Пароход современности

Антология сатирической фантастики

Проект реализован при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.

Николай Калиниченко

Первая

Глава 1

Унылый олень

Как-то раз сметчик Сирогузов решил сделать прививку, для профилактики, а то мало ли что. Позвонил в поликлинику, записался на вторник.

– Простите, а куда… то есть в какое место будут делать? – спросил он веселую девушку в регистратуре.

– В ягодицу.

– То есть… в попу?

– Именно! Да вы не переживайте так. У нас сестрички – умницы. Делают совсем не больно.

Сирогузов вздохнул, поерзал немного на стуле, сказал девушке: «Хорошо, спасибо большое! Всего доброго!» и опять уставился в смету.

– Ну что, доволен, паразит? – вдруг сказал кто-то у него над ухом.

Сирогузов аж подпрыгнул от неожиданности. Он обернулся – никого. Посмотрел на мобильник. Смс не было, войсов – тоже. Тогда он встал и подошел к окну, может из форточки донеслось?

– Холодно! – ехидно сказал незнакомый голос прямо за спиной Сирогузова. Тот обернулся, опять никого.

– Ты кто? – Сирогузов весь обратился в слух.

– Угадай. – Голос был высокий, походил на женский, но как разобрать точно, если собеседник прячется?

– Что за шутки? – сердито сказал Сирогузов. – Выходите, гражданин!

– Это я тебя, хочу спросить, Ваня, что за шутки? – обиженно сказал голос. – Я к тебе со всей душой, а ты что удумал? Укол! Ты же со школы таких безобразий не учинял. Это ж больно, блин!

– Но в регистратуре сказали, что колют не больно, – промямлил Сирогузов.

– Ну, конечно! – взвился голос. – Ты еще скажи, что по телевизору правду говорят! Воткнут такую иглищу – будь здоров! Не дай бог еще и заразу занесут.

– Ну, хорошо, пускай, – сдался Иван, – но вам-то какая печаль?

– Мне-то самая большая печаль, – грустно сказал невидимка, – в меня ее втыкать и будут.

– Так ты, что же, моя… задница, что ли?

– Фу, Сирогузов, фу! Мало того что ты паразит, так еще и шовинист!

– Но как же мне тебя, называть? Пятая точка, что ли?

– Во-первых не пятая, а Первая! Пер-ва-я! А во-вторых – это как-то сухо, не родственно. Можно – попа или попочка.

– Ну нет, мы еще не так близко знакомы, – заупрямился Сирогузов, – буду звать тебя Первая.

– Первая так Первая, – согласилась покладистая попа. – Ну, раз уж мы познакомились, предлагаю это дело отметить!

– Э-э, нет, работы еще много. И дома дел полно.

– Ой, не заливай, Сирогузов. Работы у тебя две фуфельных сметки. Ты их за час сделаешь. А домашних дел у тебя нет.

– Как так нет? А продуктов купить?

– Закажешь доставку.

– А прибраться?

– Завтра приберешься. Твой офисный дерматин меня уже достал! Я давно не елозила по барным стульям. Смекаешь?

– Хорошо, пойдем кофе попьем, в «Эклер».

– Хераклер! Едем в центр, в «Мoonstone». Завтра – пятница, считай – суббота! Оторвемся!

– Но там же дорого!

– Какой же ты унылый олень, Сирогузов! Живешь один в дешевой съемной однушке, в Мытищах. Не удосужился даже телек нормальный купить, а зарплата у тебя хорошая. На кой ляд тебе деньги, если ты их не тратишь?

– Я маме, в Марусинск отправляю.

– Ну и что? Все равно у тебя прилично на кармане остается. Ты же хотел с девушкой познакомиться. Передумал?

– Н-нет. Но я как-то…

– Ничего для этого не сделал? Знаю я тебя. Приедешь сейчас домой, уныло съешь свои унылые пельмени и залипнешь в телефон до часу ночи.

– Я вообще-то люблю пельмени, – робко возразил Сирогузов, понимая, что в словах Первой есть доля правды.

– Ага, и жениться будешь на пельменях! – фыркнула Первая. – Тебе невеста нужна, дурень! И желательно, с московской пропиской. Короче, нефиг булки мять. Души свои сметы и поедем в «Moonstone», я покажу тебе жизнь!

Глава 2

Жизнь одна

В клубе «Moonstone» было шумно, пестро и пьяно. На сцене медленно переступало с ноги на ногу существо таинственного пола. Его длинные, черные волосы полностью закрывали лицо, темно-синее кимоно не по размеру подметало сцену, тонкие татуированные руки ломко обнимали стойку микрофона. Микрофон, как и лицо исполнителя, скрывался в волосах, и существо, время от времени, что-то в него бубнило, катастрофически не попадая в ритм с музыкой.

– Это же Орочи-кун! Божечки! Какой он ми-ми-ми! – завопила Первая.

– Откуда ты знаешь? – удивился Иван.

– У входа на афише было написано. Но ты ведь, как всегда, самого главного не заметил?

– Да почему это должно быть для меня главным?

– Это современная культура, нубок! Понимать надо.

– Какая же это культура? Он же в ритм не попадает, – возразил Иван, пока Первая расталкивала толпу фанатов Орочи-куна и пробивалась к сцене.

– Не мешай балдеть, олень! – огрызнулась продвинутая попа. – Хоть одна часть твоего нелепого тела должна идти в ногу со временем. Орочи, ты – лучший! Я хочу от тебя детей!

Иван в ужасе огляделся, не слышал ли кто? Но все взгляды были устремлены на сцену. Там с Орочи-куном случилась удивительная эволюция. Он откинул волосы назад и показалось узкое лицо, густо покрытое гримом, который, впрочем, не мог полностью скрыть прыщи на лбу и на шее.

– Пойдем выпьем, что ли, – неуверенно предложил Сирогузов беснующейся Первой.

– А пойдем! – неожиданно легко согласилась попа. – Только, чур, заказываю я.

– Я думал вина, может… белого? – почти взмолился Сирогузов.

– Вино будешь пить, когда состаришься, – отрезала Первая. – Ну-ка давай-ка для начала пинту мунстаута и пару рюмок ягера. Темненькое к темненькому!

– Оттопыриваешься, чел? – Рядом с Сирогузовым за стойку присела девушка с ярко-красными волосами. – Меня Лил зовут, а тебя?

– Иван, – напряженно сказал Сирогузов и хотел было подать Лил руку, но Первая в его голове завопила: «Не смей!»

– Иван, это как-то лайтово. Давай ты будешь Айван. Типа как из «топика» по английскому Айван зе Грейт, Цзар-кенон и Цзар-бел, нас ими англичанка долбила.

– Да, у нас тоже англичанка очень требовательная в школе была. Мы ее даже прозвали «Топик», – засмеялся Иван и отхлебнул изрядную порцию мунстаута, а потом отпил из рюмки сладковатый, пахнущий лекарством ягермейстер, – выпить хочешь?

Общаться с Лил оказалось легко и приятно. Она без усилий поддерживала любую тему, пила коктейли, красиво наклоняя голову, отчего блестки на ее короткой огненной шевелюре начинали таинственно переливаться. Орочи-кун давно утопал со сцены, и на его месте уже энергично жестикулировал модный поэт Оzzin, выкрикивая в поредевшую толпу: «…Театр начинался не с вешалки, а с изнанки!»…

Вешалка! Иван и не заметил, как они с Лил сменили клуб на бар. Над столиками змеилась ядовито-зеленая неоновая надпись: «Слизерин». Он отдал пальтишко Лил и свою куртку гардеробщику, пытаясь вспомнить, как попал сюда. В памяти всплыли узкие, переулки, луна в облаках и тусклое золото креста на старинной церкви. Потом пришло понимание, что «Слизерин» не второй и даже не третий бар.

– Сколько же я потратил? – озадаченно сказал Иван.

– Не думай об этом, жизнь одна! Завтра будешь париться, – тут же включилась Первая.

– Иди танцевать, Айван! – Лил уже соблазнительно извивалась на маленьком танцполе. Час был поздний, и посетителей в баре почти совсем не осталось, но подруга как-то договорилась с барменом и включили музыку.

Иван решительно шагнул на танцпол, сделал несколько движений и тут же почувствовал, что голова куда-то поплыла, отделяясь от туловища.

– Не боись, Ванёк, я с тобой! – бодро пропела Первая – Беру управление на себя!

Глава 3

Марш Сопричастных

– Вставай, чувак, демократию проспишь! – раздался над ухом незнакомый голос. Ваня с трудом открыл один глаз. Над ним склонился какой-то парень в очках. Ваня медленно сел на диване. Он был не дома. Спал в одежде. На джинсах красовалось бурое пятно от пролитого «ягера». Голова болела и немного кружилась.

– Здоров, Демосфен! Ну ты и жег вчера! – В комнату вошла бритая налысо девушка в военных штанах и футболке с надписью «Femozavr». – Я Грета, короч. Это чучело в очках – Бенди. А тебя Иван зовут, да? Тя Лил притащила вчера.

– Я… Да… Блин, мне ж на работу надо! – прохрипел Иван, в ужасе озираясь. Судя по высоте потолков и обстановке квартиры, он был где-то в центре. Значит, можно еще успеть…

– Не парься, Ванек, Гретка тебя отмазала, – усмехнулся Бенди и протянул Сирогузову банку энергетика.

– Как это, отмазала?

– Легко! – усмехнулась Грета. – Позвонила твоему шефу и сказала, что ты заболел.

– Но телефон же заблокирован!

– Телефон – да, а палец твой – нет. Да не парься, чел, не смотрела я твои интимные фотки.

– А где Лил?

– Кто ж ее знает? – Бенди пожал острыми плечами. – Она ведь из Штаба. Нам не докладывает. Наверное, уже на Марше. И нам пора.

– К-куда пора? – тупо спросил Сирогузов.

– Как куда? На Марш Сопричастных! Ну ты даешь! Кто вчера вещал про «затхлое наследие Совка» и «неукротимое пламя свободы»?

– Я даже видос с тобой записала. Огнище! – восхищенно сказала Грета. – Потом в инсту выложу.

– Это я вещала! – похвасталась Первая. – Они мне хлопали, между прочим!

– Во что ты нас втравила? – Иван медленно встал.

– Да хрен его знает, я ж бухая была. И потом, ты отключился, а мне пришлось тут всё разруливать, так что теперь сам выкручивайся.

До Тверского бульвара они добрались без приключений. Там уже тусовалась молодежь разного возраста. Старшеклассники шумели и пили пиво, студенты стояли группками и тихо переговаривались, люди постарше пили что-то из фляжек, смеялись. У некоторых на лицах была такая же растерянность, как у Ивана. Шастали журналисты с фотоаппаратами. Тут же скучали несколько полицейских, стояла скорая. У скамейки, рядом с детской площадкой высокий парень в ветровке раздавал плакаты.

– Тебе к нему. Это Георгий, штаб-менеджер, возьмешь у него плакат и отдашь листовки, – распорядился Бенди. – Да ты не робей, меня тоже Лил притащила сюда пару лет назад. Она ж рекрутер, работа такая.

– А зачем оно тебе вообще, Бенди? Режим достал?

– Если честно, я в политике не шарю ни болта, – признался Бенди, – здесь чику закадрить проще. Ну и модно. Типа повстанец, типа не всё равно. Ну, бывай, увидимся еще.

– Первый раз? – спросил Георгий, внимательно оглядывая Сирогузова. – Не боись, нормально всё будет. Листовки давай.

– Скажите, а Марш согласован… санкционирован? – спросил Сирогузов.

– А как же! Правда, на понедельник и не здесь, а в Крылатском, но это пустяки, не бери в голову. Вот, держи плакат.

Сирогузов взял плакат на длинной ручке. На плакате было написано: «Не хочу рожать при тоталитаризме!»

– Э-э, но я же мужчина, а тут написано…

– Да какая разница, что написано, ты что, сексист? – нахмурился Георгий.

– Нет… наверное, – промямлил Сирогузов, пытаясь вспомнить, что такое «сексист».

– Ну вот и славно. Теперь смотри, пойдешь в пятой колонне, с литераторами. – Георгий указал на группу возрастных демонстрантов с фляжками. – Их винтить, скорее всего, не будут.

– Почему не будут?

– Потому что нахрен никому не нужны. Они бухать сюда приходят. Но для массовки годятся.

– А если все же повинтят?

– Ну, телефон в трусы спрячь. Потом в автозаке фоткай побольше и выкладывай в сеть. Особенно, если кому-нибудь рожу расквасят. С кровякой – вообще идеально!

– Но человек ведь может случайно упасть, толпа, давка.

– Тебе не пофиг? И потом ради правды можно и приврать чутка. Мы – хорошие, они – плохие. Не забывай!

Идти в колонне с литераторами оказалось весело и выгодно. Они все время шутили, смеялись и пили коньяк с бутербродами. Голодному Ивану это было очень кстати. Говорили о разном, ругали коллег-ватников, обсуждали размеры государственных грантов. Ваня хотел было спросить, как Марш Сопричастных сочетается с государственными грантами, но заробел.

Один пожилой растрепанный поэт все время хватал Сирогузова за рукав и спрашивал, заглядывая в глаза.

– Скажите, можно я не буду читать? Нет, вы скажите твердо! Не читайте, Петр Рафаилович! И я не буду!

– Достал уже, Рафаилыч, читай или пей! – кричали ему со всех сторон, и тот нахохлившись принимался декламировать:

Над бульваром Тверским,

Точно стая трески,

Облака, облака, облака!

Я иду и пою

И свободу свою

Как младенца, несу на руках!

Поэта хвалили и кричали: «Вперед! На баррикады!»

Потом литераторы стали постепенно уставать и отставать от молодежи, часто останавливались, выпивали. Наконец закончился коньяк, а вместе с ним – энтузиазм. Кое-кто просто ушел, но остальные принялись оглядываться в поисках заведения.

Неугомонный Рафаилыч воскликнул:

– Внимание! Смена образа! – и тут же прочел:

Над бульваром Тверским,

Как гнилые носки,

Облака, облака, облака!

Я иду не спеша,

И, червонцем шурша,

Погружаюсь в уют кабака!

Тут все принялись опять хвалить Рафаилыча, а один литератор с бакенбардами тихо сказал Сирогузову, словно извиняясь:

– Не судите строго. Петечка, конечно, графоман, но свой. Это много значит.

– Что за скука! Они сейчас пойдут в чебуречную. Это просто фу! – неожиданно включилась Первая.

– Ты всё еще здесь? – ехидно спросил Сирогузов.

– Смешно! Я всегда с тобой.

– И что ты предлагаешь?

– Давай догоним Марш.

– Может, не стоит? С меня хватит приключений.

– Ну, давай хотя бы поближе подойдем, вдруг там что-нибудь интересное? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – принялась канючить попа.

– И ты обещаешь хорошо себя вести?

– Честное пионерское!

Однако попасть в эпицентр событий у них уже не вышло. Площадь у памятника Пушкину отгородили. Вдоль ограждений стояли бойцы ОМОНа. За их спинами волновалась толпа, щелкали фотоаппараты. Кто-то кричал в мегафон, но неразборчиво. Найти Грету или Бенди в таком хаосе было нереально. Сирогузов немного прошел вдоль ограждения, огляделся. У палатки с мороженым курил здоровенный полицейский в бронежилете и шлеме.

– Опоздал? – участливо спросил полицейский Сирогузова.

– Ага, – вздохнул Иван.

– Ну, ничего, в другой раз сходишь. Лозунг у тебя что надо. Рожать, стало быть, при тоталитаризме не собираешься?

– Это случайно получилось, – сконфузился Иван.

– А работаешь где?

– Сметчиком в офисе.

– Нравится?

– Ну да.

– А я рыбалку люблю, – мечтательно сказал гигант. – Уже и снасть купил, и распланировал все за месяц, думал, в субботу сорвусь. С друзьями договорился… а тут Марш этот ваш.

– ПЛЮНЬ В НЕГО! – внезапно рявкнула Первая. – ПЛЮНЬ! – Ивана, словно током ударило, он даже сообразить ничего не успел, плюнул в собеседника.

– Ну, зачем ты так? – Полицейский устало вздохнул. – Сказал бы сразу, что хочешь к остальным. Новый совсем броник выдали, а теперь плевок оттирать.

Он подошел к Сирогузову, сунул того под мышку и понес в автозак под вспышки фотокамер.

В автозаке было весело и шумно, несколько школьников и студентов селфились, знакомились, оживленно делились впечатлениями. Через полчаса, когда шум на площади стал стихать, к ним в автозак заглянул известный писатель и шоумен Митя Бовидов. Он был одет в просторные высокие сапоги, шаровары и перепоясан кушаком, точно разбойничий атаман.

– Братцы, вы – лучшие! Вы – будущее! – воскликнул Бовидов, прижимая руки к груди. – Вся страна с вами! Да что там страна… Я с вами!

Он хитро подмигнул Сирогузову и стал доставать из сапог бутылки с водкой. Из-за кушака явилась змея краковской колбасы, которую Бовидов обмотал вокруг себя для конспирации. Все выпили и сделали групповое селфи с Бовидовым.

– Ну, братцы до скорой встречи! – сказал Бовидов – И рад бы остаться с вами, но у меня утром лекция в Париже. – Он постучал в дверь автозака. – Открывай, шеф!

Бовидову немедленно открыли, и он растаял в синих сумерках.

Через час из машины их выпустили, раздали паспорта и отправили восвояси.

Утром Сирогузова разбудил телефон.

– Привет, Айван! Это Лил. Как сам? – Как только Иван понял, кто ему звонит, у него от волнения слегка закружилась голова и вспотели ладони.

– Ничего, в горле только пересохло, – выдавил Сирогузов.

– Давай-ка встретимся, разговор есть. Сможешь быстро приехать?

– Да! То есть давай, конечно! Где?

– Давай в «Лангусте и мангусте», на Чистых прудах? Знаешь?

– Найду, – сказал влюбленный Сирогузов.

Субботним утром в кафе было пусто. Лил сидела за столиком у окна. «Какая она классная!» – подумал Сирогузов.

– В общем, дело такое, Айван, – без прелюдий начала Лил, – Грета смонтировала видео с посиделок у Бенди, где ты выступаешь с речью. Ты там бухой, конечно, но клевый. Вчера залили всё в ютьюб и еще кое-куда по мелочи. Короче, видос – пушка! Пятьсот тысяч просмотров, а после того, как в сети завирусилось видео, где мент тебя в автозак тащит, просмотров стало восемьсот тысяч. Потом у тебя еще в активе селфи с Бовидовым, где вы в автозаке колбасу едите. Он – старый лис, тут же у себя в блоге написал, что вы давние друзья и ты его любимый ученик. Еще выяснилось, что ты выпивал на Марше с членами ПЕН-клуба. Они тебя помнят и приняли заочно в клуб почетным членом. Короче, в Штабе решили сделать из тебя мегаинфлюэнсера. Дают денег. Понимаешь меня?

– Понимаю. А что такое инфлюэнсер? – завороженно спросил Иван.

– Лидер мнений. Звезда, в общем, ясно?

– Ясно. Но я ведь ничего такого не умею.

– И не нужно. Тебе всё уже формируют, и легенду, и спич. Но, чтобы закрепить образ борца с режимом, тебе нужно будет уехать из страны.

– Для чего?

– Ну, здесь тебя могут преследовать. Могут даже в тюрьму посадить. Во всяком случае, мы обязательно об этом напишем.

– Понятно, а на самом деле будут преследовать?

– Скорее всего, нет. Кому ты сдался? Ты не про то думаешь, Айван. Тебе выпал шанс, понимаешь. Станешь богатым, посмотришь мир, а взамен немного притворства, сущий пустяк. Я, если честно, тебе завидую.

– И куда лететь?

– Для начала в Париж. Потом посмотрим.

– Божечки! Париж! Шелковые трусы! Ми-ми-ми, – ворвалась в беседу Первая.

– Замолкни, я еще не решил, – мысленно сказал ей Иван.

– Сирогузов, ты совсем дебил? Это же Европа, браток. Цивилизация! Будешь как сыр в масле кататься.

Иван решил не отвечать попе, а Лил сказал:

– У меня мама в Марусинске, одна. Как с ней быть?

– А что поменялось-то? Слал ей письма из Мытищ, будешь слать с Монмартра. Я уже не говорю о деньгах. С твоими новыми возможностями мама твоя в Марусинске бизнес сможет открыть. Салон маникюрный или еще что. – Лил мечтательно вздохнула.

– А ты ко мне прилетишь в Париж?

– Что? – Лил немного смутилась. – Вообще я всем говорю, что лесбуха. Это для имиджа полезно, но к тебе… Да, прилечу!

– Вот! Я же говорила! Со мной не пропадешь. Прославился, девчонку крутую закадрил, и всё благодаря мне! – Первая была в восторге.

Глава 4

Философский Боинг

Путь от дома до самолета прошел как в тумане. По дороге Ивана все узнавали. Таксист взял автограф для сына. Девушка на приемке багажа попросила с ней сфоткаться. Тут же к ним присоединилась остальная очередь. В кафе его покормили бесплатно и попросили расписаться на стене маркером. Всё это время Первая победно щебетала.

Наконец Иван добрался до своего места в проходе. На месте у окна уже сидела худая бледная тетка лет пятидесяти. Отчего-то она показалась Сирогузову знакомой. Он опустил взгляд на ее тонкие белые руки и всё понял.

– Орочи-кун! Это же вы!

– Вот блин, спалилась. – Тётка досадливо повернулась к Сирогузову и вдруг просветлела лицом. – Вы же Айван, блогер! Господи, я лечу в Париж с самим Айваном!

– Ну да, это я, – скромно потупился Сирогузов, – вы лучше скажите, как у вас получается перевоплощаться? Даже прыщи, и те – бутафория!

– А, это? Пустяки! Я десять лет в Смоленском театре Пьеро играла, а потом еще пять лет Железного Дровосека. Хотела Тома Сойера еще сыграть, сорок лет, самое время для серьезной роли. Но режиссер-гад сказал, мол, больно длинная.

Я решила ну его все к хренам! Сменила образ, уехала в Москву.

– А вот ваши песни, это что, японский язык?

– Смеешься? Я всё на ходу придумываю и бубню в микрофон. Знаю, что не в ритм, но ничего не поделаешь. Слуха у меня нет.

– А теперь куда собираетесь?

– Подруга у меня в Руане живет, Жанночка. До пятидесяти лет в театре Чиполлино играла. Ударник! Талантище! Вот, еду навестить.

Между тем самолет набрал высоту, разрешили отстегнуть ремни. В салоне стало шумно.

В проходе, точно розовый дирижабль возник писатель Бовидов. Сирогузов надеялся, что Бовидов его не заметит, но тот направился прямиком к Ивану.

– Ба! Какая встреча, мон шер ами! – воскликнул Бовидов, выдергивая Ивана из кресла – Идите-ка ко мне сюда! Идите-идите, не стесняйтесь. Господа! Внимание! С нами летит мой друг и ученик Айван! Прошу аплодисменты! – Все принялись аплодировать и кричать «ура!».

– И хотя мы все еще на территории тоталитарного государства, ветер свободы уже освежает нам лицо! – Бовидов прижал Сирогузова к своему пузу и громко расцеловал его в обе щеки.

– ВАНЯ! Он меня щупает! – заголосила Первая.

– Славно ты взлетел, Ванюша, – жарко зашептал Бовидов на ухо Сирогузову – но запомни, главный диссидент здесь – я. Будь моим завоевателем! Александром или Нероном, а я буду твоим Аристотелем, твоим Сенекой! Учитель и ученик, классика. Эти менеджеры из Штаба ничего не смыслят. Я укажу тебе путь. Сожги для меня Рим!

Тут самолет вошел в зону турбулентности и Сирогузова швырнуло обратно на сиденье.

– Всем шампанского за мой счет! – возвестил Бовидов и уплыл к себе в бизнес-класс.

До гостиницы Иван не доехал. Автобус остановили, пассажиров высадили. Дорогу перегораживали баррикады из перевернутых мусорных баков. Горели сваленные вместе покрышки. Рядом находилось множество людей в ярких желтых жилетах.

– Ну вот, опять, – сказал человек, стоявший рядом с Сирогузовым, – так и до революции недалеко.

– Вы говорите по-русски! – обрадовался Ваня.

– О! Соотечественник. Какими судьбами? – оживился человек.

– Меня Иваном зовут. Я… приехал учиться! – нашелся Сирогузов, слово «инфлюэнсер» говорить было как-то неловко.

– А я Андрей, работаю масоном.

– Кем?!

– Разнорабочим, здесь это так называется. Не вовремя ты приехал, Иван.

– Почему?

– Видишь, что у нас творится. Страна катится под откос. Люди бедствуют, выходят на улицы. Налоги адские, рабочих мест не хватает. Бензин дорожает с каждым днем. Короче – ж… задница.

– Но мне сказали, у вас тут хорошо, Европа, цивилизация.

– Было хорошо, когда я в девяностые из Сестрорецка уехал. А теперь вот так. Домой нужно валить.

Тут раздался вой сирен. Показались бронированные машины с мигалками, через мост спешили конные полицейские.

– Жандармы! Уходить нужно. – Андрей побледнел, заозирался.

– А мы-то здесь при чем? – недоумевающе спросил Иван, но тут же заметил, что прочие пассажиры автобуса обратились в бегство.

– Они разбираться не будут. Стопчут этих, а потом и за нас возьмутся. Давай-ка, брат, айда в переулок! Жандармы сейчас лютуют, вчера на Елисейских в одного из них коктейль Молотова попал, увезли с ожогами.

Сирогузов бросился за масоном в узкий проход. За их спинами слышались крики, стучали копыта. Потом были хлопки и странный свист, словно запускали фейерверк.

– Мерде! Слезоточивый! На, замотай лицо. – Андрей сорвал с шеи арафатку, сунул Ивану. Тот кое-как завязал платок, закрыв нос и рот. В переулок стал просачиваться белесый туман. Защипало глаза.

– Бежим дальше! – Андрей рванул вниз по переулку. Иван за ним. Сердце бешено колотилось. Дышать под платком было трудно. Наконец они выметнулись на широкую улицу. Дым от горящих покрышек мешался с газом. В дыму метались люди. Жандармы в черных доспехах колошматили кого-то дубинками без всяких сантиментов и без жалости. Подъехала бронированная машина, из надстройки на ее крыше ударила тугая струя воды. Она сбила Сирогузова с ног, и он покатился по улице. Небо – асфальт, небо – асфальт.

– Жопа-жопа-жопа! – орала в голове Сирогузова Первая.

Он попытался откатиться в сторону, ухватиться за что-нибудь, и тут на него сверху упал огромный двухметровый негр. Свет погас.

Потом Сирогузов понял, что он – дыня и лежит вместе с такими же дынями на рыночном развале. Вдоль прохода идет писатель Бовидов под руку с Лил. На Бовидове красный кушак, феска и сильно растянутая майка «Femozavr», а на Лил – свадебное платье. Бовидов останавливается возле лотка, берет Сирогузова в руки и говорит Лил:

– Не правда ли, ма шерри, эта дыня напоминает Россию? Она сладка внутри, шершава снаружи и не знает, где у нее начало, а где конец. Но я могу внести в этот вопрос определенность!

Тут Бовидов выхватил из-за кушака кривой нож и рассек Ивана пополам. Сирогузов завопил, задергался и вдруг проснулся.

Перед ним был монитор и на нем смета, а за окном начиналась весна.

Сергей Волков

Сказка – ложь, да в ней намек…

Здравствуй, дружок! Сегодня я расскажу тебе сказку. Устраивайся поудобнее – и слушай…

Эта история началась в одной из библиотек, может быть, даже в той, что находится неподалеку от твоего дома. Всю неделю туда приходили читатели, брали и сдавали книги, а вот вечером в субботу, после закрытия…

О, по субботам после закрытия в наших библиотеках происходят удивительнейшие события! Герои повестей, романов, стихов и рассказов покидают свои обложки и общаются между собой – ходят в гости, разговаривают, ссорятся, мирятся… Так случилось и в этот раз.

В большом отделе детской литературы уже слышался знакомый запев: «В шорохе мышином, в скрипе половиц…» и звенел чей-то меч – это собирались на традиционное заседание участники «Клуба знаменитых капитанов».

В отделе современной прозы бубнили на разные голоса герои книг «Редакции Елены Шубиной»:

– Ты что, не знаешь? Берия школьниц насиловал. Их ему по всей Москве искали. Ездили специальные офицеры из СМЕРШа, в черных плащах, на черных машинах «ЗиС», и хватали самых красивых старшеклассниц. Могли прямо из трамвая забрать, с улицы, из магазина или из бассейна. А одну с катка похитили. Прямо в коньках. Так к нему в особняк и привезли. Говорят – снять с нее коньки? А он икру ест прямо из банки, губы облизывает и отвечает – нет, не надо, в коньках у меня еще не было. Давайте ее на бильярдный стол.

– Откуда ты знаешь, что он икру ел из банки?

– Ну, а что он оттуда ел, не гречку же?

– Логично! А икру ему добывали в ГУЛАГе.

– Само собой, что не в Большом театре.

Оставим этих персонажей, их время истекает. Слава всем богам, наш путь лежит не туда. Мы с тобой, дорогой друг, отправимся в секцию сказочной литературы, где из-под потрепанных обложек уже выбираются герои русских народных сказок. Они потягиваются, разминая затекшие руки, ноги, крылья и хвосты, здороваются, помогают друг дружке спуститься с книжных полок.

– Друзья! – позвала всех Печка из сказки «Гуси-лебеди». – Прошу всех ко мне, у меня на полянке много места и всегда хорошая погода.

И сказочные герои потянулись на Печкину полянку.

– Что ж тут хорошего? – мрачно спросила Баба-яга, недовольно озираясь.

Хорошего, с баба-ягинской точки зрения, и в самом деле было мало: стоял теплый вечер, желтый апельсин солнца клонился к закату, легкий ветерок шелестел листьями старой березы. Пахло свежескошенной травой, в воздухе с тихим гудением летали шмели.

– Ну, уж извините, – немного обиделась Печка, – что есть, то есть. Всяко лучше, чем на Поганском болоте.

Постепенно под березой собралось после трудового дня большинство сказочных героев.

– Совершенно невозможно работать, – сказал Дед, с кряхтением усаживаясь на бревнышко. – Сперва репку посади, ухаживай за ней, поливай, окучивай, вредителей отгоняй, а потом тебе же ее и вытаскивать… И добро бы просто – чпок! и готово, так нет же, репка выросла большая-пребольшая, и просто так ее добыть не получается, нужны и Бабка, и Внучка, и Жучка, и Кошка, да еще и Мышка. Пока всех соберешь, уговоришь…

– Это потому что коллективное бессознательное у нас такое, дедушка, – пояснила Внучка. – Соборность, семейственность.

– Колхоз «Заветы Ильича», – пискнула Мышка.

– Вот-вот, – поддакнула Баба-яга. – Вечно все толпой. Не то, что на Западе. Традиция у нас такая.

– Утомили меня эти традиции, – отмахнулся Дед. – Вон в Европе как хорошо – Храбрый Портняжка мух на варенье прихлопнул и уже супергерой – «Одним махом семерых побивахом!» И ни с кем славу делить не нужно.

– Там сказки как сказки, – поддержала Деда Бабка. – Все красиво, чинно, благородно. Все к тебе с уважением относятся. Красная Шапочка пирожки несет своей Бабушке… Бабушке, заметьте! А не Бабке.

– Домики у них пряничные, – подхватила Баба-яга, – а не на курьих ножках. И летают они элегантно, на метлах. Бочком, по-английски, садятся, и айда. А тут пока ступу из чулана вытащишь, пока с радикулитом проклятущим разберешься, пока мусор из ступы вытряхнешь, пока в ступу залезешь…

– Господи, – потирая лицо, тихо сказал Колобок, – а кто бы знал, как же мне плохо… мало того что меня создали из-за продовольственной необходимости, мало того что мне с раннего детства пришлось освоить навыки асоциального поведения – побеги, ложь, искусство с помощью песен втираться в доверие, так у меня еще и ног нет!

– Можно подумать, у тебя есть все остальное, – фыркнула Лиса Патрикеевна.

– Вы бы помолчали, госпожа лгунья, – бросил Колобок и, не удержавшись, проворчал, пародируя интонации Лисы: – «Я плохо слышу, я туга на ухо, прыгни мне на носок…» – Он хотел еще что-то сказать, но тут уже сдержался и продолжил: – Вы когда-нибудь катались лицом по сосновым шишкам? Знаете, как это больно! А еще есть лужи, камни, ветки…

– И реагент! – влез в разговор Морозко. – Насыплют его кучей, весь снег и потает. Гололед им, видите ли, мешает, скользко… А ты трудись, новый снежок намораживай! У меня аллергия уже от этого реагента.

– Да при чем тут реагент, – отмахнулся Колобок. – Ты коровий навоз когда-нибудь пробовал из ушей выковырять, еще и без рук?!

– Избавьте нас от подробностей, – взмолилась Курочка Ряба, и расстроенно закудахтала: – Кто-то тут знает, сколько весит грамм золота?

Все озадаченно переглянулись.

– Э-э-э… – Царевна-лягушка почесалась задней лапой и робко предположила: – Один… грамм?

– Латынина знает! Точно вам говорю, – уверенно сказала Внучка.

– Да я не то хотела сказать… – всплеснула крыльями Курочка Ряба. – Короче! Кто-то может посчитать, сколько весит золотое яичко?

Вновь наступила тишина, сказочные герои озадаченно переглядывались. Вперед протиснулся Иванушка-дурачок.

– Ну, эта… – шмыгнув носом, сказал он. – Если плотность золота 19,32 грамма на кубический сантиметр, нужно просто узнать объем яйца и перемножить.

– Просто объем яйца… – задумчиво произнесла Машенька и ткнула локтем медведя Михайло Потапыча. – Да как его вообще можно вычислить? Яйцо-то не шар, а этот… как его…

– Эллипсоид вращения, – подсказала Внучка.

Иванушка-дурачок развел руками, мол, понятия не имею.

– Кощея надо спросить, – посоветовал Морозко. – Он по яйцам бо-о-ольшой специалист. Эй, Кощеюшка!

– На «эй» зовут лошадей, – раздался из-за кустов скрипучий голос Кощея. – А объем яйца, так-то, можно вычислить разными способами. Например, по-архимедовски, методом вытеснения воды. Или математически, по формуле «четыре третьих пи, умноженное на а, деленное на два и умноженное на б, деленное на два…», где а – высота яйца, а б – ширина…

– Сейчас измерим! – обрадовалась Курочка Ряба, вытаскивая золотой штангельциркуль. – Так, так и вот так. Готово! Получается, что объем яйца равен… примерно пятьдесят пять кубических сантиметров.

– Да ладно, – хором не поверили Машенька и Медведь. – Столько много сантиметров в таком маленьком яичке? Не верим!

– Это наука, а не социальные сети! – авторитетно заявил Иванушка-дурачок. – Тут вера ни при чем, тут все точно!

– Не отвлекайтесь! – напомнила о себе Курочка Ряба. – Так сколько весит золотое яйцо?

– Почти килограмм! – лязгнул челюстью Кощей.

– Вот! – обрадованно закудахтала Курочка Ряба. – А теперь скажите мне, коллеги, кому-то из вас приходилось нестись килограммовыми яйцами?! – Она обвела собравшихся внимательным взглядом. – Ну? Что за изверг такое придумал? Это вообще законно – так мучить бедную птицу?!

– Нестись – это еще что, – пропищала Мышка, выбежав на середину поляны. – А ты попробуй потом это яйчище хвостиком… – Она помахала хвостом над головой, – …на пол смахнуть, да еще так, чтобы оно разбилось! У меня весь хвост в мозолях!

– Хвост?! – взвыл Серый Волк. – Да что ты знаешь про хвост? Ты когда-нибудь ловила на хвост пуд рыбы, а? В ледяной воде, зимой, в проруби?

– Да не было там никакой рыбы, – ехидно улыбнувшись, тихонько сообщила на ухо Медведю Лиса Патрикеевна. – Дурень просто примерз…

– Тем более! – Волк услышал ее слова, но был так возмущен, что забыл обидеться. – Хвост сперва примерз. А потом… – он всхлипнул, – …бабы с коромыслами… мужики с оглоблями… Хамы, быдло! Хвост вообще оторвался! А в итоге мозги наружу… Жить в этой стране – боль! Сплошная боль!

И он завыл, жалобно и безнадежно.

– Короче! – Мышка решительно прервала истерику Волка. – Ты готов к решительным действиям?

– К каким? – спросил Волк, перестав выть.

Все собравшиеся с интересом прислушивались к разговору.

– Я, – важно сказала Мышка, – почитала тут литературку, посмотрела кино, в интернете покопалась… В общем, все наши беды из-за неправильной локализации и географического позиционирования.

– Че? – этот вопрос непроизвольно возник практически у всех участников импровизированного митинга под старой березой.

– Не «че», а – «что», деревня, – снисходительно пропищала Мышка. – Я говорю о том, что в этой стране нам ничего не светит. Это не жизнь, а мука. То есть беда, как тут уже неоднократно сказали.

– Все ваши беды, – раздался низкий бас Левой головы Змея Горыныча, – полная ерунда. Вот у нас проблема так проблема.

Все замолчали и посмотрели на три головы Горыныча, торчащие над кустами рябины.

– Ну, – вымолвил наконец Иванушка-дурачок, – долго в молчанку будем играть? Колитесь уже.

– А что тут колоться… – вздохнула Правая голова. – Мы – экземпляр редкий, полтора процента от всего количества сказочных героев. Тело у нас одно, а голов три. Средней нравятся змеихи, мне – змеи, а Левой вообще Конек-горбунок. И как быть?!

– А ты там… – Машенька кивнула на кусты, скрывающие нижнюю часть Змея Горыныча, – кто? Мальчик или девочка?

– А мы уже и не помним… – печально пыхнула дымком из ноздрей Средняя голова. – У нас же ТАР, триполярное аффективное расстройство. Доктор Айболит диагноз поставил, доктор Пилюлькин подтвердил.

– Ой, так можно же посмотреть! – с интересом пролезло вперед Лихо Одноглазое. – Ну-ка, ну-ка…

– Хватит ерундой заниматься! – яростно пропищала Мышка. – Подведу итог, братья и сестры.

Она сделала паузу и прошлась по полянке, помахивая хвостиком.

– Условия, в которых мы существуем, – бес-че-ло-веч-ны-е. Нужно что-то делать. Какие будут предложения?

Все запереглядывались, в задних рядах возникло тихое шушуканье, и через ряды сказочных героев пробрался Петушок – Золотой гребешок.

– Я так считаю, – сказал он, – нужно себя уважать. Любить, холить и нежить.

– А че сразу нежить-то? – обиделся Кощей.

– Да не в смысле – нежить, а в смысле – нежно к себе относиться, – объяснил Петушок и продолжил: – Двадцать первый век на дворе. Рыба ищет, где глубже, а человек… ну, в смысле – мыслящее существо – где лучше. В общем, я… – он поднял крыло, – …за переезд. Кто еще «за»?

Один за другим сказочные герои поднимали руки, лапы, крылья и хвосты.

– Пора валить! – радостно квакнула Царевна-лягушка.

– Кого? – не понял Михайло Потапыч.

– Не кого, а куда, – объяснила ему Машенька. – За границу.

– В земли, текущие молоком и медом! – закудахтала Курочка Ряба. – Там нас примут, как родных, и оценят по достоинству.

– Легко сказать – «валить», а как?! – горестно вскричал Колобок. – Я себе все лицо сотру, пока докачусь до границы…

– Транспорт нужен, – авторитетно объявил Морозко.

– Мы своим ходом полетим, – хором сказали головы Змея Горыныча. – На спину можем мелких взять.

– У меня ковер-самолет имеется. – Иванушка-дурачок полез в котомку и принялся выкладывать из нее на траву разные вещи. – Так, это шапка-невидимка, не то… Это дубинка-самобойка, тоже не то… Гусли-самогуды, меч сто-голов-с-плеч… А, вот он, коврик!

– Он у тебя одноместный, что ли? – скептически глядя на выложенный Иванушкой вытертый половичок, спросил Кощей. – Остальные-то как?

– В самолет нас не посадят, – вздохнул Бычок – Смоляной бочок. – И в поезд тоже.

– У Емели печка есть, – напомнил Колобок. – Кому-то можно сапоги-скороходы отдать…

– Стойте! Отставить сапоги! – радостно закричала Машенька. – Летучий корабль! Вот на чем мы все поместимся!

Сборы в дорогу были недолгими. Вскоре вся сказочная братия уже заняла места на палубе и в трюме волшебного корабля.

– Ну, давайте – хором! – скомандовала Курочка Ряба.

Над поляной разнесся многоголосый радостный вопль:

– Земля, прощай! В добрый путь!

Летучий корабль поднялся в воздух и начал стремительно уменьшаться в размерах, уносясь на запад. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то пел «Прощай, немытая Россия» на мотив «Марсельезы», кто-то цивилизованно плевал вниз от избытка чувств.

На поляну выбежал Морозко – он бегал за посохом.

– От я дурень старой, голова с дырой! – закричал он, глядя на удаляющийся корабль. – Не надо было за посохом бегать…

– А кому ты там, – Печка указала трубой в западном направлении, – без посоха нужен?

– Тоже верно, – вздохнул Морозко. – Тьфу ты… Ладно, пойду, Северный морской путь заморожу. Очень хочется гадость какую-то сделать.

Морозко ушел. Печка, так неосмотрительно предложившая свою поляну для собрания, обернувшегося митингом, тяжело вздохнула и упятилась в заросли – спать.

Из кустов выбрался Леший с метелкой в руках. Он посмотрел на оставшийся после собрания мусор, вздохнул и принялся наводить порядок, сметая в кучу обертки от конфет, пакеты и пустые бутылки.

Долго сказка сказывается, да скорее дело делается, особенно если оно не хитрое. Вжух! – наши герои добрались до Европы и припарковали Летучий корабль на небольшом живописном холме. Покинув борт, они спустились на травку и принялись оглядываться.

– Какие ухоженные газоны! – восторгались одни.

– Какие красивые замки! – перебивали их другие.

– Смотрите, люди ходят в деревянных ботинках! – закричала Машенька.

– Хм… – Михайло Потапыч озадаченно почесал за ухом. – Но это тяжело же. И неудобно.

– О, знаток нашелся! – накинулись на него Царевна-лягушка и Внучка с Аленушкой. – Это экологично – раз, стильно – два, модно – три, и вообще, что ты понимаешь в обуви, косолапое чудовище.

– Сами вы… – обиделся Михайло Потапыч, но договорить не успел – навстречу сошедшим с Летучего корабля спешил местный Кот, обутый в черные лаковые сапожки на высоких каблуках.

– Бонжур, мадам, бонжур, мсье, бонжур всем остальным гендерам, а также неопределившимся. Если кто-то хочет уточнить свой пол, я готов выслушать и записать, дабы избежать мисгендеринга. – Кот достал планшет и выжидательно посмотрел на гостей из-под накрашенных бровей.

– Я че-то не понял, – Иванушка-дурачок недоуменно оглядел остальных, – он нас че, за гастарбайтеров принял? При чем тут пол?

– Да, мы полы не делаем, – подтвердил Дед. – Мы вообще не строители. Мы все больше по сельскому хозяйству.

– Или по лесному, – поддакнул Колобок.

– Милай, – обратилась к Коту Баба-яга, – нам бы передохнуть и перекусить с дороги. У нас знаешь как положено – «сперва накорми, напои, спать уложи, а потом и спрашивай».

– Фи, какое варварство. – Кот убрал планшет и нахмурился. – «Накорми, напои»… Вы мне это бросьте. И не стоит настаивать!

– У каво не стоит? Чаво настаивать? – Баба-яга приложила ладонь к волосатому уху. – Кормить-то будуть, али как?

– У нас говорят, – подбоченился Кот: – «Whose region, his religion».

– Чавой-то? – опять не поняла Баба-яга.

– «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», – перевела Внучка.

– Кормить не будут, короче, – понял Волк. – Экономят.

Лиса Патрикеевна, приветливо улыбаясь, подошла к Коту и взяла его под лапку.

– Уважаемый сэр Кот, – мягко пропела она, заглядывая ему в глаза, – я хочу отметить, что цвет вашего удивительного меха непередаваемо хорош. Он так играет на солнце! А какой шелковистый на ощупь… Скажите, у вас среди досточтимых предков не было шанхайских барсов?

– Мадам, – в голосе Кота лязгнул офисный дырокол, – во-первых, я не сэр. Я – француз, и обращаться ко мне нужно так: «Мсье». Во-вторых, ваши омерзительно шовинистические и унизительные в первую очередь для вас самой попытки соблазнения с целью получения неких выгод отчетливо отдают харрасментом с привкусом абьюза, а это, между прочим, уголовное преступление. Поэтому мой вам совет – покиньте. И как можно скорее.

Кот отошел от обескураженной Патрикеевны, оставив Лису в одиночестве.

– То есть как это – «покиньте»?! – прошептала она, оглядывая себя. – То есть что это – «унизительные в первую очередь…»? А как тогда? – Голос Лисы Патрикеевны креп, наливаясь праведным негодованием. – Что, теперь «прощай, мачо», что ли?

– До ста тысяч евро, между прочим! – внезапно обернувшись, бросил ей Кот, и Лиса вынуждена была замолчать.

Кот между тем обратился к остальным.

– Уважаемые гости, – сказал он с таким выражением морды лица, словно разговаривал с пнями и лужами, – сейчас вы пройдете следом за мной в замок, где вам будет предложен аперитив и легкие закуски. Прошу.

Кот двинулся к замку, все последовали за ним, только Лиса осталась на холмике у корабля – она никак не могла отойти от шока.

– Во! – обрадовался Иванушка-дурачок. – Узнаю старую добрую Европу!

– Можно подумать, – проворчал Колобок, – что ты тут бывал.

– Бывал, конечно, – кивнул Иванушка. – На танке приезжал. В вещмешке у одного сына полка. Сорок пятый год, весна. Хорошее время было. Нас так принимали – ух! Цветы, вино, серебряные ложки ведрами…

– Ложки-то зачем? – не понял Колобок.

– А у них жрать было нечего, – пояснил Иванушка. – Вот они и тащили все подряд, чтобы на хлеб и тушенку поменять.

– И вы меняли? – заинтересованно влез в разговор Волк.

