Фау-2: роман о Второй Мировой войне

От автора

Действие этой истории разворачивается в течение пяти дней в конце ноября 1944 года. Основа — подлинные события. Все удары ракет Фау-2 по Лондону произошли в указанной последовательности и с описанными последствиями. Немцы запускали ракеты из лесов в районе Схевенингена на побережье Нидерландов. В ответ была организована британская контр-операция, в центре которой находилась команда сотрудниц ВВС (WAAF). Я также постарался максимально точно, насколько это возможно в рамках художественного произведения, передать историю ракетной программы и работу аналитиков фотосъемки на базе ВВС в Медменхэме.

Но перед вами роман. За исключением таких известных исторических личностей, как Вернер фон Браун и генерал СС Ханс Каммлер, все персонажи и их приключения — плод моего воображения. Для тех читателей, кто хотел бы глубже познакомиться с историей ракеты Фау-2, я привёл список источников в разделе благодарностей в конце книги.

Роберт Харрис

Июль 2020

1

Утром в субботу в конце ноября 1944 года, в железнодорожном ангаре на голландском курорте Схевенинген, три баллистические ракеты, каждая почти пятнадцать метров длиной, покоились на стальных ложементах, словно привилегированные пациенты частной клиники — с открытыми люками для осмотра, подсоединённые к приборам, за которыми следили техники в мешковатых серых комбинезонах Вермахта.

Эта зима — шестая за время войны — была особенно суровой. Холод, казалось, исходил от самого бетонного пола, пронизывал подошвы даже самых толстых сапог и пробирался к самому нутру. Один из мужчин отступил от рабочего стола и начал притопывать ногами, чтобы разогнать кровь. Он был единственным в гражданской одежде: тёмно-синий довоенный костюм, ряд ручек в нагрудном кармане, поношенный клетчатый галстук — всё это выдавало в нём штатского. Пожалуй, можно было бы принять его за школьного учителя математики или молодого университетского преподавателя естественных наук. Лишь заметив машинное масло под обгрызенными ногтями, можно было подумать: инженер.

До него доносился рёв Северного моря, не дальше ста метров — непрекращающийся грохот волн, разбивающихся о берег, крики чаек, мечущихся в порывах ветра. Его разум был переполнен воспоминаниями — слишком многими, по правде говоря. Он подумывал надеть противошумные наушники, чтобы отгородиться. Но это сделало бы его ещё более заметным. Да и снимать пришлось бы каждые пять минут — вопросы сыпались один за другим: о силовой установке, о давлении в баке со спиртом, о проводке, переключающей ракету с внешнего питания на внутреннее.

Он вернулся к работе.

Было чуть меньше половины одиннадцатого, когда одна из больших стальных дверей на дальнем конце ангара заскрежетала на роликах и солдаты, находившиеся ближе всего к ней, вытянулись по стойке «смирно». Внутрь вошёл полковник Вальтер Хубер, командир артиллерийского полка, сопровождаемый порывом холодного дождя. Рядом с ним стоял другой человек в чёрном кожаном пальто, с серебряным знаком СС на лацкане.

— Граф! — крикнул полковник.

Первым порывом Графа было отвернуться. Схватить паяльник, склониться над столом, сделать вид, что он занят.

Но от Хубера не убежишь. Его голос звучал как на плацу:

— Так вот ты где прячешься! У меня тут человек, который хочет с тобой познакомиться. — Его высокие кожаные сапоги скрипели при каждом шаге по ремонтному цеху. — Это штурмшарфюрер Бивак из Национал-социалистического управления кадров. Бивак, — сказал он, подводя незнакомца, — это доктор Руди Граф из Армейского научного центра в Пенемюнде. Он наш технический представитель.

Бивак отдал нацистское приветствие. Граф ответил сдержанно. Он слышал об этих "НСФО", но раньше не сталкивался — партийные комиссары, недавно внедрённые в армию по приказу фюрера, чтобы подогреть боевой дух. Настоящие фанатики. Чем хуже шли дела, тем больше становилось таких.

СС-овец окинул Графа внимательным взглядом. На вид — около сорока, не враждебен, даже улыбнулся.

— Так это вы один из гениев, что собираются выиграть нам войну?

— Сомневаюсь.

Хубер поспешно добавил:

— Граф знает о ракете всё. Он тебе всё расскажет. — Обратился к Графу: — Штурмшарфюрер Бивак будет работать в моём штабе. У него полный допуск. Можешь говорить откровенно. — Он взглянул на часы. Граф понял: полковник торопится. Старой закалки пруссак, артиллерист времён Великой войны — как раз тот тип, кто попал под подозрение после покушения на Гитлера. Последнее, чего ему хотелось, — чтобы нацистский шпион подслушивал у двери. — Один из взводов Зайделя запускает через тридцать минут. Проведи его на старт. — Быстрый кивок — «Превосходно!» — и он ушёл.

Бивак пожал плечами, глянул на Графа с понимающей гримасой: мол, что поделаешь с этими стариками. Кивнул на рабочий стол:

— Что вы тут делаете?

— Трансформатор из блока управления. Не любят они такую погоду.

— Кто ж её любит? — Бивак оглядел ангар. Его взгляд остановился на одной из ракет. Официальное обозначение — Vergeltungswaffe Zwei, Оружие возмездия, Фау-2.

— Боже, какая красавица. Слышал о них, конечно, но ни разу не видел. Очень хочу посмотреть запуск. Не возражаете?

— Вовсе нет, — ответил Граф и снял с крючка у двери шляпу, шарф и дождевик.

Дождь, гонимый ветром с моря, хлестал по улицам, проникая в переулки между заброшенными отелями. Пирс сгорел в прошлом году. Его обугленные железные сваи торчали над бегущими белыми гребнями волн, словно мачты затонувшего корабля. Пляж был усеян колючей проволокой и противотанковыми ежами. У железнодорожного вокзала висели несколько потрёпанных довоенных туристических плакатов: на них две элегантные женщины в полосатых купальных костюмах и шляпках-клош бросали друг другу мяч. Местное население было выселено. Никого, кроме солдат, не было видно, никакого транспорта — только армейские грузовики и пара тракторов, на которых перевозили ракеты.

Пока они шли, Граф объяснял устройство системы. Фау-2 прибывали по железной дороге с завода в Германии, доставлялись под покровом ночи, чтобы избежать вражеской авиации. По двадцать ракет за партию, две-три партии в неделю — все предназначались для кампании против Лондона. Такое же количество запускалось и по Антверпену, но туда стреляли уже с территории Германии. У СС была своя собственная операция в Хеллендорне. Батареи в Гааге получали приказ запустить ракеты в течение пяти дней после их прибытия.

— Почему такая спешка?

— Чем дольше они под дождём и в холоде, тем больше возникает неисправностей.

— Много поломок? — Бивак записывал ответы в блокнот.

— Много. Слишком много.

— Почему?

— Технология революционная. Приходится постоянно её доводить. Мы уже внесли более шестидесяти тысяч изменений в прототип. — Он хотел добавить, что чудо не в том, что многие ракеты не работают, а в том, что так много вообще взлетают. Но передумал. Ему не понравился этот блокнот. — А вы, простите, зачем всё записываете? Доклад готовите?

— Что вы. Просто хочу всё понять. Вы давно в ракетной технике?

— Шестнадцать лет.

— Шестнадцать?! На вид и не скажешь. Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— Как и профессору фон Брауну. Вы ведь работали вместе в Куммерсдорфе?

Граф бросил на него косой взгляд. Значит, проверяет не только его, но и фон Брауна. Он почувствовал лёгкую тревогу.

— Верно.

Бивак рассмеялся:

— Все вы такие молодые, ракетчики!

Они покинули застроенные улицы города и вышли в пригородные леса. Схевенинген был окружён лесами и озёрами. До войны здесь, должно быть, было очень красиво, подумал Граф. Позади них водитель с грохотом надавил на клаксон, заставив их срочно отскочить к обочине. Через несколько секунд мимо с рёвом пронёсся транспортер, везущий Фау-2 на гидравлическом ложементе — сначала стабилизаторы, ближе всего к кабине, затем длинное тело, и, наконец, выступающий за край прицепа носовой обтекатель с боеголовкой весом в одну тонну. Сразу за ним следовали замаскированные автоцистерны. Граф сложил ладони рупором и кричал Биваку в ухо, когда каждая из них проезжала:

— Это метиловый спирт… жидкий кислород… перекись водорода… Всё это приезжает на тех же поездах, что и ракеты. Мы заправляем их прямо на стартовой площадке.

После того как техника скрылась за поворотом, они пошли дальше. Бивак спросил:

— А если налетят бомбардировщики?

— День и ночь этого боимся. Но пока не нашли. — Граф глянул на небо. Синоптики предупреждали о фронте над Европой. Тучи тяжелые, дождь. В такую погоду RAF не летает.

Глубже в лесу их остановил пост. Шлагбаум, будка. В чаще — кинолог с овчаркой. Собака остановилась, уставилась. СС-овец вскинул автомат, протянул руку.

Сколько бы раз Граф ни приезжал на запуск, караульные будто впервые его видят. Он полез за удостоверением. Из бумажника выпало фото. Пока он потянулся, Бивак уже поднял его.

— Это ваша жена?

— Нет. — Графу не понравилось, что оно оказалось в руках эсэсовца. — Это была моя девушка.

— Была? — Бивак состроил лицо похоронного агента. — Соболезную. — Он вернул снимок. Граф аккуратно убрал его обратно. Видно было, что Бивак ждал продолжения. Но он ничего не сказал. Шлагбаум поднялся.

Дорога с декоративными фонарями тянулась вперёд, по обе стороны её тесно обступали деревья — когда-то это было место для прогулок или велосипедных поездок, а теперь всё сверху было затянуто маскировочной сетью. Сначала казалось, что дорога пуста. Но по мере того как они углублялись в лес, становилось ясно, что вдоль троп, уходящих вправо и влево, под деревьями скрывается основная деятельность полка: палатки для хранения, палатки для испытаний, десятки машин, дюжина ракет, укрытых брезентом и спрятанных в тени. В сыром воздухе разносились крики, гул генераторов и рев заводимых моторов. Бивак перестал задавать вопросы и теперь шагал вперед с нетерпением. Слева от них земля резко уходила вниз. Сквозь ветви поблёскивало озеро, тусклое, как олово, с островком и декоративным домиком для лодок. Когда они обогнули плавный поворот дороги, Граф поднял руку, подавая сигнал остановиться.

Двумястами метрами дальше, в центре просеки, едва различимая сначала из-за рваной зелено-коричневой маскировки, вертикально стояла Фау-2, установленная на своей пусковой платформе. Вокруг — ни души, только стальная мачта, к которой ракету соединял электрический кабель. Ничто не двигалось. Тонкая струйка пара беззвучно выходила из верхней части бака с жидким кислородом, конденсируясь в туманном воздухе, словно дыхание. Казалось, будто они наткнулись на какое-то огромное и великолепное дикое животное.

Бивак инстинктивно понизил голос и тихо спросил:

— Мы не можем подойти поближе?

— Наденьте.

— А вы?

— Мне не надо.

— Тогда и мне не стоит.

Сигнал тревоги. Из кустов вырвалась птица — настоящая выжившая, подумал Граф, ведь солдаты их расстреливают ради еды. Её крик слился с сигналом.

— Пустая весит четыре тонны. Заправленная — двенадцать с половиной. При зажигании топливо подаётся самотёком. Это даёт восемь тонн тяги — меньше веса ракеты.

Из громкоговорителя:

— Десять… девять… восемь…

У основания ракеты вспыхнули искры, затем — пламя. Листья, ветки, грязь взлетели. Граф крикнул:

— Сейчас включится турбонасос, тяга подскочит до двадцати пяти—

— …три… два… один!

Грохот. Он зажал уши. Кабель оторвался. Смесь спирта и жидкого кислорода, сжигаемая тоннами, давала — как уверяли в Пенемюнде — самый громкий звук на Земле. Вибрация пронизывала всё тело. В лицо хлестал горячий воздух. Лес озарился огнём.

Как спринтер после старта, ракета сперва казалась неподвижной — а потом взмыла вверх на струе огня. Граф запрокинул голову, считал про себя, молился, чтобы она не взорвалась. Одна… две… три… На четвёртой секунде полёта — ракета уже на высоте двух километров — сработало реле, и Фау-2 накренилась на 47 градусов. Он всегда сожалел об этой необходимости. Во сне она летела вертикально — к звёздам. Последний отблеск её пламени, и она исчезла в облаках, уносясь к Лондону.

Он опустил руки. Вокруг — тишина. Лишь отдалённый гул, который вскоре стих. Остался только дождь и пение птиц. Из укрытий выходили солдаты. Двое в асбестовых костюмах шагали, как водолазы.

Бивак медленно убрал руки от ушей. Лицо пылало, глаза блестели. Впервые за всё утро офицер Национал-социалистического руководства потерял дар речи.

2

Через шестьдесят пять секунд после старта, на высоте двадцати трёх миль и при скорости 2 500 миль в час, встроенный акселерометр одновременно отключил подачу топлива в двигатель Фау-2 и активировал взрыватель боеголовки. Ракета стала неуправляемой — теперь она летела по баллистической траектории, как камень, запущенный из катапульты. Скорость продолжала расти. Её курс был задан по компасу: 260 градусов — запад-юго-запад. Цель — станция Чаринг-Кросс, условный центр Лондона; попадание в радиусе пяти миль считалось успешным.

Примерно в тот же момент двадцатичетырёхлетняя женщина по имени Кэй Кэтон-Уолш — полное имя Анжелика, но все звали её Кэй, по фамилии Кэтон — вышла из ванной комнаты квартиры на Уорик Корт, тихой улочки неподалёку от Чансери-Лейн в Холборне, примерно в миле от Чаринг-Кросс. Она была обёрнута в короткое розовое полотенце, привезённое из деревни, и несла в руках косметичку с мылом, зубной щёткой, пастой и любимыми духами — L’Heure Bleue от Guerlain, которыми щедро надушила запястья и кожу под ушами.

Кэй наслаждалась ощущением ковра под босыми ногами — она не помнила, когда в последний раз испытывала такую маленькую роскошь — и прошла по коридору в спальню. На кровати, с полуприкрытыми глазами, курил мужчина с усами. Она положила косметичку в чемодан и уронила полотенце.

— Боже, какое видение! — Он улыбнулся, привстал на подушке и отбросил в сторону одеяло с простынями. — Иди ко мне.

На миг она поддалась искушению — пока не вспомнила, каким жёстким бывает его щетина до бритья, и как он по утрам пахнет табаком и несвежим алкоголем. Кроме того, она предпочитала предвкушение удовольствия: в её опыте секс был делом не только тела, но и ума. Впереди ещё был весь день, вечер, ночь — а может, и утро, если это в самом деле была их последняя встреча на какое-то время. Она улыбнулась в ответ и покачала головой:

— Мне нужно найти молоко.

Когда он с досадой откинулся назад, Кэй подняла с ковра бельё — персикового цвета, новое, купленное специально для того, что англичане с их странностями называли грязным уикендом. Почему, спрашивала она себя, мы так говорим? Странный мы народ. Она выглянула в окно. Уорик Корт, между Линкольнз-Инн и Грейз-Инн, был в основном заселён юридическими конторами — странное место для жизни. Субботним утром всё было тихо. Дождь прекратился. Светило слабое зимнее солнце. Доносился шум машин с Чансери-Лейн. Она вспомнила продуктовый магазин на углу и решила пойти туда. Начала одеваться.

В это время, в сотне миль к востоку, Фау-2 достигла максимальной высоты — 58 миль, границы атмосферы, — и летела с чудовищной скоростью в 3 500 миль в час под полусферой звёзд, пока наконец гравитация не начала затягивать её обратно. Нос опустился, ракета начала падение над Северным морем. Несмотря на турбулентность и боковой ветер при входе в атмосферу, два гироскопа под боеголовкой корректировали траекторию, посылая сигналы на четыре руля в хвосте. Именно в тот момент, когда Кэй застёгивала второй чулок, ракета пересекла побережье Англии в трёх милях к северу от Саутенд-он-Си; когда она натягивала платье — пронеслась над Бэзилдоном и Дагенемом. В 11:12 утра, спустя четыре минуты и пятьдесят одну секунду после запуска, на скорости почти втрое выше звука, не видимая с земли, ракета обрушилась на Уорик Корт.

Объект, движущийся на сверхзвуке, сжимает атмосферу перед собой. За ничтожную долю секунды до того, как кончик обтекателя коснулся крыши викторианского дома, и до того, как четырёхтонная махина пробила все пять этажей, Кэй уловила — вне мыслей, на уровне инстинкта — изменение в давлении, предчувствие беды. Затем два металлических контакта взрывателя, защищённые кремниевой крышкой, сомкнулись под ударом, замкнув цепь и взорвав тонну аматола. Спальня исчезла во тьме. Она услышала грохот взрыва, хруст стали и камня, когда обломки корпуса сыпались вниз, шлёпки штукатурки по полу — и через мгновение, с отставанием от взрыва, ударную волну звукового барьера и визг ракетного входа в атмосферу.

Ударная волна отбросила её к стене. Она лежала на боку, едва в сознании, сбитая с дыхания, но удивительно спокойная. Она сразу поняла, что произошло. Так вот как это бывает, подумала она. Теперь главная угроза — подземная ударная волна. Если фундамент расшатало, здание может рухнуть. Комната была тёмной от пыли. Вскоре она ощутила сквозняк и что-то хлопающее рядом. Нащупала ковёр, но под пальцами оказалось стекло — дёрнулась. Окно выбило. Шторы колыхались. Снаружи кто-то кричал. Каждые несколько секунд сыпалась кладка. Пахло газом — приторно-сладко, смертельно.

— Майк?

Молчание. Она повторила громче:

— Майк?

Попыталась сесть. В комнате был полумрак. Пыль кирпича и штукатурки закручивалась в бледном луче света. Предметы — туалетный столик, стулья, картины — казались чужими, перекошенными. От пола до потолка, над спинкой кровати, шла трещина. Она глубоко вдохнула — и наглоталась пыли. Закашлявшись, схватилась за штору, встала и пробралась сквозь завалы. Стальная балка лежала на краю матраса. Глыбы штукатурки, рейки и конский волос покрывали одеяло. Она отбросила всё руками, открывая верх тела. Голова была отвернута. Одеяло было залито чем-то алым, и сначала она подумала, что это кровь, но оказалось — кирпичная пыль.

— Майк?

Она нащупала пульс, и тут же — словно он только ждал — он повернулся к ней. Лицо бледное, глаза широко раскрыты. Она поцеловала его, погладила по щеке.

— Ты ранен? Двигаешься?

— Кажется, нет. А ты?

— В порядке. Попробуй, милый. Там утечка газа. Надо выбираться.

Она подсунула руки под его плечи, потянула. Он попытался пошевелиться, лицо исказилось от боли.

— Что-то на ногах.

Она обхватила балку в ногах кровати, потянула — он застонал.

— Оставь, ради Бога!

— Прости…

— Уходи, Кэй. Скажи, что тут газ.

В голосе была паника. Он рассказывал ей однажды: худшее, что он видел как пилот, — не бой, а как человек сгорел заживо после крушения самолёта. Ноги зажаты, не достать. «Лучше бы я тогда застрелил его», — сказал он тогда.

Где-то зазвонил пожарный колокол.

— Я приведу помощь. Но не брошу тебя, обещаю.

Она обулась, вышла в коридор. Пахло газом сильнее — утечка, вероятно, в кухне. Пол накренился. Сквозь стену шла трещина, в которую легко помещалась ладонь. Она отперла дверь, потянула — не открывается. Пришлось вырвать её из коробки. За дверью — пустота. Второй этаж и внешняя стена дома исчезли. Напротив — остов разрушенного здания. На улице — лавина кирпичей, обломков мебели, детская кукла. Курилось от множества мелких пожаров.

Подъехала пожарная машина, экипаж стал выгружать лестницы, разматывать шланги посреди того, что выглядело как последствия сражения: окровавленные, покрытые пылью пострадавшие лежали в полный рост; другие сидели, ошеломлённые, с опущенными головами; среди них двигались сотрудники гражданской обороны в касках; два тела уже были отложены в сторону и накрыты; зеваки глазели на происходящее. Кэй вцепилась в дверную раму, высунулась так далеко, как осмелилась, и закричала, зовя на помощь.

По записям Лондонского совета, «ракета Уорик Корт» убила шестерых и ранила ещё 292 человек, в основном от осколков на Чансери-Лейн. Среди погибших были медсестра Вики Фрейзер, 30 лет; секретарь Ирэн Берти, 19 лет; инженер Фрэнк Бэрроуз, 65 лет. Немногочисленные фото, разрешённые цензурой, показывают лестницы, уходящие в руины, и странного, худого мужчину в чёрном пальто и шляпе. Это был доктор, проходивший мимо и вызвавшийся подняться. Именно он — спустя пять минут после её крика — поднялся по лестнице вместе со спасателями.

Войдя в спальню, он вежливо снял шляпу, будто пришёл на визит, и с лёгким шотландским акцентом спросил:

— Как его зовут?

— Майк, — ответила она. — Майк Темплтон. — И добавила, чтобы его уважали: — коммодор авиации Темплтон.

Доктор подошёл:

— Сэр, чувствуете ноги?

Пожарный сказал:

— Мисс, вам лучше уйти. Дальше мы сами.

— А газ?

— Главный вентиль перекрыт.

— Я хочу остаться.

— Извините, нельзя. Вы уже своё сделали.

Другой взял её за руку:

— Пойдём, родная. Не спорь. Дом может рухнуть.

— Всё хорошо, Кэй. Послушай их, — крикнул Майк.

Доктор повернулся:

— Я прослежу, чтобы с ним было всё в порядке, миссис Темплтон.

Миссис Темплтон!

Она забыла, что ей не следовало здесь быть.

— Конечно. Простите. Я понимаю.

Она уже была у двери, когда Майк окликнул:

— Возьми свой чемодан.

Она и забыла. Чемодан стоял у изножья, в пыли — немой свидетель измены. Видно, он всё это время переживал. Она отряхнула его, закрыла застёжки и пошла к выходу. Пожарный уже стоял на лестнице, взял чемодан и бросил вниз, затем подал ей руки.

Лестница гнулась под весом. Она закрыла глаза. Его руки крепко держали её за талию:

— Давай, родная, ты справишься.

Шаг за шагом они спускались. На последней ступеньке она потеряла сознание.

Очнулась оттого, что медсестра мазала йодом её висок и держала за подбородок.

— Всё хорошо, милая. Потерпи. Почти закончила.

Что-то впивалось в спину. Когда она смогла повернуть голову, увидела, что прислонена к заднему колесу пожарной машины. Ещё две лестницы тянулись в руины. Наверху стояли трое в касках — принимали носилки, которые аккуратно спускали шестеро пожарных.

Медсестра спросила:

— Ваш?

— Похоже.

— Тогда пошли.

Она помогла Кэй встать. Обняла её. Они стояли у подножия.

Носилки спускались медленно. Кэй узнала его по вьющимся волосам. Он был в одеяле. Когда его опустили, он посмотрел на неё. Лицо искажено болью, но он как-то нашёл в себе силы вынуть руку из-под одеяла и показать слабый "палец вверх". Она схватила его за руку обеими своими.

— Это была Фау-2?

Она кивнула.

Он еле улыбнулся:

— Вот чёрт. Забавно.

Кэй обернулась к медсестре:

— Куда его везут?

— В Бартс. Можешь поехать с ним, если хочешь.

— Хочу.

Он отнял руку. Его взгляд стал отстранённым, как будто она чужая. Он посмотрел в небо.

— Лучше не надо, — сказал он.

3

Они стояли под мокрой елью: Граф курил сигарету, Бивак делал записи в блокноте. Граф хотел сразу после запуска вернуться в Схевенинген, но Бивак настоял на том, чтобы посмотреть, как работает полк. Они наблюдали, как шестеро членов стартовой команды приводили площадку в порядок: сворачивали кабели, складывали мачту. Стартовая платформа — низкая круглая конструкция из толстого металла, не больше кофейного столика, диаметром в точности с Фау-2, на гидравлических опорах, с пирамидальным отражателем пламени посередине.

— Сколько весит?

— Полторы тонны, примерно.

Команда подтащила двухколёсный прицеп и подогнала его под платформу. Работали быстро и молча, чтобы как можно меньше времени находиться под открытым небом — вдруг налетит авиация. Где-то в лесу загудел танковый двигатель, вырывая клубы буро-серого дыма, и из-за кустов медленно выбрался полугусеничный броневик.

— Что это?

— Машина управления запуском. На время старта она была заглублена в землю.

Броневик протиснулся через заросли и остановился, пока платформу прикрепляли к сцепке. Затем солдаты забрались на крылья и вцепились в броню. Мотор взревел, машина тронулась. Через минуту от них не осталось и следа. Только лёгкий запах сгоревшего топлива да пара обугленных веток напоминали, что отсюда стартовала ракета.

Бивак был поражён не меньше, чем при самом запуске:

— И всё? Боже, да ведь её и правда можно запускать откуда угодно!

— Да, если площадка ровная и твёрдая. Подойдёт школьный двор или стоянка.

Ещё год назад Граф не мог представить, что запуск ракеты станет настолько простым делом. Но тогда он и не верил, что Фау-2 начнут массово выпускать тысячами. Ужасающее мастерство всего проекта постоянно его изумляло.

— Должно быть, для вас это невероятное чувство, — заметил Бивак, — видеть, как то, над чем вы работали с шестнадцати лет, стало оружием для защиты Отечества.

Слова прозвучали странно — с подтекстом. Граф быстро глянул на него, но лицо Биаква было непроницаемым.

— Конечно, — сказал он. Докурил, бросил окурок в траву и раздавил ботинком. — Нам пора обратно.

Они прошли всего метров пятьдесят, когда услышали, как возвращается полугусеничный броневик — мотор визжал, будто в панике. Машина вынырнула из-за поворота задним ходом, без солдат, зацепившихся ранее за броню, резко затормозила. Боковая дверь распахнулась. Из неё высунулся сержант Шенк — ветеран Восточного фронта, лишившийся обоих ушей от обморожения.

— Доктор Граф, срочно на позицию семьдесят три! Лейтенант Зайдель вызывает вас.

Он протянул руку, чтобы помочь Графу забраться, но, увидев Бивака, замер в нерешительности.

— Всё в порядке, он со мной, — сказал Граф.

Сержант втянул эсэсовца и захлопнул дверь.

— Кажется, вы кое-что забыли, сержант, — холодно напомнил Бивак.

Шенк смерил его взглядом, затем неторопливо поднял руку:

— Хайль Гитлер.

Броневик резко сдал назад, потом рванул вперёд, сбив всех с равновесия. Граф ухватился за одну из двух поворотных сидушек. Шенк сел на другую и с нарочитой вежливостью — как метрдотель в дорогом ресторане — предложил её Биваку. Они подпрыгнули на кочках и снова выехали на дорогу.

Места были предназначены для офицера запуска и его помощника. Сквозь узкие щели в задней стенке машины виднелась дорога, отдаляющаяся позади. Бивак рассматривал приборы — явно хотел ещё один урок. Но Графа терзали дурные предчувствия. Аварийная ситуация. Сколько раз он слышал эти слова за последний месяц?

Его начинало мутить. Он вцепился в край сиденья. Через несколько минут они проехали мимо колонны топливных машин, припаркованных у обочины. Солдаты стояли под деревьями, руки в карманах — курить было запрещено рядом с топливом. Броневик остановился. Граф с облегчением выскочил на мокрый воздух.

Лейтенант Зайдель ждал. В полку было три батареи, каждая — по три взвода по 32 человека. Зайдель командовал второй. Он был ровесник Графа, тоже берлинец. Иногда по вечерам, если оставались силы, они играли в шахматы. Политики не касались. Сейчас лицо Зайделя было мрачным:

— Пожар в отсеке управления.

— Пожар? Электричество отключили?

— Полностью. Пойдём, сам посмотришь.

Они обошли броневик. В двухстах метрах стояла готовая к старту ракета, без поддержки. Зайдель протянул бинокль. Граф навёл — из-под боеголовки клубился дым, уносившийся ветром.

— Она заправлена?

— До краёв. Поэтому площадку эвакуировали. Замечено буквально за минуту до пуска.

Граф опустил бинокль. Он погладил подбородок и потёр нос большим и указательным пальцами. Другого выхода не было.

— Полагаю, мне стоит взглянуть.

— Ты уверен?

— Это я, чёрт побери, её и построил, — попытался он пошутить.

— Честно говоря, пугает меня не взрыв, а лезть по этой чёртовой лестнице "Магирус". Это было недалеко от правды — он терпеть не мог высоту.

Зайдель хлопнул его по плечу.

— Так, нужны два добровольца. — Он подмигнул Графу и огляделся. Потом указал на двух стоявших рядом солдат:

— Ты и ты. Тащите лестницу к ракете.

Солдаты вытянулись по стойке «смирно», лица у них побледнели.

— Есть, господин лейтенант!

Граф крикнул им вдогонку:

— Мне нужны перчатки и инструменты для отсека.

Впервые он заметил, что Бивак прислушивается к их разговору. Он повернулся к Зайделю:

— Кстати, это штурмшарфюрер Бивак. Он присоединяется к нашему полку в качестве нового офицера национал-социалистического руководства.

Зайдель снова рассмеялся, будто это было продолжением их шутки, но тут Бивак щёлкнул каблуками и отдал честь:

— Хайль Гитлер! — и улыбка Зайделя поблекла.

Он ответил на приветствие:

— И в чём именно будет заключаться ваша роль в полку, штурмшарфюрер?

— Поднимать боевой дух. Напоминать солдатам, за что мы сражаемся.

Уголки рта Зайделя опустились. Он кивнул:

— Полезно.

Граф снова посмотрел на ракету в бинокль. Ему показалось, или дым действительно стал гуще? Его беспокоила не столько близость жара к боеголовке — пока взрыватели не активированы, аматол не опаснее желтого глиняного кома весом в тонну, но совсем другое дело — топливо. Он уже видел, как взрываются топливные баки. Как-то раз на его глазах трёх человек разорвало на части. И это был всего лишь небольшой экспериментальный бак, тогда как Фау 2 несла восемь с половиной тонн спирта и жидкого кислорода. Он попытался отогнать эти образы.

— Мы теряем время, — сказал он. — Скажи им, пусть поторопятся с этой лестницей.

Он направился к ракете. Сзади послышались шаги, и он обернулся: его догонял Бивак.

— Нет-нет, — сказал Граф, — вам тут нечего делать. Вам лучше оставаться подальше.

— Я предпочёл бы пойти с вами, — сказал Бивак, шагая рядом. — Лейтенант, похоже, считает, что я просто канцелярская крыса из Коричневого дома, но на самом деле я два года воевал на Восточном фронте. Я подаю людям пример — вы понимаете?

— Ну, как хотите, — ответил Граф и ускорил шаг.

Фау-2 возвышалась над ним монстром, размером в семь с лишним его роста, хотя сейчас казалась ещё выше. Он снял фуражку и прищурился, глядя вверх. С трансформатором, вероятно, и была проблема. В Пенемюнде выяснилось, что ракета склонна к воздушному подрыву в конце полёта из-за жара при входе в атмосферу, поэтому на верхнюю часть корпуса поставили металлический кожух. Но зимой, по-видимому, это вызывало усиленное конденсирование, что, в свою очередь, замыкало проводку. Решаешь одну проблему — создаёшь другую.

Лестницу уже везли на прицепе за небольшим грузовиком. Водитель остановился у основания ракеты, выскочил и сразу принялся отцеплять её — это была пожарная выдвижная лестница из трёх секций. Другой солдат передал Графу ящик с инструментами. Оба тревожно косились на дым. Граф выбрал пару маленьких гаечных ключей, отвёртку и фонарик и запихнул их в карманы пальто.

Он поставил ногу на первую ступеньку и начал подъем. Нижняя секция, самая широкая, была ещё прочной, но выше лестница становилась всё более хрупкой, а ветер крепчал, швыряя полы его пальто. Он держал взгляд строго вперёд, убеждаясь, что каждая ступень под ногой надёжна, прежде чем сделать следующий шаг. Он миновал отсек двигателя, бак жидкого кислорода, бак со спиртом. В месте, где фюзеляж начинал сужаться к носовому обтекателю, он достиг второго отсека управления.

Из-под люка валила чёрная гарь. Ему пришлось снять правую перчатку, чтобы взяться за отвёртку и открыть люк. Когда он открыл его, вырвался густой поток едкого дыма. Он отвернул голову, чтобы не надышаться, и от этого движения взгляд скользнул в сторону. Он увидел дорогу, машины сопровождения, далёких солдат, наблюдавших за ним — и в тот миг у него как будто ослабли руки и ноги. Он вцепился в лестницу, пока нервы не успокоились настолько, чтобы он смог освободить одну руку и снова натянуть перчатку.

Он сунул руки внутрь ракеты, вертя головой из стороны в сторону, кашляя, с глазами, полными слёз. Хорошо ещё, что он знал внутренности этого отсека как свои пять пальцев — работать приходилось почти вслепую, ощупью, от распределительной коробки к фильтрующему блоку и далее к главному электрическому узлу. Он нащупал гаечный ключ и провёл им по корпусу, пока не нашёл пару болтов, удерживающих трансформатор. Через пару минут ему удалось их открутить. Он обеими руками выдернул трансформатор — металл обжигал лицо жаром. Он крикнул Биваку внизу, чтобы тот отошёл, и швырнул устройство как можно дальше.

Дым сразу же начал рассеиваться. Он включил фонарик и осмотрел отсек. Большая часть резиновой изоляции на кабелях расплавилась. Фанерная обшивка вокруг отсека была обуглена. В остальном серьёзных повреждений не наблюдалось. Он закрыл люк. Очень медленно, не глядя вниз, он начал спуск.

Когда он достиг земли, у ракеты уже собрались десятки человек — и пешие, и на грузовиках: не только Зайдель с расчётом, но и сам полковник Хубер, сидевший на переднем сиденье штабной машины. Бивак нагнулся над обгоревшим трансформатором. Он попытался его поднять, но металл был слишком горячим — даже в кожаных перчатках, и он тут же уронил его.

— Как сильно повреждена ракета? — спросил Зайдель.

Граф снял перчатки, сел на корточки отдышаться:

— Вроде не повреждена. Только трансформатор.

— Что предлагаешь?

— Слить топливо, отправить в ремонт на проверку электроники.

— А если просто заменить трансформатор?

— Можно, но зачем рисковать?

— Вы же сказали — нет повреждений, — вмешался Бивак.

Граф встал:

— Вероятно, нет. Но уверенность будет только после проверки.

— Сколько займёт слив топлива?

— Пару часов.

— Полдня потеряете, и у Лондона будет выходной! А если запустить — что худшее может случиться?

— Осечка, — ответил Граф, уже едва сдерживая раздражение. — Или промах, и в пустую сотни тысяч рейхсмарок.

Подошёл Хубер:

— Итак, господа?

— Доктор Граф рекомендует отменить пуск. Штурмшарфюрер — против, — доложил Зайдель.

— Не обращайте на меня внимания, — Бивак махнул блокнотом. — Я здесь только наблюдатель.

Хубер посмотрел на ракету, на обгоревшую деталь, на Графа — и на блокнот Бивака. Граф почти слышал, как скрипят шестерёнки в голове полковника.

— На войне надо рисковать. В этом суть национал-социализма. — Он кивнул Зайделю. — Заменить деталь. Запуск — провести.

Граф отвернулся, с отвращением. Хотел закурить — не позволили. Осталось лишь ходить кругами, как в Пенемюнде, пока всё не будет готово.

Трансформатор доставили на мотоцикле. Один из унтер-офицеров быстро поднялся по лестнице, установил его. Отсек закрыли, лестницу убрали, подключили кабели. Прозвучал сигнал тревоги. Люди спрятались в укрытиях. Зайдель, Хубер, Бивак и Граф отправились к пусковой машине.

Внутри было тесно и холодно — люк на крыше открыт. По громкоговорителю из Гааги подтвердили: самолётов противника в радиусе 50 км нет.

— Готовы к пуску.

— Каков порядок?

Граф отступил в угол. Пусть Зайдель объясняет:

— Пять положений тумблера. Сейчас — первое...

Сержант выглянул в люк:

— Обратный отсчёт.

Десять… девять…

Второе положение — закрытие клапанов, подача воздуха в бак кислорода.

Восемь… семь… шесть…

Третье — подача перекиси и перманганата в турбонасос. Искровой воспламенитель, как огненное колесо.

Пять… четыре…

Четвёртое — подача топлива в камеру сгорания. Пламя охватывает основание.

Три… две… одна…

— Пуск! — Сержант спрятал голову, захлопнул люк.

Пятое — турбонасос на полную. Топливо с бешеным давлением врывается в камеру. Машина задрожала. Шум, рождающийся в солнечном сплетении, расходился во все стороны. Лесной мусор стучал по броне. Граф зажал уши и начал молиться.

4

К этому моменту Кэй стояла на углу Чансери-Лейн и Уорик-Корт, держала чемодан и наблюдала, как машина «Скорой помощи» пытается протиснуться через переполненную улицу в сторону больницы Бартс. Прошло уже семьдесят шесть минут с момента удара ракеты. Улица была заполнена выжившими и зеваками. Водителю пришлось включить звонок, чтобы расчистить путь. Люди поворачивали головы, отходили на тротуар, сталкивали других с дороги, а потом снова возвращались назад.

Наконец «скорая» исчезла из виду, и звук звонка затих. Но Кэй даже не пошевелилась. Голова казалась именно полузасыпающей — она могла думать только об одном за раз.

Тем временем над Северным морем ракета работала почти идеально: двойные гироскопы — один отвечал за тангаж, другой — за крен — вращались со скоростью 30 000 оборотов в минуту, удерживая V‑2 на курсе.

Кэй вдруг поняла, что мерзнет в платье без пальто. Она впервые оглянулась вокруг и увидела: почти все витрины на Чансери-Лейн выбиты, стекла разбиты в верхних этажах зданий и в машинах, брошенных на улице под разными углами. Широкая улица, хотя и заполненная, казалась странно неподвижной — как Вест-Энд поздно вечером, когда прохожие стоят, ожидая друзей, обсуждая спектакль или планируя дальнейшие действия. Кровь — на лицах, одежде, маленькими пятнами на тротуаре. Пожилая пара сидела на бордюре, держась за руки, их ноги свисали в стоке. Маленький мальчик плакал, вцепившись в пустую коляску. Везде валялось битое стекло, кирпичи и куски штукатурки. У ног Кэй лежал странный кусок тонкого металла — она подняла его. Он был еще теплым. Похоже, это обломок ракеты — часть корпуса или хвостового оперения. Она осторожно опустила его обратно. Кто-то что-то ей сказал, но когда она собрала внимание — этого человека уже не было.

Через некоторое время она пошла в том же направлении, что и машина скорой помощи.

Чуть более чем в четырёх милях к юго-востоку, на Нью-Кросс-роуд в Дептфорде, в универмаг Woolworths поступила партия кастрюль — дефицитного товара в военное время. Слух быстро разнёсся, и у магазина выстроилась длинная очередь домохозяек. Этот филиал Woolworths занимал большое четырёхэтажное здание. Суббота была самым оживлённым днём, а обеденное время — самым загруженным часом. Многие женщины пришли с детьми; многие из них толпились у прилавка с конфетами. Молодая мать с двухмесячным младенцем на левой руке, шедшая по Нью-Кросс-роуд навстречу легендарной "раздаче кастрюль", вспоминала сорок лет спустя «внезапную, безвоздушную тишину, будто перехватило дыхание».

Когда объект преодолевает звуковой барьер и продолжает движение с превышением скорости Маха (767 миль в час), он тянет за собой шум звукового удара, как моторная лодка — волну от носа. В 12:25 — точное время Кэй запомнила, потому что потом увидела его в официальном отчёте — она услышала громкий хлопок в небе, похожий на фейерверк, а спустя несколько секунд — отдалённый, но тяжёлый удар, как будто с силой захлопнулась массивная дверь. Затем раздался свист ракеты. Все вокруг остановились и подняли головы.

Ракета Фау-2 попала точно в центр здания Woolworths и пробила все этажи, прежде чем взорваться, оставив воронку глубиной в тридцать футов. Большинство жертв погибли мгновенно — в самом Woolworths, в соседнем магазине Co-operative, в лавке тканей напротив или в автобусе № 53, где мёртвые пассажиры так и остались сидеть прямо, с внутренностями, разрушенными ударной волной. Погибли сто шестьдесят человек.

Бэнфилл, Брайан Джон, 3 года; Бэнфилл, Флоренс Этель, 42 года…

Браун, Айви, 31 год; Браун, Джойс, 18 месяцев; Браун, Сильвия Розина, 12 лет…

Гловер, Джулия Элизабет, 28 лет; Гловер, Майкл Томас, 1 месяц; Гловер, Шейла, 7 лет…

Перед Кэй над крышами начал подниматься тонкий, размытый столб коричневого дыма.

Во время и после войны шли споры — что страшнее: Фау‑1 или Фау‑2? Фау‑1 можно было увидеть и услышать, и она начинала падать, когда заканчивалось топливо — был шанс укрыться. Фау‑2 же падала без предупреждения. Большинство называло более страшной именно её — Фау‑2. Она вызывала нервозность, и не давала ни капли времени на спасение. И ее вид казался жутко футуристическим — предвестником новой эры, созданной врагом, которого казалось, уже победили. Думаешь, что еще может у Гитлера в рукаве.

Кэй задумчиво смотрела на дым несколько секунд, сделала два шага назад, затем резко повернулась и направилась прочь, лавируя между зеваками, не обращая внимания, кого толкает, и хаотично в ответ на проклятия.

Характерные двойные взрывы эхом разнеслись по всему Лондону. Переходящие мимо в субботних суматохах с поникшими головами, напряженными лицами и приглушенными голосами. Когда Фау‑2 впервые начали падать в сентябре, власти сказали, что это взрывы газовых магистралей. Никто не верил. («Слышь ты, новая немецкая бомба — летающий газопровод?») Только последние две недели Черчилль признал правду в парламенте. Над городом навис тонкий слой тревоги.

Кэй спешила на запад, мимо станции Хольборн, Тоттенхем-Корт-Роуд… В простом механическом действии — ставить одну ногу перед другой — было какое-то облегчение. Она знала о Фау-2 очень многое: размеры, дальность, топливо, боеголовка, места запусков; она наблюдала, как ракета «растёт» у неё на глазах в течение последних восемнадцати месяцев — так, как лаборант наблюдает под микроскопом за размножением раковых клеток. Её душевное состояние было смесью: три части паники и одна часть холодной профессиональной оценки. Если немцы смогли выпустить две ракеты по Лондону с интервалом чуть больше часа, это означало, что они, возможно, нарастили масштабы развёртывания, и началась совершенно новая фаза наступления.

На Оксфорд-Циркус в этот момент выстрелил мотор автомобиля — она инстинктивно пригнулась, как и все. Когда все выпрямились, они обменялись подавленными взглядами и пошли дальше.

В конце концов она прошла почти четыре мили — до станции Паддингтон. Следующий поезд до Марлоу отправлялся через полчаса. В женском туалете она вгляделась в зеркало. Не удивительно, что на нее странно смотрели: белый пластырь в каштановых волосах и на лице, словно мучная танцовщица эпохи Регентства, полосы сажи на щеках, копоть на носу, капля сухой крови на виске. Платье рваное на плече, испачкано. Грязный уикенд, подумала она и захохотала — как раз тупая шутка, какая идеально подходила бы Майку, — затем ухватилась за край раковины и заплакала.

— С вами всё в порядке, милая? — женщина средних лет в платке у соседней раковины с обеспокоенным видом смотрела на неё в зеркало.

— Да, всё хорошо, извините. — Кэй открыла кран, наклонилась и плеснула на лицо холодной воды, наблюдая, как она темнеет, завихряясь в сливе. Она держала голову низко, пока не пришла в себя. Затем нашла свободную кабинку, заперлась, поставила чемодан на крышку унитаза, сняла платье и достала светло-голубую рубашку и чёрный галстук. Пальцы дрожали и не слушались — она застегнула пуговицы неправильно и начала заново. Натянула тяжёлую синюю юбку, застегнула её на талии, расправила пиджак того же цвета с плетёной нашивкой на рукавах и попыталась разгладить складки. Застегнула его и затянула пояс.

Вернувшись к раковине, с заколками во рту, она закрутила волосы. Пальцы оказались в пыли. Ничего не поделаешь — фуражка закроет самое заметное. Она нанесла макияж, который купила к выходным — тот самый, что рекламировала Мерл Оберон в свежем выпуске Vogue («Пара секунд с пудрой Max Factor “Pan-Cake” — и вы неотразимы!»), густо нанеся его на порез. Жгло ужасно. Добавила немного губной помады, поправила фуражку и заправила выбившиеся пряди. Она выпрямила подбородок и заглянула в зеркало — на неё смотрела суровая женщина, совершенно незнакомая — офицер женского вспомогательного воздушного корпуса А. В. Кейтон-Уолш. Только покрасневшие, воспалённые глаза выдавали её. Она взяла чемодан и вышла в вестибюль вокзала.

В кафе она заняла своё обычное место, откуда было видно часы, и обхватила ладонями чашку чая. Её взгляд блуждал по толпе у платформ: множество разных мундиров — тёмно-синие, светло-синие, хаки — много американцев, их вещмешки свалены на тележку; шумная группа школьников встречалась с родителями. Высоко над головами, под закопчённой стеклянной крышей с коваными балками, словно в вольере, хлопали крыльями голуби. Её взгляд снова и снова возвращался наверх. Она представила, как ракета пробивает крышу, и тут же одёрнула себя. Абсурд — представить, будто она может стать свидетельницей третьего удара Фау-2 за один день. Тем не менее, допив чай, она отправилась искать свой поезд, и только когда вагон начал выезжать с Паддингтонского вокзала, унося её за пределы досягаемости ракеты, пронзительный зуд тревоги в глубине сознания начал утихать.

Поездка из Лондона в Марло заняла час — живописный маршрут через долину Темзы, мимо Мейденхеда, Кукхема и Борн-Энда. Кэй сидела у окна и задумчиво смотрела на зелёные пойменные луга, мирных бурых коров, речушки, пруды с утками и маленькие церкви из серого камня. В рамках своих обязанностей ей иногда приходилось ездить в ангар ВВС в сельской Оксфордшире, чтобы опрашивать пилотов сразу после их возвращения с разведывательных вылетов над Германией. Молодые парни, едва окончившие школу, флиртующие, всё ещё в лётных куртках, с показным пренебрежением к опасности, через которую только что прошли:

— Пустяки, мэм, — говорили они, — и лишь дрожащая рука при закуривании сигареты выдавала, что их бодрость — это игра. Иногда самолёт не возвращался. Проходили часы, она ждала, а потом кто-нибудь деликатно предлагал ей уйти. Кэй часто задумывалась, хватило бы у неё смелости делать то, что делали они. Теперь у неё был ответ. Впервые за всё время войны она взглянула в лицо смерти — и её первый порыв был как можно быстрее уехать из Лондона.

Конечно, она могла оправдать себя. Травмы Майка выглядели не критичными. Он сказал: «Не приезжай, не надо». И без него ей было негде остановиться. Но всё же оставался вопрос: что она вообще делала в Уорик-Корт?

Квартира свободна весь уикенд. Мы можем не спешить...

Он говорил легко, но на деле это было ложью и лишней подлостью. Если бы они просто сняли гостиницу, как обычно, всё было бы иначе. Ей казалось смешным — она давно утратила веру, — но она не могла избавиться от мысли: V‑2 — это кара. Эта мысль крутилась в голове снова и снова.

В Борн-Энде трое весёлых девушек из WAAF втиснулись в её купе. Увидев тесьму на рукаве, они резко замолчали. Их почтение заставило её чувствовать себя ещё более неуютно. Она сняла чемодан, вышла в коридор. У окна опустила стекло. Темза текла рядом, наполненная дождем, пара лебедей неподвижно держалась в середине потока.

Она подняла лицо навстречу ветру и глубоко вдохнула, пока пыль и угольный газ окончательно не исчезли из её дыхания.

В Марло она позволила девушкам из ВААФ выйти первыми и подождала, пока платформа опустеет, прежде чем пройти через здание вокзала к просёлочной дороге. У обочины ждала армейская машина. Девушки уже сидели в кузове.

— Подвезти вас, мэм?

— Нет, спасибо, девочки. Я пройдусь пешком.

Мимо кирпично-кремнёвых коттеджей и на широкую георгианскую главную улицу: увитые плющом постоялые дворы и чайные, лавочки с выпуклыми витринами из мелкорасчленённого стекла, выбеленные фахверковые дома, соломенные крыши — всё это выглядело нелепо живописным, как голливудская версия Англии, сцена из фильма Миссис Минивер. Где-то неподалёку шёл футбольный матч — слышались свистки, крики игроков, аплодисменты. Она вышла из города и пошла по дороге на Хенли, между полями и высокими живыми изгородями, изредка замечая слева речку. Лишь через милю война снова напомнила о себе. В лесу виднелась зенитная батарея. Мимо пробежал отряд солдат в спортивной форме, раскрасневшихся и вспотевших. Из бокового проезда выехал замаскированный грузовик. Впереди был охранный пост.

Она предъявила пропуск у шлагбаума.

— Подбросить вас до дома, мэм?

— Всё в порядке, капрал, спасибо. Мне полезно будет пройтись.

Значительная часть тайной войны Британии велась в конце таких же длинных извилистых подъездных аллей, как эта — проходящих через заброшенные парки, между заросшими рододендронами и капающими от влаги вязами, к укрытым загородным особнякам, где расшифровывали коды, планировали специальные операции, подслушивали разговоры пленных генералов нацистов, допрашивали шпионов, обучали агентов. Кэй проходила по этой аллее уже два года — всегда с навязчивым воспоминанием о школьных днях — а в конце стоял Дейнсфилд-хаус, псевдо-елизаветинский особняк, построенный на рубеже веков, сверкающий белизной, словно глазурь свадебного торта, с зубчатыми стенами, крутыми красными крышами и высокими трубами из красного кирпича. Его декоративные сады спускались к Темзе. Когда она приехала сюда впервые, территория предоставляла приятное место для прогулок между сменами. Теперь всё было изуродовано десятками длинных, низких временных деревянных офисных бараков и уродливыми полукруглыми гофрированными стальными хижинами Ниссена, служившими казармами — в одной из них она жила с одиннадцатью другими офицерами, по четверо в комнате.

Она постояла на пороге своего барака с секундной молитвой, чтобы внутри никого не оказалось, затем расправила плечи, открыла металлическую дверь и застучала по деревянному полу тяжёлыми башмаками ВААФ. Справа от коридора отходили четыре двери — ближайшая вела в туалет и душевую — в центре барака стояла угольная печь, которая давно потухла. Её спальня находилась в самом конце. Ставни были закрыты, в комнате царила темнота, воздух был насыщен резким запахом мази Vicks VapoRub. Казалось, здесь никого нет — но вдруг шевельнулось одеяло на дальней кровати, и силуэт головы повернулся в её сторону.

— Я думала, ты в Лондоне на выходных.

Кэй переступила порог. Было уже поздно отступать.

— Планы изменились.

— Подожди. — В темноте зашевелилась тень. Послышался лязг ставен. Ширли Лок, выпускница факультета экономики Университетского колледжа Лондона, у которой, казалось, простуда длилась уже два года — летом она только называла её сенной лихорадкой, — закрепила ставни и снова забралась в кровать. На ней была байковая ночная рубашка с розовыми цветочками, застёгнутая до самого острого подбородка. Она надела очки и прижала руку ко рту.

— Боже мой, Кэй, что ты сделала со своим лицом?

— Авария. — Первое, что пришло в голову. Она уже решила не упоминать про Фау-2 — вопросов бы не было конца.

— О нет, бедняжка! В чьей машине?

— В глупом такси. — Она открыла шкаф и убрала чемодан. — На Эмбанкменте лопнула шина, и мы врезались в фонарь.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром.

— Но почему ты вернулась? Он что, не мог о тебе позаботиться?

— Кто говорил, что там он? — Она уже направлялась к двери. — Извини, надо бежать. Увидимся позже.

Ширли крикнула ей вслед:

— Ты же знаешь, что однажды придётся нам всё рассказать, да? Про своего таинственного мужчину?

А потом, когда Кэй уже была на полпути по коридору, снова раздался её гнусавый голос:

— Тебе бы показать этот порез врачу!

Дейнсфилд-хаус утратил своё изящество. Его переименовали в RAF Медменхем — по названию ближайшей деревни — и теперь в нём витал душный канцелярский запах, смесь пыли и стружки от карандашей, картонных папок и резинок, как будто внутри ящика стола, который почти никогда не открывают. Люстры сняли, лепнину заколотили досками, на пол постелили линолеум, а повсюду развесили таблички. Бальный зал, например, стал «Сектором Z / Центральным интерпретационным отделом», и именно туда направилась Кэй в тот субботний полдень.

К тому времени было уже половина четвёртого. Зимний свет тускнел. За террасой низкое солнце сверкало на поверхности Темзы. Внутри огромного зала двадцать аналитиков второго уровня, в основном женщины, сидели за тремя рядами столов, включив настольные лампы Anglepoise, и были склонившись над своей работой. Атмосфера напоминала экзаменационный зал — тишина, воздух насыщен сосредоточенностью. Время от времени кто-то подходил к книжным полкам, доставал коробку с документами или справочник, или вставал перед одной из схем, где с каждой мыслимой стороны были изображены вражеские машины: бронеавтомобили и самоходные гаубицы, истребители и бомбардировщики, подлодки, военные корабли, танки. На длинном складном столе лежали проволочные лотки с чёрно-белыми фотографиями, отсортированными по регионам: «Рур», «Саар», «Балтика». За столом сидела сержант ВААФ и заполняла регистрационные карточки.

Кэй спросила:

— Что-нибудь поступало из Голландии?

Сержант указала на пустую корзину:

— Плохая погода, мэм. Уже сорок восемь часов ничего нет.

Кэй вышла в холл и начала подниматься по лестнице. Фаза первая — «текущая / оперативная» — отвечала за опрос пилотов на базе ВВС Бенсон сразу после их возвращения с вылетов. Фаза вторая, в бальном зале, анализировала все фотографии, сделанные за последние сутки, которые могли иметь немедленную ценность для поля боя. Всё, что имело долгосрочное значение, передавалось наверх, в Фазу третью. Именно там она и работала — в бывших главных спальнях и ванных комнатах особняка. Кэй прошла по коридору до архива и запросила снимки за последнюю неделю по прибрежному сектору Голландии — от Хук-ван-Холланд до Лейдена.

— Вернее, дайте за две недели, — добавила она.

Пока дежурный клерк ушёл за папкой, она оперлась локтями на стойку и наклонилась вперёд. Закрыла глаза. Головокружение возвращалось. За спиной кто-то проходил по коридору. Где-то коротко зазвонил телефон. Мужчина дважды чихнул. Все звуки доходили до неё странно приглушённо, будто сквозь воду. За спиной раздался мягкий, но чёткий женский голос:

— Кэй, милая, ты в порядке?

