Михаил Кельмович

Иосиф Бродский и его семья

Благодарности:

Хочу выразить глубокую признательность Лиле и Михаилу Руткис за неоценимую помощь в работе над этой книгой.

Особые слова благодарности моей спутнице и постоянной помощнице в литературных делах Елене Павликовой и редактору первого и второго издания Светлане Абовской.

Серия «Зеркало памяти»

Фото на переплете ФГУП ИТАР-ТАСС (Агентства «Фото ИТАР-ТАСС»)

В оформлении книги использованы фотографии из личного архива Михаила Кельмовича, Информационного агентства России ТАСС и ФГУП МИА «Россия сегодня»

© М.Я. Кельмович, 2025

© РИА Новости

© Сергей Берменьев/ТАСС

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Внутренним условием для написания этой книги стала работа со словом, попытка художественного, а не популярного изложения. Представление о том, что можно заполнить страницы простым описанием фактов или наукообразным анализом стихов, вызывало чувство неловкости. Подобное возникает, если в ботинках с уличной грязью ступить на вымытый пол. Иными словами, мысль о том, что о Иосифе Бродском можно писать шаблонно, кажется мне абсурдной.

Вследствие подобной установки текст получился независимым и, я бы сказал, несколько своевольным. О качестве не берусь судить, но отчасти он не отвечает пожеланиям все подробно объяснить. Для того чтобы внести ясность и увязать детали, потребовалось предисловие. В нем исходные факты и события семейной истории расставлены по местам.

Итак, книга посвящена Иосифу Бродскому и семье, в которой он родился и вырос. О жизни и творчестве поэта написано невероятно много. При этом остается практически неизвестной та часть его существования в Питере, что протекала вместе и рядом с родителями и близкими родственниками. Возможно, на фоне творческого взлета, преследований, крушения любви она казалась незаметной – но скорее, представляется, рассказать о ней было некому.

Можно было бы подумать, что нам не известно ничего о жизни матери и отца Иосифа Бродского, об их чувствах к сыну, если б не существовало пронзительных строк эссе «Полторы комнаты». Текст невелик, но Иосиф так много сказал о них и о своем доме, что, кажется, добавить нечего.

С трепетом берусь за ту же тему. Это имеет смысл хотя бы потому, что я находился в другой позиции: не столь близкой, но все же рядом. Иная точка обзора позволяет охватывать взглядом жизнь поэта и его родителей сразу, видеть их отношения без дистанции, но чуточку со стороны. Это еще взгляд с противоположного края океана: не из Нью-Йорка на берега Невы, а скорее наоборот. Подобная позиция позволяет мне сказать: родители Иосифа Мария Вольперт и Александр Бродский были столь незаурядными людьми, что следовало бы только о них написать отдельную повесть. Когда-нибудь так и случится.

Не меньшего внимания заслуживают другие члены нашей семьи, все старшее ее поколение. О них действительно не известно ничего. Вскользь сказанные две фразы… И здесь надо восстановить справедливость, ведь с историями их судеб мы обретаем настроение и картину той эпохи. Она в людях.

Следует уточнить, чтó я называю семьей. У Марии Моисеевны Вольперт, матери Иосифа Бродского, были три сестры и брат. У некоторых из них были мужья (жены) и дети. Вместе с детьми – Иосифом и его двоюродными братьями – и затем внуками они образовывали нашу семью. Я не знаю, как это назвать точно, может быть, кланом или родом. С того времени, как себя помню, я воспринимал родственное пространство в два круга. Внутренний – я, родители, бабушка; мы жили вместе в одной комнате. И второй – внешний, состоящий из всех членов нашего клана. И этот второй круг ощущался не менее близким, чем первый, и, может быть, в чем-то более фундаментальным. Для ребенка это была внутренняя родина, абсолютная точка отсчета. Мне кажется, что все в нашей семье ощущали свою общность со всеми так же.

Дело не только в том, что все мои близкие были особенными во многих отношениях: талантливыми, мужественными, интеллигентными, эрудированными людьми. Нас объединяла удивительная атмосфера единства. Мы были действительно родственны не только общностью интересов и взглядов, помощью друг другу, устройством быта… – чем-то еще… Великие стихи не всегда, не только – вырастают из «сора»[1].

Общность наша имела множество выражений; кроме всего прочего, она заключалась и в том, что двоюродный брат или племянник, например, воспринимался близким родственником.

Патриархами семьи были Моисей и Фанни Вольперт. Они до Первой мировой войны жили в Двинске и с началом боевых действий перебрались в Санкт-Петербург. Мой прадед был агентом по продаже швейных машинок «Зингер» на северо-западе: в Прибалтике и Петербурге. Фанни занималась домом и детьми. Я, к сожалению, знал их только по фото.

Основу семьи в то время, которое я помню, составляли дети Моисея и Фанни – сестры и брат Вольперты. Мне кажется, что особое пространство сложилось из их дружбы.

Вот оно, старшее поколение.

Мария Моисеевна Вольперт, мать Иосифа Бродского, и его отец – Александр Иванович Бродский. Три сестры Марии: Роза Моисеевна Кельмович, Раиса Моисеевна Руткис, Дора Михайловна Вольперт. Их брат – Борис Моисеевич Вольперт и его жена Тамара Израилевна Зингер. Муж Доры – Михаил Савельевич Гавронский.

Следующее поколение нашей семьи – это Иосиф Бродский и его двоюродные братья: Яков Захарович Кельмович – мой отец, Михаил Викторович Руткис и Александр Борисович Вольперт. В книге упоминаются моя мама – Нина Гордина и ее брат Солик (Соломон Гордин), а также Лиля Руткис – жена Михаила.

Лиля (Циля Александровна Руткис) сыграла особую роль в сохранении архивов Иосифа Бродского и переписки его с родителями. Семья Руткис спасла большую часть обстановки Полутора комнат и передала все материалы и вещи в Фонтанный дом, предполагая, что они станут основой экспозиции будущего музея.

О близких Александра Ивановича я, к сожалению, ничего не знаю. Таким образом, в качестве круга родственников Иосифа в книге упоминается только материнская линия.

Роза была старшей в семье, и мой отец родился в 1923 году. В результате образовался возрастной сдвиг поколений, в силу которого отец был ближе к старшим: к своему дяде Борису, Рае и так далее, а я по возрасту попадал в одну компанию с Александром Вольпертом и отчасти Михаилом Руткисом. Иосиф в этом смысле был несколько изолирован: много моложе моего отца и старше Михаила и Алекса. Пожалуй, с Руткисом они больше совпадали.

Возрастной сдвиг сохранился в следующем, третьем поколении. Я значительно старше своих троюродных братьев и сестер, в том числе и детей Иосифа Бродского.

В нашей семье существовали три характерные привычки.

Первая: все праздники и большинство дней рождения старшего поколения, всех сестер – точно, справлять в квартире Бориса на улице Чайковского.

Вторая: на лето снимать дачу в Зеленогорске в одном и том же его районе ближе к Комарово, к тому месту, где сегодня находится санаторий «Балтийский берег».

Третья: все мы привыкли называть основные места обитания членов семьи отвлеченно, по названию улицы. Квартира Бориса была просто «Чайковская». Поехать «на Чайковскую», встретиться «на Чайковской». Полторы комнаты – коммуналка, в которой жили Бродские, – обозначалась как «Пестеля», хотя номер дома был Литейный, 24. Говорилось, например: «надо заехать на Пестеля» или «на Пестеля сегодня придут Осины друзья». О нашем доме говорили: «на Майорова», в то время как он стоял на площади рядом с Исаакиевским собором[2]. Дора жила «на Бородинке» – на Бородинской улице, 13, а Рая – вначале «на Литейном», а затем «на Кутузова».

Этими же названиями пользуюсь и я в данной книге.

Часть 1

Детство во дворце

По безнадежности все попытки воскресить прошлое

похожи на старания постичь смысл жизни.

Иосиф Бродский «Меньше единицы»

Подсказка

Вопрос о том, чтобы написать несколько страниц воспоминаний об Иосифе Бродском и моей семье, всплыл в очередной раз, когда мы сидели в кафе «Чуланчик» на улице Чайковского. Я всегда относился к таким предложениям настороженно по нескольким причинам. Во-первых, в слове «мемуары» мне почему-то слышится издевательский оттенок. Далее, в пространстве языка и смысла будущее всегда маячит впереди, а прошлое мы осознаем позади. Я же никогда не любил оглядываться назад.

Аналогия того, какое место прошедшее занимает в моей жизни, сводится к типичному кадру из фантастического боевика, когда главные герои бегут по мосту, который обрушивается прямо у них за спиной. То есть, каким бы «монотонным» ни ощущалось будущее, прошлого не существует вовсе.

Причина, по которой я все же «взялся за перо», отчасти состоит в том, что разговор происходил в обстановке, неумело, но трогательно воссоздающей советскую квартиру 70-х годов, к тому же мы находились в кварталах, которые были основным местом происшедших когда-то событий. Пространство и предметы интерьера подталкивали к воспоминаниям. В этом была подсказка, совершенно мне необходимая.

Несмотря на безоглядность в отношении прошлого, свое детство и юность я воспринимаю как огромный объем жизни, оставленный в том временном измерении. Кажется, он наполнен образами людей, ситуаций и событий, составляющими целую эпоху. Однако при попытке обратиться к воспоминаниям ощущение оказывается обманчивым, и я убеждаюсь всякий раз, что речь идет скорее о чувстве, о принадлежности к определенному времени, месту и отношениям. Память об отдельных событиях, вероятно, хранится где-то глубже гортани, и при попытке извлечь ее содержание связанного и целого воспоминания, а также текста не рождается.

В то же время отчетливы образы старых ленинградских квартир, в которых протекала наша жизнь. Может быть, если мысленно входить в эти квартиры, мне удастся подробнее восстановить ход событий?

Моя квартира

Я родился и вырос во дворце. Следует добавить: в большой коммунальной квартире. Мы жили в квадратной двадцатиметровой комнате впятером: мои родители, я, бабушка и мамин брат. Потом мамин брат Солик женился, и у него родилась дочка. На какое-то время нас стало семеро.

Тогда я ходил во второй или третий класс и иногда серьезно задумывался о том, что, если бы можно было положить нашу комнату на бок, ее площадь была бы больше. Дело в том, что потолки в ней были высотой шесть с половиной метров.

Когда во дворце делают коммуналку, пространство всегда получается необычным. Так вышло и в нашем случае. В каждом жилом помещении коммунального дворца был построен второй этаж, который занимал пространство над коридором и приблизительно на треть выступал в комнаты. Получалась великолепная антресоль с деревянными перилами. У нас его площадь превышала 12 метров. Еще одна настоящая комната, только вытянутая. Это было смягчающее существование обстоятельство. Ей пользовались по-разному. Иногда наверху жил я. Потом там поселился Солик со своей семьей.

Подобный антресольный этаж имелся у всех соседей. На каждый вела деревянная лестница. Лестницы были у кого прямые, у кого с площадкой и поворотом, были и винтовые. Наша – отличалась массивностью и угловой площадкой.

Кроме этого в квартире присутсвовали: четырехметровые изразцовые печи, огромные окна со старинной бронзовой фурнитурой и мраморными подоконниками, парадная лестница из мрамора с бронзовыми же креплениями для ковровой дорожки, черная лестница, кухня площадью 75 квадратных метров с эмалированным умывальником в углу, дровяная колонка в ванной и выгороженный деревянный туалет, один на всех.

Длинный, как беговая дорожка стадиона, коридор разделяли на индивидуальные секции двери. В нашей секции – почти напротив входа в комнату – висел на стене старый телефон, тоже один на всех. Он часто звонил, и мы слышали через дверь все, что говорилось в черную эбонитовую трубку.

В квартире было всего семь съемщиков. За стеной справа, в небольшой, светлой и узкой комнате жил поэт Володя Уфлянд.

Володя Уфлянд

К Уфлянду я ходил в гости потому, что у него жила ворона. Он подобрал раненого птенца и выходил его. Ворона свободно расхаживала по комнате, поэтому весь пол был застелен газетами и все равно загажен. В этом ощущался дух свободы. В его комнате этот дух чувствовался во всем. И что-то еще витало в пространстве, отличное от привычного бытового ощущения. Ощущение быта присутствовало везде: дома и у соседей. Но у Володи было иначе, и поэтому мне у него нравилось.

Хотя его комната выглядела небольшой и узкой, в ней было много света и, как ни странно, ощущался простор. Я думаю теперь, что дух свободы поселился в ней в большей степени оттого, что он не ходил каждый день на работу, и в меньшей – потому что писал стихи.

Свободу выражало все: светлая ткань портьер, то, что ограждение балконного этажа было не сплошным, а в виде деревянной решетки. То, что он жил с Галей, которая не была его женой. (Она тоже мне нравилась.) А также то, что они курили оба в комнате и спали на полу в верхнем этаже.

К нему в гости ходили литераторы. На стенах висели керамические панно, взятые со стен взорванной Греческой церкви. Володя с Соликом – опасное приключение – лазали по развалинам взорванного храма и отыскивали целые изразцы.

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь…

Иосиф Бродский «Остановка в пустыне»

Тогда мне казалось, что Уфлянд «менее настоящий» поэт, чем Бродский. Иосиф был в архангельской ссылке, лежал на Пряжке, преследовался КГБ, и его издавали в Америке. А Володя всего лишь постоянно сидел без работы либо был каким-нибудь рабочим сцены, и его стихи печатали здесь в детских журналах.

Стихи я тогда не любил, взрослые – вообще не читал. Из своих книжек того времени помню только «Волшебные китайские и корейские сказки».

Первое полноценное воспоминание о встрече с Бродским относится, скорее всего, ко времени до 1964 года. Я выхожу из комнаты в коридор и вдруг вижу Иосифа Бродского. Все родственники за глаза его звали Оська, иногда более уважительно – Иосиф, Ося. Притом когда говорили о политике и серьезной литературе, он назывался Иосиф, а когда обсуждались дела семейные – был Оськой.

Он стоит на перекрестке кухонного коридора и нашего и вычисляет, судя по всему, соседнюю Володину дверь. Для меня – это совершенно неожиданно. В моем детском понимании Иосифа можно встретить у него дома, на Пестеля, – там он меня фотографировал. Или на Чайковского, у Вольпертов, на каком-нибудь семейном обеде или дне рождения. А как он попал сюда, совершенно непонятно.

Потом из своей комнаты выходит Володя, и оказывается, что Бродский искал его и что они знакомы. Они шутят, улыбаются и начинают о чем-то говорить. Затем уходят к Уфлянду. То, что он завернул в комнату к Володе, а не к нам, для меня также удивительно, но и только. А вот родителям еще и обидно, и они долго потом обсуждают, что он «всегда такой». «Все время с приятелями, а к родственникам не заходит вообще. Даже когда пришел в нашу квартиру, не зашел».

Фасад

Дом наш постройки Монферрана был в три этажа, с галереями и белыми колоннадами коринфского ордера. Сам он, россиевского желтого цвета, был похож на утюг, стоял отдельно и выходил тремя фасадами к Исаакиевскому собору, на улицу Майорова и Адмиралтейский проспект с Александровским садом. Адмиралтейский фасад украшало парадное крыльцо с парой мраморных итальянских львов на гранитных постаментах. На одном из них пережидал наводнение 1824 года Евгений – герой «Медного всадника».

Львы были могучи и высоки в холке. В детстве я сам не мог на них забраться. Со спины льва слева был виден Конногвардейский манеж с Диоскурами, впереди за деревьями сада – фасад и шпиль Адмиралтейства. Тогда сад был огражден решеткой. А справа выглядывали ангел Александрийского столпа и часть Дворцовой площади. В дошкольные, детсадовские времена я любил еще оседлать бронзового верблюда у памятника Пржевальскому в саду. Впрочем, кто не любил? У верблюда всегда была очередь из детей.

Внутри дома были три огромных загадочных двора, соединенных переходами. Дворы были оснащены конюшнями, переделанными в гаражи, башней вентиляции бомбоубежища и будкой дворника. От мира их отделяли кованые решетки в двух грандиозных порталах – подворотнях. Дворы можно было пройти насквозь: войти в одну подворотню и выйти через другую.

Друзья и родственники

В отличие от некоторых друзей и исследователей, родственники вспоминают Иосифа Бродского без характерного придыхания. Позиция литературного окружения и семьи относительно индустрии воспоминаний о нем – вопрос интересный. В этом деле, несомненно, сложилась монополия друзей при полном забвении родственников. Что в значительной степени объективно, так как среди членов нашей семьи не было людей пишущих. Кроме того, родня не нуждалась в шансах на известность, так необходимых людям литературного труда. Родственники просто ходили на работу и получали зарплату. Меня вопрос дележа чужой славы не интересовал абсолютно. Но я видел у некоторых своих родных глубокую и затаенную обиду на то, что они обойдены вниманием.

Друзьям всегда достаются не только отблески славы, но и приключения. Семье же остаются будни. Например, будни бесконечного и безнадежного ожидания матерью и отцом звонка из-за океана. Жизнь наша состоит из повседневного в той же степени, что и из приключений.

Впрочем, говорить огульно о тех и о других было бы неправильно. Жизнь показала, что среди друзей есть люди, самоотверженно преданные поэту, его памяти, и есть исподтишка таскавшие на продажу предметы домашней обстановки – тире – музейные экспонаты. В то же время далеко не всех членов моей семьи волновали вопросы повышения собственной значимости за счет великого родственника.

В середине девяностых Иосиф позвонил Михаилу Руткису с предложением стать директором благотворительного фонда. Разговор происходил приблизительно такой.

– Михаил, хочешь стать директором моего благотворительного фонда? – «Моего» – с нажимом и оттенком самоиронии.

– А что надо будет делать?

– Ничего. У тебя будут деньги, и ты будешь их тратить. – «Трхратить» – прозвучало сочно и картаво, с той же ироничной интонацией.

– Да нет, спасибо. Не хочу. – Михаил, как обычно, был немногословен.

Я знаю, что Бродский предлагал ему авторские права на некоторые свои произведения. Но Михаил также отказался.

Не будем давать оценку. Сомневаюсь также, интересен ли вопрос, с кем Иосиф был ближе. Конечно, в юности, стране советов, он больше времени проводил с друзьями. Но «Полторы комнаты» – это плач о матери и об отце. В перечне потерь эмигранта друзья же обычно выступают общей группой. И это просто характерная черта отношения к жизни молодости и зрелости.

Рекламные газеты

Помните, в самом начале эссе «Полторы комнаты»: «Теперь ни матери, ни отца нет в живых. Я стою на побережье Атлантики: масса воды отделяет меня от двух оставшихся теток и двоюродных братьев – настоящая пропасть, столь великая, что ей впору смутить саму смерть». В 1985 году, в год написания этого текста, были живы еще младшие сестры Дора и Рая. Но один из двоюродных братьев, Александр Вольперт, на самом деле уже обосновался в Чикаго.

Собственно, он – ныне профессор Чикагского университета, один из немногих ленинградцев, кто регулярно общался с Иосифом по ту сторону Атлантики. Я знаю, что Алекс совершенно не доверяет журналистам и всякого рода биографам и, как правило, отказывается от интервью на тему семейных воспоминаний.

Относительно недавно он рассказал об одной из последних встреч с Иосифом. Они вместе заходили в небольшую квартирку поэта на Мортон-стрит. Когда Иосиф открывал входную дверь, из почтового ящика вывалился ворох рекламных газет и листков. Они разлетелись по полу, и Бродский в ярости стал топтать их ногами.

Мне его вспышка понятна. Представьте себе, что значит ежедневный «холодный душ» рекламы для человека, который обозначил свою жизненную позицию следующим образом: «Все, что пахло повторяемостью, компрометировало себя и подлежало удалению». «Все тиражное я воспринимал как некую пропаганду».

Не скрою, я постоянно учусь у него именно этому: искусству искать небанальное, пропускать первые, но очевидные формулировки, решения, линии судьбы. Учусь, зная, что до степени его остроты восприятия, бескомпромиссности в отвержении стандартного мне никогда не дотянуться. И все же я пытаюсь быть в этом единомышленником и попутчиком.

В тени этого эпизода, мне кажется, стоит то глубокое и горестное отрезвление, которое постигло в эмиграции опальных литераторов и диссидентов, вынужденных или хотевших покинуть родину. Они искренне верили в угнетение «здесь» и в понимание и справедливость, человечность «там», но столкнулись с жестоким разочарованием. Оказалось, что «там» может быть более благополучно, но столь же или в более изощренной форме бесчеловечно. Понимание того, что «хрен редьки не слаще», выходит на экзистенциальный уровень.

Семейная фотография

Для меня поисковики интернета что-то вроде голоса коллективного бессознательного. И я пользуюсь ими иногда для уточнения отношения человечества к тому или иному предмету. Вот задумался над описанием семьи и вдруг, как говорят в таких случаях, повинуясь внезапному порыву, набрал в поиске: «родственники Иосифа Бродского». Яндекс «безмолвствовал».

Неужели совсем ничего?

В Гугле нашлась ссылка: «Латвийские корни Иосифа Бродского». Открываю страницу сайта и вижу: передо мной моя бабушка.

Юная красавица, она сидит за столиком, подперев ладонью щеку. Рядом, тоже в центре, стоит ее брат Борис. Справа сидит прадед. Около него, держась за его плечо, расположилась еще одна сестра, Дора. С левой стороны, на диванчике рядом с прабабушкой, устроились младшие сестры, Рая и Мария. Мария, полная девочка с недовольным лицом, станет мамой Иосифа Бродского в будущем.

Фотография великолепна. Несмотря на дату – 1911 год, она сохраняет четкость и выразительность черт, настроений, жестов, а также перспективу. Создается впечатление, что ты неожиданно вошел в просторную комнату и все участники фотосессии на мгновение замерли.

Вот она, моя семья, старшее поколение: четыре сестры и брат. Только все они, кроме бабушки, еще дети, а я видел их немолодыми, прошедшими войны, блокаду, голод и сталинизм… Прадеда и прабабушку, естественно, не застал вовсе.

Я знаю эту фотографию. Оригинал хранится в семейном архиве. Вот только с датой какая-то ошибка. Это никак не 1911 год и, скорее всего, не Даугавпилс, а Санкт-Петербург. Бабушка уже совсем взрослая барышня.[3]

Ее звали Роза. Она родилась 31 декабря 1900 года, и ее день рождения всегда совмещали с празднованием Нового года.

Моя бабушка

Моя бабушка, старшая сестра, ослепительная, неприступная красавица, за которой, кажется, ухаживал Александр Блок. Она любила литературные вечера Серебряного века и рассказывала, что в 1917 году во время революции вместе с Блоком ходила вдоль Невы, и они плакали, глядя, как рушится все вокруг.

С семнадцати лет у Розы было множество поклонников. Она, кажется, думала сочинять сама, не знаю, стихи или прозу. После революции училась в Институте живого слова. Надо понимать, что это значило. Ее наставниками были Луначарский, Мейерхольд, Николай Гумилев и так далее.

В начале 20-х Роза вышла замуж за процветающего предпринимателя. Была великолепная свадьба, богатство, 11-комнатная квартира на Рылеева или в Манежном переулке с каретным сараем и конным выездом. Рождение сына – моего отца.

Муж исчез в 1937 году. Квартиру уплотнили до одной комнаты. Дорогие вещи растащили, в том числе и дальние родственники. В блокаду, в эвакуации, в безумном ледяном, голодном, кровавом вихре они с сыном потеряли друг друга. Роза думала – сын погиб. Но его чудом нашел и спас от смертельной болезни Розин брат. Далее всю вторую половину жизни она прожила рядом с братом Борисом в одной квартире на Чайковского, приняв его семью как свою. Всегда была величественна, как королева, несколько холодна и строга. До глубокой старости работала секретарем в школе на Фурштатской у метро, делала зарядку, растила племянника и раз в неделю ездила в гости к сыну.

Ее патрицианский римский профиль подошел бы для старинной золотой монеты. Но никто не видел ее с мужчиной, не было никаких романов или попыток выйти замуж. С сестрами и братом всегда была рядом и вместе. Это была не просто дружба. Они, четыре сестры и брат, продолжали жить одной семьей, даже когда у каждого был свой дом, мужья, жены, дети.

Заметим, практически с Осиного рождения ее младшая сестра Мария с сыном жили в 16-метровой комнате рядом с Розой в бывшей ее квартире, по адресу Рылеева, 2/6. Все время, за исключением эвакуации (1942–1944 гг.), Мария обитала там в основном вдвоем с сыном. Александр Иванович Бродский ушел на фронт в сороковом, а вернулся только в сорок восьмом году. Роза была все эти годы рядом с сестрой и Осей. Они жили рядом: в Ленинграде, в эвакуации в Череповце, после войны, в том числе и летом, – на даче. Бродский не написал о моей бабушке ничего.

В 1955 году Бродские перехали в Полторы комнаты, в дом Мурузи, а Роза – в квартиру брата на улице Чайковского.

Слово о пьедестале

Я понимаю, что интерес к семье Вольперт будет подогреваться пренадлежностью к ней великого поэта. Потому хотел бы уберечь читателей от распространенного в таких случаях взгляда на близких людей как на «условия и обстоятельства формирования гения».

Бродский подобен «Черному лебедю» Нассима Талеба. В конце 50-х литературный андеграунд «склевал» его при первом знакомстве. Близкие друзья в большистве своем были старшими товарищами, имели слегка покровительственный тон. В 60-е годы власть судила поэта за тунеядство и прочее. Читающая и пишущая публика говорила, практически хором, что растет великий поэт… Но кто ж ожидал… После Нобелевки ситуация изменилась. Как обычно, гения вначале низведут до среднего, сделают изгоем, а то и распнут, затем, иногда те же люди, изучают его наследие.

Сейчас время, когда Иосифу возводят пьедестал и делают статусной фигурой. Воздвигнут – будет уже не дотянуться. Статусность же предполагает, что солидные люди могут его стихов и не читать, но пару томиков великого поэта с золочеными корешками на полку поставят. Вам это ничего не напоминает? Во время второго судебного процесса над Бродским свидетели обвинения выступали, как один: «Стихов Бродского не читал, но осуждаю». Такие же люди, только сегодня знак поменялся с минуса на плюс. Скажем так, вторая сторона медали.

Самое подлое свойство нашей эпохи состоит в том, что она способна не уничтожить, но спрофанировать истину, что гораздо хуже. Допускаю, что интерес к семье Бродского может быть использован для строительства пьедестала. Представляю, что воздвижение оного в значительной степени – процесс стихийный. Посему хочется противопоставить ему действие живое и осознанное. В данном случае таковым будет обращение к истории его (нашей) семьи, но с мыслью, что она сама по себе интересна, что его близкие – мать, отец, родственники – люди необычные. Они – не обстановка в комнате великого человека, но талантливые и мужественные дети своей эпохи.

Я против пьедестала! Говорю это, опираясь на внутреннее знание – он гений и number one не только русской, но и мировой поэзии. Для меня это несомненно. И не только потому, что случайно стою рядом, точнее, несколько в отдалении, но еще (и прежде всего) оттого, что при обращении к его стихам возникает настолько личное и сокровенное переживание, которое и описать трудно. Я в нем теряю границу себя, своей и его жизни. Может быть, за этим стоит особое влияние генов, но скорее, единство времени и места проживания.

«Прощание славянки»

Года за полтора до отъезда Иосифа у меня возникло желание показать ему свои стихи. Он пригласил меня сразу, и я пришел в гости. Не к Марии и Александру Ивановичу, как обычно, вместе с семьей, а именно к нему.

Мне было 16 лет. Стихи начал писать с тринадцати, вначале самым банальным образом выражая интерес к одноклассницам, трагическое видение жизни и усталость от ее будничного содержания. После прочтения «Рождественского романса», «Еврейского кладбища» и «Пилигримов» пережил потрясение, тоже захотел стать поэтом, писал по ночам, пытаясь делать со словом что-то особенное. Узнал сладость творческих потуг, восторг и чувство облегчения от постановки точки в конце стиха. Когда мне показалось, что я уже почти великий поэт, позвонил Осе. Он предложил встретиться сразу.

Я захватил с собой тетрадку и листы, в основном рукописные. Кое-что удалось отпечатать у бабушки на машинке «Ундервуд» 1913 года. Иосиф отнесся внимательно к моим каракулям, в первую встречу просмотрел выборочно, предложил встретиться еще. К следующему разу он прочел все и разбирал почти каждую строчку. Было непривычно, что он беседовал со мной на равных, как со взрослым. Остальные родственники так меня еще не воспринимали. Он говорил со мной, как поэт с поэтом. Так, как будто я уже состоявшийся литератор и мы обсуждаем вполне достойные публикации произведения. Серьезно, внимательно, без того покровительственного тона, с которым обращаются обычно к юным дарованиям.

Как понимаю, ему было интересно. Во-первых, все, что касается стихов. Во-вторых, необходимой ему вовлеченности в глубины изящной словестности в семье не было. Потому стихов своих он родственикам не читал и внутреннее устройство поэзии «дома» не трогал, при том что к началу 70-х в семье его не только признали, гордились. И вдруг появился родственник – поэт, для него это точно было интересно.

Иосиф отметил несколько строк в разных стихотворениях. Ему понравилось одно место, где тень от скамейки я сравниваю с детскими страхами. Сказал: вот так нужно писать, обрати внимание, запомни. Показал варианты неудачные, еще что-то интересное. В какой-то момент он задумался и, как бы подытоживая, предположил, что у меня, вероятно, хорошо получилось бы писать стихи для детей. Что-то удивительно точное почувствовал он своей невероятной интуицией…[4]

По его инициативе и совершенно незаметно разговор перикинулся на поэзию вообще, на то, как пишутся стихи. Он увлекся, стал объяснять, что такое изящная стовесность, что такое хороший поэт. В конце встречи сказал, что прочитает все мои творения и разберет их подробно. Мы договорились увидеться в ближайшие дни.

Все дальнейшие встречи были предложением учиться. Иосиф называл имена неизвестных мне поэтов и сразу доставал их книги. Из некоторых – читал целые стихотворения или отрывки. Прочитал из Роберта Фроста «Починка стены»: «…Сосед хорош, когда забор хороший…» Он не делал разбор текста в обычном понимании, а как бы пытался показать состояние, передать силу образа. Основная мысль его высказываний звучала так: современная поэзия говорит простым, как будто обыденным языком.

Затем он договорился с Виктором Соснорой, специально, чтобы меня с ним познакомить. Мы встретились вскоре еще раз, втроем. Этот вечер я почему-то запомнил плохо. Только лицо Сосноры, длинные черные волосы. Они о чем-то оживленно говорили, я при сем в основном присутствовал.

Виктор Соснора вел в то время литературный поэтический клуб для подростков. Это была прямая дорога в поэтический цех. Но я тогда чего-то испугался или в коллективный литературный труд не поверил и к Сосноре не пошел.

Встреча втроем не запомнилась, но отчетливо стоит перед глазами завершение еще одной. Во время разговора Иосиф несколько раз забирался с коленями на свой матрас с ножками, стоявший у окна, и смотрел через улицу на фасад дома напротив, на мигающий тревожным желтым огнем кружок светофора.

На столе стоял проигрыватель с большой черной пластинкой. В процессе разговора Иосиф периодически к нему подходил и трогал лапку с иглой.

Перед моим уходом он начал говорить о том, что его любимая музыка – марш «Прощание славянки». Под этот марш, сказал он, русские солдаты в Болгарии уходили на смерть. Он поставил пластинку, и мы вместе слушали марш, он как будто бы смотрел вдаль сквозь стену, и глаза его, мне показалось, были застеклены слезами.

В другой раз Иосиф достал с полки потрепанный толстый томик антологии русской поэзии и начал читать Державина «На смерть князя Мещерского». Он декламировал, как обычно, с подвыванием, обращая внимание на отдельные строки, их силу или смысл. Его волновала тема смерти, особенно строчка «Где ж он? – Он там. – Где там? – Не знаем». Он почти сыграл ее, как в театре, сказал, что это одно из лучших и первых стихотворений в русской поэзии.

Для подростка, покалеченного школьной программой по литературе, это было, мягко говоря, неожиданно. Я не рассматривал как достойное внимания в принципе ничего из написанного ранее поэтов Серебряного века, даже Пушкина считая официальным фаворитом.

Далее Иосиф выбрал несколько книг из своей библиотеки, чтобы я прочел их дома как образцы хорошей, настоящей поэзии. Дал любимые и редкие в то время книги. Среди них – антологию русской поэзии. Несколько стихотворений в оглавлении отметил галочкой – прочитать, а Державина «На смерть князя Мещерского» – крестиком – прочитать обязательно.

Вскоре он уехал. Вначале я не осознал смысла происшедшего. Со свойственной шестнадцатилетним погруженностью в свои подростковые дела я решил, что ничего страшного не произошло.

Я не успел вернуть книги в его библиотеку…

Он оставил мне удивительные вещи. Роберта Фроста, Бхагавадгиту в переводе Смирнова, Юлиана Тувима и Роберта Грейвза. Некоторые книги потерялись, но другие еще стоят у меня на полке.

Пропал томик стихов Арсения Тарковского с дарственной надписью: «Иосифу, с любовью и верой!». Зато среди тех, что остались, – антология русской поэзии в твердом потрепанном переплете, со стихотворением Державина, помеченным крестиком.

Семья и места обитания

В 60–80-х годах основу семьи составляло старшее поколение: сестры и их брат Борис Вольперт. Их дружба, потребность общаться и помогать подкреплялись тем, что жили все недалеко друг от друга, в основном в районе станции метро «Чернышевская». Квартира Бродских, как известно, располагалась в доме Мурузи, ближе к Соборному кольцу, но окна выходили на Пестеля. Семья Бориса обитала на углу Чайковской и проспекта Чернышевского в доме Чижова, над вечным, существующим до сих пор кафе «Колобок». Рая жила в огромном доме с гастрономом, выходившем на Литейный проспект и Фурштатскую улицу. Таким образом, дойти до брата или сестры можно было за 8–10 минут.

У Доры с Михаилом Савельевичем была квартира недалеко от ТЮЗа, в районе Загородного проспекта на Бородинской улице, в доме актеров. К ней приходилось ездить в гости на троллейбусе. Но путь был короткий и прямой: Загородный, Литейный.

Мои родители и я жили относительно остальных на отшибе, если можно так определить район Исаакиевской площади. Добираться к нам приходилось дольше и с пересадкой.

В 1968 году дом «на Майорова» забрал проектный институт, и нас расселили в Купчино. Мы действительно оказались далеко. Родители были счастливы тем, что переехали в отдельную трехкомнатную квартиру. Я же втайне глубоко страдал оттого, что потерял естественную среду обитания: Исаакий, Дворцовую площадь, Адмиралтейство и Александровский сад. Их сменили свежераскорчеванные колхозные яблоневые сады, имеющие вид плоского глинистого поля без границ, уставленного коробками хрущевок и узкими параллелепипедами брежневских девятиэтажек. Иногда среди поля попадалось более сложное по форме, но не менее уродливое здание школы или магазина.

Самой сутью семейной общности были удивительная преданность и сплоченность, никогда не выставляемые напоказ. Сестры и брат, их безоговорочная и безусловная любовь друг к другу не требовала внешних проявлений и специальных подтверждений. Они просто так жили.

Каждая из сестер не раз говорила мне о том, какой особенной женщиной была Фанни Яковлевна – их мама, моя прабабка. Она умерла в 1955 году, последний год болела и тяжело передвигалась по квартире. Но никто ни разу не вспомнил, что она в старости казалась немощной. Определяющим ее качеством являлись сила духа и любовь к близким. Из этого рождались ее непререкаемый авторитет и послушное внимание к ее словам со стороны людей взрослых, самостоятельных и прошедших немыслимые испытания.

В ней, вероятно, исток всего. Она передала четырем своим дочерям и сыну то особое чувство семьи, которое, я помню, обнимало всех нас, пока они были живы, и которое не могу найти нигде больше, кроме как в своих воспоминаниях.

Мужчины

Картина старшего поколения нашей семьи получается неполной без описания мужчин. Как мне сейчас кажется, сестры создавали пространство и скрепляли его своими чувствами. Мужчины воплощали собой своеобразную смысловую основу, центр семьи.

Для меня, ребенка, затем подростка, семейные собрания без преувеличения воспринимались грандиозными событиями на фоне будней, сереньких разговоров в школе, вечерних домашних рассуждений о деньгах, работе, усталости и болезнях. Чаще всего общие встречи проходили в квартире Бориса. Люди, собиравшиеся за праздничным столом, казались посланцами другого мира, носителями особой культуры и сокровенного знания. Не меньшее впечатление производило само пространство большой старинной петербургской квартиры. Антикварная обстановка, количество гостей – нередко более 30 человек, теннисных размеров стол, сервированный по образу и подобию картинок из знаменитой сталинской книги «О вкусной и здоровой пище».

На фоне этого великолепия мое детское восприятие выделяло среди гостей, проходящих по длинному коридору в гостиную, двух мужчин, подобных айсбергам или линкорам посреди океана. Прежде всего они выделялись ростом и статью – были выше остальных почти на голову. Кроме того, их отличали прямизна осанки, массивность плеч, выправка и ореол воинской славы. Вероятно, так могли выглядеть отставные офицеры белой гвардии. В детстве я почти физически ощущал их двумя столпами – опорами дома.

Так ли это было в обыденной жизни? Не имеет значения.

При близком рассмотрении они были совершенно разными. Один из них – Михаил Савельевич Гавронский, муж Доры. Другой – Александр Иванович Бродский, муж Марии и отец Иосифа.

Михаил Савельевич

Михаил Савельевич был кинорежиссером. До войны играл на сцене и снял известный художественный фильм «Концерт Бетховена», картину «Приятели» и др. После войны занимался в основном документальным кино. У него была внешность немолодого лондонского денди, щегольские усики и благородные артистические манеры. Дома он ходил в длинной бархатной куртке со шнуром.

Дора после возвращения из эвакуации стала актрисой Театра им. В.Ф. Комиссаржевской. До войны она играла главные роли в БДТ.

У них была настоящая артистическая богемная семья. Но не захудалая, мансардная, а успешная и преуспевающая. Мне, как ребенку, было мало что известно об их жизни. Я видел только, что работают они немного. Михаил Савельевич подолгу отдыхал в Репино, в комфортабельном Доме киноработников. Дора в спектаклях была занята редко и больше в эпизодических ролях. При этом создавалось впечатление, что они ведут веселое благополучное существование, а дом их можно назвать роскошным.

Во время семейных застолий Дора всегда играла, как на сцене, и любила выступать с тостами. Михаил Савельевич оказывался в роли балагура и души общества, а также в качестве значимого гостя, способного блеснуть эрудицией и занять собеседников неизвестной богемной историей или серьезным разговором о театре или кино. В этих разговорах особенно ценились рафинированность и знание деталей. Тон мог быть как очень серьезным, так и совершенно водевильным.

За столом время проводили весело и пили много. После войны творческая интеллигенция в этом не уступала гегемону, употребляя, как правило, коньяк и более дорогую водку с хорошей закуской. На фото тех времен Миша Гавронский часто попадается с доставаемой откуда-то бутылкой, а Дора с бокалом и в театральной позе.

Их внутренняя жизнь была от меня сокрыта. Детей у них не было, но я не помню у Доры обычного в таких случаях затаенного женского страдания. И Михаила Савельевича это как будто не беспокоило.

Кроме внешнего блеска и великолепных манер, Гавронского отличали фантастическая щепетильность и чувство собственного достоинства. С 1941 года он воевал, солдатом и сержантом прошел множество боев. При форсировании Днепра был тяжело ранен. Не помню кто, бабушка или Мария, рассказывали мне, что он попал в одну из групп, захватывающих плацдармы на вражеском берегу реки. Из всех штурмовых отрядов в живых тогда осталось несколько человек. Все они были представлены к званию Героя Советского Союза. Михаила Савельевича с тяжелым ранением вывезли в глубокий тыл, затем комиссовали. Таким образом, в список награжденных он не попал.

После войны у него были все возможности получить эту награду, но он отказывался собирать бумаги и подавать прошения. Более того, яростно отвергал все уговоры, направленные на то, чтобы это сделать. Так же он относился ко всем ветеранским, военным льготам и юбилейным наградам. Ничего никогда не просил, не искал привилегий. Это было ниже его достоинства.

Последний раз я встретил Михаила Савельевича случайно в троллейбусе на Загородном проспекте, незадолго до его смерти. Он был одет в великолепного покроя пальто, по-прежнему статен, ростом и манерами выделялся из толпы, но старость и нездоровье уже брали свое. У него начиналась болезнь Паркинсона, дрожали руки, и стоять долго было трудно. Однако, когда в троллейбус вошла женщина, он единственный встал и уступил ей место.

Ленд-лиз

В пространстве семьи, будничном или праздничном, Иосиф чаще всего был «где-то не здесь» – в экспедиции, ссылке, эмиграции, но при этом постоянно присутствовал в разговорах и мыслях, создавая на фоне обыденности семейную легенду. Его реальные появления сейчас мне напоминают открытые освещенные окна на темном фасаде здания. В них можно увидеть яркие случайные сцены незнакомой жизни, между которыми совершенно нет сюжетной связи. Порой неясен их точный смысл, и они отделены друг от друга протяженными темными плоскостями неизвестного.

Одно из таких окон в заброшенном каталоге воспоминаний именуется ленд-лизом. Это тоже детское воспоминание. Его отчетливость объясняется совершенно необычным содержанием. Это была ссора – яростная, настоящая. Нечто совершенно в нашей семье немыслимое.

Мы были в гостях у Доры. Камерная семейная посиделка включала самых близких, и ее редкой особенностью было присутствие Иосифа. Семейные собрания всегда были насыщены разговорами об искусстве или политике. Диапазон был широк: от последних театральных сплетен до сравнительного анализа концепций авангардного искусства или непосредственных воспоминаний из жизни богемы начала века. Присутствовали также водка и коньяк с хорошей закуской в стиле булгаковского «Грибоедова».

Разговоры во время таких вечеров иногда перерастали в споры, порой горячие, но всегда корректные. Бродский же обыкновенно имел обо всем оригинальное мнение. В этот раз Иосиф и Михаил Савельевич сначала рассуждали, а потом заспорили о причинах победы в Великой Отечественной войне. Иосиф высказал совершенно крамольную по тем временам мысль: выиграть войну в решающей степени помог американский ленд-лиз. Тут с Гавронским они заговорили особенно горячо. В какой-то момент перешли на крик, затем Михаил Савельевич вскочил, выкинул в указующем жесте руку в сторону двери и заорал: «Вон из моего дома!» Иосиф оделся и быстро вышел. Михаил Савельевич долго не мог успокоиться, чувствуя себя оскорбленным. Дора утихомиривала его гнев, а остальные испытывали неловкость и некоторую растерянность.

Несколько позже дядя и племянник помирились. В нашей семье никогда не было и быть не могло настоящей вражды. Между ними – тоже.

Канистра спирта

Пока есть с кем спорить, споры о прошлом продолжаются. И слава богу! Хуже, когда ты остаешься один и спросить более некого. В узком ныне семейном кругу мы не сошлись во мнении, где Михаил Гавронский заканчивал войну. По одним представлениям, после тяжелого ранения в живот он больше не возвращался на фронт. Но есть другая версия, по которой он воевал до 1945 года и завершил службу в Венгрии. Фронтовая судьба его требовала уточнений.

Память, если все-таки согласиться с тем, что это нечто материальное, для меня более образ и состояние, чем последовательность дат. Однако, взявшись за написание данного текста, я вынужден учиться воспринимать прошлое иначе. Ответ приходится искать в старых документах.

Семейный архив нередко представляет собой какой-нибудь длинный ящик комода, заполненный бумагами, медалями в коробочках и сломанными безделушками. Этот – был ящиком бюро с запахом красного дерева и бумажной пыли. В нем обнаружились пачки старых документов и фотографий, как довоенных, так и времен войны. Перебирая их, я узнал в том числе и то, что кроме «Концерта Бетховена» (1936 г.) Михаил Савельевич снял еще один художественный фильм. Кинолента «Приятели» вышла перед войной в 1940 году.

Кроме того, он работал над картиной о Полине Виардо и Тургеневе и для этого даже ездил в командировку в Париж. Фильм по какой-то причине не был закончен. А семейные предания сохранили этот эпизод лишь потому, что Гавронский привез Доре из Парижа пол-литра духов «Шанель».

Что касается «Концерта Бетховена», из довоенной рекламной брошюры я узнал, что именно к этому фильму Владимир Шмидтгоф и Исаак Дунаевский написали очень известную тогда песню «Эх, хорошо в стране советской жить!».

Интересно, что по поводу этого текста думали старшие члены нашей семьи, особенно Мария и Александр Иванович Бродский?

«…Эх, хорошо страной любимым быть!» – фраза прямо для них. Чудовищная ирония.

«…Перед нами все двери открыты:

Двери вузов, наук и дворцов».

А эти строки прямо адресованы Иосифу Бродскому! Впрочем… в образе мыслей старшего поколения есть нечто недоступное для моего понимания.

Более всего в коробке с документами и медалями впечатлили даже не награды, а пачка небольших листков, напечатанных на серой газетной бумаге. Вот текст одного из них.

Младшему сержанту тов. Гавронскому М.С.

Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза тов. СТАЛИН.

Приказом по войскам 2 Украинского фронта от 10 марта 1944 г.

объявляю Вам благодарность за отличные боевые действия в осуществлении прорыва обороны немцев и разгрома Уманьско-Христовской группировки противника.

Командир части:

Подпись – закорючка, сделанная толстым красным карандашом.

Перечень листков начинается 2 февраля 1943 года: «…за успешное завершение ликвидации немецких войск, окруженных под Сталинградом…», включает бои под Корсунью, Богуслав и Канев, форсирование Днестра, выход к государственной границе и заканчивается Будапештом. Нынче на бумажках такого размера печатают глянцевый рекламный флаер – приглашение в модный бутик или фитнес-клуб. В этих же невзрачных листках прежде всего ощущалось смертельное дыхание войны.

Похоже, Гавронский действительно завершил войну в Венгрии. А поводом к поискам и уточнениям послужила следующая семейная история. Большинство солдат и офицеров из тех, кто заканчивал войну в Европе, возвращались домой с добычей. Они привозили более или менее ценные вещи незнакомого европейского качества и назначения. В зависимости от должностей, званий, технических возможностей и свойств характера отличалось и количество привезенного. Начиная с чемоданов и заканчивая железнодорожными вагонами.

Говорят, Дора очень обижалась на Михаила Савельевича, что из вещей он ничего не привез. Приехал только с канистрой спирта.

Как говорилось вначале, я всячески избегал писать воспоминания о семье и Иосифе. Вовлекшись, однако, трудно остановиться.

Сказать, что работа над текстом доставила удовольствие, было бы неточно. Люди близкие, но давно ушедшие как будто бы вновь оказались рядом. Однако сейчас я узнаю их по-другому, как взрослый человек, к тому же вглядывающийся из другой эпохи. Это движение не похоже на обращение к прошлому, скорее на проживание нового отрезка жизни, и в этом для меня есть особая ценность.

Воспоминания всколыхнули устремление, сходное с чувством долга. Теперь мне представляется важным рассказать о семье Иосифа, о нашей семье. Кажется, что таким образом я не только открываю новые страницы их жизни современникам и детям XXI века, но еще что-то возвращаю своим близким, как будто частицу существования.

Есть вещи, о которых необходимо рассказать.

В некотором роде я историческая личность, потому что именно мне вдвоем с Михаилом Руткисом пришлось разобрать обстановку Полутора комнат перед тем, как помещение изъяли в жилой фонд. Кто-то должен был это сделать. Память воспроизводит трудно передаваемое чувство, значительно более тяжелое, чем то, которое возникает на похоронах.

Я многое помню о жизни матери и отца Иосифа, об их ожидании и одиночестве. Я предполагаю рассказать обо всех сестрах и их брате. Об их отношениях и жизни нашей семьи. Мне хотелось бы осветить малоизвестные факты из жизни Иосифа, касающиеся его родных. И, возможно, рассказать о том, кто и как сохранял архивы и вещи дома, который на наших глазах становится музеем.

Теперь я хочу об этом написать. Дай мне Бог на это силы и время.

Часть 2

Театральный романс

Заглянем в ее глаза! В расширенные от боли

зрачки, наведенные карим усильем воли, как объектив, на нас – то ли в партере, то ли

дающих, наоборот, в чьей-то судьбе гастроли.

Иосиф Бродский «Портрет трагедии»

Дом на Бородинской

Дом на Бородинской, 13, называют домом театральных работников. Он был построен в 1936 году архитектором А. Олем по заказу БДТ. В нем до войны Дора получила квартиру. Это здание темно-серого цвета, массивной и несколько мрачной сталинской постройки выходит на улицу длинным фасадом, монотонность которого частично скрашивается ритмическим повторением эркеров. Продвигаясь вдоль него, я каждый раз пытался определить, какой из треугольных выступов относится к квартире Доры и Михаила Савельевича, и часто сбивался со счета.

До сих пор это единственная на моей памяти квартира с синими стенами. Обои гостиной насыщенного оттенка берлинской лазури с тонким рисунком из золотых медальонов делали ее особенно изысканной. Гостиная была обставлена антикварной мебелью красного дерева, соразмерной и подобранной с редким вкусом.

В эркере стояли круглый стол с двумя бронзовыми девятисвечными канделябрами (хрупкое рококо) и четыре стула с бархатными сиденьями. Огромный молочай пытался нарушить покой тяжелой шторы. Над столом, как же без этого, висел оранжевый абажур.

От эркера слева располагалась горка с коллекционным фарфором, справа – большое прямоугольное зеркало с полкой. На полке толпилась группа шаловливых бронзовых фавнов. Освещали зеркало елизаветинские бра – хрустальные цветы на бронзовых же стеблях. За зеркалом шла тахта с подушками. Со стены спускался и накрывал ее большой ковер. Тут же висела картина неизвестного художника девятнадцатого века.

Далее, в углу, помещалось старинное дамское бюро, всегда открытое, с наваленными рукописями, сценариями и текстами ролей. Стену над бюро заполняли хаотично развешанные фото с Дорой в различных ролях в театре, разного времени, в рамках и без них. Вдоль другой стены стояли небольшой шкафчик, тумба и телевизор и были открыты двери в спальню. Каждая комната имела отдельный вход, и одновременно они были соединены. Ребенком я иногда любил ходить через спальню кругами.

В спальне из-за тюля и тонких портьер был легкий полумрак. Здесь главенствовал гарнитур из карельской березы. Кроме огромной кровати и тумбочек, его составляли: трюмо, софа и маленькие будуарные кресла, обитые шелком. Рядом с зеркалом возвышались на подставке, в половину человеческого роста, бронзовые часы классического стиля с двумя античными фигурами: мужской и женской. На стене висели картинки с какими-то ангелочками и эскиз работы чуть ли не Шагала.

В коридоре и прихожей стену занимали книжные шкафы. Кухня была по-советски аскетична и контрастировала с остальной квартирой.

Я всегда ощущал, что этот дом чем-то отличается от других, даже обставленных столь же красивыми старинными вещами, но не мог определить этого качества. Теперь же понимаю, что, кроме выдержанного стиля, здесь была особая атмосфера несоветской, почти заграничной жизни, благополучной, не озабоченной бытом, заполненной театром и кино, основанной на свободе времяпрепровождения.

После 1991 года я не был в этой квартире двадцать лет. Переступив порог и время, в первый раз не узнал ее, не нашел прежнего театрального облика. Мне показалось, что дом полностью изменился, и я пережил это как некое разрушение.

Но, как известно, стакан либо наполовину пуст, либо в той же степени полон. Еще через год я оказался здесь снова, и впечатление было совершенно иным. Меняются не только квартиры, но и люди, которые в них возвращаются. Способность принимать то, что есть, и быть благодарным самому факту существования приходит к нам совсем не в юные годы.

Так или иначе, я был счастлив тем, что дни этого дома продолжаются и что я могу приходить сюда. В силу обстоятельств квартира обрела иные черты, и многого из той Дориной и Мишиной жизни теперь здесь нет. Но разве может быть иначе в мире, подверженном переменам? Времени, как сущности, не существует вовсе. Мы называем этим именем череду изменений в вещах и событиях, а также в человеческих существах, знакомых, близких и посторонних. Квартиры рождаются, живут и умирают, подобно людям. Некоторые за эти годы распались на атомы и растворились в неодушевленной материи, именуемой «жилплощадь», другие продолжают существование.

Здесь пространство осталось таким, как было в целом, его общий абрис – это дом нашей семьи. Здесь сохранилась память о тех, кто здесь жил раньше. Что же еще нужно?

Вот удивительный довоенный уличный шкафчик, встроенный в угол кухни, – он заменял холодильник. Вот все тот же молочай, которому уже мешает расти потолок. И канделябр стоит на столе, и на своем месте у зеркала шаловливые фавны…

Какое-то время назад в новостях писали о том, как проживающий здесь, на «Бородинке», Олег Басилашвили, подобно святому Георгию, успешно поразил дракона по имени ЖКХ, одной фразой повергнув его и призвав к ответу за беспредел, связанный с отключением воды и разрушением коммуникаций.