– Не-а, – улыбнулся Иванушка. – Мы же русские. За так кормили. Не, ну были, наверное, те, кто менял, но им по ушам быстро давали. В общем, мы европейских подкармливали. Жалко, невиноватые же люди. Говорят, они с тех пор относятся к нам с благодарностью и уважением, чтут память…

Между тем толпа сказочных героев приблизилась к замку. На стене все увидели расколотую мемориальную доску со следами звезды с серпом и молотом. Поверх было написано: «This castle was looted by Russian barbarians. They starved the locals and stole all the treasures down to the silver spoons»[1].

– Во! – обрадованно заорал Иванушка-дурачок, тыча пальцем в надпись. – Вишь, тут что-то про русских написано. Я же сказал – чтут!

Внутри замка было сыро и пахло плесенью. И еще чем-то…

– Запашок как на скотобойне, – шепнул Колобок Серому Волку.

– Лишь бы пожрать дали, – шепнул тот в ответ.

– Итак, друзья, – важно сказал Кот, – до прибытия моих коллег у вас есть время, чтобы осмотреть замок и насладиться видами природы. Аперитив и закуски в главном зале. Предупреждаю – цветы не рвать, в вазы не мочиться, мусор кидать раздельно, каждый в свой контейнер, за территорию не выходить, а самое главное – ни в коем случае не открывать дверь помещения номер девять.

– Почему? – не удержавшись, полюбопытствовала Баба-яга.

– Закон, – ответил Кот и удалился, цокая каблуками.

– Ну, кто куды? – Дед оглядел свое отделение репкотягов. – Я лично в главный зал. Опертив потому что. Или как его там?

– И я! – радостно осклабился Иванушка.

– И я! – потерла костлявые руки Баба-яга.

– И мы, – прогудели головы Змея Горыныча.

– И я? – с надеждой спросил Михайло Потапыч.

– Даже не думай. – Машенька убила надежду на корню. – Пожрать и дома можно. Мы в Европе. Пойдем смотреть виды.

– А мы, – Колобок заговорщицки подмигнул Волку, – пойдем искать…

– Помещение номер девять! – хищно оскалился Серый Волк.

– Зачем? – не понял Петушок – Золотой гребешок. – Сказали же, что нельзя.

– Вот поэтому, – загадочно сказал Колобок, – и будем.

И они пошли. Собственно, поиски были не очень долгими – помещение номер девять оказалось буквально за поворотом.

– Воняет тут еще сильнее, чем там, – поморщился Серый Волк.

– Это запах цивилизации! – хихикнул Колобок. – Ну что, открываем?

– Ага!

Они дружно шибанули дверь кто плечом, кто лицом, и она, на удивление, легко открылась.

За дверью обнаружился просторный темный чулан, практически доверху заваленный женскими трупами разной степени разложения. Практически все трупы были голыми.

Колобка вырвало клецками, Волк попятился, щелкая челюстью. Петушок – Золотой гребешок заметался, истошно кукарекая, и был схвачен за горло волосатой лапой мрачного громилы в фиолетовом колете.

– Вам же сказали, – прорычал громила, – не открывать эту дверь!

К еще большему ужасу Колобка и остальных, трехдневная щетина на лице громилы на глазах стала менять цвет, становясь синей и стремительно увеличиваясь в длину.

– Ноги! – взвыл Волк, бросаясь наутек.

– Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… – торопливо забормотал заклинание убегаемости Колобок.

– Котик, братик… – просипел Петушок, все еще зажатый в лапище громилы, но его никто не услышал…

Между тем в главном зале замка гости вкушали аперитивы и с удовольствием закусывали. Дед и Кощей обсуждали вкусовые достоинства напитков.

– Так-то, – вещал раскрасневшийся Дед, – если с закрытыми глазами или, скажем, в нашей деревне мне бы такое кто налил, я бы сказал – да самогонка, бабка Спотыкалиха такую гонит, потом куриный помет добавляет для забористости и на дубовых ветках настаивает. Цвет и вкус – тика в тику, прямо не отличить. Но когда ты его вот так… – Дед покачал тумблером с толстым дном, в котором плескался янтарный напиток и перекатывались несколько кусочков льда, – …подают, да еще всякое на закуску… – он с удовольствием отправил в рот пару канапе, – …тогда, конечно, другое дело.

– Я всякое пил, – проскрипел Кощей. – И молдавский портвейн, и мензелинскую водку… Я ж бессмертный! Так что это вот… – он тоже поднял свой тумблер и посмотрел сквозь него на Деда, – очень даже. Сразу чувствуется Европа!

В зале тем временем появились представители сказочной европейской элиты, и Кот в сапогах объявил о начале процедуры распределения вновь прибывших по сказкам.

– Мы, – важно говорил он, прохаживаясь и цокая каблуками мимо сидящих в креслах Золушки, Красной Шапочки, Белоснежки, Ослиной шкуры, Принцессы на горошине и прочих Гензелей и Гретхен, – предлагаем вам поначалу поработать на замене наших героев и героинь. Вот ты, красивый русский девушка, – Кот указал когтем на Внучку. – Иди сюда. Ты похожа на Красную Шапочку.

– Ой, – обрадованно заулыбалась Внучка, – пирожки буду носить? А потом нас с Бабушкой добрые охотники спасут из брюха Волка, да?

– Это нетолерантный вариант сказки, адаптированный для детей, которых растили в шовинистических обществах. Ныне он упразднен, – отрезал Кот.

– А что ж теперь за вариант? – с тревогой в голосе поинтересовалась Бабка.

– Теперь все вернулось к истокам, – сказал Кот, – остальное узнаете на месте. Кстати – для канус люпус и пожилой фрау у нас тоже есть вакансии. Проходите вон к тому столику, там фройляйн Рапунцель вас оформит и предложит подписать необходимые документы.

Кот сделал паузу, покопавшись в планшете, и продолжил:

– Следующий! Мадемуазель в платочке, – он подмигнул Машеньке, – вам предлагается стать сестрами Золушки.

– Всеми сразу? – удивилась Машенька.

– Их всего две, – кивнул Кот в сапогах.

– Я буду жить в большом красивом доме, у меня будет куча платьев, вкусная еда, и мне не нужно будет поливать огород и собирать в лесу грибы? Я согласная!

– Идите оформляйтесь. – Кот кивнул на Рапунцель, которая помогала Внучке заполнить контракт.

Постепенно все оказались при деле, даже Колобку, с трудом вырвавшемуся вместе с Волком и Петушком из лап громилы с синей бородой, нашли подходящую сказку.

Веселые и довольные, сказочные мигранты покидали замок, и только Царевна-лягушка, словно что-то предчувствуя, бросила на прощание взгляд на Летучий корабль, возле которого, одна-одинешенька, сидела грустная Лиса Патрикеевна.

Прошла неделя, вновь наступила суббота, и наши герои опять встретились в большом зале замка, но теперь они выглядели совсем не так, как во время прибытия в Европу. Похудевшие, изможденные, покрытые царапинами и синяками, они с кряхтением добирались до стульев, а некоторые устраивались прямо на полу, не в силах сделать лишнее движение.

Первыми пришли Дед и Бабка. Бабка была покрыта шрамами и выглядела так, словно ее три дня и три ночи жевали все три головы Змея Горыныча. Следом за ними в зал ввалилась, пошатываясь, Машенька в темных солнцезащитных очках.

– Я думал, – мрачно прохрипел абсолютно мокрый Дед, снимая валенок и выливая из него воду, – что только мне не повезло, уродская работенка досталась, но гляжу – у меня еще все неплохо сложилось.

– Ты кем работал, старый? – мрачно поинтересовалась Бабка.

– Королем, – приосанился Дед.

– Везуха… – вздохнула Машенька. – Небось, дочку-принцессу замуж выдавал? Они тут все на замужествах повернуты. Ур-роды!

– Какую принцессу! – закричал Дед, взмахнув мокрыми руками, и забрызгал все вокруг. – Этот король тупой оказался, как вот этот валенок. Что только мне не пришлось делать – сперва я королеву свою застрелил из пистолета, потом в дудку дул так, что чуть не лопнул…

– Зачем дул-то? – прокряхтела Бабка, ерзая на стуле.

– Чтобы королеву оживить, – ответил Дед и, видя недоумение, пояснил: – Я же сказал – король был дебилом. Норвежская сказка.

– Кончилось все смертью? – поинтересовался вползший в зал Волк. Следом за ним вошла и скромно уселась в уголочке Внучка.

– А ты как узнал, Серый? – удивился Дед.

– А у них тут все так кончается. Тебя как замочили?

– Буквально – утопили в море, причем в бочке. – Дед отжал из бороды воду. – Знаешь, как хреново?

– И знать не хочу, – отрезал Волк.

Он, с трудом приподняв огромное пузо, через которое шел длинный кривой разрез, грубо зашитый суровой ниткой, дотащился до ближайшего стула. Уместив пузо на стуле, Волк выдохнул, прикрыл глаза и негромко сказал:

– Когда ж я сдохну?

Бабка и Внучка посмотрели на него и заплакали.

В зал вкатился какой-то грязный ком. В нем с большим трудом можно было опознать Колобка.

– Вы чего ревете? – не понял Колобок, глядя на них заплывшими в щелки глазами.

– Волка жалко! – прорыдала Внучка.

– Себя пожалей, – прорычал Волк.

– Себя тоже жалко-о-о…

– Тебя вместе с Бабкой вроде Волк съесть должен? – спросил Колобок. – А потом охотники выпускают вас из волчьего брюха… – Он озадаченно посмотрел на огромное пузо Волка. – Но если вы тут, то кто тогда – там?

– Там камни, – негромко ответил Волк, глядя куда-то в сторону. – Двадцать фунтов отборных гранитных булыжников. Добрые люди, когда поймали меня и выпотрошили, чтобы достать то, что осталось от Красной Шапочки и ее Бабушки, набили взамен утробу камнями и отпустили – издыхать в мучениях.

– Погоди – Колобок нахмурился и зашипел от боли. – Что значит – «то, что осталось»? А разве они не «выпрыгнули из брюха Волка, живые и здоровые, и жили потом долго и счастливо»?

Тут Внучка не выдержала и заревела в голос.

– А-а-а… – Слезы градом катились на окровавленный передник. – У-у-у… Ы-ы-ы-ы…

Когда Внучку удалось успокоить, она, всхлипывая, поведала остальным – в зале к тому времени собрались практически все сказочные эмигранты – как было дело.

– Волк, – Внучка кивнула головой и на всякий случай указала своей рукой на баюкающего бугристое брюхо Волка, – встретил меня, как и положено, в лесу. Я ему сказала, опять же, как положено Красной Шапочке, что иду к Бабушке, – она указала на Бабку, – несу ей пирожки, горшочек масла и бутылку вина…

– Какого вина? – не понял Михайло Потапыч. – Ты же, как моя Машенька – несовершеннолетняя.

– Это я в советском мультфильме про пионера Петю Иванова и Красную Шапочку несовершеннолетняя. А у этих… – Внучка указала на окно, – я неопределенного возраста. Педофилы чертовы!

– Ну, и что там дальше? – заинтересованно спросил Петушок – Золотой гребешок.

– А дальше Волк прибежал в домик Бабушки, обманом проник внутрь, убил старушку, – Внучка снова заплакала, – оделся в ее одежду, приготовил из ее мяса жаркое, а из крови – напиток, и когда я пришла… – она зарыдала, – угостил меня всем этим… А я ела-а-а-а…. И пила-а-а-а… Как ду-ура-а-а…

– Извращенцы, – пробормотал Дед. – И что, никто тебя не предупредил?

– Я предупредила, – мяукнула Кошка, ковыляя на трех лапах. – Ну, почти успела предупредить. Но Волк бросил в меня деревянным башмаком – тем самым, стильным и экологичным, и убил. Насмерть.

– Что было дальше? – спросил Колобок.

– Дальше, – всхлипнула Внучка, – Волк заставил меня раздеться и лечь с ним в постель… А одежду сжег в печи-и-и-и… И только потом был диалог про «А почему у тебя такие большие зубы-ы-ы-ы…»

– Надо было убежать! – закричал Петушок.

– Она пыталась, – грустно сказал Волк. – Отпросилась до ветру по нужде. Но я привязал ее за ногу веревкой и втащил обратно в домик. А потом съел…

– Погодите, – ошарашенно проговорил Дед. – Это что получается… – Он посмотрел на Внучку. – Ты теперь замужем за Волком, что ли?

– Да какой «замужем». Он же меня… – Внучка залилась слезами пуще прежнего. – Сожра-а-а-ал…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками падающих на пол Внучкиных слез.

– М-да-а… – протянул Михайло Потапыч и повернулся к Машеньке. – Я надеюсь, с тобой ничего такого не произошло? Вроде «Золушка» добрая сказка, там сестер в конце выдали замуж за вельмож… Кстати, ты почему хромаешь?

– Замуж?! – психанула Машенька и задрала подол платья, обнажив ноги по щиколотки. – На, смотри! Замуж…

Все увидели, что левая нога Машеньки залита кровью и перемотана окровавленными бинтами.

– Как же так! – всплеснул лапами Михайло Потапыч.

– Что с твоей ножкой, деточка? – поразилась Бабка.

– Мне ее мачеха ножом обстругала, – буркнула Машенька.

– Но зачем?!

– Чтобы в хрустальную туфельку влезла. А потом голуби… – Машенька поежилась. – Фу, ненавижу… Летающие крысы… Они выклевали мне глаза.

И Машенька сняла темные очки. По залу прокатился коллективный вопль ужаса.

– Убью! – взревел Михайло Потапыч и принялся метаться, круша мебель, но вскоре успокоился и присел на мраморный подоконник. – Тут все как в страшном сне…

– А ты кем работал? – спросил его Колобок.

– Тремя медведями. – Михайло Потапыч сложил лапы на коленях. – Дурацкая история, на самом деле. Три друга-медведя, большой, средний и маленький, живут в домике в лесу.

– Погоди, – не понял Петушок, – это же наша сказка, не европейская. «Три медведя» называется, и там тоже Машенька…

– Ага, держи карман – наша, – хмыкнул Колобок. – Даже я знаю, что сказка это английская народная, а записал ее британский писатель Роберт Саути. И нет там никакой Машеньки. Там – бродячая женщина, пьянчужка, которую выгнали из ее семейства, так как она являлась позором для них. Автор пишет про нее: «Наглая, плохая, сквернословящая, некрасивая, грязная бродяжка, заслуживающая пребывания в исправительном учреждении».

– Все так, – вздохнул Михайло Потапыч. – Она влезла в дом, все съела, выпила, испортила, сломала, изгадила – и сбежала.

– В нашем варианте, который написал Толстой, – добавила Внучка, – медведи были семьей: папа, мама, Мишутка, а тут – нет?

Медведь отрицательно покачал косматой головой.

– То есть получается, что три мужика живут вместе в лесу, отдельно ото всех… – начала Внучка, но Михайло Потапыч оборвал ее:

– Не продолжай. Я по ночам всегда спал спиной к стенке. А что ты хочешь – Европа.

В это время в зал ввалилась, пошатываясь, Аленушка. Все обернулись на нее. Выглядела Аленушка так, словно попала под каток – платье порвано, руки в синяках, шея в засосах, помада размазана по лицу, глаза зареваны.

– Аленушка! – воскликнул Петушок. – Ты же была Белоснежкой…

– Фак е маде! – Аленушка сплюнула. – Эти чертовы гномы… Проклятые ублюдки… Здесь есть водка? Мне нужно как-то забыть эту гребаную неделю…

Аленушка доковыляла до буфета в углу, нашла там шнапс и надолго присосалась к бутылке.

Истории Петушка и Мышки тоже оказались не лучше прочих – Мышку бесконечно ели коты, причем то глотали целиком, то раздирали на части.

– Особенно меня достал старый Кот из басни Лафонтена, – пищала Мышка, бережно баюкая в лапках огрызок хвоста. – Он, тварь, не просто так меня жрал, а под философские рассуждения…

– А меня, – Петушок – Золотой гребешок попытался приладить на место выдранные перья, но вскоре бросил эту затею, – заманил в свою нору и съел хитрый Лис Фокси-Локси. Одно утешает – вместе со мной он сожрал курочку Хенни-Пенни, уточку Даки-Лаки, гуся Гузи-Пузи и индюка Теки-Леки.

Черная, как головня, Баба-яга, распространяя запах гари и оставляя за собой кучки пепла, дошла до камина и тяжело уселась прямо в угли.

– Мне уже все равно, – объяснила она. – Они тут какие-то файерофилы. Хлебом их не корми, дай кого-нибудь спалить на костре. «Ведьма, ведьма». Тьфу.

Затем Баба-яга повернулась к скромно молчавшему Кощею.

– А ты что такой задумчивый, Кощеюшка?

– Мне рассказывать не о чем, – отрезал Кощей. – Работы мне тут не нашлось. Они решили, что бессмертный герой – это слишком. И предложили мне роль Дьявола. Ну, а я отказался. Вот, жду депортации.

Змей Горыныч вползал в зал по частям.

– И не спрашивайте! – рявкнул он хором. – После того, как Беовульф поразил меня в уязвимое место, тело разрубили на части и выкинули в море.

Следом за кусками Змея Горыныча в зал вошел Иванушка-дурачок. Выглядел он подозрительно целым и был даже относительно опрятен.

– Иванушка! – обрадовались все. – Ну, хоть тебе повезло.

– И не надейтесь! – пьяно засмеялась в углу Аленушка и икнула. – Пардоньте.

Иванушка-дурачок горько махнул рукой, усаживаясь на стул.

– Не тяни! – потребовал Колобок. – Кем был?

– Глупцом, кем же еще, – процедил сквозь зубы Иванушка. – Причем таким… Эталонным! Тесто носил, веревкой обвязав, свинье дорогу от базара до дома объяснял, пух в решете на ветру таскал… А, короче, нечего рассказывать… Позорище. Никого не спас, никого не победил. Ну, а ты-то почему такой помятый?

Вопрос был адресован Колобку.

– Я же был дублером Шалтая-Болтая, – ухмыльнулся разорванным ртом Колобок. – Они называют его «Humpty-Dumpty».

– И что? – не понял Дед. – Ты вроде должен быть такой весь при галстуке и в этом… как его бишь? А, вспомнил – в сюртуке! А ты как после погрома в уездном ревкоме.

– Там было так. – Колобок прочитал стихотворение:

Humpty Dumpty sat on a wall,

Humpty Dumpty had a great fall.

Four-score Men and Four-score more,

Could not make Humpty Dumpty where he was before.

– А по-русски?

– А по-русски, – Колобок вздохнул, – летом 1648 года те англичане, которые были за короля, затащили на крепостную стену города Колчестера огромную бронзовую пушку, которая и называлась «Humpty-Dumpty». Войска Кромвеля осадили город и разбили стену под тем местом, где стояло орудие. Пушка упала и раскололась на части. Так родился стишок про Шалтая-Болтая. – Он помолчал и закончил: – Думаете, легко каждый раз падать с высоты в тридцать пять футов, разваливаться на куски, а потом какие-то пьяные солдаты собирают тебя, в процессе играя кусками в футбол?

И вновь наступила тишина.

– Надо валить, – наконец озвучила то, о чем все молчали, Мышка.

– Куда? – спросил Дед.

– Не куда, а отсюда! – закричали все три головы Змея Горыныча.

– Скорее! – взвился Петушок – Золотой гребешок. – К Летучему кораблю.

Все повскакивали с мест и бросились к выходу, теряя тапки, предметы туалета и рекламные проспекты туристического агентства «Expat Explore Travel».

На холме, где неделю назад приземлился Летучий корабль, они увидели Лису Патрикеевну. Пригорюнившись, она сидела на камне, глядя на закат.

– Патрикеевна, а где корабль-то? – спросил Михайло Потапыч.

– А корабль, – ответила Лиса, – тю-тю.

– В смысле?!

– В прямом. Юридическая служба Европейского Союза наложила на него арест как на имущество, подлежащее конфискации в соответствии с параграфом… – Лиса достала из котомки увесистый фолиант, полистала его и кинула на землю – …они мне тут дали документы… Короче, с каким-то параграфом. Там что-то про замороженные активы, реституции, контрибуции и все в таком роде.

– Это как вообще называется?! – возмущенно закукарекал Петушок.

– Это называется… – Машенька подняла фолиант. – Это называется… – Она нашла нужную страницу и прочитала: – «Поддержка российской оппозиции с помощью экономического давления и санкций».

– А по-моему, – грустно усмехнулся Иванушка-дурачок, – это просто воровство.

– Привыкай… – похлопала его по плечу Аленушка и грустно икнула. – Это Европа, детка.

Александр Пелевин

ООО «Эскапист»

– Серьезно? И вы в «Гарри Поттера»?

Менеджер раздраженно постучал ручкой по столу и, прищурившись, осмотрел нового клиента. Очки в роговой оправе, зеленые волосы, замызганная футболка…

Клиент застенчиво замялся и ответил:

– Ну… Да. А что, популярное направление?

– Вы сегодня уже двадцатый. Знаете, до того, как все началось, клиенты обычно выбирали направления поинтереснее. Кто в «Войну и мир», кто в «Евгения Онегина»… Никак не забуду, один паренек решил переехать в «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата». Экстремальные направления у нас тоже есть, да. А теперь сплошь «Гарри Поттер». Ну да кто я такой, чтобы осуждать чужие вкусы?

– Осуждать чужие вкусы неэтично, – улыбнулся клиент.

– Конечно! – сказал менеджер. – Итак, «Гарри Поттер», уверены?

– Уверен!

Клиент нетерпеливо покусывал губы и почему-то нервно оглядывался по сторонам.

– А это у вас… – Менеджер взглянул на огромный чемодан, стоявший у ног клиента. – Господи, ну вас же предупреждали! Никакого багажа. Неужели правила не читали?

– Ну, я читал… Но не было времени все читать, если честно.

– Ладно. Объясняю еще раз. Вы подписываете договор, подписываете отказ от претензий, ставите галочку в бумажке о сборе персональных данных… И никакого багажа. Ну что вы будете делать в мире «Гарри Поттера» с этим чемоданом? Вы попадаете в мир книги абсолютно рядовым персонажем. В данном случае это простой мальчик, которому пришло письмо в Хогвартс, потом будет распределительная шляпа… Честно говоря, плохо помню сюжет. Там вроде надо выбрать факультет.

– Только не Слизерин, – улыбнулся клиент.

– Ну это уж как шляпа скажет. Итак, еще один важный вопрос. Вы же понимаете, что контракт подписывается как минимум на полгода? Раньше этого срока вы никак не сможете вернуться обратно, но при желании можно будет продлить. Увы – такая технология.

– Понимаю.

– Хорошо… Близкие родственники есть?

– Я поругался со всеми. Они поддержали войну.

Менеджер тяжело вздохнул.

– Ладно. Просто подпишите все эти бумаги. Потом вас проводят в комнату.

– И что мне надо делать? Это не больно?

– Что вы, никакого дискомфорта! Вас усадят в кресло, наденут на голову шлем, выберут из ноосферного облака файл с вашей книгой, загрузят его в телепорт… Все, что вам надо, – просто думать об этой книге. Пара минут – и вас больше нет в этой реальности, вы в мире Джоан Роулинг. Привет, Гриффиндор!

– Идеально!

– Ну все. Подпишите.

Клиент быстро расписался везде, где надо, и вышел из коридора, где его уже ждал сопровождающий.

Менеджер вытер пот со лба.

Уже двадцатый за день желал попасть в «Гарри Поттера». Всего клиентов сегодня было больше сорока. Уже месяц прошел с начала спецоперации, а спрос так и не стихал.

Менеджер откинулся на спинку кресла и мельком глянул на уже надоевшую брошюру.

«СБЕГИ ОТ РЕАЛЬНОСТИ!

ООО „Эскапист“ предлагает вам идеальный вариант эмиграции. Уехать из страны? Какая пошлость! Ведь можно покинуть целую реальность! Выберите любую книгу, какая вам по душе, и окажитесь в своем любимом мире. Вы можете стать кем угодно: магом, космонавтом, сыщиком, рыцарем – и всего за 250 тысяч рублей!»

И мелким шрифтом внизу:

«Контракт подписывается минимум на полгода. Необходимо оформить отказ от претензий».

Именно полугодовой контракт раньше смущал большинство клиентов. Теперь же об этом особо не задумывались. Бежали бездумно, бросали семьи, домашних животных, работу… Почему-то чаще всего выбирали именно «Гарри Поттера».

Следующий клиент оказался брутальным бородатым качком с татуировками. Менеджер удивился. Вот бы у кого в этой реальности не было проблем…

Менеджер заглянул в список.

– О, вы баристой работаете?

– Ага, – добродушно улыбнулся клиент и сел в кресло.

– Итак, а вы куда хотели бы?

– Айн Рэнд, «Атлант расправил плечи».

Менеджер удивленно повел бровью.

– Уверены? Вы вроде не бизнесмен…

– Кому это мешало!

– Ладно, что ж…

Следующим клиентом оказалась полная девочка с пирсингом на губе. Симпатичная, но почему-то до смерти перепуганная.

– Мне в «Лето в пионерском галстуке»…

«Господи», – подумал менеджер.

Некоторые клиенты дотошно расспрашивали о том, как работает технология. Менеджер устало повторял заученные фразы: ноосфера, коллективное бессознательное, нейроинтерфейс… Правда, на упоминании фамилии Вернадского многие почему-то перестали расспрашивать и просто согласно кивали головами.

Следующий клиент, высокий парень с длинными волосами, уселся в кресло и заявил:

– Мне в «Ночной дозор»!

Менеджер удивленно взглянул на парня.

– Вы уверены?

– А что не так?

– Ну как бы вам сказать… Вы же от спецоперации бежите?

– От войны, – поморщился клиент.

– Да, конечно. Понимаете, автор этой книги, Сергей Лукьяненко, он, как бы сказать…

Клиент напрягся.

– В общем, он поддерживает Россию, – мягко продолжил менеджер.

Парень гневно сглотнул слюну.

– То есть… Как…

– Давно уже, в общем-то. Вы не читали его блогов?

– В смысле… Поддерживает войну… С Украиной?..

– Ну, можно и так сказать.

– Черт.

Парень был расстроен.

Менеджер не знал, что и ответить. Затем нашелся:

– Можем предложить вам «Гарри Поттера».

Когда настал вечер и менеджер отправил последнего путешественника в романы Бориса Акунина, все собрались в курилке, чтобы обсудить прошедший день.

Шумно болтали, смеялись над эмигрантами в «Гарри Поттера», хлопали друг друга по плечу.

Спустя десять минут все разошлись, и остались двое.

Закурили еще по одной.

– Директор говорил, скоро уже сворачиваемся, да? – спросил один.

– Ну да, – ответил второй. – А то начнут возвращаться и задавать вопросы.

– А мы потом куда?

– Не знаю. Я лично в Ереване местечко присмотрел.

– Неплохо. Я пока не решил.

Покурили еще, помолчали.

– Слушай, – сказал один, – а как думаешь, куда они на самом деле отправляются?

– Черт его знает. Система нестабильна. Так-то лапши на уши можно какой угодно навешать… Мне лично кажется, что они отправляются туда, куда на самом деле хотят больше всего.

– Справедливо.

В вестибюле воняло капустой, а у входа на стене висел огромный цветной плакат. На нем было изображено громадное, больше метра в ширину, лицо человека лет сорока пяти, с густыми черными усами, грубое, но по-мужски привлекательное.

Парень с зелеными волосами, брутальный бородатый бариста и девочка с пирсингом на губе направились к лестнице. К лифту не стоило и подходить: он и в лучшие времена редко работал, а теперь, в дневное время, электричество вообще отключали. Действовал режим экономии – готовились к Неделе ненависти.

На каждой площадке со стены глядело все то же лицо. Портрет был выполнен так, что, куда бы ты ни стал, глаза тебя не отпускали.

«БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ», – гласила подпись.

Олег Дивов

Занимательное искусствоведение

– Я считаю, интеллигентный человек должен сочувствовать быдлу, – сказала Настик. – Интеллигент живет в мире, который придумал сам для себя. Реальный мир, где все по правде. А быдло живет в мире, который для него выдумывает нейросеть. Это ведь ужасно. Это ведь не жизнь.

Катюсенька пожала плечами.

– Это в принципе ужасно, и мы, наверное, должны… Но быдло само виновато, раз не может отличить правду от подделки. Да оно и не считает это проблемой. В силу нехватки мозгов.

– Но ведь миссия интеллигента – создавать новые смыслы и…

– Только не для быдла! При чем тут оно вообще? Мы с ним не пересекаемся. Оно если и потребляет что-то сделанное нами, то одну упаковку. Жует фантики от наших конфет ручной лепки.

– Ну, не знаю. – Настик потупилась и заглянула в свой полупустой бокал с модным коктейлем модной тусклой расцветки.

Вечно у Настика бокал наполовину пуст, и вечно она твердит, что мы должны кому-то сочувствовать.

А кто нам посочувствует, непонятно, думал Шуша. Нет, было время, когда нашей драмой прониклись если не все, то многие. И помогали русским от чистого сердца. А потом мы надоели.

– Быдло никогда не хотело, чтобы ему сделали красиво – только красивенько. Верно, Шуша? – позвала Катюсенька. – Подтверди как искусствовед.

Шуша глядел в стеклянную стену ресторана и думал, как ему осточертели эти пустые умные разговоры, эти глупые русские еврейки, этот мутный нерусский город, и вот это вот все.

За стеной было влажное марево, в нем дрожал и мутился Тайбей. Казалось, столица Тайваня вот-вот расплавится и стечет в океан. Атмосфера здесь уже не такая убитая, как раньше, когда летом по улице ходили в масках, задыхаясь от смога, но климат побороть невозможно. Потный город летом и промозглый зимой.

Не так отвратительно, как в Питере, но вовсе не рай.

На душе у Шуши было не лучше, чем там, за стеной, он тоже плавился и плыл. Всю жизнь плыл по течению – и вот, приплыл. И болтайся тут, как навоз в проруби. Скоро тебя выловят и выкинут.

Будь Шуша не навоз, он бы сейчас заказал стакан водки, хлопнул залпом по-нашему, по-русски, а затем, цинично не расплатившись по счету, потому что все равно денег нет, разбежался как следует – и пробил головой стекло. Вылетел с тридцать третьего этажа и улетел. Туда, где нет всего этого. Туда, где человека уважают по умолчанию, раз он человек, где не заставляют притворяться и прогибаться, не принуждают, не вынуждают, не мучают. Где всем пофигу, кто ты. Где свобода.

Надо было в свое время не поддаться панике и не рвануть куда попроще, а любой ценой пролезть в Америку. Да, пришлось бы там мыть туалеты. Зато в свободной стране. Где ты можешь делать что хочешь, даже мыть туалеты, даже нелегально. А здесь тебе фиг дадут в руки швабру. Не положено. Не имеешь права.

Фашисты косоглазые.

– Алё, эксперт! – позвала Катюсенька. – Заснул?

– В первую очередь, милые барышни, интеллигентный человек не будет употреблять слово «быдло», – сказал Шуша.

– Ишь ты, – поразилась Катюсенька. – Шуша, я тебя спросила как искусствоведа, а не этого… Розенталера.

– Розенталя, – машинально поправил Шуша.

– Ну, ты-то, слава богу, – Шульман!

– Чего ты наезжаешь? – вступилась за искусствоведа Настик. – Вечно ты на него наезжаешь. А между прочим, это слово несет такую мощную отрицательную коннотацию, что объективирует не только быдло, но и интеллигента.

– А как этих неандертальцев еще называть? – искренне удивилась Катюсенька. – Быдло и есть.

Шуша открыл было рот, но Катюсенька перебила.

– Я не про интеллект. Возможно, для отдельных быдлопрофессий нужен какой-то ай-кью. Я про способность видеть прекрасное. Люди, выросшие на культуре, созданной нейросетями, просто не смогут понять настоящее искусство. И, главное, – не захотят. Это замкнутый круг. Есть запрос аудитории, роботы его обеспечивают. На наших глазах появился идеальный механизм воспроизводства быдла в природе.

– Это хуже, чем замкнутый круг. Это штопор, – ввернула Настик.

Катюсенька поглядела на Настика, потом на батарею винных бутылок в шкафу неподалеку.

– Самолет, когда падает… – Настик нарисовала в воздухе пальцем спираль.

– А-а… – протянула Катюсенька.

И покосилась на подругу неодобрительно. Мол, что же ты меня перед Шушей дурой выставила.

Настик работала переводчицей, начиталась всяких книг, нахваталась разных слов, и они из нее неконтролируемо сыпались. Так что Катюсенька выставлялась дурой регулярно, просто этого не замечали ни та, ни другая, а Шуша деликатно молчал. Ему сегодня жить расхотелось, на все стало наплевать, вот он и полез высказываться. А то бы вел себя дипломатично, без дискуссий про быдло и нелегкую судьбу интеллигента.

Тем более что интеллигентка Катюсенька угощает.

Она делала для этого бездарного модного ресторана бездарный звуковой дизайн, и ей перепала пара бесплатных обедов с выпивкой.

Справедливости ради, Катюсенька хотя бы неплохо выглядит. Ну, не так плохо, как Настик. Катюсеньке Шуша бы вдул. Но ей вдувает тот, кто оплачивает ее творческую самореализацию. В отличие от некоторых, ей ни дня не пришлось работать на удаленке по заказам из Мордора, сгорать от стыда и терпеть косые взгляды эмигрантской тусовки. Катюсеньку сразу подцепил добрый тайваньский айтишник. У них сейчас мода на творческих русских баб, сбежавших от тоталитаризма.

Понимайте как хотите, но это местные так выражают свое отношение к китайской оккупации. Типа вы наш остров захватили, а мы будем вам назло подкармливать русскую интеллигенцию. Ну и попутно трахать ее, раз уж подвернулась.

То, что материковому Китаю такая изощренная логика недоступна и он в упор не видит протестной активности, тайваньцев не беспокоит. Важна не форма, важно содержание.

Это как со словом «быдло». Содержание вроде бы верное, а форма – будто кого-то трахают, и есть вероятность, что тебя.

Шуша терпеть не мог быдло, и отдельно русское быдло. Но если ты за правду и справедливость, будь любезен, помни, что простой народ, бессмысленный и беспощадный, неповинен в своей простоте: он обманут, его угнетают, ему привили рабский менталитет.

– Хорошо, – сказал Шуша. – А вот представь, чисто теоретически, что власть захотела поднять культуру лоу-класса.

– Зачем?! – Катюсенька вылупила глаза.

– Черт ее знает, – честно признал Шуша. – Но примем за теорию. И внезапно как раз нейросети помогут. Если их перенастроить на повышение качества – вуаля! – через одно-два поколения у тебя вся нация на новом уровне. Вырастут люди, натасканные с детства отличать приличную вещь от халтуры. Публика, которая уже не купится на красивенькое, она красивого захочет. Тебе же лучше. Представь: огромная аудитория, целый народ, открытый для новых смыслов, которые ты создаешь…

– Чушь какая, – сказала Катюсенька. – Что с тобой сегодня, Шуша? Этот Шуша несет чуши. Шуши-чуши-шуши-чуши…

Она уставилась куда-то в сторону, легонько отбивая ритм по столу.

– То, что делает Катюсенька, это не для народа, – поддержала Настик.

– Народ меня не интересует, – согласилась Катюсенька. – Шуши-чуши… Народ не в состоянии такое оценить.

– А кто тебя интересует?

– Шуши-чуши… Ну вот, сбил. Шуша, я тебе открою тайну. Нейросеть нельзя обучить игре на повышение. Чего так смотришь? Это не я придумала, это мой китаёза проболтался. На днях его пытала – чего я вкалываю, как маленькая куколка, хотя половину моей работы мог бы делать робот. А он говорит: даже не думай. Нейросеть никогда не даст тебе изысканный продукт. Она не понимает, зачем это надо.

– А уверяли, что они умнеют, – буркнул Шуша.

– Они еще как умнеют, но по-своему. Нейросеть хочет быть эффективной. А на нижней планке качества самый большой спрос. Тынц-тынц, бдыщь-бдыщь, любовь-морковь… И потребитель счастлив. Были бы нейросети просто тупые… Но они псевдоживые, и поэтому они псевдотупые. Они сознательно тупят, понимаешь? Тупизна гарантирует рост продаж, то есть, с их точки зрения, эффективность. А такое не лечится.

– Печально, – сказал Шуша и заглянул в свой бокал.

Тот не был даже наполовину пуст. Там осталось на донышке.

Как в самом Шуше. Тридцать три года, пора на крест.

Не возвращаться же назад, в гребаный Мордор.

Не ехать же в какой-нибудь задрипанный Таиланд. Там своих мойщиков туалетов не знают, куда девать – туалетов столько нет. И даже до Таиланда ты все равно не доползешь, откуда деньги-то.

Зато в Мордор тебя отсюда с превеликим удовольствием депортируют за государственный счет.

– Шуша, ты чего надулся?

– Да вовсе я не…

– Надулся-надулся, – подтвердила Настик.

– Придешь сегодня на презентацию? – спросила Катюсенька.

– А?.. Прости, задумался.

– Мой китаёза намекнул, что скучно не будет.

– Вот как, – сказал Шуша.

– Шоу делают местные, если ты понимаешь, о чем я. У ребят из «Чайна-Т» огромный представительский бюджет, и им подсказали, как тут умеют веселиться. Ну и чтобы на всех хватило. Ага?

– Ага, – сказал Шуша.

– Только не бери свою профессоршу. Для нее это может оказаться слишком… Молодежно.

– Нет-нет. – Шуша помотал головой.

– Как тебя вообще угораздило с ней связаться…

– Катюсенька, да пожалей ты его! – вдруг пришла на помощь Настик. – Ну зачем ты издеваешься? Он к ней так хорошо относился, а она его бросила. Нашла себе помоложе, нимфоманка старая.

– Бросила? – Катюсенька сделала большие глаза и снова неодобрительно покосилась на подругу: что же ты молчала, вечно я из-за тебя все самое интересное узнаю самой последней.

– Скажем так: мы расстались, – выдавил Шуша, глядя в дно бокала.

– Тебя с кафедры не выгонят? – ляпнула Катюсенька.

Шуша уставился в бокал так пристально, словно задумал отыскать на дне смысл жизни.

Или денег на билет в Америку. Ну и чтобы там обустроиться. Не сразу же хватать швабру и идти искать сортир. Надо сначала обжиться в стране, понять ее. Вдруг там не только в сортире есть место для еще одного русского искусствоведа.

Насчет того, что русских искусствоведов сейчас по всей планете навалено примерно как дерьма за баней, Шуша был в курсе. Но случается же всякое. Вот как ему поначалу в Тайбее повезло.

Но на дне бокала не виднелось ни смысла, ни подсказки, где срубить по-быстрому деньжат. Там пузырилась модная серо-зеленая суспензия.

– Ну, я понял, – сказал Шуша. – Оторвемся сегодня.

И поднял на Катюсеньку честные-пречестные глаза, по которым никак нельзя было прочесть, что он думает на самом деле.

– Повод-то какой, – сказала Катюсенька. – Тебе небось уже статью заказали, и не одну.

– Оторвемся сегодня, – повторил Шуша и подмигнул.

Обильно потея, Шуша плелся по улице, чувствуя себя липким и осклизлым не только снаружи, но и внутри.

Над толпой одинаковых по росту и с лица тайваньцев там и сям торчали белые рожи понаехавших. Тоже одинаковые, с глазами вареных креветок. Раньше это забавляло, теперь надоело.

Шуша думал, что есть в этой парилке некий момент воздаяния за грехи: допустим, ты баню не любишь с детства, но невнимательно отнесся к климату страны релокации – и обмишурился по полной. И поделом тебе.

Еще Шуша с детства не любил русский авангард в целом и супрематизм отдельно. За это ему тоже предстояло нынче пострадать.

Компания с непроизносимой вывеской «Чайна-Тайвань-чего-то-там», которую все, и она в первую очередь, звали для краткости «Чайна-Т», купила себе в коллекцию «Черный квадрат» Малевича. Не настоящий, конечно, и даже не из числа известных авторских копий, а всплывшую на аукционе ранее неизвестную версию 1933 года. Все правильно-честно, живая рука Малевича, не фальшак, вот результаты химических анализов, вот сертификат от самой Третьяковки, где на Малевиче собаку съели и за него порвут. Они там время от времени друг друга рвут публично за недостаточно восторженное отношение к этому шарлатану.

Шуше было на Малевича глубоко наплевать, но если не пойти на презентацию, считай ты сам на себе поставил черный крест. Тусовка не любит неудачников, и если от Шуши отвернутся, он получит моральную травму. Зачем это надо, лишний раз себя мучить. Значит, Шуша должен выглядеть, будто у него все расчудесно, а потом взять и покинуть Тайбей внезапно и тихо. Был – да сплыл. Шуша всегда так жил. Наперекор всему. «Шуша это маленький зверек, который никак не попадет в дырку», припечатала его болтливая одноклассница. И прилипло это прозвище к Мише Шульману. И он с тех пор доказывал себе, что очень даже ушлый, ловкий и во все дырки попадает метко.

Только вот нормальные люди бежали из Мордора в Европу, а Шушу от великого ума занесло на Тайвань.

Он заехал сюда по студенческой визе, и сначала все шло неплохо. Прекрасная толерантная страна, прекрасный современный город, прекрасные улыбчивые и воспитанные люди. Правда, на квартиру денег было жаль, а общежитие выглядело форменной казармой, но Шуше вдруг повезло.

Моды на русских содержанок тогда еще не было, потому что Китай еще не вперся на остров. И Шуша стал в некотором смысле первопроходцем, вступив в особые отношения с немолодой профессоршей. Тетка умела ценить изящное, даром что искусствовед, а Шуша был компактного сложения и с правильными чертами лица, хорошенький на любой вкус, хоть тайваньский, хоть российский. Он в этом контексте всегда всем нравился без разбора. Вскоре Шуша стал внештатным ассистентом преподавателя. Слово «внештатный» он в разговорах и письмах деликатно опускал, и тут-то ему, как говорится, фишка поперла, а он сдуру решил, что так оно и есть.

Российский Шушин диплом искусствоведа был вполне государственного образца, но, чего греха таить, от дешевого виртуального института, вдобавок заочный, Шуша его получил только чтобы задобрить маму. Дело оказалось зряшное, мама все равно рассвирепела, когда Россия захватила Крым, и они с сыном разругались вдребезги. Мама смотрела на аннексию строго как экономист и назвала ее инвестицией в будущее державы. А Шуша был в ужасе, ведь его родина напала на мирную демократическую европейскую страну и оттяпала кусок с двумя миллионами ни в чем не повинного населения. Под конец скандала у мамы вырвалось: «Ну весь в отца, такой же неблагодарный жиденыш». Это было чересчур и даже как-то не по-русски. Шуша давно подозревал, что у мамы с головой непорядок, и испытал громадное облегчение, когда хлопнул дверью.

И за отца Шуша обиделся. Он его почти не помнил, но отслеживал по соцсетям, чисто из любопытства. Тот давно перебрался в Израиль, работал русскоязычным гидом и практиковал полиаморию, из-за чего Шуша ему отдельно завидовал. Лет десять назад отец коротко приезжал на родину, осмотрелся в Москве и написал: знаете, город стал заметно чище, это недурно выглядит, но сильно настораживает: когда наводят порядок на территории, значит, надвигается диктатура.

Умнейший человек, согласитесь.

Иногда Шуша думал, что надо было собраться с духом, напомнить папе о себе и попросить вызов в Израиль. Но там тоже искусствоведов девать некуда, а еще могут напасть арабы, и тебя заберут в армию. Ну и судьба человека второго сорта Шуше еще в России осточертела. Только на родине он стал изгоем добровольно, из-за критического образа мыслей, а в Израиле станет гоем по умолчанию, из-за русской мамы. Евреи ребята конкретные, для них кровь не водица, а аргумент.

Фашисты пархатые.

Воистину страдание – вот истинная профессия русского интеллигента.

Страдать Шуша умел, но зарабатывать на этом не научился, а в качестве искусствоведа нигде и никогда не котировался, сколько бы ни надувал свои красивенькие щеки. Да, он вроде бы давно и успешно подвизался в либеральном интернете, писал текстики-компиляции о том, как в СССР гнобили свободное искусство и как гнобят его теперь в России. Но требовали с Шуши именно компиляции, сляпанные по-быстрому, и платили гроши. Поляну серьезной публицистики за серьезные деньги захватили люди с громкими именами, зачастую не понимающие в искусстве ничего, прямо до смешного, если бы не было так грустно. Но почему-то именно они писали для интеллигенции, и обычно полную ахинею, а интеллигенция шумно аплодировала. Шуша старался работать качественно, но вынужденно обслуживал быдло – и быдло оставляло под его текстами быдляцкие комментарии, а Шуша мучительно переживал. В моральном плане ему немного полегчало, когда такие же тексты начали с тем же успехом клепать нейросети. Но материально это ударило по карману, а на культурных запросах интеллигентов по-прежнему паразитировали живые идиоты.

И только в эмиграции Шушу оценили по достоинству. Когда из независимого эксперта он превратился в сотрудника солидной кафедры университета Тайбея, вдруг оказалось, что Шуша может сделать приличный текст, за который заплатят уже не копейки. Он вписался в тусовку и стал если не важной персоной, то своим в доску парнем. Даже успел мимоходом вдуть Настику, пока та сидела на переводах для Мордора, что делало ее в глазах тусовки безусловно страдалицей, но еще и человеком третьего сорта. Потом Настик вступила в особые отношения с местной издательницей и прыгнула сразу в высший сорт: оказалось, что бедняжка лесбиянка, просто в Мордоре была обязана притворяться, и через силу привыкла давать мужикам. Шуша тогда занервничал, но Настик, добрая душа, толерантно делала вид, что у них то ли ничего не было, то ли ей было не так уж противно.

В общем, жизнь наладилась, а потом разладилась. Шуша оканчивал обучение и уже имел намек из деканата, что когда получит диплом, его сразу зачислят в штат. Это все решало: с Шушиным видом на жительство задержаться на Тайване без работы нельзя, а дауншифтить до мытья туалетов понаехавшим не позволено – туалеты строго для уроженцев острова. Здесь вообще-то безработица. Значит, или ты ценный для Тайваня специалист, или чемодан– аэропорт– Мордор.

