела их вместе.

— Он вернется, Джоан.

К ним подошла женщина в клетчатом черно-белом костюме.

— Наших солдат держат в таких клетках? Правда? Здесь даже выпрямиться нельзя.

— Да, мэм.

— Что они такого сделали?

— Сделали? — не поняла Джоан.

— Чем заслужили эти клетки? Помогали лейтенанту Келли в Ми Лае?

Спокойно. Объясняй, а не спорь.

— Они служили своей стране, — сказала Фрэнки. — Как их отцы и деды, они пошли на войну, когда страна призвала их, и были взяты в плен врагом.

Женщина нахмурилась, достала из коробки никелированный браслет и прочитала имя.

— Он чей-то сын, мэм. Чей-то муж. Его ждут дома. — Фрэнки сделала паузу. — Муж Джоан сейчас сидит там в тюрьме. Дома его ждет дочка.

Женщина достала двадцатидолларовую купюру из потрепанного кошелька и протянула Фрэнки, а затем положила браслет обратно в коробку.

— Смысл в том, чтобы носить браслет, пока этот мужчина не вернется домой, — сказала Джоан. — Чтобы память о нем жила.

Женщина снова достала браслет и надела его на запястье.

— Спасибо, — сказала Фрэнки.

Женщина кивнула и пошла дальше.

Следующие полчаса Фрэнки и Джоан раздавали листовки, продавали браслеты и писали письма. Фрэнки дописывала письмо Бену Брэдли, когда Джоан толкнула ее локтем.

— К нам идут, — прошептала она.

Фрэнки подняла глаза и увидела, что к ним приближаются двое мужчин.

Нет. Не совсем. Скорее, мальчик и взрослый мужчина. Наверное, отец и сын. Мужчина был высокий и худой, с усами и поседевшими длинными волосами. На нем была черная футболка с группой «Грэйтфул Дэд», поношенные джинсы и сандалии. Мальчику было лет шестнадцать-семнадцать, свитер с надписью «Аннаполис» обтягивал мускулы. Юноша был коротко, по-старомодному, подстрижен. Они остановились у плаката «Не дадим их забыть».

— Я смотрю, ты продолжаешь бороться. Фрэнки Макграт, да? Девочка с Коронадо? — сказал мужчина.

Фрэнки понадобилось какое-то время, чтобы узнать мужчину, которого она встретила на протесте в Вашингтоне.

— Серфер и психолог.

— Генри Асеведо, — улыбнулся он. — А это мой племянник Артуро. — Он повернулся к парню: — Видишь эти клетки, Арт? Присмотрись хорошенько.

Парень закатил глаза и добродушно толкнул дядю в бок.

— Дядя все никак не смирится, что в сентябре я пойду в Военно-морскую академию. Зато папа в восторге.

— Мой брат там учился, — сказала Фрэнки. — Ему очень нравилось.

— Мой муж тоже, — добавила Джоан. — Отличный колледж.

— Я не слишком жалую места, которые воспитывают бойцов, а потом отправляют их в самое пекло, — сказал Генри.

— Просто гордись им, Генри, — сказала Фрэнки. — Он сделал достойный выбор, даже если ты с этим не согласен.

Она подтолкнула к парню коробку с браслетами:

— Пять долларов, если хотите помочь героям вернуться домой.

Артуро наклонился, разглядывая браслеты.

— Клево! А вы знаете какого-нибудь военнопленного?

— Мой муж военнопленный, — Джоан показала свой браслет.

— Тысяча девятьсот шестьдесят девятый, — прочел парень. — Ого. Он там уже так долго…

Фрэнки чувствовала на себе взгляд Генри. Тот обнял племянника:

— Ладно, будущий летун. Поможем прекрасным дамам спасти их мужей.

— Я не замужем, — внезапно сказала Фрэнки и сама удивилась своим словам.

— Сегодня что, день чудес? — Генри положил на стол две двадцатки. — Продолжайте в том же духе, дамы. До встречи, Фрэнки.

Он повел Артуро дальше, но тот вырвался из дядиных объятий, очевидно решив, что слишком взрослый для этого.

— Это же… Ну, знаешь, такие парни всегда играют ковбоев.

— Он врач, — покачала головой Фрэнки.

— Не понимаю, почему ты все еще здесь, — улыбнулась Джоан.

— О чем ты?

— Если бы этот симпатяга так смотрел на меня, я бы его не отпустила.

— Что? Думаешь, он… нет. Точно нет… Он же намного старше.

— Возраст больше ничего не значит, — сказала Джоан.

И Фрэнки не могла не согласиться.

27 июня 1971 г.

Дорогая Фрэнк,

Передаю привет с убийственно жаркого острова Каптивы. Это во Флориде. Земля жилистых людей, которые разъезжают на машинах размером с яхту и начинают свой день с коктейля.

Знаю, ты сейчас взвизгнешь от неожиданности, как и Барб, которая получила такое же письмо. Мы с Ноем тайно поженились! Знаю, вы, девочки, хотели бы оттянуться на моей свадьбе, но я больше не могла ждать. Мы не могли ждать. Да я и не захотела превращать этот день в праздник цветов и тортов. Когда мамы нет рядом… не знаю. Я просто не захотела. Но мы обязательно отпразднуем, и уже совсем скоро!

Люблю тебя, подруга,

миссис Ной Эллсворт

Глава двадцать шестая

1972 год. Война продолжалась.

Еще больше смертей, больше тяжелых ранений, больше сбитых вертолетов, больше заключенных в тюрьме Хоало, больше пропавших без вести.

Фрэнки, как и очень многие американцы, в ужасе смотрела вечерние новости. В прошлом году «Расследование зимнего солдата» — инициатива, спонсируемая «Ветеранами Вьетнама», — показало всем самую темную сторону этой войны, открыло глаза на зверства, которые американцы творили в джунглях, деревнях и на поле боя. За резню в Ми Лае лейтенанту Уильяму Келли дали пожизненное. Кроме того, Америка вторглась в Камбоджу. Все это усиливало ненависть и отвращение к вернувшимся ветеранам.

Иногда, смотря новости, Фрэнки не могла сдержать слез.

Вывести ее из равновесия мог даже пустяк. Черт, порой она принималась плакать, даже когда по радио в машине начинала звучать музыка, которая была связана с Финли, Джейми или Раем. Каждая слеза напоминала о том, что ее стабильность в лучшем случае нестабильна.

Никто больше не верил, что Америка сможет победить. Даже на Коронадо среди консервативной республиканской публики росли сомнения.

«Пора уезжать». Фрэнки часто слышала, как отец говорил это своим друзьям, будто война была дорогим неудавшимся отпуском.

Когда мама достаточно окрепла, чтобы водить машину и оставаться одна, Фрэнки пришлось заняться и своей жизнью — по крайней мере, ее имитацией. Она устроилась в больницу при медицинском центре. На этот раз образование и опыт позволили ей сразу получить должность операционной медсестры, да еще и в дневную смену, и благодаря медицине в ее жизни снова появились цель и смысл, в которых она так нуждалась. Фрэнки старалась занимать все свое свободное время: бесконечно строчила письма, помогала Лиге семей во всем, брала дополнительные изматывающие смены в операционной. Все что угодно, лишь бы поменьше думать и не мучиться от бессонницы.

Но она знала, что сегодня ничто из этого не поможет.

Четвертое июля.

Фрэнки страшно боялась этого праздника. Последние несколько лет она закрывалась дома, включала музыку погромче и просто старалась пережить эту шумную ночь. В Вирджинии Барб и Этель ее не трогали, а в прошлом году мама еще недостаточно окрепла для своего ежегодного приема. Но в этот раз все было иначе.

Вечеринка в доме родителей — последнее, в чем Фрэнки хотела участвовать, но выбора у нее не было. После пятнадцати месяцев терапии и упорных тренировок мама собиралась триумфально вернуться в светскую жизнь Коронадо, и присутствие Фрэнки было обязательно.

Все хорошо. Я справлюсь.

Она надела фиолетовые шорты и тонкую белую блузку, выпрямила и уложила волосы, которые за это время порядком отросли, и накрасилась. Лишь бы замаскироваться получше.

Наступил вечер, от бунгало до дома родителей она шла по пляжу мимо легендарного отеля «Коронадо» с красной крышей. С карнизов весело подмигивали фонари.

Вокруг кипела жизнь. Семьи, дети, собаки. Люди плескались в воде, кричали и смеялись.

Она шагала по песку, пока не пришло время повернуть и пересечь бульвар Оушен, на котором в этот теплый вечер было шумно и многолюдно: водители выискивали место для парковки, мужчины доставали вещи из багажников, женщины с детьми и собаками искали, где поставить раскладные стулья.

Над кирпичным забором возвышался тюдоровский особняк, в зарешеченных окнах горел свет. На ветвях калифорнийского дуба мерцали фонарики. Стол и уличный бар были украшены красными, белыми и синими флажками. Фрэнки зашла во двор и закрыла за собой калитку.

День независимости всегда был любимым праздником отца. Они отмечали его так, как отмечали любое светское мероприятие. На полную катушку. Во дворе устроили шведский стол по-американски: ребрышки и сочные гамбургеры, кукуруза в масле, картофельный салат и, конечно, красно-бело-синий торт-мороженое на десерт. Каждый должен был принести какое-то блюдо, и женщины Коронадо всегда старались друг друга превзойти.

Гости, судя по всему, собрались уже не один час назад, громкие голоса намекали на обильные возлияния.

— Кем себя возомнила Джейн Фонда? Антиамериканка, вот она кто, — кричал какой-то мужчина.

Чуть в стороне трое музыкантов играли дурной кавер «Купе-двойка»[40].

Во дворе был растянут плакат: «Боже, храни Америку и наши войска».

— В которых, конечно, одни мужчины, — пробормотала Фрэнки.

Она медленно выдохнула, стараясь не злиться. И не обижаться.

Если бы только Барб и Этель были здесь. Они слишком давно не виделись. У Ноя и Этель совсем недавно родилась дочь, которую они назвали Сесили, а Барб готовилась к сверхсекретному мероприятию «Ветеранов», о котором ей пока нельзя было рассказывать.

Фрэнки пробиралась мимо гостей, натянуто улыбаясь знакомым и выхватывая по пути обрывки фраз. Мужчины в костюмах обсуждали солдат, которые «сидели на героине и бомбили деревни», а женщины в ярких нарядах картинно содрогались, обсуждая Чарлза Мэнсона: «…закрывайте входные двери. Им следовало его казнить. Проклятые либералы».

Фрэнки сосредоточилась на дыхании, она старалась держаться спокойно.

— Джин со льдом и ломтиком лимона, — сказала она бармену.

Как только ей вручили стакан, в центр двора вышел отец. Как и всегда, он с легкостью завладел вниманием публики. Он махнул рукой, и музыканты перестали играть. Фрэнки увидела его улыбку на миллион, которая вернулась к нему вместе с маминым восстановлением. Но кое-что все-таки изменилось — осознание, что здоровье не купишь ни за какие деньги. На папе были полосатые брюки с широким ремнем и синтетическая рубашка с большими отворотами. За последний год он отпустил бакенбарды, в которых проглядывала седина, и стал зачесывать свои черные кудри на одну сторону. Глаза прикрывали массивные квадратные очки.

— Благодарю всех за то, что пришли. Как вы знаете, празднование Дня независимости в этом доме — добрая традиция острова Коронадо. Впервые мы собрали друзей в честь независимости Америки в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, когда весь мир следил за каждым шагом Элвиса Пресли.

Толпа зашумела — какие сладкие воспоминания о совсем иной жизни.

— Не думаю, что мои де… моя дочь помнит свою жизнь до вечеринок Макгратов в День независимости. — Он замолчал. Казалось, слова даются ему с трудом. — Однако в прошлом году мы не отправили ни одного приглашения. Все вы знаете почему. И я благодарю каждого из вас за письма и цветы. После инсульта Бетт нам пришлось нелегко.

Тут в дверях появилась мама — спина прямая, подбородок высоко поднят. Не так давно она начала красить волосы, чтобы скрыть седину, а потом коротко подстриглась — ничего более стильного она еще в жизни не делала. Безупречный макияж, модный брючный костюм — она, как и всегда, выглядела потрясающе. Мама осторожно переступила порог. Только тот, кто очень хорошо ее знал, мог заметить, как она сосредоточена, с каким усилием ей дается каждый непринужденный шаг.

Папа подошел и подал ей руку.

Мама улыбнулась гостям и заговорила:

— Это был долгий путь. Не могу передать, как сильно я благодарна за вашу поддержку. Миллисента, твои запеканки буквально спасли меня. Джоанн, я так и не поняла, что за зверь этот маджонг, но твой голос очень меня успокаивал. Доктор Кенуорт, спасибо за то, что вытащили меня с того света. — Она посмотрела на папу, затем снова обвела взглядом гостей. — Фрэнсис… — Тут она увидела Фрэнки и помахала. — Вы все были моей опорой.

Фрэнки заметила, как нежно папа сжал ее руку, а затем поцеловал в щеку.

Гости зааплодировали. Послышались радостные возгласы.

— И еще кое-что, — опять заговорил папа. — Прежде чем мы приступим к еде, напиткам и танцам, я бы хотел поприветствовать капитана Лео Столла. Он только что вернулся из Вьетнама. А также Уолтера Рида. — Папа поднял бокал: — За вашу службу! Спасибо от благодарной нации!

Фрэнки стукнула пустым стаканом по бару:

— Еще.

Музыканты снова заиграли «Американский пирог»[41], причем так медленно, что песню едва можно было узнать.

За вашу службу. От благодарной нации.

В ней закипала злость. Осушив второй стакан, Фрэнки бросила взгляд на ворота.

Она уже может уйти?

Кто-нибудь вообще заметит?

Дрожащей рукой она потянулась за сигаретой.

От благодарной нации.

— И снова неожиданная встреча, — сказал кто-то.

Фрэнки резко повернулась и чуть не врезалась в мужчину, который стоял прямо за ней.

Он поймал ее.

— Генри Асеведо, — пробормотала она.

В его прическе что-то изменилось, волосы такие же длинные, но влажный вечерний бриз распушил их. Он явно побрился прямо перед вечеринкой, на лице не было и тени щетины. Тонкое лицо обрамляли короткие бакенбарды.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, отступая на шаг. — Сомневаюсь, что это твоя компания.

— Твоя мама и ее друзья из Лиги юниоров собирают средства на постройку нового реабилитационного центра для наркоманов и алкоголиков. Она пригласила некоторых членов правления, в том числе и меня. — Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ты совсем не похож на члена правления чего бы то ни было. И это комплимент.

— Я выбирал между вечеринкой в этой компании и компанией неуправляемой семейки моей сестры в пригороде.

— Я бы выбрала пригород.

Генри улыбнулся.

— Ты явно никогда там не была.

Фрэнки услышала характерный свист артиллерийской мины и грохот взрыва.

— Ложись! — закричала она и упала на землю.

Тишина.

Фрэнки зажмурилась.

Она распласталась на родительском газоне. Какого хрена? Она встала на четвереньки, колени дрожали.

Кто-то запустил петарду. Наверное, бутылочную ракету. И она тут же рухнула на землю. Да что с ней не так? Она легко могла отличить петарду от артиллерийской мины.

Боже мой.

Генри присел на корточки рядом с ней и дотронулся до плеча с такой нежностью, что ей захотелось плакать.

— Уходи, — сказала она и отвернулась.

Такого с ней не было уже несколько лет, с того случая в загородном клубе.

— Я помогу.

Она позволила ему поднять себя на ноги, но все так же смотрела в землю.

— Всех этих придурков с петардами и бутылочными ракетами из Мексики нужно посадить, — сказал он.

Неужели он считает, что это нормально — бросаться на землю при звуке взрыва петарды?

— Проводишь меня домой? — спросила Фрэнки.

Она знала, что ее слова звучали как приглашение, но это было не так. Она его не хотела.

Разве что совсем чуть-чуть.

Все, чего она сейчас хотела, — не оставаться одной.

Он обнял ее за талию, чтобы она не упала.

— Моя машина…

— Давай пройдемся.

Они вышли за ворота.

Бульвар Оушен превратился в настоящий дурдом с машинами и туристами. На песчаном пляже толпились семьи, дети, студенты и военные. Все смешалось. Лай собак. Детский смех. Усталые родители, которые пытались удержать разыгравшихся детей. Совсем скоро начнут запускать фейерверки, которые контрабандой привозили из Мексики. Бутылочные ракеты. М-80. Все небо будет словно в артиллерийском огне, и звук будет соответствующий.

Фрэнки держалась поближе к Генри. Только сейчас она осознала, что забыла надеть сандалии перед выходом и заявилась на вечеринку босиком.

Фрэнки не знала, что сказать этому мужчине, который, приобняв, вел ее домой.

Наконец они дошли.

В ночной темноте маленькое серое бунгало отливало серебром. Ярко-красная дверь, белый кирпичный колодец. Она вдруг увидела его таким, какой он есть. Дом из другой эпохи, совсем из другой жизни. Дети. Собаки. Велосипеды.

От этой мысли ее пронзило печалью.

— Держу пари, ты все детство провела на пляже Коронадо. Наверное, разъезжала на велике по бульвару Оушен с разноцветными карточками в колесах. Ну что за сказка.

— Да, с братом, — тихо сказала она, повернулась и посмотрела на Генри: — Спасибо.

Он театрально поклонился:

— К вашим услугам, миледи.

Фрэнки ощутила, как в ней внезапно всколыхнулось желание. Впервые за эти годы. Ей захотелось прикосновений, тепла. Захотелось не быть одной.

— Ты женат?

— Нет. Моя жена Сюзанна умерла от рака груди семь лет назад.

Теперь она видела в нем глубокую тоску — он тоже познал утрату, познал одиночество и теперь мог разделить свое одиночество с ней.

— Сколько тебе лет? — спросила она, хотя это было совсем неважно.

— Тридцать восемь. А тебе?

— Двадцать шесть.

Он ничего не ответил, и ей это понравилось. В словах было слишком много смысла, а ей сейчас хотелось просто быть, без всякого смысла.

— Зайдешь? — тихо спросила она.

Он прекрасно все понял и молча кивнул.

Она открыла калитку, и они вошли на задний двор, который она так и не привела в порядок. В нестриженой траве проглядывали желтые проплешины. Закопченным мангалом она так ни разу и не воспользовалась, на крепкие дубовые ветви просились качели из покрышек. Двор совсем заброшен — как и ее жизнь.

Она закрыла за ними калитку, легкий щелчок был подобен стартовому свистку. Генри притянул ее к себе и обнял. Она ощущала его силу и возбуждение, в его руках она была желанной. Такого она не чувствовала очень давно.

Он чуть отстранил ее, посмотрел в глаза.

Фрэнки повела его в дом. В спальне она словно впервые заметила, какой вокруг бардак. Постель не заправлена, на полу валяется одежда, на тумбочке сгрудились грязные стаканы. Накануне она перебрала с выпивкой и, кажется, просто провалилась в сон. Она не помнила.

Он увлек ее к кровати.

Фрэнки снова почувствовала себя девственницей, напуганной, неуверенной. Она медленно стянула шорты и расстегнула блузку.

На ней остались белые трусы, кружевной лифчик и золотой медальон святого Христофора, который мама отправила ей во Вьетнам.

— У меня был… только один мужчина, очень давно, — сказала она, сама не понимая зачем. — И я не хочу… чего-то большего. Во мне этого нет.

— Чего нет, Фрэнки?

— Любви.

— А.

— Я влюблена в другого.

— Где же он?

— Его больше нет.

Он прижал ее к себе. Фрэнки растаяла, их губы слились в робком поцелуе.

Сначала она думала только о Рае, о том, каким не был этот поцелуй, кем не был Генри, но потом отбросила контроль и отдалась нарастающему желанию.

— Да, — выдохнула она низким, хриплым голосом, когда его рука медленно скользнула по разгоряченной коже под резинку трусов.

Это была не любовь, но на одно прекрасное мгновение ее тело ожило, затрепетало, загудело. Это была не любовь, но что-то очень на нее похожее.

Летом 1972 года, оглядываясь назад, она все пыталась понять, как так случилось, что они с Генри стали встречаться.

В ее голове их встречи никогда не перерастали во что-то большее. Они просто слились воедино — два человека с такими разными путями каким-то необъяснимым образом пошли по одной дороге. Все началось той ночью в бунгало. Генри многое знал о боли и потерях. Он говорил, что после смерти жены оступился, упал в бездну, где нашел лишь тьму и алкоголь. Фрэнки знала, что значит оступиться, знала, как трудно подняться и какой хрупкой становится жизнь. Они оба были одиноки и сломлены. Когда он говорил о жене, в его глазах появлялась тоска, а стоило ей упомянуть Рая, Джейми или Финли, голос ее начинал дрожать.

Они перестали упоминать имена, перестали говорить о настоящей любви и позволили полулюбви — или страсти — войти в их жизнь. Вскоре Фрэнки обратилась в центр планирования семьи за противозачаточными таблетками. Она пыталась быть прогрессивной и пыталась держаться уверенно, но когда доктор спросил, замужем ли она, у нее покраснели щеки. Она быстро кивнула, а потом замотала головой. Доктор улыбнулся и мягко сказал, что ей не нужно обманывать. Незамужним женщинам теперь тоже можно получать таблетки. И выписал рецепт.

Они с Генри встречались после работы, чтобы выпить коктейль, а иногда и поужинать. Генри часто был занят на мероприятиях по сбору средств для больницы и нового реабилитационного центра, а присоединяться к нему Фрэнки совсем не хотелось.

Ни один из них не был готов полностью погрузиться в жизнь другого. А может, дело было во Фрэнки, и Генри просто решил не настаивать.

Фрэнки не рассказывала о нем ни маме, ни даже подругам, ей это казалось неправильным, почти аморальным — прикасаться к мужчине, которого не любишь, спать в его объятиях, смотреть, как по утрам он собирается на работу.

Но прекратить это она не могла. После стольких лет скорби и одиночества Генри озарил ее жизнь светом. И теперь ей было страшно снова погружаться во тьму.

1 августа 1972 г.

Дорогая Фрэнки,

Поиграли — и хватит. Ты держишь меня за дуру?

На всякий случай смею тебя заверить, я вовсе не дура. Вчера вечером звонила твоя мама. Она сказала, ты ведешь себя еще более странно, чем обычно, и снова пользуешься духами. А я понимаю, что это значит, подруга.

Секс.

Кто он и как все случилось? Не держи подругу во тьме неведения, выкладывай.

Жить в Чикаго очень неплохо. Ты никогда не бываешь одна, никогда. Я постоянно в движении, хотя женщине в мужском мире все-таки трудновато, даже когда ты работаешь ради перемен.

Следующий, кто попросит меня принести кофе и распечатать листовку (потому как на большее я не способна), получит пинок под зад.

А вот Этель рассказывает, что вся ее одежда пропахла детской отрыжкой и она забыла, что такое сон.

У каждой из нас свои трудности.

Через пару недель вместе с «Ветеранами» я поеду на национальный съезд Республиканской партии. Надеюсь, обойдется без насилия, но видит бог, с нас хватит этой проклятой войны.

Что ж, пойду налью себе выпить. Если мой телефон не зазвонит в ту же секунду, как только ты получишь письмо, то пеняй на себя.

Береги себя, сестренка.

Люблю.

Б.

Стояло жаркое утро второй половины августа. Через грязное лобовое стекло солнечные лучи проникали внутрь «шевроле нова», за рулем которого сидел Генри, радио было включено на полную громкость — «Ночи в белом атласе»[42].

— Я все еще не уверена, — сказала Фрэнки, глядя на бесконечную вереницу легковых машин, фургонов и мотоциклов. В основном ветераны Вьетнама, но не только.

Поначалу в точке сбора в Южной Калифорнии три дня назад было около двадцати машин, но по мере следования караван отрастил себе длинный хвост из расписанных слоганами фургонов с занавешенными окнами, потрепанных грузовичков, новеньких «камаро» и мотоциклов с военными флагами сзади.

Собрав больше сотни машин, колонна въехала в Майами — все сигналили, мигали фарами и высовывались из окон, чтобы помахать друг другу.

Генри выключил музыку.

— Мы обещали Барб.

— Ничего мы не обещали. Она попросила, а я вроде как ответила «нет».

Фрэнки скрестила руки, пытаясь не выглядеть упрямой. Прошло уже полтора месяца, но рядом с Генри она все еще была не в состоянии раскрыться и как могла сдерживала необъяснимые вспышки гнева и перепады настроения. Иначе он бы стал задавать вопросы, на которые ей совсем не хотелось отвечать. Он понятия не имел, что иногда она по-прежнему плачет, стоя под ду́шем.

В парке собралось не меньше тысячи человек — не только ветераны. Здесь были самые разные протестные группы: студенты, хиппи, феминистки. Колонна «Ветеранов» продвигалась за головной машиной вглубь парка, там они разбили собственный лагерь, который патрулировали, вооружившись рациями. Фрэнки и Генри поставили палатку рядом со своей машиной.

К заходу солнца лагерь ветеранов превратился в одну большую вечеринку, где были рады всем: женам, подружкам, сочувствующим, бывшим медсестрам и членам Красного Креста.

Тон всему задавал мужчина в инвалидной коляске — Рон Ковик, которого после ранения во Вьетнаме парализовало ниже пояса, предстоящий марш он называл их «последней вылазкой».

Утром Барб встала посреди всего этого хаоса и прокричала:

— Фрэнки Макграт, где ты?

Увидев лучшую подругу, Фрэнки кинулась к ней, и обе чуть не упали, стиснув друг друга в объятиях.

— Поверить не могу, что ты здесь, — сказала Барб. — Где Генри? Он обещал тебя привезти, и вот пожалуйста. Видать, он волшебник.

— Так и есть, — неохотно признала Фрэнки.

Генри сидел у палатки и варил на костре кофе. Фрэнки заметила, что выставлены три кружки, и в ней шевельнулось нечто, напоминающее любовь, — по крайней мере, ее отголосок.

Он встал и улыбнулся.

— Привет, Барб! Наша девочка по тебе скучала.

Улыбнувшись в ответ, Барб прищурилась:

— Похоже, мы уже где-то встречались.

— В Вашингтоне. В баре отеля…

— «Хэй Адамс», — сказала Барб. — Коллега-революционер.

— Время пришло! — раздался голос, усиленный мегафоном. — И помните о тишине. Пусть эти ублюдки поймут, что говорить тут больше не о чем.

Держась за руки, они втроем присоединились к толпе. Во главе марша двигались ветераны-инвалиды — мужчины в колясках и на костылях, слепые, которых вели их зрячие товарищи.

Они шли по Коллинз-авеню в полной тишине — больше тысячи человек. Вдоль улицы выстроились зрители, они наблюдали и фотографировали.

Фрэнки почувствовала, как Генри отпустил ее руку.

Она непонимающе взглянула на него.

— Это марш ветеранов. Мне здесь не место, милая, — тихо сказал он. — Но ты иди. Тебе это нужно.

— А ты…

— Иди, Фрэнки. Будь рядом с лучшей подругой. А я подожду в машине.

У Фрэнки не было выбора, она молча согласилась, а сама продолжила идти — вместе с ветеранами, вместе с Барб. Они направлялись к зданию, где в самом разгаре был национальный съезд Республиканской партии.

Фрэнки ощущала силу их молчания, она вспомнила, как ее заставляли молчать о войне. Рядом шли мужчины и женщины, которые там были, и своим молчанием они говорили: «Хватит!»

Фрэнки с удивлением поняла, что ее переполняет гордость, — она гордилась тем, что находится здесь, что участвует в марше, что видит поднятые вверх кулаки, что все молчат и слышен лишь глухой топот — многие, как и Барб, были в армейских ботинках.

Колонна остановилась перед входом, инвалидные коляски замерли.

Полиция выстроилась в одну линию, перекрывая проход.

Руководители марша замахали, подавая сигнал протестующим, и ветераны в несколько секунд перекрыли все три полосы дороги.

Кто-то — наверное, это Рон Ковик, подумала Фрэнки — закричал в мегафон:

— Мы хотим войти!

Они ждали. Молча. Плечом к плечу.

Вокруг сновали фотографы с камерами, телевизионщики вели репортаж. Над головой пронесся вертолет Национальной гвардии.

Напряжение росло. Фрэнки стало страшно, она вспоминала о том, как уже поступали с протестующими. Но ведь полиция не станет стрелять в ветеранов, в инвалидов?

— Может, вы владеете нашим телом, но не нашим разумом! — выкрикнул кто-то.

Наконец под аплодисменты собравшихся к ним вышел конгрессмен.

Фрэнки приподнялась на цыпочках, пытаясь разглядеть, что происходит.

Конгрессмен проводил трех ветеранов на колясках внутрь здания.

Остальные протестующие могли пробиться внутрь здания, только вступив в потасовку с полицией.

Фрэнки не знала, сколько они там простояли, сбившись в кучу и перекрыв движение, но через какое-то время столь решительно начавшийся марш внезапно объявили завершенным и ветераны потянулись обратно в парк под крики — и насмешки — зрителей, так и стоявших вдоль дороги.

— Они нас не услышат, — сказала Барб. — Не помогут ни крики, ни молчание. О нас просто хотят забыть.

— Не знаю, — сказала Фрэнки. — Они выводят из Вьетнама войска. Может, что-то и получилось.

— Кстати, он классный. Твой Генри, — сказала Барб.

— Угу.

— Почему ты о нем не рассказывала? Я тебе писала о каждом парне, который только на меня посмотрел.

— Я даже составила список.

Барб толкнула ее бедром:

— Эй, ну серьезно.

— Что ж, он… веселый.

— Да, а ты у нас еще та веселушка.

— Он над этим работает.

— Любишь его?

— Мне это больше не нужно. Пережить такое снова я вряд ли смогу.

— Не всякая любовь — трагедия.

— Угу. Поэтому ты счастливая жена и мать троих ребятишек.

— Просто такая жизнь не для меня. — Барб приобняла Фрэнки. — А вот он явно тебя любит.

— С чего ты взяла?

— Мужик проехал через всю страну, чтобы привезти тебя на марш, в котором, как он сказал, ему не место. Тот еще затейник.

— Ему тридцать восемь. Он уже был женат.

— Так проблема в этом?

Фрэнки не хотелось говорить правду, но она знала, что Барб просто так не отстанет.

— Вот ведь пристала. — Она вздохнула и тихо сказала: — Дело в Рае.

— Он желал бы тебе счастья.

