Рождественское чудо

Сост. Юлиана Лебединская

Чудо вопреки

Дарья Плещеева

Узорный сапожок

Ох, и страшная это выдалась ночь!

Еще вечером боярышня Аннушка, роду Обнорских, была любимой отецкой дочерью и почти что невестой – за нее сражались две самолучшие московские свахи, Прасковья Бурякова да Матрена Тропинина. Прасковья сражалась за княжича Степана Бахметьева, Матрена – за богатейшего купчину Варсонофия Голубцова. Княжич молод да пригож, русые кудри колечками вьются, а купчина немолод, тридцать ему, да еще пригожее – чернобород, кудряв, в плечах широк. И княжич приведет молодую жену в дом, где всем заправляет свекровь, а купчина – в дом, где сама она будет полной хозяйкой.

Приданое у Аннушки невелико, да род – знатный, Гедиминовичи, боярышню рода Обнорских взять – и для княжича честь, а для Голубцова – уж такая честь, что ему и приданого не надо.

Все это еще перед Троицей растолковала Аннушке мамка Глебовна, и она же устроила, чтобы питомица с женихами своими словечком перемолвилась. Для этого обе выпросились в храм к заутрене; когда богомольцы расходятся, самое время у дверей или в толпе сойтись…

Уж как Глебовна питомицу свою принарядила! Самый богатый косник в длинную косу вплела, тайно вытащила у боярыни из сундука лазоревый атласный летник с широкими, до пола, рукавами, ночью при свечке прилаживала к тем рукавам вошвы, жемчугом расшитые. Как входила Аннушка в храм, опустив глаза, – все на нее любовались.

Княжич, оказавшись рядом, зарделся, как красна девица, все в церкви заметили да пересмехнулись, шепнул не пойми что, а купчина молча вжал Аннушке в ладонь дорогой перстенек.

Впервые мужские пальцы ее руки коснулись – Аннушка тихо ахнула, и после того Варсонофий Голубцов ей две ночи кряду снился.

Боярин Обнорский же сказал свахам: уймитесь, дуры, дочке еще и пятнадцати нет, куда вы разлетелись, у меня еще старшая в девках, через два месяца венчанье. И при этом обещал, что шестнадцатилетие свое дочка встретит замужней, может, даже и брюхатой.

Пятнадцать ей вскоре, как раз в Успенский пост, стукнуло. И стали Аннушка с Глебовной ждать, волнуясь, и тайно Глебовна со свахами встречалась, и от тех встреч ей, случалось, целая полтина перепадала. Аннушка же не знала, кого и желать, княжича ли, милого красавчика, или осанистого купца с пронзительным взором. Сегодня княжич казался милее, завтра – купец.

А старшая сестрица Натальюшка день и ночь в светлице вышивала – приданое ладила, рубаху нарядную суженому, рушники на подарки, и всех дворовых девок за пяльцы усадила. Аннушка хотела было с ней посоветоваться – какое там, у сестрицы один жених на уме.

И все в одночасье рухнуло.

Ночь! Ночь, которую вспомнишь – и слезы сами льются.

Хорошо, сон у Глебовны чуткий. Услыхала шум внизу, в сенях, побежала поглядеть, что еще за гости заполночь притащились. А как поняла – пташкой взлетела в светлицу, разбудила Аннушку, сама одела-обула, что под руку попалось – в узелок увязала и повела тайными темными переходами, как в мыльню женщины ходят, и вывела в сад, а оттуда тайной калиточкой – в переулок, и – давай бог ноги! И по Ипатьевскому, и по Варварке, и в Зарядье!

Там мамка спрятала перепуганную питомицу у кумы, а сама побежала утром узнавать, чем кончился ночной налет стрельцов на двор Обнорских. Узнавала с бережением, подсылала надежных соседок. Такое узнала – не приведи Господь.

Накануне боярыня Обнорская ездила в Кремль – была звана к крестинному столу государыни Марьи Ильиничны, крестили царевну Марфу. Обнорская была приезжей боярыней, на таких пирах бывала нечасто, и потому, все это знали, была на государыню в обиде. Эту обиду, опять же, как все знали, передала она мужу – нашептала, как это все женщины умеют.

Боярин Обнорский тоже был недоволен своим местом за крестинным столом и, все слышали, проворчал, что хорошо бы государю верных своих слуг награждать, а не в забросе держать, ну да ладно – настанет час, и поймет государь, кого своей царской милостью жаловать следовало. Может, и не так сказал боярин, может, чего-то сгоряча добавил, люди по-всякому передавали.

И надо ж такому случиться – после пира нашли в царицыных палатах сверточек, клочок серого холста с ладонь величиной, в том холсте – туго увязанные корешки, сушеные травки и косточка – может, птичья, а может, и крысиная. Стали разбираться – какая злодейка вздумала сделать подклад самой царице, еще не оправившейся толком после родов? Всем известно, испортить молодую мать легко, есть умелицы, что через мать порчу на детей напускают. Верховые боярыни призвали ближних женщин, произвели свой розыск, и по всему вышло, что это – подарочек от боярыни Обнорской.

Донесли государю, государь осерчал. В таких вопросах был он очень строг да горяч. Может, если бы остыл, обошлось бы это дело малой кровью. Так нет же! Среди ночи погнал стрельцов брать приступом боярский двор. Боярина – в один монастырь на покаяние, боярыню со старшей дочкой Натальюшкой – в другой; хорошо, боярский сынок Трифон Маркович, уже второй год был на службе в Смоленске, его беда не коснулась.

Мамушка Глебовна, утирая слезы, сказала:

– Аннушка, это враги козни строят, молись, чтобы Господь их козни разрушил!

– А как молиться? – спросила Аннушка. – Нешто такие молитвы есть?

Идти в церковь, спрашивать священника, мамка побоялась – ну как выдаст?

– Как умеешь, так и молись, дитятко мое горемычное.

У кумы они прожили недолго, Глебовна другое место сыскала в Замоскворечье, в Кадашах. Бежать к Трифону Обнорскому в Смоленск она побоялась. Вдвоем в такой путь не пускаются, а пристать к купеческому обозу – как раз и сыщется окаянная душа, выдаст беглянок, и попадут мамка с питомицей в большую беду.

Продали перстенек, подарок купчины Голубцова, сняли комнату на дворе у ткача Перфильева, жили так уж тихо – тише некуда, только в храм Божий выходили, все хозяйство сами вели. Аннушка была обучена вышиванию шелками, как-то удалось наняться к богатому ткачу Анисимову – готовить приданое дочери. Да еще бегала Глебовна к куме, а кума по ее просьбе новости собирала. Одна новость была совсем плохая – Аннушку искали, чтобы вместе с матерью и сестрицей запереть в келье. А для девки это опасно – того гляди, заставят постриг принять.

Но приехал из Смоленска старший братец, пал государю в ноги, клялся и божился, что измены в их семье не было и быть не могло.

Государь поверил, но явно того не показал. Трифона Марковича лишь похвалил, что за родителей вступился. И после того Аннушку искать перестали.

Глебовна узнала про это с большим опозданием. Брат пытался сестрицу найти, да кто ж знал, что они в Кадаши подались. Так он и уехал в Смоленск.

Чуть ли не год прошел. И мониста, и серьги, и образок Николы Угодника в серебряном окладе с камушками – все было продано. Деньги кончились, и куда податься – мамка с воспитанницей не знали. Один лишь перстенек с яхонтом остался да нательные кресты. Пробовала Глебовна к боярской родне за помощью идти – так со двора согнали.

И стало им совсем невмоготу, хоть садись на паперти да сухие корочки выпрашивай.

* * *

Всем хорош купец Гаврила Романыч Решетников: и лавки у него богатые в новых каменных палатах Гостиного двора, и дом – полная чаша, и трое сыновей в пору вошли, к делу приставлены, сами ездят за товаром, и жену ласкает да балует, и невестки свекром не нахвалятся – как пойдут женщины с решетниковского двора в церковь, так зажмуриться впору: сверкают самоцветы в перстнях, ожерельях и серьгах, сияют дорогие шелка и меха, мерцает жемчужное шитье.

И милосердия купец удивительного. Нищих кормить – это на Москве дело обычное, а он дочку опального боярина Обнорского приютил.

Вышло это так – он своих приказчиков посылал в Кадаши по делу, и старший, которого все звали попросту Петровичем, увидел там мамку Глебовну. Он рассказал о встрече хозяину, хозяин подумал и велел поздно вечером везти себя в Кадаши тайно, в простых санях. И еле добрался – начиналась осенняя распутица.

Глебовна с Аннушкой сперва перепугались – ну как выдаст. Но Решетников обо всем дотошно расспросил и нахмурился.

– Уж дитя точно ни в чем не повинно, – сказал. – Прежняя-то государыня, Авдотья Лукьяновна, взяла бы Анну к себе в Верх, как обыкновенно осиротевших боярышень брала, и от себя бы замуж отдала.

– Так, может, государыня Марья Ильинична тоже взяла бы, да мы с перепугу сам видишь, куда забежали. А может, государь велел бы в монастырь везти. Сам знаешь, батюшка, дело о порче – опасное…

– Собирайтесь, – подумав, решил купец. – Боярин Марк Алексеевич был ко мне добр, я его у себя на Масленицу всегда принимал, потчевал. Родился у меня Никишка – я его с поклоном в крестные звал, он не отказал, всегда крестнику дары слал. Стыдно мне будет, коли оставлю вас в Кадашах, Бог накажет.

– А государь? Может, ты бы лучше нас деньгами ссудил? – совсем жалобно попросила Глебовна.

– Сказал – собирайтесь, значит, собирайтесь.

* * *

Вот так Решетников, помня доброту боярина к себе, дал приют его дочке и ее старой нянюшке-мамушке. И ничего – государь не осерчал.

Поняв это, родня Обнорского вздохнула с облегчением. И князь Челищев, вернувшись из Кремля, где с утра поздравляли государя с Рождеством, сказал своей княгине:

– Ты, Никитишна, вот что – когда сани за подружками посылать будешь, вели, чтобы и Анютку Обнорских привезли. Пусть у нас денька три поживет. Не чужая, чай.

У всякой боярышни должны быть подружки – двоюродные и троюродные сестрички, дочки тех знатных людей, с которыми отец вместе служит. Летом она с ними в саду тешится, на качелях забавляется, а зимой, на Святки, родители посылают за ними сани, в санях – разнаряженная нарумяненная мамушка, и с поклоном передает: велено-де в гости просить! И собирается в терему у боярышни с десяток подружек, и начинается святочное веселье.

Оно, конечно, гадать на суженого – грех, и за этот грех батюшка, вызнав при исповеди, епитимью наложит – молитвы вычитывать, земные поклоны бить. Так ведь издавна повелось – девицам судьбу пытать, и самая суровая матушка вздохнет да и махнет рукой: девки, тащите из курятника петуха, ставьте на пол тарелки с пшеном, плошки с водой, зеркальце кладите – пусть петух укажет, каков будет жених, богатый, выпивоха или охотник на чужую жену позариться. Потом, в пост, этот грех замолим.

На дворе Челищевых жила баба-бахарка, на всю зиму наняли – сказки сказывать, домашних женщин и девиц веселить, та баба столько гаданий знала – батюшка, приходивший как-то святить дом, при всех ее за это изругал и пригрозил, что не допустит до причастия.

Так ведь Святки! Как же не гадать?

– А хорошо ли, мамушка? – спросила Аннушка, когда Глебовна предложила ей погадать. – Батюшка бы не позволил.

– А хочется?

– Кому ж не хочется про суженого узнать… – и Аннушка покраснела.

– Ох, когда еще будет тот суженый, – вздохнула Глебовна. – Ну, как скажешь. Может, нам с тобой зачтется, что согрешить не пожелали…

Аннушка Обнорская не только без батюшки с матушкой осталась, но и в другую беду попала: когда боярина с боярыней и сестрицей в монастыри отправили, было ей пятнадцать, а ростом – с двенадцатилетнюю. Теперь же семнадцатый – и вдруг как взялась расти! И все старые наряды мигом малы сделались. Так рубаху-то сшить и самой можно, купчиха Решетникова штуку тонкого холста подарила, нитки для шитья и вышивания, ручки – свои, а с обувью туго. Младшая невестка купца Аннушке сапожки старые отдала, уже поношенные. В церковь ходить в них можно, а в гости на Святки – стыдно. Просить деньги у Решетникова – тоже стыдно, и без того столько для боярышни сделал, государева гнева не побоялся.

Мамушка Глебовна понимала: если Аннушку опять станут подружкой в княжеские терема звать, значит, увидят ее там женихи. Это ведь только люди несведущие считают, будто боярышня живет у батюшки, как в турецком гареме, из мужчин только самую близкую родню знает, людей дичится, при чужих двух слов связать не может. Это – правило старинного вежества, при гостях скромно молчать. А ведь у девушки есть и родные братцы, и двоюродные, а у них – друзья-приятели, которые в доме, а летом в саду бывают. И молодежь найдет способ высмотреть девицу, познакомиться и поговорить. Сестрицы братцам всегда услугу окажут, словечко передадут, на страже постоят, и мало ли свадеб сладилось почти без свахи, в цветнике или под яблоней.

Очень хотела Глебовна попировать на Аннушкиной свадьбе! Когда еще боярин Обнорский вернется, а девок нужно замуж отдавать, пока не переспели. Сам же в ножки мамке поклонится, если за хорошего жениха дочку отдаст.

Глебовна видела: питомица с каждым днем красотой наливается, скромница, рукодельница, опять же – рода Обнорских, да и государев гнев не вечен; глядишь, найдется молодец, что полюбит – и о приданом спрашивать не станет.

Когда приехали от Челищевых звать Аннушку к подружкам, Марфе и Устинье, Глебовна тут же додумалась, как быть. Челищевскую мамку, Петровну, усадила в сенях, а сама кинулась собирать питомицу.

– Мамушка, что это? – спросила Аннушка, глядя на новенькие сафьяновые сапожки казанской работы, на высоком, больше вершка, каблучке, яркие и нарядные, с узором из цветных треугольников.

– Обувайся скорее. Это я у Настасьи взяла. Настасья-то на сносях, ей не до нарядов, – ответила Глебовна.

Средняя невестка Решетниковых носила тяжело, из терема уже не выходила, а все больше лежала.

Аннушка привыкла Глебовну слушаться, и сапожки обула, и у той же Настасьи взятую нарядную теплую однорядку с дорогими пуговицами надела, и красивый косник в длинную косу вплела.

– А набелимся и нарумянимся ужо там, – пообещала мамка.

У Челищевых все было наготове. Княгиня сама присмотрела, чтобы стол ломился от угощения, какое полагается девицам. Вот стол и ломился – от орехов, сладких пирогов и оладий, сахарных петухов, медовых пряников, свернутых в трубочки левашей – клюквенных, черничных, малиновых, смородинных, – и как же без пастилы? В подклети ждали, когда позовут, голосистые девки из дворни – песни заводить, языкастая баба-бахарка – сказки сказывать, загадки загадывать. Две веселые румяные дурки – игры затевать, кувыркаться у княгининых ножек, шутки выкрикивать. Красавицы-княжны, Марфа и Устинья, подружек принимали, наряды обсуждали, новости вызнавали, а княжичи, Андрей, Савелий и младшенький, Иванушка, стояли на гульбище, что шло вдоль всего второго яруса княжеского дома, смотрели сверху, как девушки из саней выходят. Сестрицы обещали им, что ночью, когда начнется баловство с гаданиями, можно будет потихоньку с гостьями пошутить, кое-кому ручку пожать, ласковое слово на ухо шепнуть.

Для Аннушки уже и то было праздником, что с девицами встретилась. И странно ей показалось, что все веселятся, а Ульяна Соковнина словно мрачную думку затаила.

Хотя боярышень и княжеских дочек учили грамоте, да не всем она хорошо давалась. Ульяна оказалась способной – ей, когда княгиня вышла, доверили открывать и читать Псалтирь, кому что выпадет. Читала она очень бойко, Аннушке на зависть.

– Ты и писать выучилась? – спросила она.

– Выучилась, а ты?

– А я умела, да все забыла…

– Ничего, нужда научит, – загадочно ответила Ульяна.

Хороша была Ульяна – всего у нее в меру, и роста, и дородства, и глаза большие, синие, и коса – летом на солнышке золотом отливает. А лет-то уже девятнадцать, двадцатый годок, а батюшка свах со двора гоняет – не хочет пока замуж отдавать, и что у него за блажь на уме – поди разбери; может, и до того додумался, чтобы отправить свою красавицу в девичью обитель, сделать черноризкой, пусть его грехи замаливает…

Гадания были веселые – петуха из курятника в светлицу приносили, чтобы по кучкам рассыпанное зерно клевал и хорошее замужество сулил; растопленный воск в холодную воду лили и видели в его выкрутасах коней, сундуки, даже кошек, к чему кошки – неведомо; даже открывали наугад большую Псалтирь, у князя из крестовой палаты утащенную, и оттуда строчки читали, хоть это и вовсе грешно. А ночью хотели было снег ножом резать, да побоялись: это ж черта поминать придется.

Был еще способ: выйдя в полночь на улицу, окликать прохожих – как, мол, звать. И сказанное имя – верная примета будущего жениха. Но княгиня Челищева строго запретила такие проказы, сказав, что это – забава для зазорной девки с Неглинки, а не для боярышни или княжны.

Так что пошли девицы башмачки и сапожки за ворота бросать – в которую сторону носком, оттуда и жди сватов. А если в сторону дома – сиди пока в девках.

Аннушка давно не была на людях и все делала чуточку невпопад, очень уж старалась: и пела громче всех, и в гаданиях была бойчее всех. И первая побежала в заснеженный сад, в дальний угол, когда затеяли бросать башмачки. Глебовна поспешила следом, чтобы поддержать под ручку, пока девки будут за брошенной обувкой бегать…

Тут-то и стряслась беда.

* * *

В саду тоже были ворота – для хозяйственных надобностей. Решили – сперва все поочередно бросят обувку, а потом позовут сторожа Стеньку, он отворит ворота, и сенные девки выбегут смотреть, как удалось гаданье. Они и принесут хозяйкам башмачки и сапожки.

Так все боярышни и комнатные девки, кому было позволено, кидали через левое плечо – и ничего. Аннушка же метнула изо всей силы, сапожок взлетел – и миг спустя из-за высокого забора донеслось:

– Ах ты, мать честная!

– Куда угодило-то?

– Да прямо в лоб!

– Ну, девки!

Стало ясно – какие-то молодцы подслушивали под забором девичьи проказы.

Гадальщицы в ужасе притихли.

– Хорошо хоть глаз не вышибли этаким каблучищем, – сказал незримый молодец. – Ну, заберу-ка я с собой этот сапог, а потом дознаюсь, чей! Без выкупа не обойдется!

И расхохотались его товарищи, и заскрипел снег – парни убежали с добычей.

Стенька отворил ворота, сенные девки выбежали, принесли обувку – так и есть, Аннушкин сапожок молодцы унесли.

– Ахти мне… – прошептала Глебовна. – Бог наказал!

Кое-как дотащила она Аннушку до крыльца. Другие подружки смеялись, глупые советы давали, Аннушка в конце концов расплакалась. Вот тебе и Cвятки…

– Прав был батюшка, – сказала Аннушка. – Вот согрешили – и сразу наказаны…

– Мой грех, мой грех, – твердила Глебовна. – Ох, как же теперь замолить-то?

Ночью, в жарко натопленной светлице, Глебовна шепотом повинилась – сапожки Настасьины взяла без спросу. Думала – дня через три их так же незаметно вернет. Как же быть?

– Воровками нас назовут, Глебовна… – прошептала Аннушка. – Перед Гаврилой-то Романычем как стыдно… Нужно сапожок вызволять.

Княгиня Челищева велела ключнице дать Аннушке другие сапоги, а как искать пропажу – не знала. Мало ли кто забредет святочной ночью в закоулок за княжеским садом – подслушивать и подглядывать?

Глебовна не могла объяснить княгине, в чем настоящая беда, только увела с собой Аннушку в крестовую палату – молиться.

– Ввек больше никого я, дура старая, гадать не позову, – каялась она. – Господи, избави от позора и поношения!..

Аннушка думала, думала – и додумалась.

– Это, Глебовна, кто-то доподлинно знал, что мы гадать собрались. Иначе зачем бы ночью там под воротами стоять? А пришел он, видать, с хитростью – нужный башмачок повернуть носком в ту сторону, откуда сам свататься явится. Не для того же, чтобы слушать, как мы визжим… Может, знак кому-то подавал, что свататься хочет?

– Верно, голубушка моя! И девку он давно высмотрел – иначе как бы ее сапог среди других опознал? Ну-кась, у кого из девиц носок к дому указывал, у кого – от дома?

Все вспомнили мамка с питомицей. И оказалось – гадание сулит скорое замужество лишь двум девицам – Марфе Челищевой да Ульяне Соковниной. У прочих – или к дому, или непонятно куда.

– У Марфы три братца, ей жених и через брата может дать знать, – рассудила Глебовна, – а вот Ульянка у родителей одна, ее пуще глаза берегут, и что она к Челищевым выпросилась – диво! Уж не в инокини ли ее готовят – грамоте обучена, что твой подьячий! Потолкую-ка я с ней…

Но Ульяна сделала вид, будто ничего не понимает. И на следующий день прислали за ней из родительского дома сани.

У Челищевых такая суета на дворе была – сыновья носились где-то на санях ряженые, привезли невесть откуда пьяненьких домрачеев, прятали их от строгой княгини в подклете, чтобы потом там срамные песни слушать. Княгиня же сразу дозналась, подняла шум: хоть и Святки, а безобразничать нельзя, грех! Домрачеев велела выставить в тычки, сыновьям такого наговорила – вмиг притихли и спрятались от материнского гнева на конюшне.

Так что проводили Ульяну с мамушкой впопыхах. Аннушку же с Глебовной оставили еще на два дня – она с Устюшкой Челищевой как-то сразу сдружилась. И княгиня Челищева даже подумала: не выйдет ли из этой дружбы чего путного? Если государь позволяет Решетникову о дочке опального Обнорского заботиться – так, может, и опалу снимет? И тогда Обнорский будет благодарен тем, кто Аннушку поддержал. А его благодарность, коли государь ему свою милость вернет, – дорого стоит. Опять же – старшая дочь Обнорского, Наталья, без жениха осталась, ее суженому родители тут же другую невесту подыскали. А у Челищевых – старшему, Андрею, девятнадцать исполнилось, так не сладится ли дельце? Поди угадай, что государю на ум придет, он горяч, вспыльчив, да отходчив…

На третий день после отъезда Ульяны начался переполох. Оказалось, не родители за ней посылали, а просто хитрый человек нанял кучера – почти на одно лицо с Федотом Соковниных. Да и какое там лицо – бородища вороная от самых глаз, войлочный колпак надвинут до бровей. Потом уже кто-то из дворовых признался – пытался заговорить с Федотом, да тот как-то невпопад отвечал. Но, коли боярышня Ульяна преспокойно с мамушкой в сани садится, значит, и беспокоиться можно об одном – как бы кучер спьяну не вывалил их в сугроб.

И увезли девушку неведомо куда! Родители считали, что она в гостях, Челищевы – что давно дома, а она, поди, уже и под венцом постоять успела, и из девки замужней бабой сделалась.

– Вот тут-то мы и узнаем, куда твой сапожок ускакал! – обрадовалась Глебовна и на весь вечер ушла в подклет, где челищевская дворня судила и рядила о побеге. Вернулась она в горницу, где ей постелили на лавке вместе с Аннушкой, заполночь.

– Догадались бабы, кто Ульянку увез! Стрелецкого полковника Юшкова сын, Васька! Сватался – не отдали, так он увозом… Это он ей знак подавал, чтобы наготове была, письмецо в сапожок сунул…

– Письмецо?..

– Баба-бахарка видела, как Ульянка бумажный лоскуток тихомолком читает да прячет, а было это после гадания.

– Так надобно, Глебовна, к тому Юшкову тебе идти, узнать, с кем он под ворота приходил.

– Так и пойду. Что делать! Мой грех – мне искупать…

Решили – спозаранку мамушка побежит на Варварку к Юшковым, потолкует там с домашними женщинами. Для такого дела сняла Аннушка с пальца последний перстенек с яхонтом – чтоб было чем за сведения заплатить и сапожок выкупить. Задумали-то хорошо, да только разлил кто-то на дворе ведро с водой, получилась ледяная лепешка, Глебовна по ней поехала, шлепнулась и ногу повредила. Еле обратно в терем по лестнице доковыляла.

– Бог наказал, Бог наказал, – твердила она. – Как же быть-то?

Делать нечего – хоть и страшно, а взяла Аннушка мамкину шубу, длинную девичью косу под нее заправила, платом повязалась на бабий лад, взяла узелок с одиноким сапожком и, от души помолившись, выскользнула со двора. А Глебовна всем говорила – в церковь-де боярышня пошла к ранней службе.

* * *

Аннушка, как и положено боярышне, росла теремной затворницей, впервые в жизни одна на улице оказалась. Сани проносятся, кучера кричат, люди бегут, псы лают – ух, страшно! А идти надо, не то сраму не оберешься.

Глебовна ей растолковала, как идти и куда сворачивать, да с перепугу все из головы вдруг вылетело. И темно – в Cвятки светает поздно, и оттого, что темно, бежать еще страшнее.

На Варварке ей старушка, которая спозаранку в Егорьевский храм, что у старых тюрем, спешила, юшковский двор указала. Подошла Аннушка к воротам, а как дальше быть – не знает. Глебовна бы уж догадалась, нашла, кого спросить.

А время – святочное, народ всю ночь колобродит, к воротам сани подъехали, в них ряженые с факелами, все – в харях, кто в свиной, кто в медвежьей. Аннушка даже перекрестилась. Пора такая, что даже пьяному молодцу в свиной харе время угомониться да спать ложиться. А этим неймется! С кем-то они, видать, слоняясь по Москве, повздорили – другие сани подкатили, оттуда мужики повыскакивали, драка началась. Молодец в медвежьей шубе мехом наружу бился, что твой богатырь Пересвет. Аннушка только к забору жалась да ахала.

Как ни была она неопытна, а поняла: драка – не на шутку, мужики остервенели, вот уже один кровавые сопли на кулак мотает…

И подставил злодей ногу молодцу, повалился медведюшка в сани вверх ногами. Загоготали ряженые – то-то будет сейчас потеха! Там бы на него и навалились – да только Аннушка умна была, как хлестнет своим узелком по конскому крупу! Крепкий мерин с места как рванет! Увез, увез он медведюшку, а злодей, что первым бить его собрался, в снежную колею грохнулся.

А тут с юшковского двора на крики выскочили стрельцы, что состояли при своем полковнике. И драка тут же кончилась – кому охота, чтобы ноги бердышом подрезали?

Аннушка стоит ни жива ни мертва, ругань стрельцов слушает.

Мерин недалеко своего хозяина увез. Молодец в медвежьей шубе сел в санях, вожжи поймал, коня развернул, к Аннушке подъехал.

– Исполать тебе, голубушка, – сказал. – Быть бы мне битым да беззубым! Ступай со мной, хорошим подарком отдарюсь.

А Аннушка заробела. На дворе-то – одни мужики…

Однако собралась с духом.

– А пойду, – говорит.

– Ты чья? Я всех молодых женок тут знаю, тебя не видал.

– Чужая я…

– Ступай со мной, не бойся. Матушка дома, коли я тебя обижу – она меня в монастырь на покаяние сама сошлет, она у нас строгая.

Провел Аннушку молодец мимо стрельцов, на высокое крыльцо привел, велел ждать у дверей, что в сени ведут, сам вниз спустился. Стоит Аннушка с узелком, в самый угол забилась. А сверху видит весь двор. Во дворе люди с факелами, время-то совсем раннее. И вдруг взбегает на крыльцо такой красавец, что дух перехватывает, молоденький, лет восемнадцати, шапочка с дорогой пряжкой набекрень, волосы из-под нее – золотыми кольцами, при нем мальчишка с факелом. Аннушка, заглядевшись, нечаянно им дорогу заступила, шарахнулась к перилам – да и выронила свой узелок. И полетел он через перила вниз!

А снизу:

– Ох ты ж ядрена ворона!..

Аннушка в ужасе вслед за красавцем в сени метнулась, успела проскочить. Сердце колотится, губы шепчут: ну, пропала я, пропала…

Через сени шла комнатная женщина со свечкой – нарядная, круглолицая, дородная; может, хозяйского сыночка мамка. Аннушка – к ней, да у нее за спиной – к низкой дверце, и успела протиснуться.

Дверь захлопнулась, женщина обернулась:

– Ты чья такова? Чего тебе тут надо? Ты не Соковниных ли?

Так сурово спросила, что Аннушка разревелась. Только и додумалась – яхонтовый перстенек попыталась вручить.

– А ну, пошли со мной к хозяйке! – велела женщина. И привела в покои, и пошла доложить хозяйке Марье Юшковой: вот, неведомо кто по дому ходит, может, кто из девок подозрительную гостью признает? А при Аннушке бабу оставила. Баба в плечах – что твой кулачный боец, и ручищи соответствующие.

– Стой смирно, – говорит, – не то гляди у меня!

Марья Юшкова встала рано и, как положено хорошей хозяйке, сама первым делом пошла на поварню – следить, как стряпухам ключник выдает припасы. Недоглядишь – одна-две лопатки муки и пропадут неведомо куда. По дороге – на кого прикрикнет, кого и подзатыльником наградит.

Аннушка стоит, рукавом нос утирает, нос покраснел, самой страшно. Взор поднять на Марью Ивановну боится.

– Опять! – воскликнула, войдя в покой, Юшкова. – Спасу от них нет! Это ж не иначе, наговоренные коренья Мишке нашему подложить хотят! Приворожить молодца! Васька, вишь, на Ульянушке повенчался, а Мишка остался – вот на него и охотятся! Ну, говори, кто тебя подослал?

Голос был звонкий, грозный, как и приличествует статной полковничихе, которой иным делом у себя на дворе и стрельцами командовать приходится.

Аннушка разрыдалась.

– Я так смекаю, Соковнины ее подослали, – сказала комнатная женщина. – Про молодую вызнавать. Матушка Марья Ивановна, вели молодцам – пусть ее в тычки со двора сгонят! А ты, Дарьица, ступай, отдыхай, сейчас твое ремесло не требуется.

Здоровенная баба поклонилась и вразвалочку вышла. Тут лишь Аннушка сообразила: баба-то мовница, ее для того держат, чтобы белье стирать и в проруби полоскать, хилая да тощая не справится.

Неизвестно, что бы из всего этого вышло, но в покои вошла Ульянка – в бабьей новенькой кике, в пол-аршина высотой, жемчугами расшитой, с подзорами из золотного кружева, румяная и счастливая. Она-то и узнала Аннушку. Она-то и объяснила свекрови, что за гостья на двор пожаловала.

– Боярина Обнорского дочка? Того, которого в дальнюю обитель на покаяние сослали? – вспомнила Марья Ивановна. – Было там какое-то темное дело с наговоренными корешками…

– Не виноват батюшка, да и матушка не виновата! – воскликнула Аннушка. – У нас было как-то, девки в мыльню шли, у Танюшки на шее ладанку увидели, в ладанке сушеные травки оказались, так батюшка велел со двора согнать! А чтобы в государевы покои подкидывать – да видел бы он, кто подкинул, сам бы пришиб!

– Дивны дела Твои, Господи. Так что ж ты, боярышня, одна по дворам бегаешь в старой шубе? – спросила Юшкова. – Не стыдно? Неужто и ты по нашему Мишке сохнешь?

– Не нужен мне никакой Мишка! – воскликнула Аннушка. – Я… я…

Пока она собиралась с духом, чтобы рассказать историю про сапожки, в дверь постучали.

– Матушка, я это! – раздался басовитый голос. – Я тебе к тому казанскому узорному сапогу пару принес! Что за притча – сперва одним меня по лбу благословили, потом другим! Ей-богу, заколдованные какие-то сапоги!

Сенные девки выбежали, комнатные женщины встали рядом с хозяйкой, а в дверь, порядком пригнувшись, вошел тот молодец-медведюшка, которого Аннушка из беды выручила. В руке у него был узорный сапожок.

– Анисья, достань тот сапог. И впрямь – пара, – согласилась Юшкова.

– Да я ж эти сапоги знаю! Вот на ком они были, – Ульяна указала на Аннушку. – Вот кто ночью за ворота кидал!..

– Ну-ка, рассказывай все по порядку, – велела Юшкова. – Да боже упаси соврать!

А стрелецкого полковника жена так приказать умеет – и не захочешь, а послушаешься. Краснея и бледнея, поведала Аннушка, как Глебовна ей помочь пыталась да грех на душу взяла и дров наломала. Михайла Юшков, младший сын Марьи, слушал очень внимательно.

– Стало быть, это ты меня дважды каблуками по лбу благословила, – сказал он. – Ни от одной девки таких благодеяний не получал! Вот что, матушка, купец Решетников доброе дело сделал, теперь наш черед. Возьми к себе жить боярышню! А батюшку государь любит, батюшка найдет случай про боярина Обнорского и его дочку речь завести.

– Впервые вижу, чтобы две шишки на лбу человека в разум привели, – заметила Юшкова. – Сделаю по-твоему, и Ульянушке нашей будет подружка. А то ведь мне дочерей Бог не послал, одни парни, я же дочку хотела. Чтобы дома молодые голосистые девки песни пели, чтобы под венец снаряжать… Мишка! Ступай, найди батюшку, скажи – пусть придет, да поскорее! Есть у меня кое-что на уме…

* * *

Стрелецкий полковник Юшков собирался сперва в храм Божий, потом в гости к дьяку Абрамову, но к жене пришел.

Женаты они были чуть ли не тридцать лет, прежняя пылкая любовь поугасла, зато уважал полковник супругу, во всяком деле с ней совет держал, она же старалась быть достойной статного мужа, наряжалась, румянилась, и никто бы ей не дал ее почтенных годков. И взгляд – а глаза у полковничихи были без всякой сурьмы черные, в богатых ресницах, – взгляд был бойкий, быстрый, молодой.

– Дельце такое, государь мой, – сказала Марья Ивановна. – Нужен мне твой Гришка. Скажи ему, проныре, – сумеет услужить, сумею и отблагодарить. А ты, Анисья, вели дворовым – когда придет, чтоб не гнали, а сразу ко мне вели.

– Ты что затеяла, женка? – весело спросил с утра уже чуточку хмельной полковник. – Ябеду какую писать? В Земский приказ жалобу нести?

– А вот увидишь. Доброе дело сотворить хочу.

Аннушку Анисья увела к себе, велела раздеваться. Как увидела девичью косу, из-под шубы выпростанную, ахнула:

– Надо же, знатная коса, до подколенок! Сиди, вот тебе орешки, вот изюм, а я побегу приказание исполнять. Хозяйка у нас строгая!

И исполнила – как только посланный за Гришкой парнишка привел его, со вчерашнего вечера пьяненького, сразу же и препроводила к Марье Ивановне. А к Аннушке прибежала молодая жена Ульяна.

– Ты не бойся, – сказала. – Свекровушка у меня норовистая, да добрая, и ты ей уж полюбилась. Васеньку моего сперва так изругала – я уж думала, к родителям меня отошлет. А потом сменила гнев на милость, обняла меня и поцеловала, перстнем с руки одарила, вот, любуйся, знатный яхонт. За кикой к соседям послала – там баба их на продажу делает. Дай-ка и мне орешков!

Аннушка с раннего утра крошки во рту не имела, попросить поесть – боязно, думала – хоть орешками с изюмом голод забить, но поделилась. А потом Ульяна кликнула сенную девку, велела принести с поварни сладких пирожков, грушевого взвара.

– Дивное дело, – сказала Аннушка. – И ты, и я гадали, так мне – наказание за грех, а тебе – венчание.

– А я и не гадала. Я для того сапожок бросала, чтобы письмецо передать и ответ получить. Для того Вася потайной фонарь со слюдяным окошечком с собой брал. А письмецо простое: я-де согласна, и мамушка моя согласна, присылай за мной сани, чтобы кучер хоть малость смахивал на нашего Федота, а мы уж не выдадим, сядем беспрекословно. А ответ – два словечка всего: жди, лебедушка. Так что один на мне грех – родителя ослушалась.

– А я вот гадала…

– На все Божья воля. Кабы не утащил Мишка твой сапог – ты бы сюда не попала. А гадать больше не станешь. Чует мое сердце, не станешь.

– Вот те крест, не стану! Такого страха набралась…

Потом Марья Ивановна позвала к себе Аннушку.

У нее в покоях стоял стол, покрытый скатертью из вишневого рытого бархата. Угол скатерти отогнут, под ней белая вышитая, как положено в богатом доме, на скатерти – чарка, винный штоф, тарелки и плошки с простыми заедками, и тут же, напротив полковничихи, сидит человек – виду неказистого, рожа хитрая, плешь в полголовы, бороденка пегая и торчком, левый глаз подбит, рукав кафтана на ниточке болтается.

– Чего глядишь? – спрашивает этот человек. – Святки! Как хочу, так и гуляю!

– Это, Аннушка, нужный человек, Григорий Карпович, – говорит полковничиха. – Сколько раз говорили ему – ступай к нам на двор жить, прокормим, мужу всегда нужен человек важные бумаги писать. А он, вишь, уперся, ему веселее на Ивановской быть площадным подьячим, весь день на виду, кляузы свои строчит не на столе, как приказные, а на колене под забором. Давай-ка, Григорий Карпович, бери это дело в свои белые рученьки! А я не поскуплюсь.

– Как велишь, матушка, – отвечает этот сомнительного вида нужный человек. – Садись-ка, боярышня, я спрашивать буду, а ты – отвечать.

Любопытствовал Григорий Карпович насчет боярыни Обнорской – с кем дружилась, с кем не поладила. Но толку от Аннушки было мало – она в батюшкином доме только свою девичью светлицу да рукоделия знала.

– Нужно за мамкой посылать, – сказал площадной подьячий. – Где ты ее оставила?

– У Челищевых… – прошептала Аннушка. Она этого пьяненького странного человека побаивалась.

– Анисья! Ну-ка, сыщи мне Ивашку! – приказала полковничиха. – Пускай ту мамку привезет! А коли пьян – сыщи Петруху, того бабка заговорила – другой год хмельного в рот не берет.

Живо снарядили сани, и к обеду Глебовну уже вносили на высокое крыльцо. Она хотела в ножки поклониться полковничихе, на коленки пасть, но та подобное раболепие живо пресекла:

– Я тебе не святой образ в храме!

Григорий Карпович, пока хозяйка дома распоряжалась на поварне, а молодая невестка, следуя за ней, всему училась, дотошно расспросил Глебовну.

– Есть одна зацепочка, – сказал он Марье Ивановне. – Есть! Была у боярыни Обнорской врагиня. Но нужен список приезжих боярынь, что были тогда у крестинного стола.

– Где ж я тебе его возьму? – удивилась полковничиха. – Это было, когда царевну Марфу крестили, никто, поди, и не упомнит…

– А где хочешь, матушка, – ответил площадной подьячий.

* * *

Мамка Глебовна сообразила, что полковник Юшков хочет ее питомице помочь не просто так, из милосердия, а с неким умыслом. А умысел прост: когда государь смилуется над боярином Обнорским, да вернет ему его московский двор, да вновь к себе приблизит, Аннушка снова станет завидной невестой. Взять в дом боярышню такого хорошего рода для стрелецкого полковника – огромная честь.

И увидела Глебовна неженатого Михайлу Юшкова. Поглядела, как он на широком дворе схватывается с молодыми стрельцами на кулачках да в охотницкой борьбе, вздохнула: экий буян! А потом подумала: женится – образумится.

И, уже видя Аннушку женой Михайлы, поковыляла Глебовна к полковничихе.

– Списка приезжих боярынь у меня нет, да я знаю одну бабу, что притираньями торгует и целыми коробами белила да румяна в Верх носит. Ее вышивальщицы в Светлице привечают. Она тем похваляется, что знает, кто с кем в Верху не ладит, кто когда к государыне с дарами либо с жалобами приезжал. Прикажи, матушка, ее сыскать да привезти!

Бабу по прозванию Терентьевна отыскали не сразу – она была в гости звана, а гостевание на Святках веселое, где сидела, балуясь наливочкой, там и уснула, там ее и уложили на лавку. Но к вечеру ее доставили на полковничий двор.

Она-то и назвала очень важное для розыска имя. Совпало – не ладила боярыня Обнорская с княгиней Мирославской, и та княгиня также была тогда звана в Верх к крестинному столу.

Это была давняя вражда – еще их матери чего-то не поделили, а потом добрые люди взялись наушничать: княгиня-де про тебя то-то и то-то сказала, боярыня-де про тебя такого наговорила, что стыд и повторить…

– А теперь, матушка моя Марья Ивановна, нужно нам узнать, не крутится ли вокруг двора Мирославских бабка-ворожейка, – сказал Григорий Карпович. – Непременно крутится. Где в дворне столько баб и девок – одной приворот сделай, другой отворот, третьей травку дай, чтобы дитя ненароком не понесла. Не сама же княгиня в лес за корешками бегала, кто-то ей тот подклад смастерил.

Аннушку с Глебовной поселили в маленькой светлице и более расспросами не беспокоили. Там, в светлице, были образа, и Глебовна велела питомице молиться что есть сил.

– На все воля Божья, – сказала мамка. – И в том, что я сапожки без спросу взяла, тоже воля Божья была! Будем вместе мой грех замаливать. Ведь то, что ты гадала, – не твой, а мой грех, я тебя совратила! И ты посмотри, как оно все поворачивается! Молись за благодетелей своих, чтобы они этот узелок распутали!

Принялась Аннушка молитвы читать, а перед глазами – Михайла-медведюшка…

И потом легла спать – он всю ночь снился. Ох, беда, беда, заноза в сердечке!.. И страшно – ну как розыск ни к чему путному не приведет? И придется возвращаться на двор к доброму купцу Решетникову с узорными Настасьиными сапожками, да без сердца – сердце в юшковских хоромах останется.

На другой день Ульяна пришла, весь день подружки вместе провели. Много рассказала Ульянушка про Михайлу, а Аннушка слушала, затаив дыханье. И опять – ночь, и опять – Михайла, которого днем увидеть даже не удалось. Извертелась Аннушка на мягкой перине…

Михайла же в это время держал совет со своей строгой матушкой. Несмотря на поздний час, в горнице сидел и площадной подьячий.

– Глебовну подсылать нельзя, она и с клюкой-то еле ковыляет. И никого из домашних женщин нельзя – ну как эта окаянная Сычиха их знает? Девки – дуры, к кому-то да бегают за приворотными словами да за зельями. Нужно кого-то слать, кого эта нечистая сила заведомо не встречала, – говорила Марья Ивановна.

Сычихой травознайку и ворожейку прозвали неспроста – она днем мало где показывалась, а гостей принимала уже в сумерках, да и сама по своим тайным делам ходила в потемках. Что имело смысл – дела таковы, что не всем про них нужно знать, особенно – коли Сычиха поможет незамужней дуре-девке тайно вытравить плод.

– А поди угадай, кого она не встречала. Этим бабкам-чертознайкам вся Москва ведома, – ворчал Григорий Карпович. – Вот уж тут я ничего поделать не могу, моя собственная супружница непременно к ней бегала, чтобы меня от вина отвадить, я ее как-то поймал – какую-то дрянь из пузырька мне в кружку лила. Думал – убью!

– Нешто монашку из обители нанять? – предложил Михайла.

– Тогда уж такую, что десять лет в затворе сидит. Погляжу я, как ты ее уговаривать станешь… Инокини-то по улицам открыто ходят, милостыню на свои обители собирают, в богатых домах бывают, все их видят, – тут полковничиха задумалась. – А ведь есть у нас затворница!

– Больно пуглива, – поймав мысль на лету, возразил площадной подьячий.

– Зато ее Сычиха уж точно нигде не встречала. Сперва боярышню дома берегли, потом она из Кадашей никуда носа не совала, потом у Решетникова жила почти как в затворе, – сказала Марья Ивановна. – Да побоится, поди…

– Не побоится, – уверенно возразил сынок.

* * *

Аннушка, выслушав Марью Ивановну, сперва действительно перепугалась до полусмерти. Но полковничиха была тверда:

– Родителей своих с сестрицей хочешь из беды выручить? Стало быть, и пойдешь к Сычихе. Хоть в ногах у нее валяйся, да выпроси то, что для дела нужно. А я тебя научу, как с ней говорить. Что уставилась? По-твоему, я молодой не была, с подружками не шепталась, всяких глупостей не наслушалась?