Она вдохнула, изобразила улыбку и обернулась — перед ней стояло худощавое, серьёзное лицо Дороти Гаррод — такая миниатюрная женщина, чуть выше пяти футов, что ей так и не смогли найти форму, которая бы ей подходила. Ей было немного за пятьдесят, она значительно старше остальных. До войны она была профессором археологии в Кембридже. Теперь её научной специализацией стал фотoанализ разрушенных бомбардировками немецких городов — с той же кропотливостью, с какой она раньше изучала поселения палеолита. Командование бомбардировочной авиации могло настаивать, что цель уничтожена, но она знала лучше — и стояла на своём. Говорили, что маршал авиации Харрис её терпеть не может.

— Немного стукнулась головой, Дороти, а так — всё хорошо.

Именно профессор Гаррод, её научный руководитель в Ньюнхэме, когда-то рекомендовала Кэй в Центральное интерпретационное подразделение. Ей до сих пор было непросто называть её по имени.

— Ты очень бледная. Ты уверена, что не переутомляешься?

— Со мной всё в порядке, честно.

Клерк вернулся с папкой. Она расписалась, прижала её к груди, быстро попрощалась и поспешно вышла из архива.

Она проскользнула на своё обычное место у окна. Остальные в её отделе были слишком поглощены работой, чтобы заметить её появление. Кэй сняла фуражку, включила лампу и разложила перед собой инструменты — стереоскоп, лупу, математические таблицы, логарифмическую линейку — и открыла папку.

Чёрно-белые фотографии, испещрённые перистыми облачками, чётко изображали длинное, прямое и плоское побережье, широкий пляж, улицы и здания Гааги с её пригородами, включая Схевенинген на севере, и обширные лесные массивы, перемежающиеся с дюнами и озёрами. Что Фау-2 запускались именно отсюда — было бесспорно: это был единственный оставшийся у немцев участок в Европе, с которого можно было достичь Лондона — в двухстах милях отсюда. Патрулирующие пилоты Спитфайров иногда замечали, как ракеты уносятся в небо над ними. Но откуда именно? Это оставалось загадкой.

Кэй не надеялась разгадать её. Этот район уже искали неделями. Но мало ли… Бабс Бэбингтон-Смит как-то попросили найти на снимках Пенемюнде объект, который, возможно, был прототипом немецкого реактивного истребителя — Мессершмитт-262. Она неделями пересматривала старые снимки с ювелирной лупой Leitz, пока не обнаружила на краю аэродрома крошечный крест — меньше миллиметра шириной, что соответствовало размаху крыла в двадцать футов. Кэй помнила тот самый момент открытия, сдержанное волнение Бабс:

— Послушай, Кэй, подойди взгляни на это.

И даже если бы ей удалось что-то найти — и что с того? Пусковые установки были мобильными. Почти наверняка их уже давно перевезли в другое место. Но это было лучше, чем ничего не делать; лучше, чем вернуться в барак и слушать, как Ширли Локк снова сморкается; лучше, чем лежать на койке и вспоминать тот ужасный миг перед ударом ракеты — и потом Майка, привязанного к носилкам, произносящего: Лучше не надо.

Она разложила рядом две фотографии. Одна была сделана буквально на долю секунды позже другой, с перекрытием в шестьдесят процентов; и когда она установила стереоскоп на складной подставке над снимками, изображения чудесным образом слились в единое трёхмерное. И всё же, перед ней была только монохромная крона леса — настолько плотная и равномерная, что отличить одно дерево от другого было невозможно. Но это её не останавливало. Она продолжала бы всю ночь, если понадобится — пока солнце опускается за Темзу, а в посёлке бараков за окном загораются огни — продолжала бы искать то, что скрывается в этом лесу.

5

В Схевенингене, при свечах, в углу зеркального обеденного зала отеля Шмитт — большого, потертого, но когда-то роскошного здания, ставшего штаб-квартирой и офицерской столовой, — полковник Хубер устраивал небольшой ужин в честь прибытия Бивака в полк.

Гость сидел по правую руку от него. По левую — также в чёрной, как полночь, форме СС — оберштурмбаннфюрер Карльхайнц Дрекслер, начальник службы безопасности. По званию он был равен Хуберу — очкастый, лысеющий, полный: совершенно не тот образ, каким представлялась «высшая раса», как всегда думал Граф. Напротив них сидели трое лейтенантов, командующих пусковыми батальонами: Зайдль — шахматист из Берлина; Кляйн — молчаливый, но способный инженер, поднявшийся с самых низов; и Шток — нервный человек, снимавший напряжение чтением вестернов по вечерам. В самом конце стола сидел Граф.

Пара ординарцев в белых перчатках подавала еду на довоенной фарфоровой посуде с монограммой отеля: жидкий капустный суп и неясные, почти мифические остатки древнего кабана, которого эсэсовцы подстрелили в лесу на прошлой неделе. Хлеб был, но картошки не было: большую часть картофельного урожая в Германии в том году реквизировали для перегонки в спирт — ракетное топливо. Как избалованные дети, Фау-2 отнимали еду у взрослых.

Хотя Хубер выставил на стол две бутылки шнапса в честь события и рассказал пару своих сомнительных шуток, атмосфера оставалась подавленной.

Узкий пятачок свечного света, отражённый в высоких зеркалах, только подчеркивал пустоту холодного обеденного зала и тьму, царившую за пределами освещённого круга.

Больше всего Граф хотел напиться. Он уже допил свой шнапс и с вожделением посматривал на ближайшую бутылку, размышляя, будет ли невежливо потянуться за ней, когда Хубер постучал ножом по бокалу и встал.

— Господа, как вы знаете, новая партия ракет должна прибыть к полуночи, поэтому нам нужно закончить пораньше, чтобы все могли немного отдохнуть в ожидании, — начал Хубер. — Но прежде чем разойтись, я хотел бы поприветствовать штурмшарфюрера Бивака в нашем полку. В пылу битвы слишком легко забыть, ради чего мы воюем. Назначение национал-социалистического офицера по политвоспитанию в германской армии — напоминать нам о нашем деле. Я хочу, чтобы вы все дали ему возможность поговорить с вашими солдатами до конца недели. — Он слегка поклонился Биваку.

— Мы рады видеть вас среди нас, штурмшарфюрер.

Бивак улыбнулся ему снизу вверх и кивнул.

— Сегодня мы произвели шесть запусков, — продолжил Хубер. — Отличный результат! Но давайте сделаем завтрашний день ещё лучше. Я хочу поставить перед нами новую цель. — Он окинул взглядом стол. — Покажем нашему новому товарищу, на что мы способны. Завтра мы выпустим двенадцать!

Двенадцать! Глаза Графа расширились. Он уловил краткую паузу, и тут Дрекслер первым ударил кулаком по столу в знак одобрения. Артиллеристы последовали примеру эсэсовца, хоть и без особого энтузиазма.

— Отлично, — просиял Хубер. Он поднял бокал. — Тогда я предлагаю тост.

Когда все встали, Граф воспользовался моментом и налил себе ещё шнапса.

— За победу!

— За победу!

Они выпили, затем снова ударили по столу. Граф почувствовал, как ликёр обжигает горло, как тёплая волна алкоголя разливается по телу. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что все повернулись к нему.

— Двенадцать запусков! Великолепно!

Бивак несколько секунд изучающе смотрел на него, потом вежливо спросил:

— Вы считаете, двенадцать запусков в день — это слишком смело, доктор Граф?

— Напротив — слишком скромно! Сколько, напомните, несёт один Ланкастер?

— Шесть тонн, — сказал Зайдль.

— Значит, двенадцать запусков с боеголовкой в тонну — это лишь эквивалент пары Ланкастеров по взрывной мощности. А сколько бомбардировщиков эти свиньи из ВВС присылают на наши города за одну ночь? Тысячу! Двенадцать запусков?! — Граф снова грохнул по столу. — Я говорю: запускаем тысячу двести!

Зайдль рассмеялся и опустил взгляд. Хубер сказал:

— Но один Фау-2 сеет столько же ужаса, сколько сотня Ланкастеров, и ударяет в землю с колоссальной силой — втрое превышающей скорость звука. Он наносит гораздо больший урон на большей площади, и никакая ПВО не может его остановить.

— И, кроме всего прочего, — добавил Дрекслер, полируя очки салфеткой, — это единственное, чем мы ещё можем достать Лондон. — Он надел очки и оглядел стол.

Наступила тишина.

— Занятно, — сказал Бивэк, словно театрально. Он отодвинул стул, встал. — Спасибо за приём, полковник. — Он коснулся плеча Хубера. — Это не политпропаганда, а просто словами: моя вера в окончательную победу укрепилась после того, что я увидел сегодня. Как мы можем потерпеть поражение, когда наша страна способна на такие технологические чудеса? Разрешите ответить на ваш тост своим: — он неожиданно повернулся к Графу и вежливо склонился, поднимая бокал, — За гений наших немецких учёных!

Граф не был уверен, должен ли он вставать. В конце концов он всё же поднялся и, как все остальные, поднял свой пустой бокал.

— За немецких учёных!

Когда все снова сели, Хубер жестом указал на Графа:

— Доктор? Не хотите ли сказать несколько слов в ответ?

И извиниться? — подразумевал его тон.

Граф улыбнулся и покачал головой:

— Я не по части речей.

— Речь и не нужна, — вмешался Бивак. — Могли бы вы рассказать нам немного о своей работе с профессором фон Брауном?

— Даже не знаю, с чего начать, — честно ответил он. Как можно уместить полжизни в пару анекдотов после ужина? Вдруг он пожелал, чтобы фон Браун был здесь. Тот бы заворожил всех за минуту. Не было человека, которого он не мог бы обаять — даже Гитлера. Когда он смеялся, то запрокидывал свою величественную патрицианскую голову, выставлял вперёд широкий подбородок и искренне радовался, словно юный Рузвельт — и в такие моменты ты был уверен, что он, должно быть, лучший человек на свете. Он точно был лучшим продавцом. Но Граф прекрасно знал, что он — не фон Браун, и всё, что он мог выдавить из себя, было:

— Он выдающийся инженер, это я могу точно сказать.

Повисла пауза.

— Что ж, — с холодным взглядом на Графа сказал Хубер, — придётся на этом и остановиться. Спокойной ночи, господа.

Он догнал Графа на улице, когда тот направлялся в казарму, схватил за руку и втянул в тень у стены отеля:

— Что, чёрт возьми, это было?!

— Что именно?

— Не прикидывайся! Ты прекрасно понял. Ты выглядел полным пораженцем перед этим нацистским ублюдком! “Запустим тысячу двести” — это бросает тень на всех нас!

— Это не пораженчество, полковник, это просто реализм. Мы можем лгать публике — я понимаю. Но в чём смысл лгать самим себе?

— Смысл?! — Хубер практически прижал его к стене, так близко, что Граф чувствовал шнапс в его дыхании. — Смысл в том, чтобы тебя не забрало гестапо за измену! Ты сам помог построить эту чёртову штуку. Вы, учёные, впарили её армии! Так неси за неё ответственность!

Полковник ещё несколько секунд удерживал его в углу, потом с отвращением выругался и развернулся. Поправив мундир, он шаткой походкой направился обратно в штаб.

Граф остался стоять, опершись о стену. Хубер, в сущности, был прав, подумал он. Именно он, Граф, меньше всех имел право жаловаться. Ему бы лучше держать язык за зубами. Но тост за победу? Смешно, ей-богу.

Он с сожалением понял, что, несмотря на все старания, остался почти трезвым. Оттолкнулся от стены и пошёл за угол. Облака немного рассеялись — атмосферный фронт проходил. В небе появился лёгкий лунный свет, смягчая кромешную темноту режима затемнения. Навстречу ему шли, шатаясь, двое солдат — очевидно, возвращались из борделя, находившегося совсем рядом. Эти двое были определённо пьяны, и, судя по мутному взгляду, совсем не от шнапса, а от метанола, которым заправляли ракеты.

Хотя в спирт добавляли фиолетовый краситель, чтобы сделать его отталкивающим и придавали горький вкус, но, хотя по всей казарме висели предупреждающие таблички («Один глоток — и ослепнешь! Несколько — и ты труп!»), первое, чему учился любой, назначенный на обслуживание Фау-2, — это как трижды прогнать топливо через угольный фильтр противогаза. В результате получался напиток с мутноватым оттенком, «крепостью под 150 градусов». Если его проглотить быстро, то могло и не вырвать — и тогда зимний Схевенинген внезапно переставал казаться таким уж ужасным местом.

Граф сошёл в канаву, чтобы дать мужчинам пройти, покачиваясь.

Он квартировал в небольшом отеле вместе с дюжиной сержантов и унтер-офицеров. Когда он вошёл в тускло освещённый холл, то услышал, как они шумят на кухне. Раздавался и женский смех. В Гааге было строго запрещено вступать в отношения с местными женщинами; тем не менее, время от времени кого-то всё же тайком проводили мимо охраны — укрытых одеялами в колясках мотоциклов. Он поднялся по лестнице на третий этаж, по пути заглянув в туалет на площадке, чтобы справить нужду, затем открыл дверь в свою комнату, бросил фуражку на стул и рухнул на кровать. Он не стал зажигать свет, не закрыл шторы и даже не снял пальто. Просто лежал, прислушиваясь к непрерывному грохоту и реву моря за променадом.

Через некоторое время он пошарил по карманам в поисках сигарет, закурил и, сняв пепельницу с тумбочки, положил её себе на грудь.

Он подумал о фон Брауне. Бивак показался не только хорошо осведомлённым, но и подозрительно заинтересованным в их дружбе — будто пытался выманить у него какое-то признание. Возможно, он видел его досье в гестапо. Это было бы логично. Оно наверняка толстое: не говоря уже о доносах осведомителей, одного только допроса хватило бы на целую папку. Никакого рукоприкладства, никаких фонарей в лицо — ничего подобного. Очевидно, поступил приказ: объект слишком ценен, чтобы превращать его в отбивную. Только бесконечные допросы в безликом офисе в Штеттине, девять месяцев назад — один за другим, иногда по ночам, с длинными промежутками одиночества в подвальной камере, которые давили на нервы.

«Когда вы впервые познакомились с профессором фон Брауном?»

Ответ зависел от определения «знакомства». Они впервые заговорили друг с другом — он точно запомнил, будучи склонен к деталям — на трассе AVUS в Берлине 23 мая 1928 года, когда обоим было по шестнадцать. Помнил дату, потому что тогда Фриц фон Опель установил рекорд скорости — 238 км/ч на машине с 24 твердотопливными ракетами. И Браун, даже в подростковом возрасте, выделялся из толпы в три тысячи человек.

«Почему?»

— Рост, внешность, манера — уверенность, не по годам. После теста они оба стояли возле Опеля и его партнёра — австрийского пионера Макса Вальера, сидели по очереди за рулём пятиметрового монстра RAK‑2. Все четверо, включая двух школьников, были членами «Общества космических кораблей» (VfR). Мечта тогда была одна: ракеты — средство, не цель. Об этом он не рассказывал гестапо.

Он смотрел в потолок и размышлял, что же стало с фон Опелем. До него доходил слух, будто тот сбежал в Соединённые Штаты, когда началась война. Валье погиб через пару лет после установления рекорда скорости — жидкостный ракетный двигатель взорвался, и осколок перебил ему аорту.

Что до момента, когда он по-настоящему познакомился с фон Брауном — это случилось в следующем году, и тут он мог указать точную дату: 15 октября 1929 года, на премьере фильма Фрица Ланга «Frau im Mond» — «Женщина на Луне» — в кинотеатре УФА-Паласт ам Цоо в Берлине. Студия наняла Общество космических полётов, чтобы те подготовили работающую ракету к мероприятию, но они с задачей не справились. Зато фон Браун, чья семья была состоятельной и влиятельной, сумел достать Графу билет. Он даже одолжил ему смокинг, чтобы они могли затеряться среди высокопоставленных гостей. Более того, фон Браун подошёл и представил их обоих самому Лангу. Граф никогда не забудет, как великий режиссёр прищурился сквозь монокль, будто этот неловкий школьник и впрямь был существом с Луны.

С тех пор они стали часто видеться. Граф был единственным ребёнком в семье двух учителей — отец преподавал английскую литературу, а мать музыку — замечательные, добрые, уже немолодые родители, которые не проявляли ни малейшего интереса к космосу или технике, но выучили его английскому, чтобы он мог читать научную фантастику Герберта Уэллса. Фон Браун стал его самым близким другом. Он садился на трамвай и ездил в особняк фон Браунов на окраине Тиргартена, где им прислуживал дворецкий и подавали лимонад. Они писали собственные фантастические рассказы — про межпланетные путешествия и орбитальные станции. Собирали деньги на нужды Общества космических полётов, открыв стенд в универмаге Wertheim. («Дамы и господа, — провозглашал фон Браун, — человек, который однажды ступит на Луну, уже живёт среди нас!») Оба поступили в Технический институт в Шарлоттенбурге, изучали теоретическую физику, а затем прошли по полгода практики на производстве: фон Браун — на заводе Borsig, выпускавшем локомотивы, а Граф — на заводе Daimler-Benz в Мариенфельде.

Примерно в то время Общество — бедное собрание энтузиастов и мечтателей, среди которых было несколько серьёзных инженеров, таких как Карл Ридель и Хайни Грюнов, оба — механики, — сумело уговорить городские власти Берлина выделить им пустырь на севере города, возле Тегеля, где ещё со времён Великой войны сохранились несколько крупных, заброшенных артиллерийских бункеров. В старом караульном домике они обустроили клуб, принесли походные кровати и примус, чтобы можно было оставаться на месте по нескольку дней подряд, прикрепили на стену логотип из Женщины на Луне — ослепительную даму на серпе Луны — и назвали это заброшенное болотистое убежище Raketenflugplatz — Ракетный аэродром.

И со временем, в значительной степени благодаря усилиям Риделя, им действительно удалось построить ракету. Они назвали её «Репульсор» — в честь космического корабля из одного из любимых научно-фантастических романов общества, Две планеты. Она была уродливым устройством, ничего общего не имевшим с изящными аэродинамическими красавицами, которые они построят позже — название «Repulsive» (Отталкивающий) подошло бы куда больше. Фюзеляж представлял собой тонкую металлическую трубу длиной три метра и диаметром всего десять сантиметров, с двигателем в яйцевидном отсеке в носовой части и с контейнером в хвосте, содержащим сигнальную ракету и парашют. Главной инновацией стала схема подачи топлива, которую они придумали — в точности такая, какую впоследствии применят в Фау-2: спирт и жидкий кислород в раздельных баках, установленных один над другим, подававшиеся в камеру сгорания под давлением сжатого азота. Удивительно, что они тогда не взорвались. Они открывали подачу топлива и начинали обратный отсчёт с десяти — драматический элемент, позаимствованный из «Женщины на Луне», — после чего кто-то выбегал вперёд, подносил горящую тряпку к соплу и бросался в укрытие. В удачные дни 160 фунтов тяги поднимали Репульсор на высоту до тысячи метров, и парашют мягко опускал её обратно на землю. Конечно, были и неудачные дни. Часто эта длинная металлическая «метла» не срабатывала или улетала на уровне деревьев; однажды они угодили прямо в казарму полиции.

Формально старшим инженером был Ридель, а номинальным руководителем — бывший пилот Рудольф Небель. Но уже тогда главным центром притяжения оставался фон Браун: всегда с улыбкой — его прозвали Sonny Boy, в честь хита Эла Джолсона, — он быстро учился, умел работать руками не хуже, чем головой, и горел жаждой стать первым человеком в космосе. Летом 1932 года его отец, аристократ и помещик, был назначен министром сельского хозяйства в правительстве фон Папена. Похоже, за ужином он замолвил словечко перед кем-то важным из военного ведомства, потому что вскоре Общество пригласили провести демонстрацию их ракеты на армейском полигоне в Куммерсдорфе. Испытание обернулось фиаско: струя выхлопа прожгла сварной шов, и ракета рухнула через несколько секунд после старта. Но офицеры были очарованы фон Брауном — они сразу разглядели потенциал двадцатилетнего юноши: вежливый, живой, с лёгкостью находил общий язык со старшими. Через пару месяцев он влетел в клуб Общества на Ракетном аэродроме с новостью: он договорился. Армия будет финансировать их исследования. Было лишь одно условие — работу придётся продолжить в обстановке строжайшей секретности, за стенами Куммерсдорфа.

Никто из остальных не хотел туда идти. Небель симпатизировал нацистам и презирал консервативную армию. Рольф Энгель, тоже двадцатилетний, был коммунистом и не желал иметь дело с военными. Клаус Ридель — утопист, противник любой войны. Отец Графа был отравлен газом в Первую мировую и всю жизнь поддерживал Лигу Наций. Фон Браун убеждал их, что упускать такой шанс — безумие:

— Мы даже не знаем, как измерить результаты испытаний — расход топлива, давление сгорания, тягу. Как мы можем двигаться вперёд, не имея для этого оборудования? А где мы его ещё достанем, кроме как через армию?

«Ваши родители были коммунистами, так?»

Нет, они состояли в Социал-демократической партии.

Один из гестаповцев закатил глаза. Социалисты, коммунисты, пацифисты — для него это было одно и то же.

Споры в Ракетном аэродроме о том, что делать дальше, быстро переросли в ссору. Прозвучали резкие слова. В итоге никто, кроме фон Брауна, не отправился в Куммерсдорф — теперь он был связан правилами военной тайны. Это был последний раз, когда Граф разговаривал с ним почти за два года.

А за эти два года произошло многое. Граф оказался в центре Берлина в ту ночь, когда нацистское факельное шествие прошло через Бранденбургские ворота к Рейхсканцелярии в честь прихода Гитлера к власти. В следующем месяце он видел зарево в небе — горел Рейхстаг. Когда режим воспользовался всеобщей паникой, чтобы начать преследование оппонентов, его родители оба потеряли работу. Осенью гестапо провело обыск на территории Ракетного аэродрома, сняло отпечатки пальцев со всех участников и заставило членов общества подписать обязательство не делиться своими разработками с «иностранными державами» — документ, не имевший особой ценности, так как эксперименты к тому моменту практически прекратились из-за нехватки средств. В это время Граф уже покинул Технический институт и учился в Берлинском университете, готовясь к защите диссертации.

Иногда он мельком видел высокий силуэт фон Брауна в коридоре или на улице поблизости, а однажды, гуляя в парке неподалёку от Александрплатц, ему показалось, что он увидел его верхом на лошади. Но всадник был слишком далеко, к тому же на нём была форма СС, и Граф отбросил мысль, сочтя это невозможным.

Как бы то ни было, они снова встретились только летом 1934 года — к сожалению, Граф не мог назвать гестаповцам точную дату, хотя помнил, что это было ближе к вечеру. Он сидел у себя в мрачной однокомнатной квартире в районе Кройцберг, писал диссертацию «Некоторые практические проблемы жидкостной ракетной тяги», когда услышал, как на улице за окном кто-то давит на клаксон. Звук был такой громкий и не прекращался, что в конце концов он поднялся посмотреть, что происходит. На тротуаре стоял фон Браун, с рукой на клаксоне, и смотрел прямо на окна дома. Ничего не оставалось, как спуститься и сказать ему, чтобы он замолчал.

Он совершенно не обиделся.

— Руди! Мне сказали, что ты живёшь в этом доме, но я не знал номер квартиры. Садись, я хочу тебе кое-что показать.

— Уходи. Я работаю.

— Ну же, ты не пожалеешь. — его неотразимая улыбка и рука на плече.

— Нет, это невозможно.

Но, разумеется, он пошёл.

В те дни фон Браун ездил на крохотном, потрёпанном двухместном Ханомаге, который купил за сто марок. Машина выглядела как моторизованная детская коляска: без крыши, а местами и без дна. Граф видел, как дорога мелькает под его ногами, пока они мчались на юг, прочь из города, в сельскую местность. Говорить было слишком шумно. Он догадывался, куда они направляются. Через полчаса они свернули с шоссе. Фон Браун показал охраннику пропуск, и они проехали мимо кирпичного административного корпуса армейского испытательного полигона в Куммерсдорфе, пересекли плоскую пустошь и подъехали к скоплению бетонных построек и деревянных бараков.

— Вернер...

— Просто выслушай.

Снаружи это выглядело довольно заурядно. Но внутри фон Браун провёл его сквозь настоящий рай — по крайней мере, в глазах Графа: выделенная конструкторская мастерская, рабочие помещения, фотолаборатория, диспетчерская, полная измерительной аппаратуры, и наконец, лучшее из всего — бетонный бункер под открытым небом, в центре которого возвышалась А-образная рама из тяжёлых металлических балок, высотой около трёх метров. На ней, закреплённый на жёстких кронштейнах, висел ракетный двигатель. По его бокам тянулись топливопроводы и кабели. Внизу торчало сопло. Фон Браун жестом показал укрыться за низкой стенкой, затем обернулся и поднял вверх большой палец.

Мужчина в комбинезоне — Граф понял, что это был Хайни Грюнов, механик с Ракетного аэродрома — повернул пару массивных маховиков. Под двигателем появился прозрачный белёсый туман. Другой человек, в защитных очках, подошёл с длинным шестом, на конце которого была прикреплена горящая жестяная банка с бензином. Отвернув голову, он осторожно ввёл пламя в облако.

Из сопла вырвался столб пламени — голубовато-красный, чистый и чёткий. Лёжа в своей тёмной комнате в Схевенингене, Граф до сих пор мог вспомнить каждую из тех десяти секунд, пока двигатель работал. Глухой рев струи в замкнутом пространстве; вибрации, с которыми мотор пытался вырваться из креплений; жар на лице; всепоглощающий сладковатый запах сгорающего топлива; головокружительное ощущение мощи — будто они на мгновение подключились к самому солнцу. Когда всё закончилось, бункер погрузился в темноту, и в ушах стояла звенящая тишина. Он замер, не двигаясь, почти полминуты, глядя на отработавший двигатель, пока фон Браун не повернулся к нему. На его лице — впервые — не было улыбки, только полная, сосредоточенная серьёзность.

— Послушай меня, Руди, — сказал он. — Это чистая правда: дорога на Луну идёт через Куммерсдорф.

В тот же самый день днём Граф подписал контракт с армией: «оказывать содействие, под руководством Wa Prw 1/I, в разработке и проведении экспериментов на испытательном стенде для жидкостных реактивных двигателей на Главной батарее Запад, Куммерсдорф». В обмен ему полагалось жалованье — четырнадцать марок в день. Деньги, которые он мог отдавать родителям.

Вернувшись в Берлин, они пошли отметить это дело в баре.

— Скажи, это ты был в форме СС не так давно? Верхом? — не удержался Граф.

— А, это? — фон Браун небрежно махнул коктейлем. — Я просто записался в школу верховой езды СС в Халензе — не в само СС. Уже и то бросил. С этими людьми неплохо быть знакомым. К тому же, я люблю ездить верхом.

Точно с таким же тоном он говорил и в 1937 году, когда Граф впервые заметил у него в петлице значок со свастикой.

— Ты вступил в партию?

— Технически — да. Я номер пять миллионов с чем-то. Ну же, Руди, не смотри так! Сейчас, если хочешь чего-то добиться, надо хоть какую-то лояльность показать. На собрания, впрочем, ходить не нужно.

А потом — снова, в 1940-м, когда в Пенемюнде принимали высоких гостей из СС, и фон Браун появился в чёрной форме унтерштурмфюрера — светловолосый, широкоплечий, с выдающимся подбородком, словно сошедший с иллюстрации из Das Schwarze Korps.

— Это чисто почётное звание. Гиммлер настоял. Не волнуйся — как только эти господа уедут, форма снова отправится в шкаф.

Стук в дверь гостиничного номера. Голос сержанта Шенка:

— Доктор Граф? Уже после полуночи.

Он и не заметил, как поздно. Видимо, в какой-то момент задремал. Он сел на кровати и с сожалением уставился на догоревшую сигарету. Это была последняя, которой он мог насладиться в ближайшие часы.

— Спасибо. Уже иду.

Он взял с тумбочки фонарик, включил его и осветил комнату. Узкий луч осветил типичное скромное курортное жильё, какое он помнил с детских каникул: кресло, комод, крошечная раковина в углу под зеркалом, шкаф. Рядом со шкафом стояло маленькое бюро с закруглённой крышкой и старый офисный стул, который ему удалось раздобыть вскоре после прибытия. Иногда он сидел за ним и работал. Он направил луч обратно на шкаф, поднял его вверх по створкам — к чемодану, лежавшему на самом верху. Он не прикасался к нему уже несколько недель.

Он встал с кровати, включил верхний свет, задернул шторы, подтащил стул к шкафу, встал на него и снял чемодан. Он был старым, из добротной, потёртой коричневой кожи. Фон Браун отдал его ему незадолго до своего отъезда из Пенемюнде.

— Одолжение для меня сделаешь — приглядишь за этим?

— Что внутри?

— Страховка.

Он положил чемодан на кровать, отщёлкнул застёжки и поднял крышку. Внутри лежали сотни небольших картонных коробочек, каждая с катушкой 35-миллиметровой микроплёнки. Всё казалось нетронутым. Иногда он задумывался, не стоит ли найти для этого более надёжное место, но всякий раз приходил к выводу, что лучше оставить как есть — ничто не вызывает большего подозрения, чем чрезмерная осторожность. Он был уверен, что никто не догадается туда заглянуть. Тем не менее, он выдернул волос с виска и аккуратно вложил его в одну из защёлок перед тем, как снова закрыть чемодан и поставить его обратно на шкаф. Погасил свет и спустился вниз по лестнице.

На улице в темноте он уже слышал свист приближающегося поезда, тяжёлый лязг колёс на рельсах — он медленно полз через город, подходя к концу долгого пути с ракетного завода в центральной Германии. Дорога до станции занимала меньше двух минут, но поезд его опередил. Он услышал паровой выдох вдали, когда локомотив остановился.

Открывшаяся картина напоминала кадр из кино — будто в город прибыла кинозвезда: сотни людей ожидали на запасных путях под дуговыми прожекторами, в холодном воздухе клубился пар дыхания; огромная колонна самой разной техники — транспортеры, топливозаправщики, цистерны, некоторые уже с заведёнными моторами — выстроилась вдоль платформ. Поезд остановился так, чтобы первая ракета оказалась точно под мощным краном, перекинутым через путь. Технический расчёт уже карабкался на платформу, стаскивал брезент, направлял стальные тросы крана. Как только ракету поднимут и переместят на транспортер, поезд медленно подвинется вперёд, и можно будет поднять следующую. Боеголовки были упакованы отдельно — в большие металлические бочки. Дальше по составу находились цистерны с топливом.

Солдаты были обучены разгружать ракеты до рассвета, но этой ночью всё шло быстрее обычного — Граф догадался, что им сообщили приказ: до конца дня провести двенадцать запусков. Он заметил Бивака рядом с Хубером — тот жестикулировал, вероятно, объясняя, что происходит.

Граф некоторое время наблюдал. Ему самому пока нечего было делать — до тех пор, пока ракеты не отвезут в палатки в лесу для технической проверки. Их мечта сбылась, подумал он, пусть и не совсем так, как они её себе представляли. Они действительно создали Ракетный аэродром.

Он начал зябнуть. Проклятая морская влага! Она проводит холод не хуже, чем электричество. Он поднял воротник пальто и двинулся в сторону поезда.

6

В 5:34 утра полк произвёл первый за день запуск ракеты Фау-2. Её оранжевое пламя поднялось, как солнце, над зимним лесом, поджигая верхушки окрестных елей, пока ракета уносилась в темноту. Рёв разорвал утреннюю воскресную тишину над Гаагой, и сотни людей бросились к окнам посмотреть, что происходит. Облака над морем на мгновение окрасились в алый, а затем снова потемнели.

Пять минут спустя ракета упала на Лонгбридж-роуд — современную жилую улицу в Илфорде, Большой Лондон, разрушив три дома. В центральном доме, номер 411, в который пришёлся прямой удар, Мод Брантон и её девятнадцатилетняя дочь Айрис погибли мгновенно; её мужа, Сидни, извлекли из-под завалов, но он скончался в тот же день в неотложной больнице в Баркинге. В соседнем доме, номер 413, Фредерик и Эллен Бринд также погибли на месте; их двадцатимесячного внука Виктора доставили в больницу, но он умер по прибытии. Также погиб сосед Брантонов с другой стороны, тридцатидевятилетний Чарльз Берман. Всего погибло восемь человек, ещё восемь были тяжело ранены.

Вторая ракета, запущенная через два с половиной часа, в 8:02 утра, отклонилась почти на сто миль от курса и упала без вреда в Северное море, недалеко от гравийного пляжа Орфорд-Несс в графстве Саффолк. Взрыв наблюдали изумлённые рыбаки, ловившие утром макрель с берега.

Что случилось с третьей ракетой — остаётся загадкой. Она стартовала безупречно в 10:26, но сведений о месте падения на территории Великобритании нет. Вероятно, она взорвалась в воздухе, возможно — при входе в атмосферу.

Двадцать минут спустя, в 10:46, была запущена четвёртая ракета. Она попала в дома на Орион-Коттеджес в Рейнхэме, Большой Лондон, недалеко от Темзы. Погибли двое: тридцатидевятилетний пожарный Альберт Булл, погибший при взрыве, и его пятилетний сын Брайан, умерший от ран в тот же день в окружной больнице Олдчёрч. Тридцать человек получили тяжёлые ранения.

Пятый запуск, в 11:20 утра, пришёлся на современный особняк на Мэнор-роуд, Чигуэлл. Погиб сорокалетний Стэнли Дирлав. Ещё шестеро были тяжело ранены.

Шестая ракета, запущенная в 12:50 дня, ударила по дому номер 41 на Гордон-авеню в Уолтемстоу. Погибла пятьдесятпятилетняя Лилиан Корнвелл, ещё семнадцать человек были тяжело ранены.

Менее чем через час, в 13:39, седьмая ракета попала прямо в церковь Всех Святых на Ист-Индия-Док-роуд — всего в двухстах ярдах от Маккаллум-роуд, Поплар, где в пятницу вечером другая Фау-2 убила четырнадцать человек. Взрыв обрушил грузинскую крышу и восточную часть нефа. К счастью, основное воскресное богослужение уже закончилось. Тем не менее, погибли четыре взрослых и одиннадцатилетний мальчик по имени Обри Хинг. Девятнадцать человек получили тяжёлые ранения.

Через одиннадцать минут восьмая ракета упала на деревья в Биллерики, графство Эссекс, и преждевременно взорвалась, тяжело ранив двух человек.

В тридцати пяти милях оттуда, в Дейнсфилд-хаусе, Кэй сидела за своим столом у окна на втором этаже, склонившись над стереоскопической лупой. Две главные способности, необходимые для фотораспознавания, заключались, во‑первых, в умении сосредоточенно изучать одну и ту же местность месяцами, а то и годами, пока она не становилась тебе столь же знакомой, как собственный сад; и во‑вторых, в памяти — чтобы заметить мельчайшие изменения, указывавшие на вражескую активность. Например, если по полю многократно ходили люди, примятая трава на снимке выглядела светлее окружающей. К чему вели следы? А эта странная форма — не танк ли? Пушка? Появление маскировки почти всегда означало, что происходит что-то важное. Причём на удивление легко было её заметить: в реальности камуфляж подбирали по цвету, а на чёрно-белом снимке с высоты более 20 000 футов он выдавался просто из-за иной светотени. Но деревья — это маскировка безошибочная: неизменные, плотные, сплошным тёмно-серым покрывалом, даже зимой, даже лиственные. Но в лесах вокруг Гааги не было видно ничего. Они как будто насмехались над часами её работы.

Она подняла голову, повернула шею, чтобы размять затёкшие мышцы. Глаза болели. Тем не менее, её состояние было куда лучше, чем накануне вечером. Она спала крепко, без сновидений — будто разум решил излечить сам себя. Она почти не замечала ни кашля и чихания Ширли, ни того, как Мод и Лавендер, её две другие соседки, вернулись около полуночи навеселе и хихикая — после двойного свидания с двумя пилотами из «Хэир энд Хаундс». А воскресное утро было настоящим блаженством: день общей ванны. Каждой полагалось по четыре дюйма горячей воды в неделю, и они объединяли порции, чтобы заполнить целую ванну, по очереди решая, кто моется первой. Сегодня очередь последней досталась Кэй, но она, на удивление, не возражала — мутная вода с плавающими волосами её не смущала. Само ощущение, что можно понежиться в чуть тёплой воде и смыть последние следы пыли, уже было роскошью.

Кэй подумала о Майке. Наверное, стоило бы позвонить в госпиталь — не чтобы поговорить, просто узнать у сестры, как он. Разве в этом может быть что-то плохое?

Она вновь наклонилась над лупой.

У неё была странная война — она наблюдала за панорамным сражением, словно бог с Олимпа. Её мучило чувство вины за то, насколько увлекательной она её находила: всё это больше напоминало продолжение Кембриджа, чем настоящую военную службу. Повестка пришла в её почтовый ящик в Ньюнхэме в день её двадцать первого дня рождения, весной 1941 года. На следующий день после последнего экзамена в июне она села на ранний поезд из Кембриджа с приказом явиться на базу ВВС в Глостере для прохождения начальной подготовки.

Это стало откровением для воспитанницы монастырской школы из Дорсета. Акценты — джорди, скауз, гласвегский — были настолько густыми и усеянными ругательствами, что она едва понимала, о чём говорят. В хижине Ниссена размещались тридцать женщин, с отдельным туалетом и баней. В первую же ночь она услышала крики боли из одной из кабинок и вежливо постучала:

— У вас всё в порядке?

— Да ни хрена у меня не в порядке, ты, чёртова аристократка, я тут, блин, рожаю!

Эта фраза стала их внутренней шуткой на всё время обучения. Пока они маршировали, делали зарядку, боролись с плохо сидящей формой и получали свои скромные выплаты (шиллинг и восемь пенсов в день), она звучала снова и снова:

— У тебя всё в порядке?

— Нет, я, блин, рожаю…

Через две недели им объявили, куда каждая будет направлена дальше. Кэй оказалась единственной, кого отправили в RAF Медменхем. Когда она уезжала, то расплакалась, девушки стали для неё самыми близкими подругами.

Первым же человеком, которого она увидела по прибытии в Дейнсфилд-хаус, была Дороти Гаррод:

— Я замолвила за тебя словечко, дорогая. Работа тебе, думаю, покажется весьма увлекательной. По-моему, я уже набрала сюда весь археологический факультет…

Вскоре она получила повышение — до авиационного специалиста 1-го класса.

В мае следующего года — 1942-го — дежурный разведчик вручил ей папку с фотографиями, сделанными с «Спитфайра» на высоте 40 000 футов над северным побережьем Германии.

В мае следующего года — 1942-го — дежурный офицер разведки передал ей папку с фотографиями, сделанными со «Спитфайра» на высоте 40 тысяч футов над северным побережьем Германии.

— Скажи-ка, у тебя же диплом по истории. Римляне когда-нибудь доходили до Балтики?

— Да, там они добывали янтарь. А что?

— Они могли строить амфитеатры так далеко на севере?

— Не думаю. Точнее, точно нет.

— Тогда что, чёрт побери, вот это?

Она внимательно изучила серию снимков — похоже, это был остров с аэродромом и масштабными строительными работами. И правда, на снимках отчетливо просматривались формы, напоминающие амфитеатры: одно огромное эллиптическое земляное возвышение и три больших круглых земляных сооружения в лесу, совсем рядом с морем. Что это могло быть? Пустые резервуары? Она сверилась с координатами на карте, чтобы понять, где были сделаны снимки.

Пенемюнде, Узедом. Название ей ничего не говорило.

Так началось её знакомство с ракетами.

— Кэй! Ты вернулась из Лондона? Я слышал, у тебя была авария.

Коммандер Лесли Старр, её начальник отдела, подкрался к ней сзади и наклонился к самому уху. Он провёл руками по её плечам и сжал их сверху. Его звали «Блуждающая Звезда».

— Но у тебя же ссадина… — Он коснулся её виска. — Как ты себя чувствуешь?

Она повернулась, посмотрела на него и в то же время ловко выскользнула из его рук.

— Почти как человек, сэр. Спасибо.

— Рад слышать. — Её отвращение было столь очевидным, что сильнее могла бы выразить его разве что пощёчина. Он, похоже, не обиделся — наверное, привык. — Насколько я понял, фотографии с пусковой площадки Фау-2 выданы тебе?

— Да, сэр. У меня был выходной, я решила пересмотреть ещё раз — вдруг мы что-то упустили.

— И?

— Боюсь, что нет.

— Чёрт. — Он взял одну из фотографий, подержал на расстоянии вытянутой руки, разглядывая, нахмурившись и покусывая губу. И только тогда она заметила: он выглядел необычно встревоженным. — Только что звонили из Стэнмора: они отследили уже восемь запусков Фау-2 за сегодняшнее утро, пять попали в цель.

Стэнмор — это штаб-квартира командования истребительной авиации в Бентли-Прайори, на северной окраине Лондона. Там находился фильтрационный центр, отслеживающий все вражеские воздушные цели.

— Восемь? За одно утро?

— Плюс четыре вчера, одна из которых попала в Вулвортс в Дептфорде — погибло более 150 человек, в основном женщины и дети.

— Господи… — Она прижала руку ко рту. Вероятно, это и был тот взрыв, что она слышала на Чансери-лейн.

— Ещё одна попала в Холборн. А в пятницу было пять. Мне приказали немедленно ехать в Минобороны на срочное совещание. — Он снова посмотрел на фотографию, потом на неё, как будто оценивая. — Поезжай со мной.

— Да, сэр. Что мне делать?

— Сиди и выгляди мило. — Он швырнул фотографию обратно на стол. — Встретимся в холле через десять минут, ладно?

— Да, сэр. — Перспектива провести больше часа на заднем сиденье рядом с Блуждающей Звездой её не радовала. — Сэр! — крикнула она ему вслед. — Мне нужно разрешение на вынос этих материалов.

— Я скажу в архив. — Он уже собирался уходить, но обернулся. — Раз ты была в Лондоне вчера, наверняка слышала их?

— Чёртовы немцы — всё не сдаются.

Когда он ушёл, она собрала снимки в папку. Десять минут — не так уж много. Она выбежала из комнаты и понеслась в барак: забрать шинель и положить в сумку немного косметики. Когда добралась до холла, Старр уже ждал. Она с тоской взглянула на телефон-автомат. Позвонить в больницу теперь не было ни малейшего шанса.

На улице он открыл для неё заднюю дверь машины.

— Можно я сяду спереди, сэр? А то вдруг стошнит прямо на вас.

Не дожидаясь возражений, она устроилась рядом с водителем. Машина тронулась, хрустя по гравию. Спустя полминуты Старр раздражённо заёрзал, открыл портфель. Когда они свернули на Хенлейскую дорогу, Кэй укуталась в шинель, закрыла глаза и сделала вид, что задремала.

Она никогда раньше не была в Министерстве авиации. Обычно генералы приезжали сами в Медменхем для докладов. Именно так она встретила Майка, полтора года назад. Тогда в разведку начали поступать тревожные сообщения: немцы разрабатывают оружие дальнего действия. "Амфитеатры" в Пенемюнде приобрели зловещий смысл. Была назначена новая серия облётов, и снимки оказались шоком. Огромный комплекс, почти маленький город, со своей электростанцией и портом. Позже, на веерообразной полосе у берега, был заснят «вертикальный цилиндр толщиной около сорока футов» — так осторожно описали его в докладе.

Коммодор авиации Темплтон был одним из шести старших офицеров, которые приехали лично взглянуть на отдел Третьей Фазы. Он пододвинул стул и сел рядом с ней — не заигрывая и не ведя себя по-скользкому, как Старр и ещё пара других, а серьёзно, сосредоточенно, умно, задавая множество вопросов. Она остро чувствовала его физическое присутствие — в нём ощущалась сдержанная сила. Когда кто-то сказал ей, что он был героем Битвы за Британию, она не удивилась. Говорили, он был самым молодым коммодором в ВВС.

В июне 1943 года, в понедельник Уитской недели, сам Черчилль приехал взглянуть на то, что теперь уже с уверенностью считалось ракетой. Его привезли из Чекерса вместе с миссис Черчилль. Их дочь Сара, эффектная рыжеволосая актриса, работала во Второй Фазе. Кэй поразило, насколько он был маленьким и розовым, с кожей, как у сахарной мышки из её детства, и как, наклоняясь к окуляру её прибора, он пах не сигарами, а одеколоном. Майк был одним из офицеров в свите премьер-министра. Когда Черчилли уехали обратно в Чекерс под вечер, он остался и немного застенчиво спросил, не хочет ли она выпить с ним в пабе:

— Всё-таки праздник.

После этого было много пабов! The Hare and Hounds. The Dog and Badger. The Old Bell в Хёрли. The White Hart в Нетлбеде. Отель Compleat Angler на Темзе в Марлоу, где они провели весь уикенд в постели, заказывая еду в номер, чтобы их не узнали коллеги из Медменхэма. Прямо за окном плавали лебеди с восемью только что вылупившимися серыми птенцами.

— Они живут парой всю жизнь, — сказала она, когда он лежал с головой у неё на коленях, — и поют перед смертью.

— Ты такая романтичная.

— Кто-то же из нас должен быть.

Он был старше её на десять лет, служил в ВВС задолго до войны, профессиональный лётчик. Уйдёт ли он от жены? Он всегда говорил, что уйдёт. Говорил, что женились они спонтанно летом 1940-го, когда казалось, что каждый день может стать последним. Сейчас она работала в разведке в Блетчли, занимаясь чем-то настолько секретным, что даже ему не рассказывала.

— Мы почти не знали друг друга…

— Мы отдалились…

— Чёртова война…

Эти воспоминания проносились в её голове с ленивой и странной ясностью, и она даже не заметила, где они находятся, пока не прошло больше часа, и они не въехали в центр Лондона, двигаясь по Саутгемптон-Роу к углу с Чансери-лейн. Она села, вздрогнув от узнавания. Улица всё ещё была оцеплена.

Старр повернулся к ней:

— Должно быть, это и есть место, куда попала ракета в Холборне. Чёрт, она чуть не снесла министерство…

Она и представить не могла, как близко к офису была квартира Майка. Через полкилометра серое каменное здание Адстрал-Хаус занимало весь восточный угол Олдвича. Повреждённое летом фау-бомбой, оно выглядело закопчённым и осаждённым — как правительственное здание после штурма мятежной толпы. Вход охраняли солдаты за баррикадой из мешков с песком, окна были заклеены клейкой лентой, а на крыше возвышался лес радиоантенн.

— Да, сэр.

Внутри, в воскресный полдень, в министерстве стояла тишина. Старр подошёл к дежурному у стойки, чтобы переговорить с ним. Кэй огляделась в мрачном мраморном вестибюле. В центре стоял стенд с агитационными плакатами: «Ланкастеры», подсвеченные прожекторами, бомбят город. Атака начинается на заводе. Массированные налёты на Германию продолжаются. Британские военные предприятия делят славу этих грандиозных операций с Королевскими ВВС.

Она услышала шум и обернулась через плечо. Вошла девушка из вспомогательной службы ВВС и придерживала тяжёлую дверь для мужчины на костылях — правая нога в гипсе, повязка на голове. Понадобился миг, чтобы она узнала его. Взгляд её резко вернулся к плакатам — от потрясения.

Никогда ещё столь многие не были столь многим обязаны столь немногим.

— Добрый день, сэр, — голос Старра.

— Привет, Лес, — ответ Майка отозвался гулко в пустом каменном склепе приёмной.

— Вы выглядите так, словно побывали в самой гуще сражений, сэр.

— Чуть не зацепило. Ничего серьёзного.

— Ничего серьёзного? — вмешался женский голос: отрывистый, уверенный, раздражённый. — Это чудо, что он вообще остался в живых, сэр. Наша квартира полностью разрушена.

Кэй слышала собственный пульс, шум крови в ушах.

— Господи, сэр, когда это случилось?

— Вчера утром.

— Неужели тот самый Фау-2 в Хоборне?

— Именно эта гадина.

— Вы на совещание?

— Конечно я на совещание. Это моя операция. Я его веду.

— С вашего позволения, сэр… вам бы в госпиталь.

Женский голос снова:

— Вот и я ему так сказала, командир. Но он самовольно выписался.

— Ну, он ведь начальник, как-никак. Я привёл одного из наших дешифровщиков, сэр, если вы не возражаете. Офицер! Подойдите, поприветствуйте авиационного коммодора.

Кэй собралась, выровняла лицо, сделала несколько шагов и встала перед ними. Отдала честь.

— Сэр.

На его бледном лице — ни тени узнавания. Он кивнул, едва улыбнулся, потом вгляделся в неё, будто пытаясь вспомнить. На мгновение ей показалось, что у него сотрясение. Он сказал:

— Мы не встречались в Медменхеме?

— Да, сэр.

— Это моя жена, Мэри. Мэри, а это…? — Он наклонил голову с вопросом. Разве необходимо было это представление? Её охватило чувство унижения — оттого, что он заставил её играть эту сцену. Да и выглядело это слишком показным. Она почувствовала, что и жена тоже это поняла: в её настороженном взгляде читалась целая книга их супружеской жизни.

— Кэй Кэтон-Уолш, сэр.

— Здравствуйте, — Мэри Темплтон протянула руку.

Кэй пожала её.

— Приятно познакомиться.

Смотреть на неё было как в зеркало: та же форма, то же звание, те же густые каштановые волосы, убранные под фуражку, тот же рост и стройная фигура, примерно тот же возраст.

Старр спросил:

— Я так понимаю, вы не были в квартире, миссис Темплтон?

— Нет, — ответила она, всё ещё не отводя взгляда от Кэй. — К счастью для меня, я должна была дежурить в Мидлендсе весь уикенд. А теперь она пристально разглядывала порез на лбу Кэй.

— Но самое странное: в госпитале я увидела, что в списке пострадавших значусь как «раненая на месте». Утверждают, что меня перевязали прямо на месте с сотрясением головы.

Молчание нарушил Старр:

— Наверняка перепутали. С моей тётей так же было.

Улыбка Мэри была резкой и блестящей:

— В таком хаосе, наверное, легко перепутать жён…

Темплтон быстро вмешался:

— Лес, почему бы вам с офицером не подняться наверх? Я присоединюсь чуть позже. Второй этаж, конференц-зал рядом с моим кабинетом.

Кэй слышала, как цокают каблуки по мраморному узору пола, ощущала на себе взгляд другой женщины, будто сверлящий спину. Почему-то она всегда представляла её старше. Теперь стало ясно — он предпочитает определенный тип женщин. Сколько нас ещё? Казалось, ноги сейчас подогнутся. Добравшись до лестницы, она ухватилась за перила, чтобы не упасть, и потащила себя наверх следом за Старром, который легко преодолевал ступени по две за раз. На площадке второго этажа он даже не обернулся.

В середине коридора дверь в комнату была распахнута. Слышались мужские голоса. Он остановился на пороге и бросил на неё взгляд:

— Авария? Правда?

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Увы, — вздохнул он и покачал головой. — Ты не первая, боюсь, и не последняя. — Он обнял её за талию и мягко подтолкнул внутрь.

— Дамы — вперёд.

Теперь всё казалось ей размытым. Большая комната с деревянными панелями, ковром и камином в дальнем конце. Полдюжины офицеров ВВС в форме за столом, большинство с сигаретами, лица обернулись к ней, когда она вошла. Рядом с камином — большая карта юго-восточной Англии и Нидерландов, Лондон утыкан красными булавками. Кэй заняла место в углу, как можно дальше от остальных, и положила перед собой папку с фотографиями. Все знали Старра. Раздавались: «Привет, Лес», «Как ты, старина?», — рукопожатия, он обходил круг. Её он не представил.

Через пару минут в коридоре всё громче слышался стук костылей, и в комнату втащился коммодор Темплтон, за ним — молодой лейтенант с папкой в руках. Все встали.

— Спасибо. Садитесь. — Он передал костыли помощнику, сел с усилием в кресло. — И сразу: да, я попал под обстрел вчера, нет, ничего страшного, но теперь для меня это дело стало личным.

Нервный смех прошёл по комнате.

— Итак, — открыл папку, — сегодня днём премьер и министр внутренних дел звонили министру обороны, а тот — мне. Завтра — заседание кабинета. Им нужно что-то конкретное. Факты, предложения. Здесь неофициально: ни протоколов, ни имён. Говорим начистоту. Джим, докладывай.

Офицер по имени Джим встал, подошёл к карте:

— Сэр, думаю, все мы немного расслабились в октябре, когда десант в Арнеме вынудил немцев временно отвести установки Фау-2 из района Гааги. Лондон оказался вне зоны досягаемости, и максимум, что они могли, — стрелять по Норфолку, без особого эффекта. Но когда операция «Маркет Гарден» провалилась, немцы вернулись к побережью — вот сюда. — Он указал на карту. — И в результате ноябрь стал самым тяжёлым месяцем. В первую неделю — 12 ракет по Лондону, во вторую — 35, в третью — 27, и на этой неделе мы уже перевалили за 40.

— Потери за последние 7 дней: 9 человек в Ист-Хэме в понедельник, 20 — во вторник (Уолтемстоу, Эрит, Баттерси), 24 в Бетнал-Грин в среду и ещё 6 в Чизлхерсте спустя час. В четверг — двое, в пятницу — 19. Ну и вчера — худший случай: 160 погибших в Дептфорде, ещё 7 в других местах. Сегодня данные ещё уточняются, но уже больше десятка убитых.

Офицер с квадратным лицом и густыми чёрными бровями поднял руку.

— Извини, Джим, что перебиваю, — сказал он, — но если говорить откровенно, и рискуя прозвучать чересчур грубо, то в Бомбардировочном командовании мы, вероятно, убиваем в десять раз больше немцев за одну ночь. В сугубо военном смысле ракеты — это чертовски неприятно, но решающим фактором в войне они не станут.

Темплтон сказал:

— Возможно. Но рано или поздно одна из них угодит в парламент, Букингемский дворец или на Даунинг-стрит. А мы ничего не сможем сделать. Люди устали терпеть.

— Да, — кивнул Джим. — Две недели назад одна взорвалась в воздухе прямо над Вестминстером — на вокзале Виктория была паника. И кроме жертв — ещё проблема с жильём. Взрывы оставляют воронки по 30 футов, и целые кварталы превращаются в руины.

— Сколько зданий пострадало?

— Уничтожено или под снос — около пяти тысяч. Всего повреждено — около 150 тысяч.

По залу прошёл гул. Джим сел.

— Мы что, совсем не можем достать их? — спросил Темплтон. — Сколько вылетов было за последние два дня?

