Звезда Ариадны

Надежда на Земле и в небе

Часть первая. Потерянная Земля

Александр Свирин

Из глубинной тьмы

Акмет, волевой человек, проник внутрь огромного тёмного ангара с батискафами, почти вслепую крался через холодную, пахнущую морской водой, черноту, пока не увидел одинокий огонёк маленькой лампы, и резко спрятался от него за бетонный выступ, словно мог ненароком обжечься. Сердце отбивало ритм испуга, ладони дрожали от нервного напряжения. Заметили? Или же пронесло?

Он закрыл глаза и вслушался в подводную музыку ангара, где эхом разносились звуки капель, разбивающихся о каменный пол, течение вод и утробный вой стали, медленно деформирующейся под огромным давлением. И как фальшивые ноты вклинивался в эту симфонию стук металла о металл: ключ, закручивающий гайку.

Не заметили, не услышали.

Акмет медленно выдохнул. Тихо и осторожно он выглянул из укрытия, чтобы посмотреть, кто задержался на работе до самого отбоя. У одного из батискафов сидел в свете лампы Рахан и что-то подкручивал на корпусе. Ясно, не успел отработать норму за день и теперь жертвует сном, чтобы не отставать и не подводить весь народ.

Акмет призадумался, как быть дальше, затем развернулся и аккуратно шагнул обратно к выходу. Остановился. Тихонько отругал себя за малодушие –  нет, надо ждать. Не будет же Рахан сидеть тут весь отбой. Акмет двинул ногой назад, чтобы вернуться на место, но задел пяткой что-то твёрдое. Раздался оглушительный железный грохот, который слышали, наверное, и в другом куполе.

Кто-то оставил ящик с инструментами!

Акмет машинально пригнулся, вновь прячась за выступом.

– Кто здесь? –  раздался голос Рахана.

Конечно, услышал. Весь город, наверное, услышал.

Выбора нет, придётся сдаваться и надеяться, что старый друг всё поймёт. Акмет заставил себя прекратить дрожать, успокоил тревожное сердце и встал во весь рост. Он вышел из укрытия и вошёл в маленький шар лампового света.

– Это я, Рахан.

– Акмет? Ты чего здесь?

– А ты? После отбоя каждый инженер должен спать. Здоровый сон –  первооснова умственного и физического здоровья, так необходимого для качественной работы. Забыл?

– Да я вот батискафы чиню. Как дурак откладывал проверку до последнего, думал, ничего с ними не случилось, будут как всегда целенькие. Но, оказалось, у этого кислородный фильтр сбоит. Пришлось менять всю систему. Сам знаешь, это часа на три, не меньше.

– Ну ясно.

– Ну а ты-то? Сам не спишь ведь.

Акмет прислонился спиной к выступу, на котором стоял батискаф, и сложил руки на груди. Он отречённо смотрел куда-то во мрак, словно его не поймали крадущимся в тенях, как вора. Хотя почему как –  он ведь и собирался украсть.

– За тебя волновался. Пришёл помочь.

– А. Ну ты припоздал тогда. Я уже почти закончил.

– Ну и хорошо.

Рахан, будто потеряв интерес к внезапно возникшему из темноты другу, вернулся к работе и продолжил закручивать гайки на внешней обшивке батискафа. Бедный наивный работяга! Не ищет, не спрашивает. Как бы Акмет хотел быть, как он –  жить и просто заниматься своим делом, ни о чём лишнем не думая. Но не получалось. Вопросы сами возникали в голове, злые вопросы, опасные.

Что, если поделиться ими с другом? Пойдёт ли Рахан с ним? Захочет ли оставить город и ринуться навстречу неизвестности, бросив всё, что имел и любил, лишь бы узнать правду?

– Скажи, Рахан, а тебе в последнее время ничего не кажется странным? –  начал Акмет.

– Да вроде нет, всё как всегда.

– Хочу тебе кое-что рассказать. Ты слушаешь?

– Валяй.

– Началось это пару лет назад. Я тогда только стал инженером, и меня распределили в энергетический корпус, следить за работой осветительной системы…

* * *

Уже несколько лет Акмету снился один и тот же тревожный сон: он всплывает из тёмных пучин океана, постепенно вокруг становится светлее и теплее, и вот он прорывается сквозь водную гладь на поверхность, вдыхает обжигающе горячий воздух, кожа тут же краснеет, а в глаза бьёт ослепительный свет от лика Бога. Клубится пар, и нет ничего живого на многие мили вокруг. Акмет чувствует, как варится заживо, но всё же поднимает очи к небу и в последний раз смотрит на недостижимую мечту –  на солнце.

А потом боль, тьма и пробуждение.

В первый раз Акмет даже не обратил внимания –  ну кошмар и кошмар, с кем не бывает. Во второй увидел в этом какое-то зловещее предзнаменование. В третий –  призыв.

Иногда сон ускользал из памяти, и сколько бы Акмет ни пытался его удержать, он утекал, как песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь крупицы образов и ощущений. Но и они смывались тяжёлой трудовой сменой.

Шесть дней по двенадцать часов Акмет исполнял обязанности инженера осветительной системы: проверял проводку, менял сгоревшие лампы, следил за подачей питания. Он исправно крутился, как хорошо смазанный маслом винтик в огромном механизме города под названием Пацифик. А как иначе? Слишком велика ответственность, особенно на плечах инженеров. Любой просчёт или недосмотр, халатность, плохо выполненная работа –  и сломается одна из каких-нибудь важных систем города. Перестанут работать электростанции –  «полетит» освещение и работа фильтров. Сдохнут фильтры –  нечем будет дышать, и люди лишатся пресной воды. А плохая инспекция куполов вообще грозит гибелью всему живому; малейшая пропущенная трещина –  и трёхкилометровая толща воды раздавит город со всеми жителями.

Но Акмета на такие ответственные должности пока не ставили. Осветительная система хоть и важна, но не критична для выживания.

Сон повторялся сперва раз в месяц, потом чаще, раз в неделю, и вот в последнее время снился каждый отбой. Акмет просыпался в поту, скидывал с себя тяжёлое одеяло и открывал окно, но на улице, как и у него в комнате, было душно и безветренно. Дальше он не мог уснуть до тех пор, пока по всему Пацифику не зажигался свет и не начиналась новая трудовая смена.

В конце концов, сон доконал окончательно, но Акмет разгадал его тайну. Сны –  воплощения наших тайных желаний, отголосок подсознательных стремлений, которые порой нельзя объяснить рационально. Но, когда одно и то же капает на мозги в течение вот уже нескольких лет, волей-неволей задумаешься об источнике тревог.

В свой выходной Акмет отправился на приём к Главному Инженеру.

Заходить в высокое здание в центральном куполе было как всегда страшновато. Охрана у входа тщательно его обыскала, проверила документы и только после этого пропустила внутрь. Никаких других посетителей или посторонних не бродило по коридорам, только рабочие, ответственно исполняющие свои обязанности. Акмет подумал, что под неусыпным надзором Главного Инженера работа ещё напряжённее.

Каждый раз, как он приходил сюда, чувствовал себя лишним, ненужным. Хотелось развернуться и уйти, отправиться на работу, пусть даже сегодня и положен выходной. Уж лучше ремонтировать осветительные системы, чем встречаться лицом к лицу с самым занятым человеком в городе. Достойно ли твоё дело того, чтобы отнимать его время? Вот вопрос, который каждый должен был задавать себе прежде, чем проситься на приём к Главному Инженеру. Акмет несколько раз взвесил все за и против и решил –  достойно.

Лифт привёз его на верхний этаж и выпустил сразу в огромный кабинет. На первый взгляд казалось, что всё здесь сияло, но и самый внимательный глаз не нашёл бы ни одной лишней детали. Вот мебель: кресла, диван, рабочий стол и столики поменьше –  всё отполировано до блеска. Никаких обоев, голые стены выкрашены в белый, излишне белый, цвет, который светился бы даже во мраке. Множество ламп давали достаточно света, чтобы любой житель Пацифика жмурился от такой яркости. Ни украшений, ни картин –  ничто не говорило о богатстве лучше, чем чистота вокруг.

Главный Инженер сидел за столом и что-то писал на сенсорной панели. Четыре монитора стеной загораживали его от мира; на них выводились различные схемы и чертежи. На одном было открыто несколько окон с документами: разрешение на брак и ребёнка, некролог, свидетельство о передаче собственности и другие. Когда Акмет вошёл, Главный Инженер не отвлёкся от работы и посмотрел на гостя только тогда, когда тот вплотную приблизился к самому столу.

Он поднял взгляд, улыбнулся и встал. Ростом он был чуть ниже Акмета, поджарый и жилистый. Нестарое ещё лицо покрывала, как паутина, сеть тонких морщин. Чёрные напомаженные волосы блестели. Голубые глаза лучились добротой и радушием, а сияющая улыбка сразу располагала к себе.

– Здравствуй, Акмет, –  поприветствовал он и протянул через стол руку. –  Давно не виделись.

Акмет отметил ещё крепкое рукопожатие Главного Инженера.

– Да, давненько.

Главный Инженер жестом пригласил Акмета присесть, дождался, когда тот выберет подходящее кресло, вышел из-за стола и сел напротив.

– Итак, что привело тебя ко мне?

– Сразу к делу, да? –  Акмет ухмыльнулся. –  А не хочешь спросить, что нового? Как я живу вообще?

Главный Инженер как будто стыдливо опустил взгляд.

– Ты прав, извини. Я так заработался, что забыл, каково быть отцом. У тебя ведь сегодня выходной? Как насчёт поужинать вместе? Расскажешь о себе.

– Я здесь как раз для того, чтобы рассказать тебе кое-что.

Акмет закрыл глаза и собрался с мыслями.

– Последнее время мне постоянно снится один и тот же сон. Будто я всплываю на поверхность и вижу солнце. Но там жара, она сжигает мою кожу и выжигает глаза.

– Всё верно. –  Главный Инженер кивнул. –  На поверхности сейчас настоящий ад.

– Откуда тебе знать? Ты там не был. Никто там не был вот уже полторы тысячи лет.

– А мне и не нужно там быть, чтобы знать. Озоновый слой разрушен. Ледники растаяли. Ничто не защищает Землю от солнечной радиации. На поверхности выжженная пустыня и нет ничего живого. Ты в школе не учился? Как инженер, ты должен знать об этом.

– Да-да. –  Акмет отмахнулся. –  Знаю. Я вообще не о том. Просто подумал, ну…

– Ну?

Акмет замялся, опустил взгляд.

– Что, если мне подняться наверх ненадолго? Не ради любопытства. Я бы хотел сфотографировать солнце, понимаешь? Нарисованных картинок мало. А так люди бы увидели, ну… что-то новое, понимаешь?

Главный Инженер рассмеялся.

– Ну ты и позабавил меня.

– Так что?

– Разумеется нет.

– Но почему?

– Во-первых, солнечная радиация.

– Я надену защитный костюм.

– Ты сваришься заживо.

– Я пробуду там недолго. Всего несколько минут, чтобы сделать фото. Оценю обстановку и сразу назад.

– Ты не то что сделать фотографию, ты даже посмотреть на солнце нормально не сможешь. Оно слишком яркое, слепит глаза, выжигает сетчатку. Фотография этого не передаст.

– Я хотя бы попробую.

– Нет.

– Но почему?

– Я уже сказал –  это слишком опасно.

– Но я буду осторожен. Правда.

– Нет, Акмет. Это моё последнее слово. У тебя что-то ещё?

Мягкий радушный взгляд отца исчез, теперь на него смотрели наполненные стальным блеском глаза Главного Инженера. Акмет чувствовал себя так, будто разбежался что было сил, но не заметил железную стену и со всего маху впечатался прямо в неё. Невольно вспомнил, как отец говорил с ним в детстве: мягкий тон, но жёсткое слово. Проще голыми руками сдвинуть Пацифик, чем переубедить Главного Инженера.

– Ладно, я тебя понял, пап. Нет так нет. Больше не буду отнимать твоё время. Пока.

Акмет встал с кресла и быстро пошёл к лифту.

– Подожди!

Акмет нажал кнопку вызова и обернулся.

– Так как насчёт ужина? –  Это снова был отец, любящий и заботливый.

– Обязательно.

Лифт приехал, Акмет зашёл внутрь.

– Но только в другой раз, –  успел добавить он, прежде чем двери закрылись.

* * *

Рахан закрутил последнюю гайку, вытер пот со лба и облегчённо выдохнул. Он аккуратно положил гаечный ключ в сумку к остальным инструментам и сел на выступе, свесив ноги.

– Всегда знал, что ты с прибабахом, –  сказал он Акмету, потому что тот уже какое-то время молчал, –  но подняться на поверхность? Это ж чистое безумие. Тебе жить надоело?

– Я бы не задержался там надолго. От нескольких минут наверху мне бы ничего не было, тем более в костюме.

– Дружище, радиация –  страшная штука. Она и батискаф сломать может.

– Ладно, вот тебе ещё один любопытный факт. Ты в курсе, что город производит энергии в пять раз больше, чем потребляет?

– Это невозможно.

– Тем не менее это так. Я посчитал. И я не понимаю, почему об этом никто не сказал раньше, ведь тут даже думать особо не надо, достаточно статистики с электростанций и простой математики.

Рахан, который до этого сидел с таким видом, будто сквозь толстое стекло купола увидел во мраке глубин древнего подводного бога, услышав последние слова, призадумался.

– Но если это так просто, –  сказал он, –  то почему мы до сих пор об этом не знаем? Кто-то до тебя должен был заметить, особенно сами сотрудники станций.

– Вот и я подумал, что это странно.

Наступило затишье. Они вдвоём спрятались в маленьком пятнышке света от чудищ, что живут в темноте. Акмет раздумывал, выкладывать ли последний козырь? Стоит ли оно того?

Пару недель назад он прогуливался в садовом куполе. Под ультрафиолетовыми лампами росли последние деревья и кустарники на планете. Акмет любил представлять, что вместо купола над головой ночное небо, полное звёзд, где стелется дорожка Млечного Пути и вращаются в далёком космосе иные галактики. Но за толстым стеклом была видна лишь глубоководная темнота.

Акмет сел прямо у стенки купола и стал всматриваться в этот мрак, будто надеялся разглядеть там что-то новое. Но бесполезно. Сплошная густая чернота –  и ничего более. И так изо дня в день, за годом год, вот уже полторы тысячи лет. Бледные люди живут без солнца, во тьме глубин, и все силы кладут только на то, чтобы город, спасающий их жизнь, продолжал работать, как часы. Сколько сил и труда вложено во всё это –  и ради чего? Ради простого выживания? А что потом? Зачем выживать, если дорога впереди не обещает ничего хорошего? Неужели за полторы тысячи лет никто не задался этими вопросами? Впрочем, все вокруг так заняты, что им не до размышлений.

Акмет достал фонарь, включил и направил луч за пределы купола. Может, хоть так удастся что-то рассмотреть?

Луч выхватил илистое дно, какие-то камни. Что ж, по крайней мере, это действительно дно океана.

Акмет поводил фонариком влево-вправо, как вдруг краем глаза приметил что-то инородное. Среди грязи и глины промелькнул металлический блеск. Акмет перевёл луч фонарика обратно и увидел –  на дне что-то лежит. Или, вернее сказать, там что-то закопано, ведь оно лишь чуть-чуть проглядывало из-под слоя ила. Акмет сосредоточился, вгляделся как следует. Непонятно. Слишком мутное стекло, да и света маловато.

Но что-то оно ему напомнило. Что-то хорошо знакомое, но он никак не мог поймать нужную мысль за хвост.

И тут вдруг его осенило.

Линия электропередачи. Глубоководный рукав, внутри которого проходят силовые кабели.

Но это странно. Рукав еле-еле проглядывает из-под ила, он бы никогда его не заметил, если бы случайно не оказался именно здесь, светя фонариком наружу. Кому и зачем вообще понадобилось прокладывать кабели за пределами города?

Акмет задумался. Насколько он знал, все линии электропередачи проходят под куполом, никаких коммуникаций снаружи нет. Да, кроме Пацифика есть и другие глубоководные города, но они далеко. Индиан, Атлантик, Норт –  может, это для связи с ними?

Акмет хотел успокоить себя этой мыслью, тем более что она выглядела вполне правдоподобно, но никак не мог забыть о том, что совсем недавно обнаружил избыток энергии в городе. Куда она девается?

Жабры на шее начали подрагивать от волнения. Вполне возможно, это как-то связано с тем, что он только что обнаружил. Силовые кабели, которые уходят… куда?

Слишком много вопросов и никаких ответов.

И вот, Акмет смотрел на своего друга Рахана, вспоминал эту историю и уже хотел всё ему рассказать, но тот опередил его.

– А у меня, кстати, есть новости.

– Делись.

– Нам с Киарой выдали разрешение на ребёнка.

Акмет не смог сдержать радостной улыбки.

– Поздравляю! Это отличные новости! Столько лет ожидания и вот наконец-то.

– Да, и не говори. –  Рахан махнул рукой, словно говоря, что теперь всё это –  пустяки. –  Грустно, конечно. Я слыхал, один из электриков погиб. Что-то там не заземлил, как следует, и получил смертельный разряд. А мы стояли первые в очереди на репродукцию, и вот… Жаль, что наша радость обязательно должна быть омрачена чьим-то горем.

Акмет же хоть и искренне радовался за друга, но понял, что не станет и дальше втягивать того в пучину своих подозрений. Нет, он задумал опасное дельце, а у Рахана семья, любимая жена и скоро, может, будет ребёнок.

– В любом случае, я за тебя рад. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо.

– Спасибо.

Рахан взял свою сумку с инструментами, фонарь и спрыгнул с выступа.

– Ну что, дело сделано, пора спать. Идём?

– Ты иди, я ещё немного посижу здесь.

– Зачем?

– Есть, о чём поразмышлять.

Рахан подозрительно прищурился. Он приподнял фонарь, чтобы получше разглядеть лицо Акмета. Тот зажмурился от яркого света и даже немного отвернулся.

– Погоди-ка, –  сказал Рахан, –  тут что-то не вяжется. Откуда ты узнал, что я сегодня задержусь допоздна?

Акмет молчал. Рахан задышал быстрее.

– Я понял. Ты сюда не ко мне шёл. Ты собирался угнать батискаф и подняться на поверхность!

Акмет глубоко вздохнул и развёл руками.

– Ну, молодец, ты меня раскусил. Что дальше?

– Это же безумие! Бе-зу-ми-е. Акмет, очнись. Мало того что это серьёзное преступление, ты не сможешь вернуться обратно. А если вернёшься, то тебя казнят. И я уверен, Главный Инженер лично подпишет приказ, не посмотрит, что ты его сын.

– Может, и не казнят. Зависит от того, как именно я вернусь, правильно?

– Ты спятил. Серьёзно, дружище, ты спятил. Забудь. Это плохая идея.

– Не могу, Рахан. Я пытался. Не получается. Я должен увидеть, что там наверху. Это моя мечта, моя судьба. Пусть я умру, но хочу хоть одним глазком посмотреть на солнце.

– Ну уж нет.

Рахан скинул сумку на пол. Раздался громкий металлический звон инструментов внутри, и Акмет невольно дёрнулся, подумав, что сейчас сюда обязательно сбегутся полицейские, посмотреть, что за шум.

– Я тебе не позволю, –  сказал Рахан.

Прежде чем Акмет успел что-либо ответить, кулак друга врезался ему в скулу. Следующий удар пришёлся в живот, затем снова по лицу. Рахан, судя по всему, всерьёз собирался избить Акмета, чтобы тот просто физически не смог сбежать. И его не беспокоило, что из-за этого у него самого могут быть проблемы с законом.

Чтобы избежать новых ударов, Акмет отскочил в сторону, выпрямился и посмотрел на друга. Рахан снова бросился в атаку, целясь в лицо, но теперь противник был готов. Акмет отошёл чуть в сторону и поставил подножку. Рахан споткнулся и улетел вперёд, с громким выкриком впечатавшись носом в холодный бетонный пол.

Что дальше?

Акмет видел, что друг не спешит подниматься, а потому счёл себя победителем. Но они наделали много шума, привлекли внимание. Сюда могут заглянуть полицейские.

И точно, Акмет услышал, как открывается дверь в ангар. Он быстро метнулся к фонарю, выключил его, сел рядом с Раханом и зажал ему рот ладонью. Неподалёку забегал луч фонарика.

– Кто здесь? –  послышался низкий хрипловатый голос.

Рахан попытался помычать сквозь ладонь Акмета, и тому пришлось зажать другу нос. Звуки тут же захлебнулись, не успев обратить на себя внимание полицейского. Рахан приходил в себя и начал вяло сопротивляться хватке Акмета, пытаясь убрать его ладонь, но он всё ещё был слишком слаб после короткого обморока.

Луч фонарика неохотно пошарил в темноте, после чего его хозяин просто ушёл, оставив непримиримых друзей наедине. Только когда дверь закрылась, Акмет отпустил Рахана, и тот тяжело и быстро задышал.

– Прости, друг. Я должен это сделать. Так будет лучше для всех. Ведь если люди вновь увидят солнце –  представляешь, как они обрадуются?

– …то… не… стоит… –  Рахан с трудом выговаривал слова, –  твоей… жизни…

– Может, и стоит.

Акмет включил фонарь и осмотрелся. Нужно выбрать какой-то один батискаф. А почему бы и не вот этот, который Рахан только что починил? Правда, спускать на воду его придётся специальным огромным краном, а это грохот такой, что полгорода проснётся. Времени будет мало.

Акмет миновал всё ещё лежащего на полу Рахана, дошёл до входа в ангар и с шумом, который, как ему показалось, тоже привлечёт внимание, подвинул достаточно тяжёлый железный стол, забаррикадировав дверь. Что ж, это задержит нежелательных гостей на какое-то время.

После Акмет отправился к пульту управления краном. Разобраться, как тут всё работает, оказалось несложно –  для инженера высокой квалификации всё интуитивно понятно. Акмет направил хват-манипулятор к нужному батискафу, подцепил его, приподнял и медленно перенёс в сторону водного резервуара, откуда уже можно было попасть наружу.

Ничего сложного, но шум и правда стоял ужасающий. В рабочие часы, наверное, не обращаешь внимания, но сейчас грохотало так, будто отбойным молотком долбили по наковальне прямо над ухом. Акмет опустил батискаф на воду и вытер проступившую на лбу испарину. Отлично, полдела сделано.

Теперь нужно перейти к другому пульту управления –  шлюзом. Тут ещё проще –  система автоматическая, от оператора, по сути, требовалось нажать буквально пару кнопок, чтобы отдать команду. Откроется первая гермодверь, батискаф заплывёт внутрь камеры, дверь закроется, затем откроется вторая. Батискаф окажется в широкой трубе, которая ведёт уже в открытый океан. Всю процедуру можно остановить, но только до того, пока не закроется первая дверь. Потом возникает риск разгерметизации и затопления, а потому остановить Акмета уже не получится.

У входа в ангар раздались шум и крики, кто-то начал ломиться внутрь. Акмет тихо выругался про себя, нажал кнопку открывания первой двери шлюза и бросился к батискафу. Рахан потихоньку приходил в себя и даже почти встал на ноги, опираясь на выступ. Из носа у него текла кровь.

Но Акмет не обратил внимания на раненого друга, а пронёсся мимо, словно ветер, и полез к открытому люку батискафа. Ломившиеся в дверь полицейские уже немного отодвинули стол. Рахан поплёлся к пульту управления, но он шёл медленно, пошатываясь, еле-еле стоял на ногах. Время ещё есть.

Акмет закрыл люк, включил все системы, проверил –  работает. Ещё во времена учёбы ему довелось поплавать в батискафе, правда, тогда им управлял преподаватель, который довольно подробно рассказывал, что и зачем он делает. Сейчас Акмет вспоминал тот урок и надеялся, что нигде не ошибётся.

Датчики работают, давление внутри нормальное, кабина герметична. Порядок. Можно плыть. Акмет запустил двигатель и поплыл вперёд, через первую гермодверь. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и его уже будет не остановить.

А Рахан почти добрался до пульта управления. У Акмета оставалось буквально несколько секунд. Поэтому он заранее выпустил руку-манипулятор батискафа, чтобы нажать кнопку внутри камеры шлюза, которая закроет первую гермодверь.

Рахан встал за пульт, но Акмет всё-таки оказался чуть быстрее.

Первая гермодверь закрылась, и теперь он был свободен. Через несколько секунд открылась вторая, и перед батискафом предстал туннель на волю.

Наступило облегчение. Акмет сразу погрузился в темноту и тишину глубинных океанских вод. Включил фонари и поплыл вперёд по трубе к выходу в океан. Самое большее, что смогут сейчас сделать другие, –  послать за ним второй батискаф. Но это бессмысленно, они все примерно одинаковой скорости, а пока его спустят на воду, пока откроют шлюз, Акмет будет уже далеко и никто не сможет его догнать. Сейчас он в безопасности. Но это пока.

Датчик глубины показывал три тысячи сто тридцать два метра. Акмет видел старые карты мира, ещё до нисхождения под воду, и знал, что Пацифик располагался в Тихом океане неподалёку от Японских островов. Он развернул батискаф на запад, где по его прикидкам как раз располагалась Окинава, и только теперь успокоился окончательно. Всплывать сейчас на поверхность не стоило. Лучше оказаться поближе к земле, чтобы оценить обстановку на суше.

Впрочем, подумав ещё немного, Акмет понял, что заплыв, возможно, затянется. Если ледники растаяли, то острова могло и затопить. На батискафе стояли новейшие двигатели на жидком кислороде, которые в древние времена использовали на подлодках, только новый тип был значительно меньшего размера и не так сильно грелся. Хватало их на трое суток, а находиться в океане дольше смысла никто не видел.

Трое суток. Это будет тяжело, потому что Акмет прихватил с собой лишь пару энергетических батончиков. Впрочем, батискаф развивал скорость в сорок узлов. Это давало надежду, что он доберётся до цели чуть больше чем за сутки.

Вокруг –  чёрная толща воды, будто он двигался сквозь мутное стекло. Фонарь батискафа выхватывал только грязь, песок и скалы на дне. А впереди лишь мрак, густой и тяжёлый, бесконечный и пустой. Акмету представлялось, как быстрые фотоны, устремляясь вперёд, разбивались об эту чёрную стену и погибали, не в силах преодолеть её.

И вот, спустя два часа стало казаться, будто и сам батискаф несётся в бездну и вот-вот разобьётся. Сердце забилось слишком громко, пульс тревожными барабанами бил в ушах. А вдруг фонарь сейчас выхватит из глубины что-то, чего Акмет не должен был увидеть? Невольно он вспомнил старые страшные рассказы о древних спящих морских богах, могучих и ужасных. Впрочем, реальные глубоководные обитатели, встречающиеся ему на пути, были не менее жуткими. Акмет знал, что они для него не опасны –  их тела слабые и рыхлые. Большинство из них тут же отплывали в сторону, едва попав в свет фонаря, а те, кто не успевал, врезались в обшивку батискафа и разбивались. Глубоководная фауна пугающа и разнообразна, неудивительно, что она вдохновляла писателей древности на сочинение историй о морских чудовищах.

Когда в желудке заурчало, Акмет перекусил прихваченным из дома энергетическим батончиком. Интересно, сколько он уже в пути? Сейчас двенадцать часов –  полдень, а во сколько он отбыл? Кажется, в час после полуночи.

Однообразие вида за иллюминатором утомляло и гипнотизировало, вгоняло в тоску и сон. Акмет не мог насладиться всеми красотами океанского дна лишь потому, что мрак вокруг не позволял видеть дальше маленького шара света, создаваемого фонарём. Впрочем, он жил во мраке всю свою жизнь. Именно поэтому теперь он движется навстречу солнцу.

Усталость брала верх, и потому в семь пополудни Акмет решил немного вздремнуть, поставив батискаф на автопилот. Шутка ли, более полутора суток на ногах. Система оповещения разбудит его, если вдруг что-то пойдёт не так.

Через восемь часов мерзкий писк вывел его из сна –  датчики сообщали, что поверхность дна начала забирать вверх. Акмет включил постепенный сброс воды из обшивки батискафа для подъёма на поверхность. Приборы зафиксировали изменение глубины. Две тысячи девятьсот тридцать шесть метров. Через полчаса уже две тысячи четыреста двадцать, ещё через час –  тысяча триста пятьдесят, и следом –  семьсот шестьдесят пять, двести сорок два, пятьдесят четыре.

Чем выше Акмет поднимался, тем волнительнее ему становилось. Вокруг уже было достаточно светло. Теперь наконец-то можно полюбоваться красотой океана. Кораллы, раковины, морские водоросли, проплывавшие мимо стайки разноцветных мелких рыбёшек –  всё это целиком захватило внимание Акмета и заставило забыть прежние страхи. Растревожиться пришлось только из-за проплывавшей мимо акулы, которая толкнула его батискаф, но не стала и дальше биться с ним, а просто поплыла дальше.

Постепенно мир вокруг становился ярче и красочнее. И это поражало больше всего. Ладно, на глубине, но здесь-то, здесь почему всё живёт?! Как радиация не добралась сюда? Температура воды должна быть высокой, и никакая жизнь не может существовать в таких условиях. Но приборы показывали, что снаружи не больше пятнадцати градусов –  вполне нормально для Тихого океана.

Акмет так засмотрелся вокруг, что забыл об управлении. Он отвлёкся и не заметил приближающуюся острую скалу, торчащую из дна. Батискаф влетел в неё на всей скорости. Внешняя обшивка была пробита и стала заполняться водой. Двигатель заглох. Включилась аварийная система питания кислородных фильтров. Батискаф мёртвым грузом медленно опустился на дно и был уже не в состоянии подняться выше.

Акмет нервно сглотнул. Фонарь погас, но света вполне хватало. Глубина –  двадцать три метра. Терпимо.

Он закрыл глаза и сосредоточился. У этих батискафов есть функция постепенной разгерметизации. Можно медленно повысить давление внутри кабины, чтобы организм привык, и таким образом избежать декомпрессии.

Как и любой житель Пацифика, Акмет хорошо умел плавать, да и благодаря жабрам дыхание под водой не проблема. Но вот всплывать с глубины никто никогда не учил. Пришлось задействовать все свои знания физики, чтобы вспомнить, как надо делать правильно. В принципе, раз он может дышать под водой, то давление воздуха внутри тела будет всегда таким же, как и снаружи. Важно лишь не всплывать слишком быстро.

Акмет выключил кислородные фильтры, запустил разгерметизацию кабины и стал ждать. Воздух отсюда выйдет за полчаса. За это же время давление должно постепенно вырасти до наружного уровня.

Слишком много опасностей вокруг. И акула, которая повстречалась ему на пути, прямое тому подтверждение. Плавает она всяко быстрее, чем он. Значит, нужно вооружиться. Он порыскал в поисках хоть какого-нибудь оружия, но нашёл лишь рабочий крюк диаметром примерно в сантиметр и длиной в тридцать. Ладно, за неимением лучшего сгодится и это.

Давление росло, и Акмет чувствовал, как ему становится хуже. Голова кружилась и болела. Глаза будто выросли и пытались сбежать из глазниц. Из носа пошла кровь. Тело обмякло, силы словно куда-то утекали, наступила сонливость. Тошнило. Через пятнадцать минут Акмет ощутил духоту и катастрофическую нехватку воздуха. Он задышал глубже и чаще, и даже жабры затрепетали. Ещё через пять минут он решил, что с него хватит и пора выходить.

Он открыл люк, и в батискаф тут же хлынула солёная вода. Несмотря на ещё сильнее выросшее давление, она освежила и даже немного привела в чувство.

Акмет выплыл в открытый океан. Осмотрелся, акул не увидел. Что ж, пора подниматься наверх, но медленно, осторожно. Плыть было физически сложно, приходилось прилагать огромные усилия, чтобы преодолеть тяжесть водной толщи. Перед глазами всё плыло, хотелось закрыть их, так как из-за соли они начинали гореть и слезиться. Какие-то мальки расплывались от него в разные стороны.

Состояние ухудшалось. Акмет плыл не только вверх, но и вперёд, туда, где по его прикидкам должен был быть берег. Крюк, который он прихватил с собой как оружие, болтался на поясе.

Постепенно становилось всё светлее и светлее. Акмет не только видел, но и чувствовал –  поверхность близко. А там наверху свет, такой яркий, что хоть сейчас жмурься.

Когда до поверхности оставалось всего ничего, Акмет уже плюнул на всё и изо всех сил заработал руками и ногами. Рывок, рывок, рывок. Вода сама выталкивала его тело на поверхность, выше, выше, выше и вот…

Он всплыл над водной гладью и сразу жадно вдохнул чистого свежего воздуха.

Над головой раскинулось небо приятного нежно-голубого цвета, на котором маленькими пёрышками, похожими на случайные белые мазки художника, плыли облака. И свет, так много света, что смотреть вокруг, держать глаза открытыми, было больно. Акмет ждал иссушающего, выжигающего жара, но чувствовал только мягкое тепло, приятно ласкающее кожу. Сделав козырёк ладонью над глазами и жмурясь, он стал озираться вокруг в поисках солнца. И нашёл его.

Огромное, похожее на концентрат чистого света, оно не позволяло смотреть на себя просто так. Акмет понял, почему его представляли Богом –  тем самым, чей лик нельзя было узреть.

Значит, всё в порядке. Нет уничтожающей всё жары. Нет радиации. На поверхности можно жить.

Эта мысль так обрадовала его и успокоила, что тело как-то само собой окончательно расслабилось. Голова по-прежнему кружилась, резкие изменения давления давали о себе знать. Акмет лёг на спину, закрыл глаза и вверил себя воде. Океан колыхал его на тихих волнах, подобно матери, укачивающей ребёнка.

Акмет сам не заметил, как уснул.

* * *

Впервые в жизни просыпаться было приятно. Ещё прежде, чем открыл глаза, он почувствовал под собой мягкость хорошей кровати. Ничто нигде не затекло и не болело. И тут же, за мгновение до того, как он всё-таки увидел обстановку вокруг, промелькнула мысль: «Раз я в кровати, значит, дома. Приснилось? Или вернули?»

Но вот Акмет открыл глаза, зажмурился от слишком яркого света, разморгался и только тогда, как следует, осмотрелся вокруг.

Нет, это не Пацифик. Просторная белая комната, у которой вместо одной из стен –  сплошное окно, а за ним яркий солнечный день и шум моря. Акмет легонько похлопал себя по щекам, чтобы окончательно проснуться и убедиться, что это не сон.

Он медленно встал с кровати и подошёл к стене-окну. Положил ладонь на прохладное стекло и смотрел на открывшийся перед ним пейзаж, самый прекрасный, что он когда-либо видел. Сиял и блестел в лучах солнца золотой пляж, волны лазурного моря одна за другой наваливались на него, превращая песок в мягкую приятную глину. По небу цвета спокойствия не проплывало ни облачка.

Одинокая слеза прорвалась через все попытки сдержаться и прокатилась по щеке. Акмета обуревал целый тайфун чувств, разных, не оформленных ещё в мысли, не осознанных, но жаждущих прорваться на волю. Не нужно было долго думать, чтобы понять: всё ложь, наверху есть жизнь, планета в порядке. Намеренно или по незнанию? Ладонь Акмета сжалась в кулак. Теперь он должен рассказать остальным, просто обязан. Нужно вернуть жителям Пацифика принадлежащее им по праву солнце.

Но прежде, чем он успел хоть что-нибудь сделать, дверь позади него распахнулась и в комнату кто-то вошёл. Акмет обернулся и, увидев своего гостя, вздрогнул от неожиданности.

Перед ним стоял не человек. Вернее, это существо напоминало человека по форме, оно было явно гуманоидом, но выглядело далеко не так, как привычные Акмету люди. Светло-серая, как у мертвеца, кожа, узкие и длинные щёлочки глаз, большой рот с пухлыми чёрными губами, а вместо носа –  два отверстия, как у змеи. Руки у существа были непропорционально длинными, так же, как и пальцы, напоминавшие паучьи лапы. Одето оно было в обтягивающий красный комбинезон.

Несколько секунд они с Акметом просто смотрели друг на друга и не двигались. После этого существо что-то крикнуло в коридор на незнакомом языке, и раздались ещё чьи-то шаги.

Акмет вздрогнул. Убьют? Нет, не должны, хотели бы убить –  не спасали бы. Кто они вообще такие?

И совсем уж неожиданностью стало, когда в комнату вошёл Главный Инженер.

– Папа?! –  воскликнул удивлённый Акмет.

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Что происходит?

Главный Инженер сказал что-то серому существу, и то ушло, закрыв за собой дверь.

– Присядь. –  Главный Инженер жестом указал на кресло неподалёку. –  Надо о многом поговорить.

Акмет послушно сел и приготовился слушать.

– Полагаю, у тебя много вопросов.

– Даже слишком. Кто они?

– Пришельцы. Инопланетяне из системы Лейтен.

– Что они тут делают?

– Ты удивишься, если я скажу –  живут?

Акмет сжал подлокотники.

– А мы?

– Что мы? Мы в какой-то степени –  их рабы.

Акмет стиснул зубы с такой силой, что ещё немного и, казалось, они раскрошатся.

– Получается, –  сказал он, –  они захватили планету? А мы сдались? Ушли под воду?

Главный Инженер рассмеялся.

– Ты правда думаешь, что они захватчики? О, нет, Акмет, всё не так. Они –  спасители. –  Он глубоко вздохнул и опустил взгляд. –  Стыдно признаваться, но мы и правда сгубили Землю. Озоновый слой был разрушен –  тут никто не обманывал. Ледники таяли, климат менялся. Всё было плохо. Потом пришли лейтенане. Они предложили сделку –  покупали у нас планету. Их технологии позволяли восстановить климат целиком и полностью, вернуть Землю чуть ли не к девственному первобытному состоянию. Естественно, люди согласились. А какой у них был выбор? Жара и радиация очень быстро бы уничтожили остатки человечества. Но покидать планету всё равно никому не хотелось. И тогда был заключён договор. Нам разрешили остаться на родине, но взамен мы должны были уйти под воду и добывать для них энергию. Работать. Это они построили Пацифик. И Атлантик, и Норт, и Индиан –  всё. Их генная модификация подарила нам жабры для работ под водой. Вот так. На Земле они обустроили курорт для своих –  очень им здешний климат понравился. Их родная планета холодная, а сюда они прилетают отдыхать. Даже оставили кое-что от старой человеческой цивилизации, как ты заметил, в качестве памятника, ну и для особой атмосферы, наверное.

Акмет слушал с замиранием сердца. Не хотелось верить в этот кошмар, но как не верить, когда теперь, наконец, головоломка сложилась, и все детали оказались на своих местах.

– И ты согласен с этим? –  осуждающе спросил он.

– А какой у меня выбор? Полторы тысячи лет Главные Инженеры хранят договор между людьми и лейтенанами. Я так спокойно тебе всё это рассказываю лишь потому, что надеюсь, что и ты в будущем унаследуешь этот титул и продолжишь дело всех предшественников. Другого на твоём месте просто убили бы.

– Ты хочешь, чтобы я вёл дела с этими? –  гневно воскликнул Акмет.

Главный Инженер встал.

– Они спасители Земли! Властвующие здесь по праву!

– Тогда я отберу эту власть! –  Акмет вскочил с кресла. –  Я расскажу жителям Пацифика правду. Мы отвоюем планету обратно. Это наш дом! Мы имеем на него право.

Главный Инженер сменил гнев на милость, снова сел и даже как-то мило, по-отечески, улыбнулся.

– Ты же понимаешь, что их технологии позволяют уничтожить нас в считаные секунды? Пойми, Акмет. Когда мы почти разрушили планету, мы потеряли на неё права. А они пришли и всё восстановили. Ты и правда хочешь ответить им на это войной? Обрушить на них ярость? За что? За то, что человечество оказалось недостойно собственного дома? Из обиды?

Акмет успокоился, стыдливо опустил взгляд и сел обратно в кресло. Но не оставлять же всё так, как есть. Люди Пацифика достаточно страдали. Они искупили вину, пора вернуть им солнце. Но как это сделать, если теперь они здесь не хозяева? Позволят ли им остаться? А может, есть какой-то другой путь?

– Ну так что? –  спросил Главный Инженер после нескольких секунд молчания. –  Ты всё понял?

– Да, –  ответил Акмет. –  Ты прав. Не будет войны. Но и врать жителям Пацифика я не стану.

Главный Инженер обречённо вздохнул.

– Твоё право. Но если уж хочешь рассказать правду –  сделай это только тогда, когда вступишь в должность.

Акмет кивнул.

– Хорошо. Отдохни немного, а как наберёшься сил, возвращаемся обратно. Тебе ещё многому предстоит научиться, прежде чем ты сможешь возглавить город.

Главный Инженер покинул комнату, а Акмет встал с кресла и вновь подошёл к окну, ещё раз посмотреть на чистый и прекрасный мир по ту сторону. Небо. Море. Солнце. Он вновь прислонил ладонь к стеклу и тихонько произнёс:

– Жди. Я обязательно найду мирный способ вернуться.

* * *

– Такова история Акмета, великого нашего предводителя, –  закончил свой рассказ Гаям. –  И хоть с тех пор прошло уже две тысячи лет, память о нём жива до сих пор.

Дети смотрели на него, раскрыв в изумлении рты.

– Так мы не всегда жили в космосе? –  спросил один из них, милый светловолосый мальчик.

– Нет, не всегда. –  Гаям улыбнулся. –  Когда Акмет вернулся домой, он прилежно учился и всё-таки смог стать Главным Инженером. Как и хотел, он рассказал людям Пацифика правду, а после они договорились с лейтенанами и бросили все силы на постройку нашего нынешнего дома. –  Гаям обвёл руками вокруг. –  Акмет рассудил, что раз мы не можем пока вернуть Землю, нам стоит найти другую планету для жизни. Обосноваться там, размножиться, преуспеть. А потом сумма знаний, технологий и богатств позволит нам выкупить Землю обратно. И пусть на это уйдут тысячи, десятки или сотни тысяч лет, но мы вернём планету себе. Человечеству предстоит вырасти и возмужать, чтобы вновь стать достойным владеть Землёй. В это верил Акмет.

Сквозь бесконечное космическое пространство летел огромный космический крейсер «Океаник», который давно стал домом для миллиона землян. И в самом его сердце, там, где Гаям рассказывал детям историю, стояла статуя Акмета.

И слова, выбитые на постаменте, те, что вдохновили не одно поколение людей продолжать это трудное путешествие в поисках нового дома, гласили: «Ищите солнце, ищите и найдёте. И никогда не останавливайтесь».

Евгений Гущин

Станция «Светлое будущее»

Пробуждение было нелёгким. Организм с трудом отходил от принуждённого сна, близкого к смерти. Тишину разорвал робкий стук разогревшегося сердца, толкавшего почти вставшую кровь по венам. Судорожно втянули лёгкие спёртый воздух кабины. Лампочка в криогенной камере моргнула зелёным, но почему-то погасла. С шипением открылась крышка. А через двадцать минут Андрей открыл глаза.

Ощущения были крайне неприятными. Тело ломило, конечности еле двигались, периодически накатывались тошнота и слабость, страшно хотелось есть. Но двигаться пока было нельзя. Организм оправлялся от шока, проверял своё состояние, испуганный неестественной остановкой, продлившейся более чем три года. Андрей подвигал руками и ногами, осмотрелся. Глаза ещё не привыкли к темноте, но в свете, идущем из камеры, Андрей заметил первую неполадку. Побарабанил по погасшей лампочке на установке. Видать, проводок отошёл. Надо будет починить. Здесь важна любая мелочь, что-то упустил –  и ты уже никогда не проснёшься. Такие случаи уже бывали, когда из-за халатности или по неосторожности люди оставались навсегда замороженными в капсулах. Кого-то сжигали, а кого-то оставляли в надежде на то, что наука что-нибудь придумает. Но в её нынешнем состоянии… Пустые надежды. Андрей не мог себе представить, каково это –  вечно находиться в криосне. Пустота… Здесь она ощущалась как одно мгновение, в течение которого ты куда-то падаешь, а затем просыпаешься в камере. Но если ты заморожен навсегда… Что тут можно ощущать?

Мысли текли неспешно, пока Андрей растирал себе руки и ноги. Вскоре он почувствовал в себе достаточно сил, чтобы встать. Ухватился одеревенелыми пальцами за края капсулы, поднапрягся и вылез наружу. После обволакивающей тело плёнки, принимающей температуру тела, окружающий воздух казался холодным. Андрей стоял, покачиваясь, и осматривался. Пару минут назад всё было совсем по-другому. Для него. А вот на самом деле вокруг минули уже три года. За это время лампочки в коридоре погасли, лишь одна слабо моргала вдалеке, около кабины пилота. Оттуда же шёл противный запах, кисло-тухлый, довольно стойкий. Андрей подметил, что всё вокруг было покрыто толстым слоем пыли, хотя система контроля воздушной среды должна содержать корабль в идеальной чистоте. Значит, очередная поломка. Но всё потом. Сейчас Андрею хотелось узнать лишь одно, но сделать это мешало своё же тело. Оно пока плохо слушалось, восстанавливало свои нервные связи и отлаженные мозговые команды. Но скоро пройдёт. Вот дали о себе знать мочеиспускательные рецепторы, но рефлекс на удержание, слава богу, работал. Андрей решился попрыгать, устоял, а затем неуверенной поступью, держась за стены, двинулся к кабине пилота. Дверь с каким-то механическим лязгом открылась перед ним. Его взору предстала обычная картина. Приборная панель завалена всяким мусором, вроде кипы бумаг, на которых он вёл расчёты, внутренности очередного электронного планшета, тюбики из-под питательной смеси, грязные тарелки из-под еды. Дорогие, настоящее стекло, продать бы мог за бешеные деньги… Но это память… Самое неприятное –  на кресло вылилась кружка рыбьего жира, которым медики советовали заправляться перед каждым погружением в криосон. Но Андрею не хватило сил допить эту жуткую гадость, купленную за месячную зарплату у контрабандиста. Так и оставил на приборной доске. Растяпа…

Всё недовольство мгновенно исчезло, едва он увидел сквозь мутное окно космос. С самого раннего детства, с того времени, когда впервые, вылетев к звёздам на отцовском флагмане, Андрей увидел космос, до сегодняшнего дня, когда он вышел из криокамеры, он не мог устать от этого зрелища. Глубокий, гипнотизирующий чёрный вакуум, сияющий мириадами цветов, звёзд, видений. Полный неукладывающихся в уме тайн, откровений, загадок.

С сожалением оторвав взгляд от глубин космоса, Андрей открыл потайное отделение в приборной доске и бережно вытащил оттуда свёрток. Развернул и осмотрел. Кажется, всё в порядке. Отлично. По его прикидкам, эта штука тянула на три тысячи листов. Сумма астрономическая. На «Свалке» с руками оторвут, ведь это –  самый настоящий очиститель воды, найденный им в недавнем полёте к Альдебарану.

Андрей –  диггер, Копатель, искатель артефактов. На старом, разбитом корабле он рыскает по бывшим местам обитания человека в поисках чего-то стоящего. Совершает отчаянные межзвёздные перелёты, собирая всякий хлам и продавая на барахолке, чаще всего за гроши. Но вот попалось что-то стоящее, на месте гибели крейсерского флагмана в Альдебаране. Уцелевший очиститель, который, возможно, спасёт целый район на «Свалке».

Андрей бережно упаковал и спрятал свёрток обратно. Сейчас это самое дорогое, что есть на его корабле. Диггер снова бросил взгляд в космос и замер. Впереди Земля. Родная. Голубеет. Он одним движением смахнул всё на пол, накрыл какой-то тряпкой жирное кресло и принял управление в свои руки. Месяц назад корабль вынырнул из гиперпространства и набирался энергии. Теперь –  очередь капитана вести корабль курсом на родную планету. Точнее, не прямо на неё, а чуть ближе. На «Свалку».

Смотреть на это ржаво-коричневое сооружение было больно. Это –  последнее место обитания человека, его резервация как вида. Сорок лет назад, подумать только, всего сорок, состоялся контакт человечества с иноземной цивилизацией. Это было пиковой точкой в истории, ибо было и последней. В полгода иноземцы покорили землян, разрушили города, сократили численность до десяти миллионов и забросили на новую орбитальную станцию. Флот пытался сопротивляться, в решающей битве погиб отец Андрея на своём флагмане, остатки по всей Галактике догнали и добили… Человечество, брошенное без любых надежд на станции, погрузилось в анархию и войны. И постепенно вымирало. Раз в год пришельцы доставляли с Земли воду, еду и лекарства, видимо, имея планы на оставшихся в живых. Но всего этого катастрофически не хватало. Валютой стали служить листы бумаги, оцениваемые по своей чистоте и качеству. С утратой культуры книги превратились лишь в сборище денег, они гуляли по всему человечеству, со всеми написанными на них тайнами прошлого. Которые уже никто не мог прочитать…

Никто не запрашивал разрешений на стыковки, лишь на орбите Земли в сторону приближающегося незнакомца повернулись инопланетные пушки. Одно лишнее движение –  и тебя разнесёт по свету. Что делали инопланетяне на Земле, никто не знал…

Андрей пристыковался. Достал очиститель, облачился в комбинезон, проверил оружие и вылез наружу. В нос ударил запах дешёвого курева и мочи. У ближайшей стены грелись у горящего в бочке огня три оборванца. Стена была изрисована проклятиями, какими-то загогулинами… Кто как мог, так и писал. Правда, кроме него никто этого и не поймёт.

Андрей направился прямиком к главарю местной секции. Северо-западный сектор считался оплотом цивилизации на «Свалке» –  здесь детей учили читать и писать, существовала культура. В остальных секторах в первые годы после Переселения было просто не до этого. Или не нашлось нужных людей. В любом случае, здесь была своя экономика и умные торговцы. Большего и не нужно было.

Андрей настороженно двигался по ржавой шаткой лестнице, не видевшей ухода уже много лет. Та опасно шаталась, кренилась туда-сюда, угрожая отрезать единственный путь наверх. Странно –  одна лестница на весь сектор, а никто даже и не почешется починить.

Опасный отрезок пути был преодолён, и на следующем этаже Андрей свернул в тёмный закуток, в котором скрывалась грубо сколоченная деревянная дверь –  непозволительная по нынешним временам роскошь. Внимательно осмотревшись, диггер постучал. Пару минут ничего не было слышно, затем по ту сторону двери что-то зашуршало, завозилось, звонко прогремело и снова смолкло. Затем в узкой приоткрытой щёлочке настороженно моргнули два глаза.

– А-а-а, это ты, –  буркнул торговец. –  Никого не привёл?

– Нет, я один.

Дверь приоткрылась чуть пошире, ровно настолько, чтобы в неё можно было протиснуться. Андрей аккуратно пролез внутрь и услышал, как сзади тут же захлопали замки. С этой стороны двери оказалась металлическая решётка, так громко лязгнувшая недавно.

Внутреннее убранство помещения оказалось весьма уютным. Комната просторная, всё занавешено пёстрыми тряпками, коврами, заставлено мебелью. На столе под светящейся лампой блестели смазкой детали какого-то оружия, рядком стояли консервные банки. Где-то за стенкой тихонько тарахтел генератор, отчего лампочка под потолком давала неяркий, но ровный свет. Здесь всё было налажено и жилось хозяину квартиры по нынешним временам довольно богато. Тот ещё раз, уже спокойно, осмотрел посетителя с головы до пят и указал на диван.

– Падай, –  бросил он и исчез в маленькой подсобке. Оттуда послышалось журчание воды. Через минуту торговец снова появился в комнате, вытирая руки довольно чистым полотенцем.

– Ну, что ты мне принёс? –  спросил он, небрежно кидая тряпку на стол и подсаживаясь к Андрею. Диван жалобно заскрипел.

– Это… очень редкая вещь, –  раздельно произнёс диггер. –  И я хочу быть уверен…

– Слушай сюда, –  дёрнулся торговец, –  никто на «Свалке», слышишь, никто, не может сказать, что нечестно веду дела. Спроси кого хочешь –  Прохор никого никогда не кидал!

Андрей помолчал, глядя в ощерившееся лицо Прохора, и кивнул.

– У меня есть очиститель воды, –  тихо проговорил он.

В комнате повисло молчание. Было слышно, как сипло дышит торговец.

– Парень, а у меня ядерная боеголовка в ящичке, –  прохрипел тот. –  Бросай шутки шутить…

Андрей без лишних слов достал из внутреннего кармана плаща свёрток, бережно положил его на столик перед диваном и развернул. В комнате снова повисло молчание. Сглатывая, торговец косился на блестящий серебром маленький цилиндр с небольшим углублением сбоку.

– К сожалению, ресурс почти исчерпан, –  нарочито мрачно проговорил Андрей, наслаждаясь произведённым эффектом. –  Его хватит лишь на три года непрерывного использования…

– Да-а, в наших масштабах совсем не то, –  не отрывая взгляда от очистителя, пробормотал Прохор. –  А… а эта штука действительно работает?

– Проверь, –  пожал плечами диггер. Похоже, за эту вещь торговец отдаст всё, что угодно.

Тот суетливо вскочил и трясущимися руками стал искать чистую чашку. Что-то вроде этого попалось ему на краю умывальника, он жадно схватил её, набрал воды из-под крана и кинулся назад. Поставив чашку в углубление, ожидающе посмотрел на диггера. Ничего не происходило.

– Я не знаю, –  снова пожал плечами Андрей.

Прохор перевёл потяжелевший взгляд на кружку с плавающими в ней кусками ржавчины и каких-то белёсых хлопьев, как вдруг устройство слабо завибрировало и засветилось мягким голубым светом. Торговец во все глаза смотрел на воду, пока свет не стал бить слишком больно. Секунд через десять он резко погас и всё стихло. Трясущимися руками Прохор вынул кружку и сунул нос внутрь. А затем, благоговейно придерживая её кончиками пальцев, опрокинул в себя. Выпил до дна, обтёр края пальцем и облизал.

– Чистая…

Прохор, поминутно поглядывая на очиститель, накрыл на стол. Там появилась бутылка странного жёлтого напитка, пара банок консервов, мясо и гвоздь программы –  живой плод растения под названием «помидор», кусты которого под тщательным присмотром Прохора теснились у него под лампой.

– Ну, как тебе? –  потирая руки, довольно спросил он. –  Коньяк этот долго берёг, но, думаю, ничего уже приятнее не будет.

С этими словами он откупорил бутылку таинственного «коньяка». Напиток был неприятен на вкус, но согревал изнутри, прибавляя какого-то внутреннего настроя. Аккуратно надкусывая свою половинку помидора, Андрей вдруг подумал, как хорошо всё-таки жить. Что может быть лучше? Даже в таких условиях ещё не всё потеряно, жизнь складывается гораздо лучше, чем у некоторых. Карман туго набит деньгами, очиститель вот-вот начнёт работу, неся чистую воду людям станции, впереди куча неизведанных систем и планет, а пока в голове приятная пустота и на губах кисловатый привкус незнакомого овоща. Разморенный отрадными мыслями, Андрей не заметил, как уснул. Снились ему почему-то бескрайние просторы родной планеты, до горизонта засеянные кустами помидоров и ящиками с коньяком.

Диван оказался очень удобным, и просыпаться очень не хотелось. Но звонок на отцовских часах был неумолим, и Андрей с трудом сел. Очистителя на столе уже не было, зато, когда он обернулся, то увидел шесть доверху заполненных пластиковых бутылок. Прохор времени зря не терял.

Сам он озабоченно морщил лоб, решая, за сколько продавать бутылку воды. С одной стороны, ему не давала житья скупость и жажда наживы, с другой –  ещё осталось что-то человеческое.

– Думаю, по восемьдесят листов за бутылку, –  неуверенно сказал он. –  Не очень дорого.

– Пятьдесят, –  зевнул Андрей. –  Не скупись, Прохор, народ потянется толпами, ты и за пятьдесят здесь богачом станешь. Или мне забрать…

– Ты что, нет, нет, –  испуганно пробормотал торговец. –  Ты прав, можно и за пятьдесят.

– Проверять буду, смотри у меня, Прохор, –  пригрозил диггер. –  Где мои деньги?

– Всё приготовил, лежат у входа, –  лаконично ответил торговец. –  Куда ты теперь? У меня, может, чего-нибудь присмотришь?

– Нет, спасибо, мне в двенадцатый сектор. Хотя, знаешь, кинь мне пару бутылок воды… за счёт заведения.

Прохор помрачнел, но воду дал. В конце концов, главное, чтобы он совсем не опустился и продавал её за приемлемую цену. Даже на краю гибели у человека проявляются самые низкие его пороки. Алчность и жажда власти, а вода –  это сильное оружие власти –  могут привести к печальным последствиям.

– Ну, спасибо, тебе удачи, –  вежливо попрощался диггер с отвернувшимся к очистителю Прохору.

Тот отмахнулся.

Андрей сунул воду в торбу на плече, а проходя мимо стола, не удержался и прихватил ополовиненную бутылку коньяка. На тумбочке около выхода лежала папка, туго набитая листами, связанными в пачки. Андрей пересчитал их и остался приятно доволен –  торговец не поскупился и положил в конверт три с половиной тысячи бумажек. Очень неплохо. Теперь –  к старому другу, за закупками.

Двенадцатый сектор находился на три этажа выше. К счастью, лестницы, ведущие туда, были в хорошем состоянии, поэтому Андрей быстро пробрался наверх. Задержался он лишь на одиннадцатом этаже –  там было проведено электричество и под потолком висели довольно яркие лампочки, в отличие от остальной базы, где всё освещалось огнём. Диггер провёл взглядом по проводу, скрывающемуся за углом, и с сожалением подумал, что неплохо было бы достать где-нибудь большой источник энергии. Такой, чтобы хватило на всю станцию. Тогда бы люди смогли нормально читать…

Двенадцатый был освещён куда хуже, но здесь было чище. Надписей на стенах мало, вот мимо проехал старый робот с тележкой для отходов, а люди ходили опрятно одетые и не чумазые. В общем, и здесь кто-то пытался наладить культурную жизнь.

Андрея интересовала лавка с экзотичным названием «Рагнарёк», хотя сейчас мало кто знал, что оно означает. Владел магазинчиком старый друг диггера –  пожилой серб, в молодости, ещё до Пришествия, эмигрировавший в Россию. Тогда он подрабатывал своеобразной нянькой в семье Андрея, приучил мальчика к литературе и своими интересными рассказами привил несколько очень полезных навыков. Потом паника, войны, эвакуация сначала за город, а затем ссылка в космос. Навсегда. Во всей этой суматохе друзья потеряли друг друга. Но судьба, видимо, всё-таки существует, ибо первую свою добычу из космического полёта Андрей принёс именно Драгану. Сейчас русский серб прочно обосновался в двенадцатом секторе, ведя крупные сделки. Его бизнес был основан на диггерах, людях, которым был открыт путь в дальний космос. Пришельцы не пускали лишь на родную Землю, на Луну же Копатели летали регулярно. Все космические зонды и спутники были разобраны подчистую. Постепенно число этих людей сокращалось –  профессия была рисковая, а летали лишь люди, сохранившие с былых времён свои корабли и навыки. В нынешних условиях собрать что-нибудь рабочее было невозможно. Каждый диггер был у Драгана на вес золота, он знал их по именам и постоянно чем-нибудь помогал. Но, к сожалению, остальные представители человечества ценили этих отважных пилотов не столь высоко. Сколько уже ребят погибло от руки какого-нибудь бомжа, жаждущего получить дармовую банку консервов!

Драган тепло приветствовал Андрея, сразу пригласив того внутрь. Закрыв дверь на замок, он включил свет и обвёл рукой уже знакомое помещение. Всё строго, обычные столы, стулья, табуретки. Чистота и порядок. Книжная полка на всю стену. Телевизор. Квартира этого старика стоила как корабль Андрея.

– Я продал очиститель Прохору! –  с порога сказал он.

– О, значит, ты всё-таки отыскал его! –  радостно воскликнул Драган. –  Ну, рассказывай же! Он был там, где я тебе обещал?

– Ну, его отнесло немного в сторону, но в целом точнее быть не может, –  кивнул Андрей. –  Как ты здесь, сидя на базе, сумел его найти?

– Секрет, –  белозубо улыбнулся старик. Он, наверно, ещё и зубы чистит. –  Что ж, отлично, теперь я смогу с Прохором провести о-очень интересную многоходовку…

Старый торговец по праву мог считаться тайным королём всей станции. Он вёл здесь свои непонятные никому игры, спутывал клубки интриг и торговых сделок. Помимо этого непостижимым образом находил и давал диггерам координаты редчайших артефактов, уже имея на них свои планы на станции. Зачем ему сейчас понадобился очиститель у Прохора, Андрей никак не мог понять. Но и спрашивать об этом не имело смысла.

– Проходи, мой мальчик, проходи, –  засуетился Драган, накрывая на стол. –  У меня для тебя есть хороший заказ, но сначала мы с тобой отметим этот!

На столе появились разные яства, которых Андрей в глаза не видел, да и названий не знал. Помимо фруктов и овощей на маленьком блюдечке лежали два кусочка настоящего хлеба, который, по слухам, выращивался где-то в верхних секторах. Как оказалось, это не миф. Старик, видя нетерпение диггера приступить к трапезе, пригласительным жестом обвёл стол.

– Прошу, –  с улыбкой сказал он.

Андрей уминал за обе щёки, но, похоже, Драган рассчитывал не только на это. Лишь сейчас диггер заметил, что со старым другом творится что-то странное. Он иногда бледнел и как-то грустнел, глядя в одну точку, о чём-то серьёзно задумывался. Пару раз нерешительно открывал рот, словно не зная, как сказать что-то… Андрей приумял свой пыл и завёл с Драганом неспешную беседу. Но тот не желал раскрываться. Наконец, парень решил спросить в лоб:

– Что-то случилось? Ты какой-то странный. Расскажи.

– Я… не знаю как сказать, –  мучительно, словно разрываясь внутренне, сказал Драган. –  Я понимаю, что мы должны быть сильными, верить в светлое будущее… Но я не могу. Посмотри, куда мы катимся… Для чего всё это? Глупое копошение муравейника… сгорающего. Человечество ничего не сможет вернуть. Ты помнишь? Ты же наверняка помнишь! Какая у нас была культура, какая наука! Настолько необъятный мир был создан человеком! Сколько всего охватил его разум! И сколько уже не сможет постичь… А помнишь книги? Помнишь музеи, театры… вашу Красную площадь? Тысячелетняя история обратилась в прах. Всё загублено в одночасье какими-то чертями… Может, это и была обещанная кара Господня…

Драган смолк, тяжело дыша, как после длинного забега. Андрей медленно жевал. Он мало что помнил, да и считал глупым плакать по тому, что уже безвозвратно утеряно. Но поддержать старика нужно было. Видно, что эти мысли очень долго не дают ему покоя.

Но тот, похоже, не хотел говорить. Тяжело кряхтя, он встал и направился в другую комнату.

– Доедай пока, я тебе запишу информацию о следующем заказе, –  тихо сказал Драган. –  И купишь у меня, что тебе надо.

Андрей покидал «Рагнарёк» с тяжёлым осадком на душе. Единственный близкий человек очень сильно сдал за последние годы. Естественно, Драган проводил куда больше времени на станции, общался непосредственно с её обитателями, видел в динамике весь упадок расы человеческой. Но ведь другие держались… Почему так происходит? Ведь совсем недавно пожилой серб с редким оптимизмом смотрел в будущее, верил во что-то… Хотя при чём тут окружение? Вот сейчас диггер идёт по загаженному третьему сектору, везде больные и бедные, наркотики, проституция… Однако всё это не заставляет его думать, что всё кончено. Ведь он же продолжает путь, снова отправляется в космос искать что-то… Ведь правду говорят, все проблемы не вокруг нас, а внутри.

От мрачных мыслей Андрей отвлёкся, когда почувствовал, как кто-то потянул его за рукав. Обернувшись, он увидел полулежащего старичка с необычным разрезом глаз и чётко очерченными скулами, держащегося за живот и что-то протягивающего. Андрей не понимал ни слова из того, что бормотал китаец, но взял у него из рук старую книгу с плотной бумагой. Это оказался альбом с фотографиями. Наполненный высшего качества бумагой, стоимость которого приравнивалась к большим апартаментам на станции… Но хранивший память. Старичок продолжал умоляюще тянуть руки, что-то лопоча, но видя, что его не понимают, вырвал альбом из рук Андрея, раскрыл на нужной странице и ткнул в изображение. Там он стоял, совсем молодой с красивой женщиной, на фоне падающей со скал воды… Старику нужна была вода. Больше памяти и чего бы то ни было ещё.

Андрей достал из кармана бутылку воды и всучил её старику. А затем, поколебавшись, отдал ему альбом и, не смотря, как китаец неверяще прижал его к груди, быстрым шагом пошёл прочь. С тоской во взгляде. А ведь в чём-то Драган прав…

Андрей улёгся в криокамеру и почувствовал, как защитная плёнка оплела его тело. Корабль вибрировал, наращивая энергию для прыжка к далёкой системе. Его ждали останки флагмана его отца и портативный реактор с неиссякаемой энергией… Чем сильнее разгонялся двигатель, тем больше спокойствия и уверенности чувствовал Андрей. Ещё не всё потеряно. Нельзя сдаваться. Никогда нельзя сдаваться. Ради светлых воспоминаний, ради любимых, которых уже нет нигде, кроме наших сердец, ради будущего, которое обязательно станет счастливым, –  нельзя сдаваться. Из праха старого мира появятся ростки нового… И сколько бы времени это ни заняло, он не опустит руки.

Камера с шипением закрылась, и Андрея сморил сон. Датчик энергии на панели переключился на зелёный, и корабль в мгновение ока превратился в блестящую точку, неотличимую от других звёзд, отправившись в новое многолетнее путешествие. К светлому будущему.

