Генрих Манн

Великосветский прием. Учитель Гнус

Heinrich Mann

Empfang Bei Der Welt. Professor Unrat, Oder Das Ende Eines Tyrannen

© Перевод. Н. Ман, наследники, 2024

© Перевод. С. Фридлянд, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Великосветский прием

I. Уик-энд для счастливцев

– Машину поставим здесь! – обратился отец к сыну. Французский ресторан именовался «А la grande vie»[1] и вдобавок «Château»[2] из-за башенки, выстроенной исключительно для красоты.

– Он слишком удачно расположен у дороги, – ответил сын отцу, – еще и двенадцати нет, а припарковаться негде.

– А вот это не твоя забота, – отвечал Артур, и не успел он договорить до конца, как его машина уже стояла в углу прямо под башенкой.

– Папа, ты нарочно сюда втиснулся, – заметил сын, – ведь на стоянке вовсе не так тесно.

– Ах ты мой умница, – радостно отозвался Артур. – Ты, конечно, сообразил, в чем тут дело.

– Да остаться мне без обеда, если я имею о том хоть малейшее представление, – не согласился молодой Андре.

Ответа он не получил. Они зашли с фасада и бросили взгляд сквозь большое окно. У самого окна сидели две дамы. Ближайший к входу стол был свободен, да и не только он один в том зале.

– Нас ждали, – пробормотал отец.

– Кто? – спросил сын, но ответа и тут не получил.

Они вошли и тотчас сели, не выбирая. С такой же скоростью возле них появился метрдотель, чтобы сообщить, что данный столик резервирован. Артур пожал ему руку.

– Так я и полагал, дорогой друг. Для самых лучших гостей. Это мы и есть.

Метрдотель пытался что-то возразить. Но уж до того представительно выглядел мужчина, который хлопнул его по плечу. И тон был столь же фамильярный, сколь и повелительный:

– Для начала бутылочку «Поммери»! А если ваши любители ключевой воды все же заявятся, так и быть, можете перенести наши приборы к тем двум дамам.

Человек во фраке повиновался. Он принял еще три заказа, прежде чем передать sommelier[3] – или то был вовсе не sommelier, хотя и с красным носом, – заказ на шампанское. Отец и сын изучали между тем карту кушаний, поглядывая поверх нее на обеих дам. Последние со своей стороны в равной мере делили внимание между кушаньями и двумя господами, которые были откровенно заинтересованы в их соседстве.

Дочь вполголоса читала:

– Бифштекс, цыпленок, скучища. Как и люди за соседним столиком. Они пригрозили, что собираются навязать нам свое общество. Ты их знаешь?

– Представь себе, нет, – отвечала ее красивая мать.

– Артур, я тебя раскусил, – заявил сын отцу за соседним столом.

– Наконец-то, – не стал отпираться отец. – Ну, конечно, я узнал их машину. А ты разве не узнал?

– Ни машину, ни самих дам, – упорствовал сын, после чего добавил: – Да и ты их знаешь не больше, чем я. – От его взгляда не укрылось, как Артур пытался приветствовать взглядом более зрелую красавицу и как та отвернулась и посмотрела на дорогу, по которой сновали машины. – А если и знаешь, то знакомство это чисто деловое, и она в чем-то не согласна с тобой.

– Андре, не будь слишком проницательным, – одернул его отец. – Мы с Мелузиной знакомы уже много лет, но речь не о том. Давай поменяемся местами, чтобы мне видеть дочь. Кстати, ее зовут Стефани.

– Ее зовут Стефани, – повторил Андре, не спеша выполнить просьбу отца. Дамы оказались проворней, они сами поменяли стулья. Но, уже сидя на другом, дочь вдруг заспорила с матерью:

– Нет, Мелузина, свет не мог здесь бить тебе в глаза. Отсюда я вижу зеленую гору.

– И оперного импресарио, – добавила мать. – А вид на него мне не по душе.

– Уж лучше вид на двадцатилетнего. Ты не меняешься, Мелузина, – сказала дочь ласково и снисходительно.

– Молодое лицо и впрямь предпочтительней как визави, – согласилась мать. – Ты не находишь?

– Мне все равно, – небрежным тоном заверила ее Стефани. – Когда их знаешь, их возраст уже не играет особой роли.

– Да ты что! Знать мужчин! – воскликнула мать, но девушка стояла на своем.

– Они все одинаковые. Как, впрочем, и мы. – Она умолкла.

– Ты слишком далеко заходишь в своем человековедении. В восемнадцать-то лет!

Дочь лишь пожала плечами.

– Когда мне будет сорок пять, как тебе…

– Не кричи на весь зал! – раздался резкий ответ.

– Ах, ах, что я говорю? Тридцать пять! – Голос дочери звучал вполне невинно. – Прости меня, милая Мелузина. Это не предназначалось для ушей сына. Отцу пятьдесят, а выглядит он куда интересней. Я нравлюсь ему, а ты – молодому человеку.

– Кельнер! – вскричал Артур не то во второй, не то в третий раз.

И Мелузина одновременно потребовала:

– Кельнер!

Своими криками они для начала заставили метрдотеля наведаться в противоположную часть зала. Но, выяснив, что там его требуют еще настойчивей, он решил заняться гостями в передней части зала и начал, естественно, с мужчин. Артур заказал икру и все прочее. Андре тем временем получил возможность глазами приветствовать красавицу, которую теперь вполне мог видеть. На его приветствие Мелузина ответила. Обе стороны наслаждались соблазнительными взглядами, покуда метр, совершив свое дело, не перешел к дамам.

– Артур, как у тебя дела с малышкой? – спросил сын. – Она избавила тебя от необходимости пересаживаться. Кстати, она выше ростом, чем мать, которая кокетничает со мной. Неплохо бы узнать, кто они такие. А ты молчишь.

Информация была дана с небрежной легкостью:

– Мать – совладелица банкирского дома «Барбер и Нолус».

Но тут с непостижимой быстротой была подана икра на глыбе льда и своим появлением помешала дальнейшей информации.

– Дамы уже выбрали? – осведомился метр.

– Коктейли, – решила Мелузина.

– Мне не надо, – равнодушно сказала Стефани. – Что же взять?

Мать это знала.

– Салат, томатный сок, мороженое.

Дочь хотела найти хоть какую-то зацепку:

– А что едят за другими столиками? Им как будто нравится.

Представитель французского ресторана знал ответ:

– Le splendide appetit du prix fixe[4].

Этого было достаточно. Молодая особа тотчас согласилась на твердую цену. Они снова остались одни.

– Слишком ты у меня неприхотлива, бедная Стефани, – сказала мать, хотя и с некоторым опозданием.

– Почему это я бедная? – ответила дочь. – Мне еще не надо заботиться о фигуре, как тебе. И банкирский дом вроде твоего я вести не стала бы или передоверила бы это дело господину Нолусу. Мы принадлежим к другому поколению.

– Кто это «мы»? – Мелузина слушала ее только краем уха. Она едва прикоснулась к салату с майонезом, взбитым сливкам и анчоусам, которые им подали. Ее аппетит дожидался возбуждения с помощью соблазнительной дегустации, которую совершали ее опытные глаза за соседним столиком. Решительны лишь двадцатилетние – таково было ее мнение, и она его не скрывала. Вслух она его, конечно, не высказала, но такие выразительные губы нетрудно понять даже некоему Андре, который сидит со спокойным видом. Он видит, что его пожелали, и в этом нет ничего необычного. Но у него есть другие заботы, а может, и вовсе никаких забот, ни этих, ни вообще каких бы то ни было.

– Ты, значит, положил глаз на младшую? – недоверчиво спросил он. – Артур, я вижу тебя насквозь. Ты нарочно подсунул мне пышнотелую красотку. Ты ищешь сближения с банкирским домом.

– Ошибаешься, сын мой.

– Нисколько, отец мой. Все говорит в пользу этого: кризис, в который угодило твое дело. Почему бы это положению не быть критическим именно сейчас? С банком дела, возможно, обстоят точно так же. Поэтому вы и могли бы сойтись. Любой другой банк, любое другое третье агентство, музыкальное или не музыкальное, точно так же подошли бы друг к другу.

Артур не стал спорить:

– Со мной всегда можно договориться. По природе я исполнен великодушия. Ты же – инертности, чтобы не сказать робости. Пойми, наконец, что нынешние времена требуют от человека большего, нежели просто талант. Свой талант ты сдаешь в аренду консервной фабрике и малюешь для нее плакаты. А можешь ли ты оплатить из твоих доходов этот завтрак? Нет. А через три года сможешь?

– Будем надеяться, что к тому времени люди перестанут завтракать, – выдохнул в ответ сын.

Артур тоже говорил, понизив голос, но тем не менее очень решительно:

– Положись на мою энергию. Ее ничто не укротит.

– Мы принадлежим к другому поколению. – И с этими словами Андре впервые перехватил взгляд юной Стефани. При такой расстановке стульев им пришлось бы оборачиваться, чтобы увидеть друг друга, между тем взгляды их встретились в зеркале между столиками. У двоих молодых людей с легкими, светлыми лицами был на редкость серьезный вид, они это заметили и отдались созерцанию. Молодая дама забыла покраснеть по этому поводу, да вдобавок она, конечно же, была нарумянена.

Она обернулась к матери. Мелузина курила вместо того, чтобы есть.

– Мама, а как получилось, что вы не знакомы?

– Я и импресарио? Крупный, крупнейший в нашем окружении. Зато мы самый крупный частный банк.

– Что ты так стараешься? Когда я печатаю, в комнате дирекции говорят очень громко. И мне прекрасно слышно, кто и как зашатался.

– Барбер и Нолус вне подозрений, – твердо сказала совладелица. Ее дочь тронуло, как Мелузина, защищаясь, надела маску деловой женщины. Она переменила тему.

– Я никого не называю по имени.

Она погладила руку матери.

– Он тебе неприятен. Значит, ты хорошо его знала. Тогда ты пела на сцене. Слава твоя жива до сих пор, и театрам тебя недостает.

Красивая женщина была умиротворена.

– Хорошо знала? Совсем не так, как ты думаешь, моя добродетельная девочка. До того, как я вышла за твоего отца, импресарио устраивал мне контракты. Для меня это были первые. Он об этом забыл. Я тоже.

– Или вы оба притворяетесь. – Стефани продолжала гладить руку матери. – Тогда вы были бедные, а сейчас называете себя богатыми.

Мелузина оперлась щекой о ладонь, но осторожно, чтобы ничего не смазать. На запястье сверкнул роскошный браслет. И в соответствии с принятой позой она начала высказывать свои мечтания:

– На сколько человек выглядит, столько ему и лет, да и денег столько же. Единственное, что нельзя подделать, – это голос, а вот голоса больше нет.

– Бедная Мелузина! Голос у тебя был божественный. – Из искреннего участия дочь сказала матери все, что о ней думает: – Спиртное, ночная жизнь, сплошь потребности и никакой дисциплины. Все вы таковы.

– Каждому свое, – отвечала бывшая певица. Она отнюдь не собиралась возражать, все еще мечтательно предалась она впечатлениям былых лет, которые были завершены, а потому не могли измениться. Их разве что сравнивают с итогом другой жизни, которая некогда была близка нашей собственной. Это Алиса, подруга юных лет и по сей день звезда оперы. Ее взлет совершился именно тогда, когда Мелузина начала сдавать и сошла со сцены.

От дочери Мелузина скрыла глубокое суеверное убеждение, будто потеря голоса не есть следствие неправильного образа жизни; скорее уж удачливая соперница похитила у нее голос; сила и долговечность ровесницы вскормлена Мелузиной, ее пропавшим дарованием. Но такие мысли принято держать про себя. В глубине случай остается непроясненным. Окружающим дают кое-что почувствовать, мол, каждому свое, и кто долгие годы наделен большим голосом, не обязательно имеет более твердую почву под ногами.

– Сохрани я голос, – продолжала Мелузина, – я бы никогда не изучила банковское дело, не имела бы, по всей вероятности, ни капитала, ни устойчивого положения в обществе, не говоря уже о том, что при односторонней тренировке развиваются широкие плечи и могучая шея.

– Как у знаменитой Алисы, – завершила догадливая дочь. – Ей уже поздно думать о любви.

Ах! Мелузине никак не хотелось, чтобы ее старая приятельница во всей своей непривлекательности именно сейчас вошла в зал. Ей пришлось убедиться, что очаровательный юноша куда более заинтересован сверканием браслета на руке, чем самой рукой и уж тем паче – самой женщиной. Как глупо было нацепить эту штуку именно сегодня! Статная матрона вздохнула и окуталась дымом.

Вот чем кончаются неуместные сравнения и неосторожные воспоминания! Ну и довольно. Она снова подобралась.

– А у тебя, дорогое дитя, голос был бы еще прекраснее моего. Но ты не желаешь развивать его.

– К чему?

– И это спрашиваешь меня ты? А сама слушаешь разговоры о том, что Барбер и Нолус зашатались. Допустим, это правда. Тогда твой голос очень бы нам понадобился.

– Вот тут-то я бы его и потеряла. У себя в конторе я печатаю под диктовку и перевожу письма не очень точно, я бы и на сцене фальшивила.

– Секретарша в дирекции консервной фабрики! – Бывшая знаменитость вложила в эти слова все свое презрение. – Но ты так хотела. Твое поколение начисто, прямо в оскорбительной мере, лишено нашей веры в себя.

После чего она попросила счет. Проходивший мимо кельнер со скрупулезной точностью откликнулся на призыв, исходивший из противоположного конца зала.

Дочь послушно повторила:

– Ваша вера в себя. Мы ею восхищаемся. Мы имеем перед глазами наглядный пример того, к чему она приводит.

Мелузина поцеловала дочь, вернее, ее накрашенные губы изобразили поцелуй.

– Я просто обожаю всех вас, – призналась она с очаровательной кротостью. Только на донышке проступала едва заметная ирония. – Ну как, доела ты свой комплексный обед?

– С большим удовольствием, сравнительно дешево, но я была бы не прочь питаться так всю жизнь.

– На редкость неприхотлива, – пробормотала банкирша себе под нос.

Ибо как раз в ту минуту, когда его меньше всего ждали, явился метрдотель. На языке, предположительно недоступном метру, Стефани успела скороговоркой добавить:

– Барберу и Нолусу не нужно «Поммери», чтобы поднять свое реноме.

– Вiеn entedu[5], – тем не менее подтвердил метр. – Надеюсь, дамы не посетуют, что здесь обедают и так называемые выгодные гости.

Обе в упор взглянули на него.

Но метр, оказывается, подразумевал отнюдь не их соседей. Он указал глазами на очень шумный столик двумя рядами дальше.

– Господа требуют отбивные двойного размера и полупрожаренные. Коктейли надо присчитать позднее. Покамест там еще пьют виски, – пояснил метр, не дрогнув ни единым мускулом лица.

Стефани полюбопытствовала:

– Вы презираете людей вообще или только своих клиентов?

– Слишком строго я не сужу. Я перечитываю Монтеня. Всякие случаются обстоятельства. Истинно светские дамы, они бы даже его исцелили от скепсиса. Подобие поклона, и светский мужчина уносит деньги на тарелке.

Мелузина признала его правоту.

– Сзади сидят ужасные люди. Давай уйдем, покуда дело у них не дошло до драки. – Говоря так, она успела навести красоту.

– Счет! И поскорей! – вскричал Артур, но добился лишь того, что пьяным подали еще спиртного. – Пулайе внушает страх, – добавил Артур без малейших признаков досады на то, что им пренебрегли.

– Пулайе? – переспросил Андре и услышал в ответ:

– Мой друг. Завтра вечером он будет у меня на приеме, если до тех пор не угодит в тюрьму.

Тут Андре наконец-то повернул голову на крики:

– Он бьется об заклад, что перепрыгнет через дом. Явный любитель.

– Можно назвать его и так, – радостно согласился Артур. Андре тоже порадовался, созерцая Пулайе.

– У меня идея. Твой друг есть именно тот тип авантюриста, которого я хочу нарисовать. Он врывается в штабеля наших консервов. Надпись: «Преступный мир знает, что вкусно».

– Превосходная реклама, – сказал Артур, – кстати, у него лицо нормального обывателя, разве что малость утрированное.

– А мне больше ничего и не надо, – сказал Артур. – Как ты думаешь, прыгнет он через дом?

– Никто не посмеет возражать, если он потом скажет, что перепрыгнул.

Артур сделал вид, что уходит, и тут ему молниеносно подали счет.

На улице он, как и надеялся, застал обеих дам за тщетными попытками вывести машину из западни.

– Ничего не выходит, – сказала дочь. – Интересно, какие негодяи протиснулись в угол?

Мелузина увидела идущих в их сторону негодяев и продолжила безмолвную борьбу с рулем.

– Одну минуточку, милые дамы, – попросил Артур. – Я отгоню свою машину, и вы сможете развернуться.

Его не удостоили ни единым взглядом.

– Мама, стукни ее! Я говорю про другую машину. Они нарочно нас заперли, – сказала Стефани.

Андре вежливо попросил:

– Не надо сразу так плохо о нас думать.

Беглой репликой Артур призвал его держаться истины.

– Я всецело полагался на общеизвестное искусство этой дамы. Пусть управляется сама.

– Но не слишком долго, – предложил сын.

Мелузина явно устала и отказалась от дальнейших попыток. Стефани в ярости заявила, что сбегает за подмогой.

Чтобы проникнуть в собственную машину через едва приоткрытую дверцу, Артуру надлежало остаться стройным, как в молодости. В свое время врач сказал ему: «Теперь вам надлежит сделать выбор, каким вы будете стариком, тощим или тучным». Артур не пожелал ни того ни другого. Как бы то ни было, он задел бампером легковесное здание ресторана, именуемого «А la grande vie», и тот содрогнулся в смертельном ужасе, потому что башенка чуть не упала, и что бы тогда стало со всем château?

Впрочем, ладно, первая машина уже выехала на дорогу, да и для второй было самое время: пьяные высыпали из ресторана с явным намерением понаблюдать за выполнением условий пари.

Мелузина совершенно потеряла голову и сидела с беспомощным видом, но по-юношески резвый прыжок Артура, твердая мужская рука на баранке – и вторая машина тоже покинула надежное место.

– Вылезайте! – скомандовала Стефани вместо матери, которая не пожелала выразить свою признательность даже таким образом. Артур тотчас повиновался. Отец и сын отступили в сторону, готовые пропустить дам первыми. Но тогда они непременно сели бы им на хвост. В этом отец и сын были вполне согласны, дамы, надо полагать, тоже. Но дамы остановились на границе участка, наблюдая, как Пулайе скачет через дом. Главное, что в нем было, – профиль опасного человека и движения хищного кота, так что любой наблюдатель мог бы счесть себя вполне удовлетворенным без конкретных действий. Любой – но не Пулайе.

Двумя прыжками он взлетел сперва на балкончик, тоже устроенный для красоты на глухой стене, оттуда на крышу, где, обхватив руками башенку, надломил ее. После чего оба – и башенка, и акробат – быстрей, чем задумано, покинули крышу французского ресторана с другой стороны. Пьяные тотчас заявили, что их дружок сломал себе шею, и провозгласили здравицу в его честь. Но тут вдруг Мелузина заговорила с импресарио как со старым знакомым:

– Ты непременно хотел мне это показать? Возись теперь с полицией.

– Не беспокойтесь за Пулайе, – заверил их Артур и оказался прав, ибо из-за угла вышел якобы разбившийся насмерть прыгун, размахивая острием башенки, которое осталось у него в руке вместе с национальным флажком. Флажок весело трепыхался. Собутыльники загалдели и пустились в пляс, но он пренебрег их восторгами. Он поприветствовал флажком своего друга Артура, затем вручил его дамам на память, и хотя дамы немедля выбросили подарок из окна машины, твердо обещал обеим оказать честь своим сопровождением.

– Стой! – приказал голос, который обычно звучал учтиво. Метрдотель пригрозил своим выгодным гостям полицией и судом, если они не пожелают немедля возместить причиненный ущерб. Пулайе было все равно, следовать куда-то или сбить кого-то с ног. Другие, вероятно, смекнули, что пари проиграно и теперь надо платить. Станет ли благоразумный человек дожидаться дальнейших осложнений?

– Едем! – скомандовал Артур и вместо Андре затолкал в свою машину Стефани. Она повиновалась, очевидно, по рассеянности. И Андре тоже повиновался, когда его поманила Мелузина. Все удалось как нельзя лучше, очаровательный юноша сидел рядом, она включила зажигание, машина сразу завелась и отъехала.

– Где я? – спросила Стефани, осознав, что не испытала, собственно, ни малейшего испуга и просто согласилась на предложенную замену. Артур бросил взгляд на белокурую притворщицу. Хватило и одного. Он лишь пожал плечами, но вот Стефани стала румянее своих румян.

А Мелузина сказала Андре:

– Наконец-то мне вас представили.

II. Несхожие поколения

Он не стал опровергать ее заявление.

– В спорте вы прославились, вы всегда ездите с такой скоростью? И о ваших деловых успехах тоже доводится слышать.

– А мою красоту ты видишь и сам, – договорила вместо юноши дама. Отчего Андре залился краской и отблагодарил даму изысканными словами.

– Мне для рекламного плаката нужна статная женщина на фоне целой горы аппетитнейших консервов. Женщина и майонез, все матовое, цвета бело-розовый и телесный – ну, как у тебя, – сказал он сорокалетней даме.

Вместо ответа Мелузина прибавила скорости.

В другой машине молодая девушка поквиталась за свой румянец.

– К господам, которые делают меньше сорока миль, я сажусь без опаски. Они не отличаются предприимчивостью. А ну уберите руку! – потребовала она без всякой паузы. – Такой пожилой господин – и ведет машину одной рукой! Этого нам только не хватало, чтобы попасть в аварию!

– А я левша! – пояснил водитель.

– А я вас урезоню правой! – И это были не пустые слова. Артур поблагодарил за удар. И почти одновременно заметил:

– Ваша матушка хватила через край! Она похитит моего мальчика.

– И поделом! Вы положили глаз на банкиршу, вот она и сбежала от вас с Андре.

– Не беда, это мы уладим, – отвечал Артур и погнал машину. Она знает, как зовут мальчика, подумал он, продолжая гнать, покуда она не схватилась за его плечо.

Мелузина на первой машине, не сбрасывая скорости, огибала крутые повороты дороги почти по краю обрыва, сулившего серьезное падение.

– Ну, какой из меня водитель?

Андре ответил на этот вопрос уклончиво:

– Сам я человек поверхностный, и мне не нужны бездны, чтобы признать вас очаровательной, если именно такова цель вашей рекордной гонки. – С этими словами он отвернулся в другую сторону, предоставив даме удобную возможность коснуться губами его щеки.

Рука ее ослабила хватку, и машину сразу занесло.

– Ну и глупо, – наставительно заметил Андре. – Надо либо водить машину, либо целоваться. Но от первого я отказываюсь из духа противоречия, я по натуре пешеход.

– Тогда пусть второе. – И она подставила ему полураскрытые губы.

Артур тем временем убеждал Стефани, что она наверняка не менее моложава, чем ее матушка, и вела бы машину еще более рискованно. Она сообщила ему, что вообще не умеет водить. Он не поверил. Она так же избегает ходить пешком, как и его сын. Но сегодня она так решила, сегодня за рулем предыдущее поколение.

– А вы намерены перетянуть меня в него.

– Чтоб вы не говорили, будто я старше, чем мой сын, – признался он. Первое слово, которое у него вырвалось непроизвольно, она струхнула, за первым могли последовать другие, с ее стороны – тоже. И она поспешно воскликнула:

– А где остальные? Мы проигрываем гонку, Артур! Вы отстаете.

По крайней мере, она произнесла его имя, хотя, может быть, и в самом деле с перепугу.

– Не беспокойтесь, – промолвил он, – вам незачем прощаться с Мелузиной. Она выдержит, я-то ее знаю. Уж скорее мой сын свернет себе шею.

– И я тоже скорее, чем его папенька, который изображает безумца. Вам только и надо извести под корень молодое поколение. Вот они! Машина опять видна! Ее заносит! Господи! Мама!

Он плотно стиснул губы. Ни звука бедной девочке о смертельном повороте, куда мчится другая машина. Ничего! Такова Мелузина, его многоопытная ровесница. Еще минута, а то и меньше. Положение отчаянное, но следует ли из этого, что оно серьезно? Меньше половины.

– Бух! – произнесла Стефани. Что тут еще было говорить, раз все уже случилось. Она хотела заслонить глаза, но вместо того вскрикнула: – Спасите маму!

Первая машина перед самым падением налетела на дерево. Мелузина и Андре выскочили из нее довольно ловко, никак при этом не пострадав. Мелузина тотчас встала на ноги, а ее избранник поднялся с земли и был встречен словами:

– Вот видишь, так было суждено.

Их машина стояла поперек дороги. Когда вторая на полной скорости взяла поворот, ей оставалось только ударить в бок первую, чтобы не перевернуться. Оба пассажира успели вовремя выпрыгнуть. Неверные ноги занесли Стефани в куст на краю лесистого обрыва, где она и застряла. Артур вызволил ее оттуда и вынес на дорогу.

– Ну конечно, вы, – сказала спасенная. – Ваш сын успел сюда раньше.

Опоздавший Андре хоть додумался спросить:

– Вы очень испугались?

– Вы делаете психологический репортаж? – спросила она в ответ. – Помогите лучше маме.

– А ей я, к сожалению, нужен и того меньше. Вас же с полным правом спас мой отец.

Она отвернулась от него. Тогда он обратился к Мелузине, которая сидела в сторонке на траве:

– Вы встать не хотите? Позвольте ваш локоток…

– Тогда уж просите сразу моей руки. – Она была недовольна и объяснила почему. – Проверьте, в каком состоянии моя машина. Возможно, ваш милый папенька сплющил ее в гармошку.

– Чтобы женщина, подобная вам, праздно сидела на травке! Впору заподозрить, что у вас дрожат коленки.

Подошедший Артур возвестил:

– Моя в полном порядке.

– Еще бы. И мою дочь вы спасли.

Андре подтвердил ее слова:

– Артур – сама энергия. – Вообще же ему показалось, что от матери исходит гнетущая чувственность, и он решил предпринять еще одну попытку у дочери.

Артур успокоил Мелузину:

– Не стоит благодарности.

Она вскочила на ноги без его помощи.

– А разве я вас уже поблагодарила? Вы все такой же, как в пору наших контрактов, которые были выгодны только для вас. И машина ваша не пострадала, и дочь мою вы хотите соблазнить.

– И от благодарности отказался, – учтиво напомнил он. Мелузина, приятно задетая, засмеялась. Она подошла к своему невредимому ровеснику, так что коснулась его грудью.

– Ваша энергия, – мягко предостерегла она. – Я и сама норовлю сломать шею. Вас мне только не хватало.

– Вы сожалеете о нашей гонке? – спросил он доверительно.

И она столь же интимно отвечала:

– Поездка была приятная.

– И моя, – объяснил он, после чего спросил: – Одну машину нам придется оставить здесь. Сядем все четверо в другую.

– Жаль, – сказала она медоточивым голосом.

– А я за шофера, Мелузина, и рядом с вами.

– Вы еще требуете награды за то, что загнали меня на край пропасти.

Он, тем же тоном нежного укора, что и она:

– Мы оба там как у себя дома.

– В пропастях или всего лишь на краю? – спросила она.

Он в ответ:

– Ваш голос!

– Мой голос?

– Вам никогда не приходило в голову, что, едва вы влюбитесь, хрипота исчезает?

Певица бросилась импресарио на шею, поцеловала его, обратилась на «ты», все как в те времена, когда она умела петь.

Стефани безучастно глядела поверх обеих машин.

– Чего мы ждем? Вы, молодой человек, никуда не годитесь.

Он не спорил:

– Знаю.

– Я тоже не гожусь, – признала она. – Куст как последняя опора – а мама доказывает свое несокрушимое равновесие. Убеждена, вы каждое утро опаздываете на работу.

– Верно. – Он протянул ей свои сигареты. – Впрочем, консервная фабрика может и подождать, пока я приеду. Их банки вместе с содержимым способны храниться годами. Единственно свежее у них – это мои плакаты.

– Консервная фабрика! – Ах, она догадалась. – Значит, художник Линди – это вы.

– Если полностью – L'indiffirent[6]. Но писать все имя целиком было бы слишком претенциозно. А вы? Чем занимаетесь вы в своем заведении?

Как выяснилось, оба принадлежали к одной фирме. Они ни разу не встречались, потому что Стефани отправляла свои конторские обязанности с десяти до четырех, Андре же выходил в вечернюю смену.

– Я поздно встаю, день мне не нужен.

– Так и слышу речь Равнодушного в нежно-голубом, чьи два первых слога вы размещаете среди своих прелестных картинок.

Он поинтересовался:

– Как бы нам встретиться, чтобы я мог наконец перенести на бумагу вашу растительную прелесть как символ наших овощей?

– Неудачный комплимент, – констатировала она.

Его это сбило с толку.

– Вы знаете историю про рабочего и девицу легкого поведения?

– Час от часу не легче, – сказала она сочувственно. – Да, я знаю эту историю. Рабочий каждый день в семь утра уходил из дому. Девица, которая тоже там жила, именно в это время возвращалась домой. И они встречались на лестнице, покуда не поженились. Каждый сохранил свой распорядок дня, и у них народилось много детей.

– Я в отчаянии, – пробормотал Андре. – Ну что после этого можно сделать?

– Плакат за подписью Линди, с пышными прелестями Мелузины. Не сомневаюсь, вы уже сделали мама такое предложение.

– Не стану оспаривать.

– Очень мило. Не люблю, когда оспаривают. Или вообще спорят.

– Или пытаться, как наши бедные родители, – продолжил он.

Она бегло кивнула.

– Не исключено, что мы сейчас поедем дальше, – сказала она, уже садясь в машину. В неповрежденной машине она заняла одно из задних мест и попутно указала на место подле себя, куда он и скользнул.

Артура осенила идея по форме представить всех друг другу:

– Артур, импресарио; Мелузина, активная совладелица банка «Барбер и Нолус». Мой сын Андре, у которого были все основания подняться благодаря моей энергии. И наконец – одаренная дочурка выдающейся женщины.

– Одаренная! Выдающаяся! Вот уж чего нет, того нет, – донесся сзади голос Стефани. – Плакаты, будь у меня этот злосчастный талант, я не стала бы выписывать на них дурацкое Линди. – Последние слова она договорила, обратясь лицом в спинку, так что слышать ее мог только Андре.

После чего каждая из двух пар осталась при себе и при своих заботах. Артур вел машину с умеренной скоростью. На сей раз он не задавался целью с бою покорить сердце восемнадцатилетней девушки, нет, теперь ему предстояло завоевать ум холодный и зрелый. Для начала он принялся поносить господина Нолуса. Да что ж это с ним творится? Взял себе за правило ежедневно занимать свое место на бирже в новых башмаках. Как будто башмаки с иголочки единственно оправдывают существование Нолуса на этой земле. А в делах его не видно и не слышно. Артур указывал на недобрые приметы, не раз и не два за ними следовало самоубийство. Но когда Мелузине пришлось скрывать испуг, он несколько смягчил сказанное ранее.

– Собственно, Нолус с незапамятных времен был лишь тенью, скажем так, весьма упитанной тенью финансиста, как они выглядели раньше. Во времена Барбера этот гений указывал ему, какими акциями следует интересоваться. Теперь то же самое делаете вы. Именно теперь, – наудачу добавил он, словно зная, что до послезавтра, до понедельника, в голове у его старой приятельницы должен оформиться необычный план.

Она подумала: «Если он добавит хоть слово, я плюну на все. Никто не скупает акций, когда они идут по двести. Это и будет самоубийство, которое он пророчит моему компаньону. Итак, что он собирается мне сообщить?»

А ничего. Просто если содержатель и владелец антрепризы противопоставляет банкиршу как более удачливую финансистку пассивному Нолусу, значит, он чего-то от нее хочет; это можно выразить коротко и ясно. Так он и сделал, опираясь в глубине души на свой, как и на ее, решительный характер. Никаких обиняков, не считая тех, к которым он уже прибег, коротко и ясно: основание еще одной большой оперы перешло в решительную фазу, начало принимать зримые черты.

– Желаю удачи, – вот и все, что изрекла по этому поводу деловая женщина, а когда он спросил: «Кому?» – ответила: – Решительной фазе, чтобы оформилась и приняла зримые черты. Ты подразумеваешь черты акционеров.

Именно это он и подразумевал и выразил пожелание, чтобы «Барбер и Нолус» поручились за их взносы. При ненадежных меценатах наших беспокойных времен хорошо иметь гарантом банк, которому все доверяют. Она промолчала, сознавая, что скупит все выброшенные на рынок акции. Она услышала его слова:

– Завтра, в воскресенье вечером, я устраиваю большой прием. Подобная затея всегда роковым образом притягивает людей.

– Учту, – сказала она, он же небрежным тоном договаривал:

– А послезавтра каждый из нас станет богаче на четверть миллиона.

Оба, он и она, понимали это как небольшую передышку, которую кредиторы дадут банку и антрепризе, пока дело с оперой не решено окончательно. Причем каждый из них, уж во всяком случае, рассчитывал на успех, как ему положено быть, и на головокружительные барыши, что было бы вполне естественно. К сожалению, действительные факты тяготеют к неестественности.

И довольно об этом. Артур не только проявил хороший вкус, но и последовал искренней потребности, перейдя к чисто личным темам.

– Какими мы стали! Могу смело утверждать, что я был первым, кто предсказывал тебе большое будущее.

– На сцене? Для тебя я была недостаточно красива. Ты предпочел мою подругу Алису, это мускулистое чудовище. Вот ее ты сделал знаменитой.

– Твоя память тебя подводит. Моя же хранит незабываемые мгновения. Должен признаться, твоя красота превзошла тем временем все ожидания.

– Когда голос пошел к чертям, – пояснила она и поглядела на него искоса, взглядом, полным уверенной ненависти. Он воскликнул с жаром:

– Жалуйся, жалуйся! А откуда тогда взялось бы у тебя чувство превосходства, с которым ты трактуешь людей? Будь у тебя голос, ты бы заучивала роли и позволяла себя обманывать, как та же Алиса. Может, и я мог бы стать дарованием, как мой мальчик. У моего отца были миллионы, но он вовремя их лишился, и мне пришлось волей-неволей совершить крутой подъем.