Видимо, зная о подвешенном Шушином состоянии, ему подал сигнал замдекана: парень, я бы не отказался курировать твой дальнейший профессиональный рост, если ты согласишься на особые отношения. И тут Шуша сделал глупость. Он непростительно долго думал, готов ли русский интеллигент переквалифицироваться в тайваньского гомосексуалиста. Замдекана не привык, что его игнорируют, обиделся и беспардонно наврал профессорше, сволочь косоглазая, что не только сделал Шуше предложение, но и разок ему вдул, а тому понравилось. Профессорша, на словах вся из себя толерантная, оказалась еще и ревнивой. С криком: «Я же тебя из грязи вытащила, русская свинья!» отхлестала Шушу по морде и нашла ассистента помоложе.

Жизнь накрылась одним интересным местом буквально в мгновение ока. Шуша вел себя довольно безалаберно и не успел накопить денег на новую релокацию. Морально он оказался выбит из седла примерно как в дни аннексии Крыма, когда Шушу в первый раз предала Родина. А материально – вообще как никогда. В Питере ему хотя бы мама давала денег. Нет, ее можно и сейчас попросить, сказав что-нибудь типа «прости, но я ведь твой родной сын». И мама купит родному сыну билет в Мордор, который ему и так вручат за счет гостеприимного Тайваня.

Китайцы, сволочи, могли бы хоть слегка подправить миграционное законодательство. Надо же что-то менять. Оккупация ведь.

Но это русские творят кровавый беспредел на захваченных территориях, а китайцы, со свойственным им коварством, оккупировали Тайвань так, что не изменилось практически ничего. Только возникли правительственные агентства, куда пересели опытные люди из местных министерств. Вон как непотопляемый мистер Ливингстон, к которому Шуша сейчас шел на поклон.

Шуша плелся по гостеприимному Тайбею, будь он три раза проклят, думая, что был бы ты не размазня, а креативный парень, замутил бы протестную акцию. Выступил против тоталитаризма нетривиально, ярко и свежо. Хапнул на хайпе свои пятнадцать минут славы – глядишь, кто и заметит. И поможет.

Но зачем обманывать себя, Шуша трусоват и застенчив. Таких, как он, с Тайваня высылают пачками. И пускай те орут, что едут в Мордор на погибель – бюрократам плевать. Ну и наши страдальцы, чего греха таить, успевают снова из Мордора бежать кто в Армению, кто в Грузию, потому что Мордору неинтересна мелюзга, он показательно гнобит только людей с именами, раздавая им заочные приговоры.

Шуша дорого бы дал за заочный приговор. Тогда бы фиг его выслали. Или хотя бы переправили в относительно свободную страну. Но такое уважение и от Мордора, и от Тайваня надо заслужить. Надо его накреативить.

А Шуша, увы, не креативный.

И если он сегодня достаточно унизится, чтобы выпросить у мистера Ливингстона пригласительный билет на презентацию «Чайна-Т», то это у Шуши будет, образно говоря, прощальная гастроль.

Последнее танго в Тайбее.

В вестибюле агентства с труднопроизносимым названием, которое русские, да и местные тоже, сократили до «отдел культуры», Шуша нарочно проторчал верных полчаса, чтобы обсохнуть. Как раз успели сообщить о посетителе – не бегом же носиться из-за русского, – а мистер Ливингстон милостиво согласился его принять.

– Чи боу ле ма?

– Не выпендривайтесь, Шульман. Садитесь.

Мистер Ливингстон был стар и крут, как окаменевшее яйцо мамонта. Он занимался тут культурными проектами невероятно давно, приблизительно от сотворения мира. По логике Шуши, китайцы должны были выслать этого экспата, а то и посадить: ведь стопроцентный британский шпион. Но у китайцев своя логика, русскому не понять.

– Ну? – спросил мистер Ливингстон.

– Хочу написать о презентации «Черного квадрата», – бодро начал Шуша.

– Так пишите, что мешает, – вяло отозвался мистер Ливингстон.

– Для этого надо бы на нее попасть.

– Зачем? Вы сколько всего накропали о картинах, которых в глаза не видели.

– Тут дело не в картине, дело в событии.

– В том-то и проблема, – буркнул мистер Ливингстон.

– Простите?..

– Освещать такие события, Шульман, это особый вид журналистики. Не говорите, что вам заказали статью.

Шуша вздохнул и помотал головой.

– Так я и думал. Вы просто хотите пролезть на презентацию и нажраться там этих ваших модных электронных наркотиков. Гульнуть на прощание. Последнее танго в Тайбее, да, Шульман?

У Шуши по спине потекла холодная струйка.

– Думали, не знаю? – Мистер Ливингстон глядел на него без малейшего сочувствия, равнодушно, как на бревно.

Шуша опустил глаза.

Чтоб ты сдох, фашист британский, осколок империи, думал он. Правильно вас Америка на кукан натягивает. Вот за это самое.

– Странно, как вы не догадались, – сказал мистер Ливингстон, – почему никто из ваших приятелей не спросил, нужен ли вам пригласительный билет.

– Они уверены, у меня и так есть, – с трудом выдавил Шуша.

– Не смешите. От кого? Не от кафедры же вашей, кому она нужна. Пригласили только самых проверенных блогеров и самых лояльных инфлюэнсеров. «Чайна-Т» подходит к делу очень серьезно… Нет, Шульман, вас не позвали, уж простите старику такую откровенность, потому что вы отработанный материал. Но, разумеется, кто-то не отказал себе в удовольствии спросить, придете ли. Чтобы посмотреть на вашу реакцию. И порадоваться.

– Никто не любит неудачников, – пробормотал Шуша.

– Вовсе нет. Сейчас мода на неудачников. Но это особая профессия, нельзя просто взять и стать неудачником, им надо сразу быть, а вы-то пытались вести себя, как мужчина. Пусть сомнительного качества, а все-таки мужского пола. Когда мужчина начинает падать… Никому не интересно, как именно он разобьется. Но некоторым доставляет удовольствие легонько подтолкнуть.

Шуша молча разглядывал свои тощие коленки. Вдруг он зачем-то представил, что их обнимает замдекана, и к горлу подступил комок.

– А вот допустим… – протянул мистер Ливингстон. – Вам не заказали статью, а вы просто взяли и написали. Выложили к себе в блог и собираете лайки. Что бы вы могли написать? От себя, от всей души?

– Ну… – Шуша помялся. – А почему вы спрашиваете?

– Хотите знать, почему я спрашиваю? Вы серьезно, Шульман?

– Нет-нет. Извините, мистер Ливингстон.

Чтобы потянуть время, Шуша огляделся в притворной задумчивости. Стены украшало множество фотографий: хозяин кабинета со знаменитостями. И вон усатый дядька с медалью «Золотая Звезда» на пиджаке. Когда мистер Ливингстон служил до оккупации в министерстве культуры, эта фотка нахально висела у него на самом видном месте. Шуша, не будь дурак, написал куда положено: ответственный работник симпатизирует диктаторским режимам. А то вдруг местные не знают, кому и где давали такие звездочки. Шушу вызвали в госбезопасность и вежливо объяснили: фото сделано у нас на острове в 1994 году, это Таир Салахов, азербайджанец, почетный народный художник всего на свете, включая СССР, Россию и кучу мировых академий. Имел звание Героя Социалистического Труда, почему бы и нет. Но вы продолжайте наблюдение и сигнализируйте.

Было чертовски обидно.

– Ну так что же?

– Да-да, «Черный квадрат». В контексте маркетинга трудно понять, какой сигнал и кому именно подает «Чайна-Т» этим приобретением. Если денег некуда девать, Восточная Азия сейчас покупает Ван Гога. Если денег нет, она тем более покупает Ван Гога, чтобы сделать вид, будто деньги есть и поднять стоимость акций на бирже. А Малевич, да еще такой странный, просто загадка. В варианты отмывки денег или взятки я не верю, для «Чайна-Т» слишком мелко и слишком заметно. Могу только предположить, что за покупкой стоит политика.

– А если они просто хотят «Черный квадрат» в свою коллекцию, потому что это очень мощный символ…

– Какой символ?! – Шуша даже руками всплеснул. – Бог с вами! Эта так называемая картина не стоит холста, на котором нарисована. Ее сделали ради хайпа сто лет назад, она собрала свои лайки и благополучно забыта.

Мистер Ливингстон так оживился, что даже изобразил на лице недоуменную полуулыбку.

– К вашему сведению, русские очень не любят «Черный квадрат», – сказал Шуша. – Это символ, да. Но для нас это символ обмана, профанации искусства.

– Все русские?

– Даже э-э… – Шуша попытался найти английский эквивалент слову «быдло», но не преуспел. – Даже самые необразованные. И интеллигенция, безусловно.

– А зачем тогда вы его выставляете в Третьяковской галерее? В Эрмитаже? В Русском музее? Если эта картина, как вы сказали, уже собрала лайки и забыта?

Шуша развел руками.

– А куда деваться музейщикам? Грошовая поделка, которую намалюет любой ребенок, имеет имидж шедевра. Приходится ее выставлять и делать хорошую мину при плохой игре… Но если вам интересно реальное мнение народа, почитайте интернет. Гугл-переводчик вам в помощь. В русскоязычных соцсетях достаточно просто упомянуть «Черный квадрат», чтобы поднять волну язвительных комментариев. В лучшем случае язвительных. Обычно люди ругаются. Им обидно, и их можно понять.

Мистер Ливингстон задумчиво покачал головой.

– Иногда мне кажется, что пресловутая загадочная русская душа это просто непроходимая тупость, – пробормотал он. – В любой нормальной стране смысл «Квадрата» объясняли бы детям в младших классах за пять минут. Откуда он взялся, почему он такой, и что из него следует. Как вся история мировой живописи вела к его появлению, и как он сам повлиял на живопись. И человек раз и навсегда понял бы, почему живопись – высокое искусство, и чем работа художника отличается от мазни нейросетей.

– Отчего-то так не делают в Англии, – парировал Шуша.

– В Англии нет своего «Квадрата», – отрезал мистер Ливингстон. – Мы не имеем на него прав. А доказывать молодежи крутизну некого явления на зарубежных примерах – нехорошо. Так воспитывается комплекс национальной неполноценности и преклонение перед иностранщиной. В Англии не было супрематизма – и точка. А что было у вас в России – хотя бы примерно можете сказать? Сколько великих визуальных образов дали миру русские?

– Ну…

– Три. Ровно три, Шульман. Один из них вы ненавидите. Осталось два. Вам не кажется это несколько расточительным?

– То есть, с вашей точки зрения, «Квадрат»… Да вы смеетесь надо мной, мистер Ливингстон. Или нет?

Шуша постарался не кривить лицо в ухмылке и вообще отнестись к разговору серьезно. Черт его знает, этого Ливингстона. Старик любит читать мораль и устраивать экзамены, но вдруг за его занудством кроется нечто большее? Может, он прямо сейчас наконец-то вербует тебя в английскую разведку. Не будь придурком, лови момент.

Мистер Ливингстон тяжело вздохнул, прикрыл глаза, снова открыл и поглядел на Шушу, как на того самого школьника, которому надо за пять минут втюхать идею крутизны супрематизма.

Внутренне Шуша посочувствовал им обоим, и мистеру Ливингстону, и особенно школьнику.

– За всю свою жизнь Россия создала три поистине великих и универсальных визуальных образа, – скучным голосом произнес мистер Ливингстон. – Они несли яркие, свежие и однозначно позитивные смыслы. Они отпечатались в истории. Они повлияли на оптику всего человечества. Странно, что вам это рассказываю я, британец.

Шуша кивнул: ну давай, давай, рожай. Удиви меня, старый пердун.

– Улыбка Гагарина. Красное знамя над Рейхстагом. «Черный квадрат», – сказал мистер Ливингстон.

И снова закрыл глаза: устал, наверное.

– Э-э… Не сочтите за неуважение, мистер Ливингстон…

– Давай-давай, – буркнул тот. – Удиви меня, мальчик.

– Гагарин был украинцем.

Мистер Ливингстон открыл один глаз и впервые за всю беседу посмотрел на Шушу с неподдельным интересом.

– Этническим украинцем, – поправился Шуша. – Отсюда и его улыбка. В Советском Союзе так могли улыбаться только украинцы, генетически свободные люди, не знавшие рабства… Красное знамя – символ угнетения россиян и террора. Шестьдесят миллионов моих соотечественников было уничтожено в прошлом веке под красным знаменем… Ну, а «Черный квадрат» – типичный голый король, если вы понимаете, о чем я. Это вам скажет любой русский. Э-э… Мистер Ливингстон, вы в порядке?

Мистер Ливингстон что-то невнятно прохрипел, откашлялся, сунул руку под стол, вынул стакан, наполовину заполненный прозрачной жидкостью, сделал пару глотков, вернул стакан обратно.

– Как вы так живете-то? – спросил он наконец, глядя мимо Шуши.

– Простите, как?

– Вы сумели меня удивить, Шульман.

– Ну извините.

– В иных обстоятельствах я был бы рад заказать вам статью про все это дерьмо, – сказал мистер Ливингстон. – Но, слава богу, нас оккупировали китайцы, и дерьма больше не надо… Держите билет, Шульман, и идите жрать наркотики. Заслужили. Повеселили.

Он снова пошарил под столом, достал и бросил Шуше белую карточку с крошечным «Черным квадратом» и логотипом «Чайна-Т».

Лицо у мистера Ливингстона было каменное, но не исключено, что он сейчас и правда веселился.

Или нет.

Кто их знает, английских шпионов.

На презентацию Шуша пришел с опозданием, сознательно пропустив официальную часть. После разговора с мистером Ливингстоном ему вдвойне противно было бы слушать, чего там счастливые владельцы станут задвигать про мнимое величие мнимого шедевра. Шуша устроился в баре неподалеку, размялся пивом – и явился как раз к началу веселья.

Местные не подкачали: огромное фойе на первом этаже офиса «Чайна-Т» превратилось в шикарный ночной клуб. Музыка гремела, кругом плясали голограммы, и некоторые уже танцевали с ними. Правильно настроенный бас четко поддавал пониже живота.

– Зеленые! – крикнула Шуше в ухо Катюсенька. – Сейчас понесут!

Шуша благодарно кивнул.

В баре наливали все ту же модную серую гадость. Кто-то здорово в нее вложился в этом сезоне, она была повсюду. Надо отдать ей должное, гадость мягко подхватывала, обволакивала и уносила, а минут через двадцать приносила обратно. Но Шуша решил подождать. А то мало ли как на этот коктейль ляжет коронное угощение дня.

Пожав десяток рук, обнявшись раз двадцать и слегка измазавшись в губной помаде, Шуша кое-как отчалил от бара и огляделся: а где у нас виновница торжества? Должна быть в центре, по идее.

Да, там она и стояла в прозрачной витрине. Как и следовало ожидать, яркие сполохи цветомузыки забили «Квадрат»: он выглядел тусклым, унылым, да еще и кривобоким. Шуша даже на миг посочувствовал ему. В конце концов, полотно ни в чем не виновато. Это люди дураки.

Наконец по залу пошли девицы с подносами. На подносах горой лежали конфетки в ярких обертках. Народ бодро их расхватывал. Шуша протиснулся и выдернул себе пару зелененьких. Красные и синие, наверное, тоже ничего, но Катюсенька точно знает, какие самые зажигательные.

Одну конфету Шуша сунул в карман, вторую слегка понадкусывал и проглотил, запив остатками пива. Теперь она зайдет плавно. Не будет ощущения, словно тебе нажали кнопку и все кругом сразу переменилось. В жизни так случается только плохое. Хорошее наступает постепенно.

Шуша мог бы вписаться в несколько разных компаний, но говорить ни с кем не хотелось. Зачем? Шуша просто шел сквозь толпу, внутренне прощаясь с ней. Черт знает, где он будет уже через месяц. Только не в Мордоре. Там жить нельзя. Из страны, где людей сажают за личное мнение, высказанное в интернете, он уйдет немедленно хоть пешком. Зайцем на электричках до ближайшей границы. Ну ладно, наклянчит в интернете денег на такси… Нет, не надо думать об этом. Не надо.

Шуша сделал круг по залу и задумался. Все тут очень веселые, а он очень грустный. Вон Катюсенька и Настик целуются взасос, такие счастливые, будто только этого всю жизнь и хотели, а вокруг Шуши словно зона отчуждения. Он среди людей – и один.

Наносхема попалась дефектная, что ли. Шуша достал вторую конфету, старательно ее разгрыз, проглотил и стал прислушиваться к ощущениям.

Это ведь не химия, тут частоты должны совпасть. В конфете наночип, он входит в резонанс с музыкой, и тогда тебе, как говорится, вставляет. Идеальное средство для загула и разгула без опасных последствий: отошел подальше – быстро протрезвел. А за пультом диджея работает специально обученный ритмотерапевт и следит, чтобы всем было равномерно здорово.

Чего же тебе, Шуша, так тоскливо?

Надо спросить у Катюсеньки, что бы это значило. Если они с Настик еще не уползли в темный угол трахаться.

Проходя обратно к бару мимо «Черного квадрата», Шуша случайно зацепил картину боковым зрением и подумал: чего-то с ней не так. Совсем не так. Если в первый раз ему показалось, что она кривая, теперь Шуша был почти уверен: это не оптический эффект. А какой? Психотехнический? Зеленая конфета так оригинально действует?

Шуша пробрался к подругам и деликатно тряхнул Катюсеньку за плечо.

– Не вставляет! – крикнул он ей в ухо.

– А чего ты грустный?!

– Так не вставляет!

– Так веселись, дурачок!

– Не понял!

– Если тебе надо, чтобы было весело – давай, веселись! И сразу вставит, мало не покажется! Зеленая это усилитель! Чего ты хочешь, того и получишь на всю катушку!

«Чего я хочу, чего я хочу, чего я хочу», – задумался Шуша.

– Падла! – заорал он. – Ненавижу!

Катюсенька, недолго думая, отвесила Шуше оплеуху, и тот упал.

Сквозь толпу подозрительно быстро просочились два мордоворота из службы безопасности. Ну да, Катюсенька ведь любовница местного, который делал шоу, вот они ее и пасут.

Шуша сидел на полу и рыдал. Настик утирала ему слезы рукавом.

Катюсенька заметила охранников и отмахнулась: нет проблем.

Вдвоем они выволокли Шушу на улицу. Там беднягу отпустило буквально за пару минут. Вид он имел до того жалкий и пристыженный, что Настик его обняла.

– Ну ты даешь, Шуша, – сказала Катюсенька. – Хочешь синюю? Она реально для веселья, но это же тупо и скучно, бычий кайф. А зеленая помогает раскрыться. Но тебе сегодня лучше синюю. Где-то у меня было…

– Да отстань ты от него с этой гребаной психотроникой! – Настик гладила Шушу по голове, как маленького. – Говорила я, она опасная.

– Еще скажи, тебе не понравилось.

Настик закусила губу и отвернулась.

– Да ты чего, я не сержусь, – утешила ее Катюсенька. – Ничто так не портит дружбу, как секс по пьяни. Сколько раз это со мной было, всегда плохо кончалось.

– Понравилось, – тихонько пробормотала Настик.

– А вот фигушки, – сказала Катюсенька. – Будем дружить. Не хватало мне еще твоей редакторше, или как ее там, морду бить из-за тебя. Мой китаёза если узнает, может сделать неправильные выводы. А он парень-то неплохой. Пассивный гомосек.

– Девчо-онки, – протянул Шуша. – Простите…

– Да ладно. – Катюсенька с высоких ступеней офиса оглянулась на ночной Тайбей. Город переливался всеми цветами радуги и был наконец-то совсем не потный. Ну, это временно. – Ночь-то какая блядская. Гулять так гулять. Держи синюю. Она зеленую перебьет.

– Нет, – сказал Шуша. – Мне надо решить одну проблему. Я сейчас.

– Тебя же там опять расколбасит! – крикнула Катюсенька ему в спину.

– Меня правильно расколбасит, – буркнул Шуша.

В зале он двинулся прямиком к «Черному квадрату». И буквально с каждым шагом внутри разгорался типичный искусствоведческий зуд. Желание разобраться, исследовать, докопаться до истины и объяснить.

Рядом с «Квадратом» никого не было, никто не мешал. Шуша несколько раз сместился туда-сюда, меняя ракурс, пытаясь убедить себя, что это все-таки обман зрения. Нет.

«Черный квадрат» был не квадратный!

Шуша нащупал в кармане очки. Та-ак… Не квадратный. Весь кривой. Едва заметные отклонения от прямых углов. Если специально не всматриваться, можно и проглядеть.

Кстати в этом что-то было. Отойдя на несколько шагов, Шуша понял: а ведь из-за такого легонького перекоса черный объект выглядит намного интереснее. «Квадрат» будто парил на белом фоне внутри квадратной черной рамы. Он стал живым, он рвался в небо… Стоп, это уже лишнее. Это уже включилась зеленая конфета. Не надо додумывать за автора.

Шуша подошел к картине вплотную и, взяв очки в руку, словно лупу, попытался рассмотреть ближайший угол «Квадрата». Ага… Увеличения не хватает.

Недолго думая, Шуша сломал очки пополам и начал смотреть через две линзы. Увидел примерно то, чего ожидал. Неизвестный халтурщик или пранкер, черт его знает, сначала начертил на холсте карандашом правильный квадрат, а потом криво закрасил его черным. И стер карандашную разметку, но следы остались. Шуше даже показалось, что тут вообще была координатная сетка, но от этой мысли он отмахнулся. Не усложняй.

Шуша снова отступил от картины. В голове роились версии. Одна другой интереснее. Сертификат Третьяковки, говорите? Да ни в жизнь. Так, а если в галерею позвонили откуда надо и сказали: давайте потроллим китайцев? Но зачем… Да кто его поймет, этого кремлевского мечтателя, он ведь сумасшедший. Врубиться в логику тирана нереально. Если он вообще существует – говорили же, что давно умер.

Но какого дьявола «Чайна-Т» купила явный фальшак? А у кого она его на самом деле купила? И за какие деньги? И только ли за деньги?..

Вокруг танцевало, гремело и сверкало. От этого было только противнее. Тотальная фальшь происходящего накрыла искусствоведа с головой.

Шушу охватило глубокое и всепоглощающее омерзение.

Его снова предали.

Сначала предала Родина. Потом мама. Сегодня предал мистер Ливингстон, которого Шуша считал единственным культурным человеком в городе. А сейчас предала целая толпа незнакомого, но вполне отвратительного народу. Тот, кто нарисовал фальшивку, явно хотел, чтобы ее разоблачили. Но с ним поступили самым циничным образом: сделали вид, что ничего не заметили. Да еще и прикрылись именем главного национального музея России. Возмутительная афера, цель которой понять нормальному человеку невозможно.

Но можно выразить свое отношение.

Шуша повернулся кругом и, чеканя шаг, отправился искать подруг.

Как в бой пошел.

Катюсенька и Настик целовались на том же самом диванчике, в той же самой позе, только Катюсенька уже сунула руку подруге в штаны.

– Девчонки! – позвал Шуша. – Погодите кончать, берите смартфоны, будете снимать!

Девчонки не реагировали, пришлось их снова трясти.

– Шуша, блин! – рявкнула Настик. – Я тебе глубоко сочувствую, но сейчас ты и от меня огребешь!

– Смартфон бери! – крикнул Шуша. – Будет реально весело!

Как ни странно, обе подобрались и поспешили за ним. Вероятно, он двигался уж очень целеустремленно. Шуша будто стал выше ростом и проламывал толпу упоротых электроникой танцоров, как ледокол.

Шуша шел к поддельному «Черному квадрату», чтобы на него плюнуть.

Просто взять – и наплевать.

Сделать раз в жизни то, чего желаешь всем сердцем.

И на последних шагах Шуша понял важное.

Еще полчаса назад он бы плюнул и в настоящий «Квадрат». И весь перехваленный русский авангард заплевал бы не хуже верблюда. И на абстрактную живопись в принципе харкнул бы с высокой колокольни. На всех этих ваших Клее, Поллоков и Ньюменов… А вот теперь за классический «Квадрат» с выставки девятьсот пятнадцатого года Миша Шульман порвет кого угодно не слабее, чем вся Третьяковская галерея вместе взятая.

Не потому что «Квадрат» ему нравится.

Просто нельзя профанировать искусство даже если оно само профанация искусства. Допустим, Малевич решил поиздеваться над современниками, а те натурально взбесились – и издевательство вышло таким успешным, что хватило на сто лет и на весь мир. Виноваты тут сами люди. Кто угодно, но не художник. Он совершил акт художественного высказывания. Пусть не всерьез. Но все равно это – святое. Это – не трогать! Не смейте опошлять своими подделками или пранками искреннее движение души творца!

У Шуши тоже есть творческая душа. Он понимает, как непросто быть художником. И он сейчас на вашу пошлятину от всей души плюнет.

Шуша не шел, а летел к «Квадрату», глядел только на него и не заметил, что в паре шагов от витрины кто-то успел разлить коктейль.

Шуша поскользнулся.

С громким русским воплем: «Blya!» искусствовед Шульман полетел вперед головой, врезался лбом в небьющееся стекло и разбил его вдребезги.

В полдень Шуше позвонил мистер Ливингстон.

– Шульман, – сказал он. – Бегом ко мне.

– С вещами? – машинально спросил Шуша.

– Что вы имеете в виду?

– Извините. Русская привычка.

– Бегом, – повторил мистер Ливингстон. – Акционист хренов.

Шуша тяжело вздохнул и пополз одеваться.

После вчерашнего тянуло блевать. Стыдно было невыносимо. Шуша получил свои пятнадцать минут славы, но если бы знал, что будет такое позорище, лучше бы повесился.

Ну, не повесился, конечно, у Шуши кишка тонка самоубиться, но хотя бы держался от «Квадрата» подальше.

Акционист хренов, это верно сказал мистер Ливингстон. Не годится Шуша в акционисты. В трезвом виде – точно.

Он даже не попал в полицию. Ему даже охрана не набила морду. Его просто осмотрели, сделали какие-то свои выводы и выставили за дверь. Там ждала «Скорая». В больнице обработали расцарапанный лоб и сказали, зашивать не надо, само заживет. Шуша подумал, что если останутся шрамы, так ему и надо.

Настоящая беда началась с утра.

Заголовки новостей ужасали.

«Русский искусствовед совершил акцию против тоталитарного искусства».

«Бесстрашная акция русского искусствоведа раскрывает бесчеловечную суть русского авангарда».

«Протест русского искусствоведа против диктатуры».

И дальше все в таком роде. И наконец: «Известный русский художник-акционист Шульман осудил агрессивную политику Кремля».

Смартфон распух от входящих. Шуша так перепугался, что все их стер.

Катюсеньку и Настика было не найти по звонку, и обе куда-то пропали в соцсетях. Шуша всего лишь хотел перед ними извиниться и не сразу понял, что они его на всякий случай забанили.

Ну да, а кто, вообще-то, слил видео в интернет? И наболтал с три короба информационным агентствам? Только эти две дурехи, больше некому.

Шуша уже выходил, когда вдруг позвонила профессорша.

– Мальчик мой. Я подумала и решила, что была неправа.

– Да ладно, – сказал Шуша. – Попозже поговорим, хорошо? Если меня прямо сегодня не вышлют.

– Как это вышлют? – удивилась профессорша. – Куда вышлют?

– В ящике. По адресу «Москва, Кремль», – сказал Шуша и дал отбой.

И поежился. Это называется, пошутил…

Так пошутил, что с перепугу метнулся в туалет и надолго там застрял.

К мистеру Ливингстону в офис Шуша пришел бледный и дрожащий.

– Красавец… – оценил его внешность мистер Ливингстон. – У вас когда защита диплома?

– Ч-через н-неделю, – проблеял Шуша.

– Ну вот через неделю и собирайте вещи.

– А нельзя как-то…

– Нельзя!

– Они же меня теперь посадят… – прошептал Шуша.

– Чего вы там бормочете, Шульман?

– Они посадят меня! – крикнул Шуша и разрыдался.

Мистер Ливингстон сунул руку под стол, достал стакан с прозрачной жидкостью и сунул его Шуше. Тот, утираясь одной рукой, другой схватил посуду и отхлебнул. В стакане оказался джин, едва разбавленный тоником. Шуша задохнулся и принялся мучительно кашлять. Мистер Ливингстон глядел на него без малейшего сострадания.

Еще бы. Не тебе идти в ГУЛАГ, морда британская. Это только для русских. Как говорится, если ты русский, от сумы и от тюрьмы не зарекайся.

Вот же угораздило родиться в России.

Может, и правда взять да повеситься?

– На вас пришел запрос из Смитсоновского Института истории искусств, – процедил мистер Ливингстон. – Они очень в вас заинтересованы. И поскольку Китайская Народная Республика, несмотря на явно недружественную политику Соединенных Штатов, не считает необходимым разрывать культурные связи… Думаю, вы поняли.

– Что-что? – переспросил Шуша.

– А теперь пошел вон отсюда, – сказал мистер Ливингстон.

– Строго говоря, имперские смыслы русского авангарда были видны давным-давно, просто ты их раскрыл и ввел в научный оборот, – сказала Катюсенька.

– Одним ударом, – сказала Настик.

Подруги рассмеялись и поглядели на Шушу так тепло, что тот смутился. Катюсенька сегодня весь обед строила Шуше глазки, когда Настик не смотрела. Настик, в общем, тоже не отставала.

Шуша глядел на них и думал, какие девчонки прекрасные. Какие умницы. И даже красивые. И как ему повезло, что они друзья. Грустно будет расставаться, но что поделаешь. Может, когда устроится в Штатах, попробует замолвить за них словечко. Начнет с того, что девчонки лесбиянки, американцам это понравится.

Наконец-то у Шуши был настоящий диплом искусствоведа, его сейчас обмывали. Шуша даже написал маме, что он теперь художник-акционист с мировым именем, и если это не повод гордиться сыном, то можно хотя бы принять новость к сведению.

Мама ответила, что раз такое дело, отчего бы сыну не вернуться на родину и акционировать там. Давно никто не прибивал свои тестикулы к брусчатке на Красной площади, народ скучает по перформансу. Но тон письма был скорее шутливый, это радовало.

Шуша глядел на прекрасный Тайбей за стеклянной стеной. Ему будет не хватать этого волшебного города и его милых отзывчивых людей. Шуше вообще на людей везет. А уж какие знакомства ждут его в Америке! Наконец-то он встретит тех, кто родился и вырос в подлинно свободном мире.

И, конечно, полюбит их.

Одно не давало покоя: тайна фальшивого «Черного квадрата» так и останется в недрах «Чайна-Т». Но пришло в голову, что однажды – наверняка еще при жизни Шуши, – свободный мир победит тоталитаризм, упразднит все диктатуры, и китайскую в том числе. Тогда-то загадка и раскроется. Значит, беспокоиться не о чем.

Падут преступные режимы, и Мордор вспрянет ото сна… Люди-то там хорошие, талантливые, просто рабский менталитет уродует их. Придется русским поработать над этим, в основном на лесоповале. А для тех, кто не рабы, настанет бесконечный праздник. И в один прекрасный день пожилой и солидный американец, уже не Шуша, а мистер Шульман, приедет в Москву, зайдет в Третьяковку… Может, как член официальной делегации, а может, чем черт не шутит, и как новый директор галереи! Вау! Почему нет?!

И как доброму знакомому он подмигнет «Черному квадрату», без которого бы не было знаменитого художника Шульмана.

– Шуша! – позвала Катюсенька. – Заснул?

– Извини, задумался.

– О влиянии Малевича на современное искусство?

Подруги расхохотались.

– Ты не поверишь, – сказал Шуша.

Историческая справка.

Картина Казимира Малевича «Черный квадрат» (рабочее название «Четырехугольник») впервые показана в 1915 году. Изображенный на картине объект представляет собой четырехугольник без единого прямого угла. Ни одна сторона четырехугольника не параллельна ни одной другой его стороне и ни одной стороне квадратной черной рамы, в которую заключено полотно. Цвет четырехугольника не черный, а комбинированный, получен в результате смешения нескольких самодельных красок. При написании картины и ее трех позднейших авторских копий Малевич ориентировался по координатной сетке, прочерченной на белом фоне карандашом.

Едва заметная кривизна «Квадрата» создает иллюзию полета и показывает смысл супрематизма как творческого метода: зафиксировать и отобразить на полотне движение через простые геометрические формы. Автор называл этот объект «атомом живописи» и говорил, что из таких атомов будет заново собираться новое искусство.

Все четыре «Черных квадрата» хранятся в государственных музеях России.

Майор Белка

Нарцисса

В аэропорту Люсю с детьми встретили с цветами.

Она вышла, красивая, нарядная, катила большой дорогущий чемодан на колесиках, купленный два года назад для поездок в любимый Париж и на Ривьеру, за спиной был стильный рюкзачок. Следом шла Дашка, тоже с большим чемоданом, и еще вела за руку Сеньку. На нем был нарочно для этого путешествия купленный рюкзачок – за девять тысяч рублей.

Люся в этих дорожных джинсах, в этой изящной курточке, сама себе очень нравилась. Вроде неброско – но как элегантно! И для тех, кто понимает, – сережки в ушах авторской работы, белое золото и сапфиры. И перед вылетом она еще успела сходить к своему мастеру, сделать стрижку. Мастер из дорогих, но стрижка того стоит. Именно с такой нужно начинать новую жизнь.

Но она устала. Несколько дней перед отъездом ее совсем измучили…

Где тут зеркало? Нужно сделать радостное личико. Где тут зеркало? А, вон, чуть не во всю стену…

Да, требуется свежесть.

Улыбочку, улыбочку сейчас поправим. Головку приподнимем. Плечики расправим.

Складочки носогубные расправим. Сегодня не время для таких складочек.

Хорошее, большое зеркало в здешнем аэропорту. Не хуже московских зеркал. Жаль, пока не прибыли другие нарциссы. Ничего, прибудут… В одиночестве я не останусь.

Отражение, стой! Сейчас, сейчас ты разом помолодеешь. И оттенок волос тоже хорошо бы освежить. Для начала новой жизни… Да стой же, я не успеваю.

Вот так – хорошо.

Получилось.

Следом за Люсей шли Гоша и Айс, несли свои великолепные гитары. Гоша – большой, толстый, кудлатый, с рыжей бородищей, Айс – высокий, длинный, голова брита, но посередке – чуб. Эти две колоритные рожи вся Москва знала.

Эрлена держала в руках плакатик со словами «Люся Верейская». Это было с ее стороны, как оказалось, утонченной вежливостью – Люсино имя и фамилия были написаны по-русски. Она обняла Люсю как-то очень по-светски, не прижимаясь, только прикоснувшись щекой к щеке. Юноша в темно-сером костюме поднес цветы – Люсе и Дашке. Крупный мужчина, очень коротко стриженный, забрал у Люси чемодан, юноша избавил от чемодана Дашку. И все вместе поехали в самый лучший ресторан.

Там Люся достала из рюкзачка несколько книжек – нарочно сунула их туда, потому что могли понадобиться в любую минуту. Это были книжки с ее именем на обложке. Издание очень красивое – бывший муж оплатил. Немного совести у него еще осталось. А внутри – две повести, три рассказа. Люся надписала их Эрлене, Элвису и Виго. Потом выпили за здоровье талантливой журналистки, публицистки, а заодно и писательницы, сбежавшей от гнета и преследований, – вот такое маленькое милое хобби, литература, и вдруг это хобби принесло кучу престижных премий.

Не успели доесть десерт – приехали телевизионщики.

Сюжет они продумали заранее: известная российская писательница спасается от диктаторского режима.

Люсе нравилось выступать перед камерой. Она подробно рассказала, как в Москве не хватает кислорода, как из театров выгоняют талантливых режиссеров, а с телевидения – гениальных певцов. Не то чтобы она была убеждена в их гениальности: она вообще в музыке и в вокале не разбиралась. Но она видела – это именно то, что требуется съемочной группе.

О планах на будущее Люся сказала так: сюда, в маленькую, уютную и гостеприимную европейскую страну, уже перебралась команда оппозиционного новостного портала, многое придется начинать с нуля, но это же прекрасно, и она, известная писательница, будет заниматься журналистикой, брать интервью – интервью у нее прекрасно получаются, готовить аналитические материалы; директор, Дмитрий Мечников, уже тут, решает организационные вопросы.

Для завершения сюжета у нее был заготовлен отличный слоган.

– Мы выбрали свободу, мы выбрали кислород! – сказала она. – И мы спасли наших детей!

У Гоши и Айса детей не было – у них было творчество. Они тоже упомянули кислород. На вопрос о коллективе Гоша ответил:

– Четверо наших ребят еще в России, мы ждем их здесь. Будем участвовать в концертах, наконец выпустим тот диск, о котором мы давно мечтали. Там нам этого никогда бы не позволили. Наш продюсер Борис Калиновский уже подготовил классные контракты. Мы – коллектив европейского уровня! Приглашаю на первый концерт, чтобы вы в этом убедились!

Из аэропорта Люсю отвезли на съемную квартиру. Туда приехала дама-чиновница, и Люся подписала какие-то бумаги на незнакомом языке.

Она поняла только, что первый месяц за квартирку платят благотворители, потом придется отдавать какие-то символические деньги. Пособие, правда, тоже символическое – пятьсот евро. Дима обещал для начала в месяц полторы тысячи. А потом прибегут рекламодатели, Европка подкинет грантов – хорошо!

Квартирка была маленькая, жалкая, и Люся подумала – через пару месяцев нужно будет снять другую. Но сперва – обжиться немного в чужом городе, осмотреться, просто погулять с Сенькой. Да – и Дашу отдать в школу.

В квартирке лет десять не было ремонта. Обстановка – диван и два кресла-кровати, стол, два стула, шкаф – Люся и не знала, что такие шкафы еще существуют, и не сразу догадалась, что зеркало – на внутренней стороне дверцы.

Из зеркала на нее смотрела молодая эффектная женщина. Тридцать шесть лет в наше время – не возраст. Особенно если выглядишь на двадцать пять. Зеркало подтвердило – да, на двадцать пять.

Еще бы!

Спасибо бы сказала!..

Я свое дело знаю, я нарцисса опытная.

Я могу на спор выбрать в толпе любую замухрышку, главное – чтобы она просмотрела в зеркало и стала моим отражением. Я над ней поработаю, мне нужно всего две минуты. И она сама не поймет, что произошло.

Вот только поддерживать свою работу приходится постоянно. А сопровождать замухрышку постоянно я не могу. Мне нужно отражение, которое бывает в обществе. Это – непременное условие.

Только тогда отражение может прокормить свою нарциссу.

Люся любила беседовать с собой, глядя на свое лицо, на свою складную фигурку. У нас все еще впереди, говорила она, мы вырвались из плена, мы обживемся и начнется новая прекрасная жизнь, так?

Она замолчала, задав этот вопрос, и ей показалось, что губы в зеркале шевельнулись: так, так!

– И как знать?..

Она продолжать не стала, зачем? Может, тут ее ждет мужчина. Тот, кто сумеет о ней позаботиться, – о ней и ее детях.

Первый муж, Дашкин отец, был классической ошибкой молодости. Отца для Сеньки она выбирала уже более разумно. Не ужились, потому что к Люсе пришла слава. Ее просто накрыло славой, она стала своей в высших слоях тусовки, и этого он ей простить не смог! Денег, кстати, подбрасывал и после развода.

Здесь были европейские мужчины. Ей как раз такой и нужен… И она ему нужна! Она станет своей в здешней тусовке – и он сможет ею гордиться.

На следующий день позвонила Эрлена, предложила сходить на концерт – местные группы поют в поддержку беглецов от ненавистного режима. Дашка тут же закричала, что пойдет-пойдет! Но сперва нужно изучить окрестности – где какие магазины.

Концерт был шумный, яркий, пели на незнакомых языках, но Дашке все равно понравилось. Опять же – телевидение. Дашу показали с солистом одной группы – очень красивым длинноволосым парнем. По-русски он не знал ни слова.

Там были и Гоша с Айсом – они тоже влезли в кадр.

Потом Люся несколько дней посвятила сыну – гуляла с ним, ездила на взморье, даже сводила в исторический музей.

И еще она тратила деньги.

Она открыла счет в здешнем банке и перевела туда все деньги из российского – это был символический акт прощания с Москвой до той поры, когда Москва поумнеет. Здешний банк позволял иметь рублевый счет, это Люсю устраивало – из Москвы еще должны были прийти гонорары, естественно, в рублях.

Она каждый день залезала в свой счет и конвертировала рубли, чтобы получить сотню евро на мелкие расходы. Мысль об электричке приводила ее в ужас – они с Сенькой ездили на взморье только на такси.

Наконец Люся позвонила Диме Мечникову.

– Ну наконец-то! – обрадовался Дима. – Как долетела?

– Долетела хорошо. Ну, когда мне выходить? Слушай, я хочу сделать интервью с Аронсоном, это будет бомба! У него тут, оказывается, есть недвижимость, и он приехал месяц назад…

– Погоди, не гони волну. Оставь в покое Аронсона! Он живет в элитном экопоселке, туда прессу не пускают. И у него тут пока не будет своей передачи, хотя все возможно – здешнее телевидение может вдруг сделать одну передачу для русских, к тому же – сам Аронсон! Его будут смотреть…

– Ты не сказал, когда мне выходить!

– Еще некуда выходить, мы еще офис не сняли. Я целую неделю смотрю помещения.

– Так я могу работать и на удаленке. У меня есть мобильный интернет. Давай подпишем контракт…

– Подожди немного, не подгоняй меня. На удаленке ты много не наработаешь. Нужных нам новостей на русском просто нет. Все придется переводить, я как раз ищу переводчиков. Мы собираем съемочную группу… ну, это я потом расскажу… Технику возьмем в лизинг. Ты вот что – ты пока начинай учить язык.

– Зачем? – удивилась Люся. – Я же буду в русском коллективе, буду вести свой канал на русском…

– Затем! Тут, если обратишься по-русски, могут и не понять. Молодежь русского почти не знает. Для беженцев собираются открыть курсы. Но ты сперва хотя бы самоучитель купи, что ли. И Дашку заставь учить.

– Ее заставишь!

– Тут в старших классах на русском уже не преподают. В школу ее оформят, а вообще придется брать репетиторов.

– Ой, блин…

– Да, блин. Ты же не захочешь, чтобы она училась на удаленке? Тут многих русских детей так учат.

– Нет, конечно!

Люся сперва было подумала с благодарностью о бывшем первом муже – он предлагал оставить дочку в Москве, у своей мамы. А потом благодарность сменилась застаревшей злостью: отдавать ребенка этой семье?!

Дашке следовало ходить в школу, чтобы хоть там она была под присмотром. Если мама целыми днями пропадает на работе… Ох, а Сенька?..

– Дим, нужна женщина. Чтобы смотрела Сеньку и вообще помогала по хозяйству. Вот как у меня в Москве Оксана, понимаешь?

Пожилая хохлушка Оксана была сущей палочкой-выручалочкой, ей можно было доверить многое. Люся даже думала – не взять ли ее с собой? На всякий случай заплатила ей за месяц вперед – вдруг такая возможность возникнет? Но помощница требовалась уже сейчас, буквально завтра.

– Да где ж я тебе возьму?.. Я не по женщинам!

Дима рассмеялся.

– Ладно, сама найду. Так когда позвонить?

– Давай в понедельник… нет, во вторник, а лучше – в среду. Или нет – я сам позвоню. Пока.

Люся задумалась. Проблему женщины следовало решить, да поскорее. В шесть часов ее пригласили на вернисаж, туда еще можно было взять с собой Сеньку.

Позвонила Эрлена.

– Завтра прилетает Лейла Горохова. Мы поедем встречать, возьмем тебя с собой.

– Лейла?..

Люся ненавидела актрису всеми силами души. Ненависть был давняя, застарелая, неистребимая. И взаимная. Ох, какая взаимная!

Она Лейлу называла актрисулей – только так, и не иначе.

– Да, Горохова.

– А куда мне девать сына?

– Сын тоже пригодится. Будет вручать цветы.

Объяснять Эрлене про ненависть Люся не хотела. Для встречи она приоделась идеально: юбка от Версаче, лоферы от Филиппа Плейна, сумочка «Кармель»… И пусть актрисуля сдохнет от зависти!

Зеркало сказало – годится!

Лейла (в сорок два года – с распущенными вороными космами по пояс, естественно, нарощенными, с макияжем – как у проститутки, губы – на полрожи) устремилась к ней с распростертыми объятиями:

– Люсенька! Я так рада!

Пришлось соответствовать. Они облобызались на камеру, Сенька вручил цветы. И они расстались, твердо зная, что никогда в жизни больше не встретятся.

Поздно вечером, осознав, что Дашка не придет ночевать, Люся стала ей названивать.

Дочь не желала отвечать.

Явилась Дашка утром, видок был потрепанный, но глаза сияли. Люся все поняла. Ну, шестнадцать лет, гормональные бури, только бы не подзалетела…

– Кто он? – спросила Люся.

– Классный парень! Мы тогда на концерте познакомились!

Ничего такого Люся не заметила, ну да ладно.

– Сколько лет, где учится?

– Восемнадцать. Он еще не решил, куда пойдет учиться.

– А как звать?

– Эрик!

– Даш, я на этой неделе решу вопрос с твоей школой.

Дочь расхохоталась:

– Мам, ты же еще на прошлой неделе собиралась! Да ну ее, школу! Вырванные из жизни годы! Я лучше на курсы визажистов пойду – оплатишь?

Спорить Люся не стала – сейчас это бесполезно.

Потом Дашка поспала часа три, и все вместе пошли гулять по Старому городу. Город был почти европейский – если не вспоминать о Париже и Антверпене. Как в анекдоте про новых русских и Эрмитаж: чистенько, но бедненько. Там встретили Саню – знакомого программиста.

– И ты уже здесь? – радостно спросила Люся.

– Здесь! Вот, знакомься, мой шеф Витольд.

– Очень приятно, – сказал крупный статный мужчина, лет примерно сорока пяти, с круглой физиономией, с лысинкой. И с животиком…

Люся подумала: совершенно не мой тип…

И еще подумала: с чего-то же надо начинать.

В хорошем стильном кафе она пригляделась к мужчине внимательнее. Одежда дорогая, обувь дорогая, носит наручные часы хорошей фирмы. Галантен, умеет себя вести, разбирается в винах.

Дашка вскоре сбежала – ее Эрик позвал. Сеньке Витольд обещал сводить его в игровую комнату – и парень терпеливо ждал, пока взрослые перестанут нести чушь.

Люся рассказывала о своих московских успехах. Она села так удачно, что видела себя в зеркальной стене. Это очень помогает, когда нужно производить впечатление.

– Понимаете, я думала не о себе, я должна была спасать детей, – сказала она.

– Да, дети, я понимаю.

