Тамбовский Сергей

Империя включает форсаж

Глава 1

От сумы и от тюрьмы (январь 1986 года, Сан-Квентин)

Не зарекайся, так говорит известная народная мудрость. И она в корень зрит, эта народная мудрость… дело в том, дорогие товарищи читатели, что мне, Сергуне Сорокалету, оказалось мало пребывания в мало кому известном советском исправительно-трудовом заведении под скромным названием «ИТК номер 6». Поэтому вероятно я скоро уже год сижу в гораздо более знаменитой федеральной тюрьме штата Калифорния под названием Сан-Квентин. В камере смертников, если это вас заинтересует, конечно…

Как я сюда попал, спросите вы, а я вам отвечу, что каждому овощу своё время (и каждому фрукту, наверно, тоже, но это неточно), расскажу и об этом, но чуть позже, а пока про тюрягу. Расположена она на берегу залива Сан-Франциско, аккуратно напротив одноимённого города. В солнечный день из окон последнего этажа виден ажурный, как чулки дамы со сниженной социальной ответственностью, мост «Золотые ворота», красивый, этого не отнять. Другая, ещё более знаменитая и отражённая в десятках художественных произведений тюрьма Алькатрас тоже отсюда видна, это такой маленький остров посреди залива. Но она к 1986 году (а на дворе стоит январь именно этого года) закрыта и заколочена уже более полутора десятков лет, так что не сложилось у меня посидеть в ней. Тем более, что смертных приговоров там в исполнение сроду не приводили, переправляли в наш Сан-Квентин.

У меня тут много свободного времени, шить варежки и распиливать брёвна в Америке не принято, в отличие от советской пенитициарной системы, так что все мои занятия здесь это сон, приём пищи и прогулка во внутреннем дворике два раза в неделю. Поэтому, чтобы не сойти с ума, я много читаю, библиотека здесь прекрасная, можно найти всё, что только душа пожелает. Так вот — нашёл на досуге, в честь кого названо заведение, где я сижу, оказался это такой святой Квинтин (он же Квентин, не путать с Тарантино), чистокровный римлянин из третьего века нашей эры, якобы даже сын сенатора. Это Квентин так проникся христианским вероучением, что бросил дом и семью и отправился проповедовать в Галлию. А там его схватили местные римско-галльские власти (в третьем веке же христианство у них под запретом было, это только через сто лет Константин его узаконил), пытали, но он не отрекся, тогда его сначала кинули в темницу, а спустя некоторое время голову отрубили.

Отрубание головы мне тут, конечно, не грозит, это не Галлия, тут в ходу газовые камеры или новомодные инъекции цианида… а как же электрический стул, спросите вы? Не, его давно отменили, слишком ненадёжно и муторно. Но в остальном история несчастного Квентина (не Тарантино) мне была очень близка и понятна — я же тоже ни от чего не отрёкся и никого не сдал, за что гуманный, но справедливый суд округа Санта-Моника, штат Калифорния, влепил мне на всю катушку.

Почему я до сих пор живой, продолжите допытываться вы? А я вам отвечу, что американская бюрократия в этих вопросах многократно превосходит советскую, вон в соседней камере сидит некто Чарли Брайтон, серийный маньяк и убийца, милейший человек, если что, на его совести то ли 17, то ли все 20 загубленных душ, он их бензопилой распиливал — так он ждёт своей очереди в газовую камеру уже шесть с половиной лет, и это далеко не рекорд. Бывает, как говорят люди в теме, и много побольше. Но ежедневное ожидание, что вот-вот к тебе придёт делегация с официальным циркуляром, заломает руки за спину и отведёт, куда следует, по всем хорошо известному коридору, сильно напрягает. Если не верите, загляните в «Записки из мёртвого дома» Фёдор Михалыча…

С другой стороны клетки у меня в соседях Вильям Бонин, так называемый «убийца с автострады». Убил порядка 20 молодых мужчин и подростков, которые просили подвезти их автостопом, и это только доказанные эпизоды. Насиловал, ясное дело, сначала, а потом убивал, тела расчленял. Поймали его абсолютно случайно, один парень выжил и дал показания. Сейчас этот Вильям стал весьма набожен, непрерывно читает молитвы, а пастор (Вилли протестант) заходит к нему, как на работу. А заходит ли православный священник ко мне, спросите вы? Был один раз, да… он мне не понравился, так что повторять эти процедуры я отказался.

Милая, короче говоря, у меня кампания, очень милая. Могу и про свою нынешнюю жилплощадь рассказать, почему нет. Размером она три на два погонных метра, с одного боку койка, двухэтажная — я волен спать хоть вверху, хоть внизу. В торце стол, намертво вделанный в решётку, табуретка, привинченная к полу и унитаз-компакт. Всё. Гулять можно, три маленьких шага вдоль койки туда, три шага обратно. Еду подают в откидывающуюся вниз кормушку, размер открываемого отверстия такой, чтобы голову нельзя было просунуть, а узенький пластмассовый поднос пожалуйста. Два раза в неделю прогулка, у смертников отдельный график. Гуляем мы так, чтобы промежуток между соседями был не менее трёх метров, за этим следит с десяток амбалообразных охранников с фирменными ремнями и значками на фуражках.

Кстати про охранников. Не знаю я, кто и как их отбирает, но таких шкафов в таких количествах я никогда в жизни не видел. Каждый весом далеко за сто кг, или, как тут принято говорить, за двести пятьдесят фунтов. Больше половины чёрные… их пока что можно неграми называть, эпоха принудительной политкорректности настанет лет через 10–15. В общении вежливые, этого не отнять, к тому же их постоянно какие-то общественные комиссии контролируют, но если что-то не по плану вдруг случится, могут отоварить так, что до конца жизни вспоминать будешь.

Нет, с ума я пока не сошёл и не собираюсь, так что не ждите. Нервы у меня достаточно крепкие. Раз в месяц у нас проходит сеанс коллективной психотерапии, вот прикиньте. Народ из наших смертных клеток пересаживают по одному в очень маленькие клеточки в очень большом зале на втором этаже, потом приходит психотерапевт (два раза даже это женщины были, правда обе страшненькие), ну и дальше идёт, сами понимаете что… тоска зелёная, если вдуматься, но если не вдумываться, всё какая-то развлекуха.

Посещения разрешены раз в два месяца, так что за время сидения у меня тут последовательно побывала Инна с дочкой Аллочкой аж три раза, а ещё Анюта Сотникова с мужем Бобби и, вы не поверите, но Анюта Пак, одна. Как она меня тут нашла, большая и тёмная тайна, но нашла. Разговор у нас с ней, если честно, не получился, не о чем особо нам говорить было… а она похорошела и округлилась с тех пор, как мы расстались в ту страшную ночь в бомбоубежище дома 18 по проспекту Кирова. О прошлом она не вспоминала ни разу, всё сворачивала на моё нынешнее житьё-бытьё, а я, помня про южнокорейскую разведку, не особо откровенничал. Да, замуж второй раз она пока не вышла, живёт в городе Пусане, работает на Самсунг, это все подробности, кои она сообщила о себе.

Ещё из развлечений недавно прибавились шахматы — охрана разрешила играть с соседними клетками. Не вживую, упаси господи, у каждого в камере стоит доска, а ходы мы друг другу голосом передаём. Так вот — Чарли играет весьма слабенько, чуть выше начинающего, а Вилли зверюга в этом деле, минимум на кандидата в мастера тянет. На моём примерно уровне, короче говоря, так что счёт по партиям у нас где-то равный.

Тут вы, возможно, вспомните фильмы про то, как заключенные смогли организовать побег из американских тюрем, приведёте в пример «Побег из Алькатраса», «Скалу» и «Prison’s break», например. Чего бы и тебе, продолжите вы, такому умному и красивому, не взять свою судьбу в свои руки? А я вам отвечу — кино и жизнь это две очень разные вещи. Зайдите на экскурсию в Сан-Квентин, если будете в Калифорнии проездом, сами убедитесь. Я первые полгода над планом побега всю голову себе сломал, но так ничего позитивного и не родил, настолько тут всё жёстко и продумано. «Отсюда не убежишь», короче говоря, а ещё «Грешно смеяться над больными людьми».

Ну да ладно, хватит пока про тюрягу, вернёмся-ка мы лучше в 84-й год…

Жили они долго и счастливо(июль 1984 года, Лос-Анджелес)

И умерли в один день. Нет, до смерти нам с Инной пока далековато, но первая половина этой поговорки полностью соответствует действительности. Сами посудите — денег у меня… у нас то есть, куры не клюют. Мало того, что гонорары за сценарии, музыку и ма-аленькие роли в фильмах (но со словами) поступают с такой же регулярностью, как восход солнца на востоке, так ещё наше совместное с Бобби Шульцем предприятие приносит весьма значительные доходы. И не будем, друзья мои, забывать про золотые акции Майкрософта, Эппла и прочих Самсунгов с Хёндаями, там совсем уже золотая жила толщиной с руку.

Так что на первое июля этого жаркого года на моих счетах в трёх разных банках (нечего все яйца в одну корзину класть, верно?) значилось около 18 полновесных миллионов долларов США, да. Неплохая прибавка к будущей пенсии, согласитесь. Весной я первый раз заплатил налоги федеральной налоговой системе. Оказалось это дело непростым и канительным, но, как тут говорят, это убийц с насильниками тут могут искать десятилетиями, а неплательщиков берут за шиворот за пару месяцев. Так что лучше не шутить с этими делами. Тем более, что и кое-какие скидки я сумел выбить, доказал, например, что оба автомобиля это мои орудия производства, поэтому мне вернули налоги на бензин — мелочь, а приятно.

Жильё мы с прошлого года поменяли уже два раза, сначала неудачно, в соседях оказались какие-то маргиналы, но второй раз всё получилось на высшем уровне — живём мы теперь в Беверли-Хиллз, ей-богу не вру. Это, в общем и целом, всё тот же Лос-Анджелес, но считается как бы городом в городе. Ничего тут особо отличного от окружающих районов нет, если не считать проживающих здесь граждан. В соседях у меня, например, живут такие ребята — слева Эдди Мёрфи, справа Брюс Уиллис, через дорогу Деми Мур, а чуть подальше по нашей улице ещё и Сталлоне с Микки Рурком значатся. Стивен Спилберг тоже рядом, но на соседней улице.

Вы естественно сразу зададите вопрос — ну хорошо, в соседях-то они у тебя, Сергуня, значатся, а хоть раз ты с ними вживую-то общался? Или так, через занавеску видел пару раз? А вот и не через занавеску, а вот и общался. Стивен познакомил со всеми, он очень общительный товарищ. Ну и как, продолжите допытываться вы, тебе Деми Мур, например? Такая же сексуальная, как на экране или попроще? Такая же, отвечу я, но тут надо учесть один момент — на 84 год она далеко не та звезда, к которой мы привыкли, у неё с пяток ролей в молодёжных сериалах да одна крупная роль в «Рио». Так что звездиться ей пока не с чего — вот снимется в Стриптизе и Солдате Джейн, тогда уж…

К Брюсу нашему Виллису это тоже относится, он только-только вылез в люди на «Полиции Майами» и начал сниматься в «Лунном свете». И не лысый он пока, с волосами. И очень неумеренно пьёт, тут же обычно один бокал виски с тоником и льдом растягивают на весь вечер, а он таких порций штук по десять успевает выпить за это же время.

Но парень он разбитной и весёлый, чего уж там скрывать. Настоящая звезда среди моих соседей только одна, Сильвестр которая называется. У него уже и парочка приключений Рокки вышла, и первый Рембо, где он бегает от полиции в дебрях американского Среднего Запада. А начинал он в кино, если вдруг кто-то не знает, в натуральном порно под названием «Итальянский жеребец». Сейчас он об этом вспоминать очень не любит и звереет на глазах, если ему кто-то напомнит о былых пристрастиях.

Ну хватит про голливудских звёзд, а то ведь об этом можно бесконечно, поговорим лучше о том, чем я тут занимался почти что целый год с тех пор, как мне звезду Героя дали. Да тем же самым и занимался, чем на исторической родине — прогрессорствовал помаленьку и шпионил помногу. Сначала о первом… после успеха фильма по братьям Стругацким (не таком уж прямо, как у Титаника с Аватаром, но свои двести лямов Пикник взял, вчетверо превзойдя все расходы) голливудские боссы восхотели сиквела. С братьями лично я переговаривался через океан, используя ту самую дыру на советских АТС, она в обе стороны работала. Тяжело, конечно, переговоры шли, но уломал я их… ну как их — там собственно Аркадия только и надо было уговорить, а Борис у него всегда на поводу шёл. Отдали они мне права на все продолжения взамен на 5 % от сборов будущих фильмов. Нормальная сделка, я считаю.

Сценарий я набросал за пару недель, дурное дело-то нехитрое, верно? Там в финале первой серии Редрик же просит у Золотого Шара слюнявого счастья для всех даром, Шар, немного подумав, вместо этого устраивает локальный апокалипсис, не на всём Земном шаре, а в конкретной стране пребывания Зоны (в книг не называется эта страна, так и у меня она осталась непоименованной). И Зона расширяется, значит, раз в сто примерно. Но этого я посчитал маловатым для достижения нужного эффекта, поэтому добавил побольше чудес и артефактов, тему воскрешения мёртвых развил в отдельный сюжет, не пропадать же такой запевке зомби-хоррора, плюс ещё Зону сделал саморасширяющейся… Ну выбрасывает она там свои щупальца во все стороны, как эти, как метастазы при онкологии. И потихоньку захватывает уже и соседние страны.

А финал почти такой же, как в оригинальной версии — постаревший, но не утративший своей энергии Редрик идёт искать Золотой Шар, чтобы исправить свою ошибку. А вместе с ним его дочь Мартышка… Спилберг (а именно он снова был режиссёром и продюсером), конечно, перечеркал первоначальный вариант вдоль и поперёк, но примерно половина моих умных мыслей всё же сохранилась. Артисты всё те же снимались, только мне ничего не досталось, русский же парень, коего я играл, умирает в первой четверти первого фильма. Но Стивен мне скинул с барского плеча эпизод с зомбями, я там играю самого злобного из них, главаря практически, целых десять минут экранного времени.

Сняли мы всё это дело в ураганные сроки, за три месяца уложились, в Калифорнии натуру нашли подходящую, немного в пустыни Невады заехали. На ядерные полигоны больше не совались, дорого и опасно. Потом месяц колдовали мультипликаторы, подрисовывая нужные спецэффекты, потом была премьера, в виде исключения на этот раз в Вашингтоне, округ Колумбия. Джимми Картер, доматывающий свой второй срок, почтил вниманием. На обед в Белый дом он меня больше не приглашал, но беседовали мы по окончании показа добрых полчаса. Ни о чём, практически о погоде…

А далее я обратил внимание Спилберга на восходящую звезду Арни Шварценеггера — он к этому времени снялся в двух исторических Конанах и был очень умеренно известен. Стивен покривился, посмотрев одного из Конанов, и мне потребовалось всё моё мастерство убеждения, чтобы переломить его мнение. Короче говоря, первого Терминатора таки снял маэстро Кэмерон, тут мы не успели, а вот права на продолжение мы со Стивеном у него перекупили, довольно легко и недорого это оказалось. Ну, как вы наверно уже и сами догадались, сценарий Т-2 не сильно отличался от того, что через семь лет вышел. Спецэффекты только на том уровне элементной базы, что была в середине 80-х, снять было затруднительно, но невозможного же ничего в природе нет, верно? Поэтому вы наверно уже и сами догадались, что запуск в производство второго Терминатора ожидался со дня на день. На роль Сары Коннор я сосватал Инну, а себе зарезервировал нехорошего и жидкого Т-1000, да… малолетнего сынишку Сары нашёл где-то сам Спилберг, я в это не вмешивался.

Давайте теперь про шпионские дела, ладно? То самое задание, которое мне поручили сразу после поздравления с Героем, было таким — узнать подробности и по возможности выкрасть документацию по программе «Звёздные войны»… Я некоторое время приходил в себя и мысленно вопрошал подобно Вячеславу Тихонову в роли Штирлица — за кого они меня там принимают-то? За помесь господа бога с Джеймсом Бондом что ли? А потом успокоился и составил подробный планчик-конспектик будущей работы по выкрадыванию государственных секретов высшего уровня… который обязательным пунктом включал в себя знакомство либо с высшим армейским руководством, либо с учёными соответствующих специализаций… либо и с теми, и с этими для надёжности… ну и начал проводить его в жизнь, план этот. Как уж там в советских лозунгах-то писали — «планы партии — планы народа» а ещё "энергию замыслов в энергию действия" что ли…

Итак «Звёздные войны» или, если официально, то «Стратегическая оборонная инициатива» в той реальности, откуда я прибыл, была объявлена Рональдом Рейганом в июле 83 годе. Здесь никакого Рейгана во власти не случилось, но это совсем не отменило далеко идущих планов американских политиков и американского же ВПК, Картер объявил старт разработок почти в те же сроки. Потому что дружба дружбой (отношения с СССР сильно потеплели), но порох надо держать сухим. И вообще — хочешь мира, готовься к войне.

Суть этой программы, если не растекаться мыслью по древу, заключалась в разворачивании продвинутых средств противоракетной обороны во всех средах — на земле, в воздухе и в космосе. Лучевых, электромагнитных, пучковых и традиционных ракетных средств обороны. Коротко говоря, штатовцы хотели полностью закрыть территорию своей страны от возможного удара вероятного противника, накрыть её так называемым «ядерным зонтиком», что, естественно, очень не понравилось советским властям — если нет гарантии взаимного уничтожения, появляется заманчивая идея ударить первым и решить все проблемы с противником одним махом.

Теперь про действующих лиц и исполнителей проекта… со стороны вояк тут рулило так называемое «специальное космическое командование», которое потом трансформировалось в «организацию по осуществлению СОИ», всё в рамках ВВС США. Начальником там поставили первого зама министра обороны Фрэнка Карлуччи, который напрямую подчинялся самому Каспару Уайнбергеру пентагоновскому долгожителю. Но это всё было очень далеко, на другом побережье, и очень недосягаемо для меня — никаких даже самых отдалённых подходов к военным ведомствам у меня даже в теории не было.

Так что я решил прорабатывать другое направление — подрядчиков программы SDI, благо их на 84 год имелся целый товарный вагон, там же самые разные области науки и техники надо было развивать. И при этом добрая половина подрядчиков сидела в благословенном штате Калифорния, тут тебе и Локхид Эйркрафт, и Роккуэл Сателлайт, и Дженерал Дайнемикс с Макдонелл Дугласом. Самый крупный, правда, подрядчик по объёмам заказов, Боинг аэроспейс, в Сиэтле располагался, штат Вашингтон, ну да это тоже недалеко. И, что самое-то главное, кое с кем из руководства, например, Локхида, я лично пересекался на вечеринках и коктейль-пати в Голливуде и его окрестностях, их тут очень часто устраивали. Так что можно начинать работу, как уж там говорят в СССР — «без раскачки и перекуров»…

Ну вы и сами наверно понимаете, что вся эта Оборонная инициатива была сплошным и беспардонным блефом со стороны американцев, невозможно было осуществить то, что они красиво задумали, на тогдашней элементной базе и уровне развития. Это и через сорок лет, в 20-х годах следующего века вряд ли получится. Так что основную свою задачу я таки видел в том, чтобы убедить советских вождей не ввязываться в идиотскую космическую гонку… ну хотя бы сомнение заронить для начала. Но для этого одних моих слов будет явно мало, нужны документы и записи разговоров с заинтересованными лицами. Ну так и будем этим заниматься, дорогой ты мой Джеймс Сорокалет…

Сижу за решёткой (январь 1986 года, Сан-Квентин)

Сегодня ко мне репортёры из газеты приходили, из «Сан-Франциско крониклз». Точнее репортёр и репортёрша, мужик фотки делал, баба вопросы задавала, тут это очень запросто — подаёт, значит, газета запрос на встречу с заключенным в ведомство исполнения наказаний (Федеральное Бюро тюрем оно тут называется), и оно, ведомство это, обязано в недельный срок либо разрешить интервью, либо вынести мотивированный отказ. В 99 % случаев разрешают, потому что кому ж это надо, ссориться с четвёртой властью, коя во многих смыслах будет посильнее, чем три первые. Вот и Крониклзам разрешили…

Мне по такому случаю разрешили побриться опасной бритвой (так-то электрические у всех есть, но бреют они не очень), под присмотром двух амбалов из охраны. Ну чтобы я не совершил попытку к самоубийству — за это амбалов по головке не погладят. И еще провели комплексную дезинфекцию моей клетки, а потом обрызгали всё там каким-то ядрёным одеколоном, чтобы, значит, не смущать газетчиков, местными традиционными запахами.

После обеда они заявились, оба двое — Вилли и Чарли предупредили, чтоб сидели тихо и не мешали, а не то лишат сладкого на неделю (вот вы будете смеяться, но эта угроза тут действует). Газетчики назвались Мэри и Полом, сели на раздвижные стульчики на почтительном отдалении от моей клетки, Пол щёлкнул раз пять своим Каноном, потом вступила в дело Мэри.

— Серж, — сказала она, — нашим читателям интересно всё, что связано с вашим пребыванием в Сан-Квентине. Расскажете об этом?

— Почему же не рассказать, — ответил я, — слушайте, конечно…

И далее я достаточно сжато и без излишеств пересказал все подробности своего житья-бытья в этом мрачном заведении. Особо выделил руководство тюрягой и двух амбалов-надзирателей, кои относились ко мне чуть лучше, чем другие.

— Да, Пит и Джек отличные парни, — повторил я, чтобы репортёры лучше запомнили, — строгие, но справедливые, как этот… как Страшный суд примерно. И директора тюрьмы я хоть и видел всего один раз, но составил о нём самые положительные впечатления.

Мне ведь нетрудно похвалить этих говнюков, а им приятно будет прочитать о себе хорошие слова, глядишь, каких-нибудь плюшек мне отвесят потом.

— Довольно неожиданно слышать такие слова в адрес своих тюремщиков, — ответила Мэри, — лично я бы, например, вряд ли смогла сказать подобное, окажись я в вашей ситуации…

— Лучше не оказывайтесь, — посоветовал ей я, — хотя и в тюрьмах попадаются хорошие люди, на свободе их таки гораздо больше…

— Хорошо, — перевернула она листок блокнота, — тогда ещё такой вопрос, мистер, ээээ… Сорокалет. Вы наверно в курсе, что о деталях вашего преступления мне говорить запретили, я и не буду про них спрашивать, про эти детали, поговорим лучше об ожидании наказания. Вы боитесь смерти, мистер ээээ… Сорокалет?

— Кто ж её не боится? — хмыкнул в ответ я, — у людей, знаете ли, очень развит инстинкт самосохранения…

— Я не совсем про это, — продолжила она, — вот вам вынесен смертный приговор, значит рано или поздно, когда пройдут все кассационные процедуры, его приведут в исполнение. Ожидание этого сильно влияет на ваше поведение?

— Я стараюсь держать себя в руках, — скромно отвечал, — тем более, что человеку свойственно надеяться на лучшее в самых непростых ситуациях.

— Вы из России, — не унималась Мэри, — я слышала, что русским свойственно фатальное поведение, мол, чему быть, того не миновать и всё такое. Это верно?

— Наверно моя национальность как-то помогает мне в тяжёлых ситуациях, но я об этом как-то до сих пор не задумывался.

— Хорошо, давайте тогда всё же о технической стороне дела, — вздохнула Мэри, а затем битых полчаса пытала меня, знаю ли я, где тут расположены газовые камеры, да какова будет процедура приведения наказания в исполнение, да в чём будет выражаться моё последнее желание.

На этот последний вопрос я решил ответить по-хулигански, сказав, что попрошу хорошей калифорнийской конопли, но она, по-моему, мне не поверила… хотя записала всё точно, как я сказал. И про соседей моих она справилась, как же, описал и Чарли, и Вилли с самой лучшей стороны, не пожалел красок… они же всё это слышали — и зачем мне потом лишние проблемы при контактах с ними? На этом интервью и закончилось — охранники проводили репортёров к выходу, а мои кореша оглушительным рёвом решительно одобрили всё, что я тут наговорил.

Потом вернулись Пит с Джеком и высказали мне, что я стоящий парень, обращайся, если что-то понадобится. А после обеда случилась прогулка (бывало ведь, что ждёшь-ждёшь её, как манну небесную, а потом ливень с градом и всё отменяется), во время которой произошло одно непредвиденное событие, да. Сейчас расскажу…

Двор этот представляет собой почти что равносторонний квадрат со стороной около ста метров. Сверху на стенах колючая, само собой, проволока, а сами стены метров в семь, если не в девять. В одном углу баскетбольная площадка, Америка же спортивная страна, но ни для бейсбола, ни для американского футбола тут возможностей нет, так что остаётся баскетболом довольствоваться. В противоположном углу спортивные тренажёры — здесь можно поподтягиваться, поотжимать штангу, покачать пресс. По периметру вдоль стен идёт беговая дорожка, желающие могут заняться спортивным кроссом, и таких желающих всегда хоть отбавляй. Вообще народ просто радуется такому простору после своих обрыдлых конурок два на три метра.

Нас, смертников, запускают отдельной группой, всего нас около тридцати — кто-то убывает, кто-то прибывает, но в среднем столько всегда. И мы первым делом, конечно, идём играть в баскетбол, разбиваясь на две команды по пять человек плюс запасные, замены часто производятся, чтобы всем игрового времени хватило. Кто не любит баскетбол, бегают или подтягиваются. Или просто ходят туда-сюда, наслаждаясь иллюзией свободы. Лично я баскетбол никогда не переваривал, спорт мутантов это, на мой скромный непросвещённый взгляд, но здесь стал горячим его поклонником. Рост у меня 185 см, вполне приличный для этой игры, поэтому меня всю дорогу ставили в защиту, перехватывать броски противника у щита.

Ну и играем мы, значит, первую четверть, я перехватываю пару бросков, а потом начинаю атаку (в атаке очень хорошо проявляет себя Чарли, он прирождённый нападающий), потом меня меняют, сажусь на скамейку, а мне сзади шепчут в ухо «не оборачивайся, протяни руку назад и разожми ладонь». Протянул, разжал… мне в неё что-то положили и принудительно сжали её обратно. Опять шепот «прочитаешь в камере». Оглянулся осторожно — сзади меня трое парней стояли, я их шапочно знал, звали их то ли всех троих Джонами, то ли одного таки Сэмом. Кто именно мне эту записку передал, я не понял, да и ладно. Засунул бумажку в карман трусов, сыграл ещё пару раз, выйдя на замену (если интересно, наши выиграли с разрывом в три очка), и прочитал, что там было написано, уже в своей конуре, как и было сказано шепчущим гражданином.

А сказано там было буквально следующее: «На следующей прогулке тебя будут убивать. Берегись Большого Бонни. Охранники подкуплены». Вот такие пироги с грибочками…

Локхид Эйркрафт отличная компания (июль 1984 года, Лос-Анджелес)

Итак, цели у меня были намечены, задачи определены, оставалось только засучить рукава и взяться за работу. За совместительство в смысле, основная-то служба у меня на киностудии «Уорнер Бразерс» была, советником по развитию бизнеса я там числился. Оклад чисто символический, ну так деньги я немного в других местах зарабатывал, советник это ж чисто для статуса. Про основное место работы тоже, конечно, не следовало забывать… ладно, будем совмещать полезное с приятным.

Итак, что мы знаем про компанию «Локхид»… она еще не «Локхид-Мартин», до слияния лет десять остаётся, производит авиационную технику. В войну выпустила порядка 20 тыс военных самолётов, в том числе половина из них это были Р-38 Лайтнинг… потом неплохо нажилась на корейском конфликте, выпуская первый в мире реактивный перехватчик Ф-94 Старфайр… далее в списке её удачных разработок значится например знаменитый U-2 Драгон-Леди, ну да, тот самый, который наши сбили под Свердловском в 60-м, а сбитого Пауэрса потом поменяли на нашего разведчика Абеля.

Но это всё древняя история, а в настоящем времени Локхид успешно делает и продаёт ВВС США транспортники С-130 Геркулес и С-5 Гэлэкси, очень удачные, этого не отнять. Что им могли поручить в рамках СОИ, подумал я… да наверно ничего, кроме авиационной компоненты этой системы — самолёты для противоракет воздушного базирования. Да, и насчёт руководства… ведущий конструктор там сейчас это Бенджамен Рич, я с ним пару раз пересекался в Голливуде, лет ему за 60, но выглядит неплохо, и язык у него подвешен правильной стороной.

Да, а самое-то главное состоит в том, что штаб-квартира у Локхила находится в городе Бербанке, это чуть севернее ЛА… Уорнер-Бразерс собственно там же сидит, значит что? Правильно, ставим на эту лошадь. Пока. За неимением других. А там посмотрим.

Про Инну ещё скажу пару слов — она, естественно, не в курсе моей второй жизни, я ей об этом ничего никогда не говорил, но не полная же она дура, верно? Так что догадывается кое о чём, но пока помалкивает. Один только раз её прорвало, это с месяц назад было, после пикника на озере Тахо, ездили мы туда обмывать одну удачную сделку на киностудии. Ну и там она зорким оком заметила кое-какие мои действия, кои я старался не афишировать. Ну и высказала мне примерно в таком вот ключе:

— Слушай, Сергуня, — сказала она, включив душ на полную катушку, мы там вместе мылись после поездки, — я конечно всё понимаю, и про твои шашни с КГБшниками, и про то, как ты случайно оказался в Америке, но если тебя опять посадят, что мы будем делать с Аллочкой? А если не посадят, а убьют — ты ж временами как маньяк адреналиновый прёшь прямиком в новые приключения? Тогда что?

— Что делать, Инночка, — вздохнул я, намыливая мочалкой её спину, — жизнь сложна и непредсказуема. У меня есть определённые обязательства перед определёнными лицами и организациями. И если я их не выполню, тогда меня вполне могут посадить или даже ликвидировать они, эти лица и организации. Так что приходится лавировать, как эти… как яхты в океане. Кстати, давно собирался присмотреть яхту, здесь это модно — ты не против?

— Ловко ж ты изворачиваешься, Серёжа, — со вздохом ответила она, — вот там еще, под левой лопаткой потри как следует… а яхту давай купим, раз деньги есть, к тому же…

— Ну ты заканчивай, раз начала-то, — подбодрил её я, — к чему, к тому же?

— Если от погони уходить будешь, то яхта явно пригодится, — закончила она. — Завтра к нам в гости Шульцы приезжают и ещё этот… Видов который.

— Отлично, — весело ответил я, видя, что тяжёлый разговор подошёл к финалу, — давай тогда соседей что ли позовём, Деми с Брюсом и Сильвестром. И Стивена обязательно. И ещё я хотел бы позвать одного промышленника, нужный человек для бизнеса.

— Я его знаю? — спросила Инна, когда мы уже одевались к ужину.

— Вряд ли, если только в газетах фотки видела — зовут его Бен Рич, он главный конструктор авиакомпании Локхид.

— Про компанию слышала, конечно, и даже самолётики их видела на прошлогоднем авиашоу, а фамилия мне ничего не говорит. Но раз надо, приглашай, конечно…

Глава 2

— С женой пусть приходит, она у него молодая, — продолжил я размышления вслух. — И заодно ещё парочку спецов позову, один с Рокуэлла, другой с Дженерал дайнемикс… ну чисто чтоб этот Рич не чувствовал себя в одиночестве, как технарь. Одобряешь?

— Вполне. Только надо будет как-то залегендировать их присутствие, технарей твоих… у нас же в основном творческая богема собирается.

— Не волнуйся, продумал я это вопрос, — ответил я.

— И надо продуктов побольше заказать и виски, а то может не хватить… — добавила практичная Инна.

— Тут вообще-то принято со своим бухлом и хавчиком в гости ходить, но ладно, давай закажем — надо ж показать, что русские не такие жлобы, как большинство американцев.

А завтра вечером первыми к нам заявились конечно же господа Шульцы, все двое, Бобби и Анюта, которая здесь откликалась в основном на Энни. Жили они по-прежнему где-то на южной окраине города, и наше новое жильё представляло предмет тайной зависти обоих. Автомобиль, правда, у Бобби, был куда как круче моего — Линкольн-Континенталь, тот самый, на котором все местные президенты рассекают, сотку он стоил. А я предпочёл скромный Мерседес-Бенц в только что появившемся 124 кузове, это вдвое дешевле. Инна с Аней расцеловались, я их всех проводил на задний двор к бассейну (он у нас огромный, это двор, чуть ли не с гектар, я специально выбирал жильё с такими просторами) и предложил Бобу накатить на маленькой.

— Не откажусь, — быстро согласился тот, и мы разлили по бокалам Гленфиддич 15-летней выдержки, а женщины предпочли полусухой Мартини.

— Посмотрите пока свежие трейлеры продукции нашей студии? — предложил я им, Бобби согласился, я включил видеомагнитофон, а Анечка попросила меня поговорить наедине.

Я немного насторожился, Инна тоже — раньше ничего подобного не было…

—Хорошо, Аня, — ответил наконец я, — пойдем вон в ту комнату что ли.

И мы уединились в левом крыле первого этажа нашего коттеджика, так-то здесь их четыре, если считать цокольный. Там в углу стоял большой телевизор Панасоник, остался от предыдущего владельца, а я не выкинул, пусть стоит. Так Анюта первым делом включила его и выкрутила громкость не на максимум, но громко. Потом приступила к делу:

— Меня вчера ФБР допрашивало, насчёт тебя почти все вопросы были…

— Бобби в курсе? — поинтересовался первым делом я.

— Нет, не в курсе — не хочу его впутывать.

— И что спрашивали?

— Детали наших взаимоотношений и про твои шашни с КГБ конечно…

— И что ты отвечала?

— Да всё как было, так и нарисовала, скрывать мне особо нечего — начиная с той хреновины на чердаке и заканчивая твоей посадкой ни за что.

— Спасибо, что предупредила, — сказал я. — Больше ничего сказать не хочешь?

— Хочу, конечно, — быстро ответила она, — бросай свою Инку и возвращайся ко мне… шутка… пойдём, а то они забеспокоились уже наверно.

— Стоп, — притормозил её я, — если они спросят, о чём мы говорили, то…

— То я скажу — о роли в твоём новом фильме, мол не хотела это вопрос на всеобщее обозрение выносить.

— Умница, — одобрил её я, — и красавица… редкое сочетание.

— Так может ты всерьёз вернёшься? — с улыбкой спросила она.

— Я обдумаю это, — я открыл дверь во двор, — сама понимаешь, такие вопросы с кондачка не решаются…

Боб с Инной ничего нам не сказали, они были заняты неторопливой беседой под новые трейлеры Уорнер-Бразерс. А тут входной звонок тренькнул.

— Я пошёл встречать гостей, а вы не скучайте тут… — сообщил я.

Это соседи пришли, сразу все вместе — Стивен, Сильвестр, Деми и Брюс. И у каждого в руках было по бутылке, это хорошо. Проводил всех к бассейну, представлять никого никому не надо было, не первый раз собираемся в таком составе. Колокольчик на входе опять зазвонил — это технари пожаловали. Бен Рич и вправду жену привёл, молодая и стройная мексиканка это была, представилась Марией, а двое других промышленников назвались Эндрю и Энтони. Провёл и их к месту встречи, этих ребят пришлось представлять. И пояснять, что они тут делают.

— Видите ли, в чём дело, друзья, — так начал я свою речь, — у нас на студии возникла идея снять новое фантастическое кино о путешествиях во времени, такого ещё не было… причём снять всё это предполагается на очень продвинутом техническом уровне. Вот собственно из-за этого я и пригласил трёх специалистов наших самых передовых фирм — господина Бена Рича, Локхид, господина Эндрю Нортона, Дженерал Дайнемикс, и господина Энтони Хокинса, Рокуэлл. Прошу не воспринимать все слишком официально, это чисто предварительные переговоры, никого ни к чему не обязывающие — не договоримся, просто забудем об этом и все дела…

Далее меня попросили хотя бы в общих чертах пояснить, что это за фильм будет, о чём, какие технические новинки там предполагается применить, ну и самое главное, что интересовало артистов, кто там будет сниматься, конечно…

Про сюжет тупо пересказал им франшизу «Назад в будущее», Земекис-то её только через год начнёт снимать. Но естественно внёс кое-какие правки — перенос во времени будет происходить не на автомобиле, а на самолёте, желательно новейшем, желательно реактивном. А во второй-третьей частях так и совсем на ракетах, этим и объясняется мой интерес к корпорациям ракетно-авиационной тематики. Что же до артистов, то тут выразился очень туманно, ничего никому прямо не обещая, но и никого заранее за бортом не оставляя. Потом собственно пати началось, перманентная выпивка и болтовня на самые разные темы, преимущественно ни о чём.

Где-то посередине этого разгула меня отозвал в сторонку Бенджамен Рич и выложил такое деловое предложение — его молодая супруга Мария спит типа и видит себя на киноэкране, так что если б я составил ей, Марии, некую протекцию в это деле, то благодарность его не имела бы границ. ОК, Бен, сказал я, главную роль я ей, конечно, обещать не могу, но пару сцен в массовке хоть завтра, а второстепенную роль со словами в течение месяца. Бен справился у жены и передал, что она полностью согласна. Ну чего, первый агент влияния у меня, кажется, есть — работай дальше, Сергуня.

И снова тюряга (январь 1986 года, Сан-Квентин)

Большого Бонни я знал, это была местная знаменитость — бывший американский футболист весом далеко за сотню кг и ростом под два метра. Нет, не чёрный, вполне себе европеоид или, как здесь принято говорить, Caucasian (меня, кстати, поначалу ввел в заблуждение этот термин, я всё пытался понять, откуда в Америке столько лиц кавказской национальности, а потом оказалось, что кавказцы тут совершенно не при делах). Что ещё? Злостный нарушитель режима, не вылезает из карцера, сейчас вот очередной раз там парится. По факту смотрящий за всей тюрьмой, как сказали бы в СССР… так-то в Америке такой системы, как у нас, нету, тут все тюрьмы «красные», то есть находятся под фактическим контролем администрации и смотрящие отсутствуют как класс. Но влияние у Бонни здесь было и немалое. За что сидел? За убийство, тут за меньшие преступления никого не числится, но убийство было без отягчающих обстоятельств, просто силу удара не рассчитал, но убил-то женщину, поэтому получил всего-навсего сорок два года строгого режима.

С ним я пересекался ровно два раза, когда на прогулку водили, то мимо его камеры два раза почему-то — и оба раза он мне довольно обидные слова кричал, мол краснопузая тварь я и факинг шит комми, подожди, сука, я ужо доберусь до твоей красной задницы. И что-то ещё подобное. Единственный человек, короче говоря, это был, в этой тюряге, который попрекал меня моим коммунистическим прошлым. Интересно, как он сможет до меня добраться, если смертников тут отдельно выгуливают, а он не смертник… но этот вопрос я решил отложить в сторону, есть и поважнее. Значит, меня собираются убивать и это нехорошо… плевать, что я по жизни смертник, всё равно хочется оттянуть свой конец как можно дальше.

Первый вопрос — чем меня будут убивать? Самое вероятное, это ножом или заточкой, может бритвой, тут, несмотря на строжайшие шмоны и запреты, всего этого добра довольно много. Второй вопрос, как и где… точнее, где, я знаю, уже намекнули, что на прогулке, но как туда попадёт Бонни и насколько сильно подмазали охранников? Ну и на закуску совсем уже один маленький вопросик остался — за что? Ничего плохого я этому Бонни не сделал и сделать не мог, не пересекались мы ни в прошлой, ни в нынешней тюремной жизни. Значит, заказ чей-то выполняет? Чей? А хэ его зэ, тщ майор, как говорили когда-то в нашем автозаводском гетто…

Пока раздумывал над этими вопросами, меня окликнул сосед Чарли, захотелось ему подробностей про моё советское детство, про своё-то миннесотское он уже много чего порассказал, сейчас вот сравнить, наверно, захотел. Я вздохнул и начал вываливать ему вагон подробностей жизни в советской провинции, всё равно же до ужина больше ничего интересного не случится.

— Понимаешь, Чарли, детство, оно у всех самое хорошее время в жизни…

— Не скажи, — тут же ответил мне он, — мне вот ничего хорошего про своё детство не вспоминается. Одни побои и унижения… и жрать всё время хотелось, а нечего было.

— Ладно, убедил. Значит, чем мы там занимались, в советском городе Горьком в детстве — интересно?

— Да, конечно, вываливай всё без утайки, бро.

— Во что мы играли там, в СССР… такое название «лапта» тебе ничего не говорит? Вижу, что нет, а ведь это прямая прародительница вашего любимого бейсбола. Не, правила немного другие, но общий принцип тот же — маленький мячик, биты, дом, играют, правда, не команда на команду, а все против одного. Сейчас-то эта игра практически умерла, но десять лет назад мы в неё очень активно резались.

— А ещё что у вас было?

— Ещё? Двенадцать палок ещё было. И не надо скалить зубы, палки тут просто палки, а не то, что у вас тут похабно переиначили. Это, в общем-то, прятки, все прячутся, один водит, но с небольшим дополнением — перед началом игры разбрасывают по сторонам эти 12 палок. И водящий должен собрать их, и только потом искать. Когда нашёл кого-то, он, в свою очередь разбрасывает палки и убегает прятаться.

— И когда же конец наступает? — логично спросил Чарли.

— Когда надоест, — подумав, ответил я, — а так-то она бесконечная. Ещё была такая забава, как «козёл-мент», не слышал?

— Мент — это ваш полицейский что ли?

— Ну да, значит, рисуют круг, внутри встают в положении наклона голова к голове два водящих, это младший и старший козлы, рядом в круге бегает мент. Остальные за чертой. Цель — запрыгнуть на спину козлам и не дать себя осалить менту. Если кого-то осалили, он становится младшим козлом, младший переходит в старшие, старший в менты, а мент в игрока за кругом. Тупая игра, но пацанам нравилась.

— И точно туповатая, — согласился Чарли, — а ещё что?

— Чижик такой был?

— Чижик? — переспросил Чарли.

— Ну да, птица такая певчая, чиж, по-вашему это siskin…

— А, знаю такую — и что siskin?

— Чижик собственно это четырёхгранный брусок со скосами по краям и цифрами от 1 до 4 на гранях. Он устанавливается в квадрат, играющий бьет битой по скошенному краю, чижик подлетает вверх и его надо запулить как можно дальше. А потом водящий идёт к улетевшему чижику и пытается попасть им в квадрат.

— А цифры зачем?

— А это сколько раз можно потом запуливать чижик, если водящий не попадет в квадрат.

— Сложно как-то… а в командные игры какие-то вы играли?

— А как же, в те же самые, что и вы — летом в футбол-волейбол, баскетбол почти нет, как-то он у нас слабо популярен. А зимой в хоккей конечно, и с шайбой, и с мячом.

— Ну да, у вас же там зимы длинные, не как у нас в Миннесоте.

— Это уж точно, с октября по март у нас сплошная зима…

Но на этом вечер воспоминаний неожиданно прекратился, потому что прибежал крайне взволнованный охранник, никогда я его таким не видел, вытащил меня из клетки, надел наручники (без них нам никуда, даже на прогулку надевают) и повёл куда-то на верхний этаж. Где сплошные кабинеты руководства и библиотека ещё…

Я шёл и удивлялся, что могло такого случиться экстраординарного — если очередная апелляция, так её прямо в клетку приносили. Может про Бонни что-то всплыло… так вряд ли это на уровне директора решалось бы. Надзиратель конечно же молчал, как рыба, ну а я к концу путешествия решил, что меня посетила какая-нибудь важная шишка. Возможно даже из советского посольства кто-то зарулил, хотя это очень вряд ли…

И я оказался прав — в кабинете директора, куда меня прямо провели, рядом с этим директором на приставном кресле сидел… ну кто бы вы думали?… нет, не угадали, это был совсем не советский консул, а Джимми Картер там сидел, экс-президент США. Почему экс? Ну так больше двух сроков здесь нельзя, так что в 84 году выборы выиграл Генри Киссенджер. Поэтому и экс.

— Привет, Серж, — тепло поприветствовал он меня. — Как поживаешь?

— Отлично, — в тон ему ответил я, — поживаю. Давно так не жил, как сейчас.

— Мистер Сорокалет, — обратился ко мне директор, — господин Картер обратился к нам с просьбой о встрече с вами — у вас пятнадцать минут. Друг друга не касаться и ничего не передавать. Охранники будут наблюдать за этим.

И с этими словами он вышел из кабинета, прихватив с собой надзирателя, но дверь оставил приоткрытой.

— Серж, мне искренне жаль, что с тобой приключилось такое вот… если бы я был президентом на момент суда, возможно, что-то и смог бы изменить, но… к тому же два убитых сотрудника ФБР это не шутки, у нас такого не прощают.

— Спасибо за участие, мистер Картер (можно просто Джимми), спасибо, Джимми, я всё понимаю…

— Может быть, у тебя есть какие-то просьбы или пожелания, говори, я постараюсь их выполнить.

— Да нет у меня никаких пожеланий, — отвечал я, но тут у меня в мозгу ослепительной молнией мелькнула одна хитрая комбинация.

Я прикинул кое-чего к носу и подумал, что хуже уже всё равно не будет, можно рискнуть.

— Есть одно деловое предложение, Джимми.

— Говори, обсудим.

— Сегодня у нас 21 января, верно? Так вот, ровно через неделю, 28 января 1986 года произойдёт серьёзная катастрофа в вашей ракетно-космической отрасли. Я мог бы сообщить все подробности её взамен на…

— Не тяни, взамен на что?

— Будем реалистами, не на освобождение, конечно, я понимаю, что это невозможно, но хотя бы пусть будет замена смертного приговора на какой-то конечный срок заключения.

Картер побарабанил пальцами по директорскому столу и продолжил:

— Что, очень серьёзная катастрофа будет?

— Не то слова, апокалиптическая, — подтвердил я, — после этого всю отрасль закроют на замок на пару лет. До выяснения. Плюс имиджевые потери во всём мире.

— Мне нужно позвонить, — после небольшого раздумья ответил Джимми и щёлкнул пальцами.

Видимо это был условный знак, потому что сразу же в кабинет вошли директор с охранником. Картер объяснил им ситуацию, меня тут же вывели в приёмную и усадили на скамейку для посетителей. Сижу, жду… через пять примерно минут меня поднимают и заводят обратно.

— Вопрос решён, — говорит мне Джимми, — в положительном смысле. Двадцать лет тебя устроят?

— Конечно, десять было бы лучше, — довольно нагло начал торг я, но видя вытягивающуюся физиономию Джимми, тут же добавил, — но, как говорят в нашей стране, лучшее враг хорошего. Согласен.

Директор опять покидает кабинет, а Картер говорит:

— Внимательно тебя слушаю.

— Значит так, Джимми, — отвечаю я, — 28 января в 11 часов с копейками местного времени на второй минуте полёта шаттла Челленджер… да-да, именно того, где учительница пассажиром полетит… произойдёт взрыв с последующим разрушением всей конструкции. Причина взрыва — повреждение уплотнительного кольца правого твердотопливного ускорителя. Реактивная струя начнёт бить в сторону бака с окислителем, и тот в итоге взорвётся. Семь трупов. Если нужны совсем уж мелкие подробности, могу надиктовать и нарисовать.

ФБР (сентябрь 1984 года, Лос-Анджелес)

Вчера я заметил у себя хвост… не в смысле придаток на заднем конце тела в районе анального отверстия, и не оперение в задней части летательного аппарата, а просто слежку. Просто за мной ходил один и тот же гражданин (на редкость мерзкого вида, на наркошу похожий), ну когда я не на машине был — и на подходах к киностудии, и в магазинах, и в кафе где-то рядом сидел. А если я ехал в авто, то следом шла, не особенно скрываясь, вишнёвая Шевроле-Кавалер, нормальная, кстати говоря, тачка, без понтов и недорогая, но оптимальное, на мой взгляд, сочетание цены и качества.

Пару раз я пытался оторваться от этого Кавалера, проезжал на жёлтый свет, рискуя нарваться на штраф, сворачивал в переулки-закоулки, чтобы через пару поворотов снова выйти на главную авеню — так ведь не помогало. Водитель Шевроле, видимо, тоже штрафов не боялся и держался за мной, как приклеенный. Дело осложнялось тем, что на ближайшие дни у меня была намечена передача информации в центр, накопилась очередная партия горячих данных… нет, фальшивые камни мы для этого не использовали, в ходу была обычная моменталка. Ну обмен материалами в одно касание, где-нибудь в проходном дворе или на шумной улице. На пляже тоже можно. А при таком плотном сопровождении любая моменталка исключалась целиком и полностью.

Вечером одного трудного дня я сидел в своём кабинете на последнем этаже нашего особняка и размышлял о бренности бытия, не забывая доливать в бокал односолодового Гленливета восемнадцатилетней выдержки. Тут ко мне постучалась Инна, я завёл такие порядки в доме, да, чтоб без стука не входить.

— Заходи, дорогая, — сказал я в дверь, и она зашла, в сногсшибательном дизайнерском комбинезоне с фигурчатыми дырками в нужных местах. — Что скажешь?

— Тяжёлый денёк выдался? — вопросом на вопрос ответила она.

— Да уж, непростой… в трёх скандалах поучаствовал, — быстро соврал я. — А у тебя как?

Уже месяц, как я пристроил её на одну скромную должность в Уорнере-Браззерз, надоело ей без дела дома сидеть.

—У меня тоже не всё гладко, — сообщила она, устраиваясь в кресле справа от стола, — плесни-ка ты и мне, кстати, — подставила она второй стакан.

— Но я не про это хотела поговорить…

— А про что же, дорогая?

— Понимаешь, Сергуня, у меня такое впечатление, что за мной всё время следят…

— К психотерапевту ходила? — попытался я увести тему в сторону. — Вдруг это паранойя?

— Ты мне мозги-то не пудри, какой ещё нахрен психотерапевт для выросшей на Автозаводе девчонки? — резко ответила она, — я сама себе психотерапевт. Раз говорю, что за мной следят, значит следят.

— Расскажи поподробнее, — попросил я, устраиваясь поудобнее в кресле.

— Нет уж, пойдём к бассейну, там и расскажу.

А и верно, подумал я, ну их, эти вероятные жучки и микрофоны. Возле бассейна, усевшись на шезлонг в дальнем конце нашего двора, Инна поведала мне следующее:

— Один и тот же хер, но одетый каждый раз по-разному, провожает меня от стоянки машин до входа в киностудию. Если я на метро еду, а так было пару раз, он в моём вагоне сидит, прикрываясь книжкой.

— Что за книжка-то? — спросил я, чтобы не молчать.

— Стивен Кинг, Кристина, всегда одна и та же — я сначала её приметила, книжку, в метро всё больше газеты читают ведь или глянцевые покеты, а тут такой солидный том в твёрдом переплёте.

— А хер точно один и тот же? Может тебе просто показалось?

— Я тоже сначала подумала, что показалось, но у него, у хера этого, есть одна отличительная примета, родинка на правой щеке… почти возле шеи… здоровая, даже уже не родинка, а родимое пятно почти, в виде птички, два крыла и клюв. Такое не перепутаешь.

Приплыли, подумал я, всю семью нашу обложили… ну думай теперь, Сергуня, где ты прокололся, раз, и как из этого дерьма выбираться, два…

— Вот что, Инночка, — ответил я ей после непродолжительного размышления, — мы с тобой всё-таки люди не совсем простые, с тяжёлой биографией и из страны — вероятного противника Штатов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нас продолжают проверять и перепроверять даже через год после переезда сюда. Просто успокойся и возьми себя в руки… а чтобы утешить тебя окончательно, скажу, что за мной последнюю неделю тоже наблюдают.

— Вот как? — она даже и не удивилась, — теперь ты расскажи подробности.

Я вздохнул и вывалил ей всё про Шевроле-Кавалер и про наркошу в спортивной куртке. Простейший приём из психологии, если ты не одинок в своей болезни/расстройстве/подозрениях, то сразу становится легче. Инне тоже полегчало, на миру, как известно, и смерть красна.

Успокоилась, короче говоря, моя супруга и даже повеселела и начала строить планы на ближайший уикэнд, давай, сказала, съездим в пустыню, а то сколько тут живём, а в пустыне не были. Нечего потом вспомнить будет. А я и не возражал — пустыня так пустыня, у меня где-то был телефончик Чака Норриса, у него своё ранчо в Неваде имеется, можно туда рвануть, если договоримся.

Договорился за пять минут. Техасский рейнджер Уокер у него был ещё в довольно далёком будущем, но реноме он уже себе сделал на фильмах с Брюсом Ли. Я с ним пересекался раза три по работе на студии, уже и не упомню, по каким делам, но парнем он мне показался вполне общительным и позитивным.

— Помнишь Чака? — спросил я у Инны.

Инна помнила, мы с ним даже потренировались пару-тройку раз вместе. Я вспомнил своё увлечение тайцзы, а Инна как-никак целый год в секцию каратэ ходила, но наши навыки показались Чаку смешными, помнится, он долго ржал над нашей техникой, так что Инна даже немного обиделась.

А заодно япочему-то вспомнил и про Стивена Сигла, он ещё даже ведь в Америку не перебрался, так что с ним можно будет поработать, заодно деньжат нарубить. Главное перехватить его после переезда раньше ушлых маркетологов из кинобизнеса.

Ладно, хватит об этом, лучше про шпионские дела поговорим. Что за горячая информация у тебя там образовалась, спросите вы, так, что аж руки тебе жжёт? И я отвечу — Бенджамен Рич, когда я исполнил мечту его нынешней мексиканской подруги, в ответ познакомил меня с куратором их программы из Пентагона. Им, ни много, ни мало, оказался Олдрич Эймс, так-то он в ЦРУ числился, но временно оказался пристёгнутым к программе СОИ. У меня аж мозги заскрипели, когда я эту фамилию услышал… результатом моих мозговых усилий оказался факт, что через пару лет этого Эймса должны завербовать наши парни из СВР. Но ничего плохого не будет, решил я, если я слегка опережу парней из СВР.

Ему тупо были нужны деньги, этому Олдричу, я это понял через десять минут беседы обо всём на свете. Так я ещё через пять минут размышлений тупо предложил ему 50 тысяч баксов взамен на сотрудничество, а он поморгал и тут же дал согласие. Деньги я ему на следующий день передал, в коробке из-под тортиков товарной марки «Милки-Вэй», она большая была, коробка эта, так что пять пачек по десять тысяч уместились в самый раз. А он взамен в этот же день передал мне увесистый пакет документов по этой самой пресловутой СОИ. Там в основном организационные моменты были, кто с кем, когда и в какой последовательности работает, но довеском шли аппендиксы с порядковыми номерами от одного до двенадцати, так в аппендиксах шли уже технические подробности.

Я всё это дело переснял на плёнку фотоаппаратом Минольта (его уже к этому времени выпустили), получился объём раз в двадцать меньше. И вот эти-то плёнки и надо было отправить в Москву, а никак не получалось… ну, может на ранчо в пустыне как-то извернусь, подумал я, с попутным койотом перешлю например…

В пятницу вечером мы с Инной и Аллочкой и поехали в Неваду отмечать успешное окончание трудовой недели. Это через горы надо было ведь перебираться, ранчо Чака находилось чуть подальше Лас-Вегаса, почти что рядом со знаменитым Гранд-Каньоном.

— А чего бы нам в Лас-Вегасе не притормозить? — справилась Инна, подкрашивая губы в автомобильном зеркале, — когда ещё такой случай появится… Алла, давай заедем в казино, — предложила она дочери на заднем сиденьем.

— Давай, — покладисто согласилась Алла, — а там игрушки выдадут?

— Сколько хочешь, — пообещала Инна.

— Да я не против, Лас-Вегас значит Лас-Вегас, я думаю, Чак подождёт нас до завтра.

И мы как ехали по федеральной трассе номер 15, так и впились в центр развлекательной столицы Америки, вместо того, чтоб на окружную свернуть. Зарулил не в самую, конечно, крутую Цезарь-палас, и даже не в Венецию (есть такое мнение, что скромнее надо жить), но во вполне себе респектабельную Луксор, ну ту, что с древнеегипетской тематикой. Скромные двести баксов за ночь. Аллу сразу пристроили в игровую комнату, там было столько игрушек и аттракционов, что ей на неделю вперёд хватило бы.

— Теперь я буду изображать из себя Джеймса Бонда, а ты будешь моей подружкой, — предложил я, — тебе кто больше нравится, Барбара Бах, Кароль Буке или Мод Адамс? — перечислил я последних по времени девушек британского шпиона.

— Мне как-то больше запомнилась самая первая его девушка, как её… Урсула Андресс, — ответила Инна.

— Да не вопрос, будешь Урсулой, ну давай примеряй свой лучший наряд и вперёд, к рулеткам, блэк-джекам и игровым автоматам!

Глава 3

Уговаривать её долго не надо было, так что ровно через четверть часа мы уже маршировали парадным строем в чёрную пирамиду рядом со зданием отеля, где и находились искомые развлечения.

— А это что за прожектор наверху? — спросила Инна. — Похожие в войну были, вражеские самолёты обнаруживали в ночном небе.

— Нет, это не для обнаружения, — отвечал я, — чистая реклама. Самый мощный, если не врут, источник света в мире. А нам вот на эту лодку, дорогая.

Добравшись до столика регистрации, мы обнаружили широкий канал между ним и лифтами на верхние этажи, причём связь осуществлялась только и исключительно по этому каналу, изображавшему, очевидно, реку Нил. В лодках, грубо имитировавших египетские, сидели обнажённые по пояс мускулистые гребцы, улыбавшиеся пассажирам во все тридцать два зуба.

— Бутафория какая-то, — возмутилась Инна, — Диснейленд для взрослых.

Но в лодку она таки зашла и сразу села на скамейку, по-другому в игровую зону тут не попадёшь. Гребец сделал буквально с пяток взмахов весла, и мы причалили к пристани рядом с лифтом, который тоже был не совсем обычным — поднимался вверх он не вертикально, а под наклоном, потому что был расположен прямо возле боковой стенки пирамиды.

— А вот это оригинально, — одобрила Инна, когда мы уже уносились вверх, — это они здорово придумали, такого дизайнерского лифта, наверно, больше нигде в мире нет.

А вот и 18-й этаж, отсюда, насколько я понял, начинается знакомство с казино у всех посетителей. К нам немедленно подбежала очень экономно одетая официантка, естественно в тунике, имитирующей Древний Египет, и предложила на выбор три коктейля, всё за счёт заведения.

— С чего хотят начать игру уважаемые гости? — спросила она, игриво при этом подмигнув мне.

— Гости сначала хотят осмотреться, — ответил я за нас обоих, — а чуть позже решить этот вопрос.

Официантка меня поняла и сразу отстала, тем более, что Инна смерила её не совсем доброжелательным взглядом.

— Не понравилась она мне, — тут же сообщила мне супруга результат своего наблюдения, — одета, чёрт знает как, и сразу глазки тебе строить начала.

— Ты же знаешь, родная, — сказал я ей, — что для меня других женщин, кроме тебя, не существует, так что расслабься и получай удовольствие. Давай начнём с рулетки что ли…

И мы прошли в огромный зал, расписанный, как вы наверно и сами уже догадались, под египетские фрески. Тут было установлено много игровых столов, очень много, я со счёта сбился, когда прикидывал их количество, и вокруг каждого толпился народ. На Инну многие обращали внимание, я ей это сообщил на ухо, она отмахнулась, мол, давно привыкла, что на неё таращатся, и потащила меня в дальнюю зону, где было посвободнее.

— Да, надо бы деньги на фишки поменять, — вспомнил я, и ко мне тут же подскочил разъездной меняла — я взял разномастных фишек на пару тысяч баксов. Для начала.

— Держи, дорогая, — сунул я Инне половину фишек, — правила, надеюсь, тебе не надо объяснять?

— Ты всё-таки напомни, а то вдруг я что-то перепутаю.

— Значит так, ставить фишки можно, пока крупье не скажет «ставок больше нет». Кладёшь их прямо на игровое поле — если на цвет, там выигрыш два к одному… ну если выиграешь, конечно, чёт-нечёт то же самое, сектора по 12 это три к одному. На отдельную цифру это 36 к 1, но сама понимаешь, какие мизерные здесь шансы. Есть совсем уже экзотические ставки типа сплита, стрита и корнера, но это уж я тебе сейчас объяснять не буду — потом, если захочешь. Да, а если выпадет зеро, то всё уходит в пользу казино. Кажется, всё… есть ещё верхний предел ставок, но нам пока это ограничение не грозит. Вперёд!

И Инна смело бросилась в пучину азартных игр, я тоже не отставал от неё. Новичкам, как гласит народная мудрость, всегда везёт, повезло и нам обоим. На первых порах, конечно. У меня три раза подряд сыграл нечет, можете себе представить такое? Так что я разжился лишними 300 баксами. А вот Инне не с первого раза, а где-то с третьего-четвёртого выпал тринадцатый номер, это было её любимое число с детства. Плюс штука баксов в кармане.

— Давай перерыв объявим, — сделал я попытку отвлечь её, но безуспешно.

Она не успокоилась, пока не просадила и выигранную штуку, и всё остальное, что я ей дал.

— Не расстраивайся, дорогая, — утешал я её за столиком у окна, — так всегда в жизни бывает, где-то находишь, где-то теряешь. А это всего лишь деньги — заработаем ещё…

— А знаешь, — ответила она, вытерев слёзы со щёк и подновив тушь на глазах, — я здесь видела этого хера, который за мной в ЛА следил…

— Не может быть! — довольно искренне воскликнул я, — за нами через горы точно никто не ехал, я проверялся не один раз.

— Возможно, они знали, куда мы едем, и просто ждали нас тут, — предположила она.

— Возможно… — задумался я, — но мы ведь приняли решение остановиться в Лас-Вегасе спонтанно, откуда они могли знать про Луксор?

— Значит, слежка таки велась…

— А ты ничего не перепутала? — решил уточнить я.

— У него родимое пятно в виде птички на щеке, — посмотрела она на меня, как на малолетнего дебила, — такое не перепутаешь… да вон он в том углу сидит.

И она осторожно кивнула головой в тот угол — я посмотрел туда, маскируя взгляд тем, что якобы зачитывал меню, увидел троих граждан, схожих с описанием.

— Который из тех троих?

— Тот, что справа, в коричневой шляпе.

— Ладно, — решил я расставить точки над ё, — так и в самом деле до паранойи недалеко. Давай хотя бы на сегодня забудем об этих неприятностях, а завтра нас ждёт Чаково ранчо, и я очень хотел бы посмотреть, как он пролезет на частную территорию…

— Ладно, — в тон мне ответила Инна, — возьми-ка мне ещё один коктейль и пойдём проверим удачу за карточными столами.

Я взял две Маргариты (опять за счет отеля — удивительная щедрость) и мы передвинулись в соседний зал, не меньший по размеру. Тут играли не только в баккару, но и в покер с очком тоже (да-да, не удивляйтесь, очко, оно же «21», оно же «блэк-джек» очень популярная здесь игра). Инна выбрала покер.

— Правила рассказать? — спросил я Инну и увидел, что да, надо бы. — Тогда слушай… крупье раздаёт по пять карт, потом можно будет заменить хоть все пять, обычно по 1–2 меняют. Цель — собрать на руках как можно лучшую комбинацию карт. Внизу этой пирамиды двойка, две карты одинакового достоинства, потом идут две двойки, тройка, стрит (5 карт по порядку), флеш (5 карт одной масти), ну и далее совсем уже редкие комбинации. Давай начни, а я тебе помогу на первых порах…

Крупье, совсем молодой парнишка цыганской внешности, артистично раздавал карты, они у него просто летали по столу, ни разу не переворачиваясь. Профессионал, подумал ещё я. Рядом с нами сидели ещё трое, все женщины сильно бальзаковских лет с явно фальшивыми бриллиантами на шеях. Чуть позже присоединился тот самый хер с пятном в виде бабочке и тоже попросил карту. Я толкнул Инну в бок, указывая на него, та моргнула пару раз своими длинными ресницами — дескать, не дура, сама всё вижу.

Игра у меня с самого начала не задалась, кроме унылых двоечек младших мастей, ничего в руки не шло, с таким счастьем банковать себе дороже, я и сбрасывал карты, спустив за полчаса сотню баксов на обязательных ставках. А вот Инне приходило всякое и разное… по одному разу были каре, фулл-хаус и стрит-флеш, для полного комплекта не хватало разве что флеш-рояля. Но вот ведь парадокс — каждый раз, когда она начинала повышать ставки на этих козырных комбинациях, у того хера с бабочкой (он исправно принимал бой) оказывалось ровно на одну ступеньку лучшие карты. Так что и мою тысячу Инна спустила на тормозах очень скоро.

— Перерыв, — скомандовал я после очередного проигрыша и вытащил её из-за стола, — пойдём прогуляемся.

Инна вышла в дамскую комнату, вышла оттуда умытая и подкрашенная и готовая к новым приключениям.

— А ты говорила, что он за тобой следит, — задумчиво сказал я, крутя между пальцами бокал с мартини, мы на него перешли, но уже за свой счёт. — Странная это слежка, если он с тобой за одном столом в карты играет.

— Да, я тоже удивилась… а давай познакомимся с ним, — неожиданно предложила она, — ведь мой проигрыш это достаточный повод для знакомства, не?

— А давай, — легко согласился я, — вон он недалеко виски накачивается.

И мы подошли к столику, за которым этот хер сидел в одиночестве, таращась на обширный бюст барменши за соседней стойкой.

— Хай, — сходу сказал я, плюхаясь на соседний стул, — я Серж, а это Инна, ловко ты нас сегодня обчистил.

— Хай, — ответил он, немного подумав, — меня зовут Ник. Просто повезло, в картах так случается.

— Давай я угощу тебя односолодовым, — предложил я, — выпьем за знакомство.

А он не отказался. Через полчаса мы всё про него знали, разговорчивый парень оказался. Родом он был из Сан-Диего, потом перебрался в ЛА, работал менеджером по продажам в салоне автомобилей Тойота, был женат целых два раза, оба неудачные, сейчас направлялся в заповедник Гранд-Каньон с целью посмотреть на восьмое чудо света. Инну он тут же вспомнил — видел в метро несколько раз, его автосалон недалеко от нашей киностудии был, и даже хотел познакомиться, но не придумал повода.

Ну вот видишь, дорогая, послал я Инне мысль, как всё просто объясняется, а ты — слежка-слежка. А она мне мысленно же ответила, что это ещё неизвестно, так ли всё просто, этот товарищ мог и наврать с три короба. А у нас с Ником мгновенно оказалась общая тема для разговора, автомобили. Он, естественно, на Тойоте ездил, автосалоновское начальство его бы просто не поняло, если б он выбрал Ниссан, например, или Рено.

— Понимаешь, Серж, — втирал он мне после третьего бокала Гленфиддича, — есть автомобили, есть японские автомобили и есть Тойота. Так я понимаю этот вопрос.

— Хочешь намекнуть, что Тойоты не ломаются что ли? — насмешливо отвечал я, — так ведь ломаются. Ну разве что пореже, чем остальные. А так-то я не вижу особой разницы.

Ника это задело, и он мне тут же целую лекцию прочитал о культуре японского производства, о кайдзене и треугольниках качества. А я не возражал, а только ехидно ухмылялся, вспоминая, сколько я этой байды выслушал в прошлой жизни.

— Вот твой Мерседес взять, — продолжал он, — компания конечно старейшая и уважаемая, но застыла она в своём развитии — каждая новая модель это повторение старой с малюсенькими отклонениями.

— А на Тойоте всё не так, хочешь сказать?

— Абсолютно. Там ответственно подходят к делу, и каждая новая модель у них революционная. Почти каждая…

Я не стал цепляться за это слово «каждая», а просто спросил, как ему последние разработки компании «Уорнер Бразерз». Ник некоторое время сидел молча, переваривая неожиданное развитие разговора, а потом, наконец, проснулся.

— Точно, а я-то, дурак, всё никак не мог сообразить, откуда мне ваши лица знакомы — ты (он показал на Инну) играла эту стерву в «Пикнике», а ты (он перевёл палец на меня) того русского парня, который помер вначале. За это надо выпить.

Он заказал ещё одну бутылку Гленфиддича за свой счёт, а я уж не стал отказываться.

Следующие полчаса мы с Инной по очереди рассказывали о том, как живут кинозвёзды с Уорнера, и какие новинки готовит студия к прокату. Его интересовали самые мелкие детали.

— Понимаешь, Ник, нет там больше ни одного брата Уорнера (так-то их четверо поначалу было, все эмигранты из Российской империи), лет 5–6, как они продали своё дело, сейчас у нас рулит Кинни Нэйшнл… да я и сам не очень в курсе, чем они там раньше занимались, эти Кинни, но деньги у них есть, и дела студии вроде на поправку стали идти. Что снимаем? Да продолжение Пикника, в начале следующего года закончим, я там играю злобного зомби…

— А ещё что?

— Новый боевик недавно запустили в производство, Смертельное оружие называется. В главной роли Мэл Гибсон.

— Это который Безумного Макса играл?

— Да, он самый, австралиец. Акцент у него чудовищный, дублировать приходится.

— А про что будет это Оружие?

— А то ты не знаешь, про что бывают боевики — кровь, стрельба, поножовщина. Герой Гибсона — полицейский со сложной судьбой, у него только что умерла любимая жена, поэтому он хочет самоубиться и ищет любой повод для этого. Ему в напарники дают пожилого полицейского, афроамериканца, ну и понеслось — убийства, самоубийства, наркодилеры, мафия, работа под прикрытием и всё такое. Шикарный фильм на выходе будет, отвечаю.

— А как у вас вообще эти съёмки происходят?

— Да ничего интересного в этом нет, сплошная тягомотина. Бывает, что и по 6–7 дублей одного и того же снимаем, то режиссёру не нравится, то погода не та, то реквизит не подвезли, то у героев грим поплыл. Попробуй-ка сам продать одному и тому же покупателю Тойоту-Камри семь раз подряд…

— Это будет сложновато, — согласился Ник. — А Барбару Стрейзанд ты видел? А Пола Ньюмана?

— Не только видел, но и разговаривал не один раз, — гордо отвечал я, — Ньюман прикольный чувак, всё время шутит, простой-простой, как сибирский валенок. А вот Стрейзанд зазвездилась, на кривой кобыле не подъедешь, чуть что, так орать начинает.

— Ну ладно, что-то мы заболтались — как насчёт матча-реванша в картишки? — предложил Ник, поглядев на часы.

— Я за, а ты как, дорогая? — спросил я у Инны.

Дорогая тоже была не против, и мы переместились к ближайшему карточному столу, на этот раз, в виде разнообразия, выбрали блэк-джек. Я на ходу пояснил правила для Инны.

— Это просто «Очко», играла наверно в такую игру на Автозаводе? Значит в курсе почти всех правил… есть маленькие отличия — здесь надо обыгрывать не соседей, а дилера, это раз. Если у тебя и у дилера по 21, то объявляется ничья, а не как у нас там. Сразу сдаются по 2 карты, потом можно добирать, но у дилера открытая карта только одна, вторая перевернутая, это для поддержания интриги. Если тебе нужна ещё одна карта, говоришь hit me, если не нужна, то enough. Если у тебя получилось больше 21, все деньги загребает дилер, если меньше, сравнивает со своими. Всё вроде бы в общих чертах — вперёд и с песней, — скомандовал я Инне, и она смело уселась за карточный стол, а мы с Ником рядом.

Опять сработало правило новичка — и я, и Инна сразу же три раза кряду обыграли дилера, карта шла изумительная. А вот Нику не повезло все эти три раза. Он пропустил пару кругов, а потом как-то на глазах помрачнел и сказал, что выйдет покурить. Пока ещё борьба с курением не набрала своих оборотов, но в зале это дело было уже запрещено.

Инна между тем раскраснелась и повеселела, возле неё уже лежали фишки на добрых пять тысяч баксов, а карта ей всё шла и шла. Я же спустил всё, что выиграл, оставшись при своих.

— Я тоже пойду выйду, — сказал я Инне, — что-то жарковато тут становится. Не скучай, я быстро.

И я вышел в туалетную комнату, она же и комната для курения, таких помещений по периметру здесь было штук пять-шесть поставлено. Сделал свои дела, помыл руки в раковине (бесит меня эта их привычка наливать полную раковину, заткнув слив пробкой, и плескаться потом в этой грязной воде), поправил причёску в зеркале и двинулся обратно, но тут боковым зрением увидел вдруг что-то нештатное на полу самой дальней кабинки… ботинок там лежал аккуратно под дверью этой кабинки. Развернулся, подошёл поближе — точно, ботинок, красивый, чуть ли не крокодиловой кожи. Открыл дверь кабинки и увидел Ника — тот сидел, прислонившись к боковой стенке, а на пиджаке с левой стороны у него расплывалось большое кровавое пятно…

Я тут же закрыл дверь и ускоренным шагом вернулся в зал, где Инна тем временем продолжала обчищать казино, рядом с ней валялась уже небольшая горка фишек уже тысяч на десять.

— У нас проблема, дорогая, — сказал я ей, плюхаясь на соседний стул, — серьёзная.

— Опять ты во что-то вляпался, дорогой? — отвечала она, внимательно посмотрев мне в глаза. — Вот не можешь ты совсем без этого. Надеюсь, хотя бы никого не убили?

— Зря надеешься, — буркнул я, — убили.

— Дай угадаю… — она посмотрела на дилера, потом в окно и продолжила, — наверно нашего собеседника, менеджера из автосалона.

— Угадала с первого раза, — ответил я, — он в сортире лежит с простреленной грудью.

— И что теперь делать будем? Тихо смоемся? — предложила она.

— Не получится, к сожалению, — ответил я, — тут кругом камеры понаставлены, секьюрити их прокрутят и всё поймут очень быстро. И тогда своим бегством мы только усугубим свою вину.

— Сдаваться пойдёшь? — догадалась она.

— Точно. Показания тебе всё равно придётся дать, но, надеюсь, это ненадолго. А потом иди к Аллочке, а я тут по обстоятельствам играть буду…

И я пошёл сдаваться. Секьюрити долго искать не надо было, они тут через десять метров маячили в зале, все в чёрных-пречёрных костюмах, ладно ещё, что не в чёрных очках.

— Экскьюз ми, — сказал я ближайшему, — у меня есть одно сообщение для вашего босса.

Я решил сразу уже к старшему зайти, всё равно эти шестёрки в зале ничего не решают.

— Что за сообщение? — насторожился охранник.

— Это я расскажу только твоему начальству, — упёрся я.

Тот отодвинулся от меня на пару метров, побеседовал в микрофон с кем-то, потом придвинулся обратно и коротко бросил «Пошли». Пришлось пройти в самый конец зала, туда, где был самый длинный прилавок с напитками и едой, дверь рядом со стойкой оказалась, без надписей.

— Ты кто такой? — с порога рявкнул начальник, приземистый и широкий в плечах коротышка.

— Серж меня зовут, — ответил я, — Серж Сорокалет.

— Что-то знакомое, — задумался он, — артист что ли?

— В некотором роде, — отвечал я, — работаю на Уорнер Бразерс.

— Ладно, сейчас не об этом — что сказать-то хотел?

— У вас в туалете, в том, который рядом с 13-м карточным столом, лежит труп мужчины.

Начальник сразу подпрыгнул и кинулся к выходу.

— Иди за мной, покажешь, — сказал он на ходу.

Пошёл за ним, чо… сзади ещё двое охранников пристроились. В сортире всё было ровно так же, как и десять минут назад, когда я вышел отсюда — ботинок под дверью дальней кабинки, а за дверью Ник, привалившийся к стеночке без малейших признаков жизни.

— Так, — сразу начал делать распоряжения босс, — ты вызываешь скорую помощь (первому охраннику), ты звонишь копам (второму охраннику). А ты стоишь возле того умывальника и никуда не дёргаешься (это уже мне). И чтоб ни звука в зале. А я пока поговорю с хозяином.

И он отошёл в дальний угол сортира. Первыми прибыли полицейские — чтобы оформить происшествие и всё сфоткать, у них четверть часа ушло. А следом и врачи пожаловали, констатировали смерть, положили Ника на каталку, накрыли простынкой и увезли к служебному лифту. Всё прошло тихо, почти никто в зале не обратил особого внимания на это дело, а тем, кто обратил, говорили, что одному посетителю плохо стало, вот его и повезли в больницу.

А тем временем специально обученные люди уже, видимо, просмотрели записи с камер и доложили боссу, что я не один тут был, а с Инной, и что мы тесно общались с покойным. Так что взяли за шкирку и Инну — нас двоих завели в служебное какое-то помещение, где был стол и несколько стульев, обыскали нас (ну то есть меня, а Инну обыскала женщина-коп) и начали снимать показания.

— В каких отношениях вы состояли с потерпевшим? — сразу задал вопрос старший коп, представившийся сержантом Риксом.

— Ни в каких, — потянул я одеяло на себя. — Познакомились полчаса назад в этом зале, он перед этим обчистил нас в покер на пару тыщ баксов, после этого мы выпили вместе и поговорили за жизнь.

— О чём вы говорили?

— Да ни о чём особенном, о везении в картах да о том, кто где работает…

— И где же работал этот Ник?

— Продавал Тойоты в автосалоне… ну то есть это он нам так сказал, а на самом деле может и не Тойоты, может и не в автосалоне…

— Ссоры никакой между вами не возникло?

— Да вы посмотрите записи с камер, не было у нас никаких ссор. Поговорили за бутылкой виски, а потом пошли в блэк-джек играть, а потом он сказал, что выйдет покурить — вот и всё, что между нами было. Вы бы отпустили мою супругу-то, — попросил я.

— А что такое? — поинтересовался коп.

— Дочь у нас в игровой комнате сидит, пора бы её, наверно забрать…

Пацан сказал — пацан сделал (конец января 1986 года, Сан-Квентин)

Джимми оказался настоящим пацаном с Автозавода, слово его оказалось твёрже синтетического алмаза — сказал, что смертную казнь мне поменяют на двадцатник, ровно через неделю (ну да, в тот самый день, когда должна была случиться авария на Канаверале) и заменили. С утра набежали взволнованные работники американской юстиции в количестве трёх штук, зачитали мне постановление Верховного суда, в коем учитывались мои заслуги перед государством и его должностными лицами, дали подписать две писульки. А следом, ну не буквально, а через часик где-то, оба двое моих любимых надзирателя в лице Пита и Джека вывели меня из клетки, наручники при этом не надели, и повели в другое крыло. Я еле успел проститься с душевными соседями Чарли и Вилли.

— Ты в рубашке родился, бро, — весело втирал мне по дороге Джек, он более разговорчивый был, — сколько лет здесь работаю, а из камеры смертников в блок Си первый раз кого-то перевожу.

— Наверно в рубашке, — отвечал ему я, — накрайняк в футболке, я тогда ещё маленький был, таких деталей не запомнил.

Оба охранника заржали. Идти тут было, не сказать, чтоб далеко, так что очень скоро меня доставили прямиком к камере номер 13 в блоке Си, она на втором этаже была.

— Специально для тебя подобрали, — подколол меня Пит, — счастливая камера.

— Если вы про номер, парни, то угадали — мне с этим числом всю дорогу везло.

— Да при чём тут номер, — озадаченно отвечал Пит, — просто в этой камере за последние двадцать лет никого не убили и никто из неё не самоубился, вот и всё.

— А в других камерах, выходит, самоубивались? — решил уточнить я.

— Там всякое бывало — заходи, бро, чувствуй себя, как дома, — и они оба загоготали на весь блок Си.

И первое же, что я увидел в этой камере на четыре персоны, был Большой, друзья мои, Бонни, гроза и ужас всего, друзья мои, Сан-Квентина…

А Бонни увидел меня и расцвёл, как тот маков цвет. Аж до ушей растянул свой рот в улыбочке.

— Кого мы видим, — весело сообщил он мне, — нашего дорогого краснопузого комми мы видим. Ты заходи, не стесняйся.

Остальные двое обитателя этой камеры не сильно лучше на вид были — один такой же здоровяк, как Бонни, но ростом всё же пониже двух метров, чёрный, а второй тощий, как осиновый кол, и абсолютно лысый дохляк, типичный наркоша.

— Ты можешь сразу под шконку залезать, дружище, — продолжил издеваться Бонни, — и поближе к параше. Потому что жизнь твоя с этого дня будет зависеть от моего доброго расположения — пару дней, так и быть, поживи под шконкой, а дальше посмотрим…

А ведь в камере-то смертников мне куда как спокойнее было, подумал я, выпросил на свою голову амнистию. А вслух сказал следующее:

— Слушай, Бонни, ты чувак авторитетный, вопросов нет, рассказал бы ты только, чего до меня докопался-то? Я тебе ничего плохого не сделал, косяков за мной никаких не числится, мы вообще никак не пересекались до этого… чего наезжаешь не по понятиям?

Бонни как-то слегка поувял, но продолжил почти с тем же задором:

— А я с детства не люблю коммунистов, вот и все мои объяснения.

— Ну я, конечно, уважаю твои убеждения, но только я не коммунист и коммунистом никогда не был, чтоб ты знал.

— Как это? — озадаченно спросил он, — при Советах все коммунистами должны быть.

— Совсем нет — в СССР живёт 250 миллионов народу, а членов компартии там всего 15 миллионов. Я вот только в комсомоле состоял, а в партию меня не взяли.

Похоже, получилось у тебя выехать на чистый базар, Сергуня, сказал я сам себе, давай продолжай в том же духе.

— А мне пох, — наконец объявил результат своей умственной работы Бонни, — раз я сказал, что ты сраный комми, значит, так оно и будет — залезай под шконку.

Но тут уж я упёрся — дело в том, что всё дальнейшее моё существование в этой камере будет зависеть от того, как себя поставишь в первый день. Дашь слабину, сожрут к чёртовой матери и не подавятся, а то ещё и опустят, с них станется. Так что надо держать марку.

— Сам лезь, — нагло заявил я, отодвигаясь в дальний угол камеры, — козёл двурогий.

— Two-horned goat? — тупо переспросил он, — а что, бывают one-horned?

— Ага, — ещё наглее продолжил я, — если один рог отломать, то бывают. Щаз я тебе оба рога отобью, готовься.

— Ты кого сейчас козлом назвал? — наконец-то сообразил Бонни, за что зацепиться, — всё, конец тебе, гондон!

А далее он присел, широко расставил руки в стороны и так вот, в полуприседе двинулся в мою сторону — первый раз такую технику вижу. Как же тебя пронять-то, бугая такого? Двое остальных обитателя камеры как сидели на своих койках, так и не двинулись с места, и на этом спасибо, а то с троими я явно бы не совладал.

Был этот Бонни тяжелее меня килограмм на 30–35 и выше на десяток сантиметров, а ещё у него навыки американского футболиста ещё не все забылись, так что он первым делом кинулся мне в ноги с очевидной целью завалить меня на пол, а там уже продолжить. И если б он попал, мне пришлось бы очень несладко, но он не попал, реакция у меня гораздо быстрее, чем у него была. Я ловко подпрыгнул вверх и влево, по дороге успев засветить носком правой ноги ему в глаз… ну не совсем в глаз, но где-то рядом.

Бонни поднялся, потряс головой и повторил попытку зацепить мои ноги. А мог бы и поменять тактику, но мозгов, видимо, у него маловато для этого было — козёл и есть. Я опять отпрыгнул, на этот раз вправо, а засветить в процессе ему успел аж два раза, в голову ногой и по шее рукой. Тот рухнул на пол и некоторое время не шевелился, я подумал, что уже всё, пора охранников вызывать, но нет — поднялся на ноги Бонни и третий раз попёр на меня, на этот раз мелкими шажочками, а руки сложил, как для бокса.

Ну, что про бокс он имел самые начальные знания, это я сразу понял, два его размашистых, но не очень быстрых удара я пропустил над головой, после чего врезал ему от души двоечку — в голову и в печень. Бонни начал хватать воздух ртом, а потом осел на пол, как мешок с песком.

— Помогите, — сказал я двоим сидельцам, — затащить его на койку.

Те послушно встали и взяли его за руки, а я поднял ноги, так мы его и затащили на нижнюю койку.

— Как думаете, — спросил я того, который поумнее выглядел, — врача надо вызвать?

— Не, — сам оклемается — уверенно возразил тот и тут же добавил, — а ты шустрый парень… меня Гарри зовут, а его Томом.

И он протянул мне широкую, как лопата, руку.

А с койки тем временем донеслось: — Всё, конец тебе, сучонок. Мыль верёвку.

Глава 4

— Ага, — ответил я, — уже с разбегу кинулся мылить. Только сначала тебя в парашу затолкаю, хочешь?

Бонни не очень долго подумал, а потом враз обмяк, я ещё подумал, что позвать кого-нибудь не помешает, как вдруг дверь в камеру сама открылась и в неё зашли два надзирателя, не знакомые Пит и Джек, другие.

— Что здесь происходит? — строго спросил один из них, видимо старший, поправляя резиновой дубинкой фирменную сан-квентинскую фуражку.

Я поглядел на соседей и понял, что отдуваться придётся мне одному.

— Ничего особенного, мистер ээээ…

— Зови меня Джеффри, — помог он мне.

— Мистер Джеффри, — продолжил я, — Бонни неудачно упал со своей койки на пол, а мы помогли ему подняться и лечь поудобнее. Сейчас он отдыхает и набирается сил.

— Ну-ка я сам посмотрю, — заявил Джеффри, подходя прямо к койке с Бонни.

Он взял его за руку, проверил пульс, открыл и закрыл правый глаз и проверил лоб рукой, на предмет температуры наверно.

— А ты лихой парень, — повернулся он ко мне, — у нас тут редко кто мог так утихомирить эту гору мяса. Продолжай в том же духе.

И они оба вышли из камеры, лязгнув закрываемой на ключ дверью. Тут, наконец, заговорил молчавший до сих пор в тряпочку наркоша:

— Попроси перевести себя в другую камеру, парень, а здесь тебе больше жизни не будет…

Смешать, но не взбалтывать (1984 года, Лас-Вегас)

— Ну тогда пусть идёт, конечно, — согласился сержант Рикс, — если дочка…

Но никуда уйти Инна не успела, потому что дверь резко распахнулась, и на пороге нарисовались два сумрачных субъекта средних лет, у которых у каждого на роже было написано слово «ФБР». Один из них резким движением отвернул лацкан чёрного (кто бы сомневался) пиджака и показал сержанту то, что было приколото с внутренней стороны. Мне не видно было, что там, но это и так было понятно из контекста.

— Я агент Браун, а это агент Смит. Так, — сказал этот гражданин копам, — ваша работа на этом закончена, дело мы забираем под свою юрисдикцию. Спасибо за качественное расследование.

Сержант попытался, естественно, возбухнуть, во всём же мире полиция не любит, когда ей на пятки госбезопасность наступает, но толку от этого было, как с козла молока. Даже меньше. Через пять минут полиция очистила помещение, и на место сержанта Рикса сел агент Браун.

— Рассказывай, — сказал он мне, — всё с самого начала.

— А можно сначала она всё расскажет и уйдёт, — повторил свою просьбу я, показав на супругу, — а то у нас дочь маленькая в игровой комнате сидит, надо бы её забрать.

Браун переглянулся со Смитом, а потом продолжил:

— Хорошо, давай ты рассказывай.

Инна вздохнула и вывалила всю историю за две минуты, благо тут и вываливать-то почти нечего было.

— Ладно, иди за своей дочкой, — милостиво разрешил Браун, — но чтоб из номера ни ногой, ты можешь ещё понадобиться.

Инна вышла из комнаты, и тогда Браун уже вплотную занялся мной.

— Значит, тебя зовут Сорокалет и ты из России…

— Из Советского Союза вообще-то, — поправил его я, — или, если вам нужна более подробная детализация, то из РСФСР, а понятие «Россия» у нас лет 70, как отменено.

— Умный, да? — неприязненно отозвался агент, роясь в своих бумажках. — Работаешь на киностудии «Уорнер Бразерз»… кстати, кем ты там числишься?

— Советником по развитию бизнеса, — назвал я свою должность.

— Воротилы кинобизнеса, звёзды Голливуда, денежные мешки и первые лица военно-промышленных корпораций — это сейчас твой круг общения. Я ничего не забыл?

— Ничего, мистер Браун, — не стал упираться я, — всё так и есть.

— С какой целью вы оказались в Лас-Вегасе?

— С той же, с какой и все остальные, — пожал я плечами, — поиграть в азартные игры. Это ведь не запрещено законом?

— Прямо с такой целью и заехали сюда из самого Лос-Анджелеса?

— Не совсем, вообще-то нас позвал на своё ранчо один знакомый, на уикэнд. А в Лас-Вегас мы завернули, проезжая мимо — всё равно ведь ночевать где-то пришлось бы, за световой день до ранчо не добраться. Вот и решили совместить полезное с приятным.

— Что за знакомый, где находится это ранчо?

— Его зовут Чак Норрис, он артист, видели может пару фильмов с его участием…

Тут подал голос из своего угла второй агент, который Смит:

— Я видел, «Одинокий волк Маккуэйд» или как-то так…

— Продолжай, — сказал Браун.

— А ранчо его подальше немного, между Мескитом и Сан-Джорджем где-то, он мне на карте нарисовал, где свернуть, но карта в машине осталась.

— Тэээк, — пробормотал Браун, — ну пойдём на место преступления что ли сходим, покажешь, что там и как было…

И мы все трое гуськом отправились в уже окончательно настоебеневший мне сортир.

* * *

ФБРовцы оказались не такими хваткими ребятами, как здешние копы, поэтому с воссозданием картины преступления мы провозились почти час, мне под конец уже выть хотелось. Я всё никак не мог взять в толк, почему они в меня упёрлись рогом, а остальных посетителей казино в упор не рассматривали, и понял это только через час — услышал обрывок фразы второго агента первому и воссоздал фразу полностью. Короче говоря, друзья мои, всё дело оказалось в камерах наблюдения, в промежутке между заходом в сортир продавца Тойот Ника и моим выходом оттуда больше ни одного посетителя сортира камеры не запечатлели, такие дела…

Так что рабочих вариантов объяснения убийства у них было всего — это сделал я, а потом спрятал куда-то пистолет, или это был кто-то третий, просочившийся потом сквозь стену или через канализацию. Нет, был, конечно, ещё и третий путь — Ник сам себя убил, а я потом зачем-то (трудно объяснить, зачем) и куда-то (ещё труднее объяснить, куда) спрятал пистолет, но лично я бы, если б руководил расследованием, его за основу не брал. Так что через час ФБРовцы зашли в тупик, и я отчётливо видел, что выхода они оба не видят.

Мне ещё не совсем понятно было, почему этим рядовым, в общем-то, делом занялось ФБР, и ответов на этот вопрос у меня пока не имелось.

— Значит так, Сорокалет, — наконец смог подытожить итоги этого бестолкового часа агент Браун, — мы тебя пока отпускаем. Утром можешь ехать на своё ранчо, мы выяснили, где это, если что — мы тебя там найдём и продолжим. Свободен, подпиши только это, — и он протянул мне лист с грифом FBI Las-Vegas в верхней части.

Это была подписка о неразглашении, в случае её нарушения меня могли поместить под стражу на срок до двух месяцев. Подмахнул, мне не жалко, и отдал Брауну, а затем покинул, наконец, помещение игрового зала на 18 этаже комплекса Луксор. В номере меня ждала сумрачная и напряжённая Инна.

— Как Алла? — спросил я с порога.

— Всё в порядке, спит, — ответила она.

— А это что такое? — зацепился я взглядом за узел на столе, это была скатерть, завязанная четырьмя концами сверху, на вид очень увесистый свёрток получился.

— Это деньги, Серёжа, деньги, — успокоила меня Инна.

— И сколько тут денег? — почему-то задал я такой дурацкий вопрос вместо того, чтобы спросить, откуда они, чёрт их дери, тут образовались.

— Сто тысяч с копейками… если ты хочешь узнать, откуда они взялись, то слушай…

И она вывалила мне подробности — Алла почти сразу заснула, меня всё не было и не было, тогда Инна назло всем решила пойти и сыграть ещё на игровых автоматах, это единственная азартная игра, которую она здесь еще не испробовала. Это было ближе, чем игровой зал на 18 этаже, все нижние пять этажей были заточены под автоматы.

— И ты там сорвала джэк-пот, — логично предположил я.

— Точно, — подтвердила она, — на пятой или шестой попытке, а я меняла автоматы после первой же неудачи, и вот он, джэк-пот, получи и распишись.

— И что, вот эти вот деньги сразу и вывалились в лоток?

— Ну что ты, там же одни жетончики — зазвенел звонок, завыла сирена, меня завели в комнату начальника, поздравили и выдали вот это бабло в скатерти.

— Хотя бы в этом повезло, — вздохнул я.

— Да, а у тебя-то как прошло, расскажи? — спохватилась Инна.

— Отпустили на все четыре стороны, — ответил я, — у меня ни орудия преступления, ни мотива. Только записи с камер…

— И что там на камерах такого было?

— А никто не заходил и не выходил из того сортира, кроме меня с Ником, вот что…

— Убийство в запертой комнате, — сразу сообразила Инна, — и ещё мне не очень понятно, почему ФБР вмешалось? Может Ник таки их сотрудник, и мои подозрения с самого начала были верными?

— Да, это походу самая правдоподобная версия, — согласился я. — Ну а теперь давай спать что ли, завтра нам ещё километров триста по пустыне накрутить предстоит.

Секс этой ночью у нас был самым горячим и длительным за последние два года…

Ходи и бойся (февраль 1986 года, Сан-Квентин)

Проситься перевестись в другое место я, конечно, не стал — во-первых, всё равно ведь не обоснуешь, а во-вторых, такую слабину с первых шагов давать, это себя не уважать. Так что ответил я наркоше Тому примерно так:

— Спасибо за совет, дружище, но я пока погожу. Кстати, раз уж ты Том, то напарника твоего должны звать не Гарри, а Джерри…

— Это почему? — наморщил лоб тот.

— Ну как почему — будут у вас приключения Тома и Джерри в федеральной тюрьме Сан-Квентин.

Тут они оба заржали, и Гарри толкнул меня кулаком в спину:

— А ты весёлый парень, давай дальше жги в том же духе, а то у нас тут тоска сплошная.

Большой же Бонни лежал тем временем без движения, но по дрожанию его век я понял, что он давно уже оклемался и просто придуривается. А тут и на обед позвали… да, здесь еду не приносят в каждую клетушку, все собираются в большой столовой, которых по две штуки на каждый блок, нам вот надо было во вторую по счёту идти, которая в крайнем правом углу тюрьмы находится. И там даже есть пара зарешёченных окон, в которые видно залив, Алькатрас и город Сан-Франциско, ну это если погода хорошая.

Бонни, когда прозвенел обеденный звонок, резво вскочил со своей койки и вышел в коридор вместе с нами, ни слова не говоря. Как будто и не было ничего в последние полчаса. В столовке на меня многие обратили внимание — новички, я так понял, здесь не очень часто появляются. Многие здоровались за руку, называя свои имена (которые я тут же забывал), пара человек попыталось подколоть меня несмешными шутками. Место мне определили за тем же столом, где сидела вся наша камера, здесь столы на четыре персоны рассчитаны были. Еду надо было брать в длинной очереди с раздатка, почти что как в советским общепите, так что всё здесь мне было понятно и прозрачно, и душа моя наполнилась благостью и миросозерцанием.

Но ненадолго, когда я шёл со своим подносом к столу, мне подножку подставили… я конечно на неё не попался, реакция у меня всё же неплохая, но осадочек явно остался. Кто там ногу в проход выставил, я запомнил на всякий случай. Съели обед (а ничего такой набор блюд, мне даже понравилось, особенно то, что можно из 3–4 вариантов выбрать) быстро и молча, так же молча вернулись по своим камерам. Так же сидели и молчали вплоть до вечерней прогулки — здесь же не два раза в неделю гулять выводят, а каждый день.

Вот на прогулке у меня и случилась главная неожиданность со времён посадки в эту вот тюрягу — в перерыве игры в баскетбол, когда меня уже заменили без шансов сыграть во второй половине матча, сзади опять раздался шёпот:

— Через пять минут подойди к теннисному столу, разговор есть.

Теннисный стол, ну да, который для пинг-понга, здесь находился в самом дальнем конце двора, туда народ редко заглядывал, ну не считая фанатов тенниса, которых здесь немного было. Я медленно обернулся и успел заметить, что прошептал мне эти слова Большой Бонни, такие дела…

Не торопясь, встал, размял затёкшие ноги, попрыгал из стороны в сторону, имитируя бой с тенью, а потом медленно, нога за ногу, чтобы не обращать на себя внимание, подался в сторону дальнего теннисного стола. Там сейчас играли двое каких-то дохляков с длинными волосами. Плохо играли, уж на что я не профи в пинг-понге, но вынес бы любого сходу.

— Парни, — спросил я у них, — за вами никто не занимал?

Они дружно подвердили, что нет.

— Тогда я займу — мы сейчас с товарищем сыграем.

А тут из другого угла нашего двора и Бонни нарисовался — эти дохляки, когда увидели, кто именно в очереди за ними стоит, мигом закруглили партию и очистили место.

— Ну бери ракетку, бро, сыграем, — миролюбиво сказал мне Бонни.

И мы начали партию.

— До 11 или до 21? — уточнил я.

— До 21 конечно, что ж мы, не взрослые люди что ли.

— Разыгрываем подачу, — сказал я, бросая шарик рукой.

Я её и выиграл, эту подачу. Далее, не особо напрягаясь, я повёл на своей подаче 4:1, слабоват Бонни в этой игре оказался. И в дальнейшем всё оказалось довольно просто — четверть часа и 21:11, получи и распишись, дружок.

— Реванш? — спросил я, заколотив от души последний шарик.

— В следующий раз, — ответил Бонни, — пошли поговорим.

И мы отошли к скамейке, врытой в пол в самом уже дальнем углу. Бонни сел на спинку, поставив ноги на сиденье, я примостился рядом, и тут я услышал такое вот:

— Товарищи из Центра передают тебе привет.

Сказано это было по-русски, да… я чуть в осадок не выпал.

— А ты, выходит, связник из Центра получаешься?

— Не совсем, — перешёл тот обратно на английский, — меня тупо наняли, чтоб помочь тебе.

— А с этими твоими домогательствами, выходит, сплошной спектакль был?

— Угадал.

— Ну ты артист, конечно, — не смог я скрыть своего восхищения, — я бы так не сумел.

— Два года отучился в театральном в Большом Яблоке, — с гордостью ответил Бонни, — потом за драку выперли, пришлось в футболисты идти.

— Ладно, это всё я понял, — перешёл я на деловой тон, — а ты лучше вот чего поясни — товарищи из Центра собираются как-то меня выручать отсюда?

— Да, у них есть один план. Был вариант обменять тебя на кого-нибудь сидящего в Москве, но не вышло…

— Почему?

— У здешних боссов на тебя слишком большой зуб вырос… даже на двоих отказались менять. Так что придётся устраивать побег.

— Когда?

— Скоро. Тебе сообщат детали и время, не обязательно я, тут ещё парочка ваших людей есть, но будь готов.

— А мы с тобой как дальше будем общаться?

— Так же, как и до этого — я на тебя наезжаю, ты отбиваешься. Всё надо делать без дураков, чтобы никто ничего такого не заподозрил. Что-то мы заболтались тут, пойдём… да, надо ж сцену устроить для остальных… значит, ты пытался помириться, а я тебя послал, но что ты обиделся, давай, подыгрывай, начинаю я…

И он начал… а я подыграл… получилось достаточно убедительно… ухо до сих пор болит…

Санчо с ранчо (1984 года, Сен-Джордж)

Добрались мы до искомого места часов за пять — езда по пустыне это то ещё удовольствие. Сначала прикольно, конечно, было, кактусы, барханы, перекати-поле… это вот последнее очень понравилось дочери, она аж к окну прилипла, рассматривая эти катящиеся шарики. Но когда они по нашему Мерсу в третий раз вдарили (они же совсем не невесомые, очень даже весомые, и побольше десяти кило встречаются), дочь перепугалась и попросила побыстрее от них уехать. А куда я от них уеду, так и намотали три сотни км до поворота с федеральной трассы, уворчиваясь от этих роллинг-стоунзов.

— Вот сюда, кажется, — ткнула Инна пальцем в столб с надписью «Сухой ручей», она у меня роль штурмана выполняла. — Точно сюда, сворачивай.

Я пожал плечами и свернул… здесь совсем всё интересно стало — дорога появлялась местами, но редко, а так надо было держать курс по солнцу. Поверхность тут была ровная и гладкая, так что можно было ехать во всех направлениях. Потом пошли трещины, потом опять песочек, и тут я увидел вкопанный в землю столб с табличкой «Частная собственность, ранчо «Сухой ручей». Въезд и вход запрещен».

— Кажется, приехали, — сообщил я Инне, — еще с километр осталось.

— А оно разве не должно быть забором огорожено? — спросила Инна.

— Совсем не обязательно, — ответил я, — если койот какой или змея, так им ограда не помеха, а люди здесь очень редко бывают, их и табличкой пугнуть можно. Так что непроизводительный расход стройматериалов получится на забор-то.

— И куда нам дальше? — спросила она.

— Да вон следы шин, — показал я, — по ним и поедем. Надеюсь, что тут недалеко.

Оказалось и впрямь недалеко, с километр. Когда я обрулил очередной бархан, за ним неожиданно открылся вид на деревянные постройки — по центру явно жилой дом немаленьких размеров, а по бокам загоны для скота. Скота при этом в загонах не было.

Я затормозил неподалёку от центрального входа в усадьбу и посигналил — через минуту дверь распахнулась и на пороге нарисовался самый он, хорошо узнаваемый по своим экранным образам Чак Норрис. Вообще-то родители назвали его Калос Рэй, а Чак это его детское прозвище, обычно переводимое как «цыплёнок» или «детка».

— Как добрались? — спросил он у нас обоих сразу.

— Рассказать, так не поверишь, — нашёлся в ответ я, — лучше бы умыться дал.

— Да, конечно, проходите в дом, — сделал он жест рукой.