– А ну как она на меня порчу напустит?

– На то у нас поп, отец Кондратий, есть. Его всякая порча боится. Сколь окормляет все наше семейство, и всех дворовых, и весь полк, – ни разу никого не испортили. А у нас, сама знаешь, стрельцы, парни молодые, девки из-за них друг дружке в косы вцепляются. Ни одного стрельца никакая зловредная бабка не изурочила, потому – отец Кондратий бдит!

И повезли поздним вечером Аннушку на Неглинку, где жила ворожейка-чертознайка Сычиха.

Вез сам Мишка Юшков, в санки был запряжен тот мерин, что его от сердитого супротивника увез. В отдалении ехали стрельцы, не выпуская санки из виду.

На груди у Мишки под тулупом, взятым на время у сторожа Михея, висел охотничий рожок – подать знак. Второй рожок был у Аннушки.

– Тпр-р-ру! – крикнул Мишка и натянул вожжи. – Дальше сама пойдешь. Вон тот домишко, окошко светится. Сычиха навычна ночных гостей принимать.

– А ты?

– А я – следом, тихохонько. Не бойся! Святое дело исполняешь, и сам Господь тебе защита. Да и я же тут рядом. Не бойся, голубушка моя…

Мишка перекрестил Аннушку. Она и пошла узкой, протоптанной меж сугробов, стежкой.

Сычиха сидела дома одна, но совсем одетая – видать, кого-то ждала. Аннушка думала – увидит бабку, вроде бабы-яги, но Сычиха оказалась на вид лишь немногим старше Марьи Юшковой.

– Зачем пожаловала, девка? – нелюбезно спросила она Аннушку. У той все поучения Марьи Ивановны чуть из головы не вылетели. Но опомнилась Аннушка и заговорила, как научили:

– Матушка, голубушка, пожалей мое сиротство! Обидели меня, хоть головой в прорубь! Жить больше не могу, опозорили, на смех подняли, родня грозится в дальнюю обитель отвезти!

– А что такое?

– Жених у меня был, Артемий, дело к свадьбе шло. Ну и случился грех…

– С кем не бывает. Дальше что?

– Грех, значит, случился, а ему родня и говорит: на что тебе такая? И тут же богатая вдова сыскалась, сама к нему пришла, сказала: жить без тебя не могу! И он меня бросил… Матушка, голубушка, дай мне подклад! Чтобы та змея подколодная вся чирьями покрылась! Чтобы у нее волосья на голове повылазили! Чтобы стала для него страшнее черта!

Больше всего боялась Аннушка, что Сычиха ей не поверит. И, как учила Марья Ивановна, даже на коленки пала, твердя, что отсюда прямо побежит к проруби топиться.

– Да ты знаешь ли, девка, сколько такой подклад стоит? – спросила наконец Сычиха.

– А сколько бы ни стоил! Я, глянь, что тебе принесла! – Аннушка достала из-за пазухи тяжелые дорогие мониста, еще из приданого Марьи Ивановны.

– Ишь ты! Украла?

– Приданое это мое…

– Ну, давай.

Сычиха пошла вдоль стены, где на натянутых веревках висели пучки сушеных трав и кореньев. Бормоча, она отламывала где веточку, где листик, потом вытащила и поставила на стол большую укладку со своим колдовским прикладом. Там она отыскала шнурок и косточку.

– Крысиная косточка-то силу имеет великую. Будешь подкладывать, говори: как крысы люди не любят, прочь гонят, в дома не пускают, так бы и ту, как бишь ее, возненавидели, прочь гнали, в дома не пускали.

– А чирьи?

– Погоди, сделаю наговор, будут и чирьи! Не мешай…

Связав травы с косточкой в пучок, Сычиха накрыла его ладонями, зажмурилась и забормотала, а что – не разобрать. Тут-то Аннушка и дунула в рожок!

– Ах ты сучка! – закричала чертознайка, и тут же снаружи другой рожок отозвался.

Хотела Сычиха свой подклад в печке сжечь, да Аннушка вцепилась ей в руки, не пустила. А тут и Мишка вломился, живо Сычиху скрутил, за Мишкой – стрельцы.

– Ты этот подклад спрячь, он завтра понадобится, – сказал Аннушке Мишка. – Когда эту ведьму в Земский приказ поведем. Тащите ее, молодцы!

Ох, и наслушались они ругани, когда связанную Сычиху в сани водворяли. А потом привезли ее на юшковский двор и поставили перед Марьей Ивановной. Там же был и площадной подьячий, Григорий Карпович, на удивление трезвый.

– У тебя, баба, сейчас одно спасение – когда будут в Земском приказе допрашивать, честно сказать, кому такие подклады с крысиной костью давала, – сказал Григорий Карпович. – Особливо – какая княгиня подклад покупала.

– Да почем я помню! – закричала Сычиха. – Много их-то ко мне ходит! Всех не упомню!

– Врешь. Всех ты знаешь, кому подклад на порчу делала, – вмешалась Марья Ивановна. – И припомни точно, когда его давала. Скажешь всю правду – постараюсь тебе помочь. Ночевать, уж не обессудь, будешь в холодном чулане под замком. Это тебе на пользу пойдет. Уводите ее, молодцы. А ты, боярышня, ступай сюда, доставай этот проклятый подклад.

Аннушке все время было не по себе оттого, что за пазухой лежала такая гадость. Она выложила подклад на стол.

– Ишь ты… – сказала полковничиха. – Вон он каков… И косточка… Ну, теперь молись, чтобы дело добром кончилось. Придется тебе перед подьячими и дьяком в Земском приказе все рассказать – не побоишься? А они запишут, и делу будет дан ход.

– Не побоюсь.

В Земском приказе был у полковника Юшкова приятель, подьячий Деревнин, умный и исполнительный. А у Деревнина – приятели среди думских бояр, которым он каждый праздник большими дорогими пирогами кланялся, и особо – государев наилучший друг Федор Ртищев. На Ртищева-то и была у Марьи Ивановны главная надежда: он богобоязненный, да смелый, не побоится государю правду сказать о его государевой ошибке.

* * *

Государыня Марья Ильинична, узнав про это дело, послала за Аннушкой верховую боярыню. Та приехала в богатой каптане, полковничиха Аннушку принарядила и в Кремль отправила.

Аннушка до того бывала в Кремле несколько раз. Так то – с родителями, в Успенском соборе. А уж в Верх, в покои государыни, ее матушка с собой ни разу не брала. Теремной дворец, где царские покои, Аннушка лишь издали видела и поражалась его высоте.

В Верху Аннушку встретили с великим почтением, к царице под ручки привели.

– Ну, здравствуй, боярышня Обнорская, – сказала государыня. – За твоими родителями и за сестрицей уж послано, во всем они оправданы. Ту, что матушке твоей отомстила незнамо за что, я велела в Верх более не пускать. А теперь скажи – хочешь ли до приезда родителей быть при мне, с другими боярышнями, или будешь жить у родни?

Аннушка задумалась. Когда отец с матушкой попали в беду – вся родня от нее отвернулась и отреклась. Но лучше родного был Гаврила Романыч Решетников. Нужно было, когда все уладится, съездить к нему, отвезти сапожки, в пояс поклониться за его доброту. Но жить у него?.. И более не видеть Михайлу?

Знала Аннушка, что при царице живут осиротевшие боярышни, которым она сама женихов находит и замуж их выдает. Так разве догадается государыня Марья Ильинична посватать Аннушку за Михайлу? А сказать – стыдно…

– Государыня-матушка, отпусти меня к полковнику Юшкову! Его жена благодетельница моя, как ее брошу?

– Другого ответа я и не ждала. Вот тебе от меня на приданое.

По знаку государыни принесли ларчик, в нем золотые монеты, перстеньки, жемчуг в снизках – свадебный наряд расшивать. И обещала государыня быть крестной у первого дитяти, которое у Аннушки будет, когда замуж пойдет.

А с замужеством началась такая суета, что боже упаси!

Когда на Москве прознали, что возвращается боярин Обнорский, что государь его селами с людишками и денежной казной жалует, что Аннушка и сестрица ее Наталья – богатейшие невесты, свахи переполошились. Не успела Аннушка опомниться после долгожданной встречи с родителями, как тут же ей и Наталье на выбор предложили чуть ли не дюжину женихов. Матушка с батюшкой ночей не спали – перебирали, наилучшего искали.

Но Аннушка уже набралась смелости – и потому прямо объявила:

– Ни за кого не пойду, а только за Михайлу Юшкова!

– Он же к тебе не сватался! – удивился Обнорский.

– Видит, какие женихи богатые завелись, вот и боится, что не отдадут, а будет ему один позор и поношение. А мне он лишь один и нужен. Коли не он – так лучше меня в обитель отпустите!

Спорить с дочкой боярин не стал – все-таки она его в большой беде выручила. И поехали Аннушка с матушкой своей и сестрицей к полковничихе Юшковой – благодарить. Взяли с собой и Глебовну.

На юшковском дворе Аннушка вся извертелась – искала взором Михайлу. А он сверху, с гульбища, на нее неприметно смотрел.

Полковничиха Юшкова велела богатый стол накрыть, позвала своего старшего, Василия, со снохой Ульянушкой. И Аннушка, отведя Ульяну в сторонку, сказала:

– Свет мой, сделай божескую милость, передай Михайле два словечка.

– А что за два словечка?

– Пусть засылает сваху!

Ульяна, недолго думая, и побежала деверя искать.

Марья Ивановна потчевала Обнорских, ставленый мед велела подать; он, мед, сладок и крепок, за большие деньги покупается. Только разлили по чаркам – дверь распахивается, Михайла на пороге! Вихрем ворвался!

– Мед ты, что ли, учуял? – смеется Марья Ивановна.

А Аннушка встала, к Михайле подошла да в пояс поклонилась.

– Хочу свой грех искупить, – сказала. – У тебя от моих сапожек, сказывали, две шишки на лбу вскочили.

– Да хоть бы и сорок шишек! – радостно ответил Михайла Юшков.

Вот так это дело и сладилось.

Обе дочки боярина Обнорского в один день под венец пошли. И государыня, как обещала, стала крестной матушкой Варюшке Юшковой.

2017

Юлиана Лебединская

Рождество после ненастья

Декабрь, 1812 год

В воздухе отчаянно пахло весной, даром что декабрь на дворе да светлое Рождество на подходе. Пелагея Дмитриевна – супруга родовитого дворянина и офицера, дочь городского художника и наследница отцовского дела – шла в вечерних сумерках, вдыхая свежесть зимней оттепели, поднималась на пригорок. Грязный снег и мерзлые веточки хрустели под ногами, впереди черной глубиною манило озеро, что на краю их с Евсеем поместья. Пелагея обернулась: не глядит ли кто? Нет. Все тихо. Дети, которые обычно за матерью хвостом – не отгонишь, позавчера отбыли в Петербург, к бабушке с дедом, знатной чете Стрельницких. Варьку вчера отпустила. А более никому и дела нет, далеко ли барыня подалась на ночь глядя.

Пелагея вздохнула. Из-под белого пухового платка выбилась темная прядь, упала на глаза.

А перед взором огнем горели строки из письма, что отправлено в столицу с детьми и нянькой, старой крепостной Марфой.

«…знаю, меня вы никогда не любили и достойною парой сыну своему не считали. На то право ваше, я вас ни в коей мере не виню. Но прошу вас, ваше благородие, не перекладывать нелюбовь ко мне на ваших внуков, детей Евсеевых – Аннушку и Матвея. Прошу принять их в доме своем и воспитать достойно. Потому как я более не в силах беречь и защищать их…»

– Господи, прости мою душу грешную, – прошептала Пелагея и опустилась на колени на вершине пригорка, за которою сразу обрыв да озеро. Вдохнула вечернюю свежесть.

Вниз поглядела. Белые льдины на черной воде. Этим летом Матвейка полюбил с разбега прыгать с пригорка. У отца научился. Пригорок совсем невысокий, зато место здесь самое глубокое, ногами дна не достанешь. А потом долго-долго бултыхался Матвей в озере – не выгонишь. Младшая же Аннушка под присмотром Марфы лишь слегка плескалась в воде, на другом берегу, где ровно и мелко. И только смотрела на брата, подражая няньке Марфе – с осуждением, но и с восторгом. И вода летняя совсем другая – голубая с прозеленью, чистая. Пелагея, как наяву, увидела детей, играющих в озере – светловолосые оба, в отца, только у Анны глаза зеленые, как у нее. А у Матвея – голубые.

Как любила она писать здесь картины – и с озера пейзажи, и детей портреты.

– Господи, прости… – повторила Пелагея и наклонилась к воде.

И вдруг – неистовым жаром полыхнуло от студеной декабрьской воды.

* * *

Конец июня, 1812 год. Пелагея

– Поверить не могу, что ты все-таки идешь на смерть, – изо всех сил старалась Пелагея говорить спокойно, но все же дрожал голос. И комок слез тошнотворно застрял в горле.

Супруг стоял у окна, примеряя короткий мундир, старательно застегивал блестящие пуговицы. За окном моросил летний дождик, не замечая его, струились в окно солнечные лучи и кричала сойка.

– Любовь моя, я – дворянин, и обязан защищать Отечество, – отвечал муж, словно заклятье повторяя одну и ту же фразу. – Да и почему же: на смерть? Почему же: не к славе геройской?

– Тебя однажды чуть не убили в бою, – бросила Пелагея, зная, что бесполезно.

– И теперь я смогу поквитаться, – кажется, хотел он сказать это бодро и весело, но вышло натянуто и сквозь зубы. И в голубых глазах – тоска.

В комнату ворвалась горничная Варька, мурлыкая нечто веселое под нос. Лучи солнца заиграли в рыжей косе ее. Она поставила на столик поднос с утренним кофеем, разлитым по фарфоровым чашкам, и свежеиспеченными булочками на блюдцах. Отвесила подобие поклона, стрельнула глазами и выпорхнула прочь.

Пелагея бросила вслед гневный взгляд. Чирикает, радуется непонятно чему, как вроде и беды не чует. Говорили ей, надо было пороть девку в детстве. Да и сейчас еще не поздно. Наверное…

– Я все понимаю, – уже спокойнее сказала она Евсею, скрестив на груди руки. – Но боюсь за тебя. Боюсь остаться без тебя.

– Ну-ну-ну, – Евсей, супруг ее ненаглядный, подступил ближе, обнял за плечи, заглянул в глаза. – Где же та смелая отчаянная девочка, которая ничего никогда не боялась?

– У нее теперь двое детей, которых беречь надобно!

«И которым нужен отец», – хотела добавить, но не стала. Он сам все знает. И сам все решил.

– Береги их. – Евсей сгреб ее в охапку, прижал к себе так, что дышать трудно стало. – И себя береги, слышишь? Я непременно к вам возвращусь.

Пелагея закивала, кусая губы.

– Пиши мне, – продолжил Евсей. – Обо всем пиши, что у вас здесь происходить будет. О детях. И о матушке с батюшкой, если что услышишь – тоже пиши.

Пелагея снова кивнула.

С неделю назад написал Евсей родителям, их благородиям Стрельницким – Александру Николаевичу и Елизавете Семеновне: мол, выхожу из отставки, выступаю с российской армией супротив наполеоновской армии, не желаете ли напоследок свидеться, в дорогу благословить да внуков повидать?

Вчера получили ответ. Его благородие Александр Николаевич сыновье стремление защищать Отечество благословил. О желании свидеться не написал ни слова.

Август, 1810 год. Евсей

Отставной майор, потомственный дворянин и мелкий помещик Евсей Александрович Стрельницкий сидел в кабинете у открытого окна и в третий раз уже читал послание от батюшки. Кулаки сжимались и разжимались, пальцы то и дело тянулись к перу с чернильницей, чтобы, стало быть, достойный ответ написать, в конце концов оттолкнул он чернильницу, и та расплескала фиолетовое по столу.

Евсей впечатал кулаки в стол.

За дверью послышался визг, окрик и топот ног. Никак Варька, сенная девка, за Матвеем погналась. Опять небось удрал от матери – тоскливо ему сидеть неподвижно, пока она портрет его пишет. С годовалой Анною и то проще. А сын-трехлетка – непоседа. И секундочки не посидит смирно. Весь в отца!

Евсей улыбнулся с небывалой гордостью. Потянулся в домашнем халате, хрустнул суставами. Покосился на чернильное пятно. Надо сказать Варьке, чтобы убрала. А с письмом этим… Он бросил взгляд на лист бумаги, исписанный круглым отцовским почерком, но додумать мысль не успел. Распахнулись двери, с радостным писком ворвался Матвей, с коротким смущенным поклоном застыла на пороге Варька. А за ней уже и Пелагеюшка показалась. Темно-каштановые с красноватым отливом волосы в две тугие косы заплетены, щеки разрумянились, зеленые глаза сияют, руки в красках перепачканы, поверх синего шелкового платья с высокой талией и узорной каймой по подолу – простой грубый фартук в разноцветных пятнах. Как не любить такую?

Пелагея же мягко отстранила от двери Варю, с укоризненной улыбкой посмотрела на сына. Потом обратилась к мужу, смеясь:

– Почти закончила потрет. Последние штрихи остались, когда он, непоседа, вырвался да чуть Варьку с ног не сбил.

– Я сильный и быстрый! – Евсей подхватил сына на руки, подбросил к потолку. – Я отважный и бесстрашный! Меня не догнать, со мной не совладать! Никому и никогда! Да-да-да!

Матвей радостно верещал, взмывая вверх и падая снова в отцовские руки.

– И что мне с вами делать? – в притворном гневе подняла бровь Пелагея. – А это что?

Евсей скосил глаза к полу. Во всей суматохе, не заметил, как порыв сквозняка смел батюшкино письмо на пол. Не хотел он показывать его Пелагее, поспешно поставил сына на пол, устремился к супруге. Но читала Пелагея быстро…

Евсей схватил ее испачканные красками ладони, сжал в своих.

– Мы никуда не поедем, – сказал, глядя в глаза. – Невозможно любить меня, любить моих детей и знать не желать ту, которую я люблю больше жизни.

Пелагея закусила губу, отвела взгляд.

– Я сейчас же ответ напишу, – Евсей шагнул к столу, сел в кресло, взял наконец перо и лист бумаги чистый.

– Нет! – Пелагея присела рядом на корточки, посмотрела снизу вверх. – Ты должен ехать. Это же батюшка с матушкой твои, и как бы там ни было, надобно их почитать. И волю их исполнять.

Говорит твердо, а сама, кажется, и дышит с трудом.

– Я не позволю… – начал Евсей.

Пелагея сжала его запястье.

– Нашей любви от того меньше не станет. А ежели из-за меня родительского благословения лишишься, я сама себе простить не смогу. Да и какой пример мы нашим детям покажем? Станут они слушать отца, который сам супротив слова родительского идет?

Евсей покачал головой, сжал зубы так, что скрипнули. В душе гремела буря, хотелось рвать и метать, хотелось разбить что-нибудь, да хоть бы, вот, пепельницу хрустальную об окно, но…

Взгляд упал на сына. Матвей в смешном платье все еще стоял в кабинете да взирал на отца испуганно. Встретился с взглядом с Евсеем и всхлипнул на всякий случай.

Пелагея встрепенулась и подхватила сына на руки.

– Поезжай, любовь моя, – снова сказала она и улыбнулась. – Дети наконец с дедушкой и бабушкой свидятся. А я, тем временем, пейзаж на озере напишу. Давно хотела, а никак времени не хватало. А там сейчас и утки, и лебедей пара…

Евсей кивнул. Что же, он поедет. Но ради того лишь, чтобы с батюшкой и матушкой поговорить с глазу на глаз, да объяснить, наконец, что жена его уважения достойна и почитания, а не тех слов, что о ней написать изволили.

– Варька! – крикнул он, зная, что любопытная негодница где-то поблизости. – Иди, на столе прибери.

Август, 1810 год. Пелагея

Супруг с детьми отбыли на рассвете.

До последнего Матвейка спрашивал, почему же мама не едет? Еле-еле вручила детей няньке Марфе и сама себя за руки ухватила, чтобы не кинуться следом, не остановить, не вернуть в дом.

Проводив семью, велела кучеру коня седлать, Коршуна любимого ее, вороного. И наверх пошла – переодеться. Сбросила зеленый атласный шлафор[1], натянула редингот[2] и короткие штаны. Мужские. Она терпеть не могла ездить верхом в юбке. Евсею это не слишком нравилось, но сейчас-то его нет…

Пелагея яростно закалывала косы шпильками вокруг головы.

Все те дни, что собирались Евсей с детьми в дорогу, старалась не вспоминать она, как готовила весной его благородиям, Александру Николаевичу да Елизавете Семеновне, портрет детей, внуков их. Матвейка тогда чудом усидел, позируя – потому как объяснили ему, что дело важное на нем, сестру удержать.

Анна в белом платьице спала, безмятежно улыбаясь, Матвей в голубых жакетике и брючках глядел задумчиво в небо, и ветвь сирени мягко покачивалась над ними. Не первый это был портрет детей и не последний, но именно его Пелагея специально для свекров писала – пусть хоть так на внуков поглядят, если уж в гости не едут и к себе не зовут. А там, как увидят, может, и сердца их размякнут…

Старалась не вспоминать она, как лично упаковала холст и отнесла на почтовую станцию.

И как прочитала ответ в кабинете Евсея.

«…и тебя, сын наш, и внуков наших с радостью примем в доме нашем. Но мазилку твою, уж прости покорнейше, видеть не желаем. И мазня ее нам не интересна, как уже не раз говорилось. Изволь нас избавить и о первого, и от второго. А сам приезжай и внуков привози, негоже им вдалеке от семьи…»

Нет, не солгала Пелагея супругу, когда просила его ехать, невзирая на слова обидные. Правду сказала, что сама того хотела. Но была и другая правда, та, что жгла изнутри и кричала о несправедливости. Та, от которой хотелось локти грызть и волчицею выть.

Покончив с волосами, Пелагея натянула высокие сапоги со шпорами, ухватила кнут у порога и бросилась в конюшню.

– Барыня, – пискнуло позади, – Пелагея Митревна! Куда же вы, бегом-то? А как же…

Варька. Только ее не хватало под ногами. Пелагея, не останавливаясь, рыкнула: «Поди вон», – да кнутом щелкнула, надеясь, что достаточно грозно получилось.

Ворвалась в конюшню. Коршун оседлан. Отлично.

Взлететь в седло, пришпорить коня изо всех сил, пустить в галоп. А он и рад только, застоялся, красавец вороной! Евсей с избытком ее бережет. Если верхом – то степенным шагом, не доведи Господь хотя бы на рысь сорваться; если писать пейзажи – то в пределах поместья их, не дай Бог в лес уйти, где природа живее и ярче.

Нет уж. Не сегодня!

Ветер в лицо, земля летит из-под копыт, удивленные крестьяне глядят вслед ошалевшей барыне, озеро промелькнуло синевой, а за ним уже и лес. Ветви деревьев хлещут по щекам, влажные после ночи, в ушах свистит, ручей – перепрыгнуть, овражек – тоже, грибы на пути – туда им и дорога, под копыта!

Сколько она так носилась, Пелагея не знала. В какую-то минуту на полном скаку задрала голову, поглядела вверх: где солнце? Высоко уже. Подумала, было, что пора бы и коня развернуть, да в этот миг ударила в голову широкая ветка, поперек тропинки торчащая.

И померкло солнце.

В себя пришла, когда уже вечерело.

Голова болела, на правую ногу не наступить. Кое-как похромала по тропинке, плохо понимая, куда идти. Коршун, тот бы сам вывез к дому, да ускакал он, похоже. Смутно припоминала Пелагея, как тыкался верный конь в нее, беспамятную, мокрым носом, фыркал растерянно, но, не дождавшись ответа, ушел.

Спустя где-то час все же приковыляла она к озеру. Правда, с другой его стороны – не там, где на коне промчалась, а там, где Евсей иногда любил с пригорка в воду прыгать. Ее уже искали. Кучер, как увидел, что вороной один прискакал, поднял крестьян, отправил лес прочесывать. Но нашла ее Варька. Точно у озера и встретила. Так, держась за крепостную девчушку, до дому и добрела.

В доме та же Варька уложила ее в постель, послала за лекарем. Спасаясь от боли, скользила Пелагея взглядом по стене, ее же картинами увешанной. Пыталась мысленно унестись туда, где не больно. Туда, где нет этой второй, жгучей правды. И взгляд ее остановился не на детях, как раньше бывало, а на портрете Евсея, что пять лет назад написан. Перед самой свадьбой. В подарок супругу.

И словно впервые его увидела. Какой же молодой здесь Евсей. В офицерском коротком мундире, белых штанах, с пшеничными усами и донельзя серьезным взглядом голубых глаз. Какой молодой…

Конец марта, 1806 год. Евсей

Отставной майор Евсей Александрович Стрельницкий открыл глаза и снова зажмурился. Весеннее солнце светило в лицо, за окном стучала капель. Он потянулся на мягкой перине, заворочался на пуховых подушках.

Три месяца, как домой вернулся, а все еще не привык, что можно спать, сколько угодно, и спать в теплой постели под родной крышей, а не в промозглой палатке военного лагеря. Что вокруг – веселый смех и вечные чаепития, а не стрельба, крики, умирающих стоны да ветра вой.

Он сел на кровати, разминая суставы. Рука все еще болела, хотя и зажила уже. И головокружения прошли. Матушка рада. Бал готовит. Весенний. Через месяц, как совсем потеплеет, сады расцветут – вот тогда-то и соберет гостей. И там-то и объявят о них с княжной Дарьей Альбинской.

Дарья…

Когда под Новый, тысяча восемьсот шестой год он вернулся домой, еще с не исцеленной до конца раной, она примчалась в их поместье, не мешкая. Однако как бинт в крови увидела, едва сознание не потеряла и отправилась соли нюхать. Чего, правда, он и не заметил. Если бы матушка не заволновалась: «Юная она, натура впечатлительная, ты не серчай», – он бы и внимания не обратил. У него перед взором все еще мелькала бойня под Аустерлицем, витали в воздухе приказы «Вперед!», а затем отчаянное: «Отступаем». Стояло перед глазами окровавленное лицо Алешки, друга его и соратника, навсегда оставшегося под Аустерлицем. И снова, и снова обжигало болью плечо, расплывалось красное пятно на мундире, летела в лицо земля, хрустели ломающиеся кости, и где-то на краю сознания звучало: «Держись».

Он продержался. Затем подал в отставку и вернулся домой. И повоевать толком не успел – едва с австрийцами соединились, как сразу и поражение, и мирный договор, – а война опротиветь успела. Что красивого в смерти? Что доблестного в убийствах?

Но и дома легче не стало.

Ждал возвращения – не было сил, как ждал. Матушку хотел увидеть, сестер, отца. И княжну Дарью, конечно. Но – вернулся, а здесь все по-другому. Ничто не радует. Друзья об охоте говорят, хвалятся, как фазана подстрелили, а перед ним словно живой встает французик – молоденький, с большими губами и глазами навыкате, – застреленный едва не в упор. Мать снова соседей в гости позвала – жеманных, разряженных Сотникова с женой и сестрицей – на чай с пирожными, а в памяти у него солдатские обеды у костра, с кашею да водкой, от которой не хмелеешь. Княжна Дарья новым нарядом хвастается, а у него перед глазами сестрица милосердия изможденная, в платье, кровью перепачканном, третьи сутки без сна.

В дверь постучали, и тут же возникла на пороге матушка, защебетала радостно.

– Проснулся, соня? Вставай же скорее! К тебе гостья. Княжна Дарьюшка, птичка наша. В зимнем саду ожидает. Я велела вам туда кофей подать с печеньицем. Ты уж будь с нею полюбезнее, а то хмурый ходишь какой-то. Невесту пугаешь.

Евсей, потянувшийся было за полосатым халатом, вздохнул и взялся за белые панталоны с рубахой и сине-коричневый жилет. Оделся, вышел из спальни, спустился по мраморной лестнице с перилами, миновал светлую гостиную и по широкому коридору перешел в другое крыло поместья, где и зеленела матушкина гордость – сад ее зимний. В огромном зале торчали из кадок всяческие растения – экзотические и обычные, в коих Евсей не понимал ничего, вопили дурными голосами канарейки, булькали фонтанчики. Посередине стояли широкие качели, на коих и восседала ее светлость княжна Дарья. Увидев его, на пол соскочила, подошла к столику, где уже стоял кофей с печеньем. Улыбнулась. Присела в легком реверансе. Сверкнули серые глаза.

– С добрым утром, мой суженый!

Евсей улыбнулся в ответ. Мимоходом залюбовался гостьей. Черные как смоль волосы уложены в аккуратную прическу, красное бархатное платье с глубоким вырезом и рукавами-фонариками княжне очень к лицу, как и сережки, и колье с рубинами. Золотистая шаль игриво наброшена на руку. Идеальная невеста ведь! Что же так в груди-то давит?

Он налил кофей из кофейника.

Дарья почуяла что-то, надула губки. Уселась за столик к нему вполоборота, картинно расправив юбку. Принялась задумчиво разглядывать лимонного цвета канарейку, порхавшую по ветке мандарина, кажется.

– Ты стал другой совсем. Когда вернулся. Я все думала: ну вот раны заживут, ну вот время пройдет. И станешь ты прежним. Но не становишься. То-то я тебя отпускать не хотела.

Не хотела она, как же. Евсей взял печенье, откусил. Всем подружкам радостно поведала, какой у нее жених – герой. На службу записался, хотя давно уже дворяне служить не обязаны. Ах и ох, от зависти позеленели подружки. Только в последний день, когда прощались уже, вдруг прорвало княжну гордую.

– Это ж я тебя сколько не увижу? Это ж зачем ты такое удумал? Уже б могли и свадьбу сыграть, а так – еще ждать годы? А вдруг не вернешься? А вдруг не увижу больше? А вдруг сама замуж за это время выйду?! – крикнула напоследок да ножкой топнула.

И убежала.

Матушка поглядела ей вслед да сказала застывшему в недоумении Евсею:

– Молодая она, глупая. Завтра остынет и пожалеет о словах своих. А ты ей пиши, не забывай. И не дуйся. Эх, дети вы еще…

Евсей насупился. Мундир поправил. Он-то в свои восемнадцать – взрослый мужчина. Разве ребенок принял бы такое решение: дворянскую честь сберечь да на службу Отечеству поступить? А Дарья, да – как пить дать, дитя неразумное. Впрочем, ей-то еще и пятнадцати не исполнилось. Чего от нее ждать?

– Она-то пожалеет, только меня завтра уже здесь не будет, – пробурчал он.

– А я ей твои слова любви передам, – заулыбалась матушка. – И никуда она от тебя не денется. С детства же друг другу обещаны.

Евсей снова кивнул. Хотя, признаться, и грыз его червячок сомнения: а как и правда не дождется?

Лучше бы не дождалась.

Взглянул он в глаза Дарьины, серые, словно льдинки две, и увидел, что вот-вот заплачет она. И стало вдруг стыдно отставному офицеру Евсею Стрельницкому.

Не виновата ведь княжна, что в душе его навсегда война поселилась. Не виновата, что видит он все по-другому теперь. Не менялась невеста его, княжна Дарья, не менялся их дом отчий, матушка не менялась с подружками ее.

Он изменился.

– Прости меня, – тихо сказал он Дарье. – Знаю, слишком мало внимания уделял тебе, но я исправлюсь.

– Именно так. Не уделял! – Дарья вдруг вскочила. – Даже не сказал ничего о моем новом платье, – она закружилась, взмахнув шалью. – Это непростительно! А я для тебя его шила. И брат мой сколько зовет тебя на охоту – не дозовется.

Евсей подавил вздох и растянул губы в улыбке.

– Платье восхитительно. Как и вы, сударыня, – сказал он. – И на охоту поедем. Хоть завтра.

Начало апреля, 1806 год. Пелагея

В их доме, как обычно, толклась куча народу, и Пелагея была рада отлучиться.

Приходили к батюшке покупатели картин – выбирали пейзажи и натюрморты на подарки или для себя; приходили господа, желающие портрет – свой или чада своего. Батюшка соглашался работать не со всеми. Бывало, придет барыня и изрекает надменно: «Вы меня изобразите, только как вроде я стройнее фунтов на двадцать, да ростом повыше, да морщин поменьше. А я вам еще и приплачу за это».

Отказывал таким батюшка.

– Искусство не терпит лжи, – говорил.

Хоть и терял при этом в деньгах, но от убеждений своих не отступал ни на шаг. Да и без того зарабатывал он неплохо. Вот и сейчас поступил заказ хороший. Их благородия господа Стрельницкие, что под Петербургом угодья богатые держат, вроде как бал весенний затеяли. И заказали картин у батюшки сразу три! С цветами, с голубями и один портрет. Благородная девица, с которой писали, во внешности ничего поправлять не просила. Потому как и без того красавица на загляденье – волосы черные, кожа белая, взгляд стальной, талия тонкая, осанка гордая. Портрет жениху в подарок заказан. Говорят, с войны жених вернулся.

Батюшка даже раньше срока управился.

И вот сейчас поскакала Пелагея на отцовском коне в поместье Стрельницких – заказанные картины повезла. Принял ее светлоусый барин с барыней – худощавой и бледной. Работой они остались довольны и заплатили сполна. Хотя и на костюм ее – мужской редингот с короткими штанами и высокими сапогами – посмотрели неодобрительно.

А на обратном пути решила прогуляться неспешно Пелагея. Больно уж места вокруг были красивые. А у нее – и дорожный мольберт с красками всегда с собою в котомке. В отличие от батюшки, который писал картины, как бы это сказать… ну, те, которые обычно людям нравятся, с пышными лесами и садами, с яркими цветами и голубым небом… В общем, в отличие от родителя, любила Пелагея изображать иные мгновения. Вот, к примеру, рощица, деревья еще почти совсем голые, под ними, на тропинке – лужа недосохшая, дождик ночью был, а в луже – рыжий беличий хвост. Разве не прекрасно?

Пелагея огляделась.

Она уже отъехала от особняка Стрельницких на доброе расстояние, его и не видно. И вообще – ничего и никого вокруг не видно.

Пелагея спешилась, привязала коня, развязала котомку, достала мольберт с красками, уселась на землю мокрую, и время пропало для нее, как и всегда, когда за кисть бралась. Очнулась часа через два, да и то – лишь потому, что шум услышала да крики. Она быстро собрала кисти, вытерла, принялась упаковывать все в котомку, прислушалась. Взглянула на незаконченный холст. Ничего, остальное можно и дома дописать. По памяти. А сейчас лучше убраться…

На тропу из-за деревьев троица всадников вылетела с ружьями за спинами, рядом бежали гончие. Деловито обнюхали псы застывшую Пелагею да к хозяевам вернулись. На седлах у тех висели заячьи туши.

– Смотрите, что я нашел! – загоготал молодчик, чернявый и самодовольный, подвесивший себе больше всего туш. – Никак – еще одна добыча!

– Оставьте девушку в покое, князь Альбинский, – огрызнулся на него другой, с пшеничными усами и каким-то слишком уж скучающим для охотника видом.

– А я и не знал, Евсей, что у вас здесь такие красотки водятся, – не унимался чернявый.

– Я привезла картины для их благородий! – отрезала Пелагея, сверля чернявого князя гневным взглядом. – И теперь возвращаюсь домой.

Она вдруг представила, как выглядит в глазах этих лощеных дворянских сынков. Растрепанные волосы, руки перепачканы в краске, лицо, наверное, тоже. А главное – штаны! Вместо приличествующей девушке юбки или платья. А что, в штанах удобней – и верхом ездить, и рисовать в лесу.

– Да, родители заказывали какие-то пейзажи к балу, – нахмурил лоб тот, кого назвали Евсеем. – У лучшего художника в городе, между прочим, – добавил он в ответ на насмешливый «фырк» чернявого. – Так что, оставьте, князь, свои шуточки.

– И правда, Игнат, ваше благородие, поехали, – вступил в разговор третий и покосился на заячьи туши. Похоже, уже видел их на столе обеденном.

Но чернявый уже спешился.

– И что тут у нас за картина? – потянулся он к холсту.

– Это другая. Еще не закончена, – Пелагея отстранилась. – Нельзя смотреть!

Евсей тоже спешился. Подошел к Пелагее, отстранил дружка.

– Прошу прощения за моего друга, милая барышня. Он немного пьян от охоты. Вид крови туманит ему голову, вот и позволяет себе лишнее, – он сверкнул глазами на грубияна-князя, и Игнат даже сник. – А вы, насколько я понимаю, – подмастерье художника Дмитрия Степановича Калинова.

– Я его дочь!

– Тем более. Не стоит бродить здесь одной.

– А разве в ваших угодьях опасно? – неожиданно для себя улыбнулась Пелагея, изогнув бровь.

– Насколько мне ведомо, дом ваш – весьма не близко отсюда, в центре Петербурга. Далековато для праздных прогулок. Да и свернули вы уже с нужной дороги. Откровенно говоря, совсем в другую сторону направились. Знаете что? – обернулся он к друзьям. – Возьмите зайцев и извольте отвезти моей матушке. К вечеру будет отличное жаркое. А я покажу дорогу нашей гостье, пока она окончательно не заплутала в лесах наших. Прошу, полезайте в седло, барышня.

Он проводил ее до дома, и она на прощанье показала картину, начатую в его роще. Обещала подарить, когда закончит. И через несколько дней подарила. Он же в ответ разрешил приходить ей в угодья Стрельницких – писать другие шедевры. Заявил, что в дар больше ничего не примет – за цену достойную приобретет.

Поначалу он ей лишь тем и был интересен. Хорошо ведь и самой начать зарабатывать картинами, а не только отцу подсоблять. Тем более что единственная она наследница отцовского таланта – брат старший живописью не интересовался, женился недавно, привел и без того в тесный дом супругу молодую и думает теперь лишь о скором рождении сына. Одним словом, порадуется батюшка, если у Пелагеи дело на лад пойдет.

Господа Стрельницкие тоже не возражали против того, что сын художницу в имение водит. Вроде даже довольны были ее визитами – радовались, что сын хоть чем-то заинтересовался впервые после возвращения с войны. Пейзажи родные, вот, увековечить хочет…

Несколько раз подкрадывался к ней князь Игнат Альбинский, намеки непристойные делал. Звал и к себе в гости, хихикая при этом, словно полоумный, но всякий раз встречал лишь холодное равнодушие в ответ.

И все бы хорошо, но чем дальше, тем тяжелее становилось на душе у Пелагеи. Сильно уж начал западать в душу молодой Евсей Стрельницкий. А ведь знала она, что помолвка у него скоро.

И, дописав пейзаж со старым засохшим дубом, на котором вдруг прорезалась новая веточка, собралась сказать она Евсею, что не приедет больше. До бала – три дня всего лишь, после бала несвободен станет Евсей. Нехорошо это…

Но Евсей ее опередил. Едва завидел, не дав даже рта раскрыть, выпалил:

– Вчера вечером сказал матушке, что не желаю я жениться на княжне Дарье Альбинской.

Холст с картиной выпал из рук Пелагеи.

– Как… А… И что же матушка? – выдавила она из себя.

– Что-что… – Евсей запустил ладонь в пшеничные волосы. – В крик и слезы ударилась. «Ах, как же можно? Княжна Дарьюшка, птичка наша, из древнего ведь рода, у нее такая родословная! Жениться на ней – честь! Она тебя с войны дождалась! Семья ее не простит…»

– И что, правда, не простит?

Евсей покрутил ус.

– Игната, брата ее, ты имела счастье видеть. У него-то как раз только охота да любовные приключения на уме. Родители Дарьины… Они хоть и старого княжеского роду, да весьма обнищавшего. Вот и хотели породниться с простыми, но богатыми дворянами. А я… Не могу я на ней жениться, не люблю я ее, не интересна она мне. Даже говорить с нею трудно. И с Игнатом – тоже трудно. На охоту с ними ездил, только чтобы Дарью порадовать. Когда мы расставались, детьми же были оба. Хотя я и считал себя мужем взрослым и солидным… – он хмыкнул. – Но, когда вернулся, увидел – не то, совсем не то…

Пелагея молчала. Он посмотрел на нее долгим взглядом.

– А потом – тебя встретил, – добавил он.

– Я не хочу, чтобы ты из-за меня против семьи шел, – проговорила Пелагея, отводя взгляд.

Правду сказала. Одну. Но о другой изо всех сил молчала. О той, что толкала вцепиться в Евсея и умчаться с ним далеко-далеко, где никто не найдет.

– Не из-за тебя, – он сжал ее ладони. – Не только из-за тебя. Ты всего лишь словно занавесу сдернула – показала ясно, чего я хочу и чего не хочу. Но чувствовал я это давно.

– И… – она посмотрела ему в глаза. – Что теперь будет?

– Матушка с батюшкой поостынут. Я им тебя представлю как свою избранницу.

– А если не дадут благословения?

– Дадут. Будут недовольны, но дадут. Но, если бы и не дали, я все равно от тебя не откажусь. Клянусь тебе.

Хотела улыбнуться в ответ Пелагея, да вдруг грудь сжало так, что дышать невозможно. Воздух как будто закончился. И мелькнуло перед глазами страшное и непонятное…

Евсей встряхнул ее.

– Что с тобой такое? Мы будем вместе. Ты разве не рада? Или я тебе не люб?

– Как же не люб… Люб. Очень люб. И рада я. Просто… Померещилось на миг такое… Темно, огонь в печи и возле тебя другая…

Евсей вздохнул облегченно.

– Не бойся. Не женюсь я на княжне Дарье. Пусть хоть земля перевернется.

– Не Дарья, другая… Впрочем, ерунда. Померещилось от жары. И от волнения. Никак не ждала я таких новостей, – она, наконец, рассмеялась.

Евсей ее обнял.

Ноябрь, 1812 год. Евсей

Жарко пылала печь, и все же вокруг было темно. И Евсея знобило, хотя и лежал у самого огня. Он дрожал всем телом, проваливался в забытье, иногда выныривал, чтобы хлебнуть бульона или с трудом, опираясь на плечо – то на крепкое, то на хрупкое – добрести до отхожего ведра. Недавно стал добредать…

Лба его коснулись нежные руки, мелодичный голос что-то сказал. Но он уже не слышал…

Он уже снова был в Москве, оставленной царскими войсками.

Он снова лежал на холодной койке госпиталя, рана на лбу почти затянулась, но он спал крепким сном выздоравливающего, когда кутузовская армия покидала Москву.

Он снова и снова надевал мундир и, шатаясь, выходил на мостовую, навстречу обнаглевшим французам. Он хотел смерти. Но получил не ее…

Он снова брел в колонне пленных, гонимых отступающими французами.

Он снова слышал отголоски битвы французов с войсками Кутузова, что столкнулись под Малоярославцем, не имея возможности прорваться к своим. Одно радовало – прогнали наши французов. Отступали французы дальше…

Он снова и снова хватал с земли мерзлую кору и сухие колосья и заталкивал в рот, надеясь хоть так утолить грызущий нутро голод.

Он снова и снова мерз ночами в загонах для скота, куда их сгоняли на ночлег, снова прижимался всем телом к товарищам и молился, чтобы до утра товарищ выжил, как и он сам.

Он снова и снова думал о побеге, но сил хватало лишь на то, чтобы кое-как переставлять ноги и не падать. Упавших добивали. Да и не упавших – тоже…

Он снова видел на дороге под Гжатском казненных русских солдат, таких же пленных, шедших в колонне перед ними.

Он снова и снова смотрел, как замерзали насмерть товарищи – и ночью, и днем. Их просто бросали там, где лежали.

И он снова и снова решался на отчаянный шаг… Терять нечего. Ночью замерзло еще двое. Вповалку, друг на друге. Он и сам почти окоченел. Почти…

Он снова и снова содрогался всем телом, под двумя трупами прячась, надеясь, что поутру его примут за третий. А если заподозрят обман и пристрелят – тем лучше. Хоть умрет, не бездействуя.

Когда ушла колонна и как нашел его старый Федот, он уже не помнил…

– Приди в себя, любимый мой, поешь, – услышал он девичий голос.

– Снова обморок? Эх, как бы не окочурился к лешему, – уже другой голос, грубый, мужской.

– Не говорите такое, батюшка. Зеркало не врет. Я знаю, он выживет. Я не позволю ему умереть!

Евсей хрипло вздохнул.

Он снова лежал на койке московского госпиталя. Над ним склонялась почему-то Варька…

Сентябрь, 1806 год. Пелагея

Прав оказался Евсей и неправ одновременно.