— Да, знаю. (Люди постоянно так говорят, но эти слова лишь усугубляли ее одиночество.) Я этим и занимаюсь. Строю свое счастье.

На следующий день марш молчания был во всех новостях. Три ветерана в инвалидных колясках попали на национальный съезд республиканцев как раз во время выступления Никсона. Они прервали его речь криками «Хватит стрелять!».

Их быстро выпроводили и передали полиции, но дело было сделано — снимки разлетелись по всем СМИ. Ветераны кричали так громко, что президенту пришлось замолчать.

Мимо бегают санитары, тащат носилки с ранеными. Кто-то кричит.

Фрэнки с криком проснулась и села, тяжело дыша.

Прошло какое-то время, прежде чем она поняла, что находится дома в Коронадо, в своей кровати, рядом со спящим Генри. Она вытянула дрожащую руку и дотронулась до него, просто чтобы убедиться, что он настоящий.

— Все хорошо? — пробормотал он сквозь сон.

— Да, — сказала Фрэнки.

Она дождалась, пока он снова заснет, и только потом убрала руку.

Выбралась из постели и прошла в гостиную. В верхнем шкафчике кухонного уголка лежали сигареты, она достала одну и закурила, стоя у раковины. В голове вертелись картинки из Вьетнама.

Это все марш.

Собравшись вместе, ветераны напомнили друг другу об их общем прошлом. О боли, утратах, смертях и стыде.

Ей не нужно думать обо всем этом. Ей нужно просто идти вперед.

Забудь, Фрэнки.

Глава двадцать седьмая

Почти четыре месяца спустя в свой выходной Фрэнки подъехала к загородному клубу Коронадо и остановилась у белого портика. К ней тут же подбежал парковщик.

— Спасибо, Майк, — сказала она, бросая ему ключи от «мустанга».

Клуб был украшен к Рождеству от носа до кормы, как говорили моряки. На каминной полке лежали гирлянды из искусственной хвои, утыканные маленькими свечками. Живая ель мерцала разноцветными гирляндами, с веток свисали игрушки в фирменном стиле гольф-клуба. Из колонок звучало «Печальное Рождество»[43] Элвиса Пресли. Без сомнения, очень скандальный выбор для клуба.

Рядом с камином стояли несколько мужчин в кримпленовых костюмах, потягивали «Кровавую Мэри».

Мама уже перебралась в столовую, где пахло ванилью и хвоей. За ее спиной была видна идеально подстриженная изумрудная лужайка. За полностью сервированным столом мама сидела абсолютно прямо. На ней было трикотажное платье с воротником-хомутом, на коротких черных волосах — шерстяная беретка, в ушах — длинные серьги.

Фрэнки села напротив.

— Прости, что опоздала.

Мама подозвала официанта и попросила два бокала шампанского.

— Мы празднуем? — спросила Фрэнки.

— Всегда, — ответила мама, зажигая сигарету. — Я ведь снова хожу и разговариваю.

Фрэнки сделала глоток шампанского, и ее тут же замутило.

Скомканно извинившись, она опрометью кинулась в туалет, где ее вырвало.

Дважды.

Она подошла к раковине и прополоскала рот.

Вчера утром ее тоже вывернуло.

Нет.

Нет.

Она положила руку на живот. Кажется, он немного вздулся? Стал чувствительным?

Ребенок?

Но… она ведь принимает таблетки. Разве они могли подвести ее? Она почти фанатично принимает их каждое утро. Хотя один раз могла и забыть… или даже два.

Она вернулась к столу, но садиться не стала.

— Ты какая-то бледная, Фрэнсис, — сказала мама.

— Меня только что вырвало. Дважды.

Мама нахмурилась:

— У тебя похмелье? Температура?

Фрэнки замотала головой.

Мама пристально посмотрела на нее:

— Фрэнсис, ты… была с мужчиной?

Фрэнки нерешительно кивнула и покраснела.

— Мы вместе уже несколько месяцев.

— И ты ничего не сказала маме с папой? Понятно. А когда последний раз у тебя были эти дни?

— Точно не помню. Когда я стала пить таблетки, их почти… не было.

— Тебе срочно нужно к врачу.

Фрэнки в ужасе кивнула.

— Садись. После обеда мы с тобой поедем к Арнольду. Он нас примет.

Спустя полтора неловких часа за обедом они вышли из клуба и поехали к доктору на Оранж-авеню.

— Здравствуй, Лола. Мне нужна консультация по поводу беременности, — сказала мама на стойке регистрации.

Немолодая женщина посмотрела на маму:

— Вы…

Мама раздраженно махнула рукой:

— Не я, Лола. Моя дочь.

Лола вытащила ручку из пышного начеса.

— Доктор найдет время. Приятно видеть вас в добром здравии.

Фрэнки, скрестив на груди руки, сидела в приемной.

Через какое-то время вышла медсестра и отвела ее в смотровую.

— Вот, наденьте халат. Завязки спереди. Доктор скоро подойдет.

Фрэнки сняла одежду и облачилась в халат.

Беременна.

Она так и этак крутила это слово в голове.

В дверь тихо постучали.

Вошел доктор, поправил очки в черной роговой оправе.

— Привет, Фрэнки. Давно не виделись.

— Здравствуйте, доктор Мэсси.

В последний раз они виделись, когда ей было семнадцать, она собиралась уезжать в колледж, и он провел с ней беседу о сексе, которая оказалась гораздо откровеннее маминого рассказа, хотя тоже начиналась со слов: «В твою первую брачную ночь…» Дальше Фрэнки почти ничего не запомнила, слушать о пенисах и вагинах от старика было ужасно неловко.

— Не знал, что ты вышла замуж.

Фрэнки с трудом сглотнула и ничего не ответила.

Если доктор Мэсси и отметил молчание, обращать на это внимание он не стал.

— Забирайся на кресло.

Фрэнки села, закинула ноги на металлические рогатины. Голова доктора оказалась у нее между бедер. Фрэнки уставилась на ослепительно белую стену и зажмурилась, когда доктор еще больше раздвинул ее ноги, отстранился и надел перчатки.

— Будет немного холодно, — извиняясь, сказал он и засунул в нее зеркальце.

После визуального осмотра он провел пальпацию, затем встал, прикрыл ее бедра подолом и подошел сбоку. Аккуратно развязав шнуровку халата, прощупал ее грудь и живот.

После чего отошел.

— Когда была последняя менструация?

— Точно не знаю.

— Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

— Да.

— Не стоит слишком на них полагаться. Особенно если не принимать их регулярно. Нужно сдать пару анализов, но по всем признакам ты действительно ждешь ребенка. Срок около двух месяцев.

Два месяца.

— Господи… Я не готова… Я даже не замужем…

— Католические службы усыновления подыскивают детям очень порядочные семьи, — мягко сказал он. — Твоя мама об этом знает.

Фрэнки вспомнила пару девочек из старшей школы, которые исчезали на несколько месяцев, а потом возвращались тихими и похудевшими. Все понимали, что они уезжали в приюты для одиноких матерей, но об этом не шептались даже у них за спиной, таким это считалось постыдным. А еще ходили слухи, что одна девочка из их школы умерла после незаконного аборта.

Для себя Фрэнки не могла такого даже представить, но совсем не потому что полагала это неправильным. Да, она хотела стать матерью, но не матерью-одиночкой. Ей нужен полный комплект: муж, ребенок, семья и любовь.

Она кивнула и положила руки на живот.

Ребенок.

Она не готова, пока нет. Она закрыла глаза и на секунду представила совсем другую жизнь — ту, в которой любит она и любят ее, где прошлое не затемняет настоящее, где нет стыда, тревоги и злости. Жизнь, в которой она стала бы мамой.

Одевшись, Фрэнки вышла из смотровой.

Мама сидела в приемной в той напряженно-прямой позе, что стала для нее обычной, — она словно боялась, что плохая осанка вызовет новый инсульт. Она посмотрела на Фрэнки, их взгляды встретились.

Из глаз Фрэнки полились слезы.

Мама неловко встала, слегка прихрамывая, подошла к Фрэнки, взяла ее за руку и вывела из больницы. Они сели в «кадиллак», и мама тут же закурила.

— Тебе нельзя курить, мам, — отрешенно сказала Фрэнки. — Будет еще один инсульт.

— Кто этот парень?

Фрэнки почти засмеялась.

— Это мужчина, мама. Генри Асеведо.

— Врач, который хочет открыть реабилитационную клинику для наркоманов?

— Да, он.

— Но… когда это началось?

— После вашей вечеринки на Четвертое июля.

Мама слегка улыбнулась.

— Врач. Хорошо, вы с Генри поженитесь. Скромная церемония. Ребенок родится чуть раньше. Но это происходит сплошь и рядом.

— Я не выйду замуж, мама. На дворе не сорок второй год.

— Ты хочешь растить ребенка одна, Фрэнсис? Хочешь сдать его в приют? И что скажет Генри? Он кажется мне хорошим человеком.

По щекам снова побежали слезы. Если бы все было по-другому. Если бы это был Рай, они бы поженились, и она была бы готова.

Что скажет Генри?

Не тот мужчина. Не то время.

— Не знаю.

Через четыре дня доктор Месси позвонил, чтобы подтвердить ее беременность, и с этого момента тревожность Фрэнки росла не по дням, а по часам. Телефон на кухне разрывался от звонков, но Фрэнки не брала трубку. Она знала, что мама наверняка беспокоится, но ей нечего было сказать.

Генри тоже понимал, что дело неладно, — постоянно спрашивал, почему она притихла.

Фрэнки не знала, что ему ответить, не знала, что ответить себе или кому-то еще. Она жила по инерции: просыпалась, шла на работу, загружала себя делами и старалась не думать о будущем, которое так ее страшило.

Она стояла во второй операционной, готовилась ассистировать, это была последняя операция в ее смене. Из колонок неслась рождественская музыка.

— С днем рождения, Фрэнки, — сказал анестезиолог.

Его длинные волосы едва помещались под синей шапочкой. Напротив стоял хирург, изучал обмазанный йодом живот пациента, накрытого синей пеленкой. На операционный стол падал яркий свет.

— Спасибо, Делл.

Фрэнки взяла скальпель и протянула хирургу, прежде чем он успел его попросить. Доктор сделал разрез.

Фрэнки промокнула выступившую кровь.

— Здесь, — сказал доктор Марк Лундберг. — Идем дальше. Опухоль. Зажим.

Следующие два часа доктор Лундберг удалял опухоль из желудка пациента. Когда операция закончилась, а разрез был зашит, доктор стянул маску и нахмурился.

— Что-то не так? — спросила Фрэнки, опуская маску.

— Вот сколько ему лет, Фрэнки? Тридцать? Откуда, черт возьми, у него рак желудка? — Он покачал головой. — Отправь на диагностику.

Фрэнки сняла перчатки и бросила их в ведро. Когда пациент пришел в себя, она дала медсестре рекомендации по уходу.

После этого Фрэнки открыла карту пациента.

Скотт Пибоди. Учитель начальных классов. Почетное увольнение из армии. 1966 г. Вьетнам. Женат. Двое детей.

Она сделала несколько пометок и убрала карту в держатель у изножья кровати. Проходя по коридору мимо рождественских украшений, она вдруг осознала, насколько сильно ноют ноги и спина. Беременности каких-то два месяца, а ей уже тяжело? Она убрала форму в шкафчик, взяла сумку и вышла из больницы.

Фрэнки свернула на дорогу к новому мосту Коронадо. Окна в машине были опущены, Джим Кроче протяжно пел о времени в бутылке[44].

Подъезжая, она увидела дым из трубы своего бунгало и вспомнила, что сегодня должен был прийти Генри — отметить ее день рождения.

Двадцать семь.

Юность прошла. Большинство ее подруг из школы и колледжа уже замужем, обзавелись детьми. Этель прислала кучу фотографий своего малыша, Фрэнки даже собрала их в отдельный альбом.

Она припарковалась и какое-то время просто сидела в машине под уличным фонарем, глядя на черные изгибы пляжа через дорогу.

Пора рассказать Генри о ребенке. Она больше не может держать это в тайне. Не может нести этот груз в одиночку.

Она подойдет к дому, откроет дверь и все ему расскажет.

Фрэнки подбирала слова, снова и снова прокручивала их в голове, меняла местами, пыталась то смягчить, то завуалировать, то преувеличить, но, в конце концов, это были просто слова, оставалось только набраться смелости.

Она открыла дверь бунгало.

В доме пахло жареным мясом и печеным картофелем. Фирменный рецепт Генри: куриные бедра, картофель и лук обжаривались на сковородке, а затем запекались в духовке.

Он стоял у плиты в своем любимом фартуке с надписью «Если любишь, извинись», джинсах и толстовке с эмблемой бейсбольной команды.

— Я дома, — сообщила Фрэнки.

Генри развернулся.

— С днем рождения, крошка! — воскликнул он, развязал фартук и бросил его на спинку стула.

Подошел к ней, обнял и поцеловал. Когда он отстранился, она заплакала.

— Что случилось, Фрэнки?

— Я беременна.

Она не знала, что надеется от него услышать. То, чего она хотела на самом деле, все равно уже не случится. Это было не то время и не тот мужчина.

— Выходи за меня, — наконец сказал он. — Я перееду сюда. Откажусь от дома в Ла-Хойя. Тебе захочется быть ближе к родителям.

Он смотрел на нее так, будто она была центром его мироздания. Именно так влюбленный смотрит на предмет своего обожания.

— Генри…

— Почему нет? Ты ведь знаешь, я всегда хотел стать отцом. Во мне так много любви, а ты так в этом нуждаешься, больше всех, кого я встречал.

— Я не… — не люблю тебя, подумала Фрэнки, но вместо этого сказала: — Не думаю, что готова.

— К такому не подготовишься. Я постоянно слышу это от людей. Но родительство — это погружение. Всегда.

Он говорил так искренне и так преданно, что это тронуло ее сердце, зародилась надежда. Люди женятся каждый день, по разным причинам, из-за разных обстоятельств. Никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем.

Он хороший человек. Верный. Честный. Такие, как он, живут со своей женой долго и счастливо и умирают с ней в один день.

Ей нужна его сила. На этот раз она не справится в одиночку.

— Мы можем стать семьей, — сказал он.

Она положила руку на свой плоский живот и подумала: «Наш малыш». Она часто представляла себя матерью, мамой, но война во Вьетнаме и та девочка, что умерла у нее на руках, сбили ее с пути, поселили страх там, где должна быть радость.

Она удивилась, когда обнаружила, что мечта о материнстве все еще живет в ней — слабая, неуверенная, пугающая, эта мечта сплелась с надеждой, о которой Фрэнки тоже успела забыть.

Все случилось не так, как она представляла, и не с тем мужчиной, но это все равно было чудом.

Новая жизнь.

— Ладно, — сказала она.

Он прижал ее к себе и поцеловал с такой любовью, что она поверила в него. Поверила в них.

— Нам придется сказать родителям…

— Не будем откладывать на завтра.

Он отошел к плите, выключил духовку и накрыл сковородку крышкой.

Фрэнки не хотелось сообщать отцу о том, что она в положении, что выходит замуж, но разве у нее был выбор? Беременность — не то, что можно долго скрывать, и время играло не в ее пользу.

— Я с тобой, — сказал он и взял ее за руку. — Поверь мне.

Она кивнула.

По меркам Южной Калифорнии вечер стоял прохладный, но, несмотря на это, Фрэнки и Генри вышли из дома, не накинув ни кофт, ни пальто. Держась за руки, они шагали по улице.

Мимо проносились машины, ослепляя фарами. Справа тянулась черная полоса безлюдного пляжа, высоко в небе светила луна. Все дома на бульваре Оушен были украшены к Рождеству: Санты с оленьими упряжками, пальмы в белых огоньках.

Они повернули к дому родителей, пересекли изобильно украшенный задний двор и вошли в дом, где украшений было еще больше. В гостиной установили огромную ель.

Папа с мамой стояли у буфета, в руках папа держал металлический шейкер для мартини.

— Фрэнсис! — воскликнула мама. — С днем рождения, милая! Мы не ждали тебя сегодня.

Фрэнки никак не могла отпустить руку Генри, он был ее спасательным кругом.

— Папа. Мама. Вы помните Генри Асеведо? Мы… встречаемся.

— Генри, — сказал папа и шагнул вперед. На его лице появилась широкая, приветливая улыбка, которая каждому давала почувствовать себя нужным и важным. — Очень рад тебя видеть.

— Доктор Асеведо, — сказала мама, сияя.

— Могу я с вами поговорить, Коннор? Наедине? — спросил Генри.

— Конечно, конечно. — Папа слегка нахмурился, а затем кивнул.

Как только мужчины скрылись в коридоре, мама поспешила к Фрэнки:

— Это то, о чем я думаю?

— Мама, я никогда не умела читать твои мысли, — сказала Фрэнки.

Ей даже в голову не могло прийти, что Генри попросит разрешения на свадьбу у ее отца. Все это казалось таким старомодным, словно Оззи и Харриет[45] попали на современное телешоу.

Через несколько минут вернулись папа и Генри.

— Бетт, у нас будет зять! Добро пожаловать в семью, Генри!

Мама крепко обняла Фрэнки. Когда она отстранилась, в глазах блестели слезы.

— Свадьба. Внуки. Ах, Фрэнсис, когда ты впервые возьмешь на руки своего малыша, ты посмотришь на мир совершенно другими глазами.

Генри подошел и притянул ее к себе так тесно, будто боялся, что она убежит.

— Добро пожаловать в семью, Генри, — сказала мама и посмотрела на папу: — Доставай шампанское!

Когда родители вышли из гостиной, Фрэнки повернулась к Генри и обвила его шею руками.

— Ты уверен, что нам нужна настоящая свадьба? Как насчет простой поездки к мировому судье?

— Ни за что. Этот ребенок — чудо, Фрэнки. А любовь — то единственное, что действительно надо праздновать в этом прогнившем мире. Когда умерла Сюзанна, я думал, что для меня все кончилось.

Она чувствовала, как он любит ее, как любит их ребенка, как мечты о будущем окрыляют его. Это вселяло в нее надежду.

— Я хочу увидеть тебя у алтаря, услышать, как перед семьей и друзьями ты скажешь, что любишь меня. Я хочу дочку, похожую на тебя.

— Или сына, похожего на Финли. — Она разрешила себе помечтать. — Значит, у нас будет медовый месяц.

— Милая, вся наша жизнь будет сплошным медовым месяцем.

Глава двадцать восьмая

20 декабря 1972 г.

Дорогая Барб,

Спасибо за открытку на день рождения!

Я напишу такое же письмо Этель. Наверное, лучше позвонить? Да, конечно.

Но я просто не могу. Может, с возрастом я стала трусихой, не знаю.

Ладно, не буду ходить вокруг да около. Я беременна.

Кто бы мог подумать? А я ведь отлично помню, как миллион лет назад ты советовала предохраняться, когда я только потеряла девственность.

Мы с Генри поженимся. Знаю, что все это неожиданно, что современная женщина может растить ребенка сама, но в Генри есть что-то особенное. Думаю, я научусь любить его. Но самое важное, что я уже без памяти влюбилась в малыша у себя в животе, я и не думала, что такое возможно. Как это работает? Иногда я почти задыхаюсь от желания поскорее ее увидеть (думаю, это девочка).

Свадьба не будет пышной, наверное, лишь скромная церемония у нас во дворе или на пляже.

Ты приедешь? Будешь моей подружкой невесты? А Этель будет почетной замужней подругой. Ей понравится, как это звучит.

Люблю.

Ф.

Рождественским утром Генри надел ей на палец фамильное кольцо с бриллиантом со словами «Отныне и навсегда, Фрэнки». Они решили назначить свадьбу на семнадцатое февраля, в субботу, и написали несколько приглашений — только для самых близких.

Генри показал Фрэнки, как превратить мечту в нечто осязаемое — в детскую комнату. Они начали с мебели — купили кроватку и пеленальный столик, — а одним субботним утром отправились в строительный магазин и выбрали солнечно-желтую краску для стен. Следующие две недели они занимались переустройством маленькой спальни в конце коридора.

Получилась желтая комната с новыми клетчатыми занавесками на больших окнах.

Генри сидел на полу, вокруг были разложены белые детали кроватки, он пересчитывал винтики и ворчал:

— Какого хрена винтов больше, чем дырок?

Фрэнки улыбнулась и вышла на кухню, оставив Генри наедине с непостижимой инструкцией. Понадобилась целая вечность, чтобы отмыть руки и щеки от желтой краски. Даже волосы пострадали, хотя Фрэнки предусмотрительно повязала платок. Расправившись с краской, она принялась готовить ужин, на десерт она решила испечь яблочный пирог.

— Пахнет вкусно, — сказал Генри, входя на кухню после часа мучений в детской.

— Это от меня, — отозвалась Фрэнки.

Он прижал ее к себе.

— Люблю женщин, которые пахнут яблоком и корицей. Неужто печешь пирог?

— Вот этими руками, прошу заметить. По семейному рецепту Этель. — Она улыбнулась.

Беременность принесла ей покой. Она хорошо спала впервые за годы. Перепады настроения остались в прошлом, она решила, что наконец стала прежней.

— Похоже, скоро ты сядешь вязать пинетки. Неужели и детское пюре сама будешь готовить?

— Думаешь, я перегибаю? — Фрэнки улыбнулась.

— Нисколько.

Он поцеловал ее и повел в детскую, где у желтой стены с белым плинтусом стояла собранная кроватка.

Фрэнки дотронулась до игрушечной ракеты, которая висела над кроваткой, и вспомнила их спор в магазине: ракета или замок принцессы? «Пусть наша дочь знает, что сможет долететь до Луны, если захочет», — сказал Генри, и они сошлись на ракете.

В углу стояло кресло-качалка, рядом — книжный шкаф, который Фрэнки скоро заполнит любимыми детскими сказками. Она села в кресло и оттолкнулась. Кресло, поскрипывая, закачалось. Фрэнки задела шкаф, и ей на колени упал плюшевый голубой осьминог. Она погладила его мягкую голову.

Генри подошел к ней — вся одежда в желтой краске, седеющие волосы растрепаны.

— Я люблю тебя, — сказала Фрэнки.

Он притянул ее для поцелуя, она подумала, что, возможно, так оно и есть.

Ей очень этого хотелось.

Новый 1973 год открывала череда традиционных еженедельных ужинов у родителей Фрэнки. Папа и Генри всегда находили о чем поговорить, несмотря на разные политические взгляды. Через несколько месяцев должен был открыться медицинский центр, на который Генри с коллегами собирали деньги, и он мог часами рассказывать о помощи алкоголикам и наркоманам. Был объявлен новый сбор средств среди жен из Лиги юниоров, и маме предложили его возглавить. А на открытие центра она уже выбирала наряд.

Папа, похоже, был в восторге от того, что дочь наконец-то остепенилась. Мама с волнением обсуждала предстоящую свадьбу и пыталась настоять хотя бы на скромном приеме в клубе после церемонии на заднем дворе, но Фрэнки каждый раз вежливо отклоняла ее предложения.

Они сидели в гостиной, утопая в мягких креслах возле растопленного камина. В углу работал телевизор. Кронкайт рассказывал о Уотергейтском скандале. Из кухни доносился запах жареного мяса.

В середине передачи Фрэнки встала и ушла в ванную. Возвращаясь, она столкнулась с обеспокоенным Генри, который ждал ее в коридоре.

— Все нормально? Ты какая-то бледная.

— Я ирландка, — сказала она. — А мочевой пузырь у меня сейчас размером с горошину, и я уверена, наша дочь сидит прямо на нем.

Генри осторожно положил руку ей на живот, а затем наклонился и сказал:

— Привет, малыш. Это папа.

Живота еще совсем не было видно — лишь маленький бугорок, который Фрэнки часто гладила и трогала, представляя, что ее дочь, как крошечная рыбка, плавает там и кружится.

В последнее время, дотрагиваясь до живота, она говорила: «Ну же, малышка, покрутись немного для мамы, дай мне тебя почувствовать», хотя и знала, что еще слишком рано.

— Маме тоже нужно внимание. — Фрэнки взяла Генри за руку и повела по коридору.

Открыла дверь в кабинет отца, и они зашли внутрь.

Генри поцеловал ее.

— Нас слишком долго нет. Скоро твоя мама снарядит за нами спецназ.

Он отстранился.

Фрэнки поняла, что просчиталась. Последние несколько недель — со дня их помолвки — она старательно обходила эту комнату, чтобы случайно не показать ее Генри. А теперь он увидел стену героев.

Она попыталась вытянуть его в коридор.

— Ого! — Он отпустил ее руку, подошел к стене и уставился на фотографии и награды.

Фрэнки обняла его за узкую талию. Она уже несколько лет сюда не заходила. И последнее, что ей хотелось видеть, — американский флаг Финли, сложенный в аккуратный треугольник, в рамке и под стеклом.

— А где твоя фотография? — спросил Генри.

Ей понравилось, что он это заметил и не побоялся спросить. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась.

В комнату вошел папа, двигался он, как всегда, властно и по-хозяйски.

— Мы гордимся военной службой нашей семьи, — сказал папа.

— Мужской службой, — заметила Фрэнки.

Через секунду в дверях появилась мама с мартини в руках.

— Надеюсь, ты не начал без меня? — сказала она.

— Конечно, нет, — сказал папа. Он порылся в ящике стола и вытащил толстый желтый конверт. — Здесь право собственности на коттедж на бульваре Оушен. Наш свадебный подарок.

— Это очень щедро. — Генри нахмурился.

— Нужно выпить! — сказала мама. — Генри, дорогой, помоги мне выбрать шампанское.

Мама взяла Генри под руку, и они вышли из кабинета.

Фрэнки осталась наедине с отцом и стеной героев. Какое-то время они просто стояли, разглядывая фотографии и награды.

— Почему тут нет моей фотографии, пап?

— Здесь будет твое свадебное фото. Как и у всех женщин нашей семьи. Терпеть нас, мужчин, — настоящий подвиг.

Сколько раз он еще так пошутит?

— Медсестры умирали во Вьетнаме, папа.

— Я не хочу продолжать этот разговор. Ты выходишь замуж. Ждешь ребенка. Муж, семья, дети — вот чем надо гордиться. Женщины на войне… — Он покачал головой.

— Если бы я была твоим сыном, который живым вернулся из Вьетнама, ты бы повесил мою фотографию?

— Что за глупости, Фрэнки? Ты дочь. Тебе не следовало идти на войну, я всегда это говорил. Очевидно, нам всем не стоило туда соваться, мы проигрываем. Америка проигрывает. Кто захочет такое вспоминать? Отпусти, Фрэнки. Забудь и живи дальше.

Он был прав. Ей нужно забыть.

Она выходит замуж. Ждет ребенка. Какая разница, что никто, включая ее семью, не признает ее заслуг перед родиной? Какая разница, что никто не помнит женщин на этой войне?

Но она помнит.

Разве этого недостаточно?

Открылась дверь. На пороге стоял Генри с бутылкой шампанского.

— Все кончено.

— Что кончено? — удивилась Фрэнки.

— Война, — сказал Генри. — Никсон подписал мирное соглашение.

Спустя две недели после Парижского мирного соглашения в новостях объявили о возвращении первой волны военнопленных. Операцию назвали «Возвращение домой», и за одну ночь Лига семей перешла от пропаганды к активным действиям — они готовились к возвращению пленных солдат, некоторые провели во Вьетнаме почти десять лет. Со всей страны в офисы Лиги семей полетели открытки и письма от людей, которые купили браслеты, — они благодарили солдат. Совершенно незнакомые люди присылали подарки и пожертвования. Страна, которая не могла дождаться окончания войны, теперь с нетерпением ждала героев, освобожденных из тюрьмы Хоало, больше известной под названием «Ханой Хилтон», — настоящего ада на земле, как теперь писали в газетах.

Жены начали собственную операцию по возвращению: приводили в порядок дома, ходили в салоны красоты, собирались вместе и рисовали приветственные плакаты. Мамы начищали детей до блеска и рассказывали истории об отцах, которых те никогда не видели.

Этим февральским днем в офисе Лиги семей в Сан-Диего был большой праздник, на стенах висели плакаты со слоганами: «Мы не дали их забыть». В комнате было шумно и многолюдно.

Фрэнки чувствовала гордость и страх этих женщин. Многие шептались об инструктаже, что ВМС провели с женами военнопленных, — советовали не ждать от возвращающихся мужчин слишком многого. И всем раздали листовки: «Мы не знаем, в каком состоянии тела и духа вернутся солдаты. Как вы помните, приходили сообщения о пытках. Мы настоятельно рекомендуем тщательно спланировать воссоединение, обеспечить мужу тишину и спокойствие, пока он сам не решит, что готов к большему. Никаких шумных праздников, интервью для журналов и телепередач, никаких громких звуков и завышенных ожиданий. Вы отлично знаете, что многие солдаты провели в невыносимых условиях плена по восемь лет. Все это сильно отразилось на их физическом и психическом здоровье. Не ждите, что они сразу станут прежними. Многие, вероятно, будут страдать импотенцией и агрессивно себя вести по отношению к близким».

Пытки. Плен. Агрессия.

Разве можно вернуться домой после стольких лет насилия и не быть агрессивным? Фрэнки слушала, как жены переживают: «Я растолстела, постарела, потеряла искру», как беспокоятся, что мужья их уже разлюбили. Слушала, как многие собираются отправиться встречать первую волну военнопленных, которые прибудут в Сан-Диего в День всех влюбленных. Ее переполняла гордость за этих женщин.

Но как бы сильно она ни гордилась своей причастностью к Лиге, для нее тут все завершилось. Она больше не была одной из этих женщин. Фрэнки поставила тарелку из-под торта и направилась к двери.

— Фрэнки!

Она повернулась и увидела Джоан. Они не виделись несколько месяцев, и Джоан явно была рада встрече.

— Я просто хотела сказать спасибо. — Джоан легко коснулась ее руки. — Твоя помощь очень много для нас значит.

— Спасибо. — Фрэнки улыбнулась. — Рада, что твой муж скоро вернется.

Вот он, идеальный конец.

Она закрывала главу под названием «Вьетнам» и открывала новую — «Замужество и материнство».

Сегодня в Маниле должен был приземлиться самолет с первой группой освобожденных. Фрэнки налила себе холодный чай и уселась на диван перед телевизором.

Все мы слышали сообщения о пытках. Заключенные «Ханой Хилтон», в основном пилоты, придумали гениальный способ общения друг с другом. И сегодня сто восемь из них приземлятся в Маниле, которая станет их первой остановкой на пути домой… — передавал Уолтер Кронкайт.