Она со знанием дела заметила:

– Нужно лишиться какой-то малости, чтобы достичь величия. Вот у Алисы есть голос, но зато нет фигуры, которую можно показать людям.

– Не завидуй даже самой преуспевающей певице, – посоветовал он. И она впрямь оставила больную тему.

– Взгляни на моего компаньона, Нолуса. У него не было талантов, которые можно потерять, зато была память. А на днях он не запер сейф, где лежали мои бриллианты.

Человек, подобный Артуру, не пропускает такое мимо ушей. Он тотчас расхвастался:

– У меня в сейфе лежат драгоценности, которые я раздариваю большим певицам, и тогда они мне подписывают любой контракт.

– О, ты выучился презирать и идти на риск, – сказала она, веря в его сокровища не более, чем в свои собственные. Слов «когда нечего терять» она не произнесла и сразу перешла к следующему: – Битва жизни служит наградой сама по себе.

А он пошел еще дальше:

– Я горжусь своей профессией. Бизнесмен, полный энергии, вечно за рулем в поисках денег, которые меня ждут.

– Совсем как я! – Она изобразила полное процветание. – Там, где есть я, все удается.

Сохранять и дальше прежний тон было невозможно. Артуру предстояло в очередной раз задать такт:

– Ах! И еще раз ах! Там, где меня нет, и есть счастье.

Она поняла с полуслова.

– Ты мечтаешь о женщине, – сказала она на октаву ниже.

– Но о женщине с таким же образом жизни и такой же неутомимостью.

– Значит, обо мне. Все понятно. Ты и сейчас намерен совратить мою дочь? – спросила она ласково.

Он тем же тоном:

– Намерения подсказывает случай.

Она с легкостью вписалась в поворот темы:

– Случаю будет угодно, чтобы я обманывала мужа с двадцатилетними юношами.

– Узнаю мою подругу. Мы упустили время. Давай поскорей наверстывать. Две незаурядные энергии, удвоенное счастье, удесятеренный бизнес.

– Начнем с последнего! – вскрикнула она ради успокоения. Он подхватил:

– Завтра вечером у меня. Большой прием. Ты должна увидеть меня во всей славе моей – о, вечная возлюбленная, храбро говорю я.

– Старый вертопрах, коротко отвечаю я. – Этими словами она закончила разговор.

На том же самом перегоне – между клочками леса, недостроенными селениями, вызывающей роскошью вилл среди цветущих рощ и намеками на пустыню – Андре и Стефани отнюдь не торопились выложить самое заветное. Они не тщеславились своим блеском, украшениями, профессией, делами, не восхваляли выпавшие на их долю дары природы.

– Захоти я только, – вздохнул Андре, – и кто запретил бы мне присобачить на каждой выпуклости моей груди по гигантскому ордену.

Уголки губ у Стефани доказывали, что и она в большей или меньшей степени прислушивалась к разговору на переднем сиденье.

– А хорошо быть такими, – сказала она.

– Завидую своему предку, – добавил он, – он спасает вас из кустов, а я праздно стою рядом.

– Наши предки, – пояснила девушка, – вполне заслуживают, чтоб их невинности завидовали.

– Они такие младенцы! – сдавленно вырвалось из груди юноши.

– Мы бы тоже так могли, коль на то пошло, – высказалась девушка.

– А мы себя не переоцениваем? – спросил он.

Она подумала, прежде чем ответить:

– Нет. Гоняться за деньгами, с успехом, а чаще без, сумеет каждый. А вот осознавать себя и высоко ставить дано не каждому. Предки ведут ожесточенную борьбу, и все же им легче. – Она подвела итог движением руки.

Он понял.

– Куда легче изображать много, чем быть малым. Таким малым, каковы мы есть и в чем себе признаемся.

Его поддержка не понравилась восемнадцатилетней. Она не желала умственных поддавков.

– Отнесемся к себе построже, – спокойно сказала она и подтвердила свое первое высказывание. – Мы по возможности облегчаем себе жизнь. Работа в вечернюю смену. Один плакат в неделю. Комплексный обед. Передоверив управление предкам.

– А вы кокетничаете с папа, – сказал двадцатилетний, ибо, подняв голову, увидел, что происходит на переднем сиденье.

Она не спорила. Она наставляла его:

– Предмет, ради которого вы так усердно тянете шею, называется le retroviseur[7]. Надеюсь, и в других языках для него есть свое название. Из всех частей автомобиля это, пожалуй, единственная, о которой я имею представление.

– Вполне достаточно. – Реплика прозвучала рассеянно. Он явно старался попасть лицом хотя бы на край зеркальца.

– Вы с мама явно были бы не прочь. Но за это вам придется заплатить собственным покоем, – предостерегла она.

– Да и зачем? – подтвердил он. – Предки сделали для нас все, что могли, или, во всяком случае, старались. Любовь в одном строю с властью и общественным признанием, чтобы впрямую не назвать деньги.

Девушка сказала:

– Наши милые родители издавна питали несчастную склонность к изящным искусствам.

Молодой человек согласился.

– Тем более что дети не давали им полного удовлетворения. И осталась только борьба за деньги. Ну что тут скажешь? Эта борьба прекращается лишь с последним вздохом. А мне не хотелось бы так умереть. Прожив жизнь ради денег.

Именно в эту минуту передняя пара восторгалась собой и собственной неистребимостью. Дети поглядели друг на друга из-под приспущенных век. С выражением, сонным от неодобрения.

Стефани перешла на шепот, и ему пришлось считывать слова у нее с губ:

– Мне доводилось видеть свою мать больной, да что там больной – опустошенной, несчастное животное без стыда и чести, а все потому, что не сошлось какое-нибудь задуманное число либо кто-нибудь другой вопреки всем расчетам оказался наверху. После чего таблетка, стакан холодного молока и обратное перевоплощение, еще одна победоносная красота пущена в оборот – до очередного подведения итогов.

И Андре тоже шевелил губами, так что для внимательных глаз движения его губ приобретали вполне конкретный смысл.

– А я видел, как мой отец падал со стула – и не от паралича, а от ярости – расслабление на звериный лад. Если бы посетитель, секунду назад покинувший его кабинет, вздумал вернуться, несчастный заставил бы его на собственном заду проехаться по кабинету.

И в полный голос оба спросили:

– А стоит ли? Они считают: да. Мы считаем: нет.

Критик мужского рода вынес свой вердикт:

– Даже без потери души и пресмыкательства, о которых я предпочитаю забыть, сама битва за деньги после всех совершенных злоупотреблений есть неприемлемое проклятие. Мы от него отрекаемся.

– Проклятие еще способно придать трагическое величие, – заявил философ женского рода. – Тогда как битва за деньги давно уже занятие неаппетитное, она оскорбляет естественное чувство стыда сильней, чем патологическая безнравственность на глазах у всех людей. А мы первые, чтобы поступать в соответствии с этим, – гордо заключила она.

Он снисходительно улыбнулся.

– Потому что меня повело на патетику? – спросила она. – Я не только нас имею в виду. Я знаю одну богатую девушку. Из действительно богатой семьи, а она между тем живет в меблированных комнатах и зарабатывает мытьем посуды.

– И на вас это производит серьезное впечатление? – Он поднял брови. – Работа как любительство и как социальный протест? Работа из тщеславия? Самое верное и самое обычное вообще ничего не иметь. Единожды признав, что состояние ушло само по себе и невозвратно…

Она перебила:

– Наши предки не желают это признавать.

– Значит, мы работаем, потому что так положено, в силу естественного устройства мира – и нас самих. Но при этом мы щадим себя. И дело не в тяжести работы. Скорее в ее легкости. Мои плакаты – это всего лишь мои плакаты.

– Равно как и мои познания в языках. Иными словами – невысокие, – весело сказала она. – И вдобавок признаемся, что у нас бывают рецидивы. В конце концов мама вполне могла бы провернуть удачную операцию. И я стала бы желанной наследницей.

Поскольку он откровенно усомнился, она поспешила добавить:

– Но без гарантии.

Он поостерегся огорчать свою новую спутницу.

– Я ни в чем не могу вас упрекнуть. Порой я считаю папа обеспеченным раз и навсегда, не будь эта обеспеченность всего лишь формулой нашего традиционного мышления. Мой дедушка был семикратный золотой миллионер.

– Ах вы, вундеркинд! – вскричала Стефани.

Андре договорил:

– …но у него больше ничего нет.

– О! – воскликнула она с дружелюбной насмешкой.

Он попросил:

– Погодите! Где было много, там хоть что-нибудь да прилипло к стенкам. Все равно денежные дела в наши дни крайне запутаны. Я не занимаюсь расследованием, но папа недавно пытался занять у него денег.

– У вашего дедушки?

– Кстати сказать, ему стукнуло девяносто, и он вытравил слово «деньги» из своей памяти или вроде того.

– Вот так и достигают цели, – сказала Стефани. Одновременно и машина с разными поколениями прибыла на место.

III. Артур в борьбе за существование

У Артура деловые и жилые помещения переходили одно в другое, создавая впечатление непринужденности. Посетитель чувствовал, что ему оказывают доверие, если, конечно, у него не вызывало досаду, что здесь не ведут нормального учета. Подобное подозрение было бы несправедливо, бухгалтер здесь наличествовал, равно как и прочий персонал. Просто все они предпочитали не пребывать неизменно в одних и тех же четырех стенах. Они перемещались, в зависимости от потребности, и некий договор вполне мог быть заключен в спальне, его диктовала сама артистка, и тем вернее она пропускала всякие неточности.

Случалось, что какое-нибудь молодое дарование демонстрировало свои таланты в ванной комнате, когда Артур, став под душ, намыливал уши. И отфыркивался. В молодое дарование эти звуки вселяли надежду. И впрямь импресарио за дверью матового стекла воспевал редкостную удачу, которая привела в его ванную подобное сокровище из кофейни напротив. Уж его-то он не упустит. Тут порой чья-то рука сзади обхватывала соискателя за плечи и оттаскивала его в музыкальный салон; когда же после бурного часа высоких и низких чувств соискатель осмеливался высунуть голову, ему сообщали, что шеф давно уже покинул дом. До того пригрозив служащему вышвырнуть его, ежели он и впредь будет посылать к нему всяких уличных сучек, чтобы они отправляли здесь свои естественные потребности.

Но его челядь прекрасно знала, что сам шеф желает постоянно видеть лица, лишь бы они были новыми, и выслушивать голоса, самые неслыханные или самые вульгарные, – кто тут станет различать. Успех отнюдь не исключен, и тогда знаток человеков сошлется на прием в ванной комнате. Из трех счастливцев он в двух случаях выигрывал. А главное – он запоминал имена, несчетные имена, которые, кроме него, никто и никогда не узнает. Музыкальные комедии, много лет назад единодушно отвергнутые, блуждали исключительно у него в мозгу. Его так и подмывало заглянуть даже под кровать – уж не завалялся ли там забытый шлягер. Тогда Артур будет навязывать его публике до полного изнеможения, хотя и без предыдущего мир вполне обошелся бы. Случайность и ненужность всего восторжествовавшего, всех победителей могла сравниться лишь с провалившимися и побежденными.

Вот на каких фактах покоился его дом, вернее, не дом, который может рухнуть, как и все остальное, а позиция, которую оставляют, чтобы далеко позади занять новую. Только бы голова выполняла свои функции и работала для будущего, как оружейная фабрика! Артур молился. Возможно, какая-нибудь хористка, сбросив одежды, крайне удивлялась, когда он в полный голос взывал к самому себе. Молитва была адресована ему самому: «Пусть не кончается война, покуда я готов участвовать в борьбе за существование!»

За эту черту характера Андре вполне мог бы любить своего отца, только случая ему не представлялось. А нелады между ними возникали главным образом, когда Андре брал какую-нибудь бумажку, чтобы набросать на ней свои графические идеи. Эти листки для записи, между прочим, неисписанные, лежали на любой подходящей для этого мебели, будь то в деловой, парадной или, так сказать, приватной комнате. Эти клочки бумаги Артур хранил для моментов одиночества. Краткий миг разочарования, конференцию отменили, балетная труппа, которую ему продемонстрировали, заключила контракт с другим агентом. Артур бродит из комнаты в комнату, видит маленькие желтоватые квадратики, каждый – на законном месте, припоминает, считывает с них планы, хоть они и не видимы глазу, и его закаленное сердце проникается новым доверием к не имеющей конца битве своего бытия.

К чему все это? Нынче воскресенье, а воскресенья у Артура лишены истории. Деловые комнаты закрыты, пусть даже двери у них распахнуты, ибо помещений, не просматриваемых насквозь, Артур не терпит. Упражнения, положенные для уик-энда, он проделал вчера по полной программе: авария, личные контакты с банкирским домом «Барбер и Нолус», и обе дамы, молодая, старая, вспоминают о нем в этот час. Словом, право на отдых честно заслужено. Он мог бы проспать до полудня, рискуя в худшем случае прозевать церковный концерт. Между тем он уже в десять сидит за роялем и аккомпанирует певице Алисе с единственным недоступным ее уму намерением приглушить этот знаменитый голос. На подоконнике – другой возможности не было, поскольку меблировка комнаты состояла только из рояля да лавровых венков, – поближе к оконному стеклу, он расставил множество тонких рюмок. Рюмки содрогаются и издают звон при мощных раскатах голоса.

Алиса, особа с жирным загривком, которой не мешало бы подкрасить волосы – она начала седеть, – с неудовольствием потребовала устранить этот звон. Артур отказал наотрез.

– Ты здесь не затем, чтобы петь.

И когда она прошипела, что он, верно, сошел с ума, Артур наставительно отвечал своей приятельнице, что вот теперь ее голос звучит как надо.

– Я не хочу, чтобы генеральный директор, который сегодня вечером заглянет ко мне по делу, задребезжал от сотрясения.

– Ну, он-то не из стекла. И ни разу не сломался в моих объятиях, – дерзко отвечала она.

– Значит, некрепко обнимала. Ты погляди на этот высокий череп, на его нежную окраску. Фарфор, говорю я тебе. Думаешь, я стал бы затевать строительство новой оперы с человеком из стали? Пой послабее, тебя будет слышно только один сезон, зато с грандиозным гонораром.

– А как же я на старости лет? – ответила она вопросом, но явно выдавая при этом сокровенную тайну.

Он возразил мягко:

– Выше голову, Алиса! Нам старость лет не грозит.

После его слов она расплакалась. Всякого другого внезапная слабость этой могучей особы повергла бы в испуг, всякого, но не его.

– Без меня тебе не обойтись, – всхлипнула она. – Кто будет вдохновлять твоих финансистов?

Деваться было некуда, и он ответил:

– Не ты. Твое выступление даст финансистам повод взаимно вдохновлять друг друга. Подумай лучше, каково будет им на старости лет.

Она удивилась. Такие богатые люди – и тоже нет уверенности в завтрашнем дне. Как будто еще оставались сомнения. «Мы, артисты, – вспомнила она, – мы ведь их питаем, с нашей стороны чересчур любезно, что мы для них стараемся».

– Все сначала, – потребовала она, – я буду следить за голосом.

Добрых намерений лишь слегка обозначать звук хватило на пять-шесть тактов. Потом глазами, которые при пении неизбежно устремлялись ввысь, она заметила позолоченный лавровый венок, где ленты пошли складками вокруг слова «бессмертный». И тут голос ее снова набрал силу, отчего галерка непременно пришла бы в восторг. Артур в глубине души оправдал ее. «Каждый делает то, для чего родился на свет, даже будь я единственным обывателем».

Он жестко барабанил по клавишам, она облегчала свою грудь, и ни один не сумел принудить другого к молчанию.

Поскольку все двери стояли настежь, у концерта нашелся слушатель, правда, единственный. То был молодой Андре, которого шум в конце концов выгнал из постели. В дальней комнате для завтрака он сидел за поздним кофе, и хорошенькая Нина прислуживала ему всеми доступными ей способами. Когда он через плечо сказал, что пищи больше не понадобится, она обняла его и уселась к нему на колени.

– Тебе, верно, кажется, что я чувствую себя одиноким, – заметил он по этому поводу, – а мне между тем надо придумать плакат. Завтра понедельник.

Она предложила:

– Ты погляди в зеркало. Вот твой плакат и готов.

– Новизны маловато, – возразил он. – А в остальном я не собираюсь ни сегодня трудиться на благо своей конторы, ни завтра нанести ей визит.

Она возмущенно соскользнула с его колен.

– Ленивый мальчик! Старый хозяин барабанит по клавишам. Знаменитая Алиса ревет во всю глотку. А молодой – спать, есть, хорошенькая девушка на коленях и не идти в контору. В четыре часа снова спать вместо работы. Сперва потому, что воскресенье, а дальше потому, что понедельник.

– Вы забыли, что мы сегодня вечером принимаем. Я уже заранее глубоко взволнован, а завтра буду крайне ожесточен.

– Это вы принимаете? Я принимаю и четыре приглашенных официанта, и этого не хватит, чтобы вилла выглядела по-княжески, как желает старик. И не думайте, что вам удастся проспать до вечера. Вашу комнату надо освободить. Почему вы сидите дома?

Он взглянул на нее томным взглядом:

– Из-за вас.

– Другими словами: от меня вы ничего не желаете. Думаю, что не желаете. – У Нины стали узкие глаза. Ее надтреснутый голос понравился ему, он был по горло сыт благозвучными голосами.

– Вы намерены меня совратить, – сказал он снисходительно. – По состоянию на сегодня вы идете под номером четвертым. Не забывайте об этом. Певица Алиса, чьи вопли доносятся до ваших ушей, малость перезрелая; банкирша Барбер, которая, по-моему, стоит на грани банкротства, и не только по-моему, ну и, наконец, ее дочь Стефани.

– Ах, вот кто. – Нина сразу поняла, что к чему, едва это имя соскользнуло с его губ. Он пытался загладить сказанное.

– По-моему, ее зовут Стефани. – И снова его губы лишь с трудом выпустили это имя. – Во всяком случае, она такая же инертная и так же играет на понижение, как я, но… – это сопровождалось покачиванием головы, – но и такая же миловидная, как я.

– Вот вы каковы. А у номера четыре нет никаких шансов? – Она собиралась снова усесться к нему на колени, но он опередил ее и встал.

– У номеров с первого по третий их тоже нет. Или уж тогда у всех сразу. Кого мне предпочесть?

– Как будто ты сам не знаешь! – Она перешла к прямому насилию. Стиснутый ее руками – раскинутые ладони слева и справа от его плеч прижаты к стене, и весь желанный юноша пригвожден к ней, – он не нашел иного выхода, кроме как принять ее поцелуй. Но принял он его лишь пассивно. Нину это не обескуражило.

– Сегодня он у нас мечтает о плакате Стефани, – обронила она в сторону и выпустила его, – на следующей неделе – о другом. А я есть и останусь, пока мой хозяин Артур ничего не получит от меня, а я – от тебя.

И лишь ради того, чтобы красиво уйти, она сделала под занавес ненужное предупреждение:

– От атлетки в задней комнате ты не унаследуешь ничего, кроме долгов. Берегись, мой мальчик, она любит тебя не ради тебя.

– Вот и мне так казалось, – отвечал он.

– Она хочет выжать из твоего папаши немыслимый гонорар. Грозит, что иначе сбежит с тобой.

– Но мне ничего не рассказывают… – вздохнул он и оборвал, потому что мощное выступление в музыкальном салоне внезапно завершилось и за ним последовал звучный шлепок. Андре оглянулся, словно именно он получил пощечину. Но получил ее Артур.

Виноват был текст «N'est-ce pas main»[8] – это он дал последний толчок сгустившейся атмосфере.

– А вот тебе и моя рука! – вскричала Алиса все в том же стиле речитатива. Аккомпанемент обеспечила захлопнутая ею крышка рояля. – И ты хочешь быть моим импресарио? Ты хочешь с моей протекцией основать новую оперу – на моем таланте, на моей славе? Давай сюда мой контракт! И не вздумай пропустить ни одной черточки, ни одного нулика, генеральный директор дал мне слово.

– Очень сожалею, но генеральному уже доводилось лежать с великим множеством нулей точно так же, как и с твоим талантом.

Он сказал это искренне, чтобы ублажить ее. Она поняла по-другому, замахнулась снова, и пришлось ему спасаться бегством от ее разящей руки. Под прикрытием рояля он прокричал:

– Ослепи его. Богатые люди, как ты, ничего не дают, они берут. Обвей его твоим прославленным бриллиантовым колье.

Певица побледнела, ее речь в первый раз прозвучала естественно, со смутными отголосками той провинции, где она, возможно, начинала ребенком и скромной барышней.

– Артур! Мы хорошо знакомы, но на сей раз ты слишком далеко заходишь. Неужели ты при твоей-то памяти мог забыть, что я заложила у тебя мое невозвратное бриллиантовое колье?

Он хлопнул себя по лбу.

– У меня? А почему у меня?

– Чтобы эта история осталась между нами.

– Я и молчал. Можешь его теперь выкупить. Оно лежит у меня в сейфе.

– Тогда ты мог бы ссудить его мне на сегодняшний вечер?

Он – тоже вполне непривычно – опустил глаза, и она сказала:

– Я просрочила. Ты его продал, Артур! Я несчастлива и знаю, что многое на свете невозвратно. Если б только бриллианты! Но тебе я не завидую.

– У тебя и причин для этого нет, – произнес он достаточно тихо, так что услышало это лишь его внутреннее ухо. Бесшумно после всего произведенного шума вышла она из салона. Он успел это вовремя заметить.

– Алиса, – вскричал он, – клянусь жизнью, сегодня вечером на тебе будет украшение, перед блеском которого померкнет вся новая опера. С твоим контрактом я либо одержу победу, либо погибну. Алиса, ты меня слышишь?

– Либо погибну, – повторила она его последние слова, но не оглянулась. На ее мощной шее покачивалась голова, впрочем, это мог быть обман зрения. Или она и в самом деле покачивалась? Тогда это означало, что она ему не верит. Но, пренебрегая этим толкованием, Артур испугался и побежал за ней. В дверях она наконец-то обратила к нему лицо. По счастью, оно пылало гневом. Она потребовала:

– Добудь бриллианты, которые я могла бы потерять! Это непременно попадет в газеты! Не то, клянусь тебе, я совращу твоего сына.

Вполне успокоенный, он дал ей уйти. Тем не менее он решил поглядеть, чем занимается его сын. За большим и пустым музыкальным салоном располагался «Кабинет Помпадур», это название само собой приходило на ум при взгляде на комод. Комоду этому было по меньшей мере около двухсот лет, а все остальное было никак не моложе семидесяти. Артур ничуть не удивился бы, застань он своего скучающего отпрыска на узком канапе. Чем занимаются вместе люди не первой молодости, приходит из мира столь же древнего, как и Помпадур. А сцена с Алисой вполне могла привлечь внимание слушателя.

И однако – никаких признаков Андре в «Кабинете Помпадур». Артур покинул исторические апартаменты через заднюю дверь. Затем он миновал аванзал, оставив по левую руку свою большую залу. Но в рабочий уголок сына напротив заглянул. Голые стены, незанавешенное окно, под окном приподнят рисовальный стол, и от этого ниже кажется постель без ножек. Никого и ничего – но из комнаты для завтраков тянулось легкое облачко сигаретного дыма.

– Здесь? – спросил отец. – Раскладываешь пасьянс?

– Да, я позволил себе, – ответил сын, – но он не сходится, такова жизнь.

– Потому что ты сам таков, – заверил отец. – И заметь при этом, я вовсе не требую, чтобы ты испытывал стыд.

– Благодарю, – сказал сын, – но, к сожалению, мне чаще бывает стыдно, чем тебе.

– Это твое личное дело, – отвечал отец, – а видно лишь то, что лежит на поверхности. Пасьянс средь бела дня для человека двадцати лет. В твоем возрасте я гонялся за четырьмя шансами сразу.

– И гоняешься до сих пор, – напомнил Андре. – А что до меня, то эти четыре шанса сами гоняются за мной – если Алису, Мелузину, Стефани и Нину можно счесть счастливым шансом.

– Поодиночке – нет, но в совокупности… Твою репутацию как баловня женщин стоит всячески культивировать. Но надо приложить некоторые усилия. Инертность неудобна.

– Кому ты это говоришь? – Сын самым лестным образом дал отцу понять, что Артур расходует энергию сразу за двоих. – Всякий запас ограничен, – мудро заметил он, – вот для меня ничего и не осталось.

Артур, похоже, признал его правоту. Он переменил тему:

– Когда ты намерен наведаться к себе в контору?

– Сегодня, не будь сегодня воскресенье и большой прием у тебя. Завтра меня простят ради дедушки. – И отвечая на безмолвный вопрос Артура: – Поскольку сегодня мои присутственные часы отпадают сами собой, я перенес день рожденья на завтра и для верности переименовал его в похороны. Мое начальство предпочитает похороны.

– Насколько мне известно, ты уже дважды хоронил своего дедушку. Не многовато ли?

– Этого едва ли следует опасаться, – откровенно признался сын. – Сам наш старый Балтазар со своими маленькими странностями снова и снова подает мне эту мысль.

– А на консервной фабрике твои повторы не бросаются в глаза?!

Сын заверил отца, что далеко не каждый наделен такой памятью, отец же тем временем спохватился, что ему надлежит вознегодовать.

– И помимо того, ты лишен уважения к старикам. А на будущее касательно твоей потребности в похоронах запомни, что я намерен достичь возраста своего отца.

– Браво! – Андре был переполнен одобрением. – Сегодня ему стукнет девяносто, и, поскольку ему ни до чего нет дела, он и до ста доживет. Тебе же, дорогой отец, не позволят рано уйти твои срочные дела.

Даже если в этих словах была ирония, Артур пропустил ее мимо ушей.

– Главное в том, что твой предок, которого ты намерен завтра погребать, сегодня в добром здравии отметит свое девяностолетие. Дело идет к полудню, мы должны проведать его.

Андре ласково попросил:

– Буде ты намерен перехватить у него деньжонок, не удивляйся, если получишь от ворот поворот.

– Что ты этим хочешь сказать? – Артур принял удивленный вид. – Деньги не составляют проблемы. У нас всегда есть деньги, а если не у нас, то у других, что не составляет разницы.

– Твоя философия! – Сын задумчиво оглядел его. – У Балтазара она принципиально другая. Из безденежья, которое настигло его весьма поздно, он сотворил себе новую жизнь. Он утверждает, будто уже мертв, и это его поддерживает. Я даже могу его понять.

– Можешь фантазировать сколько захочешь. – Впрочем, Артур тут же расставил все по своим местам. – Твой дедушка во все времена был больше философ, нежели бизнесмен. Ты в лучшем случае раскладываешь пасьянс. Он заработал свои деньги в мечтах – и потерял их. Ты же безденежный мечтатель. А теперь найди свою шляпу.

– Мне шляпа не нужна, – отвечал Андре.

И они двинулись в путь.

IV. Балтазар сдался

В городе нет больших расстояний, и машины здесь не нужны. Так рассуждал престарелый богач, никогда в жизни оной не имевший. В ту пору, когда ему еще приходилось ездить, он ездил по железной дороге, самолично используя одну из линий до тех пор, покуда это дозволялось официальными инстанциями. Вот почему он и не смыслил ничего в поездах дальнего следования, ибо единственным дорогим воспоминанием, близким его сердцу, оставалась почтовая карета, где можно сидеть рядом с кучером, устремив взгляд на мирные окрестности, душой же с веселым почтением занимаясь своим внутренним миром.

Поэтому Артур и Андре могли с уверенностью предположить, что прибытие в роскошном лимузине способно испортить настроение отцу и деду, если допустить, конечно, что он сегодня пребывает в хорошем. Они отправились пешком. Обезлюдевшая улица некогда имела значение и, возможно, больше света. Не всегда через весь фасад змеилась зубчатая трещина. Но закрытая дверь и дверной молоток в форме медной руки сохранили прежний вид. Когда живая рука выпустила кованую, за ударом ничего не последовало. Оба визитера безмолвно ждали, пристально созерцая бельэтаж, закрытые ставни на одном из его окон.

Энергичный деловой человек приобретал здесь, чем дольше его томили у дверей, выражение терпения и расслабленности. График, он же наблюдатель против воли, обнаружил перед собой непривычного, хотя уже виденного Артура, он успел забыть его с прошлого раза. На некоторое время из памяти выскользнули те стороны характера, которые по случайности не годились ни для одной из его композиций.

– Артур! Ты как себя чувствуешь? – пробормотал он, при том что ни художник, ни человековед не выпустили из глаз высоко расположенный предмет своего интереса. Верхний этаж нависал над средним, еще ниже сверкали вдоль и вширь зеркальные стекла барского этажа, а ниже уровня тротуара располагались подвальные оконца, вероятно забранные железом и наверняка покрытые пылью.

Вторичный стук в дверь не прозвучал: внутри дома, как и на улице, он произвел бы неловкое впечатление. Надежнейшим образом запертый ставень будет рано или поздно открыт, если запастись терпением. Но и потом без терпения не обойтись. Из медленно раздвинутых досок выглянуло серое лицо, исчезло, возникло снова, но уже в очках. Престарелая служанка Ирена увидела, кто желает войти, и скрылась окончательно. Это отнюдь не означало отказа, напротив, теперь пришла очередь Непомука. Беззвучно шевеля губами, визитеры обменялись мыслями по этому поводу. Все теперь зависело от того, сколько времени понадобится Непомуку, пока он снимет засов, приоткроет дверь и склонит голый череп, как то приличествует слуге.

– Особенно если учесть, что он уже год как умер, – шепнул Артур.

Андре уточнил:

– Уже два. Не притворяйся забывчивым, Артур. Ты часто здесь бывал. Тебе этот фокус не первый день знаком.

– Я стараюсь не замечать нелепости, как, например, его переодевание. Интересно, скоро он управится? – спросил Артур, за чье мирное настроение приходилось всерьез опасаться. Он говорил довольно громко, но замки и цепи внутри дома тоже издавали громкие звуки, после чего перед ними, почтительно их приветствуя, возник лакей в истертой ливрее.

Когда гости вошли, он тщательно закрыл дверь на засов. Оба наблюдали за ним. Полагалось, чтобы никто перед Непомуком на лестницу не вступал. Лестница была широкая и пологая; и однако же старец с кряхтеньем схватился за перила, чтобы подниматься первым. Он слишком наглядно демонстрировал свою немощность и более глухим, чем надобно, голосом предложил гостям располагаться в креслах колонного зала, пока его господин не сможет их принять. Еще раз продемонстрировав голую поверхность своего черепа, он удалился.

«Колонный зал» – это было слишком сильно сказано. Но помещение выглядело весьма импозантно. Полы представляли собой окрашенные в серый цвет пластины соснового дерева, там и сям украшенные декоративными коврами. Во всяком случае, изогнутая на все стороны софа – настолько она была велика, – крытая коричневым сукном и набитая конским волосом, заполняла весь промежуток между двумя круглыми колоннами – натуральный мрамор, как известно. Лепнина начиналась уже за пределами плафона и возвышалась даже до изображения музицирующих ангелочков. И возможно, мечтательный ребенок по имени Артур, от которого должно же было хоть что-то сохраниться, именно благодаря этим ангелочкам узнал некогда, какой путь ему уготован.

Обои свободно лепились на стенах, многажды повторенный вертеровский пейзаж силился изобразить дальние просторы, и пусть даже им не удавалось изобразить правдоподобный задник, зато, по крайней мере, удавалось установить сентиментальные связи с подобной природой. Серебристо-серые отсветы на старинной бумаге скользили по деревьям и водам; с налетом грусти невольно думалось: какая даль! О, как недосягаемо! Андре, всего лишь визитер, не находил особых причин для умиления в отличие от Артура – впрочем, тот избегал воспоминаний, способных его смутить.

Он не стал садиться, каждую минуту он торопливо пробегал по комнате до порога другой, весьма схожей, хотя и меньше размерами. Далее снова открывалась взгляду более просторная комната, далее – кабинет с книжными полками по всем стенам, и так далее, все давно известно. Артуру, во всяком случае, не доводилось видеть этих дверей закрытыми. Двери существуют в жилище, чтобы обеспечивать сквозной взгляд, такое волеизъявление Балтазара он вынес отсюда, и в своем антрепренерском житье-бытье никогда не ограничивал этот сквозной взгляд. Возможность всюду проникать взглядом, все ловить ухом стимулировала его дело и успокаивала его дух.

Между тем порог он не перешагивал. С каждой из своих пробежек он возвращался к софе, где пребывал Андре в позе хорошо воспитанного визитера. Но кое-что они все время шепотом сообщали друг другу, например Андре:

– Лакей слаб от старости, это он виноват, что дедушки так долго нет.

Артур, вернувшись после своей пробежки:

– Ты, верно, шутишь? Или иронизируешь? Этого я тебе не разрешаю. Он – мой отец.

Андре был этим крайне смущен. Артур прощал сыну непочтительность по отношению к нему, но к деду он требовал почтения. Требовал не принципиально, а именно сегодня. Девяносто лет, подумал Андре, тут уж не до шуток.

Когда Артур в очередной раз хотел пройти мимо, сын тихо и настойчиво попросил его:

– Пойми меня правильно, отец! Я отношусь к тайному советнику со всем уважением, как ни мало оно значит.

В свое время тайного советника произвели в это звание, дабы вознаградить за утрату железной дороги и угольной шахты.

– Не скажи, твое уважение кое-что значит, – Артур тотчас успокоился, – вот взгляни, у обедневшего старика умирает слуга. Он не заменяет его другим. Обязанность представительства остается прежней. Он не выходит, и лишь изредка кто-нибудь просит у него приема. Тогда он сам надевает ливрею и уже как собственный слуга Непомук препровождает к своему хозяину даже нежеланных гостей, а затем возникает перед гостями в обличье тайного советника и миллионера.

– Я понимаю его, – заверил внук, – мне легче понять чудаков, чем деятелей, тебе я могу об этом и не говорить. Однако сегодня он мешкает сверх всяких приличий.

– Ничего, мы молоды, и у нас есть время, – сказал Артур, – а ему в девяносто лет нелегко раздеться и переодеться.

Андре спросил с тревогой:

– А это никак не связано с его преждевременной смертью? Прости мне мои слова, я говорю про его стремление выдавать не только Непомука, но и самого себя за покойника?