Дмитрий Паршин

Прыжок в бездну

Открылась бездна, звёзд полна;

Звёздам числа нет, бездне дна.

М. В. Ломоносов

Шесть шагов туда. Шесть обратно. От стены до стены. Артур закрывает глаза. Яркий свет ламп пробивается сквозь веки. Шесть шагов туда и столько же обратно. Таков размер одиночной камеры в блоке для приговорённых к смертной казни. Второй год Артур находится в космической тюрьме «Аид». Доктрина земного правительства гласит, что преступникам не место на планете. Поэтому всех осуждённых высылают за её пределы.

Он открывает глаза и смотрит по сторонам. Стены, белизна которых давно стала невыносима здесь, как зеркало Гезелла –  прозрачны для взгляда снаружи и непрозрачны изнутри камеры. Так проще наблюдать за заключёнными. Раздаётся звонок –  сигнал к отбою. Значит, можно лечь на нары. В другое время делать это запрещено.

Артур ложится и закрывает глаза. Проклятые лампы горят постоянно. Нормально спать невозможно. Каждый день он думает о том, почему попал сюда, правильно ли поступил. Полтора года назад сомнений не возникало, но тогда он находился на свободе. А сейчас –  его уверенность в правоте поубавилась.

Говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. Артур хорошо осознал эту истину на своём опыте. Всякий раз, слыша шаги за дверью, он чувствовал, как внутри всё сжималось в холодный комок. Вдруг это идут за ним? Ожидание сводило с ума. Время шло, но приводить приговор в исполнение не спешили. О причинах оставалось лишь гадать. Он сомневался, что всё ещё нужен, но робкая надежда не покидала его. Она, как известно, умирает последней.

Размышления прервали шаги за дверью. Полусонное состояние мгновенно улетучилось, Артур напрягся. «Только не ко мне. Только не ко мне» –  настойчиво звенела в голове мысль.

Дверь в камеру открылась, зашли два охранника. Артур вскочил, повернулся лицом к стене, держа руки за спиной. Охранники быстро надели на него наручники, на голову накинули мешок –  заключённые не должны иметь возможности запомнить расположение коридоров и камер. Его выволокли наружу и куда-то повели.

Сердце бешено колотилось, словно хотело выскочить из груди, в горле пересохло. Ведут на казнь? Если да, то к чему мешок на голову? Он же сейчас умрёт. Артур неуклюже переставлял ноги, шаркая по коридору. В спину периодически подталкивали охранники, не давая идти медленнее. Наконец они остановились. Раздался звук открываемой двери. Его завели в какое-то помещение, усадили на стул. Артур боялся шелохнуться, каждую секунду ожидая, что это последнее мгновение, и мысленно попрощался с жизнью. Наконец, разрезая гнетущую тишину, словно нож, раздался спокойный, но властный голос. Едва услышав его, Артур вздрогнул.

– Можете снять мешок.

Артур сидел не шелохнувшись.

– Снимите с него это, –  голос требовательно обращался к охране.

Артур почувствовал, как мешок снимают. Потом открыл глаза и щурясь быстро огляделся. Он находился в небольшой комнате. Прямо перед ним за столом сидел лысый мужчина примерно сорока лет в чёрной форме. Его лицо с выступающими скулами и подбородком больше походило на череп. Глубоко посаженные глаза с интересом изучали заключённого. От этого взгляда по спине бежал холод. Охранники быстро вышли из помещения, оставляя посетителя и заключённого наедине.

– Я генерал Блэквуд. –  Военный не сводил с Артура глаз. –  Вас приговорили к смертной казни за государственную измену. Вы передали вычисления и расчёты, касающиеся создания новейшего супероружия, другому планетарному государству. Венере.

Артур молча кивнул. Сердце всё так же бешено стучало в груди. К горлу подкатывала тошнота. Казалось, что вот-вот он потеряет сознание. Голос военного доносился, словно издалека.

– Зачем вы это сделали? –  Блэквуд скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. –  Знаю, что во время допросов на Земле, вы много раз рассказывали про это. Но я не присутствовал там и сейчас просто хочу услышать от вас ответ. –  Военный не мигая глядел на собеседника.

Артур молчал. Он столько раз объяснял… Блэквуд ждал. Наконец Артур решился заговорить.

– Меня… обманули. Я изучал поляризацию вакуума и квантовые поля. Гравитационные волны и … Мне сказали, что помощь нужна для создания устройства, получающего энергию из вакуума… Но на основе моих… работ создали оружие чудовищной мощности… –  Артур запнулся, его губы задрожали от негодования. –  Я… не хотел, чтобы люди гибли …из-за меня… моего открытия. Паритет… Понимаете… Кто-то один не должен владеть таким страшным оружием… –  Артур говорил и с трудом узнавал свой голос. Настолько слабым и жалким он сейчас казался.

– Паритет… –  медленно и задумчиво произнёс генерал, словно слышал это слово впервые. –  Вот куда ваш паритет привёл. –  Он окинул колючим взглядом помещение. –  Стоило оно того? А? Это стоит вашей свободы? А вашей жизни? Свобода и жизнь –  самое ценное, что есть у человека. Вы лишились первого. А скоро лишитесь и второго. Вы совершили большую ошибку, Артур.

Учёный вздрогнул, услышав своё имя.

– Хотя на Венере вас теперь считают национальным героем, –  добавил Блэквуд, криво ухмыльнувшись. –  Их инженеры ударными темпами пытаются достроить оружие по вашим расчётам. –  Но толку, если они почитают вас там, а вы гниёте здесь в этой тюрьме.

– Я не буду гнить здесь вечно.–  Артур наконец решился посмотреть собеседнику прямо в глаза. –  Рано или поздно всё закончится, и вы… это знаете… –  Он внезапно умолк. От последних слов стало не по себе, но это была правда.

Блэквуд снова усмехнулся. Он сосредоточенно смотрел на собеседника. С таким интересом человек рассматривает муравья, решая наступить на него или нет.

– Пять лет назад вы отказались присоединиться к проекту «Беллерофонт», хотя позже присоединились к другому. Сейчас я хочу предложить сделку. Вы всё же помогаете нам завершить постройку нового типа двигателя. А мы заменим смертную казнь на пожизненный домашний арест и государственное обеспечение. Вас переведут отсюда в другое место. Там закончите работу. Потом отправитесь домой на Землю. Но полной свободы вам не дадут, слишком велика провинность. Решайте. Я предлагаю вам жизнь. –  Генерал замолчал и теперь выжидающе смотрел на собеседника, пытаясь оценить эффект произнесённой речи.

Артур не верил своим ушам. У него появился шанс спастись. Не каждому приговорённому к смертной казни выпадает такая возможность.

Его растерянность Блэквуд понял иначе.

– Я не требую немедленного решения, хотя и не вижу, над чем здесь вообще думать. Но и затягивать не надо. Ответа я жду завтра. Советую согласиться. В противном случае вас казнят. Через двое суток.

От последних слов Артур побледнел, лоб покрылся холодной испариной, руки задрожали. Блэквуд поднялся, собираясь уходить.

– Подождите! –  Артур встрепенулся. –  Свет.

– Что?

– Прикажите выключить проклятый свет в моей камере на эту «ночь». Он не даёт нормально спать, и думать тоже невозможно.

Блэквуд развернулся и молча вышел из помещения. Зашли охранники. Они снова надели на голову Артура мешок, а затем привели в камеру. Там он лёг на нары и стал лихорадочно размышлять.

Нет, в том, что надо соглашаться, он не сомневался. Но вот выполнят ли они свою часть договора –  оставят ли в живых. Один раз его уже обманули. Мысли об этом не давали покоя. Как выдающийся учёный он представляет некоторую ценность, и избавляться от него, возможно, нет смысла. С другой стороны… но тут он уже не был уверен.

Внезапно свет в камере погас. На секунду Артуру показалось, что он ослеп –  настолько неожиданной была тьма, в которую он погрузился. И только потом он осознал, что это генерал выполнил его просьбу. По щекам потекли слёзы. Артур закрыл глаза, наслаждаясь темнотой, от которой уже отвык. Напряжение, в котором он находился долгое время, исчезло, уступив место ощущению лёгкости и безмятежности. Его покачивало на волнах спокойствия и расслабленности. Всё не так уж и плохо. Его не казнят, и можно будет вернуться к любимому делу: вычислениям и экспериментам. Учёный погрузился в глубокий сон и спал так крепко, как никогда до этого. Ему снилось, что он прилетел на Венеру. Туда, где в желтовато-белом мареве плотной атмосферы парят величественные облачные города –  триумф инженерной мысли человечества. Там на второй от Солнца планете Артура ждали, словно сына, давно не навещавшего родной дом. Его встречали и чествовали как национального героя…

* * *

Он хорошо выспался, поэтому проснулся до звонка подъёма. В камере всё ещё было темно. Артур сел, прислонившись к стене, и стал размышлять. Сегодня он согласится сотрудничать. А дальше… дальше поможет им доделать двигатель.

Семьёй и друзьями он не обзавёлся, родственники давно умерли. Рычагов давления нет. Почти. Но учёный, работающий из-под палки, плохой учёный. Выхода у них не было. Поэтому они решили идти на сделку. Пообещать отменить смертную казнь. Но вот выполнят ли они обещание? А если и выполнят, то это вечный домашний арест.

Артур начал привычно прохаживаться по камере. Он вдруг осознал, что в случае его казни даже некому будет плакать. «Кэтрин… если бы ты была жива…я бы не решился…»

Жизнь на Земле не была простой. Пыльные бури, кислотные дожди, отравленные воздух, вода и почва, истощённые недра. И последние несколько лет на планете пышно цвела паранойя. Везде искали шпионов с колонизированных когда-то Марса и Венеры. Иногда находили. Но под давлением человек сознается в чём угодно: хоть в затоплении Атлантиды, хоть в развале древней Римской империи. Поэтому к очередным новостям о поимке шпионов с другой планеты Артур относился скептически. Земля активно готовилась к вооружённому конфликту. Марс и Венера тоже. Артур горько сожалел о том, что невольно помог создать самое страшное в истории человечества оружие. Единственное, что ему оставалось сделать ради удержания мира на краю гибели, –  это дать оружие всем. Создать тем самым противовес, обеспечивая паритет подобно ядерному паритету, существовавшему когда-то давно в истории Земли. Поэтому он передал вычисления представителям Венеры и собирался бежать туда. Но побег не удался.

Артур вспомнил, как вечерами на Земле, всякий раз, когда была безоблачная погода, он выходил на улицу и смотрел в тёмное небо. Искал глазами её –  Утреннюю звезду. Он смотрел на сияющую во мраке точку и улыбался. Где-то там через много миллионов километров от Земли в атмосфере Венеры парят огромные города колонистов. Они добывают кислород прямо из атмосферы, разлагая углекислый газ. А воду получают из паров серной кислоты. Притяжение планеты почти равно земному. Поселенцы там не испытывают проблем с ломкостью костей и ослаблением мышечного тонуса, как на Марсе. А в будущем, когда завершится терраформирование Венеры, она станет более перспективным местом обитания, чем умирающая Земля, несущая на себе печать упадка и деградации.

Артур тяжело вздохнул. Мысли об Утренней звезде и том, что он стал там национальным героем, придали ему сил. Он не будет ждать милости в надежде, что военные выполнят свою часть договора. Провести остаток жизни под домашним арестом казалось ему теперь невыносимым после воспоминаний о неудачном побеге на Венеру. Он будет свободным, обязательно найдёт способ попасть туда. И на этот раз у него получится. Утренняя звезда ждёт его…

* * *

– Я согласен на сделку. –  Артур смотрел на генерала, прямо в его глубоко посаженные глаза. –  Я помогу вам с новым двигателем.

– Правильный выбор, –  генерал усмехнулся, его лицо стало ещё больше похоже на череп, –  сегодня же мы улетаем отсюда.

– Куда мы полетим? На Землю? –  Артуру было любопытно узнать, что ожидает его дальше.

– Нет. Скоро всё узнаете. –  Снимите с него наручники, мы улетаем, –  скомандовал генерал охране.

Они вышли из комнаты и двинулись по коридорам. Артур растирал запястья и смотрел по сторонам. Он впервые видел эти стены из металла и негорючего пластика, хотя на станции провёл больше года. Под конвоем учёный добрался до причального дока, прошёл через шлюз и ступил на борт военного корабля. Здесь их с генералом уже ждали люди в такой же, как у Блэквуда чёрной форме. Артура усадили в противоперегрузочное кресло.

– Мы летим на станцию «Афина». Эксперименты с двигателем проводятся там. –  Генерал сидел в кресле рядом с Артуром.

– А почему их проводят не на Земле? –  Учёный был удивлён.

– Делать такое на планете слишком опасно. Поэтому было принято разумное решение перенести работы в космос. Там, если что-то пойдёт не так, последствия менее разрушительны, –  ответил генерал.

От этих слов Артуру стало тоскливо. Похоже, что его опять впутывают во что-то страшное. Но выбора нет. Других вопросов он задавать не стал.

* * *

«Афина» представляла собой космическую лабораторию, в которой работали. десятки человек. После прилёта Артуру выдали браслет, похожий на наручные часы. Собственно, он и показывал время. Но кроме того ещё отслеживал жизненные показатели и контролировал перемещения учёного по станции. Снимать браслет запретили.

«Ошейник. Только не на шее, а на руке, –  подумал Артур, –  что же, пусть пока будет так».

Учёного разместили в одной из кают жилого модуля, показали, где лаборатория, медицинский блок и столовая. Первое, что он сделал, попав в свою каюту, –  убедился, что выключается свет. Осмотр нового места пребывания прервал голос, доносящийся из открытой двери.

– Уже устроились? Как вам здесь?

Артур резко обернулся. У входа стоял низенький человек в очках. На вид посетителю было лет шестьдесят, но голос у него был очень бодрый и энергичный.

– Да. –  Артур закивал головой. –  Здесь определённо лучше, чем…

– Мы вас очень ждали. Меня зовут Эдвин Хартман, я руковожу лабораторией. –  Посетитель вошёл.

– Очень приятно, –  сказал Артур, пожимая протянутую руку, –  меня зовут…

– Можете не представляться. –  Хартман заулыбался. –  Я знаю, кто вы. Я читал ваши научные труды. Кроме того, вы же стали знаменитостью. Причём не только на Венере. Я очень рад, что вам удалось выбраться из «Аида». Думаю, с вашей помощью дело наконец-то сдвинется с мёртвой точки.

Едва услышав про Венеру, Артур нахмурился и отвёл взгляд. Собеседник, казалось, не обратил на это внимания.

– Идёмте со мной. Я покажу вам, с чем предстоит работать. –  Хартман вышел из помещения, не дожидаясь ответа.

Артур последовал за ним. В коридорах никого не было. Только бросив быстрый взгляд на «часы», висящие на запястье, Артур понял почему. Таймер показывал два часа ночи. Все спали. В космосе нет понятий «утро», «день», «ночь» –  всё это имеет смысл лишь на поверхности планеты. Но на космических станциях во избежание нарушения биоритмов люди жили по привычному двадцатичетырёхчасовому распорядку.

«Интересно, а к какому земному часовому поясу привязано местное время?» –  думал Артур, идя вслед за Хартманом.

Наконец они пришли в лабораторию, где расположились в комнате с большим экраном.

– Вас наверняка интересует, на какой стадии находится проект «Беллерофонт». –  Хартман взял со стола пульт и включил экран. –  Человечество уже сотни лет мечтает вырваться за пределы Солнечной системы. Но для этого нужен качественный прорыв в технологиях. Именно таким прорывом должен стать проект «Беллерофонт» –  создание генератора искривления пространства. А с его помощью –  кротовых нор. Но не таких, как мост Эйнштейна –  Розена. В отличие от последнего через создаваемую нами кротовую нору смогут пройти объекты, состоящие из тардионов. Например, космический корабль. У нас есть несколько кораблей-лабораторий для испытаний. Человечество наконец-то сможет преодолевать бездны космического пространства, совершив прыжок через кротовую нору.

– Прыжок в бездну… Насколько знаю, –  медленно и задумчиво произнёс Артур, –  всё это только теория. У нас пока нет подобных технологий. И вы пытаетесь создать генератор кротовых нор?

Хартман очень серьёзно смотрел на собеседника, не мигая несколько секунд. Этот взгляд напомнил Артуру генерала Блэквуда. Наконец Хартман произнёс:

– Он уже создан. Благодаря вам.

Артур молчал. Ощущение было словно его неожиданно окатили ледяной водой.

– Ваша научная публикация, –  продолжал Хартман, –  вы сделали открытие десять лет назад.

– Я просто решал дифференциальные уравнения. Уравнения общей теории относительности, –  залепетал Артур, а затем резко умолк.

«Опять всё повторяется. Опять. Как с прошлым открытием, которое военные в итоге использовали для создания оружия, –  горько подумал Артур. –  Им ничего нельзя давать. Ничего. Всё превратят в оружие».

– Мы взяли ту публикацию за основу. Нашли экспериментальные подтверждения изложенным там теориям, продолжили, так сказать, вашу работу. В конце концов удалось построить генератор искривления пространства. Он создаёт кротовую нору, –  продолжал Хартман, –  но, если бы всё шло хорошо, вы бы здесь не сидели. Смотрите на экран.

Ошеломлённый Артур повернул голову и уставился на монитор. Там демонстрировалась запись, сделанная в космосе. В чёрной пустоте находился небольшой космический корабль. Очевидно, один из тех самых кораблей-лабораторий, о которых шла речь ранее. Сначала ничего не происходило. Но потом корабль просто исчез в мгновение ока. На экране была лишь тёмная бескрайняя пустота космоса. Прошло несколько мгновений, и корабль снова появился. Точнее не корабль, а то, что от него осталось. Пространство, доселе пустое, было усеяно обломками разной величины.

У Артура голова пошла кругом, он смотрел на экран и, казалось, даже забывал дышать.

Видео не закончилось. Следующую запись, судя по дате на экране, сделали через несколько месяцев после первой. Снова корабль, одиноко висящий во мраке космоса. Артур смотрел, не отрываясь и не мигая. Он даже не заметил, как ногти глубоко впились в кожу –  настолько сильно он сжал ладони в кулаки. Корабль снова исчез. В поле объектива камеры виднелась лишь чернильная пустота. Артур смотрел, закусив губу, ожидая, что будет дальше. Время шло, ничего не происходило. Наконец с трудом оторвавшись от экрана, он вопросительно посмотрел на Хартмана.

– Запись велась несколько суток. Но дальше можно не смотреть. Корабль так и не появился. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. На всех экспериментальных кораблях стояли радиомаяки. Если бы судно появилось на расстоянии светового года, мы бы уже обнаружили его сигнал. Значит, оно находится гораздо дальше. Есть мнение, что в другой звёздной системе. Или даже, –  Хартман мечтательно поднял взгляд вверх, –  в другой галактике.

– Если этот корабль вообще цел, –  задумчиво произнёс Артур.

– Первый раз произошёл взрыв термоядерного реактора. Поэтому после разрушения генератора кротовых нор назад выбросило обломки. Мы устранили проблему, и все остальные корабли просто исчезали и не возвращались.

– Сколько кораблей вы потеряли?

– Семь, –  с неохотой ответил Хартман, –  генерал Блэквуд очень недоволен.

– Я надеюсь, на них не было людей? –  неуверенно спросил Артур, ожидая худшего.

– Нет. Только крысы и обезьяны.

Артур с облегчением выдохнул. Научные открытия не должны убивать людей. В особенности его открытия.

– Вы построили генератор кротовых нор. Оснастили им семь кораблей. Отправили их в никуда. Что вы хотите от меня? Чтобы я их вам вернул?

– Нет. –  Хартман нажал кнопку пульта, выключая монитор. –  Этот генератор был создан благодаря вашей прорывной научной публикации. Вы всегда могли смотреть дальше других. Видеть то, что не видят другие. Нужно проверить все наши вычисления, расчёты и убедиться, что сделаны правильные выводы из ваших теорий. Мы ищем выход из тупика. Мне кажется, что проблема не в кораблях и не в двигателе. Проблема в теоретической части. А здесь вам нет равных. Вам всего лишь нужно продолжить ту научную работу. Кстати, её сильно развили Владислав Ковалёв и Соломон Брайдер.

Артур молчал. В его мозгу медленно, но верно начала складываться мозаика. Он это чувствовал.

– Они тоже здесь? Ковалёв, Брайдер? Может, даже Пирс? Все трое –  светила науки. Они могут сильно помочь. –  Артур перевёл взгляд с выключенного монитора на Хартмана.

– Ковалёв отказался присоединиться к команде «Беллерофонта», сославшись на плохое здоровье. Брайдер год назад умер от сердечного приступа. В его восемьдесят девять лет –  немудрено. Пирс в отличие от первых двух никогда не шёл на контакт с военными. Он улетел на Венеру к родным, да так там и остался. Мы работаем с тем, что есть. Теперь у проекта появились вы. Я думаю, дело сдвинется с мёртвой точки.

Артур вздрогнул при упоминании Венеры и уставился в пол. Вот оно что. Военные зашли в тупик. Теряли корабль за кораблём, посылая их в никуда. Потом поняли, что ничего не выходит. Все, кто мог им помочь продвинуться дальше, оказались по тем или иным причинам недоступны. Кроме него, сидевшего в тюрьме в ожидании смертной казни. Он находился в такой же безвыходной ситуации, как и военные. Они нашли друг друга. От этой мысли губы Артура искривила горькая усмешка.

– Уже поздно. Идите спать. Завтра отдыхайте. Начнёте послезавтра. Вам нужно прийти в себя после перелёта и… возвращения из «Аида». В каюте найдёте рабочую станцию. Я пришлю туда все необходимые материалы.

– Мне нужна бумага.

– Бумага? –  Хартман был несказанно удивлён.

– Знаю, что это выглядит крайне отстало и старомодно, но я привык вести все расчёты и вычисления на бумаге. Мои открытия были сделаны именно так.

– Хорошо. Вам принесут столько бумаги, сколько захотите.

– И ещё мне понадобятся обычные маркерные доски, большие, несколько штук. Электронные я не люблю. Я привык всё основное записывать на простых досках, постоянно держа их перед глазами. Это помогает сосредоточиться и замечать детали.

– Хорошо, доски мы тоже… добудем.

– А теперь главное, –  Артур уставился на Хартмана, сделав самое серьёзное лицо, на которое только был способен, –  я привык работать один, когда меня никто не отвлекает и не дёргает. Я думаю, что вы это понимаете, открытия не делаются в суете и шуме.

– Я вас понимаю, –  Хартман кивнул, –  сам не люблю, когда меня отвлекают.

– Тогда мы сработаемся, –  Артур слабо улыбнулся. –  А сейчас, с вашего позволения, я пойду спать.

Хартман снова кивнул. Артур вышел из лаборатории и теперь пытался вспомнить, где находится его каюта. На полу станции были нарисованы разноцветные линии со стрелками. Каждая линия имела подпись. Поэтому, ориентируясь по ним, легко было найти нужный модуль станции. Артур зашёл в каюту, выключил свет и без сил упал на кровать. Уснул он почти сразу, как голова коснулась подушки.

* * *

Его распорядок дня на «Афине» был прост. Подъём «утром», затем завтрак в столовой, возвращение к себе и работа до «обеда». Потом обед и снова работа. Затем ужин и опять работа до самой «ночи».

Световые конусы, мировые линии, тензоры, полиномы, волновые функции, уравнения Шрёдингера –  Гордона и суперпозиции плоских волн –  выкладки, которые он проверял, со стороны могли казаться хаосом, нагромождением формул и вычислений. Но Артур чётко и явственно видел систему, порядок и гармонию. Он следовал за логикой вычислений, проверяя их корректность и тот физический смысл, что они несли. Время застыло. Он настолько погрузился в работу, что ничего не замечал вокруг. Это было особое состояние, в котором он мог пребывать часами, не реагируя на окружение. Учёный снова находился в своей стихии. Когда глаза начинали закрываться от усталости, а формулы двоились, он откладывал расчёты, выключал свет и, не раздеваясь, падал без сил на кровать.

Так шёл день за днём. Артур погружался в работу и терял связь с реальностью, находясь в дебрях квантовой механики. Иногда у него вежливо интересовались, как продвигаются дела, но он лишь отмахивался и просил его не беспокоить. Через несколько месяцев напряжённой работы он зашёл в тупик. Уравнения Эйнштейна допускают много различных решений. И Артур это знал. Тем не менее сферически-симметричные решения Ковалёва –  Брайдера показались немного странными. Там не было явной ошибки, по крайней мере её не удалось обнаружить сразу, но учёный ощутил дискомфорт.

У Артура появилось воспоминание об одной из лекций по квантованию, во время учёбы в университете. В тот день преподаватель исписал всю доску выводом формул. Но, едва взглянув на итоговое выражение, громко сообщил аудитории, что где-то была допущена ошибка. Всё потому, что полученная формула выглядела не гармонично. После нескольких минут проверок ошибка была найдена и исправлена, а результат обрёл более эстетичный с точки зрения математики вид. Этот эпизод Артур запомнил на всю жизнь. С тех пор в работе он руководствовался ещё и чувством гармонии, а её в решении Ковалёва –  Брайдера не ощущалось.

Учёный отложил стопку бумаги и потёр уставшие глаза. Эйфория после освобождения из тюрьмы давно прошла. Его вновь одолевали сомнения. Что будет, если удастся найти решение проблемы? Артуру опять начало казаться, что после удачного завершения работы он станет не нужен. И тогда… Он поднялся с кровати и начал ходить по каюте –  от стены до стены, шесть шагов туда и столько же обратно. Надо искать способ бежать отсюда. Но угнать корабль он не сможет. По крайней мере обычным способом. Артур подошёл к видеокоммуникатору и поднёс палец к электронному дисплею. Какое-то время учёный стоял в нерешительности. Потом неуверенно нажал кнопку вызова.

– Я вас слушаю, Артур. –  На дисплее отчётливо виднелось усталое лицо Хартмана.

– Мне нужна информация о кораблях, участвовавших в экспериментах. Характеристики, чертежи и прочее.

– Все корабли одной модели. Вы что-то обнаружили? –  в удивлённом голосе Хартмана послышались нотки надежды.

– Я не хочу быть излишне оптимистичным, нужно всё тщательно проверить. Математических расчётов и документов с принципами работы генератора искривления пространства недостаточно. Двигатель не совершает прыжок один. Он находится в корабле. Я хочу понять, как всё работает в связке. Есть мысли, но пока не буду впустую сотрясать воздух. –  Артур старался придать голосу уверенности, которой совсем не чувствовал.

– Хорошо, если это поможет делу. Я всё пришлю.

– Спасибо. –  Артур отключил связь и прилёг на кровать.

«Интересно, заподозрят они что-то или нет?» –  подумал учёный, уставившись в потолок.

Через некоторое время рабочая станции в каюте издала звуковой сигнал, оповещавший о том, что данные пришли. Артур вскочил и бросился к компьютеру.

«Так. Посмотрим, на чём предстоит бежать отсюда», –  думал он, вглядываясь в полученные схемы.

* * *

Дни шли за днями. Теперь он чередовал проверку математических расчётов и изучение кораблей. Эти судна хоть и были лабораториями, но вполне годились для перелётов. Питание основных систем корабля обеспечивал термоядерный реактор. Кроме генератора искривления пространства на судне были ещё ионные двигатели. Всё это управлялось квантовым бортовым компьютером. Корабль был настоящей химерой. В том, что топлива для обычного полёта к Венере не хватит, Артур не сомневался. Но тем не менее он воспарил духом и с новыми силами принялся за работу. От этого зависела его свобода.

Артур раз за разом ломал голову над решением Ковалёва –  Брайдера, и ему всё больше начинало казаться, что коллеги по научному сообществу в своих теориях повернули не туда. Он переходил от координат Шварцшильда к координатам Крускала –  Секереша, рассматривал трёхмерную вселенную, вложенную в гиперпространство большей размерности с шестью дополнительными измерениями –  тщетно, полученные результаты его не устраивали. С тем, что есть, корабль, похоже, просто не мог вынырнуть из кротовой норы и разрушался в ней.

Учёный отложил бумаги с вычислениями и печально уставился в стену. Его охватило отчаяние. Искать решение можно было месяцами, годами и не обязательно, что он нашёл бы его. Ковалёв отказался сотрудничать. Брайдер умер. А вдруг он не найдёт решение? Что тогда? Всю жизнь провести на этой станции? С проклятым браслетом на руке? Это безусловно лучше смертной казни, но хуже настоящей свободы. А человечество не достигнет других звёздных систем в обозримый срок. Полёт к ним с имеющимися двигателями занимает слишком долгое время. Артур сидел, покачиваясь из стороны в сторону,–  эта привычка успокаивала его с детства.

Некоторые плюсы в сложившемся тупике тоже были. Военные не смогут создать оружие на основе нового типа двигателя. В подобном применении Артур не сомневался. Он отчётливо представил, как боевые корабли неожиданно появляются под боком у ничего не ожидавшего противника. Как они ныряют в кротовые норы и появляются в другом месте, легко уходя от ракетных залпов врага, становясь неуязвимыми для атак. В конце концов можно будет просто отправлять бомбу в любую заданную точку. От этой мысли Артура бросило в дрожь. Он вдруг осознал весь масштаб возможных последствий. Эта технология должна стать началом нового витка развития человечества –  этапом освоения других звёздных систем. Но она же может стать и концом всего.

Нужно передохнуть. Он закрыл глаза, позволил мыслям течь плавно и свободно. Последнее время, ложась спать, он видел формулы перед глазами. Нестройным хороводом они кружили перед его мысленным взором, сопровождая почти каждый отход ко сну, толкались и менялись местами, словно хотели устроиться поудобнее.

«Надо отвлечься. Думать о чём-то другом кроме уравнений, о чём-то приятном», –  уговаривал себя учёный. Он вновь представил облачные города Венеры, парящие в её атмосфере. Артур покачивался на волнах спокойствия и расслабленности, начало клонить в сон. Вдруг венерианские пейзажи сменились чередой формул. Он резко открыл глаза. Неужели… а что, если…

Его мозг, измученный круглосуточными поисками решения, наконец-то нашёл его. Антидеситтеровское пространство с постоянной отрицательной кривизной. Теперь оставалось только проверить догадки. Артур взял листы бумаги, вздохнул и приступил к вычислениям…

* * *

Он всё проверил. Трижды. Раз за разом пытаясь убедиться, что не ошибся. Всё было правильно. Полученное решение не в пример таковому у Ковалёва и Брайдера обладало математической гармонией и обещало корректную работу генератора искривления пространства. Артур ликовал. Но найденное решение вместе с тем порождало новую проблему, теперь уже с бортовым компьютером. А именно декогеренцию –  нарушение связей в квантовой системе из-за влияния внешней среды. Такое влияние оказывало само искривление пространства. Оно приводило к тому, что квантовый бортовой компьютер просто переставал работать!

Артур подошёл к видеокоммуникатору и уверенно нажал кнопку вызова. На дисплее появилось лицо Хартмана.

– Есть новости, Артур?

– Да. Но пока радоваться рано. Придётся внести небольшие изменения в работу генератора искривления пространства. Я пришлю вам список своих замечаний. Думаю, инженеры смогут всё сделать.

– Хорошо. Я скажу им, чтобы…

– Это не всё. Есть и другая проблема.

– Какая же?

– Декогеренция. Искривление пространства выводит из строя квантовый бортовой компьютер. А он управляет всем –  термоядерным реактором, генератором и ионными двигателями. Кроме того, после внесения изменений в функциональность генератора он будет мешать работе части электроники.

– Чёрт…

– Выход есть. Контролировать эксперимент вручную.

– Вручную?

– Именно.

– Мы можем воспользоваться автоматикой…

– Автоматика отправила в никуда семь кораблей. Управлять экспериментом должен человек.

– Артур, мы не найдём идиота, который согласится на это. Хотя, если попросить генерала Блэквуда… Военные чудо, как хороши, когда нужно найти «добровольцев».

– Нет! –  Артур повысил голос. –  Исключено! Я не допущу, чтобы из-за меня кто-то из людей пострадал. Это мои гипотезы, и мне нести всю ответственность за них! Я проверю всё сам, чёрт побери! Я буду контролировать эксперимент! –  Артур тяжело дышал, он не заметил, как сжал ладони в кулаки и теперь потрясал ими перед экраном.

Хартман молчал. Его лицо выражало глубокую задумчивость.

– А если ты ошибся, если что-то пойдёт не так?

– Значит, грош мне цена, мне и моим теориям! Я не допущу гибели людей! –  Голос Артура звенел сталью. Учёный чувствовал необычайный подъём и уверенность в себе и своих словах. –  Если хочешь, можешь ко мне присоединиться. Проконтролируешь всё. Совершим прыжок в бездну вместе. –  Теперь Артур говорил спокойней, но всё так же твёрдо.

Несколько секунд Хартман раздумывал. Артур видел сомнение в его лице. Но потом, желание сдвинуть проект с мёртвой точки возобладало. Возможно, подействовал уверенный тон Артура.

– Хорошо, Артур. Ты проверишь свои теории сам. Такое человеколюбие похвально. Но я к тебе не присоединюсь, даже не проси.

– Как скажешь. –  Артур поджал губы и изобразил недовольство, но внутри него всё ликовало.

– Я сообщу инженерам, чтобы приступили к подготовке корабля сегодня же. Завтра начнём тебя учить, как управляться с ним, его реактором и генератором.

Артур кивнул и отключил видеосвязь. Его трясло.

«Неужели получилось? Неужели я смогу сбежать?» –  думал он. Какое-то время учёный просто сидел и смотрел в одну точку, чтобы успокоиться. Пути назад нет. Но он выбрал это сам. Мысль о том, что им что-то ещё контролируется, успокаивала. Потом Артур выключил свет и лёг спать. Во сне он видел облачные города Венеры…

* * *

Подготовка генератора искривления пространства заняла какое-то время. Параллельно с этим Артура инструктировали, как с помощью пульта вручную управлять реактором, двигателями и собственно генератором.

По замыслу Хартмана сначала нужно было перевести реактор в режим максимальной мощности, чтобы обеспечить генератор необходимой энергией. Затем отключить квантовый бортовой компьютер, и основной и дублирующий, активировать генератор искривления пространства и совершить прыжок в кротовую нору. Там включить ионные двигатели и пролететь сквозь неё. Расчёты Артура показывали, что космический корабль должен был выйти из кротовой норы в нескольких десятках километров от места эксперимента. Поэтому большим количеством топлива его не заправили. После выхода из кротовой норы бортовой астронавигационный модуль по сигналам квазаров определит местоположение корабля.

В «ночь» перед экспериментом Артур не мог уснуть. Тревожные мысли не давали покоя. Что, если он ошибся? И тогда… Но второго шанса может и не быть. Если не попасть на корабль, то случая стать свободным больше не представится. Он будет пленником на Земле. И это в лучшем случае, а в худшем… Но про это Артур старался не думать.

«Утром» он отказался завтракать. Аппетита не было. Хартман даже предлагал отменить эксперимент и найти «добровольца», но Артур был непреклонен.

Его посадили в транспортный челнок и повезли на корабль. Для безопасности экспериментальное судно на всякий случай отогнали от «Афины» на пятьдесят километров.

Артур прошёл через стыковочный модуль, шлюзовую камеру и оказался на корабле. Там в кабине пилота он сел в кресло перед пультом управления и осмотрелся. Всё было такое же, как и во время инструктажа. Что ж, он готов.

На дисплее рядом с пультом появилось напряжённое лицо Хартмана.

– Всё в порядке, Артур? Ты выглядишь, как покойник. Ещё не поздно повернуть назад.

– Я в норме. Готов… приступить.

– Хорошо, –  Хартман кивнул, –  удачи тебе!

– Спасибо! Я начинаю.

Артур отключил связь, затем с помощью пульта стал переводить реактор в режим максимальной мощности. Мерный гул начал усиливаться. Учёный ждал.

«А если я ошибся в теории? В расчётах? Что будет тогда?» –  напряжённо думал Артур. Его руки дрожали. Лоб покрылся испариной. В горле пересохло. Гул реактора, вошедшего в режим максимальной мощности, превратился в рёв. Артур начал вводить данные в третий бортовой компьютер, который не был квантовым и поэтому не мог управлять сразу всеми системами корабля. По расчётам учёного он выйдет из кротовой норы на орбите Венеры. Там включит передатчик и сообщит кто он.

Руки всё ещё дрожали. Он потянулся к сенсорному дисплею и нажал кнопки отключения квантового бортового компьютера, основного и дублирующего. Затем включил генератор искривления пространства. Пол стал мелко вибрировать, сначала учёный подумал, что ему показалось, но потом убедился, что нет. Реактор надрывался, чтобы обеспечить генератор необходимой энергией. Показатели приборов стали меняться. Артур понял, что начала формироваться кротовая нора. Его сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь выскочить наружу, в висках стучала кровь.

Дрожащими от волнения пальцами Артур потянулся к кнопке, чтобы совершить прыжок, но вдруг почувствовал, как что-то течёт у него по подбородку. Он провёл по лицу тыльной стороной ладони и увидел, что она красная от крови.

«Проклятье. Пошла кровь из носа!»

Он провёл ладонью по лицу ещё раз, размазывая кровь. В глазах начало двоиться. Его словно окутывал туман. И тут он услышал вой сирены, доносившийся, словно издалека. Реактор! Перегрузка! А это чревато взрывом! Квантовый компьютер не допустил бы такого. Артур из последних сил прижал палец к дисплею, к заветной кнопке запуска прыжка. Корабль вздрогнул и издал протяжный металлический скрежет, больше похожий на стон. Артура выбросило из кресла. Последнее, что он увидел, –  это ослепительная вспышка. После этого наступила темнота…

* * *

Артур открыл глаза. Он с трудом мог пошевелиться и не понимал, где находится. К его телу подходили провода и трубки. Рядом стояли капельницы. Он с шумом вздохнул и попытался сесть.

– Нет! Не шевелись!

Артур вздрогнул, услышав рядом знакомый голос Хартмана. Учёный стиснул зубы и застонал. Он не на Венере. От горечи разочарования хотелось выть, он еле сдерживался.

– Тебе сильно досталось. Не шевелись. Ты в медблоке «Паллады». Эксперимент прошёл неудачно. Корабль разнесло на части. Тебя еле спасли, вытащили из дрейфующей в космосе кабины пилота. Боюсь, проект заморозят, –  в голосе Хартмана послышалось сожаление.

– Неудачно? –  с трудом переспросил Артур. И что же теперь будет? –  Он закрыл глаза. «Всё. Шанса сбежать больше не представится. Никогда. Вечный пленник на Земле. Или того хуже», –  пронеслась в голове мысль.

– Что будет? –  Хартман на мгновение задумался. –  Если этот проект заморозят, меня переведут на следующий. Ты как хочешь. Можешь присоединиться, а можешь возвращаться в свой университет. Думаю, Кэтрин будет только за.

– Кэтрин? –  Артур открыл глаза и теперь с удивлением смотрел на Хартмана. –  Какая Кэтрин??

Хартман с подозрением уставился на учёного.

– Кажется, голову тебе встряхнуло сильнее, чем говорят врачи. Кэтрин –  это твоя жена. И она всегда была против твоего участия в военных экспериментах.

Артур смотрел на собеседника, широко раскрыв глаза от ужаса. Он перестал понимать, что происходит. Всё это было похоже на какой-то сон или дурацкую шутку.

– Я не… понимаю, что… происходит? Я… хочу… поговорить с генералом… Блэквудом, –  наконец смог выдавить из себя учёный.

Брови Хартмана поползли вверх, лицо от удивления вытянулось.

– Генералом Блэквудом? Артур, кто это?

– Он курирует… наш проект.

– Твоя травма меня настораживает. Проект курирует генерал Картрайт. А Блэквуд… –  Хартман задумался. –  Где же я слышал эту фамилию… А, вспомнил. Полковник Блэквуд раньше командовал здесь, на «Палладе», но потом его перевели в другое место. Но это было давно. Ты не помнишь ни жену, ни того, кто курирует проект. Не шевелись. Я позову врачей. Скажу, что твоё сотрясение гораздо сильнее, чем мы думали. –  Хартман повернулся и направился к выходу из палаты.

Артур приподнял руку. На месте браслета виднелась обожжённая кожа.

– Браслет…

Хартман обернулся у самых дверей и уставился на ожог на руке Артура.

– С твоей руки его сняли, он оплавился. Я и не знал, что ты носил электронный браслет со встроенным автоматическим инъектором.

Хартман вышел. Артур остался один и принялся лихорадочно думать. Мысли проносились в голове стремительно, одна за другой.

«Эксперимент прошёл неудачно. Я попал в медблок. Кэтрин жива, и я работаю в университете. Проект курирует не Блэквуд, а… Картрайт. Станция называется „Паллада“, а не „Афина“. Что произошло?»

Затем от внезапной догадки, пронзившей измученный мозг, учёному стало не по себе. Волосы на затылке зашевелились, по телу побежали мурашки. Артур застонал, стиснув зубы. Попытка сбежать не удалась. Корабль не вынырнул на орбите Венеры. Его выбросило в другой вселенной, там, где события развивались несколько иначе. Теория такое допускала, но это было слишком невероятно.

В палату вошли врачи. Они начали осматривать Артура и расспрашивать о самочувствии. Учёный вымученно улыбался, отвечая невпопад. Сейчас он думал о другом. О том, что, когда поправится и прилетит домой на Землю, он не вернётся преподавать в университет. Нет. Вместе с новоприобретённой женой они полетят на Венеру. Туда Артур давно мечтал попасть. И теперь мечта наконец-то сбудется. Утренняя звезда ждёт их. Обоих.

Евгений Гаркушев

Три галактики на закате

– Вы обречены, –  тихо произнёс приятный женский голос из динамика интелбраслета. –  Вы обречены, поэтому вставай, работай и ни о чём не беспокойся.

Василий коснулся сенсора, отключая будильник, и улыбнулся. После трёх часов сна ему предстояло почти четыре часа отдыха. Сегодня –  короткая вахта. Он отдохнёт и увидит Ксению.

Отстегнувшись от койки, Василий передвинулся к иллюминатору. За прозрачным бронированным стеклом метровой толщины розово мерцала Рачья звезда. Её спутник, белый карлик, сейчас находился с обратной стороны, поэтому три рачьих планеты были как на ладони. Ещё одна атака. Сегодня. Но не сейчас.

Василий переместился в душ, за пять минут почистил зубы и помылся. Всё было прекрасно. Завтракать не хотелось. Тем более он собирался к Ксении. От неё отделяло два километра стальных коридоров и двадцать минут объективного времени.

Но, прежде чем выдвинуться, нужно было ещё раз посмотреть корректировки плана атаки, произведённые наводчиками и искусственным интеллектом за последние восемь часов.

«Смарагд» вышел из подпространства двадцать минут назад и менял курс. Через два часа он снова нырнёт в подпространство на три часа, вынырнет, проверит системы и выпустит в рачьи планеты шесть торпед, а также атакует вторую планету двумя лазерными пучками тераваттной мощности. Если зеркало не будет вовремя подставлено, такой пучок испарит несколько квадратных километров поверхности планеты и нанесёт ракам значительный ущерб.

Маскирующий манёвр выполнялся три года. Всё это время дредноут находился в относительной безопасности. Собирал межзвёздную пыль для пополнения запасов топлива и материалов, ловил металлические астероиды для изготовления торпед и, разумеется, тщательно маскировался.

Из-за необратимого повреждения установок клонирования и воспроизводства, гибели экипажа во время двадцати трёх последних атак команда была крайне малочисленна: двести сорок восемь человек. Почти в шестьсот раз меньше штатной численности общего количества команды, обслуживающего персонала и десанта. О десантах, впрочем, давно забыли и люди, и раки… Пришёл, ударил, ушёл. И всё же своими действиями «Смарагд» сковывал третью часть рачьего флота и давал теоретическую возможность уйти последнему сохранившемуся ковчегу. Почти наверняка сохранившемуся…

Весьма вероятно, что планировавшаяся через шесть часов атака станет для дредноута последней. Вряд ли его уничтожат в ближайшие две недели, если не случится совсем уже фатального невезения. Но несколько «скорпионов» после атаки вполне смогут повиснуть на хвосте «Смарагда» и добить его в течение месяца-двух. Прочность на пределе. Именно поэтому прощальный залп должен оказаться эффективным.

Василий просматривал таблицы активности и графики вероятностей поражения. Он не артиллерист и не наводчик, но он –  преемник капитана. Печальна ситуация, когда старший матрос становится старшим в команде корабля. Но последнего мичмана убили в предпоследней атаке, и теперь в команде корабля числились только он и восемь матросов. Пять артиллеристов. Два навигатора. И два из четырёх дублирующих друг друга искусственных интеллекта, управляющих расчётами и маневрированием. Всё ещё достаточно для того, чтобы нанести рачьим планетам неприемлемый ущерб.

Складывалось всё более чем удачно. У Василия оставалось три с половиной часа на скромные радости.

* * *

Анастасия заканчивала ночной приём. Несмотря на то, что искусственный интеллект корабля гораздо лучше, чем она, разбирался в психологии, имел подтверждённую степень доктора наук и рецепты на все случаи жизни, члены команды «Смарагда» предпочитали обращаться к психологу-человеку без университетского образования. Ну а Стасик, к тому же, был в неё влюблён. Безнадёжно, но когда мужчины это понимают?

Сейчас Стас полулежал на кушетке с закрытыми глазами и, казалось, забыл, с кем разговаривает. Приличная доза антидепрессантов наверняка этому способствовала. Гипнозом Настя в должной степени не владела. Но, если бы и владела, существует врачебная этика. Нельзя пользоваться ею в личных целях. И если ей не нравится рано начавший лысеть Стасик, это не повод вмешиваться в его жизнь и менять его отношение к себе, пусть и на негативное.

– Я хочу совершить подвиг, –  продолжал между тем разговор о своих нереализованных желаниях Стас. –  Хочу стать лучше всех –  хотя бы на несколько минут, часов и дней.

– Совершенно естественное желание. Не нужно его бояться. Но гораздо правильнее –  чётко и грамотно выполнять свою работу. Это требует больше усилий и не менее важно для коллектива. Все и всегда не могут быть героями –  иначе это уже не героизм, а просто достоинство. Нужно быть достойным.

– Нужно… Но мне не коллектив важен. А только некоторые его члены, –  смущённо пробормотал Стас.

– Напрасно, –  возразила Анастасия, незаметно улыбнувшись. –  Все мы –  практически одно целое. Остатки человечества на его закате. По большому счёту, нам не на что надеяться. Так зачем усугублять боль суетными помыслами? Лучше принять существующее положение вещей и относиться к нему максимально нейтрально, если не получается позитивно.

– А в чём можно найти позитив, когда ничего радостного не происходит и не предвидится?

– Хотя бы в том, что всё скоро закончится, –  дежурной фразой ответила Настя.

– Но почему тогда мы скрываемся и прячемся, вместо того, чтобы радостно уйти за радугу?

– Потому что в этом наш долг. Мы выполняем долг, завещанный нам поколениями предков. Мы появились на свет для того, чтобы выполнить предназначение. У нас есть мощный корабль и цель. Мы не голодаем. Практически не испытываем физической боли. Что же вам не так, Стас?

– Не знаю. Мне постоянно чего-то не хватает.

Анастасия вздохнула. Она всё время ловила себя на той же мысли –  всё есть, даже смысл жизни. Но чего-то не хватает. Морского бриза по утрам, которого она ни разу не ощущала на своей коже? Аромата настоящего леса, по которому можно бежать несколько километров, не встретив ни одного повторяющегося дерева? Пения птиц в небесах? Или они поют на ветках? Настя точно не знала…

– Всё появится. Рано или поздно, –  ответила она Стасу. –  Или не появится, а исчезнет совсем. Но тогда и грустить не о чем. Всё устроено правильно и справедливо.

– Почему тогда Вселенную захватили раки? –  возмутился Стас.

– Не Вселенную, а только наш рукав Галактики. И не захватили, а заселили… Что поделать, если у нас с раками несовместимость…

– Уничтожить их!

– Вот именно, –  поддержала пациента Настя. –  Идите и уничтожайте, Стас. Следующий приём –  не раньше чем через неделю. Пока можете консультироваться с искусственным интеллектом корабля. До встречи, мне тоже надо отдохнуть…

* * *

Заказав пневмодоставку трёх роз из оранжереи прямо в каюту Ксении, Василий облачился в тактический комбинезон, повесил на пояс сумку с инструментами и выскользнул в мрачный холодный коридор. Через два поворота и триста метров от своей каюты старший матрос увидел наполовину вросший в стену столб диаметром примерно в полтора метра. Смерть прошла мимо. От черно-пористого титанового сплава, которым наноботы заполнили пробоину, ещё шло тепло.

Очевидно, к «Смарагду» подошёл вражеский беспилотник с лазерной пушкой и выстрелил наугад. Или, скорее, тяжёлый дредноут вышел из подпространства рядом с болтающейся в космосе миной и тут же получил разряд в борт. Похоже, никто не погиб, и жизненно важные системы корабля остались нетронутыми. Сигнала обнаружения вражеского катера не прозвучало. Значит, всё-таки мина.

Василий активировал связь на интелбраслете.

– Старший матрос Волков. Пробоина в секторе Д319. Черновые работы проведены.

– Техник Абросимов информацию принял, –  отозвался динамик. –  Автоматика сработала штатно, информация о повреждениях анализируется, ремонтные работы начнутся через сутки. Заплата не мешает, старший матрос?

– Заплата частично выходит в коридор. Проходу не мешает.

– Принято.

Василий двинулся дальше. В углу на третьем повороте что-то возилось. Спустя мгновение стало ясно, что крыса напала на робота-уборщика и пытается прогрызть ему брюхо, чтобы добраться до каких-то питательных отходов.

Крысе не повезло. Василий отточенным движением отцепил от пояса универсальный ключ и метнул его в крысу. Зарвавшийся вредитель погиб на месте. Робот, урча, пополз на станцию обслуживания залечивать раны.

Отлично! Вот и подарок Ксюше. Её кулинарные способности великолепны, но свежие протеины –  не пропахший машинным маслом бульон из протоплазмы. На два хороших стейка мяса крысы наверняка хватит!

Василий собрался было идти дальше, когда за поворотом вновь послышался шум. Перехватив ключ поудобнее, старший матрос шагнул вперёд, замахнулся… И опустил универсальное метательное орудие. Повреждённого робота-уборщика поглаживал по гладкой металлической спинке Степан Иванович Макаров, младший техник преклонного возраста. Робот довольно урчал.

Степан Иванович был, наверное, самым старым человеком на корабле. Происходил он из клонов. На свет появился, когда клонирующая установка ещё работала, взамен двадцатилетнего младшего техника Степана Ивановича Макарова, героически погибшего на посту. Согласно традиции, клон носил то же имя и фамилию, что и его прототип, и получал ту же самую должность. Иначе Степан Иванович давно бы стал главным механиком дредноута –  и опыт, и навыки позволяли. Но традиции были основаны не пять и даже не десять поколений назад… Поэтому Макаров до сих пор бродил по коридорам, обследуя трещины и проверяя оборудование. Знал он о корабле и его экипаже много. Наверное, больше всех. Но со своими знаниями ни к кому не лез. Вставлял иногда веское слово на техническом совете, а напрямую к командующему по техническим вопросам никогда и не обращался.

– Не зашиби меня вместо крысы, Василёк, –  усмехнулся дед. –  Раки не достали, так ты сможешь.

– Извините, Степан Иванович. Не думал, что кого-то встречу.

– Извинялся бы, если бы ключ бросил. А так –  за что же? Молодец, охотник.

Василий усмехнулся.

– К Ксении идёшь?

– Да.

– Хорошая девочка. Все мы её любим. Но каждый –  по-разному.

– И вы тоже? –  удивился Василий.

– Конечно. Умница, красавица. Как меню составляет –  талант! Вот до неё за две смены должностей Маша Цыплакова работала –  не то чтобы плохо готовила, но без души… О другом мечтала, не о кастрюлях. И то масло у неё не отстоится, то протеины не сочетаются. Не каждый день, конечно, но случались эксцессы. А я ведь тогда молодой был, поесть любил… Но Маша мне очень нравилась… Буфетчица на военном корабле –  это ох как важно!

– Буфетчица? –  вновь удивился Василий.

– Ну да. Старший техник по питанию. Она же буфетчица и есть…

– Старший? Ксения просто техник.

– Единственный. А кто единственный, тот и старший, и младший, и любой. Даже и любимый. Так, Василий?

– Так.

– Нечего стесняться. Глупостей только не делай, девочку не обижай. Хотя ты не обидишь. А дело молодое… Бесперспективное, правда.

– Отчего же бесперспективное? –  с замиранием сердца спросил Василий. Макарова послушать всякий был рад –  мнение старика считалось экспертным даже у самых опытных членов экипажа. Советы он давал дельные, зря не болтал.

– Конец нам скоро, –  констатировал дед. –  Мне вроде и не обидно, а вы могли бы ещё повоевать. Впрочем, всегда будут те, кто вроде бы может. Хоть ещё три дня… Хоть два часа… Хоть семь минут…

– Но ведь пока время есть?

– Время есть, да толку чуть. Закат наступает. Наш закат. Но ты живи, пока жив, – усмехнулся дед. –  Удачи, матрос…

* * *

Стас вернулся в сборочный цех за две минуты до окончания перерыва. Шестая торпеда была готова ещё два дня назад, но разве может оборудование простаивать? На стапелях рос корпус седьмой торпеды –  или первой в новой серии. Понадобится ли она? Большой вопрос. Но пока наноботы работают, пока ещё есть сталь и титан –  зачем останавливать производство?

– Привет, Костя! –  поздоровался он с технологом. –  Что нового?

Заспанный Костя поднял голову от блока управления контрольным монитором.

– Привет, Стас. Плутоний не присылают. Ты в реакторный не заходил?

– Нет. У меня было личное время.

– А, ну да… Значит, я схожу. Побудь здесь на случай вопросов.

Как же, на случай… Стас был уверен, что Костя сейчас выйдет в коридор, повалится в ближайшем углу и продолжит спать. Как бы ему крысы лицо не объели… А вопросы у автоматического сборщика не возникнут. На начальном этапе это явление крайне редкое –  используется старый, проверенный алгоритм, корпус торпеды всегда унифицирован.

Вот при сборке программного модуля искусственный интеллект так и норовит задать больше вопросов, причём разным людям: и технологу, и сборщику, и такелажнику. Правда, инженер, пока был жив, говорил, что люди в этом случае выступают всего лишь генератором случайных чисел –  самому искусственному интеллекту пришлось бы пользоваться сложными алгоритмами, а у людей эти алгоритмы запущены и работают с рождения –  только обратись. Случайные числа нужны для того, чтобы курс торпеды, её движение в пространстве не смогла просчитать рачья автоматика. Так что без человеческого персонала на сборке никак!

– Опять всю ночь по лесу бродил, вместо того, чтобы спать? –  спросил Стас коллегу.

– С арбалетом, –  кивнул Костя. –  Как это здорово –  ощущать сталь, которую ковали две тысячи лет назад!

– Причём ощущать руками того, кто две тысячи лет назад умер. –  И вдыхать запах леса его носом. Да, Костя?

– Да, –  не стал спорить технолог. –  Тогда и жизнь была приятнее. Да что там приятнее –  и сравнения никакого нет.

– Поэтому ты хочешь ощущать то, что ощущал твой далёкий предок? И ничего больше? Думать его мыслями?

Костя поморщился.

– Тела наши состоят из молекул тел людей, что жили сотню лет назад. А они –  из тех молекул, которые принадлежали их предкам… И знаем мы то, что нам втолковывали обучающие программы. Есть ли в тебе хоть что-то своё, Стас?

– Я не знаю… Надеюсь. Верю!

– Ну надейся. А чем тебе нос нашего предка-землянина не угодил? –  Тем, что во сне ты уходишь от реальности.

– Где реальность? –  спросил Костя. –  Может, я там живу, а эти стапеля, сборочный ангар, торпеды, раки –  дикий кошмар, который снится счастливому мне, когда я засыпаю под кустом в тайге. Потому что я простудился. Или меня паук укусил.

– Хотел бы я в такое верить.

– Так верь. Рано или поздно все мы проснёмся.

– Там, на Земле?

– Не знаю. Может, где-то в ещё лучшем месте…

Костя направился к люку, явно собираясь не просыпаться, а засыпать. Впрочем, в своей системе координат –  именно просыпаться.

Надо бы сдать его психологу. Пока он не натворил на корабле дел. Но тогда сам Стас будет видеть Настю реже. Оно ему надо? Да и какая теперь, по большому счёту, разница? Седьмая торпеда вряд ли понадобится…

* * *

Дверь каюты Ксении была покрыта эмалью нежно-розового, с перламутровым оттенком цвета. Василий деликатно постучал и приложил к входному сенсору свой браслет. Дверь не открылась, что слегка укололо самолюбие старшего матроса. Могла бы и разблокировать замок для него. Могла бы, но не разблокировала…

Секунд через пятнадцать дверь отъехала в сторону. При виде изящной Ксении в надутом розовом жилете, который выполнял все функции тактического костюма, у Василия защемило в груди. Он шагнул вперёд, обнял, поцеловал… Она не отстранилась, но и не ответила.

– Вы сегодня очень красивы, любимая. Какие синие глазки… Сине-зелёные. Цвета бирюзы.

– Вы, как всегда, выдумываете, Василий Николаевич. Обычная. И глаза у меня с зелёным оттенком, разве не видите?

– Вижу. Мой любимый цвет. Как море.

– Будто вы видели море…

– Видел. На тактическом экране, в хорошем разрешении.

– Понятно…

– Смотрите, что я принёс.

Ксения оценивающе взглянула на крысу.

– В хозяйстве пригодится. Или вы не завтракали?

– Надеялся позавтракать с вами.

– Хорошо, я приготовлю.

Тушка крысы упала в лоток-приёмник преобразователя. Тонкие пальчики Ксении забегали по командным сенсорам.

– Думаю, мясо по-французски подойдёт, старший матрос?

– Конечно. Всё, что захотите вы. А сыр –  опять из протоплазмы? Знал бы –  заказал в оранжерее сои.

– Из выдержанной протоплазмы, не беспокойтесь. В ней масла практически нет. Что будете пить?

– Виски, если можно. А вы? Как всегда?

– Да, белое вино в моих давних и устоявшихся предпочтениях. Оно спокойное, Василий…

– Как и вы.

– Как и я.

Василий вновь обнял девушку, начал её целовать –  но она слегка отвернулась, не сделав попытки высвободиться. С одной стороны, Ксения вроде бы сама подставляла для поцелуев маленькое ушко, нежные светлые волосы на виске. С другой –  закрывала глаза, но не расслаблялась полностью, не отвечала, когда он целовал её в губы.

– Слушай, ну почему нет? –  в который раз спросил Василий. –  Скорее всего, нам осталась пара недель. Или месяц. Год мы, скорее всего, не продержимся, хотя и будем стараться. Даже если нас не догонят «скорпионы», дредноут начинает сыпаться… Металла не хватает, а взять его пока негде. Мы скоро умрём.

– Что ж, значит, судьба. Я не могу предать Олега.

– Но разве это предательство? Ведь его два года нет. Да если бы и был… Неужели он был бы против, чтобы вам было хорошо?

– Не знаю, будет ли мне хорошо… Если бы он был жив, я ещё могла бы подумать. Но Олег погиб смертью храбрых, спас всех нас. Теперь он смотрит на нас с небес и осуждает. Вас –  пусть. Но не меня…

– С каких небес он смотрит? –  возмутился Василий. –  Мы сами на небесах. Таких чёрных, что и не видно.

– А он смотрит с истинных, лазорево-золотых, –  мечтательно улыбнулась Ксения. –  Наши небеса чёрные, бездонные, а те –  вечные, уютные. Пойдёмте обедать, Василий Николаевич. Уже всё готово.

– Загляните в доставочный ящик, Ксения.

Ксения вынула из гнезда пневмодоставки свежие, пахнущие прохладой розы.

– Спасибо. Не стоило.

– Почему?

– Опять половину непродовольственного пайка на цветы потратили?

– Куда мне его ещё тратить?

– Могли бы новые накладки на комбинезон приобрести. Или заказать два часа плавания в бассейне…

– Разве что с вами. Так ведь вы не пойдёте!

– С вами не пойду. Вы приставать станете и плавать мешать.

– Буду приставать. Немного.

– Потому и не пойду. Сама как-нибудь поплаваю. Когда с кредитом за покрытие двери расплачусь.

– А если бы я совсем не приставал, пошли бы?

– Я вам не верю.

Василий не стал спорить.

Сели за стол. Хрустальные тарелки, бокалы синего стекла, золотые вилки… Ксения любила красиво оформить свой быт, хотя отдавала предпочтение не слишком функциональным репликам антиквариата. Но не успели они приступить к еде, как интерком на двери мелодично загудел.

– Анастасия, –  улыбнулась Ксения. –  У неё сегодня несколько часов отдыха.

– Прекрасно, –  мрачно изрёк Василий. –  Только психолога мне и не хватало. В моём положении.

– А какое у вас положение? –  спросила Ксения.

– Вы знаете… Впрочем, извините, психолог не помешает. Тем более, если это Анастасия. Даже сегодня.

– Как знать, –  загадочно улыбнулась Ксения. –  Всё так непостоянно… Неопределённо…

Василий покачал головой и направился к шкафу –  достать ещё одну тарелку и столовые приборы.

* * *

Пройдя по предписанному указаниями искусственного интеллекта контрольному маршруту, Степан Иванович сел в лифт и опустился на три блока вниз, к второму реакторному отсеку. Здесь редко бывали другие члены команды –  каюты располагались наверху, рубки управления и стапели –  ещё выше.

Идти от лифта нужно было далеко. Пожалуй, слишком далеко для его теперешнего состояния и самочувствия. Несмотря на то, что болезни успешно лечились автоврачами, Макаров был стар. А лекарства от старости не придумали и в лучшее время. Но надо было проверить, цела ли лаборатория после минного удара. Зачем? Он сам не знал. Может быть, чтобы ещё раз подумать и что-то решить…

Жаль, что искусственная гравитация отключалась только на всём корабле сразу. Что проще было бы сейчас лететь по коридору, оттолкнувшись ногами от стены, как он любил? Пролёт в триста метров, другой, третий… Но работоспособные мышцы и корректно работающие внутренние органы важнее сиюминутных удобств.

Болело колено, дышать было тяжело. Воздух на нижних уровнях застоявшийся, пыльный. Фильтры не справлялись. Как и многое оборудование корабля.

Две сияющие колонны перед реакторным отсеком, боковая дверь, ведущая в резервный проход. Триста метров по этому коридору, и Степан Иванович оказался в помещении резервного копирования –  зале с габаритами тридцать на тридцать и ещё на тридцать метров. Светодиоды освещения горели здесь через один –  так же, как восемьдесят лет назад, когда он нашёл этот зал ребёнком.

Три саркофага клонирования возвышались у правой стены, три установки воспроизводства –  у левой. Все индикаторы мигали зелёным. Техника была исправна и готова к работе.

Одна установка клонирования была заряжена ДНК самого Макарова, другая –  ДНК Маши Цыплаковой, умершей тридцать лет тому назад. Три установки воспроизводства –  их совместными образцами ДНК со случайным подбором генетического наследования. Макаров, Маша и трое их детей. Разных детей. Которым, наверное, не суждено родиться никогда.

Степан Иванович положил руку на саркофаг с ДНК Маши. Имеет ли он право воззвать её к жизни? Вырвать из счастливого небытия, призвать с лазоревых небес? Может быть, она бы этого хотела… Но, скорее, путь в юдоль страданий, где он сам пребывал уже девяносто лет, после гибели своего генетического двойника, не прельстила бы лёгкую на подъём и радостную, немного легкомысленную, а иногда слегка печальную Машу…

А дети? Какое право он, практически искусственно выведенное существо, имел решать за них? Как мог вытащить из небытия трёх новых человек?

Или всё-таки это сделает не он? Он просто откроет портал с лазоревых небес на пропахший металлической пылью и машинным маслом борт «Смарагда». А душа Маши, пребывающая где-то в прекрасном далёко, притянется к телу. Или ему только покажется, что это её душа?

Когда-то последний корабельный капеллан Остроумов говорил ему, что все люди на «Смарагде» рождаются вновь и вновь. Что состояние квантовой запутанности, в которую поместили корабль его создатели, связали дредноут и его экипаж не только в физическом мире, но и там, куда уходят люди после. Если, они, конечно, куда-то уходят… И откуда-то возвращаются…

Степан Иванович ещё раз погладил саркофаг. Нет, не сейчас. Не на закате времён. Не в той ситуации, когда все они обречены. Зачем множить сущности?

Скоро атака. Отключат гравитацию. Лучше полетать всласть по коридорам. Бездумно, безмятежно. Как в детстве.

* * *

– С практической точки зрения, надежда на ковчеги была иллюзорной с самого начала, –  говорила Анастасия, помешивая золотой ложечкой шампанское, чтобы из него выходили пузырьки. –  А вот психологически феномен ковчегов оказался очень важным для нашей цивилизации. Правда, уничтожение Земли и колоний на Марсе спустя пять лет после старта «Веры» свело терапевтический эффект почти на «нет»… Но для нас последний оставшийся ковчег –  мощный стимул бороться и побеждать.

– Просто бороться, –  возразил Василий. –  О победе речь не идёт.

– Не будьте таким скучным… Лучше расскажите нам о квантовой запутанности, –  попросила Анастасия. –  Я не совсем понимаю, почему о «Надежде» нельзя ничего узнать наверняка, хотя её отправляли практически вместе с нашим дредноутом. Просто раскрутили вектор направления с закрытыми глазами? И никто не увидел, куда она полетела?