— Погода держала нас на земле почти двое суток, сэр, — ответил другой офицер. — Сегодня утром подняли четыре «Спитфайра» с Колтишолла. Они прошли над побережьем у Эгмонда, свернули на юг вдоль берега до Хука Голландского. Но облачность — 3000 футов. Даже при снижении до 2500 ничего не видно. А как только поднялись обратно на 20 000 — увидели, как Фау-2 поднимается сквозь облака, но откуда именно — установить не удалось.

— В котором часу это было?

— Около 10:30.

— Значит, это та, что попала в Рейнхем, — сказал Джим.

— Если они запускают сорок штук в неделю — мы уж одну установку должны были бы засечь, — вмешался Темплтон. — Лес?

Старр встал:

— Мы стараемся, сэр. Я принёс свежие снимки — чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело.

Он кивнул Кэй. Она встала, обошла стол и раздала фотографии. Майк взял снимок, не взглянув на неё. Она вернулась на место, наблюдая, как он крутит фото, морщится, разглядывает. Он должен был бы надеть очки — но не мог терпеть напоминания о зрении, из-за которого его отстранили от полётов.

— Это очень трудно, сэр, — сказал Старр.

— Трудно? Понимаю. Но это одно из величайших поражений фотослужбы за всю войну.

Старр вспыхнул.

— Сэр, мы работаем день и ночь! Офицер Катон-Уолш пересмотрела все материалы. Кэй, подтвердите, что ситуация беспрецедентна?

Она почувствовала, как все мужчины в комнате повернулись к ней. Она так удивилась, что к ней обратились, что не успела почувствовать волнение.

— Да, сэр. Насколько мне известно, только в конце сентября, после того как советские войска освободили испытательный полигон Фау-2 в Близне, в Польше, мы узнали, что для запуска ракеты требуется площадка всего двадцать квадратных футов. Это примерно половина этого стола. Найти такую крошечную площадку, если она скрыта среди деревьев, для нас практически невозможно.

Майк произнёс с сарказмом — глядя на фотографию, а не на неё, будто не в силах обратиться напрямую:

— Да, но чтобы спрятать ракеты в лесу, их ведь туда сначала нужно доставить?

— Да, сэр. Но, по всей видимости, они доставляют их по железной дороге ночью. К тому времени, как становится достаточно светло для вылета разведывательного самолёта, ракеты уже в лесу.

И вот, наконец, он посмотрел на неё. Едва заметно, медленно покачал головой, и в этом жесте, как ей показалось, таились сразу несколько смыслов — неохотное восхищение изобретательностью противника, раздражение по поводу бесполезности Медменхэма и, под всем этим, лёгкая ирония, предназначенная только для неё, по поводу того, что им пришлось обменяться репликами именно таким образом.

Он повернулся к представителю Бомбардировочного командования:

— А нельзя просто сравнять лес с землёй?

— Мы, конечно, рассматривали этот вариант, сэр. Два серьёзных недостатка. Во-первых, придётся бомбить днём, а в этом районе мощная зенитная оборона: потери будут неприемлемыми. Во-вторых, это очень близко к Гааге. Если бомбить с высоты восемнадцати тысяч футов — а ниже спускаться опасно — есть серьёзный риск больших жертв среди мирного населения, и при этом нет никакой гарантии, что мы действительно уничтожим все пусковые установки.

Коммодор откинулся в кресле и прижал руку к перевязанному лбу. Он выглядел бледнее, чем в начале совещания. Даже с её места в дальнем углу стола Кэй видела, что он вспотел. Повисла тишина. И тут с противоположной стороны стола поднял руку невысокий человек. Судя по знакам различия, он был в звании коммандера, и выглядел на пятьдесят с лишним лет — весьма невоенного вида, в толстых очках, с усами-щеточкой и снегом перхоти на воротнике. В гражданской жизни он мог бы быть банковским служащим.

— Разрешите высказать предположение, сэр?

Темплтон прищурился:

— Да, пожалуйста. Простите, боюсь, я вас не знаю.

— Ноузли, сэр. Кларенс Ноузли. Домашняя оборона, Истребительное командование. Фильтрационная комната. Мы встречались.

— Хорошо. Продолжайте.

Он встал, подошёл к карте.

— На прошлой неделе мы развернули в Бельгии три радиолокатора GL Mark II и два экспериментальных Mark III — здесь, возле Мехелена. Это в 70 милях от района запусков. Местность ровная, обзор — боковой. С этих радаров мы можем отслеживать траекторию ракеты, начиная с высоты 30 000 футов, пока она не уйдёт из зоны действия.

— И что нам это даёт?

— Ракета баллистическая, управляется не по радио. Как брошенный мяч — двигатель отключается, и дальше она летит по дуге. Если известна эта дуга и точка падения — можно математически вычислить, откуда она стартовала.

Офицеры переглянулись. Темплтон наклонился вперёд:

— Интересно. А практически?

— Это гонка со временем. Первый этап — радары в Бельгии дают данные через пару минут после пуска. Второй — точка падения от Стэнмора через три минуты. Всё надо быстро свести в Бельгии, рассчитать, передать координаты в воздух и успеть нанести удар. «Спитфайры» долетают до побережья минут за 25. Значит, у нас примерно 20 минут на расчёты и передачу.

— Как считаете, реально?

Большинство офицеров кивнули. Темплтон сказал:

— Это шанс. Пусть слабый, но лучший из всех. Начинаем завтра.

— Завтра? — удивился Ноузли. — Сэр, у нас пока нет подготовленных расчётчиков. Это сложные вычисления, нужно владеть логарифмической линейкой. Я начал обучать девушек из фильтрационной комнаты — с переменным успехом.

— Сколько нужно?

— Восемь человек — для круглосуточной смены.

— В стране сто восемьдесят тысяч женщин в форме! Неужели не найдётся восемь, умеющих считать?

— Это напряжённая работа, сэр. Ошибок быть не должно. На кону — жизни лётчиков.

— Мне всё равно, как, но через час я позвоню министру и скажу, что у нас есть план. И завтра восемь девушек вылетают в Бельгию. Ясно?

— Ясно, сэр.

— Хорошо. Дальше — организуйте сами.

Он встал. Помощник подал костыли. Он выглядел измученным. Кэй заметила: лицо бледное, влажное от пота, сжатая челюсть.

Когда он вышел, за столом начались разговоры.

— Ну и вляпался ты, Клэренс…

Кэй встала. Старр попытался остановить:

— Кэй, куда ты?..

Она проигнорировала и вышла. Коридор был пуст. Через минуту вышел лейтенант, кивнул и скрылся. Она подождала, затем быстро вошла в кабинет Темплтона, даже не постучав.

Он сидел за столом с бокалом виски, спиной к окну. Комната полутёмная, горела только лампа в углу. Он взглянул на неё поверх стекла, вздохнул:

— Ну и денёк. Прости. Выпьешь?

Она покачала головой:

— Как ты?

— Переживу.

— Где Мэри?

— Вернулась в Блетчли.

— Значит, ты один? Где остановишься?

— Министерство выделило отель.

— Послушай, я не пришла устраивать сцену. Мне нужно одолжение.

— Какое?

— Я не могу больше сидеть в деревне и смотреть на снимки. Я хочу в Бельгию. Я умею считать. Знаю линейку. Скажи Старру — пусть отправит меня.

Он удивился:

— Он не согласится.

— Согласится, если ты прикажешь.

— Он скажет, ты слишком ценна.

— Скажи, что это временно, пока найдут других. Пожалуйста, Майк. Это, возможно, мой единственный шанс по-настоящему помочь. Кроме того, — добавила она, играя последней картой, — тебе ведь будет проще, если я уеду.

— Конечно, нет. — Но она сразу поняла, что он колеблется. — Это не имеет значения.

Телефон зазвонил.

Он взглянул на него, напрягся, потом снял трубку.

— Темплтон. — Пауза. — Да, понял. Спасибо.

Он положил трубку:

— Только что сообщили из Стэнмора. Очередная Фау-2 попала на северо-восток Лондона. Уже девятая за день...

Он посмотрел на неё. Потом — в окно.

— Ладно. Я поговорю с Лесом.

— Спасибо.

Когда она дошла до двери, он сказал:

— Береги себя, Кэй.

Телефон снова зазвонил.

— Темплтон. Добрый вечер, сэр…

Она тихо закрыла за собой дверь.

7

После двадцати часов на боевом дежурстве Граф уже потерял ощущение времени. Его мир сузился до испытательных стендов и грузовиков управления стрельбой, запаха высокооктанового топлива и сырой растительности, безмолвия леса, прерываемого разрывным ревом запусков. Иногда ему удавалось уединиться в кабине пустого грузовика, или — как сейчас — на груде старых брезентовых тентов в углу палатки, и вздремнуть пару минут, но не проходило и мгновения, как голос прерывал сон:

— Доктор Граф! Готовы к запуску на позицию семьдесят два!

Он открыл глаза и увидел наклонённую над ним фигуру военнослужащего вермахта на мотоцикле.

— Который час?

— Ровно без десяти девять, доктор.

— Утро или ночь?

— Ночь.

— Ночь, конечно… — Он поднялся и поспешил вслед за солдатом из палатки на освещённую площадку.

Под деревьями, в тени, технические войска с налобными фонарями и карманными лампами трудились, как нибелунги. Столько движения! Темнота была наполнена их загадочными ударами молотков и криками. Рёв моторов сопровождался непрерывным, монотонным гудением генераторов. В одной из палаток, с распахнутыми створками, двое техников склонились над ракетой, соединённой кабелями с монитором. Далее по пути другой ракете прикручивали головной обтекатель к корпусу; цилиндрический фанерный чехол, ранее защищавший боеголовку, двое солдат уносили в сторону. Две ракеты не прошли диагностические испытания и теперь их прицепляли к тракторам, чтобы отправить обратно в ремонтную мастерскую в Схевенингене. Остальные ждали своей очереди на проверку, припаркованные на трейлерах вдоль дороги. Крупные мобильные подъёмники — мейллервагены[1] — сновали туда-сюда между складом и стартовыми позициями, взрывая и без того грязную землю. Как только ракету устанавливали на пусковой стол, к ней устремлялись автоцистерны и заправщики, чтобы начать заправку, а после завершения проверки мейллерваген возвращался на склад за следующей.

Граф запрыгнул в коляску мотоцикла, вытянул ноги и вцепился в поручни. Мотоциклист прищурился, опустил защитные очки и завёл мотор. Они вырвались на дорогу, вибрируя по грязи.

Позиция № 72 была одна из самых удалённых от технического склада — за трассой Дуиндигт, в лесочке у Вассенаара, почти у моря. Мотоцикл мчал по шоссе, свернул налево, проехал через КПП. В свете фары мелькали железные ворота пустых вилл; дома становились реже, они пересекли поле и снова оказались в лесу. Воздух был чище, и Граф чувствовал, как в нём просыпается энергия. Они остановились.

Ракета, стоящая в одиночестве на пусковом столе, с трудом различалась в темноте. Коричнево-зелёные полосы камуфляжа размывали её чёткие очертания среди елей. Граф осветил её фонариком — от рулевых стабилизаторов вверх к отсеку управления, затем вдоль пуповинного кабеля к электроопоре и снова вниз. В стремлении запустить дюжину ракет за один день техники, как он был уверен, торопились с проверками. Пуск задержался из-за очередной поломки трансформатора. Деталь заменили. Но нельзя было с уверенностью сказать, что авионика функционирует нормально. Всё же, что он мог сделать? Он повернулся к вагону управления запуском и поднял руку. В 21:05, в десятый раз за это воскресенье, тревожный клаксон взвыл по лесу, подобно охотничьему рогу.

Он направил луч фонаря под ноги и пробрался через подлесок к щелевым окопам, где укрывался расчёт запуска. Бойцы подвинулись, уступая ему место. Он спрыгнул вниз и снова направил свет в сторону Фау-2, проверяя её ещё раз, хотя знал, что это бессмысленно. Над лесной подстилкой поднимался лёгкий туман, неся аромат сырой земли и гниющей листвы. Из него возникла человеческая фигура — словно пробиралась сквозь воду. Весёлый голос сказал: «Освободите место, доктор!», и лейтенант Зайдель, командир второго батальона, тяжело соскользнул в окоп рядом с ним.

— Вы звучите довольным.

— Штурмшарфюрер Бивак доволен. Значит, и полковник доволен. Значит, и я доволен. А значит, и вам пора быть довольным.

— Я никогда не бываю доволен перед запуском.

— И после тоже, насколько я могу судить.

Из громкоговорителя начался отсчёт. Граф напрягся.

Сначала — ослепительный свет, озаривший лес. Затем — жаркий порыв ветра, обжёгший лицо. Ветви, листья и комья земли закружились в воздухе, шлёпаясь в окоп. Он пригнулся, закрыл голову руками и почувствовал, как по спине и плечам забарабанил дождь из мусора. Ни слышать, ни думать он больше не мог — только рокот ракеты. Земля дрожала. Рёв сменился более низким гулом. С пронзительным воем ракета сорвалась вверх. Люди тут же поднялись, чтобы наблюдать — Граф тоже. По инструкции это было запрещено — нельзя было подниматься из укрытия до сигнала отбоя, но никто не соблюдал правила. Он на мгновение оглядел окоп: в багровом свете выхлопа их поднятые лица казались смягчёнными каким-то детским изумлением. Затем свет внезапно погас, и лес стал темнее, чем прежде.

— Десять вышли, — спокойно сказал Зайдель. — Осталось двое.

— Он правда хочет запустить все двенадцать?

— Обещал Биваку. — Зайдель взглянул на часы. — Но до следующего ещё добежать надо — батальон Штока ещё не начал заправлять. Признаю, это подвиг. Ты ожидал столько ракет за день?

— Честно говоря? Я не ожидал ни одной.

Граф выбрался из окопа и отряхнул пальто от земли. Осторожно пробираясь сквозь кустарник, он вернулся к пусковой площадке. Смрад сгоревшего топлива вызывал тошноту. В зарослях кое-где тлела трава. Маленькие язычки огня, ползущие по плющу, он гасил каблуком. Его охватила волна отвращения к самому себе. Он пересёк поляну, вышел на другую сторону и направился по тропе в лес. Как только оказался на достаточном расстоянии, остановился, закурил и посмотрел на дрожащие руки. Лишь после нескольких глубоких затяжек никотин немного утихомирил нервы. Он огляделся. Вечер был холодным и тихим, воздух пронизывал аромат сосны, а луны хватало лишь на то, чтобы вырезать силуэты верхушек деревьев на фоне неба. Позади взвод уже начал разбирать стартовую площадку.

Он прислушался к тишине. Откуда-то неподалёку донёсся лёгкий шелест, неясный шум. Поддавшись порыву, он пошёл в ту сторону, осторожно ступая по тропинке. Шорох усиливался, лес редел, и вскоре он взбирался по песчаным дюнам, ботинки вязли в рыхлой земле. Он продолжал подниматься к вершине.

Доступ к пляжу преграждала проволочная заграждение, густо обмотанное колючкой. На ней болтался щит с черепом и костями: Achtung! Minen! Отлив обнажил широкую, ровную полосу песка. В лунном свете поблёскивали мелкие лужи. Ряды наклонённых металлических кольев, предназначенных для сдерживания вражеских десантных судов, отбрасывали острые тени. Вдали, в море, волны образовывали мягкие светящиеся линии.

Он сел на одну из травянистых дюн и закурил ещё одну сигарету. Прошлое, столь долго и успешно удерживаемое на расстоянии, хлынуло на берег навстречу ему.

Последние десять лет своей жизни я провёл у моря, подумал он, всегда с запахом сосны в ноздрях и привкусом соли во рту, слушая крики чаек и вглядываясь в это бескрайнее небо.

Они выехали в колонне грузовиков и легковых машин из Куммерсдорфа чуть до рассвета. Это было в первый раз: декабрь 1934 года. Так что да — прошло почти ровно десять лет. Граф вспомнил, как сидел в кабине головного грузовика, зажатый между водителем и фон Брауном. В ящиках за их спинами лежали две маленькие ракеты длиной всего 160 сантиметров, официально называвшиеся «Агрегат-2», но прозванные в команде Макс и Мориц — в честь двух озорных мальчишек из книжек, которые все они читали в детстве. Эти ракеты были слишком мощны для первых испытаний где-нибудь рядом с населёнными пунктами, и их пришлось везти к морю. Сплошное приключение! Даже зимой вся экспедиция воспринималась как некое подобие отпуска.

К тому моменту Граф проработал в Куммерсдорфе шесть месяцев и считал себя везунчиком — остался жив. В июле Курт Вамке, молодой физик, защитивший диссертацию по истечению газов через цилиндрические сопла, решил проверить свою теорию: что можно обойтись без смешивания спирта с жидким кислородом и вместо этого заправить ракету просто 90-процентным раствором перекиси водорода. В день испытания Вамке позвонил в офицерскую столовую и предупредил: если случится взрыв, пусть вышлют помощь. Потом он и Граф закурили в компании двух техников. Бледно-голубая перекись была в резервуаре над двигателем, соединённым с ним одной трубкой. Когда они затушили сигареты, открыли подачу топлива, и Вамке поднёс к соплу горящую банку с керосином. О чём они думали? Пламя мгновенно пошло вверх по трубке и взорвало резервуар. Только Граф успел среагировать — швырнул себя за бетонную стену. Обугленные тела троих остальных ещё неделями стояли у него перед глазами, а запах жареной плоти словно забил ноздри. Фон Браун же отнёсся к останкам с хладнокровием. Его больше волновало то, что разрушен испытательный стенд. Он всегда умел спокойно воспринимать чужие трагедии — видимо, это и отличало настоящего лидера, размышлял Граф.

Но бедный Вамке уже остался в прошлом, мёртвый и похороненный — точнее, то, что от него осталось. Его имя больше не упоминалось, особенно во время долгого пути из Берлина в Эмден с Максом и Морицем. Ночевали они в порту, а на следующий день отплыли на остров Боркум в Северном море, примерно в тридцати километрах от берега. Переход был ужасным, с сильным ветром, и Граф провёл большую часть времени под палубой, страдая от морской болезни. Фон Браун, разумеется, арийский супермен, был не только отличным наездником, пилотом, виолончелистом уровня концертмейстера и прочее, но и прекрасным моряком — весь путь он простоял на капитанском мостике. Кроме пары десятков солдат, из инженеров в команде, насколько помнил Граф, были: он сам, фон Браун; Вальтер Ридель (не путать с Клаусом Риделем), которого все звали «Папа» за его рассудительность; Хайни Грюнов, механик с ракетодрома; и Артур Рудольф, специалист по реактивной тяге с завода «Хайландт», который присутствовал при гибели гонщика Макса Валиера, убитого взрывом двигателя. Единственным нацистом среди них был Рудольф.

Они разместились в отеле на берегу моря и проводили время на неуютной мебели из тростника, в холодной, покрытой соляными потёками застеклённой веранде с видом как раз на такой же пейзаж, какой был перед Графом сейчас. Слушали, как ветер свистит вокруг крыши с фронтонами, и ждали, когда он утихнет. Ждали, и ждали. Так Граф впервые столкнулся с зимой на северном побережье Европы, когда и семи часов дневного света в день — уже удача. Почти всё время проводили внутри, вглядываясь в однообразный серый пейзаж в поисках хоть каких-то признаков улучшения погоды. Играли в шахматы и бридж. Обсуждали космические полёты. Слушали идеи фон Брауна о двухступенчатой ракете: первая ступень должна была вывести корабль за пределы атмосферы и на орбиту, вторая — с дополнительным ускорителем — доставить его на Луну или Марс. «Вакуум в космосе означает, что потребуется относительно немного энергии», — пояснял он, показывая свои расчёты. Когда он сказал, что человек, который первым ступит на Луну, уже родился, всем было очевидно, что он имеет в виду себя самого. Наконец, за ужином 18 декабря 1934 года, после недели ожидания и с приближением Рождества, он объявил, что завтра запустят Макса, несмотря ни на что. А если тот подведёт — всегда есть Мориц.

Утро 19 декабря выдалось ясным и порывистым: облака на высоте 1200 метров, восточный ветер, порывы до 80 км/ч. Ради секретности местных жителей — в основном рыбаков и их семьи — приказали не выходить из домов и держать занавески закрытыми. Улицы патрулировали солдаты. Инженеры доставили Макса к дюнам, установили пусковую мачту, подключили кабели к измерительной аппаратуре, проверили гироскопы, заправили баки спиртом, жидким кислородом и сжатым азотом. Граф отвечал за кинокамеру — ему приходилось постоянно вытирать песок с объектива. Дожидались, когда ветер хоть немного утихнет, затем фон Браун поджёг банку с керосином на конце метлы и поднёс её к соплу. Прогремел раскат грома — струя включилась, и Макс рванул вверх — всё выше и выше. Им пришлось запрокинуть головы, чтобы следить за ним, пока пламя не превратилось в крошечную красную точку. Позже они подсчитали, что он достиг высоты 1700 метров — рекорд для ракеты такого класса — после чего топливо выгорело, и Макс беззвучно рухнул в песок примерно в километре от места старта.

Они прыгали, кричали от восторга, хлопали друг друга по спинам и носились по пляжу как безумцы — даже Папа Ридель. Той ночью, стоя на застеклённой веранде и глядя на море, фон Браун предложил тост:

— Это мне кажется, господа, или Луна сегодня вечером ближе, чем была утром?

Он повернулся к Графу и чокнулся с ним.

— За Луну!

— За Луну!

Им было по двадцать два года.

Сколько ему нужно? Что за вопрос! Ему нужно было столько, чтобы построить целый город ракетчиков — прямо как в фильме Фрица Ланга. Он хотел что-то вроде Боркума, только в большем масштабе: место на побережье, вдали от посторонних глаз, где преданные своему делу учёные и мечтатели, обладая неограниченными ресурсами, могли бы без помех запускать ракеты на сотни километров.

Один из агентов гестапо, допрашивавших Графа, был заметно злее второго. Это было не просто игра в хорошего и плохого следователя: Граф почувствовал, что, останься всё на усмотрение этого человека, дело не ограничилось бы словами — пошли бы в ход кулаки и резиновые дубинки. Возможно, тот потерял кого-то на Восточном фронте — замёрз зимой 1941–42 года или попал в плен из-за недостатка снаряжения. Потому что в какой-то момент он вскочил и с яростью забарабанил кулаками по столу.

Вы все просто кучка предателей! Этот ваш «армейский исследовательский центр» в Пенемюнде — самая грандиозная афера в истории Германии!

Граф ответил, что не имел никакого отношения к решению строить объект в Пенемюнде. Это было на уровне, гораздо выше его положения.

Второй гестаповец пролистал своё толстое досье:

И всё же, согласно показаниям профессора фон Брауна, вы сопровождали его при первой поездке на место?

— Я поехал с ним, конечно. Но не более того.

И когда именно это было?

Граф сделал вид, что вспоминает. Они наверняка уже всё знали. Всё это была лишь показательная игра.

— Думаю, сразу после Рождества 1935 года.

На самом деле он помнил этот момент очень ясно. Большую часть предыдущего года они занимались разработкой и сборкой нового двигателя, способного развивать тягу свыше трёх тысяч фунтов, предназначенного для гораздо большей ракеты — семиметровой Aggregate-3, — и его пригласили провести часть праздников в имении фон Браунов в Силезии, чтобы продолжить работу. Барон лишился поста министра сельского хозяйства сразу после прихода Гитлера к власти и удалился в это некрасивое серое здание, напоминающее казарму. Он был одновременно потрясён вульгарностью и жестокостью нацистов и в то же время внутренне восхищён их результатами. Неугасающее увлечение его блистательного сына ракетами вызывало у него недоумение — не слишком подходящее занятие для джентльмена. С Графом он обращался холодно-вежливо — не тот человек, с которым он привык общаться; ещё один симптом современной эпохи, к которой он был слишком стар, чтобы приспособиться.

Однажды вечером после ужина, сидя у камина, Вернер упомянул, что ищет тихое и уединённое место на побережье, где можно было бы построить свой ракетный город. Он уже нашёл идеальный участок на балтийском острове Рюген. К несчастью, организация «Сила через радость» его опередила и начала возводить там курорт для членов Трудового фронта.

— Но я знаю отличное место, — внезапно сказала его мать, отрываясь от вышивки. — Прямо рядом с Рюгеном. Твой дедушка каждую зиму ездил туда на охоту на уток. Как оно называлось, Магнус?

Старый барон вынул сигару и проворчал:

— Пенемюнде.

Так Граф впервые услышал об этом месте.

И вот, снова на север — только они вдвоём, в новой машине фон Брауна. Ночевали у родственников в Кармцове, под Штеттином, затем проехали около 50 км по Померании, пока не пересекли мост на остров Узедом. Дорога вилась через леса и болота, вдоль песчаной косы между водой. Проезжали милые рыбацкие деревушки — розовые, жёлтые, голубые домики. В конце она превратилась в лесную тропу. Машину оставили — пошли пешком.

То утро навсегда осталось в памяти Графа: как визит в рай до грехопадения. Вековые дубы, сосны в сто футов, торфяники и белый песок, камышовые заросли, ни души — только лебеди и утки, выдры, певчие птицы, громадные олени с чёрными рогами среди вереска, спокойные и не пуганые. Они шли больше часа вдоль берега до устья реки Пеене. Вернер, с лицом к солнцу и развевающимися волосами, раскинул руки:

— Это же чудо, правда?

Он начал жестикулировать, словно стирая природу с карты: тут — стенды, там — стартовые площадки, здесь — лаборатории, заводы, ТЭЦ, аэродром, железная дорога, посёлок для рабочих.

— Но ведь тебе придется привезти сюда тысячи людей, — возразил Граф. Он не удержался от смеха — звучало как детская фантазия. — Кто вообще станет за это платить?

— О, они заплатят.

— Кто — «они»?

— Наши господа в мундирах. У них сейчас столько денег на перевооружение, что они, похоже, сами не знают, куда их девать.

— Да брось. Это обойдётся в миллионы.

— Не беспокойся об этом, вот увидишь. Я пообещаю им такое оружие, от которого они не смогут отказаться.

Вернувшись в Куммерсдорф, фон Браун вместе с Папой Риделем и начальником отдела вооружений, полковником Дорнбергером, принялся за наброски самой совершенной баллистической ракеты, какую только позволял замысел и достигнутый ими уровень технологий. Граф всегда хорошо ладил с Дорнбергером — приятный в общении артиллерист лет сорока, умён и честолюбив, он был одержим идеей Парижской пушки, обстреливавшей французскую столицу в Великую войну. Фон Браун умело «играл» им, как своей виолончелью: льстил, иногда уступал, всегда оставлял тому иллюзию контроля. Вместе они наметили параметры реального оружия — такого, которое можно было бы транспортировать в собранном виде по железной дороге к месту запуска. Необходимость мобильности ограничивала длину ракеты пятнадцатью метрами. Даже при этом она должна была нести боеголовку весом в тонну — либо с обычным взрывчатым веществом, либо с отравляющим газом — на расстояние до 275 километров. Для этого, подсчитал Ридель, потребуется двигатель с тягой в двадцать пять тонн — в семнадцать раз мощнее всего, что они создавали прежде. Так появился проект «Агрегат-4».

Одним апрельским утром в начале месяца Дорнбергер и фон Браун поехали в Берлин, в Министерство авиации, чтобы представить свои планы генералу Кессельрингу из люфтваффе. Граф смотрел им вслед — они сидели на заднем сиденье «Мерседеса» с портфелями на коленях, точно два коммивояжера. Что именно они там обсуждали, он не знал, но к обеду офицер штаба люфтваффе уже мчался на автомобиле в Узедом, а к вечеру Министерство авиации позвонило Дорнбергеру с сообщением: сделка состоялась. Участок в Пенемюнде был выкуплен у местного муниципалитета за три четверти миллиона марок, и люфтваффе согласились оплатить половину стоимости строительства.

С самого начала всё было почти безумием. Иногда, вспоминая допрос в Штеттине, Граф готов был признаться честно: фон Браун не построил оружие, чтобы основать Пенемюнде — он построил Пенемюнде, чтобы создать оружие. Его дерзость кружила голову.

На третий день допроса ему наконец задали главный вопрос:

Признаёте ли вы, что вечером 17 октября 1943 года, на пляжной вечеринке в Цинновице, в компании профессора фон Брауна, доктора Грёттрупа и доктора Риделя, вы сказали, что война проиграна, ракета Германию не спасёт, а ваша цель с самого начала была — полёт в космос?

В ту секунду, когда сердце сжалось, а горло перехватило, инженерная часть его разума искала самый безопасный ответ. Что сказали другие? Если одно — то так, если другое — иначе…

— Господа, я не припоминаю, чтобы говорил подобное. Должно быть, это какая-то ошибка…

Слушай меня, Руди. Это правда. Дорога на Луну начинается в Куммерсдорфе.

Нет, дорогой Вернер. При всём твоём гении — дорога из Куммерсдорфа привела нас не на Луну. А прямо сюда.

Он услышал шум за спиной. Суставы закоченели от холода, и, с трудом выпрямившись, он повернулся. Кто-то поднимался по тропинке через лес. Сквозь деревья мелькали лучи фонарей. Залаяла собака. Сначала появился один охранник СС, нацелив винтовку с плеча, затем другой, и наконец — кинолог с большой немецкой овчаркой, рвущейся с поводка. Граф поднял руки. Один из фонарей ослепительно ударил ему в лицо. Он попытался заслониться.

Одна из силуэтных фигур выкрикнула:

— Не двигаться!

— Я доктор Граф. У меня есть допуск. — Он поморщился и отвернул голову. — Можете убрать эту штуку от моих глаз?

Второй эсэсовец сказал:

— Это гражданский из Пенемюнде, штурмман. Не узнаёшь его?

— Да, знаю. Документы!

С усталой тяжестью Граф полез во внутренний карман.

— Раз уж вы меня узнали, зачем вам мои бумаги?

Вдалеке завыла сирена.

Он протянул пропуск.

— Это запуск. Мне нужно быть там.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Просто проверьте, ладно? — Он бросил взгляд в сторону деревьев, пока охранник неуклюже перекидывал винтовку за спину, перекладывал фонарик в другую руку и наконец осветил его удостоверение. Чувствуя раздражение Графа, тот нарочно не торопился.

— Я задал вам вопрос, доктор: что вы делаете в закрытой зоне?

Гул запуска первой ступени Фау-2 прокатился сквозь лес. Граф повернулся в сторону звука. За ним обернулись и эсэсовцы. Невозможно было определить, насколько далеко находилась стартовая площадка. В темноте появилась светящаяся полусфера, осветившая заострённые верхушки елей, которые будто бы тянулись волнами под лунным светом. Над ними медленно поднималась огненная колонна. Она достигла высоты примерно в пятьдесят метров, затем замерла. Несколько секунд она висела, пульсируя красным и синим, затем как будто начала уходить вбок. Всё ещё вертикальная, она медленно опустилась по диагонали и исчезла из виду. Лес озарился, словно в полдень летнего дня. Спустя мгновение раздался рёв — взорвались топливные баки.

Никто не произнёс ни слова, не издал ни звука — по крайней мере, так это запомнилось Графу — и тогда он вышел из оцепенения, оттолкнул эсэсовцев, спрыгнул на песчаную тропу и побежал сквозь лес.

Он бежал пару минут, пока впереди не увидел огненный шар. Только бы не боеголовка, молился он, только бы не боеголовка. Люди кричали. Фигуры метались туда-сюда. Ему хотелось закричать, чтобы все держались подальше, но он был слишком далеко. Позади него, с грохотом ломая кусты, гнались охранники. Собака лаяла. Один из них без толку свистел в свисток — действие столь же бесполезное, сколь раздражающее. Он уже собрался обернуться и прикрикнуть на него, как вдруг деревья будто наклонились в его сторону, и он врезался головой в нечто похожее на стену из земли. Рот и глаза наполнились песком. Почва ушла из-под ног. Он повис в воздухе. Руки беспомощно разметались. Спина ударилась о что-то твёрдое.

Когда он открыл глаза, лес вокруг полыхал. В дыму кружились горящие листья и обрывки бумаги. Он пополз на четвереньках, затем поднялся и, пошатываясь, двинулся сквозь обугленные деревья к дымящемуся кратеру. Почти у самого края его обогнала собака, гордо неся в зубах нечто, что, как он понял лишь позже, оказалось человеческой рукой.

8

На территории Данесфилд-Хауса, в спальне на дальнем конце арочного металлического барака типа ниссен, воскресенье переходило в понедельник под аккомпанемент не более громкого звука, чем негромкое посапывание спящих. Из четырёх женщин только Кэй не спала — лёжа на боку, она разглядывала светящиеся зелёные деления своего дорожного будильника с такой сосредоточенностью, что ей казалось, будто она действительно видит, как минутная стрелка сдвигается вперёд на бесконечно малую долю.

Рядом с тихо тикающим будильником, на стуле, служившем ей прикроватной тумбочкой, лежали бумаги, которые должны были стать её пропуском из этого места. Первая гласила, что офицер женского вспомогательного авиационного корпуса (WAAF) Э. В. Кэйтон-Уолш из Центрального интерпретационного отдела Королевских ВВС Медменхэм временно переведена в 33-е крыло 2-й тактической авиации. Перевод был запрошен командиром крыла К. Р. Ноузли, одобрен её непосредственным начальником, командиром крыла Л. П. Старром, и санкционирован авиационным коммодором М. С. Темплтоном, кавалером ордена «Крест за лётные заслуги». К этому рапорту скрепкой был прикреплён второй документ: грубо отпечатанный и размноженный приказ о передвижении, предписывавший ей явиться на базу ВВС Нортолт к 09:00 следующего дня. Строчки для имени, звания и номера службы были небрежно заполнены неразборчивым каракулями, сделанными синей ручкой.

Она гадала, сколько хлопот стоило Майку использовать своё положение, чтобы сделать ей это одолжение — похоже, немало, судя по тому, как Старр прошёл мимо неё, когда она ждала в холле Министерства авиации, и уехал, даже не предложив подвезти обратно в Данесфилд-Хаус. Командир крыла Ноузли, задумавшись, тоже её проигнорировал. Офицер с густыми бровями из Бомбардировочного командования подмигнул ей с понимающей ухмылкой. И только спустя полчаса лейтенант авиации, адъютант Майка, спустился по лестнице и вручил ей документы:

— Авиационный коммодор просил передать вам это.

Его манера была холодной, почти презрительной — словно лакей, которого послали расплатиться с уличной девкой.

Об этом, думала она, скоро все узнают. Старр уж постарается. Ей очень хотелось уйти до того, как проснутся остальные, но она не решалась завести будильник — вдруг разбудит их. Перевернувшись на спину, она дремала остаток ночи, временами различая крики водоплавающих птиц на Темзе или уханье сов в больших вязах. Когда в очередной — казалось, уже двадцатый — раз посмотрела на часы и увидела, что почти шесть, наконец решилась рискнуть. Осторожно выбралась из-под одеяла и зажгла спичку. Её шорох показался ей выстрелом. Она зажгла свечу.

На ней с вечера была надета половина формы, так что за пару минут она натянула юбку и куртку. Села на край матраса и всунула ноги в туфли. Скрипнула половица. Кто-то пошевелился. Из колеблющихся теней свечи донёсся шёпот:

— Что ты делаешь?

Разумеется, это была Ширли Лок.

Кэй прошептала:

— В туалет иду.

— А почему ты одета?

— Неважно. Засыпай.

Она закончила завязывать шнурки, встала и надела фуражку. Чемодан был уже собран. Она накинула тяжёлое пальто, закрыла дорожный будильник и сунула его в карман вместе с документами.

— Ты сбегаешь с кем-то?

— Не говори глупостей.

Она взяла свечу, подняла чемодан и нащупала ручку двери.

— Когда ты вернёшься?

— Не знаю. Спи. — Её неожиданно охватило чувство, близкое к слезам: уйти вот так, по-тихому, от подруг, с которыми прожила больше двух лет... — Передай всем прощай от меня, хорошо? Скажи, что я желаю им всего самого лучшего.

— Кэй...

Она закрыла дверь. При свете свечи прошла по коридору к дальнему концу барака и вышла в утро. Холодный порыв ветра пригнул пламя и тут же его погасил. Она выбросила свечу и зашагала по тропинке.

Режим светомаскировки в Медменхэме по-прежнему строго соблюдался, хотя немецкие бомбардировщики не приближались к району Марло уже много лет. Большой дом был погружён во тьму. Трудно было представить, что за тяжёлыми занавесями в этот момент трудятся сотни человек.

Она шла по середине гравийной аллеи с чемоданом в руке, между чёрными массами рододендронов, осознавая, насколько абсурдно выглядит её путь на войну. Несмотря на годы службы в женском авиационном корпусе, она ни разу не сидела в самолёте, не говоря уже о полётах. Она даже за границей толком не бывала — если не считать школьной поездки в Париж в 1937 году. И именно поэтому она чувствовала восторг — словно вырывалась на свободу. Ведь из чего до сих пор состояла её жизнь? Уютная деревушка в Дорсете со старыми домами из золотистого камня, крытая соломой избушка, где она жила с матерью и младшей сестрой, монастырская школа под опекой сестёр-наставниц, женский колледж в Кембридже, а затем уединение в Данесфилд-Хаус.

В свои двадцать четыре у неё был только один любовник, кроме Майка, — пилот её возраста, с которым она познакомилась после первой фазы фоторазбора на базе ВВС Бенсон. Их роман едва продлился месяц, прежде чем его отправили в Шотландию. Они оба были девственниками. В каком-то смысле он был даже моложе её. Но его рассказы о разведывательных вылетах в одиночку на неотапливаемом «Спитфайре» — в двух свитерах, кожаной куртке, двух парах носков и двойных перчатках; о восхождении над Северным морем через тропопаузу в тёмно-синюю стратосферу при минус семидесяти; о кристаллах инея, покрывающих пластик фонаря, и сосульках в крошечной кабине, сверкающих в ослепительном солнце; о страхе, что кислород может подвести, и он потеряет сознание; о том, как он включал камеру и кружил в разреженном воздухе на высоте восьми миль над Берлином (настолько высоко, что видел Балтийское побережье и кривизну Земли) — его жизнь казалась ей столь далёкой от её собственной, что она невольно сравнивала их и ощущала горечь своей ограниченности.

У главных ворот стоял фургон «Бедфорд» с заведённым мотором и включённым на полную мощность обогревателем. Водитель пил из термоса. Она спросила:

— Вы меня ждёте?

Капрал в караулке накануне вечером проверил график и сказал, что сможет устроить ей попутку: одному водителю нужно было рано утром доставить груз в штаб Командования бомбардировочной авиации в Хай-Уиком, а затем ехать в Министерство авиации. «Он высадит вас у Нортолта вовремя, мэм, не проблема».

— Да, мэм. Доброе утро. Садитесь.

Он был средних лет, жизнерадостный кокни. Её взгляд едва различал его лицо. Он освободил место на сиденье рядом:

— Чаю?

— Было бы очень любезно.

Он снова наполнил чашку. Она поборола желание вытереть край. Чай оказался невкусным — слабым, с противной сладостью от сахарина, приготовленным на сухом молоке. Но она была благодарна и, когда он предложил сигарету, тоже взяла, хотя почти не курила. Она сидела, держа чемодан на коленях, стараясь не закашляться, и смотрела в лобовое стекло на пустую дорогу, пока фургон карабкался в гору, скрипя коробкой передач, через лес к Хай-Уикому. Он всё говорил, а она делала вид, что слушает.

— Именно, — отвечала она. — Совершенно верно.

Это было похоже на поездку в лондонском такси. Она докурила сигарету, опустила окно и выбросила окурок. Через десять минут они въехали в фальшивую деревушку в графстве Бекингемшир, скрывавшую штаб Командования бомбардировочной авиации — с бутафорским особняком и искусственной церковной колокольней.

— Минутку подождите, — сказал он.

Она подождала, пока он доставит коробку с фотографиями. В темноте она едва различала здание, где летом прошлого года проводила брифинг для планировщиков по поводу Пенемюнде. По анализу фотографий они построили масштабную модель — электростанция и завод по производству жидкого кислорода на западе острова, основная площадка для испытательных запусков, экспериментальные мастерские и завод на востоке. Особый интерес у них вызвал жилой посёлок — со школой и залом собраний — и казармы. Когда она поинтересовалась, почему, один серьёзный молодой человек, напоминавший ей викария, ответил, что они планируют нанести удар ранним утром, когда учёные и техники ещё будут спать, чтобы убить как можно больше людей: «Нам нужны не только объекты, но и персонал».

Налёт был совершен в ночь августовского полнолуния. В Медменхеме их предупредили за час до вылета воздушного флота — шестьсот тяжёлых бомбардировщиков, более четырёх тысяч лётчиков, две тысячи тонн взрывчатки. Ни один из пилотов не знал истинной цели удара — место, о котором они никогда не слышали. Она сидела у Темзы, наблюдала, как садится солнце и поднимается луна, и представляла себе ланкастеры, идущие плотным строем над Северным морем. Позже Майк рассказал ей, что сорок самолётов не вернулись. Когда на следующий день отдел Дороти Гаррод проанализировал аэрофотоснимки после рейда, оказалось, что многие испытательные объекты уцелели, но крыши домов и общежитий были снесены — в видоискателе Кэй они выглядели как руины Помпей.

Водитель вернулся. Она закрыла глаза и притворилась, что засыпает, чтобы избежать разговора, но вскоре притворство стало реальностью, и она проснулась только тогда, когда фургон резко остановился и послышались голоса. Она открыла глаза.

На окраине города, над редкими полями, нехотя начинался день. За высоким забором из сетки-рабицы в сером свете вырисовывались ангары и диспетчерская вышка. За ними, по Уэстерн-авеню, тянулся утренний поток машин в Лондон. Водитель опустил стекло и разговаривал с военным полицейским с планшетом. Тот наклонился в кабину и попросил у Кэй документы. Она передала их. Он внимательно их изучил, пролистал несколько страниц на своём планшете. Всё это заняло подозрительно много времени — слишком много — и ей пришло в голову, что даже в самый последний момент неповоротливая бюрократия Министерства авиации способна ей всё испортить.

— Всё в порядке, мэм, — сказал он, возвращая документы. — Я провожу вас.

— Спасибо за поездку, — сказала она водителю. — И за чай. И за сигарету.

Она выбралась из фургона и последовала за полицейским через ворота, на территорию авиабазы. Ранее ей не доводилось бывать в Нортхолте, но всё здесь казалось до боли знакомым — точно таким же, как на базе в Бенсоне: ровный ветер, дующий над плоским аэродромом, повсюду витал сладкий, проникающий в лёгкие запах авиационного топлива, те же безликие одноэтажные здания, сделанные как будто временно, но ставшие постоянными, и знакомый, резкий треск «Спитфайров», заходящих на посадку или взлетающих. После болтливого кокни-водителя молчаливость военного полицейского была почти облегчением. Он провёл её за административный корпус, мимо пустых цветочных клумб, отделённых от дорожки белёными камнями, через узкую дверь и по тёмному коридору — в комнату ожидания, где по периметру стояли деревянные стулья, а у окна в стальной раме виднелась дверь, ведущая на бетонную площадку. Снаружи наземная команда заправляла большой двухмоторный транспортный самолёт. Она узнала его по таблице распознавания в Медменхеме. «Дакота». Вдали в ряд стояли с десяток «Спитфайров».

Она стояла у окна, наблюдая за подготовкой. На краю бетонной площадки появилась машина сопровождения Morris 8 — окрашенная в тускло-сине-серый цвет ВВС. Машина подъехала к самолёту и припарковалась. Из заднего сиденья выбрался коммандер Ноузли, выглядевший как строгий банковский управляющий. Он несколько секунд разглядывал «Дакоту», затем дёрнул за полы мундира, стараясь привести себя в порядок. С другой стороны вышла высокая, худая женщина средних лет в форме ВВС, с двумя полосками — знак звания флайт-офицера, на ступень выше, чем у Кэй.

Водитель начал разгружать багажник: деревянные ящики и несколько длинных тубусов, похожих на свёрнутые карты. Позади Morris остановился автобус. Из него, шумно хлопнув дверью, вышла румяная сержантка ВВС, за ней — с полдюжины женщин двадцати с лишним лет, весёлые, с чемоданами. За ними — секционные офицеры. Кэй насчитала семерых. Она с тревогой наблюдала за ними. Ей никогда не удавалось легко вливаться в уже сложившиеся коллективы, особенно в такие, где царило сплочённое веселье. Что-то в их смехе напоминало ей выездную игру школьной команды по лакроссу. Она взяла чемодан и вышла на площадку.

Никто не обратил на неё внимания. Девушки из ВВС уже выстраивались в очередь на посадку. Худая флайт-офицерша контролировала погрузку: техники загружали ящики в хвостовую часть. Ноузли стоял спиной, беседуя с пилотом. Кэй подождала, пока разговор закончится.

— Коммандер?

Он обернулся и в замешательстве уставился на неё сквозь толстые линзы очков.

Кэй отдала честь:

— Секционный офицер Кэтон-Уолш, сэр.

На его лице проступило узнавание.

— Да, конечно. Вы были в Министерстве авиации.

Он ответил на её приветствие и повернулся к флайт-офицеру:

— Сисили! — окликнул он. — Вот ваша новенькая.

Женщина раздражённо отвлеклась от своих дел и подошла, нахмурившись. Кэй отдала ей честь. У той было жёсткое, умное лицо, лишённое всякого юмора.

Ноузли сказал:

— Лётный офицер Ситуэлл — наш научный наблюдатель. А это секционный офицер Кэтон-Уолш из Мэдменхэма.

Женщина окинула Кэй скептическим взглядом:

— Мэдменхэм. Значит, умеете пользоваться логарифмической линейкой?

— Да, мэм.

— Логарифмы?

— Да.

— Имеете какое-то представление о математике?

— До некоторой степени, да.

— Слыхали об Эйлере?

— Нет, мэм, — Кэй тут же пожалела о своём ответе.

— Якоби? Лежандр?

Кэй покачала головой.

— Теорема баллистической траектории?

— Нет.

— Значит, ваши знания весьма поверхностные! — вздохнула Ситуэлл. — Но, полагаю, вы не хуже остальных. Поднимайтесь на борт.

— Так точно, мэм. Благодарю. — Кэй отдала честь.

Дверь была как раз за крылом. Чувствуя лёгкое унижение, она поднялась по трапу и пригнулась, заходя в тёмную, тесную кабину. По десять кресел с каждой стороны стояли лицом друг к другу. Почти все уже были заняты девушками из корпуса ВВС. Была и пара армейских офицеров. Сквозь квадратные иллюминаторы проникал слабый утренний свет. Весь багаж лежал у ног. Кэй пробралась по центру фюзеляжа и нашла свободное место слева, ближе к передней части.

— Можно?

— Да, мэм.

Сержант-женщина из ВВС нехотя подалась в сторону, ровно настолько, чтобы Кэй смогла протиснуться на своё место, а затем демонстративно отвернулась. Кэй улыбнулась остальным женщинам, сидящим в салоне, но никто не встретился с ней взглядом — ни офицеры, ни сержанты. Похоже, она уже была непопулярна, ещё не успев начать. Ну и чёрт с ними, подумала она с внезапным раздражением, и с той чопорной старой каргой, что командует ими. Она вытащила из-под сидящих рядом половинки ремня безопасности и пристегнулась.

В хвостовой части кабины в дверном проёме пригнулась Ситуэлл, за ней последовал командир звена. Они заняли последние два места. Один из техников убрал трап и закрыл дверь. Двигатели закашлялись, пропеллеры начали рубить воздух. Гул быстро нарастал, переходя в рев, и с рывком самолёт покатился по перрону к бетонной взлётной полосе.

Разговаривать было невозможно из-за шума. Все смотрели прямо перед собой. Кэй ощущала напряжение. Аварии на таких рейсах были печально известны. Даже на этом этапе войны всё ещё сохранялась вероятность встречи со случайным истребителем Люфтваффе. Девушка напротив шевелила губами, и Кэй поняла, что та молится. Ей стало неловко, и она отвернулась к окну. В груди сжался знакомый ком тревоги. Она попыталась сосредоточиться на взлёте. Значит, вот как это — пауза на краю полосы, внезапное ускорение, от которого тебя бросает назад, здания и деревья мелькают за иллюминатором, а потом — словно замедленное движение: земля уходит вниз, и вместе с ней, кажется, падает и желудок. «Дакота» задрожала и заскрипела, разворачиваясь на восток. Кэй успела заметить поток машин на Уэстерн-авеню, крыши домов с красной черепицей, а затем всё скрылось — мимо окна промчались полосы облаков.

Казалось, самолёт набирает высоту с перегрузкой для своих двигателей. Кабина тряслась и грохотала. Девушка, что молилась, начала плакать. Кэй вцепилась в край сиденья. Всё ощущалось, как будто они внутри подводной лодки, отчаянно пытающейся всплыть. Прошло, вероятно, не больше двух-трёх минут, но показалось вечностью — и наконец они вынырнули сквозь облака, и в салон хлынул солнечный свет. «Дакота» выровнялась. На расстоянии примерно в триста ярдов справа от них она заметила «Спитфайр». Он шёл на той же высоте и тем же курсом. Через противоположное окно был виден ещё один. Значит, им дали истребительное сопровождение. Либо на борту кто-то важный, кого она не узнала, либо это сопровождение было выделено специально для женского подразделения.

Когда все заметили «Спитфайры», напряжение спало. Девушка перестала плакать. Кэй поискала в карманах носовой платок, расстегнула ремень и, наклонившись через проход, протянула его ей. Сержантша взглянула с благодарностью:

— Спасибо, мэм. — Она вытерла глаза и протянула платок обратно.

Кэй махнула рукой:

— Оставьте пока. Меня зовут Кэй Кэйтон-Уолш.

— Ада Рамшоу, мэм.

— Где вы служили до этого?

— В фильтрационном зале, Стэнмор. А вы знаете, куда нас направляют, мэм?

— В Бельгию, насколько я понимаю.

«Дакота» резко тряхнула — её подбросило над сиденьем. Кэй поспешно вновь пристегнулась. Следующие пятнадцать минут самолёт мотало, как на ярмарочной карусели. Справа от неё, в нескольких местах, один из солдат вырвал прямо на свой багаж, и запах быстро наполнил салон. Кэй почувствовала, как у неё скрутило живот. Она приложила ладонь к носу и вновь уставилась в окно. Внизу облака лежали, как пенное море. Интересно, пересекли ли они уже побережье? Она попыталась вспомнить одну из карт из Медменхэма: прямой курс в Бельгию — это чуть севернее Дувра, через Северное море до Остенде. Это сколько? Примерно сто пятьдесят миль? А крейсерская скорость «Дакоты» — около двухсот миль в час? Значит, осталось лететь уже недолго.

Минут через пятнадцать, когда она ощутила давление в ушах и поняла, что самолёт снижается, её взгляд привлёкло какое-то движение. Вдали вверх с огромной скоростью поднимался тонкий белый столб — словно игла, под углом около сорока пяти градусов. По мере подъёма за ним тянулся конденсационный след, который в некоторых местах рассекался поперечными ветрами, образуя узкую, разорванную дугу облаков. Она смотрела, заворожённая, затем тронула за плечо недружелюбную соседку слева:

— Посмотрите! Это ведь то, о чём я думаю?

Сержант повернулась, проследив за её взглядом.

— Господи, да это же чёртова ракета! Девчонки — это Фау-2!

Все, кто сидел по левому борту «Дакоты», уткнулись лицами в окна. Те, что были справа, повскакивали и наклонились через плечи, чтобы тоже увидеть. Самолёт закачало. Люди наваливались друг на друга. Дверь в кабину распахнулась, и мужской голос закричал:

— Сядьте, ради Бога! Вы раскачиваете самолёт!

Когда пассажиры вернулись на свои места, Кэй пригнулась в кресле и, изогнувшись, попыталась уловить последний взгляд на небо — но ракета Фау-2 уже скрылась из виду, направляясь к Лондону.

9

Граф стоял в окопе в лесу недалеко от Схевенингена и через бинокль следил за ракетой, стараясь не упустить предполагаемую траекторию её полёта. С тех пор как она исчезла в облаках, прошло больше минуты. Выхлоп при старте был нормальным; через четыре секунды полёта манёвр наклона под углом сорок семь градусов был выполнен безукоризненно. Тем не менее он продолжал удерживать бинокль в направлении низкого грохота. Вокруг него солдаты расчёта всё ещё сидели, закрыв головы руками: после вчерашней катастрофы никто не хотел рисковать. Наконец он опустил бинокль.

— Ушла, — объявил он. Он пытался скрыть облегчение в голосе. — Всё в порядке.

Постепенно солдаты распрямились. Как заметил Граф, в полку было два типа людей. Старшие — закалённые ветераны Восточного фронта, насмотревшиеся на смерть, — воспринимали командировку в оккупированную Голландию как заслуженный отпуск; теперь их главной целью было выжить. Молодые — только что из учебки — были более идейно заряженными, но и более напуганными. Судя по красным глазам и бледным, осунувшимся лицам у тех и других, за ночь было выпито немало метанола из топливных цистерн. Граф не знал, произвёл ли он впечатление своей выдержкой, показался ли хвастуном или же его просто ненавидели как одного из тех учёных, которые навязали им столь опасное и ненадёжное оружие. Скорее всего, всё вместе.

Он выбрался из окопа. После грохота запуска у него всё ещё звенело в ушах, как будто их заткнули ватой. Потребовалось немного времени, чтобы понять, что его зовут. Сначала он не мог разглядеть, кто именно. Потом заметил голову лейтенанта Зайдля, торчащую из люка в крыше машины управления огнём. Командир батальона махал рукой.

— Граф!

— Что?

Командир сложил ладони рупором и что-то прокричал, но слов было не разобрать. Граф беспомощно развёл руками:

— Не слышу тебя!

Зайдль указал пальцем на то место, где стоял Граф. Жест явно означал: не двигайся. Голова исчезла.

Граф затопал ногами и подул на руки. Было очередное холодное ноябрьское утро — на сей раз, слава богу, без дождя, но морозное. Лес покрыт инеем, за исключением площадки пуска, где лёд уже растаял. Он бросил туда взгляд, но тут же отвернулся. Из головы не шла картина с площадки №76 — шестиметровая воронка, машина управления, горящая, как горн, останки людей и обрывки формы, свисающие с взорванных елей, как жуткие рождественские украшения. Двенадцать человек — половина расчёта — погибли или не подлежали опознанию. Он оставался на месте, пока не увезли последнего раненого. Когда наконец вернулся в гостиницу, долго не мог заснуть, а когда заснул — ему снился Вамке в Куммерсдорфе, в белом лабораторном халате, с сигаретой, улыбающийся ему перед тем, как поднести воспламенитель к струе перекиси водорода… и он сам, бегущий в панике сквозь лес, взорванная испытательная площадка с обугленными телами, ночной кошмар сливались в единое целое. Он проснулся, обнаружив, что сжимает одеяло так крепко, что болят пальцы.

Зайдль шёл через кустарник, размахивая руками, разминаясь после пребывания в бронемашине.

— Доброе утро, Граф. — Никаких нацистских приветствий от него не последовало. — Спал?