И мы прошли… добрую половину этой постройки, как вы сами наверно догадались, занимал тренировочный зал, украшенный японо-китайской хренью и устланный татами и циновками. В оставшейся половине была большая кухня-столовая, как это принято тут в большинстве домов, плюс спальни, сколько их, я не считал. Ну и пара штук ванных — в одной из них мы по очереди приняли душ.

— А откуда у тебя тут вода, — поинтересовался я у Чака, — посреди пустыни?

— Ты название на входе прочитал? — отвечал он, — в сезон дождей тут небольшой ручей даже течёт… вон там, за теми холмами. А сейчас, когда не сезон, из артезианской скважины беру, тут водяная жила недалеко от поверхности.

— А где коровы с баранами? — продолжил свои расспросы я, — загоны-то почему пустые?

— Ковбои погнали на пастбище, до него двадцать миль, как раз к вечеру и вернутся, увидишь и коров, и баранов. Но что это мы всё про меня — расскажи уже про свои приключения. Ты же на них сейчас намекал, верно?

Мы уже помытые сидели в столовой с стаканами местной самогонки в руках (Аллочке лимонад, конечно, налили), с кусочками льда и веточками можжевельника. Классная штука (сам делаешь? Ну а кто же, конечно сам). Я отхлебнул глоточек и начал свой горестный рассказ про Лас-Вегас и продавца японских автомобилей.

— И зачем вы вообще туда зарулили? — спросил Чак, выслушав мою сагу, — с этим Лас-Вегасом всю дорогу одни неприятности.

— Сам не знаю, — ответил я, — на автомате получилось. Да, это ж ещё не всё — окончание этой истории Инна расскажет.

И Инна охотно выложила про то, как ей свезло с игровыми автоматами.

— Что, и правда в скатерть деньги завернули? — спросил Чак.

— Пойдём, покажу, они у нас в багажнике, — отвечал я.

И мы вышли на воздух… было где-то 2–3 часа, жарища стояла неимоверная.

— Вот, сам смотри, — сказал я, распахивая багажник Мерса, — это скатерть, а в ней баксы.

Чак развязал один узел, вытащил тощенькую пачку и посмотрел пару банкнот на просвет.

— На фальшивость не проверяли? — спросил он.

— Нет, некогда было… да и неужели в казино такими шутками занимаются? Контора же вроде солидная.

— У меня где-то машинка для проверки валялась, надо проверить, — ответил Чак, и мы все поплелись к хозяйственной постройке типа «сарай».

Через пять минут Чак огласил результаты проверки, которые меня сильно удивили:

— Стопроцентный фальшак, ульрафиолет не отражает, защитной полоски нет, микрошрифт не читается. Так что подстава это, по всему так получается.

— Давай ещё пару пачек проверим, — предложил я.

Проверили взятые наугад пачки из разных концов свёртка — результат не изменился. Инна была готова разрыдаться, ну ещё бы, в кои-то веки свезло и такой облом в конце дороги.

— Я так думаю, что от этого свёртка хорошо бы избавиться, — сказал Чак, — зачем вам эти дополнительные неприятности, если вдруг обыскивать машину начнут?

И я с ним согласился — Чак сказал, что знает тут одно местечко, куда точно никто никогда не заглянет, там он и зароет это дело.

— А что за место? — спросила Инна.

— Змеючник, — весело ответил Чак, — кобры и гадюки там размножаются.

— Я туда не пойду, — отрезала Инна, — и не просите, с детства змей боюсь.

— Да я и не предлагаю, — отвечал Чак, — сам всё сделаю. Да, а следующим пунктом нашей программы будет Большой Каньон, готовьтесь. Через десять минут выезжаем.

И он оказался человеком слова — ровно через 10 минут мы и выехали с ранчо на его новеньком джипе-чероки.

— А что такого уникального в этом вашем Гранд-Каньоне? — спросила Инна, — что все с ним, как с писаной торбой носятся?

Чак, видно было, слегка обиделся на писаную торбу, но не стал педалировать свои обиды, а просто прочитал небольшую лекцию на эту тему.

— Понимаешь, Инна, ям такой длины и такой глубины больше нигде на земле нет.

— А какая там глубина?

— До двух километров доходит. Вот представь — стоишь ты на краю обрыва, а под тобой внизу река Колорадо. В двух километрах ниже. И потом, это просто очень красиво.

— А вниз там можно будет где-то спуститься?

— Можно, только ехать далеко до этого места.

— Я слышал, — вступил в разговор я, — что по этой Колорадо можно на лодках сплавляться, или на плотах…

— Можно, только это долго и дорого. Но если хотите, могу устроить.

Я посмотрел на Инну с Аллой (та смирно сидела на заднем сиденье и молчала всю дорогу) и решил, что пока не надо нам никаких сплавов.

— Может в другой раз, а сейчас воздержимся.

— А мы уже почти и прибыли, — сказал Чак, кивнув в сторону пролетевшего справа указателя с табличкой «Национальный заповедник Гранд-Каньон».

— А деньги за вход тут платить не надо? — справилась Инна.

— Сейчас будет будка с охранником, там и заплатим.

— И почём нынче посмотреть природный памятник? — это я уже уточнил.

— На машине десять баксов. За всех, — ответил Чак, заруливая к будке.

У охранника ещё можно было оплатить дополнительные услуги, как то — прогулку на лошадях, проезд на поезде вдоль края обрыва и полёт на самолёте в течение 45 минут.

— Лошади, наверно, сразу отпадают, — сказал я, с сомнением глядя на Аллочку, — а вот поезд и самолёт можно испробовать, второй раз мы сюда вряд ли выберемся. Правильно, дорогая?

— Да, всё верно, — подтвердила Инна, — поезд плюс аэроплан, два в одном.

— Если это дорого, я могу оплатить, — сунулся я со своим бумажником, но Чак отвёл его в сторону.

— Есть у меня деньги, не волнуйся.

— А я на лошадке хочу, — подала голос с заднего сиденья Алла, — никогда на лошадке не каталась.

— Надо уважить просьбу ребёнка, — серьёзно ответил Чак и купил ещё один билетик на пони.

И мы отправились далее навстречу прекрасному… прозрачный мост над ущельем на высоте полутора километров впечатлял, конечно. И обзорные площадки над обрывами тоже. И закамуфлированный под старинный паровоз вполне современный состав, едущий буквально в паре метров от обрыва. А уж прогулка на самолёте это был конкретный улёт — пилот аж наизнанку вывернулся, так ему хотелось показать все свои умения перед красоткой Инной.

Потом ещё посидели в местном ресторанчике, стилизованном под Дикий Запад. Не, из кольтов там, конечно, не палили, но всё остальное очень аутентично было — от опилок на полу и до девиц на сцене, лихо отплясывавших канкан.

— Вот чего я никак не пойму, — обратился я к Чаку, — так это того, что вы тут все лихо пьёте алкоголь, а потом садитесь за руль и едете к чёрту на рога. А как же полиция?

— А у вас что, по-другому это устроено? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил я, вспоминая погоню по улице Краснодонцев, закончившуюся в морге, — у нас есть специальные подразделения, которые заточены на работу с водителями, ГАИ называются. Так вот они очень любят тех, кто под мухой, по утрам их засады в ключевых точках города обычно дежурят — в лучшем случае они тебя ошкурят на круглую сумму, ну а в худшем случае два года без прав получишь.

— Сурово у вас там… нет, у нас полиция останавливает водителя, только если он что-то нарушает… или ведёт себя неадекватно, восьмёрки, например, на трассе выписывает. А если ты едешь тихо-смирно, то никого не волнует, сколько там у тебя алкоголя в крови.

— А если всё-таки ты что-то нарушишь, и тебя остановят, а вдобавок ты ещё и пьяный — что тогда?

— Тогда, — сказал, немного подумав, Чак, — тебя раскрутят на всю катушку — и права отберут, и штраф выпишут. А если ты взятку попробуешь предложить, можешь реальный срок получить, у нас с этим строго.

— Здорово, — сказала Инна, допивавшая второй хайболл, — такой опыт и нам бы перенять не мешало.

* * *

Через пять примерно часов мы возвращались обратно, придавленные красотами и пейзажами.

— Ну как тебе пустыня? — спросил я у Инны, — нравится?

— Жарковато, а так-то всё хорошо. Кстати, я вспомнила, мы же Пикник снимали в пустыне, в Семипалатинске, так что…

— Семипалатинск это всё же не совсем пустыня, — возразил я, — это скорее степь.

— Вы были в Семипалатинске? — спросил Чак.

— Ну да, — отвечал я, — только не в городе, а на полигоне, там, где атомные бомбы испытывают.

— Интересно… здесь неподалёку тоже есть такой, но он давно закрыт и ничего там не испытывают уже много лет. А Семипалатинск, выходит, ещё работает?

— Да, там подземные испытания проходят… редко, но бывает — одно испытание даже в наш фильм вошло.

— А это не здесь снимали «Золото Маккены»? — сменила вдруг тему Инна.

— Нет, не здесь, — ответил Чак, — но недалеко, в Глен-Каньоне. Там ещё такие шпили из скал торчат посреди долины. А вы видели «Золото Маккены»?

— Конечно, — ответил я, — у нас же его для проката купили лет десять назад. Полстраны посмотрело. Для меня, помню, стало откровением, что индейцы могут быть нехорошими. В наших-то фильмах они сплошь ангелами работали.

— Да уж, индейцы очень разные бывают, — задумчиво ответил Чак. — Прибыли, вон за тем холмом моё ранчо.

Зарулили прямо ко входу в дом, а там нас ждал сюрприз — джип с двумя местными суровыми копами. Оба они были здоровенными, в ковбойских шляпах и дружно жевали жвачку.

— Привет, Джим, — поздоровался со старшим из них Чак, — по делам заехали или так?

— По делам, — выплюнул жвачку коп, — поступила информация, что у твоих гостей есть кое-что незаконное в машине.

— И ордер на обыск у вас есть? — сразу перешёл я на деловой тон.

Коп порылся в нагрудном кармане и достал оттуда лиловую бумажку.

— На читай, — сунул он её мне, не разворачивая.

Я её честно развернул и прочитал от начала и до конца — всё было чин-чинарём, не подкопаешься.

— Ну обыскивайте тогда, — и я отдал ключи от Мерса копу, — мне не жалко.

Инна с Аллой и Чаком ушли в дом, а копы неторопливо начали поторошить мою машину, начиная с моторного отсека и заканчивая багажником, я присматривал за этим процессом. Битых полчаса у них на это ушло, после чего младший коп отделился от заднего бампера и приблизился ко мне.

— Ну как, обнаружили что-то незаконное, сержант? — спросил я его с некоторой издёвкой.

— То, что искали, нет, не нашли, — честно признался он, — но обнаружили кое-что другое — вот это что такое?

И он покрутил у меня перед глазами цилиндрик из-под рулона фотоплёнки, и тут меня аж жаром обдало — забыл ведь совсем, идиот, что я привёз с собой переснятые документы по Звёздным войнам… вот так шпионы и прокалываются, уныло подумал я.

— Ну негативы это, — ответил я неслушающимся языком, — семью фоткал, проявил, а напечатать всё никак времени не было. Взял с собой, чтобы по дороге распечатать.

— Мы забираем с собой эту плёнку и посмотрим, что там за фотографии, — сурово сказал коп.

И они оба запрыгнули в свой джип и быстро исчезли из поля зрения. А я поплёлся в дом, где Чак с Инной уже переоделись в кимоно и начали спарринг в тренировочном зале. Аллочка сидела в углу со своим любимым Мишкой и время от времени комментировала происходящее.

— Ма, резче надо блок ставить, когда дядя Чак справа бьёт… хороший приёмчик, я тоже так умею… а вертушка так себе вышла… — ну и так далее.

— Что стоишь? — спросил меня Чак, — надевай форму и присоединяйся.

Надел и присоединился, чо… Норрис, конечно, профессионал был, куда мне с ним тягаться, но всё же пару раз я заставил его призадуматься. Когда мы закончили, приняли душ и сидели уже в гостиной за стаканчиками душистого невадского самогона, Инна тихо спросила у меня:

— На тебе лица нет, случилось что?

— Случилось, Инна, — вздохнул я, — копы нашли плёнку в машине.

— Это на которую ты тот талмуд переснимал? — уточнила она.

— Да… — автоматически вылетело у меня, — а ты откуда это знаешь?

— Нетрудно было догадаться, дорогой, глядя, как ты шифровался и перепроверялся.

— Ясно… ну и что дальше делать будем?

— А ничего не надо, — спокойно сказала она, — я ту плёнку давно перепрятала, а в тюбике наши фотки лежат… с той поездки на озеро, помнишь?

У меня аж камень с души свалился.

— Дай я тебя поцелую, родная, — сказал я и поцеловал, — а куда ты ту плёнку дела, если не секрет?

— Не секрет, — ответила Инна, — в аллочкиного Мишку засунула. Там молния есть сбоку, а внутри пустой карман.

Копы вернулись через час — протянули мне плёнку, извинились за доставленные неудобства и унеслись в начинающий синеть невадский вечер с постными рожами.

— Сейчас ковбои стадо пригонят, — напомнил Чак, — кто-то хотел на баранов посмотреть…

— Обязательно посмотрим, — сказала за всех Инна, — и ещё, говорят, они тут ковбойские игры иногда устраивают, это тоже хотелось бы понаблюдать.

— Родео называется, — ответил Чак. — Специально для вас завтра утром будет пара номеров.

И он сдержал слово — настоящий автозаводский пацан, да — утром нам показали скачки на быке, потом то же на неоседланной лошади, ну и на закуску поймали пару коров с помощью лассо.

— Здорово, — подвела итог этим выступлениям Алла, — а можно мне тоже поскакать?

Чак переглянулся со своими ковбоями и ответил в том смысле, что он на себя такую ответственность не возьмёт, вот если б ты, Серж, такое желание высказал… я вздохнул и ответил, что высказываю.

— Ну смотри, за язык тебя никто не тянул, — и Чак вместе с помощником повели меня к загону с лошадкой.

— Ты знаешь, отчего они все так брыкаются-то? — спросил он меня по дороге.

— Наверно не любят, что у них на спине кто-то сидит, — предположил я.

— Это конечно, но маловато — вообще-то мы им специальный ремень поперёк крупа надеваем, вот этот (и он показал ремень), когда наездник выезжает из загона, он затягивает этот ремень очень туго и он пережимает седалищный нерв лошади. Ей становится очень больно, очень, и она хочет освободиться от этого ремня в основном, а не от наездника.

— Живодёры вы какие-то, — буркнул я.

— Но для тебя мы этот ремень вешать не будем, так попрыгаешь немного, — милостиво упростил условия Чак, — садись давай.

И я сел… очнулся через пару минут возле заборчика, меня поливали холодной водой из кувшина.

— Вроде ничего не сломано, — определил Чак, ощупав мои конечности, — ты не расстраивайся, парень, в первый раз и похуже бывает.

В общем, отлежался я пару часиков на койке, а потом пора было и домой собираться. Мне на мобильник (да-да, здесь тоже наладили сотовую связь, похуже и пожиже, чем в СССР, но вот на этом ранчо, например, аж две палочки на моём экране светились) пришла смс-ка с коротким текстом «привет, как дела?», что означало вариант передачи номер два. А вот если бы текст был «Привет, что нового?», тогда бы это был первый вариант. На обратном пути разберёмся мы, короче говоря, с этим вопросом.

Плёнку я уже вытащил из Мишки, решив, что два раза бомба в одну воронку не падает, и по новой нас уже никто обыскивать не будет. А на прощание я пообещал Чаку встроить его каким-либо образом во вторую часть Терминатора.

— Слово даю, — пожал я ему руку, — что будет у тебя там роль. Что большая, не обещаю, но и не в эпизоде. И обязательно со словами.

На этом мы и простились с гостеприимным ранчо «Сухой ручей» и двинулись по выжженной земле вслед за уходящим солнцем.

Глава 5

И о погоде (март 1986 года, Сан-Квентин)

Жизнь в общей камере оказалась всё же немного повеселее, чем одиночная клетка. Свободы чуть побольше, ограничений чуть поменьше, даже телевизор можно было смотреть один раз в день в течение часа. Так что я оказался теперь в курсе последних мировых новостей (а до этого питался только обрывками сведений, кои оброняли надзиратели). Так вот — аварии на мысе Канаверал не произошло, но космическую программу американцы таки приостановили по не очень понятным обстоятельствам. Челленджер совсем исключили из этой программы, как я понял — следующие три пуска должны были выполнять Колумбия, Атлантис и Дискавери. Сотрудничество с советскими властями по этой теме стало ещё более тесным.

СССР анонсировал строительство полноценной космической станции под названием «Мир» примерно в те же сроки, что и в реальной истории, через месяц где-то должен будет случиться вывод на орбиту первого модуля. А вот чего не было ранее, так это того, что американцы вписались в эту программу по полной — первые два модуля выводим мы, а вот третий и четвёртый по счёту должны были смонтировать и запустить именно они. У нас в СССР тоже не всё идеально было с космосом, случилась даже не одна, а две аварии при запусках Союзов, но закончилось всё благополучно, штатно оба раза сработала система спасения. Это тоже привело к заморозке стартов, но всего на четыре месяца.

И ещё о политике — афганской войны же не случилось, в 78-м ещё Дауд сумел разобраться и с Хальком, и с Парчамом, поэтому такой горячей точки на карте мира не возникло. А вот с Ираном проблемы таки были… хотя Хомейни и устранили в Париже, у него нашлось минимум два преемника, ничуть не лучше оригинала — Хаменеи и Саанеи (блин, язык сломаешь это выговаривать). Так что исламскую революцию они там таки устроили, не в 79, а на два года попозже. Далее всё было, как в нашем мире — большой сатана, малый сатана, студенты последователи курса аятоллы Хаменеи, бесконечная война с Ираком. Захват американского посольства тоже случился, только народу там почти что не было, вывезли почти всех.

Но тем не менее скандал был громким и общемировым… освободительную операцию на этот раз американцы делать не стали, договорились полюбовно, но эмбарго на иранскую нефть было введено, что пошло очень на руку Советскому Союзу, цены-то на энергоносители взлетели очень хорошо, приток нефтедолларов в советскую экономику чуть ли не удвоился.

Что там ещё происходило интересного у нас… Егор Кузьмич у власти удержался, хотя свалить его хотели очень многие. Проводил он весьма взвешенную политику, как внутри страны, так и международную — балансировал между консерваторами и прогрессистами, как мог. В результате ВВП страны стабильно прибавлял 4–5% в год уже добрых пять лет, не было безумных затрат на афганскую авантюру, нефтедоллары поступали в бюджет исправно, а во внутренней экономике уже до четверти всех налогов платили кооператоры и ИПшники. Сухой закон всё-таки ввели в 82-м, но ненадолго, через год отменили, глядя на возникшие безобразия и снижение доходов бюджета. А вот с курением взялись бороться всерьёз и надолго — страшные надписи на пачках сигарет появились в том же 82-м.

Выборы руководителей на альтернативной основе восстановили, но не везде и не всех — Верховный совет оставили в этом списке и городских начальников, мэров то есть, примерно в половине регионов, мой родной город был в их числе. Так что у меня, если вернусь когда-нибудь на родину, есть шанс восстановиться в должности мэра города Горького. Товарищества собственников жилья… ну то есть товарищества домовладельцев конечно (до приватизации квартир у начальства пока руки не дошли) шагали по стране очень широко и быстро — ну еще бы, реклама, сделанная им в сериале «Дом», сработала как надо. Продолжения, кстати, этого сериала не последовало, кое-кто наверху решил, что хватит и одного сезона.

И о культуре… киностудию имени Горького перенесли обратно в Москву, надоело заслуженным и народным месить автозаводские грязи, вот они и добились своего. Да и не очень и жалко, хрен с ним. Гальперину уволили, сейчас она где-то на Кавказе на какой-то местной студии подрабатывает. Ни одного фильма по моим идеям так и не сняли, да и ладно. А Владимир Семёныч благополучно дожил в этой реальности до 48 лет, пишет новые песни (не такие, правда, популярные, как ранее, но…), снимается в новых фильмах (не таких убойных, как «Место встречи», конечно, но…), играет в театре (вот тут у него всё окей, сыграл весь мировой репертуар от Шекспира до Булгакова). Да, а с Мариной Влади он расстался, новая жена у него секс-бомба Ольга Остроумова.

Мобильная связь сейчас у нас практически везде есть, кроме отдалённых районов Сибири и Дальнего Востока, конечно. Образовались три федеральных оператора — Спутник, Звезда и Победа. Все государственные, естественно, но первую курируют партийные власти, вторую КГБ, а третью, как нетрудно догадаться, Минобороны. Тарифы снижаются ежегодно в апреле, ко дню космонавтики почему-то это дело пристегнули.

Совместных картин с американцами у нас со времён «Пикника» больше ни одной не сняли — кто-то где-то решил притормозить коней. Но обмен культурным, так сказать, наследием между нашими странами только растёт год от года. Причём не в одностороннем порядке, когда оттуда к нам по полсотни фильмов и паре десятков концертов, а наоборот хрен да маленько, а и от нас поток идёт. Не прямо вот такой же, но существенный. Кроме Песняров ещё с десяток групп и исполнителей съездили в Америку. Ходят на них, понятное дело, в основном наши же эмигранты, но и на том спасибо.

Да, увидел даже один раз коротенький репортаж про моё родное, можно сказать, до гвоздика НПО «Политех». Выпустили они продвинутый компьютер с производительностью 3 Гфлопса, вдвое больше, чем у распиаренного здесь Крея-2. Молодцы, чо… и там же далее было про новые модели скутеров и самокатов. В своё время я сильно подсуетился и оформил правильным образом патенты на всё это безобразие, так что теперь американцам приходилось переплачивать за лицензии, что сильно их расстраивало. Безумия десятых годов 21 века здесь, конечно, не наблюдалось, но средства индивидуального передвижения всё же были очень популярны в Штатах.

Однако, хватит наверно о новостях, пора и про себя, любимого, рассказать. Прошёл уже месяц с хвостиком с тех пор, как мне поменяли меру наказания и перевели в общую камеру. Ничего особенно примечательного за это время не случилось. Если не считать выходки Инны, конечно. Если коротко, то неделю назад она приехала на свидание в очень взвинченном состоянии и сразу же заявила, что ей всё надоело, и она подаёт на развод. Аллу забирает, естественно. Я спросил, как и где она собирается жить — она ответила, что продаст наш дом с автомобилями и уедет обратно в СССР, с советскими властями всё согласовано.

Возможно, это была комбинация товарищей из Центра, подумалось мне, но что-то никто ничего мне на этот счёт не сообщил. Может у Инны и действительно терпение лопнуло… и я её понимаю, жизнь с таким вот искателем приключений на свою задницу сложна и непредсказуема.

С Бонни мы изображали взаимную вражду ещё пару недель, а потом его взяли и перевели на другой край страны, в ещё более знаменитый Синг-Синг, там, если кто-то не знает, казнили советских шпионов супругов Розенберг. И ещё сидел там некоторое время писатель О’Генри, если не ошибаюсь, а Ильф с Петровым заезжали с ознакомительными целями. Перед отъездом Бонни намекнул мне, кому переходит функция связника — это оказался наркоман Том, ну кто бы мог подумать. Но он всё это время молчал, как рыба-пугало, ни слова мне не сказал, даже самых обычных добрых утр я от него не слышал.

Да, и ещё Чак же Норрис один раз приезжал — я же в своё время сдержал слово и встроил его во второй фильм про Терминатора, а он не забыл моего доброго отношения. Вот и приехал, невзирая на возможность того, что к этому не очень хорошо отнесутся хозяева кинобизнеса. Разговор у нас, мягко говоря, не получился, не о чем нам особенно разговаривать-то было… не рассказывать же ему, в самом деле, о тюремном распорядке. Но за приезд я, конечно, был очень благодарен Чаку.

В конце февраля тюремные власти затеяли мини-реформу, реформочку, я бы сказал — желающие могли записываться в мастерские, их две штуки тут сочинили, столярную и слесарную. Трудотерапия, так сказать, в действии — норм выработки никаких не определяли, делай, что сможешь, а если твои поделки кому-то понравятся, их даже и продадут. И тебе даже процент с продаж какой-то отстегнут. Я немедленно в столярку записался, с детства мне нравился запах опилок.

Там даже небольшая очередь образовалась, чтобы поработать, рабочих мест всего с десяток организовали, а желающих полсотни набралось, так что раз в неделю получалось постоять у столярного станка. Я сначала фигурные ручки для инструмента выпиливал, а потом на более сложные вещи перешёл… запомнилось мне по прошлой жизни такое божество с Камчатки, Кутх, он же Ворон, приземистый, пузатый и носатый, вот его я и вырезал в количестве трёх штук с некоторыми вариациями. И вы будете смеяться, но главным человеком по мастерским оказался уроженец Аляски с именем Илгис, так он долго смотрел на мою работу, а потом сказал, что это никакой не Кутх, а совсем даже Йэл, верховное божество у тлинкитов, он его хорошо знает. А я не возражал, Йэл значит Йэл… да хоть Йети, мне не жалко. Подружились мы, короче говоря, с этим аляскинцем — он меня про Камчатку всё расспрашивал, а я его про Алеутские острова. Да, а моих Кутхов-Йэлов продали по сотне баксов каждого, мне 30 % от этого досталось — мелочь, а приятно.

А тут восьмое марта подоспело… нет, в Америке такого праздника нет, хотя корни его именно из Штатов произошли — в далёком 1908 году в Нью-Йорке бастовали работницы текстильных фабрик, требуя чего-то там, а через пару лет Клара Цеткин предложила в честь этого праздник сделать. Но я сейчас не о празднике, а о том, что именно в этот праздник наркоша Том, наконец, проснулся и тихонько сказал мне на прогулке, когда мы в дальнем конце двора рядом оказались, что готовься, Серж, завтра или послезавтра тебе предстоят великие дела. И бумажку в руку сунул, а на бумажке кратенькая инструкция была, как себя вести, что делать, а что ни в коем случае, ну и всё остальное, весь лист А4 был исписан махонькими буковками.

Я подивился такой буйной фантазии товарищей из Центра — планчик побега крыл то, что сочинили в ЦРУ (ну когда я из Унжлага убегал), как породистый бык-производитель захудалую овцу из осетинской отары. Но если получится, это, конечно, бомба будет. С эквивалентом в пару килотонн, думал я, готовясь к завтрашнему дню. Всю ночь не спал ведь, настолько взволновался, а оказалось зря — утром тот же Том шепнул, что на сегодня отбой, всё переносится на завтрашний день. Ну да делать нечего, вздохнул я, год отсидел, так что плюс-минус один день к году ничего тут не меняет, будем деятельно готовиться к завтрашней прогулке.

Аризонский койот тебе товарищ (1984 года, пустыни Невады)

Уехали мы с чакова ранчо почти в полдень, ладно еще, что в моём Мерсе кондёр исправно работал, а то бы изжарились по дороге. Итак, я уже упоминал, что вариант передачи сообщения в Центр у меня определился, как второй. А это что значит? По глазам вижу, что не знаете… сейчас расскажу… вот только на стояночку зарулю. Да, здесь хоть и пустынная пустыня, но стоянки на автострадах обязательны через каждые полсотни километров. Иногда их с заправками совмещают, иногда просто в чистом поле — площадка на десяток авто, лавочка со столиком, врытые в песок, контейнер для мусора. Иногда пластиковый экран, защищающий от песчаной бури, хотя, если вдуматься, от бури этой ничего не защитит.

Ладно, что мы не попали по дороге в бурю… в Египте она называется самум, в Израиле хамсин, в Судане хабуб. А здесь говорят «пыльный котел» или «dust bowl», страшное дело, особенно если лично в него влипнешь. Вот нам повезло не влипнуть… успели мы доехать до точки передачи номер два, она была намечена возле восточных ворот Невадского испытательного полигон… да-да, того самого, где было взорвано под тысячу ядерных боезарядов, большинство, правда, из них были подземные. Но сейчас это дело находилось в процессе закрытия и ничего там больше не взрывали. Поэтому, наверно, Центр и решил устроить достаточно наглую передачу информации прямо у ворот такого суперсекретного объекта, никто, типа, не заподозрит.

Чтобы проехать к этим восточным воротам, надо было свернуть с нашей 15-й трассы на 93-ю и немного не доезжая Аламо — резко налево. Там оно и будет, то, что нужно.

— Я что-то слышала про этот Аламо, — сказала вдруг Инна, глядя на дорожный указатель.

— Это не тот, — возразил ей я, — ты наверно слышала про знаменитую защиту миссии Аламо во время американо-мексиканского конфликта. Этакий местный Сталинград, но это не здесь, а в Техасе, в тыще километров примерно.

— Да, наверно, — равнодушно согласилась Инна, — даже фильм какой-то про то Аламо сняли.

— И не один, — добавил я, — Джон Уэйн снял в 60-е ещё. А потом римейк вышел. И кажется пара сериалов. Но мы вроде бы приехали.

Впереди дорога перекрывалась воротами из колючей проволоки, на которых было написано «Собственность Министерства обороны США. Въезд строго запрещён». Охранников ни одного не было видно, а заперты ворота были на старый и ржавый амбарный замок. Слева и справа от ворот стояли полосатые столбики, непонятно зачем установленные, вот правый-то из них был мне и нужен.

— Кажется, мы заблудились, — начал я легендирование перед Инной, она же не в курсе была про мои дела. — Посидите тут, а я посмотрю, нет ли здесь телефона какого внутреннего.

Инна посмотрела на меня с большим подозрением, но сказать ничего не сказала. Телефона здесь, естественно, никакого не было и быть не могло, но пока я делал вид, что ищу его, запрятал коробочку с плёнкой во внутренности правого полосатого столбика, там сзади открывалась ниша какая-то. Поискал для вида ещё и на левой стороне и вернулся к машине.

— Придётся возвращаться…

— А мне с самого начала показалось, что ты не туда свернул, — выговорила мне Инна, — хоть бы со мной посоветовался сначала.

— Хотел короткой дорогой объехать грёбаный Лас-Вегас, глаза бы мои на него не смотрели, да не вышло. Придется опять через него проезжать.

И мы быстренько вернулись на федеральную трассу номер 15. До Вегаса тут совсем ничего оставалось, добрались с ветерком, но на въезде в город меня затормозила военная (!) полиция, первый раз такого зверя здесь вижу.

— Мистер Сорокалет? — сурово спросил военный полицейский, жуя свою бесконечную жвачку.

— Вы не ошиблись, — вежливо ответил я, — а в чём, собственно, дело-то?

— Вам придётся проехать в участок, — меланхолично отвечал тот, показывая рукой направление, куда нам придётся ехать. — Тут недалеко, — зачем-то добавил он.

Свернул по направлению взмаха его руки, не спорить же с ним из-за такой ерунды в самом деле. На отделении красовалась надпись «Military Police Corps», наш мерс загнали на стоянку рядом, Инне с Аллой сказали подождать, а меня под белы рученьки привели к начальнику этого отделения, звали его, судя по нашивке, старший уоррент-офицер 3 класса Бишоп… епископ значит, исповедаться наверно предложит, подумал я, садясь на жутко неудобный стул для посетителей.

Но исповедь он мне не предложил, а вместо этого грозно рыкнул (голос у него тот ещё был, только детей в лесу пугать):

— С какой целью вы проникли на секретный воинский объект?

— Какой объект? — решил прикинуться валенком я, — не знаю я никаких объектов.

— Вот этот, — и он перекинул мне через стол пару фоток, на которых хоть и расплывчато, но всё же было видно и мой мерс, и меня на фоне полосатых столбиков, ржавых ворот и страшной надписи о собственности Минобороны.

Вот интересно, кто и как сделал эти фото, мелькнула у меня мысль, но я отложил её на потом, а ответил просто:

— Ах это… да мы просто заблудились — хотели напрямую проехать в Калифорнию, минуя Вегас, но перепутали маршрут. И ни на какой объект мы же не заезжали, у ворот развернулись.

— Да неужели? — насмешливо припечатал меня к стулу Бишоп, — а у меня другие сведения.

И он мне передал ещё пару фотографий со мной, но уже за распахнутыми воротами.

— Это грубый фотомонтаж, — нашёлся я, — не открывали мы эти ворота и не заезжали туда. Просто развернулись — жена может подтвердить.

— Жена это хорошо, — глубокомысленно заметил Бишоп, — однако вот что мы обнаружили в одном из столбиков на въезде.

И он показал мне издали коробочку из-под фотоплёнки. Это провал, тупо подумал я, кто-то сдал меня с потрохами… или я сам облажался по полной, не заметив наблюдения…

— Первый раз вижу эту хрень, — выдавил я из себя. — Даже не могу предположить, что там нащёлкано и кто это туда положил.

— А мы сейчас вместе посмотрим, — ласково сказал офицер, — поднимайся, сынок.

И он вывел меня в соседнюю комнату, где стоял слайд-проектор. Бишоп ловко заправил плёнку, куда надо, включил проектор и погасил свет. На белый экран вывелось содержимое — негатив конечно, но и так понятно было, что там. А была там фотография Инны в купальнике.

— Хм, — сказал Бишоп, — прокрутим дальше.

И дальше там было, собственно, то же самое — Инна одна или с Аллой, в паре кадров я появлялся.

— А вы говорите, что первый раз видите это… — нашёлся, наконец, что сказать, офицер.

— Действительно, это мои фотографии, — быстро ответил я, — но как они попали в тот столб, не могу сказать… может выронил, когда искал выход.

— Так, — сформулировал он резюме нашей беседы, — свободен. Пока свободен. С проникновением на военный объект мы позже разберёмся.

— А плёнку? — нагло спросил я, — отдадите? Она же моя.

— Плёнка пока у нас останется, — твёрдо заявил он и вывел меня из участка на свет божий.

Инна так и просидела всё это время в машине.

— Ну чего там, рассказывай? — немедленно потребовала она.

— Отпустили, — коротко сказал я, — поехали, по дороге расскажу.

По дороге выяснилось, что она так и не заменила плёнку в той коробочке — подумала, что сделала это, а на самом деле нет.

— Ты меня спасла в очередной раз, — уныло отвечал ей я, — а то бы я сейчас на нарах уже парился.

— Какая-то у нас экстремальная поездка получилась, — отвечала она, — это ведь уже третий раз к нам власти прикопались за два неполных дня. Давай уже скорее вернёмся в наш Беверли-Хиллз и забудем про пустыни, как про страшный сон.

— Давай, — легко согласился я, — Вегас мы уже проехали, дальше должно быть легче.

Знал бы я, как ошибался в этот момент…

Prison break (март 1986 года, Сан-Квентин)

Вот и наступил новый день, на который было намечено моё освобождение. Ночью я опять не спал — уснёшь тут, когда такие дела намечаются. Завтрак и работа в столярке прошли как-то на автопилоте, ничего не запомнил, механически выполняя стандартные телодвижения и автоматически что-то отвечая, когда ко мне кто-нибудь обращался. Это даже Том заметил.

— Веди себя, как обычно, — шепнул он мне в коридоре, — что ты, как зомби ходишь, люди уже внимание на это обращают.

Я понял намёк и постарался привести своё поведение в соответствие… получилось, но не очень. А после обеда и прогулка началась… и я сразу увидел своего спасителя — он был замаскирован под груду мусора в дальнем конце двора, да, рядом с теннисным столом.

— Пойдём сыграем партию? — предложил я Тому, и он тут же согласился.

Других желающих не нашлось, так что мы только вдвоём в этой части остались — в основном все бросились в баскетбол поиграть да на тренажёрах покачаться.

— До 11 или до 21? — спросил я.

— Да какая хер разница, — ответил Том, — кидай шарик, а там видно будет.

Постукали просто так ракетками, потом я сделал вид, что устал и отошёл к скамеечке, а мусор тот совсем рядом лежал.

— Всё помнишь? — спросил Том, зажигая сигаретку.

— Наизусть выучил, — подтвердил я.

— Ну тогда с богом, — напутствовал меня он, вставая и загораживая от охранников, ближайший метрах в двадцати маячил.

— Я бутафорить буду, — напутствовал меня напоследок Том, — ты не обращай внимания… мне же тоже свою задницу надо выгородить, чтобы потом не повесили на неё все дела.

— Хорошо, не буду обращать внимания, — ответил я, осторожно отгребая мусор с верхушки кучи. — И это… спасибо тебе за всё, парень, я этого не забуду.

Я аккуратно вытащил из кучи большой свёрток, завёрнутый в черную плёнку, осторожно размотал плёнку и осторожно же нацепил содержимое себе на спину, застегнув лямки на груди и на поясе. Да, вы наверно уже догадались, что это было не что иное, как реактивный ранец, он же jet pack, он же rocket belt. Кто его сюда протащил и во сколько это обошлось Центру, даже и думать не хотелось.

А Том тем временем начал свою бутафорию.

— Эй, ты чего делаешь? — громко заорал он мне, косясь, впрочем, в сторону ближайшего надзирателя, до которого метров тридцать было. — Ты зачем эту штуку на себя напялил?

А я ему ничего не отвечал, а вместо этого лихорадочно пытался освоиться с органами управления этой хитровыдуманной летательной хрени. Так, значит, стартуем вот этой кнопкой… нажал, из сопел позади меня вырвался прозрачный и очень горячий столб газа… сука, как жжёт-то, но ладно, потерпим ради дела. Левая рукоятка — управление подачей газа, крутим её почти что до упора…

Я взлетел тем временем метров на пять вверх, на меня снизу разинув рот смотрел весь двор, включая охранников, ну ещё бы, когда в следующий раз увидишь такую штуку. Так, а теперь надо горизонтальную скорость придать, это правая рукоятка… впрочем есть запасной вариант, регулировать это дело простым наклоном тела, но мы экспериментировать пока не будем, а лучше покрутим вот этот верньер… а получилось — я перелетел стену с колючкой, она всего-то шестиметровая, и набирая скорость понёсся в сторону выхода залива Сан-Франциско в открытое море.

Мельком успел заметить, как охранники бегают и орут чего-то друг другу — ну поорите, родные, оружия-то вам не положено иметь, чтобы заключённые не отобрали, а словами меня с курса не собьёшь. Еще истребители, конечно, остаются, но за такой короткий промежуток времени их организовать явно не успеют. Так, сказал я себе, друг ситный, сейчас у тебя горючка закончится, тут в баллоне её на минуту примерно, так что давай приступай к следующему этапу.

За эту минуту я успел пролететь по горизонтали больше километра, потом двигатель почихал и мёртво замолчал — пора. Быстро расстегнул лямки, вытащил из кармана с левой стороны ещё один свёрток, дёрнул за верёвочку — получилось, надулся небольшой воздушный шар. Ранец скинул в воду, а сам уцепился за лямки внизу шара и остался болтаться в небе.

Огляделся по сторонам — в воздухе никого видно не было, как, впрочем, и на море, даже катеров с яхтами, хотя они тут постоянно плавали. А мне, собственно, надо вон туда, в местечко под названием Мьюир-Бич, если перевести, то это Болотный пляж будет. Выпустил потихоньку гелий из шара и опустился на берег, достаточно удачно, ничего себе не сломал. Ну чего, Сергуня, поздравляю тебя с первым этапом освобождения из кровавых американских застенков, сказал я себе. Останавливаться только не надо.

И я не стал останавливаться, а оперативно отыскал спрятанный в кустах близ этого самого Болотистого пляжа (болота ни одного, кстати, я так тут и не увидел) акваланг, да. Скинул оранжевые тюремные одежды, засунул их в какую-то яму, закидал ветками и хвоей, надел прорезиненный костюмчик (март же месяц на дворе, прохладно), снизу ласты, сверху акваланг, и с разбегу кинулся в бурные воды Тихого океана…

Плыть мне надо было не очень далеко, ориентируясь по стрелке компаса, притороченного к костюму — строго на северо-северо-запад порядка километра. В паре-тройке метров от поверхности, ветра, кстати, практически не было, волн тоже. Живности в этой части моря было мало, промелькнули только мимо какие-то существа, похожие на угрей, и всё. А акул здесь отродясь не водилось, так что хотя бы этого можно было не опасаться. Одного ската увидел, маленького, но всё равно с острым шипом сзади — я его не заинтересовал, слава богу, и он быстро растворился в туманной пелене.

Ну а вот и оно самое, то, что мне нужно — серо-зелёная субмарина под кодовым названием «Тритон-2». Сверхмалая подводная лодка разведывательно-диверсионного назначения. Глубина погружения 40 метров, скорость в подводном положении 5 узлов, дальность автономного хода 60 миль — чтобы выйти из территориальных вод США, вполне хватит. Стучу кулаком по корпусу, в ответ в задней части открывается какой-то люк, надо, значит, туда забираться. Залез, сижу и жду развития событий. Люк автоматически задраился, потом началась продувка, уровень забортной воды тихонько-легонько начал понижаться, пока совсем всё не вылилось. Тогда открылся второй люк, внутрь лодки, и в этом люке меня ждал суровый советский подводник с полотенцем в руке. Ну здравствуй, Родина…

Что мне, всю жизнь по этим пескам мотаться? (1984 год, Сан-Бернардино)

Итак, дорогие товарищи читатели, Вегас мы, наконец, благополучно миновали, и почти что добрались до горного массива Кордильеры, самого протяжённого горного массива в мире на минуточку. Чуть-чуть не добрались, что, как известно, не считается. Благополучно проехали город Барстоу, где сходятся две федеральные трассы 15 и 40, и проложили курс на Сан-Бернардино, это не ЛА, конечно, и даже не Фриско, но крупный населённый пункт, с Тамбов примерно размером.

— Тут где-то горячие источники есть, — сказала со своего места Инна, листая путеводитель по Калифорнии, — так, может, завернём. Заодно и переночуем — до ночи всё равно домой не доберёмся.

— Я не против, — ответил я, — говори, где надо сворачивать.

И она показала пальцем, когда мы приблизились к очередной дорожной развилке:

— Вот сюда, направо… а потом ещё с десяток километров… миль то есть, тут всё в милях размечено.

Но до источников нам не суждено было доехать, потому что буквально сразу же после поворота дорогу нам перегородил грузовик Вольво, у которого было пробито колесо — его, видимо, занесло, поэтому он стоял наискось, перекрывая обе полосы и обе обочины (а за обочинами были глубокие ямы, хрена лысого их объедешь). Я притормозил и встал метрах в пяти от грузовика.

— Помощь не нужна? — спросил я в пространство, потому что шофёра что-то нигде видно не было.

Ответом мне была звенящая тишина.

— Что-то не нравится мне всё это, — подала голос Инна, — может развернёмся и другую дорогу поищем?

— Сейчас посмотрю, что тут случилось, тогда и решим, — отвечал я, открывая дверь мерса.

Обошёл грузовик справа — в кабине никого, рядом тоже, переднее правое колесо неремонтопригодно, всё в клочьях. Ну делать нечего, вздохнул я, надо возвращаться, но тут мне в спину уткнулось что-то твёрдое.

— Не дёргайся, парень, — сказали мне сзади, — а то пулю получишь. И руки подними.

Я честно выполнил приказ и предложил, не поворачивая головы:

— Деньги у меня в кармане, около тыщи баксов, в машине ничего нет — бери и расходимся.

Но бандит не повёлся на моё предложение.

— Засунь свои деньги себе в зад, — грубо сказал он, — надевай наручники.

И он выкинул на землю передо мной никелированные блестящие наручники. Я пожал плачами, застегнул их на запястьях и спросил:

— Дальше что?

— А дальше ты медленно идёшь к своему мерсу и объясняешь ситуацию своим бабам.

— Да что объяснять-то? — спросил я, — ты нас похищаешь что ли?

— Да, вы мои заложники, потом я сажусь на заднее сиденье, и мы едем в одно тихое место. Всё, пошёл.

Я, наконец, разглядел, чем он меня в спину тыкал — это оказался самозарядный Ремингтон модели 1100 с патронами 12 калибра. Серьёзная игрушка, половину черепа снесёт одним выстрелом, если что.

— Инна, только спокойно, — сказал я в открытое окно, — этот гражданин…

Тут он со всей дури ткнул меня дулом в позвоночник и сказал, чтоб мы на английском говорили. Я перешел на английский.

— Этот гражданин хочет, чтобы мы проехали вместе с ним в одно место… не делай резких движений, а просто забери Аллу к себе на переднее сиденье, а он сзади сядет.

Инна посмотрела на меня, потом на этого грабителя, потом без слов забрала Аллу.

— Тебя как зовут-то? — спросил я грабителя, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Я Серж, а она Инна.

— Неважно, — буркнул он, — зови например Джеком. Вы русские что ли?

— Ага, — ответил я, садясь за руль, — прямиком из России. Куда ехать-то?

Ехать оказалось и в самом деле недалеко — развернулись, две минуты назад, потом налево и ещё раз налево. Через пять минут остановились возле какого-то заброшенного строения типа «сарай».

— Вылезайте, только без глупостей, — предупредил Джек, по-прежнему целясь своим Ремингтоном мне в район груди. — Вон к той двери идите, только сначала телефоны выложите.

И он забрал мой и иннин мобильники, а потом показал, к какой двери нам следует идти — это был вход в один из отсеков сарая, внутри было пусто, пыльно и душно. Окон тут не было, но в дальнем конце помещения стоял стол и две скамейки возле него.

— Сидите здесь, шума не поднимайте, — сказал Джек, — себе же хуже сделаете, я вернусь через час… максимум через полтора, тогда и поговорим.

— А если мы в туалет захотим? — спросил я.

— Под столом ведро есть, — отрезал он и загремел висячим замком, запирая дверь.

Снаружи послышался шум мотора моего мерса, потом он стих. Инна зло бросила мне:

— Опять ты в приключения влип, вот не можешь совсем без них!

— Если быть точным, дорогая, — ответил я, — то влипли мы все вместе, а не один я. И потом, это ж твоя идея была, свернуть на ту дорогу, так что давай не будем…

— А что будем? — продолжила она, — ждать, пока в нас всех по пуле не всадят?

— Надо выбираться отсюда, — предложил я, — этим и будем заниматься.

Я встал со скамейки и пошёл обследовать периметр помещения… ничего особо утешительного я не обнаружил, всё было крепко сколочено и жёстко сбито. Доски двухдюймовые, входная дверь тоже очень основательная, замок снаружи, петли тоже там. Пол и потолок ещё оставались…

— Инна, помоги пожалуйста, — попросил я, и мы вдвоём передвинули одну из скамеек к самой стене.

Залез на неё, обследовал потолок — тоже ни одной зацепки. Люка на чердак не нашёл. Пол тут был земляной, песчаный то есть — поковырял его возле одной стены, доковырялся до фундамента, бетонного. Опять голый вассер.

— Если бы позвонить кому-нибудь можно было, — с тоской сказал я, — а без этого я не вижу, как отсюда свалить можно.

— Телефоны же у нас все отобрали, — уныло ответила Инна, — или может у тебя какой-то запасной есть?

— Нету у меня запасного, — огрызнулся я, и тут неожиданно открыла рот молчавшая до этого Аллочка:

— У меня есть телефон.

— Да ты что! — обрадовался я и объяснил Инне, — точно, мы же с тобой в прошлом месяце покупали детский телефончик ребёнку. И где он? — уточнил я у Аллы.

— Вот здесь, — и она протянула мне игрушечного плюшевого зайца, с которым не расставалась всю дорогу.

Я нашёл застёжку на спине у зайца, расстегнул её и вытащил на свет божий Моторолу-112, самую младшую модель семейства, с большими красными кнопками.

— Батарейка-то не села? Сигнал есть? — спросил я сам у себя, тыкая пальцем в кнопку включения.

Нет, всё хорошо оказалось и с батарейкой, и с сигналом, целых две палки, тогда я спросил у Инны:

— Куда звонить будем?

— А то ты сам не знаешь, — отвечала она, — 911 конечно.

Набрал 911, ответили буквально сразу же, милым женским голосом:

— Служба спасения округа Сан-Бернардино, оператор Саманта Фокс, что у вас случилось? — спросили у меня.

— Нас, меня, жену и дочь, похитил и запер в сарай белый мужчина примерно 30 лет с винтовкой Ремингтон, — быстро протараторил я.

— Уточните своё местоположение, — быстро въехала в ситуацию Саманта.

— Съезд с федеральной трассы 15 направо в сторону горячих источников…

— На Райтвуд и Пинон-Хиллз? — уточнила она.

— Да, кажется тут были такие указатели. Нам перегородил дорогу грузовик, а водитель этого грузовика взял нас на мушку и отвёз немного назад, потом два поворота налево, всего минут пять от грузовика ехали. Сидим сейчас запертые в сарае.

— Не вешайте трубку, — скомандовала операторша, потом наступила непродолжительная пауза, потом она вернулась к разговору. — К вам выехал наряд полиции из ближайшего участка. Держитесь. И постарайтесь забаррикадировать дверь сарая изнутри на всякий случай. Кодовое слово, по которому вы можете открывать дверь, это «День благодарения».

— Через какое время ждать ваш наряд? — спросил я.

— Минут 15–20, максимум полчаса, ваш же сарай ещё найти надо будет, — ответила Саманта и отключилась.

— А жизнь-то, кажется, налаживается, — радостно сказал я Инне.

— Ты же ведь с Украины? — ответила она.

— Ну да, родился там…

— У вас, хохлов (да русский я, русский — ну неважно), есть такая поговорка «Не кажи гоп, доки не перескочив», ну или как-то так…

— Намёк понял, сэр, — откозырялся я, — говорить «гоп» прекращаю.

Тут снаружи послышался какой-то шум.

— Что-то слишком быстро для полиции-то? — встревожено сказала Инна, — и пяти минут не прошло от окончания разговора с ними.

— Да, это что-то нештатное, — согласился с ней я. — Давайте вот чего сделаем, давайте стол на бок положим, и вы за него спрячетесь — всё какая-то защита будет от разных случайностей.

Так и сделали, я ещё и обе скамейки вертикально к столу прислонил — от прицельной стрельбы конечно это не защитит, но от случайной пули вполне себе годное убежище.

— А ты чего, опять геройствовать будешь? — спросила Инна из-за стола.

— Я вот тут в уголке постою, чтобы поближе к двери быть… кажется, к нам идут, всё, сидите тихо, как мыши под веником.

Снаружи раздался стук в дверь, потом низкий мужской голос произнёс «День благодарения, мистер Сорокалет».

— Это свои, — сказал я Инне, — открываю дверь.

И я вытащил из пазов засов, оказалась здесь такая штука, дверь немедленно распахнулась, а далее меня грубо вытащили наружу, заломили обе руки за спину так, что я оказался в наполовину согнутом положении, и тот же низкий мужской голос сказал:

— Попался, падла!

Глава 6

— В чём дело, ребята? — произнёс я снизу из своего скрюченного положения, — вы кто, официальные лица или бандиты?

— Федеральное бюро расследований, агент Джонс, — сказали мне сверху.

— Ну если так, то у меня есть право на один звонок, — нашёлся я. — И руки мне заламывать так не надо, никуда я от вас не денусь. И объявите, в чём меня обвиняют.

— Грамотный, — с ноткой удивления ответил мне этот самый агент Джонс, — ладно, отпустите его, парни. И разберитесь с остальными. Мистер Сорокалет, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства, а также в убийстве двух сотрудников ФБР. У вас есть право на один телефонный звонок, вы имеете право на адвоката, всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.