Жизнь продолжается, так же как не умирает искусство театра… Как это ни странно…

Доренька

Среди прочих бумаг архива на глаза попалась Дорина красноармейская книжка времен войны, с множеством отметок об учебе на санитарку. Красноармеец и санитарка Дора Вольперт? Как-то мне это трудно представить.

Михаил Савельевич звал ее дома Доренька.

Доренька во всем была актриса. Это была истинная правда, ярлык актерства прикрепился к ней в кругу семьи, и она полностью ему соответствовала. «Ну, Дора – актриса!» – звучало часто, когда ее обсуждали. В эту фразу вкладывалась бездна оттенков смысла: от безмерного уважения ее увлеченности сценой до откровенной иронии над склонностью к театральным эффектам, блеском и одновременно некоторой комичностью, позерством и предсказуемостью ее поведения. Ибо, отличаясь по форме, по сути ее психожест был всегда один и тот же.

На большом семейном празднике или камерной встрече самых близких родственников Дорино появление всегда было поздним. Обычно к этому времени большинство гостей уже собралось и неторопливо беседовало. Часть женщин энергично помогала на кухне. С появлением Доры тишина разлеталась вдребезги, мирные беседы гасли, становилось шумно и весело.

Входила она приблизительно так. Не снимая взъерошенной шубы или пальто с невероятной брошкой, почти в театральном гриме, с яркими рыжими крашеными волосами, собранными в довольно жидкий пучок, – в ушах огромные серьги-кольца, вокруг нее сразу распространялось облако французских духов – она ступала на коврик в прихожей, как на сцену, и, не снимая пальто, не здороваясь, громогласно заявляла: «Рая, как ты красишь губы?!» —…пауза.

Не ожидая ответа, позволяла снять с себя шубу. И, не продолжая предыдущую тему: «Ах, какая пагода!» – обращаясь к пробковому китайскому панно на стене. «Это Мариино панно. Осе… нравилась эта пагода!» И так далее.

Под шубой обнаруживалось невероятное платье с бантами или платок с огромными розами, а также каскады дешевой бижутерии, при том что она имела великолепные драгоценности, в том числе и бриллианты.

Она, естественно, не пропускала зеркало в прихожей, на ходу рассказывая последнюю театральную сплетню, решительно направлялась либо в гостиную, либо на кухню. Независимо от последовательности, успевала побывать и там, и там.

В гостиной сразу возникало бурное обсуждение «этого Агамерзавца»[5] или результата последнего футбольного матча между «Зенитом» и «Спартаком». Дора, страстная болельщица и знаток футбола, болела яростней мужчин.

Не менее экспрессивно развивалась тема очередных интриг в театре, последних новостей от Иосифа из Нью-Йорка, новой выставки импрессионистов в Эрмитаже или свежего самиздата. В этот ряд, впрочем, попадал рецепт пирога простого приготовления.

В разговоре ее могла остановить только философия и тема шахмат. Ни того ни другого она не любила. В остальном разбиралась великолепно, имела свое решительное, ни на чем не основанное, но часто верное суждение. Отстаивала свою точку зрения пристрастно, но, как правило, не желала углубляться в предмет надолго.

Далее Дора перемещалась на кухню… На кухне дело происходило так. Застолье в то время было делом святым и главным. Хозяйки целый день старались сделать стол к приходу гостей. Иногда не в одиночку, вдвоем, втроем, уставая от трудов, как на работе, готовили множество блюд.

За десять минут до предложения последовать к столу появлялась Дора. Окидывала кухню взглядом полководца и говорила замученным хозяйкам: «Я сейчас все украшу». За оставшиеся мгновенья она вставляла где листик петрушки, где раскладывала горошек или разрезала розочкой яйцо, располагая его в центре салата. «Ну, вот теперь все готово», – говорила она и с видом человека, сделавшего дело, шла в гостиную продолжить разговор или курить. Ее провожали взгляды выбившихся из сил хозяек. Если пытаться расшифровать такой взгляд, фраза звучала бы так: «Ну, это же Дора!»

Сестры курят

Дора, Мария и Рая курили папиросы «Беломор». В отличие от остальных, Дора это делала с театральным шиком, и на мундштуках ее окурков в пепельнице оставались самые яркие полосы красной помады.

Курение для них было важным делом. Во время праздника курили прямо за столом. В обычные дни отходили в какой-нибудь уголок к вытяжке или входной двери или направлялись на кухню.

За папиросой порой происходили самые главные разговоры. Ситуация располагала к наибольшей откровенности, глубине мысли и даже выражению чувств. Последнее обычно было им не свойственно.

Именно с папиросой в руке Мария могла позволить себе трагическую ноту в отношении своего будущего. Дора порой задумывалась и молчала. А Рая и вовсе уходила взглядом и мыслью куда-то так далеко… может быть, в юные счастливые годы.

Что стояло за этим: ощущение свободы эмансипированной женщины 20–30-х годов? Скорее, дорогая цена каждой краткосрочной передышки в их тягловой жизни, состоящей из войн и пятилеток, может быть, равная в стоимости куску хлеба.

Сестры кажутся сейчас сделанными из стали. Воля и долженствование, терпение и борьба за существование были смыслом или содержанием их жизни. Им так много приходилось выживать, что их женственность была не проявлена вовне или старательно скрыта (исключая Дору), тем более в стране, где не было секса. Мужская уверенность в движениях и поступках и женская потребность хранить семью. Быт был полем битвы, когда не было настоящих сражений. Воинское что-то оставалось в них, что-то блокадное. При этом они были истинно интеллигентны.

Курили сестры глубокомысленно, предаваясь процессу. Мария – философски, монументально. С папиросой она казалась олицетворением кухонного андеграунда, из которого, между прочим, кроме Бродского, вышли Довлатов, Найман, Уфлянд и прочие. Ну, если не самогó символа этой когорты, то по крайней мере кормящего ее Бога: на коммунальной кухне с большой ложкой в руке.

Дора курила театрально. Скорее Талия, чем Мельпомена, с папиросой в углу накрашенных губ. Рая затягивалась отвлеченно. Воплощая одну из тех неизвестных героинь, миллионы которых несли на себе весь груз войны, разрухи, сталинизма и не менее сурового и пожирающего человеческие жизни быта.

Борис курил во время войны и некоторое время после. С папиросой я видел его только на фото. Роза не любила папирос, она занималась зарядкой и каждый день обливалась холодной водой. Итак, часто наблюдалась картина «Три богатыря», когда Мария, Дора и Рая сидят рядом, затягиваясь папиросами и рассуждая. Особенно запомнилась эта картина на фоне пейзажей Зеленогорска, где много сезонов подряд снимали летние дачи.

Дачные домики всегда стояли прямо посреди леса, а на участке непременно был сколоченный из досок и врытый в землю столик с двумя скамейками. За ним и располагались сестры. Думаю, для них было истинное удовольствие не спеша покурить и побеседовать. Фотографий с подобной сценой сохранилось немало.

Убивает не только курение, но и время. Нынче фотографии пожелтели, и столиков, как и старых дачных домов, почти не осталось. Рощи так же зелены и желтеют осенью, но деревья в нашем восприятии взаимозаменяемы. И сейчас у некоторых моих ровесников я нахожу ту же привычку. Сделать паузу если не посреди войны и изнурительного труда, то в этой безумной гонке неизвестно зачем и куда, предположительно за деньгами.

Глубинный смысл перекура порой сохраняется. Именно так он обнаружился на кухне, вдали от веселящихся гостей, совсем недавно, пару лет назад. Один из немногих живущих ныне членов моей семьи, самый успешный и благополучный, «состоявшийся» человек, критикуя современную архитектуру, вдруг остановился на полуслове, помолчал и, затянувшись сигаретой, вдруг признался, что, хотя всего, чего хотел, достиг в жизни, почему-то не чувствует себя счастливым.

Сигареты в Нью-Йорке

Мой знакомый рассказывал, что в конце января 1996 года в квартире на Мортон-стрит вечерний гость спросил у Бродского, не собирается ли он бросить курить? Иосиф ответил, что сигареты курить не бросит, и добавил: «Подождем немного, скоро они меня бросят!» Поэт ушел из жизни менее чем через сутки.

Тема сигарет в нашей семье, без сомнения, драматична.

В этой же квартире, менее чем за год до того, случилась еще одна встреча, не столь значительная. Только в этот раз больна была мать Марии Соццани, а Анна спала, и обе они помещались на верхнем этаже. А гостью Иосиф принимал внизу в гостиной.

Наконец кому-то из семьи удалось дотянуться, дотронуться до Иосифа. Пусть было уже поздно, и не случилось главное для матери и отца, и сами они стали страницами текста. Жажда встречи, подобно вирусу, передалась посредством семейных уз и заразила каждого из нас. Она была в значительной степени иррациональна, ибо Иосиф во всех смыслах был уже далеко.

При жизни родителей семью соединяли с ним телефонные звонки, письма и посылки. После смерти отца в 1984 году связь сохранялась, но содержала в основном практическую сторону, связанную с вещами и книгами, которые желательно было передать через океан.

В 1995 году у Лили Руткис появилась возможность съездить в деловую поездку в Нью-Йорк. Естественно, поездка рассматривалась в первую очередь как шанс встретиться с Иосифом. Даже в середине 90-х это было рискованно для человека с успешной карьерой в облисполкоме. Поездка, как водилось, с дополнительной туристической программой была строго расписана и контролировалась обязательным кагэбэшником и стукачами. С Иосифом нужно было встретиться тайком, придумать для этого отговорку и способ улизнуть.

Для встречи Лиля выбрала время запланированного посещения дорогого ресторана «Распутин» на Брайтон-бич и договорилась о встрече с Иосифом по телефону. Сопровождающим группу сказала, что нездорова, в ресторан не пойдет и останется в номере. После того как вся группа отбыла, Иосиф приехал за ней в отель на машине и повез домой.

В машине он спросил, чем занимается Михаил Руткис.

Лиля ответила:

– Водит такси.

Иосиф удивился:

– Я слышал, что он открыл мастерскую.

– Миша? Нет… ты разве его не знаешь? Он не возьмет это на себя.

– Да, он всегда был отвязанный.

Теперь мне понятно, что это значит. Пытаясь осознать причину, по которой Михаил отказался от предложения руководить фондом Бродского, я замучил его своими вопросами и, наконец, получил ответ:

– Я подумал: выстроится очередь, и все будут просить денег. Надо будет с каждым разбираться и по каждому случаю звонить Оське в Нью-Йорк.

Фантастическое для нашего корыстного времени заявление. Похоже, его сильно смущала докучливость интриганов и искателей халявных денег.

Лилю очень интересовал один вопрос. Незадолго до поездки в очень популярном российском журнале впервые напечатали интервью с Бродским. В интервью он высказался об одном из друзей как о своем учителе. Лиле приходилось сталкиваться с этим человеком неоднократно, она знала его и представляла отношения Бродского с друзьями, потому спросила удивленно:

– Ты действительно считаешь его своим учителем?

– Ну, я же должен дать ему заработать, – ответил Иосиф.

Подъехали к дому. У дверей случилась ситуация, видимо, типичная. Нечто подобное я слышал неоднократно. Из почтового ящика вывалилась пачка рекламных газет. Когда Лиля хотела их поднять, он выхватил их со словами:

– Брось эту гадость.

Дома вначале Иосиф предложил позвонить Михаилу в Питер. Они дозвонились, на родине было три часа ночи. Руткиса разбудили звонки, и разговор получился короткий и невнятный.

Затем Лиля и Ося устроились на диванах. Иосиф расспросил об их питерской жизни. Много говорили о вещах: об обстановке и судьбе отдельных предметов не существующего более дома. В какой-то момент он спросил:

– Где моя джонка?

Там на столе у него стояла бронзовая модель китайского кораблика с квадратным парусом. Она была тонко сработана: с проволочными канатами, мелкими деталями корпуса и изгибами парусной ткани. Иосиф ее очень любил. Лиля ответила, что джонка у Эры Коробовой. Эра много занималась переправкой некоторых вещей для Иосифа. Но джонку из-за размеров доставить не удалось.

Еще он спросил:

– Где мамина кровать?

Молча выслушал, что кровать, как многие громоздкие вещи, не удалось сохранить. Ее просто некуда было деть. У одних родственников и знакомых не было места, другие просто боялись прикасаться ко всему, что было связано с его именем. Иосиф промолчал.

Суть паузы раскрывается, когда читаешь «Полторы комнаты».

«Помню их спящими в ней на боку, спина к спине, между ними – заливчик смятых одеял. Помню их читающими там, разговаривающими, глотающими таблетки, борющимися по очереди с болезнями. Кровать обрамляла их для меня в наибольшей безопасности и наибольшей беспомощности. Она была их личным логовом, последним островком, собственным, неприкосновенным ни для кого, кроме меня, местом во вселенной. Где б она сейчас ни стояла, она выглядит как пробоина в мироздании. Семь на пять футов пробоина. Кровать была светло-коричневого полированного клена и никогда не скрипела».

Сейчас облако смысла вокруг имени Иосиф Бродский: нобелевский лауреат, классик при жизни, гений. Но была другая мера другого времени для большинства, исключая самых близких родственников и друзей. Все, что связано с Иосифом в СССР, надо рассматривать в контексте страха.

Это не упрек. Да, действительно он гений. И как всякое существо, имеющее доступ к истинной природе вещей, он открыл новый путь русской поэзии в будущее лет на триста. Но хватило почему-то на пятнадцать – двадцать. Время выдохлось, эпоха, люди. Не будем судить тех, кто боялся. Лучше посмотрим на себя.

Далее он расспрашивал о родителях, об их смерти, несмотря на то что слышал об этом, вероятно, уже немало. Однако важны первоисточники. Лиля была последней, с кем говорила Мария, и второй или третьей, кто увидел Александра Ивановича мертвого, сидящего на стуле. Ей было адресовано последнее его письмо, найденное рядом на столе.

Они пили чай, и Иосиф рассказал о воронах, которые тогда, после смерти родителей, поселились во дворе на Мортон-стрит.

«Две вороны тут, во дворе у меня за домом в Саут-Хадли. Довольно большие, величиной почти с воронов; и, подъезжая к дому или покидая его, первое, что я вижу, это их. Здесь они появились поодиночке: первая – два года назад, когда умерла мать, вторая – в прошлом году, сразу после смерти отца. Во всяком случае, именно так я заметил их присутствие. Теперь всегда они показываются или взлетают вместе и слишком бесшумны для ворон».

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Странно, что он вспомнил этих птиц после того, как они стали литературной тканью, через десять лет после выхода эссе «Полторы комнаты». Впрочем, на русском языке текст напечатали как раз в 1995 году и уже после этой встречи, и Лиля его не читала.

В какой-то момент Иосиф спросил:

– Я слышал, в моей комнате милиционер поселился? – В вопросе прозвучала зловещая ирония. Она же была и в жизни: Полторы комнаты действительно отдали милиционеру.

Затем к ним спустилась Мария Соццани. Разговор стал светским. Она похвалила Лилино платье. А та, в свою очередь, подарила ей нить яшмовых бус и кулон для Анны. Яшму в подарок она купила сама, а кулон – золотое сердце с фарфоровым ангелочком – был одним из украшений Осиной мамы.

Одно из утешительных желаний Марии Моисеевны: она хотела, чтобы вещи, украшения, которые носила, попали к Осе. Частично это удалось сделать с помощью посылок или «курьеров». Сейчас Лиля привезла только кулон. Подарки нельзя было декларировать, и она опасалась таможни. Извинилась, что не решилась везти Мариины серьги и кольцо. Они были слишком велики.

В доме совсем не оказалось еды. Только черная няня заваривала что-то ребенку из пакетика. Иосиф угощал одним чаем, объясняя ситуацию тем, что они собираются встречаться в ресторане с итальянскими знакомыми в восемь вечера и будут ужинать там. Так выяснилось, что времени осталось не очень много. Иосиф сказал, что Лиле с ними будет неинтересно, общаться будут на итальянском, и предложил вызвать такси.

Такси приехало быстро. Слушая, как Лиля бойко договаривается с шофером на плохом английском, Иосиф засмеялся и сказал, что наглость – замечательное качество, особенно в языке…

Они виделись часа два или чуть более того. До ресторана «Распутин», где ужинала ее группа, Лиля добралась, когда вечер еще не закончился. В разгаре было шумное застолье. Она сидела за столом и делала вид, что веселится, в то время как ее душили слезы. Затем она спряталась в какой-то отдаленный угол и разрыдалась. Необъяснимое чувство, разрывающее горло, позднее она назвала неудовлетворенностью.

Любовь к театру

История о сигаретах и «Беломоре» увела нас далеко, но еще не завершен рассказ об актрисе Доре Михайловне Вольперт. До войны она работала в БДТ. Играла много, в том числе и главные роли. Сохранилось множество ее довоенных сценических фотографий, в гостиной дома на Бородинской целая стена была увешана ими.

Во время войны она уехала в эвакуацию в Ташкент и выступала там в местном ТЮЗе. Жила некоторое время в одной комнате с Фаиной Раневской. Бытовала в семье некая сплетня. Якобы у Доры вместе с Раневской в эвакуации появилась возможность изменить паспортные данные. И они будто бы этой возможностью воспользовались. На несколько лет уменьшили возраст, «помолодели», а Дора еще сменила отчество: стала «Михайловной». После возвращения из эвакуации в 1944 году Доренька продолжила играть в театре Комиссаржевской. Там ей доставались в основном эпизоды, и то нечасто. Почему так изменилась ее театральная судьба, неизвестно.

В тот период, который я помню, она обычно была занята в двух-трех постановках. Одна из основных, иногда и единственная, – роль жрицы в спектакле «Убить Герострата». Спектакль шел раз в неделю, а то и реже. Перед выступлением она не ужинала и всегда возвращалась домой в половине двенадцатого на такси.

Нередко я слышал подобного рода диалоги.

Дора говорит Рае:

– Ах, у меня такой тяжелый день. Надо было встать рано, утром на репетицию к одиннадцати часам в театр.

Репетиции шли два раза в неделю, и Рая всегда сердилась:

– Я каждый день встаю к восьми утра и восемь часов стою у кульмана.

Благодаря Доре театр и его внутренняя жизнь были для нас открыты. Контрамарки на любой спектакль. Разговоры о братьях Боярских: кто талантливей, Николай или Сергей, и что-то вскользь сказанное о сыне Сергея, Мише, который тоже становится актером. Премьера спектакля «Царь Федор Иоаннович»: хороши Особик в роли царя Федора и особенно Ландграф – Борис Годунов. Небольшой, но уютный и праздничный театр: фойе внизу и длинная, высокая лестница к зрительному залу.

Дети часто бывают снобами. С малых лет меня часто водили на балет, и я искренне считал, что театр должен быть огромным, похожим на дворец отдельно стоящим зданием. Оттого Комиссаржевка казалась мне тогда немного ненастоящим театром. При этом я очень гордился тем, что тетка актриса и я хожу по контрамарке на генеральные репетиции и в курсе всех закулисных новостей.

Позднее, в юности, я полюбил театр в Пассаже, находя в нем дух модерна. Я имею в виду не особенности архитектурного стиля, но Серебряный век, пульс времени начала двадцатого столетия – нечто противоположное взвиченному невротическому дыханию наших дней. Дух модерна – особое настроение, пропитывающее также все места обитания нашей семьи.

Дора многие годы жила в ожидании большой роли. Это так же несомненно, как-то, что ее полностью устраивало богемное, не обремененное семейными обязанностями и трудовыми буднями существование.

Она нередко ругала режиссера, с удовольствием называя его «Агамерзавцем» (так было принято в театре), и сетовала на несправедливое распределение ролей. Но делала она это совершенно беспечально. То ли прятала разочарование, то ли не умела страдать по такому поводу. В ее стиле было пожаловаться на судьбу, а потом махнуть рукой: «Ах…» или, точнее, «Аа… черт с ним. Будь что будет!» – жест, выражающий ни в коем случае не надрыв, не признание поражения. Максимум легкую досаду, а чаще нечто залихватское, презрение к судьбе.

Премьера в гипсе

Мечта сбылась неожиданно. В 1983 году театр поставил спектакль «Ретро». И в этом спектакле Дора получила главную роль. Новость облетела близких, не без ее помощи, мгновенно. До премьеры более ничего не было известно, кроме того, что она говорила сама.

Дора все время подчеркивала, что Рубен Сергеевич очень хочет, чтобы именно она играла эту роль. Он всячески ее поддерживает. И удивительно, даже не рассматривает серьезно актрису на замену во второй состав. В «Ретро» свою роль играет только она. Спектакль на ней держится. В этом он ставит вопрос принципиально. Он присылает к ней домой такси, чтобы отвезти на репетицию.

Мы искренне за нее болели. В сопереживании была примесь любопытства и привычная доля иронии по поводу обычных для нее преувеличений. Но, как выяснилось, ирония была напрасной, преувеличения не было.

На генеральную репетицию всем достались контрамарки, правда в разные дни прогона. Уже в театре из афишки я узнал, что это лирическая комедия: история о том, как одинокого старика после смерти жены дети хотят женить, чтобы не был обузой, для чего приглашают на смотрины по очереди трех пожилых женщин. Все содержание спектакля – встречи героя с ними.

Одну из претенденток играла Дора. По странному стечению обстоятельств ее героиню, как одну из сестер, звали Роза. Но это было не единственное совпадение. Когда Дора появилась на сцене, мне показалось, что она без грима и в своей обычной одежде. Ну, может быть, чуть более причудливой. Войдя из-за кулисы на сцену, в декорацию прихожей, она всплеснула руками и воскликнула:

– Ах, какое зеркало!

Я видел это дома сотни раз. Как она входит в квартиру, не здороваясь и глядя куда-то мимо, всплескивает руками и восклицает: «Ах, какая вазочка!», потом поворачивается и, как ни в чем не бывало, заговаривает о делах, будто продолжая давно начатый разговор.

Я в самом прямом смысле чуть не свалился с театрального кресла от неожиданности. На сцене это выглядело фантастически, феерически достоверно, комично и трогательно одновременно. Публика рыдала от восторга, и я вместе с ней, но несколько по иному поводу. Она действительно «делала» этот спектакль, и ее в этом невозможно было заменить.

Постановка была бы добротной, но не более того, если бы не ее роль. В исполнении ее партнера вдовец получался несколько унылым: убийственная нота для спектакля. Но каждое появление Дориной героини вызывало смех и сочувствие зрительного зала. Некоторые критики называли «Ретро» премьерой сезона, у спектакля была пресса, положительные отзывы, успех. Это был ее успех. И в нем был маленький секрет: Дора играла на сцене самое себя.

В жизни Дора тоже была отчасти комической героиней, всегда казалась легкомысленной и артистичной. Но у легкости ее натуры открывалась порой другая сторона. Накануне премьеры она упала на улице и сломала лодыжку. Можно представить весь ужас этой ситуации для актрисы, которая столько ждала большую роль и получила ее на склоне лет.[6] Может ли остаться в такой момент что-то, кроме ощущения рухнувшей надежды?

У Доры по этому поводу было другое мнение. Она решительно была настроена играть во что бы то ни стало. В этом ее полностью поддержал Рубен Сергеевич. Ей наложили гипс в виде маленького сапожка. Сшили на заказ высокие белые ботинки, чтобы бинта не было видно. Премьеру и первые спектакли она играла в гипсе. Об этом почти никто не знал, даже родственники не все знали.

Перелом был одной из причин, по которой за ней приезжало такси из театра.

Театральные эффекты

До «Ретро» ей не хватало сцены и внимания зрителей. Может быть, поэтому театральные эффекты наполняли всю ее жизнь. «Ах, какое зеркало!» – сто раз всплескивала она руками, заходя в один и тот же коридор на Чайковского. Мнение о результате будущего футбольного матча произносилось как вердикт римского сенатора, а тост за столом звучал пафосно, как финальная строка сонета Шекспира.

Она любила не только реплики, но и театральное действие в жизни. Как-то вместо очередного застолья учудила маскарад с переодеванием в Мариины шелковые японские кимоно, пением и танцами. Один из ярких примеров такой театрализации – ее издевательства надо мной, вегетарианцем.

В начале 80-х я увлекся восточной мистикой, затем основательно погрузился в вегетарианство и следовал ему очень строго, даже фанатично. В жизни это создавало массу проблем и комичных ситуаций. Одним из бриллиантов в коллекции нелепых положений стали праздничные застолья на Чайковского.

Представьте стол на тридцать пять персон, накрытый белой скатертью, прекрасно сервированный и уставленный без просветов блюдами с домашней бужениной, шеей, языком, тушеной уткой и другой птицей, осетриной, красной рыбой, созвездием салатов, начиная с оливье и «шубы» и заканчивая греческим и «мимозой». Над блюдами возвышались группами бутылки коньяка и водки, шампанского и марочного вина. А вокруг них толпились маленькие тарелочки с закуской: маринованными грибами, тресковой печенью, икрой и соленьями.

Среди этой роскоши, в окружении шумно пирующих гостей одиноко сидел я и тоскливо грыз сворованный из блюда с мясом листик зеленого салата. Тоскливо мне было не потому, что я терпел муки обезоруженного гурмана. Меня все эти чудеса поварского искусства не трогали. Но я предчувствовал, точнее знал наверняка, что в покое меня не оставят.

И вот ко мне подсаживалась Дора и начинала меня кормить. Она нежно, по-матерински предлагала съесть ломтик сочного мяса или, на худой конец, красной рыбки и выпить стопку коньяку. Предложение Дора делала ласково и мягко, но использовала при этом возможности сценического голоса, и ее слова разлетались над всем столом. И стол, то есть все сидящие за ним, начинали прислушиваться. Далее разворачивался акт комедии или драмы (для кого как), в котором Дора заботливо старалась меня потчевать, одновременно не без ехидства комментируя мои неуклюжие и мрачные попытки отвертеться и рассуждая о том, до чего такой образ жизни может довести бледного и исхудавшего мальчика.

Сцена продолжалась долго, с вариациями блюд и комментариев, и заканчивалась обычно тем, что я был совершенно непрошибаем и Доре возиться со мной надоедало.

В зале суда

Но у театрального действа мог быть и другой масштаб.

Во время судебного процесса над Иосифом Бродским на одном из заседаний Дора, вне себя от возмущения, вскочила и начала громко протестовать с места, требуя справедливости. За нарушение общественного порядка милиционеры вывели ее из зала суда. В этом было тоже что-то театральное. Но виделось и нечто другое, если учесть, что она была единственная, кто по-настоящему не испугался.

Я нашел этот эпизод в одной из известных стенограмм судебных заседаний. Знаю, что многие знакомые и друзья боялись приходить на суд. Не зря боялись. Можно было остаться без работы и с «волчьим билетом», превратившись в одночасье из уважаемого врача, ведущего инженера или доктора наук в дворника или кочегара, без шанса когда-нибудь сменить профессию. При этом светила замечательная перспектива жить далее без друзей и знакомых, в полной изоляции, не имея при этом возможности покинуть страну.

В 1964 году, когда шел процесс над Бродским, люди входили в зал суда с ощущением, как будто идут по тонкому льду, который может в любой момент проломиться под ногами. В высшей степени опасным казалось это пространство свидетелям защиты.

Я знаю, что в семье обсуждался вопрос, кому не стоит идти на суд. Это был сложный момент, особенно для людей, имевших положение: вопрос соотнесения здравого смысла, совести и зрелости отношений одновременно. Решение о том, что Борис и мой отец не должны туда ходить, было практически общесемейным. Среди знакомых осмеливались прийти в основном те, кому терять особенно было нечего. Из родственников постоянно присутствовали сестры; естественно, Мария и Александр Иванович прошли всю эту пытку молча, от начала и до конца.

Дора ходила на все заседания. «Засветившись» на суде, она сильно рисковала навсегда быть отлученной от театра, но повезло, так или иначе, ей это сошло с рук.

О страхе

Слава богу, это были уже не сталинские времена. Но сталинизм был еще близок и свеж в памяти. В то же время «мягкий» режим 60–70-х не отменил, но заменил лагеря и исчезновения людей на принудительное «лечение» в психбольнице, срок за тунеядство, «волчий билет» по жизни и прочие удовольствия.

Мария говорила как-то о том, что Иосифа на Пряжке могли «заколоть» до превращения в полного идиота. От этого его спасли западные радиостанции и заступничество блестящей плеяды советских писателей и поэтов[7]. Она рассказывала также о том, как били Осю неизвестные в подворотне рядом с подъездом, ничего не требуя и не отбирая, но при этом не один раз. Мария этих избиений и Пряжки боялась чуть ли не больше приговора суда. Они повлияли на ее решение дать разрешение на выезд Иосифу в 1972 году.

Я, естественно, не помню времени суда и архангельской ссылки. Только какие-то вскользь, тихим голосом сказанные слова, от интонации и трудноуловимого смысла которых становилось страшно, особенно когда взрослые вдруг понижали голос и переходили почти на шепот.

Слова «ссылка», «тюрьма», «Кресты», «психиатрическая больница» в детстве кажутся ужасными, особенно в непосредственной связи со своей жизнью и жизнью семьи. Ты не понимаешь, но физически ощущаешь их холодное, опустошающее прикосновение. В то же время есть смутная догадка или, точнее, чувство, говорящее о сходстве периода суда и ссылки с тем временем, когда Ося уехал и Мария и Александр Иванович ждали звонков или пытались получить разрешение на выезд. То же ожидание тяжким гнетом нависало над семьей. Это ощущение я помню отчетливо. В нем было что-то безнадежное и бесконечно растянутое во времени.

Но именно от протяженности этой трагической ноты, парадоксально, вместо чувства несправедливости во мне родилось сладкое предощущение необыденного. В жизни, не только в романах, существовало нечто за гранью быта и благоразумия. В шестнадцать лет совсем рядом с собой я обнаружил завораживающе драгоценные вещи: гениальные стихи и способность идти своим, ни на что не похожим путем. Ощущение необыденного определило всю мою дальнейшую жизнь.

Одеяло и подушка

Доре повезло. Но были и другие примеры. Вскоре после отъезда Иосифа за границу, в 1972 году, к Руткисам в гости, в Ленинград, приехала Лилина сестра с мужем Колей. Миша с семьей и Рая тогда уже жили на набережной Кутузова в небольшой трехкомнатной квартире. Для того чтобы уложить спать гостей, им не хватало одеял и подушек. И они вместе с Колей сходили к Бродским, благо близко, за дополнительными постельными принадлежностями… не подумав о последствиях.

Гости приехали из Измаила, далекого южного пограничного города на Дунае. Николай работал там механиком на теплоходе «Михаил Светлов». Теплоход совершал международные круизы по реке и заходил в порты нескольких стран. Для времен железного занавеса у него была исключительная работа: постоянно открытая заграничная виза и возможность выходить в города не только Восточной, но и Западной Европы. Такое возможно было в приграничной провинции и при наличии абсолютно «чистой» биографии.

После возвращения из Ленинграда перед очередной поездкой неожиданно выяснилось, что виза у Коли закрыта и работать он будет только на внутренних линиях. Никаких объяснений и предупреждений не последовало. Все попытки обратиться в горком, затем в обком партии результатов не дали. Невозможно было не только изменить ситуацию, но и получить ответ на вопрос: в чем причина отказа в визе? Попытка обратиться в Москву вызвала лишь угрозы местного руководства.

В Ленинграде и Москве последствия могли быть хуже.

Из окон Раиной комнаты на Литейном (дело происходило раньше, когда они еще там жили) с высоты третьего этажа мы наблюдали как-то демонстрацию студентов. Группа человек сто, сверху она выглядела совсем небольшой, нестройно и плотно двигалась по широкому проспекту.

Пройти они сумели совсем недалеко. Их быстро окружили крытые железом военные грузовики и десятки милиционеров. Люди в форме мгновенно побросали демонстрантов в фургоны и уехали, оставив улицу совершенно пустой.

Большой дом, Литейный, 4, был совсем рядом.

Сценарий для «Леннаучфильма»

История театральной семьи, возможно, движется к финалу. В конце принято подводить итоги. А если это еще не финал? Или так: что если, нарушая все правила, итоги мы подведем не в конце? Я не любитель пафосных завершающих аккордов и подведения каких бы то ни было черт. У жизни нет конца. Поток ее перемен неостановим. В нем нет итогов, финалов и пауз. Я не стал бы вообще делать обобщений. Но появился повод, попались недавно на глаза воспоминания одного из друзей Иосифа. История показалась мне настолько забавной… с одной стороны. С другой, она до такой степени дополняла мои воспоминания и передавала отношение в семье к Осе в начале 60-х, я не смог удержаться.

Рассказал ее литератор Михаил Хейфец.

В начале 60-х его вызывал к себе редактор «Леннаучфильма»:

– Миш, с тобой хочет поговорить наш заслуженный режиссер.

Хейфец вспоминает режиссера как Гайворонского. (Здесь он ошибся с фамилией, конечно.) Они встретились. У «заслуженного человека» оказалась просьба:

– Надоело работать со старыми авторами. Хотелось бы получить сценарий от какого-нибудь молодого таланта. Вы можете рассказать, кого в Ленинграде стоит пригласить на студию – из талантливой молодежи?

Хейфец начал расхваливать своих приятелей, нуждавшихся в работе, каждую характеристику завершал, естественно, координатами – адресом и телефоном. Под конец сообщил:

– Самый талантливый человек в нашем городе – Иосиф Бродский. Если бы вы могли помочь ему, было бы истинное благодеяние. Совсем молодой человек, среднюю школу не кончил, подрабатывает в геологических партиях рабочим, в семье его считают пропащим… Если бы смогли дать ему какой-то заработок… Поверьте, никого лучше, никого талантливее в Питере не найдете! И заодно поможете его ситуации дома!

Михаил разливается соловьем, почувствовал – вот тут клюет!

Режиссер слушал, а потом говорит:

– Адрес и телефон не нужен. Бродский – мой племянник. Мы в семье действительно считали его пропащим пареньком, но раз уж такой человек, как вы, его цените…[8]

Соединение этой истории с воспоминанниями о ссоре из-за ленд-лиза, о театральных жестах Доры и веселом благородстве Михаила Гавронского как будто оживляет прошлое, каждое мгновение всех этих событий делает ярким и теплым, будто происшедшим вчера. И забавный рассказ Хейфеца в результате становится безумно смешным.

И вот он – итог! Я представляю Осю в их антикварной, похожей на ювелирное изделие квартире, он часто бывал в этом доме. Знаю, именно тетке-актрисе и дяде Мише Иосиф показывал свои ранние стихи. И они тогда его не поняли.[9] Более того, Дора до конце жизни восклицала, как водится, драматически возвышая голос, с выразительным театральным жестом:

– Я его стихов не понимаю! Для меня это слишком сложно!

Говорила в том числе и после того, как он стал нобелевским лауреатом. Для нее ничего не изменилось. Она не понимала или не хотела понимать его поэзию. При этом, возможно, жертвуя многим, требовала освободить его на суде, горевала вместе с Марией, когда его отправили в ссылку, и позже, когда он уехал.

Для полноты картины уместно вспомнить здесь горькие слова Александра Ивановича после того, как Иосифа в 1964 году арестовали:

– Лучше бы он стихов не писал, делом бы занимался.

Талоны на водку

Я задумываюсь над тем, как назвать общие черты сестер, старшего поколения. Пожалуй, тщательно скрываемое благородство и отсутствие жалости к себе. Отсюда сдержанное выражение чувств и проявлений любви к близким, внешне обытовленное, в выражении лиц некоторая суровость, отрывистость речи.

«Поразительно, что они никогда не скучали» – наблюдение Иосифа Бродского, абсолютно верное не только относительно его родителей, но и других представителей старшего поколения.

Мне трудно описать их отношения в деталях… Они любили поспорить, курили вместе, всегда помогали готовить по праздникам и поддерживали друг друга, как могли, в трудные минуты. Все, что вспоминается: эпизоды хождения в гости, глубокомысленные разговоры, перепалки на кухне, любимые всеми застолья. Бытовые сценки – совершенно обычны и в то же время наполнены ощущением непреходящей значимости в каждой мелочи, в самых обычных словах и жестах.

Я определенно идеализирую их в своих в значительной степени детских воспоминаниях.

В 1984 году, когда умер Михаил Гавронский, мне показалось, Дора почти не изменилась. Но это не значит, что для нее ничего не изменилось внутри. Она просто продолжала жить и играть…

Через несколько лет, чувствуя постоянные недомогания и, вероятно, предугадывая результат, Дора поехала обследоваться на Песочную в известный в то время онкологический центр. Песочная – имя нарицательное тех лет и практически синоним смертельной болезни. Во время консультации ей поставили диагноз: «рак».

В тот же вечер шел спектакль «Убить Герострата». Она, как обычно, отыграла его. После спектакля собрала актеров в гримерной, достала бутылку водки. Выпили за здоровье, после чего она объявила, что ложится в онкологическую больницу на операцию и, возможно, уже не вернется в театр.

Она вернулась и еще не один год выступала на сцене. Но болезнь все же победила… ее тело. Была еще больница и еще операция. Но, будучи актрисой, Дора сыграла свою жизнь до самого конца. Последние слова, которые она сказала в реанимации, приходя в себя ненадолго: «Лиля, у тебя талоны на водку? Поминки сделай по высшему разряду».

В бумагах Доры после ее смерти нашли несколько сберегательных книжек, оформленных на каждого племянника, с положенной на счет значительной суммой денег.

Самая загадочная вещь в ее жизни – это возраст Дореньки. На памятнике она просила выбить только дату ее смерти. На семейном фото, где она уже почти девушка, по паспорту ей должно было быть не более двух лет.

Возможно, это тоже театральный эффект.

Ну и что

Более поздние воспоминания заслоняют то, что было раньше. Мне проще вспомнить стариков, чем зрелых, полных сил людей послевоенного времени. К тому же логика таких воспоминаний всегда предлагает один финал. Но я не хочу каждую историю всякий раз заканчивать одним и тем же.

Пришло время, и наступил сезон крематория. Старики стали уходить один за другим. Мы, оставшиеся и молодые, ездили в это странное место на Шафировском проспекте два раза в год. Слушали многократно повторяющееся адажио Альбинони в пустом зале с деревянным гробом и вой холодного секущего ветра на открытой плоской террасе.

Есть ли что-то хуже официальных прощальных речей?

В моей семье не приняты причитания, естественней молча стоять, стиснув зубы, расплатиться с водителем ледяного автобуса ритуальных услуг и уехать скорее в пустой молчаливый дом, глушить холод и свидание со смертью замороженной водкой.

Один мой знакомый, настолько понимающий и принимающий жизнь, что к нему постоянно кто-то приезжает плакаться в жилетку, нередко говорит несчастным в качестве утешения: «Все равно все закончится хорошо: мы все умрем». Это помогает… как будто.

В пику крематорию продолжим рассказ как ни в чем не бывало.

Что остается в результате?

Представим один обычный камерный полупраздничный вечер в квартире на Бородинской. Как всегда у Доры, все делается в последний момент. Помощницы на кухне в беспокойстве. Последние гости скоро придут, надо срочно сварить картошки и свеклы для салата. Дора величественным жестом останавливает переполох: «Зачем? Сбегайте в „Тройку”, в ресторан, в кулинарию». Через полчаса она подойдет к кухонному столу и скажет: «Сейчас я все украшу».

В гостиной Михаил Савельевич развлекает гостей, громко рассказывает смешную историю из павильонных съемок. Слышны заключительные фразы: «Анцифаловский, вам звонят из подземелья! – Кого, меню?» Смех.

Тут же Борис и мой отец вначале рассуждают о шахматах, потом достают шахматную доску и тихонько устраиваются в уголке в надежде закончить партию до застолья.

Мария курит у открытой входной двери, тяжело опираясь рукой о дверной косяк. Она, нахмурившись, рассказывает Саше Вольперту последние новости от Иосифа: вчера был звонок с Мортон-стрит, из Нью-Йорка. Саша внимательно ее слушает и тоже курит. Недавно начал курить.

Ждет уже накрытый стол под крахмальной белой скатертью. Сверкают искрами хрустальные фужеры. Фарфоровые тарелки, одна на другой, расставлены по числу гостей, и рядом со столовыми приборами льняные салфетки в серебряных спиралях.

На кухне у Доры в закутке стоит крохотный столик на двух человек. После того как гости расходятся, она ставит на него графин с фирменной водкой, настоянной на апельсиновых корках, и личную стопку в 75 граммов. Она привыкла выпивать ее каждый вечер. Сейчас уже, правда, ночь. Ну и что.

P. S. Сгоревшие письма

Дора просила сжечь после смерти все ее письма и личные записки, что и было сделано, включая треугольнички с фронта. Возможно, в пламени сгорела удивительная история отношений, спрятанная за ширму легкой и благополучной богемной жизни, которой должны были многие завидовать.

Такому предположению есть подтверждение. Письма по ее просьбе сожгли. Но теперь, случайно, среди старых документов обнаружилось одно письмо 1935 года. Его написал Доре Михаил Гавронский накануне завершения фильма «Концерт Бетховена». После просьбы Доры у меня нет морального права привести дословно даже строчку из его четырех страниц. Но нельзя не сказать о впечатлении, которое оно произвело.

Он много пишет о завершении съемок, ругает Дунаевского, который затягивает с музыкой, еще рассказывает о родственниках: кто чем занят. В конце почти целую страницу он посвящает Дореньке: пишет о том, как он любит ее и хочет быть с ней рядом.

Если бы я знал, что сегодня кто-то из знакомых или неизвестных мне мужчин мог бы написать такое письмо…

Там же, в бумагах, обнаружились залежи восторженных плохих стихов от поклонников Дориного таланта. Но это как раз не имеет значения.

Южное Саво

Меня всегда восхищала слепая вера людей в собственные планы, в то, что у каждого события есть определенная причина и что ее можно вычислить логически. «Логика событий» – безумное словосочетание. У событий не существует логики. Об этом реальность говорит нам чуть ли не каждую минуту с помощью случая.

В противовес логической версии существует представление о том, что поток событий рождается на основе взаимного притяжения сходных элементов. К ним отнесем и людей, близких по мироощущению и склонности чувств.

Сродство это иногда называют резонансом. Я убедился в силе его взаимного притяжения очередной раз, сидя у камина в финском доме светлого желтого дерева, расположенном на берегу озера в лесах Южного Саво. Мы с небольшой компанией остановились на ночлег в коттеджном поселке, в десяти километрах от городка Савонлинна, известного своей суровой шведской крепостью XV века.

Отдохнуть здесь посоветовали старинные друзья. Кроме обычного комфорта и нетронутой природы, они обещали Михаила Костоломова. Известно было, что он работает в поселке менеджером, а также то, что «его тезаурус безграничен»: он может часами читать наизусть поэтов Серебряного века, знает несколько языков, автор Выборгианы (подробнейшего описания истории г. Выборга), знаток истории и культуры Финляндии, Швеции и Прибалтики.

Вечером, после замечательных финских прогулок на холодном ветру мы сидели за столом с бутылкой пряного ликера. В камине горел огонь, и Михаил Костоломов читал стихи Бродского: «Часть речи», «Письма римскому другу», а также переводы Сафо.

Мы заговорили о стихах Бродского и его судьбе. Когда я рассказал несколько историй о нем и нашей семье, Михаил был взволнован таким непосредственным прикосновением к жизни любимого поэта. Затем я в ответ получил неожиданный подарок. Он в свою очередь поведал о своей встрече с Иосифом Бродским.

Именно в этот момент я понял, что последние недели внутренне полностью погружен в прошлое, если можно так сказать, «намеревая его», то есть используя ту активную форму ожидания, которая при полной концентрации напрямую способна повлиять на ход событий. Вовлеченность, вероятно, была настолько сильной, что невольно начинала притягивать к себе все, что касалось предмета «ожидания». Но здесь, в пространстве чистой природы и семантического вакуума, сродство воспоминаний, связанное с поэзией и Бродским, оказалось неожиданным.

В сентябре 1989 года Михаил Костоломов был по делам в Париже. Девятнадцатого числа он зашел в магазин русской книги на улице Рю де ла Монтань Сент-Женевьев посмотреть новинки и переговорить с хозяином магазина Никитой Алексеевичем Струве. От хозяина он узнал, что Иосиф Бродский прилетел недавно в Париж из Америки и вот сейчас зайдет в магазин, чтобы вместе со Струве пойти обедать.

Представьте себе чувства Михаила, человека, так любящего поэзию и более всего стихи Бродского. Он с надеждой спросил, может ли он подойти к Иосифу Бродскому и попросить подписать книгу его стихов. Получив утвердительный ответ, он тут же купил сборник «Часть речи». Струве предупредил его, что Бродский нездоров, плохо себя чувствует и все время держит руку в кармане: там у него нитроглицерин. Просил не волновать его.

Через несколько минут в магазин вошел Бродский. Его лицо было бледно и даже одутловато. Он действительно постоянно держал руку в кармане плаща. К просьбе Костоломова отнесся доброжелательно и написал ему на сборнике: «С наилучшими пожеланиями, Михаилу Костоломову. И. Бродский». Затем вдвоем со Струве они отправились в ресторан.

Михаил бережно достал с полки синюю книжку в мягкой обложке – сборник стихов «Часть речи» со знакомой подписью. Он выбрал для автографа этот сборник не только потому, что любил его более всего. Но еще по одной причине. Михаил рассказал также, как в начале 70-х приобрел в букинистической лавке на Петроградской книгу, в которой нашел листки с напечатанными на машинке потрясающими стихами. Стихи были неподписанные, но Михаил вскоре догадался, чьи они. Позднее выяснилось, что цикл называется «Часть речи».

Драгоценная находка. В те годы не решались произносить по телефону даже имя Бродского. Говорили часто: «тот, у кого римский друг».

Резонанс – магическая составляющая нашего существования. Вместе с ним появляется в нашей жизни нечто сказочное. Наутро Костоломов уехал в Стокгольм по делам, а мы возвращались в Санкт-Петербург.

Михаил – потомок немецких баронов фон Шталь, ведущий свой род от крестоносца, ближайшего соратника короля Иерусалима Болдуина I. Как будто в генеалогическом древе семьи отыскался еще генерал францисканского ордена святой Бонавентура, знаменитый в XIII веке мистик и богослов. Представьте себе в сталинское и военное время жизнь людей с такой родословной. Соответственно, он из семьи высланных в дальние края и детство провел в глухой деревне.

Ты забыла деревню, затерянную в болотах

залесенной губернии, где чучел на огородах

отродясь не держат – не те там злаки,

и дорогой тоже все гати и буераки.

Иосиф Бродский. Из цикла «Часть речи»

Вернул его в мир знаменитый 45-й интернат – учебное заведение для одаренных детей из провинции. Костоломов окончил Ленинградский университет, сам отточил до блеска эрудицию и затем всю жизнь искал место в недружелюбном для него мире.

Михаил подарил мне на прощание свой поэтический сборник, напечатанный в десяти экземплярах. В послесловии издателя, который пишет об авторе как о мастере стиха, я прочитал следующее: «Сейчас Михаил Костоломов (непонятным мне образом) умудряется выжить, занимаясь переводческой, экскурсионной и лекционной деятельностью».

Впрочем, на момент нашей встречи дела его наконец обстояли не столь драматично.

Далее путь наш лежал к дому. За стеклами машины среди лесов с двух сторон постоянно появлялись озера. Плавные изгибы дороги будто перелистывали их, как страницы. Завороженный переменами ландшафта, я думал о том, что, возможно, мы – реликтовые существа вымирающего вида. Вероятно, и место нам в каком-нибудь финском заповеднике.

Часть 3

До отъезда

Когда-нибудь, когда не станет нас,

точнее – после нас, на нашем месте

возникнет тоже что-нибудь такое,

чему любой, кто знал нас, ужаснется.

Но знавших нас не будет слишком много.

Иосиф Бродский «Остановка в пустыне»

Фильм

С некоторых пор Алекс говорит на правильном русском языке с характерной иностранной интонацией, профессорскими паузами и ритмом, предназначенным для монолога перед большой аудиторией. Недавно во время очередного разговора по скайпу он сказал: «Ты знаешь… мне кажется, у меня появились проблемы с русским языком… Не подскажешь, как переводится на русский слово БРАУЗЕР?..»

В 2009 году я увидел в новостях рекламу нового фильма о Бродском с Алисой Фрейндлих и Сергеем Юрским. Тут же была небольшая фотография сцены из фильма с моими любимыми актерами. Взволнованный, я позвонил Алексу в Чикаго и спросил: знает ли он, что вышел такой фильм, и не смотрел ли он его?

В Чикаго было утро, и на экране монитора Алекс сидел в халате с чашкой кофе. «Ты знаешь, мы видели этот фильм… – ответил он. – Я не советую тебе его смотреть…» Он слегка замялся: «…Нам сложно было его смотреть. Он тебе… не понравится».

Фильм «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на Родину» я пытался посмотреть раза четыре, и больше пятнадцати – двадцати минут не мог выдержать. Оказалось, мне действительно сложно его смотреть. И хотя режиссер постоянно подчеркивает, что это «не фильм „о Бродском”», и я понимаю, что это так, и вижу, что фильм замечательный, с прекрасными актерами и, пожалуй, с трепетным (иначе не скажешь) отношением к материалу, мне себя не переделать. Я понимаю умом, но чувства говорят другое. Мое впечатление от увиденного сводится к всеохватывающему ощущению: «Не то!» Всё не то. Неузнавание каждого момента, человека, жеста, каждой вещи и точки пространства действует чудовищно. Потому что я знаю, как было на самом деле. Каждый кадр этого фильма как будто выжигает дыру в чувствах и воспоминаниях. Мне просто противопоказано его смотреть. Так же как и другим родственникам и, вероятно, ближайшим друзьям.

Джинсовые костюмы

Почти сразу после отъезда Иосиф прислал из Америки три джинсовых костюма: для Михаила Руткиса, Алекса и меня.

Это был прощальный привет и одновременно жест, обозначающий сохранение связи с семьей. Костюмы также подтверждали ценности советской жизни. Надежда на сохранение связи практически не оправдалась по не зависящим от нас всех причинам. Но настоящие американские джинсы были вершиной мечтаний. Он же прислал не просто джинсы, а настоящие костюмы Levi Strauss. Штаны из очень толстой мягкой ткани темно-синего цвета и куртки – твердые, как будто жестяные. Куртку можно было поставить на пол, и она стояла!

Иосиф знал, что делал. Надевая этот костюм, каждый из нас чувствовал себя почти королевской особой. Куртка просуществовала у меня более двадцати пяти лет и пережила человека, который ее подарил.

По-настоящему я понял, что Иосиф уехал, когда увидел перестановки в Полутора комнатах. Перегородка, отделявшая его келью от остальной жилплощади, была разобрана, а скрывавший ее буфет частично отодвинут. В узкий проход видны были светлое пространство, стеллаж с книгами и бутылками и письменный стол.

Проход воспринимался как пустота. Пустота вливалась в комнату вместе с дополнительным световым потоком. В какой-то момент она превратилась в ощущение, сходное с тем, которое возникает через месяц или два после похорон близкого человека, когда приходит окончательное понимание, что его больше нет и ты его никогда уже не увидишь.

Полтора смысла

В полутора комнатах (если вообще по-английски эта мера пространства имеет смысл), где мы жили втроем…

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Сегодня Полторы комнаты становится брендом. Словосочетание более не кажется странным, но звучит привычно, сродни идиоматическому обороту. Для человека, который никогда здесь не был, пространство это, вероятно, мыслится как единое целое (или что-то подобное, все-таки с легкой пробуксовкой смысла). Так оно представлено в эссе, и даже упоминается, что один вид был «…из трех высоких сводчатых окон…». Вероятно, я первым стал писать Полторы комнаты с большой буквы, после того как пришел к выводу, что теперь это имя собственное.

В силу общности быта так же оно воспринималось и жильцами. Подобным образом оно выглядит и сейчас, когда огромные арки, разделяющие помещение, открыты. Но в течение длительного времени для тех, кто приходил в гости, это были две отдельные комнаты. Факт, подтверждаемый двумя входными дверями из коридора. В зависимости от того, кто и к кому наведывался, гость мог быть знаком только с одной или в большей степени с одной из комнат.

В детстве я вместе с родителями посещал в основном Марию и Александра Ивановича, во второй половине бывал редко, и для меня этот дом сводился к большой квадратной комнате, наполненной удивительными вещами. Позже значимость второго помещения существенно возросла.

Впрочем, доступ сюда пока ограничен, быт исчерпан, и имя – Полторы комнаты – подтверждает только геометрия пространства. Оно, имя, в свою очередь задает полуторное неопределенное состояние всего помещения: квартира или музей? Известно, как лодку назовешь, так она и поплывет. Вот и поплыла лодочка. Кажется, что окончательное превращение в нечто одно и определенное никогда не завершится и будет существовать до скончания века коммунальный полумузей[10].

Самураи

Если исходить из арифметики Иосифа, родительская часть была целым, а оставшаяся, его, – половиной. В этом «целом» окно и балконная дверь имели форму мавританских арок. Нижнюю часть фасадной стены в рост человека украшали гипсовые панели с пилястрами и гирляндами. Наверху пилястр, приблизительно на уровне глаз, образовывались небольшие площадки. На двух из них в межоконном пространстве «жили» самураи. В детстве я был просто влюблен в этих японских кукол и по большому счету шел в гости к ним, а заодно к Марии и Александру Ивановичу.