— Немного, а ты?

— Я? Я всегда сплю хорошо. Кстати — слышал, бедняга Шток умер утром?

— Не знал. Когда его уносили, он ещё дышал. — Образ вновь всплыл в памяти, и Граф на мгновение закрыл глаза.

— Ну вот, теперь уже не дышит. Это, пожалуй, к лучшему. Его батальон нужно будет формировать заново. Хубер собирает совещание в штабе. Твоё присутствие там… желательно.

— Желательно?

— Ладно, считай — приказано, если так понятнее.

— В каком смысле?

— Наверное, будут разбираться, что пошло не так.

— Что пошло не так? — переспросил Граф. — Что пошло не так — это его требование выпустить двенадцать ракет за день!

— Ну так вот, мой дорогой Граф, у тебя будет возможность сообщить ему это лично. А пока он велел нам осмотреть место происшествия. Пошли, подброшу.

Они шли по дороге к машине лейтенанта. Когда они отошли на достаточное расстояние от стартовой площадки, Граф достал пачку сигарет и предложил одну Зайдлю, который тут же согласился. Они остановились, пока Граф закуривал. Сигареты были эрзацные, отвратительные — словно куришь опилки. Он затянулся и задумчиво уставился на тлеющий кончик. Мысль о возвращении на место катастрофы его не радовала.

— Что именно полковник надеется там найти? Какие такие "улики"?

Зайдль посмотрел на него с сожалением:

— Никаких. Ему просто нужно прикрыть свою задницу перед Каммлером.

Каммлер — генерал СС, курировавший операцию с оружием возмездия. Все сходились во мнении, что он был сумасшедшим.

Граф, несмотря на себя, рассмеялся:

— Циник ты, Зайдль.

— До войны я был адвокатом. Цинизм у нас в крови.

Пять минут спустя они уже ехали в маленьком «Кюбельвагене»[2] Зайделя с хлопающим парусиновым верхом и сиденьями-вёдрами, подпрыгивая на ухабах по направлению к Вассенару. Короткий участок ровных серых дюн, тянущихся к морю, быстро уступил место привычным деревьям. В отличие от лесов ближе к Схевенингену, здесь среди деревьев стояли ухоженные дома. Богатых владельцев выселили пару лет назад, чтобы создать трёхкилометровую зону безопасности вдоль побережья. Зайдель сбросил скорость и повернул налево, к морю. Они остановились у охраны, показали пропуска — и те их без слов пропустили. По обе стороны за высокими железными воротами мелькали гравийные подъездные дорожки, скрытые ночью. Они вели через заросшие газоны, заваленные опавшей листвой, к большим, круто-крытым особнякам. Некоторые из них были размером с дворцы. Все выглядели пустыми — кроме одного, как заметил Граф, у которого у ворот стояла штабная машина.

— А что там? — спросил он.

Зайдель сбавил ход и бросил взгляд назад, на открытую калитку.

— Это бордель.

— Что? Ты шутишь? Я думал, бордель в Схевенингене.

— Не вздумай туда соваться, если дорогое здоровье! Эта сифилитическая дыра для солдат. А этот — для офицеров.

Он снова нажал на газ. За последним домом простирался открытый участок земли, похожий на довоенное поле для гольфа, а потом дорога сузилась до тропы, ведущей в охотничий лес. Это и запомнилось Графу с прошлой ночи: ощущение дикой, первозданной природы. Появилась табличка:

Закрытая зона! Стреляем без предупреждения!

Шлагбаум на дороге был поднят, будка часового — пуста.

Когда деревья сомкнулись вокруг них, Граф ожидал увидеть признаки недавней активности — спасательных работ, расчистки, — но казалось, что зону запуска просто забросили. В центре рощи растительность была обуглена, ветви — лишены листвы, земля буквально вспорота, обнажая корни. Уже теперь здесь чувствовалось нечто потустороннее. Почерневшие пни напоминали следы артобстрела. Это напомнило ему фотографии с Западного фронта. Зайдль остановился посреди тропы и заглушил двигатель. Тишина была абсолютной — без привычного щебета птиц или глухого воркования лесных голубей.

Они выбрались из машины и осторожно направились к месту запуска. Каждый шаг поднимал в воздух облачко золы и сажи. Стоял ядовитый запах гари и сгоревшего топлива. Повсюду валялись обломки Фау-2 — обугленные куски обшивки фюзеляжа, обломки трубопроводов от двигателя и топливных баков, турбонасос, выхлопные сопла. Один из хвостовых стабилизаторов вонзился в ствол дерева. Пусковой стол расплавился и покорёжился. Тяжёлая бронированная машина управления, опрокинутая взрывом боеголовки и выгоревшая в последовавшем пламени, лежала на спине, напоминая гигантского чёрного жука-оленя.

— Господи, — сказал Зайдль. — Что здесь случилось? Ты видел?

— Только издалека, — ответил Граф. — Мне повезло. — Он окинул взглядом крупные обломки, стараясь не смотреть на мелкие. Его воображение отказывалось представлять, что можно увидеть, если приглядеться, или — хуже того — на что они могли наступать. — Ракета поднялась чуть выше деревьев. Потом, похоже, потеряла тягу. Она пошла вниз, и взорвались топливные баки. А вскоре после этого детонировала боеголовка — вон там. Сейчас покажу.

Когда они подошли к краю воронки, он сунул одну руку в карман, а другой прикрыл рот и нос, глядя на хаос из земли, корней и металлических обломков. В некоторых местах ещё поднимался дым от тлеющих подземных очагов.

Зайдль покачал головой:

— Чёрт возьми, и ты это сотворил, Граф!

— Знаю. Жаль только, что у нас не было времени сделать её надёжнее.

Он и счесть не мог, сколько раз видел, как ракета выходит из строя в Пенемюнде. Но тогда, по крайней мере, он находился в километре от площадки, и ракеты не были снаряжены боевыми зарядами. Двигатель запускался, ракета начинала крениться уже в момент старта; гироскопы пытались компенсировать, и она взмывала в воздух, извиваясь, как игла. Иногда она выравнивалась и исчезала над Балтикой — куда уж там она падала, никто не знал. Иногда разрывалась в воздухе, как красный фейерверк. Или описывала петлю и ныряла в море или лес. Или поднималась на пару десятков метров, оставаясь идеально вертикальной, но при этом неуклюже сползая вбок. Или обшивка трескалась, и горящее топливо вырывалось наружу огненными языками, прежде чем всё взрывалось. Или падала плашмя, словно обморочная девица. Или вовсе оставалась на месте и взрывалась прямо на пусковом столе, унося с собой установку. Да, Граф был настоящим знатоком неудачных запусков.

Зайдль спросил:

— Ну и? Есть предположения?

Граф пожал плечами:

— Сколько угодно. Плохой шов. Замёрзший клапан. Отказ двигателя. Короткое замыкание в одном из отсеков управления. Может, внезапный порыв ветра, и стабилизатор задел ветку. Похоже на то, что вышел из строя радиоканал, и они не смогли вовремя заглушить двигатель.

В любое более разумное время и в любой более здравомыслящей стране этот проект давно бы закрыли — или хотя бы сократили масштаб, пока не будут решены технические проблемы. Но фон Браун дал слишком щедрые обещания, чтобы получить финансирование, в эти обещания поверили, и Пенемюнде разросся до гигантских размеров благодаря его неудержимому, убедительному оптимизму. Ко второму году войны, помимо испытательных стендов, офисов, мастерских и аэродинамических труб, здесь уже стоял колоссальный завод по серийному производству — первый из запланированных трёх, — по площади превышавший два футбольных поля, поставленных бок о бок. Для его строительства требовалось население в несколько тысяч человек. Была построена деревня для инженеров и их семей, со школой и кинотеатром. Даже пригородная железная дорога появилась — с теми же современными поездами S-Bahn, что и в Берлине, — и всё это ради ракеты, которая до сих пор не полетела.

Зайдель сказал:

— Пройди-ка вон туда, а я пойду сюда. Тогда мы сможем сказать, что осмотрели всё, и убираться, к чёрту, из этого места.

Он отправился в лес. Граф задержался у дымящегося котлована ещё на несколько мгновений — это напоминало ему кратер вулкана: рукотворный Везувий, — затем повернулся и шагнул в обугленные деревья. Там он нашёл одну уцелевшую деталь. Примерно с его руку длиной, по форме она напоминала весло — будто металлическая, но удивительно лёгкая: один из графитовых рулей, управлявших реактивной струёй. Это было прорывом. Он повертел деталь в руках и с нежностью рассмотрел. До того, как додумались до графита, они использовали реактивные лопатки из сплава вольфрама с молибденом — и это было полным провалом.

Он вспомнил день, когда ракета впервые полетела как следует. Суббота, октябрь 1942 года. Четыре часа дня. Ясное синее балтийское небо. Две предыдущие попытки провести первый успешный пуск — в июне и в августе — обернулись унизительными провалами перед толпой высоких гостей. И не будет преувеличением сказать, что если бы и эта попытка провалилась, всю программу, вполне возможно, пришлось бы закрыть.

Он стоял вместе с фон Брауном, группой инженеров и армейских офицеров на крыше сборочного цеха ракет, в двух километрах от стартовой площадки, глядя в бинокль на ракету, мерцавшую в не по сезону жарком воздухе на фоне моря. Рядом на мониторе в прямом эфире транслировалась картинка с телекамеры. Отсчёт времени до старта передавался через громкоговорители по всему Пенемюнде. Тысячи людей вышли наружу, чтобы наблюдать за запуском. Между тем, что они видели в подёрнутой маревом цветной картинке в биноклях, и чёрно-белым дрожащим изображением на экране телевизора, существовала странная временная задержка — ослепительная вспышка при воспламенении двигателя — и лишь потом глухой удар, когда звук дошёл до них. Мучительное ожидание — и вот ракета пошла вверх.

Электронный допплеровский сигнал, транслируемый через громкоговорители, повышался по тону по мере того, как ракета набирала высоту. Ровный, безэмоциональный голос отсчитывал каждую секунду полёта. На четвёртой секунде ракета накренилась. На двадцать пятой — преодолела звуковой барьер, и Граф затаил дыхание. Но она не разрушилась под давлением сжатых воздушных масс, как предсказывали многие аэродинамики. На сороковой секунде в синеве появилось белое облачко, и на миг он решил, что она взорвалась. Но это был всего лишь конденсационный след, который уже начинал разрывать ветер. Ракета продолжала свой полёт — крошечная яркая точка на конце белого копья пара. Доплеровский сигнал постепенно затих, пока она взмывала к стратосфере.

Когда осознание случившегося начало доходить до него, с улиц внизу донеслись аплодисменты и радостные крики. Фон Браун повернулся к нему, пожал руку и крепко сжал локоть. Его глаза были голубыми, как тот ослепительный балтийский небосвод, неестественно широко раскрытые и влажные от эмоций. Глаза провидца. Глаза фанатика.

— Мы сделали это! — воскликнул он.

В тот вечер Дорнбергер устроил праздничный ужин для ведущих инженеров. Все напились. Дорнбергер произнёс напыщенную речь, которую потом напечатал и раздал им как памятный сувенир, вместе с меню — и правильно сделал, потому что никто потом не мог вспомнить, что именно он говорил. У Графа где-то всё ещё лежала копия. Он знал её наизусть:

«Следующие положения могут считаться решающими в истории техники. Мы проникли в космос с помощью нашей ракеты и впервые — отметьте это — использовали космос как мост между двумя точками на Земле. Мы доказали, что реактивное движение пригодно для космических путешествий. К суше, морю и воздуху теперь может быть добавлено бескрайнее пространство как среда для будущих межконтинентальных перевозок. Этот третий день октября 1942 года — первый день новой эры транспорта: эры космических путешествий».

Это показывало, насколько далеко зашёл Дорнбергер — солидный, честолюбивый артиллерист, который начинал с желания создать усовершенствованную версию парижской пушки — под влиянием фон Брауна. Даже Гитлер поддался. Фон Браун и Дорнбергер отправились в ставку фюрера в Восточной Пруссии с 35-миллиметровой пленкой испытательного запуска, папкой чертежей и ящиком деревянных моделей — самой ракеты, транспортных средств и бункера, который армия планировала построить на побережье Ла-Манша, — именно так тогда предполагалось использовать ракету против Англии. Это было вскоре после разгрома под Сталинградом, когда Гитлер хватался за всё, что могло быть достаточно масштабным и революционным, чтобы переломить ход войны в пользу Германии. Пара тысяч дополнительных танков или самолётов уже не имели значения. Настал час ракеты.

— Ты не волновался? — спросил его Граф.

— Нисколько! Мы приземлились посреди огромного леса, нас повезли в его резиденцию — невероятные меры безопасности: таких ты не видел. Зоны внутри зон. В центре — кинотеатр, роскошный, с рядами кресел. Мы разложили наши модели на столе, плёнку вставили в проектор — и стали ждать. И ждали, и ждали. Прошли часы. Потом кто-то крикнул: «Фюрер!» — и он вошёл вместе с Кейтелем, Йодлем, Шпеером и их помощниками. Надо сказать, выглядел он ужасно — сутулый, бледный как полотно, левая рука будто жила своей жизнью — когда сел, ему пришлось держать её другой рукой, чтобы та не дрожала. Он устроился в первом ряду между Кейтелем и Шпеером. Я встал рядом с экраном и сказал: «Мой фюрер, с вашего позволения мы хотим доложить о прогрессе работы отдела вооружений номер одиннадцать!» Потом я щёлкнул пальцами, свет погас, и плёнка пошла. Я комментировал каждый этап, и видел, как он всё больше наклоняется вперёд, а когда ракета взмыла в воздух, его глаза расширились, рот приоткрылся.

— Когда всё закончилось и включили свет, он долго сидел, уставившись в пустой экран, погружённый в раздумья. Никто не осмеливался произнести ни слова. Потом он встал и сказал следующее — это были его точные слова: «Господа, благодарю вас. Если бы у нас были эти ракеты в 1939 году, этой войны не было бы. Никто не осмелился бы против нас выступить. Отныне Европа и весь мир станут слишком тесны для ведения войны. С таким оружием человечество не сможет этого вынести». А потом он тут же присвоил мне звание профессора.

— Поздравляю. И что теперь?

— Теперь?.. — впервые фон Браун выглядел неловко. — Теперь он хочет, чтобы мы построили десять тысяч таких.

— Граф! — крикнул Зайдль откуда-то из-за деревьев. — Ты закончил? Поехали?

— Иду!

Рулевое сопло было идеально изготовлено, настоящее произведение искусства. Он провёл руками по его гладкой поверхности, ощущая продольные бороздки, которые помогали направлять поток раскалённого газа. Пальцы оказались покрыты липкой чёрной сажей от взрыва. Внезапно охваченный отвращением, он отвернулся от кратера и швырнул деталь в обугленные кусты.

Присевшая на землю фигура наблюдала за ним.

Он, от неожиданности, не смог пошевелиться. Силуэт тоже остался неподвижен — худой, тень, не больше подростка, в трёх шагах, частично скрытый за деревом. Из-под тёмно-синей рабочей кепки на него смотрели глаза на мертвенно-белом лице.

Прошло несколько секунд, пока сознание Графа пыталось осмыслить происходящее. Это выживший из стартового расчёта, которого случайно оставили на ночь в состоянии шока? Или призрак, хотя он и не верил в такие вещи? Он почувствовал, как волосы на голове встали дыбом. Он сделал полшага вперёд, и видение исчезло — метнулось за дерево, развернулось и убежало. Значит, не призрак.

— Зайдль! — закричал он. — Здесь кто-то есть!

Он бросился вдогонку. Кто бы это ни был, двигался ловко, но недостаточно силён, чтобы пробираться сквозь густые заросли, и Граф, ломясь напрямик, вскоре оказался достаточно близко, чтобы схватить его за куртку. Первый раз промахнулся, но во второй раз ухватился за ворот, рванул назад, повалил на землю и оседлал, прижав руки коленями — как будто в детской игре. И тут он понял, что перед ним — ребёнок: подросток с тонким, мелким, острыми чертами лицом. Но когда он сорвал с него кепку и увидел густые светлые волосы, то понял, что сидит на девушке лет восемнадцати-двадцати. Он потянулся, чтобы откинуть волосы и получше разглядеть её лицо. Она резко повернулась и укусила его за большой палец. Он выругался и отдёрнул руку.

— Граф! Где ты? — Голос Зайделя доносился как будто издалека.

Услышав другой мужской голос, она задергалась под ним, извиваясь в беспомощной попытке вырваться, а затем обмякла. Её глаза, полные страха и яростного вызова, смотрели прямо в его — как у зверя, загнанного в ловушку.

Голос лейтенанта раздался снова, теперь ближе:

— Граф! Ты в порядке? Я здесь! — Раздался выстрел из пистолета. Резкий треск прокатился по лесу.

Граф оглянулся в сторону, откуда донёсся выстрел, потом снова посмотрел вниз на девушку. Что делать? Если он отдаст её Зайделю, тот, как офицер вермахта, будет обязан передать её в руки СС. Её расстреляют без сомнений. Она была почти ребёнком. Эта мысль показалась ему невыносимой. Он перенёс вес с одной ноги на другую, приподнялся и осторожно отошёл в сторону. Она не двигалась. Может, она была умственно отсталой? Или он причинил ей боль? Он кивнул в сторону деревьев и прошипел:

— Беги!

Она вскочила на ноги без слова и юркнула в чащу.

— Граф!

— Всё в порядке! Не двигайся! Я иду!

Он торопливо вернулся, пробираясь сквозь подлесок. Лейтенант стоял на краю воронки, пистолет всё ещё в руке, лицо недовольное:

— Что, чёрт возьми, происходит? Почему ты кричал? — Он бросил взгляд через плечо Графа, словно ожидал увидеть кого-то ещё.

— Мне показалось, что я кого-то увидел. Но никого не было. Прости, это место действует на нервы.

— Я слышал, как ты бежал.

— Гнался за тенью.

Зайдель окинул его взглядом с ног до головы. Впервые Граф заметил, что его пальто перепачкано грязью и листьями. Он стал отряхиваться. На руке сочилась кровь от укуса. Нужна была хоть какая-то правдоподобная версия.

— Я упал, — сказал он.

— Упал? — Тон Зайделя и поднятая бровь ясно дали понять, что он не поверил, но спустя мгновение он всё же убрал пистолет в кобуру:

— Пора уходить.

10

"Дакота" резко снижалась, так сильно дрожа в турбулентности, что Кэй казалось — фюзеляж вот-вот перекрутится. Нетрудно было представить, как самолёт развалится в воздухе. За последние пять минут ещё двое пассажиров вырвали съеденный завтрак. Запах в неотапливаемом салоне стал липким, всепроникающим, заразительным; ей приходилось бороться с подступающей тошнотой каждый раз, когда самолёт проваливался вниз, и ремень безопасности врезался в живот.

Она ожидала, что посадка будет на аэродроме вроде Нортолта, и по мере снижения всё пыталась разглядеть его, но в последний момент поняла, что они садятся на поле. Деревья пронеслись тревожно близко, и Кэй инстинктивно напряглась в ожидании удара. Самолёт стукнулся о землю один раз, подпрыгнул, затем второй и третий, прежде чем с грохотом понёсся по неровной земле. "Дакота" резко затормозила, и всех бросило вперёд. Двигатели затихли.

— Господи, — протянул один из армейских офицеров, — это было просто ужасно.

Кэй засмеялась вместе с остальными.

Никогда ещё она не испытывала такого облегчения от прибытия куда-либо, как в то ноябрьское утро, когда, неся чемодан вдоль фюзеляжа, выбралась из зловонного салона на свежий холодный воздух и ступила на влажную траву. Авиабаза ВВС оказалась скромной: пара больших палаток, топливозаправщик, два грузовика, штабная машина и с полдюжины джипов, один из которых был оснащён пулемётом. Но именно эта простота казалась ей захватывающей. Она прошлась взад и вперёд, сделала несколько глубоких вдохов, вдавила каблук в мягкую землю. Так вот она какая — Бельгия, ещё три месяца назад оккупированная территория. Ради этого всё и происходило. Это и была война. Тот факт, что другие девушки из WAAF всё ещё намеренно её игнорировали, уже не имел никакого значения.

Одна из офицеров хлопнула в ладони:

— Итак, внимание, пожалуйста. Как видите, транспорт готов. Сержанты поедут на грузовике.

Это вызвало пару шутливых стонов.

— Простите, девочки. Офицеры — по джипам.

Кэй подняла чемодан. Офицеры разбивались по тройкам — двое назад, один рядом с водителем. Она не хотела ехать с коммандером и Ситуэлл, поэтому замешкалась у хвоста колонны, надеясь, что кто-нибудь её пригласит. Наконец, две женщины отделились от остальных и подошли — одна довольно высокая, светловолосая, полная и симпатичная, с открытым лицом; другая — пониже, худощавая, темноволосая.

Блондинка протянула руку:

— Здравствуй, я Джоан Томас.

— Кэй Кэтон-Уолш.

— Вперёд или назад? — спросила Джоан.

— Как тебе удобнее.

— Давай мы назад, а ты вперёд?

Они влезли в джип с чемоданами. Кэй села спереди. Места было немного — пришлось свернуть ноги набок и прижать чемодан к груди. Водитель вежливо кивнул:

— Леди.

— Мы для тебя офицеры, рядовой, — заметила Луи.

— Простите, мэм.

Джип с пулемётом протрясся мимо и занял позицию во главе колонны.

— У нас вооружённый эскорт? — спросила Кэй.

— Ещё кое-где немцы встречаются, — ответил водитель, заводя двигатель. — Так что смотрите в оба.

Колонна двинулась вперёд. Кэй увидела бледные лица парочки сержантов, выглядывающих из темноты тента на задней части грузовика. Она им не завидовала, хотя и джип был не особо уютен — с тонкой брезентовой крышей и открытыми боками. Кэй запахнулась, чтобы прикрыть колени от холода. Они выехали с аэродрома на просёлочную дорогу, а затем повернули налево на шоссе.

Задние сиденья были выше передних. Джоан наклонилась вперёд и закричала на ухо:

— Так откуда ты, Кэй?

Та запрокинула голову, чтобы ответить:

— Медменхем. Вы все из Стэнмора, полагаю?

— Да, верно — фильтрационная.

— Чувствую себя немного чужой.

— О, не говори так! Мы очень дружелюбные, правда ведь, Лу?

Лу буркнула в ответ.

— Это приятно слышать, — сказала Кэй. — Спасибо.

— Пожалуйста, — с довольной улыбкой ответила Джоан, удобно устроившись на своём месте. В зеркале заднего вида Кэй увидела, что женщины держатся за руки. Вот как, подумала она и снова сосредоточилась на дороге.

Фламандская сельская местность тянулась по обе стороны — плоская, голая, лишённая укрытия живых изгородей, к которым она привыкла в Англии. Они проезжали мимо одиноких ферм и амбаров, мимо большой пустой теплицы с выбитыми окнами, мимо ряда безлистных тополей, торчащих, как обломанные зубы расчески. Почти не было движения, только изредка — старик на шатком велосипеде. На зимних полях никто не работал, скота тоже не было. Безбрежное небо лишь усиливало гнетущее впечатление. На горизонте громоздились серые облака, и вскоре начал моросить дождь.

Первый маленький городок, в который они въехали, казался совершенно вымершим. Возле церкви, рядом с замысловатым мемориалом Первой мировой из зеленеющей меди, стояли дети и протягивали руки, как попрошайки. Армейская колонна проехала мимо, не сбавляя ходу. Осенний оптимизм, когда освобождённые жители осыпали британские танки цветами, казалось, давно остался позади. Дома, разрушенные бомбёжками или артобстрелами, стояли без крыш под серым небом. Витрины магазинов были пусты. Боже мой, — с болезненным шоком подумала Кэй, — здесь голод.

Они ехали на восток около часа. Следы войны были повсюду — танки на транспортёрах, припаркованные в переулке, стволы зениток, торчащие из-за мешков с песком, каменный мост с пулевыми отметинами и солдатами на посту. Сожжённые здания попадались будто случайно. Одно поле было изрыто круглыми, заполненными водой воронками, как лунный ландшафт. Ей стало интересно — а правда ли, что в округе ещё могут быть немцы? Казалось маловероятным. Линия фронта, скорее всего, давно ушла дальше. Наверное, водитель просто хотел их напугать.

Около полудня она заметила указатель на Мехелен, и вскоре колонна въехала на окраину города, грохоча по узкой булыжной улице, застроенной небольшими домами. Из пары окон второго этажа свисали флаги Бельгии — чёрный, жёлтый и красный. Впереди, возвышаясь над крышами, показались две башни, и Кэй решила, что это большая церковь.

Грузовик с тянущимися за ним джипами выехал на низкий мост через широкий канал. Вдалеке, на пустыре у воды, за колючей проволокой стояли два больших оливково-зелёных фургона с радиолокационными антеннами и мачтами. Тарелки были направлены на север — Кэй предположила, что в сторону Гааги. Она обернулась, чтобы поделиться восторгом, но Джоан и Луи уже их заметили.

— GL Mark Three, — сказала Луи с уверенным видом. — Новейшие мобильные радиолокационные установки.

На другом конце моста жёлтый дорожный знак указывал налево на Антверпен и Синт-Никлас, направо — на Хейст-оп-ден-Берг, Лёвен, Брюссель. То, что Кэй приняла за церковь, оказалось массивными средневековыми воротами, на крыше которых, словно в спешке, были водружены две тёмные шиферные башни. Колонна свернула, проехала по широкой улице с плоскими фасадами домов и магазинов и остановилась.

Кэй ожидала, что штаб будет располагаться в каком-нибудь загородном поместье вроде Дэйнсфилда. Вместо этого перед ними оказалось провинциальное трёхэтажное здание XIX века с кованым балконом — внушительное, но ничем не примечательное. Она выбралась из джипа и откинула сиденье, чтобы выпустить подруг. Заметила, что грузовика с сержантами уже не было.

— А куда делись сержанты?

— Их сразу отвезли в казармы. Штаб — только для офицеров.

Джоан указала на вывеску над дверью, выполненную готическим шрифтом: Soldatenheim. Нервно усмехнулась:

— Можно было бы, пожалуй, уже и снять такую табличку.

Женщины из WAAF начали собираться с чемоданами на тротуаре. Дождь усиливался. Мимо проехал старомодный кремовый трамвай, наполовину пустой; несколько лиц уставились на них с любопытством. Коммандер Ноусли поставил руки на бока и задумчиво уставился на здание. Его усики дрогнули — словно усы у мыши, подумала Кэй. Он выглядел так же задумчиво, как и в Министерстве авиации днём ранее — человек, который, возможно, пообещал больше, чем мог выполнить, и теперь жалел, что не остался в Северном Лондоне. Он подошёл к двери и позвонил. Почти сразу её открыл сержант ВВС.

— Добро пожаловать в Мехелен, сэр, — сказал он, отдавая честь. — Мы вас ждали.

Кэй пропустила остальных вперёд. Сержант ждал в тусклом холле.

— Чемодан оставьте у лестницы, мэм. Заберёте позже. Чай и бутерброд вас ждут на первом этаже.

Следы прежних жильцов ощущались повсюду — в картинках с видами баварских озёр и гор, украшавших лестницу, в готических надписях на дверях с площадки первого этажа: Raucherraum, Esszimmer, Bibliothek. Объявления и инструкции немецкой армии покрывали доску у стены. Сержант заметил, как Кэй разглядывает их.

— Простите за это, мэм, — сказал сержант, начиная снимать таблички. — Всё собирался заняться этим.

В большой комнате с окнами на улицу авиационный механик разливал чай. На столе под окном стояла банка сгущённого молока и две тарелки с бутербродами — с рыбной и мясной пастой, но на вкус они были неотличимы. Кэй стояла у окна с чашкой и блюдцем, разглядывая улицу. Напротив снова появился армейский грузовик — теперь он стоял у здания, похожего на банк.

— Ну же, Кэй, — сказала Джоан. — Не прячься в уголке. Пора познакомиться с остальными.

Она взяла её под руку и подвела к центру комнаты. Разговоры стихли, пять пар глаз уставились на Кэй.

— Это Джойс Хэнди… Барбара Колвилл… Глэдис Хеппл… Молли Астор… Флора Дьюар…

Кэй повторила имена, пожимая руки, пытаясь запомнить, кто есть кто. Все они были примерно её возраста и происхождения — образованные девушки из среднего класса, если не считать Флору, у которой был отчётливый шотландский акцент.

— Так ты та самая из Медменхэма? — спросила Барбара.

— Да.

— Значит, ты, должно быть, особенная.

— Почему?

— Нам пришлось оставить Эвелин, чтобы освободить место для тебя.

Вот почему они так недружелюбны. Ей и в голову не приходило, что ради её прибытия кого-то могут исключить из группы.

— Сожалею об этом, — сказала она. — Я не знала.

Флора с грустью в голосе и в своём абердинском акценте добавила:

— Бедняжка была ужасно расстроена. Ей не сказали, что она не едет, пока она уже не подошла к автобусу.

— Боже, как это подло!

— Ты математик, Кэй? — спросила Джойс.

— Нет.

— Но ты отслеживала вражеские самолёты?

— Боюсь, что нет.

— Ну тогда, — сказала Барбара с улыбкой, словно из битого стекла, — остаётся только заключить, насколько важно иметь друзей на высоких постах.

Друзья на высоких постах… Намёк повис в воздухе. Они знали. Или, по крайней мере, слышали слухи. Я должна держаться, подумала Кэй, иначе меня сомнут. Она ответила с показной любезностью:

— Что ж, Барбара — ты же Барбара, да? — это задание показалось мне таким гламурным — рыбные бутерброды в Бельгии зимой — что я, разумеется, задействовала все связи, чтобы сюда попасть.

Пара женщин тихо рассмеялась. Молли, обернувшись, сказала вполголоса:

— Они были ужасные.

Барбара нахмурилась:

— Думаю, они делают всё, что могут. У нас просто не у всех такой утончённый вкус.

Подошла флайт-офицер Ситвелл:

— Ну что, знакомимся?

Кэй, не сводя глаз с Барбары, ответила:

— Да, мэм. Очень активно.

— Простите, что прерываю, но пора приниматься за дело. Оставьте чемоданы и следуйте за мной.

Женщины поставили чашки и вышли вслед за Ситвелл вниз по лестнице, через улицу. Они шли друг за другом. Прямо как стая серых гусей, подумала Кэй. Прохожие останавливались, чтобы посмотреть. Одна пожилая женщина улыбнулась Кэй — она улыбнулась в ответ.

Банк, как и дом, был построен в XIX веке — фасад из тяжёлого серого камня. У входа стоял солдат. Они проследовали за лейтенантом внутрь и остановились на натёртом до блеска деревянном полу перед стойкой кассиров. Повсюду лежала пыль, воздух был затхлый. Казалось, здесь не было никого уже много лет.

— Закройте дверь, — сказала Ситуэлл. Она подождала, пока приказ не был выполнен.

— Итак, с этого момента каждый раз при входе в здание вы обязаны предъявлять удостоверение личности, так что не забывайте его. Она подняла секцию стойки и толкнула невысокую дверцу. Одно из окон сзади было открыто, чтобы впустить пучки электрических кабелей, тянущихся вдоль плинтуса. Вдали были видны передвижные радиолокационные фургоны.

Женщины последовали за ней между рядами пустых столов и спустились по лестнице в подвальное помещение. Дверь большого сейфа, заставленного ячейками для хранения, была открыта. В тусклом свете, под низким потолком, кипела работа: сержанты передвигали столы, создавая рабочее пространство, устанавливали пружинные настольные лампы, расставляли кресла, вешали схемы, ставили на мольберт классную доску, выкладывали проволочные лотки, миллиметровку, логарифмические линейки, таблицы логарифмов.

В углу, за письменным столом, сидел командир крыла Ноусли, перед ним стояли три телефона. Солдаты из корпуса связи разматывали кабели у него под ногами.

Ситвелл сказала:

— Соберитесь, леди. — Подождала, пока все подошли. — Здесь вы будете работать. Мы будем отчитываться напрямую в фильтрационную комнату 11-й группы. Установки GL Mark Three, припаркованные между зданием и каналом, входят в состав нового мобильного подразделения раннего оповещения. 105-й МАРУ предупредит нас сразу после запуска Фау-2. Дежурная смена — два офицера — определит координаты траектории, как мы отрабатывали в Англии. Помимо радара, у нас будет резервный источник — параболические звуковые зеркала, но они — вспомогательные. При сомнении — используйте радарные данные.

— Как только в Стэнморе подтвердят координаты точки падения, ваша задача — экстраполировать параболу назад до точки запуска. Каждая из вас будет проводить расчёты самостоятельно, а затем сверять их с напарницей. При расхождении результаты будут повторно проверены либо мной, либо коммандером Ноусли — пока не будет определён правильный результат. Команда B, состоящая из двух сержантов, затем переведёт данные в координаты на карте, которые также будут проверены перед отправкой по радио в командование истребительной авиацией.

— Наша цель — завершить все расчёты в течение шести минут после получения всех данных. Это оптимальное время, чтобы наши истребители успели добраться до целей до того, как враг полностью свернёт своё оборудование. Каждая секунда на счету.

— Вопросы?

Угловатый профиль Ситвелл повернулся, как башня зенитной установки, обводя кругом офицеров-женщин. Луи Робинсон подняла руку:

— Когда мы начнём, мэм?

— Завтра в восемь ноль-ноль. До этого времени потребуется всё, чтобы система заработала. Вас разделят на четыре дежурные смены по два офицера. Каждая пара будет работать по шесть часов. Разумеется, наши самолёты могут атаковать стартовые площадки только днём, так что приоритет у первых двух смен. Но не отчаивайтесь, если я поставлю вас в ночную: по данным голландского сопротивления, немцы возвращаются к тем же площадкам и используют их повторно. То, что мы сделаем ночью, поможет атаковать цели позже.

Барбара спросила:

— Где мы будем жить, когда не на дежурстве?

— Боюсь, в штабе ночевать нельзя. Хотя вы сможете отдыхать там между сменами, и питание будет обеспечено. Кроме того, по соображениям безопасности нам предпочтительно, чтобы вы были рассредоточены по городу, а не размещены в одном месте. Для каждой из вас уже подобрана квартира в семье неподалёку от штаба, в пределах пешей доступности. Я не могу переоценить, насколько секретна работа, которую вы здесь выполняете. Не говорите — повторяю, не говорите — никому, зачем вы в Мехелене. Помните: немцы были здесь более четырёх лет и ушли лишь пару месяцев назад. Мы не можем быть уверены в лояльности местного населения. Будьте осторожны с незнакомцами, какими бы дружелюбными они ни казались. И особенно внимательны — на пути между штабом и местом проживания.

— Коммандер? Хотите добавить что-нибудь?

Ноусли говорил в телефон:

— Алло? Алло? Вы меня слышите?

Он потряс трубку и сердито уставился на неё, затем бросил в рычаг с раздражением и вышел из-за стола.

На стене рядом с сейфом теперь были закреплены большие пробковые доски с картами, которые Кэй видела ещё в Нортхолте. Одна — Лондон и юго-восточная Англия, вторая — побережье от Остенде до Амстердама с территорией на юг до Брюсселя, третья — юго-восток Англии и Северное море до побережья Голландии. Четвёртая — знакомая Кэй по Медменхэму — крупномасштабная карта Голландии от Хук-ван-Холланд до Катвейк-ан-Зе.

Ноусли взял коробку с цветными булавками:

— Вот здесь мы находимся, — сказал он, втыкая красную булавку в Мехелен. — А где-то вот тут стартуют Фау-2. — Он вонзил булавку в Гаагу. — Расстояние — примерно семьдесят миль. Как видите, мы всего в семнадцати милях к югу от порта Антверпен — это единственный город, кроме Лондона, по которому сейчас бьют Фау-2. Обе цели получают примерно одинаковое количество ракет. Пока мы сосредоточены на Лондоне, но через неделю-две хотим охватить и площадки, бьющие по Антверпену.

— Так что, хотя улица снаружи и кажется спокойной, не забывайте: мы в зоне боевых действий. Поэтому мы и находимся в подвале банка, и вы будете размещены по разным частям города. Это новая война — возможно, война будущего — и мы предпринимаем нечто новое, чтобы ей противостоять. Первая ракета упадёт на Лондон через пять минут. У вас есть шесть минут, чтобы остановить вторую. Сделайте всё, на что способны. Многое зависит от нас. Понятно?

Он кивнул, слегка смутившись от собственной торжественности, и с облегчением вернулся к своему столу и молчащим телефонам.

— Хорошо, — сказала Ситвелл. — Займите места.

Кэй заняла одно из восьми мест за сдвинутыми вместе столами. Перед каждым лежали логарифмическая линейка, справочник логарифмов, миллиметровая бумага, блокнот и два карандаша. На доске офицер быстрыми движениями выводила формулы мелом. Закончив, она отступила в сторону, открыв запись:

y = ax² + bx + c

— Начнём с основ, — сказала она и обвела взглядом стол. Её глаза остановились на Кэй. — Новенькая — что это?

У Кэй пересохло во рту. Она решила рискнуть:

— Это формула параболической кривой, мэм.

— Слава богу, — сказала Ситвелл. — Хотя надо быть совсем тупой, чтобы не догадаться, зачем мы здесь.

Она снова повернулась к доске и продолжила писать — резкими, почти агрессивными движениями, от которых мел пылил на пол:

f(x) = 2x² + 8x

— А теперь скажи мне … — она указала на уравнение. — Каковы значения a, b и c?

Снова она смотрела прямо на Кэй. В её взгляде был едва сдерживаемый садизм, напоминавший Кэй сестру Анджелу — одну из монахинь, преподававших алгебру в школе, которая била учениц по рукам линейкой за ошибку. Несколько долгих секунд в голове стоял туман, пока школьные годы с сестрой Анджелой и бессонные ночи в комнате третьей фазы в Медменхэме не пришли на выручку.

— Я бы сказала… a равно двум… b равно восьми… а c… — она замялась, — равно нулю?

— Поздравляю. — В голосе Ситвелл звучало лёгкое разочарование. — Вы сдали вступительный экзамен.

Она стёрла доску.

— А теперь, дамы, займёмся настоящей тригонометрией.

Они работали весь остаток дня. В течение часа отрабатывали базовые алгебраические вычисления, необходимые для построения параболической траектории. Затем лётный офицер Ситвелл достала секундомер и объявила, что пора переходить к учебным тревогам. Она написала на доске вымышленный набор показаний высоты и скорости от радиолокационной установки, подождала пять минут, а затем дала координаты падения ракеты.

— Начали! — скомандовала она и включила секундомер.

Последовательность вычислений — определение высоты и расстояния, нахождение вершины параболы, расчет точки старта по расстоянию в милях, определение координат запуска на крупномасштабной карте и выдача сеточного референса — требовала такой сосредоточенности, что у Кэй кружилась голова. Логарифмическая линейка выскальзывала из потных пальцев.

— Шесть минут! — резко крикнула Ситвелл. — Вы уже должны быть готовы!

И чуть позже:

— Десять минут! Давайте же, девушки! Эти проклятые немцы уже закончат разборку установки и вернутся пить пиво, пока вы тут возитесь!

Она ходила за их спинами, так близко, что Кэй слышала быстрое тиканье секундомера. В конце концов, очкастая Джойс Хэнди подняла руку:

— Готово, мэм!

Офицер остановила часы.

— Двенадцать минут и восемь секунд — никуда не годится! — Она наклонилась над вычислениями Джойс. Остальные выпрямились, но Ситвелл тут же обернулась к ним: — Не замирайте, дурочки! Продолжайте, пока не закончите!

Она щёлкнула секундомером и вернулась к обходу. Кэй вновь опустила голову.

Одна за другой, в течение следующих минут, девушки завершали расчёты и поднимали руки. Кэй была четвёртой. Она откинулась на спинку стула, вымотанная. С удовлетворением отметила, что Барбара сдала листок последней. Офицер разложила все работы.

— Ну, в конце концов вы все справились. — В её голосе появилось некоторое смягчение. — Молодцы. Но слишком медленно! Помните: пилоты будут рисковать жизнью, опираясь на ваши вычисления. Представьте, что в кабине — ваш брат или жених. Не отправляйте их на бессмысленную и опасную миссию только потому, что вы не справились вовремя.

Она порвала листки и бросила их в корзину.

— Ещё раз. Начали.

Второй раз был быстрее — десять с половиной минут. В третьем Кэй справилась первой — за восемь минут и две секунды. Дважды Ситвелл давала им заведомо неверные координаты, позволяя им мучительно разбираться, прежде чем останавливала:

— Если данные явно ошибочны — не теряйте времени, говорите сразу. Мы сообщим в Стэнмор и MARU, чтобы перепроверили.

К своему удивлению, Кэй поняла, что ей это нравится. Было приятное ощущение ментального погружения — из кучи цифр вырисовывались дуги, точки на карте. А ещё — освобождение: нельзя было думать ни о чём постороннем. Она потеряла ощущение времени и почти расстроилась, когда Ситвелл объявила, что это был последний за день учебный запуск — с их лучшим временем: шесть минут пятнадцать секунд.

— Перерыв, дамы. Я поговорю с командиром крыла.

Кэй откинулась на спинку стула. Шея и плечи были сведены от напряжения. Она повертела головой — в мозгу осталась приятная, утомлённая боль, знакомая ей только по экзаменам в Кембридже.

— Молодец, Кэй, — сказала Джоан. — Идём покурим?

— Я бы с радостью подышала свежим воздухом.

— Пошли.

— А нас выпустят?

— А почему нет? Сейчас спросим.

Джоан подошла к Ситвелл, которая разговаривала с командиром крыла:

— Мэм, можно нам немного постоять на улице?

— Хорошо, только не уходите далеко.

Они поднялись по лестнице. Пока они были в подвале, стемнело. Снаружи шёл мелкий туманный дождь. В свете фонаря крошечные капли крутились в воздухе, как дым. Через дорогу в окнах штаба горели редкие огоньки. Джоан закурила. Кэй остановилась посреди тротуара, сняла фуражку и позволила сырости охладить голову. Позади доносились приглушённые голоса других женщин — они тоже выходили, переговариваясь шёпотом.

Она зевнула и только потом прикрыла рот рукой:

— Прости, я, кажется, никогда ещё так не уставала.

— У нас это называется головная боль конца смены. — Кончик сигареты Джоан ярко вспыхнул. — А ты чем занималась до войны, Кэй, если не секрет?

— Училась в университете. Меня призвали сразу после окончания. А ты?

— Я работала у брокера в Сити.

— В WAAF с какого года?

— С сорокового. Перед Битвой за Британию. Никогда бы не подумала, что окажусь здесь.

Кэй устала говорить. Она пригладила мокрые волосы и надела пилотку. Она подумала о немецких солдатах в лесах за семьдесят миль отсюда. В Медменхэме так и не смогли точно установить, как запускаются Фау-2. В июле они пересматривали все старые снимки Пенемюнде. За одним из гигантских земляных валов находился веерообразный участок берега — совершенно пустой. Они считали, что это и есть стартовая площадка. Кэй долго смотрела на него, пока не заметила очевидное:

— Сэр, взгляните сюда, — позвала она Старра.

Он наклонился к ней, положив руку на плечо:

— Что именно?

— Здесь нет железной дороги.

— И что с того?

— Это значит, что ракеты доставляют по шоссе. А значит — для запуска не нужен специальный бункер. Подойдёт любой участок бетона или асфальта.

Чаще всего труднее всего было заметить то, что прямо перед глазами.

К ним подошла одна из девушек:

— Джоан, дашь сигарету? Я потом отдам.

Это была Барбара. Она взглянула на Кэй:

— Ты, похоже, быстро врубилась.

— Бог знает почему. Наверное, в нашей работе в Медменхэме тоже много математики.

Барбара вставила сигарету в рот:

— Прости, что вела себя как стерва.

— Всё в порядке.

Сзади появилась Флора Дьюар:

— Лётный офицер Ситвелл хочет, чтобы мы все спустились вниз.

Барбара вернула сигарету:

— Чёртова Ситвелл.

Они спустились обратно в подвал и заняли свои прежние места вокруг центрального стола. Кэй обменялась кивками с несколькими другими женщинами — Джойс, Глэдис, Молли… Это было одно из лучших проявлений военного времени: как легко завязывалась дружба. То же самое произошло ещё в дни её первоначальной подготовки — женщины, с которыми в мирное время она и пяти минут бы не провела, становились почти как семья. Трудности сближали. Уже сейчас казалось, будто она знала их многие годы.

Лётный офицер Ситвелл вытирала доску. Когда последние следы формул исчезли, она повернулась к ним:

— Расписание смен то же, что и в Англии. Мы распределили вас по парам следующим образом…

Она взяла лист бумаги со стола:

— Офицеры Колвилл и Кэйтон-Уолш заступают на первую смену — с восьми утра.

Кэй взглянула на Барбару, но та смотрела прямо перед собой.

— Робинсон и Дьюар — вторая смена, с двух часов дня. Хеппл и Астор — третья, с восьми вечера. И, боюсь, Хэнди и Томас достаётся ночная вахта — с двух до восьми утра.

— Если у кого-то есть вопросы — останьтесь. Остальные — свободны. Транспорт ждёт, чтобы отвезти вас к вашим квартирам. Каждой будет выдан небольшой продуктовый набор — возьмите его с собой и передайте хозяйке дома. Помните, пожалуйста: многие бельгийские гражданские голодают. Возможно, вы и сами голодны — но будьте тактичны и ешьте скромно. Разумеется, можете взять логарифмические таблицы и линейку и тренироваться до тех пор, пока не будете решать задачи во сне. До завтра.

Фламандский вечер был тёмным, влажным, тихим. Кэй сидела на переднем сиденье джипа, с чемоданом и коробкой с продуктами в багажнике. Ей дали только имя — доктор Маартен Вермёлен — и адрес. Было ясно, что водитель не знал дороги. У него была нарисованная от руки схема, и время от времени он останавливался, и Кэй приходилось выходить и вглядываться в незнакомые уличные таблички. Они проехали через пустую площадь, пересекли мост. Свет фонаря отражался в чёрной воде. В редких окнах по широкой улице тускло мерцал свет за плотными шторами. Это, видимо, был старый центр города — по крайней мере, по зданиям с фасадной кладкой и резными окнами так казалось. Всё напоминало фламандскую живопись. Она бы не удивилась, увидев сторожа с фонарём.

После нескольких разворотов и того, как они дважды проехали мимо одной и той же церкви, джип въехал в мощёный переулок с высокими кирпичными стенами и старыми деревянными дверями. За ними виднелись силуэты домов. Водитель остановился, посветил фонариком на карту, потом на номер дома.

— Вот и всё, мэм.

— Вы уверены?

— Так здесь написано.

Они выбрались из машины. Водитель явно торопился, пробормотал, что ему ещё нужно развозить других девушек, вытащил чемодан и коробку, поставил их на мокрый тротуар, пожелал спокойной ночи и уехал. Кэй огляделась. Она не имела ни малейшего понятия, где находится, не говоря уже о том, как завтра добраться до банка. Она почувствовала короткий укол паники, но сразу же подавила его. По сравнению с полётами в одиночку на высоте восьми миль над Берлином это была ерунда. Она повернула металлическое кольцо дверной ручки, взяла чемодан, прижала коробку подмышкой и толкнула дверь плечом. Петли скрипнули и нехотя поддались.

Дорожка из истёртых камней вела через грязный сад к входной двери. Кэй позвонила и отступила назад, всматриваясь в фасад. В одном из окон наверху мелькнул свет, но его тут же закрыли шторой. Через минуту за дверью послышались шаги, лязг засовов, поворот ключа. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась половина лица пожилого мужчины.

— Доктор Вермёлен?

— Ja?

— Я офицер ВВС Великобритании, Анжелика Кэйтон-Уолш.

Старик закатил глаза, обнажая пожелтевшие белки, и раздражённо пробормотал что-то на фламандском.

— Простите, я не понимаю, — сказала Кэй.

— Je ne parle pas anglais!

— Peut-on parler français?

Он нехотя хмыкнул:

— Oui.

И снова — на помощь пришли монашки из школы Божьей Матери.

— Je suis l’officier de section Angelica Caton-Walsh de la force aérienne britannique. Vous m’attendez?

Он всмотрелся в её лицо, затем в коробку, потом снова на неё.

— J’ai dit à l’officier anglais: non!

Я сказал английскому офицеру: нет. Кэй пробормотала сквозь зубы:

— Вот как.

Она начинала терять терпение, стоя под дождём. Жестом указала на небо:

— Je suis désolée… mais je suis ici!

Он ещё немного поворчал, затем со вздохом открыл цепочку и впустил её.

Передняя напоминала дом её бабушки: чёрно-белый плиточный пол, изношенный коврик, тяжёлая деревянная мебель, обеденный гонг, металлический распятие, картинки с изображением святых, вышитые библейские цитаты, тиканье напольных часов и запах… не мёртвого, но старого, затхлого времени. В доме было холоднее, чем в джипе. Кэй поставила чемодан, но коробку оставила в руках.

Доктор Вермёлен запер дверь, задвинул засов. Он был лысый, костлявый, лет под шестьдесят, с пигментными пятнами на руках и черепе. Из-за плеч свисал свободный зелёный кардиган. Он крикнул вверх по лестнице:

— Амандин!

Послышался скрип половиц, и тут же начала спускаться женщина — будто заранее ждала. На ней были массивные ботинки и тёмное пальто, волосы подстрижены коротко, почти по-мужски. Через очки в тонкой оправе она внимательно осмотрела Кэй. Вермёлен сказал ей что-то по-фламандски, затем повернулся к Кэй:

— Ma femme.

Кэй протянула коробку:

— Это вам, — сказала она по-французски. — Простите за неудобство.

Женщина приняла коробку, заглянула внутрь, затем взглянула на Кэй уже немного теплее:

— Вам лучше пройти в тепло.

Кэй проследовала за ними мимо часов в кухню. Тапки Вермёлёна шлёпали по каменному полу.

Большой буфет был наполнен синим и белым китайским фарфором. Два высоких деревянных кресла с подушками и пледами стояли перед чугунной печкой. На столе лежала стопка старых книг в тканевых переплётах и пара шерстяных носков с дырками — их штопали. Мадам Вермёлен отодвинула шитьё и поставила коробку. Она аккуратно вынимала содержимое и рассматривала с выражением почти благоговейного изумления: две красные банки говядины Fray Bentos, армейские консервы с мясным рагу и овощами, пачка чая, три ломтика бекона в вощёной бумаге, банка сгущённого молока, маленькая буханка хлеба, коробочка с яйцами, плитка шоколада. Она выстроила всё это в ряд, как сокровища. Открыв коробку с яйцами, показала мужу три крохотных белых яйца, не говоря ни слова.

— Этого немного, — сказала Кэй. — Простите.

— Vous êtes très gentil, — сказал доктор Вермёлен. Он выглядел расстроенным.

— Простите нас, — внезапно добавил он по-английски. — Мы просили, чтобы вас к нам не направляли. У моей жены — как это называется? — он постучал себя по груди. — Angine.

— Стенокардия?

— Oui, angina — конечно, латинское слово. И мой сын тоже нездоров. Но, как вы сказали, вы здесь, и нам остаётся только принять это. Возможно, ненадолго. — Он указал рукой: — Ваше пальто. Садитесь. Согрейтесь.

Она сняла пальто, передала ему и села на одно из кресел, протянув руки к печке. Значит, он всё же говорил по-английски — и довольно хорошо. Зачем тогда притворялся?

Позади послышался громкий стук. Кэй обернулась — и вскрикнула. В окно задней двери вдавилось лицо — искажённое, замутнённое стеклом.

— Не пугайтесь, — сказал Вермёлен. — Это мой сын.

Он открыл дверь. Молодой человек с хромотой вошёл, неся мешочек. Бросил его на стол, сразу повернулся к Кэй, снял кепку — и показал густые тёмные волосы: короткие по бокам, длинные сверху.

— Это Арно, — сказал доктор. Он что-то сказал ему по-фламандски.

Арно поклонился, поцеловал Кэй руку. Был он примерно её возраста, очень бледный, но красивый. Лицо мокрое от дождя. Голод придал чертам остроту, подумала Кэй. Глаза тёмные, живые. С сильным акцентом он произнёс по-английски:

— Очень приятно познакомиться.

Он заглянул в мешок и достал четыре грязных картофелины. Подмигнул, победно улыбнулся:

— Voilà!

Кэй улыбнулась в ответ. Он украл их из чьего-то огорода, подумала она.

Предвкушая еду, семья Вермёленов повеселела. Арно снял промокший пиджак, уселся и стал снимать ботинки. Мадам Вермёлен вымыла картошку, бросила в кастрюлю и поставила на плиту. Открыла банку с рагу и переложила в другую кастрюлю.

Доктор ушёл в соседнюю комнату — мрачную, промозглую гостиную — и вернулся с бутылкой голландского яичного ликёра. Он разлил напиток по четырём крошечным рюмкам и протянул каждому. Он поднял тост — À l’amitié! — За дружбу! — и Кэй чокнулась с каждым из них. Сладкий, яичный вкус напомнил ей заварной крем — а значит, почему-то, и Рождество… от чего на мгновение стало особенно грустно.

— À l’amitié!

Кэй чокнулась со всеми. Напиток был сладкий, яичный, он напомнил ей заварной крем, а потому — Рождество. И на мгновение ей стало грустно.

Они сидели у печки, глядя на кипящую картошку. Доктор с горечью сказал:

— Немцы забрали всю картошку перед уходом — как будто у них в Германии своей нет!

Мадам Вермёлен подала рагу с картофелем. Доктор налил всем ещё по капле ликера. Все ели молча, с жадностью. Арно — с опущенной головой. Закончив, он доел и остатки с тарелки матери. Кэй пару раз с тоской взглянула на оставшуюся еду из коробки, но было ясно, что её берегут. При таком расходе хватит на неделю. Она мысленно упрекнула себя — завтра в офицерской столовой она поест нормально. После ужина мадам Вермёлен убрала посуду, затем нарезала каждому по квадратику твёрдого безмолочного армейского шоколада.

Арно спросил по-французски:

— Простите, мадемуазель, но почему вы в Мехелене?

— Боюсь, мне нельзя говорить.

— Но вы где-то рядом размещены?

— Честно говоря, я и сама не знаю где. Мне завтра в восемь на дежурство, и я не уверена, как туда добраться.

— Тогда мы нарисуем вам карту! Как называется улица — вы можете сказать? — Он улыбнулся. — Или это тоже секрет?

— Кажется, Конегин Астридлаан.

— Но мы знаем её, конечно! Главная дорога на юге. Там была немецкая штаб-квартира.

— Теперь там наш штаб.

Был найден лист бумаги, карандаш. Все трое Вермёленов, споря по-фламандски, нарисовали ей подробный план.

Она изучила аккуратные подписи, стрелки маршрута.

— Это далеко?

Арно пожал плечами:

— Минут пятнадцать пешком — не больше.