Люся профессионально расспросила Витольда о его делах, о его бизнесе. Оказалось – типография! И Саню он взял на верстку – Саня же классный верстальщик.

Вот человек с типографией мог очень даже пригодиться.

Витольд рассказал, что принимает заказы на печать книг. Значит, его знают во всех здешних издательствах!

Как и когда ушел Саня – Люся даже не заметила. Ну, что такое Саня?..

Потом Витольд повел Люсю с Сенькой в игровую комнату. Ребенок попал в рай. Его через два часа еле вытащили из бассейна с мелкими разноцветными шариками. Все это время Люся и Витольд разговаривали. И Люся думала: конечно, хозяин типографии для кого-то очень даже хороший жених, но ей бы чего позначительнее…

Она – Люся Верейская. Ей нельзя понижать планку.

Она – Люся Верейская. Ей нельзя понижать планку. Это она правильно сказала.

Зря, что ли, в нее вложено столько времени и сил? Удачное получилось отражение. Вот только возраст…

Мужчина – неплохой, глядит на нее с восторгом и с уважением. Таких он еще не встречал.

Очень хороший восторг, очень качественное уважение. Очень приятны на вкус.

Годятся!

Сенька взбунтовался.

– Не пойду! Никуда не пойду! – кричал он.

Люся все понимала. Ребенка отдали в садик, чтобы подготовить к школе. Садик нарочно выбрали из тех, что для местных, чтобы Сенька учил язык. Потому что в хорошей школе, как объяснили Люсе, преподавание с первого класса практически на местном языке. Здешним ребятишкам помогают родители, а Сеньке кто поможет?

– Семен, прекрати!

– Не хочу и не пойду!

Ребенка дети не приняли – ну так это нормально. Всех новеньких не сразу принимают. К тому же Сенька – пухлюнчик. И это деткам не понравилось.

Люся еще в Москве ссорилась с мамой – они обвиняли друг друга в том, что ребенок перекормлен. Потом насмерть разругались из-за маминого нового мужа. Муж был из невообразимых гребеней и раскатал губу на дорогущую московскую квартиру. Люся тоже хотела со временем получить эту квартиру – сколько же можно жить на съемных? Хотела обрасти всяким добром – мебелью дорогой, техникой от лучших производителей. Нынешнее свое имущество она вывезла на дачу к бывшему мужу – он не возражал. В квартиру, наверно, уже вселился кто-то другой.

– Семен!

– Не пойду!

– Семен, ты же понимаешь – надо учить язык!

– Не понимаю!

– Вот я же учу…

– Не учишь!

Это было правдой – Люсю записали на вечерние курсы, а ей не с кем было оставить Сеньку.

Запел смартфон. Пришло сообщение на незнакомом местном языке. Это было – от банка, куда Люся положила деньги. Люся ничего не поняла, тем более что Сенька вопил и даже плевался.

В конце концов она вышла на лестницу, чтобы спокойно позвонить Диме.

– Ой, ты знаешь, я весь в делах, мы сняли помещение, но там нужен косметический ремонт! – ответил Дима. – В этом месяце мы не откроемся! Подожди! Все ведь ждут!

– Когда тебе позвонить?

– Позвони на следующей неделе! Я точно буду знать, когда закончится ремонт.

– Ремонт нельзя закончить, его можно только прервать.

Дима рассмеялся, сказал «пока!» и отключился.

Люся явственно слышала – Дима был не один, какие-то люди шумели, шум был невнятный, но веселый.

Пока ее не было, Сенька залез в холодильник и стал есть приготовленные на завтрак творожные сырки.

Люся вздохнула: да пусть ест, лишь бы молчал. Утром еще предстояло сражение из-за садика.

И встреча с Витольдом предстояла.

Этот человек мог привести в издательства. А у Люси было что предложить! Книга, о которой писала взахлеб вся московская пресса. Если перевести на местный язык и издать приличным тиражом… К тому же книга на местном языке – это пропуск в здешний высший литературный свет.

Витольд близких отношений не предлагал – он предложил сходить на выставку старинного китайского фарфора. Люся подумала: это выставка для эстетов, там можно завести знакомства. И ошиблась. Посмотреть на фарфор пришли аккуратные чистенькие бабушки да забрели две парочки, которые просто развлекались.

Люсе уже стало интересно – когда Витольд созреет? Неужели не видит, что рядом с ним красивая и талантливая женщина? Для директора типографии – ценный приз. Но он ограничивался хорошим кофе в дорогих кафешках, пирожными, причудливыми десертами.

В ожидании новой работы Люся села писать рассказ. Это был рассказ про молодую женщину, которая покинула родной город и вместе с ребенком начинает все с нуля в чужом городе. Она живенько описала встречу с актрисулей и даже посмеялась – давно пора было сделать из Лейлы персонажа. Она даже срисовала с натуры свою встречу с Витольдом – и пошла в Старый город, чтобы описать архитектурный пейзаж. В общем, начало у книги было.

Потом она забрала сына из садика. Воспитательница пожаловалась: ребенок совершенно не умеет себя вести. Люся возмутилась: в Москве это был прекрасный ребенок, и кто виноват, что воспитатели не могут с ним справиться?

– Тут не Москва, – ответили ей и посоветовали забрать Сеньку, чтобы он не портил благовоспитанных местных детей.

В смартфоне лежало непонятое сообщение. Нужно было показать кому-то из местных, чтобы перевели, но Люся попросту забыла.

Она зашла в книжный магазин – посмотреть на книги местных авторов, просто посмотреть. Сенька, естественно, капризничал и просил чизбургер. Люся пообещала ему чизбургер и взяла наугад с полки несколько книжек.

Оформление ей понравилось. И цена сперва понравилась – десять, двенадцать, шестнадцать евро. Если тут такие цены – то ведь и гонорары приличные. Но тираж не был указан. Зато был год издания – книги стояли пятилетней и шестилетней давности. Вот это было уже хуже.

Нужно было решать Сенькину проблему – но сперва сводить его в Макдональдс, выдать этот, будь он неладен, чизбургер! А потом – домой… и весь вечер сидеть дома с ребенком…

Это было невыносимо!

Посмотри на меня.

Посмотри на меня!

Вот же зеркало на стене. Ну?

Разгладь личико, расслабь личико. Сейчас я тебе помогу. Мы делаем вдох, выдох, вдох, выдох, складочки между бровями больше нет.

Красота и молодость вернулись.

Поток любви идет от тебя ко мне. Это прекрасно. Еще, еще!

Какой сладкий и ароматный поток! Мой сегодняшний паек. Хотя надо бы чего-то поплотнее. Поток мужского восхищения – вот чего хочу. И побольше.

Все самое лучшее – еще впереди.

До пособия было еще несколько дней. Приходилось проедать те деньги, что на счету. Ничего страшного, подумала Люся, скоро выходить на работу. К тому же пришло сообщение от Кати – за статью в глянце на здешний счет уже отправлен неплохой гонорар. Но нужны были еврики…

Люся залезла в интернет-банк и ничего не поняла. Там случилась какая-то страшная ошибка. Она позвонила в банк – там ответили по-русски и сказали, что со вторника операции с русскими рублями не проводятся.

Задать вопрос она могла только Эрлене.

Дозвонилась не сразу и уже начала нервничать. Наконец та отозвалась.

– Эрлена, что тут у вас творится?! – закричала Люся. – Я ничего не понимаю! Я хотела конвертировать десять тысяч рублей в евро – а в табличке, которая выпадает, нет рублей! Я уже позвонила в банк! Глупость какая-то! Мне нужно как-то получить деньги!

– Да, – ответила Эрлена. – Не надо кричать. Это политика банка.

– Да?.. – Люся поняла, что это – эпизод войны с Россией, и вздохнула. Банк перешел в наступление, что радует, но почему из-за этого должна страдать она?

– Да, – подтвердила Эрлена.

– Но что же мне делать? Вот так, без предупреждения?..

– Они должны были предупредить. Они обычно рассылают… – Эрлена задумалась. – Эти… короткие сообщения… Ты ничего не получала?

– Что-то было, но я не поняла!

– Люся, это европейский банк. Они там не пишут по-русски.

– Но ведь говорят!

– Пока – говорят.

– Что же мне делать?

– Пока – жить на пособие. Попросить знакомых, чтобы перевели тебе немного в евро. Ты ведешь себя, как маленькая.

Тем разговор и кончился.

Люся позвонила Диме и попросила в долг до первой зарплаты.

– Ой, ты знаешь, у нас сроки сдвигаются, – ответил Дима. – Мы не получили грант. Я заплатил за помещение – за месяц вперед, я сам – по нулям, а еще нужно выкупать технику. Извини, извини!

Там, где находился Дима, кто-то незримый засмеялся. Люся поняла – какой портал, если у Димы начинается личная жизнь?

Она связалась с Москвой и попросила больше не высылать гонорары в рублях.

– А у тебя их пока не будет, – сказала Катя. – Все твое у нас уже прошло.

Люся подумала, что, наверно, придется мириться с мамой. Но это долгая история, деньги нужны поскорее. В кошельке двадцать пять евро. Дотянуть до пособия на двадцать пять евро, наверно, можно.

Конечно, Сенька будет канючить – чизбургер да чизбургер! Но можно поступить просто – взять поросенка на рандеву с Витольдом, пусть раскошеливается.

Витольд не очень хотел идти в Макдональдс, но Люся уговорила. Там он взял угощение для Люси с Сенькой, а себе – только апельсиновый сок.

Место было не самое подходящее для делового разговора, но поговорить нужно было срочно. Люся достала из сумочки свою книгу и поставила перед Витольдом задачу: пристроить в издательство. Пусть переведут, пусть напечатают, им же это – в плюс! Книга, прогремевшая в Москве, не каждому провинциальному издательству достается.

– Из этого ничего не получится, – сказал Витольд.

– Но в Москве моя книга была в топе! Она во всех шорт-листах была, я за нее две престижные премии получила! – возмутилась Люся. – На презентации меня цветами завалили!

Презентация в «Библио-глобусе» с продолжением в «Джумбусе» получилась роскошная: пришли почти все селебрити, которых Люся обзвонила и пригласила лично. Гонорары за все публикации в глянце ушли на эту презентацию.

– Хорошо, только не кричи. Я отведу тебя – ты сама все поймешь. Только не надо брать с собой ребенка.

На следующий день Люся повела Сеньку в садик с коробкой конфет. Денег нет – но сейчас важнее купить время для важного разговора. Ребенка неохотно приняли.

Витольд и Люся вошли в небольшую комнату. Там стояли три стола, из техники были – один ноутбук и один компьютер с огромным, чуть ли не в квадратный метр, экраном. Имелся также книжный шкаф, имелась вешалка для одежды, а в углу были сложены пачки книг.

Из возможных сотрудников издательства в наличии был один – очень толстый мужчина лет шестидесяти. Он еле уместился в огромном компьютерном кресле и смотрел на гостей очень неодобрительно.

– Добрый день, Артур, – сказал Витольд по-русски. – Я привел известную московскую писательницу. Она предлагает свою книгу для перевода.

– Добрый день. Московскую?

– Да. Очень известную. Люся Верейская.

– Очень приятно, – каким-то кислым голосом сказал мужчина.

– Добрый день, – сказала и Люся. – Вот она, моя книга. В Москве она пользовалась бешеным спросом. Тираж разобрали за неделю.

Это было чистой правдой. Бывший муж оплатил пятьсот экземпляров тиража, Люся после бурной презентации сама их развезла по книжным магазинам, и всюду их взяли – где пачку, где полторы. Она была убеждена, что для Москвы пятьсот – капля в море, они разлетятся со свистом. К тому же – рецензии! Люся полгода назад написала восторженную рецензию для Алины – на ее сборник искусствоведческих эссе. Алина ответила восторженной рецензией на Люсину книгу. Было еще полдюжины знакомых журналистов, которые похвалили книгу в своих изданиях, причем один сказал:

– Мать, ну, клянусь, нет времени читать! Ты давай, сама чего-нибудь наваляй, я подпишу.

– Мы не переводим с русского языка, – сказал мужчина.

– Почему?..

– Это политика издательства.

– Но моя книга прогремела на всю Москву!

– Мы не переводим с русского языка.

Витольд молчал – ни единым словом не заступился.

Люся обиделась и ушла – даже с ним не попрощалась.

До пособия она дотянула чудом. А потом позвонил Витольд, предложил встретиться.

На сей раз пошли в приличное кафе. И там Люся напомнила о своей книге.

– Я тебе говорил – тут это не нужно, – сказал Витольд. – Этот ответ… ты его всюду услышишь… Не трать время.

– А что нужно?

– Местные авторы. Или эти… как это… в изгнании…

– Кто?..

Витольд объяснил – потомки тех, кто после второй мировой уехали в Канаду или в Австралию. Их тут любят, их тут печатают.

– Но я могу написать книгу на местном материале, а потом оплатить переводчика, – предложила Люся.

– У тебя не получится так, как здесь нужно.

– Я профи.

– Да, конечно. Только не получится. Ты тут ничего не понимаешь и не поймешь.

– Почему?! – возмутилась Люся. – Говорю же тебе – я профи!

– Потому что ты русская, – меланхолично сказал Витольд.

– Какая же я русская?! У меня папа еврей!

– Русская. – Витольд дважды кивнул.

– Я наполовину еврейка, и… – тут Люся задумалась. Она вспомнила, что папа-то был евреем не чистокровным, а в лучшем случае наполовину. То, что он, постарев, начал ходить в синагогу, явно было какой-то причудой – его хватило на полгода, и мама со смехом об этом рассказывала. Вообще все, что связано с папой, вызывало у нее приступы хохота.

– Русская.

Спорить было бесполезно.

– Знаешь, давай не будем из-за этого ругаться. Ведь тебе на самом деле все равно, кто я – хоть эскимоска, хоть папуаска. Ведь так?

Люся была уверена, что нравится этому серьезному мужчине. Пятьсот евро на месяц – не деньги, нужно быть с ним поласковее…

Она придвинулась поближе к Витольду.

– Н-ну-у-у… Наверно, так.

Он даже не попытался обнять.

Тут его телефон пропел какую-то местную мелодию. Витольд поднес аппарат к уху и коротко ответил на местном языке.

– Извини, пожалуйста, я должен спешить, – сказал он.

– Ну, поезжай. У меня тоже дела есть! На следующей неделе созвонимся! – громким и независимым голосом предложила Люся.

Витольд не ответил.

– Вит, что-то случилось?

– Извини, пожалуйста. Меня Бирута ждет.

– Бирута?

– Жена. Она уезжала на два месяца… курсы в Германии… Вернулась… Я должен ехать в аэропорт. Пока доеду – она как раз пройдет контроль и выйдет.

– Понятно. Ну, удачи!

Ему даже в голову не пришло спросить, на что она с сыном живет, есть ли у нее деньги.

И он ушел.

Оказывается, это была прощальная встреча. Он не исчез с горизонта, он так попрощался.

Люся зашипела от злости. Столько времени на этого козла потрачено! Теперь начинай все сначала!

Она посмотрела на свое отражение в зеркальной витрине. Ничего, ресурс еще есть. Нужно бывать там, где тусуются здешние приличные мужчины. И нужно наконец завести подруг. Они помогут.

Отражение словно бы прислало прямо в голову слова: а я на что?

Я улыбаюсь. И ты улыбнись.

Мужчин на свете много, просто ты впервые общалась с местным мужчиной. Его восхищение пока что сдержанное, и я бы не назвала его очень вкусным. Но с чего-то же надо начинать.

Я улыбаюсь. Вот и ты улыбаешься. Тебе даже смешно – ты подумала о других женщинах.

Ты любишь меня? Ты любишь свою нарциссу? Ты любишь этот пряменький носик, эти светлые волосы на косой пробор, эти большие глазки?

Во-от!

Глазки делаем чуть побольше, реснички – чуть подлиннее. Это я умею, я нарцисса опытная. Я даже могу убрать десять лишних сантиметров с талии. Только люби меня! Только посылай поток своей любви!

Ты меня любишь – и я тебя люблю.

Да, решила Люся, подруги опасны. Замужние дружить с одинокой мамой двоих детей не захотят, а холостячки тут же вцепятся в горло, если на горизонте появится нормальный мужик.

Запел смартфон.

Звонил хозяин съемной квартиры. Он напомнил: со следующего месяца социальные службы не будут ему доплачивать, и теперь квартира – это уже не сто, а четыреста евро.

– Как – четыреста? – возмутилась Люся. – Да я такую же сниму максимум за двести!

– Снимайте, пожалуйста.

– Но они должны!..

– Вы подписали это… договор. Там все сказано.

Дома Люся с трудом нашла свой экземпляр договора на местном языке и ничего в нем не поняла.

Нужно было решать проблему. А решать должна была Эрлена. Она занималась творческими эмигрантами. Люся позвонила.

– Эрлена? Это Люся. Помнишь, ты говорила, что я могу звонить в любое время и по любому вопросу?

– Да, я так говорила, – ответила женщина, чуть больше растягивая гласные, чем это делают русские люди.

– Помнишь, когда ты нас встречала? Ты тогда сказала, что нам больше ни о чем не придется беспокоиться?

– Я разве так сказала?

– Да!

– Скажи, пожалуйста, почему ты звонишь?

– Эрленочка, у меня осталось совсем мало денег. Эта квартира, куда нас привезли… Ты говорила, что платить придется сто евро в месяц, остальное оплатят спонсоры. Сегодня звонил хозяин, сказал, что не сто, а четыреста, и что до конца месяца я должна заплатить, иначе меня выкинут на улицу. Выкинут с детьми на улицу!

– Люся, у тебя есть пособие.

– Да – пятьсот евро! Если из них каждый месяц отдавать четыреста за квартиру…

– Люся, я пособия не назначаю. Их назначает министерство благосостояния на полгода. Я только должна была встретить тебя и отвезти, как это… в местожительство. Это потому, что я еще помню русский язык. Ты сказала, что тебя ждет хорошая работа.

– Эрлена, выслушай! Да, мне в Москве сказали, что я буду работать на независимом новостном портале! Обещали хорошие деньги! Я приехала с детьми, я связалась с дирекцией. Они обещали, что вот завтра, что вот завтра!.. Я узнавала – он еще не готов этот портал! Там и конь не валялся!

– Кто, пожалуйста?

– Конь! Так по-русски говорят! Эрлена, давай встретимся, я тебе все расскажу…

– Люся, на этой неделе не получится. Я очень занята.

– Но ты должна мне помочь!

– Напротив «Макдональдса» есть хостел, ты ведь сможешь его оплатить, – сказала Эрлена. – И напиши заявление. Я не помню, на какой срок тебе это… как сказать?.. пособие. Сходи в социальную службу и узнай. И еще такой вопрос. Ты была на бирже труда? У тебя рабочая виза, ты должна была встать на учет, тебе будут предлагать работу.

– Какую работу?!? Какую, мля, работу?!? Перебирать гнилую картошку на овощебазе?!? – закричала Люся. – Ты, мля, вообще понимаешь, с кем говоришь?!?

Эрлена прервала разговор. И, как потом оказалось, внесла Люсю в черный список.

В хостел пришлось не уезжать – удирать. И там Люся обнаружила Гошу и Айса.

– Калиновский – сволочь! – первым делом сказал Айс. – Он нас кинул! Какие контракты, о чем ты говоришь?! Контракты – на здешнем языке, мы в них ничего не поняли! А там за сорванное выступление – знаешь, какая неустойка?!

– Почему сорванное? – удивилась Люся. Она видела афиши, только сама сходить не собралась.

– Потому что эти сволочи не приехали! Они остались в Москве!

– Сволочи… – согласилась Люся.

В комнату заглянула пожилая коридорная с непроизносимым именем Дзинтра. Она позвала Люсю и сказала, что чемоданы в коридоре лучше не оставлять, даже под присмотром ребенка: это – хостел, всякое бывает.

Кое-как устроившись в четырехместном номере на четвертом этаже, Люся позвонила Диме и сказала, что он должен немедленно помочь.

– Ну, что ты привязалась? – спросил Дима. – У нас уже все почти готово, я набираю штат…

– Ты еще не набрал?

– Я занимался другими делами! И не названивай мне каждый день, пожалуйста!

– Дима, мне нужен аванс!

– Какой аванс?! Я же еще не оформил тебя на работу, не подписал контракт с тобой! Какой еще аванс? Все, пока, мне некогда.

– Мама, я хочу чизбургер! – плаксиво потребовал Сенька.

– Где я тебе сейчас возьму чизбургер?

– Позвони и закажи! Ты же дома звонила, заказывала – и сразу привозили!

– Тут – не дома…

– Я хочу чизбургер! Позвони, чтобы привезли чизбургер! – Ребенок уже кричал.

– Семен, тебе шесть лет, а ведешь себя, как маленький!

– Потому что ты не заказываешь чизбургер!

– Замолчи!

– Не замолчу!

– Боже мой, боже мой… – забормотала Люся. – Это ужасно, я этого не выдержу… Сенька, не мешай, я попробую добыть денег! И заказать тебе чизбургер. Молчи, ради бога…

Она пошла искать Дзинтру.

Она объяснила, что полон чемодан хороших вещей и кое-что она бы хотела продать. Так нет ли у Дзинтры покупателей? Коридорная оживилась – покупательницы у нее на примете были. И затем несколько дней Люся продавала свой изумительный гардероб. В Москве за этот шмот были отданы бешеные деньги. Тут их можно было отдать за жалкие гроши.

Наконец Люся позвонила по Телеграму в Москву – бывшему мужу, Сенькиному отцу.

– Привет! – сказала она. – Это я. Слушай, тут такое дело – я загружена выше головы, просто нет времени заниматься ребенком! Ты же понимаешь – портал, все с нуля, все с колес! Встречи, круглые столы, ну, все это! Ты бы мог взять Сеньку месяца на два?

– На два? – переспросил он. – Ну, допустим. Как ты себе это представляешь?

– Ты приедешь за Сенькой…

– Не приеду. У меня «шенген» кончился. А новый я пока делать не стал. Он мне просто не нужен.

– Ой, мля… Ну, тогда я его сама привезу.

– Душенька, ты думаешь, после того, что ты наговорила, тебя впустят в Россию? – очень ехидно осведомился бывший муж.

– А что я наговорила?.. – искренне удивилась Люся и вспомнила телеинтервью. – Но послушай, я же сказала чистую правду!

– И про кислород?

– И про кислород, а что?

– А то, что на днях будет подписан указ: таким гениальным ораторам, как ты, закроют въезд в Россию. Уехали – и скатертью дорога. Что молчишь?

В голосе было обычное ехидство бывшего мужа. Такое, что не понять – правду он говорит или просто издевается.

– Они не могут так с нами поступить!

– Очень даже могут. Ты, душенька, просто птица тетерев. Когда тетерев токует – у него уши закладывает, или что там у него вместо ушей. Он не слышит, что кругом делается. А к этому шло еще до твоего отъезда. Официальные лица предупреждали…

– Ой, да кто же их слушать станет!

– Ну, ты не слушала. Ты же про кислород токовала. Умные люди прислушивались. Ну и вот… Конечно, закон могут и не принять. Но знаешь, что наговорила твоя заклятая подруга Лейла? Ролики по всему интернету разбежались.

– Что?

– Она призывала к смене российского правительства.

– Но она же дура! Она дура! – закричала Люся. – Она актрисуля, ей что дадут на бумажке – то она и будет говорить!

– Слово не воробей, душенька. И ты тоже…

– Нет, этого просто не может быть! У меня российское гражданство! – закричала Люся. – А здесь у меня рабочая виза! Я в любую минуту могу вернуться!

– Уже нет. Шансов с каждым днем все меньше. Полезай на сайт своего аэропорта. И посмотри, сколько теперь в день российских рейсов. Минимум! И те выкупают деловые люди, которым нужно деньги зарабатывать, а не дурью маяться.

– Я поездом!

– Поезда уже давно не ходят.

– Ты должен что-то сделать, ты должен что-то придумать! – торопливо заговорила Люся. – Я не могу!.. Я не оплатила садик, мне нужно платить за хостел, я не понимаю, на что уходит пособие!..

– Вот как?

– Да! Делай что хочешь, только забери Сеньку! Мне не на что его кормить!

– А, до кучи, как там Дашка? Ее есть на что кормить?

– Она у своего парня живет, я ее давно не видела… – помолчав, ответила Люся. – Дашка мне не звонит. Ради бога, забери Сеньку!

– Я подумаю, – сказал бывший муж. – Жалко парня.

– И пришли, пожалуйста, хоть немного денег. В евро, в евро!

– Так и знал, что этим кончится. Немного – пришлю. Пока.

Бывший муж отключился.

Но деньги были нужны уже сейчас. Денег за шмот хватило ненадолго.

Люся решила – можно же перехватить у Гоши с Айсом. Они нашли место в подземном переходе и как-то договорились с полицией – их оттуда не гоняли. У них каждый день – минимум десятка, а то и пятнадцать евро. Она поднялась на пятый этаж, постучалась, открыли не сразу.

Айс сидел за столом, на котором были бутылка водки и дешевые сосиски, даже не отваренные. Он пил из жуткого стакана и закусывал сосиской. Гоша лежал на постели, уже совсем никакой.

– А денег нет! И не будет! – даже с какой-то злобной радостью сообщил Айс. – Вообще не будет! Вот – это на последние!

– Как – не будет? Вы же зарабатываете!

– Хрен мы зарабатываем!

– Люська, все очень плохо, – сказал Гоша. – Голова кружится… Смогу ходить – пойду в консульство. На все плевать, пойду… Мы еще успеем…

– В какое?

– В российское, конечно… Люська, ты же не знаешь… На нас вчера напали, избили, гитары поломали…

– Вас предупреждали, что для местных нужно петь по-английски! Вас предупреждали! – закричала Люся. – Нельзя тут по-русски! Нельзя!

– Нас не местные… Нас русские избили…

– А полиция? Вы разве не кричали?

– Кричали! А она потом пришла! Потом! Протокол составили! Никого они искать не будут. Эти суки залепили камеры, ну, камеры видеонаблюдения… А потом на нас напали! Молодые ребята в ковидных масках! Все! Гитар больше нет! Калиновского нет! Вообще ничего нет!

– Еще полбутылки водки есть, – возразил Айс. – Люська, тебе налить? Сосиски – жуть, других нет…

Люся отказалась пить и ушла.

Можно было еще позвонить Диме Мечникову, хотя в последнее время он не желал ни отвечать, ни звонить.

Куда пропал Дима – Люся догадывалась. Он и в Москве был порядочным раздолбаем. Тут он первым делом узнал, в каких кафешках собираются «голубые». Нравы «голубой» тусовки Люся знала. По любви – с красивыми ровесниками, а с неугомонными старичками – только за деньги. Дима пошел на содержание к богатому господину и больше порталом заниматься не станет. Ему и так хорошо. А потом – ну, что-нибудь будет и потом… Эта сволочь не пропадет, дерьмо не тонет!

Все же она позвонила. Ей что-то сказали на чужом языке. Видимо, сообщили, что такого абонента больше нет. И трудно ли купить новую симку?

Деньги обязательно были у Лейлы Гороховой. Ее взяли в труппу здешнего русского театра. Какую-то зарплату ей же платили?

Лейла – сучка порядочная, но она же должна понимать, что такое голодный ребенок!

Тихо выругавшись, Люся позвонила в администрацию театра. Ей и тут ответили на чужом языке. Чего и следовало ожидать…

Люся посмотрела – который час. Пожалуй, Витольд уже освободился, и можно его подстеречь у ворот типографии. Он не откажется угостить ужином, нет, не откажется. Мало ли что Бирута?.. Просто – ужин! И можно у него перехватить хоть двадцатку.

Но для этого нужно быть в форме!

Она открыла чемодан. Любимой юбки от Версаче там уже не было – юбкой Люся расплатилась с Дзинтрой, которая присматривала за ее имуществом и за Сенькой, приводила покупательниц. Дзинтра не знала, что такое от Версаче, но серая элегантная юбка ей понравилась.

С некоторым напрягом Люся собрала тщательно продуманный и пошла в коридор к большому зеркалу – только там свет позволял нормально накраситься.

Из зеркала смотрела сорокалетняя женщина с обвисшим лицом и давно не стриженными волосами. Веки отяжелели, под глазами мешки. У женщины было десять кило лишнего веса, облупившийся маникюр, взгляд голодной собаки.

– Боже мой… – прошептала Люся.

Что случилось со свежим лицом и стройной талией – она не понимала. А понимала – в таком виде нельзя идти к Витольду!

Что оставалось? Оставалось ждать, пока бывший муж придумает, как ей помочь, как вытащить ее с Сенькой отсюда! Он должен, он обязан что-то придумать! Он же обещал! Обещал? Да, обещал! У него же есть деньги! Он найдет способ их переправить!..

Если захочет искать. Но он же порядочный человек!.. Захочет, найдет…

Бывшая жена ему в Москве совершенно не нужна. Да, немного денег подкинет. А оплатить билет на самолет… Вот способ забрать в Москву Сеньку он изобретет. И отдаст ребенка своей мамочке. У него же молодая жена… И, насколько Люся знала бабью породу, эта жена постаралась как можно скорее забеременеть. Сенька ей совершенно не нужен…

Дашка!..

Люся позвонила дочери.

– Мама, какие деньги? – удивилась Дашка. – Нам с Эриком впритык хватает. Он с родаками расплевался, снял комнату, мы там теперь живем, я на работу вышла…

– А школа? – возмутилась Люся.

– Какая еще школа? Меня взяли в швейный цех ученицей. Я учу язык. Эрик работает курьером. Ничего, справимся!

Девочка, в которую столько вложено, станет швеей! Это было невыносимо! И она живет с курьером – московская элитная девочка, девочка со звездными перспективами!

– Мам, пока, меня зовут!

Тем разговор и завершился.

Люся подумала еще немного и вышла на улицу. Мобильный интернет теперь был не по карману. Так что пришлось искать театральную афишу. Да, в этот вечер у Лейлы вроде был спектакль.

Раньше Люся смеялась над дамами и девицами, которые ждали кумиров у служебного входа. Теперь она, не сразу найдя служебный вход, встала рядом. И решила стоять до упора.

Хорошо, что обула лоферы. На каблуках она бы целый час не продержалась.

Наконец стали выходить театральные люди. Они, возбужденные и веселые, проходили мимо, и кое-кто даже говорил по-русски. Появилась Лейла. Люся шагнула навстречу.

– Лейла!..

– Ты? – неуверенно спросила актрисуля.

– Я… Лейлочка, прости меня, если что было не так! Прости, бога ради! Это я во всем виновата!

В чем ее вина – Люся уже не помнила. Но как иначе выпросить хоть немного денег – не знала.

Лейла молчала. Но ее молчание означало: ну, я торжествую, наконец-то ты приползла ко мне на коленях! Ты приползла – вообще утратившая человеческий вид, ты приползла – жалкая и никакая. Смысл Люсиной мольбы Лейле был ясен.

Актрисулю окликнули на незнакомом языке – ей следовало догонять свою компанию.

Но победа должна была быть полной.

Лейла достала из сумочки кошелек.

– У меня все деньги на карточке, – сказала она – уже с местным акцентом, с прекрасно поставленным местным акцентом. – Вот мелочь осталась.

Мелочь эта была – бумажка в пять евро. Люся взяла ее – и этим подписала акт о капитуляции. А Лейла быстро ушла.

Пять евро – чизбургер, пакет кефира, что еще?..

Вернувшись с покупками, Люся открыла чемодан. Там еще лежало десять экземпляров книжки – остальные она раздарила. Кому, зачем?..

Люся взяла книжку. Прекрасно изданную книжку о женщине по имени Люся. Две повести, три рассказа. О том, как она жила с мамой и бабушкой в сталинке на Тверской. О том, как мама помогла ей устроиться на радио. О том, как она встретила первого мужа. О том, как мама и бабушка уговорили с ним развестись… о том, как рожала… о том, как поругалась с медсестрой… о том, как пошла с ребятами на митинг, упала там и разбила колено…

Это была теперь ее единственная собственность – жизнь, прожитая в Москве.

Люся взяла телефон.

Вот все, что у нее осталось, – за прошлый месяц заплачено, как быть с этим месяцем – непонятно.

Найдя нужный номер, она долго смотрела на него, ей вдруг стало очень стыдно. А больше ничего ведь не оставалось – и Люся нажала пальцем на экран.

– Мама?.. Мама, забери меня отсюда!..

Нарцисса усмехнулась – больше тут делать нечего. Отражение не оправдало ожиданий.

Впрочем, рано или поздно это должно было случиться.

Она довольно долго надеялась – сперва, в Москве, это было вполне приличное отражение, в меру шумное и искренне в нее, нарциссу, влюбленное. Любовь в отношениях между нарциссой и отражением – главное. Ежедневный поток любви – главное условие, которое ставит нарцисса перед отражением. Он был. Нарцисса это ценила и не обращала внимания на мелочи. Она честно отвечала на любовь и даже получала от этого удовольствие. Она, как могла, поддерживала свое отражение и даже давала советы.

Она хранила тот образ, который отражению было приятно видеть. И любовь, возникающая в секунды взгляда, была ее лакомством, ее радостью.

Ради лакомства нарцисса носилась по всем зеркальным поверхностям, растекалась по магазинным витринам, съеживалась в крошечном зеркальце на патрончике губной помады.

Но настоящим кормом было внимание тех, кто окружал отражение. Тех, кто мог оценить труд нарциссы. Каждое слово, сказанное отражению, попадало к нарциссе. И у нее бывали ссоры с другими нарциссами – когда отражение сидело или стояло в обществе себе подобных, обмениваясь комплиментами. Тут требовалась полная взаимность: я хвалю твою книгу, ты хвалишь мою прическу…

Но сейчас отражение уже ни на что не похоже. Стыд и срам – взаимодействовать с таким отражением.

Оно же абсолютно бесперспективно! Настоящего корма нет и не предвидится.

Оставаться с ним и помирать от голода? Другие нарциссы засмеют.

Любовь завершилась так, как завершалась уже сотню раз. Главное – вовремя уйти.

И кто же виноват, что эта дура так опустилась?

Нарцисса послала бессловесный вопрос зеркальному лабиринту. И получила бессловесный ответ. Для нее словно зажегся радужный огонек и тут же погас, но она уже поняла, где ее ждут.

Девушка по имени Даша больше не желала учиться обхождению со швейной машинкой. Парень Эрик ей надоел – он был хорош, пока родители подбрасывали ему денег, был хорош и потом, в первые месяцы совместной жизни. Но ничего не менялось – все та же служба курьером, все тот же общий просмотр сериалов, все та же пицца на ужин.

Девушке Даше требовалось совсем немного – убедиться в своей красоте и уникальности. Тогда она может даже начать писать стихи – не классические, с размером и рифмой, а верлибры. Тут в цене именно верлибры, и чем бессмысленнее, чем примитивнее – тем лучше. Даша справится – она умная девочка. Тем более – она уже достаточно освоила местный язык для такого творчества.

И ее прекрасно примут! И будет много качественного корма.

Нарцисса уже наметила план действий, она уже полюбила свое новое отражение.

И на следующий день отражение ее полюбило.

Алексей Гравицкий

Хорошо там, где нас…

Журналистка посмотрела на оператора, поймала с его стороны одобрительный кивок и сунула микрофон в лицо Андрею:

– Можно!

Все это: и журналистка, и оператор, и камера с микрофоном – казались в две тысячи тридцать пятом пережитком, пропахшей нафталином архаикой. Да и само эфирное телевидение сейчас, когда все ушло в интернет, напоминало Андрею театр – эдакое древнее образование, существующее для горстки высоколобых эстетов и недалеких фриков, пытающихся таковыми казаться.

– Эндрю, вы русский? – Журналистка мило улыбалась, но вопрос для него прозвучал, как пощечина.

А будет наука: не стоит расслабляться, даже если перед тобой пережиток прошлого. И у анахронизма могут быть зубы.

– Я всегда предпочитал называть себя гражданином мира, – с достоинством отозвался Андрей.

– Но гражданство у вас американское, – подловила журналистка.

Откуда только она взялась, такая неудобная, в век, когда все и всё говорят по заранее подготовленному шаблону? Впрочем, плевать, еще час, и проблемы этого тухлого шарика будут для него не более значимы, чем проблемы индейцев для того шерифа.

– Это другое. Я живу в U.S. более десяти лет, так что американское гражданство только социальный статус. Дань уважения великой американской культуре, если хотите. Но в душе я гражданин мира и был таким, сколько себя помню, – спокойно ответил он.

«Гражданин мира» Андрей Степанович Ковырялов сильно погрешил против истины. Придумка ставить себя выше политики и вообще всего земного родилась в его голове не так давно, помнил он себя значительно раньше. Впрочем, это «раньше» Андрей Степанович с удовольствием бы забыл, если бы только это было возможно.

Он родился в обычном советском селе недалеко от Свердловска. Ходил в сельскую школу, учился по советскому букварю, отвечал на набившее оскомину: «Будь готов!» – «Всегда готов!», а дома выслушивал от бабушки посконные истины вроде: «Где родился, там и пригодился».

Если быть до конца честным, то гражданином мира Андрей себя тогда не считал, больше того – сельский парень и не думал, что можно быть гражданином чего бы то ни было кроме Союза Советских Социалистических Республик. Но в родном селе ему не нравилось уже тогда. Он нутром чувствовал, что кругом застой и болото. И если хочешь жить, то из затхлости этой надо бежать. И говорить о том, что малая родина на самом деле болото, тоже нужно без стеснения.

Они и говорили между собой: «Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич», подразумевая под покойным вождем мирового пролетариата все старое и опостылевшее.

«Там хорошо, где нас нет» – гундела бабушка, очередную парадоксальную «мудрость», имея в виду, что на самом деле… там совсем не хорошо.

«Не нравится запах? Уйди, и запах с тобой», – натужно шутил одесский сатирик в телевизоре, пытаясь одновременно смеяться над системой и оставаться при этом ее хорошо накормленной частью.

А после в том же телевизоре очевидный-невероятный академик рассказывал с научной точки зрения про Бермудский треугольник и кто-то говорил про слепую старушку из дружественной Болгарии, которая видела во сне, что будет с миром через полста лет и как потом прилетят инопланетяне.

Некоторые верили.

Андрею было пофигу.

Он с грехом пополам окончил школу и счастливо сбежал-таки из родного болота в сияющий огнями большого города Свердловск. Навсегда! О бабушке, родителях и сестре, оставшихся пригождаться, где родились, он не сожалел. Зачем, если каждый сам кузнец своего счастья?

Андрей свое счастье ковал сам, «не отходя от кассы». Он чувствовал, что вот теперь, здесь, в городе начнется, наконец, настоящая жизнь. Даже поступил в институт, едва вытянув проходной балл. Но тут случился 1991-й год. СССР превратился в недоразумение, Свердловск в Екатеринбург, или проще говоря – в Ебург, институт – в тыкву, и начались совсем другие дела.

Чисто-конкретно, в натуре.

– Эндрю, сегодня каждый житель Земли может стать космическим туристом. Но только на словах, на деле это могут позволить себе лишь очень состоятельные люди. Вы человек небедный, и фамилия ваша, как подсказывает википедия, относится к числу дворянских. Расскажите, откуда ваше состояние. Богатое наследство?

«Вот ведь неугомонная какая, как не американка, в самом деле», – подумал Андрей и тонко улыбнулся:

– Как вы себе это представляете: дворянское наследство в советской России? Нет, мое состояние никак не связано с моим происхождением. Все, что у меня есть, я заработал сам.

– Вы говорите так, будто это не Америка, а Россия – страна великих возможностей. Но ведь это не так. Для России обычно находят другие определения.

– Вы молоды, – снисходительно кивнул Андрей, – и не можете этого помнить, но в то время Америка победила в холодной войне, пыталась дружить со странами побежденного социалистического лагеря. К несчастью, Россия как обычно упустила возможность мирно сосуществовать. Россия – это страна упущенных возможностей.

– Когда вы это поняли? Или в этом вы тоже были уверены всегда, сколько себя помните?

Андрей задумался: а в самом деле когда?

Сначала была эйфория – страна гуляла вечный праздник. Нет, для кого-то это был пир во время чумы, но и плевать. Тех, кто не нашел себе места в новой жизни, не подсуетился вовремя, кто жил по бабушкиному завету «где родился, там сгодился», было совершенно не жалко. Андрей не считал их людьми, почитая быдлом. И имел на это полное моральное право: а с чего бы вдруг ему беспокоиться о чужих, когда к тому же быдлу он причислял собственных родителей и тупицу-сестрицу, залетевшую в пятнадцать от местного сельского «авторитета», который через пару месяцев угорел в бане по пьяной лавочке?

Сам Андрей место нашел быстро и понял, как надо делать дела. Причем крутил он их ловко, зная меру, не наглея и всегда принимая нужную сторону в любой разборке. Сперва были ларьки и фарцовка, что стала называться солидным словом «бизнес», потом дела пошли посерьезнее, потом случилась приватизация и правильно отхваченные и не менее правильно вложенные приватизационные билеты. Не два-три ваучера, отданные в банк-однодневку, нет, Андрей быстро понял, что приватизационный билет в неумелых руках просто ничего не стоящий кусок бумаги, а в умелых эти бумажки открывают возможность, становятся билетом в те круги, где продолжался праздник. И он не упустил свой шанс и отхватил счастливый билет.

Институт он не кончил, было не до него. Тут уж либо учеба, либо бизнес. Но диплом получил. Это оказалось совсем не так сложно, при наличии денег. И профессор, что еще вчера гонял его на пересдачи, называя дебилом, сам вручил Андрею корочку о высшем образовании, произнеся проникновенную речь и подобострастно улыбаясь. Тогда же Андрей примерно таким же образом получил капитанские погоны, чуть позже «защитил кандидатскую» и окончательно порвал с прошлым, поменяв фамилию.

Серьезный делец с фамилией Ковырялов выглядел примерно так же, как звезда эстрады и кумир молодежи с фамилией Подрывай. Потому Андрей нарыл список дворянских фамилий, выбрал себе неброское, но благозвучное Бежин и нашел по сходной цене подлинные документы, подтверждающие его родство с этим древним родом.

Вот только вокруг опять возникло ощущение болота. Ебург больше не казался большим городом, скорее большой деревней, из которой хотелось вырваться. И Андрей рванул в столицу.

В телевизоре натужно шутили бывшие КВНщики, в передачах все больше говорили про НЛО и инопланетян, только теперь без академика и совсем уж на полном серьезе. Привычно пьяный глава государства поздравил страну с новым годом фразой: «Я устал, я ухожу».

Под этот карнавал Андрей вырвался из очередного болота, сошел с поезда и шагнул на площадь трех вокзалов.

ПреведЪ, Москва!

А потом… Ощущение болота усиливалось с каждым годом. Нет, Андрей барахтался, плыл, выплывал, топил кого надо, а кого не надо – чуть притапливал, держа за яйца, чтоб неповадно было. Но становилось очевидно: праздники прошли, настали будни. Возможность легкой наживы осталась позади. На трон вместо прибухивающего весельчака сел царь, поддержанный быдлом.

Жизнь для людей, к коим Андрей причислял себя, постепенно заканчивалась.

Нет, он по-прежнему крутил бизнесы, выводил активы: не держать же их, в самом деле, здесь, где родился? – но все чаще оглядывался на Запад. Там явно было лучше, чем в этом вечном ГУЛАГе, где, как было верно подмечено, половина страны сидела, а вторая – охраняла.

В телевизоре пел под гитару хитрожопый ушастый юморист, пытающийся покусывать систему и вместе с тем привычно подкармливаясь из ее кармана. Гремели политические шоу. Про инопланетян больше не говорили, да и академиков в телевизоре не осталось, их заменили эксперты всех мастей, не отличающиеся ни знанием, ни критическим мышлением, а только умением громко орать. Правда появился интернет, но там гуляли все те же песни того же ушастого юмориста, а те же эксперты рассказывали истории про плоскую землю и рептилоидов, которые правят миром.

Нет, иногда среди всего этого случались люди от политики и искусства, которые честно говорили все, что думают про Рашку-парашку, но их было ничтожно мало, видно, правы были те, кто говорил, что царь душит инакомыслящих.

Андрей окончательно приуныл. А потому, когда в один февральский день у царя потекла крыша, а быдло в честь этого возликовало, он громко сказал: «Нет войне!» – сел в бизнес-джет и улетел за океан в ту замечательную мирную страну, которая никогда ни с кем не воевала, а только вводила контингент, несла демократические ценности и продавала оружие.

Прощай, немытая Россия.

Прощай, кринжовая Moscow, ты не френдли.

– Эндрю, вы одним из первых вступите в живой контакт со Старшими. Какие испытываете ощущения от этого? Это волнительно?

Андрей посмотрел на изрядно надоевшую журналистку, на молчаливого оператора с камерой. Они будто специально всем своим видом символизировали застой, гнилое вонючее болото.

– Это счастье, – сказал он, давя в себе желание добавить: «Прощайте, неудачники!» и рассмеяться этим двуногим тварям в лицо. Ничего, скоро он выдохнет.

Старшие появились вдруг.

Сперва, как ни странно, в телевизоре. Просто взяли и каким-то образом транслировали себя на все экраны планеты разом: «Здравствуйте, земляне. Мы готовы к контакту». Андрей, скучающий на побережье в Калифорнии, вспомнил скопом и болгарскую слепую с ее предсказаниями, и НЛО, и рептилоидов. А еще понял – это шанс, его шанс вырваться с этого дерьмового шарика, на котором, как уже стало очевидно, все давно превратилось в болото.

После первой инопланетной трансляции случился бум.

И подобные единовременные выходы в мировой эфир тут же прекратились. Не то Старшие поняли ошибку и решили не доводить население до панического состояния, не то – что вернее – власти взяли все контакты под свой контроль. Но Андрей не относился к простым смертным, а потому быстро нашел нужные связи и выяснил все, что было нужно.

Старшие в самом деле ограничили контакты, сузив их до общения с теми, кто реально мог выйти на орбиту. Сами инопланетяне на Землю спускаться не собирались. Корабль внеземной цивилизации гордо болтался на орбите в ожидании, и Андрей мог понять Старших: он и сам не стал бы сходить до низов. Зачем? Проще подождать, когда снизу появится кто-то, с кем можно говорить. Если не на равных, то хоть как-то.

Способными быстро выйти на орбиту оказались немногие. На исторической родине как всегда колебались, несмотря на возможности, зато в U.S. быстро подсуетились настоящие дельцы. Узнав об этом, Андрей не стал стоять в стороне, он не пожалел средств, поднял старые контакты, наладил новые с прохиндеем-укурком и его компаньоном, что годами качали деньги американских налогоплательщиков под свою компанию «ИгрекКосмос», и ухитрился отхватить билет на космический корабль, увозящий первых туристов-контактеров из грязного настоящего в светлое будущее.