Самураев было двое: фигурки, сидящие на лошадях, в доспехах и с полным вооружением, двумя мечами, шелковой и бумажной одеждой. Они были сделаны до войны и в 1948 году привезены из Японии. Так и не могу вспомнить точно, всадников было двое или все-таки он был один. В комплект также входила игрушечная стойка с самурайским оружием.

У них все было настоящее, как в жизни, – качество, которое я особенно ценил в игрушках, отвергая все ненатурально цветное и упрощенное. Мне всегда казалось, что взрослые не уважают детей, предлагая им какой-нибудь ярко-желтый пластмассовый самосвал, двери в кабину у которого не открывались. Знаком уважения и понимания могли быть игрушки, максимально похожие на настоящие вещи.

В этом смысле по отношению к нам, детям, японцы были безупречны. У самураев были точеные фарфоровые лица с благородными профилями и прически из конского волоса, уложенные по моде японских аристократов какого-нибудь XVII–XVIII века. Доспехи и одежду можно было снять и надеть, мечи вынимались из ножен. Все, что мне нужно было тогда в этом доме, это чтобы самураев сняли с полок и дали мне. Я мог играть с ними часами.

Семью японских кукол дополняла фигурка гейши в ярком кимоно и соломенной шляпе. Она замерла в танцевальной позе в большом стеклянном ящике с тонкой рамкой из черных реек, держа ветку сакуры в руке.

Гейша украшала правое плечо огромного черного буфета, того, что отграничивал «квадратные метры» Иосифа. Взрослые постоянно ею восхищались. Мне же тогда казалось странным, что она больше самураев ростом, и непонятно было, как можно сравнивать какую-то безоружную гейшу с настоящими самураями с двумя мечами.

Из-за непреходящей любви к этим куклам меня часто с ними фотографировали. В старых альбомах было много фото со мной, крепко держащим фигурку всадника в средневековой японской броне.

Один раз Александр Иванович и Ося устроили настоящую фотосессию. Долго устанавливали свет – прожектора, составили для этого баррикаду из стульев. Сооружали задник из простыни. Потом по-разному меня усаживали, выбирая ракурс и композицию.

В этот раз снимал Оська, а Александр Иванович ему ассистировал и, кажется, подсказывал, как лучше сделать. Огромный Александр Иванович расхаживал с профессиональным фотоаппаратом и со вспышкой. Передавал фотоаппарат Иосифу. Потом Ося прятался за камеру, снимая меня, а Александр Иванович выполнял роль штатива с дополнительной лампой, регулируя свет.

Особое отношение к фигуркам самураев хранилось в сознании глубже, чем можно было бы предположить. Став взрослым и приходя в гости с намерением Марию и Саню Ваню поддержать, прикоснуться к какому-то особому смыслу этого дома, я в первую очередь оборачивался на «гостей из Японии» и смотрел, все ли у них в порядке.

Много раньше Мария на день рождения подарила мне детское шелковое кимоно ярко-синего цвета с княжескими гербами и желтыми лентами. Теплое, с подкладкой, оно было удивительно красивым, но в Стране Советов носить его было негде. Зато в нем можно было сниматься.

Сначала кимоно было мне велико, потом мало. Кимоно живо до сих пор, я иногда достаю его из шкафа. Годы идут, но с ним ничего не случается. Оно радует глаз, и я никак не могу понять его назначения в моей жизни.

Как посмотреть…

На одном из фото я сижу на коленях у Солика с самураем в руках. Формально мой дядя никакая не родня Бродским и Вольпертам, он приходил к ним в гости вместе с моими родителями. В 60-е годы коллективизм был не идеологией, а формой бытовых отношений: жизнь в коммунальных квартирах, походы в гости всей семьей.

У нас был первый в квартире телевизор: КВН, большой коричневый ящик с крохотным черно-белым экраном и громоздкой водяной линзой для увеличения изображения. На редкую тогда телепередачу или трансляцию футбольного матча собирались все соседи и сидели рядами, как в кинотеатре. К некоторым из них я заходил как к себе домой и мог просидеть полдня безвылазно и даже пообедать за компанию.

К родственникам ходили часто и с удовольствием: на праздник или день рождения. На Пестеля Мария готовила свои знаменитые кулебяки. Александр Иванович рассказывал невероятные истории из своей жизни. Из-за затянутой тканью загородки иногда выныривал Иосиф немного поболтать (чаще поздороваться) и утащить кусок пирога к себе и к своим невидимым гостям. Я никогда не слышал, чтобы во время нашего прихода стучала его пишущая машинка.

Как-то все странно переплеталось тогда в его и в нашей жизни. Дружные семейные вечера, фотографирование детей, укор матери за то, что забыл поздравить тетку с днем рождения. И тут же: суд, преследования КГБ, разбитая любовь, стихи, изданные за границей, поездки к Ахматовой… Жизнь поворачивается то идиллической, то трагической стороной. Как посмотреть…

Иосиф подарил свой велосипед, старенький синий «Спутник», Михаилу Руткису. Сам он им практически не пользовался. Летом велосипед переезжал с другими вещами в Зеленогорск на дачу. Ося тогда навещал Ахматову в Комарово. Иногда он добирался на электричке до Зеленогорска – следующей остановки, здесь брал бывший свой велосипед и на нем отправлялся в Комарово, к Анне Андреевне в гости. Путь Оси лежал по длинной, тихой, очень зеленой Курортной улице, мимо Дома архитекторов. Курортная улица в отличие от остальных была асфальтирована, и велосипед катился легко среди еловых аллей, сосен и дачных домиков. Это странно, но Курортная улица мало изменилась с тех пор.

За чашкой чая

В 1966 году умерла Ахматова.

В 1968 году наш дом на Исаакиевской площади расселили. Его забрал проектный институт, и жильцам коммуналок дали квартиры в новостройках. Все квартиросъемщики уже разъехались. Последними в доме остались Соля и Володя Уфлянд. Это было необычное время и странное настроение: жить вдвоем в огромном пустом брошенном дворце.

Дом уже начали ремонтировать и отключали воду и электричество. Володя и Солик ходили в жилконтору с просьбой, чтобы все опять включили. Солик вечерами подпирал бревном парадный дворцовый подъезд, чтобы бомжи не забрались на лестницу. В заброшенных пустующих коммуналках он находил забытые антикварные вещицы, разбирая в нашей квартире огромные антресоли над ванной, среди невероятного нагромождения ломаной старой мебели обнаружил эфес офицерской шпаги XVIII века.

В эти дни к ним даже чаще, чем всегда, в гости приходил Иосиф. Они пили чай и болтали о разном. Один раз он рассказывал, как его положили в психушку. Другой – как устроился на завод на один день, спасаясь от повторной статьи за тунеядство. Он как бы попробовал вернуться в цех, но более, чем на сутки, его не хватило.

Сейчас Солик вспоминает об этом, глядя вдаль на переливающуюся гладь Галилейского моря. Ему семьдесят семь лет, и он живет в библейском городке Тверия в Израиле. Я пытаюсь узнать подробности: что говорил Иосиф, как ему было там, на Пряжке?

– Как? – Он отвечает вопросом на вопрос. – Как нормальному человеку в психбольнице?

В этом ответе он весь, его отношение к жизни. И еще начинаешь понимать, почему Бродский относился к нему с особым интересом.

Иосиф все спрашивал Солю, как он может постоянно работать на заводе? А тот пожимал плечами – странный вопрос: что умею делать, то и делаю, у меня с металлом хорошо получается.

И в этом опять весь он… Никакого подтекста.

Мелькание Иосифа

У Иосифа могли быть одновременно свои гости, и он был занят ими. Из-за отдельного выхода в коридор мы с ними практически не пересекались, и не было желания, в большей степени с его стороны, нас знакомить.

В другой половине, у Марии и Александра Ивановича, шла своя жизнь, но у родственников присутствовало перманентное любопытство: подглядеть и, может быть, немного прикоснуться к тому почти таинственному общению, о котором в то же время высказывалось разное: пафосный полушепот о подвергаемых гонениям творческих людях, пренебрежительное упоминание «об этой шантрапе», которая только мешает Осе писать, или уже совсем бытовое, коммунальное: «Опять приходил этот ужасный Рейн». Иногда на горизонте мелькал кто-нибудь: Яков Гордин, Эра Коробова, Соснора… Два параллельных мира в одном помещении с двумя отдельными дверями.

Иосиф появлялся эпизодически: поздороваться, сказать пару фраз и ускользнуть с каким-нибудь куском еды или без него. Еще чаще он отсутствовал вовсе. В его часть Полутора комнат мы заходили ненадолго, когда он был один, также перекинуться несколькими фразами. Заглядывали, и когда его не было.

Поход к Иосифу в этом случае был чем-то вроде небольшой экскурсии. Следовало выйти в коммунальный коридор и проникнуть через другую дверь, дополнительно прикрытую изнутри плотной шторой, в темный «чулан» – фотолабораторию Александра Ивановича.

Хозяйство Бродского-старшего воспринималось смутно: нагромождение коробок, стопок книг и папок, фотоувеличитель, штативы для прожекторов и темнота. Еще одна штора. Далее надо было пролезть сквозь причудливую перегородку из трех шкафов. Она неизменно вызывала у меня тихий восторг и приступы веселья, бесповоротно утверждая представление о том, что это совершенно особенный, ни на что не похожий дом.

Вторую, узкую часть Полутора комнат поперек перегораживали три старинных разномастных шкафа. Крайний, ближайший к Осиному столу, как будто даже имел барочные, выгнутые формы, а у центрально была выбита задняя стенка, и через его дверцу можно было проникнуть в келью Иосифа, высоко задирая ногу через порог-цоколь, нагибаясь и спасая голову от низкого «дверного косяка».

В своей жизни впоследствии я пару раз попадал в помещения с таким входом, но этот пример был первым и тогда казался совершенно невозможным, смешным, почти мистификацией.

За дверью-шкафом пространство раскрывалось, казалось особенно светлым, одновременно простым и причудливым. Такое впечатление возникало из-за большого арочного окна в маленьком квадратном помещении. Его усиливали вторая задрапированная арка, ниша и книжные полки.

Почти аскетичная обстановка: обычный полуторный матрас на ножках у окна, два письменных стола друг напротив друга, небольшое кресло, накрытое лисьей шубой, крохотный, с потертой кожей, диванчик – все это парадоксально сочеталась с множеством удивительных вещей. Бронзовый кораблик – китайская джонка с квадратным металлическим парусом и проволочной снастью, небольшие старинные канделябры. Полки с плотными рядами книг, а сверху, на полках возле рабочего стола, коллекция пустых бутылок из-под виски, мартини, вина со знаменитыми яркими этикетками, незнакомыми в СССР.

Бутылки указывали на связь с заграницей.

Некоторые вещи были блуждающими. Стол и полки с книгами вначале располагались в нише, затем переехали в проем арки напротив. Второй стол появился в конце 60-х. Кресло, парное любимому креслу Александра Ивановича, кочевало из одной комнаты в другую.

На столе сначала жила старая пишущая машинка. Я помню сетования Марии, что у Оси нет хорошей машинки. Потом появилась вдруг современная, портативная, завораживающая своим заграничным качеством.

Со вторым письменным столом смутно помнится… Мария говорила как-то, что Осе нужен еще один письменный стол. Она думала, где бы его взять, и Борис отдал ей письменный стол с Чайковского. Он оказался лишним, только место занимал. Но поскольку вещь была старинная, с инкрустацией – стая перламутровых изящных гончих бежала по широкому торцу столешницы, – из этого возникла целая история.

Тамара, жена Бориса, периодически вспоминала о том, что Осе отдали этот стол и он на нем теперь работает. Она также говорила, что Ахматовой он очень понравился и она даже что-то написала об этом столе. В последнем я сильно сомневаюсь.

Стол был действительно хорош, черное дерево с перламутром, хотя и потерт и выщерблен местами.[11]

Вот что смущает меня все больше: я как будто бы рассказываю историю вещей, а не семьи. Или, по крайней мере, о человеческих судьбах через вещи. Терзают сомнения – не слишком ли приземленно? Так получается с памятью: она, оказывается, чтит монументальность материи. Вещи незыблемы и иногда так же стоят на своих местах. Или же их расстановку пытаются восстановить сообразно с картиной прошедших давно дней. Для чего? Чтобы вспомнить того или иного человека, которого нет полвека и звучание характерных интонаций его речи рассеялось эхом еще тогда, когда страна называлась иначе… Тем более мысли, чувства, прикосновения… – доли мгновения, и нет их. Остается только переставлять предметы в пространстве памяти в попытке извлечь отголосок…

Да было ли эхо в небольших комнатах коммунальных квартир?

Ощущение правды

В моем восприятии Иосиф и его стихи тогда не соединялись в единое целое. Как будто «Еврейское кладбище» или «Рождественский романс» писал один человек, а кусок кулебяки уминал, рассуждал о Державине или Эмили Дикинсон, совершенно другой. Как бы ни был он неординарен, я не воспринимал Иосифа в том же масштабе, что его поэзию.

Он мог сесть на своей «тахте», подогнув ногу и глядя в окно на мигающий желтый светофор у школы напротив. (Ох уж эти светофоры в окне – врезались в память.) Мог показать ту или иную книгу. Сказать пару фраз. Мне кажется, он маялся обычным общением. Оно отрывало от изящной словестности или, скорее, от другого мировосприятия.

Впрочем, дело не в обытовленности смысла. Сложность и рафинированность содержания, даже обращенного к литературе, были не важны. Геологические партии, ссыльные территории, «Кресты» обязательно научат человека ценить простые вещи. Решающее значение имело ощущение правды. Со мной, когда я пришел со своими неуклюжими стихами и почти детским пониманием мира, он был открыт потому, что это было настоящим и искренним. Независимо от моего уровня понимания жизни и поэзии он увидел во мне собеседника.

Не помню, чтобы он читал родственникам свои стихи. Тому была причина. Он органически не переносил интеллектуального снобизма, а некоторые члены семьи были откровенные снобы. С ними он был отстранен, как будто даже опасался некоторых или, может быть, смотрел на них глазами отца. Понятно некоторое отчуждение его, с отвращением воспринимающего банальность, особенно интеллектуального толка…

С другой стороны, в его отношении к близким проявлялся самый обычный мотив связи поколений. Дети, которые уже совсем не дети, двадцати пяти – тридцати и более лет, стараются вырваться на простор и зажить своей жизнью. Особенно остро этот вопрос стоит, когда существует недостаток средств и места. Поведение Иосифа и Михаила Руткиса было подобным. У каждого свои друзья, свои дела и развлечения. Один пропадал у приятелей-поэтов, другой – в яхт-клубе.

Особенностью нашей семьи было все-таки уважение к ее клановой основе. И Иосифу, и Михаилу были уже неинтересны монументальные и слегка чопорные семейные праздники. Но все же, как бы ни отвлекались своими занятиями, они все равно находили возможность забежать на полчаса, на час в день рождения или на праздник – «отметиться», посидеть в кругу семьи, сказать несколько фраз родителям и теткам и смыться под шумок по своим делам.

Мы с Алексом были младше, у нас не было еще такой свободы выбора, да и самим было со старшими интересно.

Лили Марлен

Михаил Руткис иногда заходил к Иосифу, и они немного выпивали заграничного виски… О стихах не говорили. Так – о жизни, о делах.

Несколько лет назад я заехал к Руткисам в гости и спросил у Михаила, не помнит ли он, о чем при встречах у них шла речь. Мы с небольшой компанией сидели в шезлонгах, расположившись на идеальном газоне их загородного дома, вспоминая те дни. Михаил увлеченно что-то мастерил и периодически проносил мимо нас инструменты.

– О чем говорили? Не помню. Мы, кажется, раз катали его на яхте, – бросил он, проходя с болгаркой мимо.

– Он обычно ставил «Лили Марлен», – добавил Михаил через минуту, проходя мимо в другую сторону. – Он сам любил петь «Лили Марлен», когда напивался.

Я вспомнил!

Известно, что Иосиф часто ставил музыку гостям, виниловые пластинки на свой знаменитый старый проигрыватель. Часто это была классика. Но близким, друзьям он ставил «Лили Марлен».

Когда за год или два до отъезда я принес ему свои стихи, он поставил для меня «Прощание славянки», и, как понимаю, это было признание. Он говорил тогда, что под этот марш русские солдаты уходили умирать в Болгарии. Но теперь всплыл еще эпизод, очень похожий. Я вспомнил, в другой раз он предложил послушать «Лили Марлен». Перед тем как зазвучала мелодия, он рассказал о том, как миллионы молодых немецких солдат, мальчишек 18 лет, шли на войну, на смерть, слушая или распевая эту песню.

«Ты понимаешь, – характерная интонация, затягивающая последнее слово, глагол в паузу – поиск или ожидание точного слова, смысла, образа… внутри. – Они обычные мальчишки, им было 18 лет, и они уходили на войну и там умирали с этой песней. „Нет ничего круглей твоих колен, моя Лили Марлен”». – Он пробовал напеть, чувствовалось не очень точно (по мелодии), дребезжащим негромким голосом. Затем он поставил ее на проигрывателе.

Песня, тема… несомненно его волновала, беспокоила. Он говорил о ней, не делая выводов, но оставляя паузу, как бы предлагая что-то понять самому… или не предлагая ничего, просто факт, настроение…

Перекличка двух мелодий. Военная тема в этом странном развороте почти навязчива. Что он хотел сказать? В них (в этих песнях) есть что-то простое, бесконечно далекое от войны и смерти и в то же время соединившееся с ней… Может, это еще его предощущение… того, похожего на войну и смерть, точнее, на окончательное расставание со всем, что он любил, расставание, которое его поджидало за ближайшим поворотом.

Сейчас мне захотелось послушать «Лили Марлен» еще раз. Это самая популярная песня Второй мировой войны. Популярная на Западе по обе стороны от линии фронта, то же, что «Жди меня, и я вернусь…» или «Вьется в тесной печурке огонь…» для Страны Советов. В ней есть странное завораживающее спокойствие.

Я выбрал запись в исполнении Марлен Дитрих. Обыденная, домашняя интонация. Странно, возникает отчетливое понимание того, как смерть соприкасается с простыми человеческими чувствами. Может быть, не сама эта мелодия, но тот заряд надежды, желания выжить, вернуться домой, который вложили в нее миллионы солдат, слушая ее в окопах мировой войны, так действует. Слушая ее, я неожиданно уловил на дне щемящего чувства отголосок ужаса. Нет, это не нужно анализировать.

Иосиф еще раз проговорил, почти пропел куплет в своем переводе.

…Есть ли что круглей твоих колен,

колен твоих, Ich liebe dich,

моя Лили Марлен,

моя Лили Марлен.

В подстрочнике никаких круглых колен не наблюдалось.

Родственные чувства

Лиля и Миша Руткис познакомились на улице, всё в том же районе, на Литейном. Лиля жила тогда в студенческом общежитии на углу улицы Короленко и Артиллерийского переулка, а Михаил – угол Литейного и (Каляева) Фурштатской – совсем рядом. Он часто ходил провожать ее мимо дома Иосифа, ничего о нем не рассказывая. Но однажды предложил зайти к нему «просто так». Лиля согласилась, с безмерным любопытством и легкой дрожью в коленках.

В семидесятые на Иосифа Бродского уже накатывались волны славы. Признание Запада… андеграунд Питера и Москвы принял его как большого поэта.

Трудно представить людям другого времени то особенное чувство, почти опьянение, которое испытывали мы, доставая по случаю, передавая с предосторожностями, читая тайком стихи Цветаевой, Мандельштама и более всего Бродского. Они были особенно современны, необычны по звучанию.

Плывет в тоске необъяснимой,

Среди кирпичного надсада,

Ночной кораблик негасимый

Из Александровского сада,

Ночной фонарик нелюдимый,

На розу желтую похожий,

Над головой своих любимых,

У ног прохожих.

Иосиф Бродский «Рождественский романс»

Фантастически воспринимались в самиздате его стихи, сиюсекундное какое-то, невероятно точное звучание того, нашего времени, Невского проспекта, «Сайгона» с его запахом кофе, центровыми хиппи, студентами и безработными поэтами, голоса сизых заводских окраин, свинцовая Нева, подобные стихии, расцвеченные флагами и портретами Политбюро демонстрации 1, 9 мая и 7 ноября. Хриплое звучание песен Высоцкого, теплое – Окуджавы из громоздких неуклюжих ящиков «Ригонды» или «Днепра» почти в каждом доме.

Настолько полное совпадение его стихов с ощущением реальной жизни на этих ленинградских улицах, перекрестках, в старых квартирах.

Кроме того, читатели знали, что он здесь, рядом, если не дома, то в ссылке или экспедиции… и если о том, где он сейчас, умолчит молва, то прокричит сквозь глушилку западная враждебная радиостанция… Они следили, наблюдали с сочувствием и желанием поддержать за его жизнью, за отрешенным каким-то, отчужденным бесстрашием перед лицом слепой гипсовой маски советского суда и бюрократической партийной машины.

Для Лили, ленинградской студентки, зайти просто так к Иосифу Бродскому в гости… это было захватывающее предложение, ощущение, когда идет обычная жизнь, веселая, интересная, но обычная, и вдруг происходит что-то, что, кажется, может произойти только в кино или в романе.

Они договорились о встрече из будки телефона-автомата и зашли прямо к Иосифу, через его дверь. Он поставил музыку, и они общались, пили вино, болтали. В какой-то момент Иосиф предложил почитать свои стихи. Михаил схохмил: «Нет, только не это», с уморительным жестом разводя руками. Шутка имела в виду то, как Иосиф декламирует: надрывно, с жутким подвыванием…

Потом Мария как-то узнала – услышала, вероятно, знакомый голос, – что пришел Миша, да еще с девушкой. Она просочилась на половину Иосифа поучаствовать в разговоре и познакомиться. Далее, разобравшись, что это дела родственные, а не литературные, взяла ситуацию в свои руки. Познакомилась, расспросила, откуда Лиля родом, где учится. Когда узнала, что та студентка и живет в общежитии, сразу же всполошилась: девушку надо накормить…

Потом они обедали, говорили уже в большой комнате.

Знакомство получилось не очень долгим: 1970–1972 гг. Кто мог знать, что в этот вечер совершилось судьбоносное плетение жизненного сюжета. Лиля стала тем человеком, кто более всех опекал стариков после отъезда Иосифа. Она видела их смерть, поддерживала с Иосифом связь постоянно и в конце концов сохранила архивы Иосифа и Александра Ивановича, большую часть обстановки Полутора комнат, чтобы впоследствии передать их в музеи.

Пока же пятикурсница «финэка», с сияющими глазами и бешеным темпераментом, скованная слегка от волнения, с показной скромностью сидит напротив не признанного родиной поэта. Михаил, по обыкновению, больше молчит, а Ося треплется о чем-то несущностно важном.

Чукотский образ мыслей

В воспоминаниях об Иосифе я подобен степняку-кочевнику или чукче с его конкретно образным предметным мышлением. Например, мне трудно представить его в большей части Полутора комнат, но легко в маленькой. Я не узнаю его на фото, где он в возрасте моложе двадцати пяти лет, тощий рыжий парень с вихрами и прищуренным взглядом, в тельняшке и тому подобное. Сам я видел его другим, в воспоминаниях он старше, один раз с бородой после экспедиции, скорее всего, в 1970 году.

В то же время меня завораживают его поздние портреты и видеозаписи. В некоторых обликом он как бы начинает сливаться с родителями. Иногда очень похож на Марию, хотя сам считал, что больше походил на отца. Пару раз видел отчетливое сходство с братом Марии, Борисом.

Вовсе поражает одна венецианская фотография, где он с развевающимся шарфом. В ней отчетливо видно нечто архетипическое. Вообще архетипическое ему присуще. Точнее, так оно и есть: в нем жив архетип поэта, подтверждающий данное качество не только стихотворной формой, но и образом мысли и поступками. Архетипическое – вопрос масштаба, касающийся не славы и признания, но доступа к потоку творческой энергии в чистом виде.

Как бы то ни было, очень странное чувство – видеть архетипическую фигуру среди родни.

Существует и другой взгляд на природу вещей. Когда в Яндексе набираешь имя Иосиф, на первом месте «выскакивает» Кобзон, на втором – Сталин, на третьем – Бродский. Ирония коллективного бессознательного неописуема, ни сюрреализмом не назовешь, ни эпатажем. Слов русского языка в таких случаях не хватает. Статистический выброс имен многозначен и непередаваем по своему содержанию. Я бы сказал – портрет эпохи.

Накануне

Гордиться знаменитым родственником – одно, а полюбить его стихи – другое. Вначале мне попадались отдельные листки в четверть, напечатанные почти на папиросной бумаге, вперемежку со «слепыми» копиями сборников стихов Ахматовой и Цветаевой. В его поэзии тогда я понимал только раннее.

Затем все изменила серая книга.

Мой интерес к Иосифу и к возможности с ним встречаться заметно вырос с того времени, как я начал читать его стихи и писать свои, приблизительно в 1969–1970 году, точнее, в обратном порядке. То, что я писал сам по ночам, отчаянно ему подражая, казалось наиболее важным и требовало поддержки и соотнесения.

Теперь я периодически искал встречи с ним. Впрочем, не очень рьяно, предпочитая общение с Алексом на Чайковского. Казалось, возможность общаться с Иосифом никуда не денется, можно спокойно предвкушать ее почти в любой момент.

То, как случился его отъезд, оставило странное ощущение: как будто завязалась интересная, очень значимая беседа и мы с ним удобно расположились, чтобы не спеша, «с чувством, с толком» ее развивать, как вдруг неожиданно на полуслове он оборвал фразу и вышел. А я как будто бы остался с открытым ртом, весь наполненный словами и смыслами, а сказать некому.

Драматизм этого ощущения, тем более всей ситуации, далее только нарастал.

Последний день

Последние его годы в СССР не были идиллией. Но как бы ни было плохо, после отъезда жизнь перевернулась полностью. Стремительно все оборвалось. Кто-то там «наверху» решил судьбу семьи.

Естественно, я все узнал последним. Неожиданное предложение уехать из страны в сопровождении недвусмысленных угроз: в противном случае…

Официально требовалось разрешение на выезд от родителей. Мария дала его без колебаний, опасаясь только за его жизнь, за здоровье Оси… Не оценивая даже перспектив. Александр Иванович не хотел, чтобы Иосиф уезжал, разрешения не дал. Но власти обошлись без него…

Лиля узнала новость об отъезде первая, практически сразу, так как бывала в доме Бродских ежедневно, помогала по дому, приносила продукты: для Марии и Александра Ивановича она была совсем своя. Затем новость быстро распространилась между членами семьи – коматозное для разума и чувства ощущение.

Из родственников в аэропорт никто не ездил, так попросили.

Последний день был невероятно длинным.

Прощание в Полутора комнатах отмечали с друзьями. Мария как всегда готовила обед на всех друзей с грандиозным старанием. Лиля помогла сделать стол, последний обед, и ушла за полчаса до его начала. По дороге домой, на Литейном, встретила Иосифа. Он был вместе с Мариной Басмановой. Они ходили взад-вперед на коротком отрезке улицы и говорили о чем-то. Лиля подошла на минуту сказать о делах и услышала фразы о сыне, Андрее. После стало известно, что Иосиф предлагал Марине уехать вместе с ним.

Все произошло очень быстро.

Когда он уехал, дома остались покинутые старики, совершенно потерявшиеся, не знающие, как жить дальше.

Часть 4

Отец и мать

Это – время тихой сапой

убивает маму с папой.

Иосиф Бродский «Представление»

Полторы комнаты как они есть

Описывать устройство Полутора комнат означает прежде всего вступить в прямой диалог с автором эссе и его текстом. Мысль сия вселяет в меня некоторое беспокойство. Может быть, краткость описания выручит.

Комната по архитектуре своей и обстановке выглядела совершенно необычно. На две неравные части ее разделяла фантастическая арочная стена с двумя задрапированными арками, увитыми гипсовыми гирляндами. Лепной декор стен, пилястры в коричневой цветовой гамме обрамляли пространство в рост человека. Выше – гладкие зеленые стены. Потолок с рельефным восточным узором. Низко опущенный оранжевый абажур над обеденным столом.

Два огромных резных черных буфета стояли друг напротив друга, определяя пространство «гостиной». Один – с пузатым самоваром и фигуркой гейши в большом стеклянном ящике на открытых полках. Другой – более угрюмый и глухой, у стены к соседям – хранит архивы и множество нужных и не очень вещей. О буфетах Александр Иванович иногда говорил, что «они друг другу кланяются». Между буфетами посередине располагался квадратный стол со скатертью, над ним оранжевый абажур с контурами фигурок из черной бумаги.

На гладких стенах висели: большая сушеная рыба, морская звезда, китайские пробковые панно и художественные черно-белые фото в рамках. Расставлены были на полках пилястр и буфетах японские куклы, фарфоровые статуэтки и макеты кораблей. Ближе к двери стоял невзрачный платяной шкаф, рядом вешалка и место для кошки.

Все пространство справа от входа – четверть комнаты – занимала огромная двуспальная кровать, за ней в задрапированной арке стояло трюмо с безделушками и позолоченной фигуркой египетской невольницы. С другой стороны кровати, близко с дверью, из старых китайских ящиков собрано было некое подобие высокого комода.

Кровать казалась слишком большой и одновременно низкой. Она откровенно внедрялась в центр комнаты, постоянно загораживала проход, и ее все время надо было обходить. Была в ней какая-то подчеркнутая неуместность: как будто она выставляла всю внутреннюю жизнь дома напоказ, утверждая несовершенство и скомканность быта, противоречивость существования.

Впрочем, для жильцов она имела совершенно иное значение.

Эта кровать действительно во многих смыслах занимала много места. Вот и я в своем описании на ней застрял. А пытаешься отодвинуться до общей перспективы, и тут же всплывают слова: «Куда вы дели мамину кровать?» И еще: «Я слышал, в моей комнате милиционер поселился?» – они, эти слова, беспокоят. От ощущения, с ними связанного, становится неуютно. Слишком многое стоит за ними…

Иногда истинное понимание, точнее сопереживание, никак не может проникнуть через прозрачную скорлупу, и ты просто знаешь что-то, не будучи вовлеченным. Требуется еще и еще, раз за разом вспоминать, пытаться проникать за завесу, забыть на многие годы и вдруг случайно обнаружить ответ, не стоя рядом с близким человеком, но перелистывая книжку, изданную многотысячными тиражами на многих языках.

В соответствии с периодами жизни устройство Полутора комнат существенно изменялось. Вначале здесь жила наполовину сиамская кошка с хулиганским характером. Черная, с белым воротничком, которую многие помнят, появилась позднее.

Декорация

Марию и Александра Ивановича я пытаюсь не вспомнить, а скорее увидеть в глубине длинного темного коридора.

Вспоминается не только комната: голые коридоры, массивность стен и высота дверей. Особенно помнится кухня, откровенно неприглядная, со вторым выходом из квартиры во двор. Темная, закопченная, с довоенными кухонными столами и шкафчиками, щеколды которых порождали ассоциации с уличным дачным туалетом. Выщербленная и грязная виниловая плитка на полу: «…именно тут моя мать провела четверть жизни» (И. Б. «Полторы комнаты»).

Удивительно, кухня до сегодняшнего дня сохранилась неизменной.[12]

Приходя к Марии и Александру Ивановичу, гости попадали в большую квадратную «единицу». На входе в комнату впечатляла высота дверей и толщина стен в проеме. Они соответствовали росту и сложению Бродского-старшего, когда он встречал гостей у вешалки. Все остальные казались несоразмерны проему и пространству. С другими вещами было то же самое. Кровать и буфеты выбивались из обычного человеческого масштаба. Знакомое коммунальное настроение отсекалось этой дверью. А внутри был совершенно другой мир.

Комната должна была производить очень странное, необычное впечатление даже на людей, привыкших к нестандартности старых питерских квартир, но я знал ее с детства. Приходил поиграть в самураев и краем уха послушать истории взрослых о гонениях на гениальных поэтов, военных приключениях и дефиците индийского чая в магазинах. Необычности не замечал, но остро чувствовал нечто, не имеющее определения и аналогов, как будто запах острой приправы щекотал ноздри.

Теперь я все могу разложить по полкам. В общем, это была декорация коммунальной квартиры. Попытка воспроизвести стандартный советский быт силами и средствами совершенно другой природы. Судите сами. Приметы дальних странствий и памятки экзотических стран жили на этих голых обшарпанных стенах. Парил и был на слуху дух вечно отсутствующего по уважительной (для семьи) причине опального и уже понятно было – великого поэта. Неспешно расхаживал по комнате в мягком пиджаке и шапочке булгаковского Мастера гигантского роста отставной военный моряк, капитан, прошедший три войны, исколесивший и обплывший всю Евразию от Румынии до Китая и Японии, фотохудожник и журналист, как оказалось потом, и писатель, настоящий герой романа Жюль Верна, все приключения которого не вместились бы в собрание сочинений.

По жизни он вынужден был изображать мелкого писаку, фотографа и неудачника, но это была… неправда по большому счету. Он был грандиозный человек… для которого не нашлось в этой стране подходящего места. Очередной герой войны, никому не нужный, выброшенный из флота и оскорбленный до глубины души тем, что должен был непрерывно барахтаться в трясине бытовухи и безденежья. Мы (младшее поколение) относились к нему приблизительно как к линкору в доке и обращались всегда уважительно, а между собой в семье называли – Саня Ваня.

Над кухонной плитой и над столом попеременно хлопотала невысокая, полная, даже грузная женщина, с виду, если не смотреть пристально, типичный бухгалтер жилконторы со строгим взглядом из-за очков…

Настороженность советского обывателя могла вызвать только скульптурная лепка ее лица… и взгляд был не только строг, но и философичен. Нет, обывателю и соседу по коммуналке лучше бы не смотреть в эти глаза. Они выдергивали человека из бессознательности бытовой жизни, как гвоздь из доски (со скрипом, но деваться некуда). Столько-то стоицизма и столько-то тайной, хорошо спрятанной душевной и физической боли – рецепт этих глаз. Что-то было в них такое, что заставляло верящих только в личную свободу и бухло, хиповых и лопающихся от самомнения и чувства собственной гениальности питерских поэтов и литераторов приходить порой к ней на кухню, тихо спросить совета и поговорить о жизни… а может, и поплакаться в жилетку. Только оловянные бляхи, буркала чиновников и бюрократов, были защищены от ее глаз своей нечеловеческой сутью.

Сестры часто звали ее Маня. Дети до какого-то периода – тетя Маня. Но потом пьета, воздвигнутая КГБ, сделала ее Марией. Как-то стыдно стало звать ее иначе.

То, что она, кроме немецкого, в совершенстве знала французский, я узнал из книги: Мария умела хранить тайны. Но отлично помню, как она на кухне, стоя над плитой и помешивая в кастрюле с супом, читала наизусть всего «Евгения Онегина». Из любой главы и с любого места.

«В смысле…»

В 1972 году, вскоре после отъезда Иосифа, я зашел в гости к Марии вместе со школьным товарищем. Наша дружба с ним сохранилась до сегодняшнего дня, и нынче этот эпизод интересен тем, что его можно вспоминать вдвоем и сравнивать впечатления. Выяснилось в результате, что в одной и той же ситуации мы запомнили разное.

Это было в 10 классе, дело происходило весной, и вместо подготовки к экзаменам мы накануне устроили, как теперь говорят, «вечеринку». Видимо, последствия были заметны, Мария встретила нас строго. Спросила почти сразу: «Что интересует больше – кутить?» Затем смягчилась и организовала нам быструю кормежку. Она, конечно же, не могла не покормить гостей. Как мы ни сопротивлялись, сделала яичницу и заставила ее съесть.

Интересно, что мой товарищ в основном помнит то, что происходило в комнате. Здесь, за едой, Мария смягчилась и заговорила о поэзии. Рассказывала о Есенине, о том, каким он был красивым, сильным, молодым.

У меня же больше в памяти то, что происходило на кухне. Мария варит суп, стоя у плиты. Разговор опять же о литературе и о жизни. Сначала о беспутном, глупом времяпрепровождении – это камень в наш огород, затем о Пушкине и «Евгении Онегине». Тут она и начинает читать главы романа наизусть.

Говорит она, как всегда, со строгой, весомой интонацией знающего жизнь человека. Иногда слышны нотки стоицизма и разочарования. Новому человеку ее манера может показаться суровой. Но сурова она, пожалуй, более всего к себе. Жизнь как испытание – так она ее поняла, приняла и привыкла нести свой крест.

Наша юношеская расхлябанность и бессмысленность, видимо, ей претят. Она еще говорит о русском языке, расспрашивает о нашем понимании жизненных задач. Чей-то ответ ее не удовлетворяет, кажется неточным. Наша попытка исправиться, когда мы говорим, что это сказано «в таком-то смысле», вызывает у нее почти что вспышку гнева.

«В смысле» – она ополчается на это выражение. Хотя отповедь звучит мягко, внутри нее стальной стержень: человек должен учиться точно выражать свои мысли. «В смысле» – выражение беспомощности, небрежности, неумения говорить и мыслить ясно.

Встреча с Марией произвела на моего товарища сильное, особенное впечатление. Он вспоминал ее всю жизнь, не раз говорил мне об этом. Но никогда не рассказывал подробно своих ощущений. Как-то я настоял описать их подробнее. Неожиданно для меня визит к Марии он сравнил с ощущением после посещения подземелий Псково-Печерской лавры, где мы когда-то вместе лазали. Там после выхода на поверхность у него было ощущение потери ориентации: «Где я был и где я сейчас?» Возвращение из другого измерения.

Игра на занижение

Действительно, здесь, в Полутора комнатах, был портал в иную по сравнению с обыденностью и советским строем реальность. Тогда, даже будучи взрослым, я бы не смог так это сформулировать. Можно было только сказать об особенном чувстве и необычайной притягательности людей и пространства.

Впрочем, другое меня сейчас интересует: «игра на занижение». Жильцы этой комнаты прятали свою незаурядность, фантастическую эрудицию, аристократический образ мысли и героическую судьбу, всю свою совершенно особенную жизнь под личиной совслужащего, коммунального съемщика и обывателя. Они пытались существовать «как все», иначе было не выжить.

«Игра на занижение»: я взял это понятие от советских мистиков 1970–1980 годов, которые в условиях СССР искали истинный смысл жизни самыми сумасшедшими способами. Они делали это с невероятной искренностью и энтузиазмом, чаще всего подпольно и крайне… непрезентабельно. По стилю жизни обычно бывали близки к диссидентам и отказникам, как идеологически чуждые элементы «ходили под статьей».

Суть игры на занижение в том, чтобы защитить человека от его тщеславия. Для людей, ищущих Бога, существует тонкая ловушка. Когда «санньясин»[13] проникается грандиозностью своей задачи, он начинает нередко подпитывать тем самым и собственную значимость. Его эго распухает от чувства приобщенности к духовному началу. Он пишет слова «Свет», «Истина», «Путь» с большой буквы, говорит высокопарно и гордо несет себя в пространстве. Таких немало и в литературе…

Защита от этого – игра на занижение. Она состоит в том, чтобы, следуя духовной жизни, не демонстрировать ее проявлений, всячески избегать пафоса и предъявлять свой образ мыслей нарочито обытовленно. На этом пути более всего преуспели суфии. Среди них были распространены профессии дворника, повара или сапожника. Даже скромная жизнь отшельника или аскета несет в себе опасность возгордиться своими духовными подвигами. Уборка мусора – не повод для гордости.

Думаю, уже узнается подход. Вся поэзия Бродского воспринимается мной как игра на занижение. Занижение – достоверный путь в искусстве. Путь итальянского неореализма в кино. Вся сложность этой темы в том, чтобы внутри обыденной формы сохранялась высокая нота. То, что происходит сегодня: постмодернизм, массовая культура – другое. Это просто падение вниз. В нем занижать нечего, все и так низко. Мне кажется, важно сохранить традицию этой игры, особенно сейчас.

Но… отвлекся. Игра на занижение – характерная черта поведения членов нашей семьи, впрочем, как и многих интеллигентов того времени. Доктора наук – отказники, работавшие кочегарами в котельных, – в этом контексте кажутся мне немного суфиями.

Впрочем, скрытность их была вынужденной. Мария и Саня Ваня прятали свою незаурядность подобно сотням ленинградцев, следуя привычке и инстинкту самосохранения. Игра эта была фактом внутренней жизни и отчасти атмосферой дома.

Иосиф в силу своей искренности, бесстрашия, скажем сильно – социопатии с точки зрения совка, – пошел другим путем. Он постоянно лез в самое пекло, «отрывался по полной» в прямоте высказываний и поступков. Но игра на занижение как основная интонация пронизывает всю ткань его поэзии. И меня не отпускает следующая мысль: то, что было образом жизни матери и отца, стало интонацией его стиха. Не строчки Одена, а родительский дом.

Бродский и Михаил Петров

Во время наших встреч и бесед о поэзии Иосиф не раз и настойчиво говорил мне о том, что писать стихи надо избегая ложного пафоса и стараясь сложные и глубокие вещи выражать простым языком, может быть, близким к разговорному. Он также настаивал на том, что, сочиняя стихи, следует максимально отбрасывать шаблонные выражения и ритмы. Это нужно для того, чтобы дотянуться до уникального звучания и смысла, чтобы сказать то, что никто до тебя произнести не смог.

Через много лет я осознал, что избегание пафоса, оно же – игра на занижение и поиски уникального пути, были важными тональностями его жизни. Но если родители Иосифа и многие их сверстники, как уже говорилось, спасались таким образом от сталинских умертвий, игра молодого поэта-шестидесятника была совсем другой. В юности он осознавал себя не только поэтом, но еще искателем некой метафизической реальности.

У людей внутреннего поиска есть свои причины играть на занижение, более того, намеренно создавать туман неопределенности вокруг своей жизни, интересов и дел. Это своего рода техника безопасности, один из способов сохранить свободу в обывательском мире. Но Бродский во многих смыслах с юных лет был на виду и не имел возможности слиться с советской толпой. Потому для защиты своего внутреннего мира и сохранения свободы выбора использовал другие приемы, например странное, порой вызывающее поведение. Сам Иосиф в одном из поздних интервью буквально советовал вести себя странно, необычно, чтобы создать для властей и окружающих людей образ немного ненормального, неадекватного человека. Таким многое сходит с рук, говорил он. Техника самозащиты столь же эффективная, как и туман неопределенности.

Сегодня такой образ мыслей и поведение значительная часть биографов будет рассматривать как предположетельные. Мне же они кажутся естественными и соответствующими действительности, возможно, потому, что я в своей жизни практически следовал советам Иосифа и шел тем же путем.

Недавно в разговоре с Михаилом Петровым, одним из друзей Бродского, мы затронули эту тему. Михаил Петрович рассказал забавный эпизод. Как-то зимой, в начале 60-х, Иосиф зашел к нему в гости. Во время разговора увидел на столе недавно изданную повесть известного автора. Осе она не нравилась.

– Как ты можешь читать такую гадость! – воскликнул он и выкинул книгу в форточку. Книжка была чужая, Петров бросился во двор и разыскал ее в сугробе.

Михаил Петрович привел эту ситуацию как пример неуравновешенности, вызывающего и резкого поведения Бродского. Рассказчик заметил, что Иосиф иногда был склонен к таким поступкам. У меня тут же созрел вопрос. И, возможно, я знал на него ответ. Спросил:

– Как вы думаете, это был искренний порыв или он сделал это специально?

Михаил Петрович задумался ненадолго и ответил совершенно определенно:

– И то и другое!

Именно такого ответа я и ожидал.

Михаил Петрович Петров – выдающийся ученый, физик-ядерщик. Доктор физико-математических наук, лауреат двух государственных премий. Он работал в Санкт-Петербурге, Оксфордском, Принстонском и Мюнхенском университетах. С Иосифом подружился в юности и теплые отношения поддерживал всю жизнь. В Ленинграде у них был общий круг знакомых, за границей встречались и в Америке, и в Европе.

Познакомился я с Михаилом Петровичем в 2023 году на даче, прямо на улице. Узнал в лицо, потому что видел накануне фильм-интервью с его участием. Он шел навстречу по дорожке, и это было так неожиданно, что я воскликнул и показал на него жене:

– О, смотри! Михаил Петров идет!

Решился подойти и представиться. Он откликнулся доброжелательно и с интересом. Далее мы стали соседями по даче, ходили в гости, пили чай на веранде его прекрасного дома, говорили о разном, в том числе и об Иосифе и жизни андеграунда 60-х.

Михаил Петрович производил удивительно сильное впечатление, сильное и в некотором смысле необычное. Он покорял простотой общения и ровным доброжелательным тоном, в котором я не находил оценочных суждений ни в чей адрес. При всей своей невероятной эрудиции, остром уме, незаурядных достижениях в науке он никогда не обозначал собственной значимости, даже интонацией или жестом не показывал дистанции или взгляда сверху в отношении к другому человеку.

Я встречал в своей жизни немало выдающихся людей, но впервые встретил человека столь гармоничного, можно сказать сбалансированного, в своих проявлениях. Михаил Петрович старше Иосифа на пять лет, на момент нашего знакомства ему было 88 лет. У него крепкое здоровье, он много ходит пешком и водит машину, продолжает свои уникальные исследования термоядерного синтеза. Одновременно Михаил Петрович пишет прекрасную прозу. Он подарил нам книгу своих рассказов и воспоминаний. Наизусть читает десятки стихотворений. Его суждения о событиях прошедшей и современной жизни остры и оригинальны, рассказы о людях лишены осуждения и негативной оценки. И так далее, и так далее. Странное ощущение возникает и невольный вопрос: откуда такие люди берутся?

Михаил Петрович заметно отличается от многих друзей Иосифа. В нем не чувствуется привязанности к факту этой дружбы. Он очень дорожит ей, но воспринимает своего друга беспристрастно. Он не пытается извлечь из своего прошлого выгоды. У него нет сложного, неудобного комплекса литератора, который волей случая запечатлен в истории рядом с гением. Удивительная, редкая получилась дружба ученого и поэта.

Все в настоящей и прошлой жизни Михаила Петровича освещает ясный, дружелюбный свет. И оттого некоторые мифологические сюжеты андеграундной ленинградской жизни кажутся простыми и по-человечески близкими.

Именно он возил Бродского на машине вдоль побережья Финского залива в июне 1972 года накануне отъезда Иосифа за границу. Это было прощание поэта с родиной.

Я спросил Михаила Петровича, был ли он знаком с Ахматовой?

– Да, конечно.

– А на машине с ней ездили?

– Да, Анна Андреевна любила кататься на авто.

Я не мог удержаться и спросил у него:

– А какая она была, Анна Ахматова?

Михаил Петрович задумался ненадолго и сказал:

– Анна Андреевна была барыня.

Он рассказывал, как, рискуя научной карьерой, доставал бумагу для первого подпольного собрания сочинений Бродского. Как при встрече в одном из американских университетов объяснял Иосифу, как устроена атомная бомба и какой переполох это вызвало в местных газетах.

Он говорил об этом просто: такие вот человеческие судьбы. И получалось, что все это были истории из жизни, не литературный миф.

Варежки

При всей необычности обстановки в начале 60-х у Марии и Сани Вани не было холодильника. Частично его заменяла маленькая утепленная дверца на балкон в нижней филенке балконной двери. Зимой можно было выставить кастрюлю, не выходя на улицу, и это было лучше, чем иметь обычный ящик для продуктов на окне. Но время таких ящиков проходило. А на холодильник не было денег. В какой-то момент знакомая Иосифа, Татьяна Никольская, предложила… нечто, и рядом с грандиозным резным буфетом появился самодельный холодильник в виде громоздкого фанерного короба, обитого жестью, с потрепанной дверцей от «Саратова». Этот монструозного вида ящик существенно облегчил им жизнь.

Они жили, как известно, бедно, временами очень бедно. Я же, естественно, таких вещей не замечал. Детей не интересует материальный вопрос.

Видимо, поэтому особенно запомнился эпизод из раннего детства. Это было еще на Майорова, в мой день рождения. Даже для такого малыша день рождения устраивали по-настоящему. Собиралось достаточно гостей, накрывали праздничный стол, дарили подарки. Хотя мы не роскошествовали, я привык к хорошим подаркам.

Был своего рода ритуал: войти, шумно поздороваться, поздравить именинника, сразу у дверей вручить ему что-нибудь интересное.

Мария и Александр Иванович принесли мне простые шерстяные варежки. Подарок был, конечно, «не очень», и имениннику совсем не понравился. У меня всегда на лице написаны все чувства. В данном случае я недовольно надулся и молчал. Возникла неловкая пауза, которую взрослые быстро заполнили приветливыми стандартными фразами. Но я заметил как будто секундную растерянность Марии и Сани Вани, и мне сразу же стало их жалко и стыдно. Когда гости разошлись, родители сказали, что у Марии и Александра Ивановича трудные времена и совсем нет денег и я должен это понять и не обижаться. И я действительно тогда это понял. До сих пор, когда всплывает в памяти этот эпизод, я вспоминаю в первую очередь свой стыд.

Воспоминания того времени ярки, стереоскопичны и статичны, как остановившиеся кадры фильма.

…Какое-то волшебное чувство оттого, что ночь, зима и идет снег под фонарем, конус снежного роя слегка раскачивается. Рядом подъезд и желтая стена нашего дворца, а впереди за деревьями Александровского сада – шпиль Адмиралтейства…

Майские праздники. Наша улица в начале перегорожена с двух сторон грузовиками. В узких проходах между машинами стоят патрули и проверяют документы. На Исаакиевскую площадь и к Адмиралтейскому проспекту пройти можно только по паспорту, предъявляя прописку.

За кордонами машин сплошным потоком яркие и шумные колонны демонстрантов: флаги, портреты, музыка. В сторону Дворцовой – еще несколько кордонов, а на площадь проход только по специальному пропуску.

9 мая всегда солнечно, оглушительны громкоговорители на перекрестках, трубы духовых оркестров, сияет их медь. Настоящий праздник! Праздник в нашем огромном окне: стекла только что вымыты, проплывают разноцветные воздушные шары.

Можно взобраться на подоконник и свеситься вниз позже, когда и по нашей улице пойдут колонны демонстрантов, заполняя головами улицу плотно от стены одного дома до противоположной. Пестрый поток голов, флагов, воздушных шаров медленно ползет между домов, подобно полноводной реке.

Бедность и богатство

Читатель, несомненно, обратил внимание на описание роскошных застолий и обставленных антиквариатом квартир. Естественно, возникает вопрос, как же эта благополучная жизнь сочеталась с бедностью, скажем прямо, нищетой семьи Бродских?

Как складывались отношения в семье, такой дружной и близкой, с одной стороны, и имеющей такое разное материальное положение – с другой? Как и в какой степени они помогали друг другу?

В те годы для меня не существовало такого вопроса. В силу своей привычки жить внутренней жизнью, оно же – витать в облаках, я воспринимал семью как нечто данное и совершенно особенное. Родственники не имели количественной меры, в том числе и в денежном выражении.

Отчасти это детская позиция, закрывающая глаза на реальность. Но она осталась и до сего дня… Если все же пытаться найти ответы, их получается несколько.

1

Они жили в эпоху обстоятельств непреодолимой силы, справлялись, как могли, и как-то так привыкли… Думаю, сама жизнь расставляла акценты этих отношений. Сложилось так, что в 1920–1930 годы Роза жила в роскоши. Потом всю оставшуюся жизнь, по сути, была домоправительницей в доме Бориса. Но причиной тому был и квартирный вопрос.

Материальные проблемы Раи определялись тем, что она растила сына одна, без мужа.

Сложное положение нашей семьи усугублялось тем, что другая бабушка (мамина мама) в войну потеряла мужа и трудовые документы и все, что только можно потерять в блокаду, и осталась почти без пенсии, а также тем, что родители много болели и тратились на лекарства.

Те же силы, не знаю, можно ли назвать их силами судьбы, выбросили Александра Ивановича из флота, и это в значительной степени предопределило их бедность и не только материальную составляющую жизни…

2

Они были взрослыми людьми и понимали, что вопрос о том, чтобы кто-то кому-то давал деньги, кормил, обеспечивал, не стоял. И тогда, и сейчас взрослые и дееспособные люди понимают, что они все должны делать сами, справляться, за исключением крайних случаев. У каждого своя жизнь и судьба, ее (чужую) не возьмешь на себя. Помогать и жить жизнью другого человека – разные вещи.

Они были, кроме того, горды и старались всегда справиться сами.

В то же время, конечно, помогали: Борис давал денег в долг и ждал, сколько нужно, мог помочь устроиться на работу. Мой отец снабжал всех родственников дефицитными продуктами, Лиля – тоже, кроме того, еще и разносила их по домам старикам. В дни испытаний помогали всем, чем могли…

3

Следует добавить, что в советское время дистанция от бедности до богатства была другая. К примеру: 300 рублей на семью было богатство, а 150 уже бедность. Достаточно было иметь две хорошие зарплаты и возможность «доставать дефицит» – и это уже было благополучной жизнью.

От дореволюционных времен многим достались антикварная мебель, бронза, сервизы, картины. К общему столу приберегали лучшее, что могли «достать» и хозяева, и гости. Вот вам и картина роскошной жизни.