Батюшка с матушкой его, стиснув зубы, благословение на брак с «бесстыжею художницей» дали, да и то после того, как пригрозил сын на службу военную вернуться и там погибнуть. Но видеть подле себя нелюбую невестку не пожелали.

Сослали молодых в мелкое семейное поместье под Тверью, коим никто толком долгие годы не занимался – заодно и порядок там наведете, сказали. Крепостных крестьян в деревеньке душ двадцать, управляющий поместьем, кучер с двумя лошадьми да дерзкая сенная девка в подарок – вот, что им досталось.

Но Пелагея только рада была.

Даже усадьба в два этажа и пять комнат была для нее огромным дворцом, даже жалкие неухоженные поля, заросшие луга да озеро мелкое казались бескрайними просторами. Сама себе хозяйка, вокруг – природа живописная, воздух чистый, любимый супруг рядом. Никто не указывает, что им делать и как жить. Чего еще желать?

Первое время только и гуляли по окрестностям, верхом катались, дурачились в озере, бегали наперегонки по полям. Пелагея картины писала одну за другой.

Единственное, что покоя не давало: она – дочь городского художника – непривычна была к владению крепостными душами. И если горсткой крестьян занимался муж да управляющий, и дела у них шли вполне даже успешно, то на ней оказалась девка сенная Варвара, одиннадцати лет от роду.

Была она своенравна и непослушна, приказы выполняла с третьего раза, да еще и дерзила в ответ. Без толку твердили Пелагее: высеки ее на конюшне раз-другой, глядишь, послушней станет. Пелагея вроде бы и соглашалась, а как до дела доходила, не умела поднять руку. И вообще, не понимала, как это: живого человека – и плетью? Грозилась только:

– Ох и высеку тебя, девка! Неделю сидеть не сможешь! Ох, получишь…

А девка зубоскалилась в ответ. Они, девки эти, как лошади – чуют слабую руку.

Вскоре понесла Пелагея, и Варвара даже присмирела как-то. Пелагея в награду принялась учить ее письму да чтению. А через девять месяцев у них с Евсеем родился сын, Матвейка. А у кобылы их – жеребенок, вороной красавец, Коршун. Решили, что станет он подарком Пелагее – давно она о собственном коне мечтала.

Родители Евсеевы прислали кормилицу Марфу. Сами не приехали. Батюшка же Пелагеи, напротив, часто приезжал в гости, подарки привозил внуку. А до рождения внучки, что перед Рождеством на свет появилась, не дожил полгода – подхватил лихорадку, да не выкарабкался. Оставил ей картины свои, а дом – старшему брату.

Дочь назвали Анною – в честь старшей из сестер Евсея, юной, стройной и светловолосой. И душою доброй. Бедняжку, после разрыва Евсея с княжной Дарьей Альбинской срочно выдали замуж за брата ее, князя Игната, дабы оскорбленное древнее семейство задобрить.

Князь Игнат приданое получил, жену-красавицу заимел, да и вернулся к охоте, пьянкам и гульбе. Анна иногда писала брату, между строк на жизнь жалуясь.

А Пелагее от того стыдно становилось. Словно виновата она в своем счастье…

Август, 1810 год. Евсей

Узнав, что Евсей с детьми приезжает в родительское поместье, прибыла и сестра его любимая, княжна Анна, с двумя дочерьми. И тем самым скрасила немного его пребывание в отчем доме.

Хотя, как увидел он ее, в первый миг сердце екнуло. Стала полнее сестра, в глазах – вместо задорных искорок тоска стоит, под глазами – тени. А дочери – обе на нее похожи, почти ровесницы Матвея с Аннушкой.

– Прости меня, – сказал он, когда вышли после обеда в саду прогуляться. – Если бы знал я, что из-за меня тебя ничтожеству этому отдадут…

– И что бы ты сделал? – прервала его сестра. – От любви бы своей отказался? Или под пули бы кинулся, как обещал?

Евсей встряхнул головой. Он и сам не знал, что бы сделал. Может, Игната бы пристрелил…

– Ты-то хоть счастлив? – спросила сестра.

– Да, – кивнул он. – Очень. Пелагея – она такая… Ни на кого не похожа. За меня с детьми умрет. И я за них – тоже.

– Вот и славно, – Анна улыбнулась, став на миг юной и светлой, какой он ее помнил. – Значит, не зря все было. А меня бы и так, и так продали по расчету. Может, еще и кому похуже. Хоть ты вырвался.

А на следующий день, когда батюшка с матушкой натискали вдоволь детей, накудахтались над ними, уложили спать и сидели с сыном в гостиной, завел Евсей разговор, ради которого приехал.

– Ежели, – говорит, – хотите и дальше любезных вам внуков видеть, в судьбе и воспитании их участвовать, будьте добры с уважением относиться к матери их, моей супруге. Можете не любить ее, как дочь, но принимайте достойно, как мать своих внуков.

Батюшка, услыхав слова эти, молча запыхтел в усы, хотя по глазам было видно, что и готов бы согласиться, но…

– Значит, матери условия ставить будешь? – вскинулась Елизавета Семеновна, вскочила из кресла, зашагала по комнате, лихорадочно оглаживая темно-зеленое платье. – Значит, испачканная красками грязнуля тебе матери дороже?

– Она. Моя. Жена! – отчеканил Евсей. – Мать ваших внуков! И она ничего вам плохого не сделала. Решение, так вас рассердившее, я принял сам.

– Значит, ты готов внуков нашей любви и заботы лишить ради этой девки поганой? – Лицо матушкино раскраснелось, глаза молнии метали, дышать стала часто-часто, словно задыхаясь.

Александр Николаевич тоже поднялся, оправил желто-зеленый жилет, подергал шейный платок лимонного цвета. Осторожно взял супругу под локоток.

– Душа моя, пойдем в опочивальню. Поздно уже. Завтра утром продолжим разговор этот.

Заодно и поостынут все.

Но продолжить разговор не получилось.

С утра матушка решала дела разные по хозяйству, отец работал с бумагами, сам же Евсей с сестрою Анной в город съездили – купили детям подарки.

А после обеда письмо пришло. Из дома. Писала, как ни странно, Варька:

«Барыня не вилела вас тривожить, но давечя с нею бяда приключилася…»

В тот же миг велел Евсей собирать детей и закладывать карету.

– Мать родную бросаешь! Бежишь к ней по первому слову, – метала молнии Елизавета Семеновна, задыхаясь от гнева. – Да с нею же ничего не случилось, никуда она не падала, вот увидишь! Я же знаю повадки ей подобных. Нарочно от семьи тебя отрывает, змея! Мало ей уже наделанных бед.

И никаких объяснений с уговорами слушать она не желала.

А потому наспех собрался Евсей и молча уехал. Пелагею выхаживать.

О случившемся скандале решил умолчать, но любовь его ненаглядная прижала к стенке няньку Марфу, и та с перепугу все выложила. Да еще и припечатала напоследок: мол, научили на свою голову, крепостную девицу письму.

А потом, поправившись, отхлестала Пелагея по щекам девку Варвару. Впервые в жизни.

Ноябрь, 1812 год. Пелагея

– И да, ежели будешь людям дерзить, высеку на конюшне! – Ранним утром Пелагея собиралась в дорогу и давала последние наставления Варваре.

– Вы только пужаете, барыня, – девка показала белые зубы. – А люди енти только и делают, что едят, едят и едят!

– У них дома сгорели, им идти некуда, нешто не разумеешь?

– Я-то все разумею, – Варька накручивала на палец рыжую прядь, выбившуюся из косы, – да и людям бы совесть иметь надобно. Бонапартия уже метлою поганою назад погнали, пора бы и им возвращаться, свои дома отстраивать. А ежели уж остаются, могли бы и пол за собой подмести, а то все я да я…

– Не капризничай. Нам Бог воздаст.

– Пока не очень-то воздает, – буркнула Варька и шмыгнула носом, – вы уже извелись, барыня, в город ездить к упырю ентому…

Пелагея опустилась в кресло. Вздохнула.

– Да не о себе я думаю, когда говорю, что воздастся. Я представляю, как Евсей мой вот так же бредет где-то, как эти люди. И кто-то открывает ему, измученному, двери, – она улыбнулась. – И зовет к столу. К слову, в городе можно что-то и о нем выяснить, расспросить, какие есть новости…

– Да вы уже расспрашивали, – еле слышно ответила Варька.

И, поймав гневный взгляд Пелагеи, прикусила язык.

В экипаже она, кутаясь в серый заячий полушубок, в который раз перечитывала письма Евсея. Одно за другим. Здесь он пишет о сражении под Смоленском, страшная была бойня, а затем – отступление. Здесь сообщает, что новый главнокомандующий у армии – генерал Кутузов. Здесь говорит, что повысили его в звании – с майора до подполковника – и орден Георгия второй степени пожаловали. Здесь – о битве на Бородинском поле поведал. Здесь – о том, что стали лагерем под Москвой, а его и других раненых в Москву отправили, в госпиталь. И добавил: не волнуйся, мол, рана несерьезная – одной строкой обмолвился о ранении. Так близко был, все бы бросила и примчалась, и Наполеон не стал бы ей помехой… Да только письмо пришло, когда уже горела Москва. Она ринулась было в дорогу – еле удержали ее Варька с Марфою да кучером. Куда, говорят? Там огонь лютует, французы лютуют, двоих детей на кого оставите, барыня?

Насилу дождалась, пока ушли из Москвы пожары, а затем и враги. Вестей от Евсея не было, и Пелагея поехала за новостями сама.

Сначала ей сказали, что госпиталь с ранеными сгорел при пожаре.

Потом говорили, тех пленных, что идти могли, угнали с собой французы.

Спустя дни пришли известия о двух тысячах русских пленных, убитых под Гжатском.

Был ли среди них Евсей? Оставалось лишь надеяться и молиться. И не плакать при детях. Хорошо хоть по дороге в Москву и обратно можно дать волю слезам. И то ненадолго. Не заявляться же в ссудную лавку опухшей от слез?

Московский процентщик должен тебя видеть бодрой и полной сил. Иначе доброй цены за вещи свои вовек не добьешься. Как же быстро закончились запасы… Многие люди бежали от войны, кто-то находил убежище и в ее имении, никому не отказывала Пелагея. Но, когда горела Москва, потоки обездоленных хлынули с новой силой. И снова не закрыла Пелагея дверей – располагали бедолаг в крестьянских домах и в их с Евсеем особняке, под свою крышу брала тех в первую очередь, кто в лечении и уходе нуждался. И всех надо было накормить, одеть, подлечить. И зря возмущалась Варвара – люди помогали по хозяйству, как могли. Носили воду, кололи дрова, варили супы на всех. Да и разъезжались потихоньку, немного в себя придя.

Впрочем, Варька хоть и ворчит, но дело делает. А управляющий поместьем вообще сбежал в Петербург.

Пелагея же его побег едва заметила, у нее другие заботы имелись – старалась она, чтобы всегда в доме были еда и лекарства, и чтобы хватало на всех. Они с Евсеем никогда особо зажиточно не жили, сбережения кое-какие имели, но те истаяли при таком наплыве народу быстро. Уже и продавала она драгоценности, серебряную посуду и отцовские картины, и закладывала, а все одно хватало едва-едва.

Дошло до того, что взяла ссуду в банке, заложив имение[3]. И часть денег этих ушла вдове одной, у которой муж вместе с домом сгорел в Москве, четверо детей осталось, а ее уже два раза из петли вытаскивали. Но, получив деньги, вдова взбодрилась, поклялась все вернуть до копейки и уехала с детьми в Москву.

А вчера Николай Федотович, плечистый мужчина с повязкой на глазу и шрамами на щеке, который среди осевших у нее людей вроде как за старосту был, принес горстку добра – кольца, цепочки, гребни, пуговицы позолоченные, табакерка серебряная… Кто что смог унести с собой от войны и огня.

– Вот, – говорит, – хозяйка, чем богаты. Негоже одной тебе только тратиться.

Сегодня повезла добро процентщику, что на окраине Москвы жил и там же держал ссудную лавку. Долго торговались, долго сухонький старичок с торчащими бровями рассматривал в лупу собранное Николаем, пуще обычного сбивал цену – почуял, что все хуже дела у Пелагеи.

– Помилуйте, друг любезный, мне людей кормить надо, – в сердцах топнула она ногой. – Они без домов остались здесь, в Москве!

– А мне – детей и внуков кормить надо. И – бабку свою, – проскрипел старичок. – И я, заметьте, за всю войну никуда отсель не уезжал. Как родился в своем городе, так в нем и помру. Пусть там хоть что вокруг.

– Да, – выдохнула Пелагея, – хоть вся Москва, хоть вся Россия сгорит, а лавка твоя стоять будет. Но все же червонец ты мне накинешь сегодня. Потому как не один ты такой живучий. Не согласишься, поеду к Емельянову, он сговорчивей.

– Чего ж сразу не поехала? – скривил рот старичок.

Но червонец накинул.

После чего закупили они с кучером хлеба да круп, да лекарства. Расспросила людей, нет ли новостей о пленных – не было новостей. Зашла в церковь, свечку поставила, помолилась о Евсее, детях и обо всех людях, что нашли приют под ее кровом.

В поместье вернулась поздно вечером и обнаружила, что дома гости.

– Днем приехал, – шепотом рассказывала Варя, стараясь не будить людей, спавших в гостиной. – Весь такой грозный, высокий, в рясе и с крестом, смотрит – из глаз синих молнии, я даже спужалася. А он говорит, из Петербурга в Москву едет по делам службы. В дружбе он с батюшкой и матушкой супруга вашего. Они через него вам послание передали, да только он никому кроме вас его отдавать не хотел.

– И где же он? – Пелагея устало опустилась на кухонный стул.

– Хотели постелить ему наверху, в детской. А детей – в вашу комнату. Но он отказался. Сказал, что не желает притеснять никого, и без него тесно. Ну, в общем-то, правду сказал…

– И куда же он делся? – в нетерпении сдвинула брови Пелагея.

– Поехал ночевать на тверскую почтовую станцию, сказал, утром вернется. А до того долго тут ходил, с людьми разговаривал. Молитвы читал. Аннушку с Матвеем благословлял.

Нахмурилась Пелагея. Не к добру это – вести от их благородий Стрельницких.

С гостем встретились поутру.

Он сидел во дворе на толстом бревне, у его ног разлегся приблудный рыжий кот. Кот жмурился в утренних лучах и ждал, что ему со стола перепадет. Как бы ни было тяжело, а кота в этом доме не обижали.

– Здравия желаю, хозяйка, – поднялся гость ей навстречу.

– Приветствую вас, батюшка, – Пелагея поклонилась. – Какими судьбами? Чем могу помочь?

– Да ты уже помогаешь, дочь моя, – священник развел руками, показывая на просыпающихся людей, здоровающихся с Пелагеей, приступающих к повседневным делам. – Я когда сюда ехал, другую ожидал картину увидеть.

Он почесал бороду. И глаза – синие-синие – смотрят задумчиво.

– И что же вы думали увидеть здесь? – Пелагея куталась в серую шерстяную шаль.

– Людям свойственно заблуждаться. Заблуждались и родители супруга твоего, когда посылали меня к тебе с письмом.

Он достал из сумки конверт, но отдавать не спешил.

– Я не понимаю. Почему нельзя было отправить письмо почтой? – пробормотала Пелагея. – Случилось что-то? Здоровы ли Александр Николаевич и Елизавета Семеновна?

– Они здоровы. А ко мне с просьбою обратились, чтобы я не просто письмо доставил, но и убедил тебя сделать, как там написано. Кто-то им неверно рассказал о вас.

Пелагея нахмурилась. Кивнула на письмо.

– Вы позволите?

Священник протянул ей конверт. Молча ждал, пока она скользила взглядом по строчкам. Затем посмотрела на него.

– И что же? Уговаривать будете поступить, как здесь написано?

– Матушка! – проснулись Аннушка с Матвейкой, выбежали на порог, на ходу застегивая пальтишки. Дочь вскарабкалась матери на руки, ветер играл с ее светлыми кудрями.

– Нет, не буду, – покачал головой священник. – Я вчера и сегодня увидел достаточно. Сегодня же напишу их благородиям Стрельницким, что дела в поместье их сына идут не так, как они представляли. И не срамить вас надобно, а напротив, оказывать всяческую помощь. Ибо дело у вас богоугодное, и в столь тяжкий час для Отечества каждому следовало бы брать с вас пример.

Пелагея выдохнула и поклонилась.

– Спасибо, батюшка. Я прошу вас к столу!

– Не стоит. Тебе и так кормить нуждающихся. А я в городе поем.

На том и откланялся.

Пелагея смотрела ему вслед, прижимала к себе Анну, а пальцы ее рвали в клочья письмо из Петербурга, из коего следовало, что в отсутствие супруга она, грязная мазилка, устроила в родовом поместье едва ли не притон, разбазарила впустую имущество, а потому не вправе больше воспитывать детей и должна немедля отправить их в столицу к бабушке и деду.

«Управляющий удравший, небось, нажаловался, а прочее сами додумали», – решила Пелагея и пошла с детьми в дом.

Декабрь, 1812 год. Пелагея

К декабрю люди разъехались, снова свободно стало в поместье. В числе последних уехал Николай Федотович, который больше всех ее поддерживал и помогал. Не хотел оставлять ее одну с детьми в трудное время, но, говорил, отец в Гжатске старый да сестренка совсем юная. За них тоже страшно. Пелагея попросила разузнать дома о судьбе пленных и письмо ей написать.

От Александра Николаевича и Елизаветы Семеновны вестей больше не было. Помощи они, как и ожидалось, никакой не оказали, но и гневных писем с обвинениями и требованиями больше не слали.

Пелагея же продала за бесценок заячий полушубок и одну лошадь, чтобы накормить детей да заплатить хоть малую часть банковской ссуды.

Правда, приехав в конце ноября в банк в Москву, обнаружила вдруг, что ссуда ее погашена. А кем – не сказали. Неужто господа Стрельницкие все же прислушались к совету синеглазого священника? Больше вроде как и некому заплатить по ее счетам… Так думала Пелагея и ошибалась.

В первый зимний день пожаловал к ней в гости князь Игнат Альбинский. С самого утра прибыл – она едва успела платье надеть, золотистое, с длинным рукавом. С трудом признала гостя Пелагея. Шесть лет прошло с их последней встречи, а кажется – целая жизнь.

Князь раздобрел. Узкий сюртук едва сходится на животе, блестящие медные пуговицы того и гляди разлетятся в разные стороны, синий шейный платок, казалось, сейчас удушит хозяина, но черные глаза смотрели все так же нахально. В руках гость держал шляпу. Завидев Пелагею, он слегка поклонился.

– Выкупил, – говорит, – я долг ваш, любезная Пелагея Дмитриевна. Теперь вы мне должны, – и усмехается, как кот, сметаны объевшийся.

Молчит Пелагея. Уже видит, что не к добру приведет разговор этот, но молчит, ждет, что дальше будет.

Не дождавшись ответа, чуть погасил Игнат улыбку. Заговорил снова.

– Княжна Дарья, сестрица моя, предлагала вам этот долг полностью простить, еще и сверх того денег дать, лишь бы вы уехали куда подальше. Но я, – он неожиданно ухватил ее за талию, – не хочу, чтобы вы уезжали.

– Вы забываетесь, князь, – Пелагея резко отстранилась, вскинула голову. – Я замужняя женщина, а вы – женатый человек. В некотором роде мы даже родственники с вами.

– Да бросьте, любезная моя Пелагея Дмитриевна. Нашего несчастного Евсея давно склевали вороны. А до моей семейной жизни вам дела не должно быть. Я, знаете ли, не привык получать отказы от женщин, – глаза его жадно сверкнули. – Вас же забыть не могу с первой нашей встречи в Евсеевом лесу. Как хороши были вы в мужском костюме! Впрочем, – он окинул ее взглядом, подступая, – в женском еще прекраснее.

– Покиньте мой дом, князь Альбинский, – Пелагея отшатнулась, ударившись спиною в дубовый сервант.

Звякнули чашки с блюдцами.

– Подумайте, любезная Пелагея Дмитриевна. Разве я хуже вам сделаю? Останетесь при детях, при своем имении, при красках своих с холстами. И всего-то надо в ответ – отвечать мне ласкою. Времени подумать даю до Рождества. Либо вы примете предложение, либо извольте покинуть мое имение. Денег, чтобы выкупить его, у вас все равно нет. И ссуду вам больше никто не даст, поскольку закладывать вам нечего – я-то знаю. И Евсеева семья вас никогда не примет. Разве что – детей отберет.

– Убирайтесь, – прошептала Пелагея.

День рождения маленькой Анюты отметили с подарками, запеченною уткой и даже апельсинами. Почти все деньги потратила Пелагея, чтобы дочке праздник устроить. А затем отправила Анну с Матвеем в Петербург, к бабушке с дедом.

После чего оформила вольную грамоту для Варвары и кучера своего. Выдала каждому по двадцать рублей, отдельно отложенных.

Помолилась о детях и о Евсее. Долго гуляла по зимнему стылому лесу, вспоминала, как катались здесь с Евсеем на лошадях, как собирали вон там землянику, как лежали на полянке на солнышке…

А когда стемнело, отправилась к озеру.

– Господи, прости мою душу грешную, – прошептала Пелагея и опустилась на колени на краю пригорка, за которым сразу обрыв и озеро. Вдохнула вечернюю свежесть.

Посмотрела вниз. Белые льдины на черной воде… Как любила она писать здесь картины – и с озера, и детей портреты.

– Господи, прости… – повторила Пелагея и наклонилась к воде.

И вдруг – неистовым жаром полыхнуло от студеной декабрьской воды. Увидела она огонь в очаге, Евсея на кровати – раненого, бледного, но живого, с тарелкой похлебки в руках.

Обернулся он от тарелки и точно в глаза ей посмотрел. В самую душу заглянул. Так, словно рядом стоял. Словно исчезло и озеро, и пригорок, и декабрьская оттепель, а оказалась она в избе незнакомой, рядом с супругом любимым. Живым-живехоньким.

Отшатнулась Пелагея от края… Попыталась отшатнуться, да закружилась голова, помутнело в глазах, и упала бы все-таки в озеро, если бы не подхватили сзади чьи-то руки.

– Варька, – выдохнула она, приходя в себя и глядя на рыжие кудри. – Ты что здесь делаешь? Ты же должна была еще вчера уйти. Я же тебе вольную…

– Да я с этой вольной теперь тем более подле вас останусь, барыня. Куда же я пойду? Вы же мне, как мать.

– Ох, Варька, – Пелагея поднялась на ноги. – Мне тебе платить нечем. Да и имение не мое больше.

– Что же вы такое, удумали, а? – суетилась вокруг нее Варька, не слушая. – Как же вы такой грех решились на душу взять?

– Не бойся, – устало ответила Пелагея. – Не стану я прыгать. Евсей жив, теперь я в этом уверена. Только как мне дождаться его, где? К брату напрошусь, в отцовский дом, авось не откажет, хоть у него у самого мал мала меньше. Но тебя не смогу с собой взять. А здесь с этим нелюдем оставаться тебе тоже не стоит. Уходи.

– Вам письмо пришло, барыня. Я его прямо на почтовой станции и забрала сегодня. Принесла вам, а вас нет. Ждала-ждала, пока не стемнело, потом искать вас пошла. И не зря, как вижу.

– Что за письмо? – равнодушно спросила Пелагея.

– От господ из Петербурга. Вот, держите.

– А почему вскрытое?

– Откуда мне знать? Я не читала, – сказала Варька и покраснела.

Только вздохнула в ответ Пелагея.

Развернула письмо и стала читать, разбирая буквы в сумерках. Раз прочла, второй, глазам не веря. Писал батюшка Евсея, Александр Николаевич. Сообщал, что прознал о нечестивых делах князя Игната Альбинского и дела эти пресек. Поскольку денег у князя и его семьи отродясь не водилось, то выходит, что и ссуда Пелагеина выкуплена на средства, выданные Александром Николаевичем. И поскольку не пожелал князь остаться без дальнейших выдач, да еще и без жены с детьми, пришлось ему отказаться от всех притязаний на имение Пелагеи. И на ее саму.

Без сил опустилась Пелагея на холодную землю, смеясь и плача одновременно. Еле-еле подняла ее Варвара на ноги и довела наконец до дому.

– И откуда же он прознал обо всем, а? – покосилась она на девицу, когда зашли в гостиную.

– Вы бы разделись и легли под одеяло, барыня. А я вам чаю принесу горячего. И поесть чего. А то ведь совсем замерзли, – только и ответила Варвара.

Декабрь, 1812 год. Евсей

Евсей сидел у огня, держа в руках миску с гороховой похлебкой.

Дочка хозяина, приютившего его, спрашивала, желает ли он еще хлеба?

Повернулся к ней, чтобы ответить, Евсей и замер. Вдруг пропала изба, пропал очаг и золотокосая юная девица. Возникло перед ним родное озеро и Пелагея на берегу, почему-то на коленях в грязи, у самого края. Повернулась и в глаза взглянула. А у самой во взгляде такая тоска…

И спрашивает она вдруг чужим незнакомым голосом:

– Что ты так смотришь странно? Нехорошо тебе?

Евсей встряхнул головой. Перед ним стояла Наталья Федотовна, хозяйская дочка, и участливо заглядывала в лицо.

– Я… – он моргнул. – Я в порядке.

Девица была странная. Пока в полубреду лежал, звала его отчего-то «любимым». А может, то чудилось ему. Может, это она парнишке говорила, что захаживал часто к ним в дом. Узнавал, не надо ли помочь чем? Воду таскал, дрова колол. И глаза у него – взрослые, мудрые, хоть и мал еще. На Наталью Федотовну смотрит влюбленно, наверняка с ним и любезничала.

И все же ловил на себе Евсей порой такие жаркие девичьи взгляды, что не по себе становилось. А может, опять-таки, чудится? Может, по дому он истосковался, по Пелагеюшке любимой, да и вообще – что греха таить, по женской ласке, вот и мерещится всякое?

И сегодня решил Евсей, что окреп он уже достаточно, пора и домой возвращаться. Завтра на рассвете и двинется. О том и сказал старому Федоту Игоревичу, поклонился в пояс:

– Жаль, отблагодарить тебя нечем, – сказал старику, – ничего у меня нет. Но когда домой вернусь…

– Помолчи, – перебил его Федот Игоревич. – Не ради награды я это делал. Любой бы на моем месте не оставил бы тебя там умирать. Да и потом… Сын у меня. Николашка. Пропал при пожаре московском. Знаю, что в госпитале лежал, глаз лечил, а после – ничего о нем неизвестно. Я и в тот день его искал, когда французы мертвых побросали. А нашел тебя. А может, где-то там кто-то и моего Николашку найдет и тоже…

Старик вытер глаза.

– Он ведь и годков где-то твоих. Николашка, – добавил старик. – А ты, может, хоть бы до Рождества переждал еще?

– Не могу. Сердце не на месте. Дети у меня дома и жена, совсем одни.

– Что ж, легкого пути тебе. Кобылку возьми мою. Доедешь – вернешь.

А поутру случился казус.

Стоял уже одетый Евсей на пороге, как вдруг выбежала из спальни Наталья Федотовна в сорочке одной с распущенными волосами, на пол бухнулась, за ноги его обхватила и как завопит:

– Не пущу! Ты мой! Я тебя в зеркале видела, не отпущу никуда!

Евсей опешил. Только и мог, что стоять, глаза выпучив, и смотреть, как Федот оттягивает от него очумевшую дочку.

– Что ты видела, глупая? – увещевал старик дщерь. – Да мало ли солдат светлоусых? Что ж ты так перед человеком позоришься, бесстыжая?

– Пусти. Это судьба моя. Он не может уйти, он мне предназначен, да отпусти же!

– Вот дура девка! – заговорил наконец Евсей.

И подступил к Наталье Федотовне. Та освободилась от отцовской хватки, поправила растрепавшиеся волосы, вскинула подбородок и ясными очами сверкнула.

– В зеркале, говоришь, меня увидела? – спросил Евсей, она радостно закивала. – А по сторонам поглядеть не подумала? Возле тебя – достойнейший юноша, глаз с тебя не сводит, отцу твоему по хозяйству помогает, а ты – по незнакомцу с ума сходишь? Да ты хоть что-то обо мне знаешь?

– Для любви – не обязательно знать, – сказала Наталья Федотовна, хотя и не так уверенно, как прежде.

– А ты случайно в зеркале не увидела рядом со мной двоих детей да мать при них – жену мою?

Наталья Федотовна опустила голову.

– Вот и не верь зеркалам больше, – уже мягче сказал Евсей. – Судьба твоя мимо тебя не пройдет. Ты, главное, сердце свое слушай, а не глупости всякие.

Наталья Федотовна всхлипнула.

– Ты прости ее, – уже за порогом сказал Федот Игоревич. – Сам не знаю, что на нее нашло. Нет, она и до этого что-то там плела про зеркала и суженого, но я внимания не обращал. Рад был, что с тобой возится и грязной работы не боится. Я же не думал, что она всерьез…

– Пустое, – отмахнулся Евсей. – Через неделю она обо мне и не вспомнит. А я вас добром всю жизнь поминать буду. Прощай.

Близилось Рождество, а за ним и новый, тринадцатый год. Евсей спешил домой, задержался лишь на почтовой станции в Малоярославце. Спасибо Федоту Игоревичу, снабдил не только лошаденкой, но и горсткой монет. «Вернешь, как приедешь». А лошади отдыхать нужно…

Занял Евсей комнатку в дальнем углу коридора, заказал ужин. Вниз к веселящемуся народу спускаться не захотел, хотя и звали. Хотелось покоя. Хотелось сидеть, глядеть на свечу и представлять, что рядом Пелагея и Анна с Матвеем. Закроешь глаза – и слышишь их смех.

Поутру снова в путь двинулся. Хорошо было скакать по морозной опустевшей дороге.

В Москву прибыл двадцать третьего числа под вечер.

Остановился в харчевне на окраине. Решил выспаться, лошади дать отдых, а уже назавтра поскакать к дому родному.

Перед сном спустился к ужину, сел за единственный свободный столик. Но в одиночестве время коротал недолго. Не успел отужинать гречневой кашей и ногой куриной, как подсел к нему священник – средних лет, сурового виду, с глазами пронзительно синими.

Перекинулись словами, представились друг другу.

– Подполковник Евсей Стрельницкий, стало быть, – почесал бороду священник. – А не родственник ли ты Александру Николаевичу Стрельницкому или Пелагее Дмитриевне Стрельницкой?

– Первый – мой батюшка, а вторая – моя супруга. Вам что-нибудь известно о них? Живы ли они?

– То-то гляжу, лицо твое знакомо. На батюшку похож своего, только он покрупнее будет. Жив и он, и матушка твоя. И Пелагея Дмитриевна жива. Только ты на нее не серчай, ежели чего.

– О чем вы? Что с Пелагеей?

– С ней все хорошо, дела она творит богоугодные. Да только не всем они по нраву приходятся. Устроила она в вашем имении приют для тех, кто от войны пострадал да дома лишился. От многого ей пришлось отказаться ради этого. И твои батюшка с матушкой осерчали на нее, испугались, что растеряет она все имущество. Письмо гневное и неразумное ей послали. Я постарался их вразумить, не знаю, насколько прислушались. Ты им тоже прости грехи их.

Сорвался с места Евсей, даже курицу не доел. Бросил монеты трактирщику, велел седлать кобылу.

– Куда ты? В ночь? – вопросил вслед священник.

– Домой, – был ответ.

Всю ночь гнал Евсей лошадь. По сонным поселкам, по пустынным дорогам. Иногда казалось – не выдержит лошаденка, иногда у самого смыкались веки, впадал в дрему на полном скаку. Тогда останавливался он, обтирал лицо снегом, смачивал водой из фляги морду лошади.

И ехал дальше.

Домой прибыл еще затемно. Открыла ему Варвара и едва не упала в обморок. Потом долго сбивчиво и шепотом говорила ему в темноте кухни о том, как они жили все эти месяцы. А после Евсей, стараясь не шуметь, поднялся в спальню и присел на краю кровати. И так и просидел, глядя на спящую Пелагею, пока первые лучи солнца не коснулись ее лица.

Июль, 2018

Наталья Резанова

Медведь в золотом поле

И не говори, сударь-батюшка Ермолай Васильич. Нынче не то, что прежде. Раньше, что в мире делается, люди от странников по святым местам узнавали, да от нас, вожаков. До дальних краев наши доходили – в Бессарабии бывали, в мадьярских краях. Иные в царство польское хаживали, в кесарские земли. И деньгу домой приносили, и в почете были. А теперь по Волге не только баркасы да расшивы – пароходы побежали. От Москвы до Итиль-города чугунку тянут. Вот народишко и загордился – все, мол, повидали, все знаем. И наше ремесло в упадок пришло. Смеются над нами, отставной козы барабанщиками называют. Тут еще баре ученые воды подливают – дикость это, говорят, и варварство, медведей водить и плясать с ними. Оттого про нас в Европиях просвещенных и пишут, что у нас медведи по улицам ходят. Да что б они знали! Наш город Сергиевкой зовется еще с той поры, когда селом был. А село по церкви преподобного Сергия названо. А ведомо ли вам, что преподобный, еще когда молод был, пустынножительствовал, в глухом лесу обитал, посреди зверия дикого? И приходил к нему медведь незлобивый, и кормил его преподобный по доброте своей. Так прямо в житии и написано: «И от них же един зверь, рекомый аркуда, еще сказается медведь, иже повсегда приходил к преподобному. Се же видел преподобный, что не злобы ради приходит к нему зверь, но да возьмет от брашна малость нечто в пищу себе, и изложит ему укрух хлеба. Аще же не прилучитается преподобному обрести укруху, то нужда бысть преподобному и то пределити на две части, да едину убо себе оставит, а другую звереви оному».

Нет, сам я не учен, а вот хозяин мой, что меня ремеслу учил, тот был хорошо грамотен, и жития в поучение домашним читал, потому я и помню. При нем-то я, когда мальцом был, и повидал тот медвежий полк, из-за которого все эти байки про медведей, что по улицам, и почались.

…Отчего ж не рассказать? Расскажу. А вы, детушки, Алеша с Марфушей, радуйтесь да благодарите Бога, что батюшка у вас добрый. Хоть Ермолай Васильич «степенством» себя называть не велит, однако ж его торговля щепным товаром так хорошо идет, что иные из купеческого сословия позавидуют. Да кто б еще мирского человека зимой приютил, да еще с медведем? Морозы сейчас жестокие, от Николина дня зима с гвоздем ходит, крыши покрывает покровом снежным, льдом заколачивает. А мне – уж сложилось так, ни дома, ни семьи не выпало, вожаком ходить – стар стал. Пошел бы в богадельню, да Потапушку бросить жалко. Так бы и замерз в сугробе, а вместо того с вами в горнице сижу, чаи распиваю. Сейчас пост, представленья показывать нельзя, но уж погодите – скоро Святки. Тогда повеселим вас. Потапушка спляшет, таусить пойдем, что в Рождественский сочельник, что в Крещенский. А в Страшные вечера, что от Василья Великого до Крещения, сказки сказывать будем. А сейчас расскажу вам то, что со мной приключилось.

Все мы знаем – заволжские края неплодные, от земли одной прокормиться никак невозможно. Потому все люди в деревнях, селах и малых городах – народ ремесленный. Бабы ткут да прядут, кружева плетут, мужики – кто чем занят: смолу да деготь курят, плотничают, шапки да валенки валяют, бондарствуют. А больше всего щепной товар работают, даже старые да малые баклуши бьют. Оттого и не голодаем. Ну, а у нас в Сергиевке с давних пор ремесло было особое. Чуть не всяк житель медведей обучал да водил. Вот почему в гербе у нас – медведь в золотом поле.

Вроде и недалеко мы от губернского города, и летом кажется, что на бойком месте Сергиевка стоит. А как снег ляжет, так словно в тридевятом царстве-государстве живем. Потому как кругом леса-чащобы. А в чащобах зверья всякого немало – и лосей, и волков, а боле всего медведей. Отсюда наш промысел и пошел. Брали жители в дом медвежат. Кто сам ловил, кто у охотников покупал. Хотя цены были немалые. Какие в пору моего малолетства – не помню, а при Николае Павловиче за медвежонка двенадцать целковых давали, за большого к сорока подходило, а за ученого – не меньше ста. Так что малых медвежат брать не в пример выгоднее было.

Начинал я как все, козарем. Сейчас-то и слова такого не услышишь. А вот оно как было – при вожаке всегда помощник был, парнишка, из подростков не вышедший. Пока мишка пляшет, он в барабан бьет. А надо – козью личину надевает, и в пляс вместе с мишкой пускается. Потому и козарь. А не отставной козы барабанщик, это все в Питере да Москве языками чешут. И вот, стало быть, после Преображения Господня, все вожаки с медведями, и козари с барабанами на промысел уходили. Сначала в Итиль-город, в Москву, в Казань, а там и в дальние губернии. А на другой год, к Петрову дню, возвращались. Выручку домой принесут, в баньках попарятся, щей домашних похлебают, и снова в путь-дорогу.

И вот, значит, только мы с вожаком моим, Аникитой Петровичем, до дому вернулись, весть из губернского города пришла – охти нам, нашествие двунадесяти языков. Тут уж, конечно, никуда не пошли, стали ждать, что будет.

Ну, в Итиль-городе, знамо дело, дым коромыслом – ополченье стали собирать. Баре здешние, средь них главный князь Алатырский, мужиков своих крепостных сотнями туда отправляли, а кто похрабрее – сами записались, офицерами. И пошли на войну.

Что дальше было – всякому известно. Москва-матушка от злодея Бонапартия сгорела, погорельцы по губернским городам кинулись. А только и наше воинство было не промах, стало ломить врага, оттого и пленных было множество. Их тоже по губернским городам разослали. А тутошний губернатор велел всех пленных скопом в Сергиевку отправлять. Потому как убечь оттуда никак невозможно. Я же сказывал – зимой и свой человек заплутает, а чуженин и вовсе жив не будет.

Мы в те поры вот как жили. Аникита Петрович был нрава строгого. Сказал мне – неча время зря тратить. Пора самому медведя учить. И купил у охотников Потапушку. Уж так он мил был, так славен, пока мал был! Дочка хозяйская, Дуняша, всех кукол своих забросила, все с Потапушкой играть норовила. Мать ей у коробейника ленточек цветных накупила, вышитых, так она ленточку Потапушке навязала.

Вот прислали к нам французов. На них поначалу смотрели волками. Но народ у нас отходчивый, да и вид у них был больно жалкий, как не смилостивиться? Держали их вольно, знали же, что не убегут, кормили сытно. Одни благодарны были за добро, как родные стали. Другие осмелели да обнаглели, особливо офицеры ихние.

Тут как раз весть подошла, что наши побеждают, и Бонапартий то ли готов деру дать, то ли уже сбежал.

Народ, знамо дело, радуется да веселится.

А ихний главный офицер, не знаю, как по имени, все колонель да колонель его звали, говорит исправнику нашему: рано, мол, обрадовались. Ужо погодите, по весне соберет государь наш анперёр рать такую, что во всем свете не видано. Было двунадесять языков, станет дважды двунадесять. Все страны под ружье поставит, что ему подвластны – италиянцев да гишпанцев, а туркам да полякам и счета нет. А у вас тут одни старики, бабы да дети остались, ни за что вам не совладать!

Исправник наш еще у фельдмаршала Суворова служил, уж при Павле Петровиче с армии в отставку вышел и сюда назначен был. Он, не будь дурак, и отвечает:

– А не боимся мы вашего великого воинства! Как собрали летом ополчение, так к весне и новое соберем, из медведей, потому как нас они слушают.

– Да быть такого не может, – отвечает колонель.

Короче, побились они с полицмейстером об заклад, что к Масленице полк медведей здесь соберется, да еще и парадом пройдет.

Сам я, конечно, при том разговоре не был, люди сказывали. А только созвал исправник всех медвежьих вожаков и говорит:

– Приказ мой такой: чтоб обучили вы своих медведей воинским артикулам, чтоб на Маслену могли строем по Сергиевке пройти, да французикам экзерциции показать, как бы с ружьями. А иначе позор нам будет на все Европии. Понятно?

И кулак кажет здоровенный – как тут не понять?

Когда же это было-то? Да уж не упомню. Никола Зимний точно миновал, а до Рождества еще время было.

При чем тут Рождество, если срок до Масленицы назначили? А вот слушайте дальше.

Вернулся Аникита Петрович до дому и говорит:

– Как начальство велело, так и поступим. Буду своего Михайлу артикулам обучать, Да и ты баловство прекращай, – это он мне, значит.

Что ж, делать нечего, пришлось Потапушку в науку брать, не все ему было с Дуняшей играться. А наука та прежестокая. Иначе никак нельзя. Медведь же зверь, на четырех лапах поставлен, а ты его на двух ходить заставь, яко человека! А еще и плясать!

Вот как то делалось. Надевали мишке на задние лапы деревянные башмаки. Потом брали особую плиту железную, накаляли ее на угольях, и мишку на нее запускали. Он тут на задние лапы и вскидывался. Чтоб передние не обжечь. И так столь раз, пока он на задних лапах стоять да ходить не привыкнет. А после того башмаки снимают – и снова его на плиту, босыми лапами. И притом в барабан бьют. А медведь, делать нечего, с лапы на лапу переступает, То одну поднимет, то другую, чтоб остудить, а по виду будто пляшет. А барабан стучит-гремит! И после того мишка, как заслышит барабан, по привычке плясать начинает, без всякой плиты раскаленной. Тут его и кланяться учат, и подачку просить, и ходить фертом, и барыню-модницу представлять. А чтоб из повиновения не выходил, продевают в нос больницу. Это такое кольцо железное. Как что, так дернет вожак за это кольцо, медведь из-за лютой боли снова слушается. Потому и больница.

Не плачь, Марфинька! Это только преподобный Сергий медведя без всякой корысти привечал да последней краюхой хлеба с ним делился. Так на то он и святой. А мы все люди грешные, все, что делаем, – пропитанья ради. И медведей учим не для развлечения, а чтоб на хлеб насущный заработать.

Но, по правде сказать, тогда я ничем не умней тебя был. Шибко жалко было Потапушку. Думал: мало того что охотники берлогу его разорили, медведиху-матушку убили, шкуру да мясо продали, так еще и мы его мучаем. А он-то был непонятлив, никак в толк не мог взять, чего от него хотят, не пляшет, не кланяется, а только плачет, как дитя малое. А я рядом стою, в барабан стучу, а сам слезами заливаюсь. Хозяин серчает, а его тоже понять можно – кроме обычных штук, еще и воинским артикулам мишку учить надобно! Так что, бывало, и Потапушку палкой огладит, и меня. Я тебя, кричит, от сиротства твоего в дом взял, ремеслу учу, а тут нюни разводишь!

И вот как-то перед Святками, уж так крепко серчал Аникита Петрович, что взяла меня обида. И решил я из дому сбежать вместе с Потапушкой. Это посреди зимы! Сказано, дурак же был. Думал – переберусь через Волгу. Лед крепко стоял, по нему хоть рота гренадер шагать может, не треснет. А там – в Итиль-город, в нем с осени народу понабилось, бают, есть и баре богатые московские. Небось, скучают по зиме. У кого-нибудь мы с Потапушкой и прокормимся, а там видно будет.

Вот стемнело – а темнеет перед Святками рано, хоть за окно гляньте. В доме все спать легли. Я в сарайчик пробрался, где медведей держали. Хозяйский Михайла ко мне привык, шуму поднимать не стал, пофырчал только. А я Потапушку вывел – и деру. Не было у него кольца в носу, мал был еще для этого. Но он все равно за мной повсюду бегал, как собачка. Вещей своих у меня было только что на мне – да и жаловаться грех, тулупчик и шапку мне Аникита Петрович справил, чтоб на чужедальней стороне не замерз. Да сухарей на поварне взял, у нас водилось, медведей прикармливать.

Я уж говорил, – зимой в Сергиевке словно в дальнем царстве. Но не так, чтоб совсем не проехать, ни пройти, санный путь-то был. Купцы, бывало, обозами приезжали, а тот год и казенный курьер на тройке прикатывал – война же. Вот я и решил, что по этому санному пути до переправы и дойду. Что мне – я хоть и в возраст не вошел, с вожаком много где побывал, много дорог исходил, и ничуть не боялся. Волки, конечно, зимой по лесам рыщут, однако еще не та пора, чтоб они оголодали совсем, до Львиного дня, когда им все дозволено, еще сколь времени! А главное – Потапушка был при мне, он хоть и мал был, а все равно, волчина медвежьего духа боится. И без страха пустился я в дорогу. А вот зря.