— Спасибо. — Она сложила карту и убрала в карман. — А теперь, пожалуй, мне стоит лечь спать — мне рано вставать.

— Конечно, — сказал доктор. — Позвольте проводить вас.

Наклоняясь за пальто, она заметила, что Арно наблюдает за ней.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее.

В холле доктор настоял, чтобы сам нёс её чемодан. Она осмотрелась: высокий потолок, религиозные артефакты, тяжёлые деревянные двери. Слишком торжественно для обычного дома.

— Вы здесь принимаете пациентов?

Он рассмеялся:

— Je ne suis pas ce type de docteur! — Он открыл ближайшую дверь и включил свет. Кэй вошла следом. Это был кабинет, знакомый по Кембриджу: полки до потолка, заваленные книгами, стопки на полу и на столе, тяжёлые бархатные шторы, покрытые пылью, и резкий запах табака.

— До войны я преподавал в Антверпенском университете. Я доктор философии — что нынче, конечно, мало кому нужно.

— Напротив. Философия сейчас нужна как никогда.

— Верно! — Он впервые по-настоящему улыбнулся. Лицо его изменилось. Он оказался не таким уж старым.

На столе стояли старинные фотографии в серебряных рамках. Одна — два подростка на пляже с футбольным мячом. Она узнала Арно по густым волосам. Второй — младше. Похожи как близнецы, даже выражения лиц.

— У вас был ещё один сын?

Она сразу пожалела о вопросе. Его улыбка исчезла. Он взял фото.

— Это Гийом. Он погиб на войне.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. — Он положил фотографию лицом вниз и жестом пригласил: — Пойдёмте?

Они поднялись на первый этаж. Узкая лестница вела выше, но доктор свернул в тёмный коридор. В конце включил свет и открыл дверь. Просторная, но пустая комната: ковёр, латунная кровать, тумбочка, комод, стул, столик, платяной шкаф. Бархатные шторы. Распятие над кроватью. Абажур с кисточками. Свет был тусклым, и, казалось, что в комнате не бывали годами.

Вермёлен поставил чемодан и указал через коридор:

— Ванная — там. Простите, горячей воды нет. Но Амандин может вскипятить чайник на кухне, если вы хотите.

— Нет-нет, совсем не нужно. Простите, что доставляю вам столько хлопот.

Он колебался, затем всё же улыбнулся — едва заметно.

— Alors — bonne nuit.

— Спокойной ночи. Спасибо.

Она прислушалась к шороху его домашних тапочек, удаляющемуся по коридору вниз по лестнице. Закрыв дверь, оглядела комнату. По крайней мере, здесь было сухо — в отличие от барака в Дэйнсфилд-Хаусе — и уединённо. Но сейчас она бы многое отдала, чтобы оказаться в Англии с подругами, болтать с ними после смены. Глупая мысль! Она покачала головой, отгоняя её. Себе она прощала любые грехи, кроме жалости к себе.

Она подняла чемодан на кровать, открыла его и принялась распаковываться: запасную форму убрала в комод и шкаф. Белую хлопковую ночную рубашку разложила поверх покрывала. Логарифмическую линейку и таблицы положила на письменный стол. Никакой гражданской одежды, ни книг, ни фотографий из дома она с собой не взяла. Завела походные часы, поставила будильник на 6:30. Раздвинула шторы и приложила ладони к стеклу — за окном было чёрным-чёрно.

Сев за стол, Кэй открыла книгу логарифмов. Лётный офицер Ситвелл выдала им список уравнений («Домашнее задание, леди») для тренировки вне смен. Полчаса она добросовестно работала с логарифмической линейкой, пока глаза не стали слипаться от усталости. Где-то вдалеке пробил колокол. Девять часов.

Она сняла фуражку и распустила волосы, сняла китель и повесила его. Взяв свою косметичку, она перешла через коридор в ванную, нашла среди вещей кусок мыла, затем закатала рукава и вымыла руки и лицо, вытираясь маленьким тонким полотенцем — дома такое использовали бы для сушки посуды. Она почистила зубы.

Вернувшись в комнату, она сняла галстук, рубашку и юбку, сбросила туфли и стянула плотные чулки. Её кожа покрылась мурашками от холода. Она расстегнула пояс для чулок, а когда потянулась за спину, чтобы расстегнуть лифчик, вспомнила, как Арно поцеловал ей руку и с каким взглядом смотрел, когда думал, что она не заметила. Надеть ли ночнушку поверх нижнего белья? Заслонить дверь стулом? Мысли эти она тут же отмела. Он, по всей видимости, был ранен — она справится, если что. Она сняла лифчик и уродливые армейские трусы WAAF с резинками на талии и бёдрах — «убийцы страсти», как их называл Майк. Как же ей хотелось, чтобы он сейчас был рядом, лежал в кровати, смотрел на неё, ждал её… Нет, не стоит больше о нём думать. Она надела ночную рубашку, отвернула одеяло, сложила две тонкие подушки одну на другую. Подошла к двери, выключила свет и быстро юркнула в постель.

Простыни были не первой свежести, пахли затхло, как старый дождевик. Она натянула одеяло до подбородка. В древнем доме стояла тишина. Ни звуков, ни света. В голове кружился хоровод алгебраических формул. Она опасалась, что не сможет заснуть. Но через две минуты уже спала.

Во сне она видела, как ракета, увенчанная белым шлейфом цифр и символов, поднимается вдали в бледно-голубое небо.

11

— Шах, — сказал Зайдель.

Он убрал пальцы с коня и с довольной улыбкой откинулся в кресле. Граф наклонился над доской, расставив колени и опершись предплечьями на бёдра. Кончики пальцев нервно постукивали друг о друга.

— Так, посмотрим… — Обычно он выходил победителем из этих регулярных партий, но сегодня его мысли были заняты другим, и он допустил ряд ошибок. Его ферзь был выведен из игры. Король, окружённый слабой охраной, оказался в ловушке между ладьями и конями Зайделя.

— Сдаёшься? — спросил Зайдель.

— Вовсе нет. — Тот подставлял коня, чтобы белый король его взял, но это была ловушка: через три хода — мат. — Надежда умирает последней. — Граф сделал ход королём за линию пешек.

— Знаешь же, что ты просто продлеваешь мучения? — Но, наклонившись над доской снова, лейтенант нахмурился: вдруг он что-то упустил?

Граф откинулся на спинку. Офицерский клуб находился на втором этаже отеля «Шмитт», в небольшой гостиной с видом на набережную. Море в темноте не было видно, но слышалось ясно. Атмосфера была подавленной. Обычно по вечерам полковник Хубер играл на рояле — «Дуэт жандармов» или что-то из «Весёлой вдовы» — но сегодня он сидел тихо с лейтенантом Кляйном и ещё парой офицеров. Граммофон стоял в углу, нетронутый. Кресло у окна, в котором обыкновенно читал вестерны лейтенант Шток, оставили пустым в знак уважения. В углу оберштурмбаннфюрер Дрекслер курил сигару и развлекал двоих эсэсовцев, приехавших из штаба в Гааге. Штурмшарфюрер Бивак был с ними. Время от времени он бросал взгляды в сторону Графа. На разборе взрыва ракеты он с вызовом поинтересовался, почему Граф отсутствовал на запуске.

— Почему? Вы бы предпочли, чтобы я сгорел вместе с ракетой?

— Разумеется, нет. Мне просто любопытно, почему патруль СС сообщил, что в момент взрыва вы находились в закрытой зоне у берега, довольно далеко от места запуска.

— Я, очевидно, передавал сигналы британской подлодке.

Когда Зайдель не сдержал смешок, Бивак резко повернулся к нему:

— В этом нет ничего смешного, лейтенант!

— Я это понимаю. Шток был моим другом. Не вам читать мне нравоучения.

— Довольно, господа, — оборвал их Хубер. И, обращаясь к Биваку, пояснил: — Доктор Граф прибыл из Пенемюнде как технический связной офицер — в связи с множеством доработок ракеты. Его присутствие на каждом запуске не требуется — это физически невозможно.

— Я не утверждаю, что доктор Граф виновен, — ответил Бивак, — но если бы он был там, возможно, заметил бы неисправность ракеты. Очевидно же, что неисправность была. Возможно ли, что это был саботаж?

— Крайне маловероятно, — сказал Хубер. — Практически невозможно. Хотя безопасность — в ведении СС.

Все обратили взгляды к командиру СС. Дрекслер, несмотря на свою внушительную фигуру и высокое звание, говорил с подчеркнутой вежливостью — его репутация не позволяла иного.

— Меры безопасности очень строгие. Ракеты тщательно охраняются с момента выхода с завода — из Нордхаузена — и вплоть до доставки сюда. На всём пути они под присмотром технических частей. Да, в начале кампании были случаи саботажа со стороны иностранных рабочих на заводе, но мы приняли жёсткие меры — и с тех пор подобных инцидентов не зафиксировано.

Жёсткие меры, подумал Граф. Лучше даже не представлять, что это значило. Ему хотелось сказать: послушайте, вы что, сошли с ума? Эта ракета — самый сложный инженерный проект в истории, и никто из её разработчиков не рассчитывал, что их будут собирать как сосиски — по одной каждые полтора часа. Но вслух он произнёс:

— Ракета проверяется и перепроверяется технической частью с момента прибытия на станцию. Так что если только штурмшарфюрер Бивак не считает, что среди наших солдат завелись диверсанты…

— Я этого не говорил!

— …значит, взрыв произошёл из-за технической неисправности. Или, точнее, из-за цепочки неисправностей, наложившихся друг на друга. Я осмотрел место с лейтенантом Зайделем, но там нет ничего такого, что дало бы нам прямую подсказку, что именно пошло не так. Нам остаётся только строго следовать предзапусковой процедуре и не сокращать её ни при каких обстоятельствах — даже если есть искушение запускать как можно больше ракет в день.

Хубер вспыхнул и злобно уставился на Графа, но промолчал.

— Шах, — сказал Зайдель.

Граф опустил взгляд на доску. Он думал о девушке в лесу под Вассенаром. Что она там делала? Он не жалел, что отпустил её. В нынешнем настроении СС, если бы он её сдал, расстрел был бы ещё лёгким исходом. Он положил палец на короля. Можно было снова сделать ход — потянуть время. Может быть, Зайдель ошибётся, он не самый сильный игрок. Но Графу стало лень. Он опрокинул фигуру.

— Сдаюсь.

— Наконец-то! — Зайдель быстро начал убирать фигуры, словно опасаясь, что Граф передумает. — Ещё партию?

— Прости, я слишком устал.

— Тогда по рюмке? — Он кивнул ординарцу: — Два коньяка.

— Коньяка нет, герр обер-лейтенант.

— А что есть?

— Кюрасао.

Зайдель сморщил нос:

— Пусть будет он.

Когда ординарец ушёл, Граф спросил:

— Это заведение сегодня утром…

— Что с ним?

Зайдель складывал фигуры в коробку.

— Кто эти женщины?

— Да кто угодно. Немного голландок, француженки, польки. Всё официально, армия его курирует.

— А где берут женщин?

— В основном узницы из лагерей. Есть и прежние профессионалки. А что?

— Звучит мрачно.

Зайдель пожал плечами:

— Все хотят выжить.

— Ты бывал там?

— Раз или два.

Ординарец вернулся с двумя стаканами ярко-синей жидкости.

Граф сказал:

— Похоже на медный купорос.

— И пахнет так же. — Зайдель сделал глоток. — Но на вкус не так уж плохо. Попробуй.

Он подождал, пока Граф пригубит.

— Что скажешь?

— Бензин с апельсиновым оттенком. — Тем не менее он осушил стакан. Поиграл им немного в руках, затем поставил на стол. — Пойдём?

— Куда?

— В это заведение.

Зайдель рассмеялся:

— Милый Граф, ты меня поражаешь каждый день. Ты серьёзно?

— Нет. Не совсем. Забудь, что я сказал.

— Но теперь ты мне подал мысль. — Зайдель осушил свой стакан. — Почему бы и нет? По крайней мере, выберемся из этого морга.

Граф чувствовал, как за ними наблюдают, пока они направлялись к двери.

Хубер окликнул их:

— Спокойной ночи, господа!

Они спустились по лестнице мимо чёрно-белых фото довоенных курортников и вышли на пустынную набережную. Ветер нёс запах соли и водорослей. Где-то хлопал навес. Стальной трос глухо стучал о металлический столб. Огромная громада «Палас-отеля» с башнями и куполами напоминала севший на мель океанский лайнер. Вид на пляж заслоняла бетонная стена с колючей проволокой.

«Кюбельваген» Зайделя одиноко стоял на пустом пятачке. Он включил затемнённые фары, завёл мотор и вывернул по мокрому асфальту. Граф высунул руку в окно и почувствовал брызги.

Зайдель спросил:

— У вас в Пенемюнде, наверное, были женщины?

— Конечно. Сотни.

— И? Какие они были? Молодые? Старые?

— В основном молодые. Секретарши. Ассистентки. Были и математики. Старшим инженерам разрешали привозить семьи.

Зайдель на секунду замолчал.

— Ты женат, если не секрет?

— Нет. А ты?

— Да. А что? Думаешь, имеет значение, если я пойду в бордель?

— Не для меня.

Зайдель рассмеялся:

— Ну если у вас там было столько женщин, ты, Граф, наверняка нашёл свою?

— Нашёл.

— И?..

— Её звали Карин. Она погибла во время авианалёта.

— Ах… Прости.

Граф снова высунулся в окно, подставил лицо ветру. За всё время в Голландии он впервые произнёс её имя вслух.

Атака Королевских ВВС на Пенемюнде, получившая кодовое название «Операция Гидра», была проведена в почти идеальных условиях: в ночь с 17 на 18 августа 1943 года, под безоблачным небом при полном месяце. В 23:00 восемь «Москито» сбросили сигнальные огни и пару десятков бомб над Берлином, чтобы ввести немцев в заблуждение, будто целью атаки станет столица. Люфтваффе подняли в воздух 150 истребителей. Пока они прочёсывали пустое небо над городом, а 89 батарей ПВО выпустили более 11 000 снарядов по мнимым противникам, ровно после полуночи, в 200 километрах к северу, 600 тяжёлых бомбардировщиков пересекли побережье.

Население Пенемюнде в ту ночь составляло почти двадцать тысяч человек: инженеры, учёные, техники и их семьи; механики, клерки, секретарши, машинистки, охранники, повара, учителя, строители и иностранные рабы — в основном французы и русские. Вечер того вторника был жарким и тихим. Рабочие-рабы были заперты в деревянных бараках за электрифицированным забором. Немцы гуляли по душистым сосновым рощам и сидели на песке. На пляже, с которого был виден корпус сборки ракет, играли в волейбол.

Граф заплыл далеко, лёг на спину, направив ноги к закату. Солёная вода легко держала его на поверхности. Достаточно было время от времени вращать руками, чтобы плавать без усилий. Поверхностный слой был тёплым после долгого лета, но внизу чувствовалась холодная глубина, и течение тянуло его к востоку, в открытое море. Движение волн заставляло тело изгибаться в такт. Он отдался течению настолько, насколько осмелился, потом перекатился на живот и поплыл обратно, изо всех сил работая руками против течения — туда, где Карин, её стройный силуэт обрамлённый закатом, ждала с полотенцем.

Он встретил её весной. Она была новой личной помощницей заместителя фон Брауна и непосредственного начальника Графа — доктора Вальтера Тиля. В её обязанности входило всё: от организации встреч вспыльчивого начальника до присмотра за его двумя детьми. Её все любили: она была красива, умела создавать уют. Когда он пригласил её на свидание и она согласилась — он был просто поражён. После войны она хотела преподавать в детском саду. Ей было двадцать три. Он уже решил, что женится на ней, собирался попросить её — возможно, именно в тот вечер, если бы всё пошло иначе. Но ей не нравилось, когда он уплывал так далеко, и её тревога в тот день проявилась в редкой для неё раздражительности.

Он вышел на берег, капая и задыхаясь. Она протянула ему полотенце, отвернулась с хмурым видом и пошла обратно на пляж собирать вещи. Он переоделся из купального костюма под полотенцем, балансируя сначала на одной ноге, затем на другой. Быстрый поцелуй в тёплую щёку, солёный вкус моря — и вот её уже нет, она уходит в сторону старого довоенного отеля, где жили незамужние сотрудницы.

Раздражённый, с испорченным настроением, Граф двинулся назад по лесной дороге в душный вечер, через охраняемый вход в зону экспериментального комплекса. Его холостяцкая квартира находилась на втором этаже здания №5, рядом с административными помещениями. Таких квартир было около дюжины — одну из них занимал фон Браун. Он принял холодный душ, чтобы остыть, повесил плавки сушиться на подоконник ванной и лёг голым под простыню.

Он ожидал налёта. Летом он несколько раз замечал в небе тонкую полоску пара, будто царапину ногтя на безоблачном кобальтовом фоне. Он подозревал, что британцы проводят аэрофотосъёмку. И всё же, когда сирена разбудила его вскоре после полуночи, первой реакцией было остаться в постели, вслушиваясь в привычное гудение вражеских бомбардировщиков, летящих по «берлинскому коридору» к столице. Он ждал отбоя. Прошло несколько минут. Затем раздалась быстрая канонада зениток. Он вскочил с постели и подбежал к окну. Полная луна заливала всё серебром. Здания отбрасывали резкие тени. За мастерскими и лабораториями вспышки зенитного огня поднимались, как гирлянда из стеклянных бусин. Странные световые фигуры — красные, зелёные, жёлтые — висели в воздухе, как новогодние украшения. Белые осветительные ракеты медленно спускались на парашютах. С крыш били пулемёты. Всё происходило в южной части острова. Он смотрел, зачарованный, пока не понял, что пора бы уже идти в укрытие. Он ещё натягивал ботинки, когда мощный взрыв выбил окно, у которого он только что стоял.

Он побежал по коридору, вниз по лестнице. Входная дверь валялась поперёк ступеней, сорванная с петель взрывной волной. Она качалась под его шагами, как качели. Он вышел в дымовую завесу из искусственного тумана. Всё казалось нереальным, как во сне. Здесь и там химический туман отливал розовым и красным от пылающих зданий. Луна, казалось, мчалась по разрывам в дымке. Он различал узкую полоску звёзд, яркие лучи прожекторов, сражающихся с небом. Бомбардировщиков не было видно, но их двигатели гудели тяжело и низко между оглушающими взрывами. В панике мимо него пробегали тени. Минуту он стоял, словно зритель фантастического светозвукового спектакля. Только ощутив жар, он пришёл в себя и побежал по улице, за угол — в сторону убежища.

У подножия лестницы, в низкой бетонной камере, дюжина людей сидела, прижавшись к стенам. Убежище было только что вырыто, и в нём сильно пахло известью. Лампа под потолком качалась от каждого взрыва. Свет мигал. Граф узнал несколько инженеров. Никто не разговаривал. Все смотрели в пол. Постепенно интервалы между взрывами становились длиннее, и, прождав около пяти минут в тишине, Граф решил пойти на поиски Карин.

В ярком лунном свете он увидел, что здание штаба уничтожено, как и конструкторский блок и офицерская столовая, но аэродинамическая труба и лаборатории телеметрии уцелели. Он вышел через охраняемые ворота и пошёл по дороге. Та была покрыта тонким белым песком, как будто недавно прошёл шторм. Самолёты всё ещё гудели в небе. Мелкие обломки, осколки и стреляные гильзы сыпались с неба и шуршали по дороге и деревьям, словно град. Бомбардировщик «Ланкастер», у которого один двигатель горел, пронёсся низко над ними и скрылся в сторону моря. Один из ангаров с ракетами горел. Но сильнее всего пострадали жилые постройки. Несколько участков посёлка и лагерь рабов пылали. Сотни заключённых в полосатых робах сидели в поле у дороги, сцепив руки за головой, под охраной эсэсовцев с автоматами.

Как только он дошёл до комплекса, где жила Карин, он понял, что она мертва. Большой отель стоял без окон и крыши, выгоревший дотла. Вдоль дорожки лежали обугленные тела. Он заставил себя посмотреть им в лица, но ни одного знакомого. А вдруг она жива? Повсюду ходили люди. Он окликал: «Карин Хан? Никто не видел Карин Хан?» Он встал, уперев руки в бока, и попытался представить, что бы она сделала, когда началась бомбардировка, куда могла пойти. Он повернул обратно в сторону жилого комплекса.

«Мне нужно найти доктора Тиля. Кто-нибудь знает, в порядке ли семья Тиль?»

Он нашёл их через десять минут — в школьном зале. Позже он узнал, что их дом получил прямое попадание. Щель, в которой они укрывались, превратилась в воронку, их заживо засыпало песком. Без очков Тиль выглядел иначе, но, в отличие от тел из женского лагеря, его лицо было спокойным и не изуродованным. Такой же была и его жена Марта, и дети — Зигрид и Зигфрид. И там же, чуть поодаль, с головой, наклонённой набок в знакомой ему манере, лежала Карин.

Они остановились у контрольно-пропускного пункта в начале улицы Вассенаар и ждали, не заглушив мотор. Эсэсовец посветил фонарём в их лица, затем на документы. Вернув их, он слегка подмигнул: «Хорошего вечера.» Другой охранник поднял шлагбаум.

Граф начинал жалеть, что согласился на эту затею. Он бы предложил всё отменить, но Зайдель был как охотничья собака, почувствовавшая след. Он сидел на краю сиденья, сгорбившись над рулём, вглядываясь в затемнённую дорогу. При каждом доме он сбавлял скорость и бросал короткий взгляд. Бормотал: «В этом чёртовом затемнении легко промахнуться…»

Особняки, скрытые за калитками и зарослями, шли один за другим — тёмные, безмолвные, заброшенные, каждый со своим стилем: одни — деревенские, другие — модерн, третьи — вычурные, как уменьшенные Версали. Тут было много денег, подумал Граф. Десятилетия, века богатства. Он сказал:

— Удивительно, что их ещё не разграбили.

— Не верь. Один из моих парней спрятал Вермеера под кровать. Настоящего, чёрт возьми, Вермеера! Его отправили в штрафбат на Восточный фронт.

— Это же почти смертный приговор.

— Практически. Дисциплина, дорогой Граф. Дисциплина! Армия рвёт на себе рубашку, защищая местную собственность. Местных людей — куда меньше. А, вот оно!

Он резко повернул руль, и они въехали в гравийную аллею. Насколько Граф мог рассмотреть в свете фар, дом был XIX века — квадратный, три этажа, во французском стиле, с ставнями и высокой крышей. У входа стояли несколько служебных автомобилей. У крыльца скопились листья. Окна были затемнены. Когда Зайдель заглушил двигатель, воцарилась глубокая тишина.

— Ты уверен, что это то самое место?

— Конечно. Ты всё ещё хочешь туда пойти?

— Почему бы и нет.

Он пошёл за лейтенантом к ступеням. Зайдель нажал звонок. Не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь. Они вошли в большой холл, слабо освещённый красными абажурами. Лестница поднималась прямо впереди. Сбоку — двери. Где-то слышалась тихая музыка. Граф внезапно подумал, хватит ли у него денег.

— А сколько это вообще стоит?

— Сотня. Плюс чаевые — девушке. Или девушкам.

Одна из дверей открылась, и вышла женщина — полная, тёмноволосая, лет сорока. Её веснушчатая грудь едва удерживалась в вырезе чёрного бархата. Граф вежливо снял шляпу. Она узнала Зайделя — или сделала вид — и широко развела руки:

— Лейтенант! Какая радость вас видеть! Поцелуй для мадам Ильзы.

В её немецкой речи явно звучал восточноевропейский акцент, который Граф не смог определить. Она подставила лицо, и Зайдель поцеловал её в обе щеки — как родную тётю.

— А это кто?

— Это мой друг, доктор.

— Доктор! Позвольте взять ваше пальто, — сказала она Графу. Он расстегнул его и передал ей вместе с шляпой. Зайдель протянул ей свою фуражку. Она аккуратно повесила всё на вешалку. Граф заметил ещё пять фуражек — три серые вермахта, две чёрные СС — и кожаное офицерское пальто.

— Ну вот! Пойдёмте.

Она провела их через дверь в бар. В воздухе висели плотные слои сигаретного дыма, недвижные в красноватом полумраке. Граммофон играл сентиментальную песню в исполнении Мими Тома. Четверо или пятеро мужчин развалились в удобных креслах, вытянув ноги в сапогах, с расстёгнутыми мундирами, курили. На подлокотниках их кресел сидели девушки. Один эсэсовец, с опущенной на грудь головой, похоже, уснул на диване, обняв двух женщин, по одной с каждой стороны, которые шептались у него за спиной. У стойки бара толпилось ещё несколько женщин. Официантка, обнажённая по пояс, несла поднос с пустыми бокалами. Ильза подвела их к тёмному углу, где стояла пара кресел лицом друг к другу, и кивнула официантке.

— Что будете пить?

— У вас есть коньяк? — спросил Зайдель.

— Конечно, есть, — с обидой ответила она.

— Видишь, — сказал он Графу, — не зря пришли.

— Коньяк, — велела Ильза. Официантка удалилась.

— Ты уже успел осмотреться? Есть кто-то тебе по вкусу?

Граф огляделся. Девушки из леса он не увидел. Зайдель спросил:

— Та рыжая, Марта — она ещё здесь?

— Сейчас посмотрю, свободна ли. А ваш друг? — обратилась она к Графу.

— Что ищет доктор?

Он вглядывался в лица у бара:

— Блондинку. Молодую. Невысокую.

Зайдель рассмеялся:

— Ты та ещё загадка, Граф! У тебя и любимый размер обуви, небось, есть?

Хозяйка кивнула одобрительно:

— Думаю, у меня есть идеальный вариант.

Она направилась к бару. Зайдель достал пачку сигарет и предложил одну Графу. Принесли коньяк. Граф выпил залпом и протянул стакан для повторения. Они откинулись в креслах. Лейтенант закрыл глаза и начал дирижировать мелодии указательным пальцем. Он подпевал Мими Тома: «Спи, малыш, спи, и пусть тебе приснится сказка…»

Ильза вернулась с высокой молодой женщиной с кудрявыми медными волосами, которая сделала усилие, чтобы изобразить радость от встречи с Зайделем. За ней, миниатюрная на её фоне, шла девочка-куколка в обтягивающем атласном алом платье без рукавов. Ярко-красная помада и густая тушь делали её почти неузнаваемой. Завидев Графа, она сразу потеряла дежурную улыбку. Остановилась и слегка откачнулась назад на высоких каблуках. Марта уже устроилась на коленях у Зайделя и обвила его шею руками. Ильза, как мать, представляющая ребёнка на смотринах, направила блондинку вперёд, держа её за плечи:

— Это Фемке. — Граф поднялся. — Видишь, милая, какой он вежливый, — прошептала она ей в ухо. — Настоящий джентльмен! Как он смотрит на тебя — сразу видно, ты ему нравишься. Почему бы тебе не отвести его наверх?

Девушка колебалась. Ильза решительно подтолкнула её:

— Иди, милая.

Медленно, с неохотой, не глядя на Графа, а будто сквозь него, куда-то в точку за его плечом, Фемке протянула руку. Он взял её — в её тонких холодных пальцах не было ни малейшего усилия — и пошёл за ней прочь из бара в пустой холл. Как только они скрылись из виду, она выдернула руку и прижалась спиной к стене. Тихо, по-немецки, она спросила:

— Что это? Вы из гестапо?

— Нет.

— Вы выглядите как они.

— Но я не из них.

— Где ваша форма?

— У меня нет формы, я инженер.

— Если вы не из гестапо, тогда чего вы хотите? — спросила она почти раздражённо, словно он напрасно тратит её время.

— Это ты у меня спрашиваешь? — Он показал ей следы укуса, у основания большого пальца.

— Как ты думаешь, чего я хочу? Я хочу поговорить с тобой.

Она открыла рот, чтобы ответить. Над ними хлопнула дверь. Они оба вскинули головы. По лестничной площадке прошли тяжёлые шаги. Сначала показались яловые сапоги, затем — чёрные брюки, и, наконец, офицер СС, застёгивающий китель на толстом животе. Он остановился у подножия лестницы, осмотрел себя в зеркале, пригладил волосы. Повернулся, увидел их, дружелюбно кивнул Графу и скрылся в баре. Фемке подождала, пока он не ушёл, затем взглянула на Графа и начала подниматься по лестнице. На полпути она обернулась через перила:

— Ну что?

Она подождала, пока он последует за ней, и пошла дальше — тонкая, прямая, почти бесплотная фигура в красном платье, неуверенно балансируя на высоких чёрных каблуках. Стены лестницы украшали портреты бюргеров XVIII века, их глаза провожали пару с явным неодобрением. На площадке стоял стол с римским бюстом. Она прошла мимо и поднялась выше, по узкой лестнице, на второй этаж. Распахнула дверь и жестом пригласила его войти.

В комнате горели свечи, создавая соблазнительный полумрак. Она включила верхний свет — и очарование рассеялось. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Её слегка трясло. Заметив, что он это увидел, она скрестила на груди худые обнажённые руки, будто пытаясь скрыть дрожь.

— Ну? Что дальше? Мы трахаемся или как?

Она выглядела такой юной — крошечной и дерзкой — что ему почти стало смешно.

— Нет, не беспокойся. Без обид, но я не хочу.

Его внезапно охватила усталость. И опьянение. Он подошёл к кровати и сел на край. Из соседней комнаты доносился скрип пружин, ритмичные удары изголовья о стену. Женский голос вскрикнул. Он закинул ноги на матрас и лёг во весь рост. Кровать была куда мягче, чем его койка в Схевенингене. Комната закружилась. Он закрыл глаза. Слышал, как девушка перемещается по комнате. Когда снова открыл их, она стояла над ним, направив в его горло кухонный нож.

— Если ты собираешься меня сдать, я лучше убью тебя сейчас — хоть одного грязного боша с собой заберу.

— Если бы собирался, уже давно бы это сделал. Убери нож.

Он вновь закрыл глаза. Чувствовал себя так же, как вечером перед налётом на Пенемюнде — оторванным от реальности, словно дрейфующим над глубокой холодной водой. Потом он услышал, как она отходит от кровати, как открывается и закрывается ящик.

— Сколько тебе лет?

Пауза.

— Восемнадцать.

— Что ты делала утром в лесу?

— Услышала ночью взрыв. Захотелось посмотреть, когда рассветёт.

— Зачем?

— Просто любопытно. Солдаты уже ушли.

Он открыл глаза и приподнялся на локте. Она стояла, прижавшись спиной к туалетному столику, и смотрела на него.

— Фемке, да? Это нидерландское имя?

Она не ответила.

— Ты, должно быть, очень уж любопытная, раз рискнула попасть под пулю. Не верю, что ты такая глупая. Не уверен, что вообще тебе верю.

Она нахмурилась и уставилась в пол.

Усталый, он перекатился на бок и опустил ноги на ковёр. Оглядел комнату — словно капсула времени из другого мира. Маленькое кресло, обитое розовой тканью. Розовые занавески. Обои в узор из розовых пуделей с бантиками — те скакали, играли, вставали на задние лапки. Он подошёл к платяному шкафу, открыл его и провёл рукой по платьям. На вешалке висел маленький жокейский пиджак. На полу шкафа аккуратно стояли девчачьи туфли, сапожки для верховой езды, балетные пуанты. Он закрыл дверцы, перешёл к комоду и начал открывать ящики — блузки, носки, нижнее бельё. Ящики остались открытыми. Он опустился на колени и заглянул под кровать. Пусто. Встал.

Он указал на туалетный столик:

— Отойди, пожалуйста.

Она колебалась. Он мягко положил руки ей на плечи и осторожно отодвинул в сторону. Она наблюдала, как он открыл ящик. Рядом с ножом и пачкой армейских презервативов («Vulkan Sanex»), аккуратно разложенные на листе газеты, лежали обгоревшие фрагменты двигателя ракеты Фау-2, каждый не больше кулака. Он сразу узнал детали: часть турбинного насоса, охлаждающее сопло камеры сгорания, запорный клапан от бака с алкоголем, ещё несколько элементов.

— И что ты, чёрт возьми, собиралась с этим делать?

— Мне было интересно.

— Да брось! Говори правду!

Она пожала плечами:

— Думала, может, кто-нибудь заплатит.

— Кто? Англичане? Они могут подбирать это хоть каждый день на улицах Лондона.

— А кто сказал, что я говорила про англичан?

— Ты в Сопротивлении, да?

Она отвела взгляд, не ответив.

— Они просят тебя подслушивать офицеров, когда те пьют? Постельные разговоры... И передавать, что услышала?

Из соседней комнаты донеслись учащённые удары изголовья о стену. Женский голос вскрикнул. Всё стихло. Боже, подумал он, во что мы превратились?

Он начал запихивать фрагменты ракеты в карманы.

— Я забираю это. Если тебя с этим поймают — расстрел, без вариантов.

— А тебе-то какое дело?

Он закрыл ящик. Его руки были покрыты копотью, карманы оттопырены.

— Что ты хочешь знать? — резко спросил он. — Я могу рассказать что-то действительно полезное. Например, ракета ненадёжна — сейчас у нас отказ примерно у одной из десяти. Но главная проблема — нехватка жидкого кислорода. Наш главный завод во Франции захвачен. В Германии семь заводов, производят по двести тонн в день — хватает лишь на двадцать пять запусков. Передай своим: если хотят остановить ракеты, пусть не тратят силы на бомбёжку стартовых площадок — пусть бьют по заводам жидкого кислорода и железным дорогам.

Она нахмурилась:

— Ты сумасшедший, что ли?

Он сделал шаг к двери, но она преградила путь:

— Если спустишься слишком быстро, будут подозрения.

— Ладно.

Он снова лёг на кровать. Она села в кресло. Пару минут оба молчали. К его удивлению, первой заговорила она:

— Мы все думали, Германия уже проиграла. А потом ракеты — ушли и снова вернулись. Что это значит? Вы снова побеждаете?

— Нет, мы проигрываем.

— Когда?

— Скоро. Возможно, в следующем году. Давно ты в Вассенаре?

— Три месяца.

— А до этого где была?

— В лагере. За кражу.

— Откуда ты?

— Гронинген.

— Это на севере?

Она кивнула.

— Есть шанс сбежать? Я бы достал машину. Ты могла бы спрятаться на заднем сиденье.

Он и сам понимал, насколько это нелепо.

Она покачала головой:

— Слишком далеко.

Из соседней комнаты послышались шаги. Хлопнула дверь. Чьи-то шаги удалялись по коридору.

— Мне стоит пойти к ней — проверить, в порядке ли она. А ты можешь уходить.

У двери он достал бумажник и отсчитал двести марок.

Она покачала головой:

— Заплати Ильзе.

— Нет, это тебе.

— Я же ничего не сделала.

Она открыла дверь.

Он в нерешительности задержался:

— Ну… удачи.

Он убрал деньги обратно в бумажник и спустился вниз.

12

Что можно сказать в пользу будильника Кэй — того самого, что она получила от матери в день, когда её призвали в женские ВВС, — так это то, что он ни разу не подвёл её, как бы крепко она ни спала. Его звон был пронзительный, дробящий, будто сверло вонзалось прямо в ухо. Она металась рукой по незнакомой поверхности, пытаясь его отключить. В блаженной тишине, которая наступила, она поднесла светящийся циферблат к лицу. Шесть тридцать.

Она упала обратно на тонкие подушки. Комната была совершенно тёмной. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить: она не в Англии, не перед началом смены, а в Бельгии — и на войне! Она осторожно выбралась из-под одеяла и нащупала выключатель на стене. Внезапный свет ослепил её. Поверх ночной рубашки она накинула шинель и взяла косметичку. Осторожно приоткрыла дверь и прислушалась. Дом молчал. Она на цыпочках перебежала через ледяной коридор в ванную.

Обычные утренние ритуалы она сегодня сократила — боялась опоздать и, кроме того, было слишком холодно. Она ополоснула лицо ледяной водой, почистила зубы и так яростно расчёсывала спутанные волосы, что казалось, будто сдирает кожу с головы. Вернувшись в комнату, обнаружила, что одежда как будто накрахмалена холодом. Пальцы онемели и почти не слушались, когда она застёгивала пуговицы и завязывала галстук. Наконец, одевшись, она аккуратно заправила постель и принялась изучать карту под абажуром. Маршрут, который вчера казался сложным, а теперь — и вовсе неразборчив. Как она найдёт дорогу в этих зашторенных, тёмных улицах, если даже фонарика у неё нет?

Она двигалась по коридору, вытянув руки перед собой, как лунатик. На лестничной площадке, к её облегчению, пробивался снизу слабый свет, позволяя ей спуститься. Внизу, в холле, она заметила полоску света из кухни.

Арно возился у плиты. На огне грелся чайник. Он был в той же одежде, что и вчера вечером. Он разогнулся, когда она вошла, и, улыбаясь, повернулся к ней:

— Bonjour, mademoiselle. Voudriez-vous du thé que vous nous avez donné?

Ей с трудом удалось нащупать в голове нужный французский:

— Спасибо, но, боюсь, у меня нет времени на чай. Не могли бы вы показать мне, как пройти на вот эту улицу?

— Могу лучше — я провожу вас сам.

Она замялась. В Мэдменхеме её учили не показывать никому, где ты работаешь. Но вреда в этом она не видела, да и сомневалась, что вообще найдёт дорогу сама.

— Вы уверены?

— Настаиваю. Комендантский час, конечно, но в вашей форме нас никто не остановит. На самом деле у вас ещё куча времени на чай.

— Всё равно, я предпочла бы выйти сейчас, если вы не возражаете.

Он пожал плечами:

— Как пожелаете. — Он снял чайник с плиты и отпер заднюю дверь.

Кирпичная дорожка сбоку от дома покрылась наледью. Лёгкий лунный свет и пара звёзд — вполне достаточно, чтобы различить очертания садовой стены и собственное дыхание, мерцающее в морозе. Он, чуть прихрамывая, пошёл вперёд и открыл калитку. За ней брусчатая улица тускло поблёскивала в луннном свете. Арно закрыл за ними калитку и указал налево:

— Нам туда.

Мехелен был погружён в тишину, средневековый в темноте, чужой в какой-то трудноуловимой манере — иной запах в воздухе, не такой как в Англии, незнакомые изгибы улиц и формы высоких домов в ряд. Кэй пыталась запомнить маршрут, чтобы потом дойти самой: налево, направо, снова налево — зигзагами через спящий город.

Она сказала:

— А вы обычно так рано встаёте?

Ответ ей был не интересен — просто казалось невежливо молчать.

— Часто.

— Вы работаете?

— Конечно.

— Где?

— По-разному. Иногда на мебельной фабрике. Иногда на пивоварне, когда есть солод и хмель. Иногда разгружаю баржи. Рабочих не хватает. Большинство мужчин моего возраста отправили в Германию. Моя нога спасла меня от этого. — Он взглянул на неё. — Ma bénédiction est ma malédiction. — И перевёл по-английски, будто гордясь поэтичностью фразы: — Моё благословение — моё проклятие.

— Вас ранило? Простите за вопрос.

— Ничего. У меня был полиомиелит в младенчестве. Как говорится, “инвалид с рождения”.

— Сожалею. Это… невезение.

И снова ей показалось, что она сказала что-то бестактное. Тем не менее она добавила: — Я очень сожалею о вашем брате.

— Зачем сожалеть? Нет нужды извиняться за то, в чём ты не виноват.

Они вышли на широкую улицу с магазинами по обе стороны. Мужчина снимал ставни с булочной. Пахло свежим хлебом, тёплым, дрожжевым. Арно похлопал себя по животу:

— От этого я становлюсь голодным.

— Вы часто голодны?

— Всегда!

В конце улицы возвышалось большое здание с колоннами и стеклянной аркой на крыше, напомнившее Кэй роскошный викторианский вокзал. Он сказал:

— Так быстрее, если пройти насквозь.

Огромное пустое пространство тускло освещалось луной, пробивавшейся сквозь стеклянную крышу. Внезапный хлопот крыльев голубей, эхом отразившийся от металлических балок, заставил её сердце подпрыгнуть. Она была рада, что идёт не одна.

— Что это за место?

— Продовольственный рынок. Когда есть еда, конечно.

Когда они вышли с другой стороны, он сказал как бы невзначай:

— На прошлой неделе я видел фургоны с радаром у канала.

— Правда? — Она сразу насторожилась.

— Вы ведь с этим работаете — с радаром?

— Я же говорила вчера: не могу об этом говорить.

— Простите. Я не знал, что это такая тайна. Теперь вы видите — извиняться должен я.

Он звучал обиженно и ускорил шаг, сердито выбрасывая вперёд повреждённую ногу, его широкие плечи раскачивались из стороны в сторону. Кэй шла чуть позади, стараясь избежать дальнейшего разговора. Когда они подошли к мосту через реку и вдалеке показались очертания двойных шпилей, она сказала:

— Спасибо, Арно. Дальше я справлюсь сама.

Он остановился у самой воды:

— Уверены? Вам надо дойти до Бруссельских ворот, потом повернуть направо. Контора немцев — по этой стороне улицы.

— Я запомнила.

— Во сколько вы закончите? Я могу встретить вас и проводить обратно.

— Не стоит. Думаю, теперь я уже найду дорогу сама.

— Тогда отлично.

Он протянул руку. Она пожала её. Он вновь поднёс её ладонь к губам и поцеловал.

— Au revoir, — сказала она, — et merci.

Она пошла вперёд, а через полминуты оглянулась. В рассеивающейся темноте он всё ещё стоял на мосту и смотрел ей вслед. Она подняла руку. Он помахал в ответ, затем повернулся и исчез в городе. Она ускорила шаг, обогнув старинные городские ворота и направилась по широкой дороге. Мимо проехал армейский грузовик, из кузова высовывались солдаты. Один из них свистнул. Она опустила голову.

До банка было минут пять ходьбы, но когда она подошла, дверь оказалась заперта. Она перешла через дорогу к штабу, где горел свет, и постучала. Никто не вышел. Она вошла сама. По воздуху тянуло ароматом жарящегося бекона. Наверху, в офицерской столовой, пара лейтенантов из топографического полка наливали себе чай из большого кипятильника. На подогревателе стояла стопка сэндвичей с беконом.

— Чаю? — Один из лейтенантов настоял на том, чтобы налить ей кружку.

Другой протянул ей сэндвич:

— Вы одна из вычислительниц?

— Да.

— Сэнди Ломакс.

— Билл Даффилд.

— Кэй Кэйтон-Уолш.

Балансируя кружками и тарелками, они неловко пожали друг другу руки.

Билл, с выраженным йоркширским акцентом, сказал:

— Присоединяйтесь к нам.

Они заняли стол подальше от двери. Видимо, прибыл транспорт — в любом случае, в комнате начали собираться зевающие, помятые офицеры. Коммандер Ноузли заглянул в дверь, видимо кого-то ища, и сразу скрылся.

Кэй спросила:

— Вы когда прибыли?

— В среду. Извините, — Сэнди прикрыл рот и дожевал, — в среду. А вы?

— Вчера.

Она взяла сэндвич обеими руками, наслаждаясь моментом, и откусила. Ей показалось, что это — самое вкусное, что она когда-либо ела. Салфеток не было. Она осторожно вытерла жир с подбородка тыльной стороной ладони.

Билл наблюдал за ней:

— Голодная?

— Умираю с голоду.

— Что бы вы ни делали, не ешьте местную еду.

— Почему?

— Говорят, поля тут удобряют человеческими отходами — простите за грубость. Пару человек уже подцепили что-то нехорошее. Практически не вылезают из уборной. Держитесь консервов. И не пейте из-под крана — только бутилированную воду. В некоторых городах немцы отравили водопровод.

— Ясно.

Она доела сэндвич и посмотрела на подогреватель, размышляя, не будет ли жадностью взять ещё один — но разговор отбил аппетит.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вихрем влетела Барбара Колвилл:

— Ох, слава богу, а я уж думала, что опаздываю! Доброе утро всем. Пахнет восхитительно.

Она швырнула на стол логарифмическую линейку и таблицы и направилась к кипятильнику.

Кэй с досадой уставилась на линейку. Сэнди предложил ей сигарету из серебряного портсигара. Она покачала головой:

— Нет, спасибо.

Оба лейтенанта закурили.

Барбара вернулась с кружкой чая и сэндвичем и села напротив Кэй, которая всё ещё уставилась на линейку.

— Что с тобой?

— Я идиотка. Так боялась опоздать, что оставила всё дома.

— Не переживай. Наверняка есть запасные. — Она откусила сэндвич. — Как твоё жильё?

— Спартанское. А у тебя?

— Мне повезло — живу у вдовы, которая решила стать мне мамочкой. Испекла овощной пирог.

Билл сказал:

— Надеюсь, ты его не ела?

— А почему?

— У Билла есть теория насчёт местной еды, — пояснила Кэй, представив Барбаре обоих лейтенантов.

Пока Билл мрачно повторял свои предупреждения, а Барбара изображала ужас, Кэй пила чай и злилась на свою забывчивость. Она представила, как в ушко ей шепчет Дороти Гаррод, как бывало в Данесфилде: «Сконцентрируйся, Кэй, милая. Сконцентрируйся».

Барбара взяла у Сэнди сигарету, наклонилась к пылающей спичке. Кэй заметила, как она ненадолго коснулась его руки. Откинувшись в кресле, Барбара выпустила дым из ноздрей. Дверь открылась, вошла старший офицер Ситуэлл, за ней — майор с закрученными усами. Трое курильщиков поспешно потушили сигареты в пепельнице. Все встали и отдали честь.

Майор сказал:

— Что ж, давайте начинать.

Ситуэлл с неприязнью посмотрела на пепельницу, затем на девушек:

— Доброе утро, дамы.

— Мэм.

— Как будете готовы.

Они вышли из столовой на улицу. Начинало светать. Несколько прохожих шли на работу. В окнах банка напротив горел свет. У двери стоял часовой. Они предъявили удостоверения и вошли. Группа распалась, пожелав друг другу удачи. Лейтенанты отправились за майором налево через холл — видимо, к заднему выходу, чтобы попасть к радарным фургонам за зданием. Кэй и Барбара последовали за Ситуэлл направо — через приёмный зал и вниз, в подвал. Ноузли сидел за столом, разговаривая по телефону. У соседнего стола — капрал из Сигнального корпуса. В дальнем конце комнаты три сержанта WAAF уже сидели за своими столами. Кэй и Барбара заняли прежние места в центре. Кэй с облегчением увидела, что на столе уже лежат линейки, таблицы, карандаши и блокноты. Она сняла пальто и повесила его на спинку стула.

Ситуэлл стояла перед классной доской. За её спиной старомодные вокзальные часы показывали без двух минут восемь.

— Осталось только дождаться Фау-2, — сказала она. — А пока — тренируемся. Посмотрим, что вы успели забыть.

Она повернулась и начала быстро писать мелом на доске.

К полудню в подвале стало оживлённо. Сержанты приходили и уходили. Привозили донесения на мотоцикле. Полковник из топографического полка, безупречный в форме, прямой, как гвардеец, переговорил с Ноузли, затем начал ходить по комнате. Проверил карты и телефоны, взглянул на часы, посидел в углу пять минут и вышел. Ноузли подошёл, присел на край центрального стола и стал наблюдать, как Кэй и Барбара орудуют линейками, листают таблицы, заполняют лист за листом вычислениями. Ситуэлл засекала время:

— Семь минут двадцать — плохо.

— Шесть пятнадцать — лучше.

— Пять пятьдесят две — так держать.

Коммандер закурил трубку. Сильный синий дым поплыл над картами. Его нога нервно постукивала по ножке стола.

Без десяти десять Ситуэлл объявила, что практики достаточно:

— Перерыв. Если в туалет — сейчас. Он наверху. По одному. Быстро и без выходов из здания.

— Пойдёшь? — спросила Барбара.

— Минутку. Иди первой.

Барбара поспешила вверх по лестнице. Кэй встала, потянулась, повертела шею. Комната притихла. Только тиканье часов. Ноузли выглядел задумчивым:

— Сегодня они что-то медлят. Обычно к этому часу уже запускают.

— У них нет расписания, сэр?

— Никакого. Иногда проходит три-четыре часа между запусками. Иногда две ракеты почти одновременно. — Он потянулся к трубке, постучал по чаше. Видимо, успокаивал себя, заполнял тишину.

— Что у них за логика, я не знаю. Наверное, технические трудности, запускают, когда готовы. — Табак закончился, трубка засвистела.

— Хотел бы я увидеть пуск вживую.

— Серьёзно?

— О да. Это, должно быть, невероятное зрелище. А ты бы хотела?

— Никогда не задумывалась.

— Странно. Наверное, это чисто мужское, Фрейд бы понял.

Зазвонил телефон. Они оба повернулись. Капрал подхватил трубку, послушал секунду, прикрыл рукой микрофон:

— Запуск!

В ту же секунду зазвонил электрический звонок. Прямо как в школе, подумала Кэй. Все быстро вернулись на места. Сердце у неё бешено колотилось. Барбара с грохотом сбежала по лестнице, вбежала в зал и села на место. Она скорчила Кэй рожицу через стол:

— Ну вот, как назло — именно когда у меня трусы на коленях!

— Тишина! — крикнула Ситуэлл.

Кэй сидела, держа карандаш над блокнотом. Прошло несколько секунд. Капрал внимательно слушал, подняв руку, как маршал с флажком на старте гонки.

— Контакт, пеленг два шесть ноль; высота тридцать одна тысяча; скорость три две четыре семь футов в секунду… Контакт, пеленг два шесть ноль, высота тридцать девять тысяч, скорость три восемь шесть два…

— Пошла, — пробормотал Ноузли.

— …Контакт, пеленг два шесть ноль, высота пятьдесят семь тысяч, скорость четыре ноль три восемь…

— Боже, какая скорость…

Ситуэлл спросила:

— У кого-нибудь уже есть координаты по оси Y?

Одна из сержантов WAAF быстро писала:

— Да, мэм.

Капрал сообщил:

— Контакт потерян.

— Уже вышла за пределы зоны покрытия, — сказал Ноузли. — Ну что ж… — Он покачал головой и выдохнул. — Теперь ждём.

Женщина-сержант сидела с телефоном, прижатым к уху, соединённая по открытому каналу со Стэнмором. В руке — карандаш. Другая стояла у большой карты Лондона и юго-восточной Англии с жестяной банкой, полной булавок.

Комната вновь погрузилась в тишину. Шли минуты. Кэй подумала, как зловеще осознавать, что ракета летит сейчас в космос, её траектория выпрямляется, начинается плавный поворот и затем — стремительное падение. Где-то в Лондоне, подумала она, есть человек, такой же, как она тогда — просто живущий своей жизнью во вторник утром, полный планов и мелких забот, и совсем не подозревающий, что математика параболы уже приговорила его. Она посмотрела на свой лист бумаги — на карандашные строки, фиксирующие пеленг, высоту, скорость и координаты. Цифры смерти.

Она вспомнила, как в Уорик-Корте только натянула платье через голову, когда воздух вокруг как будто исчез, а потом — треск звукового удара, рев как от поезда, несущегося прямо на неё, и всё это поглощается грохотом обрушившегося здания.

— Есть сообщение о падении, — выкрикнула сержантка с телефоном. Голос вернул Кэй в настоящее. Пауза. Радиолокационная служба ПВО в Англии вычисляла координаты.

— Широта: пятьдесят один точка тридцать, три один точка шесть один четыре шесть. Долгота: ноль, ноль, тридцать семь точка восемь семь девять два.

Сержант воткнула красную булавку в карту. Кэй взяла логарифмическую линейку. Все мысли о том, что происходило в Лондоне, испарились. Её удивила собственная хладнокровность. Ум как будто раздвоился: одна половина следила за порядком действий, другая — за точностью расчётов. Окошко на линейке скользило туда-сюда — утешающее в своей чёткости. Мир свёлся к числам.

Ровно через шесть минут она подняла руку и передала блокнот Барбаре. Ноузли и Ситуэлл подошли, чтобы посмотреть, как та сверяет вычисления. Кэй наблюдала за их лицами. Теперь она волновалась. Ей хотелось бы сигарету.

Через минуту Ситуэлл взяла блокнот и подошла к карте, покрывающей Лондон и Северное море до самого побережья Голландии. Отмерила расстояние:

— Широта пятьдесят два точка семь, четыре точка два семь ноль два. Долгота: четыре точка один семь, пятьдесят два точка три ноль девять восемь.

— Широта пятьдесят два точка семь… — одна из сержантов WAAF, голосом диктора Би-би-си, чётко и спокойно продиктовала координаты в штаб ВВС.

Барбара улыбнулась Кэй через стол:

— Не волнуйся, милая, всё идеально.

На авиабазе Колтишолл, в девяти милях севернее Нориджа, четыре пилота «Спитфайров» из 602-й (Глазговской) эскадрильи, просидевшие в кабинах несколько часов, получили приказ на взлёт. Их истребители были новейшими Type XVI, только что с завода, специально модифицированными под бомбовую нагрузку. Последние дни они изучали фотографии Гааги с высоты и тренировались в пикировании. Загруженные двумя 250-фунтовыми бомбами, по одной под каждым крылом, они с рёвом взлетели в низкую облачность. Двигаясь плотным строем, пересекли пляж между Уэксхэмом и Уинтертоном и направились через Северное море к побережью Голландии, в 120 милях. Координаты цели передавались им с земли. При максимальной скорости чуть выше 300 миль в час, они достигнут цели через 25 минут.

Ситуэлл подошла к большой карте Гааги, тщательно сверила координаты и воткнула булавку в пробковый щит. Кэй встала и обошла стол, чтобы посмотреть. Красный шарик — словно капля крови, подумала она — был воткнут точно в центр леса Схевенинген.

На столе капрала зазвонил телефон. Все взгляды устремились на него. Он снял трубку, выслушал, кивнул, прикрыл микрофон рукой:

— Новый запуск.

13

Что касается Графа, то первая ракета за день стартовала без всяких проблем. Через минуту после того, как она скрылась в облаках, расчёт выбрался из щели в земле и начал сворачивать кабели. Пусковой командный фургон выехал из своего укрытия и, пятясь, подъехал к пусковому столу. Позднее, вспоминая этот момент, Граф признает, что, пожалуй, в воздухе ощущалась не та срочность, какая должна была бы быть. Но прошло уже столько времени с тех пор, как кто-либо из людей видел вражеский самолёт — "Ябо", как они их называли, от Jagdbomber, истребитель-бомбардировщик — что некоторая расслабленность была вполне объяснима.

Из окна полугусеничного тягача высунулся сержант:

— Подбросить?

— Спасибо, но мне нужно проверить взвод Шенка.

Как врач, совершающий визиты на дом, Граф переходил от одной ракеты к другой. Примерно в пятистах метрах к западу от первой площадки вторая Фау-2 уже стояла на платформе, готовая к пуску. И снова случилась неисправность в трансформаторе, и пуск был задержан на два часа, пока не заменили оборудование. Сержант Шенк, ветеран Восточного фронта, который оставил свои обмороженные уши в госпитале под Ленинградом, стоял у основания ракеты. Отсек управления был закрыт. Воздух с конденсатом шёл из района бака с жидким кислородом. Всё было готово.