– Он, верно, знает, какие преимущества это ему дает, – рассудил Артур.

– А чудачества, лишенные смысла, я ценю еще выше, – заключил Андре.

Тут они смолкли. Из кабинета-библиотеки, собственно из комнаты еще более дальней, чем они могли увидеть, к ним шествовал Балтазар. Он шел не спеша, но гордо выпрямясь, никакого сравнения со старческими ужимками слуги. А вдобавок вместо сверкающей лысины у него были каштановые волосы. На височках чуть подвиты и зачесаны вперед по моде 1860-го или 1870 года. Конечно же, ему доводилось с тех пор следовать и другим модам. Прическу некогда двадцатилетнего он возобновил лишь много позже. Когда он подошел ближе, можно было различить седину рядом с поредевшими локонами.

Стариковская голова имела аристократический вид благодаря изогнутым дугам бровей и презрительным складкам в углах рта. Повелительный взор широко распахнутых карих глаз заставлял на время забыть, что тот же самый человек в обличье слуги Непомука мог держать себя с таким явным раболепием. Но многое оставалось при первом взгляде незамеченным: темные пятна на коже, и что кожа эта уже нигде не прилегала плотно, и что лоб, как ни высок он был, выглядел скорее костлявым, нежели благородным, и что бледные уши словно бы готовы отделиться от распадающегося остова.

Увиденное в совокупности, все это невольно пугало. Испуг, разумеется, скоро проходил, но тут внезапно вызывала страх утраченная подлинность живущего и отринутая принадлежность ко всем нам. Это была словно орудийная отдача после краткого заблуждения при виде человека, отмеченного печатью смерти, но пропустившего свой срок и задержавшегося на земле. Такое впечатление произвел на своих потомков припозднившийся старец. Лишь бы уберечься ему от позора стать еще старше, только чтоб не рухнул он у нас на глазах. Две эти мысли мелькнули у них в голове, покуда они приветствовали старца, не касаясь его.

Он и сам не искал прикосновений. Правая рука была заложена за борт сюртука, левая – за спину. Внук, едва завидев деда, вскочил с софы, отступил на подобающее расстояние и высоким голосом, несколько более высоким, чем хотелось, принес свои поздравления. Ответа он не получил. Задуманное обращение Артура свелось к неясному бормотанию. Они стояли треугольником, каждый в двух шагах от другого, и было тихо.

Величественную позу принял старший из трех, в сюртуке, длинном, рыбно-серого цвета, вниз от бедер даже с некоторым подобием клеша: невольное напоминание об исчезнувших завсегдатаях отшумевших скачек. Если отвлечься от умышленно заложенных складок, сюртук не скрывал под собой ни одной пустоты, ни одного признака усыхания, даже икры и те наличествовали. Потомки опустили взгляд. Как хорошо их сделали, как отважно их носят! Залезть в узкие, однако целиком заполненные брюки, для гарантии формы подвести под ступню штрипки – уже одно это оправдывало длительность их ожидания.

Когда молчание достаточно затянулось, Артур вспомнил про пакетик в кармане своего пиджака. Он попытался вручить пакетик в первозданном виде – но тщетно: пришлось ему самолично развязывать ленту, разворачивать бумагу и выставлять на свет серебристый блеск шкатулки. Лишь тут Балтазар извлек руку из-под борта. На свет показалась рука без выраженной истории, будь она чуть поуже да ногти чуть поострей, ее вполне можно бы принять за дамскую. Неперетрудившаяся рука – это увидел бы каждый и одновременно признал бы, что выглядит она сверхчувствительной со светло-голубыми, резко проступившими жилами. Волосам она произрастать на себе не позволила либо была выбрита – Андре не мог этого решить. У Артура же, который это знал, были заботы поважнее.

Рука между тем произвела хватательное движение, впору даже сказать, что она выпустила когти, но кто мог бы довериться внешнему впечатлению? Наш Балтазар радуется, подумали они, потому что видит свое поблекшее, покрытое пятнами лицо в металлическом зеркале. Затем, однако, он взвесил шкатулку на ладони, и она явно показалась ему чересчур легкой, чтобы представлять какую-то ценность. Наш Балтазар недоволен. Он понюхал деревянное нутро шкатулки, содержание отсутствовало, и одаренный продемонстрировал это более чем наглядно. Даже беспристрастный внук испытал некоторое смущение. Но Артур – заклинающий жест – и действительно, он пробормотал:

– Сигары остались дома. Ни на кого нельзя положиться. Не сердись за эту ошибку, отец. Ведь это был твой любимый сорт.

Как неуверен Артур! Хотя обычно ложь так легко соскальзывает с его губ и так страстно принимается на веру. Отец отвечал Артуру с веселым презрением:

– Какой меня бес попутал, когда я нарек тебя в честь одного философа!

Он сел на софу между обеими колоннами, жестом пригласил двадцатилетнего сесть рядом и поставил ему на колени бесполезную сигарницу. Андре выказал величайшее присутствие духа. Он сделал движение, как бы желая передать сигарницу отцу, и при этом весело сказал:

– Завтра, дедушка, ты получишь ее обратно со всем тем, чего не хватает.

И тогда девяностолетний схватил подарок и сунул его под диванную подушку.

Его пятидесятилетний сын полуотвернулся, чтобы, украдкой посмеявшись, дерзко и вызывающе ухватить стул, благо сесть ему не предложили.

– Тайный советник Балтазар, я горжусь тобой, – провозгласил он, одобрительно кивнув.

Старик не купился на лесть.

– Едва ли причиной тому деяния и успехи моей завершившейся жизни, ибо ты мнишь намного превзойти их, мой деятельный сын. Не то, если я не ошибаюсь…

– Ты не ошибаешься, – перебил его Артур, – я имею в виду твой преклонный возраст. Это превращает тебя в лучшее украшение моей коллекции – приличия ради я не скажу: в выездную лошадь. Можешь счесть, что я говорю это ради красного словца, но меня все время так и подмывает тебя погладить.

– Верю! Так что давай обойдемся без поглаживания, – повелел Балтазар, демонстрируя весьма удачную челюсть.

Артур поспешил его успокоить:

– Я и не собирался всерьез. Вместо того позволь высказать просьбу. Сегодня вечером у меня большой прием. Отец, окажи милость, явись!

– Ты очень верно сформулировал: явись! Являться – это единственное, на что способны мы, мертвецы. – Старик с удовольствием углублялся в особенности своего необычного статуса по завершении жизни. У него даже голос окреп: – Мы никуда не отправляемся, мы всегда присутствуем и при желании можем являться. Тебе, деятельному коммивояжеру, недоступны эти безмолвные тайны. Они одеты могильной тишиной.

Последние слова он адресовал юному Андре, который искоса поглядывал на него, робко и жадно. Возможно, он про себя размышлял о первом обмане в роли Непомука и о соотношении первого с теперешним, вторым побегом от действительности. Но характер требовал от него одновременно испытывать и ужас, и любопытство. Вообще же он мысленно рисовал.

Артур опередил его, если предположить, что Андре собирался отвечать:

– Мне?! Недоступен смысл неожиданного явления? Этого еще не хватало!

Далее, как ему и подобало, он продолжал придерживаться будничного тона:

– Я одерживаю победы молниеносно. Еще не успело собрание слабосильных акционеров заметить мой приход, как я уже стою среди них и определяю ход сражения.

– Сражения! – Старец пожал плечами, свидетельствуя свое неуважение. – При жизни я никогда не давал сражений. Миллионером я стал благодаря пассивному руднику и маленькой железной дороге, по которой никто не ездил. Государство без всякого смысла платило мне больше, чем надо, за эту рухлядь. Но то же самое государство, много спустя, снова отняло мое богатство с помощью какой-то процедуры, которой я до сих пор не уразумел. Это якобы называлось инфляцией. – Очередное пожатие плечами, хотя искусная аранжировка сюртука от этого неизбежно страдала. – Сын мой, ты заблуждаешься касательно раньше и потом. Сдается мне, твой малыш лучше, чем ты, проник как в одно, так и в другое.

Андре не мог дольше сдерживаться. Под прикрытием изогнутого предмета меблировки он принялся делать наброски в своем блокноте. Дед, даже и не глядя в ту сторону, понял, что с него пишут портрет, и тотчас принял самую церемонную позу и выражение, соответствующее торжественности момента. Манерно, полностью наедине с самим собой, загадка для грядущих зрителей, он сидел в гостях на своей собственной софе.

Бизнесмен Артур, по его собственному разумению, отреагировал наилучшим образом. С напускным удивлением он изрек:

– Тайный советник! Мне так и видится, чтоб уж остаться в сфере видений, могущественный человек моих детских дней во всем его неприступном величии. Настал час просителей. Непомук открывает двери и называет имена, дабы вы могли обозначить допущенного.

«Вы», – сказал отцу бедный сын и сложил руки в знак смирения и покорности.

Но и это ему не помогло. Старец еще глубже уходил в свое удивительное состояние, внешние черты которого стремился удержать младший из них.

– О ты, слепой борец за жизнь! – промолвил Балтазар, бестрепетно в любом смысле. – Ты куда более прав, чем сам осознаешь, ибо вечность не знает денег и не признает их. Просители, еще за дверью или уже вошедшие, увидят меня таким же, как до того времени, когда быстротечность сперва сделала меня богатым, а потом умеренно бедным. Я не менялся с тех пор, как усоп, и ты ничего не сумел найти.

У сына не хватило духу опровергать сказанное. Он лишь пробормотал, что лично ему вечность представляется слишком долгой. Да и сам Балтазар всего лишь два года как приобщился к ней.

– Или меня неправильно информировали. Во всяком случае, вы еще до того могли бы хоть раз помочь мне в делах.

– Хоть два, – уточнил усопший, – и оба раза с напрасным предостережением воздержаться впредь от деловых начинаний. Подозреваю, что они снова привели тебя на край пропасти.

Сердцебиение от всего сказанного возникло именно у Андре. Обратясь к обоим, он воскликнул:

– Ужасно!

Артур хранил невозмутимость.

– Схватиться за револьвер? Да меньше, чем когда бы то ни было. Я, однако, дорожу жизнью, вполне сознавая все ее ловушки. Власть и деньги надо добывать в бою, а не зарабатывать, равно как и терять во сне.

– У меня, во всяком случае, была хоть убыточная шахта и железная дорога. – Тайный советник заново поведал свою историю, хотя и крайне невнятно, словно его превосходная челюсть сместилась. – Il radote[9], – подытожил он, словно это какой-то другой старец «нес околесицу».

Выдержка бизнесмена грозила покинуть Артура.

– Отец! Я пытаюсь обратиться как живой к живому!

– Если б ты только мог. – Балтазар знал, что Андре перестал передавать бумаге свои впечатления, и потому скривил лицо в неблагородной гримасе, где складки язвительной насмешки были еще самое лучшее. – Вечное легкомыслие и оплошности. Такой живой парень – и на тебе! – забыл сигары.

Артур поспешил распахнуть перед старцем свою собственную кожаную сигарницу, Балтазар и впрямь взял одну.

– Припасу на день Страшного суда. – На лице его отразилась неприкрытая злоба. – Нерушимо лишь то, что заработано во сне. – Уж не подразумевал ли он сигару?

Артур, побагровев от негодования, готов был разразиться потоком бранных слов: старый обманщик! Значит, у тебя есть деньги и ты никоим образом не разорен. Хитроумный сквалыга спасает себя и свое добро под защитой вечности! Но намерение промелькнуло и скрылось, и уже не имело смысла произносить это вслух: слишком все было неправдоподобно. Миллионер, который из скупости и хвастовства надевает ливрею умершего слуги!

– У тебя, по крайней мере, остался твой Непомук, – сказал Артур, как бы утешая, но с тайной целью выразить презрение. Лишь бы он не начал упиваться ненужными вывертами своего доброго старика.

Последнего, однако, ничуть не тяготил подобный оборот разговора.

– Чем объяснить твой сегодняшний визит, сын мой? – спросил он. – Не тем ли, что, как тебе кажется, мне стукнуло девяносто?

Но потрясли эти слова Андре:

– Как, дедушка, тебе еще нет девяноста?

– Не еще, а уже, – гласил ответ. – Поскольку я вычеркнут из календаря, можете отложить его в сторону. Не думаешь ли ты, что человека вне времени сколько-нибудь занимает летосчисление? Вы вполне могли пожаловать завтра, но с тем же успехом и три века спустя. Бесконечность простирается перед мигом моего земного бытия. И после него. В ее необъятных просторах исчезает и моя шахта, и моя узкоколейка, и чин, пожалованный мне за утерю, и государство, даровавшее мне отличия, одновременно навязавшее мне миллионы и отобравшее их. Всего этого как бы и не было. Так, остались побасенки. Il radote.

– Пятьдесят тысяч меня бы выручили, – произнес Артур, внешне без всякой связи. Он сам себе удивился, ибо плавный переход к подобной просьбе был уже отчетливо сформулирован у него в голове.

Балтазар по-прежнему делал вид, будто обращается исключительно к Андре:

– Ты, дитя мое, все еще способен обогатить свой ум опытом ушедшего из жизни. А потому останься со мной, когда твой отец покинет нас, дабы спешно заняться своими неотложными делами.

Артур уже встал и хотел побыстрее выйти, но замедлил движения, услышав, как Балтазар наставляет своего внука:

– Все тлен и суета. Я никогда не занимался неотложными делами – прибылью так же мало, как и убытком. Я не сражался, я предоставлял это другим. Они устраивали войну. Потом опять войну. А я умер с миром.

Подойдя к двери, Артур решительно повернул стопы.

– Отец! Я без спросу вторгся в твои воспоминания. Но настоящее не позволяет, чтоб его требованиями пренебрегали. Одолжи мне пятьдесят тысяч. Для тебя это тоже будет небесполезно. Представилась уникальная возможность расширить мое дело.

– Докуда? – спросил Балтазар, завершив пристальное разглядывание не то Артура, не то суетного настоящего. – Разве ты бессмертен? Разве твоим делам не положен предел? Мне жаль тебя. Еще только пятьдесят лет, самая гуща жизни. Должно быть, это ужасно.

– Ну, тогда сорок, – потребовал Артур, нахально и в то же время степенно, как это было ему присуще.

Старик покачал головой.

– Ты выполняешь формальности суеверия, как еще мальчиком заглядывал под кровать, хотя там ничего не было.

Сын покраснел, во-первых, потому, что и теперь этим грешил. Кроме того, теперь он стыдился своей ни на чем не основанной попытки сделать у отца заем, попытки, которую он предпринял вследствие собственной неразумной потребности. Поэтому он дал волю гневу:

– Если хочешь знать, отец, ты просто скряга. Ты притворился мертвым, чтобы никому ничего не давать. Берегись! Скупость – смертный грех.

Старец прикрыл глаза узкой, деформированной рукой.

– Сдается мне, я и впрямь мог бы стать скрягой в силу своего равнодушия к богатству, которое, с другой стороны, делает расточительным. – Разобравшись с собой, он снова поднял лицо. – Все эти вопросы давно решены. Государство уготовило мне финансовую гибель. Все остальное есть дар природы. Всего тебе хорошего, мой здоровый, богатый сын, в твои добрые пятьдесят лет.

Покуда Балтазар не смотрел в их сторону, Андре безмолвно и настоятельно убеждал отца прекратить разговор, а деда он берется умилостивить сам. Но и без этих уговоров бизнесмен Артур сожалел о своем ничем не мотивированном взрыве вкупе с несправедливыми укорами, недостойными его хладного ума. Но от сожаления дух его никоим образом не смягчился.

– Прошу прощения, достопочтеннейший тайный советник! Если я говорил, что предполагаю у вас капитал, то нет. Раз и навсегда нет. Никогда больше я и мысли не допущу, что у вас есть деньги. Уж слишком далеко вы отклонились от здравого рассудка. Ваш покорный сын сохранил ясную голову именно благодаря деньгам, все равно, имеет он их или только хочет иметь.

На этом они расстались. Артур отвесил поклон, после чего с гордо поднятой головой покинул колонный зал.

Оставшись наедине со своим зловещим предком, Андре тихонько соскользнул с дивана, взял стул, оставленный отцом, благочестиво сложил руки и устремил взгляд на мыски своих ботинок. Пауза, оба, казалось, ждут, точно ли закроется дверь. После этого Балтазар:

– Ну, малыш, ты у меня никогда не просил денег. Это почему же?

– А мне они ни к чему.

Андре прелестно вскинул веки. Молодость умеет быть вполне привлекательна, когда захочет, подумал старик. Вслух же он произнес следующее:

– Ты похож на меня. Я тоже не хотел денег. Как раз когда ученые занятия отвратили меня от дел, государство навязало мне их за убыточную узкоколейку и уголь, который я никогда не умел профессионально добывать.

– Мне государство никаких денег не навязывает, – скромно заверил его внук. – Сегодня оно прилагает все усилия, чтобы у моего поколения не было ничего.

– Похвально, – рассудил Балтазар.

Внук слегка возвысил голос и придал ему легкую дрожь:

– Моему бедному отцу была уготована более тяжкая судьба, чем нам. Он и его ровесники ждали друг от друга величайших усилий на ниве взаимного ограбления. Он вел себя как и все. Каждая возрастная группа держится законов своего неписаного соглашения. Но не надо критики! И прости мне мою дерзость, добрый Балтазар.

– Отчего же?! – И добрый Балтазар с дружелюбным видом наклонился к нему: – Добавь только слова, которые навсегда пребудут истиной: лучше сносить несправедливость, нежели причинять ее.

Андре вздохнул.

– Благодарю тебя, что ты прощаешь Артуру его судьбу. Он был вынужден стать богатым. Чудовищная энергия! Каждое утро заново начинать путь к богатству.

Дед терпеливо вздохнул.

– Ради тебя я готов сострадать ему. Впрочем, и отошедшая с миром фигура, которой был я сам, тоже возбуждает мое сочувствие; она совершала много ошибок. Подумать только: и такого сына я назвал Артуром в честь философа освобождения от мира, отсутствия желаний, небытия.

Балтазар закрыл лицо, возможно, под сомкнутыми ладонями покатилась слеза. Если не настоящая, соленая, тогда, значит, философская. Андре тактично отвернулся. Глядя через плечо, он воспринял как предел, положенный взгляду, кабинет-библиотеку. Оттуда пришел его дед. Он и вообще был оттуда.

Балтазар взял себя в руки либо счел, что его духовный настрой уже получил достаточное выражение. Без сдержанного рыдания, которое понравилось бы его внуку как самый удобный переход, он заговорил:

– Первый мне не удался. Ты, мое дитя, наверстаешь то, что я планировал для него. Во всяком случае, ты положишь начало иному отношению к деньгам. Ты отказываешься также и от продолжения рода?

– Ты про любовь? – удивился внучек.

– Да, так это называют, – прозвучал холодный ответ.

Андре задумался, прежде чем решил быть откровенным:

– Из лени, как и от денег.

– Я бы предпочел, чтобы у тебя были более убедительные доводы!

Андре воспринял упрек и счел за благо прибегнуть к самоуничижению:

– Взгляни на мои до смешного опасные двадцать лет и на все, что может со мной приключиться. Лучшей поддержкой мне служит широкий выбор, который я имею, а еще что большинство предполагаемых объектов с такой же готовностью преклонило бы свой слух к мольбам Артура. В лучшем случае они предпочли бы нас обоих зараз.

– Вечные хитросплетения, – пробормотал старик в сторону и не слишком презрительно. Уж скорее он сокрушался о невозвратности искушений и унижений.

В эту минуту Андре любил его. И захотел ему угодить:

– В смысле денег на меня уже теперь можно положиться. Пример, отпугивающий меня, остается неизменным, как тебе известно. Я работаю без всякой охоты на консервной фабрике. И зачем только? Тем не менее я бы с чистой совестью продуцировал свои плакаты, не будь на земле таких мест, где пшеницу сжигают, кофе бросают в воду, а из вина делают боеприпасы.

Балтазар с ним не согласился:

– Ты возмущаешься без причины. Ты хочешь жить! Но коли так, принимай жизнь вместе с тем, что в ней бессмысленно.

Андре извинился.

– Весь мой протест сводится к воздержанию. Ладно, я готов работать, но как можно меньше. – Если попытка оправдаться была недостаточной, он дополнил ее милой доверительностью, нежной и чуть дерзкой. – Дед, а я на завтра отпросился с работы, потому что ты умер.

– Я уже давным-давно умер, – сказал Балтазар рассеянно, как бы отъезжая прочь, и с явным облегчением, ибо его снова оставили наедине с главным.

Но тут раздался стук в дверь. Отъехавший старец не услышал стука. Внук его, начав движение, не посмел его довершить. Стук повторился. На сей раз Балтазар ответил не вздрогнув от неожиданности, а рассеянно:

– Come in! Аvаnti![10] – За этим, напротив, последовало: – On n'entre pas[11]. – Перестав существовать, он тем самым находился повсюду и потому смешивал разные языки.

Вошла престарелая служанка Ирена. Подходить поближе она не стала, но ее серое лицо никак не объясняло почему. Хозяин со своей стороны, вероятно, знал, зачем она пришла, и заранее приготовил отрицательный ответ. Он тотчас покинул софу и встал перед одним из крытых белым лаком окон, спиной к комнате.

Повинуясь знаку Ирены, Андре последовал за ней. Возле двери она шепнула:

– Молодой господин! Помогите мне! Ему надо поесть, а он не хочет. И всякий раз так.

– Всякий? – с искренней тревогой переспросил Андре.

– Ну, с покойниками надо уметь ладить. – Она вовсе не шутила, боже избави. Она просто воспринимала обстоятельства, как они есть.

– Скажите, что к нему собираются гости. Его жена, ваша бабушка, она умерла двадцать лет назад, ее он примет, и друга, которого она приведет с собой, тоже. Он обязан принять этого визитера, месье Мийон, живи он до сих пор, был бы старше его.

– Минуточку! – И Андре ущипнул себя за щеку. А в ухо служанке шепнул: – Ты говоришь про призраки?

– Про кого ж еще, – невозмутимо ответила она. – Не могу же я допустить, чтобы он умер от голода. Вода с сахаром и печенье «Альберт» ночью, в постели, – этого ведь недостаточно, даже если он притронется к ним. Нет, ему не обойтись без призраков. Сидя с ними за столом, он тоже налегает на еду, когда видит, как они уписывают за обе щеки.

– Но призраков здесь нет. – Андре не понимал, что с ним происходит. Он разглядывал Ирену, хотя знал ее с первого дня своей жизни. Она мало чем отличалась от других старых женщин, лишенных свежего воздуха. В пустом рту чудом сохранился мост между двумя зубами. Перетруженные руки состояли лишь из жил и черных трещин.

Она зашептала:

– Я все возьму на себя. Больше ни слова. Он слышит лучше, чем вы думаете. Молодой господин! Неужели ему хоть в свой день рождения не наесться досыта? Бога ради, поговорите с ним. – И она притворила дверь в коридор.

Андре понял, что деваться некуда. И раз это неизбежно, подошел молодой походкой к окну и поверх плеча новорожденного заговорил ясно и убедительно:

– Дедушка Балтазар! Тут тебя поздравить пришли, это твои гости с кладбища – к обеду.

– Моя незабвенная. Месье Мийон. Я ждал, что они придут. Мне ведь недаром послышалось, будто к дому подъехало желтое ландо, запряженное парой вороных.

Он лгал внуку в лицо – либо говорил чистую правду: по нему трудно было заметить разницу, но специально для Андре он добавил и даже прикоснулся к нему, впервые положив руку ему на грудь:

– Для этого общества, мой мальчик, ты не подходишь. Вам не о чем будет говорить. Но из-за этого тебе не стоит уходить уже сейчас. Тебя покормят отдельно, а увидимся мы с тобой потом. Если только оно существует, это потом, – завершил он. – Непомук, Непомук! Куда запропастился этот старик? – спросил он уже самого себя. – Ему надо гостей встречать, а он опять спит.

С этими словами он пустился через анфиладу комнат, дабы обнаружить место сомнительного пребывания своего слуги. Едва он скрылся из виду, юноше, исполненному предчувствий, явился призрак – бесшумно, как и подобает призраку. На нем была бледная маска с резко подчеркнутыми скулами, в остальном же, с макушки и до полу, призрак был окутан белым.

– Не пугайтесь, молодой господин, – боязливо попросил призрак, и хотя Андре в общем-то предполагал увидеть переодетую Ирену, холод пробежал у него по спине. Он засмеялся:

– Теперь небось моя очередь?

Так и оказалось. Из широкого рукава она достала маску для него, из своего балахона – второй балахон и порекомендовала ему одеться как можно более тщательно.

– Если хозяин что-нибудь заметит, он уйдет из-за стола, а для его здоровья это очень опасно. Я тем временем накрою на стол. Спешить особо незачем. Пройдет немало времени, пока Непомук очнется и придет в себя.

И впрямь проворная служанка со всей доступной ей легкостью скользнула через соседнюю, небольшую, комнату в следующую, большую, и там бесшумно задвигала руками. Андре тем временем перед трюмо старался, по крайней мере чисто внешне, не провалить возложенную на него роль. И остался вполне доволен: Il а le physique de l'emploi[12]. «Примерно так высказался бы мой добрый Балтазар, если бы мог это себе позволить. Должен ли я, будучи месье Мийоном, говорить на своем весьма сомнительном французском? И что мне вообще говорить?»

Он не стал долго раздумывать над ответом и пошел отыскивать в обеденном зале свою партнершу по игре. Та молча повлекла его за собой в вестибюль, где оба принялись активно разрабатывать план операции.

– Он не должен встречать своих призраков на улице, – пояснила Ирена, – ему показалось бы странно, что закрытые двери могут помешать нам войти. – Они долго стояли, дожидаясь, пока к ним не присоединился Непомук в потертой ливрее, чернота, покрасневшая на швах, шелковые штаны до колен, бумажные чулки и лаковые туфли с пряжками, причем лак осыпался с них, как чешуя.

Поскольку Непомук склонился перед ними в подобающем поклоне, они увидели вместо лица сияющую лысину. Не меняя позы, Непомук придвинул гостям стулья, поставив один подле другого, а затем, стоя позади, почти шепотом попросил их не посетовать и приниматься за суп, не дожидаясь тайного советника. Ибо господин его не переносит супа из раковых шеек. Он же тем временем поможет усопшему завершить свой туалет. Один покойник поможет одеться другому, господам надо запастись терпением, по поводу чего он просит их проявить понимание.

На этих словах его шепот затих, возможно, он удалился. Андре боялся поглядеть ему вслед, нарушив правила игры. Более того, он положил кончики пальцев на край стола подобно дитяти, когда велено прилично себя вести, а ситуация напряженная. Поскольку и дальше их застолье протекало в безмолвии, Андре решил, что месье Мийону надо бы что-нибудь сказать, хотя бы пустяк.

– Cette bisque sent bon[13], – сказал он, так как суп из раковых шеек и впрямь издавал очень аппетитный запах, хотя Андре не смел взяться за ложку.

К его великому удивлению, Ирена очень скоро убрала обе полные тарелки. Она явно не поняла смысл его реплики. После чего своим обычным голосом, только осмотрительней, чем всегда, она сказала:

– Лучше вам, молодой господин, не приниматься за еду, пока он не придет. Вам еще понадобятся силы. Мы должны подавать ему пример, а это совсем не просто.

Между тем она снимала с серванта одну миску за другой, на каждой – серебряная крышка, каждая на отдельной спиртовке, и располагала все аккуратным рядком на дамастовой скатерти.

– Потом никто не станет прислуживать, – пояснила она, – ни Ирена, ни Непомук.

– Да, у обоих есть веские основания оставаться там, где они есть, – заметил Андре громче, чем ему хотелось бы, впрочем, он сумел не рассмеяться в голос, и уже это было большим достижением. Второй призрак снова уселся на свой стул. Он приложил палец к вырезанным на маске губам. С этой секунды оба приглашенных снова начали объясняться тоном, приличествующим их роли, хотя по смыслу речи их были вполне неподобающими.

Ирена застонала:

– Есть паштеты, лосось, соус «Муспин», бараний окорок, вымоченные в сливках рябчики, спаржа маринованная и с сыром, плумпудинг, разные фрукты, сыр бри. К кофе подадут «Марк Бургонь», а вина будут трех сортов, одно крепче другого. Кто выдержит такое? Он приучил меня к ужасному обжорству. Иначе он будет голодать. Не могу же я допустить, чтобы он голодал.

Андре вздохнул:

– Нет, конечно, не можешь. Не забывай только, что он и сам затрудняет себе жизнь. С тех пор как я сюда пришел, час назад или чуть больше, он уже четвертый раз переодевается – без помощи, но с пунктуальной точностью. Трудно поверить, но он превосходит любого артиста в преклонных годах, а ведь ему девяносто. Бедный Балтазар!

– Он переест! – причитала она. – Всю неделю ни крошки, а потом один раз – и без всякой меры, в его-то годы! Боюсь, быть беде!

V. Чревоугодие у призраков

Тут оба они разом опустили голову. Оба почувствовали приближение тени прежде, чем ее выдал какой-нибудь знак. То явился хозяин дома. Он скользил неслышными шагами вокруг необъятного стола. Теперь он был облачен в подлинный черный сюртук лучшей эпохи, низкий отложной воротник и пышный белый галстук поверх крахмального пластрона. Темные панталоны и на сей раз были у него в обтяжку с накладными икрами и натянуты на сапоги при помощи штрипок. Андре одним взглядом охватил все, включая измененную прическу.

Дед его сел напротив своих гостей, подобно им наклонил голову и сложил изящные руки. Внук с жадностью вбирал внешние приметы этого дряхлого бытия, работа глаз вытеснила активное сострадание: жаль, что это так кончается.

Внутренняя сосредоточенность хозяина свершилась, он раскрыл близстоящую миску, оделил гостей паштетами, но свою тарелку оставил пустой. Андре был этим встревожен и растерян. Однако пример Ирены подбодрил его: она брала уже третью порцию, тогда он на радостях съел четыре. В миске осталось еще пять, но они разом исчезли – во чреве Балтазара, как с превеликим удивлением осознал его внук, лишь на две минуты выпустивший деда из виду.

Превосходная челюсть старца еще продолжала жевать: по этой ли причине он безмолвно указал на рюмки обоих сотрапезников? Нет, не по этой. Он разлил вино, подал им знак, они живо откликнулись и выпили – все в полном молчании. Балтазар, не мешкая, снова схватил бутылку.

Торжественная церемония повторилась с той лишь разницей, что теперь пили глотками и половину оставили в рюмках. Ирена проделывала все операции не глядя. Однако Андре мог убедиться, что и его оголодавший предок не фиксировал взглядом ни его, ни ее. Он глядел в свою рюмку.

Юноша с готовностью сделал то же. Рассуждал он так: возможно, мы трое – невидимы. Это состояние отменяет все и всяческие правила, можно напиваться, пренебрегая приличиями, и никакая поучительная застольная беседа не будет мешать работе насыщения.

Он заблуждался, по меньшей мере отчасти. Сколько у него в рюмке оставалось «Лазора», этого вина бархатистой мягкости, он еще мог в себя влить. Когда же он по собственному почину хотел вторично наполнить свою рюмку, соседка по столу изо всех сил толкнула его под ребро. Мигом протрезвев, он отдернул руку. «Будем благоразумны, – увещевал он себя. – Чего-чего, а неблагоразумия за этим столом и без меня хватает».

Хозяин открыл следующую миску. Огонек, который поддерживал в ней тепло, затрепетал и погас. До сих пор, как и в дальнейшем, любая спиртовка гасла именно тогда, когда в ней отпадала надобность. Лосось со своей стороны тоже испытал на себе все те формальности, которые уже сопровождали поедание паштетов. Когда гости с нескрываемым аппетитом воздали ему должное, Балтазар в своем потустороннем состоянии не видел больше никаких препятствий и начал поглощать двойные порции.

Андре услышал, как тяжело сопит бедная Ирена. Куски из ее рук начали соскальзывать мимо разреза искусственного рта, не всякий раз попадая в настоящий, под мост с двумя зубами, но умысла в том не было. Вот и у него начало гореть под маской лицо, и он тоже не вполне уверенно владел теперь вилкой; впрочем, его так и подмывало сказать, что в качестве призрака он еще ни разу так хорошо не едал. Искушение исходило от нового напитка, горячительного белого вина. Целых три раза дед разливал его по рюмкам, не уронив ни капли, и залпом выпивал свою. За третьей рюмкой один из призраков поперхнулся и начал бесшумно, хотя и активно хватать губами воздух.

И тут Андре забылся по-настоящему. Он похлопал Ирену по спине, чтобы она снова могла дышать. Но едва силы к ней вернулись, она наступила ему на ногу. Он хотел взглядом попросить у хозяина прощения, но тот, по обыкновению, смотрел в свою рюмку.

Это еще кое-как сошло. Лосось под соусом «Муслин» имел необыкновенную нежность: редкое кушанье так легко тает на языке. Последовавшая за ним баранья ляжка, вымоченная в сливках, как минимум заслуживала звание неземной, и несчастный почти произнес это вслух, но уже на самом краю своей оплошности спохватился, что барашек за этим столом отнюдь не единственный представитель потусторонних сил.

Неотвратимая катастрофа разразилась после трех рюмок бургундского. Эта лоза до такой степени вдохновила месье Мийона, или как там его зовут, что он заплетающимся языком, но достаточно внятно пробормотал:

– Le bordeaux n'еst pas unvin[14].

Это было речение, произнося которое никто ничего не думает, а уж Андре меньше всех. Просто он где-то слышал его и случайно запомнил. Воцарился холод. Он овеял чрезмерно разгорячившегося своим дыханием, и в приступе скоротечной паники тот явственно ощутил гробовую прохладу. Покойный хозяин дома уже отъехал вместе со стулом от стола; захоти он встать, Андре вполне серьезно спасся бы бегством.

Его спасли каминные часы. Они стояли у него за спиной, но об их существовании он узнал лишь сейчас. Потому что они вздумали заиграть: «Ах, золото есть лишь химера» из «Роберта-Дьявола». Но как же так: часы перед этим не били, да и преданная служанка бывшего богатея лишь теперь выпустила на волю свой тоненький голосок. Она позволила себе отступление от правил, чтобы восстановить положение. Балтазар, приятно тронутый взглядами Роберта на золото, вернул свой стул в прежнюю позицию. Внук его вскорости забыл неприятный инцидент.