— Привет, малышка, — сказал Генри и сел рядом.

— Начинается. — Фрэнки так волновалась, будто сама встречала мужа из заключения. Неужели это действительно правда? Война наконец закончилась.

На экране мелькали зернистые кадры военной хроники, потом их сменили фотографии Сибил Стокдейл, жены военного моряка, — вот она выступает перед сенатом, здесь проводит собрание, а тут говорит с Генри Киссинджером. За кадром звучал голос Уолтера Кронкайта:

Лига семей неустанно трудилась, чтобы вернуть домой американских героев. Всего через несколько минут самолет с военнопленными приземлится на авиабазе Кларк. И уже через два дня они впервые за много лет ступят на американскую землю. — Уолтер Кронкайт замолчал и после паузы торжественно проговорил: — Вот они. Самолет успешно приземлился на Филиппинах, леди и джентльмены.

Фрэнки подалась к экрану.

Самолет ехал по взлетно-посадочной полосе. Аэродром заливал свет прожекторов. Самолет медленно сбрасывал скорость. Замелькали изображения возбужденной, ликующей толпы: мужчины и женщины толпились за ограждением. Камера замерла на плакате «Возвращение домой 1973. Мы тебя любим, Джон!».

Дверь самолета открылась.

Почти все, кто сегодня наконец оказался на свободе, были сбиты в ожесточенных боях этой войны. На трап выходит командующий ВМС Бенжамин И. Страхан, сбит в сентябре 1967-го… за ним майор ВВС Хорхе Альварес, сбит в октябре 1968-го…

Мужчины один за другим выходили из самолета, отдавали честь и спускались по трапу. Все ужасно худые, но стрижка и выправка — по лучшим военным стандартам. Некоторые хромали.

На трап ступил еще один мужчина, он отдал честь собравшейся толпе.

Капитан-лейтенант ВМС Джозеф Райерсон Уолш, сбит в марте 1969-го, до прошлого года считался погибшим…

Фрэнки выпрямилась.

Рай спускался по трапу, крепко держась за желтые поручни. Он шел неровно, отчетливо хромал, одну руку прижимал к телу.

Спустившись к толпе, он снова отдал честь.

Крупный план его изможденного, улыбающегося лица.

Фрэнки встала, не отрывая глаз от экрана, от лица Рая. Сердце стучало так громко, что больше она ничего не слышала, только этот стук.

— Фрэнки? Что такое? — спросил Генри.

— Мне нехорошо. Тошнит. (Эта отговорка всегда работала для беременных.) Пожалуй, приму ванну.

— Я наберу тебе воду… — Генри поднялся.

— Нет.

Она кричала? Плакала? Она вытерла глаза и поняла, что они мокрые. Она посмотрела на Генри.

— Нет, — спокойно сказала она (насколько это было вообще возможно, когда хотелось одного — исчезнуть). — Сиди. Смотри репортаж. А я… пойду расслаблюсь в горячей ванне.

Она чмокнула Генри в щеку, чуть не упав на него, ноги едва слушались, и вышла из гостиной.

Он жив.

Два этих слова перевернули весь ее мир, уничтожили равновесие, к которому она шла последний год.

Зазвонил телефон.

— Я возьму, — сказал Генри.

— Я уже, — крикнула Фрэнки. — Алло.

— Фрэнки? — сказала Барб.

— Ты его видела? — прошептала Фрэнки.

— Видела. Ты в порядке?

— В порядке? — повторила Фрэнки, отходя с трубкой подальше от двери в гостиную. — Я беременна, на этой неделе у меня свадьба, а любовь всей моей жизни только что восстал из мертвых. Разве я могу быть в порядке?

Фрэнки услышала, как на том конце провода Барб тяжело вздохнула.

— И что ты, черт возьми, собралась предпринять? Свадьба — это одно, беременность — совсем другое.

— Я знаю, но… это Рай, — тихо произнесла Фрэнки.

— Знаю.

— Мне нужно его увидеть, просто увидеть, и все, — сказала Фрэнки и тут же поняла, что это неправда. Она хотела больше, чем просто увидеться. Она хотела связать с ним будущее. — Я должна быть в аэропорту Сан-Диего, когда он приземлится.

Барб долго молчала, а затем сказала:

— Я звоню Этель. Мы успеем на ночной рейс.

Весь следующий день Фрэнки не находила себе места, даже скорая помощь в виде Этель и Барб не привела ее в чувство. Все, о чем она могла думать, был Рай… живой Рай… И его приземление в Сан-Диего.

— Ты должна сказать Генри, — начала Барб.

Все трое сидели во дворе бунгало. В комнате висело белое кружевное платье, соединившее в себе дух традиционного юга и дерзкого запада, — напоминание о свадьбе, назначенной на эту субботу.

— Не могу, — сказала Фрэнки.

Если Генри узнает, что военнопленный Джозеф Райерсон Уолш и есть Рай, которого так любила Фрэнки, это разобьет ему сердце.

Но ведь она все еще любит Рая.

Она нервно взглянула на часы. Начало девятого. В девять двадцать восемь в аэропорту Сан-Диего приземлится самолет с военнопленными. Она позвонила Энн Дженкинс и попросила внести их в списки встречающих. Энн была так занята, что даже не стала ничего спрашивать.

— Конечно, — сказала она. — Еще раз спасибо за твою помощь, Фрэнки.

Фрэнки повертела на пальце кольцо, посмотрела на него и сняла. Она не хотела, чтобы Рай его увидел до того, как будет время все объяснить.

— Если мы едем, то нам пора, — сказала Этель.

Они забрались в «мустанг» Фрэнки и выехали с острова, в восемь сорок пять они уже были в военном аэропорту Сан-Диего.

На взлетной полосе толпились семьи и журналисты. Мужчины, женщины и дети — все держали в руках приветственные плакаты. Жены, родственники и репортеры стояли впереди, друзья и военнослужащие — сзади.

— Я совсем забыла про плакат, — сказала Фрэнки. Она так нервничала, что не могла ни думать, ни стоять спокойно. Впереди журналисты с микрофонами брали интервью у встречающих. Фрэнки собиралась с мыслями, а Барб и Этель молчали, стоя по обе стороны от нее, точно телохранители.

Сможет ли Рай простить ее за Генри, за то, что она оказалась слишком слаба и не смогла отказаться? За то, что носит ребенка от другого мужчины? Она выстраивала новые отношения, пока его пытали и держали в заточении. Как дать понять, что она никогда не переставала любить его?

— Приземляется, — сказала Барб.

Фрэнки подняла взгляд, ее снедали ужас и радость.

Он все еще ее любит? Сейчас другая версия Рая встретит другую версию ее самой.

Санитарный самолет С-141 коснулся земли, промчался по посадочной полосе и остановился.

Журналисты с микрофонами, камерами и кучей вопросов кинулись было к самолету, но их остановило ограждение, подобраться близко они не смогли.

Толпа чуть не снесла Этель, Фрэнки и Барб. Родные выстроились за желтой лентой, но жены и дети с плакатами в руках так и норовили подойти поближе.

К самолету подкатили трап. Внизу морской офицер пытался сдержать напор журналистов и родственников.

Дверь открылась, и показался первый военнопленный в штанах защитного цвета, которые явно были ему велики. Капитан Джеймс, сбит в 1967-м. Он на секунду остановился, проморгался от яркого света и начал спускаться по трапу. Внизу он отдал честь стоявшему у трапа офицеру, затем ему помогли забраться на трибуну перед журналистами.

Он искал в толпе свою семью.

— Спасибо, Америка. Мы с честью служили своей стране и благодарны за то, что страна вернула нас домой.

Вдруг из толпы вырвалась его жена, протиснулась между репортерами, нырнула под желтую ленту и кинулась в объятия мужа. Толпа заволновалась, семьи распались на отдельные группки. Фрэнки заметила Энн Дженкинс с детьми, Джоан с дочкой и еще несколько знакомых женщин. Все взвинченные, напряженные.

Из самолета показался еще один военный. Жена, сын и, кажется, отец побежали ему навстречу.

Следующим был Рай. Он остановился на трапе, жмурясь от яркого солнца, брюки на несколько размеров больше были туго затянуты ремнем. Он взялся за поручень и, хромая, заковылял вниз.

Все остальное перестало существовать, мир вокруг него растворился. Фрэнки видела расплывчатое пятно защитного цвета, которое минуту назад было самолетом, слышала гомон журналистов, перекрикивающих друг друга, слышала чей-то плач. Она хотела протиснуться вперед и добраться до желтой ленты, но не могла пошевелиться. Слезы застилали глаза.

— Рай, — прошептала она.

Он явно высматривал кого-то в толпе. Ее он не заметил и повернул налево, туда, где стояли жены.

— Рай! — закричала она, но ее голос растворился в криках всеобщего ликования. — Я здесь!

Но он направлялся к высокой, фигуристой женщине с каскадом светлых кудряшек, за нее цеплялась маленькая девочка, державшая плакат «С возвращением, папочка!».

Последние несколько футов Рай почти бежал. Он крепко обнял кудрявую женщину, поцеловал. Страстно, долго.

Затем наклонился и поцеловал девочку. И подхватил ее на руки. Женщина обняла их обоих, все трое плакали.

— Он женат, — тихо сказала Этель. — Вот же сукин сын.

— Боже, — прошептала Фрэнки, чувствуя, как внутри у нее что-то сломалось.

Глава двадцать девятая

Звучала какая-то песня. Фрэнки узнала мелодию, затем слова. «Эй, Джуд…»

Она была в офицерском клубе, танцевала с Раем. Он обнимал ее, рука по-хозяйски лежала на спине, прижимая ее все ближе. Он что-то прошептал, но она не расслышала. «Что? — переспросила она. — Что ты сказал?»

Я женат.

Все это время я был женат.

Внезапно музыка стала такой громкой, что зазвенели стекла.

Она открыла глаза. Взгляд затуманился от слез.

Музыка затихла.

Она была в своем доме, в своей кровати.

Она села, рядом стояли Этель и Барб, в их глазах было столько грусти, что рана Фрэнки снова закровоточила.

Он врал.

Она вспомнила тот свой вопрос, неправильно сформулированный, вопрос, который задала ему на Кауаи, вспомнила его ответ: «Клянусь, я больше не помолвлен». Она прокручивала эти слова снова и снова.

— Солнышко, пора вставать, — сказала Этель. — Генри скоро приедет.

Фрэнки не могла пошевелиться. Она вернулась с авиабазы и рухнула на кровать, заливаясь слезами, не в силах прекратить плакать. Голова раскалывалась, и в конце концов Фрэнки просто заснула.

Она знала, что подруги готовы поддержать ее, оградить от всех бед, но не от боли предательства, Фрэнки даже не знала, что существует такая нестерпимая боль. По дороге домой она попросила подруг остановиться, чтобы купить местную газету. Несколько раз перечитала статью о Джозефе «Рае» Уолше, местном герое, который познакомился со своей прекрасной женой еще в колледже, они поженились до того, как он ушел на войну, и сегодня он впервые увидел дочь Джозефину, или просто Джоуи.

— Фрэнки, — нежно сказала Барб. Села на кровать и убрала мокрые волосы с ее лица.

Фрэнки откинула одеяло. Встала, стараясь не смотреть подругам в глаза, — они слишком напоминали ей о Рае. Она снова чуть не захлебнулась в любви, боли и унижении.

Какой же она была дурой. Разве Этель не предупреждала ее? Мужчины здесь только и делают, что врут и мрут.

Она ушла в ванную, встала под горячий душ, позволив потоку воды окутать ее, смыть с лица слезы.

В пустой кухне с высокого шкафчика безвольно свисало винтажное платье из магазина «Ган-сакс». Смотреть на него она не могла, поэтому повернулась и вышла.

Барб и Этель сидели во дворе, который уже украсили для предстоящей церемонии. Одиннадцать раскладных стульев (для родителей Фрэнки, для Барб, Этель, Ноя, Сесили и небольшой семьи Генри) стояли перед деревянной аркой, которую по наставлению мамы украсили белыми розами. Как будто Фрэнки была наивной дебютанткой, а не беременной медсестрой, прошедшей Вьетнам.

Еще два дня назад она почти предвкушала свадьбу с Генри Асеведо, она хотела родить от него ребенка и начать новую жизнь.

Сегодня она не могла об этом даже думать.

Барб встала и подошла к Фрэнки. А за ней и Этель.

— Генри тебя любит, Фрэнк, — сказала Этель. — Без всяких сомнений.

— А ты его любишь? — осмелилась спросить Барб.

Эти слова словно погрузили Фрэнки под воду, воздуха не хватало. Она знала, что лучшие подруги поддержат любой ее выбор, женщины, которые прилетели к ней по первому зову, были готовы встать рядом у алтаря или подставить свое плечо, если она отменит свадьбу.

Они любят ее, и поэтому они здесь.

Но сейчас она не хотела их видеть, не хотела видеть их жалость.

Прочь.

Вот чего она хотела. Найти место, чтобы спрятаться.

— Если отменишь свадьбу, возвращайся со мной в Вирджинию, — робко сказала Этель. — Ваш домик свободен. Ты понравишься Ною, а Сесили нужна ее тетя.

— Или поехали со мной в Чикаго, — предложила Барб.

Они предлагали ей новый путь, новую жизнь. Они даже не представляли, как ее сломало предательство Рая.

Но теперь она отвечала не только за себя. Она готовилась стать мамой.

— В субботу я выйду за Генри, — тихо сказала она. Разве у нее есть выбор? — Он будет отличным отцом. Наш ребенок этого заслуживает.

Она знала, что так будет правильно. Если она что-то и умела в жизни, так это поступать правильно, несмотря ни на что. Даже если от боли было трудно дышать.

Рай обманул ее. Он никогда ее не любил.

Генри любит ее и ребенка, и он хочет создать семью. Малыш заслуживает этот шанс, и она обязана сделать все возможное.

— Ты уверена? — спросила Барб, кладя руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на лучших подруг.

— Я скоро стану мамой. Теперь это первое, о чем я должна думать.

— Тогда сегодня у тебя девичник. Пора начинать, — сказала Этель.

Она прошла в гостиную, включила проигрыватель и открыла дверь.

Двор заполнили знакомые такты «Девочек из Калифорнии».

— Сразу вспоминается первый день Фрэнки в Тридцать шестом, — сказала Барб и потянула Фрэнки танцевать. — Испуганная девочка с глазами-блюдцами.

— Вы тогда разделись прямо передо мной. Все белье в крови. Я думала, что попала на луну, — сказала Фрэнки.

Заиграла следующая песня. «Рождены для свободы».

В середине танца Фрэнки почувствовала спазм в животе. Все сжалось, потом тело пронзила острая боль, у Фрэнки перехватило дыхание.

По ногам что-то потекло. Она сунула руку в трусы. На пальцах была кровь.

Кто-то постучал в дверь. Еще до того, как они успели ответить, в дом зашел Генри. Он сразу проследовал через гостиную на задний двор.

— Привет, девчонки, вечеринка в самом разгаре…

Он увидел кровь на бедрах Фрэнки.

— Это невозможно, — прошептала она. — Я все делала правильно.

Генри подхватил Фрэнки на руки и отнес в машину. Машина мчалась с такой скоростью, что Фрэнки ощущала запах жженой резины.

Подъехав к дверям больницы Коронадо, Генри резко затормозил.

Он вытащил Фрэнки из машины и с ней на руках побежал в приемное отделение.

— Нам нужна помощь. Моя невеста беременна, что-то не так!

Фрэнки очнулась в темной комнате, пахло хлоркой и антисептиком.

Больница.

В голове завертелись воспоминания: кровь стекает по ногам, спазмы боли, молодой доктор говорит: «Простите, миссис Асеведо. Я больше ничего не могу сделать».

Она в смятении отвечает: «Я Фрэнки Макграт».

Она услышала, как рядом скрипнул стул, и увидела сгорбившегося Генри.

— Привет, — сказала Фрэнки.

Сердце сжалось от одного его вида. Он такой хороший, он заслуживает лучшего.

Она прижала руку к пустому животу.

— Привет. — Генри встал, взял ее руку и наклонился, чтобы поцеловать.

— Девочка или…

— Мальчик, — сказал Генри.

Финли.

— Врач сказал, мы можем попробовать еще раз, — сказал Генри.

В дверь постучали.

В палату вошла мама, она была в замшевой терракотовой юбке, блузке, застегнутой на все пуговицы, жилетке и высоких сапогах.

— Как она?

— Она… — начал Генри.

— Она здесь, мам. В сознании.

На мамином лице появилась неровная улыбка.

— Генри, дорогой, не принесешь мне чашечку кофе? Голова просто раскалывается.

Генри поцеловал Фрэнки.

— Люблю тебя, — прошептал он и вышел из палаты.

Мама медленно приблизилась к кровати. Вид у нее был очень усталый. Тяжелый макияж, кривая улыбка. Когда она волновалась или уставала, последствия инсульта становились заметнее. Уголок рта был слегка опущен.

— Мне очень-очень жаль, Фрэнсис.

Из глаз Фрэнки хлынули слезы, мамина фигура расплылась.

— Бог наказывает меня. Но я собиралась поступить правильно.

— Ты ни в чем не виновата. — Мама сняла с шеи ожерелье и протянула Фрэнки.

В детстве Фрэнки часто размышляла, как такая тонкая цепочка может удержать такое тяжелое сердце.

Мама достала серебряный портсигар и зажгла тонкую сигарету.

— Тебе нельзя курить, ты же знаешь, — сказала Фрэнки.

Мама отмахнулась.

— Переверни кулон.

Фрэнки повернула сердце и увидела надпись на обратной стороне. Селин. Она нахмурилась:

— Кто такая Селин?

— Дочь, которую я потеряла, — сказала мама. — Я носила ее, когда выходила замуж за твоего папу.

— Ты никогда…

— Не буду и сейчас, Фрэнсис, — сказала мама. — Есть вещи, которые не выдерживают тяжести слов. В этом проблема вашего поколения, вам всем хочется говорить, говорить, говорить. Но в чем смысл? Я хочу подарить кулон тебе. На обратной стороне можно выгравировать еще одно имя.

— Это был мальчик, — сказала Фрэнки. — Мы хотели назвать его Финли.

Мама побледнела.

Есть вещи, которые не выдерживают тяжести слов.

— Мне очень жаль, Фрэнсис. Отбрось эту боль, постарайся забыть и иди дальше.

— У тебя получается?

— Почти всегда, да.

Мама вытащила из сумки две баночки с таблетками.

— Знаю, ты медсестра и все такое, но за эти таблетки я ручаюсь. Черил Бернам зовет их «мамины помощники». Белые помогают заснуть, а желтые бодрят.

— Да, мама, я медсестра. И я читала «Долину кукол».

— Брось. Это плохой пример. Тебе нужно как-то снимать напряжение. Это не крепче джина с мартини.

— Спасибо, мама.

— Я положу их в твою сумочку. Поверь, вы с Генри поженитесь и совсем скоро будете ждать ребенка.

Фрэнки вздохнула.

— Помнишь того парня, в которого я влюбилась во Вьетнаме?

— Погибший пилот?

— Да, он…

— Фрэнсис, ради бога, хватит Вьетнама. Прошло уже столько лет. Отпусти. Тот парень ведь не вернется.

Фрэнки закрыла глаза, не в силах больше смотреть на мать, не в силах видеть печаль и жалость, причиной которых была она сама.

Барб и Этель стояли у постели Фрэнки.

Их задача была проста — извергать непрерывный поток веселья и говорить обо всем, что приходило на ум: о замене смертной казни для Чарлза Мэнсона на пожизненное заключение, об очередном скандале Тейлор и Бёртона, о шумихе вокруг фильма «Глубокая глотка».

Фрэнки больше не могла слушать. Она подняла руку.

Этель замолчала и наклонилась. О чем она говорила секунду назад, Фрэнки не имела ни малейшего понятия.

— Что такое? — спросила Этель.

Фрэнки села и уставилась в стену.

— Я не выйду за него, — сказала она. — Это будет неправильно.

— Дай себе время, — сказала Этель. — Не решай прямо сейчас, после…

— Скажи это. После потери сына.

— Да. — Барб взяла Фрэнки за руку. — После потери ребенка. Не могу даже представить, как тебе больно.

— Рай…

— Он врал тебе, Фрэнк, — резко сказала Этель, хотя в глазах у нее стояли слезы. — Он заставил врать и своих друзей. А может, он врал и им тоже. Я бы не позволила ему даже дерьмо с пола слизывать. Попадись он мне…

— Уж я ему устрою, — сказала Барб. — Найму пару крепких парней.

— Вам пора ехать, — сказала Фрэнки. — Свадьбы не будет, оставаться необязательно. Этель, ты нужна мужу и дочке. Да и ты, Барб. У тебя ведь скоро съезд по гражданским правам. Джесси Джексон на тебя рассчитывает.

— Мы не хотим тебя бросать, — сказала Барб.

— Я в порядке, — соврала Фрэнки.

Она дотронулась до золотого сердца на шее. Все трое понимали, что потребуется много времени, чтобы все стало и правда «в порядке», но как бы ни выглядел этот путь, как бы труден он ни был, ей придется преодолеть его самой. Подруги могут быть рядом, могут помочь подняться, но идти она должна сама.

Они поочередно поцеловали ее в лоб — сначала Этель, потом Барб (ее поцелуй был на секунду дольше).

— Мы позвоним завтра, — сказала Барб.

— И послезавтра, — добавила Этель.

Как только они ушли, Фрэнки с облегчением выдохнула. Она откинулась на подушки, чувствуя усталость. И страх.

Дверь открылась, и Фрэнки вздрогнула.

В палату вошел Генри и закрыл за собой дверь. Измотанный и помятый, как и она сама.

Он сел рядом и взял ее за руку. Она не нашла в себе сил сжать его ладонь в ответ.

Он откинул волосы с ее лба. Фрэнки знала, как ему больно, знала, что ему нужно разделить с ней эту боль, но она больше не могла притворяться.

Она закрыла глаза, ненавидя себя за то, что придется причинить ему новую боль.

— Не отталкивай меня, Фрэнки, — сказал Генри. — Мне нужна ты… Наша любовь. Доктор говорит, нам надо отбросить прошлое и попробовать снова. Мы ведь сможем, да?

Другими словами, забудь. Старый совет для новой раны.

Боже, она бы не смогла скорбеть вместе с ним. Даже сейчас в этом круговороте потерь — в ее собственном теле — она не могла не думать о Рае. Именно его прикосновения были ей нужны.

— Прости. — Его голос дрогнул. — Я должен был приехать раньше.

Она посмотрела на него, и ее накрыло горячей волной отвращения к самой себе.

— Это все равно бы случилось, — отрешенно сказала она.

— Знаю, но…

— Никаких «но», Генри. Я не хочу говорить о ребенке. — Она глубоко вздохнула. — Я хочу поговорить о свадьбе. О нас.

— О нас? Милая, о свадьбе можешь не волноваться. У нас есть время. Для начала нужно прийти в себя.

Она снова посмотрела на него. Как же сильно он ее любит.

— Генри. — Она вздохнула, вертя в руках кольцо — кольцо его бабушки. — Помнишь, я рассказывала тебе о Рае? О человеке, в которого я влюбилась во Вьетнаме, он был другом Финли.

Он отстранился, отпустил ее руку.

— Конечно. Пилот, которого убили?

— Он не умер. Он был в тюрьме. Вчера он вернулся в Штаты.

— О, — почти радостно сказал он, а затем нахмурился: — Так ты его видела?

— Да.

— И ты до сих пор любишь его?

— Да.

Она расплакалась. Ей хотелось рассказать о предательстве Рая, о том, что выкидыш случился не просто так, о том, что она все равно продолжает его любить. Но Генри был слишком хорошим человеком. Если она обо всем расскажет, он останется с ней, даст ей время, станет убеждать, что она заслуживает лучшего. Никакого будущего с Раем не будет. Она отлично это понимала. Но, зная, что Рай жив, она не могла больше делать вид, что любит Генри, что с готовностью выходит за него замуж.

Очень медленно она сняла кольцо и протянула его Генри.

— Я не могу выйти за тебя, Генри.

Она видела, как он борется с эмоциями.

— Тебе нужно с кем-то поговорить, Фрэнки. В новом медицинском центре есть терапия для ветеранов. Разговоры правда помогают.

— Прости.

— Я люблю тебя, Фрэнки. — Его голос сорвался.

— Ты найдешь кого-то получше.

— Господи, Фрэнки. Ты разбиваешь мне сердце.

— Генри…

— И для влюбленной женщины у тебя самые грустные глаза из всех, что я видел.

Фрэнки покинула больницу в кресле-каталке, будто какая-то старуха, между ног у нее была прокладка, впитывавшая все еще сочившуюся кровь. Отец толкал кресло и раздавал указания медсестрам, будто был их боссом.

Мама ждала у входа, они с папой помогли Фрэнки сесть на заднее сиденье новенького «кадиллака».

Дома Фрэнки сразу забралась в кровать. Мама сидела с ней и всячески пыталась ее развлечь — как будто это было возможно, — пока Фрэнки не уговорила ее пойти домой.

«Я в порядке», — повторяла она, и в конце концов мама сдалась.

Оставшись одна, Фрэнки потянулась за сумкой, которая стояла на тумбочке. Проглотила таблетку болеутоляющего и две таблетки снотворного.

Она закрыла глаза и легла. Ее уносило все дальше. Сквозь пелену, накрывшую сознание, она услышала, как скрипнула дверь.

Фрэнки не стала открывать глаза. Она стояла на краю пропасти, и последнее, что ей было нужно, — это чья-то компания.

Она чувствовала на себе мамин тревожный взгляд, но все равно не открывала глаза. Она так устала. Смертельно устала.

Последней ужасной мыслью было: «Он жив». А потом: «Все было ложью».

Глава тридцатая

Впервые за долгое время Фрэнки снова проснулась на полу. Она не понимала, почему ночные кошмары о Вьетнаме вернулись именно сейчас. Может, потому что увидела Рая. А может, новые травмы разбудили старые. Она знала только, что с ней все плохо, что бороться или притворяться больше нет сил. По крайней мере, не сейчас.

Мамины таблетки помогали притупить боль. Две белые заглушали кошмары и помогали заснуть, но утром она чувствовала себя вялой и разбитой. Тогда она принимала желтых «помощников», они взбадривали — возможно, даже слишком. Вечером ей снова приходилось пить снотворное, чтобы успокоиться и заснуть. Все это превратилось в замкнутый круг, точно приливы и отливы океана за окном.

Она перестала заходить к родителям, перестала отвечать на телефонные звонки и письма подруг. Ей не хотелось слушать их ободряющие речи — так же, как никто не хотел слушать ее отчаяние.

Чтобы себя занять, она стала брать дополнительные смены. Большинство вечеров она проводила в больнице, оттягивая возвращение домой.

Как и сегодня.

Смена давным-давно кончилась, но Фрэнки, все еще в форме, стояла у кровати Мардж, старой женщины с последней стадией рака легких — страшная фаза, когда организм начинает отказывать во всем, отвергает пищу, больной перестает двигаться. Пациентка была пугающе худой, пальцы скрючены, подбородок торчит, рот приоткрыт. Дыхание напоминало предсмертный хрип, время этой женщины было на исходе, но она упрямо цеплялась за жизнь. Фрэнки знала, что сегодня ее навещала целая толпа внуков и четверо взрослых дочерей — родным сообщили, что конец близок. Сейчас часы показывали одиннадцать двадцать, посетители давно ушли, но Мардж все держалась. На окне висели разноцветные карандашные рисунки. Запах цветов перебивал больничный антисептик.

Мардж ждала сына, который не пришел с остальными. Все это знали. Муж ворчал, а дочери закатывали глаза. Все считали, что Лестер «совсем уже потерял совесть».

Фрэнки нанесла немного бальзама на сухие, бесцветные губы Мардж.

— Все ждете Лестера, да? — спросила она.

В ответ лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фрэнки нежно взяла руки Мардж и принялась смазывать их кремом.

Дверь открылась, на пороге стоял кудрявый парень с кустистыми бакенбардами. Усы закрывали почти весь рот, на подбородке пучками торчала борода. На нем была грязная футболка «Команда Роу» и мешковатые коричневые штаны из вельвета.

Внимание Фрэнки привлекла татуировка на внутренней стороне предплечья. Белоголовый орел и надпись «Рожден летать». Она знала, что это значит. Кричащие орлы — сто первая воздушно-десантная дивизия.

Семья называла Лестера наркошей и вором, говорили, что он делает свечи в какой-то хиппи-коммуне в Орегоне. Никто ни разу не упомянул, что он ветеран.

— Лестер? — спросила Фрэнки.

Он кивнул, стоя в дверях. Вид у парня был потерянный. Может, он под кайфом. А может, просто сломлен.

Фрэнки подошла, осторожно взяла его за руку и подвела к кровати.

— Она ждет вас.

— Привет, ма. — Он медленно потянулся к матери и взял ее за руку.

Мардж громко и, кажется, облегченно вздохнула.

Фрэнки обошла кровать с другой стороны, чтобы не стоять у него над душой.

Лестер наклонился:

— Прости, ма.

— Лест, — прошептала Мардж.

Сделав последний вздох, она отошла.

— Значит, все? — Он поднял на Фрэнки глаза, полные слез.

Фрэнки кивнула.

— Она ждала вас.

Он вытер глаза и прокашлялся.

— Нужно было прийти раньше. Не знаю, что со мной не так. Я просто… черт, это все Вьетнам…

Фрэнки подошла к нему:

— Понимаю. Я из Семьдесят первого. Центральное нагорье, — сказала она. — С шестьдесят восьмого по шестьдесят девятый.

Он посмотрел на нее:

— Значит, мы оба ходячие мертвецы.

Еще до того, как Фрэнки успела ответить, он повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Его внезапное появление и столь же внезапный уход оставили Фрэнки в смятении.

Не снимая форму и медицинские тапочки, она вышла из больницы.

Мы оба ходячие мертвецы.

Он словно увидел ее насквозь, через маску, за которой она так старательно скрывалась.

Проезжая по мосту Коронадо с включенным радио, из которого доносилась «Часть сердца моего»[46] в исполнении Дженис, Фрэнки нащупала на пассажирском сиденье плетеную сумку и вытащила баночку со снотворным.

Сама она сегодня не заснет, а оставаться в сознании и вспоминать прошлое — хуже, чем сидеть на таблетках.