И мне перестали заламывать руки, а потом сунули в руку мобильник, понавороченнее, чем аллочкина Моторола. Я лихорадочно набрал номер Спилберга, мужик он шустрый и быстросоображающий, должен помочь. Трубку подняли на втором гудке.

— Стив, — сказал я в телефон, — это Серж, у меня проблемы.

— Привет, — ответил он, — какого рода проблемы?

— Меня только что задержало ФБР, нужен хороший адвокат.

— Сделаю, — коротко ответил Стивен (вот уважаю адекватных людей), — где ты находишься?

Я спросил у Джонса, куда меня повезут — он честно ответил, что в Сан-Бернардино, в местное отделение ФБР. Я передал эти слова Спилбергу, тот ответил, что всё понял и отключился. А другие парни тем временем вывели из сарая Инну с Аллой и провели к микроавтобусу Тойота, Инна по дороге посмотрела на меня долгим и нехорошим взглядом.

— Спасибо, — сказал я Джонсу, возвращая телефон, — а кого я убил, можно узнать? Чисто для справки.

— Чисто для справки сообщаю вам, мистер Сорокалет — сначала вы убили агента Флойда, в туалете игрового комплекса гостиницы Луксор в Вегасе, а потом агента Кеннета вот здесь неподалёку.

— Бред какой-то, — ответил я, — насчет туалета меня же уже допрашивали всю ночь и никаких обвинений в результате не выдвинули. А что это за Кеннет?

— Пойдём прогуляемся — покажу, — ответил Джонс, — это недалеко. Парни, мы ненадолго, — сообщил он остальным.

И мы вдвоём обогнули микроавтобус и прогулялись вдоль просёлочной дороги — тут действительно недалеко оказалось. Мой любимый мерс стоял, уткнувшись бампером в песчаный бархан, а на водительском сиденье там лежал обмякший наш незадачливый похититель. Даже издали было понятно, что он неживой.

— Узнаёшь? — спросил меня Джонс.

— Ну да, это ж тот самый, который нас похитил и засунул в сарай, — ответил я.

— Сказки-то тут только не надо рассказывать, — недовольно заметил агент, — скорее всего это ты его похитил, а потом застрелил.

— Ну да, — добавил я, — а потом сам себя в сарае запер. Снаружи. И в 911 зачем-то позвонил.

— Тут всё просто, — с довольной ухмылкой сообщил Джонс, — у вас был ещё один сообщник, который вас и запер для алиби. 911 тоже для отвода глаз.

— И куда же он подевался, этот сообщник.

— Это мы сейчас выясняем.

— А что там с тем парнем в сортире? — решил выяснить я всё до конца.

— Там тоже всё просто, у владельцев казино обнаружилась ещё одна камера, установленная внутри сортира, а на ней обнаружилась прекрасная запись со сценой убийства агента Флойда.

— Камера наблюдения в туалете? — только и придумал я, за что зацепиться, — ай-яй-яй, что скажет демократическая общественность, когда узнает…

— А мы не скажем ничего общественности, — подмигнул мне Джонс, — она и не узнает.

— Ну вам-то понятно, зачем молчать, но назовите хотя бы одну причину, зачем это делать мне? И что это за беспочвенные обвинения в шпионаже?

— Вот мы и добрались до главного пункта, — торжествующе сказал Джонс, — хочешь знать, что мы нашли в твоём мерсе?

— Надеюсь, обыск был с понятыми, всё по закону изъято? — спросил я, уже ни на что не надеясь.

— Все формальности были соблюдены, а нашли мы вот что, — и он вытащил из кармана запечатанный прозрачный пакетик, в котором болталась коробочка с фотоплёнкой, моей, чьей же ещё…

— Понятия не имею, что это и как попало в мою машину.

— Снимем отпечатки пальцев, там всё сразу станет ясно, а сейчас поехали в Бернардино, по дороге подумай над тем, как вести себя дальше и что говорить общественности, — сказал Джонс и мы вернулись к автобусу.

По дороге я спросил, чего ж они своего агента бросили валяться в машине, на что мне было отвечено — приедет отдельная бригада, она всё и приберёт.

Инну с Аллой увезли отдельно, не дав поговорить со мной — я понадеялся, что у супруги хватит ума вызвать такси до нашего дома в Беверли. А меня запихнули в раскалённое нутро огромного чёрного джипа Шевроле-Блайзер, где я и просидел битых полчаса, подпрыгивая на ухабах и обливаясь потом. Выгрузили меня где-то на задворках города, судя по окружающей застройке, и без промедления завели внутрь помещения с табличкой, гласившей, что здесь расположено отделение ФБР по данному округу. В камеру сразу не запихнули, и на том спасибо, провели прямиком в кабинет начальника, коего звали Джон Е. Отто. Тот сразу предложил мне кофе, а я не отказался.

— Может наручники снимете? — спросил я, — а то чашку брать неудобно.

Начальник милостиво разрешил. После того, как я выпил свою чашку с конфеткой, в кабинет зашёл давешний агент Джонс и просто кивнул головой, радостно лыбясь во всю ширину своей немаленькой рожи.

— Ну так и всё, мистер Сорокалет, — обратился ко мне начальник, — вся коробочка из-под фотоплёнки и сама плёнка заляпана вашими отпечатками.

— А откуда у вас мои отпечатки? — автоматически вырвалось у меня.

— Когда вы въезжали в нашу страну в 83-м, сдавали отпечатки на границе — забыли что ли? Они давно в нашей базе числятся. Так что давайте-ка поговорим начистоту и без дураков, — и Джон Е. Отто кивком головы отпустил агента Джонса. — Итак, что мы имеем в чистом дистиллированном остатке?

— Дистиллированной вода только бывает, а никак не остаток, — зачем-то решил поправить его я.

— Хорошо, — покладисто согласился Отто, — что мы имеем в чистом остатке? А имеем мы русского шпиона с фотографиями секретных документов, это раз, убитого им в туалете гостиницы Луксор агента Флойда, это два, и застреленного близ населённого пункта Пинон-Хиллз агента Кеннета, это три. Все эти три пункта вместе, сынок, тянут на высшую меру наказания. Это четыре.

— Умеете вы объяснять быстро и доходчиво, — решил польстить я начальнику. — Но наверно есть какой-то пункт пять, если вы меня до сих пор не засунули в камеру?

— Конечно есть, — отвечал довольный фбр-вец, — чистосердечное раскаяние и деятельное сотрудничество с федеральными властями могут изменить меру наказания самым решительным способом.

— На сделку со следствием намекаете?

— Да, именно на неё.

— А на какую из двух составляющих сделки — на изменение объёмов обвинения или снижение применимого наказания? — блеснул я знанием американской юриспруденции.

— Там видно будет, — дипломатично ответил Джон, — так я понимаю, что возражений насчёт сделки у тебя, сынок, никаких нет?

— Понимаете, мистер Отто, в чём дело… — попытался оттянуть решающий момент я, — меня с детства учили принимать обдуманные решения только после совета со своим адвокатом…

— Никаких возражений, — весело вскинул руки вверх Джон.

Потом он нажал на какую-то кнопку у себя на столе, вошёл агент Джонс и вывел меня в коридор. Далее путь наш лежал в соседнее крыло здания, меня завели в комнатушку два на три метра со столом и двумя стульями.

— Сиди и жди своего адвоката, — сказал Джонс, — он вот-вот должен подъехать.

Адвокат и верно, подтянулся буквально через десять минут, представился Андрю Мейсоном, потом отлучился на короткие переговоры с фбр-цами, потом вернулся и сел на табуретку напротив меня.

— Честно скажу вам, мистер эээ… (можно Серж), честно скажу, Серж, что дела ваши неважные. Доказательства у ФБР железобетонные, там подкопаться не к чему.

— Но мистер эээ… (зовите меня Эндрю), но Эндрю — это же откровенная подстава, что с первым убийством, что со вторым. Что там железобетонного-то? Ну как, скажите на милость, я мог запереть сам себя в сарае висячим замком снаружи помещения? Нашли они, кстати, моего предполагаемого подельника?

— Нашли, — коротко бросил Эндрю, — но имя держат в секрете, сказали только, что он всё подтвердил… ну что им надо было, то и подтвердил.

— Бред сивой ополоумевшей кобылы, — только и смог ответить на это я, — а с убийством в гостинице что? Вот прямо есть такая запись, где я убиваю этого несчастного Ника?

— Прямо есть, — твёрдо отвечал мне Эндрю, — очень чёткая и даже со звуком.

— И куда же я дел после этого орудие убийства? — продолжил расспросы я, — не из пальца же я его застрелил? А пистолет никто нигде не обнаружили, насколько я знаю.

— Нашли они пистолет, в бачке унитаза в одной из кабинок нашли. Отпечатки, правда, на нём не остались, вода смыла, но на записи видно, как ты заходил именно в эту кабинку.

— А с плёнкой что?

— С плёнкой совсем всё плохо, — медленно выговаривая слова, отвечал мне адвокат, — и содержание секретное, и отпечатки твои там в полном объеме имеются. Так что по всем пунктам получается, что ты матёрый шпион, да ещё и закоренелый убийца. А это смертная казнь по законам штата Калифорния.

— И что же мне сейчас делать? — уныло спросил я.

— Пойти на сотрудничество с властями, — просто ответил адвокат, — тогда вышка немедленно трансформируется в какой-нибудь конечный срок. Причём с содержанием не в тюрьме общего режима, а во вполне комфортабельном месте… у ФБР такого добра достаточно.

— Как там Инна с Аллой? — спросил я, чтобы сделать паузу.

— С ними всё хорошо, уже добрались до своего дома.

— Ну так что же конкретно я должен сделать?

— Для начала подписать бумагу о сотрудничестве, а потом рассказать подробно и без утайки все детали своей шпионской деятельности, — отвечал Мейсон, улыбаясь крокодильским своим оскалом.

Вот эта его хищная улыбочка и оказалась последней соломинкой, надломившей спину двугорбого монгольского верблюда — хера ли ты скалишься-то, тварь адвокатская, подумал я, но сказал следующее:

— К сожалению, я не могу пойти на это, Эндрю…

— Почему? — удивлённо спросил он.

— Меня, к сожалению, так воспитали, что предатель это хуже, чем убийца, маньяк и насильник вместе взятые. Предателям место в девятом, самом последнем, круге ада, как завещал нам великий Данте, — зачем-то добавил я.

— Но вы же понимаете, Серж, что вас в этом случае казнят… а перед этим будут допросы третьей степени, очень долго…

— Понимаю и готов выпить свою чашу яда до дна, — гордо ответил я.

— Вы всё же подумайте немного… время вам отведено до вечера, до 21 часа… потом настанет час Х.

— Хорошо, я подумаю до 21 часа, — ответил я, после чего адвокат позвал охрану и меня прямиком таки засадили в камеру.

* * *

Допросы эти самые, которые третьей степени, оказались не такими уж и страшными, не такой уж и третьей. Пентотала натрия не применили. И скополамина тоже. И даже обычного барбитурата постеснялись мне вколоть. В основном психологическим давлением обходились… а я тупо включил дурака и отвечал на вопросы невпопад, иногда менял ответы на самые противоположные, что дополнительно бесило допрашивателей.

Ничего они, короче говоря, от меня не узнали и ничего не добились… нет, откуда взялась та секретная литература, с коей я отщёлкал плёнку, они конечно выяснили, и Олдрич Эймс, я так подозреваю, разделил мою участь гораздо раньше, чем в реальной истории. Но, например, генконструктор Локхида Бен Рич оказался в стороне, и на том спасибо. Через месяц содержания в изоляторе ФБР перевели меня в обычную тюрягу округа Санта-Моника, а затем был суд, закрытый понятное дело, и высшая мера наказания.

Инна приходила ко мне раза три за всё это время, и каждый раз упрашивала пойти на сделку с ФБР, но я был твёрд и неумолим. А федеральный суд округа Санта-Моника, заслушав стороны (адвокат Мейсон, надо отдать ему должное, не сбежал после моего отказа, а честно выполнил свои обязанности до самого конца), влепил мне на полную катушку и местом содержания определил Сан-Квентин.

Что за таинственный хер, которого выставили моим сообщником и который запер нас с Инной в сарае, обеспечив алиби, я так и не узнал — защита свидетеля сработала, в парике и с гримом он на суде выступал и с изменённым голосом. И про плёнку из сортира Луксора я узнал не больше, ведь не убивал же я никого, кому лучше это знать, чем мне — подделка это что ли была и откуда взялся пистолет в бачке, тоже осталось тайной, покрытой мраком.

Ну а что было дальше — смотри книгу сначала… а вот что было потом, после подводной лодки диверсионно-разведывательного типа, это будет в следующей части.

Часть 2. Родина слышит, Родина знает

Подлодка всплыла и припарковалась к какому-то большому судну, отчётливо были слышны крики матросов и удары железа друг о друга.

— Выходите, Сергей Владимирович, — сказал капитан, войдя в мою каюту (да, мне даже и каюту отдельную выделили, маленькую, но отдельную). — Надо перейти на БПК «Керчь», он и доставит вас к месту назначения.

— А какое у меня место назначения? — уточнил я.

— Не владею этой информацией, — дипломатично ответил капитан, — там лучше объяснят.

И он показал пальцем, где мне будут объяснять. Поднялся и пошёл, чо…

На «Керчи» меня встретили не сказать, чтобы очень приветливо, но и не враждебно — определили место пребывания где-то на корме рядом с трюмом и сказали, чтоб носу из этой конуры не высовывал. Сортир, в смысле гальюн, тут встроенный был, а еду, сказали, будут по часам приносить специально обученные люди. Жить тут ты будешь вдвоём с этим вот товарищем старшиной второго ранга, можешь обращаться к нему по всем вопросам.

У товарища старшины на физиономии было написано слово «КГБ» и был он крайне неразговорчивым, сам в беседу ни разу не вступил, а на мои вопросы отвечал односложными «Да», «Нет» и «Не могу знать», так что прояснить ситуацию я с тем же успехом мог бы, обратясь к красному огнетушителю, который висел здесь на стенке. Советских газет и журналов мне не выдали. Радио ещё имелось тут в углу, так по нему только духоподъёмные передачи транслировали, из коих ничего понять было невозможно.

Путешествие было не очень длительным, но утомительным в смысле отсутствия информации, но всё в этой жизни когда-нибудь, да заканчивается, подошло к концу и наше плавание. Я это понял остановившемуся вдруг рёву судовых двигателей, так-то они непрерывно работали за левой стенкой нашей каюты всё это время. А тут взяли и замолчали, даже стало чего-то не хватать.

Через полчасика пришёл целый кавторанг и сказал мне собираться и строиться. Собрался и построился, чо… вывели меня, наконец, на верхнюю палубу — это оказался Владивосток, я тут бывал пару раз в своей прошлой жизни. Узнал характерные очертания бухты Золотой Рог, а позади острова Русский. Моста, который попал на двухтысячную купюру, пока еще даже в проекте не было. Корабль стоял, припаркованный прямо к пирсу, меня под конвоем неразговорчивого старшины и еще одного непоименованного товарища провели по сходням и передали с рук на руки еще двоим гражданам, очень похожим на предыдущих. А те на зелёном воинском УАЗике споро доставили меня на международный аэропорт Владивосток, расположенный между сопками близ города Артёма.

Надо ли говорить, что мне по-прежнему не было сказано ни слова, ну не считая строго необходимых по ходу дела, типа «руки назад» или «выходим медленно и без глупостей». Как-то неприветливо принимает Родина своего беглого… ой, блудного сына, подумалось мне.

А дальше был транспортник Ильюшин-78 и семичасовой полёт через всю нашу бескрайнюю страну вслед за уходящим на запад солнцем. Сели не Шарике, конечно, и даже не в Быково, а совсем даже в Жуковском, который на тот момент был строго закрытым для гражданских лиц. Где меня ожидала Волга-24, чёрная, как нетрудно догадаться. На переднем сиденье кроме водителя там нарисовался ещё один сумрачный тип самой, что ни на есть бандитской наружности. На а на заднее сели мы втроём, я в серединке, а неразговорчивые граждане по бокам.

Пока ехал, всё гадал, куда ж меня сейчас — на Лубянку или может в Минобороны? Или сразу в Кремль? А вот и не угадал, ни в одно из этих мест я не попал, а привезли меня в Ясенево, в штаб-квартиру Службы внешней разведки КГБ СССР. Красивенький такой комплекс зданий на юго-западной окраине столицы. Про него ещё красочно написал Суворов-Резун в своём «Аквариуме».

На входе суровый прапор сличил мою личность с чем-то там своим, потом кивнул головой и меня провели далее через открывшиеся турникеты. Потом через внутренний дворик в самое высокое здание, потом на лифте на верхний этаж, потом в приёмную директора службы Крючкова Владимира Александровича, судя по табличке с золотыми буковками. А после недолгого ожидания и к самому завели — был Владимир Александрович мал ростом, лысоват и озабочен. Кивком головы он отпустил сопровождающих, те вышли, неслышно притворив за собой тяжёлые даже на вид дубовые наверно двери, а сам предложил мне сесть.

— Рассказывай, Сергей Владимирович, я очень внимательно тебя слушаю, — сказал Крючков, надевая старомодные роговые очки.

Любимый город может спать спокойно

Опускаю детали своего пребывания в столице, неинтересно это и неинформативно. И с Крючковым беседа не получилась, и дальнейшее потрошение меня в кровавых застенках СВР тяжело вспоминать, ну его. Короче говоря, судари вы мои и сударыни, проторчав битых две недели в Москве, улетел я оттуда сизым соколом в родной город Горький, где, как хорошо всем известно, ясные зорьки и девушки краше, чем где-либо ещё на всём белом свете.

Награды мне ни одной более не привесили, новым званием не обрадовали, а перевели меня в действующий резерв Вооружённых сил СССР и отправили становиться на воинский учёт в Автозаводский военкомат. Заодно и с семьёй соединишься, она у тебя там же обитает, что и до отъезда в Соединённые Штаты, на проспекте Кирова. А чем мне заниматься в этом действующем резерве, спросил я у компетентных товарищей. Отдыхай, товарищ подполковник, ответили компетентные товарищи, пока. Имеешь право, заслужил, а деньги тебе на сберкнижку перечислять будут. Спасибо за заботу, товарищи, ответил я им, но всё же хотелось бы иметь и какое-то постоянное занятие, голый отдых надоест очень скоро. На что товарищи поскребли в затылках и предложили мне самому порешать этот вопрос. Если будут затруднения, обращайся. Есть, ответил я и повернулся через левое плечо.

Родной до боли Московский железнодорожный вокзал, он же Москарик, узнаваемый трамвай двенадцатого маршрута, всё та же громыхающая, как связка консервных банок, колымага. И через час вот он — родимый восемнадцатый дом по проспекту Кирова о двух арках и одном кинотеатре. Первое, что я увидел во дворе, это был Вовчик Малов собственной персоной. Был он в новом джинсовом костюме, аккуратно подстрижен, имел модные каплевидные тёмные очки на носу и сидел на лавочке возле доминошного стола.

— Ба, — сказал он, увидев меня с чемоданом, — кто к нам приехал. Насовсем или так, погостить?

— Насовсем, дорогой, насовсем, — отвечал я, садясь рядом с ним на скамеечку. — Чо тут за дела, рассказывай.

— Сначала б ты чего рассказал, — перевёл стрелки Вовчик, — про тебя тут много чего наболтали в последнее время.

— А что болтали? — осторожно уточнил я.

— Да разное… что ты оказался ловко замаскированным американским шпионом в основном. А потом обрывки информации из Америки доходили, что ты там типа жируешь, живёшь рядом с голливудскими звёздами и ногой открываешь дверь в Белый Дом.

— Враньё всё это, — вздохнул я, — но подробно я тебе ничего не расскажу, потому что подписку дал. Знаешь, что такое подписка?

Вовчик знал.

— Ну тогда давай колись подробностями по нашему дому что ли…

И Вовчик начал колоться. Товарищество домовладельцев в прошлом году трансформировалось с Товарищество собственников жилья, прошла таки жилищная реформа и жилтоварищи в очередь побежали переоформлять свою недвижимость на себя и на родственников. Финансовые дела идут неплохо, видеоклуб и кооперативное кафе, которые я запустил, работают без перебоев. Новые фильмы, правда, стало труднее доставать, но с деньгами в руках это вопрос решаемый. Капиталку во всех подъездах вот в прошлом году сделали, электрику поменяли полностью на медь и пластиковые трубы на воду установили. Да, и вот только-только сделали разводку кабельного телевидения по квартирам — теперь у нас тут собственная телестудия есть, и главный там я, гордо закончил свою небольшую речь Вовчик.

— Так, а кто ж у вас тут теперь председателем служит?

— Собачки служат, — обиделся он, — а председатель работает. Я председатель, второй срок доматываю.

— Как же это ты сподобился? — иронически прищурился я.

— Очень просто, будто ты не знаешь, как здесь председателей выбирают — больше никто не захотел, а я подумал-подумал, да и согласился.

— Ясно, — ответил я, — с Алёной-то не разбежался ещё?

— Даже и не думал, девчонка огонь, с ней нескучно — живём душа в душу.

— А другие наши пацаны как?

— Андрей отслужил в спортроте, получил мастера спорта по метанию дисков, жил в Москве какое-то время, сейчас вернулся — в своей старой квартире обитает. Валерыч машинистом на ГЖД работает, заходит иногда, важным таким стал, не подходи.

— А Пенькович живой?

— Да что ему сделается, старому пню, выползает погулять раз в неделю.

— А с клубом чего? А с бомбарями?

— Клуб на месте, можно в бильярд сыграть хоть прямо сейчас, мы новое оборудование недавно купили. А бомбари закрыли на реконструкцию.

— Ну ладно, в бильярд попозже может быть, а сейчас пойду воссоединяться с семьёй, — вздохнул я, — Инна-то с Аллой, надеюсь, на месте?

— Да, с месяц уже как заехали в вашу квартиру. Со мной почти не общается, только дочку в садик выводит, да в магазин иногда.

— Лады, увидимся ещё, — протянул я ладонь Вовчику, а потом поплёлся к своему шестому подъезду, но далеко не ушёл — на двери красовался домофон, пришлось возвращаться.

— А это ещё чо за хрень? — спросил я у Вовчика, показывая на дверь.

— Это домофоны, — гордо ответил тот, — зимой поставили. Набираешь номер квартиры, потом жмёшь кнопочку В, говоришь в микрофон, кто ты и чего надо, и тебе из квартиры открывают дверь. Ну или посылают, тут уж как повезёт.

Я хмыкнул, вернулся к подъезду и набрал 94-й номер. Ответили мне очень быстро:

— Кто там?

— Это Сергуня такой, впустишь?

Домофон пропиликал и лязгнул замком, путь открыт. Залез на свой четвёртый этаж, по дороге успел отметить, что почтовые ящики тоже обновились, стали железными и ярко-покрашенными. Дверь в квартиру была приоткрыта — зашёл, чо…

— Я тебя ждала, — сказала Инна, выйдя из кухни с полотенцем в руках, а Аллочка добавила, выкатившись из детской комнаты на трёхколёсном велосипеде, — папа пришёл.

Я поставил чемодан на пол, достал из него большого плюшевого зайца и протянул дочке:

— На вот тебе, а то старый-то наверно испортился.

Алла молча взяла игрушку и так же молча укатила назад в свою комнату, а Инна чмокнула меня в щёку и потащила на кухню.

— Есть хочешь? — спросила она, убирая что-то там в кухонный стол.

— А ты как думаешь? — ответил я ей вопросом на вопрос.

— Я думаю, что хочешь, — решительно сказала она т начала расставлять тарелки по столу. — Расскажешь, как ты там выкрутился-то?

— Извини, но нет, в трёх местах расписался о неразглашении, — отвечал я, — ты лучше вот что… ты лучше расскажи, что это за спектакль был, когда ты ко мне последний раз в Сан-Квентин приходила?

— А то ты сам не знаешь — товарищи из посольства попросили сыграть. Вроде убедительно получилось.

— Даже слишком, — сказал я, глядя в окно на жёлтый двухэтажный барак, — настолько убедительно, что я во всё это поверил, прикинь. И сейчас мы с тобой в разводе фактически находимся, я правильно понимаю политику партии?

— Слушай, брось ты эти подколки — тебя надо было выдёргивать из тюряги, я разыграла сценку в твоих, кстати, интересах, чтобы свалить из Америки вовремя и встретить тебя здесь с тарелкой борща. Так-то меня оттуда вряд ли выпустили бы. Всё закончилось удачно. Чего ещё тебе надо?

— Ты могла хоть взглядом, хоть звуком каким намекнуть, что это игра, вот чего мне надо было, но так я и не дождался ничего…

— И дальше что — заканчивай мысль-то, — помогла мне Инна.

— Дальше, дорогая, то, что мне надо побыть одному и как-то осмыслить текущую обстановку, больше ничего…

— То есть ты меня бросаешь…

— Не надо передёргивать — ты меня уже бросила месяц назад, а я только констатировал этот факт.

— Если ты думаешь, что я тебя уговаривать начну, то зря, — поглядела она на меня бешеным взглядом (ей-богу, когда Инна злится, она вдвое красивее становится), — решил, так вали отсюда. Проживу без тебя как-нибудь.

— Окей, — покладисто согласился с ней я, — мой номер телефона у тебя есть, он тот же остался, звони, если какие-то затруднения появятся, помогу. А я пошёл.

— И с Аллой не попрощаешься?

— Почему нет, попрощаюсь, конечно.

А дочка стояла уже в коридоре, положив палец в рот.

— Уже уходишь? — спросила она меня.

— Да, родная — извини, у меня срочные дела, некоторое время меня тут не будет.

— Спасибо за зайчика, — ответила она, обняла меня и убежала к себе.

А я открыл чемодан, переложил необходимые вещи в красивую сумку с эмблемой Олимпиады-80 и вышел на лестничную клетку. Инна меня провожать не стала. Вовчик по-прежнему сидел на лавочке, читая свежую газету.

— Чо пишут? — спросил я, плюхаясь рядом.

— Разное, — неопределённо отвечал он, — а ты, я смотрю, недолго в своей семье-то задержался. Проблемы?

— Да, есть немного, — честно сознался я, — слушай, в твоём подшефном ТСЖ случайно нет ли свободной жилплощади? Я заплачу, даже долларами могу — денег у меня много.

— Вот так даже, — с ухмылкой отвечал он, — есть у нас жилплощадь, как не быть. Давай тогда вот как сделаем, пошли ко мне домой что ли, посидим-поговорим за бутылочкой портвейна, а потом с площадью вопросы порешаем. Алёна будет рада.

— Договорились, — обрадованно ответил я, — или, как говорят наши американские партнёры, nuf said.

И мы переместились в вовчиков восьмой подъезд на второй этаж, в квартиру 122. Алёна и точно, очень обрадовалась, увидев меня.

— А я уж думала, ты никогда сюда не вернёшься, — сказала она, ловко сервируя обеденный стол в большой комнате.

— В Америке есть такой писатель Стивен Кинг, так у него есть замечательный роман «Иногда они возвращаются», это как про меня сказано.

— Не слышала, — ответила Алёна, продолжая накладывать еду и расставлять тарелки, — и про что этот роман?

— Ужастик, про упырей и зомби, — ответил я, — как и всё остальное у Кинга.

— Выходит, что ты тоже упырь, как у Кинга этого, и иногда возвращаешься? Ну и сравнения у тебя, Серёжа.

— До упыря пока не дорос, а сравнения какие уж есть, других пока не завезли, — скромно ответил я, садясь за стол, — ты бы лучше про себя рассказала, как жизнь, как здоровье, как там Тамбов?

— Тамбов на месте стоит, что ему сделается, — ответила Алёна, разливая по тарелкам борщ (ну надо ж, мысленно удивился я, в каком почёте здесь украинская кухня), — на здоровье тоже не жалуюсь, работаю в городской администрации в департаменте культуры, нравится.

— Класс, — восхитился я, — а кто там сейчас мэром-то служит, в этой администрации?

— Ты наверно удивишься, но твой дружок Павлик из НПО «Политех».

— Молодец, чо — на повышение, выходит, пошёл. Надо будет заскочить к старому дружку, перетрём пару тем. И в Политех тоже неплохо бы… давай завтра вместе съездим? — предложил я Алёне.

— Давай, — обрадовалась она. — Как там твоя копейка-то, на ходу?

— А хрен её знает, — задумался я, — вот сегодня вечером и выясню. Да, а я ж у тебя, Вова, не спросил, как ты живёшь-то? Поди в режиссёры выбился?

— А вот выпьем по первой, всё и расскажу, — ответил он, разливая импортный венгерский портвейн по бокалам. — Ну, чтоб не последняя.

— И не предпоследняя, — добавил я и вылил содержимое бокала в рот.

А совсем неплохой ведь напиток-то…

— Я режиссёр, это ты верно догадался, — сказал Вовчик, — но не киношный, а театральный. У нас тут объединились почти все вузовские театры, только консерва не вошла, получился межвузовский театр эстрадных миниатюр. Так я там главный.

— И где же вы базируетесь?

— В ДК ГАЗа, там самые лучшие условия предложили.

— Здорово, — ответил я, — и что вы поставили за последнее время?

— Много чего, — ответил Вовчик, — самое последнее это «12 стульев». Алёна там Эллочку Людоедку сыграла. У меня есть предложение…

— Выкладывай, — ответил я, наворачивая тем временем наваристый борщ.

— Давай накатим по второй, и ты расскажешь про себя хоть что-нибудь. А то мы-то всё рассказали, а ты молчишь, как пень.

— Принимается, — сказал я, подвигая к нему свой бокал. — Чтоб наш город стоял и не падал.

— А теперь про себя давай — как там в Америке-то?

— Жить можно, — скромно отвечал я, зажевав портвешок ломтиком сыра. — Жарковато только по сравнению с нашими условиями, да трясёт иногда, подземные толчки в среднем пару раз в год бывают.

— А ты где там жил-то, напомни?

— В Лос-Анджелесе, штат Калифорния, — сказал я. — А если совсем уж точно, то в местечке под названием Беверли-Хиллз.

По физиономиям Вовы и Алёны было понятно, что они никогда не слышали про такое.

— Ну это респектабельный такой райончик, где местные звёзды живут. Недалеко от Голливуда.

— И что там за звёзды живут? — спросила Алёна.

— В соседях у меня, например, были Деми Мур, Брюс Уиллис и Сильвестр Сталлоне.

— Я из этих людей знаю только Сильвестра, — признался Вовчик, — Рокки и Рембо видел. А Траволты там случайно рядом не было.

— Увы, но нет — ни разу не встречал его даже на Уорнер Бразерз. Слухи только доходили, что он того… нетрадиционной ориентации…

— Иди ты, — восхитился Вовчик, — не может этого быть!

— Может, Вова, и ещё как может, в Голливуде таких ребят каждый четвёртый, как утверждают знающие люди… да, так что там насчёт свободной жилплощади-то?

— Зачем тебе жилплощадь? — удивилась Алёна, — при наличии трёхкомнатной квартиры-то?

— Видишь ли, Аля, — назвал я её так, как привык в Тамбове, — у нас с Инной вышла такая ситуация, что мы решили некоторое время пожить отдельно.

— Вот никогда она мне не нравилась! — воскликнула Алёна, — и всегда я знала, что у вас именно этим всё и закончится.

— Давай не будем, — поморщился я, — у меня на сегодня лимит разборок исчерпан.

— Вот тебе ключи, — протянул мне связку Вовчик, — девятый подъезд, да, который над клубом, второй этаж, однушка. Там даже мебель есть. Стольник в месяц — устраивает?

— Вполне, — отвечал я, — теперь я твой должник.

— Сочтёмся как-нибудь…

— А что за квартира-то, почему пустая? — решил уточнить я.

— Хозяева недавно эмигрировали в Израиль, продать не успели, так что отошла она в наш маневренный фонд.

— Кучеряво живёте…

— Пойдём я тебя провожу до этой хаты, а потом можем и в бильярд сыграть.

— Можно и в бильярд, но сначала я со своей копейкой разберусь, а потом уж…

Квартира оказалась очень даже в пристойном состоянии и даже с новой сантехникой. Окна у неё выходили на тихую и сонную Школьную улицу. А копейка моя наотрез отказалась заводиться, ну ещё бы — три года без движения в гараже простояла. Пришлось звать на помощь гаражного мастера на все руки Палыча.

Глава 7

Палыч, суровый и мрачный мужик, весь заросший щетиной, первым делом снял аккумулятор и поставил заряжаться, а мне поставил временный. А вторым делом он заменил свечи, все четыре штуки, на свежие. Ну и после этого копеечка прочихалась, но завелась и затарахтела, почти как новая. Вручил Палычу заслуженный червонец, дождался зарядки и установки своего аккумулятора и пошёл в клуб, где кроме Вовчика имела место молодая и весьма красивая девушка. Они вдвоём шары гоняли по зелёному сукну.

— С машиной всё окей, — сообщил я Вовчику, — а это ещё кто такая?

— Не узнал? — довольно усмехнулся тот. — Это Маринка, сестра Валеры Усикова.

— Ну ничего ж себе время бежит, — выдохнул я, — привет, Марина — как жизнь, что здесь делаешь?

— Жизнь неплохо идёт, — ответила она, — учусь вот в политехе…

— Уж не на радиофаке ли? — уточнил я.

— На нём, отделение технической кибернетики.

— С ума сойти… — честно признался я, — как там Кондрашов-то?

— Забрали его на повышение, сейчас он проректор по научной работе, а факультетом рулит Козлов, помнишь такого?

— Ну как же не помнить… декан факультета Козлов…

— А сюда к подругам приехала, у меня ж тут куча их осталась. Да, Валера просил тебе привет передать, обещал заехать, когда сможет.

— Буду рад его видеть. Это платье тебе, кстати, очень идёт.

— Спасибо. Рассказал бы про Америку-то.

Я вздохнул и в очередной раз завёл свою песню про калифорнийское житьё-бытьё…

— Сначала у меня кадиллак был, — так закончил я своё сообщение, — а потом поменял его на Мерседес-124, новый, красивый.

— А чего ж ты назад-то вернулся? — задала она, наконец, главный вопрос, — после такого рая-то?

— Это сложный вопрос, Марина, — осторожно сгладил углы я, — можешь считать, что тоска по Родине одолела, вот и не смог я там больше.

— А я бы смогла, — радостно сообщила она, — когда соседи Сталлоне с Траволтой, это ж не жизнь, а сказка.

— Ну, может и поживёшь ещё, — дипломатично заметил я, — какие твои годы. Но мы что-то заболтались, давайте хоть в бильярд сыграем.

По окончании нескольких партий как-то само собой так вышло, что я предложил Марине проводить её до метро (да, у нас тем временем и подземку прорыли, две остановки от Кирова до того места, где она сейчас жила). А по дороге она болтала, не переставая, так что я узнал о всех новостях города, области и факультета радиотехники за последние три года.

Помахал рукой вслед Марине, а сам подумал — ну куда ты лезешь, старый пень, зачем портить жизнь такой хорошей девушке… а моё проснувшееся второе я ответило — пусть всё идёт так, как идёт, не надо вмешиваться в события, только и делов-то…

А поутру я выкатил свою жёлтую копейку к восьмому подъезду, подождал Алёну с Вовчиком и мы весело покатили в самый центр города, на площадь имени героических товарищей Минина и Пожарского.

— А это что? — спросил я по дороге, указывая на линию трамвая, её здесь никогда не было.

— Это скоростной трамвай недавно запустили, — ответил Вова, — там, куда метро не доходит, очень удобно.

— Здорово, — ответил я, — это всё Павлик старается?

— Ну начал-то этот процесс ты, если не помнишь, а Павлик да, продолжил. Ещё хотят восстановить фуникулёры, один в Кремле, второй на Похвалинке.

— Прекрасно… а какая сейчас средняя зарплата по городу, не знаешь?

— Как не знать, знаю конечно — триста рублей с копейками.

— А Волга-24 сколько стоит?

— Сняли уже с производства 24-е, сейчас 31-е идут — девять с половиной тысяч по госцене. На практике конечно надо процентов 15 накинуть…

— То есть за три года можно накопить на Волгу?

— Как-то так… а в Америке с этим как?

— Ну вот мой Мерс стоил 50 тысяч баксов, а зарплата в Калифорнии средняя полторы тысячи… не очень от нас отличается. А мы уже, кажется, приехали — вон Минин, вот Чкалов, парковаться-то здесь можно?

— К Чкалову заруливай, там пока оставили полосу для парковки.

И Родина щедро кормила меня берёзовой кашей…

И я пристроил жёлтенькое чудо Волжского автозавода аккуратно рядом с правой рукой Валерия Палыча, согнутой в локте. В Кремль зашли в арку рядом с Пороховой башней, пока что тут можно было гулять беспрепятственно, не то что в 21 веке.

— Городская администрация вот сюда переехала, — махнул рукой направо Вовчик, — тут тебе, наверно, пропуск потребуется.

— Я всё устрою, — сказала Алёна и ускакала по ступенькам наверх, а Вовчик пожал мне руку и отправился по своим режиссёрским делам в соседнее здание Горсовета.

Алёна оказалась человеком слова — сказала и устроила, через десять минут я сидел уже в кресле напротив новоиспечённого мэра нашего города Павлика Краева и отхлёбывал из бокала горячий кофе.

— Давно ж я тебя не видел, — говорил мне тем временем он, — года три, если не пять…

— Три, — уточнил я, — в мае 83-го заходил я в твоё НПО, разговаривали про новые варианты скутеров.

— Ну три, значит три, — согласился он. — Рассказывай давай про свои приключения, а то мы тут одними слухами питаемся..

Я допил кофе, отставил бокал, вздохнул и начал по новому кругу свою надоевшую уже до чёртиков американскую сагу… кроме секретных частей, конечно.

— Вот так вот прямо со Сталлоне общался запросто?

— Ага, как с тобой сейчас.

— И какой он в жизни? От экранного отличается?

— Я тебе один маленький секрет открою — все артисты… ну почти все, оставим небольшой процент за скобками… в жизни самые обычные люди. Очень многие непереносимые в общении, крышу у них очень быстро сносит после первых успехов. И очень занудные. Так что ничего интересного в моём общении со Сталлоне не было.

— А в Голливуде там как всё устроено?

— Голливуд это обычный район Лос-Анджелеса, так что там всё устроено примерно так же, как и в других местах. Если ты про киностудии, то большинство из них давно съехало из Голливуда, там уж очень дорогая арендная плата. Уорнер Бразерз, где я работал, так совсем на север Калифорнии перебрался, в Бербанк.

— Это понятно, я про сам процесс кинопроизводства хотел спросить…

— И здесь ничего особенно занятного нету — это ж рехнуться можно, отыгрывать по 10–15 дублей одного и того же. И так каждый день. Всё самое интересное там начинается за воротами студии… и по окончании съёмок.

— И что же там начинается за воротами?

— А то ты не знаешь — общение, интриги, договорённости, флирт и тому подобное. Но что-то мы всё про меня, да про меня, расскажи уже и о себе хоть что-нибудь.

— У меня всё, как на ладони, сам видишь… — отвечал Павлик, гордо откинувшись на спинку большого кожаного кресла.

— Выборы-то с какими процентами выиграл?

— 68 с копейками…

— И с кем соревновался?

— Ты их всё равно не знаешь.

— Ладно, это и точно не очень интересно. Какие новые проекты запустил? Или собираешься?

— А зачем тебе это? — ответил Павлик, хитро ухмыляясь.

— Не из чистого любопытства, конечно, — сказал я, — тут всё дело в том, что я временно оказался подвешенным в воздухе. Из вооружённых сил меня вежливо подвинули, в действующий резерв перевели, всё равно, что на пенсию, а в 26-то лет сидеть на пенсии, сам понимаешь, не очень интересно. Вот и спрашиваю поэтому прямо — не найдётся для меня какой-нибудь работы? Не подведу.

— В резерв, говоришь? — отвечал Павлик, задумчиво разглядывая мой костюм, — а что, мне этот ход нравится. Подумаем, как тебя использовать — парень ты пробивной и смышлёный, очень даже пригодишься в нашем городском хозяйстве.

— Спасибо, — поблагодарил его я, — век буду бога за тебя молить, если что. Да, вспомнил о чём ещё хотел спросить — как у тебя с Иркой-то? Не сошлись часом?

— Я был на ней женат два года… — скупо обронил Павлик.

— Был, это уже интересно — сейчас, значит, развелись?

— Да, полгода уже, как разбежались.

— Детей не нажили?

— Нет…

— Ну я тебе тоже могу поведать о личной драме — мы с Инной решили пока пожить отдельно.

— О как, — озадачился Павлик, — и чего это вдруг?

— Байку про верблюда знаешь? Ну как грузили его соломой, грузили и перегрузили — сломался верблюд от последней соломинки…

— Выходит Инка тебя тоже перегрузила?

— Выходит, что да… но время, как говорят умные люди, лечит, так что подождём немножко, может и срастётся чего.

— Давай тогда так договоримся… — Павлик полистал настольный календарь, черкнул там чего-то и продолжил, — сейчас у меня дела до самого вечера, а часиков в девятнадцать ноль ноль ты подгребай ко мне. На Минина-1, квартира пятнадцать. Вовчика с Алёной можешь взять. Там и поговорим обо всём более предметно.

— Лады, — согласился я, — тогда до вечера… или, как говорят итальянцы, а домани.

Потом я ещё и в политех заехал, не в НПО, туда бы меня всё равно не пустили, а в учебное заведение на улице Минина. Нашёл бывшего декана Кондрашова и побеседовал с ним полчасика — сейчас он обитал в первом краснокирпичном корпусе, том самом, который мы с ним некогда от пожара спасли.

— О, Сергуня, — обрадовался он, увидев меня в коридоре второго этажа. — Насовсем приехал или так, погостить?

— С концами, Вячеслав Васильич, — ответил я, — на Родину потянуло чего-то.

— Ну тогда заходи, поговорим, только я пару вопросов сейчас решу.

Вопросы свои он довольно быстро порешал, и мы уединились в кабинетике, скромном по размерам, но богатом по отделке. После стандартного начала насчёт американской жизни я быстро свернул разговор на интересующую меня тематику.

— Так что теперь я свободный художник получаюсь — сказали мне в Минобороны, что я свободен. Может в политехе на что сгожусь?

— Может и сгодишься, — наморщил лоб Кондрашов, — я подумаю пару дней, а потом дам обратную связь.

— Окей, — вздохнул я, — номер мобильника у меня старый, звоните. Да, как у вас семейная жизнь-то протекает, как Марина, как Светочка?

— Света замуж вышла, второй раз, за этого… за лётчика, всё у неё классно, а с Мариной мы живём душа в душу, спасибо тебе большое, что помог…

— Да не за что, Вячеслав Васильич, обращайтесь — всегда рад помочь. Ну я тогда побежал?

— В гости заходи как-нибудь, Марина будет рада.

— Непременно, но не на этой неделе, тут у меня всё плотно занято будет.

И я вышел из первого корпуса политеха, ну до чего ж всё-таки уныло смотрится это коричнево-красный кирпич, слов нет… а далее путь мой лежал на кладбище посёлка Доскино, да. Нет, не сразу, цветочков прикупил по дороге и пакетик с конфетками. Ехать надо было до Автозавода, а потом и за него, по проспекту Жданова до железки, далее налево по просёлку и сразу за совхозом Доскино оно и находится, это кладбище. На нём моего отца похоронили в далёком 63-м году, а теперь вот рядом и мать с Игоревичем лежат…

Что случилось, спросите вы, а я отвечу, что обычная автомобильная катастрофа — в прошлом году поехали они в область к родственникам, и там, где-то в районе Арзамаса лоб в лоб вылетел бухой в стельку водитель МАЗа. Ему, этому водителю, хоть бы хны, МАЗ-то тяжелее Жигулей в несколько раз, а вот родители скончались прямо в машине.

Я не смог приехать на похороны, во-первых потому что на положении беглого невозвращенца находился, а во-вторых мне просто об этом никто не сообщил. Только теперь вот сподобился… положил цветочки на подставку памятников, всех трёх, потом убрал территорию за оградой, за осень много чего нападало. Потом посидел на лавочке рядом, перекрестился, сказал в пространство «прости, мама, своего непутевого сына» и подался в обратный путь.

* * *

Вечером собрался и поехал навестить Павлика, во дворе Маринка опять вертелась, я было хотел поначалу взять её с собой, но потом подумал и плюнул — не сейчас. А вот Вовчика забрал, а возле Кремля и Алёну тоже, не так скучно будет.

В этот номенклатурный первый дом по Минина не так-то просто ещё было попасть, пришлось доказывать консьержу, что мы по делу и приглашённые, но он так до конца и не поверил. Пришлось звонить Павлику, когда он спустился, только тогда консьерж смилостивился. Жил Павлик на третьем этаже, окна выходили и на улицу Минина, и на одноимённую площадь.

— Кучеряво живёшь, — сообщил я ему, — машина-то у тебя тоже, поди, казённая?

— А то как же, Волга-31, только что с конвейера, доработанная и усиленная.

— Здорово, — искренне согласился я, — а мы вот не с пустыми руками.

И я выставил на стол квадратную бутылку Джека Дэниэлса, прикупил по случаю, пока в столице парился.

— Класс, — восхитился Павлик, — из Америки что ли вёз?

— Нет, здесь купил, в Берёзке.

— А у меня тоже маленький сюрприз будет, — сказал он, глядя почему-то на наручные часы, Командирские, как я успел заметить. — Через пару минут подойдёт он, сюрприз мой.

И тут же буквально раздался звонок во входную дверь, а за ней оказался Евгений Саныч Евстигнеев собственной персоной, да.

Обнялись и расцеловались — я-то Саныча не в первый раз видел, а вот у Вовы с Алёной глаза достаточно квадратными сделались, не каждый же день с такой звездой накоротке встречаешься.

— Ну рассказывай, Серёжа, — сказал Евстигнеев, когда мы выпили по первой рюмке, — а то у нас про тебя самые разные слухи ходят.

Я зажевал Дэниэлса кусочком сала, вздохнул и в очередной, десятый уже что ли раз, выдал сильно отредактированную версию своих похождений. Саныч выслушал всё это с каменным лицом, а потом сказал:

— А про побег что же не заикнулся даже?

— Какой побег? — одновременно встрепенулись Павлик и Вова, а продолжил один Паша, — мы ни про какие побеги не слышали?

— Какой-какой, — отвечал им Саныч, — обычный побег, из тюряги американской. Как уж она там называется-то… Сан-Квентин по-моему.

— А вы… ну то есть ты откуда про это знаешь? — осторожно справился я у него, — про тюрьму эту и про побег?

— Смотрел Си-Эн-Эн, у нас на дом недавно спутниковую тарелку приладили, сто каналов показывает. Про этот ракетный взлёт из тюрьмы куча передач уже была, никак успокоиться не могут.

— Какой ракетный взлёт? — открыл рот от напряжения Павлик.

— Ну в общем так, друзья, — решился я, — вы тут все люди ответственные и надеюсь, что язык за зубами держать сможете, но всё, что я сейчас расскажу, это для внутреннего, так сказать, пользования. Договорились?

И я рассказал им кратенькую историю своего побега, без лишних подробностей, конечно. Павлик с Вовчиком окончательно, похоже, охренели, а Евстигнеев только посмеивался.

— А что ж тебя в тюрягу-то упрятали — про это тоже расскажи.

— Да ни за что практически, Евгений Саныч, — ответил я, прижав ладони к груди, — два левых трупа на меня повесили.

— Вот про это бы кино снять, — объявил, наконец, результат осмысления моих рассказов Саныч, — мировой блокбастер бы был.

— Может и снимем когда-нибудь, — отвечал я, — но не в этом году точно. Но что это мы всё про меня да про меня — про себя бы что-нибудь рассказал.

— У меня всё хорошо, — сказал Саныч, — от предложений отбоя нет, правда за границу больше не зовут. Сейчас заканчиваю сниматься в «Собачьем сердце».

Надо ж, подумал я, на два года раньше, чем в той истории.

— Как уж там у классика… «не читайте советских газет до обеда». Шикарная книга, да и кино наверняка классным должно получиться. А как там Владимир Семёныч поживает?

— Живой пока… пишет песни, ездит с концертами, снимается потихоньку… да, с Таганки он ушёл совсем.

— А чего так?

— С Любимовым что-то не поделили. Сейчас там новая звезда, на Таганке — Леонид Филатов.

— Тут вот какое дело, Саныч, — решился я наконец-то поведать ему о своих проблемах, — я сейчас временно безработным оказался, так что прошу об услуге, может устроишь меня куда-нибудь в кинобизнесе, а? По старой памяти, а?

— Ты для меня много хорошего сделал, так что почему бы и нет, Серёжа? — с хитрой усмешкой отвечал он. — Но такие дела быстро не решаются, звякни мне где-нибудь через недельку, через две. Телефон у меня старый.

* * *

Ничего интересного более на этой встрече не произошло, потом мы с Вовой и Алёной укатили на свой родной Автозавод на такси, а вечером, сидя перед открытым окном и допивая початую бутылку Джека Дэниэлса, я подвёл, так сказать, неутешительные итоги своего пребывания на Родине. С женой разбежался, это раз, никому не нужен оказался, ни в администрации, ни в политехе, ни в кино, это два, да и просто тоска смертная накатила, это три. Опять что ли в управдомы идти? Так ведь два раза в одну реку не войдёшь…

А потом посмотрел на настенный календарь, от предыдущих хозяев что ли остался, какое ж сегодня у нас число на дворе? Оказалось, что 15 апреля 1986 года. Апреля, Сергуня, 86 года, Сорокалет! Ну вот, похоже, я и определил, чем мне надо заняться в ближайшее время…

26 апреля ровно в четыре часа

Не в четыре, конечно, часа, а в час-23, но такие цифры, как легко догадаться, в стихотворный размер не влезут, поэтому пусть будет четыре. Авария на Чернобыльской АЭС произошла… ну то есть, произойдёт… в это самое время. Разрушение взрывного характера четвёртого энергоблока Чернобыльской атомной электростанции, если уж быть точным. Которое привело к неисчислимым бедствиям и финансовым потерям, загрязнив остатками радиоактивных элементов огромные площади. И явилось не главной, конечно, но одной из существенных причин катастрофического обрушения Советского Союза через несколько лет.

Вот где есть тебе развернуться, Сергуня, сказало моё второе я откуда-то из глубин подсознания. Никто, правда, этого не оценит, кроме тебя — ведь общепринятое же мнение гласит, что реакторы РБМК взрываться не могут. Так что предотвращать ты будешь (а будешь ведь, не отпирайся) невозможную аварию… с чем бы это сравнить-то… ну хоть с этим — с предотвращением наводнения в пустыне Кара-Кум или с засухой на острове Новая Земля. Не, в теории и то, и это наверно возможно, но на практике тебя мигом в психушку упрячут, если ты обнародуешь свои намерения. Так что действовать придётся не прямо в лоб, а косвенными, так сказать, методами.

Первым делом определимся с тем, что нам хорошо известно — с местом, временем, действующими лицами и причинами катастрофы. Место — город Припять Киевской области УССР, четвёртый энергоблок ЧАЭС. Время — 26 апреля, час 23 ночи. Основные действующие лица — директор станции Брюханов, заместитель главного инженера Дятлов, Топтунов, Акимов, Трегуб, это инженеры той злополучной смены в ночь с 25 на 26 апреля. Причины… ну с этим, кажется, не так-то всё прозрачно до сих пор — не должна вроде бы была эта авария произойти ни за что и никогда. Но произошла ведь…

Проводился эксперимент по испытанию режима «выбега ротора турбогенератора», в двух словах это на тот случай, когда станция вдруг обесточивается, тогда запасённая энергия вращения ротора этого грёбаного генератора должна некоторое время обеспечивать нормальную работу всех блоков. Это был уже четвёртая к слову, попытка, предыдущие три провалились. Но ядерщики упрямо продолжали долбиться в стену, как дятлы в лесу.

Итак, мощность реактора снизили, но неумело, она провалилась ниже положенного уровня (до 30 Мвт вместо 700), потом с помощью лома и какой-то матери восстановили положенную мощность. Потом начали эксперимент, а через полминуты кто-то (до сих пор не установлено, кто и зачем) нажал кнопку аварийной защиты АЗ-5, от которой всё остальное и случилось. Стержни защиты пошли вниз, но концевики у них были сделаны из другого материала, не тормозящего реакцию, а наоборот, поэтому произошёл резкий скачок мощности реактора, ТВЭЛы начали плавиться и рвать трубопроводы с охлаждающей жидкостью, сначала произошёл так называемый «тепловой» взрыв, а потом ещё несколько, вызванных попаданием в зону ядерной реакции перегретых паров воды.

На этом собственно и всё о самой аварии, далее много лет шла ликвидация её последствий, десятки тысяч переселённых лиц, тридцатикилометровая зона отчуждения, сотни тысяч облучённых, миллиарды затраченных рублей, которые на этот момент были примерно равны доллару.

Значится так, дорогой ты мой ликвидатор, сказало мне второе я, в КГБ с этим идти бесполезно, равно как и Минатомэнерго, в лучшем случае не поймут, а в худшем засадят куда-нибудь подальше за распространение панических слухов. Так что всё сам, всё сам… и первым делом тебе надо как-то попасть в этот самый город Припять Киевской области, въезд и вход туда, как я понимаю, совсем не простой для обычных граждан СССР. А далее будешь действовать по обстановке. Йэс, сёёё, сказало моё первое я второму, начинаю работу по вновь утверждённому плану. Разрешите приступать?

Разрешаю, милостиво позволило второе я, приступай, помолясь. А потом оно добавило — вот не можешь же ты без приключений, Сергуня, чего тебе, собственно, в городе Горьком не сидится? Девочка Марина вон глазки строит, на одно из трёх мест работы тебя точно возьмут, либо в администрацию, либо в политех, либо в кино. Деньги есть, где жить тоже имеется. Живи и радуйся жизни.

Видишь ли, Юра, ответил я второму я, отвык я уже от спокойной жизни, наверно так и не привыкну — скука же там смертная, что в коммунальных делах, что в учебно-политехнических, да и кино порядком подза. ло уже, сколько ж можно. А тут намечается буча, боевая и кипучая, где и того лучше, как говорил Владимир Владимирович.

Понимаю, с тоскливыми нотками ответило второе я, и даже где-то целиком разделяю. Но не полностью. И не окончательно. Шуруй, короче говоря, а я тебе помогу в тяжёлых местах. И я достал из багажа чистую тетрадочку в клеточку, сел за колченогий письменный стол возле окна, выходящего на тихую Школьную улицу, упёр в щёку хвост шариковой ручки и задумался… а какой, собственно, у тебя намечается план, мистер Фикс? А лучше два плана, основной и резервный.

Основной план это, мистер Фикс, скорее всего что-нибудь сделать с главными интересантами того злополучного эксперимента. А кто у нас главные интересанты? Очевидно неустановленные лица из Минсредмаша и Курчатовского института, кои неустанно продвигали этот грёбаный выбег турбогенератора, невзирая на многочисленные неудачные заходы. И аварию на Ленинградской АЭС… А что мы, кстати, знаем про эту аварию, спросил я у второго я.

Оно поморгало немного, а потом вывалило:

— Это 75 год, на одиннадцать лет раньше Чернобыля. Планировался вывод на ремонт одной из турбин, но инженер смены сдуру отключил не её, а рабочую. Сработала аварийная защита реактора и он провалился в ксеноновую яму. Дежурные по блоку, не будь полными идиотами, сразу решили вывести реактор куда надо (хотя по штатному расписания выводить его надо медленно, чуть ли не неделю, и без рывков, но тогда уменьшится выработка электроэнергии и полетят головы, а кому это надо?) быстро и незаметно, для чего вытащили все защитные стержни.

— Ну да, похоже на Чернобыль, — согласился я, — а далее что было?

— Далее начались отклонения в лучшую сторону — реактор хоть и поколбасило не по-детски, но выше 1000 Мвт тепловой мощности он не разогнался, а в Чернобыле, если помнишь, было все 7000. Нашёлся один умный товарищ в смене, который не сразу бросился жать ту злополучную кнопку АЗ-5, а сначала опустил часть стержней защиты, снизив мощность на сотню Мвт, а уж потом нажал.

— Ага, а на четвёртом блоке эту копку нажали мигом, — начал размышлять я, — тут-то всё и началось… но что это нам даёт в конечном виде?

— Да ничего не даёт, — ответило второе я, — кроме уяснения физической картины произошедшего. На техрегламент работ по станции мы с тобой повлиять никак не сможем. Равно как и на доработку конструкции стержней защиты.

— Давай тогда с другой стороны зайдём, — продолжил я, — если на существо проблемы мы никаких рычагов не имеем, остаются основные действующие лица и/или косвенные варианты воздействия.

— Давай, — сказало второе я. — Начнем с лиц пожалуй. Кто там у нас за главного? Брюханов, но я бы вывел его за скобки, — ответил я, — это ж обычный партаппаратчик, попал на должность директора АЭС по разнарядке из киевского обкома, в ночь аварии спокойно спал в своей кровати и ни на что он там повлиять не мог. Есть ещё главный инженер Фомин, про него я помню, что он в психушку попал после суда, но главным двигателем того эксперимента был всё же Дятлов, заместитель Фомина.

— Что у нас есть про Дятлова? — спросил я.

— О, про этого много чего есть. Из детских лет есть одна любопытная подробность — в 14 лет сбежал из дома и больше там не появлялся. Закончил сначала горно-металлургический техникум в Норильске, потом МИФИ, далее десять лет проработал в Комсомольске-на-Амуре, руководил лабораторией, где отлаживали и устанавливали ядерные реакторы на подводные лодки. Облучился, получил 100 бэр… наверно от этого один из его детей умер от лейкемии в 9 лет. В 73 году перевёлся на Чернобыльскую АЭС, за 13 лет работы круто поднялся по служебной лестнице и получил два ордена.

— Это какие же?

— Знак Почета и Трудовое Красное Знамя. Жёсткий и авторитарный руководитель, когда он появлялся на станции, все непроизвольно напрягались, потому что мог последовать разнос по самому пустяковому поводу. Но дело своё, конечно, знал, в Минсредмаше дураков не держали.

— Этот эксперимент с выбегом был, так сказать, навязчивой идеей Дятлова, все три предыдущие неудачные попытки тоже под его руководством происходили, но каждый раз что-нибудь, да мешало. Так что довести до конца этот процесс, ну и получить по его итогам заслуженные награды и повышения, конечно, было делом всей жизни зама главного инженера.

— С этим понятно, — ответил я, — а что там с остальными дежурными по той смене? Как уж их там… Топтунов, Акимов, Трегуб…

— Ты забыл ещё про Столярчука и Киршенбаума, но так и быть, этих двоих оставим за скобками, они статистами были. Начнём с Акимова, он был старшим по смене, сменил, кстати, Трегуба в половине двенадцатого ночи 25 апреля. Но Трегуб никуда не ушёл и остался помогать.

— А почему?

— Сложный эксперимент намечался, у них там, по всей вероятности, принято так было. Итак, Акимов… 33 года, из Новосибирска. Окончил МЭИ, с 79 года в Чернобыле. Умер от лучевой болезни через две недели после аварии. Топтунов, оператор реактора, 26 лет, родом с Украины, закончил МИФИ. Пережил Акимова на три дня. Трегуб юридически ни за что уже не отвечал, помогал чисто по-человечески, так что его, наверно, тоже можно рассматривать как фигуранта в самую последнюю очередь.

— Так что же там, в конце-то концов произошло, в эту ночь с 25 на 26 апреля?

— Об это много копий сломано, но общепринятая версия в 21 веке звучала так — при подъёме мощности реактора (ну после того, как она провалилась, причём по вине Топтунова, скорее всего) персонал смены перестарался и вывел из активной зоны реактора слишком много защитных стержней. По правилам их там должно было оставаться не менее 15 штук, а по факту было то ли 6, то ли 8.

— И дальше что?

— Дальше началась неконтролируемая цепная реакция на мгновенных нейтронах, за доли секунды разгон произошёл, так что персонал просто не успел ничего предпринять. Сначала был первый взрыв перегретого пара в одной локальной части реактора, но его хватило, чтобы приподнять верхнюю крышку, она подпрыгнула и упала боком, разорвав уже целую кучу технологических каналов, топливных сборок и тому подобного. И тут произошло выделение водорода при так называемой «паро-циркониевой реакции», а уж он сдетонировал не по-детски, взрыв был как от вакуумной бомбы. Это и разрушило окончательно сам реактор и всё вокруг, включая здание 4 блока. А кнопку АЗ-5 уже бесполезно было нажимать, на тот момент не осталось целыми ни стержней, ни каналов, куда их надо бы было вводить.

— Что-то я утомился от этих подробностей, — сказал я, тупо глядя на пустынную Школьную улицу, — давай перекур сделаем до утра.

И второе моё я с лёгкостью согласилось с этим предложением. А утром я вместо того, чтоб продолжить изыскания по аварийной ситуации, вдруг достал из кармана мобилу и набрал номер Владимира Семёновича Высоцкого, забитый в мою записную книжку бог весть с каких ещё времён. Ответил женский голос.

— Доброе утро, — сказал я в трубку, — я наверно ошибся — мне бы Семёныча надо…

— А кто говорит? — поинтересовались у меня.

— Серёжа Сорокалет такой, Володя должен меня помнить.

— Привет, Серёжа, — ответили мне, — да и я тоже тебя помню, я Оля Остроумова.

— Привет, Оля, — поздоровался я, — рад тебя слышать. Так что там с Семёнычем-то?

— Он занят, работает над новой песней, закрыл дверь и никого не пустит, пока не закончит. Но я передам ему твою просьбу. Что-то срочное?

— Не так, чтобы сверхсрочное, но сегодня бы этот вопрос хотел бы решить… спасибо, Оля. Надеюсь встретимся скоро, — ответил я и нажал отбой.

А ведь лишних шесть лет уже Высоцкий прожил, и не в последнюю очередь из-за моих стараний, послал я мысленное сообщение второму я. Но то, как мне кажется, решило уйти в глухую несознанку — не мычало и не телилось. Да и хрен бы с тобой, сам разберусь, махнул рукой я и снова открыл ту самую тетрадь…

И начал рисовать длинную и ветвистую диаграмму событий Чернобыльской аварии. По центру поместил квадратик с надписью «Решение о проведении эксперимента с выбегом», сверху от него ещё два, первый «Лица, принимавшие решение», второй «Необходимость эксперимента». А снизу присобачил такие кружочки — «Участники эксперимента», «Сопутствующие детали» и «Ответственные за безопасность проекта». Немного подумал и забабахал сбоку ещё один ромбик, «Мировой и отечественный опыт».

Ну а теперь чего, теперь надо попасть на место события и желательно побыстрее, а там уже действовать по обстоятельствам, которые могут сильно отличаться и от того, что было нарисовано в отчётах различных комиссий, и от действительно произошедшего. Реальность-то у нас ведь альтернативная, Сергуня, ты тут много покуролесил, так что всё могло измениться, причем возможно, что и в лучшую сторону. Но мы будем исходить из худшего, из того, что авария таки произойдёт, вызвав неисчислимые бедствия и страдания.

А тут и мобильник тихо тренькнул на подоконнике фразой «это настоящий кот говорящий», я на него поставил мелодию «В гостях у сказки».

— Алло, — сказал я в трубку, — вас слушают.

— Ну здравствуй, Серёжа, — сказала трубка хорошо узнаваемым хрипловатым голосом. — Зачем я тебе понадобился?

В деревню, к тётке, в глушь, в Чернобыль

Я договорился встретиться с Семёнычем сегодня вечером, по телефону всё же такие дела лучше не обсуждать. Он меня пригласил к себе на Большую Грузинскую, в уже знакомую мне квартиру на пятом этаже. Доехать до Москвы я решил на своей верной копейке, дневных же поездов сейчас нет, а ночной Нижегородец меня только завтра утром привезёт на Курский вокзал. Поэтому сразу же после разговора я отправился искать мастера на все руки Палыча, чтобы он проверил состояние машины и поправил там чего-нибудь, если оно понадобится.

Палыч обнаружился в своём гараже-боксе, выходящем на Комсомольскую улицу, вполне даже трезвый и рассудительный. Он сходу запросил четвертак и, получив согласие, быстро приступил к работе, а я вернулся к дому и зашёл в клуб, увидев открытую дверь. Там сидели рядком всё тот же Вовчик и всё та же Марина, сестра Валерыча. А из новых участников посиделок имел место Андрюха — он ещё больше вырос, под два метра почти, и ещё набрал мышечную массу. Здоровяк такой, почти как Большой Бонни из американской тюрьмы, подумал я. Оказалось, что подумал я вслух, так что следующие четверть часа мне пришлось рассказывать о Большом Бонни и о Сан-Квентине в мелких подробностях.

— А по сравнению с нашей кичей оно как там? — задал наконец интересный для всех вопрос Вовчик.

— Почище, покультурнее, работать не заставляют, прогулки каждый день, спортом можно заниматься, психологи и святые отцы регулярно заходят… но если бы я мог выбирать, то остановился бы на отечественных кичах, — так закончил я свой обзор.

— Это почему же? — спросил Андрей.

— Тут всё родное и знакомое. И нет этих крокодильих улыбочек по любому поводу — лыбиться-то они хорошо умеют, но нож при этом в кармане у каждого имеется.

— Какой нож? — не понял Андрюха, — там разве ножи разрешены?

— Условный нож, — отвечал я, — это метафора такая…

По Андрюхе было видно, что слово «метафора» ему не очень знакомо, но уточнять он ничего не стал, а вместо этого спросил:

— А сейчас-то ты чем заниматься намерен?

— Не решил ещё, — честно признался я, — либо в администрацию пойду, либо в политех, а может, опять киношными делами займусь. Как фишка ляжет. Через часик вот в Москву отбываю, на своей машине. Надо утрясти кое-что кое с кем.

— Серёжа, а возьми меня с собой, — выдала молчавшая до сей поры Марина, — может я тебе чем-нибудь пригожусь.

— А на учёбу тебе разве не надо ходить? — спросил я у неё, — семестр же вроде как идёт.

— Так у нас же пятый курс, идёт преддипломная практика, раз в неделю ездим на кафедру для галочки. Так что никакой учёбы у меня считай, что и нет.

Вовчик лихо подмигнул мне из-за маринкиной спины, а я покрутил мозгами и решил, что хер с ним, вдвоём веселее будет.

— Договорились, — просто сказал я, — будь через час на этом самом месте с вещами. Много можешь не брать, едем на пару дней. Может на три, если в два не уложимся.

— Ну тогда я побежала собираться, — объявила Маринка с радостной улыбкой и выпорхнула в дверь клуба.

— Ну ты орёл, Сергуня, — объявил мне Вовчик, — почти, как я был пять лет назад.

Глава 8

— У тебя и научился, — весело ответил ему я. — Ну ладно, мне ещё с машиной надо вопросы утрясти, — и я сделал движение к двери.

— Ты бы хоть рассказал, что за дела у тебя там в Москве образовались, — попросил Вовчик. — Или это секрет?

— Секрет конечно, — любезно отвечал я, — но тебе, как бывшему члену клуба мушкетёров, скажу — у меня там переговоры с Высоцким.

— Иди ты! — восхищённо сказал Андрюха. — А о чём переговариваться будешь?

— А вот это уже идёт под грифом «совсекретно», так что извини, но не скажу, — и я вышел из клуба.

Палыч тем временем уже заканчивал техобслуживание моей жёлтенькой копейки.

— Ну чо, всё путём? — спросил я у него.

— Путём, путём, — подтвердил он, вытирая руки ветошью, — только вылезла ещё одна проблемка, так что с тебя ещё чирик сверху.

— А что за проблемка? — спросил я, отслюнявив Палычу оранжевую купюру с Ильичём.

— Тормозные колодки справа стесались почти в ноль, так что пришлось заменить.

— Прокачал тормоза-то? — справился я на всякий случай, — а то знаешь, как бывает…

— Ты меня за лоха-то не держи, — ответил Палыч, — ясное дело, что прокачал.

На этом мы с ним и расстались, а я закрыл свой гараж, перегнал машину во двор нашего дома и поднялся в свою хату собирать вещи. Но ничего сделать не успел, потому что опять затренькала трубка.

— Да, — сказал я, не ожидая ничего хорошего.

— Привет, — сказала трубка инкиным голосом. — Как дела, чем занимаешься?

— Привет, — ответил я, — дела по-разному, сейчас вот уезжаю в Москву на переговоры. Дня на два, на три. А у тебя как?

— Так себе, — ответила она, — хотела извиниться перед тобой. Была неправа.

По голосу было понятно, что извинение это далось ей очень непросто.

— Окей, я тебя понял, но сейчас извини, но мне надо выезжать. Давай через три дня поговорим и всё обсудим.

Тут, понятное дело, из глубин подсознания вылезло моё второе я (вот когда надо, его не дождёшься, а тут пожалуйте-распишитесь) и начало кривляться.

— Ну чо, Сергуня, — сказало оно, — как оно тебе, развлекаться на стороне, когда у тебя жена с малолетней дочкой в соседнем подъезде сидят?

— Хорошего в этом мало, согласен, — буркнул я, — но и Инна пусть посидит и помучается еще пару дней, а там видно будет.

— Я бы на твоём месте всё же не тащил Маринку с собой.

— Вот когда будешь на моём месте, тогда и делай, как считаешь нужным, а Маринке я уже прилюдно пообещал, так что отказываться теперь совсем уже западлом будет по всем понятиям.

— Ну тогда хотя бы не трогай ты её во время поездки — девчонка неплохая, чего ей жизнь ломать?

— Я подумаю, — ответил я второму я, — а сейчас иди-ка ты в свою конуру и не отсвечивай, без тебя тошно.

Выехали мы, короче говоря, точно в оговоренные сроки, в половине двенадцатого. Поскольку у нас на 86 год Южного обхода города даже и в помине не было, пришлось для того, чтобы попасть на Московское шоссе (переходящее в трассу М7), вернуться на Пролетарку и далее налево на Новикова-Прибоя. Вспоминается, что у нас в классе был такой парнишка по фамилии Новиков, так его регулярно доставали вопросом «Новиков, ты почему без Прибоя?», имея ввиду папиросы «Прибой». А Новиков этот никогда не курил и у него не то, что Прибоя, а даже и Беломора-то никогда в карманах не водилось.

Маринка сидела на соседнем сиденье и сияла, как луна в полнолуние.

— Ты чего такая радостная? — не выдержал я, задав этот вопрос, когда мы выехали на пределы города.

— А что, нельзя? — ответила она мне вопросом на вопрос.

— Не, можно конечно, только у нашего народа есть такая поговорка «Смех без причины признак дурачины».

— Можешь считать меня дурой, мне не привыкать, — вздохнула Маринка, — но радоваться я всё равно не перестану.

— Хорошо, — согласился я, — продолжай радоваться, так даже веселее ехать. Рассказала бы что ли, как там у тебя семья, как учёба, с Валеркой там чего? Не женился?

— Валерка жив-здоров, не женился пока, хотя две попытки у него были, обе неудачные. Водит тепловозы на Дальний Восток и назад. В семье так же примерно, как и в коммуналке на Кирова, насмотрелся наверно, когда рядом жил. Учёба заканчивается, скоро диплом и распределение.

— И куда же распределяться думаешь?

— По факультетскому графику — в НИИИС, но что-то не лежит у меня душа к этой конторе.

— Я слышал, там квартиры молодым специалистам сразу дают.

— Ну сразу — не сразу, а через три года, если испытательный срок удачно пройдёт. И не всем, а только семейным. Только уж больно там режим суровый, как в тюряге.

— А к чему у тебя душа лежит, если не секрет? — чисто из вежливости поинтересовался я.

— К чему-нибудь творческому… и чтоб цепные церберы за спиной не стояли.

— Во как… — озадачился я, — это сложновато будет.

— Да, а ты бы рассказал, зачем мы в столицу-то едем? — спросила вдруг она, мы в этот момент проезжали Смолинские лагеря по правую руку.

— Встреча с Высоцким у меня там сегодня вечером, — буркнул я, за этим и едем.

— Да ты чо! — округлила она глаза, — прямо с самим Высоцким?

— Ну не через посредников конечно, прямо с ним.

— И ты меня с собой возьмёшь? — спросила она умоляющим тоном.

— Посмотрим на твоё поведение, — поддел её я и, видя растерянную физиономию, тут же добавил, — возьму конечно, куда ж я денусь.

Трудно было представить более сияющее выражение лица, чем было у Марины до этого, но походу её это удалось — теперь это была уже не луна в полнолуние, а солнце в зените.

— А где он живёт? — спросила она, справившись с собой.

— Малая Грузинская, 28. Это центр Москвы, от Белорусской десять минут пешком, от Баррикадной ещё меньше. Но мы туда, конечно, прямо на машине зарулим.

— И что там за дом?

— Девятиэтажка из красного кирпича, — пожал плечами я, — какая разница?

— Большая разница, — быстро ответила она и тут же продолжила, — а что у тебя за дела с Высоцким?

— Язык за зубами умеешь держать?

— Если что, я могила, — быстро ответила Маринка.

— Надо договориться насчёт гастролей.

— А ты-то тут каким боком к его гастролям? — задала резонный вопрос она.

— А вот этого я тебе, извини, не скажу, закрытая информация.

Маринка слегка надулась, но быстро оттаяла и начала пытать меня подробностями американского житья-бытья, а мы тем временем уже въехали во Владимирскую область (ну и дорожки у них тут, прости господи).

— Значит, говоришь — там все в своих домах живут?

— Не все, конечно, но больше половины точно. Квартира в многоэтажном доме там не котируется совсем. Непрестижно это. Но собственные дома, если честно, там из говна и веток, грубо говоря, слеплены. Зимой-то там тепло, минус бывает раза два-три за сезон, так что никакого отопления там нет. И стены картонные, рукой насквозь пробиваются, если поставить себе такую цель.

— А у тебя тоже такой дом был?

— Первый, который на Лос-Роблес, тот да, примерно такой. А потом же мы на Беверли-Хиллз перебрались, там всё кондово было, из кирпичей.

— А что это за Беверли-Хиллз?

— Престижный райончик Лос-Анжелеса, там живут одни богачи и голливудские звёзды.

Далее последовал резонный вопрос про этих звёзд, и далее я битых полчаса описывал свое окружение и как я с ним общался, так что мы успели проехать и Гороховец, и Вязники.

— Мне бы в туалет надо, — смущённо призналась Маринка, когда мы пересекли окружную вязниковскую дорогу.

— Какие проблемы, — ответил я, притормозив на обочине, — цивильных туалетов у нас пока не понаставили, как в Америке, так что только в кусты. Я подожду.

Управилась она со своими делами довольно быстро, а я достал из багажника канистру с водой, сам не знаю, зачем я её туда положил, полил ей на руки и мы рванули дальше.

— А вот правду про этого Сталлоне говорят, что он в порнофильмах снимался?

— Правду, — отвечал я, — только не в фильмах, а в фильме, одно такое попадалово в его карьере было, молодой и дурной был, согласился сдуру. Теперь жалеет страшно, но сделанного не вернуть.

— Я все фильмы с ним смотрела, — задумчиво сказала Маринка.

— Это какие же, например? — решил уточнить я.

— Все Рокки и Рембо, раз, — начала загибать она пальцы, — потом Райскую аллею, Ночных ястребов и Горный хрусталь. А вот-вот только новый боевик с ним вышел, Кобра называется, но он до нас ещё не дошёл.

— Да ты натуральный фанат Сильвестра, — заявил ей я, — плакаты с ним в твоей комнате не висят случайно?

— Висят, — со смущённой улыбкой согласилась она, — целых две штуки, больше не достала.

— Я бы с ним с удовольствием пообщалась, — добавила она, глядя в окно на проносящиеся мимо Большие Омутищи.

— А на каком, интересно, языке ты с ним общаться собралась? Он ведь только на английском говорит. Ну и еще немного на итальянском.

— На английском и пообщалась бы, — обиженно отвечала Марина. — Учительница в школе ещё говорила, что у меня большие способности к языкам.

— Ну-ка давай проверим, — ответил я и перешел на язык Шекспира.

К моему большому удивлению, она вполне сносно понимала английскую речь и могла сформулировать ответ. Со сленгом, правда, проблемы имелись — чересчур правильным и литературным её язык был, что я и сообщил ей тут же. Она посидела немного, надувшись, а потом поняла, что похвалы в моём отзыве пожалуй, что и перевешивали критику.

— Научишь меня этому сленгу, Серёжа?

— Какие вопросы, научу, конечно. Однако ж мы почти приехали.

За окном в это время мелькнуло название «Лакинск».

— Эх, хорошо, когда пробок-то нет. В Америке совсем не так.

— А как в Америке?

— Там пяти и шестирядные хайвеи наглухо стоят в часы пик, не чета нашей скромной М7. В крупных городах, конечно, и рядом с ними. А если подальше отъедешь, там сплошная пустыня…

— С верблюдами? — уточнила она.

— Я это в переносном смысле сказал про пустыню, но на юге у них бывает и натуральная, с верблюдами, перекати-поле и койотами.

— Интересно, — задумалась она. — Я в пустыне ни разу не бывала.

— Не жалей, ничего там хорошего нет. Особенно, если в песчаную бурю угодишь, это ваще пипец.

А мы тем временем миновали Балашиху и МКАД, точнее то, что в те былинные времена так называлось, и катили уже по шоссе Энтузиастов.

— Эх, как навигатора-то не хватает, — заметил я.

— Какого навигатора?

— Хреновина такая электронная, сама подсказывает, где и куда свернуть, чтоб доехать до цели кратчайшим путём.

— Давай я буду твоим навигатором, — взяла она в руки карту Москвы, — нам вот сюда вот? В это место с красным кружком?

— Точно. Раз вызвалась, то давай уже подсказывай вместо электроники.

— Через центр поедем или по Садовому? — деловито спросила она через десяток секунд.

— Через центр это уж слишком экстремально… хотя давай попробуем, — согласился я.

— Тогда едешь по Энтузиастов, пока она не закончится, это еще километров пять.

— А потом?

— А потом на Николоямскую и когда упрёшься в речку, сворачиваешь налево на набережную И вдоль Кремля до Боровицких ворот.

— Ну ты прям настоящий штурман, — восхитился я, — прирождённый, можно сказать.

Так за разговорами мы незаметно и до Баррикадной добрались, а оттуда до Малой Грузинской рукой подать, только миновать два пруда, Большой и Малый Пресненские.

— Вон его дом, — ткнул я пальцем в краснокирпичную 14-этажку, выгнутую очень хитрым зигзагом. — Сейчас бы найти, куда машину приткнуть.

Но опасения мои оказались напрасными, места для парковки вокруг и около было сколько душе угодно. И запрещающей разметки не нарисовали, не придумали её, наверно, пока. И паркоматов ни одного не видно было. Так что загнал я свою копейку в укромный уголок напротив входа в подъезд.

— Надо бы звякнуть сначала, — сказал я, доставая из кармана мобилу, — а то может неудобно получиться.

Трубку опять взяла Ольга, которая сразу же и сказала, чтоб заходил.

— Я не один, со знакомой одной, — ответил я.

— Ну значит вместе и заходите. Номер квартиры-то помнишь?

Я помнил. Домофона здесь не было (хотя в стране они потихоньку начали появляться), дежурного тоже никакого не оказалось, так что мы сразу поднялись на лифте на искомый этаж, а по дороге я давал последние наставления Марине.

— Ничему не удивляйся, там самые неожиданные люди могут оказаться, это раз. И ещё я что-то хотел сказать… да, не лезь к Володе с автографами, он их никому не даёт… ну пять лет назад не давал, но будем считать, что его привычки не изменились. И много алкоголя не пей, я не знаю, как он на тебя действует, возись потом с тобой…

Дверь открыла всё та же Остроумова, я вручил ей заготовленные ещё в Горьком цветочки (ничего особенного, но букетик аккуратный), представил Марину, и Ольга провела нас через тёмную почему-то прихожую в гостиную, где, как вы наверно уже и сами догадались, стоял стол с закусками и бутылками и стулья с сидящими на них гостями. Шесть штук их было, гостей, пятеро вполне ожидаемых (Сева Абдулов, администратор Янклович, золотодобытчик Туманов, Кохановский и Говорухин), а вот шестым был Андрюша Миронов, тот самый Геша Козодоев, да. Какой-то он невесёлый был, Миронов, сидел с потерянным видом, я сразу вспомнил, что через год с небольшим он умереть должен, прямо на сцене.

— Привет всей честной компании, — сказал я с порога, — очень рад всех вас видеть. А это Марина, друг… точнее подруга детства, — представил я её.

Высоцкий встал со своего места, обошёл стол справа, поздоровался со мной, потом с Мариной, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем на мне (ну надо ж, сказал он вполголоса, и здесь Марина), и пригласил за стол. Места нашлись в дальнем конце, между ним и Мироновым.

— Ну давай, рассказывай, — сказал он мне, когда разлили спиртное, Оле и Марине вино какое-то красное, остальным Столичную, — а то мы одними слухами о тебе питаемся.

— Да что там рассказывать-то, Семёныч, — отозвался я, выпив одним махом стопарик, — безвинно пострадал я от рук кровавой американской ФБР. Примерно как в твоей песне про правду и ложь, как уж там… «кстати навесили правде чужие дела».

— А может с более ранних времён начнёшь? — вступил вдруг в диалог Говорухин, — ты же сначала в нашей тюряге парился, как ты в Америку-то из неё попал? Про это тоже мало кто знает.

— Значит про то, за что меня на отечественную кичу определили, рассказывать не надо?

— Ну это более-менее всем понятно, за пароход «Александр Суворов», так что этот пункт можешь пропустить.

— Окей, — почему-то развеселился я, — начну, значит, прямо с Унжлага. Сейчас только по второй выпьем, и всё выложу, как на духу.

Выпил и выложил — не всё, как там на самом деле было, но близко к истине.

— А что, это и вправду снежный человек тебе там встретился возле могильника этого? — спросил Высоцкий.

— Я думаю, что нет, скорее это раскольник-старовер какой-нибудь был, одичавший в своём скиту. Нет никаких снежных человеков, сказки это сплошные.

— Ну а к американцам-то ты как в конце концов попал?

— Контакты же у меня были, с кучей народу общался, вот и позвонил одному человечку, а тот помог.

— Странная история, — задумался Говорухин. — То есть ты сбежал из СССР на запад, а как же так получается, что тебя назад вывезли и не посадили досиживать срок?

— Нашёл убедительные доводы, Станислав Сергеич, — сказал я, глядя честными-пречестными глазами, — вот советское руководство и пошло мне навстречу…

— Всё равно не верится… ну ладно, расскажи теперь про американскую тюрьму, про то, как ты туда попал и каким образом сбежал, тут самые фантастические сплетни ходят.

Я вздохнул и начал колоться — начал с Лас-Вегаса и игрового комплекса Луксор. Продолжил описанием ранчо Чака и как мы смотались на Большой Каньон. И закончил описанием нашего идиотского похищения и арестом.

— Получается, что и вправду не при делах, — задумчиво сказал Высоцкий, — и ещё про побег давай.

— А вот тут, к сожалению, я многого не скажу, потому что подписку дал, сами понимаете где. На улетел я оттуда на ракетном ранце, это открытая информация.

— Что за ранец такой?

— Открытие Олимпийских игр в Лос-Анджелесе видели? Там человек десять в таких ранцах приземлились на стадионе. А ещё был фильм про Джеймса Бонда… как его… Шаровая молния кажется, там Коннери тоже на нём летал.

— Ну ты герой, — заметил Говорухин, закуривая свою трубку, — вот про что кино бы снять.

— Может и снимем со временем, — ответил я.

— И про кино ещё расскажи, — попросил Высоцкий, — как оно там в Америке устроено-то. Лучше тебя у нас в стране, наверно, об этом никто не знает.

Я подумал немного и ответил так:

— Понимаешь, Семёныч, эта тема такая необъятная, что я могу час без передыху про неё соловьём разливаться. Так что задавайте уж лучше конкретные вопросы, на них можно покороче отвечать.

А я тем временем краем глаза заметил, что Марина уже беседует с Андрюшей Мироновым, причём довольно живо.

— Окей, как говорят у вас там в Америке, — криво усмехнулся Высоцкий, — задаю конкретный вопрос — сколько там платят артистам? И режиссёрам?

Ну кто бы сомневался, подумал я, шкурный вопрос он такой, ближе всего к шкуре.

— Зависит от раскрученности и кредитной истории артиста. И режиссёра, — уклончиво начал я, — если ты из подворотни, грубо говоря, только что вылез, то и десять баксов в день отличной суммой считается.

— А если не из подворотни?

— Хорошо, возьмём раскрученные фигуры — назови кого-нибудь, кого знаешь? — попросил я Высоцкого, остальные гости в это время молчали и очень внимательно слушали (исключая Марину с Андреем, у них там, похоже, своя компания образовалась).

— Сталлоне и Гибсон, — сходу предложил Семёныч, а Говорухин добавил Спилберга и Вайнону Райдер.

— Окей, как говорят в моей Америке, — поддел я Высоцкого, — начнём со Сталлоне, он у меня в соседях жил в последнее время. За второго Рембо и четвёртого Рокки он получил где-то в районе ляма баксов. За каждого. Минус налоги, конечно.

— Это сколько ж на наши деньги-то? — подал голос молчавший до этого Абдулов.

— Официальный курс у нас 70 копеек, но все же понимают, что это фикция, у менял он где-то 3–4 рубля, будем считать среднее. Итого 3,5 ляма в рублях. 20 Волг купить можно. Гибсон поменьше получает, но несильно.

— А Спиберг? — спросил Семёныч.

— Ну там вообще космос, это ж самый продаваемый режиссёр в Америке сейчас. Точно не скажу, но на глазок гонорары его приближаются к десяти миллионам за каждый фильм.

— А ты сколько получал? — прозвучал резонный вопрос от Янкловича.

— Я что, я малоизвестен был, — скромно ответил я, — официальная зарплата на Уорнер Бразерс у меня была две тыщи в месяц, а за фильмы… если полтинник выходил, это хорошо.

Народ тут же пересчитал мои доходы по курсу и впечатлился.

— А как вы там развлекались в свободное время? — решил сменить тему золотопромышленник Туманов.

— По выходным обычно или пати какое было (видя, что это слово непонятно, перевёл — ну вечеринка значит) с виски и трёпом на самые разные темы, или ездили куда-нибудь на природу, там у них и горы рядом, и пустыни, и океан под боком. Хотел вот яхту прикупить, но так и не собрался.

И тут я, видя, что болтовня про Америку может и никогда не закончиться, попросил у Высоцкого аудиенцию, ну помнишь, о чём я тебя просил с утра? Он помнил, поэтому просто встал и вывел меня в соседнюю комнату, это был его кабинет, как я понял, старинное кресло, книжные полки, две гитары на стенке, рисунок непонятно кого.

— Давай вываливай, Серёжа, что там у тебя накопилось, — с этими словами он посадил меня на диван и взял в руки одну из гитар.

— Начинаю, Володя, — отозвался я и начал, — ты на гастроли-то по-прежнему ездишь?

— Конечно, два-три раза в месяц, а что?

— А ты не мог бы скорректировать свой график ради меня? Надо, чтобы ты в ближайшие 2 недели дал концерт… или несколько концертов в городе Припяти Киевской области Украинской ССР.

— Наверно можно, это надо с Янкловичем согласовать. А зачем тебе это?

— Понимаешь в чём дело… — задумчиво ответил я глядя в окно на развалины церкви, — мне очень нужно быть там в этой Припяти, причём на доказательных основаниях, а не просто так, поэтому я попрошу тебя взять меня в сопровождающие лица.

— А что хоть за город-то такой, эта Припять.

— Там живут работники Чернобыльской АЭС, так что сплошные атомщики там. Ну и обслуживающий персонал с охраной.

— Был я в таких городах, городках, если точнее — в Сосновом Бору, где Ленинградская АЭС, и ещё в одном, не помню названия. Народ там правильный живёт, ничего не скажешь. А зачем тебе туда вдруг понадобилось, в эту Припять?

Я пощелкал мозговыми клетками и решил вывалить всё, как есть, Семёныч мужик тёртый, его разными легендами не проймёшь.

— Понимаешь, в чём дело… там на этой Чернобыльской станции в конце апреля должна случиться страшная авария… самая большая в истории человечества, если всё пойдёт так, как задумано…

— Должна случиться? — наморщил он лоб, — ах да, я вспомнил про твой дар видеть будущее… кстати насчёт моей смерти дар этот поднаврал.

— Ну так мы же меры приняли, вот история и поменялась немного. Вот и тут надо что-то сделать, чтобы потом не было мучительно больно.

— А что же ты с этим в КГБ не пошёл, у тебя же вроде тесные контакты с ними были?

— Были да сплыли, — скромно ответил я, — к тому же я ходил в КГБ, как же, там посмеялись и сказали, чтоб я больше никому не говорил про это. Во избежание.

— А про что про это-то? — уточнил Высоцкий.

— Да взорвётся нахер вся эта станция… точнее её четвёртый блок, в атмосферу при этом попадёт дикое количество радиации.

— Ядерный взрыв будет?

— Нет, тепловой, но от этого никому легче не станет.

— Время? — спросил он.

— 26 апреля, час двадцать три ночи.

— Причина взрыва?

— Нарушение регламента работ, вытащат почти все замедляющие стержни неазирая на строгий запрет в инструкциях, вот и начнётся там неконтролируемая реакция.

— И что ты сможешь сделать с этим?

— Я два дня над этим думал, в результате родил план… даже два плана, с буковками А и Б. Если интересно, могу озвучить.

— Интересно конечно, озвучивай, — согласился Семёныч, тогда я вытащил из кармана давешнюю тетрадочку и начал свой рассказ.

Уложился в десять мину, во время которых Высоцкий наигрывал что-то на своей гитаре, глядя в окно.

— Теперь понятно, для чего тебе понадобился я.

— Тебя задействуем только в крайнем случае, — скромно ответил я, — если всё остальное не поможет.

— Хорошо, — наконец-то объявил он приговор всему моему замыслу, — я вписываюсь. Сейчас надо утрясти вопрос с Янкловичем. Когда, говоришь, лучше всего туда подъехать?

— Наверно 24–25 апреля будет самое оно. Успеем осмотреться.

— А теперь пошли к гостям, они поди заскучали уже.

Вернулись к столу, а там по всем признакам никто и не думал скучать — Маринка выдвинулась в центр внимания, и народ пытал её, по-видимому, на мой счёт. При появлении нас расспросы сами собой прекратились.

— Валера, — сказал Высоцкий Янкловичу, — можно тебя на пару минут?

И они опять вышли, а гости уже конкретно насели на меня. Интересовало их буквально всё об Америке и об американских артистах. Пришлось отдуваться. Но эти двое довольно быстро вернулись, и Высоцкий обратился прямо ко мне.

— Вопрос улажен, — сказал он мне и тут же перешёл на другую тему, — ты вроде бы раньше песни хорошие писал? Ничего нового у тебя не появилось?

— Ну ты же сам знаешь, какой у меня голос, — отвечал я, — так что спеть я, увы, не смогу. Наиграть разве что. Лучше на баяне, но можно и на рояле.

Баяна тут, конечно, не нашлось, но рояль имел место в соседней комнате. Публика плавно передислоцировалась туда, а я сел за клавиши и мучительно стал припоминать, что же такого популярного должно появиться в конце восьмидесятых. Не вспомнил, поэтому плюнул и взял за основу 90-е. Вжарил для начала «Отшумели летние дожди» незабвенного Шуры, продолжил «Паранойей» Носкова и отполировал «Не дай ему уйти» Леонидова. Напевал потихоньку, как же без слов-то. По окончании концерта наступила мёртвая тишина.

— А что, мне нравится, — нарушил, наконец, молчание Семёныч. — Необычно, но живенько так. Из Америки привёз что ли?

— Из неё, родимой, — не стал отпираться я. — Однако ж и ты бы что-нибудь новенькое исполнил, не всё же мне одному отдуваться.

— Сейчас тост скажу и спою, — пообещал он.

Разлили остатки того, что на столе стояло, Семёныч встал и заявил, глядя прямо мне в глаза:

— За тех, кто не сдаётся!

И выпил, запрокинув голову назад, а затем взял в руки прихваченную в своём кабинете гитару и спросил у всех уже, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что спеть, старенькое или недавнее?

Народ пошумел, и большинство выбрало свежее, а я скромно добавил, что ещё лучше, если б он исполнил то, что сегодняшней ночью написал, когда я звонил ему.

— Это ещё сырой материал, — отпёрся Высоцкий, — над ним работать и работать. А с начала года у меня три новые песни появились, слушайте.

И он исполнил эти три новые песни… одна, на мой взгляд, была совсем уж провальной, про любимых Семёнычем коней, но ни до Привередливых коней, ни до Погони не дотягивала метра на два. А остальные две получше, конечно, были, первая на злобу дня, про кооператоров и кооперативы, вторая сказочная, с Бабой-Ягой и Кощеем Бессмертным, но драйв, присущий творчеству барда в 70 годы, увы, куда-то испарился. Тем не менее, собравшиеся приветствовали все три песни бурными и продолжительными одобрениями… ну и я решил не отставать от остальных, выразил неподдельный энтузиазм.

А тут кое-кто и по домам начал собираться. Высоцкий спросил у меня о планах:

— Когда обратно-то едешь? Ночевать есть где?

Я признался, что еду завтра, а ночёвкой как-то не озаботился.

— Ну значит у меня заночуешь, — твёрдо сказал он.

— Спасибо, родной, — поблагодарил я его, — Марину вот тоже где-то разместить надо?

— Так вы не вместе спите? — удивился он.

— Пока что нет… да, и мне бы парой слов с Мироновым перекинуться бы надо, — вспомнил я об ещё одном насущном деле.

— Так перекидывайся, — дал добро Семёныч, — пока он не ушёл с концами.

Я подошёл к Андрею, тот и верно собирался уже домой, стоя у входной двери и прощаясь с Мариной.

— Андрей Александрович, — негромко сказал я ему, — можно вас на минутку.

Тот с удивлением посмотрел на меня, а потом ответил:

— Можно просто Андрей. И на ты. Пойдём на улицу выйдем, там и поговорим.

Ну на ты, значит на ты, подумал я, сделал знак Марине оставаться в квартире и спустился на лифте вниз вместе с народным артистом. Там он первым делом закурил, как я успел заметить, это был Кэмел, предложил мне, я отказался, тогда он прямо спросил:

— Что за дело у тебя ко мне, выкладывай… только сразу скажу — если это насчёт работы в театре, то я такие дела не решаю.

— Господь с тобой, Андрюша, — сразу открестился я, — какая работа, какой театр, речь пойдёт исключительно про тебя.

— Да? — озадачился Миронов, — и что же ты хочешь мне сказать про меня, чего я не знаю?

— Ты не знаешь дату своей смерти, — решил не тянуть резину я, — а я знаю — могу подсказать.

— Тэээк, — протянул Миронов, скомкал сигарету и выкинул её на газон. — Я что-то слышал краем уха про твои способности, но не думал, что это меня коснётся. Раз начал, говори уж — когда, где, от чего?

— 16 августа следующего года, город Рига Латвийской ССР, у вашего театра гастроли там будут, от кровоизлияния в мозг.

— Что-то можно сделать, чтобы оттянуть этот момент? — глухо спросил Андрей, глядя куда-то в сторону.

— Можно, — смело продолжил я, — например, лечь в хорошую больницу на обследование. Прямо завтра. Лучше в кремлёвскую, для тебя это проблемой ведь не будет, да?

— Есть там у меня пара поклонников, так что наверно смогу. Ещё ничего про меня не хочешь рассказать?

— Ничего существенного… кроме того, разве, что ты великий артист и должен радовать зрителей ещё минимум десятилетие, а лучше два.

На этом мы с ним и распрощались, а я поднялся обратно. Ольга уже очистила стол, и гремела посудой на кухне. Высоцкий беседовал о чём-то с Мариной.

— Ну как, перекинулся своей парой слов с Андрюхой? — спросил он, завидев меня.

— Да, стороны пришли к взаимовыгодному соглашению, — ответил я. — Всё хорошо, прекрасная маркиза, короче говоря.

— Марина вам постелит в гостиной — диван и раскладное кресло, устроит?

— Вполне, — ответил я, — а о чём это вы тут беседовали?

— Да вот Марина меня про другую Марину расспрашивала — почему да как я с ней расстался…

— Вот как? — подивился я маринкиному нахальству, — ну и почему? Мне тоже интересно.

— Дело прошлое, — поморщился Семёныч, — три года уже, как мы разбежались по разным углам. Тут сложно сказать, почему конкретно… всё в комплексе навалилось… слишком сильно она опекала меня, наверно, а я как-никак вольный человек. Короче я выбрал свободу.

— Отношения-то между вами сохранились какие-то? Переписываетесь-перезваниваетесь или ножом острым всё перерезало? — спросил я.

— Редко, раз в месяц примерно, общаемся по телефону. Остались кое-какие совместные дела.

— А с Ольгой в этом смысле у тебя всё окей? Свободу не ограничивает?

— Мы с ней с самого начала договорились об этом, так что пока все пункты соглашения соблюдаются.

— Ясно, — вздохнул я, — я тоже вот со своей разлаялся примерно по той же причине. Но не до конца, может, опять сойдёмся.

— Ладно, ложитесь спать, — отвечал Высоцкий, — вам завтра опять домой рулить. А я пойду поработаю, надо новую песню до ума довести.

* * *

Вы, наверно, спросите, не было ли чего у тебя ночью, Сергуня, с девочкой Мариной — так я вам отвечу, что таки нет, ничего не было. Хотя попытка с её стороны была, не очень настойчивая, впрочем. Просто поговорили.

— Так о чем вы там с Мироновым-то беседовали так оживлённо? — поинтересовался я.

— Про кино, конечно, о чём ещё можно беседовать с Мироновым, — резонно возразила мне она и тут же похвасталась, — а он мне свой телефон оставил, представляешь?

— С ума сойти можно, — честно ответил я, — ну так куй железо, пока не остыло. Прямо завтра и звони.

— Не, завтра рано, — мудро заметила Маринка, — пусть помучается хотя бы денёк, а вот послезавтра в самый раз будет.

Но заснуть в эту ночь нам, видимо, не было суждено — через полчаса у Семёныча припадок какой-то случился, прибежала взволнованная Остроумова и начала рыдать. Пошёл разруливать процессы, чо… дверь к нему в кабинет пришлось взломать с помощью найденного в кладовке топора и стамески. Высоцкий лежал на ковре на левом боку, рядом сломанная по грифу гитара, изо рта пена нехорошая истекала.

Я тут же проверил пульс, он на месте оказался и даже вполне приличной частоты, потом спросил у Ольги:

— Знакомый врач у него есть?

— Был такой, Федотов его зовут, Толик кажется.

— Звони, — протянул я ей мобилку.

Она набрала номер по памяти, подождала немного, потом сказала, что никто не отвечает.

— Значит остаётся скорая помощь… — сказал я, лихорадочно набирая 03.

* * *

Володю забрали в больницу, скорая приехала довольно быстро. Мы все вместе с Ольгой и Маринкой добрались туда на моей копейке — это совсем недалеко оказалось, пара километров по прямой. Через полчаса вышел дежурный врач и сказал, что будет операция на сердце. А вы пока езжайте домой, продолжил он, это надолго, приедете утром и всё узнаете.

Заснуть нам не удалось, промаялись до шести утра, наскоро выпили чая и опять вернулись к палате интенсивной терапии, куда Высоцкого определили.

— Успокойтесь, граждане, — сказал на хирург со строгим выражением лица, — операция прошла удачно теперь больному нужен абсолютный покой. Никаких посещений в ближайшую неделю.

— А что хоть оперировали? — поинтересовался я.

— Коронарное шунтирование было, — коротко бросил врач и скрылся в палате.

А ведь твои планы-то, сказало мне не вовремя проснувшееся второе я, пошли коту под хвост — не будет теперь у Семёныча никаких гастролей в ближайший месяц. А то я сам не вижу, буркнул я в ответ, придётся теперь изобретать план под буковкой В… и Г тоже наверно. Уж ты постарайся, сказало второе я и удалилось в нирвану, откуда видимо только что и появилось.

Глава 9

А я отвёз Ольгу домой, а сам сел на водительское сиденье и мучительно начал размышлять, кто виноват и что делать. На календаре у нас значится 16 апреля, а нет, это вчера было 16-е, а так-то уже часов семь, как 17-е пошло. Значит, остаётся у тебя на всё про всё восемь суток. Вполне достаточно, если подойти к делу со всей ответственностью, без раскачки и перекуров, как говорит нынешнее лозунговое хозяйство.

— О чём задумался? — толкнула меня кулаком в бок Марина.

— О делах наших скорбных, — на автомате выдал ей я. — Проблема у меня, может ты чего подскажешь…

— Выкладывай свою проблему, не стесняйся, может и помогу, — насмешливо отвечала она. — Предыдущий вариант решения этой проблемы у тебя включал Высоцкого, верно? А теперь он отпал, я всё правильно поняла?

Я с удивлением покосился на неё и подумал, что наверно недооценил я Марину-то, но вслух сказал другое:

— Всё верно. Я хотел попасть в одно место, как сопровождающий Семёныча, а теперь сама видишь, его только от реанимации в интенсивную терапию сопровождать можно будет.

— А что за место-то?

— Украина, Киевская область, город Припять.

— Ха, — весело отвечала она, — нашёл же ведь проблему, да моя бабка Вера Петровна оттуда родом, можно просто навестить наших родственников, да и дело с концами.

— Да ты чо? — потрясённо сказал я, — а не врёшь?

— Вот те крест, — размашисто перекрестилась она.

— Как она, кстати, живёт-то, твоя Вера Петровна? Жива-здорова?

— Жива, что ей сделается, а здоровье в соответствии с возрастом, скоро восемьдесят стукнет.

— Тогда мы возвращаемся в Горький, договариваемся с бабушкой и её родственниками и катим в Припять — такой план действий.

— Стой, — Марина тормознула мою руку, готовую включить первую передачу, — небольшая поправка — зачем крюк делать и лишнюю тыщу километров накручивать, когда телефоны же есть, с их помощью всё и решим. И стартуем на Украину прямо отсюда … эх, давно я там не бывала, давно на ридной мове не размовляла.

— А ты молодец, — задумчиво ответил я, окинув Марину взглядом, — не ожидал.

— Что я не полная дура? — уточнила она, но углубляться в эту тему не стала. — Давай мобилу, будем разруливать вопросы.

Я протянул ей телефон, и она буквально за десять минут действительно всё решила. Вера Петровна сдала контакты родни, а родня очень обрадовалась и сказала, что ждёт её, не дождётся.

— Всего и делов-то, — сказала Марина, возвращая мне телефон, — только родне придётся тебя как-то представить, там люди старой закалки и не поймут, если я притащу с собой незнамо кого. Будешь моим женихом… временно конечно.

Я чуть не подавился от неожиданности, но тут же собрался и поднял перчатку.

— А почему временно?

— Потому что у меня Андрюша Миронов теперь первый в очереди, а ты уж за ним пристраивайся, если захочешь, — нагло заявила она. — Ну ты, кажется, стартовать хотел, так стартуй.

— Подожди, давай заедем ещё в одно место — твой план, конечно, хороший, но по правилам полагается подстраховаться ещё чем-то. Вот и поехали за страховкой.

— Поехали, — просто и без затей согласилась она. — А куда?

— Недалеко, в Большой Гнездиковский переулок. К старому знакомому… только я звякну ему предварительно, надеюсь, он проснулся уже.

И я набрал номер, давно забитый в записную книжку.

— Алло, Саныч? Не разбудил? Да, Серёжа это из города Горького… и я тоже… и мне тоже… я тут проездом в столице — подгребу к тебе через полчасика? Тема есть небольшая… нет, не про работу… окей, договорились.

— И кто это был? — спросила Марина.

— Евстигнеев. Евгений Саныч.

— И мы к нему сейчас заедем?

— Сама же всё слышала, чо тупишь-то? — и я врубил заднюю передачу, чтобы выехать со двора на Большую Грузинскую.

— Одного я не поняла, — сказала мне Марина, когда мы выруливали на Садовое, — зачем тебе надо в эту Припять?

— Давай я тебе это потом объясню, когда ситуация прояснится, а сейчас нас ждёт народный артист Советского Союза товарищ Евстигнеев.

В Большом Гнездиковском переулке с местами для парковки было значительно грустнее, чем на Грузинке — пришлось нарезать два круга по окрестностям, пока усмотрел одно вакантное местечко.

— А нам вон в тот подъезд, — указал я на огромную филёнчатую дверь сталинских времён, — четвёртый этаж, охраны нет… лифт… не работает.

Пришлось пешочком подняться. Саныч встретил нас в шикарном японском (а может и китайском) халате с драконами и пагодами. Был он небрит и непричёсан, и от него отчётливо несло перегаром.

— Что ж ты не сказал, что с дамой будешь — я бы себя хоть в порядок привёл, — смутился он.

— Ничего-ничего, Евгений Саныч, — быстро нашлась Марина, — я ещё и не такое видела в своей жизни. Так что не смущайтесь.

Евстигнеев провёл нас на кухню, где булькала кофеварка, разлил кофе (настоящий бразильский) по чашечкам, и когда мы продегустировали великолепный напиток, перешёл прямо к делу.

— Что надо-то, выкладывай прямо.

— Выкладываю, — отозвался я, — я краем уха слышал, что у тебя есть хорошие знакомые среди атомщиков…

— Да, есть парочка, — ответил удивлённый артист, — а зачем тебе атомщики понадобились?

— Есть одно срочное дело, срочнее не бывает. Не в службу, а в дружбу — порекомендуй меня хотя бы одной шишке из этой области… а лучше сразу двум… я в долгу не останусь.

— Решил сменить профессию? — ухмыльнулся Евстигнеев.

— Не так, чтобы окончательно, но подумываю над этим, — подыграл ему я. — Да, я же не представил тебе даму — это Марина, моя невеста. Правильно, Марина?

Марина весело кивнула головой.

— А что у тебя с Инной? У вас же вроде образцовая семья была? — поинтересовался он.

— Была да сплыла, — резко ответил я, — вниз по реке с названием «Жизнь» сплавилась.

— Понятно, — буркнул тот, хотя по его лицу было видно, что ничего ему непонятно. — Я позвоню своим атомным знакомым… директор Курчатовского института тебя устроит?

— Анатолий Петрович? — вытащил я из памяти имя Александрова, — вполне.

— А что ему сказать-то? В самых общих чертах какой твой интерес в этой отрасли?

— Скажи, что у меня есть пара свежих идей в области генерации энергии на быстрых нейтронах… из Америки, мол, привёз. Хотел бы поделиться и обсудить. Мой телефончик можешь ему дать… ну или он пусть разрешит ему звякнуть.

— Хорошо, я ему звякну, — и он набрал номер на своей мобилке.

— Алло, Анатолий Петрович? Как поживаешь? И я так же… я что звоню-то, Петрович, тут у моего старого знакомого, Серёжи Сорокалета… ну хорошо, что слышал… есть к тебе небольшой разговор по твоей тематике… нет, подробности он не сообщил, сказал только, что дело срочное… понял… так я ему дам твой телефон, чтобы вы договорились… ну тогда пока, привет жене.

— Он в Киеве, записывай телефон, — и Саныч продиктовал мне семь цифр. — Как ты сам-то живёшь? — перешёл Саныч к общим вопросам.

— Как подсолнух, — образно ответил я ему.

— В смысле?

— Кручусь, пытаясь угнаться за уходящим солнцем.

Видно было, что Саныч опять ничего не понял, но уточнять ничего не стал. И на этом мы с ним и расстались.

— Вот теперь мы точно стартуем на вильно-нэзалэжну Украйну, в стольный город-герой Киев, — сказал я, поворачивая ключ в замке зажигания, — хотя нет, не сразу, жратвы же какой-нибудь надо прикупить.

— Воды если только, — поправила меня Марина, — а поесть и по дороге можно, там на трассе Москва-Киев придорожных заведений полным-полно.

И упадёт звезда Полынь

От Москвы до Киева 850 километров по трассе, ну а по прямой-то, конечно, поменьше. При средней скорости 70 км/ч (больше всё равно не получается, хоть ты тресни) это 12 часов, полдня. Если выехать в шесть утра от Красной площади, то в шесть вечера будешь на Крещатике. В теории, на практике-то там разные варианты могут возникнуть.

— Ну а всё-таки, — начала меня пытать Марина, когда мы свернули с МКАДа на Калугу, — на кой чёрт тебе Припять и товарищ Александров понадобились? Уж больно загадочно всё это.

— Понимаешь, Мариночка, — отвечал я, отгоняя залетевшего в кабину комара, — атомная энергетика это такая штука, в которой возможны самые разные случаи…

— И что, ты теперь сторожем поставлен за этими разными случаями? — не унималась она.

— А вот прикинь, что да, поставлен… бывают такие моменты в жизни, когда на тебе всё замыкается, хоть тресни.

— Опять загадками говоришь, Сергуня, — ответила, надув губы, Марина, — хоть бы намекнул что ли, что там у тебя за дела таинственные.

— Ладно, — решил я открыться, — слушай. Короче говоря, на Чернобыльской АЭС установлены реакторы типа РБМК, знаешь, что это такое?

— Даже не догадываюсь.

— Реактор Большой Мощности Канальный. Разработка Курчатовского института и лично его директора товарища Александрова.

— И что не так с этим реактором? Который большой и канальный?

— Во-первых, вокруг него нет сплошной защиты из стали — ну сэкономили наши проектировщики на этом. А во-вторых, у него имеются небольшие, но существенные в определённых условиях особенности, которые могут привести к очень неприятным последствиям.

— Это к ядерному взрыву что ли? — сразу взяла быка за рога Марина.

— Ну не так уж прямо, ядерный взрыв там невозможен по определению, но другие варианты взрывов вполне могут и случиться. Что приведёт чёрт-те знает к чему… там внутри реактора сотни тонн разных облучённых материалов, которые при взрыве разлетятся очень далеко.

— И что, на Чернобыльской станции будет такой взрыв?

— Очень вероятен, — обтекаемо ответил я, — это я тебе говорю, как человек, предсказавший уже с полсотни разных событий в нашей жизни.

— Ого, — задумалась Марина, — а какие ещё, например, события ты предсказал?

— Пожар в первом корпусе политеха, например… остальное, извини, не скажу, оно всё под грифом идёт.

— А на этой станции что, полные дураки работают? — переключилась Марина, — наверняка же у них есть целая библиотека инструкций, которые запрещают все опасные действия?

— Ты не в России как будто живёшь, — грустно ответил ей я, — у нас тут не по инструкциям работают, а по понятиям. Так что не поможет в нашем случае ни одна инструкция, тут что-то другое надо изобретать.

— Поговорить для начала с Александровым, да?

— В точку попала, надежды на этот разговор у меня немного, но вдруг, да поможет… так что начинаем наш план с разговора.

— Мне нравится слово «наш», — сказала разулыбавшаяся Марина, — похоже, ты меня тоже в этот план включил.

— Сама напросилась, — буркнул я сквозь зубы, — куда ж тебя теперь девать, включаю.

Поесть и отдохнуть мы остановились почти на границе с Украиной — привлекла рекламная заставка «Обеды. Вкусно и недорого». Взяли по шашлыку, салатику из овощей и кружке кваса. Всё было очень вкусно и действительно дёшево. А Марина во время перекуса продолжила свои расспросы.

— А скажи-ка мне, что ты один со всей этой машиной сделать сможешь? Там же наверно тысяч пять специалистов работает, на этой станции?

— Больше, — ответил я, — в Припяти живёт пятьдесят тысяч народу, и на станции или в связанных с ней объектах каждый третий трудится.

— Тем более, пятнадцать тысяч. А ещё охрана, милиция и эта… КГБ. И с другой стороны ты один такой — не страшно?

— Конечно, страшно, — честно признался я, — но с другой стороны я себе потом не прощу того, что мог что-то сделать и не сделал.

— А радиация это опасно? — опять перескочила на другую тему Маринка.

— В малых дозах даже полезно, — ответил я, — мы все вообще-то живём в условиях естественного радиационного фона Земли, это от 5 до 20 микрорентген в час в зависимости от особенностей геологии. В нашем Горьком почти везде 15, лично замерял.

— А в Чернобыле сколько будет? Ну если она случится, конечно, авария?

— Тысяча, и не микро, а полных рентген, — уныло отвечал я. — А местами и под десять тысяч. Доза, которую человек переносит более-менее нормально, это 150–200 рентген, за всю жизнь столько мы от естественного фона набираем, а вот при превышении может возникнуть самое разное.

— Да, я слышала краем уха про аварию у нас в Сормове… лет семь назад это было.

— Ага, на ОКБМе, но там был очень облегчённый вариант, взорвался реактор в десятки раз меньший по объёмам по сравнению с чернобыльским.

— Так что будет с облучившимися-то?

— Плохо ты изучала гражданскую оборону в школе, — попенял ей я, — но ладно, слушай — лучевая болезнь будет. Если первой-второй степени, то возможно выздоровление, ну а третья и выше это почти гарантированная смерть в тяжёлых мучениях. Кожа краснеет и вздувается, волосы вылезают, внутренние органы потихоньку отказывают, страшное дело, в общем…

— Я не хочу, чтоб у меня волосы вылезали, — тихо сказала Марина. — Меня ж тогда никто любить не будет.

— Понимаешь, в чём дело, Мариночка — если у тебя начнётся лучевая болезнь, то выпадение волос, это будет самое последнее, что тебя взволнует… — ответил я, но, видя её похоронное настроение, поспешил добавить, — но мы же с тобой этого не допустим, верно?

Ответить она нам ничего не успела, потому что нас тормознул усатый украинский гаишник, притаившийся в кустах на обочине где-то возле города Конотопа. Остановился, чо, приготовился к беседе.

— Сержант Пилипчук, — нехотя козырнул мне гаишник, — ваши документы.

Протянул ему права и регистрацию без лишних слов, он мельком глянул туда, засунул всё это в карман и продолжил:

— Что же это вы нарушаете, Сергей Владимирович? — сказал он мне со скорбным выражением лица, — ай-яй-яй. Придётся дырку вам в правах сверлить.

Я заглушил мотор и вышел из машины.

— А что я нарушил, товарищ сержант? Чисто для справки озвучьте пожалуйста.

— Как что? Обгон по встречке в запрещённом месте, пункт 12.3 ПДД.

— И кого же я обогнал? — продолжил расспросы я. — А что до встречки, то на четырёхполосной-то трассе с разделительным барьером выезд на встречку немного затруднен, не?

— Разговорчики! — строго отвечал Пилипчук, — иди и садись вон в мою машину, а то совсем права изыму.

Я сунул голову внутрь своей копейки и тихо сказал Марине, чтоб не дёргалась и сидела тихо, я сейчас всё разрулю. И разрулил — гаишник удовлетворился червонцем, а я быстро вернулся, и мы покатили по направлению к городу Нежину.

— Сколько ты ему отдал? — спросила проницательная Марина.

— Всего десять рублей, — ответил я.

— Но это ж беспредел какой-то, — начала возмущаться она.

— Иногда проще бывает уступить давлению со стороны, чем упираться и изображать из себя бесстрашного тореадора, когда на тебя летит разъярённый бычара.

— Образно, — согласилась она и перешла на другие темы, — а где мы сейчас едем?

— Скоро слева Нежин будем проезжать…

— Это где нежинские огурчики?

— Да, именно. А справа Чернигов останется, — ответил я и уже без наводящих вопросов сам дополнил, — это где Илья Муромец ликвидировал Соловья Разбойника.

— Ага, помню, в школе изучали.

— До Киева меньше часа осталось… а давай-ка звякнем товарищу Александрову — надо ж узнать, где он там обитает и примет ли он меня?

И я тормознул возле очередного километрового столба, сообщавшего, что от Москвы меня отделяет 785 километров. Трубку взяли сразу.

— Анатолий Петрович? Здравствуйте, это Сергей Сорокалет, про меня вам утром говорил Евгений Саныч. Вам удобно разговаривать?

Разговаривать Александрову было удобно, проблема заключалась в другом — он был намертво занят в ближайшие два дня, а на третий день с утра выезжал… ну куда бы вы думали? Правильно, в город Припять. Вот там, сказал он, мы и поговорим, там у меня будет свободное время. Звони.

— Так, — начал размышлять я, — сегодня у нас 17 апреля, послезавтра будет 19-е… в принципе времени достаточно. А у нас образовались два… нет, полтора свободных дня — что будем делать?

— Ну я даже не знаю, — улыбнулась Марина, — я хоть и с Украины родом, но в Киеве никогда не бывала, можно погулять по городу.

— Решено, — отвечал я, — сейчас устроимся куда-нибудь и пойдём прогуляемся по стольному граду Киеву.

В СССР, если кто-то вдруг забыл, во всех гостиницах, даже в богом забытых Мелитополе, Моршанске и Жмеринке, таблички «Мест нет» были жёстко встроены в стойку администраторов. То есть мест в них не было никогда и нигде, вот такой вот пародокс эпохи развитого социализма. Хрен его знает, куда они девались. Так что обычным способом я даже и не пытался туда устроиться. А куда туда-то, спросите вы? Ну как куда, отвечу я — приехал в город Киев, живи в гостинице Киев. Бывшей Праге и Красном Киеве, улица Владимирская, 36.

— И как же ты решил вопрос с постоем в этом Киеве? — продолжите пытать меня вы.

— Очень просто, друзья мои, — отвечу я, — с помощью звонка другу.

Помощи зала и права на ошибку не потребовалось, а другом на этот раз выступил Леонид Быков… да-да, тот самый, который «В бой идут одни старики». Я с ним пересекался на Мосфильме во время съёмок «Пикника», а потом «Смертельного оружия», один раз даже водку вместе пили в гримуборной и долго разговаривали обо всём на свете, вот и обменялись тогда телефонами. В прошлой версии истории он должен был погибнуть в автокатастрофе в 79-м, ну а тут я слегка подкорректировал её, историю, рассказав под водочку, куда и когда Лёне не надо ездить и что вместо этого надо сделать. А он этого, как оказалось, не забыл.

Быков оказался на месте и даже относительно свободен, так что в наши проблемы он въехал мгновенно и пообещал их разрулить в ближайшее время. Жди, сказал, ответного звонка, что я и сделал. Припарковал машину на этой самой Владимирской улице, купил по мороженому за 19 копеек себе и Марине и начал ждать.

— Я помню из детства, что главная улица здесь это Крещатик, — сказала Марина, доедая мороженое, — как в Москве Арбат. Надо посмотреть.

— Ага, — согласился я, — Крещатик. Тут по преданиям князь Владимир крестил древних киевлян в христианство, вот и получился Крещатик. Это совсем недалеко отсюда, где-то вон там, — и я ткнул пальцем в южном направлении.

— И Владимирская горка какая-то тут есть, оттуда вроде всё вокруг видно.

— Тоже практически рядом, да вон её даже видно, — и я показал на восток.

Но тут зазвенел телефон у меня в кармане, высветив номер Быкова.

— Да, Лёня, — ответил я, — спасибо, Лёня… особенно ничем не занят… нет, что делать, пока не определились… а где это?… только я не один… договорились.

— И о чём вы там договорились? — встревожено спросила Марина.

— Он нас к себе на киностудию зовёт, на Довженко — поедем?

— Конечно, поедем. Только как же Крещатик?

— До завтра он никуда не убежит, я так думаю. Сейчас с гостиницей разберемся и к Быкову, — сказал я, и мы оба двинулись к стеклянным дверям гостиницы «Киев».

Администраторша сделалась сама любезность, когда я упомянул имя Лёни, и тут же определила нас в двухместный полулюкс на шестом этаже. Паспорта, конечно, проверила, но ни единого вопроса, почему у нас штампа из загса нет, не последовало — видимо, времена немного поменялись, за моральным обликом граждан следили уже не так строго.

— Ну вот, — сказал я Марине, закинув сумку с вещами в шкаф, — здесь кровать, там диван, выбирай, где спать будешь.

— Я подумаю до вечера, — отвечала она. — А сейчас поехали уже на киностудию, никогда не бывала в таких местах, очень хочется посмотреть.

Докатились до ворот Довженко буквально за десять минут, это и точно рядом оказалось. А там в отделе пропусков уже на нас бумага была готова, где было написано «С.Сорокалет с сопровождающим». Прошли внутрь и отправились искать Быкова.

— Здорово, — сказала Марина, крутя головой во все четыре стороны, во дворе как раз собирали декорации какого-то средневекового города. — Что-то историческое наверно снимают.

— Да, это скорее всего по Стругацким фильм снимают, по «Трудно быть богом», — вытащил я из своей головы план съёмок на Довженко в 86 году, — или по Жюлю Верну, этот, как его… Пятнадцатилетний капитан.

Быков обнаружился на втором этаже правого крыла в кабинете с лаконичной табличкой со своей фамилией. Он сидел в клубах табачного дыма и черкал что-то в тетрадочке, больше никого рядом не было.

— О, привет, — обрадовался он, увидев меня, — рад видеть. А это кто?

— Это Марина, моя невеста, — скромно ответил я, — едем к её родне в Припять, по дороге вот решили прогуляться по вашей столице.

— Когда свадьба? — поинтересовался Быков, вынимая из тумбочки стола коньяк.

— Этот вопрос находится в процессе обсуждения, — туманно ответил я, — вот после Припяти и определимся.

— Так, стоп, — вдруг что-то вспомнил Лёня, — мне надо отдать пару распоряжений по съёмкам, а потом я в полном вашем распоряжении.

— А что за съёмки-то, если не секрет? — спросил его я.

— Да какой там секрет — по книге Стругацких снимаем кино, туговато идёт что-то…

— Слушай, а говорили, что его какой-то немец должен был ставить? — задал я осторожный вопрос.

— Должен был, Фляйшнер какой-то… или Фляйшман, забыл уже… да сплыл весь этот немец — обнулили его и поставили меня, как заслуженного деятеля искусств.

— Ну поздравляю, чо… а можно мы с тобой вместе прогуляемся? Марина вот никогда на съёмочной площадке не бывала, ей очень интересно будет.

— Да никаких вопросов, пошли прогуляемся, — бодро отвечал Леонид и добавил, доставая пачку Беломора из кармана, — куришь?

— Не курю и тебе не советую — лучше уж водку пить, эффект примерно одинаковый, а вреда меньше, — прочитал я нотацию Быкову.

— Хорошо, я подумаю, — ответил он, на чём мы и закончили свой разговор.

Идти пришлось в самый низ, во двор, именно к тем декорациям, что мы видели только что.

— Блять, — немедленно заорал Леонид, не смущаясь присутствием дамы, — опять не закончили! И опять всё не так собрали — вот этот кусок (и он показал на фанеру с изображением чего-то средневекового) где должен быть? А вы его куда присобачили? Чтоб через пять минут поменяли!

— Ну ты крут! — восхищённо сообщил ему я, — я бы так не смог.

— Да ерунда, — ответил он, — у нас тут по-другому нельзя, уважать перестанут. О, а это Саня, привет, ты что тут делаешь?

Я присмотрелся и узнал Александра Филиппенко, он же должен играть дона Рэбу, вспомнил я.

— Привет, Лёня, — ответил он, — обживаюсь в декорациях, завтра же съёмки. А это кто с тобой?

— Мой старый знакомый, Сергей. А с ним его невеста.

— Совет да любовь, — рассеянно пожелал нам счастья артист, — да, слышал такую фамилию… ты же другой фильм по Стругацким снимал, да?

— Не-не-не, — запротестовал я, — «Пикник» снимал Спилберг, а я только рядом постоял.

— Знаем-знаем мы, как ты там рядом стоял, — усмехнулся Филиппенко.

— А Румату у вас тут кто играет? — поспешил сменить тему я. — Я слышал, что поляка какого-то хотели позвать…

— Да, был такой вариант, поляк-каратист, но он сам собой отпал, теперь у нас на этом месте Ярмольник.

— Да вы чо? — не смог я сдержать своего удивления, — это который цыплёнок табака?

— Ну да, а что такого-то?

— Даже я бы лучше сыграл, — пробубнил я себе под нос, но это услышали и Быков, и Филиппенко.

— Короче так, — трубным голосом провозгласил Лёня, — чтоб через час всё было собрано и блестело. Приду проверю. Если блестеть не будет, все без премии останетесь в этом месяце.

Декораторы молча начали разбирать неправильно присоединённый кусок замка, а мы уже вчетвером (плюс Александр) вернулись в кабинет на втором этаже, где Леонид немедленно разлил коньяк по стаканам.

— Нене, — запротестовала Марина, — я коньяк не пью.

— У меня где-то Массандра завалялась, — ответил он ей, шаря в тумбочке стола. — Массандру будешь?

Марина кивнула, а там действительно обнаружилась бутылка с розовым содержимым, неполная правда.

— Давайте за успехи отечественной кинематографии, — сказал Быков, и мы чокнулись и вылили напитки в рот. — А теперь расскажи, что там в Америке делается. Из наших людей никто, наверно, лучше тебя про это не знает.

— Америка, — начал я в который раз свою песню, — это край, где сходится небо с землёй, а в садах никогда не отцветает жасмин.

— Что, и правда там жасмин везде цветёт? — напряжённо спросил Лёня.

— Нет, конечно, это просто шутка такая, — ответил я, допивая остатки коньяка. — Но цветов там и вправду очень много, особенно в Калифорнии. Как живут? Да неплохо, если в среднем смотреть, лучше, чем мы, это точно. Но если кглубиться в детали, то бывает самое разное… меня, например, всю дорогу напрягало, что у них там огнестрелы разрешены, не только ружья, но и короткостволы, кольты разные, смит-и-вессоны, браунинги. Прямо с ними по улицам ходят, в открытых кобурах.

— Да может это и неплохо? — задумчиво ответил Филиппенко, — можно защититься, если грабитель нападёт.

— С одной стороны да, можно, но и обратная сторона у этой медали есть — если вдруг у человека психическое отклонение какое возникло, а психов у них предостаточно, представляете, что будет, если у него в руках кольт или М-16.

— А что такое М-16? — спросил Быков.

— Автоматическая винтовка, калибр 5,56, емкость магазина 30 патронов, — вывалились из меня такие сведения. — Аналог нашего калаша, если смотрели хронику вьетнамской войны, наверно видели — там все американцы с М-16 бегают. Так вот, я и спрашиваю, хорошо ли это копировать их опыт? Представьте себе пациента Кащенко с АКМ под мышкой?

— Но для покупки автомата наверно всё же справка от врача требуется? — предположил Филиппенко.

— Зависит от штата. Да, в большинстве мест справка от психиатра понадобится, но есть и такие территории, Аризона, например, или Мэн с Нью-Гэмпшером, где совсем ничего у тебя не спросят в оружейном магазине. Кроме автомобильных прав, конечно, права показать придётся.

— А если у тебя нет этих прав? — спросил Быков, — вот я так и не получил их, всё как-то некогда.

— Тогда не продадут, — весело ответил я, — давайте ещё по маленькой что ли.

После тоста за развитие добрососедских отношений между СССР и Америкой разговор переключился на киношные проблемы.

— Почему их фильмы так популярны во всём мире, а наши где-то в хвосте плетутся?

— Исторически так сложилось, Лёня, — отвечал я, — в начале 20 века американцы подсуетились в этом вопросе самыми первыми, так с тех пор и сохраняют лидерство. А главные по кино там, только не удивляйтесь, наши бывшие соотечественники, например братья Уорнеры…

— Это которые Уорнер Бразерс? — уточнил Быков.

— Ну да, они самые — никакие они не Уорнеры, а Вонсколасеры, жили в польском каком-то местечке, входившем в состав Российской империи, эмигрировали в конце 19 века, а в Америке вон какую империю сколотили. Опять же Метро-Голден-Майер, двое из этой троицы тоже наши люди, Голден из Варшавы, а Майер из Минска. Или 20 век-Фокс взять, знаете такую?

— А как же, — отозвался Филиппенко, — у них заставка такая красивая, с прожекторами.

— Точно, и с пальмами, — добавил я, — двое из четырёх её основателей, Фокс и Шенк, таки тоже евреи из бывшей Российской империи. Не удержали мы, короче говоря, этих креативных людей на своей территории, а то бы может и у нас свой Голливуд образовался.

И тут я решил сменить тему, уж больно в зубах навязло рассказывать про всё американское.

— Что это мы всё про Америку, расскажите лучше, что тут у вас происходит, на киностудии имени народного артиста УССР Александра Петровича Довженко.

Быков с Филиппенко переглянулись, после этого Лёня разлил остатки коньяка, вытащил пачку Беломора, закурил, не спрашивая ни у кого разрешения, и ответил:

— Сам же знаешь, что в стране делается, перестройка — разрешили нам более свободно выражаться… не так, чтоб напрямую правду-матку лепить, но поводок немножко ослабили.

— И в чём же это выражается?

— Ну сам же видел, «Трудно быть богом» экранизируем… а в плане стоят ещё «Собачье сердце» и «Лолита».

— Да вы чо? — не смог я скрыть своего потрясения, — прямо вот «Лолита»? Прямо вот по Набокову? А ничего, что её Кубрик уже лет десять как поставил?

— Ничего, — уверенно ответил Быков, — нам Кубрик не указ. Режиссером утвердили Алексея Германа.

— Ну дела, ну дела… — пробормотал я, — а что, братья-то Стругацкие на съёмках бывают или удалённо консультируют, из столицы?

— Приезжают, как же… да вот как раз сегодня с утра они были на студии, где-то в городе остановились, могу узнать, где.

— Премного буду обязан, — ответил я.

Быков пошуршал записной книжкой и начал диктовать мне номер мобильника старшего брата.

— А что это невеста твоя всё молчит и молчит, давай и ей дадим слово, — неожиданно предложил Леонид.

— Давай, — согласился я, — Мариночка, твой выход.

Марина посмотрела не меня несколько растерянно, но быстро собралась.

— Никогда не была на киностудиях, вот и язык проглотила, — честно призналась она, народ усмехнулся на это.

— Ну и как, понравилось? — спросил Лёня.

— Конечно, тут всё так необычно… а вас (она показала на Филиппенко) я узнала, вы в Вокруг смеха рассказывали про этого… про козла на саксе.

Филиппенко сделал кислую физиономию:

— Ну вот, тридцать ролей в кино, двадцать в театре, а помнят меня только как «козла на саксе»…

— Да не обижайся, — ответил я ему (мы уже прочно перешли на ты), — яркое же выступление было, наоборот гордиться надо. А «Мастера и Маргариту» у вас случайно не собираются снять? — это я уже спросил Быкова.

— Откуда знаешь? — подозрительно спросил он.

— Ниоткуда, просто наобум вопрос задал.

— Собираются, в плане следующего года стоит. Александр вот на роль Коровьева претендует.

— А ты сам, очевидно, Мастера хочешь сыграть?

— Бери выше, меня Герман на Воланда пробовал.

— И что, получилось?

— Думает, так-то там ещё с десяток кандидатов есть. Но что-то мы заговорились тут, а ты наверно наш город посмотреть хотел?

— Не отказался бы, никогда в Киеве не был. И Марина тоже.

Марина тут же подтвердила этот факт:

— Так-то я родом отсюда, вся родня отца рядом с Припятью живёт, завтра туда поедем, но в Киеве ни разу не была, даже проездом.

— Значит, поехали, Саша, ты с нами?

Филиппенко подумал и отказался, дела у него оказались, а Быков звякнул по мобилке в одно место, и тут же выяснилось, что свободной машины в ближайшее время не предвидится.

— Могли бы и на моей, — осторожно заметил я, — но после коньяка я как-то не рискую за руль садиться.

— А что у тебя за машина? — уточнил Быков.

— Копейка. Жёлтенькая, — ответил я.

— Ну так чего сидим, погнали — если я рядом с тобой буду, ни один киевский гаишник не докопается, отвечаю.

* * *

Лёня оказался настоящим пацаном, сказал, что гаишники докапываться не будут, они и не докапывались. Проявили к нам интерес целых два раза, махали полосатыми жезлами на Крещатике и возле Киево-Печерской лавры, но когда рассмотрели, кто там на переднем сиденье находится, тут же отдавали честь и отпрыгивали на полметра.

— В уважухе ты тут, — заметил я Быкову.

— А то, — подтвердил он, — я в Киеве приблизительно, как Высоцкий в Москве. Как он там, кстати, живёт? Вы вроде с ним тесно общались.

— Не очень как, — отвечал я, выворачивая копейку к какому-то дому на Андреевском спуске, — в больницу на днях загремел. Шунтирование сделали, удачно, скоро выпишут. А куда это мы заехали?

— А это, Серёжа, дом-музей Булгакова, автора «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты».

— Угу, — добавил я, — а еще «Белой гвардии» и «Роковых яиц».

— Да, вот здесь он и жил в годы гражданской войны, этот дом описан в «Белой гвардии».

— Здорово. А внутрь-то можно зайти?

— А почему нет? Обязательно зайдём.

* * *

Утром, короче говоря, мы проснулись с Мариной в одной постели, хотя с вечера, я это хорошо помнил, ложились отдельно.

— Ну ты же мой жених, сколько народу об этом уже знает, — сонно ответила на мой немой вопрос Марина, — значит спать нам вместе полагается.

— А как же Андрюша Миронов? — укоризненно спросил её я.

— Никуда Андрюша не денется, дай поспать ещё хоть немного, — и она отвернулась на другой бок.

— Ну вот, — вылезло из глубин подсознания моё второе я, — я тебя предупреждало, а ты чего…

— А что мне делать-то было, — огрызнулся я, — если б я её отшил, все отношения были бы испорчены на ближайшую неделю, а нам ещё вместе мир спасать надо.

— Ладно, — нехотя согласилось второе я, — что случилось, то случилось, но дальше будь осторожен, но скользкому льду идёшь ведь.

— Хорошо, я буду осторожен… ты бы лучше посоветовало что-то полезное насчёт Чернобыля.

— Да это пожалуйста, — и второе я вывалило целый короб советов и предложений, из коих я отобрал парочку действительно дельных.

Глава 10

А через полчасика ещё и телефон мой затрезвонил, это оказался старший брат Стругацкий, он, как это ни смешно, тоже в этой гостинице остановился, только на другом этаже. Договорились вместе позавтракать в местном ресторане.

— Подъём, дорогая, — пропел я, подражая Пионерской зорьке, — нас ждут великие дела.

— Что ещё за дела? — сонно спросила Марина.

— Аркадий Стругацкий ждёт — не дождётся разговора со мной… с нами, то есть, конечно.

— Правда? — даже не удивилась она, — ну тогда мне надо умыться и подкраситься.

И она убежала в ванную.

— Это тот самый, который «Пикник на обочине»? — спрашивала она уже оттуда, перекрикивая шум воды.

— Ага, тот самый. А ещё «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу».

— Ну надо ж, я эти книги по десятку раз перечитала, а Понедельник вообще моя любимая. Я даже её с собой взяла, вон в сумочке лежит.

— Попроси, чтоб он расписался на ней, — посоветовал ей я.

Ресторан в этой гостинице был таким же безликим и усреднённым, как и все остальные эти заведения в СССР. Нет, архитекторы с дизайнерами пытались, конечно, внести что-то свежее, но получилось это, прямо скажем, не очень… выделялся из прочего только князь Владимир Красно Солнышко с игрушечным мечом в одной руке и маленьким смешным крестиком в другой. Аркадий уже сидел за дальним столиком возле окна, он поприветствовал нас взмахом руки с вилкой. Представил Марину, она тут же вытащила из сумки потрёпанный «Понедельник», Аркадий его подмахнул, не глядя, после чего мы сразу перешли к делу.

— Как тебе постановка на Довженко? — сразу взял я быка за рога.

— Могло бы быть и лучше, но, как говорят классики, лучшее враг хорошего…

— А ещё они говорят, что политика это искусство возможного, — добавил я, — к кинематографу это тоже подходит. По-моему Быков вполне достойный вариант, а лучше, чем Филиппенко, твоего дона Рэбу вряд ли кто сыграет.

— Не нравится мне только, кого они на Румату и Киру подобрали, — продолжил Аркадий.

— И кого же? — спросил я.

— Не знаешь? — удивился он, — Колю Ерёменко и Иру Алфёрову.

— Даааа, — призадумался я, — выбор и точно странноватый… а Алфёрова раза в два старше, чем её героиня… но может и вытянут. Вообще в народе говорят, что ваше совместное с Борисом творчество плохо экранизируемо… а где он, кстати, Борис-то?

— В санатории в Крыму, здоровье поправляет. Да, а что там со второй серией «Пикника», расскажи? — попросил вдруг Аркадий.

— Ты же сам знаешь, что со мной приключилось в Америке. Специально я этот вопрос не отслеживал, не до того было, но краем уха слышал, что проект завис…

— Жаль, — искренне ответил он, — твой сценарий мне даже понравился, не хуже, чем у нас вышло.

На этом мы собственно и завершили наше общение, а далее нам уже пора было выезжать на место, так сказать, преступления. Я рассчитался с гостиничными властями (администраторша прямо рассыпалась в любезностях после того, как вчера вечером Быков ей автограф дал), завёл копейку, и мы покатили на северо-северо-восток навстречу новым приключениям.

Четвёртый энергоблок

Припять это вообще-то такая река на Украине и в Белорусии, проистекает из болот Волыни и впадает в Днепр немного южнее Чернобыля. А город Припять это абсолютный новодел, построенный в начале 70-х годов для строителей и эксплуатационников Чернобыльской АЭС имени, сам понимаете, Ленина.

Но нам сначала надо было не в Припять и даже не в Чернобыль (полынь, значит, по-украински), городок в 30 километрах от АЭС, по имени которого почему-то назвали станцию. Наверно потому что Припятская АЭС звучало бы совсем уже смешно. А надо нам было на родину старой ворчливой бабуси семейства Усиковых по имени Вера Петровна. В село Страхолесье, прости господи, стоящее на берегу Киевского водохранилища. Я прикинул по карте и на пальцах — это почти что у границы 30-километровой зоны отчуждения, но не входит туда… будем надеяться, что и не войдёт никогда, потому что не появится на картах эта зона.

А Маринка тем временем полностью вжилась в роль штурмана и лихо командовала со своего места:

— Через сто метров правый поворот, в сосновый бор, мы тут рыжики когда-то собирали. Полкилометра прямо, потом налево, в заливной луг, а тут мы щавель и дикарку рвали.

— Что ещё за дикарка? — осведомился я.

— Травка такая хитрая, я её в других местах не видела, наверно только здесь растёт. У неё надо очистить стебель и есть его с солью, очень вкусно. Так, а сейчас после бугра снова направо, выезжаем на берег реки.

— Расскажи хоть, к кому едем-то, чтобы в курсе немного быть, — попросил я.

— Запросто, — ответила она, — прадед с прабабкой, родители Веры Петровны, давно померли, остались только её родные брат и сестра, Пётр Петрович и Зинаида Петровна. А у них по трое детей, это, значит, мои дяди и тёти, а у этих тёть ещё и дети есть, двоюродные братья-сёстры, но с ними я уж на месте тебя познакомлю.

— Люди-то нормальные хоть? — поинтересовался я, — не скандальные?

— В целом неплохие, но есть и исключения, я покажу, с кем лучше не общаться. А мы, кажется, уже приехали, тормози возле вон той хаты, с гнездом на крыше.

Я посмотрел наверх — и точно, рядом с дымоходом было свито огромное гнездо, и в нём сидел журавль… ничего себе экзотика.

— А чего у твоего села название такое страшное? — спросил я, выходя из машины, — назвали бы Журавли или там Стерхи какие, и то лучше звучало бы.

— Рассказывали, что в стародавние времена здесь густые леса росли, сейчас-то их почти все повырубили, а в тех лесах страшные разбойники сидели, отсюда и Страхолесье.

— Ладно, что не Страхолюдье, — согласился я, — ну давай с роднёй знакомиться что ли… да, ночевать тут не будем, вечером стартуем в Припять, у меня там рандеву с Александровым в восемь часов.

Встречу с роднёй я уж тут описывать не буду — ничего там интересного не было. Одно только замечание выскажу, точнее наблюдение — ну почему не всех, но очень многих украинок так разносит к старости. В молодости красотка на красотке, а как сороковник минует, в кривоногие тумбочки какие-то превращаются… загадка это покрытая мраком. Меня встретили не сказать, чтобы приветливо, но и зубы не оскаливали — ну приехал и приехал, ну жених и жених, мало мы что ли женихов видывали. В садах активно цвели вишни с яблонями, по деревне стелились одуряющие ароматы, а на стол нам собрали богатое угощение. Тут тебе было и сало с толстыми розовыми прожилками, и копчёная колбаса колечками, и брынза, и солёные огурцы с помидорами, и даже мочёные яблоки и клюква. От горилки, венчающей всю эту красоту, я гордо отказался, мол рулить ещё сегодня предстоит, тогда вместо алкоголя мне налили ядрёного украинского кваса. Марина не преминула провести меня по деревне и продемонстрировать, какой у неё гладкий жених образовался. Её подружки детства лихо щёлкали семечки, сплёвывая шелуху под ноги, и пытались делать невозмутимые лица, однако явно было видно, что наличие городского жениха у Марины их довольно сильно задевает…

А в шесть часов, как и было сказано, мы попрощались с роднёй, сказав, что на обратном пути заедем, и стартовали к Припяти по прекрасному четырёхрядному шоссе. Пётр Петрович пытался было узнать, что нам там в Припяти понадобилось, но Марина гордо ответила ему, что у нас важное дело к самому директору Курчатовского института, а он как раз и сидит сейчас на АЭС.

Мимо пронеслась большая треугольная бетонная стела с надписью «Припять» и с цифрой пониже «1970».

— Почти приехали, — сказал я, — а вон и знаменитое колесо обозрения на горизонте уже просматривается.

— И чем же оно знаменито? — поинтересовалась Марина.

— Постоянный персонаж фильмов-ужастиков… не сейчас, в будущем, конечно, будет таким персонажем.

Марина задумалась, но ничего в ответ не сформулировала, тогда ей помог я:

— А нам вон в ту гостиницу с названием «Полесье», здесь проблем с местами не должно быть, об этом я ещё из Москвы позаботился.

— А чего, мне нравится, — сказала Марина, глядя на фасад гостиницы, — а рядом что это за здания?

— Справа Дом культуры энергетиков, здесь Высоцкий должен был концерты давать, но не сложилось. Слева универмаг, зайти надо что ли, у меня бритвы закончились. А сзади парк развлечений с колесом обозрения. Всё, так сказать, в одном флаконе, всё рядом.

— Прокатимся на колесе-то? Сто лет не каталась на таком.

— Попробуем, — осторожно отозвался я, — хотя его, по-моему, ещё не запустили в эксплуатацию. Ну выходи, потопали на ресепшн.

— Куда-куда? — захлопала газами она.

— К администраторам, значит — в Америке это место ресепшн называется. Приём или приёмная переводится.

Заселение прошло быстро и без проблем, но номер нам на этот раз достался самый обычный, с двухместной койкой. Марина усмехнулась и высказалась в том смысле, что теперь-то ты от меня никуда не отвертишься, женишок, а я не стал развивать эту тему и набрал номер Александрова. Он ответил на третьем гудке.

— Анатолий Петрович? Сорокалет беспокоит… да, я вам в Киев звонил, вы перенесли встречу в Припять… через полчаса, очень хорошо… окей, я всё понял, до встречи, Анатолий Петрович.

— Он будет меня ждать в заводоуправлении четвёртого блока, через полчаса, пропуск выписан только на меня одного, так что тебе, дорогуша, придётся немного погулять по городу, справишься?

— Да куда ж я денусь, — со вздохом ответила Марина, — денег бы только отсыпал немного, у тебя их много, как я вижу, а у меня кот наплакал.

— Держи, — отслюнил я ей сиреневый четвертак, — и ни в чём себе не отказывай. В пределах разумного. А я пошёл на рандеву со звездой.

Не пошёл, конечно, поехал, тут все три с половиной километра до входа на 4-й блок было — по проспекту Ленина, а потом ещё и налево немного. Поставил машинку на стоянку, оценил искоса знаменитые в будущем контуры взорванного блока и заглянул в бюро пропусков. Сидел там суровый вахтёр, явно проработавший в органах немало лет, он долго сличал мою фотку в паспорте с оригиналом, потом звонил куда-то, и только после этого выписал, наконец, пропуск на лиловой бумажке с печатью.

— Действителен до 21.00 — задержишься, пеняй на себя, — строго сказал он в окошечко, открывая рогатку турникета. — Направо до лестницы, второй этаж, кабинет главного инженера, там тебя ждут.

Я пожал плечами и пошёл искать нужный кабинет. Постучал, изнутри раздалось «Заходите, не заперто», зашёл… за столом начальника сидел самый он, великий и ужасный президент Академии наук СССР, лауреат Ленинской и четырёх Сталинских премий, руководитель или по меньшей мере участник почти всех атомных проектов СССР Анатолий Петрович Александров. Лысый, как бильярдный шар. А рядом с ним в кресле для посетителей сидела удивительно знакомая личность, но откуда и почему она мне знакома, я не сообразил.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — так я начал своё общение с великим и ужасным, — разрешите присутствовать?

— Вольно, — в тон мне ответил Александров, — вот, Валера, познакомься, это молодое дарование из города Горького по фамилии Сорокалет, и у него, у дарования, есть серьёзный разговор ко мне, представляешь? Ах да, я же не представил тебя, — спохватился он, — Сергей, это мой первый заместитель Легасов Валерий Алексеевич.

Вот это да, подумал я, ещё и Легасов до кучи… это пожалуй мне на руку, двоих убедить проще будет. Что мы там помним про Легасова? Вспомнить удалось только то, что он будет руководить ликвидацией Чернобыльской аварии, а потом то ли застрелится у себя в квартире, то ли повесится. Ладно, будем работать с тем, что есть, и не жаловаться на то, чего нет.

— Очень приятно, Валерий Александрович, — вежливо ответил я, тот молча кивнул.

— Ну так что там у тебя за сообщение для нас, выкладывай, — буркнул себе под нос Александров, — Евстигнеев обмолвился, что это что-то про быстрые нейтроны, это так?

— Да, почти, Анатолий Петрович, — отвечал я, — но начать хотелось бы всё же с другого, с Три-Майл Айленда.

— Таааак, — протянул академик, — на аварию 79 года намекаешь? И что ты знаешь об этом, чего мы не знаем.

— Видите ли, товарищ академик, — ответил я, поудобнее устраиваясь на кресле, — я в Америке прожил три года, вёл активную общественную жизнь, встречался и беседовал с самыми разными и неожиданными людьми. Так вот одним из них оказался главный инженер компании Бабкок-и-Вилкокс, Кенни Янг его звали.

— Знаю такую компанию и человек этот известный, — произнёс свои первые слова Легасов, — я с ним на паре конференций пересекался.

А Александров подпиннул меня: — Ну что замолк, давай излагай быстрее, у нас ещё дел по горло.

И я начал излагать так быстро, как умел.

— Так вот, на одном приёме в Голливуде мы неожиданно оказались за одним столиком, я ему про кино много чего наговорил под бокал виски, а он в ответ мне про аварию на этом Три-Майле вдруг рассказал кое-что. Хотя я и не просил об этом.

Александров почесал свою лысую голову и вдруг предложил кофе, а я не отказался. Соорудили совместными усилиями три чашки растворимого Пеле, тогда я продолжил.

— Так вот, что там по аварии серьёзного было сказано… там была утечка теплоносителя, не очень существенная, персонал уже привык к такому и справлялся худо-бедно с ней, но в ночь с 27 на 28 марта 79 года к этой беде добавились новые факторы, как то…

Я отхлебнул горячего кофе из кружки и продолжил.

— Как то — вода из фильтра конденсатоочистки вдруг каким-то образом просочилась в систему сжатого воздуха, это раз. Система управления автоматически запустила аварийную подачу воды в парогенераторы и всё бы вернулось на круги своя, но… но почему-то не закрылся клапан компенсатора давления и из первого контура в связи с этим продолжилась утечка в объёме более 50 кубов в час. Дальше больше, в итоге произошло полное расплавление активной зоны реактора и принудительное охлаждение в течение следующих трёх лет.

— Это мы как бы и так знаем, — сказал Легасов, — отчёты комиссии Роговин-Штерн-Хьюго читали.

— Но вы не знаете главного, — нагло заявил я, — в отчётах Роговина про это ничего не было.

— И в чём же заключается главное?

— Вокруг реактора на Три-Майле была оболочка из нержавейки, только это спасло штат Пенсильвания и прилегающие территории от радиоактивного заражения. А вокруг реакторов на Чернобыльской АЭС такой оболочки нет.

— То есть получается, что ты нас сюда пугать пришёл? — грозно спросил Александров.

— Да что вы, Анатолий Петрович, зачем мне вас пугать — просто предупредить хотелось. Опять же вспомните, что было на Ленинградской АЭС в 75 году — там же чудом каким-то удалось избежать всё того же расплавления активной зоны…

— Откуда знаешь про Ленинград? — сурово спросил Легасов, — всё это под грифом проходило.

— Да от того же Кенни Янга и знаю, после третьего бокала виски у него язык развязался, он мне и вывалил все подробности. А откуда он об этом знает, не могу сказать… наверно от ЦРУ.

Два академика посидели немного в гробовом молчании, переваривая новые вводные данные, потом Александров тихо сказал:

— Вот что, Сергей эээ…

— Просто Сергей, — быстро поправил его я.

— Вот что, просто Сергей — давай так договоримся, мы тебя не видели и не слышали, а ты нас не видел, на этом и расстанемся по-хорошему.

— К сожалению, не выйдет, Анатолий Петрович, — грустно заметил я, — в бюро пропусков не подтвердят такого, что я вас не видел, потому что пропуск конкретно к вам выписан.

И я показал ему лиловую бумажку. Александров побарабанил пальцами по столу, потом продолжил.

— Хорошо, видели мы друг друга, но разговор был про реакторы на быстрых нейтронах, больше ни о чём. Договорились?

Я вздохнул, потом встал и ответил:

— Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. Если вы покажете мне зал управления реактором (всю жизнь хотел посмотреть на него), тогда договорились.

— А что, пойдём покажем подрастающему поколению, чего оно хочет, — задумчиво сказал Легасов, — заодно и с персоналом пообщаемся.

— Я не против, — отрывисто бросил Александров, — только это согласовать бы надо, там же режимная зона.

— Вот телефон, — показал Легасов на большой чёрный аппарат, — я думаю, тебе долго этот вопрос согласовывать не придётся.

Академик хмыкнул и набрал внутренний короткий номер… как и предсказывал Легасов, вопрос решился в изумительно короткие сроки.

— Пойдём, сейчас охрана ещё один пропуск подготовит, нам как раз мимо них проходить, только белые халаты и шапочки надеть надо будет.

Действительно, охранники вынесли пропуск буквально сразу, халаты с шапочками нашлись у них же, так что через пять минут мы стройной колонной топали уже к залу управления четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС. В зале присутствовали трое, охранник пошептал что-то на ухо старшему и исчез из поля видимости.

— Здравствуйте, товарищ Александров, — чётко отрапортовал старший, — дежурная смена реактора номер четыре ведёт работу по обеспечению функционирования блока. Я начальник смены блока Акимов, по совместительству старший инженер управления реактором. А это старший инженер управления блоком Топтунов и старший инженер управления турбогенератором Киршенбаум. Никаких происшествий за время дежурства не произошло.

— СИУР, СИУБ и СИУТ, значит, — эхом отозвался Александров. — Вы успокойтесь, товарищ Акимов, мы не с проверкой пришли, а с ознакомительными целями.

— Да я, в общем, и не беспокоился, — ответил Акимов. — А с чем или с кем вы хотели бы ознакомиться?

— Не я лично, но вот наш младший коллега хотел, его зовут Сергей Сорокалет.

— Я слышал эту фамилию, — наморщил лоб Акимов.

— Он потом сам про себя расскажет. Если захочет, — ответил Александров. — Сергей, спрашивай, что хотел.

Ну вот и моя очередь настала, подумал я.

— Здравствуйте, товарищи атомщики, — вежливо начал я, — всю жизнь мечтал побывал в реальном зале управления атомным реактором, вот, похоже, моя мечта и сбылась. Покажите мне, если можно, кнопку Аварийной Защиты номер пять.

— Да вот она, — Акимов жестом показал на большую красную кнопочку с защитным колпачком сверху. Полукругом вокруг неё и было написано АЗ-5. — А откуда вы про неё знаете?

— Это информация для служебного пользования, к сожалению, — ответил я, — а журнал операций за время дежурства вы ведёте?

— Конечно, — ещё более удивленно отвечал Акимов, — все действия фиксируются автоматически и сохраняются в памяти ЭВМ, управляющей блоком, она вон в той стойке расположена… Кроме того, ещё и в бумажном журнале записываем, вот в этом, но это по окончании смены уже.

И он взял в руки толстую книгу по типу амбарной.

— В ближайшее время, как мне стало известно, здесь должен пройти эксперимент, что-то там с выбегом турбогенератора… — продолжил я.