Андрей покидал Землю без сожаления. Он всегда, всю свою жизнь, уходил оттуда, где нагажено.

Кто-то однажды сказал ему, что сбежать самое простое. Сложнее остаться и убрать, навести порядок. Особенно, если нагадил сам. Кто это был? Кто-то из быдловатых родственничков или дешевка-профессор, что заискивающе улыбался, вручая ему купленный диплом?

Неважно.

Андрей поднимался на борт новейшего космического корабля с чувством гордости. Он – Андрей Степанович Бежин, урожденный Ковырялов – был среди первых, кто сбегает из этого гадюшника.

Это в прежние застойные времена космос был достижением науки. Сейчас он, а вместе с ним и наука – достижение капитала. Это тогда в советском ГУЛАГе первым мог стать деревенский парень с блестящей улыбкой. Сегодня первыми становились те, кто поимел весь этот гребаный мир.

Люди, а не тупое быдло.

И с деревенским парнем этих новых первых роднила только улыбка. Хотя и улыбка у них была круче – широкая, белоснежная стоимостью в несколько миллионов.

А быдло пусть остается там, в плену устаревших моральных скреп и придуманной псевдофилософской рефлексии.

Андрей улыбался всю дорогу: когда садился в кресло, когда взлетали, когда включились перегрузки, когда пошла стыковка со сверкающим инопланетным кораблем, когда разрешили покинуть свои места и переместиться к стыковочному модулю.

Он плыл к нему вместе с другими сияющими, сытыми, богатыми. Теми, кто заслужил право быть первым, поимев вторых, третьих, сотых и еще сколько-то там миллиардов, до которых вообще никому нет дела. Потому что нормальный человек думает только о себе и ищет, где лучше. И всегда смотрит с надеждой в лучший мир, а не по сторонам в гнилом мирке, в котором родился.

Возле шлюза возникла толчея. Андрей остановился и выглянул в иллюминатор.

Вблизи инопланетный красавец корабль выглядел невероятно огромным и сверкал, как айсберг на солнце.

«Интересно, они тоже смотрят на нас с надеждой?» – подумал Андрей и нырнул в кишку стыковочного шлюза. Включилась искусственная гравитация, и он встал на ноги. Надо же, даже это у Старших продумано лучше – для людей.

Стыковочный шлюз отображался на смотровой панели командного отсека. Сюда же выводились данные с рамок-детекторов, через которые проходили земляне. Капитан и его помощник – антропоморфные ящеры, в которых любой фанат конспирологии опознал бы, должно быть, рептилоидов – наблюдали за процессом перехода с охотничьим азартом.

– Смотри-ка, Эгью.

– Хороший экземпляр, – согласился помощник. – Знаешь, Ыр, меня всегда поражало, с какой радостью они к нам идут. Интересно, о чем они в это время думают?

Капитан повернул к Эгью ящероподобную голову.

– Не говори глупости, это примитивная форма, о чем они могут думать? Во, еще один!

Через рамку детектора как раз проходил Андрей, силуэт его на смотровой панели светился всеми цветами радуги.

– Вот этого оторвут вместе с конечностями, Ыр!

– Да, хорошая гнильца. С душком. Правильная. Выдержанная. Слушай, Эгью, а давай не будем его продавать, оставим себе. Он хорошо пойдет под тот рислинг, что привез с Центравры Парахтокор. В конце концов заслужили же мы с тобой отборную деликатесную закуску.

Юлиана Лебединская

Няшки-двойняшки

День Х, космодром на Теллуре, Федерация

Моя дорогая, Няшечка-Ташечка!

Я улетаю. Уже лечу, космолет стартует через несколько минут. Ни дня, ни секунды не могу больше оставаться на этой жуткой ужасной планете! И – вообще, ни на одной планете Федерации. Я улетаю на Новую Землю, цивилизованную планету Союза Шести. После сегодняшних новостей… Ну ты же все знаешь… Знаешь ведь? Не можешь не знать! Ты ведь прямо там. И угораздило же тебя поехать к нашей тетке именно сейчас… Угораздило тетку родиться на Мауи-9! Ах, моя дорогая Таша, ты там хоть жива? Я пыталась до тебя дозвониться, но связь барахлит. Из-за этого всего.

Из-за этого всего я и улетаю. Наша Федерация напала на несчастную Мауи-9, и Теллура в числе других планет поддержала это варварство. И все потому, что Мауи-9 снова захотела присоединиться к Союзу Шести. Прошлый раз им удалось помешать, не пустить бедную планетку в Союз, а теперь боятся, что второй раз не получится.

Говорят, отхватили уже половину планеты. Другая – под Союзом. На чьей вы стороне оказались? Я не очень поняла пока…

Мне стыдно! Мне ужасно стыдно за нашу Теллуру и за всю Федерацию.

Я улетаю с нашим продюсером, Костиком, он уже обещает мне благотворительные гастроли по Новой Земле. То есть нам, конечно же!

Забирай скорее тетушку, и прилетайте на Новую Землю. Я подыщу нам жилье на троих. Обоснуюсь здесь, все разведаю, чтобы вы прилетели уже на готовое место. Только прилетайте быстрее! Боюсь, как бы эти варвары не закрыли космопорты на Мауи-9.

Но пока еще они точно открыты! На обеих половинах.

Поспешите. Очень жду вас, цемки-цемки!

Твоя Няшечка-Фаташечка.

День Х, Мауи-9, Союз Шести

Привет, моя Няшечка-Фаташечка.

Ты права, на Мауи-9 исчезла связь с другими планетами. Обещают починить, но пока никак. Я рада, что ты уже в безопасности, хотя… Могла бы и подождать меня! Мы же все делали вместе! С тех пор, как без мамы с папой остались, только друг друга и держимся.

Впрочем, ладно, может и лучше, что ты уехала. Хоть ты успела. Не знаю, смогу ли вернуться быстро… Наша тетя Надя тяжело больна. Все гораздо хуже, чем она говорила по телесвязи! Она почти не встает с постели, не говоря уже о том, чтобы самой выйти из дома. Ее нельзя оставлять одну. Просто нельзя! Я не знаю, что мне делать. Я в ужасе. Федерация перешла все границы, Теллура слепо ее поддерживает, а я застряла здесь. С тетушкой Надей. Я постараюсь найти космолет, который возьмет на борт такого больного человека. Сейчас же они все переполненные! Здоровых не успевают вывозить.

Жизнь на этой планете только немного успокоилась за последние три года, и вдруг – здрасьте-приехали! Снова война. У всех паника! Хорошо хоть наша половина планеты – под Союзом. Повезло. Правда, наш район совсем рядом с границей, чуть Федерации и не достался. В последний момент Союз его отстоял.

Я в ужасе, в полной прострации!

Когда прилечу к тебе, надо будет срочно заказать релакс-сауну – по полной программе. Здесь вообще таких нет, представляешь?

До связи, цем-цем, твоя Няшечка-Ташечка.

Двое суток спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Няшка-Ташка моя ненаглядная, ты что, с ума сошла?

Немедленно выбирайся с этой планеты! Новости от вас совсем уже жуткие приходят, Федералы звереют. Я нам квартиру нашла, с тремя спальнями и одним залом. И студию звукозаписывающую уже подыскали. Нам, как беженцам, скидку сделали. Костик вовсю готовит нашу программу – огромное турне по городам Новой Земли в поддержку мира. О нас рассказывают в Системе Рекомендации Информации – я же себе чип поставила! И Костик – тоже. Сразу, как прилетели, так и очиповались. Теперь я могу усваивать информацию с помощью СРИ, Системы этой. У всех в Союзе такой чип стоит.

Нам такие песни уже пишут – закачаешься и обрыдаешься! В пику проклятым федералам.

А ты там застряла!

Быстро! Тетку – за шкирку, и – первым же космолетом! Если надо – арендуй его весь. Костик обещал деньгами помочь, только бы вытащить вас оттуда. Соберем все, что сможем, потом заработаем на турне. Втройне отработаем твой космолет. Только выбирайтесь оттуда. Немедленно!

Релакс-сауна ждет тебя (смайлик).

Цем.

Твоя Няшечка-Фаташечка.

Неделю спустя после дня Х, Мауи-9, Союз Шести

Привет, моя Фаташечка.

Я совершенно растеряна и не знаю, что делать. Мне очень плохо, я кажется, тут застряла надолго. Тетя Надя… Она не хочет улетать. Ни в какую. Она… Несет какой-то бред, я думаю, это связано с болезнью. Мозг отключается, а не только ноги. Я даже рассказывать не хочу, что она городит.

Но улетать не желает ни в какую!

Заладила: «Лети сама, деточка, у тебя вся жизнь впереди. А я здесь родилась, здесь и умру». Чтобы ты понимала, это самое вменяемое из ее слов. Дневник свой просит забрать – она там писала всякое о войне, а ее оставить.

Я не знаю, Фата, что делать! Если я ее брошу, она пропадет. Врача сейчас не дозовешься никакого. У всех паника.

Знала бы ты, как я хочу к тебе. Хочу записать новую песню, хочу в релакс-сауну, хочу просто пройтись по улицам и не слышать грохота разрывов. Боже, Фата, как вчера грохнуло совсем недалеко от нас. Думала в подвал бежать, но пока подняла тетю Надю, уже и утихло все.

Фата, я не могу ее бросить! Просто не могу. Она до туалета с трудом доходит, до подвала не добежит в случае чего.

Но как же я не хочу здесь оставаться сама. Я попробую снова ее уговорить. Но – уже не знаю, что придумать. Она не слушает меня. Она не хочет в Союз Шести. Наоборот, хочет перебраться на вторую половину Мауи-9, которая под Федерацией. Правда, похоже, это еще сложнее, чем улететь на другую планету.

Но я постараюсь что-то придумать. С планетой, конечно, а не с половиной федералов. Как только будут новости, сразу напишу.

Твоя Няшечка-Ташечка.

Две недели спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташка!

У нас гастроли вот-вот начнутся, а от тебя неделю ни слова! Что у вас там происходит? Бросай старую маразматичку и лети сама. Решила загнуться смертью храбрых, ее право!

А нас здесь ждут! Нас обеих, понимаешь? Мы же – «Няшки-Двойняшки», нас на всех планетах под этим именем знают, я не могу выступать одна. И Костик злится. Весь проект под угрозой.

Не молчи. Я знаю, что связь есть, хоть и паршивая.

Найми тетке Наде какую-нибудь золотокожую сиделку, будем платить ей отсюда.

И – давай уже, ноги в руки.

Цем.

Твоя Няшечка-Фаташечка.

Две с половиной недели спустя после дня Х, Мауи-9, Союз Шести

Привет, Фата.

Извини, что не писала. Связи у нас, действительно, не было. Повредили подстанцию и не одну. Только починили все недавно.

Фата, здесь реально страшно. Обстрелы постоянные. И знаешь… Все немного не так, как нам говорят. Не знаю, стоит ли сейчас писать об этом. Я хочу сама еще разобраться.

Тетя Надя по-прежнему не хочет уезжать. Заняться здесь вообще нечем. Только и следи, как бы по дому не бахнуло. Чтобы немного отвлечься, я начала все-таки читать ее дневник. Она вела его с начала войны на Мауи-9. И уже тогда бредила, похоже. А может, и не бредила, я окончательно запуталась.

К нам приходили ее знакомые – трое молодых ребят, коренных мауинян, приносили лекарства для нее, угощения. Они вообще ездят по вот таким беспомощным людям и помогают, чем могут. Сказала им, что я певица – они тут в глуши про «Няшек-Двойняшек» и не слышали, представляешь? Так вот, они мне предложили в какой-то детский дом съездить, спеть для детей. Я решила согласиться.

Может, хоть развеюсь немного, а то уже не могу в этих четырех стенах, скоро завою в них. Да и спеть уже хочется хоть кому-то. Пусть даже и детдомовцам золотокожим.

А вы не откладывайте гастроли из-за меня. В конце концов, я тут спою, ты там. Главное, что мы поем, верно?

Твоя Няшечка-Ташечка.

Три недели спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташечка, душа моя, ты заразилась от тетки слабоумием, не иначе!

Ну какой же это будет дуэт, если я останусь одна?

Впрочем, идея спеть перед детьми не так уж плоха. Костик одобрил. Скидываю тебе наши новые песни с нотами – особенно обрати внимание на «Смерть федералам» и «Позор позорным оккупантам»! Они – самые проникновенные.

В целом, будет неплохо, если ты их еще где-нибудь попоешь. В школах, там, всяких, или просто на площадях. Очень важно показать детишкам, что мы – с ними. Да и взрослым тоже. В таком ключе Костик даже не против, чтобы ты задержалась там. Сделаем из этого крутую пиар-акцию! «Няшка-Двойняшка дает гастроли под обстрелами. Несет идеи добра и мира несчастным золотокожим».

Да! Обязательно запиши выступление на видео. А главное – надень трусы на голову! Чуть не забыла – Костик решил, что нам надо выступать с трусами на голове в знак протеста против этой войны. Я уже закупила несколько новых кружевных пар!

Очень жду видео!

Твоя Няшечка-Фаташечка.

Три с половиной недели спустя после дня Х, Мауи-9, Союз Шести

Привет, Фата.

Вчера выступила перед детьми. Уж прости, трусы на голову надевать не стала. Не представляю, чем это может кому-нибудь помочь. Да и петь то, что вы прислали… Это же дети, им что-то детское нужно. Без войны и прочей жути. Этого им и так хватает.

В общем, видео прилагаю.

Ты знаешь, я боялась, что меня к дикарятам каким-то привезут, а они такие… Они так на меня смотрели… С таким теплом и таким неподдельным интересом. И глаза сияли, будто чудо увидели. Передать не могу словами. А в конце стали подходить и обниматься. Меня никогда еще так ни одна публика не встречала. Я под конец даже забыла, где нахожусь.

Я решила, что продолжу выступать перед детьми, ты права, им очень нужны тепло и внимание. Хотя бы такое. Слишком часто не получится это делать, не могу тетю Надю надолго оставить. Но время от времени – буду.

Как ваши гастроли?

Твоя Тата.

Месяц спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташечка-Няшечка, что ты такое прислала? Что ты им пела?

Что за чушь о крылатых качелях и счастливом детстве? Какой смысл в таких песнях? Еще бы допотопного «Антошку» вспомнила. Мы тебе что прислали? «Смерть федералам» слишком мрачная? Так там и повеселее были. Вот прилагаю еще три песни – специально для детей адаптированы. Спой обязательно и запиши на видео!

И кстати, какой именно это детдом был? Мы тут по СРИ усвоили, что федералы как раз недавно детдом и обстреляли. Не ваш?

А мы вчера выступили в первом городе. Под «Смерть федералам» зал взвыл, глянь видео. СРИ теперь всем рекомендует надевать трусы на голову в нашу поддержку! Уже видела пару человек на улице со стрингами на макушке.

И ты тоже не забудь в следующий раз их надеть. Это – новый символ Няшек-Двойняшек!

Твоя Няшечка-Фаташечка.

Месяц и пять суток спустя после дня Х, Мауи-9, Союз Шести

Фата, привет.

Не стала писать в прошлом письме… Да, обстрел был недалеко от нашего детдома. Я как раз последнюю песню допела. И – жахнуло у соседнего дома. Стекла зазвенели и пол дрогнул! Детей увели в подвал и там чай пили с тортиком, представляешь? Спрашиваю: страшно вам? А они: привыкли уже за столько лет… И улыбаются. Ты можешь представить?

И, знаешь что, Фата… Я лично вышла потом посмотреть на осколки от снаряда. Сфоткала и проверила по Сети. Такие снаряды есть только у Союза Шести. У Федерации ничего похожего нет. И это уже не первый такой случай!

И вообще, ты знаешь, местные жители совсем не хотели возвращаться в Союз Шести. Они ведь там уже были, и им не понравилось. От ваших чипов у них голова трещала. А Союзникам только ресурсы планеты были нужны, а на самих золотокожих плевать. Потому мауиняне и решили с ними распрощаться. Из-за этого и началась война пять лет назад. Союз Шести не пожелал выпускать добычу…

В общем-то, у нас все это и говорили в новостях, но я раньше думала, что Федерация нам врала. Однако сами мауиняне подтверждают!

Извини, не могу больше писать, надо продумать программу выступления, завтра едем в школу, везем подарки. Видео отправлю сразу после выступления.

И уж прости, но трусы на голове – так себе идея.

Твоя Тата.

Месяц и десять суток после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташечка-Няшечка, ты все перепутала. Война началась, потому что Федерация незаконно вторглась на планету, принадлежащую Союзу Шести. Это тебе любая СРИ скажет – ее надо слушать, а не глупых золотокожих. Они вообще не сумели со СРИ совладать в свое время, настолько тупые!

И про снаряды глупость какая-то. Федералы обстреливают каждый день всю планету, и свою половину, и нашу – мы постоянно это усваиваем.

Ты меня пугаешь. Надо было нам улетать еще пять лет назад, в начале войны! Не было бы сейчас всех этих проблем с тобой…

И ты опять спела не то, что надо. Костик недоволен… Впрочем, он не против, чтобы ты сначала «прикормила» детей обычными песнями, а потом, когда тебя уже полюбят, запела наши. Мы угадали? Это и есть твой план? Ждем новых видео…

Полтора месяца спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Таша-Няша, почему ты не шлешь новые видео? Ты выступила? Детям понравилось?

Я сегодня полгорода пробежала с трусами на голове, такую толпу трусоголовых собрала, ты бы видела! Это такое важное дело для всех нас! Мы всех спасем! Смерть федералам!

Ждем запись твоего выступления. Поставим его во все стримы СРИ! Ответь нам поскорее…

Месяц и три недели спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташечка-Няшечка, что-то ты заигралась со своими детьми…

Ведешь себя, как неразумное существо с Фиолетового Рассвета. Поешь не то, что надо, и – хоть бы слово написала, одно видео из вашей дурацкой школы бросила и все. Костик сердится. Перестань уже заниматься глупостями! Надевай трусы на голову и выступай против этой войны! Или ты – не с нами?..

Два месяца спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Таша?! Ты ответишь или нет?..

Из дневника Надежды, хроники войны на Мауи-9

…А ведь я тоже им верила. Словно овца последняя. Верила, что Союз Шести пришел, чтобы нас защитить. Еще тогда, семь лет назад, когда Мауи-9 первый раз вошла в его состав. Пока не увидела, что они только жрут ресурсы нашей планеты и усиленно навязывают свою СРИ. Жрут и в мозги дефекалят. Они не внесли ни копейки в развитие планеты! Не помогли ни одному мауинянину. При этом талдычили в своих стримах о новых рабочих местах, о том, какие большие стали зарплаты и пенсии у «счастливых золотокожих». Ага, кушайте не обляпайтесь! На деле же все стало еще хуже, чем до их пришествия.

А потом на нас свалилось совсем уж дичайшее вранье. И дичайшие события.

Протерпев два года, Мауи-9 объявила о выходе из Союза Шести. И тогда они пошли на планету войной. Федерация, которая обещала помочь, лишь мямлила невнятное, но спасибо хоть оружие поставляла. А между тем все космосообщество вопило, что именно она на нас и напала! Федерация, в смысле. А доблестный Союз нас защищает. Глаза бы не видели таких защитничков… А ведь находились те, кто им верил, – даже в самой Федерации.

Два с половиной месяца спустя после дня Х, Мауи-9, Федерация

Дорогая Фата!

Прости, что так долго не писала и не выходила на связь. Почти все это время мы с тетей Надей провели в подвале, к счастью, успела ее туда увести. Бои за наш район шли жуткие, но теперь он под Федерацией!

Сказал бы мне пару месяцев назад кто-то, что я этому обрадуюсь, засмеяла бы! Но после всего, что я тут насмотрелась и наслушалась…

Знаешь, Фата, я не писала еще потому, что кто-то, похоже, взломал нашу переписку и увидел мои слова про снаряд Союзников. Приходили домой с расспросами. К счастью, тетя Надя уговорила, что я просто «молодая и все не так про снаряд поняла». Чаем их угощала, суетилась, ковыляла по квартире. Эх, не видели они ее дневника… Убрались, в итоге. А ее потом как начало трясти, давление подскочило. А я и писать тебе боялась, вдруг опять что-то прочтут.

Но теперь хоть могу вздохнуть спокойно! Да, еще много проблем, но хотя бы можно не бояться правды.

Я продолжу петь для детей и на этой стороне. Им это очень нужно. Да и мне – тоже.

Твоя Таша.

Два месяца и восемнадцать суток спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

Ташка-Няшка, что ты там пьешь или куришь?

Ты совсем крышей поехала? Тетки маразм заразен?

У меня волосы дыбом встали на всю длину, когда твое письмо прочитала! Или – ты шифруешься так, на случай, если федералы почту проверят?

Федерация – наш враг! Она начала войну против ни в чем не повинной планеты, а ты ее поддерживаешь, получается? Я тут изо всех сил борюсь против войны, трусы с головы не снимаю, а ты что творишь?

Возьмись за ум уже, ты же не тупое существо с Фиолетового Рассвета! Оно и то умнее тебя!

А район ваш скоро к Союзу Шести вернется. Как и вся Мауи-9! Мы это четко усвоили. Планета будет наша! Смерть федералам!

Приходи в себя уже.

Твоя Няша-Фаташа.

Три месяца спустя после дня Х, Новая Земля, Союз Шести

…эй, ты чего замолчала? Ты там жива? Мои письма получила? Посмотри на нашу новую акцию против войны! «С трусами и без трусов против войны!» – называется. Сегодня мы прошлись по городу с трусами на голове и без всей остальной одежды. Вообще. Теперь мы точно остановим войну!

Смерть федералам! Планета наша!

Три месяца и пять суток спустя после дня Х, Мауи-9, Федерация

Фата, привет!

Извини, что не писала. Готовилась к большому благотворительному концерту! Выступали разные артисты, и я в том числе. На него слетелись люди со всех уголков Федерации, а кое-кто даже из Союза Шести. Не побоялись под обстрелами. А еще – онлайн-просмотры. Очень много онлайн-просмотров! Мы столько денег собрали! Теперь купим много чего для мауинян. Еду, лекарства, одежду, кому-то дома починим… В первую очередь тем, у кого дети маленькие, или старикам одиноким. На всех не хватит. Но мы не остановимся. Будут еще концерты.

Прости, но твое видео с голым шествием я комментировать не буду. Хорошо, что мама его уже не увидит. А тете я, пожалуй, показывать не стану.

И, извини, но Федерация – не враг, а наша родина, если ты вдруг забыла. И мы с тобой столько лет в ней прекрасно жили и даже карьеру поп-певиц делали. Успешную. Ни в чем себе не отказывали. У каждой – по квартире. Для двух сирот не так уж и плохо.

Советую вспомнить об этом и заодно послушать кого-нибудь, кроме ваших СРИ. Отправляю тебе сканы тетиного дневника. Почитай на досуге. Только следи, чтобы никому на глаза не попались.

Твоя Таша.

Из дневника Надежды, хроники войны на Мауи-9

…я нашла его недалеко от дома. Раненого солдата из Союза Шести. Первая мысль была пройти мимо, не заметить, забыть… Сколько они здесь бед натворили! Они ведь коренных мауинян даже за людей не считают, хотя у них те же две руки, две ноги, голова круглая. Только цвет кожи другой. Я – не коренная мауинянка. Но стала одной из них за все эти годы.

Пусть у нас с «золотокожим» мужем не могло быть детей, любили мы друг друга так, как не всякие однопланетяне могут.

В общем, я и прошла мимо, но потом… Вдруг скулеж в спину: «Ма-а-ама-а-а». Я едва на асфальт не села, их же снарядами разбитый. Какая я тебе мама? Мамой ли была, когда по городам лупили, по моей вот этой улице бабахали и ржали? Сами видео вываливали в Сеть со ржачем. Пьяные были, небось. Потом протрезвели, сказали, что это Федерация стреляла. Но люди-то видели…

И все же… Не знаю, зачем я вернулась, взвалила его себе на плечи, приволокла домой. «Скорую» тогда бесполезно вызывать было, не справлялись «скорые». На половину вызовов просто не откликались. Да и половина врачей разбежалась с началом войны.

Вот, думаю, загнется он сейчас у меня, а мне отвечать, овце старой! Но все же притащила, уложила, рану обработала – не такая уж тяжелая была, просто крови много потерял. Валялся долго, видимо.

Ох овца, овца, я старая барашка! Меняю бинты, а у самой сердце, как собачий хвост колотится. Оклемается ведь – зарежет, как… овцу!

А он оклемался и… В глаза не смотрит, уходить собрался, а потом – руки целовать. «Прости, – говорит, – век бы эту войну не видел. Сам не знал, во что вляпываюсь, когда контракт подписывал. Пока пару приказов не получил, к которым готов никак не был. После этого, считай, сам под удар и подставился».

А я ему: «Так куда ж ты идти собрался? Слабый еще… Зовут-то как?» Овца, как и есть, старая.

А звали его Данилой.

Три с половиной месяца спустя после дня Х

Межпланетный звонок: Новая Земля– Мауи-9

– Ташка?! Алло! Я наконец-то до тебя дозвонилась! Сигнал пробился!

– Здравствуй, Фата. Рада слышать.

– Серьезно, рада? – кислое хмыканье. – А я думала, ты совсем уж от нас отказалась. После того бреда, что мне прислала.

– (вздох) И в чем же ты углядела там бред?

– Да хотя бы – о нашей карьере! Карьеру сделали?! Это ты называешь карьерой? Да в Союзе Шести мы бы могли в десять раз, в сотню раз больше получать! В Федерации нас вообще не ценили. Мы жалкие копейки получали, как для звезд.

– Надеюсь, ты уже получаешь свои миллионы на Новой Земле?

– Я?! Да я… Я же против войны борюсь! Мне некогда. Думаешь, легко с трусами на голове мотаться? Пока ты там ерундой занимаешься, я изо всех сил здесь стараюсь для нас всех! Нам еще и аренду подняли за звукостудию. Мол, мы уже и не беженцы почему-то.

– Какой добрый Союз Шести…

– Да ты… Да что ты понимаешь! Это все из-за Федерации! Из-за нее нас не любят нигде! Она войну начала!

– Неужели?

– Да! А ты думала, я поверю бредням нашей тетки? Да она же маразматичка! У нее же маразм пожизненный! А потом еще и инсульт! Как ей вообще можно верить?

– У всех остальных мауинян тоже маразм?

– Да они же тупые! Золотокожие твари! Они ведь даже не люди! Мы же их защищаем, а они – просто неблагодарные и тупые существа.

– Именно поэтому Союзу Шести так нужна эта планета?

– Что? Да ты… Ты тоже тупая! Ты не соображаешь ничего! Вас там облучают, наверное. Ты тупее самого тупого существа с Фиолетового Рассвета. Ты… Ты…

– Знаешь, Фата, что-то связь прерывается. Всего хорошего.

– Ты не хочешь слушать правду! Правда глаза колет! Ты…

Конец связи.

Полуночный разговор на Мауи-9

– Ты что ж это? Ты чего тут нюни распустила? – Надежда выбрела на звук – жалобное поскуливание, напомнившее что-то из прошлого.

С трудом поднялась с постели, доковыляла до кухни.

Там рыдала племянница.

– Тетя? – увидела, поспешно вытерла глаза. – Ты зачем встала? Как ты вообще поднялась сама?

– Я еще вам всем станцую, не то что встану! – Держась за руку племянницы, она добрела до мягкого кресла, рухнула в него. Силы закончились. – Ты бы видела, как я танцую. Вы, вот, поете с сестрой, а я танцевала! Даже еще три года назад выплясывала для наших молодцев, которые планету защищали. Они, конечно, хихикали, глядя на скачущую под музыку бабку, но видно было – по-доброму хихикают.

– Уверена, ты прекрасно танцевала, – всхлипнула Таша.

– Так чего ревешь? Что стряслось-то?

– Сестра моя…

– Няшка-двойняшка твоя.

– Да. Она мне такого… Такого наговорила. Дозвонилась в кои-то веки. Лучше бы не дозванивалась. – Сквозь всхлипы и слезы Таша пересказала разговор.

– Всегда я говорила, что вы разные, – задумчиво проговорила Надежда. – Хоть и лицом похожи, в детстве вас все путали. Только не я.

– Почему люди… такие? – выдохнула Таша.

– Кто ж их разберет людей? Иногда враг оказывается другом, а родная сестра… Ты сама видишь.

Она прикрыла глаза и замолчала.

А племянница потянулась за дневником.

– Он обрывается, – сказала Таша, пролистав страницы. – На возвращении Данилы домой.

– О-о-о, мы ведь с ним столько дел провернули! Старая овца еще тряхнула костями! Он, когда вернулся, нашел других таких же – выживших и понявших правду об этой войне. Получавших приказы «валить мирняк и сваливать на федералов». Они целый Форум Вернувшихся создали. Но, чтобы попасть туда, нужно было столько систем СРИ обойти, что мозги взрывались. Только на сильном обезболивающем и можно было обойти защиту.

Она сдавила виски, отгоняя фантомную боль.

– Я помогала им, чем могла. Все, что узнавала здесь, передавала Вернувшимся. А дневник перестала вести, чтобы не попался никому на глаза. Не навредил им. А потом, три года назад у нас случился прорыв. Некая барышня сошла с ума и вывалила в Сеть такое! Доказательства вранья об этой войне из первых рук. На самом высшем уровне сведения собраны. Скандал был всепланетный. Конфликт на Мауи-9 после этого и заморозили. Барышня исчезла без следа куда-то. Говорят, к этому как-то был ее муж погибший причастен, тоже из Вернувшихся. Но – что может погибший?

– А Данила? Вы еще виделись?

Надежда помотала головой.

– Он тоже исчез. За многими Вернувшимися пришли, и больше их никто не видел. Вот только поздно было. У Федерации после этого скандалища развязались руки, она наконец-то решила в полную силу заступиться за Мауи-9. Правда, тоже не сразу… Три года ждала.

Она вздохнула.

– А я когда поняла, что Данила… Что нет его больше… Тут-то у меня инсульт и случился. Смерть мужа перед самой войной и то легче пережила. А может, все дело в обезболивающих этих ради Форума. Эх, овца я, овечка.

Таша молча взяла ее за руку.

Четыре месяца спустя после дня Х

Прощальное письмо, Мауи-9 – Новая Земля

Здравствуй, Фата.

Сегодня не стало тети Нади. Ночью случился второй инсульт. Я до утра сидела у ее кровати. Мы с ней очень много общались последнее время. А вчера вечером она подошла, взяла меня за руку и сказала:

– Как я рада, что ты здесь. С нами. Мне больше не страшно.

А что именно страшно – не объяснила. К утру ее не стало. А впрочем, глупости все это. Она все еще здесь, со мной. В этих стенах, на страницах дневника, в стареньких чашках для чая… Она навсегда останется со мной, и плевать на смерть.

Впрочем, не знаю, интересно тебе все это или нет.

Вчера Мауи-9 покинули последние солдаты Союза Шести. Мы теперь свободны – от войны, от их СРИ, от их притязаний… Да, впереди много работы по восстановлению планеты, но – это уже ерунда. Самое страшное позади.

Как бы мне хотелось отпраздновать это вместе с тобой. И оплакать тетю Надю вместе с тобой. И строить здесь новую жизнь – тоже вместе. Мы ведь всегда все вместе делали. Что же случилось теперь?

Можешь не отвечать. Я знаю, что ты скажешь.

Прощай, Фата. Надеюсь, однажды ты найдешь свое счастье.

Непохожая на тебя двойняшка, Таша.

Четыре месяца и трое суток спустя после дня Х

Открытое видеообращение, Новая Земля – Мауи-9

– Вы готовы? Камеры, пуск!

В кадре широко улыбается кареглазый брюнет:

– У нас в гостях одна из знаменитых Няшек-Двойняшек – Няшечка-Фаташечка. Итак, дорогая Фата, что бы вы хотели сказать своей сестре, оставшейся на Мауи-9?

В кадре появляется рыжеволосая девушка, лицо ее искажено от злости, на голове – ярко-красные кружевные трусы с подсветкой. Она моргает, наклоняется к камере и кричит так, что у всех вокруг закладывает уши:

– Таша! В последнем своем письме ты написала, что мы не похожи. Да! Ты абсолютно права! Ты – жалкая предательница! Ты продалась федералам! За сколько ты им продалась? Пока я здесь боролась за мир и справедливость, ты только и делала, что играла на руку федералам! Вместе с нашей маразматичкой-теткой! Надеюсь, она горит сейчас в аду! Я надеюсь, и ваша Мауи-9 сгорит в аду! Со всей Федерацией вместе! ГОРИТЕ В АДУ!!! У меня больше нет сестры! Ты – жалкая предательница! Я стану богатой и знаменитой здесь, а ты там сгоришь в аду! Ты… Ты…

– Спасибо, Фата. Это было прямое видеообращение знаменитой Няшки-Двойняшки, – зрителям несколько натянуто улыбается брюнет-ведущий. – А теперь мы переходим к…

– В аду-у-у-у-у-у… – доносится за кадром.

Четыре с половиной месяца спустя после дня Х, Мауи-9, Федерация

Таша нажала на «стоп», выключая видео. Она долго не хотела его смотреть – могла представить, что увидит, после всех писем Фаты. Последние становились все злее и агрессивнее, в итоге Таша вообще перестала их читать и отвечать, разумеется, тоже.

Видимо, это злило сестру еще сильнее.

Таша взглянула на экран ноутбука – на фото, где они с Фатой обнимались и с улыбкой смотрели в камеру. Фото сделано после одного выступления, три года назад. В прошлой жизни.

– Надеюсь, однажды ты найдешь свое счастье, – тихо пробормотала она, закрывая ноутбук.

И – потянулась к дневнику, лежащему на прикроватной тумбочке.

Дневнику Надежды.

Она продолжит его. И закончит.

На этой планете наступит счастливое время.

Надежда должна сбыться.

Михаил Савеличев

Теплые едрени

Совет Пяти появился в точно назначенный срок, то есть опоздав на положенные их статусу пятнадцать минут, и в полном составе – все семеро. Впереди процессии, как и полагалось по иерархии, вышагивала Прима, а за ней на цыпочках в обтягивающих штанах с гульфиком и в колпаке с бубенчиками двигался Шут, отпуская фирменные несмешные шуточки и делая танцевальные па. Далее в несмываемом гриме репрессированной в тягости калмычки переваливаясь шла Звездочка-Жалейка, за ней куталась в огромную мохнатую волчью шубу мадам Дубленкина, хронически простуженная злыми ветрами русской культуры, в сопровождении Рыбины, ее статс-секретаря, а замыкал процессию Совесть, только-только со съемочной экспедиции масштабной эпопеи «Архипелаг ГУЛАГ», которая должна была затмить известную застойную и насквозь лживую эпопею «Освобождение», которую в народе метко прозвали «Почему мы не пьем баварское пиво».

Сам же Почетный Председатель Совета, автор бесконечных бестселлеров на тему Правды о Русской Истории, выходящей в его фирменной серии «Россия – ублюдок мировой Истории», сенсей Плохиш уже занял свое место, нервно щипая Голубчика за всяческие места. Строго говоря, Голубчик в Совете не состоял, поскольку не являлся даже кандидатом в меритократы, а уже тем более не входил в славную когорту потомственных креаклов, поскольку его предкам не довелось пройти крутые маршруты ГУЛАГа, сражаться в святой Белой Гвардии и держать фиги в кармане при получении государственных и ленинских премий ввиду их рабоче-крестьянского происхождения, но в который раз, разглядывая восседающих на свои места членов Совета, ему хотелось верить, что и он когда-то…

Твердые как щипцы пальцы сенсея ущипнули Голубчика за ягодицу, на которой еще не зажил след от плетки, и Голубчик невольно взвизгнул. Плохиш довольно захекал. А когда весь Совет устроился-таки за столом, за исключением Шута, который попытался свернуться клубочком на необъятных бедрах Примы, но откуда его согнала ручная болонка хозяйки, а также самого Голубчика, присевшего на корточки рядом с сенсеем, поводя головой в чересчур тугом ошейнике и наморднике, Плохиш наконец-то произнес трескучим голосом:

– Господа меритократы, у меня для вас пренеприятнейшее известие…

– К нам едет ревизор? – Жалейка блеснула знанием театрального репертуара, а мадам Дубленкина недовольно зыркнула на Рыбину, которая еле успела начертать на грифельной доске полагающуюся подсказку.

– Гоголь, да? – Мадам Дубленкина прочла подсказку, решив, что лучше поздно, чем никогда.

– Люблю я гоголь-моголь по утрам! – тонким голоском возопил Шут, в яростном сражении с кусачей болонкой все же отвоевав для себя кусочек правого бедра Примы.

Совесть молчал, пребывая в глубочайшей задумчивости о трагических судьбах русского народа, по тупости своей отказавшегося от немецкого ярма в пользу татарского ига, о чем и должен был быть очередной великий фильм великого режиссера, а потому Плохиш продолжил:

– Мне сегодня приснилась крыса, во-о-от такая. – Сенсей раздвинул руки, словно собираясь обнять необъятную Приму.

– Голубчик, – прохрипела Прима, как обычно бывало, когда после долгого молчания ей приходилось вновь настраивать голосовой органчик, и Голубчик даже вздрогнул, не сразу поняв, что Прима обращается вовсе не к нему: – Голубчик, а нельзя ли ближе к делу?

– Ближе к телу! – возопил Шут и ткнулся дурацким колпаком в напластования жировых складок хозяйки. Прима похлопала остроумца по попе. Болонка ревностно заворчала.

Совесть почесал сальные волосы и раздавил ногтями попавшуюся вошь. Невозможно думать о русском народе и не быть вшивым, немытым, паршивым.

– Ближе к делу? – Плохиш выдержал драматическую паузу и рубанул:

– У нас объявился МТА! Эм-Тэ-А!

– А-а-а-а! – тонким голоском остроумно передразнил шут. Болонка тявкнула.

Рыбина заскрипела мелом по грифельной доске, поднесла к глазам мадам Дубленкиной.

Мадам Дубленкина вздрогнула, поежилась, запахнула потуже шубу, словно на нее дохнули стужей.

– Никаких эм-тэ-а нет и быть не может, – пробурчала мадам Дубленкина, успокаивая саму себя. – Моя редакция их всех вот где держит. – Она вытянула из рукава шубы исхудалую, похожую на птичью лапу руку и стиснула костлявые пальцы с пожелтелыми ногтями, похожими на вороньи когти. – Я лич-но, понимаете – лич-но! – этим занимаюсь. Рыбонька, ты что-то об этом знаешь?

Рыбина помотала головой, моргнула снулыми глазами без ресниц и бровей.

– Эм-тэ-а, эм-тэ-а, – пробурчал, неистово почесываясь, Совесть. – Развели, понимаешь… Всяк себя бумагомаракой считает… Вот у нас, в кино, с этим… эта-а-а… проще… Ни одна вошь… – Совесть отловил очередное насекомое и прижал к ногтю. – Я давно говорил… эта-а-а… никаких книжек… одно это… или два… хе, ну, кино там, или сериал… Нет же, вот и крысы завелись…

Плохиш поморщился, ибо в этом вопросе с Совестью они не сходились категорически. Совесть неоднократно пытался протащить через Совет рекомендацию запретить чтение, а для начала отменить грамматику в школе, как и преподавание литературы. Жалейка с восхищением смотрела на Совесть – он снимал ее в очередном великом сериале про тяжелую судьбу жены репрессированного генерала, которую держал в своем подвальном гареме инфернальный Берия, и той лишь чудом удалось избежать гибели в чудовищной мясорубке, с помощью которой садист Лаврентий Палыч превращал надоевших пленниц в нежнейший фарш для хинкали.

Если Совести удастся собрать кворум, то сенсей с мадам Дубленкиной и впрямь могли лишиться куска хлеба с маслом и черной икрой. А тут еще эта МТА…

Прима пощекотала Шута под подбородком и прохрипела с элегантностью ржавой лебедки:

– Ну, купите ее, в первый раз, что ли? Чего там этому не хватает? Квартиры? Машины? Тоже мне… выеденное яйцо. – Шут громко заржал над остроумной шуткой Примы.

– Где оно обитает? – оживилась мадам Дубленкина. – Вы действительно, Плохиш, любите попугать этими вашими снами… я вот вашу последнюю книгу редактирую, так такие перлы встречаю… У вас есть ее и-мэйл? Или страничка в Фейсбуке? Неужели нам вас учить? Господин Матрасов действовал порасторопнее.

Голубчик почувствовал, что сенсей сейчас взорвется и как всегда наговорит мадам Дубленкиной все, что он думает о той когорте в е р н ы х, которых она собрала в своей именной редакции, словно кунсткамеру, поскольку каждый писатель, по мнению мадам Дубленкиной, должен обладать неким, желательно физическим, хотя и моральным тоже, изъяном. Один из ее клевретов работал пограничником на швейцарской границе, в свободное от написания скучнейших романов пропускавшим или НЕ пропускавшим бывших соотечественников-мигрантов на благодатные альпийские кущи. Другой / другая мучительно искало гендерной определенности, делая операции то по превращению себя в женщину, то в мужчину, и, наоборот, строча при этом опусы про однополые отношения в жуткие советские времена. А тот же господин Матрасов на камеру исполнял перформансы по жесткому сексуальному насилию над предметами домашней мебели и утвари, пока не скончался скоропостижно, подцепив от любимого матраса какую-то неизлечимую венерическую хворь. При этом мадам Дубленкина имела удивительную власть над владельцем Главного издательского дома «ГЛАВЛИТ», и именно от ее мнения зависело литературное будущее не только сенсея, о чем тот в пылу прений подзабыл, но и Голубчика.

– У МТА нет и-мэйла, фейсбука, телеги и даже, прости господи, контакта, – как можно суше проинформировал Голубчик, и за столом Совета Пяти воцарилась недоуменная тишина.

– Как такое возможно? – проскрипела Прима, а Шут даже не смог отыскать в своем репертуаре подходящей пошлой шуточки.

– Это все равно что писать на бумаге чернилами. – Мадам Дубленкина поежилась, вспоминая героическое прошлое, когда она, будучи юной диссиденткой, по ночам на к у х н е тщилась переписать от руки «Архипелаг ГУЛАГ». С тех пор у нее на указательном пальце и осталась жесткая мозоль, которую она выкусывала, вынося вердикт очередной самотечной рукописи, которую идиот-редактор посчитал достойной ее, а не Рыбины, внимания.

– Именно так МТА и делает, – заверил Голубчик, сверившись с досье.

Совет Пяти загрустил.

Поначалу сенсей хотел даже расщедриться на почти новую «Теслу», которую приобрел на гонорар, но тут же вспомнил, что за Кольцом жизни нет, как не может там быть и электричества, тем более в избах, где до сих пор теплятся лучины и лампадки, что вызывало у того же Совести приступы черной ностальгии и регулярные позывы уехать куда-нибудь в Бердичев или на Соловки. Поэтому сейчас Голубчик вел по широким проспектам столицы древний «Лексус», физически ощущая на себе сочувственные и презрительные взгляды автовладельцев, рассматривающих проезжающий мимо них автохлам. Впрочем, у Голубчика имелось нечто, что должно было компенсировать его временное унижение, хотя сенсей мудро назвал это маскировкой, а именно «Ананас» самой последней модификации, на который Прима самолично записала песню в собственном исполнении, Жалейка – свой последний сериал, где она в роли супруги святого Горби усиленно демонтировала Империю Зла, разгуливая по Красной площади в костюмах от Диора. Мадам Дубленкина подарила Голубчику промокод на ознакомительные отрывки наиболее продвигаемой ее редакцией книги, читать которые, конечно, было невозможно, но они уже густо толпились в шорт– и лонг-листах всяческих премий, собственно именно поэтому в редакции гонораров не платили, поскольку автор боллитры вполне сносно существовал на наградные, которые у него оставались после отката львиной доли суммы мадам Дубленкиной и Рыбине за их патронаж.

«Ананас» лежал на соседнем сиденье, и Голубчик, выруливая к выезду за Кольцо, все чаще поглядывал на него, словно набираясь решимости.

– Нэт человэка, нэт и проблэмы – так сказал Плохиш, удачно спародировав кровавого палача Сталина, про которого написал уже столько книг, что из чувства благодарности к давно почившему вождю и лучшему другу физкультурников обязан был стать записным сталинистом.

Когда Плохиш это произнес, то за столом Совета Пяти воцарилось гробовое молчание, и лишь Шут засмеялся тонким, почти детским голоском, каким смеялся, когда вел собственную детскую передачу. Прима отвесила ему тяжелую оплеуху, и смех прервался.

– Вы это серьезно? – всплеснула руками Жалейка, а Совесть испортил воздух, что являлось у него высшей формой проявления внутренней творческой активности.

Плохиш был, конечно, серьезен как никогда. И порукой тому – тщательно упакованный ледоруб, точная копия того, каким покончили с Львом Троцким сталинские агенты, привезенный сенсеем из заграничной командировки. Ликвидировать МТА следовало именно этим орудием, являвшимся воплощенным символом победы темных сил над светлыми. У Плохиша в его коллекции имелся еще и самый настоящий энкавэдэшный наградной топор, уложенный в футляр по форме, изнутри обитый бархатом, а снаружи обтянутый кожей… нет-нет, не той, о которой могли бы подумать, хотя с чекистов, чьи руки по локоть в крови, и подобное станется, и с бронзовой табличкой, сообщающей, что данным топором награждается капитан НКВД имярек за большие успехи в деле борьбы с врагами народа.

Мелодично зазвонил «Ананас» последней месячной марки, поражавший техническими достижениями всякого, кто еще бедовал как лох с коммуникатором предпоследней месячной марки, затем мелодия прервалась хрипящим пением Примы, и Голубчик поспешно схватил устройство, прижал к уху и рявкнул:

– Слушаю, сенсей!

– Ты уже где? – деловито осведомился Плохиш, будто перед ним не был открыт ноутбук, на экране которого двигалась точка – Голубчик с «Ананасом», который и пересылал не только координаты ангела возмездия, но и аудио– и видеоинформацию.

– Подъезжаю к Кольцу, сенсей, – доложил Голубчик.

– Настроение?

– Бодрое!