На светофоре она открыла крышку и проглотила таблетку, поморщившись от вкуса.

Фрэнки припарковалась около дома и вышла из машины, слегка покачиваясь. Телефон в бунгало разрывался от звонков. Она снова не взяла трубку.

Ей нужно поесть. Когда она ела в последний раз?

Вместо этого она налила себе выпить и проглотила еще одну таблетку, надеясь, что двух хватит, чтобы пережить эту ночь. Может, сразу выпить третью? Только в этот раз.

Весной «Тони Орландо и Dawn» выпустили песню «Желтой лентой старый дуб обвяжи»[47] и напомнили Америке, что хоть война и закончилась, однако солдаты продолжают возвращаться из вьетнамского плена. Буквально за одну ночь почти все деревья страны окрасились в желтый, особенно в местах, связанных с военными, как Сан-Диего и Коронадо. Трепетание желтых лент на ветру напоминало американцам о военнопленных. Телевизор заполонили истории героев, попавших в тюрьму, а не погибших на фронте. Фрэнки не знала, куда скрыться от этих новостей, куда скрыться от воспоминаний.

Фрэнки замкнулась в себе, она проживала день за днем, не думая о будущем. Она покупала таблетки, на которые теперь получила рецепт, работала на пределе человеческих возможностей и заходила к родителям, только когда они очень настаивали. Иногда она отвечала на умопомрачительно дорогие междугородние звонки Барб и Этель, заканчивая каждый разговор бодрым (и лживым) «все хорошо». Она писала подругам длинные, но пустые письма, совсем не похожие на те, что писала родителям из Вьетнама.

В мае родители Фрэнки на целый месяц отправлялись в морской круиз. Они звали ее с собой, но она отказалась и с облегчением выдохнула, как только посадила их на корабль.

Ей больше не нужно было притворяться. Она спокойно могла погрузиться в свое одиночество. Наконец-то могла упиваться горем без посторонних глаз.

Все попытки выкарабкаться из отчаяния не увенчались успехом. Порой тишина и одиночество становились так невыносимы, что без таблеток Фрэнки не могла даже шевелиться. К концу мая она дважды продлила рецепт — в то время для женщины это не составляло труда, а уж для медсестры тем более.

В июне на Сан-Диего обрушился неожиданный циклон — нескончаемый ливень, который, как утверждали синоптики, пришел с Гавайских островов. Посреди ночи Фрэнки разбудил телефонный звонок — ее вызывали на работу. После снотворного она никак не могла проснуться, но, проглотив желтую таблетку, сумела кое-как сосредоточиться. Она не стала принимать душ, просто оделась во вчерашнее и села в машину.

Дождь барабанил по поднятой крыше кабриолета и заливал лобовое стекло так, что дворники едва справлялись. На мосту она включила радио — диктор монотонно рассказывал о слушаниях по Уотергейтскому скандалу. О тайных совещаниях. О президенте. И бла-бла-бла.

Все, что она слышала, — это дождь. Стук и грохот по металлическому кузову. Тропический ливень.

Кровь течет по ботинкам, кто-то кричит: «Врубайте генераторы».

Она вцепилась в руль.

Фрэнки припарковалась у больницы, забежала в светлое здание и направилась в раздевалку. Там она стянула влажную одежду, надела форму и кроссовки. Проходя по коридору, где царила суета, к стойке регистрации, она собрала волосы в хвост и заправила его под шапочку.

Даже в больнице было слышно, как на улице хлещет дождь.

У стойки она выпила две чашки кофе, хотя понимала, что это плохая идея, учитывая ее нестабильное состояние.

Этот дождь напомнил ей о Вьетнаме.

Нужно было поесть, но ее мутило от одной мысли о еде. Как только она закрывала глаза, в голове всплывали образы Вьетнама. Борьба с ними забирала слишком много сил. Слава богу, смена сегодня тихая, подумала она, но тут двери в конце коридора открылись. Два санитара «скорой помощи» закатили в ярко освещенное помещение каталку с пациентом.

Кровь.

— Огнестрел! — крикнул кто-то.

Каталка проехала мимо Фрэнки. Картинка размылась: грудь залита кровью, кожа бледная, он кричит.

— Фрэнки!

Она побежала за каталкой в операционную, но мысленно была совершенно в другом месте, перед глазами вставали образы и воспоминания. Она медленно вымыла руки и пару секунд вспоминала, где лежат перчатки.

Она повернулась и увидела, как медсестра разрезает окровавленную куртку на парне.

Металлические лезвия легко вспарывали ткань.

Обнажилась грудь. Пулевое отверстие, сочащееся кровью.

Летят. Вертолеты «Чинук». Вру-ту-ту-ту-ту.

— Фрэнки. Фрэнки?

Кто-то сильно ее встряхнул.

Приходя в себя, Фрэнки осознала, что она не во Вьетнаме. Она на работе, во второй операционной.

— Выметайся отсюда, — приказал доктор Времински. — Джинни. Иди мой руки.

Фрэнки накрыло волной стыда.

— Но…

— На выход!

Фрэнки вышла из операционной и потерянно остановилась в коридоре.

Проклятый дождь.

Проснулась она на полу своей спальни, голова пульсировала, во рту пересохло. За окном сияло солнце, от света заболели глаза. Вспомнив вчерашний позор, она со стоном выдохнула. Потом встала, добрела до тумбочки, сунула в рот таблетку и отхлебнула воды из стакана.

Она прошла мимо закрытой детской в ванную. В желтую комнату она не заходила уже несколько месяцев — даже чтобы смахнуть пыль. Будь у нее силы, она бы все оттуда вытащила, перекрасила стены, раздала мебель, но она не могла даже открыть дверь.

Она приняла горячий душ, вымыла и высушила отросшие волосы, небрежно стянула их, надела футболку и шорты.

Раздался телефонный звонок.

Она посмотрела на часы. Двенадцать двадцать, суббота.

Барб.

Фрэнки знала, что Барб будет звонить до тех пор, пока ей не ответят, поэтому, взяв пляжную шляпу и складной стул, вышла из дома.

Она пересекла дорогу, поставила стул на песок и села.

Глядя на сверкающие лазурные волны, вспомнила прошлую ночь, вспомнила, как замерла в операционной, словно новичок, только сошедший с самолета.

Так больше не могло продолжаться. Ей нужно завязать с таблетками и вернуться к нормальной жизни. Но как?

Она надвинула шляпу, достала из кармана на стуле темные очки и потрепанный экземпляр «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». Может, птица подскажет ей, как нужно жить?

В этот жаркий июньский день на пляже было полно народу. Повсюду носились дети, за детьми бегали мамы, группы подростков держались в стороне. Знакомая пляжная суета успокаивала, но вдруг она услышала мужской голос:

— Джоуи, вылезай из воды. Подожди меня.

Даже в такую жару по спине пробежали мурашки. Фрэнки слегка приподняла поля шляпы и посмотрела в ту сторону, откуда донесся голос.

У кромки воды в шортах и выцветшей серой футболке стоял Рай и смотрел на океан.

Он успел загореть, непривычно длинные волосы выгорели, и она сразу поняла, что он уволился из армии. Прихрамывая, Рай двинулся к дочери, маленькая Джоуи со смехом прыгала в волнах.

Чуть в стороне от воды сидела его жена, ветерок трепал ее платье. Козырьком приставив ладонь к глазам, она смотрела на них и улыбалась.

— Осторожнее, Джо-Джо!

Фрэнки вжалась в спинку стула, съежилась, сдвинула шляпу пониже, пытаясь раствориться.

Отвернись.

Она не могла.

Видеть Рая с семьей было больно и даже опасно, но она не могла заставить себя уйти с пляжа, не могла перестать наблюдать за тем, как нежен он с дочерью. Этот летний день так походил на день в Кауаи, когда Рай сказал ей: «Клянусь, я больше не помолвлен».

Господи, как же она его любила.

Она услышала, как его жена что-то крикнула, — Мелисса, Фрэнки узнала ее имя из газеты. Рай и Джоуи подбежали к ней. Теперь они находились достаточно близко, чтобы Фрэнки заметила, как у Рая стиснуты зубы. На запястьях и лодыжках виднелись уродливые шрамы.

Он неуклюже опустился на колени рядом с женой, лицо исказилось от боли.

«Помоги ему, — думала Фрэнки. — Мелисса, помоги ему». Но жена спокойно складывала еду в плетеную корзинку.

Они не выглядят очень счастливыми.

Нет.

Он не выглядит счастливым.

Мысль возникла внезапно, и Фрэнки не успела от нее отмахнуться. И это после всего, что он пережил.

— Хватит, — прошептала Фрэнки.

Они семья, Уолши, и их счастье — его счастье — не имеет к ней никакого отношения. Она знала их историю, знала, как они познакомились, как поженились, знала о строительном магазине ее родителей в Карлбаде, о должности управляющего, которая ждала его после увольнения из ВМС.

Отвернись, Фрэнки.

Это было неправильно. Больно. Опасно.

Наконец Фрэнки заставила себя встать. Она сложила стул, повернулась и пошла к дому.

— Черт, Мелисса, помедленнее.

Услышав голос Рая, она замерла. Но, стиснув зубы, двинулась дальше — через узкую полосу зелени, вниз к тротуару и бульвару Оушен. Несмотря на все старания не оглядываться, перейдя дорогу, она обернулась и посмотрела на них из-под полей шляпы.

Рай, его жена и дочь приближались к бульвару.

Фрэнки следовало уйти. Немедленно. До того, как она окликнет его. Она сжала стул покрепче и решительно зашагала к дому.

Оставшееся расстояние она твердила себе: «Не оборачивайся, Фрэнки. Просто шагай».

Но ведь он знал, что она живет на Коронадо, или, по крайней мере, что здесь живут ее родители. Он привез семью на пляж, о котором она так часто говорила. Может, это что-то значит?

Она поравнялась со своей машиной, припаркованной у дома, и обернулась.

Рай, открыв багажник темно-синего «камаро», пристраивал корзину для пикника. Мелисса открыла дверцу и помогла Джоуи забраться на заднее сиденье.

Рай захлопнул багажник и проковылял к водительской дверце.

Фрэнки закинула вещи на заднее сиденье и села в машину. Завела мотор и выехала на дорогу. Медленно, лишь слегка нажимая на газ, она двигалась по бульвару Оушен.

Рай сел в «камаро». Раздался рев двигателя.

Она поехала за ним. За ними.

Всю дорогу — по Оранж-авеню и через мост — она ругала себя. Это же самое настоящее преследование. Какой стыд. Он никогда не любил ее. Все было ложью.

И все равно она продолжала ехать за «камаро», одержимая навязчивой идеей увидеть его жизнь.

Если он несчастен…

Нет. Она не должна об этом думать.

В Сан-Диего Рай свернул на Эй-стрит, и Фрэнки поняла, что живут здесь одни военные: американские флаги торчали с каждого крыльца, кое-где на деревьях развевались желтые ленты. Большинство военнопленных уже вернулись домой, но «Желтой лентой старый дуб обвяжи» до сих пор постоянно звучала по радио. Этим вечером на улице было полно детей, собак и женщин с колясками.

Рай остановился у милого бунгало в традиционном американском стиле. На лужайке перед домом валялись игрушки, ролики, одежда для кукол. Пожелтевший от солнца газон явно давно не стригли.

Фрэнки припарковалась на обочине, но глушить двигатель не стала — надеялась прийти в себя и уехать.

Но этого не случилось.

Из машины вышла Мелисса. Взяла Джоуи за руку и повела в дом, оставив Рая разбираться с вещами.

Рай, достав из багажника плед и корзину, последовал за женой, движения явно давались ему через боль. Уже почти у двери он остановился.

Фрэнки вжалась в сиденье.

«Если он не обернется, я больше никогда так не сделаю», — пообещала она то ли себе, то ли Богу.

Она смотрела в окно, смотрела, как он снова двинулся вперед, тяжело хромая. Медленно поднялся по ступенькам, держась за перила.

Перед дверью он снова остановился, будто не хотел заходить, но затем открыл дверь и исчез в доме — вернулся к жене и дочери.

Фрэнки с трудом выпрямилась, включила передачу и выехала на дорогу. Проезжая мимо дома, она замедлила ход и уставилась на входную дверь, в душе бурлила ядовитая смесь тоски и стыда.

Дверь внезапно открылась, на крыльцо вышел Рай и посмотрел на нее.

Она выжала газ и промчалась мимо.

Идиотка.

О чем она думала?

Домой она вернулась в полном смятении. Джин со льдом тревогу не унял. Она сидела в гостиной, прожигая взглядом телефон — вдруг он позвонит? Она хотела и боялась этого. Все, что ему нужно, — позвонить в справочную и узнать ее номер. После стольких лет она все та же Фрэнки Макграт с острова Коронадо.

Но телефон не звонил.

Солнце еще не село, а Фрэнки уже приняла две таблетки снотворного и забралась в кровать.

Во сколько раздался звонок? Она точно не знала. Сонная, вялая, она поплелась к телефону.

— Алло.

За окном было светло. Это еще сегодня или уже завтра?

— Фрэнки? Это Женева Стоун.

Черт. Ее босс.

— Привет, — сказала она. Слишком заторможенно и, кажется, невнятно.

— Ты сегодня дежуришь вместо Марлен Фоли.

— Да, точно, — сказала Фрэнки. — Простите. Я плохо себя чувствую. Нужно было взять больничный.

Наступило долгое молчание, в котором Фрэнки уловила раздражение и тревогу.

— Хорошо, Фрэнки. Я найду кого-то другого. Поправляйся.

Фрэнки повесила трубку и задумалась, попрощалась ли она с боссом до того, как услышала щелчок на линии?

Она добрела до дивана, упала на подушки и поджала ноги.

Завтра она возьмет себя в руки. Больше никаких таблеток. И тем более никах преследований. Она не будет даже думать о Рае Уолше.

Больше нет.

Фрэнки сидела в кабинете заведующей сестринским отделением — спина прямая, руки лежат на коленях.

— Итак. — Миссис Стоун смотрела Фрэнки прямо в глаза. — Ты оцепенела прямо на операции. Пропустила дежурство… из-за болезни.

— Да, мэм. Но… — Фрэнки осеклась. Что она могла ответить?

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, — мягко сказала миссис Стоун. — Я сама потеряла ребенка. Как женщина и как мать я понимаю, но… — Она помолчала. — В операционной с тобой такое не в первый раз, Фрэнки. В прошлом месяце…

— Знаю.

— Может, ты слишком рано вернулась на работу.

— Она мне нужна, — тихо сказала Фрэнки.

Миссис Стоун кивнула.

— А мне нужно рассчитывать на своих медсестер.

Фрэнки судорожно вдохнула. Жизнь разваливалась на части. Нет, кубарем летела вниз. Что у нее останется без работы?

— Я не могу потерять и это.

— Это не потеря, Фрэнки. Тебе просто нужен перерыв.

— Я исправлюсь. Буду работать лучше.

— Речь не об этом, — сказала миссис Стоун. — Ты в отпуске, Фрэнки. С сегодняшнего дня.

Фрэнки встала, ее немного шатало.

— Простите, что разочаровала вас.

— Ох, милая. Я не разочарована. Я за тебя беспокоюсь.

— Да.

Фрэнки уже устала это слышать. Она хотела сказать что-то еще, может, снова извиниться, но печальная правда заключалась в том, что ей нужно было отстраниться. На нее больше нельзя было полагаться.

Как можно склеить разбитую жизнь, если она все равно продолжает разваливаться?

Фрэнки спала урывками, она все время думала о Рае. Навязчивая идея перерастала в одержимость. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его, постоянно думала о нем, она не могла перестать его любить. Снова и снова она прокручивала в голове картину: вот он стоит на крыльце и смотрит на нее. Чем больше она вспоминала этот момент, тем отчетливее видела грусть в его глазах. Или она просто это придумала? Создала мечту из обрывков кошмара?

Около шести вечера зазвонил телефон, она прошла в гостиную и сняла трубку.

— Алло, — сказала она, перекинув длинный шнур через стол, чтобы открыть холодильник.

— Привет, Фрэнки, — сказала Барб. — Ты хотела позвонить на мой день рождения.

Черт.

— С днем рождения, Барб. Прости, пожалуйста. Вчера была тяжелая смена.

Она подумала о бокале вина и закрыла холодильник. Сегодня, поклялась она. Сегодня она возьмет себя в руки.

— Хорошо отпраздновала?

— Да. Я встретила парня.

— Парня? — Фрэнки перекинула шнур обратно. Подошла к проигрывателю, включила его (стояла пластинка Роберта Флэка) и устроилась на диване, прихватив с собой телефон. — Выкладывай.

— Тридцать четыре. Юрист в Союзе защиты гражданских свобод. Разведен. Двое близнецов. Мальчики пяти лет.

— И?..

— Мы познакомились в очереди в кино. Угадай, что показывали. Не поверишь, «Шафт в Африке»![48] Мы сели рядом, а потом пошли выпить. Ну и с тех пор говорим с ним без умолку.

— Ого. Это рекорд, Бабс. Он, наверное…

— Особенный, — сказала Барб. — Так и есть. Знаешь, я уже начала думать, что любовь не для меня. Что я слишком… грубая, злая, что я чересчур. Но этот парень — его зовут Джери, — ему это нравится. Он говорит, что женщин с мягкими изгибами пруд пруди. Ему нравятся мои острые углы.

— Ого, — снова сказала Фрэнки. Она собиралась расспросить Барб обо всем, начиная с их первого секса, но в дверь позвонили. — Минутку, Барб. Кто-то пришел.

С телефоном в руках она подошла к двери и открыла.

На пороге стоял Рай в очках-«авиаторах» и кепке «Морские волки», надвинутой на глаза.

Она попыталась закрыть дверь.

Но он подставил ногу.

— Пожалуйста, — сказал он.

Фрэнки не могла отвести взгляд от его лица.

— Мне пора, Барб.

— Все в порядке?

— Да, — спокойно сказала она, сама удивившись своему хладнокровию. — Еще раз с днем рождения. Я скоро позвоню.

Фрэнки положила трубку на телефон.

— Тебе нельзя быть здесь.

— А тебе нельзя следить за мной.

— Знаю.

— Я видел тебя на пляже, — сказал он. — На это я и надеялся. Поэтому и выбрал Коронадо. Отель с красной крышей. Ты постоянно о нем рассказывала.

— Неужели?

— Вы с Фином тут серфили, да?

Она проглотила подступивший к горлу комок.

— Зачем ты пришел?

— Я видел, что ты следила за мной. Значит, ты все еще…

— Нет.

Он зашел в дом, забрал телефон у нее из рук и поставил на стол. Она почувствовала себя роботом, которому сбили программу. Нельзя было позволить ему остаться, но и слов, чтобы выгнать, не находилось.

Он закрыл дверь и вдруг оказался совсем близко, они почти касались друг друга, он будто занял собой всю гостиную, как когда-то занял ее сердце.

— Ты меня обманул, — сказала она, но не так, как хотела. В голосе звучала грусть, а не злость.

— Фрэнки.

Он произнес ее имя так, как умел только он. Ее тут же захлестнули воспоминания: его слова, его обещания. Она замотала головой:

— Уходи. Пожалуйста.

— Ты не хочешь, чтобы я ушел.

— Я не хочу, чтобы ты остался.

— Это не одно и то же. Перестань, Фрэнки. Все было по-настоящему. Мы оба это знаем.

— По-настоящему… А что насчет честности? Ведь это не одно и то же.

Он потянулся к ней. Она отшатнулась, попятилась. Ей нужно было выпить.

— Выпить хочешь? Один стакан. Потом ты уйдешь.

Он кивнул.

Она открыла шкафчик, где хранилось спиртное, и поняла, что купила скотч специально для него. Налила два бокала и один протянула ему.

— На улицу.

Здесь они были слишком близко, она боялась, что он попытается ее поцеловать и она не сможет сопротивляться. Они вышли на задний двор, который порядком изменился благодаря Генри: на дереве висели качели из автомобильной покрышки, вокруг кострища четыре деревянных шезлонга. Вдоль забора буйство красок: розы, бугенвиллеи, жасмин и гардения. И когда она так запустила газон?

Рай обошел кострище и сел в шезлонг. Фрэнки села напротив.

— Расскажи мне правду.

Он все понял и не стал увиливать. Хотя бы за это она была ему благодарна.

— Я женился на Мисси за два месяца до Вьетнама. Она…

— Постой. Мисси?

— Мелисса. Я зову ее Мисси.

«Я знаю, кто вы, мисси», — сказал ей тогда отец Рая. Так, значит, он решил, что она жена его сына?

— Продолжай.

— Я был молод и глуп. Я хотел, чтобы кто-то ждал меня дома.

— Так вот что это было, игра слов? Помолвка, которую ты разорвал? Ты клялся, что не помолвлен. Клялся.

— И я не был помолвлен.

— Койот знал? Твои друзья знали правду? Они смеялись надо мной?

— Нет. Я не носил кольцо, никому не говорил о жене. Я быстро понял, что свадьба была ошибкой. Думал, что разведусь, как только приеду. Я не чувствовал себя женатым… А потом я увидел тебя в офицерском клубе, помнишь?

— Помню.

— Меня будто током ударило, я влюбился. Такого со мной еще не было. Может, ты не понимаешь, но ребенок, он все меняет, приходится делать то, что правильно, а не то, что хочется. Я говорил себе, что научусь любить Мисси, а потом встретил тебя.

Фрэнки понимала, о чем он. То же самое она говорила о Генри, но полюбить его так и не смогла. Сердцу не прикажешь.

— Я знал, что так нельзя, но не мог рассказать тебе, не мог тебя отпустить. Я думал… думал, что когда вернусь, мы со всем разберемся, я уйду от Мисси и буду с тобой. А потом мой вертолет сбили. Все решили, я умер. Устроили похороны, закопали пустой гроб рядом с могилой матери. Но однажды обо мне упомянул капитан Стокдейл. Тогда в моей жизни снова появилась Мисси. Она писала мне постоянно.

Фрэнки ему верила. Потому что хотела верить, потому что была слишком одинока или просто чувствовала, что это правда? Не так уж важно. Злость ушла, и это было опасно. Без злости оставалась только любовь.

— Ты был ранен, — тихо сказала она. — Твоя нога.

— Сломал, когда прыгал с вертушки.

— Что случилось?

— Я почти ничего не помню. — Он отвел глаза. Голос стал безжизненным, механическим. Эту историю он явно пересказывал десятки раз. — Я пришел в себя от удара о землю. «Хьюи» надо мной загорелся и пошел вниз. — У него сбилось дыхание. — Приземлился я жестко… из ноги торчала кость, такая белая. Дальше я помню только, как меня волочат за ноги. Чарли срезали с меня одежду и потащили… голого… Меня бросили посреди какой-то дороги, в грязи. Я слышал, как они переговариваются на своем языке. Они меня били, переворачивали и снова били. — Он остановился, а затем продолжил: — Я пытался отползти, но нога адски болела. Везде грязь и кровь, в плече пуля. Мне потом сказали, что был раздроблен сустав.

Фрэнки представила, как он лежит в грязи — голый, раненый и избитый.

Рай на секунду замолчал.

— Ну а потом «Ханой Хилтон». Четыре года и три месяца в камере. В кандалах. — Глубокий вдох, медленный выдох. — И еще… эти веревки. Они обвязывали руки и ноги, стягивали. Заставляли часами стоять в скрюченной позе. Неделю за неделей. А потом… однажды, когда меня тащили обратно в камеру, я услышал других заключенных. Говорили на английском. Тогда у меня впервые появилась надежда. В конце концов меня перевели в другую камеру, по соседству держали капитана Стокдейла. Парни нашли способ общаться. — Его голос дрогнул. — Я был не один.

Он замолчал, словно собирался с силами.

— Мы разговаривали, отправляли друг другу сообщения. Я узнал о Маккейне и остальных. Получил первое письмо от Мисси, она говорила, что никогда не теряла надежды, и… она была нужна мне. Нужно все это. Я опять попытался выкинуть тебя из головы, повторял себе, что так будет лучше, думал, ты уже выйдешь замуж, когда я вернусь.

— Если бы я знала, я бы только и делала, что писала тебе. Твой отец сказал, ты погиб.

— Ты навещала старика? То еще удовольствие. — Он посмотрел на нее. — Я пытался отпустить тебя, Фрэнки. Говорил себе, что поступил как мерзавец, что ты заслуживаешь лучшего. Говорил, что научусь любить Мисси. Снова. Или впервые. Но потом я увидел тебя на авиабазе в Сан-Диего. Один взгляд на тебя — и все мои старания коту под хвост. Я хочу только тебя, Фрэнки. Тебя.

Он тяжело поднялся.

Она тоже встала, подчиняясь силе его притяжения, словно он был солнцем, а она планетой на его орбите.

— А ты хочешь меня, Фрэнки? — Печаль в его голосе уничтожила всю ее решимость.

Она взяла его руку, ощутила знакомое тепло.

— О чем ты спрашиваешь… чего ты хочешь? (Конечно, она хотела только его.) Это меня уничтожит. Уничтожит нас. Твою семью.

— Я уйду от Мисси. Я даже прикоснуться к ней не могу, не вспомнив о тебе. Не могу ее поцеловать. Она понимает, что что-то не так.

— Не проси об этом, Рай. Я не могу…

— Меня комиссовали, Фрэнки. Я больше не могу летать.

В его голосе было столько боли. Она знала, что небо значит для него.

— Ох, Рай…

— Один поцелуй, — сказал он. — И я уйду.

Она никогда не забудет этот момент — как он посмотрел на нее, и в сердце хлынуло давно забытое: надежда, любовь, страсть, желание.

Она прошептала его имя, и он притянул ее к себе. Только сейчас она осознала, как он изменился — такой худой, что ей казалось, она сломает его, если обнимет сильнее, одеколон не перебивал запаха хлорки. Он даже обнимал ее по-другому, как-то однобоко, словно левая рука его не слушалась.

В его глазах она увидела то же преображение, что и в себе, — к нему возвращалась жизнь. А еще она увидела следы вьетнамского плена: красный шрам, неровной линией пересекавший висок, темные мешки под глазами. Седину в светлых волосах — свидетельство потерянных лет.

Как только их губы соприкоснулись, она поняла, что обречена, навеки проклята. Но ей было все равно.

Однажды она уже бросила все ради этого мужчины, ради своих чувств к нему, и она сделает это снова, чего бы ей это ни стоило.

Она любит его.

Все было пугающе просто.

— Где спальня? — прошептал он.

Она знала, что должна остановить его — сначала развод, потом остальное, — но она не могла.

Он вернул ее к жизни.

Боже, помоги ей.

Глава тридцать первая

Любовь научила ее лгать. Все это длинное, ленивое лето ее жизнь держалась на лжи и любви к Раю.

Она никому не сказала, что ее отстранили от работы, поэтому у нее появилось время, когда никто не пытался ей позвонить или ее увидеть. Жила она на сбережения, старалась экономить.

Жизнь превратилась в клубок из страсти и чувства вины. День за днем она обещала себе прекратить. Никаких таблеток, никакого Рая. Он тоже был своего рода наркотиком.

Каждый день она зарекалась пускать его в дом, пока он не разведется, но когда он появлялся на пороге с улыбкой, адресованной только ей, сердце таяло. Однако как бы хорошо ей ни было в его объятиях, вся радость испарялась, когда он покидал ее постель. Каждый новый день напоминал ей о том, как она слаба, бесчестна, распущенна и одержима. Снова, снова и снова.

Ночью, оставшись одна, она изводила себя мыслями о том, что он сейчас лежит в постели с женой, представляла, какую боль эта порочная связь причинит невинной Джоуи. Но как бы сильно она себя ни презирала, она не могла отказать Раю. Она словно была голодающей, для которой на два часа в день открывались двери булочной, и в эти часы, набивая живот до отвала, она чувствовала, что возрождается к жизни.

— Останься на ночь, — как-то раз попросила она, и от мольбы в собственном голосе ей стало тошно.

Ей хотелось сказать: «Выбери меня сегодня», но она знала, что он не может остаться. Они с Мелиссой побывали у адвоката. Рай уже подыскивал себе жилье, но он не мог разочаровать Джоуи. Дочь он любил без памяти.

— Ты же знаешь, я не могу, — сказал он, поглаживая ее руку.

Она взглянула на часы, хотя обещала себе этого не делать. Три пополудни. По телу пробежал озноб тревоги, за которым последовала волна сожаления. Потому что он уходит или потому что она снова впустила его?

— Я так жду, когда вы с Джоуи познакомитесь. Ты ей понравишься, — сказал он.

Эти слова немного ее успокоили.

— Я очень надеюсь. И у нас тоже будут дети, да?

— Конечно. Я хочу дочку, похожую на тебя. — Он улыбнулся. — Джоуи хочет братика или сестренку. Постоянно говорит об этом.

— Я люблю тебя. — Она прижалась к нему. Принялась целовать шрамы на его плече. На груди в седеющих светлых волосах проглядывали белые сморщенные рубцы от ожогов. — Как бы я хотела быть той, кто писал тебе письма.

— Я тоже, милая. Я не хочу слишком давить на Мисси, но… ты… скоро мы перестанем прятаться.

Рай провел рукой по ее обнаженному телу. В ней тотчас разгорелось желание, она сильнее прижалась к нему, дыхание участилось.

Она перевернулась на спину, давая ему завладеть собой. Поцелуи пробуждали в ней ту часть, что принадлежала только ему.

К концу лета Фрэнки была на грани. Надежды, желания и все эти прятки разрывали ее. Она врала всем и ненавидела себя за это. Она перестала носить медальон со святым Христофором — ей казалось, что он вот-вот оставит на коже пылающую отметину.

Больше таблеток, чтобы заснуть, больше, чтобы проснуться. Она никак не могла разорвать эту порочную связь, каждый день она надеялась, что вот сегодня наберется смелости рассказать правду подругам и родным, избавится наконец от гнетущего чувства вины.

Она не отвечала на телефонные звонки. Обмануть Этель и Барб он не смогла бы, как и сказать им правду. Она перезванивала, когда была уверена, что их нет дома, и быстро клала трубку, если на том конце кто-то отвечал.

Она и представить не могла, что станет такой. Любовь к Раю превратила ее в лгунью.

Каждую ночь, лежа в постели, она молилась, чтобы завтра все закончилось, чтобы они смогли быть вместе, днем гулять и держаться за руки, а ночью спать в одной постели.

Каждое утро она чувствовала, как умирает частичка ее души.