— Да, отвечал Акимов, — только это секретные сведения.

— Так вот, хочу просто предупредить — откажитесь от этого эксперимента, не стоит он того. Если это невозможно, то замените персонал, который будет участвовать в эксперименте, я имею в виду конкретно вас, Топтунова и Дятлова. Если и это никак не получится, то не нажимайте сразу кнопку АЗ-5 в аварийной ситуации, сначала введите некоторое количество стержней кнопками АЗ-3 и АЗ-4. У меня, собственно, всё.

Тут уже на всех собравшихся напал ступор на добрых полминуты. Первым из него вышел Александров.

— Так, на этом экскурсию считаю оконченной, мы уходим. А вы, товарищ Акимов, и вы… (он показал пальцем на остальных по очереди) ничего не слышали и не видели, до свидания.

И мы втроём с двумя академиками покинули зал управления четвёртым энергоблоком. По дороге к выходу Александров отчитал меня, как маленького несмышлёныша.

— Ну куда ты лезешь, Сорокалет, тут, чтобы хоть немножко в теме разбираться, десять лет сначала учиться надо, а потом столько же стажироваться на младших должностях. А ты кто такой и откуда взялся? Короче говоря, так поступим — ты выходишь за ворота блока и забываешь всё, что здесь было сказано сегодня. А мы взамен, так и быть, ничего про тебя не будем сообщать компетентным товарищам, их тут много, этих товарищей.

Он довёл меня до давешнего сурового вахтёра, я отдал тому пропуск (уложился по времени? — спросил я при этом, — так точно, — браво ответил вахтёр, глядя при этом на академика, — даже с запасом), но перед тем, как за мной захлопнулись железные входные двери, я всё же обернулся с прощальной речью к Александрову:

— Анатолий Петрович, вы всё же подумайте над предстоящим экспериментом — все ли детали безопасности будут соблюдены при этом?

Ничего он не ответил, и мне оставалось только уныло плестись к своей верной жёлтенькой копейке. Марина ждала меня в вестибюле гостиницы.

— Ну как там встреча прошла, расскажи? — попросила она, беря меня под руку.

— Отвратительно, — буркнул я, — не поверили они ни одному моему слову, так что придётся вводить в действие план Б.

— Не расстраивайся, пойдём лучше на колесе прокатимся — я выяснила, сегодня у них пробный пуск, они бесплатно будут катать всех желающих. А потом уже только за деньги.

— Ну хоть какая-то радость за сегодня, — согласился я, — пойдём кататься. И мороженое есть.

Парк развлечений

Парк культуры имени Ленина называлось это место, так было начертано на фигурчатых деревянных воротах, а сразу за воротами и начинались аттракционы. То есть сначала фонтан начинался, неработающий по причине апреля месяца, а уж за ним шло и колесо, и цепочная карусель, и карусель с лошадками, и карусель «Гусеница», и комната смеха, и гигантские качели, и летающие слоники, и даже новомодный Автодром имел тут место, правда закрытый на висячий ржавый замок.

— Мороженое хочешь? — спросил я у Марины, она хотела.

Подошли к палатке с надписью «Соки-воды-мороженое», я там купил два пломбира за 19 копеек, а далее наш путь лежал к колесу обозрения.

— Поменьше, конечно, чем в Лондоне, — заметил я, — но тоже ничего так.

— А ты был в Лондоне? — уцепилась за мои слова Марина.

— Да, заезжал на пару дней, когда в Америке жил, — соврал я, на самом-то деле я совсем по другим делам там бывал и совсем в другое время. — Лондон Ай называется, Глаз, значит, лондонский. Высота 135 метров, с верхней точки видно всё вокруг на 40 с лишним километров. Один оборот делает за полчаса.

— Оно самое большое в мире что ли?

— Нет, в Сингарпуре, говорят, ещё больше, но там я не был. Ну так мы чего, будем кататься на колесе или мы не будем кататься на колесе? — поставил я вопрос ребром.

— Ясное дело, будем — нам вон в ту очередь, — и она показала на небольшую толпу народа, также желающего покататься. — А тут какая высота?

— На первый взгляд метров 25 наверно… или 30 — в СССР по ГОСТам нельзя строить большие колёса. Исключение только в парке Горького в Москве, там 45 метров. Ещё мороженого хочешь?

Марина хотела, тогда я оставил её в очереди и сбегал к ларьку — взял, кроме двух Ленинградских эскимо, ещё и бутылку лимонада под названием «Крем-сода». Когда возвращался, увидел смутно знакомое лицо… это был серьёзный мужчина средних лет в стандартном советском мешковатом костюме, а под руку с ним прогуливалась очевидно жена. Пока возвращался, вспомнил, кто это — Дятлов Анатолий Степанович, злой гений Чернобыльской станции и вообще всей программы мирного атома СССР. А под ручку с ним это, наверно, Изабелла Юрьевна, супруга. Дети с ними не живут, а квартира их расположена на проспекте Ленина, дом 7, услужливо вытолкнула на поверхность эти сведения моя память. Ну у ловца, как говорится, и волк овца, а дятлы (они же вудпекеры), как гласит народная мудрость, грубы, долбят и дубы.

— Знаешь такого Вуди Вудпекера? — спросил я у Марины, передавая ей эскимо.

— Что-то слышала… персонаж американского мультфильма кажется, — задумчиво отвечала она. — Дятел такой весёлый, с приключениями. А ты почему спрашиваешь?

— Сзади нас… да, вот прямо сзади, через полметра, стоит один такой дятел. Не очень весёлый, но приключения всем окружающим от него гарантированы.

— Какими-то ты загадками говоришь, Серёжа, — отвечала Марина, — давай попроще что ли, а то я не врубаюсь.

— Это товарищ Дятлов, заместитель главного инженера Чернобыльской станции, и нам до зарезу надо бы с ним познакомиться. Предлагай варианты…

— А рядом с ним жена стоит, да? — спросила она, я подтвердил. — Можно через неё как-нибудь попробовать… давай так — мы с тобой приехали из деревни и немного заблудились, спросим у них, как к гостинице пройти.

— Но тогда уж не из деревни, деревенские люди в гостиницах не останавливаются, а из города. А в остальном нормальный план… давай начинай.

И Марина начала — сначала крепко поцеловала меня в губы, имитируя африканскую страсть, а потом громко сказала, капризно выпятив нижнюю губу:

— А когда же мы в гостиницу-то пойдём, Серёженька? Я уже устала совсем…

— Её ещё отыскать надо, нашу гостиницу, — буркнул я в тон ей, — что-то я в упор не помню, как туда идти.

Дятлов стоял, прислушиваясь к нашим возгласам, больше-то в очереди всё равно делать нечего было. Ну и среагировал, советские люди вообще по жизни отзывчивыми были, что бы ни говорила там официальная пропаганда девяностых.

— Гостиница у нас в городе одна, молодые люди, — ответил он сразу нам обоим, — это надо выйти в главные ворота парка и повернуть направо, а потом три минуты пешком.

— Ой, спасибо, — довольно искренне отвечал я, — даже не знаю, как вас благодарить. Меня Сергеем зовут, а это Марина, у нас свадебное путешествие, заехали вот на родину невесты.

— Здесь родилась? — мигом перешёл на ты Дятлов.

— Да, недалеко отсюда, в селе Страхолесье, — ответила Марина.

— А я из Сибири, Анатолий Степанович меня зовут, а супруга Изабелла Юрьевна, она из Горьковской области.

— Вот как интересно, — оживился я, — я тоже оттуда же… ну то есть отец оттуда, Дальнее Константиново Горьковской области.

— Ну надо же, — вступила в разговор супруга, — и я, в общем-то, из того же района, из Сарлея.

— С ума можно сойти, — признался я, — я эту деревню сто раз проезжал, когда к родственникам ездил. А вот и наша очередь, кажется, подошла — поехали уж в одной кабинке, раз мы почти что родственники.

Дятловы не отказались, поэтому мы загрузились в кабинку, служитель запер за нами дверь на всякий случай, наверно, чтоб никто не выпрыгнул с верхней точки маршрута, и мы медленно поползли в небеса.

— Чем занимаетесь по жизни, молодые люди? — сам предложил Дятлов тему для дальнейшего разговора.

— Марина радиотехнический факультет нашего политеха заканчивает, в июне защита диплома, а я чем только не занимался, сейчас временно без работы.

— Ну надо ж, так у нас разве можно? У нас же стопроцентная занятость, — озадачился Дятлов.

— Официально я в продолжительном оплачиваемом отпуске от Минобороны, — туманно ответил я, — а на деле болтаюсь вот уже месяц в попытках пристроиться куда-нибудь.

— Так давай к нам, на атомную, — сходу предложил он, доставая из кармана пачку «Стюардессы».

— А вы на атомной станции работаете? — прикинулся я наивняком, подводя разговор к интересующей теме. — Очень интересно.

— В нашем городе на АЭС каждый второй работает. А остальные около неё, — не менее туманно продолжил Дятлов.

— Наверно лет десять же учиться надо, прежде чем к вам на работу попадёшь.

— Ну ты-то лет пять уже наверняка отучился…

— Да, я тот же факультет закончил, что и Марина, радиотехнический.

— Вот видишь, а остальные пять лет здесь будешь учиться — нам электронщики тоже нужны. Зарплата плюс премия плюс вредность, раза в два выше получается, чем в других местах. А ещё квартиру дают в течение года, и отпуск два месяца, а не один.

— Окей, — согласился я, — я… то есть мы подумаем. А вы в какой должности здесь работаете?

— Зам главного инженера, — важно ответил Дятлов, — но скоро на повышение должен пойти.

— Это здорово, — согласился я, — личный карьерный рост сильно повышает самооценку. И наоборот. Я вот некоторое время целым городом рулил, жаль, что недолго.

— Стой-ка, — вдруг призадумался Дятлов, — а фамилия у тебя какая?

— Простая фамилия, русско-украинская — Сорокалет.

— То-то я смотрю, твоя физиономия мне слегка знакома. Ты же ещё в кино играл и в этом… сериале про Дом.

— Да, было дело… а сейчас вот никуда брать не хотят, ни в науку, ни в коммуналку, ни в кино.

— Мне в этом сериале драка понравилась, — вдруг вступила в разговор жена Дятлова, — видно было, что это не постановка, а прямо кусок из жизни.

— Так и было, — отозвался я, — меня парни из бараков на разговор вытащили, а камеру мы в кустах замаскировали. Я вот что хотел спросить, Анатолий Степаныч, — сделал я попытку выйти на нужную мне тему, — у вас ведь тут на АЭС рутина одна наверно. Каждый день одно и то же, выполняй действия по инструкции и ни шагу в сторону… так ведь недолго и от тоски свихнуться.

Дятлов, похоже, заглотил наживку.

— А в других местах это по-другому устроено? — агрессивно начал он.

— Не скажите, в кино, например, импровизация очень ценится — там по инструкциям никто не работает, — подколол его я.

— Ну кино, допустим, в сторону можно отставить, это ж творческая профессия, а вот в твоей радиоэлектронике что, никаких инструкций нет?

— Почему же нет, полно инструкций, — согласился я.

— К тому же, — быстро перебил меня Дятлов, — у нас довольно часто случаются научные эксперименты, где полный простор для творчества и фантазии. Вот через пару дней конкретно такой эксперимент намечается на четвёртом блоке.

— Вот как? — сделал я вид, что удивился. — И что за эксперимент там будет?

— Ну знаешь, — быстро оглядел меня с головы до ног Дятлов, — у нас все такие дела вообще-то разглашению не подлежат. Отрасль, сам понимаешь, какая… минсредмашевская… но тебе, так и быть, намекну — будем проверять возможность работы блока в экстремальных условиях.

— Атака террористов что ли? — от балды предположил я.

— Типун тебе на язык, террористами у нас охрана занимается, а остальной персонал станции только атомной энергией. Будем проверять, хватит ли собственной энергии блока для обеспечения своих нужд, если вдруг прекратится энергообеспечение объекта.

— И зачем же это проверять? — наивно спросил я, — не лучше ли задублировать подводящие кабели или аккумуляторы какие помощнее навесить?

— Не лучше, — отрезал Дятлов, — это дублирование у нас имеется, конечно, дело тут не в дублировании, а в повышении функционала реактора.

— А это вон на горизонте ваш четвёртый блок нарисовался? — спросил я, указывая на юг.

— Да, самый он, — подтвердил Дятлов, — так что ты там мне хотел сказать-то насчёт эксперимента? Вижу, что хотел.

— Правильно, хотел я сказать пару слов насчёт этого… но только в более, может быть, подходящей обстановке? Как насчёт кафе какого-нибудь? Должно же тут у вас быть кафе и даже не одно.

— Есть, есть такие, — подтвердил Дятлов, — два кафе и один ресторан, все недалеко отсюда, но туда, наверно, сейчас не попасть.

— За это не беспокойтесь, Анатолий Степаныч, у меня есть некоторый опыт общения с обслуживающим персоналом нашей ресторанной отрасли… Марина, ты как, не против посидеть в хорошей компании за бокалом хорошего вина?

Марина была горячо за.

— А вы, Изабелла Юрьевна?

И эта тоже не нашла возражений против моего скромного предложения.

— Ну тогда вперёд, — сказал я, когда дверцу нашей кабинки отперли, — навстречу новым впечатлениям и этим… приключениям.

И мы все вчетвером направились к выходу из парка имени товарища Ленина.

Глава 11

Ближайшее кафе со скромным названием «Мечта» обнаружилось очень быстро, всё на той же площади, где стояла наша гостиница и Дом культуры «Энергетик». К входу стояла небольшая, но очередь, человек пять.

— Не проблема, — бодро сказал я, указывая на очередь, — сейчас разрулим тему.

И я гордой походкой проследовал к входным дверям и постучал в стекло.

— Тут очередь стоит, молодой человек, — недовольно сказал мне мужчина, стоявший первым, — а вы куда лезете?

— Мне по делу, — сурово ответил я, доставая из кармана корочки удостоверения, которое я тихо заныкал в прошлом месяце. — Комитет госбезопасности, — продублировал я содержимое корочек.

Дверь открыл усатый и очень усталый швейцар, которому я с порога сунул в нос те же корочки и задвинул его внутрь.

— Подполковник Сорокалет, КГБ, — строго сказал я. — У нас тут сейчас будет происходить оперативная разработка одного дела, в связи с чем остро необходимо посадить в вашем кафе четырёх наших сотрудников примерно на час. За столик у окна, выходящего на площадь.

Швейцар аж заикаться начал от волнения.

— Сейчас-сейчас, все устроим, где ваши люди?

— На улице, но провести их лучше через чёрный ход, у вас ведь есть тут такой?

Швейцар указал, где у них черный ход, я вышел на улицу, отодвинув в сторону недовольного мужчину, и подвёл всю компанию, куда было указано швейцаром. Через пять минут мы уже сидели за столиком возле окна.

— А шустрый ты парень, Серёжа, — подвёл итого моей спецоперации Дятлов, — я бы так не смог.

— Жизнь заставила, Анатолий Степаныч, раньше и я тоже не мог, а вот пришлось научиться… что будем заказывать?

Супруги Дятловы посовещались и выбрали по антрекоту с картошкой и салатику из свежих овощей. Марина показала на горбушу под майонезом, а я решил остановиться на гуляше с той же картошечкой.

— Ну и бутылочку Ризлинга и бутылочку Столичной пожалуй, — завершил заказ Дятлов. — А теперь давай уже рассказывай свою мысль, не томи, — обратился он прямо ко мне.

— Давайте я издалека начну, Анатолий Степаныч, — ответил я, ковыряя вилкой в салате, его сразу принесли. — Только сначала тост бы неплохо какой-нибудь задвинуть.

Алкоголь тоже очень быстро появился, я взял инициативу на себя, разлил содержимое бутылок по бокалам, потом встал и торжественно произнёс:

— За атомную промышленность! Чтобы развивалась и ширилась без сбоев и аварийных ситуаций!

Тут мы все выпили, а я счёл необходимым дополнить свою мысль.

— Ведь это самый чистый источник энергии на земле… всякие там ветрогенераторы с термальными станциями не считаем, очень это узкие и ненадежные вещи, правильно?

— В корень смотришь, парень, — отвечал Дятлов, заедая водку салатом, — вредных выбросов в атмосферу почти никаких, невосполнимые ископаемые источники не используются. Плюсом к тому обеспечивает нужными материалами оборонку и в теории способна поддерживать сама себя, вечный двигатель почти что получается.

— Ладно, а теперь о деле, — нам как раз принесли горячие блюда, народ дружно начал пилить мясо с рыбой ножами, а я продолжил, — знаете об аварии на американской атомной станции?

— На Тримайл-Айленд что ли? — переспросил Дятлов, — слышал, конечно. А как это к нашей АЭС относится, там же всё на других принципах основано.

— Относится, Анатолий Степаныч, ещё как относится. Все реакторы на схожих принципах работают. Расплавилась там вся активная зона к чёртовой матери, и если б не металлический корпус, который, кстати, в Чернобыле отсутствует, то была бы заражена очень большая территория вокруг. Весь штат Пенсильвания, если не больше.

— Так, — суровым голосом скомандовал Дятлов, — во-первых, откуда ты про это знаешь, а во-вторых, что ты про это знаешь — давай с подробностями.

— Ещё по маленькой, — спокойно ответил я, — и я всё выложу, как на духу.

Выпили и закусили уже без тостов, тогда я продолжил.

— Не видели такой фильм — «Китайский синдром»? — спросил я у Дятлова.

— Да, была такая страшилка, — припомнил он, — Джейн Фонда кажется снималась. Но там же чистая фантазия по-моему, к аварии никакого отношения не имеет.

— Да, — согласился я, — фильм вышел на полгода раньше, чем всё это на Тримайле случилось, но события в нём показаны любопытные. Расплавление активной зоны, которая в результате этого теоретически может провалиться в грунт на очень большую глубину. Не до Китая, конечно, как название обещает, но до подземных грунтовых вод точно доберётся. А от этих вод загрязнится радиацией все реки и ручьи в радиусе… не знаю даже каком радиусе.

— Чушь собачья, — грубо ответил Дятлов, — советские реакторы не могут расплавиться, это на стадии проектирования устранено.

— А Ленинградская АЭС? — задал встречный вопрос я, — там что, несоветские реакторы стоят? Румынские?

— А откуда ты слышал про Ленинградскую АЭС?

Я разлил водку по бокалам и следом сразу скормил ему ту же версию, что и Александрову, про главного инженера компании, сделавшей американский реактор в Тримайле.

— Ну знаешь… — протянул Дятлов, рассматривая свой бокал на просвет, — это из области «одна бабушка сказала». Врёшь ты наверно про этого главного инженера.

Я вздохнул, но колоться на этот предмет не стал.

— Во-первых, не вру, а во-вторых, если даже и вру, факты двух серьёзных аварий в атомной энергетике от этого не перестанут существовать. Были же эти аварии, что в Америке, что в Советском Союзе — это-то вы отрицать не будете?

— Ну допустим, — с натугой согласился Дятлов, — что они были. К нашей АЭС это какое отношение имеет?

— Самое прямое. Где две аварии, там и третья может случиться. Как говорит народная мудрость — один раз это случайность, два — совпадение, а три это уже закономерность. К тому же американские реакторы, как вы наверняка знаете, заключены в герметичный стальной корпус, а советские реакторы нет, так что там последствия аварий по умолчанию должны быть легче.

— Да, есть такая особенность у наших реакторов, — ответил Дятлов, — экономия процентов в 20 от сметы. Но расплавиться у нас ничего не может, это исключено, — сурово добавил он.

— Хорошо, — со вздохом отвечал я, — давайте с другой стороны зайдём. Я также слышал от того самого главного инженера (решил я валить на него всё, как на мёртвого), что РБМК довольно неустойчивы на малых мощностях. А ваш эксперимент ведь предполагает снижение мощности чуть ли не разы, я прав?

— Ну допустим, что прав. И что дальше?

— А то, что при этом снижении неопытный инженер реактора вполне может допустить провал почти в ноль…

— У нас все инженеры опытные, — хмуро ответил Дятлов.

— А вот предположим такую деталь — а вдруг попадётся в смену именно такой? Тем более, что штатным расписанием не предусмотрены такие состояния и тренировок по их отработке наверняка не проводилось…

— И дальше что? — совсем уже похоронным тоном спросил Дятлов, выливая в рот остатки водки из бокала.

— А дальше то, что реактор свалится в ксеноновую яму. Отравлен он типа будет ксеноном, тепловая мощность копейки, а нейтронная голый ноль, и выводить его из такого состояния по инструкциям надо дня три, я не ошибаюсь?

— Можно за два дня…

— Пусть за два, но в это же время он энергию вырабатывать не будет, а руководство за такие дела не то, что по головке не погладит, а и снять может эту головку у того, кто допустил это. А это в свою очередь значит что?

— Что?

— То, что руководитель эксперимента сделает всё, чтобы поднять мощность реактора как можно быстрее и без огласки этого факта, так?

Но ни подтвердить моё утверждение, ни опровергнуть его Дятлов не успел, потому что к нашему столику в этот момент подошли двое крепких молодых людей в одинаковых костюмах и с одинаковыми короткими стрижками. Дятлов побледнел и начал вставать, но старший из этих подошедших сказал ему:

— Сядьте.

А потом обратился ко мне и сказал:

— Сергей Владимирович? Вы задержаны — пройдёмте с нами.

Встал, конечно, и попросил показать ксиву — мало ли что. Старший на секунду раскрыл удостоверение у моего носа, я успел только прочитать, что он из управления КГБ по Киевской области и зовут его капитан Кондратюк. А я спокойно (хотя кошки на душе скреблись, конечно) сказал Марине: — Возвращайся в гостиницу, это ненадолго, а Дятлову: — Извините, Анатолий Петрович, надеюсь, мы продолжим нашу беседу при более удачном стечении обстоятельств.

И проследовал в сопровождение этих двух крепышей на выход. Успел только заметить недоумевающее лицо Дятлова и растерянность Марины… ну ничего, справятся. Ребята вывели меня через тот же чёрный ход, усадили в Волгу (в виде разнообразия на этот раз она была не чёрная, а бежевая) и отвезли на соседнюю улицу, в здание казённого вида и без каких-либо табличек на входе.

— Курите? — спросил меня старший, усадив на стул напротив себя. — Ну и правильно, я тоже не буду. Меня зовут Богдан Васильевич.

— Очень приятно, — отозвался я, хотя приятного в этом было немного. — Так в чём же причина моего задержания?

— Сегодня в 19 часов 15 минут вы разговаривали с академиками Александровым и Легасовым на территории заводоуправления четвёртого энергоблока, правильно?

— Всё верно, — не стал запираться я, — вас интересует, о чём мы говорили?

— Это в последнюю очередь, — отвечал Богдан, — больше всего нас интересует, когда и как вы с ними расстались?

— Пожалуйста, — пожал плечами я, — времени на часах было около 20.00, точнее не помню. Александров проводил меня до проходной четвёртого блока, мы пожелали друг другу хорошего вечера и на этом всё.

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Вполне. Сам Александров, во-первых, а во-вторых вахтёр, который выписывал мне пропуск, а потом выпускал обратно — он наверняка всё запомнил. А с чем связаны ваши вопросы, можно полюбопытствовать?

— Дело в том, Сергей Владимирович, — начал кгб-ник и тут же сделал длинную театральную паузу… не на фраера напал, парниша, я и не такие паузы уже видел…

— Всё дело в том, — продолжил, наконец, он, — что сегодня в 20 часов 50 минут академик Александров найден мёртвым в кабинете главного инженера четвёртого энергоблока.

— А Легасов? — тут же задал вопрос я, — они же вместе там были.

— Академик Легасов также обнаружен без признаков жизни в том же кабинете, — закончил свою мысль Богдан.

Это был сильный удар… два даже сильных удара — всего я ожидал, но только не этого.

— Но у меня же алиби, — напомнил я ему, — когда я покинул здание энергоблока, Александров был жив и здоров. А вернуться туда я никак не мог, потому что пропуск сдал… а нового мне никто не выписывал.

— Успокойтесь, мы вас ни в чём не обвиняем, — с усмешкой отвечал Богдан. — Пока во всяком случае. Вы задержаны как особо важный свидетель. А теперь давайте во всех подробностях — как вы оказались в Припяти, зачем вам понадобилась встреча с Александровым и о чём вы там говорили… врать не надо, у нас есть свидетельства некоторых других лиц, можем сравнить.

— Когда же это я врал родным органам госбезопасности? — вздохнул я, — всё, как на духу выложу, только один вопросик перед этим можно?

— Задавай, — перешёл на ты Богдан.

— Как именно были убиты академики?

— Застрелены из пистолета Макарова, — без задержки буркнул тот, — а теперь выкладывай, что там у тебя.

И он вытащил из ящика стола маленький серебристый диктофончик и включил его. Я внутренне подивился технической продвинутости нашего КГБ и начал колоться… о предстоящем эксперименте и его возможных последствиях я, конечно, ни полслова не сказал, ну его, а всё остальное выложил почти что без купюр, и про Тримайл-Айленд, и про Ленинградскую АЭС, и про главного инженера Бабкок-и-Вилкокс. Богдан выслушал всё это с каменным выражением на своём кирпичеобразном лице, потом выключил диктофон и продолжил уже без него.

— Вот каким образом мы поступим, Сергей Владимирович, — тут он достал из стола какой-то бланк и вписал в него пару слов, — ты задержан на сутки согласно распоряжения номер 21 от 15.03.85.

И он издали помахал мне очевидно этим распоряжением.

— Посидишь до утра в камере, может ещё чего-то вспомнишь, а сейчас подпиши вот это.

И он протянул мне бланк, оказавшийся обязательством о неразглашении — подмахнул его не глядя. Тогда Богдан нажал на кнопочку на ножке стола, через пару секунд вошёл молодцеватый прапор в форме с голубыми петлицами, взял меня под локоть и отвёл в застенки кровавой гэбни…

Но перед тем, как за мной закрылась дверь, я вспомнил о Марине, повернулся и сказал Богдану Васильевичу:

— Там же в гостинице у меня невеста осталась, можно с ней как-то связаться и предупредить? А то ведь она меня искать начнёт, если я к полуночи не вернусь…

— Какой номер у вас в гостинице? — спросил Богдан, подвигая к себе листочек бумажки.

Я сказал, а он записал.

— Я сообщу ей, — ответил он и тут-то, наконец, закурил, как паровоз.

Ну а я отправился в камеру предварительного заключения, коя находилась в подвале. Посадили меня, против ожиданий, не в одиночку совсем, а в общую, там ещё двое граждан находилось. Один-то, паренёк хмурого вида, тихо сидел в углу и не отсвечивал, а вот второй, мужчина цыганской внешности и такого же темперамента, мигом забросал меня вопросами — кто такой, за что замели, есть ли курево, как там на воле и тому подобное. Типичная наседка, как я определил своим намётанным взглядом.

Подробно я отвечать ему не стал, отделался односложными предложениями типа «всё путём» или «ни за что замели, братан», а потом завалился на свою шконку в углу, тут они в один ярус стояли, так что споров о том, кто сверху, возникнуть не должно было. Разбудили меня утром, завтрак принесли — овсянку мерзкого вида и тягучий кисель с кусочком хлеба. Я посмотрел на всё на это и предложил цыгану, а он не отказался и в момент умёл и свой, и мой завтраки. А через час примерно меня вытащили на допрос… ну на беседу, я же пока не подозреваемый, а просто задержанный. Беседовал всё тот же Богдан Васильевич.

— Марине передали, где я? — сразу же взял я инициативу в свои руки.

— Да, всё передали, не волнуйся, — спокойно отвечал чекист. — У нас остались непрояснёнными твои слова в зале управления…

— Какие слова? — решил уточнить я. — Я много чего говорил, вы уж уточните.

— Слова о том, что надо отменить назначенный на этом блоке эксперимент.

— Ах это, — сделал я вид, что облегчённо вздыхая, — наверно я как-то не так выразился или меня как-то неправильно поняли — я просто говорил об опасности любых экспериментов в атомной промышленности, а конкретно о четвёртом блоке ничего.

— И чем же они опасны на твой взгляд?

Я вздохнул и третий раз за сутки вывалил историю с Тримайлом и начальником Бабкока-и-Вилкокса. Богдан за всё время моей речи ел меня глазами, но перебить ни разу не перебил.

— А чем ты, собственно, занимался в этой Америке? — задал он вопрос не по теме.

— Работал на киностудии, — ответил я, хлопая честными глазами, — могу перечислить фильмы, снятые при моём участии.

— Давай перечисляй, — милостиво разрешил Богдаша.

Перечислил — надо ж человека уважить. На «Смертельном оружии» он сдался и остановил меня.

— Фильмы известные, да. А кроме работы на киностудии что ты там ещё делал?

— А вот это, Богдан Васильевич, — хмуро ответил я, — извините, но не имею права разглашать. Можете направить запрос в третье управление ГРУ, там прояснят, если сочтут нужным.

— Ах даже вот как? — сказал он, но расспросы в данном направлении свернул. — Хорошо, давай теперь об опасности экспериментов в атомной отрасли. Как можно подробнее.

— Не вопрос, драгоценный Богдан Васильевич, — честно ответил я, — только не кажется ли вам, что эту тему лучше поймут люди, немного более близкие к атомной отрасли, чем госбезопасность?

— Не кажется, — отрезал он, — если понадобится, привлечём специалистов, а пока давай рассказывай, — и он снова включил свой серебристый маленький диктофон.

— Что такое коэффициент реактивности, знаете? — спросил я для затравки.

— Это неважно, знаю я чего или не знаю, ты продолжай, — спокойно отвечал Богдан, доставая сигарету из пачки.

— Так вот, для устойчивой работы ядерного реактора очень важно, чтобы все эти коэффициенты, как то — мощностной, паровой, температурный, были отрицательными. Тогда достигается устойчивая работа реактора на разных режимах. Если коротко, то это как отрицательная обратная связь в электронике, когда изменение выходного сигнала системы приводит к такому изменению входного сигнала, который противодействует этому изменению. К равновесному состоянию всё стремится в этом варианте. Положительная же обратная связь в противовес изменяет входной сигнал в сторону ещё большего увеличения выходного. Классический пример положительной обратной связи это цепная ядерная реакция — каждое новое деление нейтронов приводит к ещё большему делению, что на выходе получается, наверно, не надо объяснять.

— Не надо, — эхом отозвался чекист, — но ты давай всё же поближе к теме, что там насчёт экспериментов?

— Так я и так ближе некуда, — нагло ответил я, — работа реакторов хорошо изучена и регламентирована в крайних состояниях, либо в рабочем режиме, либо на холостом ходу, заглушены они когда, значит. А вот промежуточные состояния исследованы и отработаны гораздо хуже — что будет, если мощность не 100 и не 0 процентов, а, например, 10–20, известно не очень хорошо. Тем более, если при конструировании закрались некие помарки и хотя бы один из коэффициентов реактивности положителен, хотя бы немного, это совсем нехорошо получится. Это, собственно, всё, что я хотел сказать об опасности экспериментов в атомной промышленности.

Богдан некоторое время смотрел в окно, выходящее на зелёную аллею, и барабанил пальцами по столу. Потом выключил свой диктофон и спросил уже не под запись:

— Наврал ты, дружок, про американского главного инженера. Мы проверили — он за последние три года ни разу не выезжал в Лос-Анджелес.

— А я разве говорил, что в Лос-Анджелесе с ним встречался? — попытался разрулить ситуацию я. — Мы в Нью-Йорк на премьеру какую-то выезжали, там я с ним и поговорил.

— Проблема в том, что он и в Нью-Йорке не бывал, он из того места, где его контора числится, в Огайо что ли, не выезжал вообще никуда, потому что у него фобия какая-то, он только в закрытых помещениях может находиться, а на открытом пространстве никак.

— Агорафобия, — автоматически вырвалось у меня.

— Что? — переспросил Богдан, — ну может и так. Короче дезу ты нам скормил, парень…

А я лихорадочно соображал, что делать и как быть… через десяток секунд сообразил.

— Ну может я и перепутал его должность, может он не главный там был, а заместитель… или совсем старший инженер, но из Бабкока точно.

— Хорошо выкручиваешься, — с оттенками восхищения в голосе сказал Богдан, — и про реактивность достойно объяснил, даже меня проняло.

— Можно вопросик, Богдан Васильевич? — попросил я.

— Конечно, хоть два задавай.

— В один уложусь… что там с убийством академиков? Расследовали?

— Да, дело закрыто, — вздохнул тот, — ты подписку о неразглашении давал, так что скажу, в чём там дело оказалось — Легасов сначала застрелил Александрова, а потом сам застрелился.

— Во дела, — только и нашёлся я, что сказать. — А пистолет этот Легасову принадлежал?

— Нет, он его увёл у охраны. Как и когда, сейчас разбираемся…

Я вспомнил реальную историю болезни Легасова — он же три раза, кажется, делал попытки самоубийства, два раза откачали, на третий не смогли. А здесь, видимо, его суицидальные наклонности проявились немного раньше. А ещё очень не позавидовал охране, головы там точно полетят.

— Вот как мы с тобой поступим, Сергей ээээ… Владимирович, — сказал Богдан, закрывая папочку и пряча в стол диктофон. — Ты сейчас возвращаешься в гостиницу, забираешь свою подругу, садишься в машину и уезжаешь из Припяти к чёртовой матери, и чтоб назад не возвращался, мы проследим за этим. Часа времени хватит?

— Вполне, — ответил я, — а с чем связано такое решение? Оно вообще в советском правовом поле лежит?

— А то как же — про 101 километр, надеюсь, слышал?

— Но такая мера принимается по отношению асоциальным элементам, бомжам разным и проституткам. Еще после освобождения из мест лишения вроде бы тоже, а я каким боком к 101 километру буду пристёгнут?

— На основании всё того же распоряжения за номером 21, - со вздохом ответил Богдан. — На вот ещё в одной подписке распишись и вали отсюда.

Я внимательно прочитал подсунутую им бумагу, ничего криминального там не нашёл, подписался и встал.

— До гостиницы сам дойдёшь, тут недалеко, — напутствовал меня чекист.

Тут и точно оказалось довольно близко. Швейцар внимательно посмотрел на меня, пришлось доставать выписанный вчера пропуск, а администраторша за стойкой сразу замахала руками, когда меня увидела.

— Доброе утро, Сергей Владимирович, что же это вы даже не ночевали сегодня?

— Дела срочные образовались, — хмуро отвечал я, — да, мы сейчас выписываемся и уезжаем — что нужно сделать?

— Только приехали и сразу уезжать? — спросила она, но, не дождавшись ответа, продолжила, — я позвоню горничной на этаже, она примет номер. А потом можете ехать.

Поднимаясь на свой этаж на лифте, меня вдруг пробило на ха-ха — а ведь отвертелся, ты, дорогой друг, от своих жениховских обязанностей, причём весьма оригинальным способом. Ну может это и к лучшему, философски рассудил я, открывая дверь номера. Марина сидела в кресле и читала газету «Комсомольская правда».

— Всё в порядке? — сразу спросила она меня о главном.

— Да, дорогая, более-менее… скорее менее, чем более, но в порядке. Собирайся, у нас есть полчаса времени, чтобы покинуть этот гостеприимный город.

— А почему? — задала она следующий вопрос, — ты все свои дела решил?

— Нет, не решил, но мне поступило предложение, от которого трудно отказаться. Короче, если в десять ноль ноль мы ещё будем в черте города, мало не покажется. Катя, валим отсюда, если совсем коротко.

— Я не Катя, — обиделась она.

— Я знаю, это просто поговорка такая, народная.

Тут постучала горничная, проверила состояние кроватей и тумбочек, пересчитала полотенца в ванной и сказала, что всё окей, можете валить. Марина начала собираться, ей даже и десяти минут хватило, мне же собирать совсем нечего было. Через полчаса мы стояли у треугольной стелы с названием «Припять».

— И что мы дальше будем делать? — задала, наконец, главный вопрос Марина.

— Надо подумать… — а я и сам не знал, что делать дальше, но нельзя же расхолаживать младших по званию или должности, поэтому будем держать умное лицо. — Давай вернёмся в твоё Страхолюдье…

— Страхолесье, — автоматически поправила она меня.

— Ну Страхолесье, это не так уж и важно… и возьмём паузу на сутки… у нас до времени Ч…

— До какого времени? — не поняла Марина.

— Ну это военный термин такой — время начала какой-нибудь важной операции, наступления там или прорыва куда-нибудь. Второй вариант — день Д. На английском почти так же звучит, day D и hour H.

— А почему Ч? А не Щ, например?

— А вот этого, извини, не знаю… может от слова Час…

— И когда же у нас намечается этот твой час Ч?

— А я разве не говорил? Странно, ну, значит, сейчас говорю — 26 апреля в час двадцать три ночи. Эксперимент на четвёртом блоке будет, очень неудачный, со взрывом и заражением больших территорий.

— Тогда у нас три дня остаётся до этого часа… точнее два с половиной.

— Значит, будем учиться и работать, как завещал вождь мирового пролетариата. Учиться у жизни и работать над собой, — пояснил я на всякий случай. Погнали в Страхолесье.

И мы вдвоём с Мариной отправились в её родную деревню, подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Полчаса у нас ушло на дорогу, не больше. А перед тем, как пересечь черту Страхолесья, я вдруг вспомнил про Миронова.

— Слышь, подруга, — сказал я ей, — ты бы звякнула Андрюше-то, он в больницу же собирался ложиться, вот и узнала бы, как он там. Заодно и о себе напомнила бы…

— Хорошо, — покладисто согласилась Маринка, — сейчас припаркуемся и звякну. А ты тогда бы Владимир Семёнычу позвонил, он тоже в больнице ведь сейчас.

— Не вопрос, — ответил я, подгоняя копейку впритык с пирамидальным тополем возле хаты родственников. — Только сначала, наверно, хоть поздороваться с твоими дядями-тётями надо.

Поздоровались с выползшей на свет божий Зинаидой Петровной, которой пришлось скормить версию, что все свои дела мы в Припяти порешали, а сейчас вот назад собираемся с остановкой в вашем замечательном селении. Сказал, что мы только сейчас прогуляемся в тот лесок, а потом будем в полном вашем распоряжении, драгоценная Зинаида Петровна.

Отошли к лесочку, где уровень приёма был более-менее приличным, и только я собрался набрать Семёныча, как телефон у меня сам зазвонил, и на экране высветилось, что это Ольга Остроумова, текущая супруга Высоцкого.

— Да, Оля, — сказал я в микрофон. — Что-то случилось?

— Случилось, — с придыханием и каким-то надрывом ответила она, — Володя умирает и в бреду постоянно тебя зовёт. Приезжай, ладно?

— Я всё понял, уже завожу машину… только я ведь на Украине, так что мне часов 8–9 понадобится…

— Подъезжай сразу в 13-ю больницу, ну ты знаешь, где это, мы там вместе были.

Новая напасть, подумал я, убирая телефон в карман. Подошла Марина, она отходила в сторонку поговорить с Андреем.

— Ну как там у него? — спросил я чисто для галочки.

— Лежит, обследуется, пока поводов для беспокойства нет. А у Семёныча как?

— У Семёныча всё гораздо хуже, — ответил я, — он при смерти, хочет меня видеть. Последняя типа просьба. Нельзя не уважить, так что мы прямо сейчас стартуем в столицу.

— Я готова, — собралась Марина, — только тётку надо в известность поставить.

— Да, видно не судьба нам погостить в твоём Страхолесье…

Тётка Зина была крайне удивлена тем, что ей Марина сообщила, но просьбу умирающего человека сочла достаточно убедительной, так что после непродолжительного завтрака в чистой горнице мы рванули на трассу Киев-Москва, благо она тут совсем недалеко пролегала.

— Мда, — сказал я, глядя на уносящиеся вдаль пейзажи, — не таким я представлял себе возвращение в родные, так сказать, пенаты…

— А что такое пенаты? — попросила уточнить Марина, — а то я сто раз слышала — пенаты-пенаты, а что это такое, понятия не имею.

— Это из древнеримской мифологии, — пояснил я, — так у них назывались боги-хранители домашнего очага. Обычно по две штуки на очаг их приходилось.

— А почему тогда такой предлог «в»? Правильнее было бы «к».

— Наверно… но так уж сложилось веками. И ничего тут не поделаешь. Я к тому, что мы в или к своим пенатам с пустыми руками едем, и позади у нас ни хрена не вышло, да и впереди мало приятного маячит.

— Не убивайся так сильно, Серёжа, — ответила Маринка, — как говорят в народных сказках — утро вечера мудренее, может на следующее утро оно всё и само наладится, а?

— Будем надеяться на лучшее, — только и смог ответить я, — и рассчитывать на худшее. А мы, кажется, границу Украины проскочили.

— Да, на этой стороне Бачевск, на той Троебортное, — подтвердила Марина, глядя на карту, — но это ж чистая условность. Какие границы внутри Советского Союза?

— Сейчас условность, а через несколько лет, глядишь, будет сплошная безусловность, — хмуро ответил я.

— Загадками ты всё время говоришь, Серёжа, — вздохнула она. — Ты ещё скажи, что у нас и деньги разными будут.

— Откуда знаешь? — спросил я, глядя в её ошарашенное лицо, — будут они разными, не сомневайся.

— И как называться будут наши деньги? Доллары или марки?

— Зачем же сразу так круто, никаких долларов не будет… ну кроме чёрного рынка, конечно… в России останутся рубли, а на Украине появятся гривны. Кстати, насчёт предлогов — украинцы будут очень обижаться, если сказать им «на Украине».

— Почему?

— Потому что это будет унижать их достоинство, типа предлог «на» употребляется только рядом с маленькими островными государствами, на Кубе, на Мадагаскаре, на Филиппинах. А вот про Австралию или Англию уже никто не говорит «на».

— А как правильно? Ну по их мнению…

— Правильно «в Украине», хотя, на мой взгляд, это режет ухо, слишком коряво получается.

— Раз уж ты начал про будущее, то продолжай, — попросила она, — у тебя очень интересно получается. Что ещё хорошего нас ждёт?

— Хорошего как раз немного, — хмуро отвечал я, — ну разве что все границы откроют, езжай куда хочешь…

— Это же здорово! — откликнулась она, — я всю жизнь мечтала в Италии побывать.

— Но тут есть маленькое но. Даже два маленьких но, — продолжил я, — не каждого впустят в ту же Италию, это раз. А два заключается в том, что денег на Италию наскребут максимум 2–3 человека из сотни, дороговато оно будет.

— А почему же меня, например, могут не впустить в Италию?

— Если с кем-нибудь поедешь, то наверно без вопросов впустят, а если одна… ну сама посуди, молодая красивая девушка зачем может ехать туда?

— На проституцию намекаешь?

— Ну вот ты и сама ответила на свой вопрос. А проституток в Италии и местных хватает, зачем им лишняя конкуренция.

— А ты был в Италии? — не стала углубляться в скользкую тему Марина.

— Заезжал разок. Что тебя интересует?

— А правда, что там в Риме в фонтанах куча монеток лежит?

— Ну во-первых, не в фонтанах, а в фонтане, он один там такой знаменитый, Треви называется, а во-вторых, да, монет там предостаточно. Но все мелкие, даже если полностью выгрести, на ресторан может не хватить.

— А в Колизее ты был?

— А как же… интересного там не очень много, в этом Колизее, запомнилась только жара и что постоянно пить хотелось. И попрошайки местные донимали очень. Там чем южнее, тем народ становится более нищим и криминальным. В Неаполе и Сорренто вообще сразу предупреждают, чтобы за карманами следили и сумочки двумя руками держали.

— А зачем сумки держать?

— Мотоциклисты мимо проезжают и срывают их у зазевавшихся туристов. А если там кроме денег ещё и паспорт окажется, это совсем караул — как из Италии улетать без паспорта?

— А на севере как?

— Там получше в этом смысле… да и народ даже внешне отличается от чернявеньких южан, даже блондинки с блондинами иногда встречаются.

— А в Венеции ты был?

— И туда завозили, — признался я, — город, конечно, уникальный, с гондолами и гондольерами… 50 тыщ лир стоит покататься, на наши деньги это где-то четвертак…

— Недёшево, — прикинула Марина, — но ты-то покатался конечно?

— А вот прикинь, жаба задушила, не поехал… потом жалел, конечно. И ещё там собор Святого Марка есть и одноименная площадь рядом, там туристы голубей кормят, всё засрано этими голубями. Но мне лично не повезло — на второй день там ветер с моря подул и нагнал воду в эту Венецию, так что всю площадь Сан-Марко залило по полной программе…

— Я вспомнила, в фильме с этим… с Бельмондо есть такой эпизод, как он по деревянным мосткам прыгает в Венеции, у вас так же было?

— Да, кое-где мостки проложили, но на площади очень глубоко оказалось, так что её просто перекрыли со всех сторон. И ещё там канализацией очень тащит, из домов же всё сливается прямо в каналы…

— Ну вот, сплошные разочарования от тебя, — надула губы Марина. — А в Милане ты бывал?

— Вот прямо из Венеции туда и поехали. Милан, сука, красивый и модный. Сплошные бутики и распродажи. За копейки можно шикарные вещи прикупить, которые потом пару лет ещё из моды не выйдут.

— Хочу в Милан! — воскликнула Марина. — Хочу модно одеться!

— Съездишь ещё, какие твои годы, — философски заметил я, — однако ж мы за разговорами уже и в Московскую область въехали незаметно. Бери карту, будешь мне подсказывать, как рулить.

Глава 12

Марина вытащила из бардачка карту города и углубилась в неё.

— Если не ошибаюсь, нам вот сюда надо, на Красную Пресню, — отметила она пальцем место на карте.

— Не ошибаешься, — подтвердил я.

— Тогда рули по МКАДу налево до Новорижского, а потом вправо и в конце концов упрёмся в то место, куда нам надо.

До больницы добрались быстро и без проблем, хорошо, что дикая автомобилизация пока не затронула СССР. Внутрь запустили без вопросов, но только меня, пропуска на Марину не оказалось. Она вздохнула и сказала, что подождет на улице, а я надел предложенный халат и поднялся на третий этаж. Вход в искомую палату никто не охранял, но я постучался на всякий случай, изнутри послышалось что-то вроде «заходите». Семёныч лежал, подключенный к какой-то медицинской аппаратуре, весь какой-то съёженный и посеревший, и не шевелился.

— Привет, Оля, я приехал, — сказал я Ольге, это она говорила «заходите», — что, совсем всё плохо?

— Да, привет, — сухо поздоровалась она. — Врачи говорят, что ему осталось два-три дня, сделать ничего нельзя. Сейчас я попробую его расшевелить, пусть пообщается с тобой. Раз сто, наверно, твоё имя повторил за последние сутки.

Она наклонилась к Высоцкому и что-то пошептала ему на ухо, он открыл глаза.

— А, приехал, — сказал он мне полушёпотом, — Оля, выйди, пожалуйста, на пару минут, мне нужно с ним с глазу на глаз поговорить.

Оля посмотрела на меня с какими-то укоризненными интонациями, но спорить не стала, а просто встала и вышла. Тогда Семёныч продолжил.

— Ну вот видишь, как оно всё обернулось-то… шесть лишних лет прожил, но хочется ещё немножко — поможешь?

— Как я могу тебе помочь-то, Володя? — спросил я. — Я ж не врач.

— Тогда в 79-м помог ведь…

— На травку намекаешь? — припомнил я подробности того года, — так ведь бабка Прасковья давно померла…

Высоцкий повернул голову к стенке, помолчал немного, потом ответил:

— Бабка же тебе наверняка что-то говорила про эти настои, вот и вспомни. А я взамен тоже тебе кое-что расскажу.

— Что это, например? — взволновался я.

— Кто и зачем тебя в Америке подставил, например… а ещё могу подсказать, что надо сделать и к кому подойти с твоей чернобыльской проблемой.

— Ничего себе, — на автомате воскликнул я, — и откуда ж ты это, например, знаешь, про мою чернобыльскую проблему в частности?

— Знаю, Серёжа, знаю… а откуда, извини, не могу сказать, это не только мой секрет. Ну так мы договорились?

— Сколько у меня есть времени? — вместо ответа перешёл я в практическую плоскость.

— До сегодняшнего вечера. Самый крайний срок — завтрашнее утро, до девяти-десяти где-то. Потом поздно будет.

— Замётано, как говорят в нашем дворе, — решительно ответил я и встал, — до вечера или а домани.

— Тогда уже не а домани, а стасера, — поправил меня Семёныч и отключился.

А я спорить не стал — а стасера, значит а стасера, а просто вышел в коридор и кликнул Ольгу, она стояла у окна, рассматривая распускающиеся берёзы в больничном дворе.

— Мы обо всём договорились, — сказал я её, — вечером я вернусь, жди.

И немедленно выкатился во двор. Марина сидела на скамейке и разглядывала карту Москвы. Увидев меня, обрадовалась.

— Что-то ты больно быстро.

— Вставай, поедем выполнять предсмертную просьбу Высоцкого, — огорошил её я.

— Так всё плохо там?

— Да, плохо, но мы можем попытаться кое-что исправить.

Сели в машину, и тут я начал мучительно припоминать состав бабкиных смесей и сборов… ничего не припомнилось.

— Ему нужен набор трав, тот самый, каким я его семь лет назад обеспечил, — начал я размышления вслух.

— А ты помнишь, что туда входило? — спросила Маринка.

— В том-то и дело, что чёрта лысого я что-нибудь вспомню… давай для начала достанем хоть какую-то книжку по фармакологии.

— Давай, — согласилась она, — это наверно лучше в специализированном магазине сделать, какой-нибудь «Медицинской книге», в Москве должна быть такая.

— По дороге сюда я книжный магазин видел, совсем недалеко, надо там спросить про медицину, наверняка подскажут, — предложил я, а Марина согласилась.

И точно, в этом самом когизе первая же продавщица за прилавком с макулатурными изданиями любезно подсказала адрес магазина, торгующего нужным нам профилем.

— К Савёловскому вокзалу езжайте, а там спросите, если что, — вяло пробормотала она из-за прилавка.

Я, раз уж зашли сюда, обозрел перечень того, что сейчас в макулатурный список входит — оказалось, что Дюма с Дрюоном остались в далёком советском прошлом, а на первые места выдвинулась фантастика и детективы. Причём из отечественных авторов имелись в наличии только братья Стругацкие и Булычёв, а остальной ассортимент был сплошь импортным, даже Стивен Кинг затесался в макулатурные ряды со своим достаточно травоядным «Кладбищем домашних животных». Марина дёрнула меня за рукав:

— Хватит глазеть, у нас ещё много дел до вечера.

Согласился с ней целиком и полностью и предложил проложить маршрут до Савёловской.

— Можно бы туда на метро было, — вслух подумал я, — наверняка быстрее получится, но боюсь, что Савёловскую ещё не открыли.

— А ты спроси у продавщицы, — предложила Марина.

Вернулся, спросил — действительно, эту станцию достраивают, но пока не ввели, так что опять на машине. За полчаса докатились до места…

— Эх, — сказал я, разглядывая Савёловский вокзал, самый маленький в столице, — сколько ж раз я отсюда в Долгопрудный уезжал…

— А что там в Долгопрудном?