Плохиш помолчал, затем продолжил:

– Ты ведь понимаешь, что от успеха миссии будет зависеть твое продвижение? Звание креакла и, тем более, кандидата в меритократы надо заслужить… кровью, хе-хе.

– Так точно, патрон, – Голубчик перешел на военный тон. У него чесался язык спросить – какой же кровью заслужил место в Совете Пяти сам сенсей, но сдержался.

– А главное – не думай и не сомневайся, – сказал Плохиш. – Думать и сомневаться мы за тебя будем, хе-хе.

– Не извольте беспокоиться, сенсей, – с бьющимся от гордости сердцем сказал Голубчик.

Жизни за Кольцом не было в полном смысле этого слова, в чем Голубчик, давно уже позабывший, когда выбирался за его пределы, мог убедиться самолично. Сначала исчезли оборудованные заправочные с уютными филиалами Макдональдсов, Бургеркингов и КиЭфСи, где Голубчик несколько раз останавливался выпить кофе и проглотить гамбургер, затем все реже стали встречаться рекламные билборды, а вечное лето с ярким солнцем и ядовитой зеленью, словно сошедшей со все той же рекламы недвижимости, которую обязательно следовало приобрести в ипотеку сроком на два, а то и три поколения, постепенно перешло в осень, листва пожухла, зарядили мелкие дожди, широкий автобан на шесть полос сузился до шоссе на четыре полосы, а затем и вовсе до жутких двух.

В зеркало заднего вида Голубчик видел, как постепенно затухал свет, изливающийся изнутри Кольца, превратившись сначала в еле приметный туман, а затем и в почти незаметный отблеск на низко висящих тучах, и сердце сжалось в нехорошем предчувствии. И лишь прикрепленный к торпеде «Ананас» попискивал, прочерчивая джипиэс-путь к черной кляксе на электронной карте Альфабетагаммы, по которому двигался «Лексус».

Голубчик протянул руку к «Ананасу» и погладил его по инновационным изгибам, в который раз поражаясь заокеанской гениальности людей, создающих подобные вещицы, и не просто создающих, а каждый месяц выкатывая на рынок новую модель, чья презентация возбуждает неодолимое желание обзавестись ею, а не ходить как лох с устаревшей на месяц, а то и квартал.

Литнегр, личный секретарь и игрушка сенсея Плохиша Голубчик не мог себе позволить подобные траты, так как по соглашению со скуповатым сенсеем сам обеспечивал себя кожаным бельем и прочими причиндалами, дабы их креативные акты проходили в наиболее продуктивной обстановке, а остатков жалованья едва хватало снимать комнатушку без мебели в двухчасовой доступности к станции метро, за что нещадно и драли непомерную квартплату.

Голубчик ощутил к себе острый приступ жалости, на миг зажмурился и всхлипнул. Слезы потекли по щекам.

– Ничего, ничего, – пробормотал он, стараясь изо всех сил сдержать рыдания. – Мы им еще покажем, покажем…

На обочине разбитой дороги, лишь по недоразумению именовавшейся автострадой, стояла фигурка, подняв руку. Голубчик оскалился, слегка вильнул машину, чтобы колесо прошло по луже, и миновал голосующего, лишь мельком разглядев его мешковатую одежду и тощий рюкзак на спине. Типичный побирушка, такие сотнями покидали Кольцо, так и не устроившись даже на самых нижних ступенях, ведущих к высотам креаклизма и меритократии, попрошайничая, а то и промышляя грабежами.

«Ананас» сдавленно пискнул, экран мигнул и погас. Голубчик инстинктивно нажал на тормоз, остановив «Лексус» на обочине. Попытки привести «Ананас» в чувство ни к чему не привели, и Голубчик, в очередной раз пытаясь перезагрузить это чудо заграничной техники, вспомнил набившую оскомину шутку сенсея:

– Забыл, эта, как звать – то ли они нас, то ли мы их… А! Вспомнил! Ана-нас!

Вот что значит устаревшая модель! Всего лишь месяц, и ни к черту не годится… Пожадничали снабдить, экипировать самым лучшим. Будто это так просто – поехать в какие-то едрени, найти какого-то МТА и огреть его ледорубом!

Поглощенный мыслями и попытками реанимировать связь с цивилизованным культурным миром, Голубчик не сразу услышал стук в окошко «Лексуса». Он поднял взгляд и вздрогнул – к стеклу прижималось лицо, чумазое настолько, что и черт не разобрать, и только нос расплющился как пятачок. Существо напоминало то ли поросенка, то ли чертенка. А быть может и того, и другого одновременно.

Голубчик замахнулся на чудище «Ананасом», мордочка исчезла.

– Вот что «Ананас» животворящий делает. – Голубчик приложился устами к прохладной поверхности приборчика, но тут дверь с другой стороны распахнулась, внутрь пахнуло промозглостью глубокой осени, погрязшей в бескультурье периферией, дымом костра и кислой вонью не знающего шампуней, гелей, скрабов и массажа тела.

Голубчик остолбенел от подобной наглости и столь лихого вторжения чумазого существа в личное пространство.

– Ну, и чего пялишься? – добродушно произнесло существо и улыбнулось щербатой ухмылкой, открывая кривые, также не знавшие ни щетки, ни стоматолога зубы. И Голубчик невольно провел языком по своим имплантам, стоившим ему столько, что можно было взять в ипотеку хоромы в Сити, но увы – хочешь пробиться в меритократы, прежде позаботься о безупречной улыбке. Голубчик растянул губы и воспроизвел голливудскую улыбку третьей степени приветливости и второго уровня презрения.

– Простите, а вы кто?

– Конь в пальто, – неприятно заржало существо. – Давай, крути баранку, газ дави!

Если бы не сдохший «Ананас», оставивший Голубчика не только вне зоны действия культурного поля Кольца и мира, но и без карты, это чучело вылетело бы из машины как пробка из шампанского «Слеза креакла», производимого в Крыму на личных винных заводах Примы, ставших с недавних пор пятьдесят шестым штатом Соединенных Государств Мира, а потому Голубчик скрутил в себе волю к власти и как можно любезнее спросил:

– Видите ли, гм, уважаемое, я еду по делам в село Едрени, но, кажется, слегка заплутал в этих ваших, гм, просторах…

Чучело распустило лямку на рюкзаке, покопалось внутри и извлекло нечто, судя по тому, что вгрызлось в него не ведавшими карательной стоматологии зубами, съедобное, и Голубчику пришло на ум словечко с и т н о е, хотя без «Ананаса» значительная доля его памяти осталась в Паутине, поэтому приходилось опираться на весьма ненадежные источники – собственную память, изрядно, к тому же, подправленную лучшим психотерапевтом Кольца. А в памяти почему-то возник сенсей, хлещущий подвешенного к потолку и связанного по всем правилам японского извращения веревками Голубчика бамбуковой палкой, дабы побудить его к творческой эрекции.

– Не дрейфь, – невнятно пробормотало чучело, рассыпая крошки по коже салона «Лексуса», набивая пасть ситным, – я покажу.

Это такой каршеринг, успокаивал себя Голубчик, вновь выворачивая на асфальт, еле проглядывающий сквозь наслоения грязи, надо бы поинтересоваться у чучела, как оно будет расплачиваться за подвоз – банковской картой или наличными, хотя откуда здесь карты, а наличные… Голубчика даже озноб пронзил, когда он представил, во что в руках местных могла превратиться купюра с Жалейкой или Совестью, придется отстирывать и дезинфицировать. Зато после выполнения миссии… И Голубчик помимо воли представил себе мелкий биткоин, на аверсе которого запрограммируют его гордый профиль…

– А это обязательно? – робко спросил тогда Голубчик, когда сенсей протянул ему точную копию ледоруба, коим и следовало выполнить опасную миссию. – Как-то это…

Плохиш насмешливо смотрел на него сквозь круглые очки, застегнутые на затылке замочком, кои он старомодно предпочитал всем современным линзам.

– Не гуманно?

– Ну… – Голубчик невольно потер соски, которым этой ночью особенно досталось в процессе креативного акта от сенсея. – Можно ведь и по-другому.

– Знаешь, почему тебе всю жизнь придется горбатиться литнегром? – прищурился сквозь зеленоватые стекла очков, застегнутых на затылке крохотным замочком, сенсей. – Даже если дорастешь мне хоть досюда, до щиколотки, выше нет, не получится… Так вот, Голубчик, ты не понимаешь Самой Главной Тайны культурки, п-а-а-а-нимаешь, – удачно спародировал Плохиш. – Как там у этого… ну… Героя Гражданской, приемного дедушки Егорки, где у красножопого Мальчиша выпытывали главную тайну? А в чем тайна-то состояла, а? – Плохиш приставил к огромному волосатому уху ладонь.

Голубчик попытался вспомнить читанную в позабытом до дрожи детстве книжку. А ведь что-то такое было: банка варенья, корзинка печенья, мальчиши, плохиши…

Плохиш, видя затруднение Голубчика, подманил пальцем, ухватил его подбородок стальными, словно клещи, пальцами:

– Потому что мы создаем миры, понимаешь? Каждый из нас, даже, прости дьявол, Рыбина эта инфернальная, сука фригидная… Текст – это мир! И существуем мы не потому, что у нас премии, тиражи и списки бестселлеров, которые та же Рыбина и составляет на пару с Дубленкиной, а потому что на безрыбье и рак рыбина, хе… И если на этом безрыбье вдруг появляется даже самая маленькая рыбешка, то… – Плохиш сделал нервное движение руками.

– Понял?

Ничего не понял, тоскливо подумал Голубчик, принимая завернутый в прозрачный имиколекс-Г ледоруб с остатками бутафорской крови на лезвии.

«Лексус» замедлял ход, так как асфальт исчез почти полностью, проглядывая кое-где вожделенными островками, словно надежда потерпевших кораблекрушение, а грязь заливала ямы обманчиво ровным слоем, и казалось, будто это надежное покрытие, пока машина не ухала в яму колесом и вязкая жижа не плескала на капот и стекла.

– Туда, – неожиданно прервало молчание чучело, которое вроде в это время задремало, но теперь пробудилось, а вместе с этим в нем пробудилось и нечто почти человеческое. Так, во всяком случае, показалось Голубчику, который притерпелся и к запаху, и к звукам, которые испускал организм хитчхайкера.

– Куда – туда? – раздраженно ответил Голубчик, полностью сосредоточившись на прокладке маршрута, словно последняя модель «Ананаса», однако получалось у него не в пример хуже – некогда белый «Лексус» походил на поросенка, вывалявшегося в грязи.

Могучее древо, возвышающееся рядом с дорогой, отмечало еле заметное ответвление, неведомую дорожку, если быть точнее, на которую и указывало чучело грязным пальцем с обгрызенным ногтем. Подчиняясь, Голубчик резко крутанул руль, вдавил педаль, и машина, взревев как раненый зверь пэх, вырвалась из судорожных объятий дороги, чтобы тут же въехать чуть ли не под срез капота в глубочайшую лужу. Низко висящие ветви могучего древа проскребли по крыше «Лексуса», по лобовому стеклу нечто шмякнуло м о к р о, оставив на грязи недвусмысленный отпечаток почему-то рыбьего хвоста, Голубчику показалось, будто боковым зрением уловил сидящего на ржавой цепи, обернутой вокруг ствола древа, драного кота ужасающе крупного размера, но тут чучело вдруг вцепилось ему в руку, дернуло, волна грязи на мгновение скрыла окружающий вид, а когда схлынула, то машина каким-то чудом уже ползла по извилистой колее мимо покосившегося полосатого столбика с указателем «Теплые Едрени – 5 км».

– Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, – неожиданно для себя сказал Голубчик вслух, вспомнив полузабытые еще со школы строчки нашего всего. Его даже озноб продрал, словно он помимо воли произнес некое страшное заклятье.

Он повернулся к чучелу, чтобы высказать тому все, что думает, но то неожиданно мирно дремало в кресле, свернувшись калачиком, посапывая, и Голубчик внезапно сообразил, что никакое это не чучело, а девушка весьма миниатюрной комплекции, чумазая, конечно, острой мордочкой смахивающая на крысенка, но не без милоты. В зеркале заднего вида Голубчику показалось, будто могучее древо топорщится, качается, как будто пытаясь выдрать из земли могучие корни и двинуться вслед за «Лексусом» в эти самые Теплые Едрени, но тут колея вновь сделала резкий поворот.

Промозглый дождик перешел в редкую капель, в тучах возникли разрывы с просвечивающей подкладкой неожиданно синих небес. Перед «Лексусом» открылся лесной лог, а дальше, в глубине перспективы раскинулся совсем уж буколический пейзаж, словно сошедший с экрана картин Совести, и Голубчику даже показалось, будто он узнал натуру одного из великих киноопусов великого режиссера про вечно пьяную русскую глубинку, куда приезжает наивный столичный креакл, дабы по примеру дореволюционных разночинцев вписать тамошнюю черноту в современность – рынок, социальные сети и повесточку, а также своим образом жизни прививать ватникам толерантность. На свою беду креакл захватил партнера, с которым тогда сожительствовал, а деревенские ватники поначалу не разобрались в глубинах отношений понаехавших, а когда разобрались, то тут и случилась огненно-кровавая трагедия, отчего выходившие с сеанса представители креативного класса обливались слезами, аплодировали актерам и самому мэтру русской духовности, а Жалейка, для которой в гендерно ограниченной картине не нашлось достойной роли, взяла с мэтра обещание, что в следующий уж раз… на что мэтр отвечал – да, да, есть у него задумка снять еще более великий фильм про любовь за колючей гулаговской проволокой репрессированной аристократки и репрессированной за два колоска простой советской колхозницы…

Голубчик невольно поежился, на миг представив, как в эти Теплые Едрени они заезжают с сенсеем на, так сказать, медовый месяц, и даже непонятно, чего в этом представлении было больше – садистского или мазохистского предвкушения, но тут очередной ухаб, совершенно невозможно возникший под колесами машины, ударил ее в днище, словно каменным кулаком, «Лексус» взвизгнул, накренился и встал как вкопанный, уперевшись капотом в выпирающий из земли камень с какими-то надписями, покрытый бурым мхом.

За покосившимся забором, почерневшим от времени и вечной непогоды, вырастало словно трухлявый гриб из земли нечто позабыто-лингвистическое – то ли изба, то ли хибара, то ли еще нечто ужасающее из времен советского колхозного строя, когда эффективный крестьянин не находил иного себе приложения, кроме как беспробудно пить на полученные трудодни.

Рядом с хибарой – покосившаяся будка с единственным крошечным окошком и хлопающей на ветру щелястой, как зубы ватника, дверью, невыносимое амбре от которой сообщало гораздо больше о ее предназначении, нежели вид. Судя по этому – то был полулегендарный нужник, или отхожее место, ставшее предметом вдохновения для сонма художников-креаклистов, поскольку сей сюжет с дырками, кучками и лужами пользовался устойчивым спросом на просвещенном западном культурном рынке, ибо вселял подсознательное спокойствие в души европейцев – пока этот народ продолжает ходить на дырку, Европа может спокойно спать, есть и тырить все, что ей хочется, из карманов русского колосса на глиняных ногах.

Голубчик прислушался к себе, убеждаясь с облегчением, что посетить данное заведение ему придется еще не так скоро, а потому есть время морально подготовиться, а его попутчица тем временем убрала подпиравшую дверь палку и сделала приглашающее движение:

– Заходи, чего уж там.

Голубчик поежился, из дома пахнуло множеством запахов естественного происхождения, и его обоняние, привыкшее к стандартизированным ароматам столичных жилищ, безуспешно пыталось отыскать в накатившей и захлестнувшей его волне хоть что-то знакомое.

– Э-э, а где коровы? – Голубчик тянул время, продолжая оглядывать двор с преувеличенным интересом.

– В коровнике. – Девушка притопнула ногой от нетерпения. – Свиньи в свинарнике, лошади в лошаднике, а овцы в овине. Еще вопросы?

Сзади за покосившимся забором зашуршало, заскрипело, и смутно знакомый, словно из глубин детства голос хрипло произнес:

– Шо, опять?

Голубчик обернулся, встретился взглядом с оранжевыми глазищами, сделал невольный шаг назад, запнулся, упал на четвереньки и, не поднимаясь, рванул в сторону открытой двери, вкатился кубарем, ударился обо что-то головой, отчего в глазах вспыхнули ослепительные искры.

Когда он пришел в себя, мир вокруг окончательно сломался. Над ним, лежащим, нависали два свиных рыла, причем если первое принадлежало крупному, но, в общем-то, самому обычному хряку, то второе, хоть и обладавшее пятаком, имело вполне человеческие губы, козлиную бородку, а изо лба торчали козлиные рожки. Рогатое существо хрюкнуло, однако не издало ни единого человеческого слова, так как заговорил хряк, осведомившись весьма любезно:

– Вы, молодой человек, откуда будете? Уж не из столицы? Прэ-э-лестно, прэ-э-лестно!

В горнице пахло пищей и уютом, и Голубчик, всем телом навалившись спиной на входную дверь, пытался перевести дух и убедить себя, что в последние часы ничем таким не закидывался для повышения творческой и прочей потенции, хотя внутри Кольца к этим средствам приходилось прибегать более чем регулярно. Креакл без химии – не креакл, шутил сенсей. В этих же проклятых Теплых Едренях воображение разгулялось не на шутку безо всяких допсредств.

В горнице пели приятным девичьим голосом, выводя душевно, до слез: «Издалека долго течет река Волга, а мне всего лишь двадцать лет!» Затем тот же девичий голос произнес, явно обращаясь к Голубчику:

– Ну, что же вы там? Заходите, коли вошли!

Голубчик ощупью нашел на входной двери крючок, накинул его, пригладил ладонями волосы и толкнул дверь в горницу, где около огромной печи, расписанной под гжель, стояла страшная, уродливая старуха, опираясь на зажатую в руке палку с широким, лопатообразным окончанием. Старуха шевельнула огромным бородавчатым носом, растянула в улыбке рот, демонстрируя абсолютное неведение об успехах современной стоматологии, и все тем же нежным голосом, который никак не вязался с ее жутким видом, продолжила:

– Ну, гость дорогой, пожалуй-ка и в печь, – и ловким движением, словно киношный самурай, орудующий катаной, крутанула палкой с лопатообразным оконечником и уперлась им в печное отверстие, откуда на стены и пол горницы падали зловещие багровые отсветы.

Голубчик хотел было сделать шаг назад, но тут его крепко подхватили под руки, приподняли, так что ноги потеряли опору, и он их инстинктивно поджал, облегчая работу схватившим его хряку и черту поднести незваного гостя к Бабе-яге и усадить на лопату. Гость не мог ни сопротивляться, ни даже шевельнуться, настолько все происходящее напоминало весьма реалистичный, но все же кошмар, из которого невозможно выскочить, пока не досмотришь его до конца. Хряк услужливо сдвинул крышку, прикрывавшую полукруглое отверстие печи, оттуда пахнуло невыносимым жаром, и Голубчик замычал.

– Чего? – Баба-яга приложила к уху скрюченную ладонь, словно пытаясь разобрать слова незваного гостя, но тут черт, ловко вскочив на ручку лопаты и помахивая копытцами, капризно произнес:

– Ничего-ничего, старая, давай-ка в печь его быстрее, вон он какой жирненький да вкусненький!

Хряк же тяжело опустился могучим задом на лавку, заваленную драным тряпьем, почесал грязный пятак копытом:

– Ты, это, бес, не командуй. Тут тебе, это, не там, вот.

Голубчик глазами, полными ужаса и слез, смотрел на хряка, словно углядев в нем своего защитника и спасителя и обещая самому себе – свинину больше ни-ни, ни под каким видом, только веганство, только хардкор…

– Ну, есть что сказать, молодец добрый? – Баба-яга вновь ухватилась руками за ручку деревянной лопаты и тряхнула ее. – Чего молчишь, али язык потерял?

– Да какой он молодец добрый, – отвратительно хрюкнул черт, – он же того, и не поймешь кто – то ли баба, то ли колода, – и бес щелкнул пальцами, выставил вверх кривой черный коготь, из-под которого вдруг выдулся огромный синий пузырь, и в нем возникла картина.

Голубчик, обдуваемый жаром из печки, похолодел. Только не это! Сенсей любил снимать то, что у меритократов старомодно именовалось хоумвидео, и собрал довольно большую коллекцию, живописующую все стадии его жизненного эротического трипа, на протяжении которого он последовательно осваивал порой весьма маргинальные ответвления, а также те, которые пока еще осуждались законом, хотя на просвещенном Западе подобные забавы уже входили в число если и не афишируемых, то вполне допустимых. До встречи с Голубчиком сенсей целый год сожительствовал с матрасом, называя его всяческими ласковыми именами, но в тех сценах, что мелькали в синем пузыре черта, солировал все-таки не матрас, а Голубчик собственной персоной.

Баба-яга еще больше сморщила физиономию, пошевелила огромным бородавчатым носом:

– Тьфу ты, нечистая сила! Пропп тебя подери! Как положено, так и спрашиваю, а уж кто он там – молодец или девица, пущай другие разбираются.

Хряк придвинулся ближе к скукожившемуся на лопате Голубчику и почти дружески ткнул его копытцем в бок:

– Ты, эта, не молчи. Скажи все как положено, а то ведь того, а? – И хряк кивнул на внутренности печи, где пылал огонь и толпились дымящиеся горшки с булькающим варевом и где Голубчику была приуготовлена судьба стать одним из пунктов здешнего меню. Ему вдруг вспомнилось, как они с сенсеем пошли в модный ресторан с красноречивым названием «Каннибал», и там подавали специально приготовленное мясо со вкусом человечины, и Плохиш тогда посмеялся, мол, а кто у них тогда шеф-повар – выписан прямиком с Берега Миклухо-Маклая, потомственный каннибал, чьи предки съели Кука?

Голубчику стало до невозможности себя жалко, слезы покатились по щекам, но в голову ничего не приходило, пусто было в ней, только дурацкие воспоминания про ресторан и видение сенсея, терзающего ножом вырезку «Бедро комсомолки».

– Ну, ничего не поделать, – вздохнула Баба-яга, – эй-ка, подсоби, рогатый.

Черт соскочил с ручки лопаты, ухватился за нее, и они вдвоем с Бабой-ягой вдвинули сидящего на ней Голубчика в адский зев печи.

Голубчик дернулся и открыл глаза. Ни адского зева, ни огня, ни жара. Ничего, только темнота и обволакивающая тело мягкость, вызывающая из памяти полузабытое слово «перина», а еще «пуховая подушка», а еще – тепло, уют, дом… Приснится же такое! Говорят, что на новом месте первый сон – вещий. А значит…

Голубчик резко сел, скинув одеяло и свесив ноги, ощутив ступнями не жесткость татами, на которых привык спать, охраняя покой и сон сенсея, готовый явиться по первому его зову, дабы записать очередную блестящую идею по поводу его бесконечного сериала о похождениях голубого сыщика в эпоху Российской империи, а грубоватую ткань половицы.

В свете луны, глядящей в оконце избы, был виден стол. На нем стояли тарелки, чашки, горшки, крынки, накрытые полотенцем. Завтра с утра опять трапезничать, пригодятся.

Хотелось пить так, словно накануне у Голубчика случилась презентация, причем не в обличии литнегра, ну, как это обычно и происходило, когда в залитой светом софитов студии редакции мадам Дубленкиной под гром аплодисментов являлся в славе сенсей собственной персоной и в сопровождении загримированных под афроамериканцев с екретарей и машинисток, как он их старомодно именовал. В действе некоторые меритократы усматривали нарушение святых заповедей #БЛМ, но что дозволялось Плохишу, как члену Совета Пяти, то не дозволялось даже креаклам пятой гильдии. Голубчик, натертый ароматизированным гуталином, шел сразу за сенсеем, и ему удавалось перехватить с подносов официантов то бокал шампанского, то бутербродик с оливкой, тогда как следующим за ним доставались, как правило, крохи, а то и их не хватало – большая часть участников презентации и не скрывала, что приходила исключительно пожрать на халяву.

– Приснится же такое, – покачал головой Голубчик, откинул одеяло, встал и обнаружил на себе исподнее. Так, во всяком случае, согласно всплывшему из бездн памяти слову, именовалось то, в чем он спал, – широкая белая рубашка и штаны на завязках. Рука сунулась под завязку штанов, и Голубчик обмер. На нем не было его трусов! Тех самых дизайнерских трусов, которые и трусами называть – грешить против чека, по которому он заплатил за них четырехзначную сумму, сделанных в наимоднейшем ателье синьора Труссарди, сплетенных из шелковых нитей с золотом, украшенных стразами, рельефно подчеркивающих все достоинство Голубчика. Ну, в общем, как и любил сенсей.

Горькие слезы потери потекли по щекам Голубчика. Сначала «Ананас» новейшей, почти, модели, затем «Лексус», и вот теперь самый подлый удар – трусики! И это он еще не нашел МТА в этих забытых культурой и толерантностью Теплых Едренях!

Он подошел к столу, откинул рушник и взял крынку с белой жидкостью, наверняка молоком, и поднес ко рту. От молока пахло. Голубчик почувствовал тошноту, представив, что эту вот жидкость не развели как полагается из высококачественного порошка, произведенного на Западе, а добыли прямиком из коровы, путем жестоких манипуляций с ее выменем. Сдерживаясь, он глотнул, затем еще, еще, и с каждой порцией, что проникала в гортань, а затем в желудок, в которой наверняка полным-полно лактозы, микроорганизмов и прочих вредностей, Голубчику тем не менее становилось легче, ужас отпускал его, а когда он поставил опустевшую крынку на стол, утирая колючий подбородок ладонью от капель молока, то напротив за столом сидел о н. Как всегда во всем черном, за исключением повязки, обматывающей лицо так, что оставались видны только глаза, тоже черные, словно дыры. На повязке красовался ярко-желтый смайлик, который действительно улыбался. Но вот улыбка смайлика превратилась в ровную полоску, а затем уголки нарисованного рта опустились вниз.

– Как молочко? – с искренней заботой поинтересовался Черный. – Поберегитесь, не ровен час просифонит, придется до ветру бежать. А ветер только во дворе. Да?

– Да. – Голубчик кивнул.

– Дырка, – покачал головой Черный. – У народа, который тысячу лет ходит на дырку, нет будущего, вам не кажется?

– Кажется, – быстро ответил Голубчик. В животе взбурлило.

– Хотя в дырках так удобно топить креаклов и меритократов, – с мечтательностью произнес Черный. – Помните, как там у Совести в кино – грязь, дермище, никакого Возрождения и Просвещения, и только нужник, в котором топят очередного книгочея… ШедЕвр!

Голубчик содрогнулся. Ему вдруг почудилось, будто Черный только для того и явился перед ним, вынырнув из своих инфернальных бездн, куда и чертям-то доступ заказан, с берега ледяного озера Коцит…

Черный встал из-за стола, поманил Голубчика к занавеске, отделяющей часть избы, и когда тот подошел на негнущихся ногах, отодвинул цветастую ткань. Там тоже стояла кровать, на которой лежали двое – девушка и парень, голова девушки покоилась на плече парня, а его рука обнимала подругу за плечи. Голубчик смотрел на эту мирную, идиллическую картину, и в груди становилось все холоднее и холоднее.

– Где ледоруб? – ласково поинтересовался Черный.

Девушка шевельнулась, пухлые губы приоткрылись, кудрявые волосы рассыпались по подушке золотистым нимбом. В ней уже не было ничего от той замарашки, которая залезла к нему в «Лексус». В бане, что ли, помылась, мелькнуло у Голубчика, а Черный заухал филином – так он обычно и смеялся. Аж мороз по коже.

Голубчик посмотрел на свои пустые руки.

Ледоруба не было.

Потому что инструмент остался в багажнике застрявшего «Лексуса», и только «Ананас» Голубчик захватил с собой в деревню, хотя от него было еще меньше толку.

– Там… остался… – Голубчик облизал внезапно пересохшие губы. – Но… зачем?

– Как зачем? – искренне удивился Черный. – Разве вы, господин хороший, не желаете стать креаклом третьей ступени, влиться в избранную когорту меритократов, стать заслуженным деятелем пост– и постпостмодерна, заслуженным мастером симулякров, толерастом шестого уровня, почетным участником движения би-эл-эм, потомственным гулаговцем, лауреатом премии «Жить-не-по-лжи», и прочая, прочая, прочая? Или желаете оставаться тем, кто вы есть сейчас? Литнегром, которого и к движению би-эл-эм на пушечный выстрел не подпустят? А может, вам это нравится? – И Черный сделал мерзкое вихляющее движение задом. – Так стоило ли огород городить? Жили бы в этих своих… как их? Едренях!

Парень открыл глаза и посмотрел на застывшего в ужасе Голубчика. Даже странно, почему Голубчик его сразу не узнал. Слишком много прошло времени? Или потому, что он больше смотрел на девушку? И тоже не узнавая ее…

Он сделал шаг назад, затем повернулся и побежал, наталкиваясь в темноте на что-то твердое, угловатое, роняя и разбивая, падая и поднимаясь, пока всем телом со всего маху не ударился о дверь и не вывалился из уютной теплоты дома в промозглость глубокой осени.

«Лексус» стоял там, где он его и оставил, почти уткнувшись капотом в камень, на котором какой-то шутник написал: «Налево пойдешь – себя потеряешь, направо пойдешь – ничего не найдешь, а прямо пойдешь – к себе и придешь». Казалось, ничего не изменилось, за исключением того, что некогда белая, почти новая машина выглядела так, будто ее бросили здесь много лет назад, и она стояла, продуваемая всеми ветрами, в зной и непогоду, покрываясь грязью и ржавчиной, врастая спущенными колесами в землю, погружаясь в мать сыру землю подобно подводной лодке. Внутри салона почти ничего разглядеть, но Голубчику показалось, будто внутри движутся какие-то тени, словно автомобиль стал пристанищем для каких-то лесных тварей.

Голубчика била дрожь. Ему жутко хотелось проснуться, ибо бесконечный кошмар становился невыносим, но с ужасающей уверенностью он знал, что не спит. Он бочком подобрался к «Лексусу», обошел его, дернул багажник, тот, понятное дело, не пожелал открываться, а найденный в кармане брелок с ключом оказался бесполезен, как Голубчик не жал кнопку и не пытался сунуть в отверстие замка ключ. Тогда он подобрал на обочине округлый булыжник и с нескольких ударов заставил багажник открыться. Изнутри в небо рванула летучая мышь, скользнув по щеке Голубчика шелковистым кожистым крылом, но он даже не отмахнулся, ощупывая внутренности, даже не слишком задумываясь о том, что там могли найти себе пристанище и твари поопаснее, например, гадюки, и вот трясущиеся руки наткнулись на сверток.

Извлеченный из футляра ледоруб мрачно поблескивал в свете луны во внезапно возникшем в сплошь затянутом низкими облаками небе правильном квадратном вырезе. Голубчик смотрел на лезвие, стискивая удобную рукоятку и стараясь унять дрожь в руке. Затем сделал короткое рубящее движение, примеряясь, но при этом стараясь не представлять – что он должен будет сделать.

– Каждый из нас через это прошел, – с несвойственной ему мягкостью сказал сенсей, блеснув круглыми стеклами очков, делавшими его похожим на какого-то нацистского преступника в давным-давно виденном сериале еще советского производства. И у Голубчика мелькнула совсем уж безумная идея – а если он не только похож, но т о т и есть, собственной персоной, каким-то чудовищным фашистским изобретением переброшенный из тех времен сюда? Идея тянула на хорошую фантастическую повесть, хотя мадам Дубленкина вряд ли бы ее одобрила.

– Я не понимаю. – Голубчик отступил, крышка багажника опустилась, и в заднем окне «Лексуса» обнаружились три хари, прижавшиеся к стеклу так, что носы поплющились.

– Вы, голубчик, ведь знаете, что такое МТА? – сказала крайне левая физиономия голосом не к ночи помянутой мадам Дубленкиной.

Голубчик сглотнул и кивнул. Глаза у упырей, а то, что это были именно упыри в обличии Совета Пяти, он не сомневался, горели ярким желтым светом противотуманных фар.

– Ничего он не знает, – капризно сказала Прима хриплым прокуренным голосом. – Давайте его сожрем! Хотя бы ножку, бедрышко…

Жалейка дергала ручку двери, пытаясь выбраться из машины. Дверь опасно подрагивала. Прекрасное лицо актрисы исказилось, покрылось темными пятнами:

– Есть хочу! Крови хочу!

– Вы не знаете, голубчик, что такое МТА, – мягко сказал Плохиш. – Когда-то это слово являлось аббревиатурой так называемых «молодых талантливых авторов», которые, к счастью, в большинстве случаев не были ни молодыми, ни тем более талантливыми, да и авторами их назвать – совершить преступление против истины. И все они рвались внутрь Кольца, будто оно резиновое, понимаете? Голубчик?

За другую дверь дергал Совесть, осеняя ее перед каждой попыткой крестным знамением, отчего внутри «Лексуса» вспыхивало бледное синее сияние и раздавались вопли:

– А без этого никак нельзя?! Мы не в церкви!

– Крест животворящий чудеса творит!

– Вы не Гайдай и не Яковлев!

– Я – лучше!

Сенсей на минуту замолчал, прислушиваясь к крикам, затем продолжил:

– Они как тараканы, понимаете, голубчик? Их дустом, а они еще больше плодятся. Мы себе твердим, будто за Кольцом жизни нет, убеждаем себя в этом, а потом появляется такой вот МТА, не дутый, а самый что ни на есть настоящий, и что прикажете таки с ним делать? Не печатать? Так мадам наша Дубленкина и днем и ночью работает, чтобы не позволять, не пущать… Рыбина наша снулая рецензиями своими… Прима на эстраде всех, понимаешь, съела, никакая певичка с певцом мимо не проскочат… Совесть такую бездарность снимает, даже у него зубы сводит… Я, понимаешь ли… И все равно! Объявляется в каких-нибудь едренях молодой и талантливый, и тогда один выход…

– Убить? – пробормотал Голубчик, глядя на ледоруб.

– Если бы все было так просто, – вздохнул сенсей. – Если бы…

Голубчик замахнулся ледорубом над спящими девушкой и парнем, и вдруг край луны, заглянувший в окно, бросил солнечный отсвет на лицо, такое знакомое, что Голубчик замер.

Его лицо.

Собственное.

Такое, каким оно было много лет назад.

И как он проснулся одним таким же ранним утром, почти ночью, от какого-то кошмара, отражающего его смутные треволнения – уходить или не уходить, уходить или не уходить? Потому что где-то там лежала иная жизнь, где талант ценился, где можно зарабатывать, и неплохо зарабатывать тем, что пишешь, а не тем, что посадил на собственном огороде, и вся эта деревенщина обрыдла, а по телевизору показывали г л а м у р, и даже юная супруга уже не казалась столь желанной и привлекательной, потому что не понимала его устремлений, не прочла, кажется, ни единой буквы из того, что он строчил, марал, выдавливал из бездн души своей по ночам, усталый после той самой работы на з е м л е, некогда воспетой графом Толстым, который если и ходил за сохой, то исключительно ради собственного развлечения, а не пропитания ради.

Голубчик смотрел на самого себя, испуганного, изумленного, такого, каким он был в тот день, когда молча собрал вещи и ушел, оставив позади весь этот рай с любимой в шалаше и нужником во дворе, ради… А чего ради?

– Однажды нам приходится это делать, – сказал сенсей. – Это одна из составляющих работы автора над собой. Убивать самих себя, ведь в этом и заключается членство в меритократии – избавиться от корней, от всего, что нам мешает, голубчик. От всех этих традиционных, тьфу, ценностей… И заметьте, это не метафора! Это самый настоящий акт, действие. Ледорубом по устаревшим идеалам, которые еще тянут вас назад, по всем этим химерам морали и совести, от которых следует избавиться самым радикальным образом.

Парень лежал и не двигался. Возможно, ему казалось, будто он видит сон, где перед ним он сам в образе литнегра с занесенным ледорубом. Голубчик попытался взглянуть на себя его, точнее с в о и м и глазами – в стразах, в перьях, с черненой кожей, на высоких каблуках, в ремнях и сетчатых трусах, стоящих столько, сколько этот парень не заработает и за год, и надо сделать лишь одно резкое движение, чтобы…

– Кто это? – Девушка оперлась на локоть, приподнявшись, и посмотрела на Голубчика широко раскрытыми глазами. Одна из бретелек ночнушки соскользнула с ее плеча, приоткрыв большую мягкую грудь, от которой веяло теплом и молоком, а не столь уже привычным силиконом, и Голубчик отшатнулся.

Этого не должно было быть! А девушка села на кровати, и Голубчик увидел ее округлившийся живот. И этого быть не могло! Он ведь точно помнит… Не так все это было, не так!

Парень с изумлением смотрел на тень, застывшую над ним с занесенным небольшим топориком, но нисколько не испугался. Это был сон, конечно, сон, какие ему часто снились в последнее время, словно отражение той зудящей мысли: уходить или не уходить? Ответы на посылаемые в столицу рукописи не приходили, и он подозревал, что тот архаичный вид почты, которым пользовался, упаковывая с трудом распечатанные на матричном принтере листы в толстые пакеты и выводя на них адрес очередного издательства и свой обратный адрес, больше похожий на чеховское – «на деревню дедушке», там, в столице, вообще не работает. Имелся какой-то там интернет, какая-то электронная почта, но все это до Теплых Едреней не добралось и вряд ли когда-то доберется. А потому надо записать свои произведения на дискету, самую современную из имеющихся, конечно же, и отправляться в Кольцо, дабы самолично обойти тамошние издательства…

– Даже и не думай, – сказала тень. Она вдруг опустила руку с топориком. – Даже и не думай, – непонятно повторила она и побледнела, растаяла.

Девушка прижалась к парню, и он почувствовал ее тугой живот.

– Ты чего? Опять кошмар приснился?

– Шило и мочало, начинай сказку с начала. – Он успокаивающе похлопал жену по спине.

А Голубчик стоял и смотрел на ледоруб, вонзившийся в голову сенсея. Упыри внутри «Лексуса» выли, бесновались. Голубчик выдернул лезвие из черепа Плохиша, но тот не упал, а начал испаряться под лучами восходящего солнца, оседая как куча прошлогоднего снега.

Голубчик шагнул к машине, дернул дверь и изготовился к битве.

Александр Кофман

Убежать от войны

– А жена твоя где? Дети? – Обрюзгший следователь лениво цикнул зубом и умелым щелчком отправил гильзу от беломорины в корзину для бумаг, стоящую в углу комнаты.

Напротив него, скособочившись и сжавшись в комок, на табурете сидел подследственный. Большей дисгармонии, нежели его внешний вид и убранство кабинета, придумать было чрезвычайно тяжело. Узкие джинсы, ярко-кричащая ковбойка на голое тело, искусно обработанная лучшим барбером Москвы шевелюра, ламинированная (не более трех миллиметров!!!) щетина, пирсинг и выразительные разноцветные татуировки то тут, то там выглядывающие из-под одежды, завершали образ. Собственно, сейчас все вышеперечисленное находилось в крайне запущенном, грязном и замызганном состоянии. На вопрос следователя бедолага ничего не ответил и только еще сильнее застучал зубами.

– И партаки на тебе занятные, никогда таких не видел, – оживился следак, – где набили? В какой зоне? Это где ж у нас так мастырить научились? – неожиданно следователь посерьезнел и внутренне собрался… – Или это не у нас делалось? – Засопев, он полез в стол, откуда достал залитую жиром и крайне потрепанную тетрадь. – Ду ю спик инглиш? Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? – по слогам прочел он.

Подследственный с тоской поднял глаза на портрет над головой следователя и тоскливо завыл. Он неожиданно вспомнил, кто так лукаво и с прищуром улыбается ему с пожелтевшего картона. На него с улыбкой смотрел Лаврентий Павлович Берия…

Сербский ресторан «Пршут». Москва

– Не понимаю я тебя, Юрочка, – молодой человек откинулся в кресле и жеманно потянулся, – какая Грузия? Какой Казахстан, прости господи, – он, прикрыв рот ладошкой, шаловливо захихикал, – ты всерьез веришь, что где-то в Ашхабаде тебе подадут твой любимый сельдереевый смузи?

– Ашхабад – это Узбекистан, – неуверенно ответил его собеседник. Столица Казахстана Ташкент, по-моему.

– Ашхабад, это Таджикистан, Ташкент – столица Узбекистана, а столица Казахстана, куда вы намылили свои тощие жопы, называется Астана. – К столику подошел немолодой уже человек, короткая стрижка которого и строгая выправка сразу указывали на военное прошлое, а легкий акцент на уроженца Балканского полуострова. – Вам, молодые… кхм… люди, я от души рекомендую Казань. Столицу Татарстана. Центр цивилизации, высокие технологии и хай-тек, сконцентрированные в вершине инженерной мысли, городе мечты Иннополисе. – Он блаженно зажмурился и отошел к барной стойке.

Бармен, широкие плечи, стрижка и акцент которого так же указывали на определенный бэкграунд, тщательно натирая стакан, поинтересовался:

– Так Татарстан – это же Россия, командир, что ты им насоветовал?

– Работай, сержант, – ухмыльнулся тот, – пока эта плесень выучит географию, Россией станут и Узбекистан, и Таджикистан. Я уж о Киеве и не говорю.

– Тощие жопы?! – возмущенно донеслось от столика у окна. – Официант, рассчитайте нас, ноги нашей не будет здесь! Ужасная, дикая, отсталая страна с варварскими условиями и ценностями! Скорее бы уехать! Как мне не хватает свежего воздуха в этом душном полицейском государстве! Юрочка, отвези меня домой, мы собираем вещи немедленно и уезжаем в Ка… в Казань? Это хамло говорил «Казань»? Чтобы меня, известнейшего на всю эту Рашку инфлюэнсера, оскорбляло какое-то кабацкое быдло!

– Ты совершенно прав, Сержик, – поддакивал ему собеседник. – Поехали, милый. Нас ждет просвещенная и чистая Европа. В Казань!

Владелец сербского кафе, тот самый пожилой мужчина, крепко зажав в зубах сигарету, задумчиво смотрел на удаляющуюся вихляющей походкой парочку. Затем, выпустив сквозь сжатые губы струйку ароматного дыма, не оборачиваясь, спросил:

– Повестку получил?

– Да какая повестка, Драган. – Бармен жестом попросил прикурить и, затянувшись, продолжил: – Сам пошел, сказали ждать звонка.

– Собирай наших, Милош, – седовласый с силой затушил окурок, – всех, до кого сможешь достучаться.

Утром Юрия разбудил плаксивый голос Сережи.

– Ю-ю-ю-юр, Казань, это же тоже Рашка! – Его лицо скривилось в плаксивой гримасе. – Этот поганый мужлан нас обману-у-у-ул.

Юра сел на кровати, свесив тощие ноги, покрытые затейливым цветным узором ничего не значащих иероглифов, цветов, драконов и прочего. Растерянно затрусил головой, с силой потер лицо.

– Как Россия? – наконец, собравшись с мыслями, спросил он.

– Ну да, – расстроенно подтвердил Сережа, – я с утра на сайт полез билеты брать, удивился, что дешево, начал копать и выяснил.

– Значит, Казань нам не подходит, – сделал глубокомысленное заявление Юрий, – поедем в Европу. Как я и планировал маршрут: Верхний Ларс – Грузия – Прибалтика – Польша. И давай спешить, Серж, не сегодня-завтра суровый прапорщик принесет нам под дверь повестки и «пришла пора отдать долг Родине, сынок», – он глумливо захохотал.

Сергей зябко поежился. Перспектива нахождения в компании суровых мужчин его не то чтобы пугала и в определенных обстоятельствах он бы даже обрадовался. Но, та же перспектива, помноженная на суровые степи Украины, где, по его мнению, он будет просто обязан насиловать женщин и воровать унитазы, да помноженная на неопределенность сроков пребывания и риск быть убитым в бою светлолицым воином добра и света, угнетала до состояния риз.

А ведь только стала налаживаться жизнь. Миллионные просмотры в инсте, где Сережа жеманно описывал особенности удивительных стран, в которых он якобы побывал за последнее время, хотя на самом деле за всю свою жизнь не выезжал за пределы Москвы ни разу, как только переселился сюда из глухой деревушки под Пинском. Особенности их кухни, обычаев, которые он придумывал сам «на ходу» или находил в интернете… Миллионы пубертатных подростков и домохозяек бальзаковского возраста, обливаясь восторженной слюной, обсасывали умело прифотошопленные фотографии Сергея на знаменитых фонах то Карибского бассейна, то суровой Африки, то культурной и чистой Европы. То, что культурная и чистая Европа, ныне загаженная до состояния общественного туалета, осталась только на фотостоках, не интересовала ни Сережу, ни его почитателей. Молодая жена, с которой он приехал из Пинска покорять Москву, терпеливо сносила все финансовые невзгоды, пока Сергей покорял вершины блогинга, ухитрилась даже родить, но оказалась не готова к его ошеломительному финансовому успеху.

То ли дело Юрий. Тонкий, ироничный, все понимающий Юрий. В общем, жена с ребенком осталась за бортом истории, отправившись с ребенком обратно в Беларусь, а Сергея с распростертыми объятиями приняла в себя Москва. Хохочущая, пьяная, в кокаиновом угаре, сверкая круглосуточной иллюминацией, с доступными немыслимыми развлечениями и досугом. А пипл продолжал хавать фоточки из фотобанков. На то он и пипл. Пусть хавает.

В отличие от Сергея Юрий точно знал, чего хочет достичь. Он пошло хотел денег. Деньги, денежки, мани, бабосики, хрустики, зелень… Юрий точно знал, как называется то, что ему нужно, знал, как это выглядит, но долгое время совершенно не знал, как это получить. Сперва, приехав из украинских Сум, где он трудился танцовщиком местного ЛГБТ-клуба покорять Москву, он пытался работать, так сказать, «по-специальности». Затем быстро понял, что Москва с ее возможностями куда более многообразна нежели Сумы. Так он познакомился с Сергеем, который считал его эталоном партнера и при этом совершенно не считал деньги. Как свои, так и чужие.

Сербский ресторан «Пршут». Москва

«С чего начинается Родина? В песне были перечислены множество факторов и реперных точек, за которые корнями должен цепляться любой нормальный человек. Букварь, друзья, песни, родители, могилы предков, память… Чего же им не хватает?»