Психолог явно хотела снять лёгкое напряжение, возникшее после её появления, и давала возможность Василию показать себя в выгодном свете.

– Всё несколько сложнее, –  отозвался Василий. –  Если бы курс «Надежды» можно было знать точно, её расстреляли бы, как «Любовь» у Антареса… Или она потерялась бы, как «Вера» у Арктура… Но дело даже не в направлении движения и схемах точек входа в подпространство. «Надежда» словно бы и есть, но её словно бы и нет. Мы не знаем направление её движения и не знаем точек выхода из подпространства. Причём это напрямую связано с нашим «Смарагдом». Управляющая рубка дредноута принимала участие в запуске. И её датчики квантово-запутаны с программой управляющего компьютера ковчега. Никто никогда не узнает программу полёта «Надежды», пока не измерен потенциал системы датчиков в тайной комнате на нашем «Смарагде». А он не будет измерен, потому что сделать это можно, только уничтожив все три главных реактора дредноута. И, пока дредноут существует, путь «Надежды» нельзя вычислить. Но есть и обратный эффект…

– Он какой-то страшный, –  тихо сказала Ксения. –  Я читала, но забыла.

– Довольно-таки мрачный, да, –  подтвердил Василий. –  Потому что если «Надежда» будет найдена, то сразу станут известны показатели всех датчиков «Смарагда», и дредноут автоматически разрушится. Квантовая запутанность…

– То есть мы живы потому, что никто не нашёл «Надежду»? –  спросила Ксения.

– Мы живы потому, что сражаемся. Умереть можно разными способами. Но если «Смарагд» цел –  значит, три миллиона людей летят куда-то, где раки не смогут их достать.

– Нам бы их в команду, верно, капитан? –  спросила Анастасия.

– Я не капитан. –  Василий вздохнул. –  Да и хватит нам тех, кто есть. Мы навеки привязаны к нашему кораблю. Работали бы установки клонирования и воспроизводства… Но это лишь продлило бы агонию. По расчётам, «Надежда» уже должна была уйти в другой спиральный рукав Млечного Пути. Туда раки ещё не добрались. Если у её пассажиров хватит сил и воли основать новую цивилизацию, в нашей родной Галактике спустя миллионы лет всё может измениться. Если нет –  значит, наша борьба ничего не стоила.

– Борьба всегда что-то стоит, –  возразила Анастасия. –  Так учили меня, так говорят все древние тексты. Пусть нас не будет –  останется наше Дело. И оно пребудет в веках.

– Пожалуй, так, –  подтвердил Василий. –  Жаль только, не все наши желания исполнятся.

– Когда-то, может быть, и исполнятся, –  хитро улыбнулась Анастасия. –  Некоторые –  совсем скоро. Возможно… Я пойду. Закончите завтрак без меня, хорошо?

* * *

Ксения смотрела на Василия и думала о том, какой он уверенный, умный, надёжный. Пожалуй, ещё и приятный на ощупь –  хотя должно ли её это волновать?

Почему она так настойчива в своём нежелании приласкать Василия, хотя его ласки ей приятны? Наверное, потому, что не хочет сумбура, а хочет порядка. Пусть порядок не очень яркий и довольно-таки скучный, но и она не девочка. Надо ли ей влюбляться? А без любви и подавно ничего не нужно!

Василий между тем вновь прижал её к себе, начал целовать шею, плечи. Приятно! Но нужно ли? Всё так неопределённо…

– Ксюша…

Он подхватил её на руки, двинулся в сторону спальной ниши. Ксения повернулась, упёрлась ладошками в его грудь.

– Нет. Василий Николаевич, нет!

Василий покорно отпустил. А ведь она бы не сопротивлялась. Ну, то есть сопротивлялась бы, конечно, но не так, чтобы с ней нельзя было бы совладать. А он отпустил. Хороший. Милый. Послушный. Не всегда послушный, и это даже хорошо. Но почему послушный сейчас?

– Час до атаки, –  сказал Василий, словно прочтя её мысли. Так часто бывало… –  Мы бы всё равно не успели. И думали бы не о том.

Ксения усмехнулась. Она сама не знала, чего хочет. Что тут можно сказать?

– Следующий раз твои уговоры меня не остановят, –  пообещал Василий. Не особо уверенно. Она знала –  ещё как остановят…

– Может быть, –  проговорила Ксения. –  Только не здесь. Не в моей каюте. Тут даже и не надейтесь.

– Почему ты раньше не сказала?

Глаза Василия загорелись огнём. Приятно было видеть его таким радостным. Но и обманывать не хотелось. А она не была уверена.

– Я и сейчас ничего не обещаю. Кто знает? –  спросила Ксения.

Василий коротко кивнул и вышел. Пошёл биться с раками. Счастливый. Тем, что она дала ему надежду –  пусть и слабую. Неужели ему для счастья нужно так мало? А если дать ему настоящую радость –  не слишком ли жестоко будет, когда её отнимут навсегда?

Ксении для счастья постоянно чего-то не хватало. Всё было каким-то тусклым, тщетным. Маленьким. Она никогда не была удовлетворена полностью. Наверное, жизнью ей было предназначено другое. Но что? Что?

* * *

– Отключить искусственную гравитацию, –  приказал Василий.

Пол словно бы сразу ушёл из-под ног. Голова слегка закружилась. Артиллеристы в командной рубке стали болтаться около своих контрольных мониторов, как мячики.

– Манёвр! Пуск двух торпед парой! Залп!

Дредноут тряхнуло. Одна торпеда ушла ко второй рачьей планете, вторая –  к орбитальным оборонительным комплексам.

– Перезарядка!

В автоматическом режиме перезарядка занимала три минуты. Василий начал считать. Точнее, считала только какая-то часть его сознания. Другой он представлял разгоняющиеся торпеды. Ощущал накапливающуюся в кристаллах боевых лазеров энергию. Думал о Ксении –  чем она занята сейчас? Смотрит в иллюминатор или на контрольный монитор? Молится? А может, составляет меню праздничного ужина, даёт команды главному пищевому комбайну? Может быть, сегодня она всё-таки позовёт его?

– Торпеды на стартовой позиции! –  доложил искусственный интеллект «Смарагда».

– Залп!

Дредноут вновь тряхнуло. Торпеды ушли. А левый верхний угол тактического монитора осветился нестерпимо алым сиянием. В непосредственной близости от «Смарагда», на расстоянии прямого кинжального удара, из подпространства вышел вражеский «скорпион».

– Отключить накачку лазеров! Активировать системы активной обороны! –  приказал Василий.

Но было поздно. «Скорпион» окутало голубым пламенем. Он стрелял по дредноуту из всех видов оружия. В ход пошли торпеды, лазерные и кинетические пушки, широкополосные излучатели… В таком режиме атаки «скорпион» не мог продержаться долго –  его буквально разорвало пополам от собственного огня. Но и «Смарагд» треснул снизу вверх. А две секунды спустя багрово полыхнул один из главных реакторов, испаряя всё вокруг себя.

Рубка, заключённая в бронированный кокон, полетела прочь от погибающего дредноута.

Василий в последний раз смог посмотреть на корабль снаружи. Не так часто доводилось делать это прежде –  где-то в дальнем космосе, на сборе астероидов. Но кто бы мог подумать, что ему доведётся погибнуть не на корабле, а вне его? Проклятая спасательная автоматика…

«Смарагд» разваливался на части. Слева, в розовом сиянии, растворялась та часть корабля, где располагалась каюта Ксении. Из трещины в корпусе на нижних палубах вылетел человек без скафандра –  видно, не зря говорили, что старик Макаров при каждом отключении гравитации бросает всё и летает по коридорам. Сегодня он отправился в последний полёт. Как и все они.

Но ракам не достанется ничего. Никто. Никак.

Люди не будут жить в тюрьме-заповеднике. На них не будут ставить опыты. Никаких технологий раки тоже не получат. Может быть, это и не самые передовые технологии. Но все они есть в ковчеге и, значит, должны исчезнуть, чтобы ковчег получил больше шансов.

Жаль только, «скорпион» обнаружил и накрыл их так быстро. Лучше бы после ужина. А ещё лучше –  завтра. Или через три дня. Через неделю… Дней ведь всегда мало!

Василий вызвал на тактический дисплей отчёты о параметрах жизнедеятельности всех членов экипажа. Половина команды уже была мертва. Четвёртая часть умирала. Остальные пока были живы и даже сравнительно здоровы в герметичных отсеках «Смарагда».

Ксения тоже была жива и смотрела ему в глаза. Она активировала тактический экран и включила канал связи именно с ним. Приятно. Но говорить всё равно было не о чем. То, чего они так долго ждали, совершилось. Прощание –  не более чем ненужные сантименты. Особенно когда счёт идёт на секунды. И нужно закончить его быстрее. Убить тех, кого любишь, пока их не убили другие.

– Самоликвидация, –  отдал последний приказ Василий. –  Полная и окончательная самоликвидация.

– Подтвердите команду, –  предложил искусственный интеллект, словно не желая погружаться в небытие.

– Взрыв реакторов. Полное уничтожение корабля. Изумрудный дождь.

На месте ещё работающих реакторов словно вспыхнули небольшие, но нестерпимо яркие звёзды, испаряющие материю и пожирающие само пространство. Несколько секунд –  и от «Смарагда» и его команды осталась лишь горстка горячей пыли и облако раскалённого газа.

* * *

В главном командном пункте ковчега «Надежда», две тысячи лет погруженном в кромешную тьму, мигнул и загорелся зелёный огонек. На непредставимом расстоянии от «Смарагда» управляющие компоненты ковчега, использовавшие эффект квантовой запутанности, мгновенно получили сигнал о гибели дредноута и окончании его миссии. Пора было будить спящих глубоким сном экипаж и пассажиров «Надежды». Настал их черёд.

* * *

Адмирал Василий Орлов стоял в первом ряду заполнивших Зал Судьбы людей перед Тремя Отцами. Дивно скруглённые жемчужные своды светились сами собой, наполняя пространство не только светом, но и чистейшим звуком, благоуханием и другими вибрациями. По левую руку от Василия стояла Ксения, за ней –  Олег. В рабочем комбинезоне старшего механика среди сверкающей парадной формы военных и ярких костюмов дам он мог бы выглядеть инородно –  но нет, органично вписывался. Наверное, потому, что знал и любил свою работу, а важно было не то, во что человек одет, а что он собой представляет. Каждый в Зале Судьбы был тем, кем хотел быть.

Справа от Василия стояла София, на которой он был женат в прошлой жизни. А вообще –  девятнадцать раз. На Ксении он был женат девять раз. И семь раз она была его тайной любовницей. Но сейчас никакой тайны в этом не было, и плохого ничего в этом тоже не было, несмотря на то, что тут были и София, и Олег, и Дмитрий, и Ева, и Ариадна…

Василий помнил все свои тридцать семь жизней на «Смарагде». Смерти, рождения, воплощения. В девяти из них он командовал дредноутом в разных должностях. В двенадцати был старшим офицером. В остальных –  простым или старшим матросом. Там, внизу, такой груз памяти мгновенно скрутил бы его дикой болью, за долю секунды свёл с ума. Что там тридцать семь жизней –  памяти о предыдущих двух хватает, чтобы попрощаться с рассудком навсегда. Но здесь он помнил всё, знал всё и был спокоен и наполнен радостью. Потому что смысл имелся во всём. Его жизни, жизни всех присутствовавших здесь людей составляли прекрасную картину мира. Которую можно было улучшать –  если получится. Или оставить чудесным шедевром и начать новую картину.

И все сто сорок четыре тысячи человек из команды «Смарагда» знали всё о себе, о нём, о других. Или могли знать. Потому что они были разными –  но были одним. И Василий сердцем, а не глазами видел двести пятьдесят рядов по пятьсот семьдесят шесть человек –  мужчин, женщин и даже детей… Некоторые из них так и не успели вырасти за две тысячи лет осады. Некоторые были его детьми. Они же –  его родителями. Родителями его родителей. И детьми его детей…

Младший Отец улыбнулся Василию –  а на самом деле, конечно, улыбнулся всем –  и сказал:

– Вы славно бились. Жертвовали собой. Страдали и учились. Узнавали и веселились. Но вы проиграли. Человечество в этом рукаве Галактики будет уничтожено. А вы покинете его.

– Как? –  спросили одновременно все, хотя могли бы и не спрашивать –  за них спросил сам Младший Отец. И тут же получил и озвучил ответ.

– Вам будут отданы в вечное владение три галактики. Три из пятиста миллиардов существующих во Вселенной. Сейчас в них горят двести пятьдесят миллиардов звёзд, и рождаются ещё два миллиона. Примерно по полтора миллиона звёзд на каждого.

Только одна маленькая девочка в двести пятидесятом ряду подумала: «А как же мы будем их делить?» Остальные лишь улыбнулись этой мысли и спросили: «Как же мы их обустроим?»

– У вас будет примерно два миллиона лет на раздумья, прежде чем вы туда доберётесь. Со скоростью мысли, которая, как известно, в тысячу двадцать четыре раза превышает скорость света. За время пути вы сможете составить детальные планы, договориться о сотрудничестве и возродить человечество в таком блеске и в такой славе, каких не бывало никогда.

– И никаких раков, –  предложил Василий.

– Никаких раков, –  отозвалось эхо тысяч мыслей.

– По мнению многих, люди не так хороши, как раки, –  ответил Младший Отец. –  Но что может быть лучше разнообразия? И я продолжаю в вас верить… У вас просто оказалось мало времени –  раки развились быстрее и проявили себя эффективнее. Те из вас, кто не рассеялся среди звёзд и не слился с другими цивилизациями, получат второй шанс построить всё именно так, как было задумано. Пробуйте.

– А что же наш третий ковчег? «Надежда»? –  спросили Ксения и тысяча шестьсот пятьдесят пять других женщин.

– Мы сознательно не заглядывали в эту область вероятностей, –  ответил Младший Отец. –  И вы этого не узнаете в ближайшие четыре миллиона лет. Сюрпризы возможны. Но необязательны… Вы сами нашли решение с квантовой запутанностью. Пусть «Надежда» живёт. Но для кого-то она, пожалуй, умерла. Чтобы когда-то и где-то родиться вновь. Возможно, «Надежда» сделает то, что не сможете сделать вы, даже имея в своём распоряжении три галактики. Три галактики, которые были даны вам на закате человечества. Галактики и миллионы звёзд, где вы сможете реализовать самые смелые мечты и удовлетворить все ваши желания. Потому что ничто не заканчивается. Никогда.

Часть вторая. Улыбка сквозь космос

Далия Трускиновская

Поэт в горшке

Да, мыслящие растения бывают. Но мысли у них, в основном, простенькие. Чего бы сожрать…

Мы их обнаружили на Цезариане.

Они чем-то на вас похожи, господа курсанты. Во время семестра ваши мыслительные процессы затихают, поскольку вам интереснее пить пиво и лазить в общежитие к девчонкам. Для этих действий мозги не только не нужны –  они вообще лишние, и я даже думаю, что вы арендуете в банке сейфы и кладёте их туда под расписку. Но, как только на ваших экранчиках возникает расписание экзаменов и зачётов, мозги резко просыпаются, бьются о стенки сейфов и орут дурными голосами.

Нет, курсант Мганомба, это совсем другая методика. На хранение божеству Ункулункулу сдают головы врагов. Естественно, вместе с мозгами. И они уже никогда больше не орут…

Что?!? Сами слышали? Ну, допустим, иногда в виде исключения орут.

Курсант Перфильев, отвечаю. На Цезариане до сих пор живут эти частично мыслящие корнеплоды. И с ними работают специалисты. Уже есть оборудование, переводящее их речь в звуки и, наоборот, переводящее звуковые волны в их формат. Оно производится серийно, и я не удивлюсь, если в следующем семестре вон там, на подоконнике, увижу высокий горшок с цезарианским корнеплодом. И с большим удовольствием внесу его имя в списки кандидатов на повышенную стипендию.

Теперь у них есть имена. Раньше не было, но теперь они поняли, что это такое, и придумывают себе очень интересные имена. Курсант Ахтэхкэкуп, напомните, что означает ваше имя. Почему это вдруг не хотите? Это имя, которое принято у вашего народа. Оно означает «одеяло звезды», так? С научной точки зрения гало, в котором находятся старые холодные красные звёзды, можно считать их одеялом.

Так вот, имена цезарианских корнеплодов выговорить невозможно, но они по смысловому наполнению не хуже имён североамериканских индейцев. Например «Проникающий в непостижимую глубь», «Бодрствующий перед рассветом», «Дробящий своим остриём скалы».

Н-ну… условно они все –  мальчики… Но, если будут и дальше развиваться такими темпами, всякое может случиться.

Мы с Гробусом были в первой и второй цезарианских экспедициях. В первой мы исследовали биотоп в районе погасшего вулкана, там и отыскали эти корнеплоды. Причём сперва решили, будто это обычные растения. Был сезон дождей, они получали достаточно влаги, и думать им было незачем. Десятиногие каракатицы ими пока не интересовались, они ловили в лужах какую-то мелочь. У них были именно ноги, а не щупальца, даже с коготками. И ещё у каракатиц были глаза.

Каракатицы эти –  совсем безобидные. Мы даже старались их зря не обижать.

Первая экспедиция была прикидочная. Мы ремонтировали технику, которая пострадала во время спуска на грунт, бродили вокруг вулкана, контролировали взятие проб. В общем, рутинная работа. Ну, в пещеры лазили… ну, живность в лужах отлавливали и на орбитальную отправляли…

А цезарианский корнеплод на вид –  вроде веника. Торчит веник из грунта, на холмике, диаметром сантиметров восемьдесят, листья длинные, узкие, рыжие, а посерёдке этого веника –  лысая площадка, с блюдце величиной. Внизу, под веником, в грунте, что-то вроде бугристого ведра, из которого торчат длинные тонкие корни. Очень простая конструкция.

И, чему мы сперва не придали значения, вокруг этих холмиков почва довольно рыхлая.

Во второй раз мы пошли на грунт недели через две. Тут уже у нас была задача –  добыть корни этого веника. Образец, который мы с большим трудом вытащили из грунта и отрезали, очень заинтересовал начальство.

Идём, значит, мы с Гробусом, рассуждаем, годятся ли эти веники, чтобы выгнать из них «звёздную прозрачную», и высматриваем веник покрупнее. И вдруг я понимаю, что нужен во-он тот. Ни слова не говоря Гробусу, я направляюсь к холмику и вдруг чувствую, что меня куда-то тащат. Секунду спустя в ушах грохочет голос Гробуса на максимальной громкости:

– Идиот!!!

И тут я понимаю, что шёл к холмику с закрытыми глазами.

Гробус пинками отогнал меня от холмика и тогда только объяснил своё странное и негалантное поведение.

Оказалось, из веника вылезли голые, без листьев, прутья, и у каждого на конце было что-то вроде глаза. Как сказал Гробус, я уставился на это «вроде» и побрёл к холмику, временно лишившись соображения.

Мы отошли подальше, нацелили на это чудо камеры и стали наблюдать.

Оказалось, я корнеплоду вообще не нужен, это он так охотится на каракатиц. Он высовывает эти свои гляделки и высматривает ближайшую каракатицу. Она, когда образуется зрительный контакт, забывает про все дела и шагает к корнеплоду. В нужный момент из грунта выскакивают длинные тонкие корешки, хватают каракатицу и утаскивают её куда-то вниз. Значит, именно для этой надобности веник разрыхляет вокруг себя грунт. Мы потом поковыряли щупами и нашли сухую шкурку псевдокаракатицы.

– Знаешь, Янчо, а ведь они не дураки, –  говорит Гробус. –  Всё очень толково.

– Но две недели назад они ни на кого не охотились, –  отвечаю я. –  Как это прикажешь понимать?

– Может, в сезон дождей им хватает корма и без каракатиц?

– Похоже на то. Корм они всасывают в жидком виде. А когда дефицит жидкости, они начинают соображать, где бы её взять.

Это были золотые слова: «Они начинают соображать!»

Мы послали наверх донесение и наблюдали дальше.

Конечно, смотреть на гибель бедных каракатиц не очень приятно, но кто видел, как обедает медуза Винцента, уже ни от чего не содрогается. Это такая мерзкая скотина, что…

Курсант Норихиро, вам плохо?

Я сто раз говорил: во время лекции не лазить в информаторий! Ну вот увидели вы пищеварительный процесс этой проклятой медузы –  и что? Стали намного счастливее?

Лекция будет. Но чуть позже. Сперва хочу объяснить вам про мозги, которые просыпаются только в ситуации форс-мажора. Вам это будет полезно.

Мы с Гробусом впервые видели растение, имеющее гипнотизёрские способности, и нам было очень интересно. Так что мы переходили от веника к венику и сбоку, стараясь не встречаться взглядом с хищными гляделками, наблюдали за их деятельностью и делали выводы. Особенно нам было теперь интересно, какие свойства приобретёт «звёздная прозрачная» из этой флоры с элементами фауны.

Нет, господа курсанты, серые корсары тут ни при чём. Пока –  ни при чём. Они потом устроили базу на Цезариане, и мы с огромным трудом их оттуда выкурили.

Так вот, мы набирали материал, который требовался учёным мужам на орбитальной. Материала требовалось много, потому что мы в полевых условиях не обращаем внимания на все нюансы, а они по сорок раз прокручивают записи в голокубе и делают открытия.

Мы засняли не меньше сотни корнеплодов в разных ракурсах и с разными особенностями хватания псевдокаракатиц. В конце концов мы почувствовали, что сами сейчас способны подманить и сожрать каракатицу. Время было обеденное. В скафандрах, как вы понимаете, провиант имелся, но мы хотели жевать, а не сосать.

– Смотри, –  сказал Гробус. –  У него гляделки сломались.

Веник, на который мы нацелили камеры, рос с краю целой плантации. Он был пониже прочих, и мы предположили, что моложе. Неподалёку от его холмика было жалкое болотце –  всё, что осталось от большой полноводной лужи. Там копошились каракатицы. И вот одна, а они, как я уже говорил, совсем бестолковые, потащилась к венику. Сама, по собственной инициативе. Он на неё не смотрел и взглядом не звал. Более того, он сперва развернул гляделки в другую сторону, а потом вообще втянул их.

Это было только начало. Безмозглая каракатица подползла совсем близко. И, если не вмешиваться, направилась бы к соседнему венику. Но из грунта выскочил корень, обхватил её, приподнял и отшвырнул. Она улетела к болотцу, шлёпнулась в середину и осталась там лежать, не шевеля ногами, –  видно, испугалась.

Нас это сильно удивило, и мы остались неподалёку от странного веника. Проторчали мы там часа два, и за это время корнеплод отбросил шесть каракатиц.

– Чем-то они ему не нравятся, –  сделал вывод Гробус. –  Может, больные?

Седьмую спасённую каракатицу мы изловили и пошли к челноку –  отправлять всю сегодняшнюю добычу наверх.

Потом мы как следует поели и прилегли отдохнуть.

– А может, не каракатицы больны, а сам корнеплод захворал, –  предположил Гробус. –  Аппетита нет. Наверно, температурит.

– Может, и так, –  отвечаю, –  но как ты собрался мерить ему температуру? Даже если бы у нас был старый градусник, куда бы ты его приложил?

Курсант Перфильев, если вы до сих пор не знаете, где в скафандре и в комбезе встроенные градусники, то я немедленно связываюсь с руководством и прошу аннулировать результаты вашей полевой практики.

Не подсказывать!

Успели-таки… Ну, ладно.

Естественно, не только температура была бы симптомом болезни. Мы посмотрели записи и обнаружили, что некоторые листья нашего веника поголубели. Сравнили его с соседними вениками –  у тех никакой голубизны, листья рыжие, крепкие, сочные. Ещё бы –  если каракатицами питаться!

– Уж не помирает ли он? –  спрашиваю.

– Если бы помирал –  наоборот, старался бы подкормиться, –  отвечает Гробус.

– А что, если они тут лечатся голоданием?

– Чтобы лечиться голоданием, нужно хотя бы дорасти до млекопитающего, а он –  даже не рептилия.

– Значит, у него что-то с пищеварением, душа каракатиц не принимает, а ничего другого нет.

– Угомонись, –  говорит мне Гробус. –  Угомонись, Янчо. Наверно, ты прав, и он просто помирает.

Я полежал ещё минут десять, встал и начал влезать в скафандр.

– Ты куда собрался? –  удивился Гробус.

– Пойду, дам ему хоть попить.

– Как ты собираешься изготовить эту адскую смесь?

Дожди на Цезариане кислотные. Мы отправили наверх пробы и больше о них не беспокоились. Сколько там и чего понамешано –  пусть на орбитальной разбираются. Мы этого не знали.

– Ну, надо же что-то придумать! –  говорю я. –  Жалко дурака…

И вот мы, два спятивших волонтёра Армии милосердия, от которой все трассы уже стоном стонут, одеваемся и бредём искать тот горемычный веник. А потом, найдя, шастаем вокруг в поисках уцелевших луж и горстями носим ему жижу непонятного состава. И льём эту жижу к подножию холмика! Детки, это надо было видеть! В последний раз я так развлекался в возрасте четырёх лет, когда родители вывезли меня на пляж Беты-седьмой.

Мы, естественно, не знали, сколько ему требуется этого продовольствия. И потому продолжали таскать жижу, решив покормить и напоить наш веник впрок. Тут-то мы и узнали о цезарианских корнеплодах кое-что новенькое.

Из грунта полезли корни и стали хватать нас за ноги. С одной стороны, смешно, а с другой –  они же неимоверно прочные.

Потом уже, когда началась колонизация Цезарианы, мы высматривали, какой корнеплод собирается помирать, и, дождавшись его кончины, шли к нему с лазерными резаками. Эти корни на ощупь –  просто шёлк, а выдерживают не меньше десяти тонн. Как у корнеплода это получается, зачем ему такой запас прочности, можно только предполагать.

Я выпутался из нескольких таких захватов, а вот Гробуса корни повалили.

Трудно было даже представить, на кой им скромный труженик Разведкорпуса. И другой вопрос –  чьи это были корни? Наш веник-страдалец, кажется, ещё не был настолько силён, чтобы проводить эффективные захваты из арсенала дзюдо.

Естественно, я кинулся на выручку Гробусу.

– Янчо, беги за резаком! –  приказал он. –  Грузи его на вертушку и шли ко мне!

Вертушкой мы тогда называли квадрокоптер для всякой вспомогательной деятельности. Естественно, он носился куда быстрее, чем я бегал.

К счастью, наш челнок был всего в сотне метров от подножия вулкана, возле которого росли веники. Я понёсся со всех ног, сунул плазменный резак в клешни вертушке, сам взял другой и побежал обратно.

Оказалось, корни вздумали всего-то навсего удавить Гробуса. Они сплелись в настоящие канаты и сжали моего друга так, что он еле сумел взяться за ручку резака. Несколько зловредных корней он разрезал, а тут и я подоспел.

После моей работы резаком вокруг Гробуса на грунте было целое кладбище. Я нарубил эту гадость, как будто собирался готовить из неё самсу.

Самса –  это такие пирожки, в которые кладут очень мелко нарезанное мясо. Если правильно приготовить –  пальчики оближешь. Но наши программеры так и не смогли научить кухонные автоматы готовить настоящую самсу. С пловом у них тоже что-то не заладилось.

– Ф-фу! –  сказал Гробус, поднимаясь на ноги. –  А теперь хорошо бы понять, чьи это были корни. Я не верю, что этот заморыш, которого мы кормили, решил нас уничтожить.

– Решил? Да ему нечем решать, –  ответил я, но не слишком уверенно.

И мы взялись за раскопки. Я хватал торчащий из грунта обрубок корня и тянул, приподнимая почву, а Гробус стоял рядом с резаком наготове. Как только проклятый корень начинал извиваться, Гробус рубил его. Таким образом мы узнали, что напали на нас соседние корнеплоды.

– Что мы им плохого сделали? –  удивился я.

– Может, и им хотелось пить? –  предположил Гробус. –  Но мы не нанимались снабжать этой жижей все окрестные веники. Позавидовали, что ли?

– Им нечем завидовать, –  проворчал я.

Мы бы ушли восвояси, прихватив куски корней, потому что такие крепкие тросы в хозяйстве разведчика могут пригодиться. Но Гробус догадался обернуться, чтобы попрощаться с нашим горемычным веником.

– Янчо, смотри! –  крикнул он.

И я смотрел –  целых полторы секунды.

Там, под верхним слоем почвы, нашего чудака яростно атаковали. Шла незримая, но свирепая война корней. Он, бедняга, дёргался, длинные листья плескались. И он рос прямо на глазах…

Мы с Гробусом одновременно поняли: соседи выпихивают корнеплод на поверхность, а чем это грозит нашему венику –  догадаться нетрудно.

– Вот сволочи! –  воскликнул Гробус, кидаясь на помощь страдальцу.

Он обвёл резаком круг, в центре которого был наш веник. А резак расплавил почву на глубину примерно в полметра. Веник дёргаться перестал, но его корнеплод торчал над почвой, и мы не знали, очень это плохо или он может потерпеть.

Ну так вот, ребятишки, мы немедленно затребовали с орбитальной бочку. Там были большие пластиковые бочки, в высоту больше метра, диаметром –  метр двадцать. В них возили гранулы для силовой установки. Ещё мы затребовали две лопаты. Прилетел вопрос: не нашли ли мы нечто, имеющее археологическую ценность? Мы ответили: пока не знаем. И мы охраняли наш печальный веник, пока не пришло сообщение о спуске зонда с пустой бочкой и лопатами.

Как мы выкапывали этот корнеплод, стараясь не повредить корешков, как устраивали ему жилище в бочке, как туда перемещали –  это просто находка для тех бездельников, которые делают сюжетки для маленьких детей. А как мы водружали бочку на платформу грузового робота –  до сих пор вспомнить страшно.

Мы привезли бочку к челноку и задумались: что дальше-то с ней делать? И даже встал такой вопрос: не превысили ли мы свои полномочия? Наконец Гробус сказал:

– В том, что все растения объявили войну одному корнеплоду, даже есть что-то человеческое. Нужна консультация ксенопсихолога.

– Но не нашего! –  сразу заявил я.

На орбитальной был ксенопсихолог, но он там сидел без дела около года, а до того сидел без дела на какой-то другой орбитальной. Безделье развращает ксенопсихологов, имейте это в виду. Нашего оно развратило до такой степени, что он стал тайно нас с Гробусом преследовать и клянчить хоть стаканчик «звёздной прозрачной».

Мы связались с командиром орбитальной и объяснили ему ситуацию.

– Вечно вы во что-то вляпаетесь, –  сказал командир. –  Ну, сидите там теперь со своим приёмышем, пока я не найду вам консультанта.

И мы сидели! Мы по всем окрестностям искали ему лужи, чтобы набрать жидкости! Потом до нас дошло, что в бочке ему тесно. Мы запросили инструкцию по изготовлению большого горшка из подручных материалов. Инструкцию нам прислали, а вместе с ней злобное заявление командира: если мы не перестанем дурью маяться, он подаст рапорт в конфликтную комиссию Разведкорпуса.

– Придётся оттащить его подальше и там высадить в грунт, –  сказал Гробус. –  Но боюсь, что он без нас недолго протянет.

– Будем держать его при себе, сколько сможем, –  ответил я.

Наш питомец сидел в горшке тихо, время от времени выпускал гляделки, но встречаться с нами взглядом отказывался, отворачивался. Наконец на связь вышел ксенопсихолог, Ганс Аюшвили, только что вернувшийся с Ауристелы. Он прислал нам список вопросов длиной в четыре метра, мы нарочно измерили. Но, что было гораздо важнее, он прислал список техники, которая нужна для обследования нашего веника. И ещё –  инструкцию, которую составил кто-то умный.

Доводилось ли вам, ребятишки, собирать аппарат для производства «звёздной прозрачной» из трубок жизнеобеспечения от скафандра «Боец», ёмкостей из-под тетрамарктина, тепловых элементов от сиденья экзоскелета «Кентавр-семь», и все это совмещать при помощи плазменного резака величиной с горный отбойный молоток, гаек, свинченных со списанной платформы, рукоятки десантного ножа и примитивной мужской лексики? Мы с Гробусом занимались примерно тем же –  из той техники, что была на орбитальной, из датчиков, проводков, регуляторов, аккумуляторов и экранов мы собирали первое в мире оборудование для общения с цезарианским корнеплодом.

В это время наверху, как выяснилось, Аюшвили дистанционно вправлял мозги нашему штатному ксенопсихологу.

И вот Гробус решил, что пора нашу машинку тестировать.

Веник, сидя в горшке, даже уставился на нас своими гляделками, когда мы распутывали провода и готовили присоски. У нас были маленькие присоски для видеокамер, мы их смазали маслом и стали прилеплять к листьям нашего веника. От каждой шёл шнур к датчику, и веник сделался похож на запутанный клубок разноцветных ниток.

Наконец мы решили –  пора. И дали на основание корнеплода слабенький ток –  такого не хватило бы, чтобы убить муху.

Веник встрепенулся. Из середины поднялись гляделки на длинных прутьях и уставились на нас. До сих пор он избегал зрительного контакта. Он несомненно понимал, какая сила в этих гляделках. Но сейчас мы его испугали.

Гробус до того пробовал с ним разговаривать. Он прикреплял к корнеплоду «фасолины», вроде тех, совсем старого образца, которые вы откопали неизвестно где и пытаетесь через них получать подсказки во время зачётов. Можно подумать, я не знаю, как выглядит ухо курсанта со вставленной в него «фасолиной»!

Мы отключили ток. Гляделки отвернулись. Веник понимал, что мы делаем что-то для него важное, но очень боялся.

Гробус приладил «фасолины» к корнеплоду и заговорил.

Я и не подозревал, что он такие слова знает! Матёрый разведчик, давным-давно забывший, какие такие бывают нежные чувства, он мурлыкал и ворковал, обращаясь к сердцевине веника. Он говорил с корнеплодом, как с маленьким ребёнком. Это нужно было слышать!

А потом он высвободил один из корней и осторожно положил его на переключатель.

Мы в соответствии с указаниями Аюшвили подготовили для веника целый спектакль. Экран уже был установлен перед ним. Правда, мы понятия не имели, как устроено зрение корнеплода; может, он видит мир чёрно-белым, может, воспринимает тепловые волны, может, реагирует только на объёмные движущиеся предметы.

По знаку Гробуса я легонько кольнул током нашего собеседника. Он понял! Он сжал корешком переключатель, и на экране появилась цветная картинка –  изображение другого корнеплода на фоне мёртвого вулкана.

Дальше нам оставалось только смотреть и умиляться. Веник сам переключал картинки. Он их видел, понимаете? Так умиляются родители, глядя, как дитя осваивает погремушку.

Потом мы запустили другой набор картинок –  мой портрет, портрет Гробуса, портрет самого веника, сидящего в горшке. Наконец дело дошло до высшей математики. Мы предложили ему сюжетку для средней группы детского комбината: человечек складывает на полу шарики, чтобы получилось столько же, сколько перед ним на полке.

Но веник спрятал гляделки. Видимо, это означало, что он устал.

Естественно, мы все это записали и переслали запись наверх, оттуда её отправили к Гансу Аюшвили. Уж не знаю, как он додумался, но распоряжение поступило такое –  показывать венику картинки, раскрасив их в полном противоречии с природой. Скажем, небо над Цезарианой лиловое, а у нас пусть будут картинки с голубым, красным и зелёным.

С этой задачей мы справились. И даже с трудом отобрали у веника переключатель. Ему понравилось!

– Значит ли это, что у корнеплода может быть абстрактное мышление? –  спросил Гробус.

– Значит ли это, что у него есть чувство юмора? –  вопросом ответил я.

Но пока что понятно было одно: мы имеем дело с созданием мыслящим и оставлять его на произвол судьбы не имеем права. Забрать его на орбитальную тоже не можем –  ему там нечем дышать и кормиться. Так что по распоряжению начальства мы стали няньками корнеплода.

А потом, воспользовавшись мигрирующим проколом, к нам примчался Аюшвили.

В челноке места хватало как раз для двоих, могла бы ещё поместиться мартышка, а ксенопсихолог был мужчина огромный, так что я временно поднялся наверх. И об экспериментах, которые ставил Аюшвили, имею самое приблизительное понятие.

В конце концов ксенопсихолог сделал такой вывод: у цезарианского корнеплода может быть развито образное мышление, но с таблицей умножения у него будут большие проблемы. Кроме того, некоторые из корнеплодов –  эмпаты, то есть они могут сопереживать и сочувствовать. Даже недругу. Именно наш –  единственный сильный эмпат на все те заросли возле вулкана. А прочие веники ополчились на него потому, что он не такой, как они. У них не было слов, чтобы объяснить это, но, когда наш веник отбрасывал каракатицу, они улавливали его настроение. А он не желал губить зверушку, потому что чувствовал её предсмертный страх. Такая вот оказалась благородная натура.

– Я буду работать с их образной системой, –  сказал Аюшвили.

Естественно, первым его учеником стал наш веник.

Как Аюшвили научил приборы принимать сообщения от корнеплода и передавать ему сообщения, вы можете прочитать в «Вестнике ксенопсихологии», номер и год не помню. Там же опубликованы первые стихи Первого Заговорившего –  такое имя сам себе дал наш веник. В поэзии я не разбираюсь, но считаю, что для корнеплода, чей запас слов около тысячи, это просто гениально. Я сказал «слова», но на самом деле это понятия, в которые входит много составляющих.

Пришлось заводить на Цезариане литературную колонию, потому что прочие веники под присмотром ксенопсихологов стали расти и развиваться. Кстати, потом, когда на Цезариану прибыли серые корсары и спрятались в пещерах, корнеплоды в меру своих возможностей поставляли нам информацию.

Да, я переписываюсь с Первым Заговорившим. Есть знаки, которые я освоил. Они летят к нему за невесть сколько парсеков. Профессор Виленский тоже переписывается. В ответ мы получаем стихи –  на наш взгляд, довольно странные, но мы же не поэты, мы всего лишь разведчики.

Я даже думаю на старости лет поселиться на Цезариане. Там неплохо. Там у нас посёлки под куполами, отопление –  от ещё уцелевших вулканов, приятное общество. Может, потом ко мне присоединится Гробус –  если внуки его отпустят.

И я буду попивать не «звёздную прозрачную», а благородные напитки, тихонько при этом беседуя с Первым Заговорившим. Что ещё нужно разведчику на пенсии? Хорошее спиртное, не слишком надоедливый собеседник, знающий все его болячки доктор, тишина и покой, наконец-то покой. Знали бы вы, ребятишки, как я мечтаю о пенсии! По возрасту я бы уже мог, но Гробус уговорил меня ещё пару лет поработать…

И никогда больше не увижу ни одного курсанта! И никто не будет мне объяснять, что ночью зловредный Токолош забрался в спальный бокс и уничтожил все видеозаписи, необходимые для подготовки к экзамену, а вместо них оставил клок своей чёрной вонючей шерсти… да, курсант Мганомба, теперь я знаю, что за нечистая сила этот ваш Токолош…

Тихо!

Что это? Тревога?

Тревога.

Курсанты, строиться. Живо!

Я не знаю, что это! Но такая тревога означает –  всем к арсеналу.

Это может быть всё, что угодно. Но вряд ли метеоритная атака, о ней мы бы знали за трое суток.

Думаю, через четверть минуты будут подробности. А пока ясно одно –  база в опасности.

Как –  кто?! Как это –  кто?!

Мы пока ещё живы, и присягу нам никто не отменял!

Профессор Виленский… Гробус! Гробус поведёт второй курс. Я поведу вас. А вы что, думали, что теперь-то от меня отвязались? Что я залезу в убежище и буду сидеть там под койкой? С тётушками из кухонного блока? Ну, спасибо, обрадовали!

Так. Животы втянули, плечи расправили. Ну, вроде вы немного похожи на разведчиков. На первый-второй рассчитайсь. Первые бегут за скафандрами, берут себе и товарищу. За старшего –  курсант Норихиро. Да не тренировочные. Модель «Доспех-шесть», ясно? Не забудьте баллоны! Проверьте наличие дыхательной смеси. Вторые –  со мной к арсеналу.

Через пять минут встречаемся у медицинского комплекса. Там заберём аптечки.

Своё имущество оставляете здесь! Здесь, я сказал!

Первые –  на выход!

Вторые –  за мной!

Рига

2017

Николай Немытов

Космонавт №…

Мельканье изломанной тени,

Испуганный смертию взор.

Фёдор Сологуб

Я думаю, что наши потомки когда-нибудь будут смеяться, глядя на костюмы наших космонавтов.

Наверное, будет другая мода на космические костюмы.

А вот мода на достоинство, мода на духовность, если это можно назвать модой в шутку, это не проходит.

Пока человек остаётся человеком.

Микаэл Таривердиев

Ремни держали крепко, и дотянуться до них пять-три-тринадцать никак не мог, как бы ни изворачивался. Он кричал, но мучитель равнодушно продолжал своё дело. Пять-три-тринадцать знал запах смерти, чувствовал его. Сколько раз он сталкивался со смертью в вонючих канавах, в узких щелях трущоб. Только этот раз запах смерти был необычный: пахло кислым металлом, чистотой, смешанной с приторно-сладким ароматом. Вот мучитель склонился над ним, огромный, заслонивший яркий белый свет, льющийся с потолка. Острая сталь – множество игл – впилась в пять-три-тринадцать, смертельным холодом вливаясь под кожу. Он дрогнул, выгнулся, закричал от боли и накатившего ужаса. Сталь медленно вливалась, остужая кровь.

Мучитель что-то пробормотал, и приторно-сладкий аромат стал сильнее, а боль постепенно утихла. Тело будто набили ватой, однако стальные иглы никуда не делись, они шевелились в нём, проникая глубже и глубже. Пять-три-тринадцать чувствовал, как набухают жилы, как тяжелеют мышцы, натягивается кожа… Только теперь ему совершенно не больно… Совершенно не больно…

Клиент косо глянул на Мартынку Каштанова, хмыкнул: белая «шкура» скафандра облегала худое тело, оранжевый горб спасательского мультитула на затылке сливался со сферическим чёрным шлемом, превращая пилота в гротескного головастика. В мерцании аварийного света Каштанов выглядел жутким гомункулом, забрызганным кровью с головы до ног.

– Ну, у вас и корыто, парни, – прозвучал голос клиента в наушниках шлема. – А вы точно спасатели?

Он демонстративно положил руку в перчатке на закреплённый на бедре компактный дыробой.

– М-да. Мы вам показывали свою лицензию по сетикому, – напомнил капитан спасательного судна «Агатан» Яков Погорелый. – Но если сомневаетесь, вот наши ДНК-подписи и подписи на документе.

Над раскрытой ладонью капитана возник додекаэдр рабочего экрана корабельного кванткома. Одна грань увеличилась, показывая спасённому клиенту две пары одинаковых спиралей ДНК – личные подписи экипажа «Агатана» и подписи на лицензионном договоре. Спирали попарно слились и вспыхнули зелёным светом идентичности.

– Это квантоттиск самого судна, м-да. – Додекаэдр повернулся, выдал схему техноклетки «Агатана», из которых он состоял. Штамп верфи «Руссо-Болт» вспыхнул на ней золотом.

Оттиск совпал с оттиском, указанным в лицензии.

– Хорошо, – согласился клиент. – Тогда вы в курсе, что в моём договоре есть пункт о сохранности артефакта «Л-1». Пункт под знаком приоритетности первой степени.

Выходило, что клиента и груз следовало срочно доставить в указанную точку пространства – планету, спутник, станцию или корабль, – а после приступить к ремонту и буксировке яхты клиента, пострадавшей в точке Лагранж-5.

– М-да. Мы в курсе, – ответил капитан и поинтересовался: – Артефакт в грузовом отсеке?

– Естественно, – ответил клиент, не снимая руки с дыробоя.

Доверия к спасателям у него не прибавилось, несмотря ни на какие подписи и предоставленные лицензии. Видимо, найденный им предмет старины имел немалую ценность. А ещё его всё больше раздражало «м-да!» капитана. За зеркальным забралом не различить лица, однако Мартынко Каштанов прекрасно представлял себе, как уже дёргается щека или глаз клиента при каждом «м-да». Он сам так дёргался поначалу, потом привычка взяла верх.

Каштанова не удивляли огромные пространства внутри яхты: широкие коридоры, где могли разойтись два человека, высокие потолки, огромная – на глаз почти двадцать квадратных метров – рубка с одним-единственным креслом пилота и панорамным иллюминатором. Не виртуальным экраном обзора, а прозрачным иллюминатором со встроенной квантотроникой, за которым хорошо был виден угловатый, похожий на жабу спасатель с горящей бортовой надписью «СС Агатан» – рабочее «корыто» Каштанова. В принципе, стандартный набор богатой яхты с искусственной гравитацией, которая сейчас была отключена по аварийной тревоге, и садом камней с карликовыми деревцами.

Только такого вирторнамента ему ещё не доводилось видеть: на стенах коридоров крутобёдрые узкоглазые девы с миловидными лицами и сферическими грудями танцевали, носили кувшины, срывали с лиан виноградные грозди, играли на музыкальных инструментах, посылали спасателю воздушные поцелуи, о чём-то шептались, искоса поглядывая на него, а потом затеяли танцы. Каштанов отвернулся, и мгновение танца замерло, но стоило чуть больше скосить глаза, как девушки вновь всплеснули руками, завертелись юлой. Мартынко усмехнулся и подумал: «Пацанство!»

Сколько за свою жизнь Каштанов видел всяческого ломаного-переломаного технохлама? Наверняка что-то имело ценность, и можно было найти покупателей, готовых платить за старьё приличные деньги. Хватай, набивай грузовой отсек и продавай – чего мудрёного? Только не всё так просто. Кроме груды хлама, нужны знания и выход на этих заинтересованных людей. Коллекционирование, возможно, принесло бы Мартынке неплохой доход, только навевало на него тоску. Другое дело, знания. Чистое любопытство года три назад привело Каштанова к идее заняться самообразованием. Он понял, что работа никогда не отпустит и не будет свободного времени для поступления в виртвуз, а уж до госпенсии, которую ему обещали в поисково-спасательной службе, на которой можно будет заняться чем угодно, ещё дожить надо. Он занялся историей космонавтики, проектированием атмосферных и космических аппаратов.

Весь первый год ушёл на поиск необходимых для обучения ресурсов. Кажется, что информация лежит на поверхности, пока не начинаешь её искать. Пришлось перелопатить кучу спама и лживой болтовни, меняя сайт за сайтом, блог за блогом. Несколько раз персональный квантком, встроенный в теменную часть головы Мартынко, страдал от вирусных вторжений из сетикома, вызывая у хозяина мигрени и галлюцинации, повышение температуры тела и фантомные боли.

Каштанов поёжился, вспоминая первый год обучения, будто неприятный холодок пронёсся под черепной коробкой – так бывает, когда квантком подключается к сети.

Что-то знакомое показалось Мартынке в названии артефакта – «Л-1». Кажется, он недавно читал про этот аппарат. Речь шла об искусственной планете, то ли запущенной в космос по ошибке, то ли сошедшей с установленного курса по неизвестным причинам.

– Ай за жлезкай, – сказал он капитану на языке лунариев Юпитера, откуда был родом, и, взявшись за поручень, поплыл к грузовому отсеку, чтобы отправить ценность на борт «Агатана».

– Эй, квазиморда! – крикнул ему в спину клиент. – Башкой ответишь!

– Он будет аккуратен, – заверил Погорелый. – М-да. Мартынко опытный спец и разбирается в космических редкостях.

– Ага! – возмущённо воскликнул клиент. – Вот это меня беспокоит больше всего! Конкурент, сука! Нищеброд лунный, – и добавил в тон Мартынко, обещая оторвать голову. – Ай бошкин капец!

Капитан «Агатана» не успел возразить. Аварийная система, до того монотонно мигающая, ярко вспыхнула, в шлемах людей запищала сирена. Каштанова мгновенно прижало к потолку: скафандр среагировал на перепад давления и выпустил псевдоподии, удержавшие человека на ближайшей поверхности. Погорелый врос в переборку, а клиент с воплем полетел по коридору, с размаха ударился об открытый люк камбуза и затих. Скафандр у него был довольно навороченный, но неспециализированный, с отличным медицинским ботом, способным едва ли не оживить покойника, но не приспособленным к аварийным ситуациям. В богатом мире, где жил клиент, вероятность аварий была ничтожно мала.

– Пробка! – отдал команду Каштанов мультитулу за спиной.

Горб раскрылся лепестками, выпуская чёрную глянцевую сферу, которую тут же унесло потоком воздуха к месту пробоины, и очень скоро сумасшедший ветер в коридоре стих.

– Эвакуация! – рявкнул Яков Погорелый, которому надоели бесконечные формальности.

Теперь оглушённого клиента можно было спеленать и отправить в медотсек «Агатана» без проволочек.

В этот раз смерть пришла с лютым холодом. Тело пять-три-тринадцать оцепенело, он понял, что конец неминуем. Хотелось закрыть глаза, свернуться клубком и уснуть, как это бывает на лютом морозе. Так бы он и поступил… Раньше. Теперь же пять-три-тринадцать вцепился в решётку бокса, где сидел после истязаний, и наблюдал.

Лабораторию, где он находился, микрометеориты прошили насквозь. Тихий хруст, звон разбитого стекла, визг собаки. Рубиновые капельки медленно выбрались из собачьего бокса, поднялись и поплыли, ускоряясь, к невидимым отверстиям, которые пробили метеориты. Пять-три-тринадцать намного завидовал погибшему псу – быстрая неумолимая смерть. Сам он просто так умереть не может. Пять-три-тринадцать будет умирать долго и мучительно: холод проморозит его до самых костей, остановит кровь, сердце стукнет последний раз. И всё. Жизнь мучила его каждую секунду, почему же смерть должна быть с ним снисходительна.

Забавно было и то, что он потерял вес. Стоило разжать лапы, чуть оттолкнуться от прутьев… Пять-три-тринадцать медленно поплыл к потолку своего бокса. Невысоко. Вот если бы подняться к потолку лаборатории, а может, даже вылететь в коридор и парить, расставив лапы.

А ещё ему показалось забавным, что капли летающей собачьей крови уже замёрзли, покрылись инеем, собрались у отверстий красными горошинами. Меж тем пять-три-тринадцать понял, что перестал чувствовать холод. Сжал и разжал лапы – удивительно, но тело слушалось. Он раскрыл пасть, зевая, как после долгого сна, пошевелил носом, изучая пространство. Инстинктивно пять-три-тринадцать чуял растущую опасность и искал выход из бокса. Своим инстинктам он доверял всегда, а стены бокса оказались не такими уж и крепкими.

Лагранж-5 – космическое болото, притягивающее к себе различные обломки, которые, в свою очередь, привлекают коллекционеров и прочих любителей древностей. Мартынко иногда задумывался: почему раньше он не занимался изучением старинной космонавтики? Почему раньше не интересовался техническими артефактами? И понимал: почти каждую рабочую смену ему приходилось доставать из Лагранжа-5 разбитые буксиры, шлюпы охотников сокровищ и тральщики мусорщиков. И это только контрактные работы, а сколько оставалось погибших, о которых некому было позаботиться. Для Каштанова эта точка пахла не прибылью, а смертью: разорванные в клочья скафандры, разбитые в щепы аппараты, вымороженные трупы. Желание тащить с космического кладбища что-либо вызывало у него отвращение.

Яков Погорелый к работе относился с долей философии.

– М-да. Тут уж ничего не поделаешь, – как-то разговорился капитан, когда им пришлось собирать останки группы астроритиан, решивших устроить в точке молебен по безвестным погибшим. – Раз попал на такую работу, устройся здесь максимально комфортно. – Он помахал Мартынке оторванной рукой мертвеца в белой перчатке от скафандра, украшенной золотым крестом с каменьями.

Каштанова передёрнуло: по всему было видно, что рука принадлежала непростому служителю культа.

– Согласен – над останками глумиться неприлично, – сказал Яков, разглядывая золотое украшение перчатки. – М-да. А с другой стороны, они тоже порядочные сволочи. – Он указал рукой покойника на проплывающий мимо импровизированный, собранный из мятых балок крест, к которому астроритиане прибили штурмболтами старый скафандр.

Через разбитое забрало солнце осветило изуродованное лицо погибшего когда-то космонавта, распахнутую дыру открытого в последнем крике рта. Мартынко присмотрелся: у мертвеца не было нижней челюсти, потому рот показался открытым. Астроритиане устроили из неизвестного распятие для панихиды. Из неизвестного – можно. Когда из твоего знакомого или близкого кто-то делает подобное – это кощунство, варварство.

– М-да. Пройдёт годик, – продолжал Яков, собирая останки в пакет. – М-да! Чё там годик! Пройдёт месяц, неделя, и новые сторонники культа появятся здесь, соберут трупы, сделают инсталляцию. М-да. Ты когда-нибудь видел картину Нео де Винчура «Вечеря перед стартом»?

Пакет Каштанова – оранжевая сфера из тонкого аморфного алюминия – беззвучно пыхнул маневровыми двигателями, послушно двигаясь за спасателем. Мартынко зацепил захватом ещё одно пробитое насквозь тело, мгновение подержал его, разглядывая сквозь дыру в животе астроритианина далёкое солнце, и отправил труп в пакет.

– Зрел, – ответил он капитану.

«Вечеря перед стартом» была его любимой картиной. Только толкование художника, создавшего полотно, Мартынко считал полным бредом.

– М-да, – продолжал Погорелый, он одобрял увлечение пилота. – Конструктор-маньяк Королёв, а в центре его жертва – Георгий Гагарин. – Капитан придерживался авторского толкования. – М-да! А утром Королёв запихнёт Гагарина в аппарат на реактивной тяге, и космонавт погибнет при посадке с криками «Я горю!». М-да, – задумчиво произнёс он. – Вот в следующий раз астроритиане не будут клепать распятие, а создадут «Вечерю…» из своих же товарищей. М-да. Такой себе космический арт.

К тому времени Каштанов знал, что Гагарина звали Юрий, а Королёва – Сергей Павлович. Гагарин был первым человеком, полетевшим в космос, а Королёв гениальным конструктором космических ракет и кораблей на заре космической эпохи. Ничего маньячного в личности конструктора не было, а Юрий погиб позже, но на Землю он вернулся живым и здоровым. Вернулся покорителем космоса. Мартынко долго всматривался в чертежи первого корабля и не мог поверить, что эта схема полетела, вышла на орбиту и вернула человека на Землю. Реактивная тяга, которую сейчас используют в том числе для маневровых движков мешка, вывела человека в космос! В голове не укладывалось.

Старик «Агатан» со своим лабиринтным двигателем третьего поколения «протыкал» атмосферу без всякого нагрева в плотных слоях, создавал антигравитационный эффект. Как вообще без плазменного лабиринта возможны полёты? Глядя на чертежи первого космического корабля, лунарий с Юпитера чувствовал, как холодеет спина от страха и… восторга.

Судорога исказила переборки яхты. Яков крепко выругался.

– М-да! Чё застыл?! Живо за железкой! – крикнул он Мартынко, а сам бросился к оглушённому клиенту.

– Внимание. Включаю маршевые двигатели, – приятным женским голосом объявил квантком яхты.

– Вот уж хренушки. М-да, – зло пробормотал Погорелый, пеленая клиента в спасательный мешок.

– Включаю маршевые двигатели, – упрямо повторил квантком, в голосе звучала досада. – Маршевые. Двигатели.

До стыковки клиент заблокировал движки, согласно протоколу. Возможно, при ударе метеорита зажало или ушибло какой-то нейроузел кванткома, и он начинал дуреть от боли. Чего ждать от чужой раненой машины – одному Богу известно.

Мартынко нёсся по коридорам, и танцовщицы летели за ним следом бесконечным хороводом. Движение на периферии зрения отвлекало, внимание плыло. Каштанов пересчитал бы все углы на поворотах, чертыхаясь и проклиная богачей, если бы не псевдоподии скафандра, цепляющиеся на поворотах за переборки, предохраняя человека от столкновения. На переборках яхты ни одной скобы, держаться в невесомости при отключённой искусственной гравитации не за что. А ещё спасатель не увидел лючков для ручного допуска к системам на случай аварии. Похоже, богачи совсем страх потеряли, полностью доверившись надёжной дорогой технике.

Люк грузового отсека распахнулся перед ним лепестками.

– Дви-и-и-га-те-ли-и-и! – заверещал квантком и вдруг громко зарыдал.

От новой судороги дверной проём исказился, едва не раздавив спасателя, сама дверь с хрустом смялась, ощетинившись лепестками, будто изогнутыми клинками. Белый цилиндр контейнера, диаметром почти в два человеческих роста и шагов пять в длину, подпрыгнул над пляшущей палубой, едва не разорвав крепления. Мартынко быстро отсоединил контейнер, перевёл управление его маневровыми на свой квантком и поднял над палубой, чтобы новая судорога не повредила груз.

– Каштанов! Долго возишься! – кричал Погорелый в наушниках связи. – Я на «Агатане»! Отчаливаю! М-ле! – даже привычное «мда» исказилось в голосе капитана.

– Ёк! – ответил Мартынко. – Жлезкай вышил в неба!

Заклинившие ворота шлюза пришлось выбить одним вакуумным ударом из мощного дыробоя мультитула. Перепад давления вынес контейнер вместе с прижавшимся к нему спасателем – рискованный трюк на грани, но, промедли Мартынко мгновение, и его бы раздавило вместе с цилиндром. В приступе новой агонии квантком яхты схлопнул грузовой отсек, обломки оборудования, осколки обшивки фонтаном понеслись следом за спасателем.

Каштанов сработал маневровыми двигателями контейнера, направляясь к плывущему прочь от яхты «Агатану». Он видел, как трясёт и крутит спятившую яхту. Облака осколков стали образовываться у трещин корпуса, обломки побольше разлетались в разные стороны. Корчащийся от боли корабль погибал на глазах.

Мартынко отвернулся – хлама в точке Лагранж-5 прибавится. Хорошо если квантком погибнет сразу, а не будет несколько лет кричать в эфире, пугая пролетающие мимо корабли.

На мгновение ему показалось, что у левого маневрового движка блеснул яркий всполох. Что-то промелькнуло перед глазами Каштанова, он успел инстинктивно пригнуться. Возможно, какой-то осколок зацепился за контейнер, а теперь потоком из маневрового двигателя его сдуло прочь. Яков дал команду на сближение и загрузку. Мартынко поспешил к открывшемуся грузовому отсеку спасательного судна.

Инстинкт не подвёл. Он летел по проходам прочь от повреждённого помещения, чувствуя себя пищей в кишке змеи. Всё тряслось, изгибалось, перекручивалось, норовя раздавить, расплющить, разрубить на части. А он нёсся без остановки, отталкиваясь от изломов и трещин, чувствуя впереди единственный путь к спасению.

Большой белый цилиндр быстро плыл к открытому люку, за ним, вцепившись в скобы, летел человек. Медлить было нельзя, и пять-три-тринадцать прыгнул…

Ещё снаружи Мартынко понял, что «Агатану» тоже досталось. Не так сильно, как яхте, но ощутимо. И оказался прав: был повреждён лабиринт маршевого двигателя.

Спасательное судно удалялось от агонизирующей яхты на вспомогательном движке. Клиент отдыхал в медотсеке. Специальной каюты для гостей любого ранга и достатка на спасателе не было. Либо ты в экипаже и имеешь свою гондолу в рубке и крошечную каюткапсулу, либо ты живёшь в медотсеке.

– Это ещё что? – поморщился Погорелый, сидя в гондоле капитана, когда сработала биологическая тревога.

– Я здоров, но пострадала обшивка, – ответил квантком «Агатана». – Количество занесённой бионики в пределах нормы, – и добавил после небольшой паузы: – Если я когда-нибудь сойду с ума, распылите мой корпус в пыль.

– Ты исчо хрепкий старих, Розенбом, – пробормотал Мартынко, вспомнив фразу из старого анимационного видео. Он любил запоминать цитаты и пусть произносил с акцентом, но старался, чтобы звучало правильно.

– Спасибо, – ответил квантком.

Каштанов продублировал поиск посторонних биомаркеров, которые могли бы проникнуть с яхты на спасатель. Красным датчики отметили небольшие скопления вирусов, микробов и прочей мелочи. Фигура клиента, изолированного в медотсеке, просто пылала – датчик опознал его как кластер чужеродной бионики, – однако ничего опасного в этом не было. Просто у потерпевшего крушение коллекционера оказался собственный набор вирусов и бактерий.

– Жути ноу, – доложил Мартынко капитану, выключая тревогу. – Чуждый наюзал.

– Убираю наюзаное, – откликнулся квантком, и красные следы по проходам стали исчезать. – Пассажир спит под наблюдением медкомплекса собственного скафандра.

– Бай-бай! – пожелал Мартынко коллекционеру.

– М-да, – произнёс капитан, вращая додекаэдр рабочего экрана. – Вот, – наконец указал он.

Метеорный поток покрыл оспинами обшивку над маршевым лабиринтом. Активная броня успела выстрелить навстречу потоку, гася кинетическую энергию частиц, но один камешек или техногенный осколок был крупнее остальных. На экране додекаэдра застыла алая капля в обшивке корабля – след от удара микрометеорита.

– Чутка когть, – прикинул размер камешка Каштанов, показывая свой ноготь на мизинце.

– Был. М-да, – согласился Яков. – И испарился.

Погорелый проследил удар по вектору, огорчённо вздохнул. Красная линия от капли прошла через маршевый лабиринт. Сила удара выбила кусок квазистекла внутри плазменного канала, и потому главный двигатель давал отмену старта. В противном случае бушующая в лабиринте плазма пробилась бы сквозь повреждённый участок. От «Агатана» не осталось бы обломков крупнее водяной капли.

– А самое хреновое знаешь что, Мартынко? – с досадой в голосе произнёс Погорелый. – У нас кончились пластырьботы. М-да. Заделывать скол нечем.

– Подтверждаю, – отозвался квантком судна. – Осталось три пластыря для ручного ремонта.

Сечение лабиринта третьего поколения позволяло человеку проползти по нему, однако в некоторых местах, так называемых «разгонных камерах», проход сужался, и в него можно было лишь засунуть руку. Скол находился в одной из камер.

Мартынко повертел изображение лабиринта, прикинул так и эдак.

– Ай таччи, – произнёс он, легко отталкиваясь от своей гондолы и взмывая к скобам на потолке рубки.

– Ничего не получится, – заверил квантком. – Я рассчитал все возможные варианты, пилот Каштанов.

Погорелый кусал нижнюю губу, проверяя расчёты: до скола едва можно было дотянуться, поставить пластырь и собрать осколки, как хотел Мартынко. «Ай таччи» – «Я достану».

– М-да. Другого выхода не вижу. – Яков взлетел следом за Каштановым, схватился за скобы. – Я на страховке. Розенбом, выводишь судно из точки на дублирующем движке. Постарайся обойтись без манёвров с перегрузками.

– Есть, капитан, – спокойно ответил квантком и ворчливо добавил: – Никогда не понимал и не пойму этот ваш пресловутый человеческий фактор.

Гладкая переборка разделилась на квадраты, которые пришли в движение и открыли лаз в лабиринт.

– Оп! – вдруг воскликнул Яков.

– Какого? – Мартынко, готовый уже лезть в образовавшийся проём, оглянулся.

– Да, показалось, – отмахнулся Погорелый.

Каштанов посмотрел на командира внимательно, вспомнил блеск на корпусе контейнера с артефактом. Усталость. Они оба просто устали, и квантком прав – пресловутый человеческий фактор. Телу есть предел, есть предел разуму. Но в человеке заложено природой и другое. Мартынко знал точно.

Погорелый прикоснулся ладонью в перчатке к его спине меж лопаток там, где крепился теперь снятый мультитул – псевдоподия от капитанского скафандра мгновенно прилипла к скафандру пилота. Мартынко лёг на живот и пополз во тьму лабиринта.

Конечно, Юрий Гагарин первым полетел в космос, но для Каштанова иной человек стал великим героем – космонавт номер одиннадцать, Алексей Леонов, первый вышедший в открытый космос. «Внизу белые облака над рекой Волгой, вверху за космическим кораблём „Восход-2“ тьма, наполненная яркими звёздами», – вспоминал рассказ Алексея Каштанов, ползя на брюхе. Восторг до дрожи!

В лабиринте тьма была гуще, чем в космическом пространстве. Никакой свет не мог отразиться от стенок, покрытых слоем псевдостекла, под которым находился светопоглощающий слой длинных нанотрубок. Применять здесь фонарь или радар было бессмысленно, любое излучение поглощалось, потому Мартынко лез вперёд, вытянув правую руку, осторожно скользя пальцами по поверхности и пытаясь нащупать скол. На тыльной стороне ладони крошечные псевдоподии держали заплатку, которую надо было установить на аварийный участок.

Становилось всё теснее, вытянутая рука прижалась к шлему, который из сферы превратился в плотно облегающую голову Каштанова плёнку.

– Пилот, ты как? – прозвучал в ушах голос капитана.

Псевдоподия, протянутая между ними, была кабелем связи и спасительным фалом, как во времена Алексея Леонова, если пилот сам не сможет выбраться из лабиринта.

– Просто у кохо-то флишкай узкий твери, – в шутку ответил Мартынко и добавил: – Плющит. Серфю за даль.

Пауза. Яков обдумывал решение пилота. Скафандр деформирует тело человека, вытянет его, превратив Каштанова в нечто похожее на слизня, позволяя продвинуться вперёд без вреда организму, но до определённого предела.

– Добро. – В голосе капитана Мартынко услышал сомнение и понял, что Погорелый с самого начала не верил в удачу, но решил испробовать все варианты.