В августе позвонила Барб и взволнованно сообщила, что выходит замуж, и первое, что ощутила Фрэнки, была жгучая, острая зависть, которую удалось подавить, лишь собрав последние силы.

И вот наступил этот жаркий августовский день.

Гости, с бокалами шампанского, сидели на складных стульях. Проход устилали лепестки роз. Этель и Фрэнки, обе в светлых струящихся комбинезонах с геометрическим узором и белых сандалиях, стояли у деревянной арки, украшенной цветами и листьями.

Рядом с ними под аркой стоял жених в коричневом костюме. Близнецы были шаферами. Баптистский священник держал в руках Библию.

Пока остальные гости занимали места, кассетный магнитофон надтреснуто играл «Время в бутылке» Джима Кроче. Этель покачивалась в такт и тихонько подпевала.

Барб нетерпеливо ждала в конце прохода, она была в белом элегантном платье с открытыми плечами, волосы украшали живые цветы. Под руку ее держала мама.

Когда все гости наконец расселись, Барб подала знак.

Этель подошла к магнитофону и включила «Свадебный марш».

Барб с матерью медленно шли по проходу мимо улыбающихся друзей и родных, там собрались родственники Барб из Джорджии, ее соратники по борьбе за гражданские права, коллеги Джери из Союза защиты гражданских свобод, Этель, Ной и их дочка Сесили. Барб улыбалась так открыто и весело, что Фрэнки особенно остро ощутила, сколь лжива и безрадостна ее собственная жизнь.

Барб поцеловала мать и помогла ей сесть, Джери с нежностью и обожанием взирал на невесту.

Вот, подумала Фрэнки, вот это любовь.

О любви надо кричать, ее надо чествовать, а не прятать и пестовать в темноте спальни.

— Дорогие влюбленные, — сказал священник. Музыка затихла.

Барб и Джери держались за руки и смотрели друг на друга. Священник продолжал говорить, все эти слова она уже слышала на других свадьбах, по телевизору и в фильмах.

Старые, знакомые слова. Любить. Уважать. Заботиться.

Но как бы сильно Фрэнки ни хотела разделить эту радость с подругой, поздравить Барб и пожелать вечной любви, жгучий стыд заглушал все прочие чувства.

Она закрыла глаза и представила себя под свадебной аркой, рядом с Раем. Джоуи будет разбрасывать лепестки…

Она услышала, как Джери говорит:

— Барбара Сью, как писал Йейтс, я люблю твой дух мятежный, твоих печальных глаз укор[49]. Теперь я твой, я рядом. Отныне и навсегда. — Он надел ей кольцо на палец.

— Барбара Сью Джонсон, — сказал священник. — Обещаешь ли ты любить, уважать и оберегать Джереми Мэйна, пока смерть не разлучит вас?

— Обещаю, — сияя, ответила Барб и надела Джери на палец простое золотое кольцо.

— Можете поцеловать невесту, — сказал священник.

Джери притянул Барб к себе. Она прижалась к нему и поцеловала. После поцелуя оба рассмеялись.

Заиграла «Давай начнем»[50] Марвина Гэя.

Этель кричала и аплодировала. Фрэнки поняла, что сейчас заплачет, но было уже поздно.

Этель обняла ее:

— У тебя тоже обязательно так будет.

Фрэнки вытерла слезы.

— Я все еще думаю о… — Она помолчала, собираясь с духом, и произнесла: — О Рае.

Она посмотрела на Этель, надеясь, что та скажет: «Любить его естественно. Этого не нужно стыдиться».

— Забудь о нем, Фрэнк. Он тебя обманул. Ты достойна лучшего.

— Но я люблю его. Я думаю… он мой единственный.

Этель бросила на нее такой тяжелый и грустный взгляд, что у Фрэнки внутри все оборвалось.

— Нет. Он женат, Фрэнк. У него ребенок. Я знаю тебя. Знаю, как ты относилась к Джейми, но даже не подумала с ним встречаться. Ты хорошая девушка. Честная. До смешного порядочная. Ты не сможешь так жить.

Каждым словом Этель вбивала гвоздь в ее слабую плоть. Честная. Порядочная. Хорошая.

Нет, хотелось сказать Фрэнки. Я больше не такая.

Фрэнки приняла решение на банкете, пока танцевала под незнакомую музыку, держала на руках прекрасную дочь Этель.

Хватит.

Достаточно.

Она хотела всего этого. Свадьбу, семью, ребенка.

Но разве она достойна такой милости? Бог, добродетель и милосердие требовали искупления грехов.

Каждую секунду этого праздника Фрэнки ощущала себя лгуньей, обманщицей. Она так напилась, что когда Барб и Джери уезжали в счастливую семейную жизнь, она уже не могла стоять на ногах.

— Ты как? — спросила Этель, придерживая ее. Во взгляде подруги читались любовь и беспокойство.

Такое Фрэнки вынести не могла. Сейчас ей хотелось, чтобы Этель не любила ее, не заботилась о ней, не держала за руку. Фрэнки не заслуживает такой подруги. Она невнятно извинилась, пробормотала, что слишком устала или слишком пьяна, она точно не помнила. Она знала только, что пора уходить. Пока не разрыдалась прямо перед подругой.

Она вернулась в отель, собрала вещи и поехала в аэропорт, где прождала рейс несколько долгих часов, за которые успела протрезветь и почувствовать себя еще хуже.

Дома, сидя в гостиной, она курила сигарету за сигаретой, пила джин и нервно постукивала ногой. Она ждала Рая. Настало время сказать, что с нее хватит. Так жить она больше не может.

Когда он наконец заявился с цветами в руках, она преградила ему путь.

— Я так больше не могу. Меня разрывает на части. Я не могу быть любовницей. Это неправильно.

Она ждала ответа. Он молчал. Она отступила на шаг и начала закрывать дверь.

Он медленно и неуклюже опустился на одно колено. Она видела, как тяжело ему это далось.

— Выйдешь за меня, Фрэнки?

Из глаз ее хлынули слезы. Как же долго она ждала этих слов, как сильно хотела их услышать. Теперь все изменится, все будет правильно, это искупит их грех.

— Да, — прошептала она. — Да.

Морщась от боли, он поднялся, она помогла ему.

— Я хочу, чтобы мы были семьей, — сказал он хрипло. — Ты. Я. Ребенок…

— Слава богу, — сказала Фрэнки и потащила его в спальню.

Ее всю трясло.

Все будет правильно. Наконец-то.

В этом году осень на Коронадо наступила поздно — постепенно желтели листья, пустели пляжи, а вечером хотелось надеть свитер. Рестораны на Оранж-авеню снова заполнили местные, а не туристы. В первую неделю сентября на улицы выехали школьные автобусы. В голове Фрэнки осень всегда ассоциировалась с этими вещами.

В конце ноября, спустя почти десять месяцев после возвращения Рая, Фрэнки, надев теплое вязаное платье и собрав волосы в хвост, поехала в больницу.

В кабинете заведующей ее попросили немного подождать.

Фрэнки была готова к этой встрече, более чем готова. После предложения Рая она постепенно приходила в себя. Они обсуждали обручальные кольца, медовый месяц и церемонию на пляже. Медовый месяц на Кауаи и еще неделя в «Коко-палмс». Он был готов стать частью ее мира, поговорить с родителями. Она не могла дождаться, когда расскажет семье и подругам. Барб и Этель. Да, сначала они не одобрят, удивятся ее решению, но она, конечно, скроет, что они спали с Раем до его развода. Этот крест она будет нести одна.

— Фрэнки, она готова тебя принять.

Фрэнки встала. Сжав сумочку, вошла в кабинет.

— Здравствуйте, миссис Стоун.

Фрэнки села — в точности как подобает настоящей леди. Отголосок прошлой, давно забытой жизни, когда мир был другим, — спина прямая, подбородок поднят, ноги скромно скрещены. Она знала, что сейчас выглядит намного лучше, чем во время их последнего разговора. Этим утром она приняла всего одну таблетку. В прошлом месяце она сократила дозу.

— Я хотела поблагодарить вас за то, что тогда меня отстранили. Может, это звучит странно, но вы были правы. Я не могла работать. В операционной я могла совершить ошибку, и я бы не сумела с этим жить.

— Ты одна из лучших медсестер, с которыми мне приходилось работать, — сказала миссис Стоун. — Но когда я звонила последний раз, ты, кажется, была пьяна.

Фрэнки надеялась, что она не заметила.

— До первой чашки кофе я плохо соображаю. Вот и все.

— И все?

— И все, — соврала она.

— Я знаю, что такое потерять ребенка, даже неродившегося. Мой муж служил в Корее. Он рассказывал, что некоторые… вещи поражают не только тело, но и душу. Может, тебе нужно с кем-то об этом поговорить?

— Я в порядке. Правда.

— Мне говорили, что на мужчине след оставляют не только боевые ранения, но война вообще.

На мужчине.

— Я готова вернуться на работу, мэм. А еще скоро я порадую вас очень хорошими новостями.

Миссис Стоун внимательно посмотрела на нее.

— Хорошо, Фрэнки. К тому же Карен Эллис заболела. Сможешь выйти на смену прямо сейчас?

— Конечно. В шкафчике все еще лежит моя форма. — Фрэнки встала. — Вы не пожалеете, мэм.

— Очень надеюсь.

Фрэнки вышла из кабинета, преисполненная надежды.

Первый шаг к восстановлению. Скоро она снова станет собой. Выйдет за Рая, облачится в белое. В этот раз никакого платья из магазина. Платье на заказ, фата, церковь, торт — с Раем она всего этого хотела.

На следующей неделе она зашла поглазеть в ювелирный магазин.

— Я могу чем-то помочь? — спросил продавец.

Фрэнки бросила взгляд на часы. Скоро начнется смена в больнице.

— Нет, спасибо. Мой жених уже кое-что присмотрел, — соврала она.

В следующий раз они придут вместе с Раем, она покажет, какие кольца ей нравятся, посмотрит, что нравится ему. Ведь ничего страшного в том, что сегодня она заглянула сюда одна, правда?

Она вышла из магазина, села в машину и подъехала к медицинскому центру, который белой горой возвышался на фоне лазурного неба. В больнице она надела сине-зеленый операционный костюм, забрала под шапочку длинные волосы и поднялась в отделение хирургии.

Час за часом она ассистировала на операциях. В конце смены обошла пациентов и спустилась на первый этаж.

В холле вокруг стойки регистрации толпились мужчины в костюмах. Многие делали пометки в блокнотах.

Журналисты.

Наверное, у местной знаменитости родился ребенок. Может, это Ракель Уэлч, которая стала королевой красоты на ежегодный ярмарке в Сан-Диего, тогда она еще была Ракель Техада. А может, умер какой-то актер.

Фрэнки обогнула журналистов и уже выходила из больницы, как вдруг кто-то сказал:

— Капитан-лейтенант Уолш.

Фрэнки остановилась и повернула назад. Растолкав журналистов, она протиснулась к стойке.

— Покой и конфиденциальность пациентов для нас превыше всего. Вы сами это знаете. Никаких интервью. Я уже вызвала охрану, — сказала девушка за стойкой.

— Но ведь не каждый день у бывших военнопленных… — настаивал журналист.

Фрэнки нырнула за стойку регистрации.

— Журналисты. Они хотят видеть… — начала объяснять дежурная.

— Жену местной знаменитости. Военнопленный. Уолш.

Жену.

— Она в порядке?

Девушка пожала плечами.

— Какая палата? — спросила Фрэнки.

— Четыреста десять Б.

Фрэнки зашла в лифт и быстро нажала на кнопку. Двери еще не успели закрыться, но она уже поняла, куда едет.

Четвертый этаж.

Дзинь! Двери открылись.

Она медленно шла по коридору, с каждым шагом ей становилось все хуже, у последней двери она увидела надпись «Уолш Мелисса».

Фрэнки приоткрыла дверь — Мелисса сидела на кровати, кругом шарики, цветы и коробки конфет. На воздушном шаре в виде футбольного мяча надпись «Мальчик!».

У кровати стояла прозрачная люлька, в ней лежал голубой сверток.

Фрэнки резко шагнула назад, что-то задела, развернулась.

За ее спиной стоял Рай.

— Фрэнки, — сказал он так тихо, что жена не услышала. — Я не… это не значит…

Она оттолкнула его, выбежала из больницы и села в машину, громко хлопнув дверцей. Руки так тряслись, что она выронила ключи. Фрэнки открыла сумочку, вытащила две таблетки валиума и проглотила не запивая, затем наклонилась и стала искать ключи.

Кто-то постучал в окно.

Она не могла поднять голову… ей пришлось.

Там стоял Рай — на вид так же разбит, как и она.

— Прости меня, — прокричал он.

Она завела машину и нажала на газ.

Она не знала, что делать, не знала, куда ехать. Она снова купилась на его вранье. Снова. Судя по всему, Мелисса забеременела сразу после его возвращения. С Фрэнки он всегда пользовался презервативами. Всегда. Ни единого промаха.

Все эти месяцы, пока Рай спал с Фрэнки, его жена носила ребенка. Мелисса была на последнем месяце, когда он сделал предложение. Он опустился на колено и спросил: «Выйдешь за меня?» — и Фрэнки ему поверила. Она верила каждой его улыбке, каждому прикосновению, каждому обещанию. Слепо поверила, когда он сказал: «Скоро, крошка. Скоро мы всем расскажем».

Господи.

Больше Рая она ненавидела только себя.

Ей нужно выпить.

Это все, о чем она могла думать. Домой ехать нельзя, в шкафу лежат его вещи, на пороге этого дома он встал на колено и сделал предложение.

Она проехала мимо бара, где часто засиживался персонал больницы, и направилась в туристический квартал — там ее точно никто не знает. Она зашла в полупустую забегаловку, где сидели, кажется, только завсегдатаи.

Фрэнки опустилась на стул у барной стойки.

— Джин со льдом, — сказала она. — И сигареты «Вирджиния», тонкие.

Фрэнки даже не посмотрела на бармена, когда тот принес ей заказ. Она потянулась за стаканом, руки тряслись.

Мальчик!

Это слово тараном пробивало грудь, разрушало каждую клеточку тела, которое она с таким трудом восстанавливала.

— Я заслужила, — сказала она.

— А? — не понял бармен.

— Ничего. Повторите, пожалуйста.

Она осушила второй стакан и сразу заказала еще. В этот момент к ней подсел симпатичный парень.

— Привет, красотка.

Фрэнки схватила кошелек и вышла.

В машине врубила «Я женщина»[51], выехала из людного квартала.

Надо бы сбавить скорость, она ехала слишком быстро.

Она громко подпевала, из глаз текли слезы. Впереди показался мост. Она выжала газ, машина прыгнула вперед — бетонный столб, серая стена, а потом только вода. Она повернула руль, всего на дюйм.

Мужчина на велосипеде возник из ниоткуда. Она вдавила педаль тормоза, машину повело, свет фар прямо в лицо велосипедисту. Она дернула руль в попытке…

Слишком поздно.

Глава тридцать вторая

Фрэнки очнулась в больничной палате. Все тело одеревенело, особенно левая рука, в висках пульсировала боль. Она попыталась вспомнить, почему здесь оказалась…

Мужчина на велосипеде. Мост.

— Господи.

В коридоре послышались шаги и голоса.

В палату вошел отец, мрачный, злой. За ним — полицейский с седыми короткими волосами. Латунные пуговицы на рубашке цвета хаки еле сдерживали выпирающий живот, тонкий темный галстук пытался скрыть проглядывающую между пуговицами белую майку.

— Я убила его? — прошептала Фрэнки.

— Нет, — сказал офицер. — Но были близки к этому. Его велосипед вы превратили в груду металла. И кстати, чуть себя не угробили.

— Ты была пьяна, Фрэнки. Ты могла умереть. — Голос отца дрогнул. — Что бы я сказал маме? Что у нас умер еще один ребенок?

У Фрэнки перехватило дыхание. Она хотела умереть. В голову ворвалась страшная мысль: «Я и правда этого хотела. Я ведь ехала прямо в стену. Почему не свернула в другую сторону?»

Отец посмотрел на полицейского:

— Ей можно домой, Фил?

— Да, — кивнул полицейский. — Вождение в нетрезвом виде. Вам сообщат, когда предъявят обвинение.

Фрэнки свесила ноги с кровати и медленно встала. Голова кружилась. Когда они выходили из больницы, папа поддерживал ее. Коллеги уже наверняка в курсе, что она чуть не убила человека.

— Тот мужчина, которого я сбила… он точно в порядке? Ты не врешь?

— Фрэнки, с ним все хорошо. Его зовут Билл Брайтман. Директор местной школы.

На парковке их ждал серебристый «мерседес». Отказавшись от помощи, Фрэнки сама забралась на пассажирское сиденье.

Отец завел машину. Двигатель заревел, но они не сдвинулись с места.

После долгого молчания он повернулся к ней:

— Фрэнки, ты что, хотела умереть? Меня спросила об этом мама.

— Третий стакан был лишним, — ответила Фрэнки. — Я исправлюсь. Обещаю.

— Хватит! — отрезал отец.

В его глазах она увидела страх за нее, печаль их общей утраты и злость, оттого что она не оправдала его ожиданий.

Фрэнки понимала, что он прав. Сегодня она чуть не убила человека. Чуть не убила себя. Может, именно этого она и хотела.

— Я люблю тебя, Фрэнки, — грустно сказал отец. — Знаю, у нас были разногласия, но…

— Пап…

— Ты… совсем разбита.

Фрэнки не могла смотреть в его обеспокоенные глаза.

— Я живу так уже много лет, — сказала она. — С самого возвращения из Флоренции.

Хватит.

Она лежала в своей детской кровати, борясь с желанием — необходимостью — выпить таблетку. Сон никак не шел. Ее сжирала вина, сжирал новый незнакомый страх — она хотела покончить с жизнью.

В кого она превратилась?

Тень женщины. Ни любви, ни ребенка.

Как она выжила? Каждая потеря понемногу разрушала ее, но эта уничтожила окончательно.

Так жить больше нельзя.

Ей нужна помощь.

Но кто поможет?

Как?

«Тебе нужно с кем-то поговорить, это поможет», — сказал Генри целую вечность назад. Она думала, что опустилась на самое дно, но со дна постучали.

Я иногда работаю с ветеранами… Тебе снятся кошмары, Фрэнки? Есть проблемы со сном?

Кто, кроме ветеранов, сможет понять медленное разложение ее души? Когда-то очень давно она уже пыталась получить помощь — ничего не вышло. Но это не значило, что не нужно пытаться. Как раз наоборот.

Фрэнки откинула одеяло и встала. Еле держась на ногах, она дошла до ванной, приняла горячий душ и высушила волосы, а затем натянула джинсы и водолазку.

На кухне сидела мама, выглядела она уставшей.

— Фрэнсис, — тихо сказала она.

— Можно взять твою машину?

Мама так пристально посмотрела на нее, что Фрэнки стало не по себе. Какие бы слова ни хотела услышать мама, Фрэнки ничего не сказала. Больше никаких обещаний. Они обе знали, что ей не стоит садиться за руль.

— Ключи в моей сумочке. Когда ты вернешься?

— Не знаю.

— Ты вообще вернешься?

— Да. — Она подошла к матери, положила руку на худое плечо и немного так постояла.

Сильная женщина нашла бы нужные слова — извинения или обещания, — но она ничего не сказала, только молча прошла в гараж и забралась в «кадиллак». Проехав по мосту Коронадо на почти минимальной скорости, она остановилась перед новым медицинским центром для ветеранов.

Фрэнки сидела в машине, не решаясь выйти. Наконец она посмотрела в зеркало заднего вида и увидела свои бездонно черные глаза. Надев солнечные очки, она выбралась из машины.

Фрэнки подошла к стойке регистрации, за которой сидела крупная женщина в цветастом платье, алые ногти стучали по клавишам печатной машинки.

— Мэм, — сказала Фрэнки.

Клацанье прекратилось, и женщина медленно подняла глаза, не убирая руки с клавиатуры.

— Ты в беде, детка? Твой муж… тебя обидел?

Очевидно, солнечные очки не спасали.

— Я слышала, тут проходит групповая терапия для ветеранов Вьетнама.

— Да, начинается в десять. А что?

— Где?

Женщина нахмурилась, вытащила карандаш из пышной прически и постучала им по столу.

— В конце коридора. Вторая дверь слева. Но это только для ветеранов Вьетнама.

— Спасибо.

Фрэнки двинулась по коридору, где на пластиковых стульях у стены сидели несколько мужчин. Она остановилась у кабинета номер сто семь. На матовом стекле в верхней части двери висел плакат: «Ветераны Вьетнама, делитесь друг с другом своими историями. Это помогает!» Она села и посмотрела на часы. Все тело ныло, голова раскалывалась, к горлу подступала тошнота, но Фрэнки продолжала ждать. Левое запястье пульсировало. Она опустила глаза: на бледной коже синяк, который она даже не заметила.

Без пяти десять дверь открылась. Мужчины потянулись внутрь.

Она немного подождала, собралась с духом и вошла в маленькую комнату без окон, в центре в круг стояли стулья. Мужчины уже расселись — почти все ровесники Фрэнки, с длинными неухоженными волосами, с запущенными бакенбардами и усами. У тех, что постарше, проглядывали седые пряди.

Несколько парней топтались у стола — ели пончики и наливали кофе.

Фрэнки предполагала, что будет единственной женщиной, но ей все равно стало не по себе под взглядами мужчин.

К ней подошел парень — клетчатая рубашка, ковбойские джинсы, ремень с массивной пряжкой. Длинные густые волосы были зачесаны назад и разделены пробором посередине. Над верхней губой нависали пышные усы.

— Тебе помочь, красотка? — Он ухмыльнулся.

— Я на групповую терапию для ветеранов.

— Клево, что ты хочешь понять своего паренька, но эти встречи только для ветеранов.

— Я ветеран.

— Ветеранов Вьетнама.

— Я ветеран Вьетнама.

— О. Я… ну… во Вьетнаме не было женщин.

— Неправда. Я армейская медсестра. Два контракта. Тридцать шестой и Семьдесят первый эвакогоспитали. Ты счастливчик, если не встречал там женщин. Значит, госпиталя удалось избежать.

— О… — Он нахмурился. — Ну тогда тебе надо поболтать с другими цыпочками о… всяком. Ты же не бывала в бою, под огнем. Парни не смогут раскрыться, если в комнате будет женщина.

— Хочешь сказать, мне нельзя остаться? Мне снятся кошмары. И я… напугана. Вы не поможете мне?

— Тебе здесь нечего делать. Это для тех, кто воевал.

Фрэнки вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. В коридоре она сорвала со стены плакат «Помощь здесь!» и растоптала его. В этом году сериал про американский госпиталь во Вьетнаме стал настоящим хитом, но люди все равно думали, что никаких женщин во Вьетнаме не было. Женщин-ветеранов уж точно!

На улице она не сдержалась и громко закричала. Это было приятно — наконец закричать.

Фрэнки было некуда идти. Не с кем поговорить. Она знала, что сломалась окончательно, но не знала, как себя починить.

Она могла бы позвонить Барб и Этель, как делала раньше, но она и так чувствовала себя слишком жалкой, а когда подруги услышат про интрижку с Раем, про то, как она пьяная чуть не сбила человека, они осудят ее так же жестоко, как она сама осуждала себя.

Но Фрэнки все еще могла кое-что сделать.

Могла пойти к человеку, которого чуть не убила, и попросить прощения.

Она нашла таксофон и узнала адрес мистера Билла Брайтмана.

Он жил на Коронадо в маленьком доме в центральной части острова. Идеально ухоженный двор в обрамлении красных цветов, белый штакетник. Хозяева явно очень любили свой дом.

Фрэнки припарковалась у почтового ящика и долго просто сидела в машине — не могла выйти и не могла уехать. Закрывая глаза, она снова и снова видела аварию, бледное испуганное лицо в свете фар.

Входная дверь открылась. Из дома вышел мужчина средних лет — впалые щеки, черные волосы, коричневый костюм. В одной руке он держал сложенную газету, в другой — потрепанный кожаный портфель.

Фрэнки открыла дверцу машины и вылезла.

Увидев ее, мужчина слегка нахмурился.

Она неуверенно приблизилась к белой калитке и медленно сняла солнечные очки.

— Я Фрэнсис Макграт. Тот самый водитель, который вас чуть не убил. — По щекам потекли слезы, она быстро их вытерла. Дело было не в боли, вине или стыде. Дело было в нем. — Простите меня, пожалуйста.

— Принесите-ка мою почту, — сказал он, доставая сигареты.

Фрэнки кивнула, подошла к ящику, вытащила кипу писем и журналов и двинулась к крыльцу.

— Я куплю вам новый велосипед.

— Велосипед? Милая, вы меня чуть не угробили.

Фрэнки не могла ответить. Она просто кивнула.

— У меня есть дочь. Жена. Мать. Отец. Вы знаете, каково это — потерять близкого человека?

— Да, — сказала она.

— Вспомните об этом, когда в следующий раз сядете пьяной за руль.

— Простите, — повторила она, сознавая, что слов недостаточно. Но большего она предложить не могла.

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова, затем развернулся и зашел в дом.

Она доехала до дома родителей и припарковалась в гараже. Мама все так же сидела на кухне. Фрэнки положила ключи на стол рядом с ней.

— Я дома, — отрешенно сказала она.

— Ты пугаешь меня, Фрэнсис, — сказала мама.

— Ага. Прости.

— Иди в комнату. Отдохни. Утром тебе станет полегче.

Фрэнки медленно повернулась:

— Уверена?

Этой ночью Фрэнки не хотела просыпаться, она боролась с сознанием изо всех сил. Она не хотела открывать глаза и видеть мир, в котором стала такой. Разбитой. Падшей женщиной. Лгуньей. Все было хуже, чем могло показаться на первый взгляд.

Она пошарила по тумбочке в поисках таблеток, нашла, проглотила пару штук. Когда был предыдущий прием? Она не помнила, да и какая разница. Она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Вы чуть меня не угробили.

Фрэнки, ты хотела умереть?

Мальчик!

Фрэнки уловила скрип и попыталась сесть. Невозможно. Она просыпалась и снова засыпала. В коридоре раздавались шаги. А может, это медленно останавливалось ее сердце.

Наверное, родители заходили ее проведать. Вот кто-то прошептал ее имя. А затем кто-то тихо засмеялся.

Финли.

Она слышала его голос где-то за дверью. Казалось, что в этой темноте она различала его дыхание, чувствовала запах его геля для волос и его любимой мятной жвачки.

Вставай, Фрэнки. Пойдем со мной.

Они снова были детьми.

Лето.

Она слышит, как едет фургон мороженщика, как звенит его маленький колокольчик, как рядом смеются дети. Она откинула одеяло и встала на холодный деревянный пол. А где ковер?

Снова раздался смех Финли. Вслед за голосом Фрэнки вышла из дома. Она достала из гаража свою старую доску для серфинга и, спотыкаясь, выбрела во тьму.

Никаких звезд.

Никаких машин на бульваре Оушен. В домах не горел свет.

Перейдя пустую дорогу, она ступила на холодный песок.

— Финли! Подожди!

Она пыталась его догнать, но ноги не слушались. Тело казалось очень тяжелым, неповоротливым.

Вода была такой холодной, что у Фрэнки перехватило дыхание, но она продолжала идти навстречу надвигающейся волне. Оседлала доску и стала грести.

Она плыла, пока не добралась до спокойной воды, и обессиленно легла на доску. От холода и страха ее трясло.

— Фин?

Он не ответил. Вокруг шумели волны, тихо постукивая по доске.

Фрэнки хотела сесть и найти Финли, но сил не было. Сколько таблеток она выпила?

Холод сковал ее, обездвижил.

Поэтому она пришла сюда?

Чтобы ничего не чувствовать…

Фрэнки закрыла глаза.

Она не должна быть здесь. Ей нужно вернуться.

Но она так устала. Смертельно устала. Холод больше ее не пугал. Ей почти хотелось погрузиться в холодную воду и раствориться в ней.

Красный мигающий свет.

Сигнал тревоги.

Ревет сирена.

Фрэнки заморгала. Она была в «скорой», рядом сидел отец — волосы и одежда мокрые.

К горлу подступила тошнота. Что она наделала! Она сжалась от стыда. Она ведь просто хотела раствориться… ничего больше.

— Я не пыталась… не хотела… — Она не могла произнести эти слова. — Я была во сне. Думала, пришел Финли. Я пошла за ним.

— Это все таблетки, — сказала он не своим голосом. — Твоя мать не должна была их давать. Ты приняла слишком много.

— Я закончу с ними.

— Слишком поздно, Фрэнки. Мы боимся…

Что ты что-то с собой сделаешь.

— Ты пыталась покончить с собой.

— Нет. Я просто…

Что?

Она что, правда пыталась покончить с собой?

— Мы могли тебя потерять.

Фрэнки хотела возразить, сказать, что он никогда ее не потеряет, что она в порядке, но не могла произнести ни слова, сил держаться уже не было.

— Почему мы в «скорой»? Ведь теперь все в порядке. Я поправлюсь. Обещаю.

Папа выглядел взволнованно — кажется, ему было стыдно. Хуже, ему было страшно.

— Пап?

«Скорая» остановилась. Санитар вышел и открыл заднюю дверь. Фрэнки увидела надпись «Психиатрическое отделение».

Она замотала головой, попыталась сесть и поняла, что ноги и руки привязаны.

— Нет, пожалуйста…

— Тридцать шесть часов, — сказал папа. — После попытки самоубийства положена принудительная госпитализация. Они обещали помочь.

Фрэнки почувствовала, что каталка поехала вперед. Опорные колеса коснулись земли.

Отец плакал. Это пугало ее больше, чем все остальное.

— Пап. Не надо. Пожалуйста.

Следующее, что она увидела, был яркий белый свет и команда санитаров.

— Я не собиралась себя убивать! — кричала она, пытаясь вырваться.

Один из санитаров достал шприц.

Собственный крик — последнее, что она запомнила.

Глава тридцать третья

Свет. Слишком ярко.

Где я?

Я пытаюсь осмотреться. Голова очень тяжелая. Она будто не моя. Может, меня парализовало? Кто-то долго и протяжно говорит «детокс». И что-то про лекарства…

Вокруг странные звуки. Не могу разобрать, не могу различить, что это.

Жужжание пчел. Стук ботинок. Кто-то в кустах?

Нет.

Я не во Вьетнаме. Но где я?

Крик.

Мой?

Нет.

Да.