Именно так с тоской думал Драган, в сотый раз уже просматривая без звука репортаж из Верхнего Ларса. На видео многотысячная толпа половозрелых особей, так как мужчинами их назвать не поворачивался язык, штурмовала контрольно-пропускной пункт на границе с Грузией. Колонна «бешенцев» растянулась на несколько километров. Опасаясь призыва, убедив самих себя в том, что они нужнее себе нежели стране, совершенно ошибочно полагая, что их псевдоинтеллектуальный бизнес, блогинг, бьюти– и тревел-репортажи, курсы мейкапа и прочее будут востребованы на чужбине, ослы рвались в загон в поисках мифической свободы.

Сам Драган четко понимал, что такое Родина и что значит жить на чужбине. Родившись в Югославии, он был вынужден взять в руки автомат и встать на защиту государственности своей страны. Воевал практически все десять лет непрекращающегося конфликта. Возглавил диверсионно-штурмовую группу, и спецслужбы Хорватии с Албанией дорого бы заплатили за командира с громким позывным «Дракул». В конце известных событий был вынужден тайными тропами уходить из пылающей Сербии в сторону России со своим отрядом. В России осели, кто ушел в бизнес, кто в охрану подался, сам Драган с верным Милошем открыли в складчину маленький ресторанчик сербской кухни, в котором сами же и работали. Драган за повара, Милош за бармена. Официанток наняли по месту. Неожиданно ресторан пришелся по вкусу местной публике, и даже знаменитые журналисты и телеведущие приходили сюда насладиться настоящей сербской кухней и настоящим же сербским гостеприимством.

«С одной стороны, страна очищается, – продолжал размышлять Драган. – Схлынула вся эта псевдоэлитная пена, все эти примадонны с ручными геями в качестве домашних шутов, лживые и продажные депутаты от либеральной оппозиции, фальшивые телеведущие и продажные журналисты».

– Но ведь с ними уехали и десятки тысяч оболваненных зарубежной пропагандой специалистов высочайшего класса! – Дракул не заметил, как произнес последние слова вслух.

– Ай, не тоскуй, командир, – белозубо улыбнулся стоящий рядом Милош. Большинство ведь вернется…

– Дурак ты, сержант, – беззлобно выругался Драган, – вернутся как раз самые отвратительные. Ну, ты сам подумай: талантливых там с руками и ногами заберут. Всех этих программистов, инженеров… а эта тупая плесень, помыкавшись по углам и не найдя себя, хлынет обратно. Представь, что страна это улей. Вопреки распространенному мнению, улей богат отнюдь не медом. Улей богат пчелами. И вот представь, что осенью, когда пчелы выгоняют трутней на улицу, с ними вылетает несколько тысяч пчел. Трутни провели работу, оболванили доверчивых, но трудолюбивых насекомых и несколько тысяч полетели искать другие ульи. Кто-то нашел, кто-то погиб, но никто не вернется. Это же не трутни, которые с первыми морозами пытаются вернуться назад, в улей. К слову, ты знаешь, что пчелы с такими делают? – Увидев непонимающий взгляд Милоша, Драган хрипло расхохотался, затем неожиданно серьезно и холодно взглянув в глаза собеседника, продолжил: – Убивают, брат мой Милош. Убивают.

Залпом выпив очередную порцию ракии, пошатываясь, он пошел в уголок, где находилась эстрада, и взглядом показал гитаристу, что хочет сыграть. Радостно улыбнувшись, гитарист протянул инструмент. Склонившись к микрофону и взяв подряд несколько аккордов, Драган запел неожиданно чистым и хорошо поставленным баритоном:

С чего начинается Родина?

С твоих самых первых шагов,

С примеров достойных родителей,

С рассказов седых стариков.

Конечно, она начинается

С тех мест, где родимый был кров,

С тайги и полей окружающих,

И речки крутых берегов.

Эту песню он выучил в 2014-м, когда ненадолго приезжал на Донбасс. Ее очень душевно пел и играл в окопе Сашка, молодой боец из Горловки.

С чего начинается Родина?

С надежных друзей и подруг.

Что детством, душою заложено,

Тем, что окружало вокруг.

«Где сейчас Сашка, кто он теперь? Ну да ладно, скоро узнаем, – пел и продолжал рассуждать Драган, – все начинается и оканчивается на Донбассе…»

Конечно, она начинается

С понятий о чести и лжи,

Уменья отсечь от дел правильных

Неправедных дел миражи.

С чего начинается Родина?

С тебя и твоих земляков!!!

Вошла и осела в нас накрепко

Суровая Правда веков[2].

Зал долго аплодировал, а потом к певцу подошли трое крепких мужчин в разной, но такой схожей одежде.

– Вызывал, командир? – Один из них помог спуститься с эстрады. – Мы приехали и готовы с тобой куда позовешь.

Несколько километров до КПП «Верхний Ларс»

– Пить хочется, – капризно тянул Сережа, жеманно обмахиваясь каким-то глянцевым гламурным журналом. Жарко-то как, Ю-ю-ю-юр…

Неожиданно к машине подбежали двое подростков, мальчик и девочка, которые решительно застучали в стекло. Юрий нажал на кнопку, стекло с тихим шелестом опустилось.

– Здравствуйте, – затараторила девочка, – мы волонтеры, привезли вам еды и воду, вы же давно здесь стоите…

– Ну наконец-то, – перебил ее плаксивый голос, – сколько можно шляться, не могли раньше приехать? – Сергей агрессивно вырвал пакет из ее рук.

У девочки от обиды задрожали губы и глаза наполнились слезами:

– Мы же с ночи тут развозим, покупаем за свои, а вы…

Ответом ей был звук закрываемого стекла.

– Пойдем, Залька. – Хмурый мальчуган тянул ее за рукав. – Не обращай внимания, нерусские какие-то.

Залина сквозь слезы расхохоталась:

– Нерусские? Ты себя-то в зеркале видел, Ашот?

– А я русский, – с гордостью произнес мальчуган, – я другим помогаю. Ты же посмотри на эту толпу. Мы с тобой возим им еду и воду третий день. Мало того что редко кто спасибо говорит, они же друг на друга волками смотрят. Не перезнакомились за столько времени, в машинах своих закрылись и сидят, лишь бы кто без очереди мимо них не проехал. Они же друг другу не помогают, – с отвращением добавил он, – нерусские они… Вело… велосипедики, – расхохотался Ашот. Через мгновение над ущельем разнесся заливистый и звонкий хохот Залины.

Спустя несколько суток, голодных, полумертвых от усталости и озверевших от духоты, Юрика и Сержика выкинуло на грузинскую сторону КПП.

– Цель поездки? – гортанно спросил черноволосый грузинский пограничник.

– Политические беженцы, – с гордостью ответил Юрик, – уезжаем от несогласия с преступной политикой вла…

– Прячете свои тощие жопы от мобилизации, – с презрением перебил его погранец.

– Да что ж такое? – возмущенно завопил Сережа. – Сдались им всем наши жопы! Что за сексизм? Позовите начальника, я напишу жалобу! Не в Рашке, тут права человека соблюд…

Короткий тычок дубинки в район почек резко остановил поток красноречия «борца за права и свободу».

– Слушай меня, полупокер. – Над скрючившимся Сережей навис пограничник. – Здесь тебе не Россия, ты тут свой поганый рот открывать будешь, когда разрешат. И если разрешат, ты меня понял? Если нет, собирай манатки, разворачивайся и вали обратно. Там как раз военкомат подъехал, тебя ждут. Сбудется вековая мечта – водные процедуры в компании голых мускулистых парней. В бане для мобилизованных, – расхохотался он.

– Командир, – Юрий поднял руки в миролюбивом жесте, – мой друг был не прав, прости нас, командир, можно мы пойдем? – В глазах его читался лютый страх перед перспективой возвращения на родину, а рука умело всунула в карман погранца свернутую стодолларовую купюру.

Пограничник гордо надулся:

– Брысь отсюда, полупокеры. Чтобы я вас не видел. Только запомните, от войны еще никому не удалось убежать.

Эти слова набатом стучали в голове Юрия, когда они с Сержем ловили частника, который подвезет их до города. Учитывая поток, до Тбилиси частники заламывали до тысячи долларов за машину. Наконец, сговорившись с пожилым грузином на старой, разбитой «Волге», беженцы тряслись по ухабам, тесно прижавшись друг к другу на заднем сиденье. Невыносимо воняло бензином, старик, рассматривая их в зеркало заднего вида, презрительно морщился и, наконец, не выдержав, спросил:

– От мобилизации?

– За свободой, – освоившись, гордо заявил Сержик.

– А что? В России нет свободы? – заинтересованно спросил старик. – У меня три сына в Москве, никто не жалуется.

– Розами торгуют? – презрительно спросил Юрик.

– Зачем розами? – обиженно ответил водитель. – Один врач-хирург, сейчас в зону СВО поехал, другой в институте преподает, третий – актер, в театре играет, в кино.

– А чего ж они отцу нормальную машину не купят, раз им так хорошо? – сварливо спросил Сережа.

– А эта чем плоха? – хмыкнул их собеседник. – Если за право на ней проехать, вы платите дороже, чем она стоит. За свободу ведь надо платить? Она ведь бесплатно не достается, иначе не ценится, правда ведь, молодые люди? – Увлекшись разговором, водитель не заметил выскочивший из-за поворота автобус, в последний миг смог резко крутануть руль в сторону, уходя от прямого столкновения, и последнее, что услышали его пассажиры, был глухой стук, с которым их головы резко столкнулись между собой.

«Как в биллиарде», – успел подумать Юрик, прежде чем потерять сознание.

Очнувшись на мокрой траве, он долго не мог понять, что с ними произошло. Где дорога? Где машина? Где водитель? И что это вдали грохочет?

Приподнявшись на локте, он обнаружил сидящего рядом Сергея, который сосредоточенно щипал себя за предплечье, шипел от боли и щипал заново. Подняв глаза еще выше, он понял причину столь странного поведения – напротив стояли, покуривая уродливые, свернутые из кусков газеты сигареты, четверо вооруженных людей в очень странной форме, которую Юрик видел в далеком детстве, в фильмах, которые очень любил смотреть его дедушка.

ЭПИЛОГ

Площадь Российской славы (бывш. Майдан Незалежности, Киев)

Толпа, собравшаяся на площади, поражала воображение. Миллионы людей, бело-сине-красные флаги, нарядные, счастливые люди, крики, смех, аплодисменты.

Вышедший на сцену седой артист долго подкручивал колки гитары, пробовал, как она звучит, люди терпеливо ждали. Наконец, ударив по струнам, он запел. Он пел, как когда-то два года назад в своем ресторане, пел песню о Родине, о чести, о верных друзьях, о долге. Затем замолчал, мгновение подумал и продолжил, сочиняя на ходу:

С чего патриотом становятся

Все дети родимой Страны.

С того, что и в бедах и горестях —

Мы вместе и ей мы верны!

– С Днем России, друзья! – кричал со сцены Драган, и слезы счастья катились по его щекам. – С Днем России!

Фалена Лысакова

Зоопарк Людочки

Последнее время Людочке казалось, что она живет в зоопарке. Ее окружали сплошь свиньи, курицы и псины, которые не только вели себя соответственно – чему она давно не удивлялась – но и выглядели… как эти самые свиньи, курицы и псины.

– Людочка, вам нехорошо? – Над ней склонилась Елена Владимировна с бумажным платочком. Людочка вздрогнула и отдернулась – изо рта бухгалтера разило рыбой. Елена Владимировна оскорбленно отодвинулась и, стараясь удержать лицо, добавила: – Что же вы, как призрака увидели…

Не призрака. Не могла же Людочка прилюдно признаться, что она видела их дражайшего бухгалтера… уж прости господи, лисой. Вернее, нижняя часть тела Елены Владимировны оставалась человеческой – вишневое с искоркой платье последней коллекции какого-то ультрамодного бренда, перламутровые нарощенные ноготки, а вот на плечах красовалась самая настоящая лисья голова со всем прилагающимся: короткой шерстью коричневатого цвета, треугольными ушами и щеточкой белых усов. Из-под черной губы выглядывали покрытые желтым налетом зубки. И мало того что это само по себе выглядело жутко, так еще и дико контрастировало с модным нарядом.

– Кажется, давление упало, – проблеяла Людочка, двумя пальчиками принимая из руки женщины салфетку. Прижала к лицу, пытаясь заглушить лисий запах. Не спасали даже сладкие духи.

– Ну что же вы, такая молодая, а уже давление… Спортом поди совсем не занимаетесь, с друзьями не гуляете? – вздохнула Елена Владимировна. – Одна работа на уме. Что за молодежь пошла…

– А вот и правильно! – вклинился со своего места Толик. – Правильно она все делает! А то шляются по клубам, курят, бухают, прочие аморальности творят – вот и результат налицо!

Он хлопнул руками по упитанной пачке распечаток чьего-то опуса. У Толика, он же Анатолий Бубочкин, имелись личные счеты со всеми молодыми (и не очень) авторами, чьи работы стекались в издательство и, упаси боже, потом издавались.

Толик был непризнанным гением эпохи – как он сам себя называл, – уязвленной личностью и нереализованным поэтом, но в издательстве работал, увы и ах, рядовым редактором, и это уязвляло его еще сильнее. Обычно Людочка относилась к парню с пониманием и даже сочувствием, но сейчас и он заставлял ее вздрагивать – Толик оказался мартышкой, весьма блохастой, к слову.

Да и не только в них с Еленой Владимировной крылась проблема. Проблема была вообще во всех. Или же в ней, Людочке, – она не понимала. Может, так ее организм реагировал на новые витамины, порождая галлюцинации? Или она заболела?

Людочка на всякий случай в десятый уже раз за день пощупала лоб – но нет, температуры не было. Ее поразила страшная догадка: а может, ее атаковал тот самый вирус, о котором в этом году было так много шума?..

Как бы там ни было, с сегодняшнего утра Людочка видела окружающих животными. Сначала, когда она только вышла на улицу, ее парализовало от шока – а как еще реагировать, когда в тебя чуть не врезается качок в спортивном костюме с головой слюнявого бульдога?! А потом она, бедняжка, увидела на лавочке старушку-соседку из двадцать пятой. Сизый голубь в цветочном халатике с грустными оранжевыми глазками кормил крошками таких же грустных голубей.

В общем, крыша окончательно и бесповоротно сделала Людочке ручкой.

Дорога до работы пролетела, точно в тумане. Всюду на улице, в автобусе, в переходах ей встречались одни только животные – всех мастей и разновидностей. Людочка смотрела на них огромными глазами, отшатывалась и старалась вжаться в ближайший угол. Ей казалось, что на нее все глазеют, пожирают взглядами – вся эта свора жутких диких зверей, – а она, Людочка, была их добычей, маленькой и беззащитной.

Проходя мимо витрин и окон, она каждый раз испуганно искала свое отражение и выдыхала: на нее смотрело знакомое личико в обрамлении светлых кудряшек. Но это было лишь мимолетное утешение, поскольку животные по-прежнему не собирались никуда исчезать.

– А вам… не кажется, что все сегодня выглядят немного… необычно? – робко прошептала она на ушко Елене Владимировне. Она-то надеялась, что уж в родном-то издательстве сумеет спрятаться от этого дурдома, однако и здесь ее встретили звериные морды.

– Необычно? – Лиса приподняла бровь. – В каком плане? Ах да, Анюшка вроде бы изменила прическу. Верно, Анюшка?

Миниатюрная овечка-меринос сжалась в комочек, словно хотела cтать как можно меньше, и испуганно закивала, еще быстрее елозя стилусом по планшету. Людочка долго в нее вглядывалась, но так и не поняла, изменила та прическу или нет – шерсть как шерсть.

– Просто главред сегодня настоящий козлина! – эмоционально всплеснул руками Толик и злобно оскалился. – Завалили его текстами, понимаешь… А я что? Резиновый?!

Елена Владимировна одобрительно покивала. Тут в кабинет заглянула бородатая рогатая голова с узкими очочками на носу. Подозрительно окинула всех взглядом и остановилась на Толике.

– Анатолий, ко мне, живо! – блеющим голоском взвыл главред Козлов.

Скорчив страдающую мину, гений эпохи нехотя последовал за козлом. Людочка вздохнула. В кабинет влетела суетливая и шумная мартышка Анжела.

– Ах, вот ты где! – Девушка подскочила к Людочке и грубовато схватила ее за локоть. – Тебя Геннадий Карлович ищет! Почему опаздываешь?!

– У меня галлюцинации, – мрачно ответила Людочка, прикрывая лицо от летящей в нее слюны.

– Не оправдание! – ехидно возразила Анжела. – У тебя галлюцинации, а директор без кофия с утра! Непорядок! Не выпивший кофия директор – это злой директор, а злой директор – это несчастный коллектив! Бегом, бегом!

Людочка недовольно встала и направилась к кофемашине. И почему никто не мог войти в ее положение? Директор сам себе кофе сделать не может, ручек нет? Даже воду кипятить не нужно – нажал кнопочку и готово! И зачем она вообще устроилась секретарем в это захудалое издательство…

– Геннадий Карлович, доброе… – Людочка споткнулась на ровном месте, едва не опрокинув чашечку эспрессо. Она была готова к тому, что директор тоже окажется не совсем человеком, но никак не ожидала увидеть длинную, усеянную похожими на шипы зубами пасть. На нее уставились маленькие желтые глазки.

– Ах, Людочка, что вы, как всегда, без стука… – рассеянно произнес директор, откладывая планшет. – Спасибо, что вспомнили о моем существовании. Вы выглядите бледной.

– Я… в порядке, – выдавила Людочка, через силу заставляя себя приблизиться к столу. Геннадий Карлович откинулся на спинку кресла, скрестив на животе руки. На нем красовался отглаженный серый костюм с темно-красным галстуком в веселых желтых смайликах. – Извините за опоздание! Просто… день сегодня странный…

– Да неужели? – отозвался директор, приоткрыв длиннющую пасть. – А как по мне – сегодня самый обычный рабочий день. В который нужно трудиться на благо родного издательства. Вы так не считаете?

Рука тряслась, но чашечку на стол она все же поставила. По шее скатывались капельки пота. Геннадий Карлович потянул воздух носом, и Людочка сама ощутила, как предательски пахнет потом и страхом.

Директор, как ни в чем не бывало, взял чашечку и снова откинулся на спинку. Девушке было любопытно, как он собирается пить, и мысль эта, пробравшаяся через бурные потоки паники и непонимания, немного приободрила.

Однако Геннадий Карлович пить не стал. Вместо этого, покручивая чашечку в руках, произнес:

– Жарко сегодня, правда? Почти по-летнему.

– В-верно, – поддакнула Людочка, делая шаг назад, – я вся мокрая, хи-хи.

Она едва выдавила кривую улыбку. Директор, кажется, удивился – поди разбери по этой морде!

– Людочка, почему вы выглядите так, словно меня боитесь?

Девушка съежилась под взглядом его хищных глаз. А потом поняла, что терять ей уже нечего. Если это сон, то когда ее съедят, ничего страшного не произойдет. А если не сон… да разве это может быть НЕ сном?!

Людочка выдохнула и с непроницаемым лицом отчеканила:

– Потому что вы крокодил, Геннадий Карлович!

И замерла, ожидая мучительной смерти от острых зубов… но директор не шелохнулся. Он невозмутимо отставил чашечку и тяжко вздохнул.

– Ох, Людочка, вы даже не знаете разницы между крокодилом и аллигатором! – с какой-то затаенной обидой резюмировал директор. – У крокодила морда длиннее и острее! И почему люди всегда их путают… Вы меня сегодня огорчаете, Людочка. Идите уже работать!

«Ну, зубы на месте, зеленая морда тоже, вылитый Гена, только такой… из триллера „Чебуратор. Ночь красных клыков“. И какая тогда разница? Не хомячок же…» – думала Людочка, шатающейся походкой выходя из кабинета Геннадия Карловича.

– Я сошла с ума? – спросила она в пространство. – Или мир сошел с ума?

– Сошел не сошел – работайте, Людочка! – с укоризной велела Елена Владимировна.

Казалось, всем совершенно плевать на то, что они животные. Всех волновала только работа и личные разборки. Голова раскалывалась; глотая аспирин, Людочка сортировала документы, почти на автомате, не вчитываясь в то, что приходит на почту. Вздыхала, безмолвно страдала, совсем как Толик, и старалась просто не смотреть по сторонам.

Домой она пришла вся разбитая. Сбросила нога ногой туфельки и упала на диван. Квартира выглядела такой нормальной! Словно и не было ничего. А может, и правда не было? Людочка вытащила из кармана брючек смартфон и щелкнула иконку запретограма – ничто в ее душе не дрогнуло, когда лента запестрела все теми же персонажами передачи Дроздова. Все ее подруженьки были сплошь сучками да кисоньками, и до чего же нелепо она смотрелась на совместных фотографиях!

По телевизору тоже не показывали ничего стоящего – стандартный набор новости (все плохие) – концерты-тупые комик-шоу. На Первом на сцене трясла телесами потасканная старая львица в коротком блестящем платье, какое и Людочка бы постеснялась напялить, безголосо хрипя песни. От ее потуг голова еще больше затрещала, и девушка быстро перещелкнула.

Сразу на нескольких каналах показывали одно и то же популярное бла-бла-шоу; за трибуной что-то невозмутимо вещал пожилой медведь, уверенным взглядом встречая стаю атакующих его вопросами гиен, собак и попугаев. Говорили на сложные для понимания Людочки темы, которые были ей в принципе не интересны – зачем девочке политика? Все эти срачи, выборы, войны ее совершенно не касались!

Где же хоть что-нибудь доброе, позитивное, про искренние чувства и помощь ближним? Почему всем было на всех плевать?

Как же она устала! Девушка приняла душ, проглотила двойную дозу успокоительного, надела на глаза охлаждающую масочку и легла в кровать. Наконец-то этот долгий безумный день закончился. Завтра она проснется – Людочка не сомневалась – и все снова будет нормальным: нормальный мир, нормальные люди и она тоже будет нормальной. И никаких животных. Ни-ни. Только люди.

Уже, погружаясь в пучины забвения, сквозь сон она услышала завывания с улицы и раздраженно зажала уши руками. Это не помогло. Завывания лишь усилились; кто-то старательно выводил во всю мощь легких «Клен кудря-а-авый» и звенел бутылками.

– Сколько можно! – прошипела Людочка, вскакивая с кровати, и подбежала к окну.

Во дворе, размахивая руками в такт воображаемому оркестру, заливался пьяный в стельку сосед. После каждого длительного «о-о-о» он зычно хрюкал, набирал в легкие побольше воздуха и с новыми силами заводил:

– Кле-о-о-о-он зеле-о-о-о-оный…

– Да заткнись уже! – взмолилась девушка, задергивая шторы. Она вернулась в постель и, накрыв голову подушкой, яростно заскрежетала зубами. Сосед – свинья, повезло же!

– Что за отвратительный, порочный мир! – в сердцах воскликнула Людочка и принялась старательно засыпать.

Утром Людочка метнулась первым делом к зеркалу – и с облегчением выдохнула: на нее смотрела все та же миловидная блондинка без каких-либо признаков озверения. Ни усов, ни, слава тебе господи, ушек на макушке, ни противного мокрого носа, разве что темные круги под глазами – сказывалось нервное напряжение вчерашнего дня.

«Фух, – выдохнула Людочка, втирая в щеки тонер, – это все-таки был сон!»

Сейчас, на свежую голову, вчерашние страсти уже не шокировали, скорее, как часто бывает утром, казались незначительными и до смешного нереальными. Ну звери, и что с того? Не монстры же! Однажды ей приснилось, как за ней гонялся огромный огурец в костюме сумоиста и расстреливал ее клубничным киселем – так вот это было куда страшнее…

И чего она только переполошилась, как маленькая? Еще и сотрудников, поди, насмешила, уж всяко пальцем у виска покрутили.

На лестничной площадке Людочка столкнулась нос к носу с соседом. Вернее, нос к рылу. Сосед удивленно хрюкнул и комично растопырил руки, точно пытаясь поймать ее в объятия, а девушка от неожиданности отпрянула да так и не сумела ничего вымолвить, только разевала рот и хлопала ресницами.

– А-а, Людка! – с не шибко трезвым энтузиазмом воскликнул сосед, перегораживая ей путь. – Опять бежишь, все куда-то бежишь… куда ты бежишь, а, Людка?

Людочка поморщилась. Поводов морщиться было много. Во-первых, от того, как панибратски сосед обзывал ее «Людкой», притом, что она всегда обращалась к нему с уважением и не посмела бы назвать его по имени – она и имени-то его не знала! Во-вторых, от разящего наповал ядреного перегара. Похоже, сосед уже успел с утра пораньше опохмелиться. И в-третьих, от собственного глупого поведения.

– Я на работу спешу! – быстро ответила Людочка и попыталась проскользнуть мимо упитанной тушки, однако тушка ее маневр заметила и залыбилась. У соседа после опохмела было хорошее настроение и тянуло общаться с молоденькой соседкой.

– Все работа, работа… а жить когда? Вот глупая ты еще, Людка. – Сосед махнул рукой, чуть не задев ее по лицу. Почесал пузико, посмотрел на жестяную банку в копытце, сделал глоток и разочарованно потряс пустой жестянкой над полом. Скривился и швырнул ее Людочке под ноги. Та чуть не взвизгнула и оскорбленно поморщилась. – С друзьями надо отдыхать, кушать, спать…

Он гоготнул и маслянисто уставился на девушку. Та покраснела от гнева.

– Ну что вы за свинья!

Сосед оторопел. Он явно ожидал какой угодно реакции, кроме подобной.

– Чего это?.. – пробормотал он, дернув мокрым рылом.

«В зеркало посмотри!» – мысленно взвыла Людочка, но вслух вместо этого с достоинством сообщила:

– Только свиньи мусорят там, где живут!

И указала носком туфельки на банку. Сосед проследил за ее движением взглядом, и лицо его приняло кислое выражение.

– Это я-то свинья… – Пухлые щеки пошли багровыми пятнами. – Ничего-то ты, Людка, не понимаешь! Глупая! – Он попытался ткнуть ее в лоб, но девушка увернулась. Недоуменно посмотрел на копытце, не понимая, почему не попал. – Просто мы в стране такой вонючей живем, ясно тебе? Тут всюду грязь и гниль! Это же не я виноват! А страна! То ли дело Европа, там все чистенько, но наши политики равняться на них не хотят! А я ведь истину глаголю!..

Сосед не на шутку раздухарился, покраснел; в нем взыграло полупьяное красноречие. Брызжа слюной, он продолжал обличительные речи:

– Я к ней по-хорошему, а она… меня – свиньей?! Кто вас, молодь, так воспитывает, старших оскорбляете…

Воспользовавшись моментом, Людочка юрко прошмыгнула мимо его рук и шустро поскакала по лестнице.

– И вообще, Людка, свиньи – чистоплотные животные! Хрок. Это все миф! – проорал он ей вдогонку, затем последовало несколько секунд молчания, видимо, сосед доваривал мысль, и наконец закончил: – По крайней мере, европейские там, американские свинки! Хрок. А русские – это да, в грязи родились, на шашлыке и помрем…

– Ишь ты, тоже мне, оголенный нерв общества! – фыркнула Людочка, брезгливо протирая лицо влажной салфеточкой. – Страна ему виновата! А сам – свинья! И откуда такие только берутся?! Вот станет все снова нормальным, и такие свиньи, надеюсь, исчезнут…

Однако исчезать никто никуда не собирался. Более того, за ночь люди приобрели в придачу к головам еще и лапы. Когда Людочка вышла из подъезда, ей потребовалось время, чтобы прийти в чувство. Сон почему-то все никак не желал заканчиваться.

Осторожно, чтобы не стереть косметику, девушка протерла глаза, но ничего ровным счетом не изменилось.

Она по-прежнему находилась посреди колоссального зоопарка.

– Я все-таки сошла с ума! – печально констатировала Людочка.

Потом вздохнула и покорно отправилась на работу, шарахаясь от встречающихся по пути лосей, собак, обезьян и куриц.

В обед в издательство заявилась сама неподражаемая Евангелина Волшебная. Естественно, именно в обеденный перерыв, когда же еще ей заявляться? Она вплыла в офис, как пышное облако из меха и блесток, сверкая крупными рубинами в ушах и золотыми кольцами на пальцах и расточая вокруг себя удушливый аромат духов.

И в рабочем кабинете сразу же изменилась атмосфера, причем у каждого имелась своя, привычная уже реакция на эту особу: Толик принялся шипеть под нос (весьма громко, к слову) праведные возмущения по поводу непризнанных талантов и зазнавшихся графоманов, Анюшка спряталась за огромным монитором, Анжела задумчиво закусила пальчик, а Елена Владимировна бросилась к дражайшей гостье, предлагая ей то кофеечек со сливочками, то присесть, потому что директор сейчас немного занят.

Потом, улучив момент, зыркнула на Людочку, всем своим видом вопрошая, какого черта та сидит и что-то там печатает, а она вынуждена заниматься ее прямыми обязанностями. Людочка сделала вид, что намек не поняла, и продолжила сосредоточенно клацать по клавиатуре.

Евангелина Волшебная, она же Мария Тяпкина (эту тайную информацию Людочка почерпнула из договора) была форменной сучкой. Причем в прямом смысле слова. То ли болонка, то ли пекинеска – поди разбери в этой горе меха и драгоценностей. Евангелина была «гениальнейшим писателем современности», как ее называл Геннадий Карлович, и сама придерживалась того же мнения, по крайней мере, прочих авторов не уважала и гордилась тем, что выдавала с периодичностью раз в месяц новый дамский романчик в фэнтези-антураже, что по сути являлось одним и тем же романчиком, в котором менялись декорации и образ главных героев: из ректора в дракона, из попаданки в ведьму.

Геннадий Карлович же в свою очередь гордился тем, что отыскал сей алмаз продуктивности среди пыльных угольков графомании и прибрал к своим лапкам. Что поделать, Евангелина приносила им основной процент дохода, и ей, равно как и директору, плевать было на мнение Людочки или непризнанного гения Толика. Люди читают? Читают. Денежки капают? Капают. Что вас не устраивает, господа?

– А как же культура, как же качество?! – вопрошал страдающий Толик, заламывая руки.

– Вы ничего не понимаете, Анатолий! – фыркнула Елена Владимировна. – Евангелина – гений! Знаете, сколько у нее читателей?

– Читательниц, попрошу заметить!

– Фи, что за гендерное разделение? – Бухгалтер скривила мордочку. – Вы, батенька, сексист! Да и какая разница, какого пола ее читатели? У вас и таких нет!

– О, времена! – Толик закрыл ладонями растопыренные уши, не желая больше слушать эти несправедливые заявления. – Над дерьмом, знаете ли, тоже вьются миллионы мух – и разве это что-то говорит о его вкусовых качествах?!

И парень продолжил стенать и изливать душу монитору, а остальные вернулись к своим делам. Только Людочка сочувственно кивала. Конечно же, гениев не понимали во все времена, и Толик не являлся исключением. Но ничего, заверял он, вот после смерти уж ему-то памятники ставить будут!..

– Я буду ходить к вашему памятнику и класть цветочки, – искренне заверила его Людочка.

Гений эпохи ее душевный порыв отчего-то не оценил и подозрительно сощурился. Все работники издательства давно привыкли к регулярным взбрыкам товарища Бубочкина. И про памятник он заговаривал уже не в первый раз. Что ж, после смерти так после смерти – это всех вполне устраивало, ибо издавать его все равно никто не собирался. Им-то, презренным, не культурного обогащения хотелось, а икорки красненькой да бентли заморской, причем прямо сейчас, при жизни. Вот и приходилось печатать всяческих Евангелин Волшебных да Алисий Лавли.

Людочка прекрасно знала, что за глаза все находящиеся в этом офисе, включая Елену Владимировну, поливали грязью не только гения эпохи, но и Евангелину, и весь честной мир. А возможно, и ее, ангела их, Людочку. Такие они были люди. Честно признаться, относительно Евангелин и Толиков Людочка была с ними всецело согласна, но говорить гадости за спиной считала ниже своего достоинства, поэтому просто с мазохистским наслаждением прокручивала эти мысли у себя в хорошенькой головушке.

– …ну разве я не прав? – жалобно вопросил гений эпохи.

– Конечно, правы, Толечка, – ответила девушка, нажимая кнопочку на кофемашине. Она понятия не имела, о чем он спрашивал, потому что последнюю часть тирады прослушала.

Гений эпохи горестно вздохнул, не удовлетворенный ее ответом, но поток красноречия в нем на сегодня уже иссяк, и он вынужден был вернуться к своей работе, упиваясь страданиями самостоятельно, как и положено истинному гению.

«А что я? Мы люди простые, – размышляла про себя Людочка, неся кофе в кабинет директора. – Наше дело мелкое – кофе вот принести, нетленку чью-то распечатать для Козлова, письма самотечные в корзину закинуть, поддакнуть где нужно… Эх, вот поэтому-то они все звери, самые настоящие, а я – человек!»

Нет, все-таки с этим определенно нужно было что-то делать! Людочка решительно, без стука распахнула дверь, отчего бедная Евангелина аж подпрыгнула в кресле и прижала ушки, а Геннадий Карлович выронил папочку с договором.

– Геннадий Карлович! – с порога заявила Людочка. – Мне срочно нужен больничный!

– Людочка, вам нехорошо? – опешив от такой наглости, выдавил директор.

– Мне очень, очень плохо! – подтвердила девушка.

– Что ж, если вам так нужно, идите… – растерянно махнул рукой Геннадий Карлович и принялся собирать разлетевшиеся листки.

В кабинете приторно пахло рептилиями и псиной.

– Спасибо, Геннадий Карлович! – опомнившись, Людочка растянула губы в улыбке и повернулась к не менее ошарашенной Евангелине. – Ваш кофе со сливками!

Ну вот и все. Людочке совершенно не хотелось общаться с писательницей, ей хотелось как можно скорее вернуться в прежний, нормальный мир. Она птичкой выпорхнула в офис и, пробегая мимо ковыряющей в зубах Елены Владимировны, на ходу проронила:

– Геннадий Карлович отпустил меня в больницу!

– Вы все-таки заболели, Людочка? – Бухгалтер изобразила ленивое сочувствие. – Неужели тем самым?

– Она ж с ума сошла, – подсказала Анжела и показала Людочке язык.

Ну что за бескультурщина, что за животные! Людочка так больше не могла. Она не понимала, сошла ли она с ума, или мир сошел с ума, или мир всегда был таким, а она просто об этом забыла?!

К психиатрам, психотерапевтам и прочим личностям, название чьей профессии начиналось с приставки «психо», Людочка относилась с настороженностью. Свое здоровье, в том числе душевное, она берегла, ведь нервные клеточки не восстанавливаются, и всегда боялась того часа, когда ей придется к этим врачам обратиться.

И вот этот прискорбный день наступил. Людочка ощущала стыд, страх и ужасное разочарование в собственной жизни, но выбора у нее не было: животные никак не исчезали. А значит, вывод напрашивался всего один – с ней что-то не так. В любом из вариантов что-то не так.

Психотерапевт, пожилой павиан с аккуратными золотыми очками на длинном носу, сидел за столом и внимательно смотрел на Людочку. Сама же девушка неуютно сжалась в мягком кресле (а она-то всегда полагала, что пациент должен лежать на диване, как в фильмах!) и никак не могла расслабиться.

Нет, с доктором все было прекрасно – белый халат, очки, светлый кабинет, умные книжки на полках, но… глядя на его обезьянью голову, ее каждый раз охватывала дрожь.

– Итак, Людмила, что вас беспокоит? – мягким приятным баритоном спросил психотерапевт.

Людочка сглотнула. Сказать все как есть было неимоверно страшно, но пути назад не было. Пересилив себя, девушка встретилась взглядом с врачом и деревянными губами прошептала:

– Доктор, мне кажется… Нет, последнее время я вижу у всех людей звериные морды!

И замерла, ожидая неутешительного вердикта, однако психотерапевт оставался невозмутимым и не сводил с нее спокойных маленьких глазок. Постучал черной с золотом ручкой по столу и тем же завораживающим голосом поинтересовался:

– Интересно. И кем же вы видите меня?

Людочка выдохнула. Первая, самая сложная ступень была преодолена.

– Вы… – Она поджала губы, долго не решаясь это озвучить – вдруг обидится; наконец вздохнула, смирившись, и призналась: – Вы павиан.

– Павиан? – изумился врач. Наверное, он представлял себя кем-то иным.

– Ну, или гамадрил… – Людочка потупилась. – Извините, я не сильна в зоологии.

– Что ж, кхм, дорогая Людмила, и давно это вас беспокоит?

– Не то чтобы прямо беспокоит… – Девушка пожала плечиками. – Вот уже третий день как.

– Это не страшно. – Доктор беззаботно махнул рукой. – У меня бывали случаи, поверьте, в разы серьезнее. Должно быть, стрессы на работе, много нервничаете, все достало?

– Пожалуй, – осторожно согласилась Людочка и покосилась по сторонам, будто в шкафах могли подслушивать ее коллеги.

– Я вам, конечно, пропишу успокоительное, но вы зря себя накручиваете. – Павиан начал писать на бумажке нечитаемым почерком название. – Все наши проблемы из головы!

– А то, что я вижу всех, так скажем, животными… это серьезно, доктор?

– Хм, а вы не любите животных, милочка? – Психотерапевт посмотрел на нее поверх очков.

– Что вы, люблю! – поспешно замахала руками девушка. – Я вообще всех очень люблю! У меня и врагов-то нет! А в детстве, знаете, я всегда тайком от мамы доставала из мусорки рыбные кости и относила бездомным котикам!

– Да-да, понимаю. – Доктор что-то невнятно промычал. – И что же тогда вас так сильно смущает?

– Но разве это нормально? – не выдержав, выкрикнула Людочка и смущенно прикрыла рот пальчиками.

– Норма – такое неоднозначное понятие, дорогая Людмила… – Павиан протянул ей рецепт. Девушка взяла бумажку, постаравшись не коснуться его кисти. – Стало быть, вы говорите, что ранее видели окружающих иначе?

– Раньше люди были норм… людьми, – быстро поправилась девушка. Она уже и сама сомневалась, что такое норма.

– Ясно, – доктор улыбнулся, и Людочка вжалась в спинку кресла при виде его внушительных клыков, – у вас очевидное переутомление. Отдохните денек или два от работы, сходите в парк, встретьтесь с друзьями… Лето все-таки. Вам просто нужен отдых.

– И тогда для меня все снова станут… эм… нормальными?

– Безусловно, – заверил ее павиан и принялся вычесывать из шерсти на макушке блох.

Людочку беседа с психотерапевтом не успокоила, но вечером – так, на всякий случай – она вынесла бездомной кошке рыбные головы.

В выходные Людочка решила последовать совету доктора и позволить себе полностью расслабиться, забив на весь остальной мир. И без того она этому миру слишком много отдавала, пахала как лошадь, терпела всяких Евангелин и Толиков и прочий разношерстный, но одинаково бесячий зоопарк, все двадцать четыре на семь терпела, еще до того, как те приняли свои истинные обличья!

О да, она крайне нуждалась в отдыхе. Почему-то девушка была уверена, что на свежую голову все эти галлюцинации рассеются. Поэтому к тем животным, которых она встречала по пути в парк, Людочка относилась с флегматичностью Будды. Ее больше не пугали ни огромные рогатые буйволы, ни клыкастые волки и львы. Только немного, самую малость раздражало то, какие они все шумные и, честно говоря, вонючие. Видимо, они решили, что раз теперь животные, то и мыться нет нужды.

Нет – никаких стрессов! Людочка сама себе улыбнулась. Сегодня она само спокойствие и миролюбие. Ничто не сумеет вывести ее из равновесия. Она отдохнет с таким старанием, что в понедельник явится в издательство с пылающей любовью к каждому сволочному работнику и лично Геннадию Карловичу.

Верно, она будет отдыхать телесно и морально. Денек для этого занятия выдался на редкость славным, словно тоже ради нее, бедненькой, старался. На чистом, без единого облачка лазурном небе сияло солнышко, и было не просто тепло, а даже жарко; народ переоделся в топики и шортики, а на кленах и ивах мерцала рыбной чешуей зеленая листва.

Как-то незаметно подкралось лето, а она все пропустила. Заработалась, правду доктор сказал. Людочка вальяжно полусидела, полулежала на небольшом пляжике местного парка и сквозь стекла темных очков наблюдала за окружающими. Ее бледным ножкам определенно не хватало загара, платью стукнул аж второй год, но даже это не могло расстроить ее в столь чудесный субботний денек.

На берегу, у самой кромки воды, уже теплой, но не особо прозрачной и плавательно привлекательной, загорали на песочке две тучные дамочки-гиппопотамочки – естественно, без верха и в одних только бикини. Зрелище было не самым аппетитным, однако ни самих гиппоподам, ни окружающих это, похоже, не смущало.

Под деревьями, на расстеленных поверх ежика зеленой травки пледах занимались йогой тощие облезлые страусы… да, страусы, а не страусихи; то поднимая ногу перпендикулярно земле, то запрокинув шею так, что голова упиралась клювом в попу.

– Очередные извращенцы, – беззлобно фыркнула Людочка.

Почему-то сегодня всех тянуло прогуляться нагишом, и тому причиной вряд ли был первый летний день. По дорожкам трусили бегуны в одних лишь модных принтах полосатых и пятнистых шкур, а в тени беседок предавались без малейшего стеснения страстям парочки. Вместо того чтобы стать людьми, все, казалось, только еще более озверились – теперь их тела покрывали шерсть и перья, а руки и ноги стали самыми настоящими лапами.

И к вящему ужасу Людочки, изменения касались в первую очередь их поведения. Люди выпячивали наружу все то, что годами копилось в их душах, всю дрянь, истинную суть! Ах, как прогнил этот мир! Люди просто устали скрывать, что они суки и свиньи!

«Так вот оно что!» – внезапно осознала Людочка и наконец после всей этой выматывающей недели выдохнула. Да ведь это не она сошла с ума! Это мир сошел с ума! Кто здесь звери? Они, не она, Людочка! Тогда кому нужно лечиться – им, а не ей! Что ж… с этим можно было жить.

На работу в понедельник Людочка явилась отдохнувшая и посвежевшая, полная сил и какого-то невиданного душевного подъема. Она успокоилась и приняла происходящее, нет, ей просто не оставили иного выхода, поэтому девушка ощущала даже некое самодовольство – ведь только она одна-единственная в целом мире видела людей такими, какие они есть на самом деле.

В общем, теперь Людочка смотрела на ситуацию иначе и считала себя едва ли не избранной, которую боженька наделил особенной силой.

Все выглядело настолько разумно и разложено наконец по полочкам, что когда она вошла в офис и увидела творящийся там бедлам, ничуть не удивилась. Даже хмыкнула высокомерно – мол, чего-то такого я и ожидала.

Непризнанный гений эпохи Толик голышом, вот прямо-таки в чем мать родила, лишь целомудренно заросший коричневой шерстью до самых пяточек, болтался под потолком. Одной рукой он зацепился за кондиционер, а второй весьма метко швырялся какашками. Кондиционер раскачивался, грозя в любую минуту грохнуться на пол; дамы визжали, грозя сделать то же самое, а бедная Анюшка забилась под стол и жалобно оттуда блеяла. Елена Владимировна носилась между столами в одних только золотых серьгах и, наткнувшись на кого-либо, злобно шипела.

– Тупые малолетки! – сквозь мартышачий визг изредка прорывались вполне членораздельные слова. – Нашли себе папиков – и давай издаваться, бабки лопатами гребут! А сами пшик, пшик же! У нормальных, талантливых писателей отняли эту возможность! Миром правят деньги и лицемерие!..

Заметив вошедшую Людочку, Толик на несколько секунд замер, вперившись в нее взглядом, видимо, размышляя, враг она народный али друг несправедливо забытых гениев, а потом выпятил верхнюю челюсть и замахнулся на девушку какашкой.

– Все продажные сволочи, все!..

Людочка увернулась от нацеленного в нее пахучего снаряда, и тот впечатался в стену аккурат под рядами дипломов. Юркнув в кабинет Геннадия Карловича, девушка привалилась спиной к двери и облегченно выдохнула, но тут же напряглась.

Геннадий Карлович, также щеголявший в изумрудно-зеленом костюме Адама, пребывал явно не в духе. Это можно было судить по его раскрытой клыкастой пасти и зажатому в лапе главному редактору Козлову.

– Да в глаза я не видел эту треклятую рукопись! – запинаясь, возмущенно доказывал главред. – М-мамой клянусь!

– А куда же она тогда, по-твоему, делась?! – басом рявкнул директор, еще выше поднимая над полом бедного козла Козлова. – Испарилась?!

– Д-да откуд-да я зна-аю? – в голосе Козлова появились жалобные нотки. Впрочем, Людочка сильно сомневалась в правдивости слов главреда – ее смущали выглядывающие между зубов козла обрывки бумаги. – Наверное, эта треклятая Евангелина ее сам-ма не прислала!

– Прислала – не прислала, меня это не волнует! Рукопись должна быть уже в работе! А знаешь, сколько мы из-за тебя потеряем?!

– Н-но я же…

Договорить редактору Козлову так и не дали – басисто рыкнув, аллигатор подбросил лопочущего главреда и АМ – за секунду его проглотил. Бедняга даже мекнуть не успел – ни рожек, ни ножек не осталось.

Облизнувшись, Геннадий Карлович повернул голову к Людочке и сосредоточил на ней взгляд. Смотрел он долго, внимательно, и по спине девушки побежали муравьи. Наконец, узнав ее, выудил из пасти узкие очки, протер и положил на стол. Сегодня директор выглядел… более хищно, что ли: зрачки его стали совсем вертикальными, дикими, и Людочка впервые по-настоящему осознала, что он – аллигатор.

– Что такое, Людочка? – устало поинтересовался Геннадий Карлович.

Людочка с трудом оторвала взгляд от красных капелек на его груди и сглотнула.

– А у нас там… в офисе такой кавардак творится, – пролепетала она. – Все будто озв… с ума посходили.

Слово «озверели» так и застряло комом в горле.

– А… хм, ну, бывает. – Директор воспринял ее заявление буднично. Улыбнулся перемазанными кровью зубами, похожими на треугольные зубчики пилы. – День сегодня нервный, Людочка, сами видите, товарищ Козлов напортачил. Все на нервах…

– Но вы же его… разве можно так? – Людочка картинно схватилась за сердце и даже пустила слезинку. – Геннадий Карлович, да вы совсем зверь! Все вокруг какие-то дикие звери!

– Ах, Людочка, дорогая, неужели вы считаете себя человеком? – Директор неприятно усмехнулся. – Давно вы на себя в зеркало-то смотрели?