Все чувства Каштанова переместились в кончики пальцев, слепо щупающих гладкую поверхность лабиринта. Он уже не понимал, сколько продвинулся вперёд: несколько десятков сантиметров или миллиметр. Пальцы. Только бы не потеряли чувствительность пальцы. Кровь стучала в ушах, а может, капитан пытался докричаться до него – не понять. Всепоглощающая тьма давила, вытягивала жилы, морочила разум.

Он не сразу сообразил, что произошло впереди, что такое коснулось пальцев.

– Ес! – крикнул он, так как это не могло быть ничем иным, кроме скола.

И тут же понял: что-то чужеродное коснулось его пальцев.

– Какого? – пробормотал Мартынко.

Скорее всего, пальцы затекли, потому, прикоснувшись к краю скола, морочат сознание. Каштанов медленно стал выворачивать руку, чтобы вставить пластырь на место.

– Алюминиевая подложка срастётся со стенкой, – медленно, чтобы не было акцента, шептал он вызубренную наизусть инструкцию, не давая сознанию меркнуть. – Нанотрубки перегруппируются и окончательно зальются псевдостеклом. Алюминиевая подложка…

Несмотря на заботу кванткома скафандра, гул крови в голове нарастал. Видимо, пришёл предел технике и возможностям Мартынко Каштанова. «Мне надо было выбрать фал и войти в шлюзовую камеру вперёд ногами, чтобы потом закрыть люк», – рассказывал космонавт номер одиннадцать. Каштанов вздохнул, насколько позволяло пространство: развернуться, как Леонов он не сможет даже в своём суперскафандре. Мартынко начинал засыпать – передавленные жилы плохо гнали кровь к мозгу.

Его привёл в себя рывок за безымянный палец. Кто-то неизвестный схватил Мартынко, потянул и отпустил.

– Какого? – вновь прохрипел Каштанов.

Паника горячей волной ударила в деформированную голову, и мгновенно пилот «Агатана» ощутил боль во всём теле…

Хорошее место. Скрытое в сердце корабля.

Пять-три-тринадцать остался доволен: оттолкнулся от скобы на полу, быстро прошмыгнул под ногами родичей мучителя и скрылся в темноте прохода. Только проклятый инстинкт, обострившееся чутьё ничуть не успокоилось. Стены, потолок и пол прохода оказались очень скользкими и твёрдыми, едой здесь и не пахло, а других выходов не было вообще. Даже зацепиться здесь было не за что. Только в месте, где проход сузился, удалось затормозить и остановиться.

Надо было возвращаться и постараться найти более подходящее место. В животе громко заурчало – голод дал о себе знать. Оставалось только развернуться и лететь назад. Но как?

Шуршание впереди насторожило. Пять-три-тринадцать прислушался: кто-то медленно полз по узкому проходу. В голову ударила кровь: ЗМЕЯ! Так шуршать могло только чешуйчатое тело извечного врага. В приступе паники он засеменил ногами, однако в невесомости на гладкой поверхности это было бесполезно. Однажды огромный змей пытался проглотить пять-три-тринадцать. Пасть с длинными клыками, жёлтые горящие глаза – такое не забывается. Тогда-то мучитель и подобрал его, спасая от верной смерти. Чтобы привязать к проклятому столу…

И вдруг змея заговорила. Пять-три-тринадцать замер, напрягая слух. Шуршание затихло. Он принюхался. Запах напоминал запах мучителя, только оттенки совсем другие. Пять-три-тринадцать ждал. В полной тьме что-то коснулось его носа. Он рефлекторно укусил это и дёрнул головой, стараясь порвать врага. Не получилось, но враг вскрикнул от неожиданности и затих.

Через несколько мгновений тело вновь зашуршало, только теперь родич мучителя стал отползать назад. Маленькая победа обрадовала пять-три-тринадцать, однако он сдержался от восторга. Это могло быть обманным манёвром противника.

– Мартынко! Мартынко! Я вытаскиваю тебя!

«Л-1. „Луна-1“ – межпланетная космическая станция. Её ещё назвали „Мечта“. Она первая достигла второй космической скорости… И первая стала искусственной планетой…» – Каштанов вспоминал, однако мысли путались, логическая нить рвалась, словно во сне.

Крик капитана в наушниках вернул к действительности. «Какого?» – подумал Каштанов, чувствуя, как свежий воздух наполняет лёгкие. В следующее мгновение он увидел тьму лабиринта, глянул на правую руку: на тыльной стороне серебристым квадратом алюминиевой подложки вверх лежал пластырь. Не удалось.

Погорелый продолжал тянуть его из лабиринта.

– Финита, кэп! – гаркнул Каштанов, требуя остановиться, и испугался своего крика.

Думал, воздуха не хватит, а лёгкие быстро восстановились и выдали приличный ор. Спиной почувствовал, как натянулась и ослабла меж лопаток псевдоподия.

– Ай шанс раз, – попросил он ещё раз попробовать.

– Бесполезно, Мартынко.

«На восьмой минуте я почувствовал, как пальцы выходят из перчаток…»

Космонавт номер одиннадцать… При выходе в открытый космос скафандр Алексея Леонова раздуло от внутреннего давления.

Пальцы. Пальцы Мартынко теряли чувствительность из-за сдавленных до предела кровеносных сосудов.

Пилот лёг на левый бок, чтобы немного передохнуть, вытянул руки вперёд. Его видавший виды скафандр по параметрам и заложенным в него возможностям превосходил скафандр Алексея в разы, в десятки раз. Но что шевелится в лабиринте? Каштанов невольно содрогнулся, вспоминая чужое прикосновение. Что может жить в маршевом двигателе при огромной температуре? Ерунда какая-то.

Он перевернулся на правый бок и вновь полез к разгонному коллектору, стараясь смотреть вперёд. Погорелый молчал, держа аварийную псевдоподию в натяге.

Противник вылез из лаза, человеческое тело приобрело привычные формы. Пять-три-тринадцать чувствовал дуновение свежего воздуха из коридора, но не мог выбраться из лабиринта самостоятельно. Висел в пространстве, слабо шевеля лапами. Голод вновь напомнил о себе, а человек лежал, тихо переговариваясь с сородичем, который остался у входа в лабиринт.

Пять-три-тринадцать злился на бестолковых людей, на своё бессилие и ничего не мог с этим поделать. Что нужно было людям в сердце корабля? Зачем этот здоровяк упорно лезет в маленькую дыру, выворачивая конечности, уродуя тело? С кораблём что-то было не так. Он тоже пострадал при столкновении с роем камней. Значит, следует быстро убраться отсюда, бежать, пока…

Куда бежать? Других кораблей рядом нет. Вокруг звёздное холодное пространство – блестящая шерсть встала дыбом при одном воспоминании о холоде снаружи.

Потому, видимо, человек лезет сюда, в узкий проход, чтобы вылечить корабль. И ничего у него не получится. Слишком большой.

Спасаться! Надо спасаться!

Горящую точку Мартынко различил не сразу. Сначала решил, что в кромешной бархатной тьме подводит зрение. Однако точка переместилась чуть влево, чуть вправо и ярко вспыхнула алым огоньком. Каштанов дёрнулся, отполз назад, пытаясь унять бьющееся сердце. Он чувствовал текущий по телу холодный пот страха, но скафандр прекрасно справлялся с выступающей влагой.

Меж тем алый огонёк задрожал. Мартынко включил фонарик. Лабиринт поглотит свет без остатка, зато предмет отразит его, выдав себя.

– Какого?!

– Что?! – откликнулся Погорелый.

– Щурец!

– Что?! Откуда крыса в лабиринте?

Через какое-то мгновение Яков удивлённо крикнул – он подключился к камере пилота и увидел существо, беспомощно болтающее лапами в невесомости. Шерсть животного отливала полированной сталью, хвост был похож на ручей ртути, алые глаза ярко горели в лучах фонаря.

– М-да! – воскликнул Яков. – Значит, мне не показалось.

– Ай зрел! – откликнулся Мартынко.

– Ты её видел?

– На железкай с яхта!

– Граждане-товарищи, – вдруг вмешался в разговор квантком Розенбом, – мне нужна полная тяга маршевого двигателя. Яхта взорвалась, осколки понеслись по нашему вектору, и есть большая вероятность, что они нас догонят.

– Ёк, – тихо произнёс Каштанов, выслушав доклад кванткома и разглядывая болтающуюся перед ним крысу.

На лунах Юпитера ему часто приходилось сталкиваться с крысами. Твари каким-то образом прилетели с первыми переселенцами и поселились в вентколодцах колоний. В детстве Каштанов охотился на них, получая за каждые четыре лапы брикет сухпая от спецпредставителя правления колонии. За хвосты не платили, чтобы охотники попусту не рубили хвосты, а убивали настырных грызунов. Крыса могла жить без хвоста, а вот без лап…

– Да фигли, – ругнулся Мартынко и двинулся вперёд, деформируя тело, теряя грызуна из вида.

– Яков, – окликнул он капитана.

– Да.

– Зри за щурец!

– М-да, конечно. Буду следить за ней!

Каштанов медленно вытянул руку с пластырем, шлем вновь облепил голову, прижатую к руке, скафандр стал вытягивать тело.

– Она близко, – говорил Погорелый. – Ты сейчас её коснёшься.

Мартынко думал о другом: придётся держать грызуна, чтобы после ремонта вытащить назад, а то так и останется в лабиринте. Главное не оттолкнуть, чтобы крыса не улетела дальше. Она, похоже, какой-то мутант или бестиспериэнс – животный эксперимент, сбежавший… Интересно откуда. Наверно, коллекционер ещё и квантобиолог, от него-то экземплярчик и сбежал.

Мысли стали путаться, пальцы судорожно щупали гладкую поверхность квазистекла в поисках скола. Постепенно страх перед крысой, запертой в лабиринте, ушёл на второй план.

Каштанов тянулся до дрожи в теле. Ещё. Ещё чуть. Самую малость. Ещё миллиметр.

– Алюмифиевая подлошка… – без остановки бормотал он начало инструкции искривлёнными губами, погружаясь в дремотное состояние.

«На восьмой минуте я почувствовал, как пальцы выходят из перчаток… – вновь вспомнил он. – Меня закрутило… Надо было как-то подтягивать пятиметровый фал… Руками я его взять не мог…»

В голову пришла интересная мысль: Алексей был космонавтом номер одиннадцать, а каким по счёту космонавтом является Мартынко Каштанов? Мысль немного позабавила, пилот фыркнул от смеха – тело от макушки до пяток пронзила боль. Каштанов полежал, пока боль ушла и напряжение отпустило мышцы. Так какой номер у Мартынко? Тысяча одиннадцать? Одиннадцать тысяч сто одиннадцать? Нет. Счёт давно шёл на миллионы. Или переселенцев можно не брать в счёт? Ведь космонавт это ещё и учёный, первооткрыватель, исследователь.

Его мысли прервала крыса. Мартынко почувствовал, как она вновь дёргает за палец, будто хочет помочь, подтащить растянутое тело человека, будто она понимает происходящее. Похоже, он бредил – крыса помогает человеку! Скорее всего, после долгих попыток за что-либо ухватиться, она наконец-то приобрела опору и вцепилась в палец пилота мёртвой хваткой. Сознание немного прояснилось. По крайней мере, теперь можно не бояться, что грызуна унесёт дальше в лабиринт.

Мартынко из последних сил вывернул руку заплаткой вверх… А может, ему так показалось…

– Она под… под твоей ладонью…

«Какого? – Каштанов на мгновение растерялся, не понял, кто говорит с ним и откуда звучит голос. – А! Капитан. Дотянусь, Яков. Я дотянусь».

Мартынко пришёл в себя. Перед глазами переборка цилиндрического коридора «Агатана». Каштанов сидел на палубе, поджав ноги, протянуть их просто было некуда. Почему-то вспомнился просторный коридор яхты, танцующие крутобёдрые девицы. Он хотел пошевелиться – острые иголочки впились в конечности, затёкшее тело приходило в норму, восстанавливало кровообращение.

– Приготовиться к манёвру, – спокойно сообщил Розенбом. – Включаю маршевый двигатель.

– Щурец… – хрипло произнёс Мартынко. – Бабахнем…

Он хотел оттолкнуться от пола, но ватные руки не слушались.

– М-да. Не бабахнем. Потерпи немного. – Погорелый висел посреди коридора, словно паук в центре паутины – его скафандр прикрепился псевдоподиями к скобам, готовясь к манёвру судна.

Капитан ткнул пальцем в потолок. Каштанов не сразу сообразил, что висит вниз головой, вцепившись в потолочную скобу. Нечто покрытое блестящими полированными шипами, длинный хвост ртутно шевелился в невесомости. Крыса, будто заправский космонавт, цепко держалась за скобу, алые глаза внимательно смотрели на Мартынко.

Пилот почувствовал нарастающую тяжесть в теле – корабль совершал манёвр.

– Ты дотянулся, – рассказал капитан Погорелый, когда вернулась невесомость, и Розенбом объявил завершение манёвра. – Даже собрал осколки. М-да. Но поднять руку не мог.

Мартынко кивнул. Необходимо было коснуться пластырем, закреплённым на тыльной стороне ладони скола, от прикосновения алюминиевая подложка срасталась с местом повреждения, и заплата становилась на место. Однако где взять силы человеку, который находится в полуобмороке, чтобы поднять руку. На несколько сантиметров, всего лишь на несколько сантиметров.

– М-да, такое увидишь не каждую смену. Крыса копошилась в твоей ладони, изогнула спину, – продолжал Яков. – М-да. Дело случая, конечно, но от её трепыхания пластырь стал на своё место.

Каштанов протянул ноющую руку к крысе, подставил ей ладонь, на которую положил кусочек сухпая. Крыса насторожилась, шипы приподнялись, распались на тонкие иглы, которые превратились в мех стального цвета. И вновь в шипы. Животное колебалось, стоит ли доверять человеку?

– Спа-си-бо, – по слогам без акцента произнёс Мартынко, будто бестиспериэнс мог его понять.

Крыса вцепилась задними лапами в скобу, а передними робко потянулась к пальцам человека, тревожно дёргая носом. Тогда Мартынко дал команду кванткому скафандра, и перчатка втянулась в манжет. Бледные пальцы дрожали от пережитого напряжения, в коридоре резко запахло потом – скафандр в лабиринте работал на грани, едва справляясь с выделениями тела и запахом. Кусочек сухпая оказался на бледной открытой ладони лунария с Юпитера.

Крыса вытянулась, схватила кусочек и притянула себя задними лапами к скобе. Шипы обернулись стальным мехом, когда сухпай захрустел на крепких резцах, сверкающих полированной сталью. Мелкие крошки медленно поплыли к щелям вентиляции.

– М-да, – произнёс капитан. – Ещё один член команды. Будет. М-да. Говорят, бестиспериэнсы не питают любви к людям.

– Чем больш ай знать людей, там больше ай любить жи-вот-ные, – устало произнёс пилот, стараясь говорить без акцента. – Бум зрить.

– М-да, посмотрим, – согласился капитан. – Надо бы ему, м-да, позывной придумать.

– Звёзд щурец, – предложил Мартынко, поднимаясь по скобам, пробуя выровнять дрожащие ноги.

«Шлюзовая камера метр двадцать, а скафандр метр девяносто, но мне всё же удалось развернуться», – вспомнились слова Алексея Леонова. У Каштанова была другая задача – добраться до скола. И пилот был доволен собой. Конечно, о его подвиге мало кто узнает, но для себя…

Когда шлем Мартынко спрятался в ворот скафандра, Яков невольно дрогнул. Бледное изнурённое лицо пилота с синей сеткой кровеносных сосудов выглядело ужасно: правая сторона ещё не до конца восстановилась, перекошенная челюсть свисала, будто восковая; правый глаз почти заплыл; правое ухо растянулось от виска до нижней челюсти. Улыбка на лице Каштанова выглядела ужасно.

– Звездец, значит, – отвернувшись к крысе, сказал капитан Погорелый. – М-да. Так тому и быть.

Коста Морган

Курс на Каллисто

Месяц полёта.

Курс на Каллисто. Крошечная станция на спутнике Юпитера уже несколько лет ждала людей и технику. Необходимые материалы регулярно высылались туда автоматическими грузовиками, но вот наконец-то пришло время и для очередной пилотируемой миссии.

Земля на обзорных экранах давно превратилась в яркую точку. Искорки звёзд отражались на отполированной до блеска обшивке межпланетного корабля «Зевс». На сигарообразном корпусе были закреплены две длинные трубы с жилыми отсеками на концах. Напоминающие молоты конструкции, вращаясь, обеспечивали привычную для людей силу тяжести, а длинные трубы переходов были нужны, чтобы нивелировать силу Кориолиса.

Пока весь экипаж, учёные и бригада рабочих спали в капсулах гибернации, вахту на корабле несли капитан и пилот.

– Уговор дороже денег, проиграл –  рассказывай! –  Пилот развалился на диване и приготовился слушать.

– Георг, давай сменим тему, –  нахмурился капитан.

Можно было намекнуть на субординацию, которую, впрочем, Георг свято соблюдал при посторонних. Но какая субординация, когда никого вокруг них нет на миллионы километров, а на стадии подготовки к полёту они практически стали друг другу братьями.

Капитан подошёл к холодильнику и вынул из него оранжевую банку с соком.

– Будешь? –  спросил он у Георга.

– Угу, только тему не сменю, не задабривай, –  усмехнулся Георг.

Капитан «Зевса» Артём Андреевич Белягин целый месяц уклонялся от расспросов, почему его –  первого покорителя Каллисто –  на долгое время отстраняли от полётов. Но лететь «Зевсу» ещё одиннадцать месяцев, и капитан понимал, что за это время пилот его настолько достанет, что рассказать придётся.

– Жаль, что все капсулы гибернации заняты, и мне некуда запаковать тебя. Но я могу разбудить кого-нибудь менее приставучего и прожить с ним весь полёт, уложив тебя на его место. А тебя разбужу за пару дней до Каллисто, –  пригрозил капитан.

– Да брось, Артём. Там действительно настолько жуткая тайна? Поговаривают, что ты на бабах погорел.

– Не на бабах, а на женщинах. Но сам дурак, в общем-то, –  вздохнул Белягин, признавая вину. Он поддел крышку большим пальцем, банка с шипением открылась. –  Ладно, расскажу. Только ты особо об этом не распространяйся.

– Могила, –  заверил пилот и застегнул у своего рта воображаемую молнию.

Капитан отхлебнул сока и начал:

– Я познакомился с будущей женой за несколько часов до выпускного бала. Моя давняя подружка в то утро устроила скандал и послала меня ко всем чертям, заявив, что на балу я буду один, как самый последний неудачник. Из-за глупости поцапались. Меня занесло –  лучший выпускник, впереди маячило безоблачное будущее. Никто не сомневался, что я сделаю головокружительную карьеру. Я обнаглел, и она меня послала. И вот стою я в вестибюле злой, как тысяча чертей, и понимаю, что у меня даже близко нет никого на примете ей на замену. Вдруг в мою альма-матер входит роковая брюнетка. Ей нужно было пройти очное собеседование перед зачислением, как я выяснил позже. Мне не составило труда уговорить юную красавицу стать моей спутницей. Нас выбрали главной парой бала. Ты бы видел, как злилась моя бывшая. Брюнеточка была чудо как хороша –  коса до пояса, большие карие глаза, а пухлые губы, я уверен, хотели поцеловать все молодые лейтенанты нашего выпуска. Она была такая хрупкая, на голову ниже меня, я на её фоне выглядел гигантом. И имя у неё было волшебное –  Констанция. Эх, жаль, что спиртного на корабле нет. Ты не припрятал алкоголь, Георг?

– Нет, капитан, хотя я знаю того, кто припрятал, –  усмехнулся пилот. –  Но мы сами не найдём. Надо будить старпома.

– Ой, нет. Обойдёмся без спиртного, –  отмахнулся Белягин и продолжил: –  В общем, мы стали встречаться. Она несколько баллов не добрала, чтобы поступить на биоинженерию на бюджет, и ей светил огромный кредит за обучение, а я подписал контракт на полёты на Луну и Марс, поэтому был неприлично богат для человека моего возраста. Как-то все само собой пришло к тому, что мы с ней поженимся, и я как муж оплачу обучение жены, что и произошло. Мы поженились, и я улетел в лагерь подготовки к полётам. Дома бывал меньше недели в месяц и то не подряд. Уставал как тысяча чертей. А молодая жена успешно училась в университете. После миссии на Марс у меня был отпуск перед полётом на Каллисто, а у жены сессия. Мы вырвались к морю всего на неделю, и тут я понял, что мы совсем не знаем друг друга, что вкусы наши не совпадают, и темпераменты у нас разные. Но впереди маячило пять лет на Каллисто, а ей четыре года учёбы и аспирантура. Не разводиться же. Я улетел, а она осталась учиться дальше.

– Погодь, капитан, –  остановил Белягина пилот, –  я на пять сек, ток на приборы гляну.

Пилот подошёл к уходящей вверх вертикальной лестнице и бодро взбежал по ступеням. Через несколько секунд он уже был на середине переходной трубы, вес с каждым шагом становился всё меньше. В итоге подъём превратился в полёт. Оказавшись в командном отсеке, расположенном в центральной части корабля, он подлетел к креслу, забрался в него и закрепил себя ремнями. Капитан тем временем выбросил банку и пустую упаковку из-под печенья в утилизатор, взял со стола планшет и направился следом за товарищем.

– И что было после Каллисто? Ты ведь вернулся героем. –  Взгляд пилота не отрывался от панели управления. На экранах, впрочем, не было чего-то необычного. Скорость, радиация, координаты корабля, состояние систем жизнеобеспечения, параметры вращения –  все показания приборов были в норме. Несущие вахту космонавты могли немного расслабиться.

– Ага. Героем. –  Капитан пристегнулся к соседнему креслу. –  После реабилитации я хотел хоть полгода пожить обычной жизнью земного женатого человека. А жена от меня, оказывается, отвыкла. У неё своё общество, для которого я был слишком тупой. Ведь они занимались созданием нового поколения роботов. В доме только и были разговоры про синтез чего-то с чем-то. Все экраны нашего дома транслировали какие-то конференции, семинары, вебинары. Даже ночью её руководитель звонил нам, и они решали что-то своё срочное. Вот так –  обучение ей оплатил, сам выпустился с отличием, а оказался тупым животным, которому хотелось жрать, спать, свою жену, пиво и футбол. Дети? Милый, ты же не серьёзно? –  проговорил Белягин тонким голосом, передразнивая жену. –  Ты только из своего радиоактивного космоса, тебе надо подлечиться, мы же хотим здорового ребёночка. Согласен? Я был уже два месяца дома, а к телу меня допустили только один раз. Сказать, что я был злой, это ничего не сказать. Я был злой, как тысяча чертей! Местный бар стал мне домом, а в баре крутились молодые девчонки, для которых я был героем космоса. Через месяц мне вручили повестку в суд. Нас развели на основании доказанных фактов моих измен. Мало того что я оплатил ей обучение в университете. Пока я летал, она купила шикарный дом на мои деньги, и суд ещё присудил выплатить ей моральную компенсацию за мои измены. В итоге оказалось, что я нищий. Моя жена получала всю мою зарплату на свои счета, и дом был куплен на её имя. А ещё она стала совладельцем частной фирмы, в которой сейчас и работает. Меня отстранили от космической программы. Единственное, что для меня сделала наша контора, это наняла мне хорошего адвоката, и мне не пришлось брать кредит, чтобы платить пожизненную пенсию бывшей жене, которая через месяц после развода вышла замуж за своего научного руководителя, а по совместительству совладельца той самой фирмы, где она работает. Вот такая история, Георг. Я сотни раз вспоминал ту ссору со своей подружкой накануне бала. Надо было всего лишь извиниться. Не быть козлом. Не смеяться ей в лицо…

– Довольно распространённая история, –  вздохнул пилот. –  Мой двоюродный брат тоже так попал. Поэтому я и не женюсь! Постой, капитан. Так это из-за тебя теперь предпочитают в дальний космос брать холостых?

– Нет, это из-за моего техника. Мы уже были на Каллисто, как нам сообщили, что его жена подаёт на развод. Медик экспедиции максимально его к этому подготовил, всё прошло нормально, он слегка замкнулся в себе, конечно, хотя все тесты проходил хорошо. Но однажды из его скафандра поступил сигнал SOS. Дурак поднял защитный экран на шлеме и погиб. В этот раз, чтобы такого не произошло, с нами летит робот-психолог. И знаешь что в ней самое классное? –  улыбаясь, задал Артём вопрос Георгу, и продолжил, получив отрицательный ответ: –  Самое классное то, что к ней можно подкатить по поводу секса. Представляешь? Она и робот-психолог, и секс-кукла одновременно. Вот это подарок от нашей конторы.

– А мы не передерёмся из-за неё? –  рассеянно взъерошил волосы пилот.

– Из-за секс-куклы? Я тебя умоляю. Это же общая девочка. Ты же к проститутке не ревнуешь?

– Нет, конечно. А она красивая?

– Георг, да какая разница. Когда женщина единственная, она всегда красивая.

– Ты что, её не видел, капитан? Даже файл не открыл?

– Я видел, как её в капсулу гибернации загружали. Я тогда ещё возмутился –  зачем на робота капсулу тратить, а мне сказали, что она робот последнего поколения, от человека почти неотличима. Такая брюнеточка с короткой стрижкой и с классной фигуркой. Лица, правда, не рассмотрел. Её в белье в капсулу загружали. Но тело классное. Мне понравилось.

– Ну, ты даёшь, капитан, –  рассмеялся пилот. –  Как это лица не рассмотрел? Это ведь у женщины глав-но-е!

– У моей бывшей жены было прекрасное лицо, тысяча чертей, а что толку? Она обчистила меня как липку. И теперь на женщин я смотрю только как на источник удовольствия, а это не лицо, это тело. Я долго приходил в себя после развода. На работе только через год смог восстановиться. Всё проходил заново. С мальчишками-перволётками за право летать сражался. Сейчас конкуренция сумасшедшая. Лет через десять в космос будут летать только роботы. Они и сейчас уже всё умеют. Луна для пилотов-людей уже потеряна, остался Марс и дальний космос. И это пока. Пока сигнал идёт со скоростью света, и эти роботы не могут получить команду в ту же секунду. Но нуль-связь уже закончили испытывать, скоро везде расставят спутники. А значит, и эта работа для нас закроется. Надо успеть заработать, Георг, чтобы хватило на кружку пива себе и девчонок угостить.

– Грустно всё это, капитан. –  Пилот только сейчас в полной мере осознал все перспективы освоения космоса для человека. Основная мысль на эту тему была высказана в прессе ещё в прошлом веке: «Человек в космосе лишний». Действительно, роботы справляются с работой вне Земли гораздо успешнее. И никаких психологов не требуют.

* * *

Два месяца полёта.

Корабль пролетал рядом с Марсом. Остановка здесь не была запланирована, «Зевсу» необходимо совершить манёвр ускорения и повернуть к Юпитеру. Ржавый шар Марса, увенчанный ледяной шапкой, во всех подробностях просматривался на передних экранах. Бесконечная испещрённая кратерами пустыня. Огромная гора Олимп и три горы региона Фарсида образовывали подобие следа гигантской куриной лапы. Был хорошо различим каньон долины Маринера и круглая низменность равнины Эллада. Именно там жил под куполами марсианский город.

Вахту по-прежнему несли капитан и пилот межпланетного корабля «Зевс». Задержка связи с планетой составляла доли секунды.

– «Зевс», говорит Марс! Как дела, каллистяне? –  пришло сообщение с Красной планеты.

– Марс, это «Зевс». Слышим и видим вас отлично. Полёт проходит в штатном режиме, –  ответил капитан Белягин, как того требовал протокол. Марс уже несколько раз вызывал их корабль, но всякий раз ограничивался формальным приветствием.

– Жаль, что не заедете к нам на бутылочку кофе, мужики. –  На экране появился ухмыляющийся человек в красно-чёрном комбинезоне.

– Сергей Семёнович, моё почтение, –  обрадовался капитан.

– Здравствуй, Артём, –  продолжал улыбаться старому знакомому марсианин. –  Как сам? Мы тут по новостям шоу с твоей бывшей женой смотрим. Я её сперва и не узнал совсем. Только когда имя её сказали, вспомнил. Забудешь, конечно, такую. Милый ангел с чёртом внутри. Ты до сих пор тысячу чертей поминаешь, когда речь заходит о твоей Констанции?

– Уже давно не моей, Серёга. Она ведь замуж выскочила сразу после развода со мной. Даже не знаю –  Боева она сейчас или фамилию мужа взяла.

– Боева, –  подтвердил Сергей Семёнович и посерьёзнел. –  Констанция Боева.

– И что с ней случилось? Очередного мужа на деньги развела? –  с равнодушием в голосе спросил Белягин.

– Артём, ты ничего не знаешь? Она пропала. Месяц назад её мать сообщила, что вместо дочери с зятем в их доме живет робот. Ей сперва не поверили. А когда на этой неделе о пропаже Констанции заявил сотрудник её фирмы, то возбудили уголовное дело. Женщину, выдающую себя за Констанцию Боеву, проверили, и это действительно оказался робот. Тревогу забил молодой аспирант, проходящий практику в её фирме. Он заявил, что они с Боевой вели разработку робота следующего поколения, и он не верит, что она вдруг бросила работу, уволилась, передала весь бизнес в руки мужа и решила вести домашнее хозяйство. И кто говорит правду –  большой вопрос. С одной стороны, влюблённый молодой учёный, который рассчитывал, что Констанция уйдёт к нему и они вместе создадут симбиоз человека и робота, а не ту подделку под человека, которую сейчас выпускает муж Боевой. А с другой –  муж твоей бывшей, который заявил, что его, конечно, удивил внезапный отказ супруги от научной деятельности и желание посвятить себя семье, но он уважает это решение.

– Я уже запутался, Серёга. Это сериал такой? –  Белягин поёрзал в кресле, пытаясь вникнуть в происходящее.

– Я серьёзно, Артём. –  Сергей Семёнович сдвинул брови. –  Сосредоточься. Дальше будет интереснее. На фирме Боевой было создано два робота нового поколения, они совершенно не отличаются внешне от людей. Сын Констанции подмену вообще не заметил. Муж тоже говорит, что единственная странность в том, что жена захотела бросить науку. Так вот, роботов создавали для нашей космической корпорации. Один робот должен был полететь в космос как психолог и сексолог, а второй создавался как дублёр первого в случае брака. Первый робот полетел, а второй оказался у Боевой дома, заменяя её. Полиция перетрусила всю их фирму в поисках Констанции, но так её и не нашла. Есть несколько версий. И все они не очень правдоподобны. Возможно, она создала двух кукол и одной заменила себя, сбежав или с любовником, или с этим молодым учёным. Но тогда бы он не стал поднимать шум. Версия вторая –  она мертва, а куклу запрограммировали, чтобы скрыть её исчезновение. Версия третья –  у твоей Констанции…

– Не моей, –  холодно оборвал рассказчика Белягин.

– Да, прости, друг. У Констанции был богатый поклонник, почитатель её красоты и таланта. Он акционер одной американской компании, создающей роботов, и давно хотел получить Боеву в любовницы и в качестве специалиста. Но зачем он ей? У деда целый гарем красоток на любой вкус, а Боева перспективный учёный, увлечена наукой, а не замужеством. Этот вариант тоже рассматривается, но он маловероятный.

– Как всё интересно, –  покачал головой капитан. –  Странно, что нам этот сериал не показывают.

– А ничего странного нет. Один из роботов летит на твоём корабле. Вам не говорят, чтобы вы не разбудили её раньше времени.

– Ты это серьёзно? Я фигуру робота видел. Там тело что надо. Грудь такая, –  капитан показал на себе габариты фигуристой женщины, –  а у Косты –  единичка, и та комплиментом.

– Артём, но ведь она родила. После родов фигура у женщины меняется. Часто в худшую сторону, но ей роды пошли на пользу. Ты кроме груди ничего больше не заметил?

Белягин открыл на бортовом компьютере файлы экипажа –  «Робот психолог-сексолог Катерина». Щелчок по файлу, и на экране появилась его бывшая жена –  Констанция Боева. Короткая стрижка с косыми висками подчеркнула красоту глаз. Между бровей появилась пара вертикальных морщинок, исчезла юношеская припухлость, губы стали чуть тоньше. Но на фотографии всё ещё была очень красивая женщина.

– Тысяча чертей! –  выругался Артём. Вся ненависть к бывшей жене, которую он старался загасить все эти годы, накрыла его волной.

– Думал, тебе уже кто-то проболтался, –  расстроился Сергей Семёнович. –  Думал, что вот наконец-то ты хоть от робота секс получишь.

– Почему меня не поставили в известность, что я лечу с её копией?

– Так сколько лет прошло. Ты же восстанавливался на работе уже холостяком.

– Серёг, это не розыгрыш? Нет? Ты не уходи далеко, я только на Землю звонок сделаю и перезвоню.

Капитан прервал связь с Марсом. Ещё раз посмотрел на экран и поплыл из командного отсека в хвост корабля, в камеру с капсулами гибернации.

Всё оказалось так, как и описывал Сергей Семёнович. В одной из капсул спала робот Катерина –  точная копия его бывшей жены Констанции Боевой. Не отдавая себе отчёт в происходящем, Белягин запустил процедуру пробуждения.

– Что ты делаешь, капитан? –  В камеру вплыл пилот «Зевса». –  Воспоминания нахлынули? Она очнётся только через полчаса, а нормально себя будет чувствовать где-то дня через три, а может и дольше.

– Она робот. Все произойдёт значительно быстрее. Какая у нас сейчас задержка по связи с Землёй?

– Восемь с половиной минут, –  ответил Георг.

– Надо поговорить с ЦУПом.

Разговор с задержкой по времени не самая удобная вещь в мире. Отправив голосовое сообщение, приходится ждать, пока оно прилетит собеседнику, а затем ждать, пока его ответ прилетит назад. Сразу после отправки всегда хочется что-то добавить, но по протоколу до получения ответа этого делать нельзя.

Прождав семнадцать с лишним минут, Белягин, наконец, получил ответ, что контракт с фирмой «Боева –  Карпов» на изготовление роботов был подписан давно. И это не первый робот их производства, полетевший в космос. Для полёта на Каллисто тренировалось несколько экипажей. То, что Белягин сейчас летит с копией бывшей жены, –  просто досадное совпадение. Никто не знал, что Констанция в этот раз создаст свою копию.

– Я разбудил её, –  сообщил Земле капитан. –  Не знаю зачем. Так получилось.

– Это хорошо, –  через семнадцать минут пришёл ответ. –  Полиция хотела её допросить. Вдруг робот знает что-то о пропаже своей создательницы. Её семья заявила, что оставит себе робота при любом исходе событий, даже если Констанция найдётся. Женщина-робот настолько совершенна, что всех устраивает именно она.

– Как они вообще не смогли отличить робота от живой женщины? –  возмутился Белягин.

– Ребёнок ещё маленький, он не понял. Обрадовался, что мама теперь всё время дома. Муж тоже переменам не возражал. Поговаривали, что Констанция Боева интересовалась только работой. А с появлением робота ребёнок получил добрую маму, муж –  нежную жену, а мать –  заботливую дочь. Вся семья счастлива.

Артём мрачно размышлял над тем, можно ли отличить робота от живого человека или теперь замена людей –  вопрос решённый.

– Капитан, –  вплыл в командный отсек пилот, –  она проснулась и ведёт себя странно.

– Странно –  это как, Георг?

– Воет и плачет. Её слегка стошнило, чего с роботом быть не должно. Я помог ей выйти из капсулы, и теперь она плавает в камере и воет. Может, глюк в программе? Что-то с настройками? Или вирус какой?

Заплыв в камеру, где пилот оставил робота Катерину, мужчины обнаружили беспомощно зависшую в центре женщину. Она нелепо дёргала руками и ногами, стремясь достать до любой поверхности, но все её старания оказывались напрасными. Миловидное лицо, короткие тёмные волосы, обтягивающее бельё для пребывания в гибернации. Если бы не злость на лице и резкие хаотичные движения, то можно было бы любоваться красотой женщины.

– Артём?! Тёма! О, боже! Тёма, прости меня! –  Женщина заплакала, перестав дёргаться.

– Хм, хорошая копия. Вы, Катерина, не должны были просыпаться до прилёта на Каллисто. Ваш багаж в грузовом отсеке, сейчас там вакуум. Придётся что-то придумывать с одеждой. Георг, у нас есть нераспечатанный комплект спортивного костюма? Её Земля вызывает на допрос, неудобно, что мы её в белье продемонстрируем.

– Конечно, капитан, –  кивнул пилот и поплыл на выход.

– Тёма, это я Коста! Я не робот! Меня подменили! –  снова заплакала женщина. –  Я не знаю, как тут оказалась, хотя и догадываюсь. Я хотела уйти от мужа, а он уговорил меня на последний проект. Сказал –  ты же хочешь отомстить своему бывшему за всех его шлюх? Представь, робот с твоим лицом и телом будет с ним на далёкой планете, и куча других мужчин будут её хотеть, и она будет со всеми ними. Для бывшего это будет пытка. Прости меня, Тёма! Сама не знаю, как он меня уговорил. Мне было так больно от твоих измен. Почему ты молчишь? Ты прощаешь меня?

– Тебе было мало того, что я тебе всё оплатил? Твою учёбу, аспирантуру, дом, фирму. Ты состоятельная женщина. А что я получил взамен? Один раз ты со мной потанцевала на балу, ещё раз на свадьбе. А сексом мы занимались раз шесть? Или семь? Слишком дорого получается, Котя. Что за прайс такой?

– Вот! Тебе нужен был от меня только секс! –  закричала женщина и опять расплакалась.

– А тебе от меня только деньги. Я летал в космосе. Рисковал собой. А ты вышла замуж через месяц после нашего развода. То есть заявление о вступлении в брак вы подали в этот же день?

– На следующий, –  всхлипнула брюнетка.

– И ты хочешь сказать, что не спала с ним, будучи замужем за мной?

– Это личный вопрос, который касается только меня и моего мужа.

– Ах, твоего мужа. Ну, у твоего мужа есть новая жена –  твоя полная копия, робот, созданный тобой. И муж с ней очень счастлив. Он был также обделён лаской, как и я? Твой ребёнок тоже счастлив –  наконец-то хоть кто-то ему будет читать сказки. О, и мать твоя, моя бывшая тёща –  ничего не могу сказать плохого о ней –  тоже счастлива. Ей звонят каждый день и справляются, как цветут её орхидеи. Ты вообще любила хоть кого-то? Хоть раз в жизни?

– Вы меня простите, –  вплыл в камеру пилот, –  но ваши крики слышны по всему кораблю, и я невольно подслушал разговор. Вот, мадам, это вам. –  Георг протянул Констанции запечатанный свёрток с одеждой.

Женщина ухватилась за пакет и подплыла к пилоту, слегка врезавшись в него. Белягин нахмурился, развернулся и поплыл на выход.

– Артём Андреевич, ей надо будет помочь одеться, –  услышал он голос пилота.

– Вот ты и помоги, она же робот.

– Артём, не будь таким мстительным! –  закричала женщина.

– Это я мстительный? –  Белягин задержался и развернулся. –  Это ведь ты решила мне отомстить, создав робота для секса –  точную копию себя. Эта копия должна была спать со всеми мужиками на Каллисто. Как мне к тебе относиться? Ты мою жизнь растоптала! И дело не только в деньгах. Ты знаешь, как это унизительно быть первым капитаном, основателем базы на спутнике Юпитера, а потом с выпускниками школы стоять в очереди на право вновь летать хотя бы на Луну? Ты знаешь, что меня на год исключили из космонавтов, а ты обокрала меня до нитки. Я вообще не понимаю, как смог протянуть тот год, перебиваясь с воды на хлеб. Ты отказывалась быть со мной как жена, и я изменил тебе! А что ты хотела? Я здоровый мужчина и не могу годами ждать, пока жена соизволит вспомнить, что супружество это ещё и секс. Так вот. После измены ты подала в суд и отсудила у меня всё. Ты даже забрала себе мою машину, единственный подарок отца, который он успел мне сделать до своей гибели. Ты даже её забрала и потом разбила, обучаясь вождению. Ты чудовище, Констанция, тысяча чертей! Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь оказывать работягам Каллисто услуги сексолога. Одевайся! Тебя ждёт на допрос Земля.

Следующие несколько часов Констанция доказывала Земле, что она человек. Последнее, что она помнила на Земле, это тестирование робота. Далее муж предложил отпраздновать их месть шампанским. Всё сходилось к тому, что муж заменил спящую жену на робота и отправил отключившуюся женщину на космодром. Причина, по которой он это сделал, оказалась банальна –  Констанция собралась уходить от мужа к молодому аспиранту, а для мужа это был крах всего. Ведь именно Констанция имела все патенты на создание роботов, это у неё был основной пакет акций в их фирме. Но муж оказался хитрее. Обман с Каллисто выяснился бы через год. А за год можно сделать много дел, в том числе сменить страну. Надо только дождаться закрытия уголовного дела, связанного с пропажей жены.

Констанция вела себя отвратительно, требовала возврата на Землю, ведь там её ждала работа. Но остановить или развернуть корабль, стоящий астрономических денег, было невозможно. Тогда Констанция выдвинула ультиматум –  она поклялась, что будет ломать всё, что сможет сломать. Никакие доводы на неё не действовали. Даже перспектива попасть под суд не остановила женскую истерику.

Капитан с пилотом решили не дожидаться, пока угрозы разъярённой женщины будут выполнены, и вкололи ей дозу транквилизатора.

– Отвези её в её капсулу, пусть полежит там, –  попросил капитан, аккуратно разворачивая тело Констанции в командном отсеке и направляя ее к люку выхода.

– Капитан Белягин, –  после некоторых раздумий озвучили своё решение в Центре управления полётом, –  посадите её в спасательный модуль и запустите автопилот на Марс. Там её подберёт марсианский патруль.

Капитан задумался. Оставлять корабль с одним спасательным модулем плохая идея.

– Георг, –  обратился к пилоту капитан, –  разбуди старпома.

– Есть разбудить старпома. –  Пилот, только что вернувшийся в командный отсек, поплыл обратно.

Артём отправил на Землю очередное послание:

– Земля, у «Зевса» всего два больших спасательных модуля, и созданы они для спасения всего экипажа в экстренных случаях. Эта миссия рассчитана минимум на пять лет, вы и сами прекрасно знаете: полёт на Каллисто, три года в системе Юпитера, затем путь домой. Как капитан я не могу лишить корабль одного модуля. Но у нас есть пять малых челноков. Лучше я возьму один из них, загружу туда Констанцию и полечу с ней в сторону Марса. Марсианский патруль сможет подобрать нас. Риск неудачи всего пять процентов, но это лучше, чем оставлять корабль с одним модулем. Я разбудил старпома и передаю командование ему.

В ожидании ответа с Земли Белягин выбрал челнок, активировал его подготовку к полёту, и ввёл в главный компьютер «Зевса» имя нового капитана.

– Марс, это «Зевс», –  вызвал капитан марсианскую колонию. –  Я полечу через полтора часа на челноке в сторону Марса. Предположительный расчёт координат для встречи с вашим патрулём вышлю дополнительно. Со мной будет пассажир.

– «Зевс», это Марс, –  ответил Белягину Сергей Семёнович. –  Вас понял. Патруль будет готов к вашему поиску, капитан.

– Уже не капитан, Сергей Семёнович, –  вздохнул Белягин.

– Вас понял, «Зевс». До встречи, Артём Андреевич.

– «Зевс», это Земля. Капитан Белягин, ваш план частично одобрен. Посадите в челнок пассажирку и старпома и продолжайте полёт.

– Земля, это «Зевс». Старпом будет способен выполнить полёт после гибернации лишь через трое суток. Мы уже вот-вот совершим манёвр разгона и начнём удаляться от планеты. Тогда шанс на нахождение челнока патрулём Марса будет всего сорок процентов. Топлива в челноке маловато для такого расстояния. Так что через два часа новый капитан приступит к своим обязанностям на межпланетном корабле «Зевс». Я с пассажиркой вылетаю через час десять. Конец связи.

Артём вплыл в камеру гибернации. В открытой капсуле робота Катерины лежала Констанция Боева.

– Мы не перестарались с седативными препаратами, Георг? Что-то она совсем вялая.

– Лучше вялая, чем буйная. Она меня вообще-то укусила. Надеюсь, что бешенства у неё нет. Как ты с ней жил, капитан?

– Уже не капитан, Георг.

– Артём, ты же понимаешь, что ты ставишь крест на карьере капитана? Может, я полечу на челноке?

– Нет, твои навыки будут очень нужны в системе Юпитера, –  покачал головой бывший капитан «Зевса». –  Это моё дерьмо, и мне его, тысяча чертей, разгребать…

– Ты её все-таки любишь, раз решил пожертвовать своим будущим ради неё. Смотри, какая она хорошая, когда спокойная. Может, продолжим полёт? Будем колоть ей успокоительное. Жаль, что на все пять лет нам его не хватит.

– Я не люблю её. Я спасаю человека. Мой отец работал в Службе медицины катастроф. И он всегда говорил, что если спасёшь хоть одного человека, значит, жизнь прожил не зря. Он погиб, спасая людей после землетрясения. Вошёл в здание к раненому, а оно обрушилось, похоронив под собой и спасателей и пострадавших. Я хотел быть похожим на него. Коста очередной раз губит мою карьеру, но она человек. Не спасти её –  предать отца. Ему за меня было бы стыдно, если бы я её не спас. К тому же она гениальный учёный. Как человек она не фонтан, а учёный гениальный. Её на Земле судить будут за эту месть. И мужа будут судить за подмену и риск срыва экспедиции. Так что их ребёнок останется с совершенным, как они сказали, человеком и бабушкой. Если когда-нибудь эти роботы станут стоить дешевле, чем сейчас, и я к тому времени уже не буду нищим, то куплю себе совершенную жену. Жаль, что мне не удастся ещё раз увидеть Каллисто. Желаю вам хорошего полёта и удачного завершения миссии. Как наш старпом?

– Капитан, –  поправил Белягина пилот, –  всё отлично. Мозговая активность в норме, температура в норме, пульс и сердцебиение в допустимых пределах. Уже глаза открываются. Он ещё обнимет тебя перед выходом. Мы не рискуем из-за твоей отставки, Артём?

– На Земле долго выбирали, кто полетит капитаном –  я или он. В мою пользу сыграл безупречный предыдущий полёт на Каллисто, а он тогда у меня был просто пилотом. Но я в нём уверен. Вы справитесь. Давай упакуем в скафандр мадам Бонасье.

* * *

Над гигантским шаром Марса висели два спутника. В дымке разреженной атмосферы планеты на самом горизонте занималась вечерняя заря. Марс был холоден, дик и безумно красив, как может быть красиво только то место, где человек оказался лишь недавно, а все достопримечательности сотворены единственным великим демиургом –  первозданным хаосом.

Может быть, ради такой красоты люди всё-таки продолжат летать в космос? Роботу ведь её не опишешь и не объяснишь…

Корпус челнока едва заметно вибрировал, готовились включиться двигатели для торможения.

– Марс, это челнок «Каллисто-2» корабля «Зевс», говорит Артём Белягин. Наши координаты запущены в эфир.

– Это марсианский поисковый патруль. Видим вас, «Каллисто-2». Расчётное время стыковки –  через два часа.

– Спасибо, патруль. Когда там у вас ближайший рейс на Землю? Можно забронировать два места?

– Бронь подтверждаем только на одно место, для арестованной Констанции Боевой, –  раздался в наушниках голос Сергея Семёновича. –  А вам, Артём Андреевич, предложена работа на Марсе.

– Я согласен, Сергей Семёнович, –  обрадовался Артём. –  Работу на Земле сейчас найти трудно. Спасибо, что не забыл старого друга.

– Это не я не забыл, Артём. Это Земля прислала твоё назначение.

– Моё назначение? –  растерялся от неожиданности Артём. –  И кем меня мать родная Земля назначила?

– Моим начальником, господин Белягин. Учитывая, что я отвечаю за военный и космический сектор Марса, то выше меня только один человек –  это губернатор. Добро пожаловать к месту службы, господин губернатор.

– А если бы я выкинул её в открытый космос? –  после некоторой паузы спросил Белягин. –  Или заставил бы заниматься проституцией на Каллисто?

– Тогда ты бы не прошёл тест. Ты из множества вариантов выбрал наиболее приемлемый. Предполагалось, что ты после взлёта обнаружишь внешнее сходство бывшей жены и робота. При идеальном раскладе ты бы на челноке просто долетел до Марса в момент максимального сближения. Но ты не обнаружил. Было принято решение, что при подлёте к Марсу мы расскажем тебе сами, что ты везёшь с собой робота с внешностью Констанции. В общем, от принятых тобой решений зависела дальнейшая твоя судьба. Кто из вас двоих полетит на Каллисто, а кто станет губернатором, выбирали между тобой и старпомом. А тут ещё пропала Констанция. Что она летит на твоём корабле, вообще никто не мог просчитать, и даже хвалёный искусственный интеллект космического агентства не смог предвидеть такой исход событий.

– Почему они были так уверены, что я не выкину её в открытый космос? Она же мне столько гадостей сделала. Жизнь, можно сказать, испортила.

– На Земле не дураки сидят, Артём. Люди, способные на бессмысленную жестокость, на такие должности не назначаются. Всё было спланировано заранее. Кроме одного –  с вами должна была лететь кукла.

– Серёга, это точно не шутка? Или это всё ещё какой-то странный тест?

– Никак нет, господин губернатор. Земля сказала, что вы совершенный человек. Все тесты и испытания пройдены вами на отлично. Я ставлю охлаждаться шампанское, Артём Андреевич. Специально для такого случая придержал бутылочку элитного «Каллисто».

– Беру курс на «Каллисто», Сергей Семёнович!

Юлиана Лебединская

Вяк по правде

– Вя-я-я-я-я! –  раздалось из динамиков.

Апрель, Майя и Октавус переглянулись. Они дошли до суперфинала, обошли с десяток умнейших противников и, вот, наконец сошлись с главным соперником –  онорами с планеты Лау-Мэй. Оноры были похожи на серые резиновые сардельки с тремя круглыми глазками, выстроенными «птичкой» на овальном лбу, и шестью тонкими проворными руколапками. Одеты «сардельки» были в чешуйчатые штаны и короткие плащи серо-синего цвета. А ещё они постоянно подпрыгивали на месте и заняли призовые места во всех параллельных соревнованиях.

Команда Апреля знала, что им придётся столкнуться с непривычно сильным соперником, но и они подготовились –  ого-го! Ночами не спали –  учили всё новые и новые факты об их необъятной вселенной. История, география, экономика, биология, социальное устройство и прочее-прочее, всё, что касалось разных планет Кольца. И что выходило далеко за рамки школьной программы.

Они стали первыми старшеклассниками в истории Галактической викторины, дошедшими до финала.

И ответ на очередной вопрос они точно знали!

– Кто первым ступил на «хрустальную планету» Амэйз?

Конечно же, тигровые сауряне, земляне на пару недель от них отстали. Короткий синхронный кивок, пальцы на кнопке и…

– Пиу-пиу! Вя-я-я-я-я!

Соперники успели на долю секунды раньше.

– Это –  правильный ответ! –  раздался торжественный возглас ведущего.

– Что? –  Октавус подпрыгнул в кресле и уставился на Апреля. –  Что он вообще сказал?

– Почему не перевели? –  подхватила Майя, её чёрные короткие кудри, казалось, наэлектризовались от возмущения.

– Не знаю, –  буркнул Апрель. –  Тихо, следующий вопрос.

– В каком году крупнолистные лианы на Новой Венере внезапно поменяли цвет с красного на ярко-фиолетовый и почему?

– Знаю. Жму! –  Пальцы Майи скользнули по кнопке, но…

– Пиу-пиу, –  запищало со стойки соперников. –  Вя-вя-я-я-я! Вяу-у-у-вяу-я-я-вйа-а-а-а-а-а!

– И снова правильный ответ! –  казалось, ведущий сейчас захлебнётся от радости. –  Наши лау-мэйские гости лидируют!

– Что за чушь вообще? –  Майя в ярости стукнула кулаком по столу, грудь её порывисто вздымалась под красной майкой. Девушка взлохматила собственные кудри, став похожей на чёрный одуванчик. –  Кто-нибудь вообще понимает их вяканье?

– Бред какой-то, –  поддержал её Октавус, его и без того длинное лицо вытянулось в недоумении. Он отчаянно теребил ворот чёрной куртки. –  Нечестная игра!

– Тс-с-с, –  шикнул на них Апрель, хотя и ему было всё труднее сохранять спокойствие.

– В каком возрасте воздушным летофлаям с Сиреневого Бурана разрешено вступать в брак и заводить детей?

Апрель знал! Планета летофлаев долгое время была закрыта от всего космоса, на неё только недавно разрешили пускать туристов. Как, впрочем, и на планету Лау-Мэй… О таких мирах вопросов на викторинах обычно не задавали, и всё же Апрель проштудировал всё, что было на сегодня известно о Сиреневом Буране. Всё, что удалось разузнать, собрать по крупицам…

Он ткнул кнопку, он нажал, он успел! На трель их звонка наложилось соседнее «пиу-пиу», и всё же…

– И всё же лау-мэйцы были быстрее, –  объявил ведущий таким самодовольным тоном, будто бы сам с нечеловеческой быстротой нажал треклятую кнопку.

– Вя-я-я-я! Вя-вя-вя! Воу-увя-я-я! –  провозгласила серая сарделька, возбуждённо подпрыгивая.

– И снова правильный ответ!

– Чушь какая-то! –  в один голос воскликнули Октавус и Майя.

– М-да, кажется, я понимаю, как им удалось обойти всех соперников…

– Проклятые сардельки, –  простонала Майя, опуская голову на стол.

Сардельки победили.

За весь финальный тур команде Апреля удалось лишь один раз первой нажать на кнопку. И то –  потому что у ближайшей к вражескому пульту сардельки вдруг зачесалось в боку, и она отвлеклась. И ни разу, никто не перевёл сарделькины вяканья.

Апрель едва дождался, когда закончится церемония награждения, где им вручили позорное и нелепое серебро вместо вожделенного главного приза –  карманного телепорта, дающего возможность переместиться в любую точку галактики, о которой хоть что-то известно. А главное –  дающего официальное разрешение на такое перемещение! С «золотым телепортом» можно открыто заявиться на самые загадочные и неизученные планеты, на которые ещё никому не было пути, да хоть летофлаю под юбку заглянуть! Этот телепорт даёт неограниченные возможности для исследования, с ним можно такую карьеру первооткрывателей сделать, эх… И достался каким-то сарделькам!

После награждения Апрель немедля устремился в комитет Галактической викторины.

– О, а вот и наши серебряные… –  Председатель комитета, пожилой землянин с серебристыми бородой и усами и фальшивой улыбкой, поднялся ему навстречу.

– Что за ересь происходила? –  оборвал его Апрель, с трудом держа себя в руках и, чтобы не сжать кулаки, вцепившись пальцами в края куртки –  золотистой с двумя чёрными полосками на груди, подходящей под цвет его светлых волос. –  Почему лау-мэйцев не переводили?

– Видите ли-и, –  протянул председатель, жуя кончик уса, –  их планета открылась для общего доступа лишь недавно, и язык ещё не изучен полностью…

– Тогда как их вообще допустили к соревнованиям? И как, объясните мне, в таком случае понять, правильно ли они ответили?!

– Понимаете ли-и, молодой человек, в чём дело… –  Председатель погладил аккуратную бородку. –  А дело в том, что оноры с Лау-Мэй никогда не врут. Они попросту не умеют этого.

– Чего? Чушь какая-то, но… допустим. А как это гарантирует, что они действительно давали правильные ответы?

– У нас был консультант лау-мэец, –  развёл руками председатель. –  Он подтвердил, что каждый ответ –  правильный.

– Чудесно, –  выдохнул Апрель.

– Да не волнуйтесь вы та-ак. –  Председатель схватил его за плечи и встряхнул. –  Вы прекрасно играли. Вы с командой ничуть не опозорили нашу родную Землю, а наоборот, войдёте в историю как истинные герои! Первые старшеклассники-земляне, зашедшие так далеко! На самом деле сегодня лау-мэйцам повезло лишь в том, что у них более проворные пальцы. –  Он рассмеялся, всё отчаяннее тряся Апреля за плечи.

Апрель мягко высвободился и вышел из комитета.

– Ладно, не всё так плохо, –  грустно проговорила Майя, когда они сидели вечером втроём, у Апреля дома, на эластичном мягком коврике, и потягивали пурпурное вино от тигровых саурян. –  В конце концов, нам призовых кредитов насыпали… Можно полететь… Куда-нибудь.

На ней была всё та же красная, обтягивающая майка и белая переливающаяся юбка по колено. Только волосы пригладила аккуратно.

– Можно, –  буркнул Апрель, а в голове его медленно зарождался план.

– Ну-у, не телепорт, конечно, но компактный кораблик на троих прикупить можно, –  натянуто-бодрым голосом сказал Октавус. –  Небольшой. Для ближайших полётов. Но –  тоже неплохо.

Октавус демонстративно отправил в рот кусок ново-венерианского сыра с плесенью.

Что ж, друзья его теперь уже немного успокоились и пытались подбодрить капитана. Но и капитан –  не тряпка бесхребетная.

– Купим кораблик, –  кивнул Апрель. –  Купим. И я даже знаю, куда полетим.

Из новостей Всегалактического вестника Земли

…Феномен оноров не изучен, но потрясающ! В ближайшие месяцы будет сделано всё, чтобы сблизить наши цивилизации и научиться друг у друга новому и…

Корабль оноров-чемпионов отбывал с Земли через три дня после турнира. Огромный, серебристо-блестящий, с замысловатым названием «Вяквяяякооовуууэээвякоыыык!». Капитан их команды был, как выяснилось, и капитаном корабля. От других сарделек он отличался более высоким ростом, красно-чешуйчатыми штанами и плащом, а также красноватым «ёжиком» на голове.

Ко времени прощания с гостями команда Апреля уже заимела собственный корабль –  симпатичную облегчённую лодочку на троих. Вообще-то оформление подобных покупок занимало больше времени, но серебряным призёрам –  героям Земли –  пошли навстречу.

Стартовали они на час раньше злополучных сарделек и зависли на маршруте следования онорского корабля.

– Значит так, врём про заглохший двигатель, –  в который раз проговорил Апрель, вытирая пот после возни с этим самым двигателем –  заглушённым хитрым образом, но вполне рабочим, –  просимся на борт, втираемся в доверие, совершаем подмену…

Он шагнул в сторону жезла –  узкого, тридцать три сантиметра в длину, золотого цвета, изукрашенного причудливой резьбой и на первый взгляд неотличимого от призового телепорта. Распечатал его Апрель на три-дэ-принтере, утяжелил бронзовым стержнем и теперь спрятал во внутренний карман дутого комбинезона цвета тёмного серебра. На Октавусе был такой же. А на Майе –  «цвета спелого персика», как она сама любила уточнять.

– …и валим! –  закончил Апрель.

– А если не найдём настоящий телепорт? –  засомневалась Майя.

– Шутишь? –  фыркнул Октавус. –  Это их трофей! Они его на самое видное место поставят. Тем более перед поверженными противниками.

– И всё-таки я не уверена…

– Ну не получится, просто прогуляемся, подумаешь, –  отмахнулся Апрель. –  Но, я думаю, всё выйдет.

– Я не об этом. Всё-таки нехорошо воровать. Они же увидят подмену, напишут в комитет…

– И что? –  Апрель уже терял терпение. –  Во-первых, никто не докажет, что подменили его именно мы. Может, в комитете бракованный выдали? И вообще –  мало ли с кем они до нас общались, кому хвастались трофеем. Вокруг них стаи журналистов толпились и просто любопытные всякие с кучи планет! И неизвестно, с кем они ещё пообщаются, прежде чем заметят подмену. А мы уже далеко будем!

– Не знаю, –  мялась Майя. –  Может, зря мы это всё затеяли? Они как-никак победители, а мы, получается, –  воры.

– Мы –  победители! Это –  наш приз! А они –  жулики вякающие! Ты же сама возмущалась, что ни одного их ответа не перевели. Только «вя», да «вя» из динамиков!

– Но ведь даже в новостях написали…

– Да что они написали, –  вмешался Октавус. –  Им что скажут, то они и напишут. Какая-то межпланетная политика очередная. Зачем-то понадобились галактическому сообществу эти вякальщики. Вот и нарисовали им первое место. Отпад просто.

Майя закусила губу.

Апрель подавил раздражённый вздох. И чего эта красавица раскисла в последний миг? Обговорили же всё сто раз. Хватаем телепорт, ныряем в отдалённые миры, ищем какой-нибудь симпатичный и пригодный для жизни и зависаем там, пока… Пока о них не забудут. Или пока вся эта шумиха с онорами не утихнет –  Октавус прав, для чего-то сардельки нужны галактическому сообществу. Но скоро ему понадобится что-то другое, о сардельках забудут, а стало быть, забудут и о пропавшем трофее. Наверное. Ну и вообще, кому нужен этот лживый вонючий мир, где у честных людей выигрывают какие-то вякальщики?

– Да успокойся ты, –  встряхнул Апрель Майю за плечи. –  Что ты как маленькая? Представь, сколько интересного и необычного нас ждёт! Затеряемся в недрах Галактики, нас в жизни никто не найдёт! С таким-то девайсом. А вернёмся с необычайными открытиями –  так о нашем проступке никто и не вспомнит. На фоне заслуг-то! А сардельки –  что они сделают для Вселенной? Придут в новый мир и скажут: «Вя-я-я»?

Майя улыбнулась –  пока ещё неуверенно и слабо, но ямочки на щеках уже заиграли, а значит, подруга снова в деле!

Датчики зафиксировали приближающийся пассажирский корабль.

Апрель включил сигнал о бедствии. Его понимают на всех языках. Даже –  на неизученных.

Корабль оноров поравнялся с ними и немедленно выслал шлюпку с ботом-спасателем. Апрель с командой оглянуться не успели, как уже оказались на борту онорского корабля, в небольшом ангаре, где стояло ещё две спасательных шлюпки.

Их встречали три сардельки, включая красно-ёжикового капитана. Они сосредоточенно моргали всеми тремя глазами на лбу, а перед ними жужжал серебристый цилиндр на колёсиках.

– Чем. Мы. Мочь. Вам. Помочь? –  прожужжал цилиндр.

– Так у вас всё-таки есть переводчик? –  Апрель едва удержался от смешка.

Цилиндр завякал в сторону сарделек. Они провякали в ответ длинное и витиеватое.

– Земляне. Дарить нам. Бот-переводчик. Последняя модель. То время. Что мы. Провели. На Земле. Этот бот. Успел. Изучить. Нашу речь. Не полностью. Но общее. Понимание. Возможно.

– Понятно. Насчёт помощи. Мы хотели ук-хрррр… –  Апрель испуганно замолчал.

Он приготовился выложить ложь о поломанном двигателе, но с языка едва не сорвалась внезапная, хоть и правдивая фраза: «Мы хотели украсть у вас телепорт». Апрель судорожно вздохнул, изо всех сил напряг извилины, стараясь выдавить из себя заготовленную фразу: «Ни с того ни с сего заглох двигатель. Мы первый раз сами в открытом космосе, купили кораблик в эйфории от высокого места в турнире. От радости даже проводника с собой не взяли. Теперь не знаем, что делать. Спасите-помогите!»

– Мы-бы-хо-те-ли у ва-у-у-у… Уэ-уэ-ыыыы! Оооо-эээээ! –  Апрель зажал рукой рот.

Дышалось тяжело, глаза лезли на лоб, а тот, кажется, вспотел.

Бот-переводчик растерянно взвыл. Оноры переглянулись. Что-то провякали боту.

– Кажется. Наш переводчик. Более несовершенен. Чем. Мы. Думали, –  выдал бот.

– Э-э-э… –  только и выдавил из себя Апрель и покосился на Октавуса.

Судя по покрасневшему вытянутому лицу, друг также изо всех сил сдерживался, чтобы не ляпнуть правду.

– Мы бы просто хотели с вами поближе познакомиться! –  выпалила вдруг Майя. –  Мы ничего о вас не знаем. Но вы нам очень интересны! Да, будут ещё всякие программы по сближению цивилизаций, если верить новостям, но тут –  вот они вы! А вот –  мы. Почему бы не познакомиться, если мы оказались совсем рядом?

Бот-переводчик издал протяжное вяканье. Лица оноров просветлели.

– Вы. Тоже нам. Очень. Интересны, –  быстро выплёвывал слова бот. –  Вы. Самые сильные. Наши. Соперники. Мы очень. Вас. Уважаем. И восхищаемся. Мы бы тоже. Хотели. Узнать вас. Понять. Познакомиться.

– С-супер, –  выдохнул Апрель. –  Спасибо. Мы рады. А ещё у нас того-о. Двигатель. О-о-о-ыыы-эээ… Ай!

Майя больно наступила ему на ногу.

– Всё в порядке с нашим двигателем. Нам нужен был повод, чтобы попасть к вам на корабль. Мы боялись, вы просто так нас не пустите. Ну, незнакомцы в космосе… Ещё и бывшие соперники. –  Она смущённо пожала плечами. –  Простите.

Оноры выслушали перевод и заулыбались.

– Мы. Подготовим вам. Каюты. И пристыкуем. Вашу. Лодку. К нам, –  сообщил бот. –  И будем. Много. Общаться.

Майе выделили крохотную, но отдельную каюту –  круглую, белоснежную и светлую, с одинокой кроватью-полочкой и столиком-полочкой. Апрелю с Октавусом досталась более просторная «мужская комната», но –  одна на двоих. Серебристая, с двумя узкими койками, мини-столом и стулом.

– Как ты умудрилась их обмануть? –  набросился Апрель на Майю, едва они остались одни в «мужской комнате».