4

В ту эпоху советские граждане много не требовали, и большая комната в коммуналке была хорошим вариантом, в магазине были просто яблоки (одного вида), а драповое пальто могло осчастливить владельца на десять лет. К тому же в нас воспитали несколько презрительное отношение к деньгам, особенно к торгашеству. Важней было иметь интересную профессию, еще лучше – инструмент для творчества, быть в определенном потоке культуры и совести. Зарабатывание без того, что ты мастер или специалист, казалось недостойным занятием.

5

Интересно еще, что вместе с обстановкой империи семье передавался частично и стиль жизни. Например, ни Борис, ни мой отец не забили за жизнь ни одного гвоздя. Как люди другого сословия, которого давно не существовало, они должны были позвать человека из дворницкой забить пресловутый гвоздь или принести дров. Но «человека» и «дворницкой» давно не было, вокруг расстилались сначала просторы диктатуры пролетариата, затем НЭПа. Их сменили сталинизм, соцреализм и т. д. А вот эта привычка осталась.

У нас дома роль «человека» выполнял Леня Китайчик – электрик с отцовской работы, который удачно все мастерил. Культурный и вежливый, хитроватый и добродушный – он брал за работу немного, предпочитая дружить с начальством. Забавно, что «дружить» без кавычек. Как я догадывался в более старшем возрасте, денег он зарабатывал в два-три раза больше отца.

Портрет матери

Очень часто вспоминаю ее на кухне в переднике – лицо раскраснелось, и очки слегка запотели – отгоняющей меня от плиты, когда я пытаюсь схватить что-нибудь прямо с огня. Верхняя губа блестит от пота; коротко стриженные, крашенные хной седые волосы беспорядочно вьются. «Отойди! – она сердится. – Что за нетерпение!» Больше я этого не услышу никогда. <…>

Подобно большинству мужчин, я скорее отмечен сходством с отцом, нежели с матерью. Тем не менее ребенком я проводил с ней больше времени: отчасти из-за войны, отчасти из-за кочевой жизни, которую отцу затем приходилось вести. Четырехлетнего, она научила меня читать; подавляющая часть моих жестов, интонаций и ужимок, полагаю, от нее. А также некоторые из привычек, в том числе курение.

По русским меркам она не казалась маленькой – рост метр шестьдесят; белолица, полновата. У нее были светлые волосы цвета речной воды, которые всю жизнь она коротко стригла, и серые глаза. Ей особенно нравилось, что я унаследовал ее прямой, почти римский нос, а не загнутый величественный отцовский клюв, который она находила совершенно обворожительным. «Ах, этот клюв! – начинала она, тщательно разделяя речь паузами. – Такие клювы, – пауза, – продаются на небесах, – пауза, – шесть рублей за штуку». Хотя и напоминавший один из профилей Сфорцы у Пьеро делла Франчески, клюв был недвусмысленно еврейский, и она имела причины радоваться, что мне он не достался.

Несмотря на девичью фамилию (сохраненную ею в браке), пятый пункт играл в ее случае меньшую роль, чем водится, из-за внешности. Она была определенно очень привлекательна североевропейским, я бы сказал прибалтийским, обликом. В некотором смысле это было милостью судьбы: у нее не возникало проблем с устройством на работу. Зато она и работала всю сознательную жизнь. По-видимому, не сумев замаскировать свое мелкобуржуазное происхождение, она вынуждена была отказаться от всякой надежды на высшее образование и прослужить всю жизнь в различных конторах секретарем или бухгалтером. Война принесла перемены: она стала переводчиком в лагере для немецких военнопленных, получив звание младшего лейтенанта в войсках МВД. После капитуляции Германии ей были предложены повышение и карьера в системе этого министерства. Не сгорая от желания вступить в партию, она отказалась и вернулась к сметам и счетам. «Не хочу приветствовать мужа первой, – сказала она начальству, – и превращать гардероб в арсенал».

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Мне трудно представить разговор с Марией, сидя за столом или в кресле. Даже во время семейных собраний. В моем представлении она либо идет по длинному коридору на Чайковского и что-то говорит на ходу, отрывистое и жесткое, тяжело роняя слова. Либо курит на кухне, стоя и опираясь рукой на косяк двери: характерная для нее поза. Стоять ей было тяжело, а сидеть она не любила.

Теперь мне кажется, что Мария всегда наставляла меня у плиты. Думаю, это было не так, но в пространстве Полутора комнат она все время что-то делала, чаще всего с едой. Она хорошо готовила, особенно кулебяки. У близких родственников сложилась устойчивая бытовая ассоциация: Мария – кулебяки.

Характерное для нее настроение точнее всего было бы назвать мрачным стоицизмом знающего жизнь человека. Я не помню, чтобы она когда-нибудь улыбалась. Другое дело – довоенные фото.

Мария как будто бы не ждала от жизни ничего хорошего, не рассчитывала на чью-либо помощь и, возможно, так притягивала несчастья. Ее преследовал… присущ был трагический обертон настроения, от которого она не могла отрешиться.

Одно из Марииных качеств – тяжесть: тяжелое тело и походка, тяжелая судьба, взгляд из-под очков… в нем не было оптимизма… Одновременно она была невероятно притягательной для окружающих. Не потому что видели в ней мать гения… она казалась сильным человеком.

Ее ум был неожиданного для женщины философского склада. При этом она считалась хорошей хозяйкой. Порядок в доме так же важен, как мировая культура.

Роль мудрой женщины, опоры семьи, матери, хозяйки, диссидента – построение парадоксальное. Мария… Иосиф… в этом проступает что-то библейское. Впрочем, Рая нередко называла ее фантазеркой.

Вглядываясь в лицо собеседника, Мария как будто искала ответ или решение какой-то сложной задачи… Но без всякой надежды. Да надежды и не было. Было механическое движение вперед. Мне кажется, я хорошо знаю это состояние, возможно, тогда, в детстве, невольно скопировал его с Марии… Оно всегда помогало мне выжить в самые трудные минуты.

Когда получаешь такой удар, от которого нет сил оправиться, даже вдохнуть, и в результате которого нет возможности двигаться хоть куда-то, во-первых, потому, что просто некуда, и, во-вторых, совершенно не осталось на это сил, кажется, все, что может человек в такие минуты, – тихо лечь и умереть или перед этим погрузиться в непроглядное серое уныние, или, сжигая последние крохи чувств, впасть в истерику. Но нет. Ты просто встаешь и идешь куда-то вперед, абсолютно механически, на автопилоте, без чувства, без целенаправленной мысли, не испытывая ни радости, ни страдания. Тем не менее ты способен упорно и результативно совершать необходимые по ситуации действия, и это может продолжаться дни, месяцы, годы – силы не кончаются, потому что они как бы и не нужны. Не нужна надежда, смысл, цель – ты просто двигаешься вперед. И затем в какой-то момент это кончается.

Я представляю, что движение Марии по жизни было именно таким. С той только разницей, что в ее случае в этом качестве оно никогда не кончалось.

В молодости она была очаровательна и составляла с морским офицером Александром Бродским великолепную пару, вероятно, немного забавную из-за разницы в росте.

После войны… На фото со свадьбы моих родителей она в шелковом синем кимоно с цветами веселится и поднимает тосты размашистым театральным жестом, похожим на Дорин. Уже прокатилась по судьбе железным катком война, но (слава Богу, мы не знаем своего будущего!) нет еще и тени жестоких предательских ударов: увольнения мужа с флота, травли и изгнания из страны сына.

Я же помню ее: короткая стрижка, круглое, как будто окаменевшее лицо. Крупные серьги и брошь с камеей – она носила ее всегда. Внимательные глаза, строгий взгляд с искрой растерянности на дне…

Потом она стала носить большой католический крест на груди, носить с вызовом. В этом было что-то совсем незнакомое.

Мария и крест

Огромный католический крест…

Нет, не так! Видимо, в силу ошеломляющего впечатления – наша семья не отличалась религиозностью – он в воспоминании казался таким. На самом деле – вот держу в руке – обычный, даже невзрачный крестик на католических четках.

Католический крест на нити четок вызывал изумление, просто останавливал людей на улице. Надо понимать, какой это был вызов в то время… в воинствующе атеистической, я бы сказал богоборческой, стране. Все равно как человек, решившийся на пикет и забастовку с протестной табличкой на груди.

Шаг, как минимум, неосторожный: предъявлять крест на улице, на работе, соседям. С таким материальным положением, с таким семейным анамнезом…

Почему она к этому кресту была так привержена? Не знаю, тогда не спросил. Скорее всего, знак связи с сыном, протест вообще и антитеза безбожному отношению к человеку в этой стране и этом городе, в присутственных местах.

Его подарил кто-то из прибалтийских друзей Иосифа. Не помню, Ромас или Томас.

Забавное у меня сложилось в детстве представление относительно этих друзей. Я часто слышал вместе два имени: Ромас и Томас. Знал, что они из Прибалтики и друзья Иосифа. Но, поскольку на Чайковского их имена всегда произносили вместе и с загадочной и важной интонацией, явно намекавшей на то, что человек, их упоминавший, приобщен к чему-то особенному, а я то ли недостоин, то ли не дорос (то есть меня это не касается), и кроме того, Мария всегда отделяла друзей от родственников, даже в разговорах, и не любила распространяться об их с Осей делах, – в силу этого я представлял Ромаса и Томаса в очень странном виде.

Они казались румяными, толстощекими и улыбчивыми: как будто два великана или два сказочных северных тролля… двое из ларца… пара снеговиков, отчего-то заведших с Иосифом дружбу.

Образ, никак не похожий на великолепного поэта Томаса Венцлова и физика Рамунаса Катилюса… В реальности они были очень разными.

Мне кажется, я их никогда не видел или смутно вспоминаю худого и лохматого Ромаса на Чайковского. Но точно этот человек тогда не ассоциировался со своим именем. Взрослея, от этих образов я избавился, зная уже, кто они такие. Но чувство какое-то троллистое, сказочное осталось, так же как ощущение незримо отделявшей от их мира стены.

О значении Марииного креста сейчас у меня существует некое символическое представление. Нести крест было ее способом жить. Склонность, подтвержденная годами войны, голода, послевоенных невзгод. Способность взваливать на себя всю непомерную ношу обстоятельств и, ни с кого не спрашивая, не ожидая поддержки, тащить ее, сколько хватает сил. Это стало почти привычкой, было второй натурой.

Меня посещает часто варварская мысль. Варварской считаю ее потому, что она препарирует целую жизнь страданий и находит в ней в результате нечто, можно сказать, положительное.

В чем был бы смысл ее жизни, если бы не было Осиных гениальных стихов, его ссылки, травли, бесконечной разлуки с сыном, дьявольских ухмылок ОВИРовских псов, козней спецслужб и стены молчаливого страха вокруг?.. В чем бы был смысл ее жизни: стоять у плиты, постепенно забывая фразы из французского и стихи поэтов Золотого и Серебряного века?

Но случился Богом данный крест, крест по жизни: сначала поддерживать исключенного из жизни, отторгнутого от моря офицера флота, непризнанного фотохудожника и путешественника, никому не нужного талантливого, сильного человека, не способного жить обывательской жизнью: лучше сдохнуть. Как я его понимаю!

И затем – «дубль два Марлезонского балета» – вырастить сына, который оказался гением и бунтарем. Терпеливо сносить всё: его ссылки, психбольницы, побои, суды, травли, изгнания, отторжение от семьи и ребенка; принимать нарождающуюся мировую славу, великие стихи, преподавание в одиннадцати университетах, опасную сердечную болезнь и невозможность увидеться до самой смерти.

При этом она непрерывно продолжала что-то делать. Хоть что-то! Ждала звонка сына, пересылала вещи и книги, давала советы через океан, приглашала Осиных друзей на его дни рождения и встречи, пусть без него, сохраняла связь между ними и Иосифом, поддерживала его друзей в их советских мытарствах и искреннем или не очень интересе к нему. Работала в жилконторе за маленькую зарплату, убирала коммунальную квартиру, встречалась с сестрами, родней. Втихомолку лечилась от усугубляющихся болезней, наверняка кляня судьбу за то, что приходится таскать такое тяжелое тело. Все это несла на своих плечах и держала свою роль, себя в этой роли, несмотря ни на что. Особая женская доля: продолжать делать нечто совершенно неосуществимое с верой и без надежды.

Чем бы она наполнила свою жизнь, если бы всего этого не было? Мне кажется, у нее не могло быть какой-то другой жизни…

Посылки

Через некоторое время после отъезда Иосифа в звонках из Америки установилась некоторая регулярность. Ося звонил один раз в две недели. Он старался быть точным в этом ритме. Но все равно по мере приближения назначенного дня напряженное ожидание нарастало.

Мария и Александр Иванович всю оставшуюся жизнь прожили в этом постоянном ожидании звонка, новости, прихода заграничного гостя с посылкой или письмом, несмотря на то что в телефонных разговорах всегда было больше общих, ничего не значащих, кроме чувства, фраз, никаких особенных новостей. Ничего, кроме чувства. Некоторые события не озвучивались. И с той стороны океана, и по эту сторону они скрывали проблемы, прятали и замалчивали болезни, неудачи… копили ободряющие слова. О том, что Иосифу сделали срочную операцию на сердце, Мария узнала по радио.

Это случилось в 1978 году. Мария сразу же, в очередной раз, подала прошение на поездку в Америку в связи с болезнью и сложной операцией сына. Ей вежливо ответили очередным отказом на основании того, что в Америке Иосифа быть не должно, так как страна, в которую он эмигрировал, – Израиль. Кроме того, последовали дополнительные разъяснения: советская страна заботится о своих гражданах и не допустит, чтобы они совершали неправильные поступки. Имелась в виду поездка Марии.

Как говорится нынче: no comment.

Кроме звонков, постепенно наладилась передача вещей почтой или «курьерами». Иосиф хотел видеть некоторые из вещей у себя, в Америке, и Мария все возможные силы прилагала для того, чтобы хоть часть из них к нему попала. Что-то надо было передать тайком через знакомых, что-то можно было отправить по почте.

Иосиф просил переслать ему словарь Брокгауза и Ефрона, 82 тома дореволюционного издания. У этой энциклопедии своя семейная история, но об этом позже. Последние годы она была у Иосифа, он очень ее ценил и постоянно пользовался.

Для Марии стало постоянным делом раз в две недели ездить на Главпочтамт и отправлять энциклопедию посылками по одному тому. Ей было тяжело добираться до места: сначала автобусом, затем идти далеко пешком по Почтамтской улице. Она шла с палкой, и ей часто помогала Лиля.

Подобно потерпевшим кораблекрушение, Иосиф и старики вылавливали по обе стороны океана обломки прежней жизни, не только для того, чтобы выжить, но чтобы сохранить в памяти образ прошлого, дома, в который можно вернуться.

Кроме практической необходимости, в этом виде деятельности есть настроение сделать хоть что-то, заполняющее пустоту, потому и придается ему особая значимость.

Впрочем, это действительно важно…

Иосифу переправляли в первую очередь его любимые и нужные для работы книги из личной библиотеки, антологии стихов, переводы. Мария пыталась переслать Иосифу джонку, небольшие настенные тарелки бисквитного фарфора, канделябры из его комнаты. Крупные вещи переправить не получалось.

Иосиф просил привезти ему голову плюшевого медведя, сохранившуюся часть его любимой детской игрушки. Эту голову передала ему Лиля только в 1995 году.

Были посылки и от Иосифа. Он периодически предлагал помощь и деньги. От денег старики отказывались из гордости и всяческих опасений. Но он все равно присылал, в большей степени вещи, которые, как ему казалось, им нужны. Например, дубленку Александру Ивановичу, она до сих пор висит у родственников в шкафу.

Они обычно конспирировались, говорили, что посылок нет. Но периодически дома, на Пестеля, появлялись необычные дорогие бутылки и экзотические, невозможные в СССР продукты. Кроме того, у Александра Ивановича водились доллары и сертификаты валютного магазина «Березка». Гости заглядывали тайком от всех. Были тихие праздничные застолья. Никому не было известно, кто и когда приходил.

Только так и надо было делать.

Дни рождения Иосифа

После Осиного отъезда Мария каждый год отмечала его день рождения. Она устраивала большой праздник, собирая всех его друзей. Фундаментально и много готовила, накрывала торжественно стол. Гости собирались под вечер, пили, вспоминали, обсуждали текущую ситуацию.

Родственников в этот день Мария никогда не приглашала, иногда кто-нибудь подходил на следующий вечер. Готовить Марии помогала Лиля и, как в день его отъезда, за полчаса до прихода гостей уходила.

Для Иосифа друзья и родственники представляли собой два разных мира, и в его жизни естественным образом они не пересекались. Мария просто продолжала эту линию поведения. Да и зачем их, таких разных, было соединять? Дела и жизнь: у них все отличалось. Вольные птахи богемы смотрели как будто немного свысока на родственников, с их точки зрения – обывателей, демонстрируя отсутствие к ним интереса. Те, в свою очередь, не стремились к близкому знакомству. Внимание к жизни Осиных друзей было, но родственники как будто боялись испачкаться или скомпрометировать себя.

Таким образом, существовал барьер, который почти никогда не нарушался… И мне мало что известно об этих встречах.

Любая литературная тусовка – до некоторой степени серпентарий. Она же одновременно источник современного контекста, языка и смысла. Так было всегда, и есть, и будет. В сообществах писателей и поэтов соседствуют талантливые трудяги, бездельники, любители почесать языком, пьяницы, карьеристы, несчастные, чаще юные, дарования, рядом с ними – откровенные маргиналы. Иногда попадаются гении.

Дружба здесь, как правило, понятие относительное. Литераторов объединяет единство сленга, привычек и мест обитания и выступлений, общая неприкаянность и вечное отсутствие средств, бесконечное самопотакание, болезненно ущемленное самолюбие и, за редким исключением, интерес только к своему творчеству. Многие неоперившиеся авторы тонут в литературных кружках, как в трясине. Другие научаются черпать из них творческое вдохновение, ибо круг сотоварищей необходим. Есть такие, которые предпочитают отшельничество, выигрывая время и силы, спасаясь от интриг и пустой болтовни, с риском потерять пульс момента, языка и культуры.

Круг Осиных друзей ничем от подобных сообществ не отличался. Разве что временем, эпохой. В конце пятидесятых и в шестидесятые годы талантливых, настоящих поэтов было много больше, чем в последующие десятилетия.

Почти все они были гонимыми людьми. Непродажным литераторам всегда приходится несладко. Но сейчас, мне кажется, для поэзии худшие времена. Империя Советов преследовала и калечила поэтов, боролась с ними, иногда жестоко. В результате одни ломались, других испытания закаляли, и они становились мастерами. Сопротивление давало стойким силы и способность к совершенствованию.

Нынче подлая природа рыночной демократии все упростила. На поэзию совсем не оставили денег, и она умалилась, истончилась, истаяла до бестелестного практически состояния, можно было бы сказать, умерла. Наиболее неуступчивые и талантливые ходят по издательствам с протянутой рукой, прочие поменяли специальность. По меркам зарплатных ведомостей профессии «поэт» более не существует. И возиться с изящной словестностью не надо, никакого больше беспокойства.

Еще один пассаж о природе зла, и я… опять отвлекся.

Не думаю, что Мария не понимала природы этих людей, разнообразия мотивов их дружбы. Важно было другое. Даже малая часть жизни ее сына, сохранившаяся часть, была для нее свята. Даже безнадежная попытка удержаться рядом – все тот же ее крест.

Для Марии Осины дни рождения были очень важны. Как будто бы их общая с Осей жизнь в эти вечера продолжалась, получала новый толчок. Можно было жить дальше вместе с ним, с его друзьями и его делами. Он в такие минуты как бы оказывался рядом. Существование более не было так одиноко и обретало смысл.

Что касается Лили, она, как всегда, снабжала, готовила и «смывалась» незаметно перед самым началом праздника. Совсем не домохозяйка, тем более не домработница и отнюдь не Золушка ни по характеру, ни по положению. Человек с успешной стремительной карьерой в Смольном, она вообще ходила по лезвию ножа. Значительная должность, уровень секретности и обкомовская номенклатура – все это плохо сочеталось с именем Иосиф Бродский и с тусовкой его друзей.

Она рисковала постоянно. Это был настоящий, нешуточный риск. В случае разоблачения, успешного стукачества доброжелательных коллег или соседей могли быть большие или даже очень большие неприятности. Но Лиля продолжала исполнять свою роль год за годом… в том числе и в дни рождения: притаскивала сумки с едой, готовила и уходила… Вообще вся ее многосложная эпопея участия в делах Бродского и его родителей из области фантастического везения и того невероятного, сюрреалистического колорита жизни в СССР, создающего совершенно невозможные сочетания ситуаций.

Стоицизм

И я не знаю, как они жили без меня свои последние одиннадцать или двенадцать лет.

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Звучит, как крик в пустыне.

Полноценно ответить на этот вопрос можно было до 1985 года. Затем узнать было не у кого, и можно только опираться на собственные отрывочные впечатления.

Кроме постоянных и безнадежных усилий, направленных на сохранение связи с сыном, ожидания и попыток увидеться, их жизнь была наполнена обычными бытовыми вещами. Последние годы работы, пенсия, привычка экономить, посылки из-за границы.

Лиля таскала им продукты из обкомовского магазина. Она же устроила им несколько бесплатных дачных сезонов в Зеленогорске, затем во Всеволожске. Тамара следила за здоровьем, как могла, обследовала и советовала лекарства в случаях обычного нездоровья.[14] Продолжались с обычной регулярностью семейные праздники, дни рождения, только участников в них с каждым годом становилось меньше, и они частично заменились семейными опять же поездками на кладбище. Не только старшее, но и подрастающее поколение из родни, включая меня, заходило в гости. Но я задался вопросом, кто убирал их коммунальную квартиру, только тогда, когда прочитал «Полторы комнаты».

Заходили и друзья Иосифа, одни – покушать и поболтать, другие – приобщиться к истории литературы, третьи помогали переправлять письма и посылки в ту и другую сторону. Жизнь текла, как она течет всегда, безучастно относительно человеческих страданий и чаяний, а также относительно продолжительности человеческой жизни.

«Я не знаю и уже не узнаю, что они чувствовали на протяжении последних лет своей жизни».

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Еще один безответный вопрос. Скорее всего, им было постоянно плохо. Так живут люди, может быть не сломленные, но потерпевшие поражение, так существует население на территориях, оккупированных врагом.

Быт был бесконечен, как космос, так же холоден и лишен кислорода. Мысль растянута в протяженность световых лет. С учетом того, что они старели и возникали проблемы со здоровьем, а общий фон и сценарий жизни имел заголовок «Глумливая несправедливость», – направленность дней можно обозначить, как усугубление. В этом случае стоицизм обретает трагический оттенок.

Все было так же нехорошо, как и раньше, но добавились болезни, накопились обманутые ожидания и тревоги за сына. Все усугубляло проблемность существования. Мария и Александр Иванович – люди крепкой стальной породы, несгибаемого поколения. Однако существует такое понятие, как усталость металла.

Они по-прежнему не жаловались. Но помню, Мария, рассказывая как-то новости об Осе, обсуждая бытовые дела и ближайшие дни рождения, посетовала на болезни, как бы подводя итог… сказала между делом чудовищно горькие слова: «Старость не радость, но и она проходит».

Потом она стала часто повторять эту фразу.

Александр Иванович Бродский

Мой отец был журналистом – говоря точнее, фотокорреспондентом, хотя пописывал и статейки. Поскольку писал он по преимуществу для ежедневных многотиражек, которых все равно никто не читает, большая часть его репортажей обыкновенно начиналась так: «Тяжелые штормовые тучи повисли над Балтикой…» – в надежде на то, что погода в наших широтах всегда подстроится к такому началу. У него было два диплома: географа, полученный в Ленинградском университете, и журналиста – в Школе Красной журналистики. В последнюю он поступил, когда стало очевидно, что намерения путешествовать, в особенности за границей, не стоит расценивать всерьез: как еврею, как сыну книгоиздателя и беспартийному.

Журналистика, в известной степени, и война, значительно, исправили положение. Он повидал немало на шестой части суши и в ее акватории. Хотя его прикомандировали к флоту, война началась для него в 1940 году в Финляндии, а закончилась в 1948-м в Китае, куда он был послан с группой военных советников содействовать притязаниям Мао и откуда прибыли те фарфоровые рыбаки под мухой и сервизы, что мать хотела подарить мне, когда я женюсь. В промежутке он эскортировал конвои в Баренцевом море, отстаивал и сдал Севастополь на Черном, примкнул – когда его корабль пошел ко дну – к морской пехоте. Был отправлен на Ленинградский фронт, сделал лучшие из виденных мной фотографии осажденного города и участвовал в прорыве блокады. (Думаю, этот отрезок войны оказался для него самым важным благодаря соседству семьи и дома. Все же, вопреки близости к ним, он потерял квартиру и единственную сестру: следствие бомбежек и голода.) Затем он снова был послан на Черное море, высадился на печально известной Малой земле, защищал ее; по мере продвижения фронта на запад оказался в Румынии и короткое время был даже военным комендантом Констанцы. «Мы освободили Румынию», – иногда хвастался он и принимался вспоминать свои встречи с королем Михаем, единственным королем, увиденным им воочию; Мао, Чан Кайши, не говоря уж о Сталине, он считал выскочками.

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Рассказывая в очередной раз о своих китайских и японских приключениях, Александр Иванович упомянул о том, что привез с прочим из Японии настоящий самурайский меч. Меч несколько лет пробыл у него дома, однако в каком-то там году был издан сталинский указ, запрещающий хранить дома оружие. От греха подальше Саня Ваня сдал лезвие, сохранив дома только рукоять.

Судьба меча вызвала у меня острое сожаление. Я уже знал цену такому клинку и спросил, отчего же он его не оставил. Бродский-старший только посмотрел на меня, молча, с удивлением.

Казалось, как может этот человек быть таким… послушным, таким покорным обстоятельствам. Но это было понимание подростка, выросшего в постсталинские времена, не знавшего обстоятельств непреодолимой силы…

Сталинские указы… Например, тот, который запретил евреям в армии иметь высокое офицерское звание. С бессмысленностью падающего на ногу утюга этот указ разрушил до основания все в его жизни.

Кем бы мог стать такой человек? Лучшим в СССР журналистом, адмиралом флота, великим путешественником, подобным Стэнли и Ливингстону? Скорее всего, последнее. Но наше Политбюро злей Британского адмиралтейства.

Я в те годы не понимал, что он прежде всего офицер флота. Он для всех нас был фотограф, странный человек без работы почти и без денег, впечатляющей внешности и судьбы. Фигурой с грандиозным прошлым и отсутствующим настоящим…

Его отношения с людьми кажутся неоднозначными, если не принимать во внимание, что он был в каком-то смысле столь же незауряден, как и его сын. С той лишь разницей, что человеку, не имеющему мировой славы, не полагается вести себя произвольно, независимо от обстоятельств.

Одна общая знакомая наслушалась его рассказов о довоенных временах. И в ужасе делилась с подругой: «Послушай, он же белый (имелось в виду белогвардеец), он о революции говорит – либо захват власти, либо военный переворот…»

Сила обстоятельств

Обстоятельства непреодолимой силы. Что мы сегодня знаем об этом? Почти ничего. Периоды, подобные эпохе застоя, когда ничего значительного не происходит в обществе: войн, жестоких репрессий, экономических катастроф и революций, – дают возможность относительно свободно, без оглядки проявляться личности и строить свою жизнь по своим планам.

Но это было другое поколение. Они получили сполна знание о силах, несоизмеримых с человеческими, о непреодолимой мощи вмешательства в судьбы войн и революций. На своей шкуре ощутили, сколь ничтожной пылинкой может быть человек в этом зверином беге эпохи…

Знать цену жизни, ее микроскопические свойства, когда ты можешь только увернуться или уцепиться за гребень скользящего мимо чудовища или просто чудом выжить в хаосе смерти… Ни построить свой путь, ни отстоять свое право – просто выжить, спастись, принять потом имена для этого чудовищного бега: Победа, Строительство социализма…

Они смогли все это одолеть, пережить. Однако последнее явление силы обстоятельств в их жизни было настолько отвратительным и предательским, что с этим справиться оказалось особенно трудно.

Истоки судьбы – особый сложный вопрос, не поддающийся логическому осмыслению…

Неблагодарность – не страны, ее душеприказчиков – тотальное неуважение к человеку нашли свое достойное отражение в настроении этой семьи, в судьбе и кривой усмешке Александра Ивановича, в опальной, опаленной нелюбовью родины жизни Иосифа, в его стихах, разлетевшихся по всему миру.

В этом всем не было политической подоплеки, только вой и усталость оскорбленных людей.

Портрет художника

Саня Ваня любил сидеть в маленьком кресле в углу у бо`льшего буфета, в котором хранилась значительная часть вещей и архивов. Читать газету, рассуждать или рассказывать истории из своей жизни. К нему надо было подсаживаться.

Он был не то чтобы отстранен, но, казалось, рассказывал сам себе, изредка замечая собеседника, говорил с паузами, затягивая их: ээээ… мээээ…, забавный блеющий звук, иногда казалось, что он, причмокивая, сосет леденец. С возрастом такая манера усилилась и стала почти невыносима.

Он начинал длинное, увлекательное повествование, сидя или стоя у буфета. Рассказывал его долго, с убийственными паузами, перемещаясь по комнате: принести заварной чайник, чашки по очереди… приходилось быть где-то рядом. Закончить он мог нескоро, у большого стола, под оранжевым абажуром.

Я обнаружил в последнее время, что все, кто его слушал, вспоминают увлекательность его многочисленных историй, но при этом мало кто сохранил в памяти их конкретное содержание…

Перемещался он легко и очень прямо – воинская выправка, нес мощное тело в пиджаке или жилете. Могучий конический череп, нос – гребень или большой хищный клюв. На лысой голове обычно носил шапочку, что-то среднее между кипой и тюбетейкой. В действительности это была отрезанная от остального тулья старой шляпы, и именно этот странный головной убор ему очень подходил.

Александр Иванович напоминал огромную длинноногую птицу с массивным туловищем, например гигантского аиста, только клюв хищный. Это странным образом соответствовало тем необычным, экзотическим предметам, которые он принес из дальних стран в свое гнездо.

Я замечал, что Александр Иванович иногда, также подобно птице, выцеливает взглядом кого-то из гостей. Это был взгляд фотографа и художника. Иногда после наблюдений он предлагал сфотографироваться или даже незаметно брал фотоаппарат и снимал.

Фотосессия

В детстве некоторые родственники воспринимались величественно и отвлеченно, как знаменитые скульптуры на постаментах с табличками. То есть они были рядом, впечатляли, но непосредственных личных отношений со мной не имели. В силу этого я воспринимал их обобщенно и группами: Дора и дядя Миша или Мария и Александр Иванович с Осей… иногда. Чтобы перейти в другую категорию, например друга, надо было заговорить со мной о чем-то для меня значимом. Позднее, когда я повзрослел, с некоторыми из родных у меня возникли доверительные отношения.

С Саней Ваней получилось точно так же. Сначала он был дядя фотограф и «вместе с Марией», затем героический ветеран, морской офицер, путешественник, отец великого Оси – очень высокий статус. Но статус, однако… И, пожалуй, ситуация изменилась уже после отъезда Иосифа.

Я зашел к Бродским один, без своих родителей. Это становилось моим новым правилом после визитов к Осе и затем его отъезда.

Выяснилось, что, когда приходишь к Бродским вне праздников и семейных коллективов, чаще всего получается, что с Марией и Александром Ивановичем общаешься отдельно и даже в разных пространствах. То есть параллельно идут два совершенно разных, даже скорее противоположных, диалога. Например, Мария на кухне делится новостями об Осиных делах, наставляет мрачно на тему ответственной, содержательной жизни. Саня Ваня в комнате носит чашки из буфета и рассказывает очередную историю о том, как американский журналист был приглашен вместе со многими другими взять интервью у Сталина.

Журналист носил с собой зажигалку в виде кольта и во время пресс-конференции, не подумав, решил закурить. Он не успел глазом моргнуть, как лежал носом в пол, с закрученными за спину руками под железными телами телохранителей Сталина. Потом его долго допрашивали, он немало дней провел в застенках НКВД. Американец все же вышел из них живым.

Как-то раз, в году 1973-м, во время беседы Александр Иванович вдруг начал ко мне приглядываться, затем предложил сделать портрет. Как всегда, долго готовился, выбирал положение, потом сделал несколько снимков.

Он дал мне томик Батюшкова в руки, я же старался сделать многозначительное трагическое лицо. Воспринимая себя уже поэтом, предполагал, что внутренний мир мой должен быть обязательно трагическим из-за несовершенства жизни и всеобщего непонимания. В десятом классе у меня были длинные волосы, выразительный взгляд, усы и внушительная уже борода. Я старался… Отчасти драматическое настроение передалось, но, славо богу, чрезмерного пафоса в нем не было. Разве что выглядел я несколько старше своих шестнадцати с половиной лет.

В тот раз мы сели пить чай вдвоем. Мария растворилась на коммунальной кухне. Он, как всегда, начал вспоминать свои приключения, и я вдруг увидел его как отверженного, сильного и очень одинокого человека.

Истории

Я запомнил все истории той встречи. Вначале он рассказывал, как познакомился с Маяковским в Москве в 20-е годы. Молодой журналист осмелился подойти к уже знаменитому поэту.

Много писали, что Маяковский ходил с морковкой в нагрудном кармане пиджака. Саня Ваня видел его в тот раз с серебряной вилкой. Маяковский держался очень уверенно, Саня Ваня нагловато. Представился начинающим журналистом и попросил интервью. Начал задавать вопросы, и Маяковский остался ими недоволен. Он предложил говорить о том, что по-настоящему Бродскому интересно, что его самого волнует. Он точно, в деталях, пересказал диалог с Маяковским. Пытался даже изображать в лицах их встречу… Детали его рассказа все же ускользают.

Затем каким-то образом он переключился на совершенно другую историю и начал описывать приключения, происшедшие с ним в Баку в конце 20-х или начале 30-х годов. Он приехал в Азербайджан в командировку, с редакционным заданием. В Баку во время своей журналистской работы у него начал складываться роман с какой-то местной красавицей, видимо, не простого происхождения. Потому что далее разворачивался сюжет совершенно детективный. Появились родственники девушки, которые оказались замешаны в криминальном деле с нефтью и в связи с басмачами. Он сначала их выслеживал, а затем убегал от басмачей, которые за ним гонялись. В результате, чтобы остаться в живых, пришлось срочно из Баку ретироваться. Роман ничем не кончился.

Отдельно помню, он что-то говорил о нефтяных вышках на Каспии. Описывал удивительно красивые вечера, прогулки с барышней в Баку по темным набережным.

Я заходил к Марии и Сане Ване, к сожалению, не очень часто. В другой раз он рассказал о рабочем, который прятал Ленина в Разливе. Он был хорошо знаком с этим очень известным рабочим.

Александр Иванович знал лично невероятное количество известных и знаменитых актеров, писателей, деятелей кино, морских офицеров и адмиралов, партийных работников, спортсменов, всю практически когорту военных корреспондентов. Его знаменитая записная книжка, казалось, распухала от адресов и номеров телефонов.

Одна из последних историй, которую Александр Иванович рассказал, была о том, как он летом 1980 года сделал портрет Раневской. Он отдыхал в санатории, в Репино. И однажды встретил Фаину Георгиевну в ближайшем гастрономе. Точнее, услышал вначале из очереди ее неповторимый актерский голос: «Дайте мне чего-нибудь прохладительного». Они были знакомы, скорее всего, через Дору. Но сразу он Раневской не показался, почувствовал, что может получиться интересный снимок. Позже наблюдал за ней на улице, недалеко от магазина, на скамейке под деревом. Она потягивала молоко. Была жуткая жара. “Какой коктейль”, – воскликнула Фаина, с блаженством зажмурив глаза, – вспоминал Александр Иванович. – Ей было 85 лет, и она была бодра и энергична».

Встреча в блокадном Ленинграде

Мне он почему-то почти ничего не рассказывал о войне. Ничего, кроме самых общих сведений. И я просто знал его послужной список. Финская кампания. В Отечественную: Черноморский флот, осажденный Ленинград, Восточная Европа, Северный флот. В 1946–1948 годах – военный советник в Китае.

Зато Мария как-то раз поведала странную историю о том, как они встретились после года разлуки в блокадном Ленинграде. Как известно, после обороны Севастополя война занесла Саню Ваню сначала на Балтику, затем в Питер. До сих пор многие фотографы считают его блокадные снимки лучшим из того, что тогда было сделано. В 1941 году Мария с Осей тоже еще были там, она работала переводчиком.

Точно не помню место, которое она описала. То ли какая-то окраина, то ли даже пригород, окрестности уже за блокадным кольцом. Они уже узнали о близости друг к другу, нашли адреса и искали встречи. Мария рассказала, как она шла домой с работы, усталая, изможденная и завернутая в какое-то страшное пальто, и вдруг видит, как навстречу ей идет в офицерской форме Александр Бродский. Они не виделись давно. И даже какое-то время ничего друг о друге не знали. И вот он подходит ближе (как будто дело происходило на каком-то мостике) и… он проходит мимо, ничего не говоря, не подавая даже вида, что увидел и узнал ее. Уходит, не оборачиваясь.

После, в тот же день, Мария, опустошенная и потерявшаяся от такой встречи, получает от него письмо. В письме он пишет, что хочет с ней встретиться, что любит ее, но он «ее не узнал» – она очень сильно изменилась, он хочет видеть ее такой, какая она была раньше.

Они встретились через некоторое время.

Мария вспоминает также, что тогда она была измученной, страшно исхудавшей. Она казалась себе постаревшей, с новыми морщинами и грубой, обветрившейся кожей. И этот эпизод выбил ее из естественного самоощущения настолько, что она долго не могла прийти в себя.

Она рассказала эту историю, как часто случалось, на кухне, в характерном настроении мрачного стоицизма. Оно было последние годы частым, и в такие моменты Мария нередко приводила примеры несправедливости судьбы.

Есть вещи, которые женщины не способны понять до конца. Как правило, они касаются смысла и предназначения. Не способны потому, наверное, что предназначение у женщины всегда есть. Так же для мужчин недоступны естественные женские отношения с повседневностью. К Марии это не относится. Мне кажется, она понимала или, по крайней мере, принимала своего мужа и сына такими, какими они были. В предназначении она знала толк, свое исполняла, зная, что делает. Но все же она – женщина, и порой ей необходимо было хотя бы упрекнуть человека или судьбу, просто поделиться чувством несправедливости так, как делают женщины, просто, без определенной подоплеки.

Саня Ваня

Александра Ивановича часто спрашивали о его отчестве. Я слышал такую версию. Его отец в молодости был гренадер, а всех евреев в гренадерских полках называли Иванами. Скорее, это байка. О его семье и о том, что отец владел типографией, я от него никогда не слышал.[15]

Бродский-старший был известным в Питере мастером фотографии. К нему периодически приходили учиться фотохудожники и профессиональные журналисты. Некоторые считали его лучшим военным корреспондентом. Он заведовал секцией фотографии в Союзе журналистов. Вел занятия и семинары для профессионалов, к нему ходили известные фотографы.

Я слышал, что, кроме статей в малотиражке, Александр Иванович писал прозу. Скорее всего, ничего не сохранилось, однако его письма к сыну достойны того, чтобы называться литературой.

После войны и отставки время странствий закончилось, и за редким исключением он оказался привязан к одному месту, городу, коммунальной квартире. Он никогда и никому не выказывал мучительности для него этого положения. Мне трудно представить, что он делал со своей неизбывной жаждой приключений, пока не наступила старость.

Он никогда не был и не мог быть типичным служащим, ходить на работу каждый день с девяти до восемнадцати, не имел непосредственного начальства и трудового коллектива. Типичная жизнь человека богемы, как сегодня говорят, фрилансера. Это давало очень маленький и непостоянный доход. И таким образом почти вся тяжесть материального вопроса обрушивалась на Марию.

Многие считали такую позицию эгоистичной. С одной стороны, это справедливо, так и было относительно семьи, с другой… Тогда логично предъявить эту претензию и Иосифу. Но в случаях с гением появляется довод о том, что таким людям нельзя создавать препятствий для творчества. У них должно быть свободное время и не отвлеченный на постороннее ум. Все правильно. Только права и слава в искусстве определяются обычно после смерти.

Саня Ваня неспособен был жить иначе. Есть люди, не предназначенные становиться винтиком социальной машины, предприятия, быть частью толпы, массовкой, вообще жить обычной жизнью со стандартным распорядком дня и среднестатистическими потребностями в хлебе насущном и удовольствиях. Такие, как он, заточены на свободу, творческий дух и жажду пространства.

Если ген гениальности Иосифа следует, скорее всего, поделить в некой пропорции между отцом и матерью, то неукротимый дух и жажда приключений точно достались ему от отца.

Отношения с родственниками

Он был гордым человеком. Когда что-либо постыдное или отвратительное подбиралось к нему, его лицо принимало кислое и в то же время вызывающее выражение. Словно он говорил «испытай меня» чему-то, о чем уже знал, что оно сильнее его. «Чего еще можно ждать от этой сволочи» – была его присказка в таких случаях, присказка, с которой он покорялся судьбе.

Иосиф Бродский «Полторы комнаты»

Я нахожу сейчас, что это выражение последние годы присутствовало у него почти всегда… И тогда, когда он сидел за столом между гостями, когда его спрашивали об Осиных делах, участии в фотовыставках или о здоровье.

На семейных праздниках он вел себя как будто бы как и все, но был в большей степени отстранен, и вокруг него была незаметная зона отчуждения… Войдя на Чайковского, он как будто выпрямлялся еще больше, чем обычно… Некоторые родственники его тайно не любили. И, несмотря на ореол славы сына и достоинство, с которым он держался, считали его человеком второстепенным.

Он отвечал той же монетой. Точнее, не отвечал, возможно, он был инициатором такого рода чувств. Желчное отношение к благополучным и приспособившимся. Взгляд солдата, вернувшегося с войны и обнаружившего, что, пока он воевал, все пряники уже роздали и места заняли. Сплав обиды и зависти, с оттенком презрения – рожденный несправедливостью, нищетой, своей неустроенностью и неудачами, на фоне окружающей благополучной обывательской жизни.

Хождение на службу приносило удачу; приключения, война, вдохновение – сулили несчастья. Еще сложнее было принять этот мир на фоне мытарств сына… Стеной вставал перед ним экзистенциальный уровень правды и лжи. Правда фронта и ложь тыла. Правда великой поэзии и ложь интеллектуального снобизма. При этом ложь постоянно оказывалась в фаворе и при деньгах, а правда, оплеванная и нищая, догнивала на задворках.

Впрочем, внешне эта взаимная тихая нелюбовь никак не проявлялась.

Из всех родственников он находил подобие дружбы с отцом Михаила, Виктором Руткисом. Таким же, как он, неприкаянным фронтовиком, умным, талантливым и никому не нужным человеком. Они оба воевали, и оба потом не нашли себе места в послевоенной жизни.

Виктора я никогда не видел. Он, как и Борис, был хороший инженер, более того, талатливый изобретатель. Но от него осталась только пачка авторских свидетельств и несколько боевых орденов на дне ящика комода.

Офицер флота

Был у Александра Ивановича и другой уровень претензий к действительности.

До какой степени она (эта претензия) была связана с военно-морской темой, я тогда не понимал, не осознавал до конца то, что он прежде всего – офицер русского флота. Не представлял, чтó это для него значит. Смысл сего открылся относительно недавно.

У меня есть старый школьный товарищ. Он из Североморска – подводник, старпом атомной подводной лодки, теперь в отставке, мастер спорта по боксу, писатель. Сильный, веселый человек, потомственный моряк. Его отец тоже был капитаном подводной лодки и мастером спорта по боксу.

В перестроечное время моего товарища, как многих офицеров, досрочно уволили в запас. Он переехал в Питер, занялся бизнесом, параллельно начал писать приключенческие повести и рассказы.

У него в офисе на стене висит флаг советского военно-морского флота с подводной лодки и под ним морские карты океанов, бинокли и даже секстант. Он называет своих сотрудников экипажем и как бы в шутку отдает периодически воинские команды. У него дружный коллектив, его все любят.

О себе говорит, что такие, как он, не становятся адмиралами – характер горяч. Не мог смотреть спокойно, как в 90-е уничтожают и распродают флот. Рассказывал, что один раз чуть по физиономии не дал адмиралу, командующему округа, прямо в его кабинете. Он настоящий коммунист. Такой, как в романтических книгах о революции.

Он часто говорил мне, что начал писать, вначале стихи, потом прозу, под моим влиянием. Пусть это утверждение будет на его совести. Я же занялся ненадежным литературным ремеслом под влиянием Иосифа Бродского. Таким образом, состоялась своего рода передача творческого импульса, и герой данной истории здесь неслучаен.

Я сначала не понимал, до какой степени мой товарищ тоскует по флоту, по морской жизни, военной форме. Пару раз, когда прилично выпивал, лицо темнело, и он говорил страшные вещи. Недавно ему сделали операцию на сердце, и он долго лежал в госпитале. Я ходил его навещать. В палате было еще несколько отставников. Сдержанные люди, не очень веселые – больница, хирургическое отделение.

Один раз услышал их разговор о досрочных увольнениях из армии и распродаже Северного флота в 90-е годы… Они говорили внешне спокойно, но такую сдержанную ярость, такую глубокую всепоглощающую ненависть к тем, кто это сделал, ненависть, способную мгновенно перейти в действие, я, сугубо гражданский человек, редко встречал в своей жизни. Я понял, что, если бы им сейчас дали оружие и сказали, что нужно сделать для восстановления справедливости, они бы выполнили свою задачу без жалости и колебаний.

Много позже, размышляя о жизни и судьбе Александра Ивановича, я вдруг понял, что он точно такой же, как и они, офицер флота и так же никогда не переставал им быть. Что, отлучив его от моря и военных кораблей, власть оскорбила его смертельно, сломала безвозвратно его судьбу.

Он, «гордый человек», с юных лет носил имперское унижение – зоной отчуждения, революционно-пролетарское – необходимостью скрывать свое мелкобуржуазное происхождение. И все же он сражался за родину и в результате получил пощечину в виде сталинского указа и еще, в конце концов… судьбу сына.

Они оскорбили его бытом, нищетой, прикованностью к месту, хождением по твердой земле, отсутствием открытого горизонта, сужением перспективы… невозможностью делать свое дело… попыткой выровнять до общей серой, обывательской массы… Снобизм родственников – лишь маленький дополнительный штришок к картине Вселенной, состоящей из запертых дверей…

В Ленинградском зоопарке был, а может и есть, вольер для пернатых хищников. Формой он напоминает птичью клетку, но размером с дом в два-три этажа. В нем на обрубках древесных стволов обычно сидело несколько орлов, беркутов, грифов – облезлых и скучных и малоподвижных. Клетка достаточно просторна для проживания, но слишком мала для полета…

Был ли он до какой-то степени сломлен? Не думаю, скорее устал… Такие люди не ломаются, просто умирают, когда приходит время.

Смерть Марии

В 1983 году Мария чувствовала себя все хуже и хуже. Через знакомых ее устроили в Первый медицинский на обследование. Она пролежала в клинике несколько недель, и у нее ничего особенного не нашли. Дома, через некоторое время после выписки, ей опять стало плохо. Она лежала с температурой, непонятными болями, чувствовала себя нехорошо, донимала слабость. В день, когда ей стало хуже, решили, что ей нужно лечь в больницу, все равно какую, по скорой. Попала она в больницу Эрисмана, и там прямо в приемном отделении, практически сразу, поставили диагноз: рак, очень запущенная форма.

Финал оказался довольно коротким. Пара недель больничной койки и тихих страданий. Обыденны и просты были эти дни. Нужды и желания тяжелобольного человека. Постоянная боль, сознание, притупленное лекарствами. Последний день Мария задыхалась, ничего особенного не говорила, в одно из последних окон ясного сознания отдала Лиле свой крест.

Та все это время была у ее постели. Александр Иванович ждал вестей дома, сам был сильно нездоров и не выходил на улицу. После того как Мария умерла, Лиля сразу поехала на Пестеля, плакала всю дорогу. Вошла в комнату. Александр Иванович встретил ее и, криво улыбаясь, спросил с порога: «Финита ля комедия?»

Разрешение прилететь на похороны матери Иосифу не дали. Он позвонил в Питер и все равно спросил: «Может быть, мне приехать?» После продолжительного молчания ему ответили: «Не стоит…»

Изменения в комнате

Обрушилась одна из башен старой крепости. Ближний к выходу более массивный буфет вытащили в темную комнату – коммунальную кладовку. Вместо него поставили сервант 60-х годов. Убогий, невысокий, с застекленным узкими полосками верхом. Полторы комнаты как будто немного перекосило. Она потеряла часть некой своей мощи и стала… обычнее.

Саня Ваня по-прежнему расхаживал по просторной комнате, делал что-то с фотографиями, разговаривал по телефону с учениками-фотографами и друзьями Иосифа. Конечно же, рассказывал свои истории, даже больше, чем раньше, разве что причмокивать он стал заметнее, и паузы сделались еще длиннее. Он как бы ловил собеседника в силок бесформенного, бессмысленно растянувшегося времени. Он, казалось, уменьшился в размерах – так иногда стареют.

Лиля по-прежнему приносила ему продукты, Тома заходила иногда, измеряла давление и давала лекарства, посещали родственники и Осины друзья. Ося так же звонил раз в две недели. Единственное, Саня Ваня перестал спать на их огромной двуспальной кровати и перебрался на Осино место.

Сидя на стуле

В отношениях пары, длящихся несколько десятилетий, почти всегда присутствует накопившаяся за жизнь нотка взаимного упрека… Если не отметить, что это крохотный, можно сказать, естественный с учетом прошедшего времени изъян, можно впасть в заблуждение по поводу их качества.

Совместная жизнь Осиных родителей была непроста, усугублена материальными проблемами и непрерывающимся давлением обстоятельств. Усталость от невзгод дребезжала, как ослабившая натяжение струна. Порой в понимании какой-то важной вещи или ситуации и в отношении к жизни они сильно расходились во мнении. Очень по-разному относились к сестрам, Борису, семье. Или, к примеру, Мария дала разрешение Осе на выезд, а Александр Иванович написать его отказался. Но как же трудно было их представить врозь.

Скорее, они жили в равной степени параллельно и вместе, каждый своим пониманием и интересом, а претензии тоже скорее были привычкой, претензией к жизни в том виде, в котором она сложилась. И надо же кому-то это было высказать.

Теперь настало время космического одиночества. Когда и поругаться, и высказать претензии некому и бесконечную растянутость времени никто не заслонит. Гость, слушатель, кто-нибудь – придет, поможет по хозяйству из жалости, лучше из уважения… Когда в беззвучной комнате виден мигающий желтый глаз светофора и телефон звонит очень редко. Есть, правда, кот, которого надо кормить.

Порой Александр Иванович чувствовал себя нехорошо. Один раз позвонил Лиле в три часа ночи, попросил прийти. Сказал, что нездоровится, наверное, давление. Она сразу прибежала со своей квартиры на набережной Кутузова, это недалеко. Давление оказалось нормальным. Саня Ваня довольно бодро перемещался по комнате и после измерений и приема лекарств попросил: «Поставь чаю, не спится».

Сели пить чай. Он начал рассказывать, как в начале войны во время бомбежки осколком убило в зоопарке слониху Бетси, любимицу ленинградцев. Об этом написали в газетах, и блокадники, забывая опасности и свои невзгоды, приходили в зоопарк, прощались с ней.

Директор зоопарка каким-то невероятным образом сохранил череп Бетси, держал его дома и после войны отдал в музей.

Бесконечно длинные дни шли один за другим, не заполненные ничем, кроме неопределенного ожидания, минималистического быта и, может быть, воспоминаний. Однажды к Александру Ивановичу заглянула Осина приятельница Таня Никольская. Вошла в приоткрытую дверь: он сидел за столом без дыхания, перед ним неостывшая чашка кофе. Открытая (знаменитая его) записная книжка. И короткое письмо (записка), адресованное Лиле.

«Лиля. Все документы в столе (Китайский ящик). Остальное известно. …

Мне очень плохо».

Подпись.[16]

Слово о котах

Известна любовь в этой семье к котам. В доме всегда жил кот, и он был уважаемым членом семьи. Большим котом также считался Александр Иванович, меньшим Иосиф, даже Марию пытались называть Киса, но она, как известно, противилась. Тема котов была всегда обсуждаема, и на полях рукописей Иосифа нередко встречались кошачьи морды. В Америке, на Мортон-стрит, он сразу же завел себе огромного, толстого рыжего котяру. Иосиф часто спрашивал, как поживает их кот. Отвечали, что хорошо. Но так и не сказали ему, что кот их на поверку оказался кошкой. Иосиф этой страшной тайны так никогда и не узнал.

Последние годы, когда Александр Иванович уезжал на дачу или в санаторий, он всегда просил, чтобы домой приходили: кормили кота, и не только кормили, но и немного играли с ним. Беспокоился, что кот одичает.