Людочка изумленно захлопала ресницами. Сказанное настолько ее поразило, что она безропотно приняла из уродливых лап директора миниатюрное зеркальце в ажурной серебряной оправе и машинально в него заглянула – даже испугаться не успела.

Из зеркальца на нее смотрела чуть заостренная мордочка с розовым носиком, глаза-бусинки и черные круглые ушки. Недоверчиво коснулась пальчиками своей пушистой мягкой щечки с белыми усиками, открыла ротик и обнаружила под верхней губой два острых зуба.

И незаметно для себя Людочка вдруг выдохнула, будто схлынуло с нее разом накопившееся напряжение, державшееся все эти дни.

«Ну хоть не свинья, и то славненько», – подумала девушка с улыбкой, любуясь собой в зеркальце.

– Людочка, вы как всегда прелестны, но все же возвращайтесь на свое место, – клацнул зубами Геннадий Карлович, забирая у нее зеркальце и убирая обратно в стол. – Нам еще с потерянной рукописью разбираться… Работайте, Людочка!

Нора Май

Страна других

Любые совпадения случайны, все персонажи вымышлены. Да-да!

Агата брела по старинной парижской улице в расстроенных чувствах.

Осенний ветер то и дело порывался сбить с ног. Ноги, худые и уставшие, неловко опирались на высоченные шпильки, отчего постоянно пребывали в полусогнутом состоянии. В сочетании с природной сутулостью фигурка Агаты в черном комбинезоне с отливом напоминала паука на охоте, а загнутые носки высоких сапог хищно целились в редких прохожих. Будто добычу, Агата волокла за собой огромную модную сумку от любимого модельера Домны, полный эксклюзив из коллекции «Ксения». Заметив папарацци, Агата ногтем стянула с носа черные очки и нервно поправила зашпиленные белесые кудельки на голове. Затем приметила живописно ободранную скамью рядом с мусорной кучей и немедленно зачекинилась в соцсети. Аристократичный облик Агаты с печатью светлой грусти мигом растащили подписчики, недруги и изготовители мемов. Все же Агата была большой звездой.

День предстоял насыщенный.

С утра у Агаты состоялась встреча с популярным стендапером Степаном Степаковым, прилетевшим на перекладных из Тбилиси. Он был полиамором, гендерфлюидом и, как ни странно, бездельником.

Даром что либерал.

Сколотил немалое состояние при тоталитарном режиме в России, крутясь как белка в колесе на центральных каналах и прославляя страну, но после начала неудобной войны сбежал и теперь пребывал в модной нынче растерянности. Слонялся то тут, то там, переезжая с насеста на насест. Его никто не трогал и прежде, и теперь, но молчать о вселенской несправедливости Степаков все равно не мог.

Началось все с одиночного пикета в Москве, столице тоталитаризма и диктатуры.

Торжественный пикет состоялся на тихой улице в Зюзино, но для фото разницы никакой. Напротив, отсутствие зрителей лишний раз намекало на жестокое безразличие черствого народа к миру во всем мире в общем и блокировке счетов Степакова в швейцарском банке в частности. Чуткое к острой несправедливости сердце стендапера дрогнуло, когда на него все же обратил внимание полицейский патруль. Но оказалось, что его в очередной раз пытались унизить – полиция обратила его внимание на голубятню сверху, в связи с наличием каковой дорогущий костюм Степакова уже понес обидные утраты. Немедленно собрав чемодан в Грузию, оскорбленный в лучших чувствах стендапер продолжил кричать о вселенской несправедливости режима уже оттуда, но – о ужас! – теперь его вообще никто не слушал.

Более того, по всему Тбилиси не нашлось ни единого корнера с тыквенным латте или миндальным рафом, даже в веганском сейф-спейсе. А один раз в качестве оплаты за ночлежку ему, актуальному стендаперу, предложили такое… Степаков было согласился, но выяснилось, что предложивший плевать хотел на демократию, важность жизней черных, смену пола детьми и прочие западные ценности.

С Агатой они познакомились здесь, в свободном Париже, на сходке самопровозглашенного Нового правительства «Преображение России». Лучшие блогеры, инфлюэнсеры и оппозиционеры в богемных кулуарах обсуждали судьбу непутевой страны-бензоколонки. Как она дошла до такой жизни, может ли сиделец Подвальный встать у руля. И главное – что именно Новое правительство построит на гнилых, никому не нужных развалинах режима. Народ, несомненно, был всецело с ними, просто об этом еще не догадывался.

Степаков немедленно снял на этом душном симпозиуме двоих тощих бьюти-блогерш, только что из Дубая. Девицы были одинаковы с лица, губасты, загорелы и в меру накурены. Страсть к кальянам и выпивке и антидепрессантам, причем одновременно, совсем не мешала им продавать через соцсети модные фитнес-марафоны. Агата выразительно фыркнула на такую разнузданность нравов и отправилась к своей женщине.

Та хотя бы выступала за моногамию.

Встреча со Степаковым натолкнула Агату на размышления, под дополнительной тяжестью каковых она и брела теперь среди осеннего парижского ненастья. Дива даже забыла про утренний круасан с капучино. Надо бы как следует проработать свою тревожность с психологиней. Сложный кейс.

Лучшие люди уехали из России!

Например, она и ее Зарема. Да и тому же Степакову хотя бы не плевать на имидж бывшей Родины. Здесь, в Европе, Агате уж было с кем сравнить. Вот взять хотя бы пошлую патриотку Свету Пузову, которая на днях додумалась и приволоклась в Донбасс в пуховике и кепке с якобы гуманитарной миссией. Мало того, что этот самый Донбасс был мифическим белым пятном на карте мира любого уважающего себя либерала. Агата содрогалась при одной мысли о подобном пуховике. Да и приехать на фуре – ниже всякого достоинства для солидной публичной личности с бэкграундом и весом в обществе.

О чем думала эта Света? На нее же дети смотрят!

Хотя ни одна приличная машина по тем разбитым дорогам все равно не проедет. Воронки от снарядов не позволят. В общем, что и говорить, если в России осталась такая элита, то в России больше нет нормальной элиты. А значит, ни к чему и скучать по этой жуткой, отвергнутой прогрессивным миром стране. Но, увы, сказать проще, чем сделать. Агата с тоской вспоминала полные залы театров, шляпки со страусиными перьями, долгие льстивые интервью, пышные наряды и море цветов в гримерках. Вроде нормальный же был народ! Увы, все резко изменилось, и народ тоже одичал – рабский стал, агрессивный. То ли дело здесь, в свободной европейской стране, где каждый купается в океане возможностей и может делать все, что ему вздумается…

Чернокожий оборванец на скейте вырвал из тощей руки Агаты ее моднейшую сумку «Ксения», окатил из лужи и был таков.

Только деревья лирично сыпали листьями вслед.

Еще над улицей несся страшный русский мат – то сыпала вслед проклятиями сама Агата. Стайка испуганных голубей релоцировалась на крышу повыше. Впрочем, быстро опомнилась, выпрямилась и с достоинством зашагала на стильных полусогнутых дальше.

Какой-то тип показывал на Агату пальцем и покатывался со смеху:

– Русска курва!

– Как токсично и абьюзивно! Вы сексист! И никакая я не русская! – на чистом русском сказала Агата, но голос предательски срывался. – Я… я…

Увы, польского она не знала, а русский отлично знали оба.

Поляк начал обидно задыхаться от смеха и бить себя по ногам.

Зарема ждала Агату ниже по улице, в элитном ресторане с двумя мишленовскими звездами и специальной отметкой в «Красном гиде». Выглядела Зарема неважно. Хоть и пыталась дважды за последнюю неделю снизить дозу. Увы, пока добилась только интригующих синяков под глазами и пущей раздражительности. Благо последнее прощалось гениям. Зареме точно прощалось.

По настенному телевизору промелькнула скорбная весть: в Антверпен в морском грузе бананов пришла тонна отборного кокса, которую невероятно быстро накрыла полиция. Официант цокал языком. Зарема была с ним согласна: мир точно катился ко всем чертям, и судьба была беспощадна.

Чтобы немного отвлечься, Зарема оглядела со вкусом обставленный зал ресторана и деликатно потрогала официанта за рукав:

– Простите, кто впустил бомжа?

Мужчина в обносках за соседним столом с достоинством помахал ей рукой, и Зарема убедилась, что это не галлюцинация и не отходняк. И, что самое главное, не та забегаловка в Гольяново. Может, бомж просто ждет объедков. Бывает. Зарема покосилась в свою абсолютно пустую тарелку, которую на автомате скребла вилкой. Этот звук немного привел ее в чувство.

Подоспевшая Агата опередила официанта и прошипела театральным шепотом с радиусом поражения в десять метров:

– Дорогая, ну какой бомж! Это же ресторанный критик Грегор в тренче «Баленсиага».

Хвала богам, Грегор не понимал по-русски, а то здесь нынче каждый второй…

– Мы же с тобой в первом ряду у Домны сидели, – пробасил сквозь напомаженную бороду Грегор.

Да чтоб его.

– Серьезно? – Зарема оглядела модника как ни в чем не бывало. – Никогда бы не подумала…

Но Агате стоило лишь напомнить о любом знакомом носителе Великого Таланта, с которым она имела достаточно приличный рекламный контракт, как ее уже было не остановить. Она поправила кудельки, заломила руки и выпалила с придыханием:

– Последняя коллекция. Домна просто гений, ведь правда? Придумать сумки в виде мешков для мусора – так современно. Так актуально. А эти дыры на пальто словно образуют узор бесконечных потерь нашего времени. А скотч за двести евро – какая насмешка над обществом потребления, ведь в Африке дети голодают. Ах. Надо непременно выразить Домне мое почтение.

– Допустим. – Зарема сфокусировалась на Агате и привычным жестом вытерла нос. – Хрен поймешь ваших дизайнеров. Домна так домна. Хоть мартен.

Агата шарила взглядом по барной стойке. Ей смертельно, прямо здесь и теперь, хотелось коньяка. Но она считала, что самое главное в человеке – это выдержка, а потому взяла себя в руки и заказала только штрудель. Зато большой. Штрудель был не в кассу, ведь от него впалые щеки перестанут быть сексуальными и драматичными. Но не пить же коньяк с утра. По крайней мере, вне дома. За внешний декаданс у них в последнее время с лихвой отвечала Зарема. Тут, главное, соблюдать баланс, чтобы не скатиться в пошлость. Надо проконсультироваться у Домны на этот счет, ему же удается. Мешки для мусора всем как-то зашли.

Как назло, ресторанная живая музыка предательски раздражала. Певичка под аккомпанемент фортепиано выводила с чувством:

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,

Джентльмены, бароны и леди.

Я за двадцать минут опьянеть не смогла

От бокала холодного бренди.

Агата съела штрудель целиком. Она по-настоящему нервничала, и на то были причины.

Под глухим черным комбинезоном скрывалась тайна. Зеленую, фактурную, как у крокодила, кожу на ключице она обнаружила третьего дня, когда натиралась кремами и прочими снадобьями. На одной из тусовок обкуренная и просветленная светская львица Тоня изо всех сил убеждала Агату, что облучение вышками пять-джи натурально делает из нормальных людей рептилоидов. Едва не плача, Агата впервые была согласна с дурехой. Трава травой, а дело свое Тоня знала. Не иначе, действительно имела контакт с высшими силами. Может, дать накурить себя еще раз, и все пройдет? Агата в то утро щедро намазала дорогим французским кремом зеленую кожу. Но участки последней стремительно разрастались с каждым днем.

Рептилья кожа поставила Агату в ужасно неловкое положение. Светской львице как раз нужно было записать рекламный ролик с ежедневной бьюти-рутиной для дамского канала. Всю присланную на обзор косметику она видела впервые, но кого это волнует, пока денежки капают на счет. Агата искренне любила деньги. Особенно те, что с американскими президентами.

Впрочем, как следует пострадать над мелким зеленым дерматитом ей не удалось.

Стоило обязательно дойти хотя бы до психологини.

Вечером Агата с подругой направились на концерт приятелей Заремы – пожилых заслуженных рокеров в изгнании. Рокеры собирали деньги на все хорошее против всего плохого. За плохое сейчас отвечала покинутая ими Родина. Скрепя сердце, Агата отсыпала им некоторое количество американских президентов. Она старалась не думать о том, что эти деньги могут пойти на всякую дешевую чушь.

Например, некрасивые пуховики.

– Слыхали, что на днях старик Роджер Уотерс отмочил? – возмущался Гребеньков. – Дескать, русские ни в чем не виноваты, войну развязали на Западе. Истинно говорю, с ума съехал. Великая, великая группа была. А теперь… эх!

– А кто тогда виноват? – подхватил Швичук. – Жестокость у русских в крови.

– Ясное дело, наши и виноваты. Стыдно, стыдно быть нынче русским, господа. Выпьем.

– Вы же уже с год как получили израильское гражданство. А вы британское, – под руку пискнула какая-то приблудная фанатка.

И была тотчас изгнана секьюрити.

– Шэйм, какой шэйм, – сказал Швичук. – Как она сюда проникла, русская шпионка. Вот такие как она и возводят клевету. Воруют стиральные машины и холодильники в приличных странах.

– И насилуют, насилуют всех без разбора. Даже домашних животных! Котов, рыбок, даже волнистых попугаев…

– Помилуй, Гребеньков, ну каких домашних животных! Уж это попахивает идиотизмом…

– Свободная пресса не врет. Говорят, что насилуют – значит, насилуют.

– Попугаев? А как?

– Ну, э-э… А еще русские регулярно стреляют в своих же. В атомные станции еще. Вот скажи, идиоты?

– Да тут неясно, иногда я и сам не совсем понимаю, правда это или вымысел. Уж больно дикие новости.

– Какая разница, пока свободные поставляют ракеты против них. Русские должны быть разбиты. И точка.

– Не тот народ пошел, не тот.

– Выпьем.

– Ты, с другой стороны, признай, народ там никогда и не был правильным. Что при Совке, что сейчас. Ты вот считаешь себя русским?

– Ни в коем случае. Уверен, проведу генетический тест – а там ничего русского.

– Сплошь бездельники и алкаши, работать не хотят.

– Выпьем.

– Выпьем.

– Что завтра делаешь?

– Да ни хрена я здесь не делаю. От скуки на стену лезу.

Музыканты пили, жаловались на жизнь и говорили о прочих классиках, и чем дальше, тем солиднее. Чтобы поддержать разговор, кто-то вдруг упомянул Моцарта, Глинку, а затем Вагнера, но почтенных музыкантов от последнего как-то разом перекосило. Разговор моментально сменился и перетек на более рукопожатные темы.

– Говорят, в Америке концерты у Захаревича прут один за другим, – вспомнил Гребеньков.

– Какое там! Просто в нашем возрасте время летит незаметно, – хохотнул Швичук. – По клубам, по клубам чешет. Это ему не стадионы в Москве собирать и билеты продавать за минуты.

– А что там с модной группой «Литтл Пиг»?

Швичук только рукой махнул.

– Чай не великие «Пинк Флойд». Вообще загнулись где-то «Пиг». Сопьются совсем, поколение нежное пошло, обидчивое.

– Выпьем.

– Не чокаясь.

Агата влезать в разговоры не хотела, так и стояла с краю, создавая видимость. Пить столько она больше не могла, зато чесалась все сильнее. Каждый день, когда она встречалась с элитой в добровольном изгнании, пуще прежнего ухудшал ее самочувствие. Только за сегодняшний день ситуация порядком усугубилась. Началось все задолго до потери сумки-мусорного мешка. После встречи со Степаковым зеленая рептилья кожа заняла правое предплечье дивы, после оправданий перед поляком Агата почувствовала яростный зуд на левом бедре. С попойки почтенных рокеров вышла, незаметно для назойливых фотографов почесывая впалый живот.

Сутки селебрити расписаны по минутам, и ни одно дело нельзя оставить без внимания. Нужно вертеться как белка в колесе, чтобы оставаться на плаву и не тонуть. Иначе современное искусство погибнет. Впадет в ступор и просто деградирует. Прямо как в оставленной России.

Поэтому Зарема довольно легко уговорила подругу посетить ночную выставку современного искусства. Там какая-то журналистка и авторка книг в изгнании должна была взять у них интервью. Агате было хуже с каждой минутой, но она со вздохом согласилась. Утешение вычислениями количества американских президентов, что тяжело и приятно осядут на ее счете, срабатывало безотказно. А на выходных Агата заедет в швейцарскую клинику, где надежная докторка подлечит отвратительный рептилий дерматит. А там и до психологини рукой подать.

Улица на пути подруг оказалась перекрыта. Зигующие беженцы алчно требовали крови русских детей и с гримасами катались по асфальту в липкой от кетчупа одежде. Пахло помидорками.

Агата вдруг почувствовала истинный дух свободы. Но в него вплеталась некая странная, не то чтобы приятная, а скорее органическая нота.

Капли кетчупа забрызгали дизайнерский комбинезон, Агата отпрянула и потащила Зарему подальше от перекошенных злобой лиц беснующейся толпы.

Зарема матерно выругалась на родном языке.

– Так и должно быть, – лепетала Агата, расчесывая руки. – Это и есть истинная свобода слова. Зато мы в Европе… Где еще, как не здесь…

Ногти ее пожелтели и выгнулись дугами. Агата моргнула вертикальными зрачками и сжала сухие кулачки.

На ночной выставке было немноголюдно. Агата вздохнула с облегчением. В душе она ненавидела почти всех людей. Кроме американских президентов, само собой.

Она быстро надвинула на глаза черные очки. Ну и что, что нет солнца. Творческим людям все можно. Это создаст интригу, модные таблоиды больше заплатят.

«– Зарема бьет вас?

– Нет, ну что вы, мы не приветствуем абьюз!

– Могу посоветовать психологиню.

– Спасибо, у меня есть.

– Да? А кто?»

Агата нахмурилась. Стоило продумать подобный исход разговора. Делать бесплатную рекламу психологине, даже своей, она не собиралась.

Еще издали пару заметила инфлюэнсер Гульман. Приобняла Зарему, смачно поцеловала Агату в толстый слой грима на щеке и поведала, что блогер Несуть обзавидуется ее журналистской удаче. А ведь у нее, Гульман, уже побывали в гостях Шпалерович, Жульковский, Бухадзе и Лысенко – между прочим, лучшие люди России. Один из них помимо всего прочего был продвинутым экоактивистом и не далее как вчера приклеивал себя жвачкой к вот этой картине Ван Гога.

Гульман с ходу взяла быка за рога. Говорить нужно было много и по делу.

Как сбежали, почему, скучают ли по жирным государственным контрактам, считают ли себя русскими? А кем считают? Все одно и то же, как под копирку. Отречение, стыд, раскаяние – публично! Агата знала, чего именно от нее хотят те, кто держит бизнес и крупные контракты здесь, в Европе. Недаром она и сама переехала в Париж, да не одна, а в компании с президентами. А еще она была превосходной актрисой и умела как следует страдать на камеру. Однако с каждым колким вопросом Гульман многострадальная кожа Агаты чесалась все сильнее и мучительнее. Едва Гульман выпустила их из цепких лап и отвалилась, как сытый комар от жертвы, Агата бросилась в уборную. Перед глазами все плыло.

В дверях Агата столкнулась с вездесущим стендапером Степаковым. Как и многие беглые, но все еще элитные бездельники, он слонялся тут и там, максимум записывая стримы за донаты. Сильно нетрезвый Степаков аккуратно выводил из уборной какого-то необычного представителя человеческого рода. Впрочем, кто их знает, этих гендерфлюидов. Агате сейчас точно не до них.

Степаков присвистнул от вида дивы и небрежно уронил случайного знакомого.

– Что это с вами, Агата? Ваши глаза… Матерь Божья, то есть Jesus Christ!

– О нет, а мои волосы… Это все недостаток витаминов! Степаков! Придите в себя и послушайте. Здесь неподалеку студия Домны.

– Да, я видел, как недавно полиция выводила оттуда какого-то бомжа…

– Послушайте же, Степаков! Немедленно отведите меня к Домне. Я не могу просто так погибнуть! Я икона стиля, я слишком дорого стою. Я красива и роскошна! Меня не могут видеть в таком состоянии. Что подумают поклонники?! Я должна служить Искусству до конца!

– Конечно. Пойдемте, но боюсь, нам надо спешить!..

Степаков, едва дыша, взял с полки огромную и страшно модную сумку из фактурной крокодильей кожи, мрачную и стильную. Сумка немедленно прищемила ему палец замком. Это определенно вписывалось в характер Агаты.

– Так и назову, ее именем! – радовался Домна. – А когда Зарема наконец выйдет из рехаба, вангую, она будет so excited, мне ли не знать! Лучшие люди в новой коллекции «Рептилии вечности», а, каково название? Мусорные мешки – прошлый век! «Ксению», говорят, нашли в латвийской помойке, вот это поворот! Да я просто чертов гений! Вы не знали, что Агата так меня и называла?

Степаков не поверил глазам:

– А это что такое у вас на рукаве? Свастика? Вы с ума сошли?

– Где? Ничего не вижу. Это просто модный геометричный принт из новой коллекции современной Европы.

– Да вот же, она самая!

– Голубчик, да вы что, здесь ничего нет.

Домна кусал фалангу пальца, играя бровями на сумку: «Ну признайте, это просто шикарно!»

Степаков вдруг заметил зигующих детей на улице. Дети шагали строем и пели вполне конкретные песни. Сомнение больно кольнуло стендапера прямо в грудную клетку.

– А вы слышите…

Раздалась сирена сигнализации и звон битого стекла на другой стороне улицы.

– Господин Степаков, как-то не туда все время смотрите! – Домна пощелкал перед лицом стендапера. – Здесь вам Париж, а не Мытищи. Дух свободы, все дела. Это нормально! Вы на дизайн, на дизайн…

Степаков отмер, разворачивая этикетку с вензелями:

– Помилуйте! То есть теперь ее можно вот так запросто купить?

Домна замахал руками:

– Да, в этом плане ничего не изменилось.

Виктория Балашова, Кирилл Судаков

Быльем поросло

1985 год, Лондон

«Просьба срочно выделить десять миллионов фунтов стерлингов на покрытие начальных расходов, связанных со следующими действиями штаба:

1. Поддержка СМИ и журналистов, публикующих статьи и создающих теле– и радиопередачи, направленные против политики Советского Союза.

2. Поддержка писателей и других деятелей культуры, чья деятельность направлена против политики Советского Союза.

3. Организация массовых акций, направленных против политики Советского Союза.

Список СМИ, а также имена и фамилии журналистов, представителей так называемой русской интеллигенции, прилагается.

Лондон, 5 мая 1985 года

Майкл Ридершип

Глава департамента по вопросам культуры и искусства на территории СССР»

– Пойми, Дейв, сейчас надо начать новую игру. Все эти шпионские штучки были хороши раньше. Теперь, когда Советы сами решили перестроиться, мы им просто поможем идти в нужном направлении.

– На что ты планируешь потратить деньги? – Глава Секретной Службы плеснул виски в два бокала и передал один из них Ридершипу. – Мы и так поддерживаем всех, кто выступает против коммунистического режима. Яркий пример – тот же Солженицын. Делаем репринты, распространяем, радио вещает… Что ты собираешься делать по-другому?

Майкл открыл свой дипломат и достал оттуда кипу листков.

– Вот, посмотри. Это все описание наших будущих проектов. Например, глянцевые журналы, часть из которых рванется рекламировать западный образ жизни совершенно самостоятельно, вкладывая собственные средства. Однако этого мало: экспансия должна идти со всех сторон, а главное – изнутри. Мы планируем, Дейв, следующее, – Майкл сделал большой глоток виски и продолжил: – Статьи и передачи, в которых разоблачается политика советских лидеров, умаляются достижения и так далее. В толстые литературные журналы, которые читает интеллигенция, элита общества, запустить якобы запрещенные доселе произведения. Что-то найдут из неопубликованного, что-то надо будет написать и выдать за старое. На эстраду надо выпустить целую армию певцов, которые будут петь легкие песни, затирая патриотическую тематику. Западным звездам организуем гастроли. Фильмы, разоблачающие прошлое. Запустить назад в страну уехавших актеров, режиссеров, писателей и раскрутить их по полной – они будут говорить и делать то, что скажем. – Майкл произносил слова отрывисто, бросая листки обратно в кейс.

– Ты уверен в том, что тебе дадут все это делать? – в голосе Дэвида Камминга звучал скепсис. Он проработал в отделе, занимавшимся шпионажем в СССР, слишком долго, чтобы иметь какие-то иллюзии по поводу выступления нового Генерального секретаря КПСС. Красивые слова коммунисты говорить умели, только «светлое будущее» они всегда представляли себе как-то сильно по-своему. Картина, которую нарисовал Майкл, никак не хотела вставать перед глазами…

К концу восьмидесятых размах деятельности культурно-массового отдела, как в шутку, на манер русских, называл свой департамент Ридершип, достиг таких размеров, что скептиков больше не осталось. А когда в 1991 году радиостанция «Эм» сразу начала выступать против ГКЧП, ее вещание не удалось прервать даже КГБ. Майкл потирал руки: он сам не ожидал, что действия его команды окажутся такими продуктивными.

В 2022 году Дэвиду Каммингу исполнилось семьдесят восемь, а Майклу Ридершипу – семьдесят пять. Оба ушли в отставку и в последние годы изредка консультировали коллег в Секретной Службе. До поры до времени они считали, что сделали свое дело по подрыву советской идеологии на отлично и даже лучше, чем на отлично, вырастив новое поколение русских, для которых слово «Совок» являлось ругательным и ассоциировалось только с негативом, а «Родина» значило нечто размытое и неопределенное. Но в течение последних месяцев ситуация менялась на глазах. В итоге их вызвали в штаб-квартиру в Лондоне. Дейв прилетел в холодную, дождливую столицу из Калифорнии, где жил в огромном особняке на берегу океана, а Майкл летел с небольшого острова в Индийском океане. Его дом, может, и не был так велик, как у друга, зато весь остров принадлежал только ему. В итоге, в штаб-квартире оба появились в одно и то же время – отставка не повлияла на дисциплинированность и собранность.

В лифт одновременно зашли двое высоких, загорелых мужчин в дорогих светло-голубых костюмах. Седина не выдавала возраст – они выглядели лет на двадцать моложе. Теперь Майкл и Дейв хотели бы не выглядеть моложе на двадцать лет. Нет, они страстно желали перенестись в прошлое на самом деле. Но оба понимали, что переноситься придется в куда более давний период: в годы, предшествовавшие нашумевшему Пленуму ЦК КПСС, с которого началась столь обожаемая ими перестройка. Видимо, она в России, наконец, закончилась. Вместе с гласностью, ускорением и демократизацией…

2022 год, Москва

Глава 1

Ирина Леопольдовна Годунова прилаживала на голову парик. Годы никого не красят, но она – человек публичный, знаменитая певица. Немного в прошлом знаменитая, и тем не менее. Годунова всегда утверждала, что пластических операций не делала, однако на деле пришлось, и не раз. Оттого и волосы повыпадали. Справившись с задачей, она вышла из своего будуара в большую гостиную, где ее ждал журналист с оператором.

– Ирина Леопольдовна, почему вы вернулись в Россию? Ваш муж, известный журналист, публикует скандальные статьи, выступает на телевидении и упорно заявляет о своем несогласии с российской политикой. Зачем вы покинули гостеприимную Латвию? Неужели вы не боитесь?

Вопросы с Федькой Годунова обсудила заранее. Она его вытащила из дерьма, из крохотной газетенки провинциального городка. Свой человек. Ирина Леопольдовна закинула ногу на ногу и взбила своим знаменитым жестом густые блондинистые волосы.

– Ха, – выкрикнула она со знакомой всей стране интонацией, – нет, Федор, я не боюсь! Я приехала навести порядок в умах моих соотечественников. Хочу сама посмотреть в глаза всем! Да, они набросились на Ефима, как свора собак. Я восстановлю справедливость. Он не зарабатывает на правде – он ее глаголет! – Ирина Леопольдовна чувствовала, как ее слог становится все более напыщенным, но остановиться не могла. «Бог с ним, так даже лучше, искреннее, – пронеслась мысль, и она продолжила: – Правда должна быть доступна людям. Я приехала спасать Россию, которая тонет во мгле!» – про мглу, наверное, перебор, и уже кто-то из классиков говорил похожее, однако Годунова не стала просить Федора вырезать это место.

– Вы здесь планируете концерты? Вы выйдете снова на сцену?

– Я готова! Если позовут, если я буду нужна моим зрителям, я приду!

После выхода интервью в эфир Ирина Леопольдовна ждала настоящего шквала звонков. Она предупредила своего директора о грядущем аншлаге, и та начала потихоньку изучать свободные площадки для концертов на ближайшее время: нынче все приходилось делать быстро, память у людей стала короткая – через месяц все уже забудут о приезде «спасительницы» и переключатся на кого-нибудь другого.

В Латвии Годунова откровенно скучала. Маленькая, провинциальная Юрмала хоть летом и кишела туристами, все равно отставала от Москвы на несколько порядков. Выезд певицы в длинном открытом кадиллаке не производил никакого впечатления на окружающих. Только в самом начале к ней подходили за автографом, фотографировали, и то без должного ажиотажа. К тому же русских туристов там было мало, а местные быстро привыкли к ее появлениям то там, то сям. В Израиле Годунова веселилась чуть больше, но огонька эмиграции не хватало. Они лепетали: «Ой, сама Ирина Леопольдовна» и щелкали ее на мобильник. В основном, пресса и обыватели были увлечены Ефимом, который жег напалмом: поняв, что все пути назад отрезаны, он рубил «правду» сплеча, тем более что транши из Лондона поступали регулярно, равно как и тексты, которые следовало печатать и произносить на публике.

Надо сказать, Годунова не ожидала, что с мужем свяжутся так быстро. Сама она когда-то общалась с англичанами, но в последнее десятилетие они словно позабыли, сколько певица «пропела» для них в первые годы перестройки. Теперь солировал Ефим. Казалось бы, сиди да радуйся – семейный бюджет пополняется, отдыхай на заслуженной пенсии. Однако Леопольдовну сильно изводили зависть и скука. Из Израиля летом пришлось уехать – жара мучала. А в Латвии стало еще хуже. Приходилось вывешивать в сети домашние видосики и новые клипы на старые песни, поддерживая хоть какой-то к себе интерес. Новая антивоенная песня откровенно провалилась: задору не хватило, да и глотка уж была не та…

Когда Годунова засобиралась в Москву, Ефим только фыркнул: он знал, если супруга чего втемяшит себе в голову, ее не переубедить.

– Фимочка, не волнуйся, меня не тронут. У меня такие покровители наверху, мало не покажется! – Ирина Леопольдовна планировала произвести фурор, пошалить от души, как в былые годы, снова вкусить славы. В своих знакомцах из Кремля она была уверена. Если что, она такое про них расскажет, такую правду на свет божий вытащит! Эх! Кровь по-молодецки кипела и, казалось, морщины на лице исчезают без всякой пластики.

В столице случилась буря в стакане. Неладное Годунова почувствовала еще в аэропорту, где ее встречал верный Федька и концертный директор. Все. «Тайно» она вышла из служебного входа к поджидавшей машине, но привычного скопления папарацци не наблюдалось. Федин оператор пощелкал певицу так, чтобы не поймать в кадр окружавшую ее пустоту, и потом фото развесили везде, где смогли, поднатужившись и наделав немного шуму. Интервью должно было усилить шум.

– Как у нас дела? – через неделю после выхода Федькиной с ней беседы спросила Годунова своего директора.

Та струхнула: понятно, что затея провалилась, а достанется по первое число именно ей – не смогла, не организовала, внимание не привлекла. На самом деле, старалась, как могла, но Годунову максимум пригласили на день рождения олигарха на пенсии, и то, боялась директор, из жалости.

– Ефим, я возвращаюсь. – Слова давались Ирине Леопольдовне с трудом: она не привыкла расписываться в своей несостоятельности. – Куда ехать?

Ефим обещал сообщить в ближайшее время. Сам он переезжал из страны в страну, раскручивая свой канал, привлекая спонсоров и рекламодателей – как говорится, на англичан надейся, а сам не плошай.

Глава 2

Блогерша Алинка Треп и ее подруга, актриса Нинель Семенцова, попивали шампанское, сидя на балконе своих элитных апартаментов. Алинка обдумывала следующий пост, поэтому Нинель молчала, стараясь не мешать полету мысли гораздо более молодой визави. Несмотря на молодые годы, Треп в их паре играла роль мужчины, соответствуя этой роли внешне и внутренне. Правда, финансово семью они обеспечивали на равных. У Нинель финансовые потоки шли на спонсирование ее артхаусной киностудии, но и на жизнь вполне хватало. Сейчас ситуация резко осложнилась тем, что деньги поступали на ее счет во Франции, и выводить их стало печально сложнее. Треп денежки качала со своего популярного блога. После запрета в России одной площадки она продублировала блог на еще две и вроде все шло нормально. Однако недавно Нинель шепнули людишки, что на подругу хотят завести дело, если она не перестанет хаять власть. За что дело? У-у-у, в сером блогерском бизнесе можно было найти кучу всякого интересного для желающих очернить знаковое для любой российской феминистки имя блогерши Треп!

– Буду писать про мобилизацию! – постановила Алинка, зачерпнула черной икры из розетки и отправила порцию в рот.

Нинель вздрогнула – внезапно нарушенная тишина заставила ее переключиться на мысли о судьбах Родины. Мобилизация актрису и режиссера волновала куда сильнее, чем Алинку: у Нинель был сын от первого брака, по ту пору, когда она еще придерживалась традиционной ориентации. Сына она любила сильно и отдавать на службу не собиралась, поэтому сразу отправила его в парижскую квартиру, но расслабиться это до конца не позволяло.

– Какая ты смелая! – восхитилась Нинель подругой. – Не уверена, смогла бы я так! Ох, времена! Ходим по краю пропасти! – Она всплеснула руками и тоже зачерпнула икры, потом взяла бутылку и разлила шампанское по бокалам. – А знаешь, буду снимать кино про Белую гвардию. Развенчаю… что развенчаю, пока не могу сказать, но, дорогая, точно что-нибудь развенчаю. Снимать буду во Франции: здесь не дадут, не позволят. Да и деньги там.

– Выпьем, – кратко ответила Треп. – За правду, истину, демократию!

Буквально на следующий день во всех своих пабликах блогерша написала о том, как избежать мобилизации, куда ехать, где есть люди, готовые помочь на первых порах, разместить, трудоустроить. Информацию ей выслали из Лондона – максимально выверенную по всем возможным странам, где в кратчайшие сроки организовали прием пацифистов мужского пола. В следующем посте Алинка написала про ужасные условия содержания мобилизованных и об огромном проценте отправленных сразу из военкомата с картонным стаканом лавандового кофе в руках на фронт, где холодно и голодно, а ребята в драных джинсах и с незажившей татушкой во всю правую ногу. Подписчики плюсовали, лайкали и делали перепосты. Вечером Нинель позвонили.

– Подругу свою угомони, – по ту сторону провода явно не шутили. – Я по твоей просьбе замял ее дела с рекламой, но теперь речь идет о дискредитации армии. Любил тебя, Нинка, и сейчас ты мне дорога, не буду кривить душой, несмотря на твою странную смену ориентации… Вроде нормальная баба была… В общем, в это даже лезть не стану. Разбирайся со своей блогершей сама. Один совет дам – пусть посты свои удаляет и официально признает себя неправой. А еще лучше, езжайте обе по госпиталям, к ребятам на фронт, выступайте, пишите, что теперь все поняли и осознали. И не глупи. – Бывший муж повесил трубку. Нинель, в миру Нина, задумалась. Ей самой тюрьма не грозила, но Треп было искренне жаль, прикипела она к ней.

– Алинка, – позвала она подругу, – разговор есть.

В армию Треп ехать категорически отказалась, удалять посты тоже.

– Каяться я не буду. Неси Dom Perignon, надо принимать решение. На сухую глотку плохо пойдет. – Блогерша выглядела расстроенной, впрочем, и у Нинель настроение испортилось, дальше некуда.

Далеко за полночь, после трех бутылок шампусика в ассортименте (Dom Perignon, Moet & Chandon, Perrier-Jouet) и, напоследок, за неимением иного, одного коньяка – три звезды дагестанского завода коньячных вин, – подаренного каким-то джигитом на презентации, Алинка Треп и Нинель Семенцова приняли решение эмигрировать. Нет, не так. Приняли решение переждать тяжелые времена вдали от Родины, всей душой ей сочувствуя и порицая кровавый режим.

– Как бббудем, ик, добббираться? – спросила, сильно запинаясь, Нинель, привыкнув почитать Треп за главу семьи, хотя ума, может, блогерше и не всегда хватало.

– Завтра решим, – не по мозгам мудро решила Алинка. – Напились сильно, голова уже не работает.

За сим обе свалились на кровать, не раздеваясь и не смыв косметики. Впрочем, на лице Треп ее и так никогда не наблюдалось.

Глава 3

Главный режиссер театра «Кубик-рубика» Яков Брюсов сидел на столе в своем кабинете. Днем театр замирал, и обычно тишина его умиротворяла, позволяла расслабиться, начать думать над новой пьесой. На сей раз тишина раздражала. Якову казалось, что актеры специально обходят здание стороной, стараясь поменьше сталкиваться с опальным шефом.

– Либо театр отнимут, либо в тюрьму посадят, – проговорил грустно главреж и отпил из бутылочки талой воды с ледников швейцарских Альп. – В тюрьму мне нельзя! Какая тюрьма, господа?! Где там подают соевые стейки, суп-пюре из лука-порея, томленного в сливках, эх… где смузи из сельдерея, где маслатто? Тюрьма, баланда? Тьфу, господа! И за что? – Яков воздел руки к потолку и чуть не свалился со стола. – За растрату, говорите вы! За какую растрату? Ну немного на развитие собственного творческого потенциала. Заметьте, не на баб, не на мальчиков, в конце концов, не на вашу любимую российскую пьянку! Нет! На творчество, господа! Вы слово такое слышали? Твор-чест-во! Государственные деньги вы, господин Яков Брюсов, растратили. И теперь, гражданин, извольте сесть в камеру. «Тебя посодют, а ты не воруй», – кто сказал в советском кино такую фразу? Но ведь справедливо сказал! А я и не ворую, господа хорошие!

Яков слез со стола и прошелся по кабинету. Как же не хотелось в тюрьму, боже, кто бы знал! И тут он вспомнил про другой вариант развития событий.

– Театр отнимут, детище мое! И кому передадут? Быдлу, человеку нетворческому, чиновнику большой души! Ничтожеству! Нет, отнять театр – это лучше, чем посадить в тюрьму, бесспорно. Однако куда мне податься? Кому я тут буду нужен? Никто не возьмет, побоятся. Струхнут! Завистники, сволочи! Ну растратил пару-тройку миллионов, с кем не бывает! С вами, что ли, не бывало?! И не пару-тройку, но и не растратил! Хорошо, заказал настоящие двери для декорации. Вся декорация – эти восемь дверей. Вы, говорят, зачем заказали их на фирме «Суперэлитные двери Барвихи», обслуживающей Барвиху лакшири вилладж? А где, по-вашему, господа, я должен заказывать двери?! Я там живу рядом, знаю людей… Двери, говорят, не того качества, даже если принять их элитность. А зачем же, скажите, на сцену настоящие элитные двери? – Брюсов расхохотался. – Не, ну реально, зачем? Денег много взяли? А сколько они должны были взять? Люди старались, изготавливали двери для театра! Меценаты, настоящие бескорыстные любители искусства! Хорошо, а костюмы? Это, говорят, обычные белые тряпки с прорезью для головы. Да, такова была концепция. Да, лучший наш модельер Илья Пален взялся, попрошу заметить, все из той же любви к искусству, пошить эти костюмы. Тряпки?! – Яков стукнул кулаком по столу и поморщился от боли. – Это театральные костюмы, господа! Режиссер так видит! Имеет, господа, право! Денег он много взял! Пален одевает элиту общества! Что вы хотите, господа?! Какая растрата?! Репетиции в сезон на Лазурном берегу? А где вы хотите и когда, чтобы мы репетировали? В Сибири, господа? В ссылке? Зимой? Когда и куда хозяин своего йорка не выпустит, а я должен артистов, господа, отправлять в несезон?

Пройдясь опять по кабинету, Брюсов вспомнил еще один попрек.

– Видите ли, я неоправданно много заплатил Нинке Семенцовой за роль Нины Заречной. Давайте обсудим, господа! Во-первых, Семенцова – полная тезка главной героини. Во-вторых, звезда! В-третьих, она великолепно произносила фразу «отчего люди не летают так, как птицы?». Публика плакала! Рыдала рыдмя, господа! Вы сами попробуйте! Выйдите на сцену в якобы тряпке Ильи Палена, распахните дверь от «Суперэлитных дверей Барвихи» и задайтесь вопросом, искренне задайтесь, без всякого там, вот этого вашего ехидства: «Отчего люди не летают так, как птицы?!» Прям вот гаркните. Чтобы заплакал не только партер – чтобы галерка взрыднула! Чтобы до печенок дошло – почему мы, блин, не летаем!!! Из-за вас не летаем! Крылья нам обрезаете!

Тут Яков Брюсов услышал, как тренькнуло уведомление на телефоне. Глянул – оповещение от блога Алинки Треп, новый пост. Яков открыл, прочитал и понял, как его еще могут загубить.

– Ага! В армию заберут! Мобилизуют! И зачем я такой здоровый, подтянутый? Зачем нет ни лишнего веса, ни повышенного давления? Зачем я тренируюсь с индивидуальным тренером в лучшем московском фитнес-клубе? Зачем я жру всю эту зожную гадость – эти смузи, соевые тошнотики и прочее полезное? Зачем?! Меня возьмут прямо из моего кабинета и сразу на фронт! Я могу бежать десять километров без одышки и усталости, я бодро кручу велосипед, у меня сердце – пламенный мотор! Зачем я довел себя до такого состояния, господа?! Лучше бы я пил водку, жрал жирное и острое, лежал на диване и слушал Ирину Годунову… нет, она же в опале… не знаю, ну слушал бы кого-нибудь. Сейчас бы имел и сердце, и давление, и избыточный вес…

От монолога Якова опять отвлек телефон.

– Слушаю, да. – Он замер, внимательно вслушиваясь в слова своего собеседника. – Понял я. Спасибо. Хорошо. – Брюсов бросил телефон на стол. – Итак, в связи с объединением театров меня планируют в ближайшее время тихо-мирно, без скандала снять. В Москве никуда не возьмут – уж они расстараются, предупредят всех, чтоб Якова Брюсова не брали. Хм, в Ригу податься? Нет, там после приезда к ним нашей актрисы Саматовой и так случился переизбыток рабочей силы… В Тель-Авив? Надо подумать, надо подумать. Бродвей, Голливуд? Хорошо бы в Париж. Впрочем, там им и Нинки хватает. Думай, Яшка, думай! А то придут, в кандалы закуют, и в Сибирь, в ссылку отправят гордость русской театральной сцены!

2022 год, Лондон

Ридершипу свои люди шепнули, что бизнес-классом рейса Москва – Тель-Авив вылетает сразу четверо опальных деятелей культуры. Он быстро обзвонил знакомых журналистов из Washington Post, Financial Times, CNN, BBC… даже Cosmopolitan и Penthouse привлек – много не мало, все сойдут. Чем будет шире охват, тем лучше.

Утром ему принесли свежий номер Washington Post. Майкл по привычке считал за лучшее бумажный вариант газеты. Итак, «Преследуемые российским режимом певица Ирина Годунова, блогерша Алина Треп, актриса и режиссер Нинель Семенцова, главный режиссер ведущего московского театра „Кубик-рубика“ Яков Брюсов сумели вчера вылететь из Москвы вечерним рейсом. В аэропорту Бен-Гурион их встречали толпы поклонников и целая армия журналистов…» М-да, «толпы поклонников» тоже стоили немало, тем более, как назло, шабат…

– Ну что ж, ребята, вам снова придется поработать во славу Его Величества, – пробормотал Майкл Ридершип.

Неожиданно на него навалились воспоминания. Как когда-то, в конце восьмидесятых, он устроил Годуновой запись диска на английском языке в Швеции, как за это она была готова ругать Советскую власть на чем свет стоит, как она расхваливала европейские и американские магазины («я чуть в обморок не упала от такого количества колбасы»)… Как он в девяностые профинансировал киностудию артхаусного кино Нинель Семенцовой, потом купил ей квартиру в Париже – она много снимала чернухи про российскую действительность, получала кинопремии… Потом Нинель просила за свою подругу Треп… Брюсову сделали свой театр… Вдруг он понял, насколько мелкими стали эти люди. Получится ли что-то выжать из них? Будет ли инфоповод? Сейчас он собирал по сусекам, как говорится в русской сказке, по разным странам вылавливал тех, кто мог бы помочь ему начать новую кампанию.

Некоторое время назад Ридершип считал, что ему, в отличие от Наполеона и Гитлера, удалось захватить Россию, причем мирно и совершенно бескровно. Но сейчас он наблюдал, как его многочисленную армию выгоняют с русской земли.

«И все-таки мы ошиблись, – думал Ридершип, – эти русские непобедимы, со своими медведями, балалайками, икрой и водкой».

– Сэр, печальные новости, – в комнату зашел его помощник, – умер господин Камминг. Сердечный приступ.

Майкл Ридершип кивнул, словно он знал о смерти друга, и залпом выпил виски за упокой. Из его руки выпал стакан и покатился по паркету.

– Сэр! – вскрикнул помощник.

Но ему уже никто не ответил.

Примечания

1

«Этот замок был разграблен русскими варварами. Они напали на местных жителей и украли все сокровища, вплоть до серебряных ложек» (англ.).

2

Леонид Третьяков. 2014 г.

Content

Пароход современности
Антология сатирической фантастики

Николай Калиниченко Первая

Глава 1 Унылый олень

Глава 2 Жизнь одна

Глава 3 Марш Сопричастных

Глава 4 Философский Боинг

Сергей Волков Сказка – ложь, да в ней намек…

Александр Пелевин ООО «Эскапист»

Олег Дивов Занимательное искусствоведение

Майор Белка Нарцисса

Алексей Гравицкий Хорошо там, где нас…

Юлиана Лебединская Няшки-двойняшки

Михаил Савеличев Теплые едрени

Александр Кофман Убежать от войны

Фалена Лысакова Зоопарк Людочки

Нора Май Страна других

Виктория Балашова, Кирилл Судаков Быльем поросло

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания