Тьма. Том 5

Пролог

Тишина продлилась пару секунд. «Актёры» переглядывались между собой и поглядывали на Василия… Тот задумчиво смотрел на металлическую пластину с головой собаки и метлой… А «зрители» — просто застыли, испуганно наблюдая за происходящим на сцене.

Но это не могло продолжаться вечно. Хотя мне, конечно, и хотелось бы: всё-таки голова после того, как меня оглушили, болела нестерпимо. Каждый звук — как пытка. И когда одна из девушек-зрительниц, нервно комкавшая в руках свой тёмный плащ, наконец, закричала — мне показалось, что я вот-вот умру.

— Опри-и-и-ичник! — как это нередко бывает, один истеричный вопль сорвал оцепенение с остальных.

— Стреляй! — рявкнул Василий «актёрам», и те открыли по нам огонь.

У двоих были пистолеты, и только у одного — пистолет-пулемёт. Правда, нам бы и этого с лихвой хватило, если бы не щит Бубна…

А люди в зале рванули к выходу. Они кричали, они толкались, они пробегали по упавшим… Натуральная паника!

И Бубну, или как там его по-настоящему звать, эта паника не понравилась.

— А-а-а-а! А ну назад, сволочи! — он даже дёрнулся, но побоялся выйти из-под своего защитного купола, который жестоко терзали пули. — Куда вас всех понесло⁈ Мне вас что, теперь ещё искать⁈

— Артефактными! — рявкнул тот «актёр», который поливал нас свинцом из пистолета-пулемёта. — Пробейте щит!

— Я вас всех запомнил! И у меня хорошая память на лица! — ревел Бубен, потрясая кулаками. — Федя, стреляй по ним! Стреляй!

— Как, блин⁈ — возмутился я, подёргавшись в путах и демонстрируя кандалы.

— Из револьвера! Стреляй! — Бубен повернулся ко мне и смутился: — Ой…

— Убейте их! Скорее! — кричал, отступая к краю сцены, Василий, пока «актёры» меняли боезапас в оружии.

— Меня-то твой волшебный ключик не освободил! — закивал я Бубну, отчего башка разболелась ещё больше, и настроение ухудшилось.

— А чего ты не сказал-то⁈ — тот быстро присел, коснувшись своих лежавших на полу кандалов, и из них вытекли три странного вида капли, похожие на жидкий металл. — Уже бы давно прыгал на воле!..

А капли сначала слились в один блестящий ручеёк, но стоило ему дотечь до меня — снова разделились. И, обдавая кожу щекоткой и холодом, прямо по мне заскользили к замочным скважинам.

— Да как-то не нашёл, куда слово вставить! — огрызнулся я.

— Это ложная вежливость! — с уверенностью заявил Бубен. — Если надо слово вставить, всегда, Федь, говори громко и чётко!

В этот момент старший из «актёров», наконец, вставил в пистолет-пулемёт новый магазин. От следующей волны свинца щит, окружавший нас, пошёл волнами, и Бубен с ругательствами начал ставить второй, поменьше и послабее.

А ключ опричника, тем временем, наконец-то влился в мои оковы, и те упали. Правда, пришлось дополнительно поёрзать, освобождаясь от верёвки, которой меня примотали к столбу. И тут мне на помощь пришла та самая девушка, которая тоже скрывалась под куполом.

— Всё, я начинаю злиться! — предупредил Бубен наших противников, которые прикрывали отход «зрителей».

— Да убейте вы их!!! — взвизгнул Василий, продолжая отступать к краю сцены.

«Актёры» ему не ответили, сосредоточенно ведя огонь. И щит Бубна начал проседать, пропуская пули во второй слой защиты. А та была слабее и почти сразу начала дрожать. Поверхность обоих щитов покрыли десятки маленьких взрывов и вспышек.

А затем стрельба вдруг стала не такой частой: пистолет-пулемёт выключился из работы. И почему так произошло, я понял сразу, едва увидел, как «актёр», бросив оружие, извивается в попытке дотянуться до оседлавшего его Тёмы.

Мой кот, кровожадно урча, полосовал ему спину похлеще средневековых палачей, снимая с несчастного полоски одежды и кожи.

— Снимите это!.. Снимите!.. — кричал «актёр», прыгая возле двух своих помощников.

И да, те честно пытались! Но сложно поймать яростно отбивающегося кота, который прицепился к визжащему, прыгающему и извивающемуся человеку…

— А-а-а-а! — не выдержал этой вакханалии Василий, кинувшись к выходу.

— Назад! Назад, маленькие ублюдки! — вопил Бубен, скидывая защиту и кидая в остатки толпы у дверей несколько плетений. — Порешу, сволочи!..

Надо сказать, слова у него с делом не расходились. Плетения ещё в полёте сформировались в пять круглых серых дисков. И тех людей, что оказались на их пути, острые края дисков резали, как бритва. Кровь брызнула во все стороны, туда же полетели отрубленные части тел…

Картинка была так себе. Даже мне нехорошо сделалось, а уж девушка, помогавшая мне освободиться, и вовсе сначала побледнела, потом позеленела, а затем покачнулась.

— Тебя как зовут? — запамятовал я, подхватывая её в полуметре от пола.

Хорошо ещё, развязать меня она всё-таки успела.

— Дуня…

— Дунь, сядь пока! — предложил я. — И не смотри туда, куда смотришь! Лучше вообще никуда не смотри!

— Федя, да стреляй уже!.. Они же разбегутся по углам, как тараканы!.. — потребовал неистовствующий Бубен.

— Да чем? У меня револьвер отобрали! — рявкнул я, обернувшись.

— В железном ящике! — Бубен указал на металлический контейнер, стоявший у самого края новой защиты. — Всё там!..

Метнувшись к ящику, я попытался его раскрыть, но, конечно же, он был заперт.

— А ключ от него⁈

— Плетением сломай! — посоветовала сзади Дуня.

— Я ещё года не проучился! — возмутился я.

— А-а-а-а! — следующее плетение Бубна полетело в ящик, буквально выворотив ему крышку.

А ситуация за пределами защиты уже изменилась. Тёма, доделав своё чёрное дело, куда-то слинял. Пострадавший «актёр» лежал на полу, жалобно скуля и истекая кровью, сочившейся меж лохмотьев спины.

К сожалению, один из его помощников уже подхватил пистолет- пулемёт и снова начал поливать наш щит короткими очередями. Тем временем, второй оставшийся на ногах «актёр» внимательно оглядывался по сторонам, держа пистолет наизготовку.

«Понятно! Тёму подловить хочет, гнида!» — разозлился я, скидывая с ящика остатки крышки и хватаясь за привычную рукоять «пушка».

— Готов! — сообщил я, вставая в полный рост с оружием в руках.

— Сн-ни-и-и-им-м-ма-а-а-ай-у-у-у-у! — предупредил Бубен, как в замедленной съёмке подбегая к Дуне и заталкивая её за столб.

Снять щит опричник не успел: защита рухнула сама. Я видел в теневом зрении, как щит задрожал и пошёл рябью так, что сразу стало ясно: вот-вот упадёт. Поэтому и стрелять начал раньше, целясь в сторону «актёра» с пистолетом-пулемётом.

Две первых пули угодили в ещё не слетевший щит, а следующие три — кучно легли в голову, снося мужику часть черепной коробки.

Плечо обожгло болью. Это выстрелил в меня последний «актёр». Но прицел ему сбила тёмная, чернее самой темноты, тень, которая метнулась откуда-то из-под потолка, едва он повернулся ко мне.

Этому последнему стрелку я вбил по пуле в руку с оружием и в колено. Дальше стрелять не стал, побоявшись попасть в Тёму, который терзал мужику загривок, отчего тот орал, широко раскрывая рот, пучил глаза и дёргал плечами.

— Стр-р-ре-э-э-эл-ляа-а-ай по-о-о-о у-у-у-убл-лю-у-у-у-удка-а-а-ам! — ревел Бубен, указывая на остатки толпы, пытавшейся прорваться на выход из зала.

Я выпустил последнюю пулю, целясь «зрителям» по ногам. И одновременно усилием воли вернул себя в обычное течение времени. После моего выстрела в толпе кто-то тоненько закричал женским голосом. Естественно, настроение тут же ухнуло ещё ниже, хотя, казалось бы, куда дальше-то?

— Да в головы им! В головы! — закричал Бубен, формируя плетения.

— Они этими головами говорят! — напомнил я, откидывая барабан и вытряхивая гильзы. — А если я попаду, то они ничего полезного не скажут!

— Да чего они сказать-то могут⁈ — возмутился Бубен, запуская в толпу очередной смертоубийственный подарочек.

На сей раз это был десяток маленьких шариков, от которых несло жаром и пламенем. Шарики ударили в спины беглецов, и на троих мгновенно вспыхнули плащи. Ещё пятерых прикрыли какие-то защитные артефакты, а ещё двое хоть и не загорелись, но получили глубокие проплавленные раны, после которых я бы за их жизнь ржавой копейки не дал.

— Полезное что-нибудь! — напомнил я, забивая патронами барабан. — Имена, явки, места захоронок!..

— Приказываю в голову бить! — не согласился Бубен. — Они у них пустые и вообще лишние!

— А царский указ ты своею волею отменил, что ли? — возмутился я, намекая на то, что вокруг одни обычные.

— Я тебя призвал на службу! И теперь ты опричник! Минут на десять!..

— Ага! А можно я пафосно проору: «Слово и дело!» перед тем, как стрелять? Всегда мечтал, как в книжках!.. — я вскинул револьвер, поворачиваясь в сторону выхода.

— Можно! Только убей, наконец, кого-нибудь! — оскалившись, милостиво согласился Бубен.

Выбор был невелик.

Три девушки, толкающиеся в дверях и топчущие тлеющие плащи…

Стонущие раненые на полу…

И один из загоревшихся, который всё ещё горит и воет.

Вот ему-то я пулю в голову и пустил, решив засчитать это за акт милосердия.

— Ну… Он и так бы отошёл! — оценил Бубен. — Хотя приказ ты, конечно, выполнил… Зачёт!

И тут же указал на последнюю девушку, которую оттолкнули товарки, выскочившие из зала. Бедняга пыталась встать с пола, но повизгивала от боли, то и дело попадая руками на тлеющую ткань. Видимо, Бубен хотел приказать мне и её хладнокровно порешить. Но в этот момент, спасая меня от ночных кошмаров об убийстве безоружных барышень, взяла слово Дуня:

— Деда, а у тебя водичка есть? Мне нехорошо что-то…

— А? — мы обернулись к девушке с одинаковым недоумением на лицах.

Но, к счастью, Дуня смотрела на Бубна.

— Это я деда? — возмутился он. — Ты ваще кто?

— Дед, ну я же Дуня Каменкова! Твоя троюродная внучка! Ты чего? — губы у девушки аж задрожали от обиды.

— Да ты, вроде, поменьше была… — нахмурился Бубен. — И лет тебе… Поменьше было… Я помню, мне фотку лет десять назад присылали!

— Десять лет назад мне тринадцать было! — надулась девушка. — Вообще-то люди взрослеют!..

— Ну… Надо было обновить изображение в личном деле! — скорчил недовольную мину Бубен.

— Да мать-перемать! Дед, ты издеваешься, что ли? — девушка так сильно возмутилась, что ей аж лучше стало, и она встала на ноги, сердито уперев руки в бока.

А я смотрел на певицу ртом и игрицу на электрических гуслях Евдокию, блин, Мраморную… И думал о том, что, вероятно, попал в дурдом.

Радовало меня только то, что последняя девушка из «зрителей» за это время сумела выползти в дверь, скрывшись где-то в недрах недостроя.

И да, я не боялся, что преступники разбегутся. Теневое зрение подсказывало, что выйти отсюда невозможно: всё здание было окружено плотным колпаком, который даже свет не полностью пропускал. Видимо, Бубен — очень сильный двусердый… Или же статус опричника даёт такие невероятные возможности…

Размышления прервал выскользнувший из тени Тёма, который, усевшись у моих ног, начал вылизывать заляпанную кровью лапу.

— Да не могу я всех дальних родственников помнить! — оправдывался Бубен перед троюродной внучкой.

— У тебя их осталось целых… Одна! — заявила Дуня. — Я! В рот тебе ноги! Последняя! Твоя! Родственница!

— А чего мало-то так? — удивился Бубен. — Братцы, вроде, плодились, как кролики…

— Да ты вообще следил, что у тебя с семьёй происходит? — расстроилась Дуня.

Постаравшись отрешиться от этого, несомненно, увлекательного диалога, я осмотрел поле боя. Всего на полу пребывало восемнадцать человек. И ещё какое-то неприличное количество разных частей тел.

Шесть человек подавали признаки жизни, а остальные — нет. Спустившись со сцены, я подошёл к одному из «зрителей», вглядываясь в перекошенное болью лицо.

— Слышь! Спаси меня! — прохрипел он. — Я Дворников! Отец за меня денег отвалит!

Предложение я проигнорировал, однако задумался о том, что Бубен, похоже, сильно проредил ряды местных купеческих наследников. Про Дворниковых я слышал. Занимались они, к слову, продажей косметики. Прямые конкуренты в моём будущем бизнесе.

— Федь, да пристрели ты его! Чего он хрипит? — и вправду, рявкнул Бубен.

— Денег обещает! — ответил я, наводя на парня револьвер. — За спасение своей жизни.

— Какие деньги⁈ Идиота кусок! — Бубен даже расхохотался. — Сказнят у него теперь всё дочиста! Прибей этого нищего неудачника, чтобы остальные молчали!

Я посмотрел в расширенные от ужаса глаза Дворникова и, прицелившись в сердце, сообщил:

— А если бы молчал, лежал бы себе и дальше с парой порезов!

Конечно, убрать будущего конкурента меня так и подмывало. Но я ещё с прошлой жизни не сторонник жёсткой борьбы на рынке. Иначе и к тебе может бумерангом вернуться. Хотя, конечно, в этом мире бумерангов никто не знает из-за Тьмы, поглотившей Австралию…

Медленно, чтобы парень осознал, что происходит, я перевёл револьвер на его руку и выразительно приподнял брови. Сначала тот просто с ужасом смотрел на меня, а затем его голова всё-таки начала работать. А потом он догадался, сжал зубы и закрыл глаза. Если сумеет промолчать после попадания — возможно, даже выживет.

Выстрел в зале грохнул, как гром, ударив по ушам. Пуля пробила мягкие ткани руки, а парень весьма натурально дёрнул ногами и затих, старательно изображая труп. Беда в том, что Бубен, похоже, не собирался никого оставлять в живых! Всех найдёт и всех прибьёт…

Я вышел из зала, где на сцене продолжались семейные разборки, и оказался в просторном фойе. Или, как здесь называли, приёмной палате. Не путать с приёмным покоем — это в лекарнях.

Одна стена этой палаты должна была стать стеклянной, но дом культуры так и не достроили. В результате вместо стеклянной стены высились леса, отгороженные от улицы тканевыми стенками. В прорехи ткани тянуло холодом, и видна была местность вокруг.

Правда, установленная Бубном пелена всё делала мутным, однако это не помешало мне увидеть влетающие на строительную площадку автомобили городовых и кареты скорой. У самой пелены защиты, изнутри, рыдала одна из «зрительниц», сжимая в руках дорогую трубку и умоляя неизвестного собеседника её вытащить.

— Скрылась бы ты, дура!.. — прикрикнул я на неё.

Из зала позади всё ещё неслись звуки семейной ссоры, так что я не волновался, что Бубен услышит мои слова.

Девушка вздрогнула, затравленно посмотрела на меня, и кинулась куда-то в недра дома культуры.

Бред… Всё было бредом! Молодые детишки ишимских богатеев решили поиграть в заговор, напялили тёмные плащи и пришли на сборище в недостроенном здании.

Ещё и собирались убивать двусердых ритуальным ножом, в котором не было ни капли теньки.

Что вообще происходит⁈ Как я в это влез⁈ И — главное — зачем мне дальше участвовать в истреблении поголовья богатой молодёжи Ишима? Пусть лучше на каторге свои долги перед царём и Отчеством отрабатывают.

— Федя!!! — из зала выскочил Бубен, которого по пятам преследовала Дуня, а за ней, с достоинством и презрением на морде, вышагивал Тёма. — Федя! Надо найти маленьких сволочей и перебить! Всех перебить!.. До единого!.. Иначе же выживут!..

— Дед, не смотри на меня, как на пустое место! — дёргая его за рукав, требовала либо очень смелая, либо очень глупая Дуня. — Ты обещал, между прочим!

— Я твоему деду обещал! — огрызнулся Бубен, пытаясь вырвать рукав из девичьих пальчиков. — А тебе я ничего никогда не обещал!

— Ты обещал деду присмотреть за всем родом! — возмутилась Каменкова.

— А я и присматривал! Пока меня сюда не сослали! — нашёл оправдание Бубен и тут же повернулся ко мне. — Федя, пошли искать оставшихся тараканов! Давай уже очистим это место от вредителей!

— Да не кричите вы! — морщась, искренне попросил я. — Башка раскалывается…

— Это потому что тебя по ней больно били! — со знанием дела сообщил Бубен.

Я посмотрел на него и пожалел, что никто в этом мире не придумал Капитана Очевидность. Было бы, что сейчас ответить.

— Это поганцы разбежались и прячутся! — не выдержав долгой паузы, снова завёлся опричник. — Я накрыл всё куполом защиты, ни войти, ни выйти… Но сил он, сука, жрёт, столько…

— Деда! Ну помоги мне! — взмолилась Дуня. — К кому мне ещё обратиться-то?

— Слушай, я этих долгов не делал! — отмахнулся от неё Бубен.

— Так и я не делала! — сложила руки у груди Дуня. — А теперь работаю, как раб… Все деньги отдаю в счёт долга. Но это же неправильно!

— Долги надо отдавать, внучка! — отрезал Бубен. — И вообще, я на работе! Потом поговорим!

— Да блинский блин… — вздохнула Мраморная. — Пол-Руси проехала, чтобы узнать, что мой дед — козлина!..

— А ну цыц! — шикнул Бубен. — Не такой уж я и козлина! Я хуже! Всё, спускаемся и ищем! Я вас двоих, считайте, на службу временно привлёк!

— Угу… — без особого энтузиазма кивнул я.

Вниз, на первый этаж недостроя, сверху вели две лестницы. К одной, правда, ступеней не завезли: одни лишь металлические опоры и направляющие. А вот на второй даже перила были смонтированы.

Мы успели пройти один пролёт, когда по внешнему куполу Бубна, накрывавшему здание, прилетело так, что у меня в ушах зазвенело.

— Ай… Ай-яй-яй! — опричник встал, как вкопанный, напряжённо вглядываясь вниз.

Мне, чтобы посмотреть, пришлось присесть. Рядом с куполом, напротив входа в недостроенный дом культуры, смутно угадывались фигуры людей.

В этот момент одна из фигур, узкая и длинная, подняла руку и стукнула по защите Бубна, отчего та вся целиком содрогнулась… И даже здание, где мы находились, тряхнуло, как при землетрясении.

— Да ну к чёрту! — ругнулся Бубен и повернулся ко мне: — Федя, сходи, спроси, чё им надо! Скажи, что я очень занят!

— А сам?

— Я занят! — упрямо повторил Бубен, но скула у него дёрнулась.

А я покачал головой и двинулся в вниз, убирая револьвер в кобуру. Кем бы ни были эти гости, Бубен их явно опасался. А если кого-то боится человек, прикрывший куполом немаленькое здание, то никакой револьвер мне не поможет…

Совсем не поможет.

Глава 1

«Ишимский Вестник», 8 ноября 2034 года

«ВОЗМОЖНО, УБИЙСТВАМ СНОВА КОНЕЦ…»

Убийства двусердых опять были прекращены… И опять тем же человеком. Причём на этот раз — совершенно случайно. Как нам сообщили в Полицейском Приказе, сегодня ночью неизвестный убийца пытался напасть на двусердую девушку.

Удивительно, но мимо на машине проезжал небезызвестный Фёдор Седов с приятелем. Они возвращались из трактира, расположенного неподалёку от дома жертвы. Увидев испуганную девушку и идущего за ней человека, эти двое не смогли пройти мимо и кинулись на помощь.

Вскоре убийца был задержан…

Как нам удалось узнать, Фёдор Седов не получил пока обещанную родами награду даже за первого пойманного убийцу. Что это? Дворянское жлобство, или сознательная работа против царя и Отечества? Читайте дальше на странице 3.

«НЕДОСТРОЕННЫЙ ДОМ КУЛЬТУРЫ ОСМАТРИВАЕТ ОПРИЧНИНА»

Нашему осведомителю удалось увидеть несколько отрядов царской опричнины, которые прибыли к дому культуры, строительство которого вот уже второй год ведётся в Лесном углу.

Ранее в этом здании слышали выстрели и крики. Однако когда на место прибыли городовые, дом уже был накрыт непроницаемым колдовским куполом.

Мы продолжим следить за событиями, которые разворачиваются в нашем городе.

На нашей странице в сети можно… А лучше нужно послушать подборку патриотической музыки.

Читайте также:

Как думать правильно, не допуская предательских мыслей? В голову приходят мрачные мысли? Отец Андрей Варва готов рассказать, чем отличаются помыслы от намерений. Полезные советы по очищению мыслей читайте на стр. 5

Как чистить трубку от ненужных материалов, чтобы не осталось следов? Легче всего, конечно, трубку просто сжечь, тогда и следов не останется. Однако если всё не так плохо, то стоит пощадить трубку и провести глубокую очистку её памяти. Как это сделать? Читайте на стр. 7

Во Славу Царя и Отечества! Нам просто захотелось всем напомнить, что держава наша велика и обильна, а те, кто случайно или намеренно нарушает в ней порядок — должны это немедленно прекратить! Читайте подробно на стр. 9

Я остановился рядом с преградой, которую создал Бубен, прямо напротив гостей. Даже удалось рассмотреть, что пятеро человек, стоявшие за долговязой фигуркой, одеты во что-то массивное и явно боевое.

В подобном в Ишиме ходят только ратники князя. Больше никому тяжёлой брони здесь не достать. Однако долговязая худая фигура на Дашкова походила мало. К слову, обратился ко мне неизвестный довольно вежливо:

— Здравствуйте, сударь. Вы явно не Бубенцов, а я хотел бы с ним поговорить. Срочно.

— Доброй ночи!.. Наверное, ночи, — отозвался я, пытаясь понять, где уже слышал этот голос. — Сударь, дело в том что Бубенцов сейчас очень занят травлей тараканов в этом здании… Поэтому он прислал меня поговорить с вами.

— Если мне не изменяет слух, то вы, Фёдор Андреевич, снова оказались в гуще событий… — констатировал голос, а я, наконец, вспомнил, с кем говорю:

— Это вышло совершенно случайно, Иван Иванович! И даже против моей воли!

— А я даже не сомневался, что вы так ответите… — с усмешкой в голосе согласился Иванов. — Но всё-таки я вынужден настаивать на том, чтоб вызвать сюда Бубенцова. Я проделал долгий и срочный путь из столицы, чтобы надрать ему задницу за самоуправство, и не намерен возвращаться обратно, не выполнив эту важную задачу.

— Да я бы с радостью, Иван Иванович! — ответил я совершенно искренне. — Мне эта «травля» тоже не очень нравится. Но воздействовать на разошедшегося Бубна я точно не смогу. Хотя, если честно, во многом его понимаю, хоть и не целиком одобряю…

— Вот-вот! — крикнул с лестницы Бубен.

— Тогда, Фёдор Андреевич, я вынужден попросить вас заткнуть уши… — я хоть и не видел Иванова, но был уверен, что он сейчас улыбается. — Сделайте это, пожалуйста.

— Делаю! — отозвался я, закрыл уши и сообщил: — Закрыл.

Иванов молча коснулся рукой горла, а потом дом культуры накрыл его рёв:

— БУБЕНЦОВ, ТВОЮ ДУШУ! А НУ ЖИВО СНЯЛ СВОЮ ЗАЩИТУ И ПРИТАЩИЛ СЮДА СВОЮ ЗАДНИЦУ, ЧТОБЫ Я ЕЁ НАДРАЛ! КАКОГО ЧЁРТА МНЕ СНОВА ПРИШЛОСЬ КРАСНЕТЬ ЗА ТЕБЯ ПЕРЕД ГОСУДАРЕМ⁈ ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ НА СТАРОСТИ ЛЕТ⁈

— Не, ну а что, смотреть на них, что ли? — не удержался Бубен и тоже принялся орать, спускаясь по лестнице. — Они тут за отделение от Руси, за свержение царя-батюшки, а я — сиди и слушай? И вообще, они меня похитили! И убить хотели! И Федю вон тоже!

— Они тебя похитили? — усомнился Иван Иваныч. — Бубенцов, ты меньше заливай. Как они могли похитить человека, который в прошлый раз пароход сжёг так, что тот ещё сутки под водой горел, а?

— Да… Двинули по башке! И похитили! Вон, у Феди спроси! Так всё и было! — чуть не охрипнув от возмущения и даже слегка закашлявшись, отозвался Бубен.

— Ага-ага, уже побежал спрашивать… — закивал за преградой Иванов. — Ты просто дал себя по башке двинуть. Это Федю, может, похитили, а ты подставился, чтобы с чистым сердцем бойню устроить. И КАК, УСТРОИЛ БОЙНЮ, ДА⁈

— Нет! — соврал Бубен.

— Фёдор Андреевич, сколько там уже трупов? — спокойным голосом поинтересовался Иванов.

— Эм… Ну с десяток, наверно… — уклончиво ответил я, не желая подставлять приятеля.

Хотя выгородить его будет сложновато. Как минимум, пятую часть придурков он-таки успел перебить.

— А сколько всего человек было? — задал вопрос в верном направлении Иванов.

— Ну… Между сорока и пятьюдесятью… — вынужден был признать я.

— ЭТО ТЫ ТАК НЕ УСТРАИВАЛ БОЙНЮ, БУБЕНЦОВ⁈ — проревел Иванов и, кажется, даже забыл поднести руку к горлу.

— Ну, Иваныч, это были самые отмороженные! — снова на голубом глазу соврал Бубен.

Особенно та девочка, которая пыталась зал покинуть, ага… Нет, я, конечно, этих придурков оправдывать не собирался, но реально отмороженных там было трое. Остальные — просто избалованные и глупые.

— Пеплославович, сними защиту! — снова потребовал Иванов от Бубна, а я убедился, что приятель представился мне на концерте настоящим именем.

— Если я защиту сниму, эти маленькие ублюдки по всему городу разбегутся! — обиделся тот.

— А я поставлю свою защиту снаружи, оставив проход. И сторожить его будет рука опричной стражи. Если ты забыл, это пять человек в тяжёлой броне. Бубенцов, не зли меня! Или сам будешь с государем объясняться!.. — с этими словами Иванов снова долбанул по щиту, отчего тряхнуло всё здание.

Бубен запыхтел, подумав секунду-другую, однако затем мрачно согласился:

— Ставь, ладно…

Иван Иванович принялся плести какое-то заклятие, от которого снова задрожала защита Бубна. А затем снаружи раскинулся ещё один купол, чуть больше того, который поставил мой приятель. Он был плотнее, он был основательнее — и в нём имелся проход, куда сразу же встали наизготовку бойцы Иванова.

А Бубен тяжело вздохнул, шевельнул пальцами, и его купол начал рассыпаться хлопьями, выпуская вложенную в него теньку.

— Вот так-то лучше… — Иванов вошёл к нам и огляделся. — Ну надо же… А это что, неужели Мраморная? И что вы тут делаете, сударыня?

— Деда навестить приехала, — мрачно сообщила Дуня.

— Она хотела, чтобы я долги её семейки помог отдать! — не менее мрачно подтвердил Бубен.

— Долги надо отдавать, Евдокия… — покачал головой Иванов, после чего повернулся ко мне и кивнул: — Фёдор Андреевич!

— И снова здравствуйте! — согласился я, но кивать не стал и даже объяснил причину: — Кивать не буду, голова раскалывается. Ей сегодня досталось… Три раза…

— Понимаю, — не стал возражать опричник. — Вы, Фёдор, тогда посидите лучше… Удары по голове — штука неприятная. Вам бы лекарю показаться.

— Обязательно! — не стал я спорить с очевидным.

Но Иванов с Бубном уже двинулись дальше. А следом внутрь дома культуры хлынули бронированные бойцы опричной стражи. И я даже не удержался и слегка помотал головой, наплевав на боль. Просто при виде их брони вспомнилась одна игровая вселенная из мира Андрея. Про то, как из номерных убежищ выбирались наивные дурачки, мечтающие познакомиться с пост-ядерным миром.

И была там, в этой игровой вселенной, очень впечатляющая силовая броня. Так вот, у опричных бойцов Иванова она чем-то неуловимо напоминала ту, из игры. Правда, здесь её поверхность подсвечивали руны, а все трубки были спрятаны внутри. Ну а в остальном прямо видна была общность мышления!..

Следом внутрь дома культуры стали втягиваться люди в броне попроще. Ну как, попроще… Надо сказать, они тоже выглядели очень внушительно. А вот городовых внутрь не пустили. Те остались стоять во внешнем оцеплении. И даже санитарам приходилось ждать снаружи.

А я отошёл обратно к лестнице и, сев на ступеньку, принялся наблюдать. Опричники обыскали здание сверху донизу. Из подвала, из укромных уголков, были извлечены все оставшиеся в живых участники собрания. Раненых спускали вниз на носилках и передавали работникам скорой службы. Машины уносились прочь, ревя сиренами и подсвечивая проблесковыми маячками. А я так и сидел, пытаясь прийти в себя.

В какой-то момент заметил Тёму, который возник из ниоткуда в тени одного из охранников, незаметно проскочил защитный барьер — и тут же пропал, так и не покинув тень. Видимо, раньше он из-за барьера уйти из здания не мог.

Где-то через пару часов рядом со мной, протянув бутылку с водой, присела Дуня:

— Держи… Тебе по башке настучали. Тебе пить надо больше, — заявила она так уверенно, что я ей даже поверил.

Память Андрея подсказывала другое: что в моей ситуации лучше соблюдать водный баланс, а не лакать водичку как не в себя. Но я решил, что от бутылочки хуже мне не станет.

— Спасибо! — как можно искренней поблагодарил я её, сделал большой глоток и представился: — Меня Фёдором зовут.

— Ага, слышала, — кивнула Дуня. — Будем считать, что познакомились…

Какое-то время мы сидели молча. Я выпил полбутылки и больше не мог. Теперь мне захотелось в туалет. А Дуня просто сидела мрачная, подперев рукой щёку.

Общего с Бубном в ней не было ничего. У того черты лица были крупные, грубые. У Мраморной же лицо было хоть и круглое, но довольно милое. Нос вздёрнут, глаза большие, губы — очень аккуратные, пухлые.

И фигура у неё была очень женственная — песочные часы, да и только. Большая грудь, широкие бёдра и узкая талия. Готовая звезда для сцены. Кем она, к слову, и являлась.

И тем удивительней было видеть её здесь, на бетонных ступенях недостроенного дома культуры…

— Что у тебя там за история с долгом? — спросил я, чтобы не молчать.

— А? Да история как история… — поморщилась она. — Предки набрали долгов, а выплачивать приходится мне…

— У нас же вроде можно отказаться! — припомнил я. — Или там наследство настолько хорошее, что стоило рискнуть?

— Чего⁈.. Нет! — Дуня тряхнула головой. — Нет, Федь, наследство там — слёзы… Просто не я решала. Мне от этой семейки за всю жизнь перепал только отцовский сперматозоид и фамилия! Но мать почему-то упёрлась: хотела себе старое поместье отжать, когда все родственники перемерли…

— А чего они перемерли-то? — поинтересовался я. — Бубен, вон, говорит, братья у него плодились, как кролики.

Дуня прыснула и закивала:

— Даже вот согласна! Плодились! И прямо как кролики! У моего бати было три сестры, четыре брата! И там ещё двоюродных очень много. Да… И вроде бы всё хорошо… Но знаешь, как они своих детишек воспитывали?

— Как? — заинтересовался я.

— А как кролики! — ответила Дуня. — Научили жрать, испражняться, совокупляться и быстро бегать от сложностей!

— Звучит как стратегия выживания! — улыбнулся я.

— Ну да… — поморщилась Дуня. — В общем, поколение отца ещё куда ни шло: справлялось… Истории, правда, были одна краше другой. К примеру, один брат отца наплодил десять дочек, а зарабатывать не хотел, так что каждую по-быстрому, как стукнуло восемнадцать, отдал замуж… За деньги! Чтобы свои долги покрывать. Ваще, да?

— Чем это отличается от работорговли? — удивился я.

— Да ничем, блин! Разве что дочки от него уходили счастливые! Потому что в новых семьях о них хотя бы заботились! — Дуня хмыкнула. — У второго батиного брата ещё хуже: там из пяти детей в живых остался один. Да и тот в сумасшедшем доме. Ни один лекарь душ не взялся это лечить. И такая история со всеми… Мой папаша тоже воспитывать не хотел, зато наплодил от разных жён… Правда, у большинства хватило ума не связываться с этой семейкой, и только моя психованная мамаша решила получить их клятое родовое имение…

— Зачем? — удивился я.

— А я не знаю, зачем… Она потом по нему, что-то шепча, ещё два года слонялась, — Дуня снова поморщилась. — А у меня тогда жизнь под откос пошла. На неё навесили долга почти в полтора миллиона рублей, прикинь? Полтора! А она не нашла ничего лучше, как отдать меня в кабалу, потому что я петь и играть на гуслях умею! Сдала меня каким-то музыкальным управленцам… И с тех пор я только и делаю, что мотаюсь с выступлениями!..

— Ну, ты довольно знаменита, к слову… Значит, твои выступления должны неплохо приносить! — заметил я.

— Издеваешься? — Дуня уставилась на меня. — Ты не понял, да?

— А… Эм… Нет, видимо? В чём подвох? — уточнил я.

— Да я в глаза уже пять лет никаких денег не вижу! — сообщила мне Дуня. — Мать подписала такой договор, что я в кабале! И даже не знаю, что делать, понимаешь? Я выступаю каждый Божий день по два раза! Но мне говорят: «Ой! Что-то ты, Дуня, мало принесла в этом месяце! Мы, конечно, закроем две тысячи, но так ты никогда не расплатишься с долгом!». Суки!..

Девушка шмыгнула носом и упрямо выпятила челюсть:

— Вот прямо этими словами и сказали, перед тем как я сбежала… А я в тот месяц, помимо прочего, десять раз выступала на Большом стадионе Рязани!.. Ты знаешь, Федь, сколько там на Большом стадионе Рязани людей помещается?

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч зрителей! Десять выступлений — десть полных Больших стадионов! Билеты на мои выступления стоили пять рублей! Пять! Да половина от сборов почти целиком закрыла бы мой долг! Они что там, суки, занимались благотворительностью, что ли? А я что, на эту благотворительность подписывалась?

— Мило! А договор? — удивился я.

— А договор мне не показывают… — мрачно ответила Дуня. — Мол, заключали с твоей матушкой, а ты давай пой, играй… И не жужжи! Мне уже двадцать три года, Федь! Двадцать три! Мать умерла три года назад. Окончательно сошла с ума и перестала есть и пить. И я уже совершеннолетняя. А со мной по-прежнему обращаются, как с семнадцатилетней дурочкой.

— Так, выходит, тебе не дед нужен, а стряпчий… — сделал вывод я.

— Хороший стряпчий стоит денег! А у меня денег нет! — отрезала Дуня. — Да и не отпускают меня! Понимаешь? У меня нет свободного времени! Вообще! И я не имею права нарушить договор! Я пару раз пыталась самовольно сбежать, но меня ловили. Этот следователь знаменитый, который меня ищет, думаешь, не знает моё положение? Думаешь, я ему в прошлый раз всё не рассказала?

— Куплен? — догадался я.

— Думаю, что куплен… И многие другие люди вокруг, — Дуня вздохнула.

— Но ты сбежала? — кивнул я.

— Да, сбежала… Я поняла, что больше не выдержу, — Дуня поморщилась. — Ну сколько можно? Закрывая по две-три тысячи рублей в месяц, я до старости буду выплачивать долг. Это единственное, в чём мне не врут, между прочим… Но я ведь жить хочу, Федь! Как нормальные люди. Даже если мне к сцене запретят приближаться, я всё равно буду счастлива! Я не умею ничего! Но лучше помереть свободной, чем вот так жить…

Девчонку было жалко. Но я подозревал, что таких историй среди звёзд вагон и маленькая тележка. В этом мире каждому приходится справляться своими силами. К сожалению, справедливость не всегда идёт рука об руку с законностью.

— Кормили-то хоть хорошо? — уточнил я.

— Да кормили-то хорошо… — вздохнула девушка. — Кто же будет голодом морить звёздного раба? Лучшие гостиницы! Лучшие комнаты! Лучшие трактиры! Однако, знаешь, это всё не стоит и сотой части тех денег, что я приношу. Работать-то мне, Федь, приходится на убой… Одно выступление — уже тяжело. А два… Вечером стоять не можешь, говорить не можешь, даже думать не можешь… Выматываешься полностью. А денег не видишь.

— Надеялась, что дед сможет помочь? — спросил я.

— Надеялась, он поможет вернуть всё в честные рамки… — грустно сказала Дуня. — Я ведь не отказываюсь выплачивать долг. Хотя мне ни поместье это дерьмовое не нужно, ни родовое имя это… Одни беды от них. Но долг я выплачу! Только я должна видеть, сколько получаю я, а сколько другие люди, которые мной занимаются. Если выступления и вправду приносят такие копейки, то я лучше буду всю жизнь на заводе вкалывать. У меня хоть личное время будет. Хотя… Дед у меня оказался тем ещё огурцом… Зелёным и пупырчатым…

— И что теперь будешь делать? — поинтересовался я.

— От фамилии Каменковых есть только одна польза! — хмуро сообщила Дуня. — Каменковы — золотой боярский род. Из старых ещё. Возвысились веке в четырнадцатом. Так что… Последняя надежда!

Я понял, о чём она. О своём праве получить встречу с царём. Одну-единственную за всю жизнь, но по первому требованию. Если дворянское достоинство ещё сохранилось, царь во встрече не откажет. Вот только поможет ли этот финт ушами?

— А если не получится? — спросил я.

— Тогда легче взять гусли и прибить всех, кто меня в кабале держит… — мрачно ответила Дуня. — Жизнь — дерьмо, Федя, и зачем такую тянуть?

— Давай я тебя познакомлю с одним стряпчим? — предложил я. — Он, конечно, подобными вопросами не занимался никогда, но… Человек умный, со связями, так что наверняка подскажет, кто может помочь.

— Он денег попросит! — буркнула Дуня.

— Так я стряпчему оплачу всё, — решил я. — И если скажут, что надо судиться — тоже оплачу.

— Я с тобой не расплачусь… — покачала девушка головой.

— Не расплатишься, и ладно! — я пожал плечами. — Я не буду требовать деньги обратно. Помогу тебе безвозмездно, то есть даром.

— Звучит так себе… — напрягши спину, призналась Дуня. — Должен быть подвох.

Подвох был в том, что я собрался разбазаривать деньги, которых и так было мало. Вот откровенно мало! Просто слёзы! А я собрался помогать девушке, которую впервые в жизни видел. Нет, меня точно много раз били по башке, пока я лежал в отключке…

Однако чуйка буквально вопила, что надо впрягаться. Глупо? Возможно!.. Но если вас эта самая чуйка неоднократно выручала — начинаешь ей верить. А меня выручала. Поэтому я в ней практически не сомневался.

Да, я догадывался, что тут ещё и моя первооснова примешивается… А вот ей я не верил совершенно. Но есть вещи, которые меня бесят. Бесят так, что аж в прошлой жизни бесили! Андрей, к слову, подобные схемы, какую провернули с Дуней, очень не любил. А сталкиваться приходилось. Времена были такие, что на счётчик ставили быстрее, чем успеешь кошелёк открыть.

— Будешь мне должна услугу! — решил я. — Ты ещё дворянка, хоть и не двусердая, должна понимать, чем торгуют между собой дворяне. Вдруг с моей помощью ты встанешь на ноги, обзаведёшься знакомыми, друзьями… А мне понадобится помощь… Вот тогда мне и поможешь!

— Скорей, я стану нищей, — усмехнулась Дуня. — Но если готов платить — давай попробуем.

— Тогда я сейчас позвоню Пьеру, утро же. Можем поехать прямо к нему.

— А опричники? — удивилась Дуня.

— Мне кажется, им не до нас! — заметил я. — Ну а если, наконец¸ обратят внимание, то хоть скажут, зачем мы тут сидим… А то никаких указаний-то не было.

— Ты идти-то можешь? — усомнилась Дуня.

— Могу! — отозвался я и поболтал остатками жидкости в бутылке. — Вода помогла!

— Я рада.

— Ну тогда звоню! — я достал трубку, которую мне недавно принесли сверху, и набрал Пьеру.

— Фёдор? А я слышал, вас гнусно похитили! — отозвался стряпчий. — Только что вот с Марией Михайловной общался…

— Тогда хорошо, что я позвонил вам позже, Пьер, — обрадовался я. — Ни в коем случае не сообщайте ей, что я звонил и что мне вернули трубку.

— Конечно! Так вас похитили или нет? — уточнил стряпчий.

— Было дело… — подтвердил я.

— А теперь освободили? — уточнил Пьер.

— Можно и так сказать, — я постарался уклониться от ответа.

— Фёдор, вы опять убили кого-то? — догадался Пьер.

— Ну… В этот раз я был временно привлечён к работе царской опричнины… — признался я. — Так что полагаю, дело даже до суда дойдёт…

— Дело? Какое дело? Если в дело вмешалась опричнина, Фёдор, бегите оттуда как можно скорее! И постарайтесь ничего не думать! Мысли — тоже преступление! — впервые на моей памяти запаниковал Пьер.

— Ну… После трёх ударов по голове мыслей в ней ещё некоторое время не будет… — ответил я. — Так что я сейчас самый верный подданный русского царя. Впрочем, я и так ничего против него не имею…

— Это хорошо! Потому что я могу вам помочь почти всегда… Но если дело касается опричнины, законы молчат, Фёдор, а люди глохнут! — припечатал стряпчий, а затем взял себя в руки и уточнил уже нормальным тоном: — Когда вы будете?

— В самое ближайшее время! — заверил я его и, отбив вызов, посмотрел на Дуню. — Что, идём?

— Идём! — кивнула она.

Глава 2

«Сибирский Осведомитель», 8 ноября 2034 года

«СЛОВО И ДЕЛО ГОСУДАРЕВО»

Автор статьи — специальный осведомитель издания по Ишимскому княжеству Ростовин И. А.

Смею заверить, я не нарочно, едва вернувшись из Тобола в Ишим, попал в этот водоворот событий. Я всего лишь собирался посмотреть, как идёт подготовка к весенней вылазке в Серые земли… А здесь, в Ишиме, такое творится!

Для начала, в нашем славном городе появились опричники, в числе не меньше пяти рук. Хотя уверен, что на самом деле их здесь уже гораздо больше. Говорят, на аэрополе Козловского сегодня в ночь приземлились два борта. А в таких бортах можно и три сотни человек привезти.

Да и дела в городе творятся странные… Странные убийцы охотятся на двусердых. Сначала думали, что один — так убили его. А теперь вот второй объявился. К счастью, его уже задержали. И к расправе над обоими душегубами приложил руку один и тот же человек! Никому не известный юноша из училища двусердых им. Василенко.

Некий Фёдор Седов.

А ещё опричников отчего-то заинтересовал крупный дом культуры, который вот уже второй год возводят, но никак не возведут в Лесном углу. Не сам дом культуры, как говорят некоторые источники, а собрание на месте стройки. Причём весьма известных в городе молодых людей.

Однако самое удивительное знаете, в чём заключается? Так ведь в этом же недостроенном доме культуры я сегодня видел Фёдора Седова и Евдокию Мраморную! Собственными глазами! Обоих!

Да, вы не ослышались, а я не заврался.

Стоял я, значит, за оцеплением по внешнему забору стройки, в стороне от основной толпы осведомителей… И тут вижу: выходят скромненько так, бочком-бочком, молодой человек и девушка. Пригляделся… Ну да! Они!

Звезда царства Русского Евдокия Мраморная и тот самый Фёдор Седов! Может, показалось мне, что это они? Как думаете? Всё-таки устал, как собака: уже не первый день в разъездах. Может, видения у меня начались, и пора подлечиться?

Как иначе объяснить то, что я дальше увидел? Что как вышли Евдокия с Фёдором, так и открылась прямо посреди улицы дыра огромных размеров, а оттуда выехал чёрный автомобиль, какие популярны были в конце прошлого века.

В общем, думаю, показалось мне, как показавшиеся мне Седов и Мраморная сели в показавшийся мне автомобиль…

Всё может быть, конечно же! Но как же увлекательно мне всё кажется!

Встав со ступенек и отряхнув одежду, мы двинулись на выход. Сначала прошли весь дом культуры, и нас никто не тронул. Затем прошли по строительной площадке, и нас никто не тронул. Свободно миновали оцепление опричников, городовых и «тайников» — и снова ничего.

Мы будто стали невидимками.

Мы даже прошли мимо толпы осведомителей, осаждавших вход. Однако и те, на удивление, даже не посмотрели в нашу сторону. Словно бы нас вообще нет. Выходили мы, правда, всё равно бочком и опустив лица.

Но стоило мне взяться за трубку, чтобы вызвать бричку, как рядом остановился старомодный автомобиль, пыхтящий паровым мотором.

— Мне кажется, Фёдор Андреевич, что брички вам пока противопоказаны. В целях, скажем так, вашей целостности и безопасности… — заметил Иванов, высунувшись из окна. — Подвезти?

— Ну если сами предлагаете, Иван Иванович, то отказываться не будем… — согласился я, убирая трубку назад в карман. — Но только до моей машины… К слову, я не знаю, где она сейчас. Надо бы позвонить…

— Вашу машину отогнали на стоянку училища, когда не смогли найти вас, — улыбнулся Иванов, — Садитесь! Довезу туда!

— Не… Значит, туда не надо! — сразу же замотав головой, я поморщился от боли. — Меня в училище грозились сходу на занятия отправить, не дав оклематься. Можно лучше сюда подкинуть?

Я показал на экране трубки адрес.

— Это… — Иванов достал свою трубку, вбил туда что-то, а потом вздёрнул брови. — Вам нужен стряпчий?

— Мне пока что нет, — развёл руками я. — А вот Дуне пригодится.

— К слову, Евдокию Сергеевну ищут по всей стране… — с улыбкой напомнил Иванов. — Вам, сударыня Мраморная, не стыдно?

— Мне? Да пшли они на…!

— Охо-хо-хо! — Иван Иванович округлил глаза, будто вот это последнее Дунино слово ему самому куда-то вонзилось. — Чувствуется родовая ненависть к врагам!.. Чувствуется!.. Садитесь.

Мы с Дуней забрались на заднее сиденье, напоминавшее диван. Правда, несмотря на его великолепную мягкость, чувствовали себя оба немного скованно. Знаете ли, не каждый день вас подвозят Ивановы. Хотя лично меня — вот уже второй раз.

— Евдокия, мы с вами не представлены, — опомнился Иванов, выруливая прочь от недостроя. — Меня зовут Иванов Иван Иванович.

— Нет… Это не ваше имя, — спокойно ответила Дуня. — Но если хотите, буду называть вас так.

— А вы знаете моё настоящее имя? — удивился, но не смутился Иванов.

— Конечно же, нет! — без стеснения откликнулась девушка.

— Хорошо! Значит, впереди у вас ещё целая жизнь! — улыбнулся Иванов.

— Дерьмовая это будет жизнь… — вздохнула Дуня.

— Всё в ваших руках! — возразил Иванов. — Вот Фёдор Андреевич начинал, если не ошибаюсь, с четырёх тысяч рублей, одного летнего военного сюртука и смертельного, можно сказать, диагноза. И ничего! Третий ранг двусердого, целое предприятие по защите двусердых Ишима от нападок «безтёмовцев», а состояние уже приближается к полумиллиону рублей. Да и доносы на него строчить начали. В средствах народного оповещения, опять-таки, имя мелькает… А значит, слава не за горами! Как и целое войско врагов. Они тоже вскорости появятся.

— Да вроде уже имеются, — хмыкнул я. — Дом давеча спалили старый.

— Из которого вы успели вывезти семью, — усмехнулся Иванов. — Тоже прямо вот день в день… Помните наш разговор про удивительные совпадения, Фёдор Андреевич?

— Помню, конечно, Иван Иванович, — подтвердил я.

— А ещё вы постоянно оказываетесь в самом сердце событий, — напомнил опричник. — Вон, даже Светозар Бубенцов это подметил и, просто находясь рядом с вами, вышел на заговор… Чем, к слову, помешал работе сразу двух наших особых служб! ПУПа и РУТа. А это ещё что такое…

От резкого торможения меня и Дуню кинуло на спинки передних сидений. Я успел заметить, как прямо перед машиной Ивана Ивановича резко остановился современный внедорожник.

Пока я пытался унять новый приступ головной боли, а Дуня — просто понять, что происходит, события развивались стремительно. Из внедорожника выскочило трое: двое направили автоматы на машину Иванова, а один неспешным шагом двинулся к нашей водительской двери.

— Надо же! — удивился Иван Иванович. — Да меня же захватывают! Или это за кем-то из вас? Как думаете, Фёдор Андреевич и Евдокия Сергеевна?

— Это сукин Ёлкин! — прогундосила Дуня, зажимая разбитый нос. — Нашёл всё-таки!..

— Видите, Фёдор Андреевич? Стоило вам решить помочь Евдокии Сергеевне, а мне посадить вас в машину, и впервые за пятьдесят лет на меня направили автомат. Вот прямо даже среди бела дня! — восхитился Иванов.

— Скорее, серого утра, Иван Иванович, — поправил я. — Но понимаю и разделяю ваше удивление.

— Ну что же! Надо пообщаться с этими настойчивыми молодыми людьми! — радостно сказал Иванов, и стекло водительской двери начало опускаться.

Следователь Парамон Ёлкин вальяжно облокотился на край окна и, заглянув в салон, уверенно заявил:

— Ваш бродь! У вас в машине находится Евдокия Мраморная! Она сбежала, нарушив договор с управленцами подмостков. Так что прошу вас, не мешайте задержанию. Евдокию следует доставить обратно во Владимир.

— Это, конечно, прекрасно, — согласился Иванов. — Но как же так получилось, что живому человеку уехать уже никуда нельзя? Разве же это не…

Он прищурился, щёлкнув каким-то рычажком на приборной панели. Причём сделал это так незаметно, что я увидел лишь благодаря ракурсу.

— … Это же рабство, сударь! — закончил Иванов. — Или насильное удержание поданного Русского государя!

— А вам какое дело, ваше благородие? — скорчил уставшую мину Ёлкин. — Всё по закону… Я забираю Евдокию.

— И вы хотите сказать, что власти вам такое разрешили? — удивился Иванов.

— Слушайте… Ваше благородие! Я следователь Полицейского Приказа! — разозлился Ёлкин. — Я представитель власти!

— Допустим, — кивнул Иванов.

— А раз я провожу задержание, значит, власти такое разрешают! — рявкнул в окно Парамон.

— И государь, стало быть, не против? — снова удивился Иванов.

В этот момент двое парней с автоматами начали почему-то пятиться. Они увидели что-то на радиаторной решётке автомобиля, и это что-то до смерти их напугало.

— Ну раз я представитель власти, ваше благородие, то, стало быть, и он разрешает! — огрызнулся Ёлкин, не замечавший странного поведения помощников.

В следующий момент рука Иванова выстрелила не хуже пистолетной пули, переместившись с руля на воротник Ёлкина и втягивая знаменитого следователя в салон.

— Да ты охренел такое нести-то, Парамон? — спросил Иван Иванович уже совсем другим тоном.

— Да как вы!.. Как вы смеете!.. Нельзя двусердым трогать обычного! — возмутился Ёлкин, пытаясь вырваться.

— Совсем-совсем нельзя? — с интонацией очень спокойного удава уточнил Иванов. — Без исключений?

— Каторга за такое! Парни!.. — Ёлкин, наконец, вспомнил про своих помощников. — Нарушается закон! Стреляйте! Я разрешаю!

— Да пошёл ты, придурок!.. — выплюнул один из помощников, бросив на землю автомат. — Я на такое не подписывался…

— Давай, Ёлкин, удаче на каторге! — кивнул второй, тоже бросив оружие, и повернулся к Иванову. — Извиняйте, пожалуйста! Мы, ваше благородие, не при делах!

— Я сам разберусь, при делах вы или нет, — отрезал Иван Иванович. — А пока свободны.

— Отпусти! Не имеешь права! — возмутился Ёлкин, по-прежнему делая попытки вырваться.

А Иванов небрежным движением запустил правую руку в карман пиджака и, вытащив металлический ярлык, сунул его под нос прославенному следователю.

И пока тот хлопал глазами, с должной печалью в голосе сообщил:

— Слово и дело, Парамон… Наговорил ты себе лет на двадцать… А то и на тридцать.

А когда за опущенным стеклом раздался звук испорченного воздуха, Иванов не удержался и добавил:

— Ещё и напердел на всю улицу… Негодник!

Ещё пять минут мы выслушивали оправдания, извинения, мольбы о пощаде… И просто бессвязный поток рыданий здорового и совсем ещё недавно уверенного в себе мужчины. Дуню эта картина радовала так, что девушка улыбалась от уха до уха. А вот мне было противно. Ну а Иванов, похоже, эмоции умел выключать по щелчку пальцев. Если он, конечно, вообще их испытывал.

Во всяком случае, казалось, что истерику Парамона матёрый опричник даже не слышит. Просто сидит и ждёт, когда подъедут свои, чтобы забрать Ёлкина.

— Я надеялась, дед так же всё решит… Чтоб фьють!.. И все враги сопли по лицу размазывают… — грустно вздохнула Дуня, когда рыдающий Парамон в наручниках отбыл, а мы снова тронулись.

— А есть основания, Евдокия Сергеевна? — поинтересовался Иванов. — Мы ведь опричники… Нам вмешиваться не с руки, если дело не государственной важности.

— Не знаю… Но обычно ваших родственников не трогают… — вздохнула девушка. — Уж точно не так нагло, как меня в оборот взяли…

— Увы, долг платежом красен. А долги вашей семьи — это долги вашей семьи. Но вот так, как Парамон, задерживать подданных Русского царя посреди улицы… Без суда и оснований… В общем, от Ёлкина я вас пока избавил — действуйте! Однако спешу вас предупредить: вы ухватились за самый ствол вихря, что закручивается вокруг Фёдора Андреевича. Так что спокойной жизни у вас не будет.

Дуня хмыкнула, но вслух возражать не стала. А Иванов только улыбнулся краешком губ и посмотрел на меня через зеркало заднего вида:

— Фёдор, а знаете, какой была первооснова у святого воителя и защитника земли Русской Александра Ярославича Невского?

— Нет, Иван Иванович, — ответил я.

— Раньше её называли удачей. Но сейчас чаще зовут предвидением. Хотя, честно скажу, я не уверен, что хоть одно из названий верно отражает суть… Однако же для простых людей всё это удача. Вы же знаете, что Александр Ярославич не проиграл за свою жизнь ни одного сражения с Тьмой?

Да, так оно и было. Первый царь земли Русской известен был в обоих мирах. Вот только в одном — громил шведов, псов-рыцарей и договаривался с Ордой, чтобы Русь не трогали. А в другом — сражался со Скандинавской Тьмой. И, возможно, именно благодаря его успехам Русь выстояла в те чёрные годы.

Орда отродьев была остановлена на реке Неве, едва начав переправу. Стремительное наступление сил Новгорода, Пскова, Торжка и Городца позволило подловить врага в слабой позиции. А огромное количество стрелков, которое привёл с собой полководец, помогло перебить столько отродьев, что «воды в реке не видно было».

Злобных недругов, чтобы отправить молодого князя раньше времени на тот свет, не оказалось. Равных ему полководцев на земле Русской тоже не нашлось. А после того как в очередной усобице 1261–1264 годов полегла большая часть династии, Александр Ярославич был избран на царство…

В мире Андрея царями стали только его далёкие потомки. А сам он прожил сорок три года. В этом мире он сам стал царём. И умер в преклонном возрасте ста сорока шести лет в 1366 году. В окружении потомков, благодарных подданных и верных двусердых. Серьёзный мужчина был, между прочим!

— Ещё бы я не знал… — улыбнулся я. — С меня бы учитель истории в гимназии шкуру бы спустил.

— Не спустил бы он, спустили бы мы… — с усмешкой кивнул Иван Иванович.

Вот поэтому я всё это и помнил, как и любой подданный царства Русского. Есть в истории Руси моменты, которые обязан знать каждый — во всяком случае, так считали наверху. Иначе вырусь он окаянная, а не верный сын Отечества.

— Раньше вождей выбирали как раз за удачу! — выруливая на соседнюю улицу, поведал нам Иван Иванович. — Удачлив? Быть тебе вождём, а потом и князем, если к детям удача перейдёт. А чем отличается от удачи ваша, Фёдор Андреевич, удивительная способность попадать в самое сердце творящихся вокруг событий?

— Тем, что всё происходит против моей воли? — с ухмылкой уточнил я.

— Хм… Ну так удача не обещает, что всё будет по вашей воле. Бывает, и строго наоборот.

— Ну тогда это удача наоборот, Иван Иванович, — не согласился я. — Неудача… Всеобъемлющая!

— Однако такой оборот событий оказывается вам полезен, Фёдор Андреевич! И всякий раз вы выходите сильнее и богаче из каждой передряги, в которую попадаете.

— Иван Иванович, вы на что-то намекаете? — честно спросил я. — Просто у меня в голове такая каша, после того как по ней три раза за ночь приложили… Вот я, откровенно говоря, и не улавливаю, к чему вы всё это говорите… Вы уж извините, что я так прямо!..

— Всё в порядке! Это я по стариковской привычке мудрить начал, — согласился Иванов. — А о вас не подумал, в самом деле… Фёдор, скажу прямо… Не понял!..

С этими словами он резко посерьёзнел, нахмурился и заработал ногами.

— Что? — удивился я, когда автомобиль, скрипнув тормозами, остановился.

— Вы ещё спрашиваете! — удивился Иванов. — А сами не видите? Вон там, впереди?

Склонившись к переднему сиденью, я уставился туда, куда указывал старый опричник. Над Ишимом, разрезая лопастями воздух, мчался вертолёт.

Военный вертолёт. И не с пустым подвесом.

— Он летит сюда, между прочим! — сообщил мне опричник, а потом ткнул пальцем в приборную панель. — И мы уже на прицеле.

— Он же не будет стрелять в городе?.. — не поверил я в происходящее.

— Именно это он сейчас и собирается делать! — сообщил мне опричник.

— Мамочки!.. — пискнула Дуня.

— Интересно, а он по чью душу? — обернулся к нам Иванов, обводя меня и Дуню сосредоточенным взглядом.

— Знаете, Иван Иванович, я, конечно, как вы сами заметили, в последнее время человек видный… Однако отправлять за мной военные вертолёты — это уже перебор!.. — признался я, нервно поглядывая на мчащуюся в нашу сторону махину.

— Это не за мной! Точно! — с круглыми от ужаса глазами присоединилась Дуня.

— Хм… — Иванов снова посмотрел на подлетающую боевую машину и, качнув головой, признал очевидное. — Ну, значит, это за мной, ребятки…

Рой ракет из-под крыльев вертолёта устремился к цели, но ещё раньше нас накрыло целым ливнем из свинца, которые изрыгали пулемёты боевой машины. Вот только автомобилю Ивана Ивановича пулемётные пули вреда не причинили.

Долетая до кузова, они шлёпали по нему жидкими каплями и, словно дождь, стекали на землю. А я даже представить себе не мог, что это за защита такая. Чего уж там, я её в теневом зрении вообще не разглядел!..

Ракеты, обрушившиеся на нас следом, тоже вреда не принесли. Да, полыхнуло знатно. Да, старый автомобиль тряхнуло, заставив Дуню заскулить и схватиться за мой рукав. Но и только.

А вот асфальт вокруг нас, стёкла в окрестных домах и припаркованные автомобили… Это всё изрядно пострадало. В то время как у машины опричника даже колёса не спустило.

Ну а пилот, видимо, осознав, что цель не повреждена, прибег к последнему средству, которое у него оставалось.

К тому, которое висело под днищем. Продолжая двигаться, вертолёт начал забирать вверх, а висящий под днищем аргумент — наоборот, устремился к нам…

Тут уже даже Иванова проняло.

Впрочем, сказать он всё равно успел немного:

— Вот так, да?

В следующий миг мир вокруг взорвался, и машина устремилась вверх. Я попытался раскорячиться, чтобы несильно болтало. Рядом визжала Дуня, цепляясь за меня обеими руками и, кажется, зубами. А впереди, слегка задумчиво, держался за руль опричник…

Впрочем, увидел я всё это лишь потому, что время для меня замедлилось. Наверно, для того чтобы я отчётливо рассмотрел, как проносятся мимо верхние этажи, осколки оконных стёкол, куски кирпича и фрагменты крыш, комья земли и всполохи огня…

Спасибо тебе, первооснова! Я точно рассмотрю свою смерть! Ощущать буду во всех подробностях!..

Глава 3

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Я собираюсь жить долго. Дольше, чем Андрей в прошлом мире! Что мне для этого нужно?

1. Не стать двусердым! Как я заметил, да и мама так говорит, двусердые могут прожить больше ста лет, а могут не дотянуть и до сорока. Причём вторых гораздо больше, чем первых. И хотя причины такой смертности мне достоверно неизвестны, однако не стоит рисковать.

2. Не лезть во всякие сомнительные предприятия! Андрей рисковал всю свою жизнь, и ему везло. А кто сказал, что будет везти мне? Никто не сказал! И никто такого не сможет гарантировать. А значит, любое сомнительное предприятие — неоправданный риск.

3. Заработать много денег! Лечение в местных больничках стоит дорого, а я хочу быть здоровым и счастливым. Поэтому деньги — это, как говорится, архиважный вопрос для моего выживания.

4. Не спешить! Тише едешь — дальше будешь. А я собираюсь проехать в этой гонке как можно дальше.

5. Избегать ситуаций, когда в меня стреляют. Особенно таких, в которых в меня стреляют чем-то очень убийственным. Такого мне не надо, так что быть местным силовиком я не собираюсь.

Мне кажется, это отличный план на вторую жизнь…

Извернувшись, Иванов метнул заклятие: одно, второе, третье… Миг спустя мой и без того бунтующий вестибулярный аппарат окончательно сошёл с ума…

… А затем наш полёт завершился на асфальте. Что удивительно, колёсами вниз.

Я ударился об дверь, а сверху на меня навалилась Дуня, которую силой инерции кинуло в ту же сторону. Прямо перед автомобилем вспучивало гриб взрыва. Не сказать, чтобы сильно большой… Ножка гриба не дотягивала и до зданий, стоявших вдоль дороги…

…Зато зацепил этот взрыв всё в окрестностях. Попортил фасады, выбил стёкла, поломал деревья, разметал снег и стоящие у поребрика машины. Хорошо ещё, людей вокруг не было: очень уж ранний час.

Вдали слышался стрёкот вертолётного винта. Боевая машина уходила прочь, выполнив свою задачу и даже не подозревая, что полностью её провалила.

— Вот… Вот это именно то, о чём я говорил, Фёдор Андреевич, — пригладив растрепавшиеся в полёте волосы, обернулся ко мне Иванов. — Стоит оказаться рядом с вами, и скучать мне не приходится…

В этот момент в кармане опричника зазвонил телефон. Он вытащил трубку, посмотрев на номер, сказал:

— Однако! — и знаками показал нам молчать. — Да, ваше величество?

Трубка разразилась гневными, но плохо различимыми с моего места тирадами.

— Завтрак? Конечно, святое! — отвечал Иванов, сохраняя на лице полную невозмутимость. — Совершенно согласен, ваше величество… Личное время священно даже для государя!.. Да-да! Особенно для государя… Да!.. Прервали завтрак?.. И почему же, государь?.. Ах, вот оно что!..

Мы с Дуней переглянулись. Она сидела вся бледная, с широко раскрытыми глазами. Меня тоже после взрыва ещё слегка потряхивало.

— Ужасающе, ваше величество!.. Пролетел над городом!.. Ужасно!.. Полностью согласен!.. — Иванов отвечал спокойно, будто там сейчас не государь на дерьмо исходил. — Скажу больше: стрелял, государь!

После этой фразы ругательства в трубке стали громче.

— Да, ваше величество… Сам видел!.. И из пулемёта, и ракету пустил. «Игла», если не ошибаюсь… Да… Выясню… А это уже знаю!.. Да! — Иванов едва заметно улыбнулся. — Целью был я, государь!

В следующий момент опричник чуть отнёс трубку от уха, а я понял, что до этого момента царь даже ещё и не ругался. Вот теперь даже я слышал отдельные слова, что-то вроде: «Убью!.. Четвертую!.. Семью на кол!» — и тому подобное и не всегда цензурное. А через пару десятков секунд связь прервалась.

— Он сейчас перезвонит! — предупредил Иванов, но даже договорить не успел, как прозвучал вызов. — Да, ваше величество?.. Да, трубку жалко, но это всего лишь устройство. Да… Я понял, ваше величество… Разберусь, государь… Прослежу… Принял «бросить остальные дела»… Да, государь!

Отбив вызов, Иван Иванович сначала минуту помолчал. Мы молчали вместе с ним, глядя на то, как в небе растворяется облачко взрыва, а из оконных проёмов высовываются ошалевшие люди. Да, здесь на Руси напрочь не знали правил поведения во время обстрела.

— Несмотря на то, что все Рюриковичи вспыльчивы и скоры на расправу, у них есть одно правило, — наконец, заговорил опричник. — Они ненавидят, когда кто-то пытается тронуть верных им людей… Впрочем это хорошее свойство для любого управителя, согласны?

— Само собой, — согласился я.

— Но вот что забавно… Его величеству не побоялись донести о пролёте вертолёта над Ишимом во время завтрака, но что стрелять этот вертолёт летел по мне — не сказали, — Иванов задумчиво засунул трубку в пиджак. — К сожалению, разговор придётся отложить… Мне надо разобраться с последствиями этого налёта, а затем встретиться с сиятельным князем.

— Это понятно, — опять выразил я своё согласие.

— До нужного адреса осталось не так много… И хоть мне, конечно, страшно отпускать вас так надолго, Фёдор… Но всё же я попрошу пройтись пешком! — выразительно вздохнул Иванов.

Вот только у него на физиономии было написано, что ничего он не боится. Просто собирается проверить, как у меня всё дальше пройдёт.

— Думаю, на сегодня ограничение на чудеса в моём присутствии уже исчерпано… — кивнул я. — Спасибо, что подвезли, Иван Иванович!

— Да не довёз же… К сожалению, — кивнул Иванов.

Не теряя времени, я выбрался из машины и Дуню за собой утянул. А потом зашагал по запорошенному снегом асфальту в сторону приёмной Пьера, таща всё ещё пребывающую в шоке девушку на буксире.

Голова взрывалась болью при каждом шаге, но я был твёрдо намерен добраться до цели. А уж обратно, конечно, поедем на бричке.

Пьер, похоже, засиделся допоздна. Во всяком случае, непохоже было, что он в столь ранний час куда-то уходил. Даже костюм на стряпчем был вчерашний, тот самый, в которым он накануне беседовал со мной.

— Фёдор? Проходите, садитесь… Я вижу, вы не один. Чаю? Чего покрепче?

— Не откажусь от покрепче, — я посмотрел на Дуню. — Тебе?

— Чаю… — закивала она.

К стойке, где Пьер хранил запасы чая и алкоголя, я отправился сам.

— И что за вопрос тебя заинтересовал в столь ранний час, Фёдор? — уточнил Пьер, вполглаза за мной наблюдая из рабочего кресла.

— Скажи, пожалуйста, ты с нашими русскими подмостками дел не имел? — включив чайник, я выудил из шкафчика стакан и бутылку с арбуном.

— Мне тоже плесни… А то сил уже нет никаких! — растирая седые виски, попросил Пьер. — Что за ночь… Кошмар какой-то… Слышали взрыв?

— Это военный вертолёт влепил ракетой, прямо по улице, — не вдаваясь в детали, ответил я.

— Ужас какой! Что творится-то! — покачал головой Пьер. — А отвечая на твой вопрос… Нет, не приходилось. Однако есть знакомые, которые могут помочь. Или которых я могу посоветовать.

— Отлично… Тогда знакомься: Евдокия Мраморная, — представил я Дуню. — Как ты, наверное, слышал, она звезда подмостков и сцены. И у неё есть определённые проблемы с управленцами.

— Вот как… Интересан… Увлекательно! Евдокия, сейчас я выпровожу Фёдора, и вы расскажете мне всё подробно! — сразу оживившись, кивнул Пьер.

— Эй! Я же услуги оплачивать буду! — возмутился я, но больше для виду.

— Можешь забрать с собой всю бутылку! — отмахнулся Пьер. — Но с возможной заказчицей я буду говорить наедине, и никак иначе.

— Спасибо, я как раз надеялся всё забрать… — улыбнулся я. — Дуня, тебе чёрный или зелёный?

— Чёрный… Спасибо! — отозвалась девушка.

— Всё. Чайник греется, чай в чашке. Пьер, я ушёл и не мешаю, — отозвался я.

— Я потом всё тебе перескажу! — Дуня посмотрела мне вслед, но я лишь махнул рукой.

Когда закрывал дверь, услышал вкрадчивый голос Пьера, напоминавший голоса психотерапевтов из мира Андрея:

— Евдокия… Для начала поведайте мне во всех подробностях, что у вас случилось!..

Пока Пьер и Дуня общались, началось нормальное человеческое утро. Ну то, которое начинается часов в шесть. Когда дворники уже прошлись по дорожкам с лопатой и метлой, когда первые заспанные люди вылезают из подъездов, а по улицам начинают неохотно ползти автомобили и автобусы.

Алкоголь снял ощущение боли в голове. Правда, если в ближайшее время не найти лекаря, это мне ещё отольётся. Из памяти Андрея я точно знал: алкоголь после сотрясения лишь усугубляет проблемы, с которыми столкнулся организм.

Но я был так измотан, что плевать хотел на последствия. Лишь бы продержаться, а дальше хоть трава не расти. Если вдруг случится амнезия, то и фиг с ней. Меньше знаешь — крепче спишь. Пока ждал, успел позвонить в охрану Стрелецкого угла и заказать пропуск для Дуни. Как я подозревал, ехать девушке будет некуда. Вот и решил сдать звезду на поруки своей маме. В любом случае, это лучше, чем по подворотням ютиться.

Короткий отчёт Пьера даже слушать не стал. Предупредил, что всё равно ничего не запомню, потому что три раза за ночь получил по голове.

— Лучше напиши мне на днях! — попросил я.

— Хорошо, — кивнул Пьер.

— Дуня, тебе есть, куда приткнуться? — проверил свою версию я.

— Если ты про жильё, то нет… Меня приютили ребята, которые тебя похитили, — растерянно пожала плечами Каменкова.

— Значит, отвезу тебя к своей семье. Там есть гостевые комнаты. Пьер, всего хорошего! Бутылку оставил на диване!

— Я заберу! До связи!

Бричка уже ждала внизу, мотая счётчик. Я даже подумал, что с такими тратами мне определённо надо провести ревизию финансов. Так ведь можно и нищим остаться раньше, чем сам чего-то заработаешь.

Пока ехали — мне стало хуже. Встреча с мамой запомнилась как-то смутно. Она что-то спрашивала, а я отмахивался. Обещал заехать, как только меня подлечат. В итоге, подтолкнул Дуню к дверям дома, попросив позаботиться о ней, а сам вернулся в бричку и велел везти в училище.

Как доехал — помню урывками. В бричке уже начинал отключаться, а утренние пробки увеличили путь с получаса до почти полутора часов. Расплатившись с водителем и отпустив его, я кое-как доплёлся до лекарни училища, где наконец-то попал в цепкие руки Алексея Павловича.

Ну а следом, когда тот уложил меня на кушетку — я просто выключился.

Открыв глаза, я смотрел на потолок и думал, что в моей жизни точно что-то идёт не так. Все планы, которые я недавно строил, горели ярким пламенем, обещая мне интересную, но весьма непростую жизнь.

Ещё в июне я вместе с такими же пацанами-срочниками мечтал завершить службу и вернуться домой. И вот — на дворе только ноябрь. А я уже раскатываю на машине опричников, лезу в перестрелки, задерживаю, убиваю, убегаю, догоняю… Да уж, насыщенные выдались эти четыре месяца.

И не только у меня… Мария Михайловна каждый мой залёт принимает на свой счёт. Поэтому и у неё эти четыре месяца вышли тяжёлыми. И сейчас мне предстоит новый разговор с проректором.

Собственно, о том, что меня ждёт, сообщил Алексей Павлович, заглянувший в палату. Он же поведал, что время уже послеобеденное, и занятия почти закончились, так что день учёбы я всё-таки умудрился прогулять.

С тяжёлым сердцем и такой же тяжёлой головой я шёл на ковёр. Правда, для начала пришлось заскочить переодеться и принять душ, а то я уже и выглядел, и пах, как настоящий бродяга. К счастью, привести себя в порядок заняло не больше десяти минут.

Встреченные по пути преподаватели и сотрудники училища провожали меня нечитаемыми взглядами. Но больше всего удивила Малая, которая, увидев меня, вскочила из-за стола, подошла, захлопнула дверь, а потом самым суровым тоном выдала:

— Федя, ты придурок! — после чего шагнула вперёд и обняла меня, прошептав: — Живой всё-таки…

— Мария Михайловна, да что со мной станется-то? — удивился я, осторожно похлопав её по спине.

Она отпустила меня, сделала шаг назад и указала на стул.

— Садись! — сама проректор продолжала стоять. — Станется… Ты вчера пропал. Совсем. Костя поднял на уши городовых по всему Ишиму. А сегодня ты заявился обратно с сотрясением и трещиной в черепе! Если это не «станется», то я вообще ничего не понимаю!..

— Ну что вы волнуетесь, Мария Михайловна… Меня просто приложили по голове, ничего страшного же! — попробовал я её успокоить.

Пришлось добавить под ироничным взглядом Малой:

— Ну да, три раза… Но это же мелочи!

— И это было только начало, видимо? — покачала головой Малая.

— Ну… Потом была попытка меня массово убить, дальше перестрелка, затем вертолёт, который стрелял в машину из пулемёта, пустил ракеты, сбросил взрывчатку… — принялся я перечислять, а потом выдал самую жизнерадостную улыбку из всех доступных: — Так что при всех этих вводных я почти не пострадал!

— А ты мог бы никуда не влипать? — устало спросила Малая, и даже плечи у неё чуть поникли.

Она так и стояла на полпути от двери кабинета к письменному столу. И её было, честно говоря, очень жалко. Обнял бы, но это она может обнять студента. А студент её, мне кажется, сам обнимать не должен.

— Вот только сегодня утром один опричник пытался мне объяснять, что нет — не могу… — честно ответил я. — Вроде как моя первооснова мешается…

— Федь, пустая голова тебе мешается!.. — Мария Михайловна покачала головой и всё-таки села за стол.

После чего открыла один из ящиков и, выудив оттуда ключи от моей машины, протянула мне:

— Держи, нашли рядом с твоим «тигром».

— Благодарю!

— Надеюсь, ты в ближайшее время не собираешься влипнуть в очередную неприятность? — спросила Малая. — Ты пропустил день, теперь надо наверстать.

— Наверстаю, Мария Михайловна! — пообещал я.

— И постарайся не покидать училище… — она поджала губы.

А вот на это я пойти не мог, при всём уважении…

— Не могу, Мария Михайловна, — ответил я. — Семье надо помочь, они только переехали. И ещё сестре помочь с одним делом. И машину загнать в мастерскую… Вот никак я не могу безвылазно сидеть в училище. Но я честно постараюсь никуда не влипать.

— Как я понимаю, твоё предприятие с защитой двусердых пока завершается?

— Думаю, что да, — согласился я. — В городе сейчас полно опричников. А при них рядовые «безтёмовцы» не станут выступать, побоятся. Да и я бы после всего, что случилось, на их месте залёг на дно…

— Вот и отлично. И если придумаешь что-нибудь ещё на грани законности или опасное… В общем, предупреди сначала меня! — Малая нахмурилась, сделав особо строгий вид.

— Производство лака для ногтей попадает под определение «грань законности» или «опасное», госпожа проректор? — стараясь не улыбаться, уточнил я.

Малая, услышав такое официальное обращение, бросила на меня гневный взгляд.

— В твоем исполнении всё подпадает под эти определения! — отрезала она.

— А помощь… — начал я, но проректор замахала руками:

— Всё-всё-всё! Убереги меня от твоих приключений! Просто постарайся выжить до окончания учёбы! И ещё… Позвони Косте. Ему нужны твои показания. И выметайся!.. Давай-давай!

Малая даже приподнялась, помахивая руками, будто животное какое-то прогоняет, покрикивая: «Кыш отседова! Кыш!». Так что я еле удержался от того, чтобы не разулыбаться. Сделал виновато-испуганное лицо и быстро-быстро сбежал.

В комнате меня встретил расстроенный Тёма. Миска у него была почти пуста, и кот страдал от острого желания порвать пакет с кормом и наесться до отвала. Наложил ему с горкой, долил воды, а потом долго гладил чёрную шерсть, пока питомец с урчанием поглощал еду.

Вообще, надо было подумать о покупке чего-то повкуснее, чем этот сухой, наполненный всеми необходимыми минералами и витаминами, корм. Я подозревал, что Тёма не брезгует по ночам подъедать всякую мелкую живность, так что особой необходимости не было… Но хотелось отблагодарить пушистого за регулярную помощь.

В итоге, первым делом я полез в сеть, чтобы найти Тёме какое-нибудь лакомство. Ну а заодно решил почитать новости. Благо за день их накопилось столько, что ужас пробирал.

Опричники, закончив очистку дома культуры, нагрянули в дома богатых жителей Ишима. И так нагрянули, что грохот выстрелов разносился по всей округе. Если верить подсчётам осведомителей, сейчас в столице княжества было от тысячи до ста тысяч опричников всех видов и мастей.

Я подозревал, что последней цифры не наберётся на всю Русь. А первой цифры — достаточно. Но у страха глаза велики, как говорится. А опричников боялись. Они были страшной сказкой, которая существует где-то там, далеко, во Владимире — за Серыми землями, за бесконечными вёрстами.

И вот, пожалуйста — сказка катается по улицам города, хватая за грудки людей разных сословий и достатка, разных профессий и увлечений, которые, казалось бы, никак не связаны между собой.

Однако опричники эту невидимую связь видели. И бодрые вопли «Слово и дело!» сегодня не раз звучали в каменных джунглях Ишима.

За просмотром новостей меня и застал стук в дверь. Я прямо по стуку понял, что человек, который пришёл ко мне, очень спешит и очень взволнован. Поэтому решил не заставлять его ждать и открыл практически сразу.

На пороге стояла Покровская, которая сначала внимательно посмотрела мне в лицо, а потом спросила:

— Ты в порядке?

Я молча посторонился, освобождая ей проход, и девушка, к моему удивлению, отказываться не стала. А войдя, сходу уверенно отправилась на мою маленькую кухню.

— С тобой точно всё хорошо? — вновь спросила она, наливая себе чай.

Вообще-то по правилам вежливости она должна была дождаться, когда я сам предложу. Но для человека, который полжизни в четырёх стенах просидел, Авелина и так проявляла потрясающую социальную активность.

— Я поймал очередного убийцу, потом три раза получил по башке, затем стрелял по приказу опричника по богатеньким детишкам местного торгового сословия, а дальше по мне стрелял вертолёт, ракетами и из пулемёта… Я зачем-то вписался в сложности Евдокии Мраморной, залил алкоголем трещину в черепе и сотрясение… — всё это я говорил, пока возвращался к столу и забирал трубку с новостями, которой я и отсалютовал гостье, улыбнувшись. — В общем, как-то так в последнее время мои дни и проходят… А если коротко, всё хорошо!

Не знаю, если честно, зачем я выпендривался… Конечно, память Андрея и мой собственный опыт подсказывали, что я веду себя странно. И даже на контуженную башку это не свалить: проблема явно кроется значительно глубже.

Однако остановиться, не доведя выпендрёж до финальной точки, я не мог. Зато завершить рассказ о приключениях прошедшей ночи удалось почти адекватно:

— И я очень рад тебя видеть! Как твои дела?

— Не так увлекательно, как у тебя… — заметила Покровская, пытаясь вернуть на место взлетевшие брови. — Я… Я просто пытаюсь удержать себя от острого желания плеснуть тебе кипятком в лицо.

— За что⁈ — не на шутку удивился я.

— Потому что ты себя совсем не бережёшь!.. А что, кстати, за Евдокия Мраморная? Эта та пропавшая гуслярка?

— Ага, она ещё и внучка Бубна, которой тот отказался помогать. Не знаю, зачем я решил ей помочь… Чуйка, наверное… Мне вообще другими делами надо заниматься…

— И как, помог? — уточнила Покровская, повернувшись спиной и накладывая себе в чашку сахар.

— Отвёз её к Пьеру, они о чём-то договорились… — ответил я. — Не знаю, о чём… Я как раз в это время совсем себя не берёг. Так что мне не до того было…

— С мамой не говорил? — уточнила Покровская, снова повернувшись ко мне лицом.

— Сегодня вечером или завтра съезжу поговорю, — пообещал я.

О том, что сегодня я маму видел, потому что Дуню завозил к себе домой, я решил промолчать. Покровская и без того странно на меня смотрела, когда я упомянул, что помогаю Мраморной. Вдруг и в самом деле плеснёт кипятком… Это же ревность, да? Судя по памяти Андрея, именно она.

А мне не пофиг?..

И я с огромнейшим удивлением понял, что нет — не пофиг. Вот совсем не пофиг. Мне почему-то очень важно, что думает обо мне Покровская, потому что глубокая симпатия к этой девушке не позволяет расстраивать её по пустякам.

Нет, это ещё не любовь, наверно… Нет каких-то явных признаков сильной влюблённости. Но уважение к чувствам девушки уже появилось. И вообще… Зачем расстраивать человека, если можно не расстраивать?..

— А что с опричниками за история? — спросила Авелина, присаживаясь напротив меня за стол.

— Бубен был опричником. Ты его не знаешь… Ты только Кислого видела, — принялся я объяснять.

— Он с вами работал, да… — кивнула Авелина. — Слышала краем уха… Он опричник? Следил за тобой?

— М-м-м… — я задумался. — Вот знаешь, это правильный вопрос… А чего он со мной-то связался?

— Потому что ты — «неудержимый», — спокойно ответила Покровская и, заметив моё недоумение, широко распахнула глазищи. — Тебе что, никто не говорил?

— Я это название уже слышал, — кивнул я. — Но вот рассказывать, что оно значит, почему-то никто не спешит.

— Делать тайны на пустом месте — это в духе двусердых и дворян… — хмыкнув, согласилась Покровская.

— А ты знаешь, кто это такие? — уточнил я.

— Знаю, — кивнула она, прихлёбывая чай и глядя на меня.

— И кто? — переспросил я, чувствуя, что надо мной издеваются.

— Это тайна, — улыбнулась она.

Точно издевается! Вот прямо по глазам вижу: издевается!

И что там должен в таком случае делать девятнадцатилетний мальчик? Умолять раскрыть ему эту тайну?

Нет, использовать проторенные социальные сценарии я не собирался.

— Жаль… — вздохнул я. — Ещё и опричники сюда нагрянули непонятно почему. Они мне не рассказывали. Пишут, что их в городе не меньше тысячи. Ходят, проверяют причастных… В общем, происходит что-то важное. Бубен им, похоже, невзначай какие-то планы поломал…

Ни разу за две своих жизни, ни у одного человека я не видел такие два озера удивления, в какие превратились глаза Покровской. Кажется, новости она сегодня не читала, а о том, что со мной вообще что-то случилось, догадалась по отсутствию на занятиях.

Ну и, может, шепоткам, которые наверняка раздавались по углам.

— В общем, они теперь по всему городу шороху наводят, — я продемонстрировал Авелине экран трубки с новостями. — Людей хватают, пугают всех… Хотя это неважно… Пускай развлекаются. У меня своих дел хватает.

— Каких? — ошарашенно спросила девушка.

— Лак для ногтей! — ответил я совершенно серьёзно.

— Что?.. Какой лак? — не поняла Авелина, ещё не пришедшая в себя после прошлой порции новостей.

— Для ногтей, — повторил я терпеливо.

— Для твоих? — не поверила она.

— Для любых… Но не для моих, а для женских, — пояснил я.

— У меня есть лак… Тебе нужен? — озёра удивления превратились в моря.

— Мне надо открыть производство лака для ногтей! — пояснил я, с трудом удерживая серьёзное лицо. — А ещё придумать, как будет работать сеть распространения продукции. Всё же дома красоты вряд ли захотят сотрудничать до тех пор, пока не почувствуют в нас соперников.

— В нас? — не поняла Авелина.

— Во мне и моих помощниках, — кивнул я. — Я же не один это буду делать…

— Понятно, — кивнула Покровская, вливая в себя остатки чая.

Там у неё, к слову, кипяток же был. Горячо, наверное.

Как бы горло не ошпарила.

— Ладно. Я поняла. Ты занят. Но я рада, что ты жив и здоров… — она поспешно отставила чашку и встала со стула.

Где-то я перегнул палку, похоже. Надо было удовлетвориться малой местью и не выносить девушке мозг. Я, конечно, предпринял попытку остановить Авелину, но в этот раз, похоже, исправить было ничего нельзя:

— Может, ещё чаю?

— Нет-нет. Спасибо. И спасибо за чай! — поспешно ответила Авелина, скользя к выходу. — Но если… Ну…

Она замешкалась, пытаясь справиться с задвижкой, а я как раз успел подойти с расстроенным видом. И это была не дань вежливости. Я и в самом деле слегка расстроился из-за её бегства.

— Впрочем, неважно… Пока! Увидимся завтра! — девушка, наконец, совладала с моей дверью и, выскользнув, помахала на прощание.

Очень хотелось выглянуть и посмотреть, что она сейчас в коридоре делает. Ну или хотя бы полюбоваться на стройную фигурку, спешащую к лестнице. Но я преодолел это подлое желание и, закрыв замок, пошёл дальше читать новости.

Домой всё-таки решил заехать в этот день. Откладывать разговор на завтра было уже рискованно. Мама и так не самый психологически стабильный человек.

Я не стал дожидаться ужина в Васильках. Просто написал маме, что скоро заеду, оделся, сел в «тигрёнка» и поехал.

Город спешил по домам. Общество в этом мире, как и в мире Андрея, ещё не успело привыкнуть к тому, что теперь не зависит в работе от светового дня. Поэтому утром все ехали на работу, а вечером возвращались. Это был такой человеческий прилив-отлив. Он случался каждый будний день — и даже в субботу худо-бедно просматривался.

Человечество не любит перемен. Оно плохо их принимает, медленно перестраивается и тяжело отказывается от старых привычек. Возможно, это просто сами люди перемен не любят, вечно стараясь вернуть всё в привычное русло.

Мы предпочитаем ходить знакомыми дорогами, читать знакомые сюжеты, смотреть привычные фильмы, есть привычные блюда… В этом кроется удивительное внутреннее противоречие человеческой натуры. Мы хотим, делая одно и то же изо дня в день, получать новые впечатления! Так, будто делаем это впервые…

Мир Андрея перенасыщен информацией. Она там повсюду, и её очень много. Гораздо больше, чем здесь. Более того, огромная часть этой информации — бесполезна. Как, например, ролики с котиками в интернете. Сначала это были смешные картинки, затем — бесконечные видео. И уже давно в них не было ничего нового. Однако каждый раз люди начинали смотреть подборки, надеясь получить такой же прилив позитива, как в первый раз.

Поймав себя на таких мыслях, я воспользовался паузой на светофоре, чтобы перестроить маршрут движения. Не стоит потакать привычкам, нельзя давать себе запереться в скорлупе уютного мирка, которой окружает себя каждый человек.

В результате таких аутотренингов, пришлось, правда, ехать минут на двадцать дольше… Зато я познал в своей жизни что-то новое.

Хотя нет, раздражение из-за ям на асфальте — это ни разу не новое. Зато к семье я приехал с уже включившимся мозгом и острым желанием узнать что-нибудь полезное.

— Привет! — мама вышла меня встречать. — Мы собираемся ужинать, будешь?

— Не откажусь, — кивнул я.

— Тогда иди в столовую! — предложила она. — Я сейчас всё принесу.

— Федя! — из столовой выбежала младшая Юля, рванув ко мне. — Ты приехал!

— Привет, принцесса! — я подхватил её на руки, не став припоминать, что в прошлый раз мелкие меня испуганно игнорировали. — Взрослая совсем! Смотри, брат скоро уже не сможет тебя на руках катать!

— Сможет! — скорчила уверенную мордашку сестрёнка.

— Да ты сама откажешься! Скажешь, что уже большая! — засмеялся я.

— Неа, не дождёшься! — на голубом глазу заявила мелкая. — А я сегодня всю семью на труде рисовала! Хочешь, покажу?

— Конечно! — согласился я.

— Юля, иди за стол! — крикнула мама из кухни. — Потом покажешь!

— Я быстро! — отозвалась сестрёнка, рванув наверх.

Пока она бегала, я заглянул в столовую. Внутри уже сидели Всеволод, Надя и Дуня. Причём звезда всерусской величины что-то увлечённо рассказывала моим брату и сестре.

— Привет, разбойники! Как учёба?

— Привет! Весело! — отозвалась Надя.

— Привет, Федь! Скука! — одновременно с ней ответил Сева.

— Надя, поделись с Севой весельем — ему скучно! — посоветовал я. — Дуня, а у тебя как дела?

— Всё чики-пуки! — отозвалась Каменкова-Мраморная.

— Смотри, как я нарисовала! — сверху с топотом принеслась Юля, вручив мне рисунок.

Я видел каждый из таких рисунков у братьев и сестёр. И помнил каждый.

И это был первый, где не хватало отца. Просто Юля, как младшая, его почти не помнила. В её картине мира была взрослая мама, взрослые Федя и София, а ещё другие дети — Сева и Надя.

А отца не было.

К сожалению, я был той ещё заменой… Нет, конечно, я старался. Но это сложно. Особенно, когда начинаешь жить отдельно. За три года службы дети привыкли, что меня нет. А те несколько раз, что я появлялся — ссорился с мамой. И я уже не хотел этого менять. Так им легче будет отпустить меня.

— Кра-со-та! — оценил я. — Это я такой сине-зелёный, да?

— Ага! — закивала Юля. — Это форма!

— Ну похож же! — оценил я. — Сразу себя узнал!.. Держи, молодец.

— Я наверх отнесу! — прокричала младшая, убегая.

— Руки помой потом! — напомнила с кухни мама. — Так, несу еду…

Я вернулся, заглянул на кухню и предложил свою помощь. Мама отказываться не стала. Она была той ещё кулинаркой, но в этот раз постаралась. Еда в столовой училища, конечно, куда сбалансированнее и даже вкуснее. Однако сама возможность поесть домашней стряпни для меня стала бесценна.

За ужином было много пустых разговоров: обсуждали городские новости, мама хвасталась, что собирается уволиться с работы и найти себе что-нибудь в Стрелецком углу… А вот ремонт и закупку мебели обговаривать не стали: думаю, что мои стеснялись Дуни. Да и та чувствовала себя незваной гостьей. А значит, надо поскорее найти девушке жильё.

С ней-то я первым делом и поговорил после того, как все поели. Собственно, Дуня была не против съехать, только за. Волновалась лишь, что это будет стоить мне денег. А я больше переживал, что дальнейшее проживание звезды у меня дома может стоить мне хороших отношений с Покровской.

К счастью, вопрос съёма решился быстро: через Степаныча, который подсказал нормальные варианты. Где-то сдавали пару комнат, где-то — гостевой домик. Вот на этом-то варианте я и остановился. Однако на всякий случай выписал все адреса и дал их Дуне, посоветовав вместе с мамой пройтись поискать жильё.

Мама пыталась возражать, но вяло. Чужих людей дома она не любила категорически. Так что особо никого уговаривать не пришлось.

Наедине с мамой удалось остаться только ближе к ночи. Мы сели на кухне, когда все, зевая и прощаясь, разбрелись по своим комнатам.

— Может, ты что-то знаешь про «неудержимых», мам? — спросил я, чтобы начать разговор.

— Я знаю не так много, — призналась она. — А о таких вообще в первый раз слышу. Давай я лучше расскажу о нашем роде… Я же обещала.

— Конечно, — кивнул я и приготовился слушать.

Глава 4

«Вести Царства», выпуск от 8 ноября 2034 года

…А теперь к новостям из Ишимского княжества. Ночью в город прибыли отряды царской опричнины, которые в настоящее время проводят обыски в домах состоятельных жителей Ишима.

Нам стало известно, что утром голова опричников провёл трёхчасовую беседу с сиятельным князем Дмитрием Богомиловичем Дашковым. Они обсудили причину приезда опричнины в город и возникшие в Ишиме общественные сложности.

Как сообщают осведомители на местах, городские службы правопорядка также производят видимость бодрой деятельности, однако при этом каких-либо ощутимых результатов не наблюдается.

Всё это происходит одновременно с тяжёлыми боями против отродьев Тьмы на южной границе Ишимского княжества. Подробнее о положении в городе расскажет наш особый осведомитель…

— Я не так уж и много знаю, Федь. Это брат был помешан на истории рода. А я ещё тогда для себя решила, что не хочу идти по граблям предков… — мама вздохнула. — Но кое-что я, конечно, помню.

— Брат все уши прожужжал? — догадался я.

— Да, — мать улыбнулась. — Он так и не смог смириться с потерей дворянства. Он старше меня, и для него всё это было не смутным детским воспоминанием, а… Всем детством, наверно. Всей юностью. Слуги, которые помогали по дому, уважение «обычных» на грани пресмыкательства… А мне, честно говоря, на подобное смотреть противно было.

— И ты решила удариться в обратную сторону? — не удержался от укола я.

— Ну… Это как-то само собой вышло. Сначала я просто просила брата оставить прошлое позади, забыть о том, что было… Жить новой жизнью… — мать слабо улыбнулась, погрузившись в воспоминания, а затем нахмурилась. — Он не услышал. Мне в детстве казалось, что двусердые вообще не готовы такое услышать. Но ты ведь сказал той девочке, Авелине, то же самое… И она тебя услышала. Наверно, это и заставило меня посмотреть вокруг, Федь.

— Вообще-то я дал ей совет избавиться от того, что заставляет старых врагов её преследовать. А это, на секундочку, всё имущество Покровских… — пояснил я.

— Её преследуют? Спустя столько лет? — удивилась мать, а потом покачала головой. — Вот это мне и не нравится в том, чтобы быть дворянкой, Федь. Они ведь никогда ничего не забывают… Обиды могут лелеять сотни лет… Зато добро, что ты им сделал, забывают уже на следующий день. Как будто их честь страдает только оттого, что их обидели. Но ведь самый страшный урон они ей сами наносят, когда отталкивают тех, кто им помог.

— Знаешь, мам… Это всем людям, похоже, свойственно, — заметил я. — Просто дворяне могут себе позволить враждовать десятки лет, а обычные люди — нет.

— Да, не буду спорить… Но я это поняла поздно. Тогда, в детстве, мне казалось, что только у дворян так. Старшие всегда обсуждали какие-то другие рода, кто и что кому должен, за что надо отплатить… Наш род, возможно, действительно обижали… Я не знаю… Но для меня всё это было дико… Вот и Покровские страдают от того же. Бедная девочка!

Мать обхватила себя за плечи руками:

— Даже если она всё продаст, это не остановит её врагов. Они жестоки и всегда идут до конца.

— Кто её враги? — спросил я. — И кто наши враги?

— Я уже не помню, Федь… Мне было так на это наплевать, когда мы стали обычными — ты даже представить себе не можешь!.. В этот самый миг никто из дворян больше не имел права нас трогать! Это лишение дворянства было сродни благословению Господню. Царь думал, что наказывает нас, а я понимаю, что он нас тогда спас… Спас от полного уничтожения.

— Но ведь на нас и не охотились так, как на Покровских, — возразил я. — Что мешало врагам рода нанять обычных, чтобы они разобрались с тобой и братом? Похоже, вы им были не нужны.

— Возможно… Я никогда не думала об этом, Федь. Я радовалась, что всё закончилось, и от нас отстали, — мать качнула головой. — Но ты, наверное, прав. Покровская сказала, что им было нужно сердце рода. Брат говорил, есть два вида таких артефактов. Один — созданный людьми из обычных материалов при помощи рун и теньки. Другой — что-то вроде воплощения теньки в материальном мире. А ещё он говорил, что толком никто не понимает, как появляются такие артефакты.

— Наше сердце и сердце Покровских — из таких? — догадался я.

— Да, так и есть. Во всяком случае, как мне брат говорил, — не стала отрицать мать. — Когда-то давно жили два друга-приятеля Панкрат и Тимофей. У обоих были братья и сёстры младшие. И у обоих не было родителей. Жили они где-то под Владимиром… Перебивались с хлеба на воду, семьи тянули, как могли… Когда повзрослели, решили идти в очередной поход, который цари собирали. Сколотили ватагу из приятелей, вооружились, кто чем, ну и присоединились к войску. А перед этим зашли за благословением в храм Покрова-на-Нерли. Так и начался поход нашего предка Панкрата по прозвищу Седой. Он ведь потом и имя почти не использовал, только прозвище…

— Это более длинная история, чем Авелина рассказывала, — заметил я.

— Так и она не всё рассказала. Может, не помнит. А может, не хочет рассказывать. Ты девочку не вини: ей тяжко в жизни пришлось… В общем, где-то здесь, под Ишимом, войско столкнулось с огромной ордой отродьев. Поначалу вои побеждали, погнали врага на юг. Но к югу от будущего Покровска-на-Карамысе случился страшный бой. Передовые отряды людей столкнулись с новой ордой отродьев. Многих перебили, другие заняли высоту и окопались. Дрались несколько дней, пока основные силы подходили. А когда царское войско пришло, оказалось, что в живых остались только Панкрат и Тимофей.

— А сердца рода? — спросил я.

— А вот сердца их и защитили. Главная сила сердец Покровских и Седовых — это как раз защита. Царь тогда назвал наши два рода «трисердыми». Ведь артефакты бились, как живые сердца. Говорят, что защита у них была такой, что пробить никто не мог. Под этой защитой царь повелел Панкрату и Тимофею город основать и держать. Чтобы два друга отныне всю южную границу от Тьмы охраняли.

— А почему, кстати, правителями земель стали именно Покровские?

— Тимофей происходил из семьи священника. Умел читать, писать и счёт освоил хорошо. Слово Божие знал, говорить умел. А Панкрат был умным, хитрым, но всё больше воином да охотником. Вот и разделили они обязанности. Один правил, судил и хозяйственные вопросы решал. А другой — больше охранял. Так два наших рода и прожили до самого двадцатого века.

— А потом? — спросил я, потому что мать замолчала.

— Да рассорились они, Федь! — ответила мать, горько усмехнувшись. — Уже и не помнит никто, в чём причина ссоры-то была… В итоге, наш род собрал вещи и перебрался в Ишим, под крыло Дашковых. А Покровские остались в Покровске-на-Карамысе… Оттуда новости разные приходили, Дашковы в те земли нос не совали: отдельный же род у Покровских был, почти княжеский. А потом стало известно, что местные рода устроили войну с Покровскими. Кремль спалили, много людей погибло… Тогда-то в первый раз царь и приказал вмешаться. Прислал войска. Вражду вроде бы остановили… Но уже столько крови пролилось, что такой пожар, Федь, не затушить. Продолжали они убивать друг друга. И никакие увещевания не действовали. Так, почти за столетие, и добили весь большой род. Много там было людей, а почти никого не осталось.

— А зачем Покровские к нам приезжали в девяностые годы? — спросил я.

— Ты знаешь, да? — удивилась мать.

— Нашёл одну подшивку, где новость была.

— Ну, мне тогда меньше рассказывать… Да, так и было: приехали. У нас большой праздник тогда объявили… — мать улыбнулась, взгляд её затуманился. — Танцы устроили, весь наш род собрался… Причину я не знаю, Федь. И брат не знал, почему так встретили. Но в ту ночь праздник обернулся большой кровью… На нас напали сразу несколько родов. Первый час сердце рода держало защиту, а потом они всё-таки прорвались. Твоя бабушка погибла, защищая поместье. А я видела, как её, мою маму, разорвало напополам заклятьем… Я кричала, плакала, но на меня не обращали внимания — бой же был. А под утро, победив, но потеряв своих гостей, взрослые будто с ума сошли. Да и немудрено. Правда… Я ведь сама чуть не спятила тогда. Помню, как кричала: «Убейте их!» и держалась за мамину руку… На юге Ишима в тот день полыхало зарево пожаров. Отомстил наш род кроваво, да…

— И нас пытались остановить? — спросил я.

— Брат рассказывал, что отец заперся в кабинете. Ему царь позвонил. Они недолго проговорили, а когда отец вышел, сказал, что всё, обратного пути нет. А потом все ушли. Ну а утром вернулся только дядя. Его казнили через неделю. Осталась я, брат и одна из бабушек, которая не была двусердой.

— Не было разве других детей? — удивился я.

— Мы были первыми в поколении, — пояснила мать. — Отец женился раньше остальных, он ещё молодым был. Вот нас с братом и родили чуть ли не вместе с некоторыми нашими дядями и тётями. Но те все были постарше, юноши и девушки, вот их в бой и взяли. А нас с братом оставили. Так и не осталось других детей. А Гриша мечтал возродить род…

— Твоего брата звали Григорием? — спросил я.

До этого мать никогда не называла его по имени. Во всяком случае, при мне.

— Да… Гриша мечтал всё вернуть. Я говорила ему, чтобы он бросил эту мечту. Но я была младшей, чаще слушалась его, чем он прислушивался ко мне… А потом встретила парня из другого рода. Полюбила. Но брат не дал разрешения на брак. Я тогда два месяца была заперта в своей комнате. Рыдала, просила выпустить, умоляла… Но нет… А пока Гриша меня прятал, парень нашёл другую. Но ты же понимаешь, что я винила во всём брата, да?

— Ну да… Хотя как-то парень быстро от тебя отказался…

— Сейчас-то я понимаю, что он просто хотел соблазнить наивную дурочку. Может, к нашему роду зачем-то решил так подступиться. А тогда это была боль и конец жизни… — мама улыбнулась. — Спустя три года я познакомилась с твоим отцом. Мы сначала встречались тайно. Для этого даже купили домик в глухом углу. Какое-то время у нас всё получалось… Ну а потом случилась беременность. Вот тогда Гриша обо всём и узнал. А он в тот момент был близок, как никогда, к своему открытию…

— А что он открыл-то? — спросил я.

— А я не говорила, да? — удивилась мать. — Он, Федь, открыл новый способ изменения лития. Вот тогда и начался в нашей жизни мрак… Правда, Гриша тогда ещё надеялся возродить род. Может, поэтому и не стал нам с твоим отцом мешать: встретился с ним и спросил, готов ли тот войти в род Седовых, отказавшись от своей фамилии. А твой отец сказал, что ради меня готов. Так мы и стали жить в домике, в котором раньше встречались. Всё думали, что потом переберёмся в угол получше… Ну ты знаешь, как оно дальше сложилось.

Да, мой дядя совершил-таки открытие, чем привлёк внимание сильных мира сего. А потом, пытаясь размотать узел интриг, сложившихся вокруг него, куда-то сбежал.

— Батарейки-то стали в итоге лучше работать? — не сдержал я любопытства.

— Стали… Почти в полтора раза, — кивнула мать и горько усмехнулась. — Знания-то так и остались у Руси. А вот брата я с тех пор не видела.

— А сердце рода когда пропало? — спросил я.

— Давно. Ещё когда взрослые пошли мстить. Они забрали артефакт с собой. Он, конечно, был хорош в защите, но и ударить мог сильно. Это как иметь за спиной отряд в два десятка двусердых выше восьмого ранга, Федь. С тех пор наше сердце никто не видел.

— Ну, раз у Авелины сердце забилось, кто-то и наше определённо видел!

— Да… Сердца веками бились вместе. А после той ночи сердце у Покровских биться перестало, — мать вздохнула. — Защита стала слабее, и на них открыли настоящую охоту. Мы только и успевали с братом некрологи читать. И снова пришлось царю вмешаться. Я уж не знаю, чем там дело кончилось… Но, видимо, ничем хорошим, раз только эта девочка выжила. Они ведь приезжали к нам ещё раз, знаешь?

— Авелина сказала, что ты их не хотела пускать… — попенял я маме.

— Да… Не хотела. Имела право. И так только пережила пропажу Гриши… И только избавились от «темников» и «тайников», которые часами торчали на нашей кухне… А тут — вот они, Покровские. Но твой отец, Федь… Он мне, наверно, Богом послан был. В общем, Андрюша вступился и не позволил прогнать их. А ведь я хотела. Но Андрюша всегда был лучше меня. Дурак, конечно, зато добрый и честный. Мало таких, как он, сейчас. Вот такая, Федь, история…

— Ты замкнулась в себе, — казалось бы, не к месту заметил я.

— После смерти Андрюши — да. Замкнулась. Я испугалась, Федь!.. — мать сжалась на табурете, и я не выдержал, подошёл и обнял её. — Испугалась остаться одна против всего мира. Этот мир казался мне страшным, ужасным… Опасным… Я осталась одна с детьми… И пряталась в мире, который сама себе выдумала. Только когда девочку эту, Покровскую, увидела, только когда услышала, что ты ей сказал… Знаешь, как будто проснулась.

— Ну вот, а говорила, что я не в тебя… А ведь я действительно Авелине то же сказал, что и ты своему брату.

— Да нет, тебя всё-таки подменили, мне кажется. Но мы с Андрюшей и тебя-подменыша любили! — как-то очень уж серьёзно для шутки заметила мать. — Ты такой тихий стал, послушный… Если бы ты в меня был, к этой Авелине и на версту бы не приблизился! А если бы в отца был, уже помогал бы ей во всём. Нет… Всё-таки подменили!

— Ну и ладно! — решил я, возвращаясь на место. — Ну и пожалуйста! Я себе и такой нравлюсь.

— А мне ты тоже таким нравишься, — успокоила меня мать. — Это я так… Шучу, как мы когда-то с твоим папой шутили. Мы тебя оба любили таким.

— Получается, артефакт Покровских и наш были связаны? — уточнил я.

— Получается, что так и было, — подтвердила мама. — Но никто об этом не знал. За пять столетий ни один из родов не пресекался. А вот то, что сердца усиливают друг друга даже на расстоянии — мне говорили. Правда, чем больше расстояние, тем слабее помощь.

— Так… Ещё один вопрос… Выходит, дед что-то наговорил царю? — прямо спросил я.

— Я не слышала, — улыбнулась мать. — Но мой папа был Седовым от корней волос до пальцев на ногах. В ту ночь он потерял обожаемую жену. Как думаешь, стал бы он сдерживаться?

— Просто прекрасно… — вздохнул я. — Не, я его, конечно, могу понять, но ситуация у нас…

— Ты назад в училище поедешь? Может, останешься на ночь? — сочтя тему исчерпанной, уточнила мама.

— Не могу… Надо вернуться, иначе там панику поднимут! — я улыбнулся. — Я на выходных приеду, вместе с Софией.

— Ладно… Тогда езжай, время-то действительно позднее… — мать поднялась с табурета. — А в выходные обсудим, что сюда докупить надо. И за Дуню не переживай: найдём ей жильё. Здесь, в Стрелецком углу, можно найти, хоть и дорого. Но раз тебе денег не жалко, то и ладно.

В училище я ехал слегка разочарованный рассказом матери. Нет, я не думал, что она мне многое расскажет. Но она не сообщила и половины того, что мне хотелось бы знать. Банально сама не знала. Всю свою жизнь она старалась забыть прошлое… И, скорее всего, у неё это благополучно получилось.

Даже если краем уха и слышала ещё что-то, время стёрло это из маминой памяти. И я сомневался, что та же Авелина сможет рассказать больше. А мне надо было больше. Если уж влезать во всё это дворянское кубло, нужна практическая информация!

Где видели сердце в последний раз во время той резни? Куда его вообще могли спрятать? Где именно происходили бои на юге Ишима? Могло ли сердце остаться там? Что с остальными артефактами Седовых, перечисленными в списке Волковой?

И никто не мог ответить мне на эти вопросы. Всё придётся узнавать самому. Именно с этими мыслями я заперся в своей комнате, в общежитии училища, и ещё два часа готовился к занятиям, пока не начали слипаться глаза.

Учёба в Васильках была ориентирована на классное обучение. На дом задавали совсем немного, зато занятиями мы были загружены почти весь день. К счастью, Федины мозги и воспоминания Андрея позволяли пропускать через голову огромные потоки информации.

В отличие от местных жителей, мне это не мешало. Я прекрасно знал, как всё это усваивать и раскладывать по полочкам памяти. Мне не надо было думать над тем, что забросить в дальний угол, а что — держать на виду.

Память Андрея помогала справляться и с потоком учебных знаний текущего года, и с материалами прошлого года, которые мне тоже приходилось учить. Вот только одна беда: времени оставалось совсем мало.

Большую часть дел приходилось откладывать на вечер. В то время как все, кто мне был нужен — работали днём. И изменить я ничего не мог. А это наводило на мысли о том, что мне нужен помощник, который был бы в курсе дел, мог бы проводить встречи, ходить по делам в рабочее время — и вообще стал бы моей второй парой рук.

Но где такого найти? Это только кажется, что щёлкнул пальцами, разместил вакансию, и вот у тебя уже очередь соискателей. Даже если бы всё было так, далеко не каждый соискатель бы мне подошёл. А из тех, кто подошёл — не все бы согласились.

Пришлось раньше времени привлекать к работе Кислого. На этого пустоголового, но весьма активного молодого человека ложилась важная часть работы. Однако сначала я отправил его в мастерскую сдать «сокола» в ремонт.

Вести Кислый сообщил по телефону неутешительные. Даже учитывая его знакомство с мастером, раньше, чем в конце недели получить машину обратно не получалось. Отдавать Кислому «тигра»? А вот фигушки — мне тоже автомобиль нужен.

Ну а прокат авто в этом мире был не развит от слова совсем. Была, конечно, пара служб, где можно взять машину на время. Но требования к водителям там предъявляли такие, что ни я, ни Кислый не подходили.

Проблему удалось решить через всё того же знакомого мастера из Усадебного угла. Был у него старый драндулет, который он согласен был сдать внаём. Вот на нём Кислый теперь и катался, выполняя мои поручения.

А этих поручений было немало! Пьер подготовил документы по производству лака — их надо было привезти мне, а затем с моими пометками отправить обратно стряпчему. А ещё Дуне надо было прикупить одежды. Когда она бежала из Владимира, то вещей с собой, по понятным причинам, не брала.

Да и маме стоило бы помочь со сборкой мебели, которую она вместе с Софией выбрала. Доставку-то заказать удалось, а вот потом две дамы отказались принимать участие в меблировке дома. Отвёртка и молоток — это всё же для мужчин.

Кислому за труды я обещал сто рублей в месяц. Можно было и меньше предложить, но у меня на него имелись свои планы. И весьма обширные.

Сам я по вечерам тоже без дела не сидел. Во-первых, никто не отменял выездов в научный городок с Тёмой. Компания учёных не оставляла попыток разобраться в его способностях. Конечно, этот мир знал, что такое перемещение в тени… Случались даже двусердые с такими способностями…

Но Тёма делал это виртуозно и почти мгновенно. Если бы удалось разобраться, как у него это выходит, человечеству открылась бы эра нового транспорта. Полозков пафосно называл всё это «теневыми вратами».

Впрочем, от «теневых врат» он пока был так же далёк, как Земля от Луны.

Кроме того, пришлось самому ездить в Тайный Приказ и к Косте: отвозить показания по задержанию убийцы. И счастье ещё, что Алёна сумела, не без помощи Староземцева, рассказать всё, скрыв наше с ней тесное сотрудничество.

И это в те дни, когда у меня, наконец, начались нормальные практические занятия! Я ведь стал счастливым обладателем семнадцати жгутиков после кризиса. И теперь мог создавать более сложные плетения, которые способны были уже реально помочь в бою.

Вся сложность состояла в том, что плетений существовало огромное количество. К слову, я взял в библиотеке «Краткий перечень защитных плетений»… Так вот, даже «Кратким перечнем» можно было убить: весу там было килограмма четыре-пять.

И, конечно же, содержимое справочника не ограничивалось списком названий. Были там, на его страницах, и инструкции, как и что плести. Однако они редко занимали больше страницы.

Ну и как из всего списка выбирать, что тебе больше подойдёт? С этим вопросом я, естественно, отправился к преподавателям. Первым мне попался Скворцов, который преподавал защиту:

— Всё на самом деле очень просто, Фёдор… Книга у тебя не с собой?

— Нам с собой такое в библиотеке не дают! — развёл я руками.

— Ясно… Тогда возьмём мою, — Скворцов дошёл до полки с учительской литературой, вытащил объёмный томик и принёс на стол. — Я это в прошлом году объяснял… Но тебя-то ещё с нами не было. Смотри… Подобные справочники составляются по простому правилу. Вначале идут плетения, которые легче всего выполнить, потому что для них требуется меньше жгутиков.

Он открыл книгу и принялся показывать:

— Вот пламенные и огненные защиты…

— На моём уровне бесполезны, — вздохнул я.

— Ты заблуждаешься, — Скворцов усмехнулся. — Вот захочу я, к примеру, этой книжкой в тебя запустить… И что ты поставишь на пути?

— Лёд, уплотнение воздуха… Может, какой-нибудь сбивающий заслон, — почти не раздумывая, ответил я.

— И потратишь на это целое море теньки! С твоими запасами, конечно, можно и не такое вытворять… Однако правильно подобранная защита — это почти победа. Я бы, например, вот этот или этот огненный щит поставил… — преподаватель указал на нужные плетения в книге.

— И как этот огонь сдержит материальный предмет? Ну то есть летящий в меня учебник? — удивился я.

— При этой температуре книга просто сгорит! — пояснил Скворцов. — И до тебя долетит только пепел. А вот если я в тебя запущу чем-то менее горючим и более плотным… Тогда да, тогда уже сложнее.

— Увернуться? — выдвинул версию я.

— Хорошая защита! — согласился Скворцов. — Лучшая из всех.

— И вообще, надо ещё успеть такое сплести, пока книга летит… — заметил я, глядя в справочник.

— Все подобные плетения заготавливают в свободное время, — пояснил мне Скворцов. — Затем сворачиваешь плетение в малюсенький шарик и держишь на жгутиках. Это называется быстрый набор плетения. В него остаётся только стихию закачать. И старайся подбирать «всестихийные» плетения. Они, к слову, в справочнике всегда отмечены вот такой звездой.

Скворцов указал на защиту со звёздочкой у названия, звучавшего как «Огненный простой заслон».

— Ищи простые заслоны с такой звёздочкой и в других стихиях. Плетение такое же, а наполнение уже зависит от выбранной стихии.

— А если просто быстро плести? — уточнил я.

— Большинство людей, Федя, ленивы и не хотят лишних телодвижений, — усмехнулся Скворцов, закрывая справочник. — Когда у тебя есть две сотни жгутиков, легче сплести неторопливо в спокойной обстановке полторы сотни заготовок, которые затем ты можешь мгновенно применить. Так легче, на самом деле. Но это предсказуемые противники. Всегда можно вычислить, что они используют, и заранее подготовиться.

— И никто не пытается научиться плести быстрее? — удивился я. — Это же лучше.

— Быстроплёты. Вот они учатся такому. Быстроплёты очень опасны именно тем, что все их плетения у них в голове. И ты никогда не знаешь, чем они в тебя запустят, или что выставят на пути твоего снаряда.

— А я могу стать быстроплётом? — уточнил я.

— Нужны упорные и долгие тренировки, — Скворцов не сказал «да», однако по контексту было понятно, что может любой. — День за днём надо оттачивать управляемость жгутиков. Ты же заметил, что они плохо слушаются — не как твои пальцы, например. Но жгутики могут стать теми же пальцами, просто ими надо постоянно пользоваться. Станешь быстроплётом — и цены тебе не будет. Сразу говорю. Но если захочешь, готовься тренироваться до потери пульса!

Не, ну как раз тренировки меня не пугали. Я уже прожил одну обычную жизнь. В той жизни я был обычным ребёнком, обычным подростком, обычным юнцом, обычным юношей, обычным мужчиной… И чуть было не добрался до обычного пенсионера. Этот путь был уже пройден, поэтому не настолько интересен.

Я хотел добиться большего.

А чтобы научиться что-то делать виртуозно, и вправду есть только один путь — тренировки. Раз за разом, день за днём, одно и то же. Пока не станешь настоящим мастером.

Опытный хирург может, взяв стопку тонкой папиросной бумаги, скальпелем разрезать её на то количество листов, какое ему необходимо. Человек, всю жизнь считавший сложные уравнения, на лёгких примерах способен обскакать по скорости калькулятор. И даже простой рабочий, забивавший всю жизнь гвозди, со временем учится забивать гвоздь одним ударом, на глаз просчитав и размеры гвоздя, и плотность материала, в который его надо вбить, и нужную силу удара.

Тысячи, десятки и сотни тысяч повторений… И рано или поздно ты достигнешь автоматизма. А тогда даже очень сложное дело для тебя станет простым и обыденным.

И я собирался добиваться этого, пока я молод и полон сил. Позже, когда мозг начнёт лениться, когда привычки будет всё сложнее менять, такой автоматизм ещё не раз выручит.

И уж если дело касается теньки — тут уж точно грех филонить. Тренировкам я и так уделял почти всё свободное время. А теперь, получив конкретную цель, начал долбиться в её направлении с настойчивостью отбойного молотка.

Жгутики — это часть меня. Да, они появились совсем недавно, и я к ним не привык, но я их чувствую. Пока они плохо слушаются, их сложно контролировать. Но я уже дважды учился ходить — и хожу! Я уже дважды учился писать, хватая непослушными пальцами перо или карандаш — и вот, пишу. И что мешает мне научиться идеально пользоваться жгутиками?

Между занятиями, после занятий, в любое удобное время — даже сидя на унитазе — я тренировался. Каждую «основу» я учился создавать максимально быстро. И так же максимально быстро учился сцеплять её с другими.

И нет, за неделю результатов я не ощутил. Так в жизни, к сожалению, не бывает. Но и останавливаться я не собирался.

У меня мало жгутиков. Я всегда буду в уязвимом положении по сравнению с теми, у кого этих жгутиков с лихвой хватает. Любая схватка с двусердым превратится для меня в соревнование моей силы с его быстрым набором. А мне это ненужно.

И зачем ограничивать себя пятнадцатью готовыми плетениями, если передо мной весь справочник⁈ Тысячи плетений, которые только и ждут, чтобы их кто-нибудь применил!

Так что я не сдавался. Мне нужно было стать быстроплётом, а значит, я должен им стать.

Вот так, совмещая дела с делами, когда был свободен от дел — я и жил почти всю неделю. К выходным Пьер прислал полный список всего необходимого для производства лака. С документами я ознакомился, наметил первоочередные задачи и приступил к их выполнению.

Первым делом встретился с Поповым, на этот раз заехав к нему без компании девушек. Коротко объяснил ему диспозицию и ввёл будущего партнёра в глубокую задумчивость.

— Наверно, сразу искать место для производства необязательно… — наконец, «отвиснув», сообщил он. — Первую поставку можно сделать и у меня в сарае… И с запасом можно заготовить… Сейчас-то я всего лишь пожилой человек с личными увлечениями, так?

— Как только мы начнём работу, придётся искать место за городом.

— Так-то да… А там нужна охрана, иначе будем покупать новое оборудование каждый месяц… — Павел вздохнул. — Я в этом не силён… Было бы такое место, где нас бы заодно с чем-нибудь ещё охраняли, да?

— Да!.. — я усмехнулся, но через секунду моя улыбка увяла, а потом и вовсе превратилась в задумчивое выражение лица.

— Фёдор? Придумал что-то? Есть такое место? — беспокойно уточнил Павел.

— Да их вокруг города пруд пруди! — выдал я. — Каждая, мать её, деревня — такое место!

— Ну вообще-то да… Но деревенские чужаков не любят. Им легче самим всё сжечь… — он усмехнулся. — Или у тебя деревенские корни имеются?

— Лучше! — ответил я, доставая трубку. — У меня есть деревенский приятель!.. Кислый?

— Да! Да! Чё как, Седой? — отозвался тот.

— Всё путём! Есть у меня тут один вопросик занимательный… Ответишь? — спросил я.

— Слушай, я за рулём… Если коротко только! — отозвался тот, а потом забурчал: — Ну чё ты там телишься-то? Ну чё ты телишься? Кто тебе машину-то доверил⁈

Слова «шовинизм» в этом мире если и было, то массово не использовалось. А вот сам шовинизм вполне себе имелся. Кислый, к примеру, отчего-то терпеть не мог женщин за рулём.

— Слушай, как думаешь… В твоей деревне можно договориться об аренде земли? — спросил я.

— А нахрена? Земли-то у них много… Но ты со стороны же.

— Поэтому тебе и звоню: ты-то для них свой, — ухмыльнулся я.

— А… А, ну да! Свой я! Думаешь провернуть, что это я землю снял? Да? — догадался Кислый.

— Ага! Ты снял, ты сарай поставил, ты людей для работы нанял, — кивнул я. — Только нужно, чтобы сарай в отдалении от домов был. Ну и чтобы за ним приглядывали по ночам.

— Деревенскому голове правду всё равно придётся сказать! — предупредил Кислый. — Но если очень надо, давай я тебя с ним сведу.

— Буду тебе очень благодарен! — отозвался я. — Когда с тобой связаться?

— Я щас твою сеструху довезу до дома, и можно ехать! — отозвался Кислый.

— А тебе «сокола» когда забирать? — припомнил я.

— А! Блин! Сегодня забирать! — расстроился Кислый.

— Ты в мастерскую машину-то свою верни! А я тебя оттуда заберу, и поедем на моей! — предложил я.

— А мне завтра в город надо! — ещё больше расстроился Кислый.

— Утром? — уточнил я.

— Вечером! — отозвался мой собеседник.

— Я тебе завтра сам «сокола» подгоню в середине дня, — пообещал я.

— А! Тогда ладно… Да что ты телишься-то? Давай, проезжай уже!.. Извини, это я не тебе!

— Да я понял! Кислый, ты давай, звони, как мне подъезжать надо будет! — я попрощался и, завершив вызов, посмотрел на Павла. — Попробуем уже сегодня найти место под сарай.

Пока я ждал звонка Кислого, успели обсудить и остальные вопросы, связанные с производством. Но с ними Павел и сам отлично бы справился. У него были связи среди поставщиков косметической индустрии, поэтому закупкой он мог заняться без моей деятельной помощи.

Договорились встретиться у Пьера, чтобы когда будут готовы документы, сразу их и заполнить. К этому времени уже должен решиться вопрос с землёй под производство. Ну а первые партии лака Павел всё-таки собирался изготовить в своём сарае, чтобы время зазря не терять.

А ещё я планировал пообщаться с сестрой и её подругами. К счастью, выходные приближались, так что времени было навалом. Но планы всегда хороши только на бумаге.

А потом приходит жестокая реальность…

Интерлюдия I

Он спрыгнул в кювет, когда караван подъезжал к точке проверки. Воспользовался тем, что ехал в последней машине и что водитель не смотрел назад, и сиганул в придорожные кусты. А потом бежал, пригибаясь, через лес, ещё и волоча за собой пучок еловых веток. Не ахти какой способ скрыть следы на снегу, но другого он не придумал. А медлить — не мог.

Через час он выбрался на пригородную дорогу и, пробежав по ней пару километров, снова скрылся в лесу. И так за полдня обогнул Ишим. Пришлось, правда, переодеваться, ёжась на холодном ветру. Но это всяко лучше, чем попасть в лапы к опричникам.

Зачем они тут? По его душу? Или совпадение? Это ведь Ишим, он дальше Тьмутаракани! Что здесь забыли царские прихвостни? Он этого не знал. Он вообще выпал из новостей, пока заметал следы в Серых землях. И новомодной трубки у него не было. У него вообще не было телефона, даже кнопочного. Чтобы лишних следов не оставлять.

Переодевшись, он снял с руки браслет и бросил его в костерок, разведённый, чтобы согреться. Достал из сумки новый и прицепил на запястье. Затем вытащил полицейскую церу, активировал, проверил документы — и выкинул устройство в костёр, вслед за старым браслетом.

Теперь его звали Вадим Шмыг, 35 лет отроду, уроженец села Озерки на юге Ишима. В памяти профессионально отложились новые личные данные, и новоиспечённый Вадим двинулся к дороге, где заметил остановку автобуса. Легенда была проработана уже давно. Он покинул село ради заработков, а сейчас возвращался обратно.

Вот только Вадим не учёл изменений, произошедших за последние четыре месяца. А эти изменения делали его легенду просто мусором, который быстро выдаст в нём фальшивую личность.

Свою ошибку он понял, когда добрался на автобусе до города и прикупил несколько газет. Просмотр новостей сразу дал понять, что село Озерки давно уже находится под Тьмой, и возвращаться ему некуда. И даже Покровск-на-Карамысе, где его ждал связной, теперь пуст. Бойня с отродьями шла по самой границе города.

Зайдя в кабак и взяв себе чаю, Вадим задумался. Было очевидно, что придётся рисковать. Нет, в том, что в Ишиме его ещё ждут — он не сомневался. Но кто ждёт? Этого Вадим не знал. У него был только номер, звонить по которому разрешалось в случае крайней нужды. И осуществить этот звонок надо было с чужой трубки. Купить свою, даже по поддельным документам, было бы большой ошибкой.

Как это сделать?

Самым очевидным было попросить у кого-нибудь устройство, сославшись, что своя трубка сломалась. Но переговоры с людьми никогда не были сильной стороной Вадима. А пока он будет искать того, кто разрешит позвонить, его запомнят десятки людей.

Нет, ему такой вариант не нравился.

Поэтому трубку он решил банально украсть. Да, это долго. Да, надо найти незаблокированное устройство, ну или подсмотреть способ разблокировки. Да и звонок придётся делать недалеко от владельца, потому что трубки работали только рядом с чипом на браслете-удостоверении. Но это всё Вадим неплохо умел.

Допив чай, он вышел из кабака и принялся слоняться в толпе вокруг автовокзала, ища достойную цель.

Цель, ещё не зная, как обернётся её дальнейшая судьба, в этот момент беспечно разговаривала с подругой, попивая купленный в трактире горячий чай на вынос. Одета она была в красивую бежевую шубку, на голове — милая вязаная шапочка с большим тканевым цветком, кокетливо пристроившимся на боку.

Цель звали Дарьей, и она собиралась на свидание. Отчего оделась в самое красивое, что вообще нашлось дома. А ещё Даша отпросилась с работы пораньше, чтобы зайти в дом красоты, где её привели в боевой вид. Ну а чтобы вся красота не пропала к моменту свидания из-за ветреной погоды, девушка надела шапочку. Хотя, конечно, предпочла бы без неё. Всегда приятно красивой пройтись по улице, чтобы все мужчины, крутя головами, оборачивались…

Попрощавшись с подружкой, Даша небрежно сунула трубку в карман шубы, развернулась, чтобы идти к стоянке бричек — и налетела на мрачного мужчину с большой сумкой, спешащего на автовокзал. Даша начала падать, но незнакомец подхватил её за талию и удержал. Правда, на секунду они застыли в весьма пикантной позе… И если бы Дарью сейчас застал тот, с кем она шла на свидание — её труды по наведению красоты, наверно, пропали бы впустую.

К счастью, его рядом не было. А вот мрачный незнакомец был.

— Ой, простите! — удивлённо воскликнула она.

А ещё Дарья немного испугалась. Потому что у мужчины была замотана в шарф нижняя часть лица. И выглядел он из-за этого, будто разбойник с большой дороги.

— Это вы простите! — отозвался мужчина, выпуская девушку из рук. — Отлично выглядите!..

— Спасибо! — смутилась Дарья, но мужчина уже скрылся в толпе.

Ещё какое-то время она постояла, приходя в себя от потрясения, а затем торопливо поцокала вниз с крыльца трактира. Не стоило опаздывать на первое же свидание.

К этому моменту Вадим, уже набрав нужный номер, ожидал ответа. Правда, ему приходилось спешить, не отставая, вслед за девушкой. Ещё и стараясь скрываться за идущими по улице людьми.

— Жалуйтесь, не бойтесь! — наконец, раздалось в трубке, и Вадим с облегчением выдохнул.

— Привет! Э-э-э… — он замялся, вспоминая пароль. — Я Миша, ничего не слышу!

— А ты прочисти ухо, а потом слухай! — ответила трубка.

— А чистить чем? Сколько и когда? — уточнил Вадим.

— Скребком номер десять, раза три в 15:46, — сообщила трубка и сразу же отключилась.

А Вадим быстро удалил вызов из истории, заблокировал трубку и ускорился. Надо было догнать легконогую хозяйку телефона.

— Девушка! Девушка! Вы обронили! Девушка!

— Вы? — Дарья удивлённо посмотрела на того самого человека, с которым недавно столкнулась.

«Может, это судьба? — мелькнуло в её хорошенькой головке, и щёки сразу зарозовелись. — Может быть, там, под шарфом, настоящий князь или княжич, который не желает раскрывать своей личности?».

— Девушка, простите ещё раз… Я выходил и увидел трубку на земле… Там, где мы столкнулись! — мужчина в шарфе протянул Дарье её трубку. — Это, случаем, не ваша?

— Моя! Спасибо! — девушка протянула ручку, норовя коснуться «княжича» пальцами, но не вышло.

А когда она снова подняла взгляд, незнакомец уже спешил обратно к автовокзалу.

— Какой торопыга… — разочарованно прикусила она губу.

Дарья, конечно, проверила, что это действительно её трубка. И даже заглянула в историю звонков на всякий случай — вдруг незнакомец оставил ей свой номер… Но ничего не обнаружила. Поэтому решительно встряхнула кудряшками, успокоилась — и пошла вызывать бричку.

Сегодня она просто обязана была встретить мужчину своей мечты. На свидании или нет — уже неважно. Судьба обязательно найдёт, как свести её с «тем самым».

Ведь в доме красоты Дарья потратила последние семь рублей, остававшиеся ей до зарплаты. А такие жертвы, как неделя на репе и бабушкиных соленьях, должны окупиться.

Пока Дарья вызывала бричку, Вадим уже нашёл в зале хранения десятую ячейку. Набрал на табло код — 154615471548 — и, вытащив пакет, поспешно спрятал его в сумку. А затем покинул автовокзал, немного поплутал по улицам города и, найдя укромное место, наконец-то вскрыл посылку.

Следуя дальнейшим инструкциям, он прошёлся ещё по нескольким тайникам. В результате обзавёлся ещё одной трубкой и документами, новой одеждой — и ключом от дома в глухом углу. Туда-то он и направился, чтобы переждать время до звонка связного.

Бричка катила по улице, и Даша уже видела своего избранника. Стоя в условленном месте, мужчина тщетно пытался прятать за спиной роскошный букет.

Вот только доехать девушка не успела. Совсем чуть-чуть. Водитель брички резко надавил на тормоза, и машина пошла юзом. А древний паровой автомобиль, выскочивший будто из ниоткуда — замедлился ещё больше.

В следующее мгновение бричка со скрежетом ударила ему в зад. И если у неё смяло капот, то старый драндулет — что удивительно, даже не дёрнулся. А вот Даша завизжала сразу, как поняла, что сейчас будет столкновение. И продолжала испуганно повизгивать, когда столкновение всё-таки случилось.

Она перестала визжать, лишь когда к бричке с двух сторон притёрлись два пикапа, на дверях которых были изображены метла и собачья голова.

Однако Даше снова пришлось набрать в грудь воздуху и визжать, когда из пикапов выскочили бравые мужчины с автоматами наперевес. Они в миг разобрались с дверьми несчастной брички, вытащив и водителя, и девушку.

Один из опричников быстро завёл ей руки за спину, сковывая кандалами, а потом крепко, но бережно перенёс в пикап, легко подняв за талию. На всё про всё ушло не больше десяти секунд, поэтому пикапы уехали прежде, чем большинство людей поняло, что рядом что-то происходит.

И даже мужчина с букетом цветов, обернувшись на шум, увидел только, что бричка врезалась в старый драндулет, и теперь два водителя ругаются посреди улицы. А Дарью в тот день он так и не дождался. Она вообще исчезла, перестав выходить на работу и не отвечая на звонки.

Впрочем, не стоит переживать за девушку. Конечно, ей пришлось провести три дня в опричных застенках, под которые был выделен комфортабельный особнячок в сердце города… Зато спустя всего несколько недель она уехала во Владимир вслед за молодым мужем.

Конечно, пришлось сменить номер трубки и порвать все старые связи… И только её родители знали, что случилось с дочкой, и как с ней теперь связаться.

Правда, кое о чём Даша всё-таки жалела: что нельзя позвонить старой подружке. Ей очень хотелось похвастаться мужем, который носит её на руках буквально со дня знакомства. Ведь именно о таком она когда-то и мечтала! Но подружки у неё появились новые, а старая вскорости забылась.

Сокол Сергей Анатольевич, голова Противоразведывательного Управления Полицейского Приказа, или просто ПУП, нашёл глазами Иванова ещё с высоты трапа. И, не мешкая, устремился к нему, по пути здороваясь с встречающими его чинами.

— Ну что там? Как он? — нетерпеливо спросил он, едва добравшись до опричника.

— В городе, прорвался сегодня утром, — ответил Иванов.

— Да как⁈ Как он сумел⁈ — возмутился голова ПУП, делая знак встречающим постоять в стороне. — Мы перекрыли все тракты! Проверки на поездах, везде! Иван Иваныч, да не мог он пробраться!.. У меня осведомители каждый метр земли отсюда и до Хвалыни носом рыли!

— А он и не поехал там, — усмехнулся Иванов. — Вы Урал-камень тоже весь перекрыли?

— Да его разве перекроешь… — голова ПУП поджал губы. — Это он, стало быть, через Серые земли прорывался?

— Прорывался? — удивился Иванов. — С караваном спокойно доехал в кузове почти до города. Если бы я не распорядился поставить точки пропуска на северном направлении, приехал бы вообще без трудностей. Хотя он и так приехал.

— Как вы его опознали? — нахмурился глава ПУП.

— Он сам себя выдал, — пояснил Иванов. — У нас не было его примет. Но увидев точку пропуска с опричниками, он запаниковал и спрыгнул с грузовика.

— И ваши люди заметили? — кивнул Сокол.

— Да ничего они не заметили. Он мастер… Ушёл лесом, заметая следы, — пояснил Иванов. — Если бы водитель не упомянул пропавшего попутчика, никто бы и не чухнулся. Мои люди прошли по следу, потеряли его… И тогда я вызвал вас.

— Как я понимаю, звонок был? — мрачно спросил глава ПУП.

— Содержание разговора у вашего представителя в местном Полицейском Приказе, — подтвердил Иванов. — Мы отследили трубки. Одна — пустышка. На ней только вызов приняли, сразу перенаправив его другое устройство. После разговора жучок был удалён самовозгоранием. А вот вторая — получше. Там владельцем трубки была некая Дарья Крапивницкая, которая его видела. Он, видимо, трубку украл, а потом — вернул после звонка.

— Какой вежливый… — усмехнулся глава ПУП.

— К сожалению, второй день ветрено, а он додумался замотать лицо шерстяным платком, — поведал Иванов. — Здесь такое не редкость… В итоге, приметы только такие: брови, глаза и тонкий шрам на лбу, явно леченый в лекарне.

— Пришлите мне все материалы, пожалуйста. Отправлю их во Владимир, попробуем найти, кто это у нас такой красивый… — вздохнул голова ПУП, а затем приступил к самой неприятной части встречи. — Моё ведомство очень признательно вам, Иван Иваныч… Чем я могу?..

— Долгов между нами нет! — оборвал его опричник. — Во всяком случае, не сейчас… Времени у нас очень мало. Кое-кто сказал, что если не возьмём до утра — уйдёт.

— А «кое-кто» сказал ещё что-нибудь? — со вздохом уточнил голова ПУП.

— Сказал, что нам с вами придётся объясняться с множеством людей, Сергей Анатольевич. Причём объясняться — в основном, вам. А вот мне придётся ехать далеко-далеко… Однако не во мне дело, а в том, за кого объясняться придётся, — Иванов покачал головой. — И я, кажется, даже знаю, за кого. Во всяком случае, догадываюсь.

— Вот не люблю, когда «кое-кто» начинает говорить вот так вот, туманно и загадочно!.. — буркнул глава ПУП. — Короче, я сейчас мчу в местное управление. Вы присоединитесь к нам?

— Одно дело закончу и буду, — кивнул Иванов. — Можете на меня рассчитывать, Сергей Анатольевич. Дело важное. Государь следит за всем лично.

— Это да… Если упустим, никого не простит, — вздохнул голова ПУП.

— Вот и давайте постараемся не упустить… — кивнул Иванов, после чего развернулся и зашагал к зданию аэропорта.

Ночь опустилась на Яблоньки тёмным покрывалом. Посёлок на окраине Ишима давно просился в пределы города, собираясь стать Яблоневым углом — да всё никак дело не двигалось. Однако недвижимость здесь уже подскочила в цене, хотя, конечно, ещё не дотягивала до элитной.

Посёлок спал… А в это время вокруг него стягивалось полицейское оцепление, усиленное тремя руками опричной стражи. Воины в тяжёлой броне, в которой можно было и в космосе на прогулки выходить, медленно сближались по всем трём дорогам, ведущим в посёлок.

Двое молодых ребят, решивших на ночь глядя сгонять в Ишим, сильно удивились, когда их машина, не успев затормозить на ледяной корке, врезалась на большой скорости в человека…

И смялась, так и не нанеся ему никаких повреждений.

Опричник после столкновения лишь тихо выругался. А затем втянул шипы, удержавшие его на месте, в броню на ногах, и начал осматривать себя на предмет мелких сколов и царапин. В это время его коллеги аккуратно и вежливо паковали незадачливую молодёжь, заодно объясняя, почему нельзя гонять на льду.

Когда кольцо оцепления полностью сомкнулось вокруг Яблонек, опричная стража во главе с Иваном Ивановичем и его вечно недовольным помощником двинулась вглубь посёлка. Обычно опричников боятся исключительно люди, но в эту ночь даже псы решили не слишком ревностно выполнять обязанности. Ведь сегодня в Яблоньки пришли псы посерьёзнее, а эти своего с гарантией не упустят.

В ночной тишине отряд добрался до нужного дома. Бойцы быстро распределили между собой точки входа, а когда всё было готово, Иван Иванович махнул рукой — и штурм начался. Опричники вломились в дом одновременно, причём даже на втором этаже — и не оставили ни одного целого окна или двери.

Бубен и Иванов зашли следом, осматривая помещение. На кухне обнаружилась чашка из-под чая, пустая бутылка греческого вина и бокал с красной жидкостью на дне.

А под бокалом лежал придавленный им небольшой прямоугольник картона.

— И что это за хрень? — возмутился Бубен, покосившись на стол.

Иванов аккуратно передвинул бокал и, взяв записку, перевернул.

— Это послание для нас, — он усмехнулся. — Неприятно…

— Неприятное послание? — уточнил Бубен.

— Неприятно, что он его оставил, — поджал губы Иванов.

— А что написано-то? — не унимался недовольный.

— Ну сам почитай… — предложил Иванов, протянув картонный прямоугольник.

Бубен взял послание, покрутил его в руках, а потом провёл над ним рукой, поливая тенькой, и на белой поверхности прорезались слова.

— Это на греческом, что ли? — секунду спустя вновь возмутился он. — Я его не это… Не очень.

— И ни́хтаэ́хи афтиа́кэ и имэ́ра ма́тиа, — процитировал Иванов. — Переводится как «ночь имеет уши, а день — глаза».

— Он издевается, что ли, над нами? — нахмурился Бубен.

— Ага, — согласился Иванов. — Именно это он и делает. Издевается.

— В доме чисто! — доложил опричник в тяжёлой броне, заходя на кухню и по пути снимая плечом косяк.

— Да, благодарю… Он ушёл до нашего прихода, — кивнул Иванов. — Значит, так… Нам нужен энергет!

— Думаешь, он не пытался скрыть свой след, когда уходил? — не поверил Бубен. — Даже я могу за собой подчистить…

— Думаю, у нас в городе есть энергет, от которого следы не скроешь… — усмехнулся Иванов.

— И могу я поинтересоваться, кто это? — спросил мужчина в полицейской форме, протискиваясь мимо стоящего в проходе опричника, который смущённо пытался приладить на место косяк и дверь. — У нас в Ишиме отродясь таких не было…

— Да, родилась она южнее, — кивнул Иванов, доставая трубку. — Но сейчас она проректор вашего местного училища Васильки.

— Иваныч! Не надо! Она вздорная, как тигрица в течке! — округлил глаза Бубен. — Я её, чесслово, боюсь!

— Ты? Боишься? — Иванов недоверчиво изогнул бровь.

— Да… Нет! Но опасаюсь! Она как зыркнет, сразу оправдываться хочется! — смутился Бубен.

— Это просто твои детские травмы! — успокоил его Иванов. — Возможно, тебе в яслях кашу не докладывали…

— Да не был я в яслях! Дома меня воспитывали! — возмутился Бубен. — И в гимназию я не ходил!

— Вот и вырос опасным для общества… Тихо!.. — Иванов приложил трубку к уху. — Доброй ночи! Мария Михайловна Малая?.. Простите, что в столь поздний час. Вас беспокоит Иванов Иван Иванович… Да тот самый… Мария Михайловна, у меня к вам дело государственной важности. Нет, ночь — государственным важностям не помеха… Ну если надо, то и его величество попросит, конечно… Но я бы не советовал. У царя режим — с часу до пяти утра его не беспокоят, иначе он очень злится… Да, если вы откажете, я позвоню государю и попрошу его вас уговорить… Не стоит звонить?.. Вот тут я с вами согласен, Мария Михайловна. Да, нам нужна ваша помощь. Важно? Это настолько важно, что вы даже себе представить не можете. Сейчас за этим делом наблюдают головы РУТ, ПУП, опричнина и сам государь… Думаю, мы обсудим этот вопрос с Дмитрием Всеволодовичем… Да, конечно, любое дело должно быть вознаграждено. Да… Хорошо. Спасибо. Готовьтесь к выезду, вас заберёт наш человек минут через двадцать… Мне послышалось, или у вас Староземский рядом?.. Не послышалось? Хорошо. Его тоже берите. Пригодится… Нет, это не просьба, это приказ ему… Да, будем вас ждать.

— Вот оно вам надо, эту сумасшедшую парочку привлекать? — буркнул Бубен. — Староземский-то ещё ничего, а вот Малая…

— Если сравнивать их с тобой, Бубенцов, то они санитары в твоём сумасшедшем доме… — улыбнулся Иванов, в ответ на что недовольный только и мог засопеть.

Вадим проснулся от того, что взвыло чувство опасности. Он был тёртым калачом, давно жил двойной жизнью. Чувство опасности спасало его не один раз. Но этим утром оно предупредило слишком поздно.

Когда Вадим открыл глаза, ему в лицо смотрело чёрное отверстие пистолетного дула. И он был уверен, что внутри патрон не с обычной пулей. Конечно, артефактную защиту не каждой артефактной пулей пробьёшь, но рисковать не хотелось. Поэтому Вадим поднял руки и начал медленно вставать с продавленного диванчика.

— Лишние предосторожности, — проговорил он. — Я безоружен…

— И не причинишь мне зла, — согласился обладатель пистолета, скрывающийся в темноте. — Вот только кто сдал мою лёжку, Скользкий?

— Не стоит искать злой умысел в случайности! — ответил Вадим.

— Мин бэзис мэ ти фотиа*! — зло отозвалась темнота.

— Я действовал по запасному пути, — Вадим спокойно смотрел на дуло пистолета, не выказывая даже тени страха. — Засветил номер. Но выбора у меня не было…

— Звонок нельзя было отследить. У Сокола таких ресурсов нет! — отрезал невидимый собеседник.

— А у разведки? А у опричников? — спросил Вадим. — Заметь, я даже не спрашиваю, что я вёз, из-за чего все так перевозбудились!.. И не надо подозревать меня! Я сделал всё, как уговорились. Только задержался на пару недель.

— Предположим, — согласился из темноты собеседник. — Где оно?

— В сумке… Там двойное дно, внутри мешок из теневого углеволокна номер восемь, — ответил Вадим. — Проверь! Я отвернусь…

Спокойно опустившись на диван, он повернулся к собеседнику спиной. Вадим слышал, как тот выбрасывает его вещи из сумки, чтобы добраться до двойного дна. Некоторыми из этих вещей он дорожил, но не настолько, чтобы в нынешней ситуации возмущаться.

— Всё верно! Это оно… — голос собеседника даже дрогнул.

— У вас получится выполнить обещание? — спросил Вадим.

— Поворачивайся обратно! — потребовал собеседник.

Стараясь не делать резких движений, Вадим развернулся к собеседнику. Тот вышел в круг света, который обеспечивал тусклый ночник. Тёмная кучерявая борода, волнистые волосы, серые глаза… Примерно так Вадим и представлял себе этого грека, хотя раньше ни разу в лицо не видел.

— Если уйду я, уйдёшь и ты, Скользкий, — грек спрятал мешок себе под одежду. — И тогда мы выполним своё обещание… Если нет — значит, нет.

— Всё плохо? — уточнил Вадим.

— Сегодня вся сеть была накрыта, и связи с другими городами нет, — ответил грек. — Собирайся, нам надо уезжать немедленно.

— Дай мне полминуты, — кивнул Вадим, принявшись закидывать вещи обратно в сумку.

Выстрел был похож на тихий хлопок. Плетение заглушило звук. Тело Скользкого медленно опустилось на пол, а грек усмехнулся, пробормотав себе под нос:

— Гиа триаконта аргхурия**! — он убрал пистолет и двинулся на выход. — Таких, как ты, у нас и своих хватает…

* Не играй с огнём

** За тридцать серебреников

Глава 5

Из книги «Тайны особого рода», которую почему-то нельзя найти в библиотеках

…Умение управлять тенькой иногда дарит своим носителям способности, которые недоступны больше никому. К слову, известна особенность Шуйсковых, побочной ветви рода Шуйских. Эта ветвь давно прервалась, потому их родовая способность и стала достоянием общественности.

Шуйсковы умели видеть смерть. Не старуху с косой, как её любят изображать в народе, а печать смерти на человеке. Как говорили свидетели, Шуйсковы называли это явление «встать на смертную тропу».

Иногда увидеть подобную печать можно было лишь в день смерти, а иногда она, напротив, проявлялась за много месяцев. И своими предсказаниями Шуйсковы спасли немало двусердых, а вместе с ними и обычных, от неминуемого, казалось бы, конца.

Самая известная из особых родовых способностей — лекарское дело. Надо заметить, возможность поднять человека чуть ли не из могилы требует с каждого рода свою, но всегда высокую цену. Однако задумайтесь, куда скатится наше целительское дело, если лекарей вдруг не станет?

И всё-таки лекарские изменения в чёрных сердцах попадаются нередко. Равно как и способности к ментализму. Чего не скажешь о других способностях, которые выходят за границы не только понимания, но и вообще за пределы мечтаний.

Каждый такой род, если он появился в том или ином государстве, оказывается под особым надзором. Ведь каждая такая особенность — это серьёзное преимущество для страны, в целом. Наравне с могущественными теневыми артефактами, каждый такой род способен переломить ход событий, изменить которые, казалось бы, не в человеческих силах.

И другие страны делают всё, чтобы у соседей оставалось поменьше таких родов. Вспомнить хотя бы историю Ефима Рюриковича, получившего удивительную способность останавливать ток теньки. Нет тока теньки — нет колдовства. В итоге, княжич умел превратить любую битву в обычный бой холодным оружием.

Его даже стали готовить на выход из рода, чтобы основать новую ветвь, что сохранит эту удивительную способность. Увы, но обеспокоенные ромеи сделали всё, чтобы заманить Ефима в ловушку, из которой он уже не смог вырваться. К слову, русско-ромейской войны в те дни удалось избежать только чудом…

Игнат Артёмович был крепким мужчиной с военной выправкой, которая, несмотря на преклонные годы, проглядывала в каждом движении. И нет, в деревне Малый Вершок он не родился, а приехал сюда лет сорок назад, завершив службу. Однако вскорости обзавёлся таким уважением односельчан, что уже двадцать лет как являлся бессменным старостой.

На Кислого он смотрел с лёгкой иронией, а на меня — с интересом.

— Итак, что вы хотели обсудить, ваше благородие? — спросил Игнат Артёмович, выставив на стол самовар и чашки.

— Съём участка на землях вашей деревни, — ответил я.

— И какой участок? — спросил староста, а я вопросительно посмотрел на Кислого, и тот сразу же начал объяснять:

— Старое поле за Выселками! Ну там, где ещё старый сарай стоит!

— Сарай… Это амбар для зерна, дурень ты! — беззлобно усмехнулся старик, глядя на моего приятеля, а затем вновь повернулся ко мне. — А зачем вам эта земля, ваше благородие? Вы не подумайте, что я только из любопытства спрашиваю… Ведь если я сдам вам поле, придётся с земскими властями объясняться. А они с меня обязательно спросят.

— Мне нужно место для производства, — не стал скрывать я. — Желательно, удалённое от жилых и иных построек. И не примыкающее к лесу, чтобы не вызвать пожар.

— Производство-то опасное, поди! — прищурился Игнат Артёмович.

— Нет, я бы так не сказал… Но есть в этом производстве один состав, который подпадает под определение «взрывоопасный».

— А что на выходе-то будет? — спросил староста. — Это я уже так, для себя любопытствую… И никому не скажу.

— Лак для ногтей, — я улыбнулся, глядя, как удивлённо вытягивается лицо собеседника.

— Лак? Для ногтей? Которым себя девки в городе украшают, что ли? — справившись с изумлением, староста пригладил седовато-рыжую бороду. — Ну вроде… Так-то звучит неопасно… А что за состав?

— Одна из составляющих лака — это нитроцеллюлоза, — пояснил я. — А вы, наверное, знаете, где она используется.

— Ну ещё бы я не знал!.. — крякнул Игнат Артёмович. — Вот ведь… Какое благородное вещество, а в такой пошлости применили!..

— Да в автомобильном лаке такой же состав! — насупился Кислый.

— А ты-то откуда знаешь? — удивился староста.

— Я помощником механика подрабатывал! — гордо заявил Кислый.

— Подрабатывал он! Он тебе хоть десятку-то платил, механик этот? — усмехнулся Игнат Артёмович, а мой приятель, наоборот, сник. — Это ты сейчас у его благородия подрабатываешь, а там ты благотворительностью занимался… Так… А чего у нас-то, ваше благородие, а не в другом каком месте?

— Скажу прямо: мы только начинаем, — не стал юлить я. — Денег на охрану у нас нет, а требования у государства к производству есть. Я мог бы снять землю в городском владении, да только другие частники того же рынка, если захотят — а они захотят — могут на моей земле сделать всё, что душе заблагорассудится. Чтобы навредить нам сейчас, хватит и одного кабана с литром топлива. А вот на ваши земли они сунуться побоятся. Ну а если сумеете организовать на ночь охрану, я вам ещё и сверху приплачу.

Староста задумался. Видно было, что осторожность борется в нём с жадностью. Деревенские от лишних денег обычно не отказываются. А сдача участка земли почти в квадратный километр — это, как ни крути, хороший доход.

— Значит, говорите, могут лихие людишки прийти, ваше благородие? — начал торг староста.

— Один-два человека, — я улыбнулся. — И без оружия. Исключительно, чтобы мне жизнь подгадить.

— Так оно ведь как… Когда рынки-то делят, бывает, и с оружием играются!.. — прищурился Игнат Артёмович.

— Когда рынок делить начнут, я производство уже перенесу. А пока мы начинаем, никто нас всерьёз воспринимать не будет! — объяснил свою позицию я.

— И всё равно пришлют людей? — решил поймать на несоответствии староста.

— А чего бы и не прислать, если охраны нет? — пожал плечами я. — Двух «кабанов» нанять — деньги невеликие. Если получится, соперника на взлёте подрежут. А если нет, соперник, может, ещё и сам куда-нибудь пропадёт со временем.

— Вот с охраной тяжело будет… — задумчиво огладил бороду Игнат Артёмович. — Чужому помогать у нас не станут.

— Поэтому я и не хочу землю на себя записывать, — кивнул я.

— На этого охламона, да? — староста кивнул на Кислого и задумался. — Пацан, конечно, нам не чужой… Ему помочь не откажутся. Но если выйдет что плохое, ему же и его семье припомнят.

— За первые месяцы плохого ничего выйти не должно! — успокоил их обоих я. — А как только деньги позволят, будем новое место искать. Я не собираюсь Кислому и его семье жизнь портить. Да и вашей деревне вредить тоже.

— И что, Андрюшка таперича с вами, ваше благородие, работать будет? — задумавшись, снова глянул на моего приятеля староста.

— Дядь Игнат, а вы чо, помните, как меня зовут? — удивился Кислый.

— Я всех вас, дурных охламонов, помню! — отрезал тот. — Ежели вас по именам не помнить, потом с городовыми позору не оберёшься…

Кислый стыдливо сник, видимо, припомнив прецеденты. А староста подумал ещё немного… И как выкатил такую стоимость аренды, что у меня глаза на лоб полезли.

Глаза я на место вернул, кипятку в чашку плеснул…

В отличие от своего внутреннего Андрея, торговаться я не любил. Однако умел. В итоге, спустя полсамовара и несчётное количество чашек чая мы с Игнатом Артёмовичем договорились.

Землю он сдал мне за сто двадцать рублей в месяц. Ещё тридцать рублей я доплачивал за услуги охраны: староста обещал, что три человека с собаками и ружьями будут еженощно обходить участок.

С земскими властями он тоже обещал договориться. А мне предстояло через стряпчего составить все необходимые документы для аренды. Пьер, конечно, с меня ещё рублей пятьдесят сострижёт… Однако я решил, что здесь жадничать не стоит. Лучше Пьер, чем незнакомые крючкотворы.

Правда, староста взял на все дела полторы недели, что меня не слишком устраивало. Я-то думал к этому времени уже начать. Но, как объяснил старик, быстрее документы провести не получится: чиновники в сельской местности не особо расторопные.

Расстались мы с Игнатом Артёмовичем довольные друг другом. Время было уже позднее, и я торопился обратно в Ишим. Однако с Кислым успел перекинуться парой слов.

— Так… Держи! — я протянул парню запасной ключ от «тигрёнка».

— Это от него, что ль? — восхитился тот, указывая на мой автомобиль.

— От него… На всякий случай. Вдруг что понадобится, а «сокол» в ремонте будет, — кивнул я.

— Так ты же это… Обещал его вот-вот привезти! — припомнил Кислый.

— Обещал и привезу завтра, прямо с утра, — согласился я. — Но в моей жизни всякое случается. Пусть лучше у тебя запасные от второй машины будут. Ты же завтра вечером в Ишим?

— Да, — подтвердил планы Кислый.

— Тогда я «сокола» привезу, а ты сводишь меня посмотреть на землю с этим амбаром. Ну а потом в обратно в город закинешь. Когда там мастерская открывается?

— Да она никогда и не закрывается! — заржал Кислый. — Шуруп там ваще живёт… Можешь хоть ночью заехать. А я его предупрежу.

— Договорились… И это, Кислый, вроде с «безтёмовцами» пока всё утихло. Так что, возможно, ещё неделька, и можно с семьёй обратно перебираться. Только со мной вопрос согласуй.

— Обязательно! Родители обрадуются… Они уже задолбались в Ишим туда-сюда мотаться.

Поговорив ещё некоторое время, я попрощался с Кислым и поехал в город. Очередная попытка заработать денег постепенно обрастала шансами на успех. И я надеялся, что в этот раз всё пройдёт удачнее, чем с «Без Тьмы».

По пути успел позвонить Софии и предупредить её, чтобы пообщалась с подружками. Кратко обрисовал, как всё будем организовывать, отказался от лишней помощи — и на том успокоился.

Пьера тоже дёрнул по поводу документов на землю. Заодно предупредил, что это не так уж срочно, обозначив сроки, названные старостой.

В общежитие приехал очень поздно. К счастью, Семён Иванович ещё не спал. Попенял, конечно, что пора бы и режим блюсти, но больше для проформы…

А стоило подняться наверх, как, несмотря на поздний час, меня поймала Покровская. Я ещё только открывал дверь комнаты, когда она выглянула из своей и, подойдя, молча встала рядом.

Вот только… Шёлковая пижама изящно обрисовывала упругие девичьи формы, и это, честно говоря, мешало адекватно воспринимать её вечерний визит.

— Привет! Ты чего? — спросил я, наконец-то справившись с замком. — Чаю?

— Не… Я потом спать буду плохо, — девушка замотала головой. — Федя… А ты можешь мне помочь?

— Помочь? Могу, — кивнул я. — Что нужно-то?

— Мне надо завтра утром в город выехать, — призналась Авелина. — А я… Я опасаюсь ехать одна. Мне надо документы отправить. А вестовая служба завтра только до десяти утра работает.

— Вообще я завтра хотел машину закинуть Кислому… Помнишь, он мне с переездом помогал? Он сейчас в деревне живёт. Но могу сначала завезти тебя в Вестовую службу, потом вернуть в училище, а уж дальше — к нему. Только обратно, извини, не на моей машине поедем, а… Ну тоже на моей, но машинка будет попроще. Согласна?

— Согласна! Спасибо! — Авелина улыбнулась и даже дёрнулась было в мою сторону, чтобы, видимо, обнять, но передумала. — Ты даже не представляешь, как меня выручил. Мне эти документы стряпчим надо срочно передать…

— Как ты раньше-то с ними работала? — удивился я.

— А раньше мне Мария Михайловна и машину, и охрану выделяла. Но её уже нет в училище: поздно очень. И на звонки она почему-то не отвечает.

— Хм… Обычно она всегда на связи, даже поздним вечером! — удивился я. — Ты не переживай, всё сделаем… Только выедем пораньше. Во сколько там вестовые работу начинают?

— В шесть утра.

— Тогда к шести и поедем. Извини, что так рано. Просто дел куча, надо всё успеть.

— А так даже лучше! — заверила Авелина. — Спасибо ещё раз. Ты как соберёшься, сразу стучи мне. Я заранее встану.

— Договорились, — кивнул я. — Спокойной ночи?

— И тебе! — с секундной задержкой ответила Покровская, улыбнувшись и сделав пальцами какое-то подобие прощального жеста.

В комнате меня уже поджидал Тёма. Он практически опустошил миску и теперь осуждающе смотрел с кровати, вылизывая себе под хвостом. Так что для начала я быстренько покормил кота, затем завёл будильник на трубке — и завалился спать.

А утром проснулся, будто вообще ни на полглаза не вздремнул. Раньше я такого за собой не замечал. Даже четырёх часов сна нормально хватало. Будь я просто Федей, наверно, сейчас вообразил бы невесть что. Однако опыт подсказывал, что это накапливается усталость. Та самая, которой я очень боялся в начале осени.

Постоянная учёба, нервотрёпка, недосыпы, драки с убийцами, частые визиты в лекарню с ранами… Организм, хоть и молодой, потихоньку начинал сдавать. Я постепенно приближался к пределу своих физических возможностей. А усилить организм, как это умели двусердые выше шестого ранга — пока не мог.

Пришлось вновь заваривать очень крепкий чай и, приняв контрастный душ, экстренно приводить себя в порядок. А в пять двадцать утра я уже стучал в дверь Авелины Покровской.

Девушка открыла почти сразу. На ней были плотные обтягивающие в бёдрах брюки, бесформенная толстовка и длинный пуховый кафтан до колена. На груди висел неизменный короб с артефактом.

— Доброе утро! Готова? — спросил я.

— Да! — Авелина скептически осмотрела меня и мои круги под глазами. — А ты вот, кажется, не очень…

— Ещё найду время выспаться! — улыбнулся я. — Сейчас пройдёмся по морозцу, и проснусь окончательно.

А морозец, к слову, оказался весьма и весьма кусачим. Зима надвигалась на Ишим всей своей мощью — со снегопадами, холодами и круглосуточно пасмурным небом. Унылая пора, что уж говорить…

Хорошо ещё, «тигрёнок» завёлся сходу. Рыкнул двигателем и деловито зашуршал. Сразу видно, что делали его для сурового климата.

Выехав с парковки училища, мы покатили по пустым утренним улицам в сторону Вестовой Службы.

— Ты поговорил с мамой, да? — спустя десять минут молчания спросила Покровская.

— Поговорил, — вздохнул я. — К сожалению, она мало что рассказала. Чего-то не знает, а чего-то уже не помнит.

— А что конкретно ты бы хотел узнать? — ещё спустя минуту тишины спросила Авелина.

— Ну для начала… С кем твой род воюет? И с кем, соответственно, мой закусился в девяностые? Я же должен знать, кто наши враги.

— Те, кто был на виду — уже все мертвы… — отозвалась Авелина. — А изначально мой род воевал против Степных. Были у нас такие в подчинении… Правда, от Степных лет сто уже только память осталась. А война по-прежнему идёт…

— Подожди, ты что, не знаешь, кто твои враги? — удивился я.

— Кого-то знаю, кого-то подозреваю… — уклончиво ответила девушка.

— Звучит так, будто отвечать не хочешь, — хмыкнув, заметил я.

— Нет… Это не так, — Авелина улыбнулась, погладив короб. — Просто доказательств нет… К примеру, я знаю, что против нас действовали Прошковы. Однако ни разу этот род не показал напрямую ни своих людей, ни своего участия. А вот если судить по словам мамы, по намёкам со стороны самих Прошковых и со стороны людей, которые ко мне пытались подобраться… В общем, всё указывает на них.

— Ну да, голые слова к делу не пришьёшь… — согласился я, отмечая в памяти фамилию. — А Белёвы?

— Тоже бывший подчинённый род, — кивнула Авелина. — Но им запрещено ко мне приближаться. Царь запретил.

— А Прошко-Лесничие? — я вспомнил заковыристую фамилию, услышанную от Федота Самсонова, чей сын погиб в общежитии Покровска-на-Карамысе.

— Ни разу не были замечены, — призналась Покровская. — Но ты даже не представляешь, какая против моего рода собралась большая свора… Может, и они в ней.

— А за кого тебя замуж хотели отдать? — спросил я.

— За Белёва Алексея, — услышав этот вопрос, Покровская аж вздрогнула.

— Зачем? — а я решил, что информация важнее бережного отношения к страхам.

— Хотят получить землю под Покровском-на-Карамысе… Ну и в его окрестностях… — Авелина горько усмехнулась. — Ты ведь не понимаешь, зачем им это сейчас, да?

— Да, — признался я. — Не понимаю. Особенно сейчас. Там ведь Тьма наступает. И неизвестно, получится отбить земли или нет.

— Наша земля — это земщина, — объяснила Авелина. — Знаешь разницу между опричниной и земщиной?

— Что-то такое помню… — пробормотал я, тщетно выуживая ответ из памяти, но в итоге помогла мне школьная программа из мира Андрея. — Опричнина — царская земля? Земщина — нет?

— Так было изначально. А теперь всё изменилось. Опричниной стало всё, кроме отдельных лоскутов на карте страны. Нам земли подарил царевич Алексей пятьсот лет назад. Ещё до образования княжества, получается. Поэтому они не просто неподвластные, они целиком и полностью наши личные. И твои, к слову, тоже. Ваш род владеет частью прав на них: землю же двум людям дарили. Просто твои предки от своей доли отказались. Но мои не согласились с этим. А значит… Ты всегда можешь предъявить права. Так и знай.

— Ну, в общем и целом, понятно: полезные земли! — кивнул я. — Но зачем свадьба-то? Тем более, силком?

— Я женщина, я могу наследовать. Но если выйду замуж, владельцем земель станет мой муж. А если найти продажного стряпчего, чиновника и священника, к документам о браке не подкопаешься. И тогда брак будет признан. А дальше я уже не нужна… Убьют тихонечко, свалят на несчастный случай, и всё. Ну а земли перейдут к Белёвым.

— Хорошо. Вернее, плохо. В любом случае, это тоже ясно. Однако зачем Белёвым земщина?

— Так туда царь доступа не имеет! — Покровская посмотрела на меня удивлённо, будто не понимала, отчего я не в курсе прописных истин. — И князь не может вмешиваться.

— Но к Покровску-то имел! — справедливо припомнил я.

— Покровск-на-Карамысе наши с тобой предки сами в аренду сдали. Как и окрестности. А остальные земли были наши. Была бы сила, так мы бы могли всех оттуда выкинуть. Но силы уже не было… Тот же Вилкин, кстати! Его род нам ни копейки не платит за разработку нефти. И царю, к слову, тоже не платит. А одно из месторождений находится на нашей земле.

— Слушай… А вот если я дошёл до шестого ранга, получил свой надел, он чем будет? Земщиной или царскими землями? — в голову пришла мысль, но я никак не мог ухватить её, приходилось держаться за тему, которая меня на эту мысль навела.

— Если на землях Руси получил — конечно, царским, — ответила Покровская, задумалась, а потом закончила: — А вот если в Серых землях возьмёшь — тогда земщиной. Там ты можешь даже своё независимое княжество образовать. Только тебе, конечно, никто не позволит. И когда захочешь в Русь войти — не разрешат сохранить земские права… Что⁈

Авелина испугалась недаром: я вдавил тормоз, заставляя машину пойти юзом, благо дороги были пустые. А затем, выправив занос, подкатил к поребрику и остановился, глядя перед собой.

— Что случилось, Федь? — переспросила Покровская.

Я молчал. Мысль наконец-то удалось ухватить, и теперь я пытался её размотать. А там было, что разматывать…

«Ты даже можешь своё независимое княжество образовать», — сказала Покровская.

И вот теперь всё начинало вставать на свои места.

Земли, которые нельзя контролировать. Земли, где нет царя. Земли, способные отколоться от Руси. И в эту канву ложились и «безтёмовцы», и оба убийцы двусердых, и старательно разогреваемое недовольство…

Кто-то нагнетал обстановку. Причём именно там, где поблизости лежали земские земли. И даже имелась последняя в роду женщина, взяв которую в жёны, можно эти земли получить.

Конечно же, Русь сомнёт любого, кто попытается отделиться. Вот только…

А если там, в бывшей земщине, окажутся войска греков или персов? Ведь Ромейская империя и Эран спали и видели, как бы откусить от Руси хоть маленький кусочек. Может, в этом-то и был замысел? Или нет?

— У меня с собой прошение к царю о приёме моих земель… — вмешался в мои размышления тихий голос Авелины. — Если царь подпишет, тогда земли перейдут к тебе… Ну не сразу, конечно, а со временем. Рода-то у тебя нет, и пока не будет, ты с землями ничего сделать не сможешь. Они как бы будут под царём…

Опасный дар… И не только потому, что тогда могут открыть охоту за мной. Но и потому, что царь может решить, что лучше уж помереть одному отдельно взятому Фёдору, чем в его государстве снова появится большой кусок земщины.

Усилием воли я задавил в себе раздражение. Авелина, скорее всего, действительно не понимала, на что меня подписывает.

— Я тоже смогу такое прошение написать? — уточнил я.

— Когда будет род, — кивнула Авелина. — А сейчас ты ещё не можешь представлять Седовых…

Подумав, я решил не объяснять ей, что теперь могу и не дотянуть до своего рода. Придумаю что-нибудь. В конце концов, передам царю, что не нужны мне эти опасные земли — да хоть через того же Иванова, Бубна или Верстова…

В общем, вопрос был решаемым.

— Слушай… А что твой род не поделил с подчинёнными родами? — спросил я.

— Они какое-то предательство замыслили… — нахмурилась Покровская. — Подробностей не знаю. А ещё там история была с защитой рубежей… Но по этому поводу тоже без деталей… А чего мы, кстати, дальше не едем? Ты же спешил…

— Извини, в голову одна мысль пришла! — ответил я, снова трогая «тигрёнка» с места. — Пока делиться не буду, это просто догадки… Но со временем, наверно, расскажу.

Остаток пути проехали молча. После посещения Вестовой Службы, где всё прошло быстро, заскочили в мастерскую Шурупа. За проверку и ремонт «сокола» с меня содрали шестьдесят рублей. Зато Шуруп пообещал загнать «тигрёнка» в гараж до вечера.

Вырулив из мастерской на «соколе», мы поспешили обратно в Васильки. Когда проезжали мимо моего старого дома, остановились ненадолго посмотреть на пепелище. Кислый не соврал: и вправду, сгорело всё подчистую. И даже скамейка за забором. Всё-таки надо выбрать момент и сообщить об этом маме. Но я боялся, что после такого удара она вновь уйдёт в себя.

А потом, когда уже почти выехали из Усадебного угла, где-то неподалёку раздался взрыв. Авелина не поняла, что за грохот, а я вот сразу узнал звук. И начал вертеть головой.

— Что это? — закусила губу Покровская.

— Взорвалось что-то… Будь начеку.

— Я перенастроила защиту на артефакте, — нахмурив брови, ответила Авелина. — Нам ничего не…

Договорить она не успела: из ближайшего прохода между заборами вылетел встрёпанный высокий мужчина в дорогом костюме. Увидев нас, он встал на пути машины и властным жестом выставил вперёд руку с металлической пластиной.

Очень знакомой, к слову, пластиной. В лучах утреннего солнца на ней блеснуло изображение метлы и собачьей головы.

— Это опричнина, езжай быстрее мимо! — тихо шепнула Авелина.

— Это Иван Иванович, — сообщил ей я. — И, боюсь, сбежать не выйдет…

«Сокол» мягко притормозил перед опричником. А я открыл стекло и, высунувшись, сообщил:

— Доброе утро, Иван Иванович! Зря вы так здесь… Будь водителем не я, а кто-то другой из местных, он бы только скорости прибавил. С камерами у нас здесь беда, да… И с правопорядком тоже…

— Доброе утро, Фёдор Андреевич! — чуть вскинув брови, отозвался Иванов. — А вы что тут делаете? И кто там рядом с вами?

— Авелина Покровская, — представил я свою спутницу. — Везу её в училище.

— Покровская? — на миг лицо Иванова застыло, а потом губы растянулись в усмешке. — Ну прямо волшебство совпадений, да?

— М-м-м… О чём вы? — с подозрением уточнил я.

— По пути объясню… Фёдор Андреевич, мне нужно ваше содействие! — сообщил Иванов, без разрешения открывая дверь и плюхаясь на заднее сиденье.

А затем огляделся, высунулся на улицу и прокричал:

— Ну и чего встали? Живее!

— А кто живее-то? — спросило, появившись из-за забора, ещё одно знакомое лицо, а именно Бубен. — У вас там два места осталось, а нас трое…

— Ты беги за подкреплением! И Соколу скажи, чтобы за нами следили! — ответил Иванов. — А остальных живо сюда!

— Ой… — тихо пискнула Авелина, когда из-за забора вынырнули Константин и Мария Михайловна.

— Фёдор Андреевич, не в дружбу, а в службу… Поработайте водителем, а! — то ли попросил, то ли приказал мне Иванов. — Выжмите из этой машинки всё, что можете.

— След тает!.. — буркнула погружённая в себя Малая, усаживаясь позади, а затем подняла взгляд, увидела меня и Покровскую…

И замерла.

— Доброе утро, госпожа проректор… — кивнула Авелина.

— Здравствуйте, Мария Михайловна, Константин! — ответил я.

— На этой машине мы не поедем! — отрезала Малая, попытавшись вылезти, но Костя и Иванов вцепились в неё мёртвой хваткой, отчего проректор ещё больше занервничала. — Хватит уже моих учеников подставлять, а!.. Тем более, этих двоих!.. И так вечно по грани ходят!

— Не сейчас, Мария Михайловна. Фёдор, дави уже! — негромко попросил Иванов.

— Куда ехать-то? — усмехнулся я.

— Маша! — Костя посмотрел на Малую, а та, скорчив недовольное лицо, кивнула вперёд. — Пока туда…

Я тронул машину и покатил по улице, набирая скорость.

— Но вы мне оба за это ответите! — прошипела сзади Малая. — Фёдор! Не смей ни во что вляпаться!

Но… Как бы предупреждение уже запоздало. Похоже, я снова во что-то влип по самые уши.

Глава 6

«Ишимский Вестник», 12 ноября 2034 года

«НЕОЖИДАННОЕ ШЕСТВИЕ В СЕРДЦЕ ИШИМА…»

Сегодня в сердце Ишима на несогласованное шествие собрались тысячи людей. Полицейский Приказ стягивает силы, чтобы разогнать толпу, а та оказывает сопротивление и даже угрожает устроить погромы.

Как стало известно осведомителям, это шествие предполагалось уже давно. Однако в связи с прибытием в город опричников, власти отказались его согласовать. Тем не менее, идейные вдохновители шествия всё-таки призвали сторонников в сердце Ишима.

В настоящий момент остановки подземки рядом с шествием закрыты, а поезда проходят мимо. Кроме того, в центр сегодня не ездят автобусы, и даже улицы перекрыты. Однако участники незаконного шествия всё равно умудряются проникнуть на место сбора.

Наши осведомители следят за развитием событий. Читайте подробности на странице 3

На нашей странице в сети можно посмотреть увлекательный фильм про дикую природу и опаснейших хищников планеты.

Читайте также:

Откуда пришла за Хвалынское море отнюдь не зимняя жара? Метеорологи предупреждают: над всем югом западной части Руси вот-вот установится жаркая погода. Это произошло из-за переохлаждения областей, занятых Тьмой, отчего перегретый воздух с экватора прорывается через Ромейскую империю на север. Читайте на стр. 2

Советы бывалых домохозяек: как приготовить тысячу блюд из репы. Из Ацлана на рынки Европы поступает новый корень — папас. Им уже вовсю засеивают поля, собирая неплохие урожаи. Но разве может какая-то заморская дрянь заменить родную репу? Да и вкус у нашей репы куда богаче! Читайте на стр. 4

Скандал! Прославленный столичный следователь взят под стражу в Ишиме! Знаменитый следователь Полицейского Приказа Парамон Ёлкин взят под стражу в Ишиме и обвиняется в умышленном очернении государя нашего и самодержца царя Русского. Читайте подробнее на стр. 7

— Направо! — в последний момент мрачно уведомила Малая.

Мне вообще казалось, что она специально делает всё, чтобы я с трудом в повороты вписывался. Это, конечно, очень мило, что проректор так переживает за меня, Покровскую, да и за себя тоже, что готова провалить расследование опричников… Однако проваливать его, не вписавшись в очередной поворот, я бы не хотел.

«Сокол» вновь ушёл в занос, но я его вытянул, подрезав пару автомобилей на встречной полосе.

— Надо бы как-то раньше о поворотах сообщать… — невозмутимо заметил Иванов.

— След тает, — ещё более нарочито спокойным тоном ответила Малая. — Слишком быстро тает. С трудом его вижу.

— Фёдор Андреевич, надо бы ускориться… — тут же отреагировал Иван Иванович.

— Выжимаю, что могу! — отозвался я, вдавливая педаль в пол.

Увы! «Сокол-Майский» — это не тысячелетний «Сокол», и его скорость ограничена. Всё что мог, я и так уже из автомобиля выжимал.

Впереди показалось полицейское заграждение, и пускать нас за него явно не спешили. Чертыхнувшись, Иван Иванович высунулся из окна и замахал ярлыком:

— В сторону! В сторону! Опричнина! Дорогу!

Вот только городовые и не подумали растаскивать препятствия. Вместо этого они кинулись нам навстречу, крича в голос:

— Да там же!..

— Куда⁈..

— Люди!..

— Нельзя!

Иванов юркнул обратно в салон и бросил мне:

— Фёдор Андреевич, не останавливайтесь. Эти обалдуи, считай, уже на каторге… Но мы-то ещё нет, поэтому нельзя терять след.

Я вдавил педаль газа и принялся тихо ругаться под нос. Машина, оставляя за собой целый фонтан неубранного с улицы снега, рванула вперёд. Городовые, наконец-то осознав, что я не планирую останавливаться, кинулись врассыпную. А заграждение, брызнув щепками, разлетелось от брошенного Ивановым плетения.

— Налево! — рявкнула Малая.

— М-м-м-мать! — рыкнул я, выворачивая руль в попытке вписаться в поворот.

Вышло опять с заносом. Задний бампер со скрежетом прошёлся по поребрику, но, с честью выдержав издевательство, остался на месте.

— След тает слишком быстро! — напомнила Малая. — Федя, пока прямо по виду!

— Фёдор Андреевич, а быстрее никак? — впервые на моей памяти забеспокоился Иванов.

— Нет, Иван Иванович. Это городской мобиль, а не гоночный болид… — с неискренним сожалением сообщил я.

— Не успеем, всем конец… — вполголоса пробормотал опричник, а затем вновь обратился ко мне: — Очень прошу вас, Фёдор Андреевич, постарайтесь!..

Я посмотрел на тумблер с надписью «огонь» и отвёл взгляд.

— След почти пропал… — упавшим голосом сказала Мария Михайловна.

— Фёдор Андреевич, поясню: мы сейчас охотимся за украденным артефактом… — наклонившись ко мне, объяснил сидевший позади Иванов. — Вернём артефакт — государь милостью осыплет. Не вернём… Есть вероятность, что в петле болтаться будем. За то, что плохо старались.

Опричник будто чувствовал мои сомнения. Или знал наперёд, что я действительно могу.

— А ведь только отдал за ремонт шестьдесят рублей… — вздохнул я.

— Да что в этой колымаге чинить-то за такие деньги⁈ — возмутился Костя.

— Огонь, — ответил я, потянувшись к тумблеру.

— Что? Какой огонь? — с интересом переспросил Иванов.

— Держитесь там… — я щёлкнул рычажком, переключая положение. — Огонь — это огонь…

В первые секунды ничего не произошло, и я даже испугался, что Шуруп отключил функцию… Но ошибся: просто «огонь» не был привычным Андрею нитро.

Сначала из-под капота сверкнуло отсветом электрических разрядов…

— Что происходит? — пискнула Покровская. — Мы сломались?

— Ещё нет… — ответил я, пытаясь не упустить момент старта.

Но, оказалось, такое невозможно упустить… Сверкание разрядов закончилось взбешённым рёвом двигателя. И я вам скажу так: если ваш электрокар на разгоне заревел, как бензиновый автомобиль — это не к добру. Это очень-очень плохо…

На десятой секунде, как в том анекдоте из мира Андрея, включилась вторая! И машина рванула вперёд, набирая бешеную скорость. Я отключился от визжавшей рядом Покровской, от испуганных криков Кости и Малой, от одобрительных возгласов Иванова…

Я слился с рулём.

Потому что одно дело — «помнить», как на таких скоростях рулил Андрей, а совсем другое — рулить самому. Сто пятьдесят «сокол» набрал секунд за пять, несясь вперёд, как бешеный носорог.

А прямо по курсу, на Фонтановой площади, показалась толпа людей с плакатами. Они выкрикивали лозунги и прочие благоглупости — и явно не ожидали нашего скорого появления.

— Шествие, Федь! Там шествие сегодня! — Покровская осторожно коснулась моей руки.

— К чёрту шествие! Запрещено! — Иван Иванович высунулся из окна и попытался кричать.

А я чуть не заржал, глядя, как встречный поток ветра развевает его губы, забиваясь в рот и заставляя опричника кашлять. Но всё-таки решил помочь и применил более действенный метод: вдавил клаксон, то есть.

Люди в толпе начали оборачиваться. Но где скорость реакции человека, а где — сто семьдесят километров в час, который выдал «сокол»? Мы летели как болид! Как метеор! За кормой только облака снега оставались!

И я уж молчу, что управлять «соколом» стало крайне тяжело: он банально не был приспособлен для таких скоростей. Машина дрожала, взрезая воздух, нос постоянно норовил уйти вправо, а я только и успевал, что возвращать автомобиль на верный курс.

Тем временем, Иван Иванович бросил попытки кричать против ветра и начал разворачивать какое-то сложное плетение. При этом одной рукой ещё умудрялся показывать мне, чтобы я не останавливался. Своё колдовство он кинул вперёд, когда до толпы оставалось всего-ничего.

Воздушный поток устремился в людей — и прошёл дальше, аккуратно раздвигая в стороны тех, кто встал на его пути. Некоторые люди падали, некоторые просто скользили на мёрзлом асфальте. И только знакомый мне по новостным выпускам поп — а в его случае, на мой взгляд, это был именно поп, а не священник — с бешеными глазами фанатика, сумел как-то остаться на месте.

Зачем-то он сделал шаг навстречу машине, будто собираясь её остановить, вскинул крест, раскрыл рот… А Иван Иванович тут же, не мешкая, пустил ещё одно плетение, которое небольшим ураганчиком смело попа в сторону. Прямо в глубокий сугроб.

— А нечего было верой торговать… — буркнул опричник, возвращаясь в салон.

Тем временем мы уже пролетели сквозь толпу и мчались дальше. Широкая улица так и продолжала тянуться на юго-запад, но Малая указала на ближайший перекрёсток:

— Тут налево! — после чего откинулась на спинку сиденья, подтянула колени к груди и прикрыла глаза.

Я чуть отпустил педаль газа, но помогло это мало. Электромотор, лишившись всех ограничений, ревел как безумный, неукротимо неся машину вперёд. Я надавил на тормоз, но тот помог снизить скорость лишь до приемлемых ста двадцати. Приемлемых летом на трассе, но никак не в городе зимой!..

Я сместил «сокола» к правой стороне дороге и кинул автомобиль в поворот, отпуская тормоз и молясь, чтобы нас не завертело. Передний привод вытянул почти неуправляемую машину. Мы пересекли шесть полос вида, как здесь назывался проспект, ещё четыре полосы отходившей в сторону улицы — и, снова чуть не зацепив поребрик, понеслись вперёд.

— Фёдор Андреевич, вижу в вас скрытые, но весьма полезные таланты… — оценил манёвр Иванов. — Вам девятнадцать, но ощущение такое, что вы уже лет пятьдесят за рулём.

— Жить-то хочется! — отозвался я, понимая, что вновь палюсь на мелочах. — Очень…

— Дальше прямо! — пискнула Малая, которая, судя по зеркалу заднего вида, хотя бы глаза открыла, а вот Покровская так и сидела, зажмурившись и вцепившись в свой короб. — Только прямо!..

Прямо — это хорошо. Плохо, что впереди маячил заслон городовых, которые на сей раз хотя бы спешно растаскивали заборы. Но ведь дальше-то улицы не пусты! Совсем не пусты! И смогу ли я изобразить дорожные шашки с учётом того, что Андрей никогда в жизни такого безобразия не творил?

Нам повезло: практически сразу после заслона мы вырвались на начало южного тракта. Здесь была широкая разделительная полоса, по которой я и понёсся, продолжая давить на клаксон. Иван Иванович тоже выставил в окно руку с ярлыком и поднял её повыше. Другой рукой он вытащил трубку, посмотрел на какое-то сообщение и произнёс:

— У нас синяя волна. Просто гоните, Фёдор Андреевич… От столкновений я прикрою.

И я гнал. А впереди один за другим включался синий свет. Что, впрочем, не уберегло нас от появления на пути трёх желающих развернуться, одной кареты скорой и даже машины городовых, которые куда-то сильно спешили.

Иванов каждый раз успевал кинуть вперёд плетение, которое аккуратно смещало автомобили в сторону — совсем как недавно людей в толпе. Ну а я даже слабо представлял себе, какой силы должно быть такое заклятие. А ещё надеялся, что у Иванова хватит заготовок, чтобы и дальше расчищать нам дорогу.

Когда мы вылетели на тракт, у меня уже пальцы начали неметь от того, как сильно я сжимал руль. Позади раздалась трель телефона. Опричник чертыхнулся, но ответил, хотя в этот момент он как раз разворачивал ещё одно плетение, используя обе руки.

— Иванов, ты знаешь, который час? — прозвучал в салоне сердитый мужской голос.

— У меня часов семь утра, государь, — отозвался Иванов.

— У меня пораньше… И у меня как раз завтрак в самом разгаре. Ты знаешь, что завтрак — это святое, Иванов?

— Да, ваше величество. Отлично знаю.

— Ну и какого лешего мне звонит патриарх⁈ Что ты со ставленником Царьграда учудил⁈ Какое, к хренам, нападение⁈ Ты что творишь, собака ты сутулая⁈.. Иванов!

— Да, государь? — деловито отозвался опричник.

— А почему я эхо своего голоса слышу? — поинтересовался его собеседник.

— Потому что вы на громкой связи, ваше величество, — ответил Иванов, бросая вперёд плетение и смещая тем самым вправо небольшой грузовик. — Простите, руки были заняты плетением…

— Гхм… А там, кроме тебя, кто-то есть? — уточнил царь, и его интонация мне совсем не понравилась.

— Тут… Да, имеются… — откликнулся Иванов, одновременно разворачивая новое плетение.

— Так… А НУ ЗАТКНУЛИ ВСЕ УШИ!!! ЖИВО!!! — до того грозно взревел царь, что даже я рефлекторно на мгновение потянулся к ушам.

— Простите, государь… Фёдор Андреевич, а ну-ка верните руки на руль! — выводя меня из этого полугипноза, крикнул Иванов.

— Слушай, Иваныч, я тебя прибью! — удивлённо проговорил государь всея Руси и прочих прихватизированных в процессе расширения державы земель. — Ты что, серьёзно мой приказ отменил⁈

— Исправил, государь, — не согласился Иванов. — Скорости уж слишком большие.

— Скорости… Фёдор Андреевич! Ты там слышишь меня? — спросил государь.

— Да… В смысле, нет! — поспешно ответил я. — В смысле, слышу, но сразу всё забыл.

— Смотри, какой догадливый… — удивился царь. — Фамилия твоя какая, Фёдор?

— Седов, — отозвался я.

— Седов… Что, ять⁈ — государь позволил себе ругнуться от души. — Седов⁈ Вот прямо Седов⁈

Я промолчал, вцепившись в руль. Это сейчас было важнее гневающегося государя.

— Он не может ответить, ваше величество! — вмешался Иванов. — Он ведь уже всё забыл.

— Вот пусть он, чтоб его роду пусто было, и молчит!.. — рявкнул царь. — Молчи, Фёдор! Слышишь? Молчи!

— Он молчит… — заметил Иванов, тоже, кажется, удивлённый напором царя.

— Вот и пусть молчит! Седов, етить твою, ты хоть знаешь, что мне твой дед наговорил⁈ — проревел царь. — Молчишь⁈ Не знаешь⁈ Да⁈.. Я тоже ещё не все слова узнал, которые он мне сказал! Так что молчи, пока я все не узнаю… Иванов!

— Я! — отозвался опричник.

— Головка от буя! Перезвони, когда руки будут свободны! — пробурчал царь, и в трубке зашумело.

А я поймал в зеркале заднего вида невозмутимый взгляд опричника и как-то сразу успокоился. Этот жук точно знал, что делает. И гнев монаршьей особы его, похоже, не особо волновал.

— Можно открыть уши! — заметил Иванов, обведя взглядом всех, кто сидел в машине.

— Это царь был? — слабым голосом спросила Покровская.

— Не-е-ет! Что вы, Авелина Павловна! — ехидно отозвался опричник. — Это был тот единственный за всё время после падения Речи Посполитой придурок, который решил выдать себя за него!

Новая трель звонка заставила Иванова снова чертыхнуться и ответить, в то время как все остальные, кроме меня, машинально потянулись к ушам.

— Бубенцов! Ты где?

— В твоей машине! Сзади прицепом две руки! — недовольно проворчал тот. — Куда ехать-то?

— Пока что на южный тракт! — отозвался Иванов, отбивая вызов, а потом спросил: — Мы же на южном тракте, да?

— На нём, — ответил я, чуть расслабившись.

Город остался уже позади, и мы летели мимо предместьев. Трасса впереди была почти пуста, если не считать одиноких грузовиков, которые мы обходили без особых проблем.

— Иван Иванович, мотор долго не проживёт! — предупредил я.

— А сколько ему осталось? — с интересом спросил опричник.

— Да поскорей бы уже сдох! — возмущённо пропыхтела Малая.

— Кто знает… — ответил я. — Авелина, можешь взять мою трубку и найти там Кислого?

— Сейчас… — девушка принялась копаться в подстаканнике, где я хранил устройство, а затем в контактах. — Нашла!

— Набирай, — вздохнул я.

В трубке раздались гудки, а затем бодрый голос Кислого:

— Седой, брат! Чё как?

— «Чё как»? Это что за абракадабра? — шёпотом переспросил Иванов.

— Это на молодёжном! — буркнул Константин.

— Кислый, у вас там есть, чем машину оттащить? — спросил я.

— Найду… — сразу погрустнел очень догадливый Кислый.

— Тогда ищи… У меня тут, понимаешь, огонь! И, кажется, мотор я вот-вот добью! — сообщил я.

— Понял, брат! Бегу, брат! А вы с «соколом» где? — Кислый, судя по хрусту на заднем фоне, и в самом деле уже бежал, прямо-таки по мёрзлому снегу.

— Идём по южному тракту, — ответил я. — Если проедем поворот к тебе, я скажу… И если свернём, тоже скажу. Давай, отбой… Отключай!

Авелина послушно ткнула пальцем в отбой звонка.

— «Чё как»? — упорствовал в желании новых знаний Иванов. — Что это означает вообще, Фёдор Андреевич?

— Привет, как дела и чего звонишь. И всё это одновременно, — пояснил я. — Очень экономит время, как видите.

— Этот мир скатывается в упрощение… — тяжело вздохнул опричник.

— След прямо ведёт, — сообщила Малая. — Стал чётче.

— Это пока ничего не значит, — возразил Иванов. — Мы едем с такой скоростью, что можем его просто догонять. Идём дальше по следу. Стирающее плетение не может бесконечно работать.

Когда мы пролетали поворот на деревню Кислого, я заметил, что оттуда выползает трактор. А через несколько секунд завибрировала моя трубка.

— Авелина, можешь вызов принять? — попросил я, не отрывая взгляд от дороги.

— Седой! Ваще огонь! Это ты пролетел⁈ — раздался восторженный голос Кислого.

— Я! — хмуро ответил я.

— Андрюх! Слышь! Ты спроси, он там взлетать не станет? — раздалось на заднем плане. — А то мой трактор только по земле ездит, ага…

— Со стороны ещё круче, чем изнутри, ваще! — заверил меня Кислый. — Идём за тобой, Седой!

— Андрюх, да ты спроси! А если взлетят? — снова раздался голос.

— Дядь Вань, да сто пудов не взлетят! — отмахнулся Кислый, забыв отбить вызов.

— Авелина, можешь отключить? — вновь попросил я сидящую рядом девушку.

— Ага… — закивала та, обрывая звонок.

— Поворот! Право! — сообщила Малая.

Поворот с тракта на просёлочную дорогу был ещё далеко: Мария Михайловна предупредила сильно заранее. Но что толку? Если в городе я ещё умудрялся как-то вписываться, то здесь даже из полосы боялся смещаться.

— Не впишешься… — заметил Костя, тоже подумав об этом. — Выключить твой «огонь» как-то можно, Федь?

— Можно, — согласился я. — Только потом, чую, эта машина никуда не поедет.

— Я помогу! — пообещал Иванов.

И он помог, хотя в поворот мы входили по ужасающей траектории, с заносом и почти улетев в кювет. Да и дальше машина вела себя, как дикий жеребец. Всё-таки сельская дорога — это уже ни разу не трасса. Как бы Иванов ни раскидывался своими плетениями, удерживая «сокола» на дороге, но теперь под нами даже асфальта не было!

Нас мотало, нас подбрасывало, нас беспощадно трясло… Машину то и дело начинало заносить на ровном, казалось бы, месте. И как бы я ни пытался сбросить скорость, ниже сотни она не опускалась. Так что я просто держал руль и надеялся на лучшее.

А потом что-то громыхнуло под капотом, и наше стремительное движение начало замедляться. Перед лобовым стеклом появился дым, который вырывался откуда-то из недр автомобиля. Мотор гудел, но явно больше не работал. Мы останавливались…

— Приехали, — подытожил я.

И в этот момент передние колёса крутанулись ещё разок. Одно проскочило по снегу, второе что-то зацепило… «Сокола» развернуло и бросило в сугроб на краю дороги. С криками и оглушительном хрустом мы затормозили, зарывшись в снег и придорожные кусты.

— Как след? — невозмутимо поинтересовался Иванов.

— В… Вижу его… Чётко и ясно, — придушенно ответила Малая.

— Значит, какое-то время можно не спешить… — кивнув, опричник попытался открыть дверь, но не смог: снег мешал.

— Вылезаем с другой стороны! — предложил я, выключая все системы автомобиля. — Дымит там у меня под капотом… И дым уже пошёл внутрь.

Из тёплой машины на утренний мороз выбираться не хотелось. Но пришлось. Тем более, без подачи энергии в салоне должно было скоро похолодать. Я помог Авелине пройти сугроб. То же самое сделал Костя, помогая вылезти Малой. А вот Иванов вышел по снегу сам — ещё и так, будто там камень был, а не рыхлый сугроб. Прямо не столичный опричник, а сказочный, едрить его растудыть, эльф.

А потом мы остановились на краю очищенного дорожного полотна… И некоторое время просто стояли, тяжело дыша и выпуская в воздух облачка пара.

— Кто-нибудь успел заметить, куда поворот был? — спросил я после долгого молчания.

— Указатель был на Лощину, — сообщил мне Костя.

— Спасибо, — я достал трубку и вбил сообщение для Кислого, предупредив, что по тракту могут проехать ещё машины.

То же самое сделал Иванов. Только писал он, по всей видимости, Бубну.

— Судари и сударыни! — наконец, заговорил опричник, закончив с сообщениями. — Должен вас предупредить: ваше участие в погоне продолжается.

— Как⁈ — ахнула Мария Михайловна. — Я не могу! У меня училище! И Федя с Авелиной не могут! У них занятия!

— Учёба, боюсь, подождёт… — вздохнул опричник.

— Но почему? — удивился Костя.

— Потому что… — поджав губы, ответил Иванов. — Потому что надо.

Конечно, этот ответ не объяснял ничего. Но и я был не того полёта птица, чтобы возражать. А вот Константин как-то сразу нахмурился, но спорить не стал, и когда Малая попыталась возмутиться, просто взял её руку и накрыл своей:

— Надо, Маш…

— Но… А что Верстов скажет⁈ — выдвинула последний аргумент Малая.

— А я ему сейчас наберу! — отозвался Иванов, немного задумался, а потом добавил: — Сразу после государя, конечно…

С этими словами он двинулся прочь в сторону леса. И вновь преодолел глубокий сугроб так, будто веса в теле Ивана Ивановича вообще не было. Однако на этот раз я успел уловить теневым зрением, что Иванов бросил себе на ноги какое-то плетение.

А Малая, тем временем, растерянно огляделась и, наткнувшись на меня взглядом, опять нахмурилась:

— Федя, ну как так? Ты же обещал!

— Эм… Я вообще ни при чём, Мария Михайловна! — честно ответил я. — Просто машину из ремонта забирал.

— Маш, я если честно, тоже не пойму… Чего ты к нему цепляешься? — вступился за меня Костя. — Это просто совпадение.

— Совпадение⁈ — прошипела Малая и, кинув на нас испепеляющий взгляд, пошла прочь, вдоль дороги, при этом что-то ворча себе под нос.

Мы с Костей переглянулись, и он виновато объяснил:

— Не выспалась… Иванов её посреди ночи дёрнул.

— А что было-то? — спросил я.

— Да брали они кого-то… Сначала нас в Яблоньку вызвали, это на юге-востоке от города. Там Маша след взяла и повела в Ишим. Добрались до окраины глухого угла, как раз того, где ты раньше жил. Нашли в нужном нам доме труп… Мы его не трогали, а вот городовые, которые с нами были, полезли. Ну а там ловушка была: рвануло так, что весь дом раскатало. И машины наши перевернуло.

— Сами-то как? Не пострадали? — спросил я.

— Иван Иванович себя и нас прикрыл щитом. Ну а Бубен сам прикрылся, — ответил Костя, устало помассировав виски. — Остальные кто с чем вповалку легли… Иванов нас сразу же потащил к дороге, чтобы время не терять. Вот так мы на вас и выскочили.

— Чтоб мне другой дорогой поехать… — вздохнул я и виновато посмотрел на Авелину.

Девушка поймала мой взгляд и, как-то несмело улыбнувшись, пожала плечами.

— А почему Иванов нас отпускать не хочет? — спросил я у Кости.

— Похоже, там чья-то родовая особенность замешана… Обычно так делают, если по какому-то событию предсказание было… — замявшись, предположил Костя. — Может, Волковы?

— Они предсказатели? — удивился я.

— А никто не знает, — развёл руками Костя. — Однако они тут, в Ишиме… И Иванов себя странно ведёт. Не сдаётся, даже когда очевидно, что дело дрянь. Что ж так холодно-то, а?

— Может, костёр запалить? — предложил я.

— Хорошая мысль! — одобрил Костя. — Только дрова в лесу… А там сугроб. А я «лёгким шагом», как Иванов, не владею.

Мы снова замолчали. Так прошло несколько минут. Я принялся гадать, кто успеет быстрее — Кислый или Бубен. Затем полез смотреть, что там осталось от «сокола». Точнее, от его движка. Костя наблюдал за мной со стороны.

Открыв капот, я глянул на двигатель и пришёл в ужас. Я, конечно, не механик, но проводку, похоже, сожгло в хлам. А ведь только забрал из мастерской…

Вернувшись, я отряхнул снег с ног и начал пританцовывать, чтобы хоть как-то согреться.

— Ничего, сейчас приедут опричники, согреемся в салоне… — приободрил меня Костя. — Хрен знает, куда нам вообще ехать придётся… Дело, видно, важное…

— Федю-то с Авелиной он зачем за нами тащит⁈ — возмущённо спросила вернувшаяся из променада обиды Малая. — Чем ему мои недоучки-то помогут⁈

— Не знаю, Маш! — пожал плечами Костя.

— Возможно, тем что Фёдор Андреевич — неудержимый? — подал голос вернувшийся одновременно с проректором Иванов. — А у Авелины Павловны явно защитный артефакт в коробе.

— Федя — не «неудержимый»! — отрезала Малая. — И вообще, это надо проверять!

— Я всё проверил, — улыбнулся ей опричник. — Фёдор — «неудержимый». И, встретив нас сегодня, он это подтвердил. Вопрос только в том, как долго будет действовать «неудержимость»…

— Может, мне кто-нибудь расскажет, что такое «неудержимый»? И с чем это вообще едят? — подняв брови, спросил я.

— Это… Сложно объяснить! — Иванов покачал головой. — Думаю, это придётся делать не сейчас, Фёдор Андреевич. След уходит дальше. Надо продолжать погоню.

— И сколько она займёт? — поинтересовался я.

— Кто знает, Фёдор Андреевич, кто знает… — опричник вздохнул. — Но сколько бы ни заняла, всё одно придётся проехать.

— Тогда я отойду, — решил я.

Хотелось бы удалиться быстро и решительно. Однако пришлось ещё преодолевать сугроб на обочине, и всё это время я спиной чувствовал полные недоумения взгляды спутников. Правда, на это мне было плевать. Не плевать мне было на Тёму, который остался в общежитии.

Поэтому, отойдя в сторону, я принялся призывать кота. Вообще с этой связью всё было как-то странно: она могла сработать сразу же, а могла не откликаться по полчаса. К счастью, в этот раз сработало быстро. С третьей попытки мне удалось достучаться, и Тёма всё-таки вылез из тени дерева, ворча на снег и высоко поднимая лапы.

— Привет, пушистый! — я присел на корточки и принялся его гладить. — Слушай, малыш, мне тут надо ехать куда-то, сам не знаю куда… И я вот думаю: а не взять ли тебя с собой?

— Муа? — уточнил Тёма, потеревшись спиной об мою ладонь.

— Да, тебя, мой хороший… Непонятно, как далеко и надолго я уеду, понимаешь?.. И надо бы твой корм как-то прихватить с собой. А я даже не могу вернуться в Васильки… Ты сможешь мешок с кормом сюда притащить?

— Му-у-р-р-р! — кот желтоглазо моргнул, подумал…

А затем со всех лап метнулся обратно в тень.

Я же стоял и ждал, очень надеясь, что питомец меня понял. И мои ожидания были вознаграждены: спустя где-то минуту Тёма появился из тени, волоча за собой в зубах мешок корма.

— Ты молодец, Тём! Умничка! — я принялся чесать этого умного зверя за ушами. — Постарайся только не отходить далеко! Мы поедем на машине, быстро-быстро!

Ещё немного погладив Тёму, подхватил корм под мышку и двинулся обратно. Пока снова преодолевал сугроб, на меня смотрели все, включая Тёму, который с интересом наблюдал за тем, как его человек топчет снежный завал. Ну да, других развлечений в зимнем лесу было не найти…

— А я думал, что ты за дровами пошёл, — опечаленно поведал Константин.

— Сначала надо позаботиться о братьях меньших! — ответил я, тяжело дыша. — Но… Я молодец, я протоптал тропинку!

— Я тогда ещё померзну, — решил Костя.

И его можно было понять. У меня теперь все брюки были в снегу, и даже низ куртки. Отряхиваться пришлось долго и тщательно. Тем паче, мороз стоял не настолько лютый, чтобы снег не растаял, нагревшись от тела. Да и одет я был больше для города, чем для прогулок по лесу…

Померзнув ещё минут десять, Костя не выдержал и решил вопрос радикально. Как и полагается настоящему двусердому. То есть сплёл большое плетение огня и кинул его на землю. Языки пламени вырвались вверх, растапливая снег на дороге и даря долгожданное тепло.

— Минут десять подержу, а потом придётся ещё потерпеть! — сказал следователь.

К сожалению, перехватить управление плетением было невозможно. Кто сделал, тот и поддерживает. А я такое сплести если и мог, то пришлось бы задействовать все жгутики.

На наше счастье, вскоре до места добрался Кислый. Как оказалось, не так уж далеко мы улетели от его деревни. Трактор, который Кислый привлёк для эвакуации «Сокола», разгонялся километров до пятидесяти в час, и это позволило опередить даже несущегося к нам Бубна.

— Вона как! — удивился тракторист, выпрыгивая из кабины. — Не взлетел-таки?

— Да и не собирались… — развёл руками я. — Здравствуйте!

— Ваши благородия! — тракторист поклонился всем собравшимся. — Так и что, потащим машинку-то?

— Потащим, дядь Иван! — заверил его Кислый, подходя ко мне.

— Тащите её обратно к Шурупу… — вздохнул я. — А деньги на ремонт я пришлю.

— Дорого будет, Седой! — поцокал языком Кислый. — Это не двигло перебрать… Там у тебя, кажись, ваще погорело всё.

— Открой себе счёт в Денежном Доме и пришли мне данные, — посоветовал я. — А я туда перекину деньги, если связь будет. Если нет, тогда деньги скинет София. Я ей сейчас напишу, чтобы оплатила, как возможность будет. И «тигрёнка» пока от Шурупа забери: всё равно мне уехать надо.

— А вот за «тигрёнка» спасибо, брат! — обрадовался Кислый. — А я уж думал, что без колёс опять придётся…

— Всё, цепляйте «сокола» и увозите! — поторопил я, боясь, что Иванов может и Кислого с трактористом привлечь к операции.

— Седой, дяде Ване бы за помощь накинуть десятку!.. — тихонько сообщил Кислый.

Этот вопрос я решил сразу, накинув даже не десятку, а пятнадцать рублей. Надо налаживать отношения с жителями деревни, где собираюсь производство размещать. Записать аренду на Кислого — это, конечно, хорошо, но люди-то не тупые. Быстро догадаются, кому всё на самом деле принадлежит.

Пока дядя Ваня цеплял «сокола», я предупредил его с Кислым, что навстречу могут ехать опричники — и надо будет их пропустить. Затем набрал Софию, коротко обрисовав ситуацию со мной, с производством… И заодно накидал планы на будущее. Затем позвонил Попову, предложив начинать без меня и пообещав через полторы недели решить, что и как дальше делать.

Тем же, фактически, занимались Костя и Малая. Следователь спешно перебрасывал дела на Виктора Леонидыча, госпожа проректор — на своих подчинённых. Иванов тоже общался по телефону. И, по всей видимости, разговаривал он с Верстовым:

— Нет, Дмитрий Всеволодович, ни о каком похищении речи не идёт… Временно привлёк… Понимаю, но прошу решить этот вопрос с государем… Да… Готов ответить лично… Ящик арбуна двенадцатилетней выдержки подойдёт?.. Ну раз не продаётесь дешёво, то два ящика… Нет-нет, мы с вами не торгуемся. Но десять — слишком много! Я взял из училища трёх человек, по ящику за каждого… Нервы? Ну хорошо — четыре!..

Одна Покровская тихонько стояла в сторонке, поглаживая разомлевшего Тёму. Кота я понять мог — он, сверх прочего, внаглую грелся о ноги девушки. А вот Авелину даже стало жалко. Плохо это, когда ты срочно уезжаешь, а предупредить, чтобы не волновались, некого…

— Заскучала? — спросил я, подойдя к ней.

— Нет! Что ты… Весело, — улыбнулась она, и я почему-то понял, что она не врёт. — Я в лесу, представляешь? В настоящем зимнем лесу!..

— Ну да… Внезапно получилось, — я усмехнулся.

— В лесу лучше, чем в комнате! — покивала головой Авелина.

— Ну это тебе сейчас так кажется, — возразил я. — А потом ты, боюсь, заскучаешь.

— Нет, что ты… Заскучаю я ещё нескоро…

Мы ещё пообщались с ней, заодно наблюдая, как взрослые серьёзные люди решают такие же взрослые и серьёзные вопросы посреди леса. А потом, наконец, появился Бубен на автомобиле Иванова, следом за которым следовал грузовичок, переделанный в автобус.

— Сейчас поедем! — предупредил Иванов, когда машины остановились, и Бубен вылез с места водителя, приветливо помахав мне рукой. — Бубенцов, на тебе связь с Ишимом!

— Мне что, пешком возвращаться? Из леса⁈ — возмутился тот.

— Бричку вызови! — отрезал Иванов.

— Я тоже хочу в погоню… — расстроился Бубен. — Чего ты меня опять задвигаешь, Иваныч?

— Если погоня затянется, я и тебя привлеку, — пообещал Иван Иванович. — Всё, остальные быстро в мою машину! Мария Михайловна, вы на переднее сиденье! Фёдор Андреевич, а вы… Оружие с собой?

— С собой! — отозвался я. — Только патронов мало.

— Константин Петрович, Фёдор Андреевич, постучитесь к моим ребятам в грузовичок. Возьмите себе автоматы и боезапас к ним! — рекомендовал Иванов. — Вы оба поедете на заднем сиденье. Фёдор Андреевич, вы за мной, чтобы могли перехватить руль. Константин Петрович, вы за Марией Михайловной. А между вами — Авелина Павловна. Всё, времени мало! По коням!..

Глава 7

Из книги «Климат и Тьма»

…Тьма не любит свет, закрываясь от солнца тяжёлыми тучами. Почему именно, мы разбирать не будем: в вопросах климата это не имеет значения. Важно лишь то, что в результате Евразия от берегов Большого океана до самой Хвалыни оказалась разрезана пополам. И это привело к нарушению теплообмена между двумя её половинами.

Из исторических документов видно, каким был климат до прихода Тьмы. Судя по дневникам арабских купцов, раньше сезоны сменялись относительно равномерно, причём начиная от вечных льдов и заканчивая жаркими землями на экваторе.

Если зима накрывала берега Греческого моря, на той же широте холодало повсеместно. Конечно, немалое влияние оказывали такие особенности, как близость к морю или нахождение в глубине континента, однако слишком заметной разницы не было.

И совершенно иную картину мы видим сейчас. При наступлении зимы сибирские княжества оказываются во власти лютого холода, в то время как на западную часть Руси продолжает поступать раскалённый воздух с экватора.

Воздушные потоки используют моря, будто тракт, сбрасывая излишки тепла и прогревая часть северных земель. И это напрочь отменяет зиму в юго-западных землях Руси. Температура на грекоморском побережье не опускается ниже двадцати градусов в декабре. А летом нередко достигает сорока, удерживаясь на этой отметке неделями.

В то же время письменные источники, дошедшие из древности, говорят о том, что раньше Меотийский залив, он же Каргалук, изредка покрывался льдом. А Греческое море хоть и не замерзало, но на его берегу также мог образоваться лёд. Сейчас же ни о чём подобном и речи не идёт.

Даже во Владимире нередко бывают бесснежные зимы. Однако всё меняется, стоит отъехать от столицы на север или на запад. Там дыхание Скандинавской Тьмы ощущается даже в разгар лета. И когда во Владимире стоит тридцатиградусная жара, в Пскове температура не поднимается выше пятнадцати градусов.

Да и Замёрзшему океану его имя дали не просто так: он не освобождается ото льда даже под конец лета. А ведь, согласно северным сказаниям, так было не всегда. Остатки народа чукча, или как они себя называют, луораветлян, передают из уст в уста предания о том, как их предки ходили в походы на восток, следуя на длинных лодках по бескрайним водам.

Там, по преданиям, жили их дальние родичи, а если повернуть на зенит — встречались многочисленные изнеженные народы, земли которых чукчи с удовольствием грабили. Исследователи сходятся на том, что на своём пути чукчи просто огибали Евразию и доходили до жарких азиатских стран. Однако есть и те, кто считает, будто воины северного народа добирались до Винланда, а, возможно, и до Ацлана.

А значит, когда-то Замёрзший океан не был Замёрзшим. И Белое море было судоходным, на что, впрочем, указывают и некоторые документы, сохранившиеся в Новгороде…

В автобусе сидело десять человек в тяжёлой броне. Когда мы с Костей подошли, они уже подготовили нам и автоматы, и боезапас. Ребята были молчаливые, хмурые и серьёзные. Разговор завязать не получилось, хотя на вопросы отвечали вежливо.

Вернувшись к машине Иванова, мы загрузились на задние сиденья. Тёма запрыгнул на колени к Авелине, а девушка, похоже, и не возражала. Ну а стоило всем сесть, как двери захлопнулись — и автомобиль вместе с автобусом двинулись в путь.

Маршрут, естественно, корректировала Малая.

Иванов, не отрываясь от дороги, периодически отвечал на вызовы, но потом связь пропала. В этом мире она практически не покрывала территории вдали от населённых пунктов. А мы упорно уходили на юго-запад просёлочными дорогами. И если бы только дорогами: иногда это были просто направления с едва видимой колеёй.

— Мария Михайловна, будьте добры, поройтесь в бардачке. Там должен быть атлас автомобильных дорог… — в какой-то момент попросил Иван Иванович. — Никак не пойму, куда наш беглец пытается уйти…

Как оказалось, беглец двигался к Степному тракту Ц112. Дорога шла от Хвалыни, как здесь называли Каспийское море, спускаясь вдоль берега на юг. Ну а дальше уходила на восток по степным областям, ближе к Байкалу сливаясь с Среднесибирским трактом Ц101.

— Там же военных полно! — не стал скрывать удивления Костя. — И Тьма близко.

— Воины заняты Тьмой, а в тылу там силы невеликие… — заметил Иванов. — А вот Тьма… Тьма — это ему даже хорошо… Чем меньше лишних глаз, тем лучше. Мария Михайловна, что там за населённые точки дальше по пути?

— Никаких… — отозвалась Малая, водя пальцем и перелистывая страницы. — Разве что совсем небольшие посёлки, а ещё добывающие предприятия, военные базы…

— Там пустыня, — неожиданно вступила в разговор Покровская. — Летом жара такая, что тяжело дышать. А сейчас… Сейчас днём градусов до пятидесяти прогревается, а ночью до минус двадцати бывает. Лучше смотрите берег Хвалыни: если ему что-то и нужно, то только там.

— Стесняюсь спросить, Авелина Павловна, а вы откуда это знаете? — уточнил Иванов, с интересом покосившись на девушку через зеркало заднего вида.

— Мой род пытался осваивать там земли. Ещё до того, как пал Мангышлак, — объяснила Авелина. — Даже посёлок основали…

— А как назывался? — спросил Иванов.

— Култук, — ответила Покровская. — Жаль, посёлок пришлось бросить… Там пустыня, скалы, солончаки и пересыхающий залив… Пресную воду достать невозможно. Это было ещё в семнадцатом веке. Если бы знали, сколько там нефти, тогда, может, и остались бы.

— Мёртвый Култук…. — Иванов задумчиво посмотрел вперёд. — А там на берегу, севернее Мёртвого Култука, какое-нибудь поселение есть?

— Мне бы ещё этот ваш Култук найти… — проворчала Малая, роясь в карте. — Ага, вот он!.. Севернее находятся посёлки Песчаный и Эмба.

Иванов снова потянулся к трубке и, бросив в неё: «Краткие сводки по Песчаному и Эмбе», тут же нажал отбой.

Ещё некоторое время ехали в молчании, которое прерывали лишь указания Малой, куда и где свернуть. Надо признать, беглец гениально путал следы, меняя одну загородную дорогу на другую. Я даже позавидовал его познаниям в географии. Будучи коренным жителем Ишима, я, к своему стыду, и близко не знал половины окрестностей.

Местность резко изменилась примерно через час езды. Вместо небольших рощиц и густых зарослей кустарника вокруг раскинулись степи, заваленные снегом. А едва расчищенная дорога вывела к тому самому Степному тракту.

И тут уже получилось разогнаться. Конечно, машина Иванова могла мчаться и ещё быстрее, но, видимо, опричник подстраивал темп под едущий следом автобус. Ну а тракт, между тем, всё дальше уводил нас на юго-запад, оставляя за спиной орошаемые и засаженные деревьями берега реки Ишим.

Впереди лежала земля, которую веками топтали караваны и завоеватели всех мастей. Последним завоевателем, кстати, была Тьма. И вот она навеки погрузила эти земли в тишину. Лишь на их северной границе ещё теплилась какая-то жизнь.

Тренькнул телефон Иванова. Опричник взял трубку и, оперев запястье на руль, принялся читать сообщение.

— Он едет к Эмбе, — наконец, известил нас Иван Иванович, хотя мог бы этого не делать. — Песчаный под управлением нескольких родов и русского воинства. А значит, там ему ловить нечего. А вот Эмба вполне подходит…

— Подходит для чего? — уточнила Малая.

— Чтобы попытаться прорваться на юг, — ответил Иванов. — Он будет уходить в Эран морем. Это опасно, но вполне возможно.

Опричник снова набрал какой-то контакт и, как и в прошлый раз, бросил один короткий приказ:

— Перекройте выход в море из Эмбы. И отправьте морские дозоры, чтобы ловили всех, кто пытается заплыть в Срединную Хвалынь.

А дальше в машине снова наступила тишина. Мы ехали и ехали, поглядывая в окна. Впрочем, ничего интересного вокруг не было: одна лишь степь, ещё и снегом заваленная. Через час я поймал себя на том, что борюсь со сном и завидую Авелине, которая задремала, обняв кота и положив голову мне на плечо.

Тракт, прямой, как струна, тянулся на запад. Изредка по пути попадались военные колонны и большегрузные грузовики. Единственная причина, по которой на нас вообще обращали внимание — это эмблемы на бортах автобуса. Опричнину в настолько далёкие дали заносит редко.

Чем дальше мы уходили на запад, тем безлюднее были земли. И тем теплее становилось вокруг. Снега было куда меньше, и всё чаще то там, то здесь виднелись проплешины голой земли. Хотя, честно говоря, это мало чем отличалось от сплошного снега за бортом. Однообразная, сухая и бесконечная равнина, и так от горизонта до горизонта.

А когда впереди показалась низина реки Торгай, снега и вовсе почти не осталось. Не отклоняясь от следа беглеца, мы объехали Торгай-город, показавшийся на горизонте, по окружной дороге с севера. А дальше, снова выбравшись на тракт, устремились вперёд.

И вот тут я уже отчётливо почувствовал дыхание пустыни. Всё чаще ровную, как стол, степь, покрытую оранжевым сухостоем, сменяли языки песка. Да и небо было ясным и безоблачным, только на юге виднелась вдали чёрная полоса туч Тьмы.

Несколько попавшихся на пути посёлков были пусты: видимо, люди их покинули. И только в одном располагался военный лагерь. Вот там-то мы и сделали первую остановку: Иванов хотел опросить воев царской армии, не проезжал ли кто перед нами и если да, то куда направлялся.

Пользуясь передышкой, все мы выбрались размять ноги. Даже опричники, которые казались не живыми людьми, а роботами, вышли из своего автобуса, привлекая внимание военных футуристичными доспехами.

А водитель опричного автобуса, не теряя времени, загнал его в военную мастерскую. Вскоре туда, по просьбе Иванова, заглянул и я:

— Фёдор Андреевич, не могли бы вы взять канистру воды и запас угля, пока я тут общаюсь?

Когда зашёл внутрь, увидел, что опричникам меняют аккумулятор. В этом мире все они были стандартизированы до такой степени, что при наличии специального крана и запасного аккумулятора, замену можно было провести минут за пятнадцать.

Из мастерской меня послали на склад, где и выдали необходимое. Когда я вернулся, то досыпал в топку ретро-автомобиля угля под завязку, долил воды, а всё оставшееся сгрузил в багажник.

Через десять минут автобус опричников выкатился из мастерской, и мы продолжили преследование. Перед тем, как тронуться с места, Иванов достал рацию и, вызвав подчинённых, сообщил:

— Он едет в колонне из десяти «Степняков». В каждой машине по пять человек. Будьте наготове. Может быть засада.

Я посмотрел в окно и подумал, что засада в этих местах — дело непростое. Там, где в мире Андрея лежали степи Казахстана, здесь были окраины Каракума. Пустыня из-за влияния Тьмы продвинулась глубоко на север, за Аральское море… Которое здесь тоже пересохло, но на несколько сотен лет раньше.

А что там случилось с Амударьёй и Сырдарьёй, в этом мире никто толком не знал. Те же эранцы распространили влияние далеко на восток в земли Афганистана и соседствовали с Бхаратом, то есть Индией. А вот на север так далеко не заходили.

Ну а русские сумели закрепиться когда-то на берегах Арала при поддержке местных народов. И уже в те времена море постепенно пересыхало. С тех пор граница заметно откатилась к северу. Но если судить по последним картам — озеро почти перестало существовать. Сырдарья ещё текла, а вот Амударья на карте напрочь отсутствовала.

В итоге на южных рубежах Руси к востоку от Хвалыни тянулась каменистая пустыня с редкими косами песка. Где здесь прятаться-то? Любую неровность издалека видно.

Дорога ложилась под колёса автомобиля километр за километром. Солнце уже проскочило зенит и теперь лениво ползло к горизонту. А беглец, которого мы преследовали, упрямо продолжал двигаться на запад. В какой-то момент он, правда, свернул со Степного тракта, пользуясь дорогами местного значения — однако общее направление выдерживал.

Немного ясности внесла Авелина, которая, в очередной раз проснувшись, долго оглядывалась. А затем вдруг указала на каменный столбик у обочины, почти засыпанный песком:

— Это старый тракт. Раньше он проходил здесь, а вдоль границы тянулся ещё один. Но когда граница сдвинулась, его перенесли на юг, а этот забросили.

Правда, забросили не до конца. Вдоль дороги попадались небольшие поселения, поэтому её сохранили и даже, кажется, обновляли. А вот откапывать старые придорожные столбы никто не спешил.

Наверно, я мог бы, пользуясь моментом, просто насладиться поездкой. Когда ещё доведётся здесь покататься? Если бы я отправился на запад по своим делам, скорее всего, выбрал бы «Сибирский путь». Он проходил севернее, где-то там, где в мире Андрея лежала транссибирская магистраль. Там же, понятное дело, ходили и поезда.

А вот здешний юг — место неприветливое и необжитое. Покровск-на-Карамысе был в этом плане исключением: других городов на границе с Тьмой практически не имелось. В лучшем случае, населённые пункты, едва дотягивавшие до посёлков.

Так что нам выпал исключительный шанс поглазеть на степные просторы. Правда, мысли нет-нет, да и скатывались куда-то на тему еды… Я ведь даже и не позавтракал толком. Чай и пара бутербродов — вот и всё, что попало мне в желудок с самого утра.

А тут ещё и климат менялся прямо на глазах. В какой-то момент все мы, сидевшие в машине, начали стягивать верхнюю одежду. Пришлось даже остановиться на пару минут, чтобы закинуть вещи в багажник. По ощущениям, температура достигла градусов пятнадцати, и, насколько я мог понять, дальше обещала лишь расти.

Теперь уже хотелось не только есть, но и пить. Однако никто не жаловался, так что и мне приходилось молча терпеть.

После той остановки, во время которой убрали тёплые вещи, мы ехали, не сворачивая, ещё пару часов. А затем Малая указала на съезд с тракта и тревожно сообщила:

— След начал слабеть!

— Ну началось… — вздохнул Иванов.

— Быстро слабеет! — предупредила Мария Михайловна.

Иванов достал рацию, нажал на связь и сообщил:

— Гадёныш снова пытается стереть следы. Отслеживайте нас по маяку. Мы ускоряемся.

— Принято, — ответила рация.

А потом Иванов втопил. Его автомобиль, чихая, как паровоз, разогнался и полетел вперёд, следуя твёрдой руке опричника и указаниям Малой. Я же, пользуясь случаем, перепроверил выданный мне автомат.

За окнами сгущались сумерки, видимость ухудшилась. И теперь я уже мрачно посмеивался над недавними размышлениями о том, что засаду в пустыне не устроишь. В сумерках — запросто! Тем паче, автобус с опричниками исчез из зоны видимости, отстав где-то позади.

— С моей стороны в песке почти стёртые следы колёс! — вдруг сообщил Костя напряжённым голосом.

— Готовьтесь! — буркнул Иванов, встряхнув рукой и выбросив какое-то плетение, охватившее всю машину.

А через секунду по нам ударил взрыв. Кажется, это была мина… Машину подбросило в воздух и скинуло с дороги на обочину. Каким-то чудом мы не перевернулись, хотя и были близки к этому. Иванов надавил на тормоз, как только колёса коснулись земли, но не успел затормозить. Автомобиль с чиханием взлетел на бархан и увяз в песке.

И тут же в темноте застрекотали автоматы, ночное небо расчертили трассирующие пули, а вокруг нашей машины, отбивая попадания, заполыхал щит. Это, правда, сильно ухудшало видимость… Зато и противнику нас стало хуже видно.

— Константин, Фёдор, мы с вами выходим! Сударыни, остаётесь в машине и блокируете двери! — Иванов первым выкатился из салона, на ходу разбрасывая плетения даже без участия рук.

Я и Костя вывалились следом. Я даже щиты поставил, как настоящий двусердый. Правда, надеялся больше не на них, а на темноту и свою скорость.

А ещё на выскользнувшего следом Тёму. Главное, чтобы был осторожен и не подставлялся.

Секунда — и время послушно замедлилось. А я метнулся прочь от машины, стараясь раствориться в густеющей темноте.

Краем глаза уловил вспышку выстрела. Навёл автомат и дал в ту сторону короткую очередь. После чего тут же бросил своё тело вперёд, помня, что впереди песок, смягчил падение перекатом — и, заприметив каменный выступ, укрылся за ним.

С другой стороны дороги, откуда летело больше всего пуль, раздался полный ужаса крик. А затем и жуткий хрип. Тёма приступил к работе.

А я, осторожно выглянув из-за выступа, увидел, как человек на вершине бархана поливает пулями Костю, пока тот прячется под щитом. Фигуру противника видно было плохо, поэтому стрелять пришлось, ориентируясь на вспышки его выстрелов.

Моя короткая очередь срезала врага так, что он даже не вскрикнул. А я уже проскочил, пригибаясь, вперёд и укрылся за изгибом песка. И вовремя. В каменный выступ, за которым я только что прятался, что-то ударило, а затем рванула граната.

Противник засел на двух барханах по обе стороны тракта. С той стороны, где завяз в песке автомобиль Иванова, врагов было человек десять. С другой — как минимум, вдвое больше. Действовать приходилось практически вслепую. Как хоть что-то видят Костя и Иванов, я понять не мог. Света луны и звёзд мне явно не хватало.

Хотя на вершине бархана, куда успели заскочить следователь и опричник, света было больше. Однако я наверх не спешил. Всё равно мои щиты — это смех один. Может, и остановят пулю, конечно… Однако я в этом сильно сомневался.

Поэтому делал ставку на скрытность, скорость и неожиданность. Следуя этой стратегии, я рванул вдоль бархана к его краю, чтобы подобраться к врагам с тыла.

К сожалению, там меня уже ждали. Противник был не дурак и тылы прикрыл. Стоило перескочить через гребень, как по мне начали стрелять. И если бы я не воспринимал мир, как в замедленной съёмке, то и подстрелили бы. А так я успел среагировать, молниеносно бросившись на землю.

Ответным огнём удалось срезать одного противника. А потом откатиться в неровный изгиб песка, который прикрыл меня и от засады, и от стрельбы с вершины бархана.

Костя и Иванов продвигались вперёд, занимая высоту. Сверкали вспышки боевых заклинаний — молнии, огонь, ветер. Последний поднял в воздух тучу песка, который резко ухудшил видимость. И я решил, что пора: метнулся вперёд, держа оружие наизготовку. Туда, где видел одного из поджидавших меня бойцов.

И мне удалось не промахнуться дважды. Ни направлением, ни первой же короткой очередью, которой я срезал грузного дядьку, который в меня целился. Ну а последний противник выстрелил, похоже, наугад. Однако я не стал попусту рисковать: прилёг на песок рядом с его свежепочившим соратником.

Сквозь вой ветра долетели испуганные крики, в которых угадывались слова: «Что это⁈», «Помогите!» и «Оно меня жрёт!». Тёма, похоже, нашёл следующую жертву. Так-то мой котяра мог бы запросто и всю засаду перебить… Чего ему станется-то в густой темноте? Ночь — его время. Но, во-первых, я за него волновался, а во-вторых, сидеть в машине под защитой и ждать, когда всё закончится — как-то стыдно. И в первую очередь, даже не перед товарищами, а перед котом. Он, мол, лапы пачкает, а его хозяин внаглую прохлаждается.

Ну а пока я лежал и слушал, как Тёма крошит врагов, мой последний противник успел запаниковать, видимо, и выпустить длинную очередь. Правда, целился он верно, что примечательно. Поэтому вражеский труп, за которым я укрывался, всё же принял на себя пару пуль.

А когда стрельба ушла в сторону, я быстро приподнялся и пальнул в сторону вспышек.

— А-а-а-а… Су-у-ука-а-а-а-а! — противник порадовал не только общением, но и довольно точным ориентиром.

Вскочив, я рванул на голос и, прежде чем пропал звук, успел добежать до врага. Им оказался довольно молодой парень, явно недавно прошедший службу и досконально впитавший все её премудрости…

И оттого совершивший ошибку, которая в этот вечер стоила ему жизни. Когда я подбежал, он, согласно инструкции, колол себе обезбол в живот, куда попала одна из моих пуль.

Щёлкнув переключателем на одиночную стрельбу, я скупо всадил ему пулю в голову. И сразу же кинулся обратно к тому бархану, где продолжали бой Костя и Иванов.

Пока бежал и взбирался по склону, услышал ещё два вопля — один с дороги, другой — где-то в отдалении. Надо сказать, во второй половине засады вообще творилось Бог знает что. Кто-то садил из автомата, опустошая магазин, кто-то кричал, пытаясь командовать, кто-то откровенно истерил…

Днём Тёма такой эффективностью не отличается. Но вот в темноте!.. Он был создан убивать из темноты. У него это получается на отлично. А ещё он кот. А коты — идеальные хищники. И даже домашние разжиревшие Мурзики могут порой устроить геноцид мышкам, птичкам и тому подобной мелочи.

Ну а моего Тёму изначально натаскали на людей. И когти у него, если надо, вылезают сантиметра на два с половиной. Я-то не раз видел, как он потягивается, выставляя их на полную длину. Это сабли, блин, а не когти.

В общем, наши враги ошиблись, выбрав для засады позднее время. Серьёзно ошиблись. Но это их проблемы.

Подобравшись к вершине бархана, я прилёг и спешно сменил магазин. Неприятно было бы оказаться пустым в самый ответственный момент. Когда поднимался, увидел тёмную фигуру, медленно выплывающую из поднятой песочной пыли. Для меня, конечно, выплывающую — так-то человек двигался довольно быстро.

Фигура стреляла из незнакомого автомата, да и вообще на Костю или Иванова походила мало. Так что я пустил ей пулю в район сердца, а потом, когда тело врага упало в песок, двинулся дальше на вспышки заклятий и выстрелов.

Моё появление в тылу стало для противников неприятным сюрпризом. Тем более, они были очень заняты: окружив Иванова и Костю полукольцом, методично перегружали их щиты. И не то, чтобы опричник со следователем не справились бы… Их защиты даже артефактной пулей сразу не пробьёшь. А тот же Иванов, как я подозревал, мог устроить маленький Армагеддон в отдельно взятой пустыне.

Однако зачем тратить силы, если можно всё сделать быстро и экономно? Я прилёг за складкой бархана, навёлся — и, выпустив две коротких очереди, снял двух противников. Остальные с ругательствами стали расползаться, и тут-то, пользуясь моментом, как раз ударили Костя с Ивановым.

На том наши враги и закончились. Последнему особенно не повезло: его не спас даже дорогой защитный артефакт. Этого бедолагу опричник просто размазал в кашицу, перемешав с песком.

Не сговариваясь, втроём мы кинулись вниз, к машине. Однако там, внутри, всё было тихо, чинно и благородно. Малая и Авелина, пригнувшись, послушно сидели в салоне, причём девушка привычно обнимала короб с артефактом. И, кажется, к автомобилю за время боя так никто и не успел подойти.

А с другой стороны тракта ещё слышались крики тех несчастных, кто попал под горячую лапу Тёмы. Пыль и песок улеглись, видимость улучшилась, и мы быстро нашли первых трёх неудачников. Все трое лежали в одинаковых позах, пытаясь зажать рукой артерию на шее. И все трое были живы… Пока…

— Это, Фёдор Андреевич, ваш котик натворил? — присев на корточки и профессионально осмотрев раны умирающих, уточнил Иванов.

— Очень на него похоже, — кивнул я.

— Опасный мальчик… Я хотел было его погладить, но, пожалуй, воздержусь, — опричник покачал головой. — Вы уж сами передайте ему моё спасибо за помощь.

Ещё два трупа обнаружились на вершине бархана. А, кроме того, там имелся выживший. Он сидел на песке, трясся от ужаса и пялился в темноту вокруг.

Пустыми кровавыми глазницами.

Костя сделал к нему шаг и жалостливо приложил прикладом по голове.

— Нам язык нужен? — запоздало уточнил он.

— Нет, — Иванов даже рукой не повёл, а голова несчастного отделилась от тела и покатилась по песку. — Нам важен их наниматель… И время. Надо возвращаться в машину.

Я мысленно позвал Тёму. Питомец откликнулся не сразу. Сначала в темноте, вдали, прозвучал ещё чей-то панический вопль… И только спустя пару секунд Тёмин пушистый бок коснулся моей ноги.

— Пошли в машину, чудовище… — усмехнулся я, присев и погладив кота. — Спасибо, ты нам очень помог.

— Му! — коротко ответил тот, после чего опять нырнул во тьму.

Когда мы вновь подошли к автомобилю, Тёма уже сидел там, на крыше, и тщательно вылизывался.

— Подтолкните спереди! — попросил Иванов. — Попробуем вылезти из песка…

Сам он сел за руль, временно изгнав из салона Авелину и Малую. Мы с Костей одновременно упёрлись в капот, решив не трогать покатые крылья. Опричник дал заднюю, но… Колёса упрямо крутились вхолостую, лишь попусту поднимая песок.

— Раз, два!.. Раз, два! — начал считать Костя.

На счёт два мы толкали, на раз — давали откатиться обратно. И так, за пару десятков раскачиваний, нам всё же удалось вытолкнуть машину из ловушки.

Как только автомобиль оказался на каменистой почве, Иванов выглянул из водительского окна и крикнул:

— Садитесь! Не теряем время!

Вчетвером мы разместились на старых местах. И только Тёма пристроился на полу, продолжая вылизываться. Он хоть и убийца, но чистоплотный. С кровавыми лапами на колени к приличным девушкам не лезет.

Спустя секунд десять мы, наконец, вырулили на дорогу и рванули вперёд.

— След видно? — спросил Иванов у Малой.

— Слабо… Почти исчез, — ответила она.

— Ясно… Не потерять бы! — вздохнул опричник, прибавив газу и включив дальний свет фар.

— Думаете, он догадался, что мы у него на хвосте? — спросила Малая.

— Думаю, он устроил бы засаду, даже если бы не знал, — отозвался опричник. — Просто на всякий случай. Да и тащить дальше за собой наёмников он не собирался.

С этими словами Иванов достал рацию и вызвал подчинённых:

— Видели, где остановился?

— Видели, — откликнулась рация.

— Там засада была. Трупы и где-то поодаль, должно быть, машины стоят. Разберитесь.

— Принял, вызовем местных стражей, — отозвалась рация. — Едем дальше?

— Да, — отложив прибор, Иванов сосредоточился на дороге.

В свете фар мелькали барханы, выступы белых склонов и обветренные рыжие пальцы скал. Спустя ещё час Малая указала налево. Мы свернули на узкую дорогу, однако скорость снижать не стали.

— След стал чётче, — предупредила Мария Михайловна. — Но и разных чужих следов стало больше. Сложнее следить.

— Мы подъезжаем к побережью Хвалыни, — нашёл объяснение Иванов.

Вскоре дорога вновь вывела нас обратно на Степной тракт. В свете фар мелькнул указатель: прямо — Песчаный, направо — Эмба.

— Направо! — успела предупредить Малая.

Автомобиль летел по полностью пустой трассе, сжирая по три километра в минуту. Справа царила непроглядная темнота, а вот слева на фоне неба угадывалась какая-то возвышенность. Вскоре мы проскочили по старому каменному мосту, за которым снова была развилка.

— Направо, — снова предупредила Мария Михайловна.

Указатель подсказывал, что дорога и вправду ведёт на Эмбу. Машина поехала под уклон, а впереди замелькали огни города. Иванов выключил дальний свет и сбросил скорость.

— Хорошо виден след? — уточнил он.

— Да, сейчас хорошо… — ответила Малая.

— Слепок снять сможете? — спросил опричник.

— Если остановимся, сниму. Но точность будет слабая, — качнула головой Мария Михайловна. — Он постоянно стирал след. Тот, за кем мы гонимся, случаем не миллионер?

— Нет, просто разведчик, спящий соглядатай, — пояснил Иванов. — Предположительно, грек. Но тут пересеклись интересы ромеев и персов. Может и на тех, и на других работать.

Город начался совершенно неожиданно. Никаких предместьев, никаких окраин… Вот вокруг пустыня и песок, а впереди огни. А вот — машина уже катит по улице, стиснутой рядами старых двухэтажных домов.

Дорога вела по прямой, и Малая не говорила, что нужно свернуть. Так что мы, не снижая скорости, пролетели по пустым улицам, встретив только одну машину — и то, городовых. Те было рявкнули нам вслед, не оценив скорость езды, однако преследовать не стали. Возможно, уже получили по рации разнарядку от коллег Иванова.

Я приоткрыл окно, и в салон ворвался ветер с запахом воды, соли и рыбы. Видимо, море было совсем рядом. А спустя пару минут мы притормозили у сетчатого забора, перед которым в свете фар виднелась запылённая чёрная машина. Спереди у неё даже сквозь пыль угадывалось изображение всадника с луком. «Степняк», значит.

След вёл дальше. Но дорогу преградила полосатая перекладина. А к нам уже шагал сурового вида дядька с ружьём.

— Пропуск! — гаркнул он, подходя к машине. — Пропуск показывай!

Иванов и показал. Только не пропуск, а ярлык с эмблемой опричников. И сторож, взяв под козырёк, побежал открывать шлагбаум.

Мы въехали на территорию порта. Проскочив между складов, где даже ночью сновали рабочие, Иванов, по указаниям Малой, подвёл машину к длинному пирсу. А дальше пришлось идти пешком, потому что пирс был шириной всего пару метров.

Впереди спешил сам опричник, за ним — Авелина и Малая, а замыкали шествие мы с Костей. По обе стороны покачивались в такт дыхания волн пришвартованные посудины типа баркасов. Во всяком случае, память Андрея выдала именно это название. А как они назывались здесь, понятия не имею. В памяти, конечно, всплывало слово «челны», но без особой уверенности.

— Тут… — резко остановившись и повернувшись налево, сказала Малая.

Мы тоже остановились и посмотрели, куда она указывала. Вот только смотреть было не на что. Между двух баркасов зияло пустое место. И не надо было быть гением, чтобы понять: наш беглец успел сесть на такой вот баркас, а потом — счастливо выйти в море.

Мы опоздали.

Глава 8

Из книги «Климат и Тьма»

…Тем не менее, два места на землях Руси заслуживают особого внимания. Первое из них — русское побережье Большого океана. На юге, в Придамурье, где сдерживают Тьму самые восточные заставы Руси, царит субтропический климат. Пальмы соседствуют с соснами и елями — хотя, признаться, последним там неуютно. А среди папоротников и широколиственных кустарников скользят тени дамурских тигров и бурых медведей.

Между прочим, по данным 16 века, с тех пор, как армии Руси впервые достигли далёких берегов, эти грозные животные уменьшились в размерах. И, по мнению биологов, причиной тому как раз послужило резкое потепление.

К северу от Придамурья, в порте Аян, тоже достаточно тепло. Правда, только летом. Тепло, огибающее области Тьмы с востока, сюда доходит, но не постоянно. Уже давно подмечен шестилетний цикл, в рамках которого четыре тёплых бесснежных зимы сменяются двумя суровыми, почти арктическими.

Ну а чем дальше от побережья, тем сильнее ощущается дыхание Арктики, или Большого Льда. Уже в двух сотнях вёрст от берега жара спадает, а зима становится более холодной и снежной. На восточной границе Серых земель температура вовсе не поднимается выше двадцати градусов.

Более равномерно климат распределён на Камчатке и Огненных островах. Однако в этих краях есть своя особенность: жаркое лето, которое длится с мая по сентябрь, сменяется арктической зимой. И так год за годом. Летом — устойчивая жара в тридцать пять градусов, зимой — морозы под минус сорок.

Исключение составляет порт Тихий, где зимы нет вовсе. Расположенный на самой южной точке восточных владений Руси, он круглый год получает приток тепла.

Второе место на Руси, достойное особого внимания — это земли к востоку от Хвалынского моря. Здесь холодные воздушные массы с севера сталкиваются с южными горячими ветрами. Гоня волну, они проскальзывают над бурной Хвалынью и обрушиваются на берега этого удивительного водоёма.

Считается, что когда-то там, по восточному берегу моря, проходило ответвление Великого Шёлкового пути — Волжский торговый путь. Он пересекал Каракумы, вёл караваны через перевалы в Мангышлак, а затем шёл почти до самой дельты Волги. А от тех мест, где сейчас расположена Хвалынь, купцы отправлялись дальше: вверх на ладьях по течению реки.

Как считают геологи, исследующие Хвалынское море, тогда от Мангышлака до дельты Волги можно было дойти посуху и почти по прямой. Сегодня в тех местах плещется солёная вода, а раньше уровень моря был значительно ниже. Кроме того, южные ветра круглогодично нагоняют на север водоёма огромные массы воды.

Климат с тех пор сильно изменился. И если на западных берегах Хвалыни, у гор Кавказа, он более или менее постоянный, то на востоке — попросту невыносимо жить.

Дело в том, что пустыня Каракум продвинулась далеко на север, сузив степную полосу перед северными лесами. Нынче воздух там прогревается летом до шестидесяти градусов, а ночью — охлаждается до пятнадцати. Но это ещё ничего!

Зимой всё становится намного хуже. Днём — пятидесятиградусная жара, а ночью — двадцатиградусный мороз.

Семьдесят градусов разницы, каково, а? Это, прямо скажем, сильно изменило местную флору и фауну. В таком Аду любому существу выжить очень непросто.

Впрочем, это лучше, чем в Африканских владениях Руси, но о них позже…

Нашу немую сцену у пирса вдруг разорвало глухое урчание и шлёпанье. Мы дружно повернулись на звук. Первым делом я увидел только блестящую чешуёй рыбу, беспомощно подпрыгивающую на досках. Лишь спустя мгновение до меня допёрло: она не сама там пляшет. Её держал в пасти и яростно разжёвывал кусок ночной темноты — невидимый на фоне этой самой темноты.

Рыба, а точнее кто-то из осетровых, размерами превышала Тёму… Однако мой питомец за день очень проголодался, видимо. Вот и не стал критически оценивать свои возможности. И теперь с урчанием грыз огромную рыбину, уверенный в победе желудка над здравым смыслом.

— Тёма, а воровать нехорошо… — заметил я.

— Р-р-р-р-мр-р-р-р! — отозвался кот, всячески давая мне понять, что целых полдня морить животное голодом ещё хуже.

— Ну дай ты ему поесть. Весь день же, бедненький, в машине… — тихо, но твёрдо вступилась за питомца Авелина.

— Так… Пока котик кушает, надо решить несколько вопросов! — заявил Иванов, положив точку любым спорам о судьбе рыбы. — Мне нужно сделать пару десятков звонков. А вы, Константин Петрович и Фёдор Андреевич, в это время займётесь опросом местных работников. Надо узнать, что за посудина здесь стояла, и куда уплыла.

— А нам будут отвечать? — скептически уточнил Константин.

— С этим — будут! — пообещал Иванов, протягивая нам два маленьких ярлыка с эмблемой опричнины. — А если не будут… Если не будут, разрешаю применять пытки. И не надо носы воротить, господа. Проверенное средство, между прочим. Верное.

— Ну, мы попробуем… — Костя неуверенно принял одну из пластинок.

Я молча взял вторую и направился к багажнику машины. Накрывшая город ночь была совсем не жаркой. Даже наоборот: температура опускалась ниже и ниже. Поэтому я накинул куртку и, не застёгиваясь, двинулся к выходу с пирса. Следователь нагнал меня через несколько шагов. За спинами у нас раздавался голос Иванова: опричник как раз просил Малую снять отпечаток энергии.

— Думаю, сначала тряхнём сторожа… — на правах более опытного предложил Костя. — Он-то нам и подскажет, кого пытать… В смысле, кого опрашивать.

— Это если сторож ещё на месте! — усмехнулся я.

— А куда ему деваться? — удивился Костя.

— Это порт! На границе с Эраном! А мы вот с этим сюда приехали! — я продемонстрировал ярлык. — Я бы на месте сторожа уже плыл к персам.

— Федь, вот умеешь ты хорошо про людей думать! — восхитился Константин.

— Всего лишь стараюсь трезво смотреть на вещи…

В животе заурчало, и я грустно вздохнул, предложив:

— Может, тоже рыбу конфискуем? Пожарим где-нибудь тут, съедим…

— Да, я тоже голодный, — кивнул Костя. — Надо потерпеть. Сейчас Иван Иванович нагонит сюда людей, и можно будет отдохнуть.

Беда в том, что поздно ночью на работающий трактир было мало надежды, а в припортовых кабаках, как известно, еды нет — только закуска.

К тому же, на выходе с пирса мы попались на глаза местной охране. И ей очень не понравились наши автоматы, висевшие на груди. Три дюжих батыра степной наружности, прищурив и без того узкие глаза, поспешили к нам с ружьями наперевес.

— А ну стоять! Кто такие? Почему с оружием? — возмутился, видимо, главный в тройке.

Костя сунул ему под нос ярлык и, схватив за грудки, прошипел:

— Сам кто такой? Почему с оружием? Отвечать!

— Так это… Ваше благородие! Я сторож! Частное охранное предприятие «Чёлн»! Совершаю обход! — сразу же сдав назад, зачастил охранник. — У меня и разрешение есть! Вот, смотрите!..

Он поднял к лицу браслет-удостоверение, но Костя уже отпустил его и только рукой махнул:

— Была бы с собой цера… Знаете, кто на пирсе стоял? — он посмотрел на охранника.

— Мы нет, но голова пирса знает! — сразу же ответил тот. — Вон там, видите, домик!

— Там света нет, — заметил я.

— Так ночь же, вашблагородь! Ну кто же ночью-то работает⁈ — расстроился охранник.

— Тати и опричнина… — буркнул я. — А кто помочь может? Вот прямо сейчас?

— Так… Голова портовый может! — закивал охранник. — Или его заместитель! Это вам вон туда надо!..

— Федя! — Костя повернулся ко мне. — Давай, я к голове, а ты охранника, пожалуйста, на воротах опроси.

— Договорились! — не стал спорить я, двинувшись в сторону выхода.

К моему удивлению, охранник с ворот никуда не сбежал. Этот человек с кристальной чистой, видимо, совестью сидел рядом со своей будкой… И, блин, лопал бутерброд, запивая его чаем!..

— Доброй ночи, ваше благородие! — едва заметив, приветствовал он меня. — Вы, значит, ко мне?

— К вам, — я сел рядом и сглотнул слюну, набежавшую от запаха сыра и колбасы. — Машина эта давно приехала, не знаешь?

— Эта-то? — охранник посмотрел на припылённого чёрного «степняка». — Да где-то за полчаса до вас… Точно не скажу, не посмотрел на время. Но полчаса или, может, сорок минут. Я тогда только Мишу сменил, нашего вечернего сторожа.

— А чего время не записал? — уточнил я. — Разве такой обязанности нет?

— Есть. Но только для тех, у кого пропуска нет или кто на машине въезжает. А тут ведь Валентин Палыч приехал, а я его знаю… Да его все тут знают! Он уже, почитай, полвека рыбачит. Приехал, выгрузил из багажника короб со снастями и пошёл к себе на чёлн. Так вот…

— А короб со снастями у него большой? — поинтересовался я.

— Да как большой… Даже вот не знаю… Ну да, объёмный! — отозвался охранник, с аппетитом вгрызаясь в бутерброд.

— Человек поместится? — уточнил я размеры, стараясь не смотреть на предмет своего вожделения.

— Да что вы такое говорите, ваше благородие! — чуть не подавившись и закашлявшись, ужаснулся охранник.

— Мы за этим «степняком», считай, тысячу вёрст гнались, — удовлетворённо пояснил я. — А ты говоришь, что приехал на нём ваш рыбак. Тебя, к слову, не удивило, что он ночью приехал?

— Он часто в ночь в море выходит, — закончив кашлять, помотал головой охранник. — Работает на убой. Дочь у него умерла, вместе с мужем. А внук — больной. Надо на лечение собирать, хоть и в Хвалыни, но дорого. Серьёзная болячка. Вот и ловит рыбу чуть не круглые сутки, когда только спит?.. «Степняк» это, правда… У Палыча же машины нет, дорого для него.

— Так и что, в короб человек поместится? — уточнил я, жадно глянув на остатки бутерброда в руке собеседника.

— Ну так-то можно, ваше благородие… — ответил он, а потом, заметив мой взгляд, поспешно сунул в рот последний кусок, прожевал, запил и добавил: — Если скрючиться там… А если снастями сверху прикрыть, то и не приметишь, наверное… «Степняк»… Дорогая машина-то! Палыч бы её, скорее, продал, чтобы денег выручить.

— А жена у Палыча есть? — борясь с разочарованием, спросил я.

— Есть, Аней её зовут. Видел пару раз, — подтвердил охранник, отряхиваясь от крошек.

— Ясно, спасибо! — поблагодарил я его и, обогнув шлагбаум, двинулся к брошенному «степняку».

Чем можно зацепить человека, чтобы он пошёл на преступление? Деньги? Но зачем каторжанину деньги? А вот жизнь родного внука — весомый повод. И будь этот Палыч одинок, вряд ли бы он рискнул оставить ребёнка без опекуна. Однако у него имелась жена.

А значит, ключик подобрать было несложно.

Старик ведь не боится за себя. Предложи ему гору денег, и он согласится. Правда, деньги попросит отдать жене. Когда вспыхнет надежда вылечить внука, он потеряет остатки здравомыслия. Ухватится за соломинку, не подумав о последствиях.

— Сударь! — опомнившись, я окликнул охранника. — А как фамилия-то у Валентина Палыча?

— Да я и не помню, ваше благородие! — отозвался тот. — Так-то всегда Палыч и Палыч… И не отмечают его на въезде уже, наверно, лет тридцать…

Я натянул рукав кофты на кисть и попытался открыть машину. Отпечатки здесь снимать умели, так что я не собирался мешать следователям. Однако машину хотел для начала сам проверить. На всякий случай.

И случай оказался именно что «всяким». «Степняк» был открыт. Впрочем, неудивительно. Старик автомобилистом не был, вот и не подумал двери заблокировать. Чего уж там, он даже ключи оставил в замке, блокирующем запуск двигателя.

«Степняки» выпускались в двух вариантах: шаландовые и коробковые. В мире Андрея первый тип назывался пикапами, ну или той же шаландой, а второй — хэчбэком. И сейчас передо мной был вот такой хэчбэк.

Вытащив из кармана зимние перчатки, я натянул их на руки и полез проверять, что осталось внутри. В бардачке обнаружились: почти пустая бутылка воды, смятые упаковки от сухпайка, атлас дорог и пара новостных журналов или подневников, как их тут называли.

Пролистнув страницы на всякий случай, ничего интересного я не обнаружил. Новости Ишима и Ишимского княжества, объявления с различными услугами… Расписание состязаний на Большом Выборе, который только начинался… Реклама… Ещё статья… Вот она явно была не раз прочитана и перечитана, судя по затрёпанной странице.

Подсветив себе трубкой, я пробежал по статье глазами. Писали о церковных новостях. В этом мире Константинопольский патриархат так и остался Вселенским, конкурируя за паству с Папским престолом. И хотя на Руси тоже был свой патриарх, тем не менее, церковь сильно зависела от Ромейской Империи.

Неудивительно, что именно в этой новости было спрятано что-то важное. Статья занимала полтора оборота, так что сам искать шифры я внутри не стал: пусть этим лучше ПУП занимается.

Ниже на полразворота шла реклама отдыха на Греческом море с изображением гостиниц, пляжей, многопалубных кораблей…

Я перелистнул страницу — снова реклама. И дальше ещё пара заметок. На этом всё. А значит, вероятнее всего, читать нужно именно новости Церкви. Я положил журнал на сиденье, ещё покопался в бардачке, проверил салон — однако везде было пусто. Разве что пара патронов завалилась под водительское место.

Открыв изнутри дверь багажника, я обошёл машину. И уставился на кучу лежащих там сетей.

— Сударь! — позвал я охранника.

— Да, ваше благородие! — отозвался тот.

— Ну-ка, подойди… — попросил я.

Охранник быстро огляделся, а потом трусцой подбежал ко мне.

— Не могу пост оставлять, ваше благородие! — виновато сообщил он. — Что там?

— Это не Палыча снасти? — уточнил я, указывая на кучу в багажном отделении.

— Да я же не рыбак, ваше благородие… Но так-то да, вроде похожи. У Палыча они завсегда вот такие, потрёпанные. Получается, не снасти у него в коробе-то лежали?

— Получается, нет, — вздохнул я.

— Вот же Палыч! Вот козёл седой! — расстроился охранник. — Подвёл нас, гад такой, под монастырь! Я вернусь на пост, ваше благородие?

— Да, конечно. Спасибо за помощь! — посмотрев ему вслед, я поворошил кучу, но ничего интересного не нашёл.

Когда закрыл багажник, заметил, как дёрнулась резина на запасном колесе. Проверил: спущено. Больше ловить тут было нечего. Вытащив ключи из машины, я заблокировал «степняка» и пошёл к пирсу. Надо было доложить Иванову, что удалось узнать.

— Ваше благородие! — окликнул меня стражник. — Тут такое дело… Чёлн Палыча, он с парусом был и мотором, а не только с мотором. И называется «Анна», а бортовой номер у него 219.

— Спасибо ещё раз! — досадуя на себя, кивнул я.

Вот не сталкивался я никогда с корабельной темой. И Андрей тоже выпустил этот момент из фокуса внимания. А ведь у любого судна должен быть полный идентификационный номер. Можно сказать, обязан быть! А ещё упоминание паруса заставило задуматься. Это, наверно, важно, да?

Порт не спал даже ночью. Пока я шёл, оглядывался по сторонам. Повсюду высились громады складов, сновали работники, шумели краны и погрузчики.

А ещё порт Эмбы имел рукотворную гавань в форме подковы, что сразу выдавало его искусственное, насыпное происхождение.

Вся северная его часть была заполнена самыми разными рыбацкими челнами. И да, скорлупки постарше имели парусное оснащение. Подумав немного, я понял, что это помогает им двигаться бесшумно, в то время как даже электрический мотор издаёт звуки.

Вероятно, на таких вот скорлупках нередко возили контрабанду… Ну или занимались браконьерством. Не зря же Палыч по ночам работал. Часть улова, небось, скрывал, чтобы подати в казну не платить.

В южной части порта Эмба расположились шаланды: плоскодонные баржи для перевозки грузов. Это они, между прочим, когда-то дали название кузовам для насыпных грузов. Мелькали среди пришвартованных посудин и более современные скоростные катера, но вот их как раз было мало.

Иванова, Малую, Покровскую и кота я нашёл у выхода с пирса. Дамы с Тёмой грелись в машине, а Иван Иванович расхаживал неподалёку, разговаривая с кем-то по телефону. Я подождал, когда он закончит, махнул рукой, привлекая внимание, и отдал ярлык «всевластия».

— Оставьте пока себе, Фёдор Андреевич, — Иванов тут же вернул мне пластину. — Как успехи?

— Допросил охранника на въезде, — ответил я, доставая трубку, куда записал всё сказанное. — За полчаса-сорок минут до нас приехал «степняк». Точное время охранник не помнит, но сам он заступил за час до нашего приезда. В журнале отметки нет: это был хорошо знакомый в порту рыбак, а машину он оставил за пределами порта. Рыбак — это местный старик Валентин Палыч. Он…

— Фамилия? — уточнил Иванов.

— Охранник не помнит. Рыбак выгрузил из кузова короб с рыболовными снастями и ушёл в порт. У него чёлн «Анна», бортовой номер 219, с парусным и моторным оснащением. Я попытался открыть «степняка», и тот был не заперт. Вот ключи, кстати!.. — я вытащил их из кармана рукой в перчатке и протянул Иванову. — В бардачке мусор и пара подневников. Один из них явно читали на странице с новостями Церкви, я отложил его отдельно. Всё делал в перчатках и осторожно. Следы не затёр. В кузове — куча рыболовной снасти. Предположительно, в коробе рыбака сидел наш беглец, укрытый частью снастей для маскировки.

— А где Константин Петрович? — спросил Иванов.

— Ушёл искать портового голову. Или хотя бы его заместителя, — ответил я.

— Одну минуту! — Иванов достал трубку, набрал номер и, дождавшись ответа, бросил: — Константин Петрович, разузнайте про чёлн «Анна», бортовой номер 219… И про его владельца… Да, Фёдор вернулся… Отлично, ждём.

Опричник отбил вызов и посмотрел на меня:

— Что-то ещё?

— У рыбака есть жена. Была дочь, но погибла вместе с мужем. Внук остался, сильно болен. Требуется лечение, в Хвалыни, но дорогое. Рыбак работал днём и ночью. Думаю, не брезговал возить запрещёнку. Это всё.

— Отлично! — Иванов кивнул и задумался. — Садись в машину, холодает… Сейчас приедет полиция. Там и двусердые, и обычные. Опросим всех. Обещали подвезти что-нибудь перекусить. В общем, сидим ждём. На местных пограничников я, конечно, скину задачу чёлн ловить. Но с этим, боюсь, всё тяжело…

— А что не так? — уточнил я.

— Это Хвалынь, вот что не так… — пояснил Иванов. — Тут на севере глубина моря редко больше двадцати метров. Скорее, от одного до пяти. Сплошные отмели. Крупные корабли все южнее. А мелких у пограничников мало, и ловить вот такие чёлны тяжело. Вертолёты поднимут, конечно… Главное, что название и номер теперь известны. Попробуем его в море зажать.

Иван Иванович опять взялся за трубку, а я пошёл в машину. На улице и вправду стремительно холодало. Пар изо рта ещё не валил, но до этого недолго оставалось.

— Холодно там? — спросила Покровская, когда я уселся рядом.

— Холодает, — кивнул я. — Как ты и говорила.

— Зимой тут всегда так… — вздохнула девушка.

— Что удалось узнать? — хмуро бросила Мария Михайловна, обернувшись к нам.

Я кратко пересказал, что удалось узнать, а затем спросил прямо:

— Мария Михайловна? У вас всё в порядке?

— Да, у меня всё отлично… — ответила она таким тоном, что сразу стало понятно: Малая очень зла.

— За кем мы вообще гонимся? — спросил я, решив перевести тему. — Видел его кто-нибудь?

— Если бы было известно, кто он, не понадобилась бы я… — вздохнула Малая. — Никаких других следов, кроме энергетических, нет.

Она похлопала по рабочей цере. И мне почему-то показалось, что зла Мария Михайловна на Иванова. А значит, данные, которые на этой цере лежат, обойдутся опричнику очень дорого.

Полиция прибыла минут через пять. Спустя ещё десяток минут возвратился Константин. Коротко отчитавшись Иванову, он тоже забрался в автомобиль. А вслед за ним вернулся и сам опричник, сев за руль.

— Еды нам не привезли, — сообщил Иван Иванович. — Зато выделили жильё в ведомственной гостинице. Там-то нас и покормят.

— У меня желудок к позвоночнику прилипнет, пока мы приедем! — с сердитым пыхтением оповестила его Малая.

— Говорят, девушки в наше время очень следят за фигурой… — невозмутимо парировал опричник. — Да и голодание, по словам учёных, бывает весьма полезно.

— Мне, может, и бывает! А вот Фёдору и Авелине нет! — отрезала Малая. — У них растущие организмы, между прочим.

— Хорошо, тогда мы поедем быстро, — спокойно сообщил Иванов.

Правда, тронуться он не успел, потому что я как раз открыл дверь, запуская внутрь Тёму, от которого несло рыбой и удовольствием. Осетра он сожрать всё-таки сумел, скотина такая…

Выехав за пределы порта, машина Ивана Ивановича покатила по улицам. Нужной гостиницей оказалось четырёхэтажное здание в центре города. Стоило припарковаться, как изнутри выскочил сонный мужчина в плотном пуховике. Дождавшись, когда мы выгрузимся, он с уважением приветствовал нас и, отчаянно пытаясь не зевать, повёл внутрь.

Ведомственная гостиница была точь-в-точь такой, как в мире Андрея. Чего уж там… Мне кажется, даже попади я в мир, где какие-нибудь эльфы и гномы сражаются с тёмным властелином — и там ведомственные гостиницы выглядели бы точно так же.

Внутри было чисто, аккуратно и уныло-однообразно. Одинаковые горшки на окнах, в них — одни и те же не засохшие, но и не живые цветы, а за стойками — одинаково вежливые, но неприветливые сотрудники. И обстановка вся целая, однако совсем не новая — что хорошо заметно.

В общем, всё ровно такое, чтобы даже притязательный путешественник не начал бы скандалить, но и не восхитился бы красотой, удобством или обслуживанием. Просто функциональное здание, без единого пошлого намёка на шик или блеск.

Первым делом нас отвели в столовую, где подали разогретую еду. Суп, мясное, гарнир, салат и хлеб. Хлеба не пожалели, спасибо, так что я за ужином смолотил кусков пять. Мария Михайловна права, кстати! У меня растущий организм и пустой желудок. И надо эту пустоту заполнить, чтобы спокойно уснуть и не ворочаться.

Впрочем, еда мне всё равно понравилась. Наверно, пообедай я сегодня и позавтракай, в местных блюдах нашлось бы много недостатков… Но я был так голоден, что не обращал внимания на недосол, пресность и недогретость.

Запив это пиршество богов двумя стаканами компота, я одним из первых выпрямился и огляделся. Иванов тоже доел, между прочим, но смотрел, не отрываясь, в экран трубки. Пока ехали в машине, она то и дело вибрировала. Так что, судя по тишине, Иван Иванович в итоге отключил уведомления.

— Если вы готовы, могу проводить вас в комнату! — сообщил тот самый мужчина, который встретил нас у входа и оставался в столовой, пока мы ели.

— Верно… Фёдор Андреевич, идите отдохните! — согласился, бросив цепкий взгляд поверх трубки, Иванов. — Завтра надо встать не позже девяти… А значит, спать нам осталось недолго.

— Тогда всем приятного аппетита! — кивнул я, поднимаясь из-за стола.

Быстро запихнув в рот остатки салата, Авелина молча встала рядом со мной.

— Вы тоже готовы? Отлично. Позвольте ваши документы! — наш провожатый достал трубку и навёлся сначала на мой браслет, а потом на браслет Авелины. — Ваши комнаты 301 и 302. Пойдёмте!

На проходной нам вручили казённые ключи с казёнными же номерными плашками. У Андрея, наверно, сейчас бы челюсть свело в приливе ностальгии: до того часто ему приходилось ночевать в подобных местах.

Номер и вовсе оказался классикой жанра, с поправкой на местную реальность. Не слишком большая, слегка скрипучая кровать, рядом — шкаф и тумбочка, на ней — лампа, на потолке — люстра с плафонами-колокольчиками, на окнах — плотные шторы казённого оттенка, в санузле — повидавшая жизнь, но ещё сохранившая оптимизм сантехника.

При этом ничего не капает, ничто не отваливается, а лампочки — все до единой рабочие. Бельё чистое, на подоконнике — мёртвые таракан и муха. Видимо, попали под травлю одновременно, несчастные… Стёкла чистые, за окном недовольный Тёма — замёрз уже поди.

С натугой раскрыв ставни, я впустил кота. Кормить не стал. Если бы я сожрал осетра, которого смолотил Тёма, ещё долго бы есть не хотел. Вот и он пусть не хочет, а утром побольше корма навалю. Надо только придумать, куда — миски-то с собой нет.

Я покосился на столик у стены, где стоял графин и два стакана на тарелке. Вот натурально же всё казённое! Зато тарелка подойдёт, чтобы кота накормить. Быстро приняв душ, я с сожалением подумал о зубной щётке и пасте… Но вот уж чего здесь не было, того не было.

К сожалению, обнаружилась и ещё одна досадная неприятность. Вся моя одежда выглядела помятой и пыльной — ну ещё бы, по барханам в ней ползал… Однако исправить это было никак нельзя. Так что я не стал переживать понапрасну: нырнул в кровать, уже оккупированную котом, и быстро уснул.

И моему крепкому сну в эту ночь, уверен, позавидовали бы даже сказочные богатыри.

Интерлюдия II

— Вот чёрт! — выругался старик, перекидывая руль. — Обложили, как охотники волка!

Пузатый чёлн, резавший волну галсами против южного ветра, скрипнул оснасткой, снова меняя курс. Прячась в тени берега, он незаметно полз между отмелей побережья на юг, но мелькавшие то там, то здесь катера очень нервировали старика-капитана.

— Не по вашу душу, ваш благородие, сегодня такие танцы-то? — чуть успокоившись, спросил он.

Из маленькой каюты выбрался курчавый мужчина с нечёсаной бородой. Он огляделся, но толком ничего в ночной темени не увидел. Не было у него настолько большого опыта на воде.

— Может, и по мою… — настороженно глянув на старика, ответил он.

— Да вы не переживайте, ваше благородие! — успокоил его тот. — Сказал — доставлю, так доставлю! Я тут все мели, как свои пять пальцев, знаю!

В последнем кучерявый сильно сомневался. После такого утверждения обязательно надо было сесть на мель, чтобы радостно заявить: мол, видите, это первая. Однако вопреки его ожиданиям, чёлн продолжал упорно ползти на юг.

— Вот черти! — не удержался старик, когда впереди снова замелькал свет.

Он опять крутанул рулём, а потом, кинувшись к мачте, спустил косой парус.

— Что случилось? — тревожно спросил курчавый.

— Вдоль берега ползут, сволочи! — пожаловался старик. — Да никогда же их сюда не заносило! Что-то вы, ваше благородие, такое натворили, что ловят вас, как на моей памяти ещё не было…

Кучерявый молча кивнул, понимая, что старик прав. Слишком догадливым был рыбак, согласившийся его перевезти. И это напрягало больше всего. Однако пока старик делал своё дело, волноваться было не о чем.

А вот спустя ещё пять минут кучерявый напрягся.

— Мы останавливаемся? — спросил он.

— Останавливаемся, ваше благородие, — скинув в воду якорь, ответил рыбак. — Дальше-то сами видите: вон они, ждут нас…

— Есть другой путь? — нервно уточнил курчавый.

— Всегда есть, ваше благородие, — ответил старик. — Но тут надо бы с вами посоветоваться…

— Советуйтесь, — кивнув, дозволил пассажир.

— Вот смотрите, какое у нас дело… — старик сел рядом со штурвалом и обхватил пальцами подбородок. — Дальше если, значит, на юг-то идти, будет совсем туго. Там хоть и Тьма, да глубины хорошие под берегом: большие корабли могут к берегу прижиматься. А значит, даже если тут проскочим, дальше нас погранцы возьмут. А если не возьмут, то пройти не дадут. Придётся возвращаться, и тогда-то мы точно попадёмся.

— И что ты предлагаешь? — спросил кучерявый.

— Можно попробовать на запад уйти, — вздохнул капитан.

— Есть на это шансы, старик? Или ты просто ищешь выход там, где его нет? — хмыкнув, спросил кучерявый.

— Сейчас у нас выход ещё есть, — не согласился капитан. — А вот когда двинемся дальше, его не станет. Сумеем от погранцов уйти — отлично. Нет… Вы как, ваше благородие, сильно власти Руси-то зацепили? Если сильно, так скоро вертушки пустят. И вот от них даже под берегом не укроешься.

Кучерявый, резко подавшись вперёд, уставился старику в лицо. И смотрел так внимательно, словно хотел прожечь рыбака насквозь чёрными глазами.

— И ты спокойно об этом говоришь? Ты же русский… — наконец, озвучил он свои сомнения, понимая, что старик давно понял, на кого работает. — Неужели готов предать свой народ?

— Я на свой народ всю жизнь работал… — даже не шелохнувшись, капитан в ответ спокойно глядел в лицо пассажира. — Всю свою жизнь, ваше благородие, рыбу ловил и людей кормил. И чем мне тот народ ответил? Благодарностью и спокойной старостью, верно? Иль нет?

— Это у тебя надо спросить… — дёрнув щекой, заметил грек.

— Лучше у моей дочери и мужа её спросить… Вот только, знаете, не ответят они ничего. Мертвы уже. Погибли, когда погранцы не успели вовремя гнездо Тьмы зачистить. А после них мне только внук остался, да и тот нездоров…

— Про внука твоего я знаю! — отрезал кучерявый.

— И что мне терять-то, ваше благородие? — с горькой усмешкой спросил старик. — Только внука потерять и осталось… Жизнь моя почти уже вышла, да и жена немолода… Нам бы парня вылечить и до самостоятельности дотянуть. А заради этого… Заради этого мне и обчество не обчество, и народ — не народ. Так-то…

— Ты же понимаешь, что выживешь только на юге? — курчавый снова внимательно посмотрел капитану в глаза.

— Да, — спокойно ответил тот. — Вы, главное, ваше благородие, деньги передайте жене.

Кучерявый вздохнул и сел на борт, глядя в темноту и размышляя. Старика убивать не хотелось. Не из человеколюбия — этим кучерявый давно уже не страдал… Скорее, по совести не хотелось. По той самой, о которой в церкви нет-нет, да и рассказывают.

Кучерявый видел в своей жизни много предателей. Вся его работа была построена на том, что найти их, пристроить к делу, использовать — и выкинуть. Но этого обозлённого на весь свет старика он даже предателем не считал. Просто человек в очень тяжёлом положении. Человек, который поставил на кон остаток жизни, лишь бы спасти свою кровиночку.

Таких везде можно было найти. И в Ромейской империи, и на Руси, и в Саксонии, и в Италии, и в Иберии. Даже в экзотических Джунго и Бхарат таких хватало. Их использовали, их нанимали, с их помощью совершали самые громкие преступления… Но вину за эти преступления кучерявый всегда мысленно возлагал на ту страну, которая довела человека.

Так ему было проще работать.

— А если бы не внук? Что бы ты сделал? — спросил кучерявый, активируя ментальное плетение.

— Да сдал бы я вас, ваше благородие, — пожал плечами капитан. — Вы грек… Чего от вас хорошего ждать? Вы уж простите за прямоту.

— Наоборот, ценю, — отозвался кучерявый, который благодаря плетению теперь точно знал, что собеседник не врёт. — И что ты предлагаешь? На запад?

— Если хотите моё мнение, скажу так: поймают нас везде, куда ни сунься! — разъяснил свою позицию старик. — Раз настолько крепко взялись, то перекроют всё, и килька не проскочит. Однако… И на западе есть база флота, и тут у нас база флота. А вот на севере базы нет. Если сейчас раскроем паруса и рванём на север, тогда успеем забиться в плавни. Там нас тоже найдут, но хотя бы не сразу. Успеете уйти в Хвалынь.

— До Империи точно не выйдет? — уточнил кучерявый.

— Как и сказал, если поднимут вертушки, далеко не уйдём. Всяко найдут и поймают. Попробовать можно, конечно…

— Ты сэ ниа́зи йа аэ́ра пу дэн бэ́ни ста паниа́су?..* — кучерявый покачал головой. — Плыть надо туда, где нас не ждут. Хорошо… Поворачивай на север!

— Сей момент, ваше благородие! — старик, кажется, даже обрадовался этому решению.

Развернувшись вокруг отмели, чёлн поднял парус и полетел по морю, подгоняемый южным ветром, который с каждой минутой только крепчал. Холодные потоки воздуха, прилетевшие из пустыни, обрушивались на морскую гладь, и вверх поднимался пар, надёжно скрывавший маленький кораблик. Однако это не мешало опытному капитану обходить мели: казалось, тот их без всякого эхолота видит.

В предутренней темноте чёлн вошёл в один из протоков Волги. На севере уже мелькали огни фонарей.

Ради поимки кучерявого были подняты по тревоге такие силы, которые, казалось, могли за ночь обыскать всю дельту реки до последнего уголка.

К счастью, это только казалось.

Когда лодка замерла в камышах, кучерявый вытащил кнопочный телефон и, включив аппарат, сделал звонок:

— Да, это я… Нужно принять под Хвалынью… Жду…

Какое-то время вокруг стояла тишина, а потом на телефон пришло сообщение. Едва глянув на него, ромейский шпион знаками показал рыбаку вести лодку дальше. Чёлн проплыл вперёд ещё на несколько километров, а затем снова свернул в один из протоков.

Там, на берегу, возвышалась двухэтажная усадьба, к которой прилегал лодочный ангар, стоявший на воде. В него-то старый капитан и завёл свою посудину.

Стоило ему бросить якорь, как, открыв сумку, кучерявый достал пузырёк и протянул своему спасителю.

— Пей! — приказал он.

— Что это? — хрипло спросил старик. — Всё, да?

— Да, — кивнул кучерявый. — Я прослежу, чтобы твоей жене передали деньги. И чтобы внука вылечили. Обещаю. А теперь пей.

— Спасибо, ваше благородие… — старик трясущейся рукой открыл крышку, тяжело вздохнул, решаясь…

А потом залпом выпил белесую жидкость.

Он ещё какое-то время стоял: успел увидеть, как к ангару спешит из усадьбы целая делегация. А потом без сил опустился на палубу: ноги вдруг отказали.

А затем и вовсе лёг, не сумев почувствовать рук.

А потом улыбнулся и закрыл глаза.

Он ушёл, как человек, который сделал всё, что мог, для близких. Даже ценой предательства своего народа.

А кучерявый, прежде чем выйти из ангара, посмотрел на мёртвое тело и прошептал:

— Си́мэраи́мастэ, а врио дэни́мастэ…**

После чего кивнул одному из встречающих, и тот склонился к старику, коснувшись его шеи. Спустя полминуты он поднял взгляд и утвердительно качнул головой.

— Мне нужен автомобиль и люди! — приняв его ответ, возвестил кучерявый.

— Это не так-то легко сделать, — заметил тучный мужчина, в манере держаться которого угадывался чиновник. — Устроили вы здесь переполох, надо сказать…

— Мне плевать, легко или сложно! — отрезал кучерявый. — Это нужно сделать как можно скорее.

— Ясно! Ясно! Сделаем! — сразу же пошёл на попятную тучный. — Право слово, и впрямь не стоит вам у нас задерживаться… Пойдёмте же!..

* Какое тебе дело до ветра, что не дует в твои паруса?

** Сегодня мы есть, завтра нас нет.

— Пойдём-ка, Петька, проверим там! — старый городовой, покашливая от утренней сырости, остановился у забора.

— Пантелеймон Афанасьевич, может, не надо уже?.. — взмолился молодой парень.

И было отчего: форма полицейских была вся в грязи и налипшей траве. Пока остальные городовые из участка ходили по дорогам или плавали на лодках, Пантелеймон Афанасьевич Губатин вовсю таскался по зарослям.

И таскал за собой подчинённого.

Что этого самого подчинённого, Петра Сергеевича Триединского, которого, правда, все несолидно называли Петькой, жутко бесило. Он уже проклял тот день, когда его поставили в пару к опытному городовому. Лучше бы кого-нибудь не столь самоотверженного дали.

Вот и сейчас Губатин от его возражений только отмахнулся. И решительно направился к старой усадьбе на берегу.

Это уже была пятая или шестая такая постройка на их пути.

— Эй! Хозяева! Эй! — закричал старый служака, стуча в ворота.

— А если нет никого? — мрачно спросил Петька.

— Главное, чтобы собак не было, — ответил Губатин. — С собаками через забор лезть не стоит. А собак вроде-то и нет…

— Так нельзя же… Чтоб без приказа да через забор! — возмутился Петька.

— Иногда всё можно! — ответил Губатин. — Если никто не заметит. А проверить, Петька, надо. Обязательно надо. Вон, смотри, какой у них сарай для лодок! Туда и целый пароходик спрятать можно.

Городовой снова застучал в ворота:

— Эй! Есть кто дома⁈ Хозяева!!!

— Пантелеймон Афанасьевич!.. А если мы залезем, а внутри — та лодка? Как объясним-то, что мы там делали? — спросил Петька, пока его начальник внимательно осматривал землю под ногами.

— Петь, ну глупый же вопрос! — нахмурился тот, переведя взгляд обратно на ворота и принявшись рассматривать цепь и замок, запиравшие их.

— Ну почему же глупый… — обиделся Петька. — Что мы туда залезли, не узнают, если не скажем. А вот что будет, если сказать придётся?

— Сказать придётся, только если лодка там! — ответил Пантелеймон Афанасьевич. — А победителей, Петька, не судят!

Он наставительно поднял палец, а затем отошёл в сторону и, подпрыгнув, ухватился за верхний край забора. После чего ловко, не по возрасту, подтянувшись, уселся наверху и огляделся:

— Лезем! Нет тут никого!

— Откуда знаете? Может, невидно просто… — удивился Петька, вытянув шею и силясь заглянуть за ворота.

— От верблюда! — ухмыльнулся пожилой городовой. — А много будешь знать, скоро состаришься.

Соскользнув вниз, Губатин уверенно двинулся к сараю, построенному на сваях прямо над рекой. Его стены совсем чуть-чуть не доходили до воды, и даже отсюда городовой видел, что внутри что-то есть.

У него за спиной Петька с кряхтением перевалился через забор и, судя по звуку, упал вниз, будто мешок редьки. После чего тут же снова начал ругаться себе под нос, и Губатин не удержался от улыбки: новичок был забавным, только из училища.

— Хорош там возиться! Догоняй! — не оборачиваясь, рявкнул старый служака.

Сарай, конечно, оказался закрыт. Но такие мелочи Губатина остановить не могли. Порыскав вокруг, он нашёл старую метлу, от которой остался только черенок да десяток прутьев, и этим импровизированным инструментом проверил все ставни сарая. Одна открывалась, оставляя достаточно широкий проём, чтобы пролезть даже человеку с брюшком.

Метла тут же была воткнута в землю под углом. Уперев черенок в стену, Губатин подскочил, одной рукой приоткрыл ставню, а другой — вцепился в край окна. Хоть ему и было под шестьдесят, старый городовой не забывал о тренировках. И в такие моменты, как сегодня, был очень этому рад.

Пока Петька кряхтел у стены, Пантелеймон Афанасьевич ужом пролез в окно, хоть ставня и мешалась, норовя опуститься то на голову, то на задницу. Внутри пришлось сначала найти продольную балку, за которую можно было уцепиться руками. И уже оттуда, проверив, что внизу ничего нет, Губатин наконец-то позволил себе спрыгнуть.

Ноги гулко стукнулись о доски настила, а те прогнулись и жалобно заскрипели. Городовой включил фонарик и в пятне света увидел чёлн, занимающий весь сарай. Мачта, обмотанная парусом, почти задевала крышу.

Не обращая внимания на ругань, которую издавал Петька, пытавшийся подтянуться, Губатин подошёл к борту и прочитал название:

— Анна… Двести девятнадцатый…

Городовой перелез через борт и, поводив фонариком, остановил круг света на теле старика, лежащего рядом со штурвалом. Подойдя поближе, он покачал головой и крикнул:

— Петька!

— Да! Я почти тут! — отозвался молодой городовой, чья голова, наконец пролезла в окно.

— Кончай там развлекаться! — потребовал Пантелеймон Афанасьевич. — Давай, свяжись с нашими… Скажи, нужный чёлн на старой усадьбе Верходворовых.

— А это… Он? — удивился Петька. — А как я сюда войду?

— Да, это «Анна», двести девятнадцатая… — Губатин повёл фонариком в сторону дверей и, рассмотрев на одной из створок замок, ответил: — Я тебе открою сейчас.

— Понял!..

Голова молодого городового исчезла, а снаружи раздался грохот и треск. Это Петька слишком резко вернул ноги на черенок метлы, и та не выдержала подобных издевательств. Из-за стены сарая донеслась очередная порция ругани.

А Губатин достал трубку и набрал номер, который, не доверяя устройству, помнил наизусть.

Пожилой дворянин проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Рядом с кроватью стояли начальник охраны и старый слуга, которому лет было, почти как хозяину.

— Простите, что разбудили… Но Михаил Артемьевич сказал, это срочно! — шёпотом доложил начальник охраны.

— Что там? — так же тихо переспросил дворянин.

— Дим, тебе самому надо увидеть! — подался вперёд старый слуга. — Это там, в подвале…

— Сейчас! — мужчина тихо, стараясь не разбудить жену, спустил ноги с кровати и, безошибочно попав в тапочки, встал.

Начальник охраны и старый слуга уже вышли из комнаты. Так что дворянин подхватил халат, висевший на спинке стула, и, накинув его поверх пижамы, поспешил за ними.

— Что там случилось у тебя? — спросил он, когда старый слуга вёл его вниз, в подвалы поместья. — Объяснить не можешь?

— Не могу, Дим… Это, боюсь, надо самому увидеть! — слуга был с мужчиной настолько давно, что имел право обращаться к хозяину вот так, по-простому.

К нему и доверие было таким, что мужчина не стал давить, решив подождать.

Неладное он почувствовал, когда слуга открыл дверь хранилища, где хранились артефакты рода. Посмотрев вокруг теневым зрением, мужчина покачал головой: воздух рябил от хлопьев теньки, настолько их было много.

— Откуда столько? — удивился он. — Сломалось что-то?

— Это всё оно! — сообщил слуга. — Яйцо!

— Яйцо!.. — фыркнул мужчина. — Сердце это, а не яйцо… Но интересно… Поглядим…

Ускорив шаг, он первым вошёл в круглый зал, где хранился один-единственный артефакт. Серое яйцо из неизвестного материала. По центру яйца вилась надпись, сделанная вычурным старорусским шрифтом:

«Два сердца бьются вместе».

Яйцо и в самом деле билось, будто сердце: то увеличиваясь в размерах, то снова уменьшаясь. И с каждым ударом выпускало из себя целые облака теньки, расползавшиеся по залу, проникавшие в стены — и даже прорывавшиеся наружу.

— Миша, а поглощающие панели разве не работают? — удивился он.

— Всё работает, Дим. Просто не справляются с такими объёмами… — пояснил слуга.

— Когда началось? — нахмурился мужчина.

— Час назад… Всё, как и в прошлые разы, но слишком долго. И слишком много теньки, — ответил Михаил.

Какое-то время дворянин со слугой молча смотрели на буйство энергии. Наконец, хозяин проговорил:

— Он рядом со вторым сердцем… И далеко отсюда. Вот оно и пытается дотянуться.

— И что делать? — спросил слуга.

— Ничего… — ответил мужчина. — Просто приглядывайте. Сердце само разберётся.

Он развернулся и двинулся на выход, оставив слугу задумчиво смотреть на испускающий теньку артефакт.

Утренний ветерок шевелил навес, шелестевший над уличным столиком. Пантелеймон Афанасьевич заказал себе квасу, но внутрь не пошёл. Там, в трактире, конечно, прохладнее: работает управление климатом. Но Пантелеймон любил жару. С детства любил. И нахлынувшее с юга тепло его только радовало.

Доводилось ему бывать и на севере, и с тех пор морозы были Пантелеймону Афанасьевичу противны. Потому и перебрался опытный городовой в самую Хвалынь. Хотел на грекоморское побережье, да только… Кто его туда переведёт-то? Там все сами служить хотят. Вот и пришлось соглашаться на то, что дают.

Тридцать лет прошло, как один день. Пантелеймон Губатин в Хвалыни прижился, город он теперь знал, как свои пять пальцев: всю округу за эти годы облазил. И уже не представлял свою жизнь где-либо ещё. Хвалынь стала ему родной, и он полюбил её всем сердцем.

— А вы себе не изменяете, сударь Губатин! — присаживаясь за столик, сообщил пожилой мужчина с неприметной внешностью. — Жара!..

— Жар костей не ломит, — подавая руку, ответил городовой.

— И то верно, — согласился мужчина, принимая рукопожатие. — И что вы хотели мне лично рассказать, Пантелеймон Афанасьевич? Что же такого вы не решаетесь доверить даже трубке?

— Чёлн ещё ищете? — не став ходить вокруг да около, спросил городовой.

— Хм… Вот так прямо? — мужчина едва заметно улыбнулся. — С места в карьер?

— А про погоду мы уже поговорили, — хмыкнул Губатин. — Значит, приличия соблюдены. А у меня ещё дел по горло.

— О каком чёлне речь? — спросил неприметный.

— «Анна», 219, порт приписки — Эмба.

— Его сейчас все ищут… — окинув взглядом пустую по случаю жары улицу, ответил собеседник. — И вы, насколько я помню, искать должны.

— А я его ещё рано утром нашёл… — ответил Пантелеймон, пригубив квас и наслаждаясь метаморфозами, которые происходили с лицом неприметного.

— Не сообщили начальству? — предположил тот.

— Всё сообщил в тот же миг! — нахмурился Губатин. — Через десять минут там сорок человек было.

— Так… — неприметный положил руку на столешницу и пробарабанил пальцами. — А нам никто не сообщил…

— Перед тем как уйти на поиски, я слышал, как голова отделения общался с кем-то по телефону, — Губатин снова отхлебнул кваса. — И проскочили там в разговоре слова: «Если найдём, так и быть, придержу».

Неприметный кивнул, принимая полезную информацию.

— А меня, как вернулся, сразу на обход отправили, — продолжил Пантелеймон. — Вместе с молодым. Даже душ не дали принять. Я уже двадцать часов на ногах. А к чёлну согнали людей… Скажем так, лично преданных голове отделения.

— Где нашли чёлн? — уточнил неприметный.

— В лодочном сарае на старой усадьбе Верходворовых.

— Через забор лезли, небось? — усмехнулся неприметный.

— Ясен красен! Кто бы меня туда пустил-то?

— Это важные сведения, Пантелеймон Афанасьевич… Мы будем действительно благодарны.

— Лишь бы помогло, — отозвался полицейский. — Не люблю я все эти схемы…

Залпом допив остатки кваса, он поставил кружку на стол.

— Вроде всё важное передал… Пойду работать дальше… Свалил бы дела на молодого, но он-то дурак дураком ещё. Честь имею!

Но едва Пантелеймон Афанасьевич сделал пару шагов, как его остановил голос неприметного:

— Если всё так, как вы сказали, у вашего отделения очень скоро сменится голова…

— К чему мне всё это? — усмехнулся городовой, посмотрев через плечо на собеседника.

— К тому, что на свободное место нужен умелый и честный сотрудник. Надеюсь, вы готовы взять на себя эту ношу?

— Я просто городовой, — насупился Пантелеймон. — Мне это не нужно…

— Никому не нужно, Пантелеймон Афанасьевич. А приходится, — неприметный качнул головой. — Вы идите, идите, Пантелеймон Афанасьевич… Я просто предупредил.

— Всего хорошего, — кивнул городовой и вышел.

А его собеседник достал трубку и набрал нужный контакт.

Глава 9

Из книги «Тайны особого рода», которую почему-то нельзя найти в библиотеках

…Проклятия… Что о них известно? Впрочем, обычным жителям Руси о них, скорее всего, ничего неизвестно. А двусердые если о таком явлении и знают, то исключительно из слухов и историй, пришедших через третьи руки.

Увы, тема проклятий если не под запретом, то близка к этому. А ведь жертвой проклятия может стать любой, в том числе и обычный человек. И, что особенно неприятно, смерть от проклятия наступит не сразу: она может ждать своего часа долгие годы. А за это время исчезнут даже малейшие следы проклятийного плетения. В итоге, убийца так и останется безнаказанным.

И да, есть рода, для которых проклятия — их родовая способность. С другой стороны, за века изучения эта способность была разобрана чуть ли не на составные части. И теперь любой двусердый, если дать ему эти тайные знания, может создать плетение проклятия.

Сложно? Да!

Затратно? Да!

Но всегда в цель, и почти безотказно.

Вот в чём опасность таких плетений. Накладываются они незаметно, а стоит им прикрепиться к энергоструктуре человека — всегда достигают цели. Быстро ли, долго ли, но достигают.

И заметить проклятие может лишь действительно сильный лекарь. Или же энергет, человек, способный хорошо видеть потоки теньки и следы её применения. В любом случае, это будет особенный умелец с узкой направленностью знаний.

А каков шанс встретить такого? И каков шанс, что он невзначай заметит проклятие? Бывало, люди носили в себе гибельное плетение по несколько десятков лет, прежде чем его находили и снимали.

К счастью, эта область не только закрыта от посторонних, но и достаточно сложна. Это не огненный шар, который летит туда, куда его бросили. И даже не самонаводящийся огненный шар. С проклятиями всё гораздо более трудоёмко.

Даже самое простенькое из них напоминает вредоносную программу из тех, что запускают на трубки, церы или терминал. Дело в том, что в таком плетении требуются многочисленные основы-условия. Именно они определяют поведение проклятия после его отправки в цель.

И слава нашему государю, что обучение проклятиям на землях Руси под запретом. Обучиться такому можно разве что в Ацлане или Бхарат. Однако и там власть смотрит на подобные увлечения с большим неодобрением.

Вот только рода, чья родовая способность связана с проклятиями, создают их чуть ли не на подсознательном уровне, закладывая условия в рамках начального мысленного приказа.

И такие рода, по всей видимости, существуют до сих пор… Как иначе объяснить, что тема проклятий и в наше время порой всплывает в средствах народного оповещения, а иногда даже в полицейских отчётах?

Утро в ведомственной гостинице оказалось очень…

Разноплановым.

Сначала я проснулся от того, что замёрз. На улице только начинало светать. Покрытые изморозью окна радовали красивыми узорами, а батарея — жаром, который, тем не менее, не справлялся с обогревом. Пришлось вставать и натягивать на себя казённое одеяло, найденное в шкафу.

Следующее пробуждение состоялось через пару часов, когда солнце уже взошло, успело нагреть воздух…

И теперь в комнате было так жарко, что я вспотел. Да так, что ни о каком дальнейшем сне и речи не шло.

Покинув лужу, которой стало постельное бельё, я поплёлся в душ. Струи воды смыли и пот, и остатки сна. Выйдя из душа и навалив Тёме побольше корма, я посмотрел на время. Было уже почти девять часов утра, но Иванов пока не звонил и в дверь не стучал. Так что я оделся и, здраво рассудив, что в столовой меня обязательно найдут, отправился вниз.

Искать завтрак.

В столовой было людно. Одни постояльцы завершали приём пищи, другие — только получали свои порции. Для того, чтобы тебя покормили, достаточно было предъявить ключ от номера.

Получив свой омлет, бутерброд и чашку с чаем, я уселся за один из столиков и принялся есть. Пока завтракал, в столовой появился Иванов и, оглядевшись, сразу направился ко мне.

— Доброе утро, Фёдор Андреевич. И приятного аппетита! — спокойно, будто и не было вчерашней сумасшедшей гонки, поздоровался он.

— Доброе утро, спасибо! — кивнул я, тоже решив имитировать завтрак нормального человека.

А вот остальные постояльцы, косясь на Иванова, начали жевать гораздо быстрее. Гостиничная столовая пустела прямо-таки на глазах. Внимательно оглядевшись, Иван Иванович только усмехнулся. Видимо, успел привыкнуть к подобному эффекту за свою, не сомневаюсь, долгую службу.

— Где все наши? Ещё спят? — уточнил я, а потом всё-таки не удержался и спросил: — И какие новости по беглецу?

— В том-то и дело, что никаких… — поведал мне Иванов. — Я был уверен, что к утру вопрос решится. И у меня были все основания на это рассчитывать. Однако от пограничников до сих пор никаких вестей. Поэтому я и не стал никого из вас будить. Вместо этого попросил служащих уведомить меня, когда все проснутся.

— Значит, я первый, — кивнул я.

— Именно так… — проговорил Иван Иванович, снова окидывая взглядом опустевшую столовую. — Фёдор Андреевич, а давайте-ка поступим так… Чтобы не портить утро местным постояльцам, я предлагаю вам прокатиться со мной по городу.

— Вам нужна какая-то помощь с моей стороны? — уточнил я.

— Разве что свежий взгляд! — растянул губы в улыбке Иванов. — Я обещал вам рассказать о «неудержимых»… Почему бы не совместить этот рассказ с моей рабочей поездкой?

— А ничего страшного, что прямо так, по дороге?.. — вскинул я вверх одну бровь. — Всё-таки, насколько я понимаю, это закрытые знания…

— О, поверьте, Фёдор Андреевич: во всём этом городе не найти более защищённого от прослушивания места, чем моя машина… — снова улыбнулся Иванов.

— Тогда сейчас доем, и готов! — отозвался я.

— Отлично. Жду вас в машине… — кивнул Иванов и покинул столовую, решив, видимо, не дожидаться, пока сбегут даже повара.

Закончив с завтраком, я отнёс поднос с грязной посудой на помывочную стойку. И, расправив спину, вышел из столовой под нервным взглядом раздатчицы-поварихи.

Машина Ивана Ивановича уже вовсю пыхтела во дворе гостиницы. Я каждый раз поражался тому, как это чудо техники выглядит со стороны: чёрный автомобиль с длинным капотом, покатыми дугами крыльев, блестящими дисками колёс… И звук, как от настоящего паровоза.

Ехали мы на сей раз вдвоём, и чтобы было удобнее разговаривать, я с чистой совестью устроился на переднем диване. Сиденьем у меня язык не поворачивался эту роскошь назвать…

— Ваше появление, Иван Иванович, всегда производит нездоровое оживление! — заметил я, пристёгиваясь и кивая на гостиницу.

— Опричники — псы государевы. Мы не появляемся просто так, — трогаясь с места, проговорил Иванов. — Мы всегда несём с собой разбирательства и сложности. Отсюда и общий страх. К тому же… Знаете, Фёдор Андреевич, большинство людей — единоличники. В первую очередь они думают о своих бедах, в первую очередь решают свои неурядицы. И подчастую делают это, скажем так, без оглядки на закон. И чем больше у них возможностей этот закон нарушать, тем сильнее они ими пользуются. А у кого, как не у сотрудников разных ведомств, есть такие возможности? Верно?

— Ну да… Сотрудник завода может разве что откаты получать от других участников рынка. А у сотрудников государственной власти и вправду возможностей больше… Но что-то я сомневаюсь, что их невеликие грехи стоят внимания целой опричнины.

— Как я уже сказал, люди — единоличники. А значит, именно себя они представляют осью, вокруг которой вертится мир. Им кажется, что именно они лучше всех нарушали, лучше всех воровали, лучше всех устроились… — Иванов усмехнулся, сворачивая в очередной проулок. — И если в городе появился опричник, значит, обязательно по их душу. Или хотя бы по их душу, в том числе. К сожалению, осознать собственную никчёмность нынешнему человеку сложно. А чтобы понять своё место в мире и обществе, надо столько раз получать по носу от этого общества и мира… В общем, большинство людей и за всю жизнь не получают столько тумаков.

Иван Иванович помолчал, как будто давая мне время обдумать его слова. А потом неожиданно продолжил:

— Впрочем, обратная история тоже имеет место быть. Чтобы понять свою значимость, некоторым ещё надо постараться. И вам, Фёдор Андреевич, это не мешало бы!

— Мне? — удивился я. — На данный момент моя значимость настолько низка, что…

— Вот именно про это я и говорю… — улыбнулся Иванов. — Недооценивать свою значимость в обществе — не меньший грех, чем её переоценивать.

— А я её недооцениваю, так выходит? — уточнил я.

— Вы её критически недооцениваете, Фёдор Андреевич! — Иванов кивнул, не отводя взгляда от дороги. — Вы ещё чувствуете себя обычным молодым человеком… В то время как теперь вы не просто некий Фёдор Андреевич, а глава рода Седовых.

— Этого рода нет, — напомнил я, очень рассчитывая на порцию новой информации.

— Не согласен с вами. Этот род был, есть… И ещё какое-то время будет. Лишение дворянства вовсе не означает, что род исчез. И вы, Фёдор Андреевич, лучшее тому доказательство. Стоит вашим личным заслугам перевесить чашу грехов ваших предков, и род Седовых обязательно возродится. Причём даже государь не станет препятствовать. Хотя… Палки в колёса он, конечно, некоторое время может ставить… Обижен он на вас крепко, знаете ли…

— За то, что ему дед наговорил? — осторожно уточнил я.

— Это была последняя капля! — улыбнулся Иванов. — Где-то вы, Седовы, и раньше накосорезили. Вам многое прощали, но до определённого времени. К сожалению, подробнее рассказать вам может только государь. Я всей полнотой знаний в этой истории не обладаю. Однако могу заметить, что вы уже не понимаете, насколько выделяетесь. Вы дважды поймали убийцу двусердых, которого не могли поймать всем Ишимом. Вы выступили против «Без Тьмы» и сделали это успешно: даже сумели привлечь их внимание. Кроме того, вы спасли Волкову-младшую… А ещё вы, Фёдор Андреевич — «неудержимый». Жаль, конечно, одно это слово не может передать всю глубину нужных смыслов…

— Так что это? — прямо спросил я. — Кто такие «неудержимые»? И кто я?

— Легенда, сказка, мечта… — Иванов усмехнулся. — Во всём мире их было совсем немного. От силы три десятка за тысячу лет. Возможно, были и те, о ком мы не знаем… Однако не думаю, что вместе с ними общее количество вырастет на порядок.

— И на Руси они тоже были? — задал я очевидный вопрос.

— Были… Всего пятеро. Причём о троих мало что известно: изначально они не привлекали внимания государства. А когда, наконец, привлекли, цель у государства была уже только одна: избавиться от них. Ещё за двумя наблюдали с момента их Боевого Рождения и до самой смерти. Увы, ко многим неудержимым смерть приходит довольно рано. И это приходится учитывать.

— Значит, долгая жизнь мне не светит? — нахмурившись, уточнил я.

— До ста лет, скорее всего, вы не дотянете, Фёдор Андреевич, — кивнул Иванов. — А вот до восьмидесяти… Есть шансы. Один такой пример в истории имеется. Правда, всю вторую половину жизни этот человек был не в себе, прямо скажем… Однако его терпели за полезность. Следили, конечно, чтобы совсем не слетел с катушек… Спятивший витязь — это, знаете ли, очень опасное явление.

— Да уж…

— Первым признаком «неудержимого» становится Боевое Рождение. И не простое, а идеальное… Такое, что на выходе получается двусердый с идеальной энергетической структурой. Прямо как вы, Фёдор Андреевич.

— И все они не проходят первый кризис!.. — буркнул я, вспомнив мучения Марии Михайловны с попыткой спасти меня, испортив идеальную структуру.

— Но вы-то прошли, — возразил Иванов. — И пятеро известных нам из русской истории «неудержимых» прошли. И все они проходили его так, будто кто-то вмешивается в кризис со стороны. При этом ни у одного вмешательство так и не было обнаружено. И, заметьте, снова очень похоже на ваш случай…

— После чего меня чуть не заперли в Тёмном Приказе! — хмыкнул я. — И что мешало запереть предыдущих?

— Тёмный Приказ — это лишь одна из служб государства. Последний из «неудержимых», к слову, просидел в их застенках пятнадцать лет… Понять, что с ним такое и как это повторить, «темники» не смогли. А затем умудрились упустить этого человека. И он сумел вырваться. Из застенков.

— Этот «неудержимый» был одним из тех, за кем государство следило? — уточнил я.

— Нет… Одним из тех, на кого обратили внимание, когда настала пора его уничтожить. Все материалы по нему остались в первом Тёмном Приказе, который он разгромил спустя полтора года после освобождения. А государству понадобилось немало усилий, чтобы замять эту историю. С тех пор любые признаки появления «неудержимого» отслеживают на высшем уровне. А особо ретивым «исследователям» на местах велено давать по шаловливым рукам. Именно это я и сделал в своё время, лично приехав в Покровск-на-Карамысе…

— И спасибо вам за это, — не забыл я ещё раз поблагодарить Иванова.

— Не за что… В первую очередь, я спасал сам Тёмный Приказ, Фёдор Андреевич. Вы бы всё равно вырвались. И отомстили бы «темникам». А заодно и всем их добровольным помощникам. Так что это не вы должны меня благодарить… А те неблагодарные сволочи, которые на имя государя жалобу на меня накатали!.. — усмехнулся опричник, легонько стукнув рукой в перчатке по рулю.

А я промолчал, ограничившись кивком. Внутри пробегала холодная дрожь от слов опричника. Не про Тёмный Приказ, леший бы с ним… А про недолгий срок моей жизни. Слишком уж плохие новости, чтобы легко выкинуть их из головы.

Я ведь, став двусердым, поменял планы на жизнь. И собирался жить очень долго, если доберусь до седьмого ранга. И что, теперь мне опять планы менять? А как же протянуть лет сто пятьдесят?

Иван Иванович ведь не давал гарантий, что я даже до восьмидесяти дотяну. Было такое один раз, но необязательно, что произойдёт снова — и именно со мной.

Да и сходить с ума я определённо не хотел…

— Как считают те, кто изучал вопрос «неудержимых», у них есть ещё одна общая особенность… — не обращая внимания на игравшие у меня на лице желваки, продолжал Иванов. — И следы этой особенности мы обнаружили в вашей лечебной истории, Фёдор Андреевич. Вы, конечно, можете всё отрицать, и любой разумный человек поймёт это ваше желание… Однако все «неудержимые» в той или иной форме страдают расстройством, которое называют расщеплением личности. С шести до десяти лет вы нередко заговаривались, говоря о себе в третьем лице, Фёдор Андреевич… И пусть наблюдение за детьми глухих углов оставляет желать лучшего, однако такое не могло ускользнуть от внимания лекарей. У вас это расстройство, пусть и в слабой форме, имеется…

Я снова промолчал… Ответить и вправду было нечего. Даже если не брать в расчёт память Андрея, о которой никто не знал, выделение мальчика Феди в отдельную личность — уж точно не признак психического здоровья.

— Ваши видения во время кризиса также укладываются в канву. Там вы видите себя со стороны и не управляете своим поведением. И пусть нам непонятен, как говорят латиняне, генезис того человека, Андрея, который появляется в ваших видениях… Однако будьте уверены, что и этот Андрей где-то внутри вас имеется. А соединение двух этих фрагментов личности приводит к показателям, будто кто-то вмешивается в кризис со стороны.

— Предположим, что я псих, и жить мне осталось недолго… — наконец, собрался с силами и заговорил я, когда Иванов замолчал. — Однако это ведь не все признаки. Вы сказали, что проверяли что-то тогда, в Ишиме…

— Да, последний признак «неудержимого»… Это, кстати, весьма любопытный факт. Все «неудержимые» в той или иной мере вовлечены в ключевые точки вязи событий. Что это такое? Сейчас поясню. Представьте себе, что все поступки людей складываются в единую историю. Все поступки русских — в историю Руси. Все поступки греков — в историю Ромейской империи, а все поступки греков и русских влияют на отношения Руси и Ромейской империи.

— Почему именно Ромейской империи? — удивился я.

— Да просто к слову пришлось! — отмахнулся Иванов. — Мы же сейчас гоняемся за греком, вот и лезут они мне в голову… В общем, все наши действия образуют некие цепочки событий, ведущие к тому или иному результату. Вы подняли с земли камень, а потом, держа его над своей ногой, разжали пальцы? Если не успеете отдёрнуть ногу, на неё-то камень и упадёт. И это пример самой простой последовательности. Но, конечно же, всё куда сложнее. Поступки множества людей сливаются в последовательность, которую очень трудно просчитать. И можно сделать это осознанно, как прогнозисты и аналитики… А можно, так сказать, волшебным образом. То есть, сделав предсказание. Однако далеко в будущее заглянуть почти невозможно.

— Значит, все «неудержимые» оказываются в ключевых точках истории? — уточнил я.

— Можно и так сказать, — кивнул Иванов. — Возможно, некоторые эти ключевые точки истории мы просто так и не распознали. Например, потому что оказавшийся там «неудержимый» умудрился эту ключевую точку своим вмешательством превратить в обычное проходное событие. Однако верно одно: все «неудержимые» оказываются в гуще событий, вовлекая в них тех, кто оказался рядом. Сев со мной в машину, вы притянули и попытку покушения на меня, и появление этого следователя Ёлкина… Эти события всё равно бы произошли, конечно. Но по отдельности и в стороне от вас, понимаете? А вы как бы скрутили вокруг себя событийную вязь.

— Вот к чему был разговор про удачу…

— Верно, Фёдор Андреевич! — согласился Иванов. — Удача или неудача, это неважно… Важно то, что именно вы способны вызвать каскад событий, которые изменит историю вокруг вас. И чем больше масштаб вашей личности, тем больший масштаб приобретут изменения.

— Но я ведь ничего не делаю для этого… Не думаете, что моё влияние на происходящее сильно преувеличено?

— А, возможно, вы и не влияете, — не стал спорить Иванов. — Возможно, вы просто неосознанно двигается за оком урагана, Фёдор Андреевич… Вероятно, все эти события случились бы и без вашего участия. Но мы, будучи в этом урагане событий, не можем оценить, что именно вы делаете. Для нас, для двусердых и обычных, именно вы являетесь той осью, вокруг которой всё закручивается.

С этими словами Иван Иванович припарковал машину рядом с каким-то административным зданием. А затем, чуть приглушив двигатель, вылез из-за руля:

— Понимаю, вам нужно время, чтобы осмыслить мои слова… Поэтому оставлю вас минут на пятнадцать. У меня есть дело в этом доме, а вы посидите пока, переварите услышанное…

— Спасибо…

— Вот и отлично! Скоро вернусь!

А ведь мне действительно было о чём подумать. Когда Иванов вернётся, настанет время для вопросов. И что-то мне подсказывало, что время это будет ограничено. Значит, надо выбрать именно те вопросы, которые, в свете полученной информации, важнее всего…

Впрочем, первый вопрос навязывался сам собой. Не получив на него ответа, ну или хотя бы не вставив его в планы на жизнь, я больше ни о чём думать не мог. Тем паче, у меня было всего десять минут, чтобы подумать и всё решить. Иванов вернулся раньше, чем обещал, однако я уже был готов.

— О чём задумались, Фёдор Андреевич? — поинтересовался он, вновь выводя машину на улицу.

— Почему вы думаете, что я долго не проживу? — спросил я.

— О! Это был очевидный вопрос, да? Всё очень просто. «Неудержимых» прозвали неудержимыми, потому что их кризис невозможно удержать.

— Ага… — вспомнил я, как «с разбегу» влетаю в кризис каждый раз.

— Да, и то, как вы, судя по отчётам, входите в кризис — лишнее тому доказательство…

— И даже после седьмого ранга я не смогу сдерживаться? — расстроился я.

— Сдерживаться-то вы, Фёдор Андреевич, сможете. Но не так успешно, как я или другие двусердые. Считается, что после седьмого ранга можно сдерживать кризис, сколько потребуется. Однако, на самом деле, чаще всего не больше тридцати лет. Впрочем, большинству хватает этого срока, чтобы счастливо умереть от старости. На самом деле, многие ещё на пятом ранге начинают специально замедлять развитие, понимая, что время ценнее могущества. А после седьмого ранга некоторые и по сорок лет умудряются между кризисами держаться… Однако это не ваша история! В лучшем случае, вы сможете оттянуть кризис на пару-тройку лет…

— Получается, либо я буду старательно забивать на развитие, и тогда проживу подольше… Либо…

— Либо проживёте ярко, но быстро, — подтвердил Иванов. — Выбор за вами, Фёдор Андреевич. Но позволят ли вам подольше прожить ваши внутренние личности?

— Мои внутренние личности — это я, Фёдор Андреевич Седов… — ответил я, даже не задумываясь. — Всё остальное — шелуха. Их даже полноценными личностями нельзя считать.

— Надеюсь… — покосившись на меня, сказал Иванов. — Так или иначе, рост ваших способностей продолжится, Фёдор Андреевич. И если ваши внутренние личности недостаточно самостоятельны, на очередном кризисе они всё-таки сдадут позиции Тьме.

— Какая-то безрадостная картина!.. — пробормотал я себе под нос, но опричник, естественно, услышал.

— Во всём надо искать хорошее, Фёдор Андреевич. Понимаю, тяжело расстаться с мыслью, что впереди сотня лет, а может, и все полторы сотни… Но лучше знать заранее, что вас ждёт, верно? Если осознать, что впереди не сто, а пятьдесят лет, можно и за полвека всё успеть. Вы же и так стараетесь это сделать, верно?

Не совсем, но я решил об этом не говорить. Первый вопрос и без того занял слишком много времени.

Надо было переходить ко второму:

— Город, который я видел во время кризиса — что это за место?

— Этот город видели все «неудержимые»… — пояснил Иванов. — И некоторые, кто мог собой управлять, спрашивали об этом у Тьмы. Она всегда отвечала на этот вопрос одно и то же: «Тут всё началось. Тут мы родились».

— Мы? — уточнил я.

— Мы, — кивнул Иванов. — Тьма тоже иногда говорит о себе во множественном числе.

— Сёстры! — припомнил я оговорку каменной женщины. — Она говорила о сёстрах.

— Или о братьях, — улыбнулся Иванов. — На Руси была единственная во всём мире «неудержимая». И государство смогло полностью отследить её путь. Так вот, она видела не каменных женщин, а каменных мужчин.

— Она ищет слабые места, — покачал я головой. — А легче всего действовать через противоположный пол.

— Слабые места? — деловито переспросил Иванов.

— Тьма пытается найти подход к двусердому, понять, на что можно надавить… Поэтому, наверно, и принимает разные обличья… Иван Иванович, а кто-нибудь проводил исследования, откуда вообще пришла Тьма?

— О! Вот это уже становится увлекательно!.. — усмехнулся Иванов. — Искать-то искали, Фёдор Андреевич. Да только не «неудержимые». Обычные учёные и мудрецы. Обычные двусердые. Они искали. И даже кое-что находили. А к чему был вопрос?

— К тому, что Тьму ведь нельзя одолеть обычным оружием, — проговорил я, вспомнив первые дни нашествия на границе. — На каждое изобретение людей она отвечает изменением. На каждое новшество — своим. Человечество проигрывает, Иван Иванович. И уже проиграло бы, если бы не двусердые. А чтобы победить — нужно понять, что такое Тьма.

— Возможно… Но не думаю, что вам дадут доступ к таким документам. Впрочем… Знаете, Фёдор Андреевич! — Иванов даже скорость сбросил. — Никто всерьёз этот вопрос не изучал, хотя многие и пытались, признаюсь честно… Есть предположения, теории, выдумки… Однако нет твёрдых знаний. Если сможете что-то понять — это тянет на подвиг. А если решите поделиться сведениями, награда будет поистине царской… Только, пожалуйста, не идите по пути дальнего родича вашей однокашницы Василисы! Иначе это будет очень неприятно для всех…

— Вы про Булатова?

— Про него, черта языкастого, про него… — подтвердил Иванов. — Он узнал многое, спорить не буду… И как он использовал эти знания? Просто вбросил их в общество: поднял панику, умножил страхи… И отошёл в сторону. Вы знаете, чего он требовал от всех богатуров? Пройти ещё один кризис и попытаться победить Тьму.

— Нет… Значит, вот какие у него были выводы? — удивился я.

— Именно так! При этом он не решился пройти даже свой последний кризис. Сказал, что на этом всё закончится, а ему хотелось бы ещё пожить…. — Иванов рассмеялся. — Легко требовать от других, чего не можешь сделать сам, да?

— А какого самого высокого ранга достигали «неудержимые»? — вместо ответа спросил я.

— Восьмой. То есть витязь, — коротко ответил Иванов.

— Я смогу ознакомиться с документами о таких, как я?

— Всё зависит от государя. Если разрешит — сможете, Фёдор Андреевич. Нет — значит, нет… Рюриковичи знают очень многое, но редко делятся закрытыми знаниями. Попытайтесь… И, главное, помните: если сегодня вам отказали, это не означает, что завтра снова откажут. Государь и его род следят за каждым двусердым. И если увидят, что вы можете принести пользу с помощью какой-либо из тайн, которые они хранят — эти тайны вам откроются.

— Как я понимаю, вы рассказываете мне про «неудержимых» с их разрешения, да?

— Всё верно, Фёдор Андреевич, — согласился Иванов. — Когда-то я и сам далеко не сразу получил разрешение ознакомиться с вопросом… А вот теперь получил разрешение поделиться сведениями с вами…

— Но они не полны? — кивнул я.

— Рассказал всё, что вспомнил, а забываю я редко… — Иванов припарковался рядом с очередным зданием, на этот раз отделением Тёмного Приказа. — И всё же отчёты я читал очень давно.

— Это понятно… — кивнул я.

Трубка в кармане Иванова зазвонила. Достав её, он посмотрел на экран, нахмурился и ответил:

— Слушаю вас… Где обнаружили?.. Почему об это сообщаете вы?.. Ясно… Благодарю… Немедленно выезжаю! — Иванов отбил вызов и посмотрел на меня. — След нашего беглеца нашёлся.

— Юг? Запад? — сразу подобравшись, уточнил я.

— Нет… Хвалынь! Он ушёл на север: успел добраться до Волги, а дальше отправился посуху, — Иванов отъехал от бордюра и развернулся. — Вот только сообщило мне об этом тайное крыло ПУПа! Не местная полиция, которая обо всём знает, между прочим, а ПУП! Чтоб их всех!..

— Своячничество? Незаконные одолжения? Вор на воре? — усмехнулся я. — Да, Иван Иванович? Ведь люди — как вы говорите, единоличники…

Опричник скосил на меня взгляд, но промолчал, будто ставя галочку в голове.

— Я верно понимаю, что нашли лодку? — я уже не мог держаться от вопросов, во мне проснулся профессиональный интерес Андрея. — Давно?

— Да… В шесть утра! — легонько хлопнул по рулю рукой опричник.

— А скоро уже десять… Мы отстаём на четыре часа. Полиция замалчивала находку. Просто великолепно!

— Согласен, — кивнул Иванов. — Но мы его догоним. К слову, хозяина лодки отравили. Его труп, насколько я успел понять, тоже найден.

— Как я и думал… Не ради себя, а ради внука… — вздохнул я. — Что будет с его семьёй?

— Да ничего… По закону, они ни при чём! — хмыкнул Иванов.

— Вы могли решить иначе, — я не спрашивал, а утверждал, потому что был в этом уверен.

— У меня нет задачи добивать людей, которые пошли на преступление из нужды… — хмуро ответил Иванов. — Я вас услышал вчера, Фёдор Андреевич… И сегодня ваш тяжёлый вздох по этому поводу оценил. Поэтому не буду настаивать на аресте семьи предателей. Но, скажу честно, для них погибший рыбак будет героем. Тем, кто спас семью ценой предательства. А значит, когда-нибудь его внук рискует повторить этот «подвиг».

— Или решит никогда так не поступать… — возразил я, глядя на мелькающие мимо дома.

Машина неслась в сторону гостиницы на бешеной скорости.

— Боюсь, скорее, будет так, как я сказал. Но никуда ссылать эту семью я не стану, пусть живут… — негромко подытожил Иванов.

Автомобиль с заносом затормозил перед входом в гостиницу:

— Собирайтесь, Фёдор Андреевич. Едем в Хвалынь!

Глава 10

«Новости Хвалыни», 15 ноября 2034 года

«БЕСПОКОЙСТВА НА МОРСКОЙ ГРАНИЦЕ»

Как стало известно нашим осведомителям, сегодня ночью пограничные службы Хвалынского, Семендерского и Дербентского княжеств были подняты по тревоге. В море по неизвестной причине вывели семнадцать ракетных драккаров и более полутора сотен скоростных лодок. Кроме того, над водами Хвалынского моря летало не менее десяти вертолётов.

Причины и задачи столь массовой тревоги не сообщаются. Ставка хранит упорное молчание, не отвечая на наши вопросы. Известно лишь, что в настоящее время поиски продолжаются, а корабли не могут покинуть русские берега из-за запрета пограничных служб.

Осведомители «Новостей Хвалыни» продолжат следить за событиями.

«НОВОСТИ ПОГОДЫ»

Сегодня в Хвалыни ожидается облачная жаркая погода, возможны осадки. Температура днём поднимется до тридцати пяти градусов, ночью опустится до десяти градусов тепла.

Сильный южный ветер, преобладавший над княжеством в последние две недели, к вечеру сменится северо-западным, которые принесёт холодную влажную погоду на ближайшие три дня.

Напоминаем нашим уважаемым читателям: не забывайте брать с собой дождевики и солнечники, чтобы невзначай не промокнуть!

Как бы мы ни спешили, а сборы заняли почти четверть часа. Всё же корм требовался не только Тёме: в этот раз никто не хотел провести целый день без еды и воды. Поэтому в гостинице был оперативно собран для нас пакет с припасами. И, мне кажется, управляющий только рад был помочь. Думаю, он с охотой отдал бы вообще всю снедь, которая имелась на кухне, лишь бы мы побыстрей уехали.

Иванов, глядя на это, хмурил брови, мрачно поглядывал, притопывал ногой… Однако его никто не спрашивал. Как подсказывала логика, у опричника ранг был уже такой, что потребности в еде и воде какое-то время можно игнорировать.

Из нас подобным похвастаться мог, вероятно, разве что Константин. И то, Староземский-младший явно предпочитал работать на сытый желудок. В любом случае, через пятнадцать минут мы всё-таки сдали ключи от комнат и выехали на север.

Солнце уже припекало, температура на улице плавно приближалась к сорока градусам, и оказаться внутри машины было приятно вдвойне. Ведь там работал регулятор воздуха и температуры.

Следом за автомобилем Иванова пристроился знакомый автобус опричников. Перед выездом они, кстати, выдали мне и Косте дополнительные патроны к автоматам.

Первое время мы ехали на север вдоль берега моря, созерцая пустынные и степные пейзажи. А затем тракт начал забирать на запад, сворачивая в сторону Волги. Сквозь сонный Атырау, раскинувшийся на берегах реки Урал, Иванов проехал, почти не сбавляя скорости.

Реку пересекли по одному из городских мостов. При этом что Иванов, что автобус ехали по городу с явным превышением… Но здешние городовые предпочитали отводить взгляд, а мне такое было решительно непонятно.

Ну ладно Иванов! Он мог бы в мире Андрея, не напрягаясь, водить болиды «Формулы-1». Но в опричнине далеко не все такие фантастические водители. И что же теперь, игнорировать их проезд по городу на скорости сто двадцать километров в час?

Мои критические размышления на этот счёт были прерваны Малой, которая задала Иванову вопрос:

— А наш беглец из Хвалыни не сбежит?

— Об этом можете не переживать, Мария Михайловна. Все выезды из города, да и все дороги, ведущие из княжества, перекрыты. Если вдуматься, ему некуда деваться… — ответил Иванов.

— А если вооружённый прорыв устроит? — спросил Костя.

— Всё предусмотреть невозможно, — Иванов пожал плечами. — Я бы, конечно, с удовольствием окружил город войсками… Вот только этого, к сожалению, никто не поймёт. Надеюсь только, что принятые меры всё-таки задержат этого стервеца…

После выезда из Атырау прошло ещё полтора часа, и впереди показалась низина Волги: тракт, по которому мы мчались, огибал её с севера. Мимо проносились многочисленные посёлки, выстроенные вдоль дороги. И, похоже, вместе они сливались в один густонаселённый жилой район.

А ещё, на удивление, вокруг было очень зелено: многие растения даже не думали засыпать. Здесь, на юге, нормальной зимы не случалось уже почти тысячу лет. За это время деревья отвыкли сбрасывать листву, а трава зеленела круглый год.

Вскоре Иванов свернул с тракта, продолжая двигаться на запад. Скорость пришлось сбросить: уж очень людные места пошли. Однако и тут встречались участки дороги, где не было видно ни домов, ни людей, ни следов их пребывания. Кроме, собственно, самой дороги.

— Рай для контрабандистов и браконьеров! — поделился соображениями Иванов. — Тысячи протоков и стариц, густая трава… Всегда есть, где спрятаться.

Ехать по этой местности оказалось тяжело. И ладно пока катишься по какой-нибудь княжеской дороге — и мосты надёжные, и покрытие нормальное… Но стоит съехать на просёлок, и тут же начинается сплошной экстрим. Где-то есть деревянные мостики, где-то надо проехать вброд, а где-то мостик был — да, похоже, по весне сплыл.

В общем, последние тридцать километров пути были напряжёнными.

Конечной точкой оказалась усадьба, раскинувшаяся на берегу одного из протоков, в отдалении от населённых мест. Рядом с воротами стояли полицейские машины, а у сарая для лодок суетились, бегая туда-сюда, криминалисты.

Но я-то, благодаря памяти Андрея, заметил: все, кто здесь находится, только делают вид, что работают.

Когда машина Иванова подъехала к воротам, нам даже решили перегородить путь. Мол, «идут следственные действия». Однако Иван Иванович издеваться над молоденьким и излишне ретивым городовым не стал. Просто применил своё фирменное комбо. То есть высоко выгнул бровь, будто разглядывает неизвестного науке зверька, и одновременно предъявил ярлык.

Паренёк в форме, которая была ему чуть великовата, сбледнул, его кадык судорожно заметался по худенькой шее вверх-вниз…

Однако верность начальству оказалась сильнее страха. Молодец, далеко пойдёт. Если, конечно, ещё и головой научится думать.

— Не поло-о-о-ожено! — чуть плаксиво тянул он, идя рядом с машиной, пока мы парковались.

— Поговори мне ещё!.. — погрозил ему пальцем Иванов, вылезая с водительского места.

Ну а вслед за ним и все мы поспешили в сторону усадьбы. Даже Тёма, задрамши хвост трубой, побежал. Да и опричники посыпались на воздух из автобуса. Пятеро двинулись за нами, ещё пятеро остались у въезда в усадьбу.

— Не поло-о-о-ожено же… — напоследок тоскливо напомнил городовой.

Вообще на месте обнаружения «Анны» царил форменный бардак. Какие-то материалы уже куда-то отправили, а там, куда отправили, отвечали, что им ничего не приходило. Кто-то говорил одно, кто-то другое…

В сарае, где нашли чёлн, и вовсе натоптали так, что Мария Михайловна не смогла взять энергетический след.

— Нарочно, что ли? — удивилась она.

Повезло ещё, что Константин оказался внимательным. Мы с ним осмотрели труп, убедившись, что рыбак был отравлен. А затем начали проверять всё вокруг, и вскоре под бортом Костя обнаружил пузырёк из-под яда.

— Что-то на основе цикуты, — нахмурился Иванов, осмотрев находку. — Сам, небось, принял… Герой хренов…

— Зачем ему себя убивать? — удивилась Авелина, выглянув из-за плеча у опричника.

— Чтобы нам ничего не рассказывать… — обернувшись и погладив сидевшего у девушки на руках Тёму, пояснил Иванов. — Он бы лучше так законы выполнял, как свой договор с греком…

Увы, на этом полезные находки заканчивались. Следы шин были затёрты, энергетический след — тоже. Покинув пределы усадьбы, мы встали в отдалении, решая, что делать дальше.

— Ему нужны колёса… Ему нужны люди… — хмурясь, рассуждал Иванов. — Пешком он в Ромейскую империю не пойдёт.

— Это же низина Волги. Людей, мне кажется, тут можно где угодно спрятать. И сколько угодно… — заметил я. — Подозреваю, здесь и римский легион укрыть несложно.

— Несложно… А вот с машинами здесь, вдали от города, тяжелее. Это в самой Хвалыни разве что… — кивнул Иванов.

— А что мешает ему подручных послать, если у него такие есть? — спросил Костя.

— Да ничего… Но, знаете, он не дурак! А значит, понимает: к своим придётся прорываться. На юг ему путь заказан: там горы, и удобных проходов не так много. Значит, попробует на запад к Греческому морю. А там есть способы… — Иванов нахмурился. — Ну а чтобы вести отряд, требуется много машин.

— Иван Иванович? А может, узнать, кто сюда всех этих городовых нагнал? — спросил я.

— А толку? Виноватых посадить я, в любом случае, успею… Но сейчас на это время терять? Вы сами, Фёдор Андреевич, говорили, что здесь вор на воре… — растянув губы, улыбнулся Иванов.

— Ну ведь тот, кто придержал новость и нагнал сюда людей, явно не сам так решил! — объяснил я свою позицию. — Кто-то его попросил. А тот, кто попросил, как-то связан с этим беглецом. Если раскрутить всю цепочку, рано или поздно найдём, куда ниточка ведёт.

— В том-то и дело, что, скорее всего, поздно. Первый будет ни при чём, просто услужливый дурак. Второй начнёт кивать на третьего, мол, меня попросили. А третий, может, и вовсе повесился на дверной ручке сегодня после завтрака… Ну а ниточка за это время оборвётся. Хотя попробовать можно… Ладно! Будем действовать в двух направлениях, — решил Иванов. — Сами мы пройдём по цепочке, как и предлагает Фёдор Андреевич. А людей из ПУПа я отправлю искать, кто в последние дни машины покупал. Или где вообще есть скопления машин.

Вскоре наш маленький караван выдвинулся в сторону города — пока ещё не Хвалыни, нет, а одного из маленьких городков по пути. Полицейские на месте обнаружения «Анны», кстати, отпираться не стали: с потрохами выдали начальство. Никому не хотелось попасть под каток «псов государевых».

По пути к отделению полиции, Иванов успел позвонить Бубну и вызвал его в срочном порядке в Хвалынь. А затем сделал ещё с десяток звонков, раздавая приказы то одним, то другим людям.

В местный Полицейский Приказ он вошёл в сопровождении пятёрки опричников из автобуса. А через десять минут вернулся мрачнее тучи.

— Ну началось… Всё, как я и говорил… Приказ шёл не отсюда, а от местного окружного головы! — сообщил Иванов. — Едем к нему.

Головы в его окружном управлении не оказалось — укатил в какой-то посёлок. Там его поймать тоже не удалось: этот деятельный сударь вновь куда-то помчался по делам. Ещё час мы кружили в поисках неуловимого чиновника, пока не стало ясно: нас не очень-то изящно, зато старательно водят за нос.

Обидно, между прочим… А главное — глупо и бесполезно.

Вернувшись к окружному управлению, мы, не обращая внимания на уговоры, вломились в якобы пустующий кабинет.

Где и обнаружили темноволосого бородача средних лет, который сидел в удобном кожаном кресле и пил чай с умопомрачительно пахнущими баранками.

— А-а-а-а! Николай Николаевич! — обрадовался Иванов, став неуловимо похожим на голодную акулу. — Вас-то мы и ищем…

— Вы кто такие? — вскинулся было бородач, уже начиная, правда, трястись от страха. — Кто позволил?

Иванов продемонстрировал ярлык, схватил «неуловимого» за шкирку и, вытащив из кресла, пинком под коленки поставил на ноги. Освободившееся кресло занял сам Иван Иванович, с комфортом в нём усевшись.

А когда голова принялся оглядываться, куда бы приземлить зад, вся наша компания шустро заняла кресла, стулья и табуретки в кабинете.

В итоге, Николай Николаевич так и стоял, держа в одной руке чашку с чаем, а в другой — надкушенную баранку. В двери замерла его поверенная, бледная и комкающая платок в руках, а также пара чиновников пониже и пожиже. Тех самых, которые при каждой встрече убеждали нас, что голова «вот-вот уехал».

— А мне, Николай, говорили, что вы по делам уехали, — заметил Иванов, разглядывая будущую жертву.

— Ну так… Э-э-э… Уезжал! Вот только вернулся! — нашёлся Николай Николаевич. — Пью чай вот… С баранками… С дальней дороги.

— Это вы правильно, — кивнул Иванов. — Дорога дальняя — это именно для таких, как вы.

— На что вы намекаете, господин опричник? — задрожала у бородача нижняя губа, да и чашка в руке, отчего чай из неё начал капать на дорогой деревянный паркет. — Я честный человек, между прочим! Государю и князю верен! Служу населению!

— Да? А кто начальнику полиции приказал затянуть расследование по чёлну, найденному на усадьбе Верходворовых? А? — вперив в чиновника немигающий взгляд, спросил Иванов.

— Так я же не это… Не по своей воле! Я вообще не знаю, что там да как! Мне Трипёрстов Андрей Савельевич сказал передать! — начал судорожно оправдываться, сжимая в руках злосчастную чашку, Николай Николаевич. — А я в эти полицейские дела не лезу! У меня дела вообще другие!

— Ну да… А чего ж ты ни с того ни с сего прятаться от меня вздумал, а? — хищно усмехнулся Иванов.

И чашка всё-таки скользнула вниз из разжавшихся пальцев бородача, разбрызгивая вокруг горячий душистый чай.

Надо ли говорить, что Трипёрстов тоже был кругом не виноват? Как и его друзья-приятели из Княжеской Думы — Вертихвостов и Скрябин? Как и начальник управления по работе с малыми поселениями в княжестве — Топорищев?

За время поисков мы въехали из пригородов в Хвалынь, нарезая по ней круги и пытаясь понять, какая сволочь решила помогать ромейскому шпиону — здесь на Руси их, кстати, называли «скрытень». И мало-помалу поиски заводили нас в самое сердце огромного города, раскинувшегося по обоим берегам Волги.

Пока ездили, память Андрея подсказала мне, что Хвалынь находится практически там же, где в его мире стояла Астрахань. Вот только здесь, в царской Руси, население Хвалыни было почти семь миллионов человек. Оттого и сам город оказался больше, да и плотнее застроен. Даже остров посреди реки небоскрёбами умудрились забить, укрепив берега гранитной набережной.

Через Волгу было перекинуто более пятнадцати мостов. Город опутывала сеть надземной однорельсовой дороги, в огромном порту стояли на приколе многочисленные корабли, а по широким улицам и проспектам шёл сплошной поток автомобилей. В общем, тут Ивану Ивановичу, хочешь не хочешь, приходилось регулярно включать проблесковые маячки.

Уже спустя полчаса мытарств за нами образовалось сразу три хвоста. Одни преследователи — из Полицейского Приказа — особо и не скрывались, сопровождая нас везде. А вот остальные боязливо держались в отдалении, но никак не отставали.

— Всё, не могу больше, — устало признался Иванов, этот человек-кремень, когда время перевалило за полдень. — Мы так ничего от этих идиотов не добьёмся…

Он быстро отбил какое-то сообщение в трубку, через пару минут получил ответ…

И резко изменил маршрут. Машина вильнула в сторону набережной, а вскоре мы выгрузились рядом с плавучим трактиром, куда Иванов молча и отправился.

Я тоже вышел из машины в дрожащий воздух Хвалыни. Солнце особо не припекало — дни сейчас были короткие. Зато ветер нёс такой жар, что даже воздух над асфальтом трясся, будто желе.

Следом за мной вылезли и остальные пассажиры автомобиля. А из остановившегося рядом автобуса стали выбираться опричные ратники.

С их появлением праздничная атмосфера на набережной стала более тревожной. Только дети, не понимая, что за люди прибыли в город, толпились вокруг, с интересом рассматривая, а самые смелые — и норовя пощупать тяжёлую броню. И этих детей безуспешно пытались оттащить побледневшие няньки и нервные родители.

А опричники, между тем, тихонько посмеивались. Один из них, самый молоденький, видимо — лицо было скрыто за непрозрачным щитком — и вовсе начал пускать солнечных зайчиков для детворы, используя металлический наруч.

Однако сразу же перестал, заметив наши заинтересованные взгляды. Засмущался, видимо, но я всё равно тихонько показал ему большой палец.

Тем временем я сам чуть не упустил момент, когда рядом с автобусом остановилась машина городовых. Тех самых, которые уже несколько часов катались за нами по всему городу. Видимо, всё же решили лично познакомиться, наконец…

С пассажирского сиденья вылез подтянутый молодой советник: его ранг примерно соответствовал тысячнику в царском войске. Сняв форменную кепку, он утёр платком вспотевший лоб, поправил форму и направился к нам.

— Ну вы нас и замотали, судари и сударыни! — шутливо заявил он, останавливаясь рядом. — Позвольте представиться: Мраморнов Родион Ильич. Советник Полицейского Приказа по городу Хвалынь.

Полицейский был обычным, без шрама на щеке. А значит, почти достиг предела своей карьеры. Чтобы идти дальше по служебной лестнице, нужно было второе сердце.

— Староземский Константин Петрович. Следователь особого отдела по городу Ишим, — кивнул ему Костя и, покосившись на мрачную госпожу проректора, представил её сам: — Малая Мария Михайловна, энергет, проректор Ишимского отделения училища им. Василенко. Оба привлечены к расследованию опричнины.

— Эк вас занесло на запад-то! — удивился Мраморнов, скользнув взглядом по мне и Покровской. — А вы не знаете, случаем, долго вы ещё у нас, а?

— Что, устали за нами ездить, Родион Ильич? — засмеялся Костя.

— Ну так… Пообедать бы уже! — напряжённо хохотнул тот в ответ.

— У нас обед не предусмотрен, — хмуро сообщила Мария Михайловна, но долю секунды спустя всё-таки смягчилась: — Однако есть злаковые плитки и вода.

— Да не, ваше благородие… Мы так-то перекусили с ребятами. Просто хотелось бы и по-человечески живот набить, и отдохнуть… — уже вполне искренне пожаловался Мраморнов.

— Покой нам только снится! — Костя развёл руками. — Может, мы сегодня и до вечера будем кататься…

— Э-эх! Накрылся выходной! — явно расстроившись, махнул рукой советник. — А я-то жене обещал, что на дачу приеду.

— Сочувствую! — покивал Костя. — Мы тоже как-то не ожидали…

— Ладно, если что-то нужно будет, вы мой номер запишите. Будем и дальше у вас на хвосте болтаться. Нам от князя поступило распоряжение: во всём содействовать, но под рукой не мешаться. Так что… В общем, не стесняйтесь, ваши благородия!

С этими словами Мраморнов ушёл обратно в свой автомобиль. А вскоре из плавучего трактира вернулся Иванов. С ним вместе вышел мужчина в светлом костюме. Они попрощались, и опричник наконец-то направился к нам.

— Так! Я перевалил задачу найти инициатора приказа на местный ПУП! — радостно потирая руки, заявил он. — А мы с вами лучше проверим пару мест, где может скрываться наш скрытень. Ну а затем наконец-то отправимся в гостиницу, которую нам насоветовали. А после будем спокойно сидеть и ждать результатов: не всё же мне самому, вместе с вами и котом, работать!

— А как его вообще искать в этом большущем городе? — спросил Костя, пока мы усаживались обратно в машину.

— А я лично никого больше и не собираюсь искать! — ухмыльнулся Иванов. — Особенно в этом городе… Тут хватает служивых людей, которые из государевой казны зарплату получают. Вот пусть они теперь этим вопросом и занимаются. А мы… К утру сюда прибудут все мои сотрудники, кто помогал мне в Ишиме. А значит, город мы прочешем мелким гребнем.

— А куда мы едем? — поинтересовалась Малая.

— Со спутников глянули и обнаружили пару мест скопления машин, — пояснил Иванов. — Сейчас мы их проверим. И если там следов не найдём, будем отдыхать и ждать. Если хотите, можете даже погулять по городу. Но сначала — дела!..

Проверка заняла почти два часа, большую часть из которых пришлось провести в дороге. В первом месте, в пригороде Хвалыни, мы наткнулись на какое-то собрание, которое не имело к нашему беглецу никакого отношения. А во втором месте, в промышленной зоне, нашли с десяток угнанных автомобилей.

При появлении опричников угонщики разбежались кто куда. Самолично гоняться за ними, естественно, никто не стал, но Мраморнов сразу же вызвал на место полицию.

Заселили нас в очередную ведомственную гостиницу, расположенную на окраине Хвалыни на самом берегу Волги. Комнаты всем пятерым выдали с видом на набережную. В передвижениях нас никто не ограничивал. Иванов только проверил номера телефонов, чтобы можно было всех оперативно найти.

В гостиничный сервис входил ужин и завтрак. Но я собирался прогуляться по городу. Сидеть в замкнутом пространстве надоело до безобразия. Такими темпами можно и клаустрофобию заработать. Малую и Костю я предупредил, но перед уходом ещё заглянул к Авелине.

Девушка открыла почти сразу, стоило мне постучать в дверь.

— Привет! Ты чего?

— Прогуляться не хочешь? — спросил я.

— Я… — Авелина задумалась, да так серьёзно, что лоб пересекла вертикальная морщинка. — Я даже не знаю…

— Пошли, хватит сидеть в четырёх стенах! — предложил я. — Зайдём куда-нибудь, перекусим до ужина… Когда ты ещё в Хвалынь попадёшь? И не переживай: мы не будем уходить далеко.

— Не знаю… — Авелина оглянулась назад, на комнату, а потом решительно тряхнула головой. — Ладно, пошли. Дай мне только десять минут, пожалуйста…

— Договорились. Жду у входа внизу.

Пока я дожидался Авелину, расспросил сотрудников гостиницы, где поблизости можно отдохнуть. Собственно, в этой части Хвалыни развлечения были сосредоточены на набережной. А значит, даже искать особо не пришлось бы.

Вместе с Авелиной мы зашли в пешеходную зону у Волги. Тёплый ветер нёс с собой запахи травы и воды. Сначала мы с Покровской просто гуляли, а затем купили себе мороженого, которое и съели, устроившись на лавочке в тени дерева.

Мимо проходили, казалось, без малого тысячи людей. Авелина совершенно беззастенчиво пялилась на прохожих. А потом не выдержала и поделилась:

— Сколько же тут, в Хвалыни, людей!

— В Ишиме поменьше, конечно, но тоже немало, — ответил я. — Просто сейчас воскресенье, поэтому многие выходят погулять. Завтра, думаю, людей на улицах станет поменьше: большинство будет на работе.

— Но всё равно будет людно? И здесь, на набережной? — с живым интересом уточнила Покровская.

— Да… Думаю, что да, — кивнул я. — В городе я особо зелени не видел. А вот на набережной одно раменье за другим. Вот сюда люди и идут.

— Лучше бы за город съездили! — покивала головой Авелина. — Там лучше. Мы когда к усадьбе ехали, мне очень понравилось… Никогда такого не видела.

— Ну, не у всех есть такая возможность, — не удержавшись от улыбки, объяснил ей я. — Хорошо, если за городом дача есть. А если нет? К тому же, в таком большом городе часа два нужно, чтобы выбраться за его пределы. А это так себе удовольствие. Люди не очень любят долго ехать до места отдыха.

— А ты тоже не любил, когда не был двусердым? — спросила Покровская.

— Я? Терпеть не мог! — я засмеялся. — Легче было посидеть в саду у своего дома, чем куда-то тащиться. Да и куда мне? Так, пару раз с ребятами из гимназии выбирался…

— А сейчас?

— А сейчас и подавно. И вообще, мне природы на службе хватило с головой… Лучше уж, например, в трактире посидеть.

— Тогда пошли! — Авелина вскочила так резво, что даже подпрыгнула. — Где трактир?

— Найдём! — стараясь не посмеиваться, заверил я её.

Зря заверил! Первые два трактира оказались битком забиты. В одном нас вежливо развернули ещё у входа, а во втором удалось хотя бы протиснуться внутрь. И тогда-то я и понял, что время для посещения трактира выбрал крайне неудачное.

Внутри, на большом экране, крутили прямую трансляцию Царского Выбора.

Но я не терял надежды. Обнаружив по пути банкомат, снял наличные и в следующих заведениях сходу пытался договориться, чтобы нам нашли столик. На четвёртом трактире повезло. Управляющий принял деньги, и через пару минут нас с Авелиной устроили в углу зала за маленьким столиком.

Скорее всего, обычно здесь отдыхали сотрудники трактира. Столик был отгорожен от общего зала зарослями разлапистых растений в кадках. Единственный минус — мимо нас пролегала дорога на кухню. Но в выходной вечер, ещё и во время Царского Выбора, лучше места было не найти.

Мы заказали всякой разной снеди, делая упор на рыбные блюда. Всё-таки Хвалынь — город, в котором очень большая река встречается с морем. Пусть это море и правильнее назвать большим озером, но… Рыбы здесь много, она свежая и невероятно вкусная. А значит, не попробовать местные яства было бы настоящим преступлением.

Когда мы принялись за еду, разговоры между собой как-то стихли. Рыба здесь оказалась настолько вкусной, что хотелось молча наслаждаться каждым кусочком, не отвлекаясь на болтовню.

И, возможно, мы бы просидели молча до конца трапезы, но вдруг в зале воцарилась мёртвая тишина. Не понимая, что происходит, я выглянул из-за горшков с растениями…

И увидел: все взгляды устремлены на экран.

Там, на огромной арене, напоминавшей римские колизеи, начинался бой между двумя Рюриковичами. Один из них — двоюродный брат нынешнего царя, а другой…

А другой был царём!

Вот прям с этой их характерной рыжиной в светлых волосах, суровой мордой — царь же! — а ещё окладистой бородой, косой саженью в плечах и фамильной придурью в глазах. Не хватало только великокняжеского венца на голове. Однако такие реликвии в бой таскать, само собой, не положено.

Да и бой, похоже, не входил в программу Царского Выбора. Скорее, стихийное событие, которого никто не ждал. И которое заставило людей по всей Руси-матушке напряжённо прилипнуть к экранам.

— Ой, царь… — тихо заметила Авелина, которая тоже выглянула из-за кадки с большим разлапистым цветком.

— Ага… — кивнул я.

Бой начался после отмашки судей. Противники двинулись друг другу навстречу из дальних углов. Оба были одеты в подобие кожаных доспехов с металлическими вставками. Каждая такая вставка — защитный артефакт. Причём, насколько я знал, обычно они срабатывают с запозданием: специально, чтобы не мешать двусердым ставить собственные щиты.

Сближаясь, оба противника этим и занимались, кстати. Окружали себя мощнейшими щитами, сопоставимыми по силе, наверно, с куполом арены, защищавшим зрителей. И если молодые Рюриковичи обычно сходились в ближнем бою, то эти два седовласых представителя династии застыли в пятидесяти шагах друг от друга.

Стадион в далёком Владимире замолчал. Наш трактир замер в тревожном ожидании. Кто-то даже не выдержал и нетерпеливо произнёс, клацнув зубами об кружку:

— Ну-у-у-у….

А потом два родственника сошлись, обрушив друг на друга десятки плетений, каждое из которых мимоходом стёрло бы меня с лица земли.

Да что там я… Суммарная мощь этих ударов запросто сравняла бы с землёй треть Покровска-на-Карамысе.

К сожалению, смотреть магическим зрением на экран было бесполезно: он не передавал энергетическую картину. Оставалось довольствоваться внешними эффектами плетений. Но и без того я на автомате замедлил время: иначе не выходило угнаться за всем, что происходило на арене.

Рюриковичи двигались очень быстро. Настолько быстро, что даже мне не всегда удавалось уловить их движения. Смещаясь против часовой стрелки вокруг центра арены, они забрасывали друг друга убийственными плетениями, а сама арена понемногу разрушалась: то там, то здесь змеились трещины в земле, куда начинал высыпаться песок.

Огонь, вода, лёд, ветер — и даже пар и дым, возникшие от столкновения стихий… Всё шло в дело в этом жутком и завораживающем бою. Плавился песок арены, мелкая взвесь песчинок вгрызалась в щиты не хуже пескоструйной пилы. Из-под земли то и дело лезли каменные шипы, пытаясь пронзить то одного, то другого поединщика.

Рюриковичи дрались не на публику. Они дрались всерьёз. С искажёнными от ярости лицами, с бешеной самоотдачей, с жаждой уничтожить противника — они расплёскивали по арене древнюю ярость своих предков.

И от её всплесков вокруг творилось что-то страшное. Вспыхивали и гасли защитные чары на броне, принимавшей на себя проскочившие удары. А купол защиты над местом схватки вовсю змеился трещинами. Наверно, двусердые, которые его ставили, сейчас прилагали все силы, лишь бы удержать защищавший зрителей щит.

— Так они и побеждали… — шепнула Авелина, завороженно наблюдая за боем двух сильнейших двусердых. — Так они и откинули назад Тьму…

Тогда, пять веков назад, во времена наших с Авелиной предков, Рюриковичи лично вели свои армии в бой. И вся эта смертоносная яростная мощь обрушивалась на врагов Руси.

Но вот уже более полутора столетий Рюриковичи не ступали на настоящее поле брани.

Почему? Я не знал ответа. И сомневался, что его знает кто-то вне царской династии. Так отчего-то надо было — и так стало. И теперь два Рюриковича, на глазах у всей страны, ежеминутно сжигали десятки миллионов капель теньки, чтобы победить члена собственного рода.

Пол арены рассекали огромные трещины, вокруг плескалась магма, в которую превратились камень и песок. В небо вырастали каменные пики, пробивая вершинами ревущее пламя, воздух, дым и пар.

А потом всё закончилось…

Двоюродный брат царя кувырком полетел к краю арены. Сам царь устремился следом, продолжая наносить удары плетениями, а судья молниеносно вскинул флажок, показывая, что бой завершён.

И государь Руси остановил свой последний удар. С трудом… Но остановил. Плетение в его занесённой руке развеялось, так и не отправившись в цель.

На секунду царь прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, другой… А затем открыл глаза, в которых больше не плескалось ни ярости, ни даже злости. Молча вскинул руку кверху, будто помахав зрителям, и двинулся прочь.

И даже не обернулся глянуть на поверженного двоюродного брата.

Исчезая, мигнул потрескавшийся купол над ареной, и к проигравшему Рюриковичу устремилась целая стайка лекарей. А на его доспехе истерично мигал единственный оставшийся артефакт защиты, показывая, что практически разряжен.

Но всё-таки он не успел погаснуть. И на арене в этот вечер никто не погиб.

Ещё мгновение трактир оставался погружён в тишину… А потом взорвался гулом восхищённых и удивлённых голосов. Я откинулся на спинку стула и уставился на остатки еды на столе. Есть не хотелось совершенно.

Хотелось добраться до Владимира, схватить Рюриковича за грудки и спросить:

— Вот где ты был, сволочь такая, когда отродья рвались через границу⁈

Но после такого о возрождении Седовых можно забыть. Как и вообще о дальнейшем обучении, усилении и росте… Рюриковичи поступали так, как считали нужным. И если они считали, что их участие в битвах больше не требуется, значит, у них были на то весомые причины.

Я был дворянином, а не боярином. И не мог требовать ответа с людей, которым обязан был служить.

В гостиницу мы с Авелиной вернулись спустя полчаса. Молча. Всё ещё потрясённые увиденным боем. Сила царя и его двоюродного брата приводила в ужас. Они заставили трещать по швам установленный богатурами щит, даже не направив на него ни одного удара!..

Попрощавшись, мы разошлись по своим комнатам. Ещё какое-то время я сидел на кровати, переваривая увиденное зрелище…

А потом всё-таки отрешился от лишних мыслей. И, навалив Тёме корма, лёг спать.

Интерлюдия III

— Не, я ваще не могу так! — заявил Кислый. — Сказали стоять, вот я и стою.

Бубен вздохнул и, открыв дверь машины, вылез наружу. Туфли сразу же утонули в снегу по щиколотку.

Двое охранников смотрели на мучения Бубна с большим интересом.

— Без пропуска нельзя! — снова повторил старший.

Охранники Стрелецкого угла всё делали вежливо. Даже проезд на территорию вежливо запрещали.

Бубен недовольно скривил губы и, запустив руку в карман, вытащил ярлык, который и сунул охраннику под нос. Использовать служебное положение он отчаянно не любил. Однако иногда это был самый простой способ решить вопрос.

— Открывай уже! — буркнул Бубен, поворачиваясь к машине. — Не заставляй меня злиться.

Охранник нахмурился, с сомнением глянул на своего соратника, на заграждение, перекрывающее проезд… А потом мотнул головой. Ещё пару недель назад он бы и не подумал открывать. Но за последние дни опричники, по слухам, так порезвились в Ишиме, что даже слепые и глухие знали: связываться с этими отморозками себе дороже.

— Откройте им!.. — крикнул он, а затем едва слышно прошептал себе под нос: — Когда ж вы уедете-то, пёсьи потроха?..

— Не бухти, сегодня отбываем! — ответил садящийся в машину Бубен.

Слух у него был острый, и шепоток он отлично услышал. Однако чужой негатив давно уже стал для Бубна привычным фоном. Опричников не любили, боялись, старались держаться от них подальше… В общем, спустя время и к этому можно привыкнуть.

Усевшись на переднее сиденье «тигрёнка», Бубен понаблюдал за тем, как открывают заграждение, а потом махнул рукой и скомандовал Кислому:

— Давай, пацан… Поехали!

— Ладно… — отозвался парень, трогая машину с места, после чего с интересом покосился на Бубна: — А чего у тебя рожа-то сегодня такая кислая?

— А чего тебя Кислым все зовут? — вопросом на вопрос ответил Бубен.

— Ну… Фамилия у меня такая, Киселёв… — на мгновение смутился от неожиданности парень.

— А я просто терпеть не могу людей, — исчерпывающе, как ему казалось, пояснил Бубен.

— Уважительная причина! — оценил Кислый, наконец-то въезжая в Стрелецкий угол. — А что в этом случае меняет кислая рожа?

Бубен на миг опешил… А затем хмуро посмотрел на Кислого и поинтересовался:

— Пацан, ты в философы, что ли, записался? Ещё глупые вопросы есть?

— Есть! — согласился Кислый. — Улыбнуться не хочешь, нет?

— Без причины улыбаются либо придурки, либо… — Бубен подумал, кто ещё может давить беспричинную лыбу, и продолжил: — И блаженные. А я не чокнутый. Но и не блаженный.

— Вот насчёт первого я бы поспорил, дядь! — хохотнул Кислый.

Бубен резко уставился на него, и парнишка сразу перестал смеяться. А вот заткнуться, не оставив за собой последнее слово, не смог:

— Да с такой хмурой мордой только в дурке лечиться!

— Будешь болтать, сам на лечение отправишься. В лекарню… В травму… — пообещал Бубен.

— Тогда сам рулить и будешь!

— Слышь, не запугивай меня!..

— Да кто тебя пугает? Ща выйду, и давай сам ищи, где твоя внучка живёт! — после слов Кислого в машине повисло молчание.

— И почему меня окружают одни придурки? — спустя где-то полминуты вздохнул Бубен.

— Потому что это… Как там было, а? — Кислый пощёлкал пальцами, а потом очень весомо сообщил: — Подобное к подобному! Во!

— О-о-о… Заткнись ты наконец-то! — махнул на него рукой Бубен. — Просто заткнись!

— А ты, дядь, улыбнись! Просто улыбнись! — передразнил его Кислый. — Я вот родичей вижу и улыбаюсь им. А они от этого сразу добреют.

— Избавь меня от своей «кабаньей» мудрости! — попросил Бубен. — Тебя этому где научили? В яслях?

— В гимназии! В яслях я был почти ангел! — выпятил грудь колесом Кислый.

— А, ну всё, абзац… Вот это ты мне поднял образовательный уровень!.. — хохотнул Бубен. — Чё там вам на следующем уроке рассказывали? Полезность молчания для здоровья? Или ты этот урок пропустил?

— Вот опять ты угрожаешь! А мог бы просто улыбнуться! — не удержался Кислый.

— Да задолбал ты меня!.. — не выдержав, отвесил ему Бубен подзатыльник.

— Ай! Я же рулю, блин!.. — Кислый пригнулся и, спасаясь от всей полноты затрещины, мотнул рулём.

«Тигрёнок» на миг выскочил на встречную полосу, заставив водителя напротив дать по тормозам.

— Идиота кусок! За дорогой следи! — возмутился Бубен, небольно стукнув Кислого по плечу.

— Ага, ты меня ещё побей! — не менее возмущённо ответил тот, возвращая машину обратно в полосу.

— Веди и молчи уже, наконец!.. — рявкнул Бубен.

Остаток пути до дома, где снимала жильё Дуня, прошёл в молчании.

Рядом с двухэтажным особнячком было подозрительно людно. У поребрика стояла дорогая чёрная машина, а ещё два внедорожника охраны с эмблемой в виде каплевидного щита и один автомобиль городовых.

А перед входом в дом собралась небольшая толпа: двое городовых, два типа в дорогих костюмах, какая-то подтянутая дама, чей истощённо-изящный вид вызывал желание её накормить, и шестеро амбалов, вооружённых автоматами.

Вход в дом им перекрывал сухонький старичок с двустволкой. За ним пряталась такая же сухонькая и миниатюрная старушка.

А уже из-за их не слишком широких спин выглядывала Дуня.

— Слышь, дядь! Мы опоздали, кажись! — расстроенно заметил Кислый.

— Вот же… — Бубен выдохнул через сжатые зубы.

И, опустив стекло, начал слушать, как городовые убеждают старичков их пропустить. Однако раз за разом получают решительный отказ.

— Ты мне не грози! Мой дом! Кого хочу, того пущу! Ясно? — скрипел старичок.

— Дед, ну мы же по закону! — возражал старший в наряде.

— Какой закон? Где ты тут закон видел, а? — возмутился старичок, кивнув подбородком то ли на амбалов, то ли на гротескно-истощённую даму.

— Ишь, вламываются! Ещё и в выходной день! — поддержала мужа старушка. — А нам этот особняк сам Дашков подарил, между прочим!

— Да! Права мать! — закивал старичок, словно обретя второе дыхание. — По какому праву в дом лезете, ироды⁈

— Да не к вам мы!.. — устав от неудачных переговоров, рявкнул городовой. — Мы за ней, за Каменковой!

— А она что? Она у меня дома! — не сдавался старичок. — А в мой дом вламываться ты не моги!

Оценив шансы обеих сторон, Бубен понял: рано или поздно незваные гости своего добьются. Молча указав Кислому, куда парковаться, вскоре он уже открывал дверь, готовясь вылезти из машины.

Появление новых действующих лиц не укрылось от крепких ребят с автоматами. Трое из них сразу переключились на новую цель. Один двинулся к вылезающему Бубну, а двое взяли «тигрёнка» на прицел.

— Эй-эй-эй! А ну опустили оружие! — обернувшись, занервничал старший в наряде городовых. — Вы что творите-то, а⁈

— Андрей, да ты не переживай! — один из амбалов встал на пути у этого городового, не дав ему кинуться на помощь Бубну. — Разберёмся…

— Да вы что творите⁈ — не выдержав, заорал городовой. — Совсем с ума сошли⁈

— Да всё в порядке! — успокаивал его амбал.

Тем временем его коллега, спешивший к Бубну, наконец-то достиг своей цели. Равно как и сам Бубен, который выбрался из машины и выпрямился.

— Давай-ка ты… — вооружённый увидел шрам на щеке и резко изменил тон. — Уезжайте, ваше благородие! Нечего вам тут делать!

— Ты мне сейчас рассказываешь, где мне быть, что ли? — удивился Бубен.

— Здесь проводится задержание, ваше благородие! Не мешайте! — попросил вооружённый.

— А то что? — буркнул Бубен, делая шаг вперёд.

Вооружённый чуть подался назад, однако с пути не ушёл. А ещё он очень нагло ухмыльнулся в ответ на вопрос Бубна…

Чем окончательно взбесил и без того вечно недовольного опричника.

— Ты чего лыбишься-то? Дурачок, что ли? — спросил Бубен, продолжая наступать.

— Почему он так себя ведёт⁈ — возмутилась худая дама, манерно всплеснув руками. — Ваше благородие, немедленно прекратите!..

— Я иду по своим делам! — мрачно откликнулся Бубен, продолжая надвигаться на вооружённого. — А вы все… Можете, например, просто помолчать!

— Так, всё! Стоять! — рявкнул вооружённый, отступавший от опричника, но теперь вставший на месте и поднявший оружие на уровень груди. — Ваше благородие, вы угрожаете моим заказчикам! Прошу остановиться!

— Да остановитесь вы!.. — непонятно кого попросил городовой.

— Андрей, да ты лучше не мешай! — попросил удерживающий его амбал.

Бубен остановился, глядя на дуло автомата, смотревшее ему в грудь. Щека у него задёргалась. Внутри разгоралась ярость.

— Ты сейчас поднял оружие и нацелил его на меня? — уточнил он у вооружённого.

— Олег, опусти автомат! — потребовал от своего коллеги амбал, удерживающий городового. — Андрей, да не толкай ты меня: мы ща сами разберёмся…

— А ну все бросили оружие! — заорал в ответ ещё больше испугавшийся городовой, хватаясь за кобуру с пистолетом.

Но амбал, стоявший у него на пути, накрыл его руку своей, не давая вытащить оружие. А второй городовой не успел даже дёрнуться, как рядом оказалось ещё двое вооружённых.

— Андрей, ты успокойся… — тот амбал, который удерживал руку городового, попытался его угомонить.

— Да что тут происходит⁈ — неприятным голосом вознегодовала тощая дама.

— Не пущу! — решительно потрясая ружьём, внёс свою толику хаоса старичок.

А Бубен решительно двинулся дальше, наступая на блокирующего его вооружённого. Сухой треск автоматной очереди прозвучал настолько неожиданно, что все вокруг мгновенно замолкли. Даже сам стрелок опустил оружие, шокированно глядя на свой автомат.

Причём с таким выражением лица, будто тот его внезапно предал.

— Я… Я не хотел! — бледнея лицом, проговорил он. — Оно само!..

А Бубен жизнерадостно улыбнулся. Не говорить же, что это его плетение помогло чужому пальцу, лежавшему на спусковом крючке…

— Ну во-о-от! — протянул он, переводя взгляд с одного вооружённого на другого. — Нападение на двусердого!..

— Он не попал! — попытался возмутиться один из амбалов.

— Вообще-то… Попал! Прямо в яблочко! — Бубен посмотрел на снег, где лежали отбитые его щитом пули, и улыбнулся ещё жизнерадостнее.

— Я должен всех задержать для разбирательства! — воскликнул городовой Андрей, резко отстраняясь от амбала, удерживающего его руку, и всё-таки доставая пистолет. — А ну-ка все опустите оружие!

Пистолет чудесным образом выскочил из его руки… И, пролетев по широкой дуге, упал в снег.

А Бубен не удержался от ещё одной шалости. Вытянул руку и, ущипнув «своего» амбала за щеку, потрепал её.

— Дебилы! — с умилением констатировал он.

— Да, ваше благородие… — в этот раз побоялся спорить тот.

— Вот! Вот! А я же говорил! — встрял в разговор Кислый, высунувшись из машины. — Все становятся добрее, если им улыбаться!

— Завали, а? — попросил его Бубен, направляясь ко входу в дом.

— Не пущу! — уже чуть менее решительно заявил старичок, но ружьём потряс.

— Да ради Бога, дедушка! Вы бы, кстати, Дашкову позвонили, если уж есть его номер… — вспомнив услышанный фрагмент разговора, предложил Бубен. — Дунь, а ты давай вещи собирай. Только быстро.

— А куда? — тут же вспомнив, что на троюродного деда вообще-то обижена, насупилась девушка.

— Туда… Потом сюда… А потом ещё куда-нибудь… — отмахнулся Бубен.

— Ты же не хотел со мной общаться! — сказала, словно выплюнула, его внучка, недовольно уперев руки в бёдра.

— А я передумал, — решил порадовать её Бубен.

— Они никуда не поедет! Это исключено! — выпятила острый подбородок тощая дама. — Евдокия едет с нами!

— Вообще-то так и есть! — закивал городовой Андрей. — И где мой пистолет? Это ведь служебное оружие!

— Где-то там, в снегу… — неопределённо помахав рукой, вспомнил Бубен.

— Вы хоть понимаете, с кем связались⁈ — прошипел, сверля его взглядом, один из мужчин в дорогих костюмах.

— А вы? — спросил, глянув на него из-под бровей, Бубен.

Посмотрев на эту перепалку, Дуня метнулась в дом. Следом за ней поспешили старичок и старушка, оставив неприятных гостей разбираться между собой.

При этом дверь они за собой захлопнули с таким стуком, что Бубен даже прочистил ухо пальцем и с уважением хмыкнул.

— Вы пожалеете! — тем временем зашипела худая женщина, изобразив на лице агрессивный прищур.

— Не-а! — Бубен покачал головой. — Я нет…

— Я не могу позволить вам уехать с этой девушкой! Она преступница! — городовой Андрей, нашедший свой пистолет, вернулся к дому и грудью встал перед закрытой дверью. — Она поедет с нами!

— Ёлкин! — сказал ему Бубен, чувствуя, как ярость внутри поднимается всё выше и выше, уже добираясь от спинного до головного мозга.

— Что?

— Если сейчас не уйдёшь с прохода, будешь завидовать Парамону Ёлкину… — разъяснил Бубен.

— Почему? — растерянно спросил Андрей.

— Потому что до каторги не доедешь! — сказал Бубен, доставая ярлык и показывая его городовому. — Прямо здесь помрёшь, служивый…

Ещё лет десять назад он бы не удержался. Размазал бы всех этих бесчестных людей по снегу. Тонким кровавым слоем с вкраплениями из раскрошенных костей.

А вот сегодня… Сегодня он всё ещё держался.

И был очень горд собой.

— Простите, ваше благородие… — сразу же стушевался городовой, отводя взгляд от собаки и метлы.

— А мне показать? — удивился тот амбал, который раньше его сдерживал.

Нарочито медленно убрав ярлык в карман, Бубен повернулся к нему. И уставился на амбала с таким радостным предвкушением, что тот сразу ощутил себя не в своей тарелке.

И даже, нервно сглатывая, отступил на пару шагов.

В этот момент из дома выскочила Дуня, в руке у которой болталась собранная сумка с личными вещами. И, видя, что добыча уходит, суровая тощая дама не выдержала. Она шагнула к Бубну и яростно зашипела:

— Евдокия едет с нами!

— Не-а, со мной, — покачал головой опричник.

— Елизавета Васильевна! — городовой попытался уберечь тощую даму от фатальной ошибки. — Не спорьте с ним, не надо!..

— Не спорить? С ним? — женщина по-прежнему шипела, как рассерженная змея. — С этим боровом⁈ Думаешь, где-то там, в бою, заполучил себе чёрное сердце, и тебе всё можно⁈

А Бубен в этот момент закрыл глаза и представил семейное кладбище Бубенцовых под Рязанью… Он буквально воочию видел, как заколыхались древние могилы, готовясь выпустить на волю его мёртвых предков. И всё ради карательного похода за нанесённые оскорбления.

— Думаешь, твой шрамик тебе поможет⁈ — продолжала нарываться Елизавета Васильевна. — Думаешь, стал двусердым, и тебя уважать будут⁈ Да ты такое же благородие, как свора подзаборных бродяг!..

В этот момент Бубен задумчиво посмотрел на фонарный столб, стоявший неподалёку. А Дуня застыла на выходе из дома, переводя взгляд с «тощей» на троюродного деда и обратно.

— Мужлан! Хам! Бродяга! — надрывалась дама, а Бубен считал.

И когда он закончил считать, то выпустил одно-единственное плетение.

Земля под ногами Елизаветы Васильевны резко вспучилась, и женщину легко, словно пушинку, подкинуло в сторону фонарного столба. Собственно, траекторию дамы Бубен и просчитывал в уме. Раньше бы он просто со всей силы вдарил… И летела бы эта тощая дамочка далеко и долго.

Но в этот раз Бубен снова сдержался. И даже в последний момент, когда дама зависла в высшей точке полёта, визжа от страха, он не потерял человеколюбия. И подкорректировал движение порывом ветра.

В итоге, «тощая», не переставая визжать, повисла на столбе.

— Опустите меня! Помогите! Опустите! А-а-а-а!.. — выла несчастная, болтаясь в воздухе на ремне юбки, зацепившемся за завитушку столба.

Правда, спасать её кинулись только мужчины в дорогих костюмах. Однако, не имея ни лестницы, ни чёрного сердца, только смешно подпрыгивали внизу. Совсем как древние охотники перед языческим идолом.

— Ну ты даёшь… — совсем не по-девичьи присвистнув, оценила Дуня.

— Ну а чего она меня оскорбляла? — буркнул Бубен. — Слушай, я… Ну… В общем….

— Куда хоть едем-то? — подхватила нить разговора девушка.

— Пока в Хвалынь! — радостно ответил Бубен. — А дальше посмотрим. В Ишиме-то всё равно тебя уже нашли.

— Нашли… — вздохнула Дуня, покосившись на визжащую на столбе даму.

— Давай тогда… Кидай шмотки в машину и поехали! — поторопил троюродный дед. — Самолёт улетит через три часа, а нам ещё по пробкам пробираться.

Под молчаливыми взглядами городовых и амбалов, Бубен с Дуней загрузились в «тигрёнка», ещё раз оглянулись на танцы деловых мужчин вокруг столба с худой дамой… И наконец-то уехали прочь.

В пустой комнате был только грубо сколоченный стол и стулья. У стола застыл кучерявый, рассматривая карту.

А на стульях за столом сидели двое мужчин, один из которых рассказывал:

— Хвост ты за собой привёл, нобилиссим…

— Что за хвост? Какие службы, Василий? — уточнил кучерявый.

— Пока сложно понять. Наши источники в городе молчат, будто воды в рот набрали, — признался его собеседник и усмехнулся. — Точнее, они начинают молчать, когда до них добирается этот самый хвост…

— Опричники! — поморщился второй мужчина, темноволосый и хмурый.

— Это плохо, — заметил кучерявый. — Ты уверен, Михаил?

— У меня на этих собак нюх, — ответил темноволосый. — Нужно уходить, и как можно скорее.

— Уйдём, — кивнул кучерявый. — Не суетись… Только надо бы сначала устроить обмен.

— Обмен? — Михаил посмотрел на кучерявого.

— Обмен! — кивнул тот, доставая нож. — Отодвинься-ка от стола.

Михаил недоверчиво посмотрел на кучерявого, но требование выполнил.

— Не дёргайся! — снова потребовал у него кучерявый.

— Это обязательно делать, нобилиссим? — морщась, спросил Михаил.

— Да, обязательно, — ответил тот. — В свете последних новостей… В общем, я бы предпочёл подстраховаться.

— Ясно, — кивнул Михаил.

А кучерявый достал нож и быстро, очень умело, сделал небольшие надрезы. Поочерёдно на ладонях, плечах и ногах Михаила. Надо сказать, тот стоически терпел издевательства, только морщился.

В каждый разрез кучерявый осторожно вставил маленький теневой кристалл. Это были совсем крошечные хранилища на тысячу капель.

Важен был не объём. Важна была сама тенька.

В завершение кучерявый бросил в Михаила плетение и отступил на пару шагов, глядя, как порезы затягиваются. Однако из заросших порезов продолжали тянуться нити ещё одного заклинания… Кучерявый протёр нож спиртом и повторил надрезы на себе, тоже вставив в них кристаллы. После чего, потянувшись жгутиками к обрывкам плетения у себя и Михаила, соединил их.

Момент соединения был очень неприятным. Оба мужчины скорчились от боли, но выдержали пару минут в молчании, пока заклятие раскрывалось в полную силу. А потом боль ушла. И, опустившись на свободный стул, кучерявый вздохнул.

А затем встрепенулся и обернулся ко второму собеседнику. Вовсе, кстати, не тому пухлому купчонку Василию, которого использовал в Ишиме.

А его куда более серьёзному, опасному и умному тёзке с породистым профилем и слишком даже греческой внешностью:

— Что ещё скажешь, Василий?

— Скажу, что в город удалось протащить две группы наших боевиков. Они прикроют отход.

— А транспорт? — вмешался Михаил.

— Пока распределён по схронам. Мы не решились собирать всё в одном месте, — признался Василий. — Зато машины достали на всех.

— Над городом спутники? — уточнил кучерявый.

— Висят постоянно, — ответил Василий. — Наш связной говорит, что на Хвалынском море полно кораблей. Пограничники перекрывают проходы в горах Кавказа.

— А Греческое море? — нахмурился кучерявый.

— Там русские пока ведут себя спокойно, но ты сам знаешь, нобилиссим… Там ведь почти половина их флота. Если совсем прижмёт, русские быстро всё перекроют… — отозвался Василий. — Честно говоря, положение выглядит безвыходным.

— Выход должен быть! — ответил Михаил, посмотрев на кучерявого. — Что скажете, нобилиссим?

— Будем двигаться вдоль побережья. У нас сильная поддержка на Балканах. Уверен, там нас выведут через границу Руси, — ответил тот. — Будем тревожить русов по всей границе. Пусть выводят флот, пусть охраняют море… Это им встанет дорого.

— Мы не сможем уходить вечно, нобилиссим! — заметил Михаил. — Рано или поздно русские загонят нас. Им ничего не стоит перегородить пути, ведущие на Балканы. Они же не дураки. Догадались, откуда ты. И куда пытаешься сбежать.

— Для этого мы с тобой и произвели обмен, — заметил кучерявый. — Если прижмут на грекоморском побережье, дадим бой. Ты продолжишь уходить на запад, а я воспользуюсь запасным планом.

— Это вскроет сеть на грекоморском побережье, да и расходы… Стоит ли игра свеч? — вновь заговорил Василий и, увидев угрожающий взгляд кучерявого, миролюбиво объяснил: — Ты не думай, нобилиссим, я не прошу рассказать, что ты везёшь… Просто успокой меня, что мы не зря гробим людей. Сеть после провала Сатыроса создавалась почти тридцать лет. А ты предлагаешь добровольно вскрыться, чтобы дать тебе возможность уйти…

— Ты в чём-то меня обвиняешь, Василий? — нехорошо прищурился кучерявый.

— Нет, но прошу тебя сказать, что всё не напрасно, — спокойно парировал Василий.

— Если бы нобилиссим вёз что-то неважное, разве бы русские так возбудились? — усмехнулся Михаил, пытаясь сгладить возникшее напряжение. — Каждый день переполоха влетает русской казне в копеечку.

— Василий, поверь… — кучерявый посмотрел на соратника. — Я везу что-то настолько ценное, что сам не побоюсь умереть ради того, чтобы оно добралось до Империи. Что-то такое, что может поменять все расклады в Сибири.

— Даже так… — кивнул Василий, задумавшись. — Что ж… Тогда, думаю, можно рискнуть.

— Нужно! — уверенно кивнул кучерявый. — Упустим, и император нас не простит. Просто поверь мне на слово. Сейчас можно делать всё, чего боялись раньше. Главное, чтобы я довёз украденную вещь до Империи.

— Тогда предлагаю собрать все силы… — лишь на секунду задумавшись, подтвердил Василий. — Будем прорываться к Кавказу, а там попробуем разделиться. Часть бойцов будет уходить на юг. Часть на запад.

— Как только мы выедем из города, нас засекут, — не согласился Михаил. — А если будем уходить на юг, нас прижмут к горам.

— Предлагаешь ехать на Грекоморск? — удивился Василий.

— Порт Кавказ… Вот куда мы можем уйти! — Михаил встал со стула, морщась от боли, которую доставляли вставленные в тело кристаллы, и достал карту. — Если будем уходить строго на запад, нам попытаются перекрыть западное направление. Верно?

Расстелив карту на столе, он принялся водить по ней пальцем. И вскоре его палец застыл над городом Эльст:

— Вот тут мы можем выбрать, куда двигаться дальше!..

Василий заглянул в карту и, соглашаясь, кивнул:

— Нас попытаются взять при переправе через Манычский водораздел, но там много переправ… И всё же… Как ты собираешься сбросить хвост?

— Посадим две трети людей на машины и отправим дальше, — предложил Михаил. — А сами попробуем прорваться на юг.

— Они будут идти по следу, — покачал головой кучерявый.

— Значит, я уйду на запад, — решительно заявил Михаил. — А если я умру, ты проделаешь обмен с Василием. Он будет отвлекать погоню следующим.

— Я бы не хотел… — начал было Василий.

— Тебя никто не спрашивает! — отрезал Михаил. — Если не хочешь сам, найди, кто согласится.

— Ладно, — кивнул тот.

— От Эльста до порта Кавказ идёт поезд, — продолжил Михаил. — Доберётесь туда. Там поднимете наших. Василий!

— Да? — отозвался тот.

— Доставь нобилиссима до места! — потребовал Михаил.

— Что ты от меня хочешь? — устало отозвался тот. — Я и так делаю, что могу.

— Слово дай! Родовое! — Михаил смотрел на Василия, не отрываясь.

— Обойдёшься, — Василий поморщился. — Если бы Склириматиасы разбрасывались своим словом, от нас бы давно никого не осталось. Я сказал, что помогу — значит, помогу.

Михаил молча кивнул, принимая ответ.

— Хватит спорить… — попросил кучерявый. — Когда выдвигаемся?

— Выдвинемся завтра вечером, — ответил Василий. — Будет облачность. Это позволит какое-то время избегать внимания спутников.

— Тогда готовимся… — кучерявый поднялся. — Дайте мне знать, когда придёт время.

Глава 11

«Новости Хвалыни», 16 ноября 2034 года.

«ОПРИЧНИКИ В ХВАЛЫНИ»

Вчера в течение дня нам многажды поступали сообщения, что по улицам Хвалыни ездит автобус со знаками опричников. Кроме того, по неподтверждённым слухам, опричную стражу видели на набережной Волги, совсем рядом с трактиром «Севрюга».

Всякий раз мы искренне просили горожан не волноваться: возможно, опричники лишь проездом в нашем славном и законопослушном городе.

Однако, как стало известно нашему изданию, сегодня рано утром в аэропорту Уштамаак приземлились четыре самолёта с опричниками на борту.

Мы не знаем, что происходит, и всем нам очень страшно. Однако убедительно просим вас сохранять спокойствие. Если в последние дни вы не думали о том, чтобы устроить бунт, вам совершенно не о чем волноваться.

«НОВОСТИ ПОГОДЫ»

Сегодня в Хвалыни ожидается ясная ветреная погода. Днём температура поднимется до двадцати пяти градусов, а ночью опустится до десяти градусов тепла. Также ночью возможен дождь.

Северо-западный ветер продолжает нести перемены. И если в первой половине дня будет ясно и солнечно, то к вечеру, как ожидают метеорологи, небо затянет тучами, а по всему Хвалынскому княжеству начнутся кратковременные дожди.

Утром гостиница напоминала разворошённый муравейник. Проснулся я рано. А когда вышел из номера, повсюду были люди, деловито занимавшие пустые номера. Я успел спуститься по лестнице на один пролёт, когда увидел знакомую фигурку, тащившую на плече сумку с вещами.

— Дуня? — удивился я. — А ты что здесь делаешь?

— Федя! Привет! — обрадовалась та, остановившись и скинув с плеча багаж. — Не поверишь… Дед привёз.

— Бубен? Тебя? — и вправду не поверил я.

— Да… И ты даже не представляешь, как он вовремя! — Дуня округлила глаза и принялась рассказывать. — Я, значит, сижу в том съёмном жилище, читаю новости… И тут вдруг слышу, кто-то подъезжает!.. Я выглянула в окно, а там машина чёрная, два внедорожника, а ещё полиция… Ну, думаю, всё… Конец мне!

— А как они тебя нашли? — удивился я.

— Я, честно сказать, и не поняла… За меня хозяева дома попытались вступиться. Они такие милые пожилые люди… Но куда им? Там же прикатила Лизка-Мегера. Ну то есть Лисовская. Слышал о такой? — Дуня не дождалась ответа, да и не собиралась, видимо, а сразу продолжила рассказывать: — Ну а с ней шестеро охранников из «Щита». Я даже не городовых испугалась, а этих мордоворотов! Это же вообще известные лиходеи! Думала, всё, нагулялась я, сейчас скрутят меня и увезут во Владимир… И тут приезжает твой «тигрёнок», а оттуда выходит дед и грит: «Дуня, поехали!». Ну я, конечно, сначала заартачилась… А потом думаю: а чё мне ловить-то там, раз меня нашли? Ну и побежала вещи собирать… А когда вышла, дед взял и Лизку-Мегеру на столб подвесил, прикинь?

— Слишком много новостей для одного утра… — испытывая острое желание прочистить уши, признался я. — Давай лучше помогу сумку отнести.

— О-о-о! Спасибо! Ты мой спаситель! — обрадовалась звезда, чуть не бросившись мне на шею, но в последний момент всё-таки передумала.

— А что Пьер говорит? Какие перспективы у твоего дела? — перевёл я тему с «Федя — герой, всем мальчишкам пример, всем девчонкам кавалер» на более безопасную.

— Твой стряпчий — молодец, он связался со своими друзьями, и теперь они собирают материалы. Правда, обещали какие-нибудь новости не раньше декабря… — Дуня грустно опустила уголки губ, но фамильное упрямство взыграло, и девушка сразу же выпятила вперёд челюсть.

Прямо как очень милая и очень упёртая бульдожка. Кстати, в этом мире такой породы собак нет. Здесь, в принципе, селекцией питомцев мало занимались.

— Доброе утро! — голос Покровской прервал разговор.

И был он царственно-ледяным. Сразу вспомнилось её прозвище в Васильках…

Я поднял взгляд.

Авелина с подчёркнутым равнодушием смотрела то на меня, то на Дуню.

— Привет! Как спалось? — улыбнулся я. — Смотри, кого Бубен с собой привёз! Дуня — это моя подруга, Авелина Покровская! Авелина, знакомься: это Евдокия Каменкова, ну или Мраморная.

— Очень приятно… — голосом Покровской можно было что-нибудь заморозить.

— Привет! Рада познакомиться! Друзья Феди — мои друзья! О! А это мой этаж! — Дуня проскользнула мимо Авелины и остановилась у одной из дверей. — Вот, это моя комната, похоже!..

— Пойду закину ей сумку, — сказал я Авелине. — Ты завтракать пойдёшь? Я, правда, про завтрак ещё ничего не успел узнать…

На миг мне показалось, что Покровская сейчас откажется. Но всё же она кивнула, отступив пару шагов с прохода и пропуская меня с сумкой.

И даже улыбнулась.

Широко-широко. Как будто её Иван Иванович со своим акульим оскалом покусал.

— Я мигом! — пообещал я.

Пока шёл до Дуниной комнаты, тормошил память Андрея на предмет, что в такой ситуации вообще делать. Я видел, что Авелина ревнует. Однако нельзя же вестись на поводу у этой ревности… В конце концов, у меня же с Покровской ничего нет.

Или есть?

Да нет, всё-таки… Но могло бы быть.

Жизненный опыт Андрея подсказывал, что сделать ничего в текущей ситуации нельзя. Хотя бы потому что ситуация ещё находится в процессе развития. А я, как девятнадцатилетний парень, даже не должен был ничего заметить. Вообще ничего. Кроме того, что у Авелины отчего-то плохое настроение.

Закинув сумку и попрощавшись с Дуней, я быстро вернулся к Покровской, которая ждала меня на лестнице, и вместе мы спустились вниз. Причём больше ни одним жестом Авелина не выдала своей ревности. Держать себя в руках она умела, как настоящая дворянка…

За завтраком удалось пообщаться с Константином, он-то и рассказал последние новости. Нам по-прежнему велено было сидеть в гостинице, отдыхать и ждать Иванова. Впрочем, долго ждать не пришлось.

Через пару часов Иван Иванович подъехал к зданию и вызвал нас. Я сходу вышел с Тёмой: мало ли, вдруг не удастся сегодня вернуться. И вообще, коту стоит размять лапы, а не сидеть, отращивая пузо, в самом тёмному углу комнаты.

— Люди из ПУПа нашли, кто стоял в начале цепочки, — сообщил Иванов, стоило нам всем собраться вместе. — Некий Травяников Вениамин Игоревич… Обычный обмен услугами, где конечной целью был голова Полицейского Приказа по нужному округу.

— Кто-то умный сумел распутать этот клубок, кто, что и кому должен? — понимающе усмехнулся Константин.

— Именно так, — устало дёрнул уголком рта Иванов. — Сам голова полиции уже взят под стражу. А теперь надо добраться до того, кто стоял у истоков просьбы.

— И кто он, этот Травяников? — включилась Малая.

— Голова Княжеского Управления по связям со СНО, — ответил Иванов. — И есть подозрение, что он связан не только со средствами народного оповещения, но и с греками. Во всяком случае, его часто видели в обществе одного ромейского купца.

— Общение — это не преступление, — заметил Костя.

— Всё так, — не стал спорить Иванов. — Поэтому его до сегодняшнего дня и не трогали.

На полпути к Травяникову нам на хвост вновь сел полицейский автомобиль. А когда мы добрались до Управления, оттуда вылез уже знакомый советник, Мраморнов.

— Добрый день, судари и сударыни! Может ли полиция вам сегодня чем-то помочь? — спросил он.

— Думаю, мы справимся… Однако всё равно спасибо вам, — вежливо отказался Иванов, бодро поднимаясь по ступеням лестницы.

Мы пошли за ним, а Мраморнов, едва заметно пожав плечами — за нами.

Стоило дойти до дверей в Княжеское Управление, как путь всей нашей компании преградили трое охранников. Вооружены они были пистолетами, которые начали доставать заранее. И даже показанный Ивановым ярлык не сбил их решительного настроя.

— Голова Управления запретил пускать посторонних! — сообщил старший в охране. — Немедленно уходите!

— Вас не смущает, что я опричник? — удивился Иванов.

— Да хоть сам чёрт! Сказано не пускать! — ответил старший.

— Похвальное рвение… — не скрывая удивления, вмешался Мраморнов. — То есть, для вас приказы головы важнее, чем слово русского опричника?

— Да! — решительно ответил охранник.

— А если вам князь прикажет освободить проход? Тоже не подчинитесь? — Мраморнов изогнул бровь, изображая лицом крайнее изумление.

— Князь… Князя послушаем… — хмуро ответил охранник.

— У меня нет времени на разговоры, — покачал головой Иванов. — Мне очень надо пройти. Слово и дело государево!

— Нельзя! Убирайтесь! — я видел, что охранник боялся.

По тому, как он плотно сжимал губы, как затравленно смотрел на Иванова, как стискивал пистолет… А Иванов, казалось, в первый момент даже решил подчиниться.

Развернулся, спустился на пару ступенек, удивлённо глядя куда-то вдаль…

— Давайте решим вопрос через князя! — в спину ему предложил Мраморнов.

Но у Иванова это было лишь тактическое отступление. В теневом зрении я видел, как он ощетинился жгутиками, разворачивающими какое-то особо мощное плетение. И когда оно уже готово было сорваться вперёд, Иван Иванович произнёс:

— Удивительно, какими смелыми бывают дураки…

А потом развернулся обратно к дверям Управления. И выпустил колдовство.

Ветер — это первое, что я почувствовал. Он ударил упругими струями мне в спину, заставляя на рефлексах замедлить время и раскрыть щиты. И, кажется, все мы — Мария Михайловна, Покровская, Костя — выставили защиту одновременно.

Укрыв заодно и Родиона Мраморнова, который не был двусердым.

Но ветер не грозил нам. Он рвался вперёд, к Управлению, стягиваясь в тугой кулак, который мгновение спустя обрушился на здание.

— Кажется, кто-то забылся! — услышал я крик Иванова, прежде чем всё вокруг потонуло в рёве и грохоте.

Первое, что я увидел — это взлетающих в воздух охранников, которые широко открывали глаза и истошно кричали от ужаса, болтая ногами.

А вслед за ними вверх полетели обломки двери, куски бетона, дерева, стекла, кирпича…

Волна, порождённая Ивановым, рвалась внутрь здания, сметая всё, что встречала на своём пути. А опричник уже двигался вперёд уверенным шагом.

По обе стороны от него рушились стены кабинетов, открывая вид на шокированных работников Управления. Листы бумаги, мелкий мусор, канцелярские принадлежности… Всё это втягивалось в стремящийся вперёд воздушный таран.

Из одного кабинета даже вынесло молодого дьяка, который ещё пару секунд цеплялся за остатки дверного косяка… Однако потом всё же полетел вглубь здания…

Вместе с косяком. Молча и тараща глаза от ужаса.

Мы все спешили вслед за Ивановым и его разрушительным плетением. А оно продолжало собирать свою жатву, неотвратимо двигаясь вперёд и вперёд. И если раньше сквозь Управление пролегал длинный, но узкий коридор, то теперь прямо в здании образовалась широкая просека. Будто после разрушительного торнадо.

И только крыша ещё держалась на несущих стенах.

За Ивановым приходилось почти бежать, так стремительно он вышагивал вперёд. Мимо мелькали лишившиеся стены комнаты, где с ошалевшим видом сидело по десять-двадцать человек, роскошные кабинеты, откуда на нас со страхом смотрели высокие чины…

И даже кладовка со швабрами и моющими средствами, в глубине которой застыли, слившись в поцелуе, молодые мужчина и женщина. Отчего, видимо, и не успели понять, что их уже видно всем подряд…

Хотя шум вокруг стоял такой, что, скорее, они решили, что наступил апокалипсис, и не захотели терять время…

Впрочем, так везло далеко не всем. Мне, например, отлично запомнилась молодая девушка-дьяк, улетавшая куда-то вглубь здания с чашкой чая в руках. Она успела мазнуть по нам большими серыми глазами, в которых плескался ужас, прежде чем пространство между нами заполнили обломки и мусор. Как минимум, психологическую травму она точно заработает. А может, даже и физическую.

Финальным аккордом симфонии разрушения стала задняя стена здания. Её обломки вывалились на широкую улицу, снесли несколько машин — и обвалом перегородили проезжую часть. Ещё и плеснули, будто убийственная волна, на стену здания на другой стороне дороги.

Ветер утих… Стали слышны крики, визг, стоны и ругань. За нашей спиной испуганные сотрудники Управления вскакивали с мест, стремясь убраться подальше. Впереди, в месиве камней, осколков, щепок и бумаги вперемешку со строительной пылью, копошились, пытаясь выбраться, случайные прохожие, водители и пассажиры заваленных машин, пострадавшие работники Управления…

А между ними, в бывшем кабинете, лишённом стен, в скрюченной позе застыл Вениамин Игоревич Травяников. В одной руке он сжимал скомканные листы бумаги, другой тянулся к раскрытому хранилищу… А перед ним стоял утилизатор, так и не успевший втянуть в себя очередную порцию важных документов, когда электросеть, протянутая в стенах здания, вдруг перестала существовать.

— А вот и Веня! — заявил Иванов, отвешивая ему смачный удар в скулу.

— Ай! — тот кубарем полетел по дорогому, но теперь очень пыльному ковру. — Что вы делаете!

— Что я делаю? Я слово и дело государево, Веня! — подскочив к нему, опричник подхватил этого грузного человека за плечо и легко, будто куклу, швырнул обратно в рабочее кресло. — И это тебе надо сказать, что ты делаешь, Веня! И почему я, в итоге, стою здесь!

— Я ничего не делал!.. — заверещал голова Управления. — Ничего!..

— Да? А кто же у нас так постарался, чтобы один чёлн под городом так много людей пыталось скрыть?

— Я ни при чём, это какая-то ошибка! — чиновник сжался в кресле, прикрываясь руками.

Что ему, правда, не помогло. Иванов раскрыл очередное плетение, и в чиновника полетели острые, как иглы, ледяные осколки, неглубоко, но до крови раня и руки, и тучное тело…

Да и, наверно, душу. Обидно ведь, когда тебя наказывают, ещё и в собственном высоком кабинете.

— А-а-а-а-а-а! Прекратите! Прекратите!!! А-а-а-а-а-а-а-а-а! — Вениамин Травяников визжал от ужаса и боли, и непонятно было, что сейчас мучает его больше.

— Где он⁈ — громоподобно проревел Иванов, нависая над чиновником. — Где грек⁈

— Я не понимаю, о чём вы!.. Прекратите!.. — истерично упорствовал несчастный.

Иванов молча схватил его за щиколотку и, хоть Травяников пытался всеми силами поджать её, потянул на себя. Преодолев сопротивление, он вытянул ногу предателя и заставил её разогнуться. А затем, прижав ступню Травяникова к столу, обрушил ему на колено воздушный кулак.

Треск слился с криком горемычного Вениамина Игоревича. Его глаза распахнулись, по щекам заструились слёзы, и он даже попытался потерять сознание… Однако накинутое Ивановым плетение не дало ему этого сделать, приведя обратно в чувство.

А нога, вывернутая супротив нормальной анатомии, бессильно упала со стола.

— Вздумал поиграть, Веня? Думаешь, беспамятство тебя спасёт? — рычал Иванов, нависая над чиновником. — Тебя, суку толстую, ничего не спасёт! Либо ты выкладываешь мне всё, что знаешь! Либо каторга для тебя станет отпуском, придурок! Я буду ломать тебя прямо здесь! Лечить и ломать! Лечить и ломать! Чтобы у тебя не осталось ни одной целой кости, крысёныш! Пока ты не расскажешь мне всё! Даже то, чего не знал!

В ответ Травяников только заунывно завыл, истерично всхлипывая в перерывах.

Иванов вздохнул, налил себе воды из графина, сделал пару глотков… А затем, переведя дух, вцепился в кисть левой руки Травяникова и потянул её к столу. Тот ещё громче заверещал, задёргался, однако сил сопротивляться двусердому не было. До сломанного пальца на левой руке оставались секунды, и предатель не выдержал.

— Я всё скажу! Всё скажу! Не надо! — размазывая сопли второй рукой, запричитал он.

— Такие, как ты, не понимают, пока им не больно! — Иванов всё-таки дотянул руку Травяникова до стола, зафиксировал и, схватив за указательный палец, начал тянуть. — Сколько жизней ты, паскуда, успел походя поломать!..

Когда суставы начали выворачиваться, палец неприятно захрустел. Травяников кричал, визжал, дёргался, пытался вырвать руку, терял сознание, чтобы в ту же секунду прийти себя, и снова ощущал боль…

А Иванов продолжал, пока у предателя не затрещали уже кости. Когда опричник, наконец, отпустил руку Травяникова, палец представлял из себя какой-то ломаный ужас.

— Где грек⁈ — рявкнул опричник, склонившись над несчастным. — Где? Этот? Вонючий? Грек?

— Они на складе! В Заливном углу! — заверещал чиновник.

— Дом! Какой дом, тварь⁈ — не отставал Иванов. — Адрес давай!

— Я не помню! Я не помню! Могу показать! — визжал Травяников.

— Да всё ты помнишь! — взревел Иванов, хватая чиновника уже за правую руку. — Я тебе сейчас помогу вспомнить!

— Улица Перетоков! Дом 21! Не надо! — чиновник забился всем телом, будто его ударило током. — Пожалуйста! Не надо!

— Как он туда попал? — спросил Иванов.

— Я сам отвёз… Сам!..

Травяников сломался окончательно и бесповоротно.

Он больше не пытался юлить, недоговаривать или отпираться. Теперь он выкладывал всё, без утайки и без запинок.

Я огляделся и увидел, как опричная стража занимает здание, по пути укладывая носом в пол всех не унесённых ветром работников. И как притормаживают у входа полицейские машины, завывая сиренами. Как спешат на помощь оказавшимся под завалом пожарные и санитары.

Взгляд зацепился за Мраморнова: тот стоял посреди разрушенного коридора, всё ещё ошарашенно качая головой.

Когда опричные стражники добрались до кабинета, Иванов перестал терроризировать Травяникова вопросами и, отключив запись на трубке, кивнул бойцам.

— Этого взять, и пусть рассказывает дальше! — приказал он.

— А если будет упираться? — уточнил опричник в тяжёлой броне, хватая предателя за шиворот.

— На каторгу можно только тело и голову отправить… — пожал плечами Иванов.

— Нет! Нет! Вы обещали! Ваше благородие! Вы обещали! — завопил Травяников.

— Завали, а? — попросил его опричный страж, отвесив лёгкую оплеуху металлической перчаткой, отчего голова чиновника мотнулась, и бедолага всё-таки потерял сознание.

— Осторожно! Шею ему не сломай! — предупредил Иванов.

— Не дурак, — хмыкнув, отозвался стражник.

— И направь три руки на улицу Перетоков, дом 21. Я туда…

— Так точно!

Кивнув и развернувшись на каблуках, Иванов зашагал обратно, к выходу из здания. А нам только и оставалось, что молча спешить за ним.

Ко второй половине дня небо затянуло плотными тучами. Было душно, и не надо было быть метеорологом, чтобы понять: скоро польёт дождь. К нужному складу мы подъехали одновременно с опричной стражей. Так что делать самим ничего не пришлось.

Бойцы в тяжёлой броне, под прикрытием опричников-стрелков, быстро вскрыли ворота и, ворвавшись на территорию, положили всех, кто обнаружился на складе.

Таковых оказалось пятеро. Сторож и четверо работников.

На вопросы они отвечали охотно, без угроз и принуждения. И честно старались вспомнить даже незначительные детали. Жаль только, знали эти люди немного.

Как выяснилось, хозяин склада сдал одно из помещений какому-то предприятию, занимавшемуся охранной деятельностью.

От предприятия на складе постоянно находилось несколько человек. Но сегодня, когда стало пасмурно, к ним вдруг прибыло подкрепление. В сумме набралось больше ста человек. Рассевшись по машинам, они успели покинуть склад до приезда опричнины.

И это был не тот результат, на который мы рассчитывали… Вряд ли наёмники будут уходить из города организованной колонной. Скорее, поедут разными путями, чтобы собраться воедино в условленном месте. А из-за облачности отследить их по спутнику будет невозможно.

Когда мы уже садились в машину, Мария Михайловна вдруг замерла, а потом бросила:

— Подождите…

— Что-то увидели? — поинтересовался Иванов.

Малая не ответила. Она прошла пару десятков шагов, осмотрелась, вернулась к машине… А затем достала свой переносной рабочий терминал и поспешила обратно к тому месту, которое осматривала.

Пока госпожа проректор работала, Иванов запустил двигатель и подъехал поближе. Ещё пару минут Малая смотрела то на экран терминала, то на землю, будто сравнивая…А потом, вернувшись быстрым шагом, запрыгнула на переднее сиденье.

— Есть след! Слабый! И быстро слабеет! — сообщила она, захлопывая дверь.

— Понял. Указывайте, куда ехать! — кивнул Иванов, нажав на газ.

На прямой, когда можно было не следить за поворотами, он достал рацию и нажал вызов:

— Пестрёшкин, на связь!

— На связи! — отозвалась рация.

— Взяли след! Едем быстро! Отслеживайте нас. И пришлите помощь! — приказал опричник.

— Понял вас! Отслеживаем! Помощь запросим! — прошелестела рация.

— Опять мы еды и воды не взяли… — вздохнула Авелина.

— Если дотянетесь, за задним сиденьем пакет с сухпайком, водой и кошачьим кормом, — обрадовал Иванов. — Я решил на всякий случай держать запас.

Беглецу надо отдать должное: его машина петляла так, будто прямых путей в Хвалыни вообще не имелось. И только когда мы вместе с плотным потоком машин выскочили на загородный тракт, след перестал вилять, как пьяный заяц.

Нам сразу же удалось поехать быстрее, обгоняя грузовики и легковые автомобили. Три полосы позволяли свободно маневрировать, а колдовские умения Иванова помогали избегать аварий.

Судя по обрывкам телефонных разговоров, за нами ехало пять рук опричной стражи и ещё четыре десятка опричников без тяжёлой брони. А сотрудники ПУП и РУТ отслеживали ситуацию на дорогах, вовсю используя зависшие над Хвалынью спутники.

Однако засечь беглецов пока не удавалось. А след, по словам Марии Михайловны, быстро таял. Ехали мы всё так же на запад и, если верить указателям, приближались к Торгутскому княжеству. А самым крупным поселением на пути был город Элст.

За час езды местность вокруг стала меняться. Многочисленные озёра и перелески оставались позади. Тракт выводил в степь, в которой некогда и встретились русские войска с частью монгольской орды. Теми самыми торгутами.

Многие из них продолжали и в двадцать первом веке жить по-старому: пасли скот, кочевали по степи… Однако немало торгутов всё-таки перебралось в города, перейдя к оседлому образу жизни.

К вечеру низкие тучи ожидаемо разразились мелким моросящим дождём. А нам пришлось выезжать на обочину, потому что на тракте скопилась длинная пробка. Иванов включил проблесковые мачки и, шурша гравием, рванул вперёд.

До места затора мы добрались за пятнадцать минут. Уткнувшись в отбойники, поперёк обеих полос дороги стояли старенький автобус и подбитый грузовик. А вокруг них сконцентрировалась целая толпа людей, которые о чём-то спорили.

Настолько активно, что даже не обращали внимания на гудки застрявших в пробке водителей.

Чуйка подсказывала, что такое столпотворение неспроста. Люди, конечно, могут вести себя глупо, но чтобы настолько… Ну уж нет, как-то не верилось.

И не мне одному.

Перейдя на теневое зрение, я увидел, как Иванов накидывает на машину защитные плетения. И, в свою очередь, проверил автомат. Патронов было четыре магазина. Не сказать, чтобы много…

Тем паче, едва заметив нас, толпившиеся люди стали заскакивать в автобус. И не успел Иванов затормозить, как оттуда по нам ударили очередями.

— Да чтоб вас!.. — ругнулся опричник, выворачивая руль и съезжая с насыпи.

Машина замерла под склоном, а я, Костя и Иванов быстро из неё выскочили, как обычно, оставив Авелину и Марию Михайловну внутри.

— Поднимаемся! — приказал Иванов. — Только осторожно. И держим щиты.

Тем временем стрельба на дороге только усиливалась. Похоже, вражеские бойцы, оставшиеся в засаде, решили устроить не просто перестрелку, а целый теракт. Люди, застрявшие в пробке, покидали машины и бежали прочь. Вот только не всем удавалось уйти без ранений…

Когда мы втроём торопились наверх, на дороге показался грузный мужчина лет пятидесяти. Он почти успел убежать, но несколько пуль зацепили ноги, и он упал, со стоном покатившись по склону.

На самый верх дороги мы выползали по-пластунски, уже приготовившись к бою. Иванов сразу пустил в автобус какое-то огненное плетение, которое ударило в борт и расплескалось отдельными очагами пламени. А мы с Костей принялись стрелять по тем противникам, кто ещё не успел спрятаться.

Пару раз я замечал Тёму, который атаковал отдельных врагов и тут же вновь скрывался в тени. К сожалению, наши противники тоже заметили кота и устроили на него охоту. Так что пришлось Тёме заканчивать с помощью двуногим.

Пару раз нас пытались достать гранатами, но щит Иванова надёжно отбивал их ещё в полёте, и взрывы вспухали за его пределами. В теневом зрении я видел, что опричник оставил мне и Косте для стрельбы лишь небольшую щель у самой земли.

Однако и у врагов были щиты, хотя среди них не было двусердых. Похоже, использовали какой-то защитный артефакт, который держал мощную защиту. И все наши попытки его пробить не приводили к успеху.

— Сразу видно греков… — пробурчал Костя, меняя магазин. — Накопителей столько, что сеять можно…

— Скоро помощь подтянется! Несутся, как могут! — успокоил его Иванов.

Помощь подтянулась минут через пять. Вначале со стороны пробки и брошенных машин воздух взрезала плотная стрельба: это домчались отставшие опричные стражники. А затем со стороны Хвалыни и вовсе показался вертолёт.

При его появлении наши враги решили заканчивать с удержанием дороги. Оставшиеся в живых даже попытались отступить. Я бы, правда, на их месте продолжал стрелять, потому что в степи найти человека с воздуха несложно… Но когда начинается паника, думать становится тяжело. Так что враг побежал, а вертолёт принялся методично срезать беглецов из пулемёта. Впрочем, после того, что они устроили, милосердная поездка на каторгу им уже не светила.

Вернувшись в машину, мы объехали затор и понеслись дальше по пустому тракту. Вот только одна беда — след был потерян. И преследование мы продолжали лишь потому, что дорога тут была одна-единственная. Даже свернуть некуда было, разве что по голой степи рассекать.

Через час зазвонил телефон Иванова. Взяв трубку, опричник выслушал какое-то сообщение, поблагодарил и отключил вызов.

— Их засекли со спутника, — сообщил он. — Подъезжают к Элсту. Там их попытается задержать местная полиция. Но… Что-то я не уверен, что у неё получится.

У полиции не получилось. Когда через полчаса мы подъехали к Элсту, то наткнулись на место перестрелки. Три десятка полицейских машин стояли на обочине. Посреди тракта лежали остовы ещё десятка сгоревших автомобилей. Да и количество карет скорой помощи намекало, что бой здесь был очень жаркий.

— Есть след! — сообщила Мария Михайловна. — Ведёт на запад.

— Да им тут уже деваться некуда… — отозвался Иванов.

Проехав город, мы снова понеслись по тракту на запад. Пока ехали, у Иванова снова зазвонил телефон. На этот раз ему сообщили, что группу всё-таки удалось задержать у Маныческого водораздела. Скрытень, то бишь шпион, и его люди решили с боем прорваться через мост. Однако их уже ждали на другой стороне.

Ещё через пятнадцать минут мы подъезжали по дамбе к месту задержания. На всём её протяжении дымились остовы сгоревшей техники. Я насчитал около тридцати машин. И ещё несколько машин, изрешеченных пулями, встретили нас на противоположном берегу.

Собственно, остановить прорыв удалось военным, которые встали лагерем на другой стороне. Встретивший нас сотник царского войска доложил обстановку:

— Живыми взяли четверых. Они использовали какой-то артефакт и уснули. Сейчас лежат в полевой лекарне. Можете осмотреть.

В полевую лекарню отправились всей толпой, включая кота. Военный лекарь, смерив нас и особенно Тёму взглядом, всё-таки не стал никого прогонять, а провёл в закуток, где на четырёх лежанках находились пленники.

— Это какие-то усыпляющие чары! — пояснил он. — Раньше с таким не сталкивался. Так что… Даже не представляю, сколько они теперь проспят.

— Обследовали уже всех? — спросил Иванов, разглядывая людей, лежавших на койках.

— Да, — кивнул лекарь. — Все спортивные, здоровые… Ну если не считать ранений, которые получили в бою.

— Странности? — уточнил Иванов.

— Вот у этого, — лекарь показал на темноволосого жилистого мужчину с орлиным носом. — У него какие-то уплотнения под кожей.

— Где? — спросила Мария Михайловна.

— На плечах, на руках, — ответил лекарь.

Подойдя к лежащему мужчине, Малая стянула одеяло и попросила:

— Покажите место!

— Извольте, вот! — лекарь ткнул пальцем в точку на плече.

Мария Михайловна долго щупала уплотнение и хмурилась. Я успел осмотреть мужчину даже в теневом зрении, но ничего особенного не заметил. Разве что для обычного он выпускал слишком много теньки.

— А он не может быть двусердым? — поинтересовался я.

— Я тоже заметил избыточное выделение энергии, — согласился лекарь. — Но шрамов, сами видите, нет… Разве что скрыли под хорошей иллюзией. Но у нас здесь нет оборудования, чтобы её снять.

— Нужен скальпель, — наконец, проговорила Малая. — Надо вскрыть уплотнение.

— Я могу поинтересоваться, зачем? — оживившись, уточнил лекарь.

— Откровенно говоря, мне тоже интересно… — кивнул Иванов.

— Это грек, скорее всего. Или как-то связан с греками, так? — напомнила Малая.

— Скорее всего, — кивнул Иванов.

— Ромеи после открытия кристаллов-накопителей далеко продвинулись в их изучении, — Малая ткнула пальцем в плечо мужчины. — Наиболее развито у них направление иллюзии и маскировки. Некоторые техники предполагают, что это делается путём внедрения накопителей под кожу, с привязкой к плетениям. Надо извлечь накопители, чтобы понять, что не так с этим человеком.

— Позвольте! — лекарь придвинулся к мужчине, поднёс палец к плечу, а затем выпустил тонкое огненное лезвие, которое рассекло кожу и прижгло края. — Да, и вправду что-то такое есть…

Достав из кармана перчатки, он натянул их на руки и осторожно развёл края раны. Вместе с кровью оттуда выскользнул небольшой кристаллик, уже начавший оплывать.

— Извлекайте все! — приказал Иванов. — Все, какие найдёте. Мы подождём снаружи.

Снова взглянуть на пойманного шпиона нас пригласили через пятнадцать минут. Пленник не особо изменился, вот только на правой стороне груди, шее и щеке теперь виднелся шрам двусердого.

— Мы обследовали тело, — прокомментировал лекарь. — Нашли кристаллы в плечах, ладонях, и ногах. Они совсем крошечные. А вот в спине, рядом с позвоночником, удалось найти кристалл покрупнее. Когда его вынули — спала иллюзия, наложенная на шрам.

— Вы не слишком его жалели… — заметил Иванов, разглядывая разрезы, которые никто не торопился лечить.

— Приказа жалеть не было, — пожал плечами лекарь. — Жить будет. А остальное можно вылечить.

— Это не наш скрытень, — уверенно заявила Малая.

— Что? — переспросил опричник, обернувшись к ней.

— У этого человека другой энергетический слепок. И, когда вырезали кристаллы, этот след изменился, — пояснила Мария Михайловна. — Они нас обманули.

— Ясно, — не дрогнув ни мышцей лица, кивнул Иванов. — Мне надо кое-что сделать… Подождите меня в машине.

Лекарню мы покидали в растерянности. Тем более, опричника уже и след простыл. Вернувшись в его автомобиль, мы молча сидели, погружённые в свои мысли. И только Тёма вовсю наслаждался жизнью, хрустя кормом, которую я ему насыпал прямо на пакет.

Лично я был уверен, что наша погоня заканчивается. А вот вернувшийся Иванов развеял эти пораженческие мысли.

— Дамы и господа! — радостно объявил он. — Устраивайтесь поудобнее: вам сегодня ночевать в машине! Мы едем в порт Кавказ!

Глава 12

«Южный осведомитель», 17 ноября 2034 года.

«ЗЕМЛЯТРЕСЕНИЕ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ ПОВРЕДИЛО ГУЗЕРИПЛЬСКИЙ ПУТЕПРОВОД»

Прошедшее накануне землетрясение на Северном Кавказе, с очагом в верховьях реки Шахе, лишь на первый взгляд миновало без последствий. Как сообщают сотрудники Путевого Приказа, мощная встряска повредила конструкции на Гузерипльском путепроводе.

Наибольшие повреждения получил старый рукав путепровода, через который проходит Северокавказский Царский тракт, связывающий Адыгейское княжество с побережьем Греческого моря и портом Кавказ.

Путевой Приказ уже приступил к восстановительным работам, которые продлятся до 22 ноября. Движение по Северокавказскому Царскому тракту перекрыто. Для проезда дьяки Путевого Приказа советуют использовать объездные пути: Малый Южный тракт, ведущий от Пшехска к Туапсы, или Дзауджикаусский путепровод.

Железнодорожная ветка пострадала меньше. Несмотря на то, что пропускная способность путей ограничена и поезда идут с задержками, Путевой Приказ обещает не перекрывать движение.

Городские власти порта Кавказ не делали никаких заявлений по поводу произошедшего.

«ГРАНИЦА НА ЗАМКЕ»

Как сообщают наши осведомители, граница Руси и Ромейской империи была внезапно перекрыта на всём своём протяжении. На точках пропуска скапливаются очереди из тысяч автобусов, легковых и большегрузных машин.

Корабли разворачиваются и уходят в Пицундскую бухту, чтобы дождаться, когда граница будет открыта вновь. Власти и ставка объясняют происходящее деятельностью госслужб по выявлению иностранных соглядатаев и скрытней.

Возмущение торговых и производственных предприятий остаётся без ответа. Как сообщили в приёмной Торгово-производственного объединения «Кавказ», голова А. З. Базиатова уже готовит обращение в Торговый Приказ с просьбой снять ограничения на пересечение границы для грузовых автомобилей и судов.

Ноты протеста поступили также из посольств Эрана и Ромейской империи.

За окном проносилась темнота и далёкие огни селений. Иванов уверенно вёл машину на юг, не выказывая ни малейшей усталости. А вот остальные спутники уже спали. Первой не выдержала Авелина: склонила голову мне на плечо, при этом обняв Тёму, и уснула так крепко, что их обоих не будили даже подскоки на дорожных выбоинах.

Следом уснула Малая: видимо, слишком долго смотрела на трассу, уносившуюся под колёса в свете фар. Костя продержался дольше всех, но и он начал задрёмывать на второй час поездки. И я остался единственным бодрствующим пассажиром.

— Фёдор Андреевич, не спите ещё? — глядя в зеркало заднего вида, уточнил Иванов.

— Нет, Иван Иванович, — ответил я.

— Будьте добры тогда: посмотрите в трубке карту местности. Надо понять, сможем ли мы проехать по тракту вдоль железной дороги, или нужно уходить в сторону Грекоморска. Мне путеводитель показывает, что там сейчас перекрыто.

Мой путеводитель, то бишь встроенный навигатор в трубке, говорил о том же, но…

Раз уж от меня ждали более развёрнутой информации, я не поленился прошерстить местные новости.

Результат по-прежнему был неутешительным:

— Перекрыто до двадцать второго ноября. Путепровод пострадал от землетрясения.

— А поезда ходят? — спросил Иванов.

— Поезда ходят, — подтвердил я. — Но с задержками.

— Надо было воспользоваться предложением военных и полететь… — вздохнул опричник.

— Почему вы так уверены, что скрытень ушёл в порт Кавказ? — спросил я. — Почему не в Дзауджикау?

— Оттуда удобнее уходить в сторону Эрана, — пояснил Иван Иванович. — А мы ведь имеем дело с греками. С учётом того, что они пытаются вывезти похищенный артефакт, в Эран они пойдут лишь в случае крайней нужды.

— Почему? — удивился я. — Через Хвалынь они могли и в Эран уйти, так ведь?

— Артефакт, Фёдор Андреевич! Всё дело в нём… — сказал Иванов и замолчал.

Я уже решил было, что продолжения не последует, но ошибся.

— Пять месяцев назад из царской казны была похищена тамга Джучи, старшего сына Чингисхана… — произнёс Иван Иванович, вновь пристально глядя на меня в зеркало заднего вида. — Разумеется, распространяться об этом нельзя. Сведения секретны. Я, Фёдор Андреевич, подписку с вас брать не буду, вы надёжный молодой человек… Однако предупредить обязан.

— Разумеется, — кивнул я.

— Похищение устроил один из царских дьяков, имевший доступ к казне. Мы не знаем, когда и как на него вышла разведка ромеев… Даже не представляли до последних дней, чья именно это была разведка. Но похищение провели крайне искусно. В итоге пропажу обнаружили только на следующий день, когда дьяка, естественно, уже и след простыл… Естественно, объявили розыск, который продолжался всё это время. Однако найти похитителя не удавалось. К поискам сразу подключили ПУП и РУТ. И вот они, используя своды данных, вычислили два вероятных направления бегства. Первое — в сторону Пскова и Скандинавской Тьмы. Второе — в Серые земли за Урал-камень.

— Почему именно туда? — уточнил я.

— Уходить с таким артефактом надо там, где узко. И где наше царство не может отследить, — пояснил Иванов. — Вы же понимаете, Фёдор Андреевич, что с нынешней цифровизацией не велика сложность найти человека. Вы же пользуетесь трубкой, жёстко привязанной к вам, и счётом, тоже привязанным. Ваш браслет-удостоверение раз в день сообщает ваше примерное местоположение. Любое ваше устройство — лазейка для обнаружения. Но есть области, где это не так-то просто…

— Граница с Тьмой, — кивнул я.

— Именно! А ещё Серые земли, где тоже частые перебои со связью. Эта область долгое время находилась под Тьмой. Во время Великого Похода её удалось выбить оттуда. Но влияние-то сохраняется, хоть и начинает слабеть, — Иванов замолчал.

— Поэтому в Серых землях никто не живёт? Из-за влияния Тьмы? — уточнил я.

— Фёдор Андреевич, вы меньше верьте тому, что рассказывают СНО, — усмехнулся опричник. — В Серых землях хватает и поселений, и людей. Туда уходят те, кто пытается выйти из-под опеки русского закона. И давно уже можно было окончательно присоединить эти земли… Но куда в этом случае девать недовольных местных?

— А недовольных, судя по всему, много? — я покивал.

— Да миллионов тридцать, — усмехнулся Иванов. — И это с учётом того, что смертность там запредельная. Зато почти каждый крупный род держит в Серых землях свои поместья, чтобы творить запрещённые дела. А ещё каторжные поселения, рода-изгои, бежавшие от царского гнева, искатели приключений… Кого в Серых землях только нет.

— И перебои со связью, — понятливо кивнул я.

— Всё верно… Возвращаясь к главному: именно в Серые земли, по версии ПУП и РУТ, двинулся сбежавший дьяк. Поэтому везде, где он мог в итоге появиться, расставили засады. Одна была в Ишиме. Другая в Тоболе. Но тобольская не выстрелила. Преступник то и дело менял документы, идеально ускользал от слежки… Но тут вмешались случай и предвиденье. А именно вы.

— Я? — выпучив глаза от удивления, я указал на себя.

— Да, снова вы, Фёдор Андреевич. Ваша, скажем так, «неудержимость»… Ваше маленькое дело по защите двусердых… Ваша расправа над двумя убийцами… В итоге, на вас с Бубенцовым вышло сообщество людей, связанных с ромеями. Вся эта заруба между обычными и двусердыми умело подогревалась из-за границы. Деньгами, пособиями, колдовством, артефактами… И вот тут-то нам и помогло предвиденье.

Я с интересом уставился на Иванова, ожидая продолжения.

— Незадолго до моего прибытия в Ишим… Мне было сделано, скажем так, предсказание… Согласно ему, если я наперекор царской настойчивой просьбе не буду спешить в Ишим, то дело с тамгой сдвинется с мёртвой точки. Ни царь, ни главы ПУПа и РУТа об этом не знали. Я сумел выполнить условие: явился уже тогда, когда Бубенцов устроил бойню. После которой пришлось ему устроить выволочку и напомнить, что если он хочет во Владимир обратно — надо учиться держать себя в руках. И не срывать планы товарищам из ПУП и РУТ. Ну а заодно мы устроили большую вылазку опричнины в город Ишим… — Иванов усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги, мелькавшей в свете фар. — Вот тут-то наш дьяк наконец-то и попался.

— Из-за вылазки? Как это связано? — уточнил я.

— Он удачно для себя устроился в караване из Серых земель. Но мои люди вокруг всех въездов в Ишим расставили точки пропуска, чтобы досматривать крупные грузы. И грузы каравана, в котором ехал дьяк, в том числе. Если бы я приехал раньше, то вас с Бубенцовым никто бы не тронул. Детишки богатых купцов не засветились бы. И не пришлось бы устраивать досмотры и обыски. А так всё сложилось. Дьяк запаниковал и начал искать выход на своих покровителей, греков…

— А разве он заранее не знал, на кого выходить? — удивился я. — Обычно ведь оно так работает. Ну, судя по разным книгам о приключениях…

— Знал. Но, как мы подозреваем, встретить его должны были южнее… Понимаете, Фёдор Андреевич? — усмехнулся Иванов.

— А южнее теперь Тьма… — понял я. — Он не знал о нашествии.

— Не осознавал размаха, — подтвердил Иванов. — Пришлось звонить по уже засвеченному номеру. Ну а тут всё завертелось… И да, вам, Фёдор Андреевич, может казаться, что мы в одиночку гоняемся за преступником. Но на самом деле задействована вся государственная машина. Пограничная служба, Полицейский Приказ, Космический Приказ, Военный Приказ, не говоря уже о ПУП и РУТ. Мы сейчас едем, а где-то там тысячи людей просеивают данные, чтобы вычислить пути-дороги наших злодеев. Именно эти люди, кстати, сделали вывод, что ромеи не рискнут соваться в Эран.

— Чем так важна эта тамга? — спросил я и, заметив удивление на лице опричника, постарался объясниться: — Я ведь был обычным… Не очень понимаю ценность подобных вещей.

— Но вы же понимаете размах личности Джучи? Вам же говорили о нём в гимназии? — уточнил Иван Иванович.

Я, конечно, мог бы сказать, что понимаю масштаб личности Джучи даже глубже. Потому что знаю, куда его войска добрались уже при его сыне Батые в другом мире. Но, конечно, я промолчал. В этом мире для Руси монголы были героями, вставшими стеной на пути Тьмы. Тумены, которые должны были сокрушить всю Среднюю Азию, Русь и восток Европы — погибли в степях, сдерживая наступление отродьев.

Только в местном Китае, который Чжунго, монголов не любили. Чингисхан успел начать завоевания, и Китай пострадал первым. А когда Тьма разделила монгольскую империю пополам, чжунгарцы быстро разобрались с захватчиками. Гораздо быстрей, чем в мире Андрея.

— Сын Чингисхана получил в управление земли к северо-востоку от Монголии, а затем взял и подчинил остальные местные народы, — кивнул я.

— Верно, — кивнул Иванов. — А ещё он не родной сын Чингисхана. Он родился вскоре после возвращения Борте, первой жены правителя, из плена меркитов. Об этом знали все. Даже имя Чжучи переводится как «гость». Ему был передан маленький улус на самом западе монгольских владений. И этот улус он превратил в огромную империю, которая простиралась до самого Кавказа. Местные народы признавали только его власть. Личную. А не монгольскую. Его тамга — это не только артефакт, но и символ власти над всеми землями к западу от Иртыша. Она была утеряна во времена нашествия Тьмы…

Опричник сделал паузу. Причём с таким лицом, будто катал на языке какой-то секрет, как истинный гурман, наслаждаясь его вкусом.

А затем, наконец, поделился информацией:

— … И вновь обретена благодаря двум ватажникам, которые однажды решили попытать счастья в походе с царевичем Алексеем. Догадываетесь, как этих двоих звали?

— Панкрат и Тимофей? — взметнул я брови к середине лба.

— Покровский и Седов, — с довольным видом кивнул Иванов. — Тот долгий бой, где они стали двусердыми, вдвоём удерживая холм… Кстати, вы никогда не задумывались, откуда холм в степи?

— Курган, — догадался я.

— Курган Джучи, — подтвердил Иван Иванович. — Там, в кургане, когда Джучи погиб в бою, тамга и осталась. А в войске царевича Алексея был последний потомок Джучи. И, когда тамгу нашли, он лично передал символ власти в руки русских. В итоге, местные племена тут же признали русского царя. Без крови, без завоеваний, без возражений… Для многих инородцев к западу от Иртыша этот символ важен до сих пор. Тот, кто владеет тамгой, владеет этими землями. А теперь представь, что будет, если греческий скрытень сунется вместе с тамгой в Эран…

— Эран захочет сам владеть этими землями, — согласился я. — И для этого захочет тамгу отобрать, верно?

— Или же устроит с ромеями торг, в результате которого они поделят эти земли, — согласился Иванов. — А делиться никто не любит.

— Но ведь тамга не означает, что земли к ним обязательно перейдут…

— Нет, конечно… Сколько веков уже прошло. Большая часть населения предана русскому царю. Но есть и такие, для кого она по-прежнему символ. И если греки скажут, что обладают таким символом… — Иванов качнул головой. — У них и так разведка одна из лучших в мире. А тогда у них такое количество сторонников появится… И прямо посередь нынче русских земель. Нет уж, такого лучше не допускать…

— А почему вы взяли всех нас с собой? — спросил я. — Тоже предсказание?

— Да… Очень туманное предсказание, — усмехнулся Иван Иванович. — Вернуть тамгу сможет тот, кто будет лично помогать мне в Ишиме. И если не взять этого человека с собой, тамгу вернуть не получится. Изначально мне помогали Мария Михайловна и Константин Петрович. А потом на пути оказались и вы с Авелиной Павловной. Вот и пришлось вас брать с собой…

— А почему скрытень уходит не в Грекоморск? — поинтересовался я, потому что никак мне эта тема не давала покоя.

— Грекоморск — русский город. Там сильно влияние русских властей. А порт Кавказ — это такая солянка из инородцев. Вы же, Фёдор Андреевич, знаете, что Ромейская империя долго пыталась подчинить эти земли. И там их влияние до сих пор сильно, как и на юге Тавриды. Мы, конечно, выкупили земли, но многие греки остались там жить… А грек с греком всегда договорится.

Иванов помолчал, а затем продолжил:

— По расчётам РУТ, самым удобной точкой на пути, где скрытень мог разделиться с отрядом прикрытия, был Элст. Оттуда ходят поезда на порт Кавказ. Ну а из порта уже можно попытаться уйти на запад, вдоль побережья. Оттуда можно даже морем попытаться прорваться… Но вообще-то мы все пути перекрыли. Так что… Никуда они не денутся.

— А нельзя как-то по билетам этого скрытня отследить, или по документам? — задумался вслух я.

— Это не так уж и легко… — покачал головой опричник. — Он же документы то и дело меняет. Сейчас выявили уже более трёх десятков человек, которые могут оказаться греческими наймитами. Но будет ли среди них этот скрытень? А новые документы достать несложно. К сожалению, чем дальше от столицы, тем продажнее чиновники.

— Чего ж их не сажают? — усмехнулся я.

— А кто на их место придёт? Ангелы Господни? — удивился Иванов. — Такие же, как они, и придут. Можно хоть половину управленцев Руси на каторги отправить, но оставшаяся половина будет не лучше, просто осторожнее. К сожалению, батюшка нынешнего царя не слишком усердствовал в борьбе со взяточничеством. Да ещё и прижал к ногтю дворян, которые всегда были противовесом для чиновников. А правил царь Пётр долго. Когда спохватились, уже целая культура мздоимства возникнуть успела. Так что… Теперь исключительно шаг за шагом, поступательно рушить её надо. Только так, Фёдор Андреевич. Но сначала, конечно, дворянству следует вернуть часть прав.

— Дожить бы до этого светлого времени, — улыбнулся я.

— Доучиться не успеете, а уже… — хмыкнул опричник. — Если уж наш государь решил взяться за вопрос, то решит быстро. А он решил… Но об этом… Об этом тоже не распространяйтесь.

Уснуть мне всё-таки удалось, где-то спустя час. Но сон был некрепкий: я постоянно вскидывался, открывая глаза, вот и не выспался. Впрочем, в машине вообще не слишком-то удобно спать. Так что отдохнули мы все одинаково плохо.

Окончательно проснулся я, когда мы уже мчались по Приморскому тракту.

После зимнего Ишима я всё никак не мог привыкнуть к тому, что в середине ноября стоит жара под сорок, а вокруг — пальмы, кипарисы и зелёная листва. И, естественно, мне давно уже хотелось сменить одежду. И чтобы по сезону, и чтобы не воняла.

Постираться-то нам негде было.

— Иван Иванович, а насколько мы спешим? — спросил я, продрав глаза и понаблюдав за Костей, который с мученическим лицом вытирал себе подмышки влажной салфеткой.

Прямо через расстёгнутый мундир.

— Спешим! — ответил Иванов. — А что такое?

— Я не знаю, как вам удаётся оставаться чистым, но мы так не умеем, — пояснил я. — В общем… Нам бы прикупить сменной одежды. Мы же здесь втроём на заднем сиденье, и, боюсь, я давно уже не розами благоухаю…

Иванов с сомнением покосился на Малую, на Константина, на дремавшую ещё Авелину… Принюхался… Посмотрел, как Тёма с видом, полным превосходства, вылизывает себе хозяйство…

А потом всё-таки кивнул.

— Заедем куда-нибудь, купим! — согласился он. — Сейчас будет городок Сочи. Раньше там рабами торговали, а ныне — известное место отдыха на море. Вот там и купим. Заодно на опричный опорник заедем…

Сочи здесь был одним из многих курортных городов. Всё грекоморское побережье Руси было плотно заселено, превратившись в один жилой массив. Избыток населения накладывал свои отпечатки. От Туапсе до Гагры не было незастроенных земель. Дома лепили, где только можно и нельзя.

И вроде бы какое-то деление на поселения было… Но разве что формально. Местные давно воспринимали всё это как один большой город. Тем паче, у них была единая система подземок и общественного транспорта.

Иванов припарковал автомобиль у шикарных торговых рядов. Расположены они были неподалёку от общественного пляжа, за которым впадала в море река Сочи. Машин на открытой уличной парковке стояло столько, что свободное место найти удалось далеко не сразу.

И это несмотря на то, что торговые ряды едва открылись: утро было ещё ранним, а день — будним.

В принципе, ничего удивительного. В этом мире нельзя скататься в Таиланд, чтобы долгой северной зимой погреть продрогшие кости: Тьма там… Да и международное сообщение здесь не слишком развито.

Зато под рукой было своё тёплое море. Круглогодично. И попасть на жаркий юг можно было в любой момент. Лишь бы места в гостиницах были. Ну и деньги в кошельке водились.

Торговые ряды оказались на уровне. Помимо лавок, здесь было несколько трактиров, пара кабаков — и бессчётные лотки с едой. В итоге, те, кто решил встать пораньше и полежать на пляже, обязательно заезжали сюда: и перекусить, и купить еды на вынос. Да и просто развлечь себя, накупив всякой ерунды.

Наша компания на фоне отдыхающих разительно выделялась. Одежда запылённая, больше зимняя, чем лёгкая. На лицах — сосредоточенность и отсутствие загара. В общем, косились на нас с настороженностью. Но мы не обращали внимания.

Тем паче, одёжные лавки нашлись быстро. В самой большой из них мы с Костей нырнули к мужской одежде, а Малая и Покровская — к женской.

Ну а Иван Иванович занял пост на мягком диванчике, попивая чай и напоследок снабдив нас напутствием:

— Двадцать минут!

Надо было видеть лица Малой и Покровской… Мы-то с Константином, естественно, в отведённое время уложились. Прикупили шортов, или как тут их называли, штанчиков, а ещё лёгких маек и рубашек. Константин переоделся сразу, а то ходить в полицейском мундире, который извалялся несколько раз в песке и грязи — это уже попахивало неуважением к тому самому мундиру.

Я переодеваться не стал. Во-первых, потому что вначале хотел помыться. Во-вторых, потому что в новой одежде ещё нужно придумать, куда спрятать револьвер. Здесь на Руси к оружию относились проще, чем в мире Андрея… Но всё-таки таскать его на виду не одобрялось.

Цены на одежду были, конечно, конские. Когда у меня списали на кассе тридцать рублей, у меня чуть глаза на лоб не полезли. Но, естественно, возмущаться я не стал. Какой смысл? Это курорт, и каждый здесь старается ободрать отдыхающих.

— Разориться можно!.. — пожаловался Костя, когда мы закончили.

— Согласен, — кивнул я.

Дамы, конечно же, задерживались. Так что мы успели сходить и купить крепкого чая в ближайшем кабаке. Покровская и Малая вышли из магазина с опозданием на пятнадцать минут, но всё ещё недовольные. Тяжело им, женщинам, одежду выбирать…

Иванов на это ничего не сказал. Только радостно встал со своего диванчика и спешно повёл нас к выходу. Я отобрал у Покровской пакеты с одеждой, Костя — у Малой. Так и вышли из торговых рядов на парковку.

Но не успели пройти и двух шагов, как Малая споткнулась. И обязательно бы упала, но Иванов со своей феноменальной реакцией успел придержать за локоть.

— Простите, не привыкла к такой жаре! — проговорила она. — Голова чего-то кружится…

— Ничего страшного, — кивнул опричник.

— След, — вдруг насторожившись, округлила глаза Малая.

— След? Тот самый? — напрягшись, словно гончая, уточнил опричник.

— Вот прямо тут… Двойной… — кивнула Малая. — Зашёл в торговые ряды и вышел. Вот только что…

Иванов обвёл взглядом гигантскую парковку. Видимо, пытался вычислить точки, где искать скрытня.

А затем уверенно указал на группу «туристов», трущихся у машин в отдалении:

— Вот они!

Логика была понятна. Начать с того, что в группе стояли одни мужчины. Нет, этот мир, конечно, не образец целомудрия, но даже тут ехать на юг в чисто мужской компании… В общем, это сочли бы странным, если речь не идёт о двух-трёх давних друзьях.

Но главное, все эти «туристы» выглядели, как на подбор. Статные, плечистые, уверенные в себе, подкачанные… Такие просто не могли не подцепить себе курортных подружек.

— Да, след ведёт туда, — кивнула Малая.

— Давайте отойдём. Нужно позвонить… — проговорил Иванов, доставая трубку.

В этот момент по спине у меня пробежали мурашки: за нами кто-то пристально наблюдал. Краем глаза посмотрев на подозрительных «туристов», я столкнулся взглядом с одним из них. А он толкнул своего приятеля, и тот, не переставая над чем-то смеяться, подошёл к багажнику стоявшей рядом машины.

В этот момент моя чуйка взвыла так, что я, выпустив пакеты с одеждой, схватил в охапку пискнувшую от неожиданности Авелину и метнулся в сторону.

— В укрытие! — успел я крикнуть остальным.

А «турист» уже резко выпрямился, наводя ручной пулемёт с заряженной лентой. И стрелял он прямо в нас, не считаясь при этом со случайными жертвами.

Тяжёлые пули ударили по автомобилям, в асфальт, в двери торговых рядов, в случайных прохожих, в выставленные Костей и Ивановым щиты…

Я укрылся за чьей-то машиной, припаркованной рядом со входом. Выпустив Авелину, одной рукой вытащил револьвер, а другой залез в карман, нащупывая, какой у меня запас патронов. Так-то я, когда начиналось это путешествие, машину забрать из автосервиса ехал. Чудо, что вообще «пушка» взял…

Пока я доставал оружие, Иванов успел метнуться к машинам на другой стороне. А Костя с Малой исчезли, скрывшись где-то в торговых рядах. В воздухе повис запах пороха, стали и крови. Какой-то старичок орал от боли, лёжа на асфальте неподалёку от моего укрытия.

Пулемётные пули продолжали лететь в нашу сторону, и одна из них всё-таки ударила старичка в голову, плеснув его мозгами на асфальт.

Внутри торговых рядов было спокойней, но ненамного. Оттуда слышались крики, визг и звон разбитого стекла. Похоже, там начиналась паника.

Я рискнул выглянуть, но стоило появиться над капотом машины, как рядом с визгом отрикошетила пуля.

Успел только заметить, что большая часть «туристов» рассаживается по машинам.

— Уедут сейчас! — зло ругнулся я. — С-с-суки!

— Я поставлю защиту, — сказала Авелина. — А ты стреляй, Федь.

Вцепившись в свой короб, она прикрыла глаза.

— Сейчас, давай! — несколько мгновений спустя приказала девушка.

И я, преодолевая страх, уверенно поднялся над капотом с револьвером в руках. Время сразу же начало замедляться, как будто вокруг был густой мёд. Первую пулю я подарил пулемётчику — заслужил. У него имелась какая-то защита, но и первая пуля в моём барабане была усиленной.

Сердечник из хладного железа, пройдя сквозь плетение, ударил этого гада, бившего по мирным жителям, куда-то в живот.

А я уже наводился на очередного «туриста». Он как раз пристраивал себе на плечо ракетную установку.

Я видел, как вязнут в защите Покровской пули, застывая в воздухе. Я понимал, что по мне сейчас садят уже из всех стволов. В теневом зрении успел заметить ещё и летящее в нас плетение.

А значит, один из врагов был замаскированным двусердым. Шрамов ни у кого из «туристов» я рассмотреть не сумел.

И всё же я старательно игнорировал этот лишний фон и лишние мысли. Нельзя было отвлекаться от главного…

Выстрел!

Промах!

Выстрел!

Мужика с ракетной установкой шатнуло. Вспыхнувшая вокруг него защита приняла удар, но ракета ушла в небо, а не в торговые ряды.

Об защиту Покровской, заставив щит замерцать, разлетелось плетение. Авелина вскрикнула и потянула меня обратно за машину. Видимо, неслабое было плетение, раз так испугалась. Но я не мог сейчас уйти… Следующая пуля артефактная.

Специально для одного из тех ублюдков, которые били по гражданским.

Выстрел!

«Турист» в начавшей движение машине впечатался лицом в руль. А его автомобиль резко свернул, врезавшись в припаркованные авто.

А я уже навёлся на того «туриста», который первым нас заметил. И в этот же момент он швырнул в меня десяток новых плетений. Причём с какой-то умопомрачительной скоростью.

— Федя, назад! — крикнула Авелина.

Я не пригнулся. Меня охватила такая злость, что, наблюдая, как плетения летят в меня, я разрядил в этого двусердого ублюдка весь остаток барабана.

Я даже выставил перед собой щиты, все, какие мог и какие успел выучить…

Вот только они не помогли. Совсем. Защита Покровской отбила семь плетений и, прощально мигнув, исчезла. А оставшиеся три плетения прошили мои щиты, как нож масло. И если бы не ускоренное восприятие, получил бы я по первое число…

Но я успел дёрнуться вниз, под прикрытие машины.

Два плетения пролетели дальше, разбившись о стену. А вот последнее зацепило мне кисть правой руки, которую я не успел убрать с пути.

И я с удивлением увидел, как кожа на ней краснеет и покрывается волдырями.

— Вот же тварь! — вырвалось у меня.

— Седов, я же кричала, вниз! — Авелина схватила мою руку, глядя на неё с ужасом. — Что за…

Кожа стремительно покрывалась струпьями. Кисть горела, будто её в огонь опустили.

— Прибью урода! — пообещал я, еле-еле удерживая револьвер непослушными пальцами, а левой набивая барабан. — Пристрелю мразь такую…

Со стороны противников в небо ушла ещё одна ракета. Выстрел сопровождался истеричным воплем стрелка. А через секунду в тени машины, за которой скрывались мы с Покровской, всё ещё шипя и топорща шерсть, возник Тёма.

А я как раз справился с перезарядкой… И, схватив револьвер левой рукой, под крик Авелины: «Куда?» — упал на асфальт с расчётом, что появлюсь сбоку от колеса. Всё-таки левой рукой стрелять было неудобно. А правая меня не слушалась.

Я спустил весь барабан, но только одного врага и подстрелил. Со стороны Иванова в нападавших устремилось огненное плетение. Жаль, что большая их часть уже катила прочь с парковки. Включая и того замаскированного двусердого. Так что куда больше досталось от нас тем, кто прикрывал отход.

А вот я уже подняться сам не смог. Меня поднимала, ругаясь на все лады, Авелина:

— Придурок! Идиот! Куда ты суёшься?

— Что-то мне поплохело… — честно признался я, чувствуя, как боль по руке поднимается к локтю.

Кисть выглядела… Хреново! Оттенок уже не красный, а какой-то зелёный, с чёрными прожилками.

И лопнувшими струпьями, из которых сочились гной и кровь.

— Проклятье! — выругалась Авелина.

Или не выругалась? Или догадалась? Соображал я уже слабо. Что бы ни прилетело мне в руку, но «плохело» мне прямо на глазах. С каждой секундой становилось всё хуже и хуже.

— Иван Иванович! Нужна помощь! В Федю попали!

Это, кажется, закричала Авелина. Опричник метнулся к нам под огнём последних двух «туристов», выпустив по ним очередное разрушительное заклятие. Присев рядом, он схватил мою руку, и это заставило меня заскрипеть зубами от жгучей боли.

— Тащим его в торговые ряды! — приказал он Авелине, а затем посмотрел на Тёму. — Котик, проверь там всех. Выживших разрешаю убивать долго и мучительно. В качестве «языка» они бесполезны.

…Кажется, я провалился в забытьё, пока меня тащили. Не помнил даже, как оказался внутри торговых рядов, сидя на полу и опираясь спиной на стену.

Напротив, под весёлую музыку, за витриной лавки с игрушками, механический солдат в красном мундире маршировал туда-сюда… Туда-сюда…

Туда-сюда…

Первая, кого я увидел сквозь уплывающее сознание, была Малая. Они хмурилась и, кажется, держала меня за руку.

— Ну что? — похоже, это был голос Иванова.

— Ну, плетение я смогла сломать… — а это уже Малая. — Но это не лечение…

— Сильное проклятие? — опять опричник.

— Сильное… Как бы не родовая способность. Очень уж плетение упрямое. Ему нужно в лекарню.

— Мы не можем ждать: они уйдут, — покачал головой Иванов, вплывая в поле видимости. — Федя?

Я честно попытался понять, что чувствую. Но ощущения были так себе: меня мутило, меня тошнило, меня крутило, у меня всё болело.

— Вызовите скорую… — попросил я. — И уезжайте.

— Да не можем мы ехать! — Малая, кажется, чуть не плакала.

— Я могу остаться с Федей и Тёмой… — пробился сквозь вату в ушах голос Покровской.

Сознание вновь куда-то уплывало. Я пытался уцепиться за реальность, но измученный организм отказывался её воспринимать.

Снова в реальный мир я вернулся, когда меня уже куда-то везли. Покровская, к слову, тоже была в машине скорой: сидела рядом на откидном стульчике. А надо мной суетились два санитара, их лица сливались в одно мутное пятно.

Распухшая, покрытая кровью и гноем бледная рука лежала на груди. Я её не чувствовал и только надеялся, что обойдётся без ампутации.

А затем сознание снова скользнуло в беспамятство. В темноте рядом кто-то был, успокаивал меня… Но я не запомнил, кто.

И только на самой границе сознания звучал ехидный шёпот Тьмы. Но что она шептала, я тоже не запомнил.

Усилием воли я всплыл, будто из глубины болота, обратно в реальность. Перед глазами плясали пятна, но я успел разглядеть лицо лекаря в белой шапочке, перекошенное от ужаса. И свою руку… Эти чужие, синюшные пальцы впились мужчине в горло.

Твою ж дивизию, я кого-то душу!.. Натурально!..

Через боль я заставил уродливые пальцы разжаться… Белесая, словно опарыш, рука упала на грудь, и всё тело полыхнуло адской болью.

А я снова нырнул в темноту беспамятства.

Но в этот раз темнота так и осталась темнотой.

Без чужого шёпота. И без чьего-то присутствия.

Глава 13

«Южный осведомитель», 18 ноября 2034 года

«СТРЕЛЬБА РЯДОМ С ТОРГОВЫМИ РЯДАМИ В СОЧИ: ПО СЛЕДАМ ПРЕСТУПЛЕНИЯ»

Утром 17 ноября возле торговых рядов «Приморские» в Сочи произошла перестрелка. По свидетельствам очевидцев, несколько десятков крепко сложенных мужчин открыли огонь по двусердым, выходившим из здания. В ответ последовали выстрелы, и полетели колдовские плетения.

В результате перестрелки 14 человек погибло, а более ста были ранены. По сообщениям очевидцев, нападавшие дважды выпускали ракеты по торговым рядам, но оба раза те уходили в небо. Обе упали за пределами города после того, как истратили всё топливо. От взрывов боеприпасов никто, к счастью, не пострадал.

Голова Полицейского Приказа по городу Сочи сообщил, что не может раскрыть подробности происшествия:

«Это дело передано в Тайный Приказ. Они (сотрудники Приказа) не сообщают нам подробности. Да что говорить… Нас даже на место преступления не пропустили! Наши городовые только в оцеплении стояли».

Городские власти уже направили запрос в столицу к руководству Тайного Приказа. Они требуют взять расследование под особый пригляд, дабы провести его честно и непредвзято. В особенности подчёркивается то, что большинство пострадавших — обычные подданные Русского царства.

Между тем, нельзя не отметить ещё одну серьёзную опасность.

Случившееся может вновь разжечь огонь вражды между обычными и двусердыми. А ведь он только недавно был затушен Полицейским Приказом, взявшим под стражу более двухсот участников движения против двусердых.

Пробуждение выдалось так себе… Пока мозг просыпался, восстанавливая контроль, тело вовсю посылало ему сигналы бедствия. Меня мутило, как после отравления, а во всех мышцах ощущалась боль и липкая слабость.

И всё же я заставил себя открыть глаза. Надо было срочно взглянуть на правую руку. Вспомнив, что случилось, пусть и не во всех деталях, я уже готовился к тому, что конечность мне ампутировали.

Однако рука была на месте.

И даже выглядела нормально.

Картину портили только следы от струпьев, затянутые свежей розовой кожей.

Вспоминая, как рука выглядела после ранения, я не мог отделаться от мысли о чуде. То заклятие должно было меня убить. Или, как минимум, оставить без конечности. Но вот он я, живой и почти здоровый…

Вопрос лишь в том, сколько времени выпало из моей жизни.

И что успело случиться за это время.

Я осмотрелся в поисках часов, календаря или своей трубки. Бесполезно. В палате, кроме кровати и подсоединённых ко мне датчиков, провода от которых уходили прямо в стену, не было больше ничего.

Ну почти ничего.

В стрельчатое окно сквозь жалюзи пробивался яркий солнечный свет. Ящик воздуховода, висевший под потолком, нагонял в палату прохладный воздух.

А я лежал на кровати, под тонкой простынёй, совершенно голый. И, кажется, разок-другой мне уже приходилось бывать в такой ситуации…

Так что… Я решил не спешить вставать: моё пробуждение наверняка уже обнаружили.

И не ошибся.

— С пробуждением, ваше благородие! — в дверях показалась медсестра, полноватая женщина средних лет, и, подойдя к кровати, откинула какую-то скрытую панель в изголовье.

За ней оказался терминал, отражавший мои физические показания.

— Как себя чувствуете? — заботливо спросила женщина, пробегая взглядом по цифрам на терминале.

— Живым, — признался я, не удержавшись от улыбки.

— Это хорошо! — не растерялась медсестра. — Значит, Олег Андреевич отлично справился со своими обязанностями.

— Олег Андреевич — это лекарь? — уточнил я.

— Именно так, — снимая с меня датчики, кивнула медсестра. — И он скоро вас навестит. Может быть, вы хотите воды? Или поесть? Завтрак вы пропустили, но я могу придумать какой-нибудь перекус.

Есть я не хотел. Совсем. Если бы съел хоть кусочек чего-нибудь, меня бы с гарантией стошнило.

А вот от воды я бы не отказался. Во рту было сухо, как в пустыне.

— Если можно, воды.

— Сейчас принесу, — улыбнулась медсестра, покидая палату.

А я откинулся на подушку и, прикрыв глаза, сделал попытку сосредоточиться. Надо было вспомнить, какие вопросы я хочу задать этой славной женщине, когда она, наконец, появится с водой.

К сожалению, мысли в голове ворочались медленно и неохотно. Мозг очень не хотел просыпаться и думать.

Однако я не собирался потакать его лени.

— Ваша вода, — спустя пару минут вернулась медсестра со стаканом в руках.

— Спасибо! — поблагодарил я. — А вы не подскажете, какое сегодня?..

— Восемнадцатое ноября, пятница. Время — одиннадцать часов с небольшим, ваше благородие, — улыбнулась женщина. — Вас привезли сюда вчера днём из Сочинской Городской Лекарни с диагнозом «проклятие». Проклятие Олегу Андреевичу удалось снять к вечеру. Вам повезло, кстати, ваше благородие: он очень опытный лекарь…

— А мои спутники? — сморщил я лоб.

— С вами прибыла сударыня Покровская. Не волнуйтесь: её, вместе с вашим питомцем, поселили в общежитие нашей опорной точки, — сообщила медсестра, а затем добавила, упреждая мой вопрос: — Вы находитесь в лекарне опричной опорной точки в Мзымте.

— Ясно… — кивнул я.

И осторожно сделал глоток воды.

Больше всего я боялся, что мой организм отвергнет её так же, как мысли о еде. Однако нет, жидкость была принята благосклонно.

И я на радостях сделал ещё целый глоток.

— Не спешите, ваше благородие! — попросила медсестра, выдвигая из стены плоский столик. — А сюда вы можете поставить воду, когда напьётесь.

— Спасибо, — поблагодарил я её.

— Я уже известила Олега Андреевича, что вы очнулись. И сударыню Покровскую тоже! — сказала она на прощание, выходя из палаты.

С третьего глотка мозг проснулся, и я понял, что вода ещё никогда не была такой вкусной. Хотя, конечно, это была простая, в меру прохладная вода из бутылки. Но для измученного организма — настоящий живительный нектар. С каждым новым глотком я всё больше и больше приходил в себя.

И даже боль отступала на задний план, пусть и не ушла до конца.

Вошедший в палату лекарь посмотрел, как я осторожными глотками пью, щурясь от блаженства. И, как и медсестра, первым делом решил проверить терминал. Поглядев на показатели, он прицокнул языком и удовлетворённо кивнул.

Что примечательно, здешний лекарь был очень старым, хоть и бодрым. Будь он обычным человеком, я бы сказал, что ему, как минимум, девяносто.

Однако лекарь-то был двусердым. И сколько ему на самом деле, и представить казалось сложным.

— Здравствуйте, Олег Андреевич? — я то ли спросил, то ли поздоровался, сам не знаю.

А то неудобно, знаете ли, когда за твоей спиной показатели изучают… А самого тебя игнорируют.

— Всё верно, молодой человек! — прищурив глаз, обернулся ко мне лекарь.

— Рад с вами познакомиться. И спасибо вам большое, что позаботились обо мне! — я поставил на столик стакан и показал правую руку. — Чудо, но она почти как новая…

— Чудо, Фёдор Андреевич, что я с вами разговариваю, — скрипуче отозвался лекарь. — Третий ранг, идеальная структура… Вы уже два раза должны были стать тёмным! Хотя, конечно, в мире случаются всякие разные чудеса…

— Ну для меня-то всё в порядке: третий ранг уже! — заметил я.

— Да-да… — лекарь покивал. — Как себя чувствуете? Слабость? Тошнота?

— Есть слабость и тошнота, — кивнул я. — И мышцы побаливают.

— Это отравление проклятием. Очень похоже на обычное, — кивнул лекарь. — Вы помните, что пытались задушить лекаря в Городской Лекарне?

— Что-то такое помню, — не стал отрицать я. — Выплыл из забытья, а рука на горле… Еле заставил её пальцы разжать…

— Получается, рука без вашего ведома шалила, хм? — сосредоточенно уточнил лекарь.

— Получается, да… С моего ведома она перестала, — согласился я.

— Дело в том, что вам, Фёдор Андреевич, проклятия противопоказаны! — заметил лекарь, принявшись одновременно создавать какое-то плетение. — Слишком уж проклятия близки с Тьмой… А ваша идеальная энергетическая структура, так сказать, лишь подливает масла в огонь, хех!

Плетение опустилось на меня, но я ничего не почувствовал. А вот лекарь на пару секунд прикрыл глаза.

— А с этим можно как-то бороться? — уточнил я, когда он закончил с проверкой и снова глянул на меня. — А то не хотелось бы… Ну вы понимаете…

— Мало того, что находиться на грани смерти, да ещё и под управлением Тьмы? — нахмурил седые брови лекарь, и я кивнул. — Конечно, проклятия случаются редко, особенно в нынешние времена, но… Случаются же. А вам, Фёдор Андреевич, я рекомендую назубок заучить от них защиту. Тут ведь дело такое, что не каждый щит выдержит проклятие. Понимаете, хм?

Я вспомнил, как плетения прошли сквозь мои щиты, будто их и не было… И снова качнул головой.

— Вы ведь ещё учитесь, Фёдор Андреевич?

— Да, в Васильках, — подтвердил я.

— Обязательно спросите у преподавателей про эти защиты! — посоветовал Олег Андреевич. — А, кстати… Есть ещё техника у италийцев, «ильсентименто» называется… Ну а полное название «протегэрэ иль сентименто», то бишь «защита разума». Проклятия, честно говоря, вообще любят в голову лезть… А у италийцев родов проклинателей больше, чем у всех стран Европы вместе взятых. Техника, говорят, несложная, однако время на обучение всё же потребуется.

— Спасибо, Олег Андреевич. Попробую и то, и то, — кивнул я. — А когда меня выпишут?

— Хм… Я бы пока вас подержал тут, Фёдор Андреевич, — покачал головой врач. — Мало ли что… Проклятие, да ещё от проклинателя… Это, знаете ли, не шутки!

— Но… — попытался я отстоять право на свободу.

— Нет-нет-нет! Даже и слышать не хочу! — замахал на меня желтовато-морщинистыми руками лекарь. — Вам нужен покой, Фёдор Андреевич! Вам нужен отдых! Вы и без проклятия, знаете ли, выглядели не слишком здоровым. Кожа вон какая бледная…

— Я просто из Ишима, — не удержавшись от улыбки, объяснил я. — У нас там сейчас снег, холода, тучи…

— Нет, Фёдор Андреевич… — пожевав губами, не отступил с позиции лекарь. — Тем паче, выписывать я вас пока не буду… У нас тут воздух хороший, целебный… Не то что у вас зимой. Так что… Два дня отдохнёте, и вот тогда уж своими делами занимайтесь…

— Олег Андреевич, ну что такое! Мне же в самом деле ехать надо! — возмутился я, но по лицу старичка понял: этот аксакал на лекарском поле боя непобедим, а значит, надо смириться и отвоевать хоть что-нибудь: — Раз воздух целебный, может, мне хоть погулять можно?

— А гулять — пожалуйста, гуляйте! Заодно витаминчики вам поколем, да… — с радостью согласился лекарь. — У нас сто квадратных метров сада! И весь он в полном вашем распоряжении! А какой здесь воздух! Хех!..

Старичок, похоже, изощрённо надо мной издевался. Сто метров сада? Это квадрат десять на десять метров, и где мне там гулять? Как тигру по вольеру, от забора до забора?

Однако лекарь выглядел непреклонным, так что сразу спорить я не стал. Во-первых, он мне руку спас, надо уважить как-то… А, во-вторых, я же вижу, что спорить бесполезно. Сначала надо показать, что ты живчик, который активно гуляет, а не лежит пластом, а только потом идти договариваться.

Да и с Покровской стоило бы для начала пообщаться. Узнать, во-первых, как там Тёма, а во-вторых, как дела у наших, и где они.

Может, Иванов вообще приказал мне отлёживаться? А может, и ромейского скрытня успели уже поймать.

— Мне бы одежду какую-нибудь для прогулок… — развёл я руками, изображая перед лекарем послушного пациента. — А то я…

Заглянув под простыню, я выразительно сделал круглые глаза.

— Попрошу Мариночку занести вам вещи! — покивал лекарь. — И там к вам рвалась ваша спутница, сударыня Авелина Покровская. Гостей вам принимать можно… Ну-с, лечитесь, Фёдор Андреевич, выздоравливайте!..

— Спасибо, Олег Андреевич! — попрощался я с лекарем.

Одежду мне принесла медсестра. И даже предлагала помощь с одеванием, но я стыдливо отказался. Дождался, когда она выйдет, а затем, преодолевая головокружение, встал…

И только схватился за выданные трусы, как дверь в палату открылась, и внутрь торопливо вошла Авелина…

— А-а-а!.. — выдавила из себя она, глядя куда-то заметно ниже моего лица, а потом спохватилась, отвернулась и пискнула: — Ой, прости!..

— Это ты извини! Не думал, что ты так быстро… — сказал я, поспешно натягивая одежду.

Белые трусы, белые свободные штаны, белая распашонка без пуговиц…

И белые же тапочки.

Планы побега можно даже не пытаться строить. Я, конечно, на курорте, но даже здесь в таких экзотических нарядах не ходят.

Значит, оставалось уповать лишь на переговоры. И веру лекаря в целебный местный воздух.

— Я думала… Что ты одет! — всё ещё стоя ко мне спиной, призналась Авелина с красными от смущения ушами. — Я честно не хотела!.. Тебя смущать!..

— Да не переживай: ты сама больше смутилась! — как мог, успокоил её я. — Всё, готов. Можно поворачиваться.

И всё равно девушка сначала осторожно скосила на меня взгляд через плечо. А затем, удостоверившись, что я уже одет, развернулась, сделала несколько шагов…

И вдруг бросилась мне на шею.

— Ты чего⁈ — удивился я. — Что случилось-то?

Устоять на ногах удалось с трудом. Однако же смог, и мы не упали на больничную койку, с которой я лишь недавно с таким трудом встал.

— Ну вчера казалось, что ты вот-вот умрёшь! Ты себя не видел тогда! — возмутилась Авелина, отстраняясь. — А ведь я просила тебя укрыться!..

— Ну слушай… — смутился я. — Разозлился просто… На уродов этих.

— Да злись, сколько тебе влезет! А у меня заряд в щите закончился! — Авелина закусила губу. — Что, сложно было скрыться, чтоб дать мне щит перезарядить?

— Вот… Э-э-э…. В тот момент да, сложно было! — честно сказал я.

— Дурак! Какой же ты дурак, Седов! — нахмурилась девушка.

— Ага, я такой! — не удержавшись, я ухмыльнулся, а Авелина закатила глаза. — Слушай, давай прогуляемся. А ты мне расскажешь, что там дальше было, когда я вырубился…

— Вырубился! — фыркнула Авелина. — Мы с тобой точно на одном языке разговариваем?

— Да! Это русский! — с полной уверенностью заявил я.

— Пошли, стрелок безмозглый… — Покровская взяла меня за руку и потянула к двери.

Пройдя по коридору к лестнице, мы спустились на этаж и оказались в небольшой приёмной.

— Фёдор Андреевич? — удивилась из-за стойки знакомая медсестра. — Вы?..

— Погулять. Олег Андреевич разрешил! — тут же ответил я.

— Ну что ж… Тогда, наверно, и вправду можно… Только не уходите, пожалуйста, из сада! У нас там стоят следящие устройства, и я смогу за вами наблюдать! — последние слова она уже кричала нам с Авелиной вслед.

— Хорошо! Не уйду! — закивал я на ходу, очень торопясь выскользнуть за дверь.

Стоило выйти на улицу, как из тени вынырнул Тёма и с довольной мордой потёрся мне об ноги.

— Привет, пушистый! Как ты без меня? — обрадовался я и, присев, начал чесать ему шею.

— Живёт со мной, спит на половине кровати и лопает корм как не в себя! — пожаловалась Авелина, но тут же с умилением добавила: — Он так по тебе скучает, Федь!..

— Знаю… — кивнул я, потрепав любимца за ушами. — А что там с нашими?

— Они дальше поехали в погоню. Утром я созванивалась с Малой. Сейчас они в Грекоморске, выезжают в Тьмутараканск. След потеряли ещё вчера. Правда, ушла всего одна машина этих гадов, а остальных перебили по пути.

— Иванов что сказал? — спросил я, выпрямившись и двинувшись к спуску с крыльца: Тёма насытился лаской и нырнул куда-то в тенистые кусты.

— Сказал, чтобы мы догоняли, как только тебя на ноги поставят… — отозвалась Авелина. — А когда тебя выпишут, кстати?

— Лекарь сказал, ещё пару дней… — вздохнул я. — Но я попробую с ним пообщаться. Может, смогу уговорить…

— Не торопись, тебе действительно надо прийти в себя! — нахмурилась девушка. — Проклятие по тебе слишком сильно ударило… Так, насколько я знаю, не должно быть. Правда, знаю я не так уж много…

— Лекарь сказал, это из-за моей идеальной энергетической структуры, — объяснил я. — Да и… Честно говоря, не хочется валяться здесь без дела…

Я оглядел опричную опорную точку повнимательнее. Смотреть было не на что. Небольшая территория, огороженная скучным бетонным забором. Из построек — только ангар, какое-то административное здание, общежитие и маленькая лекарня.

Не удивлюсь, если единственный пациент в ней — это я.

Между всеми этими постройками был втиснут маленький садик. Ну и такой же маленький плац, а может, и площадь. При этом ворота на территорию опорника были закрыты, а в сторожке сидел пожилой мужчина, что-то листая в трубке и возмущаясь себе под нос.

Новости, видимо, читал. Возможно, даже про вчерашнюю перестрелку.

— Скукота тут. Благодать и скука, — честно сообщил я.

— А чего ты хотел? — Авелина улыбнулась. — Маленькая опорная точка, куда отправляют пожилых опричников. Из молодёжи — ты, я и эта медсестра. Лекарь — старенький. Голова опорника — ещё старше, насколько я успела заметить. Сторожа — похоже, тоже все как на подбор…

— Пэнсио по выслуге лет разве опричникам не полагается? — удивился я.

— Не знаю, но… Если ещё сверху ставка, всяко больше выходит! — задумавшись, сделала вывод Авелина. — И вообще, ты как себя чувствуешь?

— Да… Жить буду, — уклончиво ответил я, постаравшись беззаботно улыбнуться. — Голова почти не кружится, да и слабость, наконец, отпускает. Даже пожевать что-нибудь захотелось…

— Скоро обед будет, — обрадовала меня Покровская. — Так что, будешь говорить с лекарем? Он упрямый, похоже…

— Надо попробовать! — уверенно заявил я.

— Нет, нет и нет! Это исключено! — возмущённо стукнул сухоньким кулачком об стол Олег Андреевич. — И не просите! У нас тут, между прочим, строго!

— Олег Андреевич, ну я же не рвусь в бой! — привёл я очередной аргумент. — Но просто лежать и скучать… На это у меня сил никаких нет!

— Так гуляйте побольше! — погрозил мне пальцем лекарь.

— Двадцать шагов, поворот, двадцать шагов, поворот? — ехидно уточнил я.

— Я так гуляю, и мне отлично! — нахмурив седые брови, возразил Олег Андреевич.

— Ну я же молодой! Мне бы подольше и подальше! — взмолился я. — Да и спутникам надо бы помочь…

— Ну уж нет! Дорога — это одни сплошные переживания! — ещё больше сдвинул брови Олег Андреевич. — А вам они, между прочим, строго противопоказаны. Ваше тело ещё не оправилось. Сударыня Покровская, ну скажите же ему, как разумная барышня!..

— Э-э-э… — протянула сидящая рядом Авелина.

— … Это дело государственной важности! — подхватив за ней, выложил я ещё один козырь. — Мы с Авелиной очень нужны в Тьмутараканске!

— Нет, Фёдор Андреевич, вам ехать никуда нельзя… — решительно качнул головой седой упрямец.

— А… А если совместить дорогу и отдых? — предложил я.

— Хм! — брови лекаря сошлись ближе некуда, зато, похоже, мне удалось его заинтересовать: — И как вы это собираетесь сделать, осмелюсь спросить?

— Ну… Мы же можем, к примеру, поплыть на корабле! — нашёлся я. — Море! Свежий воздух! Прогулки по палубе! День-два пути, и я как раз отдохну, как вы того требуете. А заодно доберусь до Тьмутараканска.

— Ох, Фёдор Андреевич!.. Вот знал, что не усидите! Вот как знал!.. — надрывно вздохнул лекарь, сверкнув голубыми глазами из-под седых бровей.

Тут надо сказать, что мы сидели в его кабинете уже минут пятнадцать. И поначалу он отвергал любые мои предложения, разве что не кричал: «Кыш-кыш в кровать!».

Однако мало-помалу, под давлением уговоров, старичок начал меня слушать.

И, кажется, я всё-таки нащупал рычаг, который мог открыть выход из лекарни. Во всяком случае, Олег Андреевич задумался и замолчал.

Надолго. Минуты две он ничего не говорил, а затем вновь издал тяжёлый вздох:

— Сейчас в Сочи стоит «Автократорос Леон Исаур»… Это огромный пароход для путешествий и отдыха. Он пытался пройти на востоке в Ромейскую Империю, но граница-то перекрыта… Завтра он уйдёт в сторону Грекоморска, а потом — в Тьмутараканск. И там есть прекрасный лекарский кабинет… Так что я могу выписать вам направление.

— Мамочки… — слегка побледнев, выдохнула Авелина.

— Да, всё верно! — закивал Олег Андреевич. — Билет туда стоит пять тысяч с человека. Зато я хотя бы буду уверен, что Фёдор Андреевич соблюдает распорядок дня, хорошо питается, и за ним присматривают. На остальных кораблях нет такого лекарского обслуживания. Так что… Либо «Автократорос», либо два дня…

В этот момент я понял, что мне-таки придётся раскошелиться на десять тысяч рублей.

Десять тысяч!.. У меня внутри жаба сдохла, а потом воскресла и сдохла снова.

Зато рука со мной, и не придётся отращивать. За что я опять-таки был очень благодарен этому старенькому лекарю.

И всё же предпринял последнюю попытку сэкономить.

— А вы не знаете, случаем дешевле не получится? Мы же только на два дня… — для убедительности я даже показал на руке два пальца.

— Не думаю… — покачал головой Олег Андреевич. — Был бы это русский пароход, мы бы с ними договорились… Но в ближайшие три дня ни одного такого не будет. «Автократорос» — единственный. А греки… Они, сами знаете, жадные до денег.

— Ладно, — вздохнул я. — Если это единственный выбор…

— Федь, ну куда такие траты? — прошептала Авелина. — Лучше я поеду отдельно, поездом!

Я посмотрел на неё, на короб, с которым она не расставалась… И молча покачал головой из стороны в сторону.

— Тогда я свяжусь с лекарем на пароходе, — вновь включился в разговор лекарь. — А вы, Фёдор Андреевич, готовьтесь к переводу. Это перевод, а не выписка, слышите?

— Да-да, — кивнул я.

— Вот и хорошо, миленький вы наш, вот и хорошо… А через два дня вас высадят в Тьмутараканске. Хотя я бы на вашем месте совершил полный круг: всё-таки вы, Фёдор Андреевич, бледноваты… Тем более, деньги-то уплочены… Кстати, надо бы узнать поточнее, но… Вроде как за это ваше чёрное чудовище ещё тысячу доплатить придётся…

«Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!» — подумал я.

А вслух покорно согласился:

— Ладно…

Из клиники нас доставили в машине скорой помощи. Я всё ещё был пациентом, за которым нужен присмотр, и ни на какую бричку Олег Андреевич не согласился.

Впрочем, после того как я выложил одиннадцать тысяч за грёбаный тур на грёбаном «Автократоросе», моё сердце и так обливалось кровью. Поэтому десять рублей за платную перевозку на скорой помощи уже не пугали.

Одиннадцать! Тысяч! У меня даже мысли потеряли форму, проскакивая в голове в виде междометий и звуков. И Авелина, кажется, поняла моё состояние: всю дорогу она успокаивающе поглаживала меня по руке.

Не забывая при этом глядеть вокруг широко раскрытыми, как у ребёнка, глазами.

И это было, если честно, забавно и очень мило. Как минимум, отвлекало от мрачных мыслей и спазмов жадности.

Только на подъезде к порту я сумел успокоиться и взять себя в руки. Деньги легко пришли — и так же легко ушли. Подозреваю, там одних штрафов за превышение рублей на четыреста… Но с такими копейками мне было как-то стыдно подходить к Иванову. А вот с билетами…

Чисто теоретически, с билетами можно попробовать.

Ну а пока оставалось только расслабиться и смириться. Так что в конце пути я перестал пялиться в одну точку и даже улыбнулся.

Когда мы вышли из скорой прямо к трапу путевого парохода, была уже ночь. Лайнер был и в самом деле огромным. Его тёмная громада возвышалась над нами, приветливо мигая огнями окон и палубной подсветки.

Прямо у трапа нас встретил местный лекарь, высушенный солнцем грек. Он быстро отвёл меня в местную корабельную лекарню, осмотрел, определил режим питания, прогулок и отдыха…

После чего отправил на четвёртую палубу, где располагались местные полулюксы. Или, как здесь назывались подобные каюты — княжеские.

Князем я не был. Но, как объяснил мальчишка-грек, провожавший нас в каюту, палубы подешевле были заполнены до отказа.

И да, это оказалась трёхкомнатная каюта: с двумя спальнями, гостиной, а также душем и туалетом.

За эту стоимость нам с Авелиной был доступен бар (и запрещён мне корабельным лекарем до следующего вечера!). А, кроме того, полагалось пятиразовое питание с доставкой из корабельного симпосиума.

Правда, и тут меня ограничили в плане спиртных напитков.

Зато днём была открыта солнечная палуба! И купальни под открытым небом!

И вот там я мог взять, что хотел, ни в чём себе не отказывая. Правда, за дополнительную плату. Но раз уж я выложил такую кучу денег, чтобы здесь оказаться, то просто обязан был нарушать режим…

Во всяком случае, когда не буду занят лечебными процедурами, на которые меня щедро и от души записал корабельный лекарь.

Да, моему лечению уделялась вся первая половина дня. И ещё час после обеда. Массаж, минеральные ванны, бани… Список был на греческом, но, к моему счастью Авелину ему обучали. Так что, поводив пальчиком по строчкам, она всё перевела.

— Ну вроде бы не так страшно… — подбодрила меня девушка, глядя на моё кислое лицо. — Сходишь, а потом свободен…

— Зачем всё это? — упав на стул в гостиной, я закатил глаза к потолку и воздел руки вверх.

Положение обязывало. Если уж временно обитаешь в «княжеской» каюте, то и глаза можно позакатывать. Чтобы лучше вписываться в великосветскую обстановку.

Зато, пока меня осматривал лекарь, переноску с Тёмой и наши вещи успели доставить в каюту.

И переноска была, конечно же, пуста. Уж кто-кто, а мой кот не собирался ни блюсти режим, ни сидеть на месте.

— Зато по нашим билетам здесь разные услуги доступны! — Авелина улыбнулась и закивала. — После обеда можно даже у купальни позагорать!..

Купальнями здесь называли бассейн. Для меня, если честно, звучало непривычно. Тем более, память Андрея часто подкидывала словечки из другого мира. И я начинал понимать, что у них там русский язык был побогаче, чем здесь.

Ну никак я не мог «корабельного стюарда» называть «палубным служкой»! Ну это же просто грубо, помилуйте!..

— У нас купальников нет… — покосившись на ладную фигурку Авелины и мысленно же отвесив себе по щам, возразил я.

— На шестой палубе есть лавки! — ткнув пальчиком в план парохода, обрадовалась Покровская.

И глядя на её горящие глаза, я даже не стал заикаться, по какой стоимости греки впарят туристам эти жалкие куски ткани… Жадные сволочи! Я ещё ничего не купил, но уже их всех ненавидел!.. Но зачем портить праздник девушке, и без того всю жизнь просидевшей в четырёх стенах?

И если у неё на тряпочки денег не хватит, я даже готов сам их оплатить. Но этот вопрос, конечно, лучше решать в другой день…

А в этот день я собирался последовать заветам досточтимого Олега Андреевича. То есть поужинать, прогуляться по палубе — и отправиться на боковую.

Если честно, по ощущениям, я и вправду ещё не до конца восстановился…

Утром я проснулся не по режиму рано: корпус корабля слегка дрожал, и чувствовалась лёгкая качка. Греческое море в мире Андрея было спокойнее, чем здесь. Постоянные южные ветра нагоняли на северный берег волну, которая ощущалась даже на таком гигантском пароходе.

Выйдя на прогулочную палубу, я ещё долго стоял, глядя, как исчезают за кормой огни Сочи. Момента, когда берег скроется из виду, я так и не дождался. На свежем воздухе снова захотелось спать, и я вернулся в каюту, чтобы нырнуть в мягкую «княжескую» постель.

А в следующий раз проснулся, когда нам с Авелиной уже принесли завтрак. После чего стоически вытерпел полдня, мотаясь по лечебно-оздоровительным процедурам.

И когда всё закончилось, первым делом рванул на солнечную палубу. Очень хотелось осмотреть пароход при свете дня. Что могу сказать… Это был огромный корабль! Уж для Греческого моря так точно!

Корма у него была скошена террасами. А на самой верхней площадке красовалось раменье. То есть самый настоящий сад с пальмами, кипарисами и кустарниками. Правда, попасть туда могли не все, а лишь постояльцы «княжеской» и «императорской» палубы.

На следующей террасе я заметил прогулочную зону с лавками, закусочными и питейными заведениями.

Ещё ниже были купальни. Они занимали сразу две террасы. На верхнюю был доступ только у нобилиссим, то есть тех, кто взял «императорские», «княжеские» или «дворянские» каюты.

Ну а купальни на следующей террасе были предназначены для остальных пассажиров.

Греки вообще славились аристократическим снобизмом. А свободные русские порядки их ужасали. Так что на всех ромейских кораблях царило чёткое разделение. Есть палубы для двусердых, а есть для всех остальных.

На самой нижней террасе располагалась ещё одна зона отдыха. С прогулочной дорожкой и всевозможными развлечениями: от выступлений музыкантов до аттракционов и полётов на воздушном шаре.

Внутри корабля три палубы были отданы под торговые ряды, где продавалось буквально всё, о чём можно мечтать. Правда, по таким ценам, что врагу не пожелаешь. Однако нам с Авелиной это не помешало разжиться купальниками. Очень хотелось провести хотя бы полдня, как белые люди, а не два изгоя из почти вымерших родов.

Заняв зонт и два лежака, мы три часа прохлаждались у бассейна, и я даже позволил себе немного выпить. Просто из вредности.

Тем более, фигурка Авелины с изгибами во всех нужных местах нет-нет да и мелькала перед глазами. Приходилось чаще скашивать взгляд в бокал, чтобы не задумываться о разном… А то плавки ведь — опозорюсь перед всем честным народом.

А когда купаться нам надоело, пришёл черед погулять по кораблю.

Тем паче, интересным здесь было всё, начиная от дешёвых развлечений до интерьеров «императорской» палубы. Собственно, там-то и случился первый конфуз: мы оказались слишком просто одеты для такого пафосного места.

Стоило выйти на палубу с раменьем, как в нашу сторону уставился суровый грек в дорогом костюме. Вначале он долго и пристально нас рассматривал, а потом решительно пригладил кучерявые волосы, подошёл и спросил что-то по-гречески.

Естественно, я ничего не понял, а вот Авелина нахмурилась и, сжав губы, ледяным тоном ответила. Грек снова заговорил, двигая при этом породистым носом, а я не выдержал и тихо попросил Покровскую:

— Переведи, пожалуйста…

— Сначала спросил, что мы тут забыли, — не выходя из ледяного образа, ответила Авелина. — А теперь говорит, что нам сюда нельзя… Зовёт служек…

Служки появились почти сразу. Проверив наши билеты, они, естественно, сразу же извинились.

А грек, несмотря ни на что, ещё долго буравил нас взглядом. И тем самым изрядно портил, снобяра такой, мне настроение.

Уйдя на самый дальний край раменья, мы полюбовались на море. А когда уходили вниз, неприятный грек снова попался на глаза. Он разговаривал с каким-то важным господином, который выбрался на палубу погулять с личной охраной из четырёх бойцов.

Вновь заметив нас, грек скривился и опять зашевелил носом так, будто запахло чем-то нехорошим. А я внимательно на него посмотрел и пообещал себе, что запомню его рожу. И при случае обязательно отплачу за оскорбление.

А пока оставалось только тихо злиться: в русских водах были запрещены дуэли и поединки. Ну а в греческие воды я плыть и не собирался.

Да и не факт, что я сумел бы победить этого ромея. Вот только сломать ему нос очень уж хотелось… А чего он им шевелит, как свинья пятачком?

Остаток дня мы снова провели у бассейна, а, сходив на ужин, ушли в каюту отдыхать. Ночью корабль должен был пройти мимо Грекоморска, после чего направиться в Тьмутараканск. Там ему предстояло постоять на рейде, чтобы к вечеру войти в порт.

По плану мы с Авелиной собирались провести на корабле ещё день. А через день утром — попросить у лекаря выписку и, наконец, сойти на берег.

Интерлюдия IV

Катер бодро скользил по волнам вечернего моря. Капитан вёл его к одному ему ведомой точке. А для его пассажиров море было просто морем, везде практически одинаковым.

— Вот тут! — сообщил капитан, указывая вниз, в глубину, и глуша мотор. — Они даже далеко отплыть не смогли, когда мы их накрыли.

Катер качался на волнах, а Иванов с интересом смотрел в воду.

— Нет там ничего, ваше благородие! — заметил капитан. — От залпа их чёлн на куски разнесло. А глубина здесь полсотни метров. Ничего не увидите.

— У вас оборудование для погружения есть? — спросил опричник.

— В ставке флота есть, — ответил капитан. — И люди найдутся.

— Наставник нужен, а не люди, — отозвался Иванов. — Мы сами должны спуститься.

— Я не умею! — нервно напомнила Мария Михайловна.

— Вот поэтому и нужен наставник… — кивнул Иванов, посмотрев на неё взглядом, в котором читалось слово «надо».

— Да я плаваю, как топор! — хватая воздух ртом, возмутилась Малая.

— Для погружения — самое то! — «успокоил» её Иванов.

— А для всплытия? — с подозрением спросил Костя.

— А для всплытия есть трос, — Иванов посмотрел на капитана. — Верно?

— Вытащим барышню! — явно что-то мысленно прикидывая, пообещал тот.

— Вы же шутите, Иван Иванович? — ужаснулась Мария Михайловна, делая едва заметный шаг за спину Кости.

— Нет, — опричник качнул головой. — Надо убедиться, что там действительно останки скрытня. А ещё надо найти то, за чем мы гонялись. Верно ведь?

— Так что? Идём за оборудованием? — уточнил капитан, готовясь развернуть катер обратно, в сторону Тьмутараканска.

— Да, идём… — кивнул Иванов, снова посмотрев на море.

Ему было очень тревожно и неспокойно. Но вот почему…

Нащупать причину никак не удавалось.

Кучерявый стоял у трапа, глядя, как подплывает к борту маленький катер. Обычный дрон, где не уместился бы даже один человек.

Однако на его бортах висели два человека. Тех самых, которым чудом удалось уйти от русских.

— Добро пожаловать, друзья! — проговорил кучерявый по-гречески.

— И мы рады вас видеть, нобилиссим! — отозвался Василий, он же Базилеус. — Тяжело было. Думал, не судьба уже на родину вернуться…

Кучерявый подал ему руку, помогая выбраться из воды. Следом он протянул ладонь Михаилу. И тот, ухватившись за неё, перебрался на трап следом за коллегой.

— Спасибо, нобилиссим! — поблагодарил он.

— Ты как-то невесел, Михаил… Что такое? — спросил у него кучерявый.

— Я был в плену у опричников, нобилиссим. Это было…. Гхм… Неприятно! — ответил тот.

— Да что ты хнычешь! — засмеялся Базилеус. — Я ж тебя в итоге вытащил! Думаешь, легко мне было?

— Хватит спорить, друзья! — одними губами улыбнулся кучерявый. — Долгие годы в гостях у русов закончились. Наконец-то мы плывём домой. Завтра корабль прорвёт границу, и мы окажемся в Империи. Имперские корабли уже готовы нас с почётом встретить!..

— Четыреста лет не получалось, да? — усмехнулся Базилеус.

— Да, тридцать одна попытка… — кивнул кучерявый. — А мы с вами, наконец, справились.

— Жаль только, я не увижу рожи опричников, которые меня допрашивали!.. — зло усмехнулся Михаил. — Это доставило бы мне удовольствие.

— А ты знаешь толк в мести! — оценивающе хохотнул Базилеус.

— Пойдёмте, друзья! Не будем терять времени. Для начала нас ждёт вкусный ужин, вино и удобные кровати! — поторопил коллег кучерявый.

И первым устремился по трапу к люку в борту корабля.

Звуки тревоги разносились по зданию ставки флота в Тьмутараканске. Ворвавшись в палату управления, корабельщик второго разряда Теплостанов хмуро потребовал:

— Доклад!

— Ваше благородие, гын корабел! Два часа назад военные корабли ромеев были замечены рядом с нашими государственными водами!

— Сколько? — спросил Теплостанов.

— Судя по засветке, два тяжёлых броненосца, четыре ракетных биремы и шесть галер прикрытия. Двигаются по прямой к морской границе.

— Есть засветка на юго-западе! Ещё один отряд!

— Состав? — скрипнул зубами Теплостанов.

Он всегда мечтал дослужиться до корабельщика, но никогда не жаждал оказаться дежурным при начале пограничного конфликта. Тем более, с ромеями.

Страх сдавил глотку: Теплостанов должен был принять решение, к которому не был готов.

Да и бывает ли кто-то в целом мире готов к таким решениям?

— Засветка на юго-юго-западе!

— Точнее! — пересохшим горлом затребовал Теплостанов.

— Семнадцать градусов! Два отряда! Расходятся!

— Состав! — корабельщик второго разряда ощутил, как во рту пересохло ещё сильнее.

Слушая скупые строчки докладов, он понимал одно: к границам Руси двигается греческий флот. И судя по скорости движения и курсу, с первыми пограничными чёлнами русских он столкнётся через десять минут.

— Объявить тревогу по всему округу! — рявкнул он, стараясь незаметно вытереть вспотевшую ладонь о кафтан. — Доклад во Владимир! Срочно! Карту на экран! Живо!.. Береговые орудия в полную готовность! Оповестить сухопутную ставку!

Греческие корабли, сбросив маскировочные плетения, стремительно двигались среди утренних сумерек в серых водах Греческого моря. Прямо на русские пограничные корабли. Русские капитаны посылали в эфир вопросы, что делать, однако ответа им не следовало.

Где-то во Владимире мчались в ставки военачальники и флотоводцы. А в Тьмутараканске корабельщик второго разряда Теплостанов пытался понять, что ему отвечать пограничным кораблям.

Пытаясь принять непростое решение, он снова и снова смотрел на карту, выведенную на главный экран ставки.

И среди красных и синих точек кораблей, своих и вражеских, с удивлением увидел белый огонёк, уверенно рвавшийся на юг.

— Это ещё что такое? — спросил он, но в общем гвалте его никто не услышал, и тогда Теплостанов вспомнив, что вообще-то тут командует, рявкнул: — Что делает мирное судно в месте столкновения⁈

На миг в ставке повисла тишина. А потом один из дежурных моряков ответил:

— Международный номер 001302324, порт приписки Трапезунд. Двигается на юг. Скорость пятнадцать узлов…

— Я что, мать твою, спросил⁈ — взревел Теплостанов. — Что я спросил⁈

— Что он там делает, гын корабел! — отозвался инициативный дежурный.

— Срочно выйти с ними на связь! Пусть разворачиваются и идут в Тьмутараканск! Срочно!

— Так точно!

— Что Владимир? Что говорят? — Теплостанов вскочил с кресла и принялся расхаживать взад-вперёд.

— Велели держать границу и действовать по усмотрению!

— Велели они… — Теплостанов вздохнул: одно неверное решение могло привести к войне.

Ещё минуту он молча ходил по палате управления, а потом не выдержал:

— Ну что там двадцать три двадцать четыре? Удалось связаться?

— Не отзываются!

Теплостанов посмотрел на метку «2324», чувствуя, как холодеют пальцы, а по лбу катится капелька пота. Сорвав форменный головной убор, он вытер влагу рукавом, а затем принял самое ответственное решение в жизни:

— Пограничным чёлнам! Выдвинуться к границе и не допустить проникновения кораблей вероятного противника в русские воды. Бортам ноль-ноль-восемнадцать, ноль-ноль-сорок-два и ноль-сто-тридцать-один: перехватить двадцать-три-двадцать-четыре и не дать ему нарушить морскую границу Руси.

— А если не подчинятся? — спросил один из дежурных.

— Тогда разрешаю… — начал Теплостанов.

— Это мирный теплоход, гын корабел! Там русские и греки на борту!

— Да пусть хоть навалом его останавливают! Мне насрать! — рявкнул Теплостанов, зыркнув на подчинённых. — Двадцать-три-двадцать-четыре не должен уйти! Ясно?

— Что-то происходит, наварх! — глядя на показания простенького радара, обратился дежурный к капитану корабля.

— Что происходит? — уточнил тот.

— Только что появились корабли на юге! Много, наварх! — ответил дежурный.

— Русские? — нахмурил брови капитан.

— Нет, наварх, их чёлны я видел. Это наши, имперские. И их здесь много, десятки…

Капитан замер. Империя нередко устраивала провокации русам. Как, бывало, и русы этим делом не брезговали. Здесь, в Греческом море, никогда не было совсем уж спокойно.

Но десятки имперских кораблей у границы русов? Такое на памяти капитана было впервые. Его судну повезло: они находились у самой границы, готовясь сворачивать к Тьмутараканску… Теперь же у них возник неиллюзорный шанс быстрее прорваться домой.

Он и так задержался на два дня из-за закрытых границ.

Однако… Границы на его памяти русы тоже не перекрывали. В голове капитана проносились панические мысли, одна за другой.

И что делать?

— Наварх, отметки сближаются! — нервно оповестил дежурный.

— Прежним курсом упрёмся прямо в корабли русов, — заметил рулевой.

— Я услышал тебя, триерарх… — кивнул капитан.

Могла ли начаться война? Могла ли его родина вдруг напасть на русов? Отношения между двумя ортодоксальными гигантами никогда не были ровными. И конфликты случались.

«Неужели мне не повезло попасть в самое пекло? — подумал капитан. — И что делать? Прорываться или отойти в руки русов?».

Будь у него грузовой корабль, он бы, пожалуй, рискнул пойти на прорыв. Но у него на борту находились люди, простые отдыхающие… Если империя устроила очередную провокацию, никто не погладит капитана по голове за решение рискнуть.

Значит, всё-таки надо идти в Тьмутараканск. А если война?..

Сколько подданных империи, если не рискнёт, он обречёт на унизительный плен в лапах северных варваров? Сколько им придётся ждать возвращения домой?

Но жизни пассажиров были важнее.

— Кому суждено утонуть, того не повесят, — вздохнул капитан, принимая решение.

— Что, наварх? — переспросил рулевой.

— Право руля, триерах! Уходим в Тьмутараканск! — проговорил капитан.

Но корабль не успел изменить курс. Прочная дверь рубки содрогнулась раз, другой… А потом её вынесло воздушным плетением, сбивая с ног матроса и охранника.

— Я приветствую вас, почтенные! — в рубку вошёл представительный грек с кучерявыми волосами и короткой бородой. — Кажется, мы с друзьями успели вовремя.

— Кто вы такие? — уже догадываясь об ответе, спросил капитан.

— Монокурс, — мужчина не шевельнулся, но в воздухе засияла эмблема корпуса разведки, который и назывался «Монокурсом». — Берите курс на империю, наварх.

— Вы с ума сошли? — побледнел капитан. — У меня мирные жители на борту!

— Если вы решили опротестовать мой приказ, то с ума сошли вы, наварх… — усмехнулся мужчина.

Следом за ним, через выбитую дверь, вошли ещё несколько человек с автоматическим оружием. Охранник, успевший встать после того, как его отбросило на пол выбитой дверью, перестал тянуться к пистолету и поднял руки.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — вздохнул капитан, посмотрев на члена Монокурса. — На борту есть весьма уважаемые греки…

— Видите корабли империи, наварх? — спросил кучерявый.

— Да, — кивнул тот.

— Они пришли сюда, чтобы мы ушли. Если придётся потопить ваш корабль вместе со всеми гостями, но вытащить то, что я везу, то именно так и произойдёт. А теперь берите курс в сторону империи и прекратите изображать из себя святого!

— Я вас понял, — кивнул капитан, тяжело посмотрел на рулевого и приказал. — Лево руля!

Корабль с порядковым номером 001302324, порт приписки Трапезунд, начал движение в сторону нейтральных вод.

В рубке стояла тишина, прерываемая лишь короткими отчётами и командами. А внизу, на жилых палубах, просыпались гости корабля, собираясь на завтрак.

И никто не подозревал, в какую опасную авантюру их только что втянули. Люди просто беззаботно радовались новому дню. А впереди уже маячила перекрытая русская граница.

— Корабль, порядковый номер 001302324, порт приписки Трапезунд, на связь! — ожила рация.

— Не отвечать! — приказал главный в отряде Монокурса.

— Корабль, — повторила рация на греческом. — Порядковый номер 001302324, порт приписки Трапезунд, на связь!

И тишина в ответ…

— Корабль, порядковый номер 001302324, порт приписки Трапезунд, вы приближаетесь к государственной границе Русского царства! Немедленно заглушите двигатель и ждите досмотровый отряд! — вновь прозвучало из рации.

— Наварх, а где у вас самое защищённое помещение? — глава отряда Монокурса посмотрел на капитана.

— Хранилище ценностей, — ответил тот. — На княжеской палубе. Но там охрана!

— Охрана меня волнует мало, — усмехнулся его собеседник. — Это хранилище может залить?

— Нет. Хранилище герметично, выдержит давление на глубине три километра… — с неохотой признался капитан.

— Великолепно! — отозвался кучерявый. — Михаил!

— Да, нобилиссим? — отозвался хмурый мужчина.

— Ты за старшего. Следи, чтобы не пытались остановиться, отклониться в сторону или что-то подобное. Базилеус, идём! Поможешь разобраться с охраной.

— Да.

— Наварх, как открыть хранилище? — глава отряда Монокурса посмотрел на капитана.

— Ключ у начальника охраны корабля.

— Где он сидит? — спросил кучерявый.

— На первой технической палубе. Каюта сто тридцать четыре. Нобилиссим?

— Да, наварх? — глава отряда Монокурса уже шёл к дверям, но остановился.

— Прошу… Оставить его в живых, если возможно! — после короткой паузы попросил капитан.

— Услышано. Постараемся… — кивнул кучерявый.

— Михаил Артемьевич просил передать: «Всё изменилось!» — начальник охраны склонился к уху пожилого дворянина, сидевшего за семейным столом.

Завтрак сегодня подали поздно, и вся семья собралась только к одиннадцати утра.

— Хорошо, я сейчас подойду… — кивнул дворянин. — Дорогие мои, я вынужден вас покинуть. Приятного аппетита!

Старый слуга, как выяснилось, уже ждал его за дверью.

— В подвал, Миш? — не тратя времени, спросил дворянин.

— Да, Дим! — закивал его старый помощник.

Вдвоём они спустились к хранилищу артефактов, и слуга распахнул дверь, как бы приглашая полюбоваться.

Энергия, рвавшаяся из хранилища в последние дни, куда-то исчезла. Это было заметно сразу.

— Миш, а оно ещё бьётся? — обеспокоился дворянин.

— Яйцо? — переспросил слуга.

— Ну да, — кивнул дворянин.

— Бьётся, — ответил слуга. — Но я такого, Дим, никогда не видел. Если бы знал, что это вообще возможно…

Он не договорил, а дворянин, ускорив шаг, первым вошёл в круглый зал, где хранился беспокойный артефакт.

То самое серое яйцо с надписью: «Два сердца бьются вместе»

Яйцо билось. Сегодня этот пульс был даже быстрее. Вот только тенька, которую до этого яйцо просто выпускало вовне, сейчас закручивалась вокруг него тугим вихрем.

И всё бы ничего, вот только энергии в вихре не прибывало.

— Что это значит, Миш? — спросил дворянин, обходя яйцо по кругу.

— Оно управляет тенькой, разве не видишь? — удивился слуга.

— Я вижу, что оно управляет тенькой. Но в этом вихре должно быть больше энергии!

— А-а-а-а! Это самое увлекательное! — улыбнулся слуга и смело двинулся к яйцу.

— Стой! Куда⁈ — испугался дворянин.

— Я слишком любопытен, Дим, я уже подходил!.. — засмеялся тот. — Иди сюда. Ничего не будет, а ты кое-что увидишь!..

Сам слуга смело подошёл к самому вихрю и сунул в него голову, а потом снова отступил на шаг.

— Да иди уже! Это просто тенька!

— Просто тенька! — хмыкнул дворянин. — Это, знаешь ли, самая большая ценность у человечества!

Он приблизился к вихрю и замер в нерешительности. Но его слуга легко заглянул внутрь, и ему стыдно было струсить. Решительно шагнув к стене энергии, дворянин просунул внутрь голову, рассчитывая высунуть её в тот же момент, как почувствует опасность.

Но то, что он увидел, заставило его, открыв рот, замереть на несколько секунд. Тенька, стягивающаяся воронкой к полу, втекала широким потоком в… В никуда!

В маленькое облачко, зависшее над полом. Но снизу никакой энергии не было.

Дворянин даже на колени встал, чтобы проверить. Он удивлённо посмотрел на слугу:

— Ты понял, куда она девается? — спросил он.

— Нет, — ответил слуга. — Но я могу тебе точно сказать: уходит она куда-то очень далеко… И это знаешь, что означает?

— Что можно передать энергию мгновенно и на любое расстояние… — прошептал дворянин. — Никому этого не рассказывай, Миш!.. Никому!..

— Я, конечно, староват, чтобы смерти бояться… — усмехнулся слуга. — Но всё-таки бы ещё пожил.

— Вот и молчи. И тогда мы все ещё поживём, — кивнул дворянин. — Сообщай мне о любых изменениях.

— Да, Дим¸ обязательно!

Закрыв дверь и выключив свет, мужчины покинули зал. А яйцо продолжало выбрасывать энергию, чтобы, скрутив её плотным жгутом, отправить в дальние дали.

Туда, где эта энергия была очень нужна.

Глава 14

Сетевая волна «100», передача «Добрым утро не бывает!»

— И-и-и! Доброе утро, сонное царство!

— Хотя все знают, что утро не бывает добрым!

— И это снова мы на волнах нашего сетевого радио. С вами Александр Пискарёв!

— И Анна Лоскутова!

— Прямиком из Серых земель, откуда не доходят сигналы, только гробы и караваны! Впрочем, это, конечно же, всех устраивает!

— А мы продолжаем следить за новостями с Большой Земли! Привет, Большая Земля! Есть кто? Что вы там устроили, кстати⁈

— А что они устроили?

— Саша, ты что, новости не смотрел?

— Я пил чай. Утром, Аня, это… Ну, в любом случае, важнее новостей!

— Сложно не согласиться, но, выходит, Саша — единственный пень, ещё не знающий, что сегодня происходит на Греческом море. А там в ничейных водах решили пободаться русские корабли и греческие лоханки…

— Стой, а почему не наоборот?

— Потому что родину надо любить, Саша! У нас — смелые витязи, могучие воины и горделивые корабли. У них — хилые вояки, трусливые легионер… чики! Легионерчики, да! Ну и, конечно, дырявые корыта.

— Слушай, Ань, а победили корыта или горделивые корабли, а то я волнуюсь чего-то!..

— Кто победил, неясно. Но посреди этого безумия, по волнам начинающейся войны, шёл сам «Автократорос Леон Исаур»!

— Так он же умер!..

— Кто?

— Автократорос…

— Какой?

— Который Леон Исаур…

— Давно?

— Да прилично уже… В середине восьмого века!

— Да? Ну, может, это следующий? У нынешнего порядковый номер 001302324, а порт приписки Трапезунд. Все его уже выучили, пока ты чай пил!

— Фух! Ты про корабль! А я-то думал, когда его поднять успели, и главное — зачем?.. И почему мёртвый ромейский император по морю ходит?

— Саша, ты всё пропустил! Там такой невероятный замес был! А в конце — (с придыханием) любовь!..

(звук кашля на заднем плане)

— Ну а пока Саша откашливается от чая, которым поперхнулся, мы послушаем песню ватаги «Ёлки-моталки», которая называется «Поцелуи над морем!»… Мне кажется, отлично подходит!

Звук боевого самолёта я не перепутаю ни с чем. На границе с Тьмой он нёс надежду на передышку и возвещал, что кавалерия близко. Поэтому, когда за окном каюты проревел истребитель, я вскочил с кровати свежим, бодрым и готовым ко всему.

Даже застрелиться, если прикажут — но тут с оговорками, конечно…

Но я был не на границе, а в каюте корабля. Очень престижной и дорогой каюте. И я бы с ещё удовольствием понежился на мягкой, как пух, кровати… Вот только сна ни в одном глазу не осталось.

Быстро одевшись, я вышел в гостиную. И, сцапав бутылочку с водой из бара, сел за стол.

Из душа неслись звуки льющейся воды и мелодичное пение. А через десять секунд оттуда выглянула раскрасневшаяся от пара Авелина в полотенце. Стараясь не думать о том, что под ним, я очень по-дружески отсалютовал ей водой.

— Доброе утро! На завтрак? — спросила девушка, очаровательно тряхнув мокрыми волосами.

— Доброе! Да, давай сходим! — согласился я.

— А что за шум был? — крикнула Авелина, уже снова скрывшись в душе.

— Похоже на самолёт. Пролетел совсем рядом! — отозвался я.

— А разве они летают так низко? — удивилась девушка.

— Военные и ещё ниже летают… — допив воду, я поставил пустую бутылку на стол…

И почувствовал на себе взгляд.

Очень настойчивый взгляд.

Заглянув под стол, я обнаружил в тени скатерти два глаза. И смотрели они на меня, почти не мигая.

— Проголодался? — спросил я.

— Муауа! — жалобно отозвался Тёма, чей аппетит на морском воздухе усилился пуще прежнего.

— Сейчас наложу! — пообещал я.

Разворошив сумку, я достал почти опустевшую упаковку корма и две миски. Корм высыпал в одну, а в другую — налил воды, и вскоре из-под стола раздался жизнерадостный хруст.

Следом за Авелиной душ занял я, но, в отличие от девушки, у меня гигиенические процедуры не заняли много времени. И через пять минут мы уже вышли в коридор «княжеской палубы», направляясь к местному симпосиуму, то есть в столовую.

Верю ли я в случайности? Если честно, то нет. Не верю. Любое событие приводит к какому-то результату, который тянет за собой новое событие — и так далее. Эта цепочка бесконечна. Поэтому любая «случайность» — лишь результат стечения вполне определённых обстоятельств, который можно было бы просчитать.

Можно было бы, но нет. Не хватило знаний и информации.

Когда мы вышли на лестницу, внизу, откуда-то из технических помещений корабля, показались двое мужчин. Один, кстати, был вооружён автоматом, который я видел в памятке пограничника — греческий «зеус».

А главное, оба этих человека были мне знакомы.

Первым был тот носатый, который вчера смотрел на нас с Авелиной, как на отбросы.

А вот второй…

Вторым был проклинатель, который отправил меня на лекарскую койку в Сочи!

И пусть Мария Михайловна писала мне вчера вечером, что он был убит при попытке выйти в море, однако я не удивился. Всякие гады, как известно, отличаются высокой живучестью. И этот, похоже, не был исключением.

В следующую секунду я схватил Авелину за руку и дёрнул обратно в коридор. До того, как эти двое внизу успеют нас заметить.

Рядом с выходом на лестницу располагалась ниша, где стояла кадка с растущей пальмой. Туда-то я и утянул ничего не понимающую Покровскую.

— Что ты делаешь? — прошептала она, оказавшись до неприличия близко ко мне.

— Внизу проклинатель из Сочи. И тот вчерашний грек, который считает нас оборванцами, — объяснил я. — Проклинатель вооружён.

— Оружие же на корабле надо сдавать! — удивилась Авелина, настороженно прислушиваясь к голосам на лестнице.

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку! — коротко пояснил я.

Голоса приближались.

— А если заметят? — Авелина так вцепилась в висевший на шее короб с артефактом, что костяшки пальцев побелели.

Ещё раз оглядев нишу, я вынужден был признать: укрытие и вправду так себе. Если эти двое на лестнице — опытные разведчики, то заметят нас обязательно.

Но что было делать?

— Не знаю… — честно сказал я.

Между тем, голоса стали громче. Лестница начиналась в конце коридора, и до того, как из-за угла появятся два грека, оставались считанные секунды.

А в голову из всех возможных способов скрыть лицо, на ум лезли только глупые рецепты из фильмов и книг.

Паника, мешая думать, начинала захлёстывать мозг. В голове молоточками стучали сожаления о том, что мы с Авелиной не побежали обратно в каюту — хотя, честно говоря, мы просто не успели бы добежать. А ещё в мозг долбились мысли о том, как такое случилось, и что с нами будет.

Впрочем, я и так знал, что с нами будет.

Носатый, может, ещё пройдёт мимо. Сомневаюсь, что он будет мешать личную неприязнь с делами. С другой стороны, этот тип с гарантией заинтересуется, что мы там делаем за кадкой. Обычно люди ведь в нишах не прячутся. И если у него появятся хоть какие-то подозрения…

Впрочем, проклинатель, заметив нас, почти гарантированно узнает меня! Мы смотрели друг на друга в Сочи достаточно долго, чтобы запомнить лица. И что он сделает? Правильно, перечеркнёт одной очередью все мои планы на будущее.

И на жизнь, в целом. И не только мою, но и Авелинину.

А у меня даже «пушка» с собой нет. Только артефакт Авелины. Но надолго ли хватит его защиты?

— Что делать? — шепнула девушка.

— Я… — мысли в голове были всё те же, так что я решил воспользоваться тем, что имею. — А сейчас, главное, не сопротивляйся!..

А потом резко прижал девушку к стене, обнял за талию и, наклонившись, поцеловал. Авелина дёрнулась раз, другой… Жарким упругим телом прижалась ко мне…

Между тем, топот шагов сзади утих. Греки поравнялись с нашей нишей, заметили, видимо, мой затылок и почти скрытую за моими плечами Авелину, задумались…

И не одобрили, это точно! Я даже услышал голос носатого, полный презрения и отвращения:

— О пос та зоа… И нэ йа на йэла́н и ко́тэс!*

— Э йнай аэдиастико́на койта́с!** — осуждающе добавил проклинатель.

— Мэн то ка́нэйс аўто́… Па́эй!*** — брезгливо отозвался носатый.

А затем в коридоре снова раздались шаги: значит, греки пошли дальше. Ну а я оторвался от губ Авелины, ощущая головокружение то ли от близкой опасности, то ли от взрыва гормонов. И, стараясь загладить неловкость, быстро шепнул:

— Прости, так было надо!

После чего осторожно выглянул из-за края ниши в коридор.

Две фигуры удалялись. И шли они прямо туда, где, насколько я помнил, располагалось корабельное хранилище ценностей.

К слову, там же лежал мой «пушок» с патронами.

Сзади подкралась Авелина и, выглянув, тут же спряталась в нише. А затем едва заметно тронула меня за руку.

— У них нерукотворный артефакт, — шепнула она.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Яйцо такое же… Они как бы отзываются друг на друга, — пояснила Покровская. — Если знаешь, где смотреть, легко понять.

Я бы, наверное, посомневался в её словах. Но ведь проклинатель из Сочи участвовал в похищении тамги.

А носатый? Кто мешает ему быть греческим скрытнем? Тем самым, которого мы ловим?

Тем более, вчера, пока мы гуляли с Авелиной, я узнал этот корабль. Я же видел его. Только не сразу вспомнил, где. А сейчас наконец-то вспомнил.

В Эмбе. Когда обыскивал брошенную машину у порта.

На странице с церковными новостями где-то пол-листа занимала реклама. И там, среди других фотографий, был этот чёртов корабль!..

Даже название на борту можно было разглядеть…

Интересно, этот грек с самого начала планировал сюда попасть? Или это был запасной вариант? Ответа я не знал, но, думаю, сотрудники ПУПа и РУТа тоже не смотрели на рекламу, а искали шифровки в тексте.

К сожалению, наше внимание, даже в этом мире, научилось игнорировать рекламные объявления. А уж такая архаика, как вставка-рекламаре в бумажном издании, и вовсе не имела шансов быть замеченной.

— Ты мне не веришь? — между тем, уточнила Авелина.

— Верю… — ответил я и повторил, задумчиво глядя на стену коридора: — Тебе верю…

— И что теперь? Почему они с оружием? — прошептала девушка.

— Это скрытень, которого мы искали, — сказал я, когда пазл в голове окончательно сошёлся. — С тем самым украденным артефактом.

— Всё-таки это проклинатель? — нахмурила лоб Авелина.

— Нет. Грек, который вчера нос от нас воротил…

— И что теперь? — закусила губу Покровская.

— Я думаю… — ответил я. — Думаю… Подожди…

Легче всего в такой ситуации сделать вид, что тебя это не касается. И тут никакие слова о патриотизме и чувстве долга не работают. Потому что ты не готов! Это на службе ты думаешь о деле, просчитываешь, как будешь — и как должен — действовать…

А на отдыхе твоя голова занята другими мыслями. Ты просто не готов к тому, что сейчас случится что-то опасное, необычное или связанное со службой.

Надо успеть переключиться, надо начать думать иначе… А это сложно.

И я бы, наверно, не пошёл на риск, тем более, когда рядом Авелина…

Если бы не слова Иванова о предсказании.

«Вернуть тамгу сможет тот, кто будет лично помогать мне в Ишиме».

И сейчас на чёртовом корабле из всех «помощников» были только я и Авелина. Ну а ещё Тёма.

А если я правильно всё понимаю, военные самолёты за окном ревели не просто так. Касаясь спиной стены, я чувствовал вибрацию судна, идущего куда-то на всех парах.

Куда?

Само собой, на юг. Как при этом корабль собирается прорываться через границу, я понятия не имел.

Однако понимал, что если не попытаюсь сейчас, дальше будет поздно. Древний артефакт уплывёт в Ромейскую империю, и вытащить его оттуда будет невозможно. Имперские греки в этом мире отличались паталогической жадностью.

И страшной, на грани паранойи, подозрительностью.

А ещё над Греческим морем ветра дуют с юга на север. Почти всегда.

Но сегодня было не «почти», а то самое «всегда». Ветер дул в сторону Руси.

И сейчас на развлекательной террасе, на корме корабля, греческий работник надувал воздушный шар, на котором за малую денежку поднимал в небо всех желающих.

Относительно малую денежку, конечно: на суше это развлечение обошлось бы раз в пять дешевле.

Говорю же, греки в этом мире ужасно жадные. Наверно, потому что имперцы.

— Ты бежишь сейчас на террасу, где всякие развлечения… — наконец, сказал я Авелине, выглядывая в коридор и проверяя, успели ли уйти два грека. — Там есть воздушный шар… Так вот… Можешь его хозяину всё, что угодно, наплести! Предложи любые деньги, но заставь его подготовить шар к полёту! И как можно скорее!

— А ты? — расширив глаза, Авелина вцепилась мне в руку, а её сердце так громко стучало, что я его слышал. — Что ты задумал, Федь?

— А я пойду за ними, — смирившись со своим выбором, кивнул я в сторону коридора.

— Это опасно! Не смей! — побледнев, горячо зашептала девушка. — Прошу тебя, Федь! Я не прощу тебя, если ты умрёшь!

— Ну да, риск есть… — согласился я. — Но выбора-то нет… Либо сейчас, либо никогда. Правильно?

— Но…

— Не спорь, очень тебя прошу! — сказал я Авелине, отцепляя дрожащие тонкие пальчики с рукава. — Пожалуйста, сделай, что я попросил. И защиту настрой на шар. Нам нужно вырваться! Пожалуйста!

— Хорошо… Только будь осторожен! — вновь закусив губу, Авелина тут же отвернулась.

— Буду… — не очень убедительно пообещал я.

А потом выскользнул в коридор и, стараясь не грохотать ногами по ковровой дорожке, побежал к дверям в следующий отсек, за которыми скрылись греки. По пути я мысленно призывал Тёму: его помощь точно не будет лишней.

Да и надо успеть его забрать с корабля, если у меня всё получится.

А если не получится — им с Авелиной нужно успеть уйти.

Хотя бы без меня.

Между тем, два грека спокойно прошли через весь коридор, остановившись только перед последними дверями. Когда мы только прибыли на корабль, именно туда отнесли моего «пушка». Здесь-то и располагалось хранилище для ценностей и личного оружия.

Перед дверями в хранилище стоял стол, за которым сидел охранник. Ещё четверо вооружённых членом экипажа прятались в двух защищённых нишах.

И, как я успел заметить, когда сдавал «пушка», ещё несколько человек дежурили внутри. Чтобы открыть хранилище, тогда пришлось звать начальника охраны корабля. Именно у него хранился ключ, чтобы отпереть механическую часть замка.

И даже с ключом требовалось ещё ввести код в электронную часть…

Осторожно заглянув в щель двери между двумя отсеками коридора, я застал разговор двух греков с охранниками. Судя по гербам на форме охраны, они принадлежали к какому-то греческому роду. Поэтому, видимо, не желали даже слушать «носатого» и проклинателя.

Насколько я успел узнать из разговоров с Ивановым во время автопробега, знатные рода в Ромейской империи имели куда большую власть, чем на Руси. И если у нас царь был самодержцем, а опричнина обладала непререкаемым авторитетом, то греческие шпионы не всегда имели влияние на греческую же знать.

И это, как минимум, объясняло ту странную картину, которую я видел. Хоть «носатый» и создал в воздухе светящийся знак, охрана явно не планировала его пускать. И разговор, между тем, шёл на всё более повышенных тонах.

«Носатый» потерял терпение спустя пять минут. И выпустил несколько плетений, одно из которых опутало сидящего за столом охранника, а остальные — ударили в защищённые ниши.

Защита выдержала первое попадание, и спустя секунду оттуда открыли огонь на поражение. Проклинатель тоже начал стрелять в ответ, укрывшись за щитом «носатого». При этом оба шпиона продолжали кидать плетения в охрану.

Одно из них подожгло стену и ковровую дорожку. Яростно взвыла сирена, и с потолка, из разбрызгивателей, тугими струями полилась вода.

И в этот же момент корабль содрогнулся, будто столкнулся с чем-то. От удара я чуть не вылетел за дверь, удержавшись лишь в последний момент. Для этого пришлось даже упасть на колени.

Звуки боя у хранилища стали только громче. А когда я снова попытался приоткрыть дверь, та оказалась заблокирована.

— Чёрт! — возмутился я. — Чёртов пожар!

Похоже, сработала автоматика. И когда отсек разблокируется — я не знал. Но мне очень надо было попасть к хранилищу! Я попытался вспомнить, что там было за дверью…

А там, перед хранилищем, был перпендикулярный коридор. И, кажется, двумя концами он упирался в оба борта корабля.

А в нём — два панорамных окна. И окна не выглядели бронированными. Они были, конечно, толстыми, но я вполне мог бы их разбить…

Тем более, на стене неподалёку от меня имелся пожарный стенд. А там нашлась лопата, топор и огнетушитель. Стенд был закрыт толстой металлической крышкой, но, когда зазвучали сирены, она сама, на автомате, видимо, отщёлкнулась.

А тут ещё и дверь одной из кают начала открываться… Миг спустя оттуда выглянула испуганная женщина-двусердая лет тридцати. А следом за ней — мужчина чуть постарше с решительно сжатыми челюстями.

— Это пожар, Лёша! Надо следовать технике безопасности! — пытаясь глубоко дышать, воскликнула женщина.

— Да не переживай, без нас потушат! — отозвался мужчина.

…И тут увидел меня с топором:

— А ну стоять, поганец!

С этими словами мужчина выставил щит, который я бы точно не пробил. Не с моими-то силёнками. И, как назло, этот щит перегородил весь коридор.

Оставалось только зубами скрипеть! Если бы удалось как-то проскользнуть в их каюту, я бы попытался добраться до окна в отсеке хранилища.

А так…

— Вы кто такой, сударь? Назовитесь! — потребовал, между тем, мужчина.

— Да что же это творится⁈ — ещё больше занервничала его спутница, и её обширная грудь над тонкой талией заколыхалась.

К счастью, в этот день я шёл не купаться, а на завтрак. И у меня в карманах было всё то, что я постоянно таскал с собой: связка ключей, немного наличности и — ярлык опричников! Я пытался его и после Эмбы отдать Иванову, но… Иван Иванович каждый раз возвращал мне ярлык со словами, что ещё может пригодиться.

И вот, пригодился.

Поспешно вытащив знак опричнины, я показал его мужчине.

— Уберите щит и пропустите меня в вашу комнату! — приказал я.

— Хм… Простите, сударь! — отозвался тот, сразу же разрывая плетение. — Не знал…

— Всё в порядке, сударь! — при моём приближении эти двое отстранились, вжавшись спинами в стену, и я без проблем вошёл в каюту.

Семейный номер: гостиная, спальня и кабинет. Причём окно в кабинете было ближе всего к переборке перед хранилищем.

— Я открою окно в кабинете! — сообщил я. — Не закрывайте его обратно!

— Хорошо, сударь! — кивнул мужчина. — Если хотите, можем и дверь к номеру оставить открытой.

— Её можно открыть изнутри без ключа? — спросил я.

— Да, там замочек! — сообщила женщина, а мужчина закивал.

— Тогда не будем подвергать ваши вещи опасности! — решил я и, отпустив хозяев каюты, двинулся к месту действия.

Открыть окно было сложно. Запоры на нём будто специально делали так, чтобы усложнить жизнь пассажирам. И, возможно, так оно и было. Это же корабль. Мало ли куда во время шторма волна добивает…

— Сударь, там есть дверь на балкон! — осторожно заглянула в кабинет женщина, видимо, услышавшая мои сдавленные ругательства. — Из гостиной, за шторами!..

Оказалось, парочка так и не ушла из номера. Похоже, наблюдать за мной было куда интереснее.

— Благодарю за содействие! — стараясь держать уверенный вид, я вернулся в гостиную и заглянул за тяжёлую штору.

Дверь и в самом деле была. С круглой вращающейся ручкой. Стоило повернуть её на один оборот, как тяжёлая створка со скрипом открылась.

По внешней стороне борта шли балконы. В нашем с Авелиной номере их не было. А вот ближе к корме и к носу — имелись. При этом внешняя часть балконов покоилась на металлической балке, которая проходила где-то в метре от борта.

Там, где балкон заканчивался, балка широкой дугой тянулась дальше, плавно уходя в борт. Как раз в месте переборки между отсеками. До окна можно было легко дотянуться. Вот только страшно было, аж жуть брала…

Тем более, на высоте дул хороший такой ветерок. Когда гуляешь по солнечной палубе, он почему-то не настолько остро ощущается. А вот когда тебе предстоит пройти по балке, шириной не больше тридцати сантиметров, над пропастью в море…

В этом случае, конечно, напрягает всё подряд. И даже ветер.

А особенно напрягают два боевых чёлна с флагами Руси, которые идут почти вплотную к нашему туристическому кораблю. И если один чёлн был метрах в сорока, то второй практически прижимался к борту лайнера.

А, судя по вмятинам на борту, уже разочек приложился.

Выглянув за ограждение, я успел заметить туристов на других балконах и солнечной палубе. Опознать их было несложно по рукам, в которых были зажаты трубки. Как подсказывала память Андрея, в его мире тоже хватало особо умных, которые вместо того, чтобы спасаться или искать безопасное место, кидались снимать всё интересное.

Чтобы, наверно, прямо перед смертью успеть выложить в сеть.

Выбросив людей из головы, я посмотрел на балку и свой дальнейший маршрут. Затем убрал топор за пояс, чтобы не вывалился, и, ругаясь сквозь зубы, полез на ограждение.

— Страшно-то как, ять-переять… — пробормотал я, стоя на узкой стальной полоске под порывами хулиганистого ветра.

Прямо подо мной открывался отличный вид на пограничный русский чёлн. И меня там, кстати, успели заметить. Вот только заметившие матросы не спешили обо мне докладывать. Да и не могли, наверно: заняты были.

По ним ведь регулярно стреляли с борта нашего корабля.

Я ещё разок ругнулся… А потом встал на краю балки и, выставив руки, «упал» в сторону борта. Вот так, раскорячившись, я и двинулся дальше: приставным шагом в сторону окна.

Пройти успел полпути, когда русский чёлн внизу пошёл в «навал» на наш корабль. Я с ужасом смотрел, как уменьшается расстояние между бортами. Лайнер, конечно, огромный, и сильно трясти его не будет. Но для меня, балансирующего под порывами ветра за бортом, хватит с головой…

Понимая, что удар почти неизбежен, я оттолкнулся от стены, а затем почти упал на балку, обхватив её руками.

Снизу донёсся скрежет и треск, борта соприкоснулись, лайнер дёрнулся, и я вместе с ним… От адреналина и страха меня трясло, но разлёживаться было некогда. Я снова встал, снова упёрся в стену — и пошёл дальше.

Балка постепенно слилась с корпусом. И я оказался на последней треугольной площадке перед целью. Окно было совсем близко, рукой подать. Но что дальше-то?

Закончился ли бой внутри? Прошли ли греки дальше? Или победила охрана, и она встретит меня плотным огнём?

Можно было, конечно, попросить Тёму проверить. Вот только ему даже появиться было неоткуда: на солнечной стороне борта не мелькало ни единой тени.

Решившись, я размахнулся топором, а потом обрушил обух на стекло. То пошло мелкими трещинами, но устояло. Пробить его удалось только с пятого раза. А потом пришлось ещё какое-то время расчищать дыру топором, чтобы не осталось крупных осколков.

Сложнее всего было сделать тот последний шаг. Пока я бил окно, постоянно представлял себе, как оттуда высовывается кто-нибудь из греков и всаживает в меня короткую очередь.

Однако на мой вопиющий вандализм никто не отреагировал. И теперь я боялся, что меня встретят уже внутри, когда я весь такой красивый сунусь в оконный проём.

А ещё в голове мелькали картины, как при попытке влезть я срываюсь и лечу вниз. А высота-то здесь немаленькая: можно переломать себе всё, что не надо, при ударе об воду.

К счастью, времени на рефлексии у меня было мало. Поэтому, сделав три глубоких вздоха, я прижался лицом к стене и — шагнул в пустоту, всем телом потянувшись к оконному проёму.

Удалось зацепиться рукой. Пальцы впились в металлическую раму, заставив тело замереть в неестественном положении: одна нога ещё на балке, а другая уже ищет опору на окне, практически в шпагате.

Ещё пара судорожных вздохов, я отталкиваюсь левой ногой…

И вползаю в коридор перед хранилищем, мысленно скуля от ужаса.

Первые секунды я провёл, прижавшись к стене: тело дрожало, пальцы непроизвольно скрючивало. Но страх, как ни странно, подарил резкий прилив сил. Взяв себя в руки, я продышался и поторопился в сторону хранилища, откуда доносилась стрельба.

Греки уже прорвались внутрь, одолев внешнюю охрану. Защищённые ниши были уничтожены, стол разнесён в щепки. Тела охранников валялись на полу, а за ними зияла раскрытая дверь в хранилище.

Ближе всего к ней лежал охранник, который раньше сидел за столом. Судя по всему, код от двери ввёл именно он. Однако щадить его не стали: пустили пулю в затылок.

— Тёма! — позвал я, и кот появился в тени одной из разрушенных ниш.

— Нам нужен артефакт, слышишь? — спросил я. — Он, наверно, в каком-то чехле или в коробке. Скорее всего, у носатого кудрявого грека.

Все слова я сопровождал мысленными образами. Давно подметил: кот так лучше меня понимает.

— Только проверь! И, если получится, принеси! Но не насторожи грека! И собой не рискуй!

— Муара фр-р-р-р-р! — едва слышно отозвался кот с какой-то отрицательной интонацией.

— Почему? — удивился я.

— Мяф! Мур-р-р! — положив передние лапы мне на колени, Тёма транслировал в мозг какую-то мешанину из образов.

Но общий смысл я уловил. Тёма просто не мог взять нерукотворный артефакт. Не мог к нему даже прикоснуться.

— Хорошо. Просто найди его и скажи, где! — попросил я.

А потом вдруг чётко увидел в голове металлический круг, лежащий на полу хранилища. Старый, судя по всему, но очень ровный. Слишком ровный для мастеров монгольской эпохи. Такое могли отлить лишь после появления станков и точных измерительных приборов.

На круге был виден круг с хвостиком, похожий на ключ. Я даже смутно вспомнил название из гимназического курса: «Сүүлтэй онги» или как-то так.

Одна из двух фигур, которые использовал Джучи-хан: как печать, как символ на груди воинов, как знак на стягах…

Тряхнув головой, я прочистил мозги от сеанса связи с котом. И, подобравшись к проходу в хранилище, осторожно заглянул внутрь.

А внутри бой был в самом разгаре. Охрана здесь держалась профессионально. Большинство стеллажей с вещами пассажиров уже превратились в щепки, но трое бойцов всё ещё прикрывали хранилище, заливая шпионов дождём из свинца.

И да, у них неплохо получалось. У носатого вся одежда была изорвана и слегка закопчена. Правда, ран я на его теле не увидел: похоже, этот гад сумел выжить при каком-то локальном взрыве.

А у проклинателя плечо было в крови. Он сидел позади «носатого» за металлическим ящиком, а рядом с ним на полу лежала…

Тамга.

Именно такая, какой мне её и показал Тёма.

Рядом виднелись две половинки металлического ящичка. На его внутренней стороне были высечены руны. Видимо, в этом-то ящичке тамгу и перевозили.

— Тёма, принеси мне «пушка» и сумку с патронами… — тихо попросил я кота. — Сможешь?

Тот на миг задумался, уставившись в одну точку… А потом моргнул, скользнул к ближайшей тени и пропал.

Через пару секунд он вернулся с моим револьвером. А затем снова метнулся к тени и, на сей раз, притащил в зубах небольшой пакет, где лежали остатки моих патронов.

Три артефактных и десяток обычных.

Быстро зарядив револьвер, я указал Тёме на проклинателя и попросил:

— Отвлеки его, если он вдруг меня увидит… Но сам будь осторожен!

К счастью, внимание грека целиком занимали противники, а не тамга, которую его оставили охранять. И хотя охранников уже почти добили, я очень надеялся, что те подарят мне ещё несколько минут.

Пригибаясь, я рванул в сторону артефакта, держа в руке револьвер и целясь в проклинателя. А тот внимательно наблюдал, как носатый уничтожает щит над тремя охранниками, и не замечал меня.

Я почти успел…

Но в последний миг проклинатель резко повернулся ко мне. И одновременно навёл автомат.

А следом произошло сразу несколько событий.

Сначала Тёма, выскочив из тени ящика, полоснул проклинателя по ноге, отчего тот взвизгнул и не успел прицелиться в меня.

Корабль заскрипел и застонал: видимо, его решили испытать на прочность пограничники Руси. Откуда-то снаружи даже долетел звук взрыва.

А охранники втроём обрушили на носатого грека целый шквал огня…

И во всём этом шуме хлопки «пушка», выпускавшего пули в проклинателя, остались незамеченными.

Когда я опустил пистолет с пустым барабаном, проклинатель так и сидел, облокотившись на ящик. Вот только в нём появилась парочка новых отверстий.

В животе и в правой верхней части груди.

И стрелять он уже не мог. Куда больше его занимала кровь, заливающая лёгкое. А я рванул к ящичку и, схватив обе его половинки, закинул тамгу внутрь. Сам ящичек я, недолго думая, сунул за пояс штанов. Пришлось подтянуть пояс, но это была хоть какая-то страховка, что бесценная тамга меня не коснётся. Похоже, её не просто так сразу не подняли с пола. Всё-таки с могущественными артефактами лучше держать ухо востро.

А затем, не теряя больше ни секунды, я кинулся к выходу. Надо было поторопиться, пока второй грек ещё занят охраной.

Выскочив в коридор, я приказал Тёме найти Авелину и быть с ней, а сам подбежал к разбитому окну и выглянул. Ситуация снаружи изменилась прямо-таки радикально.

Во-первых, откуда-то появились греческие корабли, которые шли прямым курсом на русских пограничников и оттесняли их от лайнера.

Во-вторых, вокруг нас нарезал круги десяток вертолётов, парочка из которых были военными, а остальные — гражданскими.

А, кроме того, мимо с рёвом пронёсся военный самолёт. Скорее всего, тоже греческий.

Похоже, «Автократорос Леон Исаур» успел прорваться через границу Руси. И теперь его прикрывал невесть откуда взявшийся греческий флот. Впрочем, русский флот тоже виднелся, но ещё только на подходе. И не пограничные чёлны, а серьёзные боевые корабли.

Пока всё ограничивалось противостоянием без выстрелов. Но напряжение висело в воздухе: обе стороны были готовы к схватке. Я отступил к дальнему от балки краю окна, набираясь решимости…

И в этот момент в коридор вывалился проклинатель.

Который и на ноги-то встать не должен был, зараза живучая…

Он резко вскинул автомат, окрысив породистое лицо. И это стало для меня лучшим стимулом… Я рванул вперёд и прыгнул на балку, вытянувшись в струнку и отчаянно надеясь хоть как-то зацепиться. Металл больно ударил в грудь, заставив вскрикнуть, а топор выскользнул из-за пояса и полетел вниз, в бездонное синее море. А я сжал зубы и, не давая себе ни секунды передышки, начал карабкаться.

На балке я представлял собой идеальную мишень. И мне это очень не нравилось. Настолько, что даже коробка с тамгой, врезавшаяся в самый чувствительный мужской орган, не помешала. От страха за свою жизнь и здоровье, я пролетел по узкой полоске над морем, будто у меня крылья выросли. И даже не подумал хоть как-то подстраховаться.

В последний момент я всё же начал терять равновесие, но успел ухватиться за поручень. А, выровнявшись, перескочил на балкон и опрометью рванул в номер с криком: «Ложись!». Вдруг та русская парочка ещё на месте?

Тем более, краем глаза я успел увидеть проклинателя, который, чуть на вывалившись из выбитого окна, наводил на меня автомат.

Для дважды дырявого он двигался на удивление быстро.

Пролетев через номер, где, к счастью, всё-таки никого не было, я чуть не выбил плечом дверь. А затем, путаясь в собственных пальцах, всё же отпер замок и буквально вывалился в коридор «княжеской палубы».

После чего, не останавливаясь, рванул вперёд. Да так, что ветер в ушах засвистел.

Позади раздался мощный удар по переборке, отсекавшей хранилище от жилой палубы. Дверь, запертая автоматикой, пока держалась, но… Даже если её вынесут, я уже окажусь вне досягаемости.

Если буду очень-очень быстро бежать.

По лестнице я мчался, распугивая случайных пассажиров револьвером и зажатым в руке ярлыком опричников.

— Дорогу! Дорогу! — только и повторял я, отталкивая с пути самых нерасторопных.

На развлекательную террасу вылетел, уже тяжело дыша: дыхание сбилось. Всю дорогу я думал о том, как хорошо бы уметь планировать, перелетая с террасы на террасу. Однако это были несбыточные мечты.

Для меня.

Когда я пробежал полпути до воздушного шара, то понял, что по сравнению с некоторыми — пока ещё голимый неудачник.

Под крики столпившихся людей, откуда-то сверху прилетел носатый.

Вот ведь гад…

— Сто-о-о-о-ой! — долетел до меня его крик на русском.

Ну да, уже стою, конечно!..

К шару я выбежал взмыленный, тяжело дыша и готовясь порвать любого, кто попытается мне помешать. Хоть голыми руками, хоть пятью последними патронами в «пушке».

Авелина выполнила то, что я просил. Надутый шар, покачиваясь, висел над палубой, а вокруг толпились люди. Кто-то требовал объяснить, что происходит, а кто-то кричал, чтобы шар спустили обратно и дали им улететь. Большая часть криков вообще была на греческом, и я их не понимал.

А старичок-оператор шара, кажется, вообще готов был на что угодно, лишь бы прекратился царящий вокруг хаос.

Однако свободе его решений сильно мешала лапа Тёмы, нежно елозящая когтями по морщинистой шее.

— В сторону! Дорогу! — заорал я, врезаясь в толпу.

Меня попытались схватить: кто-то даже кинулся наперерез, и «пушок» дёрнулся, посылая в воздух пулю… А затем в толпе разглядели ярлык, и чей-то голос с сильным греческим акцентом заорал:

— Опритсник!!!

В тот же миг толпа отпрянула от меня, как от бешеного. И это позволило мне заскочить в корзину.

— Живой! — громко выдохнула Авелина.

— Ходу, ходу! — заорал я и дёрнул старичка-оператора за плечо, не дав ему сбежать, едва когти Тёмы убрались с шеи. — Как огня добавить⁈

— Ручка там, крути! — пискнул тот на прощание, всё-таки вырвавшись и удрав от нас.

Ручка на сопле нашлась легко, и Авелина выкрутила её так, что горелка дала мощный столб пламени. Шар, и так уже висевший в воздухе, дрогнул и поплыл вверх. И тут же по нему с рёвом ударило что-то огромное и огненное, расплёскивая вокруг капли, которые падали на людей внизу.

С палубы раздались крики и визг тех, кому не очень повезло, но шар остался целым. Видимо, защита Авелины приняла на себя основной удар.

Мы поднимались всё выше и выше, а потом вдруг корзину дёрнуло. Это натянулся удерживающий её канат. Приставив револьвер к натянутой верёвке, я выстрелил дважды. Волокна лопнули, и шар, наконец-то получивший свободу, понёс нас дальше в небо.

Снизу в корзину ударил тугой комок воздуха. Должно быть, это было что-то убийственное, но защита Авелины опять отразила атаку. Правда, шар всё равно резко качнуло в сторону, заставив нас с девушкой упасть на дно корзины, ещё и старательно придавив собой Тёму. Иначе у всех троих были бы неплохие шансы вывалиться в море.

— Держись! — крикнул я, прижимая к себе девушку и шипящего от ужаса кота, пока корзину мотало, как взбесившиеся качели.

— А-а-а-а-а! — кричала Авелина без какой-либо цели.

— Ш-ш-ш-ш-ш! — надрывался Тёма, вытаращив и без того круглые глаза.

Плетения били в щит, не переставая. Шар мотало, относя всё дальше и дальше от корабля в сторону Руси. Однако и защита уже дрожала от силы мощнейших ударов. Стоящий на корме корабля носатый, что-то яростно крича, обрушивал на шар всё, что было в его арсенале.

А было у него, по всей видимости, немало. Я столько и представить себе не мог.

Я и Покровская сумели подняться, вцепившись в канаты. Возможно, зря. Но очень уж хотелось встретить смерть лицом к лицу.

Мы стояли, глядя, как защита Авелининого артефакта теряет прочность и съёживается. Снизу тихо скулил Тёма, видимо, понимая, что в открытом море и ему бежать некуда.

— Я боюсь, — тихо шепнула Авелина, прижимаясь ко мне.

Я обнял её, но ничего не ответил. Только прижался щекой к макушке.

— Мы умрём… — Авелина подняла лицо, взглянув на меня. — А ты хорошо целуешься…

Ну ещё бы! За две жизни-то можно было научиться… Хотя мысли, конечно, глупые и не о том…

Надо было думать, как выжить.

А я думал о поцелуях, о прижавшейся ко мне девушке, о её губах, о том, что чувствую, как стучит её сердце…

Я даже не понял, как мы слились в новом поцелуе… Шок сыграл своё, наверное. И даже Тёма, испуганно дравший мне штаны когтями, не помешал.

А щит, закрывавший нас от верной смерти, между тем, почти пропал…

К нам рвались ракеты, снаряды, пули… Греки использовали весь арсенал, чтобы остановить маленький воздушный шарик. И даже то, что им противостоял флот и авиация Руси — их не остановило.

А потом возникло странное ощущение… Будто мы оказались в урагане теньки. А Тёма, вцепившийся мне в ногу, вдруг успокоился и зафырчал.

Оторвавшись от губ Авелины, я посмотрел вокруг теневым зрением. И не поверил тому, что вижу.

У наших с Авелиной ног раскинулось облачко, а из него тугими струями рвалась энергия. Прямо в ней, как купальщик в море, с блаженным видом сидел Тёма.

А дальше, поднимаясь вверх, энергия втягивалась в короб с яйцом.

И щит вокруг нас наливался свежей неукротимой силой, отражая и заклятия носатого, и летящие с греческих кораблей снаряды…

И даже ракету типа «воздух-воздух», выпущенную с греческого самолёта.

Это всё прямо по нам летело, кстати. При том, что внизу русский и греческий флоты чуть ли не таранили друг друга. А в воздухе хватало уже и русских истребителей, которые остервенело пытались «куснуть» своих греческих коллег, отвлекая от маленького воздушного шара.

А наш шар, между тем, вырвался из смертоносного облака, будто пересёк незримую границу. Вот ещё вокруг царит огненный ад, а вот — мы летим над морем, и никто в нас не стреляет, никто не пытается убить…

И я не сразу понял, что мы просто пересекли границу Руси. Греки остались там, в ничейных водах. Их корабли отворачивали, беря обратный курс на юг. Их самолёты возвращались на базы, а «Автократорос Леон Исаур», прорвавшись сквозь границу, уходил за горизонт.

И только парочка вертолётов с эмблемами иностранных СНО ещё кружила, но хотя бы на приличном отдалении.

Подняв рубашку, я достал коробку и приоткрыл крышку. Внутри, мерцая гранями символа, безмятежно лежал артефакт, из-за которого закрутился весь сыр-бор.

Авелина снова прижалась ко мне и тоже заглянула внутрь:

— Это оно?

— Не знаю, — честно признался я. — Но все считают, что да.

— Странно, мой родовой артефакт на него откликается, но не вступает в борьбу…

— А должен был? — удивился я.

— Вообще-то да… Нерукотворные артефакты обычно друг с другом не сочетаются, — кивнула Покровская.

— А сердца наших родов? — спросил я.

— Они сразу были парные, — ответила Авелина. — Наоборот, только сильнее становились рядом. Обними меня… Холодно…

Она прижалась ко мне ещё теснее и зябко поёжилась. Убрав коробку, я обнял Авелину и постарался как можно надёжнее прикрыть руками.

А затем посмотрел вниз, на море, и понял, что мы как-то уж очень высоко забрались. Потянувшись к горелке, я убавил огонь.

Судя по солнцу, нас несло попутным ветром на север, к берегам Руси.

А судя по появившимся впереди чёрным точкам, скоро мы должны были продолжить путь на другом транспорте.

*Как животные… Курам на смех!

**Смотреть противно!

***Не надо (не делай этого)… Идём!

Эпилог

В этой комнате всё было монументальным. Огромный стол, будто вырубленный из камня, а, может, кстати, и вырубленный.

Такие же стулья.

И даже шкафы.

Всё было сделано будто для гигантов под два с половиной метра ростом.

Впрочем, гигант в комнате тоже имелся. Не два с половиной метра, конечно, но два пятнадцать или два двадцать точно было.

Сидел, уткнув палец в тамгу и лениво крутя бесценный артефакт, как игрушку, по столу. И наверняка же думал о чём-то государственном, о важном…

А потом встрепенулся и спросил:

— Слушай, Седов. Вот ты знаешь, что такое «бздыря»?

Мои брови поползли вверх. А государь всея Руси и земель, подмятых в процессе исторического расширения, ведь спрашивал это с серьёзным лицом.

— А я вот теперь знаю!.. — не дождавшись ответа, вздохнул он. — И ведь никогда не увлекался выпасом крупного рогатого скота… Как и твой покойный дед, к слову. Ну и откуда он это дурацкое слово вытащил?

— Возможно, мой дед много читал, государь? — предположил я, заслужив хмурый взгляд венценосной особы.

И полминуты тишины.

— Делиться со мной этими знаниями было лишним! — прочистив горло, наконец, заметил он.

После чего взял тамгу в руки и, наконец, внимательно её осмотрел.

— Эта штука выдаёт одну каплю живого металла раз в несколько дней, — сообщил мне царь. — Видел, Фёдор, ключи от всех дверей?

— Видел, государь, — подтвердил я.

— Из этого металла они как раз и состоят. И ведь это не единственное его применение. Очень полезный металл. Правда, у нас его за тысячу лет набралось всего шестьдесят четыре литра с копейками.

Царь замолчал, а я украдкой покосился на Иванова… На Малую… На Константина…

На Авелину…

У каждого на лице застыло что-то своё. Иванов сидел спокойный, невозмутимый — и даже привычно улыбался, хоть и одними глазами.

Малая сжала губы, пыхтя, как маленький паровозик, и явно готовясь защищать кого-нибудь. Скорее всего, меня или Авелину. Ну или нас обоих вместе. Всё же Мария Михайловна — это Мария Михайловна. И даже царь — не помеха её материнским инстинктам, которые она реализует на недорослях из Васильков.

Константин сидел рядом с ней, держа за руку и делая рожу кирпичом. В результате чего стал неуловимо напоминать Петра Староземцева, голову ракетных войск Руси. Которого я видел в городе Тьмутараканске перед тем, как попасть в эту комнату в Скифском дворце.

Авелина смотрела на царя затравленно, с опаской, и пыталась жаться ко мне. Хотя с учётом монументального размера стульев… В общем, нелегко это было.

А ещё на встрече присутствовал Тёма, но он, пользуясь случаем, скрывался в тенях. И только глазами иногда из темноты сверкал.

То в одном, то в другом углу…

Царь положил тамгу на стол и посмотрел на меня.

— Неудержимый, герой, почти знаменитость… И в каждой заднице затычка… Вот что мне с тобой делать, а, Седов? — спросил он.

Я решил промолчать, хотя, конечно, предпочёл бы вариант «щедро наградить». Правда, не к месту вспомнился герой из одного фильма в мире Андрея, говоривший: «Я мзду не беру. Мне за державу обидно».

Вот и я не ради мзды и награды.

А для чего? Да если бы я сам знал, зачем рисковал собой и Покровской… Но по всему выходило, что «за державу обидно» стало. Вот и полез. Сейчас, вспоминая, что творил на корабле, я покрывался мурашками и чувствовал, как волосы на заднице шевелятся.

— У меня ведь, как греки и италийцы говорят, дилемма образовалась, Седов… — пояснил царь. — С одной стороны, я твой род сам, лично, разжаловал из дворянского сословия. Я даже с Дашковым разругался. И, к слову, поспорил с ним, что больше о вас не услышу. А значит, теперь я ему кое-чего должен…

Государь вздохнул, видимо, не желая расставаться с тем, что проспорил.

— С другой стороны, — проговорил он, — ты, как ни крути, умудрился второй раз на блюдечке преподнести царскому роду и всей Руси тамгу Джучи-хана. Первый раз, к слову, опять же твой род постарался… Ну и Покровские… А главная моя головная боль знаешь в чём, Седов?

Царь потянулся куда-то под столешницу, что-то там нажал… И на стене за ним засветился экран, где ведущая новостей что-то бодро рассказывала.

Причём о моих геройствах.

И это была не русская ведущая. Я только по картинкам опознал, что речь о нас с Авелиной.

— Главное, что теперь всё по-тихому не провернёшь! — хмыкнул, кивая на экран, царь. — Новости про твои похождения крутят у саксов, франков, италийцев и греков. Ну и у нас, естественно, тоже. Осведомители-то отовсюду слетелись: думали, греки с нами воевать решили. А оказалось… Оказалось, как оказалось.

На экране мелькали кадры моего эпичного прыжка к балке. С красным пожарным топором за поясом.

И с коробкой, кокетливо выглядывающей между штанами и задравшейся майкой.

— И раз уж не получилось всем миром посмеяться над тем, как поссорились два православных гиганта… Ну так они хоть чужие подвиги со всех сторон обсудят!.. — вздохнул царь. — И теперь я, по идее, просто обязан тебе дать дворец, сундук с золотом и деревню в управление. А для тебя, Седов, это прямой путь в пропасть. Из которой ты уже не выберешься. Тебя просто сожрут.

Я удивлённо посмотрел на царя.

— Сундук с золотом, Седов! — в ответ на мой взгляд пояснил тот. — Сундук! У тебя его отберут раньше, чем ты до Денежного дома добежишь. Потому что все знают, что твой род разжалован. А если разжалован, то царь тебя защищать не будет. Своими же силами, Седов, ты даже, вон, Покровскую сейчас защитить не сможешь. Рано ты, парень, высунулся!..

— Думаю, ваше величество, Фёдор не очень виноват в том, что рано высунулся… — вполголоса заметил Иванов.

— Ты вообще молчи! Старый плут! — отмахнулся царь. — Даже Бубенцова притащил сюда под благовидным предлогом! А я же ему западнее Урал-камня запретил появляться! Я что, по-твоему, отменил это решение?

— Своим приказом выполнить все предсказания, государь! — Иванов слегка склонил голову, будто бы в вежливом поклоне, но он же…

Нет, я видел со своего места: он же совершенно точно улыбался, якобы с почтением глядя в пол!..

— Ух! Каверзник! — царь погрозил ему большущим, словно дыня, кулаком. — Молчи уже!.. Так вот…

Государь вдруг замолчал, нахмурился, глядя себе на колени… А затем совсем другим тоном, ласково и миролюбиво предложил:

— Ну давай, наглец, раз пришёл!..

А в следующий миг на монаршьи колени запрыгнул Тёма. И, потоптавшись там, уютно свернулся калачиком.

Предатель пушистый!

А царь, проведя рукой по Тёминой шерсти, вновь обвёл нас суровым взглядом.

— И вот что мне делать, Седов? — продолжил он, остановив этот взгляд на мне. — Наградить тебя я обязан. А защитить не могу. Неловко как-то выходит, да?..

— Ваше величество? — осторожно спросил Иванов.

— Что, новое плутовство задумал? — уточнил царь, нахмурившись, но в глазах у него бесенята плясали.

— Так точно, государь! — легко согласился Иванов. — Есть способ одним махом два вопроса решить. А ещё и третий, и четвёртый… В будущем!

— Да? — царь покачал головой. — Ты предлагаешь, но делаешь это без подробностей. Ты о чём?

— О прошении, государь! — отозвался Иванов.

— Ах, да! Прошение!.. — царь снова погладил Тёму, а затем потянулся к папке на столе и выудил оттуда лист, исписанный почерком Покровской. — Отлично составлено, между прочим!..

— Спасибо, — Авелина зарделась, как маков цвет.

— Жаль, удовлетворить я его не могу! — продолжил царь, а я почувствовал, как ногти девушки впиваются мне в руку, за которую она держалась. — И я бы рад, сударыня Покровская, честное государево слово!.. Но эти земли были подарены вам царским родом… Моим родом! И у подарка была цель. И причина. Так что… Не могу я взять и переписать их из земщины в опричнину. Понимаешь?

— Но почему, ваше величество? — прошептала девушка.

— Потому что два рода достали тамгу, два рода получили дворянство, два рода получили нерукотворные артефакты! — пояснил государь. — Им была дарована земля, чтобы они держали Тьму. И ведь у них для этого всё было! Артефакты, сила, знания, люди! Бери и процветай! А они между собой поссорились, с подчинёнными родами закусились… И вымерли. Идиоты.

— Меня убьют из-за этих земель… — тихо, но отчётливо проговорила Покровская.

— А меня убьют мои же родичи, если я их отниму, — покачал головой царь и вновь погладил замурчавшего Тёму. — И кто Руси важнее? Девочка Покровская или царь? А?

— Ваше величество! — снова напомнил о себе Иванов.

— Ну что опять? — со вздохом спросило его величество.

— Можно же всё разом решить! — напомнил о чём-то о своём опричник. — И на земли никто больше пасть разевать не сможет. И Седова вроде как наградим. И даже опалу с него снимем. Ну и с Покровской заодно решим…

— Эх, нравится мне это твоё «вроде как»!.. — всхохотнул царь, но лицо у него было мрачнее тучи. — Ну-ну?..

— Так можно же… — Иванов быстро посмотрел сначала на меня, а потом на Покровскую.

— Что? — подняв мохнатую бровь, уточнил царь.

— Ну так… — Иванов вновь посмотрел на меня и Покровскую, но теперь уже демонстративно.

— А-а-а-а-а-а! — государь снова захохотал и тоже посмотрел на меня, на Авелину…

А потом задумчиво протянул:

— Не, ну а что? И впрямь выход!.. Заодно этот их поцелуй на глазах всего мира оправдаем, да? И посол греческий не сможет мне ехидные вопросы задавать…

А я с всё более растущим подозрением смотрел то на царя, то на Иванова.

Да и Авелина, судя по ёрзанию похолодевшей ладошки, занервничала.

— Так и? — спросил Иван Иванович.

— Ну что «и»? — спросил царь. — А, ну да!

Он подвинул к себе прошение Покровской, перечитал, хмыкнул… А затем достал из нагрудного кармана перо и размашисто написал свою резолюцию.

После чего, с явным интересом наблюдая за нашими лицами, подвинул лист.

Ко мне и Авелине.

И с каждым прочитанным словом мне всё больше хотелось последовать примеру деда, заковыристо обматерив государя всея Руси.

Потому что внизу почерком царя было написано следующее:

«Отказать! В целях сохранения наследия и рода — срочно замуж! Новый род Седовых-Покровских сразу после свадьбы внести в список благородных фамилий Руси!».

И ещё ниже: «Обжалованию не подлежит!».

— Молчи, Седов!.. — поймав мой взгляд, с мрачным лицом попросил государь. — У меня в опале ещё никто дважды не бывал, во всяком случае живым.

Я проглотил все слова, которые успел сочинить… И, запоминая эту монаршью подставу, посмотрел сначала на царя, потом на Иванова.

Опричник профессионально отвёл взгляд, а царь…

Царь молча игнорировал моё недовольство и гладил кота.

Моего, кстати, кота.

— Ну раз с этим решили, то теперь по наградам! — наконец, нарушил он затянувшееся молчание.

— Муа? — встрепенулся кот.

— Да-да, тебя я тоже не обделю!.. — царь с удовольствием почесал его за ухом. — Только сначала уладим один управленческий вопрос…

Он снова потянулся рукой под стол, а через секунду в комнату заглянул его поверенный:

— Ваше величество?

— Узнай, где тут в этой Тьмутаракани можно двух человек расписать! Но чтобы срочно, вот прямо сегодня или, край, завтра!

— В смысле, свадьба? — уточнил поверенный.

— Не, это лишнее! Свадьбу они сами потом сыграют! — отмахнулся царь, а затем задумался на секунду и добавил: — Или развод… А нам бы только строчку в документы.

— Так точно, ваше величество!

А когда за поверенным закрылась дверь, государь вздохнул и с совсем уж мрачным видом повторил:

— Ну а теперь по наградам!..

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тьма. Том 5

Content

Тьма. Том 5

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Интерлюдия I

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Интерлюдия II

Глава 9

Глава 10

Интерлюдия III

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Интерлюдия IV

Глава 14

Эпилог

Nota bene