Думать не получается. Голова очень болит. Глаза закрываются. Что бы там ни было, я не хочу это видеть.

Темно.

Тихо.

— Фрэнки. Фрэнки Макграт, ты меня слышишь?

Фрэнки разобрала свое имя и попыталась ответить, но рот словно зашили, в голове все еще пульсировала боль.

— Фрэнки.

На то, чтобы открыть глаза, ушла целая вечность. Дальше надо было поднять голову. Она видела только собственные руки. На запястьях красные отметины.

Глаза медленно сфокусировались. Он стоял на стене, как будто гравитация на него не действовала.

А может, она просто наклонила голову. Она ослепла на один глаз. Нет. Это волосы упали на лицо и закрыли обзор. Она медленно подняла трясущуюся руку и убрала волосы с лица.

Он стоял перед ней.

Генри.

На нее накатила волна стыда, а следом — облегчения.

— Я вытащу тебя отсюда, как только смогу, хорошо?

Ничего громче шепота у нее не получилось. «Спасибо» оказалось слишком сложным словом. Она выдавила только:

— Спа-а-а.

Он взял ее за руку.

Она посмотрела вниз, надеясь почувствовать его прикосновение.

У Фрэнки резко сдавило сердце. Грудь пронзила ослепляющая боль.

Она села, пытаясь отдышаться.

В висках стучало, перед глазами плясали белые звездочки.

В грудь будто ударили кулаком: тупая, ноющая боль. Она вспотела, ее трясло.

Где она?

Первое, что пришло в голову, — ее комната в общежитии.

Низкая односпальная кровать, дешевое постельное белье. Комод с тремя ящиками. Ни зеркала. Ни шкафа.

Она вытащила ноги из-под одеяла — бледные, худые, в носках.

Как же болит голова.

Ее чем-то накачали? Она была очень вялой.

Она встала, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Она досчитала до десяти, и все прошло.

Что на ней надето? Обрезанные шорты, носки, большая разноцветная футболка. Чьи это вещи?

Она медленно подошла к двери, предполагая, что та будет заперта.

Психиатрическое отделение.

Вот где она была. Теперь она вспомнила: океан, «скорая», плачущий отец. Дверь открылась. Фрэнки увидела коридор, она как будто попала в начальную школу: линолеум, плакаты на стенах, в окна светит слепящее солнце. Она осторожно шагнула вперед, провела пальцами по пластиковым панелям под дерево, просто чтобы не потерять равновесие. Головная боль усиливалась.

Она прошла мимо комнаты, похожей на школьный класс, люди сидели на расставленных в круг стульях и разговаривали.

— Я был на самом дне, — сказал кто-то из них.

— Фрэнсис Макграт?

Она обернулась и увидела, что к ней приближается девушка. Мимо прошел какой-то мужчина, что-то бормоча себе под нос.

— Возвращайся в палату, Клетус, — сказала ему девушка.

Девушка была очень красива — оленьи глаза, каскад пышных каштановых волос. На ней было блеклое расклешенное платье, которое доходило почти до щиколоток, и коричневые замшевые сандалии. На тонком запястье висело шесть или семь браслетов из деревянных бусин.

— Я Джилл Лэндис, психолог. Веду здесь группу.

Она взяла Фрэнки за руку и повела по коридору мимо закрытых дверей, мимо приемной с плакатом «Сегодня тот самый день!».

— Вас ждет главврач. Как вы себя чувствуете?

— Голова, — сказала Фрэнки. — Слабость.

— Сейчас.

Она остановилась у стойки, дала Фрэнки две таблетки аспирина и стакан воды.

Не поблагодарив, Фрэнки проглотила таблетки и быстро запила водой.

Они двинулись дальше. Джилл остановилась перед закрытой дверью, сжала руку Фрэнки.

— Я записала вас в группу на два часа. Групповая терапия помогает больше, чем вы думаете. Особенно ветеранам.

— Группа? Терапия? Я не хочу…

— Это просто беседа, Фрэнки. К тому же это обязательно. — Она постучала в дверь.

— Войдите.

Джилл открыла дверь:

— Увидимся, Фрэнки.

Фрэнки двинулась вперед — один шаг, другой. Она была в одних носках. Где ее обувь?

Дверь со стуком закрылась за ее спиной.

— Привет, Фрэнки.

Она подняла голову, когда Генри уже стоял рядом, готовый обнять ее. Объятие было таким неожиданным и таким знакомым.

Она посмотрела на него:

— Ты спас меня.

Он заправил волосы ей за ухо.

— Еще нет. Это будет непросто. — Он отпустил ее. — Ты помнишь, что случилось?

— Совсем немного, — тихо сказала она.

В памяти тут же всплыли ужасные картинки: она бежит в океан, надеется раствориться в нем, холод, зубы стучат… Отец стаскивает ее с доски, несет на берег… «Скорая», крики, плач, связанные руки…

Она оглядела кабинет. Окно выходило на зеленую площадку со столиками для пикника. Под окном стоял дешевый деревянный комод, на нем — фотографии в рамках и небольшое «денежное» дерево.

— Где я?

— В реабилитационном отделении для лечения зависимых. Наркомания и алкоголизм. Ты в моем медицинском центре. Он открылся почти полгода назад, помнишь? Я руковожу этим местом и два раза в неделю принимаю пациентов. Твоим лечащим врачом я не могу быть по понятным причинам, но я хочу помочь.

— По каким понятным причинам?

— Я любил тебя.

— Любил. Да. — Фрэнки отвела глаза, встречаться с ним взглядом было выше ее сил.

Ее поместили в психушку за попытку самоубийства. Самоубийство. Даже про себя она не могла произнести это ужасное слово.

— Как ты меня вытащил?

— Мне позвонила твоя мама. Мы остановились на восьми месяцах. Для начала.

— Ого. Мама не закрыла глаза на проблему. Что-то новенькое. — Фрэнки прижала два пальца к пульсирующему виску.

— Голова болит из-за синдрома отмены. Могут быть и другие симптомы: тревога, боль в груди, повышенная потливость, тремор. И какое-то время могут быть нарушены когнитивные способности.

— Да уж. — Фрэнки вздохнула. — Ко всему прочему теперь я официально наркоманка. Ву-ху!

— Те желтые таблетки, которые ты принимала, — это диазепам. Другое название — валиум, но я уверен, что ты и сама это знаешь. «Роллинг Стоунз» назвали их «мамины помощники». — Генри подошел к столу, достал журнал и открыл страницу с заголовком «Теперь она справляется», на фотографии женщина в фартуке и с широкой улыбкой пылесосила дом. — Врачи годами выписывали их женщинам как простые аскорбинки.

— Я потеряла лицензию медсестры?

— Потеряешь. По крайней мере, на какое-то время, но это сейчас не самая большая проблема. — Он взял ее под руку и подвел к антикварной кушетке: — Садись.

Она посмотрела на него, и какая-то часть ее прежней рассмеялась.

— Ты что, шутишь?

— Я мозгоправ. — Он улыбнулся. — Так комфортнее разговаривать.

— Не думаю, что мне хочется разговаривать, даже в таком комфорте.

— Ты долго была в условиях, далеких от комфорта, и уже давно не разговаривала.

— У меня болит голова. И так нечестно. — Она села, но откидываться на спинку не стала. Руки все еще тряслись. — У тебя есть сигарета? Боюсь, без посторонней помощи мне не выдержать твоих раскопок в темных глубинах моей души.

Он достал сигарету, зажигалку и пепельницу, а затем придвинул стул к кушетке.

Фрэнки встала. Она была взволнована, даже напугана. Она подошла к комоду и стала рассматривать фотографии. Жизнь Генри в картинках. Она вдруг поняла, что не фотографировалась уже несколько лет. Фрэнки взяла один из снимков: Генри стоял рядом с женщиной с длинными седеющими волосами, на ней были круглые розовые очки.

— Это Натали, — сказала он. — Мы обручены. Она любит меня.

Он специально выделил слово «она»?

Фрэнки была рада за него, но в груди все равно закололо. Сидела бы она здесь с головной болью от ломки, если бы вышла за него?

Генри улыбнулся.

— Она учительница начальных классов, а еще поэт. Но обо мне мы поговорим позже. Сначала я хочу поставить тебя на ноги, Фрэнки. Мой коллега доктор Алден специализируется на работе с ветеранами Вьетнама. Среди военных много наркозависимых, особенно среди тех, кто недавно вернулся.

Она села на этот нелепый диван.

— Все плевать хотели на женщин.

Она зажгла сигарету, затянулась и выдохнула дым.

— Почему ты так говоришь?

— Я ездила в больницу для ветеранов. Дважды. Там от меня отмахнулись, сказали идти куда подальше. Для них я не настоящий ветеран.

— Почему ты обратилась именно туда?

Фрэнки нахмурилась:

— Не знаю. Просто…

— Просто что? — мягко спросил Генри.

Она чувствовала его внимательный взгляд. Это был не просто вопрос. Он задал вопрос, который Фрэнки вряд ли задала бы сама себе. Она никогда не отвечала на него вслух, ни с кем этим не делилась. Отвечать сейчас ей тоже не хотелось.

Но она была в беде, она теряла себя, распадалась на части. Сейчас ей нужно, чтобы кто-то ее понял.

— Ну, это был тяжелый период. Я чуть не убила человека, потому что была пьяна. Ребенок, выкидыш… Вернулся Рай, у нас завязался роман. Но он снова меня обманул. Скоро я потеряю лицензию медсестры. У меня ничего не осталось.

— Все это следствия, Фрэнки. Проблемы со сном и кошмары у тебя начались уже давно. Ты часто кричала во сне, — сказал он. — До ребенка и выкидыша… до Рая.

Фрэнки кивнула.

— А внезапные вспышки гнева? Раздражительность? Тревожность?

Фрэнки не могла поднять на него глаза.

— Вьетнам, — сказал Генри. — Вот поэтому ты поехала в больницу для ветеранов. Ты знала, что все началось с Вьетнама. Скажи, у тебя бывают такие воспоминания, которые намного больше, чем просто воспоминания, будто ты снова там?

— Это как…

— Как в кино, когда герой проваливается в свое прошлое.

Ее словно оглушили. А ведь она думала, что просто сходит с ума.

— Откуда ты знаешь?

— Четвертое июля, помнишь?

Она не смогла ответить.

— Это называется посттравматическим стрессовым расстройством. Оно пока предмет дискуссий, Американская ассоциация психиатров еще его не признала, но мы наблюдаем похожие симптомы у множества ветеранов. То, что с вами происходит, — это реакция на травматический опыт.

— Но я не участвовала в боях, не видела их.

— Фрэнки, ты была военной медсестрой на Центральном нагорье Вьетнама.

Она кивнула.

— Ты видела вещи похуже.

— Мой… Рай… был военнопленным. Его пытали. Держали взаперти несколько лет. И он в порядке.

Генри наклонился вперед:

— Военная травма — не соревнование. Она не универсальна. Военнопленные — отдельный случай. Они вернулись домой не в тот мир, в который вернулась ты. Их встретили, как встречали ветеранов Второй мировой. Как героев. А это очень влияет на психику.

Фрэнки подумала обо всех этих желтых ленточках на деревьях в 1973-м. Когда вернулась она, ничего подобного не было. Черт, для военнопленных устраивали целые парады. В них не плевали, не тыкали пальцем, их не называли детоубийцами и сторонниками войны.

— И по большей части они все пилоты, они видели войну не так, как моряки и пехотинцы. В плену они объединялись, держались друг друга, тайно общались, они были вместе. Мы пока не до конца понимаем ПТСР, но точно знаем, что это очень личная вещь. А что у твоих подруг-медсестер?

— Мы об этом особо не говорим.

— Никто не хочет вспоминать войну.

— Да.

— Я говорил с Барб на этой неделе. Она рассказала про бомбежки в Плейку. — Он откинулся назад. — Все, что ты чувствуешь, — совершенно нормально. Неважно, как это переживали твои друзья. Война на всех влияет по-разному, ты можешь воспринимать пережитые события совсем не так, как другие. Особенно учитывая, что твои моральные идеалы были так высоки, что ты записалась добровольцем. Тебе нечего стыдиться, Фрэнки.

Стыдиться.

Слово больно ударило по лицу. Она сама стала себя стыдиться и разрешила другим. Может, это началось, когда в нее плюнули в аэропорту, может, когда мама попросила молчать о войне, может, когда в новостях стали появляться сообщения о военных зверствах. Почти каждый, кого она встречала после возвращения, включая маму с папой, так или иначе напоминал о том, что служить во Вьетнаме постыдно. Что она была частью чего-то плохого. Она пыталась не верить, но, кажется, у нее не получилось. Она уходила на войну патриотом, а вернулась изгоем.

— И как мне стать прежней?

— Прежней ты уже не станешь, Фрэнки. Тебе нужно найти способ идти вперед, обрести новую себя. Попытка вернуть себя в твои двадцать один заранее обречена. Если это то, к чему ты стремилась, неудивительно, что все так обернулось. Наивной, мечтательной девочки, которая ушла на войну добровольцем, больше нет. Она умерла во Вьетнаме.

Фрэнки уставилась на руки. Умерла во Вьетнаме. Слова болью отозвались в сердце. Только сейчас, сидя здесь, она поняла, что уже давно это знала и чувствовала. Она горевала по той невинной девочке, которую потеряла во Вьетнаме.

— А теперь давай руку, — сказал он и помог ей подняться. — Я представлю тебя доктору Алдену.

Доктор Алден оказался тихим бледным мужчиной с тонкой шеей, высоким лбом и добрыми глазами. Он чем-то напоминал мистера Магу из старых мультфильмов, что странным образом успокаивало.

В его кабинете висели десятки фотографий. Он усадил Фрэнки в удобное кресло и начал задавать вопросы. Она хотела рассказать о Рае, о своем разбитом сердце, о стыде и злости, но у доктора Алдена были другие планы.

— Воспоминания, — сказал он. — Вьетнам. Начнем отсюда.

Сначала ей было трудно говорить об этом вслух, но стоило только произнести: «Помню, как первый раз увидела оторванную конечность», как поток воспоминаний сломал засовы и вырвался наружу. За время заточения воспоминания успели вырасти и окрепнуть, Фрэнки только сейчас поняла их настоящую силу.

От сеанса к сеансу, день за днем, она все больше раскрывала себя и свое прошлое, обнажая самые глубокие раны. Она рассказала о малышке, которая умерла у нее на руках, о тяжелораненых, которые доживали свое на носилках в кровавой грязи, о мальчиках, едва достигших подросткового возраста, которых она держала за руку, о красных тревогах, об операциях, проведенных прямо на полу амбара, о Мэй — маленькой девочке, которая до сих пор приходила к ней во снах. Она рассказала об ужасных страданиях обычных вьетнамцев. Эти темные воспоминания уступили место другим, почти забытым, далеко спрятанным. Например, как солдаты заботились друг о друге. Как отказывались лечиться, пока не видели рядом товарища. Как пытались собрать себя по частям, часто в буквальном смысле, когда из ужасных ран торчали внутренности.

К концу первой недели, состоящей из чередований групповой и индивидуальной терапии, Фрэнки была эмоционально выжата. Доктор Алден выдал ей дневник для записи ощущений, и постепенно она начала писать о том, как ей стыдно оказаться здесь, о том, как она ненавидит Рая и ненавидит себя. К концу недели она уже исписывала по несколько страниц в день.

В день посещений, ее третью субботу в центре, она бродила по коридорам, слишком напряженная, чтобы общаться с другими пациентами, слишком нервная, чтобы стоять на одном месте. Она курила сигарету за сигаретой и старалась не замечать пульсирующую в висках боль.

Фрэнки подошла к автомату и купила еще одну колу (эту зависимость ей разрешили оставить), как вдруг из колонок раздалось ее имя:

— Посетитель к Фрэнки Макграт.

Фрэнки не была уверена, что готова кого-то видеть, но все равно направилась к комнате для посетителей. Она была выкрашена в приятный, успокаивающий синий, на стенах висели картинки: радуга, океан, водопады. На столике в углу лежали детские игрушки и коробки с пазлами. Бежевый плакат с цитатой из «Желаемого»[52] давал совет: «Думай спокойно между шумом и спешкой и помни, сколько мира может быть в тишине».

Она села на стул и стала нервно постукивать ногой по полу. Головная боль притупилась, но до конца не прошла. Во рту пересохло. На коже выступил пот.

Наверняка это родители. Она представила, как неловко им будет в этих стенах. Что они скажут? Если они так стыдились ее военной службы, то что скажут о наркомании? О вождении в пьяном виде? О потере медицинской лицензии? Обо всех ее промахах? Что вообще на это можно сказать?

Дверь открылась, вошла Барб. Она явно нервничала, но, увидев Фрэнки, бросилась ее обнимать.

— Ты меня до смерти напугала!

Барб и Фрэнки вышли на улицу, вокруг было полно лавочек и столиков для пикника, за которыми весело болтали целые семьи.

Фрэнки села за свободный стол.

Барб устроилась напротив.

— Фрэнки, какого черта?

— Рай, — прямо сказала она.

— Рай? — удивилась Барб.

— Он… однажды пришел ко мне и… Нет, началось не с этого. Я увидела его на пляже вместе с семьей… с этого момента прошла как будто целая вечность. Я поехала за ним. Как какая-то ненормальная. А потом он пришел ко мне и…

— И ты снова ему поверила? — Барб подалась вперед: — Ты?

— Я думала, он любит меня.

— Сукин сын. Убить его мало.

— Да, я думала так же. Я ненавидела его и себя так сильно… что меня это уничтожило. Вот и все. Когда я только сюда попала, я хотела встретиться с ним. Я думала, мне нужно услышать: «Да, я тебя обманул, прости меня». Но нет. Я знаю, что он сделал, и знаю, что сделала я. Все это ужасно, но проблема совсем в другом. Мой врач и групповая терапия помогли мне это понять. Я давным-давно должна была об этом сказать, должна была сказать тебе… — Фрэнки сделала глубокий вдох и посмотрела на подругу. Ее трясло, она была такой хрупкой. Такой уязвимой. — Сказать, что меня преследует Вьетнам. Быть честной. Но казалось, что Вьетнам тебя вообще не затронул. Я думала, со мной что-то не так, думала, я слишком слабая.

— Если я ничего о нем не говорю, это не значит, что я о нем не думаю, — отозвалась Барб.

— Но как я должна была это понять? Мы никогда не обсуждали Вьетнам. — Фрэнки запнулась и выдохнула, в голове звучали слова доктора Алдена: «Просто говори, Фрэнки. Давай». — Не знаю, почему я не могу все отпустить, почему продолжаю помнить, когда все давно забыли?

— Я тоже помню, — сказала Барб. — Иногда мне снятся кошмары.

— Правда?

Барб кивнула:

— Бомбежки… напалм. Ночь в Тридцать шестом. Мальчишка из моего города…

Фрэнки взяла за руку лучшую подругу, она слушала ее истории. Ее боль так походила на боль Фрэнки. Они проговорили до самого вечера, пока на небе не показались звезды. Раньше Фрэнки не знала, что слова могут исцелять или, по крайней мере, быть началом исцеления.

— Ты была настоящей рок-звездой, — сказала Барб, выслушав ее. — Ты же знаешь, да? Парни уезжали домой благодаря тебе, Фрэнки.

Фрэнки вздохнула:

— Знаю.

— И что дальше, подруга?

— Шаг за шагом, — пожала плечами Фрэнки. На самом деле о будущем думать было рано, она даже не знала, верит ли в возможность исцеления. Она не была в порядке и еще долго не будет, однако теперь она точно не станет об этом врать.

Но.

«Когда-нибудь все наладится», — подумала она. Фрэнки чувствовала, как внутри собираются силы, словно рассвет, который брезжит на горизонте, обещая, что теплое солнце скоро согреет мир. Если она будет продолжать в том же духе, если будет работать над собой и верить в себя, она сможет исцелиться, сможет стать лучше.

Однажды.

Глава тридцать четвертая

Удивительно, как быстро может успокоиться буйный, встревоженный мир. В начале 1974-го, когда война закончилась и Никсон ушел с поста президента, страна наконец вздохнула с облегчением. Конечно, борьба продолжалась — битвы за гражданские права и права женщин не прекращались, а движение, начавшееся в 1969 году со Стоунволлских бунтов в Нью-Йорке, добавило к новостной повестке и борьбу за права геев.

Ветераны Вьетнама растворились в общем пейзаже, спрятались на виду у населения, которое когда-то их презирало, считая людьми второго сорта. Хиппи тоже сильно изменились — окончили университеты, покинули коммуны, отрезали волосы и начали устраиваться на работу. Изменилась даже музыка. Больше никакой сердитой музыки войны и протестов. Теперь все подпевали Джону Денверу, Линде Ронстадт и Элтону Джону. «Битлз» распались. Дженис и Джими были мертвы.

В это время Фрэнки вела собственную борьбу за преображение. Она попала в реабилитационный центр не по своей воле. Нет, не так. Скорее, попала бессознательно.

Хотя к февралю Фрэнки чувствовала себя намного лучше, она отлично понимала, что легко может сорваться и снова полететь вниз. Порой думать о новой жизни было невыносимо. Почти все, что наполняло ее все эти годы — воспоминания, любовь, сны, — было окрашено в черный цвет. Пока она не представляла, кем станет без своей боли, без необходимости ее скрывать.

Но трезвость и терапия давали свои плоды. День за днем. Впервые за эти годы Фрэнки почти удалось представить свое будущее без боли и притворства. Она больше не верила в концепцию «держаться до последнего», она знала, что, закрывая глаза на травматическое событие, ты только растишь и подпитываешь темные воспоминания, которые рано или поздно сожрут тебя изнутри. Фрэнки смирилась с тем, что потеряла лицензию медсестры, и хотя она надеялась однажды ее вернуть, но больше не принимала будущее как нечто должное.

Ей все еще снились кошмары, а иногда она просыпалась на полу своей маленькой, пустой комнаты. В основном так случалось после тяжелого сеанса терапии и группового занятия. Она все еще тосковала по людям, которых потеряла, но Генри и доктор Алден часто напоминали, что сожаления — пустая трата времени. Лишь кочка на трудном жизненном пути. День за днем она заново училась жить, не останавливаться и двигаться дальше.

Удивительно, но из всех сожалений и разочарований, которые привели ее к пьянству, таблеткам и потере лицензии, с Раем справиться оказалось легче всего.

Фрэнки начала лечение, опустошенная романом с женатым мужчиной, уничтоженная своей верой в его любовь. Она знала, что была слабой и грешной, но в глубине души верила, что Рай любил ее. Любовь в каком-то смысле оправдывала ее ужасный поступок.

Но однажды доктор Алден спросил:

— Когда Рай впервые сказал, что любит тебя?

Фрэнки резко выпрямилась. Рай вообще когда-нибудь признавался ей в любви?

Она промотала в голове все воспоминания и нашла только: «Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти».

Тогда это казалось романтичной, красивой фразой. И только теперь она увидела, что за ней стояло. Темная сторона любви. На самом деле он говорил: «Я не хочу тебя любить».

Для него это не было настоящей любовью. Он и на Кауаи приехал, потому что думал, что она скоро улетит домой и их роман станет приятным завершением ее службы. А она верила каждой секунде, которую они проводили вместе.

Хуже всего было то, что его ложь открыла в ней самой безнравственность, которой (она могла поклясться) до него не существовало. Сначала она считала себя дурой, но постепенно осознала, что она просто человек.

Теперь Фрэнки понимала, как на самом деле уязвима и что ей нужно бережно относиться к себе.

— Я боюсь, что уже не поверю в любовь, — сказала она как-то доктору Алдену.

— Но тебя любят очень многие люди, Фрэнки. Разве не так? — спросил тот.

Она закрыла глаза, вспоминая лучшие моменты своей жизни: отец подбрасывает ее в небо и называет бусинкой, мама нежно обнимает ее, когда ей грустно, Финли учит кататься на серфе, делится секретами и держит за руку. Джейми помогает поверить в себя, не дает ей опустить руки. Не бойся, Макграт. Барб и Этель всегда готовы подставить дружеское плечо.

— Это правда, — тихо сказала она. Теперь эти воспоминания стали ее щитом, ее силой и надеждой.

В конечном счете самым сложным в восстановлении был не Рай. И даже не отказ от таблеток.

Яростнее всего она боролась с Вьетнамом. Кошмары все еще преследовали ее. Она обсуждала их с доктором, рассказывала свои истории, надеясь, что они отступят, и хотя разговоры действительно помогали, она знала, что доктор Алден не понимает ее. Не понимает по-настоящему. Она видела, как иногда он морщится и вздрагивает на словах вроде напалм. Такие моменты напоминали ей, что он никогда не был на войне. Это дерьмо невозможно понять, пока сам в нем не побываешь.

А еще она знала, что, покинув безопасный медицинский центр, она снова окажется в мире, где ветераны Вьетнама, и особенно женщины, должны быть невидимы.

Однако независимо от того, что о ней думал мир, независимо от ее готовности к этому шагу пришло время покинуть центр. Она и так пробыла здесь слишком долго, первоначальный восьмимесячный срок оказался действительно лишь первоначальным. Генри мягко намекнул, что пора бы освободить место для нового человека, которому очень нужна помощь.

— Ты готова, — сказал Генри, сидя за столом в своем кабинете.

Фрэнки встала. Она не чувствовала себя готовой. После Вьетнама отношения с миром у нее совсем не складывались.

— Так думаешь только ты. Да, и доктор Алден тоже.

Она подошла к комоду и взяла фотографию его племянника Артуро в военной форме.

— Только посмотрите на эту улыбку, — сказала она.

Прямо как у Финли.

— Он стал намного дисциплинированнее, этого не отнять. — Генри улыбнулся. — Сестра говорит, что до Аннаполиса его было невозможно заставить убрать вещи или заправить постель, а теперь ему это, похоже, даже нравится.

— Немного дисциплины никому не повредит, — сказала Фрэнки.

Она взяла в руки снимок Генри и его невесты Натали. Скоро они должны были пожениться где-то за городом. Они были идеальной парой: выходные проводили на природе, ходили в походы и не пропускали ни одного политического мероприятия. Натали организовывала сборы средств для его медицинского центра.

— Пригласишь меня на свою хиппи-диппи свадьбу?

— Конечно. Ты покидаешь центр, Фрэнки, но не мою жизнь. Мы друзья. Ты всегда можешь мне позвонить.

Она повернулась к нему.

Он откинулся в своем кожаном кресле, седеющие волосы были собраны в небрежный хвост.

— Спасибо, — сказала она. — За все. И прости…

— Любовь не требует извинений.

— Что за бред, — рассмеялась Фрэнки. — Впрочем, в любви я не эксперт.

— Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Он встал, обогнул стол и обнял ее.

Она прижималась к нему сильнее, чем следовало, но в последние месяцы он стал для нее спасательным кругом, якорем и маяком. Не врачом, но другом, таким же важным, как Этель и Барб.

— Я буду скучать, — сказала она.

Он коснулся ее щеки.

— Только не доводи себя до того состояния, в котором приехала. Проси помощи, когда она нужна. Полагайся на людей, которые тебя любят, а главное, полагайся на себя. Двигайся вперед. Найди наставника. Найди свое дело. У тебя все получится. — Он помолчал. — Ты заслуживаешь любви, Фрэнки. Самой искренней и настоящей. Не забывай об этом.

Фрэнки смотрела на него. Она могла бы снова сказать, что научилась принимать собственную слабость и силу, что поняла: Рай не просто лжец, а жестокий эгоист. Но теперь все это было неважно. Рай был неважен. Если она встретит его на улице, то просто пройдет мимо, не почувствовав ничего, кроме легкого укола грусти, и Генри это знал.

— Я рада, что жизнь свела нас вместе, Генри Асеведо.

— И я, Фрэнки.

Она наклонилась и подняла старую дорожную сумку, которую мама собрала для нее много месяцев назад, когда мир ушел у Фрэнки из-под ног.

Проходя по коридору, она увидела, как Джилл Лэндис проводит групповое занятие: перед психологом полукругом сидели восемь новичков.

Сгорбленные парни с длинными волосами рассказывали о героине.

Фрэнки остановилась, встретилась с Джилл взглядом и помахала. Прощай.

Здесь как во Вьетнаме — люди приезжали, отбывали свой срок, меняли себя и двигались дальше. Кто-то возвращался в большой мир, кто-то нет. Хуже всего приходилось ветеранам. Статистика самоубийств среди них была очень тревожной, цифры пугали.

Фрэнки не стала заходить к себе в комнату, опасаясь, что обязательно найдет способ остаться. Она вышла на улицу, на прохладный воздух.

Рядом с раскидистой джакарандой она увидела мамин черный «кадиллак».

Дверцы открылись. Мама с папой выбрались из машины.

Даже издалека было видно, как они рады. И как взволнованы.

За эти несколько лет Фрэнки принесла им столько тревог. Вьетнам. Травма. Выкидыш. Рай. Вождение в нетрезвом виде. Таблетки. Она понимала, как тяжело пришлось им, людям, для которых приличия и репутация значили все. Она даже не представляла, что они на этот раз сказали друзьям. Возможно, вместо реабилитационного центра для наркоманов она отправилась в Антарктиду наблюдать за пингвинами.

В любом случае спрашивать она не будет. Осознав собственные недостатки, она перестала судить других.

Вероятно, родители ее не понимали и уж точно не одобряли многих ее поступков, но сейчас они здесь.

Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Фрэнки двинулась через посыпанную гравием парковку.

— Фрэнсис! — воскликнула мама.

Они посмотрели друг на друга — мать и дочь.

— Ты так похудела, — сказала мама, — но выглядишь отлично.

— Ты тоже, — сказала Фрэнки, погружаясь в мамины объятия, которые теперь были какими-то особенно крепкими. Они обе хорошо знали, какой хрупкой может быть жизнь. На глазах у мамы выступили слезы.

Затем Фрэнки повернулась к отцу, смотревшему на нее поверх блестящей черной крыши «кадиллака».

Благодаря Фрэнки он наконец-то осознал, что деньги и успех не защитят семью от невзгод и потерь. Забор вокруг дома не гарантирует безопасность, только не в этом изменчивом мире. Время тоже оставило на нем свой след: он отрастил бакенбарды, сменил чопорные костюмы на рубашки для боулинга и свободные штаны, но в глазах все так же читалась тревога за дочь.

Фрэнки помнила, как тем вечером он вытаскивал ее из воды. Его слезы навсегда останутся в ее памяти. То, что тем вечером отец понял о ней, о них, никогда не сотрется. Она знала, что переживать за нее он будет всегда. Знала и то, что он никогда в этом не признается. Ее родители были из молчаливого поколения. Они не верили в слова так, как верили в оптимизм и упорство.