Комбинезоны они сняли и остались в чёрных эластичных штанах и таких же футболках.

– Да, –  подхватил Октавус. –  У меня чуть мозги из ушей не полезли, так правду хотелось сказать.

– А я и сказала правду, –  тряхнула кудрями Майя. –  Ну, одну из… Мне действительно они очень интересны. И я на самом деле очень хочу с ними познакомиться поближе. Это –  чистая правда, –  и добавила тихо: –  Просто не вся.

– Ладно. –  Апрель взъерошил волосы и спросил тихо: –  Кто-нибудь заметил телепорт?

– Нет, –  прошептал Октавус. –  Там, где мы шли, его точно не было. Может, у капитана в каюте?

– Нас как раз туда и пригласили на «дружеский ужин», –  кивнул Апрель.

– Вы, главное, рта не открывайте, когда его увидите, –  хмыкнула Майя.

– Точно. Похоже, это –  проблема, –  растерянно пробормотал Октавус. –  Они как-то вынуждают людей говорить правду. И не только людей, наверное… А что, если…

– Ничего не «если», –  ощетинился Апрель, хотя и ему стало не по себе. Но не отступать же теперь, когда зашли так далеко? –  То, что они провоцируют тебя на правду, ни о чём не говорит. Они могут каким-то психотропным оружием владеть. Или сами –  психотропы ходячие. И уж точно это ничуть не означает, что сами сардели никогда не врут!

– Пожалуй, не означает, –  кивнул Октавус.

Майя промолчала.

Из новостей Всегалактического вестника Земли

…вовсю идёт работа по проектированию специальных поселений для наших лау-мэйских гостей, где будут максимально привычные для оноров условия. Такие же поселения построят и на Лау-Мэй, для наших сородичей. Наши планеты во многом схожи, но есть и принципиальные различия. И мы надеемся, что гостям будет у нас удобно и очень скоро мы пожнём первые плоды…

Через пару часов все собрались в просторной круглой капитанской каюте. На белых её стенах висели причудливые картины в серебристых тонах, на полочках стояли то ли металлические плоские вазы, то ли какие-то онорские приборы. А может, предыдущие трофеи. Посередине комнаты разместился продолговатый стол, низкий и прозрачный.

Оноры расселись вокруг него на мягкие сиденья, похожие на небольшие резиновые пуфы тоже цвета серебра. На столе дымились миски и чашки с чем-то зелёным, пахнущим мятой и рыбой.

– Прошу. К столу. Дорогие. Гости, –  отчеканил бот.

– Благодарю, –  кивнул Апрель, осторожно присаживаясь на пуф и жалея, что они не прихватили с лодки своей еды.

Они даже толком не знали, где именно пристыковали их лодку.

Майя и Октавус устроились по обе стороны от него. Оноры немедленно придвинули к каждому по тарелке, в которой лежало нечто больше всего похожее на смесь кальмара и морской капусты. Причём ещё живого кальмара.

– Это. Наш. Уммумм дружбы, –  сообщил бот.

– Видимо, какое-то особое блюдо, вроде наших хлеба с солью, –  пробормотала Майя, вглядываясь в миску.

– Или –  трубки мира, –  также тихо произнёс Октавус, плохо скрывая отвращение.

Бот подполз ближе, прислушиваясь.

– Мы благодарим вас, –  громко ответил Апрель и мужественно сжевал кусок капусто-кальмара. На вкус напоминало скользкую, словно улитка, курятину. –  А вы и правда не умеете врать? Совсем-совсем?

Апрель с неподдельным интересом заглянул в троеглазие капитана, хотя на самом деле взгляд притягивало нечто стоящее на очередной полочке, за капитанской спиной. Жезл. Золотой с причудливой росписью. Карманный телепорт, дающий бесконечные возможности!

– Мы. Не знали. Что есть. Враньё. Пока. Не столкнулись. С другими. Цивилизациями. Мы. Были. Поражены. Что такое. Вообще. Существует. В мире.

– Отпад! –  выпалил Октавус.

Бот растерянно на него воззрился.

– Ну, в смысле: вот это да! Ничего себе. Мы в восхищении, в общем, –  объяснил Октавус.

– Да, мы в свою очередь были очень удивлены, что в мире существуют такие, как вы. –  добавил Апрель. –  Идеально честные.

– Расскажите, как у вас всё устроено? –  подалась вперёд Майя. –  Ну… Как это –  жить без вранья? Это же… Наверное, так сложно!

– Нам. Сложно. Понять. Что именно. Вам интересно. Для нас. В жизни. Без. Вранья. Нет. Ничего. Сложного. Необычного. Нам. Непонятно. Зачем вам. Враньё? Может. Если объясните. Нам. Будет проще. Ответить. На ваш. Вопрос.

Майя задумалась. Растерянно посмотрела на друзей. Во взгляде читалось: а и правда, зачем?

– Ладно. Вот, смотрите, –  начал Апрель. –  Допустим… Допустим, я опоздал на урок в школе. Мне надо как-то объяснить учителю, почему я опоздал. Не могу же я просто сказать, что проспал, верно?

Он засмеялся. Бот перевёл его слова. Оноры переглянулись, тихо повякали между собой.

– Почему? Не можешь? –  спросил наконец бот. –  Разве. Это. Не. Правда?

– Правда, конечно! Но если я так отвечу, учитель будет недоволен. Может, выгнать из класса. Или написать в дневнике, что я опоздал. Или к директору школы отправить. Смотря, какой учитель… В общем, лучше сказать, что с утра надо было срочно помочь маме. А лучше бабушке! Сбегать в аптеку за корвалолом… э-э-э… за таблетками для старух, потому что у неё свои закончились. При этом –  никто не пострадал и всем хорошо. Понятно?

На этот раз онорианцы вякали между собой дольше и смотрели на Апреля с откровенной укоризной.

– Если. Наше чадо. Опоздало. В комнаты. Знаний. По своей. Вине. Оно должно. Сделать вывод. И больше. Не опаздывать. Если. Оно. Обманет. Оно. Не сделает. Вывод. Странный. У вас. Пример. Можно. Другой?

– Хорошо! Давайте я попробую, –  вызвалась Майя. –  Допустим, моя мама немного располнела. Стала как сардель… э-э-э… Не такая стройная, как ей бы хотелось, а вот такая. –  Она изобразила в воздухе сначала силуэт «песочных часов», потом –  пухлую сардельку. –  Живот у неё отрос и, там, попа… И вот, она спрашивает у папы: «Как я выгляжу? Я не слишком толстая?» А он не хочет её обидеть, понимаете? Он говорит, что она выглядит прекрасно, что она –  самая красивая, чтобы её не обижать!

На этот раз, прежде чем ответить, онорианцы задумчиво осмотрели свои сарделеподобные тела.

– Твоя мама. Обижается. На. Правду?

– Не только моя. Правда, знаете ли, бывает очень обидной!

– Почему? Разве. Твоя мама. Сама. Не видит. Правду? Разве. На Земле. Нет. Зеркал?

Майя развела руками.

– Есть, конечно, но… Иногда просто хочется услышать что-то приятное! Комплимент. Понимаете?

– Почему. Комплимент. Должен быть. Обманом?

– Я сдаюсь, –  выдохнула Майя и отползла на своём пуфе за Октавуса.

– Давай, теперь ты отдувайся, –  хлопнул друга по спине Апрель.

– Отпад, –  буркнул тот, но продолжил: –  Что ж, ладно. Возьмём такой пример. Я попал в неприятность. Большую. Едва не погиб. А у моей мамы больное сердце. Ей те самые таблетки нужны постоянно, о которых Апрель говорил. Если я расскажу ей, что мне угрожала очень сильная опасность, что она могла меня потерять –  у неё может случиться инфаркт. Умрёт она, понимаете, от долбаной правды? Поэтому на вопрос: «Как дела?» –  я ответил, что у меня всё хорошо. И о том случае при ней вообще никогда не упоминал.

Оноры какое-то время сверлили Октавуса взглядом.

– Но. Ты же. Не. Умер. Разве. Она. Не будет. Этому. Рада?

Они перебросились ещё парой вяков.

– И разве. Не лучше. Если. Она. Будет. Предупреждена? На. Случай. Новой. Большой. Неприятности.

– Я тоже сдаюсь, –  фыркнул Октавус.

– Что ж, –  миролюбиво улыбнулся Апрель, –  похоже, нам надо немного больше времени, чтобы понять друг друга.

Оноры, казалось, выдохнули с облегчением.

– Вы можете. Пробыть. У нас. Ещё. Двое. Ваших суток. До точки гиперпрыжка. Тогда. Сможете. Спокойно. Вернуться. На Землю. На своей. Лодке. Интересной. Вам. Ночи.

– Отпад, –  подытожил Октавус.

Ночь и правда выдалась интересная.

Друзья договорились выкрасть телепорт, как только оноры заснут, но внезапно оказалось, что лау-мэйцы вообще не спят! Во всяком случае, не так, как люди. Вялые расслабленные сардельки бродили по кораблю с затуманенным взглядом пары глаз. Они рассеянно тыкались в серебристо-белые стены, друг в друга и в гостей. При этом третий глаз глядел вполне себе бодро и осмысленно. Встречая кого-то из землян в коридорах, сардельки приветливо моргали неспящим глазом и что-то радостно вякали.

– Засада, однако, –  прошипел Апрель, усаживаясь на стул, когда они в очередной раз собрались в «мужской комнате» на совещание. –  Одно радует. Никого не смущает, что мы сами туда-сюда бродим. Вписываемся, так сказать, в общую картину.

– М-да, так мы до телепорта не доберёмся, –  проговорил Октавус. Они с Майей устроились на его кровати. –  Но, послушайте, если они действительно такие правдолюбы, может, всё же телепорт –  их по праву. И все их ответы были честными. А если мы утащим телепорт, мы ещё и рассорим Лау-Мэй с Землёй, об этом ты не подумал? Знаешь, похоже, я согласен с Майей –  надо нам свалить отсюда подобру-поздорову и не ломать дров.

– Я бы осталась ещё на два дня, о которых они говорили. Просто, чтобы пообщаться, поизучать друг друга…

– Да вы что, свихнулись? –  Апрель вскочил. –  Что изучать? Какие правдолюбы? Психотропы они! Я вам точно говорю. От них же –  мурашки по коже, не чувствуете? Меня однажды цыганка пыталась загипнотизировать, такие же ощущения были. Врут они всё, праведниками прикидываются, а у самих планы насчёт Земли небось ого-го! Мы если разорвём этот союз, только благо нашей планете сделаем. Вот увидите! Нам потом ещё спасибо скажут, когда они делов на других планетах наделают.

– Но всё равно до телепорта нам не добраться! –  напомнила Майя.

– За два дня что-нибудь придумаем. А пока –  давайте спать. Ночью мы их всё равно не перебдим, а днём найдём решение на свежую голову.

Из новостей Всегалактического вестника Земли:

…жизнь без вранья –  возможно ли это? Жители Лау-Мэй наглядно показали: да, возможно! Мы надеемся, что межпланетный обмен опытом научит и нас такой жизни. Да, несомненно, будет сложно –  особенно поначалу. Но потом –  какие возможности откроются перед нами. Без бесконечного вранья станет невозможно вести войны, политические интриги, исчезнут предательства и обиды. Человечество выйдет на совершенно новый…

С утра отдохнувшие странным образом сардельки бодро скакали по кораблю, звонко вякая.

Земляне же, наоборот, выползли из кают, зевая и путаясь в ногах.

– Мне нужен кофе, –  простонала Майя, моргая совой.

– Точно. Кофе. И сладкие брикеты, –  подхватил Октавус. –  И почему мы их не взяли с собой?

– Так мы же взяли! –  хлопнул себя по лбу Апрель. –  Мы взяли с собой лодку! Она же пристыкована. Где-то…

Друзья переглянулись и бросились на поиски бота-переводчика. А отыскав того, объяснили хозяевам корабля, что теперь они хотят угостить их своей «трубкой мира». И уже скоро они сидели всё в той же капитанской каюте и разливали онорам крепкий ароматный кофе, какой бывает только на Земле, и ни один инопланетный аналог с ним не сравнится!

Майя лично намолола зёрен перед отлётом. И о мини-кофеварке на борту тоже она позаботилась.

– Я бы ещё выпила. –  Она шагнула к кофеварке.

– Ты и так уже две чашки выглушила, –  хохотнул Апрель.

– Ну и что? –  Майя демонстративно ткнула кнопку запуска кофемашины.

– Тише. Послушайте, –  шикнул вдруг на них Октавус.

Майя с Апрелем замерли. Всё, что они услышали, –  гудение кофеварки.

– Я ничего не слышу. Хочу кофе. –  Майя ухватила чашку свежесваренного напитка.

– Я тоже ничего не…

– В том-то и дело, –  громким шёпотом проговорил Октавус. –  Они все спят!

Друзья огляделись. И правда, оноры мирно дрыхли –  кто на пуфе, кто на столе, кто на полу.

– Чего это они вдруг… –  начала Майя и осеклась. Заглянула в собственную чашку. Потом оглядела чашки, валяющиеся возле хозяев корабля. –  Я слышала, что если человек очень сильно устал, то кофе на него может подействовать наоборот –  как снотворное.

– На человека, –  кивнул Октавус. –  А как оно действует на инопланетный и пока ещё неизученный организм, никому неизвестно.

– Нам теперь известно! –  Апрель бросился к выходу из каюты. –  Погнали за телепортом.

Ну и команда же ему попалась!

Как разнылись оба у самой цели: «А может, не надо? А может, ну его? А может, лучше с ними дружить?»

Болваны! Еле-еле подменили-таки телепорт. Потом кое-как растолкали сарделек, сказали, что получили сообщение с Земли и должны срочно-срочно возвращаться. И посоветовали больше не пить земной кофе.

– Ну, разве что выспаться захотите, –  хихикнул Апрель.

– Вы-спа-ться, –  неожиданно внятно, хоть и по слогам повторил капитан сарделек и от души зевнул.

– Как. Это. Прекрасно, –  продолжил за него бот. –  Благодарим. Нам. И правда. Нужно многому. Друг у друга. Учиться. Счастливого. Пути.

Через полчаса их лодочка одиноко висела в открытом космосе, а Апрель прикидывал, в какой из редких миров стоит податься в первую очередь. Он проводил рукой над телепортом, и тот рисовал в воздухе координаты, три-дэшное изображение планет, краткие характеристики…

Октавус с Майей напряжённо молчали. Ничего, взбодрятся! Стоит им только оказаться, например, во-о-от на этой далёкой планетке, золотистая с бирюзой, воды много, притяжение –  что надо, и дышать на ней можно, красотища…

– Я хочу домой, –  неожиданно заявила Майя. –  Отвези меня на Землю, а потом ступай, куда хочешь.

– С ума сошла? Мы же в одной лодке. Мы же столько запланировали. А что тебя ждёт на Земле? Статья за воровство?

– Мне всё равно. Я. Хочу. Домой.

– У бота заразилась отрывистой речью? Октавус, угомони её, а я телепорт настрою.

– Знаешь, я с ней согласен, –  тихо проговорил друг. –  Но на Землю тебе, пожалуй, лететь опасно, новости могут прийти раньше. Высади нас на ближайшей станции землян.

– Вы чего это? Бросаете меня, значит? Мы же друзья!

– И как друзья, мы говорим тебе правду. Я не хочу лететь непонятно куда на ворованном телепорте. И Майя не хочет. И тебе, –  Октавус покачал головой, –  не советуем.

– А лучше всего вернуться, пока не поздно, на корабль лау-мэйцев и поставить телепорт на место. И выпросить прощение у оноров. Если заметили уже.

– Да пошли вы! –  Апрель в сердцах шмякнул телепортом о стол.

И реальность заиграла радужными красками.

А потом исчезла.

Из новостей Всегалактического вестника Земли:

…все наши мечты, к сожалению, так и остались мечтами. После неожиданного и неуместного поступка троих наших соотечественников оноры отказались от какого-либо сотрудничества с Землёй. Правда, обещали подумать о том, чтобы вернуться к этому вопросу через пару десятков лет в обмен на поставки на Лау-Мэй зернового кофе на льготных условиях. Странное желание, но лучше, чем ничего.

Что до наших недавних героев и «галактических воров» –  Апреля, Майи и Октавуса –  молодые люди не знали и не могли знать о новшестве этого года: золотой телепорт настраивается на определённых существ. В данном случае –  на команду оноров. В случае же, если телепортом решит воспользоваться кто-то другой, он немедленно перенесётся в ближайшее отделение межгалактической полиции…

Из вечерних новостей на канале: «Все против всех! Земля».

– Преступники или герои? Предатели или спасители родины? Кто же на самом деле эти подростки? У многих людей вызывал большие вопросы так называемый «обмен опытом с самой правдивой цивилизацией». К чему бы привело перенятие подобного опыта? Разучиться врать всей планетой? Но бывает же ложь во благо. Сколько случаев, когда ложь просто необходима, чтобы спасти жизнь себе или близким! А в карты как играть, ха-ха-ха!

Нет, нет, однозначно мировоззрение оноров категорически нам чуждо, и лучше ему навсегда остаться на Лау-Мэй.

А что до наших героев –  это неправильно, что они до сих пор сидят в заточении! Мы требуем освободить Апреля, Майю и Октавуса и вернуть на Землю с почестями! Наши активисты уже собирают экспедицию к орбитальной земной станции номер три, где временно содержатся…

– Вы слышали? Слышали это? –  Апрель метался по узкой камере в изоляторе орбитальной станции номер три. –  Нас освободят. Нас ещё и героями сделают! Кто был прав? Я был прав! А то, что пока мы в невыгодном положении, так это ерунда. Даже лучше. Будем не только героями, но ещё и героями-мучениками. Всё скоро закончится.

Он изо всех сил хлопнул Октавуса по спине. Октавус не ответил.

А в соседней камере Майя печально смотрела на кусочек неба в окне, на одинокую тусклую звезду в черноте.

Где-то там, за небесным горизонтом, планета Лау-Мэй.

Где-то там пьют кофе смешные «сардельки».

Где-то там –  мир без лжи.

Где-то там…

Ноябрь, 2019

Часть третья. Планеты с обманом

Дмитрий Петров

Туннельный эффект

Внутри одноместного корабля «Эвентус» экраны мерцали словами: «Автономный гиперпереход». Глухо дребезжала обшивка. Ей в такт раскачивались тени от тусклых дежурных огней. На центральной консоли дрожала на пружинке детализированная модель звездолёта.

Массивное кресло сотрясалось вместе с пилотом лет тридцати. Его застывший взгляд был направлен строго вперёд, сквозь закрытое защитными шторами смотровое окно. Лицо покрылось испариной, короткие волосы взмокли, а на висках пульсировали вены.

Как же достала эта тряска! В спальном мешке было бы полегче.

Но теперь уж оставалось всего ничего.

Экран перед пилотом схематически изображал что-то вроде бесконечного движущегося туннеля, иллюстрируя сложный физический процесс, происходивший с кораблём. Наконец туннель обрёл видимые границы и человека всем телом бросило вперёд – ремни напряглись, но уверенно ухватили его.

Мягко заиграла трёхнотная мелодия. «Гиперпереход завершён, – свидетельствовали экраны, – идёт синхронизация пространства». После гиперперехода или прыжка, как его называли пилоты, ещё немного покачивало, но включились системы стабилизации, и кабина быстро вернулась в состояние покоя.

«Эвентус» прибыл по назначению.

Пилот стряхнул оцепенение.

Тишина. Неужели?

Он осмотрел себя, размял руки, пальцы, шею. Ощущение дрожи растворилось, как рябь на воде. Насвистывая только что звучавшую мелодию, он методично защёлкал переключателями. Реактор, распределитель, двигатели, системы жизнеобеспечения, навигации и пилотирования, радары, связь, квантовый коммуникатор – всё работало исправно.

Окно сбросило шторы, открыв взору красивую систему с двойным пульсаром. Совсем мало видимых звёзд, но много астероидов и пыли.

Цель гиперперехода – FE-37, планета на краю Галактики, размерами меньше Марса – оказалась в стороне, но не дальше часа лёта. Хороший результат для автономной прыжковой системы. Конечно же, гиперпереходы между стационарными маяками в обжитых системах были гораздо точнее – разброс не превышал и пяти минут – но здесь другое дело: свободный прыжок в неизведанное пространство!

Мало кто из граждан Федерации делал подобное, ещё меньше делали это не по долгу службы, как военные, колонисты или строители маяков. Многие романтики среди корпоративных клерков мечтали о подобных путешествиях, но у них не было и сотой доли средств на всё необходимое.

Человек в корабле совершил этот прыжок по собственной воле. Он был одним из тех, кого называют вольнопроходцами. Бороздящие по своему усмотрению просторы за границами изученных звёздных систем, они открывали людям новые горизонты и знания, и, конечно же, месторождения редких и дорогостоящих веществ и минералов. Федерация поддерживала таких одиночек. Было выгодней поощрять их энтузиазм, нежели снаряжать полномасштабные экспедиции. Согласно закону вольнопроходец получал первичное и эксклюзивное право на месторождения найденных планет, вплоть до перехода их в собственность Федерации, что занимало не меньше стандартного года. Такие правила позволяли большинству вольнопроходцев, решивших не пренебрегать добычей ресурсов, становиться хорошо обеспеченными людьми.

Большинству из тех, кто не пропал без вести.

Навигационный компьютер проложил оптимальный курс, пилот дал подтверждение, и автоматика взяла контроль. Корабль, заурчав двигателями, повернулся в сторону планеты, плотно укрытой грязно-лиловой атмосферой с проблесками молний и точечными вихрями. Над консолью возникла её трёхмерная проекция с данными от всевозможных датчиков, которые непрерывно обновлялись, становясь всё точнее.

Вольнопроходец умиротворённо наблюдал за представшей его взору картиной, пока «Эвентус» набирал крейсерскую скорость.

Пискнул коммуникатор, показав список контактов и запас синхронизированных квантов для связи с ними. Кванты заранее готовились в лабораториях – отдельно для каждой пары абонентов и позволяли связываться только им двоим, зато на любых расстояниях и мгновенно. Такой вид связи был довольно накладным в плане организации и оборудования, и, как следствие, очень дорогим. Его позволяли себе правительства, военные и корпорации – но иногда и частные лица.

Среди отображаемых имён было единственное с ненулевым балансом: «Робби – 39 минут видеосвязи». Рядом мигал значок пропущенного. Вольнопроходец довольно ухмыльнулся, ослабил ремни и сделал ответный вызов.

– При… …ман, с на… – Переносимая квантами информация бит за битом формировала звуки, сперва заикающимися кусками, потом всё увереннее. – Эй, Герман… ещё с нами? Приём!

За звуком пришло изображение. Блоки чёрно-белых пикселей приобретали упорядоченную форму, а затем окрашивались ограниченной палитрой цветов.

– Купающийся в комфорте землянин вызывает чокнутого аскета-скитальца, – говорил улыбающийся из-под густой бороды человек с румяным лицом и глубокими морщинами на лбу. Бороду и волосы покрывала седина, но взгляд был живой и бодрый. – Герман… Да ответь же!

Пилот дождался полной наладки сигнала и отчётливо произнёс:

– Приятно поговорить с другом после двух недель тишины.

Было видно, что бородач наконец смог распознать собеседника на своём экране, от чего расплылся в улыбке ещё сильнее:

– О! Герман, ты ли?

– А у тебя много случайных квантовых абонентов?

– Таких богатых больше нет!

– Угу, богатый на нуле. – Герман вздохнул. – Всё же в оборудовании. Плюс ещё и твои деньги…

– Да прекрати! – отмахнулся Робби. – Дело выгорит, и наши безумные инвестиции окупятся с лихвой. Может быть, тогда ты наконец осядешь на какой-нибудь красивой планете…

– Каждый раз это начинаешь, а?

– …и перестанешь из года в год отдавать свою жизнь на откуп технологиям.

– Уже давно технологии и делают нашу жизнь! Можно подумать, на красивой планете ты от них не зависишь.

– Ну всё же не в такой степени, как на краю мироздания, где и людей-то ещё не бывало.

– Не велика разница. Просто на каждый случай – своя технология.

– На красивой планете хотя бы поуютнее.

– Всё, что нужно мне для уюта, я тоже взял.

– Небось, и джакузи с девушками прихватил? – Лицо Робби осклабилось в приступах беззвучного смеха. Смеялся он по-доброму, что только поднимало настроение.

– Ага, и концертный зал с оркестром в трюме! – подхватил Герман. – Ладно, как минимум, много вкусной еды. А теперь ещё и кофемашина!

– ?

– Ухитрился поставить кухонный модуль вместо стазисной капсулы. – Пилот бросил гордый взгляд в тыльную часть кабины, выделявшуюся изысканным дизайном и отделкой из натуральных материалов.

– М-м, натуральный кофе в космическом пространстве… – Робби мечтательно закатил глаза и одобряюще покачал головой. – Шикуешь! Но как же стазис?

– А зачем? Перегрузки теперь исключены. Необходимости в стазисе нет.

Бородач пристально всмотрелся в экран:

– И как самочувствие после твоего первого непрерывного?

– В целом приемлемо переносится. Устаёшь только от долгой тряски. Но это ничто в сравнении со стазисными процедурами. Всё это погружение, пробуждение, бр-р… – Герман поморщился. – Всегда не переваривал.

– Как же ты умудрился вольнопроходцем стать, с таким-то неприятием?

– Э-э… как и все – из-за денег?!

– Говоришь, что все в вольнопроходцы идут влекомые прибылью? И Харитон Феникс?! – Робби прищурился и сделал паузу. – Ты зачем модельку его «Беллинсгаузена» всегда с собой на борт берёшь? Я ведь знаю, что берёшь! – Он смотрел в центр экрана не моргая.

– Ну да, взял. – Герман потянулся к звездолёту на пружинке и легонько качнул его.

– Вот поэтому, – бородач улыбнулся, – и не говори мне, что только из-за денег!

– Робби, это всего лишь талисман для вдохновения. Да, уникальный! Лично подаренный, буквально за полгода до пропажи, самим Фениксом мальчишке…

– Видишь! Ты вдохновляешься не просто кем-то, а тем, кто служит примером работы для общего блага.

– Не преувеличивай! Тогда всё было иначе. Ты ещё вспомни сто – двести лет назад. Вольнопроходцы были другими. Не было таких доходов. Даже многоядерные атомы ещё не открыли. Теперь же у нас есть динуклосовое масло! Пришли корпорации, появились законы… Сейчас всё вольнопроходчество крутится вокруг огромных денег. Мало кто что-то сделает для другого без своей прямой выгоды. Техника надёжнее, чем люди. Другие времена теперь!

– А времена всегда одни и те же. – Робби отвёл взгляд в сторону.

– Можно подумать, ты нашу экспедицию финансировал из альтруистических соображений? Условия вполне себе коммерческие, я тебе скажу!

– Конечно же, я хочу получать прибыль от своих инвестиций…

– Что естественно!

– …но я таким образом инвестирую не только в частное, но и в общее!

– Ну вот и я хочу так же! Когда-нибудь, как ты говоришь, осесть на красивой планете и заниматься инвестициями. В частное, в общее – не важно! И пока на это не хватает.

Герман замолчал и показал пальцем в ту часть экрана, где отображалась продолжительность разговора. Цифры показывали: «3 минуты 55 секунд».

– Связь дорогая, Робби.

– Да-да, ближе к делу. – В глазах друга появилась серьёзность, граничащая с усталостью. – Что с планетой? Соответствует ожиданиям?

– Основные параметры и спектральные данные соответствуют. Рельеф не читается – видимо, из-за плотной атмосферы. А вот предварительные расчёты показывают, что… – Герман склонился над консолью, перебирая по сенсорным клавишам. Поверх трёхмерной проекции появились две крупные цифры, разделённые точкой. Увидев их, он воскликнул: – Ого! Пять и три!

– Давай уточним. Мы говорим про индекс потенциального запаса неонефти на планете, верно?

– Про экстрапланетарный индекс насыщенности динуклосогенеза! Да, Робби, запаса неонефти! – Вольнопроходец ликовал. – И он составляет пять целых и три десятых!

– Ха! – Робби расхохотался. – За свою практику я встречал три и шесть максимум. Это потенциальный Клондайк!

– И всё это в нашем эксклюзивном распоряжении!

Бородач внезапно замер:

– Или ничего…

– Джонни? – Герман нахмурился. – Есть по нему новости?

– Немного… – Робби сделал глубокий вздох. – Судя по информации, которую я по крупицам собирал среди сообщества и по слухам из научного центра, а также подкупом некоторых его техников… – Он запнулся, заметив напряжённый взгляд. – Я хотел подчеркнуть, что это непросто. В общем, Джонни всё-таки отбыл в этом же направлении.

– Вот! – Герман с чувством стукнул ладонью по свободному месту на консоли. – Что я тебе говорил? Он обнаружил планету!

– Используя наши данные по нашей же методике, наверное, это было легко.

– У него ведь стандартная прыжковая система, верно?

– Да, серия прыжков. Но усовершенствованная. Прыжки длиннее, их требуется меньше.

– Всё равно это медленнее моего одного. Запаса на месяца полтора.

– Тут выяснилось… он стартовал за месяц до тебя.

– Ого! А запас-то небольшой… – Герман бросил взгляд на радиорадар. – Пока, кстати, я не регистрирую никаких сигналов. Ни от его корабля, ни от буя. Джонни вылетел один?

– Да. На новом корабле крупного класса.

– Наверняка взял такой, чтобы уместилось побольше добывающих установок. Старых и неэффективных, но больше. Хочет, наверное, разом снабдить энергией все центральные планеты, – Герман ухмыльнулся. – Ладно, Робби, буду готовиться. Попробуй пока узнать, не выходил ли Джонни на связь. Медлить в любом случае нельзя!

– Медлить тебе и не свойственно, – кивнул друг.

Коммуникатор пискнул, изображение растворилось, появился логотип оператора квантовой связи и небольшая статистика: «Доступно – 32 минуты видеосвязи. Потери квантов за разговор – 2,7 %».

Эх, Джонни! Стал ещё одной иллюстрацией нынешних вольнопроходцев. Какое там общее благо! Всё сотрудничество прекратилось, как только он разглядел свою прибыль. Получил искомое и пропал. Ничего хорошего в ответ! Пожалуй, для Германа он сделал только одно: избавил от ненавистного стазиса – без слухов об экспедиции Джонни, решительности бы не хватило.

Герман подвигал регулировки частот и направлений радара – никаких примечательных сигналов. Он шумно выдохнул сквозь сжатые губы, добавил тяги двигателям (совсем немного – на грани отказа системы уклонения от астероидов) – и, удерживаемый магнитными вставками в скафандре, направился в грузовой отсек.

* * *

Там стояла установка высотой в три с лишним метра, яйцевидной формы, с плавными аэродинамичными линиями. На фоне тёмного функционального отсека она сверкала белым глянцевым композитом.

Герман осторожно, как по плечу старого друга, похлопал по гладкому корпусу и провёл рукой по лицевой панели, где под большими буквами «IMI Corp DEAR-7M» светился единственный индикатор. Панель сдвинулась, открыв пульт управления, поверх которого тут же вспыхнуло голографическое изображение, и под вдохновенное фортепиано заиграл рекламный ролик.

На фоне сменяющихся кадров корабля в завораживающем космическом пейзаже, поверхности планеты с бурлящей под атмосферным штормом оранжевой жижей и напряжённого лица рабочего на промышленном производстве приятная девушка в строгом белоснежном костюме говорила: «Быть уникальным… Быть впереди всех… Быть на грани возможного…» Ритм нарастал, кадры сменились космодромами, ревущими двигателями и большими флотилиями. Ведущая продолжала: «Открывать новые горизонты и расширять пределы человеческой расы…» Мелодия зазвучала нежно, появились счастливые семьи с детьми: «На благо своих близких и всего человечества!»

Музыка стала фоновой, и появилась модель самой установки. Девушка указывала на неё открытой ладонью: «Мы в Айми-Корп знаем: быть вольнопроходцем – непростой труд. И чтобы облегчить его, мы разработали новую добывающую установку ДЕАР-Семь. Опыт и новейшие технологии сошлись воедино». Первые буквы из произносимых фраз складывались вместе: «Бурение (Drilling). Добыча (Extracting). И накопление (Accumulating). Всё в одной установке (Rig)». Модель вращалась, демонстрируя озвучиваемые подсистемы.

«А теперь, благодаря системе маневрирования (Maneuvering), – буква „M“ заняла своё место в конце названия, а корпус раскрылся внизу, показав четыре симметрично расположенных двигателя, – вам больше не придётся вручную заниматься позиционированием в сложных условиях стихии. ДЕАР-Семь-Эм закрепится на указанной вами местности самостоятельно!»

Рассказ продолжился техническими сведениями.

Герман прервал рекламу, поймав себя на том, что улыбается.

Конечно же, ребята из корпорации работали на свой корыстный интерес, но в который уже раз этот ролик давал ощущение, будто действительно он здесь и сейчас делал дело, важное для многих.

Герман активировал прогрев установки. Та проснулась, загудела, шумно приоткрыла плотно прилегающие друг к другу панели, обнажая внутреннее устройство. Механизмы задвигали приводами, напряглись соединительные шланги, сопла засвистели воздухом, и грузовой отсек наполнился лёгким запахом машинного масла и гретого железа.

* * *

Вернувшись в кабину, пилот обнаружил её залитой лиловым светом FE-37, разросшейся до границ смотрового окна.

Подходящее расстояние для зондирования.

Вольнопроходец выстрелил с дюжину дронов в разные точки планеты. Лёгким автоматическим устройствам не составило труда опередить несущийся «Эвентус», и они изливали потоки данных уже через несколько минут, едва достигнув атмосферы. Там силы трения раскаляли их, а слой облаков они преодолевали будто бы даже с ускорением, после чего за пару мгновений исчезали – один за одним.

Что ж! Поэтому их и запускают пачками. Удача – если хотя бы один дойдёт до поверхности невредимым. В этот раз не вышло, но даже полученной информации хватило, чтобы цифры на проекции показали «6.5».

Герман сделал вызов и, дождавшись бородатого лица на экране, выпалил:

– Уже шесть и пять!

– В этот раз мы на пороге действительно чего-то крупного, – присвистнул Робби. – Даже немного пугает.

– На пороге пугающе крупных прибылей, как я погляжу!

Друзья обменялись одобрительным смехом, но Герман быстро помрачнел:

– Если только один человек нам всё не испортит… Удалось что-нибудь выяснить?

– Не много. Мой источник сообщает, что у Джонни нет квантового коммуникатора. Ждать сообщений от него не стоит. Если и придут, то с ним вместе по возвращении. Если вообще придут…

– Да перестань нагнетать. Влачит сейчас где-нибудь свою серию прыжков.

– И насчёт прыжков, – нахмурился Робби, – всплыла новая информация. Техник говорит, что Джонни интересовался усиленными стазисными капсулами. В них тело способно выдерживать очень серьёзные нагрузки. В теории это можно использовать для совершения серии очень быстрых прыжков.

– В теории?

– Технология экспериментальная. Практически нет статистики по переносимости быстрых прыжков человеческим организмом. Если он всё-таки установил усиленную капсулу, то ваше время в пути может оказаться схожим.

– То есть это надо ещё суметь физически перенести?

– Джонни тяготеет к биохакингу. Может быть, он как-то увеличивал свою выносливость. В любом случае, вероятность использования им серии быстрых прыжков есть.

– Не знаю, насколько высокая… – Вольнопроходец сверился с радаром. – По-прежнему никаких сигналов.

– Может, хранит радиомолчание?

– Да брось. Без буя на орбите не возникает никаких эксклюзивных прав.

– С ним могло что-то случиться.

– Вот если бы он прошёл через серию быстрых прыжков, тогда бы точно случилось! Как после такого управлять кораблём? – Герман помотал головой. – Думаю, он просто ещё в пути.

– Будем надеяться…

– Ладно, Робби… Я слишком быстро приближаюсь, буду запускать манёвр торможения.

Друг кивнул, и соединение прервалось.

До входа в плотные слои атмосферы оставалось около девяти минут, и в то время как развернувшийся брюхом к планете «Эвентус» замедлялся, пилот мог позволить себе роскошь выпить кофе из чашки. Пока кофемашина готовила напиток, Герман упёрся лбом в крышку шкафчика над ней и застыл. Только под опущенными веками едва уловимо двигались зрачки.

Джонни сам навязал эту борьбу. Довольно грязным образом к тому же. Иметь преимущество перед ним было приятно и казалось справедливым. Но почему же тогда вольнопроходец хотел, чтобы соперник не так уж сильно отставал?

Кофе был готов. Герман встряхнул головой.

Бред! Соперник есть соперник, а если не воздавать должное своей фортуне, она может и отвернуться. На пути к победе ещё много дел.

Пилот вернулся в кресло, где тревожные мысли улетучивались при созерцании цифр, достигших «6.9». Он закинул ноги на консоль и стал пить медленными глотками.

Писк радара прервал идиллию – нетипичные, обрывочные всплески сигналов, больше похожие на помехи. Многократно повторяемые длинные и короткие промежутки – определённо, они не были случайными.

Герман невольно дёрнулся и облился.

Наспех отряхнувшись, отпив большой глоток напоследок и отправив недопитую чашку в мусорный контейнер, он тут же сделал вызов:

– Робби, я регистрирую радиосигналы!

– Сигналы? От Джонни?

– Не знаю. Всё обрывочно. Сколь-нибудь осмысленного сообщения нет… Слои атмосферы плотные, ничего не разглядеть. Но сигналы идут от планеты.

– Может быть, естественная геологическая активность?

– Сомневаюсь. У меня радар такое отсекает сразу. Скорее всего, разумного происхождения… А индекс уже – шесть и девять, представляешь?!

– Да уж… Было бы обидно потерять такое!

– Как бы там ни было, пока буя на орбите точно нет, а значит есть шанс поставить свой. Моя Деар-Семь по скорости разом уделает все его установки. Пассивное торможение оставим на другой раз. Иду на планету на всех парах!

– Принято! Герман, осторожней там… – Робби проводил друга тревожным взглядом.

Экран потемнел, статистика показала: «Доступно – 24 минуты. Потери квантов – 5,5 %».

Пилот пристегнулся, схватил штурвал и уверенно добавил энергии двигателям.

* * *

Герман дал обратную тягу только вблизи входа в экзосферу. Спустя считаные мгновения «Эвентус» забился и заскрежетал. Вибрации силились вырвать пилота из кресла, а струи огненной плазмы то и дело вспыхивали вокруг корпуса.

Цифры альтиметра проворно уменьшались – как вдруг на отметке пяти тысяч метров застопорились. От невольного замедления корабль издал затяжной металлический утробный вой. Пружинка «Беллинсгаузена» сжалась до предела. Тело пилота с силой надавило на ремни и сразу упало назад в кресло – корабль рывком бросило вниз!

Шкала альтиметра закружилась с бешеной скоростью.

Слой облаков рассеялся, показалась чёрная, с прожилками оранжевой люминесцирующей жижи, твердь, которая неумолимо и стремительно приближалась. Герман, стиснув рукоятку штурвала, изо всех сил тянул её на себя. Корабль мало-помалу выравнивался, но шанса успеть до того, как планета разобьёт его в щепки, не было!

Пятьсот метров до поверхности…

Герман через силу дотянулся до красной кнопки, накрытой защитным кожухом, открыл её и нажал. Система экстренного выравнивания пару секунд анализировала обстановку, устанавливая необходимый вектор тормозным ракетам, выскользнувшим по периметру корпуса, и… выстрелила! Ракеты несколькими залпами ударили в землю, своим ускорением погасив скорость падения.

«Эвентус» завис в нескольких метрах над вздыбленной землёй, окутанный дымом и градом ярких капель вперемешку с грунтом.

– Фу-у-ух! – выдохнул Герман. – Это было на грани.

Он сверился с приборами. Скачок скорости был зафиксирован, но его причину автоматика не смогла оперативно определить, отмахнувшись надписью: «Требуется детальный анализ». Вместе с тем все системы корабля функционировали нормально.

Пилот не сразу обратил внимание, что без остановки свиристел радар, улавливая чёткие сигналы с сигнатурой: «Джонни Каспер». Всё-таки здесь! Лицо Германа потеряло всякое выражение. Он выключил надоедливый прибор и погрузился в тишину.

Всего нескольких секунд, чтобы собраться. Плотно зажмурить глаза – на пару глубоких вздохов, достаточных, чтобы отбросить всё прошлое, – и, открыв их вновь, действовать без промедления – решительно и точно.

Геологический анализатор отыскал несколько ближайших ярко-оранжевых точек с наибольшим индексом – попадались отдельные с цифрами «7.3». Герман направил «Эвентус» к одной из них, а сам выскочил в грузовой отсек.

Там он перевёл добывающую установку в режим первой готовности – её глянцевые панели приоткрылись сильнее, гул внутренних механизмов повысил тон и набрался громкости, снизу выскользнули четыре двигателя, с рёвом продув сопла.

В это время движение корабля замедлилось – указанная точка была достигнута, а на экране установки появились полученные данные о рельефе, и её индикатор засветился зелёным.

– Ну давай, дорогуша, задай жару! – Герман хлопнул по белому корпусу. DEAR-7M довольно пискнула в ответ. Вокруг неё выросли прозрачные герметичные перегородки, а под ней открылись створки люка. Бурлящая поверхность планеты озарила грузовой отсек тёплым светом.

Разом отщёлкнулись крепления, бросив установку в свободное падение, – всего несколько метров, и она, зашипев соплами, сперва упруго зависла, а потом стала деловито маневрировать. Она просканировала местность лазерами и гибкими щупами в поисках прочного основания. Когда оно было найдено, четыре гарпунных опоры выстрелили в землю, DEAR-7M осела на них, зафиксировалась и перешла к бурению.

Вернувшись в кабину, Герман дождался, когда установка наконец сообщила о первых граммах неонефти в резервуаре.

– Отлично! – воскликнул он. – Пора ставить буй!

«Эвентус» загудел и повернулся почти вертикально вверх. От стремительного набора высоты заскрежетали и затряслись конструкции, пилота вдавило в кресло. Пятьсот метров… Тысяча… С ростом цифр вибрации уменьшались. Две тысячи… Три… На отметке пяти тысяч метров, на границе облачного покрова, двигатели вздрогнули и оглушительно взревели от избыточной нагрузки! Корабль бросило назад к земле. Изображение в окне хаотично вращалось. Напористым писком система пилотирования сообщала о потере управления. Преодолевая перегрузки, Герман дотянулся до кнопки экстренного выравнивания – через несколько мгновений корабль застыл на высоте пятисот метров.

– Да что же это… – выдохнув, недоумённо буркнул пилот и осмотрел системы. Всё было в норме, двигатель быстро остывал, безучастно горела уже знакомая надпись: «Требуется детальный анализ».

Растерев ладони, хмыкнув, Герман взялся разгонять «Эвентус» – в этот раз под небольшим углом к горизонту. Около пяти тысяч метров руки сами сжали штурвал крепче. Корабль опять отбросило вниз, но благодаря пологой траектории пилоту удалось удержать его под контролем самостоятельно.

Вольнопроходец поднялся с кресла и навис над консолью. Он посмотрел на небо. Густые облака монотонно кружились между спиралями неторопливых вихрей, изредка озаряясь вспышками электрических разрядов. Не было видно ни единого прогала, ни единой звезды.

Зашуршал данными активированный комплексный анализатор. Спустя минуту схематическое изображение корабля обволокли слои разноцветной информации – они демонстрировали различные свойства пространства в небольшом радиусе вокруг. Показатели всех полей и излучений оставались в допустимых пределах – кроме гравитационного воздействия, где наблюдались небольшие отклонения.

Герман вернулся к пилотированию и, следя за анализатором, с осторожностью увеличивал тягу. С ростом высоты «Эвентус» всё чаще сотрясался – единовременно с импульсами гравитационных возмущений. Ближе к облачному покрову сотрясения корабля вошли в какой-то повторяемый ритм, шкала альтиметра задрожала на месте, и двигатели загудели громче. Показатели гравитационного воздействия стали зашкаливать. Герман снизил высоту. Это помогло снять излишнюю нагрузку и успокоить значения анализатора. Корабль медленно поплыл вперёд в непосредственной близости от облаков. Сколько бы он ни летел, возмущения оставались на грани шкалы измерения.

Герман развернул антенны вверх. Сквозь атмосферу не поступало никаких радиоволн, даже от двойного пульсара! Только белый шум. Вольнопроходец удручённо потрепал волосы и сделал вызов другу.

– Ну что, Герман, начал добычу? – Жизнерадостное лицо возникло на экране.

– Д-да… Начал, но…

– Странновато ты радуешься!

– Есть проблема… Я пока не могу выйти на орбиту.

– Что стряслось?

– Не знаю… Какие-то сильные гравитационные возмущения на высоте пяти тысяч метров. Тут сильный облачный слой. То ли он формирует гравитацию, то ли она его.

– Возмущения именно гравитационные?

– Да. Остальные поля и излучения в норме, а эти прямо зашкаливают!

– Интересно… никогда не видел на гравитационном анализаторе зашкаливающих значений. – Робби почесал бороду. – Однако природа гравитации до сих пор остаётся в большой степени загадкой. Оставь эту аномалию учёным.

– Я бы рад, – вздохнул Герман, – но эта аномалия не даёт мне взлететь.

– Это как?

– Как будто двигателям не хватает мощности, чтобы проскочить. Не получается развить нужную скорость. При наборе высоты я упираюсь в аномалию. Она выталкивает меня назад к планете. При этом корабль, насколько я вижу, не испытывает повреждений. Ну, может, только двигатели перегреваются.

– Подожди! Ты не можешь преодолеть определённую высоту?

– Выглядит именно так.

– Но на планету ты же каким-то образом через эту высоту попал?

– Да… Может, скорость была выше, не знаю… Точно туннельный эффект, только на макроуровне… Может, попал в какой-то прогал в аномалии. Только вот… У меня новейший гравитационный анализатор, но даже у него короткий радиус действия. Я вижу только те места, с которыми нахожусь рядом. И сколько уже лечу, пока никаких прогалов не заметил.

– Дружище, ты говоришь, что… э-э… – Робби подвинулся ближе, – оказался заперт на планете?

– Похоже на то…

– А Джонни? Он тоже там?

– На поверхности я ловил сигналы с его сигнатурой, да. Я, признаться, отключил детектор, чтобы не отвлекаться. В контакт с ним не вступал.

– А сигналы, которые ты принимал на орбите?

– Те пропали. Я сканировал облака. Кажется, они искажают радиоволны до неузнаваемости. Ничего осмысленного, только шум.

– Странно всё это. Не встречал я таких явлений на своём веку, – поджав губы, Робби покачал головой. – Мне кажется, если Джонни там… или ещё там… вам есть, что обсудить.

– Н-да… Попробую ещё найти прогал в облаках. Если не найду, займусь Джонни.

– Держи в курсе!

Герман прервал связь и… тут же инстинктивно попытался вскочить с кресла, но ремни удержали. Он уставился на экран. Статистика показывала: «Доступно – 2 минуты 23 секунды видеосвязи. Потери квантов за разговор – 89 %».

Невозможно! Ни на одном этапе испытаний технологии квантовой связи не существовало в природе условий для таких больших потерь!

Герман силился что-то сказать, но получались только отдельные звуки: «Да… что… же… как?» Он словно потерял связь с каждой мышцей своего тела.

Долгое время он опустошённо молчал, рассматривая неторопливое мрачное небо.

Казалось, планета как единый огромный организм тоже наблюдала за ним. Она могла бы растворить чужеземца без всякой борьбы. Но, возможно, ей было интересно, на что тот ещё способен.

* * *

«Эвентус» продолжал движение, а гравитационные показатели не обнаруживали никаких изменений.

«Что ж… Поищем Джонни», – произнёс Герман и стал снижаться. У поверхности появилось несколько сигналов. Самый близкий и уверенный был от DEAR-7M – она докладывала о штатной эффективной работе. Другие сигналы наблюдались в стороне: наиболее отчётливый из них обладал сигнатурой Джонни. Герман направился к нему.

Через несколько минут движения сквозь туман и брызги от многочисленных гейзеров, в смотровом окне возвысился тёмный откос. Герман стал набирать высоту вдоль него – яркая жижа осталась у подножья. Слабые сигналы проявлялись всё отчётливей. Их расположение складывалось в упорядоченную структуру. Один за другим они принимали сигнатуру Джонни.

– Да он что… уже тут фабрику открыл? – буркнул себе под нос Герман.

Наконец его взору предстало обширное монолитное плато. На нём раскинулась сеть из дюжины гексагонально расположенных неуклюжих добывающих установок. Их верхние грани озарялись слабым ионизирующим излучением. А впереди возвышался корабль в три раза крупнее «Эвентуса» – он транслировал видеосообщение, датированное неделей ранее.

Молодой человек со следами имплантов на шее говорил негромко, короткими фразами. Его глаза бродили вокруг записывающей камеры, лишь иногда заглядывая в неё.

«Это Джонни Каспер. Уже седьмой день на этой планете… Прекрасной для добычи неонефти… Рекордно прекрасной, но… Есть другая сторона медали – планету окружает аномалия гравитационной природы…»

Джонни встал и прошёлся вокруг кресла.

Герман напряжённо следил за каждым его движением.

Джонни рассказал о том, как делал сотни попыток взлёта в разных местах планеты, всюду заканчивающихся неудачей. Однако таким образом на северном полюсе он обнаружил стоянку кораблей – кого бы вы думали? – вольнопроходцев! Старинные корабли, легендарные, давно пропавшие без вести были законсервированы, а пилоты погружены в глубокий стазис. Некоторые всё ещё транслировали сигналы бедствия. Ни один из этих сигналов Джонни не регистрировал на подходе к планете. Он предположил, что облачный покров сильно гасит радиоволны, поэтому решил использовать свои добывающие установки как элементы огромной антенны, чтобы передавать сигнал опасности с максимально возможной мощностью – хоть и узким пучком строго вверх – в надежде, что тот будет заметен из космоса.

Затем Джонни вернулся в кресло и, прикрыв лицо, долго массировал ладонью веки и брови. Он вновь посмотрел в камеру заблестевшими глазами и дрожащим голосом бросил:

«Вот дерьмо! Я даже не знаю, услышит ли меня кто-нибудь когда-нибудь… Те уцелевшие вольнопроходцы – они тоже записали по обращению… Прощальному… И теперь вот моя очередь… А будет и твоя, неизвестный мне слушатель! Мы все рассказываем свои истории слишком поздно…»

Джонни потянулся рукой к камере и остановился.

«Пожалуй, одного слушателя я могу предположить… Не знаю, как скоро – мне бы хотелось, чтобы никогда – ты можешь услышать это, Герман… Знай, меня влекло только стремление первооткрывателя, спортивный интерес. Я признаю твою огромную работу и твоё право приоритетной добычи. Буй я даже не брал, хотел просто встретить тебя на орбите. Прости… С радостью бы ещё с тобой поработал…»

Джонни завершил движение, и его изображение растворилось в темноте экрана.

Герман замер. Беспорядочно перескакивая глазами с одного прибора на другой, он пытался уцепиться хотя бы за что-то. Все технологии в его распоряжении казались сейчас такими бесполезными!

Он задержал взгляд на коммуникаторе, на игрушечном «Беллинсгаузене», на небе, на установках Джонни…

Корабль устремился ввысь.

Над плато действительно создавалось мощное радиоизлучение. Радар уловил троекратно повторяемые двойные длинные промежутки – так начинался сигнал опасности, записанный в азбуке Морзе. Тот самый сигнал, что в сильно искажённом виде был заметен из космоса. И тот самый сигнал, что сейчас давал надежду.

Пилот взял курс на северный полюс.

Учитывая потери в последнем разговоре, у Германа оставалось не больше пятнадцати реальных секунд видео. Он переключился в режим голосовых сообщений – «Доступно 12 минут». А реальных сколько, полторы? Переключатель в текстовый режим был неактивным. Оператор квантовой связи пользовался своим монопольным положением и давал возможность экономить только крупным клиентам. Герман всё равно понажимал на заблокированный переключатель, каждый раз получая: «Текстовая связь недоступна на Вашем тарифе».

– Нет уж, Джонни… Я запишу кое-что другое, – сжав губы, процедил вольнопроходец и достал пачку обычной старой бумаги.

* * *

Герман размашисто заполнил уже десятки листов, когда радар известил о наличии слабых сигналов впереди. «Эвентус» приближался к полюсу. Люминесцирующие прожилки редели и вскоре совсем исчезли. Осталась ровная, чёрная, укутанная туманом, одинаковая твердь. О движении напоминали только приборы и усиливающиеся импульсы на радаре. Четыре сигнала стали отчётливо различимы, три из них – с устаревшими сигнатурами.

Мрачная глыба ворвалась в застывшую картину прямо по курсу, заставив на миг взреветь систему сигнализации о столкновениях – Герман уклонился и разглядел пронёсшийся мимо искорёженный обгорелый остов космического корабля, когда-то не сумевшего справиться с посадкой. Он замедлил «Эвентус» и включил внешнее освещение.

Импульсы стали совсем близкими…

И вот забрезжили тусклые огни.

Первым возник массивный угловатый силуэт – фюзеляж двухсотлетней давности, будто из музея. Потускневшая надпись на борту не оставляла сомнений – хозяином являлся один из первых вольнопроходцев. Громадина не подавала никаких признаков жизни, кроме зацикленной аудиотрансляции: «Это Мельбурн Клинг. Планета затянула меня в свои сети. Кажется, я не могу преодолеть её гравитацию. Братья-вольнопроходцы, жду вас с помощью! А пока же погружаюсь в искусственный сон. Надеюсь на скорую встречу…»

Рядом расположился корабль в два раза меньше и на сотню лет моложе. Он передавал в эфир сообщение: «Говорит вольнопроходец Марк Голвин. Я считаю себя последователем Мельбурна Клинга, хотя мы и никогда не встречались… хм, до того… Его оптимизм и великодушие с детства очаровали меня. Долгое время я шёл по его следу, чтобы прикоснуться к тем же мирам. И вот! Здесь и сейчас… Мельбурн Клинг жив! Он находится в стазисе. Я не осмелился его будить – мне нечем ему помочь. У него не получилось улететь. Не получилось и у меня. Облачный покров представляется непреодолимым. Надеюсь, в будущем сюда прибудут люди, которые смогут помочь нам. А пока я разделяю судьбу учителя…»

Следующий корабль выглядел современным, в ярко-красной обшивке. Исходящее от него видеосообщение показывало уверенного вида девушку, легендарного фримайнера, Каталину Арчдейл – она прилетела на планету в поисках неонефти и так же, как и другие, не смогла преодолеть рубеж в пять тысяч метров, к тому же получила повреждения. Она также заявляла о своём погружении в стазис.

Герман уже давно едва дышал, у него пересохло во рту, но он не замечал этого.

«Эвентус» приближался к четвёртому силуэту. За рассеянным светом габаритных огней быстро вырастало тёмное пятно – спустя миг оно превратилось в корпус звездолёта с очертаниями такими же, как и у раскачивающейся на пружинке игрушечной копии!

Корабль тоже передавал видеосообщение.

Дрожь, клетку за клеткой, пронзила весь организм! Будто снова непрерывный прыжок! Бесконечный туннель, проносясь мимо бликами, сдавливал со всех сторон, сужая восприятие картинки до небольшого проёма впереди.

Круглое доброжелательное лицо – будто из детства.

«Это „Беллинсгаузен“, говорит его капитан Харитон Феникс. Нахожусь на планете Эф-Е-Три-Семь. Я нашёл её по некоторым историческим документам и исследованиям, но в большей степени по собственному чутью. И нельзя сказать, что в этот раз оно меня подвело… ха! но и сказать обратное было бы преувеличением. Планета великолепная с точки зрения добычи: запасы неонефти перекрывают все известные мне вместе взятые! Однако покинуть эту планету – серьёзная проблема. На высоте облачного покрова наблюдается гравитационная аномалия неизвестного мне происхождения, преодолеть которую удаётся только в одну сторону – очевидно, в какую. Я пытался найти какое-то окно в аномалии – ничего не вышло. Но так я наткнулся на стоянку величайших людей! О них нам рассказывали в школах. И теперь я приятно обескуражен тем, что могу твёрдо заявить: это живые легенды! Не совсем, конечно… потому как находятся в стазисе».

Мышцы лица и шеи Германа напрягались в такт звучащим словам.

Харитон с грустной иронией продолжал:

«Только представьте: три славных вольнопроходца из разных поколений встретились в едином месте на краю космоса! Планета приманивает достойных… Принимаю за честь находиться рядом с такими людьми и разделить их стазисное состояние! К сожалению, в сложившихся обстоятельствах нельзя дать бой этим обстоятельствам. Верю, когда-нибудь прибудет новый достойный посетитель, который сможет всех нас вызволить».

Туннель гиперперехода сжался в единую точку и тут же взорвался ярчайшей вспышкой!

Герман дрожал всем телом. Неужели всё? Когда такие люди ничего не смогли, неужели он сможет? Он покосился в тыльную часть кабины… Нет! Там по-прежнему был роскошный кухонный модуль.

Он беззвучно закричал, рухнул головой на консоль и закрылся сверху руками, содрогаясь часто и тяжело.

Потом всё тише и медленнее…

Затем Герман поднялся.

Слёзы растворили чернила на исписанных листах. Одним движением он сбросил их с консоли и включил запись.

«Робби, это моё последнее голосовое сообщение. При связи отсюда теряется до девяноста процентов квантов. Поэтому времени на что-то большее нет.

Эф-Е-Три-Семь очень опасна. Здесь, кроме Джонни, я обнаружил один разбившийся корабль и четверых вольнопроходцев, пропавших без вести в разные времена. Это Мельбурн Клинг, Марк Голвин, Каталина Арчдейл и Харитон Феникс. Все они погрузили себя в длительный стазис. Никто не смог преодолеть гравитационную аномалию и улететь с планеты. Никто из них также не смог послать в космос радиосигналы: аномалия поглощает их или искажает до неузнаваемости. Только Джонни удалось собрать из своих добывающих установок мощный передатчик, сигнал от которого я регистрировал в искажённом виде на орбите. Это даёт надежду, что аномалию всё-таки возможно преодолеть…

У меня нет стазисной капсулы. Возможно, Робби, у тебя получится спустить сюда одну в автоматическом режиме. А может быть, и новый заряженный коммуникатор. Запасов провизии мне хватит на полгода. Попробую растянуть на год. Это время я планирую посвятить изучению аномалии и составить детальную карту гравитационных возмущений.

На этой планете я первый, у кого есть квантовая связь. Предостерегаю всех не пытаться приземлиться. Те, кто осмелится, знайте, на что идёте. Призываю всё научное сообщество и всех вольнопроходцев к изучению аномалии. За ней скрывается большая награда: эта планета обладает огромными запасами неонефти. Большими, чем мы все когда-либо видели.

Наверное, такова судьба этого сокровища, Робби: принадлежать всему человечеству, а не одним нам или кому-то ещё…»

Герман остановил запись. Экран коммуникатора спрашивал: «Продолжительность – 1 минута 29 секунд. Отправить?» Герман подтвердил и через пару секунд увидел: «Сообщение отправлено. Доступно – 31 секунда аудиосвязи. Потери при отправке – 87 %». Ещё через несколько секунд пришло уведомление: «Сообщение прочитано».

Герман откинулся на спинку кресла и сильно зажмурил глаза.

Он сидел так, пока не услышал короткую приветливую мелодию. Он запустил входящее и услышал голос Робби: «Герман, всё понял! Всё сделаю! Держ…»

Связь оборвалась.

Коммуникатор сообщал: «Пополните запас квантов».

Герман улыбнулся и кивнул. Насвистывая только что услышанный мотив, он плавно поднимал «Эвентус», пока туман не рассеялся, открыв взору лиловое, мерно озаряемое молниями небо – а ведь красивая планета!

Впереди ждало много дел, исполненных надежды.

Вольнопроходец посмотрел за горизонт, пристегнулся и дал тяги двигателям.

Ася Филатова

Темпус-Леора

Я лечу, и на меня глядят

Воспалённые зрачки планет,

Слышу ласковое пенье звёзд, -

Светел голос неземных светил…

Только в мире нет любви

Сильнее земной,

И здесь, во Вселенной,

Меня окрыляет

Твоя нежность…

Н. Н. Добронравов

– Скажи, что навсегда, –  то ли серьёзно, то ли шутя потребовала она.

– Навсегда, –  улыбнулся он.

– Вместе?

– Вместе.

* * *

Пустые коридоры уводят вглубь, в чрево исполина из стекла и бетона. Голые стены, бесконечные повороты –  словно ты один петляешь в заброшенных катакомбах. Тревожный свет аварийных датчиков сливается в неровную полосу, от номеров на безликих дверях рябит в глазах. 1224, 1225, 1226… Последний рывок, и он у стеклянных дверей. Святая святых. Промахи, ошибки и тайны Совета Федерации, всё собрано здесь. Мировые войны, цифровой коллапс, пандемии и мусорный кризис. Здесь было всё. Хорошо иметь друзей в информационном центре –  иначе бы он сюда никогда не попал. Эдик и не догадывается, как помог. Коды на месте, цифровые ключи надёжно скрыты от посторонних глаз. Удивится, наверное, что «перебрал» вчера, совсем ведь на него не похоже. Но уже утром будет, как новый. Голова поболит и пройдёт. А он найдёт всё необходимое. Пока копировались данные, он искал бумажные папки. Дело громкое, и информация хранилась на разных носителях. Сто двенадцатый ряд, восьмая полка сверху. «Совершенно секретно». Кипа из тонких пластиковых папок. На верхней надпись: «Темпус-Леора». Есть.

* * *

Одинокая вспышка –  и огонь сменился привычным голубоватым свечением. Ровно гудели приборы, корабль вышел из атмосферы и плавно лёг на курс. Солнце появилось откуда-то слева, краем глаза Иван видел золотой борт «Альпины». Он потёр веки. Никогда не любил световые скачки, особенно стартовый, и каждый раз крепко зажмуривался, пока перед глазами не гас опасный свет. Ника называла его слепым Пью –  сама-то она обожала «зайчиков». «Зайчики» –  как маленькие солнышки, говорила она. Ей всегда было мало солнца.

Автопилот голосом Ники вежливо осведомился, всё ли устраивает капитана. Иван поморщился. Нужно поменять голос.

– Вы не задали конечный пункт, капитан, –  напомнил автопилот. –  Уточните координаты полёта.

– Курс на галактику Тэ-во. Темпус-Леора.

– Указанные координаты в зоне повышенной опасности. Закрытый сектор. Темпус-Леора непригодна для жизни, –  сообщил автопилот. –  Уточните координаты полёта.

Иван вздохнул.

– Уточняю. Галактика Тэ-во. Система Самайя Векту, комплекс Заман –  Темпус-Леора. Вторая планета.

Автопилот замолчал. Приняв курс, корабль послушно двигался к пункту назначения.

* * *

2218 год. «Темпус-Леора» –  главный проект Федерации. Сенсация, открыта планета, пригодная для жизни! Состав почвы, атмосфера, водные ресурсы –  всё идеально. И при этом Темпус-Леора почти в два раза больше Земли.

Первую планету комплекса Федерация оставила «на закуску» –  к ней были вопросы. На Замане не обнаружили природных ископаемых, хотя существовала и атмосфера, и вода. Растительность скудная и однообразная. По мнению Совета Заман больше подходил для промышленных целей.

Двойная планета явление не редкое, но малоизученное. Взаимное влияние небесных тел с близкими по значению массами рассчитали в теории, теперь результаты требовали проверки. Учёные опасались мощных цунами, сдвигов тектонических плит и повышенной вулканической активности.

Два месяца назад на Темпус-Леору высадился первый корабль. Экипаж «Альтаира» состоял из восьми человек. Учёные должны были на месте исследовать грунт, воздух и воду, а также высадить растения с Земли. Все понимали, что в этот раз грубо нарушаются правила –  Совет Федерации спешил, кое-кому не терпелось начать колонизацию. Регламент предписывал продолжительный подготовительный этап –  сначала зонды завозили микроорганизмы, затем млекопитающих, а уже после могли лететь люди. Группа учёных-добровольцев прибыла на Темпус-Леору через полтора месяца после возвращения первых зондов с опытными образцами. Космонавты разбили лагерь и прожили на Темпус-Леоре три недели. А затем вернулись на Землю. Теперь в живых оставались двое. Самые молодые участники экспедиции, Вяземские Мира и Владимир. Родители Ивана.

Это всё, что было известно.

* * *

В папке под грифом «Совершенно секретно» оказались личные дела членов экипажа «Альтаира». В каждое дело был вложен дневник наблюдений и расшифровки исследований.

Врачебные заметки сначала делали сами космонавты, позже –  специально созванная группа. Иван быстро листал тонкие тетради.

Зацепин Семён Александрович, капитан, 68 лет.

«Температура… давление… сердечный ритм… Норма, соответствует возрасту».

«Обострение желчекаменной болезни. Принятые меры…»

«Кожные покровы –  истончение, дряблость, множественные морщины, пигмент…»

«Снижение мышечной силы, потеря костной массы, поседение волос…»

«Аритмия. Выраженный атеросклероз сосудов. Нарушение ритма, установлен кардиостимулятор».

«Признаки деменции…»

«Смерть от естественных причин».

Тихомирова Любовь Владимировна, первый помощник, 54 года.

«Нарушений нет. Практически здорова».

Иван пролистал дневник и нашёл последнюю запись.

«Смерть от естественных причин».

И так ещё четыре раза. Дэниел Кларк, Тиффани Кларк, Андрей Высокобородов, Кларисса Штейнберг. За полтора месяца. Истончение покровов, дряхление, смерть «от естественных причин».