Так получилось, что когда все жильцы этой комнаты либо умерли, либо оказались в изгнании, в доме остался только кот. Он был последним членом семьи, последним жильцом этого странного места, именуемого нынче Полторы комнаты, и прожил один какое-то время. На Пестеля приходили и продолжали его кормить и за ним ухаживать. Но это была проблема, и судьбу кошки надо было решать. Лиля хотела забрать ее, но не могла: Рая не переносила кошачьей шерсти. Выручил Володя Уфлянд. Он предложил забрать кошку к себе.

Таким образом, круг замкнулся. Мы начали повествование с Володи Уфлянда, им же заканчиваем историю Полутора комнат. Кошка начала свою жизнь в доме одного поэта и завершила ее в доме другого.[17]

И все… Пространство Полутора комнат опустело.

Последние дни комнаты

Собственно, история этого дома закончилась. Но жизнь не литература, в своих произведениях не ставит точки. Иосифу разрешение на въезд не дали. У кошки появился новый хозяин.

Стал вопрос, что будет с комнатой, архивом, вещами. Поскольку Лиля вела хозяйство и поддерживала Марию и Александра Ивановича все эти годы, естественным образом ключи от Полутора комнат остались у нее и все дела свалились на нее тоже. Прежде всего встал вопрос о самом помещении, затем о вещах…

Собрались здравствующие на тот момент друзья Иосифа и Лиля – вместе судили-рядили, что делать дальше. Предлагали разобрать вещи Полутора комнат по домам. Сделать это она не дала. Поступили по наказу Александра Ивановича. Самое главное – архив Иосифа – отдали Якову Гордину, со слов Осиного отца – «самому организованному». Его, Бродского-старшего, фотографии сдали в архив кинофотодокументов. Большую часть вещей Лиля сама сохранила и передала в музей. Эту историю в конце книги мы расскажем подробнее.

У Лили просили, почти требовали, чтобы она сохранила Полторы комнаты, рассчитывая на ее связи в городских управлениях, в Смольном. Но она, взвесив все, поняла, что ей это не по силам. Как говорится, против лома нет приема. Зато, под предлогом подготовки архива Александра Ивановича, ей удалось отсрочить сдачу комнаты на полгода. Появилась возможность проделать большую работу с рукописями, письмами и документами, устроить их, сохранить вещи, какие можно было сохранить. И многое удалось.

Разрушение

Сложный момент для воспоминания.

Через полгода комнату надо было освободить. Все, что можно было забрать или сохранить из вещей и документов, – забрали и сохранили. Документы нашли свое место в архивах. Но в Полутора комнатах оставалось еще множество крупных, громоздких и как бы не столь значимых предметов, которые никто не взял, и деть их было некуда. С этим надо было разобраться, и меня попросили помочь…

Оказалось, что в основном надо ломать старые шкафы и выносить через черную лестницу обломки на помойку во дворе. Кроме меня и Михаила Руткиса никто из родственников и друзей за эту работу не взялся. Это оказался довольно тяжелый физический труд для нас двоих, отнюдь не богатырей. На него ушла половина дня.

Когда мы пришли, зная, что в последний раз, в пустые Полторы комнаты, без буфетов и перегородки в арке, ощущение возникло опустошающее. Ничто так доходчиво не предъявляет окончательность смерти и безвозвратность потери, как уничтожение собственными руками пространства, в котором жили близкие люди. То, что это протяженный во времени последовательный процесс, для осознания факта имеет особое значение.

В тот период из нашей жизни один за другим уходили родные, и вслед за ними исчезали их дома. Сначала человек, потом его квартира – создается предельное в своей ясности ощущение убывания. Смерть близких я никогда не мог пережить сразу, даже во время или после похорон. Но вслед за тем следовало исчезновение дома, в который ты привык приходить, разговаривать о пустяках, спрашивать о здоровье и, главное, знать, что тебе здесь всегда рады. Привычные фразы, интонации, рисунок обоев, вещи, характерные полосы света и вид за окном – все исчезало. Только смерть подступала очень близко, как изъятие из жизни огромного куска, который в принципе невозможно заменить или заполнить.

Через некоторое время ты идешь по улице, вглядываешься в знакомые окна и думаешь не о том, что они там делают и когда бы к ним зайти, или испытываешь неудобство оттого, что давно не заходил, занят был. Мысль о том, что ты уже никогда не зайдешь в этот дом и не увидишь улицу оттуда, в том особенном ракурсе, который открывается только из этого окна – этого никогда не будет, – есть особенное, бесконечно горькое чувство.

Но такой опустошенности, которую я испытал, когда собственными руками изымал из реальности, из моей жизни пространство Полутора комнат, – не было никогда. Что потом здесь произойдет, не имеет значения.

Хотя нет, в данном случае «потом» тоже оказалось значимо. В самом начале работы, вытаскивая во двор первый обломок, я подумал… отчетливо помню мысль, очень отстраненную, с будничной и, если так можно сказать о мысли, ворчливой интонацией. Я подумал, что потом здесь сделают музей и будут все восстанавливать. В этой мысли не было пафоса совершенно, только горечь, ощущение бессмысленности: «Сейчас мы все это ломаем, а потом…»

Я совершенно точно знал в этот момент, что так произойдет. «Здесь будет музей, и придется тратить значительные усилия для того, чтобы все восстановить. Но все восстановить будет уже невозможно, хотя бы потому, что часть вещей мы сейчас сломаем и они будут уничтожены».

Мы сделали свое дело, устали и молча разошлись. Все можно было бы совершить значительно быстрее, будь нас хотя бы на пару человек побольше. Но прийти из родственников, из друзей больше никто не решился. Мои родители в этой ситуации за меня тоже побаивались, опасались слежки.

Пятнадцать лет со дня смерти Иосифа Бродского

Я не веду дневник постоянно, иногда, когда чувствую необходимость, делаю записи. Данная – не предполагалась для публикации. Она не обращение, не оценка чего-либо. Просто впечатление…

Из дневника:

Я не писал стихов с августа 2009 года. Если не считать одного случайного стихотворения в сентябре 2010-го. Причины не очевидны. Возможно, боялся всепоглощающего и иррационального ритма поэзии, который разрушает целеполагание. Возможно, стал чересчур прагматичен, ведь стихи продаются плохо.

Я попал в Полторы комнаты почти случайно, на правах родственника. Попал на юбилей: «Пятнадцать лет со дня смерти поэта». Ночью, после юбилея, я проснулся от того, что стихотворный ритм пробудился, и я начал записывать… Теперь его внутреннее звучание не уходит.

Что пробудило его: дом, память?

В этом пространстве нет ничего святого. Нет ничего, что может одухотворить или возвысить или инициировать поэзию. Более того, происходящее было ужасно, безнадежно мертво. Пожалуй, кроме старого коридора и коммунальной кухни, которые не ремонтировали с войны.

На кухонном столе лежали недоеденные вафли настоящей, живой еще его соседки Нины Васильевны, которая не хочет уезжать и мешает сделать музей.

Вечер памяти напоминал собрание палеонтологов или таксидермистов. Не спасала даже искренняя печаль Кушнера. И когда он ушел, я ушел вслед за ним.

Но все-таки поэзия проснулась и зашевелилась внутри, как слепой зверь.

Может, ее пробудило отчаяние? Когда приходишь в такое место, которое было домом моей семьи, а стало музеем, понимаешь, что прошлого действительно нет.

Череда возвращений. После двадцатилетнего отсутствия за короткое время я побывал на Бородинке, в квартире на Чайковского – основных местах «проживания» моего детства, и вот появилась возможность увидеть Полторы комнаты. Она казалась самой волнующей и более всего разочаровала.

Полторы комнаты не было. Пустое пространство, киноэкран и ряды стульев, как в конференц-зале. Общественные вешалки в коридоре. Полуквартира, полу… что? Музея еще нет. Соседка хочет 18 миллионов за свои пятьдесят метров. Предыдущего жильца, как я слышал, «выдавливали» из отделенной к тому времени все же Осиной кельи с привлечением губернатора. Жилец сей захотел обменять любимые 10 метров Бродского на трехкомнатную квартиру.

А на что я рассчитывал? Взрослый человек. Войти в Полторы комнаты так, как будто из нее только что вышел Саня Ваня или выглянула Мария, и это через 26 лет?

Но с другими квартирами, с Бородинкой, с Чайковской почти так и вышло…

Может быть, это не важно? В конце концов, я такой, сохраняющий в памяти этот дом и его обитателей, – один. Скажем, нас не более десятка, двух десятков. Для остальных миллионов, влюбленных в его стихи, это не имеет никакого значения. А то, что будет музей, – значимо очень. И для меня – тоже… Надо просто принять перерождение человека в бронзу, в конце концов, это один из лучших финалов жизни.

«Книги и кофе»

Другой вопрос: как человек, который многое и в разных профессиях делал для организации среды обитания (архитектура) и смыслового пространства (книги, семинары, в том числе и мистерии), я не могу успокоиться. Не хочу критиковать, но ищу способ представить это место живым.

Не надо так много памяти, не надо смотреть в прошлое. Наоборот… Так много тех, кто просто влюблен в его стихи и с горящими глазами готов читать их перед другими и слушать, признаваясь в любви к их пронзительному смыслу, звучанию и странному ритму. Просто впустите их сюда. Больше ничего не надо… Их миллионы, они любят его поэзию бескорыстно. Пустите сюда молодых, полных сил студентов, поэтов, музыкантов, таких, какими мы были сами 25 лет назад, когда он был еще жив и полон сил. Пустите людей театра, из тех, которые умеют читать Бродского. Пусть они наполнят это пространство жизнью – другой, новой. Она сама протянет нить к своим истокам, к его интонации.

Для музея, как это ни странно, нужна энергия новой жизни, а не шелест уже происшедшей смерти. Это лучшее проявление памяти о том, кто не терпел формального отношения к текущему моменту.

Было время, когда жив был Александр Житинский, на углу набережной Макарова и Биржевого переулка находилось литературное кафе «Книги и кофе». Там среди стеллажей с книгами стояли столики, целыми днями сидели стайки студентов из Универа, собирались какие-то клубы, каждый день шли концерты, выступали этнические и уличные группы, регулярно затевались литературные вечера. В дальней комнате проводил семинары для молодых писателей Борис Стругацкий, и на полках можно было найти тонкие поэтические сборники молодых поэтов, изданные малым тиражом.

Для меня развальчики поэтических сборников – примета 80-х и еще живого, наполненного пульса поэтической, театральной жизни того времени, когда талантливое и живое слово лилось через край, когда молодых поэтов «гоняли», но печатали и в одном ленинградском театре (в БДТ Товстоногова, к примеру) на сцену выходило больше великих актеров, чем есть сейчас во всей стране.

Житинский проходил порой через зал своей странно легкой для массивного тела походкой, смотрел живым глазом, оглядывался с улыбкой. Там было весело, интересно, жизнь кипела и пахло кофе. Не сидели заплесневелые зубры российской литературы со стаканами водки, не читали друг другу отрывки своей новой нетленки. Не рассуждали только о том, где, у кого бы взять денег на издание новой книги.

Вот такое бы, как «Книги и кофе» в 2012 году, сделать в Полутора комнатах, это была бы настоящая память. Он был бы рад.

Поэзия и родственные чувства

Хочу подчеркнуть. То, что я пишу, не критика. Наоборот… я надеюсь, это не воспринимается как критика. Просто впечатление. Так же как с фильмом «Сентиментальное путешествие на Родину». Отношения со своим личным прошлым не такие, как с историей литературы.

По сути, неважно, какое на меня производит впечатление то или иное событие, посвященное Иосифу, существенно другое.

Жизнь научила меня определять позиции людей не по словам, а по поступкам. Исходя из этого, то, что делает Михаил Мильчик, основатель музея, воспринимается как продолжение его дружбы с Иосифом Бродским. Настоящей дружбы. На момент знакомства с Михаилом Мильчиком я не успел составить о нем личное впечатление. Но то, как он поступал тогда и поступает в отношении к Иосифу сегодня, на мой взгляд, безупречно. Я искренне и глубоко благодарен ему за это.

С ним мы, кстати, познакомились при забавных обстоятельствах. Честно признаюсь, периодически пишу стихи, и их иногда печатают. Процесс инициирован Бродским, и его невозможно остановить. Я не мог не писать, находясь рядом с таким источником. Другое дело, что многие годы их никому не показывал и, конечно же, был прав.

В обращении к стихосложению у меня были большие перерывы. После одного из них, очень значительного, я за короткое время накропал небольшую книжку и издал ее в 2002 году маленьким тиражом. Затем нашел Михаила Мильчика и попросил его прочитать и прокомментировать мои стихи.

В тот период я не представлял совершенно мир бродсковедения, того, по каким законам живет пространство вокруг имени Иосифа. Мне казалось хорошей идеей дать свои стихи близкому другу Бродского.

Мы встретились в холле Дома архитекторов. Мильчик был в малиновом шерстяном жилете, импозантен и доброжелателен. Он, естественно, не знал даже о существовании такого родственника. С интересом принял книжку и обещал сказать свое мнение через некоторое время. Так и произошло, мы встретились еще раз. Он немного помялся и сказал: «Знаете, вы, конечно, не Бродский… Но вот эти два стихотворения мне показались неплохими».

Стишки, которые я тогда принес, и правда были не очень. В то же время… первого он, конечно, мог бы и не говорить. А может, хорошо, что сказал. С этого момента я тщательно следил за тем, чтобы мои стихи существовали в одном месте, а представления о родственных связях – в другом.

Данная позиция повлияла на то, что к идее написания этой книги я примеривался долго. Не желая вновь смешивать родственные чувства и отношения с литературой. И не то чтобы решился в результате. Случай и люди подтолкнули.

Начало рукописи опубликовали в журнале. При попытке первого публичного выступления и рассказа о будущей книге я получил соответствующие намеки. Подтверждение, что литературная тусовка – всегда серпентарий. В то же время сразу после выступления услышал бесценные для меня слова. Внимательные глаза и лицо этого человека я выделил еще в зале среди слушателей, во время выступления. В перерыве он подошел ко мне и сказал: «Я читал ваш текст заранее, до выступления. Хорошо написано… независимо от Бродского», – улыбнулся и вышел. Через несколько минут я узнал, что это один из лучших на сегодня петербургских поэтов.

P. S. Я не представлял до конца, зачем пишу эту книгу. Получилось почти случайно. Знакомый писатель настоятельно рекомендовал, я решил попробовать… И с этим ощущением неотчетливости смысла, непроявленного ответа на вопрос «зачем?» я продолжал работу.

Смысл обнаруживается сейчас хотя бы в том, что родители Иосифа Бродского, Мария и Александр Иванович, – сами эти люди, их жизнь заслуживают большего внимания, чем им отведено на данный момент. Если говорить точнее, все, что касается родного гнезда Иосифа Бродского, в силу ряда обстоятельств предано забвению. Почему так произошло, не знаю. Точнее, не очень хочу знать. Но исправить это упущение имеет смысл.

Этого города уже нет…

Я фанат только его стихов, ничего более. Не читал биографий, исследований, не вращался в приближенных кругах. И даже просто в литературных. Вообще, честно думал, что этих самых литературных кругов не существует более, в Питере уже точно нет. Когда обнаружил их, обрадовался.[18]

Зачем мне это? Книгу написал практически случайно… В поисках смысла смотрю очередной раз «Прогулки с Бродским», фрагменты. Они – настоящие, можно смотреть. Каждый раз во время просмотра я пытался узнать его и не узнавал полностью, но порой понимал лучше, чем прежде.

Сейчас мне нужно найти фрагмент фильма, в котором пара фраз, сказанных Иосифом, поразили меня, как снайперский выстрел. Есть место, где он говорит, что не хочет возвращаться в Питер, потому что этого города уже нет. Далее он разворачивает эту мысль, точнее чувство…

Очередное полное совпадение. Солик тоже отказывается приезжать в любимый город, хмурится, отворачивается, смотрит в пол… Я живу здесь и каждый день ощущаю: «Этого города больше нет» – невнятное, не калибруемое по шкале «хорошо – плохо» ощущение.

Дворец моего детства постройки Монферрана переделали в пятизвездочный отель Four Seasons Lion Palace.

Вместо голубей и тишины на Исаакиевской площади толпы автобусов и туристов. На Соборном кольце длинный изогнутый забор превратился в респектабельное здание финского консульства. Около Чернышевской все улицы забиты машинами, и гастроном на Литейном перестал существовать. Кафе «Колобок» стало солидным заведением, расширилось, заняло второй этаж. Рядом окна квартиры на Чайковского, пыльные и пустые. Над старинными особняками в центре стеклянные купола элитных атриумов. Набережные заполнены ревом автомобилей.

Что касается людей… Есть интересное наблюдение, точнее, комментарий к одной фразе из эссе «Меньше единицы»: «В национальном сознании город этот – безусловно Ленинград; с увеличением пошлости его содержимого он становится Ленинградом все больше и больше». Парадоксальный момент. Думаю, сейчас все расшифровывается иначе. Настоящий Петербург и истинные петербуржцы были в Ленинграде, а нынче, когда городу вернули его европейское, аристократическое имя, Санкт-Петербург, ни того ни другого не осталось. Несколько реликтовых особей обнаружил когда-то с трудом. Бережно храню связи с ними, хожу по возможности в гости. И… более о людях говорить не хочется, получится жестко и недобро.

Самого Питера становится все меньше. Некое странное пространство… Я не узнаю его совсем…

Меня выручает Андреевский бульвар (6–7-я линии Васильевского острова) – пешеходная улица, засаженная молодыми лиственницами, ряды кофеен, взлетающий в небо серо-розовый собор. Я сажусь на террасу студенческого кафе рядом с бронзовым бомбардиром Василием, даю остыть чашке американо, слушая уличных музыкантов… Похоже на приморский городок в Европе. Тем более я знаю: здесь недалеко, на набережной Лейтенанта Шмидта, еще недавно швартовался белоснежный 10-палубный круизник или отдыхал величественный барк «Седов»… и там еще есть место для прогулок.

Часть 5

Квартира на улице Чайковского

Мы только живем не там, где родились, – а так

все остальное на месте и лишено судьбы…

Иосиф Бродский «Новая Англия»

Три жизни

Мне кажется, я прожил не одну жизнь, а три… как минимум. Точнее, проживаю третью сейчас. Возможно, будет еще какая-то…

Это не фигура речи, но ощущение, основанное на резкости границ отдельных частей биографии и неестественной для одной судьбы смене обстоятельств. С каждым ее (судьбы ли, биографии) разворотом так неотвратимо менялись места проживания, окружающие люди, дела и смыслы, что, кажется, это не могло иметь отношения к одному человеку. Так же бесповоротно отпадало то, что было прежде. Следует подчеркнуть, что перемены всегда были следствием внутреннего импульса, а не, как это иногда случается, форс-мажорных обстоятельств.

Отсюда основной для жизнеописания образ: книга как замкнутое переплетом пространство и, соответственно, сочинение в трех томах. Есть некая сквозная линия сюжета и присутствие главного действующего лица, точнее его имени, однако содержание частей настолько отлично друг от друга, что естественно отделить их твердостью обложки. Кинестетически ощутима невозможность преодолеть пространство между томами, для литературного героя подобное космической пустоте.

Но бог с ним, с космосом, важней текст на развороте. Я обратился к теме разделения жизни на части лишь с тем, чтобы подчеркнуть: каждая из них имела свое особое настроение…

Первая – детство, юность, семья – несет отпечаток волшебства. Подозреваю, что подобное высказывание о своем детстве выглядит банальным. Однако в данном случае отчасти оно объективно и обоснованно.

Исаакиевская площадь пустынная в любое время суток: ни людей, ни машин, ни тем более туристов. Только огромные стаи голубей. Сейчас труднее всего представить, что дневная тишина стояла здесь, как в лесу.

Детская площадка у статуи Геракла на перекрестке аллей Александровского сада, сквозь деревья просвечивал шпиль Адмиралтейства. Дорога в школу шла мимо Исаакия и Конногвардейского манежа. Медный всадник оставался слева, и затем надо было идти по набережной до Дворцовой пристани. Другой путь пролегал через сад вдоль Адмиралтейства и Дворцовой площади – Александрийский столп справа – черные львы на спуске к Неве.

В моей памяти площади были безлюдны и залиты солнцем, Александровский сад окружен решеткой и обсажен кустами. В кустах мы любили играть в войну или прятки и собирать желуди. Я расстраивался, когда позднее сняли решетку и выкопали кусты. Сад стал прозрачен и открыл архитектурные ансамбли. Но мне было жаль его лохматой непричесанной зелени и детских туннелей в кустах.

Исаакиевский собор был всегда рядом. В разных разворотах и с разных расстояний он доминировал над площадью. Вблизи не хватало взгляда его охватить, сколько ни задирай голову. Издалека он был имперски массивен, и его называли в народе «чернильницей». Порой он создавал ощущение горного пейзажа, издалека казался больше, чем вблизи. Его мощь – плоть гранитных колонн и бронзовых многофигурных фронтонов, величественные горельефы с библейскими сюжетами, фигуры святых – зеленеющая бронза с белыми подтеками голубиного помета – была чем-то домашним и повседневным. Взгляд находил собор постоянно. Он был фоном моих детских прогулок. Цоколь его казался тоже лестницей со ступенями в половину человеческого роста. Играя на них, я думал: «Для кого они, эти ступени?» Так и привык к тому, что грандиозное – часть повседневности.

Природа волшебства

С точностью трудно назвать природу того волшебства: место жительства, магия вещей, старые петербургские квартиры. Старшее поколение – они все казались мне особенными. Я не замечал тогда в них нелепого сочетания аристократизма мысли и мелочности, убогости советского быта. Иосиф – отдельная тема – семейная легенда, что-то вроде знамени клана – почти не материальная, но невероятно значимая вещь.

В доме Марии: запертые в ящик рукописи поэм, самураи, сушеные рыбы и морские звезды, под оранжевым абажуром Саня Ваня с газетой. Мария у плиты, шепотом секреты с гостем из-за океана. У Доры – афиши, грим, синяя театральная гостиная, бесшабашная актерская вечеринка, бронзовые девятисвечные канделябры…

Раина филоновской геометрии коммуналка с окнами на Литейный: в прихожей до потолка драпировки, странные деревянные гирлянды, а на коммунальной кухне битый умывальник без горячей воды и рядом с ним очередь в туалет по утрам.

Самой привычной и естественной волшбой для меня была квартира на Чайковского. Напольные часы с боем. Мигающий желтый светофор за окном. Оранжевый абажур на массивной бронзовой люстре с фигуркой орла. Картины в старинных рамах. Длинный и темный, как ствол нарезного ружья, коридор.

Нередко ночуя в гостиной, я долго не мог уснуть – она была живая. Часы мелодично и гулко отбивали каждый час, полосы света от проезжающих машин пробегали по потолку. Я любил оставаться здесь на ночь. Любил этот дом, даже металлический вкус воды из ржавых труб в ванной. Здесь был центр моего мира, так ощущалось это пространство без всякого рационального объяснения.

Объяснение, впрочем, очевидное было. На Чайковского жили Борис с семьей и Роза – двое из пятерых Geschwister. Борис был старшим во всем: авторитет, успешность, потребность помогать и опекать. Его дом был фактическим центром, здесь было удобно собираться. Почти постоянно в квартире была Роза. Мария, Рая или Дора могли прийти в любой момент в течение десяти минут: помочь что-то сделать, взять продукты или просто так – повидаться. Это, наконец, была самая большая отдельная квартира из всех.[19]

Значительней, однако, было чувство, возникающее в этих стенах: как будто эманация от тела Фарнгорна, патриарха первичного леса – неподвижный центр всего: сила, древняя кора, дрожащие узорные тени и пятна солнца. И как будто одновременно видишь антикварное полированное нутро этого пространства. Не самое красивое, сильное или возвышенное место, но нечто особое.

Знакомое ощущение не разрушалось ни при каких обстоятельствах. Даже когда никого не осталось из старшего поколения, кроме Томы, жены Бориса, в возрасте 92 лет, проживающей за океаном.[20] Даже когда я сел за стол в этой гостиной после тридцатилетнего перерыва, в другую эпоху и в значительной степени с другими людьми.

И, может быть, несколько лет назад, очередной раз оказавшись здесь, я почувствовал вдруг, что дух дома постепенно покидает это место. Внешне ничего не изменилось. Может быть, Тома перестала сюда ездить или временные жильцы привнесли что-то постороннее…

Хозяева квартиры уже более двадцати лет обитают в Чикаго. Более десяти из них она стояла пустой, и только в последние годы мои родственники стали сдавать ее американским студентам. Последний жилец вскоре после заселения написал: «Я живу в центре Санкт-Петербурга, в доме, похожем на ветшающий дворец».

Чайковского – центр мира

В памяти остается определенный образ… Центром мира в этом узком относительно зрительного образа смысле была гостиная, большая прямоугольная комната с потолками более четырех метров высотой и двумя окнами, выходящими почти на угол улицы Чайковского и проспекта Чернышевского.

Центральность подчеркивалась тем, что идти к гостиной надо было по очень длинному, узкому и довольно темному коридору, всю левую стену которого занимали стеллажи с книгами. По мере движения в антикварном книжном полумраке впереди, как свет в конце туннеля, в высоком проеме открытой двери появлялся большой квадратный стол, накрытый гобеленовой скатертью. Вечером он как будто выплывал из сумрака в ярком пятне желтого света висящей над ним лампы. Выплывал в обрамлении двух старинных буфетов, гарнитурных стульев, трехметрового зеркала, горок с фарфором и старинных картин. Свет был теплым, необычайно притягательным. Ничего так не хотелось в тот момент, как сесть за этот стол и вступить в беседу, которая, как правило, уже шла.

Оранжевая лампа была необычной. Не вездесущий стандартный тканевый абажур – тряпочный купол. Над столом на мощных плоских цепях опускалась бронзовая люстра, массивный металлический диск, окруженный оранжевой тканевой юбочкой. Из-под нее и светили лампы. Между ними парил маленький бронзовый орел – ручка подъемного механизма. Орел этот был всегда перед глазами и как будто участвовал во всех разговорах.

Тяги люстры уходили в темноту, к потолку. На середине их пути был еще диск с механизмом и дополнительным светом. Но этот свет никогда не включали.

Стол под лампой – массивный, красного дерева, мог раздвигаться в два размера. В первом он становился как теннисный, мы иногда этим пользовались и играли в пинг-понг. При следующем раздвижении выпадали дополнительные ножки, и он перегораживал почти всю комнату, оставляя только место для проходов. Тогда на него не хватало скатерти на двадцать четыре персоны.

Вокруг стола в его обычном состоянии стояли шесть стульев красного дерева, в стиле модерн, но простой формы. По стенам, друг напротив друга, располагались буфеты того же гарнитура, один чуть больше другого: их украшали столешницы из камня, похожего на яшму.

Между окон дремали высокие, больше роста человека, напольные часы. Сквозь стекло дверец видны были блестящие бронзовые гири и работающий механизм. Часы мелодично, загадочно и басовито отбивали каждый час.

Угол от правого окна закрывало высокое, более трех метров, зеркало, почти без рамы. Рядом пристроился старинный столик на колесиках. Всю его стеклянную столешницу занимал увесистый коричневый фарфоровый слон с чашей для безделушек на спине. На нижней полке лежали полированные камни от постамента памятника Кирову, в проекте создания которого участвовал Борис.

На стенах висели темные, в тускло поблескивающих рамах картины XIX века. Ближе к двери стояла невысокая изящная горка рококо с фарфором, а рядом телевизор на тумбочке. Напротив, у другой стены, тахта без спинки с подушками навалом. Со стены на нее спускался ковер. Освещали ее бронзовые бра.

Бра еще были над пианино у двери. На пианино играли раза два-три в год, но на крышке его и над ним было тесно от безделушек.

Дубовый паркет был темен и стар. Стены в обоях с крупным рисунком раз в десять лет меняли свой цвет. Вначале, помню, они были насыщенно темно-красными, потом стали совсем светлыми. Но стены, пол и потолок отчего-то терялись в пространстве и стирались в памяти, заслоненные яркостью центра, вещами, разговорами о политике и об искусстве.

Одна половина двустворчатой высокой двери в гостиную была всегда закрыта. За ней в детстве была свалка игрушек и стоял еще книжный шкаф со стеклянными дверцами и резным фасадом. Из него в юные годы Иосиф Бродский таскал интересные для себя фолианты. А за шкафом шли шеренгой стеллажи с книгами до самой прихожей.

По другой стене расположились двери в ванную, спальню и бабушкину комнату. Часть коридора напротив ее двери была выделена в отдельную секцию и превращена в прихожую со старинной вешалкой, огромным сундуком, столиком в стиле ампир и зеркалом над ним. Именно это зеркало Дора так экзальтированно приветствовала много лет подряд. У самого входа в квартиру располагалась небольшая кухня. Она была современной и, казалось, принадлежала другому пространству.

Помните в эссе «Меньше единицы»: «У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер». Это и есть его квартира.

Квартира по тем, коммунальным, временам была роскошной. В большей степени не из-за обстановки – не такое еще тогда видели – но в силу статуса отдельной и размера. По нынешним меркам, пожалуй, ее посчитают не очень удобной. Длинный коридор, по которому таскали еду с кухни, когда приходили гости. Бесконечная беготня и ходьба туда-сюда в его протяженном полумраке. Громкие крики в его, коридора, сумрачную бесконечность: «Саша, Саша, возьми трубку!»

В квартире было два телефонных аппарата: один в гостиной, другой на кухне, на тумбочке у входа. И если трубку брал не тот, кому звонили, приходилось кричать, чтобы сняли ее на другом аппарате. Перекрикивались, как в горных аулах через ущелье. Оттого, наверное, голоса у всех членов семьи Бориса были громкие. Немало было семейных шуток по поводу всего этого крика и громких голосов.

Дядя-инженер

У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер. В войну он строил бомбоубежища для Parteigenossen; до и после нее строил мосты. И те и другие еще целы. Отец постоянно высмеивал его, когда спорил с матерью из-за денег; мать же ставила своего брата-инженера в пример, как человека основательного и уравновешенного, и я, более или менее автоматически, стал смотреть на него свысока. Зато у него была замечательная библиотека. Читал он, по-моему, немного; но в советских средних слоях считалось – и по сей день считается – признаком хорошего тона подписка на новые издания энциклопедий, классиков и пр. Я завидовал ему безумно. Помню, как однажды, стоя у него за креслом, смотрел ему в затылок и думал, что, если убить его, все книги достанутся мне – он был тогда холост и бездетен. Я таскал книги у него с полок и даже подобрал ключ к высокому шкафу, где стояли за стеклом четыре громадных тома дореволюционного издания «Мужчины и женщины».

Это была богато иллюстрированная энциклопедия, которой я до сих пор обязан начатками знания о том, каков запретный плод на вкус.

Иосиф Бродский «Меньше единицы»

Два тома «Мужчины и женщины» из четырех стоят у меня дома на полке. Это означает, что прежней их владелицей была бабушка. В годы Осиного детства они, видимо, жили в общем шкафу. Я же находил их у бабушки в комнате в нижних ящиках бюро и, когда до них добирался, они играли ту же роль относительно «запретного плода».

Дядя, о котором вспоминает Иосиф, – брат бабушки и, естественно, Марии, – Борис Вольперт, старший для сестер в силу своего положения и характера, в большей степени оттого, что единственный мужчина среди четырех сестер, третья и основная опора семьи. В отличие от двух «линкоров», Михаила Гавронского и Александра Бродского, он был среднего роста, не попал на фронт, войну прошел в качестве главного инженера крупного оборонного завода в Череповце.

Борис имел технический склад ума и был немногословен. Его манера держаться вызывала уважение. Сестры, все члены семьи прислушивались к его мнению и всегда находили в нем опору. Я думаю, он был добрым человеком, но старательно скрывал свои чувства. Он искренне заботился о близких. Считал своим долгом опекать родню, за Осю беспокоился очень. «Долг» – подходящее ему слово. В нем больше, чем в сестрах, заметна была сдержанность и некоторая сухость внешних проявлений.

В молодости он был красив, пожалуй, очень, с четко очерченными контурами лба и носа, твердой линией подбородка и губ. На лучшем фотопортрете того времени он с папиросой и похож на киногероя довоенного кинематографа. Решительный, волевой взгляд. Серо-голубые фамильные прибалтийские глаза. В манерах что-то от советского руководителя.

Борис в каком-то смысле был очень типичен для послевоенного времени: образ жизни, манера поведения… и – если взглянуть внимательней (и это удивительно) – для каждого периода советской жизни. Послевоенные широкие брюки, громоздкие парусиновые пиджаки и роговые очки 50-х. В 70-х я его помню хорошо – типичный пожилой интеллигент эпохи застоя, респектабельный диссидент, дачник; любил играть в шахматы и слушать у приемника «Спидола», специально переделанного под короткие волны, запретные радиостанции – «Голос Америки» и BBС.

Он всегда был занят масштабными делами, поэтому, видимо, поздно женился. Сын его Саша, мой одногодка, родился, когда Борису было под пятьдесят лет. С Сашей мы особенно дружили в детстве. Он единственный сохранил фамилию Вольперт и, как я писал уже, нынче живет в Чикаго. Жена Бориса Тамара (в семье ее звали Тома) работала детским врачом в областной больнице.

Борис – человек труда и взвешенных решений – полностью отдавал себя работе. Еще он полночи мог сидеть с сыном за уроками и так научил Алекса упорству и работоспособности. Другим фундаментальным его качеством была лояльность. Думаю, он не видел смысла в социальном протесте и явном диссидентстве, был сдержан и разумен, всегда контролировал себя и пытался уберечь от необдуманных шагов своих близких.

Тогда все много пили на праздниках, но, даже изрядно «приняв», он держался строго. Иногда, совсем редко, в конце застолья он все же переступал грань. Тогда походка его становилась нетвердой, его пошатывало, и он, не теряя серьезного вида, но со слабой, чуть удивленной (беззащитной) улыбкой, как будто декламируя стих, начинал повторять: «Я пьян, как фортепьян… Я пьян, как фортепьян…» – и его уводили под руки, спать.

Чему он удивлялся? Может быть, ощущал вдруг, что порядок в мире существует не всегда.

Лютеранское

Думая о нем и еще, в меньшей степени, о манере поведения Розы, я, может быть, разгадал для себя причину характерной семейной сдержанности и привычки не проявлять чувств.

Они имеют лютеранскую природу.

Мало того что семья Вольперт была полностью ассимилирована, потеря ее исходных национальных черт начиналась не в России, а в Латвии еще до Первой мировой войны. Оттого все в них было какое-то прибалтийское, лютеранское, замороженное. Продолжился процесс в Петербурге – городе отнюдь не русской традиции.

Дальше были: уничтожающая интеллигентскую, культурную подкладку души война, революция и еще война, Страна Советов с ее выжженным полем на месте религии и национальной культуры, взрыв Серебряного века и унифицированное идеологией Ленина коммунистическое устройство мозгов. Многое происходило одновременно, и, что называется, кому что досталось.

Все они – сестры и брат – до последних лет жизни были атеистами. И несли ту первую печать латвийской земли: прибалтийское что-то, серо-голубые глаза, неподвижные черты лица, лютеранская сдержанность, холодность внешних проявлений. Семья полностью ассимилированных евреев.

Не было знания языка, традиций, религии, национальной самоидентификации. (На историческую родину точно никто не стремился.) Ничего, кроме непонятного чувства, что на тебе с рождения стоит какое-то позорное клеймо.

Вместо этого присутствовало глубочайшее понимание русской культурной традиции и ее языковой ткани, уникальное чувствование лексической и семантической ее составляющей, принятие, как это ни странно, советской родины, вплоть до жертвования жизнью, и, более того, еще и всех уродливых, убогих ценностей советского быта (коммунальных метров, льгот, прибавок к зарплате, возможности достать дефицит). Одновременное отвержение всего тупого, продажного и быдляческого, нешуточный патриотизм и диссидентский образ мыслей одновременно. Воистину «все смешалось в доме Облонских…».

Спасательная функция

В войну Борис спас моего отца. В 1941 году отец учился в школе, в десятом классе. С войной класс познакомился на рытье окопов, с последующим выходом из окружения в блокадный Питер. Выпуск сорок первого года в сорок третьем призвали в армию, из всех мальчишек отцовского класса в живых осталось только трое.

Отец на фронт не попал. Его вывезли из блокадного Ленинграда с третьей стадией дистрофии и открытой формой туберкулеза. По всем показаниям он должен был скоро умереть. Однако врач в тыловом госпитале сделал ему на свой страх и риск процедуру по продуванию легкого, и каверна закрылась. Отца комиссовали, но совершенно один, еле живой и без средств к существованию, он, скорее всего, не имел шансов уцелеть. В этом жалком положении его нашел Борис и устроил к себе на завод работать в администрации. Отец выжил и поправился.

За внешней обычностью семейных ритуалов: ходили в гости, отец доставал дефицитные продукты, Борис иногда давал денег в долг… шахматы, политика, соседство в дачный сезон, – между ними видны были другие, особые отношения. Внешне специальных слов и жестов это не требовало. Но иногда чувствовалось, в значительной степени Борис заменил ему исчезнувшего отца.

Бабушка, потерпевшая крушение своей блестящей жизни, тоже прибилась к нему, к его семье. Она специально поменяла свою комнату, последнюю из одиннадцати ранее ей принадлежавших в «уплотненной» квартире, и переехала на Чайковскую, чтобы жить рядом. Так эта квартира перестала быть коммуналкой. До конца дней брат и сестра прожили вместе: один дом, общее хозяйство. После того как Борис женился, Роза стала, по сути, домоправительницей. Алексом занималась, как своим внуком… Бог знает, что бы с ней одной стало.

В определенном смысле я обязан Борису своим существованием… И далее его влияние на мою жизнь также оказалось значительным.

Разговор на кухне

В сезон 1972–1973 года я оканчивал школу и никак не мог определиться с выбором института. Романтик и разгильдяй, с бездной разнообразных способностей, невероятно наивный и уверенный в том, что все само уладится – убийственное, нежизнеспособное сочетание, – я ничего толком не искал и ничему не учился. Это вгоняло родных в паническое настроение.

Раз, когда я был на Чайковского, утром на кухне Борис заговорил со мной о моем будущем. Мои родители не умели серьезно со мной разговаривать, у них так не получалось.

Он был уже смертельно болен, и все знали об этом. Считается, что он до самого конца не представлял своего диагноза. Его щадили, не говорили правды.

Борис сидел на кухне сильно исхудавший, очень слабый и пытался поесть. Это уже почти не получалось: рак желудка четвертой стадии. Обычно в последнее время есть ему не мешали. Но, видимо, он следил и за моими делами и специально позвал меня к себе. Он коротко расспросил о планах, выслушал мои сумбурные мысли о литературном факультете, архитектуре и тому подобный бред и, убедившись в полном младенческом непонимании жизни, предложил поступать в медицинский институт.

Он не рисовал впечатляющих картин, не увещевал – использовал только аргументы. Взвесил ситуацию, плюсы-минусы, за и против, мои возможности и ситуацию. Говорил тихо и медленно, при этом он как будто постоянно прислушивался к тому, что происходит у него в животе.

Слушая его – это был единственный за всю жизнь наш деловой разговор, – я понимал, что поступлю так, как он предлагает. Его аргументация, в том числе и то, как все это происходило, – сделало его доводы неотразимыми.

Борис прожил меньше сестер. Умер меньше чем через год. Ему так и не сказали диагноз, и он верил в излечение, старательно выполняя все указания. Он повторял часто, что скоро все пойдет на лад. Последний раз я видел его на углу улицы Чайковского, рядом с домом, у входа в «Колобок». Он был совсем слаб. И может быть, в последний раз вышел на улицу. Стоял в пятне солнечного света, грелся и ел мороженое. Говорил, что немного можно: нужна тщательная диета, но если он будет ее соблюдать, то скоро поправится.

Внутреннее противоречие

Его авторитет в семье был практически непререкаем. Вокруг Бориса складывался семейный круг, хотя он не прилагал для этого никаких специальных усилий.

Иосиф упомянул его в эссе «Меньше единицы» с критической интонацией, заимствованной от отца, осознавая это. Он об этом прямо говорит. Но вот в нескольких поздних фотографиях я вдруг увидел у Иосифа черты Бориса. Не Александра Ивановича, даже не Марии, а дяди-инженера.

Еще раз вспомним пару фраз из эссе «Меньше единицы».

«Отец постоянно высмеивал его, когда спорил с матерью из-за денег; мать же ставила своего брата-инженера в пример, как человека основательного и уравновешенного, и я, более или менее автоматически, стал смотреть на него свысока».

За этими словами стоит много, много больше, чем может показаться. Сама неоднозначность жизни и человеческих отношений. Мария любила брата, доверяла, находила в нем опору. За иронией Сани Вани скрывался взгляд фронтовика, художника, смелого и независимого, в том числе и в убеждениях, человека. Все его силы и устремления не нашли своего места в сталинскую эпоху. Увольнение из флота, бедность. Как еще мог он смотреть на человека, который годы войны проработал в тылу, всегда поддерживал линию партии и в результате, используя свои таланты, был во всех отношениях успешным человеком. Ося, восхищавшийся отцом, естественно, копировал его позицию.

Но это самый поверхностный слой странного, двойственного отношения Иосифа Бродского к этому дому. Чтобы заглянуть глубже, надо проникнуть в психологические глубины и еще раскрыть никому неизвестные обстоятельства детства и юности Иосифа. Все отношение его к дяде Борису и дому на Чайковского несет в себе постоянное противоречие. Отношение мальчишки и подростка, с одной стороны, и повзрослевшего гениального поэта – с другой. Все-таки роль дяди-инженера в его жизни оказалась очень и очень значительной.

Из блокадного Ленинграда Мария с Осей в 1942 году эвакуировались в Череповец не случайно. Здесь в годы войны Борис Вольперт работал в должности главного инженера крупного оборонного предприятия. Он сделал все, что мог, чтобы взять под свое крыло родных, в том числе и Марию с Осей. Кто знает, как сложилась бы их судьба, не окажись мать с сыном под такой надежной защитой.

Малоизвестный факт, совершенно потерявшаяся и одновременно важная страница биографии Иосифа и Марии – их отношения с домом на Чайковской в послевоенные годы. Они жили так близко и так дружно, быт… общение… Можно без приувеличения сказать, что Мария и Ося бывали на Чайковской практически каждый день. Тетя Маня заходила по хозяйственным делам, просто поговорить с сестрой или братом, пристроить непоседливого сына. Она говорила об этом, есть множество фотографий Оси в квартире дяди-инженера. В 1948 году: восьмилетний напористый хулиган в кругу родственников. Позже – общее застолье: Ося с бутылкой водки в руке. За письменным столом дяди Бориса он же делает уроки. И еще: Иосифу лет пятнадцать, наверное, уже ушел из школы, рядом с двоюродным братом Мишей в комнате моей бабушки.

Важно помнить, что в этом доме он прочитал первые свои книги, его первой библиотекой было огромное собрание книг Бориса Вольперта.

А далее была непутевая, полная рискованных приключений юность, бесстрашная, не приемлющая фальши, в поисках ответов и своего пути. Поднятое, как знамя, настроение отца. Неприятие конформизма, партийности и успешности такого рода, и более всего несколько высокомерного и чопорного, мейнстримного духа квартиры на Чайковского. Но несмотря ни на что, для него это был центр мира нашей семьи, и он, когда получалось, приходил сюда.

Борьба ногами

На Чайковского я никогда не чувствовал себя гостем. В дни приезда меня принимали как члена семьи, и одновременно с этим я порой ощущал некую диссонансную ноту, некоторую как бы свою… второстепенность. Этот обертон присутствовал в отношениях всегда, и в будни, и во время праздников. В детстве я не знал ему альтернативы и не мог в нем сориентироваться, иногда замечая отголосок некрасивого, обидного чувства. Но оно, как тень облака, незаметно проскальзывало и исчезало. Ребенком, что бы ни происходило, всегда думаешь, что так и должно быть. Сравнить не с чем.

Становясь старше, я начал осознавать природу этого смутного неудобства. Заметил, что существует некая картина мира, в которой одни члены семьи и знакомые (и вообще люди) более значимы относительно других, притом по умолчанию, независимо от того, что они говорили, делали, что они из себя представляли. В ней было что-то разрушительное для моего «я», для представления о мире и о моей семье…

Возможно, я так и не смог бы сориентироваться в этом ощущении… понять до конца его природу и определить, что здесь правильно и что нет и может ли быть иначе… Толчок к осознанию неясного вначале дискомфорта давало поведение Оси в этом доме. Он появлялся на Чайковского редко, и его манера держаться здесь существенно отличалась от других.

В его поведении на Чайковского чувствовался оттенок демонстративности, такое настроение со временем стало мне созвучно. Казалось, что это сознательная демонстрация. Вопрос: чего? Он был порой отрешен, чаще сквозили в его словах и жестах оттенки высокомерия. Возможно, мы видели отстраненность человека, погруженного в свою внутреннюю жизнь, и нежелание отвлекаться на вещи неинтересные, чуждые или формальные. Может быть, он отодвигался инстинктивно от того же качества этого дома, нашей семьи, от которого начал отстраняться и я.

Один раз, я помню, он пришел на семейный праздник позже всех в потрепанном домашнем свитере крупной вязки, похожем на кольчугу. Ни с кем почти не разговаривая, завалился на тахту напротив телевизора, молча смотрел на мелькание картинок на экране. Ближе к столу толпились гости. Периодически кто-то заслонял экран телевизора. Рядом оживленно беседовали. Видно было, что происходящее вокруг ему неинтересно. Он оставался ко всему безучастен. Отвечал на случайные вопросы механически и вскоре ушел, возможно, не попрощавшись.

На семейные торжества принято было приходить празднично одетым и прибранным. Перед застольем и за столом гости с удовольствием общались, веселились, вели светские беседы, стараясь блеснуть эрудицией. Это все было Осе неинтересно. Он беззвучно проскользнул темным облаком по ясному небосклону семейного торжества и исчез.

Может быть, у него просто случилось плохое настроение, поводов ведь было немало, но мне тогда показалось, и сейчас кажется, что он отстранялся от известной черты этого дома, которую можно было бы назвать интеллектуальным снобизмом.

В другой раз я помню его с большой рыжей бородой после экспедиции и тоже очень просто одетым. Бородатым он выглядел очень забавно.

Иосиф совершенно не желал участвовать в умствованиях и интеллектуальных спорах о литературе, искусстве и политике. Затащил небольшую кучку гостей помоложе из гостиной в спальню, там показал упражнение, которое можно назвать «борьба ногами», и устроил соревнование – у кого ноги сильнее. Двое соревнующихся садились на стулья друг напротив друга: один плотно сдвигал колени, другой обхватывал их своими. Задача первого была раздвинуть ноги, второго – удержать их сомкнутыми.

Это физкультурное развлечение совершенно противоречило духу домашнего торжества на Чайковской. И мне опять же кажется, это было сделано намеренно, из чувства противоречия. После борьбы он рассказывал о своих экспедиционных приключениях, и разговор сбился на характерные мужские истории о суровых ситуациях и испытаниях на природе.

А может, и не существовало противоречия – демонстративного жеста. Просто ему стало скучно.

Семейная дипломатия

Как известно, в каждой, даже самой замечательной, бочке меда присутствует ложка дегтя. В нашей семье, которую я вспоминаю почти с благоговением, она, естественно, присутствовала и носила характер снобизма, порой жалящего высокомерия или даже интеллектуальной спеси. Впрочем, проявлены эти черты были неярко.

При ясном отстраненном взгляде, с расстояния другой эпохи и сменившихся двух поколений, картина вырисовывается довольно странная. В семье существовала негласная, никогда не высказываемая вслух иерархия. Ее не обозначали никак, но тем не менее она незримо и постоянно присутствовала, как будто висела в воздухе. В соответствии с ней одни родственники и семьи занимали более высокое и значительное место, другие были как бы не очень существенны. Положение определялось не уровнем благополучия или успехами, а некой абстрактной значимостью, не имеющей точного критерия.

В центре и на вершине семейной иерархии располагались Борис и его семья, почти приравнивались к ним Дора и Михаил Савельевич. Почти столь же близко к Олимпу с некоторого времени располагалась семья Бродских. Странность этой иерархии проявлялась, например, в том, что Иосифу Бродскому и его родителям в силу его таланта и международного признания как бы разрешалось постоять близко с самыми значимыми фигурами дома, не более. При этом обитатели квартиры на Чайковской не упускали возможности при случае щегольнуть близостью и родством с великим поэтом, осведомленностью обстоятельствами его жизни.

Относительно младшего поколения расклад был априори такой. Алекс, сын Бориса – юноша особенный, незаурядная эрудиция с детства, блестящее будущее впереди. Я – ленивый и талантливый бездельник. Непутевый малый. Все, чем стоит во мне восхищаться, то, что я могу провести карандашом прямую линию без линейки. Мои мысли, стихи никого не интересовали и не могли быть значимыми. Миша Руткис – вообще водитель такси и уличный хулиган. Так же можно было определить «место» для каждого, всех остальных.

В такой постановке вопроса нет ничего интересного или оригинального. Удивительно другое – мне постоянно казалось, что об Иосифе Бродском думают приблизительно так же, только с добавлением: «Несмотря на то что он лауреат Нобелевской премии и известный поэт».

Сам Борис в построении этой иерархии совершенно не участвовал, более того, ее не замечал. Он просто был центром, основой и опорой по факту, по тому участию к остальным и делам, которые совершал, не больше и не меньше. Между сестрами этого ядовитого облака тоже не было. Таким образом, источник этого явления неизвестен и ныне. Тем не менее оно существовало, и существенным, порой принципиальным образом отравляло атмосферу в семье.

Как выяснилось много позднее, от этой «ложки дегтя» в семье страдали многие. Я думаю, у Александра Ивановича ее свойства вызывали тихую ярость. Возможно, на почве общей нелюбви к снобизму он сошелся с Виктором Артуровичем, отцом Михаила Руткиса, таким же, как он, ветераном. Это было одно из тех незаметных, растворенных в воздухе качеств семейного мира, которое более всего и оскорбляло. От него страдали Рая и ее семья, молча – тихая и застенчивая моя мама, и иногда, впадая в крайнее раздражение, устраивал непонятные окружающим разносы мой отец. Мария, человек, несущий крест, такому мелкому злу была недоступна.

Я в детстве этой ноты не замечал, зачарованный величием стариков. Или скорее оттого, что все, с чем соприкасаешься в дошкольные годы и, пожалуй, лет до девяти, кажется естественным. Но в подростковый период мне эта особенность отношений стала мешать, как обувь, натирающая ногу. Больно и постоянно неудобно. Повторюсь, все это было совершенно не проявлено внешне, но как будто висело в воздухе.

Редким примером внешнего проявления странных семейных «мер и весов» стала история словаря.

История словаря

Один из немногих конфликтов реальных, длительных и, естественно, подспудных. Он носил характер размолвки, охлаждения отношений, дипломатического замерзания интонаций и чувств, при том что внешняя канва жизни и отношений сохранялась неизменной. Изредка предпринимались попытки обсудить вопрос спокойно и аргументированно.

У Бориса на книжных стеллажах стоял знаменитый словарь Брокгауза и Ефрона 1913 года издания в 82 томах. На Чайковского им никто не пользовался, но выглядел словарь на полках внушительно. Ося хотел словарь. Он нужен был ему для работы. Единственный из родственников и знакомых, он пользовался им регулярно. Ему требовалась не просто эрудиция, но предельно глубокое знание предмета по тому или иному вопросу, дух и приметы времени, таившиеся в потертых кожаных корешках с золотыми буквами и обрезом. Он докапывался до природы языка, истории в ином ее изложении, до фактов, которых нигде более уже не было – стерла революция 1917 года. Его интересовали не ангажированные идеологией комментарии, но факты, старинные истории и люди, забытые в советской стране. Все то, что не публиковала БСЭ (Большая Советская Энциклопедия).

Мария попросила Бориса отдать Осе энциклопедию, и тот… отказался. Чаще всего, когда его о чем-то просили близкие, сестры, он шел навстречу. Но тут почему-то воспротивился. Борис не захотел расставаться со словарем, хотя он был ему не нужен.

Мария просила нечасто, может быть, первый раз серьезно и для сына. Они даже немного поспорили. С ее точки зрения, приоритет был очевиден. А вот аргумент Бориса: «У меня тоже сын растет» – показался неоднозначным, странным, так как сын был еще мал и неизвестно, нужен ли вообще будет ему этот словарь. С другой стороны, трудно было найти более неформального и жаждущего этого словаря читателя, чем Иосиф. По сути, все было очевидно.

Отчего Борис выбрал такую позицию? Может быть, ему нравилась внушительность старинных томов на полках. Может быть, кто-то навел его на мысль, что словарь нужно оставить, то есть интерес был вовсе не его. По факту был отказ и затем молчаливое отстраненное напряжение между ним и семьей Бродских. К нему постепенно присоединились остальные.

Сложилась затяжная дипломатическая ситуация. Охлаждение отношений было заметным, и оно вовлекало всех членов семьи. К вопросу периодически возвращались без особого результата. Разрешилась ситуация совершенно неожиданно – вмешалась Рая.

Само по себе это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Младшая сестра – человек, может быть, самый скромный, открытый и прямодушный. Все знали ее честность, отсутствие способностей к дипломатии – она не любила много рассуждать. И оттого ее редкое слово имело такой вес.

Рая сказала лишь то, что словарь остался от их родителей и необязательно должен быть у Бориса и что Осе он действительно нужен, а здесь, на Чайковского, словарь просто украшает книжные полки. Ничего нового, но как будто бы прозвучал голос самóй справедливости, напоминание о том, что прежде всего сестры и брат любят друг друга.

Ее слова произвели на Бориса впечатление, и он сразу отдал словарь. Далее у бесчисленных томов старого издания началась собственная особая история. Она завершилась в Америке.

А отношения после размолвки оттаивали медленно и долго.

«Лучший человек, которого я знаю»

Известно, что возможности слова, описания относительно образа ограничены. То, что глаз запечатлевает в секунду, объяснять и описывать можно на десятках страниц. При работе над книгой этот феномен порой создает ложное впечатление. К примеру, описываемое событие становится слишком значительным, начинает заслонять остальное.

Размолвок в истории семьи я помню всего две, и обе уже на бумаге. А о десятилетиях дружной жизни вроде ничего и не напишешь. Не станешь же отмечать каждый день, как в дневнике: сегодня все было хорошо, зашли в гости к Розе, принесли рыбу, обсудили Дорину роль, звонил Ося: сказал, что у него все в порядке. Смешно, право!

С чем-то присутствующим в жизни постоянно – семейная картина мира, атмосфера дома – все еще сложнее. Но как раз в силу этого стоит напомнить, что «ложка дегтя», которой я уделил столько внимания, действительно ложка, не более. Это штрих, деталь описания, хотя и немаловажная.

Сам же интеллектуальный снобизм имеет холодную природу. В детстве я часто об него обжигался, как о металл на морозе. Самое сложное в отношениях с ним – его привлекательность, видимая значимость, порой даже величие. А также компетентность.

Наивный человек испытывает чувство уважения и почтения к снобам, почти восторг перед их знанием предмета и жизни, пробует учиться и подражать… Снобизм весом, импозантен и привлекателен, еще он обладает некой реализационной властью – создавая общее мнение.

Перед ним ты беззащитен, неловок, наивен и даже, кажется, необразован. Только становясь по-настоящему взрослым, замечаешь, что он сам ничего не производит, однако может поставить в угол самого Творца за неудачные эскизы реальности. Смотришь, кто выставлен ничтожеством – то талантливый художник, то поэт, то музыкант… все не правы. Беззащитен художник и поэт перед его уверенностью и солидностью, единством мнения элитного клуба. Открытое чувство, творческий поток разбивается о стену. Глубоко внутри чувствуешь правоту и попрание истины – но ничего не можешь доказать, перед ними ты неубедителен.

Сноб – всегда критик. Он никогда ничего не создаст сам, но оценку убедительную вынесет. Снобы всегда могут осудить тебя, хотя неизвестно, кто дал им такое право. Наиболее тяжело переносимо то, что вместе они образуют не только кружок выражающих общее мнение знакомых, но и создают культурную среду. Среда эта мимикрирует под самое высокое звучание смысла, но действует подобно домам высокой моды, вместо истины предлагая ее симулякр, выверенный в современной эстетике гламурный шаблон. Единственное оружие против снобов – известность, слава. Иосиф в этом плане оказался вооружен. Престиж – идол, перед которым снобы сразу встают на колени.

Если в домашних эпизодах Иосиф проявлял себя нарочито и демонстративно, если это так, мишенью был именно интеллектуальный снобизм, его выхолощенность, его паразитирование на творческой энергии, его безжизненность и импотентная суть, все его (снобизма) усилия, направленные на то, чтобы утвердиться, занять место, а не на то, чтобы быть в потоке чувства, творчества, жизни. Думаю, это было Иосифу особенно неприятно.

Примером Осиной демонстративной позиции (опять же, он не только бросал вызов, но искренне так думал) можно считать его отношение к Солику. Они были знакомы, но виделись нечасто. И как будто бы общих интересов у них почти не было. Иосиф – поэт и изгнанник, Солик – слесарь пятого разряда на заводе. Встречались на днях рождения у нас, на Чайковского, у Бродских и еще когда Иосиф заходил к Уфлянду. Но Иосиф не раз говорил, что Солик лучший человек, которого он знает.

Солик

Солик похож на статую греческого атлета: небольшой рост, мускулистый рельефный торс, правильные черты лица. Только нос длинноват для древнего грека. Он работал слесарем на заводе. И, как типичный советский спортсмен, имел разряды по десятку видов спорта: велосипед, бокс, лыжи и так далее. Он и сейчас сухой и атлетичный, только время немного согнуло его. Или, может, больше – травмы.

Он очень любит архитектуру, особенно ленинградскую. Изучал ее не по книжкам. Исколесил на велосипеде все возможные закоулки, лично все облазил, изучая предварительно путеводители и архитектурные справочники, иногда делая неожиданные открытия. Приходил и говорил: вот во дворе такого-то дома есть фонтан, а там стоит бюст или есть рядом с Маяковкой библиотека Голицына, а там Английский зал.

Солик любил книжку «Львы стерегут город», в ней описаны были триста ленинградских львов. Он всех их нашел – город буквально прочесал на велосипеде. Особенно ему было интересно обнаружить новое и неизвестное. Врожденное чувство прекрасного он выражал простыми словами действия – нашел, увидел, интересно.

Понятно, откуда взялся эпизод с взорванной греческой церковью. Я выспрашивал подробности о том, как они с Уфляндом лазали на стены обреченного на растерзание храма. Он вспомнил только, как сделал специальное длинное зубило на заводе и потом забирался по лестницам. «Уфлянд стоял снизу, а я наверх забирался, – Солик чуть лукаво улыбнулся, – срубили, сняли несколько изразцов: гербы какие-то, капители…» Вспомнил икону Богородицы, которую они не смогли вырубить из стены и ее потом вместе с храмом взорвали.

Рассказывая о греческой церкви, Солик вспомнил, как Володя Уфлянд какое-то время был рабочим в Эрмитаже. Володя тогда рассказывал, как много в запасниках Эрмитажа удивительных вещей, которые никогда не выставлялись. Принес как-то из Зимнего дворца бесхозную железку, на полу, что ли, валялась. А когда ее очистили, оказалось, что это подставка для бутылки в виде оружейного лафета из серебра.

Солик – человек без злых мыслей, вторых планов. Он может сделать замечание соседской собаке – мол, много гавкает – или тихо, под нос себе – вот поросенок, дерево срубил. «Поросенок», беззлобно, – худшее его ругательство. Он как будто бы выговаривает трехлетнему ребенку. Ну и как на такого малыша рассердишься?

И только если происходит что-то очень нехорошее, подлое, злое – проявляется его привычка немного хмуриться, отворачиваться и смотреть в пол.

Он совершенно не придает себе особенного статуса и значения, как-то очень просто и правильно понимает жизнь. В детстве, еще на Майорова, помню, пришел вечером домой избитый, с большим заплывшим синяком под глазом. Тоже хмурился, отворачивал лицо. Потом стало известно, что заступился на улице за девушку и дрался один с десятком гопников, и, как я понял, крепко досталось не только ему.

У него было множество спортивных увлечений. Денег на все не хватало, и что нужно было, он как-то доставал и делал своими руками. В его рассказах и в действиях многое происходит просто. Вот знакомый из сборной по велоспорту подарил старую раму от велосипеда, он собрал себе велосипед сам, и получился один из самых быстрых и легких в городе. Он им очень гордился. Вот захотелось лодку, он сам сделал алюминиевую разборную байдарку, собственной конструкции. А где ему было взять настоящую? Потом много лет плавал на ней по карельским озерам, позднее по Днепру и Десне.

Солик с семьей переехал сначала (в конце 70-х) в Киев, затем в Израиль. В начале девяностых Киев захлестнула волна антисемитизма, случилось несколько неприятных ситуаций, и его зять, стопроцентный украинец, спецназовец в прошлом, первый предложил уехать.

Солик не говорит, нравится ли ему в Тверии. Дом, где у них квартира, стоит на склоне горы, и с дорожки рядом открывается вид на Галилейское море. Он так и не стал учить язык. Но когда ему предлагают приехать в Петербург, находит причину отказаться…

Он лучше помнит далекое прошлое, но не может вспомнить деталей разговоров с Бродским… только сами факты. Детально – помнит блокаду. Последний раз, когда мы виделись, он рассказал, как вместе с моей мамой ходил за водой в блокадном Ленинграде. Маме было двенадцать, ему пять лет. С Исаакиевской площади им надо было добраться до Невы. Они шли к Львиному спуску возле Дворцового моста. Зимой к Неве была протоптана тропинка, снега по грудь. Вдоль дороги лежали замерзшие трупы. Они вдвоем тащили на санках ведро. Лестница, спуск к Неве между львами, замерзла и превратилась в скользкую горку. Они с трудом спускались к проруби и набирали воды. Подняться вверх было еще труднее, и им удавалось дотащить до верха только половину ведра.

Солино полное имя – Соломон. При переезде в Киев он поменял имя на Александр, чтобы у дочки не было проблем с отчеством. Но его все равно никто не зовет Сашей.

Вспоминая будни

За столом на Чайковского порой говорили и о делах. Маме моей нужно было редкое импортное лекарство. Помню, как уже после отъезда Иосифа отец просил Саню Ваню, чтобы Ося купил лекарство в Америке, и Иосиф присылал его два или три раза с оказией.

В то время как Мария где-то на кухне, дирижируя папиросой, между затяжками сумрачно и философично делилась своими впечатлениями по поводу очередного бессовестного отказа в выезде к Осе, Саня Ваня за столом, приосанившись и улыбаясь, рассказывал очередную залихватскую историю. К примеру, о том, как еще до войны он летел за Урал на самолете. И как самолет этот неожиданно попал в грозу и сорвался в штопор. О том, как летчики и пассажиры несколько мгновений ждали неминуемой смерти и как в самый последний момент машина смогла выйти из пике и набрать высоту.

Осе в Америку он никогда не писал о вечерах на Чайковской. Знаю только один случай, когда Александр Иванович подробно рассказал, как во время званого обеда я начал учить мальчишек карате. В 17 лет меня увлекли занятия боевыми искусствами, удалось попасть в одну из первых ленинградских, естественно подпольных, секций. Тренировался я фанатично и с яростным неофитским энтузиазмом демонстрировал тайное и непобедимое искусство Востока где только мог.

Во время очередного семейного застолья у Бориса, когда солидные члены семьи предавались за столом разговорам, я начал показывать приемы карате маленьким тогда еще Андрею Руткису и Вите, двоюродному брату Алекса. Затем организовал спарринг. Мелкота была в восторге. Мы устроили шурум-бурум-тренировку по всей квартире, в том числе и рядом с застольем. Такое иногда случалось и раньше со мной и с Алексом. (В этот раз он предпочел взрослых.) Обычно на нас не обращали внимания и отвлекались скорее с недоумением, чем с любопытством, когда мы начинали по-настоящему беситься и мешать взрослым.

Саня Ваня из всего вечера только о нашей выходке Осе и написал. О том, как мы «сотворили в квартире Последний день Помпей», что карате – современное мужское искусство и, когда мы, мальчишки, вырастем, оно нам пригодится. Далее Александр Иванович вспомнил, что я поступил в мединститут, и с иронией добавил, что «врач-педиатр и карате – неплохое сочетание».

Дачные истории

Много лет мы снимали на лето дачу, всегда в одном и том же районе: на окраине Зеленогорска ближе к Комарово, в очень тихом и зеленом месте. Дачи всегда находили рядом. Одну – для семьи Бориса, другую – для нашей. На несколько лет к нам присоединилась Рая и с ней Мария и Александр Иванович.

Я очень любил лето. Лето было временем свободы и бесконечных с утра до ночи игр в лесу и на заливе. Главное отличие от города: там я с товарищами общался ограниченно, больше в школе и сразу после нее. Здесь весь день рядом были друзья, и первый из них Саша Вольперт, с которым мы почти не расставались.

Границы между дачами Бориса и нашей стирались. У детей, можно сказать, не было своего отдельного дома. Мы могли, особенно в дождь, полдня просидеть на одной даче, а потом столько же на другой. Оттого, наверное, тоже ощущение семьи летом было более цельным.

На несколько лет мы обосновались на одной улице, почти напротив. Дома здесь стояли далеко друг от друга и практически не были видны. Вокруг каждого была целая роща: у нас из сосен, у Вольпертов – из берез и осин.

Мне было девять или десять лет, и именно тогда стало заметно, что в семейных отношениях я могу вести себя не так, как другие. Как уже говорилось, авторитет Бориса был непререкаем, и он мог, если надо, сделать замечание кому угодно, например моему отцу. Это воспринималось естественно, как должное, никаких возражений и претензий не было. А тут возникла ситуация, когда Борис что-то строгое сказал мне. Не могу вспомнить наверняка, кажется, он хотел заниматься с Сашей математикой, а я отвлекал товарища играми. Думаю, и само замечание было не слишком резким. Но я обиделся, отказался ходить в их дом совершенно, перестал участвовать во всех совместных событиях, например семейных хождениях на пляж. Это было крайне неудобно. И в первую очередь я лишил себя многого. Но мне отчего-то было очень обидно, и я решил проявить характер: принцип важнее. Порой жалел о своем бескомпромиссном решении, но не отступал. Пожалуй, уже тогда независимость была мне дороже всего, так и осталось на всю жизнь, ничего в этом плане не изменилось.

Своим поступком я вверг в растерянность взрослых, в первую очередь родителей. Они и представить себе не могли, что такая мелкая букашка проявит характер и восстанет против патриарха. И размолвок категоричных в семье обычно не случалось. Меня уговаривали, но я терпел и требовал, чтобы Борис извинился.

Не помню деталей финала. Но как-то меня уговорили прийти на их дачу с тем, что все будет улажено. Борис, конечно, не извинился, но я видел, что он тоже немного растерян и смотрит на меня так, как будто только заметил, что рядом с ним есть еще один человек. Мы как-то неловко и уважительно нащупывали дорогу друг к другу, потом незаметно разговорились, потом был общий семейный обед. А через неделю, естественно, я все забыл и, как раньше, бегал в их доме, как у себя, как в лесу рядом.

В таком возрасте происходят иногда очень значимые вещи. Напротив нашей дачи, с другой стороны заросшего, как джунгли, оврага, жил в своем доме художник Павел Баронкин. Он преподавал в Академии художеств, иногда довольно сильно пил и писал великолепные букеты сирени в импрессионистском стиле.

В его старом деревянном доме была веранда с характерной косой расстекловкой ромбами, часть из них из цветных стекол. На веранде в центре дубовый стол, а на нем, теперь кажется – всегда, стоял огромный – ворохом – букет сирени. На столе играли солнечные пятна и цветные тени. На его картинах сирень всегда стояла на столе, на веранде, и эти букеты были как живые. Пара таких картин висит в квартире на Чайковского, несколько оживляя ее вневременной сумрак. Мне до сих пор кажется, что никто лучше него не писал букетов сирени на дачной веранде.

Я неплохо рисовал, хотя нигде этому не учился. Родители показали мои рисунки Баронкину, чтобы он сказал, стоит ли мне серьезно заниматься живописью или скульптурой. Зачастую родители трепетно, но необъективно относятся к способностям детей. Павел сказал, что у меня хорошая динамичная сильная линия, но в моем возрасте одаренные дети уже учатся в художественной школе и рисуют значительно лучше. Если я хочу чего-то добиться, мне нужно догонять сверстников. Это был взгляд профессионала.

Догонять никого не хотелось. Но во время разговора я осознал другое. Вспомнил, как родители каждый вечер приходят усталые с работы и, не успевая отдохнуть, утром возвращаются на нее. Что у них нет сил и радости, нет свободной жизни. Они существуют как будто на коротком поводке. Не могут пойти куда хотят и сделать что хотят. В то же время Баронкин – вольный человек, человек богемы. Он живет где и как хочет, занимается тем, что ему интересно. Он творит, не оглядываясь ни на кого, он художник. Так мне казалось. То же мельком я подумал о Бродском: как бы сложно ему ни было, он, в отличие от моих родителей и всех остальных, свободный человек.

В этот момент я понял, что не хочу жить как все. Я не буду каждый день ходить на работу, и у меня не будет начальника. Я буду заниматься тем, что выберу сам. То есть тоже стану человеком богемы. Буду жить, как Баронкин или Бродский. Решения, принятые в этом возрасте, искренни и имеют особую силу. Все так в моей жизни и получилось.

Баня, доктора наук и другое

Дом на Чайковского прошел череду перемен. При этом сам он всегда оставался таким, каким был. Менялись люди.

Смерть Бориса сделала Алекса взрослым, кроме того, стало отчетливо видно, что фундаментом семьи всегда была Тома. Алекс женился, и в дом пришла его жена Лена. Затем в 1980 году умерла Роза. Через несколько лет появилась на свет дочь Алекса Катя. Менялись места основного нахождения жильцов, их расположения в комнатах. Спальня стала местом обитания Алекса и Лены, а Тома переместилась в комнату Розы.

Вследствие естественной убыли родственников старшего поколения гости и друзья дома сменились, но традиции остались неизменными, прежними. Все так же собирались каждый день в гостиной, но уже другие люди и рассказывали новые истории.

После школы Алекс стал больше дружить с Сашей Эткиндом и бывать в этой знаменитой семье. Он любил порассуждать об искустве и диссидентах с Жекой Выходцевым, который жил прямо в консерватории, в ведомственной квартире для музыкантов. Угловое окно ее в первом этаже выходило прямо на Певческий мост и Дворцовую площадь, и в хорошую погоду Жека раскрывал окно и витийствовал, сидя на подоконнике. Мы слушали, иногда спорили с ним, стоя напротив, на тротуаре, разглядывая залитый солнцем Александрийский столп и фасады Эрмитажа.

Из старых школьных друзей Саши остались только самые близкие. В новом кружке его знакомых многие настраивались на отъезд за границу, учили языки, искали связи. Но сюжеты, развернувшиеся в результате этой деятельности, получались разные.

Самым близким школьным товарищем Алекса Вольперта был Женя Эвентов. Еще старшеклассниками оба решили уехать в Америку. Саша все хорошо спланировал, выучил два языка, защитил диссертацию, подготовил почву в США и уехал вовремя и без проблем. Его отъезд и дальнейшая карьера в Америке протекали гладко. Эвентов поторопился, выбрал неудачный момент и попал в отказники.

Человек, которому отказали в выезде из страны, – «отказник». Хорошо известна и подробно описана чудовищность этого положения. Она идентична описанной выше ситуации «волчьего билета». Жизнь без прав, работы и перспективы что-либо изменить.

Итак, Эвентов, молодой талантливый программист, «сидел в отказе». Он не был диссидентом, стоически и с долей юмора относился к своей ситуации: продолжал попытки получить документы на выезд и пытался как-то устроить свою жизнь.

Однажды вечером мы втроем с ним и Алексом сидели в гостиной на Чайковского, и он рассказывал о своих текущих делах. Тогда я впервые услышал о бане на площади Мужества, куда он чудом устроился работать.

Основной профессией отказника стала тогда работа оператором газовых котлов, то есть кочегара в котельной. По преступному, с точки зрения властей, недосмотру в баню на Мужества, в народе называемую «шайбой», на работу в котельную взяли несколько известных отказников-диссидентов. Они навели в котельной идеальный порядок, и качество кочегарных работ подняли на небывало высокий уровень.

Через некоторое время недремлющее око спецслужб обнаружило оплошность. Дирекцию бани наказали, а отказников попытались уволить. Как ни странно, сделать это оказалось непросто, так как известность одного из кочегаров была всемирной. О попытках несправедливых увольнений в тот же день начинали вещать Би-би-си, «Голос Америки» и радио «Свобода». Перед начальством бани поставили цель найти благовидный предлог для увольнения. Задача бригады кочегаров состояла в том, чтобы удержаться и такого случая не предоставить.

Тонкость момента состояла в том, что кочегары работали суточными сменами и передавали вахту друг другу. Вначале сменщиками диссидентов были более характерные для этих мест алкаши и пропойцы, каждый из которых мог в любой момент устроить аварию спьяну. Чтобы защититься от случайной алкашеской подставы или намеренной с их помощью кагэбэшной диверсии, диссидентская бригада успела набрать во все смены «своих». Отказники передавали вахту друг другу, это давало гарантию безопасности. Так они успешно прожили в осаде дирекции некоторое время.

Надо заметить, что отношение дирекции бани к этой ситуации было противоречивым. Конечно же, она была напугана КГБ, но одновременно не могла не замечать беспримерное качество работы, порядок и чистоту на рабочем месте, а также то, что люди в кои-то веки в котельной трезвые и порядочные.

В какой-то момент один из кочегаров то ли заболел, то ли уехал по семейным обстоятельствам. Срочно нужна была замена. Человек требовался, во-первых, свой, надежный, во-вторых, тихий и в глазах дирекции не опасный. Тут Эвентов и подвернулся, его взяли в баню кочегаром.

Редкая удача! Женя рассказывал, что в бане в бригаду собрались выдающиеся деятели науки и культуры. Он говорил, что проходной балл в кочегары этой бани – доктор наук. Может быть, он и преувеличил слегка. Думаю, среди кочегаров попадались иногда и люди с кандидатской диссертацией.

Летаргический сон

Отъезд семьи Вольперт совершился как-то невзначай и совершенно без моего участия. Известно об этом стало совсем накануне. И все оставшиеся до их отъезда дни я жил со странным настроением легкого недоумения. Не мог, наверное, представить, как это будет. Заметна была еще у них в доме некоторая отстраненность, когда все, с кем обычно живо общаешься, постоянно чем-то заняты и что-то уже видят впереди, к чему-то устремлены, а ты тут уже отчасти случаен, не имеешь к этому отношения и даже немного мешаешь, заслоняешь, что ли, обзор.

Они уехали. Для меня отъезд их не стал «свершившимся фактом». То есть я не смог принять его, скорее, воспринимал происшедшее как череду неслучившихся событий, повисающих в пустоте привычек, огромную дыру в пространстве. Место, где ты бывал постоянно, перестало существовать, телефон не отзывался, нескончаемое число встреч и разговоров не могло больше состояться. При этом никто не умер.

Со временем пришло осознание, какой огромный пласт ушел из жизни.

Расстояние имеет значение. Люди уезжают далеко, им кажется вначале, что отношения не изменятся. Но проходит совсем немного времени, и оказывается, что их жизнь с твоей разошлась, как рельсы на стрелке, и два пути все удаляются. Совсем другие заботы, другие люди рядом, другой язык и культура. Через несколько лет прежние друзья, знакомые и близкие начинают забываться, выпадать вначале из повседневной суеты, телефонных книжек, списка дел и встреч, потом из памяти. Остаются редкие звонки, которые становятся формальными и затем прекращаются вовсе, то ли за ненадобностью, то ли от полного несовпадения мыслей и впечатлений.

Находится новое содержание будничной жизни: знакомые, сослуживцы, сама работа, обстановка, климат, опять же язык, несомненно меняющий сознание. Появляется иностранная интонация в речи и все меньшая потребность возвращаться на неуютную родину, лишенную удобств, правил, распорядка и справедливости.

Уехали сначала Лена, затем Саша. Последней покинула квартиру на Чайковского Тома. Дом впервые изменился существенно, он как бы впал на многие годы в летаргический сон.

История с котом

Так же неожиданно, как прервались, наши отношения возобновились через четверть века после какого-то случайного звонка.

Надо заметить, что еще до отъезда обозначилось некоторое охлаждение или отстранение. Оно было связано с тем, что мои и Алекса пути и интересы расходились. Еще одной причиной стало то, что я перестал воспринимать «ложку дегтя» как должное. Внешне это никак не выражалось, но, пожалуй, вылилось в неловкую, чудну´ю историю с котом (опять коты!), которая случилась незадолго перед отъездом.

Я шел к ним в гости и у метро Чернышевского встретил странную девушку. У нее была выбритая голова с пестро раскрашенным ирокезом на голове. Это сейчас нормально встретить такое на улице. В те годы – впечатление было шокирующее. Она подошла и на ломаном русском языке заговорила со мной. Она сказала, что иностранка, что у нее нет денег и ей негде ночевать, и просила помочь. У нее было невероятно милое лицо и сияющие глаза, ирокез ее совсем не портил. Она была причудливо одета, и у нее на плече был обычный холщовый мешок с веревочной лямкой. В мешке сидел кот. Она говорила, что ей надо накормить кота.

Я был очарован прорывом приключения в мой привычный предсказуемый распорядок. И сразу поверил и не поверил ей одновременно. Мелькнула мысль, что это может быть авантюристка, наркоманка или сумасшедшая, но мне не захотелось так думать. Решил отвести ее на Чайковского и вместе с Алексом и Томой придумать, как ей помочь.

Я пытался поверить ей изо всех сил, хотел, чтобы все, что говорит эта девушка, было правдой. Но, кроме того, на краю бури впечатлений болталась мысль: неважно, правда это или нет, но здорово будет встряхнуть этот чопорный застоявшийся дом, посмотреть на судороги снобизма в этой ситуации.

На Чайковского она повела себя очень уверенно, сразу прошла в гостиную и выпустила из мешка кота. Потом ее долго поили чаем, выставляли вежливо вон и всей семьей ловили кота в огромной квартире. В отличие от улицы здесь, в квартире, она выглядела сумасшедшей. Тома кидала чудовищные взгляды и после этой ситуации стала смотреть на меня несколько настороженно. Провожали нас гробовым молчанием.

Это было совсем незадолго до их отъезда. Они никому ничего не говорили и объявили об эмиграции в последний момент. Их поведение было тщательно продумано, Сашина семья и Тома полностью избежали проблем и неприятностей, в частности отказа в выезде. Длительная тайная операция увенчалась полным успехом. Алекс еще в школе знал, что уедет жить в Америку и станет профессором престижного университета. Он выстраивал свою жизнь под это. Так и произошло.

С точки зрения здравого смысла все было сделано верно. Однако, если бы я не шел тогда уже своим, удаляющимся от семейного круга путем, думаю, переживал бы их законспирированный отъезд как предательство. Но в тот момент мне было в значительной степени все равно.

Последние встречи

Так же неожиданно, как прервались, наши отношения возобновились через четверть века после случайного звонка из-за океана. Возобновлялись они с кошачьей настороженностью.

В 2008 году Алекс и Лена приехали специально, чтобы продать квартиру. Они были решительно настроены, и у них были планы, как это сделать. С их приездом на Чайковского мгновенно возродился ежедневный клуб с гостями с утра до вечера, значительную часть которых теперь составляли эмигранты.

Однако сила этого дома была такова, что бывшие жильцы потеряли свою решимость и квартиру продать не смогли. Вместо этого они стали сдавать ее американским студентам.

Мы о многом говорили во время их приездов в конце нулевых.

Алекс больше всех встречался с Бродским в Америке. Не часто, но регулярно прилетал из Чикаго в Нью-Йорк и заходил к Иосифу в гости. Алекс нередко упоминал об этом, но не стремился рассказывать подробности. Детально описал его квартиру и то, как и где Иосиф работает. С Марией Соццани он был тоже знаком, но об их отношениях не распространялся. Не исключаю, что они не стали родственными.

Саша сетовал на навязчивость журналистов и их непорядочность в вопросах, связанных с Иосифом и историей семьи. Он бесцеремонно их выпроваживал и «отшивал». Может быть, какой-то неудачный опыт с репортерами настроил его против них, а заодно и против любой возможности рассказать о своих встречах с Бродским.

Когда я однажды рассказал об интересе к семейной истории Иосифа известного российского журналиста, спросил у него совета и предложил одновременно принять участие в интервью, он отказался сам и меня предупредил о том, что лучше этого не делать. Тогда я последовал его совету.

Профессор в тельняшке

Гости, кажется, все те же. Приходят с вином, пьют понемногу. Бутылок, кстати, полный холодильник. Еды почти нет. Торт, мною принесенный, воспринимается с явным одобрением и мгновенно исчезает. Разговоры отличаются рафинированностью и осведомленностью о театральных и литературных новинках. Лоск, правда, отчасти иностранный, интонации – тоже. Но так даже интереснее.

Внимание, как водится, стянуто к хозяину, который, подобно актеру на сцене, ведет вечер, и остальные – зрители, публика – в основном слушают, иногда участвуют в эпизодах. Некоторым, впрочем, позволено выступать наравне с ним. Так устроено это место, более похожее на английский клуб, чем на родственный дом.

Есть и новые лица. Профессор-востоковед, специалист по иудаистике. Артистичная внешность, великолепный рассказчик. Один из немногих, имеющий право на выступление. Вначале он забавляет публику историей о том, как его пригласили в качестве эксперта в оценке пары серебряных светильников XVI века, когда-то украденных из польской синагоги. Исходная цена светильников 400 тысяч евро. Все точно уверены в датах и цене. Он не занимается антиквариатом, но по небольшой надписи, буквам, тексту определяет время изготовления на век позже. Цена светильников падает практически на 100 тысяч. При этом люди, которые теряют на этой сделке деньги, говорят ему спасибо и платят сразу же гонорар.

Следующая история забавнее. Он отправляет группу студентов на практику «в поле» в Крым на поезде. А сам летит один на самолете. При этом у него такое босяцкое настроение: вещей не берет вообще. Надевает тельняшку, джинсы и кладет в карман только 100 долларов.

В аэропорту на таможне его останавливает типичный для этого места человек и говорит: «Ну что, боцман, небось в кармане 100 баксов, а?»

Боцман – представьте, профессор-востоковед, волнистые, черные с сединой волосы до плеч, тонкое выразительное иудейское лицо, тельняшка.

Таможенник, правда, его пропускает…

Публика смеется, я тоже. И мне пора уходить. Прощаюсь с гостями, с Алексом. Он машет мне, не вставая с места, рукой. Завтра улетает в Чикаго, мы не увидимся раньше, чем следующим летом.

С Алексом мы замечательно прогулялись накануне от стрелки Васильевского острова до его дома, внимательно вслушивались друг в друга. Только в Летнем саду он отвлекся, столкнулся со знакомыми. Оказалось – соседи, живут на одной улице в Чикаго. Не могли два года встретиться в Америке, увиделись в Питере, в Летнем саду.

Мы идем по набережным, блуждаем по узким улочкам, уходя от Фонтанки в сторону Литейного, сидим в кафе на террасе напротив дома Ханко. На улице Пестеля и в окрестностях множество антикварных лавок, Штиглицкое училище, Театральный институт на Моховой. Рядом нарядная Пантелеймоновская церковь, похожая на старинный корабль, и в перспективе улицы – Соборное кольцо со Спасо-Преображенским собором. Скоро выглянет угол дома Мурузи и станет виден балкон на втором этаже, на котором мы когда-то стояли с Марией, Осей и Александром Ивановичем.

Я испытываю странное волнение, которое, думал, уже не способен испытать. Это родственное чувство или след детской дружбы, который, оказывается, очень глубок. Может быть, мистическое совмещение настоящего и прошлого, когда идешь по улицам своего детства вместе с другом детства. Перемещаешься в пространстве, но потом, кажется, что и во времени тоже.

Но нет, возврат в прошлое невозможен. Мы изменились. Алекс перестал понимать нашу жизнь. Искренне удивляется, что строители взяли деньги и не выполнили работу, что вино в магазине не соответствует этикетке, а цены в ресторане выше, чем в Чикаго. Я тоже перестал его понимать – и его новая манера говорить кажется мне чужой.

Клубные вечера

Тогда, в конце 70-х, Алекс принял эстафету гостеприимства от своего отца. Однако со временем в потоке гостей родственников, убывающих по естественным причинам, постепенно стали заменять друзья и знакомые. Молодые театралы, ценители живописи и литературы, студенты-психологи, программисты, диссиденты, отказники.

Несомненные эрудиты, завсегдатаи выставок и премьер, они блестяще знали предмет и критику и закулисные сплетни, были рафинированны до такой степени, что еще в школе в оригинале читали английских классиков и учились играть в настоящий бридж. Во всех смыслах эта компания выгодно отличалась от «общей серой человеческой массы». Но никто из них почему-то не был поэтом, писателем, музыкантом. Характерен был тон: светская беседа, непринужденный и холодноватый диалог, компетентный, слегка оценивающий взгляд на произведения искусства.

Пространство и тогда напоминало лондонский клуб. Постоянная смена гостей в течение вечера. Войти, тактично включиться в протекающую беседу, выпить бокал вина или чашку чаю, высказать свое мнение, послушать интересный комментарий собеседников и так же невзначай из разговора выйти.

Гости входили и уходили, шли по длинному коридору, улыбались, разговаривали, пили вино, раскланивались, исчезали… кто-то вовсе растворялся в волнах эмиграции. С годами публика становилась все более именитой и успешной: профессура, известные критики, пишущие психологи… Все интересней и рафинированней выглядел этот кружок, все больше отличался от того, что было между сестрами.

Возвращение сюда через тридцать лет – сильное ощущение. Я был абсолютно уверен, что никогда больше не увижу этот дом. Совершенно не потеряли своего вида, не обветшали комнаты. Настроение места будто застыло на много лет, и вот оно ожило.

Следующее, что поразило меня: как только хозяева сюда приехали, неважно, что ненадолго, привычная жизнь возобновилась как будто бы с того места, на котором прервалась тридцать лет назад. Те же гости, весь вечер сменяющие друг друга, такие же разговоры, интонации…

Действующие лица, правда, из юности прыгнули сразу в возраст более чем зрелый. Многие изменились очень заметно. Но Алекс как будто законсервирован, то же лицо и сложение, даже не определить сразу, что именно выдает его возраст.

Пока сидишь здесь, кажется, что гостиная вся целиком вдруг переместилась в начало 80-х. Забываешь, что за окном совершенно другой город и даже другая страна. Ловлю себя на желании отдернуть штору и посмотреть, не идет ли старый троллейбус номер 15.

Магия этого дома продолжает действовать, сохраняется также его охлаждающая душу печать. Кажется, этот клуб существует вне времени, он вечен. Всегда будут сидеть люди за этим столом, пить вино и говорить о литературе. А вот день, когда Бродский читал здесь свои стихи, прошел. Это было совсем давно, этого дня уже нет вовсе.

Иосиф на свадьбе

Самое большое собрание гостей на Чайковского, которое я помню, было в день свадьбы Миши и Лили Руткис – семьдесят пять человек. Кроме всей нашей родни, друзей семьи, приятелей и подруг жениха и невесты, приехала целая толпа Лилиных родственников из Измаила. Они привезли гору подарков и деревянный бочонок молодого бессарабского вина.

Веселые, загорелые, шумные, они разбрасывали по комнатам пригоршнями смех и излучали солнце, толкались в коридоре, за столом пели громко хором и произносили длинные торжественные тосты. Только во дворце бракосочетания в момент подписания и после, под фотоаппаратами, стали строги и внимательны, с прямыми спинами и застывшими лицами.

Свадьба получилась шумной, прогрохотала, как горная река на порогах. Накрыла своей волной питерских слегка замороженных интеллигентов. И тогда они тоже «дали»… Все гости были веселы и пьяны. Северная водка смешалась с домашним южным вином. Пели все громче, тосты и речи перебивали друг друга, Дора произносила театральные монологи, Иосиф что-то говорил непонятное и неслышное гостям. Между песен он вскакивал и кричал: «Тише, евреи! Тише, евреи!» И всем казалось, что на самом деле он хочет, чтобы пели громче.

Когда застолье начало рассыпаться на группки собеседников и собутыльников, Лилины подруги-студентки распознали Бродского. В восхищении, прихватив пару бутылок водки, они увлекли его в соседнюю с гостиной комнату, заперлись там, и он долго читал им свои стихи…

Это был 1971 год.

Отчего он редко читал свои стихи родственникам… и никогда до того и после – в этом доме, хотя бывал здесь часто? В большинстве они не были увлечены его поэзией и скорее всего ее не любили и не понимали. Чувство приобщенности было им важно… И еще в большей степени то, что он племянник или брат.

Не думаю, что Борис и Тома знали много его стихов. Может, Роза – в большей степени. В этом доме его настоящим ценителем был только Алекс. Дора, вспоминается, как-то говорила, что не понимает то, как он пишет: слишком сложно и ритм сложен… Как выясняется, у Доры дома он делал попытки найти слушателей. Но переживали за него очень искренне и глубоко.

Мучительно беспокоились за его судьбу, попытались помочь хоть чем-нибудь Марии, когда до него невозможно было уже дотянуться. Гордились его талантом, славой, отрешенной смелостью человека, который скорее не замечает системы, чем противостоит ей.

В нем так же были живы и сильны родственные чувства, чтобы об этом ни говорили. Он принял близко рождение Андрея, сына Миши и Лили. Как только стало возможно, первый прибежал фотографировать младенца в их убогую комнатку на Литейном. Он был искренне рад, очень трепетно отнесся к появлению на свет племянника. На Литейном долго возился с камерой, с разными положениями младенца, много снимал… Притащил с собой бутылку «Бифитера» – тогда заграничную редкость. Выпили за новорожденного. Это было незадолго до отъезда.

Бутылку Рая сохранила, то ли как память, то ли бутылка была хороша, и в нее двадцать лет наливали подсолнечное масло.

Иосиф радовался доброй для родных улыбке судьбы еще более оттого, что ему досталась – злая. Со своим сыном он смог поговорить через двадцать лет после его рождения, когда, кроме всего прочего, в фотографировании надобность отпала.

Смерть как муза

Злая судьба. Рассуждения о грани добра и зла ущербны так же, как и попытки встать над этой вечной темой. Слишком уж все неочевидно в игре этой пары, и одно подпитывает другое.

У Иосифа было больное сердце. Опять же, злая судьба. Или же преимущество, не меньшее, чем гениальность и сумасшедшая искренность мыслей и поступков?

Человек привыкает ко всему, даже к мысли о том, что может умереть в любую минуту. Из этой мысли вытачивается инструмент для творчества, стихотворной речи, возникает ритм, обострение восприятия, глубина смысла, необходимость торопиться и жить предельно.

Он не читал родственникам стихи, не совмещал два мира. На первый взгляд здесь пролегала граница между богемой, поэтами-маргиналами, с одной стороны, и добропорядочными обывателями, лояльными снобами – с другой. Но это взгляд поверхностный. Не всякий маргинальный рифмоплет – поэт, и не каждый погруженный в быт человек – обыватель: может, маску надел, чтобы пережить сталинизм. Но дело не в этом, граница, по сути, другая.

У каждого есть свой круг. В определенном смысле ему не с кем было говорить, кроме Уистена Одена и, вероятно, еще двух-трех десятков человек. Не только потому, что он на голову выше остальных, но потому, что живет иначе…

У меня есть знакомый, энтомолог, доктор наук. Он настоящий ученый, профессионал, каких немного сейчас. Его жизнь полностью посвящена экспериментальной биологии, без остатка. В своей области он мировая величина. Но область эта достаточно узкая. И вот во всем мире существует десять человек, таких же серьезных и авторитетных ученых, которые занимаются этой же проблемой на таком же уровне. И им не с кем больше говорить так, чтобы собеседники по-настоящему понимали и чтобы самим было интересно. Они даже издают международный журнал, очень качественный, профессиональный, с названием какой-то там «Ньюс…», с именем жучка, которого изучают. И этот журнал читает немногим более десяти человек.

Так же с Иосифом и ему подобными. Только вопрос не исчерпывается глубиной погружения в… и рафинированностью круга. Слово – магическая вещь, подобный уровень (Ахматова, Оден) необратимо меняет человека, его жизнь.

Граница проходит в другом месте. Это даже не граница, но пропасть между обычной жизнью и безрассудным, безоглядным падением в бездну в цветаевском смысле:

…Так влюбливаются в любовь:

Впадываются в пропасть.

Пропасть эта может быть обозначена также цветаевской интонацией:

Ибо раз голос тебе, поэт,

Дан, остальное – взято.

Запредельное дается единицам, не только силой таланта, но еще способностью сделать свою жизнь монолитной, не разъятой на части, отданной безраздельно одному. Такая жизнь доступна только абсолютно искреннему с собой и бесстрашному человеку. Остальные, пусть очень талантливые и успешные, живут в другом измерении. В любой роли – «творческой интеллигенции», даже члена Союза писателей.

Большинство живет иначе. У них есть рабочий день с 9 до 18. Потом они идут домой. Дома – семья, по выходным приходят друзья, с которыми можно хорошо провести время. Могут быть еще увлечения: когда-то марки, теперь, наверное, путешествия, еще какие-то рестораны, может быть, выставки или шашлычок на природе, или разговоры об очередной нетленке модного автора-приятеля… И все это существует отдельно, в виде фрагментов, между собой не связанных.

То есть, конечно, присутствует главное: у кого дети, у кого влюбленность, деньги, поэтическое ремесло… Но оно – главное – доминирует не абсолютно. А в целом жизнь состоит из таких кусков, иногда интересных, иногда не очень, и бывает немного скучно, иногда спокойно, иногда тревожно, иногда очень хорошо. При этом какого-то принципиального смысла, вектора, устремленности, вдохновения, в общем-то, и не нужно.

Так живет 99,99 % людей на Земле. И это совершенно нормально. Если не считать того, что каждый такой человек, даже если он творческая личность, например, поэт или художник, смертельно боится пауз в делах и одиночества, даже ненадолго, потому что он в такие минуты остается как будто бы перед огромным зеркалом в темноте. А там страшно… в глаза ему заглядывает доводящая до ужаса пустота.

Люди, живущие так, не имеют настоящей цели и смысла. Их жизнь состоит из отдельных кусочков, эпизодов, не связанных между собой. В промежутки, не заполненные достижениями и неудачами, заглядывает недоступная для смертных Вечность. В некотором роде мы не способны на большее. При взгляде на смерть все лишается смысла.

У таких, как Иосиф Бродский, одна цельная жизнь, и у нее одно направление. Все остальное – инструменты для стихосложения. И профессорская должность – инструмент. И любовь в каком-то измерении – инструмент поэзии. Даже если сам поэт так не думает. И больное сердце – инструмент. И Смерть как муза.

Вилочка для сыра

Мы встречались с Алексом и его семьей на Чайковского еще два или три года. В Питер отдельно приезжала их дочка Катя. Мне интересно было увидеть ее совсем взрослой. Она хотела сделать журналистскую работу о рок-музыкантах Питера 80-х годов, но у нее отношения с музыкантами не сложились. Мне она показалась слишком равнодушной к нашей российской жизни. Чтобы договориться на интервью с такими харизматиками и психами, нужен был совсем другой темперамент, включение, желание.

Когда мы встретились, меня поразило то, что ее плечи, шея и подбородок были совсем как у Марии в молодости.

Через пару лет сюда последний раз приезжала Тома.

Я зашел к ней с одной своей знакомой, а она приготовила нам чай в гостиной. На половину стола была откинута гобеленовая скатерть, и вторая половина застелена белой. На ней стоял фарфоровый сервиз: чайники, три чашки и тарелочки с закуской. Разложены были изящные серебряные ложечки и вилки. Стол низким конусом света накрывала бронзовая лампа с оранжевой тканевой юбкой, и над чашками парил ее маленький бронзовый орел.

Тома всегда была сухонькой, теперь стала меньше ростом, но почти не согнулась. Она по-прежнему излучала характерную несгибаемую энергию хозяйки, из-за которой она всегда воспринималась как некий фундамент и краеугольный камень этого дома. Тома, как всегда, уверенно управляла чаепитием и разговором. Но вдруг всплеснула руками, воскликнула: «Я не положила вилочку для сыра!» – и бегом помчалась по длинному коридору за вилочкой на кухню. В тот приезд ей было 92 года…

Часть 6

Серая книга

А в облаках летят, летят,

летят во все концы,

а в небесах свистят, свистят

безумные птенцы,

и белый свет, железный свист

я вижу из окна,

ах, Боже мой, как много птиц,

а жизнь всего одна.

Иосиф Бродский «Шествие»

Что-то особенное

В начале 70-х я часто приезжал на Чайковского и оставался ночевать. Обычная пустота выходных, когда с утра знаешь, что нет домашних заданий, дел, не надо идти в школу и прочее, здесь никогда не превращалась в скуку. Само пространство задавало творческое настроение, мы всегда находили занятие вдвоем с Сашей.

Каждый раз, когда я бывал здесь, мне казалось, будто вот-вот произойдет что-то особенное. Но происходило не особенное, а просто интересное: театральная премьера, выставка, редкий гость с каким-то необычным разговором или историей. В любом случае выходные отличались от тех, что проходили дома, они были наполнены чем-то неординарным.

Видимо, в силу этого в жестах и словах обитателей квартиры – Саши, Томы, бабушки или Бориса – мне виделась некая многозначительность. Завораживало содержание разговоров, в которых я был больше слушателем.

В действительности все было обычно. Утром завтракали в кухне бутербродами. Взрослые занимались домашними делами. Потом начинались звонки знакомым, придумывались встречи, события, затевались разговоры – и день в своем небытовом качестве набирал обороты.

Но особенное все же происходило. В будни, когда все уходили на работу, я оставался в квартире один. В этом огромном сумрачном пространстве – оно казалось даже гулким – со мной происходили мистического толка открытия, почти что прозрения, чаще наедине с книгами.

Надо заметить, что мое понимание жизни и даже судьбы не раз переворачивали книги. Например, однажды в антикварном замершем одиночестве квартиры на Чайковского (помню солнечный день, в дверном проеме в гостиную висела позолоченная лучами пыль) меня оставили читать «Мастера и Маргариту» – редкое, полузапретное издание романа. Где еще я мог найти тогда этот роман? Я читал его двое суток, почти без перерыва, и он что-то бесповоротно изменил во мне. Эта книга с тех пор всегда со мной, она для меня – вход в мистическую реальность. Первое представление о Боге в атеистической Вселенной, первое понимание правды, гениальности и любви, представление о той жизни, какой хотелось бы жить, когда человек играет грандиозными силами, а они играют с его судьбой.

Настроение романа имеет надо мной особенную власть. Я перечитываю его чуть ли не каждый год, посмотрел все возможные экранизации и спектакли и до сих пор разочарован тем, что не попал на единственную гастроль Таганки в Ленинграде, в конце семидесятых…

На Чайковского в 17 лет, в самиздате, затаив дыхание, я читал набоковскую «Лолиту». Здесь же вечерами мы хохотали вместе, вслух зачитывая страницы из замятинского «Мы». Тоже запретный самиздат. И здесь я прочел первый раз книгу стихов и поэм Иосифа Бродского.

Эта квартира по-особенному действовала на меня. Она что-то затрагивала в моей внутренней жизни. Часто ночью, стоя у окна, выходящего на угол, я смотрел на перекресток, на светофор, мигающий желтым, с чувством особого смысла того, что происходит со мной. Просто смотрел… Предощущал что-то маняще тревожное, сладко безнадежное и грандиозное одновременно. Такой, возможно, представлялась вся будущая жизнь.

Старые вещи

Комната Розы на Чайковского, вероятно, из-за огромного, высокого и широкого, в три ряда стекол, окна, а также из-за кубической формы, напоминала аквариум, наполненный светлой, почти невидимой водой. Казалось, на дне его были разбросаны обломки и вещи со старинного, потерпевшего крушение торгового корабля. Но на них не играли пятна солнечного света – окно выходило во двор-колодец.

Здесь был отдельный мирок, хотя и сопряженный с сумраком коридора и гостиной. Он был иным, светлей и аскетичней, проще по рисунку жизни, здесь был другой запах. Может быть, здесь было остановлено время, в отличие от того, что за дверью комнаты, – там оно шло обычным ходом.

Несмотря на все бабушкины потери, обстановка комнаты была полностью из той ее, довоенной жизни. Этого было достаточно, чтобы пространство всегда казалась загадочным.

В углу стояло высокое и массивное старинное бюро красного дерева. На нем массивные же часы из черного мрамора в виде античного храма с колоннами. Вокруг часов толпились бронзовые подсвечники и фигуры оленя и быка, фарфоровые куклы, всякие старинные безделушки начала XX века. В ящиках бюро жили тайны и секреты.

Трехметровое зеркало рядом с бюро стояло такое же, как в гостиной. Оно было так велико, что в нем отражалась почти целиком еще такая же комната, вызывая странное ощущение, что в зеркало можно войти и завернуть за угол.

За зеркалом в маленьком со стеклянным фасадом буфете рассыпалось по полкам множество удивительных мелочей. Крохотные фарфоровые кофейные чашечки с портретами Наполеона и его жен, немецкие фарфоровые куклы, бронзовые рамки, прихотливо изогнутые фантазией ар-нуво, с дореволюционными фотопортретами дам и господ, бисквитные барельефы с головами животных, графинчики и стопки из цветного стекла… Рядом с буфетом на подвешенной резной полочке стояли три китайских мудреца из мыльного камня.

Комната была достаточно велика, чтобы в ней свободно помещалась огромная кровать в стиле ампир, очень высокая и похожая на саркофаг, и еще большой платяной шкаф. Всю центральную часть комнаты занимали: столик красного дерева, тоже ампир, с бронзовой фурнитурой, и гарнитур из двух будуарных кресел и софы с гобеленовой обивкой. Из-за гарнитура и стола в комнате было тесновато.

В детстве, оставаясь ночевать, я спал на софе с приставленным к ней креслом. Ночью все эти вещи рассказывали свои истории, шепотом, в полумраке, когда меня уже укладывали спать. Более всего это касалось бронзовой люстры, похожей на спинку перевернутого гигантского жука. В нее было вставлено несколько овалов разноцветного стекла, похожих на глаза насекомых. Они тоже иногда казались жуками и слабо светились в темноте.

Роза

Роза вставала рано. Открывала огромную квадратную форточку, впуская свежий воздух. Затем вставляла в форточку – проветриться – подушку и одеяло. Далее каждое утро она делала зарядку. Неизменяемый распорядок ее жизни, казалось, сохранялся десятки лет. Может быть, все, что она старалась делать и выбирать как способ существования, включая одиночество, зарядку и обливания холодной водой, было попыткой остановить время.

Что-то рождающее ассоциацию с лезвием, вскрывающим овалы мидии, противоположное времени и еще и человеческому счастью, разделило ее судьбу на две неравные створки. Первая – феерическая довоенная и вторая – похожая внутренней неподвижностью и холодом на античный мраморный барельеф. Этим лезвием была не война и даже не один факт ее семейной жизни из 1937 года, но какая-то сумма обстоятельств. Нечто напоминающее дрожь утомленного зверя («век-волкодав») или круги на воде, интерференция времени, судеб и чувств, необъяснимая ни политикой, ни логикой истории, ни властью.

Победительное, женское, искрометное движение молодости. И затем бытие строгое, замкнутое, как долг, пятилетний план развития хозяйства, как карта в гадании, показавшая казенный дом.

На моей памяти ее существование вмещалось в маленький объем жизни (особенно относительно довоенного прошлого), в том числе и в географическом (топографическом) смысле. Домоправительница на Чайковского, секретарь в соседней школе, бабушка с внуком на даче в Зеленогорске. Раз в неделю поездка в гости к сыну. И тайная, отдельная жизнь – перепечатка запрещенных самиздатовских копий только для своих.

При этом скромном содержании каждому месту соответствовала своя, совершенно отличная роль. Дома – Снежная королева или даже в большей степени статуя Командора, фрейлина или наставница. Этикет. Правила. Порядок. Держалась она очень прямо, строго и с достоинством.

В школе – я иногда приходил к ней на работу – от нее оставалось странное, двойственное впечатление. Та же осанка и гордая посадка головы не вязались с нарукавниками, а иногда синим казенным халатом, с ее простой исполнительской работой. Что-то в ней со всем этим, с обстановкой обычной советской школы, принципиально не совпадало. Тем более мы, недавние школьники, знали, что секретарь в школе – фигура самая незначительная.

При взгляде на нее, конечно же, так не казалось. В силу возраста и того, что она работала в школе очень давно, чуть ли не с конца войны, она воспринималась скорее как реликвия. (Таких реликвий XIX века было множество во всех наших домах, среди старинной обстановки, оставшейся с дореволюционных времен.)

Важной частью ее жизни была пишущая машинка. В советское время предмет, с точки зрения спецслужб, потенциально опасный, размножающий инакомыслие. В комнате у нее стоял раритетный «Ундервуд» 1913 года. Он порождал палеонтологические ассоциации, но прилично работал, копий, правда, делал мало, к тому же не было достаточно копирки и хорошей бумаги. А вот на работе Роза печатала на большом профессиональном (не портативном) школьном инструменте. И после рабочего дня распечатывала пять великолепных отчетливых экземпляров, всё, что удавалось найти: избранное Цветаевой, Ахматовой, в том числе и Оськины стихи.

Это была ее в каком-то смысле вторая жизнь. И, по стечению обстоятельств, мои первые уроки литературы и понимания жизни начинались в виде листков домашнего самиздата. У нее я нашел первые слепые копии стихов Мандельштама и стенограммы суда над Иосифом Бродским.

Она, все сестры, вообще все родственники и знакомые очень боялись хранить и передавать самиздат. Боялись, возможно, даже больше, чем следовало. Но не исключаю, что это только нам, более молодым, казалось, что до такой степени опасаться не надо. Именно к этой части бабушкиной жизни относилась серая книга. Можно сказать, тоже реликвия, культовая вещь, которую Мария доверила ей на хранение.

Серая книга

Что удивительно, очарование Розиной комнатой сохранялось для меня независимо от возраста – в 16 лет так же, как и в семь. Но только подростком обнаружился явный диссонанс в виде громоздкого платяного шкафа, хоть и крашенного в тон красного дерева, но явно сделанного из фанеры.

Именно в эти годы у шкафа оказался свой секрет. В нем среди прочих вещей хранилась серая книга. Это был том стихов Бродского, изданный в Нью-Йорке. Книга была внушительного объема, в обложке тонкого серого картона, с невыразительным заголовком.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы. Издательство Ардис.

Washington – New York: Inter-Language Literary Associates, 1965.

В СССР так книги не издавали. Ощущение возникало явно незнакомое. Серый картон обложки и адрес издательства в Нью-Йорке на английском языке сразу же заставили затаить дыхание. Все было запретное и чужое, даже опасное и оттого особенно ценное. Когда я первый раз раскрыл серую книгу, кроме обложки меня более всего поразило то, что в стихах Иосифа слово Бог пишется с большой буквы.

Книга появилась в самый сложный для семьи Бродских период – во времена судов, ссылок и принудительных психиатрических экспертиз. Она вызывала множество опасений. Самиздат тянул на статью, а такой тем более. Бабушка, все родня, Мария боялись по-настоящему и прятали эту книгу. Мария точно не могла держать ее дома и отдала Розе на хранение. Бабушка показала мне серую книгу не сразу, когда я стал постарше и уже понимал, что не всеми секретами нужно делиться с приятелями. Книгу доставали и после прочтения прятали. Ее нельзя было выносить из дома.

Я помню, как она лежала в глубине шкафа на чем-то мягком, завернутая в ткань.

До этого я знал: ну да, Ося – великий поэт. Здорово, когда великий поэт – твой родственник. Я им гордился «и так далее, и так далее», как любил говорить он сам, но при этом стихов его знал мало. Они попадались опять же у бабушки в пачке бледных перепечаток Цветаевой, в чем-то казались лучше, в чем-то нет.

И… собственно, все. Наша истинная встреча произошла, когда бабушка достала из шкафа серую книгу.

Мне дали ее осенью, в ноябре. Квартира была пуста, серый свет лился из окон, и за окнами шел дождь. Я читал его стихи: «Пилигримы», «Еврейское кладбище», «Холмы», «Исаак и Авраам». Со мной что-то происходило. Пустые комнаты выворачивались наизнанку, как в зеркале, а знакомые предметы сливались со строчками стихов. Граница между пространством пустой квартиры и реальностью серой книги падала. И потом я открыл «Шествие».

Опасно читать эту поэму в шестнадцать лет, вечерами в ноябре, в местах, где это Шествие проходило… (Желтые дворы и серые улицы. И тот же мигающий светофор.) Там, где жил, бывал ее автор, складывались ее строки; читать, вглядываясь в те же лица и озирая те же стены. Не надо было, но я прочитал…

Я очнулся через несколько дней и, казалось, переписал строка за строкой эту поэму в тот же срок, что она была написана – за два с половиной месяца.

Да, нельзя было читать ее в ноябре, в тех местах, где Шествие проходило. Не надо было, но так получилось.

Мир перевернулся… Серая книга в шкафу, бабушка и ее комната с окнами во двор. Бог с большой буквы.

Часть 7

Семья Руткис

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,

стены тюрем, пальто; туалеты невест – белизны

новогодней, напитки, секундные стрелки.

Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;

пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —

деревянные грелки.

Иосиф Бродский «Конец прекрасной эпохи»

Спотыкаясь о пишущую машинку

Лиля: «Несколько лет каждое утро, вставая, я спотыкалась о пишущую машинку Иосифа Бродского. Она лежала у меня под кроватью. Ее больше некуда было деть. В доме оставалось множество вещей из Полутора комнат. А с музеем все было еще непонятно.

Когда умер Александр Иванович, многие из друзей и приятелей Оси хотели что-то взять, на память или на хранение, но мы не дали. Александр Иванович просил совершенно определенно: рукописи и письма Иосифа отдать Якову Гордину, а его (Александра Ивановича) фотоархив сдать в музей кино- и фотодокументов. Я так и сделала».

Якову Гордину передали не только архивы, письма, но и всю обстановку Осиной кельи. А Гордин, в свою очередь, временно сдал на хранение вещи в музей истории Ленинграда, письма – в Публичную библиотеку.

По поводу большинства вещей никаких указаний не существовало, но представлялось совершенно ясным сразу, что когда-нибудь будет музей и его составляющие нельзя распылять, надо все держать вместе, потом будет не собрать. Из этих же соображений, с тем чтобы потом восстановить Полторы комнаты, ее обстановку тщательно отсняли: общий вид и каждую стену отдельно.

Через несколько лет, в один из первых разрешенных юбилеев Иосифа Бродского, в Фонтанном доме организовали выставку. Михаил Мильчик попросил у Лили предметы и документы для экспозиции. Тщательно отобрали самое значимое и интересное.

Десять лет большинство вещей из Полутора комнат хранилось дома или на даче семьи Руткис, в максимально возможном для существующей жилплощади порядке. Прошло еще некоторое время. Усилиями в основном Михаила Мильчика музей стал воплощаться в реальность. В один из юбилеев Иосифа он попросил для экспозиции предоставить на время сохраненные обстановку и вещи Иосифа из Полутора комнат. Позже Руткисы отдали все это в Фонтанный дом. Основу будущего музея должна была составить подборка той первой выставки.

История вещей

Лиля: «Разбирая вещи и бумаги, мы сохранили все из Осиной комнаты, особенно то, что было на столе и над столом: знаменитый старый проигрыватель, небольшие подсвечники, которые он очень любил, пепельницу, разбитую потолочную лампу, все книги с полок, всем известную выставку пустых бутылок над книгами. На стенах и стеллаже у Оси прикреплено было множество картинок. Все их я аккуратно сняла и сложила в коробку».

В первый же день, как начали разбирать и приводить в порядок вещи и архивы в опустевших Полутора комнатах, родилась «легенда». В родительской части, у стены с самураями, рядом со столом стоял старый сундук – на нем иногда сидели, когда за столом стульев не хватало. И вот поползли слухи, что в этом сундуке Иосиф хранил рукописи своих стихов и поэм. Сразу появились любопытствующие, желающие в него заглянуть. Просили очень настойчиво, но ничего путного в сундуке не оказалось.

Родительская кровать осталась прямо в комнате. «Пробоина в мирозданьи» была слишком велика, чтобы ее кто-то мог забрать, но ни духу, ни сил не было вынести ее на улицу. Да она еще была крепкая, хорошая. Один из грандиозных буфетов перекочевал в коммунальную кладовку еще при жизни Александра Ивановича, потом он исчез. Другой также растворился во времени и пространстве. Потерялся – звучало бы странно для буфета трехметровой высоты, который проходил не во всякую дверь и поместиться мог не во всякой квартире. Печально, эти вещи были основой Полутора комнат, столь же значимой, что и увитые гирляндами арки, балкон, мавританские окна. В этом качестве заменить их нечем.

Другие крупные предметы, в первую очередь шкафы из знаменитой перегородки, заменявшей Иосифу стену и дверь, были, как говорилось, уничтожены нашими собственными руками. На первый взгляд шкафы эти были вторичны, являясь как бы статистами данной сцены. Но бутафорская неповторимость их «второстепенной» жизни поставит теперь в тупик музейного работника. Оттого, что для своего жильца они были важны, как вход и граница его личной территории (хотя и причудливая, эфемерная) и как странная, парадоксальная задачка. Эта стенка из шкафов была подобна декорации на театральной сцене. И что сейчас надо сделать – создать бутафорию декорации или декорацию бутафорского реквизита?

В любом случае, истинной материи данной части Полутора комнат не существует. Впрочем, очень даже в духе времени сделать иллюзию бутафорского объекта с целью восстановить потерявшуюся когда-то мистификацию. Главное – не запутаться. Так и живем.

Менее объемным и громоздким предметам повезло больше. Их бережно сохранили, тщательно рассортировали, и они выжили, несмотря на опасную бюрократическую близость ЖКХ, милиции, власти, надзор спецслужб и вожделение некоторых, вхожих прежде в этот дом, людей.

Вещи живут свою, какую-то странную жизнь, порой независимую – кошачью, порой, кажется, символичную. Но символы чаще – игра ума. Скорей предметы бросают туда-сюда волны человеческих привычек. Голову медведя, которую просил привезти Иосиф, Мария использовала как булавочницу, втыкая в нее иголки: она была всегда под рукой. Потом эту голову по просьбе Иосифа – память детства – переправили в Нью-Йорк. Спешно покидая родной дом, Иосиф из множества прихватил со стола только одну фотографию – человека с ружьем.

Человек с ружьем

«Человек с ружьем» – любимая многими в семье фотография. Имя, которое к ней пристало, – ироничная отсылка к названию известного фильма о 1917 годе, где главным героем был крестьянской закваски революционный солдат, с трехлинейкой и безграничной верой в Ленина.

Нашим семейным человеком с ружьем был Михаил Руткис, запечатленный во время службы в армии. Отнюдь не робкого десятка, но в юности хрупкого сложения. На фото он – типичный питерский интеллигент в очках с огромным автоматом Калашникова. Что-то было в нем очень нашенское, настоящее, пожалуй, тоже символичное: очередной диссидент – защитник Родины. Да просто фото получилось хорошо. Так или иначе, эту фотографию в семье любили. Она поселилась у Оськи на столе, у Розы она стояла на отдельной полочке, и у Доры я ее видел.

Ося уезжал в Штаты с маленьким чемоданчиком. Единственное фото, которое он взял со стола, – человек с ружьем. Это фото, так же на столе, стояло у него на новой родине, в доме за океаном. И когда Мария Соццани много лет спустя подарила Фонтанному дому «Американский кабинет Иосифа Бродского», на столе в этом кабинете оказалась эта же фотография. Фото человека с ружьем.

Рая и ее коммуналка

Мои родители больше всего дружили с Раей. Она была открытый человек, без вторых планов. Но в гости к ней мы приходили редко, оттого что прийти было практически некуда. До 1973 года она вдвоем с сыном жила в жуткой коммуналке на третьем этаже, в доме на углу Литейного и Фурштатской, тогда – улице Петра Лаврова.

Этот огромный дом мощными парадными фасадами выходит на две улицы. Более всего он известен был своим гастрономом с вековой историей, богатыми длинными прилавками и особенной атмосферой.[21] Он был как тень Елисеевского, только без знаменитых железных кружев и светильников в стиле модерн, выкрашенных зеленой краской.

Несколько лет назад, проходя по Литейному, я увидел, что гастронома на месте нет. Даже не запомнил, что в этом помещении сделали (что-то нейтрально европейское, банковское), ощущение возникло такое, как будто взорвали Таврический дворец у меня на глазах. Рухнула какая-то коренная, автохтонная сущность этих мест, и стали они от этого еще площе или, как бы сказал Иосиф, «увеличили пошлость своего содержания».

Рая и Миша Руткис жили в маленькой и совсем узкой комнате с окном в торце. Такие комнаты в Питере называли «трамвай». Площади в этом «трамвае» было 11,5 метров. С другого торца на входе был крохотный предбанник с соответствующим столиком на две персоны. Две персоны как-то в этом пространстве умещались. С учетом того, что для жизни нужны были еще как минимум шкаф и два спальных места, задача непростая. Так как мебель приходилось ставить вдоль длинной стены, «трамвай» обретал черты, свойственные транспорту в часы пик. На вид он казался узкой и высокой щелью с окном где-то там вдали.

Квартира же была просторной (особенно в холле и на кухне), но перенаселенной, в основном гопниками и пьяницами. Она, можно сказать, не имела удобств. Туалетом, раковиной и выщербленной ванной пользовались в очередь. Рая в своей квартире дружила только с соседкой Ольгой Михайловной – пожилой сухопарой, с хорошими манерами женщиной дворянского рода. Мне кажется, что Ольга Михайловна носила шляпки с вуалью. С ней было приятно говорить, она держалась здесь только Раи. Комната у нее была еще более узкой и страшной, хоть это с трудом представляется возможным.

Рая целый день работала конструктором в проектном институте, чертила у кульмана стоя. Денег получала немного. Растила Мишу одна. Мой тезка Михаил рос уличным, бесстрашным забиякой и не хотел учиться. Окончил, почти как Иосиф, восемь классов и пошел работать на завод.

Рая много курила папиросы «Беломор», обычно молча. Множество таких одиночек после войны работало в конструкторских бюро и конторах. Типичны ее лицо, осанка и выражение глаз в своей аскетичной женственности.

Стихи Иосифа у меня часто ассоциируются с определенными местами. Почему-то, причем совершенно беспочвенно, одно, совсем раннее, прочно связано с Раиной комнатой, с видом из ее окна[22].

Запоминать пейзажи

за окнами в комнатах женщин,

за окнами в квартирах

родственников,

за окнами в кабинетах

сотрудников.

<…>

Запоминать,

как медленно опускается снег,

когда нас призывают к любви.

Запоминать небо,

лежащее на мокром асфальте,

когда напоминают о любви к ближнему.

Запоминать,

как сползающие по стеклу мутные потоки дождя

искажают пропорции зданий,

когда нам объясняют, что мы должны

делать…

Легкая жизнь

Рая два раза была замужем, в обоих случаях недолго. Сестры все были неразговорчивы, уж точно в том, что касалось их прошлого. Возможно, к этому их приучила сталинская эпоха. О первом Раином муже я узнал через несколько лет после того, как ее не стало.

История ее первого замужества напоминает новеллу Цвейга. Это было еще до войны. Они существовали, как бабочки посреди лета. У Раи было два платья: одно простое – для работы, другое красивое – вечернее. Каждый вечер (после трудового дня) она надевала вечернее платье, и они обедали в ресторане на крыше гостиницы «Европа». Легкое эфемерное ощущение, что-то от вальса, от головокружения… исчезающий аромат. Потом лето окончилось, и началась война.

С войны ее муж не вернулся. Но после победы с фронта пришел его товарищ, Виктор. Они с Раей познакомились и понравились друг другу. Виктор был обаятелен, настойчив, и надо было жить дальше. Вскоре они поженились.

Рае было уже 40 лет, и она не хотела иметь детей. Виктор желал ребенка очень, вновь проявил страсть и недюжинное упорство, убедил Раю: в сорок один год она родила сына. Роды были очень тяжелыми и закончились сепсисом. И кому было до этого дело в такое время? Виктор, как гусеничное самоходное орудие по окопам, прошелся по инстанциям, нашел влиятельных фронтовых друзей. Ее положили в нужную больницу, достали безумно редкие и дорогие тогда антибиотики. Она поправилась, ребенок был здоров и хорошо развивался. Мальчика назвали Мишей.

Через год на богемной вечеринке у Гавронского и Доры Виктор познакомился с обаятельной гостьей из Москвы, кажется сценаристом или кинорежиссером. Он увлекся ею так же безумно и бесповоротно, как до этого делал все. Отношения с Раей разорвались, и она осталась с ребенком одна.

Неуступчивость

Возможно, более они никогда не встречались. За всю жизнь Рая ни разу не попросила у Виктора помощи. Они даже не развелись, и развод через 30 лет оформили по доверенности дети.

Виктор сыном более не интересовался. Но его мать поддерживала отношения с Раей и занималась с внуком. Перед смертью свои сбережения, упакованные в коробку, оставила Рае. Однако, когда она умерла, Рая, не раскрывая, отправила бандероль Виктору. Через много лет, после того как Виктора не стало, в его комнате эту бандероль нашли нераспечатанной. В ней кроме нескольких ценных вещей оказались вклады на имя… Михаила.

Рая больше не выходила замуж и как будто не пыталась устраивать личную жизнь. Жила вдвоем с Мишей в маленькой комнате, на скромную зарплату. Работа, сын, дом, сестры. Рая часто курила, всегда глядя в сторону и в даль. Дору считала сибариткой, а Марию фантазеркой и была абсолютно уверена, что жить можно только в пятнадцати минутах ходьбы от Чайковского, от Бориса и Розы.

Первый муж Раи – Юра – был крупным инженером, они могли прожить жизнь так же легко и беззаботно, как Дора с Мишей, может, по-настоящему счастливо. Впрочем, «бы» не считается…

Виктор более не женился. Работал замом по науке в крупном проектном институте, но при этом остался неприкаянным и одиноким человеком. Из семьи поддерживал отношения с Александром Ивановичем – как, в какой форме это происходило, никто не знал.

Всякого рода дополнения

Рая не имела ни социальных, ни материальных амбиций, ни склонности к дипломатии, ни снобизма, но считалась, и по делу, человеком, который более всего чувствовал правду. Мне кажется, она не хотела ничего кроме того, чтобы жить счастливо, без каких-либо дополнений, свойственных нашей семье.

Эти дополнения всегда все портят. Представление о правильности и порядке жизни, обостренное чувство достоинства, честность интеллигента, одержимость стихами или театром, снобизм, соревнование эрудиций, жажда знаний или странствий, неприятие простых житейских истин, таких как найти хорошее место или зарплату. Нет, все всегда здесь имело особый смысл и высокую, а порой и надменную ноту… с вытекающими последствиями.

Дора хотела большую роль, Мария – справедливости… для сына в частности, Иосиф – неповторимости каждого словосочетания, Саня Ваня жаждал морского горизонта и свободы, Борис… даже не знаю, чтобы всем было хорошо, большого дела, кажется, узнать правду хотя бы у радиоприемника, Гавронский – чести и веселья.

Алекс хотел стать профессором математики в США, непревзойденным интеллектуалом и знатоком, я, кажется, тогда мечтал быть гениальным поэтом, архитектором и мастером боевых искусств – все сразу. Роза – не представляю точно, кажется, какого-то особого, кристального порядка жизни, но, может быть, она просто хотела вернуть прошлое. Мой отец порой впадал в беспокойство, что не был на фронте и не принес с войны орденов. Лиля устремлена была к успеху и благополучию близких, а Миша больше всего любил машину и скорость. Никто не мог жить просто так. Вероятно, только Рая в молодые годы хотела одного – счастья.

Стойкий оловянный солдатик

Рая – стойкий оловянный солдатик. Был в нашей семье еще один. Рая и Роза – старшая и младшая сестры. Сломанные на взлете судьбы. Участь матерей-одиночек. После войны осталось мало мужчин, но не в этом, похоже, дело. Я думаю, такая проблема для них бы не стояла. Бедность, пожалуй, была тяжелейшим грузом. Но и не в этом суть. Тут прячется что-то другое. Скорее, невозможность совместить внутри два мира: тот, в котором молодость и счастье, и тот, в котором быт и война. С Розой понятнее: она родилась и выросла в империи и Страну Советов, похоже, так и не приняла до конца. Рая – не знаю… для нее, возможно, ту же роль играли довоенные годы.

Время требовало от нее вытерпеть долгую, многолетнюю полосу выживания, и только. Человеку тонкой душевной организации выживать, пожалуй, несколько труднее прочих, отчасти оттого, что надо отрешиться от всего, кроме спасения собственной жизни. Необоримость силы судьбы сделала их такими замкнутыми, немногословными. Роза была как стойкий оловянный солдатик, и Рая – такой же солдатик, еще один.

Впрочем, они отличались. Роза – врожденная холодность и величие, некий минимализм быта и отношений. Рая – прямая и открытая, немногословная, но если и скажет, то от чистого сердца, прямо в глаза. Роза чем старше, тем больше становилась одинокой в своем выборе: в доме Бориса она все же была чуть сбоку. Рая? У Раи была своя семья. Однако к концу жизни она стала плохо слышать, и ее окружало не одиночество, а тишина.

Материальные ценности

Помнится, я о Доре говорил, о ее «залихватском презрении к судьбе». В этом Рая была на нее похожа. Только тональность настроения иная: гордость и отвлеченный взгляд. Не то чтобы она презирала удовольствия или славу, скорее, отстранялась от материальных сил, которые пытаются управлять человеком: чувствами, желаниями и поступками. Тому примером две небольшие истории.

В последний год пребывания Руткисов в комнате на Литейном соседка Ольга Михайловна медленно умирала от рака. Они с Раей очень дружили, и вся Раина семья помогала Ольге Михайловне в эти дни, ухаживали, ходили к ней в больницы. В больницах она лежала не раз, и один из них оказался последним.

Незадолго до кончины Ольга Михайловна рассказала Рае свою тайну. Она происходила не только из знатной, но еще из весьма состоятельной семьи. И в убогой, стерильной ее комнате оказался тайник с фамильными драгоценностями. Ни детей, ни родственников у Ольги Михайловны не было. Только какая-то племянница в Ростове, с которой она практически не поддерживала связь. Она доверила тайник Рае без каких-либо указаний, как его содержимым распорядиться. Когда Ольга Михайловна умерла, Рая нашла адрес племянницы из Ростова, вызвала ее в Ленинград и все ей отдала.

Почти в это же время, может чуть раньше, случился еще небольшой эпизод. У Раи среди обстановки была только одна ценная вещь. Хрупкая вазочка старинного фарфора. Она стояла на потрепанной крышке ветхого телевизора «Рекорд». Вчетвером в маленькой комнате жить было очень тесно, и, убирая постели, Лиля как-то смахнула вазочку на пол. Фарфоровая вещица разбилась. Внутри у Лили все сжалось от безумной жалости и смущения и еще от мысли: как Рая к этому отнесется – они вместе жили совсем недавно. Рая только и сказала, глядя на осколки: «Она прожила двести лет, а мы живем дальше…»

Дачи

Как только у Лили и Миши родился сын, Руткисы, следуя за Вольпертами и моими родителями, решили снимать дачу в Зеленогорске. Малышу лучше летом на природе. По времени это почти совпало с отъездом Иосифа.

После отъезда сына в 1972 году Мария и Александр Иванович пребывали в состоянии полной прострации. Что делать? Как жить дальше? И тут Лилю осенило: лучшее, что можно сделать сейчас, – тоже уехать на дачу. Они чувствовали себя настолько потерянными в тот момент… Это правда оказалось в каком-то смысле спасением. Мария и Александр Иванович отходили от потрясения, учились жить без сына.

Им надо было просто сменить обстановку. Гулять среди сосен и песчаных дюн у залива, вечером пить чай с сестрами на старой финской веранде, курить в тени на уличной скамейке перед домом, забыться на какое-то время, перевести дух. В этом правда был покой и что-то такое, когда вспоминают о лучших прошедших, может быть, довоенных временах, о том, «как было раньше».

В городе дел и привычных тревог больше не было. Пустоту не заполнишь сразу, и какие дела в этот сезон? Старикам-пенсионерам, как и младенцам, нечего делать летом в городе. Они бы сами не додумались и снять сами не смогли бы – дачи в Зеленогорске сдавались дорого. А так – вместе с Раей и малышом, и молодежь приезжала вечером с работы.

В первый сезон дом сняли несколько в стороне от остальных, минут пятнадцать ходьбы, на дальней, окраинной, уходящей в лес улице. На следующий год совместный выезд на дачу повторили, было в этом хоть какое-то отдохновение. Только место сменилось. Поселились уже совсем близко к остальным, крохотные две комнаты в домике на дне оврага – прямо у крыльца протекал ручеек. Сыро, но очень тихо, живописно и не так накладно. Овраг местами зарос, как дремучий лес. В тот год мы с Алексом играли в нем в войну, бегали по тенистой таинственной тропинке друг к другу в гости. Наши дома стояли наверху, на горе среди сосен.

Дачи в Зеленогорске снимали за триста рублей за сезон. После третьего сезона Руткисы и Мария с Саней Ваней перебрались во Всеволожск. Там Лиля «получила» госдачу и сняла еще один домик рядом – семья Бродских и Рая жили в них вместе. Получилось вдвое дешевле. За несколько лет начала было складываться привычка, которая очень поддерживала их силы, но затем Мария и Александр Иванович стали часто болеть и попеременно лежали в больницах. На лето выезжать на дачу у них больше не получалось. Еще через несколько лет Рая отправлялась на дачу одна.

Переезды

В этой последней части логика повествования явно нарушается. Каждая глава книги разворачивалась от пространства, дома, места жительства. Так легче было вспоминать. Вот была наша квартира в доме Монферрана, Дорина – на Бородинке, Полторы комнаты – с видом на Соборное кольцо, дом Бориса и Розы – на Чайковского.

Но здесь, с Раей и ее семьей, так не получается. Начиная с 1973 года они несколько раз переезжали. Вспоминаемый отрезок жизни начинается в коммуналке на Литейном. Потом два или три года они обитали в крохотной, совершенно удивительной квартирке в доме Ханко: глухой, как в крепости, третий двор, выход из подворотни прямо на Пантелеймоновскую церковь, почти к Летнему саду, три крохотные комнатушки и кухня без окна. Как им было хорошо в этой квартирке вчетвером после 11-метрового «трамвая»! Далее последовала купчинская новостройка – буквально на год, и затем квартира на набережной Кутузова – казалось, уже постоянный дом, совсем в духе семьи и все в том же районе, рядом с остальными.

Все эти перемещения совершались стремительно и как будто бы удачно завершились. Но прошло энное количество лет, и оказалось, что окончательно траектория движения остановилась в доме театральных работников. Дора оставила Руткисам свою квартиру. Так получилось, что вещи Полутора комнат хранились в квартире на Бородинской улице. Пространство семьи от первого поколения, раскинутое, как сеть, сжалось со сменой эпохи почти до одной точки.

Повествование вслед за перемещением в пространстве становится теперь фрагментарным, лоскутным, мозаичным – как хотите назовите. Движущие силы этого дома таковы. Энергия и жажда Лили жить в нормальных условиях, создать нормальные условия для жизни своих близких. Неколебимая убежденность Раи, что это должно происходить в пешей доступности от сестер, Чайковского, Бориса и Розы и Марии. Поэтому новенькая купчинская квартирка долго не продержалась. «Я здесь не могу жить, так далеко от всех. И вообще, что здесь делать?» – рука указывает в окно на ровные ряды бетонных прямоугольников.

Дом с памятной доской о проживании Кутузова и выходом из подворотни на набережную с видом на Петропавловскую крепость – другое дело.

Слово о кислороде

Отношения Раи и всей их семьи с моими родителями, позже со мной, были самыми дружелюбными и без всякой дипломатии. С увеличением жилплощади у семьи Руткис появилась возможность приглашать к себе в гости, и мы приходили с удовольствием. Тем более они обосновались в конце концов на традиционной семейной территории – относительно недалеко от станции метро «Чернышевская» и Литейного проспекта. Более того, расположение их дома на набережной Кутузова, между Литейным мостом и Летним садом, оживляло как праздничные воспоминания об Исаакиевской площади и доме со львами, так и ностальгические чувства о тех местах. Мои родители ощущали себя здесь наиболее свободно.

Я почти ничего о них не сказал. Ничего – о самых близких и тех, кто постоянно был рядом. Сначала объясняя это тем, что повествование посвящено старшему поколению. Однако причина, пожалуй, другая. Не получается ничего написать. Самые близкие люди как кислород: замечаешь его только тогда, когда он кончается.

Вторая моя бабушка – мамина мама – всю жизнь пробыла со мной рядом, часто в одной комнате. Она обслуживала, готовила, занималась квартирой, «пасла» меня на даче, была рядом, сколько я себя помню. Но я почти забыл ее лицо и голос, и главное, не всплывает в памяти отчетливо ни одного эпизода из нашей ежедневной жизни рядом. Зыбкое ощущение постоянного присутствия, даже не образ. И ничего больше…

Отец, казалось, занят был только своей работой, директорством в конторе, получением переходящего Красного знамени более всего. Но теперь я знаю, как он за меня всегда боялся. Почему-то именно боялся, что со мной что-то случится.

Моя мать была тиха, красива, очень застенчива. Всегда незаметна. Господи, как много ее любви мне досталось… совершенно незаслуженно.

Они покорно подставили свои спины грузу времени, пятилетнему плану развития хозяйства, несовершенству быта. Трудились. Болели. У них не оставалось времени на что-то еще: на любовь, отдых, плывущие в небе облака. Они не знали, как получать удовольствие от жизни, даже не думали об этом, всегда о чем-то другом.

Кажется, они работали постояно, в оставшееся время занимались домашними делами. Может быть, встречи с родственниками, включая традиционные совместные, всем кланом, походы на кладбище несколько раз в год, были их единственным развлечением. До какой степени обусловлена их жизнь, выделилось заметно, когда семья стала малочисленнее и грандиозные собрания на Чайковского, встречи у Доры, Марии случались редко и стали сходить на нет.

Разлетелась по миру наша семья, точнее, то, что от нее осталось, как будто сильно дунул ветер: Иосиф – в Нью-Йорк, Алекс – в Чикаго, Руткисы – на Бородинку, Солик с семьей – сначала в Киев, а потом – в Израиль, мы – на унылую купчинскую равнину, а затем и меня понесло по городам и весям…

Осколки

Никто не пытался восстановить картину того, как в войну все потеряли друг друга. Удивительнее, что никто из семьи Вольпертов не погиб в эти годы. От войны остались только следы и осколки.

Отец рассказывал, как нашел в блокаду гнилую морковку на улице и какой это был праздник. Розу за блокаду несколько раз обкрадывали, уносили серебро мешками, дорогие вещи. Она жгла, спасаясь от холода, антикварную мебель… Эвакуировали ее и отца в разное время, и они друг друга временно потеряли.

С одним из выживших одноклассников, Изей, отец продолжал дружить и в 80-е, и в 90-е годы. Изя, простодушный, всегда радостный инженер из проектного института, рассказывал, как ему дали в войну орден Красной Звезды. Он тоже был в блокадном Ленинграде и попал на фронт в зенитную батарею. В один из первых в его службе налетов он сбил немецкий самолет, и ему за это дали орден. Он рассказывал очень просто: прилетели немцы, мы начали стрелять, точно, куда наводить, было не видно, он стрелял наугад и попал… думает, случайно. Потом через некоторое время прислали наградной лист. Изя прошел всю войну зенитчиком в зенитной батарее и ни разу не был ранен. Они дружили, и даже на пенсии отец ему немного завидовал.

У маминой семьи судьба иная. Они родом из небольшого белорусского городка Сено. До войны там жили очень дружно: белорусы, русские свободно говорили на идише. Во время оккупации фашисты уничтожили Сено вместе с жителями. Из 1800 человек осталось в живых меньше 200. Из маминой родни, кроме самых близких, никого, вероятно, не осталось.

Другой мой дед (мамин отец) был пожарным в блокаду. В 1942 году он тушил пожар на крыше во время бомбежки, был ранен и умер от гангрены. Мы потом нашли его фамилию в книге «900 дней блокадного Ленинграда». Бабушка в блокаду работала. Жили втроем на один ее паек. Мама рассказывала, что Солик все время просил есть, но не плакал.

Они поселились в доме со львами еще до войны. В войну этот дом не пострадал, так как Исаакиевский не обстреливали и не бомбили: его использовали как ориентир для наводки немецких орудий крупного калибра. После войны бабушке с детьми удалось вернуться в старую квартиру, в свою комнату. Но в огромных окнах не было стекол. «Добрый» сосед договорился с безответной, нищей бабушкой, что застеклит окна в обмен на часть комнаты. Он отрезал от комнаты более 10 метров, сотворив в нашей коммуналке еще один трамвай.

О том, как люди, семьи возвращались домой в Ленинград после войны, можно было бы повесть написать, да спросить не у кого. Так вот, еще один круг замкнулся, мы вернулись в дом со львами, с которого история начиналась.

И еще о судьбе комнат.

Судьба Полутора комнат

Лиля: «…Следующий вопрос был – судьба комнаты. Многие из друзей и знакомых Иосифа уповали на мои возможности и буквально требовали комнату сохранить, используя связи в облисполкоме. На самом деле была иллюзия, что это можно сделать. Все, что нам удавалось, зависело от того, насколько мы были незаметны для недремлющего ока спецслужб. А так „высунуться”… никакие связи не помогли бы. Связи это одно, а идеология и контроль КГБ – другое. Соваться туда было нельзя… После долгих и мучительных размышлений стало понятно, что это сделать не получится. То есть это сразу было понятно, скорее сама себя пыталась уговорить».

«Зато удался трюк с архивом Сани Вани, и от него получили выигрыш времени. Надо быть реалистом. На уровне трезвого понимания ситуации это была большая победа. Под предлогом сохранения и подготовки фотоархивов Александра Ивановича удалось договориться об отсрочке – сдать комнату в жилфонд через полгода.

Чтобы оставаться в своих действиях незаметными, мы сделали это на местном уровне – такова была единственная возможность. Получили письмо-ходатайство от архива кинофотодокументов, с ним пошли в жилконтору и там договорились. Они пошли навстречу. Тут можно было использовать свой статус, чтобы отнеслись с пониманием. Именно этот трюк позволил сохранить почти всю обстановку комнаты, переписку Иосифа, подготовить материалы для будущего музея. В том, что музей когда-нибудь будет, никто не сомневался».

Все эти полгода Полторы комнаты жили особенной жизнью. Периодически приходили люди, что-то разбирали, упаковывали, складывали в коробки, вывозили вещи…

В целом обстановка дома еще сохранялась, и Полторы комнаты сделались чем-то вроде клуба. Порой друзья Оси, знакомые литераторы собирались здесь, как раньше, как если бы он не уезжал никуда или живы были Мария и Александр Иванович. Сидели за столом под оранжевой лампой. Разговоры шли о делах литературных, своих и Осиных, вспоминали Саню Ваню и Марию, общие с Осей дела. Рассуждали об отказниках, диссидентах, свободе на Западе, безденежье, вариантах найти работу или напечататься, о новых чьих-то стихах, архивных документах и будущем музее. Все, как всегда бывало…

Способствовало посиделкам еще то, что у Сани Вани оказался хороший запас дорогих и редких заграничных горячительных напитков: виски, ликеров, коньяка… Ему их присылали из Америки постоянно. И вот эти запасы за разговорами о делах, будущем музее, литературе и гонениях постепенно допивали.

Когда время вышло, участники этих собраний предложили Лиле продолжить клуб и перенести его к ним на квартиру, на Кутузова. Туда многие заходили последнее время по делам. Но она отказалась. Была от этого почти обида и откровенное недовольство. Для нее точно такой клуб ничем хорошим бы не кончился. И, кроме того, думаю, это было и не так интересно. В конце концов, дело было сделано. Цель и смысл всех действий были связаны с Осей, с тем, чтобы сохранить все, что можно, из его дома, его записей.

Ворошение прошлого

Что значит – ворошить прошлое? Собственные мысли, отыгранные и забытые отношения, перебирание старых вещей и фотографий? Память…

Вещи – это всго лишь вещи, память и мысли – эфемерные вспышки сознания, электричество в мозгу. Отношения либо отжили, либо продолжаются сейчас. Прошлого опять, получается, нет. Старые листья, сухие или намокшие от дождя, смели с асфальта, сбросили в мусорные баки, увезли далеко, сожгли… Но есть же что-то?

Я не хочу заниматься поисками фактов, установлением связей. У меня нет исследовательских задач. Задач в принципе не было. Была цепочка случайностей, которая привела к тому, что я пишу, заканчивая уже эту книгу. Все во многом результат случая, и в этом для меня достоверность[23].

Вопрос в другом: отчего я, человек, всю жизнь бегущий от воспоминаний как от чего-то обременительного, заслоняющего «сейчас», отчего я погрузился в них так глубоко? Надо понимать, что это рассуждение о природе прошлого не отвлеченно-философского толка, но мысль сугубо практическая, можно сказать, руководство к действию. Из таких рассуждений вытекают определенные поступки.

В «Меньше единицы» я нахожу нечто похожее.

«Вероятно, научившись не замечать эти картинки[24], я усвоил первый урок в искусстве отключаться, сделал первый шаг по пути отчуждения. Последовали дальнейшие: в сущности, всю мою жизнь можно рассматривать как беспрерывное старание избегать наиболее назойливых ее проявлений. Надо сказать, что по этой дороге я зашел весьма далеко, может быть, слишком далеко. Все, что пахло повторяемостью, компрометировало себя и подлежало удалению. Это относилось к фразам, деревьям, людям определенного типа, иногда даже к физической боли; это повлияло на отношения со многими людьми. В некотором смысле я благодарен Ленину. Все тиражное я сразу воспринимал как некую пропаганду. Подобный взгляд на вещи, мне кажется, колоссально ускорил движение сквозь чащу событий – с сопутствующим верхоглядством».

Эта мысль Иосифа для меня особенно привлекательна. В ней позиция того же толка: удаление из своей жизни всего, что заслоняет реальность принципиально. Однако с учетом количества «назойливых проявлений» в данный момент, возможно, ничего другого и не осталось – приходится удалять себя. Отсюда и бегство. Бегство заложено, вероятно, на генетическом уровне – я так же чувствую себя беглецом. С той разницей только, что убегаю от времени.

Кроме прошлого в целом, как наркотика, меня пугает его способность частично, отдельными своими щупальцами прорываться в «сейчас». По большому счету, элемент прошлого в настоящем – это присутствие смерти. Когда былого слишком много вокруг, сам становишься прошлым. Страх, скорее всего, заставляет меня уходить, инстинкт самосохранения. Я никогда не мог объяснить свои странные исчезновения, разрывы связей и привычку удаляться без оглядки. Отрицание прошлого для большинства не довод.

Поскольку вселенские «грабли», всеобщая человеческая слабость заключается в том, чтобы втащить в настоящее что-то из вчерашнего дня: близкого тогда человека, полезную тогда вещь, изжитые до дна обстоятельства и отношения, – встает вопрос о том, как отличать прошлое от настоящего в своей текущей жизни. Опять же вопрос не отвлеченный, философский, но сугубо практический. Ибо определяет, с кем быть рядом, общаться, где жить и чем заниматься – по сути, все.

Для себя я нашел ответ. Все имеет энергию только на своем естественном месте. Прошлое сохраняет заряд мыслей и чувств в памяти, то есть мысленном пространстве. Отношения и события отжившие, но по факту сохранившие свое место в узоре индивидуальной жизни, безжизненны и как бы мертвы. В них нет заряда. В этом смысле памятник на кладбище – это настоящее, а школьный приятель, с которым встретился через двадцать лет и поговорил ни о чем, – это прошлое, которого нет. В этом же контексте современная поэзия, почти вся, мне кажется прошлым, прошлым человечества со смартфоном в руке, а поэты Серебряного века отчего-то еще живы. Иосиф – тоже.

Не первый раз замечаю, что новая книга, которую я пишу, вмешивается в мою жизнь. Слова и мысли, изложенные на бумаге, вдруг становятся новым настоящим. Притом буквально: письма читателей, новые встречи, издательские дела. Более того, порой и то, что казалось очевидным прошлым, – вдруг оживает. Люди и пространства, с которыми давно расстался и встретился вновь, создают заряд новых впечатлений, чувств и смысла. В этом, возможно, ответ.

С чем я столкнулся, занимаясь рукописью и фотоархивами? Прежде всего обнаружил, что родственные чувства живее, чем предполагалось. Во дворе Фонтанного дома, в саду среди замерших, спящих деревьев живет дух поэзии, а в самом музее служители бескорыстны и доброжелательны. Мои друзья постоянно спрашивают теперь, когда выйдет продолжение напечатанного в журнале отрывка этих воспоминаний. Женщину, молитвенно влюбленную в стихи Бродского, пришлось убеждать, что Иосиф не сноб. Выступая на литературном вечере, я слышал змеиное шипение как раз снобов, и понятно почему. Все это для меня музыка жизни, ритм происходящего сейчас.

Смешно делить мир на плохое и хорошее. Надеюсь, изложенное ниже прозвучит не так. Когда на вечере его памяти слышишь сварливый обмен колкостями по поводу того, кто стоял к Осе ближе, пространство кажется безжизненным. Прошлое глядит на нас мертвыми глазами и когда узнаешь, что Фонд Бродского из Парижа, опираясь на авторское право, не разрешает опубликовать мой фотопортрет, который Александр Иванович сделал и подарил мне в шестнадцать лет. Недоступны десятки удивительных фотографий. И цитаты приходится резать по живому. Прости, читатель, что не все удалось сказать!

Но это – вчерашнее, разве оно имеет какое-то значение?

«Бхагавадгита»

Превращение прошлого в настоящее, к примеру, может происходить и так.

Сколько раз я держал в руках этот синий том в академическом твердом переплете. «Бхагавадгиту» в переводе Б.Л. Смирнова. В советское время священные тексты издавали только как памятники литературы. Эта книга тоже осталась от Оси. Он дал мне ее вместе со стихами русских и американских поэтов.

Он о каждой книге тогда рассказывал, объяснял, зачем ее дает. Что в ней значимо и особенно, чему учиться. Я помню, что он говорил о Фросте, об Арсении Тарковском, о Юлиане Тувиме и, в связи с последним, о переводах стихов. Как пример хорошей детской поэзии, качественного перевода дал тонкую цветную книжку Роберта Грейвза с автографом переводчика, своего друга Андрея Сергеева.

Что-то важное, но несколько иное он говорил о «Бхагавадгите», когда доставал ее со своей книжной полки, о том, кажется, что нужно читать не только «стишки», но и такие поэмы тоже. В них глубокий смысл… И далее этот смысл раскрывал, прилагал к жизни, рассказывая о своем ви`денье откровений веданты. Может быть, Иосиф сравнивал отношение к смерти Державина в «Посвящении князю Мещерскому» и то, как глядят в бездну небытия глаза Арджуны; Запад и Восток, мирское и мистическое. Об этом он говорил, так мне сейчас кажется. Точно было произнесено что-то еще, гораздо более близкое к трансцендентной сущности йоги, чем к литературе.

На полях «Бхагавадгиты» его пометки, подчеркнутые строки, восклицания. Он их показывал и объяснял тогда их смысл. Эта книга была для него важна, важна ее философия, ее мистический дух.

К пятой главе священного индуистского текста (когда-то, до нашей встречи) он написал комментарий. Глава именуется: «Йога отречения от действий», и посвящена она отрешенности как высшей форме свободы.

В «Бхагавадгите» заголовок появляется в конце главы. Он похож на воронку, которая втягивает в себя подобную океану силу откровения. Пятая глава заканчивается следующим образом:

«Так в Достославных Упанишадах Святой Бхагавадгиты,

Учении о Брахмо, писании йоги,

В беседе Шри-Кришны и Арджуны

Гласит пятая глава,

Именуемая

ЙОГА ОТРЕЧЕНИЯ ОТ ДЕЙСТВИЙ»

Ниже, на пустой половине страницы, все исписано. Иосиф действительно спорит с Арджуной или, может быть, с самим Кришной…

Одиннадцать строк, записанных Бродским на чистой половине страницы в конце главы… наводят на определенные мысли. О чем они?

Главное в отречении – не отказ от привязанностей, но преданность источнику всего сущего и полное освобождение сознания: то, ради чего отречение принимают. На этом Иосиф сосредоточен. Но у него остался один, самый главный вопрос – о свободе. Для Бродского в пятой главе «Гиты» нет на него ясного ответа. Найдено некое противоречие, разрешить которое необходимо. Речь о полноте отрешенности и полноте свободы. Если рассматривать строки священной книги как руководство к действию, вызов принципиальный.

Представляется, для поэта в то время поиски трансцендентного, свобода выбора и отстраненность от повседневной советской действительности были не только важнейшими смыслами, но и руководством к действию. Дальнейший ход событий его жизни и направление развития поэтического дара это подтверждают.

Да, и не здесь ли истоки «искусства отчуждения», о котором Иосиф писал в эссе «Меньше единицы»?

В тот день, когда Иосиф дал мне «Бхагавадгиту», я видел его в последний раз. Тогда я этого не знал. Мы говорили о поэзии и о смерти. Предложение прочитать «Гиту» естественным образом продолжило его мысль о столкновении человека с бездной трансцендентного. Дословно объяснений Иосифа не помню. Общий смысл созвучен тексту пятой главы и комментарию к ней, его же совету: бескомпромиссно отвергать банальное и следовать уникальному. Скорее всего, это было продолжение разговора о стихотворении Державина. В разборе державинской оды тогда прозвучала тема: человек перед лицом смерти.

В 16 лет я не понял до конца смысл сказанного. Но через много лет осознал, что многое в жизни сделал в соответствии с его словами. Более всего это касается практических шагов к метафизическому горизонту, а также «избегания накатанных путей».

Недавно сокращенная версия моего эссе «Метафизика и свобода» под другим названием была опубликована в журнале «Звезда»[25]. Работа над его текстом сопровождалась как тщательной шлифовкой формулировок, так и отчаянными спорами. После выхода статьи один из ближайших друзей Бродского в разговоре со мной подтвердил интерес Иосифа к восточному мистицизму и к «Бхагавадгите», при этом назвал увлечение Иосифа фатальным.

Между выцветших линий…

«Как ни стыдно в этом признаваться, я все никак не соберусь в Венецию, хотя путешествую много. Не люблю ездить в большие города с толпами туристов, даже такие красивые. Но теперь точно придется, и это еще один прорыв прошлого в настоящее».

Так написал я в 2015-м, а через два года все-таки съездил. И не только в Венецию. Никакой это не прорыв прошлого. Самая что ни на есть сегодняшняя наша текущая жизнь.

Венеция в мае. Толпы туристов заслоняют все. Лучше приезжать сюда в декабре, как Бродский. Сан-Микеле с воды похож на крепость. Невероятно изящный маленький храм Св. Михаила возле пристани. Само кладбище – пустое и залитое солнцем. Кирпичная стена с небольшой табличкой-указателем. Крупными английскими буквами на ней: Эзра Паунд, ниже Дягилев, Стравинский, и совсем внизу к табличке приклеена белая полоса с надписью от руки – Иосиф Бродский, на двух языках, и стрелка, нарисованная маркером, указывает направление.[26] Снизу еще маленькая наклейка: evangelico. Я слышал, что Ося хотел, чтобы его похоронили именно здесь, на кладбище острова Сан-Микеле, приютить его согласились только евангелисты.

Площадка евангелистов кажется пустой. Больше всего цветов на могиле Бродского. Их действительно много, слегка завядших. Скромный белый памятник… Долго думал, с чем мне сюда прийти, тоже с цветами? Показалось, банально. Пристраиваю к мрамору большой черно-белый портрет Марии и Александра Ивановича. Подписываю на обратной стороне на русском и английском: «Родители Иосифа Бродского. Мария Моисеевна Вольперт и Александр Иванович Бродский». Вкладываю фото в прозрачный непромокаемый файл и приподнимаю фото так, чтобы их лица были видны среди цветов. Позже, когда уходим, оборачиваюсь. У Осиной могилы – пара, кажется, американских студентов. Они поднимают портрет, рассматривают и читают на обороте. Уходим тихо. Чувствую, что все сделано правильно.

В Венеции больше всего откликнулись Мурано и Санта-Мария-деи-Мираколи – церковь и площадь рядом. Долго искали набережную Неисцелимых. Нашли случайно: увидели мемориальную доску на стене. Профиль Иосифа и его имя на доске видеть приятно и странно. Fondamenta degli incurabili (набережная Неисцелимых) – это просто стена, даже не ряд зданий. Стена, которая тянется вдоль тротуара по берегу канала, недалеко от воды. Поблизости мостик и кафе, знакомые по фильму «Прогулки с Бродским».

Осенью того же года я провел несколько дней в Норинской. Нынче – это мертвая деревня, в ней нет жителей. Как поселение и точка на карте она существует только потому, что 50 лет назад некий рыжий питерский шалопай отбывал здесь срок за тунеядство.

Пара десятков пустых домов. В некотором отдалении лес. Ни реки, ни озера. Тишина. Раз в час или реже по узкой асфальтовой полосе проносится случайная машина.

Бродский здесь жил в двух избах. Из первой сбежал из-за болтливой хозяйки. В этом доме теперь гостевые комнаты. Северный высокий сруб с русской печью, 200 лет ему: венцы как серебро. Меня оставляют здесь ночевать. Ночью – тишина мертвей и тьма непроглядней, не горит ни фонаря, ни окна. Далеко еле слышно шумит лес, и так же, как днем, но значительно реже, сквозь тьму по дороге проносится машина.

Во втором доме Ося жил долго. Там – музей, и что-то от его пребывания осталось. Просыпается теплый огонек внутри. Обстановку восстановили, портрет ссыльного. Здесь проводят экскурсии. Ко мне приехала из Коноши бывшая хозяйка дома, ей за 80. Так поворачивается судьба: дом сдавала недорого, теперь экскурсовод для приезжих литераторов и деятелей культуры. Выучила хорошо свой текст и знакомит с жизнью Бродского таких, как я. Здесь, в Норинской и в Коноше, об Осе говорят с благоговением (кормилец) и одновременно – это в поколениях передается – продолжают покровительственно посмеиваться над тем, что по хозяйству «этот парень» ничего не умел.

Для заезжих писателей, литераторов местные устраивают творческие командировки: «Ссылка в Норинской». И в мае, в день рождения нобелевского лауреата, сажают картошку, посвящая ее поэту, как языческому божеству.

Время все меняет. На Fondamenta degli incurabili нет жертв средневековой чумы, Бродский не сидит с Евгением Рейном в кафе «Флориан». Архангельская деревня для ссыльных становится мемориалом. А Полторы комнаты, точнее часть квартиры № 28, изменившись до неузнаваемости, превращается в частный музей. Не чувствую поэтики Бродского ни в Сан-Микеле, ни в Норинской, ни в доме на ул. Пестеля, может быть, только на балконе, глядя на Собор… Есть что-то другое: память, осколки, ошметки прошлого, тишина, старая поломанная мебель, интервью оставшихся в живых.

Васильевский остров, кажется, меньше всего перестраивали за эти годы. Но это кажется только. Изменилось все. Жизнь – нескончаемый поток перемен. Неизменяема и неподвижна бронза, памятники, книги… может быть.

Сетовать на то, что человек, который написал в юности, что придет умирать на Васильевский остров, а в результате попросил похоронить себя в Венеции, стало сегодня общим местом. Но все же, с учетом того, что я живу на Васильевском острове, на одной из его выцветших линий, хочется произнести вслух:

…И душа, неустанно

поспешая во тьму,

промелькнет над мостами

в петроградском дыму,

и апрельская морось,

под затылком снежок,

и услышу я голос:

– До свиданья, дружок.[27]

P. S

Через год после написанного

Чем пластинка черней,

тем ее доиграть невозможней.

Иосиф Бродский. Bagatelle

Точка

Точка в книге так же значима, как смерть. А в жизни она условность: поставил точку, перевернул страницу и движешься дальше. Через пару минут объявят следующую остановку.

Проблема пишущего человека – в глубине и силе погружения в текст. Поток организованной письменной речи неотличим от реальности, и где ты оказался в момент постановки точки – истина почти в конечной инстанции. Далее – одно из следствий: сложно становится разрываться на части. Одна твоя половина уплывает вдруг куда-то на сияющие витрины книжных магазинов. Другая – тащится себе как ни в чем не бывало аллюром обыденности, пережевывая будни и разговоры о невыплаченных гонорарах.

С прошлым я… разобрался. Нужна была веская причина, чтобы вернуться к тексту уже опубликованному. Веская причина? Может быть, как раз не причина, а продолжение жизни… самым естественным для нее образом. Для нее естественно, например, чтобы автор книги проводил творческие вечера.

Так она, жизнь, и поступает с нами. В конце вечера задают вопросы, потом подходят люди и рассказывают свои истории. И, оказывается, что в более-менее приличной аудитории ценителей поэзии на 40–50 человек находится один, а то и двое, которые знали Иосифа Бродского, его отца или мать, или родители этого человека знали, или близкие друзья.

Это причина или нет, когда сама реальность продолжает рассказывать твою историю независимо от твоего желания? Понимаю, что Питер – город маленький, и маленькая у нас страна, и планета невелика, но все же… Ощущение такое, что происходит диалог со всем миром. Ты спросил – он ответил.

И еще есть ощущение воронки, которая закручивает события и людей, притягивая их к Иосифу даже сейчас, через 30 лет после его смерти. Или наоборот, именно сейчас. Человек или только имя притягивает нас друг к другу?

«Человек или только имя?»

После выступления на литературном вечере в «Старой Вене» ко мне подошел Евгений Григорьевич Друкарев – доктор физико-математических наук, физик-ядерщик. По первому же впечатлению человек незаурядный. Он бегло рассказал свою историю, крайне смущая извиняющейся интонацией. Мы встретились еще раз здесь же, через месяц, и он подарил мне книгу, написанную им вместе с матерью. Книгу, посвященную деду.

Его дед – Евгений Сергеевич Гернет, офицер флота, прошедший Первую мировую и Гражданскую войны, впоследствии замечательный исследователь Арктики, был репрессирован в 1937 году. В 1958 году его дочь (мать Евгения Друкарева) Галина Евгеньевна Гернет получила уведомление о реабилитации отца. Вскоре Военно-морской музей запросил для новой экспозиции о Гражданской войне фотографию Гернета, так как в начале 20-х годов он был командующим Азовской флотилией. Старую фотографию нашли, но ее надо было восстанавливать. За эту работу взялся фотограф музея Александр Иванович Бродский.