Трудней было с Иреной, она не могла больше участвовать в трапезе. Ее господин в неизреченной доброте своей к месье Мийону, с которым он был вполне согласен касательно выдающихся качеств бургундского, наполнил кубки – про себя Андре называл это «кубки» – в четвертый раз. После достигнутого согласия надлежало выпить. Свершив это, Ирена вырубилась. Она рухнула на Андре. Он был вынужден приподнять оплошавшую старушку со своего плеча и упереть ее перегруженным желудком о край столешницы, что удалось лишь с помощью второго стула, иначе тело Ирены съехало бы в другую сторону.

Но проворные движения нарушили равновесие самого месье Мийона. От этого пострадал порядок в его одеянии, и на свет божий выглянули те или иные части Андре. Он решил, что все застолье пошло прахом, тем более когда увидел, что дед не смотрит более в рюмку, а внимательнейшим образом наблюдает. В чем дело? Дед улыбнулся. Он явно был удовлетворен как происходящим, так и своими открытиями.

Андре подумал смутно: «Он знает. И всегда знал. Его вера в нашу потусторонность покоится на шатком основании. Но тем упорнее он ее защищает. И однако же его радует, когда внезапно там и сям выглянет клочок природы. Главное, не признавать этого, как, например, и заявление покойного Мийона о том, что бордо – это не вино. Только бы мне не заговорить. Этого дед не перенесет, это будет конец света. И тогда он лишит меня наследства!» До чего забавная идея осенила молодого Андре! Перспектива быть лишенным наследства вызвала у него приступ кашля, который, по сути, был задушенным смехом.

К Балтазару очень скоро вернулась его прежняя торжественность, ибо если пришельцы унесут с собой простуду, это снова будет нарушением правил. С доброжелательной предусмотрительностью он налил старому другу, налил и себе того же испытанного бургундского. Под него-то они и воздали должное плумпудингу, да так, словно оба решили наконец-то вознаградить себя за скудный обед.

Щеки девяностолетнего окрасил легкий румянец, под глазами чуть огнистее, и сами глаза тоже вспыхнули легкомыслием молодости, как можно бы предположить. Если только Андре не ввела в заблуждение затуманенная голова, Балтазар явно помахивал рюмкой в сторону измятой оболочки второго призрака, своей собственной покойницы, которая навалилась на стол, лицом в руки, и словно бы погрузилась в сон. Как знать, всегда ли она нравилась ему при жизни. Теперь супруга должна была признать себя побежденной, он же, мертвый так, что мертвее не бывает, оказался наверху.

Мало-помалу исчезли сомнения, и двух еще не сдавшихся сотрапезников поистине связала тихая и безмолвная доверительность. Старик перебрасывал молодому дольки апельсина и, когда они попадали на тарелку, обнажал свою безупречную челюсть. Андре чувствовал приближение той минуты, когда можно будет рискнуть и запечатлеть на бумаге лик преображенного Балтазара. Он украдкой запустил руки под свое облачение и, презрев трудности, встретившие его на этом пути, извлек все необходимое для рисования.

Сперва он попробовал рисовать на коленях. Положить блокнот на стол было куда удобнее. Перед ним он выставил гору использованной посуды. И отодвинул ее не кто иной, как Балтазар. Он желал наблюдать, как возникнет его шуточный портрет: парик, и без того более привлекательный, чем первый, съехал теперь набок, кудельки растрепались. Сколь оживлен и галантен был этот древний лик, но зловещее прошлое неизменно присутствовало на нем как увековеченная прихоть.

Затуманенным разумом художник понял, что явления подобного рода, именно подобного, недурно подходят для того, чтобы их изобразили на фоне роскошных консервных банок. И принял соответственное решение. В благосклонности модели он не сомневался – та глядела с полным участием и в высшей степени одобрительно на торопливый грифель.

Вдруг бой часов. Еще не отзвучавший первый удар догнал второй. Третий заставил себя ждать, но затем последовал и он, глухой, глубокий, и скоро замер. Донельзя напуганный Андре оглянулся на обычно столь скромные каминные часы, которые вдруг так мощно возвестили ему, что уже три и что он уже два часа сидит за столом. Но когда, отведя глаза от камина, он снова обратил их к деду, того уже не было.

Андре вскочил, страх захлестнул его, обернулся ужасом. Желая без помех узнать, что произошло на самом деле, а что лишь было разыграно, он сорвал маску.

Ирена, не отрывая лица от рук, заговорила:

– Успокойтесь, молодой человек! Бой часов изображал он сам.

Она настолько собралась с силами, что могла кивнуть на анфиладу комнат, куда должен был скрыться ее работодатель, но Андре не обнаружил там даже следов деда, а вдобавок усомнился в реальности могучего звона из дряхлой груди.

Ирена увидела это и пояснила:

– Телесный разгул, я подразумеваю службу чрева, придает ему порой нечеловеческие силы. Остерегайтесь, молодой человек!

Тут Андре рухнул обратно на стул.

– Неужто тебе, о достойная особа, еще ведомы искушения? – спросил он, совершенно сбитый с толку.

– Ах, гадкий, как вы могли подумать?! – Ирена погрозила ему пальцем. Она уже стояла. Без облачения. И явно придя в себя. – Теперь, конечно, нет, – сказала она с укором. – Это было во время покойницы, когда мы все еще были в соку.

– Пятьдесят лет назад? – предположил Андре, содрогаясь.

– Кто их считал, – ответила Ирена тоном своего философа. – Время не есть нечто реальное. – И из глубины собственных воспоминаний: – Мийон был очень хорош собою. В вас сегодня было много от него.

У внимательного слушателя все больше прояснялось в голове.

– Я понял: не только наш Балтазар грешил с тобой, но и покойница платила ему той же монетой с его другом. Я понял. И, в честь ваших былых заблуждений, ты должна теперь на его трапезах изображать покойницу, падать со стула и засыпать.

Она пояснила не без смущения:

– Еще и потому, молодой человек, что вы так сильно напоминаете моего любовника. Я хочу сказать, любовника покойницы, которую я должна изображать.

Андре испугался еще сильней, чем в первый раз. Лишь теперь перед ним раскрылась вся зловещая суть роли, которую его заставили играть. Ирена невинным тоном предложила:

– Да снимите же эти неподобающие одежды, молодой господин.

Он повиновался с поспешностью, какой она не ожидала: размотался и сбросил все на пол. Ирена все подобрала вместе с остальными частями двойного маскарада и хотела вынести, но Андре увидел, как еще перед дверью ее качнуло. Он поддержал эту перенесшую много испытаний особу, которая тому всячески противилась.

– Чтоб ты у меня не упала на лестнице. – Он ласково настаивал на своем праве помочь ей. Это существо, будучи молодым и привлекательным, обманывало его бабку, тоже красивую и в самом благоприятном возрасте. – Я тебя доведу до твоей комнатки.

Они поднимались и поднимались. Старуха дышала с трудом.

– Его праздничное угощение долго будет камнем лежать у меня в желудке, – стонала она.

У него мелькнула мысль.

– А ведь дед беден. Кто же оплачивает это чревоугодие?

– Я, – просто отвечала Ирена. Добравшись до своего обиталища, она вдохнула побольше воздуха, чтобы пояснить: – Это самое малое из всего, чем я ему обязана. И мне это по силам. Когда он был богат, он мне много дарил. У меня осталось почти все, у него от семи миллионов – ничего, из чистого своенравия. Я благословляю его своенравие, теперь я могу служить ему даром, хотя в одиночку вести весь дом мне не по силам, а иногда я должна кормить его до отвала. Хорошо ведь, когда так поздно кто-то тебя призывает.

VI. Бочки с вином

Андре поцеловал ее в щеку и торопливо удалился, склонясь над перилами, она настойчиво шептала:

– Бегом, молодой человек, бегом! Сейчас он закончит переодевание.

Опять переодевание. После минут глубокого волнения там, наверху, перед комнатой Ирены, внук испытал соблазн с юмором отнестись ко всем этим детским штучкам. Дав волю своей веселости, он вошел в колонный зал. С другой стороны туда же вошел Балтазар.

– Ты смеешься! – заметил дед. – Значит, ты в полном одиночестве недурно поел?

– Должен признаться, – отвечал Андре.

– И пил за мое здоровье?

– Больше, чем надо, дедушка, ибо никогда еще ты не выглядел так хорошо.

При этом он оглядел костюм старика: грубый рабочий сюртук, мятые брюки, отнюдь не натянутые с помощью штрипок.

– Разве твой день рождения уже завершился? – спросил он.

– Никоим образом, – заверил его Балтазар. – Даже наоборот. Но разве тебе не интересно узнать, как протекал праздничный обед?

– Как же он протекал? – спросил Андре, повторяя деда.

Балтазар широко размахнулся, как в своем рассказе, так и рукой.

– У нас была очень плодотворная и чрезвычайно интересная встреча, у меня и у других пришельцев, подобных мне. Не знаю, обращал ли ты на это внимание, но живые уснащают свои беседы хвастовством, глупыми пустяками и желанием уколоть. Мы же – мы молчим.

– Это всего надежнее, – согласился Андре, – особенно в сопровождении изысканного бургундского. Le bordeaux n'еst pas unvin, – добавил он из лихости.

Добрый дедушка Балтазар взглянул на него пронзительно, но взгляд его был затуманен вином.

– То самое, которого ты за своей одинокой трапезой выпил целую бутылку.

– Две, – возразил Андре.

– Оно и видно. Ты шатаешься. А я нет. Вот попробуй сбить меня с ног.

Девяностолетний явно переоценивал свою жажду предприимчивости. Внук даже начал бояться за него.

– Дедушка! – попросил он. – Разгул, если в него ударяются не слишком часто, весьма, сколько я слышал, полезен для мальчиков старшего возраста.

Балтазар перебил:

– Он просто творит чудеса. Позволь по секрету это тебе сообщить.

– Но, – внук решил довести свою просьбу до конца, – но после этого обычно ложатся спать.

– А вечность? Про нее ты забыл? – вскричал Балтазар со всем пылом своего вина. – Я всегда говорю из глубин ее тишины, и пусть даже тебе кажется, что я стою перед тобой во плоти, на деле я лежу и покоюсь с миром.

– Отлично! – Андре был готов признать все, что от него ни потребуют. После того как он подвизался в качестве призрака, совесть его, которая вдобавок подверглась воздействию алкоголя – и какого алкоголя! – почти не оказывала сопротивления.

– Эх ты, человечек, – обратился к нему более чем когда-либо освобожденный от земных обязательств дед. У него даже появилось на лице выражение беспредельной доброты. – Ты, человечек, насладясь соком благородной лозы, потерял последнюю память вместе с легкостью твоей нежной молодости. Я же, напротив, начинаю вспоминать. Мой отлетевший дух ненадолго возвращается к земным пустякам и забавам. И чтоб ты знал, нет ничего более забавного, чем владение.

– А чем же ты владеешь? – спросил Андре снисходительно, ибо заметил, что теперь старик разболтался спьяну.

На ухо внуку, злобно шныряя глазами во все стороны, Балтазар зашептал:

– Тебе надо поглядеть на мои бочки.

– Бочки с вином? – Снисходя к старику, Андре не стал насмехаться и принял тайну вполне серьезно.

– Тсс! – зашипел дурашливый старик. – Ты будешь первый. Никто про них не знает.

Его пустые бочки! Ведь за то, что теперь стояло на столе, платил не он.

Бедняга стиснул плечо своего потомка.

– Идем, маленький сын моего деловитого Артура! Спустимся вместе под землю.

На первой же ступеньке старик остановился. Он упустил из виду одну опасность.

– Она может нас выследить! – Он подразумевал Ирену, которая тоже воздала должное напиткам и могла считаться спящей с бо2льшим основанием, чем Балтазар. Напрасно Андре доказывал, что, провернув такую гору работы, служанка едва ли заставит свои старые ноги спускаться на столько этажей: работодатель Ирены желал полной уверенности. Проворно – Андре только диву на него давался – он достиг верхней площадки. Ключ повернулся в замке раз и другой.

Успокоенный старик вернулся назад, взял внука за руку, как пятилетнего малыша, и нисхождение началось. Первый этаж там, где они вышли на него, предварял вестибюль. Кто об этом не знал, мог оскользнуться на каменных плитах пола; сквозь запертую дверь пробивались полоски света, не такие яркие, как раньше, в полдень. Даже Андре, которому с детства был привычен здесь каждый шаг, беспомощно застрял на месте. Он счел за благо не знать, где находится подвал.

За лестницей стена была закрыта грубо сколоченным, очень тяжелым шкафом. Любопытный мальчуган в поисках укромных уголков поднатужился однажды, желая сдвинуть его хоть на дюйм, чтобы, возможно, взгляду открылись ступени, ведущие вниз. Напрасный труд. Зато его дедушка повернул теперь сей старинный предмет мебели с удивительной легкостью. То ли сегодняшнее пиршество наделило его необычайной силой, то ли он задействовал какое-то секретное устройство. Андре не стал уточнять. Соки благородной лозы продолжали бродить в нем. Причем они не делали его ни тупым, ни вялым, просто на этой стадии опьянения он был исполнен отваги и лишен серьезности. Ни одно из получаемых впечатлений не проникало вглубь. Мифическая лестница в подвал, когда он наконец ее увидел, не произвела и вовсе никакого впечатления.

«Именем народа», – бормотал он, подражая чьему-то авторитетному тону, но вскоре ему пришлось обернуться назад, где что-то щелкнуло и что-то сдвинулось с места.

Так и есть, шкаф вернулся в исходное положение. Захлопнута одна дверь, задвинут один засов. Темнота стала всеобъемлющей.

– А теперь как? – спросил Андре невинным голосом.

Дед его чиркнул спичкой и между скалистыми неровностями стены зажег маленькую лампочку.

– Мы постараемся подойти ближе, – наставил внука добрый Балтазар, после чего вознес свою вежливость на уровень еще более высокий. – Asseyez-vous et reprenez courage[15], – предложил он, обводя широким жестом просторное подземелье. Со всех сторон набегали тени, но ведь не на тенях же сидит человек.

– Спасибо тебе, добрый Балтазар, или на этом месте надлежит говорить «господин тайный советник»? А что до духа, то сдается мне, путь далекий до Типперэри.

– Остроумно! – похвалил дедушка внука. – Хотя мы еще не достигли цели, твое замечание точно и произнесено с уверенностью. – Это лестное признание было слегка подпорчено оттенком недоверия. Сомнений нет: Андре навлек на себя подозрение, как до того – Ирена, и даже более сильное – и в более глубоком смысле. К делу явно примешалась мучительная ревность. «Чего стоил бы я, несчастный, если бы ты свободно ориентировался даже в моем подземном царстве!» Вот как это надо понимать, решил Андре, но оставил свои мысли при себе. «Итак, я ничего не слышал».

Вслух же он произнес:

– Дедушка! Позволь мне кое-что сказать. По-моему, ты переоцениваешь свой подвал. Когда я был во младенчестве… – Он прикусил язык.

– Ты даешь мне понять, что теперь я и сам таков. – Этим старик удовольствовался. Злое намерение, которое он пожелал искупить, пересилило сомнения: взяв внука за руку, он пошел дальше.

Андре цеплялся за шероховатые блоки. Сильный ведущий – а именно таков и был его дед – оказался здесь очень уместен. Тени падали с необозримой высоты на совершенно пустое основание, которое все никак не кончалось. Разве что необъятная ширина помещения мало-помалу пошла на убыль. Под конец Андре предположил, что теперь по левую и правую руку их путь сопровождают стены. И верно! Тут он ударился о какой-то угол. Но прелью пахло все равно.

Он пробормотал:

– Право слово, чем дальше, тем интересней.

Но тут как раз Балтазар заставил его круто повернуть, в последний раз.

– Стой! – приказал он и выпустил стиснутую руку внука. Внук не видел деда, он не имел ни малейшего представления о том, что здесь есть и что происходит. Но при всем при том сохранял спокойствие. «Жаль, – подумал он. – Доведись мне пережить это в тринадцать лет!»

И снова была открыта очередная дверь, и перед ним предстала еще одна лестница. Виясь улиткой, она спускалась вниз – а вообще-то она была из железа, что отчетливо видно. Дневной свет, падающий во второй подвал после многократного фильтрования, лишь слабо освещал его. Однако у того, кто перед тем долго блуждал вслепую, дожидаясь своего часа, отверзлись глаза.

Андре шагнул через дверь, тоже железную. С площадки винтовой лестницы он окинул взглядом винный погреб и нашел его отнюдь не чрезмерно большим. Два ряда бочек, со всех сторон закрывшие стены, оставляли свободным лишь крохотный пятачок посредине, и по нему передвигался счастливый владелец. Да как! Он совершал резвые прыжки – туда, сюда. Он ощупывал крепкие обручи, охранявшие сок драгоценной лозы. Он пересчитывал, все ли на месте. Внук вполне понимал суетливость старика, у которого не осталось ровным счетом ничего, кроме этих вин. Но вина жили вместе с ним. Известно же, что они не праздно покоятся в своих бочках, а продолжают зреть.

На полном ходу Балтазар вдруг остановился и опустил ногу, занесенную для очередного шага. Ему вспомнилось, что за ним наблюдают. Пригнувшись, он покосился наверх. Если глядеть сверху вниз, обычно осанистый Балтазар походил на гнома в соответственном одеянии. Грубая куртка, задравшись сзади, провисла впереди до самых ступней. Плечи покрывала паутина и пыль.

«Вот почему он так одет, – подумал Андре. – А на мне-то хороший воскресный костюм!» Покуда он себя ощупывал, снизу доносилось хихиканье, издевательское, так может смеяться гном.

– Ты боишься идти дальше, – окликнули снизу. – Можешь спокойно спускаться. Здесь приятная прохлада. Если с тобой пришла девушка, можешь с ней потанцевать.

Андре оглянулся, ища Стефани. Он знал, что это лишено смысла. И все же только она согласилась бы участвовать в подобном бреде, беззаботно, как и он. Он действительно ступил на гладкие ступени. Грязи на них почти не было. Вероятно, по ним часто ходили. Тогда он заговорил, дерзко и легковесно:

– Спасибо, мой добрый Балтазар. Я не умею плавать. А танцы показаны астматикам. Ты ведь знаешь, как я отношусь к деньгам.

Но что произошло? Спустившись вниз, он увидел перед собой преображенного Балтазара: ни гнома, ни его издевки, ни ехидства. Повелитель бочек посмотрел на него сверху вниз и грозно, ледяным тоном спросил:

– Ты что это толкуешь про деньги, мой маленький друг?

– А разве нельзя? – Андре напустил на себя вид более сокрушенный, чем требовалось. Но спокойствия он не испытывал. В чем он промахнулся? Ну, с начала обеда язык его сделал больше ложных движений, чем теперь припоминалось. Вот и этот он вскорости забудет. Старик был тронут видом такого раскаяния, и напускного, и вполне искреннего.

– Не принимай это так близко к сердцу. Il radote. Lui, au moins, n'а pas le vin mauvais[16].

Он утверждал, будто уж кого другого, а лично его вино не делает злым. И впрямь сделался ласков. Он даже отряхнул плечо внука, пыль взвилась, и это его развеселило.

– А теперь восхищайся моим винным погребом, – потребовал он.

– Как много сокровищ! – Андре изобразил увлеченного дурачка. – Я прямо в пещере Али-Бабы.

Старик улыбнулся, величественно, но плутовато.

– Государству пришлось оставить мне эту собственность, когда оно забрало у меня остальную.

– «Ах, золото есть лишь химера», – пропел Андре, и дед одобрительно кивнул.

– Тебя наверняка мучит жажда.

– До чего ж ты умеешь угадывать! – Внук прямо расплылся от почтения. Все его мысли были о том, как ублажить доброго старичка. Впрочем, он уже начал испытывать скуку. Да и жажда его вовсе не мучила.

Балтазар наставлял его:

– Упражняйся в питье и во владении своими мыслями. Вон ты и дверь забыл закрыть.

«Какую дверь?» – хотел спросить юноша, но сам увидел наверху открытый проем. Он послушно побежал вверх по лестнице. «Чудной святой!» – подумал он про тайного советника, который прямо купался в тайнах. За спиной у старика простирались неосвещенные коридоры и залы, свободный выход перекрывал замок с секретом. А ему все мало. Хотя у человека девяноста лет скорее есть основания оставлять двери нараспашку, на случай, если с ним что приключится.

Ну ладно, железная дверь была прикрыта и заперта на засов. С лестничной площадки Андре видел, как старик присел на корточки между двумя рядами бочек. Цедил вино из одной бочки. Вернее, если присмотреться, не цедил, а шарил за бочками, после чего на свет явился кувшин: вот из него-то, именно из него Балтазар и наполнял бокалы. Ну ладно, еще раз решил для себя Андре. Это тот запас, который всегда должен быть под рукой. Не о чем и говорить.

Между тем Балтазар поднялся с земли и поспешно вскинул голову. Ему явно не хотелось, чтоб за ним следили.

– Ну уж нет, – пробормотал про себя достойный внук. – Кому тут следить. Я бы, во всяком случае, не стал.

И он сбежал вниз, а добрейший Балтазар двинулся ему навстречу, вздымая бокал. Оба присели на одну бочку, проинформировали друг друга, покалякали о том о сем. Владелец винных погребов полюбопытствовал, способен ли внук объяснить, как может на такую глубину попадать дневной свет. Андре беспомощно пожал плечами.

– Если это и впрямь дневной свет, значит, сюда проникают лучи солнца, – решил он и осушил свой бокал. Дед остался вполне доволен.

– Вот видишь, я же говорил, что со временем мое вино прояснит и твои мысли.

Андре был бы не прочь выслушать более серьезную похвалу.

– Архитектор наверняка сумел бы докопаться, какими хитрыми путями с крыши сквозь весь дом продвигался этот бледный отсвет. Я всего лишь рисую плакаты.

– И правильно делаешь! – Балтазар был совершенно с ним согласен. – А теперь я еще раз нацежу вина на привычном месте.

Сказано – сделано, он соскользнул с бочки и скрылся за ней. Андре остерегался смотреть ему вслед. Но уж лучше бы он следил, чем скучливо глядеть в землю. Ничего хорошего из этого не вышло. Возле него под ближайшей бочкой в бледном остатке профильтрованного света что-то блеснуло. Для Андре нагнуться и поднять золотой было делом непродуманного побуждения. Он тотчас же пожелал совершить обратное действие, но побоялся выдать себя, не зная, куда деть монету, и вернувшийся Балтазар тотчас углядел ее у него на ладони.

– Это что такое? – Непривычный голос, никогда у него не слышанный. Внук, застигнутый врасплох, начал подыскивать отговорки, но отбрасывал их одну за другой.

– Я случайно нашел ее у себя. Это память, спроси Артура. Нет, дедушка, нет, мой добрый Балтазар. Монета лежала под бочкой. Вот здесь! – При этом он вскочил на ноги, положил золотой на прежнее место и затих, разрываясь между чувством вины и желанием расхохотаться.

Но последнее у него скоро пропало: добрый Балтазар сделался поистине грозен.

– Меня обокрали! – завопил он ужасным голосом. – Здесь никогда не лежало золото! – вопил он, противореча самому себе, но ему было уже все равно, он вел себя так, будто терять больше нечего, пристойность и ту нет. Рухнув на оба колена, на живот даже, старец к великому ужасу внука ощупывал каменные плиты, его скрюченные пальцы проникали во все щели между ними, выскребали грязь и подвергали ее тщательному досмотру, хотя горло при этом издавало кашель и хрип.

Все совершалось точно и неправдоподобно, как во сне. То, что всегда присутствовало в смятенном уме внука, страшный сон о Балтазаре, осуществлялось точно по программе. «Сейчас он вскочит, – подумал Андре. И впрямь словно ветер поднял старика с пола. – Сейчас он свернет мне шею!» И старик растопырил руки. Андре пригнулся и тем избежал захвата. «Но он может запереть меня здесь, как Ирену наверху». Эту мысль он произносит вслух, чтобы проверить точность сна на заключительные намерения и, насколько это возможно, придать ему другой ход.

– Если ты меня здесь запрешь, я выдую все твое хорошее вино.

– Вино? – переспросил старик, внезапно обессилев, словно проделал долгий путь. Он провел испачканной ладонью по лбу. – Я уж вижу, что чего-то не понял, – стыдливо признал он и, закрыв глаза, стал дожидаться добрых слов. Юноша проник в душу старика и был тронут. Все пустые обвинения, которые еще выскажет бедняга, призваны оправдать его и миновавший кризис: вот и все, чего он хотел, и Андре с этим согласился.

– Здесь побывали воры, – утверждал старик.

– Ну конечно, дедушка, – отвечал внук.

– Ты знаешь мой подвал, я сразу это заметил, еще у входа.

Последние слова прозвучали смущенно, хотя цель все еще оставалась другая – выразить недоверие.

– Мой добрый Балтазар, – заговорил внук. – Не забывай, до чего я прост. У меня недостало бы ума, чтобы в свое время открыть твои замечательные погреба. Нет и нет. Но вот у кого достало бы?

– Архитектор? – скромненько предположил старик.

– Об архитекторе не будем. Зачем искать так далеко? Тут ближе всего твои люди. – И когда старик растерянно заморгал в ответ, повторил с нажимом: – Твои люди, которые и вообще частенько к тебе наведываются. Или, вернее сказать: тебе являются. В желтых каретах, коль скоро это не продолговатые черные.

Потрясенный Балтазар глядел на него не мигая:

– О чем я только думал?! Ребенок должен произнести решающее слово.

Он начал метаться по узкому проходу взад и вперед.

– Ну конечно, им надо слегка поразмяться после столь долгой неподвижности. Они единственные, кто может невозбранно пользоваться световым колодцем, чтобы проникнуть сюда, не говоря уже о том, что двери им не помеха.

У старика сделался по-настоящему счастливый вид. К сожалению, ему мешало одно неустранимое противоречие. Он вдруг остановился и сказал жалобно:

– Но ведь они не воруют.

Андре испытал чувство великого облегчения; препятствие оказалось никакое не препятствие.

– А разве они что-нибудь украли? – удивился он и показал монету. – Вовсе нет. Они просто заплатили за выпитое.

– За выпитое, – протянул изумленный Балтазар. Привычная уверенность все-таки его покинула. Предшествующее буйство сменилось тупым оцепенением, и внук со все растущей тревогой отметил это. Требовалась срочная перемена воздуха.

– Ну, бери же, и пойдем отсюда.

Старик слезливо покосился на золотой. Потом вдруг схватил его и запрятал в складках одежды.

– Тебе пришла отличная идея, дитя мое. И за это тебе будет когда-нибудь принадлежать все мое вино. Ты не жалкий авантюрист, ты – нет. Вот твой отец, он кончит свои дни в богадельне. А ты получишь наследство.

– Виноторговлю, – подытожил Андре, – в день Страшного суда. Но представь себе, а вдруг они тогда снова устроят войну. От людей этого вполне можно ожидать. И тогда одержавший победу враг выпьет весь твой погреб.

– Ничего надежного на свете! – простонал Балтазар. – Пойду лягу.

Он явно спешил. Он устремился к лестнице, опережая внука, и, несмотря на дрожь в коленях, быстро вскарабкался по ней, снял запоры с первой двери, оставив ее открытой настежь в единственном желании поскорей достичь второй. Из нижнего подвала за скороходами следовал остаток умирающего света, не то как мог бы внук, поспешая за дедом по замысловатым переходам обширного подземелья, достичь цели.

Здесь уже можно было считать ее достигнутой. Андре споткнулся на невидимых ступенях, Балтазар же миновал их неслышно, как и положено духу, каковым он себя мнил. Отлетел последний засов, щелкнул замок с секретом, шкаф передвинулся. Хозяин дома Балтазар сделал более того, он даже приоткрыл перед гостем выход на улицу и через некую щель выпустил его. Когда Андре обернулся, он увидел лишь грубую кладку, шероховатый камень да зубчатую трещину через весь слепой фасад.

Затененная улица, такая печальная несколько часов назад, теперь ослепила его, суля спасительный выход к счастью. Первым делом он подумал: «Стефани. Только Стефани, – подумал он. – Была бы она рада унаследовать винный погреб? Открыл бы он ей больше, чем мне? Я считаю: нет. И одновременно считаю: да. Все мы ничего друг о друге не знаем.

Мог бы я утверждать то, до чего совсем недавно дотрагивался собственными руками? – Он оглядел свою руку, по ней бежал паук, но от золотой монеты не осталось и следа. – Полагаю, мне известно, чем сейчас занят Балтазар. Он ведь не стал закрывать второй подвал. Значит, ясно: он повернет назад. Могу предсказать, что будет дальше. Кстати, когда он готов был наброситься на меня, он ведь всего лишь следовал моему же внушению. Или, наоборот, я опередил его мысли? Нет, и хотя я знаю, чем он сейчас занят там, внизу, я так не думаю. К сожалению, это вряд ли пойдет ему на пользу».

Покуда в общем-то весьма симпатичный внук своего деда вышел на освещенное место и с каждым шагом все больше забывал про деда, сам Балтазар давно уже находился при самом себе и своих драгоценных бочках. Он выбивал одну затычку за другой и из каждой бочки изливался поток золота. Золотые монеты катились по его благородным, запачканным рукам, стекались в лужи желтого цвета, горы золота росли, и он опустился среди них на колени.

Он купался в металле, он вздымал твердые волны, давал им стечь по своей хилой, но полной блаженства груди. Ни одно горячее вино не опьянило бы его так, как это холодное прикосновение. Мистически возвысясь тайной своего культа, он затянул величальную песню, однотонно гудя себе под нос, подобно доисторическим жрецам:

– Хвала тебе, мое золото! Ты одно пребудешь в веках. Золото мое, тебе пою я хвалу, лишь ты не предашь и не изменишь. Ничто не убережется от жизненной отравы, лишь ты! В смерти я обниму тебя и увлеку за собой.

Он лег на спину и вытянулся, но ток подземной реки увлекал его, и ему мечталось: навсегда, никогда более.

– Золото! – выдохнул он и ощутил усталость, большую усталость. – Будь ты вином, я выпил бы тебя до дна. Женщины – я любил их, пока они не становились уродливы. Беговые лошади у меня околевали, люди меня обманывали, как заведено. Дела лишили меня всего состояния, им подвластен невзрослеющий Артур, которого я по ошибке назвал в честь некоего философа. Ибо мудр был я один.

Уже засыпая, влюбленный лепетал:

– Золото, о мое золото, забери меня отсюда. В тебе я хочу быть погребен, жить с тобой вечно и неизменно. Бессмертие есть лишь у тебя, о золото!

VII. Ныне здравствующие

К вечеру, из вящего почтения к гостям, Артур облачился в красный фрак. Он встречал их на верхней площадке величественной лестницы, которая, казалось, свободно парит в воздухе. Ее опоры – всякий раз по две с каждой стороны – были снизу и доверху унизаны многосвечными канделябрами. Те, кто увлекается подсчетами, старательно прикидывали общее количество свечей. Но тщетно – им так и не удавалось получить сколько-нибудь точный результат.

В зависимости от значения того либо иного гостя хозяин спускался ему навстречу, максимум – на семь, минимум – лишь на одну ступеньку. Людей искусства он приветствовал не сходя с места, но зато сердечно. Делал он, впрочем, и исключения: для тенора Тамбурини, которому достались три ступени, а также при появлении певицы Алисы, когда ему пришлось спуститься до самого низа. Правда, Алиса сама там остановилась, вперив в него пристальный взор. Впрочем, вынудить его протянуть ей руку она так и не сумела.

Эта честь выпала на долю княгини Бабилиной.

– Княгиня Анастасия! – восторженно вскричал Артур и тем действительно пробудил интерес собравшихся. Он сбежал вниз до самого конца лестницы, дабы препроводить мадам Бабилину наверх. Склонясь над перилами, банкир Нолус и его сосед обменялись наличествующей у каждого светской информацией.

– Тут без подделки. Одна из последних гранд-дам предвоенной поры.

Второй господин, сверхважный военнопромышленник, был наделен отменным слухом. Еще на лестнице княгиня спросила:

– Ну, уговорено? Буду я петь Кармен?

Импресарио успокоил ее:

– N'en doutez pas, Madame[17]. Генеральный директор изнывает от нетерпения услышать вас.

Обращаясь к деньготорговцу, сверхнасущный изрек:

– Насчет Кармен ей надо очень и очень поторапливаться. Сколько вы дадите ей лет?

– Лет вообще никаких, – отвечал Нолус, – зато средства оплачивать свои прихоти.

Военнопромышленник задумался.

– Я начинаю понимать, каким образом сегодня, несмотря на сверхважные требования времени, еще находится место для нового учреждения искусства.

Нолус, обнаруживший между тем других знакомых, на прощание подарил собеседнику еще одну мысль.

– Да и вы, почтеннейший массовый убийца, в самом непродолжительном времени с восторгом ухватитесь за возможность выкинуть на культуру свои кровавые дивиденды. Вы просто созданы для ассигнований на нашу Оперу.

Президент треста солиднейших оружейных заводов поглядел вслед банковскому деятелю и подумал про него: две пары новых ботинок каждый день, так далеко он зашел в отчаянном стремлении поддержать свое реноме. Интересно, сколько ему еще отпущено времени? Печально видеть людей, которые ставят на женщин, вино и пение. Век принадлежит мужчинам!

Даже если допустить, что каждый из собеседников верно оценивал опасности, грозящие другому, ближайшая все-таки подстерегала промышленника. Он встретил киношлюху, которой Бог судил стать кинозвездой под его покровительством. Артур при своем красном фраке уже приступил к осуществлению начальных стадий плана касательно этих двоих.

Все еще ведя под руку княгиню, он направился через обшитый панелями аванзал в парадную залу: бело-золотой букет свечей перед каждым из высоких узких зеркал. Красные, очень низкие и широкие диваны расположились между пятью окнами, чьи шторы колыхались, будто облака. Наверху же они мерцали и расплывались благодаря непрямому верхнему освещению, которое, кстати, самым выигрышным образом озаряло собравшихся. Вдобавок источник света можно было при желании поворачивать.

Так, словно для них это была родная стихия, передвигались усыпанные мерцающими звездочками, мягко вплетенные в подвижные струи света промышленники различных рангов и сфер, начиная с мебели и поднимаясь к стали, туда, где уже являет миру свой приятный лик государственная власть, если, конечно, пренебречь тем, что лик этот медный.