— МФТИ, — буркнул я, — полбалла не хватило на вступительных экзаменах, пришлось удовлетвориться нашим политехом. Нам туда вон.

Магазинчик, продававший медицинские издания, был мал, тих и уныл. Я быстро отобрал три талмуда, один чисто фармакологический, два остальные по фито-тематике, с лекарственными растениями. Обошлось всё это счастье в червонец.

— А теперь расскажи в подробностях про бабку Прасковью, — попросила Марина, когда мы вернулись к машине и я попытался осилить хоть пару страниц из первого талмуда, — может и вспомнишь что-то по ходу рассказа…

Сел на заднее сиденье и вывалил на неё целый короб воспоминаний… там и Николсон с Фондой фигурировали, и Высоцкий с Влади, и бывшая моя Анюта с порядковым номером два.

— Так может ты у Анюты и спросишь? — вдруг предложила Марина, — у женщин память особым образом устроена, иногда запоминают всякую хрень.

— А что, это идея, — оживился я, — ради такого случая могу набрать номерок своей бывшей.

И я сначала полистал список контактов в мобиле, не обнаружил там искомого, и тогда достал из бардачка свою старую записную книжку — вот там-то нужный номерок значился.

— Ну будем надеяться, что она сохранила эту сим-карту, — с этими словами я набрал номер, послышались длинные гудки.

— Привет, Серёжа, — раздалось из трубки после пятого гудка, — рада тебя слышать.

—Я тоже, — довольно неискренне отозвался я и сразу перешёл к делу, — ты извини уж за беспокойство, но у нас экстренная ситуация, надо спасти одного человека, а помочь только ты можешь.

— Я слушаю, — просто ответила она.

И тут я в двух предложениях обрисовал проблему и поставил вопрос ребром — помнит ли она состав травяных смесей и если нет, то кто ещё может помочь? Ответом было довольно продолжительное молчание, после которого последовало:

— Помню, конечно, и с синей завязкой, и с красной, чего там было, но в паре компонентов могу и ошибиться, записывай, в общем.

Я лихорадочно нашарил шариковую ручку на торпеде и открыл записную книжку на чистой странице.

— Красная, — продолжила Анюта, — листья малины, черной смородины, обязательно чёрной, душица и бадан… кажется ещё резеда там была. Синяя — ромашка, лучше крупные цветки, чабрец, перечная мята, яблочная кожура.

— А пропорции? — попросил уточнения я.

— Вот этого уже не скажу… поровну всего можно, наверно…

— И ещё там один секретный компонент значился, в обоих сборах, — продолжила Аня, — его я не знаю.

— Спасибо, Анечка, — довольно искренне ответил я ей, — как у тебя дела-то? Может помочь чем надо?

— Помогать ничем не надо, — хладнокровно ответила она, — но за предложение спасибо. Я кстати сейчас в Москве, заключаем договор с Зеленоградом о совместной работе.

— Так может и увидимся, — предположил я, — звони, если что…

Тут мы и закончили разговор, но Марина на этом не успокоилась.

— А чего у тебя с ней случилось-то? — невинным голосом спросила она, — вроде такая дружная и красивая пара была, а потом вдруг трах-бах и нет никакой пары…

— Понимаешь, Мариночка, — протянул я в ответ, — надо бы было тебя послать за такие вопросы, но внутренние принципы не позволяют. Так что я просто промолчу. Поехали травы закупать.

— А что будем делать с секретным компонентом? — осведомилась Марина. — Без него может не сработать…

— Ну что будем… — лихорадочно начал размышлять я, — можно без него попробовать. Хотя стой, ты же чего-то говорила про траву, которая только в вашем Страхолесье растёт?

— Говорила, дикарка называется. Я даже с собой прихватила немного, у бабки стащила сама не знаю зачем.

— Вот дикарку и добавим, — решил я, заводя копейку.

Ингредиенты для травяных наборов нашлись в ближайших двух аптеках, в первой не оказалось резеды, но она обнаружилась во второй.

— Теперь бы это заварить где-нибудь надо, — вслух начал размышлять я.

— А прямо в больнице нельзя? — логично предложила Марина.

— Прямо в больнице нежелательно, — отмёл я этот вариант, — лучше уже готовый отвар привезти. Давай к Санычу что ли попробуем.

И я набрал на мобильнике номер Евстигнеева — оказалось, что он на гастролях в Костроме, так что и это отпало.

— Тогда на Мосфильм поехали, у меня там знакомые остались.

— Вот здорово, — обрадовалась Марина, — на студии Довженко я уже побывала, а на Мосфильме ещё нет. Наверно интересно там?

— Иногда бывает, — согласился я, — но по большей части тягомотина сплошная, как и во всех остальных местах.

Рванули на Мосфильмовскую. Из проходной я звякнул Георгию Данелии — мы с ним пересекались несколько раз при съёмках «Пикника». Он оказался на месте и любезно разобрался с пропусками, через десять минут мы уже шли, озираясь по двору киностудии, заставленному невообразимыми декорациями.

— А ведь это он тут Кин-Дза-Дзу снимает, — догадался я, узрев макет пепелаца.

— Что за Кин-Дза-Дза? — поинтересовалась Марина.

— Фантастика, — ответил я, — сатирическая. С Леоновым, Яковлевым и Любшиным в главных ролях, шедевр должен на выходе получиться. А вот и он сам.

Данелия встретил нас на входе в третий павильон с сигаретой в углу рта.

— Привет, Серёжа, — тепло обнялся он со мной, — а это кто?

— Это Марина, невеста моя типа, — ответил я, — Марина, а это Георгий. Слушай, у нас дело совсем небольшое, — продолжил я, — нужен электрический чайник и посуда какая-нибудь, банка-чашка-термос. Лучше две штуки.

— Необычно, — усмехнулся Данелия, — с такими запросами мне пока никто не обращался. Сейчас сделаем… а вы пока можете посмотреть на съёмки, только тихо, — и он махнул рукой внутрь павильона.

Мы тихонько зашли внутрь — там был выстроен макет подземелья, где бегали главные герои от господина ПэЖе, актёры сидели, стояли и лежали в разных углах, видимо был перерыв.

— Вон Леонов, — возбуждённо сказала Марина, — а рядом с ним Яковлев, с ума сойти.

— Только не лезь к ним с автографами пожалуйста, — попросил её я, — не время сейчас.

Режиссёр в это время захлопал в ладоши и громко сказал, что перекур закончен. Артисты начали вяло подниматься и готовиться.

— Снимаем сцену 13 дубль 3, - сказала помощница режиссера с обширным бюстом шестого, наверно номера, хлопнув хлопушкой.

Статисты, изображавшие угнетённую массу в подземелье, построились в колонну и медленно пошли из правого угла кадра в левый. А Любшин с напарником-грузином… как его, Габриадзе что ли, очень быстрым шагом передвигались в обратном направлении. На дороге у них вырастали Би с Уэфом, и у них завязывался короткий разговор — слов всё равно не было слышно, да это и неважно.

— А что за штукой она там хлопает, — тихо спросила Марина.

— Это хлопушка, она же нумератор, — ответил я, — по-английски клэпперборд. Служит для того, чтобы ориентироваться потом в отснятом материале… ну для синхронизации изображения со звуком и тому подобное.

— Интересно, — ответила, подумав, она. — А можно мне тоже будет хлопнуть этой штукой?

— Сейчас закончат съёмку, поговорю с Георгием, — пообещал ей я. — А пока помолчи лучше.

Сняли ещё и четвёртый с пятом дубли этой маленькой проходной сцены, а потом Данелия объявил, что на сегодня работа закончена, всем спасибо, Леонову с Любшиным просьба задержаться. А нам Георгий кивнул и показал направление, куда идти за чайником. Пошли в том направлении, там оказалось помещение типа каморка папы Карло, а в ней местная работница, опять с необъятной грудью, а при ней чайник с розеткой и целых два термоса. Тут мы с Мариной и развернулись — сделали всё буквально за десять минут. Я аккуратно завинтил оба термоса, клятвенно заверил тётку, что вернём не позднее, чем завтра, и мы вышли обратно в коридор. Никого там уже не было, темнота и запустение, только где-то вдали у соседнего павильона толпился народ.

— Ну чего, в больницу двигаем? — спросил я у Марины.

— Ты обещал мне хлопушку, — обиженно ответила она, — чтобы похлопать. Да и автограф хоть у кого-нибудь взять не помешало бы.

— Пацан обещал, значит сделает, — хмуро ответил я, злясь на свою забывчивость, — пошли искать хлопушку.

Далеко уйти нам не удалось, меня из темноты окликнул незнакомый голос:

— Сергей? Сорокалет?

— Так точно, — автоматически вылетело у меня, — а с кем имею честь?

— Ну ты совсем оборзел, парень, — из темноты выдвинулся Юрий Яковлев с сигаретой в зубах, — народных артистов не узнаёшь.

— Виноват, сэр, — вскинул я руку к воображаемой фуражке, — больше это не повторится, сэр.

— Извинения принимаются, я вот к тебе с каким вопросом — может познакомишь меня со Спилбергом как-нибудь? Ты с ним вроде бы на короткой ноге, так что тебе нетрудно будет, а мне приятно.

— Какие вопросы, Юрий Васильевич, — вытащил я из памяти его отчество, — прямо сейчас вот и звякну старому партнёру, — и я вытащил из кармана мобильник и набрал по памяти калифорнийский номер Стива.

Он оказался в пределах доступности сети, тепло поздоровался, и я сразу перешёл к делу.

— Понимаешь, Стив, у нас тут в Союзе есть очень хороший актёр… да, очень… ну на уровне Николсона или Ньюмена… и он просто мечтает познакомиться с тобой… да, на предмет совместной работы… отлично… привет супруге и детям.

— Он приедет в Москву не позднее, чем через две недели — тогда и продолжим этот разговор.

Яковлев был довольно сильно потрясён увиденным, это невооружённым глазом было видно.

— Как-то всё простотебя получается…

— Три года в Штатах это срок, — философски заметил я, — жизнь заставила. Кстати, у меня встречная просьба будет… это моя невеста Марина…

Юрий Васильевич ей даже ручку поцеловал, отчего она зарделась, как закат в джунглях.

— Так вот — автограф ей дадите? И ещё она мечтает хлопнуть нумератором… ну да, которым каждый новый дубль начинают.

Он немедленно написал Марине что-то в тетрадке, которую она ему подсунула, а потом провёл куда вглубь помещения.

— Зина, — крикнул он внутрь очередной комнаты, на крик высунулась та самая помощница режиссёра, — не в службу, а в дружбу — дай посмотреть на твою хлопушку.

— А зачем? — ошарашенно спросила Зина, не забыв осмотреть нас с головы до ног.

— Да вот девушка всю жизнь мечтала ей хлопнуть.

Зина тут же вынесла эту штуку и сунула в руки Марине, та старательно хлопнула пару раз, произнеся сакраментальное «Эпизод 12. Дубль 5».

— Ну всё, теперь моя мечта исполнилась, — счастливо улыбнулась она, — можно ехать к Семёнычу.

— К Высоцкому? — переспросил Яковлев, — я слышал, у него серьёзные проблемы.

— Вот мы и пытаемся разрулить эти проблемы, — ответил я, — насколько можем… ну нам пора — про Спилберга я помню.

Уже сильно стемнело, когда мы вернулись в тринадцатую больницу. На этот раз нас пропустили вдвоём без лишних слов, персонал, видимо, был предупреждён. Опять та самая палата, опять те же самые лица — Высоцкий лежал, закрыв глаза и отвернувшись к стенке, а Ольга сидела на табуреточке рядом и что-то читала (я автоматически отметил, что это новомодные «Дети Арбата»).

— И снова здравствуйте, — громко сказал я, — лекарство прибыло, прошу организовать приём по утверждённой процедуре.

И выставил на столик оба термоса.

— В красной посуде укрепляющее, в синей расслабляющее, принимать по очереди по полстакана и того, и этого раз в два часа… ну тут не очень строго, можно и пореже. Должно помочь.

Семёныч с интересом выслушал моё выступление, а потом опять попросил Ольгу оставить нас одних. Та взяла Марину под ручку и вышла в коридор.

— Спасибо, Серёжа, — тихим голосом начал он, а я тем временем оперативно разливал снадобье по стаканам.

Он выпил первый и продолжил.

— Надеюсь, что поможет, как и в 79 году. Выполняю своё обещание… а что уж я там тебе обещал, напомни?

— Про Чернобыль, к кому подойти, что сказать и что сделать, это раз. И про Америку, кто и почему меня в тюрягу упрятал, — ответил я. — Но про Америку можно потом, не так уж это и важно, чернобыльская проблема куда серьёзнее.

— Вспомнил, — отвечал Высоцкий, выпивая второй стакан, — ну слушай про Чернобыль…

— А откуда ты узнал, что я этим делом интересуюсь? — спросил я.

— Ну что ты, как маленький — кто меня в Припять подряжал на гастроли? А Припять это Чернобыль и есть. Так вот…

Он откинулся на подушку, видно было невооружённым глазом, как ему хреново, на лбу выступили крупные капли пота.

— Может отложим разговор до завтра? — предложил я, — уж очень ты неважно выглядишь.

— Нет, — отрезал он, — до завтра я могу не дожить (да куда ты денешься, обязательно доживёшь, — попытался успокоить его я, но он только поморщился), а тема серьёзная, серьёзнее не бывает. Значит слушай и запоминай… а лучше запиши, вон там карандаш с бумагой должны быть.

Я взял то и другое, подложил «Детей Арбата», Ольга их здесь оставила, и сделал крайне внимательное лицо… то, что Семёныч сказал, потрясло меня до основания.

— Да не может такого быть, — воскликнул я, когда он закончил. — Не верю ни разу.

— Фамилии-адреса-телефоны у тебя есть, проверяй… — вяло отбрыкнулся тот. — А сейчас про Америку… это можешь не записывать.

— Я весь внимание, — ответил я, перевернув листок на чистую сторону.

— Тебя сдал с потрохами Стивен Спилберг, — сказал он, косясь на термосы.

— Зачем? — это всё, что я только и смог сформулировать в ответ.

— Месть за Инну, ты же её у него увёл, точно?

— Подожди, мы же выяснили этот вопрос — он не в претензии был. Да и по времени немного не так всё случилось — сначала Инна ушла от него, а уж потом, через неделю, не меньше, она ко мне прибилась.

— Видимо не всё вы с ним выяснили, и злобу он в душе таки затаил…

— Ну тогда ещё один вопросик, последний — откуда ты про это знаешь?

— Сорока на хвосте принесла. Так что будь поосторожнее со своим заокеанским приятелем, ты же ведь контакты с ним поддерживаешь, верно? А теперь позови Ольгу и уходи, мне отдохнуть надо, — без политесов объяснил он мне ситуацию. — И с чернобыльскими делами поторопись, у тебя сутки остались.

Я вышел в коридор — Ольга сидела на подоконнике и мирно беседовала о чём-то с Мариной.

— Оля, — сказал я ей, — мы свои дела закончили, теперь он тебя зовёт.

Она кивнула и медленной походкой тронулась к двери — последние события сильно подкосили её, это у неё на лице отражалось. Я напоследок напомнил о графике приёма настоев, а потом мы с Мариной оказались на улице, там уже глубокая ночь стояла.

— Ну и что мы теперь делать будем? — задумчиво произнесла Марина.

— Что я буду делать, я довольно точно представляю, — ответил я, — Семёныч рассказал. А вот насчёт тебя вопрос открытый…

— Так мы же до сих пор вместе все дела делали, — обиженно ответила она, — а теперь чего, меня в сторонку решил отставить?

— Ну ладно, — с большим сомнением сказал я, — поехали вместе, только ничему не удивляйся и ни на что не обижайся. Я, короче, тебя предупредил.

— А куда мы едем? — немедленно поинтересовалась Марина, когда мы тронулись из больничного двора.

— На Хорошевское шоссе, — буркнул в ответ я, — в штаб-квартиру ГРУ.

— А что такое ГРУ? — немедленно переспросила она.

— Главное Разведывательное Управление, конкурент КГБ, точнее не всего КГБ, а его первого отдела, зарубежной разведки, — любезно сообщил ей я. — А сейчас мы мимо Ваганьковского кладбища проезжаем. Знаешь чем оно знаменито?

— Даже не догадываюсь.

— Тут будет похоронен Высоцкий… а чуть позднее Миронов…а ещё чуть позднее мать Миронова.

— Откуда ты это знаешь? И когда они будут похоронены? — задала сразу два вопроса она.

— От верблюда. Знаю, что будут, а вот когда, это уже в тумане… считай, короче, меня за российскую Вангу, слышала про такую?

— Конечно, она слепая, живёт в Болгарии и предсказывает судьбу всех, кто к ней обратится.

— Вот-вот, — подтвердил я, — только я не слепой и живу не в Болгарии.

— И что мы там будем делать, в этом ГРУ? — продолжила свой допрос Марина.

— Вот там точно будем что-то делать не мы, а я, тебя просто за проходную не пустят.

— Ну тогда хотя бы намекни, что ты там будешь делать — интересно же, — попросила она и тут же добавила, — там наверно одни Джеймсы Бонды сидят, в этой разведке?

— Что-то я там ни одного Джеймса Бонда не заметил, — ответил я, — сплошные солдафоны и задрюченные бумажной работой клерки.

— Фу, как нероманично, — скривила губы Марина, — что ты так грубо обламываешь мечты юной девушки.

— Если уж докапываться до сути, то Джеймс Бонд это чисто виртуальный продукт западного киноискусства, не было таких задорных и удачливых мачо в истории разведок ни в одной стране, — продолжил обламывать мечты я. — Разведка это тяжёлый и неромантичный труд с кровью и слёзами пополам, а не бокалы мартини в казино и не любовь с красотками на фоне экзотических пейзажей. Но мы, кажется, приехали.

Это было не совсем Хорошевское шоссе, а скорее уже улица лётчицы-героини Гризодубовой, но не будем придираться. Комплекс ГРУ впечатлял, что уж там… я подрулил к проходной, поставил машину на стоянку, она тут необъятных размеров была, и дал руководящие указания Марине:

— Сиди, короче говоря, тихо и незаметно. Если всё будет хорошо, я выйду назад примерно через час-полтора.

— А если пройдёт не всё так гладко, как ты думаешь? — немедленно поинтересовалась она.

— Тогда ждёшь меня два часа, если я не появлюсь… часы-то у тебя есть?… ну и отлично, в ноль часов восемнадцать минут, если меня не будет, тихо выходишь из машины, удаляешься на безопасное расстояние… ну вон за тот угол хотя бы… и набираешь вот этот номер, — и я сунул ей в руку бумажку с номером.

— И что сказать тому, кто ответит? Кто, кстати, ответит?

— Ты его всё равно не знаешь, так что пусть он будет… ну Нострадамусом что ли. Скажешь ему дословно такую фразу — «Чемодан-вокзал-Лос-Анджелес». Запомнила?

— А почему Лос-Анджелес?

— Я рад, что чемодан с вокзалом у тебя никаких вопросов не вызвали. Ни почему, это простая кодовая фраза. Я пошёл… и пожелай мне выжить, — сказал напоследок я.

И тут Марина меня удивила, повиснув на моей шее и впечатав долгий поцелуй мне в губы.

— Пожалуйста выживи, Серёженька, — сказала она и зарыдала.

Я с трудом оторвал её руки от моей шеи, сказал «Я постараюсь» и строевым шагом направился ко входу. Там сидел не один и даже не два вахтёра, а три молодцеватых прапора, один другого бугаёвее.

— Добрый вечер, — вежливо сказал я ближайшему прапору, — моя фамилия Сорокалет, вот паспорт. На меня когда-то оформляли многоразовый пропуск, его срок ещё не закончился. Посмотрите пожалуйста.

Прапор без лишних слов загрёб паспорт с моей руки, мельком пролистал (он практически весь скрылся в его ладони — конкретный такой качок, подумал я), жестом сказал мне стоять и бояться, а сам скрылся в караульном помещении. Вернулся он через пару минут с бумажкой в другой руке.

— Я должен вас обыскать, Сергей Владимирович, — сказал он мне густым басом.

— Да ради бога, — поднял я руки, — обыскивайте. Мне скрывать нечего.

* * *

А дальше я ничего не помню вплоть до того, как Марина меня начала хлестать по щекам и что-то причитать при этом. Приподнялся, посмотрел вокруг — я лежал на заднем сиденье своей копейки.

— Ну слава богу, — обрадовалась Марина, — я уж думала всё, кранты тебе пришли.

— Расскажи, что случилось, — еле шевеля языком, попросил её я, — вообще ничего не помню от момента прохода через вахту.

— Через час примерно ты вышел обратно, так что звонить по твоему номеру мне не пришлось. Ты качался из стороны в сторону и лицо у тебя синее было…

— Что, совсем синее?

— Совсем, как будто синькой намазали.

— А сейчас как?

— Вроде отходит потихоньку… можешь посмотреть в зеркало. Я довела тебя до машины, положила на сиденье и начала брызгать водой и бить по щекам. Минут через пять ты очнулся, на этом всё. Ты совсем ничего не помнишь?

— Совсем… видимо мне какой-то препарат дали, чтобы память отшибло… не всю, а выборочно — я слышал, есть такие.

— Здорово, — отозвалась Марина, — и что мы дальше делать будем?

— Бумажка с номером, что я дал, у тебя уцелела?

— Да, вот она, — протянула она мне требуемое.

Я вытащил телефон, набрал этот номер, а когда на том конце сказали «Слушаю», выдал в ответ «Чемодан-вокзал-Тамбов». Немного подумав, мне ответили «улица академика Анохина, дом 45Б, квартира 18» и на этом связь прервалась.

— Слышала? — спросил я у Марины.

— Не очень отчётливо.

Я повторил адрес, она немедленно достала атлас Москвы и быстро нашла требуемую точку.

— Это наискосок почти через всю Москву проехать надо, Юго-Запад, рядом с метро.

— Ты водить-то умеешь? — спросил я её на всякий случай.

— Да, в прошлом году права выдали. А что?

— А то, что я похоже не в состоянии сейчас рулить, ты поведёшь, а я уж за штурмана сыграю.

Марина без лишних слов помогла мне переместиться в вертикальное положение, а затем уселась за руль. До Юго-Запада мы докатили минут за сорок без каких-либо приключений.

— Вот этот дом, — указала она на круглое строение красно-кирпичного цвета. — 18-я квартира скорее всего в первом подъезде. Идти сможешь?

Я попробовал… трудновато конечно ноги передвигались, но в целом мне стало гораздо лучше.

— Пошли, — сказал я, — только я на тебя опираться буду.

Домофонов здесь пока не навесили, так что в подъезд мы беспрепятственно проникли, лифт стоял внизу и ждал нас.

— Так, тут по шесть квартир на этаже, значит нам на третий, — нажала на соответствующую кнопку Марина.

18-я квартира была в самом углу, я тут же надавил на звонок, подождал, но никакой реакции изнутри не последовало.

— Может постучать? — предположила Марина.

Я постучал, сначала рукой, потом ногой — с тем же нулевым результатом.

— Так может у тебя ключ есть от этой квартиры? — начала размышлять вслух она. — Посмотри в карманах.

Я выгреб всё, что лежало у меня в карманах и в сумочке для документов. Подходящий к замку ключ оказался всего один — Марина тут же проверила его и он подошёл…

Квартирка оказалась достаточно просторной, из своей памяти я вытащил, что эти круги строили как кооператив для творческой элиты, разных певцов, музыкантов и художников, так что планировку сделали повышенной комфортности. Сразу направо кухня… никого, но на столе я увидел хлебные крошки, значит обитаемая квартирка-то. Дальше зал с двойной стеклянной дверью с большим книжным шкафом слева и импортным телевизором справа… здесь следов пребывания человека я не обнаружил. Ну и последняя комнатушка, видимо спальня… в спальне кроме кровати и одёжного шкафа имелись ещё два глубоких и даже на вид уютных кресла, в каждом из которых сидело по человеку…

— Не узнаёшь? — спросил меня ближайший гражданин в свободном спортивном костюме типа Адидас… попроще конечно, чем Адидас, польский наверно.

— Если честно, то нет, — ответил я.

Тут сзади возникла Марина и тут же спросила:

— Серёжа, а это кто такие?

— Сейчас они всё объяснят… наверно, — предположил я.

— Ай, как нехорошо, — сказал в ответ всё тот же гражданин (второй сидел в тени и участвовать в разговоре пока не собирался), — сам же не очень давно сказал, что ты мой должник, и предложил обращаться к тебе по любому поводу.

Я собрал мысли в кучку, лихорадочно перебрал все свои обещания за последние пару лет и наконец наткнулся на что-то похожее… сцена с полоумной бабкой в бомбоубежище и как я благодарил Господа бога за спасение… только я это, кажется, вслух не произносил… а может и вырвалось, но свидетелей там было три штуки — бабка, Анюта номер 2 и Инна… ладно отложим выяснение того, кто слил информацию, на потом.

— Так ты Господь бог что ли? — сразу перешёл я на ты, — а с виду и не скажешь…

— Шутка, — сразу же открестился от бога гражданин, — я Сергей Викторович, помнишь такого?

— Тебя же застрелили в ноябре 77-го… — растерянно ответил я.

— Значит не до конца застрелили, не полностью — дырки заштопали и всё, — грустно отвечал тот.

— И не похож ты на него нисколько.

— Пластическую операцию сделали, — продолжил он, — а на соседнем кресле сидит Виктор Сергеич.

Тут второй гражданин повернул лицо и я понял, что это действительно он, который проворачивал аферу с наркотой в мом родном доме.

— Выпустили что ли с зоны-то? — спросил я у него. — По моим подсчётам тебе там ещё лет 7–8 оставалось париться.

— Это неважно, — грубо ответил Виктор Сергеич.

— А что важно? — уточнил я.

— То, что тебе делать дальше со своим Чернобылем, — это уже Сергей Викторович сказал. — Тебе же это в основном интересно?

— А откуда вы знаете про Чернобыль? — ответил я вопросом на вопрос.

— Ну что ты как маленький — нам по должности положено всё знать. Ну не совсем всё, конечно, но многое. Так вот… Витя, дай сюда эту бумагу.

Витя пошарил рукой за пазухой и вытащил на свет божий лист А4, свёрнутый вчетверо. Сергей же медленно развернул его и начал зачитывать:

— То, что ты Высоцкого спас, это хорошо, это тебе зачтётся. Не забудь рецептик написать, может пригодиться. Это раз. Подруга твоя пусть на кухне подождёт, нам лишние уши ни к чему.

Я молча вывел её на кухню и сказал, чтоб она чай что ли приготовила, всё какое-то занятие будет. А сам вернулся в комнату.

— Значит два и три ещё есть? — спросил я в пространство.

— И даже четыре, — весело подмигнул мне Сергей. Под номером два у нас следуют твои подвиги в Америке.

— Что-то долго вы там разбирались с этими делами, — пробормотал я, не ожидая ничего хорошего, — два месяца уже прошло.

— Сколько положено, столько и разбирались — надо ж было тщательно всё проверить, не продался ли ты американскому капиталу.

— И что, не продался?

— Нет, доказательств этому мы не нашли, поэтому получишь орден за это дело. Не сейчас, в конце года примерно.

— А кто меня сдал, выяснили?

— Ты же знаешь — Стива и сдал, бабу вы не поделили. Ладно, поехали дальше, к пункту три.

— Может чайку выпьем? — предложил я, — в горле совсем пересохло. Марина на кухне его уже делает.

— Можно и чайку, — переглянулся Сергей с Виктором, — можно и на кухне.

Мы все дружно встали и прошли на кухню, где всё уже было готово для чаепития — чашки стояли, заварочный чайник исходил паром, а посреди стола были выложены печеньки.

— Шустрая она у тебя, — весело сказал Сергей, усаживаясь к окну, — а где предыдущая? Её же кажется Инной звали.

— Разошлись, как в море корабли, — автоматически вылетело у меня, — и давай о чём-нибудь другом, я же не спрашиваю у тебя о твоих подругах.

Глава 13

— А почему нет? — прищурился тот, — могу рассказать всё очень подробно.

Я переглянулся с Мариной и весело ответил:

— А давай, во всех подробностях только чтобы!

Сергей не менее весело переглянулся с Виктором и вывалил на меня целый грузовик своих любовных и не очень похождений, я аж заслушался. А Марина тихо краснела в своём углу, но откровений кгб-шника так и не прервала ни разу.

— Всё, убедил, — подытожил я наконец этот фонтан, — в органах у нас сплошь половые гиганты собрались. А теперь, может, о деле наконец-то поговорим? Для разнообразия…

— Можно и о деле, только вот подруге твоей про наши дела совсем не обязательно знать — правильно, Марина? — обратился он напрямую к ней.

— Правильно, — подтвердила она, — я пойду погуляю пока во двор.

— Куда же ты пойдёшь, Мариночка, — спокойным тоном отвечал ей Сергей, — ночь же на дворе. У нас получше есть средство, вот, смотри сюда.

И он вытащил из внутреннего кармана пиджака блестящий металлический шарик диаметров в пару сантиметров, который крепился к блестящей же и металлической цепочке длиной сантиметров в пятнадцать. Он запустил качание этого маятника, а сам начал говорить следующее:

— Твои руки лежат свободно, твоя голова легка, как воздушный шарик, твои веки наливаются тяжестью, ты медленно и плавно засыпаешь.

И Марина послушно уснула в сидячем положении, рот у неё при этом самопроизвольно открылся и оттуда потекла слюна.

— Ну ничего себе подходцы, — возмутился я, — вообще-то гипноз у нас должен производиться только с согласия гипнотизируемого.

— Не парь мне мозг, Сергуня, — по простому ответил кгб-шник, — пошли лучше о деле говорить.

И мы вернулись в ту комнату, где они с самого начала сидели.

— Значит так, про Чернобыль… — сказал Сергей, достав из другого внутреннего кармана парочку листков, сложенных вчетверо. — Давай пройдёмся по списку, что ты сделал по этому пункту за последние… три… нет, даже четыре дня.

И он зашелестел, разворачивая листочки.

— Попытался пристегнуть к этому делу Владимир-Семёныча, это раз. Безуспешно, но тут твоей вины не просматривается — никто же не знал, что его инфаркт хватит.

— Ой, спасибо, — поблагодарил я его, — что хотя бы это на меня не вешаете.

— Два, это твоя идея относительно Александрова и Легасова.

— Легасов там случайно оказался, — уточнил я, — я только с Александровым договаривался встретиться.

Викторович сурово посмотрел на меня, комментировать ничего не стал, а просто продолжил.

— Мы разобрались, откуда Легасов пистолет взял…

— Ну и откуда же?

— Отец у него военный, он и получил его в награду, когда в отставку уходил.

— А почему он начальника застрелил, выяснили? — довольно нагло спросил я.

— С психикой у него проблемы были, на учете стоял лет пять уже — вот, видимо, и случился такой сдвиг по фазе.

— А о чём мы говорили с этими двумя товарищами, вас не интересует?

— Там микрофоны кругом расставлены были, — рассеянно отвечал Викторович, — так что о ваших разговорах мы всё подробно знаем.

— Значит и про визит в зал управления тоже знаете?

— Конечно… но перейдём к следующему пункту — к Дятлову Анатолию Степановичу. Вот тут, честно признаюсь, наши люди слегка лопухнулись и большую часть ваших бесед упустили. Так что если ты, Сергей Владимирович, восполнишь этот пробел, мы были бы тебе очень признательны.

— Какие вопросы между деловыми партнёрами? — задал риторический вопрос я, — конечно восполню, спрашивайте, что вам надо.

— Дятлов рассказывал тебе о деталях эксперимента?

— Какого эксперимента, тщ майор? — попробовал я прикинуться валенком.

— Того самого, в ночь с 25 на 26 апреля, с выбегом ротора генератора, — без малейшего выражения на лице отвечал Викторович.

— Ах да, вспомнил, — хлопнул я себя ладонью по лбу, — но про эксперимент мы, собственно, и не говорили совсем.

— А о чём же тогда ты с ним базарил битый час?

— Ты наверно будешь смеяться, Викторыч, — отвечал я, — но о кино в основном. Вспоминали такой фильм семилетней давности, «Китайский синдром» называется.

Майор сделал озадаченное лицо. Но тут вступил в разговор Сергеич, помалкивавший всё больше до этого.

— Было такое кино, подтверждаю. С Джейн Фондой в главной роли, весьма сексуальная дамочка…

— Про дамочек мы уже поговорили, давай о деле, — оборвал его Викторыч.

— Так я о деле и говорю, кино про аварию на американской атомной станции, на мой взгляд, бред собачий, журналюги что-то разузнали о возможной аварии и захватили станцию, чтоб это предотвратить.

— А китайцы тут при чём?

— Ну там кто-то по ходу дела говорит, что если эта авария в натуре случится, то расплавленное содержимое реактора может теоретически доплавиться до Китая.

— Ясно, — отрезал Викторыч, — так неужели больше ни о чём вы там и не поговорили?

— Ещё буквально пару фраз про Ленинградскую АЭС сказали… ну не вообще про неё, а про аварию там в 75-м…

— И откуда ж ты знаешь про аварию на Ленинградской станции?

Я вздохнул и вывалил всю ту же историю с главным инженером Бабкока…

— Ну допустим мы тебе поверили… — задумчиво произнёс Викторыч, — хотя это тоже по большому счёту бред собачий, как метко заметил Сергеич. А теперь давай-ка вот что, давай ты нам расскажешь свою версию эксперимента с выбегом генератора в ночь с 25 на 26 апреля, а мы тебя внимательно послушаем.

А я чего, я приготовился вываливать им сразу две версии, официальную и ту, что гуляла по интернет-форумам весь 21 век… хотя сначала справился про Марину:

— А ей ничего не будет, если она так долго под гипнозом будет сидеть?

— А вот ты побыстрее нам всё расскажи, и сразу после этого я сниму с неё гипноз, — деловито сообщил Викторыч. — Мы ждём.

— Если коротенько, то так, — собрался с мыслями я, — СИУР не справится с управлением реактора при снижении нагрузки, мощность в результате упадёт в ноль, Дятлов скомандует любой ценой поднять мощность, чтобы не класть свою голову под топор руководства, все тормозящие стержни… ну не совсем все, 90 % где-то, вытащат вверх, произойдёт мгновенный разгон нейтронов, мощность подскочит до 3–4 номиналов, а ввод стержней обратно только ускорит процесс разгона. Активная зона расплавится, выделившийся при этом водород взорвёт всё к чёртовой матери. В итоге миллиарды кюри улетят в атмосферу, загрязнив прилегающие районы Украины, Белоруссии и России, а ликвидация последствий этого факапа потребует десятки миллиардов рублей и десяток лет. Доклад закончил…

Чекисты переглянулись, после чего Виктор Сергеич нагнулся к нижнему ящику стенки и вытащил оттуда бутылку коньяка. Белого аиста, ага.

— Это дело на трезвую голову сложно обсуждать, давайте по нескольку капель примем, — сказал он, доставая свободной рукой хрустальные бокалы.

Коньяк был прекрасный, просто амброзия богов какая-то, я смаковал его добрых две минуты, после чего услышал новый вопрос:

— А что там со второй версией? — задал его Викторыч.

— Откуда вы знаете про вторую версию? — ошеломлённо спросил его я, я же хорошо помнил, что только подумал об этом.

— По губам читать умею, на курсах недавно научили, вот и прочитал, что ты там подумал, — ехидно ухмыльнулся он. — Вываливай, короче, второй вариант, а то больше не налью.

Я вздохнул и вывалил:

— На самом деле там не одна, а добрых пять штук этих версий имеется, сейчас перечислю. Номер один — диверсия.

— Да иди ты, — замахал на меня руками Викторыч, — там охраны два батальона, все проверенные и перепроверенные товарищи.

— Я тоже сомневаюсь, что это могло быть, но гуляла такая байка, что аварию нам устроило ЦРУ в отместку за какие-то наши действия…

— Ладно, гони дальше, время поджимает.

— Номер два — некие секретные эксперименты на реакторе, оставшиеся неизвестными.

— Это уже интереснее и поддаётся проверке. Дальше.

— Номер три — подземный толчок…

— На Украине?? В степях?? Ладно, ещё что-то есть?

— Разве что такая байка — на четвёртом реакторе на самом деле произойдёт не тепловой, а ядерный взрыв. Небольшой, в пару килотонн, но этого хватит для последующего разгребания на много лет.

— Это абсолютно исключено, — вмешался Сергеич, — я немного посидел над ядерной тематикой и твёрдо могу сказать, что на реакторах РБМК ядерного взрыва случиться не может.

— Подтверждаю, — добавил Викторыч, — не может. А теперь переходи к конструктивной части выступления — что надо сделать, чтобы в зародыше убить самую малую возможность такой аварии.

— Ну это вы от меня слишком многого хотите, — попробовал увильнуть я, — я же не учился десять лет на физтехе.

— Не канючь, ты не малолетний пацанчик — ввязался в драку, держи удар, — честно посоветовал мне Викторыч.

— Уговорил, — решился я, — слушайте сюда и не говорите потом, что не слышали. Первый пункт — убрать с четвёртого реактора… а лучше со всей станции товарища Дятлова.

— Записывай, Сергеич, — приказал напарнику Викторыч.

— Я запомню, — отозвался тот. — Продолжай, мы внимательно слушаем.

— Пункт два — отменить эксперимент с выбегом. Желательно навсегда и на всех блоках РБМК в Союзе. Полезного выхода с него, как с козла молока, а потенциального вреда много.

— Очень хорошо, но ты не останавливайся, — подогнал меня Сергеич.

— Третий и последний пункт — изменить конструкцию стержней защиты с тем, чтобы при первоначальном вводе они не повышали реактивность реактора. А если смотреть совсем уже в корень, то надо прекратить строить эти РБМК и перейти на ВВЭРы, это же более прогрессивная технология, верно?

— Очень реалистичное предложение, — буркнул Викторыч, — в свете того, что сейчас у нас их штук шесть в процессе строительства — два на Чернобыле, два на Игналине и ещё где-то, не помню уже точно. Но мы тебя услышали, как это сейчас модно говорить.

— И что дальше? — спросил я, допивая остатки коньяка в своём бокале, — поговорим и разойдёмся?

— Да ни боже мой, — поднял руки вверх Викторыч, — сейчас мы полетим в город Припять Киевской области УССР. Борт ждёт нас в Жуковском. С нетерпением.

— А с Мариной чего? Так и будет сидеть в трансе?

— С Мариной вот чего — я её сейчас выведу из гипноза и она останется здесь, в этой вот квартире. Ждать нашего возвращения. Только и всего.

— Ну тогда погнали, чего кота за хвост-то тянуть? — довольно грубо ответил я, но оба чекиста промолчали.

Тогда я добавил: — Только как же я туда полечу, если позавчера меня оттуда депортировали без права возвращение?

— Не бери в голову, Сергуня, с этим мы разберёмся, — просто ответил Викторыч, а затем вытащил из кармана мобилку, простенькую, одного из первых годов выпуска, и набрал на ней какой-то номер. Когда на том конце отозвались, он сказал:

— Код три четвёрки, через десять минут на третьей точке.

— Всё шифруетесь, — подколол его я, — слова в простоте высказать не можете, одни коды…

— Работа такая, — вздохнул ото, — Сергеич, пойди разберись с девочкой.

Сергеич тяжело поднялся и двинул на кухню, я за ним, Марина там так и сидела, уперев взгляд в чистую белую стенку. Там гэбэшник достал давешний шарик на цепочке, покачал им перед её глазами и громко сказал «Просыпаемся». Марина сразу ожила.

— Ой, что это со мной было?

— Сморило тебя, — решил потянуть я одеяло на себя, — вот и отрубилась на полчасика.

— А что мы сейчас будем делать? — продолжила она.

— Все по-разному, мы с товарищами подскочим в одно место, а ты остаёшься здесь на хозяйстве. Я вернусь через сутки примерно, верно, Сергеич?

Тот подтвердил мои слова кивком головы, но не слишком уверенным — мол, как там фишка ляжет, так и будет, а я спорить с ним не стал.

— Ну всё, покажи Марине, где тут что лежит, да и ехать надо, — распорядился я.

* * *

Полёт длился недолго, но был исключительно муторным, воздушные ямы и турбуленция возникали с пугающей частотой и были такими заковыристыми, что дух захватывало. Ладно, я переношу что качку на море, что болтанку в воздухе нормально, а оба моих сопровождающих чекиста не вылезали из сортира. Я ещё подумал, как же там экипаж-то, тоже блюёт, не отходя от штурвалов или у них особый иммунитет есть?

Хотя условия полёта и не способствовали внимательному изучению обстановки, я всё не мог не отметить, что советский бизнес-джет, конечно, немного уступает американским, но выполнен он на высоком идейно-художественном уровне, это надо честно признать. Кресла были натурально кожаными и удобными, панели и пол выполнены из морёного дуба или чего-то, очень похожего на дуб, а стюардесса (она одна тут была на всех пассажиров) очень милой и нарядно одетой. Звали её Лилией, можно просто Лиля, как сказала она при знакомстве, широко улыбаясь всеми 32 зубами. Напитки, которые она предлагала в полёте, были хоть и не к месту, но весьма достойными — там было всё, вплоть до Камю и Гленливета 15-летней выдержки.

Улучив момент между двумя воздушными ямами, я спросил у Викторыча:

— А правда, что на этом борту Брежнев летал?

— Неправда, — буркнул в ответ он, — Леонид Ильич только ИЛ-62 возили… причём не больше шести раз каждый экземпляр, после этого он считал, что самолёт становится небезопасным.

— А это тогда что?

— А это ЯК-42, спецборт КГБ СССР, используется в особых случаях…

— Значит наш случай посчитали особым?

— Значит посчитали… — ответил он с совершенно уже синим лицом, — слушай, не приставай, а, а то весь костюм тебе облюю…

Я благоразумно отодвинулся от него и приступил к дегустации Гленливета.

Наконец, мы зашли на посадку — аэродром был какой-то мутный, явно не Борисполь, что-то военное наверно. Там нас троих погрузили на зелёный военный УАЗик (оба гэбэшника при этом покачивались и стояли на ногах не слишком крепко) и повезли в полной темноте куда-то на север, судя по Полярной звезде. Полчаса тряслись на ухабах, после чего я заметил промелькнувшую справа стелу с названием «Припять».

Снова-здорово, подумал я, так теперь и буду, как челнок в швейной машинке, крутиться с частотой раз в два дня. Ещё через несколько минут подкатили к хорошо мне уже знакомому четвёртому энергоблоку Чернобыльской АЭС имени товарища Ленина.

— Выходи, — скомандовал очухавшийся по дороге Викторыч, — и в проходную иди.

Я возражать не стал и выполнил, что требовали, а они вдвоём последовали гуськом за моей спиной. Быстро миновали дежурного, который встал во фронт и отдал честь моим сопровождающим. А далее мы проследовали во всё тот же самый кабинет главного инженера, где я совсем недавно безуспешно убеждал двух академиков и не убедил. На этот раз тут сидели совсем незнакомые лица в количестве двух штук.

— Знакомьтесь, это Сергей Сорокалет, а это директор станции Виктор Петрович Брюханов и главный инженер четвёртого блока Николай Максимович Фомин. Поговорим?

— Я с удовольствием, — нагло ответил я, садясь без приглашения на один из стульев, стоящих в рядок вдоль длинного стола заседаний. — А то меня всё взашей из разных мест выгоняют.

— Итак, товарищи, — начал свою речь Сергей Викторыч, — сегодня у нас на календаре 25 апреля 1986 года, половина двенадцатого ночи, верно?

— Абсолютно верно, — отозвался Брюханов.

— И через… через несколько минут на этом вот энергоблоке стартует эксперимент по выбегу ротора турбогенератора, позволяющий использовать запасённую кинетическую энергию ротора в случае внезапного обесточивания оборудования…

— И это тоже правильно, — отозвался уже Фомин.

— В зале управления блоком находятся товарищи Дятлов, Акимов, Трегуб, Топтунов и Киршенбаум. И через… через сорок шесть минут должен наступить так называемый час Ч, он же час Х…

— А давайте все вместе пройдём в зал управление и проконтролируем ситуацию на месте, — предложил Брюханов.

— Очень своевременное предложение, — согласился Викторыч, — пойдёмте.

— Подождите, — остановил нас второй гэбэшник. — Ещё один человек подойти сейчас должен, тогда уж…

— Хорошо, пять минут ждём, — согласился Викторыч, и мы все опять уселись на свои места.

Пять минут прошли в томительном молчании, я при этом нервно барабанил пальцами по столу, остальные сидели просто так в похоронном молчании. Наконец в дверь постучали и после возгласа Брюханова «Заходите» к нам присоединился Стивен Спилберг собственной персоной.

— Здравствуйте, Степан Алексеевич, только вас все и ждут, — сказал ему Викторович, а он сразу же поклонился мне.

Я в ответ поклонился, не переломлюсь, после чего все встали и дружно вышли в коридор. Я оказался рядом со Стивой и не отказал себе в удовольствии разузнать у него пару подробностей.

— Что ж ты, гнида такая, меня с потрохами фбр-цам сдал? — задушевно начал разговор я.

— Ты думаешь, это моя инициатива была? — недоумённо отвечал он, — из Центра приказали, я и сдал.

— О как, — озадачился я, — значит всё было рассчитано на Лубянке?

— Где уж они там это рассчитывали, я не в курсе, — подумав, отвечал Стив, — может на Лубянке, может на Хорошевском, а то и совсем в Ясенево, но рассчитали они всё точно, с этим нельзя не согласиться.

— Ну да, ну да, — пробормотал я, — не считая того маленького факта, что меня за малым в газовой камере не уморили.

— Так ведь не уморили, а как говорит ваша пословица «чуть-чуть не считается», верно?

— Абсолютно верно, Степан Алексеич, — согласился я, — значит Инна здесь совсем никак не замешана?

— Какая Инна, я про неё давно забыл…

И тут мы подошли к тому самому залу управления четвёртым энергоблоком, на двери которого имелась соответствующая табличка. Внутри имели место все те пятеро, озвученные Викторовичем четверть часа назад. Вид у всех был крайне встревоженный, даже испуганный… ну ещё бы, я их отлично понимал, одно дело тянуть свою смену в привычном составе и совсем другое дело, когда тебя контролирует толпа вышестоящих начальников, включая страшных кгб-шников.

— Ну что, товарищи, — потянул одеяло на себя Брюханов, — я здесь старший по должности… — сказал он и запнулся на секунду, а потом выдавил, — пока, по крайней мере старший, я и объявляю старт эксперимента по выбегу… гм… ротора турбогенератора. Анатолий Степанович, приступайте.

Дятлов внимательно посмотрел на него, потом на меня и на Викторовича и скомандовал:

— Акимов, снизить мощность до 300 мегаватт!

Акимов нажал соответствующую кнопку на пульте, гул чуть поутих, тогда тот начал транслировать голосом показания приборов:

— 1500… 1400… 1200… 1000… 600… резкий скачок вниз… 300… заявленная мощность достигнута!

— Отлично, — потёр руки Дятлов, — Киршенбаум, выключить два главных циркуляционных насоса.

— Сделано, — тут же отозвался Киршенбаум.

Тут внепланово подал голос Акимов:

— Мощность продолжает падать, 200… 150… сейчас начнётся ксеноновое отравление!

— Поднять 7… нет 9 управляющих стержней… какой сейчас оперативный запас реактивности?

— 8 стержней, — сказал Акимов и тут же добавил, — подтвердите приказ поднять стержни.

— Подтверждаю, — резко ответил Дятлов, — может тебе бумагу ещё написать?

— Нет, ваших слов достаточно, — растерянно ответил Акимов, — особенно в присутствии эээ… такого количества руководителей. Стержни пошли вверх. Мощность стабилизировалась на 250 мегаваттах.

— Начинаем активную фазу эксперимента, — продолжил Дятлов.

— Минуточку, — не выдержал наконец я, — выходит, что все мои предупреждения в помойное ведро слили и сейчас дело пойдёт по первоначально утверждённому сценарию?

— Сергей Владимирович, — негромко заметил Викторыч, — не вмешивайся пожалуйста в работу ответственных товарищей, тебя не за этим сюда позвали.

— А зачем? — тоскливо решил уточнить я, — чтобы радиоактивную грязь разгребать и рентгены получать?

— Товарищ Дятлов, продолжайте пожалуйста, — сказал Викторыч, игнорируя мой риторический вопрос. — Пора уже и к главному делу переходить.

— Перехожу к главному, — эхом отозвался Дятлов, — Киршенбаум, закрыть стопорно-регулирующие клапаны турбогенератора номер 8!

— Сделано, — через пару секунд дал обратную связь СИУТ и тут же добавил, — пошёл режим выбега.

— Распечатку параметров блока мне!

Топтунов быстро метнулся к алфавитно-цифровому принтеру, забрал то, что накопилось в приёмном лотке и отдал это Дятлову. Тот быстро пробежал по ней глазами и спросил у Акимова:

— Что с мощностью?

— Мощность растёт! — почти прокричал от своего поста СИУБ Акимов, — 500…600…1000!

— Включить аварийную защиту! — в ответ прокричал растерянный Дятлов.

Акимов откинул колпачок с кнопки АЗ-5 и буквально вдавил её в пульт.

— Мощность продолжает расти, — опять крикнул он, — 2000…3000…4500!

— Стоп-машина, — устало сказал наконец своё слово директор Брюханов, — эксперимент закончен.

И все лампочки на пульте управления вдруг сразу погасли.

— Это что, сейчас бутафория такая была? — внезапно догадался я.

— Почему сразу бутафория, — откликнулся Викторыч, — можешь считать это учениями в обстановке, приближенной к боевой. Результаты будут всесторонне проанализированы, нужные выводы сделаны.

— То есть тут ничего ни к чему не подключено было? — продолжил допытываться я.

— Не совсем ни к чему — с той стороны стоит мощная вычислительная машина, произведённая, кстати, в хорошо знакомом тебе НПО «Политех», вот она и давала обратную связь. Что скажете по результатам, товарищ Дятлов?

На товарища Дятлова больно было смотреть, он весь сдулся и более всего походил сейчас на вяленую грушу.

— Система безопасности реактора РБМК нуждается в коррекции, это всё, что я могу сейчас сказать…

— Ну и ладушки, — покладисто согласился Викторыч, — эксперимент закончен, всем спасибо, а мы возвращаемся в наш кабинет — правильно, Виктор Петрович?

Брюханов молча кивнул головой, и мы все, включая Стиву Спилберга (вот его зачем сюда позвали, я так и не понял) гуськом направились к выходу. И в этот самый момент в кармане Викторыча зазвенел мобильник.

— Дьяконов слушает, — громко сказал он в микрофон.

Трубка некоторое время поквакала, лицо Викторыча при этом всё вытягивалось и вытягивалось, раза в два уже стало по сравнению с обычным режимом. Наконец кваканье прекратилось, он нажал отбой и без всяких просьб с нашей стороны сказал в пространство:

— Авария на Смоленской АЭС, в ходе эксперимента по выбегу турбогенератора произошло разрушение второго энергоблока.

И тут я завыл на Луну, которая выкатилась своей левой половинкой в окно перехода и зависла над нашей многострадальной империей…

Конец

Content

Тамбовский Сергей Империя включает форсаж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13