Джозеф Кэмпбелл

Миф и его смысл

© 2023, Joseph Campbell Foundation (www.jcf.org), from the Collected Works of Joseph Campbell

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2025

© Серия «Мастера психологии», 2025

* * *

Права на издание получены по соглашению с Joseph Campbell Foundation. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

О собрании сочинений Джозефа Кэмпбелла

Джозеф Кэмпбелл (1904–1987) оставил после себя впечатляющее количество опубликованных работ, посвященных делу его жизни – собранию универсальных мифов и символов, которые он называл «единой великой историей человечества». Однако существует и немало неизданных материалов: статьей, заметок, писем, дневников, а также аудио- и видеозаписей его лекций.

В 1990 году был основан Фонд Джозефа Кэмпбелла – Joseph Campbell Foundation (JCF). Его миссия – хранить и передавать будущим поколениям труды этого выдающегося человека. Сотрудники JCF взяли на себя обязательство создать цифровой архив его работ и записей и опубликовать полное собрание сочинений Джозефа Кэмпбелла.

Джон Бучер, исполнительный директор JCF. Брэдли Олсон, директор по публикациям JCF

Предисловие редактора

Каждый раз, когда человек ищет нечто надежное для установления основания своей жизни, он выбирает не факты, которыми изобилует мир, но мифы древнего воображения.

Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога. Изначальная мифология

Джозеф Кэмпбелл – автор более двух десятков книг по мифологии и редактор еще десяти – пятнадцати (точное количество зависит от того, считаются ли отдельные работы в многотомных сборниках самостоятельными произведениями). В его самом известном труде «Тысячеликий герой» подробно раскрыты элементы повторяющейся сюжетной линии, которую Кэмпбелл выделил в мифах различных культур. Эта книга, опубликованная в 1949 году, оказала влияние на целые поколения писателей, режиссеров, художников, музыкантов и других творческих личностей, рассказывающих свои истории, и в общественном сознании Джозеф Кэмпбелл стал ассоциироваться с путешествием героя.

Но его взгляд на мифы выходит далеко за рамки странствий героя-одиночки. Для Кэмпбелла природа мифа отражает духовную природу людей. Он раз за разом подчеркивает, что мифология помогает прийти к более широкому пониманию и самого себя, и человечества в целом.

Кэмпбелл подчеркивал, что мифология – это не детские сказки и не атрибут древности, представляющий чисто научный интерес и не имеющий никакого значения для активных современных людей, ибо ее символы (будь то осязаемые образы или абстрактные идеи) задевают глубинные струны мотивации, трогая сердца грамотных и неграмотных, вдохновляя толпы, приводя в движение цивилизации[1].

Книги Кэмпбелла можно разделить на две категории. Есть глубокие, всесторонние, тщательно проработанные и снабженные большим количеством примечаний труды, созданные им при жизни: «Тысячеликий герой», «Маски Бога» в четырех томах или сборник научных эссе «Полет дикого гуся». Эти увлекательные и содержательные произведения я отношу к категории «написано Кэмпбеллом».

А еще есть категория «сказано Кэмпбеллом» – это работы, составленные на основе его интервью, лекций и дискуссий за круглым столом. Сюда относятся: книга «Мифы для жизни» (авторская редакция лекций Кэмпбелла, которые он читал с 1958 по 1971 год в колледже Купер-Юнион), печатное издание серии документальных фильмов «Джозеф Кэмпбелл и сила мифа» с Биллом Мойерсом, а также многие посмертные сборники Кэмпбелла (такие как «Путешествие героя», «Ты есть то», «Мифы о свете», «Пути к блаженству», «Богини» и «Роман о Граале»). Они затрагивают те же темы и столь же глубоки, что и работы категории «написано». И все же они, как правило, менее доскональны, в них отсутствуют исчерпывающие примечания, а обаятельный и остроумный стиль изложения делает их содержание понятным и доступным для более широкой аудитории.

Представленная вашему вниманию книга, призванная отразить всю широту видения Кэмпбелла, относится ко второй категории.

Мое участие в этом проекте началось в 2004 году. Президент Фонда Джозефа Кэмпбелла Роберт Уолтер предложил мне составить и отредактировать книгу на основе лекций Кэмпбелла – точнее, его ответов на многочисленные вопросы аудитории, – а также ряда малоизвестных аудио- и печатных интервью, которые он давал в последние семнадцать лет жизни.

Эта работа была куда сложнее, чем изучение пары лекций на определенную тему и изложение этого материала в одной главе. В течение нескольких лет я читал и перечитывал огромное количество расшифровок интервью, а также прослушивал многочасовые аудиозаписи и наконец отобрал около трех десятков бесед на самые разные темы (зачастую не имеющих четкой структуры, в отличие от лекций). Например, во время выездных презентаций книг местные журналисты не особенно интересовались толкованием мифов. В таких случаях Кэмпбелл парой слов отвечал на первоначальный вопрос, а затем переходил к тому, о чем, по его мнению, действительно следовало спросить. Разговаривая же с компетентным собеседником, он глубоко погружался в дискуссию. Речи Кэмпбелла и на официальных мероприятиях, и в неформальной обстановке всегда увлекали и завораживали слушателей.

Отобрав материал, я начал компоновать книгу. Естественно, в первую очередь нужно было исключить повторения, особенно в рассуждениях на излюбленные Кэмпбеллом темы. Иногда я обнаруживал практически одинаковые ответы на вопросы, заданные разными людьми в разное время и в разных местах, а также находил фразы, которые идеально дополняли мысль, не до конца раскрытую ранее.

Суть моей работы состоит в том, чтобы дать читателю более четкое представление об этом выдающемся человеке и его философии. Я решил создать поистине синкретичное произведение – выделить основные идеи, разбить их на части, а затем соединить снова, чтобы нарисовать более полную и динамичную картину взглядов Кэмпбелла на мифологию.

Это была очень непростая задача. Первые несколько лет я словно пытался собрать огромный пазл, не имея перед глазами картинки-подсказки. Постепенно на меня снизошло озарение: я понял, что во всех своих работах Джозеф Кэмпбелл исследует то, что можно назвать «единой великой историей человечества».

В этом проекте у меня было много помощников. В течение двадцати пяти лет я был администратором и/или модератором форумов, посвященных Кэмпбеллу и мифологии, на различных онлайн-платформах. Я слышал тысячи обстоятельных бесед и общался с огромным количеством людей, жаждущих узнать больше о творчестве и мировоззрении этого выдающегося человека, а также о том, как его убеждения могли повлиять на их жизни. Они часто делились со мной тем, о чем хотели бы спросить самого Кэмпбелла.

И у них наконец появилась такая возможность. Вопросы, составляющие основу книги, – это нить, на которую нанизываются истории Кэмпбелла, его представления о мифах и образы, которыми он с нами делится. Их можно разделить на три группы. Первая группа – вопросы, взятые из материалов научных лекций, хотя и в сильно сокращенной форме (многие из них изначально занимали полстраницы, если не меньше). В этой книге они сформулированы кратко и по существу. В центре внимания всегда находится Джозеф Кэмпбелл и его представления, а вопросы просто подводят к рассуждению на ту или иную тему. Вторая группа – вопросы, отражающие интерес широкой публики. Их задают обычные люди без ученых степеней: дальнобойщики, продавцы, пасторы, музыканты, киноманы, геймеры и так далее. Третью группу составляют вопросы, сами рождающиеся в ходе раскрытия той или иной темы. Они помогают наводить мосты между связанными идеями и направлять обсуждение.

В этой книге семь глав. В главе 1 – «Азы мифологии» – объясняются основные понятия. (Что такое миф? Откуда берутся мифы? Какой цели они служат?)

Глава 2 – «Краткое изложение всего» – посвящена историческому развитию мифологии.

В главе 3 – «Мифология, воспринимаемая буквально» – рассматривается связь между мифом и религией, включая извечный вопрос о Боге.

В главе 4 – «Да будет так!» – происходит переход от осязаемой формы мифических образов к абстракциям идей: здесь Кэмпбелл рассуждает о развитии философии, начиная с Канта, и ее влиянии на литературу и психологию.

Глава 5 – «Обращение внутрь себя» – посвящена знаменитому путешествию героя. (Как Кэмпбелл пришел к этой мысли? Как это вписывается в современную жизнь? Как это влияет на писателей и кинорежиссеров?) Здесь также собраны рассуждения об искусстве и творчестве.

В главе 6 – «Усложним сюжет» – рассматриваются вопросы, актуальные для современного мира: отношения между наукой и мифологией, мифологические основы демократии в Соединенных Штатах, мифология войны и возможность появления новой, подлинной, живой мифологии в будущем.

И наконец, в главе 7 – «Курс расширился» – Кэмпбелл рассказывает о своей жизни и карьере.

Джозеф Кэмпбелл родился в 1904 году, и его манера речи отражает дух того времени. Иногда его формулировки звучат старомодно или даже нетактично по сегодняшним меркам. Так, во времена Кэмпбелла слово «культ» не имело негативного подтекста, а было антропологическим термином, обозначающим определенную систему религиозного поклонения (например, культ Митры или христианский культ); слово «мужество» относилось ко всем людям независимо от пола – и никак не обесценивало женщин; а термины «Запад» и «Восток» употреблялись учеными для обозначения соответствующих территорий и не имели ничего общего с евроцентризмом.

На закате жизни Джозефа Кэмпбелла в научных кругах и в общественном сознании произошли серьезные изменения. В одном из последних выступлений, которое я прослушал, он признался в том, что сознательно старался называть ранние культуры не примитивными, а первобытными[2] из уважения к друзьям из сообщества коренных американцев (оказалось, что им больно слышать из уст антропологов, историков и других ученых, рассуждающих об их народе, слово «примитивный»). У Кэмпбелла и в мыслях не было кого-то обижать, и все же изменить давние привычки – задача не из легких.

Таких примеров немного, но если вы все-таки встретите слово или понятие, которое покажется вам уничижительным, будьте снисходительны; судите о Кэмпбелле не по современным стандартам, а исходя из законов его времени.

Многие рассуждения, которые вы найдете в этой книге, ранее не публиковались. Читатели, еще не знакомые с Джозефом Кэмпбеллом, наверняка проникнутся его взглядами, а его давние поклонники откроют для себя новые глубины его философии.

Я хотел бы выразить признательность бывшему президенту Фонда Джозефа Кэмпбелла Роберту Уолтеру за то, что он создал этот уникальный проект и оказывал неизменную поддержку тем, кто его осуществлял. Спасибо Дэвиду Кудлеру за редакторское руководство; Джимми Максвеллу – за монтаж аудиозаписей; Линн Такер, Тимоти Холлфорду, Терри Лэптону и Хелен Максвелл – за вклад в подготовку расшифровок зачастую нечетких записей; Илье Смирнофф и Джону Бучеру – за отзывы и бесценные предложения; моей жене Дестини – за поддержку и понимание; и, конечно, Джозефу Кэмпбеллу – за то, что он всю жизнь следовал своему призванию и делился с нами плодами своих трудов.

Стивен Герринджер, общественный координатор JCF и автор книги «Миф и современная жизнь: краткий сборник рассуждений Дж. Кэмпбелла». 30 октября 2022 года

Глава 1. Азы мифологии

Сейчас многие считают мифы пережитком прошлого – запылившейся от времени областью исследований, которую лучше оставить ученым, – и все же ваша книга «Тысячеликий герой», впервые опубликованная в 1949 году, по-прежнему пользуется популярностью у читателей. Как вы объясните такой интерес к мифологии?

Уйдя из университета, я начал ездить с лекциями по всей стране – и везде отмечаю пристальное внимание публики. Я преподаю этот предмет уже около пятидесяти лет и по собственному опыту могу сказать, что люди, попавшие в мифологическое измерение, становятся счастливее и радостнее. Им словно удается глубже раскрыть внутренний потенциал. Они обретают спасительную уверенность в своих силах и по-новому ощущают ценность человеческого бытия.

Как бы вы определили миф?

Миф – это универсальный язык, который в разных обществах приобретает локальные формы, а не просто воплощение фантазий. Миф – это иллюзорный символ, легенда, являющаяся частью других легенд, которые вместе составляют мифологию.

Мифология – это организация символических образов и повествований, метафорически описывающих разнообразные физические испытания и нравственные переживания человека, а также возможности для его самореализации в данном обществе в данное время.

Мифология поднимает перед представителями той или иной культуры глубокие вопросы, решать которые гораздо сложнее, чем повседневные проблемы экономической и политической жизни. Культуры рождаются из мифологии, а не из экономики. Культура определяется динамикой человеческого духа, и эта динамика активируется и достигает наивысшего пика благодаря тому, что выходит за рамки экономических вопросов. Хотя экономику и политику также можно рассматривать как области проявления духовных возможностей людей.

Осознав, что каждая из ранних цивилизаций была основана на мифологии, вы почувствуете великую силу наследия человечества.

Экономика всегда отходит на второй план по сравнению с мифологией?

Экономические ценности общества определяются его мифологией. То, что вы собираетесь продавать и на чем решаете зарабатывать, зависит от того, чего хотят люди. А то, чего они хотят, есть отражение их ценностей. Если люди жаждут распятий, что ж, совершайте распятия. Если же им нужны телевизоры, производите телевизоры. Мифология задает ориентиры жизни.

Возьмем, к примеру, Индию. Жители этой страны голодают. Но они отказываются есть мясо. Мясо буквально ходит вокруг них, и вездесущие коровы едят пищу, которой так не хватает индусам. Попробуйте объяснить это с экономической точки зрения.

Почему вы называете повторяющиеся темы мифов элементами универсального языка?

Поскольку мифы сопровождают меня всю жизнь, я замечаю в них определенные универсальные образы и закономерности. Слова шамана индейцев навахо или племени конго будут очень похожи на проповеди Николая Кузанского и Фомы Аквинского или на рассуждения Карла Юнга – нам просто необходимо осознать, что эти области познания являются общими для человеческой расы.

Мое внимание всегда захватывало постоянное повторение определенных тем и мотивов в литературе, мифологии и религиях. Эти мотивы являются метафорами силы и тайн, присущих человеческому духу.

Можете привести пример универсального образа?

Возьмем миф о потопе – он встречается практически везде, за исключением некоторых крошечных территорий. Приведу несколько примеров из мифологии народов, живущих на большом расстоянии друг от друга.

У черноногих индейцев Монтаны, США, есть история о потопе, которая рассказывалась задолго до прихода белого человека. Ее герой – сам Творец, которого они называли Стариком. В их преданиях он предстает как одинокая, призрачная фигура, блуждающая по земле на заре ее существования, придающая форму горам и долинам рек, создающая животных и дарующая им имена. Когда начался потоп, Старик соорудил плот, взял с собой нескольких зверей, и какое-то время они плавали по бескрайним просторам.

Вода все не убывала. Старик стал размышлять о том, как создать новую землю. Он попросил ондатру достать немного ила со дна. Ее не было долго-долго. Она вынырнула на поверхность, совершенно обессилев, и сказала, что не смогла найти дна.

Тогда Старик послал на дно морскую птицу, но та погибла. Затем пришла очередь черепахи. Ее тоже не было долго-долго. Когда черепаха выплыла на поверхность, оказалось, что она мертва. Но во рту у нее было немного ила. Старик произнес заклинание, взмахнул рукой, и ил закружился по поверхности воды, превращаясь в сушу. Твердой земли становилось все больше, и больше, и больше.

Через несколько дней Старик подумал: «Наверное, хватит». Он послал на сушу лиса и стал ждать его возвращения. Лис вернулся через один день. «Еще недостаточно», – решил Старик и снова закрутил илистую твердь. Через три или четыре дня он опять отправил лиса на сушу. Тот вернулся через неделю. Когда Старик выпустил лиса в третий раз, тот уже не вернулся. И Старик сказал: «Выходим на берег!» Там лежал новый мир и начиналась новая жизнь.

Не может ли этот миф быть просто искаженной версией библейской истории о Ноевом ковчеге?

Эта легенда появилась задолго до того, как черноногие узнали о ветхозаветных преданиях. Предполагается, что индейцы впервые появились на Американском континенте около 20 000 лет до н. э. и в последующие столетия постоянно кочевали.

В этой истории героем является сам Творец. Его собственное творение выходит из-под контроля – все, так сказать, идет наперекосяк.

Но существуют и другие мифы о наводнениях, поглотивших человеческие цивилизации. Обычно потоп является наказанием за преступление против божества или демона – демона, разгневанного людьми. Например, на Андаманских островах в Бенгальском заливе живет одно племя. У него тоже есть предание о потопе. Этот народ не смеет шуметь, когда поет цикада. Однажды их предок ослушался запрета. И разгневанные боги наслали великое наводнение. С нашей точки зрения, это, конечно, слишком суровая кара за столь мелкий проступок.

У людей возникла серьезная проблема: им надо было поддерживать огонь, ведь они не знали, как развести новый. Женщина собрала тлеющие угли в котел, взобралась с ним на самое высокое в мире дерево, и за ней последовали все ее соплеменники. Во время потопа лишь верхушка этого дерева возвышалась над водой. Когда вода ушла, люди снова спустились на сушу. И цивилизация начала жизнь с чистого листа.

Эти древние предания существовали на протяжении тысячелетий.

Да, они передавались из поколения в поколение.

Как вы думаете, такие повествования обрастали со временем новыми подробностями?

Описания потопов значительно отличаются в разных местностях и у разных рассказчиков. Вариаций очень и очень много. И все же в мифе о потопе четко прослеживаются фундаментальные закономерности.

Какой миф о потопе появился раньше всех?

Старейшая из записанных историй о потопе, ниспосланном богами верхнего мира, была найдена на разбитой глиняной табличке времен шумерской цивилизации[3] на раскопках одного из древних городов Месопотамии. Теперь известно, что великое наводнение наслали разгневанные боги, но мы не знаем почему: осколок с этой частью предания утерян.

Бог подземных вод – Энки – сжалился над человечеством. Он явился благочестивому и смиренному царю по имени Зиусудра[4] и научил его, как построить огромную лодку. Зиусудра посадил туда своих родных и животных, обитавших в тех местах, и они поплыли по бескрайним водам. Через много-много недель вода ушла, и царь со всем семейством высадился на берег. Они совершили подношения божествам верхнего мира, которые наслали потоп. В благодарность те сделали их бессмертными и даровали им место вечного пребывания – Дильмун, страну восходящего солнца. Эта история более чем на тысячу лет старше библейской. Она датируется примерно 2000 годом до н. э., и многие ученые считают, что предание о Ное и Всемирном потопе является ее вариацией. В отличие от политеистической теологии, в которой множество божеств конфликтуют друг с другом, библейская история развивает тему единого Бога, разгневавшегося на человечество, но спасшего одного праведника, которому было под силу возродить мир.

Вода всегда играет в мифах разрушительную роль?

Большинство циклических мифов заканчиваются потопом и начинаются после потопа. Во множестве преданий именно вода является началом всего. В условиях засушливой пустыни, где вода в прямом смысле является символом жизни, города всегда строятся у источников. Все сосредоточивается вокруг воды, к тому же она поступает из глубин океана и, таким образом, становится и важнейшим экономическим фактором, и мощным духовным символом.

Есть ли в нашей культуре мифологический образ или обряд, в основе которого лежит этот символ?

Да, христианское крещение. Это таинство восходит к древней Вавилонии и еще более древнему Шумеру – к обрядам в честь бога Эа, владыки бездонных вод. С ним были связаны особые ритуалы, включая прототип крещения: погружение в воду и выход из нее – своего рода возвращение в лоно матери и перерождение.

Удивительно, но факт: в халдейский период, с VI по V век до н. э., бога Эа звали Оаннес. Если поставить букву «и» перед «o» и убрать окончание «ес», то получится «Иоанн». Таким образом можно сказать, что Иоанн Креститель унаследовал роль Эа, владыки бездонных вод, который дает второе рождение – рождение к духовной жизни.

Иисус в одной из проповедей прямо использует тот же образ: «Тот, кто не рожден от воды и духа, не может войти в Царство Небесное»[5].

Подчеркивая универсальные закономерности, общие для всех мифологий, не пренебрегаем ли мы уникальностью культуры?

Если говорить упрощенно, существует два противоречащих друг другу подхода к мифологии. Первый – исторический. Он предполагает изучение местных, этнических трансформаций великих мифологических сюжетов. Этот подход всегда вызывал у меня недоумение. Второй связан с непосредственной психологической значимостью мифологических символов. Возникает вопрос: как эти символы воздействуют на нас изо дня в день?

Я всю жизнь изучал верования разных народов в самых разных уголках мира – и получал от этого огромное удовольствие. Меня всегда завораживали мифы американских индейцев. Я был воспитан в католической вере и уже в детстве заметил одни и те же сюжеты в легендах американских индейцев и Священном Писании. Несколько лет спустя я увлекся индуизмом и буддизмом и снова заметил сходство. Затем, перейдя от многолетнего изучения восточной мысли к философии Древней Греции, я обнаружил все те же основные идеи. Они действительно одинаковы, и никто не сможет мне возразить. При этом они были по-разному сформулированы и по-разному применялись в обществе. Именно в этом заключается местный дифференцирующий фактор, который так тщательно изучают антропологи и историки.

Размышляя о судьбах человечества с точки зрения психологии, мы повсюду замечаем одни и те же символы, и перед нами встает чрезвычайно важный вопрос: если сознание трансформирует не язык, а образ, верно ли, что именно воздействие образа является первичным?

Постигнув суть мифологии и поняв, что то, о чем говорят «здесь», есть то же самое, о чем говорят «там», вы перестанете спорить о формулировках.

Роль мифологии

Почему одни и те же мифические образы повторяются у разных народов на протяжении истории? Какую роль миф играет в культуре и продолжает ли он играть эту роль сегодня?

Давайте сначала попытаемся разобраться в путаном понятии мифа.

Мифология всегда развивается в ограниченных пределах. В прошлом мифологическая система любого племени или культуры выполняла четыре функции.

Первая – мистическая, она связана с постепенным осознанием существования таинственного измерения, которое все превосходит и наполняет все смыслом. Вторая – космологическая, ее необходимо постоянно обновлять, то есть видеть Вселенную такой, какой ее представляет современная наука (например, по сравнению с космологией трехслойного праздничного торта бронзового века из Книги Бытия). Третья – социологическая: любое верование возникает в ограниченных пределах для определенного народа. Четвертая функция – педагогическая: мифология призвана помогать человеку преодолевать неизбежные кризисы этапов жизни в современном ему мире и гармонично направлять его, давать представления об истинных благах, ценностях и искушениях. Речь идет об архетипах и основных нравственных проблемах, с которыми сталкиваются все люди, где бы они ни находились.

Не могли бы вы подробнее остановиться на каждой из функций мифологии?

Первая и самая важная функция – мистическая, или метафизическая. Она связывает пробуждающееся сознание человека с великой загадкой Вселенной, открывает разум и сердце непостижимому чуду всего сущего, зарождает и подпитывает в человеке чувство благоговения и благодарности за тайну жизни, тайну существования, тайну мироздания – тайну его самости.

Любая часть может стать символом целого. Например, для Данте красота Беатриче стала ключом к осознанию божественной любви как движущей силы мироздания. Структура мифа появляется только тогда, когда панорама мира – и ощущение присутствия в нем – открывает людям ту таинственную область, из которой исходят энергии, наполняющие тело и формирующие Вселенную.

Вторая, космологическая, функция – это представление некоего понятного образа или картины мира. В примитивных культурах отношения между мужчиной и женщиной часто рассматриваются как отражение природы естества: Отец Небо и Мать Земля вступают в брачный союз и создают Вселенную.

Эта вторая – космологическая – функция тесно переплетается с первой?

Возможно. Первая – мистическая функция благоговения. А вторая – функция представления образа космоса, через который будет передаваться это благоговение, так что сама Вселенная станет восприниматься как нечто священное. Каждый ее аспект будет раскрываться в этом таинственном измерении, позволяя нам постичь ее тайну и c благодарностью ощутить себя ее частью.

Когда человек пресыщается жизнью, он забывает о том, что ему дана привилегия пользоваться ее дарами, и о том, что они вообще существуют. Задача великих мифологий – сохранить смысл бытия. Например, вы можете просто сесть за стол, пообедать и отставить тарелку. А можете произнести молитву перед едой и осознать, что вам ниспослан чудесный дар. Или же если вы, словно древний человек, подумаете о животном, которое отдало свою жизнь, чтобы быть съеденным вами и стать вашей жизнью, то ощутите чудесную гармонию с тем, что находится за пределами вас самих.

Эта функция мифа недостаточно поддерживается современным обществом.

Верно, и вот почему. Общество не учит нас тому, как соотносить себя с трансцендентным – с тем, что лежит за пределами осязаемого мира фактов. Не делает этого и духовенство. Священнослужители связывают образные представления с реальными событиями, придерживаясь той или иной традиции. Они цепляются за прозу.

Мифология не только открывает перед нами то, что находится за пределами человеческого опыта, но и создает определенную картину Вселенной. Конечно, традиционная модель мироздания безнадежно устарела. Она появилась примерно в 2000 году до н. э. Космические образы в мифологии должны быть современными, в противном случае они не работают – в них будет невозможно поверить. Если человек не может соотнести некоторые понятия с текущей действительностью, они просто не уложатся у него в голове.

Зайдите в любую церковь или синагогу, и вы увидите, что священнослужители придерживаются архаичной концепции Вселенной вопреки научным открытиям. Религия сопротивляется науке еще со времен эллинизма. Только представьте: когда писалась первая глава Ветхого Завета, греки уже научились измерять окружность Земли с точностью до пары сотен километров! В Книге Бытия дается заведомо устаревшее представление о форме космоса и о том, как он возник, а затем на этом представлении выстраивается целая религиозная система. Вспомните, что произошло в 1543 году, когда Коперник предложил гелиоцентрическую модель мира. Поскольку религиозные доктрины основывались на пошатнувшейся геоцентрической модели, церковь начала преследовать ученых.

Итак, человек должен чувствовать себя комфортно в своей вселенной как духовно, так и физически. Но как ему быть, если религия не поддерживает реальную картину мироздания, а борется с ней? В старой системе существовало представление о том, что люди созданы как особый вид живых существ. И появление теории эволюции в конце XVIII – начале XIX века, казалось, подрывало основы веры. Наличие родственной связи с животными было неприемлемым в нашей традиции, хотя в Индии, например, это уже давно считалось само собой разумеющимся.

Таким образом, научные открытия действительно проникают в мир мифологии. Они влияют на представление о нашем месте в жизни, независимо от того, считаем ли мы человека особым созданием, превосходящим животных, или существом, связанным не только с фауной, но и с флорой, и с миром природы в целом. Вот в чем состоит космологическая функция мифологии.

А ее третья функция?

Третья – социологическая – функция мифологии заключается в утверждении и обеспечении соблюдения определенного общественного и морального уклада. Пример, который сразу приходит на ум, – скрижали с десятью заповедями, переданные Моисею самим Богом.

Социологическая функция поддерживает морально-этическую систему общества, к которому принадлежит человек. Поэтому, определяя свою социальную группу, вы определяете и круг своих верований. Отождествление индивида с группой является и мифологическим актом. Один человек причисляет себя к одной группе, другой – к другой, и каждый действует в соответствии с ее устоями, которые не всегда поддаются рациональному обоснованию.

Обычно считается, что социальный порядок в традиционных культурах дарован Богом, а законы общества неизменны и ниспосланы свыше, как и законы мироздания, – их невозможно разработать в Сенате или палате представителей. Обряды, ритуалы, моральные устои – все подобающие и неподобающие деяния – это божественный завет. В нашем мире считается, что Бог создал мир и даровал закон. В Индии, где нет представлений о Творце – где мир распускается подобно цветку, а затем увядает и распускается вновь, – неотъемлемой частью естественного безличного хода бытия является кастовая система.

Разве сегодня где-то еще существует мифологически обоснованный социальный порядок?

Это и проблема, и поразительная особенность современного мира: мы словно находимся в состоянии свободного падения, от которого захватывает дух.

Любая мифология адресовывается определенной группе, которая должна выполнять определенные функции. Но социальный порядок и потребности общества меняются так быстро, что приверженность вчерашним добродетелям сегодня может превратить вас в грешника. То, что позавчера считалось благом, зачастую становится угрозой. И сейчас от нас требуется сохранять здравый смысл, в то время как в архаичных культурах наблюдалось бесконечное главенство порядка.

Более ранние обряды отображают функции человека – жизненную роль, которую он добровольно примеряет на себя. Теперь эти функции не подкрепляются мифологическими образами, и все идет наперекосяк. В практической, повседневной жизни у человека возникает потребность в знании, помогающем понять истинную суть ситуации, в которую он попал.

Это связано с социальной функцией мифа давать людям модели существования, которым можно следовать. Образ жизни владельца ранчо или колониста сложился из реальных ситуаций в прошлом, которых больше не существует. Дело в том, что социальные роли меняются очень, очень быстро (они так же мимолетны, как женская мода – каждый год новая длина платья). Построить на такой основе содержательный миф невозможно. С колонизацией уже покончено, мы живем в совершенно другой обстановке. Каковы теперь законы бытия?

Жизненный путь современного человека зачастую оказывается вовсе не таким, каким он его себе представлял. Пути преподавателя и писателя, по которым иду я, сильно отличаются от картины, которую я себе нарисовал в старые добрые времена, когда впервые задумался о своем призвании. Едва ли мы сможем возвыситься духом или постичь глубины знания, хранимого мифами древности, зацикливаясь на своих профессиях.

Как вписывается в этот пазл четвертая функция мифологии?

Четвертая – психолого-педагогическая – функция мифологии заключается в том, чтобы помогать людям проходить неизбежные этапы жизни: подчинение в детстве, ответственность во взрослом возрасте, мудрость в старости, преодоление последнего предела на смертном одре. В каждой культуре есть обряды посвящения и связанные с ними мифы, которые удовлетворяют эту потребность.

Но проходить эти этапы жизни нужно в соответствии с законами конкретного общества, к которому принадлежит человек. Нет смысла заставлять всех пытаться быть американскими индейцами. Прочитав «Дао дэ цзин»[6], многие решают стать китайцами. Мои друзья, увлеченные «Бхагавадгитой»[7], начинают носить тюрбаны, и меня это ужасно раздражает!

Первая универсальная экзистенциальная реальность – это тайна рождения. Поверьте мне, загадка появления на свет нового существа есть нечто большее, чем биологический феномен. И задачей каждой культуры – везде и во веки веков – было соотнести это маленькое естественное событие с законами общества. Вот тут-то и возникает проблема: в какое именно общество нужно его вписать? Местные мифы подчеркивают: вы входите в наше общество, идете нашим путем. (Было бы неплохо, если бы общество не считало себя единственной группой людей, частью которой стоит становиться.)

Каждое общество вынуждено сопровождать новорожденного на неизбежном пути роста – детство, отрочество, вступление в брак (начало взрослой жизни), – а затем двигаться с человеком дальше, освобождая его от привязанности к земным благам и, наконец, готовя к переходу в мир иной. В любой традиционной мифологии уход – это не потеря, а обретение внутренней жизни. Смерть – это не конец. Человек теряет лишь бренное тело. Но его сознание становится все более и более самодостаточным. Правильная мифология подсказывает, как нужно встречать смерть.

Эти четыре функции являются азами мифологии. Если в условиях современной действительности они не выполняются, нам словно чего-то не хватает.

Значит, обряды инициации в первобытных культурах относятся к четвертой функции?

Возможно. Мальчику нужно полностью разорвать связь с матерью, чтобы стать мужчиной. И не просто мужчиной, а человеком, готовым на серьезный риск и преодоление множества опасностей. Во время обряда инициации у мальчика «забирали» тело ребенка.

Я как-то читал, что индейцы манданы подвергали юношей суровым испытаниям, объясняя это так: «Наши женщины страдают, и мы тоже должны страдать». А в первобытных племенах Бразилии обряды совершеннолетия называют мужскими менструациями. Это означает, что мальчики теряют уверенность в себе и способность к самоопределению; что-то берет над ними верх. Они становятся посредниками чего-то. Женщины превращаются в действующую силу Природы. А мужчины – в членов общества, в котором женщины дают жизнь. По сути, это мифологический вопрос.

Во многих первобытных культурах женщины во время менструации считались «нечистыми». Разве это не принижение роли женщин?

Нет. Вся жизнь нечиста. Все, что характеризуется как жизненно важное, нечисто.

Опять же слово «нечистый» следует понимать в его мистическом смысле: то, что считается нечистым и запретным, исполнено такой силы, и потому с ним опасно соприкасаться. Итак, менструация – это первая нечистота. Но речь идет не о грязи, а о силе.

Первая менструация у женщин всего мира – важное событие. В этот момент девочка теряет контроль над своим телом. Она больше не принадлежит себе, а становится орудием некоего процесса. Природа берет над ней верх.

Джеймс Джордж Фрэзер[8] очень четко описывает это в фундаментальном труде «Золотая ветвь». Когда у юной девушки начинается первая менструация, ее отводят в специальную хижину, вокруг которой женщины пускаются в пляс. На это есть две причины: девочка обретает силу, от которой следует защитить и общество, и ее саму, а также она должна осознать, что с ней происходит и кто она такая.

Я бы сказал – надеюсь, меня не начнут опрометчиво цитировать,– что жизнь застает женщину врасплох и подчиняет себе. Волей-неволей девочка превращается в женщину: у нее начинается менструация, а через несколько месяцев она беременеет и рожает. Она становится матерью, от которой ей не нужно отрываться,– она сама превращается в Великую Мать.

У мальчика все по-другому. Когда приходит время становиться мужчиной, он должен что-то сделать. Природа ни в чем не берет над ним верх. Когда юноша проходит инициацию, им овладевает общество – общество мужчин. Ему говорят: «Послушай, парень, ты больше не тот, кем себя считал». Обряды мужской инициации всегда более суровы по сравнению с женскими ритуалами. Мальчику приказывают взять или принести что-то опасное; его избивают, его тело меняется, и только тогда он становится орудием общественного порядка.

Женщина олицетворяет саму Природу. Мужчина олицетворяет общество и разделение – общество, настроенное против другого общества. Его миссия – совершать достижения и доказывать, что он здесь главный. У женщин нет нужды доказывать свое превосходство; среди них просто есть те, кто мудрее, кто знает больше, чем другие.

В культуре, где все живое тесно переплетено и где главенствует плоть, преодолеть некий рубеж – уйти и побыть какое-то время на мужской земле, найти свое место и пожить там, где рядом нет женщин, – трудная задача. Юноша обретает стержень и после этого может вернуться в общину. Так «маменькин сынок» превращается в мужчину.

Получается, что по крайней мере в более ранних культурах гендерные роли определяла биология человека?

Богиня – это олицетворение того, что воплощено в каждой женщине. Это целая структура энергий, проходящих через ее тело. И поскольку именно женщина рождает и питает свое дитя, женское начало ассоциируется с силами земли, которая рождает и питает нас. Соответственно, женщина принадлежит миру семян и всходов. Она – трансформер, превращающий сперму в жизнь и кровь, это ее мифологическая роль.

Само женское тело служит такой миссии. Мужское – нет. Благодаря «комплектации» ниже пояса у него нет такой биологической функции. Мужчина ассоциируется с защитой и сознательными действиями. Поэтому, как правило, в мифологическом контексте мужчина – это тот, кто оберегает жизненную силу, заключенную в женщине.

На протяжении тысячелетий характерными атрибутами человеческого бытия были войны, борьба, тяжкий труд, освоение территорий, строительство зданий и так далее. Все это – работа мужчины. Он должен ее делать, он создан для этого. А женщина для этого не создана. Она окружена детьми, ее задача – рожать и вскармливать. Ее действия не являются сознательными. Она подчинена жизни. И потому ее роль заключается в том, чтобы поддерживать, продолжать и подпитывать жизнь. А задача мужчины – создавать и защищать пространство, на котором все это может происходить.

Мужчина должен действовать сознательно. И потому его следует приучать к сознательности. Женщину нужно приучать принимать суть происходящего и понимать, почему происходит то, что происходит.

Разве современная культура не вышла за рамки традиционных мифологических ролей?

Можно сказать, что сегодня происходит так называемая «контаминация областей жизнедеятельности». Это то, чего в ранних обществах избегали как огня. Женщинам не разрешалось даже прикасаться к оружию мужчин, чтобы не допустить психологической контаминации. Области жизнедеятельности человека были четко разграничены.

Когда я был совсем маленьким, секретарями служили мужчины. Потом за пишущие машинки сели женщины и даже начали курить сигареты. Помнится, моя мама как-то воскликнула: «Что же будет дальше? – и добавила: – Это начало конца». Так оно и случилось. Произошла контаминация – слияние разнородных областей в новую совокупность.

Теперь, конечно, мы знаем: когда одна форма теряет четкие очертания, появляется другая. Возможно, мы участвуем в рождении чего-то нового.

Каждый человек в течение жизни все еще проходит своего рода инициации: рождение, совершеннолетие, отношения, семья, старение и смерть. Где искать мифологию, которая помогла бы нам со всем этим справиться?

Не думаю, что когда-либо появится всеобъемлющая мифология, подходящая для всех людей. Единая мифология может существовать только при наличии единого опыта. Члены небольших закрытых обществ были погружены в одну и ту же социальную и визуальную реальность. Если бы все люди занимались разведением коров и овец, окружающая действительность каждого человека представляла бы собой сельскую идиллию. Но современный мир настолько неоднороден, что мало кто разделяет одно и то же восприятие реальности. Плюрализм не позволяет создать единый миф.

Калейдоскоп возможностей и возможных жизней, а также то, как они меняются от десятилетия к десятилетию, делает мифологизацию невозможной. Человек просто идет наугад. Это как играть в футбол в чистом поле, где нет ни разметки, ни правил и нужно следить за каждым шагом. Вы можете углубиться лишь в свою собственную духовную жизнь и стараться не изменять себе.

Нам не под силу создать единую всеобъемлющую мифологию, но мы можем по крайней мере обратиться к первоисточнику мифа – к творческому воображению.

Как это сделать?

Обращать пристальное внимание на внутреннее развитие и тщательно выбирать те аспекты унаследованной традиции, которые подпитывают нашу духовность. Я говорю не о привязанности к тому или иному укладу жизни. Видите ли, я сторонник сравнительного изучения мифологии. Думаю, одна из проблем современности заключается в том, что общество перешло к мультикультурным отношениям, и из-за этого такие ограниченные культурой мифологические системы, как христианство, иудаизм или индуизм, становятся архаичными.

С точки зрения общества священное – это объект или система объектов, которые были созданы для интеграции духовной жизни отдельных людей в функционирование социума. Но для индивидуума священным является лишь то, что обретает глубокий смысл лично для него.

Познакомившись с системой своих побуждений и ее образами, поняв истинный смысл своей жизни, вы сможете найти точки соприкосновения вашей личной мифологии с другими мифологиями человечества и получите ответы на многие универсальные вопросы. А руководством для вас послужат легенды и мифы, воплощенные в сокровищах западного искусства и литературы, в иудаизме, исламе и христианстве, в восточных учениях и первобытных обрядах.

Истоки мифа

Откуда берутся мифы?

Я полагаю, что мифологическое мышление зародилось благодаря переживанию смерти. Каково это – видеть бездыханное, холодное, начинающее разлагаться тело того, кто еще вчера разговаривал с тобой? Куда ушла жизнь? Именно в этот момент появился миф.

Возможно, это произошло в пещерах эпохи палеолита, когда люди начали хоронить умерших и спрашивать себя, не существует ли чего-то большего, чем телесная оболочка. И что будет, если осознать это до, а не после смерти?

В сборнике «Полет дикого гуся»[9] я назвал небольшое смещение фокуса, когда мы стоим на некоем пороге, мифологическим измерением. В нас обоих одна и та же жизнь, не так ли? И один и тот же разум – иначе мы не смогли бы разговаривать друг с другом. У нас это почему-то считается само собой разумеющимся. Но не в мифологии. В мифологии акцент делается на том, что это не само собой разумеющееся, и потому представление о жизни полностью меняется.

В какую историческую эпоху произошло это смещение фокуса?

Самыми ранними свидетельствами зарождения мифологического опыта и мифологического мышления, которыми мы располагаем, являются захоронения неандертальцев и святилища с черепами пещерных медведей. Их возраст может составлять более 100 тысяч лет, или даже они могут относиться к последней ледниковой эпохе (времени вюрмского оледенения в Альпах).

Если вас хоронят c предметами домашнего обихода, значит, смерть – это еще не конец. Также интересно, что найденные высоко в горах небольшие пещеры с черепами медведей датируются примерно тем же периодом. Медведи ходят на задних лапах и чем-то похожи на человека. Вероятно, они были первыми почитаемыми существами на планете. Найдены гробницы с черепами медведей и могильники, заполненные останками людей и обложенные камнями, – свидетельства веры в загробную жизнь и человека, и животного. Именно тогда появился миф.

Эта тема волнует нас и сегодня…

У Арнольда Бёклина есть замечательный автопортрет. На нем он держит палитру и кисть, а Смерть играет ему на скрипке. Это означает, что наши глаза должны быть открыты для чего-то более возвышенного, чем ничтожные волнения и превратности судьбы. Внимая музыке, которая выходит за рамки цикла земного бытия, человек вступает на путь мудрости. Вы можете услышать и истолковать эту песнь не с точки зрения бедствий или благ вашего личного существования, а как послание о том, что есть жизнь.

О, это прекрасные звуки! Это и есть мифология. Это – мифологическое измерение.

Как вы думаете, что происходит, когда наступает смерть?

Я думаю, что в этот момент сознание отделяется от тела.

А что потом?

Не знаю.

Вы не беспокоитесь о смерти? Вы верите в реинкарнацию?

Я уже достаточно пожил и не считаю смерть поводом для беспокойства. Что касается реинкарнации, это мифический образ. Я не верю в буквальное воплощение мифических образов. Для меня суть реинкарнации в том, что человек не может постичь глубокий смысл и масштабы своего существования, прожив всего одну жизнь. Это великое таинство, в котором мы участвуем.

Можно ли сказать, что мифологизация смерти и тому подобных вещей в конечном счете рождается в нашем воображении?

Я рассматриваю мифологию как функцию биологии.

Биологии, не воображения?

О да! Это биологическое явление. Это перевод биологических импульсов в форму повествования.

Как это происходит?

Воображение – это продукт нашего тела. Жизненные энергии, которые порождают фантазии, исходят от внутренних органов. Эти энергии сродни неким толчкам. Каждый из них – побуждение к действию. Различные энергии наполняют каждый орган и управляют им. Так вот, они не всегда находятся в гармонии друг с другом. Энергии одного органа могут вступать в конфликт с энергиями другого, и между внутренними энергиями могут возникать противостояния.

Один из органов – это, конечно же, мозг. Задумайтесь о различных побуждениях, которыми мы руководствуемся, – половом влечении, стремлении побеждать, инстинкте самосохранении, – а затем об идеалах, представляющихся нам целями, ради которых стоит жить, придающих ценность жизни. Эти силы внутри нас вступают в конфликт. Функция мифологических образов – координировать энергии тела так, чтобы наша жизнь была гармоничной и плодотворной, чтобы она проходила в согласии с обществом и с великой загадкой появления на свет каждого нового человека (каковы возможности этой конкретной человеческой жизни?).

Мифология помогает нам существовать в обществе и в мире природы, который находится как вокруг, так и внутри нас (я имею в виду органы тела); а также она является проводником человека на всех этапах его жизни, от детства до зрелости, вплоть до последнего порога. Мифологический порядок помогает нам понять, где мы находимся. В юности и в старости нами управляют разные энергии. Мы проходим естественный процесс трансформации. У всех людей во всем мире в то или иное время доминируют то одни органы, то другие, то третьи – и это лежит в основе архетипологии мифа.

Можно сказать, что мифология – это формула гармонизации жизненных энергий.

Значит, мифологические образы все еще имеют ценность для нас как индивидуумов?

Я думаю, что мифология в первую очередь помогает осознать суть нашего бытия и заглянуть в глубины сознания, которых не достичь, если ориентироваться на более поверхностные и приземленные экономические, политические и социальные законы жизни. Но есть и другие измерения, ключом к которым служат символы мифологии – они открывают измерения нашей духовной жизни.

В конце концов, мифы изначально возникли из сновидческого сознания человека. Внутри каждого из нас есть то, что Юнг называл коллективным бессознательным. Мы не просто индивидуумы, чьи подсознательные намерения перекликаются с определенной социальной средой. Мы также являемся представителями вида Homo sapiens. Эта универсальность заложена в нас, и неважно, знаем мы об этом или нет.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что изучение мифологии – это в некотором смысле изучение биологии, потому что энергии, которые порождают сны, – это энергии наших органов, говорящих с нами, и именно от них происходят мифы. Мы ложимся спать, видим сны, и эти сны есть наши собственные мифы.

Мечта – это частный миф, а миф – это общая мечта.

Миф, метафора и их смысл

Могут ли понять мифологию люди необразованные? Можно ли научить человека правильно читать мифы?

Да, точно так же, как можно научить его воспринимать искусство. Многие приходят на встречу с искусством после того, как что-то об этом прочитали или услышали. Рассматривая картины и посещая галереи, они постепенно открываются для прекрасного и учатся воспринимать его образы. Примерно так же обстоит дело с духовными традициями мифа. Есть те, кто закрывается от них, и те, кто им открывается. Также есть те немногие, кто наделен способностью полностью раскрывать себя. Так, есть одаренные пианисты, но освоить азы игры на фортепиано под силу каждому.

С чего нужно начать?

Прежде всего нужно осознать, что мифология говорит на языке символов. Чтобы читать символы, человек должен владеть этим аллегорическим языком, а в современных школах этому не учат.

Сегодня существует два мнения о религиозных и мифологических образах. Одни считают их ссылками на факты, а другие – ложью. Но это и не факты, и не ложь, а метафоры. Мифология – это сборник метафор.

Я обнаружил, что некоторые мои собеседники просто не понимают, о чем идет речь в мифах. Приведу показательный пример. Однажды я говорил о том, что миф метафоричен, как и поэзия, и журналист, бравший у меня интервью, заметил: «Но ведь миф – это ложь». Оказалось, что он просто не видел метафор и не догадывался о том, к чему на самом деле отсылают мифы и религиозные учения; он думал, что там описываются факты и, следовательно, эти истории неправдоподобны.

Если я правильно помню школьные уроки родного языка, и метафоры, и сравнения – это параллели между непохожими вещами, за исключением того, что в метафоре не используются союзы «как» или «словно». Как это связано с мифом?

Мифология – это поэзия. Если вы будете читать стихи как прозу, что получится?

Сравнивая возлюбленную с цветком, я точно знаю, что она не цветок, а женщина. Но, используя метафору, я вполне могу сказать нечто вроде: «Ты – цветок, ты – радость моей жизни». Так же работает миф. Но если в следующий раз я назову любимую белой лебедью, а она возразит: «Ты уж определись! Я цветок или птица?» – значит, она переводит стихи в прозу и не понимает, что я имею в виду.

Это все равно что прийти в ресторан, изучить меню, выбрать блюдо на ужин, а затем оторвать листок, на котором указано выбранное блюдо, и съесть его. В данном случае можно сказать, что меню – это отсылка к чему-то находящемуся за пределами физического восприятия.

Воспринимая метафору буквально, а не образно, вы теряете смысл сказанного. Но если вас научили основам мифологии и присущему ей набору метафор, вы вникаете в происходящее и знаете, что «заказать».

Возьмем, к примеру, первые слова молитвы Господней: «Отче наш, сущий на небесах». Что ж, Бог не ваш биологический отец. Он даже не мужского пола. Рассуждать о запредельной тайне как об анатомически реальных мужчине или женщине нелепо. Если люди переводят поэтический образ в прозу, значит, их восприятие трансцендентного подобно тому, как ребенок видит своих родителей.

С тем же успехом можно было бы сказать: «Мать наша, сущая на Земле», апеллируя к тому же детскому восприятию. Существуют мифологии, в которых действительно говорится о Матери-Земле: например, в преданиях коренных жителей Юго-Запада Америки – пуэбло, навахо и апачей – вся человеческая раса выходит из ее чрева. Прекрасный образ! Мы действительно появляемся из земли. Как известно, мы – глаза земли, мы – тела земли.

Такие образы, будь то женские или мужские, диктуют соответствующее восприятие и порождают обряды, которые могут отличаться в разных культурах.

Как вы считаете, почему буквальное толкование образов обесценивает мифологию?

Законы науки, по-видимому, дискредитируют образность мифа. Мне постоянно приходит в голову яркий пример: одним из догматов католицизма является то, что пророк Илия, Иисус и Дева Мария вознеслись на небеса. А вы прекрасно знаете, при каких условиях физическое тело может подняться в стратосферу! Даже двигаясь со скоростью света, они бы до сих пор не успели покинуть пределы Галактики. Что прикажете с этим делать?

Думаю, что ученые просто собирают факты, соотносят их друг с другом и толкуют с точки зрения научных правил. А поэты, похоже, всегда понимали суть мифов. При переводе поэзии в прозу исчезает поэтическая аллегория, выходящая за рамки образа. Люди теряют веру, потому что считают эти образы ложными. Они не понимают, что образ – это не олицетворение факта, а метафора некой высшей истины.

Любое толкование мифа, в котором символы считаются отсылками к конкретным историческим событиям или личностям, сбивает с толку. Мифы показывают духовные возможности, а природные явления и исторические события служат их символами, и не более того.

С помощью мифа выражается духовный смысл или ценность, которые та или иная культура приписывает определенному факту или личности. Например, говорят, что Иисус, проповедовавший путь духовной жизни, был рожден от девы. Или считается, что Будда, который также олицетворяет духовную жизнь, был рожден матерью на уровне четвертой чакры – на уровне сердца, – что означает трансформацию.

В каждом случае младенец, вероятно, был физиологически нормально рожденным. В религиозных текстах речь идет о символическом рождении, о символической значимости этих героев.

Если не следует понимать метафоры буквально, то что они означают, на что указывают?

Их следует перевести на язык современной жизни. Мифология – это подтверждение текущего опыта, она придает ему духовное или психологическое измерение. С помощью символических форм раскрывается внутренний потенциал человека. Эти символы отсылают к сакральным ценностям, а не к фактам, хотя сам образ взят из реального мира – мира фактов.

В живой мифологии мир фактов, снабжающий предания и легенды образами, – это реальный мир, который находится здесь и сейчас. Миф не может быть перенесен в другую страну или в другой период. А наши Священные Писания появились именно в другой стране и в другой период. Изучая эти тексты, мы в первую очередь думаем об источниках образов и лишь затем о самих образах. Мы потеряли суть послания.

Мифология превращает все, что нас окружает, в икону, в объект поклонения – мир становится открытым для трансцендентного, а вместе с ним и мы получаем возможность соприкоснуться с высшими силами.

Поистине религиозные люди невольно посвящают свои мысли метафорам, которые указывают не на события, случившиеся давным-давно и в другом месте, а на то, что должно произойти внутри них самих. Они погружаются в метафорические психологические, или духовные, состояния. Буддисты называют это «царствами Будды» – обиталищами духа или сферами познания и взаимодействия с миром. Мифы обращаются к силам, заложенным в нашей душе.

Если перевести миф на буквальный язык фактов, то он превратится в ложь. Но если воспринимать его как отражение мира внутри нас, то он станет правдой. Миф – это истина в предпоследней инстанции.

Где же тогда находятся небеса?

Небеса – это не просто место; небеса – это метафора, аллегория таинственной области, в которой рождаются формы.

В системе религиозных образов происшествия во внешнем пространстве на самом деле означают происшествия в пространстве внутреннем. Я бы сказал, что идея вознесения божества на небеса на самом деле предполагает погружение во внутренний источник и обретение в нем высших сил. Все боги – это проекции человеческих возможностей. Они обитают не «где-то там». Они здесь, в нас.

По крайней мере, в христианской традиции эта мысль заключена в изречении: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Тогда кто находится на небесах? Бог. Так где же Он? Загляните в себя. Смысл этой метафоры относится к нашей внутренней жизни – и в конечном счете к уделу человека.

Рассуждая на эту тему, вы часто цитируете своего ученого друга и наставника Генриха Циммера. Как он сформулировал эту мысль?

Он сказал: «Самые глубокие откровения невозможно передать словами, а те изречения, что лишь немногим им уступают, понимают неправильно. За ними следуют обычные рассуждения науки, истории, социологии».

Если самые глубокие откровения невозможно передать словами, то почему изречения, которые следуют за ними, неправильно понимают?

Потому что на втором месте находятся метафоры для глубоких откровений, их слишком легко истолковать буквально. Образы, которые необходимо использовать, чтобы рассказать о том, что не может быть рассказано, – символические образы – зачастую понимаются или толкуются не символически, а фактически, эмпирически. Совершить эту ошибку очень легко; на самом деле это вполне нормально. Когда вам рассказывают историю, вы думаете, что речь идет о реальных событиях. Это естественно, и именно в этом заключается основная проблема западной религии. Все ее символы воспринимаются как исторические события. А это не так.

Высшая тайна бытия и небытия превосходит все категории знания и мышления. Эту мысль, изложенную в «Упанишадах» еще в IX веке до н.э., Запад не понимал до тех пор, пока ее не высказал Кант. Невозможно говорить о том, что превосходит все разговоры. И все же то, что превосходит все разговоры, есть суть вашего бытия, вы знаете это и опираетесь на это знание. Функция мифологических символов состоит в том, чтобы дать вам ощущение прозрения: «Ага! Я знаю, что это такое! Это же я сам!»

Понимаете, что я имею в виду? Это эстетический ступор, который вы испытываете, глядя на шедевр: «Ах! Это оно! Это отражение глубин моей души!» Вы соприкасаетесь с образом, который, минуя разум, проникает в самое ваше существо, в самое нутро. Вы улавливаете глубокий смысл и затем постоянно на нем концентрируетесь. И да, осознание того, что это откровение не подчиняется законам времени, помогает вам пережить любые невзгоды. Теперь все, что вы делаете, может соизмеряться с этой истиной. Хотя называть духовное прозрение истиной немного неверно, потому что, задумываясь об истине, мы представляем себе нечто осмысленное. А откровение выходит за эти пределы.

Одна из проблем западных доктрин заключается в том, что Бог в них становится чем-то конкретным, как в народных религиях: второе пришествие реально произойдет как историческое событие в какой-то определенный день в будущем; Бог из рук в руки передал скрижали Моисею; у Девы Марии действительно было непорочное зачатие; храм веры был физически возведен. Эта конкретика ограничивает возможность религии образно толковать свои собственные символы.

Но те же самые символы в других культурах указывают на духовное состояние человека. И совершенно не имеет значения, происходили ли описанные события где-то еще. Важно то, что эти символы должны пробудить что-то внутри вас и углубить осознание вашего бытия.

Значит, все сводится к личному опыту?

Приведу слова великого немецкого мистика ХVII века Ангелуса Силезиуса:

Что толку, Гавриил, в твоем послании к Марии,

Если и мне не можешь ты принесть сейчас же ту же весть?

Иными словами, можешь ли ты пробудить во мне Христа, чтобы я сказал, как апостол Павел: «Теперь уж не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20)? Вот что такое непорочное зачатие – это рождение Бога в душе.

Почему то, что некоторые предпочитают толковать мифологию буквально, становится проблемой для всех людей?

Возьмем три мировые религии: иудаизм, христианство и ислам, которые никак не могут ужиться друг с другом. Они исповедуют одно и то же учение, только в трех разных вариантах, и даже не могут понять своих собственных метафор! Одна группа называет Бога Яхве, другая – Богом Отцом, третья – Аллахом, и вот уже между ними разразилась война! Мир сошел с ума – по крайней мере обезумели те, кто им управляет.

Каждый толкует свои символы с точки зрения исторических событий, а не мистических отсылок. Возьмем, к примеру, образ Земли обетованной: думать, что это некий участок суши, – значит конкретизировать символ. Религиозные символы в мифологии в первую очередь являются метафорами человеческих возможностей и не имеют ничего общего с буквальными действиями в реальном мире. Земля обетованная – это сердце, пребывающее в покое и гармонии; такой территории нигде нет.

В замечательной книге Джона Нейхардта «Говорит Черный Лось» рассказывается об индейце лакота-оглала-сиу, у которого в юности было мистическое видение судьбы, уготованной его народу[10]. Он узрел «обруч своего народа», сплетенный из многих обручей, и все они выражали одну и ту же природу человека. Обруч его малочисленного племени должен был раскрыться и стать одним из многих-многих обручей многих-многих наций.

Черный Лось увидел себя на высочайшей центральной горе мира и пред собой – все нации как один народ. Он сказал, что эта гора – пик Харни в Южной Дакоте. И тут же добавил, что эта гора – повсюду.

Он имел в виду, что ваше место, где бы оно ни находилось, является центральной точкой мира. Это мифологическое, а не религиозное толкование. Такое же послание содержится в труде средневековых алхимиков «Книга двадцати четырех философов». Там говорится: «Бог – это умопостигаемая сфера, окружность которой – нигде, а центр – везде».

Это слова тех, кто пробудился! Тех, кто понимает, что в основе культа лежит определенный образ или идея святилища. Но это еще не истина в последней инстанции. Это лишь перст, указывающий на луну, в небо – метафора трансцендентного. Именно это, по моему мнению, было утрачено в иудео-христианской традиции.

Принимая свой пик Харни за центральную гору, вы теряете связь с человечеством и замыкаетесь в своей этнической или национальной группе. Именно это происходит с мировыми религиями. Их последователи воспринимают символы в священных текстах как конкретные исторические события, а не метафоры и, следовательно, не видят связи с природой человека. Если вы думаете, что центральный город мира – это Иерусалим или Бенарес, что он не повсюду, то вы увязли в культе и не поняли метафоры.

Значит, большинство людей не понимают, что прямолинейное восприятие мифологии влечет за собой реальные последствия?

Мы осознаем проблему, но не связываем ее с толкованием мифов. Задумайтесь о бедах современного мира и о том, что за ними стоит. Так, в Индии не утихает конфликт между индуизмом и исламом. Речь идет о противостоянии двух великих мифологических структур: исламского монотеизма и политеистического индуизма – возможно, древнейшей традиции высокой культуры, существующей по сей день.

Продвигаясь дальше на запад, нельзя не вспомнить об Израиле – государстве, в основе которого лежит мифологическое убеждение в том, что оно было обещано, уготовано и подарено еврейскому народу самим Богом. При этом Ближний Восток вполне может стать причиной Третьей мировой войны, потому что на этих территориях существует другая мифологическая традиция, противоположная ветхозаветной, – исламская.

И поскольку сейчас наблюдается тенденция считать, что все мы единый народ, живущий на одной планете, что все мы связаны экономически и политически, говорить о каком-то отдельном горизонте или отдельном обруче неуместно. Настало время ориентироваться на человека, а не на политическую карту. Учитывая события на Ближнем Востоке, мне кажется, что три мировые религии сами себя лишили будущего. Им следует открыться – обручи нужно разомкнуть.

Мудрый хранитель священной трубки лакота – Черный Лось – видел образ этого будущего. Во-первых, обруч вашей нации – это обруч, соединяющий ее со многими другими нациями; и, во-вторых, ваша священная гора – это, по сути, универсальный символ человеческого сердца.

Что вы имеете в виду, используя термин «символ» по отношению к мифу?

Я называю символом знак, который указывает за пределы сознания смотрящего на основу смысла и бытия. Из мифа вы узнаёте о себе как о частице мироздания. Если в конце концов символ говорит не о вас, а о чем-то внешнем, то он попросту не работает.

У Карлфрида Дюркгейма[11] есть замечательное словосочетание: «открытость трансцендентному». Если божество скрывает трансцендентное и не дает вам ни на шаг приблизиться к тому, что выходит за пределы человеческого познания, оно превращает вас в почитателя и преданного раба, но не раскрывает таинство вашего бытия. Я называю это патологией теологии.

Значит, символические образы в мифе – это не просто литературный прием? Они несут в себе саму суть и мудрость жизни?

Генрих Циммер[12] был первым человеком, который говорил о мифах то же, что думал о них я. Он считал их не экспонатами в музее диковинок, а путеводителями. Циммер читал лекции о том, что мифы появлялись не для того, чтобы подивить народ, а как модели для понимания нашей собственной жизни. Я все время думал точно так же.

Конечно, об этом писал и Юнг, но более поверхностно. Циммер гораздо глубже анализировал мифологию. Юнг был склонен придавать мифам форму с помощью архетипов, словно лепя из них свое фирменное печенье. Циммер не делал ничего подобного. Я не знал никого, кто обладал бы столь же уникальным даром истолковывать символические образы. Сидя с ним за столом, можно было завести разговор о чем угодно – он мог рассуждать даже о символизме лукового супа. Я лично это слышал! Не помню, о чем шла речь, но он перевел беседу на луковый суп и начал яростно его критиковать. Боже, это было гениально! Представьте, что вы прочитали что-то и как губка впитали поразившую вас мысль. Именно так делал Циммер. У него был врожденный талант усиливать образность, опираясь на собственный опыт.

От него я научился не бояться по-своему толковать символы. Вы словно получаете послание, и границы понимания расширяются. Я развил эту мысль в статье «Дилетант среди символов», составленной из отрывков его работ, ставшей предисловием к его книге «Король и труп». В этом весь Циммер! Когда ему открывалась суть образа (заметьте, он чертовски хорошо разбирался в символах), он точно знал, как подтвердить свое открытие, проверив его на собственном опыте. Он все проверял. И всегда толковал символы сам, опираясь на множество подсказок с Востока.

Вы также называете символы образами.

Мифология – это система аффективных символов, знаков, вызывающих и направляющих психические энергии. Это больше похоже на вызывающее сильные эмоции произведение искусства, чем на научную теорию.

Я хочу еще раз подчеркнуть: символы и образы универсальны (эта мысль не оставляла меня с 1940-х годов, когда я начал писать). Они по-разному толкуются в соответствии с укладом жизни в той или иной местности. Но если провести правильные аналогии, то можно преодолеть различия, потому что визуальные образы не скованы словами. Языковые барьеры возникают лишь для их толкования.

Здесь я расхожусь во мнении с Клодом Леви-Строссом и Эрнстом Кассирером[13]. Когда речь идет о передаче мифа, язык имеет второстепенное значение.

Я считаю, что именно визуальная составляющая мифа – первична. Мне кажется, что миф проистекает из представлений, или видений, а видение – понятие межкультурное, межъязыковое. То, что мы находим одни и те же мифологические мотивы по всему миру, разрушает аргументы в пользу первичности слова. Вербализация зависит от особенностей и укладов определенной территории. Поэтому, хотя мифология в той или иной местности, безусловно, получила словесное выражение, архетипы, породившие вторичные словесные определения, являются довербальными.

А значит, структура, из которой возникают мифы, – это структура человеческого тела и взаимосвязей энергий его органов как источников побуждений, независимо от того, находятся ли они в конфликте или в гармонии друг с другом.

Мифология выходит за рамки интеллектуального понимания?

Логики образного и вербального мышления в корне отличаются. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что существует ряд так психологически обоснованных архетипов, которые просто обязаны работать в любой доступной им области. В мифах они представлены изобразительно. Существует большая разница между воздействием изображения и его интеллектуальным и социальным толкованием и применением.

Начав философствовать о функциях мозга, мы забываем о природе тела. У тела есть своя собственная система мотивации, о которой должен узнать разум, и миф – это порождение тела, то есть самой природы.