— Выглядишь замечательно, Фрэнки.

— Спасибо, пап.

Он открыл заднюю дверь и положил ее сумку, Фрэнки села рядом.

Когда отец завел двигатель и из колонок зазвучал голос Перри Комо, время будто повернуло вспять. Фрэнки снова была десятилетней девочкой на заднем сиденье родительской машины — девочкой, которая на каждом повороте скатывалась в сторону и натыкалась на брата.

— От сумки до сих пор несет плесенью, — заметила мама. — Не понимаю, как такое возможно.

— Сезон дождей, — сказала Фрэнки, глянув на черную дорожную сумку, которая объехала с ней полмира. — Все всегда мокрое. Высушить что-то невозможно.

— Должно быть, это… неприятно, — сказала мама.

Их первый настоящий разговор о Вьетнаме.

Фрэнки не смогла сдержать улыбку. Они тоже пытались измениться, шли маленькими, но значимыми шажками.

— Да, мам, — сказала Фрэнки, продолжая улыбаться. — Это было неприятно.

Они остановились напротив ее маленького серого бунгало с его старомодным колодцем и американским флажком на двери гаража.

— Ты можешь жить с нами, — хрипло сказал отец.

Фрэнки понимала его беспокойство. Оставлять алкоголика одного — не очень хорошая мысль, но Фрэнки должна сама встать на ноги. Или упасть. Но и тогда снова подняться.

— Все будет хорошо, пап.

Она увидела, как он нахмурился, затем кивнул и взял маму за руку.

Фрэнки тоже кивнула и выбралась из машины.

За ней вылезла мама, обняла дочь.

— Не пугай меня больше, — прошептала она.

Фрэнки ощутила всю мамину любовь, ощутила настоящую близость. Нынешняя Фрэнки тоже знала, каково это — потерять ребенка. Раньше ее возмущали мамина кротость и сдержанность. Но теперь Фрэнки лучше ее понимала. Ты проживаешь день за днем как умеешь.

Завтра она сама начнет проживать день за днем: запишется в местное общество анонимных алкоголиков, найдет наставника. Потом отправит мистеру Брайтману чек на новый велосипед — первый шаг на пути долгого исправления. Она не станет получать лицензию медсестры, пока не будет уверена, что полностью восстановилась.

Мама погладила ее по щеке и, глядя в глаза, тихо прошептала:

— Я очень горжусь тобой, Фрэнсис.

— Спасибо, мама.

Попрощавшись с родителями, Фрэнки вошла в дом. На кухонном столике лежали документы на бунгало — на имя Фрэнки. Их, конечно, положил папа, чтобы напомнить: здесь, в Коронадо, она дома.

Она зашла в спальню и уронила сумку, та глухо приземлилась на деревянный пол.

Фрэнки вышла в коридор и свернула в детскую.

Когда она последний раз открывала эту дверь?

Фрэнки остановилась в дверном проеме, глядя на желтую комнату. Впервые за долгое время она разрешила себе вспомнить. Вспомнить комнату, которая когда-то наполнила ее жизнь надеждой.

Тогда Фрэнки была совсем другой.

Мир был другим.

Фрэнки стояла там, вспоминая свою жизнь, давая боли спокойно течь по венам. Она вдруг поняла, что еще молода. Ей ведь нет и двадцати девяти.

Она уже успела сделать несколько важнейших выборов в своей жизни, не имея при этом никаких представлений о возможных последствиях. Чего-то от нее ждали другие, что-то навязывали, а что-то было сделано в импульсивном порыве. В семнадцать она решила стать медсестрой. В двадцать один записалась в армию и отправилась на войну. Потом сбежала из дома, уехала в Вирджинию вместе с подругами и вернулась, когда ее маме понадобился постоянный уход.

Она долго была осторожна в любви, а потом чересчур импульсивна.

Теперь, оглядываясь назад, все эти решения казались случайными. Хорошие и плохие. И те, которые она ни за что бы не изменила. Вьетнам показал ей, кто она есть, подарил ей настоящую дружбу.

А сейчас предстояло найти собственный путь.

Лето 1974-го.

В воздухе пахло детством: океаном, горячим песком и лимонными деревьями.

На бульваре Оушен Фрэнки прикрыла ладонью глаза и вгляделась — перед ней расстилалась лазурная гладь океана. Она представила пару темноволосых, голубоглазых детей, бегущих по песку с досками для серфинга, — детей, которые думают, что у них есть все время мира, которым еще неведомы ни страх, ни страдания, ни потери.

Привет, Фин. Я скучаю.

Она возвращалась домой после встречи анонимных алкоголиков. Слева тянулся белый песчаный пляж. Деревья, отделявшие пляж от дороги, тихо шелестели. На горизонте чернели точки кораблей. В этот жаркий августовский день на пляже было полно местных и туристов.

В небе, низко над головой, пролетел самолет. Наверное, какой-то курсант из новой летной школы в Мириаме. Громкий звук двигателя на миг заглушил все звуки. Фрэнки знала, что на Коронадо никому до него нет дела, для всех так звучала свобода.

Она остановилась у калитки родительского дома, мысленно готовясь к предстоящей битве, и вошла во двор.

Позади уже месяцы тяжелой работы, и все равно это лишь начало. Порой она пыталась составить какой-то план на будущее, и ее накрывали страх и беспомощность — ничего у нее не получится. В такие тяжелые дни она шла на вторую (или третью) встречу подряд, звонила наставнику, искала в себе силы, чтобы двигаться дальше. Продолжала верить. День за днем.

Отец сидел на террасе и курил.

Фрэнки закрыла калитку и, обогнув бассейн, направилась к дому.

Она боролась с желанием попросить у отца прощения. Снова. За последние месяцы она делала это десятки раз и понимала, как неловко ему от этого.

Поначалу она думала, что извинения станут началом их общего нового пути, думала, что откровенный разговор принесет исцеление. Она хотела рассказать отцу, как он ранил ее, хотела понять, почему он так холодно и презрительно относился к ее службе во Вьетнаме.

Но разговора так и не случилось. Отец не собирался открывать душу. Он по-прежнему делал вид, будто война не имеет отношения к их семье. Доктор Алден научил ее принимать это, принимать его. Это и значит быть семьей. Некоторые раны никогда не затягиваются. С этим просто надо смириться.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она.

— Звучит угрожающе.

Фрэнки улыбнулась.

— Я знаю, как ты любишь поговорить. — Она коснулась его руки.

Отец задержал ее ладонь, сжал.

На террасу вышла мать со стаканом холодного чая.

— Наша девочка хочет с нами поговорить, — сообщил отец.

— Звучит угрожающе, — сказала мама.

Родители всегда отличались постоянством. Все трое прошли в гостиную, где возле большого камина стояли диван и четыре кресла.

Фрэнки плюхнулась в кресло с подголовником.

Родители вместе сели на диван. Фрэнки заметила, как мама взяла отца за руку.

В памяти, как ни странно, всплыл тот давний вечер, когда Фрэнки в лавандовом платье-футляре и с прической невообразимой высоты готовилась к прощальной вечеринке Финли. Она сделала все, чтобы эти двое ею гордились. Именно поэтому ее так глубоко ранило отцовское пренебрежение к ее службе. Но то были желания девочки. Теперь она взрослая женщина.

— Я люблю вас, — сказала она.

Любовь — начало и конец любого жизненного пути. Все твое путешествие пролегает между ними.

Мама заметно побледнела.

— Фрэнсис…

— Не пугайся, — сказала Фрэнки скорее себе, чем матери, которая явно готовилась к худшему. И глубоко вдохнула. — В последние месяцы я много думала. Много работала, чтобы стать честной с собой и трезво посмотреть на свою жизнь. Может, до конца у меня так и не получилось, может, не получится никогда, но я увидела достаточно. Мне нужно найти себя и понять, кем я хочу быть.

— Ты сможешь восстановить лицензию. Генри сказал, что напишет рекомендательное письмо. Нужно только начать процесс, — сказала мама. — Водительские права тебе уже вернули.

— Знаю. Надеюсь, когда-нибудь я и правда снова буду медсестрой, но нужно быть готовой ко всему, лицензию могут и не вернуть.

— Что ты пытаешься сказать, Фрэнки? — спросил папа.

— Я уезжаю.

— Что? — воскликнула мама. — Зачем? Здесь у тебя есть все, что нужно.

— Как ты сможешь себя обеспечивать? — спросил папа. — Без медицинской лицензии.

Фрэнки задавала себе тот же вопрос. Она никогда не платила аренду, не искала дом, не жила самостоятельно. Покинув родителей, она прямиком отправилась в бараки Вьетнама. Когда она решила все бросить, ее выручили Барб и Этель, дали ей жилье. Пока она проходила лечение, отец нанял адвоката, который добился, чтобы «вождение в нетрезвом виде» заменили «опасным вождением», и ей вернули водительские права. У нее даже собственной банковской карты никогда не было.

— Я не знаю, куда поеду и что найду. Но это нормально. Когда оставляешь семью и идешь на поиски себя, нормально чувствовать страх.

— Ах… — потрясенно выдохнула мама.

— Мне нужна тишина, — продолжала Фрэнки. — Все стало таким… громким после Вьетнама. Даже раньше, со смерти Финли. Я хочу жить в месте, где буду слышать лишь шелест листьев на ветру и вой койота. В месте, где я бы сосредоточилась на себе. Окрепла. Я хочу завести собаку или даже лошадь. Хочу дышать полной грудью. Спасибо вам за мой милый коттедж. Я бы хотела продать его и на эти деньги начать все заново.

Какое-то время родители молча смотрели на нее.

— Мы будем волноваться, — наконец сказала мама.

За это Фрэнки ее и любила.

— В этот раз я не ухожу на войну, — улыбнулась она. — Я вернусь. И вы сможете навещать меня, где бы я ни остановилась.

Жарким днем в конце августа Фрэнки сложила вещи в отремонтированный «мустанг», зашла в бунгало и положила ключи на кухонный столик. Она оглядела пустые комнаты. Будет прекрасно, если этот дом купит молодая семья, вырастит здесь детей, которым будет так же хорошо и свободно, как когда-то было ей и Финли. Они полюбят подвесные качели, которые сделал Генри, будут устраивать пляжные вечеринки на дни рождения.

Она в последний раз обошла дом, в последний раз закрыла входную дверь.

Рядом с «мустангом», скрестив руки, стояла Барб.

На газоне, возле ее ног, была воткнула табличка «Продается».

— Привет, — сказала Барб.

Фрэнки рассмеялась.

— Кто тебе позвонил? Мама? Генри? Вокруг одни стукачи.

— Угу. Ты же не думала, что я отпущу тебя на поиски новой жизни совсем одну?

— Ты замужем. У тебя пасынки. Ты совсем не обязана заполнять собой мою пустую жизнь.

Барб закатила глаза.

— Ты моя лучшая подруга, Фрэнки.

Так оно и было.

— Этель тоже хотела приехать, но она снова беременна. И ей прописали постельный режим. Она просила передать, что ее необъятный толстый дух с нами.

Мимо, звеня колокольчиками, проехал фургон мороженщика. Сейчас со всей округи набегут ребятишки. Фрэнки прикрыла глаза. На долю секунды ей снова стало десять, она пыталась поспеть за своим старшим братом, на их лица падал золотистый свет.

Фрэнки снова рассмеялась и обняла Барб, потом села на водительское сиденье и завела машину. По радио громко заиграла песня «Подсевший на чувства»[53].

Проехав несколько кварталов, Фрэнки притормозила.

У калитки, обнявшись, стояли родители и махали ей. Сколько они так простояли, чтобы мельком увидеть ее перед отъездом? За последний месяц они попрощались уже десятки раз десятками разных способов.

Фрэнки помахала и посигналила на прощанье — родителям, Коронадо, детству и Финли. Промчавшись по городу, «мустанг» въехал на мост, оставив позади гавань с ее многочисленными лодками. В зеркале заднего вида Коронадо был похож на райский остров с красивой открытки.

Не зная, куда заведет их дорога, Фрэнки и Барб ехали на север и слушали «Криденс», «Ванилла Фадж», «Крим», Дженис, «Битлз», «Энималс», Дилана и «Дорз».

Музыка Вьетнама.

Музыка их поколения.

В Дана-Пойнт Фрэнки свернула на шоссе номер один и поехала по побережью, слева простирался бесконечный Тихий океан. В Лонг-Бич случилась авария, поэтому она свернула на автостраду, затем еще на одну, меняя дороги по велению сердца.

Фрэнки позволила сложной сети калифорнийских дорог самой вести ее вперед. С новым ограничением скорости в пятьдесят миль в час ей приходилось постоянно поглядывать на спидометр.

Проехав центр Лос-Анджелеса с его граффити, бандами и решетками на окнах, они оказались на Сансет-стрип — в мире огней, рекламных щитов и музыкальных клубов.

Они проехали по всему великолепному калифорнийскому побережью и провели несколько ночей в долине Санта-Инес. Любуясь золотыми холмами, Фрэнки сказала:

— Мне нравятся открытые пространства, но хочется еще больше простора. И, может быть, лошадей.

— На север, — сказала Барб.

Так они принимали решения: на ходу, на поворотах, на дорогах, где собирались проехать и где оказывались случайно.

В Кармеле стоял слишком густой туман, в Сан-Франциско было чересчур многолюдно. И хотя дикие просторы Менсодино пришлись Фрэнки по душе, секвойи оказались для нее излишне высоки.

Дальше на север.

В Орегоне, с его сочной травой и чистым воздухом, все еще обитало слишком много людей, хотя городов было немного, да и располагались они далеко друг от друга.

Они объехали оживленный Сиэтл, и, услышав радиосообщение о пропавших студентках, свернули на восток — бесконечные пшеничные поля восточной части штата Вашингтон выглядели уныло и заброшенно.

Монтана.

Они заехали в городок Мизула, напевая «Время в бутылке». Монтана, «страна большого неба», полностью оправдывала свое название, такого прозрачного голубого неба Фрэнки не видела уже давно. Через пару миль после Мизулы открылся ошеломляющий вид: луга взбегали к высоким горам с заснеженными вершинами, рядом извивалась широкая голубая река Кларк-форк.

«Продается. 27 акров».

Они с Барб одновременно заметили табличку, прибитую к трухлявому покосившемуся столбу. А за столбом — бескрайнее зеленое поле, петля реки, обветшалый забор с колючей проволокой поверху и грунтовая дорога, которая вела к небольшой роще высоких деревьев.

— Как же красиво. — Фрэнки посмотрела на Барб.

— И в стороне от всего, — сказала Барб. — Девочка дышала бы здесь полной грудью.

Фрэнки свернула на грунтовку и нырнула в рощицу. За деревьями показалось еще одно сочно-зеленое поле, а на горизонте вершины гор упирались в голубое небо.

Через пыльное лобовое стекло Фрэнки увидела фермерский дом с заостренной крышей и круговой верандой, загоны для лошадей, большой, некогда красный амбар, которому хорошо бы поменять крышу. По обширному двору рассыпаны постройки поменьше, одни просились на слом, другие выглядели крепкими.

— Работы тут начать и кончить, — сказала Барб.

— К счастью, у меня есть опыт в строительстве. — Фрэнки улыбнулась. — Мы с подругами как-то раз перестраивали домик для рабочих.

— Мы черт знает где.

— Посмотри на карту. Мизула совсем недалеко. Рядом больницы и колледж. Да, это место ближе к Чикаго, чем к Сан-Диего, но тут я точно найду группу анонимных алкоголиков и нового наставника.

— Ты уже все решила.

Фрэнки выключила радио.

Тишина.

Она посмотрела на Барб и улыбнулась.

— Да.

Глава тридцать пятая

Западная Монтана

Сентябрь 1982 г.

Приглашение от двадцать восьмого августа пришло в запачканном белом конверте с вашингтонским штемпелем. На обратной стороне кто-то написал: «Сохраните дату».

Приглашаем Вас на встречу военнослужащих 36-го эвакогоспиталя, которая пройдет на торжественном открытии Мемориала памяти ветеранов Вьетнама 13 ноября 1982 г. в Вашингтоне.

Фрэнки удивилась своей первой реакции.

Злость.

Теперь мы возводим мемориалы погибшим?

Теперь? Спустя десять лет после того, как дорогие соотечественники бесцеремонно похоронили их и забыли?

Несмотря на упорную работу последние восемь лет, Фрэнки так до конца и не избавилась от чувства стыда за службу во Вьетнаме, которым ее наградили сограждане, не простила правительство за то, как оно обошлось с ветеранами, которые вернулись домой сломленные телом и духом. Но это было не все. В конце семидесятых, сидя в своей гостиной, Фрэнки наткнулась на телепередачу, где ветеран Вьетнама рассказывал, что «Агент Оранж» вызвал у него (и многих других) рак. «Во Вьетнаме я умер, просто не знал этого», — сказал он. Вскоре мир узнал, что гербициды приводят к выкидышам и врожденным патологиям. Возможно, именно это стало причиной выкидыша у Фрэнки.

Вот как о ней позаботилось ее собственное правительство. Если бы политики в Вашингтоне построили этот мемориал в качестве извинений перед военнослужащими — мужчинами и женщинами, — перед их семьями, тогда, может, Фрэнки чувствовала бы себя по-другому. Но нет. Правительство не собиралось чествовать ветеранов Вьетнама. Ветеранам пришлось делать это самим — тем, кто остался.

Она услышала, как сзади подошла Донна. Остановилась.

Донна работала на ранчо уже больше семи лет. Фрэнки отлично помнила тот холодный день, когда Донна постучала в дверь. Крашеные черные волосы, торчащие в разные стороны, бледная испитая кожа, хриплый и тихий голос. «Я медсестра, — сказала она. — Кучи, шестьдесят восьмой. Мне рассказали про тебя в комитете по делам ветеранов. Я не могу…»

Спать, закончила тогда про себя Фрэнки. И все. Этого было достаточно. Они обе все поняли. Она взяла Донну за руку и провела в дом. Они сели у камина на раскладные стулья и начали говорить.

Групповая терапия — так это называла Джилл из медицинского центра. Порой это дает понять, что ты не один. Они были там друг для друга, она и Донна, держали друг друга на плаву. Донна убедила Фрэнки, что пора побороться за медицинскую лицензию, и эта борьба во многом ей помогла. Когда Фрэнки снова разрешили быть медсестрой, она уже достаточно окрепла.

Так началось ранчо. Они с Донной объединили усилия и стали отстраивать дом на деньги, вырученные от продажи бунгало в Коронадо.

Они вдвоем устроились в местную больницу в Мизуле. После работы Фрэнки стала посещать вечерние курсы по клинической психологии в колледже, и через год Донна сделала то же самое. В свободное от учебы и работы время они ремонтировали и перестраивали ранчо, но никогда не пропускали встречи анонимных алкоголиков.

В то первое лето к Фрэнки приехали друзья и родители, чтобы помочь ей обустроиться. Мама и папа, Барб, Джери и их подросшие близнецы, Этель и Ной с двумя детьми, Генри с Натали и их шумные мальчики. Они разместились в доме и палатках во дворе. Днем все вместе работали, а вечером садились у огня, разговаривали, смеялись и вспоминали.

После окончания колледжа и получения магистерской степени Фрэнки и Донна начали расклеивать объявления рядом с Управлением по делам ветеранов. Всем женщинам, служившим во Вьетнаме. Мы пережили войну. Переживем и это. Присоединяйтесь.

Вскоре на пороге ранчо появилась Джанет — лицо серое от застарелых синяков, смех готов в любую секунду сорваться на плач. Джанет провела с ними почти год.

С этого момента ранчо начали называть «Последним хорошим местом», оно стало настоящим прибежищем для женщин-ветеранов Вьетнама. Они появлялись, жили сколько им требовалось и двигались дальше. А по их следам приходили другие женщины. После них оставались мольберты, картины, спицы и клубки шерсти, рассказы, мемуары и музыкальные инструменты. Днем они работали: сколачивали доски, красили стены, кормили лошадей, дергали сорняки. Делали все, что было нужно по хозяйству.

Сначала они учились дышать, затем разговаривать, а потом, если все шло хорошо, они учились надеяться. Фрэнки показывала им, что слова несут исцеление, а тишина — радость. Достичь покоя или хотя бы чего-то похожего было гораздо сложнее.

Помогая всем этим женщинам, Фрэнки неожиданно для самой себя вернула в свою жизнь страсть и самоуважение. Она полюбила это место, полюбила жизнь, которую обрела в этой глуши, она любила женщин, что приходили за помощью и помогали ей в ответ. Каждое утро она просыпалась с надеждой. И каждое лето на ранчо приезжали родители и друзья, чтобы провести тут свой отпуск. Для них это место тоже стало прибежищем.

— Группа готова.

Фрэнки кивнула и посмотрела на серебристый браслет — она до сих пор носила его в память о военнопленном, который никогда не вернется домой.

Донна подошла к ней. За годы совместной работы обе прибавили в весе и окрепли, да и как иначе, если вбиваешь столбы для ограды, таскаешь тюки сена, запрягаешь лошадей. Обе постоянно ходили в джинсах, ковбойских сапогах и фланелевых рубашках — никакие подплечники и строгие костюмы до этой части Монтаны не добрались.

— Все только и говорят о мемориале, — сказала Донна. — Многим пришли приглашения.

— Ага, — кивнула Фрэнки.

— Тут есть над чем подумать.

Они стояли у кухонного окна и смотрели на осенние поля. Каждая знала, о чем думает другая, они уже сто раз говорили об этом.

Фрэнки взяла кружку с кофе и вышла из кухни, за ее спиной послышался стук — Донна ссыпала в кастрюлю фасоль, чтобы замочить перед готовкой.

На улице царило буйство осенних красок, на острых пиках далеких гор лежали тяжелые шапки снега. Лыжный сезон в этом году начнется рано. Река Кларк-форк извивалась меж желтых полей ярко синей лентой, бурлила и пенилась на отполированных валунах, ее журчание звучало детским смехом.

Теперь ранчо «Последнее хорошее место» было не узнать, — вместо покосившейся постройки появился беленый фермерский дом с тремя спальнями и двумя ванными. Вся мебель была подержанная, что-то купили на барахолках, а что-то переслала мама после продажи бунгало.

Многие из постоялиц преодолевали боль, рисуя картины прямо на стенах — что-то вроде граффити. Одна из стен — Фрэнки называла ее стеной героев — была полностью покрыта фотографиями женщин, которые прошли через ранчо, и их друзей-сослуживцев. К сосновой обшивке приколоты сотни фотографий. В центре — снимок Барб, Этель и Фрэнки, они стоят перед офицерским клубом в Тридцать шестом эвакогоспитале. А сверху, над фотографиями, большие буквы: ЖЕНЩИНЫ.

В трех отремонтированных домиках, прежде служивших жильем работникам, поставили двухъярусные кровати и письменные столы. А четвертый переделали — душевые, умывальники и туалеты.

Амбар еще не успели полностью привести в порядок, но крышу заменили, и в стойлах теперь пофыркивали семь лошадей. Фрэнки по себе знала, что уход за животными и верховая езда целительны.

На покрытом соломой полу амбара полукругом стояли шесть раскладных стульев.

Этим холодным утром четыре из них были заняты.

Фрэнки взяла свой стул и придвинулась ближе к центру полукруга.

Женщины смотрели на нее. Одна — отрешенно, другая — со злостью, третья — без особого интереса, четвертая тихонько плакала.

— Я получила приглашение на встречу сослуживцев Тридцать шестого госпиталя, — сказала Фрэнки. — Она приурочена к открытию мемориала ветеранам Вьетнама. Наверняка кто-то из вас тоже получил приглашение.

— Ха, — усмехнулась Гвин. Ее можно было принять за старуху, хотя лет ей было не так уж и много. Глаза ее потемнели от злости. — Будто я хочу что-то там вспоминать. Да я трачу полдня, чтобы забыть.

— А я поеду, — сказала заплаканная Лиз. — Я хочу почтить память павших. Этот мемориал важен, Гвин.

— Слишком мало, слишком поздно, — отрезала Марси, которая сидела, уперев локти в колени. Это был ее первый день на ранчо, и настроена она была скептически.

— С меня хватит Вьетнама, Лиз, — сказала Гвин. — Сначала все в один голос просили забыть. Отпустить. А теперь, значит, мне предлагают откатиться назад? Ну уж нет. Ни за что. Я никуда не еду.

— И очень разочаруешь своих сослуживцев, — сказала Рамона.

— Мне не впервой, — буркнула Гвин. — После возвращения я разочаровываю буквально каждого, кого встречаю.

Фрэнки слышала эти слова от каждой женщины, которая приезжала на ранчо в попытке оправиться от ран, нанесенных войной. Она знала, что им нужно услышать.

— Знаете, я ведь не боялась идти на войну, хотя стоило бы. Теперь же я боюсь идти к мемориалу, хотя в этом нет ничего страшного. Люди заставляли нас думать, что мы сделали что-то плохое, что-то постыдное. О нас забыли. Забыли обо всех ветеранах Вьетнама. Но особенно о женщинах.

Все закивали.

— Я часто спрашиваю себя, смогла бы я снова это сделать, смогла бы снова записаться в армию? Осталась ли во мне хоть часть той мечтательной девушки, которая рвалась служить своей стране? — Фрэнки оглядела сидящих перед ней женщин. — Думаю, я бы сделала это, даже зная, что мне предстоит. В каком-то смысле те два года на войне были лучшими в моей жизни.

— И худшими, — сказала Гвин.

Злость в глазах Гвин напомнила Фрэнки, каково было там, во Вьетнаме.

— И худшими, — согласилась она, — ты права, Гвин. Но не думаю, что чье-то возможное разочарование — повод не ехать на эту акцию. Многие из нас слишком долго зависели от мнения других людей. Мы должны делать то, что нужно нам. Ведь мы так долго молчали, так долго оставались в тени.

— Все это для мужчин, — сказала Гвин. — Я вроде рассказывала, как в Далласе пыталась записаться на групповую терапию для ветеранов Вьетнама? Всегда одно и то же. «Это не для вас. Вы женщина. Во Вьетнаме не было женщин».

Женщины опять закивали.

— Нам не ставят памятники, — сказала Гвин.

— Но боль у нас та же, что и у мужчин. Мы так же боремся с отголосками войны уже целое десятилетие. Пытаемся оставить все позади. Знаю, новость про «Агент Оранж» вскрыла старые раны, — сказала Фрэнки.

Эта тема поднималась в их кругу постоянно.

— У меня было четыре выкидыша. — Глаза Лиз снова наполнились слезами. — Ребенок мог спасти меня, мог спасти каждую из нас. Эту хрень распыляли прямо у нас под носом, нас всех медленно убивали.

— Иногда мне кажется, что умереть было бы проще, чем выносить эту жизнь, — сказала Гвин. — Возможно, у всех нас будет рак.

Фрэнки вглядывалась в лица женщин, каждую терзала своя боль.

— Кто из вас пытался покончить с собой? — спросила она.

Этот табуированный вопрос она задавала каждой новой группе.

— Я думала, так будет лучше… просто исчезнуть, — ответила Гвин.

— Это очень храбрые слова, Гвин, но мы и так знаем, что ты храбрая. Вы все храбрые. И очень сильные.

— Когда-то я и правда такой была, — сказала Лиз.

— Ты и сейчас такая. Сидишь в амбаре, пропахшем навозом, в богом забытой дыре, и делишься ужасными и очень личными вещами с незнакомцами. — Фрэнки на миг замолчала. — Но разве мы незнакомцы? Мы женщины, которые пошли на войну, мы медсестры Вьетнама, которым дома пришлось молчать. Мы потеряли себя, забыли, кем хотели быть. Но я — доказательство того, что все может измениться к лучшему. Вы можете измениться. Все начинается здесь. На этих стульях мы напоминаем себе и друг другу, что мы не одни.

13 ноября 1982 года Фрэнки проснулась в дешевом мотеле задолго до того, как над Вашингтоном взошло солнце.

Сегодня ночью ей не спалось. Если бы она все еще пила, точно бы плеснула себе чего покрепче. Ей почти хотелось снова начать курить, нужно было чем-то занять руки. Еще не было пяти утра. Она встала, вытащила из шкафа старую дорожную сумку. Для этой поездки она могла бы купить новый чемодан, но старая сумка, казалось, больше подходила случаю. Она была с ней с самого начала, с Вьетнама, и должна быть рядом сейчас.

Сумка глухо приземлилась на вытертый ворсистый ковер. Фрэнки включила прикроватную лампу, опустилась на колени и расстегнула сумку.

Все те же знакомые запахи: пот, кровь, грязь, сигареты и рыба. Вьетнам.

Не пей воду из-под крана.

Я новенькая.

Да неужели.

А это мы, возвращаем должок.

Сверху лежал полароидный снимок, сделанный в офицерском клубе. Этель, Барб и Фрэнки в шортах, футболках и армейских ботинках. Джейми одной рукой обнимает Фрэнки за талию, а другой держит банку с пивом. На следующем фото они с Джейми танцуют, оба потные и счастливые, а вот снимок, где парни, щурясь от солнца, играют в волейбол, девушки сидят рядом и наблюдают, еще на одном снимке Гэп с гитарой.

Только посмотрите на эти улыбки.

Хорошее время. Оно у них тоже было.

Фрэнки вытащила старую армейскую панаму и еще глубже погрузилась в воспоминания. Она снова была там, где носила эту панаму, вспомнила, как придерживала ее, залезая в вертолет, чтобы не сорвал ветер. Панаму украшали десятки значков и нашивок, которые Фрэнки дарили пациенты, — эмблемы взводов и эскадрилий, желтая рожица и пацифик. И когда она успела написать «Занимайтесь любовью, а не войной»? Она не помнила.

Фрэнки надевала панаму на выезды в деревни и во время полетов в Лонгбьен, носила ее на пляже и на отдыхе на Кауаи. В ней она раздавала конфеты детям в приюте, сидела в кузове военного грузовика, подпрыгивая на кочках красных дорог и купаясь в потоках грязи.

Эту панаму она наденет и сегодня.

Этот драгоценный сувенир больше не нужно прятать в шкафу, не нужно пытаться забыть женщину, которая эту панаму носила. Больше вообще ничего не нужно прятать.