Устроитель вечера с помощью световых эффектов приукрашивал эти столпы общественной власти: он сглаживал самые острые углы и придавал тупым либо жестоким лицам некоторое подобие благожелательности и радости. Но главное: Артур и в себе пробуждал готовность выказывать им всяческое подобающее почтение, сохраняя при этом в глубине души сдержанную иронию. Впрочем, он счел повелителя Консервного концерна лицом достаточно значительным, чтобы, потратив на это дело несколько минут, передоверить ему Бабилину. Надо же было в конце концов как-то от нее избавиться.

Но сама княгиня рассудила по-другому. Незаметно, возможно, даже и ненамеренно, она стиснула его локоть. И он последовал ее духовному руководству скорее даже, чем физическому. Внезапно она остановилась перед тенором Тамбурини, который ничего иного и не ожидал.

– Княгиня, – произнес он великолепным голосом, что сделало ненужным церемонию представления. Поди знай, где им – и уже давно – доводилось встречаться.

Артур поспешно отступил. Эти двое, единственные почти в самом центре зала, имели престранный вид: она – высокопоставленная дама былых времен и соответственного роста, он – на две головы ниже, между плеч едва заметный горб, и, однако же, именно он был здесь большой человек. Красивой рукой физически ущербного он выразил свое полное благоволение. Она и впрямь согнула колено – незавершенный реверанс.

Совершенно удовлетворив свое чувство стиля, импресарио, с другой стороны, испытывал тревогу при мысли о гонорарах знаменитого певца. Почти столько же, сколько заплатит она за право изображать Кармен, придется заплатить за то, чтобы другой разжал зубы! Но времени предаваться тяжким мыслям у Артура не оставалось: им всецело завладели артисты и артистки.

– Маэстро! Профессор! – наперебой взывали они. – Вы опять не сдержали слова! В вашей ванной вы говорили совсем другое.

Все сознательно производили ужасный шум, каждый полагал, что настал именно его час, что именно его звезда стоит в зените над зданием новой Оперы, которое только еще предстояло финансировать. Предприниматель и не подумал просветить их на этот счет.

Он отыскал двух наиболее сильных молодых людей, чтобы натравить их друг на друга. Заявил, будто один из них перехватил уже наполовину составленный контракт другого, применив физическое насилие против служащего антрепренерской конторы. Намека, хотя и не совсем точного, вполне хватило, чтобы запутать обоих соискателей в беспредметное, но оттого не менее бурное разбирательство. Остальные, приняв сторону одного либо другого, взывали к профессиональной чести. Но Артура это уже не касалось. Он поспешил удалиться.

Впрочем, стая артисточек – «мои дипломированные шлюхи», как он их называл, – нимало не интересуясь вопросами профессиональной чести, продолжала его преследовать.

– Профессор! Я привела своего аккомпаниатора! Ты ведь, конечно, дашь мне сегодня выступить перед богатой публикой!

– Не то между нами все кончено! – грозили тем временем вторая и третья.

– Здесь так и разит золотом! – спокойно заметила развязная молодая особа. На фоне своих чрезвычайно шумных товарок она выглядела усталой и бледной. Заученная бледность усиливала действие накрашенных глаз, равнодушия, которое казалось бесстыдным, и огромного рта. Толстые губы невольно хотелось сравнить с широкими красными диванами. Поза особы была нарочито небрежной. Она искусно демонстрировала несоответствие между хрупкими бедрами и пышной грудью. Узкие округлые ноги казались тем длинней, чем меньше она поднимала свои напудренные плечи.

Знаток женщин, Артур тотчас угадал в наигранной хрупкости немыслимую силу, которая только и ждет податливой жертвы. А жертва была под рукой. Не кто иной, как сверхважный военнопромышленник в небольшом отдалении жаждал, покамест нерешительно, но пылко, должного применения своим силам на обреченной позиции. Пусть и получит желаемое. Но если даже третье лицо могло постичь его состояние, то уж сама Цирцея давно его вычислила, и ее напускное неведение было сплошной хитростью. На деле она подставила его мутному взгляду все, что могло сыграть какую-то роль.

Неумолимый вершитель судеб, которых он не подсчитывает и не знает, встретился здесь наконец со своей судьбой: и она будет беспощадна, эта судьба. Он еще не осознал, что темным своим нутром размяк и вызрел для того, чтобы покинуть благородную супругу, самое супругу в совокупности с ее традициями, которые берут начало восемь десятилетий назад – от измазанных угольной пылью предков на угольных баржах, впрочем, и теперь эти традиции играют не последнюю скрипку во всеобъемлющем контроле горнорудной промышленности. От собственного семейства с его славным родословным древом, от дедушки-гомосексуалиста, от благосклонности кайзера – от всего этого ему придется отречься.

Более того, комплекс предприятий, можно сказать, государственного уровня, где генералы и президенты, загодя обогатившись на поставках, после официального выхода на пенсию продолжают служить еще более прибыльно, нынешний владелец бросит под ноги Цирцее из грязных трущоб. Убежденный сторонник индивидуалистской экономики, ради которой он готов выжечь землю, спалить воздух и уничтожить органическую жизнь, он тем не менее еще попытается лишить наследства своих сыновей, уже пожалованных в бароны, почетных докторов, рыцарей à la suite[18], и как там их еще величают.

И все это ради какой-то девки. Уму непостижимо, но как сам импресарио, так и его актерка просчитывают на лихорадочном, страдальческом лице жертвы любой самый фантастический вариант, который может иметь место. Главную роль здесь играет актерка. Во-первых, она до сих пор не одарила промышленника ни единым взглядом, она и глядела, и мыслила своими атурами, на свой лад мыслила и ее задняя часть, чем рельефнее она обрисовывалась благодаря небрежной позе. Ее тело, включая сюда белый профиль, вполне обыкновенный нос и выпяченные губы, сознавало свои цели и свою власть: этот будет мой, с этим я сделаю что захочу.

Проницательность Артура была не столь высокой пробы, он и без того был хорошо осведомлен о положении некогда сверхважного, которого государство с недавних пор признавало лишь для вида. К нему уже вторгался государственный капитализм, его рабочие уже подлежали огосударствлению, в наблюдательном совете уже сидело государство, давая заказы самому себе, оно наполняло кассы и вновь их опустошало. Пройдет совсем немного времени, и оно национализирует предприятие.

Как предполагал гостеприимный хозяин, состарившийся должен судорожно цепляться за иллюзию своей незаменимости, схожие чувства у девчурки носят более здоровый характер. Перессорившись с власть имущими, по крайней мере мысленно пойманный в капкан, он, как лиса, под конец отгрызет себе ногу и уйдет. Бегство за границу, к спасенным отсюда миллионам, порой мелькает перед ним, как дьявольское наваждение, в которое он не верит. Пусть не верит, поражение неизбежно. «Нет, эта перворазрядная шлюха недолго останется при мне, он возьмет ее с собой, сперва в свою резиденцию, столько-то мне известно, а затем навстречу приключениям, о которых он на высоком уровне своего бытия до сих пор не имеет серьезного представления».

Лишь его нежная погубительница, Артура в этом уже заверили, может позволить себе и то, и это, и сверх того; она все выдержит с блеском и ни разу не удивится, когда дело подойдет к концу. Да и чего ради? Она не готовит случай, ей и без того хорош любой. Встреться ей этот холодный повелитель месяцев шесть-восемь назад, его взгляд скользнул бы мимо, и ее взгляд тоже. Тогда он еще не дозрел, задняя часть ее тела выказала бы ему пластическое презрение, вместо того чтобы, вот как сейчас, внушать надежду. Она дает точно тот повод, который ему нужен, чтобы покинуть платформу закона и порядка: outlaw[19], презренный пария, если вообще к нему не будет вскоре применимо жесткое слово «эмигрант». Пусть милость Божья хранит каждого. Боюсь только, что здесь эта милость останется невостребованной.

Артур! Время ли заниматься философией?! Впрочем, размышления, которым предавался Артур, ни на секунду не замедлили того, что ему надлежало делать. Артур и размышляет, лишь когда действует. За его красный фрак со всех сторон хватались самочки, которым он должен был помочь якобы затем, чтобы они могли петь.

– Лучше сперва помогите мне!

Обслуга состояла из четырех приглашенных официантов под началом хорошенькой, но несерьезной Нины. Она потеряла голову с самого начала, еще когда гостей всего лишь обносили напитками. Но позднее, когда настанет пора холодных закусок, она обретет потерянное. Нуждаясь в поддержке, Нина начала по всем прилегающим комнатам искать Андре, которого еще здесь не было. Всего хуже работали четыре наемника, ограниченные или, по их собственному выражению, подвергнутые «гандикапу» своими ливреями. Ради такого исключительного случая они были разодеты, словно лакеи какого-нибудь гранда, который, как можно предположить, сошел со сцены лет двести назад. Их парики роняли пудру на подносы с напитками, шербетами и конфитюрами, а подносы плясали у них в руках, ибо грубые белые перчатки не подходили по размеру.

Молоденьким подружкам хозяина предстояло как освежать, так и возбуждать полезнейших членов общества: хозяин дома наставлял их конкретно и без подмигиваний, а они понимали его с полуслова. Вот они уже упорхнули прочь, разметав свои милые фигурки по всему парадному залу, где заметно прибавилось гостей. По безмолвному знаку Артура возле него осталась лишь избранница судьбы.

С лицом, лишенным какого бы то ни было выражения, он зашептал:

– Мы оба в курсе и подразумеваем одного и того же. Он хочет избавиться от денег, затем и пришел. Он хочет побольше отнять у своих наследников; объяснения нас слишком далеко заведут. Ты ведь понимаешь, что никто не приходит сюда ради чистого удовольствия, вот и этот тоже пришел не ради одной тебя.

– Он меня уже обнаружил, – спокойно констатировала она.

– Совершенно справедливо. Но кто должен был открыть тебя до этого? И ни следа благодарности.

Она даже и не думала благодарить, от чего он, впрочем, решительно отказался.

– Что же я могу для тебя сделать? – небрежно спросила она.

– Для себя самой, – уточнил он, серьезно и холодно. – Подтолкни его финансировать новую Оперу! Чтобы он подписал чек на совершенно безумную сумму! – Сумма была названа почти неслышно. – А уж с ней, – подчеркнул Артур, – ты ведь девушка рассудительная, с ней пусть соотносятся и те финансовые безумства, которые он потом совершит ради тебя.

– Понятно, сначала он должен иметь возможность делать вид, будто содержит искусство, а не шлюху, – четко отпарировала она.

– Ну, так беспардонно я бы это не выразил, – согласился Артур. – На деле я торгую искусством, а вовсе не тем, на что ты намекаешь. Со своей стороны ты сделаешь грандиозный бизнес как певица. Тогда как просто poule de luxe достанется лишь безделица и ничего больше.

– Кому-кому? – полюбопытствовала она.

– Дорогой шлюхе, – перевел он, – а теперь ступай, и да будет с тобой мое благословение. Но не прямиком! Чтоб он сперва истомился.

Она уже повернулась спиной к Артуру. И эта спина выражалась совершенно однозначно, она говорила: «Ну и глуп же ты, старый сводник, со своими излишними советами».

Ах, если бы на войне и в жизни все протекало по заранее намеченному плану! Но одна некрасивая молодая особа подслушала их разговор. Гадкий утенок, она при всем своем даровании уже твердо знала, что ей на роду написано никогда не стать лебедем. Не было у нее в распоряжении никаких чар, и большой голос ничего тут не менял.

Многое зависит от эпохи и ее обычаев. В эпохе добросердечной, которая по всеобщему уговору привыкла считать бедность неразрывно связанной с благородством, наша Гадкая уточка забилась бы в угол, смиренно склонив голову. Зато здесь и теперь – о-ля-ля! – она вступила в борьбу. С подносом, вырванным из рук у другой, она прямиком направилась к сверхважной военной промышленности.

– Барон имярек, – заговорила она, – у меня для вас важная информация. Относительно дамы, о которой вы думаете.

И поскольку он поставил бокал с шампанским обратно на поднос – иначе тот выпал бы у него из рук, – наша Гадкая уточка лишь тут осознала всю меру своей дерзости. И потребовала с него взнос в свою пользу, на что тотчас получила согласие. Засим она с большей или меньшей степенью достоверности поведала о заговоре агента и его очаровательной соучастницы. От себя лично добавив, что оба заговорщика якобы над ним насмехались, чему он, правда, не поверил. Над богатыми не насмехаются, его вожделения почтенны, каких бы денег они ему ни стоили.

Уж скорей у него вызвали испуг дальнейшие откровения о том, что избранница презирает его, что она положила глаз на всемирно известного автомобильного фабриканта, ибо она мечтает иметь десять автомобилей, и агенту было нелегко переубедить ее. Вот это торговец военным снаряжением счел вполне правдоподобным: танками божественную особу не соблазнишь. Он понял, что должен будет зайти весьма далеко на пути признаний.

Но Гадкая уточка просчиталась в том, что касается человеческой души. Вместе с подносом она удалилась. Ее демарш нимало не повредил вызывающей зависть товарке – скорее уж новой Опере. Впрочем, и этот урон можно было возместить, конечно, в том случае, если избранница судьбы приняла близко к сердцу наставления Артура. Придется ей еще искуснее распорядиться своими прелестями, и она вооружена для этой цели, благо происки Гадкой не ускользнули от ее внимания.

По дороге к намеченной жертве она наступила сопернице на ногу и попутно так сработала локтем, что все напитки с подноса пролились на пол.

– Тебе чего надо? – отозвалась Гадкая. – У меня нет ни отца, ни матери.

Те, кто рассчитывал на кулачную схватку, были разочарованы. Дамы просто разошлись в противоположных направлениях.

Однако, если хорошенько оглядеться, волнующих событий происходило и без того более чем достаточно: с первой же минуты взгляды привлекла певица Алиса, но она и до сих пор продолжала их притягивать. По объему внешней блистательности она была сопоставима лишь с президентами от мебели, обуви, машин и консервов. Серьезные статистические выкладки, возможно, выявят, у кого больше публики, кто больше обласкан прессой и радио – все президенты, вместе взятые, или единственная певица Алиса.

Совсем недавно прибыла признанная уже несколькими поколениями красавица Барбер. Первый же взгляд красавицы был брошен на певицу. Та, в свою очередь, тоже заметила Мелузину, и дамы глазами приветствовали одна другую. Дальнейшего сближения не последовало.

Подле такой матери в платье с золотой аппликацией и с роскошным вырезом на спине Стефани навряд ли могла привлечь к себе интерес. Она и не привлекла. С нее было довольно переступать стройными ногами и подставлять свое ясное, но отнюдь не мягкое лицо игре световых эффектов, а поскольку она отнюдь не желала казаться соблазнительной от мерцания звездочек и полосок, она впрямь сумела этого избежать. Девственно – разве сейчас снова так принято? – заключили каждый про себя пожилые господа.

Сама же Стефани заметила лишь то, чего не заметить было совсем невозможно: припозднившийся Андре описал у нее за спиной большую дугу, лишь бы не встретиться с ней лицом к лицу. Она с ним была вполне согласна; по причинам, до которых ей не хотелось доискиваться, она тоже постаралась бы избежать встречи. Все произойдет или не произойдет само собой. «Не надо торопить события!» – сказало обоим, Андре и Стефани, их чувство, на том и порешили.

Артур поторопился встретить Мелузину, но его рвение не бросалось в глаза.

– Все в порядке, – шепнул он, покуда со стороны казалось, будто он целует поднятую к его губам руку. Ее браслет, вещь единственная в своем роде, до такой степени сверкнул ему в глаза, что он их даже закрыл. Руку дочери он потряс весьма энергично, причем не упустил случая слегка пощекотать ее ладонь. Стефани на это никак не реагировала.

Артур в общих чертах проинформировал банкиршу об удачном маневре с военнопромышленником. Он и впрямь мог считать его вполне удавшимся: на низкой красной софе, придя к большему или меньшему согласию, сидели жизненно важный и его равнодушная погубительница. По ней было никак не догадаться о затрачиваемых при этом усилиях. Она обходилась с ним как с юнцом, которого еще предстоит посвятить, а несчастный покорялся с превеликой охотой.

Стефани безучастно присутствовала при деловой консультации своей матушки. Беглый взгляд показал, что она относится к Мелузине со снисходительным состраданием. Правда, при этом она улыбалась, так что вопрос о серьезных предостережениях даже не вставал, дочь считала это бесполезным.

Под защитой сумятицы голосов Артур торопливо проговорил:

– Он подпишет любой чек. А остальных я заполучу после этого в ходе одной-единственной конференции.

Мелузина обронила устало, хотя эта усталость вполне могла быть напускной:

– Прекрасно. А что до предоставляемых гарантий…

Он перебил:

– По состоянию дел на сегодня, «Барбер и Нолус» не должны давать никаких гарантий. Это требовалось до моей удачной операции.

– Твоей? – переспросила Мелузина с еще более заметной усталостью. – Более чем заурядная особа там, на диване, действует на свой страх и риск. А ты ей доверяешь?

– Вполне! – Артур потерял терпение. Преодолеть немыслимые препятствия, а теперь споткнуться о пустяковые возражения! – Банк будет только получать, ничем не рискуя, но зато с уменьшенной долей участия.

– Рада слышать, – сказала Мелузина, не скрывая насмешки. – Правда, есть еще Нолус. Он может вообще от всего отречься!

Артур не без оснований не поверил ее словам: она просто хотела таким путем надавить на него, в любом другом смысле он счел их необоснованными. Сам же Нолус, хотя и занятый множеством разговоров, все время не спускал глаз с него, с его красного фрака и расшитой золотом дамы. Но эта пара, надо сказать, и вообще заслуживала внимания.

Стефани предвидела, что в ближайшие минуты к ним присоединится банкир. Она решила начать свой путь, но буквально через несколько шагов попала в сферу влияния некоей особы, от которой не так-то просто отделаться. Кто еще умеет прыгать через дома?! Кто боксерским ударом сбивает с ног нерадивых плательщиков?

Пулайе, несомненно, был самым элегантным мужчиной на этом многолюдном приеме во славу искусства, финансов и всех их разновидностей, причисляя сюда и власть пола, и наглых вертопрахов без гроша в кармане. Свет, представленный здесь, создан, казалось, специально для него, вот какой вид имел Пулайе. Не слишком велик и не слишком мал, он носил на плечах естественной ширины при зауженном тазе свой вечерний костюм так, будто родился в нем на свет, как в коже.

Стефани – многоопытные пожилые господа назвали бы это инстинктом непорочности – не верила ему. Ни единому слову Пулайе она не верила, а вместо того представляла его себе в кепке и расшлепанных штиблетах где-нибудь ночью на темном углу. Он бы едва ли смотрелся там по-другому. А лицо может даже остаться прежним, та же мускулистая шея, узкая полоска усов над красным ртом, который надо слегка исказить гримасой, чтобы он выглядел таким же жестоким, как и сладкие глазки.

Пулайе предложил Стефани руку, как сделал бы всякий другой на его месте, разве что именно галантное движение свидетельствовало против него: ему оно не подобало. Стефани оперлась на предложенную руку, чтобы Пулайе ничего себе не вообразил. Вопрос заключался в том, куда он намерен ее вести: вперед ли, в продолговатый аванзал, по направлению к залу, где располагалась концертная эстрада, или вовсе в комнаты по другую сторону. Им, интимнее освещенным и менее посещаемым, и отдал предпочтение ее кавалер.

Она вовремя остановилась.

– Нет, – сказала она. Он был демонстративно потрясен и указал пальцем на свою грудь. Она его высмеяла: – Вы делаете вид, будто мы знакомы. Это столь же верно, как и все остальное. Я не отрицаю, что видела вас вчера, хотя и в довольно диком состоянии.

– В возбужденном, – поправил он, – во время бурной, но блистательной деятельности.

Она поддержала:

– Вы всегда сияете и действуете быстро. Недостает только пустой опочивальни, и меня тут же связали бы, заткнули рот кляпом и спрятали в шкафу до тех пор, пока вы не отыщете возможность продать меня за море.

– А почему бы и нет, после всего, что было? – спросил он. – Вы здесь одна из самых умных особ. Не правда ли, все это конченое общество едва ли пользуется чьим-либо уважением, если не считать нас с вами. Нам следует объединиться: девственница и…

– Авантюрист, – договорила она. Он возразил, что данное понятие принадлежит литературе, а жизнь многозначна. При этом он указал ей на низкие красные диваны поблизости, из которых каждый был занят своей парочкой: капитан вооружений и потаскуха, дама великая, но в прошлом, и певец великий, но с изъяном.

Он хотел, чтобы она увидела больше, чем лишь эти живые картины, и действительно, не видеть далее было невозможно. Ее красивая матушка, покинув деловых друзей, только что вошла в музыкальную комнату и хотите верьте, хотите нет – вместе с Андре. Причем именно Мелузина держала его сзади за плечо.

Стефани подумала: все в порядке. Она тотчас повернулась и какое-то мгновение не знала, куда ей деться. После чего ринулась в первую подвернувшуюся толчею.

Отвергнутый Пулайе скривил рот точно, как она того ожидала. Но он был уже окончательно выкинут из головы.

А Нолусу Артур сказал:

– Поздравляю, дорогой друг! Подобное дело даже и в руки самого гениального коммерсанта попадает лишь раз в жизни.

Банкир попытался выразить сомнение:

– Гениальный – это точно, но руки-то ваши.

– Вы правы, – подтвердил Артур, – лишь я один мог воспринять все обстоятельства, объединить противоречивые интересы: финансы, искусство и все, что вы тут увидите.

– Я вижу также и обманувшихся, – осторожненько попробовал Нолус. Эх, оставаться бы ему человеком, ежедневно меняющим ботинки. Не без странностей, но безобидным! На деле же он твердо решил не быть на сей раз проигравшей стороной. Настало время упорядочить дела, всего лучше в качестве туриста. Он даже подумывал о заокеанской поездке.

При подобных обстоятельствах он как минимум не мог не выслушать Артура.

– То, что вы видите перед собой, – это не общество аgrеfins и poires[20]. Перед вами целая эпоха.

Таков был отважный зачин агента. Будущий путешественник молча кивнул в смысле «может, и так».

Агент вскричал:

– Ей-же-ей, эпоха.

Он настолько возвысил голос, что вокруг него собрались стоящие поблизости. И прекрасно. Ему нечего скрывать. Строительство новой Оперы, материально почти гарантированное, получало теперь как главное украшение нравственную поддержку. Прошу поближе. Навострите уши.

Формы ради обращаясь к Нолусу, Артур вещал теперь для света, который только и желает, чтобы им манипулировали. Уверенность Артура и его пафос от многолетней практики выглядели тем подлинней.

– Ваша жизнь как финансиста неотделима от искусства, вы связаны с ним душой. В уважающей себя эпохе вы будете неизменно цвести и преуспевать. Здесь, в кругу знаменитых имен и тех имен, которые я еще сделаю знаменитыми, эпоха освящает все, что, уж признаемся честно, ей позарез нужно. Не то разнузданное человечество нашего времени вообще утратит всякое чувство стыда. Единственно культура, даже на смертном одре, поможет ему сохранить хотя бы остатки приличия.

Артур поймал себя на ораторских преувеличениях, ему нужна была удвоенная сила, чтобы обратить слушателей к доброму и дозволенному.

– Мы, вместе взятые, гарантированное богатство, неувядаемая красота и искусство, заставляющее любую эпоху держаться в рамках приличий, да что там в рамках – мы оплот противостояния варварству. Без преувеличений – разве можно себе представить официальные переговоры с дикарями?

– Смотря по обстоятельствам, – подала с диванчика голос прелестная актрисуля, завершившая укрощение военнопромышленника.

– Я, – вскричал, воспламеняясь, Артур, – я охраняю своих современников от каннибализма! Это и делает мою профессию столь почтенной. Открытие новой Оперы станет для каждого из нас уникальным свершением, я уже не говорю о честолюбии и о прибыли. Мы, как мы есть, спасем цивилизацию!

Он закрыл рот, и глаза у него увлажнились. Одна дама, к сожалению, все та же Гадкая уточка, бросилась ему на шею. Другие же ликовали, аплодировали, а радиопрезидент пожал ему руку.

– Повторите все это у меня. В смягченной форме, разумеется. Мои ставки будут вам сообщены завтра.

Нолус благодарил вместе с другими слушателями.

– От сердца исходит, до сердца доходит, – сказал он. Про себя же, с теплотой, которой был обязан исключительно оратору, подумал: «А что, Санто-Доминго тоже недурное местечко».

VIII. Браслет, или финал

Для всего, что успело произойти на одном этом приеме у концертного антрепренера Артура, другому понадобилось бы дать целых три. Да и то естественно было бы задаться вопросом, откуда взять сразу столько удачи, случая и расчета. В настоящий момент ждут генерального директора Оперы. Тот готов покинуть государственное учреждение и ради безусловно героического возмещения возглавить эту Оперу на паях.

Окончательно ли он готов и покинуть, и возглавить? От этого зависят значительные взносы, хотя причины зачастую лежат глубже: в культурном уровне одного, в склонности многих спасти свои капиталы от более высокого вмешательства, да и красная софа символизирует известные мотивы.

Одна лишь Гадкая уточка до сих пор держит в руках наличные деньги, но с помощью средств куда менее утонченных соблазнительные девушки и привлекательные юноши имеют их, можно сказать, в кармане. Несколько в стороне остается великая стратегия Артура и Нолуса. Возможно, здесь и следует искать ответ: дадут ли заработать Пулайе, и если да, то на чем. Перед неразрешенными проблемами оказался даже маэстро Тамбурини, хотя он, не принимая участия в спекуляциях и будучи гарантированной силой, стоит перед мадам Бабилиной.

Он дольше, чем принято, задержался перед этой гранд-дамой, повернувшись к залу спиной, и говорят они по-французски: сплошь продуманные меры. Множество людей, которые охотно претендовали бы на его внимание и – он это точно знает – принизили бы до своего уровня, останавливает почтение перед княгиней, перед языком, на котором они изъясняются, ну и – уж не без того – перед кривизной между лопатками певца.

На последнее он возлагает самые большие упования. Чтобы они привыкли к его в общем-то не очень заметному выросту как к неотъемлемому свойству и органическому дарованию его личности. У него есть голос и есть горб, одно без другого не бывает. Чтобы позже, когда он поднимется на сцену, они не посмели смеяться, раз уж не смеялись раньше. Этого он и достигнет – либо потерпит неудачу. Опытный и старый, он давно уже безропотно приемлет ту неведомую волю, которая его сотворила.

Слабость же его состоит в том, что он и от остальных требует подобного самоутверждения – несмотря на многочисленные неудачи, к которым ему уже следовало бы привыкнуть. Высокородной даме, стоящей перед ним, он не советует петь Кармен.

– Que votre Altesse gardez jalousement sês rêves. Une fois sortis de votre sein, des chimeres qu'ils avaient été, ils se seront fait harpies[21].

Анастасия склонила чело, и он увидел слезу, упавшую ей на колени.

– Маэстро! – выдохнула она. – Vous, dont j'attendais mon salut![22]

Она то еле слышно изливала свои жалобы, то взрывалась. Она попрекала маэстро тем, что всегда и везде сидела у его ног. Он, отец химер, порожденных ее фантазией, хочет запугать ее, убедив, что из этого возникнут когтистые чудовища и растерзают ее?

– Vous n'êtes qu'un lâche, – страстно восклицает она. – Vous m'annoncez tout bonnement un four noir[23].

Это он отрицал. Но ей предстоит худшее, нежели заурядный провал: успех из подобострастия. Причем подобострастие равным образом будет зависеть от ее социального положения и – тут он слегка замялся – от ее финансовых возможностей.

Она поняла, на что он намекает: за Кармен она выложит деньги. Ее гнев сменился смирением: она увидела перед собой настоящего художника. Трудом всей своей жизни он кое-чего достиг; если только при нынешних обстоятельствах pourvu que cа dure[24]. В Тоскане у него есть небольшое именьице, домик на лоне природы, предмет мечтаний с молодых лет. Если он будет петь Хозе рядом с ней, ему удастся в этом году удвоить свое состояние. Но он не желает удваивать за ее счет. И, стало быть, не будет ее партнером. Благородный человек!

Покуда княгиня против воли им восхищалась, сам он почувствовал, как кто-то коснулся его спины. Он вздрогнул, пусть едва заметно, но до конца отучиться от этой дрожи испуга он так и не сумел. За его спиной в переменчивой толпе многие проходили мимо, были среди них, разумеется, и картежники, и другие суеверные искатели счастья. У них просто не хватило бы душевных сил не коснуться его горба.

– Конечно, многие обитают в горних высях, – заговорил всемирно известный певец. – Мне же надлежит сохранять легкость, какие бы силы ни тянули меня вниз.

По лицу ее светлости можно было догадаться, что она в нем разочарована; игроки тоже немало посодействовали тому, чтобы он упал в ее глазах. «Несмотря на мой успех из подобострастия», – подумал он и улыбнулся.

– Раз уж я и без того окончательно скомпрометирован, – он поклонился, чтобы договорить, – то позволю себе на прощание сказать: взгляните, вон стоит певица Алиса! Она многое умеет, но вдобавок она еще и толстокожая. Votre Altesse est fragile, même orageuse[25].

И прежде чем успела снова разразиться буря, на которую намекал Тамбурини, он исчез, еще раз мелькнул поодаль в толчее, выступая кокетливыми шажками, после чего скрылся окончательно.

Кто в этом столкновении ложных празднолюбцев, где каждый сверх головы занят самим собой, кто жалует вниманием певицу Алису? Ее личность по привлекаемому вниманию вполне может соперничать с президентами экономики. Но ее заботы никого не волнуют. Фотокорреспонденты, откомандированные на данный прием, заставляют сверхважного среди присутствующих подняться с дивана. Свою прелестницу он вынужден покинуть и ради снимка углубиться в срежиссированную беседу с певицей. Но Алисе нечего было бы сказать, кроме одного: «У вас, случайно, нет при себе диадемы?»

На этот вопрос он, несомненно, ответил бы отрицательно, а певица Алиса тем самым без нужды призналась бы в своей беде, из чистого легкомыслия нанеся урон собственному авторитету – и на долгое время; но увы, она была уже недостаточно молода, чтобы сносить неясность. Где же взять настоящее украшение?! Все равно какое и как его положено носить – на лбу, на шее или на ноге: лишь бы не подделка. Своим незаемным блеском драгоценность должна подтвердить успешную карьеру в течение четверти века. Иначе сегодня вечером перед публикой предстанет бедная женщина, у которой явно нет счета в банке, и, стало быть, она на спуске и уже никогда более не будет на подъеме, где подписывают баснословные контракты.

У вполне самоуверенного гвоздя программы, именно у него может наступить полный упадок духа в таких обострившихся обстоятельствах. Певице Алисе приходилось сдерживать натиск фоторепортеров, но автографов от нее требовали дамы, и среди них весьма богатые, с головы до ног увешанные драгоценностями. Высокочтимая певица не смела поднять взгляд от протягиваемых ей приглашений, на которых она крупным и четким почерком выписывала свое имя с добавлением «камерная певица» – вот и это вследствие изъяна, который ее угнетал. Театральные украшения она оставила дома и теперь ощущала себя нагой либо, того хуже, оборванной.

Одна встреча ввела ее в соблазн отбросить гордость и честь. Пусть это и не грозило смертельным исходом, но искушение было сильнейшее. Она обогнала Мелузину и Андре, каковые, вне всяких сомнений, держали путь к «Кабинету Помпадур». Молодой человек поздоровался учтиво, хотя не без смущения. Номер второй из четырех претенденток на его благосклонность прильнул к его бедру, и тут номер первый заступил ему путь, тяжеловесно, как статуя мщения на театре. Он сейчас был бы рад воскликнуть: «Дамы ошибаются, я вовсе не Донжуан!» Но они и этого не желали слышать. Поэтому он предоставил им разбираться между собой.

Всякий раз, когда обстоятельства вынуждали Алису и Мелузину заговаривать друг с другом, они соблюдали известные формальности. Обе невольно выпячивали тот разрыв, который со времени их приятельства стал непреодолимым. «Из тебя так ничего и не вышло, – говорили взгляд и тон банкирши, – я знаю, как много у тебя долгов». Певица же под толстым покровом лестных слов, сколько их может вынести красотка, отвечала: «Ну и содержи любовников, все равно голос-то у тебя пошел прахом». Поскольку рано или поздно все приедается, раньше – ненависть, а потом – зависть, они в конце концов привыкли в упор не видеть друг друга. Но на сей раз так не получилось.

Торжество богатой женщины, хотя и с хриплым голосом, над женщиной с голосом благозвучным, но бедной, нарушило установленную границу, до которой можно отмалчиваться, оно требовало публичного волеизъявления. И действительно, Алиса весьма круто оборвала свой путь; короткая схватка, мускулы у нее много крепче – и она запросто перехватила бы у соперницы растерянного юношу. Мелузина, предвидя подобное развитие событий, занесла для защиты своей собственности руку с браслетом. И руку этот браслет покрывал почти до локтя, настолько он был широк, и сверкал он так, что глазам больно. Даже артистку, которую не донимает в данную минуту комплекс неполноценности, и то мог бы сковать страх. Вдобавок Алисе было знакомо это украшение. Изо всех, о которых она мечтала, это почему-то не пришло ей на ум; может, дух ее так высоко даже и не залетал.

Но тем сильней оказалось искушение. Устроить сопернице сцену и раньше, чем сбегутся люди, чем разразится скандал, поставить ее перед выбором: либо мальчик, либо браслет. Браслет, если, конечно, его дадут напрокат, означает спасение. Осатаневшая от любви Мелузина не станет колебаться. Драгоценность перейдет к Алисе, она появится в ней при всем честном народе, ей будут принадлежать вечер, контракты, великое будущее.

Как достойно! Гордость и честь артистки превозмогли искушение. Андре, которого она могла бы любить, которому пришлось бы любить ее, мог стать очевидцем постыдной сделки между двумя ровесницами, из которых любая по возрасту годилась ему в матери. Нет, если уж саморазоблачение, то не такое.

Престранным образом Мелузина без всякой просьбы отказалась от своего преимущества, выпустила из рук захваченного малолетку и незаметно отвела в сторону руку с вызывающим блеском браслетом. Что еще? Ни с того ни с сего она начала заверять подругу юных дней в своем восхищении, предсказала ей грядущий взлет, словно он не остался в прошлом, в невозвратном прошлом, и словно обе они не знали этого, каждая о другой и о себе.

Происходит вот что: ту самую жестокую правду, которая пригнула к земле Алису, Мелузина приняла и на свой счет, ненадолго, разумеется, но и это свидетельствовало о приступе слабости. Расточаемые ею похвалы будущему, которого нет, прозвучали наивно – настолько неуверенной чувствовала она себя в этом вопросе. Лицом к лицу с ровесницей она усомнилась в собственном счастье, в праве на любовь, даже в своей физической сохранности. Таковы страшные приступы истины, и их надлежит незамедлительно преодолевать. Пусть каждый сам печется о себе, я тебе ничем помочь не могу, и нашу беседу необходимо прервать. Одна снова перехватила своего юнца, другая, не бросив прощального взгляда ни на нее, ни на гораздо более важный предмет, сочла за благо продолжить свой путь.

И таким манером она вышла на Тамбурини. Наконец-то живой человек! Алиса открыла ему душу. Он был тронут ее историей, ее доверием, ее скорбью. Единственный среди всех он мог бы ее поддерживать: в этом она ничуть не сомневалась, пусть даже он, разумеется, не носит в кармане предмета, наличие которого стало для нее вопросом жизни и смерти.

Он говорил с неподдельным огорчением:

– Что я натворил! Я оскорбил мадам Бабилину, которая лопается от денег. С тех пор как я дал княгине понять, что не буду рядом с ней петь Хозе, на нее нет ни малейшей надежды.

Алиса молниеносно смекнула, чего стоит это известие. Она не дослушала до конца его заверения. Она уже покинула тенора, а своего бессовестного друга Артура выволокла за фалды красного фрака из оживленнейшей группы.

– Я вижу, ты еще ничего не знаешь, – начала она с места в карьер, холодно и решительно.

Он отвечал переводом, хотя она поняла бы и оригинал:

– «Взращенный в серале, я знаю уловки его».

– Уловки, – повторила Алиса. – Их-то ты знаешь. Зато ты никогда не сумеешь предугадать, как поступит прямодушная натура.

– Натура? А разве она еще встречается в твоих кругах? Сверх всего прочего?

– Хватит болтать, – потребовала Алиса. – Тамбурини не станет петь с твоей платежеспособной дилетанткой!

– Да он с ума сошел!

Но если отвлечься от решительного тона, лицо Артура выражало высокую степень растерянности. Покуда певица Алиса наслаждалась этим зрелищем, Артур уже прикидывал, какой тенор второго сорта мог бы заменить дезертировавшего партнера княгини. Она непременно должна петь, слишком большие суммы поставлены на карту. «В конце концов, это даже и кстати, если не все деньги, которые принесет Анастасия, придется истратить на первоклассного певца. Но устроит ли ее Хозе рангом пониже? Вот здесь и надо пустить в ход мою энергию; хотя весь мой запас твердости не спасет спектакль, коль скоро ни одна роль не прозвучит в первоклассном исполнении».

Приятельница без труда следовала за ходом его мыслей. Наконец он опустил глаза на нее, и тут она смогла остудить жар своей мести словами, исполненными сердечного участия:

– Теперь тебе нужна я. С Тамбурини пиши пропало. Думаю, это ты и сам понимаешь. Вдобавок ты намерен предложить мне вторую женскую партию. Так вот, мой дружочек, из этого у тебя ничего не выйдет. У меня тоже есть свои принципы – и притом нерушимые, независимо от того, замечал ты это до сих пор или нет.

– Ну конечно же, дражайшая приятельница, – голос его трепетал от почтения, – твой гонорар будет идти в ногу с твоими принципами.

– Бедняжка! – Она тяжело кивнула. – И вечно-то он полон иллюзий. Пора мне тебя подготовить: я и сегодня вечером не стану петь.

Вот это известие его доконало. За отказом тенора последовало второе дезертирство. Новой Опере грозила беда. Правда, существуют приемы, которые хороши либо плохи, смотря по обстоятельствам. Чем больше трудностей при открытии и перед премьерой, тем с бо2льшим блеском проходит сама премьера. Впрочем, далекие от театра жертвователи навряд ли разделяют подобное мнение. Есть опасность, что это их отпугнет.

Артур раскрыл рот, чтобы всецело перейти к мольбам. Старая приятельница своевременно поспешила ему на помощь. С упорством, хотя пока, скорей всего, бессознательно, она поднесла руку к своей мучительно обнаженной шее. И тут Артур впервые увидел истинную проблему – а заодно и решение. Эта женщина ведет себя как одержимая. Бросить свой успех, не только этот естественный, но и всю еще оставшуюся карьеру, на чашку весов против одного-единственного украшения – лишь редкостная сила способна так дерзать.

Дальнейший ход своих мыслей он предал огласке:

– Украшение, которое ты скоро наденешь, будет подлинным, как ты сама, а по роскоши не уступит твоему голосу.

– Ты забыл его, – угадала она, и, чтобы умилостивить ее, он не стал спорить.

Она спросила с пугающей настойчивостью:

– Где мое проданное колье? На чьей шее? У какого горлореза?

– Речь идет не о шее. – В той точке, куда зашел разговор, Артур счел уместным выложить всю правду: – Ты будешь носить браслет – и браслет не из обычных. Второго такого на свете нет. Он закрывает всю руку от запястья до локтя. Тот, кому она протягивает руку для поцелуя, вынужден закрывать глаза.

– Несчастный! – звучно вскричала она, треволнения вечера придали необычную окраску ее голосу. Понизить его до зловещего шепота не стоило труда. – Ты хочешь продать меня Мелузине?

– Ее – тебе! – заверил он. – Будь ты даже из тех женщин, которые способны никогда не вернуть это чудище в форме браслета, ей и то пришлось бы помалкивать. Ее банк, в чем я не сомневаюсь, может процвести или лопнуть вместе с новой Оперой. Другими словами – с тобой.

– И ты мнишь себя знатоком женщин? – спросила Алиса сурово и грубо, хотя и борясь с подступающими слезами, что он сразу почувствовал. И преисполнился нежности и утешений.

– Она завидует тебе, когда-то ее голос вполне мог потягаться с твоим, а нынче у нее вообще нет голоса. Ты же ненавидишь ее из-за моего сыночка. Поверь слову, все ваши чувства ничто перед властью фактов.

Певица поддалась на умиротворяющие разговоры, внезапно и даже охотнее, чем ему того хотелось.

– Я не верю в себя, – призналась она. Конец она, впрочем, скомкала: – Немногим ранее, когда я видела, как они с Андре уходят по залу, я была слишком потрясена, чтобы стать у них на пути. Они сейчас уединились в «Кабинете Помпадур», а я должна петь.

У Артура были все основания предполагать, что Мелузине едва ли больше повезет с Андре, чем ее ровеснице Алисе, но об этом он говорить не стал, а сказал то, что она и без него знала: неудача не любит кричать о себе. Надо ослеплять любой ценой, грудь, вдохновленная взаимной любовью, должна источать благозвучие, очаровывать слушателей, – хотя и не без необходимой поддержки в виде сверкающего набора драгоценных камней.

У бедняжки осталось еще одно сомнение:

– Значит, не твой сын должен потребовать у нее браслет?

– Каким же варваром ты меня считаешь! – Про себя же он подумал, что Андре – последний из тех, кто был бы способен получить браслет взаймы у одной женщины – для другой. Но человек, вполне подходящий для этой цели, был Артуру хорошо известен, и он отправился на поиски.

Пулайе он обнаружил в музыкальной комнате, превращенной ради этого вечера в концертный зал, с приподнятой сценой и широкими рядами удобных кресел. Кое-кто из наиболее ленивых гостей уже дремал в них. Пулайе занял свой пост за сценой, у входа в малый кабинет. Лента вызолоченного лаврового венка с надписью «бессмертный» падала ему на лицо.

Едва Артур обратился к нему, случайный друг прижал к своим губам шелковую ленту.

– Тише! – шепнул он. – Нельзя мешать тому, что всего нежней.

– Вы хотите сказать – сцена совращения? – Артур легко воспринял его слова. – Вы, конечно же, сами видите, что это не более как флирт. А магнит, который вас притянул… – Артур пожал плечами.

Единожды разгадан, самый элегантный мужчина сегодняшнего приема отбросил всякие церемонии.

– Между нами, приятелями, он стоит больше, чем мы оба, вместе взятые.

– Лихо сказано, – без ужимок ответил Артур. – Поскольку вы подслушивали, вам известны любовные запросы этой дамы. Сын же мой отнюдь не склонен их удовлетворить. Замените его. Взятие напрокат известного предмета находится вполне в пределах ваших естественных дарований.

– Понадобятся не только естественные, – поправил его Пулайе. – Но напрокат? Вы сказали: напрокат? Тут вы слишком многого требуете. Это переходит все требования разума, как небесного, так и земного.

– Пускайте в ход свой талант, как сочтете нужным. Я знать ничего не знаю, – распорядился Артур. – Речь вот о чем: Алиса должна не менее шестнадцати минут излучать сияние. Раздобудьте то, что ей нужно. На карту поставлено все. Гонорара вы от меня не получите.

– Я привык сам себя оплачивать, – отвечал Пулайе, бессмертный Пулайе, как о том свидетельствовала лента, свисавшая ему на лицо. – Истинный успех несет награду в себе самом.

Со стороны парадной залы показалась Стефани в сопровождении целого роя охотников за приданым, в том числе и весьма зрелых, которые уже давно подвизались на этом поприще. Завидев, однако, господина под лентой с надписью «бессмертный», она повернула назад. Один ее взгляд все разъяснил Артуру, и он помчался на выручку.

– Коктейль, господа? – Он на удивление схоже изобразил метрдотеля из французского ресторана. Его замысел был принят, но из-за отсутствия официантов потерпел неудачу.

– Нина! – закричал Артур. – Что там делают эти четыре идиота с белыми косами?

– Они всюду сорят пудрой и вызывают неудовольствие, – ответствовала эта дерзкая особа. – А я не могу разорваться. Я только что относила напитки госпоже Мелузине и господину Андре в «Кабинет Помпадур».

На щеках у Нины появились очаровательные ямочки, когда она увидела, какой испуг вызвала ее информация у младшей Барбер.

Стефани взяла себя в руки, правда, улыбка у нее получилась жалобной, но лакей как раз сервировал напитки, и ей было проще выпить, чем давать указания своей свите. Впрочем, Артур знаками не велел ей присаживаться. Вокруг стола началось бойкое движение, и он искусно провел девушку сквозь толпу.

Один из претендентов оказался более зорким, чем все остальные. По профессии бейсболист, он теперь из-за подступающего ожирения рисковал остаться без средств к существованию. Артур сумел поставить дело так, что некое третье лицо в создавшейся толчее уперло локоть прямо в живот спортивной знаменитости. Возник просвет, и Артур со своей подопечной сумел ускользнуть.

– Спаситель моей жизни – и раз, и другой, – вздохнула Стефани. Он по-отечески ее успокоил:

– Зияющие пропасти, из которых я вас исторг, по большей части надуманны. Дитя мое, то, что вы делаете и чего не делаете, неопровержимо доказывает: вы влюблены.

– Вопрос только в кого. – Она говорила спокойно и холодно.

– Может, и в меня, но опосредованно. Ведь до сих пор вы не желали все о себе знать.

Удивительные слова. Стефани перестала сдерживаться.

– Недаром о вас говорят, будто вы наделены даром предвидения.

От удивления, а может, и от восторга она взяла его под руку.

Он сказал:

– Сейчас вы увидите, что в кабинете никого нет.

Тут она стиснула ему руку.

А все хлопоты ради того, чтобы сделать его слова правдой, он взвалил на Пулайе. Но для подстраховки избрал самый длинный путь до подозрительного кабинета – через вестибюль, потом через рабочие комнаты, где не было произведено почти никаких перемен, чтобы они начали походить на салон. Здесь обосновались картежники, которые почти не подняли глаз. В затылок своей спутнице Артур шепнул:

– Одна среди просторного зала. Ты бы прекрасно смотрелась в пастельно-голубом уголке.

– А знаменитый кабинет? – полюбопытствовала она.

– Пресловутый кабинет? – переспросил он. – А, понятно. Тебя влечет к историческому секрету куртизанки. Там лежат ее любовные письма.

– Шутник! Уж тебе-то она писем не писала! – По-детски развеселясь и вполне полагаясь на острый ум своего спутника, Стефани на время забыла свою мучительную тревогу. Она даже остановилась. И – чего она не смогла увидеть – эта остановка в пути была для него большим облегчением. Прикоснувшись к этой неприкосновенной фигуре, он понял, что действует оплошно.

Человек, продолжавший путь вместе с ней, должен был достичь цели в определенный момент, но момент вполне мог оказаться неподходящим. Артур честолюбиво мнил себя человеком, наделенным тонкими чувствами, и весьма нравился себе в этом качестве. Жестокость, для которой он одновременно себя воспитывал, ничуть не умаляла его способности к сопереживанию.

– Просьба, адресованная твоим ясным серым глазкам! – Он стоял перед ними и заглядывал в них. – Не бойтесь слабо освещенных пустых кабинетов! Верьте мне, о чистые глаза! Я ни разу не прикоснулся ни к одной девушке, ни к женщине, если знал, что она обручена с другим.

Бедняга Артур скомпоновал свою фразу с помощью поэтических воспоминаний. Сам же, невзирая на это, намеренно выставил себя на посмешище и добился, чтобы она раскрыла рот и во весь голос высмеяла его: даже картежники подняли глаза в их сторону.

Артур упивался своим благородством. Последние опасения, что у конечной цели их ждут ужасные открытия, покинули ее. Для замедления он продолжал изрекать то, что ему могло причинить боль, но этому ребенку пойти на пользу:

– Радость моя, ты играешь с огнем. Захоти я сказать: о, пойди со мной и стань моей женой, все равно у шестнадцатилетки остался бы в ушах звук моих слов.

– А мне уже восемнадцать, – очаровательным голоском возразила она, – и я благополучно миновала все иллюзии подобного рода, так-то, Артур, симпатичный ты клоун.

Больно задетый словами девушки, он отвернулся, не выпуская, однако, ее руки, чтобы она помешкала еще хоть немного и не вошла слишком рано, в неподходящий момент.

Предосторожность эта была вполне уместна – и до какой степени уместна! Мелузина лишь бегло осмотрела кабинет, в те считаные минуты, когда Артур давал инструкции Пулайе. Все, что ни было в кабинете, Мелузина сочла поддельным, особенно подлинное. Не тратя времени на долгие размышления, она упала на грудь Андре.

– Вот что поистине удивительно! – сказала она лучшим вариантом своего голоса, почти даже не хрипло, хотя и опасаясь в глубине души его тонкого слуха.

– Что именно? – спросил он, отвечая на приближение красивого тела. – Я не знаю на свете ничего менее удивительного, чем я сам.

– То, что нам суждено было встретиться. – Она настойчиво шептала ему в лицо. Неужели он и в самом деле не отпрянул?

Он любезно отвечал:

– Твое знакомство, о божественная женщина, есть подарок автомобильного движения по сельским дорогам, каковое я ни в одном другом смысле не считаю полезным. Должен признать, что железная дорога предоставляет иные возможности.

Она скользнула рукой под фрачную сорочку и ощупала его грудь.

– Говори, говори дальше. Не важно, о чем ты говоришь, все предвещает, что ты будешь моим.

Движения ее руки становились все более интимными. Идти дальше было уже почти некуда. Семидесятилетнее канапе дожидалось – рядом с ними и под ними. Она вовсе не увлекала его туда, ибо чувство приличия подсказывало ему, что увлекать должен он. «Почему бы и нет?» – подумалось ему. Он и так уже страдал от духоты. Впрочем, он видел и другие препятствия, которые покамест держал про себя. Минутой раньше он еще не дал бы этим препятствиям имя Стефани. Лишь когда возбужденные чувства грозили окончательно затмить его рассудок, пришло спасительное озарение.

– Тебя качает! – заметила Мелузина и попробовала выпустить его из объятий. Но тут он и в самом деле потерял равновесие, вполне благоразумно отшатнулся в другую сторону и остановился лишь подле дверей. «А ее мамаша и вчера говорила таким хриплым голосом?» – подумалось ему.

– Хочешь проверить? Не бойся, мы одни. Дом полон людей, но нас по чистой случайности они обходят стороной.

Невероятный, до обмана схожий с провидением случай – она его сглазила!

«Сколько страсти в двадцатилетнем! – вот что видела Мелузина. – Он чуть не рухнул предо мной, когда это бывало? А его трогательная забота о моей чести?! Сейчас он повернет ключ в замке».

Она раскрыла объятия. Трен сверкающего платья обвил ее ноги. Великолепная модель, безупречная скульптура вздымалась из этой драпировки, чуть отклоняясь в бедрах назад, широко раскинув руки, – и стояла неподвижно, она вся была ожидание.

Ах, как мерзко шуршат увядшие венки! Это не художественный образ, который можно пропустить мимо ушей, нет, они и в самом деле шуршат за приоткрытой дверью в музыкальную комнату, подле щели. Нервическая рука мужчины расширяет эту щель, и самый эластичный кавалер приема сует в кабинет свою тигриную головку.

– А вот и я, – говорит он, будто его здесь только и не хватало.

Андре тотчас скрылся из виду ровно настолько, насколько вторгшийся субъект заслонил его створкой открытой двери. Субъект двинулся вперед, а у него за спиной, которая, будем надеяться, не имеет глаз, окрыленным шагом удалился прочь первый, слишком даже окрыленным, по мнению оставленной в кабинете дамы.

– Надеюсь, мадам, я не заставил вас слишком долго ждать? – осведомился гость.

IX. Вор, дети и добрый человек

Мелузина сразу же уронила свои красивые, но бесполезные теперь руки. Злобно наклонясь вперед, она прошипела:

– Ах, каналья! Это я должна была предвидеть! И так как вы шпионили – сколько?

После небольшой растерянности Пулайе понял вопрос:

– Сколько? Ах да, ведь говорят же, что я продажен. – Он рассмеялся от всей души, хотя и таинственно. – Нет ничего более постоянного, чем репутация. Это не могло укрыться от внимания столь соблазнительной женщины.

– Вы явно нарываетесь на пощечину. – Мелузина вся побелела от ярости, руками, однако, держась за бедра.

Элегантный гость учтиво возразил:

– Я и на это не рассчитываю. Любое вознаграждение неприемлемо. Моя просьба разочарует вас по причине своего полнейшего бескорыстия. Но пробудит лучшее в вас: я подразумеваю вашу человечность.

«Да он пьян, – подумала она. – Только не устраивать скандала». И она заставила его сесть.

– Вы меня заинтересовали, – сказала она, все еще оставаясь на ногах и готовая спастись бегством при первом же ложном движении этого человека.

– Мадам с полным основанием жаждет меня выслушать. – Он говорил печально, ах, до чего ж печально. – Вот уже час как я блуждаю среди кипарисов, прекрасно сознавая, куда ведут их аллеи.

– На кладбище, верно, – предположила она. Он же меланхолично кивнул.

– Вот и вы не сможете дать несчастной ничего, кроме милостивой отсрочки.

– Какой несчастной? Какую отсрочку? – выспрашивала Мелузина, но он делал вид, будто не замечает ее любопытства и тем лишь раздражил его. О том, чтобы убежать, она теперь и не помышляла. Вместо того он сам сделал вид, будто собирается уйти. Он пробормотал:

– Такие вещи надо шептать на ушко, но я от природы крайне застенчив, а эта тесная мебель мало пригодна для благопристойной позы двух собеседников. Классические формы, коими щедро наделена мадам, требуют подобающего обрамления.

– Перестаньте кривляться! – потребовала Мелузина и опустилась на канапе, коленка к коленке с Пулайе, если ему этого достаточно. Ей-то было все равно, и она сурово приказала: – Итак?

Он не стал шептать ей на ухо, он говорил мимо уха, сгорбясь под грузом смирения и забот.

– Заурядным смертным, – шептал он, – вообще не положено более предъявлять к жизни сколько-нибудь значительные требования, если даже любимцу публики, слишком долго бывшему таковым, не остается другого выбора, кроме как умереть с голоду либо повеситься.

– Кто хочет повеситься? – спросила бывшая певица, лишенная голоса. И сама же ответила на свой вопрос: – Алиса. Так я и знала.

– Вы победили! – Пулайе вперил в нее пристальный взор, прежде чем она успела это заметить – взор человека, посвященного в тайну, заставил ее покраснеть. Спору нет, эта весть осчастливила Мелузину, хотя и напугала тоже. Она пожелала еще больше вкусить от этого наслаждения, из-за которого холодок пробежал у нее по спине.

– Расскажите мне все! Все! Как человек чести!

Лишь это неожиданное к нему обращение подтвердило всю глубину чувств, переполнявших Мелузину. Но ее состояние помешало ей заметить улыбку у него на устах, не то разговор так бы и не был завершен.

– Она пригрозила самоубийством?

Он без обиняков ответил:

– Да.

– Конец, – пробормотала Мелузина, поставив себя на место другой, в судьбу, которая могла бы стать ее собственной. А спасла ее потеря голоса – спасла, хотя и сделала проигравшей на много долгих лет, уж она-то знала, на сколько именно. «Но теперь, но теперь я спасена, Алиса же проиграла. У меня прекрасные формы, у нее – наоборот, от ее работы делаешься угловатой и приземистой, тяжелоатлетка, которая больше ни на что не годится. Любить для нее слишком поздно, соблазнять поздно, для этого тоже нужна практика. Все слишком поздно!»

Вечно это мучительное соскальзывание от чужих забот к своим собственным! Хоть и нет в том нужды, но оно совершается неизбежно, когда сравниваешь и делаешь открытия, которые уже не новы: искусство так и так давно отвратило бы от них свой лик. Не только для ровесницы слишком поздно, поздно и для Мелузины, при том что она так прекрасно сохранилась, ибо и эта сохранность станет под конец расхожим мнением, станет легендой, как станет и роскошный голос подруги. Отпелась, отлюбила: стоит трезво взглянуть на вещи, и тогда оба неутешительных факта дополнят друг друга и окажется, что товарки всю жизнь делили все пополам, а теперь вот делят крушение. «Андре сбежал от моего хриплого голоса. Надо же, чтобы именно он!»

«Ах, встретить бы Алису на полчаса раньше», – думала Мелузина, пытаясь уверить себя, что тогда ее дела обстояли бы лучше. Под ручку с Андре, по чистой случайности, будем считать, что по случайности, она наткнулась на старую соперницу, которой Андре тоже не достанется. «Тоже!» – подумала несчастная совсем немного спустя после любовной сцены, в реальность которой она, узнав, что старуха пригрозила повеситься, больше не верила.

– Старуха, говорю я, а ведь она на три месяца моложе меня! Ужас, ужас!

Последние слова она произнесла громко или, скажем так, почти вслух, тем более что рядом находился человек, способный считывать этот лепет у нее с губ. Он ничего не упустил, он прислонился своей тигриной головкой к виску женщины, чтобы в тяжелый час ее не покинуло привычное сознание своей привлекательности. Конечно же, он пощадил сооружение у нее на голове, из-за которого она и сидела неподвижно.

У нее навернулись слезы, о, лишь одна-единственная слеза, и Мелузина не стала ее удерживать, хотя и склонила лицо над коленями, чтобы капля упала, не задев его. И поскольку ей понадобилась опора сзади, бедро утешителя надежно послужило этой цели. Пулайе начал ласково гладить ее руку, начал от плеча, пока, ни на минуту не забывая о деле, не нащупал замок браслета. Конечно же, Мелузина не оказывала сопротивления, его бескорыстная наглость была заранее прощена, пусть берет, если хочет.

Вот как обстояли дела в роковом кабинете, когда Стефани, притаясь за спиной Артура, рискнула заглянуть внутрь. И увидела она там престранные обстоятельства, непонятно почему, но с участием ее матери как главного действующего лица. Второй же персонаж оказался совершенно для нее неожиданным, как личность его, так и поза. Что бы он ни затеял, Стефани пожелала ему успеха, во всяком случае, того минимального, которого он не добился у нее. Столь велико было испытанное ею облегчение. Она прижалась ртом к плечу Артура, чтобы не вздохнуть громко, а то и вовсе не рассмеяться. Он понял. Когда, понаблюдав некоторое время за тем, как Пулайе пускает в ход свои таланты, он оглянулся, его ничуть не удивило, что позади уже никого нет.

Стефани казалось, будто она парит над ковром. Пролетев над тем большим, что закрывал пол в аванзале, она завернула за угол, прошла мимо парадной залы и достигла местности не столь оживленной, куда целую вечность тому назад ее собирался увлечь наш бравый авантюрист. Все сошло прекрасно, все сложилось как нельзя лучше. До чего милы эти просторные комнаты, пожалуй, даже пустоваты, во всяком случае, без укромных уголков; она видит рисовальный стол вполне рабочего вида, по ошибке не задвинутый перед приемом, это его стол, на столе портрет, это ее портрет.

Портрет не слишком удался, хотя ей очень польстили, насколько может судить ее трезвый вкус. Необдуманный порыв повелевает ей много раз складывать рисунок, чтобы он мог уместиться у нее в сумочке.

Чей-то голос, его голос, застает ее врасплох:

– Вот как здесь обращаются с плодами моих трудов.

Она с безмятежным спокойствием щелкает замочком.

– Чтобы их не употребили во зло.

Он продолжает стоять в дверях.

– Значит, вы обнаружили сходство? Тогда вы первая. Мой отец никого не узнал или узнал, но скрыл от меня из-за выводов, которые могут напрашиваться.

– И которых умный наблюдатель, подобный Артуру, избегает, – подхватывает она. – А почему бы вам не подойти поближе?

– Потому что это моя спальня. – При таких словах он скромно улыбается, а она поспешно выбегает из комнаты.

Он уступает ей дорогу, она оглядывается, не зная, куда свернуть. В этих краях она и предпочла бы остаться. Быстро, пока она не передумала, он подводит ее к дверям напротив. Там все смахивает на солидный клуб.

– Мне здесь нравится, – говорит Стефани.

– Мне тоже, – поясняет Андре. – В обычные дни это комната для завтраков, где я предаюсь лени.

– Единственно разумное. – Она уже села. Он ныряет в соседнее кресло. И бросает небрежно:

– Давно не виделись.

– Кто? – спрашивает она. – Я – с вами? Пожалуй. Нынче вечером многое происходит. Позади нас сидят целых три президента.

– Это всего лишь Опера, – бормочет он.

Она, словно бы возражая:

– Всего лишь? Не вздумайте сказать это при наших родителях. – Но разобрать, что она говорит, трудно. Он вынужден перегнуться на ее сторону, словно они поверяют друг другу какие-то тайны. Но ведь у них же нет никаких тайн?

Пусть уж лучше умерят свои голоса три президента, они не без резкости высказываются о новом учреждении искусства, основанию которого все-таки готовы содействовать. На деле каждый выпытывает у двух остальных, какую сумму тот намерен отвалить, чтобы его собственный вклад не походил на злостное уклонение от уплаты налогов.

– Бедные люди, – шепчет молодой человек. Девушка тоже говорит, понизив голос:

– Богатые стараются изо всех сил, чтобы обеднеть. Мы же, напротив…

Он доводит ее фразу до конца:

– Стараемся не разбогатеть.

Она заливисто смеется, он тоже.

Поначалу три бизнесмена принимают их смех на свой счет. Но вот все, что они видят: из-за высоких спинок торчат, как бы перемешавшись, две белокурых гривы. Это более легкая сторона жизни, о чем господа извещают друг друга пожатием плеч и беглой мимикой нежного презрения.

На мгновение они умолкли, и позади двух спинок тоже не доносилось ни звука. Тем слышнее стали дальние звуки в аванзале, в парадной зале и где-то еще.

– Генеральный директор!

Господа то ли подхватили новость, то ли сами ее отыскали.

– Генеральный директор прибыл! – повторили они. – Это уже нечто. Колдовство начинается.

После чего все трое пришли в движение. Андре переждал, затем встал самым решительным образом и поцеловал Стефани в волосы.

– Это уже не в счет, – равнодушно проронила Стефани. – Ты слишком долго собирался.

– Я растягивал радостное предвкушение, – напомнил он.

– Да, предвкушение. – Она подняла к нему лицо. Все оно было залито выражением счастья. Он подумал: «Чем же я это заслужил?» – и увидел, что и она, глядя на него, усомнилась, точно ли ее присутствие дарует ему счастье. Так мал был опыт, которым располагали дети с их красивыми чувствами и с достойными доверия сердцами, когда одно из них – твое собственное.

– Было так хорошо, – вздохнула Стефани, словно один эпизод уже завершился. – Мы намеренно избегали друг друга.

– Да, так оно и есть. Намеренно.

Андре говорил чистую правду, и все же он испугался. «А ну как она спросит меня, где я провел остальное время. Не был ли я случайно в „Кабинете Помпадур“, и если да, то с кем».

Она и впрямь полюбопытствовала:

– А где ты был? В чьем обществе? – Но это не походило на допрос. Она предпочла бы сама признаться ему, как заглядывала в кабинет, и что она там нашла, и что – слава богу – нет.

О главном следовало хранить молчание. Уступая требованиям своей совести, она шла к истине окольными путями.

– А ты слышал? Мелузина вела подозрительно долгие переговоры с Пулайе?

– С Пулайе? – повторил он по виду безучастно. Ах, если б не было у него причин опасаться, что она напутала. – Не такая она женщина, чтобы иметь дела с гангстером, – заверил он Стефани. – Он ведь и на грабеж способен, когда обстоятельства того требуют.

– Вот именно, – согласилась она, все так же со страхом в душе, зато, по крайней мере, вопрос о кабинете отошел на задний план. – У нас в дирекции, помнится, рассказывали, что он где-то совершил ограбление.

Андре заметил, что рассказывают вообще много всякой всячины. Она тотчас разделила его сомнения. Из знатных домов через черный ход, через прислугу, слухи достигают солидных учреждений. Где, спрашивается, мог Пулайе совершить ограбление? Никому не известно. Доказано лишь одно: что он прыгает через дома, а от этого репутация, конечно же, страдает.

Без внутреннего убеждения невинные дети брали под защиту чужого человека, дабы ни один из них не думал, что обманут другим. В чистоте своего сердца они не желали верить в обман. Каждый молчал о своем: у искренности ведь тоже есть границы; но тем тверже было их намерение никогда не врать друг другу.

Стефани молила:

– Скажи честно, ты наблюдал за мной, когда я тебя не видела?

Повинуясь знаку ее руки, он пересел к ней в то же самое кресло. Одного кресла им вполне хватало: молодые плечи едва соприкасались.

Он приставил ладонь козырьком к глазам: то, что он искал, медленно приближалось. Когда это он разглядывал ее, а она ничего не замечала?

– Последний раз я видел тебя… – Он подыскивал слова, а она жадно внимала. – …когда стоял на гладкой лестнице, – договорил он.

– Почему гладкой?

Объяснить было трудно.

– Может, она была из железа. Ну да, из железа. Подо мной, по-моему, ничего. Сзади – глубокая тьма, но именно там, когда я оглянулся, мне явилась ты.

– Я никому не являюсь, – заявила она, – и ни на какой лестнице ты не стоял. Можно предположить, что ты проводил время на некоей софе, где и спал, невзирая на весь шум, производимый перестановками в доме.

– Нет, спал я уже потом. – Память его мало-помалу набирала силу. – Перед этим я еще набросал твой портрет, не очень похожий, как ты знаешь, но он напоминает мне твое появление на совершенно неосвещенном фоне. Откуда брала ты свой свет?

Стефани начала догадываться.

– А откуда снизошло озарение на тебя самого? Среди работы ты заснул. Портрет, что в моей сумочке, не был закончен. Нет, нет, с тобой должно было произойти нечто совершенно необычное.

– Ну, если хочешь знать, я был пьян.

Тут она кивнула.

– Об этом никто бы не догадался, – предположила она с напускной серьезностью, – я взяла на себя труд явиться тебе, а ты тотчас лишил себя разума и оказался на лестнице, которая никуда не ведет.

Он возражал, очень тронутый:

– Теперь я снова припоминаю.

Напряженная пауза. Истина состояла в том, что винный погреб старого Балтазара никогда полностью не исчезал у него из памяти. Вот только за минувшие часы и сам погреб, и происходящее там утратили свою достоверность; но поскольку Андре даже самому себе не может доверять безоговорочно, ему, разумеется, нужно многое взвесить, прежде чем открыться Стефани. Сейчас это произойдет.

– Итак, слушай! – начал он. – Ты мне поверишь?

– Каждому слову, – успокоила она его. Он понял ее в обратном смысле: ни единому.

– Приготовься к самому неправдоподобному! – попросил он. – И попытайся следовать за мной. Мне нужно зайти очень издалека!

Но заходить ему не пришлось. Он сомкнул губы. Нажатием плеча она предостерегла его.

И оба одновременно вскочили со своего общего кресла, легко скользнули по ковру, хотя такой ковер заглушил бы даже громкие шаги. Вокруг крайней двери, которая помимо прочего вела также в спальню, она же рабочий кабинет, они описали дугу. Они спешили достичь простора внутренних покоев. Чем оживленнее залы, тем ближе генеральный директор.

Два человека вступили в комнату хозяйского сына, не зная, впрочем, куда они попали. Молодые люди узнали их по голосам, еще когда те были на подходе; каждый из этих голосов существовал лишь в единственном экземпляре.

Мелузина сказала:

– Здесь мы будем от всех удалены.

– Хочу надеяться, – отвечал Тамбурини.

– Вы что, не питаете особой слабости к зевакам? – спросила она между прочим. Потом вдруг спохватилась: – Ах да, вы же сами привлекаете больше внимания, чем генеральный директор.

– Les badands sont des innocents[26], – проявил милосердие Тамбурини.

Она тотчас подхватила, но прозвучали ее слова назойливей, чем она того хотела:

– Vous même en savez long, sur la condition humaine, et sur la nôtre[27].

Произнеся эти слова, она отвела взгляд. Она была потрясена. Как это у нее получилось, что из всей общности человеческих судеб она отделила именно свою судьбу и его? Судьбы их были неравны, это не вызывало сомнения. «Вот чего никогда не знаешь наверняка: а точно ли я представляю собой великое исключение? Настолько ли, как мне думалось, я отличаюсь от других женщин, от которых сбежал последний возлюбленный? Однажды это должно было произойти. Вот только сегодня я этого не ожидала – ах, не сегодня и не от него».