Мифология говорит через образ. И именно образ, а не язык преобразовывает наше сознание. Визуальное воздействие – это инициирующий опыт. Понимая – или пытаясь понять – послание, которое заложено в системе образов мифа (или, например, истолковать сновидение), вы словно постигаете глубины своей природы.

Вы говорите только о визуальных образах? А как насчет обрядов?

Мифы, как и сны, являются порождением вдохновленного бессознательного. Обряд – это воплощение мифа; совершая тот или иной ритуал, человек становится одним из героев священного предания, открывая для себя мифическое измерение познания и, следовательно, активизируя соответствующие структуры и законы своей духовной жизни.

Важно понимать, что все древние, исконные, исторически обоснованные традиции укоренились благодаря обрядам. Можно сказать, что обряды изначально упорядочивали наше существование, их функция заключается в социальной организации. Обряд лежит в основе традиционных обществ и регламентирует каждый аспект их жизни. В современном мире хорошим примером этого служит церемония бракосочетания. Это самый настоящий священный обряд: когда вы становитесь мужем или женой, ваш характер меняется, если вы серьезно относитесь к браку. Вы больше не Том Джонс или Мэри Стивенс. Теперь вы член более крупного сообщества – сообщества двух людей, которые составляют одно целое. В этом мифологическая суть брака.

Но вы должны быть готовы испытать этот опыт. Если вы совершили ритуал, но ничего из него не вынесли, через пару дней вас ждет развод. Значит, обряд не сработал.

Как работают обряды?

Сами по себе обряды очень скучны. Вы терпеливо совершаете ритуальные действия, снова и снова. Раз за разом они что-то раскрывают в вас, и тогда участие в них становится для вас священнодействием, а не просто развлечением. И начинается трансформация сознания. Обряд проникает в самое сердце, если вы прорабатываете реальные жизненные проблемы, руководствуясь мифологическими представлениями.

Хорошо исполненный обряд воздействует как произведение искусства, когда художнику не нужно объяснять, зачем он создал картину и каков ее сюжет. Совершая обряд (или любуясь шедевром), вы познаете некий аспект самого себя; вспоминаете о последствиях жизненных событий, в которых вы участвуете, – а если вы воспринимаете это не так, значит, с вами ничего не произошло.

Меня часто спрашивают: «Какие обряды можно проводить сегодня?» Я обычно отвечаю вопросом на вопрос: «Что из того, что вы делаете, для вас важно?» Кто-то отвечает, что сейчас самое важное для него – это ужин с друзьями. Значит, для него эта трапеза и есть обряд.

Именно такой смысл заложил в стихотворную драму «Вечеринка с коктейлями» Т.С. Элиот. Его вечеринка – это священнодействие связанных между собой героев. Это согласуется с китайской, конфуцианской идеей о том, что Дао можно постичь через человеческие отношения. Устраивая вечеринку с коктейлями – или ужин с друзьями, – вы совершаете социальный ритуал. Садясь за стол, вы поглощаете жизнь.

Когда выжившие в авиакатастрофе в Андах поняли, что им придется есть своих товарищей, они превратили этот процесс в обряд. По крайней мере, они поняли суть: еда – это совершенно особенная субстанция. Задумайтесь об этом, грызя морковку или отправляя в рот кусок мяса. Вы не осознаете своих действий, пока не задумаетесь о них.

Именно для этого существуют обряды. Они дают человеку возможность понять суть его действий и принять участие в неизбежном обмене энергией жизни. Вот для чего нужны обряды: вы совершаете что-то с намерением, а не с животной алчностью, не ведая, что творите.

Это относится и к сексу. Люди, которые занимаются сексом просто ради развлечения, не осознают, какой важный акт они совершают. И лишаются возможности поучаствовать в священнодействии. Почему брак является таинством? Он показывает, что правильно, а что – нет. Мужчина и женщина заключают союз и получают возможность начать новую жизнь – это грандиозное событие!

Обряды должны помочь вам осознать, что, черт побери, вы делаете. Благодаря им вы становитесь не просто активной сущностью, а проводником жизненного процесса, действующей силой жизненного потока.

Мифологические образы постоянны или они меняются?

Сущность человека остается неизменной на протяжении сорока тысяч лет, с момента появления Homo sapiens. Миф повествует о духовных возможностях этой константы – человеческого существа. Но образы мифа должны рождаться из того, что происходит сегодня, в конкретном месте, и постоянно трансформироваться.

В различных обществах символы меняются в соответствии с местными условиями. Дремучий темный лес в мифах – это царство бессознательного, где обитают энергии, еще не подвластные людям. В европейских народных сказках символом опасностей бессознательного является чаща, в которой живет страшный серый волк.

В Полинезии опасность олицетворяет океан, а страшные силы – морской угорь или акула. На Гавайях волка-оборотня заменяет акула-оборотень – персонаж с акульей пастью на спине, которую он старается спрятать от чужих глаз. Днем это человек, а ночью – акула.

Если мифология метафорична и в то же время помогает взаимодействовать с реальностью, может ли сама реальность быть метафоричной?

Именно так и должно быть! Гёте говорит: все преходяще, все в мире является метафорой (Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis). То есть наша жизнь – это метафора духовного состояния, которое мы представляем и воплощаем. А миф погружает наш разум в царство коннотаций, которое захватывает нас и которое мы воспроизводим в жизни.

Значит, смысл мифических и религиозных образов заложен не в самом образе, а в связанном с ним опыте?

В нашем опыте и особенностях существования, на которые он может нам указать. Так, например, благодаря Фрейду и Юнгу мы знаем, что сны метафоричны. Сон – это метафора некоего состояния, в котором вы находитесь. Вы стараетесь истолковать сон, чтобы понять, что с вами не так, к чему вы стремитесь, о чем не знаете и так далее.

Метафора мифа, как и метафора сновидения, относится к сфере духовного – к состояниям души, но в то же время в ней есть то, что можно назвать метафизической отсылкой. В этом и заключается разница между ними. Метафора мифа относится к природе мира. И поскольку мы являемся частью этого мира, именно благодаря правильному восприятию и толкованию метафор мифа мы можем отыскать свою глубинную природу, привести себя в соответствие со своей природой.

На санскрите откровение, представленное в священных книгах Индии, описывается словом «шрути», которое означает «то, что было услышано». Это происходит, когда внутренний слух открывается для песни Вселенной, музыки сфер. Когда внутреннее око открывается для осознания Формы всего осязаемого. Немецкий поэт Герхарт Гауптман как-то сказал: «Писать стихи – значит позволять Слову звучать за словами» (Dichten heisst, hinter Worten, das Urwort erklingen lassen).

Вот в чем суть.

Глава 2. Краткое изложение всего

Ваши труды затрагивают очень много областей. Это, разумеется, сравнительная мифология, но также искусство, религия, психология, литература, антропология, мистицизм, эволюция и история.

Еще в студенчестве я начал работу, которую назвал «Краткое изложение всего».

Ваши теории о мифах являются результатом этой работы?

Я не выдвигаю никаких теорий. И стараюсь не строить догадок. Видите ли, я скорее историк, а не социолог и потому намеренно делаю акцент на историческом аспекте повествования – описываю то, о чем говорилось в мифах. Я не рассуждаю о том, что есть правда, а что – ложь. Я говорю: «Здесь мы находим вот это, а там – вот то».

Вы создали две многотомные серии об исторических проявлениях мифологии: «Маски Бога» и – двадцать лет спустя – «Исторический атлас мировой мифологии». Изменились ли за это время ваши взгляды?

Я начал писать «Маски Бога»[14] в 1950-х годах, придерживаясь стандартной классификации мифов на примитивные, восточные и западные. Новшеством стала четвертая книга – «Созидательная мифология». Получился чертовски большой том! С тех пор в моем сознании произошло некое разделение так называемых стадий развития мифологии. Это совершенно другая точка зрения, которая проливает свет на многие вопросы, по крайней мере для тех, кто знаком со всем спектром мифологического материала.

В «Историческом атласе»[15] я объединил все эти исследования, используя новый организационный подход: классификацию материала по стадиям развития культуры – базовым, значимым стадиям. Это стало потрясающим открытием!

Итак, я стал систематизировать мифы с точки зрения истории и географии – по такому же принципу составляется атлас. В «Тысячеликом герое» я подчеркивал архетипы; акцент был психологическим и, следовательно, универсальным. Здесь я делал акцент на различиях и их территориальном распространении. В широком смысле концепция, из которой выросла эта работа, носит географический характер. В каком-то одном месте происходит нечто новое – и эхо разносится по всей планете. В другом месте происходит другое новшество – и эхо также разносится по всей планете.

У «Исторического атласа» уникальный формат. Мифология – это образ, но мы не осознаем этого при чтении мифов, потому что публикация иллюстраций стоит слишком дорого (вряд ли какому-либо ученому посчастливилось найти столь щедрого издателя, который был бы готов включить в его книгу неограниченное количество рисунков). Здесь же мне представилась возможность показать сотни изображений по своему выбору – да еще и новейшие цветные карты. Это раскрыло мифы совершенно с другой стороны. Мне удалось сказать то, что обычно невозможно сказать без визуального сопровождения.

Миф выразителен, это не просто чтение. Читатель должен увидеть картинку и сказать: «Ага!» То есть картинка и текст должны быть рядом, на одной странице. Не могу передать словами, какая это мука – вставлять иллюстрации в рукопись, хотя мне нравится с ними работать. Дискурс есть экстраполяция смысла изображения. И иметь возможность сделать книгу, в которой мои описания соответствуют изображению, помещенному на той же странице,– это невероятная удача. Поверьте, я не преувеличиваю. Проблема не в том, чтобы просто донести идею; я хочу передать опытное восприятие мифологических форм, их практическое переживание. Это можно сравнить со стихотворением. Переведите стихи в прозу – и стихов не станет. Мифология – это поэзия. В ней – овеществление опыта. Эти рассуждения мне очень хотелось бы развить в очередной четырехтомник.

Единственной другой моей работой, построенной по этому принципу, была книга «Мифический образ», но ее совершенно испортили. Принстонский университет выпустил черно-белое издание небольшого формата в мягкой обложке, и включенные туда изображения не передавали сути повествования. Мне разрешили вставить лишь тридцать две цветные иллюстрации. А их должны были быть сотни. Это словно другая стратосфера. Поверьте!

Первобытные культуры

С чего все начиналось?

Первая стадия развития культуры – охота и собирательство – это уникальная часть истории.

Некоторые современные ученые считают, что неандерталец относится к виду Homo sapiens – человек разумный. Неандерталец (Homo neanderthalensis, или Homo sapiens neanderthalensis) имел внушительный объем мозга – 1600 кубических сантиметров. Средний показатель на сегодняшний день составляет 1550 кубических сантиметров, так что неандерталец, безусловно, sapiens – разумный. И все же это другой sapiens – его мозг имеет форму, отличную от той, которая была у кроманьонца (Homo sapiens sapiens), появившегося в 40 тысяч лет назад до н.э. в Европе, а также у древнего человека, обитавшего на Борнео (не кроманьонца, но также Homo sapiens sapiens). Человеческие виды появлялись в разных местах примерно в одно и то же время – это похоже на параллельную эволюцию. Но только в Европе найдены палеолитические пещеры, расписанные гроты и маленькие статуэтки – самые ранние свидетельства религиозной символики, причем упорядоченной, имеющей повторяющиеся мотивы. Где-то за 20 000 лет до н. э. они были собраны воедино и выставлены на всеобщее обозрение, представляете! И затем начали кочевать по свету: изображения священных пещерных медведей времен неандертальцев распространились по всему Северу. Затем появился так называемый рентгеновский стиль живописи, когда сквозь тело животного виднелись скелет и внутренние органы. Эти рисунки дошли через Америку до самой Австралии. И вместе с ними возник шаманизм.

Шаманизм – одна из древнейших систем ритуальных верований, известных людям, он до сих пор практикуется в некоторых племенах. Но разве современные европейцы, впервые столкнувшись с шаманами, не окрестили их обманщиками?

Шаман, безусловно, находится в очень необычном положении у своего народа. Он один «бодрствует», и при этом над ним постоянно нависает угроза: соплеменники боятся его и склонны обвинять во всех бедах. Шаману приходится изобретать способы удерживать людей на расстоянии – зачастую с помощью притворства. Однажды полярный исследователь Кнуд Расмуссен задал старому шаману, жившему где-то на Аляске, один серьезный вопрос и получил весьма глубокий ответ. Расмуссен спросил, есть ли что-нибудь, во что тот шаман действительно верит. «О да, – ответил старик. – Я верю в душу Вселенной. Я слышу ее. У нее очень нежный голос, похожий на женский. Этот голос не расслышать, находясь среди людей. Он звучит лишь в тишине одиночества. Он говорит: „Не бойся Вселенной!“». Какие слова! Некоторые стариканы бывают воистину прозорливы.

Есть распространенное мнение, и есть глубокое осознание. Так вот, именно благодаря глубокому осознанию, порождающему мудрость, шаман обладал властью. Тому, у кого есть сила, не нужно притворяться и обманывать.

Эта система верований свойственна первобытным культурам?

Я убежден, что для охотников и собирателей по всему миру характерна в различных проявлениях одна и та же история – одна и та же мифология. Перемещаясь из одного места в другое, мифология подстраивается под местные условия жизни – происходят масштабные преобразования, но при этом четко прослеживается преемственность, так как основа остается неизменной.

Как вы объясните такую преемственность?

Каждый день охотник сталкивается с насущной проблемой, которую можно сформулировать так: чтобы выжить, надо убивать. Если бы вы не ели нечто убитое, будь то животное или растение, вас бы здесь не было. Такие вот дела!

Охотники считают животных, которых они убивают и употребляют в пищу, не низшими существами, а равными себе и потому относятся к ним с состраданием. Человеческое и животное сообщества как бы заключают соглашение. И мифология постоянно указывает на это.

Людям порой трудно с благодарностью принимать пожертвованную им жизнь – принимать то, что выживание за счет убийства и поглощения других жизней является непреложным принципом существования. Первый шаг в сторону – это вегетарианство, но и там вы тоже что-то убиваете. С недавних пор выяснилось, что растения понимают, когда их собираются срезать или вырвать. Только представьте: они даже не могут убежать! Это очень жестокий принцип, и от него не уклониться. Вы живете, потому что убиваете. Жизнь поддерживается сгоранием того, что было живым, а после питает то, что должно остаться живым.

Это отражено в мифологии древних охотников?

Существует типичный миф о браке женщины с повелителем зверей, а после – о заключении союза между царством животных и человеческим сообществом. Люди проводят надлежащие обряды, и животные становятся добровольными жертвами: отдают свои тела в пищу, зная, что их кровь будет возвращена природе и они возродятся на следующий год. При таких условиях человек убивает животное с уважением и благодарностью. Это основная тема древних мифов, независимо от того, к какой традиции вы обращаетесь (зрелая мифология эпохи палеолита появилась в Европе и распространилась по всей планете).

В своих работах вы описываете целую группу элементов, связанных с этой стадией культурного развития.

Да, интерес к этому не ослабевает. Так, американский антрополог Льюис Генри Морган в книгах «Лига ходеносауни, или ирокезов» и «Древнее общество» описал то, что сейчас называется классификационной системой отношений: тотемные и клановые отношения, при которых люди называли «дедушкой», «отцом» или «матерью» тех, кто состоял с ними не в кровном, а в классификационном родстве, в основе которого лежит матрилинейность[16]. Такой уклад был характерен для жителей Австралии, Америки и других уголков мира. Это признак преемственности.

Вы сказали, что «перемещаясь из одного места в другое, мифология подстраивается под местные условия жизни». Как именно?

Одно дело – жители тропических джунглей в экваториальном поясе. Они понятия не имеют, что такое горизонт – он слишком близко от них, – и день за днем питаются дарами земли.

Другое дело – неандертальцы и кроманьонцы, обитающие на бескрайних равнинах у самых ледников. Они постоянно кочуют и день за днем видят совершенно иные образы: линию горизонта, небесный купол и стада животных.

Колин Тернбулл в прекрасной книге о пигмеях «Лесные люди» рассказывает о том, как один пигмей в первый раз выехал на своей машине из леса на возвышенность, чтобы увидеть равнины. Он пришел в замешательство от организации открывшегося перед ним пространства, не смог оценить расстояние и в панике вернулся назад.

Итак, вот два совершенно разных мира, у которых все же есть нечто общее.

Их мифы отличаются?

Миф неизменен. Но он по-разному раскрывается в разных средах. Изучая первобытную мифологию, вы замечаете удивительную вещь: древние люди почитают пространство, в котором они живут, как Святую землю. Они воспринимают свое существование с точки зрения мифологического мироустройства. И различные животные, обитающие на населяемых ими территориях, играют мифологические роли.

А наша Святая земля с давних пор находится где-то далеко, и край, в котором мы живем, для нас больше не священен. Люди совершают духовное паломничество в то место, которое не имеет никакого отношения к их реальной жизни. Наша мифология лишила святости окружающее нас пространство.

Мифологии отражают отношения между религией и природой?

Если в основе мифов лежит общество, люди выстраивают на его законах и свою религию. Если же краеугольным камнем мифов является природа, религия также неразрывно связана с природой. Это радикально противоположные подходы. Один отделяет вас от порочной природы, другой объединяет вас с ней.

Вы отметили, что на этой стадии культурного развития находились коренные народы североамериканских равнин. По-видимому, они имели гораздо более глубокую связь с природой, чем современные жители этих территорий.

Потеря этой связи – одно из бедствий, постигших Америку после вторжения западных держав. История о покорении этих земель ужасна. Корь, оспа и другие болезни белых людей уничтожали коренное население еще до непосредственного столкновения с завоевателями. Европейцы не уважали мистический уклон культур этой земли; они не уважали саму землю.

В результате вся страна покрылась сетью бетонных шоссе. В Айове, Пенсильвании или любом другом штате вы едете по одной и той же дороге, вдоль которой тянутся одни и те же магазины. Ощущение уникальности места, в котором вы находитесь, исчезло. Я считаю этот континент олицетворением надругательства над землей.

Я не говорю, что это не могло бы лечь в основу мифологии, но этого не произошло. Не произошло! Нет ни намека на благоговение. Возникает ощущение того, что человек здесь господин, а не посредник.

Только сейчас американцы – особенно молодежь, озаботившаяся защитой окружающей среды, – начинают понимать, что может рассказать им земля, на которой они живут, и вместе с этим осознанием приходит уважение к индейцам, их мифам, учениям и религиозным обрядам.

Семена перемен

Какая стадия культурного развития следует далее?

Первая стадия – охота и собирательство – начинается с древнейших времен и длится до возникновения земледелия. Это событие связано с некой тайной. Люди жили на нашей планете три с половиной миллиона лет, и вдруг, примерно за 10 000 лет до н. э., появляется сельское хозяйство, причем в трех совершенно разных местах: в регионе от Центральной Америки до Перу; в регионе от Юго-Восточной Азии – современного Таиланда до Океании; а также в Юго-Западной Азии – Месопотамии (именно там археологи впервые обнаружили свидетельства о нем).

Итак, следующая стадия – развитие раннеземледельческих культур и окончательный переход к сельскому хозяйству. Это полностью изменило мифологию. На первый план выходит женская магия – рождение и вскармливание. Пищу теперь выращивают. Больше нет нужды убивать диких тварей. Фокус смещается от мужского к женскому, на первый план выходит образ растительного мира: человек бросает в землю семя, оно умирает и из смерти и гниения появляется новая жизнь.

Основной миф этого периода – о земном рае, подобном Эдемскому саду, где нет различий между мужчиной и женщиной или между людьми и животными, где время замерло. Когда происходит убийство, тела отправляют в землю (их «сажают»), и из этого вырастает то, что можно употребить в пищу. Зачатие и смерть идут рука об руку. В некоторых ритуальных жертвоприношениях прослеживается повторение этого первоначального мифологического акта: вы возвращаетесь к началу и обновляетесь энергетически.

Вы приносите в жертву животное. Что ж, охота – это тоже своего рода жертвоприношение; проблема в том, что участники этого процесса постоянно чем-то жертвуют и за счет этого живут. В обществах, которые ведут кочевой образ жизни, убивают животных и питаются ими, доминантная роль отводится мужчинам. Женщина же мифологически, ритуально и психологически ассоциируется с растительным миром. Понимаете, что происходит с появлением земледелия и связанного с ним сложного таинства жертвоприношения и поедания жертвенных животных? Животное становится предметом купли-продажи! Люди приносят его в жертву с мыслью, что получат от этого выгоду: я даю тебе, чтобы ты воздал мне.

С развитием сельского хозяйства тема перехода от смерти к жизни приобретает колоссальное значение. В это же время происходит одомашнивание животных и появляются обряды, в которых скот играет очень важную роль: то, чем человек жертвует, становится воплощением Бога. Представителей культуры земледелия можно сравнить с прихожанами церкви, участвующими в таинстве причащения – жертвоприношения Господа. Этот сакраментальный каннибализм происходит ради жертвы, а не ради утоления физического голода (как это было в первобытном мире). Его отголоски слышатся от Новой Гвинеи до горы Голгофы, они достоверны и убедительны – эти традиции пронизаны временной, географической и духовной преемственностью.

Получается, что с переходом от охоты и собирательства к земледелию религия становится более иерархичной?

О да! Это зависит от структуры общества. Вы не найдете иерархических структур в мифах примитивных народов, занимающихся охотой и собирательством.

Земледельцы живут в деревнях. Охотник же неизбежно оказывается за пределами деревни. Большую часть времени он проводит либо в одиночестве, либо с небольшой группой других охотников и лишь ненадолго возвращается в общину. Шаман существует сам по себе, он отправляется в индивидуальный полет, в то время как жрец является посредником между пантеоном богов и жителями деревни, которые им поклоняются. Жрец уполномочен совершать священнодействие. А шаман уходит, чтобы самому обрести знание; у него есть свои приближенные и свои хранители – именно они переносят его в дальние дали. Разница очевидна.

Какова следующая стадия развития мифологии?

Возникает проблема разрастания укоренившейся социальной единицы – деревни. Третья стадия наступает примерно в 4-м тысячелетии до н. э., когда в Месопотамии вырастают первые в истории человечества города. С появлением царских династий и авторитетного духовенства начинается активное развитие культуры. Храмы превращаются в обсерватории: жрецы систематически наблюдают за небом в ожидании предзнаменований и для определения дней празднований в разные сезоны. А для учета пожертвований изобретаются письменность и математика. Когда появляется возможность записать астрономические наблюдения и с помощью вычислений измерить упорядоченное движение семи видимых сфер через неподвижные звезды, рождается совершенно новая концепция, взбудоражившая человеческое воображение, – теория космического порядка, явленного небесами.

Происходит полная трансформация сознания. Люди обращают взгляд вверх (мы по сей день говорим: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»). И в древних царствах появляется полноценная система иерархии – организации общества «сверху вниз», – отражающая небесный порядок.

В более ранних мифах о животных и растениях повышенное внимание и религиозный трепет вызывала некая исключительная ситуация: необычное дерево или зверь, нечто странное, происходящее в данном конкретном пруду или местности. В новой мифологии бронзового века исключительность отходит на задний план. Интерес вызывает повторяющийся цикл, и люди начинают постигать то, что можно назвать священной математикой. Появляются упоминания определенных чисел. Например, очень значимым является число 43 200 – это количество лет в юге (циклической эпохе в индуистской космологии), количество воинов в Зале Вотана в Исландии, количество ударов сердца за двенадцать часов, количество секунд в двенадцати часах[17]. Существует мнение, что космический ритм отражается в меньших, но аналогичных циклах. В жизни отдельного человека есть макрокосм (Вселенная) и микрокосм (самость), а также высокие культуры, и все это рождается там, где есть мезокосм (общество), – возникает трехуровневая структура бытия.

Существуют ли древние культуры, формирование которых не связано с циклическими мифами?

В примитивных культурах таких мифов нет, но они уже есть у майя и ацтеков. В самых ранних мифах нет реального представления о будущем. Будущее там олицетворяли, скажем, внуки. Затем появились великие циклические мифы четырех эпох – золотого, серебряного, бронзового и железного веков. В них будущее было синонимом великого упадка, из-за которого все живое будет стерто с лица земли и начнется новый цикл.

К чему привело появление этих новых мифологических образов?

Я бы сказал, что основная задача мифологии цивилизаций с развитой письменностью, начиная с появления первой такой цивилизации в Месопотамии в 4-м тысячелетии до н. э., заключалась в том, чтобы объединить несхожие между собой типы людей, живших в этом развитом мире, в хорошо организованную социальную единицу. В более ранний период собирательства в маленьких племенах все культурное наследие было во власти всех взрослых. Когда жители городов начали разделяться по роду занятий (священники, правители, торговцы, крестьяне и так далее), возникла проблема сосуществования этих в корне отличающихся друг от друга групп людей.

Мифология того периода представляет социальную единицу как организм, подчиняющийся циклам смены времен года – это до сих пор характерно для наших ритуальных праздников (Рождество и Ханука в день зимнего солнцестояния, весенние праздники, осенние праздники сбора урожая и так далее).

Целью религии в этих архаичных культурах было сломить эго, уничтожить чувство индивидуальной ответственности и подчинить жизнь человека Великому космическому циклу. В быту и искусстве главенствовали продуманность, изысканность, дух праздника, навязанный порядок и индивидуальное подчинение в соответствии с наблюдаемыми законами космоса. Основная тематика мифологии отражала приведение в согласие с миром природы общества и человека (который считался порождением природы) посредством участия в обрядах.

Некоторые отличительные черты этой стадии сохранились и в наше время?

Городская жизнь развивалась благодаря земледелию. Примерно с 4000 года до н. э. и до промышленной революции у человечества была единая форма общества: города, выросшие на фундаменте земледелия (пропитание их жителей зависело от сельского хозяйства).

Наше социальное устройство до сих пор подстроено под времена года. В день зимнего солнцестояния мы празднуем Хануку и Рождество. Во всем мире этот момент символизирует окончание мучений, связанных с погружением во тьму, и новый приход света: рождение жизни из смерти – появление ростка из разложившегося в земле семени. Постулат «из гниения и тлена рождается жизнь» является основополагающим для мифологий того периода.

С годами я все отчетливее осознаю, что большинство великих традиций человечества в конечном счете восходят к бронзовому веку. А главное божество того времени – Великая Мать.

Тема Богини-Матери, или Великой Матери, появилась в мифологии задолго до темы героя-мужчины?

Насколько я знаю, в более ранних традициях солнце было женским началом, а луна – мужским. Луна – это образ воскресающей жертвы. Луна умирает в свете солнца и снова рождается из этого света. Получается, что солнце – мать луны и потому – женское начало. Пламя солнца и пламя чрева, превращающее семя в жизнь, эквивалентны. Такое же пламя пожирает возложенную на алтарь жертву. Все это объединено мифологическим сознанием, которое восходит по крайней мере к раннему бронзовому веку. Здесь присутствуют и глубокая меланхолия, и трагизм бытия, поскольку луна – символ смерти и воскресения – несет в себе свою тень, как и все мы.

Мифы всегда оказывали некоторое влияние на язык, это прослеживается в индоевропейской языковой семье. Здесь у существительных есть род, но любопытно то, как он меняется. В немецком языке слово «луна» – мужского рода, а «солнце» – женского: der Mond, die Sonne. Это согласуется с мифом, который существовал на территории, простирающейся от Рейна до Китайского моря и самой Японии (в японской мифологии богиня Аматэрасу олицетворяет солнце, а один из ее братьев – луну). Кроме того, существует миф о брате-луне и сестре-солнце, который известен практически всем народам приполярного Севера.

Когда доминирующий в мифологии образ солнца превратился из женского в мужской?

В героическую эпоху. Это произошло примерно в 2500 году до н.э., во времена Пятой династии фараонов Египта, и распространилось по всему Ближнему Востоку и далее. Восходящее солнце стали изображать как богатыря, разгоняющего тьму и тени. Так появился Sol Invictus – мужественный герой, непобедимое солнце. Впоследствии герой-солнце становится очень важной фигурой.

Так, во французском языке слово «солнце» – мужского рода, а «луна» – женского: le soleil, la lune. По-видимому, это направление в мифологии попало через Средиземноморье во Францию, но не дошло до ранней Германии. Две религиозные традиции столкнулись где-то на Рейне. Лично мне кажется, что именно поэтому французы и немцы никогда не поймут друг друга. Во французском языке есть что-то солнечное, яркое. А в немецком есть глубокие, загадочные понятия, которые просто невозможно выразить по-французски.

От Богини к Богу

Чем объясняется переход от культур, ориентированных на Богиню-Мать, к патриархальным традициям, в которых доминируют боги-мужчины и герои-мужчины?

В древние города вторглись скотоводы-кочевники – монголы, индоевропейцы и семиты, и наступила знаменитая героическая эпоха.

Когда это произошло?

Во 2-м тысячелетии до н. э. На самом деле даже раньше – во времена завоевания великих цивилизаций Египта, Месопотамии и долин Инда и Хуанхэ семитами из Аравийской пустыни и индоевропейцами с северных луговых пастбищ (их становище, скорее всего, располагалось за Черным морем). А затем, позже, монголы захватили Китай.

Представьте себе людей, возделывающих земли речных долин Ближнего Востока – древних египтян, ханаанеев, жителей Месопотамии, шумеров. А затем представьте пришедших туда с равнин и из пустыни охотников и воинов. Первые почитают Богиню-Мать, вторые – Бога-Отца. Произошло столкновение двух культов, слияние двух миров, и наступило начало уже известного нам мира.

Что вы имеете в виду, говоря о начале уже известного нам мира?

Могущественные воинственные народы, превозносившие мужское начало, на самом деле заимствовали основы более ранних верований бронзового века и превратили их в культ своих собственных мужских, а не женских божеств. На мой взгляд, Ветхий Завет, особенно Книга Бытия, – это пересказ более ранних преданий. И теперь благодаря глиняным табличкам шумеров из Месопотамии у нас есть подтверждение этой теории. Или, если сравнить отношение к женским божествам, например, в мифологии Индии (Богиня-Мать вновь обрела силу и вышла на первый план примерно в VII веке н. э.), можно понять, что на самом деле произошло в нашей традиции.

Это несколько усложняет понимание западных мифологий. С одной стороны, складывающаяся на протяжении всего повествования картинка определенно говорит о Матери – и мы чувствуем это сердцем и нутром; а с другой стороны, наш разум утверждает, что мы читаем об Отце. Думаю, это противоречие изрядно щекочет нам нервы.

Что происходило в Северной Европе во времена индоевропейских и семитских вторжений?

В Европе происходили очень, очень любопытные вещи. Истинную историю Европы можно начать с ледниковых периодов, со времен неандертальцев. Когда ледники двинулись вверх, на их месте появилась тундра. В ней обитали шерстистые носороги, мамонты и саблезубые тигры. Со временем тундру сменяют травяные луга, и наступает так называемый солютрейский период[18]: появляются многочисленные стада животных и охотники на них (начинается стадия охоты и собирательства, о которой мы говорили ранее). Затем эти территории, начиная с Юго-Восточной Европы, постепенно захватывают леса, сначала хвойные, потом лиственные. Из-за этого стада ушли на север, и за ними последовали многие охотники, так что все северяне являются потомками людей раннего палеолита.

В лесной зоне зародилась совершенно новая жизнь. А с развитием сельского хозяйства леса начали вырубать, и на их месте появились обширные лесопарковые угодья.

Примерно в 7000 году до н. э. в этих местах сформировалась довольно развитая неолитическая мифология, основанная на почитании Богини-Матери. Есть замечательная книга Марии Гимбутас «Боги и богини Старой Европы» (оригинальное название было «Богини и боги», но издатели изменили его), охватывающая период с 7000 по 3500 год до н. э. Там речь идет не о небожителях, а о великих временах культа Великой Матери в Европе, которые завершаются с появлением минойской цивилизации на Крите примерно в 3000 году до н. э.

Получается, в те времена существовало сообщение между Восточной Европой, Месопотамией и Древним Египтом?

События, описанные в книге, происходили до расцвета Шумера или Древнего Египта. Фигурки Богини-Матери, о которых рассказывает Мария Гимбутас, датируются 7000 годом до н. э. Это изделия эпохи неолита, характерные для раннеземледельческих культур Восточной Европы. Шумер появился только в 3500 году до н. э. К тому времени поклонение женским божествам в Европе было вытеснено пришедшими туда индоевропейскими народами. Вторжения пришлись на 4, 3 и 2-е тысячелетия до н. э. Но это отдельная тема для обсуждения.

Затем в Европе наступает бронзовый век. Бронза представляет собой сплав меди и олова (или меди и мышьяка, но для нас более важно олово). Рядом с оловянными рудниками формировались оседлые общины. Их жители добывали олово и отправляли его в крупные культурные центры того времени. Одним из них была Трансильвания на Балканах, другими – Уэльс и Ирландия, и по пути в Великобританию и Ирландию возникали связи с Древним Египтом. В те времена появился Стоунхендж, построенный поэтапно между 3000 и 1500 годами до н. э., а еще раньше в Ирландии была возведена великая гробница Ньюгрейндж. В этот удивительный для Европы период все еще главенствовали традиции неолита – почитание земли, а не неба.

А как насчет солнца, луны и звезд? Разве не им поклонялись люди задолго до появления городов?

Яркие и зрелищные небесные явления, такие как, например, восход Плеяд, упоминаются даже в простейших мифологиях. Но оптическое наблюдение сильно отличается от математического. Именно благодаря математике возникло целостное представление о Вселенной.

Только с развитием математики и письменности появилась возможность точно рассчитать движения небесных тел. Затем пришло осознание того, что эти движения математически предсказуемы, и математика стала ключом к вселенскому порядку.

Жрецов наделяло властью знание математики?

Нет, жрецы и без того были могущественны.

Но разве это знание не дало им возможность «предсказывать» события?

Да, конечно. Я просто не согласен с расхожим мнением о том, что священнослужители коварны и жаждут власти. Их возвышает знание. Раньше подобной властью обладали шаманы.

Значит, Месопотамия действительно является колыбелью цивилизации?

Да, теперь в этом почти нет сомнений. О Месопотамия! Под цивилизацией я подразумеваю города-государства с царской властью, письменностью и математикой. Если не найдется каких-либо дополнительных свидетельств, все это впервые появилось в Месопотамии около 3200 года до н. э., первая запись датирована именно урукским периодом.

Оказала ли Месопотамия влияние на Древний Египет?

Безусловно. В этом – корень проблемы, возникшей в 1920-е годы. В это время проводились грандиозные раскопки в Месопотамии, а также в долинах Инда и Нила. Археологи долго искали ответ на вопрос, какая цивилизация появилась раньше. Теперь мы полностью уверены, что это Месопотамия.

Разве письменность не возникла по отдельности в Древнем Египте и в Шумере?

Месопотамия оказала сильное влияние на зарождение египетской письменности; месопотамская письменность появилась на пару сотен лет раньше.

Но клинопись и иероглифы так сильно отличаются друг от друга!

Это абсолютно разное письмо. Клинописью писали на глиняных табличках. Вы же понимаете, что в тех краях практически ничего не было, кроме глины. Отметки на табличках делались особыми палочками – это был довольно сложный процесс. А древние египтяне использовали для письма папирус, а также украшали письменами фрески. Гробницы в Долине царей – невероятное зрелище! Каждый сантиметр стены усыпальницы фараона Сети I испещрен рельефными иероглифами. И все это было надежно скрыто от посторонних глаз.

Письмо обладает поистине волшебной силой! По свету распространяется сама идея, а не какой-то конкретный вид письма.

Например, в Древнем Египте, в месте под названием Иераконполь, есть гробница, датированная примерно 3000 годом до н.э.[19] Роспись на ее стенах выполнена в иранских традициях. И уже через несколько лет появилась палитра Нармера, посвященная объединению Верхнего и Нижнего царств. Записи на ней выполнены в привычном нам египетском стиле, который сохранялся на протяжении трех тысячелетий, что свидетельствует о больших изменениях.

Это одна из интересных особенностей культуры. Новые веяния накладываются на старые основы – вступают с ними в диалог,– и развитие продолжается. Но Древний Египет – это не зеркальное отражение Месопотамии. Вовсе нет. Скорее влияние Месопотамии пробудило Древний Египет и вывело его на более высокий уровень. Нечто подобное произошло в современной Японии: приезжая туда, вы видите технические достижения этой страны и все же понимаете, что это не Нью-Йорк. Там особый дух и совершенно другие традиции. Япония усвоила образ жизни Западной Европы и США и продвинулась дальше; именно так всегда происходила трансформация культуры.

И индоевропейцы, и семиты, захватившие древние цивилизации, о которых мы говорили, поклонялись небесным богам, метавшим громы и молнии. Есть ли между ними какая-то связь?

Что ж, они родом из двух разных мест. Предпринимались попытки связать семитские языки с индоевропейскими, но, насколько я знаю, они не увенчались успехом. Не думаю, что между ними были какие-то отношения.

Может быть, это просто совпадение, что и одни и другие поклонялись богам-мужчинам?

Что ж, кочевники есть кочевники. На охоте и в сражениях главную роль играют мужчины. Психология тех, кто убивает, совершенно отличается от психологии тех, кто выращивает урожай. У них верховодит мужское божество, метатель молний – Яхве, Зевс и так далее.

Это суровые люди. Они перемещаются с места на место, не пускают корней и не привязываются к родной земле, поэтому их мифология связана с божествами или силами, которые остаются неизменными, где бы вы ни находились: ветер, солнце, луна, но не это дерево, не эта скала, не этот пруд. У них все совсем по-другому.

Кроме того, жизнь кочевников тяжела, и они жаждут изобилия плодородных земель. Когда жители речных долин слишком расслабляются, появляются захватчики и начинается взаимодействие двух мифологий. Крестьяне возвеличивают Богиню-Мать, а те, кто живет битвами, поклоняются мечущему громы и молнии Богу-Воину. Но характер взаимодействия этих двух типов верований сильно отличается в областях, захваченных семитами и индоевропейцами.

Каким образом?

При очевидном контрасте между семитским и индоевропейским народами в их мифах присутствуют одинаковые мотивы и преобладают одни и те же темы, хотя акценты, интерпретация и социальное применение отличаются.

Эти народы приходили как завоеватели на обжитые территории, но слияние культур происходило двумя разными путями. В первом случае бог-мужчина брал в супруги богиню-женщину. Получалось своего рода дружеское объединение двух обществ. Именно это произошло в Древней Греции, где гомеровская традиция поклонения воинам сосуществовала с элевсинской традицией почитания двух великих богинь земли и плодородия, Деметры и Персефоны. Получилась очень интересная комбинация! Думаю, в любом здоровом обществе должно быть и то и другое.

Как ассимиляция (или кооптация?) Богини повлияла на эволюцию индоевропейской мифологии?

Что ж, насколько я вижу, в обществах, где преобладает или продолжается поклонение женским божествам, царит согласие, по крайней мере гипотетическое. Человек находится в гармонии с природой – природой его тела и природой окружающего мира (эти два понятия и составляют единую природу). Итак, индоевропейские боги женятся на богинях. И все они представляют собой естественные стихии.

У большинства народов этого мира главными силами являются силы природы. А значит, олицетворяющие их божества равнозначны. Греки и римляне быстро приняли такое равенство. Точно так же, как индуисты и буддисты. Это – синкретизм. Когда обожествляются активные силы природы – и естественные силы, заложенные в самом человеке, – очень легко сказать: «Того, кого вы именуете Индрой, мы называем Зевсом».

У семитов все иначе. Главным божеством семитских племен является племенное божество-предок. Это совершенно другой образ Бога.

Там, где царит патриархат, на первый план выходят общество и его законы. В мифологиях таких народов присутствует сильная этическая составляющая (и внутригрупповая этика). В семитских мифах – а к ним относятся не только древнееврейские мифы, но и вавилонские, аморейские, ассирийские и так далее – владыкой Вселенной всегда становилось племенное божество. При таких условиях синкретизм невозможен. Во всех мифах семитского мира прослеживается исключительность.

Как это влияние ощущается в современной культуре?

Человеку, воспитанному в современных традициях, довольно трудно распознать в том, что мы называем поклонением природе, аналоги нашей системы пантеонов и божеств. И это играет очень важную роль: патриархальная ориентация в некоторой степени отрывает индивида от его собственной природы и приобщает к системе культуры того общества, к которому он принадлежит.

Если семитские боги не вступали в брачный союз с богинями завоеванных ими месопотамских и ханаанских городов, чем закончилось столкновение этих культур?

Семиты, особенно евреи, полностью уничтожили сакральное женское начало. В этих обществах царит эксклюзивизм, сопровождаемый насилием.

Почему так происходит?

Почему семиты так яростно настроены против богини? Оговорюсь, что такое отношение характерно именно для евреев – ханаанеи, амореи и другие семиты сюда не относятся. Во всех других культурах божества природы считались высшими силами, а племенные божества – низшими. Главная особенность еврейского мифа – отсутствие доверия к природе. В Ветхом Завете Яхве находился в постоянном конфликте с культами плодородия и богинями природы.

Единственный ответ, который я могу предложить,– это подсказка, которую я получил в небольшой, но полезной книге «В преддверии философии»[20]. Там сказано, что семитские народы пришли из пустыни, а в пустыне нельзя полагаться на природу (однако в более поздних изданиях эта часть была удалена). Если богиня-земля ничем помочь не может, приходится полагаться на общество. Если человека поддерживает общество, высшее божество общества становится владыкой его жизни, а мать-природа остается лишь бесплодным песком.

Действительно ли насильственное искоренение иноверия так сильно отличается от того, что происходило при индоевропейских завоеваниях?

Оно заходит гораздо дальше того, что делали индоевропейцы. Такой подход предполагает полное уничтожение врага. Прочтите Книгу Иисуса Навина или Книгу Судей. Библия велит истребить всех в Ханаане, вплоть до мышей. Во время индоевропейских вторжений ничего подобного не происходило.

Изначально древнееврейские предания отражали верования воинственных охотников, а не оседлых крестьян и торговцев. Но у истоков развитых цивилизаций стоят именно земледельцы и животноводы, а не суровые кочевники. У всех охотников на первый план выходит мужское начало – пищу добывает самец. Земледельцы же почитают материнство: женщина – это олицетворение рождающей и питающей земли. Попав в плодородный Ханаан, евреи начали осваивать земледелие и поклоняться местным божествам. Это не раз описывается в Ветхом Завете. В Книге Царств израильские и иудейские цари один за другим возводили жертвенники и совершали богослужения на вершинах гор – и потому поступали неправедно в глазах Яхве.

Есть ли в Библии отголоски конфликта между культурами земледелия и скотоводства?

Есть очень увлекательный шумерский диалог пастуха и земледельца, соперничающих за благосклонность Богини (он появился примерно за полторы тысячи лет до притчи о Каине и Авеле). Богиня предпочла земледельца и его подношения.

Так вот, пришедшие в эти края евреи были не земледельцами, а скотоводами, поклонявшимися мужскому, а не женскому божеству. Поэтому они перевернули все с ног на голову: их Господь призрел на дары пастуха, а не земледельца.

На протяжении всего Ветхого Завета младшие братья раз за разом побеждают старших в борьбе за благосклонность Всевышнего. Это происходит потому, что сами евреи олицетворяют собой младших братьев. Они приходят как варвары-захватчики из пустыни в высокоразвитые сельскохозяйственные регионы и объявляют себя избранниками Бога, хотя по старшинству их место должны были занимать другие (например, потомки Каина – «основателя городов»). Это форма освященного шовинизма.

Семиты (евреи, амореи, арабы и так далее) в течение нескольких веков пытались выбраться из пустыни. Может быть, именно происхождение этих племен объясняет, почему в Книге Бытия сказано, что Бог сотворил все, кроме воды?

Вы уловили суть. В Ветхом Завете мужское начало персонифицировано, а женское остается безликой стихией. В первом стихе Книги Бытия говорится: когда Господь творил, Дух Божий носился над водою. А вода – это и есть Богиня.

Можно ли сегодня отыскать следы древней Богини?

Да, Дева Мария – одно из олицетворений Великой Космической Богини бронзового века.

Почему вы так считаете?

Богиня в своих ранних проявлениях всеобъемлюща. Но затем у нее появляются различные обличья, отвечающие той или иной роли. Уникальным примером здесь является Артемида. Она приобретает так называемую специализацию: в позднегреческой литературной традиции Артемида становится покровительницей диких животных и, следовательно, охотницей, а также покровительницей непорочных девушек, но в другой ипостаси она также является Великой Матерью, и этот же материнский аспект Богини олицетворяет Дева Мария.

Есть еще несколько особых божеств, которые являются прообразами христианской Богородицы. Самое важное из них – египетская Исида. Она – мать Гора и супруга Осириса. Осирис – умерший и воскресший бог; миф о нем является одной из моделей христианского мифа об умершем и воскресшем Спасителе. В Египте Исида считается троном, на котором восседает фараон. Она – фундамент, опора; фараоны приходят и уходят, а она остается. Похожий образ – у византийской Мадонны. Это не кормящая мать на полотнах итальянцев. Византийская Мадонна изображается сидя. У нее на коленях восседает младенец Христос, Император мира, а она – Его опора.

Это типичное мышление бронзового века. Правитель ассоциируется с солнцем или львом. Он изображается либо как дитя Богини-Матери и ее львов, либо как Бог-Солнце. Таким образом лев становится символом царствования. (Лев – это правящее животное, в баснях Эзопа, например, он именуется царем зверей.)

Эти образы смешиваются в поздний эллинистический и римский периоды в Восточном Средиземноморье. В те времена существовала целая плеяда мифологий, которые влияли друг на друга, что в конечном итоге привело к христианскому возрождению Богини. Женское божество было вычеркнуто из ветхозаветной традиции; там Богини просто нет, за исключением очень таинственного образа Мудрости – Софии. В книге Екклесиаста упоминается, что она находилась рядом с Яхве при сотворении мира. Но в остальном нет никаких свидетельств ее присутствия.

Затем, в первые века христианства, она возвращается и обретает великую силу. Так, в некоторых ответвлениях католицизма Деву Марию почитают больше, чем Отца, Сына и Святого Духа. В честь Матери-Хранительницы, Защитницы и Посредницы пред Богом построено много великих соборов Notre Dame. Дело в том, что образ Бога в нашей традиции довольно суров, а Мать олицетворяет некую защитную ширму между Всевышним и людьми. У пуритан, умаляющих значимость Девы Марии, Бог становится поистине свирепой фигурой – это четко прослеживается в их проповедях.

В Библии жизнь считается греховной, а Богиня именуется мерзостью. В Индии, напротив, Великую Богиню считают основой всего сущего. Кали и Дурга (разные ипостаси Богини) – это само воплощение преданности.

Любой культ[21] предполагает некую детализацию или конкретизацию, чтобы у его последователей появился объект поклонения и ревностного служения. И поскольку все сущее является сущностью Будды, любой человек и любая вещь могут быть церемониально признаны воплощением сознания Будды (единственная разница между нами и Буддой в том, что он это знает, а мы – нет).

В Калькутте я стал свидетелем поклонения Богине-Матери – победительнице демона-бизона[22]. На этой захватывающей церемонии в сан богини Кали была посвящена трехлетняя девочка. Люди дарили ей конфеты, чтобы порадовать, читали молитвы, исполняли песнопения, вешали гирлянды цветов ей на шею. В Индии верят, что богиня находится в каждом, – и это прекрасно. Но в круговерти жизни невозможно постоянно об этом помнить. Поэтому есть возможность выразить почтение Великой Богине через маленькую девочку. В конце церемонии малышка, можно сказать, лишилась святости – она встала и ушла со своей матерью.

Все что угодно может нести в себе таинство. В римско-католической традиции, например, освящают облатку для таинства причащения. Я также видел, как люди обводили красным кругом обычный камень и относились к нему не как к валуну, а как к сосуду, хранящему некую тайну, которым, поверьте мне, является все на свете. Досадно, когда образы той или иной религиозной традиции преподносятся как единственно верные.

Богиня олицетворяет движение времени. Она есть то, что индуисты называют «майя»[23]. А трансцендентным по отношению к майе является брахман – чистая энергия, безличное абсолютное духовное начало, ничем не ограниченное сознание. Как сказал выдающийся святой XIX века Рамакришна, размышления об энергии или ощущение ее в состоянии покоя – это брахман. А когда энергия приходит в движение – это майя. Джеймс Джойс обыгрывает это в «Улиссе» (Молли Блум переставила всю мебель в доме, и вернувшийся в ночи Блум постоянно на что-то натыкался).

Я заметил, что женщины очень любят перемены. А мужчинам нравится, чтобы все оставалось как есть. Когда мы с супругой идем ужинать, я предпочитаю зайти в знакомый ресторан, где официанты уже знают, что я собираюсь заказать. А Джин хочется попробовать что-то новое, хотя обычно она разочаровывается, а я – нет.

Интерес к жизни, движению и переменам и есть майя.

Это бегущий поток времени: Ганг, Лиффи, Иордан – любая река может стать символом течения времени. Именно поэтому рекам часто дают женские имена. Входя в воду, чтобы принять крещение, и выходя из нее, человек словно входит в материнскую утробу и перерождается.

Вода – это и есть Богиня-Мать.

Является ли змей в Эдемском саду воплощением зла?

Да, потому что мы отвергли природу. Человека противопоставляют природе, говоря, что природа есть и добро, и зло и потому не следует ей потакать. Человек должен быть бдительным. Тогда он не сможет пойти на поводу у змея-искусителя. Это своеобразная этническая трансформация элементарной идеи, характерной для нашей культуры.

Почему человеку хочется пойти на поводу у змея-искусителя?

Что ж, змей (или лучше сказать: змея) – это энергия природы. Все зависит от того, как вы будете к ней относиться. Если считать эту энергию кульминацией – так называемым цветком Святого Духа, – то природа становится почвой, рождающей духовность.

Если же считать ее антагонистом духовности, возникает амбивалентность. Когда природа противостоит духу, появляется крылатый ангел, который усмиряет или убивает змея. Но иногда змей восстает и расправляет крылья. Такой крылатый змей есть в буддизме. Он поднимается от примитивных уровней мира земли и природы к расцвету духа.

Дух как цветок природы и традиция противоборства – два совершенно разных понятия. В мифах ясно выражен совершенно иной взгляд на мир природы.

Змей не обязательно является олицетворением зла в мифологических традициях?

Змеи всегда вызывают трепет; обезьяны и лошади, например, пугаются змей. Я помню, как в детстве впервые увидел змею и испытал настоящий шок. Вроде бы ты знаешь, что такое змея, но когда видишь ее воочию… Она плавно извивается, то и дело высовывая язык, похожий на дрожащее пламя. Это создание объединяет огонь и воду. И олицетворяет силу жизни, привязанную к земле. Или землю, привязанную к жизни.

Кроме того, змея – это не просто ползающий пищевод. Она живет, чтобы есть, и вы чувствуете, что с этим не поспоришь. В образе змеи присутствуют все основные символы беспощадности жизни. И на людей эти пресмыкающиеся производят именно такое впечатление. В символике любой культуры доминируют самые опасные виды змей. Например, в Северной и Южной Америке это гремучая змея. В других культурах – питон, а в Индии – кобра. (О боже, вы видели кобр? Это просто нечто – поистине ужасающие твари!)

А с другой стороны, змея сбрасывает кожу, чтобы родиться заново, что указывает на силу жизни, способную отбросить смерть. Поэтому она ассоциируется с луной, которая также отбрасывает тень, чтобы родиться заново. Кроме того, змея – символ бессмертия: энергия жизни в поле времени – это то, чем являемся мы, и змея олицетворяет именно этот аспект нашего существования.

В Ветхом Завете пристальное внимание уделяется правилам поведения – я имею в виду запрет сотворять себе кумиров и их изображения или употреблять в пищу свинину.

Человек впервые одомашнил именно свиней. Это было самое важное животное, и потому оно стало священным. На Ближнем Востоке свинина была ритуальной пищей. Как отмечает Фрэзер в «Золотой ветви», все священное зачастую становилось нечистым. В свинье было слишком много маны – слишком много сакральной силы. На это накладывалось табу, это связывалось с нечистотой. Таким образом, в Египте, а также в некоторых частях Ближнего Востока свинопасы считались нечистыми людьми – можно сказать, что они были священны в своей нечистоте. Очевидно, от этого пошло табу евреев на свинину. Фрэзер также писал, что греки не могли понять, поклонялись ли евреи свинье или питали к ней отвращение (поскольку прикасаться было нельзя именно к священным предметам).

Так вот, существует предположение, что свинина в определенное время была священной для евреев, и это вполне может быть правдой. Если это так, то свинину можно было употреблять только во время ритуальной трапезы. У иудаизма, как и у любой другой религии, в период расцвета существовало несколько конфессий. Имеются свидетельства поедания свинины в особых случаях в некоторых иудейских культах.

Но также возможно, что евреи не желали употреблять в пищу священных животных презираемых ими народов, то есть всех остальных жителей тех мест, в которых они обосновывались.

Свинья была связана не с тем божеством?

Для евреев – да, а для египтян – нет. Там свинья ассоциировалась с Сетом. Когда-то Сет изображался в образе черного кабана. Адонис был убит кабаном. Герой ирландских мифов Диармайд уа Дуибхне был убит кабаном. Аттис был убит кабаном. Кабан, убивающий бога, – это животное воплощение самого бога. Бог убивает сам себя. Это символ самоуничтожения. Кто знает, как умер Будда?

Он умер от испорченной пищи, да?

От испорченной пищи? Скорее от мощной, сильнодействующей пищи. И что же это было? Свинина!

Эта история записана в Палийском каноне – самом раннем из имеющихся у нас жизнеописаний Будды, появившемся около 80 года до н. э.

Кузнец Чунда приглашает Будду на обед и подает ему и его ученикам сочную свинину. Будда говорит: «Не подавай этого моим ученикам. Я съем это сам, а то, что не съем, закопай в землю». Будда съедает свинину, и у него начинается сильнейшее несварение желудка. Чувствуя скорую смерть, он говорит Ананде (своему ученику, по статусу равному святому Петру в христианстве): «А теперь послушай. Когда я умру, скажи Чунде, чтобы он не сожалел о том, что сделал. Есть два блюда, которые вкусил Будда и лучше которых нет. Первое – блюдо, съеденное перед достижением просветления [это была рисовая каша на молоке, которую подала ему маленькая крестьянская девочка], а второе – блюдо, съеденное перед паринирваной [уходом Будды из этого мира навсегда]. Так что позаботься о том, чтобы наш хозяин не сокрушался о содеянном. Он совершил замечательный поступок».

Такое убийство Жизни кабаном, или свиньей, олицетворяет высшую силу духа, к которой стремится подвижник. Поэтому Адонис является символом пути к вечной жизни, так же как Осирис и другие схожие с ними божества.

Свинья – очень любопытный персонаж. Так, например, в одной притче Иисус увидел человека, одержимого духом – дьяволом, – и изгнал этот дух в стадо свиней. Свиньи бросились в море и потонули. Получается, свинья – это вместилище слишком мощного духа, который человек не может удержать в себе. Дьявол – это некая высшая сила, которой человек не в силах уподобиться.

Я и не подозревал, что свинья играет настолько значимую роль во многих мифологиях!

Всякий раз, встречая упоминание о свиньях, я прихожу в волнение, потому что это животное – первая жертва, а Христос – последняя. Между ними – телец, или бык, и конь: жертвоприношение свиньи, жертвоприношение тельца, жертвоприношение коня арийскими князьями, а затем символическое жертвоприношение Иисуса, который, согласно христианскому учению, положил конец необходимости в жертвоприношениях, став последней, абсолютной жертвой.

Как я уже упоминал, в Индии не едят говядину. Священный телец, или бык, или корова – это символ тайны космоса. Луна – это умирающий и воскресающий Бог, а корова – это Мать-Земля, супруга Луны. В Индии есть три непростительных греха: убийство брахмана, убийство женщины и убийство коровы. Все три представляют собой мощнейшие силы в мифологии. Думаю, что это как-то связано со свиньей в еврейской традиции.

Кстати, я обнаружил, что на фамильном гербе Кэмпбеллов изображена кабанья голова на щите. Так что, возможно, у меня со всем этим очень глубокая связь.

Что символизирует бык, или телец?

Рога быка ассоциируются с рогами луны, с полумесяцем. Кроме того, бык – это животное, олицетворяющее сексуальную жизненную силу, а луна ассоциируется с эросом, второй чакрой. Убийство быка символизирует торжество смерти, но затем рождается маленький теленок и появляется следующий бык. Смерть и воскресение луны символизируют жизнь, отбрасывающую смерть и появляющуюся снова, подобно тому как змея сбрасывает кожу. В другой системе образов с луной ассоциируется не змея, а бык.

Суть одна и та же. Бык связан с луной формой рогов, так же как лев связан с солнцем формой гривы; змея очертаниями связана с луной, а орел – с солнцем. Солнце, каждый месяц закрывающее луну, орел, пикирующий на змею, и лев, набрасывающийся на быка, – это мифологизированные образы вечного аспекта сознания, преобладающего над временным.

Когда бык стал жертвенным животным?

Появление фигуры быка в культурах скотоводов связано с одомашниванием коров[24]. До этого одомашненными были только свиньи[25] и роль быка играл кабан. Клыки кабана ассоциируются с двумя полумесяцами, а черная морда – с тьмой, которая их разделяет. Эти образы характерны для Меланезии, а также для ранних эгейских и европейских общин, в которых занимались свиноводством до того, как на первый план вышло разведение крупного рогатого скота.

Об этом говорит Джейн Харрисон в замечательной книге «Пролегомены к изучению греческой религии». Рога быка смотрят вверх, и культ быка обращен к небесным божествам; клыки кабана смотрят вниз – и культ кабана обращен к силам подземного мира. Согрешившие люди очищаются, омываясь в свиной крови. (Так, Аполлон омыл Ореста в свиной крови, чтобы снять с него вину за убийство матери.)

Итак, есть два мира: подземный, мир биологической энергии, и надземный, мир света сознания, – и есть два ритуала, связанные с двумя животными, о которых мы говорили.

В притче из Книги Бытия присутствует некая исходная напряженность между змеем и крылатым ангелом, изгоняющим людей из Эдемского сада. А для восточных верований характерен союз этих противоборствующих сил, олицетворением которого служит крылатый змей (или дракон). Как соотносятся эти противопоставленные друг другу или гармонично сочетающиеся образы змеи и птицы?

Змея, или змей, олицетворяет бессмертие во временном поле. Змея привязана к земле, а птице дано свободно от нее отрываться. Эти два образа символизируют противоречие между привязанностью к земле и духовным полетом, которое свойственно и человеку, и животному. Удивительно, что птица и змея связаны между собой со времен динозавров. Птичьи перья и змеиная чешуя имеют общее происхождение; оба этих создания – яйцекладущие, а не плацентарные. Между этими двумя крайностями находится плацентарный человек, который отождествляет себя с другими плацентарными, млекопитающими. А птица – это символ силы, помогающей сбросить земные оковы и взлететь.

Вы не воспринимаете семь дней творения буквально?

Конечно нет. Это не имеет ничего общего с известной нам реальной историей эволюции.

Возможно ли увязать историю сотворения мира из Книги Бытия с научными знаниями?

Зачем кому-то утруждать себя этим? Вы же, например, не пытаетесь увязать действительность с преданиями индейцев навахо?

Нам давно пора перестать считать, что мы должны верить всему, что написано в Библии. Это самая разрекламированная книга в мире. Очень претенциозно заявлять, что в ней – Слово Божие, или принимать ее как таковое и увековечивать эту племенную мифологию, оправдывая все виды насилия по отношению к людям, которые не являются членами племени («На всей земле нет Бога, как только у Израиля»[26]). Это один из самых шовинистических взглядов на мораль.

Не впадаете ли вы в казуистику? Разве в ваших работах вы не оправдываете насилие во всех примитивных обществах?

Разве я сказал что-либо подобное? Нет, я просто объективно описал ситуацию. Я сказал, что это действительно помогало поддерживать структуру общества, разве не так? Но я не говорил, что это правильно.

Мне не нравится, что библейская мифология ограничена племенем. Там речь идет об определенных людях в определенное время. Христиане расширили ее, включив туда себя. Одно конкретное общество, описанное в Библии, настроено против всех остальных, притом что оно даже не является доминирующим в современном мире. Вовсе нет. Библейская мифология, как мертвый груз, тянет нас назад, потому что относится к более раннему периоду истории. Из-за этого мы не можем вырваться на свободу и перейти к современной теологии.

Трансцендентная природа человека

Первые города появились примерно в 4-м тысячелетии до н. э., и в основу мифологии легли повторяющиеся циклы. Когда наступил следующий этап развития культуры?

Это произошло около 500 года до н. э., то есть во времена Будды, Конфуция, Лао-цзы и Заратустры. Тогда же творили Пифагор, Гераклит и, конечно, Эсхил, автор великих греческих трагедий. Это потрясающий период во всех отношениях.

Все культуры бронзового века где-то за тысячу или полторы тысячи лет приходили к тому, что ситуация в обществе полностью выходила из-под контроля. Начинались междоусобицы внутри самой культуры, и за ними следовал неизбежный раскол.

Затем появлялись философы, пытающиеся понять, как снова собрать все воедино: Конфуций – после периода Сражающихся царств, Будда – после событий, описанных в «Махабхарате», когда происходили великие династические битвы.

А Греция находилась на пороге Пелопоннесской войны и битвы с персами. В такие времена возникает интеллектуальное намерение восстановить знание о принципах, которыми руководствовалось общество на заре становления культуры и мифологии. Это чудесный период!

Как этот переход отражается в мифологических образах?

Если взглянуть на мандалы[27] – узоры, отражающие мировоззрения, характерные для разных эпох, – можно проследить развитие самосознания человека. Охотники обожествляли животных: носили их маски, создавал тотемы и брали их имена. Так они выражали свое принятие окружающего мира. Во времена первобытных охотников существовало два великих общества – мир людей и мир животных. И мифология постоянно указывает на это.

Затем на первый план выходит мир растений. И это отражается в соответствующих мифах. После люди начинают верить в то, что их бытие определяют солнце, луна и знаки зодиака, – и рождаются мифологии, связанные с великими сферами. В земледельческих обществах огромную важность приобретает смена времен года, а также процесс ухода из жизни и возрождения.

Мандала впервые появляется, когда все эти культуры усложняются[28]. Самые ранние известные мне упорядоченные мандалы украшали керамику времен Самарры и Халафа. Они были найдены на Ближнем Востоке, на территории современного Ирака, примерно в 4000 году до н. э. Деревни превращались в города, устройство которых отвечало космологическому порядку: центр и четыре стороны света; боги-покровители и четыре касты. Математический темп движения планет по неподвижным созвездиям поразил людей, и они стали изображать богов в короне из лучей солнца.

Позже центром мандалы стал христианский крест.

А сейчас наш ближайший сосед – это не животное, не растение, не солнце и не луна, а человек. И главная проблема, стоящая перед нашей мифологией, – это отношения между людьми. В психологии мандала используется как структурирующая форма для координации разрозненных функций и интересов жизни индивидуума. С помощью мандалы для медитации можно создать упорядоченную картину жизни. Юнг отмечал, что в мандалах его пациентов в центре часто находилась человеческая фигура.

Мир должны создать люди – я и вы. Человечество отворачивается от небес, отворачивается от растений, отворачивается от животных и обращается к внутренней, духовной жизни. И тогда все мифологии превращаются в философию – буддизм, конфуцианство, даосизм, различные греческие учения.

Что порождает такую философию?