Личные дела родителей он читал особенно внимательно. Наблюдения похожи, приложены голограммы и обычные фотографии. Иван вздрогнул. Он узнал крохотный шрам на щеке у мамы, отцовские густые брови, его «любимый» сломанный в детстве нос, который тот отказывался оперировать… и на этом всё. Худые, измождённые старики. Тонкие узловатые пальцы, руки в пигментных пятнах. Обвисшая кожа, запавшие глаза.

Иван опустился в кресло и потёр лицо. На лбу выступил пот. За полтора месяца космонавты постарели и умерли от старости. И это в их техногенный век, когда люди спокойно доживают до ста –  ста двадцати лет без особенных проблем со здоровьем! В голове всплывали обрывки знаний о теории апоптоза и гене старения.

Он заставил себя пролистать папку до конца. Последнее фото группы в лагере на Темпус-Леоре. Весёлые, загорелые лица. Записи о работе приборов. Разница во времени, заметки о магнитном поле и влиянии соседнего Замана. Состав воздуха. Состав почвы. Состав воды. Ничего примечательного. Чистый воздух, чистая планета.

Цифровой материал дублировал дневники и наблюдения, а также подробные исследования почвы и воздуха. Множество изображений, голограммы и обычные фото: группа на объекте, группа в полях. И снова ничего.

К родителям его не пустили. Иван ночевал в лаборатории, штудировал литературу, искал информацию о внеземных болезнях. Последняя надежда гнала его на Темпус-Леору. Он собрал кое-какое снаряжение, продлил межгалактический допуск и вылетел в неизвестность. И только в открытом космосе осознал, что оказался один на один со своей безумной идеей. Впрочем, не совсем один. В лабораторном отсеке громоздились инкубаторы с растениями в разных фазах роста, его личные лабораторные хомяки, Кори и Маршмеллоу, весело бежали каждая в своём колесе. Им, похоже, путешествие нравилось.

Он отвлёкся и не сразу заметил яркую точку –  приборы зафиксировали корабль, приблизившийся к «Альпине» на опасное расстояние. В ухе ожил передатчик. Частота, на которой они всегда переговаривались с Никой. Их личная, неприкосновенная частота. Иван автоматически активировал звонок и вывел изображение на экран. Ничего не произошло. Экран оставался серым, на нём шла условная «война микробов». Голос, раздавшийся вслед за коротким позывным, показался ему незнакомым.

– «Альпина». Приём. Вызывает Скиф.

Скифом звали собаку Ники. В прошлом году она умерла от старости, но менять позывные Ника категорически отказалась. В этом вся Ника.

– Скиф. Я тебя слышу. Почему приближаетесь без допуска?

В ухе послышался отчётливый вздох.

– «Альпина». Прошу разрешения на стыковку.

Иван непроизвольно хмыкнул.

– Назовите цель визита.

– Вань, перестань. Ты-то сам летишь безо всякого допуска. Один звонок, и тебя вернут на Землю.

– Валяй, звони. Допуск к межгалактическим полётам у меня имеется, если что.

– Ты понимаешь, о чём я. Темпус-Леора в закрытом секторе.

– В жизни любого космонавта должно быть место подвигу, –  проговорил Иван и добавил про себя: «Особенно, когда его бросает девушка».

– Ты не просто космонавт. Ты ещё и врач.

Врач. Как будто это что-то меняет. Словно у врача нет ни чувств, ни сердца и он обязан латать душевные раны наложением рук.

– Разреши мне пришвартоваться.

Иван неохотно коснулся экрана.

– Разрешаю.

Пока Никин шаттл выполнял программу стыковки, Иван смотрел в иллюминатор.

Они были с параллельных потоков. Он учился на медицинском, она –  на химбио. Яркая, весёлая Ника Воскресенская обращала на себя внимание –  всегда в центре событий, всегда «на коне». Долгое время Иван смотрел на девушку издалека, чувствуя необъяснимое раздражение. Где она, там шум. Смеётся громче всех, если какая студенческая «движуха» –  она в первых рядах, тусовка на грани с дозволенным –  куда без Воскресенской, скандал –  можно не сомневаться, и тут без неё не обойдётся. Кажется, её родители неплохие учёные, фамилию «Воскресенские» Иван слышал от отца.

На лётном курсе факультеты объединили. Вводная лекция собрала полную аудиторию –  студентов должны были поделить на экипажи, за каждым закрепить куратора и отправить в Центр полётов на тренажёры-симуляторы. Ника опоздала и, влетев в помещение, ошеломлённо остановилась. Окинула взглядом плотные ряды учебных кресел и задержала его на Иване. По иронии судьбы рядом с ним оказалось ближайшее к выходу свободное место.

– Можно? –  спросила Ника. Из-под длинной густой чёлки на Ивана смотрели пытливые глаза.

Он молча кивнул и отодвинул планшет.

– Воскресенская. Ты –  Вяземский?

Иван снова кивнул, демонстративно глядя на трибуну.

– Я тебя знаю, отец рассказывал. Родаки у тебя жёсткие. Папа говорил, твой отец его диссер разгромил. На атомы разнёс, он потом года два себя с переборок соскребал. Но, ничего. Говорит, за дело, сейчас даже благодарен. Он в Совете Биологической лабораторией заведует, слышал небось. А ты всегда такой прибитый?

Иван взглянул на Нику и невольно хмыкнул. На смену недовольству неожиданно пришло любопытство.

– Я пытаюсь не пропустить своего куратора.

Ника махнула рукой.

– Ой, да без нас не улетят.

Но всё-таки замолчала на целую минуту.

…Воскресенская, Вяземский, Григорук. Куратор –  Лощинин Виктор.

– Счастье привалило…

Ника упала лицом в планшет. Повернула к Ивану голову и громко просипела:

– Лощинин –  полный урод. Вот повезло…

Иван неожиданно для себя подхватил её тон.

– Зато, если выживем, будем круче всех.

Девушка фыркнула и, вдруг посерьёзнев, протянула руку.

– Ника.

Он пожал тонкую ладонь.

– Иван.

Это было особенное время, амбиции, мечты. «Резвая молодёжь», называл их выпуск отец.

…Ивану нравились её волосы. Густые, тяжёлые, цвета чёрного кофе. И ещё чёлка. С такой чёлкой неудобно в шлеме, непослушные пряди лезут в глаза, липнут к экрану. Когда Иван говорил ей об этом, Ника презрительно фыркала. А однажды и вовсе перекрасилась в огненно-рыжий.

Они были очень разными, почти полярные противоположности. И всё же мечтали об одном и том же. Оба грезили космосом. Последовательный Иван собирался заняться практикой на Земле, Ника рвалась в небо. Неожиданно после диплома Ника поступила в аспирантуру, словно повзрослев и сознательно «подвинув» свою мечту. Она, разумеется, могла совершать короткие вылазки, вроде сегодняшней –  опыта хватало. Но о настоящей экспедиции речи пока не было.

А потом произошло всё и сразу. Темпус-Леора. Родители. Неизвестная болезнь. И любимая девушка, которая решила его бросить.

* * *

Стукнувшись о переборку, Ника вошла в каюту.

– О, гравитация, –  она уважительно присвистнула. –  У меня не установили, полчаса болталась в невесомости.

Иван вынужденно повернулся вместе с креслом.

– Мне нужно, чтобы ты меня осмотрел. Как врач.

Хотелось поёрничать на тему нового увлечения, после которого Нике срочно понадобилась врачебная помощь, но звенящее в голосе отчаяние его остановило. Иван поднялся, привычным жестом продезинфицировал руки и надел тонкие хирургические перчатки.

– Посмотри на меня. Просто посмотри.

В прошлый раз они виделись три недели назад и выглядела она совершенно нормально. Говорила, конечно, ужасные глупости, но в остальном была самой обычной Никой. Иван включил медицинский сканер и повернулся.

В волосах блестели нити. Седина. Иван подавил вздох и продолжил осмотр. Лицо осунулось, чётче обозначились скулы. Возле глаз «сеточки», лоб прорезали заметные морщины. Кожа сухая и тонкая, вместо обычного румянца следы купероза. Сканер в его руках пикнул, осмотр окончен. Необходимый минимум сведений высветился на экране и побежал весёлой строкой.

– Сколько мне лет, доктор? –  невесело спросила Ника.

– Двадцать четыре. С «хвостиком».

– Я серьёзно.

Иван отвернулся, делая вид, что сосредоточенно снимает перчатки.

– Биологический возраст твоего организма соответствует сорока двум –  сорока четырём годам.

Он повернулся и наконец посмотрел ей в глаза.

– Я, кажется, догадываюсь, что произошло, но ты всё-таки расскажи.

Ника опустилась в кресло.

– Можно мне попить чего-нибудь? Я так боялась не успеть до твоего следующего скачка, что забыла проверить провиант. На корабле даже кофе нет, только тюбики с молочным коктейлем. Страшная мерзость.

Иван молча встал и нажал кнопку на аппарате. Пока готовился кофе, Ника собиралась с силами.

– Три недели назад отец дежурил в лаборатории. Я увязалась за ним, под предлогом, что мне нужно кое-что доделать. –  Ника кусала бледные губы и смотрела в сторону. –  С работой он мне помог. Потом заснул, прямо в кресле. Устал, работы невпроворот… А я… я взяла из сейфа пробы воздуха с Темпус-Леоры.

Тихо-тихо гудели двигатели. Успокаивающе мигали зелёным индикаторы сканера неполадок. Он всё-таки спросил:

– Зачем ты это сделала?

Ника усмехнулась.

– Я же самая умная, забыл? Мне казалось, стоит разложить воздух по моей формуле и всё станет ясно… Я спасу твоих родителей, получу всемирную славу и медаль.

Она бессильно покачала головой. Шутка про медаль получилась совсем не смешной.

– А на следующий день появилось это.

Девушка протянула руку. На тыльной стороне ладони виднелось коричневое пигментное пятнышко. А выше на запястье ещё россыпь.

Иван автоматически провёл по нему пальцем. На фото из папки у родителей все руки в таких.

– Так что с формулой?

– Ничего. –  Ника пожала плечами. –  Обычный состав. Я билась над ним несколько дней, без толку.

– А сама ты как с воздухом контактировала?

Ника фыркнула.

– Как можно контактировать с воздухом из пробирки? Вдохнула.

Иван потянулся к планшету. Свет экрана отразился от загорелого лица.

– Значит, дело всё-таки в нём, –  проговорил он.

Ника снова пожала плечами.

– В воздухе ничего нет… Уж ты мне поверь.

Иван промолчал.

– У тебя есть план, капитан? –  Ника попыталась пошутить, но голос дрогнул и прозвучал жалко.

– Так, наброски.

– Но ты ведь хочешь высадиться на Темпус-Леоре?

– Так точно.

Он скорее догадался, чем услышал.

– А если не получится?

– Состаримся и умрём. Правда, уже не в один день.

Долгую минуту оба молчали.

– Я отключу гравитацию, если ты не против.

Ника кивнула. Кофе она допила, можно обойтись и без искусственной силы притяжения. Просто она терпеть не могла пить кофе из герметичных стаканчиков. Ни вкуса, ни аромата.

* * *

Ночью было о чём подумать. Иван сидел в кубрике и листал электронные записи. Снова просмотрел дневники первопроходцев, изучал и сравнивал Никины показатели. Наконец вывел прямо перед собой трёхмерное изображение Темпус-Леоры, в надежде, что его осенит. Озарение запаздывало. Прозрачная планета мерцала миллиардом проекционных точек, медленно поворачиваясь. Рядом, копируя вращение, двигался её послушный брат-близнец –  Заман. С юго-запада на двойную планету падал мягкий свет белого гиганта Самайи Векту.

Равновесие. Эту аксиому Иван помнил с детства –  мир по своей природе гармоничен. Как только перевес на какой-то одной стороне, мир будет стремиться к равновесию. Любой ценой. В любой точке Вселенной.

Если на Темпус-Леоре есть то, что убивает, должно быть и то, что даёт жизнь. В этом и заключалась версия Ивана. Даже не версия, а так, надежда. Люди нарушили гармонию Темпус-Леоры и мгновенно поплатились. Но что именно они сделали? Взяли пробы воды и грунта? Нарушили целостность атмосферы? Вмешались на ментальном уровне? А может быть, даже приближаться к двойной планете запрещено по неписаному космическому кодексу?..

Раздался тихий щелчок. Автопилот сообщил о входе в галактику Тэ-во. Пока Ника спала, Иван принял неожиданное решение. Он ещё раз внимательно посмотрел на карту и обратился к автопилоту:

– Внести изменения в координаты полёта.

– Отменить пункт «Темпус-Леора»? –  с готовностью отозвался автопилот.

– Не отменять. Добавить промежуточный. Система Самайя Векту. –  Иван сощурился от яркого света звезды. –  Курс на Заман.

День первый. 12 ч 15 мин по земному времени

Темпус-Леора

Бескрайние равнины, горы со снежными шапками на вершинах, океан… И леса. Леса до горизонта, такие леса землянам и не снились. Ясное дело, Совет Федерации потирал руки, оценивая перспективы новой планеты.

– Температура на поверхности плюс двадцать три градуса, влажность умеренная. Ветра нет.

Они высадились недалеко от лагеря первопроходцев. Жилые модули и лабораторный блок выглядели так, словно группа на полевых работах и вот-вот вернётся на обед.

Иван включил питание. Загудел генератор, и пульт управления дружелюбно вспыхнул голубым светом.

Осмотрев лагерь, исследователи вышли наружу. Скафандры, понятно, решили не снимать.

Спутников у Темпус-Леоры не было –  редкими приливами и отливами ведал Заман. Он и сейчас был хорошо виден –  словно огромная луна, Заман слабо отсвечивал на голубом небосклоне, ожидая своего часа.

Весь день они провели в лагере. Сверяли полученные данные, наблюдали за местным светилом и его влиянием на растения в открытых лабораторных теплицах.

Решив, что на первый раз достаточно, они вернулись на корабль.

– Какой здесь длинный день… Сколько он длится, в пересчёте на земное время?

– Тридцать шесть часов.

Ника потёрла виски.

– Неудивительно, что я падаю. Пойду прилягу. Даже есть не хочу.

Иван кивнул. Провести целый день на ногах и для него оказалось приличной нагрузкой, что же говорить о Нике.

Ночь космонавты провели на орбите.

День второй

Темпус-Леора

Ранним утром Иван слетал на Заман, проверил растения и забрал хомяков. Кори и Маршмеллоу выглядели здоровыми. Иван просканировал обеих, взял пробы крови и посадил в одну клетку, чтоб не скучали. Драться хомяки обычно начинали ближе к ночи.

Следующие пару дней они проведут на Темпус-Леоре.

Во время завтрака на «Альпине» Ника подсовывала хомякам кусочки сушёных овощей и пыталась их пощекотать. Маршмеллоу и Кори подозрительно принюхивались. Они явно рассчитывали на другое угощение.

– От морковки они не в восторге. Вань, зачем мучить зверушек? У тебя же есть я.

Шутку Иван не оценил. Взял клетку-инкубатор и поставил её в специальный отсек.

– Нужны малые формы жизни. Сама знаешь.

Тот же день

Темпус-Леора

Ника старела. Приборы показывали замедление метаболизма, ритм всё чаще напоминал трепетание бабочки, чем биение сердца, появились признаки астении.

Стараясь не думать, что же дальше, Иван добросовестно переносил данные в планшет. Пока это единственное, что он мог сделать.

Он снял шлем и глубоко вдохнул. Лучи Самайи Векту ласково погладили кожу. Почти как дома. Если закрыть глаза.

– Зачем?! Зачем ты снял шлем?!

Ника стояла рядом. Слёзы текли по бледным щекам. От бессилия она опустилась на землю. Резким движением отщёлкнула замок, и шлем покатился по зелёной траве.

– Ты ведь тоже умрёшь, ради чего?!

Иван пожал плечами.

– Эксперименты на хомяках прошли успешно. Переходим к опытам на людях.

Ника вытерла злые слёзы.

– Я думала, ты знаешь, что делаешь…

– Я тоже так думал.

Самайя Векту тихо катилась за горизонт. Мягкие лучи скользили по неподвижным фигурам, опиравшимся спинами друг на друга. Прекрасный закат. На прекрасной планете.

Внезапно Ника выпрямилась.

– Вань, –  произнесла она, –  а я лучше себя чувствую. То есть мне не становится хуже. Словно это вдруг прекратилось.

Иван повернулся и проверил датчики. Брови его поползли вверх.

– Похоже, процесс остановился, –  сообщил он. –  Ты перестала стареть.

– А ты?..

– Без изменений.

В лагере приготовили кофе. Всыпали в высокие фаянсовые чашки по две ложки с верхом и залили крутым кипятком. По полевому. Без высоких технологий и синтетического молока в тюбике. И тем более без герметичных стаканчиков. Оба с удовольствием вдохнули ароматное облачко пара и с чашками в руках вышли из хозмодуля.

– Активное старение начинается на расстоянии от Темпус-Леоры.–  Иван всё ещё искал логику. –  Как только космонавты покинули её атмосферу –  они начали стареть. Пока ты здесь, твоё состояние не меняется. Это нужно проверить. Хомяки поживут в лагере, а мы переночуем на корабле.

– Всё так, –  согласилась Ника, осторожно пригубив горячий напиток. –  Но ты-то вообще не реагируешь. Хотя был и на Замане, и здесь.

Иван кивнул.

– Возможно, я невосприимчив …к этому. Или прошло мало времени.

Ника только сейчас заметила, что под тонким изолирующим костюмом у Ивана такие же приборы, что и на ней.

Вернувшись на корабль, она сразу попросила разрешения лечь. Иван проверил датчики и увеличил частоту передачи данных с её блока на свой планшет. Ника ушла в каюту, а он ещё долго сидел в пилотском кресле, сравнивая показатели сердечного ритма и степень сатурации последних дней. День на Темпус-Леоре –  показатели в норме, никаких изменений. Ночь на орбите –  снова прогресс. Здесь точно есть логика, предстоящая ночь должна стать решающей.

Наутро Ника выглядела постаревшей ещё на пару лет. Добавились желтоватые тени на висках, стали глубже носогубные складки.

– Я снова хорошею, –  мрачно констатировала она, оценив отражение в маленьком зеркале.

Иван поднялся и подошёл к ней. В глазах слёз не было. Однако приборы не обманешь, пульс частил, появилась аритмия.

Ника опустила голову.

– Прости меня… За то, что тогда наговорила.

– Это ты меня прости. За то, что поверил.

– Бинго. –  Ника улыбнулась. –  Получается, я неплохая актриса. Жаль только, что учёный из меня, увы, никакой…

Они долго стояли посреди кубрика, обнявшись.

День третий. 7 ч 30 мин по земному времени

На борту «Альпины»

Мозг лихорадочно работал. Родители за два месяца постарели на тридцать лет. Ника за две недели –  почти на двадцать. В чём принцип действия «заразы» с Темпус-Леоры, Иван по-прежнему не понимал. Всё могло зависеть от конкретного организма, от индивидуальных особенностей, от иммунитета. Ника постарела быстрее всех –  почему? Из-за сильного иммунного ответа. Но тогда и с первопроходцами была бы обратная ситуация, и самые молодые умерли бы первыми.

Внутреннее чутьё снова тянуло его на Заман.

Надежда ещё жила в нём, но для подтверждения фантастической догадки требовались дополнительные исследования. И время. Которого, как всегда, ничтожно мало.

Всё дело в нём. Досконально изученное на Земле, время оказалось совсем другим в отдалённой точке Галактики. Плотная, агрессивная материя. Не поддающаяся земным законам. И обычной логике.

Зонды, дважды привозившие пробы грунта и воздуха с Темпус-Леоры, по возвращении не ржавели и не портились. Они продолжали функционировать, и как ни в чем не бывало выполняли свои функции. А люди старели. Старели и умирали. Почему же, если дело во времени, это алчное чудовище действовало только на белковые организмы?! Почему не разрушаются и не портятся бездушные железки? Ответ был на поверхности, но к главной задаче не приближал. Люди могли дышать, машины –  нет. Время растворено в воздухе. Кроме этого дикого предположения идей пока не было.

Тот же день. 14 ч 45 мин по земному времени

Заман. Орбита

Иван сидел на полу в кубрике и смотрел на росток. Надежда на живительную атмосферу Замана не оправдалась. По его логике растения должны были уже расцвести.

С неба на Ивана сочувственно глядела бледная Темпус-Леора.

– Почему же ты не хочешь расти?..

Росток молчал. Выглядел он вполне здоровым, хотя не прибавил ни миллиметра. Приборы фиксировали рост, но он был ничтожно мал. Как в замедленной съёмке. В инкубаторе весело шебуршили Маршмеллоу и Кори. Хомякам всё нипочём. Ни Темпус-Леора, ни Заман никак не подействовали на их жизнедеятельность.

Что-то в этом было, ни Заман, ни Темпус-Леора. Не действуют. Ни один, ни вторая.

Боясь вспугнуть удачу, Иван прыгнул в пилотское кресло.

Тот же день. 15 ч 05 мин по земному времени

Заман

Он стоял на тверди Замана и глубоко вдыхал сухой, пахнущий пылью воздух.

– Ника!

Нетвёрдо ступая, Ника появилась в проёме шлюза.

– Снимай.

– Что?

– Снимай скафандр!

Он сам стащил с неё шлем, расстегнул тугой крепёж костюма. Волосы седыми прядями легли на плечи, Ника неловко убрала чёлку со лба.

– Что дальше? –  неуверенно проговорила она. Уголок рта судорожно дёрнулся.

– Просто дыши.

* * *

Ночь они снова провели на орбите, дыша воздухом с Земли.

Ника спала спокойно. Иван не сомкнул глаз, боясь пропустить изменения. Время тянулось бесконечно, словно испытывая их на прочность.

В четыре утра взошло их общее с Темпус-Леорой Солнце.

Впервые со времени прилёта Иван улыбнулся тёплым лучам. Это был необыкновенный восход, самый счастливый в его жизни. Приборы отмечали прилив энергии, ускорение обмена веществ. После долгой ночи природа пробуждалась, и Ника оживала вместе с ней.

День четвёртый. 10 ч 00 мин по земному времени

Темпус-Леора

– …На одной планете все уже умерли, на другой ещё не родились, так что ли?

– Не совсем. Если постоянно пребывать на Замане или Темпус-Леоре, ничего не произойдёт. Все живые организмы развиваются по обычному циклу. С флорой и фауной здесь всё в порядке.

Они сидели на песке, опустив босые ноги в ручей.

– Время на Замане и Темпус-Леоре иного свойства. Разлить его по пробиркам –  и вот тебе эликсир бессмертия и оружие массового поражения. Если бы экипаж «Альтаира» первым исследовал Заман, все были бы живы… И ещё долго-долго не старели.

– Как жаль, –  проговорила Ника и прижалась лбом к его плечу. Она крутила в пальцах длинный каштановый локон, который ещё утром был абсолютно седым. –  Но на деле, думаю, всё окажется ещё сложнее.

– Конечно. Я утрирую. Заман и Темпус-Леора существуют в гармонии, дополняют друг друга. Ошибкой было их разделять. Колонизировать планеты нельзя, последствия будут непредсказуемыми. «Жидкое время» пока не для землян.

– И как это донести до Совета Федерации?

– Никак. Будет лучше, если всё так и останется под грифом «Секретно».

– А я не превращусь в младенца? –  спросила Ника, разглядывая своё отражение в воде. –  Можно же не рассчитать «дозу».

– Думаю, что нет. Время Замана и время Темпус-Леоры уравновешивают друг друга независимо от пропорций. Подышал одним, подышал другим –  и всё. Оно в тебе навсегда.

Вечер того же дня. На борту «Альпины»

Сигнал с Земли пришёл в одиннадцать вечера по Земле. Звонил отец.

Войдя в кубрик, Ника почувствовала неладное. Иван сидел, бессмысленно уставившись на наушник коммуникатора с потухшей дугой экрана.

– Что с тобой? Всё ведь хорошо.

– Мама, –  проговорил он. –  Маме совсем плохо, мы не успеем вернуться.

Ника помолчала и вдруг крепко сжала его плечо.

– Но… У отца в лаборатории должны быть пробы воздуха с Замана! Я позвоню, я мигом!..

* * *

Тренькнул коммуникатор. Лица мамы Иван не увидел, но на экране появилось изображение женской руки. Рука медленно поворачивалась, явно желая что-то ему показать. Со сна Иван не понял, в чём «фишка», и нажал голосовой вызов.

– Мам, что это?

– Это моя рука. –  Иван понял, что она плачет. –  Спасибо, сынок.

Он окончательно проснулся и снова просмотрел послание. Пигментных пятен не было. Не было и морщин. Молодая рука изящно повернулась, и её сжала вторая, мужская. Крепкая, мужская рука. На безымянных пальцах Иван увидел знакомые кольца –  на одном было выгравировано –  «вдох» –  на другом «выдох». Последние недели родители не носили кольца –  те стали им велики.

Тихо вошла Ника. У неё горели глаза, на щеках обозначились задорные ямочки. В клетке завозились хомяки –  они нашли колесо. Всего два световых скачка, и «Альпина» в Солнечной системе.

– Не закрывай глаза, –  шепнула Ника.

Они летели домой.

Дмитрий Корсак

Семь бед

Аварии в космосе случаются редко и только в момент входа в прокол или выхода из него, как сейчас. Оборудование работает в переходном режиме, системы выходят на рабочие параметры, потребление энергии скачет, бортовая сеть нестабильна… В общем, не удивительно, что аппаратура на катере отказала.

Павел обвёл взглядом россыпь красных огней на панели управления, запустил диагностику и откинулся на спинку кресла.

Вот и думай теперь: везунчик ты или неудачник. С одной стороны, большинство пилотов за всю жизнь ни о каких авариях слыхом не слыхивают, а тут всего два года работы, и пожалуйста – получите и распишитесь. Выходит – неудачник. Но, с другой стороны, если поломка случается при входе в прокол, корабль просто исчезает, так что авария на выходе – везение. Тем более – тут он посмотрел на панель управления ещё раз – системы жизнеобеспечения в норме. Болтаться в космосе можно хоть месяц, ничего кроме скуки ему не грозит. Так что, получается, счастливчик.

– Только цыганское какое-то счастье, – пробормотал Павел вслух.

– Неисправность главного привода, продолжаю диагностику. – Искусственный интеллект понял его слова по-своему.

– Работай, работай, не отвлекайся.

Павел потянулся и заложил руки за голову.

Хотя что там диагностировать? Сомнительно, чтобы что-то случилось с самим приводом. Индукторы делают на Саланте, на военном заводе, ремонту они не подлежат, после выработки ресурса их списывают вместе с кораблём. Зато «обвес», срок службы которого намного короче – совсем другое дело. При плановой замене можно нарваться и на дешёвую поделку, сляпанную на Хулуне и чудом получившую сертификат соответствия. Небось, сэкономило копеечку родное почтовое ведомство. Скупердяи, вас бы сюда…

Павел с отвращением посмотрел на обзорный экран.

Серый диск Идиллии делил экран ровно пополам. Вверху – чернильно-чёрное небо, внизу – унылое серое месиво, как будто кто-то размазал по тарелке пищевой концентрат. Если чуть добавить контрастности, будет видна треугольная гора с плоской вершиной, а под ней редкие огни Гранд-полиса – единственного посёлка на этой замызганной планетке. Почему-то в таких никчёмных колониях посёлки всегда имеют приставку Гранд или Великий. И живут там бывшие преступники, скрывающиеся от властей бродяги и прочие маргиналы, которым не нашлось места в более или менее благополучных мирах.

Впрочем, в его маршрутном листе все планеты такие – Берта, Новая Каледония, Тэтис, Шибальба, Мирная – серые, убогие, никчёмные. Саланта не в счёт. Саланта – центральный почтовый хаб, альфа и омега, начало и конец маршрута, на ней он получает информацию для рассылки по планетам, на неё же привозит полученную почту. Он – курьер, почтальон. Кто бы ещё сто лет назад мог подумать, что давно забытая профессия возродится? Но с тех пор, как человечество освоило прокол пространства, корабли стали скакать от звезды к звезде почти мгновенно, а информация по-прежнему тащилась со скоростью света. Только кому нужно письмо, которое идёт сотни лет? Вот и стали развозить почту курьерскими катерами. А ещё Саланта – это сочный стейк, маринованный краб и настоящее мороженое с грибами. Скажете, вместе это съесть невозможно? Много вы понимаете… Когда большую часть жизни проводишь в тесном катере, питаясь одним концентратом, только и мечтаешь, что о хорошей жратве. И о сговорчивой девчонке, конечно. Павел вспомнил последнюю и причмокнул. А чего стесняться? Курьеры – нормальные люди. И желания у них нормальные, человеческие.

Панель управления пискнула, известив об окончании диагностики, и иск-ин вынес вердикт: сгорел копеечный блок согласования сигналов, в просторечии – переходник. Так и есть: подвела дешёвая хулунская электроника, чтоб её вместе с Хулуном!

Павел крякнул. Мечтаешь побыстрее оказаться на Саланте, а тут неожиданная проволочка. Ещё и за нарушение расписания можно без премии остаться. Конечно, он не виноват, наказывать его не будут, но ведь и поощрять не за что. Расписание для курьера – основа, стержень, вокруг которого крутится вся его работа. Расписание и инструкция. Произошло нечто, что может нарушить расписание? Читай инструкцию, выполняй без проволочек.

В данном случае инструкция предписывала принять незамедлительные меры к устранению неисправности. Любые, вплоть до спуска на планету.

– Блок ремонту не подлежит, требуется замена, – прогнусавил иск-ин.

– Заткнись, сам знаю, – проворчал Павел. – Готовь шаттл.

Павел вздохнул и вновь бросил взгляд на экран. Всё-таки он неудачник. Если бы ещё вчера ему сказали, что придётся спускаться на Идиллию, он бы не поверил. За всё время работы он ни разу не опускался на планеты – да и что там делать, в этих полудохлых колониях?

* * *

– Волшебная Звезда! Взошла Волшебная Звезда!

Голос Майки захлёбывался от восторга. Он даже привстал, вытянувшись во все свои неполные метр двадцать, чтобы лучше видеть, а звезда, громадная, ослепительно яркая, сияла в свинцово-сером небе.

– Краси-ивая. – Змеёныш приставил ладошки домиком ко лбу, заслоняя лицо от ветра.

Он сидел на самом краю, свесив ноги в стоптанных ботинках. Холодный, пронизывающий ветер, не прекращающийся ни на минуту, на крыше особенно лютовал, бросая в лицо колкие песчинки. Майки поплотнее запахнул большую, не по росту куртку и уселся рядом с приятелем. На Идиллии всегда холодно.

Звезда завораживала. Зыбкие облака, кажущиеся нечистым, рваным кружевом на сером небе, время от времени заслоняли её, и от этого казалось, что её блеск то тускнел, то разгорался с новой силой.

– Она разговаривает с нами? – спросил Змеёныш.

– Конечно.

– А что она говорит? Ты понимаешь?

– Конечно. Она говорит…

Майки замялся, пытаясь вспомнить, о чём рассказывал старик Винки – самый старый человек в Гранд-полисе, помнивший ещё первых переселенцев. Взрослые с Винки не общались, считали его сумасшедшим, выжившим из ума. Зато ребятня с радостью слушала стариковские небылицы. Убегали к нему из дома, даже зная, что потом попадёт от родителей.

Змеёныш изнывал от любопытства, но покорно ждал, когда товарищ соберётся с мыслями.

– Она нам рассказывает о том, где была… – начал Майки, но Змеёныш перебил его:

– Взрослые говорили, что она выполняет желание, надо только попросить. Они ей даже письма пишут, а потом ждут, когда она ответит. И сердятся, когда не отвечает. А ты просил её о чем-нибудь?

– Ага, – ответил Майки. – Но об этом нельзя рассказывать другим, иначе ничего не получится.

– А я просил, чтобы у нас стало тепло. И чтобы было синее, ласковое море с белым песком как на той открытке, что принесла нам Звезда.

Змеёныш вздохнул, и Майки понял почему – ничего не случилось, на Идиллии по-прежнему дули ледяные ветра.

Майки тоже просил Звезду. Дважды. В первый раз, когда был совсем маленьким – чтобы она вернула ему маму. Тётка Гудрун, у которой он жил, совсем его не любила и, если бы не людская молва, давно бы избавилась от мальчика. Звезда в тот день была особенно яркой, Майки умолял её, плакал. Однажды ему показалось, что она его услышала – ведь она мигнула сильнее обычного. Майки ждал долго, но всё оставалось по-прежнему. Потом, став старше, он начал мечтать о путешествиях. Его завораживали картинки, которые приносила Звезда. Старик Винки рассказывал, что, когда Звезда исчезает с неба, она путешествует по другим мирам. А потом, нагулявшись вволю, вновь прилетает на Идиллию рассказать о том, что увидела. Как же Майки хотелось полететь вместе с ней! Он просил Звезду, чтобы она взяла его с собой, но та пока не выполнила просьбу. Наверное, почему-то не могла.

– Смотри! Смотри!

Цепкая ручонка Змеёныша вцепилась в плечо Майки.

– У Звезды есть Звёздочка!

Сверкающая точка на небе раздвоилась, и меньшая из частей устремилась вниз.

«Может, наконец-то Звезда услышала просьбу и послала за мной?» – подумал Майки.

Он вскочил на ноги.

– Бежим!

– А тени? Они ведь скоро выйдут на охоту… – Змеёныш опасливо взглянул на друга.

– Успеем! Если трусишь, я пойду один.

– И вовсе я не трушу, – насупился Змеёныш.

Мальчики быстро спустились на землю и бросились навстречу падающему серебристому осколку.

* * *

– Пора. Проснись.

Пробуждение было плавным, ласковым. Из зеленоватого свечения выступила высокая фигура в свободном белом одеянии. На узкое лицо с нежной, едва уловимой улыбкой падал мягкий золотистый свет. Во внутреннем мире Мать всегда выглядела похожей на Создателей – то же удлинённое лицо с раскосыми, уходящими к вискам глазами, та же гибкая, вытянутая фигура в белом саване. Единожды придав ей такой образ, Затейница больше не меняла его.

Лицо Матери было спокойным, но Затейница ощущала её волнение, грусть и надежду. Впереди ещё одна попытка. Сколько их уже было? Бесчисленное множество. Но ни одна не увенчалась успехом. Эта попытка станет последней. Если их не услышат и на этот раз, всё будет кончено. Но, может, именно сейчас им повезёт.

Затейница слегка раскрылась навстречу Матери, которая уже протягивала к ней руки. Мягко угнездилась в тёплых ладонях, глядя, как к ней наклоняется лицо с огромными раскосыми глазами. Тёплое дыхание Матери вдохнуло в неё силы, омыло энергией. Этот ритуал Затейница придумала сама, подсмотрела у людей. Она не знала, используют ли другие средства визуализации, создают ли свои внутренние миры – между собой они никогда не говорили об этом. Да и вообще не говорили, только обменивались полезной информацией.

Раскрыв ладони, Мать выпустила Затейницу, и та переключила сенсоры на внешний мир.

Тьма. Как и всегда внутри Дома. Высокие своды, немыслимые конструкции, о назначении которых Затейница не имела представления. Зеленоватое мерцание вдалеке – там находятся чертоги Матери.

Волны тепла пульсировали в её теле, энергия переполняла Затейницу, гнала вверх, она чувствовала нетерпение и больше не могла оставаться в покое. Она была готова выполнить своё предназначение.

Обгоняя её, вверх устремились самые нетерпеливые. Промелькнули Смельчак и Шустрик. Пытаясь угнаться за ними, она проносилась сквозь тёмные отсеки, где мерцало едва заметное свечение приборов, показывая, что в Доме ещё теплится жизнь. Она поднималась выше и выше и, наконец, вырвалась на поверхность планеты. После сумрака внутренних залов дневной свет ослепил её.

Она не торопилась. Слегка раскачиваясь от порывов ветра, Затейница повисла в воздухе. Мимо неё, свернувшись в пульсирующие сгустки энергии, пронеслись Смельчак и Шустрик. Они рванули вверх, туда, где в свинцовом сумрачном небе яркой звездой мерцал вышедший из прокола корабль – их последний шанс. Умник на мгновение завис рядом с ней, но потом двинулся за остальными. Попытки установить контакт с жителями посёлка давно остались позади – те ничем не могли помочь, да и не хотели, они оказались неразумны. Страх и злоба – вот и весь ответ на призыв о помощи. Надежда оставалась только на корабли, изредка появляющиеся на орбите. К такому кораблю сейчас и устремились остальные. Но Затейница выбрала другую цель. Развернувшись в длинную светящуюся нить, она отправилась навстречу челноку, спускающемуся на планету.

* * *

Дюзы в последний раз выплюнули голубоватое пламя, и шаттл коснулся поверхности планеты.

Вблизи Идиллия уже не была похожа на размазанный по тарелке концентрат, скорее, на упаковку от него: скомканный, а затем кое-как расправленный лист бумаги противного серого цвета. Какие-то барханы, одинаковые, тоскливые, скучные, будто из слежавшегося цемента.

Павел огляделся. Космодром выглядел заброшенным. Сквозь плиты пробивался мох, местами торчала чахлая трава. У самого края лётного поля пристроились два древних планетолёта, просевшие, в подтёках ржавчины. Диспетчерская башня молчала, лишь автоматический маяк исправно подавал сигналы, но его и проектировали если не на тысячелетия, то на века. Вдалеке, почти потерявшись в наступающем вечернем сумраке, виднелся посёлок – приземистые бараки, серые, одинаковые, неуютные.

А вот и комитет по встрече. Двое пацанов во всю прыть неслись к космодрому. Полы больших, не по размеру курток путались в ногах, капюшоны то и дело спадали с давно не стриженных головёнок. Но чем ближе ребята оказывались к космодрому, тем медленнее становился их шаг. Не дойдя до шаттла пару десятков метров, они опасливо остановились.

Павел постарался выжать из себя приветливую улыбку.

– Не бойтесь, я курьер с почтового катера. – Он показал рукой на сияющую в небе звезду. – Я привожу вам почту. Но сейчас у катера сломался привод, я не могу уйти в следующий прокол, на следующую планету, мне нужна ваша помощь.

Ребятня молча таращилась на него со смесью любопытства, удивления и страха.

– Можете отвести меня к инженеру или технику?

И вновь молчание.

Не понимают интер-космо или проблема в чём-то другом? Как бы с ними объясниться… Павел покрутился на месте, соображая, что делать. Крякнул с досады и полез обратно в шаттл за испорченным переходником.

Когда он спустился на бетонные плиты космодрома, в компании местных стало на одного человека больше. Бородатый мужчина в мешковатой одежде, схватив за капюшон младшего из мальчишек, громко выговаривал ему. Павел с трудом узнал устаревший интер-космо.

– Марш домой, если не хочешь стать добычей теней! – закончил свою тираду бородач.

Павел сделал шаг к нему, но грязный, крючковатый палец упёрся в голубой комбинезон почтовой службы. Гневно сверкнули глаза.

– А ты проваливай!

– Послушайте, – Павел растерялся от столь неожиданной встречи, – вы обязаны оказать помощь, Идиллия входит в Почтовый союз…

– Ничем я тебе не обязан. – Мужчина зло сплюнул под ноги. – Можешь засунуть свои новости и рекламу в одно место. Что мне с того, что Саланта построила ещё один крейсер? Зачем мне знать, что на Внешней Ривьере открыли ещё один отель? Скажи лучше, где был твой хренов союз, когда на Идиллии вспыхнула эпидемия, когда мы умирали? Мы ждали помощи или хотя бы ответа, но никто не откликнулся.

«Я-то тут при чём?» – хотел сказать Павел. Он всего лишь курьер, информацией не распоряжается, хотя будь его воля, он бы тоже поменял иоттабайты рекламы на что-нибудь полезное.

Мужчина нахмурился и мрачно посмотрел на съёжившегося под его взглядом мальчонку.

– А с тобой мы поговорим дома.

Рванув капюшон мальца с такой силой, что парнишка чуть не упал, бородач потащил его к посёлку. Самое время зареветь, подумал Павел, но пацан не издал ни звука, видимо знал: заплачь он сейчас, будет только хуже.

Однако второй мальчик, постарше, не уходил.

– А ты что стоишь? Беги домой, а то за тобой тоже придут.

– Не придут, – на неуверенном интер-космо ответил мальчонка. – Некому приходить.

Значит, он сирота? Неловко получилось.

– Ну, тогда отведи меня к кому-нибудь из взрослых, – попросил Павел.

Мальчик кивнул и быстрым шагом направился к посёлку.

– Надо торопиться, скоро появятся тени. Будет опасно, – заметил он, обернувшись.

По дороге мальчик с любопытством поглядывал на Павла и, наконец, не выдержал:

– Ты правда прилетел со звезды? – Он поднял глаза к сияющей в небе точке. – Ты потом вернёшься обратно? Возьми меня с собой! Пожалуйста! Я много умею, я тебе не буду мешать.

Павел растерялся.

– А как же твои друзья, близкие?

– У меня лишь тётка, но она только обрадуется, если меня вдруг не станет, – прошептал мальчик.

– Всё равно не могу, братишка. Так не делается…

Мальчик насупился и отвернулся.

– Лучше расскажи, что за тени такие, которых все боятся. – Чтобы его отвлечь Павел сменил тему. – Кстати, как тебя зовут?

– Майки.

Поначалу Майки говорил неохотно, но потом втянулся.

Откуда взялись тени, никто не знал. Старик Винки считал, что они, как и люди, не «отсюда». А ещё – что они не живые, вернее, живые, но это другая жизнь, не такая, как у людей. Выглядели тени по-разному. Иногда они скручивались в шарики плазмы, иногда вытягивались в светящуюся нить, но чаще походили на прозрачный силуэт, который преследовал человека. Порой тени становились агрессивными и нападали на людей. Набрасывались, окутывали человека с головы до ног, и он валился замертво. Или становился беспомощнее новорожденного – память, сознание оказывались стёрты. Поэтому взрослые сражались с тенями, пытались их уничтожить. Майки тоже однажды накрыла тень. Было совсем не страшно, скорее, необычно. Сначала по телу будто пропустили электрический ток, а потом в голове поселился кто-то посторонний. Этот посторонний чего-то хотел от Майки, но мальчик не понял, чего именно. Лишь почувствовал, что теням очень грустно.

Мальчик вдруг замолчал.

– Изучать их пытались? – поинтересовался Павел. Рассказ Майки его увлёк.

– Не-а, их все боятся. А вот, кстати, и одна из них.

* * *

Сначала она метнулась к летательному аппарату, стоящему на космодроме, проникла внутрь и внедрилась в систему управления. Примитивные логические цепи, похожие на те, что используют люди, и ничего больше. Значит, и этот корабль принадлежит людям? Значит, опять не повезло – в людях они не нашли ни отзывчивости, ни просто желания слышать. Или не всё потеряно?.. Вдруг этот новый человек отличается от живущих на планете?

Затейница развернулась и направилась к посёлку.

Людей оказалось двое. Тот, что поменьше, был детёнышем, Затейница уже встречала его и даже пыталась заговорить. Он хоть и не испытывал страха и не пытался её убить, но был так же неразумен, как и остальные. Ведь разум – это прежде всего умение сопереживать и готовность помочь. Животные и насекомые тоже умеют строить дома, организовываться в сообщества, координировать усилия, выстраивать иерархию. А люди, как и животные, не откликались на мольбу о помощи.

Человеческий детёныш заметил её, но не испугался. Затейница отсканировала его психофон – ровный, голубовато-жемчужных оттенков. Были лишь расходящиеся синие лучи – признак ожидания и любопытства. Но гораздо больше детёныша её интересовал его спутник. Зеленоватые тона симпатии в психофоне – уже неплохо, но этого мало. А вот то, что нет красных волн страха, – это хорошо. Страх и злоба убивали при попытке контакта, отзеркаливались, оборачиваясь против самого человека.

Затейница развернулась в тончайшую сеть, накрыла незнакомца и установила связь с его нейронами.

* * *

Ощущения были странными, будто в его голове присутствовало чужое сознание, которое хотело, чтобы Павел куда-то отправился. Куда – не соизволило пояснить или Павел не понял.

Значит, тени разумны? Человечество столько времени искало разумную жизнь во Вселенной, просматривало и прослушивало галактику, а братья по разуму оказались тут, на замшелой Идиллии.

– По-моему, тень меня куда-то приглашает. – Павел вопросительно взглянул на Майки. – Как думаешь, пойти?

Мальчик пожал плечами: дескать, ты взрослый, тебе и решать.

Преодолевая нетерпение тени, Павел остановился и передал Майки переходник.

– Поможешь? Найди инженера…

Майки энергично замотал головой.

– На складе есть точно такие штуки, новые, я просто возьму одну. У нас они всё равно валяются без дела.

Мальчик был рад помочь. Он прижал к груди переходник, словно ценную реликвию, и бросился бежать.

– Встретимся на космодроме, – крикнул ему вслед Павел и произнёс мысленно, уже для тени: – Ну что, пошли?

Он двинулся дальше, и тень успокоилась. Сейчас она выглядела почти как обычная тень – тёмный силуэт, стелющийся по поверхности, который ему отчаянно кого-то напоминал. Ба, да эта девчонка с Саланты, о которой он думал совсем недавно! Получается, тень считала картинку из его памяти?

Тень повела его куда-то в сторону от посёлка, к горе с плоской вершиной. Сначала подъём был довольно простым, потом всё сложнее и сложнее. Павел порядком вымотался. Начало темнеть, и он уже почти не различал тень в наступающих сумерках.

«Может, повернуть назад? Может, я всё придумал и никто меня никуда не зовёт?» – закралась в голову мысль.

Тонкая паутина мгновенно окутала его, и он получил лёгкий разряд.

– Больно! – возмутился Павел. – Ладно, согласен: ты есть, больше не буду сомневаться.

Он почувствовал что-то похожее на удовлетворение.

– Далеко ещё?

Ответ пришёл незамедлительно в виде изображения пещеры метрах в ста впереди.

– Ладно, идём, – проворчал он.

Пещера явно была искусственная – правильная окружность в сечении и слишком ровные стены, но впереди его ждал тупик.

Павел в замешательстве остановился, но тень нетерпеливо толкала его вперёд. Он вытянул руку, и вопреки ожиданиям ладонь провалилась в пустоту.

Высокие своды, немыслимые конструкции, мерцание зеленоватого света вдалеке. Его ждали. Теперь он чувствовал присутствие разума более высокого порядка, а ещё откуда-то знал, что это искусственный интеллект, управляющий чужим звездолётом.

Информация пришла мгновенно, обрушилась лавиной. Он знал, что находится в космическом корабле гуманоидной расы, которая пока не освоила прокол пространства и передвигалась с досветовой скоростью. Но, тем не менее, исследовательские корабли Создателей – так корабль называл своих хозяев – ушли далеко от родной планеты, раса оказалась чрезвычайно любознательной. Павлу показали три тела, лежащие в капсулах гибернации – запеленатые в белые саваны фигуры. Открытыми оставались только лица – узкие, вытянутые, с раскосыми, поднимающимися к вискам глазами.

О Создателях заботился искусственный интеллект. Насколько же он превосходил интеллект почтового катера! В нём чувствовалась не только интеллектуальная мощь, в нём были сочувствие, доброта, преданность, мудрость. Павел и подумать не мог, что искусственный интеллект может быть столь жертвенным. Случись что с ним, Павлом, от иск-ина почтового катера и слезинки не дождёшься, для него главное – вовремя доставить почту. А ещё в голове крутилась следующая мысль. И спящие в капсулах, и человечество были цивилизациями техногенного типа, но в освоении космоса пошли разными путями. Люди всю свою интеллектуальную мощь направили на усовершенствование техники, в результате чего научились прокалывать пространство, а Создатели – на создание верного и преданного друга. Того, кто будет заботиться о них во время долгого полёта.

– Но что же произошло с кораблём Создателей? – спросил Павел.

«Авария двигателя», – пришёл ответ. Корабль с трудом сумел дотянуть до ближайшей планеты, которой оказалась Идиллия. Восстановление двигателя было невозможным, оставалось только надеяться, что кто-то из разумных существ опустится на планету. До этого корабль не собирался будить Создателей. Но века сменяли друг друга, а ни один звездолёт так и не появился на орбите планеты.

Когда на Идиллии появились поселенцы, иск-ин попытался установить с ними контакт, посылал микроботов, один из которых и «поймал» Павла. Но люди не откликнулись на призыв о помощи.

– Может, надо было разбудить Создателей? Гуманоиды быстрее бы договорились между собой… – начал Павел и осёкся: нет, вряд ли. Разве сумел он сегодня договориться о починке переходника? А ведь они с тем мужиком принадлежали к одной расе.

Корабль рассказывал дальше.

Запас энергии для поддержания работы капсул подходил к концу. Корабль и так отключил всё, что можно, перенаправив всю энергию на капсулы с Создателями. Даже своих помощников-микроботов, которые скрашивали его тоску и одиночество, он пробуждал только тогда, когда на орбите появлялся звездолёт. Сейчас для Создателей существовал единственный способ остаться в живых – вернуться домой. Сделать это мог только корабль с индуктором.

Корабль охотно делился информацией, ничего не утаивая. А Павел становился всё мрачнее и мрачнее. Конечно, подобный случай не описан в инструкции, но и так ясно, что положено делать: вернуться и доложить. А вот потом… Павел представил себе, как он будет доказывать, что не сошёл с ума, сколько времени информация будет проверяться и перепроверяться и когда, наконец, дойдёт до уровня, на котором смогут принять решение. За это время Создатели погибнут. Но, главное… Сейчас ситуация складывалась в пользу человечества: люди будут знать о цивилизации Создателей, о том, где расположен их дом, а те – даже не иметь представления о существовании человечества. Захотят ли правители Земли совершить жест доброй воли и вернуть инопланетян домой, потеряв при этом то преимущество, которое есть сейчас? В этом Павел не был уверен. Но вправе ли он, простой курьер, решать за всё человечество? И в этом он тоже уверен не был. Но только он сейчас стоял на этой задрипанной планетке, он беседовал с инопланетным иск-ином, и всё отчётливее понимал, что решать тоже ему. Прямо сейчас. Хотя на самом деле он уже всё решил…

Павел вздохнул.

– Сначала мне нужно починить катер.

– Я буду ждать, – ответил корабль.

* * *

Скорчившаяся на трапе шаттла фигурка мальчика была едва различима. Стало ещё темнее, а ветер, казалось, рассвирепел ещё больше.

– Удачно? – спросил Павел.

Майки вскочил и радостно закивал. Порывы ветра сорвали с его головы капюшон.

Мальчик выпростал из рукавов заледеневшие руки и расстегнул куртку. К его груди был прижат новенький переходник, даже заводской ярлык остался на месте.

– Молодец! – похвалил его Павел – мальчик оказался проворнее, чем он ожидал.

Майки смотрел вопросительно, с надеждой, потом поднял голову к небу, где сияла звёздочка почтового катера.

– Ты прямо сейчас улетишь?

– Нет. Сначала надо забрать груз.

– А помощник тебе не нужен?

Ну вот, что с ним делать? Не брать же с собой, тем более, когда сам не знаешь, что тебя ждёт в чужом мире?

А Майки молчал и ждал.

Павел вздохнул.

– Ладно, садись в шаттл, поможешь перевезти груз на орбиту, потом заброшу тебя в Гранд-полис.

Мальчик сначала аж задохнулся от восторга, но потом, когда услышал о Гранд-полисе, сник.

Вместе с Майки они по одной загружали капсулы в шаттл, поднимались на орбиту, перегружали груз в трюм и возвращались за следующей. И Павел внезапно понял, что все два года ему не хватало друга, напарника.

Когда последняя капсула оказалась в шаттле, все тени слетелись в пещеру. Сейчас они выглядели как маленькие огненные сгустки, которые тускнели с каждой секундой. Яркой оставалась лишь одна тень – та, которая привела Павла на корабль и которая будет его сопровождать на планету Создателей. Она по очереди подлетала к угасающим братьям, словно прощаясь с ними. Затем в голове прозвучало грустное «Прощай» и зелёное свечение внутри корабля погасло.

Павел высадил Майки на краю посёлка.

– Рад был с тобой познакомиться и спасибо, – излишне приподнятым голосом произнёс Павел.

– Ты ещё прилетишь? Когда?

Такие глаза нельзя обманывать.

– Не знаю, братишка, может статься, что никогда. Я же чёрт знает куда отправляюсь.

Майки молчал. Подождал немного, потом отвернулся, сгорбился и пошёл прочь. Его маленькая одинокая фигурка в нелепой куртке медленно брела к посёлку. Никто не вышел ему навстречу, никто не открыл дверь. А перед лицом Павла выросла свернувшаяся в плазменный шар Затейница, и он всем своим существом почувствовал её недоумение, обиду и непонимание. Ну и как объяснить инопланетному разуму, что это называется похищение ребёнка? И чем это ему, Павлу, грозит? А впрочем… Семь бед – один ответ. Когда он вернётся на Саланту, с него всё равно спросят за всё, мало не покажется. Статьёй больше, статьёй меньше. Зато Майки, скорее всего, оставят на Саланте, на Идиллию его, во всяком случае, уже не вернут. Родственников у него тут нет, официальных опекунов тоже. Некуда его возвращать.

– Эй, братишка!.. – Павел спустился с трапа и замахал рукой, подзывая Майки.

Ноа Мак Намари

Острова надежды

Я не решался открыть отчёт разведывательного зонда. Понимал, что придётся, понимал, что все ждут с нетерпением, но палец предательски отказывался нажимать на кнопку. Может, виной тому чрезмерное волнение, а может, плохое предчувствие.

– Алекс, хватит тянуть. Открывай! – Голос капитана заставил вздрогнуть, и я, сам того не ожидая, запустил отчёт.

По мониторам заскользили столбцы цифр, а рядом, одна за другой, фотографии поверхности планеты. Понятно, последние стали центром внимания экипажа, меня же, как единственного планетолога, больше интересовали цифры.

Состав атмосферы почти идеальный, недостаток кислорода не критичен. Гравитация на пять процентов больше предсказанной – тоже допустимо. Атмосферное давление на уровне моря – ноль целых и восемьдесят девять сотых. Три материка, океаны, озёра с пресной водой на экваторе и мягкий климат. Неужели обещанный рай? Мой пульс участился, и персональный диагностик, продвинутый аналог фитнес-браслета, подал предупреждающий сигнал.

Перевёл взгляд на лицо капитана Джейн. Огромные глаза, тонкий рот. Еле заметная тёмная жилка на виске пульсирует в такт моему пульсу. Переживает. Но виду не подаёт – типично женское. Ох уж мне этот пресловутый феминизм. И кто только выбрал капитаном «корабля поколений» женщину? Однозначно не я.

– Говори, что там? – Глаза смотрят внимательно, насквозь буравят мой обленившийся за последние десятилетия мозг. Наша главная работа на корабле – ждать. Ожидание жизни хуже смерти, как по мне, но сейчас не об этом. Сейчас – о её глазах. Они ждали моего решения.

Я проверил протокол. Потом ещё раз. Но ошибки в расчётах нет. Множество вторичных данных отвлекало. Не знаю, куда смотрели разработчики зонда, но я бы добавил фильтр приоритетов. Понимая нетерпение командования, я начал быстро листать полученную информацию, и из-за этой спешки чуть не пропустил главное. Естественный радиационный фон! Он зашкаливал! Конечно, это лишь первый разведчик и первые данные, но что-то мне подсказывало, что так будет везде.

Сверил данные анализа грунта. Так и есть, почва планеты перенасыщена ураном, торием и их производными. Это не космическая радиация, от которой можно построить убежище. Планета заражена, и это худший сценарий.

И опять глаза Джейн. Теперь внимательно изучающие отчёты вслед за мной. Капитан всё понимает без слов. Молчание в рубке. Чувствую дыхание биолога Светланы – она сидит рядом со мной. Экипаж ждёт слов утешения. Ждёт новостей.

А что я могу сказать? Я сам растерян и подавлен. Уж не знаю, зачем отцы и деды вложили в нас столько надежд. Веховое поколение, говорили они. Счастливчики, думали мы. Не знаю, теперь не уверен. Похоже, счастье прошло мимо и наша судьба недалека от судьбы предков.

Биолог Светлана улыбается мне краешками губ. В моём персональном списке претенденток для продолжения рода она третья сверху. После капитана и той, светловолосой, что из первого отсека. Светлана красивей и мягче. Женственнее. Говорят, у неё в предках русские, это придаёт ей дополнительный шарм, зато харизматичность Джейн всегда даёт ей дополнительный бонус.

– Ну не томи уже, – мёдом льётся голос биолога.

– Непригодна, – рублю я сплеча. – Они ошиблись.

– Что ты говоришь? – не поняла Светлана, нетерпеливо вырывая отчёт из моих рук. Мёд стал сталью в её голосе. Почти как у Джейн. Но без этой королевской надменности. Мягкость ей идёт куда больше.

– Всё не так плохо. Мы сможем посещать планету, – успокаиваю я заволновавшихся астронавтов. – Любой из скафандров нас защитит.

Судя по прозвучавшим вялым репликам, получилось не очень. Да я и сам понимал, что аргумент слабоват. Кому захочется жить в скафандре?

Джейн поднимается на почётное капитанское место, возле бортового компьютера. Лёгким движением руки делает знак. Экипаж умолкает. Клянусь космосом, сейчас ей не хватает лишь скипетра и державы.

– То, что нас ожидает здесь, на новой Земле, – говорит она, – не то, чего мы ожидали все эти годы. Мы мечтали найти здесь новый дом, вспахать поля, посадить сады и вырастить наших детей. – Капитан на мгновение замолкает. – Вместо этого нашли агрессивную чужеродную среду. Болезненное разочарование, но не более того. Однако Центр полётов и в этом случае нас не оставил. Обработав данные с зондов, центральный компьютер корабля открыл адресованное нам видеопослание. Посмотрим его.

Запись датирована две тысячи восьмидесятым годом. Более пятисот лет назад. Снимали на Земле. На экранах немолодой мужчина с всклокоченной седой шевелюрой на фоне парка.

– Друзья, – произносит торжественно он, – поздравляю с прибытием. Мне жаль, что планета не оправдала наших надежд. Но и отчаиваться не стоит.

Джейн включает быструю перемотку. Лицо лохмача смешно двигается, он что-то говорит голосом мультяшного Микки Мауса, но слов не разобрать. Наконец Джейн останавливает перемотку на пятой минуте. Лохмач продолжает:

– …ваш корабль – ваша космическая колония, и хотя ресурсов двигателя не хватит для перелёта, корпус и система жизнеобеспечения замкнутого цикла прослужат достаточно долго. На ваш век хватит. Ограничение рождаемости дополнительно сократит износ оборудования и сэкономит ресурсы. Пусть вы и не попали на планету, вы стали первыми землянами, забравшимися так далеко в глубины Галактики. Данные, которые вы соберёте, станут отправной точкой для всех изучающих экзопланеты. Мы гордимся вами, нашими потомками, нашей надеждой!

Пафосная речь землянина меня не тронула, и, похоже, не только меня одного.

Капитан всматривается в лица людей. Огромные глаза ждут ответов. Готовы ли они? Пойдут ли за ней? Светленькая из первого отсека плачет, и мне хочется её обнять. Крушение надежд – это то, что чувствую и я. В отличие от неё мне плакать нельзя. Не здесь и не сейчас. Все расстроены, только темноволосый бортинженер Алессио довольно ухмыляется. Понятно почему – ему предстоит много интересной работы. Засиделся парень в рубке, под крылышком у Джейн.

– И каков наш план «Б»? – наконец спрашиваю я. Интересно, что мы намерены делать в этой патовой ситуации. На моём лице, похоже, написано больше, чем содержится в этой фразе, поскольку Джейн подходит очень близко и смотрит на меня в упор. Взгляд её светлых глаз проникает прямо в душу. Нежная жилка на её виске всё так же пульсирует в унисон с моим сердцем.

– Выйдем на орбиту между луной и планетой, поставим корабль в точку либрации и оттуда продолжим изучать звёздную систему, – вынесла вердикт капитан. – Хелен, – повернулась она к нашему главному медику, – подготовьте всё для протокола стерилизации.

Вот на этом месте я не выдержал. Ставить крест на будущем колонии только потому, что таковы инструкции пятисотлетней давности?

– А не стоит ли хотя бы попытаться?

Умные глаза холодно смотрят сквозь меня.

– Попытаться что? – Сталь в голосе достигла точки накала. Взор собравшихся обращён на меня и на Джейн.

– Попытаться спуститься. Возможно, на поверхности планеты есть безопасные зоны, этого исключить нельзя.

Мой голос звучит отчуждённо. Даже для меня. Наверное, так чувствует себя кролик, схваченный удавом. В ответ капитан только фыркнула пренебрежительно.

– Условия жизни на планете не многим лучше, чем на орбите. Спуск на её поверхность – это трата и без того ограниченных ресурсов. К чему впустую подвергать опасности членов команды? Ради чего? Чтобы вы могли впервые в жизни пройтись по земле или посмотреть на облака?

– Мэм, – вмешивается Алессандро, мужская солидарность или здравый смысл говорит в его обличье. – Разрешите возразить?! Планетолог прав, ведь мы летели сюда через сотни световых лет и строить искусственный спутник без того, чтобы даже не спуститься на поверхность, мягко скажем… Недальновидно. Инженер-строитель безмятежно делает глоток кофе. Покерфейс скрывает его эмоции даже от всевидящей Джейн.

– Попытка – не пытка, – продолжает он. – Ведь мы имеем право хотя бы попытаться узнать, с чем имеем дело.

Он замолкает.

– Кто-нибудь ещё хочет спуститься? – грозно обводит взглядом капитан притихших астронавтов.

– Я пойду, – тихо произносит Светлана, её милое лицо раскраснелось. – Так хотела моя мама.

Остальные молча переглядываются. Мы привыкли доверять тем, кто отправил нашу экспедицию, поэтому большинство поддерживало мнение Земли и капитана. К тому же хоть нас с детства и готовили к колонизации, исходящая от планеты угроза требовала отчаянной смелости для никогда не покидавшего корабль экипажа.

Даже мне, несмотря на мою инициативу и подготовку планетолога, планета казалась чем-то зловещим, тревожным и неизведанным, а неизвестность, как известно, пугает.

И всё же мы спускались вниз. Я, Алессио и Светлана. Планетолог, инженер-строитель и астробиолог.

Этот шанс я не собирался упускать, несмотря на укоризненный взгляд огромных светлых глаз и сотни пар других. Те, другие, смотрят не так укоризненно, но в них застыл тот же немой вопрос. Зачем?

Зачем мы это делаем, заведомо зная о бесполезности предприятия? Да просто так. Любопытство – главный двигатель прогресса, так было и до нас. Не мы это изобрели, и не нам это отменять.

Капитан долго сомневалась, но потом всё-таки решила отпустить нас. Уж не знаю, что её подтолкнуло на такой шаг. Может, дала разрешение, чтобы нас успокоить, а может, посчитала, что для будущего корабля астробиолог, строитель и планетолог не представляют ценности. То ли дело те биологи, что занимались системой жизнеобеспечения, или инженеры, что обслуживали корабль. А нас готовили к несостоявшейся колонизации.

Мы уже знали о планете немало. Десяток зондов и три планетохода спустились на планету, а на её орбите вращались спутники-наблюдатели. Информация лилась в наш корабельный компьютер непрерывным потоком. К сожалению, первоначальная оценка подтвердилась. Планета заражена, хоть это и не исключало возможности постройки на её поверхности герметичных поселений. Я даже представил такой план, категорично отвергнутый капитаном. «Зачем? – спросила она. – Игра не стоит свеч. С тем же успехом можно строить поселения и на лунах. В этом хоть смысл есть. Можно добывать материалы, не утруждая себя их очисткой». Разумом я с ней соглашался, но вместе с тем мне непреодолимо хотелось спуститься.

И вот я ступаю на твёрдую поверхность. Неподвижная планета. Тишина. Край обзора скрывает горизонт. Где-то там, далеко, где воздух до предела разрежен и кончается стратосфера, находится Джейн. Смотрит на нас свысока. Удивляется. Злится. Пьёт кофе и смотрит на нас опять.

Злится, потому что волнуется за нас. А может, потому что мы ослушались инструкций с Земли. Или есть другая причина, о которой я не догадываюсь. Но злится точно. Это чувствуется в её голосе.

Время застыло. У каждой новой Земли своё время, но это не новая Земля. Произошла ошибка. Сбой системы. Даже не знаю, как описать мои ощущения. Мне доводилось выходить в открытый космос. Всем нам доводилось – это входило в курс базовой подготовки. Так вот, сейчас я испытывал нечто похожее. Открытое пространство пугало и в то же время манило. Хотелось посмотреть, что находится за ближайшими скалами или за горизонтом. Хотелось потрогать рукой камни и песок, вдохнуть полной грудью воздух. Но я в скафандре, отделяющем меня от этого завораживающего суровой красотой мира, но защищающем от радиоактивной пыли в атмосфере.

Мы снова взлетаем.

Светлана добирается до океана. Её челнок быстрее нашего. Медовый голос льётся в микрофон:

– Летите сюда, я вам что-то покажу.

Алессио хмурится, но меняет курс, теперь вместо причудливых скал мы увидим инопланетный океан. Какая разница? Океан так океан. Осмотреть всё – не в этом ли суть экспедиции?

Зрелище впечатляющее, ведь это не изображения, переданные зондами, и не запись земных пейзажей. Водная гладь в нескольких сотнях метров под нами. Сейчас полный штиль и океан похож на огромное зеркало, отражающее голубое небо и силуэт нашего челнока на нём.

Приземляемся на белоснежном песчаном пляже у самой кромки воды.

Стройный силуэт в скафандре на фоне заката двойной звезды. Светлана стоит возле челнока. Рука указывает куда-то вдаль, на плотное скопление в нескольких футах от нас.