Шенк спросил:

— Останетесь посмотреть?

— Нет, если ты не против. Мне нужно вернуться на базу.

— Не проблема. Достаточно твоей подписи. — Он протянул Графу планшет, чтобы тот подтвердил завершение ремонта. — Слышал, завтра хоронят лейтенанта Штока и остальных. Обещает быть событием.

Граф задумался, не скрывается ли упрёк в этих словах, но по изуродованному лицу сержанта не было ничего заметно.

— Да, я в курсе. — Он подписал бланк и вернул его.

— Такая вот война, а? Некоторые из этих пацанов ещё с материнским молоком на губах.

— Ну, уж кто-кто, а вы, сержант, эту войну знаете как никто. — Граф хотел избежать очередной страшилки о русских. — До встречи.

— Ещё увидимся.

Он двинулся по дороге.

Утро было тихим, холодным, серым. Он шёл по тому же участку дороги, по которому в субботу утром прогуливался с Биваком — дорога вела с востока на запад, через лес Схевенинген, с видом на озеро. Никого не было видно. И это одиночество ему нравилось. Он замедлил шаг, чтобы продлить это ощущение. Позади раздался рёв запускающегося ракетного двигателя. Он остановился и обернулся. Через секунду ракета Шенка взмыла над верхушками деревьев.

— Ну же, наклонись, сукин сын, — пробормотал он. И точно: Фау-2 наклонилась по траектории ровно перед тем, как исчезнуть в облачном потолке. Отлично. Теперь как минимум час-два запусков не будет. Он заметил скамейку с видом на озеро и решил отдохнуть.

У него ещё держалось похмелье после вчерашнего вечера. Смесь кюрасао и коньяка, и — тяжелей — память о разговоре с девушкой в борделе. Действительно ли он рассказал ей всё это — о процентах неудачных запусков, о нехватке жидкого кислорода? Он снял шляпу и тыльной стороной ладони протёр лоб.

Я схожу с ума. Он поклялся себе больше не появляться в борделе. Но её образ возвращался снова и снова. Когда они уезжали, Зайдель сказал:

— Забавная, тощенькая такая. Почему ты выбрал именно её?

— Не знаю. Наверное, напомнила мне кого-то.

Такой ответ, казалось, удовлетворил любопытство лейтенанта:

— Понятно. У каждого свои вкусы. Я, например, всегда выбираю Марту именно потому, что она мне никого не напоминает.

Граф закурил и вытянул ноги, закинув руку на спинку скамейки. Из-за того, что земля уходила вниз к озеру, ему открывался хороший вид. В озере зимой было что-то меланхоличное — в тон его настроению. Обломки сгоревшего двигателя ракеты он этим утром выбросил в лесу — понемногу, на ходу. Видимо, он стал сообщником Фемке. Мысль о том, чтобы попытаться её спасти, снова всплыла. Может, увезти её в родной город? Хотя их обязательно остановят. А если найти кого-то из Сопротивления, кто спрятал бы её здесь, в Гааге? Это уже ближе к реальности. Он мог бы съездить к ней, предложить это…

Он всё ещё обдумывал план, когда со стороны города донесся вой сирены воздушной тревоги.

Это был первый раз за несколько недель. Первая мысль, как когда-то в Пенемюнде: наверняка учебная тревога. До технической базы оставалось не больше трёхсот метров. Но вместо того чтобы бежать к блиндажам, он остался сидеть на скамейке и стал вглядываться в небо. Учитывая, как быстро сегодня ракеты исчезали в облаках, он предположил, что нижняя граница может быть очень высокой — возможно, до 3000 метров. Опасно высокая, как он теперь осознал.

Вдруг на фоне серого неба появились чёрные пятна — вспышки разрывов, словно брызги чернил каракатицы. И тут же донёсся далёкий пум-пум-пум — это открыли огонь зенитки с позиций в Остдейне.

Он вскочил на ноги.

Тактика бомбардировочного налёта в исполнении «Спитфайров» заключалась в том, чтобы подойти к цели с высоты примерно 8000 футов, визуально её подтвердить, затем перевернуться вверх колёсами и устремиться в пике — в строго выстроенном строю, под углом в 75 градусов, — до высоты 3000 футов. Там сбрасывались бомбы практически в вертикальном положении, первым — ведущий. После этого пилоты резко тянули на себя штурвалы и уходили вверх на полном газу. Именно это маневрирование 602-я эскадрилья отрабатывала последние дни над болотами Восточной Англии — и именно эту сцену наблюдал в то ноябрьское утро Граф: четыре точки выпали из облаков с севера, строго в линию, быстро увеличиваясь в размере и громкости. Завывание пикирующих машин нарастало до предела. Они летели прямо на него.

Точность была поразительной — громкие поршневые удары знаменитых двигателей Rolls-Royce Merlin не походили ни на что из услышанного им прежде. Инженер в нём застыл на месте, даже когда он увидел, как бомбы отсоединились от крыльев. Только когда в воздухе раздался их пронизывающий свист, до него дошла опасность.

Он швырнул себя на землю, уткнулся лицом в мокрую траву и накрыл голову руками — как раз когда взрывы начали перекатываться через озеро. Каждая детонация вибрировала в его животе. Он чувствовал себя ужасно уязвимым, лежа спиной к небу. Он вообразил, как рисунок попаданий всё ближе подползает к нему. Всего он насчитал восемь. Когда последний гул затих, он пролежал ещё минуту, прислушиваясь к удаляющемуся звуку моторов «Спитфайров» и к грохоту зенитных пулемётов им вслед.

Он поднялся. Над лесом на другом берегу озера поднимался чёрный дым. Некоторые тонкие сосны у кромки воды полыхали с головы до пят, как гигантские факелы.

Уж не всё ли? В Пенемюнде бомбёжка длилась почти час, волна за волной. Он вгляделся в небо, но увидел только несколько грязных коричневых завихрений — остатки разорвавшихся снарядов, уже исчезающих.

Он пошёл по дороге. Завернув за изгиб, он увидел несколько десятков людей в серых комбинезонах, выходящих с боковой тропы, ведущей к палаткам технического взвода. Они пересекли улицу и собрались у берега, глядя на озеро. За ними посигналил «Кюбельваген», пробивая себе путь. Из переднего сиденья выбрался полковник Хубер, с другой стороны — лейтенант Кляйн. Сзади спрыгнул Бивак. Последним выбрался оберштурмбаннфюрер Дрекслер, неловко протискиваясь наружу. Хубер поднял бинокль и стал наблюдать за огнём. Граф колебался, стоит ли подходить, но Дрекслер его заметил и поманил.

— Доктор Граф — вы в порядке?

— Да, всё нормально. Есть пострадавшие?

— Это мы и выясняем.

Хубер всё ещё смотрел в бинокль:

— Полкилометра ближе — и нас бы просто стерло. — Он повернулся к Кляйну: — У нас были запасы в том районе?

— Насколько я помню — нет, полковник.

Хубер снова уставился в бинокль:

— Вроде никого там нет. — Он передал прибор Дрекслеру. — Надо убедиться. — Заметив Графа: — И вы поезжайте с нами.

Они снова залезли в «Кюбельваген». Граф втиснулся на заднее сиденье рядом с Биваком. Возможно, это было ему лишь мерещилось, но партийный офицер, казалось, демонстративно его игнорировал. Кляйн, до войны бывший механиком, вёл быстро и ловко, швыряя их из стороны в сторону. Перед контрольно-пропускным пунктом СС он резко свернул направо, съехал с дороги и покатил по травянистому склону к озеру.

Отсюда открывался куда лучший вид на пожар. Оранжевые вспышки ярко выделялись на фоне серого утра. Объезжая берег, они слышали, как огонь потрескивает, пожирая растительность. Дым и пепел неслись ветром через воду. Бомбы упали и на маленький остров, и на противоположный берег.

— Похоже, они сбросили зажигательные, полковник, — сказал Кляйн.

— Нет смысла тушить, — ответил Хубер. — Безопаснее дать ему выгореть. Остановитесь здесь.

Они вышли и стали на берегу, в сотне метров от пожара. Граф получил бинокль. Одна из бомб оставила воронку — как будто гигантский палец выдавил землю. Когда ветер сменился, он ощутил жар.

— Думаю, мы точно ничего там не хранили, — сказал Кляйн. — Если бы было — уже взорвалось бы.

Хубер кивнул:

— Нам повезло.

— Такое уже случалось? — спросил Бивак.

— Никогда, — отрезал Хубер. — Ябос ударили по нашему старому участку в Рейстербосе шесть недель назад — но мы уже тогда покинули район.

Бивак нахмурился:

— Интересно, почему сегодня?

— Кто ж знает?

— Может, патруль ВВС что-то засёк, — предположил Кляйн.

— Что именно? — возразил Хубер. — Ракеты мы вывозим с железнодорожной станции только ночью. Люфтваффе проверили наше маскировочное прикрытие с воздуха — оно отличное. Мы неразличимы.

Бивак достал блокнот:

— Разве что во время запуска.

— Верно, — Хубер раздражённо покосился на блокнот, — но мы никогда не запускаем, если есть сведения о вражеских самолётах в радиусе пятидесяти километров.

— Значит, местоположение мог кто-то выдать с земли? — Он посмотрел на Дрекслера.

— Невозможно, — жёстко ответил офицер СС. — Вся зона перекрыта. Местное население эвакуировано. Ни одного голландца в радиусе минимум четырёх километров.

— Доктор Граф? — спросил Бивак. — А вы как думаете?

— Я? — удивился Граф. Он только что думал о девушке из борделя. — С чего бы? Я только по технической части. Безопасность — не ко мне.

— Может, это просто совпадение, — предложил Кляйн. — Патруль сбросил бомбы, прежде чем возвращаться на базу.

— По-моему, совсем не похоже на совпадение, — сказал Бивак. — Скорее уж, точечный удар.

— Не стоит всё усложнять, господа! — резко сказал Хубер. — Это же не катастрофа. Посмотрите: пострадали только деревья! — Он скрестил руки и уставился на столб дыма. — Давайте воспримем это как тревожный сигнал. Возможно, мы стали слишком беспечны. Ужесточим порядок запусков: эвакуация с площадки в течение десяти минут после старта. Почему бы нам не—

Вой воздушной тревоги прервал его на полуслове. На мгновение все замерли. Они переглянулись.

Бивак язвительно заметил:

— Ещё одно совпадение?

— Они не могут возвращаться, — сказал Дрекслер. — Они уже сбросили бомбы. Должна быть вторая волна.

— Или ложная тревога, — добавил Кляйн.

— Что бы это ни было, нам нужно укрыться, — сказал Хубер. — Они могут использовать пожар как ориентир для прицеливания. — Он огляделся. Они были под открытым небом, вокруг не было никакого укрытия.

— Возвращаемся к техчасти, и желательно побыстрее.

Они втиснулись обратно в «Кюбельваген». Кляйн включил задний ход ещё до того, как Граф успел захлопнуть дверь. Машина резко отъехала, завязла в грязи, потом рванула вперёд, подбросив всех в салоне, когда водитель развернул её. Пока они карабкались обратно на дорогу, в воздухе уже гремела частая канонада зенитных орудий.

— Стоп! — приказал Хубер. Он прислушался — старый артиллерист. — Это бьёт батарея у Рейнзойвера. Забудьте про техчасть. Едем в штаб.

Кляйн свернул направо. На СС-контрольно-пропускном пункте он ударил ладонью по гудку и не отпускал, пока часовой не выбрался из своей траншеи и не поднял шлагбаум. Главная дорога в город была пуста — машины, брошенные у обочины, водители и пассажиры искали укрытие. Они мчались по пустынной улице, мимо пансионов и гостиниц, к набережной. Возле отеля Schmitt Кляйн резко затормозил, и все бросились вперёд. Хубер выскочил первым. Он встал на тротуар и стал изучать небо в бинокль:

— Похоже, они бомбят Вассенар. Где, чёрт побери, Люфтваффе? — Он подрегулировал фокус. — А, вот и они!

К югу, над крышами, Граф увидел британские самолёты — снова четыре — они шли с моря, почти в вертикальном пике. Вой двигателей высокого давления прорезал все остальные звуки. Сквозь облака прорисовывались сверкающие линии трассирующих снарядов. Выше над Ябо появились ещё несколько самолётов. Это выглядело странно отстранённо и почти безобидно, как будто мухи кружат в воздухе. Взрывы бомб сотрясали воздух, перебивая даже зенитную артиллерию. Окна гостиницы дрожали. Граф снова поймал себя на том, что считает взрывы. Восемь.

— Нам не стоит идти в укрытие? — спросил Бивак.

— Не нужно, — ответил Хубер. — Они уже сбросили бомбы.

— А откуда такая уверенность, что больше не будет?

— Потому что они работают группами по четыре, и ясно, что цель — пусковые площадки. Город им не интересен — иначе бы уже бомбили. Но, разумеется, можете спуститься в подвал, если хотите, мой дорогой штурмшарфюрер. А я — в кабинет.

Полковник повернулся и пошёл в отель. За ним — Дрекслер и ухмыляющийся Кляйн. Немного поколебавшись, последовал и Бивак. Граф задержался на тротуаре. Он всё ещё слышал гул самолётов, хотя их уже не было видно. Зенитки стреляли всё реже. Мысли вновь вернулись к Фемке и её жалким обломкам ракеты. Едва ли она была причастна к налёту. Но что он знал? Может, Сопротивление передавало сведения британцам? Он ощутил внезапную тревогу — и соучастие.

Кабинет Хубера находился на первом этаже, в глубине отеля. Когда Граф вошёл, полковник уже сидел за столом и говорил по телефону. На стене позади него висела фотография фюрера в сером мундире, с руками, скрещёнными на груди, и тяжёлым взглядом в сторону. Граф не помнил, чтобы видел её раньше — возможно, повесили ради Бивака. Дрекслер тоже говорил по телефону, за угловым столом. Несколько младших офицеров вышли из убежища. Бивак стоял у большой карты Гааги с отмеченными позициями пусковых площадок полка: зелёные булавки — старые места, красные — действующие. Карта охватывала участок от Хук-ван-Холланд и Лусдёйне на западе до Схевенингена, леса Хаагсе-Бос и Вассенара — более двадцати километров вдоль побережья.

— Да, да, — говорил Хубер. — Понял. Хорошо. Свяжитесь со мной, как только будет больше информации. — Он повесил трубку и подошёл к карте. — Похоже, нам снова повезло. Зайдель говорит, бомбы попали вот сюда, в лес у Дёйнрелла. — Он ткнул пальцем. — Это примерно в километре от наших позиций. Что за чёрт, чем они занимаются?

— Разве не ясно? — сказал Бивак. — Они получают разведданные от местного населения.

— Ну, если получают, то очень плохие. Мы никогда не запускали из Дёйнрелла.

Дрекслер положил трубку:

— Один из наших патрулей СС подобрал в лесу мальчишку. Говорит, сын фермера. Везут его на допрос.

Хубер усмехнулся:

— Вы думаете, это он? Сын фермера? Не похоже.

— Он был в охраняемой зоне.

Телефон на столе полковника зазвонил. Один из штабных офицеров быстро поднял трубку. Послушал, затем встал по стойке:

— Да, господин группенфюрер. Сейчас соединю. — Он протянул трубку Хуберу. — Это группенфюрер Каммлер, полковник.

Температура в комнате, казалось, резко упала. Хубер взглянул на трубку, как на гранату с выдернутой чекой. Он одёрнул вниз подол кителя, подошёл к столу и сел. Взял трубку и прикрыл ладонью микрофон…

— Прошу всех выйти, — сказал Хубер.

Они бродили по вестибюлю. Кляйн плюхнулся в кресло и закурил. Граф занял соседнее. Он не был уверен, зачем вообще остался. Два эсэсовца отошли в угол и тихо разговаривали между собой.

— Как ты думаешь, что всё это значит? — спросил Граф.

Он знал Кляйна не так хорошо, как остальных, но тип был узнаваем: техник, чувствующий себя с моторами лучше, чем с людьми. Говорили, он пользовался уважением у подчинённых.

— Ничего хорошего, — ответил Кляйн, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Знаешь Каммлера?

— Конечно.

— Тогда понимаешь, что возможно всё. Ты когда-нибудь слышал, что произошло с полком в Рейсе?

— Нет.

Кляйн перевёл взгляд с сигареты на Графа. Прежде чем заговорить, он сделал паузу:

— Мы стояли там три недели, пока шли бои за Арнем. Каммлер вытащил нас из Гааги, на случай если союзники её возьмут. Ракеты уже не доставали до Лондона, так что он приказал стрелять по восточной Англии. Когда он решил, что вернуться можно, заявил, что в Рейсе безопасность скомпрометирована — местные видели, что мы делаем.

Он замолчал, нахмурился.

— Ты точно этого раньше не слышал? Думал, все знают.

Граф покачал головой.

Кляйн оглянулся на Бивака и Дрекслера, затем наклонился ближе и понизил голос:

— Каммлер приказал полковнику собрать всех гражданских в округе — около пятисот человек — и расстрелять. Его точные слова были: «Ваши люди должны наконец научиться видеть, как течёт кровь».

— Боже милостивый… И что сделал Хубер?

— Проигнорировал приказ. Мы той же ночью уехали, под прикрытием темноты. На следующий день ВВС ударили по лесу в Рейсе. Так что, может, нас действительно сдали местные. Кто знает?

— Каммлер потом что-нибудь сказал?

— Ни слова, насколько мне известно. Возможно, он просто забыл — он ведь такой, мечется от одной безумной идеи к другой. Вот почему полковник так нервничает рядом с эсэсовцами. Особенно с нашим другом из NSFO.

Граф посмотрел на Бивака. Тот всё ещё о чём-то спорил с Дрекслером, размахивая пальцем. Кляйн вдруг затушил сигарету и кивнул подбородком: в коридоре появился Хубер. Они оба встали.

Хубер потирал ладони:

— Дрекслер, Бивак — группенфюрер хочет поговорить с вами. Он всё ещё на линии, у меня в кабинете.

Оба быстро направились в ту сторону. Хубер дождался, пока они скрылись, и дверь за ними закрылась.

— Итак, господа, оказывается, группенфюрер находится в Голландии. В Хеллендорне, инспектирует 500-ю эсэсовскую батарею.

— Ага, — буркнул Кляйн с презрением, — его любимчики.

SS-Werfer-Batterie 500 была создана как конкурирующее подразделение к армейским полкам Фау-2 — чтобы «показать армии, как надо работать» — но пока что запускала меньше ракет, к большому раздражению Каммлера.

Хубер продолжил:

— Он решил навестить нас и лично оценить обстановку. Завтра он собирается выступить на похоронах, чтобы, как он выразился, «поднять боевой дух». Это, говорят, была идея Бивака. И это может вас особенно заинтересовать, доктор, учитывая наш ужин на днях: с ним приехал профессор фон Браун.

14

В банковском хранилище в Мехелене уже несколько часов царила тишина.

Командир крыла Ноусли покинул свой стол и поднялся наверх. Лейтенант Ситуэлл составляла отчёт о событиях утра для Воздушного министерства. Сержанты из ВААФ и капрал из корпуса связи сидели, уставившись в одну точку. Голова Барбары клевала вперёд — время от времени она приподнимала её и осматривалась, проверяя, не заметил ли кто, а потом вновь опускала. Последний расчёт она закончила за шесть с половиной минут — чуть раньше Кэй — и, когда результат подтвердился, вскинула руки над головой, как чемпион на ринге.

Кэй точила карандаш и разглядывала густые светлые волосы Барбары. Цвет, насколько она могла судить, был натуральный. Что бы она отдала за такие волосы! Она собрала стружку в ладонь, высыпала её в пепельницу и вернулась к рисованию кружков и шахматных узоров по краю блокнота.

В Мэдменхеме всегда было чем заняться. В дни, когда разведывательные полёты срывались из-за плохой погоды, аналитики просматривали старые снимки — искали то, что могли упустить. Это было как застрять в загородном доме в дождливый день, полном незавершённых головоломок — и именно в такие моменты порой случались самые важные открытия, особенно при анализе Пенемюнде. А здесь — если Фау-2 не стартовали, оставалось только сидеть и ждать. Кто-то ведь первым сказал, что война — это длинные периоды скуки, прерываемые мгновениями чистого ужаса. Эту фразу повторяли постоянно. Но кто её произнёс впервые?

Сзади послышались шаги. Спускались Луи, коротко стриженная офицер WAAF, и шотландка Флора.

Ситуэлл подняла глаза и нахмурилась:

— Мэм. — Девушки отдали честь.

— Уже два часа? — Ситуэлл повернулась к часам. — Ладно, дамы — смена.

Кэй наклонилась и тронула Барбару за плечо:

— Барбара? Всё, мы свободны.

Та приоткрыла глаза:

— Я уснула?

— Ты и стоя заснёшь, — сказала Луи.

Флора сняла пальто и фуражку:

— Ну как всё прошло?

— Было два пуска, — сказала Кэй. — Думаю, мы успели всё посчитать. Хотя трудно быть уверенной. А у вас как с жильём?

— Поменьше болтовни, пожалуйста! — бросила Ситуэлл. — Напоминаю: тревога ещё не снята.

Кэй сняла пальто со спинки стула, и Флора заняла её место.

— Ох, как тепло, — прошептала она.

— Подождите, дамы!

Ноузли сбежал по лестнице и прошёл в центр комнаты:

— Прежде чем вы уйдёте, у меня есть новости. Все внимание! — Он хлопнул в ладони. — Всё, что я сейчас скажу — совершенно секретно. Ясно?

Он пытался выглядеть строго, но не удержался и расплылся в улыбке:

— Я только что говорил со Стэнмором. Благодаря нашей сегодняшней работе были нанесены два удара по пусковым площадкам в Голландии. Все наши самолёты вернулись. Командование сообщает, что обе цели уничтожены!

По комнате прокатился возбуждённый шёпот. Кэй посмотрела на Барбару и беззвучно сказала: «Молодец!» — и показала большой палец.

— И ты молодец! — ответила Барбара.

Ноузли сиял:

— Превосходная работа, обе! Вы теперь свободны, так что ступайте в офицерскую и закажите себе по стаканчику — за мой счёт.

— Очень любезно, сэр. Знаете, пожалуй, мы так и сделаем, — сказала Барбара.

— Остальным, увы, — обратно на дежурство.

Раздался дружный, но добродушный стон.

На улице Барбара бросилась к Кэй и обняла её:

— Я не верю, что мы это сделали!

— И правда. Просто чудо, — Кэй похлопала её по спине. Через плечо она заметила пару бельгийцев, наблюдавших за ними. — Нам, пожалуй, не стоит так шуметь на улице.

— Ах да. Логично.

Они перешли дорогу и вошли в штаб. Наверху, в баре, Кэй разглядывала полку с бутылками:

— Что взять? Может, пиво?

— Пиво? Мы заслужили лучше! — сказала Барбара. — Два джин-тоника. Двойных. За счёт коммандера Ноузли.

— Да, мэм.

— А поесть что-нибудь можно? Мы только с дежурства.

— Сейчас спрошу у повара.

Они отнесли напитки к столику у окна. Барбара закурила:

— Я даже начинаю привыкать к этому месту. Два прямых попадания! Мы с тобой, дорогая, выигрываем эту войну.

Они чокнулись. Джин с тоником был тёплым и маслянистым, слишком крепким для Кэй — особенно среди дня — но она всё равно выпила. Два попадания? За два рейда? Ей было трудно поверить. По её опыту, ВВС всегда преувеличивали успехи. Но портить настроение не хотелось. В голове у неё разлилось приятное тепло. Она кивнула в сторону сигарет:

— Можно одну? Я потом отдам.

Барбара прикурила для неё, и они откинулись в креслах, довольные. В комнате никого не было. Наверное, все остальные на постах, подумала Кэй. Возникло ощущение, будто они прогуляли урок.

— Чем ты занималась до войны? — спросила Барбара.

— Ничем. Училась в университете. А ты?

— Скукотища. Работала в галерее.

Кэй разглядывала её сквозь сигаретный дым. Да, всё сходилось. Она легко могла представить её в дорогой галерее в Мэйфэйре — сдержанно обхаживающей состоятельных клиентов. Гораздо труднее — в Стэнморе.

— Там была хоть какая-то математика? — спросила Кэй.

— В галерее? — рассмеялась Барбара. — Ты издеваешься? Нет, конечно! Но когда меня призвали, оказалось, что у меня это как-то выходит — кто бы мог подумать! — и меня отправили на курсы подготовки фильтрационных офицеров. А ты где была?

— В Мэдменхеме. Фоторазведка.

— Я год просидела на радаре Chain Home, в каком-то промёрзшем бункере в Саффолке — вычисляла высоту и угол подхода. Разве тебя не раздражает, как в фильтрационном зале мы выглядим, будто крупье в казино — передвигаем фишки грабельками?

Подошёл солдат из бара с двумя дымящимися тарелками — пудинг из говядины с почками. Слоёная корочка лопнула сбоку, из неё вытекал соус, растекаясь по паре водянистых морковок из банки и двум картофелинам. Он поставил тарелки с излишней резкостью. Барбара скривилась ему вслед.

— Похоже, он не любит обслуживать женщин.

Они затушили сигареты и принялись есть. Барбара — с аппетитом, Кэй — осторожно, разламывая пудинг вилкой и стараясь выбрать кусочки говядины, избегая почек. Вдруг её охватила тоска по дому. Может, это от выпивки. Наконец она отодвинула тарелку:

— Можно тебя кое-что спросить?

— Конечно.

— Что ты вчера имела в виду, когда сказала, что у меня “связи наверху”?

Барбара некоторое время жевала, наклонившись над тарелкой, будто не расслышала.

— Забудь. Не стоило мне это говорить.

— Скажи. Я не обижусь.

— Господи, какая мерзость, — пробормотала она, разрезая морковку. Наконец подняла взгляд. — Ну ладно, раз уж ты спрашиваешь. Есть слух, что ты здесь только потому, что у тебя роман с каким-то большим начальником из Минобороны. — Она пожала плечами с ножом и вилкой в руках. — Что я могу сказать, дорогая? Люди бывают злы. Особенно женщины — и я как женщина это говорю. Я прослежу, чтобы все узнали, что это неправда.

Кэй посмотрела в окно. Мимо прошёл трамвай. Через улицу у банка часовой разговаривал с двумя бельгийцами, облокотившимися на велосипеды. Баланс между сдержанностью и откровенностью в её голове внезапно качнулся — и она выпалила:

— Боюсь, что это правда. Или... было правдой.

— Было? То есть всё кончено?

— Да. Совсем кончено.

— Ну тогда уж рассказывай до конца.

Она колебалась, а потом, к своему удивлению, впервые поведала всю историю — женщине, которую едва знала. О первом визите Майка в Мэдменхем (хотя имени она не назвала), о втором — вместе с Черчиллями, о том, как они выпили в пабе, как встречались на природе, о неудачном решении провести выходные у него в квартире, и о том самом Фау-2…

— Не может быть! — перебила Барбара, глаза её широко раскрылись. — Ты хочешь сказать, в вас действительно попала одна из этих мерзких штук?

… и как он не позволил ей поехать с ним в больницу, и о кошмарной встрече с его женой в приёмной Минобороны…

— И тогда я решила, что лучше всего — просто уехать из страны и заняться делом. А тут подвернулась такая возможность, и я воспользовалась связями.

— А он, держу пари, был не прочь, чтобы ты уехала подальше.

— Он говорил, что это не так, но я видела — это так.

— Ну, если позволишь, дорогая, скажу прямо — он полнейшая скотина.

Кэй рассмеялась — от того, с какой яростью Барбара произнесла последнее слово.

Барбара взглянула на неё:

— Знаешь что? А давай выберемся из этой дыры и попробуем найти нормальную выпивку?

Было всего чуть больше трёх, но день уже клонился к вечеру, температура падала, а огни в домах напротив ярко выделялись на фоне серого зимнего полумрака. Кэй стояла на ступеньке у штаба, плотнее закутавшись в шинель. Идти куда-то пить ей не особенно хотелось. Она бы скорее пошла к банку — проверить, не было ли новых запусков.

Но Барбара уже зашагала вверх по улице. Она обернулась, пошла спиной вперёд и поманила её:

— Ну что, идёшь?

— А если что-нибудь случится? Если мы понадобимся?

— Не будь занудой, Кэй. Ничего не случится. Пошли.

Кэй поспешила за ней. Барбара взяла её под руку, и они пошли вместе в сторону Брюссельских ворот, а затем свернули к реке. Широкая булыжная улица была усеяна магазинами, половина которых была закрыта, а в остальных — почти пустые витрины. У мясной лавки группа довольно прилично одетых людей — даже пожилая дама в мехах — рылась в мусорных баках.

Чуть дальше они увидели кафе — столики на тротуаре, стулья сложены, зонтики закрыты — явно не работает зимой. Тем не менее Барбара постучала в дверь и заглянула внутрь сквозь стекло, будто надеялась, что им откроют специально.

— Проклятье, — пробормотала она. — Всё здесь закрыто.

— Может, вернёмся в офицерскую и закончим день?

— Дай ещё десять минут.

Они пошли по мосту в старый город. Под ними проплыла ржавая пустая баржа. Большая рыночная площадь была окружена старыми высокими, кривыми домами, прижавшимися друг к другу, как в сказке братьев Гримм, увенчанными башенками, каменными вазами, флюгерами и золотыми шарами. За ними возвышалась башня собора. В центре площади стояли армейские грузовики, вокруг курили солдаты, а неподалёку стояла кучка детей. Один из солдат засвистел, когда мимо прошли женщины, и Барбара, повернувшись, послала ему воздушный поцелуй. Они свернули в переулок. Кэй оглянулась на площадь — ей казалось, что именно там и стоило искать бар, а не идти туда, куда вела Барбара.

Она остановилась.

— Что-то не так? — спросила Барбара.

— Просто мне кажется, что мы зря теряем время.

Справа от них высились массивные деревянные двери с надписью Seminarium Archiepiscopale — «Архиепископская семинария», выцветшей золотой краской над притолокой. Слева — узкий переулок.

— Давай попробуем туда — сказала Барбара — у меня хорошее предчувствие.

Кэй с сомнением всмотрелась в темноту переулка:

— Правда? Не думаю, что там что-то есть.

— Дай ещё один шанс, ладно?

Улица была узкая, извилистая, средневековая, словно туннель, зажатая между ветхими зданиями из красного кирпича и обвалившегося камня. В конце — совершенно неожиданно — оказался собор. Кэй показалось, что она слышит шаги за спиной. Она оглянулась. Барбара собиралась что-то сказать, но Кэй подняла руку, призывая к тишине. Она остановилась и прислушалась. Однако тишина только тянулась, и Кэй решила, что ей, вероятно, показалось.

Барбара усмехнулась:

— Неужели ты думаешь, что за нами следят, дорогая? Как захватывающе!

— Я не уверена, — призналась Кэй, чувствуя себя немного глупо. — Нас ведь предупреждали быть осторожными. Немцы ушли совсем недавно, а мы бросаемся в глаза.

Барбара ещё несколько секунд с интересом разглядывала её, затем покачала головой и пошла дальше.

— Куда ты идёшь? — спросила Кэй, догоняя её.

— Раз уж мы здесь, можем и заглянуть внутрь.

Первая дверь была заперта, но чуть дальше ручка второй поддалась, и дверь открылась с лязгом, который эхом отозвался в пустом помещении. Они оказались на пороге огромного нефа — с колоннами, сводами, тихого, прохладного, пропахшего ладаном — словно в ином мире. Даже Барбара, казалось, была на мгновение впечатлена.

— Ну, выпивки здесь точно не найти, — сказала она.

Кэй рассмеялась и сделала несколько шагов по проходу в сторону алтаря. Её шаги отдавались эхом по отполированному каменному полу. По привычке она опустилась на одно колено и перекрестилась. Окинув взглядом статуи святых, она вдруг вспомнила: был ведь такой — святой Румбольд из Мехелена. Ирландец, кажется... наверное, поэтому сёстры так его почитали. Как странно — встретить его здесь!

Возле двери, на столике под иконой, мерцали огарки свечей. Поддавшись внезапному порыву, она подошла и зажгла одну. Возможно, она бы даже встала на колени и помолилась, если бы не чувствовала на себе скептический взгляд Барбары, стоявшей со скрещёнными на груди руками.

— Ты молишься за него, да?

— Нет, конечно! — Но тут же с досадой поняла, что именно это и собиралась сделать. — Хотя ты права, хватит благочестия.

Они вышли обратно в сгущающиеся сумерки. На углу переулка загорелся старинный фонарь. И вдруг — нечто странное.

Когда они повернули обратно, послышался топот бегущих ног, и из-за угла выскочила женщина с батоном хлеба в руках. Она пронеслась мимо них, расталкивая, с выражением ужаса на лице. В следующую секунду донёсся грохот множества ног — и в переулок ворвался целый поток людей — не меньше двух десятков, в основном мужчины, но были и женщины с детьми в хвосте. Женщинам пришлось прижаться в дверной проём, чтобы их не снесли. Толпа скрылась за поворотом так же внезапно, как появилась.

Кэй посмотрела на Барбару:

— Что это было?

— Бог его знает. Похоже, они хотели её убить.

— Может, она украла хлеб.

Они молча смотрели туда, куда скрылась толпа.

— Нам стоит проверить, — сказала Кэй.

Теперь уже Барбара колебалась:

— Это ведь не совсем наше дело, правда?

— Нет, но… — Кэй помолчала. — Мы же должны хотя бы убедиться, что её не убивают, разве нет?

— Пожалуй.

Они пошли обратно по переулку, мимо дверей собора, обогнули его массивные стены и вышли на открытую площадь — мощёную по краям, с травой и деревьями в центре. Под деревьями собралась толпа. Люди стояли кругом, словно наблюдали за чем-то. Всё больше зевак подходили с прилегающих улиц. Инстинкт подсказывал Кэй держаться подальше; любопытство подталкивало вперёд. Барбара схватила её за рукав:

— Не ввязывайся.

Но всё равно они пошли — через газон, пробиваясь сквозь стену чужих спин, пока не добрались до центра.

Женщина стояла на коленях. Её пальто было стянуто до пояса, прижимая руки к телу. Впрочем, она и не сопротивлялась. Руки безвольно свисали, глаза были закрыты, выражение лица — смиренное. Позади стоял мужчина с огромными ножницами, хватал волосы пучками и отрезал их. Работал быстро, грубо, как будто стриг овцу. Батон хлеба валялся в грязи рядом. Каждый раз, когда он тянул волосы, голова женщины откидывалась назад. Толпа молчала.

Кэй громко сказала по-английски:

— Может, хватит уже?

Она чувствовала себя странно отстранённой. Послушай себя, — подумала она. Ты как воспитательница в детском саду. Она шагнула вперёд с протянутой рукой:

— Arrêtez!

Впервые толпа зашумела — сердито.

— Putain anglaise femme!

— Occupe-toi de tes oignons!

Один мужчина схватил её за руку, другой преградил дорогу. Полуостриженная женщина открыла глаза и взглянула на неё — в этом взгляде было молчаливое уходи. Кэй подумала: Она не хочет помощи. Я только делаю хуже. Где-то сзади Барбара кричала её имя. Даже так она продолжала пробиваться вперёд, пока чья-то сильная рука не схватила её сзади и резко не оттащила назад. Она повернулась, возмущённая — это был Арно.

— Они правы, — тихо сказал он. — Это не твоё дело.

Кэй попыталась вырваться. Он лишь крепче сжал её руку и повёл прочь. Барбара взяла её под другую руку. Наконец Кэй сдалась и позволила увести себя с лужайки. Стена спин сомкнулась за ними. Арно не отпустил её, пока они не оказались в узкой боковой улочке. Кэй прижалась к стене и закрыла лицо руками.

Барбара гладко потрепала её по плечу:

— Ты в порядке, дорогая?

— Кто она была? — Кэй опустила руки и посмотрела на Арно. — Ты её знаешь?

— Нет.

— Что она сделала?

— Считалось, что она коллаборационистка.

— Считалось?

— Обычно не ошибаются, — пожал он плечами. — Говорили, что у неё был ребёнок от немецкого солдата.

— Господи…

— Не суди их строго. Они многое пережили.

— А ты сам — ты был частью этого?

— Нет! — Его даже обидел сам вопрос.

— Тогда что ты там делал? — Когда он не ответил, она спросила: — Ты нас преследовал?

Он помолчал пару секунд:

— Да, так и есть, — спокойно сказал он. — Я увидел, как вы переходили площадь, и подумал: эти двое могут вляпаться в неприятности. И оказался прав. — Он обернулся на толпу, которая уже начала расходиться. Из центра к ним шли прохожие. Часы собора пробили половину часа. — Нам лучше уйти. Хочешь вернуться в штаб?

Барбара спросила:

— А можно где-нибудь выпить?

Он повёл их запутанным маршрутом по задним улочкам к реке. Когда они дошли, уже стемнело. От моста вниз к набережной вела каменная лестница, ступени которой были стёрты временем. У воды стояли баржи, тесно пришвартованные друг к другу. Над водой клубился туман. Арно протянул руку, помогая спуститься.

Они бы ни за что не нашли это место самостоятельно. Снаружи — будто заброшенный склад: блок и таль наверху, двустворчатые двери, в одной — вырезан маленький вход. Внутри — запах пива и табака был таким густым, будто ударил в лицо. Под тусклым светом голых ламп: пол из кирпича, засыпанный опилками, длинная стойка с деревянными бочками, разномастные стулья и столы, в углу — игра в шаффлборд, и исключительно мужская публика. Все обернулись на двух англичанок в форме.

Арно нашёл столик и выдвинул два стула.

— Кстати, это Барбара Ковилл, — сказала Кэй. — Барбара, это Арно Вермеюлен. Я живу в его доме.

Он поцеловал Барбаре руку:

— Enchanté.

Арно подошёл к бару, что-то сказал бармену, а затем заговорил с мужчиной, сидевшим в одиночестве на высоком табурете. Барбара сказала:

— Он, кажется, очарователен. Выглядит весьма привлекательно — выше колен. Прямо как Байрон с его хромотой. “Безумен, порочен и опасен для окружающих.” — Она достала пудреницу, быстро посмотрелась в зеркальце и подкрасила губы.

Кэй с беспокойством смотрела на неё:

— Мы не можем задерживаться, введён комендантский час.

— Ладно, не ной. Это ты чуть не ввязалась в драку. — Она протянула Кэй помаду.

— Нет, спасибо.

Большинство мужчин вернулись к своим напиткам и карточным играм, но несколько по-прежнему не сводили с них глаз. Кэй сомневалась, что в Мехелене когда-либо видели британских военных женщин. Это не входило в официальную политику — посылать женщин за границу. Она чувствовала себя уязвлённой, смущённой. Её попытка вмешаться раньше казалась теперь наивной. Глупой. О чём я только думала?

Арно вернулся:

— Я заказал нам пива. Надеюсь, вы не против?

Он сел напротив.

— Божественно — сказала Барбара и предложила ему сигарету. Он взял, и она поднесла огонёк.

Он обратился к Кэй: — Не судите нас строго. Если бы Англию оккупировали на четыре года, у вас было бы то же самое.

— Несомненно, — сказала Барбара. — Я бы точно осталась без волос.

Кэй засмеялась, Арно — нет.

— Когда британцы только вошли в город, они заставляли коллаборационистов на коленях чистить им сапоги на Гроте Маркт. Я сам это видел.

Повисла неловкая пауза, которую нарушил только официант в грязноватом переднике, принесший три кружки пива.

Барбара оживлённо сказала:

— За что выпьем?

— За более счастливые времена? — предложила Кэй.

— Согласен, — кивнул Арно. — С этим мы все можем согласиться.

Они чокнулись. Мужчина, с которым Арно говорил раньше, соскользнул с табурета и подошёл к ним.

Он что-то сказал Арно по-фламандски, затем — им всем по-английски:

— Могу я присоединиться?

— Это Йенс Тейс, — сказал Арно, — мой старый друг. Это Барбара, а это Кэй.

Незнакомец поклонился каждой из них по очереди и сел. Он выглядел ровесником Арно, но был одет более элегантно — в костюм с галстуком.

— Йенс — учитель, — пояснил Арно.

— Раньше мы были коллегами, — добавил Йенс.

Кэй удивлённо сказала:

— Но я думала, вы занимаетесь физическим трудом?

— Это теперь. А раньше я был учителем.

— А что вы делаете в Мехелене? — спросил Йенс.

Барбара ответила:

— О, это всё совершенно секретно — нам запрещено говорить.

— Секретно? — Он выглядел сбитым с толку.

— Знаете… строго конфиденциально.

— Просто административная работа, — быстро вставила Кэй. — Печатаем, сортируем бумаги… скукотища.

— Женская работа, — добавила Барбара саркастично, показывая, что пошутила.

— Но вы, должно быть, скромничаете. По вашей форме видно, что вы офицеры.

— Дорогой, — сказала Барбара, — в женской вспомогательной службе ВВС офицерами были все.

Все рассмеялись.

После этого вечер пошёл легче. К радости Кэй, больше никто не задавал вопросов о работе. Они похвалили Йенса за отличный английский, и он рассказал об отпуске в Англии:

— В Гилфорде. Знаете такой город?

Барбара сказала, что её семья жила в деревушке неподалёку. Йенс настоял на втором раунде пива. Освободилась доска для шаффлборда — sjoelen, как это называли по-фламандски — и Арно предложил сыграть. Объяснения правил стали центром разговора. В течение получаса Кэй почти забыла о войне. Она ощущала, как Арно стоит рядом, как его рука лежит поверх её, когда он показывал, как правильно запускать деревянные шайбы. Йенс делал то же с Барбарой. Пиво было крепким, флирт — лёгким, и когда Кэй взглянула на часы и увидела, что почти семь, она была не только удивлена, но и разочарована, что пора уходить.

— Барбара, нам пора.

— Правда? Ты как староста.

— Что такое “староста”? — спросил Йенс.

— Человек, который портит другим удовольствие.

— Она права, — сказал Арно. — Скоро начнётся комендантский час.

Кэй огляделась. Бар наполовину опустел, и она этого даже не заметила.

Йенс сказал:

— Я провожу вас, Барбара. Где вы живёте?

Она назвала улицу.

— Это рядом. Всего десять минут отсюда.

Мужчины пошли к бару расплачиваться. Кэй прошептала:

— Нам стоит предложить заплатить?

— Ни в коем случае. Оскорбишь их мужское достоинство. К тому же у нас нет бельгийских франков.

— Ты уверена, что тебе безопасно возвращаться с ним?

Барбара с сожалением посмотрела на неё:

— Учитель? Пожалуйста. К тому же он довольно симпатичный, тебе не кажется?

— Господи…

— Мы обязательно должны их ещё раз увидеть.

Арно вернулся от барной стойки, улыбаясь. Он указал на дверь:

— Идём?

Йенс и Барбара вышли первыми. Кэй уже собиралась последовать за ними, когда сзади кто-то крикнул:

— Эй, Арно!

Она обернулась одновременно с ним. Мужчина у стойки бара щёлкнул каблуками и вскинул руку в нацистском приветствии.

Арно сделал вид, что ничего не заметил. Они прошли по набережной, поднялись по ступеням и попрощались с другими на мосту.

— До завтра, — сказала Барбара с подмигиванием. — Только не делай ничего такого, чего бы не сделала я.

Она пошла в одну сторону с Йенсом; Арно и Кэй — в другую.

Некоторое время они шли молча. Комендантский час опустошил улицы. Наконец он сказал:

— Ваша подруга очень забавная.

— Правда? Я её только вчера встретила. Она мне очень нравится.

Кэй взглянула на него. Его челюсть была напряжена, взгляд — устремлён вперёд. Весёлость, с которой он отличался раньше, совсем исчезла.

— Что-то случилось?

— Совсем нет.

— То, что было в конце, когда мы уходили… этот нацистский салют — что это было?

— Ничего. Просто глупая шутка.

— Тогда почему ты сердишься?

— Я не сержусь.

Навстречу им по тротуару шли двое британских солдат с винтовками наперевес. Они перегородили путь.

— Ваши документы, пожалуйста.

Кэй достала своё удостоверение. Арно сделал то же самое. Один из солдат посветил фонариком на их фотографии, потом на лица. Другой сказал:

— Вы нарушаете комендантский час.

— Простите, — сказала Кэй. — Мы уже возвращаемся.

— Не вы, мэм. Он.

— Я могу поручиться за него. Я живу в доме его семьи.

— Руки вверх, — сказал солдат и махнул винтовкой. Арно поднял руки. Солдат обыскал его. — Повернитесь.

Арно с усталым видом повернулся к стене.

Кэй сказала:

— Это действительно необходимо?

— Он знает правила.

Обыск закончился.

— Ладно, на этот раз прощаем, раз уж вы с британским офицером. Но чтобы мы вас больше не ловили.

Они вернули документы и пошли дальше. Кэй сказала:

— Мне жаль.

— Зачем? Немцы были жёстче. — Он убрал удостоверение во внутренний карман.

Она чувствовала его досаду, унижение.

Они прошли ещё одну из бесконечной череды городских площадей. Ночь была ледяной. На булыжниках уже выступил иней, сверкавший в свете фонарей. Над заострёнными крышами появились звёзды. Вдруг Арно остановился, схватил её за руку и указал вперёд. По небу стремительно пронеслась падающая звезда.

Они смотрели секунду или две, пока она не исчезла.

Он сказал:

— Знаешь, что это было?

Он всё ещё держал её за руку. Она чувствовала, как поднимается и опускается его грудь.

— Метеор?

Он покачал головой:

— Немецкая ракета. Упала на Антверпен. Я уже дважды видел такое. Изобретение дьявола.

Он посмотрел на неё.

Она осторожно сказала:

— Это ужасно. Бедные люди…

Он как будто ждал от неё чего-то большего. Но, когда она больше ничего не сказала, отвернулся:

— Ну что ж… сволочи скоро проиграют войну — с ракетами или без. Пошли, мы почти пришли.

Им потребовалось ещё пять минут. У ворот в садовую стену он притворился, будто возится с засовом, потом повернулся и поцеловал её.

Она ожидала этого. Даже мысленно репетировала реакцию: мягко отстраниться, вежливо сказать “Нет, прости, я не могу”, возможно, добавить строгое “Я не такая девушка”. Но когда это случилось — оказалось, что она как раз такая. Неожиданно естественной показалась близость с другим мужчиной. Он пах пивом, кожа была гладкой, не как у Майка. Чёрт с ним, с Майком, — вдруг подумала она.

Она мягко взяла голову Арно в ладони и ответила на поцелуй. Второй раз за день ей показалось, что она наблюдает за собой со стороны. Её разобрал смех.

— Что смешного? — Он отстранился, легко улыбаясь, но с сомнением.

— Ничего. Иди сюда. — Она снова поцеловала его. Он расстегнул средние пуговицы её пальто, обнял за талию. Она вздрогнула.

— Мы можем зайти внутрь?

Они прошли по дорожке к входной двери. Та оказалась заперта. Он потянулся к притолоке и снял оттуда ключ.

Внутри в холле было полутемно. Из кухни лился привычный свет. Пахло жареным беконом. День закончился, как и начался. Дверь в кабинет была закрыта.

Арно приложил палец к губам. Кэй взяла его за руку и повела наверх, в свою комнату.

15

Чуть позже девяти часов вечера доктор Руди Граф стоял по пояс раздетый перед зеркалом в ванной своего отеля в Схевенингене. Он держал пальцы под тёплой ржавой струйкой из горячего крана, прислушиваясь к грохоту труб, по которым вода мучительно пробиралась сквозь здание. Теплее уже не станет. Его лезвие было шестимесячной давности, и вспенить тонкий кусочек мыла было непросто. Тем не менее он выставил подбородок и методично начал сбривать щетину. Нужно было сохранять приличный вид.

Полковник Хубер за ужином объявил, что, в связи с возросшей активностью британской авиации, полк с завтрашнего дня будет запускать семьдесят процентов ракет ночью. Офицеры уставились в свои тарелки. Ночные запуски были куда более медленным и раздражающим процессом: фонари, закоченевшие пальцы, жидкий кислород, покрывающий трубы ледяной коркой. На этот раз Граф отказался от предложенной Зайделем партии в шахматы. Ему хотелось лечь пораньше.

Он сполоснул бритву под краном и только собирался вытереть лицо, как услышал удары кулаков в двери и крики голосов.

Он вышел на лестничную площадку и перегнулся через перила. Снизу донёсся топот сапог на ступенях. Появились каски. Свет отблеснул на стволах винтовок. На плечах у людей была чёрная форма СС.

— Вы один?

— А другие мужчины в здании — вы видели, чтобы они приводили женщин?

— Весь вечер никого не видел.

Эсэсовец нахмурился. Его взгляд ещё раз пробежался по комнате. Затем он резко повернулся и вышел, второй пошёл за ним.

Граф опустил руки и поспешно застегнул рубашку. Надел галстук и пиджак, схватил пальто с шляпой и сбежал по лестнице. На пролёте стояли два унтер-офицера в одних майках и нижнем белье. Внизу двери были распахнуты настежь, а в проходе толпились возмущённые ракетчики. Он наткнулся на Шенка, тот был в расстёгнутой рубашке с висящими на бёдрах подтяжками.

— Чёртовы эсэсовцы!

— Кого-нибудь нашли?

— Нет. Придурки!

На улице стояло человек двадцать эсэсовцев — с пулемётами, с собаками, входили и выходили из гостиниц. Прожектор был установлен на грузовике, его луч методично скользил вверх-вниз по фасадам. Граф свернул за угол. Из пансионата, служившего борделем для рядового состава, выводили женщин. Они дрожали в своих лёгких платьях, несли чемоданы. По одной, иногда подталкиваемые прикладом, они забирались в кузов грузовика.

— Господи, — пробормотал Граф. — Господи, Господи…

Он развернулся и направился к набережной. Отель «Шмитт» был оцеплен. Чтобы пройти, пришлось показать пропуск. В офицерской столовой Хубер стоял у окна с Зайделем, Кляйном и ещё парой человек, наблюдая за улицей.

— Они обыскивают всё, — сказал Хубер. — Приказ Каммлера, передан Дрекслеру по телефону. Даже мою комнату обшарили! Будто я прячу под кроватью шпионку!

— Они совсем спятили, — сказал Зайдель, всё ещё глядя в окно. — Вон партийный товарищ Бивак, раздаёт указания, будто выкуривает красных с Восточного фронта!

— Они уводят всех девушек из борделя, — сказал Граф. — Что с ними будет?

Несколько секунд все молчали.

Хубер покачал головой:

— Дело скверное.

Граф повернулся к Зайделю:

— Машина у тебя снаружи?

— Да.

— Можно я возьму её?

Зайдель уставился на него:

— Даже не думай!

— Пожалуйста. — Он протянул руку.

Лицо лейтенанта выразило крайнее недоверие. Он вздохнул, затем с неохотой полез в карман и достал ключи.

СС впервые начала проявлять серьёзный интерес к Пенемюнде, как только стало ясно, что ракета работает. Через два месяца после успешного испытательного пуска, в декабре 1942 года, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отправился на Балтику, чтобы лично присутствовать при запуске. Граф тоже был там. Это оказалось фиаско — ракета упала через четыре секунды, — но Гиммлера это не смутило. «Как только фюрер решил поддержать ваш проект, — сказал он генералу Дорнбергеру, — ваша работа перестала быть делом Артиллерийского управления или вообще армии. Теперь это дело всего немецкого народа. Я здесь, чтобы защитить вас от саботажа и измены».

«Я чрезвычайно заинтересован в вашей работе, — добавил он, уже садясь в самолёт на обратный путь в Берлин. — Возможно, я смогу вам помочь. Я приеду снова, один, и останусь здесь на ночь, чтобы поговорить с вами и вашими коллегами с глазу на глаз. Я вам позвоню».

Так, по крайней мере, передал слова Гиммлера Дорнбергер фон Брауну, а тот — Графу на следующий день. «Всё было очень вежливо, по словам Дорнбергера. Но у меня, честно говоря, ощущение, будто к нам пожаловал рэкетир и предлагает "крышу"».

— Значит, СС будет участвовать в производстве?

— Это уже не остановить. Сейчас они суют нос во всё подряд.

И Граф, по правде говоря, тогда не возражал против помощи СС. Он был так же заинтересован, как и все остальные, в строительстве испытательных объектов и ракетных заводов. Тем не менее, это стало для него настоящим потрясением в мае, когда в лесу внезапно вырос лагерь из бараков, окружённый электрическим забором из колючей проволоки; и ещё большим шоком — увидеть через несколько дней колонну из пятисот заключённых в тяжёлых полосатых пижамах и фуражках, которых гнали по дороге эсэсовцы с пулемётами. Рабство — в середине двадцатого века? Что с нами стало? — такова была его первая, инстинктивная реакция тем утром. Но к концу дня — Господи, прости его, — он был настолько поглощён устранением дефектов в конструкции ракеты, что едва ли замечал этих рабов, так же как почти не обращал внимания на растущее число чёрных мундиров, которые вскоре начали расползаться по острову, как плесень: на КПП, на патрулировании, на стройках. Сотни новых заключённых — в основном французы и русские — прибывали постоянно.

В июне Гиммлер снова приехал — как и обещал, один, за рулём своего бронированного, но скромного автомобиля. Дорнбергер устроил ужин в офицерском клубе, чтобы познакомить его с ведущими инженерами. Граф был приглашён. Возразил ли он теперь, наконец? Отказался ли пойти? Нет. Он даже не был шокирован, когда фон Браун для этого случая надел форму СС. День выдался жаркий, недалеко от дня летнего солнцестояния, и балтийские сумерки растянулись на долгие часы. Гиммлер потел обильно — худощавый, влажный, розовый в своём плотном чёрном мундире, как моллюск в панцире. Говорил негромко, много слушал, а после ужина, когда все перешли в комнату с камином, устроился в кресле, отказался от алкоголя, сложил пальцы домиком и начал неспешный обзор послевоенного мира после победы Германии.

«Фюрер мыслит и действует во благо Европы. Он считает себя последним защитником западного мира и его культуры…»

И всё в таком духе: о необходимости для Германии возглавить Западную Европу, об угрозе со стороны Советского Союза, если тот перейдёт от вооружения к производству товаров народного потребления, о том, что Германия может прокормить лишь шестьдесят процентов населения, а оставшиеся сорок нужно переселить в Украину. «Очевидно, потребуется каким-то образом снизить рождаемость на тех территориях. У нас достаточно поселенцев. Мы организуем браки между молодыми немецкими крестьянами и украинскими девушками из крепких, работящих семей, чтобы создать новое здоровое поколение, приспособленное к местным условиям. Фюрер рассчитывает, что через десять лет население Германии достигнет ста миллионов. Мы должны помнить о величии своей миссии и просто принудить людей принять свою удачу. Вся европейская промышленность должна служить великому делу. Весь трудовой ресурс, который мы сейчас контролируем, должен быть мобилизован в этой борьбе не на жизнь, а на смерть…»

Всё это произносилось в тоне спокойного благоразумия. К моменту, когда он закончил, было уже четыре часа утра, и всё ещё не совсем стемнело. По дороге обратно к жилому корпусу фон Браун снял китель и перекинул его через плечо:

— Мне это приснилось, или это было безумие?