Осознание того, что все боги и все мифологические образы – это проявления сферы духовного. Животные, растения и звезды переходят во власть самого человека, в сферу его внутренней жизни. Рождается единая великая песнь. Кажется, ее назвали «Вечной философией» (Philosophia Perennis). Эта гностическая тема встречается в некоторых учениях и является переводом в словесный дискурс архетипологии символа в мифе. До этого существовали образы, но не текст.

Эти серьезные перемены происходят на всех упомянутых вами территориях примерно в одно и то же время?

Возможно. На самом деле все начинается с индийских «Упанишад». Но между тем, что происходит на Востоке, и тем, что происходит на Западе, есть разница.

Основой философии Востока является изречение «тат твам аси» («ты есть то»). Это упоминается в «Чандогья-упанишаде», созданной около 900 года до н. э. Там есть замечательный отрывок, в котором старый мудрец Аруни наставляет своего маленького сына Шветакету.

Он велит ему:

– Принеси мне фигу вон с того дерева.

Мальчик приносит фигу. Отец говорит:

– Разрежь ее пополам, раздели на части.

– Готово!

– Что ты там видишь?

– Я вижу крошечные зернышки.

– Возьми одно из этих зернышек.

– Готово!

– Раздели его, разрежь пополам.

– Готово.

– Что ты видишь?

– Ничего.

–Что ж, Шветакету, из того самого ничего выросло огромное дерево, плод которого ты сорвал. Из того самого ничего возникла Вселенная. Из того самого ничего появился ты. Ты и есть то ничего. Тат твам аси, Шветакету, ты есть то.

Это начало обращения взора внутрь себя в поисках божественного присутствия. В «Брихадараньяка-упанишаде» сказано: «Те, кто велит поклоняться этому богу, или тому богу, или кому-то другому, ничего не понимают. Источник всего – атман – находится в нас самих». Это – отпечаток вечности.

Вот какие перемены происходят!

Дошли ли они до Запада?

Да, после Александра Македонского. В 327 году до н. э. Александр пересек Персию, вошел в Индию, и это стало началом огромных перемен.

Поверьте, я не строю никаких теорий. Я просто хочу сказать, что Александр Великий отправился в Индию, и вскоре мы узнаем о том, что царь Ашока посылает буддийских миссионеров в Александрию, Македонию, на Кипр и далее, и появляется старый добрый платонизм. А за ним и христианство.

Где еще это прослеживается?

В египетской Книге мертвых описывается путь души через подземный мир к трону Осириса. Проходя по нему, душа поглощает богов. Некоторые отрывки просто поражают: «Мои руки – это руки Тота. Мой разум – это разум Осириса». И еще: «Все мое тело – от бога. Никто его у меня не отнимет».

Здесь подразумевается, что боги являются проявлениями исконной силы человека. Затем наступает кульминационный момент, когда человек, находящийся в подземном мире, открывает рот и обращает взор навстречу свету: «Я есть вчера, сегодня и завтра. У меня есть сила родиться во второй раз. Я есть душа, источник богов». Человек осознает свою тождественность с трансцендентной энергией, проявлением которой является любая феноменальность.

Если перенести это в философию, получится учение, основанное скорее на метафизике, чем на этике. Эсхил говорит: «Добро и зло едины». Гераклит говорит: «Для бога прекрасно всё, и хорошо, и праведно. Люди ж это неправедным почитают, а то – праведным»[29].

Но это не укореняется в популярной философии Запада. Она апеллирует к объективным фактам (а не к метафорическому прочтению Вселенной и стоящей за ней тайне), сосредотачиваясь на объектах, которые можно измерить, а также на желаниях и страхах. На первый план выходит этика – противостояние добра злу. Наши религии в значительной степени этичны, а не метафизичны. Это различие начинает проявляться примерно в 500 году до н. э.

Гнозис: по ту сторону добра и зла

Что вызвало этот раскол?

В это время в Персии происходят серьезные перемены. Персидская империя была основана Киром в 529 году до н. э., за ним на престол восходит Дарий, правивший в 521–486 годах до н. э., и появляется великий пророк – Заратустра. Здесь ведется много споров о точных датах. Одни называют 1200 год до н. э., другие – 600 год до н. э.

Вместе с Заратустрой приходит совершенно новая мифология. В целом ее характеризует этический подход, основанный на представлении о том, что добро и зло являются абсолютами, причем это относится не только к положению, в котором находитесь вы. Существуют абсолютное Добро и абсолютное Зло, воплощенные в образах двух божеств: в божестве света, добродетели, справедливости и мудрости по имени Ахура-Мазда, и в божестве тьмы, лицемерия, лжи и злобы по имени Ангра-Майнью. Ахура-Мазда создал добрый мир. Ангра-Майнью привнес в него зло. И произошло грехопадение.

Мир, в котором мы живем, не хорош. В его основе лежат и добро, и зло. Другие верования призывают человека прийти в гармонию с природой. Постулат этой доктрины гласит: «Нет! Природа есть смесь добра и зла. Тебе не должно искать гармонии с ней, ты обязан ее исправить».

Акцент на добре и зле в религии начинается с зороастризма?

Думаю, да. Эта мысль пришла из Персии и звучит во всех учениях Ближнего Востока. Она также прослеживается в библейской традиции: после грехопадения в Эдемском саду природа становится испорченной – греховной. О противоборстве Сынов Света и Сынов Тьмы можно прочесть в свитках Мертвого моря. Эта тема пронизывает Евангелие. Получается, что учение великого пророка Дария Великого из персидской династии Ахеменидов вошло через Библию в христианство.

Чем оно отличается от циклических мифов?

Согласно зороастризму, когда сила зла и тьмы будет окончательно уничтожена, произойдет вселенская катастрофа. Христианство зародилось в то время, когда в еврейском мире наблюдался мощный всплеск похожих катастрофических мифов. В I веке до н. э. и в I веке н. э. идея о грядущем конце света была очень сильна. Она является основной темой свитков Мертвого моря. Кумранская община ожидала конца света и пришествия Дня Яхве. Ее члены готовились к тому, чтобы пережить это событие. Всего в нескольких километрах вверх по течению Иордана Иоанн Креститель призывал народ, руководствуясь теми же апокалиптическими ожиданиями.

Значит, вместо бесконечных повторяющихся циклов история становится линейной и появляется финишная черта?

Каждый человек оказывается на поле битвы добра со злом. Нас призывают встать на сторону добрых сил и восстановить совершенный мир. У современных людей эта мысль в упрощенной форме выразилась в представлении о прогрессе, ведущем к золотому веку.

И это противоречит гностической традиции Вечной философии?

Гнозис – это психологический переломный момент восприятия всего сущего как Бога. На санскрите это обозначается словом «бодхи» – «просветление», и тот, кто достиг его, называется Буддой – Просветленным. Царство Божие – это не грядущее историческое событие, оно уже здесь, оно происходит. Единственное, что мешает вам осознать это, – привязанность к физическому телу, которым вы являетесь. Ее следует уничтожить! Для того, кто понимает – кто зрит в корень, – не имеет значения, умрет ли он в это самое мгновение или нет.

В христианстве все конкретизируется. Бог конкретен. Дьявол – тоже. Рай и ад – это фиксированные полюса. Когда появляется полярность, человек все еще находится в мире феноменологии, где Всевышний фактически существует и у него есть имя. Он что-то олицетворяет, а все, что что-то олицетворяет, является стороной той самой майи, верно?

Загляните в книгу Элейн Пейджелс «Гностические евангелия»[30]. Она рассматривает некоторые из этих вопросов и приводит ссылки, помогающие понять, как и почему византийская христианская доктрина набрала силу и вытеснила все остальные учения.

Вся гностическая традиция уничтожена. Приехав в Индию, вы обнаружите, что существует девяносто восемь различных представлений о божественном. В раннем христианстве их тоже было девяносто восемь. Но затем – с помощью войн и насилия – все пути, кроме того, что вел к византийскому трону, были преданы анафеме, объявлены еретическими и искоренены. Нужно решить, какому направлению христианства следовать. Это конкретный, исторически обусловленный выбор.

Я не могу ответить, почему все именно так. Такое больше нигде не встречается. Вернее, это есть в исламе и, полагаю, в иудаизме – власть досталась группе почитателей Яхве. В Книге Илая описывается ужасающее кровавое истребление тех, кто находился по другую сторону баррикад.

Читая в Книге Самуила и Книгах Царств о жизни еврейских царей, вы обнаруживаете, что только четверо из них поступали хорошо в глазах Яхве. Все остальные молились на вершинах холмов, поклоняясь Богине. А в 621 году до н. э. пришел Иосия и очистил храм, в котором находились блудницы, конь бога солнца, священный змей по имени Нехустань, которого Моисей, по преданию, отлил из бронзы в пустыне, и все такое прочее. Вот яркий пример того, как нечто доминирующее вытесняет все остальное. Такое не раз встречается в нашей истории.

Но существовало и тайное христианство, похороненное в египетской пустыне. Прочтите гностические евангелия Наг-Хаммади[31] или Томаса Мертона[32], и вам покажется, что перед вами – восточный текст. Важно знать, что в течение первых трех столетий нашей эры это направление христианства развивалось так же, как махаяна – ответвление буддизма, распространенное на северо-западе Индии. Они существовали на расстоянии двух с половиной тысяч километров друг от друга, на двух концах действующего торгового пути, проходившего через Персидскую империю.

Однако любопытно то, что центральные символы этих двух религий в корне отличаются друг от друга. Распятие является воплощением страдания, в то время как Будда символизирует неземной покой и безмятежность просветления. Можете ли вы объяснить эту разницу?

Это очень интересный вопрос, над которым я много размышлял. Ответа на него у меня нет, но есть одно предположение.

Запад – это мир, где четко различаются времена года. Поэтому акцент здесь делается на времени, смерти и воскресении. Именно на этих территориях умершее и воскресшее божество является очень важным (месопотамский Думузи, египетский Осирис, а также Адонис, Аттис и Христос). Все они ассоциируются с силами луны.

Индия – это тропики и джунгли, где, по словам Гёте, можно одновременно наслаждаться и цветением, и плодами. Кажется, что время здесь замерло. И акцент делается на покое.

В Европе в образе Спасителя сливаются быстротечность жизни, кризис на пороге смерти и возрождение. А в буддийских мифах на первый план выходит недвижимость. Когда Будда опускает руку и покидает этот мир, это равносильно крестной смерти. Он отвергает физическое тело, чтобы психологически отправиться к отцу.

День его возвращения становится аналогом Пасхи. Жест, которым Будда дарует благодать, – это аналог воскресения Христа. А прикосновение Будды к земле – аналог распятия.

Понимаете, что происходит? В христианстве, в отличие от буддизма, акцент делается на агонии.

Получается, что Христос оказывается в более тесной связи с образом бодхисаттвы. Бодхисаттва находится на пороге состояния Будды, но охотно возвращается в мир: он «с радостью участвует в скорбях мира». Это же наиболее ярко иллюстрирует распятие Спасителя. В Послании апостола Павла к Филиппийцам есть замечательный отрывок (эта мысль, уже ставшая символом веры, была сформулирована примерно в 60 году н.э.): «…но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной»[33]. То есть из любви к миру Он вошел в него и с радостью участвует в скорбях мира. Это значит, что человек должен переносить горести.

Существенная разница между этими вероучениями заключается в уникальной божественной природе Христа. Мы не являемся ее частью, разве что имитируем ее. В буддизме все мы – существа, подобные Будде. Единственная проблема заключается в том, что мы этого не знаем и ведем себя так, как будто это не так. Я просто хочу сказать, что не стоит отвергать христианскую символику. Она облегчает понимание данной темы.

Как гностики истолковывали грехопадение в Эдемском саду?

Змей сделал все возможное, чтобы отвратить людей от Бога нравственного, праведного и мстительного. Вот почему орфические культы – гностические культы, отличавшиеся поклонением змеям, – рассматривали Иисуса как Второе пришествие Змея. Потому что с приходом Иисуса закон Яхве, Ветхий Завет, был превзойден и люди наконец-то избавились от его оков. Но потом христиане сделали шаг назад. Их традиция – это традиция Ветхого Завета: добро и зло, праведность и неправедность, грех и искупление.

Эти же представления присутствуют в Вечной философии. Но Аристотель и Декарт проявляли больший интерес не к мистическим вопросам, а к феноменам пространства и времени. Так появился контраст между западным интересом к внешней стороне явлений и восточным – к глубинным ритмам и тайнам, наполняющим все явления. Эти две философии противопоставляются друг другу и в современном мире.

Глава 3. Мифология, воспринимаемая буквально

Есть ли разница между мифологией и религией?

Религия по сути – это мифология, воспринимаемая буквально – всерьез – и истолковываемая в контексте той или иной местности. Основные образы мифологии по большей части универсальны, Адольф Бастиан[34] называл их Elementargedanken – элементарными идеями. Однако каждый культурный мир считает свое собственное воплощение этих универсальных образов лучшим, истинным и отличным от других. Часто общества настолько зацикливаются на специфических символах, что теряют из виду единое послание, воплощенное в их мифах. Когда это происходит, культуры вступают в противоречие.

Всю жизнь я интересовался так называемой сравнительной мифологией. Люди говорят одно и то же, но на разных языках и потому путаются и не понимают друг друга. Если вы зайдете в английскую пекарню и скажете по-французски, что хотите pain, продавец услышит что-то вроде слова «пень» и ответит: «Ну что вы, у нас такого нет». Но если вы попросите хлеба на понятном языке, вам его обязательно дадут. И так везде и во всем.

В чем ценность религии в жизни отдельного человека?

Задача религии состоит в том, чтобы открыть эго человека – его «Я» – для благодати надличностных энергий и ориентиров. Тогда возникает вопрос: откуда берутся эти надличностные энергии и ориентиры? Они исходят – с психологической точки зрения – из недр души, гораздо более глубоких, чем эго. Если у человека есть вера в природу, то он позволит проявиться всему, что исходит изнутри, и станет воспринимать происходящее как некое послание своего естества ограниченному самосознанию.

Духовные истины объясняются с помощью религиозных образов. Религии говорят о связи преходящих, тленных, личностных форм сознания с универсальной загадкой сознания, о поиске этой более долговечной стороны жизни в вас самих. Они олицетворяют это таинство.

Возможно, это так в эзотерическом смысле, и все же ваше объяснение расходится с тем, как большинство людей понимают свою религию.

Популярная религия верит в конкретных божеств, а не размышляет о великом неизвестном. В популярной религии не имеет значения, какое у бога имя. Люди обращаются к своим богам только в трех случаях – они просят о здоровье, богатстве или детях: «Пожалуйста, сделай так, чтобы кукуруза росла! Пожалуйста, вылечи мою дочь, или я никогда больше не зажгу свечу на твоем алтаре!» На санскрите это проявление божественности называется словом «деси» – «народные верования».

Но есть еще один термин – «марга», заимствованный из лексикона охотников, который означает «тропа, оставленная следами животного». Тропа, которая приведет вас в покои сердца, где хранятся сокровища просветления, – это элементарная, или универсальная, идея религиозного мифа.

Первая часть жизни людей в традиционных обществах посвящена должному взаимодействию с социумом через деси. Затем, когда социум отстраняет человека – а это обязательно происходит в зрелом возрасте,– марга погружает его в себя, как и должно быть на закате жизни[35]. Но наша культура не пронизана мифологией, она не побуждает к обращению внутрь себя. Современные люди медитируют за чтением газетных статей об изнасилованиях, убийствах, политике и финансах. Можно сказать, что нас опустошают. Вот почему сейчас наблюдается беспрецедентное увлечение молодежи различными духовными практиками.

Западные религии не дают того же эффекта?

Юнг говорит, что религия – это защита от переживания Бога. Я бы добавил, что таковы наши религии.

Полагаю, что мифологию можно определить как проекцию метафорических образов, рассказывающих о возможностях переживания, действия и самореализации человеческого духа. В мифе есть некое таинственное измерение – оно было и будет всегда, и его невозможно обойти молчанием. Это как разница между рисованием круга на земле и бросанием камешка в пруд, от которого расходятся круги по воде. Миф «бросает камешек», то есть повествует о некоем центре, о том, что индейцы навахо называют тропой красоты из цветочной пыльцы, но не дает его точного определения.

Однако в догматических религиях определения ограничиваются рамками мифа и обряда.

Природа Бога

Разве так называемый Бог не является просто одним из сохранившихся следов примитивных суеверий?

Что ж, само слово «суеверие» означает нечто «перешагивающее» из прошлого в настоящее, в котором для него нет места. Я считаю, что фетиши первобытных племен не являются суеверием, потому что в том мире люди с их помощью максимально приближались к постижению тайн мироздания.

Когда же появляется другой способ восприятия божественного, более соответствующий окружающей обстановке, первобытные ритуалы становятся суеверием – тем, что «перешагивает» из прошлого в настоящее. Многие популярные до сих пор религиозные предания совершенно устарели с точки зрения современного опыта и потенциальных возможностей жизни.

Опыт, а не концепция есть путь к божественному.

Пытаться следовать своему пути, представлению своего народа о неземных силах как о реальном божестве – значит упускать главное. Как говорили древние гностики, проблема Яхве в том, что он считает себя Богом, а на самом деле является лишь отсылкой к таинству.

Философ-мистик Мейстер Экхарт, живший в XIII–XIV веках, говорил, что окончательный уход – это уход от Бога ради Бога. То есть это отказ от представлений своего народа, от этнической идеи – исторического понятия, которое можно объяснить словами и образами, – ради того, что необъяснимо, трансцендентно (как говорят индуисты, «чего не запятнал ни один язык, чего не достигло ни одно слово»), того, что все же может ощущаться как внутреннее движение и движение в пределах окружающего поля времени. Именно это должны передавать мифические образы.

Тогда кто – или что – есть Бог?

Кто такой Бог? Проблема в том, что мы склонны придавать Богу мужские черты. Что ж, это происходит под влиянием этнологической ситуации, в которой мы оказались. Таков наш исторически сложившийся этнический образ. Но, например, в Индии бог – женского пола. Итак, давайте отбросим олицетворение, здесь всегда есть варианты.

Слово «бог» используется лишь для обозначения измерения высшей тайны. То, что видно в телескопы обсерваторий, безусловно, поражает воображение гораздо больше, чем простенькая картина Вселенной, существовавшая во времена написания библейских текстов. Сейчас открыты миллионы галактик и скоплений галактик, и каждая галактика по размерам не уступает Млечному Пути, а Солнце находится лишь на окраине одной из них. Чудо божественного, чудо Вселенной становится все очевиднее и изумляет все больше!

Смотреть в микроскоп и видеть вращающихся демонов атома – это потрясающе! Таким образом, Бог – это, в частности, тот, кто все это продумал. Конечно, это совсем не то, о чем говорится в Библии.

Высшая тайна, которую мы называем Богом, находится абсолютно за пределами человеческого понимания или воображения. Даже Фома Аквинский, автор трактата «Сумма теологии» (который практически является описанием Бога), в другом своем трактате «Сумма против язычников» пишет: «Ибо только тогда мы по-настоящему познаем Бога, когда понимаем, что Он превосходит все, что можно сказать или помыслить о Боге».

Концепция Бога приближает нас к осознанию трансцендентной тайны. Вопрос в том, сможет ли человек вместить это в ограниченную концепцию персонифицированного божества. Именно это взрывает сознание. А жители Востока не обращаются к персонифицированным божествам. Можно сказать, что их мифология выходит за рамки концепции Бога.

Значит, Бог, которому поклоняются в западной культуре, не является Богом?

Все, что мы говорим или думаем о Боге,– это некая ширма между нами и Богом. Если мы будем воспринимать это буквально, то в некотором смысле ограничим наше личное, внутреннее переживание совершенной тайны, которую невозможно выразить словами.

Половина населения Земли воспринимает метафору как факт. Другая половина считает, что это ложь. Получается, что есть люди, которые верят в Бога как в факт (теисты), и люди, которые убеждены, что Он таковым не является (атеисты).

Более реальным является осознание того, что слово «бог» – это метафора тайны, абсолютно недоступной человеческому пониманию. Обращаясь к символическим формам, нужно четко понимать, что конечный источник всего сущего находится за пределами любых категорий мышления.

Классическое культурное наследие изобилует преданиями о божествах. Каждое божество соединяет в себе множество божеств. А у человечества есть поэты, пророки и наставники, которые обладают красноречием и умеют искусно сочетать символические формы. Полагаю, что именно так составлялись все великие мифы.

То же самое я бы сказал и о христианстве. Христианский миф повествует о грехопадении в Эдемском саду и его искуплении на Кресте. Он основан на библейском предании об изгнании Адама и Евы из рая и на историческом событии, произошедшем в Иерусалиме, когда дерзновенный молодой проповедник был распят за богохульство; он основан на классическом образовании апостола Павла (владевшего и латынью, и греческим) и на потрясшем его событии. Полагаю, что апостол Павел упал с лошади по дороге в Дамаск, осознав, что распятие Иисуса, которого он никогда не видел, было смертью Спасителя, описанной в греческих мистериях.

Таким образом, смерть Спасителя – это конец человека плотского и воскресение человека духовного. Спаситель добровольно предает свое Тело Кресту, который символизирует земную жизнь, чтобы отправиться к Отцу, и Древо этого Креста становится аналогом Древа жизни – второго дерева в Эдемском саду. Первое дерево было Древом грехопадения, познания добра и зла. Человек потерял доступ к Древу жизни, когда был изгнан из рая, чтобы, как сказано в Писании, он «не вкусил [от его плода] и не стал жить вечно» (Быт. 3:22). Иисус как бы прошел мимо херувимов, охранявших врата рая, вкусил от плода и сам стал плодом на Древе жизни. Какой образ!

Это произошло в середине I века н. э. Поскольку апостол Павел – самый ранний из известных нам христианских писателей-богословов (его Послания относятся к 50–60-м годам того столетия), никто не знает, придумал ли он все это сам или позаимствовал у местных христиан и облек в уникальную словесную форму. Есть один признак, который указывает на второе. В замечательном отрывке из Послания к Филиппийцам он пишет о том, что Христос отказался от своей божественности, чтобы родиться и умереть как человек. Он принял крестную смерть и как Бог, и как человек – и, таким образом, оказался между двумя противоположностями, представляя собой символическую золотую середину. Апостол Павел озвучил эту мысль, но (как и во всех великих учениях) она была неверно истолкована, искажена и превращена в историческую газетную статью, а ее мистический аспект для подавляющего большинства людей был утрачен.

В христианстве человек опирается на мифологию библейской традиции. И эта мифология придерживается определенной линии, которой нужно следовать независимо от того, католик вы, протестант или представитель другой конфессии: есть один Бог, Слово которого записано в Библии. Это и есть Слово Божье. Других библий и других слов божиих не существует. Это теологический способ толкования мифа – источник находится где-то вовне. На Востоке же существует целое созвездие текстов. Человек окунается в них и меняется в соответствии со своими настроениями. Поскольку ни одна истина, которую можно сформулировать, не является истиной в последней инстанции, слова «мы все поняли», по сути, закрывают доступ к тайне. Конкретизация тайны опасна, и в восточных текстах этого не встречается.

Вы атеист?

Едва ли можно назвать атеистом человека, который верит в такое количество богов.

В своих трудах вы называете божеств всех мифологических традиций масками Бога.

Можно сказать, что маски Бога созданы в соответствии с менталитетом и духовным состоянием людей, для которых они появились. Они приглашают нас к познанию Бога. Наивные последователи популярной религии думают, что маски Бога – это и есть сам Бог, но это лишь промежуточные звенья между «разрывом» с Богом и продвижением к постижению великой тайны.

Мне неважно, будет ли меня какое-то время хранить Вишну, Шива, Иисус или Будда. Если не отвлекаться на имена или цвет волос, можно увидеть одно и то же послание, только в разных вариантах.

Вы отвергаете монотеизм?

Я считаю, что такого понятия, как монотеизм, не существует.

Представители доминирующих в нашей культуре конфессий с этим не согласились бы.

Кажется, я не до конца пояснил, что есть Бог. Я действительно назвал божества олицетворением энергий Вселенной. Если нужно создать образ совокупности вливающихся энергий, появляется высшее божество: Шива, Вишну, Яхве, хотя нет, давайте сейчас не о Яхве. Существует множество божеств, представляющих собой совокупность энергий, но ее действие проявляется по-разному в разных ситуациях. Так рождается привычный нам политеизм.

За всем этим скрывается недифференцированная энергия. В Индии ее называют брахманом. А бушмены из пустыни Калахари – словом «нтум». Время от времени они исступленно танцуют всю ночь напролет, женщины отбивают ритм, хлопая в ладоши, а затем – бум!– приходит нтум: люди теряют сознание и впадают в транс. То же происходит у пигмеев. Эта исконная энергия присутствует во всех религиях. Но она не персонифицирована; она изначальнее любых олицетворений. Существует своего рода протомонотеизм, предшествующий монотеизму.

Теперь поговорим о монотеизме. Все мифологии мира, за исключением той, которую нам с вами посчастливилось унаследовать, рассматривают божеств как олицетворение исконной энергии. Иудео-христианская традиция рассматривает божество как источник энергии – происходит тотальная трансформация! Именно это называется монотеизмом. И поскольку ни у кого больше нет такого божества, значит, у них нет никакого божества. Все остальные люди поклоняются дьяволу.

Это уникально… Как только Бог становится неоспоримым фактом, вы тоже становитесь фактом и обретаете с ним связь. Но в мифологии божество открывает человеку внеземное. Оно прозрачно для трансцендентного – как и вы,– и вместо простого поклонения наступает великая радость, чудесное возбуждение от отождествления с той самой энергией, которая является и вашей энергией. Тогда Бог превращается в порождающую энергию жизни, которая находится внутри вас и во всем сущем.

Функция символов – обеспечивать прозрачность трансцендентного, а весь характер иудео-христианской традиции его затуманивает. Все остальные уже поняли в чем суть, за исключением людей, которые ходят, спотыкаясь, вокруг да около, пытаясь навязать миру свою конкретизацию идеи Бога.

Что значит «прозрачность для трансцендентного»?

Простыми словами это то, что выходит за рамки любых концепций, то, что лежит за пределами конкретизации.

Вы используете слово «трансцендентное» как еще один термин для обозначения Бога?

Да, если вам нужно это персонифицировать. В санскрите для этого есть слово «брахман». У индейцев племени алгонкинов – слово «маниту», у ирокезов – «оренда», у сиу – «Вакан Танка».

Есть ли разница между «брахманом» и «Брахмой» в индуистской традиции?

На санскрите «брахман» – существительное среднего рода. Это слово происходит от корня «брр», который означает «энергия». Получается, что «брахман» – это название таинственной энергии, проявлением которой является весь мир.

Брахма – олицетворение сознания брахмана, это персонифицированный бог. А все боги – вторичны. Брахман – это энергия, которая олицетворяется в Брахме, в его аспекте творца. Шива – тоже олицетворение брахмана. Еще одно его олицетворение – Вишну. Каждая из этих персонификаций отражает некую особенность. Шива ассоциируется с лингамом – детородными органами,– а также с йогой. Он – архетип йога, символизирующий как энергию, созидающую мир, так и внеземное сияние. Вишну – божество, которое приходит с любовью, как инкарнация, всякий раз, когда мир оказывается в беде. И эти инкарнации бесконечны. Кроме того, Вишну, в отличие от Шивы, обладает аристократическими качествами. Шива – длинноволосый йог, который медитирует, осыпав себя пеплом. Он не мылся десять тысяч лет! А Вишну – элегантное божество, он ассоциируется с кшатриями, или кастой аристократов.

Разве Вишну не называют также Хранителем?

Когда три божества – Брахма, Вишну и Шива – соединяются вместе, получается тримурти, или трехликий бог, где Брахма является Творцом, Вишну – Хранителем, а Шива – Разрушителем. Но, по сути, Шива тоже является Творцом. А Вишну – Разрушителем. Так что это своего рода второстепенные «функции». Когда божества разного порядка и происхождения появляются в одной системе верований, приходится придумывать им обязанности и определять их место. Такая вторичная иерархия богов характерна для многих мифологий и прослеживается во всех классических традициях. Возьмем, например, Посейдона и Зевса: оба они – верховные божества. Но Зевс родом с севера Древней Греции, а Посейдон – из Эгейского региона, и когда две традиции объединяются, божества начинают выполнять разные функции.

А как же Яхве?

Яхве персонифицирован. Он и есть Он.

Но его имя нельзя произносить вслух, потому что он «за гранью».

Что ж, Яхве и должен быть за гранью понимания, но мы знаем о нем все – он сам рассказал нам о себе и о том, как нам следует себя с ним вести.

Основная мифологическая концепция выше персонификации. Персонификация – это уступка человеческому сознанию, позволяющая рассуждать о внеземном.

Символы можно перечитать. И они действительно были перечитаны мистиками и отважными еретиками. Каббала и хасидизм максимально приближают человека к чудесному и многогранному мистическому познанию, не отрицая при этом могущества Яхве. Но до тех пор, пока вы цепляетесь за уникальную силу Яхве и его образ единственного истинного источника всего сущего, вы по-прежнему остаетесь верны лишь Яхве.

Значит, когда бесконечное открывает нам себя, человеческий разум описывает это словами «Бог говорил со мной», потому что он не способен выйти за рамки ограниченного набора терминов, чтобы выразить происходящее?

Именно так.

А если бесконечное обратится ко мне и скажет: «Я есть то, что я есть»?

Именно так вы это слышите. Но, именуя себя «Я», оно автоматически умаляет себя. В индуизме есть специальное понятие «ахамкара», оно означает эго и буквально переводится как «издающее звук „Я“». «Ахам» – это «Я», «кара» – «издавать». Произнося слово «Я», вы сходите с верного пути.

В западных религиях мы останавливаемся перед маской?

Во-первых, и эта тема вызывает глубокую озабоченность у современных западных теологов, понятие божественности в Библии относится к высшей силе, которая находится где-то в другом месте. Бог создает творение, Бог и творение – это не одно и то же. Бог – это «А». Творение – это «Б». Я бы сказал, что религия, помещающая Бога вовне и удерживающая его там, не так сильна, как та, что позволяет божественному быть внутри – по-настоящему внутри. Это одна из главных проблем библейской традиции – Бог где-то там, а не в моем сердце. Мое сердце порочно до тех пор, пока я не уверую, и даже тогда оно остается порочным. Я не могу сказать: «Тат твам аси» («Ты есть то» или «Я и это „то“ – одно целое»). Вместо этого я должен спросить, правильно ли я отношусь к этому «тому».

Иудаизм, христианство и ислам – это религии взаимоотношений. Единственный способ установить отношения – участвовать в историческом культе, а если вы в нем не участвуете, то вас не связывают надлежащие отношения с Богом. Я бы рискнул назвать это религией низшего сорта.

Цель западных учений – установить связь с божественным, а цель восточных – осознать свое единство с ним. В этом их ключевое отличие. Основная концепция всех восточных верований заключается в том, что божественная тайна – великая тайна Вселенной – является и вашей тайной. Вы – часть Вселенной. А идея Бога – это скорее представление об одном из измерений естественного мира, а не о чем-то другом. Главный постулат «Чандогья-упанишады» (и основа всей восточной мысли) – «тат твам аси», «ты есть то».

Божественная тайна, которую ты ищешь, – это тайна твоего существа. Но ты – это не тот «ты», которым ты себя считаешь, когда думаешь о себе, потому что в этом нет ничего таинственного. Ты можешь дать этому название. Ты можешь это защитить. Ты думаешь о себе как о временном явлении, которое возникло и исчезнет: ты стараешься продержаться как можно дольше и так далее. А Бытие – абсолютное бытие твоего существа – безвременно и не имеет начала, как и Вселенная.

Таким образом, в восточных религиях у человека есть поистине мистическая цель – осознать свое единство с высшей тайной и, следовательно, со всеми существами во Вселенной. А на Западе это является главной ересью. Если кто-то утверждает, что он – Бог, его, скорее всего, сожгут на костре.

Согласно христианской традиции, Христос сказал: «Я и Отец – одно»[36]. С точки зрения иудеев, это было богохульством, но именно таково восточное мистическое прозрение. Однако характерной чертой христианской религии является то, что только Христос может так сказать, а в восточных верованиях так может сказать любой человек.

Но разве вера в то, что я – Бог, не признак безумия? Как не провалиться в эту кроличью нору?

Восточные верования заходят очень далеко, утверждая, что человек по самой своей сути является той божественной силой, которую он стремится познать и которую олицетворяет Бог. Если не придираться к словам, вполне можно сказать: «Ты – это Бог» (восточные мудрецы сказали бы: «Ты – это брахман», что является надличностной формой).

Однажды некий юноша узнал, что он – Бог и что все существа – это Бог. Так сказал его наставник. Воодушевленный этим откровением, он решает прогуляться – поразмышлять – и отправляется пешком за город. Навстречу ему по дороге идет огромный слон, на голове у слона сидит погонщик, на спине раскачивается взад-вперед огромный паланкин, украшенный колокольчиками, в паланкине сидят несколько человек… Юноша, погруженный в мысли о чуде, которым он является, не обращает на происходящее никакого внимания. А погонщик кричит: «Убирайся с дороги, балда!»

Но юноша игнорирует предупреждение. У него в голове звучит медитация: «Я – это Бог. Слон – это Бог. Должен ли Бог уйти с пути Божьего?» Эта мысль крутится в его воспаленном мозгу.

И тут наступает момент истины. Слон обхватывает юношу хоботом и сбрасывает с дороги – наносит бедняге душевную травму. Физически он не сильно пострадал, но, Боже, что это было?! Совершенно опешив, он возвращается к наставнику.

Наставник спрашивает:

– Что с тобой приключилось?

Юноша рассказывает ему эту историю и с горечью произносит:

– Ведь ты сказал мне, что я – это Бог.

– Ты – это Бог, – кивнул наставник.

– И слон – это Бог, – продолжил юноша.

– Слон – это Бог, – снова кивнул наставник.

– Разве Бог должен уйти с пути Божьего? – с недоумением проговорил юноша.

– Так почему же ты не прислушался к голосу Бога, который кричал с головы слона, чтобы ты убрался с дороги? – спокойно спросил наставник.

Суть этой истории вот в чем: когда человек погружается в метафизические сферы, ему следует помнить о том, что существует еще один аспект его сознания – тот, который находится в реальном мире. И то «Я», с которым он отождествляет себя там, наверху, не вполне соответствует великому принципу, который удерживает его внизу. Из-за этого можно наделать много глупостей.

Например, цели и радости жизни исчезают, когда вы достигаете просветления, но, возвращаясь на бренную землю, нужно действовать в соответствии с временем и пространством, в котором вы живете, и не прыгать под колеса автомобиля!

Таким образом, наше понимание Бога может быть как порталом к божественному, так и препятствием на пути к нему.

С психологической точки зрения нужно осознать, что источник находится внутри. Именно это открывает человеку постулаты индуизма и буддизма, согласно которым все боги находятся внутри нас. То же самое послание можно найти в некоторых христианских течениях.

Это особенно важно, когда речь идет об управлении земной жизнью: у вас должны быть мысли, которые движут вами, определенные образы, на которые вы можете ориентироваться. И тогда эти образы становятся конечными. Вы следуете учению Христа, и это помогает вам перейти к тому, что превосходит учение Христа. Миф – это одна из сторон истины, это проводник к ней.

Иисус Христос – это метафора?

Христос – это не Иисус. Христос есть вечное Второе Лицо Пресвятой Троицы – вчера, сегодня и завтра. Иисус – исторический персонаж. Он был отождествлен с Христом, как должен быть с ним отождествлен каждый человек. Но многие люди, считающие себя христианами, зациклились на конкретном образе. Даже Яхве для них настолько конкретен, насколько это вообще возможно.

В азиатских мифологических системах даже человек, который в мирской жизни находится в подчиненном и даже жалком положении, в конце концов испытывает единение с великой тайной Вселенной. Этому учат даже самые простые и примитивные аспекты восточных народных религий. Они всегда подчеркивают это единение.

Видя, как азиат преклоняется перед неким образом, мы мысленно называем его идолопоклонником. А на самом деле он склоняется перед открывшимся ему аспектом самого себя. Он осознает: «Я есть то, чему я поклоняюсь, даже если оно находится вовне».

В дзен-буддизме есть поговорка: «Если увидишь идущего по дороге Будду, убей его!» Пока вы привязаны к Будде – если вы не убили его на дороге,– вы пребываете в преданности; вы не прошли мимо пар противоположностей и предметов культа, чтобы постичь тат твам аси – «ты есть то». Если вы конкретизировали образ трансцендентного, избавьтесь от этого образа!

Это призыв убить Христа?

Одна юная послушница, ушедшая из монастыря, как-то раз подошла ко мне в Нью-Йорке после лекции и спросила: «Вы верите, что Иисус был Сыном Божьим?»

Я ответил: «Только в том случае, если все мы – сыны Божии». Она ахнула.

И я сказал: «Почитайте Евангелие от Фомы, оно поможет вам разложить все по полочкам».

Как вы можете подражать Христу, если вы не Христос? Значит ли подражание Христу то, что нужно пойти и дать себя распять? Нет, просто осознайте, что вы и ваш Отец – одно целое. Вот в чем суть. Иначе все это вообще не имеет смысла.

В «Упанишадах» есть медитация нети-нети. Она означает «это не то – не ити». А медитация ити-ити-ити означает «это то, это здесь».

Итак, существует два вида медитации. Одна из них – «это не ити». Иными словами, когда вы ищете в себе вечное, бессмертное, все, что вы можете назвать словами, не является ити. Это не то. А затем, найдя бессмертие, вы обнаруживаете, что оно повсюду, и восклицаете: «Ити, ити, ити». Как сказано в Евангелии от Фомы, «Царство Отца простерлось на земле, и люди не видят его». Когда вы его видите, оно уже здесь. Когда вы его не видите, это не ити, не то, оно не здесь.

И единственный способ добиться этого – стать внутри себя Христом или Буддой?

Вот почему в дзене говорится: «Если увидишь идущего по дороге Будду, убей его». Значит, вы думаете, что он где-то там. Вот в чем весь смысл. Если вы отождествили символ с тем, что он символизирует, уничтожьте его.

В этом вся сложность образа Христа. Видите ли, христиане настолько конкретизировали образ Христа, связав его с Иисусом из Назарета, что уже не могут отделить Христа от Иисуса. Как можно иметь Христа в себе, если он «где-то там»?

Я вступил в перепалку с одним священником, который написал в мой адрес ругательное письмо, опубликованное в журнале Parabola. Он говорил, что фундаментальной доктриной церкви является абсолютное тождество Христа и Иисуса. А я спросил его в ответ, что он думает об апостоле Павле, который утверждал: «Уже не я живу, но живет во мне Христос». Согласно всем известному учению, Иисус уже вознесся на небеса. Неужели апостол Павел воображал, что он снова сошел на землю и поселился сам в себе? Этому противоречит сама доктрина. Поэтому, если вы увидите Иисуса, идущего по дороге, убейте его, и тогда вы сможете принять Христа.

Очень жаль, что у нас создан целый религиозный жаргон для обозначения двух очень простых вещей: первая – это мое временное существование, а вторая – та вечная жизнь и сознание, которые есть во всех временных существованиях. Во мне она тоже есть. И самое значимое мистическое переживание – освобождение вашей личности от полного отождествления с физическим телом и отождествление ее с сознанием, которое принимает существование бренного тела. Как только вы это сделаете, тело сможет исчезнуть. Более того, как только вы это сделаете, все тела смогут исчезнуть. А сознание останется.

Мейстер Экхарт сказал: «Окончательный уход – это уход от Бога к Богу». Если мы зациклились на Иисусе, который физически умер на Кресте, чтобы вернуться к Отцу и стать с ним единым целым, значит, мы недостаточно серьезно отнеслись Крестному пути.

Именно это подразумевалось в загадочном изречении Иисуса «Царство Божие внутри вас есть». Заглянув внутрь себя, вы погружаетесь в самые недра своей души, в пределы, за которыми, выражаясь теологическими терминами, живет Бог. И Он говорит с вами изнутри вас самих. Если вы отбросите образ Бога, как это делается в буддизме и в конечном счете в индуизме, то сразу поймете: какой бы ни была божественная сила, она бьет изнутри, как источник. И тогда вы сможете обрести веру в свою собственную природу.

Итак, мы возвращаемся к мысли о том, что Бог должен быть «прозрачен для трансцендентного».

Не только божество должно стать прозрачным для трансцендентного, но и вы сами.

Великий немецкий философ и учитель, а также целитель и психиатр Карлфрид Дюркгейм сказал: «Разум уводит нас от нашей природы – одна из функций психиатрии и психотерапии заключается в том, чтобы привести Божественное в соответствие с нашей природой, – и источник энергий нашей природы находится за пределами земных знаний; мы не осознаем, откуда он проистекает». Ваша жизнь – это опыт соприкосновения с трансцендентными энергиями. Мы впервые узнаем о них, почувствовав их внутри себя. Человек не знает, откуда появилась его жизнь, но способен ощутить эти энергии. Мы чувствуем их прямо здесь и сейчас, просто сидя и наблюдая, как они вырываются из глубины. Нам следует быть проводниками энергий наших тел: упорядочить их и привести в состояние гармонии. Таким образом, мы станем проявлением сияющих трансцендентных тайн этих энергий – они откроются нам, – и в этом смысле мы станем «прозрачны для трансцендентного».

Недавно я беседовал с Ричардом Боллесом[37], который написал несколько работ по психологическому консультированию (одна из его книг в течение нескольких лет была бестселлером). Боллес использовал почти ту же терминологию. Он сказал, что мы должны стать «светоносными для света Вселенной». Иными словами, нужно жить – задействуя органы чувств, разум и рациональные способности – в согласии с нашей глубинной природой, которая, выражаясь теологическим термином, имеет божественную основу. Все это фундаментально, все это находится за гранью нашего понимания и за пределами прикладной причинно-следственной ориентации наук.

Религия: различия во взглядах

Разве греки не пришли к мысли, что вы вправе самоутверждаться как личность, говорить «я есть»?

Думаю, вы вправе делать все, на что, по вашему мнению, у вас хватает смелости. Теперь представьте, что вы увековечили свою феноменальность. В этом нет ничего плохого, но феномен не вечен, это лишь временное явление. А вечность – это таинственный источник, который порождает и снова поглощает формы.

Можно ли найти в этом некое значение?

Вам вовсе не нужно этого делать. Просто наслаждайтесь моментом.

Оказывает ли греческая мифология такое же влияние на формирование Западного мира, как иудео-христианская?

Мне кажется, один из самых интересных контрастов в области религиозной литературы – это контраст между Иовом и Прометеем. Бог ужасно обошелся с Иовом. Это совершенно очевидно. Он заключил пари со своим «приятелем» – Сатаной.

Все начинается с того, что Бог говорит: «Обратил ли ты внимание, какой замечательный человек Мой слуга Иов и как он предан Мне?» Сатана отвечает: «Ну а почему бы ему не быть преданным Тебе? Ты был очень, очень добр к нему. Будь с ним жесток и посмотри, что из этого выйдет». Бог говорит: «Давай заключим пари!» Сатана отвечает: «Договорились!» И Бог разрешает Сатане делать с Иовом все что заблагорассудится. Вы знаете, что происходит дальше. Бедолага Иов лишается семьи. Он теряет все. А люди, которых по какой-то причине называют «утешителями» Иова, приходят к нему и говорят: «Ты, должно быть, был очень плохим мальчиком, раз заслужил такое».

Иову крепко досталось, и наконец он возроптал. Но Бог не восклицает: «Иов, ты был великолепен!» (А он действительно был великолепен.) И даже не пытается как-то оправдаться. Он просто говорит: «Велик ли ты, как Я? Смог ли бы ты поймать на крючок Левиафана? Я смог. Попробуй и ты». И Иов отвечает: «Кто я такой? Кто такой человек, чтобы Ты созерцал его? Я посыпаю голову пеплом. Мне стыдно, что я усомнился в Тебе». Вот образец истинной религиозной покорности.

У греков совершенно противоположный подход. Прометей задается вопросом: «Почему лишь боги там, наверху, должны владеть огнем?» И решает подарить великую преобразующую силу огня людям. За это старина Зевс пригвоздил его к скале и отправил к нему небольшую делегацию с посланием: «Извинись, и Громовержец освободит тебя». В пьесе Эсхила (которая почти в точности соответствует Книге Иова) Прометей на это отвечает: «Скажите ему, что я презираю его. Пусть делает что хочет». Здесь происходит утверждение общечеловеческих ценностей на фоне чудовищной ситуации.

Мы унаследовали обе эти религии – греческую и древнееврейскую. Неудивительно, что мы все ненормальные! По понедельникам, вторникам, средам, четвергам, пятницам и субботам мы проводим время с Прометеем, по воскресеньям полчаса – с Иовом, а в следующий понедельник мы оказываемся на кушетке у психиатра. Почему все так? Потому что у нас есть две совершенно противоположные точки зрения. Первая – европейское уважение к человеческому, а вторая – левантийское, ближневосточное уважение к божественному. И, не признавая, что божественное есть в человеке, мы разграничиваем эти убеждения.

Расскажите об этом противоречии индусу, и он спросит: «А в чем проблема? Это два аспекта единой сущности, которой является ваша жизнь,– это „слон и юноша“».

Разве не все религии одинаковы, если копнуть поглубже?

В этом суть сравнительной мифологии. Один видит так, другой – иначе, но оба говорят о хлебе насущном. Миф – это универсальный язык, который в разных обществах приобретает локальные формы. У них много схожего, но они отражают разные уклады жизни, и потому у них есть критические различия.

Возьмем, к примеру, иудаизм и индуизм. Это религии рождения. Следовательно, это в основном этнические религии: кто-то рождается евреем, а значит, иудеем, кто-то – индийцем, а значит, индуистом. Христианство, буддизм и ислам, с другой стороны, являются религиозными учениями, основанными на вере. Их постулат – слово credo («я верю»). Рождение здесь не играет никакой роли, и потому эти учения не связаны с расой так, как этнические религии. Между ними – существенное психологическое и историческое различие.

Христианство возникло из иудаизма, а буддизм – из индуизма, но христианство и буддизм – это религии, основанные на вере. Следовательно, буддизм мог распространиться из Индии в Китай, Тибет, Корею и Японию – его стали исповедовать люди, которые не были индийцами. Точно так же в христианство обратились те, кто не были евреями. Оба этих учения содержат в себе то, что можно назвать этической и метафизической квинтэссенцией более ранней религии. Я бы сказал, что христианство – это экспортный иудаизм, а буддизм – экспортный индуизм. Они могут развиваться на основе догматов их материнских религий, от которых они произошли. В христианстве тот же Бог, что и в иудаизме, – божество Ветхого Завета является и христианским божеством. Точно так же божества индуизма являются божествами буддизма.

Однако каждая из этих мировых религий – буддизм, христианство и ислам – по-своему исключительна: есть ревностные приверженцы той или иной веры, а есть те, кто не принимает ее. Поэтому я бы сказал, что в современном мире эти учения тоже немного устарели.

Распространение буддизма происходило более мирно и менее агрессивно по сравнению с распространением христианства и ислама. Чем объясняется эта разница?

Когда буддизм пришел в Японию, он не уничтожил синтоизм. Эти два направления начали взаимодействовать друг с другом. Поскольку все живые существа являются проявлениями сознания Будды, божества синто также стали олицетворять мифологические проявления его сознания, связанные с особенностями местной культуры. А христиане, вторгаясь на чужую территорию, считали богов ее жителей бесами. Это отношение вытекает из во всех смыслах потрясающего отрывка из Библии. Честно говоря, я нигде больше не нашел эквивалента фразе «на всей земле нет Бога, как только у Израиля» (4Цар. 5:15)[38], за исключением христианства, ислама и иудаизма. Это значит, что те, кого в других местах принимают за богов, на самом деле не боги. Мы исповедуем суровый монотеизм и не смеем даже думать иначе – мы единственные люди, которые знают Бога и у которых есть Бог. Вот что стоит за безжалостностью христианских и мусульманских завоеваний.

Какие религии лучше всего открывают путь в себя?

Я бы сказал, что это индуизм и буддизм. Из них на первое место я ставлю буддизм, потому что это религия веры и сознания, а не рождения и касты. Среди всех унаследованных традиций я предпочитаю буддизм, в частности махаяну. Но я также нахожу прекрасные отголоски в очень простых религиях индейцев навахо и хопи. Думаю, что из племенных верований, которые признают силу и в природе, и в мире, и в нас самих, можно извлечь очень важные уроки. Они не выделяют человека из толпы.

Я бы сказал, что существует два основных типа мифологии. Есть мифологии, подобные библейской традиции, которые связаны с объединением индивидов в некое сообщество. Человек становится членом особой группы. Он входит в нее после крещения, обрезания или другого обряда. Сострадание и симпатию он проявляет внутри своего сообщества, а агрессию проецирует за его пределы.

И есть другой вид религии, он вырастает из гармонии эмоциональной жизни с естественным миропорядком. В конце концов, в первую очередь мы – создания природы, а не члены общества. Это олицетворяют дионисийские религии Древней Греции и индуизм, а также все религии, пришедшие с Востока, в которых практикуются медитации.

Почему Индия занимает столь видное место в этом отношении?

Потому что йога – это источник индийского понимания психологии бессознательного. Самыми ранними свидетельствами этого являются несколько гербовых печатей времен цивилизации долины Инда (примерно 2000 год до н. э.), на которых изображены фигуры, сидящие в позах йоги. Таким образом, у индийцев было четыре тысячи лет на то, чтобы смотреть внутрь себя.

Что такое йога?

Цель йоги в Индии – обрести спокойствие ума. Наш разум спонтанен и очень активен, он находится в постоянном движении. Представьте, что ветер дует по поверхности пруда, возмущая воду. Поднимаются волны, и вы видите лишь мимолетные искаженные отражения в водной глади. То же самое происходит в нашей жизни. Все, что мы видим, – это искаженные отражения.

Но если вы сможете унять ветер (именно это означает слово «нирвана» – «утихание, угасание»), вода в пруду станет совершенно неподвижной. Заставьте ветер стихнуть, и вы увидите единственный образ, который был разрушен многочисленными искаженными отражениями.

Когда ум замирает, вы видите единую картину, ту Сущность Сущности, отражением которой являетесь вы. Это и есть Бог. Не отождествляйте с этой Сущностью Сущности свое историческое, физическое тело. Ваше тело – всего лишь одно из отражений энергии, наполняющей смыслом этот мир и вашу жизнь.

Так вот, в мире и в жизни человека эти энергии проявляются по-разному: есть энергия, которая проходит через мозг; есть энергия, которая проходит через легкие и дыхание; есть энергия, которая проходит через половые органы, и так далее. У этих энергий разные божества, и потому Единое распадается на множество, именуемое словом «пантеон». В этой системе пять элементов рассматриваются как пять стихий. В Индии их называют Эфир (или Пространство), Воздух, Огонь, Вода и Земля. Мы состоим из всех них.

В кундалини-йоге ум успокаивается с помощью так называемой пранаямы, или контроля дыхания.

Я считаю, что семь чакр, или падм, системы кундалини – центров, расположенных в верхней части позвоночника,– на самом деле являются отличными подсказками, которые помогут нам сопоставить западные психологические исследования с тем, что было найдено на Востоке. Более того, 2-е тысячелетие до н.э.– это средний бронзовый век. И именно в период бронзового века в Европе и Китае появляются мифологические мотивы, указывающие на связь с более поздними йогическими традициями, в частности с индийской системой кундалини. Поэтому я полагаю, что йога помогала развивать, совершенствовать и обогащать психологические ориентиры, которые уже сформировались в те времена в Европе и Азии.

Обладали ли этими знаниями другие древние культуры?

Я точно знаю, что ими в полной мере обладали египтяне. В их искусстве достаточно тому подтверждений. Более того, у них существовала некая связь с понятиями индуизма за столетия до того, как они появились в самой Индии. Например, у меня есть фотография рисунка, на котором изображена сцена взвешивания сердца и пера, датируемая примерно 1400 годом до н.э. На вертикальной стороне весов видны ровно семь маленьких выпуклостей, соответствующих семи чакрам. Знаете, как выглядит зверь, похожий на гиппопотама, который пожирает любого, чье сердце оказывается тяжелее пера? Так вот, нос этого чудовища торчит прямо между третьей и четвертой чакрами (первые три чакры – это чакры животной природы, а четвертая, на уровне сердца, – чакра духовного преображения) и указывает на платформу, на которой сидит бабуин, олицетворяющий Тота, бога мудрости и проводника душ в царство бессмертия.

Из Индии до нас дошло изображение пяти покровов атмана. Самый внешний покров – это оболочка пищи. Второй покров – оболочка дыхания, которая активирует оболочку пищи, окисляя ее и даруя жизнь. Следующий покров – оболочка ума, которая прикреплена к первым двум оболочкам. Затем виден глубокий разрыв, за которым появляется четвертый покров – оболочка мудрости. Это мудрость тела, мудрость природы, протоплазмы, клетки, откуда в мир изливается трансцендентная энергия, формирующая все сущее. И под всем этим находится последний покров – оболочка блаженства. А теперь взгляните на саркофаг Тутанхамона: три прямоугольных короба окружают большой саркофаг, состоящий из двух частей – наружного ковчега из дерева, инкрустированного золотом и ляпис-лазурью, и внутреннего, из чистого золота, – оболочки блаженства.

Как бы вы объяснили то, что йога перекликается с современной психологией?

Наверное, лучше всего это изложено в моей книге «Мифический образ», в начале главы о психологии и йоге:

Существует три точки зрения, позволяющие говорить о современных формах глубинной психологии в одном ряду с йогой. Прежде всего они опираются на представление о том, что судьба личности зависит от его психологического состояния: человек сам порождает те бедствия, которые, как ему кажется, обрушиваются на него извне. Кроме того, в них используется идея о том, что образы мифологии и религии представляют собой не откровения свыше, а внутренние порождения души, проявления воображения: и боги, и демоны пребывают внутри нас самих. Наконец, они основаны на понимании того, что психологическое состояние личности можно изменить, уделив внимание сновидениям и тому, что представляется случайными превратностями судьбы.

Этот отрывок прекрасно обрисовывает мою позицию по данному вопросу.

Психологическое состояние личности можно изменить, уделив внимание сновидениям?

Вы действительно можете управлять своими сновидениями, сознательно уделяя им внимание. Это означает, что вы направляете свою жизнь и формируете некую связь с силой сновидения, с силой того, что действует прямо сейчас в вулканических недрах внутри вас. В индуистской традиции говорится, что формы бодрствующего сознания – это прошлое; они уже воплотились и переживаются как то, что уже пришло. А формы сновидений – это судьбоносное настоящее.

В одной из «Упанишад» есть такие слова: «Каждую ночь мы отправляемся в тот мир брахмана, где лежит сокровище». Там также говорится: «Подобно тому как человек может день за днем и ночь за ночью ходить по зарытому сокровищу, так и мы во сне ходим по миру брахмана, сами того не подозревая». Каждую ночь мы приближаемся к просветлению.

Вы заметили, что «мечты – это личные мифы, а мифы – это мечты общества». Верно ли тогда, что жизнь человека во сне отражает мифологию культуры в целом?

Прочтя множество описаний сновидений, опубликованных в журналах по психиатрии, вы обнаружите, что образы в этих сновидениях – образы, которые отражают динамику нашей духовной жизни – отличаются от того, о чем люди, видящие эти сны, думают в церкви во время богослужения. Если бы сны человека соответствовали христианским образам (как это часто бывало в Средние века), то религия действительно была бы частью его жизни.

Любопытно отметить, что, когда люди полностью сходят с ума и впадают в шизоидные состояния трансформации и осознания, они часто видят индуистские образы. Это случается даже с теми, кто не имел никакого представления об индуизме или буддизме. В предпоследней главе книги «Политика переживания» Рональд Д. Лэйнг описывает обострение шизоидного расстройства у одного зрелого мужчины. У него наступила спонтанная ремиссия, а затем он рассказал о том, что произошло. Все описанные им видения – индуистские, в том числе высший образ бодхисаттвы.

Существует расхождение между представлениями людей о том, какая мифология направляет их жизнь, и о том, какая это мифология на самом деле. Одна из причин такого расхождения заключается в том, что образы официально одобренной религиозной традиции архаичны. Они восходят к эпохе скотоводства, относящейся к 1-му тысячелетию до н. э., и едва ли уместны сегодня. Хотя в глубоком идеалистическом смысле человек может верить, что в своих поступках он опирается на определенную религиозную традицию, эта традиция не может предложить ему жизненные модели, необходимые в современном индустриальном мире.

Значит, сон и сновидения – это метафоры самой жизни?

Одним из классических текстов о сне является «Мандукья-упанишада». В ней говорится о четырех стадиях сознания: бодрствующем сознании, сознании во сне, глубоком сне без сновидений и таинстве погружения в глубокий сон без сновидений наяву, когда человек преодолевает уровень тьмы и проникает в недифференцированное сознание.

Человек погружается в сон без сновидений наяву?

Возможно. В этом и заключается функция йоги. Это похоже на одну из монашеских практик, когда вы ложитесь спать, произнося мантру бодрствующего знания – так сказать, протягиваете леску, которая перенесет вас от бодрствования к трансцендентному сознанию. К тому же вспомните, что имя Будда означает «тот, кто пробудился».

Такая метафора сна и бодрствования описывает именно это состояние. Будда пробудился к недифференцированному сознанию. А мы, те, кто еще не пробудился к нему в своей рациональной, нормальной жизни, спим и даже видим сны. И такое пробуждение есть великий прорыв.

Еще один образ, обозначающий состояние сна, в котором мы находимся, – это вода. Иисус сказал своим апостолам, что сделает их «ловцами человеков», вытаскивая обычных людей-рыб из воды их сна и возвращая им их потенциальное, полностью человеческое сознание. Этот мифологический мотив встречается и в орфической традиции: Орфей – рыболов, который выводит нас из рыбьего состояния и провожает к свету на поверхности воды.

Последователи манихейского учения также считают, что Божественный Свет заключен во Тьме: мы живем в двойственном мире, где Тьма неволит Свет, а пробуждение означает прорыв и высвобождение Света. Также, согласно Евангелию от Фомы, Иисус говорит: «Царство Небесное простерлось на земле, но люди не видят его». (Проснитесь! Оно здесь, перед вашим носом!) Греческое слово, соответствующее буддийскому понятию «бодхи» («чтобы проснуться, проснись»),– «гнозис»; гностицизм и буддизм – это практически одно и то же. «Царство Отца простерлось на земле, но люди не видят его» – так узрите же! Это бодхи, это пробуждение, это гнозис.

Роль Будды – или Христа – состоит в том, чтобы пробуждать других людей?

Именно так.

Но последователи восточных учений не воспринимают свои мифы буквально, по крайней мере не в такой степени, как это происходит на Западе.

Индуизм и буддизм признают наличие общих элементов в мифах. Эти религии, в отличие от западных, принимают мифологию. Когда далай-лама несколько лет назад приехал в Нью-Йорк, произошел один интересный случай. В соборе Святого Патрика в его честь был устроен прием, на котором присутствовали раввины, католические и протестантские священники, а также восточное духовенство. Далай-лама сказал, что все религии представляют собой разные способы достижения расширения и универсализации сознания. После этого кардинал Кук (ныне покойный) встал и произнес: «Мы разные». И это сущая правда.

Восточное учение психологически всегда обращено внутрь человека, а не указывает на дискредитированные исторические легенды.

Что касается восточных мифологий в целом, то они всегда были связаны с психологией. Встречаются и исторические отголоски, но они неважны. Например, если бы кому-то сказали, что Гаутама Будда никогда не жил, это не имело бы значения. Ни малейшего! Вопрос в том, какое влияние эти учения оказали лично на вас. Пробуждают ли они вас к просветлению?

Но когда христианину высказывают сомнения относительно некоторых моментов жизни, приписываемых Иисусу из Назарета, он приходит в беспокойство.

Итак, самая ранняя имеющаяся у нас версия жизнеописания Будды относится к 80 году до н. э. Предполагается, что Будда умер около 483 года до н. э. (даты его жизни – с 563 по 483 год до н. э.). Остается четыреста лет. Думаю, никто не станет допытываться о достоверности любого из событий, произошедших в то время. Некоторые из них, безусловно, невероятны. Как и события в жизни Иисуса Христа. Иисус ходил по воде. За пятьсот лет до него Будда тоже ходил по воде (хождение по воде и огню – стандартные мифологические мотивы). С одной стороны, это важно как факт, с другой – как аллегория непотопляемого духа.

Что же тогда является основой буддизма, если это не сам Будда?

Поначалу в этой религиозной традиции присутствует негативный акцент. Возьмем четыре благородные истины Будды. (1) Вся жизнь полна печали – и это действительно так. (2) От печали можно убежать. Что такое бегство от печали? (3) Бегство от печали – это нирвана. Что же такое нирвана? Вот о чем мы должны поговорить; и затем: как человеку достичь нирваны? (4) Следуя восьмеричному пути (праведные взгляды, праведные стремления, праведная речь, праведное поведение, праведный образ жизни и так далее). Первым направлением в буддизме было монашество – бегство от мира, стремление освободиться от желаний и страхов. Именно вожделение мирских благ и страх их потерять привязывают вас к миру. Но главный смысл учения Будды заключается в том, что все эти пары противоположностей переживаются в поле действия майи. Вы находитесь в паре противоположностей до тех пор, пока видите разницу между рабством и свободой, между привязанностью к миру и отстраненностью.

Примерно в начале I века н.э., через пятьсот лет после рождения Будды, появилось новое учение, известное как махаяна. Примерно в это же время рождается образ далекого другого берега: «Мы хотим покинуть этот берег боли и скорби, сансару, вихрь перерождений, чтобы освободиться от него и попасть на берег нирваны». Это словно Святая земля – некое иное место. Также возникает образ парома, который доставит вас на далекий другой берег – яны. Слово «яна» переводится как «транспортное средство» или «паром». Махаяна означает «большой паром», хинаяна означает «маленький паром». (Более ранний буддизм назывался «хинаяна» – это маленький паром, на котором могли плавать только монахи и монахини, отрекшиеся от мира.)

Но, добравшись до далекого другого берега – берега за пределами пар противоположностей,– вы поймете, что все это время уже были там! Итак, достичь нирваны – значит не просто уйти в некое иное место, не обрывать свою жизнь, а переключить внимание сознания с привязанности к вещам на отстраненность. И тогда придет осознание, что «ты есть то» (тат твам аси), и осознание того, что это было всегда.

Затем появляется позитивный акцент, представленный в образе бодхисаттвы (того, кто нашел вечное в себе и осознает это в миру), и прекрасное понятие «радостное участие в скорбях мира». Вы принимаете печали о себе и обо всем мире, осознавая, как может воссиять правильно прожитая жизнь. Именно на поле скорби постигается отстранение от бытовых невзгод при добровольном участии в них.

Идея сознания Будды заключается в том, что все существа являются существами Будды. Ваша задача в медитации и во всем остальном – найти сознание Будды внутри себя и жить исходя из этого, а не ради потребностей глаз и ушей. Они отвлекают нас от нашей истинной, глубочайшей сущности и цели. Цель медитации – найти это «то» из «ты есть то» внутри себя, а затем позволить ему взять верх.