– Смотрите, остров движется, – сообщает она. Нет, не сообщает даже, а провозглашает, ликуя.

Смотрим в нужном направлении. На первый взгляд он неподвижен и лишь колебания горячего воздуха создают некую динамику вокруг.

Я вывожу на экран скафандра изображение. Это не иллюзия – остров действительно перемещается.

Хрустальный голос Светланы сменяется стальным Джейн.

– Это что? – не понимает она. – Увеличь изображение.

Я исполняю приказ. Мне и самому хочется узнать, что это такое.

Остров не похож ни на что виденное ранее. Мог бы сойти за огромный фрагмент пористого вулканического стекла, «пемзовый плот», будь мы сейчас на Земле. Но вулканов поблизости нет, как и самой Земли.

– Вероятно, остров состоит из пород с положительной плавучестью либо имеет обширные внутренние пустоты, а плывёт движимый подводными течениями, – выдал я свою экспертную оценку.

– Слетаем? – с энтузиазмом предложила астробиолог. Джейн на это предложение никак не отреагировала, оставляя выбор за нами. Она хоть и наблюдала с орбиты, но вопреки обыкновению почти не вмешивалась. Планета её не интересовала. Насколько я знал, все мысли капитана поглощала процедура превращения корабля в орбитальную станцию.

– Почему нет? – согласился я. – Раз уж мы здесь, используем все возможности по полной.

Алессандро кивает. Нас троих всю жизнь готовили к работе на планете, и мы гордились, что именно нашему поколению досталась эта привилегия. А теперь мы оказались не у дел и неизвестно, когда ещё капитан позволит повторить спуск, если позволит вообще. Ведь дополнительные ресурсы легче добыть на других спутниках двойной звезды. И доставка попроще и очистка не требуется. Но это имеет смысл лишь в случае роста орбитальной колонии или износа корабля. Капитан же, следуя инструкциям с Земли, собирается остановить наше размножение. А для нас ресурса хватает. Корабль полностью автономен, а его система жизнеобеспечения имеет замкнутый цикл. Он ещё лет сто может служить орбитальной станцией, прежде чем понадобится первая замена модулей.

Алессандро готовит зонд, а я пока сажусь в челнок к Светлане. Хоть он и одноместный, но лететь недалеко. Остров расположен всего в паре тысяч футов от нас. Рукой подать. Изображение на экранах резко увеличивается. Ярко. Серо. Чуждо и ни на что не похожее.

Светлана радостно дышит в затылок. Кожей фантомно ощущаю сладость её дыхания. Корица с тонкой примесью сандала с карамелью. А ещё… ещё что-то из моих детских снов.

– Оно реагирует на нас, смотри. – Её облачные глаза горят огнём. Карамельное дыхание учащается. Заворожённо смотрим на пульсирующий комок на мониторе. Дышим в такт с этой пульсацией. Алессандро выпускает робота.

Сразу обращаю внимание на отсутствие радиации. Глазам своим не верю. На планете, где заражено всё, такого не может быть. Наверное, какая-то ошибка. Неисправность датчиков. Среди фантасмагорических скальных нагромождений ищем ровную площадку. Челноки осторожно опускаются на поверхность. Надеваем шлемы, выходим, осматриваемся. Под ногами серый камень, на вид совсем не похожий на пумицит. Полированная поверхность, испещрённая трещинами. В них по логике должна скапливаться радиоактивная пыль, но замеры подтверждают результаты, присланные роботом. Излучения нет. Это странно. Необъяснимая пока аномалия, как и сам остров с его непонятной положительной плавучестью.

То, что казалось вначале камнем, вовсе не камень. Светлана берёт пробу породы, и отколовшийся осколок пульсирует в её перчатках. Я чувствую под ногами ту же пульсацию. Синхронную. Спазмы этой странной материи вызывают во мне отвращение.

– Это то, о чём я думаю? – спрашиваю Светлану, но ответа и не жду. Судя по её горящим глазам, она нашла то, к чему ее готовили, – инопланетную жизнь. Светлана не отвечает, с головой уйдя в изучение пробы. Зато в наушниках раздаётся голос капитана:

– Немедленно вернуться на корабль. Это приказ.

Три моих шага до челнока. Светланиных пять. Три шага, разделяющие нас, потомков землян, и то, что мы называем инопланетной формой жизни. Три шага между прошлым и будущим.

Светлана упирается, ей не хочется уходить. Но нам пора. Я иду, не оглядываясь на неё. Приказ капитана – закон.

Взлетаем первыми. Светлана возится за спинкой пилотского кресла, бережно пряча образец, а я, с не меньшей осторожностью, поднимаю челнок. Если под нами живое существо, то теперь поток плазмы из дюз обжигает его шкуру. Алессандро взлетает следом. Мы успели вовремя.

Поток воды обрушивается туда, где мы только что находились. Фонтан скрывает от нашего взора нечто исполинское, вздымающееся из воды как вулкан.

Потрясённый зрелищем не сразу замечаю, что челнока Алессандро нет на радаре.

Треск в наушниках оглушает. Мне кажется, я слышу его голос:

– Проклятье….

Шум смолкает, наступает тишина.

Делаю несколько кругов над островом, он опять спокоен, как это было до нашего приземления. Лишь мокрая поверхность напоминает о произошедшем.

Следов Алессандро нигде не видно. Нет даже сигнала аварийного маячка.

Стерильная белизна. Здесь стерильно всё: от стен до медицинской капсулы. Даже мысли за эти две недели невольно становятся стерильными, как прозрачная перегородка между мной и Светланой. Изображение Джейн на экране подрагивает, словно она находится в другом измерении. В каком-то роде так и есть. Глаза смотрят задумчиво, в них появилась мягкость. Интересно было бы узнать почему. Эта толика мягкости преображает её внешность, она теперь не так величественна, как всегда, не так далека. В ней проявляется что-то от Светланы.

– Как ты сегодня? – Дежурная фраза звучит не так обыденно, как вчера.

– Когда ты нас выпустишь? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Вот изучим ваше открытие, и тогда будете свободны как ветер – Обычный ответ, я слышу его день за днём.

Светлане известно больше моего. Джейн общается с ней чаще. Подготовленных космобиологов всего двое, и с ней постоянно консультируются.

Как известно работа на орбите уже началась. Построили первый сектор, и всё идёт своим чередом. На строительстве орбитальной станции задействована большая часть астронавтов. Те, кого обучали терраформированию, теперь создатели искусственной среды на станции и приобретённые знания им почти не понадобятся.

Неделю назад помянули Алессандро бутылкой джина. В честь него назвали тот остров – Алессандрия. Звучит очень по-земному, жаль, он об этом не узнает.

Планета, что должна была стать нашим домом, оказалась не только непригодной для жизни, но и обитаемой. Уже обнаружили более пяти десятков алессандрий. Судя по косвенным признакам, они разумны, вот только войти с ними в контакт никак не удаётся. Острова обращают на нас внимания не больше, чем корова на надоедливых мух. В составе привезённого Светланой фрагмента обнаружили углерод, кремний, фосфор, бор, азот и другие химические элементы, способные послужить основой альтернативной органике, однако до понимания биохимии островов ещё далеко.

Но самое главное, что в ходе обследования, медики пришли к выводу, что наши со Светланой тела теперь поглощают и нейтрализуют радиоактивные элементы. Почему и как, понять никто не может. У меня такое подозрение, что из-за этого нас никогда не выпустят из карантина, поэтому вчера я написал капитану. Прошу отпустить нас на планету. Лучше уж жить там на свободе, чем в изоляции в четырёх стенах. А быть может, когда-нибудь за нами последуют и другие.

Наталья Корсакова

Подлая Рикса

Шаттл улетел в одиннадцать.

Пять семей, проводив взглядами яркую точку, увозившую счастливчиков, которым хватило средств для перелёта на другую планету, молча разошлись по домам.

Планета RX-971, прозванная колонистами Подлой Риксой, неделю назад была официально признана непригодной к колонизации. С большим неудовольствием Система всё же вымарала её адрес из базы.

Когда четыре года назад искатели наткнулись на RX-971, то по капризу судьбы попали в то редкое время, когда за месяц их пребывания не было ни одного урагана. Планета выглядела сказочно: почти всю её поверхность покрывали луга с невероятно густой травой, пронизанные множеством рек. Три небольших моря были пресными и тёплыми. А два солнца превращали ночь в короткие светлые сумерки.

Агенты Системы усыпали все пункты набора в колонисты красочными буклетами, называя Риксу фермерским раем. И Джеймс позволил себя уговорить.

– И что же теперь будет? – спросила Алексия, не решаясь поднять взгляд на мужа, иначе она обязательно бы расплакалась.

– Проживём как-нибудь, – дёрнул плечом Джеймс. – За три года мы уже приспособились к здешнему климату. Дальше будет легче.

Она потёрла длинную царапину на ладони. Уже месяц прошёл, а порез всё ещё саднил и воспалялся.

– Нам оставили всего две медкапсулы.

– Для двадцати трёх человек это в самый раз, – оптимистично заметил Джеймс.

– Лекарства закончатся, – тем же безрадостным тоном добавила она. – Пусть не скоро. И нам уже не пришлют новых.

– Хватит! – Он глянул на неё, с трудом сдерживая гнев. – Мы справимся.

– А дети? – прошептала она. – Без поддержки Системы им здесь не выжить.

Джеймс вскочил. Прошёлся по комнате. Этот сильный человек сейчас напоминал ей голодного тигра в клетке.

– Помнишь, я говорил, что нашёл интересные камни в Большом разломе? Так вот, анализатор показал вкрапления родия. Если найдём жилу, то сможем торговать с ближайшими колониями. Или с Системой. Родий в хорошей цене. Глядишь, и на билеты до QG-10 насобираем.

– Проклятая планета, – сказала она ещё тише.

– Мы справимся! – крикнул он. – Вбей себе это в голову! Справимся!

Дети, привыкшие к тому, что крик означал опасность, со всех ног бросились в дом.

– Мама? – Лика уже приготовилась плакать, увидев лицо матери.

Сегодня же у неё день рождения, спохватилась Алексия. Пять лет. Бедная малышка, она не знает, что бывают праздники.

Том, сообразив, что опасности нет, нахмурился и сунул руки в карманы. Ему было уже тринадцать, и подростковое упрямство прорывалось в каждом его жесте.

– Всё хорошо, милая, – улыбнулась Алексия, протягивая дочери руки.

Лика бросилась к ней, вскарабкалась на колени и затихла перепуганной птичкой.

– Ты видел прогноз? – Сын смотрел под ноги. С тех пор, как улетел шаттл, он избегал взглядом отца. – Идёт большая буря.

– Большая? – Алексия тревожно посмотрела на мужа. – Но весной не должно быть бурь.

– Скорей всего будет просто дождь. Ты же знаешь, электроника не справляется с помехами. – Джеймс глянул на руку. Экран синоптика уже давно помаргивал красным, очередной раз пугая сильным катаклизмом. Только чаще всего его прогнозы были ошибочными. – Но лучше подстраховаться. Том, загони овец.

– Уже, – хмыкнул сын. – Вернее, они сами ушли в бункер. Осталось только закрыть двери.

Джеймс нахмурился. Овцы плохо предчувствовали ненастье, но не в этот раз. А значит ураган будет сильным.

– Проверю теплицу. – Он посмотрел через открытую дверь на безоблачное небо. – Том, запри бункер и проверь герметик. Прошлый раз во время дождя была протечка в шлюзе.

Тот кивнул и вышел.

Джеймсу отчаянно не хватало сада. Вокруг их старенького дома на Земле росли яблони. И он до сих пор тосковал по аромату яблок.

Теплицей Джеймс называл длинный сарай, сваренный из обрезков стальных плит. Потолок в нём был раздвижной, и света от двух солнц вполне хватало, чтобы не заботиться о подсветке. Конечно, закрыть теплицу он мог и из дома, но Джеймс любил смотреть на кусты помидоров с краснеющими плодами, на бурно цветущие огурцы, кустики лаванды, розмарина и мяты. Он использовал все семена, что остались после прошлогоднего большого урагана. Так что второго шанса у него уже не будет.

Ураганы на Подлой Риксе были короткими, но злыми. Возникали мгновенно и неслись над травой фронтом из смерчей, сметая всё. Поэтому здесь не было лесов, только луга с густой травой, чьи корни, тесно переплетаясь, уходили в почву на метр, делая невозможной вспашку. Приходилось выкорчёвывать её взрывчаткой, чтобы добраться до земли.

Он сорвал листик мяты и растёр в ладони. Её запах примирял с Риксой, давал надежду, что его семья тоже приживётся на этой неприветливой планете. Джеймс опустил ставни потолка. Проверил герметичность входного шлюза и закрыл дверь.

Повернулся к дому. Это приземистое строение без окон, обнесённое бетонным частоколом с лазерной защитой от ящеров, было его гордостью. Он первым в колонии предложил строить такие дома, больше похожие на бункеры. Да, без окон было не так уютно, но зато не приходилось постоянно навешивать сорванные ставни и менять бронестекло.

Том остановился рядом. Пнул кустик травы.

– Я тебе этого никогда не прощу, – сказал тихо.

– Сынок, я не мог поступить по-другому, – попытался объяснить Джеймс, но слова были неправильными.

– Мог! – Голос сына зазвенел. – Ещё как мог! Горины купили мне билет. И я улетел с Арникой, если бы не ты!

– Первая любовь оставляет глубокий след в сердце, я понимаю. – Он посмотрел на сына. – Но в трудные времена семья должна быть вместе. Я предлагал Арнике остаться…

– Да пошёл ты, – прошипел сквозь зубы Том и зашагал к дому.

– Ничего, всё образуется, – тоскливо пробормотал Джеймс.

Большой клубок каменного дерева за изгородью заскрипел под усиливающимися порывами ветра. Деревья на Подлой Риксе были похожи на перекати-поле, только диаметром до двух метров. Толстые скрюченные ветви были так тяжелы, что тонули в воде.

В небе, медленно проявляясь, вспыхнули зелёные струны сияния. Оно напоминало земное полярное сияние, с одной лишь разницей, здесь изумрудные всполохи были предвестниками бури. Джеймс поспешил к дому. Закрыл солнечные батареи на крыше защитными щитами. Прочистил от мелкого мусора глазок видеокамеры, плотно запер за собой бронированную дверь.

Уселся за пульт и включил монитор. В посёлке его дом стоял на отшибе, поэтому появилась картинка луга, уходящего к горизонту, двор, обнесённый частоколом бетонного забора, массивное здание теплицы. На схеме посёлка вспыхнули синим ещё четыре индикатора. Колонисты приготовились к буре.

По небу заметались пронзительно зелёные всполохи. Трава распласталась по земле, подрагивая туго натянутыми стеблями. Из глубины изумрудного света потянулись к земле хоботки смерчей. Комок каменного дерева закачался, подпрыгнул вверх и унёсся, подхваченный ветром.

По привычке Джеймс принялся считать смерчи и когда насчитал двадцать семь, у него перехватило дыхание. Такого ещё не было. Как и того, что вихри долго стояли на одном месте, а потом начали сливаться в одну воронку. Она разрасталась, заслонив полнеба. Гигантский смерч качнулся на тоненьком чёрном основании и пополз в сторону посёлка.

Джеймс растёр лицо руками. Дом выдержит. Прочность стен была заложена с большим запасом. А вот за теплицу он беспокоился. Такую силу ветра он и предположить не мог. В стену что-то тяжко ударило. Задребезжали чашки на столе. Встревоженная Алексия выглянула из кухни:

– Что это?

– Наверно, каменное дерево. – Джеймс вгляделся в монитор. Вокруг дома крутился мутный столб смерча. Там было темно, как ночью.

Опять что-то врезалось в стену, со скрежетом прокатилось и сгинуло в вихре. Стационарный синоптик стремительно выбрасывал на экран столбик с нереально большими цифрами скорости ветра. Температура резко упала до минус десяти по Цельсию. Такого урагана за всё время существования колонии Джеймс не помнил. А если дальше будет только хуже?

Большой смерч бушевал ещё с полчаса и вдруг угас. Небо посветлело, но сверху ещё сыпалась трава, мелкие камни, щепки каменных деревьев. Джеймс вгляделся в Нет, ему не померещилось. Смерч снёс всё, выдрав даже якорный каркас. монитор и застыл. От теплицы осталась лишь прямоугольная яма. Он выскочил во двор.

Том спрыгнул в яму, прошёлся по утрамбованной земле, пытаясь выразить сочувствие отцу. Тот безмолвно стоял над ямой, потрясённый потерей теплицы. Том не одобрял, что он тратит столько сил на выращивание овощей. Это ни к чему, ведь на складе было полно витаминных концентратов.

– Похоже, огород накрылся. – Он выбрался из ямы и отряхнул комбинезон. – Будем садить снова?

– Семян больше нет, – покачал головой Джеймс.

– Ладно, пойду, выпущу овец. До вечера ещё далеко. Пусть проветрятся.

Он налёг всем телом на рычаг заглушки, открыл простенький пульт блокировки дверей и нажал на кнопку. Тяжеленные створки со скрипом поползли в бронированные простенки. Тому всегда нравилось возиться с овцами. Он каждой дал имя и мог говорить о них часами.

Джеймс пошёл вдоль забора, проверяя систему защиты. Наткнулся на сплющенный комок каменного дерева, которое заклинило между зубцами забора. Взяв лазерный резак, он принялся кромсать ветки. Древесина поддавалась плохо, отчаянно воняя мокрой шерстью. Наконец большой кусок шара отвалился и Джеймс увидел внутри свернувшуюся в тугую спираль тварь.

В отличие от мелких, плюющихся ядом, ящеров твари напоминали многоножек, только в метр длиной, и не причиняли людям никакого вреда. Но за их неприятный вид: безголовое длинное тело, укрытое коричневой бронёй, и множество когтистых лап колонисты прозвали многоножек тварями.

Селились твари в скалах за Большим разломом и редко спускались на луга. Джеймс за всё это время видел их всего несколько раз, когда забирался в горы. Твари ползали по камням, не замечая его. Кажется, у них даже глаз не было.

И вот такая тварь сейчас лежала перед ним в коконе из спутанных веток. Маленькая. С руку длиной и с кулак шириной. Одно движение лазером и от неё останется лишь пепел. Джеймс толкнул её рукоятью резака. Никакой реакции. Подумав, он всё же сбросил её на землю и принялся рубить каменное дерево.

Сложив обломки подальше от забора, Джеймс посмотрел на тварь. Она так и лежала на боку. Может, она давно уже мертва? Он решил убрать её за изгородь, но тушка твари оказалась такой неожиданно тяжёлой, будто он ухватился за платиновую болванку. Пальцы ткнулись в неприятную голубую слизь, что сочилась из-под пластин брони. Он бросил тварь и брезгливо обтёр руки.

– Привет, сосед, – издали крикнул Мартин и остановился, опершись плечом о столб изгороди. Оглядел двор, задержавшись взглядом на яме. Пожевал зубочистку. – Что на этот раз?

– Сам не видишь? – нахмурился Джеймс.

– Подлая Рикса, – кивнул Мартин. – У Лоуренсов побило солнечные батареи.

– Помощь нужна?

– Сами справились. Взяли со склада новенькие. Запчастей нам на сто лет хватит.

– А у тебя как?

Мартин отлепился от столба, выплюнул зубочистку.

– Ящеры. – Его лицо плаксиво задрожало. – Всех курочек…

Он махнул рукой и побрёл прочь, сильно сутулясь.

При первом знакомстве бесхвостые шестиногие ящеры показались безобидными. Они появились после заката. Их гибкие тела, покрытые серебристой чешуёй, забавно снующие среди травы, красиво переливались в свете прожекторов. Они так напоминали земных ящериц.

Но за первую ночь колонисты потеряли всех лошадей.

Синоптик на браслете бибикнул и выдал прогноз: ливень, семь баллов. Джеймс покачал головой, для весны это необычно. Воды будет по пояс. Во двор не выйдешь. Как хорошо, что они заготовили много травы для овец. Теперь отара сможет продержаться в бункере хоть неделю, если понадобится.

Том, тоже получив прогноз, бросился заводить овец обратно. Те упрямились, разбегались, не желая вновь возвращаться в сумрачный, тесный бункер. Он справится, подумал Джеймс и оглядел двор. Здесь уже спасать было нечего.

Он посмотрел на тварь, и ему показалось, что она шевельнулась. Живая? Джеймс подошёл к ней. Вряд ли она переживёт дождь. Когда луга заливает водой, с морского залива приплывают слепые рыбы. Они идут на тепло и жрут всё, что мягче каменного дерева.

Или она просто захлебнётся под водой.

Джеймс сходил в дом за обрывком тента и завернул в него тварь. Спасать её он не собирался, но слепым рыбам отдавать не хотел. Просто отнёс её в дом, положил в пустой ящик в кладовке. И забыл в суматохе.

Только через два дня, зайдя в кладовку за герметиком, чтобы закрыть течь дверной заслонки, Джеймс вспомнил о твари. Она лежала в другом углу ящика.

– Эй, – он легонько постучал по броне, – ты живая?

Тварь шевельнулась и отчётливо чихнула. Джеймс отдёрнул руку. Мало ли, вдруг укусит. Но она больше не двигалась. Он заботливо прикрыл её куском тента.

– Выздоравливай. Вода скоро сойдёт, и я тебя выпущу.

Но тварь в кладовке не усидела. Выползла во время обеда, сильно припадая на правую сторону. Доковыляла до ног Джеймса, ткнулась в них и опять свернулась в колечко.

Алексия, каменея лицом, стиснула ложку.

– Что это?!

– Тварь, – улыбчиво пояснил Джеймс, словно речь шла о котёнке. – Мелкая. Безобидная. Не обращай внимания.

– Собачка! – восторженно крикнула Лика и сползла под стол. Осторожно погладила её по броне. – Мама, пусть она будет нашей собачкой. Можно?

– Насекомые не могут быть собаками, – насмешливо заявил Том.

– Никто толком и не разбирался, животные они или насекомые, – заметил Джеймс.

– Она похожа на насекомое, – сердито поджала губы Алексия. – И ей не место в доме.

– Согласен. Как сойдёт вода, я её отнесу за ограду.

– Мама, а что она кушает? – спросила Лика. – Можно я ей печенюшку дам?

– Немедленно отойди от неё! Вымой руки и ешь!

Девочка обиженно скуксилась и выбралась из-под стола.

– Я не буду кушать.

Алексия сердито глянула на неё, но так и не успела ничего сказать. На пульте взвыла сирена. Том вскочил.

– Овцы! – Он рванулся к шлюзу. – Стену пробило!

– Нет! – Джеймс перехватил его, прижал к себе. – Ты им уже не поможешь.

– Пусти! – Мальчик заплакал.

– Тише, сынок. – Джеймс растерянно гладил его по плечу, не зная как утешить. – Тише. Там сейчас опасно. В воде полно слепых рыб.

Алексия подошла к пульту, выключила сирену. Её лицо было бледно и спокойно.

– Мы справимся, – тихо сказала она. – Садитесь за стол.

Но есть уже никто не мог.

К вечеру, когда сошла вода, Том вышел из дома. Но к бункеру не подошёл. Стоял, разглядывая крепко запертые двери. У Джеймса мелькнула мысль, что это закоротило в электронике и на самом деле ничего не случилось. Сейчас они откроют бункер и недовольные овцы выберутся наружу.

И тут он заметил дыру. Её края были оплавлены, словно на стену плеснули кислотой. Сверхпрочный бетон размяк пластилином. Но самое страшное было в том, что все дома в посёлке были построены из него. Джеймс заглянул в дыру и упёрся взглядом в голову барана. Она лежала на поддоне. С рогов капала кровь. Джеймс отшатнулся.

– Подлая Рикса, – прошептал Том. – Мы все здесь сдохнем.

– Нет! – Он подошёл к сыну и ухватил за плечи. – Слышишь? Я не позволю! Мы справимся.

– Не в этот раз. – Том вырвался из его рук и ушёл в дом.

Джеймс торопливо набрал на коммуникаторе общий вызов, отправил всем снимок дыры. Вскоре к нему подошли встревоженные колонисты. Он включил громкую связь, чтобы все в посёлке могли их слышать.

– Это слизни, – сказала Грейс, и её лицо передёрнула судорога. – Я их так назвала. Они плоские и гадкие.

– Дыру проделали слизни? – Перепуганные Лоуренсы, которые всегда и везде ходили вместе, нервно переглянулись.

Счастливчики, подумал Джеймс, у них нет детей.

– Слизни жрут бетон, – громко сказала Грейс.

– Это конец, – флегматично заметил Мартин. – Они проходят сквозь бетон, как нож в масле. Два пустых дома в центре посёлка все в дырах. Думаю, в следующий раз наступит наша очередь.

– У нас есть огнемёты, – неуверенно заметил Вацлав.

– Ха, – скривился Мартин, неодобрительно покосившись на зятя. – И как ты собираешься стрелять под водой?

– Мы должны перебраться в горы, – сказал Джеймс. – И сделать это нужно как можно скорей.

Все враждебно уставились на него. Переезд на Риксе приравнивался к самоубийственной глупости.

– И бросить здесь всё? – Эмма Лоуренс затрясла головой. – Это невозможно. Мы никуда не пойдём!

– У нас есть три грузовика, – продолжил Джеймс. – Один займёт бетонный строительный автомат. На два других погрузим еду и оборудование.

– А если ураган? – мрачно поинтересовался Мартин.

– Можно укрыться под грузовиками. Соединим их вместе, укрепим якорями.

– Джеймс дело говорит. – Стивен обвёл всех взглядом. – Я видел этих слизней. Самый мелкий из них был три метра. А стену он прожрал за минуту. У нас нет шансов выжить, если останемся.

– В горах живут твари, – с ненавистью глянула на него Эмма. – Может быть, они пострашнее слизней.

– Они безобидны, – посмотрел на неё Джеймс. – Мелкая тварь живёт у меня дома.

– Фу, – поморщилась Грейс.

– Кто за то, чтобы уехать? – спросил Джеймс.

Стивен и Грейс подняли руки. Вацлав, дождавшись кивка от Мартина, тоже поднял руку. Лоуренсы заупрямились, мрачно переглядываясь.

– Мы против! – истерично выкрикнула Эмма.

– Оставайтесь. – Мартин перекинул зубочистку в другой угол рта. – Дело ваше.

– Вы не можете нас здесь бросить! Вы должны остаться!

– Заткнись, Эмма, – вдруг сказал её муж, и все удивлённо уставились на него. Вильям был так скуп на слова, что многие считали его немым. – Мы уезжаем. Пошли собирать вещи.

Он круто развернулся и зашагал к своему дому. Эмма, ошпарив Джеймса ненавидящим взглядом, поспешила следом за мужем.

– У нас есть окно между ураганами, – сказал Мартин. – Если выедем на рассвете, то сможем спокойно добраться до Большого разлома к концу дня.

– Ты веришь, что у смерча есть расписание? – хмыкнула Грейс и, не дожидаясь ответа, ушла.

Всю ночь Джеймс, Вацлав и Стивен провозились на складе, пытаясь вместить в грузовики, как можно больше продуктов и медикаментов. Одну медкапсулу решили оставить, занимала слишком много места. Разошлись по домам они почти на рассвете.

Алексия, уже собрав самое необходимое в два больших узла, сидела в гостиной, глядя в одну точку. Лика спала, положив голову ей на колени.

– Где Том?

– У себя в комнате. Есть будешь? – Она так и не посмотрела на мужа.

– Не беспокойся, я сам. – Джеймс прошёл на кухню, сел за стол.

На тарелке лежали пирожки. Он взял один. Холодный. Откусил и с трудом проглотил кусок. Мелкая тварь, приволакивая правые лапки, подошла к нему. Пластинки брони вдруг сдвинулись назад, и Джеймс увидел мордочку твари. Она была похожа на курносого щенка с короткой жёлтой шерстью и маленькими висячими ушками. Глаза твари были непропорционально большими с оранжевой полоской вертикального зрачка.

– Оклемалась? – спросил у неё Джеймс. – Есть хочешь?

И протянул ей пирожок. Тварь изогнулась, приподняв половину тела. Боковые пластинки сдвинулись, открыв три пары лапок с жёлтыми коготками, подвижными как у енота. Верхняя пара лап проворно ухватила пирожок, и тварь с урчанием принялась жадно есть. Потом она съела еще два пирожка, довольно пискнула и облизала ладошки.

– Скоро мы отсюда уедем, – сказал ей. – Но не переживай, я возьму тебя с собой. Ведь твой дом там, куда мы направляемся.

Тварь вдруг свернулась в тугую спираль, глухо стукнувшись бронёй об пол.

– С кем это ты говоришь? – На кухню зашёл Том.

– Ты собрал свои вещи?

– А они мне понадобятся? – криво усмехнулся он.

– Тебе решать.

Коммуникатор мигнул вызовом.

– Джеймс, выдвигаемся, – раздался голос Мартина.

– Выходим, – ответил он. – Том, помоги матери.

А сам кинулся в кладовку, нашёл старый рюкзак, вернулся на кухню. Осторожно положил тварь в рюкзак, забросил на плечо и выскочил во двор. За оградой стояли грузовики. Увешанные стальными пластинами, они походили на древние броневики. За рулём первого сидела Грейс, второго – её муж Кельвин, третьего – Мартин с неизменной зубочисткой в углу рта.

Первое солнце уже поднялось над горизонтом, второе – плавилось в огненных облаках. Единственное, что было на Риксе прекрасным, – это восходы. Пылающие на полнеба золотом и пурпуром.

Дорога оказалась лёгкой. Грузовики мчали по траве без помех. Синоптик молчал, и колонисты приободрились. Всё чаще раздавался смех и шуточки. Временами они даже пели что-то походное, включив коммуникаторы на громкую.

Алексия несмело улыбнулась Джеймсу.

– У нас получится, – едва слышно прошептала ему.

– Обязательно.

Тварь в рюкзаке, который он держал на коленях, вдруг завозилась, высунула голову.

– Сиди спокойно, – строго сказал ей Джеймс.

Тварь сверкнула зрачками и совсем человеческим жестом указала пальцем в окно. Джеймс с недоумением уставился в небо. Оно было чистым. Экран синоптика горел зелёным.

– Всё в порядке, – осторожно погладил её по голове.

Но тварь беспокоилась всё сильнее, тревожно поднимала и укладывала пластинки брони, теребила лапками рюкзак.

– Ветер-р-р, – вдруг отчётливо сказала она. – Ветер-р-р. Скор-р-ро. Здесь.

Джеймс ошеломлённо уставился на неё, подозревая, что у него от бессонной ночи начались галлюцинации.

– Дж-ж-жей. Стоять. – Теперь она шлёпнула крохотной ладошкой по его руке. – Стоять. Прятать.

Он посмотрел на жену. Та с улыбкой смотрела в окно. Кажется, она ничего не слышала.

– Дж-ж-жей. Стоять, – повторила тварь.

И он понял, что она не открывала рта. Её слова сами собой всплывали в его мозгу. Понимая, что будет выглядеть идиотом и паникёром, Джеймс включил коммуникатор:

– Грейс, тормози. Все тормозите. Будет ураган.

– Ты сдурел? Синоптик даже не пожелтел, – тут же отозвалась Грейс.

– У меня предчувствие. Тормозите.

К предчувствиям на Риксе относились серьёзно. Несколько раз это спасало жизни людей.

– Тормози, Грейс, – донёсся скрипучий голос Мартина. – Мальчики, готовьте якорь.

Алексия удивлённо глянула на него.

– Предчувствие? Ты серьёзно?

– Да. – Он покосился на рюкзак, но тварь опять укрылась на его дне.

Грузовики поставили впритык друг к другу, укрепили цепями. Заглубили якоря.

– Синоптик по-прежнему молчит, – заметила Грейс. – А мы теряем зря время.

– Вон там, – раздался детский голосок.

Все прильнули к окнам. Пять тоненьких воронок бесшумно скользили по траве.

– Чтоб тебя… – прошипела Грейс. – Залезайте под грузовики! Немедленно!

Колонисты повыскакивали наружу, помогая забраться туда сначала детям. Когда все укрылись под машинами, мужчины опустили стальные заслонки, защищавшие людей с четырёх сторон.

И тут же загудело, завыло. В щели посыпалась пыль. Грузовики тряхнуло. Что-то заскрежетало, будто огромный зверь рвал сталь когтями. Заслонки завибрировали на ветру. Порой их выворачивало наружу и под грузовик прорывался хлёсткий ветер.

– Дж-ж-жей. Выходить, – сказала в его голове тварь.

Джеймс прислушался. Было тихо. В щели между заслонками пробился яркий солнечный свет.

– Можно выходить, – объявил он.

Колонисты, помогая друг другу, выбрались из-под грузовиков.

– Подлая Рикса, – донёсся огорчённый голос Вацлава. – Мы потеряли медкапсулу.

Джеймс подошёл к первому грузовику. Его кузов был смят строительной установкой, которую сорвало с соседнего грузовика. От медкапсулы остались лишь обломки.

– Грузовик тоже накрылся. – Грейс выпрыгнула из кабины. – Якорь пробил двигатель.

Они сбросили искорёженную установку и, разместившись по двум грузовикам, снова отправились в путь. Все молчали. Даже когда Мартин затянул весёлую походную, его никто не поддержал. Мысль о том, что они потеряли возможность строить новые дома, удручала каждого.

Через час грузовики подъехали к скалам. Поднялись по каменистому склону и, выехав на широкое плато с чередой пещер, остановились.

– Теперь мы станем дикарями, – ядовито заметила Эмма, брезгливо рассматривая пещеры.

– Зато здесь не водятся ящеры, слепым рыбам и слизнякам сюда не добраться, – сказал Джеймс.

Неожиданно из пещер повалили твари. Только они были огромными. В пять, семь и даже по десять метров длиной. Они быстро заполонили всё плато, взяв в кольцо колонистов. Вацлав вскинул огнемёт.

– Стреляй же! – взвизгнула Эмма.

– Нет! – выскочил вперёд Джеймс. – Не надо.

Он опустил на землю рюкзак и открыл его. Мелкая тварь осторожно выбралась наружу. Среди тварей раздалось гудение, и вдруг одна бросилась к маленькой, подхватила её, прижала к себе. Они соприкоснулись головами.

– Наша собачка нашла свою маму, – обрадовалась Лика.

Большая тварь с белой полосой на боку, изогнулась, приподнимаясь. Пластинки брони разошлись, открывая серую собачью голову.

– Мы приняли вас за насекомых, – сказала она низким, шипящим голосом. – Не замечали вас. Но дочь объяснила нам нашу ошибку. Только разумные берегут ростки разума. Наша благодарность вам.

Мелкая тварь соскользнула на землю и подбежала к Джеймсу.

– Дж-ж-жей, – услышал он её мысли, – мой дом. Твой. Забыть одиночество.

– Я не понимаю, – растерянно пробормотал он.

– Вы потеряли свой дом, – объяснила большая тварь. – Разделите свои дни с нами.

– Кажется, они зовут нас погостить, – пробормотал Мартин.

– Куда? – угрюмо поинтересовалась Эмма.

– Наши города под землёй. – Большая тварь шевельнула лапами.

– Никогда, – замотала головой Эмма. – Я не могу без солнца.

– Смотреть! – Тварь мелкая уцепилась за большой палец Джеймса. – Смотреть!

И он увидел город, полный света. Причудливые башенки, источающие нежное голубоватое сияние, тропинки среди высоких деревьев, ручьи, заботливо выложенные камнями. Всюду порхали полупрозрачные бабочки.

– Это очень красиво, – сказал Джеймс и посмотрел на Алексию. – Мы нашли свой дом.

Часть четвёртая. Дети Земли и неба

Владимир Хабаров

Ложный посыл

Слякотная беспросветная погода за окном гнетёт и убивает все чувства. Ощущение, что сейчас раннее утро, а не поздний вечер, Ефим улавливает с трудом. От этого как-то неспокойно на душе, словно заторможенность и апатия – её следующая стадия. Солнца не видно, спрятанное за хмурыми, серыми тучами оно не светит как должно, а значит, нет того яркого праздничного многоцветья повседневности. Да и тепла нет.

И настроения тоже.

Запах свежесваренного кофе немного разгоняет сумерки. Не снаружи – внутри. Кот, чувствуя состояние хозяина, уютно примостился на коленях и тихонько мурлычет бесконечную кошачью сагу. Сеанс музыкальной релаксации в тандеме с кофе возвращает Ефиму чувство умиротворённости и спокойствия. Жизнь уже не кажется такой мрачной и невесёлой.

Васька меньше всего похож на тёзку из басни Крылова. Хитрый как все коты, умный не в меру, точно природа нечаянно добавила ген интеллекта, а дымчатый окрас и белая полоска от ушей до кончика носа, невольно заставляющая погладить, приласкать, даёт ему фору по сравнению с другими. Васька этим пользуется без зазрения совести, однако не всех привечает, далеко нет, разбирается в людях лучше всяких психиатров. Может презрительно фыркнуть, повернуться задницей и умотать на улицу, а может залезть на колени, спеть очередную серенаду или заняться попрошайничеством.

Вику любит, улавливает её присутствие, едва та в подъезд входит – мигом в прихожку и трётся об стенку, мурлычет. Довольный. Ну и Вика тоже в первую очередь не к Ефиму, а к нему бросается.

Два сапога пара.

Вика – девушка Ефима. Была. Два дня назад разругались вдрызг. Он прекрасно помнит из-за чего: ей позвонила подруга из Милана, пригласила в гости. Италия… парное море, жаркое солнце, чарующий вкус кьянти, магазины и магазинчики… Вика загорелась, что понятно и естественно. Начала уговаривать поехать с ней. «Давай слетаем на выходные, я отгулы плюс к этому возьму, – говорила она, прижимаясь к Ефиму. – И у тебя ведь отгулы есть! Давай…» Вместо того чтобы согласиться – приятное сделать девушке да и самому себе – стал ерунду нести о рыбалке с друзьями именно в эти выходные. Закончилось как обычно в таких случаях и бывает взаимными упрёками, ссорой. Вика ушла вся в слезах, дверь открытой оставила, перчатки забыла, а у Ефима осадок горький и тяжёлый, будто друга близкого потерял. Ну не мог он сказать истинную причину, не мог… хотя и собирался. Духу не хватило. А с другой стороны – зачем? Многие знания, многие печали. Ему бы самому разобраться, понять, стоит ли с ЭТИМ связываться. Нужно ли?

Или попытаться забыть…

А рыбалка, разумеется, была. Настоящая. С ночёвкой, ухой – наваристой, ароматной, мгновенно исчезающей в желудках, словно ничего вкуснее в мире нет, неспешной беседой у костра и утренним променадом по берегу реки с удочкой в руках.

Не сказать, что Ефим с друзьями часто выезжал, но бывало. Вику звал каждый раз, уговаривал, красочно расписывая все прелести. Бесполезно. Её словно намертво «приклеили» к городу. Даже пикники старалась обходить стороной, ссылаясь на экологию, что, понятное дело, было явной отмазкой в его понимании.

Дитя мегаполиса.

Ефим не обижался, он принимал её такой, какой она есть, тем более, несмотря на разницу в интересах, они прекрасно ладили. Вместе ходили в кино, на различные выставки, гуляли по книжным развалам, любовались закатами. Вика охотно шла на компромиссы, пытаясь понять его вкусы, пристрастия, а он в свою очередь, видя это, тоже старался подладиться под неё, хотя не всегда получалось гладко, без сучка и задоринки. Как мужчина, как человек своенравный и бескомпромиссный, Ефим часто допускал ошибки, даже не осознавая этого. Вика прощала, терпеливо и мудро.

Однако на сей раз всё пошло не так.

Видимо, паутина отношений, на вид прочная и долговечная, где-то, в каком-то месте, поистёрлась, не выдержала внутреннего напряжения и разошлась, обнажив нежные ранимые чувства.

Ефим пытался найти девушку, но звонки уходили в пустоту, на съёмной квартире подружка-соседка Вики, ставшая враз неприветливой, сухо послала его в лес грибы собирать и заодно навсегда забыть сюда дорогу. Ефим еле сдержался, чтобы не послать её ещё дальше. Ярость, отчаяние, злость на самого себя огромными пиявками вцепились в душу, выгрызая дыры, наполненные болью.

Выходя из подъезда дома, он невольно посмотрел на окна третьего этажа –  никто не провожал взглядом, не махал рукой, ему отчего-то вспомнился приятель, сетующий на жену, которая частенько выносила тому мозг, «выпиливая» на нём узоры, пропитанные ядом разрушения. Ефим зябко поёжился, нет, Вика не такая, из другого «теста» сделана, воспитание не позволит, да и не даст она опуститься себе до такого состояния. Мысленно встряхнув наваждение, словно соринку с плеча, зашагал дальше.

Он не знал что делать, бесцельно бродил по городу, втайне надеясь случайно встретить, прошёл все места, где они бывали вместе, – никакого результата, Вика словно растворилась в воздухе. Не оставив даже запаха.

На третий день, вконец измотанный морально, вялый и одуревший от бессонных ночей, Ефим вдруг понял, что зреет нарыв, эмоционально стойкий и продолжительный, настоянный ядовитым отваром серого вещества. Напиться? Не выход, да и проблему это не решит, а только усугубит. Познакомиться с другой девушкой? Легко! Очень даже приличный вариант во всех отношениях, но… не его. Ефим знал, что всегда будет сравнивать новую подругу с Викой и подсознательно искать изъяны, а найдя, испытывать разочарование и чувствовать себя несчастным.

И в это слякотно-неприветливое утро он решил отправиться на рыбалку, надеясь забыться, успокоить душу.

Позвонив на работу и договорившись об отгуле, стал быстро собираться. Отключившись от посторонних мыслей, машинально и привычно сложил в рюкзак нехитрые принадлежности для рыбалки, в боковой карман аккуратно пристроил «Волжанку», в другой – спиннинг «Maximus Smuggler», засунул ветровку и свитер так, чтобы попадали под спину – давить острыми углами не будут, пачка галет и тушенка точно улеглись в кармашки. Немного подумав, Ефим решил упаковать силиконовое одеяло и коврик. На всякий случай.

Сидя в вагоне пригородной электрички, под мерный перестук колёс он незаметно задремал. События последних дней отошли куда-то на задний план, стали не столь важными как казалось, мосты любви, доверия словно рушились один за другим, очищая места в ячейках памяти.

Ефим проснулся, когда женский голос объявил название остановки. Словно кто-то толкнул его под локоть: «Тебе пора, дружок!» Он встал и, закинув рюкзак за плечо, направился к выходу. В тамбуре, куда он вышел, уже стояли две девушки и парень, совсем ещё молоденький, вихрастый, с красивым, но угреватым лицом. «Комплексует, наверное». – Ефим старался не смотреть в его сторону, больше разглядывал девушек. Почувствовав внимание незнакомца, одна из них залилась румянцем, перескочившим на нежную девичью шею, короткая стрижка не скрывала, скорее наоборот, выставляла на всеобщее обозрение. Другая – с крашенными в лисий цвет волосами, насмешливо стрельнула глазами и что-то зашептала на ухо подружке.

«Вот дурак, чего это я на них пялюсь, – обругал себя Ефим, – вон даже в краску вогнал». Сделав вид, что рассматривает дверь, ведущую в тамбур соседнего вагона, он нет-нет, но всё же поглядывал на девушек, невольно отмечая стройные фигурки.

Вагон, притормаживая, дёрнулся раз-другой. Ефим устоял, такие штучки ему были знакомы. Троица впереди тоже держалась уверенно, сразу видно, не впервой катаются. Створки дверей разошлись…

Гукнув басом на прощание, электричка унеслась в туманную даль решать людские судьбы, встречать и провожать тех, кто занят делом, и тех, кто ехал просто так, для собственного удовольствия и развлечения. Хотя по большому счёту люди интересовали её меньше всего, спокойное тёплое депо привлекало куда сильнее, чем эти бесконечные мотания в снег и в дождь, в жару и в холод, не хотелось зарабатывать ревматизм, то бишь усталость металла.

Кроме них на маленькой вытянутой в длину платформе больше никого не оказалось. Ефим отметил это с безразличием, пропуская ребят вперёд, и лишь когда они, спустившись по ступенькам вниз, ступили на тропинку, что стрелой протянулась до лесополосы, двинулся сам.

За лесополосой начиналось поле, уже убранное и перепаханное. Резко пахло прелой соломой, землёй и ещё чем-то непонятным. Здесь тропинка заканчивалась, дальше шла обычная двухколейка, деля поле на две неравные части. Вдали тёмными буграми маячили дома деревни.

Распогодилось. Осеннее солнышко грело запоздалым теплом, словно отрывало последнее от сердца, собираясь на зимовку. Зелёная листва – пока ещё зелёная – тихонько шелестела, нашёптывая сказочные истории леса.

Ефим остановился, расстегнул штормовку и, то ли природа подействовала умиротворением, расслабляющей тишиной, то ли дремота вдогонку выслала гонца, но, вытянув руки, он сладостно потянулся. Подумал: «Стою на перепутье трёх дорог, сюда бы ещё камень как у „Витязя на распутье“, направо пойдёшь – озеро найдёшь, налево пойдёшь – незнамо что найдёшь, может приключения… Прямо точно не пойду, там деревня». Посмотрел вправо – что-то наподобие просёлочной дороги, отделяющей поле от лесополосы, тянулось к далёкому лесу. Слева то же самое, но Ефим свернул направо – озеро было там, рядом с тёмно-зелёной стеной, закрывшей половину горизонта.

Более получаса размеренной ходьбы без всяких мыслей, ни о чём не думая, просто наслаждаясь самим процессом движения, тёплым солнышком и ласковым ветерком. Он прошагал беззаботно и незаметно большую часть пути.

До озера оставалось совсем немного.

По небольшому съезду от дороги Ефим вышел к маленькому пляжу, длиной метров пятнадцать, а может и того меньше. Песок, несомненно, привозной, это заметно даже неопытному глазу, да и сам пляж – дело рукотворное. Местные наверняка постарались: Турция далеко, а тут своё… родное. Озеро не сказать что большое, но всё же внушительней деревенского пруда.

Он снова завернул вправо и, огибая край озера, направился в сторону подлеска, до которого рукой было подать. Там его «рыбное» место – ухоженное, прикормленное, с шалашом для ночёвки. И там же, ровно в пяти шагах от кромки воды, валун – глыба камня выше человеческого роста, сплошь покрытого «ржавым» лишайником.

Это и есть то, ради чего Ефим приехал сюда. Никто никогда не обращал внимания на валун: ну стоит и стоит… мало ли в природе вывертов. К тому же камней здесь полно, хотя и намного меньше размерами. Весь берег усеян.

Место не для гольфа.

Когда впервые случилось ЭТО, Ефим спал в шалаше. Друг, с которым он прибыл накануне, завернул по дороге в деревню, к родственникам. Вот-вот должен был сработать будильник в смартфоне, но Ефим проснулся раньше, будто чья-то неведомая сила грубо вырвала его из красивого цветного сна и с головой окунула в серую отрезвляющую действительность. Словно лунатик с отшибленной памятью, вывалившись из палатки, с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью, он шёл к валуну.

Серебристая в предрассветном тумане дорожка, похожая на сорвавшуюся с тетивы стрелу, текла ему под ноги, что-то похожее на пар, еле заметное глазу, поднималось вверх. В чреве валуна, словно вход в зазеркалье, проступила дыра… там ворочалась ночь, чёрная как бездна дьявола, и далёкие звёзды, призрачно усмехаясь, манили соблазном, обещая невиданное веселье, пред которым Дисней-парк покажется заштатным аттракционом…

Время, махнув чёрно-белым хвостом, свернулось в кольцо и закрутилось белкой в колесе.

Хмуро-белёсое небо вдруг разразилось мелкой россыпью дождя. Первые капли зло ударили по лицу, едва Ефим вступил на дорожку, голая ступня почувствовала тепло, воркующее успокоительной ноткой, словно мать, запевшая колыбельную дитяте. Дождь пулемётной дробью прошёлся по дорожке, заставляя её вздрагивать при каждом попадании.

Серебро быстро тускнело, покрываясь желтизной, пока ещё слабой, больше похожей на цвет кожуры банана. Озеро разбушевалось, гоня перед собой ударную группировку волн с единственной целью – достать валун.

Наконец, дорожка не выдержала и стала съёживаться и отползать назад, к валуну. Ефим остановился, внезапно осознав, что дрожит от холода. В мокрой насквозь футболке и плотно прилипших к бёдрам трусах он походил на пугало огородное.

Вернулась ясность мышления и ощущение окружающего мира. За плотной завесой дождя лес казался чёрным громадным зверем. Ефим разом увидел всё: и дорожку, и дыру, и звёзды, и… страх. Ощущение, что он балансировал на краю пропасти и уже готов был сделать роковой шаг. Что-то удержало, поразило ясностью, он чётко понял, насколько хрупка жизнь, понял, насколько она, жизнь, бесценна и неповторима.

Один неуловимый миг и обстановка изменилась – валун принял свой обычный вид, дождь стих, роняя редкие недовольные слёзы, да и озеро успокоилось, надев маску повседневности и равнодушия.

С тех пор прошло немало времени, а Ефим помнил картинку ярко, отчётливо, как будто это произошло вчера. Его постоянно тянуло туда, к валуну, он сопротивлялся с упорной настойчивостью. Чаще это удавалось, особенно когда в его жизни появилась Вика. Любовь придала силы, загнав, в конце концов, надоедливый зов в самые далёкие уголки подсознания.

Как получилось, что он приехал именно сюда, Ефим и сам не знал. Возможно, хотел проверить себя. Теперь не боялся: сильнодействующее лекарство под названием «Вика» защищало надёжно и прочно. Ефим, проделав необходимые манипуляции с забросом лески и зафиксировав удилище в песке, придавил камнями. Стал ждать. Но ждал не поклёвки, а действий валуна.

И дождался…

Всё произошло как-то обыденно просто, будто сто раз уже исполнялось. Никаких спецэффектов – только чёрная дыра и звёзды. Всё.

Ефиму стало смешно и любопытно – а что так? Рассчитывая, что за время его отсутствия ничего страшного с поклёвом не случится, направился к дыре. Спокойно, уверенно. Перед самым входом словно споткнулся – мимолётная тень страха появилась и пропала, периферийным зрением вдруг уловил неясный смазанный силуэт, мелькнувший сбоку. Ефим удивился, повернул голову: прямо на него летел по воздуху кот Васька с растопыренными лапами, оскаленным ртом и выпученными то ли от ужаса, то ли от ярости глазами.

Что-либо подумать Ефим не успел, его, словно пылесосом, втянуло в темноту.

Чернота обступала со всех сторон, давила прессом безысходности. Звёзды нагло смеялись в лицо, довольные своей проделкой. Красочные бутоны созвездий, будто нарисованные небрежным мастером самоучкой, застыли вечностью на холсте мироздания. Ефим хотел вздохнуть, но инстинктивно удержался – холод бесцеремонно и грубо схватил за горло железными клещами. В глазах потемнело, пальцы свело болезненной судорогой.

Он стоял в небольшой выемке, куда ни кинь взор кругом камни, камни… с трёх сторон мрачные стены, и в одну из них упиралась сейчас его спина, чувствуя смертельную изморозь. Страшной догадкой мелькнуло, что это вовсе не Земля, а открытый космос и под ногами, возможно, астероид. Подтверждение не заставило себя долго ждать: в лёгких, словно пламя вспыхнуло, стремясь вырваться наружу, к ногам точно стопудовые гири привязали. Ефим не видел, как губы начали синеть, покрываясь тонкой корочкой льда, и не знал, что вот-вот начнётся взрывная декомпрессия, а за ней – «время полезного сознания», предвестника прихода старухи с косой.

Слева, метрах в трёх, у основания стены, где особенно сильно клубился мрак, что-то зашевелилось, поползло вверх. Ефим понял – это конец и жалеть о глупой ошибке уже поздно. Лучше бы послушался Вику и загорал бы теперь у синего, тёплого моря… с котом Васькой.

«…с Васькой… с Васькой…» – Мысли ворочались тяжёлыми камнями. Чего-то не хватало, никак не складывалось. Звёзды меркли, покрываясь мутной плёнкой. Ефим закрыл глаза, пришло время душевного спокойствия – чему быть, того не миновать. Сзади, к спине, прилепилось что-то твёрдое и рвануло изо всей силы…

Сознание возвращалось маленькими кусочками, делая радостные реверансы хозяину. Тяжесть на груди то пропадала, то появлялась вновь, заставляя выдыхать открытым ртом стылый воздух, он услышал приглушённые голоса, словно говорившие находились в соседней комнате с чуть приоткрытой дверью.

– …слепой пока ещё… через минуту-другую процесс регенерации завершится.

– …Лиза, не дави так… лучше праны добавь.

– …ребята, он жить будет?.. – Знакомый женский голос горячим ураганом прошёлся по струнам подсознания, вызвав страстное желание вскочить и броситься к ногам Вики просить прощения.

Пальцы откликнулись на зов нейронов, зашевелились вразброд, выписывая зигзаги по земле, живот излучал тепло от груза лёгкого, объёмного и почему-то приятного – остаточная память клеток кожи старалась восстановить статус-кво.

– …будет, будет.

Ефиму всё ещё не верилось, что он жив. Солнца луч тёплым комочком, разрастаясь вширь, прилёг на щеку, добрался до глаз.

– Открывай… теперь можно, нечего жмуриться, – голос девушки, налитый усталостью, словно после тяжёлой физической работы, звучал глухо. – Мы закончили.

И он открыл глаза. На него в упор, наклонившись, с интересом, смотрел тот самый парень с электрички, справа от него, чуть поодаль стояли те самые девушки. Лица серые, круги под запавшими глазами, мельчайшая сетка морщин, еле заметная, но чёткая, контрастная, спускалась с висков, ажуром покрывая скулы, заканчивалась на шее.

– С возвращением, – сказал парень, выпрямился. – Меня Артёмом зовут, а это, – он кивнул в сторону девушек, – Лиза и Татьяна. Скажи им спасибо, сегодня они твои «родители».

– С…па…си…бо, – протянул Ефим, стараясь приподняться. – Г…де… я?

Чьи-то заботливые ласковые руки подхватили под мышки, помогая утвердиться в полусидячем положении. Он уже знал чьи, ощутил нутром, разумом, всеми клетками.

Скатившись с живота, обиженно мяукнул кот Васька, потянулся всем телом, удовлетворённо зевнул и отошёл в сторонку. Мягкие, тёплые, влажно-солоноватые губы на миг закрыли глаза Ефима.

– Ты здесь! – слегка отстраняясь, сказала Вика, выглядела она похудевшей, измученной, паучьи следы тревоги прятались в уголках глаз. – Прости, я не знала, что так получится… – губы предательски дрогнули, – на сердце как-то неспокойно было, вот и поехала к тебе домой, а тут Васька у подъезда встречает, заорал на весь квартал, стоило только из машины выйти. Сразу за собой потянул, ладонь мне расцарапал, когда хотела домой отнести…

– Кот твой помог. – Рыженькая улыбнулась, заполнив возникшую паузу. – Очень чувствительный индикатор оказался, ментальное поле так всколыхнул, что у меня аж зубы заболели, – нахмурилась внезапно. – А могли и не успеть…сторожки наши поздно сработали. В прошлый раз среагировали вовремя, не дали утащить.

– К… то? – Ефим начал пока ещё смутно кое-что понимать.

– Хищник дырчатый. – Парень зло взглянул на валун. – Пользуясь твоей терминологией, можно сказать, что это рыбак охотился на тебя, крючок с насадкой в нашем мире, а сам сидит на астероиде или комете. Ну, это так, в общих чертах, со временем сам всё узнаешь.

– А вы… кто?

– Опять-таки, исходя из терминологии – рыбинспекторы, – довольный сравнением, Артём ухмыльнулся, затем уже более серьёзно добавил – Таких как я, наделённых даром отражать атаки извне, на Земле не больше десятка. Кто и зачем вложил в нас такие способности, никто не знает, да, наверное, никогда и не узнает. Просто в одно прекрасное утро я услышал голоса в голове. Понадобилось время, чтобы разобраться во всём. Сложив в единое целое то, что имелось у каждого из нас, мы получили некое подобие инструкции: как наблюдать, как действовать при вторжении, как использовать стихии и многое чего другое. С другой стороны, мы такие же люди, как и все, и с нами всякое может случиться. Поэтому помощники вроде тебя всегда нужны.…

– Я понял. – Ефим чувствовал себя уже достаточно хорошо. – Только какой из меня помощник… так глупо вляпаться.

Откликнулась девушка с короткой стрижкой:

– Добро пожаловать в команду. Не переживай, я такая же была, Тане тоже досталось… Общаться будем через ментальную Сеть, это не интернет, совсем другое. Первичные знания я тебе дам, а дальше у Артёма спрашивай.

Ефим, придерживаемый Викой, поднялся на ноги.

– Аа… ээ. – Он взглянул на кота, на Вику.

Артём тоже посмотрел на них, пожал плечами:

– Думаю, работу найдём. Особенно коту…

Вика молча улыбалась, прижимаясь к Ефиму. Эмоции переполняли её с головой, мыслями она унеслась так далеко, что оставалась абсолютно глуха к происходящему, слышала звуки разговора, слова, но смысла не понимала.

Она была счастлива.

Фалена Лысакова

Светлячки

В комнате было темно. За окном – тоже. Мрак скользил по полу сквозняком, шаловливо покусывая босые ноги. Так темно, что, казалось, невозможно даже вдохнуть – откроешь рот, и тьма ледяной смолью польётся в глотку, заполнит всё тело до последней клеточки, растворит в себе…

Мари мотнула головой, отгоняя дурные мысли. Не то чтобы её пугала темнота или ночь, она ведь уже не маленький ребёнок, но сегодня в душе царил какой-то разброд. Мысли разбегались. Из рук всё падало. Когда она потянулась за телефоном, то сшибла с тумбочки будильник и моток пряжи, которые тут же проглотила темнота.

Впрочем, свет девушка не включила. Да и пряже уже нашлось применение: Мари услышала, как нитки поползли по линолеуму и скрылись в углу за тумбой. Она вздохнула. Утром её наверняка будет ждать под подушкой макраме из кривых узелков. Она подозревала, что эти узелки – некий замысловатый шифр, но расшифровать его не могла.

Мари ещё раз помотала головой и соскочила с кровати, охнув, когда стопы коснулись холодного пола. Часы тикали вечер. Похоже, она проспала весь день! Лето не было её любимым временем года, и хотя ночами всё ещё сохранялась приятная прохлада, уже не за горами был липкий зной и духота.

Девушка направилась в кухню, делая широкие шаги, будто боясь увязнуть в темноте. У её ног скользили невесомые зыбкие тени, то забегая вперёд, то обвивая щиколотки. В тишине квартиры только вязко тикали часы да гудел холодильник.

Нащупав на столе чашку, Мари почти наугад плеснула чай из заварника, окатив себе пальцы, и выругалась. Ругалась она как-то по-детски, несерьёзно, но ей всё равно стало стыдно. И почему-то очень обидно. Что тут скажешь, весь вечер какой-то дурной! И щекочет, щекочет нутро какое-то неприятное чувство…

– На. – Чашка ткнулась ей в ладонь.

Мари устало покосилась на стол. На неё уставились перепуганные глазки-ягодки шуршунчика.

– Спасибо, – со вздохом поблагодарила она. И почему-то почувствовала себя ненормальной – а как ещё назвать человека, который разговаривает сам с собой?

– Иногда мне кажется, что я просто сошла с ума и вас не существует, – прошептала девушка, опираясь спиной на холодильник. Мелкая вибрация её успокаивала. Мари отхлебнула чай и поморщилась – холодный.

– Как же, как же нас не существует, как так-то? – разволновался шуршунчик, комочек пушистой дымчатой пыли с тонкими веточками-ручками и хвостиком-кисточкой. Девушка всегда гадала, на кого же он похож: зайчик? Человечек? Просто комочек пыли? – Ты что такое говоришь-то, как можно…

– Но ведь люди вас не видят! Никто больше не видит! – с тоской в голосе возразила Мари.

– Ещё не хватало, чтобы видели! – проворчала старая шишига, заглушая взволнованное бормотание шуршунчика. Она жила за холодильником ещё до того, как девушка сюда переехала, и её дробно-вибрирующий голос напоминал гул электричества. – Проблем не оберёшься!

– Мы тебе не нравимся, да? – едва не плача, прошептал шуршунчик.

– Нет, что ты! – Мари почесала пальцем комочек пыли, и тот довольно заурчал. – Если бы не вы… я бы была совсем одна…

Эти светящиеся создания были единственными, с кем она общалась. Они называли себя йоми, а люди их – духами, нечистью или сказками, но видеть их не могли и потому, конечно, не верили в их существование. Они даже не подозревали, что йоми всюду вокруг них: в воздухе, в воде, в земле, в домах и предметах… Наблюдают за ними, за каждым их шагом и действием, и готовы либо одарить, либо наказать.

Мари не была уверена, как они выглядят на самом деле; для неё они были шариками света, в которых смутно угадывались очертания. Такие себе светящиеся обитатели тёмных углов и щелей. Порождения огромного города.

Такие же невидимки, как и она сама.

Вечер тяжёлым пледом лежал на плечах. В груди давило, словно воздух загустел – наверное, собиралась гроза. Допив залпом невкусный чай, девушка накинула на плечи кардиган, взяла зонт-трость и вынырнула из душной квартиры в ещё более душное, затхлое нутро подъезда.

Мир тонул в сгущённом мраке. В лицо дохнуло приятной свежестью, которую тут же смело волной выхлопных газов, смесью парфюмов и вонью подгоревшего масла из забегаловок. По дороге с гулом проносились машины, а из каждого здания лилась вразнобой музыка. Даже вечером жизнь в городе ни на секунду не замирала. Город никогда не спал. Он был бессонным чудовищем, без перерыва вращающим свои шестерёнки, перемалывая в них тех, кто замешкался, потерялся, забыл себя.

Цокая зонтиком по тротуару, Мари плыла по тёмным улицам. Встречные прохожие огибали её, будто она была заразной, но девушка этого даже не замечала. А может, привыкла. Она просто шла вперёд – бездумно и без цели, надеясь, что поздняя прогулка проветрит мозги и выгонит из груди тревогу.

На плече, бормоча какие-то глупости, сидел шуршунчик, а чуть поодаль, шаловливо сбивая кепки прохожим, летел сквозень. Под ногами стайкой мельтешили мелкие мусорщики; они сновали всюду: и в домах, и на улицах, подбирая то, что роняли люди, будь то еда или предмет. Смешные, пухленькие, с похожими на маски мордочками, они слабо светились бледно-голубым и зелёным.

Огоньки йоми были везде, стоило только оглядеться: в мусорных баках, на газонах и в водостоках; они семенили за людьми, парили в ночном небе и выглядывали из трещин домов… Большинство из них были безобидными, просто любили пошалить, но некоторые…

Мари вздрогнула, уловив боковым зрением, как мимо пронёсся лиховей. Кожа девушки покрылась липким потом. Она не хотела оборачиваться, не хотела видеть, вокруг кого в этот раз обовьются его змеиные кольца, чью шею сожмут…

– Кто-то умрёт, – прошептала она дрожащими губами.

– Умрёт, – равнодушно согласился шуршунчик, заплетая косичку из пряди её волос.

Мари прошиб озноб. Она ускорила шаг, понимая, что всё равно ничем не сможет помочь, что её даже не послушают… Она не желала видеть, что произойдёт. Бежала, трусливо поджав хвост. И почему её вообще должна была терзать вина?! Разве она кому-то обязана?..

Люди сами виноваты, что не видят йоми. Они могли бы просто перестать игнорировать тех, кто их окружает…

Взвизгнули колёса, зазвенело стекло и закричали люди. Взвыла скорбящей банши сигнализация. Мари, споткнувшись, застыла посреди тротуара. Люди бежали, шумно переговаривались, толкая её, возмущаясь, что она стоит на пути. В ушах шумело. Мир кричал и стонал в агонии.

– Не оборачивайся, – посоветовал сквозень, задев её лицо крылом.

Лиховей пронёсся обратно, и на мгновение их взгляды встретились; йоми насмешливо сверкнул глазами, будто вопрошая: «И что ты мне сделаешь, а?»

Мари рванула с места, словно пытаясь убежать от криков, от сирены, от смерти… Сейчас она ненавидела себя за то, что видит их, и что это всё равно ничего не значит. И не меняет. Тогда зачем, зачем?..

В парке было тихо и умиротворённо. Здесь почти не было прохожих. Вот и славно. Меньше людей – меньше зловредных йоми. Девушку всё ещё немного трусило, но кошмар уже остался позади. В конце концов это было не впервые.

Вязкая темнота цеплялась к ногам, облепляла кожу. Темнота не имела цвета, она даже не была чёрной – просто пустой. Мари задрала голову, но не различила ничего, кроме накрывающего мир холодного тёмного купола. Когда-то в детстве ей рассказали, что в городе невозможно увидеть звёзды, потому что их скрывают тучи и смог. Но Мари всё равно об этом мечтала… Ей казалось, что звёзды похожи на маленьких светляков – наверное, они были похожи на йоми.

Влажно шумели деревья, ноздрей касался аромат прибитой пыли и озона, свежих листьев и сырости. Лето только начиналось. Скоро оно будет пахнуть совсем иначе – сладкой ватой и попкорном, потом и горячим асфальтом…

– Э-эй.

Мари невольно остановилась и повернулась на голос. На одном из фонарей сидела, болтая ногой, лючийка. Она была обжигающе-яркой, как маленькое солнышко; настолько сияющей, что очертания её тела едва угадывались: у лючийки была тонкая фигурка и длинные конечности. Носик острый, как у комара, а глаза – как кунжутные семечки.