Галина Евгеньевна ходила в Военно-морской музей несколько раз. Фотография требовала серьезной реставрации и ретуши. Александр Иванович оказался общительным человеком. Они говорили о войне и сталинских репрессиях. Бродский прошел многие фронты фотокорреспондентом и как-то сказал ей: «Если бы я снимал все сюжеты, которые того стоили, то меня, может быть, и не расстреляли бы, но уж точно посадили бы».

Однажды во время их разговора в фотолабораторию вошел юноша лет семнадцати.

– Мама просила передать, – протянул он Александру Ивановичу какой-то сверток.

– Вот еще одно имя возвращается, – показал тот на фотографию Гернета.

– Человек или только имя? – спросил юноша.

– Только имя, – ответила Галина Ивановна.

Молодой человек понимающе кивнул и через несколько минут распрощался.

– Мой сын уже вполне взрослый, – заметил Александр Иванович.

Через много лет Галина Евгеньевна Гернет узнала, что этого юношу звали Иосиф Бродский.

Память – скорее стена, чем проломы в ней. Вероятно, вследствие того, что нам в большей степени нужна защита от своего жизненного опыта, чем его осмысление. Иногда испытывая потребность заглянуть в окно или замочную скважину, мы рассматриваем крохотный видимый фрагмент и мысленно достраиваем остальное, как правило, удобным для совести образом.

После войны люди возвращались домой и вместо наград и новой надежды иногда отправлялись в лагеря или получали уведомления об исчезнувших близких как о врагах народа. А потом, когда все это кончилось, оказалось, что население настолько привыкло или смирилось с таким порядком вещей, что реабилитация канувшего в бездну ГУЛАГа фронтовика или труженика тыла почиталась почти за счастье: пусть он и не вернулся оттуда, но более не враг народа, и семья не несет на себе клейма. Люди забывали или силились забыть то, что близких нет более в живых, что их заменили списками и старыми фото. Соглашались с тем, что это – справедливость и своего рода возвращение.

Соглашались сильные мужественные взрослые люди, прошедшие большую войну. А ему 17 лет, он еще не знает жизни и еще не поэт, но уже способен, походя, почти случайной фразой в четыре слова, рассечь, как самурайским мечом, бездну этого самообмана.

– Человек или только имя?

Самообман – то, с чем он не согласится в своей жизни никогда.

Именно здесь, в «Старой Вене», у меня впервые возник посыл к более четкой, я бы сказал лекционной, артикуляции новообретенного смысла. История Друкарева всего лишь замкнула его.

Сама «Старая Вена» – литературная гостиная, расположенная в доме на углу Гороховой и Малой Морской – место, где собираются профессиональные литераторы. Их реакции я ждал с трепетом и особым интересом, и, оказалось, не зря. Рассказ о том, как Иосиф Бродский объяснял мне работу со стихотворной формой, они слушали совсем не так, как обычная аудитория. Можно сказать, мотали на ус.

Я сосредоточился на его мысли о том, что, когда пишешь стихи, надо пропускать первый легковесный ритм, рифму, строфу… то, что без труда дается, приходит сразу, потому что это шаблонное, то, что окружает со всех сторон и не является новейшей тканью языка. Все это следует отбрасывать, двигаться к абсолютно уникальному, не существовавшему до этого никогда. Я чувствовал, как литераторы узнают в моем пересказе свой внутренний опыт: те усилия, муки, сложности и искушения, с которыми сталкивается каждый поэт.

Мы все и всегда стоим перед одним и тем же выбором. Но в результате относимся к нему по-разному и получаем в итоге каждый свое. Его выбор формулировался для меня сейчас предельно ясно: бескомпромиссность в отбрасывании банального и следовании за уникальным. Вот ведущая черта… Она все объясняет. И силу строки, и то почти мучительное экзистенциальное чувство, которое возникает всякий раз, когда слышишь звук его речи… Далее пришло отчетливое понимание, что это относится не только к поэзии. И жил он так же. Каждым поступком отвергая очередной шаблон и раскрывая «лица не общее выраженье» своей судьбы. Начиная от выбрасывания рекламных газет из почтового ящика на Мортон-стрит до неприятия цензуры, предательства в любви, лести или снобизма… Ничего банального – именно это определяет в нем абсолютно все. Дальше можно спорить до бесконечности: о гениальности, о его сложном характере, об отношениях с женщинами. Все это вторично и определено в результате только этой чертой.[28]

Он обозначал свою позицию часто, но как максима она сформулирована в Нобелевской лекции: «Поэт, повторяю, есть средство существования языка».

Выступая в «Старой Вене», я предложил не рассматривать эту фразу как метафору, а воспринимать ее буквально, и после завершения выступления почти поспорил с профессором-лингвистом. Он опоздал к началу и потому сидел рядом со мной у входа, развернувшись к аудитории в профиль, и смотрел на меня сбоку. В конце подошел, чтобы высказать свое несогласие с моим утверждением, и предложил обозначить фразу Иосифа из Нобелевской лекции все-таки как определенного вида метафору. На спор у нас не было времени. Но постановкой своего вопроса он замкнул для меня второй полюс найденного в тот вечер смысла.

Буквальность смысла

Такого рода высказывания литераторы воспринимают как метафору. На мой взгляд, в этом есть и проблема профессиональной зашоренности мозгов, и фатальное несовпадение картины мира. Нюанс в том, что литератор может быть феноменально эрудирован и глубок в понимании литературы, но этого недостаточно. Чтобы понять буквальность того, что человек может быть «средством существования языка», необходим особенный жизненный опыт и почти сверхъестественное знание своего внутреннего мира. Навыком не назовешь, но, по большому счету, для писателя это такой же инструмент, как синтаксис. Если литератор не владеет данным инструментом, весь неординарный опыт внутренней жизни будет казаться ему метафорой.

Может быть, я и опустил бы подобный экскурс, но лекция известного литератора (назовем его N), посвященная Бродскому, шокировала меня своей безапелляционностью и глубиной непонимания человеческой природы. Некто, выдающийся во всех смыслах и во все стороны, а также весьма компетентный, вдруг заявил, что Иосиф Бродский – имперский поэт и близок миллионам как певец обыденности. Упс!

Литераторский профессионализм и знание внутренней жизни человека – все же разные вещи… С другой стороны, что называть профессиональными качествами писателя. К вопросу о том, что есть источник стихов Бродского, я вернусь позже. Скажу пока только, что это нечто принципиально противоположное обыденности.

В том же выступлении замечено было, что нынче человек, критикующий Бродского, рискует оказаться в меньшинстве и поругании… Может быть, такой риск как раз кому-то и интересен?

Сегодня в искреннюю любовь миллионов к стихам Иосифа Бродского подмешивают немало… не скажу чего. Однако человеку с тонким поэтическим слухом и совестью это не мешает. И стоит ли сыр-бор городить? Разве что… не хотелось бы так думать, но невольно позиция лектора наводит на мысль о более изощренной и модной с недавних пор игре. Любить Бродского для некоторой части интеллектуальной элиты становится слишком банально, в то же время в этой популяции есть люди, которые не могут позволить себе быть с большинством и быть незаметными. Чтобы постоянно находиться на виду, им необходимо срочно занять другую позицию. Не важно, как и в какую сторону вывернуться, лишь бы голова торчала над серой, ровно дышащей гладью мейнстрима. С такой позиции ругать Бродского интересно. Интереснее, чем быть среди тех, кто окружает его имя коммерческими миазмами.

Итак, о буквальности значения слов: «Поэт, <…> есть средство существования языка». Это не изощренная метафора, а определенное отношение к себе и к жизни, которое хорошо известно в духовной традиции и называется «служением». Служение есть определенная организация человеческой души относительно смысла и духа.

Проблема в том, что среди литераторов и читателей развито мнение о естественности и даже необходимости для талантливого писателя таких атрибутов личности, как ущемленное самолюбие, бесконечное самопотакание, любование собственной гениальностью, жалость к себе и так далее и так далее, в то время как все это противоположно по сути служению и являет собой банальность и штамп в представлениях о творчестве и о богеме.

Содержание сказанного исчерпывается бородатым студенческим анекдотом.

У слушателя Академии художеств спрашивают:

– Ты хотел бы ваять, как Микеланджело?

– Да, конечно, – отвечает студент.

– Тогда живи, как он.

– Что я, с ума сошел!

Бродский в Мичиганской лекции обозначил позицию противоположную: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. <…> В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить». Поскольку тезис полностью соответствует его способу жить, можно смело сказать, что это подтверждение позиции служения. Откуда он ее взял – другой вопрос. Жизнь научила: ссылка, «Кресты», допросы… Вещи, точно избавляющие от иллюзий и самопотакания. Может быть, есть и иной, скажем так, позитивный источник, но об этом позже.

С другой стороны, люди духовной традиции как будто бы хорошо знают жизненную позицию служения. Она в некоторых конфессиях детально регламентирована. В этом-то и беда. Регламент и внутренняя работа – вещи несовместимые.

Сразу появляются схемы, стереотипы, представления о том, как должен вести себя такой человек. Например, он должен быть нравственно чист, аскетичен, позитивен, богобоязнен… Им трудно представить в такой форме духовной жизни человека, у которого скверный, с точки зрения многих, характер, мрачное отношение к жизни и беспорядочно обстоящие дела с противоположным полом. Им это покажется не совместимым с духом. Но с духом совместим только дух… остальное может в принципе сложиться как попало, если человек предельно честен, к примеру, в том самом качестве, когда принято абсолютно, что он средство и инструмент языка.

Будешь как Бродский…

1

Притяжение людей происходит само собой, без малейшего моего участия. После выступления в современном арт-пространстве со мной связался представитель Сифирии – библиотеки Большой хоральной синагоги и предложил выступить. Он оказался молодым, рыжим и несколько похожим лицом на Иосифа Бродского в молодости. Слегка смущаясь, он пытался разъяснить мне ситуацию:

– Вообще-то раввины нашей синагоги на Иосифа Бродского до сих пор в обиде. Но он настолько значимая величина, что они согласились устроить вечер.

В этот момент я понял, что организатор безумно любит стихи Бродского. А он продолжал рассказывать историю обиды.

– Иосиф как-то в конце 60-х зашел в синагогу с девушкой. Он хотел пройти с ней в молельный зал, но его остановил раввин и сказал, что по закону девушка должна подняться наверх, на галерею. Иосиф «послал» его, и они ушли.

– Вы понимаете, Михаил, – с трепетом в голосе говорил рыжий, – фокус в том, что в те годы люди не только боялись заходить в синагогу, опасаясь слежки. Проходя мимо ворот, не решались даже посмотреть в сторону входа. А он зашел не задумываясь, и… так вышло… Наши раввины все равно на него немного обижаются… Но вы же понимаете… это Бродский!

Все та же черта. Никаких рамок и ограничений: ни советских, ни религиозных.

2

В «Парк культуры и чтения» на Невском, 46, меня приглашали выступать дважды. В первый раз было много публики, журналистов и телевидения. Во второй, перед самым юбилеем, 75-летием Иосифа Бродского, когда по всему городу уже поднималась неожиданная, невероятная, почти истерическая волна чествований, вечеров, статей, перфомансов, спектаклей и выставок, на Невском, 46, сделали площадку прямо во дворе. Мы выступали в очередь с Яковом Гординым. Он рассказывал о детстве Иосифа. Вспомнил, как его называли рыжим и когда он играл с мальчишками в футбол, то сам вызывался лазить за мячом в какую-то яму с песком, куда никто лазить не хотел.

В конце моего выступления стал накрапывать дождь, но люди не расходились. Наоборот, когда мы сместились под козырек здания, обступили меня плотно и, как только выступление закончилось, набросились с вопросами. Потом ко мне подошли еще трое. Двое просили записать адреса знакомых, которые общались с Иосифом до 1972 года в Ленинграде. Третий сказал, что ходил с ним в одну школу. (Он назвал ее, но номер не запомнился.) Когда он получал двойки или хулиганил, родителей вызывали к директору. Они возвращались и часто говорили ему: «Если не исправишься, будешь таким, как Бродский!»

3

В одно из последних выступлений, в литературном клубе «Книги и кофе» на Гагаринской, собралось не так много народа. В зале была в основном молодежь, и обратили на себя внимание двое пожилых мужчин. Один из них перед началом выступления затеял со мной разговор. Он держался, казалось, даже развязно. Другой, наоборот, тихо примостился в уголке, как старый ворон, нахохлившись и повернув голову набок. После завершения вечера ко мне подошли оба.

Они знали Бродского. «Общительный» оказался русским, проживающим нынче в Америке. Он – авиаконструктор. Но в 60-х тусовался в «Сайгоне» и был фарцовщиком на Невском.

– Я встречался с Бродским один раз, – сказал бывший фарцовщик. – Он пришел ко мне покупать джинсы. Это был необычный человек. Он вынес мне мозг буквально за три минуты. Он что-то тогда сделал со мной. Я никогда не забывал этой встречи. Вы понимаете, тогда еще никто не знал, кто он такой.

Вначале «американец» показался мне бесцеремонным. Но что-то в нашем вечере тронуло его. Он все никак не мог уйти, сказал, что собирает хорошие переводы. Начал по памяти читать лучшее из Уистена Одена, переведенное на русский. Гость из Америки читал великолепные стихи.

Второй мужчина действительно походил на ворона. Он выглядел значительно старше, чем казалось издалека, и, видимо, был эмпатичен: с трудом справлялся со своими эмоциями. Он сказал, что одно время учился в школе вместе с Иосифом Бродским и жил рядом. Потом поделился своей историей.

24 мая 2015 года музей Бродского открыли на один день. Он отстоял очередь и попал в Полторы комнаты.

– Я тоже немного пишу, не так, конечно, как вы, – извиняющаяся осторожная интонация.

Он выложил краткий отчет о своем посещении на сайте proza.ru. Через несколько дней к нему пришло письмо. Человек, который 20 лет живет в Израиле, написал, что он был лечащим врачом Марии Моисеевны Вольперт в последней ее больнице и она практически умерла у него на руках.

Мне нечего было сказать этому человеку. Я представил, как Лиля порой вспоминает последние дни жизни Марии в больнице, всякий раз беспокоится, нервничает и идет пить что-нибудь успокоительное.

Такая новость похожа на вдыхание нашатырного спирта.

Собственно, ничего не произошло. Реальность очередной раз показала, как она играет в свои игры, независимо от логики и наших желаний. Можно, конечно, сказать, что в данном случае она связывает разорванные нити историй, завершает недосказанное.

Будем считать, что так. Тем более что это одно из характерных проявлений той событийной воронки, которая закручивается вокруг имени Иосифа Бродского.

Связанные нити

Удивительно все происходит… Как будто огромные пальцы мироздания перебирают тонкие ниточки и вдруг, зацепив петельку, неожиданно связывают ее с другой.

4

С тех пор как мы стали обсуждать историю семьи, Лиля не раз говорила мне, что ее всю жизнь мучает вопрос, на который она не знает ответа. Занимая высокую должность в облисполкоме, более 15 лет она тайно участвовала в делах Иосифа и его родителей. Чуть ли не ежедневно приходила к ним домой, регулярно разговаривала с Осей, с Нью-Йорком по телефону и после смерти родителей сыграла решающую роль в сохранении архивов и вещей Полутора комнат.

Обкомовская номенклатура. Высокая степень секретности. Естественно, все это предполагало внимательный пригляд со стороны соответствующих органов. Трудно, невозможно было представить себе, что они не заметили всей этой бешеной и, с их точки зрения, антисоветской активности. Столь же трудно предположить, что, зная это, они оставили ситуацию без последствий. И все же, по факту… так произошло.

Мы знали, конечно, что жизнь Страны Советов фантастически колоритна, и я несколько раз сталкивался с подобными ситуациями, когда совершенно невообразимым способом в жизни людей сочетались вещи с советский точки зрения невозможные. И все же вопрос оставался без ответа.

Совсем недавно, в очередной раз навещая Руткисов, я услышал ответ. Лиля в этот раз была взволнована, необычно возбуждена.

– Знаешь, – сказала она вдруг во время чаепития, – я всю жизнь хотела получить ответ на этот вопрос. На той неделе нашему бывшему начальнику управления исполнилось 80 лет, и он пригласил меня на юбилей. Мы давно не виделись. Я набралась наглости и в какой-то момент спросила его: «Вы знали?» (Не потребовалось объяснять, о чем речь.)

– Знал, – ответил он.

– А почему же? … – Он даже не дал ей договорить.

– Нужна была!

В этот же вечер Михаил Руткис вышел из кладовки со связкой каких-то бронзовых колец, нанизанных на проволочное кольцо. Когда он подошел ближе, я увидел овалы с тонким восточным литьем, чернением и изящной гравировкой. Я понял, что это.

– Это от ножен Сани Ваниных японских мечей скрепы остались, – сказал Михаил. – На, возьми. Может, ты придумаешь, что с ними сделать.

Я понял: Михаилу понравилось то, что я написал.

5

В архивный отдел Фонтанного дома я захожу периодически, иногда по делу, иногда в гости. Порой дела возникают неожиданно… Одна из сотрудниц музея прочитала в моей книге главу о самураях и позвонила. Она сказала, что японские куклы сломаны, разобраны на части и фрагменты их лежат скопом в небольшом ящичке. Они не знают, что с обломками делать. Мы договорились, что я приду и попробую их собрать. А я еще прихватил с собой фото, на котором я в возрасте 4 или 5 лет играю с самураем, сидящим на коне.

Куклы, на первый взгляд, действительно находились в жалком состоянии. Отдельные части лежали вперемешку. Но оказалось, сломано было не так много. В ящике нашлись фрагменты всадника-самурая и стойки со старинным оружием, на которую должны были крепиться меч и лук со стрелами. Запутало сотрудников музея то, что игрушки были разного масштаба и оружия оказывалось много для одного воина.

Мои руки делали все сами, даже не надо было ни на минуту задумываться. Я столько раз в детстве разбирал и собирал эти игрушки. Вот стоит на столе стойка, на которую крепится самурайский меч, лук и отдельно три стрелы с серповидными наконечниками. Вот и самурай на лошади и с двумя мечами за поясом примостился рядом. Только пришлось прислонить его к чайнику: у лошади сломаны ноги.

Сотрудница побежала за фотоаппаратом, заснять результат. А я вдруг понял, что снова играл с игрушками, которые мне давали 50 лет назад и которые я тогда любил больше всего на свете. Рядом на столе лежала фотография – я в 4 года с этой же куклой.

Прошло 50 лет. Я не думал, что когда-нибудь смогу к ним прикоснуться.

«Дорогой дед…»

Тот самый «Бог с большой буквы». Будто спрашиваешь в какое-то огромное ухо, и через некоторое время приходит ответ.

6

Я почти ничего не мог рассказать о прадеде Моисее Борисовиче, агенте фирмы «Зингер» в Двинске. Даже о Фанни Яковлевне что-то знал, а о нем ничего.

Одним из первых откликов на мою книгу было письмо. Аспирант, историк литературы готовил оригинальную выставку. Ему нужны были фотографии. Экспозиция посвящалось отрывку неизвестного стихотворения Иосифа Бродского, посвященного деду. Иосиф написал эти стихи в Риге, во дворе перед Домским собором. Я этого стихотворения не знал.

Дорогой дед, дорогой дед,

Потому что ты умер и тебя нет,

Потому что в Вильне идет всю ночь

Сильный дождь. Потому что дочь

Твоя родила меня. Потому

Что разве могу объяснить кому,

Как мальчик, ходивший в четвертый класс,

Поехал на кладбище в первый раз…

Это было так неожиданно… так неузнаваемо.

7

Когда я рассказал Михаилу Руткису, что Иосиф прокручивал на проигрывателе и даже напевал мне «Лили Марлен», он в ответ многозначительно закивал головой.

– Он знакомым ставил классическую музыку. А для своих – «Лили Марлен».

Значит, это все-таки было признание.

8

Выступая, каждый раз я все пытался и никак не мог объяснить то особенное состояние, атмосферу нашей семьи, которую я помню на Чайковского, в Полутора комнатах, на Бородинке…

Я не был удовлетворен описанием и пытался выделять отдельные качества. К примеру, силу духа, стойкость, как будто стальной стержень у каждого есть из старшего поколения – результат испытаний… К тому добавлял, что внутренняя сила не огрубила их, не отняла у них ни тонкости и сложности натуры, ни истинной интеллигентности, проявленной даже на уровне интонации и жеста, на уровне рефлексов. Потом добавлял, что все это переплеталось с полной погруженностью в прелести советского быта. С учетом того, что они были настоящими патриотами и диссидентами одновременно, картина получалось сложной, запутанной. Но все равно эта сложность не передавала до конца духа нашей семьи.

И вот как-то, отвечая на вопрос журналиста, я вдруг получил ответ. Дух модерна – вот суть атмосферы нашей семьи. Это не об архитектурном стиле. То особенное состояние начала XX века: грандиозный взрыв, выплеск энергии, который породил поэзию Серебряного века, театр Мейерхольда и Станиславского, картины Врубеля, Рериха, взрывающуюся геометрию Гауди… можно перечислять бесконечно. Это было цунами, грандиозная энергетическая волна, и она же – атмосфера того времени.

Юность старшего поколения нашей семьи прошла именно в эти годы, и они оставили глубокий след. Я понял, что в блокаду, на фронтах, в коммунальных квартирах, в очередях за продуктами, в клетке сталинизма, под прессом КГБ и КПСС – в самом сердце, как огонек пламени свечи, несли они удивительную энергию модерна, в каком-то смысле жили ей, и она в них не убывала. Из нее сплелась атмосфера дома, семьи, каждой квартиры и в какой-то степени характер каждого из них. От этого до сих пор осталось удивительное и, к сожалению, неповторимое чувство.

Пожалуй, «Жемчужина» Врубеля – идеальный образ, казалось тогда, таинственного, мерцающего волшебного пространства семьи, реального и психологического.

Семья необъяснимым образом взрастила в нас дух модерна. Самое главное, что мы впитали и что наверняка впитал Иосиф.

После написанного

Работа над книгой не завершается, даже когда она издана и тираж распродан. Все время пытаешься что-то исправить, дописать. Разглядывая ее в магазине, в твердом переплете, видишь знакомую ироничную улыбку на лице ее главного героя: ну что, ушел поезд?

Оставляя автограф или выслушивая отзыв, мысленно изменяешь порядок слов в сомнительной фразе, пытаешься завершить мысль и вдруг приходишь к неожиданному выводу. На очередном творческом вечере отчетливо кристаллизуется не раскрытый до конца смысл… Потом к тебе подходит человек и рассказывает новую историю… и далее разворачивается череда событий…

Дело уже не в том, что книга живет своей жизнью… Ты все время хочешь исправить какую-то деталь в тексте и вдруг замечаешь, что книга изменила что-то в тебе. Меняется на самом деле твоя жизнь. И не ты уже работаешь над книгой, а она над тобой.

Последняя глава заканчивалась отрывком из стихотворения Иосифа, из-за которого все кому не лень пеняют ему, что он лежит на кладбище в Сан-Микеле. Я, можно сказать, вляпался в то же самое. Себя оправдываю только тем, что живу нынче на Васильевском острове. Не о том речь… По первоначальному замыслу отрывок стихотворения должен был быть на строфу длиннее. Из-за проблем с авторским правом пришлось раньше времени поставить точку, и получилось, на мой взгляд, несколько слащаво.

Юбилей

24 мая 2015 года, в день рождения Иосифа Бродского, Полторы комнаты – его квартиру-музей – открыли на один день. Я не пошел на открытие, хотя имел пригласительный билет, потому что был там двумя днями ранее. Николай Якимчук, писатель, кинорежиссер и художник, договорился о съемке фильма в ремонтируемых до последнего часа Полутора комнатах, и этим удалось воспользоваться. Для меня возвращение в очередной раз в это пространство – как удар по оголенным нервам.

Я так же не мог определить своего отношения к тому, что в эти дни в Петербурге появится дочь Иосифа, Анна-Мария, моя троюродная сестра. С одной стороны, о ее приезде мало кто был извещен и ее охраняли и прятали от журналистов и телекамер Энн Шелберг и Александр Гринбаум. Я знал, что могу с ней встретиться, но мое отношение к родственным связям и так всегда было запутанным… Я решил не искать встречи специально, и все определилось само. Ее привезли в дом Мурузи, а я в результате сложных внутренних «телодвижений» отправился на официальное чествование в новое здание Александринки.

В этот же день, 24 мая, праздновался и день города. Невский был перекрыт и запружен толпой. На площади Островского перед Александринским театром ярмарка – море голов и палатки, гремел с многочисленных платформ и сцен бездарный рок вперемежку с народными хорами, взвизгивали танцоры и кричали кукловоды с огромными двухметровыми куклами.

Я с трудом протиснулся во внутренние дворы. Около здания новой Александринки упала тишина. Пять-шесть человек, лениво перебрасываясь фразами, ожидали кого-то перед театром. Вход в фойе не охранялся.

Прямо у двери я столкнулся с Михаилом Мильчиком. Мой вопрос: «Как там, в доме Мурузи?» – его остановил и будто бы дополнительно выпрямил.

– Очередь, как в мавзолей, – ответил он, – до Литейного и уходит за угол. Люди стоят по 4–5 часов.

Он был в приподнятом настроении и произносил фразы, пафосно взмахивая рукой, будто со сцены. Это должен был быть и его день. Пятнадцать лет борьбы и упорного труда. И вот музей открыли. На один день, правда, и что дальше – неизвестно.

В новом здании Александринки прохлада, тишина. Три этажа просторных фойе, накрыты столы «на крыше». Притом не так много народа. Замелькали знакомые лица. Периодически сталкивался, кланялся, перекидывался фразой… В какой-то момент один из известных «бродсковедов» похвалил меня за книгу и добавил, одновременно иронизируя и как бы приглашая в круг:

– Вы, наверное, теперь будете разрабатывать семейную тему?

– Да вы знаете, я все, что хотел, уже сказал.

Праздничные выступления, фуршет, скрипки «Лойко» потерялись в огромном пустом пространстве. Осталось много невыпитого шампанского. Над лестницей висели огромные фото Бродского. С одного из полотен его лик глядел скептически и грустно: на фото он сидел, подперев подбородок рукой.

За столиком в фойе я познакомился с Мариной Темкиной. Она последние годы была литературным секретарем Иосифа. Она поэт и переводчик, но основное занятие сейчас – психотерапевт. Мы говорили долго… Осторожно обменивались воспоминаниями и впечатлениями, одновременно как будто примеривая свою память к памяти собеседника. Я понял, что не зря все время опасаюсь такого рода встреч: очень деликатная материя. Но в данном случае разговор складывался удачно.

Казалось, над нами все время повисает дух цехового «бродсковедения», когда память о живом (очень живом человеке) становится чем-то профессиональным… деятельностью. Это, слава богу, не желтая пресса и не прямые продажи, но все-таки то, чего хочется в случае с Иосифом в обязательном порядке избежать.

Нам с Мариной, кажется, удалось сохранить частное, приватное настроение разговора. Несколько смущали ее пристрастие к психоанализу и попытки вскрыть какие-то детские комплексы в поведении Иосифа. Мы говорили еще об общих знакомых и к нему возвращались кругами.

Вначале она пожаловалась, что ее недавно в Нью-Йорке целый день снимали для нового фильма о Бродском, а в окончательный вариант вошло в результате минуты три.

Она рассказала о том, как Иосиф маленьким мальчиком вернулся в Ленинград после снятия блокады и первое время всего очень боялся. Был запуган чем-то, возможно сверстниками в эвакуации. Она намекнула на историю, когда дети, играя в фашистов, повесили еврейского мальчика по-настоящему. Потом, в какой-то момент, его страхи неожиданно прошли, и он, наоборот, стал отчаянно храбрым.

Через некоторое время Марина спросила:

– Вы знаете Володю Вольперта?

Я знал о нем: это двоюродный брат отца, лично с ним не был знаком, но помнил, что его знали многие, в том числе Мария, Саня Ваня и Ося.

Марина между тем продолжила:

– Он жив до сих пор, ему далеко за 80. Они общались с Иосифом периодически в Нью-Йорке. Володя эмигрировал много позже и не знал совсем, как устроиться в Америке. – Помолчала. – Иосиф тогда, сразу после Володиного приезда, спросил меня: «Чем я могу ему помочь?»

– Помоги деньгами…

Марина пыталась описывать, как Иосиф выстраивал интригу в отношениях с женщинами. Она видела приметы игры невзначай, когда приходила к нему по делам.

– И потом однажды Иосиф пришел к себе домой задумчивый и будто бы растерянный и сказал: «Кажется, я женился», – проговорила Марина и сама задумалась.

Неожиданно она начала рассказывать о его смерти. Она второй после Осиновских увидела его мертвым в спальне – он лежал на кровати. Мария ушла из квартиры и сидела рядом с домом, в кафе на углу.

Потом мы опять вернулись к его детству. С ее слов, Ося боялся лететь на самолете, когда они возвращались из эвакуации в Ленинград. И сразу она перескочила на то, как Иосиф брал уроки пилотирования на маленьком спортивном самолете в Новой Англии. Он не только не опасался полета, но, наоборот, проникся им необычайно.

В «Осеннем крике ястреба» Иосиф передал все движения парящей в небе птицы так, как будто был птицей или пилотом. Летчик, который обучал его, сказал, что полет описан профессионально, потому что Бродский учился управлять самолетом. Тут я подумал: обычному человеку таким образом проще объяснить, как поэт может точно воссоздать внутренние ощущения полета птицы. Но, возможно, существует другое объяснение и другая причина того, как это может быть.

Стихийный мистик

Я хочу вернуться к вопросу о том, что в стихах Бродского звучит нечто принципиально противоположное обыденности. Для того чтобы пережить полет изнутри, как его переживает птица, гениальности недостаточно. Нужен совершенно неординарный внутренний опыт. В моем понимании Иосиф Бродский – стихийный мистик.[29] Что снимает сразу множество вопросов: например, к какой конфессии он принадлежал? Правда ли, что он крестился? И действительно ли он занимался йогой? Совершенно не имеет значения. Откуда в нем это? Уточнить невозможно. Прорыв на волне вдохновения, постоянная мысль о смерти, отношения предельной искренности… Или, как говорил он сам, «…стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения».

Такой взгляд на природу его стиха недоказуем ничем, кроме самих стихов и узнавания: я встречал таких людей. Знаю только, что их невозможно вычислить с помощью логики или эрудиции. Они распознаются так же, как Иосиф говорит о том, как он и Ахматова узнали друг в друге мастера – с одного взгляда.

Я упоминал здесь, в этой книге, об игре на занижение. Вот что сбивает с толку литературоведов. Отсюда домыслы об обыденном. Всё с точностью до наоборот. Настоящее высокое экзистенциальное мистическое чувство живет в его стихах и прозе и вкладывается в наши уши во внешне обытовленной форме с помощью этой игры.

Доказательством мистического в поэзии Бродского может быть практически любое его стихотворение. Но чтобы окончательно поставить все точки над «i», попробуйте представить, каким должен быть человек, который написал такие слова:

«Видимо, всегда было какое-то «я» внутри той маленькой, а потом несколько большей раковины, вокруг которой “все” происходило. Внутри этой раковины сущность, называемая “я”, никогда не менялась и никогда не переставала наблюдать за тем, что происходит вовне. Я не намекаю, что внутри была жемчужина. Я просто хочу сказать, что ход времени мало затрагивает эту сущность. Получать плохие отметки, работать на фрезерном станке, подвергаться побоям на допросе, читать лекцию о Каллимахе – по сути, одно и то же. Вот почему испытываешь некоторое изумление, когда вырастешь и оказываешься перед задачами, которые положено решать взрослым. Недовольство ребенка родительской властью и паника взрослого перед ответственностью – вещи одного порядка. Ты не тождествен ни одному из этих персонажей, ни одной из этих социальных единиц; может быть, ты меньше единицы».

«Петрополь» и др

8 июня 2015 года мы с писателем Евгением Лукиным выходим со двора Мойки, 12. Музей Пушкина – пафосное место. Двор заполнен цветущей сиренью, людьми и съемочными группами с камерами. В концертном зале музея только что завершилась церемония вручения премии «Петрополь».

Церемония – слово неудачное: живой, веселый получился вечер. Полный зал таких замечательных, таких почти нигде не встречающихся уже людей. Иногда я называю подобную публику «культурным слоем», имея в виду, с одной стороны, ее качество, с другой – то, что они (мы) присутствуем почти в ископаемом, археологическом качестве. Да и сам слой тонок.

Два часа выступлений. На сцене замечательные люди. Полунин в желтой кофте, за ухом цветок. Два Лейкиных – писатель и клоун. Юрий Рост с его обманчиво ленивой речью и цепким взглядом художника. Потрясающий Николай Мортон, Яков Гордин, Андрей Хржановский. Главный митёк Дмитрий Шагин со Славой Полуниным от лица Академии Дураков поздравляют всех нас соответствующим образом.

Во время моего несколько занудного выступления ведущий Андрей Максимков (академик той же замечательной академии) зачитывает прямо со смартфона свежеиспеченную новость: поздравление в день рождения Иосифа Бродского, опубликованное на странице Департамента культуры города Москвы:

«Сегодня свой юбилей празднует любимый многими поэт, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе, Иосиф Александрович Бродский. Мы от всего сердца поздравляем легендарного поэта с праздником и желаем ему крепкого здоровья и долгих творческих лет».

После завершения вечера в коридорах и во дворе оживленные группы смеются, фотографируются у бронзового Пушкина. Вручение премии – финальный аккорд. У меня в рюкзачке бронзовый Достоевский – я тоже лауреат. Позади успех: тираж разошелся за два месяца, серия выступлений, интервью, съемки.

Евгений Лукин подбил меня год назад написать первую главу книги, в журнале напечатал отрывок, и сейчас мы выходим вместе с ним из-под арки музея на набережную Мойки. Символическая точка. Круг замкнулся.

На выходе к нам присоединяется Николай Якимчук – учредитель и организатор премии. Усталый и озабоченный, он бормочет, что премию вручаем, может, в последний раз: спонсоры разбежались, и статуэтки он покупал за свои деньги вместо нового холодильника. Напоследок он рассказывает, как на 175-летие Пушкина так же выходил отсюда после праздничного вечера вместе с директором музея. И тот (предположительно с горькой иронией) сказал: «Ну вот, празднества закончились. Теперь о Пушкине можно и забыть».

Солнечный ветреный день. Мы расходимся в приподнятом настроении. Еще две недели, и лето набирает силу. Город затихает до октября.

Иоселиани, Бродский

7 июня 2018 года. Концертный зал музея-квартиры Пушкина. «Петрополь». К сцене идет Отар Иоселиани. Идет медленно… Все время его движения зал аплодирует стоя. На сцене, рядом с микрофоном, мастер принимает дифирамбы, кажется – строго. Но это скорее качество внимания. Он умеет слушать: полная неподвижность, как будто вакуум втягивает с колоссальной силой все, что говорится и что происходит вокруг.

Я чувствую в нем ту же, что и у Оси, пустоту, то же метафизическое молчание. Он слушает или смотрит, более ничего не делая в этот момент ни мыслью, ни чувством. Это в некотором роде вершина духа. Монолитное, пустое внимание живет в каждом настоящем художнике. Математик ты или мистик – не имеет значения. Важен только чистый акт восприятия, важна его незамутненность.

Когда восхваления заканчиваются, Отар говорит о том, что «очень дружил» с Иосифом Бродским. Они встречались в Штатах, в Нью-Йорке, в Италии: Венеция, Рим. Стоя на сцене концертного зала в музее-квартире Пушкина, он рассказывает связанную с этой дружбой историю.

– Да, я вам расскажу про Осю… Бродского… Как-то приехал я на кинофестиваль в Турин. И пришли ко мне… У меня был почему-то большой номер, а у чиновников, у Ермаша… почему-то были маленькие номера[30]. Они пришли ко мне… выпить.

«Выпить» – выпадает отдельным словом после паузы, тихо, как будто проговорился.

– Сидят, выпивают. Звонит телефон. И Буттафава (переводчик Иосифа Бродского на итальянский) мне звонит и говорит: «Слушай, он стал лауреатом Нобелевской премии», – шепотом заговорщика в микрофон, как в телефонную трубку, Иоселиани изображает Джанни Буттафава.

Пауза.

У Отара совершенно необъяснимо меняется выражение лица. Как тогда, наверное, после звонка. Мимика минималистична, но психожест сей отражает величие момента, торжество опальных гениев над чиновничьей братией и некий коварный замысел, который сейчас осуществится.

– Я повернулся к столу, где они выпивали, и сказал: «Всем встать!»

Вы же представляете, они стоят и не знают, что я скажу. Они думают: ну, грузин сейчас скажет тост какой-то. Я сказал:

– Поздравляю вас! Наш соотечественник Иосиф Бродский стал лауреатом НОБЕЛЕВСКОЙ премии.

Ермаш сказал: «За что?» – Отар изображает сердитого Ермаша.

(Смех в зале.)

Я сказал:

– Вы держите бокалы, выпейте! Я вам скажу – за что. Выпейте!

(Смех.)

Ну, они стоят с этими бокалами… А пить им хочется. За что хочешь они выпьют… И выпили. Ну, выпили, я сказал:

– За то, что он великий поэт. И вообще, имейте в виду, еще есть один. Есть Сережа Довлатов, великий писатель.

– Это еще кто? – опять сердитый Ермаш.

– Ну, когда-нибудь узнаете.

По-моему, они так и покинут этот свет, что не узнают, кто такой Сережа Довлатов… А Сережа меня водил по рюмочным. И потом я приехал в Нью-Йорк, и он сказал:

– Сейчас прямо пойдем. Здесь тоже есть где выпить.

У Отара поразительный переход от строгости к нежности. «За то, что он великий поэт. И вообще, имейте в виду, еще есть один. Есть Сережа Довлатов, великий писатель», – звучит очень тепло, действительно с нежностью. И еще у Отара все равнозначно – и простые вещи, и сложные.

Гениальность связана с абсолютной искренностью, отрицанием шаблонов, непрерывным поиском неповторимого языка и смысла, бескомпромиссностью в первом и во втором. Есть стержень внутренней правды, точнее – камертон. Стержень – он ощущается в таком человеке. Но назвать это камертоном точнее, потому что правда подразумевает разделение на правильное и неправильное, а камертон – инструмент чистого звучания. В его природе нет оценки. Камертон – источник идеальной вибрации, он просто есть. Остальное не имеет значения. И… гении слушают мир, как звучание в унисон.

Все это я видел в Бродском и сейчас нашел в Иоселиани. В этом они похожи и потому близки, обречены на дружбу и понимание. Динамика характера и судьбы разная. Иосиф – нервичен и обращен к трагическому. Отар – глыба. По крайней мере внешне, он неколебим. Есть еще «стилистическое» отличие в том, как они смотрят вокруг себя. У Отара в этот момент мир выставлен на паузу. То есть он разглядывает его как бы со стороны. Бродский чувством сливается с моментом, «на разрыв аорты» сопереживая ему, до отождествления.

Вечер вновь завершается во дворе. Как всегда, после церемонии народ не расходится сразу. Новые лауреаты и гости фотографируются рядом с Пушкиным, собираются в группки возле сирени, памятника, в галереях. Иногородние пользуются моментом – редко удается увидеться. Питерские сговариваются, к кому пойти на квартиру – отметить. Правду сказали, они всегда хотят выпить. Коля Якимчук как джин из лампы: кашу заварил, и все время ее помешивает, и всегда держится в тени. Сейчас он творит общение, создает связи… И помешивает, помешивает… Пытаюсь его уловить, есть вопрос. Не получается, все время убегает, занят. И тут он находит меня сам:

– У тебя книжка есть с собой?

– Да, одна есть.

– Пойдем, Миша, я хочу, чтобы ты Отару свою книгу подарил, подпишешь ему… Пойдем… – Тянет меня в тень галереи. Постараешься, не улизнешь. Но я и не пытаюсь. Подходим, испытываю даже некоторый трепет.

Николай представляет меня Отару Иоселиани:

– Миша – племянник Иосифа Бродского. Замечательную книжку написал о нем и о семье, родителях…

Мы некоторое время выясняем, кто я такой.

Николай: – Мама, папа ну и родня там…

Отар: – Ты Осин двоюродный брат или кто?

Я: – Двоюродный племянник.

Отар: – Ты маленький еще был? – Так сказал, что я почувствовал себя маленьким.

Я: – Когда он уехал, мне было 16 лет.

Николай: – Они общались там… вот. Это замечательная книга!

Отар строго смотрит на меня: – Ты Буттафаву слышал или нет?

Я: – Что?

– Переводчик такой, римский переводчик.

– Нет, я общался с ним только в СССР.

Николай: – Двоюродный… по матери… сестры по матери?

Я: – Да, да.

Пишу замысловатое пожелание на титуле. Передаю книгу.

Отар аккуратно ее берет. Смотрит на обложку внимательно:

– Хорошо, обязательно прочитаю. – Раскрывает и перелистывает.

– А сейчас сколько? Тебе сколько лет?

Я: – Шестьдесят один год.

Отар: – Мальчишка! – Не строго уже… Улыбается.

P. P. S

Что касается такой любви и такой славы. За скобки вынесем ПИАР, желтую прессу и бизнес вокруг его имени. Это не столь интересно, как кажется. Но все-таки встает вопрос относительно существующей, совершенно парадоксальной ситуации. В то время когда большая поэзия истаивает, большая часть населения вообще не читает книг и великая русская литература, прошу прощения, напоминает выжженное невежеством и абсолютным пренебрежением к культуре поле, появляется грандиозная фигура поэта, слово которого, буквально затаив дыхание, как откровение, слушают миллионы людей.

Что же это такое?

В ответ сказать можно многое. Но хочется – только одно. Его интонация экзистенциальна. А в наше странное время человеку, который ищет себя, место свое в мире и смысл, приткнуться особенно некуда.

Лет десять назад недалеко от моего дома, на Васильевском острове открылось кафе. В его название была встроена фамилия «Brodsky». Меню с «душевными бутербродами и настойками», винтажный интерьер. Обращала на себя внимание мраморная мемориальная доска у входа. На ней было написано буквально следующее:

Поэт

Иосиф Александрович Бродский

(1940–1996)

Имеет к этому месту

какое-то отношение.

Так что, закончим этим?

Или все-таки замкнем круг стихами, которые Иосиф считал незрелыми, альбомными и не хотел включать в собрание сочинений. Он посвятил их двум знакомым студенткам – Елене Велихан и Алле Друзиной, ходил к ним в гости на Среднегаванский, дом 1.

Как будто никакого экзитенциального смысла, но все же… почему-то строчки «Стансов» невозможно забыть.

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

я приду умирать.

Твой фасад темно-синий

я впотьмах не найду,

между выцветших линий

на асфальт упаду.

И душа, неустанно

поспешая во тьму,

промелькнет над мостами

в петроградском дыму…

Я благодарен матери и отцу не только за то, что они дали мне жизнь, но также и за то, что им не удалось воспитать свое дитя рабом

ЛЕНИНГРАД

Я прохожу сквозь вечный город,

дома твердят: река, держись…

Анна Ахматова

Иосиф Бродский. 1960-е гг.

В 1963 году началась травля И. Бродского, закончившаяся судом над поэтом

Статьи в газете «Вечерний Ленинград»

от 29.11.1963

от 14.03.1964

Семья Вольперт. Слева направо: Мария, Рая, Фанни Яковлевна, Борис, Роза, Моисей Борисович и Дора. Двинск, 1911

Моисей и Фанни Вольперт. Начало XX века

Отец И. Бродского – журналист и фотограф Александр Иванович – во время войны (нач. 1940-х, Ленинград) и в мирное время (1970-е годы)

Мать – Мария Моисеевна Вольперт

Родители И. Бродского на балконе своего дома. Начало 1980-х

НЬЮ-ЙОРК

Естественным путем Нью-Йорк в стихи все же не вписывается.

Это не может произойти, да и не должно, вероятно

Иосиф Бродский

С женой Марией Соццани и дочкой Анной-Марией

«Нью-йоркский кабинет» Иосифа Бродского

(Располагается в музее Анны Ахматовой в Санкт-Петербурге)

То, что творится здесь, находится как бы в другом измерении. И освоить это психологически, то есть превратить это в твой собственный внутренний ритм, я думаю, просто невозможно

Дом Мурузи (вид со стороны Литейного проспекта и улицы Пестеля).

В нем семья Бродских поселилась в 1955 г. и получила комнату.

Сейчас в этом доме организован музей Иосифа Бродского «Полторы комнаты»

В гостиной дома на улице Чайковского. 1947–1948 гг.

Слева направо: Роза Кельмович, Иосиф Бродский, Борис Вольперт, Фанни Яковлевна, Мария Вольперт, Рая Руткис, Яков Кельмович

Михаил Гавронский (актер театра и кино, режиссер) и Дора Вольперт (театральная актриса)

Роза, Захар и Яков Кельмович

Рая и Виктор Руткис

Борис Вольперт и Тамара Зингер

Михаил, Лиля и Андрюша Руткис

Нина Гордина и Яков Кельмович

Соломон Гордин с Мишей Кельмовичем

Александр Вольперт

Михаил Кельмович

СТОКГОЛЬМ

Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее.

Из «Нобелевской лекции»

10 декабря 1987 года Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию

Концертный зал в здании XVIII века.

Здесь ежегодно 10 декабря вручаются премии Нобелевским лауреатам в области химии и физики, медицины и литературы

С Томасом Венцловой на церемонии вручения Нобелевской премии

ВЕНЕЦИЯ

Венецийских церквей, как сервизов чайных, слышен звон в коробке из-под случайных жизней…

В Венеции

Остров Сан-Микеле

Могила Иосифа Бродского на кладбище Сан-Микеле

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж,

способный обойтись без меня

Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет

Примечания

1

«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…». А. Ахматова. – Здесь и далее – примеч. авт.

2

Проспект Майорова, ныне Вознесенский, начинается от Адмиралтейского проспекта.

3

Вопрос о дате этой фотографии до сих пор вызывает ожесточенные споры. С одной стороны, 1911 год – так подписано от руки на обратной стороне фото, с другой – возраст не только Розы, но и других детей подписи не соответствует.

4

Учитывая мое последующее обучение в Педиатрическом институте (ныне Санкт-Петербургский государственный педиатрический медицинский университет) и более поздний 15-летний опыт изучения перинатальных матриц.

5

Рубен Сергеевич Агамерзян – главный режиссер Театра им. В.Ф. Комиссаржевской.

6

По паспорту ей было семьдесят пять, но фактически, скорее всего, под восемьдесят.

7

Так в результате считали родители Иосифа. По мнению Якова Гордина, единственно весомым оказалось заступничествво Ж.-П. Сартра.

8

Пересказано по книге В.П. Полухиной «Иосиф Бродский глазами современников».

9

Иосиф более никогда не читал свои стихи родственникам.

10

Этот фрагмент текста написан был в 2015 году, за несколько лет до того, как музей «Полторы комнаты» открыли. Сейчас пространство музея живет яркой, насыщенной жизнью. Но его странный статус, скорее сущность, запечатленная в названии, отчасти продолжает играть с людьми и обстоятельствами. Теперь это не только музей, но еще кафе, книжный магазин, культурный центр, выставочный зал и т. д.

11

Моим утверждениям о двух столах в «кабинете» Иосифа почему-то не верили даже родственники. Никто второй стол не помнил. Из-за этого возникало немало споров. Они разрешились неожиданно просто. Стол обнаружился на одной из знаменитых фотографий М.И. Мильчика, сделанных в 1972 году.

12

Утверждение, верное до мая 2015 года. Перед 75-летним юбилеем Иосифа Бродского обстановку кухни зачем-то разобрали.

13

Санньяса («отречение») – этап жизни, характеризуемый в индуизме отказом от материального и сосредоточением на духовном. Человек, принявший санньясу, называется санньяси или санньясин.

14

Тамара Зингер – жена Бориса Моисеевича Вольперта, врач-педиатр.

15

Об этом Иосиф написал в эссе «Полторы комнаты», но, как выяснилось случайно из старинных деловых бумаг, отец Александра Ивановича владел не типографией, а часовой мастерской.

16

Текст записки приведен не полностью.

17

Бывают удивительные кошачьи судьбы. В тот день замкнулся еще один круг. Позднее я узнал, что котенком Бродский взял ее у Е.Г. Эткинда. Воистину литературная история.

18

Утверждение откровенно устаревшее. За эти годы волей судьбы автор вступил в Союз писателей и стал признанным исследователем творчества Бродского. Но позиция, выбранная в период написания книги, и сейчас представляется верной.

19

Есть еще одно объяснение волшебных качеств квартиры на Чайковского. Это – дом Фанни и Моисея.

20

Она дожила до ста лет.

21

Лавка купцов Черепенниковых открылась в 1905 году.

22

«Определение поэзии», 1959 год.

23

Подобного рода мысли часто посещали меня в 2014 году.

24

Имеются в виду портреты Ленина и Сталина.

25

Текст эссе опубликован в журнале «Звезда», № 7, 2024 год.

26

Э. Паунд – американский поэт-имажинист. Бродский его не терпел и относил к «фашиствующим господам».

27

Иосиф Бродский. «Стансы»

28

Отвергать банальное и следовать уникальному – не одно и то же. Есть принципиальное отличие. Оно в том, что на отрицании штампов можно остановиться. И тогда получается просто хорошая литература. Если эту позицию рассматривать как стартовую и, идти дальше, происходит открытие нового современного языка и можно сказать, звучание самого Времени. Для публики это воспринимается как прорыв в гениальность.

29

Мистиком в данном контексте мы назовем человека, способного непосредственно, с помощью чувства прикасаться к объектам и проявлениям реальности и таким образом прямо – путем отождествления – постигать мир. Уточним: мистика несет в своей основе чувство, в отличие от метафизики, базирующейся на размышлении. «Стихийный мистик» – в данном случае обозначение врожденного дара. В год написания этого текста я считал, что Иосиф, скорее всего, не обучался ни в одной из традиций и обрел свой необычный взгляд на мир в результате самостоятельных поисков. К стихиям это отношения не имеет.

30

Ф.Т. Ермаш – председатель Государственного комитета СССР по кинематографии.

Content

Михаил Кельмович
Иосиф Бродский и его семья

Предисловие

Часть 1 Детство во дворце

Подсказка

Моя квартира

Володя Уфлянд

Фасад

Друзья и родственники

Рекламные газеты

Семейная фотография

Моя бабушка

Слово о пьедестале

«Прощание славянки»

Семья и места обитания

Мужчины

Михаил Савельевич

Ленд-лиз

Канистра спирта

Часть 2 Театральный романс

Дом на Бородинской

Доренька

Сестры курят

Сигареты в Нью-Йорке

Любовь к театру

Премьера в гипсе

Театральные эффекты

В зале суда

О страхе

Одеяло и подушка

Сценарий для «Леннаучфильма»

Талоны на водку

Ну и что

P. S. Сгоревшие письма

Южное Саво

Часть 3 До отъезда

Фильм

Джинсовые костюмы

Полтора смысла

Самураи

Как посмотреть…

За чашкой чая

Мелькание Иосифа

Ощущение правды

Лили Марлен

Родственные чувства

Чукотский образ мыслей

Накануне

Последний день

Часть 4 Отец и мать

Полторы комнаты как они есть

Декорация

«В смысле…»

Игра на занижение

Бродский и Михаил Петров

Варежки

Бедность и богатство

Портрет матери

Мария и крест

Посылки

Дни рождения Иосифа

Стоицизм

Александр Иванович Бродский

Сила обстоятельств

Портрет художника

Фотосессия

Истории

Встреча в блокадном Ленинграде

Саня Ваня

Отношения с родственниками

Офицер флота

Смерть Марии

Изменения в комнате

Сидя на стуле

Слово о котах

Последние дни комнаты

Разрушение

Пятнадцать лет со дня смерти Иосифа Бродского

«Книги и кофе»

Поэзия и родственные чувства

Этого города уже нет…

Часть 5 Квартира на улице Чайковского

Три жизни

Природа волшебства

Чайковского – центр мира

Дядя-инженер

Лютеранское

Спасательная функция

Разговор на кухне

Внутреннее противоречие

Борьба ногами

Семейная дипломатия

История словаря

«Лучший человек, которого я знаю»

Солик

Вспоминая будни

Дачные истории

Баня, доктора наук и другое

Летаргический сон

История с котом

Последние встречи

Профессор в тельняшке

Клубные вечера

Иосиф на свадьбе

Смерть как муза

Вилочка для сыра

Часть 6 Серая книга

Что-то особенное

Старые вещи

Роза

Серая книга

Часть 7 Семья Руткис

Спотыкаясь о пишущую машинку

История вещей

Человек с ружьем

Рая и ее коммуналка

Легкая жизнь

Неуступчивость

Всякого рода дополнения

Стойкий оловянный солдатик

Материальные ценности

Дачи

Переезды

Слово о кислороде

Осколки

Судьба Полутора комнат

Ворошение прошлого

«Бхагавадгита»

Между выцветших линий…

P. S Через год после написанного

Точка

«Человек или только имя?»

Буквальность смысла

Будешь как Бродский…

Связанные нити

«Дорогой дед…»

После написанного

Юбилей

Стихийный мистик

«Петрополь» и др

Иоселиани, Бродский

P. P. S

Примечания