— Не просто безумие, это — чудовищно.

— Да, пожалуй, ты прав.

Первый запуск, устроенный для Гиммлера на следующее утро, обернулся очередной катастрофой. Ракета не смогла правильно наклониться и пролетела на высоте двухсот метров через весь остров, пока не врезалась в аэродром, разрушив три самолёта. Второй запуск, днём, прошёл идеально. Гиммлер произвёл фон Брауна в штурмбаннфюреры.

Через два месяца британцы разбомбили Пенемюнде, и спустя неделю, когда расчистка ещё не была завершена, фон Браун вызвал Графа к себе в кабинет. Он выглядел измождённым от недосыпа, слишком усталым, чтобы даже встать из-за стола. Махнул Графу рукой — садись.

— Только что звонил Дорнбергер из Берлина. Гиммлер доложил фюреру, и, похоже, мы сворачиваем планы по производству ракет на острове — из-за уязвимости к авиаударам.

— То есть всё? Конец?

— Ничего подобного. Производство будет перенесено под землю. У СС есть горный объект в Тюрингии, который, по словам Гиммлера, идеально подходит под наши задачи. Общую ответственность за строительство завода будет нести их начальник по строительству. — Он взглянул в блокнот. — Бригадефюрер доктор Ханс Каммлер.

Граф повернул ключ зажигания, «Кюбельваген» дёрнулся вперёд и заглох. Он выжал сцепление и попробовал снова. На этот раз машина сдвинулась, но при попытке включить вторую передачу он не смог её найти. Скрежет коробки был настолько громким, что из тени за отелем вышел эсэсовец и жестом приказал остановиться.

— Никому не разрешено покидать здание.

— Я доктор Граф из Специального отдела вооружений армии, — он достал удостоверение личности и поднял его. — Мне немедленно нужно попасть в Вассенар. Срочная ситуация.

— Всем сотрудникам предписано оставаться на месте до окончания операции по обеспечению безопасности.

— Горит ракета! Вы хотите потом нести ответственность за катастрофу? — Граф высунулся из окна и осмотрел набережную. На углу группа эсэсовцев наблюдала за происходящим. — Где оберштурмбаннфюрер Дрекслер?

— Не знаю.

— Его нужно найти. Как вас зовут?

Солдат замялся:

— Шумахер.

— Отлично. — Граф потянулся через сиденье и открыл пассажирскую дверь. — Садитесь, Шумахер.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы вы объяснили своим товарищам, что это экстренный случай. Быстрее.

Солдат послушно сел на переднее сиденье.

Граф велел себе не гнать. Группа эсэсовцев шагнула перед машиной, размахивая руками.

— Говорите с ними быстро, Шумахер.

Один из мужчин наклонился к товарищу:

— Кто это?

— Говорит, инженер по ракетам. Ему срочно нужно в Вассенар. Пожар.

— Ладно, — солдат отступил и пропустил их.

То же самое произошло через сотню метров:

— Ему нужно проехать, это чрезвычайная ситуация.

Эсэсовец, казалось, наслаждался своей значимостью. Граф проехал мимо вокзала. Дальше дорога была чиста. Он остановился:

— Можете выйти здесь, Шумахер. Спасибо. Обязательно упомяну вас перед оберштурмбаннфюрером.

Он уехал. В зеркале заднего вида солдат стоял у обочины и смотрел ему вслед. Граф свернул налево, в сторону Вассенара.

В конце августа 1943 года Граф полетел вместе с фон Брауном и парой инженеров осмотреть предполагаемое место строительства ракетного завода. Самолёт вёл фон Браун лично: он спустился над лесами и горами Гарц и с точностью хирурга посадил машину на травяную взлётную полосу у живописного городка Нордхаузен, над которым возвышались стройные церковные шпили. Вдали голубоватой полосой поднимался Конштайн — оказавшийся не столько горой, сколько длинным, пологим холмом, поросшим лесом. Каммлер предусмотрительно прислал за ними машину.

Стояла поздняя летняя жара, время сбора урожая. Они ехали на заднем сиденье открытого «Мерседеса», отмахиваясь от мошек, что роились над полями, через маревo зноя — к квадратному устью огромного туннеля. Машину накрыла тень. Температура резко упала. После ослепительного золотого света дня потребовалась минута, чтобы глаза привыкли к тусклому мерцанию электрических ламп.

Бригадефюрер доктор Ханс Каммлер — позже они узнали, что его степень была в области гражданского строительства — ждал их с офицерами штаба. Ему было чуть за сорок, он был хорош собой, почти красив, подтянут, ухожен, аккуратен — словно заводная игрушка СС с молниеносной жестикуляцией и быстрой мимикой. Он повёл их пешком по туннелю, осыпая цифрами и фактами с горделивой манерой помещика, показывающего своё имение.

Потолок был достаточно высоким, чтобы ракета могла стоять вертикально или лежать горизонтально, не касаясь стен. Эта колоссальная галерея простиралась настолько далеко, насколько хватало глаз — больше километра, как уверял Каммлер, насквозь до другого склона горы. Это был Туннель B. Туннель A, параллельный ему, почти достроен. Поперечные переходы соединяли оба прохода. До войны здесь добывали гипс, потом — хранили топливо и ядовитый газ. Первая задача — полная очистка — уже начата. В полумраке бледные фигуры в полосатой одежде спотыкались под тяжестью мешков с цементом, стальных балок, деревянных подпорок, металлических бочек. Белые искры от газовых резаков, разрезающих бензиновые цистерны, вспыхивали среди тьмы. Следующим шагом, продолжал Каммлер, будет выемка новых переходов, прокладка железнодорожной ветки и строительство станции. В дальнейшем детали ракет будут доставляться по рельсам на один конец комплекса, а готовые ракеты вывозиться на платформах с другого. Производственная мощность — девятьсот ракет в месяц. Весь процесс — на глубине триста метров под горой, вне досягаемости разведки и авиации противника. Производство будет подчинено генералу Дегенкольбу, «железнодорожному царю», прославившемуся массовым выпуском локомотивов.

— А когда начнётся производство?

— В январе.

Один из инженеров присвистнул. Фон Браун сказал:

— Ракета — механизм чрезвычайной сложности, бригадефюрер. Станки требуют точности, а рабочие — высокой квалификации. Завтра — первое сентября. Как можно так быстро построить завод?

— Благодаря одному ресурсу, в котором у Германии нет недостатка.

— Какому именно?

— Рабочей силе. — Каммлер хлопнул в ладоши и рассмеялся, увидев их ошарашенные лица. — Ну же, господа! Если фараоны смогли построить свои пирамиды за две с половиной тысячи лет до Рождества Христова, то уж поверьте — СС вполне способна построить завод в середине двадцатого века и запустить его за четыре месяца.

— Сколько рабочих вы планируете привлечь?

— Для строительства и последующего производства? — Каммлер очертил воздух рукой. — Двадцать тысяч. Тридцать. Сколько потребуется. Резерв бесконечен.

На обратном пути к выходу из туннеля Граф спросил, приходилось ли ему строить что-то сопоставимое по масштабу в столь сжатые сроки.

— О, конечно. На Востоке. Приёмные пункты для евреев.

Это была его первая встреча с Каммлером.

Вторая произошла шесть недель спустя, ближе к середине октября. Возвращаться в Нордхаузен ему совсем не хотелось.

— Обязательно ехать? — пожаловался он фон Брауну. — Тут столько дел…

После смерти доктора Тиля он взял на себя почти все его обязанности в отделе двигателей, где они всё ещё пытались решить проблему с парогенератором турбонасоса — и тем самым довёл вспыльчивого Тиля до нервного срыва.

— Ты должен поехать, — ответил фон Браун. — Нам нужно подготовить ракету к серийному производству.

Снова фон Браун сам вёл самолёт, и на этот раз, снижаясь к аэродрому, он повёл машину прямо над холмом Кёнштайн. Среди тёмно-зелёных сосновых лесов брошенные гипсовые карьеры белели, словно шрамы. На ровной местности к юго-западу от холма строился крупный лагерь для заключённых. Граф с тревогой уставился вниз. Он заметил, что на бараках нет крыш. Если Каммлер действительно согнал туда тысячи иностранных рабочих, где же они все живут?

Ответ стал очевиден сразу, как только они въехали в туннель B. Люди жили под землёй, вдоль стен поперечных проходов, на ярусах шатких деревянных нар, составленных в четыре этажа, как клетки для кроликов. Половинки бочек с досками, положенными поперёк краёв, служили туалетами. В некоторых "клетках" лежали истощённые мужчины; один, с широко раскрытыми глазами, был явно мёртв. Запах стоял ужасный. А шум! Гул бетономешалок, звон кирок, приглушённые взрывы при проходке новых штреков, рёв генераторов, грохот вагонеток, лай сторожевых собак, крики эсэсовских надсмотрщиков. И всё это — в жёлтом призрачном свете ламп: движущаяся масса полосатых роб, безликая, если только не попытаться вглядеться в какого-нибудь измождённого, спешащего узника — все торопились, никто не шёл обычным шагом. И среди всего этого — безупречный, гладкий Каммлер, в окружении офицеров в чёрных фуражках, идущий по новенькому туннелю A, показывая то одно, то другое достижение. За полтора месяца, надо признать, он совершил тёмное чудо. Уже вырисовывались очертания гигантского конвейера: краны, цеха, участки сборки, стенды для испытаний, ремонтные мастерские. Он провёл инженеров через весь горный массив и вывел их на другой стороне — в ясный осенний полдень.

— Ну, господа, что скажете?

Граф закурил.

Артур Рудольф — единственный из них, кто был нацистом с самого начала, ещё до прихода Гитлера к власти, — сказал без колебаний:

— Фантастика.

Клаус Ридель — либеральный утопист, давно научившийся держать свои политические взгляды при себе — уставился в землю и пробормотал что-то о том, что это "впечатляет".

Фон Браун сказал:

— Я бы не поверил, если бы сам не увидел.

— Доктор Граф? — Каммлер посмотрел на него с ожиданием.

— У меня нет слов.

— Приму это за комплимент! А теперь поедем в мой кабинет в Нордхаузене, выпьем чего-нибудь и обсудим производственные планы подробнее.

Когда они пошли к ожидавшим машинам, Граф подошёл к фон Брауну.

— Мне надо вернуться в Пенемюнде. Там я нужнее.

— Нет. Мы прошли слишком большой путь, чтобы отступать. Никто уже не вернётся назад.

Он пошёл вперёд. Граф остановился, оглянулся на устье туннеля, потом — на небо. Он ощущал себя, как одна из тех ракет — человеческой машиной, запущенной по заданной траектории, мчащейся к заранее определённой цели и отозвать которую уже невозможно. Он докурил, бросил окурок и пошёл вперёд, догоняя остальных.

Ночь была ясной. Дорога — пустой. Низко над тёмной полосой леса, далеко над Северным морем, яркий серп луны освещал путь. Теперь, выбравшись из Схевенингена, Граф нажал на газ. Луна, казалось, двигалась вместе с ним. «Frau im Mond» — «Женщина на Луне». Весёлый, слегка эротический символ киностудии, нарисованный на фюзеляже ракет, сопровождал их на всех испытаниях в Пенемюнде. Только при переходе к серийному производству подобные вольности стали невозможны.

Он въехал на окраину Вассенара и сбросил скорость, высматривая поворот. Увидев, притормозил и свернул налево. Его сразу остановил шлагбаум. Из будки вышли эсэсовцы.

Он предъявил удостоверение и пропуск:

— Мне нужно проехать к стартовой площадке.

— Проезд запрещён.

— Это чрезвычайная ситуация.

Один из эсэсовцев рассмеялся:

— Конечно! Если вы пытаетесь попасть в бордель — забудьте.

Другой, с большей симпатией, сказал:

— Оставьте это, доктор. Вы ничем не поможете.

Откуда-то из леса донеслась длинная очередь из пулемёта — секунд пятнадцать-двадцать. Эсэсовцы обернулись. Полминуты — тишина. Потом — ещё одна, короче, и затем — полдюжины одиночных выстрелов.

Граф опустил лоб на обод руля. Охранники вернулись в будку. Он так и сидел, чувствуя, как дрожь холостого хода передаётся в голову, а потом с усталостью включил заднюю передачу и повернул обратно.

16

Кэй проснулась, выключила будильник, перевернулась и взглянула на другую сторону кровати. Было слишком темно, чтобы разглядеть, остался ли он. Она протянула руку под одеяло, ощупала матрас. Холодный. Значит, он ушёл уже какое-то время назад. Она не помнила, как он уходил.

Обнажённая, она выбралась из-под одеяла и, нащупывая стену, добралась до выключателя. В комнате царил беспорядок, говорящий сам за себя. Её туфли, пальто и пиджак лежали кучей у двери; рубашка и юбка валялись у изножья кровати; бельё и чулки были разбросаны по покрывалу вместе с галстуком, который он долго пытался развязать — последняя вещь, что осталась на ней. Кэй обошла комнату, собирая всё по частям. В ванной она сполоснула лицо и шею ледяной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Он был нежным, страстным, взволнованным. Один раз, когда она издала звук, он прикрыл ей рот рукой и замер, прислушиваясь к потолку. Над головой скрипнули половицы. Её разобрал смешок.

— Бедный Арно, — прошептала она. — Тебе нельзя водить девушек в дом?

— Мои родители очень старомодные, — шепнул он в ответ. — Очень религиозные. Они были бы в ужасе.

Она улыбнулась, расчёсывая волосы. Чем более нервничал он, тем смелее становилась она. Это была игра. Игра, от которой кружилась голова.

Одевшись, она внимательно осмотрела постель на предмет компрометирующих следов, пригладила простыню, аккуратно заправила одеяла. Если Кэй чему и научилась в ВВС, так это как идеально заправлять кровати. Она выключила свет и вышла из комнаты. В темноте осторожно нащупала путь до конца коридора. На лестничной площадке остановилась. Все двери были закрыты. Интересно, где спальня Арно? На этом этаже или на верхнем? Глубокую, зябкую тишину нарушало лишь тиканье высоких напольных часов внизу, в холле.

Старые деревянные ступени было невозможно пройти бесшумно. Добравшись до первого этажа, она увидела привычный слабый свет, льющийся из кухни, но, войдя туда, обнаружила, что она пуста. На плите кипел чайник. Кэй сняла его с огня и осмотрелась. В раковине громоздились грязные тарелки. Один из стульев был отодвинут от стола. Шкаф висел приоткрытым, полки — пустые. Она не заметила никаких следов принесённой еды. В замке задней двери торчал ключ, но поворачивать его не понадобилось — дверь была не заперта.

Выходя на улицу, она уловила запах сигаретного дыма. Остановилась и тихо позвала:

— Арно?

Оглянулась, затем пошла по тропинке вдоль дома. В центре сада снова остановилась и повторила, уже более настойчиво:

— Арно?

Ей казалось, что он где-то рядом и наблюдает за ней. Она пробралась по жёсткой траве к калитке в стене и вышла на улицу. Предрассветное небо отливало серым над пустыми булыжниками мостовой. Его здесь тоже не было — с досадой поняла она. Словно он стыдился того, что произошло, и намеренно избегал встречи. Ей придётся добираться через весь город одной.

Колокол собора пробил семь — по крайней мере, теперь было на что ориентироваться. Она направилась по улице, свернула в переулки. Город медленно просыпался. В некоторых домах зажигался свет. Мимо пробежала собака и залаяла. Иногда Кэй оборачивалась, чтобы проверить, не идёт ли кто за ней, но, кажется, никто не следил. Она пыталась прогнать свои драматические мысли. Но ведь Арно признался, что накануне следил за ними — почему бы ему не делать то же самое и сейчас? Тем более, что он знал, куда она направляется — мог просто обогнать её и поджидать на пути. Эта мысль — пусть и нелогичная — неприятно встревожила её, и она прибавила шагу.

Она пересекла пустое гулкое здание продовольственного рынка, вышла на извилистую улочку, где стояли древние крошечные дома. В конце улицы она поняла, где находится: торговая улица с закрытым кафе, мост через реку, на котором Арно оставил её накануне утром, Броссельпурт и широкий бульвар Конегин Астридлаан. Приближаясь к штабу британцев, она почувствовала себя пилотом, который, завершив опасный вылет, впервые увидел родной аэродром.

Офицерская столовая уже была полна. Два лейтенанта из разведывательного полка — Сэнди, симпатичный, и мрачный йоркширец (как же его звали? Билл, точно) — сидели за тем же столом, что и раньше. Сэнди весело помахал ей, когда она вошла.

— Слышала? Вчера нам удалось прихлопнуть парочку этих ублюдков! — радостно сообщил он.

— Да, до меня дошло. Молодцы.

— И вы тоже! Господи, с какой скоростью они летят! Моргнёшь — и уже ничего не видно.

— Ограничились двумя или были ещё пуски после обеда?

— Нет, на этом всё. Больше не запускали. Может, решили свернуть лавочку и убраться домой. — Он вгляделся в неё. — Ты в порядке?

— Да, всё хорошо.

— Ты запыхалась.

— Далеко идти. Я боялась опоздать.

— Выпьем потом? Вчетвером, может быть? — Он кивнул в сторону угла, где сидела Барбара, дымя сигаретой.

— Было бы здорово. Я спрошу у неё. — Она улыбнулась и отошла. — Доброе утро, Барбара.

— А я уж думала, куда ты запропастилась, — прищурилась та сквозь дым. — Ну?

— Ну что?

— Ну? Ты же понимаешь, о чём я.

— Дай мне хотя бы чашку чая налить.

Она подошла к столу у окна. На жестяных подносах лежали бекон, яичница и поджаренный хлеб. Рядом стоял чайник. Она внезапно осознала, как голодна. Вот что значит секс, подумала она. И в тот же момент решила, что не скажет о случившемся ни слова. Если Арно её избегает, лучше забыть — по крайней мере, пока она не поймёт, что между ними. Она нагрузила себе полную тарелку. Когда вернулась к столу, Барбара сказала:

— Давай выкладывай. Что-то ведь было, я вижу. У тебя этот взгляд.

— Не знаю, о чём ты. Боже, как я проголодалась. — Она принялась за еду. Яйца были резиновые, явно порошковые, но ей было всё равно. Тёплая еда мгновенно согрела изнутри, настроение улучшилось. — Впрочем, хватит обо мне. Как прошла твоя прогулка с Йенсом?

— Более чем успешно.

Кэй уставилась на неё, замерев с кусочком бекона на вилке. Несмотря на собственные выходки, она была слегка шокирована.

— Ты не могла же?..

— Война, дорогая, — протянула Барбара, затягиваясь сигаретой. — В любой момент можно погибнуть.

— То есть вы ещё увидитесь?

— Возможно.

— Куда вы пошли? Не к твоей старушке, надеюсь?

— Нет, мы отправились к нему в квартиру.

— Господи! — Кэй покачала головой и рассмеялась.

— Я — распутная женщина, дорогая, что поделаешь? — Барбара легкомысленно отмахнулась сигаретой. — А ты? Скажи, что он хотя бы попытался тебя поцеловать.

— Он вёл себя как джентльмен.

Барбара посмотрела на неё с видом знатока.

— Ага, значит, пытался поцеловать. — Кэй ответила взглядом и сделала глоток чая.

— Боже, ты такая скрытная! Старушка Ситуэлл была бы тобой горда.

— А вот это было уже грубо. — Она хотела сменить тему. — Кстати о Ситуэлл, нам пора идти.

Она отнесла грязную посуду и соскребла остатки в общий бак. Когда вернулась, Барбара уже стояла, болтая с Сэнди и Биллом.

— Мы тут собираемся выпить вечером, в шесть. Ты как?

— Отлично, — Кэй натянуто улыбнулась. И ты, конечно, уйдёшь с Сэнди, подумала она, а я останусь с Биллом.

Вчетвером они снова перешли улицу, к зданию банка, предъявили удостоверения. Всё превращалось в рутину. Мужчины направились к радиолокационным фургонам с весёлым «Удачи, девушки!», а женщины спустились в хранилище. В воздухе стоял тяжёлый запах табачного дыма и слишком многих тел в слишком тесном помещении без вентиляции. Девушки-сержанты ВВС скучали за столами. Джоан и Джойс были бледны, с покрасневшими глазами — привычный вид ночной смены. Кэй знала эти признаки. То же самое было и в Медменхэме.

— Что-нибудь случилось? — Она сняла пальто.

— Нет, — буркнула Джоан. — Ни звука всю ночь. — Обычно жизнерадостная, она теперь выглядела угрюмой и подавленной. — Наверное, берегут всё для вас.

Летный офицер Ситуэлл спустилась по лестнице следом, источая резкий запах карболового мыла. За ней шла утренняя смена сержантов ВААФ. Широким шагом она прошла к передней части зала и с грохотом швырнула на стол увесистую папку. Затем вытерла классную доску до блеска.

— Итак, дамы: новый день, новый старт.

Кэй заняла своё место, аккуратно заточила карандаш, сдула стружку и с решимостью попыталась выкинуть Арно из головы.

17

Группенфюрер Каммлер в этот момент как раз прибывал в Схевенинген.

Он выехал из Хеллендорна в четыре утра, преодолев все сто восемьдесят километров в темноте, чтобы не попасть под дневное патрулирование союзной авиации. Он никогда не оставался на месте. Казалось, он почти не ел и не спал. «Пылевая туча» — так его прозвали в штабе. В последние месяцы он проводил полжизни в дороге, сидя на переднем сиденье своего бронированного «Мерседеса», в ногах — персональный пулемёт, вечно в движении между пятью ракетными полками — четырьмя вермахта и одним СС, которыми он командовал. Он настоял, чтобы это объединение называлось «дивизией zV». По его словам, звучит мощно — zV. Zur Vergeltung. За возмездие.

Каммлер-строитель — человек, отвечающий за месть!

Граф наблюдал, как его огромный автомобиль на скорости свернул за угол и с визгом шин остановился у отеля «Шмитт». Каммлер распахнул дверь и выскочил на тротуар без головного убора, за ним — двое офицеров штаба с заднего сиденья. Хлоп! Хлоп! Хлоп! — двери громко захлопнулись, звук отозвался эхом в утренней тишине. Каммлер остановился, надел фуражку, долго и тщательно её поправлял — в каждом его движении, как отметил Граф, была доля нарциссизма, — затем резво поднялся по ступеням и вошёл в здание штаба. Фон Брауна видно не было.

Граф поднял воротник и продолжил путь.

Над обветшавшими пансионами с облупившимися балконами и покрытыми соляными разводами верандами бледно занимался рассвет. И по мере того как ночь отступала, она обнажала шрамы минувшей ночи. Где-то были вышиблены двери. Ветром хлопали разбитые окна. Осколки стекла хрустели под ногами. Солдаты ракетных батальонов молча выполняли свои обязанности, глядя в землю. Граф дождался, пока проедет грузовик, и перешёл улицу к депо.

Внутри три неисправные ракеты Фау-2 готовили к отправке обратным поездом в Нордхаузен. Починить их на месте не удалось: на каждую составлялся акт с описанием неисправности для инженеров в Германии. Граф, словно автомат, переходил от одного отсека к другому, изучал отчёты, перекидывался парой слов с техниками, ставил подписи. Было облегчением сосредоточиться на знакомых, сухих деталях — давление в топливном насосе, электрическое сопротивление. Ум был онемевшим. Он ещё не закончил, когда в ворота депо вошёл один из офицеров Хубера.

— Доктор Граф, вас срочно вызывают в штаб.

— Я занят.

— Группенфюрер Каммлер хочет с вами поговорить.

— С какой стати?

Офицер напрягся от его тона:

— Уверен, он сам вам объяснит. Это приказ. Пройдёмте.

Граф последовал за лейтенантом обратно, через улицу к отелю «Шмитт». У него было дурное предчувствие — как почти всегда в делах, касающихся Каммлера. Уже больше года он наблюдал, как тот постепенно прибирает к рукам управление ракетной программой — наблюдал с обречённым и отстранённым ужасом, как человек, укушенный ядовитым пауком, смотрит, как паралич медленно охватывает его тело. Каммлер построил не только завод в Нордхаузене — ему также поручили возведение нового полигона для испытаний Фау-2 на территории СС в Польше. Очередной «подарок» от Гиммлера после бомбардировки Пенемюнде — отказаться было невозможно.

— Где именно в Польше? — спросил Граф фон Брауна, когда тот впервые упомянул об этом.

— Примерно в двухстах пятидесяти километрах к югу от Варшавы.

— Что? В глубине страны? — С самого 1934 года, со времён «Макса и Моритца», ракеты всегда запускались в сторону моря, чтобы падать без вреда в Балтику.

— Да, я указал на опасность для гражданских, но, видимо, иначе нельзя, — фон Браун поднял руку, предвосхищая протест. — Надо расположить полигон вне зоны действия RAF.

Спустя пару месяцев Граф начал ездить на испытания в Польшу, прилетая туда из Пенемюнде на пару дней. Инженеры жили в вагонах на запасном пути возле деревни Близна. Весь полигон, названный Хайделагер, охранялся СС. Трудно было не почувствовать себя узником. Генерал Дорнбергер формально оставался командующим, но вскоре Каммлер начал лично приезжать на запуски. Сначала просто наблюдал, «по поручению рейхсфюрера СС». Но к зиме начал активно вмешиваться в технические совещания, иногда появляясь без предупреждения, в отсутствие Дорнбергера.

Это было очередное время неудач. Ракеты одна за другой либо уходили горизонтально, либо взрывались в воздухе. Каммлер становился всё более язвительным. Он даже осмелился бросить вызов фон Брауну:

— Вы витаете в облаках, профессор! Этим проектом нужно руководить жёстко!

Однажды, проходя мимо его кабинета, Граф услышал, как Каммлер говорил по телефону с Гиммлером — достаточно громко, чтобы все слышали:

— Да, рейхсфюрер — ещё один провал! … Согласен … Полностью согласен … Абсолютная безответственность. Теперь, когда мы присмотрелись к ним повнимательнее, я начинаю думать, что всех этих свиней нужно арестовать за измену!

Было ясно, что яд медленно подбирается от конечностей к сердцу. И всё же, когда он достиг сердца спустя четыре месяца, грубость развязки застала его врасплох. Из-за бомбёжек его эвакуировали из квартиры на территории Опытного завода, и теперь он жил вместе с другими старшими инженерами в отеле «Инзельхоф» в Цинновице, окна которого выходили на заросшие камышом болота и море. В два часа ночи его разбудил громкий стук в дверь. Он открыл — на пороге стояли двое мужчин в плащах с поясом и чёрных шляпах.

— У нас приказ вас арестовать. Оденьтесь и пойдёмте с нами.

— Я требую поговорить с профессором фон Брауном.

— Он тоже задержан.

Он слышал, как гестапо ходит по номерам. В ту ночь арестовали четверых инженеров, включая фон Брауна, и под конвоем повезли из Пенемюнде в Штеттин. Им не позволяли разговаривать — каждого посадили в отдельную машину, каждого держали в отдельной камере, каждого допрашивали поодиночке.

Вы заявили или не заявили вечером воскресенья, 17 октября 1943 года, на пляжной вечеринке в Цинновице, в присутствии профессора фон Брауна, доктора Хельмута Грёттрупа и доктора Клауса Риделя, что война проиграна, ракеты Германию не спасут, и ваша истинная цель с самого начала заключалась в создании космического корабля?

— Господа, я не припоминаю, чтобы говорил нечто подобное…

Разумеется, он прекрасно всё помнил — по крайней мере, до того момента, как опьянение не лишило его способности стоять. Это случилось вскоре после их второй поездки в Нордхаузен, когда он всё ещё пребывал в состоянии шока. Фон Браун заглянул к нему в дверь и сообщил, что фройляйн Бутцлафф, местная дантистка, устраивает коктейльную вечеринку на пляже, и все приглашены:

— Пойдём, это тебя немного развеет.

Был тёплый, безветренный осенний вечер. Китайские фонарики — розовые, лимонные, светло-зелёные — висели вдоль дюн. На граммофоне играла запрещённая американская джазовая музыка. Коктейли с водкой, обилие еды — на самом деле слишком много и того, и другого: он тогда ещё подумал, странно, как зубной врач из крошечного прибрежного городка смогла в разгар войны устроить такой пир. Но к чёрту — возможно, именно контраст с рабским адом завода в Нордхаузене и заставил их всех так напиться и с таким шумом предаваться воспоминаниям о старых добрых временах на ракетодроме.

ГРАФ: Я хотел строить космический корабль, а не орудие убийства.

РИДЕЛЬ: С другой стороны, это и не слишком эффективное орудие убийства.

ФОН БРАУН: Когда война будет проиграна, наша задача — сделать всё, чтобы достигнутое не было уничтожено.

ГРЁТТРУП: Пенемюнде достанется Советам. Это лишь вопрос времени. Коммунистическая система — наш лучший шанс.

Каждое слово было записано — либо хозяйкой вечеринки, либо кем-то ещё из гостей, кто оказался доносчиком СД. Когда Графу предъявили стенограмму, он решил, что они уже трупы. Но по мере того как допросы продолжались день за днём, охватывая всю историю ракетной программы, он начал менять мнение. В конце концов, если СС знали всё это ещё с октября, почему арестовали их только в марте?

Через неделю их привезли обратно в Цинновиц и отпустили. По слухам, Дорнбергер поговорил со Шпеером, Шпеер — с Гитлером, и Гиммлер великодушно согласился освободить их. А почему бы и нет? Живыми они были куда полезнее. Всё, что они сказали, теперь было на бумаге — при желании их можно было уничтожить в любой момент. Вскоре после этого Дорнбергера отстранили, а Гиммлер официально получил полный контроль над ракетной программой. Оперативным командующим стал Каммлер.

— В современной Германии, — сказал он им, — есть три варианта: вас расстреливает СС, вас сажает СС, или вы работаете на СС.

Теперь он сидел в кабинете Хубера, откинувшись в его кресле, с начищенными сапогами на письменном столе. Говорил громко по телефону. Два его адъютанта стояли позади, прямые как лакеи, в безупречных мундирах.

— Да… Да… Значит, у меня есть ваше согласие действовать?

Он заметил Графа и поманил его одним согнутым пальцем. Хубер, Дрекслер, Бивак, Кляйн и Зайдель стояли поодаль, с уважением наблюдая. Каммлер передал трубку одному из адъютантов, и тот аккуратно положил её на рычаг.

— Доктор Граф?

Он нахмурился, наклонил голову, ожидая. Граф вытянул руку:

— Хайль Гитлер.

— Я не должен напоминать об этом, Хубер. Это — закон. Убедитесь, что ваши люди всегда отдают надлежащий салют.

— Да, группенфюрер. — Хубер смерил Графа уничтожающим взглядом.

Каммлер убрал сапоги со стола, подошёл к конференц-столу, где была разложена карта.

— Итак, господа. Появилась новая информация. Похоже, вражеские бомбардировщики получили разведданные вовсе не от местного населения.

Он наклонился над картой. За его спиной офицеры вермахта обменялись краткими взглядами. Зайдель поймал взгляд Графа.

— Наш разведотдел всё ещё имеет несколько источников в Бельгии. Один из них вышел на связь прошлой ночью. Британцы, похоже, завезли какие-то новые усовершенствованные радиолокационные установки и развернули их здесь, в Мехелене. — Его палец многократно стучал по городу. — Помимо топографических войск, якобы привлечена группа женщин — он произнёс это с насмешкой, — для математической обработки радиоданных.

Он повернулся к Графу:

— Вопрос к вам, доктор. Возможно ли, чтобы противник определял местоположение наших пусковых установок с помощью радара?

Руки Графа сжались в кулаки, ногти впились в ладони. В голове у него снова зазвучала пулемётная очередь в лесу. Он уставился на Каммлера:

— Простите, группенфюрер. Повторите, пожалуйста.

Каммлер вздохнул:

— Может ли противник, используя радар и женскую счётную группу, определить наши стартовые площадки?

— Можно взглянуть на расположение?

Он указал на карту.

— Конечно.

Каммлер отступил. Граф занял его место у стола, нашёл Мехелен, глянул вверх на Гаагу, затем снова вниз. Город располагался почти строго к югу от них — что было важно, учитывая, что ось траектории Фау-2 шла примерно с востока на запад. И радары оказывались гораздо ближе: расстояние до них было менее половины дистанции от английского побережья.

Он чувствовал, как все ждут его заключения. Ну это остроумно, подумал он. Это действительно находка. Почему мы сами до этого не додумались?

Он выпрямился:

— Очевидно, я не могу судить об уровне развития вражеских радаров. Но они действительно находятся на расстоянии, позволяющем засечь наши ракеты вскоре после старта. Местность между нами полностью ровная — обзор ничем не ограничен.

— Расстояние критично?

— Да. И даже важнее — их южное положение, которое даёт боковой обзор. Если их радары видят достаточно высоко, они могут зафиксировать участок траектории в первые секунды полёта. А затем, триста десять секунд спустя, они получат точку падения в Англии. Имея две такие координаты, они смогут вычислить параболу и тем самым получить приближённые координаты пуска.

Каммлер сказал:

— И они могут сделать это достаточно быстро, чтобы направить на нас бомбардировщики в течение тридцати минут?

— Теоретически, если сумеют достаточно быстро провести расчёты. — Он не удержался от добавления: — Похоже, нас предали не женщины из борделей, а женщины, владеющие законами математики. Мы об этом просто не подумали.

— Вы не подумали! Все эти ваши умники в Пенемюнде — и ни один не додумался!

— Думаю, мы просто не ожидали, что ракеты придётся запускать с такой открытой позиции, окружённой врагом.

Каммлер уставился на карту, скрестил руки.

— Что ж, надо реагировать.

Хубер сказал:

— С вашего позволения, группенфюрер? Самое простое — перейти полностью на ночные запуски и регулярно менять позиции. Даже если противник вычислит наши координаты и нанесёт удар на следующий день, информация уже будет устаревшей.

Каммлер покачал головой, по-прежнему мрачен:

— Слишком пассивно. На агрессию нужно отвечать агрессией.

— Но что у нас остаётся? Вы хотите попросить Люфтваффе бомбить Мехелен?

— От Люфтваффе почти ничего не осталось — тем более, не осталось сил, способных разбомбить бельгийский город. — Он поднял взгляд, внезапно вдохновлённый. — Но кто сказал, что нам нужны они? У нас есть собственное оружие! — Он оглядел комнату. — Разве это не очевидно, господа? Мы ударим по ним ракетой!

Глаза Зайделя широко раскрылись от удивления. Кляйн уставился в пол. Хубер сказал:

— С уважением, группенфюрер, Фау-2 не предназначена для тактического применения. У неё недостаточная точность.

— Мы говорим о городе, полковник, а не о мосте! Посмотрите на карту! Вы хотите сказать, что не можете попасть в цель размером с город?

Хубер замялся:

— Возможно, мы и попадём в город, но вероятность вывести из строя радиолокационные установки — ничтожна.

— Тогда запустим две ракеты и удвоим шансы! — Пыл Каммлера разгорался. — Когда следующий запуск?

— Мы планировали ждать окончания похоронной церемонии.

— Когда она?

— В одиннадцать.

— Так это ещё через два с половиной часа! Я хочу, чтобы всё было сделано немедленно! Что может быть лучшим способом почтить память погибших, чем ударить по врагу?

Граф тихо сказал:

— Их убил не враг.

Каммлер обернулся к нему:

— Вы мне противны! Вы выкачали все ресурсы Рейха ради своих проклятых ракет — и теперь не можете попасть даже в город, до которого два часа езды! Выполнить немедленно, ясно?

Хубер выпрямился:

— Так точно, группенфюрер!

Каммлер резко кивнул:

— Название цели держать в секрете от личного состава. Надо защитить источник. Свободны.

Трое офицеров вермахта покинули кабинет. Граф последовал за ними. В коридоре Хубер устало сказал:

— Что ж, вы слышали приказ. Зайдель, готовьте расчёт к запуску. Граф, вы займётесь перенастройкой цели.

Его плечи опустились. Он выглядел подавленным. Его уволят до вечера, подумал Граф.

Они пересекли вестибюль и вышли в утро.

Граф склонился над картой в технической палатке, измеряя расстояние циркулем. Расчётная дальность от Схевенингена до Мехелена — 121 километр. Транспортир показал: вместо курса в 260 градусов ракете нужно лететь почти строго на юг — 183. Время отключения двигателя требовалось сократить с 65 до 26 секунд, чтобы сделать траекторию более пологой. Это означало, что нужно обойти бортовой акселерометр и отключить двигатель по радиосигналу с земли. Расчёты были грубые, но лучше ничего он сделать не мог. Чёрт бы побрал Каммлера, пробормотал он.

Он откинул полог палатки. Ракета лежала на колёсной платформе под деревьями, соединённая с тягачом. Контрольная панель №3 была открыта. С помощью отвёртки и пассатижей он переподключил акселерометр, кивнул капралу и отступил в сторону, пока панели снова закрывали. Капрал стукнул рукой по кабине тягача, двигатель завёлся, и ракету медленно повезли к монтажному участку боевой части, где в подвешенном состоянии ждал обтекатель с тонной аматола, всё ещё в металлическом транспортировочном барабане. Пять человек потребовались, чтобы опустить его с помощью блока и канатов и точно состыковать с корпусом. После того как носовая часть была прикручена, контейнер убрали. Через пять минут установили взрыватели — и ракета была готова.

Граф шёл рядом с ней ровным шагом, как гробовщик рядом с катафалком, пока её везли по лесной дороге. Впереди, в просеке под стрелой мобильного крана, уже ждал мейллерваген. Тягач остановился рядом, ракету подняли и осторожно переместили, её головная часть слегка покачивалась на ветру. Сзади трое мужчин удерживали корпус натянутыми тросами. Когда её опустили на тележку и закрепили спереди и сзади, Граф подошёл к кабине тягача и открыл дверь:

— Подвезёте?

— Конечно. Садитесь.

Они поехали к пусковой площадке. Граф опустил стекло и высунул голову в прохладный утренний воздух. Он смотрел на проносящиеся деревья. Мысли о стычке с Каммлером и возможном возвращении в гестапо его почти не тревожили. Он чувствовал опасное безразличие. Даже тот факт, что только что он перенастроил баллистическую ракету на удар по бельгийскому городу, почти не вызывал эмоций. Британцы или бельгийцы — какая разница? Сколько мирных он уже убил? Он провёл рукой по лицу. Господи, кем же я стал? Был ли он и правда лучше СС? В каком-то смысле — хуже. Те хотя бы убивали в лицо.

Пусковой стол уже был установлен. С десяток человек ждали их прибытия. Буксир остановился в пятнадцати метрах от площадки; Граф спрыгнул из кабины и наблюдал, как мейллерваген отсоединили от тягача. К шасси ракеты подсоединили стальные тросы и вручную подкатили её основание точно над пусковым столом. Выдвинули опоры. Гидроцилиндры начали поднимать ракету. Всё просто до гениальности: спустя пару минут Фау-2 заняла вертикальное положение, зафиксированная рукой мейллерваген в нескольких сантиметрах над круглой платформой. После проверки вертикальности её медленно опустили. Как только ракета стояла на опоре, мейллерваген отъехал на пару шагов. Гидравлический рычаг опустили, к корпусу ракеты подсоединили обслуживающие платформы на разных уровнях, снова подняли и подкатили ближе. Протянули кабели для электрических тестов.

Граф подошёл к одному из топографов, вглядывающемуся в теодолит, проверяя вертикальность ракеты.

— На этот раз у нас другая цель.

Солдат моргнул от удивления. Все ракеты, пущенные из Гааги за последние шесть недель, летели в Лондон.

— Это новый приказ?

— Сто восемьдесят три. Можете спросить лейтенанта, он подтвердит.

Он увидел, как Зайдель направляется от машины управления огнём. Граф поманил его.

— Азимут сто восемьдесят три.

— Отлично, — сказал Зайдель. — Вы слышали доктора Графа, солдат. Перенастройте ракету.

— Есть, лейтенант!

Послышался рёв моторов — прибыли топливозаправщики: два с метанолом, один с жидким кислородом и один с перекисью водорода. Граф и Зайдель отошли.

Граф сказал:

— Акселерометр отключён. Расчётное время выключения двигателя — двадцать три секунды.

— А если сигнал не пройдёт?

— Тогда попадём в Реймс.

Зайдель остановился, как вкопанный.

— Это шутка?

— Нет. Я проверил дважды. Если пролетит всю дистанцию — приземлится именно там.

— Господи… Это безумие. Даже для Каммлера. Он в курсе?

— А ему-то что? Это же всего лишь французы.

Зайдель, качая головой, пошёл контролировать заправку. Граф занял привычную позицию, прислонившись к дереву, готовый вмешаться, если потребуется его участие. Он наблюдал, как топливная и ракетная рота готовили Фау-2: защитные колпаки с сопел сняли, под рулями установили угольные лопатки — слишком хрупкие, чтобы ставить их раньше. Аккумуляторы, разряженные во время тестов, извлекли и заменили. Заправщики подъехали ближе, развернули шланги.

Все эти действия стали рутиной. Ни один из солдат не имел понятия, сколько лет и труда потребовалось на разработку каждой процедуры. Вся моя жизнь… — подумал Граф. …а всё ради вот такого выстрела в случайный бельгийский город.

Сначала залили 6000 литров спирта — это заняло десять минут. Затем 6750 килограммов жидкого кислорода — ещё восемь. Трубопроводы покрылись ледяной коркой. Над поляной клубами стелился пар. В парогенератор закачали перекись водорода. Перманганат натрия, вступающий с ней в реакцию и создающий пар для турбины, высыпали в приёмник в хвостовой части. Отсеки закрыли. Заправщики отъехали. Гидравлический рычаг мейллервагена  опустили. Установили воспламенитель. Наконец, топографы повернули ракету на пусковом столе так, чтобы стабилизатор №1 точно указывал на азимут 183°.

Граф оторвался от дерева и пошёл к машине управления огнём, когда зазвучал сигнал тревоги. Он захлопнул тяжёлую дверь броневика за собой. Зайдель выглядывал из люка в крыше. Он захлопнул его и спустился на своё место. В руке у него были часы-секундомер.

— Двадцать три секунды, верно?

— Верно.

Он поднял телефонную трубку. РЛС в Гааге дала разрешение на запуск. Он кивнул сержанту:

— Начинайте процедуру.

Граф приготовился, когда начался отсчёт. Сквозь бронированное стекло он наблюдал знакомое зрелище — ослепительный всплеск искр, огненное облако, рев и жара, когда ракета достигла полной тяги. Зайдель нажал кнопку секундомера в тот момент, когда ракета вырвалась вверх и скрылась из виду.

Он сказал в трубку:

— Приготовиться к отключению двигателя. Двадцать секунд… пятнадцать секунд…

18

В Мехелене зазвонил телефон. Звонок заставил всех вздрогнуть. В тишине банковского хранилища его звук был оглушительно громким, словно сигнал тревоги.

Кэй подняла голову с надеждой. Ожидание начинало действовать ей на нервы. С десяток пар глаз уставились на капрала из Сигнального корпуса, когда тот снял трубку.

Прозвенел звонок. Кэй взялась за карандаш.

Капрал начал диктовку:

— Цель, азимут сто восемьдесят три; высота тридцать одна тысяча; скорость три тысячи двести двадцать футов в секунду…

— Постой, — пробормотал Ноусли. Он недоверчиво посмотрел на капрала. — Сто восемьдесят три? Этого не может быть.

Он схватил транспортир, вылетел из-за стола и подбежал к карте.

Кэй не отвлекалась, продолжала записывать.

— Цель, азимут сто восемьдесят три, — продолжал капрал, — высота сорок семь тысяч, скорость…

Ноусли перебил его:

— Запросите подтверждение азимута.

— Можете подтвердить направление? — Капрал слушал. — Направление подтверждено.

Он опять прислушался и тоже выглядел озадаченным.

— Ракета поднимается, но мы не получаем её трек, сэр.

— А потому что она летит прямо на нас, — спокойно сказал командир крыла. — Включите воздушную тревогу. Всем укрыться.

Фау 2, с отключённым по радио двигателем, пролетела над Роттердамом в свободном полёте, вдвое превышая скорость звука.

Все в комнате бросились искать укрытие — кроме Кэй. Она не могла поверить, что это снова происходит с ней.

— Кэй, под стол! — крикнула Барбара. Пришлось повторить громче. — Кэй!

Сирена стихла.

Время вытянулось, напряглось — казалось, стало бесконечным.

И вдруг: смена давления — тот же еле уловимый щелчок в ушах, как предчувствие — затем, через мгновение, чудовищный удар над головой. Потом глухой взрыв вдалеке, тут же поглощённый лавиной грохота падающей ракеты.

Кэй лежала, не двигаясь, в наступившей тишине. Я слышала эту трёхчастную последовательность дважды, подумала она. Немногие живые могут сказать то же.

Спустя полминуты Барбара прошептала:

— Это всё?

— Думаю, да.

Её накрыла волна клаустрофобии. Она выбралась из-под стола, опираясь на локти. Остальные тоже начали вылезать из своих укрытий. Кэй поднялась, отряхнула пыль с юбки и мундира. С улицы послышался сигнал «отбой». Кто-то заплакал.

— Ну перестаньте уже, — сказал Ситвелл.

Все поднялись из хранилища и вышли на тротуар. Справа, за шпилями Бруссельских ворот, в небо поднимался столб чёрного дыма. Люди на улице остановились, чтобы посмотреть — точно так же, как в Лондоне, подумала Кэй: потрясённые, подавленные мыслью, кто мог оказаться под ударом, и — облегчённые, что это не они.

Барбара сказала:

— Интересно, куда они попали?

Кэй вгляделась в столб дыма. Он слегка наклонялся под ветром.

— Похоже, в сторону моего жилья.

— Господи, надеюсь, с Арно всё в порядке.

— Пошли, — сказал Ситвелл. — Не отставайте.

Пока они шли за остальными к зданию штаба, Кэй не сводила глаз с дыма.

Барбара сказала:

— Каждый раз, как ты целуешь мужчину, немцы швыряют в него ракету. Ты не замечала?

Наверху, в офицерской столовой, Ноусли попросил закрыть двери и хлопнул в ладони, чтобы привлечь внимание. Рядом с ним стоял армейский майор — приземистый, с квадратным лицом, похожий на боксёра. Он, казалось, внимательно рассматривал каждого по очереди. Кэй ощутила, как он задержал взгляд на ней.

— Слушайте внимательно, — сказал Ноусли. — Очень важно сохранять спокойствие. Район Мехелена уже был обстрелян парой Фау-2, но тогда запуск шёл с территории Германии — скорее всего, целью был Антверпен. А эта ракета пришла из Гааги, где все батареи стреляют исключительно по Лондону. Так что если они не сменили цели внезапно, приходится признать: это был умышленный удар.

Он дал аудитории время осознать сказанное. По залу пробежал нервный ропот.

— Мне нужно переговорить со Стэнмором и с начальником охраны. — Он слегка повернулся и кивнул майору. — А пока, думаю, лучше будет прервать текущую смену. Вы можете остаться в штабе или вернуться в казармы. Встречаемся снова в 14:00. И, прошу вас, запомните — не могу подчеркнуть это достаточно: никому нельзя рассказывать о том, что я сейчас сказал. Для местного населения и всего личного состава это должна быть просто ещё одна ракета по Антверпену, сбившаяся с курса. Понятно? Всё, свободны.

— Думаю, надо проверить, стоит ли ещё дом.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, всё в порядке.

Дым от ракеты был как оптическая иллюзия. Чем быстрее она шла к нему, тем дальше он казался, будто зловещий дух манил её за собой. Сирены иногда выли, но слабо, и всегда где-то далеко. Когда она подошла к улице, где жили Вермеулены, стало ясно: ракета упала далеко за пределами центра города — возможно, вообще недолетела.

Она открыла калитку, подошла к входной двери, позвонила и подождала. Потом попробовала ручку — конечно, заперто. Она вспомнила, как Арно накануне вечером достал ключ из-под притолоки. Встав на цыпочки, она нащупала металл.

Внутри было тихо и пусто, тускло, несмотря на дневной свет. В прихожей с её тенистыми религиозными украшениями Кэй почувствовала себя не в своей тарелке, почти как вор. Зашла на кухню — посуда убрана, всё аккуратно и чисто. Вернулась в холл. Задумалась, не заглянуть ли в кабинет доктора Вермеулена, но передумала: это было бы уже откровенное вторжение. Она поднялась по лестнице в свою комнату.

Шторы были отдёрнуты. На кровати — идеально заправленной, как положено по уставу WAAF — была лёгкая вмятина, словно кто-то недавно на неё присел. Она заглянула в шкаф, проверила свои вещи, затем села за стол и открыла ящик. Там лежали её логарифмические таблицы, счётная линейка и листы с расчётами, сделанными в первую ночь. Но страницы были не совсем так, как она их оставила — слегка смещены. Большинство людей не заметили бы, но Кэй была обучена замечать такие детали.

Это напоминало работу со стереоскопом в Мэдменхэме: по одному снимку — плоское изображение, а наложишь второй, сделанный с минимальным интервалом — и картинка оживает в трёх измерениях. Глядя теперь на ящик стола, она поняла, что все события последних двух дней приобрели новый смысл. Она спокойно просидела почти минуту, вспоминая каждую мелочь: события, которые по отдельности ничего не значили, но в совокупности складывались в иную картину.

Отказ Вермеуленов принять её.

Фотография погибшего сына, положенная лицом вниз на столе.

Нацистское приветствие в баре у воды.

Взгляды Арно на потолок во время их близости.

Пустой кухонный шкаф.

Запах сигарет у задней двери этим утром.

Она встала, вышла из комнаты и прошла по коридору к лестнице на второй этаж. Предположила, что комната прямо над её спальней — в задней части дома, слева. Дверь была приоткрыта.

Внутри — смятая постель, будто кто-то метался в жару. Резкий мужской запах пота и табака. Кучки книг. Открытая аптечка: бинты, марля, вата, бутылка антисептика. На туалетном столике — консервная банка от Fray Bentos, той самой говядины, которую она подарила мадам Вермеулен. Пустая, со вставленной ложкой, вылизанной до блеска.

Она открыла ящик. Внутри — маленькое серое удостоверение, похожее на паспорт. На обложке: 3-я танковая дивизия СС «Викинг». Внутри — фотография молодого человека, поразительно похожего на Арно, имя: Гийом Вермеулен, группа крови, подпись командира и фиолетовая печать со свастикой.

Хотя сердце её бешено колотилось, ум оставался холодным и ясным. Гийом был жив. Он сражался за немцев. Сейчас он скрывался — судя по всему, был ранен. Он не мог показаться на улице. Значит, даже если остальные куда-то ушли, он наверняка всё ещё в доме. Он почти наверняка слышал, как она стучала в дверь, как вошла, как прошлась по кухне и поднялась наверх.

Медленно она обернулась, наполовину ожидая увидеть его за спиной. Но дверной проём был пуст, как и лестничная площадка и ступени. Она спустилась на первый этаж и перегнулась через перила, глядя в холл. Пол, выложенный чёрно-белой плиткой, был пуст. В других спальнях его вряд ли могло быть, так что оставались два варианта: гостиная — но та выглядела слишком холодной и заброшенной — или, что куда вероятнее, кабинет отца. Вероятно, он там — и слушает. Она прикинула расстояние до входной двери. Можно было бы броситься к ней, но это могло спровоцировать его выйти и перехватить её. Лучше идти спокойно. Она огляделась в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, но не нашла ничего подходящего.

Хорошо — она выпрямила плечи — иди.

Она спустилась по лестнице, пересекла холл, открыла дверь и вышла на улицу. Ключ всё ещё торчал в замке. Она заперла дверь и положила ключ на место, на притолоку. Окно кабинета выходило в сад. Шторы были задернуты. Она могла себе представить, как он стоит за ними, раздвинув тяжёлую ткань, и наблюдает за ней. Подавив желание ускорить шаг, она пошла по траве неторопливо. Уже дойдя до середины, она увидела, как открывается калитка — в сад вошли доктор и мадам Вермеулен, с ними был Арно.

Они остановились в изумлении. Она подошла ближе:

— Вы целы, — сказала она. — Слава богу.

Доктор Вермеулен холодно спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Пришла убедиться, что с вами всё в порядке. — Её голос прозвучал натянуто, высоким фальцетом, поэтому она поспешила добавить, слишком бодро: — Вы не знаете, куда упала ракета?

Арно внимательно смотрел на неё.

— Мы пытались выяснить, но подойти близко не смогли. Кажется, она попала в поле.

— Повезло, — она попыталась улыбнуться. — Главное, что вы живы. Увидимся вечером.

Они стояли у неё на пути. Она сделала движение, чтобы пройти, и на миг ей показалось, что Арно попытается её задержать. Он словно что-то прикидывал в уме.

— Да, — сказал он. — Это будет хорошо.

Он отступил в сторону, и через секунду она уже была за воротами, на улице.

На площади у собора она жестом остановила британский армейский джип — капрал и двое рядовых. Машина круто свернула на брусчатку и затормозила. Капрал спросил:

— Да, мэм. Всё в порядке?

— Я полагаю, что в одном из домов неподалёку прячется немецкий солдат.

19

В самом сердце стартовой зоны полка, между Схевенингеном и Вассенаром, на плоском ландшафте лесов и дюн, примерно в двух километрах от моря, находился ипподром Дёйндигт — овальное поле длиной в восемь фурлонгов[3], с тремя трибунами, построенными ещё до Великой войны. Именно здесь должна была пройти траурная церемония в память о расчёте лейтенанта Штока.

Граф не хотел ехать. Четыре дня спустя после налёта на Пенемюнде, наспех вырытое кладбище рядом с железной дорогой приняло более сотни гробов, опущенных в братскую могилу; он даже не знал, в каком из безымянных деревянных ящиков покоилась Карин. Но мог ли он использовать это как оправдание, особенно перед самим собой? Гибель этих людей лежала на нём не меньше, чем на других. Это был его долг — отдать им последнюю честь. И вот, после запуска Фау-2 по Мехелену и свёртывания площадки, он оказался на переднем сиденье «Кюбельвагена» Зайделя, с сержантом Шенком и ефрейтором на заднем сиденье, в пути к ипподрому.

К их приезду обветшалые трибуны, с облупившейся краской и сгнившими досками, были почти полны. Согнано было около тысячи человек, по воле или по приказу: штабные части полка, обслуживавшие командование; технические части, разгружавшие ракеты с поездов и готовившие их к запуску; топливные и ракетные расчёты, пусковые команды, а также все остальные вспомогательные службы — водители, техники, связисты, повара, зенитчики, пожарные, радисты — всех отправили на этот пустынный участок побережья, чтобы обстреливать Англию. Они сидели стройными рядами и слушали, как оркестр полка исполняет подборку траурных гимнов.