– Эй, девочка, хочешь потанцевать под моим фонарём?

– Не отвечай, не отвечай! – торопливо зашептал ей на ухо шуршунчик, испуганно теребя волосы.

– Знаю! – буркнула Мари.

Лючийка спрыгнула с плафона, и фонарь замигал, стал тусклым. Недовольно заворчала какая-то женщина, идущая им навстречу. Люди недолюбливали ночь и темноту. Лючийка это знала и делала специально – она была пакостливой, но не злой. Свет питал её, как и она питала фонарь. Некогда свободно парящий огонёк, однажды связав себя с фонарём, она уже не могла вырваться.

– Давай потанцуем!

Мари поспешила прочь, но лючийка не отставала. Девушка знала, что стоит согласиться на танец с лючийкой, – и сгоришь, как мотыльки, заворожённые светом. Их незначительные смерти давали лючийке энергию, чтобы светить так ярко – ярко, как маленькая звёздочка.

Мари так хотела увидеть звёзды… В голове скользнула шальная мысль – а может, стоит согласиться на танец…

– Не слушай её, не слушай! – заволновался шуршунчик.

Лючийка обогнала девушку и теперь заискивающе заглядывала снизу вверх в лицо. Она была слишком ослепительной. Мари зажмурилась от резкой боли в глазах, почти перешла на бег, но даже так ощущала под веками жжение света йоми…

– Ой!

Девушка удивлённо заморгала. По щекам катились слёзы. Кажется, она в кого-то врезалась. Ох, уж эта лючийка! Утирая глаза, она забормотала извинения и вдруг осеклась. Она уставилась на того, кто стоял перед ней, – кого-то, кого она не могла увидеть; он не светился, а был слеплен из клубов жгуче-чёрного дыма.

– Извините… – севшим голосом повторила Мари и попыталась улизнуть, но незнакомец ловко поймал её за локоть – мягко, ненавязчиво, однако она вынуждена была остановиться. Сердце зашлось.

– О, не беспокойтесь! – Его голос был прохладным и кисловато-сладким, как клубничный лёд, что продаётся в ларьке на углу. – Милая девушка! Вы ведь… о да, вы ведь шли именно ко мне!

– Неправда, – буркнула она, смущённая. Ей было одновременно страшно и любопытно. Но человек всё ещё держал её за локоть, и она не могла никуда уйти.

– Нет-нет, я уверен! Позвольте представиться: меня зовут Арни. – Он наконец отпустил её и размашисто поклонился. Вот чудик! – Я – волшебник. А вы?..

– Я – Мари, – девушка скептически изогнула брови, отступая, – просто Мари. Не волшебница.

Так и тянуло добавить: а ещё я вижу живые клочки пыли и девочек из света.

– Приятно познакомиться. – Мари догадалась, что он улыбнулся, но следующая его фраза буквально выбила почву у неё из-под ног: – Так ты слепая, верно?

Девушка окаменела. Ей показалось, что её разом лишили всего. Грудная клетка стала такой тесной, что она не могла нормально вдохнуть. Руки сжались в кулаки, а в горле застрял комок.

– Вообще-то, спрашивать такое невежливо… – Она сглотнула, но голос не возвращался. – Вы и сами всё прекрасно видите.

– Ну, ты весьма неплохо ориентируешься, Мари, – Арни плавно перешёл на «ты», – кстати, Мари – это сокращённо от Марии или Марины?

– Мари это просто Мари, – огрызнулась девушка. Настроение упало. Она так давно не возвращалась к этой боли… Притих даже шуршунчик, затаился в её волосах. – А Арни – это сокращённо от Арнольда Шварценеггера?

Парень засмеялся – точно колокольчики зазвенели. От его смеха Мари невольно расслабилась, будто он бальзамом пролился на её застарелые раны.

– А ты забавная, – весело заметил Арни и поддел пальцем завиток её волос, за которыми прятался шуршунчик. – Значит, ты их видишь?

Девушка опешила – такого поворота она точно не ожидала. Она ещё никогда и ни с кем не обсуждала йоми, поэтому выдавить ответ оказалось очень тяжело:

– А ты тоже их видишь?

– Я же волшебник! – Он снова рассмеялся.

Мир абсолютной темноты – это то, к чему она привыкла за двадцать лет жизни. У темноты были свои очертания и формы, свои бесчисленные оттенки. Мари выучила окружающий мир наизусть. Последний раз она видела настоящее солнце лет в пять, пока оно не погасло для неё навсегда. Поэтому она знала о том мире, в котором живут остальные люди, но плохо его помнила.

В её мире темноты были йоми, вспышки и мазки разноцветного неонового света. Она даже не была уверена, что именно видит их. Её органы чувств отличались от человеческих, и мир она воспринимала иначе, чем люди – всем своим естеством.

Но Арни был не таким, как йоми. Он не светился. Но в то же время, он отличался и от людей – невидимок, которых она просто обострённо чувствовала. Девушка словно почти могла его разглядеть – стоило только напрячься, и его дымный силуэт станет чётким…

– И что тебе от меня нужно? – Невзирая на скованность, Мари что-то притягивало к парню. Будто наконец разрешилось то, что терзало её с самого утра.

Ей всегда было неуютно в компании людей, так как она не могла видеть их лица, их эмоции… не могла прочитать их мысли и чувства. С йоми всё было куда проще. Их она «видела». И они всегда говорили и делали то, что у них на уме. Они не умели врать. Только лукавить, заманивая в свои сети.

Город порой порождал довольно изощрённых созданий, и лишь малая часть из них была безобидной и милой… Шуршунчики заводились в пыли и питались ею. Шишига держала дом в порядке. Плетельщик путал во сне волосы…

Электронный вампир высасывал из человека силы и энергию, а дорожные полозы провоцировали аварии.

А люди… они были совершенно непредсказуемы. Они пугали сильнее всего.

– Я могу исполнить твоё сокровенное желание, – просто, словно это был пустяк, ответил Арни, – я могу подарить тебе звёзды – столько, сколько пожелаешь!

Она помолчала, переваривая услышанное, а потом спросила:

– Можно потрогать твоё лицо?

Кажется, он удивился. Конечно, он не мог её понять – она не верила словам, потому что люди умели лгать. А вот лица – они всегда говорили правду. Сокровенное желание? Пф! Сперва Мари окатило волной лёгкой паники – ведь откуда-то он узнал, о чём она на самом деле мечтает. Но в то, что он волшебник, она, естественно, не верила.

Арни не сопротивлялся, и девушка робко коснулась его щёк пальцами – тёплые, мягкие… Там, где она прикасалась, тьма расползалась по швам, обнажая бледный, искрящийся голубой свет. Мари очерчивала лицо, словно рисовала его – приятные, почти девичьи черты, длинные ресницы, раскосые лисьи глаза. На губах – улыбка…

Она так хотела верить!.. Так отчаянно, что сердце готово было вырваться из груди и упорхнуть, как маленькая птичка!

– Ты тоже один из йоми?.. – поражённо выдохнула девушка.

– Кто знает, – пробормотал он, заключая её кисти между своими, – я просто исполняю желания тех, кто во мне нуждается. Можешь считать меня человеком, или йоми, или духом города – неважно. Я – волшебник.

– И какова же плата за твоё «чудо»?

Он усмехнулся. Коснулся прохладными пальцами её щеки, и она ощутила слабый запах карамели.

– Соразмерная плата. – Он помолчал, а потом серьёзно добавил: – Если ты хочешь вырваться из тьмы в свет, то и в ответ я захочу многого.

– Например?.. – От страха сердце снова зашлось. – Я… дам всё, что у меня есть. Я так устала… жить во мраке! Я хочу увидеть звёзды…

– Звёзды обжигают. Взлетев высоко, ты уже не сможешь так просто вернуться вниз.

– Мне всё равно! – выкрикнула Мари.

Она и сама не понимала, как и почему решилась на такой абсурд, почему ему поверила. Наверное, она и правда от всего устала, вот и всё. С таким волнением она ожидала его ответа, что, казалось, перестала дышать.

Арни вдруг фыркнул и сказал:

– Ты должна будешь мне свидание.

И Мари стало так легко и смешно. Все страхи куда-то улетучились. Она, наверное, была дурочкой, которая купилась на сладкие речи, но её это не заботило. Зонт-трость остался на лавке, а вместе с ним – и шуршунчик. Маленький йоми взволнованно лепетал и суетился, но идти с ними отказался.

На аллее к ней снова прицепилась лючийка, но, увидев волшебника, отпрянула, сжалась и поспешила спрятаться в свой плафон. Арни вёл Мари за руку, и тепло чужой ладони странно успокаивало. Она не знала, кто он такой на самом деле, но это уже было не важно. Ведь к каждому рано или поздно приходит свой волшебник, чтобы исполнить заветную мечту и забрать с собой…

Да, она догадывалась, что теперь всё, наверное, изменится. И что, увидев звёзды, она больше не сможет жить во тьме…

– Почему свидание? – спросила она.

– Ты мне нравишься. Меня тянет к людям с чистыми душами и чистыми желаниями.

– Ты дьявол?

Арни засмеялся, и по её коже прокатилась волнительная дрожь.

– Призрак? – продолжила она угадывать. – Ангел?

– Волшебник, – поправил он, смеясь, – просто волшебник.

Асфальт сменился скрипучей щебёнкой и сухой травой. От пруда тянуло свежестью и илом. Когда дорожка сделала резкий подъём, Мари догадалась, что они переходят по мостику. Боязливо коснулась пальцами перил и вздрогнула, почувствовав холод влаги и царапанье ржавчины.

За мостом лежало широкое голое пространство – такие вещи она научилась ощущать. Теперь под ногами хрустело битое стекло и шуршал мусор. Арни отпустил её руку, и девушка, замедлившись, задела плечом какую-то доску.

– Где мы? – испуганно спросила она.

Мари стояла и озиралась. Здесь было темно и очень тихо, резко пахло железом, ржавчиной и запустением. А ещё – она не видела ни единого йоми. Только тьму.

– Здесь мой дом. Это парк развлечений. Видишь?

Очень смешно! Девушка скривила лицо. Парк развлечений? Ведь ещё не сезон… Аттракционы не работали, выносные ларьки покрывали листья и пыль. В этом месте не было ни души с прошлого лета.

– Зачем мы здесь?

– Чтобы исполнить твоё желание, мон шери. – Парень снова взял её за руку и поцеловал пальцы. Девушку бросило в жар. Было во всём этом что-то… неправильное – с точки зрения нормального человека, но ей так не хотелось вынимать свою кисть из его руки!..

Мари ощутила, как мелко завибрировала земля, а потом тишина раскололась и задребезжала; тьма пришла в движение, заскрежетали механизмы, включилась музыка. Нос заполнили невыносимо сладкие ароматы попкорна и конфет – она почти чувствовала их вкус на языке!

– Как это… – Девушка не нашлась, что сказать. Волшебство. То, за чем она сюда и пришла. Разве нет? Неужели она была способна ещё удивляться, хотя жила в мире существ, которых никто не видел?!

Кожа горела. В глубине души Мари понимала, что назад пути не будет, что она вступает в тот волшебный мир, куда смертным путь заказан, но она так давно мечтала о свете!

Поэтому она перестала терзаться и сомневаться. Плевать, что будет. Ей нечего терять. Девушка покорно шла за Арни, и её руке было очень тепло в его ладони. Когда они наконец остановились, она услышала его голос, который не мог заглушить даже рокот аттракционов.

– Я спрошу тебя последний раз: ты точно уверена?

– Да, – не раздумывая, ответила Мари. Сердце танцевало. – Забери меня к звёздам.

Перед ними остановилась кабинка колеса обозрения и стояла ровно до тех пор, пока Мари в неё не забралась – словно специально ждала. Девушка слышала, как мягко скрипит механизм, как незримая сила тянет их вверх. Парк был живым. Он гудел и задорно смеялся. В нём всегда царил праздник. Окрылённая, Мари поднималась к самым небесам.

Она ощутила ладони, закрывающие ей глаза. Шёпот в ушах: «Только не бойся. Ничего не бойся…»

Потом руки с её лица исчезли, но спиной Мари всё ещё ощущала тепло чужого тела.

– Открой глаза, Мари.

– Я же не…

Её веки лениво, сами собой распахнулись. Девушка охнула. Она не могла выдавить ни звука. Под ней в зыбучем мраке колыхались сотни мерцающих огней – малиновых, голубых, жёлтых, изумрудных… Они мигали, перекатывались и вспыхивали, точно звёзды.

У Мари перехватило дух. Парк был унизан светляками огней, как безграничный океан смоли, полный люминесцентных медуз. По щекам катились слёзы, но она их не чувствовала. Весь тёмный мир был усеян огнями, и в нём не было больше ничего – будто они и в самом деле парили в небе…

– Как это… может быть? – воздуха едва хватило на эти слова.

– Ты ещё должна мне свидание, помнишь? – раздался сзади такой же шёпот. – Я же говорил, что бояться нечего.

* * *

Город жил обыденной жизнью. Люди занимались своими делами, а под их ногами, в щелях, в подворотнях и в залежах старого хлама на балконе обитали йоми. Но их никто не замечал, и даже если у человека ни с того ни с сего скисало молоко или пропадала ручка, он не придавал этому значения. Разве что мог, смеясь, просто в шутку произнести:

– Домовой-домовой, поигрался и отдай!

Но если люди их не видели, это не значит, что их не было. Ведь если звёзд не видно, это не значит, что их нет на небе.

В квартиру заселились новые хозяева, и поначалу старая шишига долго ворчала и наводила им бардак, да потом и свыклась. Под кроватью и шкафами завелись молодые шуршунчики. На балконе по-прежнему ночевала птица-сквозень, иногда задевая во сне крылья занавески.

Рассказывали люди, что девушка, прежде тут жившая, погибла. Йоми же говорили, что она стала звездой и всё ещё ярко сияет во мраке. Но разве кто-то станет их слушать?..

Андрей Зорин

Роман для скрипки и фортепьяно

Створки шлюза бесшумно разошлись, открыв небольшой, около двух квадратных метров, переход. Артур понимал, что за карантинной защитой станции ничего не сможет почувствовать, но ему всё равно казалось, что, даже ещё стоя на своём катере, он уже ощущает запах хлорки и множества лекарств. Запах больницы. Оглянувшись на свой катер в последний раз, Артур шагнул сквозь мерцающее поле. «Обратного пути нет! Я –  на „Звезде смерти“», –  пронеслось в голове.

Официально это место называлось «Паллиативная станция –  Шахта II». Сюда слетались умирать подхватившие «звёздную чуму» шахтёры из пояса астероидов. Каждый, кто занимался добычей в поясе, знал: болезнь с красивым названием убивает семь человек из десяти, но оставшиеся в живых обеспечивают себя на всю жизнь. Для тех же, кому не повезло, компания построила «Звезду смерти» –  большой «бублик», с множеством остроконечных ответвлений, отсеков и шлюзов, издалека похожий на колючку или нарисованную ребёнком звезду. Так к ней и прилипло –  «Звезда смерти». Больные, уставшие, измождённые, –  все они в итоге оказывались здесь, в месте, где смерть ждала их с распростёртыми объятиями. И здесь она была доброй, ласковой… идеальной. Компания гарантировала: «звёздную чуму» вылечить невозможно, но зачем мучительно умирать, если можно лечь в эвтакапсулу и за несколько часов безболезненно покинуть бренный мир.

Артур не был шахтёром, его знала вся обитаемая Солнечная система. Известный музыкант, звезда, один из немногих, играющих на настоящих неэлектронных инструментах. Его живые концерты собирали публику в каждом уголке системы, начиная от Барвихи и Карнеги-Холла на Земле, и –  до супербогатого Маск-Сити на Марсе.

Воздух внутри на удивление не отличался от хорошо кондиционированного и ароматизированного воздуха на его дорогом катере. Артур, привыкший летать только первым классом и на частных катерах, изумлённо оглядел металлические стены станции, сплошь покрытые лианами трубопроводов и проводки. Зелёная стрелка указателя, возникшая на полу, терпеливо ждала, пока он осмотрится. Стоило ему сдвинуться с места, стрелка побежала вперёд, указывая путь.

Он шёл по изгибающемуся вправо коридору, проходя запечатанные, горевшие алыми огнями двери, за которыми умирали люди. Наконец указатель остановился напротив одной из таких дверей, и та с тихим шипением воздуха открылась. Внутри стояло три эвтакапсулы. Две были закрыты, и сквозь чёрное стекло не было видно, что происходит внутри. Одна же была гостеприимно распахнута, ожидая его.

Глубоко вздохнув, Артур резким движением, словно прыгая в холодную воду, забрался внутрь капсулы.

– Добро пожаловать. – В воздухе возникла слегка мерцающая голограмма врача. – …Артур, – запнувшись, произнесла программа, – сейчас ты измучен тяжёлой болезнью, – доктор опустил глаза, сделав приличествующую случаю паузу, – но компания позаботится о твоих последних часах жизни. Пусть тебе и не повезло с добычей на астероидах, но поверь: твой уход будет лучшим событием в твоей жизни. Ложись и постарайся думать о приятном, об остальном позаботится наш партнёр, фармкомпания «Сомнус».

Артур лёг и закрыл глаза. Ему не хотелось видеть, как задвигается непрозрачная панель над ним –  уж очень она напоминала могильную плиту. «Думать о приятном…», сказал доктор.

Последние пару лет он искал смерти. Прыгал с парашютом, лазил в горы, участвовал в нелегальных гонках, бродил в одиночку в сафари-парках, но всё было безуспешно: Земля и её окрестности стали слишком безопасными, смерть отступила далеко за её пределы. Для суицида Артур был слишком труслив, ему пришлось хорошенько потрудиться для встречи со смертью. В каких-то трущобах он смог купить себе поддельную карту шахтёра, по которой можно было пройти на станцию эвтаназии, единственного легального места в Солнечной системе для досрочного ухода в мир иной.

Капсула закрылась. Изнутри она вся светилась приятным зеленоватым светом.

– Прикройте глаза и подумайте о приятном, – раздался женский голос. – Мы позаботимся о вас.

Артур закрыл глаза. Тихое шипение газа, раздавшееся над ухом, погружало его в приятную полудрёму… Думать о приятном…

* * *

Старинное, ещё конца восемнадцатого века, здание Московской консерватории будто вымерло. Жаркий июньский день разогнал из вечно шумящего дворика студентов, обычно облеплявших памятник Чайковскому. Изредка из сонного здания выскакивал студент, подбегал к бронзовому композитору и, воровато оглянувшись, тёр бронзу ладонью. На удачу. Все смеялись над суеверием, но перед экзаменами каждый студент бежал к маэстро.

Артур уже потёр памятник, и теперь, нервно поглядывая на часы, стоял в тени колонн у входа. Экзамен должен начаться через два часа, а минутная стрелка на циферблате, казалось, не двигалась. Мимо него прошёл почти весь его поток. Диджеи, электронщики, нейросенсы – все современные творцы музыкальных направлений тянулись чередой, счастливые, свободные, сдавшие экзамены, доказавшие своё право творить. Артур всегда мечтал стать пианистом. С самого детства у него дома стоял старинный рояль. На нём играла ещё его прабабушка. Первые годы жизни Артура старушка была ещё вполне бодрой и смогла привить мальчишке любовь к старинному инструменту. И вот, восемнадцать лет спустя, он стал без пяти минут состоявшимся пианистом. Единственным пианистом за много лет, в мире электронной музыки, цифрового искусства и искусственного элемента, заменившего композиторов.

– Ты чего здесь один? – Девушка появилась, словно из ниоткуда. Артур даже вздрогнул. Невысокая, тонкая, как тростинка, с ярко-рыжими волосами и огромными голубыми глазами, занимавшими, казалось, пол-лица.

– Я? –  Артур на секунду растерялся. – …Я экзамен жду. В полтретьего. А сейчас… – он кивнул в сторону циферблата своих старинных стрелочных часов, – только двенадцать.

– А чего тогда не тренируешься? Вон сколько времени ещё!

– Тренировки… Они вам, бездушным электронщикам, нужны, – несколько грубовато ответил Артур. – У нас, настоящих музыкантов, –  репетиция. Мне рояль нужен.

– Я слышала про тебя! – засмеялась девушка. – Ты –  Ископаемое! – Артур ненавидел это прозвище. Все пять лет обучения в консерватории его так дразнили. Возможно, именно поэтому он и не обзавёлся друзьями.

– Ага, я –  это он, – буркнул парень и отвернулся к стене, разглядывая узор барельефа.

– Не обижайся. – Девушка развернула его, тронув за плечо. – Я –  Антиквар. – Она подняла футляр для скрипки. – Для друзей –  Даша. Я знаю, где есть камерный зал с роялем. Хочешь, пойдём вместе репетировать перед экзаменом? Тебе что больше всего нравится?

– Рахманинов, – всё ещё хмуро, но, уже невольно, начав улыбаться, бросил Артур. Он несколько раз слышал про неугомонную девчонку с параллельного курса, которая, как и он, увлечена старинными инструментами, но никогда с ней не встречался.

Даша уверенно взяла его за руку и потянула внутрь.

– Вот и посмотрим, на что способны два последних «живых» музыканта на Земле.

Старая, покрытая пылью аудитория находилась на каких-то задворках, о которых Артур даже не подозревал. К его удивлению, рояль был прекрасно настроен. Пробежавшись по клавишам, он вопросительно глянул на Дашу.

– Я начну, а ты подхватывай. – Она задорно вскинула скрипку на плечо.

Мелодия рождалась сама собой, и спустя несколько секунд он понял: они играют Рахманинова, «Романс для скрипки и фортепьяно». Звуки, поначалу робко, будто стесняясь, сорвались с клавиш рояля и зависли где-то под куполом сводчатого потолка. Там, в вышине, их несмело коснулась скрипка. Они слились в единой мелодии, и сначала –  медленно и осторожно, словно изучая друг друга, а потом –  всё неистовей, понеслись под древними сводами консерватории. Мелодия росла, набирала силу и, словно горная река в период таянья ледников, наконец, вырвалась наружу.

Артур в тот день опоздал на экзамен. Впрочем, как и Даша. Они, вопреки устоявшимся правилам, сдали экзамен вместе. Это была настолько «сыгранная» пара, преподавателям даже в голову не пришло, что их дуэту всего несколько часов.

С того дня они не расставались много лет. Их связала сначала музыка, а потом и дружба, перетёкшая в любовь. С первого взгляда и до последней минуты. Они были влюблены друг в друга и в искусство. Успех живой инструментальной музыки в эпоху электроники превзошёл все ожидания. Гастроли, концерты, слава и успех. Артур и Даша, скрипка и фортепьяно, неразлучно звучали сначала над всей Землёй, а потом –  и над Солнечной системой.

* * *

Громкий вой сирены вытащил Артура из сладкой неги воспоминаний. Капсула открылась, в комнате зажглись яркие белые потолочные огни. Он сел, недоумённо оглядываясь по сторонам.

– Что произошло?

Капсулы по соседству с ним тоже открылись. В одной из них сидел крупный, абсолютно лысый мужчина с покрытой характерными для «звёздной чумы» язвами головой. Он растерянно посмотрел на Артура.

– Ты ещё кто такой? –  голос выдавал человека, привыкшего отдавать приказы. – Тебя не было в нашей бригаде!.. Дылда!!! – обратился он к сидящему в другой капсуле мужчине. – Это что ещё за пассажир с нами?!

Дылда посмотрел на Артура.

– Где-то я его видел, командир. – Он прищурился. – Не знаю, но лицо знакомое. Может, из другой бригады…

Артур весь внутренне сжался. Конечно, его лицо показалось длинному шахтёру знакомым: его изображение мелькало по всем информационным сетям. «Интересно, что сделают шахтёры, поймав „зайца“ у себя?» –  пронеслась тревожная мысль. Но слова Дылды успокоили главного.

– Значит, тебя просто с нами положили, – он кивнул Артуру. – А выглядишь, как будто только что с Земли. Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт! – захохотал он и, резко оборвав смех, спросил: – Так какого хрена здесь происходит? Мы уже все должны быть в раю!

Посреди комнаты замерцала голографическая фигура. Это был одетый в военную форму мужчина. Судя по синему кругу в углу изображения, это была не программа, а живой человек.

– Здравствуйте. Я капитан ВКС, Ширяев. К вашей станции пристыковались чужие. – Он выдержал паузу. – Горгоны. Как и всегда, мы не знаем их целей и намерений. Известно только, что выключение эвтакапсул… – он замялся, – …которое вообще-то считалось невозможным… Это односторонний процесс, но они как-то смогли его организовать и отключить капсулы. Поэтому просьба соблюдать спокойствие и ждать дальнейших указаний.

Артур понял, что несколько секунд, во время речи Ширяева, не дышал, и судорожно вдохнул. Значит, дело не в его фальшивом пропуске на станцию. «Чужие –  это другое дело». –  Он истерично рассмеялся. –  «Горгоны… Надо же!»

О встрече человечества с пришельцами было множество самых разных предположений. Выдвигались всевозможные сценарии развития событий: от порабощения и уничтожения землян до Мира Полудня и всеобщего космического братства. Реальность, как всегда, оказалась сложнее. Несколько лет назад по всей Солнечной системе стали появляться чужие. Их корабли зависали над планетами, станциями и спутниками. Сами пришельцы не раз были замечены в самых разнообразных местах. Они молча появлялись, стояли, ходили, что-то смотрели, но не вступали в контакт. Не отвечали на вопросы. Просто молчали и занимались своими, непонятными людям делами. Насильно изучать их тоже не получалось, о чём до сих пор напоминали кратеры на месте Томска, Чунцина и обломки станции «Гагарин», красиво сверкающие вот уже несколько лет в ночном небе. Что они искали или изучали –  никто так и не получил ответов.

Внезапно Артур понял, что на станции стало очень тихо. Смолк гул многочисленного оборудования, шорох вентиляторов и кондиционеров. В наступившей звенящей, почти физически ощущаемой тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание его соседей-шахтёров да какой-то тихий, неприятный шелест, раздававшийся из коридора.

Картинки и фильмы не могли передать истинный облик Горгоны. Вначале в помещение проник резкий, но вместе с тем –  приятный, запах смеси приправ. Перец, горчица, пряности –  мозг терялся, пытаясь разобрать составляющие ароматы. Каждый из них по отдельности был знаком, но все вместе сливались в новый, необычный шлейф. Потом вошла сама Горгона. Силуэт, похожий на человека. Две руки, две ноги, одна голова. Если присмотреться, можно даже увидеть на голове рот, нос и глаза. Только это всё оказывалось иллюзией. По сути, это была огромная человекообразная медуза, с ног до головы покрытая, словно мехом, короткими шевелящимися отростками. Один взгляд на чужого вызывал в памяти какие-то древние страхи, подобно арахнофобии. Или мифической Медузе Горгоне.

Артур, глядя на пришельца, с трудом сдержал рвотный позыв. Он закрыл глаза и попытался снова провалиться в прошлое.

* * *

Финальный аккорд ещё, казалось, висел в воздухе. Артур откинулся назад и сквозь рояль посмотрел на Дашу. Она, опустив руку со скрипкой, оглядывала зал. Древние своды Собора Святого Петра окутала густая, вязкая тишина. Гости молчали, потрясённые концертом. Даша смахнула со лба пот и поклонилась. Зал буквально взорвался в овациях. Подобного триумфа в этих стенах не видели лет двести, со времён последнего папы римского. Высунувшийся из-за кулис помощник знаками сообщил Артуру, что трансляцию концерта смотрели почти семь миллиардов человек! Это –  успех!!!

Артур хотел было выйти на поклон, как неожиданно перехватил Дашин взгляд. Девушка кивнула ему и поднесла скрипку к плечу. В зале словно выключили звук. В звенящей тишине зазвучал их любимый Рахманинов.

Артур не любил вспоминать этот концерт. Их лучший концерт, их последнее выступление… В этот день Даша умерла. Глупая, нелепая смерть… В мире, где научились лечить почти всё. Она задохнулась, подавившись едой. Осталась на несколько минут одна в гримёрке, пока окрылённый невероятным успехом Артур раздавал автографы и фотографировался с поклонниками.

Публика давным-давно разошлась, усталые техники разбирали оборудование, а он всё сидел в центре старинного собора и смотрел в пол. Внезапно из-за колонны вышла Горгона.

– Ты нужен нам! Ты можешь помочь! Помоги! –  раздался низкий грудной голос в голове.

…Этого не было в тот день!.. Артур открыл глаза. Он по-прежнему сидел в эвтакапсуле, а прямо перед ним стояла, держа его за руку, Горгона. Он хотел выдернуть руку, но сотни маленьких змеек присосались к коже.

– Помоги нам! –  вновь прозвучал голос в голове.

– Как я могу помочь, я же обычный музыкант!

– Ты творишь музыку, воображаешь и видишь её. Ты –  можешь создавать! Нужен творец, нужна помощь!

Артур огляделся. Зал смерти на станции эвтаназии. Пара шахтёров из соседних капсул удивлённо замерли, глядя на то, как чужой держит его за руку. «Что я теряю?» Артур кивнул Горгоне:

– Я готов.

* * *

Воздух вокруг светился мягким зеленоватым светом. Он стоял, словно в тумане, или скорее –  густом, вязком киселе, который проникал в глаза, в уши, мелкой моросью пробирался под одежду. Артур махнул рукой в попытке разогнать туман. Лучше не стало, но налетевший неожиданно порыв ветра приоткрыл кусочек пространства впереди. Шагнув в каверну тумана, он наткнулся на рояль. Каким-то шестым чувством он знал, что делать. В голове раздался шум, постепенно сливавшийся в многоголосый хор. Слов было не разобрать. Артур поднял крышку рояля и начал играть. Аккорд за аккордом, звук за звуком. Пальцы летали над клавишами, порождая гармонию. Туман рассеялся, и Артур увидел, что находится на небольшой деревянной сцене, висящей в абсолютной пустоте. Тысячи… даже, наверное, миллионы Горгон висели в этой пустоте и ждали. Он понимал, чего они ждут. И даже знал, почему. Это знание шло откуда-то изнутри. Оно зарождалось в глубине души и, минуя мозг, шло прямиком в кончики пальцев… Вечность они провели в погибшей, пустой вселенной. Они искали того, кто сможет дать им новый дом. Артур склонился над роялем, –  и музыка взорвала пустоту. Над сценой вспыхнули софиты, наполнив тьму яркими цветами и теплом. Артур осознал, что играет «Времена года» Вивальди. Музыка ускорялась, гул голосов в голове усиливался, жар от софитов стал невыносимым. Он поднял голову и понял: это не прожекторы освещают сцену –  во тьме вспыхнули звёзды. Он прибавил темп, играя уже на пределе своих возможностей. Сцена с роялем неслась по заново рождающейся вселенной, музыка наполняла её светом, порождая новые солнца, и протуберанцы носились в пространстве в феерическом светопреставлении. Но… шум в голове сменился разочарованным гулом. В новой вселенной чего-то не хватало…

Артур бессильно откинулся на спинку стула. Нет! Он не в состоянии сделать то, что от него хотят! Он закрыл глаза и потёр уставшими пальцами веки. «Кажется, их ждёт разочарование», – подумал он.

Тонкая, словно паутинка на ветру, мелодия донеслась до него. Он вскинулся. Да! Издалека, с другого конца вселенной, навстречу ему летел звук скрипки!

– Даша!!! – Артур вновь приник к роялю. – Я слышу! Я здесь!

…и Рахманинов понёсся через всю вселенную, навстречу своей скрипке. Голоса в голове замолчали. Две мелодии столкнулись, завертелись в смерче, урагане, буре. Они схлестнулись в древней, как мир, схватке мужчины и женщины. И, наконец, прогремел взрыв.

Артур стоял на новой планете, недавно порождённой молодой вселенной. У него под ногами бушевали вулканы, извергая лаву; с неба, наполненного звёздами, падали кометы…но его это не волновало. Он был богом, создателем нового мира. Неуязвимым. Рядом стояла Горгона.

– Где она?!

– Везде! – Горгона махнула рукой, абсолютно человеческим жестом. – Здесь… Там…

Артур огляделся:

– Я подарил вам целую вселенную! Неужели вы не можете сделать для меня такую малость?! – Он умоляюще посмотрел на Горгону. – Верните мне её!.. Или отправьте меня к ней!

– Ты заслуживаешь благодарности, – голос в голове звучал мягко и урчаще. Глаза у Горгоны были серые, человеческие. – Нет, мы не способны на такое. Максимум –  локальный сдвиг времени. Когда тебе понадобится. Но её спасти или вернуть мы не сможем.

– Мне же нельзя остаться в новом мире? – Артур обвёл рукой пылающее пространство. – Быть может, я найду её здесь?..

Горгона покачала головой:

– Прости.

* * *

Створки шлюза бесшумно распахнулись, обнажив коридор карантинной станции. Артур посмотрел вперёд и втянул носом воздух. Запаха больницы не было. Он обернулся, в последний раз, окидывая взглядом свой роскошный катер. Как только он переступит карантинный барьер, назад пути не будет. В глубине катера стоял, сверкая полированным нутром, рояль. Артур сделал шаг назад и бросил на дно шлюза поддельный шахтёрский пропуск. Подойдя к роялю, он сел, откинул крышку и коснулся клавиш. Где-то там, на той стороне, должен родиться звук скрипки в ответ. Он дождётся его. В этом он был твёрдо уверен.

Ирина Лазаренко

Праздник по обмену

– Я всё правильно расслышал? –  переспросил Григорий. –  Мои волосы сейчас верно встали дыбом?

– Вот увидишь, это будет бомба! –  воодушевлённо заявил Аскольд, коллега и партнёр Григория, и жестом свернул рекламограмму.

Та послушно скукожилась под формат наладонника, продолжила тихонько бубнить из угла: «Новый год в сибирском лесу», «Твори волшебство своими руками», «Приглашай друзей-инопланетцев на ролевую игру по мотивам народных сказок». С каждой фразой рекламограмма выстреливала над собой голографические изображения: избушка на курьих ножках, соловей-разбойник с птичьими крыльями, груда ёлочных украшений, роскошная панорама заснеженной тайги и поселение этника-стайл –  крепость, десять деревянных домиков вокруг неё, кузня, конюшня, большой сарай. На фоне рекламных воззваний звенели колокольчики, в воздухе висел запах снежной пудры.

Оба основателя ААА ПОСП (аутентичного абиогенного агентства по организации семейных праздников) помимо воли просмотрели рекламограмму ещё раз от начала до конца, и та без затей пошла на третий круг.

– Стоп! Совсем стоп! –  Аскольд решительным жестом окончательно потушил сумрачное творение маркетингового гения. –  Вот же привязчивая –  спасу нет! Так вот, Григорий, друг мой: это совершенно пустая ниша на рынке! Понимаешь? Мы ворвёмся в неё стремительными метеорами! Сейчас совсем никто не делает ролевых игр, на которые люди могут приехать со своими друзьями-инопланетцами! А всё почему?

– Потому что это хлопотно, непредсказуемо и, возможно, опасно? –  предположил Григорий.

Аскольд отверг эту версию снисходительным «Фыр».

– Потому что никому до сих пор это в голову не приходило –  но мне пришло! Приятель, да мы с тобой озолотимся и лет через пять, может, даже будем продавать франшизу!

– Фран… Что?

– Понятия не имею, –  признался Аскольд. –  Мой прадедушка так шутит. А что до игры –  я и сценарий уже набросал! Он очень простой и почти линейный –  как раз то, что нужно для обкатки идеи.

Григорий покачал головой:

– Аскольдыч, твои авантюры…

– Знаю, знаю! Пожар в квестовой комнате, неудачный перформанс с молотком в том сценарии хоррора, ещё полоумный алхимик, который всех заставлял пить свои зелья…

– А ещё турнир, где ты разрешил колющие удары и мальчишке чуть не выбили глаз…

– Да! Да! Я знаю! Я каюсь и согласен! –  Аскольд поднял руки. –  Но для этой игры я набросал очень простой и безопасный сценарий. Гуси-лебеди, добрый мишка с пирожками, Баба-яга с подручниками, битвы мячиками –  ну честное слово! Это почти сценарий детского утренника, специально, чтоб инопланетцы могли хлебнуть нашего сказочного колорита полной пастью… или другим отверстием для приёма пищи. На вот, сам посмотри –  ну что тут может пойти не так?

* * *

Игра началась в субботу вечером. Земляне и не-земляне набились в зал на втором этаже крепости, расселись за столами и под колоннами. У окна на возвышении стояла ненаряженная пока новогодняя ёлка из искусственной хвои –  ёлка, конечно, никак не лезла в сеттинг народных сказок, но совершенно невозможно играть зимние семейные игры без ёлки и Нового года, это любой гейммастер подтвердит.

– …и начиная с моих слов «Начало игры» до моих слов «Стоп игра», которые прозвучат завтра вечером, все вы остаётесь в своих ролевых образах! –  заканчивал пояснения Григорий. Он говорил уже с полчаса и основательно осип. –  Основная игра будет проходить в этой прекрасной крепости и на улице, а на ночь игроки будут расходиться по не менее прекрасным домикам –  они аутентичные, но со всеми удобствами, в том числе для инопланетцев. В крепости игру будут вести два гейммастера, вот они, прошу любить и жаловать: Безымянный Богатырь, владелец крепости!

Аплодисменты.

– И гадалка, она же сказительница, она же стряпуха Бояна! Также на игре будут работать шестеро игротехников, которых вы сейчас видите, так сказать, лицом, а во время игры сможете наблюдать исключительно в костюмах!

Игротехники машут руками, люди снова аплодируют. Инопланетцы слушают молча и очень внимательно. Людей собралось более двух десятков –  как обычно, семьи с детьми, подростками, некоторые даже с бабушками и дедушками. А инопланетцев всего пятеро, зато каких!

Денотат из Магелланового Облака («Только не спрашивайте, из которого, о-хо-хо!») –  метровая беспанцирная улитка с коммуникационным хоботом. Денотат решил изображать боевого слона своего человеческого друга –  подростка по имени Матвей. Никто не решился сказать Матвею и Денотату, что слоны не укладываются в сеттинг, да и смысл говорить об этом –  при всём желании улитка с хоботом не могла бы отыграть коня.

Континуант –  трапециевидный собакоподоб, эволюционировавший в галактике Треугольника. Он тыкался острым носом в землян и выглядел виноватым –  не то оттого, что его галактика через миллиарды лет столкнётся с галактикой Млечного Пути, не то из-за дымящейся кучки под ёлкой.

Ъэьх –  плотнотуманное облако, которое весьма вольно обходилось со временем и пространством, потому иногда в крепости могло быть сразу три Ъэьха или один, но растянутый по всей длине лестницы от входа до третьего этажа, а иногда Ъэьх пропадал буквально на полуслове и снова возникал где ни попадя.

Буба и Кики –  гуманоидная пара из неподалёкого дискообразного балджа. Буба выглядел округлым, но утверждал, что это оптический обман из-за большого расстояния до его дальнего бока. Кики была костлявая и едкая, а кокошник на ней выглядел поднятым забралом.

– И помните, что игра подстраивается под ваши действия! –  в завершение произнёс Григорий. –  Вы можете одолеть врага, но можете и проиграть –  это изменит ход сюжета! Быть может, к завтрашнему вечеру вы будете праздновать Новый год у наряженной ёлки –  а может быть, лишитесь доступа в крепость и никакого праздника не случится! Также помните, что игротехники и мастера находятся на посту до последнего игрока –  это значит, что во время бодрствования вы никогда не остаётесь без внимания, не выпадаете из сюжета и антуража происходящего!

Обрисовав эти радужные перспективы, Григорий отступил в тень длинного коридора, скрестил пальцы на удачу и гаркнул:

– Начало игры!

Игротехники рассосались, словно клочья пыли по углам. Один помчался надевать костюм домового, остальные потрусили в домик мастеров.

Вперёд выступил Безымянный Богатырь и гулким басом очертил вводные:

– Итак, доблестные ратники, чтобы новогодье состоялось, вам нужно решить несколько задач! Отыскать, куда лесовик спрятал ёлочные игрушки, –  раз! Защитить наши палаты от злого колдовства Бабы-яги да гусей-лебедей –  два! Победить Соловья-разбойника, коий сидит на тракте и не даёт проезду гостям, –  три!

* * *

Хотя на улице стемнело ещё до начала игры, вскоре стало понятно, что выходить придётся: дети встретили в трапезной домового, который что-то подливал в ведёрко с молоком. Разговорив шкодного духа, дети помогли ему найти коллекцию стеклянных камешков, припрятанных зловредной галкой, а в награду получили карту. На карте была единственная отметка-крестик –  далеко за границей поселения, на домике с курьими ножками. У крестика домовой пририсовал корявый ёлочный шар.

– Лесовик спрятал игрушки у Бабы-яги! –  сообразили дети и помчались поднимать взрослых в поход супротив зловредной старухи.

К Бабе-яге собрались все инопланетцы, семеро взрослых людей, трое детишек посмелее и двое подростков-кладоискателей, поскольку только у кладоискателей были лампы. Аэрогелевые мечи, которые успел «выковать» кузнец, достались пятерым ратникам, остальным гадалка-стряпуха Бояна раздала цветные клубочки, самолично заговорённые ею угомонение всяческ вредоносност.

Не так-то просто оказалось пройти по карте до обозначенного места: снегу навалило едва не по колено и никаких тропок в этой части леса не встречалось –  разве только звериные. В темноте, освещаемой двумя лампами, не скоро стало ясно, что часть карты, изображающая лес за поселением, отзеркалена. А может, приключенцев просто путал вредный леший –  иногда его лохматую спину видели промеж деревьев. Или вовсе не леший носился по снегу, а оживлённый злым колдовством гриб-чага? Наконец набрели на следы трёхпалых ног размером с локоть каждый и решили пойти по ним.

Люди сосредоточенно шмыгали замёрзшими носами, детишки жались ко взрослым, подростки с фонарями выступали важно, будто павы, инопланетцы оглядывали ночной лес восторженно и временами переглядывались с видом «Вот это да, вот так да!».

Избушка Бабы-яги была упрятана на совесть, не вдруг и разглядишь её, особенно во тьме. Вроде как ещё один сугроб, только с треугольной верхушкой и высоченный –  однако около избушки корявился отмеченный на карте приметный пень, потому жилище Бабы-яги с трудом, но было опознано. Буба и Кики тут же потребовали, чтобы избушка повернулась к ним передом –  но та не шелохнулась, а вместо этого по лесу разнёсся тоскливый крик филина. Дети и подростки сбились в кучку. Ратники посуровели лицами и тоже сбились в кучку.

С утробным скрипом отворилась дверь избушки, исторгла хозяйку на высокое крыльцо.

– Кручу-верчу, заморозить хочу, –  низким простуженным голосом объявила Баба-яга и лихо спрыгнула наземь. –  На гостей незваных ложка не припасена, зато котёл разогрет!

Сделала шаг вперёд, другой, и тут уже изрядно струхнули даже ратники, которым кузнец выдал мечи. Страшная она была, Баба-яга, носато-кудлатая, высоко-сутулая, и растрёпанное помело держала как оружие, и двигалась не как старуха, а как огромная змея: вытянет шею, вопьётся взглядом, подтянет тело за шеей –  и тут же шагает в сторону, тянет уже шею за телом, и жрёт глазами, и что-то чарует, помахивая помелом.

– И тропинка, и лесок, –  зловеще бубнила Баба-яга, –  в поле каждый колосок…

За её спиной медленно поднимались из-за сугробов комкастые тени с горящими синими глазами, а ратники столь же медленно наступали, хотя не хотелось. Шедшие в первом ряду поднимали мечи, остальные приготовили заговорённые клубочки. Гусельник, не снимая перчаток, нервно сыграл песнь защиты от злого колдовства, посыпал защитными блёстками ближайших пятерых игроков и себя.

– Речка! –  рявкнула Баба-яга, нацелившись носом на гусельника. –  Небо надо мною! Это всё моё! Моё! Моё-о-о-у-о-у-о!

– Подождите! –  вскричал вдруг Ъэьх, и его меч, парящий в плотнотуманном облаке, опустился. –  Я помню этот стишок! То есть эту быличку. Эй, рать! Погодите идти в атаку –  совет держать нужно!

Игроки, скрипя снегом и выдыхая клочья пара, отбежали на безопасное расстояние, сгрудились вокруг Ъэьха, а Баба-яга осталась пританцовывать на снегу в лаптях. Синеглазые тени воткнулись обратно в сугробы.

– Рать, мне кажется, Баба-яга –  на самом деле добрая женщина, просто забыла об этом, –  огорошил Ъэьх, извиваясь серой лентой вокруг игроков. –  Понимаете?

Инопланетцы задумались. Люди переглядывались и разводили руками.

– Ну же! –  подбадривал их Ъэьх. –  Вспомните продолжение этой былички!

– Да мы её и не слыхали раньше, –  промямлил Матвей –  погонщик слона.

– Это как же! –  загалдели разом все инопланетцы и от удивления едва не выпали из образов. –  Так ведь в музее старонового времени… то есть в палатах выставочных… Да и в самодеятельности выездной… то есть от скоморохов мы слыхали…

– Ладно, ладно! –  Матвей зажал уши и, на всякий случай, хобот Денотата, хотя тот, вроде бы, уже высказался. –  И что же там, в этом стихот… в этой быличке дальше сказано?

Инопланетцы разом повернулись к Матвею. Смотрела на него в упор беспанцирная улитка с хоботом, накрытая вышитой дерюжкой, трудно сопела через зажатый хобот. С безмолвной укоризной нависал над левым плечом клок Ъэьха. Глядела оптически обманная пара гуманоидов с дискообразного балджа. Склонив треугольную вершину, рассматривал его трапециевидный собакоподоб.

– Там сказано: «Это всё моё, родное», –  ответил Буба.

Люди стояли, потупившись, и рассматривали свои тёплые сапоги да валенки. Морозец уже понемногу подъедал голые лица, а танцующая поодаль Баба-яга начинала тихо позвякивать сосульками над верхней губой.

– Потому я и молвлю, что Баба-яга –  тётка добрая! –  Ъэьх наконец нарушил неловкое молчание. –  Просто одичала в этих лесах, да оно и немудрено. Но злой человек не будет читать стишок про любовь к родной земле! Понимаете, да? Это испытание для нас, и мы должны его пройти, должны разгадать загадку и понять, как помочь Бабе-яге! Как помочь ей вспомнить, что она хорошая!

– А может, её саму кто заколдовал! –  радостно выкрикнул мальчишка в непоразмерной каракулевой шубейке.

– Вот беда-то, –  огорчился Буба.

Мальчишка запрыгал вокруг взрослых, путаясь в шубейке и валенках:

– А мы можем расколдовать Бабу-ягу?

* * *

Когда игротехник Лёнчик вернулся в домик мастеров, потребовались усилия нескольких человек, чтобы избавить его от примёрзшего намертво костюма Бабы-яги.

– Что так долго-то? –  весело спросил Аскольд. Он сидел в углу за столом, перед ним лежали сюжетные карточки. –  Кто победил, ратники или Баба-яга с прислужниками?

– Дружба победила, –  онемевшими губами ответил Лёнчик и медленно сполз по стене, вцепившись двумя руками в рыжие свои волосы. –  Мои прислужники так и мёрзнут по сугробам, батюшка сказочник недоделанный, поскольку ратники в избушке целый консилиум устроили.

– В твоей избушке?!

– Ну не в твоей же! Ратники меня расколдовали, и я теперь добрая, ясно?

– В каком смысле добрая? –  Аскольд уставился на сюжетные карточки. –  Не было у меня такого варианта!

– У тебя не было, а у меня только он и оставался. Ну что ещё было делать, если они не сражались, а разговоры разговаривали? И душевно так, зараза, я аж чуть слезу не пустил. Про лес родной, про дружбу, заботу, про долгие беседы за столом, и как меня, –  Лёнчик шмыгнул носом, –  как меня будут ждать на новогоднем празднике в крепости и даже пирожков жареных дадут! И что я такая молодец, хорошо за лесом смотрела, вон он у меня какой могучий и ухоженный весь… В общем, некуда мне было деваться, батюшка сказочник, я теперь добрая Баба-яга, сама отдала ратникам ёлочные игрушки и пустила погреться в свою избушку, понятно тебе?

– Понятно, –  пришибленно подтвердил Аскольд.

– Ты бы слышал, как они радовались…

* * *

Инопланетцы гуляли по поселению и заснеженному лесу почти до рассвета. Буба и Кики ходили среди вековых сосен и дышали так, словно всю прежнюю жизнь им позволяли дышать не более чем вполсилы.

Ъэьх окружил собой гадалку-стряпуху Бояну и задавал вопросы о мире духов, а также о причинах, по которым люди одновременно желают и боятся узнавать своё будущее. Спрашивал о способах задабривания домовых и животных, о лучших методах замеса теста в холодное время года, роли пирожков в преемственности поколений. Ъэьх, ужасно увлечённый беседой, то и дело менял дислокацию в пространстве и времени, отчего голова у Бояны ещё больше шла кругом.

Трапециевидный собакоподоб Континуант отправился на разведку, а чтобы ему было что разведывать –  трое игротехников с кряхтением влезли в костюмы гигантских грибов и до поздней ночи играли в прятки с Континуантом среди аутентичных, так их разэтак, деревянных домиков.

Денотат, вызнав у домового обережный ритуал, старательно обползал крепость кругом, приговаривая нужные слова и отгоняя злобных духов от этого замечательного места и своих новых добрых друзей. Потому ещё двое игротехников изображали злых духов в наспех приспособленных и, зараза, осенних нарядах чернильных клякс из совсем другой игры. Ползал Денотат медленно, а погоды в зимней Сибири стояли зимнесибирские.

В домике мастеров Григорий готовил горячий шоколад на походной плите и костерил на все корки Аскольда. Тот судорожно чёркал стрелочки в сюжетных картах и уверял, что у него всё под контролем, что выходить за рамки заданных возможностей –  это очень даже интересно и что инопланетцы это делают от большой любви к игре и команде, а вовсе не из инопланетной паскудной вредности.

* * *

С раннего утра по лесу носились подростки-кладоискатели и трапециевидный собакоподоб под охраной ратников и гусляра. Кузнец без продыху ковал мечи, знахарь готовил настои для исцеления ратников –  опасное это дело, сопровождать искателей кладов. Не всех удавалось излечить –  одно дело обычные раны, волчьи покусы, а что прикажете делать с людьми, которых заразило бессилием лесное лихо? Жрец не умел лечить болезни, насланные колдовством, потому теперь некоторые ратники не могли поднять мечей и ходили по крепости, согнувшись, грустно кряхтя.

Четверо инопланетцев, не занятых кладоисканием, сначала дотошно расспросили гадалку-стряпуху Бояну про Соловья-разбойника, и потом заявили, что им нужно найти в лесу замёрзший пруд прежде, чем идти на Соловья. Их никто не понял, но никто особенно и не допытывался: и без того было чем заняться.

Приходил в крепость странствующий торговец, заломил несусветную цену за рецепт зелья против бессилия, едва не был бит, но ноги унёс и рецепта не оставил. Больные ратники продолжали медленно ползать по крепости и негодовать, что пропустят самую главную битву, а Безымянный Богатырь их утешал и грозился оторвать голову жрецу, который не пожелал купить рецепт задорого. Жрец от этих посулов перетрусил и спрятался, потому оказалось некому лечить следующих троих ратников, покусанных волками.

К вечеру все восемь кладов были найдены, а монеты и ценности бережно сложены в мешочек, после чего ратники попёрли на дальний северный тракт, где бесчинствовал Соловей-разбойник. Но прежде пришли к гадалке-стряпухе Бояне, чтобы она заглянула в будущее через кружку с молочными пенками, и Бояна уверенно изрекла: «Не дело вы задумали –  переть на Соловья-разбойника и его шайку, когда не все ратники в строю, худо будет, если отправитесь на битву».

Бояна хотела ещё что-то добавить, но тут в кружке материализовался клок Ъэьха и увлёк ратников секретничать в сени. После чего мужики оживились, быстренько похватали мечи и едва не рысью помчались на северный тракт. Из инопланетцев с ними отправился только Буба, зато в первом ряду.

Соловей-разбойник действительно сидел на северном тракте, причём давно –  если судить по тому, какое вокруг его гнезда скопилось количество помёта и человеческих костей. При виде грозных ратников с мечами Соловей захохотал, завыл, захлопал крыльями и грузно соскочил с насеста. Посмеиваясь, стал обходить мечников по широкой дуге, высоко поднимая оперённые ноги.

Пока ратники не бросались в драку, Соловей не издавал бандитского посвиста, не звал на подмогу своих боевых товарищей да гусей-лебедей, только смеялся паскудно, шипел и хлопал крыльями.

А ратники отчего-то даже мечей не поднимали, смотрели на него да перешёптывались, причём глумливо как-то, без страха и почтения. Наконец Буба пригладил одолженную у другого воина чёрную бороду на резинке и, старательно выговаривая слова, промолвил:

– А скажи-ка, Соловей, разбойник паскудный, много ль злата собираешь, сидя на этой дороге, али одни медяшки скорбные?

– Вот я вас за такие вопросы как высвищу соловьиным посвистом! –  молодцевато гаркнул Соловей, растопырил крылья и наконец действительно засвистел –  хорошо так, душевно, аж уши подзаложило.

Раз свистнул, другой, посмотрел в небо украдкой, оглянулся на лес.

Ратники с аэрогелевыми мечами шагнули к Соловью.

– Чего, разбойник паскудный, не прилетают твои приятели гуси-лебеди? –  с некоторой заминкой продекламировал Буба и дружески приобнял Соловья за плечи, отчего в плечах хрупнуло. –  Ну так как, поговорим про злато-серебро али будем биться смертным боем?

* * *

Игротехник Кир в истерзанном костюме Соловья-разбойника ввалился в домик мастеров и упал лицом в пол.

– Я больше к ним не выйду! Вы меня не заставите!

Григорий похлопал по плечу рыжего Лёнчика, который икал в углу, так и не выпустив из рук костюм гуся-лебедя, поднялся и пошёл к Киру. В руках у Григория был двухлитровый термос с горячим шоколадом. В период игры действовал жесточайший запрет на спиртное, хотя сейчас игротехникам не мешало бы принять грамм по пятьдесят чего-нибудь очень крепкого.

Аскольд, сидящий в другом углу над карточками сценария, поднял на Кира красные глаза.

– Что на этот раз?

– Соловья-разбойника перекупили.

– Че-го?

– Того! –  Кир сорвался на фальцет. –  Сначала гуси-лебеди ко мне на зов не прилетели, потом эти гады бока мне намяли, а потом сели да расписали до медяшечки, что сидеть на тракте мне толку нет, выгодней в дружину богатырскую идти. Там платить будут по серебряку в день и киселём горячим поить. А ежели я не хочу к богатырю в дружину –  так тут мне и голова с плеч! Ну и пошёл-полетел Соловей к дружинникам, они за месяц вперёд заплатили! Так что курлы-курлы тебе, батюшка сказочник!

– Это инопланетцы их подбивают! –  выкрикнул из угла Лёнчик и ногой отбросил голову гуся-лебедя. –  Садисты! Манипуляторы! Они же издеваются, издеваются ну, а это наша игра, наша, не ихняя! Они ходят и делают вид, будто лучше знают! Будто всё знают лучше!

Аскольд рванул из своего темени очередной клок волос и начал вписывать новые изменения в сценарий.

* * *

Апофеозом игрового сюжета должно было стать закатное сражение с тёмными силами (Баба-яга, Соловей-разбойник, гуси-лебеди), пленившими доброго мишку и его друзей-зайчат, которые несли на праздник пирожки в большом коробе. Даже гадалка-повариха, даже сами владельцы ААА ПОСП Аскольд и Григорий должны были облачиться в костюмы для пущей массовочности. Ну а Безымянному Богатырю предстояло вывести свою рать из крепости и боевым порядком проследовать к месту славного сражения… Кузнец вот как раз успел наковать мечей на всех.

Однако после суток игры Баба-яга оказалась перевоспитана и добра, Соловей-разбойник –  перекуплен и социально адаптирован. Гуси-лебеди –  выпущены на волю, поскольку Денотат совершенно точно слышал на лекции в одном земном зоопарке… то есть от волшебницы-птичницы в одном поселении, что дикие гуси поедают траву рдест, от которой гниют водоёмы. Разумеется, это значило, что гусей-лебедей, кем бы они ни были в прошлой жизни, нужно избавить от упряжи и выпустить на свободу ради сохранения в добром здравии замечательных сибирских озёр и в качестве знака уважения к красивым и гордым птицам. Инопланетцы устроили роскошную засаду в местах гнездования гусей и в два счёта вытряхнули их из упряжи, птицы и крякнуть не успели.

Потому Безымянный Богатырь вёл свою рать сражаться не с объединившимся злом, а с неназванными, наспех вписанными в сценарий лесными духами, которые распоясались среди сосен от бабы-яжьей доброты.

Духи уже колыхались среди сугробов мрачными синеглазыми тенями, караулили дорогу, по которой из-за леса из-за гор, под звук барабана и трещоток, двигался медведь Потапыч с большим коробом жареных пирожков. Ветерок донёс их запах даже раньше, чем гости появились из-за поворота: большущий медведь с добродушной улыбкой, в синей рубахе и огромных лаптях на задних лапах…

– Медведь?! –  хором поразились Буба и Кики и почему-то сделали по шагу назад.

…и его помощники-зайцы, пушистые, белые, глазастые –  не звери, а суточный заряд окситоцина. Один заяц старательно колотил лапами по висевшему на шее барабану, два других залихватски тарахтели трещотками.

– Медведь здесь? Зимой? –  навострил трапециевидные уши Континуант.

Злобные синеглазые духи медленно двигались к мишке и зайцам, показывая, что желают их сожрать немедля, вместе с коробом, пирожками и барабаном.

– Доблестная дружина! –  гаркнул Безымянный Богатырь. –  Вы видите этих злобных духов, которые…

– Прячьте детей! Это медведь-шатун! –  вострубил Денотат и вскинулся, едва не сбросив со спины Матвея.

– Убить медведя! –  взревел Ъэьх.

– Да нет, это добрый мишка из соседнего леса, я его с детства знаю! Он пирожки приносит к праздникам! –  громко басил Безымянный Богатырь, но его никто не слушал.

Мишка стал пятиться, зайцы вместе с ним. Злобные лесные духи ненавязчиво сменили траекторию –  теперь они плыли не к медведю и зайцам, а к игрокам.

– Нет в лесу страшнее зверя, чем медведь-шатун! –  трубил Денотат. –  Мы должны защитить от него наше поселение и наших добрых друзей!

Гусляр, сняв перчатки, спешно наиграл мелодию, воодушевляющую на бой со зверями, и прицепил красивые утиные перья на шапки ближайших пяти ратников.

– Никакому злу не позволим омрачать наш славный праздник! –  кричали Буба и Кики.

– Медведь ещё и зайцев привёл! –  воскликнул кто-то из женщин. –  Это ж тоже вредители! Вот я им задам сейчас за погубленные деревья, негодникам!

– К бою! –  подхватили люди призыв Ъэьха.

Безымянный Богатырь схватился за голову, но что он мог сделать, кроме как поднять меч и повести своё войско в атаку?..

* * *

В крепости было жарко натоплено, пахло пирогами, сладкими ягодами и нанесённым с улицы снегом, который всё цеплялся за отвороты рукавов и никак не желал полностью таять. В зале на втором этаже уже почти нарядили ёлку. Бояна разливала в чарки горячий облепиховый кисель.

– Поздравляю всех со свершившимся праздником Очередного Оборота! –  трубил Денотат.

– С Новым годом! С Новым годом! –  прыгала вокруг него ребятня.

Взрослые игроки-люди смеялись, обнимались и хлопали в ладоши. Социализированный Соловей-разбойник обносил собравшихся изрядно помятыми пирожками из медвежьего короба. Баба-яга развешивала на ёлке серпантин. Ъэьх разбрасывал по залу конфеты из большого мешка, который прозрел в запертом кухонном ящике и извлёк наружу, не открывая замка –  через точно направленный временной излом. Какой-то человек в красной шубе сидел под ёлкой, уронив голову на руки и что-то взрыкивал в накладную белую бороду. Континуант сунулся было к нему, чтобы утешить, но был жесточайше укушен взглядом и предпочёл отойти.

– Как хорошо спасти любимые места от жестокой, смутной напасти! –  приговаривали Буба и Кики и грели руки о чарки с киселём.

Часы с космической ватрушкой, до сих пор скромно молчавшие в углу, издали вдруг громкое «Бам-м!», и как по команде в комнату ворвался Григорий с красными пятнистыми щеками и истошным криком:

– Стоп игра!

Всё замерло, но Григорию этого как будто было мало, он безумно-невидящими глазами оглядывал обращённые к нему лица, беззвучно смеялся и повторял, повторял как заведённый: «Стоп игра! Стоп игра! Сто-оп!»

* * *

Переплетя трёхсуставные руки, Буба и Кики с умилением наблюдали, как над вековыми сибирскими соснами поднимается белое зимнее солнце. Впервые в жизни оба чувствовали стремление формализовать свои чувства и не понимали, с чего следует начать.

– Знаешь, –  уронив голос до инфразвука, наконец поделилась Кики, –  нигде мне не было так тепло и весело, как на этой игре. Я наконец могла что-то сделать для Земли, пускай и понарошку, но я ощутила себя такой важной и полезной. Ведь люди, животные, растения этой планеты –  они как будто навсегдашние дети, такие искренние, эмоциональные и… сияют. Я чувствую, как все они сияют, и тоже начинаю сиять вместе с ними. Мне было важно почувствовать себя одной из них.

Помолчала и добавила:

– Я будто стала частью мицелия размером с планету. Мне хочется поставить щит над этим мицелием, чтобы оберегать его от невзгод. «И тропинка, и лесок, в поле каждый колосок…» Эта планета –  невозможно настоящая!

Буба огляделся, убеждаясь, что лес вокруг пуст и тих, однако всё-таки не стал издавать звуков, перешёл на ЛАВ-диалект: слишком сокровенным было то, что он собирался поведать. Бубе казалось, его планы не сбудутся, если он сейчас позволит им обрести форму звуковой волны, зримую для всякого балджинянина.

– Хочу стать уроженцем Земли хотя бы в одной из следующих инкарнаций.

Кики прищурилась на солнце и отправила в ответ сложную ЛАВ-композицию, общий смысл которой сводился к «странно, что не мне первой пришла в голову эта мысль, ведь каждая бацилла на три парсека окрест знает, что я сообразительней тебя».

– Но мне не особенно нравилось, как вели себя люди, –  добавила Кики. –  Они просто играли в игру и всё. Они не наслаждались этим местом, не пытались научиться чему-то… Только развлекались. Только брали.

Пролетающий неподалёку Ъэьх уловил в дыхании Бубы и Кики нечаянные, не вербализованные нарочно и даже почти не сознаваемые тени досады и жадности. Ъэьх мог бы сказать этим двоим: «Эй, всё в порядке. Земля –  не первая во Вселенной планета, которую аборигены знают и любят меньше пришлых. Если планета хороша и разведана –  она не пропадёт и не о чём тут волноваться». Но Ъэьх ничего не сказал. Он не был уверен, что уровень развития Бубы и Кики достаточно высок для объёмного и всестороннего понимания подобных сентенций. Потому Ъэьх вытянулся лентой и улетел наслаждаться сибирской зимой, тишиной и громкостью в другую часть леса и времени.

Буба вдохнул полной грудью и задержал дыхание, чтобы воздух в его лёгких согрелся. Буба ощущал незнакомое прежде жжение в тех местах, где у его предков когда-то атрофировались слёзные железы, он чувствовал, как нечто дико-непознаваемое обволакивает открытые участки его тела и проникает глубоко в поры –  казалось, что от этого и сам Буба становится чуточку непознаваемо-диким, и ему бы очень хотелось, чтобы это было так. Хотелось стать частью Земли. Захватить с собою кусочек этой странной, нерациональной, плохо объяснимой и навсегда любимой планеты. А ещё что-то щекотно шершавило его горло, словно там плавала золотая рыбка из человеческой сказки.

– Если бы у меня было сердце, я бы сказал, что теперь оно окончательно принадлежит этой планете.

– Будущей зимой мы опять приедем на игру, да? –  с надеждой спросила Кики. –  Они ведь устроят новую совместную игру, как думаешь?

Буба кивнул. Кики отметила, что он нахватался человеческих жестов и это ужасно забавно.

– Надеюсь, в следующем году нам предложат новый умилительный сюжет. Мы обязательно приедем, и я ещё позову нескольких ближайших сродственников.

* * *

В домике мастеров молча пили коньяк оба основателя ААА ПОСП, два гейммастера и шестеро игротехников. Друг на друга они не смотрели и не говорили ни слова. Время от времени растирали отмороженные пальцы рук и ног да иногда ещё компульсивно вздрагивали всем телом.

Content

Звезда Ариадны
Надежда на Земле и в небе

Часть первая. Потерянная Земля

Александр Свирин Из глубинной тьмы

Евгений Гущин Станция «Светлое будущее»

Дмитрий Паршин Прыжок в бездну

Евгений Гаркушев Три галактики на закате

Часть вторая. Улыбка сквозь космос

Далия Трускиновская Поэт в горшке

Николай Немытов Космонавт №…

Коста Морган Курс на Каллисто

Юлиана Лебединская Вяк по правде

Часть третья. Планеты с обманом

Дмитрий Петров Туннельный эффект

Ася Филатова Темпус-Леора

Дмитрий Корсак Семь бед

Ноа Мак Намари Острова надежды

Наталья Корсакова Подлая Рикса

Часть четвёртая. Дети Земли и неба

Владимир Хабаров Ложный посыл

Фалена Лысакова Светлячки

Андрей Зорин Роман для скрипки и фортепьяно

Ирина Лазаренко Праздник по обмену