Когда выходил – луна сияла, звезды высыпали, санный путь как на ладони был виден. А как в лес поглубже зашел – ветром потянуло, сперва не шибко, но достаточно, чтоб темные тучи наползли, скрыли луну со звездами. Темно стало – хоть глаз выколи. Я, однако ж, иду, не сворачиваю. Потапушка рядом со мной по снегу переваливается, радуется. Ему бы спать в берлоге положено, но как забрали его из лесу, так и не узнал он этого.

А снег-то глубокий, не зря же купцы меньше, чем в двух санях, каждые с тройкой коней, гусем запряженных, не ездят зимой. Иначе застрянут. Ели да сосны стоят, снегом укутанные, ветками качнут – с ног до головы осыплют. Ближе к реке зимой артельщики для весеннего сплава лес рубят. Я надеялся на стук их топоров выйти, но далеко еще до вырубок было, да и ночь стояла. Тишина кругом, только сыч пропищит иногда, иль тетерев либо иная какая птица с ветки на ветку перемахнет.

А ветер все злей да кусачей, не только тучи гонит, а и снег поднял так, что словно завесой все закрыло. Запуржило так, что никаких путей-дорог не найти. Я-то, дурак, верил, что ни за что не заплутаю, завсегда верную дорогу сумею найти. Ан заблудился так, что ни заката, ни восхода, ни полудня, ни сивера не различу. Мечусь ровно заяц какой меж деревьев да в сугробах все глубже увязаю. Потапушка как чует, что я перепугался, начал стенать и голосить. Я еще больше испугался. Думаю, вдруг рысь с ветки прянет. Она ведь только огня боится да стрельбы ружейной. Так люди говорят, сам я не видывал. Были у меня на всяк случай, кремень, да трут, да свечки огарочек, да как костер развести в такую метель?

Ох, не того я боялся, чего следовало!

Вдруг сугроб перед нами распахнулся, да как выскочит оттуда чудище премерзкое! С виду вроде бабы, только выше и шире мужика здоровенного, черным волосом поросло. Рожа не звериная и не человецкая, зенки красные, зубищи скалит, только не рычит, не кричит, а пляшет-пляшет, ровно медведь на плите раскаленной.

То святочница была, детушки. Всякая нечисть на Великие праздники прячется, под землю убирается. Так заведено. Потому перед праздниками нечистая сила особо злится. И святочница – она навроде кикиморы, но только перед Святками появляется, на беду таких как я, дурных на голову. Вот тянет она к нам ручищи длинные, а на ручищах тех когти как ножи остры, как лопаты широки!

Потапушка ко мне жмется, а коготь ему по уху скользнул, как ножом порезал. И заколупала бы тварь когтищами и меня, и Потапушку… да чтоб вы думали?

Святочницы – они ж бабы, превыше всего любят безделушки да побрякушки. Ей цацку какую подбросишь, она обо всем забудет, любоваться на подаренье примется. У меня, конечно, ничего такого не было при себе, да и забыл я со страху про ту примету верную. А у Потапушки же на шее ленточка была цветная, с вышивкой, что Дуня хозяйская повязала! Когда его святочница цапнула, ленточка возьми и развяжись, и у чудищи на когте повисла. Она глазищи выкатила и давай ленточку вертеть, к себе прикладывать, и так, и сяк.

Я Потапушку в охапку сгреб, хоть тяжеленек он был изрядно, и давай деру.

Бегу, бегу по лесу, пока не задохнулся совсем. Спустил медвежонка с рук, отдышался, огляделся, да ничего, что бы на дорогу вывело, не углядел. Еще глубже в чащобу я забежал.

Бродим мы, бродим. У Потапушки из уха порванного кровь на снег каплет… совсем беда, думаю, замерзну в темном бору.

Вдруг слышу – словно бы колокол ударил где-то вдали. Неужто, думаю, село рядом, и к утрене звонят? Повернулся я и побрел туда, откуда звон послышался. Потапушка за мной поскакал.

Звону настоящего, церковного, однако, не слышно было. Ударило еще раз, да глухо так, и стихло. Все же иду, делать нечего. Тут и метель стала стихать, а вскоре и вовсе улеглась. Звезды высыпали, ясно стало. Я еще поспешнее побрел туда, откуда звон слышался, пусть и в снег по поясь проваливался.

Выбрался на опушку леса – впрямь село. Избы стоят, амбары, посередь церковка высится.

Я уж и позабыл, что шел тайно, кричу на радостях:

– Эй, люди добрые!

Ничего в ответ, тишина, только филин в лесу ухает, крикам моим откликается. Пригляделся я и чую, что-то неладно с этим селом. Ночь-то ночь, всем спать положено, а только собаки не брехают, дымы над крышами не курятся. Но делать нечего, двинулся я дальше. Иду промеж домами, туда где церковь высится, а рядом с ней колоколенка на срубе. И по-прежнему ничего кругом не шелохнется, и ни единой души не видать, не слыхать.

Тут сызнова луна на небосвод выкатилась, и у меня сердце едва не остановилось. Потому как увидел я: избы и амбары все от ветхости покосилися, у иных крыши совсем провалены. Все пусто, все мертво.

И такой страх меня взял, такая тоска, словно спицу в сердце вонзили. Встреча с чудищем – ничто была рядом с этим запустением. Помыслил было бежать прочь, но смотрю я на церковь – стоит она, пусть под снегом, а все равно цела. Осенил себя честным крестом и вошел туда. Где же еще убежища искать, как не во храме?

В церкви тоже пусто, однако стены крепки, купол не просел. Думаю, хоть от ветра до утра укроюсь.

Встал перед алтарем, помолился, прощенья испросил да благодарности вознес Господу и всем святым его, что укрыли меня. Вспомнил про огарочек свой и огниво. Зажег свечку, закрепил. Тут и лики святые стали различимы. Потемнели они сильно, да узнать можно. Прямо передо мною – святой Николай, Мир Ликийских чудотворец. Мы ему завсегда, когда в путь отправляемся, наособицу свечки ставим, потому как он странствующих и путешествующих покровитель и заступник. Старики сказывали, что он и сам порою, в юдоль нашу спускается и бродит неузнанный, смотрит, где беда какая случается, чтоб помочь. Не иначе он меня в это село и привел.

И спокойно мне стало, страх прошел, на душе мирно.

Сел я, в тулупчик поплотнее закутался, начал думу думать. А ведь поначалу, от великого перепугу в соображенье не брал: что за село, почему ни души, куда все подевались? А тут вспомнил, что люди рассказывали. Лет за сорок до того пришла на Русь беда злая – моровое поветрие. Народ больше помнил, как Москву чума выкосила, но и волжане от нее крепко пострадали. Петропавловское кладбище в губернском городе видывали? Оно аккурат с тех пор завелось. До того не было кладбищ в наших краях, на церковных погостах усопших хоронили. А как чума принялась свирепствовать, указом Екатерины-матушки велено было покойников за городской заставой хоронить.

Ну, то в городе, а ведь и до деревень и сел проклятая чума дотянулась. Иные и вовсе повымерли. После, как поветрие сгинуло, где-то народ заново отстроился, а были и такие села, что остались позаброшены. Вот я и забрел в такое село. А что звон услышал – так ведь сруб под колоколенкой покосился, а тут еще метель была, ветром ураганным тот сруб колыхнуло, язык о колокол ударился…

И поверьте, детушки, такая меня жалость взяла к здешним жителям. Аж слезы выступили. Без малого полвека минуло, а лежат их косточки в земле сырой, мель сверху снег заметает. И даже если успели их схоронить по-христиански, никто их не поминает, службы по ним не служит.

Встал я на колени и прочел молитву за усопших раб божьих. Закончил, оглянулся и вижу – Потапушка мой тут же. Луна в оконце светит, свечка горит – словно он на поляне золотой. Хотел было его прогнать – пусть церковь и заброшена, а не место в ней зверю, да и остолбенел. Поднялся медвежонок на задни лапы, передни к груди прижимает, да вовсю кланяется. Благодарит, значит. Все, чему его вотще учить старались, сам собой показывает.

Поутру поплутал я немного по лесу и вышел на санный путь. А там и вернулся в Сергиевку.

Все, как на духу, вожаку своему рассказал. Аникита Петрович, меня, знамо дело, высек, да приговаривал:

– Кака-така святочница? Иль тебе не ведомо, дурья башка, что всякая нечисть в лесу спит от Никиты Осеннего до Никиты Весеннего, равно как все гады подземные, да и медведи тож. Медведиху Потапка твой плачем своим разбудил, вот она из берлоги и вылезла!

Насчет прочего он спорить со мной не стал, а пошел к попу нашему с разговором. Оба они чуму ту застали в детские года… так что пошли они по моим следам до села заброшенного, и отпел батюшка усопших честь по чести. Еще меня и похвалил – не зря ты, чадо, туда забрел, верно свыше тебя направляли, колокольным звоном знак подали.

Аникита Петрович же только ворчал – какое там свыше, дурню такому.

А медвежий парад? И верно, я ж про него сказывать собирался. Парад был, как не быть.

На первый день Масленой собрались все вожаки Сергиевки и окрестностей, и медведей своих привели, и было тех медведей общим числом тысяча да двести.

Я вру? Кабы врал, сказал бы полторы тысячи или две, для ровности. А говорю, как было. Вот они встали, и дали им ружья деревянные, с виду, как настоящие. Построились все и пошли парадом по главной улице. А мы, козари, в барабаны бьем, не хуже, чем в полковые. Весь народ на улицы высыпал, дивится.

Как вышли на площадь, исправник вперед вышел да как гаркнет:

– На плечо!

И мишки враз ружья подняли.

А исправник продолжает, другую команду подает:

– На руки!

Хоть какие там руки, лапы же, а медведи ружья перехватили, вперед наставили, как перед боем, еще миг – и на неприятеля кинутся, любо-дорого глядеть. Колонель, что позади исправника стоял, аж с лица взбледнул и дернулся. Михайле хозяйскому то не понравилось, он как рыкнет на него! Порвать бы не порвал, Аникита Петрович враз бы его больницу ухватил, но колонель про то не знал. И прочь пустился, а бабы наши глядят на то и хохочут. Исправник тож доволен – заклад выиграл.

А про то, воевал ли тот медвежий полк взаправду, и с кем, в другой раз расскажу.

Ну, что далее было… черный год закончился, победили наши Бонапартия, город Париж на штык взяли, государя Александра царем над царями поставили. Тут-то пленных всех и отпустили без выкупа. Иные вовсе из наших краев не уехали. Кто в повара пошел, кто в учителя, кто торговлишку завел. Обженились все, детей наплодили. Я тех детей после в Итиль-городе встречал, а теперь уж и внуков. От природных жителей ничем не отличишь, разве что волос и глаз потемнее. Да кого там чернявыми удивишь? Туда на ярмонку каждый год китайцы с персиянами ездят, а про цыган таборных и татар на заработках и речи нет.

Но большей частию они, конечно, в родные края подались. И давай там всем сказывать – мы-де, самые храбрые, самые великие, а что побили нас, так не виноватые нисколько, на нас медведей злобных натравили, потому как в той России медведи везде! Прям так и по улицам ходят, и в войско под ружье их ставят вместе с рекрутами. Такой-де в тех краях обычай. Каково нам, среди такого невежества, воевать, никакой мочи нет! А им и верят.

А я с тех пор так и хожу вместе с Потапушкой, веселю честной народ…

Что, Ермолай Васильич, говоришь, не живут медведи столько? Оно и правда, другие не живут. А как пойду я медведя кормить, да детишки за мной увяжутся, так и ты не поленись, да на ухо его взгляни. Оно, конечно, срослось давно, но след от когтя чудищи остался, так, что сквозь шерсть видать.

Вот так-то.

Примечания:

Щепной товар – изделия из дерева. Торговля щепным товаром была в Заволжье нередким занятием состоятельных крестьян.

Таусень (Авсень) – в Средней России то же, что и колядки на юге; таусить – колядовать.

Бить баклуши – резать заготовки для деревянных ложек. Это ремесло было самым легким, того, кто занимался только им, считали лентяем.

Львиный день – память св. Льва (18 февраля по старому стилю). В народе имя «Лев» понимали буквально, считалось, что в этот день царь зверей отмечает свои именины и дает хищникам полную свободу.

Владислав Русанов

Холодный дом

Этот дом стоял на Екатерининском канале с начала царствования Николая Павловича. Был ли он построен немного раньше восстания декабристов или чуть позже, история умалчивает. Известно лишь то, что первоначально владел им некий купец первой гильдии, но продал фабриканту с труднопроизносимой голландской фамилией. Дважды в доме случался пожар. После второго раза, а случилось это приблизительно через месяц после Бракосочетания великой княгини Марии Николаевны с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским, его перестроили, добавив самый верхний этаж. Неизвестно, что стало тому причиной, но к концу царствования Александра Освободителя он уже лет десять стоял пустым. Совсем пустым. Была какая причина, из-за которой даже бродяги обходили его стороной. Там опасались ночевать бездомные. Да что там бездомные… По утверждению дворников из соседних домов, собаки с кошками не слишком его жаловали, обходили десятой верстой. И все же нашлись люди, которые зимней ночью потревожили мертвый покой старого заброшенного дома.

Подняв воротники и пониже надвинув шапки, к черному ходу подошли трое.

Стояла темная и стылая петербургская ночь. Ветер нес поземку. Сырость от канала забиралась за шиворот, в рукава, за пазуху, несмотря на все старания людей.

– Ваше благородие, – с тоской проговорил самый высокий и плечистый из них. Он, по-видимому, больше всех страдал от холода, потому что поверх шапки натянул еще и башлык почти до глаз. – Зачем в сочельник-то? Или других дней-ночей мало? Нет, я, конечно, все разумею – служба есть служба, но праздник-то великий!

Шагавший впереди даже головы не повернул. Он привык к нытью подчиненного. Это как бородавка. Слегка докучает, но дело не мешает делать. А дело для жандармского ротмистра Ильи Павловича Мещерякова всегда было на первом месте. Любому новому расследованию он отдавался всем сердцем и требовал того же от помощников. А что ворчат, так все мы люди, все мы человеки, все имеем право высказать мнение. Главное, чтобы приказы начальства исполнялись точно и в срок. Тут Пафнутий Лесков еще ни разу не проштрафился. Служил в Санкт-Петербургском дивизионе жандармерии не более года, рядовым, но показал отменное хладнокровие в рукопашных стычках, неиссякаемое терпение в засадах и живой ум, позволявший находить самые правильные и удобные пути решения поставленных задач. Единственный недостаток – постоянное брюзжание по делу и без дела. Ротмистр старался этот недостаток не замечать.

Иное дело третий спутник. Жандармский вахмистр Степан Степаныч Атаманов мог бы уже давно уйти на заслуженный отдых и наслаждаться дневным сном под тенистыми грушами в родной станице на берегу Хопра, но продолжал службу из любви к искусству сыска. Пожилой вахмистр со стальным взглядом и седыми висячими усами не имел равных в распутывании следов, добыче улик и вещественных доказательств на месте преступления. Редкий злоумышленник умудрялся заметить слежку и оторваться от «хвоста», ежели Степан Атаманов шел за ним в толпе. Прекрасно стрелял из револьверов Лефоше, Кольта и Смита-энд-Вессона, попадая в алтын за двадцать шагов. Кроме всего прочего он отличался любовью к дисциплине и терпеть не мог, когда подчиненные докучали начальству, и не важно – имелся веский повод или же нет.

– Нишкни, Пафнутий, – зашипел он. – Чего голову его благородию морочишь? Наше дело малое – приказы выполнять.

– Да я че? Я ниче… – забормотал молодой жандарм, втягивая голову в плечи.

– Вот и сопи в две дырки!

– Не ругай его, Степаныч, – мягко заметил ротмистр. – Я все понимаю. Никому неохота мерзнуть в ночь под Рождество. Гораздо лучше сесть за стол, выпить чарочку за светлый праздник. Только не мы выбираем, где нам врагов государства ловить, а они. Потому что это мы охотимся, а они убегают.

– Да понял я, понял… – кивнул Пафнутий. – Виноват. Покорнейше прошу простить.

За разговором они подошли к невысокому – три ступеньки – крыльцу. Дверь, казалось, не открывалась много лет, но, когда вахмистр потянул за цепочку, заменявшую ручку, подалась с душераздирающим скрипом. Мещеряков встревоженно огляделся, сунув руку в карман, где покоился заряженный револьвер. Потом успокоился.

– Пусть скрипит. Зато мы их наверняка услышим.

В заброшенный дом они явились не просто так. Больше двух месяцев Мещеряков с помощниками занимался делом бомбистов-террористов из числа революционной организации «Свобода и совесть». Это были такие же отчаянные социалисты-народники, как «Земля и воля», «Народная воля», «Черный передел» и многие другие, наполнившие российское общество, как опарыши гниющее мясо. Их выслеживали, их ловили, отправляли на каторгу, а то и на виселицу как виновников смерти Его Императорского Величества Александра Николаевича, но на место уничтоженных приходили новые. Выдвигали требования одно другого краше. Замена монархии республикой. Всеобщее избирательное право. Передача земли в собственность крестьян, а заводов и фабрик – рабочим. Полная свобода совести и слова. Выборность всех должностей. Управление державой территориальными советами. Спаси, Господи, Россию, если хоть что-то из перечисленного осуществится.

«Свобода и совесть» уступала в численности другим революционерам, но честно стремилась достичь их славы, проведя несколько успешных акций. В одной из них погиб полицмейстер. Во второй – генерал от инфантерии. Третья акция успехом не увенчалась – не сработал запал, но бомбист был убит при задержании. Во время четвертого, довольно громкого во всех смыслах дела, карета обер-прокурора Сената разлетелась в щепки, погиб кучер и пара лошадей, но сам обер-прокурор, замешкавшийся на крыльце, получил всего лишь контузию средней тяжести. Арестованный бомбист начал давать следствию признательные показания, но, к большому сожалению жандармов, он не знал руководство группы ни в лицо, ни по именам. Только псевдонимы, которые мало что могли сказать. Мало, но хоть какая-то зацепка.

Мещеряков потратил немало сил, отыскивая самые малые, самые незаметные ниточки. Ему удалось установить личности большинства членов группы «Свобода и совесть», но все они жили в Санкт-Петербурге по поддельным документам с вымышленными именами, почуяв даже намек на слежку, перебирались в другой конец города, а порой искусно меняли внешность.

Возглавлял группу некий Глеб Лашкевич. Разночинец тридцати трех лет от роду, высокий блондин. Фанатик и отличный стрелок. К тому же он был великолепным конспиратором и от остальных членов «Свободы и совести» добился того же мастерства.

Вторым по значимости считался Соломон Минц, приехавший в Санкт-Петербург из Киева. Тридцати лет, отличный химик, способный создать взрывчатку практически из ничего, как хорошая хозяйка пирог, а плохая – скандал. Характерными его приметами были очки и искривленный позвоночник – одно плечо выше другого.

Барбара Руцинская. Полячка двадцати двух лет, любовница Глеба Лашкевича. Фанатичка. Атеистка. Были сведения, что акции группы замышлялись и планировались до мелочей ею.

Еремей Тихий – бывший семинарист, бросивший учебу из-за увлечения социалистическими идеями. Больше о нем не знали ничего, даже цвета волос.

И наконец, Родион Сальков, дворянского происхождения, но покатившийся несколько лет назад по наклонной плоскости. Был осужден на каторгу за вооруженное ограбление, бежал с этапа. Прибился к группе бомбистов, где играл роль личного охранника Лашкевича.

Вот, собственно, и все. Если в «Свободу и совесть» входил еще кто-то, жандармы о нем не знали.

За то время, пока Илья Павлович расследовал дело, группа совершила попытку убийства священно-архимандрита Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, а затем покушалась еще на нескольких священников. Примечательно, что взрывы были большой силы, но либо запаздывали, либо случались раньше необходимого времени. В результате страдали прихожане или случайные прохожие, но священники отделались лишь испугом. Зато посыпались жалобы из Священного Синода на дурную работу жандармерии.

Уже отчаявшись, ротмистр вдруг получил записку, в которой говорилось, что следующий террористический акт запланирован группой «Свобода и совесть» на Рождество Христово. Взрыв должен произойти в соборе преподобного Исаакия Далматского в разгар богослужения. Бомба будет начинена рубленой проволокой и гвоздями, чтобы количество жертв стало максимально возможным. Кто писал? Какую цель преследовал, подбрасывая правоохранителям это письмо? Ответа на вопросы не было. Но, если бы террористический акт удался, полетели бы многие головы. Прежде всего, голова ротмистра Мещерякова. Так он и сказал подчиненным, не погрешив против истины. Те удвоили старания. Едва не рыли носом улицы Санкт-Петербурга, крутились в самых злачных местах. Переодевались в тряпье и просились в ночлежки. Слушали разговоры пьяниц в кабаках и болтовню извозчиков. Назубок выучили словесные портреты группы Лашкевича. Искали, искали, искали…

И вот совершенно случайно на день Иоанна Кронштадтского уже одуревший от усталости Степаныч заметил в толпе человека, подходящего под описание Соломона Минца. Чернявый и носатый, в круглых очках, кривоплечий и сутулый. Вахмистр осторожно пошел следом. Они долго петляли по улицам. Минц оглядывался, останавливался, разворачивался на ходу и шел в противоположную сторону. То есть выполнял все трюки, присущие конспираторам. Однако, чтобы уйти от Степаныча, мастерства ему не хватило. И не таких выслеживали. Химик-бомбист привел жандарма к заброшенному доходному когда-то дому и растворился в его нутре, проникнув через черный ход. Вышел часа через два с пустыми руками. Степаныч проследил его путь до ночлежки, но арестовывать не стал, опасаясь спугнуть более крупную рыбу. Лашкевич – вот главная цель! Взять его, и группа перестанет существовать.

Мещеряков вполне разделял мнение помощника. За брошенным домом установили наблюдение. Минц появлялся дважды, но более никто. Каждый раз химик приходил и уходил налегке, без какого бы то ни было груза. Ротмистр сделал вывод, что в доме оборудована секретная лаборатория, где заканчиваются работы по изготовлению бомбы. Любой другой из социалистов только помешал бы экс-студенту. А поскольку до самого кануна Рождества никто ничего не вынес, Илья Павлович сделал вывод, что забирать бомбу они придут перед самым террористическим актом. Потом проникнут в собор в самом начале службы, оставят адскую машинку и сбегут. Хотя нельзя исключать варианта, что кто-то взорвет себя вместе с прихожанами. Фанатики они фанатики и есть.

С утра за домом следил Пафнутий, потом вахмистр Атаманов. Не получив сигнал тревоги, ротмистр понял, что «Свобода и совесть» появится ближе к ночи. У них просто не оставалось иного выхода. Конечно, могло так получиться, что записка о террористическом акте в Исаакии подброшена для отвода глаз. Но об этом лучше не задумываться. Финал карьеры, разжалование, служебное расследование, позор… Уж лучше пулю в висок из верного «Смит-энд-Вессона» калибра 0.38, который Илья Павлович предпочитал револьверам Лефоше, а именно они полагались корпусу жандармов. Посовещавшись с верными подчиненными, он решил устроить засаду. Как говорят в Крулевстве Польском: «Или пан, или пропал!»

– Степаныч, – проговорил ротмистр, – они нас точно по следам не обнаружат?

– Так поземка, ваше благородие, – отозвался вахмистр. – Метет. Какие следы? – Он присел на корточки, вытащил из заплечного мешка лампу «летучая мышь» с защитным кожухом, превращавшим ее в потайной фонарь, чиркнул спичкой и зажег фитиль.

Узкий круг желтого света выхватил стены с облупившейся штукатуркой. Кое-где обнажилась дранка. С потолка свисали космы паутины.

– Сколько лет он пустует? – пробормотал Пафнутий. – И чего никто не живет-то?

– Говорят, что здесь когда-то кого-то убили, – ротмистр протянул руку и коснулся покрытой изморозью стены. Холодно. Даже через перчатку. – Можно было бы поднять архивы уголовной полиции. Но некогда. Родина в опасности.

Степаныч переступил с ноги на ногу. Захрустел мусор и лед. Откуда здесь лед? Понятно, что дом не отапливается годами, но все же Петербург – не Лапландия с ее морозами.

– На второй этаж! – скомандовал Мещеряков. – Там подождем. Шагать аккуратно. Следов не оставлять.

Стараясь не тревожить покрывающий ступени мусор, они поднялись на второй этаж. Вахмистр подсвечивал дорогу «летучей мышью». Направо и налево тянулись анфилады. Когда-то здесь жили люди. Радовались и грустили. Взрослели, а потом старели. Растили детей и затевали ссоры между собой. Рождались и умирали. Любили и ненавидели. А потом один из них отнял жизнь у другого. Как? Ударил ножом или топором? Подсыпал яду? Удушил подушкой во сне? Все это можно выяснить, только зачем? Мертвого не воскресишь. Убийца, скорее всего, давно отбыл наказание…

Второй этаж тоже поражал заиндевевшими стенами. Казалось, что в заброшенных комнатах холоднее, чем на улице. Ротмистр наклонился и поднял куклу с оторванной головой. Она была тоже замороженной, как будто зиму пролежала под снегом.

– Вот так и мы… – послышался негромкий, слегка дребезжащий голос. – Бегаем, суетимся, а потом теряем голову. И мерзнем.

Три револьвера почти одновременно нацелились в говорившего.

В пространстве анфилады, ничуть не скрываясь, стоял невысокий плотный старик с окладистой седой бородой. В расстегнутом, несмотря на холод, зипуне, косоворотке, высоких сапогах. Длинные волосы расчесаны на пробор посредине головы – от лба до затылка.

– Руки вверх! – приказал Степаныч.

– Руки? – лукаво улыбнулся старик. – Дались всем мои руки… Вот они! – Он показал пустые ладони. – Одна правая, а другая – левая. И никакого мошенничества.

– Ты кто? – спросил Илья Павлович. – Что делаешь тут?

– Что делаю? Да за людьми наблюдаю. Вот уж много лет. Вы меня не бойтесь, я безобидный.

– Знаем мы таких безобидных, – недоверчиво проворчал вахмистр. – Только дернись – получишь лишнюю дырку в голове.

– Злые вы… – Старик покачал головой. – Я с вами по-хорошему хотел, а вы пугать меня вздумали. Меня нельзя напугать. Я разучился бояться.

– Ты мне зубы не заговаривай! Говори, что тут забыл?!

Старик вздохнул. Его окутало неяркое сияние. Слегка зеленоватое, как свет от гнилушки.

– Нечистая сила! – Вахмистр перекинул револьвер в левую руку и размашисто перекрестился. – Спаси и сохрани!

– Ах, вот вы как? – обиженно протянул старик. Шагнул в сторону и легко прошел сквозь стену, оставив на плотной шубе немного подтаявший след, напоминавший очертаниями человеческий силуэт.

Тут уж перекрестился каждый. Пафнутий Лесков забормотал «Отче наш», а ротмистр невольно прикоснулся ладонью к ладанке, которую носил на груди под темно-синим мундиром.

– Этого нам еще не хватало, – сказал он. – Призраки, привидения и прочий оккультизм… Как тут террористов ловить?

Степаныч наклонился, осматривая место, где только что стоял загадочный старик.

– Никаких следов! Он был или нам померещилось?

– Какие могут быть следы, если это дух бестелесный? – пояснил Мещеряков. – Видно, призрак кого-то из тех, кого здесь убили.

– А как же он с нами говорил, если он бестелесный? – не унимался вахмистр.

– Духи – энергетическая субстанция, – ответил ротмистр. – Мне книжонка попадалась на английском языке. Там речь шла о призраках. Они бестелесны, но могут издавать звуки, могут двигать предметы. У англичан духи еще и камнями могут кидаться.

– Ишь, ты, говна какая! – возмутился Степаныч. – Камнями! Уж я бы им показал, где раки зимуют!

– А человеку они могут вред причинять? – осторожно поинтересовался Пафнутий.

– Напугать могут сильно, – пояснил Мещеряков. – Но вы же у меня не из пугливых, верно? Так что сидим в засаде и молимся. Бог не выдаст – свинья не съест. Бомбистов брать надо теплыми. Для меня это главное, и никакие духи мне не помешают. Ясно?

– Так точно, ваше благородие, – кивнул вахмистр. – Яснее не бывает.

Несмотря на уверенность Ильи Павловича в безопасности призрака, располагаться в той комнате, где он появлялся, никому не захотелось. Жандармы прошли чуть дальше, обнаружили старый продавленный диван и табурет. Там и остановились. Пафнутий прикрутил фитиль лампы. Керосина должно хватить до утра, но лучше, все-таки, чуток поберечь.

Время тянулось мучительно неторопливо. Мещеряков не взял с собой часы – брегет был с боем и очень не хотелось бы услышать его звон в самый неподходящий миг. Поэтому он затруднялся сказать – час прошел или полтора. Об одном можно было судить с уверенностью – стало еще холоднее. Дыхание превращалось в клубы пара, заметные даже в темноте. Стыли пальцы на руках и ногах. Носы и щеки ощутимо пощипывало.

Наконец предательски заскрипела дверь черного хода. Эти ржавые петли – настоящий подарок судьбы. Внизу послышались приглушенные голоса. Больше трех человек. Неужели «Свобода и совесть» пожаловала в полном составе? На такую удачу ротмистр даже не рассчитывал. Конечно, арестовать их втроем будет нелегко, но ведь и не обязательно задерживать всех, кто-то может оказать сопротивление и погибнуть. Мысль циничная, но весьма здравая.

По знаку Мещерякова его подчиненные достали револьверы, взвели курки, стараясь не щелкнуть и не звякнуть. Теперь важно дождаться – пойдут ли бомбисты на второй этаж или, напротив, их тайная лаборатория укрыта в подвале?

Через некоторое время мусор на ступеньках захрустел под ногами поднимающихся людей, в лестничном пролете заметалось пятно желтого света. Они тоже захватили фонарь.

Еще немного… Еще пара ударов сердца…

В проеме анфилады появились человеческие фигуры. Пятеро. Судя по предварительным оперативным данным, вся группа «Свобода и совесть». За считаные мгновения ротмистр успел их разглядеть и сопоставить увиденное со словесными портретами, полученными ранее.

Вот Глеб Лашкевич. Светлая кудрявая борода и длинный шарф, обмотанный несколько раз вокруг шеи. Руки в карманах, где наверняка спрятано оружие. Барбара Руцинская в шапочке с вуалью прячет руки в каракулевой муфте. Не красавица, но о таких говорят – что-то в ней есть, какая-то изюминка, притягивающая мужчин. Соломон Минц надвинул шапку пониже и поднял воротник, но химика выдавал крупный нос и поблескивающие стекла в тонкой оправе. Еремей Тихий оказался рыжим и круглолицым, небольшого роста. Именно он держал в руках фонарь. Видимо, Лашкевич решил, что на более сложную работу бывший семинарист не способен. Наконец, Родион Сальков. Широкоплечий, рослый. Он замыкал группу, держась на пару шагов позади Тихого. Весьма разумно, если опасаешься внезапного нападения.

Не долго думая, Мещеряков выстрелил в фонарь. Осколки стекла и горящие капли керосина разлетелись по сторонам, падая на одежду бомбистов.

– Руки вверх! Оружие на пол! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

Террористы выхватили револьверы. Кроме Минца, присевшего и закрывшего голову руками, и Тихого, сбивающего пламя с шубейки. В это же мгновение Пафнутий открыл кожух «летучей мыши», осветив противника, а Степаныч и Мещеряков начали стрелять.

Ротмистр видел, как упал Глеб Лашкевич. Дернулся и скорчился Сальков. Еремей Тихий растянулся на полу, держась за ногу и подвывая. А потом комнату затянуло пороховым дымом, который выедал глаза.

Пуля ожгла Мещерякову щеку. Он вытер кровь о бекешу, а когда поднял взгляд, то сквозь слезы от едкого дыма увидел лежащего неподвижно Лашкевича и извивающегося от боли Тихого.

– Все целы? – спросил он у своих.

– Бог миловал, – ответил вахмистр. – Ни царапины.

– А меня, кажется, в плечо, – сдавленно проговорил Пафнутий.

– Степаныч! Посмотри рану! – приказал Илья Павлович, а сам прошел к бомбистам. – Оружие есть? – Наклонился над Тихим, держа револьвер наготове.

– Нога… – простонал Еремей. – Ой, нога моя…

Ротмистр легонько пнул его.

– Я спросил – оружие есть?

– Нету! Ой, нога болит!

Мещеряков похлопал террориста по карманам, проверил за поясом штанов. Не врет. Правда, безоружный. Да такому дай револьвер – или себе ногу прострелит, или тому, кто будет рядом. Жандарм перетянул ногу Тихого выше колена его же кушаком.

– Идти сможешь?

– Не-ет… Больно…

– А ползти?

– Попробую.

Ротмистр повернулся к помощникам:

– Ну, что там у вас?

– Жить будет! – отозвался Степаныч. – Пуля вскользь прошла. Кость цела. Остальное до свадьбы заживет.

– Слава богу! – Мещеряков снова пнул Еремея. – Где бомбу прячете?

– Вот истинный крест, не знаю!

– Ты крестом не прикрывайся! Нет на тебе креста! Архимандрита кто взорвать хотел? А собор Исаакиевский?

– То на них креста нет! Они заповеди Христа нарушили! – неожиданно твердо ответил Тихий. – Не говорил ли Иисус фарисеям и первосвященникам: «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его!»?

– А вы сразу фарисеям бомбу?

– Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь! – не растерялся бывший семинарист. – Итак по плодам их узнаете их.

– А вы взяли на себя труд срубать и в огонь бросать?

– И еще было сказано: «Соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою»!

Ротмистр покачал головой. Указал на диван, где пристроился раненый Пафнутий.

– Туда ползи.

Тихий сверкнул глазами. Видимо, разошелся и хотел дальше сыпать цитатами из Евангелия. Но ослушаться не посмел. Волоча простреленную ногу, пополз.

– Степаныч, неси фонарь сюда!

Мещеряков наклонился над телом Лашкевича, лежащим навзничь.

Одна пуля в колено. Одна в плечо. Одна в живот. Ни одна из этих ран не могла стать причиной мгновенной смерти.

– Переверни, Степаныч!

Вахмистр выполнил приказ и легонько свистнул.

Террорист, возглавлявший группу «Свобода и совесть», был убит выстрелом в затылок.

– И кто ж у них такой шустрый?

Ротмистр на мгновение задумался.

– Минц отпадает. Он сразу за голову схватился. Это либо Руцинская, либо Сальков.

– Зачем им?

– Да кто же сказать может? Революционеры… Что им в голову может взбрести?

– Это точно, ваше благородие! – Степаныч махнул рукой. – Дикие люди! Без царя в голове!

Он неторопливо перезарядил револьвер. Вопросительно глянул на Мещерякова.

– Я на первый, ты на третий, – приказал ротмистр. – Хорошо бы хоть кого-то взять живым. Кроме этого, конечно, – он кивнул на Еремея. – Пафнутий!

– Так точно, ваше благородие!

– Что «так точно»?

– А что прикажете!

– Стереги этого… Головой отвечаешь. Уяснил?

– Так точно! Будет исполнено.

– Дернется, вторую ногу прострели. Нам его ноги без надобности.

Осторожно, стараясь шагать неслышно, Мещеряков и Степаныч пошли к лестнице. Постояли в темноте, чтобы привыкли глаза. Отправились дальше, полагаясь больше на слух, чем на зрение. Илья Павлович вниз по лестнице, а его помощник – вверх.

Спуск по ступенькам в темноте всегда опаснее, чем подъем. Вероятность оступиться и, покатившись кубарем, сломать шею гораздо выше.

Осторожно нащупать ногой опору, перенести вес, начать искать ступеньку второй ногой.

У подножия лестницы кто-то невидимый возился и поскуливал. Несложно предположить, что это – Соломон Минц. Любой другой из бомбистов, слыша шаги, уже открыл бы стрельбу. Ну, что ж… Тем лучше. Бывшего студента-химика нужно брать быстро и жестко, а потом сразу требовать показать, где находится лаборатория. Со слабовольными юнцами этот фокус удается в девяти случаях из десяти возможных.

Мещеряков приготовил револьвер. Просто на всякий случай, чтобы обезопасить себя от какой бы то ни было неожиданности.

Шаг.

Еще шаг.

Зеленоватое свечение, исходившее от покрытых толстым слоем инея стен, появилось внезапно и застигло жандарма врасплох. Он замер на одной ноге, глядя вниз. Там, у самой двери черного хода, корчился на полу Соломон Минц, пачкая нелепое куцее пальто. Одной рукой он толкал дверь, которая упрямо не поддавалась, а второй прикрывал голову, как будто его сейчас начнут бить. Напуганный, растерянный, а значит, тепленький и готовый раскрыться на допросе, как бутон на рассвете. Ротмистр был уже готов кинуться к бомбисту, но на ступеньках перед ним возник давнишний старик-призрак. Спутать с кем-то невозможно. Те же косоворотка и зипун, те же кудлатая борода и пробор в волосах.

Призрак раскинул руки, останавливая жандарма, который словно натолкнулся на невидимую стену.

– Погодь, ваше благородие, – прошептал старик. – Погодь чуток.

Свечение усилилось, позволяя разглядеть все до мелочей. Пришитый белыми нитками рукав пальто у Соломона. Глубокие царапины на двери. Кровь, запекшуюся под ногтями химика.

– Погодь, барин, погодь… – бормотал призрак, будто читал заклинание.

Высокая нескладная фигура в длинном фартуке, покрытом бурыми пятнами, появилась из темноты. В два шага поравнялась с бомбистом. Взлетел тяжелый мясницкий тесак… Опустился. Снова взлетел. И так трижды.

Всего три мгновения понадобилось, чтобы рука, нога и голова Соломона Минца оказались на полу отдельно от туловища.

Мясник повернулся к лестнице, открыл пасть, полную кривых желтых зубов, длинных, как у лошади, и захохотал, потрясая тесаком.

Призрак, заслонявший собой жандарма, вроде бы вырос и засветился ярко, словно уличный фонарь. Убийца погрозил ему пальцем и снова захохотал.

Мещеряков услышал легкий топот многих ног.

Дети, что ли? Откуда здесь?

Но слух его не обманул. Из темноты анфилады выбежали трое детей лет от семи до десяти. В домотканых рубахах до пят. Светловолосые и кудрявые, как купидончики на картинах Рафаэля Санти. На пухлых щеках ямочки. Только не от милых и добрых улыбок, а от кровожадных оскалов. Рубахи, как показалось жандарму, тоже покрывали бурые пятна, весьма напоминавшие кровь. Хохоча и кривляясь, дети подхватили отрубленные части тела Соломона Минца и убежали с ними.

Следом за ними на лестничной площадке появилась изможденная женщина в белом платье с накинутой на плечи багровой шалью. В бульварных романах о таких пишут: «со следами былой красоты на лице». Что ж… Кому-то и гадюка может показаться красивой. Женщина наклонилась, вцепилась в штанину уцелевшей ноги Соломона и поволокла его по полу. Кровь оставляла липкий на вид, черный след.

Мясник издал ликующий крик, более подходящий воинственным мингам, сошедшим со страниц романов Фенимора Купера. Еще раз внимательно посмотрел в сторону Мещерякова, которого прикрывал призрак старика, и скрылся в темноте.

Жандарм, к которому вернулась способность двигаться, потянулся осенить себя знамением, но натолкнулся на осуждающий взгляд привидения и передумал.

– Не спеши, ваше благородие… – проговорил старик. – Всегда успеешь меня прогнать. – И вдруг лукаво улыбнулся. – Видишь, я тебе пригодился.

– Что это было? – с трудом преодолевая стук зубов, спросил ротмистр. – Вернее, кто это был?

– А это призраки, ваше благородие. Живут, понимаешь, в старых домах. Развлекаются как могут.

– Но они же его…

– Какими при жизни были, такими и после смерти остались. Им душу людскую на тот свет спровадить – одно удовольствие. Семейка Балабановых. Знаменитые убийцы.

– Мистика какая-то… – покачал головой Илья Павлович.

– Хоть мистика, хоть мастика, а душегубствуют по сей день. Да ты и сам, барин, видел.

– Почему дверь не открылась? – несмотря ни на что, Мещеряков старался сохранить трезвым рассудок и задавать рациональные вопросы. – Он же мог сбежать!

– Не мог, ваше благородие. И ты не сможешь. И никто не сможет. Как первая звезда на небе зажглась, так двери сами собой запираются.

Жандарм в два прыжка преодолел расстояние до выхода и изо всех сил налег плечом на дверь. Она даже не шелохнулась, хотя никаких видимых запоров не было – ни засова, ни навесного замка. Может, кто подпер колом с той стороны? Только зачем? Мещеряков ударил еще раз. Аж плечо заныло. Но ничего. Дверь не шелохнулась.

– Да не старайся, барин, – сказал призрак. – Только покалечишься. Я это сколько лет наблюдаю.

– Ты что, тоже из их шайки? – Мещеряков послушался, отошел, потирая плечо.

– А я, ваше благородие… – начал старик, но в это мгновение наверху грохнул выстрел. За ним второй.

Ротмистр, не слушая более словоохотливого призрака, кинулся вверх по лестнице.

– Эх, барин… – послышалось вслед. – Поспешать надобно медленно…

Мещеряков прыгал через три ступеньки, опасаясь лишь одного – оступишься, подвернешь ногу и нарубят тебя, как в мясном ряду. Он не знал, причинит ли вред привидению-убийце пуля из «Смит-энд-Вессона».

Зеленоватое свечение стен и потолка только усилилось, что, конечно, облегчало бег, но навевало еще большей жути.

Вот и третий этаж. Взгляд вправо, взгляд влево. Никого!

Неужели выше?

Четвертый этаж был последним. Дальше только чердак…

Заметив движение на лестничном пролете, Мещеряков вскинул револьвер, но вовремя остановился, не выстрелил. Навстречу ему, неуверенно, будто слепая, шла Барбара Руцинская. Шапочку с вуалью она потеряла. Черные локоны упали на глаза. Оружия в ее руках жандарм не разглядел.

Полячка успела сделать три шага по ступенькам, как из стены высунулась длинная когтистая лапа, схватила бомбистку за плечо, дернула. Барбара с размаху ударилась о стену и закричала. Отчаянно, на одной высокой протяжной ноте. Еще удар! Изломанное тело осело на пол, словно груда тряпья.

Воцарилась тишина, которая казалась подозрительной и невзаправдашней. Так не должно быть.

Справа донесся слабый стон.

Держа «Смит-энд-Вессон» наготове, Мещеряков направился туда.

Родион Сальков лежал бездыханный. Пуля вошла ему точно между глаз. Вахмистр Степаныч еще жил, но кровавые пузыри на губах показывали, что пробито легкое и осталось жандарму не много.

– Виноват, вашбродь… – прохрипел он, когда Илья Павлович подбежал и присел рядом. – Не успел. Это она его. А он меня. А я не успел…

– За что она его?

– Сказала: «Ты убил Глеба, иуда!» Вот так вот…

– Значит, Лашкевича он застрелил… – задумчиво проговорил ротмистр и тут же опомнился. – Я перевяжу, Степаныч! Погоди!

Но было поздно. Вахмистр смотрел в потолок остановившимся взглядом.

– Прости, Степаныч… – Мещеряков одним движением закрыл глаза погибшего.

– Идти бы вам отседа, барин, – послышался негромкий, слегка дребезжащий голос. Старик-призрак! Как же можно было забыть о нем?! – Сейчас здесь такая свистопляска начнется, хоть святых выноси… Они-то на кровушку сбегаются.

– На кровушку? – переспросил Илья Павлович. – А как тогда химик…

– И на страх, – добавил призрак. – Он даже сильнее тянет. Пригнись!

Увесистая затрещина неожиданно опровергла досужее мнение, что привидение не может причинять вреда живым людям. Впрочем, мясник это подтвердил еще раньше, просто Мещерякову некогда было разложить по полочкам впечатления. Ротмистр едва не упал лицом в мусор и скорее почувствовал, чем заметил просвистевший над головой тесак. Смягчив прикосновение досок плечом, он перекатился на спину и выстрелил трижды. Пули 38-го калибра проделали три хорошие дырки в измаранном побуревшей кровью фартуке, но не причинили заметного ущерба призраку-убийце. Он снова занес оружие, но отшатнулся от втиснувшегося между ним и жандармом старика в зипуне.