Мелузину покинула привычная выдержка. Удивительно, что она до сих пор ее сохраняла. После исчезновения специалиста – едва завладев браслетом, Пулайе скрылся из глаз, она даже не поняла как – Мелузина бежала из рокового кабинета, поистине комнаты ужасов, не забыв, однако, тщательно подновить свою красоту. Горбатый певец ей встретился случайно. Только благодаря случаю, а чему ж еще, он в полном одиночестве стоял посреди музыкального салона и разглядывал пустую сцену.

Завидев эту роскошную фигуру, он прижал руку к пластрону своей сорочки: непритязательная дань восхищения, ее не замечают на жизненном повороте, который сейчас для нее совершался. И, однако, она замедлила шаг, чтобы узнать, чего он хочет и помнит ли ее. Ее имя среди людей театра давно поблекло. Отцветшая душа в отцветшем теле – такой она воспринимает себя с этой минуты.

Но у Тамбурини была отменная память. Он приветствовал ее как коллегу и заверил, что хранит дома ее портрет, некогда пожалованный ею с собственноручной надписью. А вот его портрет, заверила она, занимает первое место среди всех ее сувениров, на что он ответил:

– Меня слушают, но на меня не смотрят.

После этих слов она и пригласила его последовать с ней дальше. Покуда они стороной обходили парадную залу, направляясь в края более тихие, Мелузина разглядывала своего нового спутника. Задача представлялась нетрудной, так как ему пришлось бы закинуть голову, чтобы перехватить ее взгляд. Острый профиль более пристал ученому, нежели художнику. Лоб был скорее широким, нежели высоким, безупречно начало волос на нем, а ухо – поистине шедевр. Тонкие черточки на коже обрамляли худые щеки, кожа повсюду была натянута, хотя и сильно потемнела под глазами.

Старое, много повидавшее лицо, которому хотелось бы выглядеть нейтральным, но мешает рот. В эту минуту брошенная сочла, что даже рот ее пропавшего юноши не источает такую волшебную силу. Пусть не источает, зато тот, другой рот дает молодые обещания, которые потом может сдержать, а может и нарушить, как ему заблагорассудится. Певец же осуществит любое, он обязан. Всю жизнь он приучал себя дарить совершенство. Совершенны звуки, это выплеск души, которая богата знанием, но все еще полна способности невинно наслаждаться самою собой. Это всего лишь звуки.

Несчастная женщина мнила наконец-то обрести в Тамбурини подходящее общество. Этот любезный мужчина – и то и другое следует понимать в ироническом смысле, любезный и мужчина, – он знавал наслаждения. Факт, засвидетельствованный исторически и оформленный почтительно потешающейся толпой. Некая принцесса была из-за него изгнана, некая миллиардерша бежала, бросив все свое богатство. Но его собственное сердце отнюдь не купалось в наслаждениях. Там, где ему впору забиться сильней, простодушное дитя ни разу не слышало его имени, его голос не мог околдовать, короче, от него сбежал последний возлюбленный. Подобные случаи известны.

Тут Мелузина окончательно перестала владеть собой и опустилась на диван: диван, на котором спят, но никакой внутренний голос не шепнул ей, кто обычно использует этот диван для сна. Она была в отчаянии, вот почему глаза ее остались сухими. Она сообразила, как глупо снова портить слезами лицо, только что приведенное в порядок. Тамбурини многотерпеливо наблюдал, как она, отвернувшись, смотрит в пол. Исходя из собственного опыта, он ждал, что сейчас она спросит, есть ли на свете счастье, или – второй вариант – заслуживает ли она счастья, или – в-третьих – счастлив ли он сам.

Она обратила к нему лицо.

– Мне очень хотелось бы узнать: вы счастливы?

– Мое почтение, прекрасная дама, – дивным голосом заговорил он. Ее бедный ум уловил непременные звуки арфы.

– И все же, – попросила она, слабея от этого благозвучия, – и все же это не ответ. Маэстро, скажите, вы счастливы?

– Вы ожидаете от меня слова «нет», – пояснил многомудрый. – Но вам я обязан сказать правду. Итак, да, я счастлив, покуда я могу созерцать вас.

Мелузина тотчас ввернула, что он вовсе не ограничивается созерцанием одних лишь женщин.

– И свет это знает.

Он в ответ:

– Мой антрепренер знает больше. Мудрый Артур создает мне, пятидесятивосьмилетнему, репутацию сердцееда. А я ее не оправдывал даже в молодых летах.

– Вот как? – спросила она, и первый раз после поражения на губах у нее мелькнуло подобие улыбки. Именно с этой целью Тамбурини и сделал свое признание. Если даже она намерена разболтать, ей не дано опровергнуть историческую легенду. Впрочем, у нее есть личные мотивы, чтобы держать при себе то, что здесь происходит.

Он улыбнулся – как она. С виду между ними воцарилось полное взаимопонимание – какое-никакое, а утешение.

Униженная красавица привстала, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с его лицом, а ведь он-то и вообще стоял.

– Дорогой мой, – проворковала она, как горлинка, лишенная певческого голоса. – Вы действительно страдали от недостатка возможностей?

– Будьте убеждены в противном, – отвечал он.

Она просто восхитилась, до чего печально это прозвучало. Любое подозрение в тщеславии отпадало начисто: артист с головы до пят.

– Охотно верю. Голос, равного которому нет!

Теперь он говорил не печально, а скорей деловито:

– Сам по себе голос еще не сделал бы меня столь желанным. Но, кроме голоса, у меня есть и горб.

Сперва у нее перехватило дыхание. Потом она предприняла попытку:

– Я понимаю.

– Покамест нет, – возразил он. – Но вдумайтесь, а может, вы уже сумели сравнить коротышку с нормой…

Она промолчала. После чего повторила ему в лицо:

– Я понимаю.

Возможно, она полагала, что уже совершила требуемое, но выражение его лица однозначно побуждало перейти к делу без церемоний. Ну что ж, быть по сему.

– Ваш голос и ваш изъян. В этом неведомый соблазн, которому нельзя противиться: противоречие между блеском и позором.

– Вот именно! – Он кивнул ей, и не затем лишь, чтобы подтвердить ее правоту. Нет, еще он хотел ее подбодрить. И к ней в самом деле пришло мужество, которого он от нее требовал.

– Я подобна вам, Тамбурини, – начала прекрасная Мелузина. – Перевернем все наоборот. Незаурядная внешность и голос, который отвращает. А что в итоге? Блеск и позор.

Он остановился перед ней.

– Мелузина, я слышал вас, когда вы еще что-то значили. Мне жаль вас.

– А мне вас. – Бедняжка позволила себе иронический тон и дошла до злобы: – Я и сейчас значу не меньше, чем вы, не имеющий женщин.

Он остался столь же приветливым и серьезным.

– Надеюсь, вы по доброй воле отказываетесь от завоеваний.

– Вовсе нет. А вы почему?

В ответ он произнес два слова:

– Из гордости.

– О! – Она согнулась, и лоб ее снова завис над коленями.

Не горбатому певцу, а своим красивым коленям она исповедовалась:

– Слишком поздно! Если б мне суждено было испытывать любовь до самого несчастья. Мальчик не ощутил моих объятий, он услышал мой хриплый голос. Он был первым, кого мой голос обратил в бегство, а его бы я любила больше, чем всех остальных.

Ее слушатель воспринял одновременно и ее признание, и укоры собственной совести. В очередной раз он оказался перед несмышленой дурочкой, которой открыл глаза. Что Анастасия, что Мелузина – никакой разницы. Вот только картежников не хватает, которые, проходя мимо, трогают его горб. Во всяком случае, он сделал доброе дело, да и впредь не намерен себе в том отказывать. Человек либо моралист, либо нет.

Его откровения не помогают измученным дамам, напротив, они усугубляют их терзания, как ему давно бы пора понять. Он уже раскаивался в сказанном и был готов к обычному исходу подобных собеседований. Преследуемый яростью и презрением, не услышав ни слова благодарности, он затем кокетливыми шажками уходит своей дорогой.

Но на сей раз вышло по-другому. Мелузина взяла его руку.

– Красивая рука, – шепнула она, – рука чистого человека. Я благодарю вас.

Она быстро вскочила, и вот ее уже нет. Еще проворней, не успев даже оправиться от изумления, Тамбурини достиг двери и выглянул из нее. «Какой характер! – подумалось ему. – Вот это была бы женщина для моего дома на лоне природы. Много детей! Шум! Смех!»

Он вздохнул и покорился своему жребию.

X. Генеральный директор

Генеральный директор, вызывавший в любом обществе необычное движение, был по своему характеру человеком более чем спокойным. Поскольку не нашлось никого, чтобы принять у него плащ, он перекинул его через перила, а затем бесшумно и в полном одиночестве поднялся по лестнице. Впрочем, на груди у него сверкали две орденские звезды, одна слева, другая справа, а на шее висел, источая сияние, крест.

Нина, пробегавшая мимо, тотчас вникла в суть происходящего, кликнула Артура, и Артур поспешил на зов. Перед вереницей зрителей, которая с каждой минутой становилась все длинней, он заключил директора в объятия. Отнюдь не будучи близким другом Артура, директор тотчас понял, чего от него ждут, и отвечал в том же духе.

– Твое сиятельство явилось в нужную минуту, – сказал Артур и, понизив голос: – Чековые книжки уже рвутся прочь из карманов.

Голос директора был вполне самодостаточен, и повышать его не требовалось.

– Можно предположить наличие состоятельных старцев, ибо я вижу целый рой очаровательных девушек. Лучше и нам дать себе волю.

Однако, дабы вознаградить Артура за несостоявшийся поцелуй, которого директор предпочел избежать, он похлопал агента по плечу.

– Вечер завершит балет со стриптизом? – спросил он, подняв белесые брови.

Артур только и мог рассмеяться заодно со всеми, кто слушал их разговор. И вот столь значительный человек уже завоевал общественное мнение. Людям понравилась непринужденная манера держаться при столь высоких регалиях. Очевидное достоинство и осязаемая простота создавали приятное сочетание. А еще публике льстило, что реакции директора можно было при надобности «дисконтировать», как это говорится на медицинско-банковском наречии.

И действительно, этот человек ничего не утратил из произведенного эффекта. Он даже поблагодарил глазами, хотя кто-нибудь, возможно, и подосадовал бы, что моргание этих глаз выдает внутреннюю неустойчивость. К чему усложнять? Все, кто показался генеральному директору человеком, заслуживающим внимания, удостоились рукопожатия, хотя и слабого.

Вообще же он в сопровождении хозяина двинулся через толпу, которая с готовностью перед ним расступалась. Каким бы доступным он ни старался выглядеть, всякого рода приставания здесь были неуместны. Этому содействовала хотя бы та осторожность, с какой он нес на плечах свою голову. Череп высокий и голый, хрупкие виски, блеклые тона, все, вместе взятое, непременно вызывало представление о фарфоре. Чтобы пренебречь этим, надлежало или быть толстокожим, как певица Алиса, или принадлежать к стану посвященных, как она же.

Первый раз он остановился именно перед ней. Артур, правда, указывал ему особ более значительных, но на директора это не действовало. Его предвыборным девизом было: «Где сижу я, там и есть верх». А тайной его было смирение. Надо хранить его в себе до той редкостной минуты, пока человек согбенный не станет по-настоящему великим.

Необычное смятение в душе Алисы директор, как старый знакомый, отметил сразу.

– Так и надо, – заговорил он в своей манере, которая ничего не выделяла, а, напротив, все уравнивала. – На тебе орденская лента от лахорского султана. Милая подруга, подобные мелочи творят чудеса, ты сейчас в отличной форме.

На ее сообщение о том, что нынче вечером она петь не намерена, он ответил из-под опущенных век. Это мы еще увидим, говорил его взгляд. Но, смотрите-ка, директор продолжает свой путь, а Алиса ощущает холод на руке: что-то холодное обхватывает ее запястье, щелкает замочек. Она умышленно не выясняет, кто тому причиной: тот наверняка юркнул в толпу. Вот генеральный директор – он, правда, уже завязал очередной разговор, и, однако же, никого другого она не хотела бы считать своим спасителем. Он даже сильные натуры склоняет к суеверию.

Лишь он один способен внушить знаменитому тенору Тамбурини ошибочную уверенность, что у него, у Тамбурини, вполне прямая спина либо что у самого директора тоже не слишком прямая и другая спина ему без надобности: вот какие чудеса творит его тихая решимость. Впрочем, ему и в голову не приходит злоупотребить ею.

Можно с уверенностью сказать, что и княгиня Бабилина никогда столь твердо не верила, будто ей самой судьбой уготовано петь Кармен, как после беседы с директором. Он смиренно склоняет плечи, впадая при этом в приятельский тон: ни одна мысль не может быть здесь более неуместной, нежели подозрения о финансовой подоплеке. Даже Артур о том забывает и удивляется. Именно после таких мгновений из Анастасии получится вполне сносная Кармен.

Генеральный директор еще со многими заговаривает, в том числе и с лицами, ничего собой не представляющими, если их настойчивое выражение сулит какую-нибудь необычность. Так, например, одна с места в карьер выкрикнула:

– Я – Паулина Лукка[28].

Он заморгал, но счел ее не более безумной, чем принято.

– Как поживает Фанни Эльслер[29]? – спокойно спросил он.

– Спасибо, хорошо, – проинформировала его престарелая девица, злобно хихикая. – Неужто человек с вашими знаниями мог не заметить, что меня вполне можно принять за мою тетушку, столь велико сходство.

– Можно принять за тетушку, – повторил и он, – ну совершенно ее дагеротип с Бисмарком. Великое преимущество прежних морских курортов в том, что они собирали у себя самое лучшее из столь различных сфер, как музыка и государство.

Один из президентов, у которого создалось впечатление, что им до сих пор пренебрегали, ввернул:

– Между прочим, существует также и фото Гитлера в кругу дам.

Генеральный директор с испуганным видом:

– Кто, кроме меня, может знать, что Гитлер позволил черной акробатке взять себя на руки и в таком виде щелкнуть? Когда я прошлый раз был в Германии, некто, чью личность я осторожности ради не стал идентифицировать, уничтожил единственный снимок у меня на виду. Исторический! – добавил он.

Этого было вполне достаточно или даже сверх того: генеральный директор быстрым шагом покинул более или менее подлинную племянницу и недостаточно информированного господина, которые заставили его разговориться. Как всякий мог догадаться, его тонкий вкус был неприятно этим задет.

Очередная атака не заставила себя ждать. Щадя его чувство такта, окружающие как бы невзначай отвернулись. И тогда две женщины, дочь с матерью, без всяких помех заступили ему дорогу. Мать сообщила:

– Адриенна помешана на музыке…

– И потому лишена способностей, – ответил директор.

Со слезами страсти девица напомнила директору его обещание выпустить ее на сцену. Он решил ласково, но твердо:

– Это произошло в обстоятельствах, о которых я предпочел бы не вспоминать. Вы с вашей матушкой застали меня врасплох, – так неожиданно, но весомо завершил он.

Более зрелая из дам спаслась бегством. Молодая же певица осталась, прикованная к месту своим фанатизмом.

– Но вы же обещали! – вскричала она.

– Тогда, значит, я солгал, – ответил директор, не испытывая надобности повышать голос, он и без того был достаточно слышен. Те, кто ранее повернулся спиной, вновь обратили к нему лицо. И единодушно обвинили во всем обеих женщин. Директор же – что дает возможность оценить силу его личности – без ущерба для себя продолжал путь. Он прошел сквозь уничтоженную девушку, для него она значила не больше, чем воздух, для света – и того меньше.

Благородное исключение составил Тамбурини. Он предложил униженной и оскорбленной свою руку, и в полном смятении она за нее ухватилась, а он, препровождая ее к одному из красных диванов, уж наверняка по своему нраву и обычаю найдет для нее подбадривающие, в известном смысле религиозные слова. Не важно, с чего он начал, певица его не одобрила. По ее полным ужаса глазам он понял, что вот-вот разразится нервический припадок, которого она себе до той минуты не позволяла. И в этом единственном случае он вовремя ускользнул.

Его место тотчас заступила юная Стефани. Андре, который скорее сумел бы справиться со своим негодованием, пришлось следовать за ней. Стефани приказала пострадавшей:

– Стисните зубы! Если держать рот открытым, вы начнете кричать. А генеральный директор, эта свинья, только порадуется.

– Но… но, – взмолился Андре.

Незнакомая девушка вызывающим тоном спросила:

– А вы кто такая? Вы тоже по этой части?

– Нет, благодарю вас. – И тут Стефани дала волю своей злобе: – От меня он схлопотал бы апперкот и лежал бы теперь с холодными примочками.

– Бесстыжая особа! – отвечала девушка. Она соскочила с дивана и выставила кулаки. Ее противница была вполне к этому готова, драка могла начаться. Андре искусно сыграл роль посредника.

– Дамы не совсем поняли одна другую, – заявил он, вопреки очевидности, – мой отец добьется, чтобы вы опять спели перед директором, фройляйн…

– Адриенна, – подсказала подающая надежды артистка и тут же пояснила: – Вообще-то он прав. – Она подразумевала директора. – В этот раз мне так и не пришлось перед ним петь. Если мать с ним спит, это еще не доказывает талантов дочери. – Она пожала плечами. После чего, откинув голову, сверху вниз обратилась к Андре: – А со своим стариком ты мне уладишь дело, и поскорее, мой птенчик! – Бросив на Стефани торжествующий взгляд, девица удалилась в кольце товарок, которые не увидели во всем этом ничего особенного.

– Вот видишь? – спросил Андре, и действительно, Стефани увидела, что директора и вообще всякого, кто нагло разговаривает с людьми, они прежде всего в глубине своего жалкого сердца считают всемогущими, и ему незачем держаться с ними по-другому.

Мелузина, с головы до пят деловая женщина, образовала группу единомышленников из себя, Артура и Нолуса. Всех троих интересовало, на сколько, выражаясь в конкретных цифрах, потянет директор в глазах президентов. Возле них директор и завершил свой путь, и они его обступили. Впечатления, что он искал их и что весь его обход совершался с этим дальним прицелом, отнюдь не возникло. Нет, просто до какой-то степени в стороне от своих привычных сфер влияния, в так называемой индустрии развлечений, они повстречали человека одной с ними крови и завладели им, чтобы он не ускользнул вновь.

Их тягучие голоса при удаче несли за собой миллионные доходы; вечер был шумный, беспечный гомон окружающих людишек развязал языки и у этих господ, можно предположить, что они расхвастались. Кто наблюдал за происходящим глазами знатока, а таких наблюдателей, во всяком случае, набралось трое, тот ни минуты не сомневался: преимущество было отнюдь не на стороне князей экономики, и генеральный директор отнюдь не домогался их благосклонности. Это они искали его благосклонности, вот как обстояли дела. Уже четверть часа, а может, и четверти не прошло с тех пор, как этот человек вне всякой конкуренции утверждал здесь свое присутствие, они чувствовали себя вытряхнутыми из привычного величия.

Взять хотя бы его ордена и регалии! У нас они куда как скромны, хотя и наши фраки не так чтобы совсем голые. Его величают сиятельством! А среди нас такого обращения сподобился лишь один, да и тот нынче вечером поступил в услужение к шлюхе: как будто несчастный случай среди представителей класса, который у всех на виду, может остаться тайной. На лице сверхважного военнопромышленника, оказавшегося лицом к лицу с директором, мелькали попеременно страх и подобострастие. Но зависть, им испытываемая, отливается в слова – о, ничуть не враждебные! «Будь мне другом! Приди ко мне в мой замок!» Вот как звучало бы это из уст военнопромышленника, если, конечно, наличествовал слух, способный воспринять его слова.

Директор знавал и другие замки, где чувствовал себя как дома. Он и сам немало всего понастроил, километровой длины дворец, как пристройку к театрам, которые неоднократно сносили, чтобы в конце концов послужить подмостками для одного-единственного представления. Огромные деньги, излишества Старого и Нового Света, равно как и убожество, свою долю от всего, что не получат нуждающиеся, он простроил, проиграл, промотал, он пускал пыль в глаза, он творил культуру и искусство, что подвернется, или попросту – творил глупости. Разницы нет, банкротство в равной степени грозит как задуманному всерьез, так и шутейному, которое порой оказывается наиболее весомым.

Если присмотреться повнимательней, всем многажды доводилось банкротиться, а директору больше всех. Он в этом не признается ни наяву, ни во сне, и по-своему он прав. Кто многое вырвал у жизни, тот непременно станет оптовым поставщиком для смерти. Присутствующим это хорошо известно. Они все явились сюда с неисчислимой свитой из банкротств и смертей. Но две сверкающие звезды на груди, а на шее лента и крест со знаком власти – именно так открывает этот человек парад победителей.

Церемониймейстер Артур хлопает в ладоши.

– Концерт! – кричит он. Громким голосом кричит: – Первыми идут самые знатные!

Но как ни хочется им всем быть выдающимися, они безропотно дозволяют, чтобы во главе их и опережая на два шага в музыкальный салон вступил генеральный директор.

ХI. Культура с эксцессами

Это и был зал. Стена со стороны аванзала теперь исчезла, не важно, сдвинули ли ее для этой цели в сторону, опустили в пол или вообще уничтожили колдовством.

Вместо стены с потолка спустилась галерея – на свете все возможно, – достававшая выдвинутым вперед закруглением до занавешенной сцены, а наверху занимал свою всем видную позицию оркестр. То ли для экономии места, то ли чтобы произвести впечатление, но оркестр как бы парил. Когда он без промедления завел атональный выходной марш, лязги, детский писк вперемешку со сладчайшими звуками, заблудшие сердца под барабанный бой всемирного хода вещей, – не нашлось никого, кто не поднял бы глаз и с превеликим удивлением не узнал бы в дирижере оперного композитора Рихарда Вагнера.

А почему, собственно, и нет? У господина сотрясалось всё: седые волосы, бархатный берет, равно как и чувствительные плечи и руки. Углы фанатично стиснутого рта превратились в узлы, глаза сверкали, палочка чистого золота показывала, когда вступать другим столь же великим людям. При известном капельмейстере и оркестранты были под стать – Верди, Берлиоз и Дебюсси. Надежный Брамс в окладистой бороде трудился над замысловатейшим из всех джазовых инструментов. А за роялем усердствовал сам Шопен.

– C'est bien lui. Il baillе aux nues[30], – вскричала мадам Бабилина.

Между тем, уснув с открытым ртом, он все же барабанил по клавишам назло некоему Падеревскому. Бах – у того с первой же минуты съехал парик – являл взорам коричневую, красиво расшитую визитку и толстые белые икры. Инструмент, по которому он водил смычком, в свое время прозывался поющей пилой за издаваемый им скрип. Бах обращался с инструментом благочестиво, и тот не оставался неблагодарным. Если и был здесь Моцарт, он прятался сам и прятал свою не в буквальном смысле этого слова веселость за спиной у Чайковского, тот же, рослый и пламенно честолюбивый, колотил в литавры, оставляя на них вмятины, а уж заменитель бубенчиков вообще сразу разнес на куски.

Набившаяся в салон публика приняла это все к сведению и в распоряжение. И даже более: все это и без того принадлежало ей благодаря укоренившейся традиции, которая в соответствии с законами нашего переменчивого века постепенно обрела именно такой облик. О, культура, культура, здесь они чувствовали себя как дома.

– Боттичелли. Весна, – обронил банкир Нолус как полнейшую очевидность.

У арфы стояла утрированная и потому легко узнаваемая центральная фигура старинного полотна, покрывало из паутины поверх мерцающего тела, безнадежно тупое лицо окружено белокурыми змеями. Поскольку Нолус покупал и продавал картины и даже называл свою виллу beauty house[31], его информацию без долгих разговоров приняли на веру. К тому же у людей нашлись заботы более насущные.

Моцарт и все остальные пребывают сверху и вовне, они лишены наших недостатков и, по сути, символизируют высокомерие, если учесть проблему сидячих мест. Здесь, внизу, очень важно, возле кого тебе доведется сидеть, достаточно ли близко к сцене, увидят ли тебя, в нужное ли ухо выдохнешь ты свое самовосхваление. Разумеется же, личная политика должна идти на одном дыхании с лестью. Последняя, каким толстым слоем ее ни намазывай, никогда не может оскорбить, сумей только придать ей такой поворот, будто это не лесть, а дерзкая откровенность. Мастер светского общения, не кто иной, как Пулайе, выдержал данное испытание с первого захода.

Произошло это в самом начале среди первой толчеи, когда многие, кому по праву и по заслугам полагались разве что места в аванзале, с помощью пинков и тычков пробились к самой сцене, пока еще закрытой. Позднее Артур совладает с ними, чтоб они не слишком о себе возомнили. Но тогда – оркестр бессмертных как раз заиграл вторую вещь – Пулайе утвердился впереди партера для элитной публики. Лицо его, заимствованное у кота в сапогах, могло при желании задеть осыпавшийся лоб военнопромышленника. Вторая плешь, собственность генерального директора, сидела отворотясь: ее как раз фотографировали. На очереди был фабрикант пушек.

– Ваша светлость! Стреляют! – Пулайе издал донельзя пронзительный крик ужаса.

– Это вы? – спросил президент, словно открыв для себя соседа. – Я слышал, вы никогда не стреляете, вламываясь в чужой дом.

– Ну, вы ведь тоже не обслуживаете собственноручно свои пушки, на которых тем не менее держится миропорядок, – доверительно парировал Пулайе. Одновременно фоторепортер включил вспышку. Столь же одновременно бронированный фабрикант почувствовал, как нервическая рука обхватила его плечи.

– Вот как! – страшно зарокотал он, пытался даже запоздало приподняться, но рука придавила его к сиденью. – Вы своего добились! Вы положили на меня руку и обесчестили мой портрет. «В беседе с жуликом экстра-класса» – вот какая подпись будет стоять под нашим, да-да, под нашим снимком!

Ярость фабриканта граничила с отчаянием.

– Не придавайте этому больше значения, чем надо, – попросил опасный кавалер поистине очаровательным тоном. – «В беседе с другом» – вот какая будет подпись. Вам это ничего не стоит, а мне может сослужить хорошую службу.

– Вашим аферам! – стонал употребленный во зло деятель. – Под этот снимок вы получите, сколько пожелаете. Я даже отпереться не смогу.

Тут его мучитель стал льстивым.

– Я сам изъявляю готовность послать прессе сообщение, что вы недостаточно велики, дабы выбирать себе круг общения по доброй воле. Спорим, что сообщение отвергнут? Что ни мне, ни вам никто не поверит.

– Этого можно опасаться, – прозвучало беспомощно. Следом сверкнула искра из-под опущенных век, и как последний шанс тут рискнули на угрозу: – Мне высказаться?

– What about my check?[32] – был весь ответ.

– Вы ко мне вломились, – сказано шепотом.

– Почему шепотом? – вопросом на вопрос. – Царящий здесь шум должен бы вдохновить вашу светлость. Играют «Болеро» Равеля, да и второй эксцесс тоже выполнен технически безупречно, это дикая схватка за места, между тем вы только шепотом осмеливаетесь назвать мой ночной визит в ваш дворец взломом.

– Вы, любезный друг…

– А разве я вам не говорил?

– Да замолчите же, наконец! – Это прозвучало доверительно и настойчиво. – Что вы со мной наделали? Вы послали самому себе литографированное приглашение, а мне – дубликат. Вам оказали такой прием, какого вы заслуживаете. Моих первых двух слуг вы сбили с ног, третьего хотели принудить сфотографировать меня под ручку с вами.

– Сегодня это мне удалось, – констатировал Пулайе. – Вам разве было бы приятней, надумай я среди ночи вырвать у вас чек на кругленькую сумму?

– Конечно, да. Тогда бы вы сейчас сидели там, где вам и положено. – Тон по-прежнему доверительный.

– Конечно, нет, потому как ни для вас, ни для меня там не нашлось бы места. – Так обращался преступник к военному поставщику государственного уровня. – С этого дня мы оба украшаем одно и то же фото. Один и тот же класс, а если мы бесклассовы, подобный ход событий давно нас объединил. Мы оба вполне сознаем свою значимость и что никто из нас не бессмертен либо что бессмертны оба.

– Дорогой друг!

– Вот уже и второй раз «дорогой друг»! Ты явно гордишься своим другом, как я – моим.

– А ты, оказывается, шутник, – сказал промышленник, когда к нему обратились на «ты», а позвать на помощь он не мог. Но – хотел он того или нет – перед ним вдруг разверзлись внутренние просторы и слегка распростертые руки обозначили их появление.

– Провались в преисподнюю, – выкрикнул он, – а уж я швырну тебе вслед несколько миллионов.

– А вот и нет. Ты сам прыгнешь следом, – заключил его неотвязный дружок, – с тех пор как ты осознал это, у тебя распахнулось сердце. Социальные границы приходят в движение и рушатся. Трепеща от радости, ты осознаёшь самого себя. Началом была шлюха. О конце же в этот достопамятный вечер позабочусь я, позаботится твой…

Грудь, к которой привлек его друг, заглушила последние слова, а заодно чуть не задушила и самого Пулайе.

Вор, которого трудно уличить, прижат к груди достославного деньгодобытчика! Кто видел это своими глазами, тот неизбежно потерял веру в нравственное устройство мира. А ежели терять было нечего, здесь представлялся случай эту веру обрести. Кто воспользовался случаем? «Болеро» Равеля как раз достигло высшей точки своего механического воздействия. С немногими, неизменно повторяющимися тактами больше ничего нельзя было сделать, даже взвинтив их до взрыва. В то время как способности человеческие по своей ненасытности могут выносить точно такие же удары в бесконечном увеличении, шум, пусть даже самый прекрасный, упирается в границы технических возможностей, и только у человека границ нет.

Чайковский со своими ударными окончательно осатанел, какой был ему прок, какой прок самому маэстро с его золотой палочкой в том, что они дергались в пляске, что маэстро, тоже ярко выраженный дергунчик, подбросил палочку к потолку и на лету схватил ее. Дородный Бах смирился, уступил насилию и с хорошо темперированным интересом наблюдал разбушевавшийся партер. Подобное зрелище никого бы не оставило равнодушным.

Подтянутая за шлейф своего платья княгиня Анастасия провела хотя и половину минуты, но минуты страшной, под ногами у толпы. Андре, который ее вытащил, схлопотал от нее пощечину, благодарность же досталась Пулайе. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы пронзительно закричать:

– К ее высочеству отнеслись непочтительно. Мы уходим!

Вот он уже охватил ее бедра, какой удачный предлог! На глазах у публики он исчезнет, обзаведясь алиби для всевозможных случаев, которые будут иметь место позднее.

Воспрепятствовал этому все тот же Андре. Приемом, которым надо владеть, он вывел из строя руку рыцаря, высвободил даму и, вопреки желанию публики, как и ее собственному, препроводил к креслам для почетных гостей. На это ушло время. Под градом тычков, которые вместо нее принимал на себя он, княгиня неоднократно вызволяла свой оторванный шлейф, державшийся лишь на нескольких нашитых бриллиантах.

Все это открывало простор для переговоров между генеральным директором и некоей персоной относительной значимости. Банкир Нолус, поначалу в безупречной обуви, оказался теперь в изношенной. Бросив мрачный взгляд на толчею, им преодоленную, он сказал тому, кто оказался рядом:

– Массы – вот враг.

Обычно не имевший собственного мнения, он решился высказать это, спровоцированный видом своей обуви. Но то, что и впрямь его сокрушило, он именно сейчас не рискнул бы высказать вслух, высказал это тот, кто оказался рядом.

– Старый ты плут, – ответил Нолусу генеральный директор, продолжая и в дальнейшем обращаться к нему на «ты», хотя даже по делам знал Нолуса лишь отдаленно.

Вот каким образом высказался генеральный директор, человек такта и компромисса, там, где они уместны, при нужде готовый проявить смирение и даже любящий его, но оно требует осторожного подхода:

– Старый ты плут, смотри не забудь про массы, когда задашь деру с оперными денежками.

– Как? Что? – пролепетал Нолус и подскочил на месте.

Директор пояснил:

– Всегда платят массы, как тебе известно. Высокородные меценаты – это лишь кружной путь от масс, чьими деньгами они распоряжаются, к объектам, которые опять-таки достанутся другим.

– Наверно, тебе, лизоблюд, подлипала, – ругался Нолус, побагровев всей шеей.

– Я делаю свое дело, не двигаясь с места. – Голос директора был самодостаточен, Нолусу же приходилось визжать.

– Я уезжаю! – Визг его сорвался, такое бывает лишь с мальчиками, когда у них ломается голос. Но у Нолуса была апоплексическая шея.

«Болеро» миновало свою кульминацию, это случилось внезапно, для испытания нервов дирижер Вагнер пренебрег переходами. К этому же времени устроителю вечера Артуру при помощи его превосходного сына удалось избавить зал от самых вопиющих бесчинств. Если в дальнейшем и происходили схватки, то лишь тайные, сопровождаемые приятной улыбкой.

Нолус и директор наконец узнали друг друга, или, если допустить, что они уже за разговором знали, кто есть кто, то теперь они разыграли церемонию встречи, рукопожатие, бормотание, отход – с обеих сторон. Директор встал, дабы встретить княгиню. За спиной у него Нолус подумал: что с этим человеком? А директор: апоплексический вид, долго ему не протянуть.

Каждый из них предпочел не объяснять себе неожиданный взрыв раздражения. Просто оно дало себе волю, и не только у них. О том свидетельствовал и разорванный шлейф княгини. Подобные эксцессы имеют место, и проще всего назвать их «иррациональными», чтобы затем успокоиться. Над какими безднами бессмыслицы не доводилось склоняться военнопромышленнику! Он делал это с трудом. Известно лишь, что для начала он спокойствия ради забыл своего нового друга Пулайе – кроме имени.

Всего бы лучше сверхважному опомниться. Как и прежде, он призван поддерживать на ходу круговращение мира. Увы, его падение уже не остановить: он вытягивает шею, по всем сторонам света разыскивает он свою шлюху. Поиски ни к чему не ведут. Шлюха где-то в другом месте.