Небо было высокое, серое и чистое; ни следа RAF. На песчаном треке, заросшем жёсткой травой, стояли несколько стульев и микрофон на низком помосте. Рядом сидели протестантский пастор и католический священник. Перед ними выстроились двенадцать гробов, каждый покрыт флагом со свастикой и увенчан фуражкой погибшего. Почётный караул стоял по стойке «смирно». Вид этих одиноких фуражек в сочетании с печальной музыкой произвёл на Графа ошеломляющее впечатление. Всё было как в Пенемюнде. Он снял фуражку и вытер глаза рукавом.

Зайдель с беспокойством посмотрел на него:

— Всё в порядке, Граф?

— Да, я в норме.

Они поднялись на трибуну и нашли последние свободные места. Сослуживцы встали, пропуская их. Только они сели, как на ипподром выехал «Мерседес» Каммлера. Он медленно проехал вдоль трибун и остановился перед гробами. Из передней двери вышел Каммлер. Из задней — полковник Хубер и ещё один высокий офицер СС. Все трое встали перед гробами спиной к собравшимся, вытянули руки в нацистском приветствии, затем поднялись на помост и заняли места. Почтительно, в присутствии мёртвых, они сняли фуражки. Восточный ветер, дувший с самого рассвета, поднимал края флагов со свастикой и трепал густые светлые волосы второго офицера СС. Тот поднял руку, чтобы пригладить их, — и одного этого жеста было достаточно, чтобы Граф узнал его, ведь он видел его тысячу раз — на продуваемом всеми ветрами пустыре Ракетного аэродрома в Берлине, на полигонах Куммерсдорфа, на побережье Боркума, на берегу Балтики в Пенемюнде, на равнине Близны в Польше...

Раздался барабанный бой. Все встали. Оркестр заиграл «Ich hatt’ einen Kameraden» — солдатскую песню-плач. Тысяча голосов подхватила слова:

Когда-то был товарищ у меня —

Нет друга лучше, это знаю я.

В поход, в поход! — звучал тогда сигнал,

Со мною рядом в ногу он шагал,

И в ритме слаженном наш шаг звучал…

Фон Браун пел вместе со всеми, но всё это время его беспокойный взгляд скользил по трибунам — туда-сюда, вверх-вниз, снова туда-сюда — пока, наконец, не остановился на Графе.

Граф отвёл глаза.

Остальная церемония прошла для него как в тумане — гимны, благочестивые проповеди двух священников, панегирик Хубера («Они пали, служа Отечеству, отдав жизни за наше святое дело…»). В мыслях его проходил парад призраков — Карин на пляже в тот последний вечер, девушка в борделе, стоящая над ним с ножом, Вамке с канистрой керосина в момент перед смертью, человеческие останки, разбросанные вокруг воронки от взрыва ракеты, тени рабов, бредущих по туннелям Нордхаузена. Только услышав голос Каммлера — хриплый, отрывистый, сделавшийся ещё более металлическим от усиления — он заставил себя вернуться в настоящее.

Генерал СС стоял у микрофона с листом бумаги в руках. Граф попытался сосредоточиться, уловил обрывки слов — «крестовый поход за западную цивилизацию… историческое предназначение фюрера… окончательная победа обеспечена…»

Он торжественно поднял бумагу.

— Солдаты Дивизии Возмездия! Я хочу зачитать вам следующее сообщение из Рейхсминистерства народного просвещения и пропаганды. «По состоянию на сегодня Фау-2 разрушили три моста через Темзу в Лондоне. Здания парламента серьёзно повреждены. В радиусе пятисот метров от Лестер-сквер не осталось ни одного уцелевшего строения. Пикадилли-сёркус также разрушен. Тауэр пострадал от мощной ударной волны». Пусть это станет их эпитафией.

Он сложил лист и убрал его во внутренний карман.

— Наши товарищи пали не напрасно! И ваша служба не напрасна! Каждая ракета наносит врагу сокрушительный удар! Мы — Дивизия Возмездия! Мы победим! Хайль Гитлер!

Молчание, последовавшее за этими словами, явно смутило его. Он опустил руку и отступил от микрофона. Взглянул на фон Брауна, потом на Хубера, тот кивнул командиру почётного караула.

— Приготовиться к залпу!

Солдаты вскинули винтовки к небу.

— Огонь!

Выстрелы прокатились над ипподромом. Солдаты перезарядили.

— Огонь!

Перезарядка вновь.

— Огонь!

Когда эхо последнего залпа стихло, Граф поднялся. Он уже принял решение и хотел уйти до того, как фон Браун успеет с ним заговорить.

Зайдль схватил его за руку:

— Куда так спешишь?

— Нам ведь предстоит запуск, помнишь?

— Всё равно тебе стоит отдохнуть.

— Я подготовлю ракету — и тогда отдохну, обещаю.

Фау-2 ждала его на ложементе под деревьями. Он велел капралу открыть второй управляющий отсек.

Тот замялся.

— Но ведь утром был третий.

— А теперь второй.

Солдат подчинился. Они все знали доктора Графа; ему доверяли. Добираться до нужного места было неудобно. Графу пришлось лечь на спину под ракету и на ощупь работать вслепую. Обеими руками он ощупал фанерную платформу, пока не нащупал часовой механизм программы — небольшое устройство размером с ладонь — и разорвал провода.

Он выбрался из-под фюзеляжа.

— Всё. Можете закрывать отсек.

Он снова шел рядом с ракетой, пока ее буксировали к крану. Стоял, наблюдая, как её перемещают на мейллерваген. Он не стал просить подвезти его к стартовой площадке — времени было предостаточно. Граф неторопливо пошел по дороге через лес, выбрал подходящее место, разложил пальто и сел. Выкурил пару сигарет, прислушиваясь к звукам рощи. Впервые за многие недели он чувствовал покой. В голове — приятная пустота. Он просидел так почти час, затем поднялся и продолжил путь.

Ракета уже стояла на стартовом столе, полностью заправленная. Электрические тесты были завершены, кабели отсоединены. Солдаты готовились снять испытательные платформы с вертикальной стрелы мейллервагена. Рядом с ними, с блокнотом в руках, наблюдал штурмшарфюрер Бивак.

— Всё ещё собираете данные, как я вижу, — весело сказал Граф.

— Думаю, это событие заслуживает внимания, не так ли? Всего второй случай в истории, когда ракету запускают напрямую по британской армейской части?

— Заслуживает… наверное, можно так сказать. — Затем он добавил, как бы невзначай: — Я просто хочу ещё раз проверить трансформатор.

— Не нужно, доктор. Всё уже проверено. Всё работает отлично.

— Тем не менее — у нас было столько сбоев. Вспомните, что случилось с лейтенантом Штоком. Дайте мне всего пять минут.

Не дожидаясь возражений, он начал подъем.

Какая же она огромная, подумал он. Какая мощь! Даже сквозь тонкую металлическую оболочку он ощущал дремлющую в ней энергию. Это было великое творение, без сомнений. Она заслуживала иного назначения. Он продолжал подниматься, ступенька за ступенькой, пока не добрался до самой верхней платформы. Извлек из кармана отвертку, открыл отсек №3. Внутри, рядом с металлическим куполом гироскопа крена и рысканья, находился радиоприемник. Он протянул руку с плоскогубцами и перерезал электрическое соединение, затем закрыл отсек и вновь закрепил его винтами.

Спустившись на землю, он сказал:

— Вы были правы. Всё в порядке. Наслаждайтесь запуском, Бивак.

Он махнул в сторону машины управления огнем и показал поднятый большой палец. Гидравлическая стрела была отсоединена от ракеты. Мейллерваген отогнали назад.

Граф прошёл пару сотен метров по дороге, остановился и повернулся. Послышался сигнал сирены. Он достал бинокль. Ракета стояла одна, кроме тонкой металлической антенны и питающего кабеля. Из вентиляционных отверстий над баком жидкого кислорода уже шел знакомый белый пар. Всё было спокойно. Всё шло правильно. У основания ракеты начали плясать искры, которые быстро слились в ревущий оранжевый факел. Мачта отвалилась, кабель оборвался, звук и ударная волна от двигателя полной мощности отбросили его назад, но он не отрывал бинокль от глаз, следя за тем, как Фау-2 поднимается в воздух.

Одна секунда полета… две… три… четыре…

Сейчас!

Ракета не наклонилась. В контрольном отсеке часовой механизм щелкал впустую. Удерживаемая на курсе парой гироскопов, она взмыла вверх под прямым углом — вертикально, идеально, великолепно — ввысь, к небесам.

Снова сирена. Голос из громкоговорителя:

— Ошибка программы наклона! Запущено аварийное отключение двигателя!

Он легко представлял себе панику в командной машине, где пытались передать радиосигнал.

— Отключение двигателя не удалось!

Через несколько секунд из кустов выскочили люди из расчета запуска, включая Бивака, и побежали вверх по дороге мимо него, крича, чтобы он убирался с площадки. Бивак бросил на него хмурый, недоумённый взгляд. Граф остался стоять.

Он всё ещё ясно видел пламя от выхлопа через бинокль. Этим летом в Пенемюнде они проводили аналогичный тестовый запуск, чтобы наблюдать повторный вход в атмосферу. Тогда ракета достигла высоты 176 километров, прежде чем поддалась гравитации. Она будет продолжать взлетать, проходя сквозь все слои атмосферы — тропосферу, стратосферу, мезосферу — пока не войдёт в кипящую термосферу; затем она начнёт терять устойчивость, кувыркаться, перевернётся и обрушится, как оперённое копьё.

Красная точка ракеты уменьшалась и исчезла в облаках. Он убрал бинокль и уверенно зашагал к опустевшей поляне.

20

Кэй сидела одна за угловым столиком в офицерской столовой. Было чуть больше половины пятого — закат, хотя солнца за весь день она так и не увидела. Лампы уже зажгли. У стойки стояли двое капитанов с армейскими нашивками, пили и рассказывали грязные анекдоты. Они предложили ей присоединиться.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась она.

Кроме них, зал был пуст. Время от времени один из них взрывался хохотом и стучал стаканом по стойке. Рядом со стулом стоял её чемодан, сверху лежало шинельное пальто. Где-то в здании решалась её судьба.

Она привела патруль к дому Вермёленов. Снаружи, на улице, они сидели в джипе, пока она объясняла планировку. Те явно сомневались, подозревали, что она просто истеричная женщина.

Капрал спросил:

— Значит, этот немец вооружён?

— Он не немец, — возразила она, — я же говорила, он бельгиец, сражавшийся на стороне немцев. Я не знаю, вооружён ли он.

— Звучит маловероятно, если честно.

— Он служил в третьей дивизии СС «Панцер», если вам это о чём-то говорит.

Это сразу изменило их настрой.

— Ни хрена себе, — выдохнул один из солдат. — Может, за подкреплением послать?

— Не стоит, — отрезал капрал, взяв винтовку. — Сами справимся.

Они вошли через калитку. Один солдат занял позицию в саду, нацелив винтовку на дом. Другой бесшумно пошёл по боковой дорожке ко входу с задней стороны. Капрал остался у парадной двери с Кэй. Он жестом предложил ей позвонить.

Прошла полминуты. Затем раздался щелчок замка, щёлкнули засовы. Дверь открылась, и на пороге появился доктор Вермёлен в тёмно-зелёной вязаной кофте.

Кэй сказала:

— Простите, доктор Вермёлен. Мы должны обыскать дом.

Он чуть осел, опустив голову на дверной косяк, будто хотел что-то сказать, но передумал.

— Гийом на кухне. Идите за мной.

До этого момента Кэй всё ещё наполовину верила, что всё это — плод её воображения, глупое недоразумение, за которое придётся извиняться. Но на кухне, за столом, сидели Арно, его мать и юноша, чуть старше мальчика, с мертвенно-бледным лицом и нечесаными длинными волосами. На нём был грязный синий свитер. Левая рука перевязана. Они подняли глаза и не сделали ни малейшего движения — будто давно ждали этого момента.

Капрал повернулся к Кэй:

— Который из них?

— В синем.

— Он? — переспросил капрал, словно не веря. Он поднял винтовку, кивнул дулом. Гийом медленно поднялся, покачнувшись, и поднял руки.

— На выход, — приказал капрал, кивнув на дверь.

Когда они ушли, Кэй осталась в кухне с семьёй. Ей было неловко. Она посмотрела на Арно, развела руками:

— Мне очень жаль.

Он смотрел на неё взглядом, полным упрёка в предательстве: этот взгляд она не забудет никогда. В этот момент открылась задняя дверь, и вошёл солдат. Он нацелил винтовку на Вермёленов.

— Скажите им, чтобы надели пальто и шли с нами, — сказал он Кэй.

Доктор Вермёлен устало произнёс:

— Всё в порядке. Мы всё понимаем.

— …И тогда она говорит: «Не переживай — я не девственница!» — капитан расхохотался собственной шутке. Его приятель застучал стаканом по стойке.

— Офицер секции Кэйтон-Уолш?

Она подняла глаза. В дверях стоял молодой лейтенант.

— Да?

— Пройдите со мной, пожалуйста.

Она взяла пальто и чемодан и пошла за ним по главной лестнице на второй этаж. За закрытой дверью звонил телефон. Капрал пересек коридор с кипой папок в руках. Лейтенант постучал в дверь в конце прохода и открыл её. Он посторонился, пропуская её внутрь.

За столом сидел майор с квадратным лицом, перед ним лежало раскрытое дело. В кресле сбоку — командир крыла Ноусли. Кэй отдала честь.

— Присаживайтесь, офицер — сказал майор.

Она села, чувствуя оцепенение. Майор положил по обе стороны папки тяжёлые кулаки. Кэй заметила чёрные волоски на тыльной стороне его рук и пальцев — "прямо лапы", подумала она.

— Что ж, вы, похоже, устроили целое представление.

— Так точно, сэр.

— Хотите что-то сказать по этому поводу?

— Только то, что сожалею, сэр.

Мужчины обменялись взглядами.

Ноусли спросил:

— О чём именно вы сожалеете?

— Мне не следовало хранить в комнате материалы, касающиеся нашей работы — это было непростительное упущение. — Она запнулась. — И мне не следовало вступать ни в какие отношения с кем-либо из местных жителей.

— Речь идёт о младшем сыне, так?

— Да, сэр.

— Вы раскрыли ему информацию о нашей миссии?

— Нет, сэр. Абсолютно ничего.

— Но он пытался выяснить, чем вы занимаетесь?

— Он задавал вопросы, но я ничего не сказала. Хотя, конечно, я привлекла к себе внимание.

Она поморщилась при воспоминании о своей глупости. — В свою защиту могу сказать только, что не знала о симпатиях семьи к немцам.

Майор произнёс:

— В вашу защиту скажу, что, по всей видимости, они не были сторонниками немцев. Младший сын — да, очевидно, но остальные трое, похоже, просто пытались его прикрыть. — Он взглянул в папку. — Он сам вызвался вступить в ряды немцев в 1941-м, вскоре после вторжения в Советский Союз. Таких, как он, тогда были тысячи по всей оккупированной Европе. Им продавали сказки о крестовом походе за христианскую цивилизацию. Ему было семнадцать. Его часть серьёзно потрепали на Восточном фронте, их вывели с передовой. Похоже, он дезертировал и вернулся к мамочке с папочкой буквально накануне нашего прибытия в Бельгию.

Кэй переварила эту информацию — совсем не то, чего она ожидала.

— Можно задать вопрос, сэр?

— Спрашивайте.

— Если он был дезертиром и прятался, как он сумел рассказать немцам о нашей работе?

— А он и не рассказывал.

Много лет спустя, каждый раз, когда её мысли случайно возвращались к Арно — а это случалось редко, — она вспоминала именно этот момент как худший.

Майор продолжил:

— Примерно в час ночи Служба радиобезопасности перехватила коротковолновую передачу из Мехелена в Берлин, удалось отследить — сигнал шёл из жилого дома в центре. Здание было оцеплено, жильцов допросили, провели обыски. Радиопередатчик нашли в квартире местного учителя. По данным наших друзей из сопротивления, он давно был под подозрением как коллаборант, но у них не было доказательств, и его оставили в покое. — Он замолчал на мгновение. — Думаю, вы уже догадываетесь, что я скажу дальше.

Она опустила голову:

— Да, сэр.

— Офицер Колвилл провела часть вечера в квартире этого человека. Она настаивает, что ни о чём, связанном со своей работой, ему не говорила, а он отказывается давать показания, хотя почти наверняка будет повешен как шпион. Но… — он закатил глаза с недоверием и разжал одну из своих тяжёлых, похожих на лапу, ладоней — скажем так: содержание радиоперехвата говорит об обратном..

— Она очень неосторожна, — заметил Ноусли.

— Боже… — выдохнула Кэй. — Бедная Барбара.

— Бедная Барбара, — кивнул майор.

— Что с ней будет?

— Она уже на пути в Англию. По секрету — вряд ли её будут судить. Нам нечего предъявить в суде.

Ноусли добавил:

— Однако, с высокой долей вероятности, она потеряет офицерское звание и будет переведена на другую должность.

— А семья Вермёлен?

Майор пожал плечами:

— Это дело бельгийцев. Думаю, тюрьма — как минимум. Простить им вряд ли кто-то захочет, как вы могли заметить.

— Да, сэр.

— Что подводит нас к вам — сказал Ноусли. Он подался вперёд и внимательно посмотрел на неё. — Хотите вернуться в Мэдменхем или остаться здесь? Не могу гарантировать, что немцы не запустят ещё одну ракету в нашу сторону, но, скорее всего, они уже поняли, что это бессмысленно. А если и запустят — значит, одной ракетой меньше по Лондону.

Кэй удивлённо посмотрела на него. Она поднималась по лестнице в уверенности, что её уволят, а теперь ей предлагали выбор. Она вспомнила восторг прошедшего дня — ощущение, что впервые в жизни она действительно воюет, нанося удар врагу. На самом деле выбора не было.

— Я остаюсь, сэр. Спасибо.

— Хорошо. Я сообщу лётному офицеру Ситуэллу. Сегодня переночуете в комнате Колвиль, а завтра утром заступаете на дежурство.

Она поднялась, отдала честь, взяла чемодан и пальто.

— Можно спросить, сэр — запускали ли немцы сегодня ещё Фау-2?

— Только одну, — ответил Ноусли. — Но, похоже, она дала осечку. Не полетела ни на какой объект, насколько нам удалось определить. — Он сделал рукой скользящее движение, изображая траекторию. — Просто взмыла прямо вверх, в космос.

21

Граф стоял у пускового стола, лицо поднято к небу, руки раскинуты в стороны, словно призывая гибель.

«Давай, ублюдок! Вернись к папочке!»

Это был чистый спектакль. Он знал это. Восточный ветер, дувший весь день, или же стратосферные ветра, достигающие скорости в 200 километров в час, могли отклонить её при спуске. Вот что было абсурдным в британской попытке вычислить точку запуска, экстраполируя параболическую траекторию. Гироскопы и рулевые стабилизаторы боролись с природой, чтобы удержать курс. Но без радионаведения ракета никогда не могла лететь строго по заданной траектории.

Простояв пять минут, вглядываясь в облака, он опустил руки. Вероятно, её унесло в море.

Он развернулся и пошёл обратно через всё ещё пустой лес, в сторону Схевенингена. Он был готов ко всему, что ожидало его дальше.

Через час, когда он вернулся в гостиницу, в коридоре стояло полдюжины солдат артиллерийского полка. Они молча расступились, пропуская его. Наверху, дверной косяк его комнаты был разбит, а внутри копались гестаповцы. Кровать и матрас были перевёрнуты. Бивак уже открыл чемодан и стоял у окна, поднося к ускользающему свету одну из полосок микрофильма, нахмурившись.

— Что это такое?

— Я не знаю.

— И вы хотите, чтобы мы в это поверили?

— Мне всё равно, верите вы или нет. Я не знаю, что на нём.

— Почему это у вас в комнате?

— Меня попросили приглядеть за ним.

— Кто?

— Профессор фон Браун. Можете у него спросить.

— Мы спросим, не беспокойтесь. И это далеко не всё, что мы собираемся у вас выяснить.

Они вывели его на улицу, где уже ждала машина, и повезли по темнеющим улицам к большому современному дому недалеко от центра города — гестаповской штаб-квартире. Странное здание с высоким скатом крыши, почти без окон, с толстыми кирпичными стенами — напоминало капюшон монаха.

В комнате для допросов на первом этаже его досье уже лежало на столе. Толщиной в десять сантиметров. Видимо, запросили его заранее — либо из регионального отделения в Штеттине, либо, что вероятнее, из главного управления на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине. Неудивительно, что Бивак с самого начала знал о нём так много.

Именно Бивак занял кресло напротив.

— Вы — диверсант.

— Нет.

— Три дня назад вы саботировали запуск ракеты, в результате чего погибли двенадцать человек, и сегодня вы снова устроили саботаж.

— Нет. — С любым другим, кроме национал-социалистического офицера по идеологии, он, возможно, уже бы и признался — просто чтобы всё закончилось. Но Биваку он этого удовольствия не доставит. — Ракета была неисправна. Десять процентов из них такими и оказываются, вы ведь знаете. Или вы думаете, я виноват в каждой неудаче запуска?

— Один из солдат технической группы утверждает, что вы велели ему открыть отсек номер два, а не номер три.

— Он ошибается.

— Незадолго до запуска вы поднялись наверх и отключили радиоприёмник.

— Нет. Как я уже говорил тогда — я хотел проверить трансформатор. Вы и раньше видели, как я это делаю.

— Зачем лгать, Граф? Уже одно ваше поведение после осечки ракеты доказывает вашу вину.

— Если вы спрашиваете, почему я не убежал, как остальные — а зачем? Вероятность того, что она упадёт точно в ту точку, откуда стартовала, — один к миллиону.

Лицо Бивака начало выдавать раздражение. Он бросил взгляд на двух гестаповцев, прислонившихся к стене, наблюдавших за происходящим с руками на груди.

— Слушайте, как он врёт!

Один из них сказал:

— Хотите, мы продолжим?

— Да, пожалуйста. Я не могу больше смотреть на эту свинью. Пойду разберусь, что на этих микрофильмах.

Он встал и вышел из комнаты. Двое гестаповцев уселись напротив Графа. Один из них открыл папку и с усталым видом начал:

— Вы были впервые арестованы двадцать второго марта этого года…

Граф лежал на тонком матраце в камере подвала без окон. Грязно-жёлтый свет слабой лампочки отбрасывал тусклое, болезненное сияние. В камере было холодно. У него отобрали ремень и шнурки, но оставили пальто, которым он укрылся вместо одеяла. Место это имело устрашающую репутацию. Старые бурые пятна крови на матраце казались её немым подтверждением. Он старался не смотреть на них и уставился в бетонный потолок.

Чего бы ему не хватало? По правде говоря, немного чего. Родителей, конечно — он не видел их уже год. Некоторых товарищей из Пенемюнде. Он бы скучал по солнечным дням на Балтике, по игре света на воде и аромату сосен в жаркий вечер. Но Карин была мертва. И по ракете он бы не тосковал. Всё с этим было покончено. А вместе с ней — и с главным смыслом его жизни.

Через час он услышал шаги в коридоре. Замок щёлкнул. Вошли двое крепко сбитых, коротко стриженных мужчин — типичные вышибалы из ночного клуба — и грубо подняли его на ноги. Сейчас начнётся неприятная часть, — подумал он. Его вытолкали в коридор, приказали двигаться быстрее. Но без шнурков идти было трудно. Он шаркал, как мог. Один из мужчин толкнул его в спину — он растянулся на полу — и тут же получил пинок. Ему удалось подняться, взобраться по лестнице, снова упасть. Его вновь подняли и провели по коридору к двери. Постучали, открыли.

В комнате — те же двое гестаповцев, но место другое. Бивак сидел за столом и наматывал 35-миллиметровую плёнку на массивный проектор. На экране мигнула надпись Top Secret, за ней промелькнули математические формулы и сложные схемы. Он остановился на одной, сфокусировал изображение и прищурился.

— Что это?

Граф наклонился:

— Это вакуумный резервуар… компенсатор… фиксированный диффузор… сопло Лаваля… ячеистая структура…

— Да, но что это такое?

— Не могу сказать. Это секретно.

Бивак ударил его в лицо. Граф отшатнулся. Голова звенела. Он коснулся носа — кровь.

— Это за дерзость. Следующее будет за отказ сотрудничать. Спрашиваю снова: что это?

Граф посмотрел на пальцы. Нос болел гораздо сильнее, чем он ожидал. А это был лишь пролог.

— Я не имею права разглашать засекреченные материалы без допуска.

Бивак откинул руку для нового удара. Граф закрыл глаза и напрягся. Но ничего не произошло. Он открыл глаза. Рука Бивака всё ещё была поднята, но он отвёл голову — что-то за дверью его отвлекло. Сквозь гул в ушах Граф уловил отдалённую перебранку. Дверь распахнулась. Вошёл офицер СС. На его воротнике — четыре серебряных квадрата: штурмбаннфюрер. Бивак и оба гестаповца мгновенно вытянулись.

— Хайль Гитлер!

Фон Браун отдал честь:

— Что здесь происходит? — Он бросил взгляд на экран. — Немедленно выключите это!

Бивак поспешно нажал кнопку — экран погас.

— Мне нужны имена всех присутствующих в комнате.

Бивак сказал:

— Разрешите объяснить, профессор фон Браун. Доктор Граф арестован за саботаж. В его комнате обнаружено сто семь катушек микрофильма. Я лишь просил объяснений.

— Просили? Боже мой. Это вы называете просьбой?

Фон Браун вынул из кармана чистый белый платок и подал его Графу:

— Ты в порядке?

— Думаю, да. — Он промакнул нос — тот был опухший, хлюпающий, болезненный.

Фон Браун повернулся к Биваку:

— Как вы смеете так обращаться с одним из моих старших сотрудников? Этот арест был санкционирован группенфюрером Каммлером?

Бивак занервничал:

— Нет. Я пытался связаться с ним, но он уже уехал в сторону Хеллендорна.

— Значит, арест был несанкционирован. — Он перевёл взгляд на гестаповцев. Его голос звучал властно и хладнокровно. — Вот что произойдёт, штурмшарфюрер. Вы снимете этот микрофильм с устройства — не включая экран, если не хотите предстать перед судом — и передадите его мне, вместе со всеми другими катушками, которые я передал доктору Графу на хранение. Затем он отправится со мной в Пенемюнде, где будет доступен для допроса, если вы решите продолжить эту нелепую версию о саботаже. Это понятно?

— С позволения, у меня есть полномочия от Офиса национал-социалистического руководства…

Фон Браун не удостоил его взглядом. Он смотрел на двоих других:

— Это понятно?

Те переглянулись. Кивнули.

На улице фон Браун передал чемодан водителю. Граф присел на гравий, чтобы зашнуровать ботинки.

— В машину, — сказал фон Браун. — Не будем испытывать судьбу.

Граф сел в заднее сиденье рядом с ним. «Мерседес» выехал за ворота, свернул налево. Водитель посмотрел в зеркало:

— Куда направимся, профессор?

— В Пенемюнде. По пути заедем в Бремен заправиться.

Машина набирала скорость.

Граф откинул голову назад, прижимая платок к ноющему носу:

— Я не хочу возвращаться в Пенемюнде.

— Не говори глупостей. Ты не можешь остаться здесь.

— Всё равно. Для меня всё кончено.

Фон Браун вздохнул, наклонился вперёд:

— Выбирайтесь за пределы города, — сказал он водителю. — Потом найдите, где остановиться.

Становилось темно. Начался дождь. Дворники скользили по стеклу, разгоняя потоки воды. Граф не знал, где они находятся. Прошло ещё минут пять. За перекрёстком машина свернула с дороги и подпрыгнула на травянистом участке. Водитель включил свет в салоне.

— Пойдём, — сказал фон Браун.

Они отошли от машины. Дождь был тёплым и успокаивающим. Граф поднял лицо к небу, промокнул нос. Вдали слышался гул прибоя — волны накатывали на берег. Под деревом они нашли укрытие. Фон Браун закурил, передал сигарету Графу, потом закурил сам. В тусклом пламени зажигалки его лицо вспыхнуло на мгновение, как оторванное от тела.

— Для меня ещё не всё кончено, — сказал он. — И для тебя тоже. Для Германии — да, безусловно. Но это другое.

— Я не хочу этого слышать.

— Послушай. Есть план. Мы обсуждаем его уже несколько месяцев — с Дорнбергером и ещё парой человек. Мы хотим, чтобы ты присоединился к нам. Все спецификации, чертежи и результаты испытаний уже как минимум дважды заархивированы на микрофильмах и рассредоточены для безопасности: ракетный двигатель, турбосистема, система наведения — всё. Именно поэтому я отдал тебе чертежи аэродинамических труб. Они позволяют проводить измерения до восьми чисел Маха — таких больше нет нигде в мире. В ближайшие месяцы мы начнём собирать всё это воедино — в единый, бесценный архив.

— Чтобы что?

— Чтобы предложить его американцам. Вместе с собой. Как только война закончится.

Граф уставился на него. В тени дерева он почти не различал его лица, только красную точку от сигареты, прыгающую в темноте.

— Ты спятил.

— Ничуть. Мы предложим продолжить всю программу после войны, и всё пойдёт так, словно ничего и не было. Увидишь.

— То есть, мы будем строить ракеты для американцев?

— Сначала — ракеты, — кончик сигареты описал широкий круг во влажном воздухе, — а потом мы вернёмся к главному, к тому, ради чего всё это начиналось: к космическим кораблям!

— Корабли! — Граф рассмеялся. Это тут же отозвалось в носу резкой болью. Он был почти уверен, что тот сломан. Но остановиться не мог.

— Ты думаешь, я шучу? — Фон Браун звучал обиженно. — Если я убедил Гитлера потратить пять миллиардов марок на ракету, неужели ты думаешь, что я не смогу убедить американского президента полететь на Луну?

Граф посмотрел через плечо в сторону шоссе. Может, вернуться в Схевенинген? Но дождь усиливался, и он чувствовал себя смертельно уставшим. Плыть по течению — вот всё, чего он хотел.

— Как скажешь. — Он выбросил сигарету. — Поехали обратно.

22

4 сентября 1945 года, вторник

— Всё дело в географии, — сказал человек из Министерства снабжения. — Русские получили Пенемюнде, американцы — Нордхаузен, а нам, боюсь, достались крохи.

— Если не считать воронок, — заметил коммодор. Все рассмеялись. Кэй смотрела на свои руки. Это была её первая встреча с Майком с прошлого ноября. Они снова находились в той самой обшитой панелями комнате для совещаний, где когда-то утвердили операцию в Мехелене, и он чувствовал себя как дома — в окружении высших офицеров армии и ВВС.

— Точно, — согласился человек из Министерства снабжения, по имени сэр Марли Рук. — У нас есть четыре целых ракеты в Куксхафене и несколько пленных технических специалистов. В следующем месяце мы планируем их запустить. Но по сути это крошки с барского стола. У американцев сотня «Фау-2». Так что сегодня нужно использовать по максимуму.

— Когда они прибыли?

— Приземлились вчера вечером в Нортхолте, прилетели из Мюнхена. Военное ведомство разместило их на ночь в своём доме в Уимблдоне. Американцы хотят вернуть их в Германию уже завтра.

— А что им предлагают, известно?

— Новую жизнь в США — для них, их жён и детей. Сначала с ограничением свободы передвижения, но со временем — полное гражданство.

— С этим трудно соперничать.

— Мы в курсе. И, конечно, деньгами их там не обидят, — лицо Рука стало мрачным. — С другой стороны, жить им придётся в Уайт-Сэндсе, штат Нью-Мексико, на месте испытаний атомной бомбы — Бог им судья. А здесь они хотя бы ближе к родине. Попробовать стоит.

— Кто у нас сегодня?

— Фон Браун — главный. Штайнхофф — занимался системами наведения и управления. Шиллинг и Граф — отвечали за ракетные двигатели. Фон Браун и Граф, вроде бы, говорят по-английски, но у нас на всякий случай будет переводчик, если начнётся технический жаргон.

— Ладно, — сказал Майк, глядя на часы. — Они скоро будут. Поговорим с ними здесь. Я распорядился принести пиво и сэндвичи на перерыв. Офицер Катон-Уолш?

Он как-то умудрился посмотреть ей прямо в лицо, не фокусируясь на ней по-настоящему.

— Слушаю, сэр?

— Подождите пока в кабинете в конце коридора со своими материалами. Если останется время, мы вас подключим.

— Есть, сэр. Спасибо, сэр. — Она встала и отдала честь. Она заранее боялась этой встречи, но всё оказалось не так уж и страшно. Она не чувствовала к нему абсолютно ничего.

Четверо немцев ехали в одной машине — Austin 12, самой большой, какую смогло предоставить Министерство авиации. Фон Браун сидел спереди рядом с водителем, трое остальных теснились сзади. Сразу за ними следовала машина с военной полицией.

День был душный, в салоне стоял тяжёлый запах тёплой кожи и табачного дыма. Пригороды южного Лондона казались бесконечными. Граф сказал:

— Никто не против, если я открою окно?

Никто не ответил. Все уставились на улицу, изуродованную бомбёжками. Он опустил стекло. Там, где середина ряда домов была разрушена, на соседних стенах остались призрачные отпечатки прежних интерьеров — пятна краски, выцветшие обои, срезанные полы, рваные зубцы исчезнувших лестниц.

Фон Браун сказал по-английски водителю:

— Как называется этот район Лондона, пожалуйста?

— Уондсуэрт.

— Сюда попадали Фау-2?

— Да, — мрачно ответил тот. — Часто. — Они остановились на светофоре рядом с обширным пустырём, заросшим сорняками. Граф заметил лежащую на боку коляску без колёс. — Вон то — результат удара «Фау-2» в ноябре прошлого года, раз уж вы спросили. Девять домов — в щепки. Тридцать четыре погибших.

Ноябрь, подумал Граф. Это, возможно, была моя ракета.

Фон Браун вытянул шею, чтобы разглядеть.

— Всё уже убрали, — сказал он с оттенком разочарования в голосе. — Не видно, от чего именно случились эти повреждения.

Они переехали мост и поехали вдоль Темзы. Широкая река была серой и неспокойной, как Северное море. Впереди показалось здание Парламента с большим Юнион Джеком, ярко развивающемся на фоне желтовато-серого неба.

— Я помню, Каммлер говорил, что его разрушили, — сказал Граф. Он наклонился вперёд и обратился к водителю. За три месяца допросов у американцев его английский заметно улучшился:

— Правда, что Пикадилли-сёркус уничтожен?

— Сегодня утром он ещё был на месте.

— Лестер-сквер? Тауэр? Три моста через реку? Разве не по ним пришлись удары?

Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Кто-то вас водит за нос.

Штайнхофф выглядел профессионально оскорблённым — слишком целым оказался правительственный квартал.

— Что он говорит?

— Похоже, что мы в основном попадали по жилым домам.

— Не может быть! Мы выпустили по Лондону больше тысячи ракет, все были нацелены на центр!

— Успокойся, Штайнхофф, — сказал фон Браун. — Война окончена. Всё к лучшему. Думаешь, они были бы так любезны, если бы мы попали в Букингемский дворец и убили короля?

Они остановились у массивного здания на углу широкой изогнутой улицы.

— Приехали, джентльмены, — объявил водитель. — Министерство авиации. — А затем, себе под нос, добавил: — А теперь идите вы к чёрту.

Кэй находилась в коридоре, когда они поднялись по лестнице в сопровождении помощника Майка — четверо мужчин в несколько потрёпанных гражданских костюмах. Двое держали шляпы в руках и нервно теребили их поля, озираясь по сторонам, словно не могли поверить, куда попали. Учёные из Пенемюнде за последние пару лет стали таким важным элементом её жизни, почти мифическими фигурами в её воображении, что видеть их теперь такими обыкновенными было странно. Лейтенант постучал, открыл дверь в конференц-зал, и они вошли. Последний из них, прежде чем переступить порог, обернулся и взглянул на неё — мгновение человеческой связи в унылом свете — и исчез.

Она несколько раз прошлась по коридору взад-вперёд, прислушиваясь к гулу мужских голосов. Порой доносился смех. Казалось, они прекрасно ладят. Кэй вернулась в кабинет и разложила на столе фотографии, карты, схемы и стереоскоп, который она привезла из Мэдменхэма тем утром, затем села и стала ждать.

Фон Браун полностью завладел вниманием. Он стоял у доски, левая рука зацеплена за карман пиджака, в правой — мел. Говорил без записей. Время от времени поворачивался, чтобы записать химическую формулу или набросать схему, и британские технические специалисты старательно делали пометки. В комнате становилось жарко. Слишком много потеющих мужских тел в плотной форме цвета хаки и сине-серого сукна, а чиновники — в своей собственной униформе: чёрные пиджаки и брюки в тонкую полоску. К полудню окна распахнули, и внутрь хлынул шум уличного движения.

Граф наблюдал за фон Брауном бесстрастно, не вслушиваясь в слова. Он почти наверняка обязан ему жизнью. В конце февраля фон Браун вновь надел форму СС и повёл их колонной машин и грузовиков — сначала из Пенемюнде в Нордхаузен, потом дальше на юг, в Баварские Альпы, постоянно отслеживая, где проходит линия фронта американцев. Они находились в горнолыжном отеле на австрийской границе, когда узнали сначала о самоубийстве Гитлера, а затем о гибели Каммлера: тот велел водителю остановиться, вышел на дорогу и застрелился.

Неделей позже инженеры сдались американцам, и фон Браун указал им, где спрятал архив Пенемюнде — в шахте. Переговоры прошли гладко. Сделка была заключена. Более сотни учёных, включая Графа, получили предложение начать новую жизнь в США. Вскоре первая группа должна была отплыть из Гавра в Нью-Йорк, а затем отправиться в Нью-Мексико. Это выступление перед британцами было лишь формальностью — хотя, глядя на фон Брауна, этого нельзя было бы заподозрить. Он обольщал в манере Дон Жуана. В тот момент он всегда говорил искренне.

Они прервались на обед. Граф пил тёплое выдохшееся пиво и стоял в углу, отвечая на технические вопросы.

— Говорите свободно, — инструктировал их фон Браун накануне вечером, прогуливаясь в саду, чтобы избежать подслушки британцев. — Рассказывайте им всё, что они хотят знать, — кроме одного: что мы собираемся в Америку. Не хотелось бы, чтобы нас задержали здесь по какому-нибудь надуманному обвинению в военных преступлениях.

Двадцать тысяч человек погибли в Нордхаузене, производя «Фау-2» — в четыре раза больше, чем от их ударов. Этим вопросом уже занималась объединённая комиссия по военным преступлениям. Тем более важно было поскорее оказаться в безопасности — в США, пока правда не стала достоянием общественности.

Ближе к середине дня фон Браун поманил Графа. Он разговаривал с авиационным коммодором, и тот, заметив приближение Графа, чуть сдвинулся, стараясь преградить ему путь, чтобы не мешал разговору.

— Правительство Его Величества было бы весьма признательно, — тихо говорил офицер, — если бы вы и ваши коллеги согласились поработать с нами над дальнейшим развитием ваших технологий — как европейские партнёры.

— Звучит весьма привлекательно, — кивнул фон Браун и обернулся. — А, Граф. Авиационный коммодор хотел бы, чтобы кто-то из нас ответил на несколько вопросов о Пенемюнде. Ты не возражаешь?

Кэй стояла у окна, когда он вошёл. Она уже начала думать, что зря приехала в город. Лейтенант сказал:

— Это доктор Граф. Доктор Граф, это офицер Кэй Кэтон-Уолш из нашего Центрального интерпретационного подразделения. Хотите, чтобы я остался?

— Думаю, мы справимся, — ответила Кэй. — Это не должно занять много времени.

Когда дверь закрылась, она спросила:

— Вы говорите по-английски?

Он пристально смотрел на фотографии Пенемюнде, разложенные на столе.

— Я, боюсь, не очень хорошо говорю по-немецки.

Он словно не услышал. Она жестом указала на дверь:

— Я могу позвать переводчика...

— Нет. — Он впервые посмотрел на неё. У него были очень светлые голубые глаза — она заметила их ещё в коридоре — тёмные волосы и обкусанные ногти. — Я говорю по-английски.

— Как видите, у нас есть обширная фотосъёмка объекта в Пенемюнде. Но, к сожалению, русские не пускают нас на саму территорию, а американцы, похоже, никак не могут найти нужные чертежи. Поэтому мы надеялись, что вы могли бы восполнить некоторые пробелы в наших знаниях.

— Разумеется.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Вы раньше пользовались стереоскопом? Всё очень просто. — Она наклонилась над ним. — Одно изображение вставляется сюда. А другое — рядом, сюда.

— Боже мой, — он отпрянул. — Оно оживает.

— У всех такая реакция.

Он снова заглянул в окуляры:

— Это седьмая испытательная площадка.

Она села напротив и делала пометки:

— А эти огромные овальные кольца вокруг — это, вероятно, защитные валы из земли?

— В основном из песка.

— Сколько времени занимала полная подготовка ракеты на этом стенде?

— В начале? Минимум восемь дней.

— А это большое здание рядом — какой оно высоты?

— Тридцать метров. Оно должно было быть высоким — мы хранили ракеты в вертикальном положении.

— В центре испытательного стенда — какой-то канал…

— Канал для отвода выхлопных газов. Ширина — семь метров.

Через десять минут она подвинула к нему ещё одну пару снимков:

— Может, перейдём к этим?

Они проработали больше часа, снимок за снимком. Сначала он был просто заинтересован, потом охвачен ностальгией, а под конец — словно преследуем. Его жизнь лежала перед ним такой, какой она была в тот момент, когда он в последний раз по-настоящему чувствовал себя счастливым. Всё было в идеальной перспективе. Вот лаборатория двигателей, где он работал с Тилем. Вот аэродинамическая труба. Вот его жилой дом. Вот стартовая площадка. Вот старый отель, где жила Карин, и пляж, где он плавал в тот самый последний вечер.

Он откинулся на спинку стула и потер глаза.

— Вы устали? — спросила молодая англичанка. — Хотите сделать перерыв?

— Когда именно были сделаны эти снимки?

Она подняла одну из фотографий и перевернула её.

— Двадцать первое июня 1943 года. Два часа дня.

Она протянула снимок ему. Он поднёс его к свету.

— Помню, в июне я видел самолёт — точнее, его инверсионный след — очень высоко в небе. Возможно, это и был тот, что сделал этот снимок.

— Вполне возможно. На той неделе над Пенемюнде было три разведывательных вылета.

— Чтобы потом разбомбить нас?

— Именно так. Вы тогда были там?

Он кивнул.

— Если увеличить этот снимок достаточно сильно, вы могли бы увидеть меня вот здесь. — Он постучал по фотографии. — На дороге, выходящей из территории Экспериментального центра, на краю леса, я смотрел в небо.

Он вернул фотографию, откинулся назад и посмотрел на неё. Она была красива — рыжеволосая, в синей форме. Его «ангел-летописец».

— Это была ваша работа? Следить за нами?

— Одна из них, да. Сначала фотоаналитика, потом — радиолокация.

— Радар? — это его заинтересовало. — Вы были одной из женщин в Мехелене?

Она не была уверена, стоит ли отвечать и как вообще на это реагировать.

Она быстро сказала:

— Думаю, на этом мы закончим. Спасибо. Вы очень помогли.

Она принялась собирать фотографии, ощущая на себе его взгляд.

Он небрежно заметил:

— Я однажды выпустил ракету по Мехелену.

— Правда? Жаль, вы промахнулись.

— А вы промахнулись, когда бомбили Пенемюнде.

— Ну что ж, значит, повезло нам обоим. — Она рассмеялась и покачала головой. — Какой нелепый разговор.

Он помог ей собрать фотографии.

— Очень умная идея — пытаться вычислить траекторию. Мы до такого не додумались. Хотя, конечно, это было совершенно бесполезно.

— Думаю, вы ошибаетесь. Я была в Мехелене до конца марта. Мы уничтожили несколько стартовых площадок.

— Нет. Мне жаль, что приходится вас разочаровать, но вы не уничтожили ни одной.

Он передал ей фотографии. Она посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, лжёт ли он, но сразу стало ясно — он говорит правду. Немцы продолжали обстрел Лондона с побережья Голландии до самого конца войны. Последняя ракета убила 140 человек в Уайтчепеле. Так что она, конечно, знала, что удалось накрыть не все установки. Но ни одной?

Раздался стук в дверь, и лейтенант заглянул в кабинет:

— Остальные уже уходят.

— Спасибо. Боюсь, время истекло, доктор Граф. — Её удивило, как неожиданно жаль ей стало, что он уходит. Было ещё так много, что она хотела бы у него спросить. Она протянула руку. — Что ж, до свидания.

Он пожал её руку, улыбнулся, посмотрел на неё, в неё, сквозь неё:

— Auf Wiedersehen.

У двери он обернулся.

— Нас обоих обманули, — сказал он.

Он задумчиво пошёл по коридору и спустился по лестнице. Впереди шёл фон Браун, беседуя с коммодором, отпуская шутки. Его широкие плечи вздрагивали от смеха. Позади, с немного отставшими шагами, шли Штайнхофф и Шиллинг.

В вестибюле коммодор пожал им руки:

— День выдался исключительно интересный. Мы давно хотели с вами познакомиться. Удачного вам полёта в Германию. И, пожалуйста, помните о нашем предложении.

Фон Браун сказал:

— Мы свяжемся с вами на следующей неделе. Я очень надеюсь, что мы сможем работать вместе.

Коммодор ушёл. Военный полицейский распахнул дверь. Граф замешкался. Фон Браун стоял на пороге, его высокая фигура вырисовывалась на фоне ослепительного летнего света. Он протянул руку:

— Идёшь, Граф?

Он понимал: если сейчас он выйдет за эту дверь, то окажется в Уайт-Сэндсе, Нью-Мексико, где будет строить ракеты для американцев — и пути назад уже не будет. Туда — Луна. Сюда — Земля.

— Граф?

Он развернулся и оглядел мраморный вестибюль. Интересно, найдёт ли он дорогу обратно в кабинет той англичанки? Кажется, да. Он был почти уверен — он сумеет её найти.

Благодарности

Основная часть этого романа была написана во время локдауна, вызванного пандемией COVID-19. В течение четырёх часов каждое утро, семь дней в неделю, на протяжении четырнадцати недель я уединялся в своём кабинете и закрывал за собой дверь — изоляция внутри изоляции. Я хочу выразить свою любовь и благодарность моей жене, Гилл Хорнби, а также нашим младшим детям и соратникам по карантину, Матильде и Сэму, за их тёплое присутствие и терпеливую поддержку в этот сюрреалистический период.

Моя редактор, Джокаста Хэмилтон из издательства Hutchinson, читала рукопись по частям каждую неделю и сделала бесчисленное множество проницательных замечаний. Огромное спасибо ей за то, что работать с ней было истинным удовольствием — не только над этой книгой, но и над пятью предыдущими.

Я сотрудничаю с одним и тем же британским издательством более тридцати лет и хочу особо поблагодарить Гейл Ребак, председателя совета Penguin Random House, за её дружбу и мудрость на протяжении всего этого времени, а также Сьюзен Сэндон, управляющего директора Cornerstone, за её неизменную поддержку. Команда, которая работала над запуском книги Фау-2 — Ребекка Айкин, Мэтью Уоттерсон, Гленн О’Нил, Сэм Рис-Уильямс, Лора Брук, Селина Уокер и Джоанна Тейлор, чтобы назвать лишь некоторых, — была великолепна.

Сонни Мета, главный редактор Alfred A. Knopf, который заказал этот роман для публикации в США, не дожил до его завершения. Как и многие, кто знал Сонни, я очень скучаю по его суждениям и дружбе; с разрешения его вдовы Гиты, роман Фау-2 посвящён его памяти. Я признателен Эдварду Кастенмайеру за то, что он взял на себя руководство американским изданием.

Никки Кеннеди и Сэм Иденборо, а также их коллеги из ILA были частью моей профессиональной жизни с самого начала, и я благодарен им за всё, что они сделали для этой книги и многих других. Патрик Нимайер, Тило Эккардт, Дорис Шук и другие мои друзья из издательства Heyne Verlag в Мюнхене оказали большую поддержку, как и мой неизменный немецкий переводчик Вольфганг Мюллер. Спасибо Донателле Минуто из Mondadori, а также Марьолейн Шюринк и Крису Кою из моего голландского издательства De Bezige Bij. В один дождливый ноябрьский субботний день 2019 года — день, похожий на тот, с которого начинается роман — Крис и я объехали старые стартовые площадки в Схевенингене в сопровождении Рула Янссена, который любезно поделился своими местными знаниями.

Ральф Эрскин, эксперт по радиоразведке, щедро ответил на мои вопросы и познакомил меня с Майком Дином, специалистом по истории радиолокации. Разумеется, они не несут ответственности за возможные ошибки. Точно установить, что происходило в Мехелене зимой 1944–45 годов, крайне сложно, и мне пришлось прибегнуть к догадкам и элементам художественного вымысла.

Зарождением этого романа стала заметка в The Times от 5 сентября 2016 года о 95-летней Айлин Янгхасбенд, в которой рассказывалось о её службе в Мехелене в звании офицера WAAF. Впоследствии я прочёл две её книги воспоминаний: Not an Ordinary Life (2009) и One Woman’s War (2011). Моя вымышленная офицер WAAF не имеет с госпожой Янгхасбенд никакого сходства — ни по характеру, ни по биографии, — как, впрочем, и ни один из персонажей моего полностью вымышленного подразделения. В своих мемуарах, дающих живое представление о жизни военного времени, она утверждает, что во время её первой смены были уничтожены две стартовые площадки. Полагаю, именно это тогда сообщили ей и её коллегам. Увы, это оказалось не так. Тем не менее, если бы не её откровения о существовании операции в Мехелене, я никогда бы не написал эту книгу. Я всегда буду благодарен ей за вдохновение.

Полный список использованных источников приведён далее, но особенно хочу отметить пять работ. Майкл Дж. Нойфельд из Национального музея авиации и космонавтики Смитсоновского института — ведущий в мире эксперт по истории ракеты Фау-2, и его две книги — The Rocket and the Reich (1995) и Von Braun: Dreamer of Space, Engineer of War (2007) — оказались бесценными.

Не менее важной была книга Hitler’s Rocket Soldiers: The Men Who Fired the V2s Against England (2011) Мюррея Р. Барбера и Михаэля Койера — сборник свидетельств примерно дюжины человек, служивших в артиллерийских частях, базировавшихся в Гааге. Насколько мне известно, никакие другие историки не собрали столь ценный корпус воспоминаний очевидцев — а учитывая, что всем выжившим ветеранам сейчас должно быть около ста лет, вряд ли это когда-либо удастся повторить.

Мюррей Р. Барбер также написал Фау-2: The A4 Rocket from Peenemünde to Redstone (2017) — книгу, которая с блестящей ясностью и превосходными иллюстрациями объясняет, как именно работала ракета Фау-2.

И, наконец, книга Women of Intelligence: Winning the Second World War with Air Photos Кристин Халсалл (2012) помогла оживить образы и труд людей, работавших в RAF Medmenham.

Другие книги, которые помогли мне написать этот роман:

Evidence in Camera: The Story of Photographic Intelligence in World War II — Констанс Бэбингтон Смит (1958)

A4/Фау-2 Rocket Instruction Manual, английский перевод Джона А. Битцера и Теда А. Вернера (2012)

Operation Big Ben: The Anti-Фау-2 Spitfire Missions 1944–5 — Крейг Кабелл и Гордон А. Томас (2004)

Фау-2 — генерал-майор Вальтер Дорнбергер (1954)

Spies in the Sky: The Secret Battle for Aerial Intelligence During World War II — Тейлор Даунинг (2011)

Фау-2: A Combat History of the First Ballistic Missile — Т. Д. Данган (2005)

From Peenemünde to Canaveral — Дитер Хюцель (1962)

The Peenemünde Raid — Мартин Миддлбрук (1982)

Hitler’s Rockets: The Story of the V2s — Норман Лонгмейт (1985)

Dora — Жан Мишель (1979)

The Eye of Intelligence — Урсула Пауис-Либб (1983)

The Hidden Nazi: The Untold Story of America’s Deal with the Devil — Дин Ройтер, Колм Лоури и Кит Честер (2019)

Spitfire Dive-Bombers Versus the Фау-2 — Билл Симпсон (2007)

Britain and Ballistic Missile Defence 1942–2002 — Джереми Стокер (2004)

The Peenemünde Wind Tunnels — Петер П. Вегенер (1996)

Operation Crossbow: The Untold Story of Photographic Intelligence and the Search for Hitler’s V Weapons — Аллан Уильямс (2013)

Около 20 000 узников концлагерей погибли при строительстве ракеты Фау-2. В Лондоне она убила примерно 2 700 человек и ранила 6 500; в Антверпене — 1 700 погибших и ещё 4 500 раненых. В Большом Лондоне было уничтожено около 20 000 домов и повреждено ещё 580 000. По словам историка общества Нормана Лонгмейта, ракета Фау-2 «в значительной степени способствовала возникновению жилищного кризиса, который стал главной социальной проблемой послевоенных лет».

Дэниел Тодман в книге Britain’s War (2020) назвал программу V-оружия — которая обошлась немецкой экономике в перерасчёте на доллар дороже, чем Манхэттенский проект США — «безусловно, самым масштабным расточительством ресурсов среди всех стран-участниц в этой предельно расточительной войне».

Примечания

1

Meillerwagen — немецкая мобильная ракетная установка времён Второй мировой войны. Ракетная установка предназначалась для транспортировки и запуска баллистических ракет Фау-2 и Рейнботе Также служила транспортным средством во время дозаправки и подготовки к взлету.

Неофициальное название Meillerwagen часто использовалось в официальных документах и относится к поставщику запчастей для прицепа, Meiller-Kipper GmbH из Мюнхена (основан в 1850 году). Армейский исследовательский центр Пенемюнде разработал Meillerwagen, а компания Gollnow & Son собирала Meillerwagen из поставляемых компонентов. Meillerwagen собиралась итальянскими и русскими узниками лагеря Ребстока. Meillerwagen представлял собой транспортное средство с несколькими проводниками в пусковой батарее V-2, в которую входило 8-тонное средство управления запуском

2

Volkswagen Typ 82 (Kübelwagen) — германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год, самый массовый автомобиль Германии времён Второй Мировой войны.

3

Фурлонг (от англ. furlong) — это устаревшая мера длины, которая до сих пор используется в некоторых странах (особенно в Великобритании и США) в контексте скачек.

1 фурлонг = 1/8 мили = 220 ярдов = приблизительно 201,17 метра

Таким образом, восемь фурлонгов — это примерно 1,6 км, или одна миля — стандартная длина ипподрома.

Content

Фау-2: роман о Второй Мировой войне

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22 4 сентября 1945 года, вторник

Благодарности

Примечания