– Беги, барин! Беги! Я придержу его!

Мещеряков снова перекатился, вскочил на ноги и побежал вниз по лестнице. В спину ему били, подгоняя, вопли мясника.

Жандармский ротмистр бывал во всяких переделках. Пару раз разминулся со смертью всего на волосок. Несколько раз ушел от встречи с костлявой благодаря опыту и привычке вначале думать, а лишь потом действовать. Но никогда раньше ему не было так страшно. Какой-то первобытный ужас, который еще иногда называют животным ужасом, гнал его прочь. Если бы окна дома не были забиты горбылем, он попытался бы выпрыгнуть наружу и не важно, с какого этажа приземлишься на мостовую.

К счастью, Илья Павлович привык брать себя в руки как можно быстрее. На этот раз паники хватило ровно на три лестничных пролета. На четвертом он уже дышал ровнее и проверил, сколько патронов осталось в барабане «Смит-энд-Вессона». Что бы там не происходило выше, задачу он выполнил. Группы «Свобода и совесть» больше не существует. Лаборатория пока не обнаружена, но можно провести тщательный обыск здания днем. С обученными для поиска взрывчатки собаками. Главное, выбраться сейчас. И вытащить Пафнутия. О Еремее Тихом ротмистр тоже помнил, но не считал жизнь бывшего семинариста важнее жизни своего подчиненного.

И хорошо бы понять – кто этот старик-призрак, какой властью над остальной злобной нечистью обладает и почему благоволит к правоохранителям в синих мундирах? В простонародье они не пользовались особой любовью, а старик явно не из дворян. Вот еще шарада, которую предстоит разгадать. Но вначале вытащить Пафнутия.

Слабый отсвет прикрытого фонаря ротмистр различил, едва свернул в ту самую анфиладу. Еще через мгновение услыхал бессвязное бормотание Еремея Тихого. Бомбист, по всей видимости, молился, но такой скороговоркой, что половину слов не разобрать. Ну, ничего удивительного. В заброшенном доме стоят такие вопли, хоть святых выноси.

Бормотание Еремея становилось все громче, но никаких других звуков.

Вот и комната той анфилады, где ротмистр оставил помощника сторожить арестованного.

Семинарист-социалист полусидел, привалившись спиной к стене, истово крестился, смотрел в пустой угол и бормотал:

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Мещеряков постоял перед ним. Помахал рукой. Хоть бы что. Крепко зажмурившись, Тихий повторял слова молитвы и ничто не могло его отвлечь.

Покачав головой, стукнул без всякой жалости по больной ноге. Не сильно, но Еремею хватило. Он жалобно ойкнул и открыл глаза.

– Это вы, господин ищейка? – проговорил он, но к удивлению Мещерякова с облегчением.

– Ты кого ждал?

– Тех, чье имя – Легион.

– Однако… Где Пафнутий?

– Нет его, – всхлипнул Еремей.

– Как это – нет?

– Утащила… – одними губами прошептал Тихий и трижды перекрестился.

– Ты что плетешь? – Мещеряков присел на корточки. – Ты умом не тронулся часом?

– Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня… – снова зачастил бомбист. – Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

– Я сейчас тебе такие «Блаженства» устрою! – зарычал, не выдержав, жандарм. – Изволь отвечать на вопросы! – Выстрелил в стену поверх головы арестованного. Куски штукатурки посыпались на волосы Еремея. – Кто утащил? Куда утащил?

– Бабища, – шепотом ответил Тихий. – Огромная! И вонючая.

– Что ты несешь? Какая бабища?

– Какая, какая… – из стены послышался голос старика-призрака. – Вестимо какая. Митрофановна. – Говорящее привидение медленно высвободилось из плена штукатурки и полуистлевших шпалер. – Тута одна такая…

– Она ему шею сломала… – заикаясь, проговорил Еремей. Губы его тряслись, зубы цокали друг о друга. – Сзади за голову взяла, крутанула. Он даже не ойкнул. А потом за шиворот схватила и утащила.

– Куда? – спросил ротмистр, хотя понимал, что разницы уже никакой.

– Туда! – Бомбист махнул рукой, указывая в темную глубину анфилады.

– А чего она вонючая?

Старик подтолкнул носком сапога кусок штукатурки поближе к Илье Павловичу.

– Круг очерти, барин. Чую – пора! Да поторопись, если хочешь живым остаться!

Мещеряков подхватил белесый угловатый обломок. Подкинул на ладони.

– Поторопись, барин!

«Ну, хуже точно не будет», – подумал жандарм и быстро нарисовал неровный круг, больше похожий на контур огромного блина, испеченного не слишком умелой хозяйкой. Он старался, чтобы линия получалась жирной и без разрывов, ибо хорошо помнил повесть Николая Гоголя о бурсаке Бруте. Эх, был бы Хома сейчас здесь, ему можно было бы сказать: «И ты, Брут!» Но Хому придушила нечисть во главе с Вием, подстрекаемая ведьмой-панночкой. Илье Павловичу очень не хотелось повторить его судьбу, поэтому ротмистр старался. Закончив рисование, он оглядел плод своих трудов и кивнул, оставшись довольным. Старик, похоже, также не отыскал в кривой линии изъяна. Удивительно, но он занял место внутри круга. Видимо, ограничения на привидения налагались исключительно касаемо пересечения черты – где оказался, там и будешь торчать.

Ротмистр успел затащить в пределы окружности поскуливающего Еремея – не бросать же его? И почти сразу же воздух задрожал от коротких, но мощных волн ярости, ненависти, злобы, голода. Призраки, населявшие брошенный дом, появились почти одновременно. Кто-то шагнул из стены, как необъятная бабища в грязном платке, из-под которого выбивались сальные пряди волос, переднике, испещренном пятнами от щей и подлив, и с острыми, мелкими зубами, торчавшими во рту, как у акулы. Кто-то вынырнул из пола, помогая себе руками и ногами, будто выбираясь из проруби на лед, как уже знакомый ротмистру мясник – смуглый, будто цыган, заросший черной бородой до самых глаз. Кто-то прибежал вприпрыжку по анфиладе, как дети, похожие на злобных херувимчиков. Женщина в багровой шали и горбун со свисающими до пола мускулистыми руками и пальцами с ногтями-крючьями просто пришли. Позже всех появилась фигура в черном балахоне. Ни очертания тела, ни лица не разобрать. Так что ротмистр не знал кто это – мужчина, женщина или, возможно, сущность из фольклора, наподобие кикиморы или лешего.

Призрачные обитатели ледяного дома шли с явной целью – убивать. Последние живые существа, посмевшие уцелеть, были для них, как кость в горле. Или, скорее, как хромовые сапоги на верхушке столба, смазанного салом. Труднодостижимая, но от того не менее желанная добыча. Каждый из них издавал свой звук. Кто-то подвывал, кто-то замогильно хохотал, кто-то безумно хихикал. Громче всех орал мясник, задирая бороду к потолку и взмахивая тесаком. Но меловой круг оказался непреодолимым препятствием. Наткнувшись на него, призраки отшатывались, махали руками, будто обожглись, и только громче кричали. Первыми поняли, что пробить защиту им не под силу, дети. Они пошли по кругу, поглядывая в сторону людей. За ними потянулись и взрослые призраки. Получилась эдакая адская карусель, от одного вида которой стыла кровь в жилах.

– Ты гляди-кось! Выперлись! Всей шайкой! – проговорил старик-призрак. – Ненасытные…

– Ты мне расскажешь, кто это и что здесь происходит? – повернулся к нему жандарм. – И как тебя звать-величать, спаситель?

– Лука Архипович я, – степенно поглаживая бороду, ответил призрак. – А это – семейка Балабановых. Сколько лет с ними тут маюсь!

– Кто они? Почему такие? Что здесь делают?

– Кто они? Семейка убийц и людоедов. Потому и такие. А здесь наказание отбывают. Зависли между Этим Светом и Тем.

– Давно?

– Так мне трудно тут считать, барин. Я ж газет не читаю. В церковь не хожу на Рождество. Откуда мне знать, какой сейчас год?

– А началось в каком?

– Да как Восточная кампания закончилась[4], так через год где-то и порешил я их.

– Что значит – порешил? – округлил глаза Мещеряков. – По какому праву?

– А по праву справедливости, барин. Сам суди… Жил я, не тужил. Лавка была скобяная. Купец третьей гильдии – Лука Архипович Беляков. Жил в этом самом доме. Плату вносил исправно. И другие жильцы – люди хорошие – жизни радовались. Пока не вселилась энта самая семейка. Балабановы. Трофим на бойне работал. Вишь, барин, как ходит, бородой трясет, ножичком играется? Мамашка его единоутробная – Прасковья Митрофановна. Супружница – Пелагея. Дети малые – Фрол, Савва и Кузьма. Погодки. Брат двухродный Трофима – Епифан-горбатый. Поначалу тихохонько себя вели. После скандалить начали. То не так глянули, то не то сказали… Жил с нами городовой – сурьезный мужчина и семья интересная. Жил, а потом – бац, и пропал. А всего-то вины, что Трофима посулил в каталажку упечь, если не утихомирится. Пропал городовой. Все думали, что уголовнички его в канал скинули, но следов не нашлось. Семья уехала в Калугу. Тут бы жить-поживать спокойно, но начали другие соседи пропадать. Только был человек, а уже и нет человека. Полиция чего-то там искала, но не справилась. Только эти, Балабановы, ходят довольные…

Они и впрямь ходили по кругу, но довольными их назвать не поворачивался язык. Звериный оскал. Дерганые движения, выдававшие крайнюю степень ярости. Голодные взгляды, которые привидения бросали на укрывшихся за меловым кругом людей.

– Что дальше было? – спросил Илья Павлович.

– Стал я к ним приглядываться, – ответил Лука Архипович. – Как живут, куда ходят, что едят, над чем смеются… Выяснилось, что Трофим работу на бойне уже полгода как бросил, а стол у них от мяса ломится, что ни день. Еще и продавала Митрофановна. И свеженину, и солонину. А горбатый Епифан по вечерам, как стемнеет, на канал бегает. Туда с мешками, обратно налегке. Тут я догадываться начал, что не просто так люди пропадают. С чего бы им просто так пропадать? Проследил за Пелагеей. Она частенько одежу отстирывала. От чего? Да от крови, вестимо. Отстирывала, потом носила торговцам сдавать. Как-то Трофим зелена вина напился, хвастался револьвером. Мол, прячет его в надежном месте. Чей револьвер у него мог быть? Только городового, что пропал бесследно. Вот улучил я время, когда никого из Балабановых дома не было, пробрался к ним на кухню да поглядел. Думал, на месте помру. Человечина у них везде была. В кадках, солью пересыпанная. В кастрюлях да в горшках. Хотел я бежать куда подальше…

– А в полицию чего не пошел?

– В полицию? Не доверяю я полиции, ты уж извини, барин. Привык на себя рассчитывать.

– Что ж не убежал?

– Не успел. Решил напоследок им подарочек сделать – пригоршню крысиного яда в щи кинул и ложкой разболтал. Только хотел ноги в руки, как Трофим явился. Махнул мне ножиком по горлу. – Архипович потер ладонью кадык под бородой. – Вот я сразу в призраки и определился. Только Балабановы не долго радовались. Всей семейкой окочурились. От Митрофановны до мелких проглотов.

– А призраками почему вы стали? – удивился Мещеряков. – Я так понимаю: помер праведник – попал в Рай, если грешник – так в Ад, в Геенну Огненную, отбывать наказание до Страшного суда.

– А вот на этого посмотри, барин, – Лука Архипович указал на фигуру в бесформенном балахоне. – Красавец, да?

– Ну, как сказать… – скептически заметил ротмистр. – На любителя.

– Он тут главный. Он – всему голова. Это я уже потом узнал, когда призраком стал. Дух места. Ну, значит, получается, что дух дома. Когда строили, кого-то растревожили. Большой человек какой-то похоронен был. То ли водь, то ли ижора. Шаман. По-нашему, это колдун или чародей. Сильно он народ православный не любит. Как пробудился, так Балабановых подчинил и сбил с пути истинного.

– Уразумел, почему вас потянуло в храм бомбу тащить? – Мещеряков пнул Еремея, который притворялся равнодушным, а сам внимательно слушал рассказ Луки Архиповича. – В архимандрита бомбу кидали… Кто первый додумался здесь лабораторию устроить?

– Лашкевич, – сдавленно проговорил Еремей. – А потом Минц его поддержал. Хорошо здесь, говорил. Силы прибывают. – Он вздохнул и вдруг пискнул фальцетом. – Иуда… Куда нас завел?!

– Вот семь раз надо подумать, прежде чем связываться! – назидательно произнес Мещеряков. – Внутренний враг он такой – бунтовщики, студенты, конокрады… – И повернулся к Архиповичу. – И что же нам делать?

– Не знаю, барин. Мне-то что? Я бесплотный. Мне сколько лет вся эта сволочь ничего сделать не смогла…

– Да! Забыл спросить? Они-то лютые душегубы, а тебя за что здесь привязало?

– Так я тоже душегуб получаюсь, – пожал плечами призрак. – Крысиным ядом людей накормил.

– Нелюдей.

– А то без разницы. Это вам, жандармам, легко. Кто подозрительный показался – «бах!» из левольверта! И все. А мы людишки черные, нам самосуд вершить не положено. Нас и на земле за это судят, и Бог наказывает.

– Я бы на месте Бога простил, – вздохнул ротмистр.

– Не богохульствуйте, ваше благородие! – воскликнул Еремей. – Мы, может, последние мгновения доживаем? О душе подумать надо!

Мещеряков кивнул. Удивительно хоть в чем-то соглашаться с бомбистом-социалистом, но в данном случае бывший семинарист прав. Становилось все холоднее и холоднее. Уже градусов двадцать по Реомюру. Дыхание замерзает на усах сосульками. Пальцев на ногах жандарм давно не чувствовал. Как и кончик носа. До утра без движения внутри тесной окружности они не выстоят. Превратятся в ледышки. Но и выходить за ее пределы не хочется. Сводить близкое знакомство с семейкой Балабановых – то еще удовольствие. Мещеряков вспомнил незавидную кончину Соломона Минца и Барбары Руцинской и содрогнулся.

– Ну, так помолитесь за всех нас, господин Еремей Тихий – социалист, террорист, бомбист. Ведь Иисус Христос учил любить всех, независимо от политических разногласий. Помолитесь – вдруг поможет. Нам сейчас только чудо и поможет.

Бомбист не стал возражать. А что ему оставалось делать? С трудом, стараясь не слишком уж опираться на простреленную ногу, он встал на колени, сложил руки перед грудью и начал:

– Ныне приступих аз грешный и обремененный к Тебе, Владыце и Богу моему; не смею же взирати на небо, токмо молюся, глаголя: даждь ми, Господи, ум, да плачуся дел моих горько. Помилуй мя, Боже, помилуй мя.

Призраки, кружившие у меловой черты, опасливо глянули в его сторону. Но ничего больше не случилось.

– О, горе мне грешному! Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько. – Постепенно голос Еремея окреп, стал зычен и раскатист. Слова отражались от ледяных стен, рикошетили, словно пули, и эхом раскатывались в пустой анфиладе. – Помышляю день страшный и плачуся деяний моих лукавых: како отвещаю Безсмертному Царю, или коим дерзновением воззрю на Судию, блудный аз? Благоутробный Отче, Сыне Единородный и Душе Святый, помилуй мя.

Мещерякову показалось, что воздух становится теплее. Но, скорее всего, просто показалось.

– Воспомяни, окаянный человече, како лжам, клеветам, разбою, немощем, лютым зверем, грехов ради порабощен еси; душе моя грешная, того ли восхотела еси? Помилуй мя, Боже, помилуй мя. Трепещут ми уди, всеми бо сотворих вину: очима взираяй, ушима слышай, языком злая глаголяй, всего себе геенне предаяй; душе моя грешная, сего ли восхотела еси?

Да нет же! Не показалось!

От коленопреклоненного Еремея расходилось тепло, как от изразцовой печи.

И даже свет!

Бывший семинарист излучал неяркое золотистое свечение. Теплое и уютное, как настольная лампа с желтым абажуром. И оно разгоралось все сильнее по мере того, как громче становились слова покаянной молитвы.

– Душе моя, почто грехами богатееши, почто волю диаволю твориши, в чесом надежду полагаеши? Престани от сих и обратися к Богу с плачем, зовущи: милосерде Господи, помилуй мя грешнаго. Помысли, душе моя, горький час смерти и страшный суд Творца твоего и Бога: Ангели бо грознии поймут тя, душе, и в вечный огнь введут: убо прежде смерти покайся, вопиющи: Господи, помилуй мя грешнаго.

Неожиданно Еремей встал на ноги, будто и не было пули, засевшей в бедре. Раскинул руки.

– Припади, душе моя, к Божией Матери и помолися Той, есть бо скорая помощница кающимся, умолит Сына Христа Бога, и помилует мя недостойнаго. Верую, яко приидеши судити живых и мертвых, и вси во своем чину станут, старии и младии, владыки и князи, девы и священницы; где обрящуся аз? Сего ради вопию: даждь ми, Господи, прежде конца покаяние.

Прежде, чем Илья Павлович успел ему помешать, Тихий перешагнул меловую черту. Он уже сиял, будто полуденное солнце. Больно становилось глазам, если смотреть прямо.

– Но, Владыко Господи Иисусе Христе, сокровище благих, даруй мне покаяние всецелое и сердце люботрудное во взыскание Твое, даруй мне благодать Твою и обнови во мне зраки Твоего образа. Оставих Тя, не остави мене; изыди на взыскание мое, возведи к пажити Твоей и сопричти мя овцам избраннаго Твоего стада, воспитай мя с ними от злака Божественных Твоих Таинств, молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих. Аминь!

Первыми в него врезались с разгону дети Трофима Балабанова – погодки Фрол, Савва и Кузьма. Соприкоснувшись с сиянием, они лопнули, как мыльные пузыри. Затем исчезла Пелагея, кинувшаяся спасать детей, но последовавшая за ними. Епифан и сам мясник Трофим поплатились за попытку расправиться с Еремеем. Горбун норовил сграбастать бомбиста за горло, а глава семейства рубанул наотмашь тесаком. Оба исчезли с негромким хлопком. Илья Павлович даже удивился в глубине души, насколько легко Тихий расправляется с опаснейшими порождениями Преисподней. Толстенную старуху Митрофановну, которая оказалась самой хитрой и попыталась сбежать, Еремей догнал в два шага и хлопнул по плечу с закономерным итогом. Бабища растворилась в морозном воздухе.

Последней осталась та самая фигура в черном балахоне с низко надвинутым капюшоном. Ни дать, ни взять, сама Смерть, только без косы.

Они застыли друг напротив друга. Преисполненный благодати Еремей Тихий, которого уже язык не поворачивался назвать террористом, и клокочущая тьмой и ненавистью фигура, олицетворяющая в данное мгновение все Зло. Какое-то время Тьма боролась со Светом на расстоянии. Потом их носители взялись за руки, как Бенджамин Дизраэли и Отто фон Бисмарк на плакате времен Берлинского конгресса, и… От громкого хлопка, подобного взрыву, ротмистр упал навзничь и потерял сознание.

Когда Мещеряков пришел в себя, с трудом пробиваясь сквозь звон в ушах, его окружали кромешная тьма и тишина. Вытащив из кармана помятый коробок, Илья Павлович чиркнул спичкой. Никого. Ни жандармов, ни бомбистов, ни призраков. Только потухший фонарь и начерченный мелом круг на полу.

Керосина в «летучей мыши» оставалось достаточно. Фитилек зажегся легко.

Освещая себе путь, ротмистр добрался до лестницы, а потом и до черного хода. Здесь царило запустение и засилье мусора с грязью. Но ничего, что напоминало бы об ужасной смерти Соломона Минца, не обнаружилось. Илья Павлович толкнул дверь. Она с душераздирающим скрежетом отворилась. После холода, пробирающего до костей всякого, кто уходил в чрево заброшенного дома, питерская поземка показалась теплым бризом на побережье Крыма, где томился в ссылке великий русский поэт Александр Пушкин.

Мещеряков спустился с крыльца. Он пока не знал, что и как будет докладывать по инстанции обер-полицмейстеру Санкт-Петербурга. Как объяснить исчезновение вахмистра Атаманова и жандарма Лескова? Каким образом доказать, что группа террористов «Свобода и совесть» больше не потревожит покой граждан, если нет ни арестованных, ни убитых при задержании? Разве что чудом… Очередным чудом, которое произошло в ночь перед Рождеством.

Чудо из детства

Полина Матыцына

Ночь волшебства

Елка выглядела замечательно. Высокая, густая, разлапистая и удивительно ароматная, она казалась всем окружающим воплощением праздника. Всем – кроме Лиды. Ей не исполнилось еще и четырнадцати, но она считала себя слишком взрослой, чтобы верить в такую вещь, как Рождество. 1900 год заканчивается, пришла эпоха науки, а не веры. Потому девочка снисходительно поглядывала на младших брата и сестру, вырезающих из цветной бумаги фигурки. Сама она демонстративно держала в руках книгу, только вышедшую в этом году, о которой ее подруга, Ира, утверждала, будто «Горящие здания» – это идеал и будущее всей поэзии. Лично Лида поэзию понимала и чувствовала плохо, предпочитая прозу, но подруге верила на слово. Зато сейчас в руках девочки был «шедевр», и от того Лида словно становилась на ступеньку выше сестры и брата.

– Лида, посмотри! – воскликнул семилетний Андрюша, протягивая сестре бумажную фигурку солдатика. – Мне ведь подарят такого? Правда?

Девочка недовольно покачала головой. Какая… приземленность. И почему все так носятся с Рождеством? Обычный день, 25 декабря. Разве что повод получить подарки.

– Лида! – уже обиженно позвал Андрюша.

– Подарят, подарят, – отмахнулась старшая сестра. – Отличный солдатик.

– Доброго вечера, милые! – В гостиную вошла крестная Лиды.

– Екатерина Андреевна! – обрадованно бросилась к ней Лида. Прижалась к нарядному светло-зеленому платью, вдыхая привычный аромат ландышей и бергамота.

– С Рождеством, милая, – крепко обняла ее женщина. – С Рождеством!

Лида невольно поморщилась. Совсем незаметно… казалось, потому что зоркая крестная углядела это мимолетное проявление неудовольствия.

– Лидушка, – чуть отстранилась она, чтобы посмотреть на лицо девочки внимательнее, – что случилось? Ты же всегда любила Рождество!

– Ну это же прошлый век! – искренне возмутилась Лида. – Сейчас уже двадцатый наступил, идет эпоха прогресса, а вы словно в допетровской эпохе.

– Тогда и не знаю, как тебе мой подарок понравится… – расстроилась крестная.

– А какой подарок? – заинтересовалась Лида.

– Из кукол ты уже выросла, милая, только вот… Но что же это я? Чуть не проболталась! – Екатерина Андреевна приложила к губам палец.

– Екатерина Андреевна, пожалуйста, расскажите! – взмолилась Лида.

– Подарки получают утром, милая. Придется подождать. Но, между прочим, моя коробка – зеленая с желтым бантом… А сейчас мне нужно поболтать с твоей мамой.

Еще раз обняв крестницу, Екатерина Андреевна ушла. За нею устремились младшие дети. Лида же замерла, задумавшись. Почему крестная подчеркнула упаковку подарка? Неужели…

Что же такого ей подарили? Вот бы это было нечто… особенное!

Воспользовавшись тем, что поблизости никого не было, Лида подбежала к елке. Среди множества свертков и коробок нашла небольшую зеленую коробку с желтым бантом. Открыла ее.

И разочарованно вздохнула. Фарфоровые фигурки, пастух и пастушка, в красивых стилизованных костюмах восемнадцатого века. Очаровательные… но такие скучные.

Лида уже подняла крышку, чтобы закрыть коробку, как фигурка пастуха шевельнулась.

Девочка непонимающе моргнула. И тут пастушка грациозно потянулась.

– Ах, – сказала фарфоровая красавица, – как же долго я спала…

– С пробуждением вас, Аделаида, – пастушок грациозно вскочил на ноги.

Лида непонимающе замотала головой. Она слышала об автоматонах, но те не говорили, а лишь выполняли запрограммированные действия.

– И вас, милый Мишель, – пастушка аккуратно расправила пышные юбки. – О, кажется, у нас новая хозяйка?

– Можем ли мы узнать ваше имя, прекраснейшая? – поклонился пастушок, обращаясь к Лиде. Та попыталась что-то выговорить, но у нее пропал голос.

– Что же вы медлите? – укорила девочку пастушка Аделаида. – Нам нужно спешить!

– Спешить? – от удивления голос Лиды все же прорезался. – Но куда?

– На празднество, конечно! – провозгласил пастушок Мишель и протянул девочке крохотную ручку. – Идемте же!

И когда его рука коснулась пальцев Лиды, мир вокруг осыпался золотыми блестками. Стоило же блесткам погаснуть, а миру вернуться в норму, как Лида осознала: пастушок стал почти на голову выше, чем она, зато пастушка – лишь немногим превосходила ее в росте. Елка же оказалась огромной, а игрушки на ней теперь были размером с Лиду.

– Замечательно! – провозгласил Мишель, взяв Лиду и Аделаиду за руки. – Поспешим же!

– Что происходит? – попыталась вырваться Лида.

– Прекраснейшая, – укоризненно посмотрел на нее Мишель, – нас уже ждут.

– Кто?

– Опаздывать – дурной тон, – покачала головой Аделаида. – Стоит поторопиться.

– Прошу вас, объясните же что-нибудь! – взмолилась Лида. Происходило нечто очень, очень странное, и она совершенно не понимала, как ей поступать.

– Просто доверьтесь нам, – сказала пастушка, поправила пышные зелено-розовые юбки, и, с неожиданной силой сжав руку Лиды, увлекла девочку за собой под елку. За ними шагнул Мишель.

Вместо одиночного ствола ели и ее хвои вокруг них раскинулся еловый лес. Лида замерла было, но Аделаида уверенно вела ее за собой по хрустящему переливающемуся снегу. Снегу вместо паркета!

– Где мы? – ошеломленно спросила девочка, шагая за спокойной пастушкой и растерянно оглядываясь по сторонам.

– В щели между пространством и временем, конечно, – пожал плечами, словно объяснял очевидное, пастушок.

– Но…

Сверкающий в лунном свете снег хрустел под ногами, но Лида не мерзла – было тепло, и это еще больше удивляло ее.

– Вы приглашены нами на Рождественский бал, – снизошла до объяснения красавица Аделаида. – Каждый год на Рождество восемь человек проходят особые испытания, чтобы найти и зажечь и для нас Вифлеемскую звезду.

– Но я не соглашалась ни на какие испытания! – возмутилась Лида. – Я вообще не верю в такую уж важность Рождества!

– Как не верите? – застыла Аделаида. – Тогда зачем вы здесь?

– Потому вы меня сюда привели, даже не спросив ни моего мнения, ни желания, – возмущенно сообщила Лида.

– Что же делать? – расстроилась пастушка.

Лиде стало жаль ее.

– Ладно, – колеблясь, сказала девочка. – Я попробую. Но, если ничего не получится, я не виновата!

– Спасибо вам огромное! – обрадовался Мишель. – Тогда поторопимся!

Они ускорили шаг, и вот ели расступились, а троица почти выскочила на большую поляну, в центре которой стояла Ель с большой буквы. Она доставала верхушкой до бархатистого неба, усыпанного звездами, и не ясно было, горит на ее вершине игрушечная или настоящая Вифлеемская звезда.

Девочка застыла от восхищения, не замечая больше ничего вокруг. Ель, усыпанная огоньками – звездами? – была прекрасна.

– Добро пожаловать на наш Рождественский бал, – услышала она вдруг. Высокий мужчина в старомодном камзоле и высоком парике низко поклонился, и Лида торопливо сделала книксен, ощущая неловкость за простое голубое платье, вполне нарядное, но такое современное среди старомодных нарядов бесчисленных присутствующих.

Да, поляна была заполнена народом. И Лида вдруг узнала… да нет, это было невозможно! Но мимо прошла ее старая кукла Мила под руку с одним из любимых солдатиков Андрюши…

– Это ведь всего лишь страна игрушек? Но игрушки неживые!

– Не совсем, – смутился Мишель. – Правда, полную силу мы обретаем только лишь на две ночи в году: Рождество и Пасху.

– Что за ерунда? – услышала Лида чуть в стороне. – Хочу домой!

Это визжал какой-то мальчишка.

Лида поморщилась. Мальчик вел себя не только невежливо, но и бестолково. Она тоже хотела домой, но с каждой секундой в ней все сильнее разгоралось любопытство, которое, казалось, она давно и успешно истребила, считая недостойным качеством для современной девушки.

– Доброго вечера, – сказал кто-то. Точнее, сказала: к Лиде подошла ее ровесница, обыкновенная русоволосая девочка в бирюзовом кружевном платье. – Это правда? Только люди могут зажечь для игрушек рождественскую звезду? Ой, я – София Горохова, рада знакомству.

– Лидия Астахова, очень приятно, – ответила книксеном на книксен Лида.

– Совершенно верно, – подтвердила Аделаида. – Разве Тинька не сказал вам этого?

– Сказал, – пожала плечами София, – но говорящие тряпичные зайцы сперва пугают, и как-то не сразу можно поверить в их слова…

– А какие нас ждут испытания? – спросила Лида. София наклонила голову к левому плечу и внимательно посмотрела на Мишеля, затем перевела взгляд на Аделаиду, расправляющую и без того идеальные складки пышных юбок.

– Неизвестно, но до сих пор звезду исправно зажигали каждый год, – сказал, подходя, невысокий круглолицый мальчик лет четырнадцати. – Я – Николай Григорьев, сударыни. И, надеюсь, этот скандальный мальчик – не наш будущий спутник?

– Боюсь, что он тоже человек, а значит, один из восьмерки, – вздохнула София. – Пожалуй, нам стоило бы успокоить его.

– Не понимаю, как его вообще могли позвать, – сказал Мишель. – Впрочем, Луис – это обезьянка – частенько приглашает не самых… приятных особ. Что до испытаний – то они несложные, не беспокойтесь, Лидия.

– А как нас выбирают? – спросила Лида. – По каким критериям проводится отбор?

– Каждый год кидается жребий, – сообщила Аделаида. – Большего мы не знаем.

– Николай, я – Лидия, – вспомнила об этикете Лида.

– София, – сказала София.

– Рады знакомству, – сообщили они почти одновременно. Николай чинно поклонился, заверяя в вечном почтении. Затем умолк, не зная, что еще сказать.

– Мы ведь не спим? – заговорила София после минуты всеобщего молчаливого изучения толпы живых игрушек и иных предметов. Лида могла поклясться, что видела расписной чайник с выводком чашек!

– Боюсь, что это странная, но все же реальность, – ответил Николай.

– Но это действительно ненаучно и попросту нелепо! – выпалила Лида. – Живые игрушки, звезды, которые зажигаются испытаниями, – а это ведь небесные объекты, – все это настолько…

– А я всегда верила в то, что игрушки живые, – сказала София.

– И сколько вам лет, чтобы в это верить? – спросил, не сдержавшись, Николай. – Простите за бестактность, но вы явно не маленький ребенок, вроде моего пятилетнего брата.

– Мне уже четырнадцать, – сдержанно заметила София. – Тем не менее, я верю во многое, что может вам показаться нелепым или ненаучным.

– Восьмой посланец пропал, – сказала Мишелю стоявшая неподалеку кукла с огромным бантом в белокурых волосах. Бант был больше головы, отвлекая внимание от остального наряда в горошек. – И найти его не могут.

– Доброго вечера! – пробился сквозь толпу оловянный солдатик, ведущий за собой высокого мальчика, почти юношу, в форме гимназиста. – Доброго вечера, дамы и господа. О, вот вы! Ваши будущие спутники, господин Воронцов!

Тот внимательно изучил Лиду, Софию и Николая. Явно остался недоволен увиденным, но поклонился и сказал:

– Юрий Воронцов, к вашим услугам.

– Кстати, – продолжала тем временем кукла, – вот лично я никогда не понимала, почему именно восемь. Число семь нравится мне гораздо больше.

– Семь – нечетное число, – напомнил ей Мишель.

– Они же все равно должны будут разделиться, – хлопнула длинными ресницами кукла.

– О чем вы? – заинтересовался ее словами Юрий.

– Дамы и господа! – прозвучал гулкий бас. Казалось, звук идет сразу отовсюду: со всех сторон, сверху, снизу… – Приветствуем вас и просим избранных для великой цели подойти к трону.

– Скорее, скорее, – засуетилась Аделаида, пытаясь схватить двумя руками сразу четверых стоящих поблизости подростков. – Его величество не любит ждать.

Совместными усилиями пастух и пастушка практически вытолкали четверку на небольшое пространство перед Елью. Там уже стояли двое, девочка и мальчик, очень похожие друг на друга, наверное, брат с сестрой. С одной из веток свисали качели, на которых стояла коробка. Внезапно крышка откинулась, и оттуда выскочил Джек-попрыгунчик.

– Приветствую. Приветствую, – тем же басом, неожиданным для его худощавой внешности заговорил он. – Итак, добро пожаловать на Рождественский бал. Вам предстоит великая миссия: собрать и зажечь для нас Вифлеемскую звезду.

– Я не обязан этого делать! – вскинул голову подошедший последним скандальный мальчик. – Требую немедленно вернуть меня домой!

Брат с сестрой почти одновременно схватились за головы.

– Ой, дурак… – простонал брат негромко.

– Вы сможете вернуться только в одном случае, – жестко произнес Джек-попрыгунчик. – Когда загорится звезда, вы переместитесь в свои дома. Не раньше. Но и не позже. И не стоит так волноваться за вашего… товарища, – обратился он к брату девочки, – я не собираюсь угрожать ему за его своеволие. Просто знайте, что без звезды вы домой не вернетесь. А дальнейшее зависит только от вас.

– Но нас здесь семеро, а у Вифлеемской звезды восемь лучей, – негромко заметила София. – Значит, мы никак не сможем собрать полную звезду.

– Восьмой задерживается, – уверенно сказал Джек-попрыгунчик и скрылся в коробке, чтобы через секунду снова выпрыгнуть, заставив Софию испуганно вскрикнуть. – Он появится чуть позже и выполнит свою задачу. А теперь вам пора.

И мир перед растерянными подростками мигнул. Крохотный миг тьмы, сменившейся золотым сиянием, и вот они на поляне в лесу. От поляны ведут восемь дорожек, выложенных булыжником.

– Поначалу вы можете пойти вместе, – прогремел из пустоты бас Джека. – Но больше, чем четверых, тропа не пропустит. Потом она пропустит троих, затем двоих. К цели, отведенной одному, придет один.

И голос умолк.

– Звучало пугающе, – заметил Юрий.

– Я пойду с братом, – заявила девочка. – А ты, Денис, – повернулась она к шумному мальчику, – можешь идти один. Тоша, согласен?

– Но что, если он попадет в беду? – растерялся Антон. – Может, поначалу все же идти группой?

– Вы мне не нужны! – заявил Денис, вскинув голову. – Что же, раз иначе вернуться домой не выйдет, я готов. Но вы у меня еще пожалеете…

– Вот и отлично, – девочка схватила брата за руку и потащила к одной из тропинок.

– Аня, может, все-таки… – попытался сопротивляться он, но сестра была неумолима. Хотя она и выглядела младше, но в их компании явно была главной. И вот они скрылись за деревьями. Тропа мигнула зеленью и исчезла.

– Ты уверен, что хочешь пойти один? – спросил Юра у Дениса. – Хочешь, я пойду с тобой? Николай присмотрит за девочками.

– И без вас обойдусь, – Денис почти бегом бросился к очередной дорожке, и та, пропустив его, на долю секунды вспыхнула зеленым.

– Идемте, – вздохнул Николай. – Постараемся хотя бы поначалу держаться вместе.

И первый шагнул на ближайшую тропу. Юрий галантно пропустил Софию и Лиду и зашагал последним, настороженно поглядывая по сторонам и то и дело оглядываясь.

Лиде же страшно не было. Мир внезапно перестал быть скучным и однозначным, и сейчас девочка вновь чувствовала себя маленьким и очень счастливым ребенком. Впервые за долгое время ее охватило предвкушение чего-то сказочного, того, что бывает только в детстве, когда с замиранием сердца ждешь не только подарков, но чуда, того единственного и неповторимого чуда, которым становится каждая рождественская ночь.

По сторонам от дорожки блестели и переливались в ярком свете полной луны казавшиеся бриллиантовыми сугробы. Они сверкали так, что Лида старалась смотреть только под ноги, иначе начинали болеть глаза. Потому, когда она услышала растерянный вскрик Юрия и подняла взгляд, девочка тоже не удержалась от вскрика. Среди сугробов стояли не деревья. Вместо стволов здесь росли… часы. Высокие, в три-четыре роста Лиды, и совершенно разные. Напольные, невероятнейших размеров и форм, настенные – они немного пугали, так как часть из них, казалось, вот-вот упадет, ведь они держались на растущих из земли гирях, – карманные (те немного покачивались от ветерка) и даже наручные. И не сразу Лида поняла, что со всеми этими невероятными «растениями» что-то не так.

– Странно, – сказал Николай, – так тихо… если здесь столько часов, должен стоять ужасный шум, верно?

– Они сломаны, – ахнула испуганно София, отшатываясь назад и едва не врезаясь в Юрия. – Все эти часы сломаны! Они стоят, вы же видите?

Действительно, осознала Лида, все часы в зоне видимости стояли. Их стрелки не двигались. Ни одна. И кукушка, что виднелась в одном из окошек, не могла прокуковать, потому что застыла в процессе движения, вперед или назад, неважно.

– София, не бойтесь. Мы просто должны их починить, – сказал Николай. – Уверен, именно это наше задание.

– А вот я сомневаюсь, – сказал Юрий. – Ты хоть представляешь, сколько здесь часов? На то, чтобы починить их, может уйти вечность. К тому же ни я, ни дамы, думаю, не разбираются в часовом деле. А ты?

– Это лес, – внезапно сказала София. – Это же лес, правильно?

– Это – мир сломанных часов, – возразил Николай. Лида же недоуменно посмотрела на Софию. Ну да, лес, причем очень-очень странный, – и что из этого?

– Лес. Корни, – словно младенцам, по слогам объяснила София. – Я уверена, корни – это общий механизм. Нам нужно попасть вниз и посмотреть, что сломало основной механизм, понимаете?

– Хм, – мальчики переглянулись и согласно кивнули.

– Но как думаешь попасть вниз? У нас ведь нет лопаты, – Юрий стал оглядываться в поисках хоть какого-то инструмента.

– А зачем нам лопаты? – голос Лиды немного сел от озарения, пришедшего при взгляде на приоткрытую дверцу с маятником. – Ствол ведь тоже идет к корням?

– Хочешь сказать? – Николай не договорил. Покинул дорожку, пробрался по сугробам к нужным часам и присвистнул. – Тут лестница! – крикнул он спутникам. – И она ведет вниз.

– Пойдешь один? – спросил Юрий.

– Да, – кивнул Николай. – Девочки тут не помогут, а одних их оставлять не стоит. Знаю, знаю, все равно разойдемся, но чем дольше вы пройдете вместе, тем лучше. Удачи вам.

Лида забеспокоилась.

– Может быть, все-таки спустимся все вместе? – спросила она, пытаясь скрыть промелькнувший страх.

– Ничего опасного, я уверен, – Николай, хотя и стоял далеко, явно улыбнулся. – Хоть я и не разбираюсь в часах, я люблю механизмы. Идите. Скорее разберемся – скорее вернемся по домам.

– Идемте, – Юрий подхватил девочек под руки. Лида все еще колебалась, но мальчишка был сильнее и почти потащил обеих спутниц вперед. – Удачи, Ник!

Обернувшись, Лида успела заметить уверенный кивок, и Николай скрылся за маятником.

Уже втроем, они шли и шли среди часов, теряя счет времени, когда раздался звонкий бой. Одновременно закуковали десятки кукушек. Подростки зажали уши руками, стрелки на часах задвигались, и лес вокруг исчез.

Лида, София и Юрий стояли в большой комнате, заполненной книгами. Круглое помещение высотой в четыре яруса с прозрачным куполом несомненно было библиотекой. В ярком свете сотен свечей мерцали колонны пылинок. Лида была одновременно восхищена и растеряна открывшимся зрелищем.

– Тут, кажется, все в порядке, – немного потерянно сказала она, оглядываясь. – Что же нам нужно сделать именно здесь? Надеюсь, не найти определенную книгу?

– Не думаю, что задание настолько простое, – начал было Юрий, но тут же перебил сам себя: – Да что за глупость я говорю! Здесь ведь тысячи книг, не меньше!

– Это нереально, – вздохнула София. – Мы ведь даже не знаем нужного названия.

Лида любила книги. И еще она была любопытна. Поэтому девочка сделала шаг в сторону, сняла с полки одну из книг, толстую, в зеленом переплете, и раскрыла ее.

– Она без текста! – воскликнула Лида и повернулась, показывая спутникам пустые страницы. София тут же подошла и стала доставать книгу за книгой, раскрывая их и откладывая в сторону. Юрий присоединился к девочкам, но и ему уже было ясно: бессчетные страницы не содержат ни одной буквы. Только на корешках написаны названия книг и их авторы.

– И как нам их заполнить? – Он едва удержался, чтобы не швырнуть очередной томик на пол.

– Уверена, – сказала Лида, – здесь тоже надо найти одну главную книгу и заполнить ее.

– Но тогда все книги станут одиночными копиями одной-единственной, – возразила София. – Нет, здесь что-то не так.

В молчании прошло минут десять. Лида бесцельно оглядывалась, пытаясь найти хоть какую-то подсказку.

– Невозможно знать тексты всех книг, – сказала она, снимая с полки еще что-то и рассеянно перелистывая белые страницы.

– Постой! – София выхватила книгу у нее из рук и перевернула так, чтобы стал ясно виден корешок с названием. – «Городок в табакерке»! Я обожаю эту сказку! И даже знаю ее наизусть. Что, если…

Девочка растерянно заозиралась, а затем сунула книгу в руки Лиды и умчалась. Лида лишь растерянно смотрела ей вслед, не понимая такой радости – сама она находила сказку скучноватой.

– Не убегай, потеряешься! – бросился следом за Софией Юрий. Но тут же остановился, не понимая, кто больше нуждается в его защите: София или Лидия.

Не успела Лида сказать, что не боится и вполне может остаться одна, как раздался радостный возглас Софии:

– Нашла! Идите сюда! И книгу захватите!

На столике перед девочкой лежали письменные принадлежности и стояла пишущая машинка.

– Нужно лишь решить, мне заполнить книгу от руки или напечатать, – сияя, сказала София.

– Простите, София, – вежливо сказала Лида, – но это не решит проблему. К тому же, как вы сможете печатать, если книгу невозможно вставить в каретку? Печатать можно лишь на отдельных листах.

– А знаете, – сказал Юрий, – может, лучше создать новую книгу? Ведь и любимые вами истории когда-то не были написаны? И листы для них были пустыми…

– Я… люблю придумывать истории, – смутилась София. – Но ведь… скорее всего, нужно именно воспроизвести старую, уже напечатанную.

– Вы убеждены, будто вспомните все дословно? – прищурился Юрий. Лида согласно кивнула, поддерживая его.

– Пишите свою, – решил мальчик. – А там посмотрим.

Какое-то время София колебалась. Лида уже хотела подбодрить ее, когда девочка села писать. Писала она пером из-за непривычки пользоваться машинкой, и дело шло медленно. Заскучав, Лида сунула «Городок в табакерке» в руки Юрию, отошла чуть в сторону и взяла книгу с красивой гравюрой на обложке. Открыла привычным движением, даже не осознавая этого. И ахнула.

На пустых листах проявлялся текст.

Лида поставила книгу обратно и схватила соседнюю. И там уже проявлялись виньетки оформления и крупные буквицы красных строк.

– Смотрите! Книги – они заполняются!

София замерла.

– Не останавливайтесь, – попросил Юрий, раскрывая все еще находившийся в его руках «Городок в табакерке». – Действительно… Лида, посмотрите: текст в книгах одинаков?

– Нет! – радостно воскликнула та, пролистывая книгу за книгой. – Везде разный! Сейчас проверю что-нибудь из знакомого! Ага, вот Жуковский… Точно, «Ундина»!

– А у меня «Городок». Значит, мы угадали правильно!

Радостная Лида посмотрела на Софию и вскрикнула. Та светилась мягким желтым светом. Но прежде, чем Лида успела что-то сказать или, тем более, сделать, библиотека исчезла. Точнее, из нее пропали Лида и Юрий, переместившись в горы. Было довольно темно, свет давала только узкая полоска полумесяца среди быстрых облаков.

– И что теперь? – Девочка легко расслышала в голосе спутника раздражение. – Тут-то что мы должны сделать? Эти горы невозможно обыскать!

– В библиотеке мы тоже так думали, – попыталась успокоить его Лида. – А все оказалось гораздо проще. Возможно, нам всего лишь необходимо преодолеть тот жуткий мостик…

– Мостик? – не сразу понял Юра и, лишь проследив за рукой Лиды, обратил внимание на видневшийся неподалеку узкий мост. – Что же, идем.

– Может, нам все-таки в другую сторону? – со слабой надеждой спросила Лида.

– Вокруг скалы. Можно попробовать взобраться по ним, но я не уверен, что вы справитесь. Проще всего преодолеть мост. Идемте. Вы же не боитесь высоты?

– Вроде не боюсь, – Лида зашагала следом за мальчиком. – Но этот мостик выглядит таким ненадежным. И таким длинным…

Дойти до моста из деревянных дощечек с веревочными перилами они не успели. Поднялся ветер, взметнулись пыль и каменная крошка, и на площадку перед мостиком опустился крупный крылатый змей. Лида взвизгнула, отшатнулась и спряталась за Юрием. Тот немного дрожал, но все же стоял перед чудовищем довольно уверенно, прикрывая собой спутницу.

Змей зевнул. Огромная пасть оказалась полна крупных острых зубов.

– Пропустите, пожалуйста, – голос Юрия сорвался, «дав петуха».

Лида хотела сказать, что глупо разговаривать с дикими хищными созданиями: у них нет разума, и человеческую речь они не понимают, но тут змей сказал хрипло:

– Не пропущу.

– Вы хотите… нас съесть? – Юрий отшагнул назад, наступив Лиде на ногу.

– Я не ем людей, – фыркнул змей, пустив из ноздрей тонкие струйки дыма.

– Тогда…

– Мне сказано – не пропускать, – равнодушно произнесло странное создание.

– Может быть, вы хотите какую-то плату? – припомнила сказки Лида. В сказках частенько приходилось платить услугой за услугу.

– Не хочу.

– Но зачем вам мешать нам? – не понимал Юрий. – Кто сказал вам не пропускать нас?

– Меньше знаешь, крепче спишь, – сообщил змей.

– Но ведь, если вы нас не пропустите, мы не сможем вернуться домой! – Лида начала паниковать. Не может же она провести здесь вечность?

– Сможете.

– Но если мы не найдем звезды…

– Время даже здесь не может стоять слишком долго. Наступит миг, когда вас выбросит в ваше время и место.

Лида растерялась. Значит, она и так сможет вернуться? Им солгали? Тогда могли солгать и в другом? Может, действительно…

– Зачем вам препятствовать сбору звезды? – заговорил Юрий, нарушив затянувшуюся тишину.

– А зачем вам знать об этом? – ответил вопросом на вопрос змей и ударил по земле чешуйчатым хвостом.

– Мы подводим тех, кто на нас надеется, – пожал плечами Юрий. – Можем мы хотя бы узнать причины?

– Мастерство. Талант. Эти качества ваши спутники преодолели без хлопот. Надеетесь так же легко пройти и храбрость? – фыркнул змей. – По мне, так это скорее глупость. Отвага без шансов на результат – это бессмыслица.

Юра развернулся, схватил растерявшуюся Лиду за руку и резко зашагал назад, в противоположную от моста сторону.

– Что вы делаете? – Лида вырвалась и упрямо застыла на месте. – Мы должны…

– Необходимо придумать план, – Юрий продолжил уходить от моста. – Силой я это создание не одолею, нужна хитрость.

– Но он сказал, это испытание на храбрость, а не на хитрость…

– Мне все равно придется с ним столкнуться, а для этого понадобится храбрость, верно? Сейчас важнее всего отвлечь его, чтобы вы перешли мост.

– Почему я? – удивилась Лида и, чтобы не кричать, догнала спутника.

– Лида, не спорьте! По его словам, время здесь все же имеет свои ограничения, и его у нас не так уж много.

Они завернули за скалу.

– Говорим как можно тише, – сказал Юра почти шепотом. – Неизвестно, какой у этого создания слух, но подозреваю, что хороший.

– Но ведь у нас все равно нет против него шансов, – попыталась объяснить очевидное Лида. – У нас ведь нет оружия!

– Если бы и было, кто сказал, что меня учили с ним обращаться? – пожал плечами Юрий. – Это ведь не игрушечное «пых-пых». Больше подошли бы перец или табак…

– Зачем вам перец или табак? – удивилась Лида.

– Пока чудовище прочихалось или прочистило глаза, вы бы успели пробежать мимо. Но ни того, ни другого у нас нет.

– А просто песок не подойдет? – Лида тут же поняла, что сказала глупость. Под ногами были только мелкие камешки. – Прости, осознала.

– Вот и я о том же, – мальчик внимательно осматривался, то и дело выглядывая из-за скалы и поглядывая на удобно расположившегося змея. – Хотя… есть у меня идея…

– Постойте. Джек-попрыгунчик солгал нам, будто мы не вернемся домой, если не зажжем звезду. Зачем нам помогать обманщику?

– Предпочитаете поверить змею? Уверен, что лжет именно он.

– Но зачем ему это делать? Он ведь тоже игрушка… и заинтересован в том, чтобы звезду зажгли.

– Думаю, это часть испытания, – сказал Юрий. – Если мы поверим ему и сдадимся – проиграем.

– Мы и так проиграем, если попытаемся драться с ним.

– Поэтому его следует отвлечь. Лида, вы могли бы поболтать с ним, чтобы дать мне время?

– О чем? – Лида даже возмутилась. – О стихах Бальмонта?

– Да хотя бы и о них. Просто поговорите с ним.

– Что вы задумали? – прищурилась девочка. Она не слишком доверяла еще неизвестному ей, но явно сомнительному плану.

– Лучше вам не знать, – вздохнул он. – Подождите здесь минут десять, а потом отправляйтесь развлекать это крылатое чудовище беседой.

– Сначала расскажите, что хотите сделать!

– Прошу, просто отвлеките его, остальное предоставьте мне. Главное, чтобы вы перешли мост.

И Юрий полез вверх.

– Куда вы? – опешила Лида.

– Мне нужно забраться повыше, – серьезно взглянул на нее мальчик. – Главное, когда я крикну «Беги» – бегите!

– Хорошо, – девочка все же не стала спорить, хотя очень хотелось. Села на камень, подождала немного, наблюдая за карабкающимся по склону мальчиком, а когда он залез наверх и махнул в сторону змея, встала.

Ноги немного дрожали. Идти не хотелось, и Лида колебалась. Хотелось сесть обратно и дождаться, когда местное волшебство перенесет ее домой, и неважно, что будет с игрушками и смогут ли они отпраздновать Рождество. Зато не придется общаться с крылатым змеем с огромными острыми зубами.

Лида сглотнула. Сбежать, сбежать, сбежать. Все равно у нее ничего не получится…

Сделала шаг вперед. Второй, третий. И так, преодолевая себя, шаг за шагом, она подошла к змею.

– Не пропущу, – напомнил он, зевнув.

– Вы стихи любите? – дрожащим голосом спросила Лида. – Хотите, я вам Пушкина почитаю?

И принялась декламировать «Руслана и Людмилу». Ее мама очень любила произведения Пушкина и потому заставила дочь выучить множество его стихов. Всю поэму Лида, конечно, не помнила, но начало знала наизусть.

– Хватит, – вспылил на второй строфе змей. – Терпеть не могу стихи!

– Вы такой некультурный, – вздохнула Лида. – Ну и о чем с вами говорить, если вы даже Пушкина не знаете.

– Я не сказал, что я его не знаю. Я сказал, что терпеть не могу стихи. Любые.

И тут сверху спрыгнул Юрий, сжимающий в руке крупный камень. Приземлившись на спину змея, мальчик с силой ударил его камнем и крикнул:

– Беги!

Змей взвился, но Юрий ухватился за узкий гребень на его голове и продолжал с силой бить чудовище по спине. Лида не стала ждать, чем все это закончится, и побежала, уворачиваясь от ударов сильного хвоста.

Вот и мостик. Узенький, из связанных дощечек, с веревками вместо перил. В другое время Лида ни за что не пошла бы через него, но сейчас выбора попросту не было. Позади бесновался змей, пытающийся сбросить Юрия, и неизвестно, сколько мальчик продержится. А потом змей сможет взлететь и догнать Лиду на мосту…

Времени на раздумья и сомнения не оставалось. И, ухватившись обеими руками за веревки, Лида сделала первый шаг на мостик.

Блеснула молния, хотя небо оставалось чистым, шум позади стих, но девочка не оборачивалась – слишком страшно. Нужно преодолеть мост. А часть дощечек выглядят такими трухлявыми…

Действительно, одна из них проломилась у нее под ногой, и Лида на мгновение застыла, не в силах сделать еще шаг. Хотелось вернуться, но возвращаться было нельзя. Оставалось только идти вперед.

Минута, другая, третья… Лида шла и шла, далеко внизу текла быстрая каменистая речка, а противоположный берег оставался все так же далеко. Мост раскачивался все сильнее, доски то и дело летели вниз…

Ей стало казаться, будто она никогда не дойдет до конца моста. И когда все же ступила на твердую землю, то, обессилев, упала на жесткую землю, раскинув руки и глядя в небо.

Сколько она так лежала – Лида не знала. Но вот пришло осознание: нужно идти дальше. От этого зависит не только судьба игрушек, но и возвращение домой.

С трудом поднявшись, девочка продолжила идти по дороге. Та с заметным уклоном шла вниз. И за очередным поворотом перед Лидой предстало озеро. Озеро, вода в котором была золотой. А в центре озера расположился остров, на котором стояла небольшая церквушка. И все бы ничего, да только вот Лида не умела плавать. Она могла немного держаться на воде, но доплыть до острова, к которому не вело ни одного моста? Невозможно.

Следовало отыскать лодку. Грести Лида тоже не умела, но все же плавательное средство давало ей какую-то возможность добраться до цели путешествия.

Девочка обошла все озеро. Это заняло, по ее ощущениям больше часа, и потому она нервничала – время утекало. Но лодки поблизости не оказалось. Похоже, что добраться до острова посетители могли только вплавь.

Лида коснулась рукой воды, хотя и боялась немного из-за ее странного золотого цвета. Но вода оставалась водой, и даже не особо холодной.

Решившись, девочка разулась, сняла чулки, приподняла юбку платья, и шагнула в воду. Может быть, озеро мелкое? Во всяком случае, она пройдет сколько сможет.

Она не боялась: в любой миг можно было повернуть обратно, и потому смело заходила все глубже. Вот вода достигла коленей. Лида заколебалась из-за необходимости намочить платье, но все же продолжила идти, погружаясь все глубже.

Юбку она отпустила. Смысл? Девочка и так намокла уже по пояс, когда поняла, что вода становится все более… густой? Да, она словно загустевала, с каждым шагом идти становилось все труднее, вода превращалась во что-то вроде золотой сметаны. А до островка оставалось еще какое-то расстояние.

Лида ускорила шаг. Но сопротивление воды росло, и девочка, наоборот, стала замедляться. К тому времени, когда она поняла, что дно как будто начинает подниматься и глубина становится все мельче, она уже едва-едва могла двигаться.

Шаг за шагом. Вода перестала быть сметаной, превратившись в необычайно густую и вязкую массу. Казалось, будто на ноги привязали многокилограммовые гири. Поднять ногу и переставить ее занимало почти минуту. Но Лида шла и шла вперед.

Вот и берег островка. Вода плеснула… и словно вытолкнула на него девочку. Одежда оказалась сухой, как будто и не намокала. Лида рухнула на колени, задыхаясь от приложенных ранее усилий. Хотелось не двигаться вечность.

Но вот она все же встала и поплелась на взгорок, где стояла церквушка. Ноги болели, и девочка сама не понимала, что дает ей силы двигаться вперед. Упрямство? Или – упорство? Желание достигнуть цели?

Толкнув дверь, Лида вошла в притвор. Застыла, понимая, что она без головного убора. Но теплые огоньки свечей завлекали, маня войти внутрь. А в центре храма, над иконой праздника, сияла крохотная, но удивительно яркая звездочка.

Лида пробежала внутрь, попрыгала, пытаясь достать до звездочки, но ничего не получилось: та ускользала, поднимаясь выше или отлетая в сторону.

– Эй! – возмутилась девочка, какое-то время гоняясь за звездой по всей церквушке. Наконец, сдавшись, остановилась.

– Испытание, да? – проворчала Лида. – И что я здесь должна сделать? Ни сломанных часов, ни пустых книг, ни даже змеев я что-то не вижу!

Походила по церкви. Обнаружила лежащие на столике в притворе платки. На всякий случай быстро накинула один на голову и попробовала достать звезду уже в платке.

Не получилось. Лида готова была разрыдаться. Она не понимала, что ей нужно сделать. И была одна, без поддержки. Может быть, кто-то из ее троих спутников и догадался бы, но они уже давно вернулись на поляну под елью. А ее бросили. Все бросили.

И она одна. Как всегда. Вот она им помогала, а они ее оставили.

Вот и она всех оставит! Вот!

Злясь на весь свет, Лида зашагала к выходу, бросив последний взгляд на по-прежнему болтающуюся над иконой праздника звездочку.

– Рождество, тоже мне, – бормотала девочка под нос. – Праздник нашли. Праздник – это когда ты не один. А я одна.

Одна. А как же мама, папа, брат с сестрой? Крестная? Подруга Ира? – мелькнула на краю сознания мысль.

– Но сейчас-то их рядом нет, – возразила сама себе Лида, останавливаясь на пороге церквушки. – И это из-за подарка крестной я попала в эту ужасную историю.

Ужасную? А что, собственно, ужасного? Скорее, история – волшебная. Разве может что-то плохое случиться в Рождество?

– Может! – заявила девочка, сомневаясь. – Это простой день. Двадцать пятое декабря.

Простой? Если даже игрушки оживают и празднуют этот день?

– Я… я запуталась! – простонала Лида, хватаясь за виски. – Да помогите же мне кто-нибудь! Я одна не справляюсь!

И тут на нее повеяло теплом. Скорее всего, это ветер донес жар свечей, но на душе у девочки стало спокойно. Пришло ощущение: она не одна. И никогда не была одна. Даже в полном, казалось бы, одиночестве ее никогда не оставляют любовью, заботой и поддержкой.

– Кто вы? – спросила в пространство Лида.

Ответа не последовало. Но Лиду словно обняли большие мягкие крылья.

– Тогда почему вы мне не помогаете сейчас? – с проступившей обидой спросила она. – Я знаю, вы здесь, но предоставили все мне! Хотите сказать, я и сама справлюсь? Но я же так и не достала звезду!

Она повернулась. Посмотрела на горящую над иконой звезду. И сказала:

– Помогите мне, пожалуйста.

Поклонилась, прочитала пару молитв, которые смогла вспомнить.

Вздохнула, чувствуя себя очень глупо. Разве такая мелочь способна помочь?

И тут звезда сама опустилась ей в руки. Она оказалась теплой, словно хрустальной, и очень уютной.

– Спасибо, – растерянно сказала девочка. – Спасибо… То есть мне нужно было просто поверить? Поверить в вас?

Ветер на миг качнул огоньки свечей.

Лида улыбнулась, поклонилась и вышла из церкви.

Чтобы оказаться на уже знакомой поляне у огромной ели. Там уже стояли, прижимая к себе такие же звездочки, София, Николай и Юрий, а также брат с сестрой, чьих имен Лида не запомнила.

– Юрий! – обрадованно бросилась к нему Лида. – Вы целы!

– Да, спасибо за беспокойство, – кивнул тот. – Стоило вам пройти немного, и змей исчез, а рядом с мостом я нашел звезду. И переместился сюда. А вы?

– Все хорошо, – не стала вдаваться в подробности Лида. Почему-то ей совсем не хотелось хвастаться… да и чем было хвастаться? Николай починил механизм часов, София придумала новую книгу, Юрий схватился с драконом – а что особенного сделала она? – Никаких опасностей. А где… Денис, кажется?

– Он еще не появился, – пастушка Аделаида нервничала. Пастушок Мишель – и тот обеспокоенно ходил туда-сюда.

– Змей не мог помешать и ему? – заволновалась Лида. – Вдруг его переместило именно к Денису? Уважаемая Аделаида, что случится, если мы не сумеем вовремя собрать звезду?

– С вами – ничего, – вздохнула пастушка. – А мы… мы навсегда останемся простыми предметами, утратив то, что хотя бы иногда делает нас живыми.

– Ужасно! – воскликнула София.

– И из-за такой мелочи вы подвергаете нас опасности? – возмутился мальчик, чье имя Лида не помнила.

– Для вас не было и не будет никакой опасности! – воскликнула Аделаида. – Испытания совершенно безопасны. Разве вам что-то угрожало?

– Нет, – вынужденно согласился мальчик.

– Тош, успокойся, – попробовала утихомирить его сестра. – С нами ведь и вправду ничего не случилось.

– А что за испытания у вас были? – полюбопытствовала София.

– Неважно, – отрезала девочка.

Денис словно соткался из тумана. Лида с легким интересом смотрела, как он возникает из ничего, размышляя так ли эффектно появилась и она сама.

– Вот ваша звезда, – недовольно бросил мальчик, протягивая звезду Аделаиде, как стоящей ближе всего к нему.

– И что теперь? – полюбопытствовал Николай. – Восьмой нашелся?

– Нет, – покачал головой Мишель.

– Значит, все было напрасно? – вспыхнул Юрий.

– У нас есть еще немного времени, – почти жалобно сказала пастушка.

– Может быть, мы можем как-то его заменить? – спросила добросердечная София. Лида даже позавидовала немного: самой ей хотелось лишь одного – вернуться домой как можно скорее. Она ощущала себя усталой, и даже царящее вокруг волшебство не помогало почувствовать себя лучше.

– Нет, – печально сказала Аделаида. – Одно испытание – один человек. То есть, наоборот. Вы не можете пройти чужое испытание.

– Но должен же быть какой-то выход! – не желала сдаваться София.

– Постойте, – сказала Лида. – Юра, вы же помните? Змей сказал, что его кто-то послал задержать нас. Значит, нужно найти того, кто не хочет, чтобы игрушки были живыми!

– И как мы найдем этого кого-то? – спросил Антон. – Это ведь может оказаться кто угодно!

– Скорее всего, это человек, – заговорил Николай. – Тот, который уже знает об игрушках и как важно для них Рождество.

– Рождество важно для всех! И для людей гораздо важнее! – воскликнула сестра Антона.

– Аня, опять ты об этих глупостях, – с грустью сказал брат. – Наукой уже доказано…

– Стоп, – прервал их Николай. – Сколько раз проводился бал? – обратился он к ближайшим игрушкам и фигуркам.

– С момента первого Рождества каждый год, – пожала плечами Аделаида, – значит, 1900 раз. Просто поначалу это был не бал, а более скромное празднество.

Остальные согласно загалдели, подтверждая.

– Каждый раз было восемь человек, верно? Значит, нужно подсчитать: тысяча девятьсот умножить на восемь…

– Ты не прав, – понял его Юрий. – Те, кто жили более ста лет назад, уже мертвы. Нужны только те, кто еще могут быть живы… и почему-то ненавидят игрушки.

– Все равно, многовато получается, – вздохнула София.

Лида переводила взгляд на собеседников, не совсем понимая, о чем они ведут речь.

– Это должен быть человек, который не просто знает об игрушках, – добавил внезапно Денис. – Он прислал змея, и, скорее всего, создал его. Значит, это должен быть игрушечный мастер.

– Необязательно, – ответил Юрий. – Змей мог появиться в жизни этого человека и сам. Меня больше интересует, почему эта игрушка против своего кусочка души.

– Да о чем вы? – не выдержала Лида.

– О человеке, который когда-то побывал на Рождественском балу, – сказал Николай. – И который почему-то решил, что игрушки не должны быть живыми. Нужен список.

– Время заканчивается, – простонала Аделаида. – Мы не успеем!

– А кто должен был привести восьмого? – В голове Лиды стала формироваться мысль. – Никто не знает, в каком доме должна быть эта игрушка, или фигурка, или машинка. или что там? Здесь ведь все перемещаются как-то странно – волшебством, может быть, мы еще успеем прийти на помощь тому посланцу?

– И кто пойдет туда? Вдруг это ловушка? – фыркнул Денис. – Еще застрянете там…

– Давайте я и пойду, – решительно сказала Лида, вручая звезду Софии. Лидия все еще ощущала незримое присутствие за плечом. – Объясню все и…

– У тебя не будет времени на объяснения, – решил Николай. – Просто хватай этого героя – или героиню – и тащи сюда. Главное – закинуть его на испытание, а дальше разберемся.

Остальные загудели, кто растерянно, кто возмущенно, кто – объясняя, что так нельзя и неправильно…

– Другие варианты есть? – прервал начавшийся было спор Юрий.

Выяснилось, что других вариантов никто предложить не может. И Мишель, взяв Лиду за руку, переместился с волшебной поляны в чью-то гостиную.

– Кто вы? Как вы сюда попали? – испуганно спросил рыжий гимназист лет пятнадцати, отступая и косясь вокруг в поисках пригодного для защиты предмета.

– Неважно, – сказала Лида. – Нам нужна ваша помощь. Прошу, пройдемте с нами!

– Нет, – замотал головой тот, – ни за что! Я не стану помогать игрушкам!

Лида хорошо понимала его страхи, но не понимала ненависти. Стоило поговорить, узнать больше, только время стремительно утекало и на объяснения его не оставалось. Схватив гимназиста за руку, Лида дернула его на себя, и Мишель тут же переместил их в мир игрушек.

– Где мы? Что происходит? – завертел головой недоумевающий гимназист.

– Прошу вас, принесите звезду! – умоляюще сказала Лида. – Это очень, очень важно!

– Я не собираюсь…

– Иначе ты не вернешься домой, – выпрыгнул из своей коробки Джек-попрыгунчик.

– Ложь, – сказал гимназист, но в его голосе не было уверенности.

– Хочешь проверить? – уточнил Джек-попрыгунчик.

– Н-нет, – замотал головой гимназист.

– Тогда вперед, – сказал Джек, и гимназист исчез. На долю секунды Лиде показалось, что она видит дорожку среди цветов. Впрочем, скорее всего, это было наваждение.

Стали ждать. Игрушки негромко переговаривались, а люди ждали, прижимая к себе крохотные звездочки. И хотя гимназист появился довольно быстро, Лиде показалось, что прошла вечность.

– А теперь немедленно верните меня домой, – потребовал он, сжимая звезду.

– Сначала вы отдадите нам звезду, – мягко сказала Аделаида, протягивая руку.

– Нет, – помотал головой гимназист. – Игрушки не должны быть живыми. Вы созданы человеческими руками, а не богом. Вы немедленно вернете меня домой вместе со звездой.

– А вам не кажется, что это вы берете на себя полномочия бога? – прищурилась София. – Решать это ему, а не вам, и это, вообще-то, грех гордыни.

– Если господь позволил людям создавать, почему вы отказываете ему в этом праве? – согласился с ней Юрий.

– Но… Я не могу ошибаться! Отец говорил… Даже змея убедил…

– Отдайте звезду, – мягко попросила Лида. – Пожалуйста. Ошибаться могут все, но не позволяйте ошибке разрушить чужие жизни. Даже если это жизни игрушек.

– У игрушек не должно быть жизни… – но уверенность в голосе гимназиста поубавилась.

– Какое у вас было испытание? – спросила Лида, подходя ближе. – Чему оно вас научило?

– Оно… я… – гимназист опустил голову. – Я должен был… Отказаться от решения чужих судеб. Но речь ведь шла о людях, не об игрушках! – закричал он в отчаянии.

И разжал руки. Звезда выскользнула из них. Остальные звезды тоже вспыхнули в руках людей и Мишеля, и, вырвавшись на свободу, слились в одну прекрасную голубоватую звезду. Она засияла, заливая все вокруг удивительным теплым светом. Лида ощутила, как на душе становится легко и радостно.

– С Рождеством! – зашумели вокруг, и зазвучал рождественский гимн. Лида и не заметила, как присоединилась к нему.

– А теперь – праздновать! – раздалось, когда гимн закончился. И Лиду подхватил в вальс какой-то бравый гусар.

Танец за танцем. Лида кружилась, переполненная счастьем. Даже огорченный неудачей гимназист под конец стал улыбаться, и, кажется, смирился с тем, что стать вершителем чужих судеб ему не дано.

Но вот пришло время прощаться. Лида рассталась с остальными, ослабело и загадочное присутствие за плечом. Но она знала: ее невидимый хранитель не оставит ее никогда, даже когда уйдут все ее близкие… и когда уйдет из мира она сама.

Обратная дорога по чудесному лесу заняла совсем немного времени. И вот уже Лида стоит в гостиной своей квартиры, держа в руках две фигурки. Аделаида не двигалась. Подмигнув девочке напоследок, Мишель разок шевельнулся и замер.

Лида вздохнула. Ну и приключеньице. Положила фигурки в коробку и закрыла ее.

В гостиную вошли взрослые. Лида отвела в сторонку крестную и тихо спросила:

– Тетя, а вы верите, что в рождественскую ночь даже игрушки могут оживать?

– Верю, – твердо сказала Екатерина Андреевна. – Это ведь Рождество.

– Значит, мне не приснилось? Не почудилось?

– Ну, это тебе самой решать, – подмигнула крестная. – Верить или не верить – зависит лишь от самого человека, правильно?

– Тогда я хочу верить, – сказала Лида.

– Пора на службу, – сказала мама. – Лидушка…

– Я пойду, – перебила ее Лида. – Сейчас, уже одеваюсь.

И, выходя из дома, от всей души пожелала, чтобы и дальше на Рождество игрушки оживали. А само оно никогда, никогда не исчезало.

Ведь Рождество – ночь самого большого волшебства.

Анна Дербенёва

Надежда и бездна

Он собирался так долго, что почти опоздал.

Туманные пасмурные дни всегда выматывали его более прочих. Николай не любил такую погоду. И не чувствовал сил покидать дом. Разве что по рабочей надобности. А ради шумного праздничного галдежа тем более не желал. Галдежа и так вокруг в избытке. Ведь подкрался сочельник. Но Лизавета с Аркадием заранее прислали открытку с приглашением. Отказывать им было неловко.

Он долго рассматривал картину Бакста на плотном бумажном прямоугольнике. Открытка была красива и безмятежна. Но в его душе не находила отклика.

Николай заставил себя встать, умыться, причесаться и даже привести в порядок бороду. Холодная вода бодрила. Николай держал в строгости и дом, и себя.

За окном валил мокрый снег. На соседней улице развернули праздничную ярмарку – благотворительный базар. Гомон стоял такой, что хоть святых выноси. Ржание лошадей, детский смех, выкрики торговцев, запах съестного и лай собак. Все это раздражало своей жизнерадостностью. Выходить туда не хотелось.

Николай снова не выспался. Он раза два вскакивал в ночи сам не свой от неприятного, но ставшего в последнее время привычным чувства падения в холодную черную бездну. Тяжелая одежда и сапоги сковывали хаотичные движения, отлетала прошитая осколком фуражка, а рядом тонул…

– Любезный, вы как раз вовремя! – пробасил усатый здоровяк с крыльца.

– Мы тебя заждались, Николай, – улыбчивая брюнетка в глухом синем платье с оборчатым передником протянула изящную руку. Николай поцеловал ее в приветственном поклоне.

Его дальние родственники. И единственная родня в городке N.

Николай отпустил извозчика и поднялся по ступеням крыльца со вкусом отстроенного загородного дома. Вокруг источал спокойствие хвойный лес, чуть дальше среди елей виднелась просека. Здесь было спокойно. И Николай чуть оттаял.

– Мои извинения за опоздание, – сказал он.

– Бледны вы, батенька, – заметил Аркадий. – Как насчет целебного бальзаму по стаканчику?

– Дождитесь-ка обеда, милостивые государи, – нахмурилась Лизавета.

Но Николай не был против бальзама. Снял шинель, стянул сапоги и позволил Аркадию увести себя в небольшой кабинет. Коридор на их пути, светлый и остекленный, был похож на аквариум. За окнами кружились белые хлопья, а дворовая безродная собака прыгала и ловила снег языком.

Николай улыбнулся одними глазами.

Морщины вокруг них углубились, но глаза, серые и прозрачные, быстро стали по обыкновению безучастными.

Кажется, в последнее время ему делалось только хуже.

Он был не рад находиться и здесь. Словно все стремительно теряло вкус, цвет и смысл. Тускнела сама жизнь. И разница была все очевиднее. Как между живой цветущей прима-балериной и ее плоским дагерротипом.

Николай запнулся близ небольшого коридорного зеркала. Оно отражало юрких снегирей, что резвились у ладно сколоченной кормушки среди тяжелых от ягод ветвей рябины. На Николая из-за плеча смотрело бледное лицо. По впалой щеке, впиваясь коготками, полз краб.

Человек этот был мертв уже давно. Но его могилы не существовало. Человек утонул, а Николай не мог вспомнить сих жутких обстоятельств. Память словно расщепили, заклинив два года, и малейшее напоминание заставляло лезть то в бутылку, то в петлю. В последнее время Николай устал выбирать. Человек слаб, как говаривал диакон Никодим, что вел Закон Божий в местной земской школе.

Там же нашел себе работу и Николай, сбежав из Москвы в городок N полтора года тому. Первые месяцы прошли довольно бесцельно, зато потом в его жизни появилась школа.

Общение с детьми и Никодимом благотворно влияли на него. Но иногда от давящих воспоминаний, прорывавшихся в ночных кошмарах, впору было выть. Но Николай не властвовал над снами, и все, что ему оставалось – держаться до последнего.

Он знал мертвеца в зеркале. Его звали Петр.

Одно Николай знал наверняка – Петр тоже держался до последнего.

Солнце выглянуло ненадолго, но все сразу посмотрели в окно. Очень вовремя, ведь к дому прибыли очередные гости – пухленькая Мария и ее муж Степан.

– А где Екатерина? – Лизавета выглядела разочарованной.

– С нашими детьми на ярмарке. Накупила им карамельных сластей! – сказала Мария, впрочем, без досады. – Теперь обедать не станут.

– Екатерина, – сказала Лизавета и со значением пихнула Николая в бок, – добрая и милейшая девушка. Я уже раз упоминала о ней.

– Не стойте в дверях, – пригласил новых гостей великан Аркадий. – Заходите уж.

Мария была хохотушкой и яркой дамой. Ее совсем не портила некоторая упитанность. Модным эластичным корсетом она не злоупотребляла и казалась еще шире за счет чуть старомодного платья с пышными рукавами-бутонами. Казалось, она занимает половину гостиной и может объять все темы сразу и развлечь всех. Следующие полчаса она в красках расписывала, как за компанию с другими дамами всю неделю посещала больницу, тюрьму да сиротский дом. В канун Рождества было принято творить добрые дела, и она увлекалась этим с полной отдачей сама и охотно привлекала других.

– Екатерина, к слову, помогала нам рассылать открытки, – как бы между прочим обронила Мария и заговорщически уставилась в сторону Николая.

– А ведь и я о чем! – подхватила Лизавета. – Такая сердечная девушка! Все о других думает. И такая кроткая, сама благодетель.

Аркадий закатил глаза, украдкой разливая целебный бальзам уже на троих.

Скоро доставили елку. Огромная пушистая красавица засыпала душистыми иголками крыльцо.

– Припозднились мы, надо было раньше ее поставить, – огорчалась Лизавета. – Дети не должны видеть елку в столь… непотребном виде.

– У нас в просеке рядом такие растут. Вид вполне приличный, – густо пробасил Аркадий.

– Хотели успеть, да опять как обычно, – махнула рукой Лизавета.

– Дети все равно еще в отъезде, – сказал Николай. – Сообща успеем.

Лизавета задержала руку на его плече.

– Все ж очень хорошо, что ты сподобился приехать. Сколько звали… И обещай гостить почаще, хорошо? Негоже одному куковать.

– Ладно.

– Носитесь как с дитем малым! – воскликнула смешливая Мария. – Скорее, давайте рядить елку! Только слишком много нас. Чего толпиться. Лизонька, сыграй нам пока что-нибудь.

Лизавета с радостью села за клавесин.

Время за праздничными хлопотами летело незаметно. Лишь за окном снова потеплело и хлопья сменились густым туманом. Николай избегал смотреть в окно, за которым плыли смутно знакомые дымные силуэты. Его рука с конфетой на ниточке вдруг замерла у разлапистой душистой ветки. Но он отогнал дурные помыслы и сосредоточился. Может, бальзам Аркадия делал свое дело, а может, приятное общество. И все же, когда на смену рождественскому гимну заиграл медленный, сосредоточенный вальс, он сжал в руке конфету, звучно хрустнув оберткой.

– Довольно, Маша! – вдруг сказала Лизавета.

Николай обернулся, как и все прочие.

Оказывается, за клавесином хозяйку успела сменить Мария.

Но Лизавета стояла рядом, положив руку на крышку инструмента.

– Сама же велела мне быть серьезнее, – попеняла Мария. – Я еще даже петь не начала, а ты вот так оборвала… Знаменитая нынче вещь в столицах, «На сопках…»

– Маша, ну какие сопки…

Возникла минутная неловкость.

Вернулись дети. Не раз упомянутая Екатерина едва справлялась с двумя галдящими чужими сорванцами четырех и семи лет и одним собственным, чуть старше прочих. На все буйство и непослушание детворы она кротко, но немного нервно улыбалась. Это была миловидная стройная женщина в модном платье силуэта «неогрек» с очень прямой спиной и высокой аккуратной прической. Она сдала детей кухарке, а сама осталась в гостиной.

Николай решил, что Екатерина действительно хороша собой и очевидно мила. Даже легкий тик в уголке рта ее не портил.

В памяти мелькнул образ девушки, что когда-то ждала Петра. Они с Екатериной были совсем не похожи. Только в глазах общая странная печаль. Николай решил, что надумывает зря. Откуда печаль у такой женщины, как Екатерина? Она молода и не в трауре. Возможно, от природы подвержена меланхолии.

Екатерина повернулась к нему. Очевидно, ей тоже о нем говорили.

Николай, озаренный ее робкой улыбкой, вдруг подумал, что все же ей мог быть к лицу наряд сестры милосердия.

– Простите? – не поняла Екатерина.

– Я говорю…

Николай сообразил, что все смотрят на него как на чудака.

– От столь печального вальса немудрено задуматься, – поспешно сказала Лизавета и отряхнула передник. – Маша, давай уже, исполни что повеселее!

За дверью гостиной раздался глухой стук.

– Дети! – всплеснула руками Екатерина.

Дети так и эдак пытались заглянуть в замочную скважину. Им хотелось посмотреть на елку. Екатерина вышла к ним, и топот ног донесся с лестницы – детвора бежала на второй этаж, хохоча. Лизавета поспешила на помощь подруге.

Николай вышел за трубкой. Хотелось курить. Слишком много людей создавали слишком много внезапного шума. В его школе на уроках куда тише.

– …довел меня до слез. Не могу сладить с этим мальчишкой!

Николай курил в сенях, когда услышал за дверью тихие женские голоса.

– Дети всегда такие, Катенька…

– Только не Миша! – сетовала Екатерина. – Он не слушается. Иногда я так устаю. Так устаю! Думаю, не отдать ли его матушке. Ну что так смотришь? Она сама просила, да и мне будет легче какое-то время… Устала я от него. Все время с ним…

– Не спеши, прошу. Он ведь твой сын!

– Жизнь моя сломана этим мальчишкой, Лизонька. Нет больше сил. А его отец и слышать не желает…

Послышались сдавленные рыдания.

Николай остро почувствовал себя лишним. Но зайти по понятным причинам не мог. Поэтому стоически продолжил зябнуть. Благо Екатерина вскоре взяла себя в руки.

Нет, она не походила на ту, другую девушку в форме сестры милосердия. Кроткую и милую. Плачет ли та девушка сейчас? Память вытеснила ее лицо и имя.

– А вы все же пригласили его, – сменила тему Екатерина.

– Рождество надобно праздновать в кругу семьи, – ответила Елизавета.

– Так правда, будто он не помнит ничего о себе?

– Да какое там «ничего». Всего-то пару лет. Долго лежал в госпитале во Владивостоке, пока его не отыскали родственники. Забрали к себе, но со временем Ники решил переехать сюда и…

– И работать учителем? В подобном состоянии? Угрюм как сыч…

– А что не так с его состоянием? Географию и арифметику знает блестяще!

Екатерина всхлипнула напоследок.

– Разве в земской школе нынче преподают географию?

– В его школе теперь преподают. Диакон Никодим вон не нарадуется. Ну все, довольно плакать. Пойдем, чаю выпьем.

Николай изучал крыльцо, усыпанное еловой хвоей. В темноте доски казались изрытыми острыми мелкими осколками. Николай смотрел на прогалины в подтаявшем снегу, похожие на раны в белоснежном покрове.

В подобном состоянии…

Воздух был чист и свеж. Фыркала лошадь, рядом хлопотал конюх. Завидев Николая, махнул ему. Но Николай чувствовал стремительно подкатывавшую дурноту. Он кивнул и зашагал мимо. Конюх покачал головой. Он не в первый раз видел чудаковатого учителя, похожего то ли на натянутую струну, то ли на горящий бикфордов шнур. А тот в ответ давно оставил затею составить о себе приличное впечатление. Ни один из них не любил говорить о себе, и на кивках все обыкновенно заканчивалось. Конюх вернулся к своему занятию – готовил сани к утренним катаниям. Что-то напевая под нос, он сосредоточенно крепил на расписную дугу коренника – центральной лошади в тройке – звонкие бубенцы.

– Что-то бледны вы, учитель! – все же заметил вдогонку конюх. – Да и скользко сегодня, не к добру. Воротились бы лучше в дом.

Но Николай упрямо шагал в лесок по дороге, похожей на вспаханную двигателями кильватерную линию. Густой туман пожирал его силуэт. Николай не видел ни зги и шел в тумане, как в дыму. Остановился. Ему почудился запах жженого угля.

В подобном состоянии…

Темнело, и озеро, на которое он вышел, случилось впереди как-то резко и вдруг.

Оно словно нашло его само, выскочило навстречу из-за густых деревьев, и он едва не сверзился с отвесного берега в темную воду.

Лед на озере подтаял, а судя по большой проруби, здесь часто и успешно ловили рыбу.

Николай огляделся. Ни души. Но как-то ведь рыбаки сюда попали. И, приглядевшись, он увидел чуть поодаль каменную лестницу с коваными перилами, ведущую к пологому берегу.

Николай сел, опершись о ствол близ самого обрыва. Темная вода целиком поглотила мысли, а призрачный угольный дым окутал рваным едким саваном. Напротив молча сидел Петр.

Николай проснулся оттого, что замерз, а щеки были мокрыми. Он возвращался в темноте. Ему было неловко. Ни к чему заставлять людей волноваться. Даже «в подобном состоянии». Он усмехнулся.

– Скоро, – сказал он. – Скоро, Петр.

И Петр кивнул, провожая взглядом. А после сам исчез в дыму, что скрывал звезды.

Николай почти достиг крыльца, когда услышал чью-то ссору. Заглянул за угол дома.

Екатерина держала сына за шиворот и трясла, как тряпичную куклу.

– Тяжело! Как тяжело с тобой! – шипела она. – Не понимаешь, несносный ты мальчишка?!

Миша плакал и цеплялся за ее руки. Он был самым обычным ребенком и вел себя не хуже и не лучше прочих. Николай знал это. Насмотрелся на разных детей в своей школе.

Голова Миши дергалась из стороны в сторону.

– Я больше не буду, мамочка!

Женщина влепила ему затрещину.

– Сдам в военное, учти! Бестолковый ты негодник! Одни проблемы от тебя! Только крутишься под ногами, жизнь мне…

Николай не успел среагировать.

Миша в слезах вырвался и побежал, вписавшись с размаху прямо в Николая.

В этот миг Екатерина наконец заметила неловкого свидетеля. Даже в свете луны стало заметно, как вспыхнули ее щеки.

– Что вы здесь забыли? – воскликнула она. – Ну что смотрите? Со свету меня все решили сжить, да?!

Она подскочила, точно фурия. Схватила сына и утащила его в дом.

От столь неожиданного преображения Николай опешил.

Он зашел следом, повесил шинель и снял сапоги. Лизавета беззаботно подмигнула ему и покосилась на Екатерину. Но та сидела у окна и молчала, даже уши ее покраснели. Миши рядом уже не было.

Не стоило приезжать, подумал обескураженный Николай. Бардак какой-то.

Он почувствовал нарастающий жар. Никак простыл. Немудрено.

Николай сел в кресло поближе к огню, пытаясь согреться и одновременно – отрешиться от всего происходящего. Чуть придя в себя, он огляделся.

Гости, разгоряченные бальзамом, вином и праздничной обстановкой, щебетали о всяких глупостях до прихода отца Никодима. При нем все резко делались строже и благопристойнее.

Мария, деятельная подруга Лизаветы, взялась помогать хозяйке и кухарке. Они дружно выставляли на общий стол все новые ароматные яства. Пост был окончен. Наконец можно позволить себе такие излишества, как расстегаи, колбасу, запеченные окорока и вкуснейшие кухаркины пироги.

Дети старательно золотили орехи на малом кухонном столе и вырезали елочные украшения из бумаги.

Но Миши не было и среди них.

Николай нашел его у входа. Мальчик смотрел в окно и кусал обветренные губы. Глаза его опухли. Как бы не простыл малец, подумал Николай.

– Ступай-ка ты отсюда, – сказал он. – Да чаю попроси, кухарка даст. Там еще конфет…

– Ступай отсюда, ступай оттуда! – неожиданно огрызнулся мальчишка.

Отбросил шапку. Но на кухню пошел.

Дети приготовили маленький спектакль и спешили его показать. Заняв диваны и кресла, взрослые оказались восторженными свидетелями вольного пересказа трогательной сказочной истории про Тильтиль и Митиль, коим явилась чудесная фея Берилюна. Вообще-то в оригинальной новомодной истории Митиль была девочкой. Но дети ловко изменили сценарий на ходу и распределили роли так, чтобы всем хватило мест. С помощью обретенных при содействии упомянутой феи Берилюны (в миру кухарки Прасковьи Ильиничны) волшебных способностей и Синей птицы дети спасли сына феи (Мишу) от болезни и печальной участи. Миша очень старался и выглядел мило в цветном маскарадном костюмчике. Но лицо его матери все время представления оставалось непроницаемым и безучастным. Было видно, что она для себя что-то решила и решения этого ничто не изменит.

Детей поощрили бурными аплодисментами и обещанием завтра с утра прокатить на тройке. Раздали конфет и отправили спать до Рождества.

Взрослые же вернулись в гостиную. И дабы не подвергнуться скуке в ожидании праздника, принялись занимать себя.

Мария вытащила из-под свежей газеты пачку открыток с репродукциями Рериха, Бенуа и Бакста.

– Похоже, мы забыли отправить эту часть! – заметила она. – Господа, кто вам ближе? Сразу скажу, мне, безусловно, Рерих. Люблю смотреть на далекие страны, а еще собираю мистические истории о них. А вам, Николай?

– Я не особо разбираюсь в художниках, – сказал Николай. – Все более в точных науках…

– Как, совсем не разбираетесь?

– Верещагин хорош, – пробормотал Николай и запнулся.

Все замолчали. Только Аркадий улыбался – бальзам сделал его благодушным и расслабленным.

– Что ж, не знаю, как насчет дальних стран, – всплеснула руками Лизавета. – А вот как вам история о Тунгусском метеорите? Только и разговору, что о нем.

Николай сел поближе к камину, и Аркадий немедленно одарил его.

Обжигающая горячительная жидкость полилась в горло. Ох, не одобрит диакон Никодим возлияний… не к ночи будь помянут.

Николай смотрел на пляску огня в камине, задумчиво разглядывал керамические изразцы. Высокая спинка кресла скрывала его от остальных и отсекала от разговора о Тунгусском метеорите. Воистину новейшая тема! Будто его в этом году не обсудил последний лентяй вдоль и поперек. Великое ли дело, камень летит с неба, словно выпущенный снаряд. Оставляет огненный хвост. Несет смерть.

Рука Николая с зажатой в ней чаркой дрогнула. В расширенных глазах плясало отражение шумного беспощадного пламени.

Снаряд летел навстречу с двадцати кабельтовых. Вписался в броневой пояс, не оставив крупповской броне и шанса. Следом прибыл еще один, сбив обрубок грота. Под шквальным огнем зажатый меж двух эскадр беспомощный корабль повело, закрутило. Начался крен с дифферентом на нос, пошел заплеск…

Чарка выпала из руки Николая.

Он очнулся в не самом приятном обществе.

В тихой и полутемной гостевой спальне рядом с его кроватью на табуретах сидели Екатерина и Лизавета. Последняя крутилась и причитала. Первая деловито расстегнула ворот рубашки Николая и совала ему под нос нашатырь. На лбу пациента лежал компресс.

Николай сообразил, что на лице Екатерины не дрогнул ни один мускул при взгляде на шрамы под его рубашкой.

– О, Господи! Ты нас так напугал, Ники, – схватила его за руку Лизавета. – Слава богу, что Катенька прежде работала сестрой милосердия и не растерялась.

Николай вдруг вцепился в плечо Екатерины. Та вздрогнула и отшатнулась.

– Полно, Лиза. Не шуми, – тихо сказала Екатерина, аккуратно высвобождая руку. – Пойду… разыщу Мишу. Он просился погулять. Не может заснуть. С ним часто так.

– Сейчас? – ужаснулась Лиза. – Ночь на дворе.

– Сорванец, – пожала плечами Екатерина. – Да и там луна, светло. Мы ненадолго. Не переживай. Пойду я.

– Благодарю вас, – сдержанно сказал Николай.

Екатерина опустила взгляд и вышла.

– Прости, Лизонька, – сказал Николай.

– Ну что ты. Что ты… Просто нужно отдохнуть, вот и все. Чего уж теперь… А завтра съездим на ярмарку, развеемся.

– И все же прости. Не стоило мне приезжать.

– Не говори глупостей, ладно? Боюсь подумать, как бы ты один… Что бы ты…

– Я не прошу жалости.

– А я не о жалости! И вижу, не по нраву тебе Катерина. Это ничего. Только не обижай ее, ладно? Был у нее жених, встретились в госпитале. Да обманул и такой скандал на весь город учинил…

Лиза ушла.

Николай остался наедине с Петром. И хоть прикрыл глаза, но знал, что Петр рядом и никуда не исчез.

– Устал я, Петр.

Николай решил не разлеживаться. Но едва вышел, как понял, что все вдруг стали относиться к нему с нарочитой осторожностью. Даже шумная Мария притихла и говорила тихо, а в его адрес едва не по слогам. Рассказала ли им Лизавета о лечебнице? Думают ли о нем скверно? И что они вообще о нем думают?

Николай выпил чаю с медом, но не помогло.

Петр смотрел на него с сочувствием.

– Время нам с тобой прощаться, – одними губами произнес Николай. – Устал я, Петр. Устал от всего.

Все это было выше его сил.

И тут Петр сделал то, чего Николай никак не ждал. Разомкнул посиневшие губы и хрипло произнес:

– Давно пора, – изо рта его текла мутная вода. – И тебе пора, Коля.

Он скрылся за дверью и оставил Николая в одиночестве. И тот весь сжался в этой личной тишине среди общей праздничной суеты. Долгий кошмар, что прятался в душе, желал наконец оставить его. А он не почувствовал в себе хоть какого-то облегчения. Ведь пустоту больше ничего не заполняло.

И он бросился следом.

Он больше не мог выносить горе в одиночку, а те, кто мог по-настоящему понять, навек остались в далеком море. И Петр, который не раз спасал его, но в итоге погиб сам. И славная сестра Ольга, которой Петр писал трогательные письма на госпитальный корабль. Тысячи товарищей по несчастью лежали на дне пролива, среди искореженных броненосцев с пробитыми и обожженными бортами. Лежали тяжелым грузом на сердце выжившего.

В горле стоял ком, глаза жгло. Николай спешил. Но даже в спешке увидел, как ловкие крабы сновали в его сапогах, а из-под двери сочился, приглашая наружу, туман. Все верно. Он, Николай, на самом деле все эти годы там. Со своей командой. На морском дне.

Напрочь забыв про шинель, Николай распахнул дверь и шагнул в холод. Стемнело, и в свете луны все окончательно стало для него черно-белым, утратив цвет.

Он задыхался, хотя воздух был свеж. На лес опустился туман, и Николай знал, что этот туман по его душу. Наконец.

Николай больше не сопротивлялся.

Он наяву видел снаряды, что десятками косили товарищей на неуправляемом корабле. Броненосец мотало меж двух эскадр. Не осталось мачт и труб, а все вокруг было охвачено пожаром. Тяжелый дым мешал разглядеть хоть что-то дальше собственной руки.

Николай почувствовал, как перед глазами все плыло от горьких слез. Но он упрямо шагал сквозь какофонию выстрелов, треск вылетающих из каземата осколков, гул пожара и ядовитую гарь.

Он заметил впереди фигуру Петра, мелькнувшую в просеке. Еловые лапы под снежным одеянием походили на волны, что поднимали брызги, когда он цеплял их плечом.

Николай перешел на бег, не чувствуя холода.

Как когда-то бежал по палубе.

Корабли шли в кильватерной струе, ощетинившись орудиями, на малой скорости, когда пришел приказ о немедленном перестроении.

Строй эскадры выгнулся дугой близ огромного восточного острова.

В памяти яркими вспышками проносились славные имена. «Ослябя», «Бородино», «Адмирал Нахимов», «Наварин». И его корабль… Столь долгожданный бой, когда нервы моряков почти сдавали после невыносимо долгого пути, начался слишком внезапно.

Николай бежал изо всех сил.

Кто-то рядом истошно кричал, но Николай был оглушен и подавлен разом накатившими воспоминаниями.

Пусть сегодня он спятит окончательно, уже неважно! Спрятанные внутри рыдания рвались из груди.

Враг окружил голову эскадры. Петр словно со стороны наблюдал, как его крейсер оказался на траверзе «Ивате». После чего целый броненосный отряд японцев накрыл их шквальным огнем из орудий всех калибров. От клубов угольного дыма и вспыхнувшего пожара стало нечем дышать. Борта уродовали бесконечные попадания, людей на палубе и в трюме секло осколками. Утрата видимости стала причиной лишь мимолетного затишья. Японцы сразу же набросились на другие русские корабли, но затем, конечно, вернулись.

В броневую рубку его корабля угодил снаряд. Потерявший управление крейсер начало заворачивать в сторону.

Николай знал, что было дальше. Он вспомнил. Описав круг, корабль вернулся в строй русских кораблей между «Сисоем Великим» и «Наварином». Рыская и пытаясь управляться машинами, зажатый среди двух эскадр, броненосец вновь попал в адское пекло обстрела, точно в безжалостный ураган. Сносило и корежило артиллерийские орудия. Резало мачты. Валило трубы и сминало бронированные борта.

Николай на миг привалился к дереву, задохнувшись.

В плотном тумане атакующие корабли нападали вновь и вновь, сокращая расстояние до двух кабельтовых. Ожесточенный обстрел охваченного пламенем корабля не могли остановить отчаянные попытки главных сил русской эскадры отбить своих. Торпедные атаки продолжались, отчаянные маневры гибнущего корабля приводили лишь к новым повреждениям. Горящий броненосец отстреливался последней оставшейся кормовой пушкой…

Петр резко повернулся к нему. Он снова хотел что-то сказать, когда его буквально сдуло взрывом.

– Нет!

Николай бросился следом. Оба полетели вниз.

И вдруг Николая словно прошило глубокое забытое чувство. Которое возникло и в том роковом бою, когда вокруг кричали люди и падали с гибнущих кораблей.

Он хотел жить. Он вдруг понял, как сильно на самом деле хотел жить! Но должен был всего лишь вспомнить это чувство.

– Миша! – послышался откуда-то сбоку истошный женский крик.

Ледяная вода обожгла разгоряченную кожу, поглотила. Дыхание сорвалось.

При чем здесь Миша? Здесь был только Петр, и Петра нужно спасти во что бы то ни стало. Вот он, совсем близко. Вода потемнела от крови, что вырывалась из огромной раны в боку друга. Петр не мог выжить с такой раной, вдруг осознал Николай. Петр не мог. А он, обожженный, израненный, смог…

Но Петр все смотрел на него и упрямо тянул прежде крепкую, но исхудавшую руку. Николай моргнул, а когда вновь вгляделся в черную ледяную бездну личного ада, то увидел там то, чего здесь быть не должно. Ноги сводило, но он все же дернулся и схватил протянутую бледную ручку – мальчика по имени Миша.

Который точно не должен был сегодня погибнуть. Который беспомощно размахивал второй рукой, зацепившись одеждой за утопленную корягу.

Екатерина металась у берега уже по пояс в ледяной воде, и на ее крики от дома спешил конюх, бросив всякие дела.

– Миша!! Мишенька!

Она отбросила меховую накидку в воду. Длинное платье вспучилось пузырем.

– Сорвался… сорвался с обрыва, – Екатерина хрипела, коченея в ледяной воде. – Говорила не бегать з-здесь… Мишенька, сыночек…

Из глубины поднялось облако пузырей.

Подоспел конюх. Он схватил рыдающую женщину и потащил к берегу. Она попыталась оттолкнуть его, но силы оставляли.

Она упала в воду.

Но, когда на поверхность вынырнули двое, засмеялась сквозь слезы.

Дмитрий Володихин

Рождественская сказка

У берега холодного моря стоял город. В этом городе, на окраине, поселилась семья: отец, мать и их дети – братик с сестричкой. Старый дом казался детям очень большим, словно дворец. Они облазили подвалы, чердак, все каморки и кладовки, сарай во дворе и даже древний пересохший колодец на задворках, посреди пустыря. Еще их водили гулять в парк, а мальчика – в школу. Девочка была столь хрупкого здоровья, что учителей приглашали к ней домой. Это был белый книжный цветок…

Случилось так, что родители обеднели. На столе почти перестало появляться мясо, а на праздники больше не забредали торты со сливочным кремом. Зато мама готовила чудесные пироги, а папа ухитрялся делать так, чтобы учителя все-таки приходили к девочке на дом.

В тот год зима началась рано, ударили жестокие морозы, на море начались бури. Родители ходили по дому с печальными лицами. Конечно, с детьми они вели добрые и веселые разговоры. Но братик с сестричкой были сообразительными, и они поняли, что в доме кончаются дрова и скоро тепла совсем не станет. Под Рождество родители перестали вести веселые беседы. Печку теперь топили скудно, и холод поплыл по дому, заползая во все углы, запуская щупальца под одеяла…

В ночь на Рождество праздник вышел очень скромным, но родители все-таки подарили девочке сказочную раковину со дна морского и два пряника, а мальчику – книжку про корабли и море.

Когда все разошлись, девочка никак не могла заснуть. Она ежилась от холода, обнимала себя, даже тихонько напевала, чтобы не было так грустно… Только-только она начала задремывать, как мальчик разбудил ее.

– Вставай, соня! Ты мне понадобишься.

– Еще чего. Я сейчас начну плакать, мама придет и накажет тебя, что ты меня разбудил. Почему ты такой злой?

– А я говорю, вставай! Нам надо спасти маму с папой.

– Как это спасти? От чего это их надо спасать? Они же большие.

– От холода, балда. Сегодня в печку бросили последние дрова. Если завтра дров не будет, то либо мы тут все позамерзнем, либо останемся без дома.

– Без до-ома?

– Вот дурища! Конечно, без дома. Я слышал, как папа сказал: «Марта, придется дом продать. Поживем пока у родни…»

– Сам ты дурак. А я-то умная.

– Ладно. Раз умная, смекай. Неделю назад рядом с гаванью, там, где маяк, разбился купеческий корабль. Все говорили: сокровища! сокровища! А сокровищ никаких не нашли. Знаешь, почему их не нашли?

– Ну? – У девочки широко раскрылись глаза. Спать ей больше не хотелось. Ведь речь пошла о настоящих сокровищах! О драгоценных сверкающих камушках, как у мамы на колечке… которое куда-то пропало…

– Вот и ну. Я читал книжку. Там сказано, что в таких кораблях под капитанской каютой устраивают тайник. Я знаю, где он должен быть. Мы пойдем туда и заберем все золото прямо сейчас.

– Зо-олото? Там камушки…

– Молчи уже. Какие камушки на корабле? Там золото и серебро. Много монет.

– У-у… Монетки не интересно. Я их много видела. Они красивенькие, но камушки лучше.

– Вот глупыха! Монетки ей не нужны! Мы тебе на эти монетки купим новое платье. Понятно?

– Платье хорошо… с бантом.

– Будет тебе с бантом.

– И с лентами!

– Будут тебе и ленты.

– И муфту хочу, чтоб руки греть.

– Будет и муфта, а теперь хватит болтать. Нам нужно очень много золота, чтобы купить вдоволь дров, да еще выкупить мамино колечко и папин камзол.

– Колечко мамино… а оно… коле-ечко… – Девочка уже подумывала, что самое время немного поплакать, но потом сообразила, что рядом один только братик, а на него никакие слезы не действуют. У! Он как камень.

– Точно. И колечко и еще много всякой всячины. И подзорную трубу кое-кому.

– Кому-у?

– Не важно. Нам надо очень много золота. Поэтому я возьму большой мешок, а ты еще маленький мешочек. Так больше уместится. Давай-ка одевайся быстрее.

Девочка выскочила из-под одеяла, быстро поменяла зеленую пижамку на теплые чулки, платье, кофту, толстые шерстяные носки и башмаки. Потом подумала и сунула в карман пряник. Еще подумала и сунула в карман второй пряник.

Мальчик показал ей стеклянный фонарь со свечой внутри, огниво, масленку и маленький ломик.

– Смотри-ка, я как надо подготовился. Держи мешки, малявка. Пойдем.

Они прокрались мимо дверей родительской комнаты, спугнули кота, погладили кота, спустились ко входной двери. Тут мальчик вынул масленку и густо вымазал петли маслом, чтобы не скрипели. Он осторожно открыл дверь, и в лицо ему ударили вьюжные заряды. Ох, когда дети увидели, как метет за дверью, они здорово испугались.

– Ты вся дрожишь, трусиха! Не бойся, я же с тобой. Чего тебе бояться? И потом я молился, значит, святой Николай нас защитит от чего хочешь. Ну, и еще поможет золото сыскать. Ясно тебе?

– Я не трусиха. Ты сам трусих, – обиженная сестрица толкнула брата локтем под бок.

В другой раз он хорошенько смазал бы ей по затылку, но сейчас решил, что лучше им обойтись без драки. Во-первых, ему требовалась помощница. Во-вторых, глупыха непременно заревет и переполошит весь дом. А смазать по затылку можно будет и потом, когда они вернутся с двумя мешками золота. Он просто зажег толстую свечу в фонаре и вышел на улицу. Сестра последовала за ним.

Они побрели по заснеженной улице бок о бок. Мальчик выставил фонарь перед собой. Но вьюга и ночная муть не давали им различить дорогу даже на десять шагов перед собой…

От окраины до маяка – две мили.

Дети шли и шли, шли и шли, шли и шли. Девочка ужасно устала, она тихонько поскуливала, но это была очень упрямая девочка. Ей бы в самый раз – зареветь, однако она закусила губу и шагала, не пуская слезы наружу.

Вьюга кончилась, когда они были на полпути до маячного мыса. Девочке хотелось лизнуть сахарные хлопья, падавшие с неба: ей казалось, что они сладкие. Мама, правда, говорила, что не надо так делать – можно простудиться. И девочка не решалась ее ослушаться. А потом белые шмели перестали кружиться вокруг ее лица. Сейчас же ударил мороз, и девочка ужасно замерзла. Она снимала варежки, дула на пальцы, шлепала себя по щекам, терла нос, подпрыгивала. А пальцам, щекам, носу и ступням все равно было очень холодно. Потом мальчик снял теплый плащ и надел его сестре на плечи. Ей ненадолго стало теплее. А ему сделалось жутко холодно. Он даже подумал: не вернуться ли? Однако теперь им оставалось совсем немного, а значит, ему, как и всякому взрослому человеку, следовало довести дело до конца…

Мимо проплывали дома с темными окнами. Горожане напраздновались вдоволь и теперь видели десятый сон. Лишь две маленькие фигурки медленно прокладывали путь по сугробам.

– Все, малявка, пришли. Видишь корабль?

Деревянная туша распласталась на берегу. Мачты давно спилили и растащили на дрова. Поэтому в лунном свете корабль выглядел как кит, выбросившийся на сушу.

Девочка кивнула. Она не хотела говорить – пришлось бы глотать ртом промерзший воздух…

В борту корабля горожане проделали огромную брешь, когда вытаскивали оттуда груз. Брат с сестрой забрались через брешь в трюм. Мальчик поплутал по развалинам корабля и нашел, наконец, капитанскую каюту.

– Теперь постой тихо и подожди. Мы добрались до нашего золота. Слышишь ты? Платье тебе с бантом?

– И с лентами тоже.

– Хоть с хвостом. Будет тебе платье. Потому что мы теперь – богачи.

Мальчик принялся выстукивать стены, негромко бормоча:

– …и лодку. И теплую шляпу для папы… и… и… здесь?.. нет, не здесь… и… что ты там хотела? шарфик?

– Муфту же!

– …да хотя бы и муфту… да… и кукол, сколько захочешь…

– Фи! Я уже взрослая. Забери себе своих кукол!

– Ладно-ладно, чего захочешь, того и… похоже что… похоже?.. нет. И… мне тоже… большой охотничий нож… такой, чтоб лезвие звенело, когда по нему щелкнешь… да?

– Ну да… – вяло ответила сестрица. Она перестала чувствовать ноги ниже колен.

– О! Да? Точно! Вот здесь. Хо-хо!

Мальчик принялся работать ломиком, разбивая доски и выдергивая их из стены. Крак! Отскочила небольшая деревянная крышка.

– Ух ты!

Девочка сделала два шага на негнущихся ногах.

– Гляди-ка, малявка! Я нашел, я нашел это!

Брат засунул руку внутрь стены, пошарил там, а сестра, не удержавшись, зевнула так, как благовоспитанным девочкам зевать не положено. Так коты зевают, и у них кончик языка кверху при этом загибается, а девочки так не зевают, если они не какие-нибудь бродяжки.

– Слушай… тут… пусто… Бумаги какие-то, разная дрянь, трубка и… о! Нет, всего одна…

Он вытащил единственную серебряную монетку.

– Что, теперь не будет ни дров, ни ле-енточек?

Она опять зевнула, и опять очень невежливо.

– Точно. Ты… извини меня, глупыха…

Она села на пол и прислонилась к стене.

– Братик-братик… я так устала… ой. До чего же я устала. Мне надо посидеть, иначе ножки меня не понесут домой…

– Я… тоже устал… надо… посидеть малехо.

Он сел рядом с ней.

Девочка вынула пряник и дала ему. Пряник пропал в один миг. Она вздохнула, достала второй пряник, откусила два кусочка и остаток тоже дала брату. Остаток прожил недолгую жизнь.

– Знаешь что?

– Что?

– Я тебя назад на плечах снесу. Ясно тебе? Я сильный. Только вот… надо отдохнуть.

И они задремали.

Мальчик сопротивлялся сну. Он даже почти поднялся. Он даже начал расталкивать девочку:

– Поднимайся, глупыха! Да поднимайся же, пропадем тут с тобой!

Голова у нее болталась, глаза раскрывались разок-другой, но сон никак не отступал. В отчаянии он крикнул:

– Дура! Замерзнем же!

Но девочка так и не просыпалась. И у него не осталось сил, чтобы встать. Тогда он завопил в темноту:

– Помогите же нам! Помоги-ите!

Вдруг на корабле стало светлее. Нет, не так. Стало светло, как днем. От этого дрема вмиг слетела с девочки, а мальчик закрыл глаза руками – глазам было больно. Сестрица потянулась и вдруг ойкнула.

– Гляди! – принялась она тормошить брата, – Гляди, там ангел!

– Как-кой еще ангел? Обалдела?

– А такой! С крыльями!

Брат отвел руку и увидел: в трех шагах от них стояла худенькая девушка без грудей и с крыльями. Девушка улыбалась.

– Не бойтесь!

Она говорила очень ласково.

– Теперь в вашем доме всегда будет тепло. Вот, возьмите!

Она протянула им открытую шкатулку. Там лежало длинное красивое перо из ангельского крыла, испускавшее язычки пламени. От этого огонька сделалось теплее.

– Это пламя греет, но не жжется. И его будете видеть только вы. Храните его, и пока вы любите друг друга, в вашем доме всегда будет тепло.

С этими словами крылатая девушка стала исчезать. Мальчик крикнул:

– А за что это нам? Что с нас взамен?!

– За веру, надежду и любовь…

Девушка растворилась в воздухе. А дети… тут же уснули.

* * *

Проснулись они оба в своих кроватях. Вернее, первой проснулась девочка, а когда мальчик открыл глаза, она уже стояла посреди комнаты с пером в руках и глядела, как зачарованная, на ангельское пламя.

В доме было тепло. Очень тепло. Изразцы на печке накалились от жара.

Папа потом сказал, что кто-то, бог весть кто, ночью привез им дрова и выгрузил прямо во дворе. Так много дров! Нашелся же добрый человек…

Юлиана Лебединская

Подковка для кузнеца

Прохор, 1786 год и ранее

Хмур да нелюдим был кузнец Прохор.

Другой раз и словом с тобой не обмолвится. Только выслушает, чего сделать надо – подковы новые, замок дверной али ножик, а то и саблю – кивнет да в кузню свою спрячется, что в нору.

Только головами качали люди, на нелюдимого глядя. И все же – снова и снова к нему шли, уж больно хорош был кузнец в своем деле.

А девицы на выданье – те и вовсе глазами стреляли изо всех своих девичьих сил. Да вздыхали томно.

Хорош был кузнец собою, ох как хорош. Косая сажень в плечах, волосы – что смоль, блестящие, взор темных очей – остр и загадочен.

Да только не замечал кузнец ни ахов с охами девичьих, ни взглядов зовущих.

Ничего не видел кузнец Прохор перед собою с той поры, как переехал из владений мелкого помещика Коробейникова под Петербургом в только-только зарождающийся город Херсон. Со всех уголков России-матушки собирал тогда князь Потемкин людей, чтобы земли необжитые заселить. Да города новые возвести на радость императрице Екатерине и всему народу русскому.

А Прохору все одно деваться некуда было. Хотел грешным делом даже в прорубь вниз головою, да остановило что-то… Одумался. Напомнил себе, что люди нужны в Новороссийском крае. Что давно уже хотел туда податься. Вот и пришло время. Отечеству послужить – кузнец-то городу завсегда пригодится! Он так и Глафире говорил… А прорубь годная, ежели что, и в Херсоне найдется.

Впрочем, потихоньку перестало тянуть в прорубь-то. Работы на новом месте было невпроворот, некогда о глупостях думать.

Всякие заказы брал кузнец, никому не отказывал, без устали молотил по наковальне молотом. День и ночь звон стоял. Прохор и избу свою рядом с кузней поставил, чтобы не ходить далеко. Люди только удивлялись: когда спать и есть успевает?

– Видать, с нечистою силою знается, – шептали одни, крестились, да дочек от глаз кузнеца прятали.

– Отстаньте вы от человека, – говорили вторые, что поумнее будут. – Никому не ведомо, что другой за плечами носит. Что в прошлом у него осталось.

Да тоже дочкам наказывали, чтобы перед кузнею почем зря не крутились.

А кузнец, как говорилось уже, на дочек и не глядел. За семь лет ни одна девица-красавица не приглянулась нелюдимому Прохору. Потихоньку и барышни бросили это дело безнадежное, да перестали мимо кузни прохаживаться.

Прохор и этого не заметил.

Лишь иногда наведывалась к нему вдова моряка погибшего, Настасья Ивановна, что лавку неподалеку от кузни держала. Зачем-то угощения приносила. С разговорами, впрочем, не лезла, ресницами, как дурочка, не хлопала, и то хорошо.

Он и вдову едва замечал. Ни к чему ему ни вдова молодая, ни другие девицы на выданье.

Была с ним рядом та, что свет белый заслонила, хотя и не ведал о том никто. Никому, кроме него, не видимая. Лицом немного на Глафиру коварную похожая, да душою другая совсем.

Та, что у проруби возникла из ниоткуда, среди зимы в один сарафан зеленый одетая да туфельки легкие. Волосы в косу толстую заплетены с одной лишь лентою. А на груди – подковка серебряная, вроде украшения. Он такую выковать может.

«Дивная какая-то девица», – успел подумать Прохор. А она руки его коснулась.

И три слова всего промолвила.

«Забудь. Прости. Живи».

Яков Александрович, 1786 год и ранее

Временами жалел купец петербуржский, Яков Александрович Березов, владелец обувных лавок, что воспитан он таким порядочным да богобоязненным.

Обучи его матушка с батюшкой иначе, давно бы уже выгнал мальца со двора. И пусть бы шел куда пожелает. Да хоть к родне своей по матери. Отчего не забрали себе на воспитание? Спихнули на него, благочестивого купца, и девку свою порченую, и отродие ее.

Ни на миг не поверил купец, что мальчишка – его кровей. Едва увидел только, сердце екнуло: не мой.

Отродясь в их роду таких черных кудрей не водилось. И глаз темных, бесовских таких не было. Да и сама Глафира – с косою каштановой, что на солнце горит, переливается. С глазами голубыми… Была.

Эх, Глафира, Глафира, краса-девица кровей благородных. Сколько парней за тобой увивалось? Сама статная, поступь легкая, коса длинная, в очах искорки озорные скачут.

И зачем только отцы Якова и Глафиры дружны были? Зачем обещали детей с малых лет друг другу? Породниться с дворянскою фамилией, пусть даже не титулованной, хотелось батюшке, тьфу…

А сам-то Яков зачем засматривался на Глафиру?

Она же совсем в другую сторону глядела…

Да не желал тогда ничего слушать молодой купец Яков. Не верил слухам досужим, не хотел верить…

Взял Глафиру в законные супруги, хотя и твердили ему со всех сторон всякое. Сама же Глафира и накричала с три короба… И ей не поверил. Решил, что по глупости на себя наговаривает. К тому же приумолкла она потом. Хорошею женою прикидывалась.

Но, когда спустя лишь полгода после свадьбы схватки у нее начались, нехорошо на душе у Якова стало. А уж как сына увидел… Обычно дети светловолосыми да светлоглазыми на свет появляются, а этот – сразу себя показал. Темными очами на Якова – зырк, аж мороз по коже.

Кулаки сжались, бросился он к Глафире-обманщице, едва от бремени разрешившейся…

Да не довелось ему спросить с жены за обман, вытрясти правду. Ослабела Глафира дюже после родов. Еле дышала. Да так и не стало ей лучше. За три дня сгорела вся.

– Не бросай сына, – только и сказала напоследок. – Не бросай Никитку.

И ушла навеки, с подкидышем его оставив.

Не бросил он мальчишку. Боялся Бога прогневить. Да и потом, отказаться от ребенка, значит – окончательно позор свой признать. К тому же матушка его, Агафья Петровна, вдруг возлюбила мальчонку.

– Плевать, – говорит, – чей он по крови. Он – мой внук!

Ну, внук так внук.

Сам он Никиту сыном не назвал. Пока мал был, возилась с ним Агафья Петровна, кормилицу нашла, тетешкалась с ним без конца. А как четвертый год мальцу исполнился, покинула этот мир и бабушка его вслед за матерью.

А Яков Александрович не сумел себя пересилить. Подрос Никита, еще сильнее обозначилось, что не славного он рода Березовых. Каждый раз, что он видел сына Глафиры, играла в нем обида жгучая.

Хотел вернуть мальчишку родному деду, отцу Глафиры. Так Василий Олегович после кончины дочери с горя на военную службу подался заново. Матушки ее давно уже в живых не было. А другой родне это дитя и вовсе не надобно было.

Отец Якова к «внуку» тоже всегда равнодушен был. На возню с ним жены смотрел сквозь пальцы. Да и он все больше в разъездах был, магазины иногородние проверял. Задерживался там подолгу. Уж точно не до приблудного мальчишки было деду.

В конце концов сослал Яков Александрович Никиту в торговую лавку, мальчиком на побегушках. Так и рос малец неприкаянный и неблагодарный. Уже как его уму-разуму ни учили, не хотел порядочным человеком становиться. Только и думал, как бы пакость какую учинить.

Во всяком случае, купец Яков Александрович не сомневался, что все беды в его доме и лавке – именно из-за Никиты.

Мелочь по прилавку рассыпалась – байстрюк под ногами крутился.

Покупатели недовольны – нерасторопен подкидыш, туфельки вовремя не поднес.

Грязно в лавке – не подмел вовремя Никита, хотя и велено ему было.

Хворь неведомая в доме началась? Так отродье Глафирино первое и заболело!

Дождаться не мог Яков Александрович, когда подрастет уже бестия, и можно будет на военную службу отправить. Не наследником же семейного дела ему становиться? Обойдется! Да и не проявляет он особого таланта в торговле… В армию, с глаз долой. И – хоть Отечеству послужит. Да пользу принесет какую-то.

А на днях – пропал Никитка.

Исчез из лавки – и не видел его никто. И при этом не пропало ничего из товара или из кассы – проверили.

И отчего-то никак решить не мог Яков Александрович: радоваться ему или огорчаться?

Никита, 1786 год, начало декабря

Кто он? Зачем он? Почему? Не знал того Никитка.

Пока жива была бабушка Агафья, не думал он о таком. Тогда Никиту любили. Наряжали красиво. Кормили вкусно. И жил он в доме, как свой.

Все это уже смутно помнил Никитка. Но – помнил. Тепло бабушкиных рук помнил. Улыбку ее. И как обнимала…

А теперь – либо пинают его, либо не замечают вовсе, да еще и словами гадкими обзываются.

Чего только не наслушался о себе Никита за минувшие три года. И байстрюк он, и приблуда с подкидышем, и неслух, и неуч…

А как тут «учем» быть, когда учить-то тебя никто и не хочет? Что ни спроси: «Почему?» или «Как?» – в ответ только: «Умолкни», «Под ногами не крутись» да «Делай, что велено, а не болтай попусту!».

Никак в толк не мог взять Никитка, в чем он провинился? Чем купца уважаемого, Якова Александровича, прогневил? Который ему то ли отец, то ли не пойми кто.

Люди разное болтают. А сам Яков Александрович любви отцовской уж точно не выказывает, хоть вроде как отцом ему и приходится…

Что-то не заладилось у них с матушкой Никиты – вот, что сумел он понять. А потом она и вовсе померла, не успев Никитку и на руках подержать толком.

Так разве ж он в том повинен?

Отчего на него и не смотрят даже, словно пустое место он? Из уютной детской, в темную комнату под чердаком переселили. Есть лишь на кухню иди, тогда как вся семья в столовой собирается на обеды-ужины.

Никитка помнил, как они с бабушкой Агафьей в столовой трапезничали. Огромная такая столовая! И стол длиннющий. И блюдца фарфоровые…

И детскую хорошо помнил. Была там кровать с разноцветным одеялом, и подушки самой бабушкой вышитые, и столик, на котором игрушки стояли. И все это исчезло из жизни его в одно мгновенье.

Чем провинился он?

Вчерашняя история стала последнею каплей.

Пожаловала в лавку барышня расфуфыренная – сапожки купить. И послали Никитку ей угождать, подносить, что надо. Да очень уж привередливая барышня оказалась. Эти ей слишком высоки, те слишком широки, эти синие, а она красные хотела. А вот эти красные, да не такие… Нужны другие красные, вы что, не понимаете? И вообще – хочу зеленые! Одним словом, так и не купила ничего барышня. Еще и высказалась недовольно: мол, что за лавка у вас, ничего подходящего не сыщешь!

А Никитка за это подзатыльник получил. От Якова Александровича, который как раз в лавку явился да возмущения барышни услышал. Аж отлетел Никитка к стене от подзатыльника. Да и бог бы с ним, не в первый раз. Но, еще не успев уйти в подсобные комнаты, услышал он за спиной…

– Нет, не Березовых кровь в нем. Не наша. Давно это понятно было, но с каждым днем все яснее становится. За что Господь Бог покарал меня? За что повесил на шею чужого сына? В чем я провинился, Господи?

И такая горечь звучала в голосе Якова Александровича, то ли отца, то ли не отца его, что и Никитке стало вдвое горше.

Почувствовал он себя камнем на шее у порядочных людей. Ненужным и бесполезным.

И решил он тогда: «Хватит!»

Нет силы больше терпеть жизнь такую. Пойдет он куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. И пусть тяжко будет, все лучше, чем здесь. Где не понятно совсем: кто ты, зачем ты и почему?

Ушел Никита в подсобку, натянул тулуп свой, шапку, а сапожки уже были на ногах. Краюху хлеба завалявшуюся прихватил. Да и вылез в окошко на задний двор лавки, чтобы никто его не заприметил.

Стояло начало декабря, и снег валил вовсю, заметая следы мальчишки. Долго бродил он по улицам Петербурга, пока на окраину не вышел. И – оказался в чистом поле. Давно стемнело уже. Ветер завывал, снег падал большими хлопьями, на лицо, на глаза, мешая смотреть.

И есть хотелось.

Сгрыз хлебную краюху Никита да по сторонам огляделся.

Куда идти? Где ночевать ему? Не посреди же зимней стужи? Может, назад вернуться? Ну, высекут, наверное, но зато в тепло пустят и покормят. А может, и не заметят даже, что не было его. Он-то сбег уже под вечер…

Но в какую сторону возвращаться, Никитка тоже не знал. И спросить не у кого. Он поначалу нарочно от дороги подальше отошел, чтобы не поймали. А теперь и не знал уже, где дорога…

Сел он на снег и заскулил тихонько, от холода да отчаяния.

– Ну, и чего мы воем? – раздался над ухом голос скрипучий и насмешливый, но при этом – не злой совсем.

Поднял Никитка взгляд и увидел старика перед собой – седого с белой бородой и глазами добрыми. Одет был старик в белую рубаху длинную и подпоясанную, штаны да лапти. Никакого тулупа или сапог.

«И как ему не холодно?» – подумал Никита.

– Замерз, небось? – спросил тем временем старик.

– Угу, – кивнул Никита, стуча зубами. – А вам н-не холод-дно?

– Меня любовь греет, – улыбнулся старик и коснулся рукой серебряной подковки, что была у него за пояс заткнута.

– Любо-о-овь, – протянул Никитка, и показалось, что самому теплее вдруг стало.

– Она самая. Многих людей она согреть может, да только не все желают того… А ты куда путь держишь?

– Да я и сам не знаю, – пригорюнился Никитка. – Только назад не хочу.

– А что же там, позади, такого страшного?

– Да так… – буркнул Никита и внезапно для себя стал рассказывать старику про жизнь свою.

Про матушку, которую и не помнит даже, но которая батюшку чем-то прогневила. Про бабушку Агафью, которая одна на всем белом свете его любила. А когда не стало ее, батюшка пуще прежнего прогневился, и оказалось уже, что и не батюшка он вовсе… Про тяжкую долю мальчишки на побегушках в лавке, которого все только пинают да подзатыльники отвешивают.

Про то, что ушел за судьбой лучшею, а где искать-то ее – и не знает.

А между тем, вьюга словно бы отступила от старика с мальчиком. И пальцы у Никиты перестали неметь от холода. И зубы уже не стучали.

– Помню я матушку твою, и отца тоже… – пробормотал старик.

– Вы знали их?!

– Многих я знал. Да не все со мною знаться хотели. Ты, вот что… В Петербург точно возвращаться не хочешь?

Никита замотал головой.

– Тогда со мной пойдем.

– А куда вы идете, дедушка?

– В город новый, недавно построенный. Там каждому место найдется. Про князя Потемкина слыхал?

Никита неуверенно кивнул. Слышал он эту фамилию, разумеется. Часто в лавке о нем говорили. Кем-то навроде царя был Потемкин при императрице великой Екатерине, во всяком случае, так Никите казалось. И делал князь многое… Всего не упомнишь.

– Вот. Построил он города там, где раньше лишь Дикое Поле было. Заселил его людьми со всей России-матушки. И жизнь там кипит теперь ключом.

– И мне туда можно? – спросил Никита.

– Можно. Конечно, можно, – старик потрепал мальчика по плечу и за руку взял.

Шли они сквозь вьюгу, по полям и лесам, по городам и селам. Когда уставал Никита, нес его на руках старик. И сквозь дрему казалось мальчишке, что летят они по воздуху. Что один шаг – как двадцать у них получается. А потом просыпался он, и снова они шли. Иногда стучались в дом какой, погреться да перекусить. И очень удивляло Никиту, что не отказывали им. Пускали и кормили.

И через какое-то время вышли они на дорогу и увидели впереди город-крепость, глубоким рвом окруженный.

– Тут мы и расстанемся с тобою, – сказал старик Никите. – Дальше другие тебя повезут.

– Повезут? Кто? – опешил Никита.

– Увидишь. Вот, держи, – старик вытащил из-за пояса серебряную подковку и Никите протянул. – Не потеряй ее. Пусть обо мне напоминает.

Никита сжал в руках подковку, растерянно глядя то на нее, то на старика.

И тут же раздался стук копыт…

Светлейший князь Потемкин, 1786 год, декабрь

Его светлость князь Григорий Потемкин объезжал владения свои Новороссийские. По десятому разу проверял, чтобы все как положено было. Чтобы всем осталась довольна матушка Екатерина, императрица любимая.

Уже в начале года грядущего собирается она пожаловать во владения новые свои. Новороссийские. Посмотреть города, крепости да села, князем возведенные, для нее и всего народа русского.

И вот сейчас, уставший, но довольный возвращался князь из Перекопа в Херсон. Бодро скользила по снегу карета, на полозья поставленная да в четверку лошадей запряженная. Как вдруг увидел князь, что стоит кто-то на заснеженной пустынной дороге.

– Ну-ка, останови, любезный, – крикнул он кучеру.

Остановилась карета, и увидел Григорий Потемкин старца дивного в одеждах белых да простых. И словно бы свет мягкий исходил от старца. Потому не сразу заметил князь мальчишку уставшего.

Поклонился ему в пояс старец да заговорил:

– Не откажи, князь-батюшка, в помощи. Совсем мы в дороге из сил выбились. Малец, того и гляди, заснет на ходу. Подбрось до Херсона, бога ради, – и в глаза посмотрел пристально. Красноречиво очень посмотрел.

– Что ж, садитесь, – кивнул князь и обернулся на секунду назад, подвинуться желая.

А когда снова взглянул на дорогу, одного лишь мальчика в снегу увидел.

– Где спутник твой? – тихо спросил он у ребенка.

Мальчик заозирался растерянно, а потом в испуге на князя уставился, серебряную подковку к груди прижимая.

Князь же из кареты выбрался, всмотрелся в снег падающий. Вспомнил взгляд старческий, который больше слов сказал. Вспомнил, как поклонился ему старец.

– Впору мне было кланяться, – пробормотал задумчиво. – Садись, – это уже мальцу. – Довезу, куда надо.

И в карету помог забраться, пока не дал стрекача мальчишка. А судя по виду – именно это он и собирался сделать.

– Зовут-то тебя как? – спросил князь, когда тронулась карета.

– Н-Никитой, ваша светлость, – выдавил мальчишка.

– А путь куда держишь?

Никита плечами пожал и вдруг заплакал.

– Ну, ну, ты чего это? – князь встряхнул его за плечо. – Мужчины не плачут. Что стряслось у тебя? Рассказывай.

– Не знаю, куда путь… – всхлипнул мальчик. – У меня – никого больше… Ни мамы, ни отца. И старик меня бросил…

– Не плачь. Не простой это был старик. Найдется тебе место.

А мальчишка вдруг затих, к княжескому плечу прислонился. И заснул. Впервые за долгие дни – спокойным сном.

А вскоре карета в Херсон вкатилась. Да лошадь вдруг захромала…

Глафира Васильевна и Василий Олегович, 1779 год, январь

Лошадь неподкованная, кузнецом забытая, всхрапывала за крохотным окном кузни. Да никто внимания на нее не обращал.

– Давай убежим! – Прохор сжал девичьи ладони, прижал к груди своей. – Не могу я без тебя, жизни нет…

Глафира глаза отвела, на стол с инструментами мудреными скромно уставилась.

А у самой щеки пылают, сердце в груди колотится. И дело вовсе не в том, что жарко в кузне, хотя мороз на улице. Так жарко, что даже шубку короткую расстегнула. Но не только в распаленном огне дело…

Представила она на секундочку, что жить будет с любимым. С тем, кого сама себе выбрала горячим летом еще. Многие девицы на молодого задорного кузнеца заглядывались, когда привел его батюшка в поместье. Очень уж оружие любил батюшка всякое, еще с военных лет. За военную службу и вошел он в дворянское сословие.

И кузнеца взял в усадьбу, чтобы, стало быть, всякие сабли и кинжалы ему новые ковал, за старыми приглядывал. Да и вообще за хозяйством следил, которое по его части – за канделябрами и люстрами, сбруями и подковами и прочим кованым добром.

Ну и если кому из селян услуги кузнеца нужны были, разумеется, тоже к Прохору шли.

И немало мамаш уже косились на красавца-кузнеца, как на зятя будущего.

Но всех их Глафира отвадила, когда на народное гуляние летом ускользнула втайне от батюшки, в простое платье одевшись… С той поры не глядит ни на кого больше кузнец.

И он ей в сердце запал с первого взгляда.

Но поди ж ты объясни это батюшке. Сыну купца Глафира давно обещана. Не знатен купец, да богат. А они хоть и не бедствуют, но и в роскоши не купаются.

А кузнец – не богат и не знатен, да люб ей, других не надо!

– Я поговорю с батюшкой, – тихо сказала она. – Он разгневается, конечно, но поймет и простит. Любит он меня сильно. Надо только время подходящее найти. Я поговорю. Не надо бежать… Да и куда бежать-то?

– Да куда хочешь! Князь Потемкин, вон, народ созывает земли новые осваивать. А кузнец завсегда понадобится!

– А я… Я что там делать буду?

– Найдем тебе работу!

– Работу? – надула губки Глафира. Бежать куда-либо окончательно перехотелось. – Давай, душа моя, я лучше с батюшкой поговорю. Он поймет. Он добрый да отходчивый.

– Дождаться не могу, чтобы ты насовсем моею стала, – ухватил ее Прохор в охапку, к себе прижал.

– Да я и так твоя уже. С лета. Да только…

– Да только не отдам я тебя никому!

И рывком к себе прижал, поцеловал в губы.

И вдруг – стукнуло что-то за окном. Лошадь всхрапнула пуще обычного. Затихли влюбленные, застыли, пошевелиться боясь. Потом потихоньку подошла к узкому окошку Глафира.

– Тетка моя, сестра батюшкина. Гостит у нас сейчас, – ахнула, юбки оправляя. – Такая сплетница… Неужели видела?

– Да что в это окно увидеть можно? – хохотнул Прохор. – Сюда же и воробей не поместится. Нельзя в кузне больших окон…

– Зачем она вообще здесь ходила? Что забыла в кузне? – Глафира лихорадочно застегивала шубку да платок на голове поправляла. – Пора мне. Прощай, Прохор.

И за порог кузни выскочила…

…А дома встретил дочку Василий Олегович, злой, как стая псов голодных. Уже пару раз за последние полгода пытались ему намеки непристойные делать про дочку его и того, кого полюбил, как сына.

Велел он сечь сплетников за подобные разговоры на конюшне. Но все же поглядывал, чем Глафира его занята? А чем? За книгами сидит, за вышивкой… С женихом всегда мила. Врут всё сплетники!

Да вот только сейчас уже сестра его, Зинаида Олеговна, о том же рассказала. Целовались в кузне бесстыдно. А кузнец еще и юбки Глафирины задирал. И в глазах его темных – огонь бесовской плясал. Даже перекрестилась Зинаида. «Так и горел. Так и пылал. Огонь», – говорит.

– А потом что? – подступил к сестре Василий.

– А потом ушла я, – развела руками Зинаида. – Лошадь там топталась у кузни, копытом стукнула, свалила что-то. Они заподозрили неладное.

А тут и сама Глафира домой явилась. Глаза испуганные, щеки красные…

– Правду люди говорят? – накинулся Василий Олегович на дочь, навстречу ей выйдя. – Отвечай! В глаза смотри!