На языке христианства это означает найти в себе Христа. Здесь заложена в точности та же идея: христиане называют это сознанием Христа, а буддисты – сознанием Будды. Что ж, фигуры, представляющие эти две идеи, совершенно противоположны: буддийские образы концентрируются на мирном аспекте, на обретении внутреннего покоя и безмятежности, в то время как христианский образ распятого Христа подчеркивает героическое отношение к жизни – разрывание себя на части и обретение внутреннего Единства посреди мирской суеты.

Фигура на Кресте символизирует стремление вечности принять участие в страданиях времени. Согласно этой метафоре, Христос отказался от идеи Бога. Опять же об этом говорит апостол Павел в Послании к Филиппийцам: «Он смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2:8). Это идеал ревностного стремления к участию в скорбях мира. То же есть в буддизме, в стремлении бодхисаттвы принять радостное, добровольное участие в неизбежных жизненных невзгодах. Время везде сопровождают невзгоды и печали.

Что символизируют фигуры Христа и Будды с точки зрения мифологии?

Можно сказать, что они символизируют приглашение к жизни. Они учат принимать удары судьбы и осознавать, что в бытии человека есть более глубокий, масштабный и критически важный аспект, чем телесные страдания.

Синтез

Ранее вы заметили, что в иудео-христианской традиции основное внимание уделяется скорее этике, а не духовности.

Безусловно. Здесь главная тема – грех и искупление греха. Это ставит перед нами заслон, и мы не можем проникнуть в метафизическое, за пределы всех пар противоположностей: добра и зла, мужского и женского, действия и бездействия, человека и Бога. У нас есть лишь Бог на небесах и Сатана в аду – мы застряли в паре абсолютных противоположностей! Адам и Ева были изгнаны из рая, когда вкусили плод познания пар противоположностей.

Я не хочу, чтобы казалось, будто я превозношу Восток над Западом,– это не моя позиция. Однако, объясняя это конкретное различие, я хотел бы подчеркнуть один ключевой момент. Западный подход к богослужению – это молитва (руки сложены) и обращение вовне, к Богу. А на Востоке богослужение – это покой медитирующего йога или мудреца. Восточные учения по сути своей ориентированы на метафизику. Они призывают обратить взор внутрь себя, к высшей тайне. Западные религии больше внимания уделяют этике. Они скорее подчеркивают временную и пространственную взаимосвязь человека с человеком. Это лежит в основе того, что мы называем прогрессом, и этический прогресс в западном обществе действительно есть.

Западная доктрина основана на библейской традиции. В Библии говорится о грехопадении в Эдемском саду. Адам и Ева познают добро и зло, а затем их изгоняют из рая, и возникает необходимость искупления вины перед оскорбленным Отцом. Мы не можем попасть в Эдем из-за первородного греха, за который все люди несут наказание.

Отсутствие грехопадения в Эдемском саду в восточных традициях означает отсутствие первородного греха?

На Востоке нет понятия греха. Скорее речь идет о чувствах, которые привязывают нас к отдельным соблазнительным сущностям мира и отвлекают от внутреннего единения с божественной волей (или с динамизмом природы). Кроме того, мы начинаем заботиться о своем земном существовании: боимся смерти и жаждем жизни.

Именно эти эмоции отделяют нас от невинности детства, где нет ни страха, ни желания. Ослабляя внутреннюю концентрацию на собственном эго-существовании, можно снова соприкоснуться с великим источником, из которого мы вышли и к которому должны вернуться. Таким образом, мы сами настраиваем себя на отстранение от земной суеты. Благодаря психологической трансформации мы можем, так сказать, вернуться к Древу познания, тогда как в западной традиции это происходит через искупление вины перед разгневанным Отцом. Это два совершенно разных подхода, но сами символы удивительно похожи.

Получается, что на Западе Адама и Еву изгоняют из рая, а позиция Востока, по сути, означает: «Добро пожаловать в наш Эдем. Добро пожаловать в мир природы и познания».

Да, на Востоке вам оказывают радушный прием, но тут возникают две проблемы. Первую можно сформулировать так: готовы ли вы отринуть мир? Отказаться от мирских обычаев? Перестать защищать себя и то, что вы любите? Перестать стремиться чего-то достичь? Если это так, вы становитесь монахом и мир для вас исчезает.

Но если монашество не для вас, вы должны твердо заявить об этом. И это вторая проблема, с которой наша молодежь еще не разобралась. Они как тот юноша, который услышал, что он – Бог, и собирался позволить слону пройтись по нему, думая, что это ему не повредит. Что ж, он ошибался.

Вам нужно сделать только одно – выбрать путь, по которому вы пойдете: удалиться от мира или включиться в него. Следовать обоими путями невозможно.

В иудаизме, христианстве и исламе Творец отделен от творения. Означает ли это, что мир природы – материальный мир – непричастен к божественному?

Несколько лет назад Дайсэцу Судзуки прочитал в Eranos[39] лекцию, начало которой было весьма забавным. Он встал перед аудиторией, подбоченился, наклонился вперед и торжественно-неспешно произнес: «Бог против человека. Человек против Бога. Бог против Природы. Природа против Бога. Человек против Природы. Природа против Человека. Какая забавная религия». Как емко! Там, где есть абсолютная двойственность, нет окончательного послания.

Эта двойственность начинается с..?

С того, что в иудео-христианской традиции мифическое содержание Библии было ошибочно признано исторической действительностью.

Библия рассказывает о «детстве» еврейской расы; вся ее мифология основана на псевдоисторических событиях в Израиле. Главная особенность еврейского мифа – отсутствие доверия к природе. Возьмем, к примеру, еврейские праздники. Все остальные люди отмечают те же праздники, но евреи их связывают с псевдособытиями своей истории. Песах был днем воскресения Адониса. Ханука – днем солнцестояния. Историзировав эти мифы, евреи утратили контакт с миром природы. Библия настраивает людей против природы, ведь, согласно Книге Бытия, природа «греховна».

В иудаизме и христианстве любое спонтанное естественное действие является греховным, если оно не связано с обрезанием или крещением. Это совершенно противоречит синтоистской идее о том, что природные процессы не могут быть злом. Они – добро! На Дальнем Востоке, в Китае и Индии есть религии, которые считают природу благой, и цель их ритуалов – привести человека в состояние естественной гармонии.

Но когда есть религия (будь то зороастризм, иудаизм, христианство или ислам), которая считает природу греховной, задача человека заключается в том, чтобы ее исправить. Но так не должно быть! Природа, земное существование – это смесь добра и зла. Вот почему, например, китайский образ Дао – взаимодействие черного и белого – в точности противоречит иудео-христианскому представлению о природе. Мы отождествляем себя со светом, выступающим против тьмы, и всегда исправляем природу. Для нас поклонение природе уничижительно.

Психическим аналогом мира природы является коллективное бессознательное. Позвольте пояснить: у нас одни и те же боги – мы черпаем информацию из одних и тех же архетипов. Естественные силы, которые дают нам жизнь, повсеместно считались божественными.

Так было в Европе до того, как из Восточного Средиземноморья туда пришло христианство. Греки, германцы, кельты, римляне – святилища всех этих народов находились в рощах, чтобы человек мог слиться с природой, в то время как в Ветхом Завете роща считалась запретным местом. Когда цари Иудеи и Израиля снова начали совершать обряды в священной роще, Господь их покарал.

Это и стало началом раскола. Почему люди на Ближнем Востоке отгораживаются посредством мифической диссоциации – верят в то, что божественное находится снаружи, а не в самом сердце природы? Это довольно сложный вопрос. Он вызывает беспокойство, потому что большинство наших современников чувствуют, что все не так. И все же религия учит нас верить именно в это.

Вы назвали путешествие героя, пожалуй, самым распространенным сюжетом, повторяющимся в мифологиях всех культур. Кто является центральным героем в еврейской мифологической традиции?

Книга Исход была создана очень поздно, после книг Ездры, примерно в V веке до н. э. Это сконструированная мифология, она отражает представление евреев о том, что важно в их обществе. В Книге Бытия Иосиф отправляется в Египет. А кто выходит из Египта? Из Египта выходит целый народ.

Избранный народ – это коллективный герой?

Этот народ оказывается величайшим сокровищем, спрятанным в египетской бездне. В любом мифе можно проследить, куда спускаются и откуда поднимаются герои, поискать, что пошло ко дну и что всплыло наверх, и понять, какое именно сокровище таилось в бездне. В данном случае великое сокровище и герой библейской традиции – еврейский народ.

Моисей – лишь посредник в освобождении народа. Сам он не добрался до Святой земли – Ханаана. Итак, у нас имеются критические обстоятельства: Иосифа бросают в колодец и он попадает в Египет. Еврейский народ выходит через воду (Красное море) из Египта. Он снова переходит через Иордан и приходит в Ханаан. Этот проход через воду – традиционный мифологический мотив родов; он, безусловно, связан с родовыми муками, околоплодными водами и всем прочим.

Но здесь он используется, чтобы описать важнейшее событие, произошедшее в истории человечества: еврейский народ сформировался в Египте и был освобожден не только от рабства, но и от места своего «рождения».

После переселения части евреев за пределы Палестины история теряет основную нить повествования – начинается разброд. Как объясняют раввины и другие знакомые мне евреи, иудаизм по сути является религией изгнания: люди находятся в изгнании, это изгнание за пределы Эдемского сада (изгнание греховной природы). И от этого появляется некая меланхолия.

Разрозненный народ нужно было снова сплотить. Мессия в иудаизме – это тот лидер, который чудесным образом восстановит Израиль. Наша современность – тот самый мессианский век для евреев. Это действительно так с точки зрения их собственной традиции. Народ снова сплотился, главным образом благодаря Соединенным Штатам, и занял свое место среди наций.

Почему евреи не приняли Иисуса как мессию?

Не знаю. Я думаю, одна из причин заключалась в том, что он на самом деле проповедовал гностицизм. Об этом говорится в Евангелии от Фомы. В конце там происходит следующее: Иисуса просят о знамениях и чудесах, а он говорит: «Царство Отца простерлось на земле, и люди не видят его». Это чистый гностицизм.

Вы верите в это?

Возможно.

Если в иудаизме главный герой – это избранный народ, кто является героем в мифологических традициях Индии?

Со мной однажды произошел очень интересный случай. Путешествуя по Индии, я некоторое время общался с небольшой авангардной театральной труппой в Бомбее, которая называла себя «Театральное объединение» (Theatre Unit). Она состояла в основном из индийцев-неиндуистов. Руководил труппой араб, а его правой рукой был индийский еврей (в Индии существует древняя еврейская община). Многие из участников были парсами – зороастрийцами, чьи предки бежали из Персии в Индию. И чем же они занимались? Они ставили спектакль «Царь Эдип». У них был свой зритель, привыкший к их творчеству. Я видел, как они выступали в Бомбее перед своей аудиторией, а затем, пару месяцев спустя, приехали в Нью-Дели и собирались показать «Царя Эдипа» совершенно неподготовленным индийцам.

Боже, в происходящее было невозможно поверить! (Я пробыл в Индии достаточно долго, чтобы разделять точку зрения публики.) Люди были совершенно шокированы, их потрясло то, что творилось на сцене. Они никогда не видели и не читали греческих трагедий; они ничего не знали о греческой традиции.

В Индии упор делается на то, чтобы стереть личность человека. В санскрите даже нет эквивалента слову «личность». Индийцы – это не отдельные люди: они члены касты, они члены семьи, они принадлежат к определенным возрастным группам, у них определенное настроение – все это общие характеристики. А спектакль был о чем-то личном, невероятно жестоком и нарушающем табу! Публика была просто нокаутирована.

Они стали свидетелями пьесы, которая, по их мнению, противоречила всем правилам и канонам театральных постановок, потому что на Востоке нет такого понятия, как «трагедия». Разве у вас в жизни может быть трагедия, если вы верите в реинкарнацию? Традиционный азиатский театр – это своего рода театр сказок: милые нюансы и пикантные ситуации, но ничего по-настоящему серьезного. В восточной трагедии страдает то, что так или иначе должно страдать, а именно – безликое тело. Пусть его выбросят – кому какое дело?

Помню, много лет назад, когда я писал книгу «Тысячеликий герой», всякий раз, когда мне нужен был пример катастрофы, я обращался к грекам. Греческие герои всегда страдают, а восточные – просто путешествуют по мифу.

Герой, которому уделяется особое внимание в индийской мифологии, – это не личность; это перевоплощающийся Шива, принимающий разные обличья и сбрасывающий их. А греки перекладывают это на человека. (Греки были первыми, кто осознал, что человек – единое целое.) На Востоке того, который терпит неудачу, называют клоуном, дураком. На Западе это – человек.

Значит, герой в современном западном мире – это отдельный человек?

Как я уже не раз говорил, на Востоке личность не имеет такого значения для культуры, как на Западе. Привычная нам забота иудеев и христиан о своих ближних резко контрастирует с действительно ужасающим безразличием индуистов и буддистов.

На Востоке, чтобы достичь спасения, нужно следовать по пути, который уже был обозначен наставником – гуру. Вы идете к гуру с абсолютной верой и без единого вопроса. Он тоже не задавал вопросов своему гуру и так далее. Именно так, по крайней мере теоретически, на нас нисходит чистый свет древней мудрости, не измененный творческими порывами конкретного человека. Личность должна быть стерта, чтобы открылась истина. Цель восточного мистицизма – уничтожить эго. Когда вы избавляетесь от желаний и душевных порывов, остается лишь ничто – нирвана. Именно на этом фокусируются восточные учения, а не на устремлениях отдельной личности.

На Востоке даже нет понятия индивидуального спасения, а на Западе оно есть. Когда Одиссей отправляется в подземный мир, он узнает его обитателей. Как и Данте.

Но, попав в восточный ад, рай или чистилище, вы никого не узнаете, потому что там душа сбрасывает с себя индивидуальность. В великой священной книге «Бхагавадгита» говорится, что человек надевает и снимает тело, как одежду, а у нас, напротив, основное внимание уделяется эго (к которому Восток равнодушен). Именно отбрасывая эго, человек возвращается в Эдемский сад.

Природа безразлична к отдельным людям. Помню, как буддийский монах прихлопнул муху и сказал: «Возвращайся в более приемлемом виде».

Восточный человек умирает и возвращается, снова и снова… Что ж, если жизнь всего одна, она приобретает гораздо большую ценность.

В таком случае западный подход лучше?

Когда человек отождествляет себя с самим собой, его жизнь становится более насыщенной, а он сам – крепче и мужественнее. Феномен внешнего существования человека уступает место вечной силе, которая находится внутри него. Осознание этого бесконечно укрепляет дух. Человек вовсе не теряет себя, отождествляя себя со Всем Сущим.

На Западе просто другой фокус, и я думаю, что им нужно дорожить.

Хотя акцент на личности является частью языческого европейского наследия – «греков, германцев, кельтов и римлян», – преобладающая на современном Западе религия пришла с Ближнего Востока. Что происходит, когда изначальный индивидуализм сталкивается с христианством?

В IV веке н. э. жил ересиарх Пелагий (он был либо валлийцем, либо ирландцем). Его современник, Блаженный Августин, отстаивал индивидуалистическую западную традицию в противовес тому, что я бы назвал трайбализмом Востока. В Риме уже появился папа, но Вселенские соборы проводились на Востоке, и бедный папа римский не имел там особого авторитета. Именно Вселенские соборы принимали решения по всем доктринам христианской церкви.

Каким именно?

Что ж, один из главных вопросов заключался в том, кого родила Мария: Иисуса или Бога? Стал ли Иисус Спасителем в момент крещения или он родился как Сын Божий? В Эфесе в 431 году н. э. было принято решение о том, что Мария является Матерью Божией. А как насчет отношения Отца к Сыну и Сына к Святому Духу? Все это обсуждалось на соборах – Эфесском, Иерусалимском и так далее.

Сохранились ли записи заседаний этих соборов?

Да, конечно. Все это очень подробно записано. Сходите в библиотеку и поищите что-нибудь из изданий Миня[40]. В его типографии было отпечатано около двухсот томов трудов греческих и римских Отцов Церкви и много чего еще. Это просто фантастика! Минь организовал массовое издание теологической литературы в Париже в XIX веке.

Вернемся к Пелагию. Он считался еретиком. Основные положения его теории противоречили постулатам, сторонником которых был Блаженный Августин. Одним из них было учение о первородном грехе. Пелагий утверждал, что человек не может унаследовать чужой грех, следовательно, грех Адама никем не наследуется. Также он считал, что человека не может спасти жертва кого-то другого. Это обесценивает крестные страдания Иисуса. Разумеется, его теории были яростно отвергнуты.

Пелагий защищал доктрину индивидуальной ответственности. Я не знаю, откуда она появилась, но, безусловно, это была типично европейская, а не восточная точка зрения. Человек считался личностью, а не просто членом группы.

Как человек на Востоке и на Западе приходит к двум противоположным подходам к трансцендентному?

Существует огромная разница между воспитанием восточного и западного человека. Ребенка на Западе спрашивают: «Какое мороженое ты хочешь, шоколадное или ванильное? С кем ты хочешь вступить в брак, с той-то или с той-то?»

Ребенку на Востоке не дозволяется принимать личные решения. Его эго обесценивается и уничтожается с самого раннего детства. Традиционного уроженца Востока не спрашивают, чего он хочет. Его не побуждают искать свое призвание. Ему говорят, что делать и с кем вступать в брак. Жених не знает свою невесту. А она не знает его. Они впервые видят друг друга, когда с девушки снимают свадебное покрывало. И никто этому не противится. На Востоке существует тотальная система подавления эго, в то время как на Западе поощряется индивидуальность.

Что может случиться, когда Восток приходит на смену Западу, как это происходит сегодня?

В нашей традиции мифологические образы сопоставляют с псевдоисторическими событиями. Когда восточный учитель относит эти образы к сфере духовного, вы обнаруживаете связь с чем-то, что было заложено в вас с детства, – с неким символом. И поток взаимодействия между сознательным и бессознательным восстанавливается.

Этот вопрос волнует меня очень давно. В 1923 году я глубоко погрузился в данную тему, затем переключился на другое, потом снова увлекся и так далее. Многие мои друзья также очарованы Востоком.

Когда западный человек проходит через восточную систему медитации, конечная цель которой – сокрушить почти не существующее эго, и противопоставляет этому свое развитое индивидуальное сознание, он продолжает задаваться вопросом, что с ним происходит, потому что его эго никуда не исчезает. Он будто пытается разбить молотком булыжник, словно это стекло. И вот наконец наступает некое разочарование от того, что человек отчуждается от своей культурной традиции и тщетно пытается стать последователем учений Востока.

Путь, который более близок нам, – это постепенное внедрение бессознательных приказов в наш сознательный мир; иными словами, это медленная интеграция на протяжении всей жизни. В этом случае человек получает своего рода озарение, типичное для западного, а не восточного мышления.

Я не говорю, что один подход лучше или хуже другого, но они определенно разные. Невозможно научить собаку мяукать, понимаете? Речь идет о совершенно разных укладах жизни. И все же восточные наставления имеют для нас огромную ценность с точки зрения перевода мифологических символов в психологическую плоскость и восстановления смысла, исчезнувшего из-за распада наших религиозных традиций.

Мы воспринимаем наши мифологические символы как исторические ссылки. Для нас Моисей действительно поднялся на гору и получил от Бога скрижали Закона, спустился, разбил их, поднялся, взял «второе издание» и снова вернулся. Это воспринимается буквально и считается истиной. Евреи действительно прошли через воды Красного моря и Иордана. Иисус действительно родился от девы, действительно воскрес из мертвых, действительно вознесся на небеса. Все эти символы – важные символы откровения, духовного рождения и возвышения – воспринимаются как исторические факты.

Те же символы пришли к нам с Востока, однако там они имеют психологическую подоплеку и представляют внутренние силы человеческого духа – вашего духа, моего духа, – которые необходимо развивать и которые можно пробудить медитацией и созерцанием. Они указывают на то, что есть в нас самих.

Символы Востока кажутся мне более гибкими, чем наследие нашей религиозной традиции, и потому они могут адаптироваться к текущему укладу жизни. Хочется особо отметить то влияние, которое восточные образы и мысли оказывают на умы современных западных людей.

Переводы с санскрита, которые начали появляться в конце XVIII и начале XIX века, ошеломили многих людей. Восток покорил сердца представителей европейского романтизма, а Ральф Эмерсон, Генри Торо и другие трансценденталисты из Новой Англии считали, что восточные учения открыли для них мир, который они давно искали. И сегодня все это снова набирает силу.

Вы имеете в виду восточные философии и религии?

Да. Это подтверждает огромная популярность разнообразных рипончей, гуру и роши. Думаю, что восточные учения увлекают не только молодежь, которая ищет нечто значимое для них самих. Я часто беседую с различными представителями духовенства и знаю, что эта тема вызывает у них интерес. Значит, можно говорить о том, что Восток влияет и на христианские традиции. Пару месяцев назад меня попросили прочитать лекцию в семинарии. Пригласивший меня священник сказал, что ему очень хотелось встретиться со мной, потому что мои книги открыли для него двери в его внутреннюю жизнь. Я пришел туда и удивился тому, что будущие священнослужители изучали дзенские техники медитации (я сам был католиком и прекрасно помню католичество шестьдесят лет назад). Таким образом, все это проникает даже в традиционные духовные школы.

Но затем вы начинаете примерять на себя все архаичные социологические проблемы Востока. И ничего не получается. Вы начинаете одеваться как японец или индус. Вы разрушаете себя, вырываете себя с корнем. Вы не воспринимаете восточную мораль с точки зрения своего состояния – вы пытаетесь изменить свое состояние, и это не срабатывает. Вернее, это срабатывает лишь иногда и только у самых искушенных – у тех, кто досконально усвоил восточный материал и понимает, как в него погрузиться. Если такие люди хотят продолжать практику в буддийских монастырях, они точно знают, зачем им это нужно. Но это случается крайне редко.

Можно ли отыскать такой же подход в нашем привычном мире?

Его можно найти в мистицизме – пообщаться с мистиками, которые читают символические формы символически. Мистики отличаются от теологов, толкующих слова Священного Писания так, как будто они относятся к сверхъестественным фактам.

В христианской традиции много мистиков, только мы о них почти ничего не знаем, хотя время от времени сталкиваемся с ними. Мистиком был Мейстер Экхарт. И Томас Мертон. И Данте. И Дионисий Ареопагит. Иоанн Креста колебался: он то прорывался вперед, то пятился назад.

Мне кажется, для Джеймса Джойса характерно символическое сочетание мистического и феноменального, повседневного. Томас Манн также отразил это в своих произведениях, хотя и не так глубоко, как Джойс.

Все это прекрасно объясняет Шопенгауэр. Именно Шопенгауэру, Ницше, Гёте и другим представителям немецкого романтизма лучше всего удалось увязать друг с другом западную и восточную позиции.

Глава 4. Да будет так!

Метафизика мифа

Вас часто называют юнгианцем.

Нет, я не юнгианец. Я скорее последователь Шопенгауэра.

Шопенгауэра?

Да, мне близки Шопенгауэр и Ницше.

Почему?

Все началось с увлечения Освальдом Шпенглером[41]. Именно он помог мне по-настоящему проникнуться историей. Его книга «Закат Западного мира»[42] была посвящена не только падению Германии после Первой мировой войны. Там описывались и положительные моменты. С точки зрения шпенглеровского цикла сейчас мы проходим период Пунических войн и возвышения Рима. Эти события снова разворачиваются у нас перед глазами. Эпоха цезарей еще не началась, но она приближается.

Как говорил сам Шпенглер, все, что ему известно, он узнал от Ницше и Гете. Вы открываете труды Ницше и обнаруживаете, что не можете их читать, пока не прочтете Шопенгауэра. Вы открываете труды Шопенгауэра и обнаруживаете, что не можете их читать, пока не прочтете Канта. И только после этого вы узнаете обо всем, что связано с Германией – и с мифологией. На мой взгляд, начинать надо с «Критики чистого разума» Иммануила Канта и его утверждения о том, что познание начинается с чувственного восприятия. В его трансцендентальной эстетике опытное познание происходит через время и пространство, а продолжая рассуждать об этом, мы задействуем категории мышления: «бытие» и «небытие», «здесь» и «там», «я» и «ты» и так далее. Мы связаны этими категориями.

Англичане придерживаются традиционной недвусмысленной позиции: все сущее есть tabula rasa – «чистый лист» и всего в шаге от этого находится Бог, который считается фактом. Англосаксы испытывают больше трудностей с пониманием мифологии, чем немцы. Они так и не смогли по-настоящему осмыслить вывод Канта о том, что весь наш опыт обусловлен эстетическими формами времени и пространства. Разум – это не чистый лист.

Примерно в 1800 году появились первые переводы индийских философских текстов. Шопенгауэр прочитал единственный на тот момент перевод «Упанишад» (это был перевод Дюперрона[43] на латынь с персидского перевода с санскрита; Дюперрон вступил во французскую армию и отправился в Индию, чтобы сражаться с англичанами; там ему в руки попали материалы о зороастризме и ранние «Упанишады»; вернувшись на родину, он привез их с собой).

Шопенгауэр был первым, кто осознал, что индийская идея майи в точности соответствует представлениям Канта. В труде «Мир как воля и представление» он впервые упомянул о взаимосвязи времени, пространства и причинности (все это – майя). Опираясь на эту идею, Ницше рассматривает и развивает в своих теориях исключительно положительную сторону возможностей. Получается, что эта взаимосвязь может осуществляться как в совершенно понятных западных категориях, так и в восточных.

Что роднит выводы этих западных философов с восточной мыслью?

Осознание изречения «тат твам аси» – «ты есть то». И того, что ты все время «там»! Это отражено в идеале бодхисаттвы, воплощенном в прекрасной фразе «радостное участие в скорбях мира». Лишь добровольно испытывая скорби, можно отстраниться и освободиться от них. Это в высшей степени позитивное мышление, свойственное Ницше.

Шопенгауэр больше склоняется к негативной стороне отстранения, но при этом замечает, что, как только вы отказываетесь от обязательств и вовлеченности, мир оживает для вас по-новому. К этому замечательному выводу он приходит в конце книги «Мир как воля и представление». Затем тему бодхисаттвы поднимает и чрезвычайно захватывающе излагает Фридрих Ницше.

Что Шопенгауэр подразумевает под «волей»?

Динамику жизни. Энергию. Энергию жизни.

Совсем не похоже на современное значение этого слова.

Таково представление XVIII века о воле, определяемой интеллектом. Вы принимаете решение, и у вас есть сила воли, чтобы осуществить задуманное. Но потом вы обнаруживаете, что существует другая, более сильная воля. Так вот, этот сдвиг в толковании понятия «воля» произошел как раз во времена Шопенгауэра.

Значит, толкование «воли» как «силы воли» неестественно?

Скажем так, оно вторично. Все начинается с человека как отдельной сущности, у которого для размышлений имеется голова на плечах. Голова говорит: «Ни в коем случае нельзя совершать тот или иной грех (например, бегать за девушками)». И человек призывает на помощь силу воли, чтобы удержаться от соблазна. Но тут голос подает его Воля – другая воля. «О да, именно этим ты и займешься (будешь бегать за девушками)», – говорит она. И человек обнаруживает, что у него пропала всякая «воля» не грешить и что он ничего не может с этим поделать.

Многие выступают против Шопенгауэра, Ницше или Шпенглера, потому что их читали нацисты.

Если не читать то, что обычно читают люди, которые вам не нравятся, вы вообще перестанете читать. Для меня такая позиция бессмысленна. Это все равно что сказать: «Я не должен есть спагетти, потому что их ел Муссолини».

Как немецкая традиция преодолевает пропасть между этическими религиями и Вечной философией?

В знаменитом труде «Так говорил Заратустра» Ницше пишет, что Заратустра (или Зороастр) первым сформулировал идею абсолютной этики: добро и зло есть абсолютные, а не относительные понятия. По его мнению, благодаря такой этике мы многому научились. Но если бы Заратустра вернулся сегодня, он бы сказал: «Хорошо, вы усвоили этот урок, теперь давайте перейдем к следующему. Мистический принцип находится за пределами добра и зла».

Мораль – понятие, обусловленное местом и временем. Ее превосходит метафизическое видение – «элементарная идея», а не «представления народа». Основная проблема религии – соотнести этические представления о добре и зле, которые носят локальный характер, с выходящими за их пределы – вечными – метафизическими представлениями. Не существует таких понятий, как абсолютное добро и абсолютное зло. Они трансформируются в том или ином месте во времени и пространстве и сливаются воедино.

В повседневной жизни нам следует самим решать, что есть добро, а что – зло, но с точки зрения метафизического знания мы должны проходить мимо них на пути к мудрости.

Так вот, Ницше говорит, что идея хорошего человека противоестественна, она «разрубает» его пополам. Каждое действие несет в себе и добро, и зло. То, что хорошо для тигра, плохо для антилопы. Но антилопа с этим мирится. Такова природа жизни в представлении первобытных охотников. Как я уже говорил, они верят в соглашение между миром животных и миром людей (животное добровольно приносит себя в жертву, понимая, что жизнь к нему вернется) и абстрагируются от конечности физического процесса. Физическое не является конечным, это лишь временная оболочка. Для такого мышления характерно признание внеземных сил и благодарность им.

Эту тему поднимает Вольфрам фон Эшенбах в своем произведении «Парцифаль». Он начинает эту легенду о Граале рассуждением о том, что каждое деяние содержит и свет, и тьму. Человек должен стремиться к свету – это все, что он может сделать. Но тьма все равно выйдет наружу. Думаю, мы усвоили этот урок: две недавние мировые войны велись за одно, а привели совершенно к другому, не так ли?

Деяния Бога подобны деяниям природы, безразличной к добру и злу. По словам Гераклита, «для бога прекрасно все, и хорошо, и праведно. Люди ж это неправедным почитают, а то – праведным»[44]. Именно поэтому труд Ницше «Так говорил Заратустра» возвращает нас к вопросу о том, что происходит «по ту сторону добра и зла».

Но если цель человека не в победе над злом, то в чем? Что значит быть «хорошим»?

В сочинении «Генеалогия морали» Ницше говорит о двух вариантах прочтения слова «добродетель». Существует более раннее понятие добродетели: добродетельный лев – это лев, который реализует все потенциальные возможности львиной натуры, например загрызает ягненка. Хороший нож – это нож, который режет. Это аналогично индийскому понятию «дхарма» – исполнение своего предназначения, своего долга. Но при этическом прочтении слово «добродетель» – это синоним понятия «добро», здесь заложено противопоставление «добро – зло», а не «хорошее – не хорошее».

Опять же одной из характерных черт западного мышления, в отличие от примитивного и восточного (к которому я испытываю все большее уважение), является убежденность в необходимости исправлять природу. Это происходит из библейского постулата о том, что природа порочна, а человеку дано господство над животными, природой и всем остальным; и когда он искоренит зло, настанет день Яхве и вернется совершенная благодать. Это сущая чепуха, но именно это движет людьми.

Думаю, что поборники добродетели – «праведники», которые уверены в том, что всех остальных нужно исправлять, – настоящее проклятие современного мира.

Какова альтернатива?

Подчинение природе, пусть даже жестокой и ужасной, приносит невероятное духовное оздоровление. Мы считаем, что жестокость и ужас – это зло. Вовсе нет. Это часть естества. Но здесь речь идет о вере в природу, которой нет в нашей библейской традиции, вере в то, что все сущее в этом мире – совершенно. Есть такое высказывание: «Что естественно, то не безобразно». Оно означает, что процессы, происходящие в природе, не могут быть злом. Эта мысль пугает, но давайте разберемся, в чем суть естественных процессов.

Несколько лет назад в выпуске журнала National Geographic я увидел фотографию, на которой три гепарда заживо поедают газель, а та смотрит, как хищники вгрызаются ей в живот. И я спросил себя: «Должны ли мы с этим примириться?» Да, должны.

Не может ли такое согласие с происходящим потворствовать безнравственности?

Конечно, может. В этом – корень проблемы. Как долго можно на такое смотреть? Насколько пристально нужно вглядываться? Что из этого вынести? Или лучше сказать себе: «Послушай, как прелестно поют птички! Отвернись и не смотри туда, где три гепарда поедают газель».

Выбор за вами. Если хотите быть моралистом – будьте. Если хотите любить жизнь – любите, но помните о ее неприглядной стороне. Жизнь предполагает смерть. Печаль – часть этого мира. Но вам следует беспокоиться не об этом. Ваша задача – стремиться к совершенству. По мнению Ницше, сверхчеловек – это тот, кто реализует потенциальные человеческие возможности. А не тот, кто считается «хорошим».

Значит, нужно участвовать в насилии, присущем жизни?

Нет, в нем не нужно участвовать и не нужно его осуждать. Но, чтобы все принимать и каждый раз говорить «Да будет так!», требуется немалое мужество. Хватит ли у вас сил и энергии всегда смотреть в лицо происходящему? Жизнь может потребовать от вас больше, чем вы готовы дать. И тогда приходит пора признать: «Жизнь есть то, чего не должно было быть. Я выхожу из игры. Я хочу помедитировать».

Идя по жизни и поддаваясь страстям, человек постигает нечто новое. И перед ним открываются два пути: познание чувственного аспекта бытия или приобщение через полученный эмпирический опыт к извечной тайне рождения и смерти. Есть два способа сделать это. Первый – принудительный и бесконтрольный. А второй заключается в том, чтобы научиться управлять своими отношениями с жизнью и смертью. Но такой шаг можно сделать только после приобретения некоторого знания. Это похоже на осторожное хождение по краю пропасти. Слишком активно контролируя жизнь, вы убиваете ее. Но вы вольны выбрать другой вариант – позволить жизни идти своим чередом.

В Средние века силу жизни символизировал конь, а силу разума – всадник. Так, когда Парцифаль из одноименного романа Вольфрама фон Эшенбаха ищет замок Грааля, он бросает поводья. Рыцарь не может сам направить коня к замку, а его конь знает, где находится Грааль, и сам скачет туда. Нужно руководствоваться природой, а не высокомерно поднятой головой.

Есть нечто волнующее в том, чтобы встать на сторону жизни, а не предаваться мыслям о защите всего сущего. Когда привычные представления о том, что жизнь нужно оберегать, рушатся, вы осознаете, насколько это ужасно – насколько вы ужасны! В этом заключается восторг греческой трагедии – то, что Аристотель называет катарсисом. «Катарсис» – ритуальный термин. Это отказ от индивидуального восприятия, уничтожение системы эго, уничтожение рациональности и упорядоченности. Вы разбиваете их вдребезги, позволяя жизни – бах! – прорваться наружу. Дионисийская идея разрушает все. Человек избавляется от эгоистичной системы суждений, в соответствии с которой он живет.

Не это ли имеет в виду Ницше, когда говорит о взаимодействии аполлонической и дионисийской традиций в греческой культуре?

Аполлон – повелитель конкретных форм в мире света, он олицетворяет индивидуализированные очарование и восторг. Дионис – повелитель времени, которое течет, разрушая привычные формы и порождая новые. Происходит взрыв! Ницше считает, что человеку следует распознать дионисийское начало в своей жизни. Если в вас нет дионисийского начала, наряду с аполлоническим пониманием индивидуальности, в вас нет динамики, нет энергии. Это своего рода двойное зрение, позволяющее видеть, распознавать и утверждать двойственность. Главное – не отрицать ее.

Ницше прославляет способность объединять эти две силы и сохранять баланс. Он противопоставляет это некоторым восточным течениям, где апполоническое начало отходит на второй план и делается слишком большой акцент на дионисийском: на радости и упоении разрушением как таковым, без малейшей заботы о том, к чему это приведет.

Какую основную мысль вы вынесли из трудов Шопенгауэра и Ницше?

Человек – это сознание, которое наполняет все сущее, а не уникальный исторический персонаж.

Есть феноменальный порядок фактов и связанная с ним проблема благоразумия и счастливой жизни. Но, толкуя факты по отношению к себе, к тому, кто вы есть и что из себя представляете, вы ставите во главу угла цель, намерение и дисциплину. Главный вопрос заключается в следующем: «Кто я такой? Являюсь ли я конкретным телом – проводником сознания, – или я и есть сознание?»

Приходя к тому, что верно последнее, вы становитесь единым целым с высшим сознанием, которое наполняет все сущее.

Получается, Ницше помогает понять символизм?

Гёте сказал: «Все преходящее – лишь намек на что-то еще». А Ницше к этому добавил: «Все вечное – это всего лишь символ».

Мифологические мотивы в литературе

Оказывали ли идеи Ницше влияние на художественную литературу?

Ницше оказал мощное влияние на творчество Томаса Манна. В самом значительном его произведении – романе «Волшебная гора» – есть сцена, в которой главный герой Ганс Касторп пытается решить проблему вселенского добра и зла. Он отправляется кататься на лыжах, очень устает, засыпает прямо в снегу и видит сон о благородном и прекрасном мире древних греков. Затем он чувствует, что кто-то заглядывает ему через плечо, оборачивается и видит ведьму, разрывающую на части ребенка. Касторп делает вывод, что именно познание глубинного аспекта жизни – сочетания аполлонического света и дионисийской тьмы – оправдывает нужду цивилизации в красоте и благопристойности: следует принять обе стороны, но выбрать свет.

Когда я готовил лекции о Манне, мне показалось, что об этом уже писал Ницше. Я пролистал его «Рождение трагедии» и в самом последнем абзаце нашел точно такой же образ.

У меня была подруга, которая хорошо знала Томаса Манна, и я решил поговорить с ней об этом. Я спросил: «Осознавал ли Манн, что он процитировал Ницше много лет спустя после того, как в юности прочел его труды?» И она ответила: «Я спрошу Томми, когда увижу его в следующий раз». Позже она рассказала: «Заговорив с ним на эту тему, я словно ударила его в солнечное сплетение». Томас Манн написал те строки, не осознавая, что повторяет мысль Ницше. Вот насколько сильно повлиял этот образ на его творчество.

Могло ли это быть простым совпадением? Или, если выражаться терминами Юнга, параллелизмом – спонтанным отдельным притоком материала из бессознательного, из сферы духовного?

Нет, это не параллелизм. Это то, что называют криптомнезией. Такое иногда встречается в литературе, и кульминационные выводы Манна, которые, как оказалось, он почерпнул в молодости у Ницше, – самый яркий тому пример. Конечно, и Ницше, и Манн с молоком матери впитали философию немецкого романтизма, но Манн часто писал в различных эссе, что Ницше оказал огромное влияние на его творчество – и это проявилось в его лучшем романе.

«Улисс» Джеймса Джойса вышел двумя годами ранее «Волшебной горы». Обе книги были написаны во время Первой мировой войны. В этих на первый взгляд натуралистических романах ясно прослеживается мифологический подтекст (раньше такого в литературе не встречалось). Название «Волшебная гора» указывает на мифическую подоплеку (волшебная гора – это гора Венеры, поднявшись на нее, можно попасть за пределы царства времени). И название «Улисс» (или Одиссей) также отсылает к мифологии, хотя в романе нет ни слова о легендарном царе Итаки.

Эти две книги стали прекрасным руководством в моей работе; они показали мне, как мифические образы функционируют в реальной жизни современного молодого человека.

Знал ли Манн о том, что писал Джойс?

Закончив свою книгу «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“» (A Skeleton Key to Finnegans Wake), я отдал один экземпляр миссис Юджин Майер, а она отправила его Томасу Манну. Ответ Манна опубликован в сборнике его писем (у меня хранится копия этого письма). Конечно, увидев этот сборник, я поискал и нашел свое имя в алфавитном указателе.

Итак, я читаю письмо, адресованное миссис Юджин (Агнес) Майер, в котором говорится: «Спасибо, что прислали мне книгу Джозефа Кэмпбелла. Она для меня очень ценна, потому что сам я вряд ли смогу осилить „Поминки по Финнегану“. Но теперь я укрепился в давнем предположении о том, что Джеймс Джойс – величайший романист XX века». Это цитата самого Томаса Манна! Какой значимый жест!

«Поминки по Финнегану» – великое произведение, для меня оно сродни современной Библии. Хотите узнать, какое откровение на меня снизошло благодаря Джойсу?

Конечно!

В романах Джойса постоянно встречается число 1132. Это и номер патента; и часть адреса – Уэст-стрит, 11, дом 32; и количество людей в комнате; и дата… Оно повсюду.

Много лет назад, работая над рукописью «Отмычки к „Поминкам по Финнегану“», я попытался разгадать эту загадку. В «Улиссе» Леопольд Блум бродит по улице и размышляет: «А что это, в самом деле, вес? Тридцать два фута в секунду за секунду. Закон падения тел: в секунду за секунду»[45]. Таким образом, 32 – это число (грехо)падения. Что ж, вполне похоже на правду. Теперь что касается числа 11. Маленький сын Леопольда умер, когда ему было одиннадцать дней от роду, а Стивену Дедалу было двадцать два года (11 плюс 11 равняется 22, и, таким образом, Стивен символизирует для Леопольда возвращение его мальчика). Кроме того, числом 11 заканчивается и возобновляется десятилетие: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10–11. Таким образом, 11 – это число искупления. Мне показалось, что комбинация 1132 означает грехопадение и искупление.

Так вот, несколько лет спустя я готовил для студенток Университета Сары Лоуренс лекцию по сравнительной мифологии, посвященную раннему христианству – возникновению христианства и христианского мифа, – и решил освежить в памяти Послания апостола Павла. Мне бросилась в глаза следующая фраза: «Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать». Мне показалось, что в этих строках заключается вся ирония «Поминок по Финнегану»: Бог обрек нас всех на непослушание, чтобы Он мог проявить милосердие, поэтому, говорит Джойс, будьте настолько непослушны, насколько это возможно, и позвольте Ему излить на вас весь поток Его милости! Нет ничего, что может выйти за пределы Божьего милосердия.

Главный герой «Поминок по Финнегану» бесконечно преступен, мерзок и низок, но Джойс всегда милостив к нему. Предел твоего милосердия – это предел твоей жизни и творчества. Как только художник начинает критиковать жизнь, он возвышает себя над действительностью и оставляет читателям дидактическое произведение.

Так или иначе, слова «Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать» – это цитата из Послания к Римлянам, глава 11, стих 32! Эврика! Едва ли кому-то еще пришла в голову эта мысль! Затем я оглянулся назад, вспомнил работу над «Отмычкой к „Поминкам по Финнегану“», кое-что сопоставил – и в трех очень важных строках, содержащих цифры 1132, я нашел слог «РИМ» (ROM) – указание на Послание к Римлянам. Нет никаких сомнений в том, что Джойс сделал это намеренно.

Представьте себе, что я испытал, когда, перечитывая Послание к Римлянам, я заметил номер главы и стиха! Это было как откровение! Уму непостижимо!

Значит, мы должны принять агонию жизни и перестать анализировать?

Нет, я не перестаю анализировать. И Манн не перестает анализировать. Он говорит, что художник обязан анализировать происходящее. Без анализа невозможно выбрать mot juste – верное слово. Но с ним приходит и утверждение того, что этим же словом отрицается. В этом заключается пластичная ирония Манна.

Пластичная? Что вы имеете в виду?

Слово «пластичный» означает не «замерший», не «застойный», не «статичный». Это свет, тень, игра. Восприятие двумя глазами. Шведский писатель Август Стриндберг сказал, что все политики – «одноглазые кошки», они видят либо так, либо эдак, но художник использует «двойное зрение» – он видит вещи в перспективе. И выбирает лучший из всех возможных вариантов.

С точки зрения Манна, искусство пластично и иронично.

Был ли Томас Манн таким же «пластичным» в жизни, как в своих произведениях?

Ответ на этот вопрос есть в его отчасти автобиографической повести «Смерть в Венеции». Ее главный герой – писатель по фамилии Ашенбах; люди говорили он нем: «Он всегда был таким, но никогда таким не был». Это во многом относится к самому Манну.

Я имел удовольствие встретиться с ним трижды, и во время одной из этих встреч мы долго беседовали. Он держался очень официально, но выглядел абсолютно естественно. Это похоже на написание сонета или японскую чайную церемонию: нужно досконально изучить форму и в совершенстве овладеть ею, чтобы в ее рамках чувствовать себя непринужденно. Это важный момент в искусстве: нет такого художника, у которого не было бы виртуозной техники.

Манн знал свое дело. Его работа представляет собой идеальный перевод исканий героя в современный контекст. Ашенбах был одним из тех, кто сделал первый шаг на так называемом пути героя. Этих шагов три. Первый – покинуть место застоя. Второй – пройти инициацию (возможно, встречу со смертью). Третий – вернуться в место застоя и взглянуть на жизнь под другим углом.

Что касается Ашенбаха, автор просто обрекает его на смерть. В ранних рассказах Манна все сводилось к уходу и невозвращению. Кульминацией этого стала «Смерть в Венеции». Однако уже в «Волшебной горе» Ганс Касторп, претерпев полную психологическую трансформацию и кардинально поменяв отношение к жизни и присущим ей страстям (приняв жизнь в ее худшем проявлении), возвращается – возвращается на войну, которая по-прежнему остается ареной смерти, поскольку жизнь – это смерть. Книга заканчивается тем, что он добровольно отправляется в окопы. Затем Манн переносит эту идею в четырехтомный роман об Иосифе[46], рассматривая ее через призму мифологии.

Я помню, как читал его по мере публикации и с замиранием сердца наблюдал, как от тома к тому менялась вселенная его сознания. Выходила следующая книга, и – о чудо! – это было нечто совершенно новое.

Четырехтомный роман Манна об Иосифе – это не просто переложение древних библейских преданий?

Та культура невероятно далека от нашей, и все же у библейских преданий есть огромное преимущество: эти образы были заложены в нас с младенчества. Если воспринимать эти истории не как события давно минувших дней, а как то, что произойдет с вами и происходит сейчас, они превращаются из обычных хроник в духовную пищу – и действительно увлекают. Я так высоко ценю труды Манна именно за то, что он уникальным образом переложил традиционное повествование: его Иаков, Исав и все остальные герои по-новому оживают внутри нас как части наших собственных энергетических систем.

Я думаю, что кульминационным является второй том – «Юный Иосиф». Это потрясающая книга.

Второй? Почему не последний?

Это еще один этап творчества Томаса Манна. Полная трансформация. Манн заканчивал тетралогию после смерти Гитлера – после того, как он добровольно уехал из Германии и пережил абсолютное разочарование, великое горе и политическое прозрение.

Как это проявилось?

Манн начал работать над тетралогией «Иосиф и его братья» на заре 1930-х годов (тогда же к власти пришел Гитлер), а закончил лишь в середине 1940-х. Этот был долгий и довольно тяжелый период. Когда Манн покинул Германию и стал выступать с лекциями в Швейцарии, его сын и дочь, Клаус и Эрика, настоятельно посоветовали ему не возвращаться на родину. И он увлекся политикой.

Он никогда раньше этого не делал; художнику или литератору опасно проявлять интерес к политике (вспомните, что случилось с Эзрой Паундом[47]). Гитлер конфисковал собственность Манна в Германии, и тот, перебравшись в Америку, выступил по радио с разгромной речью о фюрере и нацистах.

Это стало для Манна интересным и необычным опытом. Именно в то время я с ним познакомился. Полностью отдавшись политике, он писал статьи о «грядущей победе демократии» и призывал Соединенные Штаты вступить в войну.

Вы хотите сказать, что Манну не следовало занимать политическую позицию?

О нет, я не хочу сказать, что ему этого делать не следовало: он поступил правильно как мужчина, но отчасти потерял себя как писатель. Манн потратил кучу времени на пропагандистские статьи, а когда очнулся, то обнаружил, что не может вернуться к тетралогии – он был не в состоянии закончить четвертый том. Манн написал роман «Лотта в Веймаре», затем новеллу «Обменённые головы» и только после этого снова взялся за последний роман об Иосифе.

К тому времени он уже потерял все нити – все мифологические нити. Чудесные живые образы исчезли. Остался лишь скучный рассказ о юноше, который отправился в Египет, стал «психоаналитиком» фараона, благодаря своим навыкам занял высокое положение при дворе и стал содержать свое перебравшееся в Египет семейство.

Я не думаю, что Томас Манн до конца оправился от пережитого. Ненависть к гитлеровской Германии уничтожила ту восхитительную пластичную иронию и мотив сострадания, которыми отличались его ранние работы. По той же причине я не смог закончить его следующий крупный роман «Доктор Фаустус», который так много для него значил. Я прочитал примерно две трети книги и подумал: «Зачем я себя мучаю? К чему все это?» Его поздние произведения пронизаны осуждением и презрением, там нет ни иронии, ни игры, присущих его ранним сочинениям. По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление.

Неужели вы не нашли ничего ценного в заключительном романе тетралогии – «Иосиф-кормилец»?

О, кое-что было! Между Иосифом и фараоном сложились весьма тонкие личные отношения. Но все это казалось чересчур сдержанным по сравнению с «Юным Иосифом» и «Иосифом в Египте». Даже стиль изложения Манна утратил остроту.

Верно ли, что Манн и Джойс первыми ввели в свои повествования мифические темы?

В 1930-е годы миф начал проникать в литературу, а также в изобразительное искусство сюрреалистов. Швейцарский издатель Альберт Скира основал замечательный журнал «Минотавр» (Minotaure)[48]. Он попросил Пикассо, Матисса, Дали и некоторых других художников сделать эскизы обложек разных выпусков. Именно в то время все начали размышлять над мифологическим, лежащим в основе психологического; сначала возник психологический интерес к сюрреализму, а затем – к мифу. Хотя Юнг уже говорил об этом три десятка лет назад.

Когда мы рассуждаем о таких творческих личностях, как Манн, Джойс и Пикассо, возникает важный вопрос. Зачем эти люди посвятили себя изучению волновавших их проблем, если эти проблемы были настолько глубоки, что полностью их разрушали? Это парадокс жизни и искусства: убивает ли искусство жизнь или поддерживает и питает ее?

Психология мифа

Почему в вашей работе так много внимания уделяется значению мифологических символов для психологии индивидуума?

Когда я преподавал в Университете Сары Лоуренс, именно мои студентки заставили меня задуматься об этом аспекте мифологии. Я считаю, что женщины обладают гораздо более сильным интуитивным пониманием жизненных процессов, чем мужчины. Когда в этот университет стали поступать юноши, я заметил, что их интересуют те же исторические вопросы, которые занимали меня на протяжении многих лет. Но именно благодаря общению с девушками я оставался на психологической волне и написал «Тысячеликого героя».

Я, конечно, знаю, что причина, по которой мои книги читают, как-то связана с тем, что в них затрагивается тема психологического значения мифологических символов. На это следует обратить внимание, откликнуться – нужно открыться этому и принять как руководство к расширению духовных горизонтов.

Психология как путь к духовному?

«Духовное» – это довольно расплывчатое понятие; у кого-то оно вызывает усмешку, но я бы сказал, что особую важность ему придает признание существования внутри нас поистине могущественных сил, которые обращаются к функционирующей системе нашего эго через знаки и символы снов, видений, а также через мифы нашего народа (если окружающая обстановка благоприятна с точки зрения мифологии).

Как бы вы определили духовность в противовес религии?

Я бы сказал, что духовность – это признание общности человечества в различных жизненных ситуациях на протяжении всей истории, а также чувство сопричастности и прежде всего сострадания к своим собратьям. Такая сплоченность характерна для птиц, пчел и для самой природы. В этом случае человек осознает, что он функционирует в определенной среде, руководствуясь собственными интересами, причем личный интерес включает в себя и интересы всего сообщества.

Психологам следует задаться вопросом, почему у нас продолжают возникать одни и те же архетипические элементарные идеи. Их корни находятся гораздо глубже уровня сознательного намерения и интерпретации.

Являются ли эти элементарные идеи проявлением структуры бессознательного, существующей вне поля времени, или они развиваются в диалектике с культурными и историческими событиями?

Это прекрасный вопрос. Элементарные идеи заложены в нашей душе. Я подходил к их изучению с точки зрения психологии. Лучше всего в решении этой задачи помогает Карл Юнг, взявший элементарные идеи Бастиана и назвавший их «архетипами бессознательного».

Итак, диалектика отношений с обществом – это то, что проявляется в представлениях народа (Völkergedanke). Представления об окружающей среде, о специфическом промышленном или техническом уклоне культуры, о космосе – все это, как зеркало, отражает спроецированные архетипы. Архетипы как бы включены в элементарные идеи, заложены в них, поэтому человек, участвуя в обрядах, присущих его культуре и вовлекающих его в эту культуру, одновременно знакомится с архетипами и вовлекается в них.

В конце концов наступает время, когда культура отталкивает индивида, и тогда оболочка идеи отпадает, а элементарное ядро возвращает его к духовной жизни. Вот, собственно, и все: вначале вы выходите на историческую арену в народной маске, а ближе к концу вы, ведомые архетипами, возвращаетесь к осознанию того, что вечная жизнь – это ваша жизнь, ваше отождествление с вечностью (частицей которой вы являетесь).

Когда общество переживает переходный период, должны ли меняться элементарные идеи, или представления, народа?

Элементарные идеи не меняются. Важно не потерять с ними связь. Когда представления народа относительно определенного социального порядка и структуры общества перестают работать, потому что появляется другой порядок или структура, мы испытываем психологическое смятение.

Это одна из важных проблем современности. В наши дни социальная система, общественные идеалы и даже физическое окружение меняются так быстро, что традиции просто не успевают сформироваться. Лично я наблюдаю невероятную трансформацию – не только физическую, но и этическую, касающуюся того, как люди должны себя вести, – и не верю своим глазам.

Откуда берутся идеи, из которых складываются мифы той или иной культуры?

Откуда берется воображение, создающее миф? Оно исходит из глубины души. Так, в Индии признаются те же два аспекта мифологических форм. Простые представления народа называются деши. Это слово переводится как «провинциальный, местный, народный». А для обозначения элементарной идеи есть очень интересное понятие марга – «путь». Корень этого слова имеет отношение к охоте, он означает «идти по следу животного». Руководствуясь элементарными идеями и распознавая в их мифических формах духовные послания, человек идет по пути животного, оставившего следы, а этим животным является та часть его психики, которую Юнг называет коллективным бессознательным[49].

Что возвращает нас к юнгианскому подходу как к отправной точке.

Лично для меня это было не отправной точкой, а важным открытием на моем пути.

В конце 1920-х годов я приехал на учебу в Германию, с головой окунулся в исследования Фрейда, Юнга и Дильтея, занимавшихся толкованием культурных и мифологических материалов с точки зрения психологии, и наконец смог оценить психологическую подоплеку мифов. Какое-то время я одинаково высоко ценил рассуждения Фрейда и Юнга в этой области, но с годами позиция Юнга становилась мне все ближе.

Почему не позиция Фрейда?

Какое-то время я увлекался Фрейдом. Но он не был знатоком мифологии. Он лишь показал, что истеричный человек или невротик считывал мифологические символы, руководствуясь лишь ограниченным личным опытом. Проблема Фрейда заключалась в том, что он пытался перенести детские травмы не только на семейные отношения, но и на культуру в целом.

Основные мифы, характерные для разных исторически сложившихся культур, не сводятся к описанию кризиса раннего возраста; они помогают открыть бесконечные области и возможности духовной самореализации. Историзировав миф, Фрейд допустил ошибку, характерную для иудео-христианской традиции. Библия рассказывает о «детстве» еврейской расы; вся иудео-христианская мифология основана на псевдоисторических событиях в Израиле. Фрейд также нашел принципы формирования личности в псевдособытиях детства (эдиповом комплексе) и позже – в концепции первобытной орды. Он спроецировал конкретную модель поведения на общество в целом.

Подозрительность Фрейда по отношению к инстинктивным силам ид и его предположение о том, что их должно формировать и контролировать эго, – это отражение вражды между Яхве и богинями природы. Все фрейдисты – в том числе и такие экзистенциалисты, как Сартр, – боятся природы. Для них природа абсурдна. Она вызывает тошноту.

Как бы вы сформулировали различие между психологией Фрейда и Юнга?

Фрейдизм рассматривает феномены бессознательного главным образом как остаточные явления младенчества и детского опыта. Иными словами, их корни – в биографии, тогда как, с точки зрения Юнга, в их основе лежит биология. Юнг видит два уровня сновидения: первый – личностный, когда стимулирующим фактором в основном становятся бытовые проблемы и переживания человека; и второй – надличностный, когда появляющиеся мифологические образы невозможно истолковать, обратившись к биографии.

Кроме того, Фрейд рассматривает мифологию с точки зрения невроза, в то время как Юнг считает, что она открывает обширные области переживания, которые находятся гораздо глубже, чем эго-ориентированное сознание индивида. Следовательно, Юнг какое-то время соглашался с теорией Фрейда, но вскоре их пути разошлись.

Получается, что ученик превзошел учителя, по крайней мере в вопросе связи психологии с мифом.

Нет. Суть отношений Юнга и Фрейда была радикально искажена, ведь Юнг никогда не был учеником Фрейда. Никогда! Когда в 1900 году была опубликована первая книга Фрейда «Толкование сновидений», Юнг уже был признанным практикующим психиатром в санатории Бургхёльцли в Цюрихе.

Не могли бы вы помочь распутать клубок сложных отношений между Фрейдом и Юнгом?

Юнг стал первым широко известным психологом. В статье «Психология так называемых оккультных феноменов» он проанализировал все проведенные к тому времени исследования таких загадочных явлений, как автоматическое письмо, сомнамбулизм, трансовые состояния и прочее (он увлекся этой темой, потому что в течение двух или трех лет с интересом изучал спиритические сеансы).

Углубившись в психологию словесных ассоциаций и осознав важность своевременного проведения тестов на словесные ассоциации и задержки в них, Юнг прочитал «Толкование сновидений» Фрейда.

Главным учителем Юнга был Эйген Блейлер, швейцарский психиатр, наиболее известный своим вкладом в понимание психических заболеваний и введением термина «шизофрения». Блейлер и Юнг работали в лечебнице, в которой содержались шизофреники. Фрейд же основное внимание уделял невротикам. Так вот, между этими состояниями есть существенная разница. Психотик находится в области коллективного бессознательного (биологии). А невротик – в сфере личного бессознательного (биографии).

Юнг совершил отчаянный шаг – в одной из статей он выступил в защиту Фрейда, который в то время был персоной нон грата, и человек мог потерять репутацию, просто упомянув его имя. Юнг был первым, кто положительно отозвался о Фрейде.

Стал ли все же Юнг учеником Фрейда?

Юнг заявил о том, что Фрейд внес великий вклад в психиатрию, а также выразил свое несогласие с ним по некоторым вопросам. Он не мог принять пансексуальную теорию Фрейда, которую тот считал альфой и омегой всего.

Но Юнг восхищался теорией – вернее, механизмом – вытеснения Фрейда, поскольку сам глубоко исследовал эту проблему. Потом Фрейд пригласил Юнга в Вену, и они проговорили целых тринадцать часов. Что же они сказали друг другу? Мы знаем, что с именем Юнга связывают слова «комплекс», «интроверсия» и «экстраверсия».

Фрейд сразу захотел работать с Юнгом. Он потребовал, чтобы джентльмены из Международного психоаналитического общества, которое он недавно основал, назначили Юнга его бессменным президентом, и тот начал создавать его представительства во Франции, Германии и других странах Европы. Разве это похоже на ученичество? Любой, кто читал замечательную книгу писем Фрейда и Юнга, поймет, что эти два человека дополняли друг друга.

Причины того, что их пути разошлись, существовали с самого начала?

Фрейд и Юнг приплыли в Америку вместе, в одной каюте, толкуя сны друг друга. В 1909 году они оба получили почетные ученые звания. Фрейд, бывший почти на два десятка лет старше Юнга, однажды назвал его своим «помазанником». Именно тогда Юнг спросил: «Что вы думаете о сверхъестественном?» И Фрейд ответил: «Чушь собачья!»

Вы знаете эту историю? Юнг возмутился, почувствовал жар в груди, но из уважения к Фрейду сдержался и решил не продолжать беседу. Вдруг висевшая на стене книжная полка взорвалась. Представляете? Юнг заметил: «Вы только что были свидетелем спроецированного кататонического, каталитического феномена». Фрейд ответил: «Чепуха!» Но Юнг заявил, что это повторится. Так и случилось. Есть письмо Фрейда к Юнгу, в котором он пытается объяснить произошедшее в чисто механических терминах.

После этого Фрейд и Юнг стали реже общаться. Фрейд дважды падал в обморок в присутствии Юнга – ему казалось, что Юнг каким-то образом собирается психологически уничтожить его (сказывался его эдипов комплекс). Просто невероятно!

Однако настоящий разрыв произошел, когда Юнг написал книгу «Либидо, его метаморфозы и символы» (Wandlungen und Symbole der Libido), посвященную трансформациям сознания, более известную под названием «Символы трансформации». Много лет назад я прочитал это великое произведение на немецком языке, и мне открылся новый мир. Юнг утверждал, что жизнь индивида во сне является аналогом жизни в символах и мифах той или иной культуры. Миф – это общественная мечта, а мечта – это индивидуальный миф. Юнг показал, как расширить мечты, чтобы открыть личные и межличностные сферы восприятия и таким образом на протяжении всей жизни соприкасаться с великими законами человеческого опыта и следовать им, а не мучиться из-за них.

Когда этот труд был опубликован, Фрейд обнаружил, что он не имеет ничего общего с фрейдизмом, и полностью прекратил общение с Юнгом, а также разорвал отношения с Отто Ранком и Альфредом Адлером (то есть со всеми, кто придерживался другой точки зрения). Но обида на Юнга была особенно жгучей, потому что Фрейд считал его своим преемником и надеялся, что он станет развивать его идеи. Они разделились и социально, и организационно.

То, что произошло потом, было поистине непристойно. Толпа фрейдистов, президентом которой был Юнг, ополчилась на него, окрестив опасным невротиком. Во время Второй мировой войны Юнга причислили к нацистам, хотя он им не был.

Но у Юнга были контакты с нацистами.

Он вел переписку с немецким психоаналитическим обществом, чтобы психоаналитики-евреи в Германии могли заручиться международной поддержкой. Для этого ему пришлось обратиться к двоюродному брату Геринга[50], возглавлявшему этот департамент. Но Юнг не был ни нацистом, ни сумасшедшим. У меня был некоторый опыт полной изоляции от несправедливо агрессивных коллег – с этим нелегко справиться. Юнг оказался на грани психологического срыва. Но он смог выстоять. Любая травма, любая жестокость, которые вы способны пережить, делают вас лучше и сильнее. Так произошло и с Юнгом. Я был лично знаком с этим выдающимся человеком. История, которую я вам рассказал, действительно грязная, и ее стараются не упоминать.

Значит, когда Юнг говорит о расовом бессознательном, он не приводит доводы в пользу превосходства арийцев?

Это не имеет ничего общего с тем, что мы обычно называем расой. Юнг сильно пострадал от неправильного толкования этого слова – его несправедливо окрестили расистом. Но он говорит о человеческой расе – о коллективном, общем бессознательном, которое мы разделяем. Человека можно распознать где угодно; физическая оболочка, за которой скрывается сфера духовного, является основой коллективного бессознательного.

Вы считаете, что прав был Юнг, а не Фрейд?

Нельзя сказать, что Фрейд не прав или что Юнг прав. Они отстаивают два совершенно разных способа прочтения побуждений души. На мой взгляд, Фрейд показывает, как человек с психическими расстройствами воспринимает мифологические символы – он смотрит на них через призму личного опыта, и это чрезвычайно важно. А Юнг объясняет, как через личный опыт открывается сфера надличностного. Я считаю, что это помогает при изучении мифа.

Лично я посвятил свою жизнь мифологии, а не психологии. Изучая толкование мифов психологами, я не нахожу, что рассуждения фрейдистов на этот счет совпадают с тем, как мифы, по моему мнению, функционируют в контексте культуры. Сводить многовековое наследие искусства и философии к сублимации детского страха перед отцом и влечения к матери кажется мне совершенно абсурдным. И никто бы с этим не согласился, если бы не говорил себе: «Раз это сказал старина Фрейд, значит, так и есть».

Закончив «Тысячеликого героя» (я писал эту книгу, обращаясь то к Фрейду, то к Юнгу), я некоторое время изучал труды Фрейда, затем – Юнга, затем – снова Фрейда и снова Юнга, пытаясь понять истинную причину разрыва их отношений и разницу в их подходах. Работая над «Тысячеликим героем», я в большей степени, чем сейчас, соглашался с Фрейдом и в меньшей – с Юнгом. Но мою книгу приняли и фрейдисты, и юнгианцы, потому что там много отсылок к идеям и той и другой школы.

В конце концов фрейдисты меня утомили – они постоянно присылали мне свои статьи, в которых так или иначе упоминалась мифология. Они брались за очередной миф или народное предание, а я задавался вопросом: «Интересно, как на этот раз они все сведут к эдипову комплексу?» После долгих изощренных поисков они раз за разом находили маленького мальчика, который вожделел мать и боялся, что его кастрирует отец.

Получается, что не все можно свести к сексуальной теории Фрейда?

Рассмотрим, к примеру, тибетскую танку[51], которая висит в нашем фойе. На ней изображен один из великих бодхисаттв из «Тибетской книги мертвых», совокупляющийся со своей супругой в одной из немыслимых танцевальных поз. Если, согласно Фрейду, все сводится к половому акту, к чему отсылает половой акт, изображенный на этой картине?

Есть замечательная история о человеке, которого встревожил один сон. Он приходит к психиатру и говорит:

– У меня много денег и мало времени. Я хочу рассказать вам один сон. Вы объясните, что все это значит. И я наконец перестану снова и снова его видеть.

Доктор отвечает:

– Я такими вещами не занимаюсь, но у меня есть коллега, он как раз по этой части. Идите к нему, он вам поможет.

Человек описывает сон второму доктору:

– Я сижу в лодке посреди озера и чувствую, что надвигается ураган. Я оглядываюсь по сторонам в поисках убежища, замечаю на берегу симпатичную лесистую бухту и направляюсь туда. Чем ближе я подплываю, тем более неистовым становится ураган. В конце концов у меня ломаются весла, и я не могу добраться до бухты.

– Что ж, – говорит второй доктор, – все очень просто. У вас, без сомнения, эдипов комплекс. Вы хотите вступить в половую связь с матерью. Бухта, до которой вы хотите добраться, – это ваша мать. Но вы боитесь гнева отца. Ураган – это ваш отец. В конце концов он вас кастрирует. Потеряв весла, вы становитесь беспомощным импотентом.

– Понятно, – говорит мужчина. – Вот ваши деньги.

Через пару месяцев он встречается с первым доктором. Тот спрашивает:

– Вы ходили к доктору такому-то? Все прошло хорошо?

– Да, – отвечает мужчина.

– Вас больше не беспокоит тот сон? – продолжает доктор.

– Нет, – говорит мужчина. – Теперь я вижу совершенно другой сон. Я вижу мою мать на кухне. Я хочу ее изнасиловать. Я вхожу, а в это время по лестнице с ревом спускается отец, хватает разделочный нож и кастрирует меня.

– Это довольно тревожный сон, – замечает доктор. – Скорее всего, вас ждут нелегкие времена.

– Нет, – возражает мужчина, – я знаю, что все это значит. Это значит, что я нахожусь в лодке посреди озера. И хочу добраться до берега.

Суть проблемы – в однобоком толковании символов. К сожалению, именно это делают фрейдисты.

Юнг о мифе

Как психология Юнга соотносится с вашим пониманием мифа?

Я познакомился с трудами Юнга в 1927 году, когда учился в Германии.

Сам Юнг в то время изучал мифологию. Он впервые заинтересовался связью сновидений с мифом и первичностью мифа в 1909 году, во время работы над книгой «Либидо, его метаморфозы и символы»[52]. С этого момента он посвятил немало времени психологическому пониманию мифа. Думаю, что он продвинулся в этом направлении дальше, чем кто-либо другой.

Юнг не считал, что полностью понял мифологию, что его интерпретация мифов – единственно верная или даже что он смог до конца истолковать какой-либо миф. С его точки зрения, у каждого отдельного мифа – свое верное толкование, оно отличается от толкования другого мифа, даже если повествование ведется на одном языке.

Лично мне Юнг рассказал о психологии мифа больше, чем кто-либо другой, главным образом потому, что он обозначил ее связь с психологией индивида. Он говорит о «маленьких» и «больших» снах, снах, отражающих личные, частные проблемы, и поистине провидческих снах, которые порождает великое озарение – осознание человеком проблемы бытия. Но Юнг никогда не утверждал, что исчерпал эту тему. Он продолжал ее изучать.

Как миф соотносится с вашим пониманием психологии?

Именно этот вопрос привлек мое внимание, когда я изучал метод терапии Юнга, призванный усилить, а не уменьшить вину пациента. Сны раскрывают подавляемую сторону личности, исполненной достоинств и недостатков. Чтобы обрести баланс, нужно поддаться своим слабостям. Это распространенная тема в «Тысяче и одной ночи» – человек находит золото там, где он спотыкается и падает.

Ту же мысль я высказал в «Тысячеликом герое» еще в 1949 году. Человек падает в бездну и восстает из нее. Он может либо сойти с ума, либо успешно пройти сквозь безумие. Фрейдисты обычно пытаются прервать психоз, избавиться от него, но это может помешать человеку преодолеть весь путь и выйти из лабиринта с другой стороны.

То, что, с точки зрения ангела, выглядит как дьявол, на самом деле – тот же ангел, которого как следует не разглядели. Важно никогда об этом не забывать. Если вы видели спектакль «Эквус», то наверняка помните поднятую там проблему психиатра. Врач понял, что своими действиями он лишает пациента возможности поклоняться ему, и спрашивает себя: «Что такое человек, если ему не поклоняются?» Ницше говорит о том же, призывая нас быть осторожными, чтобы, изгоняя наших бесов, мы не изгнали лучшее, что есть в нас. С помощью психоаналитического лечения человека можно расчленить, выпотрошить.

Юнг также считал, что психозы и неврозы имеют определенную направленность. Их нужно не прерывать и искоренять, а поддерживать и развивать, чтобы пациент смог излечиться.

Разве сам Юнг не спускался в эту бездну?

Возможно. Опубликовав «Символы трансформации», Юнг сказал: «Я наконец понял, что значит жить с мифом и что значит жить без него. Я спросил себя, в соответствии с каким мифом я живу, и обнаружил, что не знаю ответа… И я поставил перед собой сверхзадачу – выяснить, в соответствии с каким мифом я живу».

Как ему это удалось?

Юнг спросил себя, какая игра настолько увлекала его в детстве, что он напрочь забывал о времени. Он вспомнил, что любил создавать каменные миниатюры городов и часы пролетали как минуты – так человек переходит из временного в вечное измерение.

Юнг отправился в Боллинген, приобрел участок земли и своими руками построил знаменитый замок с каменной башней на «том берегу озера».

Что ему это дало?

Это активизировало его воображение. Юнг вскрыл глубочайшее внутреннее переживание, которое он должен был проработать. Любому человеку нужно выяснить, в чем заключается его миф, точно так же, как это сделал Карл Юнг. Прислушивайтесь к своим снам. Ваше сознание, ваше эго считает, что именно оно правит бал – вы делаете то, что оно вам велит. А сон возражает: «О нет! Вовсе не это управляет твоей жизнью. Ты все больше запутываешься, потому что я тебя к этому подталкиваю. Выясни, в чем дело! Отыщи свое личное избранное божество, то, что на самом деле верховодит твоей жизнью. Ты заживешь по его законам, и неважно, понимаешь ты их или нет. Это поможет тебе узнать, кто твой бог, и жить с ним». Найти свою движущую силу – великая вещь.

Личное божество?

В буддизме есть божество, по-тибетски называемое йидам, а на санскрите – тадевата. Эти слова означают «личное, избранное божество». Существует много типов йидам. Один из них – Калачакра. Другой – Чакрасамвара, избранный вами объект визуализации Будды, через который он говорит с вами.

Это характерно для всех мифологий?

Обычно космические божества считались старшими, а местные племенные божества – младшими. Например, в Индии Варуна был повелителем круговорота небес, Агни – повелителем огня, а Индра – покровителем данного конкретного общества. И у каждого человека был свой тадевата, свое личное божество. Оно направляло его и обеспечивало поддержку других богов, а не опровергало их существование.

В детстве я был католиком, и у меня был ангел-хранитель. Ангел-хранитель – это ваш иштадевата, тот, кто заботится о вас и у кого вы просите помощи в трудную минуту. К высшим божествам вы взываете в благоговении перед Вселенной и в попытке обрести гармонию с ней. Вы не станете спрашивать Зевса, как вам быть и что делать. Вы обратитесь к той силе, что вас направляет. Вот что я имею в виду.

В этом главный смысл иштадеваты. Именно иштадевата подсказывает, что вынести из уроков, которые преподает вам жизнь. Вы не станете спрашивать Зевса о том, как некоторые события влияют на ваше душевное состояние, положение в обществе или отношения с другими людьми.

Все это характерно и для Древнего Египта. На египетских надгробиях изображены Ба – совокупность чувств и эмоций человека, и Ка – его жизненная сила и судьба, которая верховодит над Ба.

Нашел ли Юнг свое личное божество?

Его проводник – Филемон – являлся к нему в снах и видениях в образе мудрого старца с длинной седой бородой. Филемон Юнга – это образ человека земли, порождения природы, над которым довлеет цивилизация. Цивилизация – это целая система, возникшая из сознательного разума. Можно сказать, что Филемон – это голос природы Юнга. Наш разум обучают тому, как создавать компьютеры и обращаться с ними. Но наше тело отстаивает совсем другое.

Как свести все это воедино?

Это то, что интересовало Юнга,– то, что представляет собой найденный им проводник. Филемон – его личное божество и его даймон. Кто такой этот даймон? Вы можете считать, что живете в соответствии с мифологией какой-либо религии, классической традиции или чего-то еще, чему вы преданы. Но какая сила вами движет на самом деле?

Реальны ли эти боги?

Я утверждаю, что нет. Божеств не существует. Это всего лишь формы, над которыми вы размышляете и на которые проецируете особенности вашей психики. Это метафоры. Они помогают вам связать себя с необъятным понятием «быть живым». Ваше личное, избранное божество (или наставник, или свод правил) приходит к вам, вы смотрите на мир его глазами, и это либо срабатывает, либо нет, в зависимости от того, действительно ли это ваше божество или нет.

Ницше называет человека больным животным (das kranke Tier). Так и есть, без сформировавшегося менталитета вы – животное, которое не знает, в чем заключается его предназначение. Человек настолько искусное создание, что может быть девяноста восемью разными сущностями.

У каждого есть свой путь. Нужно отыскать его в контексте конкретной среды – тех возможностей, которые предлагает мир. Найти то, что цепляет, что полностью захватывает. Если этого не происходит, ищите дальше. А если поиски все же увенчались успехом, не отпускайте! Это и есть ваше избранное божество, ваш проводник. Юнг считал своим избранным божеством Филемона. Обретя избранное божество, вы будете получать через него все уроки, которые преподает вам мир.

Если эго представляет наш рациональный, сознательный разум, но является неестественной сущностью, которая не исходит из нашей природы, то каков его источник?

Разве я сказал, что оно неестественно?

Мне показалось, что вы…

Нет, я сказал, что такой образ мышления не обязательно соответствует естественному порядку вещей. Возьмем, к примеру, здание, в котором мы сейчас находимся. Оно прямоугольное. Эту форму (а не форму дерева или куста) выстроило рациональное мышление.

Проблема рационального мышления в том, что на самом деле это ребенок; оно исходит из нашей животной и человеческой природы и не должно вставать к штурвалу. Это движущая сила жизни, а не ее повелитель. Когда оно начинает управлять вами, происходит внутренний раскол. Именно это характерно для библейской традиции. На этом основана доктрина грехопадения, которую мы обсуждали: мир не должен оставаться таким, какой он есть; он должен быть исправлен.

Имеет ли понятие «эго» в «Упанишадах» и буддийских текстах то же значение, что принято в современном западном обществе, – «я» или «самость»?

В санскрите для этого есть слово «ахам». Слово «эго» (ego) переводится с латинского как «я». В психологии этот термин означает осознание самого себя и проистекающее из этого самосознание. Именно это означает слово «ахам».

Итак, «самость» в понимании Юнга – это движущая сила биологической энергии, заключенной в теле. Это не то же самое, что «самость» на санскрите. Понятие Юнга гораздо больше похоже на то, что называется дживой – живой монадой, сущностью, которая надевает и снимает наши тела. А высшая «самость», или, если хотите, атман, – это недифференцированное сознание.

Значит, эго как центр сознания не имеет представления ни о чем, кроме того, что оно осознает, но разве в юнгианской психологии понятие «самость» не включает в себя нечто большее, чем просто сознание?

Юнга интересует именно сознание, воплощенное в вас, а не недифференцированное сознание, характерное для индуизма. Он говорит о сознании в человеческом теле – и не просто в человеческом, а в конкретном вашем теле. Оно ограничено особенностями этого тела.

Сейчас начинают появляться новые представления о сознании, связанные с идеей голографической парадигмы: в своем сознании мы Едины – тотально Едины, а значит, всеведущи. Но мозг заставляет нас сосредоточиться на том, что происходит именно здесь, чтобы мы могли жить в этом конкретном времени и пространстве. Мозг – это «узкое горло», это поставщик наших знаний. Мы изучаем те факты, которые помогают нам здесь. Мы должны жить с точки зрения того, что происходит здесь и сейчас, фокусироваться именно на этом, однако понимать, что существуют другие доминанты, другие возможности и обширный диапазон тотальности. Транспортное средство обладает ограниченным, сфокусированным сознанием, однако истинная сущность – то, чем вы являетесь в абсолюте, – есть проявление недифференцированного сознания в целом.

Можно ли здесь говорить о некоем пересечении с индуистской концепцией сознания?

В индуизме есть четыре аспекта сознания, которые символизируются слогом «АУМ» (или «ОМ»): три звука – «А», «У», «М» – и тишина, из которой возникает и в которую возвращается «АУМ».

Это четыре уровня сознания. Звук «А» ассоциируется с бодрствующим сознанием – сознанием, в котором все мы находимся и взаимодействуем друг с другом здесь и сейчас. Здесь «я» – не «ты», а «ты» – не «я». Мы раздельны. Мы – грубые, тяжелые тела, освещенные извне. В нас нет внутреннего света. Мы довольно медленно меняем форму. Для этого уровня сознания подходит аристотелевская логика: «я» – не «ты», «это» – не «то». Это один из уровней сознания, он поверхностен.

А потом вы ложитесь спать, видите сон и переходите на уровень, ассоциирующийся со звуком «У», – уровень сознания сновидения. Вы переживаете свой сон. Как субъект, вы удивлены тем, что видите. Вы даже не понимаете, что все это означает. Однако сон – это выражение вас самих; субъект и объект одинаковы, только они этого не подозревают. Тела во сне светятся сами по себе. Они сияют. Они довольно быстро меняют форму. Они несут в себе великое множество значений.

Здесь логика Аристотеля разбивается вдребезги. Это – царство мифов. Сновидение, видение, Бог. Ваш бог – это то, что вы способны ощутить, осознать и назвать Богом. Таким образом, ваш бог – это ваше предназначение, вы и ваш бог (как и ваш сон) – едины.

Это исключает все притязания на монотеизм. Не может быть одного Бога для всех. Даже у трех человек в одной часовне не может быть одного и того же Бога! У каждого – свой собственный опыт и свое собственное представление о высших силах. Это второй уровень сознания. Уровень мифа. Это сияющие образы, самосияние, то, что в буддизме называется самбхогакая – «тело блаженства». Это блаженство сна.

Затем мы переходим на следующий уровень сознания, ассоциирующийся со звуком «М»: глубокий сон без сновидений. Ваше тело все еще находится в сознании. Вам становится холодно, вы натягиваете на себя одеяло; если становится жарко, вы сбрасываете его; вы переворачиваетесь на другой бок, вам удобно или неудобно, сердце бьется, нервы функционируют, но ваше глубинное, «высшее» сознание не соприкасается с поверхностным, «низшим». Это сознание глубокого сна без сновидений. Это ваше растительное тело – то, что я называю телом мудрости. Именно отсюда исходят энергии, которые наполняют сновидение.

Цель йоги состоит в том, чтобы войти в это царство бодрствуя и обрести простое чистое недифференцированное сознание (далекое от осознания каких-либо вещей или взаимоотношений).

Это – основа всех восточных учений, чуждая западной философии. Именно это имел в виду Шопенгауэр, когда говорил о сознании, с которым вы идентичны и которое есть вы сами.

Вы были знакомы с Юнгом?

Я познакомился с ним в 1953 году. К тому времени я в течение двенадцати лет редактировал посмертные труды друга Юнга, Генриха Циммера, который был и моим большим другом. Мы с женой удостоились великой чести – нас пригласили на чай к доктору Юнгу с супругой в их имение в Боллингене на Цюрихском озере, и мы провели вместе незабываемый час. Да, мое личное общение с Карлом Юнгом длилось всего час.

Что отличает вас от юнгианцев?

Меня в равной степени интересуют и исторический аспект мифологии, и то, как распространяются мифы. Но, поскольку в юнгианских кругах «распространение» – это неприличное слово, думаю, меня нельзя считать преданным последователем Юнга.

С другой стороны, если говорить о психологическом аспекте мифологии, я не вижу никого, кто в этом продвинулся бы дальше Юнга. Я им восхищаюсь. Он великолепно вплетает в свои труды восточные мотивы. Например, в предисловии к «Тибетской книге мертвых» он рассказывает о свойственных ему ограничениях и признается, что многому научился на Востоке.

Я не представляю современной беседы о психологии без упоминания Юнга. Это попросту невозможно. Как невозможно привнести бихевиоризм в толкование символов.

Не потому ли, что бихевиоризм игнорирует эмоции?

Не эмоции, а опыт! Когда с вами что-то происходит, вы можете испытывать эмоции, но ощущение пространства, которое дает вам собор, – это не чувство; чувство приходит в результате пережитого. О чем, черт побери, говорят те, кто даже не понимает разницы между стимулом и реакцией?!

У Юнга гораздо более тонкий подход к символам. Он сообщает, что символы разговаривают, и рассказывает, о чем они говорят.

У человека должно быть что-то, что поможет ему в индивидуальном поиске современного смысла в древних традициях. Я считаю, что здесь очень пригодятся рассуждения Юнга об индивидуации. Он не касается традиций, но исследует глубины нашего внутреннего мира. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что для молодежи нет лучшего руководства, чем труды Юнга. Они помогают понять, в чем заключается лично ваша задача.

И в чем же эта задача?

Ваша задача – соотнести себя со своим миром; не с неким миром, который должен быть, не неким миром, который находится где-то в другом месте, а с вашим миром. Найти в нем свое место. Затем, где-то в середине пути, вы начнете открывать новые измерения духа, приходящие через мир, в котором вы живете. Наконец наступает момент, когда следует остановиться, и тогда начинается та самая насыщенная вторая половина жизни, о которой так хорошо говорил Юнг и которую познал я сам, потому что вступил в нее. Это нечто такое, что приходит само по себе.

Юнг призывает жить честно, относиться к себе как к некой целостности. И не делать больше уступок жизни – мирской жизни, – чем это необходимо.

Я не знаю никого, кто был бы более достоин стать моим проводником.

Глава 5. Обращение внутрь себя

Когда рушатся основы

Что делать человеку в эпоху, когда старые мифы теряют актуальность?

Пока мифология жива, в ней всегда есть некая внутренняя привязка к настоящему: созерцая иконографические образы, человек как в зеркале видит отражение своих убеждений, свою внутреннюю истину. Но когда картинка распадается, когда ставшие архаичными образы больше ни о чем не говорят, когда человек оказывается вне обстоятельств, породивших эти образы, у него возникает потребность во внутреннем поиске.

Случалось ли раньше, что общество теряло свой миф?

Приведу одну довольно удачную, на мой взгляд, аналогию с современной ситуацией. Американские индейцы равнин в основном занимались охотой на бизонов, и именно бизон занимал центральное место в их общественном укладе. Животное, от которого зависит жизнь охотничьих народов, традиционно становится их духовным посланником.

Охотник живет за счет смерти других. И суть мифа его народа заключается в том, что животное добровольно отдает себя в жертву, зная, что человек совершит особые обряды и возвратит его кровь в почву, в материнскую утробу, а значит, оно переродится и вернется на следующий год. Оно покидает свое тело, но его жизнь превозмогает земную смерть. Социальный строй индейцев-охотников подчиняется этим обрядам, и потому бизон имеет для них огромное символическое значение. Прекрасный пример этого вы найдете в книгах Джозефа Эпса Брауна и Джона Нейхардта про индейского знахаря по имени Черный Лось[53].

Затем начиная с 1870-х годов бизонов начали истреблять белые люди, чтобы их стада не мешали работе железной дороги, американские переселенцы могли выращивать на равнинах пшеницу, а также для того, чтобы индейцы потеряли источник пропитания и были вынуждены уходить в резервации. Так все и произошло.

Но индейцы не просто лишились пищи, они утратили религию. Их символ исчез. Невозможно говорить о бизонах, когда их больше нет и не их мясо лежит на тарелке. Этот культ полностью распался. Что же происходит дальше? По равнинам молниеносно распространяется пришедший из Мексики культ кактуса пейота. Что особенного в этом растении? Оно дарует видения, поскольку в его стеблях содержится вещество, вызывающее галлюцинации.

Таким образом, объект обряда – бизон – исчез, как и образ жизни, который делал этот обряд актуальным. Внешняя структура общества распалась, и индейцы обратились внутрь себя в поисках новых символов. Они обязательно появятся и обретут ту или иную форму в зависимости от переживаний конкретного человека.

Есть ли еще какие-нибудь примеры культуры, не привязанной к своим мифам?

Да, нечто похожее происходило в период древнегреческих мистерий. Мифология полиса, более ранней формы социальной организации общества, распалась с появлением космополиса – огромного города с совершенно новым укладом жизни. И греки, как и жители современного Запада, обратили взор внутрь себя. Кроме того, наступала эпоха цезарей, управлявших толпой, а не народом. Эти два понятия ни в коем случае не синонимы. Толпа состоит из людей разного происхождения и разнородных верований, без единого общего идеала. Такое общество нужно удерживать силой, иначе оно распадется на части. Во времена возвышения династии Цезарей люди начали обращаться внутрь себя, чтобы отыскать то, чего им не хватало во внешнем мире.

Когда социальная структура коллективного бессознательного разрушается, единственным для человека средством обрести свою собственную религию становится обращение внутрь себя. Именно это происходит с нами сейчас.

Что к этому подталкивает?

Историзация мифологии, когда все ее символы считаются историческими фактами, ставит под сомнение авторитет унаследованной религии. Библейская традиция, на которую опирается западная культура, во многом неудовлетворительна. Ее претензии на откровение опровергаются. Моисей, перешедший Красное море и получивший на горе скрижали с десятью заповедями из рук Бога, непорочное зачатие/смерть/воскресение Иисуса – мало кто сегодня воспринимает все это всерьез. Христианство и иудаизм находятся на краю гибели, по крайней мере для большинства молодежи, воспитанной в нашей культуре.

Но все символы – основные мотивы мифов, будь то библейские притчи или предания американских индейцев, – универсальны для человечества. Они не опираются на какое-либо конкретное историческое событие. В свое время именно благодаря мифологизации реальных событий наша история обрела особую психологическую ценность, которая подразумевала участие как сознания, так и бессознательного, – и появился жизнеспособный живой мир. Но он давно исчез. В основе современного общества лежат технологии и рациональность.

Значит, пришло время снова отправиться в героическое путешествие. В наши дни особенной популярностью пользуется медитация. Символы, заложенные в исторических традициях, утрачены. Они исчезли. На первый план выходит психология. Человек погружается в себя и обретает внутренние опоры.

Своего рода инструкцией по путешествию в себя стала моя книга «Тысячеликий герой». Люди находят в ней то, что помогает им осмыслить свой собственный опыт. Там раскрывается тема внутреннего поиска, обретения искомого и возвращения к привычной жизни, пронизывающая все великие мифологии. Любой, кто отправляется за некой ценностью внутрь себя или в какое-то место вовне, совершает паломничество, много раз описанное в мифах человечества, а я просто собрал их все вместе в одном труде. Я описал архетипологию путешествия героя, о котором современное общество больше не дает никаких указаний.

Путешествие героя

Значит, в нашей плюралистической культуре каждый должен создавать свою собственную личную мифологию?

В этом суть путешествия, которое я считаю ключевым мифом, объединяющим странствия героев древности с современными поисками смысла.

Книга «Тысячеликий герой» впервые вышла в 1949 году и с тех пор продолжает переиздаваться. В ней подробно разбирается мотив путешествия героя, который звучит во всех мифологиях мира. В последующие десятилетия вы много писали и говорили на эту тему. Можете ли вы кратко и емко описать этот повторяющийся паттерн для тех, кто не знаком с вашей работой?

Как всегда, герой должен отважиться шагнуть из сознательного мира обыденности в область сверхъестественного. Там он сталкивается с демонами и ангелами, драконами и духами-помощниками. В ожесточенной битве он одерживает решающую победу над силами тьмы. Затем мистическое странствие заканчивается: герой возвращается к своим собратьям и дарует им священное знание или прометеев огонь.

Как вы выделили эту схему?

Я долгие годы изучал мифологии разных народов и наконец нащупал один тезис: мне показалось, что существует фундаментальная морфология мифа – форма любого мифа в любом месте складывается по определенному принципу. Это была всего лишь общая мысль, пришедшая мне в голову благодаря людям, с которыми я работал.

Основной мотив мифа – нисхождение в подземный мир (или в чрево кита) и возвращение обратно – предложил Лео Фробениус в работе под названием «Эпоха бога солнца» (Zeitalter des Sonnengottes)[54]. Он подкрепил свою идею огромным количеством материалов. Читая Юнга, я обнаружил, что тот фактически использовал мотив Фробениуса в качестве модели для нисхождения и возвращения. А потом я нашел тот же мифический образ в романах Джойса и Манна.

Затем я решил внимательно изучить «Метаморфозы» Овидия, потому что там собрано множество сюжетов древнегреческой и древнеримской мифологии. Я решил посмотреть, впишутся ли они в этот цикл. Но все пошло наперекосяк. В то же время я начал преподавать сравнительную мифологию в Университете Сары Лоуренс и стал использовать схему путешествия героя в качестве основного инструмента структурирования материала. Я продолжал работать над своей теорией и одновременно искал какой-нибудь способ ее опровергнуть. Но опровергнуть ее у меня не получилось.

Позже я изучил «Поминки по Финнегану» и в соавторстве с моим другом Генри Мортоном Робинсоном[55] выпустил толкование этого романа – книгу «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“». В то время Робинсон писал для издательства Simon & Schuster. Как-то раз он позвонил мне и сказал: «Представители редакции приглашают тебя на обед [меня в первый раз пригласили на обед как автора!]. Они хотят, чтобы ты написал книгу о мифологии. Если откажешься, я больше не стану с тобой разговаривать!»

Я встретился с одним из редакторов и спросил:

– Какую книгу вы хотите?

–Мы бы хотели что-то в стиле современного Томаса Булфинча[56], – пояснил он.

– Мне до него как до звезды, – заметил я.

– А какую книгу хотели бы написать вы? – поинтересовался редактор.

– Как читать миф. О чем говорят мифы, – ответил я.

Редактор посчитал, что это похоже на книгу практических советов, но все же попросил меня прислать проект рукописи. Я прислал и получил контракт на целых 750 долларов (!): 250 долларов аванса, 250 долларов после предоставления половины текста и 250 долларов по завершении работы.

Я просто начал записывать то, что обычно говорил на лекциях в Университете Сары Лоуренс. Предисловие становилось все длиннее и длиннее, и моя жена заметила: «Джо, не слишком ли объемной получается вводная часть?» Я кое-что подсократил и наконец закончил первую половину «Тысячеликого героя», а затем и всю книгу. Но ее не приняли. Я отправил рукопись издателю и не получил никакого ответа. Когда я поинтересовался, что происходит, мне сказали, что этот проект им больше не интересен.

Затем я показал книгу Курту Вольфу из издательства Pantheon, но он засомневался, что люди станут такое читать.

Я отправил рукопись в фонд Bollingen и получил телеграмму: «„Герой“ – настоящее золото». Книга была опубликована и стала очень хорошо продаваться. Так началась моя карьера писателя.

Вы сразу придумали название?

Нет, первое название было «Как прочесть миф» или что-то в этом роде. Название «Тысячеликий герой» пришло мне в голову, когда я дописывал две последние страницы.

Как вы думаете, почему книга так хорошо продается на протяжении десятилетий?

Потому что это чертовски хорошая книга. Кроме того, она открывает людям то, о чем они всегда знали, не подозревая об этом: в земном мире есть некая дверь в царство муз – духов, вдохновляющих наше воображение, а также дающих толчок к жизни.

Сколько этапов в путешествии героя?

Их три. Первый: герой покидает обыденный мир – пустошь – и отправляется к месту инициации. Второй: герой проходит инициацию – важное испытание, им может стать даже переживание смерти. Третий: просветленный герой возвращается к жизни – к жизни на пустоши, которая перестает быть таковой.

Что вы подразумеваете под пустошью?

Пустошь – это земля людей, которые не живут своей подлинной жизнью, а делают то, чего от них ожидают другие. Человек устраивается на работу, потому что ему нужно есть и платить за жилье, и прочно увязает в рутине.

Как путешествие героя влияет на жизнь современного человека, обращающего взор внутрь себя?

Человек рождается в обществе. Общество навязывает ему определенные цели и идеалы. Все это может не соответствовать его личному потенциалу. Или же благодаря интеллекту человек может увидеть недостатки и недочеты того, чем восхищается общество. Именно это происходит с теми, кто в юности противопоставляет себя социуму, потому что заложенные и хорошо усвоенные традиции не совпадают с порывами души.

Затем наступает черед поисков. Вы слышите зов странствий и отправляетесь в темный лес, где еще никто не бывал,– ищете свой духовный путь, а не идете по проторенной дороге и попадаете в места, где таится ужасная опасность.

Для жителя пустоши зов странствий обещает перемены к лучшему?

Зов может содержать как неприятие, так и предвкушение. Иногда он звучит так: «Я не могу выносить то, что здесь происходит, мне нужно уйти!» А иногда так: «О боже, там есть нечто замечательное!» Порой вы слышите зов, потому что поддаетесь соблазну, которого, по мнению вашей семьи, следовало бы избегать, а порой – из-за необходимости делать то, что выше ваших сил или даже аморально. Так или иначе, вы выпадаете из привычной жизни.

К чему это приводит?

К отправлению в путь.

Что делать, если вы слышите зов, но не решаетесь откликнуться на него?

Да, иногда человек не откликается на зов. Это очень плохо, ведь он нутром чувствует, что отказался отправиться на поиски желанных приключений. И в его жизни начинается застой.

Все ли герои в мифах поначалу не решаются откликнуться на зов?

Нет. Иногда герой едет на охоту и смело следует за зверем. Зверь манит его за собой в чудесные места, например в обитель королевы фей, в чертоги, неподвластные времени.

Итак, человек слышит зов и откликается на него (возможно, не сразу). Что происходит дальше?

Человек приближается к порогу привычного, к царству, выходящему за пределы его знаний. Психологически это врата в бессознательное; это поле деятельности, о котором вы ничего не знаете, где может произойти все что угодно, как благоприятное, так и неблагоприятное.

Да, за зовом и отправлением в путь следует порог, за которым героя всегда ждет нечто ужасное: расчленение, распятие на кресте, заточение в чреве кита…

И если вы действительно идете по своему пути, а не плететесь вслед за кем-то, если вы чувствуете свое призвание, то получаете помощь. С вами начинают происходить неожиданные события, благодаря которым вы сможете преодолеть трудности. Я называю это сверхъестественным покровительством: к вам приходит наставник – гуру, рождественский эльф или женщина-паук – и подсказывает, как справиться с проблемой.

Это настоящее чудо! Поверьте, оно случается. Работая преподавателем, я часто видел такое. Вот, например, молодой человек задается вопросом: «Что мне делать? Отец желает, чтобы я стал юристом, а я хочу быть антропологом. Но антропология не приносит денег. К тому же меня увлекает вовсе не та антропология, которую преподают в учебных заведениях». Что же делать? Если парень решит стать юристом, он отвергнет зов. И вскоре у него начнется застой. А если он откликнется на зов и отправится за своей мечтой, его ждет борьба, но потом (возможно, далеко не сразу) с ним обязательно начнут происходить совершенно потрясающие вещи. Ведь он будет жить своей жизнью.

Итак, человек получает неожиданную помощь и его путешествие продолжается…

Да, при этом испытания, которые ему предстоит пройти, становятся все суровее. Таков путь героя: зов, возможный отказ откликнуться на зов, отправление в путь, порог, сверхъестественное покровительство, испытания.

Герой постигает соблазны жизни, например встречает искусительницу. А также борется с чудовищами. Это стандартные мифологические мотивы. Одно испытание следует за другим. На этом этапе можно обезуметь. (Я не утверждаю, что каждое путешествие имеет счастливый конец. Испытание может обернуться катастрофой, таких случаев предостаточно.) Но у любого странствия есть переломный момент: вы сталкиваетесь с реальной угрозой, потому что этого жаждет та часть вашей души, на которую не влияют ни культурные формы, ни рациональные принципы, ни нормы морали, ни что-либо другое. И вы не представляете, как со всем этим справиться.

Затем наступает апофеоз вашего путешествия (его можно назвать «там, наверху», «там, внизу» или «там, снаружи») – вы находите и завоевываете то, чего вам не хватало в том месте, откуда вы ушли: украденный золотой шар, как в сказке братьев Гримм о принце-лягушке, или то, что, по вашему внутреннему ощущению, наладит вашу жизнь.

Это время великой битвы с чудовищем – то, что Юнг называет борьбой с Тенью.

Что человек переживает на этом этапе?

Смысл апофеоза путешествия героя в том, чтобы соединить пары противоположностей: сознание и бессознательное, мужчину и женщину, отца и сына.

Этот этап происходит в мифах по четырем стандартным сценариям. Первый – брак с идеальной невестой или женихом. Земной мужчина встречает богиню и оказывается достойным стать ее супругом. Или, наоборот, к юной нимфе приближается божество, и она принимает его, а не сгорает в лучах его величия. Это – hieros gamos, священный брак. Этот мотив уходит корнями в глубь мифологической истории и преобладает в сказках.

Второй сценарий характерен для патриархальных верований, например для библейской традиции: сын приходит к отцу и тот принимает его. Здесь изначально присутствует отчуждение от родителя, который олицетворяет естественный порядок вещей; сын отстраняется и пытается сам обрести черты, унаследованные от отца.

Мотив сына и отца доминирует в Библии (он встречается и во многих других преданиях, но здесь он первичен). В иудео-христианской традиции речь идет об искуплении и о «единении» с Отцом, от которого был оторван Сын.

Очень часто в этом сценарии последним искушением или последним испытанием является сексуальное влечение, которое необходимо превозмочь. Сын – это временное сознание, отец – божественный непреложный принцип, который следует принять сыну, чтобы стать с отцом единым целым.

Здесь речь идет о мужчинах. Происходит ли нечто подобное с женщинами?

Мне сложно это представить.

Не потому ли, что женщины не переживают путешествие героя?

Центральной фигурой всех великих мифологий и большей части мифологических повествований о мире является мужчина. Работая над «Тысячеликим героем», я хотел показать героинь женского пола, и мне пришлось обратиться к сказкам. Представление о жизненном пути женщины можно получить из историй, которые они рассказывают детям.

Безусловно, есть образ женщины, преодолевающей испытания, но я не могу представить истинную женщину-героя – не женщину, примеряющую на себя роль мужчины, а традиционный женский архетип. Мне ничего не приходит на ум.

А кто мог бы это знать?

Пусть сами женщины расскажут, что они переживают, совершая путешествие героя, – если речь идет об одном и том же путешествии.

Каков третий сценарий апофеоза путешествия героя?

Он описан в буддизме: человек обнаруживает, что божественная сущность – это он сам. Иными словами, мы являемся сосудами сознания Будды. Нам нужно лишь отождествить свое сознание с сознанием Будды, и тогда наша жизнь и наше бытие станут его воплощением.

В христианстве это запрещено (за исключением гностицизма). Вы не можете сказать: «Я – воплощение бытия Христа». Много лет назад я читал лекцию о том, как «активизировать» состояние «Христос во мне». Недавно одна женщина мне сказала: «Я была на той лекции. Сидевший рядом священник возмутился и счел ваши слова богохульством». Так что в данном случае уместно говорить не о Христе, а о сознании Будды.

Вот как выглядят три основных сценария апофеоза путешествия героя.

Четвертый сценарий довольно часто встречается в захватывающих мифах о герое, который идет наперекор мощным силам и которому все же удается выкрасть некое благо (Прометей, добывший огонь, или похищение невесты). Здесь прослеживается мотив молниеносного возвращения в мир из-за угрозы со стороны тех, кто не согласен с вашим поступком.

Таковы четыре способа обрести блаженство. Первый – через отношения между мужчиной и женщиной. Второй – через отношения между ребенком и родителем. Третий – через осознание, что все было изначально заложено в вас самих. Четвертый – через кражу прометеева огня (или похищение невесты).

Можно ли пройти все четыре сценария за одно путешествие?

В католической церкви есть поговорка: «Совершая один смертный грех, ты совершаешь их все». Есть четыре двери, через которые вы можете войти в комнату и обрести блаженство. И когда вы его обретете, все остальные двери тоже будут вам открыты.

Не имеет значения, в какую именно дверь вы входите?

У путешествия героя бывают разные сюжеты. Например, в сказках обычно речь идет о поисках невесты – или порой о ее похищении – и прослеживается мотив священного брака. Для римско-католической традиции характерен сценарий искупления и мотив отца. Там женщина становится либо проводником к отцу в образе Девы Марии, либо соблазнительницей в образе Евы и ее детей. Христианство, в отличие от буддизма, не предполагает апофеоза для обычного человека. Вы не должны думать о себе как о Христе.

Итак, вы отправляетесь в путешествие героя и переживаете осознание. Что дальше?

Дальше возникает реальная проблема возвращения в мир, который вы покинули, привнесения в этот мир того, что вы обрели, и создания гармоничных условий жизни в соответствии с требованиями вашей природы.

Путешествие завершается лишь после вашего возвращения. Есть время уходить в лес и время выходить из него. И вы знаете, когда это время приходит. Возвращение рискованно, это серьезный вызов, и неважно, идет ли речь о духовных исканиях или иных странствиях. Хватит ли у вас смелости? Выход из леса требует изрядного мужества.

Перешагнуть порог при возвращении сложнее, чем при отправлении в путь. Но это тот же самый порог. На этом пороге нечто утраченное вновь возвращается к утратившему, не подозревающему о своей утрате.

Вы возвращаетесь в другой мир?

Вы возвращаетесь в тот же мир, который покинули, – в противном случае путешествие героя не будет завершено. Главная проблема заключается в изменении локуса разума.

Получается, что вы возвращаетесь домой.

Возможно. А возможно, это не то же место: другая деревня или город, но там происходят привычные вещи. Вы возвращаетесь к своей жизни.

Конечно, максимальное удовлетворение приносит осознание того, что обретенная вами истина становится хлебом насущным для ваших собратьев. Но не всем улыбается удача встретить поколение, которое к этому готово. Возьмем, к примеру, Уильяма Блейка, пустившего свою песнь по ветру, – лишь полвека спустя люди расслышали его пророчества и назвали учителем.

Что, если общество не готово принять принесенное благо?

Возвращаясь в свой мир, человек получает один важный урок. Об этом знает не понаслышке любой истинный художник.

Представьте, что вы – юный творец – ушли их дома и отправились в богемный Гринвич-Виллидж. Не без помощи нимф и покровителей вы наконец нашли себя и полностью отдались искусству. Через какое-то время вы приходите в одну из элитных галерей на Манхэттене, чтобы продать свою картину. Управляющий окидывает вас холодным взглядом и говорит сквозь зубы: «Это еще что такое? Нам это не нужно».

Проблема возвращения героя и передачи обретенного сокровища обществу очень и очень сложна. Это даже труднее, чем отправиться в путешествие.

На этом этапе есть четыре варианта развития событий. Первый: вы посылаете все к черту и возвращаетесь в свою студию. Если у вас есть финансовая возможность, вы уединяетесь и создаете шедевры с мыслью о том, что через пару тысяч лет мир поймет, что вы были лучшим художником своего века.

Второй: вы можете задаться вопросом, чего, собственно, хотят галеристы, а затем использовать приобретенный навык, чтобы дать им желаемое. Это путь коммерческого художника, который получает деньги за свой труд, но при этом всегда испытывает некую внутреннюю неудовлетворенность.

Третий: вы можете, как малолетний хулиган, решить расправиться с обидчиками.

И четвертый: вы можете попытаться понять, какая социальная группа соответствует по своим потребностям тому, что вы готовы дать. На мой взгляд, только этот вариант приносит истинное удовлетворение, потому что вы сможете хоть чем-то помочь людям, разделяющим проблемы, которые в прошлом были и у вас. Это передача плодов вашего труда страждущим. Нет смысла предлагать свое сокровище тем, кому оно не нужно, – его все равно не оценят. Расскажите о том, что вы приобрели, людям, которые учатся вместе с вами, станьте их наставником, найдите язык, который они хоть как-то понимают, «зацепите» их и постепенно начинайте говорить с ними. В скором времени вы сможете донести свое послание до многих других. Или как минимум освоите профессию педагога.

Разве это не сбивает вас с истинного пути? Как это работает в реальности?

Художник возвращается и начинает читать лекции по искусству. Он не отдает всего, что у него есть, но делится частью своего сокровища. Он получает достаточный доход, чтобы прокормиться, продолжает писать картины и постепенно обретает поклонников. Это непростой путь. Но он есть.

Я сам шел по нему. Я очутился в темном лесу в разгар Великой депрессии, долго не мог найти работу, и мне не оставалось ничего, кроме чтения. После пяти лет, проведенных за книгами, я был готов выйти из леса и вернуться, но в то тяжелое время представители так называемой контркультуры подвергались гонениям. Культура как таковая рухнула, и такие, как я, остались не у дел.

И все же я следовал за своей звездой. За эти пять лет я обрел все то, о чем сейчас рассказываю вам. Наконец мне пришло письмо: «Не хотите ли вы получить работу? В Университете Сары Лоуренс, с зарплатой 2200 долларов в год?»

Вот как в целом выглядит путешествие героя. Это цикл расставаний, испытаний и мучений, сопровождающийся своего рода озарением. Это странствие может быть грандиозным. Или малым. Но благодаря ему вы осознаёте некую истину. А затем возвращаетесь в общество, которое покинули, и каким-то образом делитесь с окружающими тем, что обрели (приносите некий чудесный эликсир, некое благо). В центре всех историй об основателях городов, цивилизаций, религий или великих художественных традиций лежит путешествие героя. Об этом писал Овидий. Об этом говорится в мифах. Об этом могу рассказать и я на примере своей собственной жизни.

Поиски святого Грааля

Встречается ли мотив путешествия героя в западной традиции?

Об этом говорится в романах о Граале, на основе которых сформировалось мое представление о мифологии европейцев.

Король Артур не позволял рыцарям Круглого стола приступить к трапезе, если за день с ними не происходило ни одного волнующего события, ведь в те чудесные времена они случались всегда. Так, однажды в зале замка в воздухе возник святой Грааль, накрытый парчой, а затем исчез. Сэр Гавейн, племянник короля Артура, поднялся из-за стола и предложил всем отправиться на поиски Грааля.

Гавейн выделяется из свиты короля Артура. А также именуется Рыцарем Дам. Когда в более поздних легендах Ланселот, Персиваль, Ивейн и другие рыцари Круглого стола отправляются на поиски приключений, Гавейн всегда оказывается рядом. К тому же он спаситель прекрасных женщин и потому олицетворяет героя в начале путешествия, о котором я уже говорил: храбрый охотник гонится за зверем, который приводит его к подножию холма, на котором находится обитель несчастной королевы фей – король эльфов послал армию своих подданных покорить ее волшебный чертог и заключить с ней брачный союз; герой поднимается на холм, вступает в битву и выигрывает для королевы еще один день.

Гавейн – племянник Артура. Он рыцарь по праву рождения. Раз за разом он совершает путешествие в замок, хозяйка которого попала в беду, становится ее рыцарем, защищает ее, а затем уезжает – отправляется к другой даме.

Истории об Артуре не имеют исторической достоверности?

В основе романов о короле Артуре лежат кельтские мифы. Этот факт полностью доказан. Кельтские мифы восходят к эпохе языческих воинов, которая закончилась в V веке н. э. с распространением христианства. Об этих преданиях почти забыли примерно на семьсот лет, а затем, в XII веке, истории о короле Артуре и рыцарях Круглого стола возродились.

В Англии особенно популярна легенда о том, как Артур извлек меч из камня, женился на Гвиневре, отправился на битву, а вернувшись, узнал о предательстве супруги. Главное свидетельство этого – роман Томаса Мэлори «Смерть Артура». Но у жителей континентальной Европы, особенно Франции и Германии, основной интерес вызывает не сам Артур, а его рыцари, многочисленные баллады о которых восходят к преданиям кельтов.

Как кельтские мифы проникли в культуру Франции XII века?

В 1066 году королем Англии стал пришедший из Нормандии Вильгельм Завоеватель. А англичане покорили кельтов. Население Англии в те времена походило на трехслойный пирог: кельтский народ, британцы (представители англов, саксов и других германских племен) и французские норманны.

За увеселение французской аристократии в основном отвечали кельты. Древние кельтские баллады исполнялись при нормандских дворах на французском языке, а их герои превращались в христианских рыцарей. Так произошло настоящее преображение древних преданий. Один из основных циклических ирландских мифов повествует о Кухулине, племяннике короля Конхобара. Другой циклический миф посвящен Диармайду, племяннику Финна Маккула. Оба они – великие герои, участвующие во всевозможных приключениях, и каждый из них находится на службе у своего дяди-короля. Их аналогом стал сэр Гавейн, племянник короля Артура.

Именно Гавейн призывает рыцарей отправиться на поиски святого Грааля?

Да. Отстояв мессу, рыцари решили отправиться в путь. Меня особенно поразили слова о том, что они сочли позором выступить целой группой. Каждый рыцарь вошел в лес в избранном им темном месте, где не было ни дороги, ни тропинки, потому что (как мне кажется) проторенная тропа – это чужой путь.

Как рыцари могли понять, где их путь?

Они должны были отыскать его. Каждый из нас ищет свой путь в жизни. В противном случае мы идем по стопам кого-то другого. Если рыцарь Грааля выходил на дорогу, проложенную кем-то другим, значит, он заблудился. Проторенная тропа – чужая, не ваша.

Никто не может дать вам свою мифологию. Уникальные образы будут сами приходить к вам в снах, видениях или во время активных действий – только так вы поймете, о чем они и что они для вас значат. Никто в этом мире не был вами, не обладал вашими неповторимыми способностями и возможностями. Грешно тратить их впустую, подражая кому-то другому.

Меня восхищает такое отношение к личности. На Западе каждый человек – это феномен. Его главная задача – реализовать свою исключительность. Отсюда – привычное нам необъяснимое томление. Чего желает западный человек? Мы жаждем того, чего никогда не было ни на суше, ни на море, а именно – ясного воплощения качеств, присущих уникальной личности. Это то, что Шопенгауэр называл «заработанным характером». Вы демонстрируете то, что потенциально заложено в вас и ни в ком другом.

Именно этим объясняются инициативность и креативность западного мира. Востоку же с точки зрения социологии присуща двойственность. С одной стороны, человек неразрывно связан с обществом – он послушно выполняет возложенные на него социальные обязанности. С другой стороны, в более зрелом возрасте к нему приходит осознание его внутреннего «Я». Первый аспект – это дхарма (или добродетель) Деревни, второй – йога Леса. На Западе эти два понятия сливаются воедино, порождая великий мистический туман, в котором очень легко заплутать.

Такой символизм может согласовываться (и уже согласовывался на протяжении истории) с идеей о том, что каждый – это Все, а Все – это каждый. Основная тема легенды о Граале – глубочайшее сострадание и отождествление себя с другим человеком (от нем. Mitleid – «страдающий вместе»).

Если «каждый – это Все», в чем недостаток выступления целой группой? Разве невозможно, чтобы десяток или сотня людей пришли к одному и тому же выводу – в одно и то же место в лесу – и объединили усилия в поисках Грааля?

Возможно. Но группа является проводником действий, совершить которые решил какой-то конкретный человек. Индивидуум важен для группы так же, как поиски святого Грааля важны для организованной церкви. В легендах о короле Артуре Грааль является только тому, кто готов к нему прикоснуться, кто достоин духовного прозрения.

Некоторые лидеры церкви говорят своим последователям, что им следует думать и как поклоняться Богу. Священники принимают исповедь, совершают богослужение и заверяют верующих в том, что они спасены. Но странствующий рыцарь всегда должен искать Грааль в одиночку. Он в принципе не может увлечь за собой толпу. Герой имеет право просветить толпу только после завершения своего путешествия, если захочет.

В притчах о Христе и Будде имеется одна интересная деталь. У Будды есть очаровательный любимый слуга – Ананда. А у Христа – святой Петр. Ананда никогда до конца не понимал своего господина и учителя. Как и Петр. Христос говорит: «Петр, ты не разумеешь духовных вещей. Я сделаю тебя главой моей церкви». Будда говорит: «Ананда, почему ты не можешь разобраться во всем? Я сделаю тебя главой моей церкви». У толпы должны быть лидеры. Но они всё понимают не совсем правильно.

Именно в этом заключается проблема современного человека. В традиционных обществах символы и мифы – носители социальных ценностей – были отражены в общепринятых обрядах, в которых должны были участвовать все люди. Важна была группа, а не индивид. Сегодня ситуация в корне изменилась.

Мифологизация жизни

Вместо того чтобы полагаться на какой-либо институт церкви, мы действуем сами по себе?

Современный человек должен отправиться на поиски своей собственной мифологии. Найти свое очищение, оправдание и возрождение к жизни. Это индивидуальное странствие.

Институт церкви может помочь, дать несколько подсказок, но вам следует найти свой путь, пройти его самостоятельно и понять, что он значит для вас с точки зрения текущей ситуации и начала новой жизни. Именно такое путешествие я описал в книге «Тысячеликий герой». Человек должен отправиться в свое странствие в одиночку. Это не циничный индивидуализм; вы никому не причиняете вреда, выясняя, кто вы такой. А затем, переродившись и возвратившись назад, вы становитесь наставником – кем-то, кто может многое дать другим людям.

По сути, именно это делал шаман. Шаман переживал спонтанный опыт, похожий на шизофренический срыв, погружение в источник поэтических образов – в глубины своей души – и возвращение обратно. Это должны сделать все мы. Именно благодаря шаманским образам книги Карлоса Кастанеды[57] оказали неожиданно мощное влияние на молодых людей, ищущих смысл жизни, поскольку рассуждения старшего поколения не помогают его обрести. Каждый должен сделать это сам.

Таково мое представление о современности. Вам следует совершить свое собственное путешествие. Поступая так, вы никому не причините боли или вреда. Но вас могут смущать обвинения в солипсизме, в отделении от группы, которая хочет, чтобы вы присоединились к какому-нибудь пикету. Если вы не отправились на поиски своего пути, значит, вы – орудие в чьих-то руках.

Рассматривая жизнь с точки зрения путешествия героя, как понять, что вы идете верной дорогой и не сбиваетесь с истинного пути?

Это весьма непросто. В мифах не раз встречается рассказ о лживом проводнике, увлекающем героя в бездну. Нужно быть очень осторожным! Сейчас появилось много лженаставников – они повсюду, и у них очень много последователей. Вспомните об ужасном, абсурдном событии, которое произошло в Южной Америке[58]. Так что вам придется не раз призадуматься.

Вы писали о многих авторах, опиравшихся в своих произведениях на мифологию (Джеймс Джойс, Томас Элиот, Томас Манн). Верно ли, что ваши работы в некотором смысле послужили руководством для современных писателей?

Так и есть, причем не только для писателей, но и для других деятелей искусств. Совсем недавно я посетил мероприятие в Нью-Йорке, посвященное моему восьмидесятилетию. Поначалу сама мысль о той вечеринке была мне неприятна. Я говорил себе: «Прощай, Джо! Адьес, мучачо!» Но все прошло просто прекрасно. Марта Грэм[59] поблагодарила меня за неоценимую помощь, а Ричард Адамс, автор «Шардика» и «Обитателей холмов», признался в том, что стал писателем благодаря моим книгам. На них опирался и Стэнли Кубрик, создавая культовый фильм «2001: Космическая одиссея». Я посмотрел его и подумал: «Это же первая глава моей „Изначальной мифологии“!» Автор сценария Артур Кларк подтвердил это после завершения съемок.

Многие мифологические темы и образы, которые вы описываете в «Тысячеликом герое», появляются в киноэпопее «Звездные войны».

Да, Джордж Лукас говорит, что его фильмы основаны на моих книгах.

Мое знакомство со «Звездными войнами» – это невероятная история. Когда вышли первые фильмы, я уже около тридцати лет не ходил в кино. В детстве у меня были свои герои; я мечтал стать кем-то вроде Леонардо да Винчи с внешностью Дугласа Фэрбенкса[60]. Затем я отправился учиться в Европу, а когда вернулся, фильмы стали звуковыми и даже цветными. Казалось, актеры вот-вот шагнут с экрана в зрительный зал. Но лично я предпочитал всему этому царство тишины и размышления. Кто может сравниться с Чарли Чаплином? Немое кино давало возможность перенестись в другое измерение. Кроме того, в те годы я глубоко погрузился в учебу.

А потом Джордж Лукас приехал ко мне на Гавайи и сообщил, что интересуется моими работами и образовательным телевидением. Он пригласил нас с женой к себе в Калифорнию. Мы посмотрели фильм «Новая надежда» утром, «Империя наносит ответный удар» днем и «Возвращение джедая» вечером. А на следующий день мы увидели восхитительную вещь, о которой, кажется, знали все, кроме меня, – молодежную комедийную драму «Американские граффити». Она великолепна! История этих детишек гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Затем Лукас показал нам свой первый фильм «THX 1138». Я был невероятно впечатлен! Он так растет от картины к картине!

Вы сразу поняли, что фильмы Лукаса, как и «2001: Космическая одиссея» Кубрика, основаны на ваших книгах?

Я с легкостью узнал мысли, изложенные в моих работах. И был очень тронут. Мне кажется, киноэпопея Джорджа Лукаса – крупное событие в истории западного искусства. Это обращение сразу к нескольким поколениям, от молодежи до пожилых людей. Именно такой обязана быть мифология. Элита может сидеть дома, читать и погружаться в великие открытия, но образы и идеи мифов должны быть понятны широкой публике.

Некоторые сцены из «Звездных войн» просто невероятны! Например, встреча с пилотом в баре в первом фильме, а затем – фантастический пролет через лес. Это грандиозно! А в конце «Возвращения джедая» происходит момент искупления, когда сын спасает отца. Я очень горжусь тем, что мои книги дали толчок к созданию этого шедевра!

Но я также отметил богатое воображение режиссера, которое позволяет увидеть современный мир через призму мифа. Работа любого деятеля искусств – создавать новые мифы. Именно художник рождает миф. И кажется, я понял, что может на это вдохновить. Я пишу для творческих личностей и для своих студентов.

Как выглядит современный миф?

Современный миф связан с окружающей действительностью: с машинами, воздушными ударами, масштабами Вселенной. Джордж Лукас использует старую структуру мифа о герое, но переносит действие в пустоту, в космос, где можно дать волю воображению. Вы не считаете происходящее историческим фактом. Привязываясь к истории, вы теряете духовное начало. Как я уже не раз говорил, в этом проблема Библии: все, что там описано, становится историческим событием, а не духовным озарением.

К тому же Лукас обозначил современную дилемму: машина или человечество.

Он практически развил тему, которую затронул Гёте в конце второй части «Фауста», и сделал это в совершенно новой форме, адресованной огромной аудитории. Поразительно! Вы помните контракт, который Фауст заключил с Мефистофелем? По мнению Гёте, западный человек (которого Шпенглер впоследствии назвал фаустовским человеком)– это тот, кто всегда стремится к большему, чем у него есть. Он не собирается останавливаться на достигнутом. Он рвется сделать шаг вперед.

Мефистофель – это создатель машин. Он готов снабдить Фауста всем необходимым для достижения поставленной им цели. С другой стороны, Мефистофель не может понять, чего именно жаждет Фауст и кем он хочет стать. «Звездные войны» решают ту же насущную проблему: будет ли машина управлять человечеством или служить ему?

Машина в фильмах Лукаса уже управляет монстрами-роботами, утратившими человечность и ставшими ее жертвами. Дарт Вейдер – человек, захваченный машиной и превратившийся в машину, и само государство – это машина. В этом государстве нет ничего человечного. Там правят экономика и политика, чуждые духовности. Перед зрителем словно разверзается пустота.

Джедаи – это воплощение принципа человечности, которому должна служить машина. А эвоки – замечательные земляне, которые появляются в конце «Возвращения джедая», – олицетворяют природу и утверждающуюся жизненную силу.

Не знаю, стоит ли об этом рассказывать, но Лукас сказал мне, что на создание последнего эпизода «Возвращения джедая», где маленькие земляне разрушают работу большой машины, его вдохновила война во Вьетнаме, когда простые крестьяне разрушили проект США по созданию компьютеризированной цивилизации.

Читая «Тысячеликого героя», я в основном размышлял о мифах, но вы также сравнивали мотив путешествия героя с алхимическим процессом.

Совершенно верно. Алхимические образы – это один из способов рассказать ту же историю с точки зрения получения золота из prima materia – первичной материи, в которой сокрыт этот драгоценный металл. Алхимик совершает манипуляции – варит, перегоняет – и высвобождает золото.

Золото – это духовная жизнь, которая скрыта в тумане первичной материи (ваших физических потребностей), а задача мифа – выявить золото вашего духа.

Это длительный процесс?

Да, хотя он вполне может занять всего минуту. Порой, когда неподготовленный человек переживает золотой момент духовного озарения, он совершенно обессиливает, отключается. Если вы замерли на месте и не можете пошевелиться, значит, вы слишком быстро постигаете суть. По этому пути нужно идти медленно, преодолевая все испытания, предназначенные для вашего просветления и очищения. Главное – вынести из них нужный урок и поступать так, словно ваша жизнь – это золото, а не мусор.

Вы никогда не сможете стать хозяином самому себе, пока не обретете свою собственную истину.

Может ли такая внутренняя трансформация – обращение внутрь себя – изменить нашу культуру?

Я убежден, что многие современные американцы изо всех сил пытаются отыскать этот внутренний центр, это направленное и направляющее Око (или, по крайней мере, наше общество стремится к тому, чтобы каждый человек нашел его в себе). Если их старания увенчаются успехом, возможно, это даже повлияет на правительство. Но до тех пор, пока не появятся люди, нащупавшие в себе центральную точку, находящуюся за пределами пар противоположностей, и начавшие мыслить этими категориями, социум не будет руководствоваться принципом беспристрастности. Все, что происходит на пути трансформации сознания, сначала должно произойти в сердцах отдельных людей, которые затем своим примером окажут влияние на более широкие массы.

Как мы приходим к этому осознанию в своей жизни?

Как вы находите в себе божественную силу? Есть такое слово «энтузиазм», оно означает «наполненный богом». Спросите себя, к чему вы относитесь с энтузиазмом. И делайте именно это. Таков мой совет молодым людям, оказавшимся на перепутье. Когда-то я преподавал в частной школе для мальчиков. Для юношей наступает момент (по крайней мере, так было раньше; я не знаю, что происходит сейчас), когда нужно выбирать профессию. Знаете, что обычно происходит? Молодые люди преисполнены энтузиазма. Один хочет изучать искусство, другой – поэзию, третий – антропологию. Но отец говорит, что надо стать юристом, потому что это прибыльное дело. Что ж, решение принято. Спрашивается, куда пропал весь энтузиазм?

В такие моменты хочется сказать: «Поймите, что делает вас блаженно счастливым, и следуйте этому пути». Блаженство есть божественное послание внутри вас. Именно в этом – ваша жизнь.

Даже если это идет вразрез с общественными идеалами?

Общество навязывает вам систему идеалов, а вы оцениваете себя и решаете, хотите ли вы жить в соответствии с этими ценностями. Вы не избавитесь от давления социума, пока не скажете себе: «Это не мои ценности. Ну и черт с ними! Они совсем меня не трогают». Если общественные идеалы все еще раздражают вас, значит, переломный момент пока не наступил. Если вы перестали чувствовать смятение, значит, все хорошо, но если вы все еще мечетесь, пора избавиться от навязанных ценностей. Просто считайте их местной традицией. Они были придуманы кем-то другим давным-давно для людей, живущих где-то в другом месте, в совершенно ином мире.

Советуя заниматься тем, что делает вас блаженно счастливым, я имею в виду именно то, что важно в вашей жизни. Вы вполне можете получить желаемое.

Помню свои студенческие годы в Парижском университете. Я изучал формирование французского, испанского и итальянского языков на основе латыни и Вульгаты. Как-то раз, сидя в садике у музея Клюни на бульваре Сен-Жермен, я размышлял: «Какая мне польза от всех этих знаний, если я даже не могу сказать официанту, что хочу на обед?» Я начал искать то, что доставляло мне блаженное счастье, – то, в чем была моя жизнь, – и академическая словесность перестала меня занимать.

Похоже, вы подкрепили свой совет следовать по пути того, что делает человека блаженно счастливым, личным примером.

Что ж, так и есть. В разгар Великой депрессии я пять лет не мог найти работу и все же шел своим путем.

Найти свой путь – значит заниматься тем, что делает вас блаженно счастливым. Это предполагает самоанализ, самонаблюдение и поиск истинного счастья – не мимолетного восторга, а настоящего, глубокого блаженства, наполняющего жизнь смыслом. Я обрел его в чтении. Я взял за правило никогда не дочитывать скучную книгу, какой бы важной она ни была. В результате я забросил многое из того, что должен был прочесть, и прочел многое из того, чего не должен был читать. (Неловко признаваться, но я от корки до корки изучил труды Фробениуса.)

Как вы к этому пришли?

В санскрите есть три понятия, которые обозначают приближение человека к трансцендентному: сат, чит и ананда.

Сат – это «бытие». Вы можете жить, но не ощущать своего бытия. Вы получаете некий опыт, но в этом ли суть вашего существования?

Чит – это «сознание». Но является ли осознание самого себя или своего сознания истинным сознанием?

А вот ананду – «блаженство» – вы познать можете. Поверьте, блаженство возносит вас к трансцендентному. Следуйте по пути того, что делает вас блаженно счастливым, и к вам устремятся все архетипы. Именно поэтому я призываю молодежь заниматься тем, что их поистине увлекает. Ребенок, который ни к чему не тянется, просто болван! Начните чем-нибудь интересоваться, и ваша жизнь, какой бы она ни была, будет радостной и гармоничной.

Замечательный совет для молодежи. Но что делать тем, кто пришел к этому осознанию позже, кто уже взял на себя некие обязательства? Нужно ли отбросить их – перестать выплачивать кредит, оставить свою вторую половинку, пропустить чемпионат мира по футболу – и отправиться на поиски блаженства?

Однажды ко мне подошел глубоко встревоженный парень. Он настоятельно просил поговорить с ним. Я заметил, что я вовсе не психиатр. Но он все же выпалил:

– Как вы думаете, мне стоит поехать в Индию?

– У вас есть какие-то обязательства? Вы женаты? – спросил я.

– Да, – ответил он.

– У вас есть дети? – продолжил я.

– Да, – снова ответил он.

– Тогда вам нельзя ехать в Индию. Нужно, чтобы Индия пришла к вам, – сказал я.

– И что же для этого сделать? – спросил он.

– Делайте то, что вы делаете сейчас, но записывайте все свои переживания, проводите ассоциации с ними, привнесите их в свое сознание, и Индия сразу же войдет в вашу жизнь, – посоветовал я.

И это сработало. Вернее, пару лет мне казалось, что тот парень сойдет с ума, но в конце концов у него все получилось.

А как насчет рабочего на конвейере, которому кажется, что он в аду, что он попал в ловушку безрадостной жизни?

Ад – это когда человек застревает на одном месте. А движение вперед – это дорога в рай. Думаю, из двух людей, работающих на конвейере, один может быть в преисподней, а другой – на небесах.

Я не знаю ни одного работяги, который бы чувствовал, что он в раю.

А я знаю.

Правда?

Все зависит от настроения человека, от того, как он относится к своему делу. Когда работа наскучивает, становится тяжко. Поверьте, писательство или преподавание может утомлять не меньше конвейерной рутины. Если человек думает, что ему ничто не сможет наскучить, он ошибается. Вы должны быть преданы тому, чем занимаетесь, должны всегда быть активны.

Для всех мировых религий характерно монотонное повторение. Это называется «джапа»[61] – человек читает молитвы или мантры, словно перебирая четки. Я видел это в буддийских храмах. Одни и те же слова произносятся снова, и снова, и снова. Это похоже на работу на конвейере.

Но у буддиста, повторяющего мантру, и у рабочего на конвейере разные цели. Это два разных действия.

Так объедините одно с другим. Все зависит от того, можете ли вы читать джапу, накручивая гайку на болт. Делая это, вы освобождаете сознание от размышлений и обретаете ощущение того, что вы живы. Конечно, для большинства людей этого недостаточно.

Вы же не рекомендуете людям застревать на одном месте?

Я не хочу становиться заводским проповедником.

Но в любой работе есть элемент монотонности – любое дело может чем-то напоминать мытье посуды. Прекрасный пример тому – проверка домашних заданий (уж поверьте!). Это часть любого занятия. Даже мытье посуды может стать медитацией. Не тягостной обязанностью, а активным жизнеутверждающим действием. Превратите рутину в джапу.

Как можно возродить мифологию в современной культуре?

Как литератор я бы посоветовал обратиться к поэзии. Научиться правильно читать стихотворение. Чтобы заметить заложенное в нем послание и понять его суть, не обязательно быть поэтом.

Существует множество способов соприкоснуться с трансцендентным. Один из них – это обряд. Обряд есть воплощение мифа в жизнь. Участвуя в обряде, вы готовите себя к взаимодействию с образом, через который приходит послание. Всем нам это знакомо.

А чего здесь стоит опасаться?

Не переоценивайте свое нынешнее положение. Это основной принцип участия в таинствах. Вы зашли в море, чувствуете, как погружаетесь все глубже, вам кажется, что вы тонете. Вы словно находитесь на краю бездны. Такие ощущения могут возникнуть даже на мелководье, и это потрясает. Это удивительный опыт.

Но многих молодых людей он ошеломляет (я наблюдал это как преподаватель, в течение тридцати восьми лет). И это очень печально, потому что именно в юности человек должен осознанно принимать такие приглашения из подсознания и понимать, что именно он делает. Сейчас человеку доступны разнообразные руководства. Чтобы соприкоснуться с трансцендентным, тонуть не обязательно.

Может ли мифология служить таким руководством?

Для меня наибольший интерес представляет то, как человек, используя мифологический материал, ищет свой путь в невесомости современной жизни, ведь общество не дает ему ориентиров и даже порой вводит в заблуждение. Как честно и правдиво рассуждать о таинстве, как связать это таинство с тем, что происходит лично с вами? Как сделать это в мире, требования которого так противоречивы?

Главное – осознать, что в наших конкретных действиях и переживаниях есть метафорический подтекст, связанный с архетипологией мифа.

Мифы учат нас, как привести реальность в гармонию с природой. Если в вашем сознании живут мифы, вы всегда будете попадать в мифологические ситуации. Они станут прослеживаться во всем, что с вами происходит. Вы начнете распознавать метафорический подтекст, связанный с архетипологией мифа, в конкретных действиях и событиях. Это позволяет связать миф с жизнью, а жизнь – с мифом.

Это позволяет видеть жизнь через призму мифа?

Да, и это чудесно! Человек соприкасается с мифом в своем личном пространстве.

Итак, с мифологической точки зрения даже неприятности могут стать путеводной нитью?

Именно так! Неприятности в мифе – это разрушение, за которым следует воссоединение. Что именно рушится? И почему? Разрушение происходит, потому что чего-то не хватает. Потому что нарушен баланс. Что ж, значит, нужно оставить это и отправиться на поиски противоположного.

Я бывал в центрах личностного роста, таких как «Эсален», «Ранчо Манна» и «Оазис». Я видел, как запутавшиеся люди, оказавшись в защищенной среде, не боялись выставить себя дураками, и их жизнь действительно менялась. Я встречал многих участников проводимых там семинаров и видел, что они обрели. Когда у нас на пути вырастает некая стена, в девяти случаях из десяти аналогичная преграда была описана в мифологии. Если помочь человеку провести параллель между мифологическими событиями и его жизненным тупиком, результат может быть поистине впечатляющим. Я видел, как это работает.

Можем ли мы оказаться в плену мифологических верований?

Давным-давно, когда я работал с Сэмом Кином[62] в «Эсалене», произошло одно знаменательное событие.

Сэм чертовски хорошо умел видеть человека и докапываться до сути его проблем. В течение многих лет я скептически относился к психоанализу. Большинство людей попадают в беду, потому что заходят в тупик. Это происходит у них в голове и перекрывает поток энергии. Мне казалось, что если Сэм сможет понять, где застрял человек, то я отыщу его мифологического двойника, который подскажет, на каком этапе метафорического путешествия героя он находится. И знаете, это срабатывало.

Один случай был особенно трогательным. К нам пришла женщина на костылях, она сильно хромала. Назовем ее Рут. В юности она пережила изнасилование и, будучи ревностной католичкой, посчитала, что сама во всем виновата. Рут решила, что развившийся у нее недуг – какое-то заболевание костей – был Божьей карой.

Сэму удалось внушить ей, что на самом деле она в это не верит, что таким образом она пытается скрыть что-то от самой себя. Он был просто великолепен! Не знаю, как ему удалось все так быстро понять.

Сэм взял стул, поставил его перед Рут и сказал: «Ну что ж, садись». Затем он попросил двух сильных мужчин поднять Рут и перенести ее на другой стул на сцене, а на стул, на котором раньше сидела Рут, положить большую корягу. Сэм повернулся к Рут и сказал: «Итак, ты – Бог, а это – Рут. Скажи ей, почему ты так с ней поступил». Рут пыталась говорить от лица Бога, а Сэм пристально смотрел на нее. Далее он велел мужчинам подойти, отнести ее вниз, усадить на первый стул, а на стул на сцене водрузить корягу, которая теперь изображала Бога. «Скажи Богу, который так с тобой поступил, все, что ты о нем думаешь», – велел Сэм. И Рут начала говорить. Через какое-то время Сэм прервал ее: «Рут, я не слышал от тебя более честных слов, но ты ни капельки не веришь в сказанное».

Настала моя очередь действовать. Я, за всю жизнь страдавший разве что от ноющего зуба, начал беседовать с женщиной, которой было по-настоящему больно.

– Значит, Бог, который, по твоему мнению, сотворил это с тобой, вовсе ни при чем? – произнес я.

– Да. Тот Бог ушел, – проговорила Рут.

– Куда уходит Бог, уходя? – спросил я.

– Сюда, – ответила Рут и указала на себя.

– Так кто сотворил это с тобой? – спросил я.

– Я сама, – ответила Рут.

Собравшись с силами, я произнес:

–Ты должна понимать, что твоя жизнь – это исполнение твоей воли. Именно твоя воля каким-то таинственным образом сотворила это с тобой. Это – твой жизненный путь. Твоя боль стала твоим наставником. Что-то в тебе просило об этом, и ты получила желаемое, а значит, нет смысла винить кого-то другого. Прими это.

Так вот, неважно, прав я был или нет. Важно, что произошло с той женщиной. Она перестала бояться. Она избавилась от чувства вины. Ее жизнь и ее состояние стали ей в радость. Я сказал ей: «Отрицая свое состояние, ты отрицаешь свою жизнь, потому что именно твоя боль и страдания превратили тебя в столь прекрасного человека. Ты сама выбрала боль своим наставником».

Позже Рут узнала, что ее мать прямо перед родами увидела во сне, как она производит на свет чудовище. И это стало сценарием жизни Рут.

То, что я сейчас говорю, очень важно. Ориентация вашего разума, принятие своей жизни – это аффирмация, о которой писал Ницше. Рут время от времени звонит мне и говорит: «Благодарю, о, благодарю! Моя жизнь прекрасна!» И это правда.

Нет такой боли, которую не смогла бы поглотить жизнь, если вы приняли ее. Признаюсь, беседуя с Рут, я отчитывал себя: «Как ты смеешь, черт побери, говорить такое?» Это было похоже на некий акт насилия. Но это сработало. Я поступил правильно. Я знал это, потому что читал Ницше и понял ценность принятия всего, что дается человеку.

Искусство и мифический образ

Если у человека нет возможности посетить семинар или центр личностного роста, если рядом нет таких наставников, как Сэм Кин или Джозеф Кэмпбелл, что можно сделать, чтобы активировать этот уровень воображения?

Спасение для современных людей – в творческой деятельности (неважно какой), которая становится все более значимой по мере того, как человек справляется со все новыми и новыми трудностями, совершенствуясь в своем искусстве. И тогда активное творческое занятие становится средством выражения либидо.

Вы можете интересоваться историей искусств, и вдруг в один прекрасный день какой-то шедевр захватывает вас и вы буквально преображаетесь. Или возьмем, к примеру, музыку. В определенном возрасте вас увлекает то или иное произведение, оно поглощает вас, становится частью вашей жизни, а потом это проходит и вы переключаетесь на что-то другое. Помню, как в восемнадцать лет я впервые услышал «Шехерезаду» Римского-Корсакова. Боже мой! Это было потрясающе! А сейчас я не могу слушать эту сюиту.

Искусство есть обращение к внутренней возможности получить некий опыт. И начать развиваться. Не бросайте музыку, и вскоре вы будете слушать Скарлатти и Баха. А затем обратитесь к индуистским мотивам с их рагами и целым миром других посланий.

Вы говорите о личном опыте, получить который может каждый человек, но также особо выделяете деятелей искусств. В книге «Внутренние пределы космического пространства» (The Inner Reaches of Outer Space) вы сравниваете искусство и мистицизм.

Последняя глава этой книги посвящена эстетике. Моя жена, танцовщица, однажды заметила: «Путь деятеля искусства и путь мистика очень похожи, за исключением того, что у мистика нет ремесла». Эти слова зацепили меня. Мистик погружается во внутреннюю жизнь и ее связь со Вселенной, чтобы почувствовать единение с душой и ее богом. Это похоже на эстетический ступор, но мистика могут оторвать от мира внутренние поиски, а деятель искусств привязан к миру материалами, которые он использует, и своим намерением создать объект, выражающий пришедшее к нему откровение. Я имею в виду искусство Запада и Востока, особенно искусство Индии, тесно связанное с религией.

Вы верите, что современные деятели искусств выступают в роли провидцев?

Да. Все мифические образы созданы так называемыми провидцами, или пророками; сегодня их назвали бы деятелями искусств. Творческая личность видит скрытые за феноменальными формами морфологические принципы, которые их оживляют, а затем передает их нам.

Я считаю, что именно творческие личности вновь откроют нам Землю обетованную там, где мы находимся здесь и сейчас. Художественное видение дает представление о пронизывающем весь мир духовном сиянии, которого многие не замечают. Вспомните, в Евангелии от Фомы Иисус говорит: «Царство Отца простерлось на земле, и люди не видят его». Думаю, его видят деятели искусств и могут показать его нам.

Истинная миссия искусства – раскрыть величие того, что нас окружает. Не подталкивать нас к мысли о том, что природу и мир следует изменить, но показать, что природа и мир уже излучают божественный дух и так будет всегда.

Искусство может перенести человека в другое измерение?

Да, это состояние бытия, которое утверждает вас в вашей глубинной природе. Невозможно оценить то, что Робинсон Джефферс[63] назвал «божественно избыточной красотой», если постоянно стремиться к кинетическому эффекту. Такой подход сильно вредит искусству.

Что вы имеете в виду, говоря про «кинетический эффект»? Это словосочетание как-то относится к вашему пониманию того, что такое истинное и ложное искусство?

В книге «Рассуждения об эстетике» Джеймс Джойс называет «истинным» искусство, выполняющее функцию, которая присуща исключительно искусству и которую не может выполнить ничто другое. «Ложное» же искусство выполняет не сугубо эстетическую функцию (искусство как реклама, общественная теория или социальная пропаганда).

Вы заговорили об эстетике?

Слово «эстетический» означает «вызывающий чувства». Таким образом, художественный объект должен обращаться к чувствам человека, а не содержать некое социальное или рекламное послание. Джойс использует в этом контексте производные терминов «статика» и «кинетика». По его мнению, истинное искусство статично. Созерцая его, вы испытываете так называемый эстетический ступор.

Напротив, объект искусства, выполняющий другую функцию, либо вызывает влечение – то, что Джойс называет «порнографией», – либо отторжение, как в случае с социальной пропагандой. Статичное искусство (великая картина или музыка) просто приводит вас в восторг. «Порнографическое» или «дидактическое» искусство кинетично, оно побуждает к действию. Тот, кто ни разу не испытал эстетического восторга, вряд ли поймет, о чем я говорю, а ценителю все это ясно как день.

Объект «порнографического» искусства можно использовать, он вызывает лишь жажду обладания, ваше сердце не открывается навстречу ему. Он внушает страсть, а не сострадание; выражаясь словами Мартина Бубера, вы смотрите на объект такого искусства как на «это» и не восклицаете про себя: «Ты есть то!»

Вы считаете такое искусство ложным?

Давайте до конца проясним, что подразумевается под понятиями «истинного» и «ложного» искусства. Они не имеют никакого отношения к этике. «Истинное» значит «то, что соответствует искусству». Искусство подразумевает эстетическое – визуальное – восприятие. А слово «эстетический», как я уже говорил, означает «вызывающий чувства». Когда же речь идет не об эстетическом, а об эротическом опыте, мы имеем дело с «ложным» искусством.

Верно ли, что «порнографическое», с точки зрения Джеймса Джойса, искусство не обязательно имеет сексуальную подоплеку?

По определению Джойса, все рекламное искусство – это порнография. Люди хотят приобретать его объекты, чтобы обладать или пользоваться ими. Так, яркий плакат с изображением яблок вызывает желание подойти, сорвать плод и съесть его.

Но никому не захочется взять и съесть яблоко с картины Сезанна. Он постигал форму фрукта, а не пытался его продать (здесь речь не идет о желании купить картину). Порнографичность побуждает вас так или иначе употребить изображенный на ней объект.

Искусство, имеющее кинетический эффект, перемещает вас к объекту или от объекта во внешнем пространстве. А истинное искусство открывает путь к осознанию формы и природы вашего бытия – именно поэтому оно приковывает внимание. Оно перекликается с вашим внутренним миром, в то время как «порнографическое» и «дидактическое» искусство отражают связь с тем, что вас окружает. Испытав эстетический ступор, вы не перемещаетесь во внешнем пространстве, вы поглощены внутренним переживанием. Так что в некотором смысле это метафора. Можно сказать, что метафора – это объект искусства, который открывает вам двери во внутреннюю жизнь.

Коммерческое искусство – продающее визуальные образы, или джойсовская порнография, – в наши дни процветает. Оно позволяет оплачивать счета и получать прибыль. Считаете ли вы, что творческая личность может преуспеть и в истинном, и в ложном – «порнографическом» – искусстве?

Я не утверждаю, что истинный художник не способен создавать порнографию. Она найдется в секретных архивах любой творческой личности. Такие работы – прекрасный способ выплеснуть все это из себя, но они не становятся венцом творчества.

К тому же ваше восприятие того или иного объекта может отличаться от восприятия его автора. Возьмем, к примеру, триптих Иеронима Босха «Сад земных наслаждений». Это чисто мифологический образ. То, что смущает вас, было для него и его современников привычным явлением.

Истинное искусство побуждает нас обратить взор внутрь себя.

Оно воздействует на нас двумя способами. Есть работы, обращенные в первую очередь к интеллекту, они отражают наши суждения и моральные устремления. И есть искусство трагедии, которое, как пишет Аристотель в своей «Поэтике», перечеркивает человека приземленного и открывает разум для нуминозности – интенсивного переживания таинственного и устрашающего божественного присутствия. Именно это подразумевает термин «катарсис». Аристотелевский катарсис – это «очищение» разума от приземленных страхов и желаний. Чтобы достичь его, нужно открыть сердце и одновременно испытать гуманистическую жалость и метафизический ужас, которые приводят к надличностному чувству сострадания.

Джеймс Джойс великолепно раскрыл эту тему в романе «Портрет художника в юности». Там он заявляет, что «кинетические» эмоции, побуждающие человека либо чего-то желать, либо ненавидеть и бояться, стираются и возносятся на уровень Трагедии – царства «статичных» эмоций: жалости (отождествления себя с чьими-то страданиями и соучастия в них) и ужаса (осознания тайной причины чьей-то безутешной скорби). Жалость и ужас статичны, они вызывают ступор разума при осознании природы временного бытия. С этим ничего нельзя поделать, а значит, нет смысла ничего предпринимать. Все приземленные действия, основанные на страхе и желании, аннулируются за бесполезностью.

Важно отметить, что Будда, медитировавший в так называемом Неподвижном месте у подножия Древа Просветления, преодолел желание и страх – две эмоции, управляющие жизнью. Там он был искушаем божеством, которое внушает человеку сначала желание (кама) обладать благами этого мира, а затем страх (мара) потерять их после смерти. Это божество управляло всеми живыми существами. Но Будда, «Пробужденный», был непоколебим.

По мнению Джойса, только художник, столь же равнодушный к непреодолимым желаниям и страхам, может увидеть истинный облик всего сущего в этом мире.

Сезанн сказал: «Искусство – это гармония, параллельная природе». Оно приоткрывает завесу над исконным балансом естественных сил и взаимоотношений. Природа находится как снаружи, так и внутри нас. Искусство подобно рентгеновскому снимку. Оно показывает внутреннее зерно и структуру природы. При виде шедевра ваша внутренняя природа испытывает восхищение и впадает в эстетический ступор.

Еще студентом Парижского университета я познакомился с великим скульптором Антуаном Бурделем, ставшим мне и учителем, и другом. Помню, как он говорил своим ученикам: «L’art fait ressortir les grandes lignes de la nature» – «Искусство отражает величественные черты природы». Эти величественные черты неразрывно связаны со смертью, страданием и печалью. Истинный художник видит, принимает и разделяет все это, освободившись от страха и желания. А мифология переносит нас с эстетического уровня к осознанию трансцендентности.

Искусство – это послание вам от вашего бытия.

Сезанн и Бурдель говорят, что искусство должно копировать природу.

Копирование, о котором они говорят, – это отражение действующих в природе процессов. Не поверхностного образа, а динамики. Это выводит нас за рамки чистого натурализма. Натурализм характерен для марксизма, он олицетворяет интеллектуальный подход. Искусство открывает внутреннему взору таинственное измерение природы и выходит за грани очевидного.

Восклицание «Смотрите, что произошло!» характерно для журналистики. А искусство олицетворяет бессмертное царство муз и мифов. Какое побуждение стоит за всем этим? Какое сознание? Какая динамика? Что мы переживаем? С какими текущими процессами нам нужно примириться?

Человек стреляет в другого человека. Вы это видите. Загадка заключается не в том, что заставило господина А застрелить господина Б, а в том, что именно в судьбе господина Б проясняется благодаря этой стрельбе и какие черты характера господина А выходят наружу.

Искусство взывает к нашей человечности?

Искусство не порождает, а пробуждает человечность. Но это качество не имеет ничего общего с политической философией. Политическая философия отвечает интересам той или иной группы людей или ее идеалам. А истинное искусство передает именно человечность.

Внутренняя гармония, открытие сердца для окружающих – вот что главное, вот что должно быть донесено до всех. Это не отступление, а отказ от пристрастного суждения, характерного для социальных теорий. Деятель искусства возносится над этим. Это и есть преобразование пустоши.

Что в данном случае представляет собой пустошь?

Пустошь – это поле битвы политических партий.

Я ухватил общую концепцию истинного и ложного искусства, но все еще не могу понять, как это применить к конкретным работам. Возьмем, к примеру, романы Толстого. Является ли «Анна Каренина» «порнографическим» произведением?

Я не вижу в «Анне Карениной» ничего порнографического. Совершенно ничего. Возможно, потому, что писатель этого не предполагал. Об определении порнографии, данном Джойсом, можно сказать следующее: если вам нужна фотография Сьюзи просто потому, что вы любите Сьюзи, то эта фотография является отсылкой к чему-то другому. Вы приобретаете фотографию не ради самой фотографии.

Мне кажется, что в «Анне Карениной» Толстой побуждает меня подражать одним персонажам и не подражать другим – он сподвигает меня к действию.

Прекрасно подмечено! То есть когда вы читаете произведение и находите героя, на которого хотели бы быть похожи, он становится образцом для подражания?

Совершенно верно.

Но Джойс подразумевал под порнографией вовсе не это. Писатель создает образ, чтобы пробудить в вас то качество, которое позволит вам стать похожим на понравившегося героя. Такая же функция у религиозного искусства. Все это делается для того, чтобы сформировать так называемые образцы для подражания.

А как насчет обратного, когда персонаж вызывает отвращение, а вы видите в себе те его черты, от которых хотели бы избавиться?

Если творец изображает что-то, желая вызвать отвращение, то его работа становится нравоучением. Помню, в студенчестве я жил с художниками и мы обсуждали этот вопрос. Некая грань, отделяющая чистое, истинное искусство, существовала всегда. Но, предположим, вы пишете обнаженную натуру. Нельзя ли ее чуть-чуть «приправить» – сделать изображение более «аппетитным»?

У Веласкеса есть великолепная картина, на которой изображена обнаженная красавица, лежащая к зрителю спиной и смотрящаяся в зеркало. Порнография это или нет, зависит от вас. Интересно то, что женское тело играло очень важную роль в западной живописи и скульптуре. Думаю, что произведение Веласкеса подходит максимально близко к грани истинного искусства, и все же это вовсе не порнографическое произведение.

Кроме того, вы затронули еще одну тему – дидактический аспект искусства. Если автор намеревается преподать урок, то его работа дидактична. Но на вас как из рога изобилия сыплются уроки из мифов, которые ни дидактичны, ни порнографичны. Как видите, здесь действительно существует тонкая грань. Смотрите ли вы на произведение глазами художника? Какие чувства оно в вас вызывает? Вы видите изображение или примеряете его на себя?

А как насчет, скажем, дадаизма?[64]

О, дадаизм не порнографичен.

Но Марсель Дюшан много говорил о намерении поставить искусство на службу разуму, а не глазу. Разве это не дидактично? Разве это не делает дадаизм ложным искусством?

Я так не думаю. Однако в дадаизме действительно есть нечто дидактическое. Это было намеренное попрание рациональной системы. И в результате у человека возникла чувственная реакция. Это течение породило сюрреализм. И в то же самое время интеллектуальное сообщество захватило опубликованное в 1900 году «Толкование сновидений» Фрейда.

Видите ли, дадаизм и сюрреализм – направления, характерные как для изобразительного искусства, так и для литературы. Они развивались параллельно. Но потом, скорее всего, благодаря Дали и идее кризиса объекта визуальный акцент стал отчетливее литературного. Он вывел это искусство на новый уровень. Это бесспорно, хотя работы Дали были похожи на творчество Максфилда Пэрриша – знаете, такой иллюзорный стиль – и с чисто эстетической точки зрения не отличались особой изысканностью. Но он писал сновидения. То же делал Джорджо де Кирико[65]. Это был замечательный период в искусстве.

В первобытных обрядах человеку преподается множество уроков. Почему это не может быть классифицировано как «ложное» искусство с точки зрения Джойса?

Вы подняли очень острый вопрос. Живая мифология воплощается в обряде. Участвуя в нем, вы участвуете в мифе. Можно сказать, что вы ведете себя как божество.

Функция обрядов заключается в организации жизни общества. Ранние общества основывались на обрядах, каждый аспект жизни был ритуализирован. Таким образом, изначально обряды упорядочивали жизнь. Их функция вовсе не дидактическая, а педагогическая. Между педагогикой и дидактикой есть разница (это тонкая разница, но она существует). Для меня было очень поучительным понять, насколько близки основные педагогические цели мифологии к дидактическим.

Что вы подразумеваете под педагогической функцией?

Я имею в виду приобщение людей к определенным знаниям и способам обучения. Обряды предназначены для обучения. Дидактика – это скорее не преподавание, а привлечение внимания к некоему вопросу или нравственному наставлению, которое следует донести.

Возможно, я задал неправильный вопрос, поскольку во многих культурах занятия людей не воспринимались как нечто особенное – как искусство.

Да, но обряды считались частью искусства. Все раннее искусство – религиозное, оно связывает человека через олицетворения со структурирующими жизнь архетипами.

А современное искусство?

Мне кажется, что наше общество более или менее усваивает искусство. Но одна из проблем заключается в том, что современное искусство зачастую салонно. Оно предназначено для тонких эстетов и не утоляет духовного голода, захлестнувшего США и некоторые страны Европы. Церковь также этого не делает. Представители церкви говорят о социологии, а не о метафизике. В Америке появились центры личностного роста и раскрытия потенциала человека, такие как «Эсален». Я читал лекции во многих из них и поражался, насколько важную роль они играют в жизни людей. Именно такое влияние должна иметь религия, но этого не происходит. Современная религия социологизирована. Я не говорю о том, что социология – это плохо, но она не способствует пробуждению к внутренней, духовной жизни. Сегодня Священное Писание доносят до нас деятели искусств. В Индии их называют «те, чьи уши открыты для песни мира». Вот что такое настоящий художник.

Как ни прискорбно, я считаю, что интеграция искусства во многом произошла из-за снобизма и жажды наживы. Когда люди поняли, что на шедеврах можно зарабатывать деньги, что работы художников с годами растут в цене, они начали скупать произведения искусства, и это сказалось на обществе в целом.

Если художник «очищает порталы» – отсекает себя со своими предпочтениями, желаниями и устремлениями от мира и просто смотрит на что-то своими глазами, у зрителей происходит эстетический ступор. Они отождествляют свою личность с этим другим объектом или с тем, что этот объект собой представляет.

Таким образом, мне кажется, что в современном мире искусство – это проводник к самым высоким материям. В отличие от церкви. Работая в художественной студии и смотря на вещи без личных, порнографических или дидактических намерений, вы обретаете духовность. И ваше произведение помогает другим людям стать одухотвореннее. В этом и заключается смысл искусства.

Современное образование в основном связано с экономикой и политикой. Мы не заботимся о духовности. Перед нами словно разверзается пустота. Работа любого деятеля искусств – создавать новые мифы. Именно художник рождает миф.

Глава 6. Усложним сюжет

Безразличие природы

По-видимому, психология заняла место религии в толковании нашего внутреннего мира, а современная наука и религия расходятся в толковании окружающего мира. Можно ли в таком случае считать науку мифологией, выдающей свои открытия за истины?

То, что было дано нам предками, и есть истина.

Как это отвечает на мой вопрос?

Задумайтесь о резком контрасте между традиционным и научным подходами к пониманию истины. Обычно считается, что чем древнее традиция, тем она правдивее и достовернее. А научную книгу, написанную всего десять лет назад, уже называют устаревшей. Содержащиеся в ней сведения не соответствуют тому, что происходит сейчас в этой области знаний.

Нет такой вещи, как научная истина. Существуют лишь рабочие гипотезы. Только человек, не имеющий академического образования, думает, что ученые пытаются донести истину, – ученые готовы в любой момент от нее отказаться или изменить ее, как только получат соответствующие доказательства. Они постоянно так делают.

Вы бы не назвали эволюцию мифом?

На сегодняшний день это рабочая гипотеза толкования феноменологии природы, и она, похоже, довольно неплохо обоснована. Вряд ли она будет отброшена в ближайшее время. Кроме того, современные данные о жизни ранних гоминидов отодвигают дату их появления почти на четыре миллиона лет назад. Это дает иное представление о месте человека в природе, отличное от теории, согласно которой мы и наш мир были созданы в 4004 году до н. э. А значит, образ божества, на которое готовы уповать большинство людей, сильно отличается от образа божества, сотворившего маленький мир шесть тысяч лет назад.

Задумайтесь о миллионах галактик, которые открывают ученые. Каждая из них – это Млечный Путь из звезд, вокруг каждой звезды, возможно, находится солнечная система, и некоторые из этих солнечных систем, вероятно, обитаемы. Чем больше узнаёт человек, тем больше поражается. Как все эти открытия влияют на традиционную историю сотворения мира и грехопадения? Они ее напрочь разрушают.

Существует ли в таком случае – и должна ли существовать – связь между наукой и мифом?

Эволюция – это научное открытие, к которому должна приспособиться мифология. Иначе возникнет противоречие между мифологическим (или религиозным) и реальным восприятием мира.

Я бы сказал, что все наши науки – это материал, который необходимо мифологизировать. Мифология придает духовный – или, скорее, психологический – внутренний смысл окружающему миру природы в его современном понимании. Между наукой и религией нет реального конфликта. Религия – это признание существования более глубоких измерений, чем те, которые открывает нам наука. В физике появляется много новых гипотез. И все их можно с легкостью перевести на санскрит. У индуистов все это уже есть!

Наука исследует средства или способы, приводящие к частному действию. В логике это называется инструментальной причиной. Но также существует формальная причина, объясняющая суть бытия. Современные ученые постоянно наталкиваются на эту загадочную область. Они подошли к самому краю того, что можно узнать, проанализировать и истолковать с точки зрения инструментальных причинно-следственных связей, и сами признают это.

Великий физик Эрвин Шрёдингер в одной из своих книг обращается к индуистским образам и делает вывод: «ты есть то» и «все есть брахман»![66] Это интуитивное прозрение выходит за рамки областей времени, пространства и наблюдений. Это осознание того, что сфера времени и пространства вторична по отношению к духовной сфере.

Но наука 2000 года до н. э., о которой говорится в Библии, и наука сегодняшнего дня противоречат друг другу. Древние мифические образы не укладываются в современном сознании. А значит, их послание следует перевести на язык сегодняшнего дня. Мифология – это подтверждение накопленного опыта, придающее ему духовное или психологическое измерение. Если человек не может соотнести некоторые понятия с текущей действительностью, они просто не уложатся у него в голове.

Главная проблема, на мой взгляд, заключается в том, чтобы найти способ обрести гармонию с силами природы, совершенно безразличными к программам человеческого сознания. Когда сознание отвлекает вас от того, что соответствуют закону природы, вы испытываете беспокойство, заболеваете. Обретя гармонию с миром естественных сил, которые являются и вашими собственными силами, вы восстанавливаетесь.

Восстановительную функцию выполняет миф.

Что вы думаете о возвращении к природе – отказе от современного общества ради более простой жизни?

По-моему, это полная ерунда. Люди, которые вынашивают такую идею и в то же время хотят иметь свой телевизор, просто смешны! Индустриальное общество, поддерживающее развитие науки, благодаря которой в каждом доме есть телевидение, не может довольствоваться малым. Это просто нереально!

По крайней мере, эта философия не подходит для мегаполисов типа Нью-Йорка. Предположим, вы нашли ручей, который протекал там, где сейчас находится широкий проспект, ну и что? Этот ручей стал бы канализацией. Не думаю, что можно вернуться к истокам. Земля, на которой мы живем, уже не та, что раньше. Когда я был мальчишкой, на месте современных автостоянок паслись козы. Но эти времена прошли. Нужно двигаться дальше и создавать органично структурированный город. Потому что современный город органичен сам по себе. Его создает сама жизнь.

Могут ли те, кто действительно уходит от цивилизации и начинает вести более простой и натуральный образ жизни коренных народов, вдохновить современное общество на пересмотр ценностей?

Не думаю. Я считаю, что вписаться в современный мир нам лучше всего могут помочь те люди, которые приняли его вызовы. Не те, кто попал в его ловушку, а те, кто остался в нем и прожил насыщенную жизнь.

С точки зрения психологии восстанавливать связь с природой полезно. Но если это влечет за собой недружелюбие к окружающему миру, то вы проявляете недружелюбие и к своему сознанию, к своей собственной жизни. Одно дело – всегда быть частью природы. И совсем другое – взять и вернуться к ней. Это невозможно, как невозможно вернуть девственность.

Каково отношение мифологии к природе?

Мифы произрастают из тех же основ, что и деревья в лесу. Они исходят из виджнянамаякоши – тела мудрости Вселенной, – которое находится в нас.

Тогда получается, что природа заботится о нас?

Природа абсолютно безразлична к отдельным людям, а миф отражает естественный порядок вещей. Мы занимаем моральную позицию по отношению к тому или иному явлению, наделяя его определенными правами. Но природное явление – это головоломка, подброшенная нам великим потоком бытия. И мифы скорее описывают этот поток бытия, а не конкретное явление.

Вселенная безразлична?

Абсолютно безразлична! В XVIII веке в Лиссабоне произошло страшное землетрясение. Вольтер считал, что уничтожение цивилизованного сообщества стихийным бедствием было доводом против Бога. Природе на все это наплевать. Выживание в естественных условиях похоже на выживание во время шторма: нужно правильно ориентироваться. Природа не виновата, что вы этого не умеете.

Значит, миф, как и природа, иррационален – он вне разума?

Да, но природа не так хаотична. К нам поступает уже измененная, определенная и организованная энергия. Нельзя называть природу абсурдной просто потому, что она не вписывается в декартовы координаты и ее не свести к системе четких и понятных теорий. Естественный порядок изумителен, хотя зачастую он ускользает от узких категорий нашего разума.

Идеология – это не мифология. Идеология исходит из нашей головы и навязывает природе намерения рационального разума. Эти намерения носят экономический, политический и практический характер. Однако, в этом смысле природа не практична. Красота не практична. Воля человека не практична. Все это спонтанно, происходит изнутри, и именно на этом спонтанном уровне рождается миф.

Думаю, здесь уместно упомянуть термин Карла Юнга «архетипы коллективного бессознательного». Архетипы мифа – это проявления природы человека в согласии с природой Вселенной. Добавьте к этому теории, вытекающие из наших ограниченных знаний о мире, и мы получим систему рационального мышления. Во сне рациональный разум начинает осознавать побуждения природы, одним из органов которой он является. Навязать волю одного органа целому организму можно лишь с помощью насилия. Именно этим занимается полицейское государство.

Но когда вы прикасаетесь к природе, центр силы смещается. Природа говорит сама за себя, и это главное. Этому противопоставляется насилие общества, основанного на убеждении в том, что природа зла, глупа, недостаточно хороша – и человеку нужно исправить или изменить ее.

Я впервые осознал всю опасность этой точки зрения, когда прочитал о том, что в России сделали с Николаем Вавиловым[67], одним из передовых ботаников нашего столетия. Его теория о том, что характеристики биологических образцов определяет генетическая наследственность, противоречила поддерживаемой Сталиным теории Д.Т. Лысенко о том, что биологическую наследственность определяет окружающая среда. На ряде заседаний Российской академии наук Лысенко осуждал Вавилова как приверженца реакционной менделистско-морганистской генетики. В 1940 году его арестовали и сослали в Сибирь, где он и скончался. Один из крупнейших ученых XX века был уничтожен из-за того, что его открытия меняли общепринятый в местном сообществе взгляд на природу!

Библия также противоречит природе. Согласно Книге Бытия, природа греховна. Таким образом, происходит десакрализация мира природы и естественного человека, провозглашенная в Ветхом Завете, продолженная в христианстве и «прогрессивно» продвигаемая в марксизме. Узаконенное насилие над естеством продолжается около трех тысяч лет. И все же полную победу над природой одержать не удается. Она постоянно оказывает сопротивление.

Вы говорите о резонансе между коммунизмом и библейскими традициями?

Политические идеологии игнорируют метафизику. Они не делают того, что я считаю главной функцией мифологии, – не открывают людям глаза на мистическое измерение, на аспект таинства. Коммунизм обладает всеми признаками функционирующей мифологии, кроме одного: он абсолютно лишен мистического смысла. Коммунизм агрессивно не приемлет таинства. Я бы сказал, что это стерилизованная разновидность библейской мифологии. Она предусматривает торжество одного-единственного общества на всей Земле. Люди вне этого общества даже не считаются за людей – их совершенно безнаказанно ликвидируют, и никто не чувствует за это никакой вины.

У коммунистов есть книга, которую они почитают как Библию[68]. Например, между Советской Россией и Красным Китаем разгорелась идеологическая полемика из-за того, кто правильно толкует это «священное писание», – своего рода схоластический спор со ссылкой на неопровержимый текст. В коммунизме есть свои забальзамированные «святые» – истинные толкователи этого учения. Портреты Мао и Сталина стали своего рода иконами, эти мифологизированные человеческие фигуры обеспечили связь индивидов с обществом.

Также в коммунизме есть понятие о «хороших» и «плохих»: мы – хорошие, остальные – плохие, вот и все. Между силами добра и зла зреет конфликт. Он достигает кульминации в день революции (или в день Яхве, или в день Второго пришествия). В этот великий день зло будет уничтожено и в мире не останется ничего, кроме добра. Борьба закончится, и история прекратится.

Это прекрасный образец строго догматичного мифа. Здесь нет места для вариаций. Чистки в Советской России можно сравнить с разгулом инквизиции. Коммунисты применяли пытки и ополчились против всех других религий – они начали своего рода священную войну. Антибожественная кампания велась против христианства, буддизма и даже сибирского шаманизма.

Коммунизм в мельчайших деталях рассказывает своим последователям, что им делать и во что верить. В нем есть все, кроме аспекта таинства. Я рассматриваю эту идеологию как чисто реакционную систему, полностью исключающую индивидуальный опыт. Подумайте о том, что происходило и прямо сейчас происходит в Тибете! Но читаете ли вы статьи о творящемся там геноциде в местных газетах?

Коммунизм больше соответствует иудео-христианским мифам, чем буддизму?

Коммунизм – это не буддизм. Он не может быть буддизмом. Хотя буддизм может сочетаться с чем угодно.

Основная идея буддизма – это сознание Будды в феноменологии жизни и окружающего мира. Вступая на чужую территорию, буддизм никогда не отвергал местных богов.

Например, японцев сочетает браком священник-синтоист. А церемонию кремации проводят буддийские монахи. Буддисты признают существование двух аспектов – этнического и элементарного. Один ведет человека в жизнь, другой выводит из нее. В Индии буддизм также распространился без проблем. Он начал сливаться с индуизмом примерно в V–VI веках н. э., примерно через тысячу лет после своего зарождения (563–483 годы до н. э. – даты жизни Будды). Поэтому мне кажется, что буддист мог бы спокойно жить в коммунистическом мире. Но допустили бы это коммунисты? В этом и заключается проблема.

У меня есть пара фотографий. На одной из них изображен Потала, великий дворец, в котором жил далай-лама. Его прекрасная архитектура символизирует гору мира – место, где соединяются небо и земля, где встречаются вечность и время. На другой – цементный завод в Тибете. Взглянув на эти фотографии, вы сможете ощутить разницу между двумя обществами, двумя стилями, двумя состояниями ума – архитектурой, которая приводит в духовный восторг, и абсолютно практичной, функциональной постройкой. Что ж, Тибет находился в состоянии невероятного духовного подъема и потому сильно отставал в экономическом развитии.

Несколько лет назад я начал помогать молодому тибетскому ламе Рато Кьонгле писать автобиографию[69]. Это удивительная история! Он был одним из тех, кто принимал у далай-ламы экзамен на получение степени геше[70]. Он присутствовал на лекции далай-ламы по буддизму, которую тот читал после экзамена в Норбулингке, летнем дворце, расположенном примерно в полутора километрах от города Лхасы. Вернувшись из Норбулингка в Лхасу, мой друг узнал, что коммунистический военный лагерь пригласил далай-ламу на театральную постановку и оставил снаружи телохранителя, который должен был сопроводить его туда.

Жители Лхасы пришли в сильное волнение, они вышли на улицы и перекрыли пространство между Норбулингком и коммунистическим лагерем. Далай-лама начал готовить побег вместе с моим другом и двумя старцами. История о том, как несчастные тибетцы пытались выбраться и не попасть под обстрел, просто потрясает. Эти люди все же оказались в Индии, но оттуда они уже не могли ничем помочь своему народу.

Наконец мы опубликовали книгу под названием «Моя жизнь и жизни». Редактор из издательства Doubleday вырезал из нее львиную долю текста, осталось лишь начало, ужасающая история столкновения с коммунистами и рассказ о побеге.

Группа юристов из Швейцарии опубликовала отчет в двух томах о тибетских событиях 1959 года, и я тут же приобрел эти книги. Сейчас их уже не купить. В моем труде «Восточная мифология» (том 2 «Масок бога») есть леденящая кровь глава «Буддизм и новое счастье», посвященная уничтожению тибетцев.

Буддистами невозможно не восхищаться: они не жалуются и считают все произошедшее мировым процессом, процессом Будды. Я знаком с ламой Рато Кьонглой уже много лет и никогда не слышал, чтобы он осуждал китайцев. Этот человек своим примером показал мне, что такое религия. Это настоящая любовь. Это неисчерпаемое великодушие. В этом заключается мудрость и добродетель бодхисаттвы Авалокитешвары и философа Чжуан-цзы. Так же ведет себя далай-лама – он ни разу не сказал ни одного дурного слова. Эти люди воспринимают происходящее позитивно. И это поразительно!

Американские мифы

Однажды вы сказали, что «культуры рождаются из мифологии, а не из экономики»[71], но разве культура Соединенных Штатов не зиждется на материальных ценностях?

Думаю, что заселение Виргинии и Юга началось из-за желания получить собственность и прочие мирские блага. Первыми колонизаторами были аристократы (например, сэр Уолтер Рэли). Они пришли в Новый Свет, чтобы расширить свои владения, отобрав землю у индейцев. Но затем они вступили в жестокий религиозный конфликт с испанцами и французами. Сколько страданий выпало на долю этих людей! Должно быть, ими двигал невероятно мощный порыв, который едва ли могут испытать наши современники.

А побуждения тех, кто заселял Новую Англию, были в основном религиозными.

Они искали свободы вероисповедания?

Для себя, но не для других.

Вы же не верите, что они отстаивали принципиальную позицию?

Нет. Мы прекрасно знаем, зачем они прибыли в нашу страну. Эти люди были эгоистами. Северяне – жители Новой Англии – перебрались туда ради собственной религиозной свободы. И у каждой группы пилигримов была своя конфессия, которая не позволяла тем, кто к ней не принадлежал, жить по соседству. Именно поэтому в Новой Англии так много маленьких штатов, основанных членами разных сект.

Первым в мире штатом, свободным от религиозной догмы, стал Род-Айленд. Наверное, он лучше всего отражает тип мышления, представленный на нашей долларовой банкноте: не догму, а гуманистический подход к проблеме добропорядочной совместной жизни людей.

Значит, долларовая банкнота действительно олицетворяет американский миф?

Думаю, что гравюра на оборотной стороне символизирует идеалы, на которых была основана нация, и принципы, поддерживающие ценность долларовой банкноты,– и они не относятся к грубому экономическому материализму.

Там изображены лицевая и оборотная стороны Большой печати США. На реверсе – слева – красуется египетская пирамида.

Как она оказалась на Большой печати?

Этот образ навеян идеями европейского масонства XVIII века. Предполагаю, что сведения, благодаря которым появился этот рисунок, были найдены в библиотеке Томаса Джефферсона, славившегося своей образованностью.

Вы думаете, отцы-основатели знали об идеях масонства?

О да, к этой мысли невольно приходишь, читая сочинения Джефферсона и Франклина.

Они помещают основание Соединенных Штатов в контекст более масштабного движения?

Именно так! По крайней мере, на это намекает символика на долларовой банкноте. Она отсылает к XVIII веку, к эпохе Просвещения. Отсюда национальное чувство общности с Францией: американцы с самого начала испытывали симпатию к французам. Бенджамин Франклин жил в Париже. Томас Джефферсон тоже там бывал. Идеи, пришедшие из Франции, легли в основу Декларации независимости – независимости от Англии.

Какие мифологические ассоциации связаны с этими образами?

Глаз на вершине пирамиды в равностороннем (или почти равностороннем) треугольнике, излучающий свет, – это Око Мира. В Индии этот символ называют Оком Брахмы-творца. Это Око Бога, которое, открывшись, сотворяет мир. Сегодня это можно истолковать с помощью физики, например теории Большого взрыва, из которого возникла Вселенная (пирамида разрывается по нижней грани треугольника с глазом). У этого изображения нисходящая композиция: сотворяющее Око находится наверху, а под ним – созданная Вселенная (основная часть пирамиды).

Если мы подсчитаем ступени на пирамиде, то обнаружим, что их тринадцать. Это отсылка к тринадцати первым штатам. Внизу находится надпись: Novus ordo seclorum («Новый мировой порядок»). Таким образом, это символ воссоздания, нового сотворения. Первое сотворение стало результатом естественного порядка вещей; второе – особого социально-политического порядка, соответствующего естественному порядку вещей. Ибо выше написано: Annuit coeptis – «Он благоволил нашим начинаниям». То есть люди сделали то же, что и изначальное сотворяющее Око Мира.

За пирамидой находится пустыня, а перед ней – зеленая растительность. Это похоже на воскресение. В Древнем Египте та же идея была воплощена в мифе об Осирисе, умершем и воскресшем из мертвых. По аналогии после смерти старого общества возникло новое, и о нем впервые было объявлено при основании тринадцати первых штатов. Это послание четко прослеживается на реверсе Большой печати США.

Также на долларовой банкноте изображен аверс Большой печати, на котором красуется белоголовый орлан – разновидность орла, обитающего в Северной Америке (орел – традиционная птица Зевса, или Юпитера, правящего владыки мира). Над головой орлана находится чрезвычайно интересный символ, похожий на печать Соломона или звезду Давида: тринадцать звезд расположились в виде двух переплетенных треугольников, один из которых смотрит вверх, а другой – вниз. Оба треугольника состоят из девяти остроконечных звезд – по четыре с каждой стороны, с десятой звездой в центре.

Именно так выглядит тетрактис, древний мистический символ источника творения у пифагорейцев. Эта же композиция из девяти точек, окружающих десятую, ассоциировалась с девятью музами, кружащимися в миросозидательном танце вокруг Аполлона. Музы олицетворяют творческую энергию бога солнца и покровителя искусств, действующую в области феноменального. Тот же образ появляется в христианской иконографии: девять хоров ангелов окружают лучезарный престол Божий и воспевают Ему хвалу.

Когда два таких треугольника объединены, как на долларовой банкноте, направленный вверх элемент является аналогом пирамиды, изображенной на оборотной стороне Большой печати, а точка или звезда на ее вершине подобно Оку Мира, венчающему пирамиду, символизирует благословение Духа на сотворение. Направленный вниз треугольник – это сотворенный материальный мир. Но у нижнего треугольника также есть вершина, из которой исходят созидающие энергии. Согласно пифагорейцам, точка на вершине тетрактиса обозначает точку вхождения энергии Вечности в поле Времени. Но когда импульс энергии попадает в поле, он превращается в двойственность, в пару противоположностей, ибо все, что относится к области времени, в пифагорейской мысли понимается как один из элементов пары противоположностей. Таким образом, Единица становится Двоицей.

Когда речь заходит о парах противоположностей, есть всего три возможных способа соотнесения их друг с другом, а именно:

• А доминирует над Б;

• Б доминирует над А;

• А и Б находятся в согласованном балансе.

Получается, что Единица, ставшая Двоицей, теперь превращается в Троицу; и из этой тройственности вытекают все возможные отношения в сфере пространства-времени, которые в пифагорейском тетрактисе должны были быть представлены Четверицей.

Наконец, два переплетенных равносторонних треугольника (над головой орлана) представляют собой структуру, имеющую не менее шести вершин: одну вверху, одну внизу и по одной в каждой из четырех сторон света, то есть со всех сторон, а также снизу и сверху исходит созидательная энергия[72].

Вернемся к пирамиде, увенчанной Оком. У ее подножия мы видим дату, написанную римскими цифрами. Если перевести их в арабские, получится 1776 год. Это дата основания пирамиды. Если сложить цифры 1, 7, 7 и 6, то получится 21. Именно в 21 год ребенок входит в «разумный возраст» – становится совершеннолетним. Все это символизирует основание нового миропорядка, формирование новой нации и достижение ее членами совершеннолетия. Впервые в истории разум (а не сила) создал общество по образу и подобию человека.

Как все это понимать?

В переводе на политический язык это идея демократии, противопоставленная образу единственной точки (ока одного создателя) на вершине монолитного блока.

Американский белоголовый орлан, спускающийся с небес на землю с многоцентровой фигурой над головой, символизирует новое послание, носителем которого он является. В когтях он держит эмблемы двух противоположностей – двух возможных способов политического взаимодействия: в левой лапе у него тринадцать стрел (путь войны), а в правой – ветвь с тринадцатью листьями (путь мира). Голова орлана повернута к лавровой ветви, но в когтях он также сжимает стрелы (и слава богу!). Цель его действий и в мирное, и в военное время – всегда соответствовать имени и духу дуального тетрактиса у него над головой.

Там же, над головой орлана, есть надпись In God We Trust – «На Бога уповаем».

Значит ли это, что Соединенные Штаты основаны на иудео-христианских принципах?

Чтобы оценить предполагаемый смысл этих слов, необходимо вспомнить, что их авторы были не христианами, а деистами XVIII века, которые принципиально отвергали ветхозаветный постулат о грехопадении в Эдемском саду. Согласно взглядам деистов, разум человека никогда не был настолько затуманен первородным грехом, чтобы тот не мог с его помощью прийти к надлежащему познанию Бога. Согласно этому учению, никакого особого откровения избранному народу не требуется и ничего подобного никогда не происходило. Все народы достаточно разумны, чтобы познать Бога, – вот причина, по которой может быть обоснованно провозглашен принцип демократии.

Мы познаем замысел Божий разумом, это знание доступно каждому человеку и именно поэтому демократия работает?

В принципе, да. Когда человек спускается с высокого положения единичности на любую из сторон дуальности, дар разума (при условии избавления от порочных порывов, которые его затуманивают) становится единственным и достаточным средством познания божественного намерения через размышление.

Откуда у вас возникли такие ассоциации с изображениями на долларовой банкноте?

Я впервые задумался о символике доллара во время лекции, которую читал в Институте зарубежной службы в Вашингтоне. Я говорил об индуистской политической теории, представленной в «Артхашастре», классическом трактате об искусстве политики, то есть об искусстве побеждать. Случилось так, что за моей спиной висела репродукция аверса Большой печати. Процитировав «Артхашастру», я вытянул руки, сжал кулаки и сказал: «Правитель должен держать в своих руках данду, большую палку, средство ведения войны, и саман, кроткие слова о мире, дипломатии и переговорах». В этот момент все рассмеялись, потому что прямо за мной находился белоголовый орлан в такой же позе. Я оглянулся и заметил не только двойной тетрактис из тринадцати звезд над головой птицы, но и девять перьев орлиного хвоста и внезапно понял, что в этом образе скрыто нечто интересное.

Разве эти образы не могли возникнуть случайно?

Давайте я дам вам тринадцать шариков. Разве вы сможете случайно сложить из них нужную фигуру? Вспомните о девяти перьях орлиного хвоста, тринадцати стрелах, тринадцати листьях лавровой ветви, тринадцати ступенях пирамиды, ведущих к Оку Духа. В том, что все эти символы выбраны не случайно, не может быть никаких сомнений. Это детально продуманная композиция.

В некоторых идеях отцов-основателей слышатся отголоски даосизма. Например, фраза «лучшее правительство – то, которое управляет меньше всего» принадлежит Генри Торо, но ее часто приписывают Джефферсону.

Принципы даосизма в основном схожи с пифагорейскими. Кажется, в 42-й строфе «Дао дэ цзин» сказано: «Дао порождает Одно, Одно порождает Два, Два порождают Три, Три порождают всю тьму вещей». Это и есть тетрактис.

Все это аспекты так называемой Вечной философии – общего учения, лежащего в основе Древнего Запада и Древнего Востока. Пифагор и Будда, например, были современниками, они жили в VI веке до н. э.: Будда – с 563 по 483 год, а Пифагор – примерно с 580 по 500 год.

Я очень рад, что мне в голову пришло такое сравнение. Для XVIII века, когда разрабатывалась Конституция США, акцент на правах личности, а не групп отдельных лиц – это уникальное явление.

Историк Арнольд Тойнби назвал неспособность реагировать на вызовы, как внутренние, так и внешние, основной причиной краха цивилизаций. Как вы думаете, верно ли это утверждение и для Америки?

Что ж, одно дело – реагировать на вызов и успешно справляться с ним, и совсем другое – реагировать на вызов и поддерживать принципы, на которых основывается цивилизация. Думаю, что американцы не особенно придерживаются принципов, представленных в изображениях на долларовой банкноте.

И чем это чревато?

Кажется, мы ушли прямиком в пустыню, за пирамиду.

Разве Америка не реагирует на этот вызов?

Реактивность вряд ли поможет нам выбраться из пустыни. Каждый раз открывая газету, я предвкушаю сообщения о новых катастрофах. Да, мы решаем возникающие проблемы, но не следуем идеологии, представленной на обороте долларовой банкноты.

Цивилизацию нужно рассматривать с точки зрения ее динамики во времени: молодости, расцвета, зрелости и старения. Современная культура проходит этап старения. Она переживает период распада. А из старого рождается новое. Я не знаю, когда это произойдет, нам остается лишь наблюдать и ждать. Но каждый раз, когда у меня появляется хоть капля надежды, я замечаю, что все больше людей преклонного возраста озабочены своими финансами.

Освальд Шпенглер сделал один ужасающий вывод. Я наткнулся на него в книге «Годы решений» (Jahre der Entscheidung) – а это именно те годы, в которые мы живем сейчас. Он назвал Америку сборищем ловцов доллара, у которых нет ни прошлого, ни будущего. Прочитав эти слова в тридцатые годы, я посчитал их оскорбительными. Что же тогда интересует людей? А затем я услышал высказывание Ленина о том, что капиталисты готовы продать коммунистам веревку, на которой те их повесят. Увы, все именно так. Люди не задумываются о том, что представляет собой их культура. Им интересно, проголосует ли за них фермер на Среднем Западе, зная, что его пшеница продана русским. У нас нет ничего, кроме экономических забот, а это старость и смерть – это конец. Вот как я вижу сложившуюся ситуацию. Происходящее меня сильно расстраивает.

Только посмотрите, о чем мы читаем в газетах. Зайдите в метро и увидите, что все пассажиры поглощены статьями об убийствах, изнасилованиях или скандальных разводах. Ужасная подборка! Журналисты смакуют самую главную тему в нашей жизни – убийство!

Может ли Америка перестроиться в соответствии с первоначальными идеями, которые легли в основу образования Соединенных Штатов?

Думаю, что выйти из этого затруднительного положения вполне возможно. Один дипломат как-то сказал, что в геополитических отношениях, особенно на Ближнем Востоке, мы должны быть беспристрастными. На мой взгляд, это было бы первым шагом к первоначальной идее американского государства. Беспристрастный человек возносится над парой противоположностей на вершину пирамиды. Но, с другой стороны, мы сейчас настолько глубоко втянуты в мировой конфликт, что добиться беспристрастности будет нелегко.

Военные игры

Двадцатый век породил антивоенные настроения: после Первой мировой была создана Лига Наций, в конце Второй мировой – Организации Объединенных Наций, в 1960-х годах – движение за мир. Увидим ли мы мир в наше время?

Невозможно узаконить войну до тех пор, пока не узаконено существование врага. Обществу присуще стремление к завоеваниям. Вспомните первобытные народы. Столкновения племен в Полинезии или в Новой Гвинее – это войны на уничтожение! Представьте маленький остров с населением в несколько тысяч человек, жители которого постоянно враждуют со своими ближайшими соседями. В бой идут здоровые, крепкие мужчины. Что произойдет, если они перестанут драться? Это очень непростой вопрос.

Но настоящая, или так называемая историческая, война началась на Ближнем Востоке около 2500 года до н. э. Первые документы, о которых мне известно, относятся к периоду правления Саргона I. Там описывается захват одного города, произошедший примерно в 2350 году до н. э., и уничтожение всех его жителей. А леденящие кровь призывы в Ветхом Завете? Идите убивайте всех, уничтожайте людей, собак, кошек, даже крыс… Такие бойни характерны для так называемой первой стадии династической цивилизации.

В другие периоды войны превратились в игры аристократии. Так было на протяжении большей части истории Индии. Местная знать проводила львиную долю времени на охоте или в сражении. В Европе до времен Наполеона вооруженные столкновения в основном затевали аристократы, а после Наполеона – народ. Это начало того, что мы имеем сегодня.

Современные войны, безусловно, чудовищны. Авиация Англии и США разгромила города по всей Центральной Европе, а затем на Хиросиму и Нагасаки были сброшены две атомные бомбы – мировая история не знает других случаев подобной жестокости.

Есть ли у войны мифологическое измерение?

Война, как и все остальное, требует обряда, в котором участвуют люди. Обряд – это средство, позволяющее вам осознать, что именно вы делаете. Обычно вы принимаете эти действия как должное. Но задумайтесь, что происходит! Отдельный человек обязан пожертвовать собой ради своего сообщества. Мистицизм жизни воина в том, что он добровольно идет на смерть. Для такого смещения акцентов в сознании людей существуют (или существовали) особые ритуалы. Когда во время Второй мировой войны индейцев навахо призывали в американскую армию, один старый знахарь по имени Джефф Кинг проводил обряд инициации юношей, и они приобретали менталитет воина, который отличается от восприятия повседневной жизни[73]. И точно так же Одиссей должен был избавиться от менталитета воина, чтобы вернуться к домашнему очагу. Мне кажется, что у главного героя поэмы Гомера происходит трансформация сознания: после десяти лет ратных подвигов он вновь знакомится с ценностями, радостями жизни и значимостью отношений мужчины и женщины.

Война – это обряд; раньше существовали определенные ритуалы ведения войны. Но с началом Первой мировой они были утрачены. И во время Второй мировой их уже практически не было. Когда начался Корейский кризис, никто не понимал, кто и за что воюет и куда все это ведет. Мы сражались за ООН, за Соединенные Штаты или за что-то еще?

Затем военный обряд был низведен до уровня политических амбиций – это с легкостью сделал Гитлер. У меня есть друг, голландец; во время войны он попал в концентрационный лагерь. Однажды туда приехал Гитлер, и перед ним вывели всех заключенных. Друг рассказывал: «Я изо всех сил сдерживался, чтобы не поднять руку и не воскликнуть „Хайль!“». Фюрер знал свое дело. Этот забавный человечек – странный безумец, охваченный дьявольским рвением к тому, что он считал спасением мира, – заставлял миллионы людей склоняться перед его могуществом и величием.

Как только в мире начинают происходить такие вещи, социологи, опирающиеся на статистику, заходят в тупик. Когда внезапно возникает некое уникальное явление, когда появляется личность, источающая энергию, силу и гениальность, окружающие демонстративно заражаются ее идеями. Гитлер сошел с ума – и сам все испортил, выступив против России.

История – странная штука. Происходят незначительные события, которые раскачивают маятник то в одну сторону, то в другую. Но затем становится понятно, что любое действительное или предполагаемое стечение обстоятельств – это перст судьбы.

Значит, нас всегда будут преследовать войны?

Мне кажется, в обстоятельствах современной культуры война бесполезна. Таким способом уже ничего не выиграть. Японцы, например, поняли, что путь к победе – это производство полезных товаров в соответствии с запросами рынка, а также изобретательность и оригинальность.

Таким образом, японцы направили агрессию, присущую их натуре, в более продуктивное русло?

Я бы не сказал, что японцы по своей природе агрессивны. Их междоусобные войны велись в период социальных преобразований в XV, XVI и XVII веках. В Европе в те времена происходило то же самое. Но японцы отличаются энергичностью, умом и дисциплинированностью. Они готовы усердно трудиться, а это лучше, чем воевать.

До того как перебраться на Гавайи, я провел шесть месяцев в Киото. Думаю, у меня есть некоторое представление об этих людях, которые очень отличаются от нас. Они не перестают удивлять. Важно отметить, что японцы работают на Японию (да-да, именно так). А американцы работают, чтобы платить налоги. И это очень важное отличие. То, что в Америке выглядит как арена для конкуренции или противостояния руководства и рабочего класса, в Японии является полем для сотрудничества.

Как известно, в командной работе невозможно быть индивидуумом, а жизнь культуры – это жизнь команды. Не знаю, что произошло, но, когда я был мальчиком (люди моего возраста всегда так говорят), все действительно было по-другому. В детстве я не видел или не замечал стремления к чисто индивидуальным достижениям, к тому, чтобы максимально преуспеть и потом спокойно отправиться на тот свет. Мне кажется, что это не характерно для американской нации. Это порождение современной культуры. Наша культура находится в ужасном состоянии.

Мы живем в тревожное время.

Так было всегда. Все началось не с атомной бомбы.

Прочитайте Ветхий Завет, особенно Книгу Судей или Книгу Иисуса Навина, чтобы понять, как жилось в маленьких городах во 2-м тысячелетии до н. э. Вот на горизонте появляется облако пыли: это враждебное племя бедуинов или песчаная буря? Так или иначе, на следующее утро в городе не остается ни одной живой души.

Над людьми всегда нависала угроза смерти. Мы настолько привыкли жить под защитой государства, что угроза смерти воспринимается нами как нечто исключительное. Но на протяжении всей истории это было привычным обстоятельством – и для человека, и для животного. Рядом со стадом, мирно идущим на водопой, обязательно рыщет лев.

Это часть жизни, но мы слишком сильно боимся беды, которая может прийти (а может и не прийти). Что будет, если ничего плохого не случится? А если случится? Когда люди знают, что умрут через несколько месяцев или даже недель, они становятся осознанными и начинают более полно переживать то, что происходит здесь и сейчас. Постоянно тревожась о грядущем бедствии, можно пропустить все радости настоящего.

Будущее мифа

Какая мифология существует у нас сегодня?

Я затрудняюсь ответить на этот вопрос, потому что не считаю, что на сегодняшний день у нас имеется универсальная функционирующая мифология. Ее нет, потому что у современных людей слишком разные цели, возможности и происхождение, чтобы на них мог воздействовать один и тот же набор символов.

Чем это объясняется?

Культурный кризис – а мы, безусловно, переживаем период великого кризиса – в первую очередь вызван недавним сближением и столкновением культурных форм и идеалов, которые сто лет назад совершенно не соприкасались. Это важнейшая проблема современности. Наш мир настолько неоднороден, что лишь очень немногие люди ведут схожий образ жизни. Такой плюрализм не позволяет создать единый миф.

Каждая мифология – а под мифологией я подразумеваю любую религию – возникала в рамках определенного общественного порядка. И сегодня эти социальные уклады пришли в столкновение друг с другом. Только посмотрите, что сейчас творится на Ближнем Востоке! Есть три основные монотеистические религии, создающие хаос, потому что последователи каждого из этих учений считают, что правда на их стороне, и не понимают, как открыться и признать, что все остальные – тоже люди.

Мифы почти не перемещаются во времени и в пространстве. Они формируются в определенной среде, а сегодня все закрытые сообщества столкнулись и распались. Миф воздействует на людей примерно так же, как картина: на вас либо снисходит озарение, либо кто-то должен объяснить вам сюжет. И если требуется объяснение, то миф не выполняет свою функцию.

Чем чревато отсутствие активной, живой мифологии?

Мы знаем, что произошло с примитивными племенами, не устоявшими перед цивилизацией белого человека. Когда старые мифы умирают и привычные табу исчезают, зависящие от них общества тут же распадаются. Сегодня то же самое происходит с нами.

Мифологические сюжеты иллюстрируют духовную жизнь; они превращаются в метафору трансцендентного, участником которой становится человек. Но все это больше не работает.

Меняясь, общество теряет свои символы, и люди вынуждены создавать новые образы, отражающие текущую ситуацию. Но мифологические образы, иллюстрирующие условия современной жизни, еще не появились. Все меняется слишком быстро.

На моих глазах произошло столько событий! Мы пересели с паровозов на самолеты, строим ракеты и покоряем космос. Когда я учился в Европе, Линдберг перелетел Атлантику, а сейчас мы летаем на Луну!

Из-за молниеносных перемен превращать реальные условия в мифы стало непросто. Поэтому нам кажется, будто мы лишились корней. Вот почему индуистские гуру приезжают на Запад и зарабатывают целые состояния, советуя людям «обратиться внутрь себя». Это не просто модное веяние, жители США массово увлекаются медитацией. Наша мифология уничтожена. Смыслом жизни наших современников становятся не христианские ценности, а фондовый рынок и результаты бейсбольных матчей. Чему мы радуемся? Планета Земля погрязла в материализме. Идеалы, за которые стоит бороться, исчезли. Миром правят экономика и политика, чуждые духовности.

Разве мы не можем просто взять и создать новую мифологию, отвечающую современным потребностям?

Нет, мы должны дождаться, когда сформируется новый миф. Невозможно предсказать появление мифологии, поскольку это не идеология. Она генерируется не мозгом, а созидательными центрами, которые находятся в самых недрах нашей души. Но мы можем предположить, каким должен стать новый миф.

Миф отражает жизнь отдельного человека и социума, географические особенности и связь с высшими силами. Одну мифологию от другой отличают особенности территории и общества, которое на ней проживает.

Чтобы появилась мифология, соответствующая современному человеку, должны произойти две вещи. Во-первых, нужно принять все, что стало известно о естественном мире. Недавно я услышал о некоторых открытиях физиков и астрономов – это просто невероятно, это какое-то волшебство! Именно на этой почве вырастает миф. Нетрудно превратить все это в мистическое вдохновение.

И во-вторых, нужно осознать, что ваше общество – это не та или иная группа, не социальный класс и не раса, а вся планета.

Но вы же сами говорили, что мифология привязана к определенной местности.

Именно так. Но сейчас мы можем за один день долететь из Нью-Йорка до Токио, а значит, больше нельзя утверждать, что человеческое сознание не в силах охватить столь обширную территорию. Новая мифология должна распространиться по всей Земле. В этом нет никаких сомнений. Что представляет собой современный социум? Это планета с глобальной экономикой и политикой, объединяющая ранее не соприкасавшиеся культуры в тесную сеть.

Если мы хотим выжить, нам нужно прийти к глобализации. Такой исход событий кажется маловероятным, но он вполне возможен, если нас к этому вынудят экономические потребности. Единое общество становится экономическим фактом – это действительно факт, по крайней мере для массового сознания.

Мы уже сделали первые шаги к этому. Мы импортируем продукцию из Тибета – такого просто не могло быть пятьдесят лет назад! Приехав учиться в Европу, я впервые увидел индусов – в Соединенных Штатах их не было. А сейчас в наших школах учатся и индусы, и китайцы, и вьетнамцы. Из-за этого сложилась очень любопытная академическая ситуация. Исторические исследования прекратились; вертикальная история социальных групп полностью исчезла – это больше никому не интересно. Зато антропологические исследования приобрели широкую популярность. Я заметил это примерно в середине своей преподавательской карьеры. У меня появились студенты, которые побывали в Африке, в Непале и даже объездили весь мир. Раньше я мог лишь притвориться, что кое-что знаю об этих местах. Современным людям нужно всего лишь открыться своим братьям и сестрам, живущим в разных уголках планеты. Нужно поладить с теми, кто находится по другую сторону баррикад, чья психология отличается от вашей. Нужно не навязывать свое видение и понимать, что к любому человеку применим принцип «ты есть то».

Но вместо этого люди отступают назад. Каждый чувствует привязанность к своей группе, но никто не привязан к планете. Мы должны создать мифологию великого космоса, мифологию единого общества, а не мифологию «именно мы – праведные», потому что это не так.

Можно сказать, что мы уже носим под сердцем эту идею. Просто время перемен еще не пришло.

Существовали ли глобальные мифологии в древности?

Нет. В Древнем мире не было глобальной мифологии. Все учения существовали в пределах определенной территории. Зачастую там поднимались одни и те же темы, но жители древних цивилизаций не считали себя членами глобального общества.

А сейчас это возможно?

Думаю, что возможно. Меня очень интересует этот вопрос.

Мы получаем невероятное количество информации. Со всех сторон нам поступают сведения о том, что происходит в мире: появляются археологические открытия, новая литература, переводы с языков, о которых мы никогда раньше не слышали, люди начинают заново изучать грамматику мертвых языков и переводить древние тексты. Это сказочный период!

Но как нам все это усвоить? Знания сыплются на нас как из рога изобилия. Многое из того, о чем мы понятия не имели пятьдесят лет назад, становится вполне привычным: оказывается, когда-то жили те или иные древние народы с теми или иными убеждениями. Чтобы все это усвоить, нужно время.

Но ничего не изменится до тех пор, пока мы не поймем, что наше общество – это население всей Земли, а не та или иная социальная группа.

Значит, появление глобальной мифологии неизбежно?

Глобализация очень важна, потому что мифология любой современной культуры развивается в определенном горизонте – в пределах накопленного опыта всех представителей этой культуры. Выходя за границы привычного, мы получаем новый опыт, и мифология приобретает другой оттенок, ее природа меняется.

Сейчас горизонтом, в котором мы существуем, стала вся планета.

Перед нами стоит лишь один важный вопрос: сохранится ли новое великое наследие человечества, или оно исчезнет, как древние цивилизации. Поддерживает ли это наследие исключительно западный менталитет, западную духовность? Или оно будет усвоено сознанием глобального человека и не канет в Лету, когда перед нами откроется новый мир? Вступаем ли мы в фазу отсутствия границ – в истинную постсельскохозяйственную фазу человеческого общества? Неужели «цивилизация аэропортов», которая, так сказать, возводит свои замки по всему миру, ослабнет, как когда-то ослабла Британская империя? Или у всего этого есть будущее? Могут ли воспринять это другие культурные миры? Хотят ли они этого? Используют ли они плоды западной цивилизации как оружие для ее уничтожения, как пророчил Шпенглер, или они искренне хотят что-то перенять?

Когда будет сделан следующий шаг? Возможно ли, что этот этап пройдет и отдельные культуры уползут, как улитки, в свои раковины? Или мы действительно стоим на пороге совершенно новой эры?

Создание единого общества и выход за рамки национальной идентичности – трудная задача.

С точки зрения истории мы переживаем период упадка национального и племенного сознания. Современной жизни присуще лишь глобальное сознание. Тем не менее сейчас люди активно рассуждают о лояльности к местным сообществам, членами которых они являются. Но такое мышление устарело.

Перед нами стоит непростой выбор: признать единый глобальный социум или снова закрыться в своей группе. Мы прекрасно понимаем, о чем идет речь. Это расовые, классовые, религиозные, экономические сообщества, и все они переплетаются друг с другом. В нашей стране мы называем их группами давления.

Любой, кто говорит, что мы – это мы, а они – это они, опасается всех, кто попадает в категорию «они». Это до сих пор присуще некоторым религиям. Людям очень трудно осознать новую истину, которая заключается в том, что наше общество – это человеческая раса. Наша родная деревня – это наша планета. Все мы находимся на борту космического корабля под названием «Земля».

Получается, сегодня существует противоречие между стремлением к универсальности и разделением на племенные, сектантские группы.

Стремление к большей универсальности – это тенденция нашего века, а сектантство – это удел тех, кто боится того, что ждет впереди. Как вы думаете, сколько людей несут ответственность за состояние современного мира – за его политическую жизнь? Ведь их всех можно было бы уместить в одной комнате, а они ведут себя так, как будто достичь взаимопонимания совершенно невозможно! Все они умны, но слишком сильно привязаны к системе архаичных желаний и страхов. Мир пребывает в хаосе из-за их неспособности занять нейтральную позицию в споре.

Вы считаете, что человеческий дух находится на перепутье?

Я думаю, что человеческий дух развивается. Я крайне негативно отношусь к поведению политиков, но это не имеет ничего общего с человеческим духом. В мире царит хаос не из-за просвещенности современных людей, а из-за бездарности кучки своекорыстных власть имущих.

Но что, если мы пойдем по неверному пути?

Признаюсь честно, мою точку зрения мало кто разделяет. По моему мнению, все, что происходит, – это нормально. Я очень оптимистичен. Большинство моих интеллектуальных друзей смотрят на все это свысока. Но не я. Война? Ну и пусть – да будет так.

Ну и пусть? Да будет так?

Что ж, хорошие люди, убивающие людей на поле боя, – это результат трайбализма. Но я не хочу сказать, что всего этого не должно случиться. Шопенгауэр в книге «Мир воли и идеи» замечает, что жизнь – это то, чего не должно было быть. Думаю, многие рассуждают так же: они не приемлют холокост и другие зверства или цунами, смывающие целые города.

Вы с явным беспокойством говорите о недостаточной озабоченности влиянием западной религии на культуру коренных народов и о том, что мир носит под сердцем идею глобального единства, а потом заявляете, что принимаете все происходящее. Я не ослышался?

Я говорил, что западная религия, изолировавшая себя и навязывавшая всему остальному миру христианство, также внесла вклад в создание единой планеты. Кстати, дьявол в конце концов служит добру, даже если он олицетворяет зло. Помню, как кто-то спросил Рамакришну: «Почему в мире так много зла?» И он ответил: «Потому что это усложняет сюжет».

Я хочу донести до вас главную мысль: в мире есть две мифологии. Первая, которой придерживается большинство людей на протяжении тысячелетий, учит нас жить в гармонии с природой. А вторая предполагает существование доброго и злого бога. Эта идея зародилась в зороастризме. Добрый бог создал добрый мир, а злой бог наполнил его злом (привел нас к грехопадению). Наш мир представляет собой смесь добра и зла. А значит, жить в гармонии с порочной природой не следует. Следует эту природу исправить.

Так вот, я рассматриваю историю как часть природы; в ней происходит то, что должно происходить. Человеческая раса следует законам, которые удобны не для всех, но все сложилось как сложилось. Лично я всему говорю «Да будет так!» и не считаю, что мир нужно исправлять.

Тогда получается, что люди, осмеливающиеся менять общество, также являются частью мира, который, по вашему мнению, не нуждается в исправлении.

Что ж, посмотрите, какой бардак они устроили, пытаясь что-то исправить. Сама попытка исправить мир усложняет проблему. И такие люди – часть этой проблемы. Но и это в порядке вещей. Кто-то говорит: «Да, все происходит так, как происходит». Вы спрашиваете, оптимист ли я? Я оптимист. Все ужасно – и я думаю, что это замечательно.

Даже если наступит конец света?

Лично я уверен в живучести жизни. Думаю, что средства для разрешения текущей напряженности обязательно отыщутся. Этой напряженности едва ли больше столетия, и то, что выход найдется, не вызывает у меня никаких сомнений. У нас нет мифологии для людей, признающих человечность человека, стоящего по другую сторону теннисной сетки. Она появится, обязательно появится, но не сейчас. Нам стоит усвоить этот урок и дождаться появления верования, подходящего для всего мира, потому что если мы не сможем сосуществовать вместе, то превратим Землю в руины.

Однако настоящее не может не вызывать пессимизма. Я пессимистичен по отношению к сегодняшнему, завтрашнему или послезавтрашнему дню, но оптимистичен по отношению к тому, что будет лет через пятьдесят.

Значит, ваша реакция на происходящее – ничего не делать?

Я просто пишу книги. Мне кажется, мои высказывания наводят на мысль о гармоничном сосуществовании народов. И именно в мифах мы находим симфонию торжества человечества. Я знаю, что мои труды уже оказали на людей некоторое влияние.

Невозможно превратиться в Атланта и держать на своих плечах небесный свод. Вам дана посильная работа, так сделайте ее хорошо. Если вы считаете, что миру нужны политические реформы, идите в политику. Лично я не думаю, что это лучший способ добиться перемен, и это подтверждает множество примеров. Зачастую человек вживается в навязанную ему роль, а затем чувствует мощное побуждение что-то сделать.

Что бы вы посоветовали обычным людям, вовлеченным в этот процесс?

Современная экономика связывает всех нас воедино. Как следствие, возникает взаимозависимость, и любая внутригрупповая мифология не просто устаревает, но становится опасной. Понятие единого глобального сообщества еще не сформировалось. На мой взгляд, главная проблема современной мифологии заключается не в том, что нам пока неизвестно, каким будет новый миф. В новом мифе вся планета будет считаться нашим обществом. Но если вы хотите понять, какова ваша личная мифология, спросите себя, к какой группе вы принадлежите. Я бы не понимал, кто я такой, если бы не знал, что я – человек. У меня этого не отнять. Я не собака и не орел. Если же вы определяете себя лишь как индейца навахо, ваше восприятие ограничено.

Меня поражает то, что можно приехать в далекую страну, с легкостью подружиться с кем-то, кого вы ни разу в жизни не видели, и наслаждаться приятным общением. Людей разъединяют политические и экономические интересы. Последняя война была развязана из-за финансовых проблем. Кроме того, нам нужно выбросить из головы мысль о том, что наше вероучение превосходит все другие доктрины. Невозможно учтиво признать, что вы поклоняетесь Богу по-своему, а другие – по-своему.

Если, занимаясь политикой или другой деятельностью, человек научится считать себя членом мирового сообщества, не попирая законных интересов своей исконной общины, он поможет миру двигаться вперед.

И следующим важным шагом должно стать признание этой планеты Святой землей.

Глава 7. Курс расширился. Кэмпбелл о Кэмпбелле

Человек, изучающий миф

Вы – автор многих книг. Вы когда-нибудь задумывались об автобиографии – хотели рассказать читателям о том, как уроки, извлеченные из мифов, повлияли на вашу жизнь?

Я всего лишь советую людям, пытающимся найти свой путь, заниматься тем, что делает их блаженно счастливыми. Я не даю инструкций. Лично я нашел то, что делает меня блаженно счастливым, следую этому пути и наслаждаюсь жизнью, вот и все. Что касается автобиографии, каждый раз, вспоминая тот или иной период жизни, я испытываю жгучую ностальгию.

Вы всю свою жизнь следовали по одному и тому же пути – изучали миф?

Да, но курс расширился. Я увлекся мифологией где-то в 1910 году, мне было пять или шесть лет. Каждый год Буффало Билл устраивал в «Мэдисон-сквер-гарден» шоу «Дикий Запад» с участием индейцев, прибывших прямиком с равнин. Они выходили на сцену и ставили вигвамы. Когда в зале гас свет, индейцы устраивали танцы, а затем подъезжал дилижанс и они стреляли в него – как это было здорово! Именно тогда я открыл для себя индейцев.

У меня были младшие брат и сестра. Однажды бабушка повела нас на прогулку. Она катила коляску с сестрой по Риверсайд-драйв, а мы с братом шли рядом (кажется, мне было лет пять). Проходившая мимо дама остановилась и сказала: «Какие славные мальчуганы!» Я ответил: «Во мне течет кровь индейцев!» Дама изумилась. «А во мне течет собачья кровь», – заявил мой брат. (Я понятия не имел, что Чарли любит собак!) Так вот, новость о том, что Санта-Клауса не существует, ничуть меня не расстроила. В отличие от осознания того, что я никогда не смогу стать настоящим индейцем.

По воскресеньям папа спрашивал, чем бы мы хотели заняться. Мы любили ходить в аквариум в Баттери, в зоопарк в Бронксе или в Музей естественной истории. И там в великолепной комнате с грандиозными тотемными столбами стояло огромное каноэ квакиутлей с Северо-Западного побережья. В нем сидели фигуры индейцев с веслами в руках, а еще одна фигура в медвежьей шкуре стояла. Я так впечатлился, что начал читать индейские истории, легенды и финский народный эпос Элиаса Леннрота «Калевала» («Страна героев»). В те дни индейцы все еще были «на тропе войны» – они не забыли кровавую бойню на ручье Вундед-Ни. Вскоре стали выходить замечательные книги – не сказки для детей, а прекрасные пересказы индейских преданий, например «Лига ходеносауни, или ирокезов» Льюиса Генри Моргана. Одним из самых значительных произведений для меня стал роман Джорджа Берда Гриннелла «Легенды вигвама черноногих» (Blackfoot Lodge Tales). Она до сих пор стоит у меня на полке. Читая эти истории, я начал увлекаться мифами и сказаниями американских индейцев.

Когда мне было девять, мы переехали в город Нью-Рошелл. Наш дом стоял на пустыре. Рабочие рыли там котлован под будущую городскую библиотеку. Мы с братом помогали. Я считал это здание своим и с нетерпением ждал, когда впервые откроются двери в детский отдел. Там было так много милых книжек об индейцах!

Перечитав за год все художественные книги об американских индейцах, я был допущен к стеллажам главного зала библиотеки и принялся за ежегодные отчеты Бюро американской этнологии. Так началась моя жизнь ученого. К четырнадцати годам я уже стал неплохим специалистом по американским индейцам. Это был восхитительный период! (Но с драматическим финалом: наш дом сгорел, бабушка погибла в пожаре, отец чудом остался жив, и в 1919 году мы навсегда уехали из Нью-Рошелла.)

Любовь маленького мальчика к индейским преданиям – это семя, из которого проросли «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“», «Тысячеликий герой» и многие другие ваши труды?

Я просто сильно увлекся антропологией, индейцами, мифами и в целом историей Юго-Запада. Одно привело к другому. Наверное, я никогда не переставал учиться. Когда я был школьником, начали выходить книги о Полинезии – такие как «Белые тени южных морей» (White Shadows in the South Seas) Фредерика О'Брайена, – и я заинтересовался этой темой. Я был воспитан в католической вере и хорошо изучил библейские предания. Мне не потребовалось много времени, чтобы осознать, что в других мифологиях существуют смерти и воскресения, непорочные зачатия и потопы (моей матери было не по себе из-за таких открытий). Все это положило начало моему увлечению сравнительной мифологией.

Пережила ли ваша изначальная вера это открытие?

Я был прилежным католиком лет до 24–25. Каждую неделю я ходил на исповедь и перед этим тщательно готовился. Я вспоминал все дурные поступки, которые совершил. Почему бы, во имя всего святого, не подумать о своих благодеяниях и не забыть обо всем остальном? Но считается, что человек, постоянно выпячивающий добродетели и размышляющий о них, превращается в червя. Нужно всегда стоять на коленях и, ударяя себя в грудь, каяться: «Я грешен, я грешен, я так грешен!» Я считаю, что, если вы совершили нечто ужасное, конечно, можно снять этот камень с души. (Для этого даже не обязательно бежать на исповедь – вы всё сами знаете, вас постоянно гложет чувство вины.) Но к чему зацикливаться на мелких прегрешениях?

Когда человек теряет веру, он утрачивает образы, которые прочно связывали его сознательную жизнь с бездонным внутренним потенциалом. Поэтому я считаю, что не следует отбрасывать свою веру, нужно перечитывать Писание, обращая внимание на духовные откровения, а не на псевдоисторические ссылки. И тогда все снова оживет. В конце концов, католический миф воистину богат и прекрасен.

Позже, учась в Колумбийском университете, я открыл для себя романы о короле Артуре, в которых звучали знакомые старые мотивы, связанные с римским католицизмом готического периода.

Я где-то слышал, что после окончания школы вы изучали биологию в Дартмуте, пока вам в руки не попал роман Дмитрия Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи».

Эта книга ошеломила меня! Я понял, что совершенно ничего не смыслю ни в литературе, ни в искусстве. К тому времени Дартмут меня изрядно утомил. Я ушел оттуда, поступил в Колумбийский университет и переключился с биологии и математики на историю литературы, изобразительного искусства и музыки.

Чем еще вы увлекались в университете?

Внеклассные занятия были настолько банальными, что я не обращал на них особого внимания. Какое-то время я играл в джазовом оркестре, состоявшем из целого «семейства» саксофонов: сопрано, сопранино (ах, как он звучал!), альт и баритон, а также гитар и укулеле. У нас была замечательная группа. Мы выступали на танцах студенческого братства и выпускных вечерах младших курсов. Наш состав дорос до двенадцати человек – было так здорово играть вариации на замечательные популярные мелодии в настоящем джазовом оркестре!

Мы ездили на выступления нашего любимого исполнителя – Пола Уайтмена. А театр, какой в то время был театр! Восторг! Каждый год ставились новые пьесы Бернарда Шоу и Юджина О'Нила. Безумства Зигфельда! Безумства Гринвич-Виллидж![74] Каждую неделю появлялись новые музыкальные композиции, которые мы подхватывали. Я вырос во времена сухого закона и никогда в жизни не пил. Пригласи девушку на танцы, закажи имбирный лимонад и проведи чудесный вечер всего за десять долларов. Боже мой! Господи! Ах, как это было чудесно…

Затем у меня появился совершенно новый интерес. На обязательных уроках физкультуры в Колумбийском университете мы занимались бегом. Я никогда не мог позволить кому-либо в чем-либо себя обойти и потому обычно приходил первым. Я оставлял за собой одного, другого, третьего, я снова и снова вырывался вперед!

Наш тренер Карл Мернер как-то спросил:

– Ты раньше бегал?

– Нет, – ответил я.

– Хочешь серьезно заняться легкой атлетикой? – продолжил он. – Ты бегаешь быстрее всех.

– Конечно, – обрадовался я.

Я очень любил музыку и наш джазовый оркестр, но не мог совмещать это с бегом. Меня пригласили в команду частного спортивного клуба New York Athletic Club, и я согласился. Я занимался бегом до последнего курса. У меня есть коробка с медалями, в основном золотыми, ими можно увесить целую стену.

Вы остались в Колумбийском университете после выпуска. Это решение было продиктовано интересом к мифологии?

Я окончил университет в 1925 году. В то же время меня избрали капитаном университетской сборной по бегу. И я решил продолжить учебу. Надо было выбрать специализацию. Но у меня не было особого выбора. Я с трудом читал по-немецки или по-французски и потому решил готовиться к получению степени магистра по английскому языку. Я выбрал эпохи Средневековья и романтизма.

Я снова начал читать средневековую литературу и пришел в неописуемый восторг. В легендах о короле Артуре четко прослеживались мотивы старых индейских мифов. Я был воспитан в католической вере, и осмыслить это было очень непросто, хотя некоторую схожесть сюжетов я заметил еще в детстве. Теперь же я решил серьезно взяться за эту тему.

Итак, я бегал, запоем читал о Средневековье и играл джаз. Последнее позволяло мне ходить на танцы, не заводя серьезных отношений с особами женского пола. Каждый год я кружил в своих объятиях разных девушек – моя карьера сердцееда складывалась весьма успешно.

Вы не заводили серьезных отношений?

Стоило пригласить девушку на свидание три раза, и ее мать уже записывала вас в зятья. Получалась эдакая игра «поймай меня, если сможешь». А я не хотел жениться! Совершенно не хотел!

Летом мы с мамой, братом Чарльзом и сестрой Элис путешествовали. (У меня были очень хорошие родители.) Мы ездили по Соединенным Штатам, в Сан-Франциско пересаживались на корабль и плыли вдоль побережья Мексики через Панамский канал до самого Балтимора. Незабываемые впечатления! А летом 1924 года мама повезла нас в Европу на Олимпийские игры. Мне посчастливилось увидеть выступление великого бегуна Пааво Нурми! К нам присоединился отец, и мы отправились в путешествие по Англии, Шотландии, Голландии, Бельгии, Франции, Швейцарии и Италии. Боже, я до сих пор помню каждый город, в котором мы побывали. Это было замечательное приключение!

Во время десятидневного плавания в Европу я заметил на палубе парохода трех темнокожих юношей. Когда они ушли, я посмотрел их имена на шезлонгах. Это были Джидду Кришнамурти[75], его брат Нитьянанда и Раджагопал. Я также увидел в их компании приятную молодую девушку, познакомился с ней, а она представила меня им. Мы с Кришнамурти очень сблизились во время того путешествия. А девушка подарила мне книгу Эдвина Арнольда «Свет Азии» – так я открыл для себя буддизм и индуизм[76].

Вы часто путешествовали. Кем работал ваш отец?

Он занимался импортом и оптовой продажей чулочно-носочных изделий.

Вы продолжили заниматься бегом?

Команду New York Athletic Club пригласили тренироваться на стадионе Golden Gate в Сан-Франциско – и мы перебрались туда. Мой сосед по комнате, олимпийский чемпион по бегу Джексон Шольц, рассказал мне о Гавайях. Что ж, я добрался до Калифорнии, так почему бы не двинуться дальше? После очередной победы я поднялся на борт яхты, и вскоре мы встали на якорь у райского острова. Аромат цветов разносился на километры вокруг. Какое блаженство! Наша шлюпка причаливает к берегу, музыканты играют приветственный марш, рядом толпа людей, а над ними возвышается шест с вымпелом, на котором написано: «Алоха, Джо Кэмпбелл!» Я подумал: «Неплохое приветствие для звезды легкой атлетики!» Но оказалось, что друг Джексона встречал меня с обычным гавайским гостеприимством.

Я остановился в отеле «Кортленд», которой находился всего в одном квартале от дома Джин, девушки, на которой я женился тринадцать лет спустя. Тогда мы еще не были знакомы, она была совсем девчушкой, увлеченной танцами.

На обратном пути я закрутил роман с одной девушкой – все было невинно, без привычных сейчас бурных страстей. (Много лет спустя она снова вошла в мою жизнь.) Затем меня пригласили на морскую прогулку в город Якиму, штат Вашингтон, и я побывал на родео американских индейцев. А потом снова вернулся в университет.

Изучать легенды о короле Артуре?

Моя дипломная работа называлась «Скорбный удар» и была посвящена роману «Смерть Артура» Томаса Мэлори. Преподаватели высоко оценили ее, и мне предоставили стипендию на поездку в Европу.

Я глубоко проникся этой темой, хотя все еще продолжал заниматься бегом. Мне шел двадцать третий год. Та стипендия досталась мне, как и все остальное в жизни, по счастливой случайности. Я окончательно забросил легкую атлетику – невозможно совмещать профессиональные тренировки и серьезные занятия наукой – и в 1927 году приехал в Париж.

В то время вы были одним из самых быстрых бегунов в мире. Вам было трудно оставить спорт?

Я раздумывал о том, стоит ли полностью погрузиться в учебу, и проиграл забег, который очень хотел выиграть. Я никогда раньше не приходил вторым. Знаете, после этого я целых пять дней снова пробегал свою дистанцию. Если бы в тот раз я пришел первым, то не бросил бы спорт и продолжил заниматься бегом еще два, три или даже четыре года.

Олимпийские игры 1928 года были не за горами, но я решил распрощаться с легкой атлетикой. В 1928 году я был в Париже, а все мои друзья – на Олимпиаде в Амстердаме. Правда, потом они приехали ко мне, и мы устроили вечеринку.

В те времена у спортсменов было не так много профессиональных возможностей. Но если бы вы выиграли тот забег и поехали на Олимпийские игры, то могли бы стать тренером, а не мифологом.

Да, вероятно. Но это был бы неудачный выбор карьеры. Я знаком с парнем, который в том году взял олимпийское золото. Я много раз соперничал с ним на одной дистанции. Но на Олимпиаду я так и не попал, и теперь очень этому рад. Хорошо, что я это понял. Как говорит мой любимый Ницше, «не реализовав то, что пришло к вам как подарок судьбы, вы разрушите свою жизнь. Тот или иной выбор, сделанный в важный момент, полностью все меняет».

Значит, вы приняли проигрыш в том забеге?

Если вы говорите «нет» какой-то части своей жизни, вы говорите «нет» всему, что с этим связано. Желая встать на путь самоутверждения, просто скажите «нет» неудаче, тому, что вызывает у вас острую досаду, что вы считаете позором.

Позором?

Да, позор или досаду, но не чувство вины. Ницше называет чувство вины моралью рабов. Виновен тот, кто ослушался и боится наказания. Задумайтесь о религиозной подоплеке этих эмоций: ад – это наказание, а вина – страх наказания за то, что вы ослушались повеления.

Позор – благородное чувство. Я потерпел неудачу и от позора совершаю харакири. Если же я ослушался и не сделал того, что мне было велено сделать, я испытываю вину. Это совершенно другое моральное состояние. С точки зрения психологии между позором и виной – большая разница.

Как вы приняли свою неудачу с точки зрения путешествия героя?

Я просто знал, что у меня была чудесная жизнь.

До этого момента?

Нет, всегда. Если бы я выиграл тот забег, моя жизнь сложилась бы иначе.

Вы уже тогда так думали?

Нет.

Как же вам удалось отказаться от роли бегуна и стать ученым?

Я давно решил, что буду заниматься наукой, но не смог бы посвятить этому всего себя, если бы продолжал тренироваться. Так что мне действительно было проще отказаться от легкой атлетики и уйти с головой в учебу. Приехав в Париж, я мог бы заняться верховой ездой, но решил этого не делать.

Получается, чтобы принять подарок судьбы, нужно твердо верить в то, что в конце концов все сложится наилучшим образом?

Нет, нет, не наилучшим образом. А просто хорошо. Все даже может пойти кувырком, но вы должны быть на это согласны.

В английском языке есть слово weird, его можно перевести как «фатальный». Оно связано со сложным понятием «судьба». В исламе есть слово kismet – «судьба, определенная вам Богом». Этим объясняется невероятное мужество настоящих мусульманских воинов. С ними не может случиться ничего, что не было бы предначертано им свыше. И они принимают это. Если им суждено умереть, они умирают.

Также есть немецкое слово werden – «становиться». Вы становитесь тем, кем предположительно должны стать. Слово werden – «становиться» – лежит в основе английского weird. Оно также переводится как «роковой», но это не то же самое, что kismet.

Вспомним раннеанглийское эпическое произведение «Беовульф». Главному герою предстоит сразиться с драконом. Он уже стар и понимает, что это ему не по силам. Но такова его судьба: он вождь и никто, кроме него, не сможет бросить вызов чудовищу. Беовульф сидит, размышляет и собирается с силами, чтобы вступить в эту битву. Wyrd, или «судьба»,– конечный момент werden его становления – «подошла к нему совсем близко»… Какие прекрасные слова!

В греко-римских мифах судьбы существуют отдельно от нас, вне нас – их прядут три сестры-богини. Это что, способ меньше переживать – мол, дело не во мне, а в судьбе?

Судьба не связана с качествами личности. Это надличностная категория. Следуя судьбе, вы открываетесь чему-то более глубокому, чем ваши представления или знания о себе. Это опыт, который приходит к вам изнутри, когда вы раскрываетесь.

Вернемся к годам вашего обучения: вы бросаете спорт и…

Уезжаю из США во Францию.

Меня захватил Париж. Там были все – Пикассо, Джойс, Матисс. Я ничего не смыслил в искусстве – весь Нью-Йорк ничего в нем не смыслил. В Париже я узнал о современном искусстве и его связи с мифами.

И открыл для себя Джойса. Все началось с того, что я прочел запрещенный в Штатах роман «Улисс». (Потом я тайком провез эту книгу к себе на родину.) Только представьте, вы приходите в книжный магазин, с замиранием сердца спрашиваете: «Avez-vous Ulysses?» («У вас есть „Улисс“?») И уносите с собой свой собственный экземпляр.

В третьей главе «Улисса» написано: «Неотменимая модальность зримого. Хотя бы это, если не больше, говорят моей мысли мои глаза. Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей: всех этих водорослей, мальков, подступающего прилива, того вон ржавого сапога». Я не мог понять, о чем читаю! Что все это значит, черт побери? Я пришел к Сильвии Бич[77] в книжный магазин «Шекспир и Компания» и с негодованием спросил:

–Как вы это читаете?

– Просто читаем то, что написано, – ответила она.

И я вздрогнул.

Джойс рассуждал о вещах, которые мог понять лишь хорошо образованный человек. При этом он был католиком, который смог выразить свои идеи, не утратив веры.

Первые наброски романа Джойса «Поминки по Финнегану» были опубликованы в авангардном журнале Transition под редакцией Юджина Джоласа. Должен сказать, я был совершенно обескуражен, как и все остальные, но все же купил годовую подписку на Transition, внимательно изучил отрывки и почувствовал, что эти тексты имели для меня огромное значение, хотя и не совсем понимал, какое именно.

Роман «Поминки по Финнегану» был закончен и опубликован в 1938 году. К этому времени я уже стал подготовленным читателем. И потерял интерес к академическим занятиям. Внезапно передо мной распахнулся блестящий и оглушающий современный мир.

А как же ваша учеба?

В Парижском университете я увлекался средневековой литературой, а также старофранцузским и провансальским диалектами. Я читал только на французском, но обнаружил, что наиболее важные книги были написаны на немецком. Мне продлили стипендию еще на год, я поступил в Мюнхенский университет и стал изучать немецкий и средненемецкий.

В Мюнхене я жил в немецкой семье, говорил и думал по-немецки. Там же я случайно встретил американского студента, который, как и я, был лингвистом, но занимался санскритом. Я тоже записался на курсы санскрита и буддизма у замечательного профессора Эртеля в Мюнхенском университете, и в мою жизнь вошла Индия. Я увлекся философией, мифологией, литературой. Все это было очень, очень далеко от старофранцузского. Но я совершенно потерял голову.

Тогда же я познакомился с трудами Юнга, Фрейда и Манна. И передо мной снова открылся целый мир!

Как вам удалось совместить все это с учебой в Колумбийском университете?

Я вернулся в Колумбийский университет в 1929 году, за пару дней до краха Уолл-стрит. У меня не было ни работы, ни денег, и все же я решил, что пути назад в этот бурлящий котелок для меня нет.

Что? Вы бросили университет?

Я уже давно решил, что не буду заниматься тем, к чему не лежит душа. Из-за финансового кризиса чулочно-носочный бизнес моего отца почти прогорел. Я не понимал, что со мной происходит. Мой мир перевернулся. Я больше не хотел изучать легенды о короле Артуре. Меня ждали гораздо более интересные дела, но я не знал, какие именно. Я хотел писать, хотел быть антропологом – я сам толком не понимал, чего хотел! Все вокруг было чудным, новым.

Я навсегда распрощался с Колумбийским университетом… И на целых пять лет стал безработным!

Богемный антракт

Оглядываясь назад, вы не жалеете, что недоучились в университете?

Когда вам едва за двадцать, в вас много огня. Если бы моим научным руководителем остался Роджер Шерман Лумис[78], я бы получил обещанное место в Колумбийском университете. Я знаю, кому досталась эта работа и что это был за человек. Это так замечательно: оказаться на развилке дороги, решить, куда пойдешь ты, видеть, кто выбрал другой путь. Тот человек был уважаем в академических кругах, но вряд ли вы о нем слышали.

Когда молодежь спрашивает моего совета, я говорю: «Найдите то, что делает вас блаженно счастливыми, и следуйте этому пути». Вам может казаться, что выхода нет, но поверьте, двери есть всегда, и не просто двери, а дворцовые врата.

Какие двери открылись перед вами?

Наша семья обеднела; я переехал в Вудсток и снял крошечную лачугу за двадцать долларов в год. Я был молод, холост, и меня все устраивало. Я ушел в себя на пять лет и просто делал что хотел.

Время от времени я писал короткие рассказы (которые никто не покупал) и читал, читал, читал. Я открыл для себя американскую литературу, в частности Эрнеста Хемингуэя и Синклера Льюиса. Особенно меня поразили ранние произведения Хемингуэя: «В наше время», «Мужчины без женщин», «И восходит солнце». Мне хотелось писать, как он (об этом мечтает любой неопытный автор). Но подлинный интерес вызывал у меня Джойс.

Целых пять лет я не работал. И старался найти выход из тупика, в который я попал в Колумбийском университете, пытаясь осилить Бертрана Рассела и Джона Дьюи. Совершенно отчаявшись, я решил уехать. Мама разрешила мне взять машину, и я заколесил по стране в поисках лучшей доли.

Это было невероятное путешествие. Я ехал на своем «форде» со скоростью сто километров в час и чувствовал себя гонщиком.

Поиски работы увенчались успехом?

После того как разразился финансовый кризис, мой отец махнул на все рукой и сказал: «Давайте отправимся в круиз!» Мы сели на шведский лайнер и поплыли на Карибы, а затем в Гавану. С нами путешествовала одна привлекательная девушка, которая мне очень, очень понравилась… Что ж, это была первая американка, которую я встретил после нескольких лет, проведенных за границей. Ее звали Адель Дэвис[79]. Эта была смелая девчонка, помешанная на правильном питании. Когда мы вернулись, она решила, что не может найти себя в Нью-Йорке, и уехала в Сан-Франциско. Два года спустя я сел в «форд» и сделал то же самое.

Я начал изучать русский язык. На дворе стоял 1932 год. Что мне было делать? Никто не понимал, что происходит. Мир словно застрял на одном месте. Сейчас такое даже представить невозможно. Работы вообще не было.

Я нашел номер Адель в телефонном справочнике, она пригласила меня на пару вечеринок, помогла осознать, что я – на дне, и взяла надо мной шефство. Замечательный человек, прекрасная женщина! Я был очень подавлен, а она придала мне энергии.

Я отправился в город Кармел, в который стекались многие творческие личности. По дороге я заскочил в Сан-Хосе и позвонил Иделл, девушке, с которой я познакомился на яхте, возвращаясь с Гавайев. «О, Джо!» – воскликнула она и рассказала, что ее сестра Кэрол вышла замуж за парня, который тоже пытался писать. «Давай я съезжу с тобой в Кармел и представлю тебя своей сестре!» – предложила она. И познакомила меня с Джоном и Кэрол Стейнбек, жившими в Пасифик-Гроув. Я просто влюбился в эту пару!

Я остался в Кармеле и снял домик, который назывался «Тыквенная корочка». Я снова взялся за Джона Дьюи и Бертрана Рассела и пытался писать вместе со Стейнбеком, а Адель подкармливала меня витаминами. У Джона и Кэрол был один знакомый – невысокий парень с козлиной бородкой, по имени Эд Рикеттс. Он был биологом и работал в Консервном ряду – промышленном районе, прославленном Стейнбеком (именно в его лаборатории разворачивается действие одноименного романа). Наше знакомство с Рикеттсом стало для меня знаменательным событием. Эд исследовал приливные явления, а я интересовался биологией еще со школы. Беседуя с ним, я понял, что между мифологией и биологией существует очень тесная связь. Я рассматривал мифологию как функцию биологии (это продукт человеческого воображения, которое приводят в движение энергии взаимодействующих друг с другом органов тела, и именно эти энергии лежат в основе архетипологии мифа). Так что я считал себя своего рода маргинальным ученым, изучающим феноменологию человеческого тела.

Вы смогли осилить Джона Дьюи и Бертрана Рассела?

Я стоял в библиотеке Кармела, размышляя, что бы почитать, как вдруг моя правая рука сама потянулась к «Закату Западного мира» Освальда Шпенглера. И это стало началом всего. Я проглотил первую страницу и понял: вот то, что я так долго искал! Дьюи и Рассел просто испарились. С тех пор в течение двух лет я не читал ничего другого. Это было оно! Все, что я узнал в Германии, обрело окончательный смысл и вписалось в современный контекст. Благодаря этой книге я долгие годы изучал Гёте, Шопенгауэра и Ницше, а затем понял, что Манн, Юнг и Джойс говорили о том же.

О том же?

О системе архетипических побуждений, которым подчинялась человеческая натура, действующих на протяжении истории в разных религиях. С тех пор я сконцентрировался на этом синтезе.

Закончив первый том «Заката Западного мира», я отдал его Стейнбеку. Когда мы увиделись в следующий раз, мой неуклюжий приятель (люди думали, что мы братья) задумчиво расхаживал вперевалку, как медведь, почесывая бок.

Я спросил:

– Что случилось, Джон?

– Не могу это читать, не могу!

– Почему?

– Мое искусство! Мое искусство! Это же трактат о том, что нам следует отложить ручку и кисть и взяться за разводной ключ и учебник по юриспруденции – «Технология и право»!

– Джон, нельзя просто закрывать на это глаза. Это нужно принять и пережить.

Он вернул мне книгу, и я снова погрузился в чтение.

Звучит как идиллическая история из жизни богемы.

Никогда не забуду то чудесное время, полное озарений. Ах, эти четыре волшебных месяца! Меня окружали замечательные люди. Мы все были на седьмом небе от счастья. Весь мир замер, и мы – вместе с ним. Мы словно парили в воздухе, наслаждаясь безмятежностью. Все было просто великолепно.

На что вы жили?

Я снял домик в Пасифик-Гроув за пятьдесят центов в день. Денег становилось все меньше. Я заработал достаточно игрой на саксофоне во время учебы в университете, чтобы какое-то время продержаться. И даже немного помог папе.

Так вот, я был без ума от Шпенглера и просто плыл по течению, пытаясь найти свое призвание. Мы с Эдом Рикеттсом – тем самым биологом, изучавшим приливные явления, – ходили собирать сотни морских звезд и морских огурцов во время отлива, а потом сдавали их в школы. Эд собрался на Аляску на небольшом судне, и я с радостью присоединился к нему. Из Сиэтла мы направились по Внутреннему проходу до самого Джуно.

Этот водный путь просто великолепен! Шесть недель наше суденышко бороздило воды залива Пьюджет-Саунд. Мы то и дело высаживались на абсолютно необитаемых островах и собирали морских животных, а Эд делал заметки. Стоило это удовольствие двадцать пять центов в день за всю команду. Иногда мы заходили в порт. Поскольку все консервные заводы были закрыты, рыбакам некуда было сдавать улов, и нас буквально заваливали лососем. Протяни руку и возьми себе рыбину! Чем не идиллия? Всем казалось, что во времена Великой депрессии города вымерли, но это было далеко от истины. Нет ничего лучше, чем жить, никуда не стремясь, и наслаждаться настоящим моментом. Именно так мы и делали!

Наконец мы прибыли на Аляску и на время остановились в Ситке. Эд получил заказ на полторы тысячи гонионемусов – маленьких медуз-крестовиков. Мы жили в домике у моря. Каждое утро я отправлялся на корабль, передавал наше каноэ команде, а затем вплавь возвращался на берег. В ледяной воде! Я сам чуть не превратился в ледышку!

Затем мы с Эдом отправились в Джуно – пограничный городок, в котором жили золотоискатели. В каждом магазине там были устроены или бар, или бильярдная. Изначально Аляска считалась территорией России. Многие русские (а я в то время уже говорил по-русски) женились на индейских девушках и создавали смешанные семьи. Они любили вкусно и обильно поесть и повеселиться. Многие из старателей были аристократами, сбежавшими из СССР. Эти удалые ребята работали в шахтах – и с удовольствием шли на риск. Они взрывали породу и сразу спускались в забой проверить, все ли взорвалось как надо. После очередной пирушки они надевали папахи и громогласно заявляли: «Идущие на смерть, приветствую вас!» А затем исчезали в шахте, как сказочные великаны.

Я освоил балалайку – нехитрый трехструнный инструмент с мажорным звучанием. И даже научился играть плясовую.

Куда вы отправились дальше?

В школе, в которую я ходил в детстве, освободилось место учителя. Я одолжил у Эда денег на дорогу и целый год преподавал в Кентербери.

Аляска с Калифорнией просто исчезли из моей жизни. Я провел там немало ярких и незабываемых дней, хотя и чувствовал все это время скрытое напряжение.

Почему вы так мало проработали учителем?

Я пробыл целый год в той школе, потому что другой работы в разгар Великой депрессии не было, но не планировал продолжать эту карьеру. Я решил, что больше никогда не стану учить мальчиков-подростков. Это очень сложный возраст. Я не хотел входить в эту реку дважды.

Также я продолжал изучать историю, опираясь на труды Шпенглера, и возобновил занятия санскритом. Это был непростой год. Мой отец практически разорился. И вдруг один журнал купил мой рассказ под названием «Строго платонически» (Strictly Platonic)[80]. Мой агент продал его за целых 350 долларов! И я уволился из школы. Даже не знаю, что это был за журнал; я просто взял деньги и рванул обратно в Вудсток.

Я был молод, холост, никогда не отказывался от приглашения на ужин – и научился жить, питаясь всего раз в день. Одна местная семейная пара с огромным псом по кличке Фриц (помесь доберман-пинчера и овчарки – огромное, забавное и немного сумасшедшее животное) уехала на зиму в Нью-Йорк. Меня попросили пожить в их частном доме в лесу и присмотреть за Фрицем.

Зима выдалась ужасно холодная. Я рубил дрова, чтобы протопить дом, изучал санскрит и запоем читал. Джойс, Шпенглер, Манн и Юнг сливались воедино у меня в голове. Также я увлекся трудами немецкого африканиста Лео Фробениуса. Его книги пользовались дурной славой, потому что он работал под покровительством кайзера Вильгельма. Но именно он пробудил мой интерес к Африке.

Я был чрезвычайно воодушевлен. Это было незабываемое время. Я жил в лесной глуши (выброшенный на обочину развалившегося общества) – и именно там нашел свой путь. Меня совершенно не интересовала работа. Я мог жить практически без денег – они мне были не нужны, – совершенно не страдал и поклялся себе, что никогда не буду работать ради денег.

Вы продолжали писать художественные произведения?

Я написал детектив, который случайно выбросила уборщица – и слава богу! И еще роман. Сюжет был надуманным и глупым.

Хотя еще в средней школе я написал четыре неплохих стихотворения. Художественная литература – это не мое. Писателя должно интересовать, как ложатся тени на пиджак героя, согревает ли он его, приятна ли на ощупь ткань и так далее. Мне же чужды образность и чувственность. Поэтому мои опусы в этом жанре никогда не удавались. Я понял, что не создаю ничего хорошего, и бросил это дело.

К тому же я не хотел писать. Я хотел читать.

Когда закончился этот период вашей жизни?

Однажды я нашел в почтовом ящике приглашение занять место преподавателя в Университете Сары Лоуренс. И принял его. На этой должности хотели видеть именно меня. Я сказал, что готов вести курс сравнительного литературоведения, начиная с древних эпосов. Руководству понравилось мое предложение. Это было очень, очень приятно.

Вы женились на одной из своих студенток, Джин Эрдман. Как это случилось?

Мы проводили индивидуальные встречи со студентами. Однажды в мой кабинет вошла девушка и положила мне на стол фотографию. На ней молодой я стоял на крыше отеля «Кортленд» в Гонолулу и играл на гавайской гитаре. Как же сильно я изменился с тех пор! Господи, я побывал на самом дне. Я столько пережил! Я уже давно не был тем парнем с широкой улыбкой. И вдруг эта фотография!

Так вот, девушка парня, который сделал снимок, жила в Бронксвилле; она пригласила в гости пять студенток из Гонолулу, и они нашли в ее альбоме мою фотографию. На той вечеринке была моя будущая жена Джин – девчушка, жившая по соседству с моим отелем.

Судьба в очередной раз улыбнулась мне. Рене д’Арнонкуру, замечательному преподавателю Джин, пришлось уйти из университета – он уехал помогать американским индейцам. Джин решила, что я единственный человек, с которым она хотела бы продолжить изучать эстетику, и попросилась на мой курс. А я предложил ей индивидуальные занятия.

Я всегда был ценителем прекрасного пола. Преподавая в университете для женщин, я всегда находился в состоянии легкой эйфории. Но я знал, что где-то живет та самая, особенная девушка. Ею оказалась Джин. В конце второго курса она отправилась с семьей в кругосветное путешествие, а затем собиралась присоединиться к танцевальной труппе по приглашению самой Марты Грэм. Джин была прекрасной танцовщицей.

У меня уже было предчувствие, что она – моя единственная, но я не был в этом до конца уверен (я все еще называл ее мисс Эрдман). Что я мог сделать, чтобы она захотела общаться со мной после окончания учебы? Я подарил ей «Закат Западного мира»! И прилежно отвечал на ее многочисленные вопросы. Вот так!

Она была без ума от танцев. У меня есть теория о взаимосвязи эстетических форм с психологическими основами – и она действительно работает! Джин собиралась встретиться с исполнителями традиционных танцев, а я к тому времени уже углубился в востоковедение. Я дал ей пару советов. В ходе нашей переписки я понял, что окончательно попался на крючок, составил наши гороскопы и увидел, что мы идеально подходим друг другу. Вот и вся история!

В 1938 году Джин вернулась, и мы поженились. Ее отец был священником. В то время я презирал религию и был против церковного обряда бракосочетания. Но отец моей невесты был не просто священником, он был родителем, а значит, его благословение имело особую силу. Когда пришло время сказать «да», я действительно почувствовал особую благодать, большую, чем простое благословение!

Что вы думаете о браке с точки зрения мифологии?

Люди всю жизнь играют определенные роли, в этом действительно есть нечто мифологическое. И лучшее место, лучшая площадка для выступления – это брак. Я не шучу. Все именно так. Двое супругов – это великая пара мифологических противоположностей, и идеальным полем для таких отношений является супружество. Это то место, где происходит трансформация. Когда Джин сердится, я смотрю на нее и говорю себе: «Я вижу Тебя».

Кого же вы видите?

Женщину, Наставницу, Покровительницу. Я вижу Тебя – Богиню. Я чувствую, как энергия и сила, которую она олицетворяет, взаимодействует с моей силой. Личность, стоящая за этой силой, может то растворяться, то выходить на первый план. Именно это происходит в браке. Если вы сможете выдержать это испытание, то познаете великое таинство. И поймете, что двое супругов – это воистину одно целое. И это не миф!

Помню, как однажды я говорил о куртуазной любви и об идее о том, что двое есть одно. Какая-то женщина в аудитории – думаю, у нее был не очень счастливый брак – подняла руку и сказала: «Ведь это всего лишь образ».

Я ответил: «Да, это образ – образ того, что есть на самом деле». Двое – это одно целое. Они существуют точно так же, как вы и я. И познать это можно в браке. Хотя слово «брак» слишком мелко для обозначения такого союза.

Кэмпбелл-писатель

Если не брать в расчет недолгое увлечение художественной литературой, как складывалась ваша карьера писателя?

Я читал курс по Канту, Шопенгауэру, Ницше и Томасу Манну в Университете Сары Лоуренс. На одной из лекций моя студентка заметила, что я похож на духовного наставника ее матери. Она предложила мне встретиться со Свами Никхиланандой – пастором Центра Рамакришны Вивекананды, находящегося на окраине города. Тот пригласил меня погостить у него в Брант-Лейк в Катскиллских горах. Джин выступала в Беннингтоне с труппой Марты, и я принял приглашение. Свами Никхилананда переводил «Евангелие Шри Рамакришны» с помощью одного юноши. Монахи любят рано ложиться и рано вставать, а я люблю поздно ложиться и рано вставать. Как-то раз вечером Никхилананда протянул мне одну главу и сказал: «Прочитай это перед сном, если захочешь, и оставь комментарии». Когда я закончил, текст напоминал карту Лабиринта Минотавра. Свами был потрясен. Он спросил, не соглашусь ли я прочитать весь перевод, и взамен предложил рассказать о философии Веданты. Это был более чем равноценный бартер. Я не покладая рук работал над этой чертовой штукой целых два года!

В 1944 году вы стали соавтором «Отмычки к „Поминкам по Финнегану“» – первого толкования сложного романа Джеймса Джойса. И это была первая книга с вашим именем на обложке. Что побудило вас ее написать?

Я не хотел ее писать. Я хотел ее прочитать.

Я уже был женат, уже познакомился с Никхиланандой и уже изучил опубликованные в журнале черновики «Поминок по Финнегану». Когда роман наконец вышел, я купил его и прочел за выходные, выискивая слабые места и собираясь серьезно поработать над ним для собственного удовольствия.

Мой друг Генри Мортон Робинсон (или просто Рондо) обманом заставил меня стать соавтором «Отмычки». Он был настоящим профессионалом и хорошо владел пером. Робинсон был молодым преподавателем Колумбийского университета, затем уволился и стал независимым писателем (позже он создал бестселлер «Кардинал»). Он тоже очень интересовался Джойсом, и я отыскал его в Вудстоке.

«Поминки по Финнегану» были опубликованы в 1939 году. Однажды вечером Рондо пришел к нам в гости со своей супругой и спросил:

– Как дела с работой над «Поминками»?

– Продвигаются, – ответил я.

– Не хочешь вместе со мной написать об этом книгу? – предложил Рондо.

Мы много лет говорили о Джойсе; он был знатоком Джойса – очень хорошим знатоком Джойса, – но я не воспринял его предложение всерьез. Как-то по дороге в ресторан ему удалось меня уговорить. «Кто-то должен создать так называемую „отмычку“ к этому роману, так почему не мы?» – заявил он.

И мы приступили. Мы договорились, что Рондо будет иметь полное право решать, как будет написана книга, а я – что именно хотел сказать Джойс. Робинсон очень хорошо знал творчество Джойса, но если у нас возникал спор, последнее слово оставалось за мной. Идеальное соглашение. В итоге мы крепко сдружились. Толстяк Рондо был талантливым поэтом и замечательным человеком. Я искренне полюбил его.

Я написал около тридцати тысяч слов, принес все это Рондо, а он воскликнул: «О Боже! Мы же не собираемся издавать Британскую энциклопедию?» Он засучил рукава, и в конце концов нам удалось определить реальную канву повествования и проредить текст. Работа над книгой продолжалась четыре года. Но несколько спорных вопросов все равно осталось. Когда мы закончили, Рондо отправил рукопись в издательство Harcourt Brace. Но ему отказали. Зная, что наша работа очень ценна, мы возмущенно подумали: «Какого черта! Неужели никому это не нужно? Не задуматься ли о самиздате?»

В один прекрасный день я прочитал в газете, что недавно поставили пьесу Торнтона Уайлдера «На волоске от гибели». Мое студенческое увлечение театром давно прошло, но мне почему-то захотелось сходить на этот спектакль. Мы с женой купили билеты на центральные места в первом ряду балкона. И услышали со сцены поток цитат из «Поминок по Финнегану»! «У тебя есть карандаш?» – спросил я Джин и начал строчить заметки на программке. Утром я позвонил Рондо в Вудсток и прокричал в трубку: «„На волоске от гибели“ – это точь-в-точь „Поминки по Финнегану“!»

В понедельник Робинсон набрал номер Нормана Казинса из журнала The Saturday Review. Казинс попросил нас немедленно прислать какой-нибудь материал, и мы написали статью, вскоре опубликованную под названием «На волоске от чьей гибели?».

Статья произвела фурор. Репортеры набросились на нас, двух простых и неизвестных парней, как стая волков. Уайлдер заявил, что сюжет пьесы пришел ему в голову, когда он смотрел бродвейское шоу «Ад раскрылся» и ему на колени упала индейка. Что за чушь? Он включил в пьесу элементы, которые непрозрачно намекали на «Поминки по Финнегану». Чего стоит одно обручальное кольцо, найденное уборщицей в кинотеатре ровно в 18:32!

Мы затаились и ждали. Как только пьеса была издана, я прошелся по тексту мелким гребешком. Там было по меньшей мере 320 параллелей, включая дословную цитату в четыре строки.

Тогда Казинс спросил: «Ребята, у вас есть что-нибудь еще?» Он, знаете ли, был охоч до ажиотажа. Мы отправили ему первую главу «Отмычки к „Поминкам по Финнегану“». А редактор из Harcourt Brace послал нашу рукопись на рецензию Томасу Элиоту, и тот посоветовал ее не упустить. В итоге издательство купило ранее отвергнутую им книгу, и «Отмычка» наконец была опубликована.

Это была моя первая крупная печатная работа. А потом издательство Simon & Schuster по рекомендации Робинсона заказало мне книгу о мифологии. Я прислал им рукопись «Тысячеликого героя», но редакция отказалась ее печатать.

Вот так я начал писать. И продолжаю до сих пор.

В этот период у вас сложились теплые отношения с фондом Bollingen (который в конечном итоге и опубликовал «Тысячеликого героя»). Как это произошло?

Пока я работал над «Отмычкой к „Поминкам по Финнегану“», из Германии с женой и тремя маленькими сыновьями приехал Генрих Циммер. К тому времени я уже стал успешным преподавателем. Также я помогал Свами Никхилананде с «Евангелием Шри Рамакришны» и познакомился с некоторыми членами Фонда Юнга. Все они знали о прибытии Циммера. А я никогда о нем не слышал. Впервые я встретил его на одном из ужинов с карри, которые любил устраивать Никхилананда (он был очень хорошим поваром).

Оказалось, что Циммер собирается прочитать несколько лекций в Колумбийском университете. Причем пригласил его не сам университет. Крупнейший индолог, которому было около пятидесяти, не мог найти работу – восточные факультеты не хотели с ним конкурировать. И дамы из Фонда Юнга – «Юнгфрауэн» – нашли в кампусе помещение, где он мог бы читать лекции. Это был крохотный зал музея на верхнем этаже библиотеки Лоу. Встретившись с Циммером у Никхилананды, я загорелся желанием его послушать.

Первую серию лекций он прочитал четырем людям: мне, куратору Маргарите Блок, девушке из Фонда Юнга и надушенной польской скульпторше. Но Циммер говорил так, словно выступал перед огромной аудиторией.

Во втором семестре ему пришлось перебраться в помещение побольше – на этот раз его пришли послушать около пятидесяти человек. Как быстро распространяются новости! (Мой отец любил приговаривать: «Хороший ресторан не спрячешь». И Колумбийский университет не смог спрятать Циммера.) А осенью он начал читать серию своих лекций студентам.

Сколько в нем было энергии! Циммер оказался первым человеком, который шел по тому же пути, что и я: толковал символы, глубоко погрузившись в восточные учения. Если кто-нибудь спросит меня, кто был моим гуру, я назову имя Генриха Циммера. Он изрядно встряхнул меня тогда, но на тридцать восьмом году жизни я уже был к этому готов.

Когда Циммер перебрался в Нью-Йорк, фонд Bollingen только начинал свою деятельность. Мима (Мэри) Меллон – соучредитель и идейный вдохновитель этого проекта – пыталась получить совет у нескольких европейских ученых, которые оказывались в наших краях. А потом появился единственный и неповторимый Циммер. Именно он стал основоположником серии научных трудов, выпущенных фондом Bollingen. Его спросили, с чего следует начать. Он ответил, что, если бы мы работали в Германии, он бы посоветовал взять что-то связанное с землей (чтобы проявить уважение к земле и попросить поддержки у ее духа). Поэтому он выбрал мифы племени навахо и серию рисунков цветочной пыльцой, которые привезла из Нью-Мексико этнолог, художница и писательница Мод Оукс. Все это нужно было отредактировать. Мод умела собирать материал – у нее это прекрасно получалось,– но понятия не имела, как скомпоновать книгу. Циммера спросили, кто может стать редактором. Поскольку ранее я поделился с ним парой книг с мифами американских индейцев, он ответил: «Джо Кэмпбелл». Я взялся за произведение «Двое пришли к Отцу своему: военные обряды племени навахо» (Where the Two Came to Their Father: A Navaho War Ceremonial), которая вышла в 1943 году, и словно попал в машину времени – вернулся во времена Буффало Билла!

В середине второго учебного года Генрих Циммер скоропостижно скончался от пневмонии. Он недели две ходил с воспалением легких и даже не подозревал об этом. Крупный, сильный мужчина просто подумал, что у него простуда,– и вдруг его не стало. Вдова Циммера спросила, не соглашусь ли я отредактировать его американские лекции. Примерно в то же время издательство приняло мою «Отмычку». Я продолжал помогать Никхилананде, а также начал писать «Тысячеликого героя», и тут на меня свалились целые горы конспектов лекций Циммера. К тому же я продолжал преподавать.

Аудиозаписей лекций Генриха Циммера не существовало. Как вам удалось превратить его рассуждения в четырехтомник?

Когда Кристиана Циммер спросила, не соглашусь ли я отредактировать американские лекции ее супруга, я подумал: «Да, конечно, года через два все будет готово».

Но работа заняла целых двенадцать лет.

Циммер всегда говорил так, словно выступал перед огромной аудиторией. Поначалу он не очень хорошо владел английским и потому делал много заметок. Все эти клочки бумаги, из которых получилось несколько книг, хранятся у меня в архивах. Он писал не длинными сложными предложениями, а короткими отрывистыми фразами. И в каждом слове подчеркивал красным ударный слог. Он досконально прорабатывал свои лекции, и они всегда были великолепны. Время от времени, подводя к началу той или иной темы, он приостанавливался и рассказывал очередное предание – всегда остроумно, ведь именно это оживляет миф.

Он говорил лишь о том, во что сам верил, и все слушали его затаив дыхание. Из серии лекций для первого семестра я составил двухтомник «Искусство индийской Азии».

Лекции второго семестра были посвящены философии. Этот один курс лег в основу труда «Мифы и символы в индийском искусстве и цивилизации». Это была первая серия выпущенных мною книг. Затем появилась книга «Король и труп», составленная из его заметок, а также первой главы незаконченного перевода «Калики-пураны» на немецкий язык. Генрих Циммер ушел из жизни перед началом четвертого семестра (он планировал снова посвятить его философии). Когда я начал работать над книгой по философии, у меня было мало конспектов лекций. Гораздо больше материала я нашел в его записях. Я позвонил Джеку Барретту из фонда Bollingen и сказал: «Если вы дадите мне еще два-три года, книга произведет фурор». Так и случилось. «Философия Индии» – это просто бомба!

Вам наверняка было непросто редактировать чьи-то отрывочные заметки и составлять из них книги!

Во время работы над этим четырехтомником произошло много интересного. Циммер обычно раздавал свои рукописи друзьям и студентам просто для того, чтобы они их вычитали. Поэтому иногда часть конспекта просто отсутствовала. Образовывался смысловой пробел. Какая-нибудь девушка наверняка бережно хранила несколько перевязанных ленточкой листков как дорогое воспоминание.

Выступления Циммера всегда были очень яркими и убедительными – в моей голове еще долго отчетливо звучал его голос. Я доходил до места, где не хватало нескольких страниц, и начинал искать логическое продолжение. Найдя его, я размышлял о том, что могло бы быть на месте пробела. Я часто и много разговаривал с Циммером. Мысленно воспроизводя эти беседы, я пытался заполнить пробел самостоятельно: я задавал вопрос и слушал, как моя память «надиктовывает» ответ. А потом записывал это, сохраняя стиль Циммера. Когда одиннадцать или двенадцать лет спустя я добрался до большой книги об искусстве индийской Азии, голос Циммера стерся из моей памяти. И я не смог продолжать.

Вы действительно обращались к покойному Циммеру?

Нет, это были просто воспоминания – я не медиум и не признаю таких вещей. Я мысленно воссоздавал его образ, вспоминал, что он говорил и как себя вел. К тому же я сам иногда писал заметки во время его лекций.

Техника работы с материалами Циммера заключалась в том, чтобы держать страницу из его конспектов в левой руке и писать правой (я не пользуюсь пишущей машинкой). Я не менял структуру его фразы, разве что исправлял некоторые грамматические обороты, и старался передать уникальный ритм его речи. Иногда я красным отмечал связи между разрозненными мыслями, а затем составлял из них предложение на литературном английском. Но абсолютно весь текст книг состоит из его слов. Я черпал вдохновение, вспоминая, какую мощную жизненную энергию он источал. Зачастую, когда мы с ним беседовали, он включал Вагнера. Представьте: гремит музыка, гремит голос Циммера, я сижу рядом и понимаю, что прямо сейчас Вселенная мне что-то говорит, но понимаю ли я из этого хоть малую толику? Такие моменты казались совершенно нереальными.

Вы, безусловно, передали в книгах энергетику Циммера.

Как я уже сказал, на это ушло целых двенадцать лет. Но этот каторжный труд доставлял мне истинное наслаждение.

Иногда я жалел, что Циммер не написал какой-нибудь злополучный абзац по-немецки, ведь с английским он не очень ладил. Сложно понять мысль, если она выражена совсем неправильно. Кроме того, благодаря глубочайшим филологическим познаниям он любил составлять новые слова! Он вставлял слово, которое, по его мнению, походило на английское, но в английском языке не было ничего подобного.

Я вообще взялся за эти книги только потому, что Циммеру точно понравилось бы то, что я делаю. У него было весьма забавное отношение к тому, что мы называем академическими формальностями. В одной главе из «Философии Индии», полностью посвященной сатьяграхе[81], есть кусок о Ганди, который я восстановил на основе своих заметок и воспоминаний (кто-то в очередной раз оставил эти страницы себе на память). Позже в Калькутте я открыл газету и увидел на первой полосе любопытную статью. Какой-то индиец заявлял, что западный человек – белый человек – просто не способен понять то, что хотел донести миру Ганди. И далее шел восстановленный мной текст из лекции Циммера! Из той самой главы! Автор статьи просто скопировал несколько абзацев из книги! Это было очень забавно – и даже в каком-то смысле приятно.

Получается, что ваша с Генри Мортоном Робинсоном проба пера превратилась в фейерверк изданных книг.

Я работал как проклятый в Вудстоке, а Джин занималась танцами в местной студии и преподавала. В итоге я написал двадцать три книги! По-моему, неплохой результат. Я смог это сделать, потому что в Университете Сары Лоуренс от преподавателей не требовали обязательных публикаций. Мне не пришлось стряпать кучу мусорных статей для Ассоциации современного языка или журнала Американского общества востоковедения. Кто, черт побери, их вообще читает?

Моей главной работой стала даже не «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“», а «Тысячеликий герой». Я работал над этой книгой четыре года (хотя над «Отмычкой» – тоже четыре). Но именно здесь я сам собирал материал и сам компоновал книгу. Я больше никогда не трудился усерднее. «Маски Бога» были скорее фигурой высшего пилотажа – интеллектуальным трюком, который я постепенно готовил в течение двенадцати лет.

Когда я писал «Тысячеликого героя», я больше ни о чем не мог думать. День за днем я непрерывно прокручивал в голове и отшлифовывал текст. Сейчас я уже так не могу.

После выхода на пенсию вы через какое-то время переехали на Гавайи. Вы это сделали, чтобы вас ничто не отвлекало?

Я хотел туда вернуться. Думаю, это одна из проблем современной жизни. Круговерть событий может сломать человека. В какой-то момент нужно остановиться и собраться с мыслями. Я не мог вынести потока информации, связанного с моей работой. Я терял концентрацию, стал ужасно рассеянным, путал время и перестал к чему-то стремиться. В похожей ситуации индийцы уходят в лес: оставляют мирскую жизнь, покидают свою касту, обрывают социальные связи и обращают взгляд внутрь себя. Наверное, мне тоже стоило это сделать лет пятнадцать назад. Сейчас я этого не хочу. Не хочу полностью уходить в себя. Но окружающая действительность требует слишком многого.

Идя по жизни, человек совершает определенные поступки, влияет на что-то, и в какой-то момент бесчисленные обязательства обрушиваются на него, словно волны, и мешают плыть дальше. В моем случае это были не обязательства, а утверждения, отдающиеся эхом снова и снова. Мне нужно было собраться с мыслями.

Вы понимали, что качество вашей работы ухудшается?

Сейчас я могу гораздо лучше, чем раньше, формулировать мысли. Говорить то, что я должен сказать. Но последовательность повествования теряется. Я четко представляю конечный результат, но не успеваю собрать все воедино.

Когда вы пишете, то придерживаетесь какого-то графика, чтобы укладываться в сроки?

Я составляю расписание, но никогда не следую ему. Сейчас расскажу, как все происходит. Помните такие занятные японские штучки, которые нужно было бросить в чашку чая, чтобы они там раскрылись и превратились в цветок? Точно так же рождаются книги.

Мой распорядок дня на это никак не влияет. Я просыпаюсь, сажусь за стол и начинаю писать. Кстати, над двумя последними главами «Созидательной мифологии» я работал тридцать восемь часов без перерыва, глотая пилюли с кофеином.

Перебравшись на Гавайи, я составил себе расписание. Мы с женой встаем в шесть утра – нас будят птицы, – и в 7:30 я сажусь писать. Примерно без четверти час я прерываюсь и обедаю с Джин. После этого я планирую еще какие-то дела, но не делаю их, а возвращаюсь за письменный стол.

Кто ваша читательская аудитория?

Я ученый! Моя задача заключается в том, чтобы донести свою ученость до общественности. Моя аудитория – это мои ученики и люди со схожими интересами. У каждого человека должна быть своя публика. Многие готовы это принять, но тогда возникает вопрос о том, как к ней обращаться. Есть два способа коммуникации с теми, кто вас слушает. Я усердно работал – правда, не как художник, а как ремесленник – над обоими.

Первый – читать лекции, и у меня это отлично получается. К тому же я собрал внушительную коллекцию слайдов (это моя гордость). Читая лекции, я показываю слайды. Я что-то рассказываю слушателям, а изображения передают свое, особое послание. Получается эдакий тройной эффект от взаимодействия образа, дискурса и воображения аудитории. Именно так можно максимально приблизиться к пониманию несметного богатства мифологического сознания человека.

А второй – писать книги. Я полюбил писать еще в школе. У моего учителя был элегантный стиль изложения, и я усердно работал над своим. Получается, я начал учиться выражать мысли на бумаге задолго до того, как понял, что именно я хочу сообщить миру. Я применяю оба способа общения со своей аудиторией, это часть ремесла.

С самого детства я накапливаю знания по своей специальности. И веду архив. То, что я пишу, приходит ко мне как послание от собранного мной материала. Я смотрю на вещи непредвзято. Раньше, в далеком прошлом, я прислушивался к чужому мнению и обнаружил, что это мешало определить свою собственную позицию. Теперь я слушаю, что говорят мифы.

Как бы вы описали свой стиль изложения?

Я использую разные стили в разных работах. У меня есть много исторических статей, изобилующих фактами. Очень трудно собрать их воедино, а затем сделать так, чтобы текст зазвучал, как мелодия. Ритм изложения – это краеугольный камень повествования. К сожалению, у меня не получается объяснить это тем, кто работает с моими текстами. Когда какой-нибудь треклятый редактор беззастенчиво что-то меняет, я прихожу в ярость. Ведь я приложил немало усилий, чтобы все было именно так, а не иначе. Часто те, кто правит мои рукописи, просто восстанавливают стиль, от которого я намеренно отошел. Может быть, текст от этого становится четче и понятнее, но из него исчезает музыка.

Возьмем, к примеру, исторические очерки. Вы не представляете, сколько существует исторических фактов и из скольких источников их нужно черпать. Или возьмем перевод. Я часто занимаюсь переводами – с немецкого, французского, испанского, а иногда и с других языков, в том числе с санскрита. Со словарем я могу переводить практически с любого языка, кроме японского и китайского. Главная сложность заключается в том, чтобы превратить все это в мою авторскую прозу.

Или возьмем миф, записанный каким-нибудь антропологом на «гибридном туземном» – ломаном, примитивном, мертвом языке. Прочитав это, можно решить, что именно так разговаривают коренные народы. А это вовсе не так! Примитивные языки очень сложны, каждое слово там многозначно, но «гибридный туземный» этого не передает. Читая такие записи, вы не осознаете, что идете то по заболоченной местности, то по суше, то по трясине. Чтобы оживить повествование, его нужно переписать.

Потом я привношу в него свои пояснения и учитываю критические замечания коллег. Я стараюсь придать тексту однородность, чтобы он зазвучал красиво.

Я всегда усердно работал над формой изложения. Большинство ученых этого не делают. Я обнаружил, что сложность восприятия научных трудов заключается не в самом материале, а в его подаче. Иногда я читаю абзац и недоумеваю: «О чем, черт побери, здесь сказано? Почему мне так хочется выкинуть из текста этот кусок?» Причем некоторые из таких авторов – мои близкие друзья!

Говоря о «Тысячеликом герое», вы упомянули царство муз. В предисловии к «Мифическому образу» вы пишете: «И наконец в книге подобного рода можно отдать дань и музам – к какому бы времени или уголку земли они ни принадлежали, – ежеминутно следившим за ходом работы и направлявшим ее тем присущим духам образом, что позволяет человеку принимать внушаемые ими идеи за свои собственные». Какими вы представляете себе этих мифических персонажей?

Музы – это олицетворения энергий той бессознательной системы, к которой вы прикасаетесь, когда беретесь за перо. Их нужно просто найти.

Когда я пишу, у меня выходит либо плохо, либо хорошо. Если все плохо, значит, написанное продиктовано головой. Обычно такие опусы отправляются в мусорную корзину. Зачастую я словно стою перед запертой дверью и ищу способ ее открыть. Когда это получается, я почти физически чувствую, что дверь поддается, распахиваю ее – и у меня тут же появляется видение будущей главы, того, что обязательно нужно в нее включить, а голоса потенциальных критиков умолкают.

Звучит немного загадочно.

Это реальные ощущения, в них нет ничего загадочного. Это может показаться волшебством, только если с вами никогда такого не происходило. Следующая задача – воплотить озарение в жизнь. Ананда Кумарасвами[82] описывает медитацию одного индийского художника. Сначала он изучает все шастры, все учебники о том, как должен выглядеть бог – скажем, Шива,– какое оружие и символы он должен держать в руках. Затем он произносит сикхский слог «шива» и погружается в медитацию. И тогда ему является Шива, именно таким, каким он его себе представил. В создании образа важно то, как вы это делаете. Он должен звучать как музыка.

Писательство сродни медитации?

Для меня – да. Суть медитации кажется сложной, но на самом деле это просто ожидание. Я стараюсь не публиковать ничего, что исходит не изнутри.

Самое замечательное, когда удается достичь уровня мифического вдохновения. Текст начинает сам литься на бумагу, и я на три слова вперед знаю, что напишу. Когда работа идет в таком темпе, я понимаю, что поймал нужный ритм – меня словно несет ласковая волна.

Но если вы лишь на три слова вперед знаете, что писать, то не представляете, каким получится предложение.

Оно всегда получается таким, как надо.

Вы пишете без оглядки на критиков?

Мои работы дважды разбирали в The New York Times. В первый раз это была книга «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“» (кстати, я до сих пор получаю за нее грошовые авторские отчисления!). Рецензентом был Макс Лернер[83]. Раньше он преподавал в Университете Сары Лоуренс, но вынужден был уйти из-за развода с женой (которая тоже там служила) и женитьбы на студентке. Правда, ему все же пришлось поддерживать связь с женой и платить алименты.

Мы с ним долго не общались. Однажды я сел в поезд из Бронксвилла, а там – он.

– О, Макс, как твои дела? – спросил я.

– Привет, Джо. Давно не виделись! – ответил он. – Чем сейчас занимаешься?

– Я пишу. Только что закончил книгу о «Поминках по Финнегану».

Я чувствовал, что он загорелся желанием написать рецензию – этот парень мог написать о чем угодно. Я рассказал ему о замысле Джойса и о своей работе. Я был точно уверен, что он напишет в редакцию The New York Times и попросит опубликовать его рецензию. Это был первый и единственный достойный отзыв о моих трудах в этой газете.

Когда вышел «Тысячеликий герой», редакция отдала книгу Максу Радину, думая, что это Пол Радин (Макс и Пол – братья). Пол Радин был антропологом, Макс Радин – специалистом по римскому праву. Так вот, он понятия не имел, о чем я писал. Две трети статьи он разглагольствовал о том, насколько скучна мифология, а в конце заявил, что книгу Кэмпбелла нельзя назвать скучной. С тех пор я перестал читать отзывы.

Ах нет, был еще один! Мой коллега по Дартмуту стал редактором The New York Times. Как-то раз мы встретились в клубе Century.

– Привет, Джо!

– Привет, Фрэнк!

И все, тишина. Далее один за одним выходят четыре тома «Масок Бога», а в The New York Times об этом – ни слова. Джеральд Сайкс[84] спросил Брауна: «В чем дело? Опубликованы несколько книг Кэмпбелла по истории мифологии, а в The New York Times ни разу не упомянули об этом событии».

Браун ответил (я об этом узнал из надежного источника): «Если вы сможете сделать Кэмпбелла понятным для читателей The New York Times, мы напечатаем вашу статью».

Сайкс согласился и написал рецензию на весь четырехтомник. Она была опубликована в воскресном выпуске газеты, в разделе Sunday Book Review. Статья, украшенная изображением бронзового коня, тянущего солнечный диск, занимала целый разворот. Браун снова подошел ко мне в клубе Century и сказал: «Привет, Джо! Тебе понравился наш обзор?»

Так закончились отношения Джо Кэмпбелла с The New York Times.

Критика меня давным-давно не трогает. Я просто не читаю рецензий. Об этом вообще не стоит думать. Когда я пишу, я словно чувствую, как палач занес меч над моей головой. И говорю себе: «Ну и ладно. Я сказал то, что сказал. А теперь руби, если хочешь». Мне на все это совершенно наплевать. Вряд ли можно стать хорошим писателем, если бояться критики. Такой страх указывает на начало творческого кризиса.

Кэмпбелл-ученый

Как ваша работа была принята в научных кругах? Следуете ли вы общепринятой методологии?

Я категорически против методологии, ведь она заранее определяет рамки того, чему вы собираетесь научиться. Возьмем, к примеру, структурализм Леви-Стросса. Вы откроете для себя только то, что он позволяет открыть. И не сможете непредвзято изучить смотрящие вам в лицо факты. Мне кажется, Леви-Стросс страхует себя от разоблачения. Человек должен уметь бегать, ходить, стоять и сидеть. Но те, кто научился лишь сидеть, ограничивают свои возможности.

В двадцатые и тридцатые годы в моде был функционализм. Кросс-культурные сравнения не приветствовались; толковать любое явление нужно было лишь с точки зрения местной культуры. Это все равно что исследовать аппендикс, чтобы определить общее состояние современного человека: оглянуться назад и выяснить, для чего служил этот орган в прежние времена.

Многие элементы культуры являются такими же рудиментами более ранних функций. Те, кто так считает,– например, Радклифф-Браун[85] в книге о жителях Андаманских островов (к слову, я нахожу ее великолепной) – просто не в состоянии толковать мифы. Перед ними все лежит как на ладони, но их подход не позволяет отыскать ответы на вопросы. Хотя достаточно лишь поверхностного сравнения, чтобы ответы появились сами собой. Ученые, строго придерживающиеся одного метода, настолько ограничивает свое видение, что не могут анализировать культуру.

И возникает проблема противостояния специалистов широкого и узкого профиля. Как и в медицине, иногда лучше обратиться к терапевту, а не к хирургу. Специалист узкого профиля может со всей серьезностью завить: «У жителей Конго пять пальцев на правой руке». Если я отвечу, что у жителей Аляски тоже пять пальцев на правой руке, то тут же стану специалистом широкого профиля. А если я скажу, что у первобытных пещерных людей, живших за 30 000 лет до н. э., тоже было по пять пальцев на правой руке, то прослыву мистиком!

Я стараюсь придерживаться позиции ученого, который разбирается в определенных темах. Но я не стану вам говорить, что надо делать, или давать указания. На мой взгляд, лучшим ученым в моей области является Мирча Элиаде из Чикагского университета. Он просто великолепен. Я не знаю, каково его влияние на молодежь. В своих трудах он обращается скорее к научному сообществу. Я почти чувствую, что мы с ним стоим спина к спине, я – лицом к массовой аудитории, он – к академическому сообществу. Элиаде пользуется огромным (и заслуженным) уважением в научных кругах.

Вы мистик?

Нет, я не практикую никаких аскез и у меня никогда не было мистического опыта. Поэтому я не мистик. Я просто ученый.

Помню, как Алан Уоттс[86] однажды спросил меня: «Джо, какой йогой ты занимаешься?» Я ответил: «Подчеркиваю важные фразы в тексте». Вот и все, что я делаю. Мои практики заключаются в том, чтобы делать подробные заметки и соотносить все, что я читаю, с уже прочитанным. Девять ящиков моего шкафа почти доверху заполнены записями, и еще четыре, забитых под завязку, стоят в подвале. В течение сорока лет я изучал и конспектировал материалы, которые, как мне казалось, проясняли картину происходящего.

Вы занимаетесь медитацией?

Нет. Хотя, плавая в бассейне, я частенько забываю, сколько кругов уже сделал. Я обнаружил, что считать круги отлично помогают карты Таро. Я проплываю сорок четыре круга, вспоминая двадцать два аркана (одна карта на каждые два круга).

Я не гуру и не просветленный. Мне просто посчастливилось попасть в золотой мир мифологии, а также овладеть писательским ремеслом.

В безумные шестидесятые молодые люди сами выбрасывали себя из культурной среды. Со мной это случилось гораздо раньше: я пять лет слонялся без дела и за это время сделал много замечательных открытий. Этот богемный антракт вдохнул в меня жизнь. И я до сих пор чувствую себя живым. Закончив карьеру преподавателя, я начал читать лекции в центрах личностного роста и раскрытия человеческого потенциала: в «Оазисе» в Чикаго, в «Эсалене» в Калифорнии и в других местах. Я встречаюсь с людьми от тридцати до сорока лет и вижу, как перед ними открывает двери царство муз, как в них пробуждаются воображение и вдохновение. Это помогает им переосмыслить и упорядочить свою жизнь.

Я всего лишь собрал в своих книгах то, что меня глубоко волновало, и, клянусь Богом, у других это получается так же хорошо! Мне нравится фонтанировать замечательными мыслями, которые появляются просто потому, что я много читал. Кто-то готов ловить их на лету. Кто-то не готов, и в этом тоже нет ничего страшного.

Многие из тех, кого вы считаете друзьями и коллегами,– Станислав Гроф, Алан Уоттс, Хьюстон Смит, Альберт Хофманн и члены группы Grateful Dead, отворяли двери в духовные сферы с помощью запрещенных препаратов. Кто-то ищет наставников и гуру. А что рекомендуете вы?

Я предпочитаю следовать по неспешному пути обучения. Мифические образы проявляются постепенно, в течение всей жизни, надо лишь понимать, что это такое и на что обращать внимание. Моя инициация в мифические глубины бессознательного произошла через разум – через книги на полках библиотеки. В своих поисках я распознал все этапы путешествия героя. Я услышал зов странствий, у меня были свои проводники, чудовища и озарения. Исследуя конфликт между кельтско-артуровскими и римско-католическими мифами, я выявил множество противоречий, которые сформировали мое прошлое. Я изучал первобытные мифы и индуизм, а позже – Джойса, Манна, Юнга, Шпенглера и Фробениуса. Они стали моими наставниками.

Здесь важно, насколько вы хороший читатель. Ведь любой автор предлагает вам пройти обряд инициации, когда знакомит вас со своим произведением. Не так ли?

Я не берусь судить о том, происходит ли более мощное духовное становление при личном общении. По мнению индийских гуру, для инициации абсолютно необходим наставник. Лично я чувствую, как изменился мой менталитет, знаю, когда произошли эти перемены и в чем они заключались. В основном это случалось во время чтения. Но у меня также было две или три личные встречи с поистине великими и мудрыми людьми. И эти встречи утвердили меня в прочитанном больше, чем любая книга сама по себе.

Нам следует стремиться пройти обряд инициации или инициация сама найдет нас?

Кто-то или что-то – человек или событие – обязательно подтолкнет нас к этому, но только тогда, когда мы будем готовы. В этом суть таинства озарения. Вспомним историю о Хуэйнэне, великом китайском мастере дзен, или, скорее, мастере чань. В детстве он был разносчиком дров. Однажды он подошел к двери одного дома, услышал, как кто-то читает Алмазную сутру, и на него снизошло озарение.

Есть ли конец у такой инициации? Доберемся ли мы когда-нибудь до Итаки, как Одиссей, или это путешествие длится вечно?

Я не считаю себя просветленным мудрецом и потому затрудняюсь однозначно ответить на этот вопрос. На мой взгляд, это путешествие все продолжается, и продолжается, и продолжается, и продолжается, и продолжается. Возможно, я так считаю, потому что сам не прошел обряд инициации до конца. Но из такого состояния можно легко выпасть. Вот почему существуют определенные медитации и мантры, обеспечивающие духовное бодрствование. Мы тесно связаны с этим миром. Внешние обстоятельства бывают настолько суровыми, что человек (обычный человек, а не просветленный мудрец) теряет свою нить Ариадны.

Чтение оказалось для вас более значимым занятием, чем учеба в университете?

Я проучился шесть лет в США, а затем два года в Европе. Я помню имена лишь трех преподавателей из Колумбийского университета. И считаю, что это довольно неплохой показатель. Эти люди были великолепны. Именно они вдохновили меня следовать своему пути в учебе, а не только классической программе. Эти машины – университеты – созданы для того, чтобы помогать всем, но на самом деле они не могут помочь никому. Человек должен сам отыскать свой путь.

Здесь не стоит кого-то ругать или обижаться. Придя в ресторан, вы выбираете одно блюдо, а все остальное в меню остается несъеденным. Так же обстоит дело с людьми. И с книгами, которые вы читаете.

Работая преподавателем, я предлагал своим студентам гораздо больше книг, чем они могли (или хотели) осилить. Я не требовал, чтобы они обязательно прочли что-то одно. Я хотел поделиться с ними списком того, что сам считал значимым.

Читать нужно то, что вам действительно нравится, а не то, что, по мнению ваших друзей, заслуживает внимания. Найдя что-то поистине интересное, остановитесь и прочтите это от корки до корки. Так люди находят своего гуру – литературного гуру.

Через какое-то время книга перестанет вас изумлять. Тогда обратите внимание на сноски. Какие произведения оказали влияние на ее содержание? Загляните в библиографию. Никогда ни у кого не спрашивайте, что вам почитать, если ищете свой путь. И постарайтесь понять, как прочитанное влияет на вашу жизнь.

Я периодически пытался истолковать свою жизнь с помощью подсказок от полюбившихся мне великих поэтов и художников. Пытаясь встать на ноги, я обращался к Шпенглеру и Манну, Юнгу и Джойсу. Это мои основные ориентиры. Сейчас я более или менее погружен в себя. Но те, у кого я учился, казались мне великими умами. Благодаря им я обрел смысл существования. Религиозная традиция, в которой я был воспитан, с этим не справлялась. Мне помогли поэты, философы и психологи. Вдохновение, фонтанирующее из их работ, стало источником моего вдохновения.

Я категорически против громких газетных заголовков, критики, обзоров, списков бестселлеров и прочего. Конечно, можно вечно вести светские беседы, попивая коктейль. Но не это меняет человека изнутри. Найдите того, кого захотите «прочитать», беседуйте с ним, расширяйте круг общения. Вот мой секрет саморазвития. На примере своих учеников я видел, что это работает.

Вы не жалеете, что не преподавали в Чикагском университете (как Элиаде) или в любом другом крупном академическом заведении, где под вашим руководством работали бы аспиранты – последователи школы Джозефа Кэмпбелла?

Я горжусь тем, что преподавал в Университете Сары Лоуренс. Он был моей альтернативой Чикагского университета. (Кстати, я знаком со многими преподавателями оттуда, а Мирча Элиаде мне как брат.) Годы работы там были чудесными. Каждую неделю мы проводили собеседования или занятия со студентками, и это было весьма непросто. У женщин другой склад ума. Мужчины размышляют теоретически, они пытаются понять, как та или иная идея вписывается в общую систему. А у девушек совершенно иной подход. Они задаются вопросом, как полученные знания повлияют на них. Что они изменят в их жизни? Это стало настоящим озарением: история, антропология и мифология открылись для меня с совершенно новой стороны. Мои студентки хотели знать, что миф может значить для них, какое отношение он имеет к реальной жизни. А вместе с аспирантами мужского пола я исследовал бы исторические взаимосвязи или особенности, актуальные, например, для коренных жителей Аляски триста лет назад, но не для современных людей.

Благодаря Университету Сары Лоуренс я ощутил жизнь своего предмета. Именно на этом строилась моя карьера (которая, как мне кажется, вполне удалась). По этой же причине у меня нет такой аудитории, как у других авторов, пишущих для академического сообщества. Моя аудитория – авантюристы, имеющие на все особый взгляд.

Вы проработали в Университете Сары Лоуренс почти сорок лет. Заметили ли вы существенные различия между поколениями студенток?

Да, это произошло во многом благодаря телевидению. Телевизионное поколение предпочитает чтению книг просмотр телепередач, и его интересы сильно изменились. Я всегда давал своим студенткам список рекомендованной литературы, но каждая могла выбрать то, что ей было по душе. Кто-то предпочитал Томаса Манна или Джеймса Джойса, кто-то увлекался индуистским искусством, греческой философией или психологией. А у телевизионного поколения интересы всегда схожи.

Конечно, мне стало проще – не нужно было резко переключаться с Джойса на индийское искусство, а потом на Фрейда. Все хотели одного и того же. Существование любой точки зрения, отличающейся от общепринятой, просто исключалось. У людей не могло быть мнения, которое не совпадало с текущим мнением прессы.

В телевидении есть какая-то нереальность, отделяющая вас от того, о чем там говорят…

Вы не поклонник телевидения?

Вы слышали про телевизионные викторины: угадайте имя такого-то и получите приз? Как-то раз у меня зазвонил телефон, я снял трубку и сказал: «У меня нет телевизора. Я не смотрю телевизор». И кто-то на другом конце провода недоуменно протянул: «Чем же вы занимаетесь в свободное время?» Я усмехнулся.

Пока неизвестно, что произойдет с телевидением. Это очень молодой вид искусства. И людям нелегко его постичь. Думаю, в свое время туда придут художники.

Культура меняется, мы живем в век высоких скоростей. Может быть, пришло время традиционным сексуальным моделям умереть и уступить место рождению чего-то нового, более актуального?

Дети из пробирки – отличное тому подтверждение.

О нет, я не призываю забыть о сексе!

На что тогда тратить свободное время?

Напоследок

Вы преподавали в Университете Сары Лоуренс почти сорок лет. Было трудно привыкнуть к новому ритму жизни, когда вы ушли на покой?

Я прочитал последнюю лекцию, а на следующий день сел с женой в самолет и отправился в Исландию на конференцию, посвященную измененным состояниям сознания. В тот год я даже не присутствовал на выпускном вечере. Я просто сказал: «Пора заняться чем-то другим». И у меня тут же появилось новое дело.

Вы сторонник крутых перемен?

Выход на пенсию – это серьезный вызов. Вживаясь в новую роль, нужно поддерживать искренний интерес к тому, что с вами происходит. Найдите себе занятие. Это должно быть нечто большее, чем хобби, – то, что вас сильно увлекает и чему-то учит. Когда придет время, вы сможете окунуться в это с головой.

Даже если вы просто ходите на курсы рисования или все глубже погружаетесь в религию, можно начать развиваться в этом направлении. Я говорю не о внешнем служении – во второй половине жизни оно происходит внутри вас и только для вас. Самое время задуматься о внутренней машине, ее мотор рокочет в недрах вашей души. У каждого есть какое-то занятие, которому хочется отдаться без остатка. Крутые перемены – самое лучшее, что может с вами произойти. Вы чувствуете, что все еще в игре, у вас появляется много энергии, которая выплескивается на что-то новое, и вы сразу же погружаетесь в это. Следите за изменениями, которые с вами происходят (пусть даже слишком быстро), и перед вами откроется совершенно новая жизнь. Вы почувствуете удовлетворение. Но новое занятие должно быть связано с чем-то, что уже было для вас важно.

Во второй половине жизни начинается поиск внутреннего пути. Вы сослужили свою службу, пришла пора прислушаться к рокоту мотора, доносящемуся из глубины души. Это моя философия. У меня все произошло именно так. Я не собираюсь возвращаться назад. Меня спрашивают: «Вы хотели бы снова стать молодым?» Я отвечаю: «Что ж, я бы не возражал, если бы мне снова стукнуло семьдесят два».

Гавайи, должно быть, сильно отличаются от Гринвич-Виллидж.

Безусловно. Мы прожили в нашей квартире на Вейверли-Плейс более сорока пяти лет. Но моя жена родилась на Гавайях, и мы подумали, что было бы неплохо туда вернуться. Моя первая поездка на эти острова состоялась в 1925 году. А в 1938 году мы с Джин сыграли свадьбу. Мы с супругой часто навещали ее семью и завели много друзей. Так что переезд дался нам легко. Мне очень нравится жить на Гавайях. Чтобы окунуться в океан, достаточно просто спуститься по лестнице. Лучше и быть не может. Здесь так спокойно. Мы с соседями примерно одного возраста. Приятно находиться в окружении людей, которые прожили хорошую жизнь и сохранили любовь друг к другу.

И все же даже после выхода на пенсию вы постоянно были чем-то заняты.

Я ушел из университета в семьдесят два года и начал читать лекции четыре или пять раз в неделю. Честно говоря, я решил оставить и это занятие, потому что оно отнимает много сил. Слишком много сил. Последние два лекционных тура выбили меня из колеи, и я отменил все осенние выступления. Я собираюсь провести ноябрь в «Эсалене» – вкусно поесть и побеседовать с друзьями; это куда проще, чем по нескольку часов стоять перед аудиторией.

Кто приходит на ваши лекции?

Я отмечаю растущий интерес к мифологии и силе религиозных образов, куда бы ни приехал. В университетских городках, центрах личностного роста и просто на лекториях в книжных магазинах я собираю толпы людей. Меня многие хотят послушать, потому что моя трактовка материала соответствует человеческому опыту и современным потребностям.

Я чувствую невероятную отдачу. Мне очень приятно, что люди говорят, глядя мне в глаза: «Ваши книги изменили мою жизнь». Это грандиозно, ведь это действительно так! А еще меня радует то, что многие деятели искусств вдохновлялись моими работами.

Одна из них – Марта Грэм. Моя супруга Джин танцевала в ее труппе. Когда мы были в Беннингтоне, Марта планировала постановку по произведениям сестер Бронте. Я рассказал ей о женщинах племени сидхе, холмах фей и кельтской мифологии. Она слушала, широко раскрыв глаза, и тут же влюбилась в мифологию. Эта страсть повлияла на ее творчество. Она призналась, что пережила момент истины и ей открылись многие тайны.

Литературную тусовку (то есть литературных критиков) я, похоже, не впечатлил. Но я оказал влияние на тех, кто действительно владеет пером. А также на художников и других творческих личностей, ищущих смысл в жизни, – в их работах я видел отражение своих мыслей.

Вы прожили долгую насыщенную жизнь и теперь наслаждаетесь активным отдыхом на пенсии. Вы не боитесь надвигающегося конца?

Нет, я не вижу причин для страха. Я согласен с Вуди Алленом, который сказал: «Я не боюсь умереть – я просто не хочу быть там, когда это произойдет». Страшит не сама смерть, а умирание. Мистическая проблема заключается в том, с чем вы себя отождествляете: с сознанием или с телом, которое является проводником сознания. Наступает время, когда мы начинаем фокусироваться не на теле, а на сознании. Это естественно в преклонном возрасте. Тело начинает восприниматься как хрупкое средство передвижения, мы задумываемся обо всем, чего оно лишено. Как только появляется эта мысль, «автомобиль» уже можно бросить на обочине.

Сознание от этого не пострадает.

Я оглядываюсь на пройденный путь с чувством глубокого удовлетворения. Как говорят индейцы, я пожал плоды своего существования. Так что конец есть конец. Моя жизнь не была похожа на фейерверк, но это была прекрасная жизнь. Я получил богатый опыт. И научился тому, чему должен был научиться.

И чему же вы должны были научиться?

Давным-давно мне казалось, что существуют некие тайны, о которых мне нужно составить свое мнение. И я его составил. Это отрадно. Это прекрасно. Вот так!

Список источников

ABCDs of Mythology «Conversation with Joseph Campbell on Mythology: Scholar to Attend Hero’s Journey Benefit for Hermes Society». Los Angeles Times, May 27, 1987.

Auchinloss, Douglas. «On Waking Up». Parabola, January 1982.

Ballas, Costis. Unpublished interview with Joseph Campbell, September 27, 1985 (Box 93, Folder 24, Joseph Campbell Papers, Manuscripts and Archives Division, New York Public Library).

Bourantinos Emilios. Unpublished interview with Joseph Campbell, September 30, 1985 (Box 93, Folder 25, Joseph Campbell Papers, Manuscripts and Archives Division, New York Public Library).

Bruckner, D.J. R. «Joseph Campbell: 70 Years of Making Connections». New York Times Book Review, December 18, 1983.

Carlin, Margarite. «A Case of Pneumonia and Mythology». Rocky Mountain News, January 23, 1984.

Campbell, Joseph. Discussion group. Skowhegan School of Painting and Sculpture, Madison, Maine, July 22, 1987.

– – —. «Explorations: Aim of the Hero’s Journey». Esalen, Big Sur, California, November 8, 1983. Joseph Campbell Archives L1185.

– – —. «Explorations: The Hero’s Journey». Esalen, Big Sur, California, November 7, 1983. Joseph Campbell Archives L1183.

– – —. «Explorations: The Hero’s Journey (Woman’s Perspective)». Esalen, Big Sur, California, November 8, 1983. Joseph Campbell Archives L1184.

– – —. «Metaphor as Myth and Religion», audience Q & A. Joseph Campbell Archives L0917.

– – —. «Mythos: Hinduism/Buddhism», Q & A from session on Hinduism, January 22, 1983.

– – —. «Mythos: Mann Lectures», Q & A.

– – —. «Mythos: Psyche and Symbol», Q & A.

– – —. «Odysseus», Q & A. Joseph Campbell Archives L0604.

– – —. Radio interview with unknown male and female interviewers. Joseph Campbell Archives L121.

– – —. «What Is Spirituality?» audience Q & A with Joseph Campbell, Fritjof Capra, and Sogyal Rinpoche, Esalen, Big Sur, California. Joseph Campbell Archives L0835.

Clarke, Gerald. «The Need for New Myths». Time, January 17, 1972.

Collins, Tom. «Mythic Reflections: Thoughts on Myth, Spirit, and Our Times». In Context: A Quarterly of Humane Sustainable Culture (published by Context Institute), IC #12 (Winter 1985/1986): 52.

«A Conversation with Joseph Campbell». U.S. News & World Report, April 16, 1985. Goodrich, Chris. Publisher’s Weekly, August 23, 1985.

Graham, Lee. Episode 32. The Asia Society Presents, WNYC-AM, 1970. Joseph Campbell Archives L0214.

Jones, Gerard. «An Inward and Outward Journey through Central America». San José State University Weekly, December 5, 1979.

Keen, Sam. «Man and Myth». Psychology Today, July 1971.

Kisly, Lorraine. «Living Myths». Parabola, Spring 1976.

Lawhead, Terry. «The Original Jedi Master». Honolulu Star Bulletin, January 7, 1987. Lobell, John. Interview with Joseph Campbell in Campbell’s apartment, October 31, 1983. Joseph Campbell Archives L0832–L0834.

– – —. Interview with Joseph Campbell. Natural Living with Gary Null, WBAI Radio, December 28, 1983. Joseph Campbell Archives L0839.

– – —. Interview with Joseph Campbell. Natural Living with Gary Null, WBAI Radio, July 2, 1984. Joseph Campbell Archives L0845.

– – —. Interview with Joseph Campbell. Natural Living with Gary Null, WBAI Radio, n.d. Joseph Campbell Archives L084.

Marler, June. «Joseph Campbell: The Mythic Journey». Yoga Journal, November/ December 1987.

McDermott, Gerald. «An Interview with Joseph Campbell». New Boston Review, vol. 1, no. 2 (Fall 1975): 3–5.

McKnight, Michael. «Elders and Guides». Parabola, February 1980.

Miller, Walter James. The Reader’s Almanac, WYNC, September 24, 1978. Joseph Campbell Archives L0581.

Miodini, Cate. «Myths of the Universe». Anima Magazine, Fall 1986.

Mishlove, Jeffrey. «Understanding Mythology with Joseph Campbell». In Thinking Allowed: Conversations on the Leading Edge of Knowledge and Discovery (San Francisco: Council Oak Books, 1998).

Newlove, Donald. «The Professor with a Thousand Faces». Esquire, September 1977.

Nigg, Joe. «An Interview with the Master of Mythology». Bloomsbury Review, April/May 1984.

Romano, Carlin. «Tracking the Origins of Man and Myth». Philadelphia Inquirer, January 8, 1984.

Rumley, Larry. «Man and Myth». Seattle Times/Post-Intelligencer, January 8, 1984.

Sowers, Leslie. «Cultures Linked by Man’s Ideas». Houston Chronicle, November 10, 1986.

Terkel, Studs. «Joseph Campbell Talks with Studs Terkel». WFMT Chicago, January 31, 1973.

Unrau, Norman, et al. «Interview with Joseph Campbell». Goddard Journal, June 1968.

ZBS Media. «Interview with Joseph Campbell». December 13, 1972.

Библиография Джозефа Кэмпбелла

Книги Джозефа Кэмпбелла

Кэмпбелл Дж. Богини. Тайны женской божественной сущности. – СПб.: Питер, 2020.

Кэмпбелл Дж. Маски Бога. Восточная мифология. – М.: Касталия, 2021.

Кэмпбелл Дж. Маски Бога. Изначальная мифология. – М.: Касталия, 2019.

Кэмпбелл Дж. Мифы для жизни. – СПб.: Питер, 2023.

Кэмпбелл Дж. Мифы и личностные изменения. Путь к блаженству. – СПб.: Питер, 2017.

Кэмпбелл Дж. Полет дикого гуся. Изыскания в области мифологии. – СПб.: Альма-Матер, 2023.

Кэмпбелл Дж. Роман о Граале. Магия и тайна мифа о короле Артуре. – СПб.: Питер, 2019.

Кэмпбелл Дж. Сила мифа. – СПб.: Питер, 2018.

Кэмпбелл Дж. Тысячеликий герой. – СПб.: Питер, 2021.

* * *

A Skeleton Key to Finnegans Wake: Unlocking James Joyce’s Masterwork // With Henry Morton Robinson. 1944. Second edition. – Novato, CA: New World Library, 2005.

Asian Journals: India and Japan. Combined paperback reissue of Baksheesh & Brahman and Sake & Satori. Book I: Baksheesh & Brahman // Еdited by Robin Larsen, Stephen Larsen, and Antony Van Couvering; book II: Sake & Satori // Еedited by David Kudler. – Novato, CA: New World Library, 2017.

Baksheesh & Brahman: Asian Journals – India // Edited by Robin Larsen, Stephen Larsen, and Antony Van Couvering. 1995. Second edition. – Novato, CA: New World Library, 2002.

Correspondence: 1927–1987 // Edited by Evans Lansing Smith and Dennis Patrick Slattery. – Novato, CA: New World Library, 2018.

Historical Atlas of World Mythology:

Vol. 1, The Way of the Animal Powers.– N.Y.: Alfred van der Marck Editions, 1983. Reprint in 2 pts. Part 1, Mythologies of the Primitive Hunters and Gatherers.– N.Y.: Alfred van der Marck Editions, 1988. Part 2, Mythologies of the Great Hunt. – N.Y.: Alfred van der Marck Editions, 1988.

Vol. 2, The Way of the Seeded Earth, 3 pts. Part 1, The Sacrifice.– N.Y.: Alfred van der Marck Editions, 1988. Part 2, Mythologies of the Primitive Planters: The Northern Americas.– N.Y.: Harper & Row Perennial Library, 1989. Part 3, Mythologies of the Primitive Planters: The Middle and Southern Americas. – N.Y.: Harper & Row Perennial Library, 1989.

Mythic Imagination: Collected Short Fiction. – Novato, CA: New World Library, 2012.

Mythic Worlds, Modern Words: On the Art of James Joyce // Edited by Edmund L. Epstein. 1993. Second edition. – Novato, CA: New World Library, 2003.

Myths of Light // Edited by David Kudler. – Novato, CA: New World Library, 2003.

Reflections on the Art of Living: A Joseph Campbell Companion // Edited by Diane K. Osbon. – N.Y.: Harper Collins, 1991.

Sake & Satori: Asian Journals – Japan // Edited by David Kudler. – Novato, CA: New World Library, 2002.

The Ecstasy of Being: Mythology and Dance // Edited by Nancy Allison, CMA. – Novato, CA: New World Library, 2017.

The Hero’s Journey: Joseph Campbell on His Life and Work // Edited by Phil Cousineau. 1990. Reprint. – Novato, CA: New World Library, 2003.

The Inner Reaches of Outer Space: Metaphor as Myth and as Religion. 1986.

The Mythic Dimension: Selected Essays 19/9–1987 // Edited by Antony Van Couvering. 1997. Second edition. – Novato, CA: New World Library, 2007.

The Mythic Image. Bollingen Series C. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Thou Art That // Edited by Eugene Kennedy. – Novato, CA: New World Library, 2001.

Transformations of Myth Through Time. – N.Y.: Harper & Row, 1990.

Where the Two Came to Their Father: A Navaho War Ceremonial Given by Jeff King. Bollingen Series I. With Maud Oakes and Jeff King. – Richmond, VA: Old Dominion Foundation, 1943.

Книги под редакцией Джозефа Кэмпбелла

Книги, составленные из лекций покойного Генриха Циммера

Циммер Г. Мифы и символы в индийской культуре. – М.: Академический проект, 2017.

* * *

The King and the Corpse. Bollingen Series XI. – N.Y.: Pantheon, 1948.

Philosophies of India. Bollingen Series XXVI. – N.Y.: Pantheon, 1951.

The Art of Indian Asia. Bollingen Series XXXIX, 2 vols. – N.Y.: Pantheon, 1955.

Другие книги, вышедшие под редакцией Джозефа Кэмпбелла

The Portable Arabian Nights. – N.Y.: Viking Press, 1951.

Papers from the Eranos Yearbooks. Bollingen Series XXX, 6 vols.

Myth, Dreams, and Religion: Eleven Visions of Connection. – N.Y.: E.P. Dutton, 1970.

The Portable Jung. By C.G. Jung. Translated by R.F. C. Hull. – N.Y.: Viking Press, 1971.

My Life and Lives. By Rato Khyongla Nawang Losang. – N.Y.: E.P. Dutton, 1977.

О Джозефе Кэмпбелле

Джозеф Кэмпбелл – американский писатель и преподаватель, наиболее известен работами в области сравнительной мифологии. Родился в Нью-Йорке в 1904 году и с раннего детства полюбил мифологию. Он с удовольствием читал книги о культуре американских индейцев и часто посещал Американский музей естественной истории в Нью-Йорке – там его особенно завораживала коллекция тотемных столбов.

Кэмпбелл окончил Колумбийский университет со степенью магистра по специальности «средневековая литература», а затем продолжил учебу в университетах Парижа и Мюнхена. Находясь за границей, он открыл для себя картины Пабло Пикассо и Анри Матисса, романы Джеймса Джойса и Томаса Манна, а также психологические исследования Зигмунда Фрейда и Карла Юнга. Под влиянием этих увлечений Кэмпбелл пришел к теории о том, что все мифы и эпосы связаны с духовным миром человека и что они являются культурными проявлениями универсальной потребности объяснять социальные, космологические и потусторонние реалии.

Вернувшись в США, Кэмпбелл переехал в Калифорнию. Там он познакомился с культовым американским писателем Джоном Стейнбеком и биологом Эдом Рикеттсом, работал учителем в школе Кентербери, а затем, в 1934 году, ему предложили должность преподавателя на литературном факультете Университета Сары Лоуренс, где он прослужил много лет. В 1940–1950-х годах Кэмпбелл помогал Свами Никхилананде переводить «Упанишады» и «Евангелие Шри Рамакришны», редактировал работы немецкого ученого Генриха Циммера по искусству, мифам и философии Индии и в соавторстве с Генри Мортоном Робинсоном написал книгу «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“», которая вышла в 1944 году.

В 1949 году была опубликована первая индивидуальная работа Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой». Ее хорошо приняли, и со временем она была признана классикой литературы. Исследуя миф о герое, Кэмпбелл сделал важное открытие: он заметил единую модель героического путешествия, которая присутствует в мифах всех культур. В этой книге он также описал основные условия, этапы и результаты путешествия архетипического героя.

Джозеф Кэмпбелл ушел из жизни в 1987 году. В 1988 году известный американский журналист Билл Мойерс выпустил серию телевизионных интервью «Сила мифа» и познакомил со взглядами Кэмпбелла миллионы людей.

О Фонде Джозефа Кэмпбелла

Фонд Джозефа Кэмпбелла – Joseph Campbell Foundation (JCF) – некоммерческая организация, которая занимается исследованием мифологии и сравнительного религиоведения, продолжая дело покойного Джозефа Кэмпбелла.

JCF ставит перед собой три основные цели.

Во-первых, хранить, оберегать и увековечивать новаторские труды Джозефа Кэмпбелла. Сотрудники фонда занимаются каталогизацией и архивированием его работ, разработкой на их основе новых публикаций, контролируют продажи и распространение его опубликованных произведений, следят за защитой авторских прав и повышают осведомленность о наследии Кэмпбелла – выкладывают его работы в цифровом формате на веб-сайте JCF.

Во-вторых, продолжать новаторский труд Кэмпбелла в области мифологии и сравнительного религиоведения. JCF поощряет изучение этих дисциплин, обеспечивает реализацию и/или поддержку различных образовательных программ по мифологии, спонсирует мероприятия, направленные на повышение осведомленности населения в данной области, занимается передачей архивных работ Кэмпбелла Нью-Йоркской публичной библиотеке, а его личной библиотеки – организации OPUS Archive & Research Center. Кроме того, JCF предоставляет свой веб-сайт (www.jcf.org) в качестве площадки для межкультурного диалога о мифологии.

В-третьих, помогать людям культурно обогащать их жизнь. JCF приглашает всех желающих стать участниками ряда просветительских программ, включая глобальную интернет-программу Associates, международную сеть круглых столов по обсуждению мифологии и периодические мероприятия, связанные с личностью и работой Джозефа Кэмпбелла.

Для получения дополнительной информации о Джозефе Кэмпбелле и JCF заходите на веб-сайт фонда: www.jcf.org или отправьте нам письмо по адресу:

Joseph Campbell Foundation

8033 Sunset Blvd. #1114

Los Angeles, CA 90046-2041

United States

Сноски

1

См.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Изначальная мифология. – М.: Касталия, 2019.

2

Первобытная (или примитивная) культура (от лат. Primitivus – «первый, самый ранний»)– термин классической антропологии, который применяется для обозначения культуры, у которой отсутствуют экономические, социальные и институциональные признаки развития.– Здесь и далее примеч. ред.

3

Шумерская клинопись на сильно поврежденном фрагменте таблички из обожженной глины была привезена в Университет Пенсильвании наряду с тысячами других раритетов из ниппурской экспедиции 1895–1896 годов. Находка была занесена в каталог в 1904 году под названием Заклинание 10673 (III экспонат, отдел 13), и лишь в 1912 году профессор Арно Пёбель расшифровал ее.

4

Шумерское имя Зиусудра переводится с аккадского как Утнапиштум – герой более позднего эпоса о Гильгамеше, повествующего о потопе.

5

Ин. 3:5.

6

«Дао дэ цзин», или «Книга пути и достоинства», – основополагающий источник учения даосизма (традиционно автором книги считается Лао-цзы) и один из выдающихся памятников китайской мысли, оказавший большое влияние на культуру Китая и всего мира.

7

«Бхагавадгита» – памятник древнеиндийской религиозно-философской мысли на санскрите, один из базовых текстов индуистской философии.

8

Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) – британский социальный антрополог, фольклорист, религиовед, этнолог, историк религии, крупнейший представитель культурной антропологии.

9

См.: Кэмпбелл Джозеф. Полет дикого гуся. Изыскания в области мифологии. – СПб.: Альма-Матер, 2023.

10

Cм.: Нейхардт Джон. Говорит Черный Лось: путь знания американских индейцев. – М.: Маг, 2024.

11

Карл Фридрих Альфред Генрих Фердинанд Мария, граф Экбрехт фон Дюркгейм-Монмартен (1896–1988) – немецкий дипломат, психотерапевт, буддийский мастер и писатель.

12

Генрих Циммер (1890–1943) – немецкий индолог, лингвист и историк искусства Южной Азии, наиболее известен благодаря четырехтомнику лекций на английском языке под редакцией Джозефа Кэмпбелла (см. главу 7).

13

Клод Леви-Стросс (1908–2009) – французско-бельгийский этнолог, социолог, этнограф, философ и культуролог, создатель собственного научного направления в этнологии – структурной антропологии; Эрнст Кассирер (1874–1945) – немецкий философ, автор труда «Философия символических форм».

14

См.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Изначальная мифология.– М.: Касталия, 2019; также см.: Кэмпбелл Джозеф. Маски Бога. Восточная мифология. – М.: Касталия, 2021.

15

Кэмпбелл завершил только первые два из четырех запланированных томов «Исторического атласа мировой мифологии» (Historical Atlas of World Mythology): «Путь животных сил» (The Way of the Animal Powers) и «Путь засеянной земли» (The Way of the Seeded Earth).

16

Матрилинейность – система родства, устанавливающая происхождение по материнской (женской) линии, согласно которой наследуются имя, состояние и (иногда) статус матери.

17

См.: Campbell Joseph. The Inner Reaches of Outer Space (1986); repr.– Novato, CA: New World Library, 2002. – Р. 9–12; также см.: Campbell Joseph. «The Mystery Number of the Goddess», in The Mythic Dimension (1997); repr. – Novato, CA: New World Library, 2007. – Р. 115ff.

18

Около 20 000–15 000 годов до н. э.

19

Гробница № 100 в Иераконполе («Разрисованная гробница») была обнаружена английским египтологом Фредериком У. Грином (1869–1949).

20

Cм.: Франкфорт Генри, Франкфорт Генриетта, Уилсон Джон, Якобсен Торкильд. Духовные искания древнего человека. В преддверии философии. – СПб.: Амфора, 2016.

21

Термин «культ», используемый в антропологии, сравнительном религиоведении, истории, мифологии и смежных областях, не несет в себе уничижительных коннотаций современного употребления. Он обозначает систему религиозного поклонения, включающую священные обряды, символы и идеологию.

22

Имеется в виду битва между богиней Дургой и демоном-буйволом Махишашурой из «Деви-махатмьи». См.: Zimmer Heinrich. The Art of Indian Asia. Vol. 1, Bollingen Series 39 // Еd. Joseph Campbell. – N.Y.: Pantheon Books, 1955. – Р. 96–107.

23

Майя – понятие в индийской философии, особая сила, или энергия, которая одновременно скрывает истинную природу мира и обеспечивает многообразие его проявлений.

24

Около 8000–6000 годов до н. э.

25

На Кипре были найдены останки одомашненных свиней, датируемые 11 400 годом до н. э. Это указывает на то, что на материке свиньи были одомашнены еще раньше.

26

2 Цар. 5:15; также цитируется в главе 3.

27

Мандала – сакральное схематическое изображение, представляющее собой сложную геометрическую фигуру, симметричную относительно центра.

28

См.: Кэмпбелл Джозеф. Полет дикого гуся. Изыскания в области мифологии. – СПб.: Альма-Матер, 2023.

29

Также упоминается в главе 4.

30

Cм.: Пейджелс Элейн. Гностические евангелия. – М.: Карьера Пресс, 2014.

31

См.: Robinson James M. ed. The Nag Hammadi Library: The Definitive Translation of the Gnostic Scriptures. – Leiden, The Netherlands: E.J. Brill, 1988.

32

Томас Мертон (1915–1968) – американский монах-траппист, мистик, автор более пятидесяти книг.

33

Фил. 2:6–8; также цитируется в главе 3.

34

Адольф Бастиан (1826–1905) – немецкий этнограф, путешественник и философ. Отстаивал идею о существовании уже на уровне первобытных культур «элементарных идей», из которых со временем развилась человеческая культура.

35

Эта концепция снова упоминается в главе 4.

36

Ин. 10:30.

37

См.: Bolles Richard N. What Color Is Your Parachute? – Berkeley, CA: Ten Speed Press, 1972.

38

См. главу 2, где Кэмпбелл ссылается на этот отрывок.

39

Дайсэцу Тэйтаро Судзуки (1870–1966)– японский буддолог, философ, психолог и писатель, эксперт по кэгону, один из ведущих популяризаторов дзен-буддизма. Название Eranos происходит от древнегреческого слова, означающего «банкет, на который гости приносят угощение». Ольга Фребе-Каптейн (1881–1962) назвала этим словом основанный ею интеллектуальный салон (находившийся на берегу озера Маджоре в Швейцарии)– круглый стол для обсуждения гуманистических, религиозных и естественно-научных исследований. Среди ученых, представлявших свои труды на Eranos, были Карл Юнг, Карл Керени, Генри Корбин, Мирча Элиаде и Джозеф Кэмпбелл.

40

Жак-Поль Минь (1800–1875) – французский священнослужитель и издатель богословских трудов.

41

Освальд Шпенглер (1880–1936) – немецкий историк, утверждавший, что все культуры органичны и имеют ограниченную и предсказуемую продолжительность жизни.

42

См.: Шпенглер Освальд. Закат Западного мира. – М.: Альфа-книга, 2017.

43

Абрахам Гиацинт Анкетиль-Дюперрон (1731–1805) – первый профессиональный индолог Франции.

44

Эта цитата также приведена в главе 2.

45

Формула для определения скорости падающего объекта, который каждую секунду ускоряется со скоростью 32 фута в секунду.

46

Здесь имеется в виду роман-тетралогия Томаса Манна «Иосиф и его братья»: «Былое Иакова», «Юный Иосиф», «Иосиф в Египте» и «Иосиф-кормилец». См.: Манн Томас. Иосиф и его братья. Тетралогия в одном томе. – М.: АСТ, 2010.

47

Эзра Паунд (1885–1972) – американский поэт, переводчик и литературный критик. Один из основоположников англоязычной модернистской литературы. Паунд поддерживал взгляды Муссолини и некоторое время жил в Италии. После падения режима Муссолини был арестован итальянскими партизанами, а затем депортирован в США. Его обвинили в государственной измене и судили за пропаганду фашизма, но признали недееспособным и принудительно поместили в психиатрическую больницу.

48

Skira – швейцарское издательство, основанное в 1928 году Альбертом Скирой.

49

Это также обсуждается в главе 3.

50

М. Х. «Папи» Геринг был двоюродным братом рейхсмаршала Германа Геринга.

51

Тибетская буддийская живопись на хлопке или шелке, изображающая божество, сцену из жизни божества или мандалу.

52

См.: Юнг Карл Г. Символы трансформации. – М.: Академический проект, 2021.

53

См.: Brown Joseph Epes. The Sacred Pipe: Black Elk’s Account of the Seven Rites of the Oglala Sioux.– Norman: University of Oklahoma Press, 1989; originally published in 1953; также см.: Нейхардт Джон. Говорит Черный Лось: путь знания американских индейцев. – М.: Маг, 2024.

54

Лео Фробениус (1873–1938) – немецкий этнолог и археолог, считается одним из первых европейцев, занявшихся углубленным изучением африканской культуры, мифов и истории. В последние годы его труды приобрели спекулятивный и противоречивый характер.

55

Генри Мортон «Рондо» Робинсон (1898–1961)– американский писатель, автор романа «Кардинал» (The Cardinal).

56

Томас Булфинч (1796–1867) – известный американский писатель. Изучал мифы и легенды, занимался поиском соответствий их сюжетов сюжетам в литературе и искусстве.

57

Карлос Кастанеда (1925–1998) – американский писатель, автор серии популярных полуавтобиографических романов о шаманских посвящениях.

58

Кэмпбелл имеет в виду убийство конгрессмена Лео Райана и массовое убийство-самоубийство 918 членов культа Народного храма в Джонстауне (Гайана) в 1978 году.

59

Марта Грэм (1894–1991) – известная танцовщица и хореограф, одна из основоположниц американского танца модерн.

60

Дуглас Фэрбенкс (1883–1939) – американский актер, одна из крупнейших звезд эпохи немого кино.

61

Джапа – это многократное повторение мантры или божественного имени, практика, встречающаяся в индуизме, буддизме, джайнизме и сикхизме.

62

Сэм Кин (р. 1931)– американский писатель, публицист, автор книг об истории науки и ее современных достижениях, двадцать лет работал редактором в журнале Psychology Today.

63

Робинсон Джефферс (1887–1962) – американский поэт, драматург и натурфилософ, считался символом энвайронментализма. Его работы отражали веру в то, что люди в целом слишком эгоцентричны, чтобы воспринимать «удивительную красоту вещей».

64

Дадаизм, или дада, – авангардистское течение в литературе, изобразительном искусстве, театре и кино. Зародилось во время Первой мировой войны, жестокость которой подчеркивала бессмысленность существования. Выражало идею абсолютного примитивизма, соразмерного примитивизму того периода.

65

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник и писатель, чье творчество оказало влияние на сюрреалистическую школу.

66

См.: Шрёдингер Эрвин. Мой взгляд на мир. – М.: Либроком, 2009.

67

Николай Иванович Вавилов (1887–1943) – советский агроном, ботаник и генетик, наиболее известен тем, что определил центры происхождения культурных растений.

68

Речь идет о труде «Капитал» Карла Маркса. См.: Маркс Карл. Капитал. Полная квинтэссенция 3-х томов. – М.: АСТ, 2022.

69

См.: Rato Khyongla Nawang Losang. My Life and Lives: The Story of a Tibetan Incarnation. – N.Y.: Dutton, 1977.

70

Духовная академическая степень монахов и монахинь ордена Гелуг.

71

См. начало главы 1.

72

Для получения более полной информации см.: Campbell Joseph. The Inner Reaches of Outer Space. – Novato, CA: New World Library, 2002. – Р. 94–100.

73

См.: King Jeff and Oakes Maud. Where the Two Came to Their Father // Еd. Joseph Campbell. – N.Y.: Pantheon, 1943.

74

Серии известных театральных постановок на Бродвее.

75

Джидду Кришнамурти (1895–1986) был выбран и обучен лидерами Теософского общества, чтобы стать проводником грядущего Мирового Учителя. В 1929 году Кришнамурти отрекся от своей миссии и порвал с теософией, но до конца жизни оставался выдающимся духовным учителем.

76

Кэмпбелл имеет в виду Розалинду Уильямс, которая позже вышла замуж за друга и редактора Кришнамурти Раджагопала.

77

Сильвия Бич (1887–1962) – американская писательница, владелица книжного магазина, издатель романа «Улисс», одна из крупнейших фигур литературного Парижа между Первой и Второй мировыми войнами.

78

Роджер Шерман Лумис (1887–1966) – известный ученый-артуровед и наставник Кэмпбелла в Колумбийском университете.

79

Адель Дэвис (1904–1974) – американский диетолог и популярная писательница.

80

Рассказ «Строго платонически» (Strictly Platonic), впервые опубликованный в журнале Liberty Magazine в 1933 году, включен в сборник рассказов Джозефа Кэмпбелла «Мифическое воображение» (Mythic Imagination). См.: Campbell Joseph. Mythic Imagination. – Novato, CA: New World Library, 2012.

81

Сатьяграха – тактика ненасильственной борьбы за независимость в двух формах (несотрудничества и гражданского неповиновения), разработанная Махатмой Ганди в Индии в период британского колониального господства.

82

Ананда К. Кумарасвами (1877–1947) – тамильский эзотерик, метафизик, специалист по индийской философии и искусству.

83

Макс Лернер (1902–1992) – американский журналист, писатель и педагог русского происхождения.

84

Джеральд Сайкс (1904–1984) – американский писатель, философ и критик.

85

См.: Radcliffe-Brown Alfred. The Andaman Islanders: A Study in Social Anthropology. – Cambridge: Cambridge University Press, 1922.

86

Алан Уоттс (1915–1973)– британский философ, писатель и лектор, популяризатор дзен-буддизма и других восточных традиций. Уоттс и Кэмпбелл часто рецензировали работы друг друга и поддерживали дружеские отношения.

Content

Джозеф Кэмпбелл
Миф и его смысл

О собрании сочинений Джозефа Кэмпбелла

Предисловие редактора

Глава 1. Азы мифологии

Роль мифологии

Истоки мифа

Миф, метафора и их смысл

Глава 2. Краткое изложение всего

Первобытные культуры

Семена перемен

От Богини к Богу

Трансцендентная природа человека

Гнозис: по ту сторону добра и зла

Глава 3. Мифология, воспринимаемая буквально

Природа Бога

Религия: различия во взглядах

Синтез

Глава 4. Да будет так!

Метафизика мифа

Мифологические мотивы в литературе

Психология мифа

Юнг о мифе

Глава 5. Обращение внутрь себя

Когда рушатся основы

Путешествие героя

Поиски святого Грааля

Мифологизация жизни

Искусство и мифический образ

Глава 6. Усложним сюжет

Безразличие природы

Американские мифы

Военные игры

Будущее мифа

Глава 7. Курс расширился. Кэмпбелл о Кэмпбелле

Человек, изучающий миф

Богемный антракт

Кэмпбелл-писатель

Кэмпбелл-ученый

Напоследок

Список источников

Библиография Джозефа Кэмпбелла

Книги под редакцией Джозефа Кэмпбелла

О Джозефе Кэмпбелле

О Фонде Джозефа Кэмпбелла

Сноски