Фрэнки достала жетоны, взяла их в руки впервые за много лет и удивилась, какие они на самом деле легкие. Раньше они казались тяжелее. Она вспомнила окровавленные жетоны, которые когда-то держала в руках, пытаясь разобрать имя раненого, его группу крови и религию.

Одни женщины собирали бисер, другие в это же время — солдатские жетоны.

Она вытащила стопку полароидных снимков, которые привезла с собой, и вспомнила, как год назад они сидели с мамой на ранчо у костра, над головой сияли звезды, и мама вдруг попросила показать ей эти блеклые изображения — медсестры, доктора, солдаты, вьетнамские дети, ведущие буйвола вдоль дороги, буйные джунгли, слепяще белые пляжи, старики на рисовых полях. Тогда мама почти ничего не сказала, просто внимательно слушала ее рассказы несколько часов подряд.

А вот ее последний дневник. Первый она начала вести еще во время реабилитации — на этом настаивал Генри. Много лет назад яростным черным маркером она написала первое предложение: «Как я до этого докатилась? Какой позор».

За годы она исписала сотни страниц. Сначала это была хроника ее страданий, потом — выздоровления, а теперь, в Монтане, на земле, где Фрэнки обрела себя, обрела призвание и страсть, дневник стал хроникой ее жизни. У нее не было детей и уже, наверное, никогда не будет, но у нее было ранчо, были женщины, что приходили за помощью. У нее были друзья, была семья и цель. Она жила яркой и полной жизнью, о которой они с братом всегда мечтали.

Фрэнки открыла дневник на пустой странице, поставила дату и написала:

Сегодня Финли занимает все мои мысли. Еще бы.

Мама с папой решили не приезжать на открытие мемориала. Я бы хотела, чтобы они приехали, они нужны мне, но я их понимаю. Эта скорбь слишком тяжела, чтобы выносить ее из дома.

Мы были последними мечтателями — мое поколение. Мы верили всему, чему нас учили родители, знали, что есть добро, а есть зло, знали, что хорошо и что плохо, мы верили в американский миф о равенстве, справедливости и чести.

Поверит ли в это еще хоть одно поколение? Говорят, что война разрушила наши жизни, развенчала прекрасную ложь, в которую мы верили. Все так. И не совсем так.

Все было гораздо сложнее. Мыслить ясно трудно, когда весь мир обозлен, когда люди разделены, когда все кругом лгут.

Боже, как бы мне хотелось…

В дверь постучали. Фрэнки не удивилась. Кто мог уснуть в такой день? Она встала и открыла дверь.

В слабом свете фонаря стояли Барб и Этель. На парковке позади них мигала неоновая вывеска: «Мест нет».

— Пахнет Вьетнамом, — сказала Этель. — Зря ты не дала мне заплатить за номер получше.

— Это все ее дурацкая дорожная сумка, — сказала Барб.

— Мне теперь приходится экономить, — ответила Фрэнки.

Они вышли из номера — все трое в пижамах — и спустились к овальному бассейну, который явно нуждался в чистке. От воды под светом фонарей исходило голубое сияние. Неподалеку, словно маленькая пчела, тихо жужжала неоновая вывеска.

— Всего шесть баксов — и ты в отеле с бассейном, — сказала Барб, садясь на скрипучий шезлонг.

— Может, за семь они его даже почистят. — Этель села рядом.

— Лучше бы постирали простыни, — сказала Барб.

— Ну же, хватит жаловаться. Мы ведь уже тут. — Фрэнки растянулась на шезлонге между ними.

— Вчера мне снилась наша первая ночь в Семьдесят первом. — Барб закурила. — Я не вспоминала ее уже много лет.

— Мне недавно приснилось первое дежурство, когда привезли детей из приюта с ожогами от напалма, — сказала Этель.

Фрэнки смотрела на грязную воду в бассейне, огороженном металлической сеткой. Ей тоже снились такие кошмары, она тоже вскакивала среди ночи с бешено колотящимся сердцем, но еще ей снились водные лыжи на реке Сайгон, вой Койота, танцы под Doors с подругами. Она с удивлением осознала, что вспоминает и Рая, — впервые за много лет — и неожиданно поняла, что он совсем ее не тревожит. Осталось лишь выцветшее, заплатанное сожаление.

— Сегодня будет полная неразбериха, — сказала Этель. — Съедется тьма народу.

— Уж надеемся, — отозвалась Барб.

Они волновались, гадали, как все пройдет. Мемориал, посвященный войне, о которой никто не хотел вспоминать.

— Мы здесь, — сказала Фрэнки. — Для меня этого достаточно.

Даже после стольких лет упорной работы над собой Фрэнки все равно боялась встречи с Вьетнамом, боялась столкнуться лицом к лицу со всем тем, что она там потеряла.

Этим утром, надев старую форму, она внимательно посмотрела в зеркало и вдруг увидела в отражении молодую себя. К воротничку она прикрепила значок Корпуса армейский медсестер.

С Барб и Этель они встретились рядом с мотелем, когда солнце уже встало. Их дети и мужья собирались приехать сразу к мемориалу. А утро — только для них троих.

Все были в форме, холщовых панамах и армейских ботинках.

— Пусть только попробуют сказать, что во Вьетнаме не было женщин, — ухмыльнулась Барб.

Облака белой пеленой накрыли город. Свежий холодный воздух напоминал о приближающейся зиме.

Здесь, на этой огороженной улице, постепенно собирались вьетнамские ветераны — тысячи мужчин в парадной и полевой форме, в кожаных куртках с военными нашивками на рукавах, в рваных джинсах. На колясках и с костылями, слепые и зрячие. Впервые за десять лет тысячи и тысячи ветеранов Вьетнама съехались в одно место. Казалось, сам воздух пропитан чувством единства. Люди хлопали друг друга по плечу, смеялись и обнимались.

— Братья! Отдадим же дань уважения! — прокричал кто-то в мегафон, и хаотичная толпа начала выстраиваться в колонну.

Фрэнки, Этель и Барб присоединились к мужчинам.

Кто-то запел «Америка прекрасна»[54], остальные подхватили — сначала неуверенно, потом более решительно. Голоса звучали все громче. Стань океанам берегом из братства и добра. Фрэнки слышала, как рядом громко поют ее подруги. Зрители, стоявшие на тротуаре вдоль улицы, аплодировали.

Как только колонна подошла к Национальной аллее, пение смолкло, хотя никто специально не призывал к тишине. Никаких песен. Никаких разговоров. И даже никаких покашливаний. Они просто шли — вместе, все эти люди, что сражались на ненавистной войне, люди, которых не принимали дома и которые до сих пор не понимали, как относиться ко всему, что с ними было. Над головой летели вертолеты. Фрэнки искала в толпе других женщин — медсестер и Пончиковых кукол, но кроме них с Барб и Этель женщин тут не было.

На аллее стояли три красные пожарные машины, прохладный ветер развевал над ними американский флаг. На траве перед Отражающим бассейном в ожидании ветеранов собрались их близкие — родственники, дети на плечах у родителей, матери с фотографиями погибших сыновей. Лаяли собаки и плакали малыши. Над головами пролетели пять истребителей, один отделился от группы — фигура высшего пилотажа в память о погибших.

Такого приема этим людям еще не устраивали.

Ветераны постепенно рассеивались — присоединялись к семьям, здоровались со старыми друзьями, которых не видели много лет.

— Пойдем. — Барб потянула Фрэнки за руку.

Фрэнки помотала головой:

— Идите, девочки. Вы должны быть со своими семьями. Мы встретимся позже.

— Ты хочешь быть одна? — спросила Этель.

«Я и так одна», — хотела ответить Фрэнки, но вместо этого повторила:

— Идите.

Подруги ушли, и Фрэнки стала пробиваться сквозь толпу.

И наконец — Стена. Над зеленой травой возвышался черный гранит, в полированном камне отражалось людское мельтешение. Возле мемориала замер почетный караул.

У Фрэнки перехватило дыхание. Даже издалека ей был виден нескончаемый список имен. Больше пятидесяти восьми тысяч человек.

Целое поколение мужчин.

И восемь женщин. Все медсестры.

Имена павших.

Кто-то постучал по микрофону, тот пронзительно заскрипел и привлек внимание толпы.

Раздался мужской голос:

— Та жертва, которую павшие принесли во время службы, велика и неоспорима… Стоя здесь, перед монументом, в отражении этого темного зеркала мы видим возможность отпустить боль, горе, обиду, печаль и вину…

Мужчина говорил о мире, который отвергал вернувшихся солдат, о том, что американцы встретили их равнодушием, не проявив и намека на уважение к тому, через что они прошли. Закончил он словами, которых Фрэнки и остальные ветераны ждали все эти годы:

— Добро пожаловать домой и спасибо вам!

Солдат рядом с Фрэнки заплакал.

Собравшиеся запели «Боже, благослови Америку».

К ним присоединились голоса других — родных, просто зрителей.

Когда последние слова песни затихли, мужчина у микрофона снова заговорил:

— Леди и джентльмены, Мемориал памяти ветеранов Вьетнама торжественно открыт.

Толпа разразилась криками, раздались аплодисменты.

На трибуну поднялся кто-то еще. Седой ветеран в выцветшей форме.

— Спасибо, что наконец вспомнили о нас.

Сквозь толпу проталкивались журналисты и операторы в поисках материала для вечерних новостей.

Фрэнки прошла вперед по покатой лужайке. Она увидела женщину с фотографией погибшего мужчины, рядом стоял подросток в великоватой, явно отцовской форме.

Приближаясь к черной гранитной стене, в именах павших солдат Фрэнки видела собственное отражение — худая длинноволосая женщина в форме и холщовой панаме.

— Фрэнсис.

Она обернулась и увидела родителей.

— Вы приехали! — воскликнула Фрэнки.

Мама прижимала к груди фотографию Финли. Папа крепко держал жену за руку.

— Я хотела увидеть его имя, — тихо сказала мама. — Имя моего сына. Он хотел бы, чтобы я пришла.

Втроем они приблизились к стене, стали вглядываться в имена и даты.

Вот.

Финли О. Макграт.

Фрэнки дотронулась до гранита — к ее удивлению, камень оказался теплым. Она погладила выгравированные буквы, вспоминая смех брата, вспоминая, как он дразнил ее, как рассказывал сказки перед сном.

Я стану великим американским писателем… Сюда, Фрэнки. Твоя волна. Греби сильнее. Ты поймаешь ее.

— Привет, Фин, — сказала она.

Было приятно думать о нем, о том, каким он был, каким остался в ее памяти. Думать не как о военной потере, но как о любимом брате. Все эти годы она вспоминала лишь его смерть, но теперь, у этой стены, она думала о его жизни.

Она услышала, как рядом плачет мама, — от этих тихих всхлипываний на глазах у Фрэнки тоже выступили слезы.

— Он здесь, — прошептала Фрэнки. — Я его чувствую.

— Я всегда его чувствую, — отозвалась мама, голос ее был полон печали.

Отец стоял рядом, напряженный, окаменевший, со стиснутыми челюстями, даже здесь он боялся показать свое горе.

— Мэм?

Фрэнки почувствовала чью-то руку на плече.

— Мэм.

Она повернулась.

Мужчина примерно ее возраста, с бакенбардами и растрепанной бородой. На нем была рваная, выцветшая форма. Он сдернул с головы панаму с нашивками Сто первой воздушно-десантной дивизии.

— Мэм, вы были там медсестрой?

Фрэнки чуть не спросила, откуда он узнал, но сообразила, что на ней форма, а на груди — крылатый армейский значок.

— Да, — ответила она, всматриваясь в лицо мужчины и пытаясь вспомнить его.

Может, она держала его за руку, может, писала за него письмо, фотографировалась с ним или подавала воду? Она не помнила.

— Фрэнки, ты… — заговорил отец.

Она подняла руку, останавливая его. И он впервые ее послушался.

Солдат пожал ей руку, глядя прямо в глаза. Стоя здесь, на Национальной аллее, рядом с отполированной черной стеной, они ощущали одно — ужас, горе, боль, гордость и вину. Она подумала: «Вот мы и здесь, впервые после войны, все вместе».

— Спасибо вам, мэм, — сказал солдат.

Фрэнки кивнула.

Она чувствовала на себе взгляд отца. Повернулась к нему и увидела слезы в его глазах.

— Финли нравилась его служба, папа. Он постоянно писал мне об этом. Он был на своем месте. Ты не должен себя винить.

— Думаешь, я виню себя за то, что отправил сына на войну? Да, виню. И мне с этим жить. — Он с трудом сглотнул. — Но еще больше я виню себя за то, как обошелся с дочерью после ее службы.

Фрэнки резко втянула воздух. Как долго она ждала этих слов!

— Ты настоящий герой, Фрэнки, ведь так? — По щекам его поползли слезы.

— Герой или нет, но да, папа, я служила своей стране.

— Я люблю тебя, бусинка, — сказал он хрипло. — Прости меня.

Бусинка.

Боже, он не называл ее так уже много лет.

Фрэнки смотрела, как он плачет, ей хотелось подобрать верные слова, но ничего не приходило на ум. Наверное, в этом и состояла жизнь — все рушилось в одночасье и однажды так же быстро вставало на свои места. Как с этим справляться, она не знала. Но она знала, как выглядит любовь, и эта любовь была сейчас перед ней.

— Я ничего не знаю о героизме, но много раз его видела. И… — Она сделала глубокий вдох. — Я горжусь своей службой, папа. Этой войны не должно было быть, и мы ее проиграли, но я все равно горжусь тем, что делала.

Отец кивнул. Она понимала, что он хочет услышать больше, возможно, ему хотелось получить ее прощение, но для этого еще будет время.

Здесь. Сейчас. Было ее время. Ее черед. Ее воспоминания.

Оставив родителей рядом с именем Финли, Фрэнки двинулась дальше вдоль стены, она искала 1967–1969 годы, смотрела на цветы, фотографии, выпускные альбомы, которые люди оставили на траве у стены.

Она медленно шла вдоль стены, ища имя Джеймисона Каллахана…

— Макграт.

Фрэнки остановилась.

Он стоял прямо перед ней. Высокий, седой, с грубым шрамом на половину лица, с протезом, прикрытым широкой штаниной.

— Джейми?!

Он обнял ее.

— Макграт, — прошептал он ей в ухо.

Она снова стала Макграт, и вот так просто, слыша его голос, чувствуя его дыхание на шее, она будто вернулась в офицерский клуб: у входа стучат занавески из бусин, играют «Битлз», Джейми приглашает ее на танец.

— Джейми, — прошептала она. — Как…

Он сунул руку в карман и вытащил маленький серый камень.

Борись.

Макграт.

Камень, который подарил ей вьетнамский мальчик. Камень, который она положила в сумку Джейми много лет назад.

— Это был настоящий ад, и дома оказалось еще хуже, — тихо сказал он, — но ты помогла мне это пережить, Макграт. Только вспоминая тебя, я мог жить дальше.

— Я видела, как ты умер.

— Я умирал много раз. Но меня все время вытаскивали обратно. Я был совсем плох. Мои раны… Боже, только посмотри на меня…

— Ты прекрасен, как и всегда, — сказала Фрэнки, не в силах отвести от него взгляд.

— Моя бывшая жена с тобой бы поспорила.

— Ты не…

— Это длинная и печальная история с хорошим концом для нас обоих. Мы долго жили вместе. У нас родился еще один ребенок. Девочка. Сейчас ей девять, настоящий ураган. — Он посмотрел ей в глаза: — Ее зовут Фрэнсис.

Фрэнки не знала, что ответить. Даже дышать было трудно.

— А ты? — спросил он и попытался улыбнуться. — Замужем? Дети есть?

— Нет, — сказала Фрэнки. — Замужем не была. Детей нет.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

Джейми как никто другой знал, как она хотела такой жизни.

— Все в порядке. Я счастлива.

Она подняла глаза. На его лице она увидела следы того, что ему пришлось пережить: грубый шрам, пересекавший подбородок, складка кожи вместо уха, печаль в глазах. Светлые волосы поседели — напоминание, что они оба уже не молоды, что шрамы остались у обоих. Раны внутри и снаружи.

— Господи, как же я скучал. — Голос прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Я тоже очень скучала, — сказала Фрэнки. — Ты мог найти меня.

— Я был не готов. Все никак не мог прийти в себя.

— Да, — сказала Фрэнки. — Я тоже.

— Но теперь мы здесь. Ты и я, Макграт. Наконец-то вместе.

Он улыбнулся, и она снова почувствовала себя юной. На миг время остановилось. Они были просто Фрэнки и Джейми, держась за руки, шли по лагерю, делили жизнь на двоих, вместе смеялись и плакали, они любили друг друга.

Она почувствовала влагу на щеках.

Джейми сделал шаг и пошатнулся. Она подхватила его.

— Я держу, — сказала она, слова эхом донеслись из далекого прошлого.

Она столько всего должна ему сказать, столько слов, которые она собрала и сохранила в памяти, слов, которые она мечтала произнести, но для этого еще будет время — время для них двоих. А сейчас достаточно просто быть здесь и держать его за руку. Более чем достаточно.

Это было чудо.

После стольких лет, после боли, разочарований и потерь они здесь, она и Джейми, тысячи таких, как они. Истерзанные, на колясках и с костылями, но все еще живые. Все мы. Снова вместе. У стены, где высечены имена павших.

Вместе.

Выжившие.

Они слишком долго молчали, слишком долго были забыты, особенно женщины.

Только вспоминая тебя, я мог жить дальше.

Вот в чем важность воспоминаний. И теперь она знала: невозможно просто забыть войну и прошлое, невозможно двигаться дальше, закрывая глаза на всю эту боль.

Однажды она найдет способ рассказать стране о своих сестрах — женщинах, с которыми она служила. Ради всех погибших медсестер, ради их детей, ради женщин, которые последуют по этому пути после них.

Все началось здесь. Сейчас. Никто больше не молчал, они вместе стояли в лучах осеннего солнца, призывая к честности. Они наконец-то гордились собой.

Женщинам есть что сказать, даже если мир не готов услышать их историю — историю, которая начиналась с трех простых слов.

Мы там были.

Мемориал женщинам Вьетнама, Вашингтон, округ Колумбия

© 1993, Eastern National, скульптор Гленна Гудакр. Фото: Грег Стэйли

Послесловие

Эта книга — плод настоящей любви, она созревала долгие годы. Идея романа пришла ко мне еще в 1997 году, но тогда я была слишком молода. Как писательница я не была готова к столь важной, серьезной теме. Мне не хватало опыта и зрелости, чтобы правильно изложить свою точку зрения. Прошло больше двух десятилетий, прежде чем я вернулась к осмыслению Вьетнамской войны.

Хотя во время Вьетнама я была ребенком — училась в школе, — я очень хорошо его помню: протесты, мрачные военные сводки в новостях, списки все новых и новых жертв. Я хорошо помню, как к ветеранам (многие были отцами моих друзей) относились после возвращения. Все это произвело на меня неизгладимое впечатление.

Меня очень вдохновляли рассказы женщин, служивших во Вьетнаме. К сожалению, большинство этих по-настоящему героических историй незаслуженно забыты и обделены вниманием.

Об их службе мы знаем и помним непростительно мало. Мы не знаем даже точного числа женщин, что служили во Вьетнаме. Согласно заявлениям Мемориального фонда женщин Вьетнама, во время войны на территории Вьетнама находилось около 10 000 американских женщин-военнослужащих. Большинство из них служили медсестрами в сухопутных войсках, военно-воздушных и военно-морских силах, но были среди них и врачи, и авиадиспетчеры, и разведчики. Женщины часто приезжали во Вьетнам в качестве журналистов, многие работали в Красном Кресте, в Объединенных организациях обслуживания вооруженных сил, в Американском комитете Друзей на службе обществу, в Католической службе помощи и других гуманитарных организациях.

Истории и рассказы этих удивительных женщин о войне и о возвращении в Соединенные Штаты стали для меня настоящим откровением. В памяти многих женщин навсегда отпечаталась фраза: «Во Вьетнаме не было женщин». Для меня большая честь рассказать их историю.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без помощи, участия, честности и поддержки капитана Дайан Карлсон Эванс, бывшей медсестры сухопутных войск, служившей во Вьетнаме. Она основала Мемориальный фонд женщин Вьетнама и посвятила большую часть послевоенной жизни сохранению памяти своих сестер-ветеранов. В книге Healing Wounds, написанной совместно с Бобом Уэлчем, Дайан честно и открыто рассказывает о своем военном опыте, эта книга стала для меня большим подспорьем. Выражаю Дайан свою безграничную благодарность. Вы настоящая вдохновительница.

Также хочу выразить благодарность отставному полковнику Дугласу Муру, пилоту санитарного вертолета, обладателю креста «За выдающиеся заслуги», которым он был награжден за службу во Вьетнаме. Дуглас совершил 1847 боевых вылетов, эвакуировал почти 3000 раненых, а в 2004 году его имя появилось в Галерее славы пилотов санитарных вертолетов. Спасибо вам за то, что нашли время прочитать и оценить первый черновик «Женщин», и спасибо за терпеливые ответы на мои бесконечные вопросы.

Спасибо Дебби Александре Мур, начальнику по вопросам отдыха военнослужащих специальных сухопутных войск во Вьетнаме 1968–1970 годов, за ее помощь и воспоминания.

Спасибо доктору Бет Паркс, которая служила операционной медсестрой седьмого хирургического отделения в Двенадцатом эвакуационном госпитале в Кути в 1966–1967 годах. Сейчас доктор Паркс — профессор на пенсии, авантюристка, писатель и фотограф. Она прочитала рукопись в рекордные сроки, поделилась личными фотографиями и воспоминаниями. Ее опыт и знания по-настоящему обогатили текст. Я буду вечно благодарна ей за помощь.

Я старалась сделать этот роман как можно более исторически достоверным. Сначала названия городов и госпиталей были вымышленными, так я надеялась предоставить себе большую свободу действий, но мои читатели-ветераны настояли на географической точности. Поэтому все упомянутые в романе госпитали и города настоящие, однако в угоду повествованию кое-где пришлось прибегнуть к художественным вольностям. Все ошибки и огрехи, разумеется, на моей совести.

Также я бы хотела поблагодарить Джеки Долат за честные воспоминания об обществе Анонимных алкоголиков и программах реабилитации в Южной Калифорнии семидесятых годов.

Как всегда, хочу сказать спасибо моей семье за постоянную поддержку и одобрение, особенно хочу поблагодарить моего мужа Бена, который безропотно путешествует, слушает и все еще терпит жену-писательницу, хотя та порой, даже сидя с ним за обеденным столом, находится далеко-далеко. Большое спасибо моей маме — память о тебе во время войны никогда не исчезнет. Спасибо за то, что твердо верила в правильные вещи. Папа, спасибо за твой дух авантюризма, за то, что показал мне мир за пределами собственного двора. Большое спасибо Дэбби Эдвардс Джон, мне не выразить словами, насколько я тебе благодарна. Спасибо моему сыну Такеру, я люблю тебя и очень горжусь. Спасибо Маккензи, Логану, Лукасу, Кэти, Кейли и Брейдену: любите и изучайте историю. Вы наше будущее.

И наконец, я бы хотела вспомнить человека, с которым мы никогда не встречались. Полковник Роберт Джон Уэлч, пилот военно-воздушных сил, был сбит во Вьетнаме и пропал без вести 16 января 1967 года. Полковник так и не вернулся домой. Я купила браслет с его именем, когда училась в начальной школе, и носила его много-много лет. Все эти годы мои мысли и молитвы были с его семьей.

Книги Кристин Ханны, вышедшие в издательстве «Фантом Пресс»:

«Соловей»

«С жизнью наедине»

«Четыре ветра»

«Зимний сад»

«Улица светлячков»

«Лети, светлячок»

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Кристин Ханна

ЖЕНЩИНЫ

Роман

Перевод Мария Терина

Редактор Игорь Алюков

Художник Елена Сергеева

Корректоры Ольга Андрюхина, Олеся Шедевр

Компьютерная верстка Евгений Данилов

Главный редактор Игорь Алюков

Директор издательства Алла Штейнман

Подписано в печать 23.04.25 г.

Издательство «Фантом Пресс»: Лицензия на издательскую деятельность код 221

серия ИД № 00378 от 01.11.99 г.

127015, Москва, ул. Новодмитровская, д. 5А, 1700

Тел.: (495) 787-34-63

Электронная почта: phantom@phantom-press.ru

Сайт: www.phantom-press.ru

Примечания

1

Walk Like a Man (1963) — песня группы The Four Seasons. — Здесь и далее примеч. перев. и ред.

2

Аэропорт в Сайгоне.

3

FNG (fucking new guys — гребаные новые парни) — прозвище новичков в американских войсках во время Вьетнамской войны.

4

Так американские солдаты называли воюющих против них вьетконговцев. Аббревиатура VC (Viet Cong) в фонетическом алфавите армии США расшифровывается как Victor-Charlie. В обиходе прижился вариант «чарли».

5

Персонаж мультфильмов про морячка Попая.

6

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, «король вестерна».

7

Твигги — псевдоним Лесли Лоусон (р. 1949), британской супермодели, актрисы и певицы; в 1960-е ввела моду на необычную тогда прическу — недлинные волосы гладко облегают голову наподобие шлема.

8

Like a Rolling Stone (1965) — песня Боба Дилана.

9

California Girls (1965) — песня группы The Beach Boys.

10

These Boots Are Made for Walkin’ (1966) — песня Нэнси Синатры.

11

Monday, Monday (1966) — песня группы The Mamas & The Papas.

12

Candy stripers, или «леденцовые леди», — женщины-волонтеры, которые помогали медсестрам в больницах, их так прозвали из-за униформы с красно-синими полосками, напоминающей фантики популярных конфет.

13

I Want to Hold Your Hand (1963) — песня Джона Леннона и Пола Маккартни, записанная в виде сингла, первый серьезный хит «Битлз» в США.

14

Солсбери-стейк, «стейк для бедняков», — по сути, обычная котлета, имитирующая по форме стейк; коричневый соус — классика французской кухни, соус на основе мясного бульона.

15

Боб Хоуп (настоящее имя Лесли Хоуп, 1903–2003) — американский комик, обладатель пяти премий «Оскар», часто выступал перед американскими солдатами в зонах военных конфликтов.

16

Stars & Stripes — ежедневная газета Министерства обороны США, предназначена для военного контингента за пределами страны, также это неофициальное название национального флага США.

17

Строчка из песни Light My Fire (1967) группы The Doors.

18

When a Man Loves a Woman (1966) — песня Перси Следжа.

19

Happy Together (1967) — песня американской поп-рок-группы The Turtles. Далее следует строчка из песни.

20

Фильм Джона Стёрджеса 1963 года со Стивом Маккуином в главной роли о массовом побеге из немецкого лагеря во время Второй мировой войны.

21

Leaving on a Jet Plane (1966) — песня Джона Денвера.

22

Purple Haze (1967) — песня Джими Хендрикса.

23

Good Lovin’ (1966) — песня рок-группы The Rascals.

24

We Gotta Get Out of This Place (1965) — песня группы The Animals.

25

Ain’t That a Shame (1955) — песня Фэтса Домино и Дейва Бартоломью.

26

Hey Jude (1968) — песня «Битлз».

27

Французское белое вино из винограда сорта «сансер», выращиваемого в восточной части долины Луары.

28

«Рождество Чарли Брауна» — рождественский мультфильм Билла Мелендеза (1965) и комикс, по которому он снят.

29

White Christmas — американская рождественская песня, впервые была исполнена Бингом Кросби в 1941 году.

30

Всегда верен (лат.) — девиз морских пехотинцев США.

31

I Heard It Through the Grapevine (1967) — песня группы Smokey Robinson & The Miracles.

32

Born to Be Wild (1967) — песня американской рок-группы Steppenwolf.

33

Desiderata (1927) — стихотворение в прозе Макса Эрманна (1872–1945), навеянное философией Г. Д. Торо о принципах простой жизни.

34

Сигнал экстренной ситуации, когда необходима реанимация пациента (передается для персонала больницы).

35

Строчка из песни Make Like The Wind (And Blow) (1967) группы The Lonesome Rhodes.

36

Строчки из песни War (1970) Эдвина Старра.

37

Хоало (дословно «Огненная печь») — знаменитая тюрьма в Ханое, где во время войны содержались американские офицеры, называвшие ее «Ханой Хилтон».

38

Примерно 60 мм рт. ст., в США артериальное давление измеряется в дюймах ртутного столба.

39

Джесси Джексон (р. 1941) — американский политический и религиозный деятель, правозащитник. В конце 1960-х возглавил Operation Breadbasket, организацию, которая боролась за улучшение экономических условий чернокожих — прежде всего, за равное отношение на рабочих местах.

40

Little Deuce Coupe (1963) — песня группы The Beach Boys.

41

American Pie (1971) — песня Дона Маклина.

42

Nights in White Satin (1967) — песня британской рок-группы The Moody Blues.

43

Blue Christmas (1957) — известная рождественская песня, написанная Биллом Пейджем и Кеном Хиром. Она стала особенно популярной благодаря исполнению Элвиса Пресли.

44

Time in a Bottle (1972) — песня Джима Кроче.

45

Герои старого ситкома «Приключения Оззи и Харриет». Сериал рассказывает о жизни идеальной американской семьи 50-х годов.

46

Piece of My Heart (1968) — песня Дженис Джоплин.

47

Tie a Yellow Ribbon Round the Ole Oak Tree (1973) — песня Ирвина Ливайна и Ларри Рассела, ставшая одним из хитов американской поп-группы «Тони Орландо и Dawn». В американской традиции повязывание желтых ленточек — знак солидарности с пленными или заложниками.

48

Приключенческий боевик режиссера Джона Гиллермина (1973), заключительный фильм трилогии о Шафте, чернокожем частном детективе.

49

Строчка из стихотворения Уильяма Йейтса When You Are Old (пер. И. Гончаровой).

50

Let’s Get It On (1973) — песня Марвина Гэя.

51

I Am Woman (1972) — песня Хелен Редди.

52

Постеры с цитатами из стихотворения в прозе «Желаемое» американского писателя Макса Эрманна были широко распространены в 1960–1970-е годы, в особенности среди хиппи. Далее приведена цитата в переводе С. Х. Тулеубаева.

53

Hooked on a Feeling (1968) — песня Би Джей Томаса.

54

America the Beautiful — американская патриотическая песня. Слова написала Кэтрин Ли Бейтс, музыку — Сэмюэл А. Уорд. Далее приведена цитата в переводе А. Сергейчука.

Content

Кристин Ханна
Женщины

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Послесловие

Благодарности

Выходные данные

Примечания