– О… О чем говорят? – захлопала ресницами Глафира. А сама куда-то на потолок уставилась.

– О том, что перед кузнецом нашим юбки задираешь!

– Нет! Батюшка, я не задирала…

– Видели вас в кузне! И до этого болтали, а я не слушал…

– Я… Нет! Насочиняла все тетушка Зинаида. Вечно она небылицы придумывает. Батюшка, я не виновата ни в чем!

– Насочиняла? А я разве про тетку твою хоть слово сказал? С чего ты про нее вспомнила? Не потому ли, что она вас с кузнецом застукала? Отвечай, было у вас с ним что-то?

И кулаки грозно сжал…

…Глафира жадно глотала воздух, не зная, что сказать. Нет, не врала она Прохору. Хотела во всем признаться батюшке, да не так. Думала, сама выберет время и все расскажет, когда в добром настроении отец будет. А сейчас… Только что огнем не дышал Василий Олегович. Того и гляди, в монастырь сошлет дочку непокорную. Или плетью высечет. Или – плетью, а потом – в монастырь. Вон, подружку ее, Матрену, летом в монастырь-то и отправили… И с ужасом вдруг представила себя Глафира в платье монашки.

– Так что ты молчишь?! – рявкнул отец.

– Я… Я… Я не…

«Не хочу в монастырь!»

– Было что-то или нет? Говори!

– Я… Прости меня, батюшка. Было! – Глафира разрыдалась. В ноги бухнулась. – Но я не виновата! Я просто… Я боялась. Я не хотела! Я… Он… Он…

– Пошиб тебя? Снасильничал? Принудил? Говори!

Только сильнее разрыдалась в ответ Глафира. Слова больше не смогла вымолвить. Сам отец додумал все несказанное…

…Вскоре привели в дом и кузнеца Прохора.

– Ты посмел над дочерью моей снасильничать?! – орал на него Василий Олегович в гостиной своей.

Глафира у окна сидела, прямая, как палка, и падающие снежинки разглядывала.

– Что?.. – Прохор ушам своим не верил. – Да сама она… По любви. Пожениться мы хотели. С вашего благословения… Глафира, скажи!

Глафира еще старательнее на снег за окном уставилась.

Стыдно было любимому в глаза посмотреть. А еще страшнее – батюшке правду сказать, в грехе великом сознаться. О том, что против слова его пошла. Да еще и при слугах, на шум сбежавшихся и за дверью наверняка прислушивающихся.

Молчала Глафира, только щеки все сильнее пылали. Да слезы горькие текли по ним.

– Под суд пойдешь! Запереть его до утра! – рявкнул Василий Олегович, открывая двери. – Завтра полицейского позову.

И заперли Прохора в сарае, для надежности еще и связав. И слушать даже не стали. Да он и не говорил ничего. Толку-то? Его уже приговорили…

Лишь взгляд последний бросил на Глафиру. Такой, что дрожь ее пробрала. Не смерти боялся Прохор, – вот, что читалось в глазах его. А обидно, что любовь его трусливым предательством обернулась.

Едва увели кузнеца, Глафира на диван в гостиной упала да разрыдалась пуще прежнего.

– Ну, ну, ну, успокойся, родная, – гладил ее батюшка по голове, присев рядом. – Получит свое мерзавец. Не плачь… Замуж скоро выйдешь, забудешь все. А его – под суд, на казнь…

– Не виноватый он! – закричала Глафира, сама себя испугав. – Сама я, сама на все согласилась. Люблю я его!

– Ты что же. – опешил Василий Олегович. – Это как же? А что ж молчала?

– Боялась. Прогневить вас боялась, батюшка. Сама не знаю, что нашло на меня со страху…

– А теперь не боишься, значит?

– Не хочу, чтобы его казнили! Не виноватый он! – И правда, девался страх куда-то, как и не было.

Одного теперь страшилась Глафира, чтобы не убили кузнеца из-за трусости да молчаливой лжи ее. Она ведь поначалу от испуга и не подумала, чем обернется для Прохора ее неспособность правду сказать.

– Да как ты… – негодовал тем часом батюшка, на ноги поднимаясь и по комнате вышагивая. – Сама, значит? На честь рода наплевав? Да я ж тебя берег… Да после смерти матушки твоей ты ж для меня… Всем была для меня. И вот так поступила, значит?

– Не отсылайте Прохора на казнь. Не виноват он.

– Не виноват, как же! Он мне как сын был! Я ему дом свой вверил, а он – с дочкою моею спутался. За моею же спиной. Пусть даже и «сама, по доброй воле». Как посмел только? О чем ты думала? Мозги тебе запудрил, да?

– Не пудрил…

– Так, значит, – сказал, руки на груди скрещивая, – замуж пойдешь за жениха своего, Якова, как и решено было.

– А Прохор?!

– В суд подавать на него не буду. Он передо мной повинен, но все же не настолько, – произнес Василий Олегович с облегчением даже некоторым. – Но и в поместье нашем и в окрестностях чтобы духу его не было! Если замечу…

– Батюшка…

– Молчать! – грохнул кулаком по столу отец. – Кузнеца теперь нового искать из-за тебя. А этот-то неплох был… И людям рты затыкать. Эх! В комнате своей сиди и не выходи никуда до самой свадьбы. И попробуй мне хоть что-нибудь сотвори еще.

И вон вышел.

Наутро узнала Глафира, что исчез Прохор…

…Сдержал Василий Олегович слово – не стал предавать суду кузнеца. Но из поместья выставил – в этом тоже не обманул.

Да и для всех в округе так и остался Прохор «совратителем юных девиц, которому в том сила нечистая помогает». Потому-то и не смогла устоять Глафирушка, цветок чистый, не в своем уме была. И еще две крепостные девки нашлись, которые колдовские умения соблазнителя подтвердили. Все ведь знают, что кузнецы с нечистью водятся. И сбежал он из-под замка с помощью чар бесовских. Не сам же Василий Олегович отпустил его среди ночи, нет-нет.

Вот так слугам и домочадцам было велено отвечать всем носам любопытным да языкам злым. Жаль только, что «люди добрые» успели уже насмотреться на всякое. Одни замечали кузнеца с хозяйской дочкой у реки или в лесу гуляющими. Вторые глазели, как вели Прохора к усадьбе Василия Олеговича, а потом – в сарай тащили. Третьи слышали рыдания Глафирины, что по всему поместью разносились. Да и пропажа кузнеца незамеченной не осталась.

И все же, как мог, так и берег честь Глафирину батюшка. Да уповал, что купец Березов от слова своего не откажется и с дворянской фамилией родниться не передумает.

Не передумал купец. Хотя и кривился изрядно от всей этой истории. Может, и разорвал бы помолвку, да уж больно жених по невесте страдал. Людской молве верить отказывался.

Свадьбу с Яковом на весну назначили, вопреки всем традициям. За месяц с небольшим все подготовили, три пота сошло с Василия Олеговича и сестры его Зинаиды. С Глафиры, и правда, теперь глаз не спускали, шагу ступить не давали. К подружкам даже не отпускали. Дождаться не могли, когда под венец пойдет. Чтобы, стало быть, уже супруг за ней следил, а не отец с теткой…

…И такая тоска взяла Глафиру.

Словно в клетке заперли ее. Да почему же «словно»? Так хотелось распахнуть засовы, полететь вслед за любимым, прощения у него вымолить. А там – пусть хоть убьет ее, только бы больше не сидеть взаперти.

Улучила она минутку на батюшкиных именинах, где Яков с родителями в гостях были. Да всю правду жениху и выложила!

«Не люблю, мол, тебя. И все сплетни, что про меня говорят, – правда».

Думала, рассердится жених и свадьбу расстроит. Какое там! Решил, что умом слегка тронулась невестушка от «чар кузнецких».

И батюшка тут же подхватил:

– Не волнуйся, после свадьбы успокоится. В себя придет. Сама не знает, что говорит. Заворожил ее кузнец-колдун. Но ничего, мы священника пригласим…

Но прежде чем пришел священник, поняла Глафира, что тяжелая она. От кузнеца же Прохора никаких вестей по сей день не было. Один лишь раз увидела Глафира в окно старика чудного. Среди зимы – в одной рубахе да штанах и лаптях. Смотрит на нее и головой качает. И что-то блестит на груди, вроде как подкова. Откуда он у них в усадьбе взялся? Не помнит она таких… Моргнула – и нет старика. Сколько ни вглядывалась после этого Глафира в окно, никого похожего не увидела.

Показалось? Или – слабая надежда – все же от Прохора весточка?

А, может, кузнеца уже и в живых нет… Говорят, после ночи той, когда он пропал, у проруби его видели. А уж нырнул или нет – то неведомо. Но, если и жив, вряд ли простит ее.

И решила тогда Глафира смириться с судьбою своею. Перед священником покаялась, батюшке и тетке на радость. Молитвы усердно читала. Обещала себе и другим стать верной женой Якову, достойной дочерью батюшке, в Петербург переехать…

Не ради себя.

Ради дитя будущего.

Может, когда-нибудь и настоящий отец вернется. И простит…

Прохор, 1786 год, декабрь

«Забудь. Прости. Живи».

Давно уже все забыл и простил Прохор, да только временами такая тоска накатывала… Хоть волком вой на луну.

И вдвойне неприятны становились улыбки слащавые да разговоры пустые, с которыми к нему в кузню всякие наведывались. Знает он улыбки эти. Сегодня все улыбаются тебе, а завтра – на вилы насадить готовы. Которые сам же для них и выковал!

Особенно – в первые годы тяжко было. Съехался в Новороссию со всей России люд разный, дочерей притащил, да и давай искать, кому бы их пристроить. С кем бы породниться на новом месте.

Ни с кем не хотел родниться Прохор. Хотел в землю зарыться ото всех. Или в лес уйти. Или в море.

Вот тогда-то и появлялась снова Она. За руку брала. В глаза глядела ласково. И безмолвно повторяла одно и то же: «Забудь. Прости. Живи».

Откуда бралась Она, куда исчезала, почему одежда всегда одна – что в жару, что в стужу лишь сарафан зеленый да туфли легкие, и подковка серебряная на груди – о том не думал Прохор и не спрашивал.

Неважно было.

А важно другое – что отступала постепенно жгучая боль в груди. Шли годы – и не так уже злили чужие улыбки. Не рвался звериный вой из груди.

Но и родниться ни с кем не хотелось.

А незадолго до Рождества года 1786-го заболел кузнец.

Даже работу новую брать перестал, так кашель умучал. Не пускал никого к себе, кроме вдовы Настасьи Ивановны. Она травяные чаи носила.

Но когда за день до Рождества карета на полозьях, запряженная в четверку лошадей, перед кузней остановилась, вышел навстречу кузнец. Не каждый день такие кареты приезжают, ой, не каждый. Да и кашель прошел почти…

И вышел из кареты сам князь Светлейший, Потемкин.

– Коня, – говорит, – подковать надобно. Вот, незадача случилась в дороге. А люди молвят, лучше тебя нет кузнеца в округе.

– Сделаем, ваша светлость, – кивнул кузнец.

– Да вот еще что, – открыл князь дверцу кареты, а внутри – мальчонка спит в потрепанном тулупе. Волосы черные спутались. А в руке – подковку серебряную сжимает. – Тебе подмастерье не нужен? Очень смышленый мальчишка. Да только один совсем остался. Забрал бы в войско, но мал еще… Никитой зовут.

Слушал Прохор князя Светлейшего, смотрел на сопящего в карете мальчишку, а внутри словно оттаивало что-то. И впервые за годы не тянулась душа к Ней. Не хотелось увидеть знакомое неземное лицо, услышать вечное «Забудь. Прости. Живи».

А в горле – ком застрял непонятный, слова не вымолвить.

Только и смог, что кивнуть в ответ Светлейшему.

Князь своим людям махнул, чтобы мальчонку в дом занесли. Прохор же пошел коня подковывать, а перед глазами все «подмастерье» стоял неожиданный. И сам себя ругал Прохор: ну как так, с ходу согласился незнакомого мальчишку в дом взять? Да он же ничего не знает о нем!

Но тут же другой голос и отвечал, мол, хватит уже одному жить. И помощь лишнею не будет. Да и князю отказывать нехорошо. Да и мальчишка этот… С подковкой… Зацепил чем-то сразу.

– Вот тебе за хлопоты, – сказал Светлейший, когда в дом кузнец вернулся. Да положил на стол кошель вышитый, набитый монетами. – В школу устрой мальца. Одежду купи, и что еще нужно. Только не бросай его. Я проверю.

– Не брошу, – твердо сказал кузнец, взгляда от мальчишки не отрывая. – Не извольте сомневаться, ваша светлость. Я его не брошу.

А как уехали высокие гости, вдова Настасья Ивановна в дверь постучалась.

– Я вам травы принесла. От простуды, – она протянула Прохору пахнущий узелок. И пироги тут еще. Рождество ведь скоро… А у вас гости были непростые?

– Да уж, были. Спасибо, – проговорил Прохор и на спящего мальчонку обернулся. – Вы… зайдите. Чаю выпьем. С пирожками.

Подняла черную бровь Настасья и в раскрытые двери вошла. И тут же ахнула, Никиту увидев.

– Это чей ребенок?

– Мой. Кажется.

– А… Где же он был все это время?

– Я не знаю, – улыбнулся кузнец. – Проснется – расскажет.

И потом они пили чай со свежими пирожками душистыми. Настасья поправила одеяло на все еще спящем мальчике, он зашевелился во сне, а она вдруг колыбельную замурлыкала.

А Прохор сидел и думал, почему раньше не замечал, какие у нее красивые черные волосы. Какой голос благозвучный. И пироги замечательные.

И вообще, женщина, судя по всему, серьезная. Хозяйка в доме выйдет отменная.

А в окно за ними наблюдали старик в длинной подпоясанной рубахе и девушка в зеленом сарафане да с каштановой косой.

И – подковка серебряная на груди у обоих.

Они улыбались.

А потом растаяли в пурге…

Сентябрь, 2023

Яна Немцова

Кузнец и юродивый

Жил-был кузнец в глухом селении в далеких холодных краях Руси-матушки. Места эти еще не изведал молодой царь Петр Алексеевич.

Когда кузнец был еще юнцом, сыном старого кузнеца, случилось с ним несчастье. Тогда он не боялся выходить из мастерской. Уставший, после тяжелой работы пошел он как-то к сельским детям, желая разделить с ними отдых, порезвиться. А дети его высмеяли да измываться начали.

– Ты, чумазый! – кричали они. – Удумал дружбу с нами водить. Дуралей!

– Кузнец безрукий! – вторили другие.

Похватали камни с дороги и давай кидать в чумазого паренька. Так лоб и рассекли ему. Алая дорожка потекла меж глаз по переносице сына кузнеца. Дети не пугались увечий, другие камни поднимали, бросали, и, когда тот падал, не сдюжив боли, все смеялись.

Сын кузнеца был крепким юношей, закаленным огнем да железом кованым. Сжал он в сильных руках камень, брошенный в него, да так, что треснул он, раскололся, но, не глядя на мощь свою, юный кузнец не думал отвечать обидчикам. Злобе злобой вторить – душу калечить.

Уткнулся он в дорогу пыльную, закрыл натруженными руками голову, ни единой слезы не проронил, ни болезненного стона не выдал, только вздрагивал от жгучих ударов.

А дети все смеялись, кидали камни и кричали:

– Кузнец чумазый, сидел бы в своей кузне, не высовывался…

Забили беднягу до полусмерти, а тот и слова не проронил. Видимо, дух его крепкий не сломить было никакой напастью.

Едва живого сына кузнеца нашел на дороге бродяга, пришлый невесть откуда. Принес избитого парня к отцу его. Если б не этот человек, а может, и не человек вовсе, а чудом явившийся в селение ангел-хранитель, сгинул бы юный кузнец.

Позже пропал без вести сын старосты селения – самый рьяный обидчик и задира в округе. Вроде как в лес по ягоды пошел, да так и не вернулся. Подобное нередко случалось: кто в болоте сгинет, кто угодит в расставленные охотниками ловушки. Селяне искали мальчишку долгие месяцы, но не нашли. Обвиняли в пропаже сына старого кузнеца.

– Он, он виноват! Проклятый! Обиду затаил, увел в чащи лесные. Погубил! – кричал в ненависти народ. Гадкие слова без умолку сыпали.

Сжечь кузню пытались, да только огонь ее не брал. Покоя не давали кузнецам, требовали пропавшего мальчика вернуть. Убить, покалечить грозились. Тогда выходил к рассерженному люду старый кузнец, высокий, крепко сложенный, в фартуке кожаном, сажей измазанном. Взмахивал кувалдой, хоть ему уж тяжело было ею орудовать – старость, да только слабость свою народу не выказывал. Селяне пугались и уходили.

Недолго жил старый кузнец – помер, старость забрала свое. С тех пор сын его и перенял на себя всю работу.

Молодой кузнец работал и днем, и ночью: молотил, колотил, казалось, что он и не спал вовсе. Стук из его кузни разносился на всю округу металлическим звоном. Гудело селение долгие годы. Никто не ведал, что кузнец кует. Сами-то боялись к нему захаживать, помня обиды прошлого, да слухов пугались о колдовстве неведомом, что в кузне обитало. По нужде в соседнее селение ходили.

Однажды местные мужики, искушенные любопытством и во хмелю, подкрались ночью к двери кузни. Они надеялись развеять сочиненные кем-то россказни о кузнеце и проучить его, чтобы ночами не выстукивал. Да как они в кузню заглянули, так и напугались теней черных, уродливых, да и ослепли все смельчаки – то ли от страха, то ли от огня, от искр его ярких, всполохов жгучих, то ли от медовухи своей. Бежали кто куда. Из-за этой чертовщины селяне и знать забыли, как звали того кузнеца, как он выглядел. Колдуном нарекли и обходили дом его стороной.

А кузнец исполнял главное дело свое – ковал для будущего храма купола золоченые, кресты особенные да колокола, что звоном своим напомнят селянам о добродетели, растопит звон их сердца, льдом окованные. Знал он о гневе Божьем и грядущем наказании. Пришлый, тот, кто спас когда-то его от погибели, все тайны кузнецу поведал. Вот он-то единственный в мастерскую спокойно и захаживал.

Селяне звали этого бродягу юродивым. Долгие годы он оберегал осиротевшего кузнеца, еду ему носил, все, что удавалось раздобыть в лесу дремучем. Бывало, сам не ел, а ему отдавал. Юродивый все время сидел на одном и том же месте, у развалившейся холодной избы, что уже и в землю осела, и прогнила. Стояла она на краю селения, напротив кузницы. Зимой и коротким летом бродяга босым ходил в рваном, пыльном балахоне.

Как-то незадолго до Рождества дети уже повзрослевших обидчиков кузнеца шли мимо гнилой избенки и увидели юродивого. Палками его ткнули, словами грязными закидали. Юродивый босые ноги балахоном укутал да плечами пожал. А дети продолжали измываться, бросали в него снежки тяжелые, туго вылепленные. Тот согнулся, закрыл голову руками, зашептал свои речи, никому не ясные.

Тут выглянула из дверей соседней избы бабка и давай погонять:

– Юродивого не трогайте, пусть себе сидит. – На ходу затянула тесьму на онучах, накинула изношенный армяк и, шагая к обидчикам, кулаком размахивала да покрикивала: – Идите, идите, куда шли. Ишь какие, палкой вас погоню, коли не уйдете!

Дети бежали от старухи, смеялись. Не понимали они, чего это она за пришлого заступается. А юродивый, как сидел на ступенях, о чем-то о своем бормоча, так и сидел. Глянул вдаль сквозь избы, снегом присыпанные, сквозь дворы богатые, сквозь леса и степи русские. О чем думал, что видел? О пути своем грядущем? Иль увлекли его звонкие постукивания, доносящиеся из кузницы? Иль солнце яркое да небо чистое заворожили его? Иль Русь-матушка великая? Это была тайна то ли человека, то ли ангела.

– Чего тут сидишь, окочуришься, зима не пощадит. Шел бы хоть в землянку иль к кузнецу, другу своему, у него точно согреешься, – причитала бабка осипшим голосом. Накинула на плечи юродивому свой старый армяк. Но вдруг разом переменилась, засуетилась, руками всплеснула. – Вот голова моя с прорехой! Пирога да теплого молока собрала, а принести-то тебе забыла! Сейчас, милок, погоди.

А юродивый громче забормотал, да поначалу все одно – путаное, непонятное:

– Ко кресту и ко Пречистой иконе всякия приидут и сами креста и иконы целовати будут. О заветах добрых, о службах и молебнах святых вспомнят! – Потом помолчал юродивый и сказал ясно: – Разгневался Отец наш небесный на жестокосердие селян, что они от Него отвернулись, о добродетели позабыли, грехами душу очернили. Гром с неба грянет, разверзнется земля, сгинут многие. – Опустил юродивый голову и вновь по-своему нечто невнятное забормотал.

Перекрестилась бабка, попятилась к избе своей, да все же вскоре вернулась с пирогом и молоком. Взял юродивый добрый гостинец и побрел к кузнецу.

Приближался большой праздник – Рождество Христово. Стук из кузни доносился все громче, тяжелее, живее. Будто торопился мастер.

Ночью, в канун Рождества, все селение содрогалось от стука молота. Пошли люди кузнеца унять, чтоб спокойно им было. Идут и меж собой судачат, спорят, бранятся.

Однако в кузне стук затих, осталось приятное позвякивание. А ругань людская только больше разрасталась. Да так селяне разошлись, что вцепились друг в друга, и толпа превратилась в единый запутанный клубок. Всю ночь они по снегу катались и бились. Одного затоптали до смерти, другого покалечили.

Наутро разразился средь ясного неба гром страшный, до костей пробирающий. Земля мерзлая содрогнулась. Гром такой силы впервые слыхивали.

Толпа на дороге замерла: «Неужто из кузни?» – думали люди. Огляделись. Рождественский день явил сотворенное ночью ими же зверство. Снег горел алыми пятнами. Бездыханные тела лежали повсюду. Ужаснулись люди от этаких страстей и того пуще разозлились, осатанели. Кузнеца во всем винили. Кричали: «Он, проклятый, виноват! С ума всех свел своим стуком колдовским».

Кинулись на кузню. Били, колотили, жгли, да огонь не схватывался. А в мастерской все так же мерно позвякивало.

Разразился гром пуще прежнего. Селяне присели от испугу, в небо глянули. Гром прямо в небе морозном шумел.

Вдруг тучи черные затянули солнце. Снег посыпал хлопьями крупными. Опять загремело. Народ врассыпную. В избы прятаться от гнева небесного. Бежали, крестились, второпях молились, Бога вспоминали.

Мелькнула белая вспышка, прорезала молния тучи темные. Задрожала земля, затряслась. Поползла трещина черная по ледяной дороге, раздалась в стороны, обогнув народ и кузню, явив нутро огненное, кипящее. Казалось, буйное нечто вырваться оттуда хотело.

Люди плакали, на колени падали, молили о спасении своем и детей своих. Что происходило в этот день, никто не знал, не догадывался. Одного боялись – погибели. Трещина разрасталась и вширь, и вдаль. Упали в пасть бездны тела мертвые, людским гневом обезображенные. Настигла она и живых.

Доползала трещина до изб. Проглотила одну, вторую. Поняли селяне – нет им спасения.

Громыхнуло, но уже не в небе черном – это распахнулась дверь кузни, в мастерской сверкнули купола золотые, колокола огромные да кресты расписные. Тогда-то народ и понял, почему кузнец выстукивал – он спасение им день и ночь ковал. Огляделись люди по сторонам, собрались все возле кузни, единым голосом к Богу обратились.

Юродивый все это время сидел на ступенях своей избы. Когда услышал общую мольбу, увидел раскаяние в глазах людей, поднялся, глянул на селян с добром и прощением. Развел руки в стороны, как будто объять, спасти каждого хотел. Скинул грязный балахон и весь залился светом ярким, слепящим. Долго светил, весь тот день рождественский.

Когда утихло разъяренное небо, рассеялись тучи черные и выглянуло вечернее зимнее солнце, свет божественный погас. На месте трещины земной тянулась дорога, снегом присыпанная, а сгнившая избенка оказалась церковью с чудесными куполами. Золотые чешуйки на них небесным светом отливали. Крест возвышался, будто обнимал селение своей благостью. Зазвонили колокола, и разлилась по селению колокольная песня, растопила сердца людские. Былые обидчики кузнеца прощение у него попросили, в жестокосердии, в глупости своей признались.

С тех пор юродивого больше никто не видел, видимо, дальше пошел чудеса свои творить, сердца людские исцелять. Кузнец себе в помощники мальчика-сиротку взял, всему его обучал, заботился. Селяне, прозрели, лютая злость из них вышла. Будто канула в ту кипящую пропасть.

Что в тот день произошло, никому неведомо: промысел ли это Божий, чудо ли тайное, дело ли рук служителей небесных. Каждый человек в случившемся свой знак увидал, каждый по-своему его растолковал. Селение стало жить по-иному. Теперь пришлых не унижали, слабых не обижали, нуждающимся помогали, друг друга уважали и кем церковь их возведена была не забывали, да детей с добром уму-разуму учили.

Жанна Бирюкова

«…омыеши мя, и паче снега убелюся…»

Окропиши меня иссопом, и очищуся:

омыеши мя, и паче снега убелюся…

Псалом 50

…Благовест. Искрящийся колокольный звон летит в морозном воздухе над заснеженными полями, ныряя с холма на холм, словно играя в салочки с мальчишками на санках. А далекий мамин голос, пробиваясь сквозь смех и звон, зовет, зовет, зовет тебя по имени…

– …вставай! Просыпайся, Беяз! Бекбай-ага прикажет тебя выпороть, если сейчас же не окажешься на кухне!

Вскочив с охапки сухой травы, служившей ему постелью в темном уголке под лестницей, Ваня растерянно хлопал глазами, уставившись на будившую его служанку, и Каиля, не выдержав, рассмеялась.

– Глупый мальчишка! Вот окажешься ты под плеткой!

Быстро заправив заплатанную рубаху в штаны, поддерживаемые веревкой на впалом животе, и на ходу влезая в рукава болтающегося овчинного тулупа, Ваня помчался вдоль кухонного дворика, прижавшегося сбоку к прекрасным чертогам крымского властителя. Ноги в стоптанных плетеных башмаках привычно разъезжались на покрытых снежной слякотью камнях, и все же, ловко обогнув фонтан для кухонных нужд, мальчик белоголовым пугливым котенком юркнул в открытую дверь жаркого помещения, уже источавшую из своего полутемного чрева сочные запахи.

Бекбай-ага, лохматый полный здоровяк, что ведал запасами и приготовлением еды для обитателей Бахчисарайского дворца, ворчливым басом уже раздавал указания невольникам.

– …положи на стол, я сам разделаю этого барашка!.. Что?.. Нет, мне нужен именно нохут!.. А?.. Так неси быстрее, шайтан тебя поглоти!.. А ты что стоишь, олух? Не видишь, огонь затух уже почти!

Шумно сопя, он наклонился к огромному казану в очаге, продолжая ворчать вполголоса.

– Урусы еще эти опять заявятся обязательно… Хитрые лисы… Да наш ясноликий хан не даст себя запутать, храни его все дни Аллах.

Лишь выпрямившись, он заметил, наконец, притаившегося возле бадьи с помоями Ваню, и маленькие глазки на одутловатом лице еще больше сузились, вцепившись в тоненькую фигурку.

– А-а-а-а, это ты. Где тебя носит, шайтаново отродье? Работу свою не знаешь?

– Я… Да-да, эфенди, – Ваня судорожно кивнул и схватился за ручку бадьи, чуть ли не в половину его самого.

– Ну что ты недоволен уже с утра, Бекбай-ага? Посмотри, мальчишка старается ж изо всех сил.

И Ваня вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, стоило раздаться сзади скрипучему голосу, от которого сердце сжимала тревога гораздо сильнее, чем от всех ворчаний Бекбая вместе взятых. Хмуро уставившись на вновь вошедшего, повар чуть качнул головой.

– Он кул… Невольник… Чего его жалеть, Казим-бей? Для него и так чудо, что оставили здесь при дворце, а не продали на невольничьем рынке за бесценок.

– Не думаю, что такой ясырь пойдет за бесценок. Пусть подрастет, и тогда продадим, – говоривший пожилой мужчина в темной одежде обошел съежившегося в комочек Ваню и, усмехнувшись уголками тонких губ, больно сжал пальцами плечо мальчика. – Или нет… Но я к тебе, Бекбай-ага, пришел не о невольниках речи вести. Наш хан, да хранит его Аллах, сегодня скажет свое слово русским послам. Вот я и хотел обговорить…

Окончание разговора Ваня дожидаться не стал, спеша убраться прочь со своей бадьей из-под цепкого взгляда внимательных черных глаз. Хотя, будь его свободная воля, Ваня лучше бы убрался вообще подальше от ненавистного дворца. Туда, где зима прячет все беды-печали под надежным снежным одеялом.

…А снег такой мягкий-мягкий. Пушистый-пушистый. Раскинешь руки, лежишь, а небо над тобой – ширь бездонная, бесконечная. И словно обнять тебя пытается. Как мамины руки, что горячим взваром холод гонят из…

– Эй ты! Чего стоишь?

Резкий тычок в спину свалил замершего Ваню с ног. Упершись в грязные камни ладонями и коленями, он кинул взгляд исподлобья вслед Зайду, тащившему мешок с зерном из амбара. Шмыгнув носом, мальчик потерся щекой о плечо, стирая нежданную мокрую дорожку. Уж кому-кому, а этому долговязому, называющему себя подарком хану и гордящемуся новым именем, видеть того не стоило. И уж тем более никто не должен знать, как же хочется Ване увидеть этих «урусов». Матушка и отец ведь из них… Оттуда… Были… И он тоже, значит.

Переполненная бадья снова ударила по ноге, расписывая светлую кожу бесконечным узором синяков. Нести ее целиком до отхожего места Ване не хватало сил, поэтому где приподнимал, где волоком тащил по скользкой растоптанной грязи. А на кухне она такая не одна стояла. И опорожнять их следовало вовремя. Иначе, и Ванины ребра заныли от одного только воспоминания, придется несладко.

Зато какой сладкой и вкусной показалась Ване случайно доставшаяся лепешка. Ее, а затем и маленький кусочек пахлавы, уронил на пол кухни нерасторопный слуга, и Бекбай-ага милостиво разрешил поднять вертевшемуся подле мальчишке.

Постаравшись побыстрее запихнуть в рот добычу, Ваня прислонился к холодной серой стене за углом кухонного дворика и старательно прислушивался к звукам, наполнявшим большую площадь за аркой Дворцовых ворот. Людские голоса и цокот лошадей по камням постепенно отдалились, затихая и словно перетекая внутрь размеренной жизни ханского дворца. Проводив глазами маленькое облачко пара, растаявшее вместе с горестным вздохом в промозглом воздухе, Ваня высунулся из-за угла и оглядел лежащий под серым январским небом дворик. Сделав шаг, он остановился. Пересечь напрямую открытое пространство заставить себя никак не получалось, и мальчик медленно двинулся вдоль стены хозяйственных помещений, окружавших двор. Детская ладонь осторожно касалась шершавой каменной кладки, словно нуждаясь в опоре на нечто осязаемое и понятное.

Вполне осязаемыми казались и бадьи с помоями, немым укором стоявшие около дверей на кухню. Сегодня они под рокочущее недовольство Бекбая-аги наполнялись быстро. Слишком быстро. Но Ваня отвел от них глаза и прошел мимо кухни. Снова замерев, он дождался, пока невольник наберет воды из фонтана, прячась от редких то ли капель, то ли снежинок под ветвями раскидистой шелковицы, и потихоньку дошел до арки, ведущей из двора кухни в уютный закрытый садик.

Украдкой обернувшись на нечаянное везение, мальчик ступил за арку и присел на корточки за ближайшим пышным кустом самшита. Стойкое растение ни в какую не сдавалось холодам и радостно шуршало на ветру темными глянцевыми листочками.

Неподалеку возле клумбы с уснувшими розами, что окружали фонтан из резного камня, стояла группа мужчин, но из-за спин свиты хана Ване никак не удавалось рассмотреть оказавшихся внутри круга. Внезапно люди, будто повинуясь невидимому знаку, двинулись к изящным в своей торжественности дверям и скрылись в их темном зеве.

Мальчик не шевелился, лишь позволил себе разочарованно перевести дыхание. Плохо оберегаемого старым тулупом худенького тельца коснулся холод, и Ваня задрожал. Бадьи снова возникли перед его мысленным взором, призывая к себе и обещая всевозможные болезненные трудности.

И он был готов уже их послушаться, когда краем глаза уловил движение слева от себя. Резко вскинувшись, Ваня не удержался на затекших от долгого сидения ногах и плюхнулся в грязь, снизу вверх глядя на внезапно возникшего спутника. Точнее спутницу.

Рядом с кустом самшита, ласково трогая веточки длинными тонкими пальцами, стояла бесшумно возникшая будто ниоткуда женщина. Глубокого синего цвета сарафан скромно касался краем украшенного вышивкой подола земли, изредка при движении приоткрывая каблуки сапожек. Накинутый на голову теплый убрус мягкими волнами покрывал плечи и руки, вместе с собольей шубкой храня свою хозяйку от легкого мороза.

Быстро вскочив, Ваня тут же остановился в нерешительности за спиной незнакомки.

– Ханум… Ханум… Нельзя, – все слова так и не выученного толком чужого языка смешались толпой в мальчишеской голове, не позволяя выразить необходимое.

Обернувшись, женщина коснулась мальчика заинтересованным взглядом, и внезапно ласковое равнодушие на ее красивом лице сменилось растерянным удивлением.

– Ханум… – попытался еще раз Ваня, и был прерван тихими, обдававшими жаром понимания звуками родного языка.

– Ты меня видишь?

Медленно кивнув, мальчик молча вглядывался в лицо стройной фигуры, что ожило, расцветая искренней нежной улыбкой.

– Надо же как… Давно такого не припомню. Да чтоб и без моего желания было!

– Госпожа, – Ваня прижал руку к груди, но маленькое сердце частило, словно вырываясь наружу. – Как же ты одна здесь ходишь?

– Разве нельзя? – Брови незнакомки, изогнувшись, приподнялись.

– Ну так же… – опустив глаза, замялся Ваня, и щеки его заалели. – Тебе в тот терем надо…. Где женщины.

– Гарем? – фыркнула красавица, и Ваня, вскинув голову, уставился на нее. Мелодичным звоном колокольчика разносился над спящим садом ее смех.

– Нет, – качнула она головой. – Мне в гарем не надо точно.

– Плохо тебе тут оставаться, госпожа. Увидят – и наказать могут, – уже увереннее повторил Ваня, словно ребенку, объясняя прописные истины, но незнакомка вдруг стала серьезной.

– Ты, отрок… Ты радеешь обо мне?

Ее глаза теплого меда ласково касались взглядом хрупкой детской фигурки и искрились нежностью, понимая без слов красноречивое Ванино молчание.

– Мне нужны такие сыновья.

– Но ты не моя…

Да, не матушка. Та, что была, – живая навсегда в сыновьей памяти. И все же неуловимо похожи. Смотрела эта так же, что ли. Будто ты, и только ты, ей нужен. И оттого так сейчас хочется в ее руки. Скрыться, спрятаться. От всего. И забыть сразу о всех бедах. И выйти чистым, обновленным, будто сбросившим страх постоянно преследующего кошмара. С верой в то, что теперь-то уж все наладится.

Но Ваня не шевельнулся. Лишь соленые капли ползли по его щекам, щекоча кожу и срываясь вниз на безучастные ко всему живому камни. Да, госпоже он мог показать то, что честно старался скрывать здесь ото всех. И она говорила так, словно знала это.

– Сколько годин в неволе?

– Не знаю, – шмыгнул носом Ваня, кулаком утирая глаза и щеки. – Уж несколько зим минуло точно.

– Родителей своих помнишь?

– Да… И снег помню. И церковь нашу в селе помню. Мы туда с батюшкой и матушкой на службу ходили. И сестру маленькую, Порю, – он снова шмыгнул носом. – А как татары на село напали, плохо помню… Тащили меня, а матушка с Порей там сзади упали… Я видел маленько.

Наконец, Ваня осторожно поднял мокрые еще глаза на молчавшую госпожу, чье чинное спокойствие нарушали лишь тяжелое дыхание да сжатые в кулаки ладони, что аж ногти впились в кожу.

– Если сумеешь показаться русским послам, что сегодня с ханом договор подписывают… – она мотнула головой себе за спину, заставив волны убруса ожить на своих плечах, и Ваня сжался, потрясенный, как теплый гречишный мед в ее глазах сменился сизыми тучами надвигающейся грозы. – …то сумеешь дома оказаться.

– Сумею, – наивная маленькая уверенность робко просила себе поддержки. – А ты обещаешь, госпожа?

– Обещаю, – прежняя улыбка чуть тронула ее губы. – Иди, Ванятка, иди… А то тебе снова достанется.

Уже около арки назад в кухонный дворик, Ваня обернулся – его имя госпожа знает вдруг, а он ее-то и не спросил. Но ни возле кустов, ни возле фонтана не виднелись синий сарафан с белым платком, и мальчик скользнул обратно в полное вкусных ароматов пространство.

Из вкусного ему ничего не досталось, кроме жидкой похлебки из проса, а вот сочных оплеух куда как вволю. Но маленький невольник лишь терпеливо встряхивался каждый раз, будто утенок, что привык к мокрой и холодной воде, но даже не представляет, как свободный ветер расправляет крылья… Хотя привыкнуть – не значит смириться. Так ведь? Вон как ветер помогает, снежинки кружит! Задорные они, хоть и редкие… Совсем не такие, как там…

…Снег падал медленными большими хлопьями. Не торопясь. Ну чисто важный купец идет к себе в лавку! Поймаешь снежинку на нос – и растаяла. И на щеках, и на ресницах. А на рукавице и не тает. Красивая. Лучами во все стороны топорщится. Прямо как звезда Вифлеемская, что Младенчика Христа показала. И так жалко, когда растаявшие капельки с ладони…

– …уезжают!

– Пусть не радуются раньше срока. Я слышал – договор гонцы в Стамбул повезут.

– Ох, наградил же мудростью Аллах нашего господина!

Снежинки, мгновение назад мягко таявшие на доверчиво подставленном детском лице, иглами тревоги впились в беззащитное сердечко. Быстро взглянув на разговаривающих слуг, потом на неприветливый слякотный двор, Ваня оттолкнулся от бадьи и, оскальзываясь на мокром снегу, бросился назад на кухню. Он ловко увернулся, поднырнув под серебряный поднос в руках слуги, обогнул неповоротливую гору в виде Бекбая-аги и с разбегу юркнул в полутемный проем на противоположном конце жаркой кухни. Преследуемый раскатистым басовитым окриком, мальчик промчался сквозь сумрачное помещение, заваленное сундуками и тюками, ориентируясь лишь на узкую полоску света из-за неплотно прикрытой двери. Заметить предательскую выщербину, коварно притаившуюся на земляном полу, он, конечно, не успел. Как и остановиться. И, взмахнув руками в поисках хоть какой-то опоры, вывалился в дверь, кубарем скатившись по крыльцу прямо под ноги людям и лошадям.

– Ох ты…

В голове звенели снежные вьюги. С трудом прорвавшись сквозь их гул, Ваня почувствовал, как его поднимают чьи-то сильные руки, и решился потихоньку открыть глаза. Перед ним возникло широкое круглое лицо, прячущее улыбку в окладистой бороде, а смех в голубых глазах.

– Что ж ты, малек, на ногах не держишься?

– Я… Я… – горло сжалось, не в силах ясно высказать то желание, что болью рвалось изнутри детского сердца.

– Русский?! – ахнул говоривший и поставил Ваню на землю. Придержав покачнувшегося мальчика, он стряхнул с русых волос прилипший грязный снег. – А как звать-то тебя?

– Ва…

Резкий толчок отбросил Ваню в сторону. Мир, сжавшийся до здесь и сейчас, снова начал быть, внезапно наполнившись людскими голосами, всхрапами коней возле Дворцовых ворот, звяканьем сбруи и чавканьем копыт по раскисшей грязи, запахом кожаных седел и касаниями холодного ветра. Втянувший голову в плечи и сжавший ладошки перед грудью, Ваня смотрел, как Казим-бей шипит, указывая на него пальцем.

– Это ясырь нашего величайшего хана! Какое дело тебе до него, посол?

Толмач быстро-быстро зашептал перевод на ухо вмиг нахмурившемуся бородачу. С другой стороны тихо придвинулся невысокий моложавый мужчина и чуть коснулся крепкого плеча.

– Пойдем, Василий Михалыч… Всех не отжалеешь.

Но тот резко дернул плечом, стряхивая касание. Глубокая задумчивая складка залегла между его косматых бровей.

– А как же закон есть, чтобы отпускать полон, как проживет положенные лета? Разве не так у вас? – возвысив голос, обратился он, глядя на ханскую свиту.

Выслушав перевод, Казим-бей сделал знак рукой, и один из воинов, крепко ухватив мальчика за руку, стал оттаскивать его от русских послов в сторону конюшен.

– Только всемилостивейший хан решает судьбу своих невольников, – насмешливо хмыкнул бей.

И Ваня вспомнил. Все вспомнил. Истошные крики взрослых, плач детей, черный дым над улицами южнорусского села и треск огня, пожирающего избы еще вчера по-своему счастливых семей. И маму, которая упала, прикрывая собой Порю.

И оттого так отчаянно взвился в серое небо звонкий детский крик «Ты обещала! Обещала!», обращенный к той, что молчаливой тенью стояла за спинами друзей.

Бесшумно госпожа скользнула к Василию, и снежная раскисшая грязь даже не позволила себе пристать к краю ее расшитого сарафана. Недрогнувшей ладонью женщина провела по кудрям могучего русского боярина, не шелохнув ни один волос.

– Я выкуплю невольника! Назови свою цену!

Вскинув голову, Василий твердо смотрел в темные глаза противника, где алчным блеском уже разгоралась заинтересованность.

* * *

Благовест. Один удар, второй, третий… Как от камня, брошенного в воду, летит под звездным небом от Ивана Великого колокольный звон, подхватываясь церквями златоглавой Москвы. Соборная площадь потихоньку заполняется народом. В Успенский собор вот-вот прибудет на торжественную рождественскую службу лета 7190 от Сотворения мира царь Федор Алексеевич.

Успев поздороваться со знакомыми и чинно перекреститься, к крыльцу собора подходит человек, сумевший привезти из Бахчисарая мир с ханом крымским и его турецким господином, Василий Михайлович Тяпкин, доверенное лицо царя. Сзади его сыновья и кое-кто из домочадцев. Уловив вдруг, как остановился и робко топчется перед величественным собором худенький белоголовый мальчик с шапкой в руке, боярин, улыбнувшись, призывно машет рукой.

– Пошли, Ванятка. Чего робеешь-то, не впервой же?

И мальчик, торопливо перекрестившись, радостно вспархивает по ступеням, не замечая направленного на него сквозь людей внимательного взгляда.

Стройная женская фигура, довольно покачав головой и тонким пальчиком смахнув снежинку с ресниц, бесшумно продолжает свой путь по Соборной площади. Кусачий рождественский мороз ей был нипочем, но, все же привычно кутаясь в теплую муфту и соболью шубку, Россия уверенно шла по своей светлице Москве. И все также в такт мыслям хозяйки покачивался синего цвета сарафан, а каблучки сапожек не оставляли следов на белом снегу.

Notes

1

Домашняя женская одежда XIX века, вроде халата.

2

Костюм для верховой езды, похожий на длинный жакет, шился в мужском стиле, с лацканами и манжетами.

3

Государственный заемный банк начал выдавать долгосрочные ссуды под залог имений с 1824 года. Но ради художественной необходимости автор взяла на себя смелость немного сдвинуть дату на описываемый в повести период.

4

Так в Российской Империи до конца XIX века называлась Крымская война.

Content

Рождественское чудо
Сост. Юлиана Лебединская

Чудо вопреки

Дарья Плещеева Узорный сапожок

Юлиана Лебединская Рождество после ненастья

Наталья Резанова Медведь в золотом поле

Владислав Русанов Холодный дом

Чудо из детства

Полина Матыцына Ночь волшебства

Анна Дербенёва Надежда и бездна

Дмитрий Володихин Рождественская сказка

Юлиана Лебединская Подковка для кузнеца

Яна Немцова Кузнец и юродивый

Жанна Бирюкова «…омыеши мя, и паче снега убелюся…»

Notes