В суматохе предшествующей схватки сия очаровательная особа наткнулась на Гадкую уточку, и упущенная обеими возможность сцепиться в рукопашной была использована ими до конца. Потери Гадкой уточки оказались менее значительными, поскольку никакие вырванные волосы уже не способны изменить ее внешность к худшему. Особа привлекательная рискует потерять больше. Заплывший глаз, которым обзавелась погубительница президента, должен был по всем человеческим расчетам до конца вечера лишить ее президентской благосклонности.

Артур этого опасался. И потому, очищая концертный зал от всякого рода безобразий, он заодно выставил в аванзал и это очаровательное создание, чтобы ему не нанесли нового урона. Он посылает Андре за Ниной. Нина, вне себя от радости, в свою очередь, посылает четырех костюмированных лакеев за льняными салфетками и льдом. Она старается охладить заплывший чернотой глаз, покуда ее хозяин глядит в их сторону. Но другие обязанности отвлекут его. И тут Нина сможет дать волю своему сердцу, высмеяв пристыженную девицу. Еще немного, и весь сброд подхватил бы этот смех, но тут вовремя появляется Нолус.

– Нечего смеяться! – повелевает влиятельный господин, его волосы топорщатся черной щеткой, его большие руки, густо поросшие черным волосом, удаляют Нину и всех остальных, кто мог бы встать на пути. Он предлагает руку избраннице судьбы и одновременно убеждает, что ее миссия остается неизменной. На выходе, обратив к бессильной толпе подбитый глаз в неприкрытом виде, она холодно и сухо спрашивает:

– Кто еще с нами?

Оркестр заиграл менуэт из «Манон», и под его изящные звуки, опираясь на Нолуса, избранница вступила в промежуток между креслами. Правая рука избранницы прижимала к глазу платок, левая рука Нолуса держала лоток со льдом. Их проход сопровождался всеобщим молчанием, но она чувствовала: «Люди умолкают не к моему позору, а к моей чести». Поэтому и шаг ее сделался более небрежным. А линии тела, особенно задняя, извещали каждого желающего о ее безграничном равнодушии.

Сцена была завешана, но даже эта привычная деталь привлекала внимание. Где еще поднимают занавес? Где нарисованные шнуры и кисти заставляют всерьез поверить, будто за них можно потянуть? Большой кусок холста изображает непременное пиршество греческих богов в компании цветущих подруг, все вместе погружено в розовый свет, а серебряные облачка окружают группки колонн. Шаблоны почти вызывающие, но многие, вероятно, не отказались бы возлежать на ступенях из настоящего мрамора и этих пышных пуховиках. Все здесь было обращено к детским умам и душам.

Княгиню Анастасию, первый ряд слева, занавес отвлек от досадного недоразумения со шлейфом.

– О чем напоминает мне этот очаровательно старомодный пейзаж? – спросила она своего соседа, директора.

– Молодой даме – о еще не изведанном, – заверил он. По другую руку директора размечталась симпатичная старушка. – А нам – о нашем первом летнем театре, – шепнул он ей на ушко.

Тут к вышеупомянутой особе обратились с наглым предложением. Неслыханно! Ее бедный ум отказывается понимать!

– Господин Нолус! Вы это серьезно?

Да, вполне серьезно. Она должна освободить кресло. Старуха, какой она является на самом деле, усыпанная бриллиантами в непривычной теперь оправе, должна встать и уступить свое место.

– Кому? – спрашивает она недоуменно, словно ее супруг не президент консервного треста, словно ей не пришлось изгнать сына, когда тот женился на своей любовнице, словно она не порвала со своей дочерью, когда несчастная стала учительницей и, руководствуясь ложным пониманием своего места в обществе, пожелала тратить на себя ровно столько, сколько зарабатывает.

Лично преследуемая печальными новациями, она вдобавок должна теперь уступить место. И кому? Особе, которую она не знает, которую не хочет знать и которую в минуты первого потрясения искренне не понимает, куда зачислить. Нолус же становится до бесстыдства однозначен. И напрасно она не верит: ее сосед по правую руку, не кто иной, как повелитель военной индустрии, подтверждает самые ужасные предположения. Его, закаленного, как и следует быть в силу жизненно важного предназначения, волнует тем не менее непотребное состояние некоей потаскухи, которая явно вырвалась из какой-то драки. Это ей он шепчет утешительные слова, в любую минуту дело грозит скатиться до уровня низкопробного представления.

И вот уже все они, кто занимает наиболее видное место, здесь, впереди, разыгрывают спектакль для внимательной публики. Это интересная аристократка, всемирно известный обладатель креста и звезды, первая леди господствующего класса и, наконец, сам сверхважный. Их притягательное средоточие – проститутка, которая, пренебрегая обществом, окунает платок в миску со льдом. Она заставляет банкира держать миску поудобнее и преспокойно охлаждает свой заплывший глаз.

Положены ли этому скандалу хоть какие-то пределы? Оскорбленная матрона очень на это надеется вопреки очевидности. Так или иначе, ее упорное пренебрежение спасает ситуацию, хотя и это еще под вопросом. Задние ряды наверняка заключили бы пари, только времени мало. Особа, о которой идет речь, уже довольно настоялась, по ее собственному мнению. Сказать, что у нее лопнуло терпение, нельзя. Нет, у нее почти все совершается, как тому следует быть. Сперва она стояла, теперь она садится. И за отсутствием других возможностей – прямо на колени к своему другу. А президент, ну что ж, он ее принимает.

Первое: президентше по консервам удалось упасть в обморок. Генеральному директору – ее подхватить. Мадам Бабилиной – устремить на происходящее иронический лорнет. Нолусу – отставить миску, с готовностью оказать всякую потребную помощь; все это в совокупности создает второе движение. Третье следовало бы обеспечить зрителям. Однако те и сами не шелохнулись, и возмущения своего ничем не проявили. Неужто они до такой степени очерствели из-за сбивчивого хода времени? Может, здесь и впрямь заключено пари? Старший по званию в обществе, которому следовало бы охранять своих столпов, не то куда это нас заведет, – и на нем сидят. Округлость, усевшаяся ему на колени, достает до крахмального пластрона, голая спина прислоняется к лысой голове, которую он склонил.

Это уж слишком, либо все преграды вообще рухнули. Почти бездыханная высокородная матрона – всего лишь побочное явление, что же тогда еще способно преодолеть нравственный упадок света, который преспокойно наблюдает? Здоровым и допустимым в смысле сохранения жизни был бы чей-нибудь выкрик: «Слишком! Пора вмешаться!» Артур взял эту миссию на себя.

На высоте своего ремесла он отнюдь не возопил громко, но его «Это слишком! Пора вмешаться!» достигло многих, кто наблюдал, как он ищет что-то позади. Но что? Им хотелось бы узнать. Их любопытство захватывало все бо2льшую площадь. Чтобы собственными глазами увидеть, как Артур, к вящему неудовольствию бородатого консервного президента, выволакивает его из толчеи в аванзале, весь партер поднялся, ряд за рядом. И стоял, отвернувшись от непотребных явлений в лоне элиты.

Измерить покорность толпы трудно. Возможно, когда отборная публика первых рядов больше не была у них на виду, они сумели восстановить должное почтение. Если сильные мира сего себя компрометируют, они в конце концов используют одну из своих привилегий. При ограниченных правах они бы действовали не столь вызывающе, а люди были бы не столь склонны наблюдать за ними, невосприимчивые из почтительности или бесстыдные из преданности, если только две неравных величины могут объяснить одна другую.

У оружейника засвербило в затылке, он прекрасно сознавал и рискованность ситуации, и что у него за спиной его же репутация проходит жестокое испытание. Злорадство людей, кто мог бы его отрицать, но оно разбивалось о подобострастие, как с напряжением отмечала его спина. И, ощутив спиной, что какое-то новое происшествие отвлекло внимание зрителей, он почувствовал глубокое разочарование.

Покорность людей слагается большей частью из равнодушия, это вызвало горечь в душе у сверхважного. «Моя необъяснимая дружба с господином Пулайе вообще прошла для них незамеченной», – думал он с неудовольствием. Они тогда чуть не затоптали друг друга до смерти, а нормальное их занятие, которое больше им пристало, – следить за нашим братом. Ну вот, опять зашаркали ногами. Либо занавес сейчас поднимется, либо представление разыгрывается по эту сторону занавеса.

Чтобы самолично положить начало, в угаре событий, не в своем собственном, он принялся целовать обнаженную спину. Иначе к чему столько голой кожи, хотя, с другой стороны, неужели так необходимо использовать ее на виду у всех?

– Зачем? – спросила сама обладательница благоуханных прелестей, подняла плечи, подмигнул заплывший глаз, и она спокойно подытожила: – Не трудись, все равно никто на тебя не смотрит.

Действительно, бородатый старец никак не облегчал задачу Артура по вызволению себя из этого клубка. Консервщик вступил в довольно близкие отношения с молодыми обитателями аванзала, на шее и на плечах у него висели красивые девушки, очаровательные юноши, он ничему не противился. И говорил:

– Дети, когда я с вами, президента больше нет. Я человек. Просите чего хотите.

Суммы, которые выкрикивали ему со всех сторон, уступали его воодушевлению. И он мог лишь возблагодарить Бога, что толчея помешала ему достать из кармана чековую книжку: он бы забылся.

Молодая девушка, которую он в миг раскованности и восхищения не узнал, воззвала к высокому деятелю консервного треста:

– Господин президент! Пример другого господина, который сегодня забыл себя, не должен на вас распространяться. Опомнитесь, прошу вас.

– Сколько дать за поцелуйчик? – спросил седобородый.

– От меня? Спросите лучше, сколько вы платите секретарше за то, что она каждый день по шесть часов сидит за машинкой у вас в конторе.

Тут наконец он узнал Стефани.

– Это ты? С завтрашнего дня твое содержание удвоено.

– Будем считать, что я этого не слышала, – гласил ответ, возбудивший недовольный ропот в широких кругах.

– Испортила нам дело, – заговорили молодые люди, которые держались за старую шею и костлявые руки. Они выпустили шею, выпустили руки, явно намереваясь применить насилие против неудобной девушки. И тут Артур получил наконец возможность завладеть неразумным старцем.

– Спасибо, Стефани.

Она подхватила своего верховного повелителя с другой стороны, и оба соединенными усилиями поволокли старца туда, куда призывали его прямые обязанности, которыми он до того пренебрегал.

– Опомнитесь! – любезно посоветовал ему Артур.

– Можете гордиться своим приемом, – ответили ему неласковым тоном.

Стефани проинформировала своего высокого руководителя о несчастье, происшедшем с его супругой, будто сам он не видел случившегося собственными глазами.

– Вы были заняты в другом месте, – с прискорбием напомнил ему Артур.

Консервщик пробурчал:

– Скажите спасибо, что я был занят в другом месте. Не то я был бы принужден вмешаться. И ваш скандал перешел бы все и всяческие границы.

– Мой скандал?

Неосторожный вопрос устроителя вечера позволил оскорбленному гостю остановиться и дать основополагающие объяснения. Итак, во-первых, он против общественных смешений и смешанных обществ. Поэтому он и уклоняется от личного соприкосновения с искусствами.

– Как правило, они кишат социальной нечистью, – заявил он с ораторским пафосом, поднимаясь над своим обычным уровнем.

– Вы подразумеваете проституток? – спросила Стефани на голубом глазу.

– Фройляйн, а разве вы… – Президент замялся, но тут он вспомнил, кто она такая. – Вы уволены, – решил он, голос мягкий, глаза сверкают. И, сказав, испугался. На него начали оглядываться.

Публика, несмотря на всю свою очерствелость, была неприятно задета, только не знала чем. Она слишком громко шумела. И вот теперь она совершила свой обычный слитный разворот и приготовилась внимать.

Только Артур мог спасти положение, переведя беседу на общие темы.

– Господин президент! Вы со своей стороны тоже избегайте смешений, если я смею покорнейше вас о том попросить. Консервы – это выдающийся продукт цивилизации. Помимо того, надо помнить, что нравственность – это, в сущности, культура. Ранние, более чем инстинктивные побуждения рода человеческого нам известны благодаря искусствам. Консервы появились несколько позже, но я не намерен по этой лишь причине считать их вторичными.

Миротворческое завершение побудило и другого участника разговора предпринять встречные шаги.

– Действительно, – согласился он, – на моих заводах я с недавнего времени велю проигрывать пластинки. Статистические исследования, можно ли благодаря этому говорить о повышении производительности труда, пока не доведены до конца.

Артур, сверх меры склонный к общим рассуждениям, был готов продолжить и это. Стефани же твердо придерживалась конкретных вопросов. Мало-помалу ей стало ясно, что старый простак разглагольствует исключительно с целью выиграть время. Куда менее безрассудный, чем можно было предположить, он предпочел стать мишенью для насмешек на заднем плане, вместо того чтобы угодить на переднем в события вокруг кресел для избранных и в сплошные шипы. Жалости он у Стефани не вызывал, однако и намерение терзать его было ей чуждо. Она просто сказала:

– Дама упала в обморок ровно двенадцать минут тому назад.

Стефани добросовестно зафиксировала время по своим часам. Да и в остальном ее расчеты были совершенно справедливы: улучив удобный момент, старичок уже хотел улизнуть, подставленная нога помешала ему, не то он мог растянуться на полу. Нога принадлежала Уточке, которая еще раз юркнула в зал и благодаря своей хитрости захватила место в углу. Она вознамерилась не упускать ни одну из представившихся ей возможностей с тем, чтобы ее врагиню при самых унизительных обстоятельствах изгнали с коленей, которые она оккупировала, и вообще из зала.

Консервный старец, которого в последнюю минуту успел подхватить Артур, перешел к ламентациям.

– Я и в самом деле едва не пострадал! Ваш прием, друг мой! Обморок! Вы когда-нибудь видели, чтобы обморок длился двенадцать минут по часам?

– Довольно рассуждать, – настаивала Стефани. Артур же, напротив, потребовал:

– Еще одно слово, господин президент! В спешке или по ошибке вы сообщили об увольнении. Если я вам помогу выбраться из капкана, вы отмените увольнение своей сотрудницы?

Президент перевел дух.

– Остановимся на том, что я удвою ваше жалованье.

И тут он уже по доброй воле вступил на праведный путь.

– Стоп! – повелел основатель новой Оперы. – Княгиня Бабилина подписала крупный чек. Я же буду вынужден препроводить ее из кресел на откидное место. Тогда она не даст денег. Кто ее заменит?

– Я, – отвечал президент, проявляя себя истинным храбрецом, который всегда глядит в лицо случаю, как бы это лицо ни выглядело.

До рокового первого ряда оставалось пройти еще три. Прямо на ухо основателю культурного учреждения держатель контрольного пакета акций выразил всю глубину своего восхищения.

– Вы шантажируете меня, когда я беззащитен. Должен ли я отказать избраннице самого могущественного среди нас в праве на кресло моей бедной жены? Должны ли, с другой стороны, страдания пожилой женщины достичь своего апогея, когда мы под улюлюканье толпы будем покидать этот дом? Я плачу2, о ты, образец бизнесмена, я плачу2.

– Sorry[33], – сказал Артур, – свидетельницей соглашения пусть будет ваша секретарша.

– Твоя любовница? – прозвучал вопрос.

– Семейные новости на потом. – И с этими словами Артур обхватил рукой плечи дружелюбного старика. Они почти достигли цели.

Там все стояло или лежало как прежде. Нолус освежал холодными примочками бесчувственную матрону, которая, сникнув в объятиях генерального директора, упорно не желала приходить в себя. Позиция другой группы, что справа, еще дальше, насколько это возможно, зашла по пути скандала. Очаровательная молодая особа, чтобы вытянуться, использовала теперь военнопромышленника как кушетку. Ноги свои, без сомнения, это были ноги высокого качества, она совершенно открыла взору, задрав их до края сцены и упершись в него ступнями.

Мадам Бабилина на своем угловом месте слева превратилась, по сути говоря, в сплошной лорнет. А ее шлейф, эта уязвимая часть ее туалета, которая держалась только на двух-трех нашитых бриллиантах, – Анастасия слишком мало о нем пеклась, когда еще было время. Резкое движение, лоскут отлетел, брильянты покатились по полу.

– Кто посмел? – слишком поздно спросила княгиня.

Артур, человек, которого никто бы не заподозрил в бестактности, пропустил ее вопрос мимо ушей, а вместо того потребовал:

– Ваше высочество, пересядьте, пожалуйста.

Женщина даже побледнела от удивления.

– C'est une ordre?[34]

– Могли бы и сами догадаться, – конкретно объяснили ей приказным тоном. Она не узнавала больше этот услужливый голос.

– Je vois, que vous vous passerez de ma Carmen et de mon argent[35].

Она захлебнулась словами и задрожала. Ее высокомерное лицо стало белым как снег.

– C'est le cadet de mes sоuсis[36], – услышала она в ответ от этого агента, этого холуя. Он даже позволил себе грозно набрякшую жилу на лбу. Мадам Бабилина очень ошибалась, если не понимала, что этот человек кричит на нее.

– Вот уже двенадцать с половиной минут вы спокойно наблюдаете скандал, который может погубить мою Оперу.

– Vous m'interessez[37], – холодно сказала она и встала, прежде чем ее, возможно, принудили бы к этому силой.

Единственная настоящая гранд-дама приема готова была покинуть его с явными признаками неодобрения. Тоже недурно, подумали закаленные гости, если, конечно, что-нибудь заметили, но музыка играла слишком громко.

На деле княгиня Анастасия и впрямь в мыслях проделала движение гордо выпрямленного ухода. Но увидеть можно было, как она ухватилась за спинку ближайшего стула, не в силах поднять ногу. Насколько глубоким было ее горе, она узнала, лишь когда с ней кто-то заговорил.

Не то чтобы Стефани решила пристать с изъявлениями непрошеного участия к богатой особе, терзаемой тщеславными горестями.

– Ваши брильянты, мадам, – просто сказала она и протянула камни на раскрытой ладони. Именно эта безыскусность потрясла бедную женщину, и за неимением других опор она всецело доверилась сильной руке, протянутой ей навстречу.

– Я вас не знаю, – пролепетала она, – я вас даже разглядеть не могу. – Она попыталась сделать это сквозь завесу из слез.

– Я всего лишь заурядность, – сказала Стефани, – без всякого честолюбия, как вы, мадам.

– Дитя мое, вы не способны понять, что это значит: надежда еще пожить, и не в прежнем качестве.

– Вы будете петь Кармен, – так Стефани ответила на мучительное признание.

– Вы говорите определенно, хотя и равнодушно. Вы привыкли, что вам повинуются?

Это предположение странным образом противоречило действительности, но Стефани чувствовала, что не должна ее разочаровать.

– Главное, чтоб вы сели, – сказала она даме, которой даже и в голову не приходило возражать. Для нее откинули узкую дощечку – около седьмого ряда, первые шесть рядов не имели откидных мест – strapontins, как называл их Артур.

И вот княгиня Анастасия, сама княгиня Анастасия оказалась первый раз в жизни на сиденье без спинки, но когда нет надежной опоры, куда деваются и величие, и обаяние, и безучастная поза? Впрочем, она не чувствовала себя униженной, незнакомая девушка чудесным образом сняла с нее тот груз, который был бы чрезмерен. Дама не стала даже выяснять, стоит ли позади этот ребенок, она и не глядя была в этом уверена.

«Мы обе, – думала она, переложила спасенные камни из одной руки в другую и завела сама с собой, с той невидимкой, которой тоже была она сама, почти веселый разговор. – Мы обе понимаем одна другую. Без всякого честолюбия. Ради чего петь Кармен и расточать свою душу? Ради этого совершенно одичалого общества? Там, впереди, фигуры, которые демонстрируют нам, до какого бесстыдства можно дойти».

Вместе со Стефани, которой на самом деле рядом не было, она перечисляла всех, кто действовал впереди: три участницы женского пола, а из мужских – беспорядочная свора. «Мы не намерены участвовать, если мерзкая старуха и впредь будет демонстрировать из-под соскользнувшей диадемы голую макушку, тогда как обнаженная красотка будет до бесконечности демонстрировать свои грубые ходули. На рампу наглядно возложены нижние конечности выше, чем голова, и толще, чем заплывший глаз. И ради них – мою Кармен?»

Вдохновившейся даме шепнули сзади: «Вот он и попался! Этот беспомощный седобородый старикашка наступил на мой шлейф». Ах, ах, горе какое, он силится вызволить бездыханную даму, свою законную половину, силится – и не может. Холуй в красном фраке хочет помочь, но они только мешают друг другу. А генеральный директор вдруг отказался выдать старушку: под предлогом помощи он запросто оторвет ее дряблую шею.

«Господи! Лишь бы все они остались живы! Вы в это верите?» – спросила мадам Бабилина свое второе «я», и второе «я» с готовностью ответило: «Надо опасаться самого страшного». Военнопромышленник собственной персоной появляется теперь, полностью обессилев, на краю пропасти. Черный индивидуум, у которого волосы растут на удивление низко, кладет на лоб изнемогшему влажные компрессы, но сперва красотке на глаз и потом старухе на лысину.

Оба голоса, внутренний – княгини и отсутствующий – ее незнакомой подружки, сливаются в краткой молитве: «Маэстро Тамбурини! Откажитесь! Вы же видите, здесь нужны только компрессы – и ваше единственное горло? Ни в коем случае. Где такое количество воды со льдом неспособно оживить умирающих, дыхание вашей груди пронеслось бы над покойниками. Об этом вас умоляет ваша недостойнейшая ученица, которая отреклась. Отрекитесь и вы! Скажите им „нет“».

Легковерная Анастасия глубоко вздохнула, ум ее успокоился, впервые – после этой ужасной одержимости. Чувствуя себя избавленной от Кармен, она пожелала того же счастья и глубоко чтимому артисту. Он отсоветовал ей бросать вызов обществу, и будет прав, при условии, что и сам поступит так же. Мы все поняли, божественный маэстро. Désormais, nous n'écouterons que notre respect humaine. Nous lui devons le silence[38].

Она и впрямь сочла вопрос решенным: знаменитый певец ради своего достоинства предпочтет молчание – словно за свою-то воздержанность она могла поручиться раз и навсегда. А между тем по другую сторону занавеса с пиршеством богов ожидал тот многоопытный, умудренный годами, к которому она обращала непродуманные мольбы. Он был терпелив, за сценой он, как и перед любым выходом, курил свою обычную сигарету, дожидаясь, когда его позовут.

XII. Тамбурини

Пока все совпадает – в той мере, в какой он следит за часами и за оркестром. А оркестр с грехом пополам приступает ко второму акту, сейчас начнется монолог де Гриё, прирожденного возлюбленного, который должен стать священнослужителем. «Как будто он под конец все-таки не сделается священником, – размышляет Тамбурини. – С чем останется кавалер, когда Манон в свое время умрет? Священнослужитель во веки веков. Ма sono io, Cavaliere, ci conosciamo[39]. Уже священнослужитель, еще в те времена, когда мы молились на Манон. О, моя Манон!»

Так говорил кавалер Тамбурини устами другого страдальца, которого он сейчас будет петь, с которым он хочет смешаться. Это было его привычное средство до выхода на сцену: человек не меняется. «Sоno giоvаnе, sоnо bеllо, awzi, un аmore di prete, рiеno di vita, eppure attirato, mortаlmеntе dall' аntiсо fаsсino[40]. Ты, Манон, и я, твой кавалер, взываем совместно к древнему колдовству, которому нет конца. Бессмертны, призрачны, нас не увидеть глазом, – нет телесной оболочки, вы вслушиваетесь сквозь нее: l'antico fаsсinо[41]».

Вот такова была манера артиста, владеющего в Тоскане зеленым домиком, отдаваться порыву чувств. Другие делают это по-другому или вообще не делают. Этот Тамбурини, даже сознавая, что вполне владеет голосом, должен все-таки как-то себя подбодрить. При этом получилось, что он в своих воспоминаниях прибег к «Манон» Пуччини, а петь ему предстояло сцену из Массне. И это еще была наименьшая из его ошибок.

Он мог бы отложить сигарету в чашу с водой, которую держал наготове лакей, пройти через сценическую дверь из разрисованной холстины вперед, до занавеса, который по традиции снабжен круглой дыркой достаточных размеров. Он мог бы заглянуть в зал, чем нарушил бы все свои обычаи. Дадим ему возможность в порядке исключения не быть гордым, проявить страстное любопытство – тогда он мог бы наблюдать первый ряд кресел, занятый переменой мест. Meno male! Tutti matti![42]

Если глядеть в дырку, то они ведут себя как безумные, хотя именно сейчас силятся восстановить порядок и приличия. Старую даму вырвали из обморока, хотя, по ложному заявлению ее престарелого супруга, подобные обмороки порой длятся у нее часами. Не то Артур: тоном, не допускающим возражений, он спросил бесчувственную особу, что играет оркестр, и, когда она пролепетала в ответ «Лоэнгрин», заявил, что сознание к ней вернулось. Оставалось лишь одно: старушку, глубоко увязшую между колен генерального директора, наиболее сильный из них должен выдернуть наверх и усадить на место, оставленное княгиней.

Just а moment[43]. Нолусу еще необходимо укротить некую строптивицу. Нежное создание с толстыми щиколотками дало свободу оружейнику, едва тот дурно себя почувствовал. Она встала с него и намеревалась преспокойно уйти своей дорогой. Крепкой хваткой пониже спины ее подтащили обратно. Нолус пригрозил ей подбить и второй глаз. Она выслушала. Потом приличия ради начала возражать: что ей вообще за дело до этого «старпера», как она назвала своего друга. И не за то ей платят, чтобы всякий «слабак», как она обозначила свою собственную жертву, помирал у нее на руках.

Нолус без труда объяснялся на ее природном языке. Он сказал, что на руках у нее этот «стомарковый» – или в какую еще монету он его оценил – «хахаль» при всем желании умереть не мог, ибо общеизвестно, что она использовала его как диван. А ту часть ее тела, которую Нолус имел в виду и метко поименовал, он уже силой усадил на соседнюю подушку, в свое время для нее же и предназначенную, независимо от того, валяются там обеспамятевшие старушки или нет.

Задета ни одна из сторон не была. Невозмутимой особе все равно, она сидит, на ком велено. И потому без всякого перехода она, как приказано, снова начала соблазнять своего соседа.

– Все сошло благополучно, – бросила она через обнаженное плечо и, чтобы он почувствовал ее присутствие, сильно дунула в открытый рот.

Благоуханному созданию ничего не стоило усесться на пожилую даму, но та опознала «Лоэнгрина», да и вообще все видела вполне отчетливо, а потому уклонилась от новой атаки.

– В наших кругах никогда не теряют сознание полностью, – сообщила она директору, который долго и безуспешно ее теребил. Но не успел он и глазом моргнуть, как она, совершив лихой перескок через его ноги, пружинисто опустилась на подушки того кресла, куда ее и хотели переместить. Ради этой цели с почетного кресла даже была изгнана княгиня.

В мгновение ока на нужном месте оказался стул, и консервный президент, освободясь от всех забот, сел подле своей супруги. Тут Артур понял, что не было ни малейшей надобности перемещать Анастасию из первого ряда в седьмой. Ну, что сделано, то сделано, меры, призванные свидетельствовать о железной решимости, уже в следующую минуту кажутся вообще непонятными. Пойдем дальше. Путями, известными лишь ему, хотя и сын его сумеет доказать, что посвящен в тайну, Артур направился в «Кабинет Помпадур» на случай, если артисты нуждаются в напутственном слове. Их чувствительная натура вполне могла быть уязвлена происходящим.

Перед узким овалом старого псише, которое давало лишь туманное отражение, Артур застал певицу Алису. Той вдруг овладела боязнь сцены, она проверяла свое горло и рот, словно лишь сегодня получила в распоряжение этот инструмент. Со страхом выслушала она и сообщение, что ее ждет «хорошая» публика.

Тамбурини, как и многие до него, стоял под венком, ленты которого рекламировали бессмертие, но после всего, что произошло, надпись не столько не вдохновляла, сколько приводила в смущение, Артура например. Мудрец из Тосканы не слишком ценил утешительные ссылки на благородных потомков, а о современниках, особенно о выдающихся из своего круга, он думал именно то, что показала бы ему дырка в занавесе, надумай он туда заглянуть. Но он не испытывал страстного любопытства.

Чтобы между ними не возникло недоверия, Артур, опережая события, спросил его, хотя именно его вопрос и мог породить недоверие:

– Маэстро, вы слышали шум в зале? Ну, шум не шум, я намеренно утрирую, тогда уж почему не сказать сразу: скандал; не сказать: свара и драка, публичный беспорядок, нарушение общественных приличий, покушение на нравственные устои, если говорить о знатных особах, которые падают в обморок или грозят апоплексическим ударом! Но я шучу, ничего подобного, высокочтимый, не достигло ваших ушей и вообще не происходило, ибо случиться может лишь то, что имеет право случиться. Да еще в преддверии вашего выступления! Помилуйте, звуки, которые достигли ваших ушей, были лишь звуками радостного предвкушения.

– Vous n'êes pas dans votre assiette[44], – заметил Тамбурини, и действительно, импресарио в красном было весьма и весьма не по себе. Много постранствовавший без труда нашел объяснение: от успеха вечера зависели большие, очень большие деньги – например, деньги его почитательницы мадам Бабилиной, как он вспомнил. Он выразил сожаление, что не угодил именно ей. Он обещал исправить свой промах. Как часто уже, в каком множестве стран он вселял в нее желание жить, ибо подобная душа ничего иного не ищет. Он и на сей раз уверен в ней, он намерен петь непосредственно перед ее креслом, как и всякий раз, она, конечно же, сидит в первом ряду.

Растерянное молчание сознающего свою вину Артура. Он был готов сказать: «Вы, человек, стоящий вне света, с вашим неувядаемым голосом, вашей родиной и зеленым прибежищем!» Но вместо этих слов раздался звонок, вероятно произведенный капельмейстером Вагнером.

– Nous voilà[45], – сказал Тамбурини, осенив себя крестом, и занес ногу на ступени, ведущие к сцене. Он еще раз обратил слово к своему нервному директору: – Du courage, mon ami. Tout passe j'en ai роur quelques minutes[46].

Он мог бы еще добавить, что вовсе не предавался ожиданию, что для всех тех ужасов, которые минутой ранее живописал его суеверный друг, просто не хватило бы времени между краткими тактами увертюры. «C'est surtouf faufe de temps que, parfois, le pire n'arrive pas»[47], – обронил бы он невзначай из глубины своего знания, но тут звонок подал второй сигнал, Тамбурини вышел на авансцену.

Благочестиво, в полном соответствии со своей ролью вступил он в обшитую панелями комнату священной обители. Де Гриё хоть и во фраке, но с небольшой пелеринкой, которая, разумеется, намекала на аббатский сан, хотя по обстоятельствам в ней угадывали и слабую попытку сгладить неровность между плечами. Первое побуждение публики не вызывало сомнений: а, пелеринка! Здесь была предпринята попытка встретить певца аплодисментами. Аплодисменты начались весьма громко, но так же внезапно и по непонятным причинам оборвались.

Знаменитый певец слегка поклонился, чересчур слегка, вероятно… сочла публика, ведь, в конце концов, это концерт, певец не играет роль, не воплощает воспитанника духовной школы, который намерен сбежать еще до посвящения, потому что хорош собой и потому что его совращают. Нет, для нее он есть и будет горбатый Тамбурини, и от нас зависит, пренебречь его изъяном или нет.

Намеком, как и само духовное лицо, была дана также и обстановка: по правую руку – дверь с крестом над ней, через эту дверь войдет Манон; напротив распятие, а у его ног – скамейка для коленопреклонений. Кто не прибегает к помощи скамеечки – это опять же наш избалованный Тамбурини. Сразу видно: он счел аплодисменты недостаточными, он желает встречи более бурной. Его узкая рука описывает полукруг в направлении скамеечки, дабы сказать: «Я должен был опуститься на колени, я прошу меня от этого уволить и радоваться, что я буду петь!» Так его понимают, так его недопонимают.

Напрасно человек приобретает имя, именно его слава вводит людей в заблуждение. Тамбурини высокомерен, Тамбурини требует от публики, чтобы легкое движение руки та приняла за коленопреклонение! Грубейшее заблуждение, трудно понять, как избранное общество может впасть в него. Ведь именно из уважения к обществу он и не опускается на колени, с продуманной чуткостью щадя зрительную восприимчивость последнего и не демонстрируя с самого начала свою спину. Неужели непонятно?!

Этот необычайный человек с его тактом по отношению к человеческим слабостям навсегда пребудет в убеждении, что люди по большей части не злобны, а несчастны, иными словами, уродливы сердцем, тогда как у него это уродство всего лишь на спине. Они смеются, он знает, он слышит их прискорбную веселость еще до взрыва, он чувствует, как она возникает. Всегда одинаково, сколько раз это ни случалось, все начинается редкими раскатами, безрадостными, в тягость самому смеющемуся. Смеющийся мог бы и перестать, для него смеяться – значит отбывать тяжелую повинность.

Бедные люди! Но Тамбурини не выдает им свое сострадание, которое могло бы их оскорбить, сделать невосприимчивыми к добру. Он наделен внутренней хитростью, дабы утверждать доброе и прекрасное вопреки неоднородному приему в свете.

Мина его делается откровенно покорной. Высокое мастерство в том, что лицо при этом остается достойным. «Вам любо высмеивать меня. Но вы меня не заденете, пусть даже вы, признаем честно, в своем праве! Так смейтесь же, покуда смеется! Вершину удовольствия, если допустить, что вы получаете удовольствие, вам еще предстоит достичь. За робким хихиканьем следуют легкие выкрики, призванные причинить боль – но кому? Ну конечно же, мне, что одиноко стоит перед вами наверху. У вас-то уязвимых мест нет».

За терпеливым лбом Тамбурини мелькнула мысль, что, к сожалению, они оскорбляют самих себя, свое уважение к личности, к собственной личности, и конца этому не предвидится. Вот они уже достигли порядного смеха. Одна часть публики насмеется до смерти, другая шикает на нее, подстрекая к излишествам следующую часть. Все вместе создает чудовищный хор самоотрицания при единственном слушателе наверху, на сцене, при его покорности и его достоинстве, хитрости и неуязвимом благоразумии.

За слезами буйной веселости они больше не видели его, он же стоял и наблюдал. Как раз под ним самые видные гости, какую лепту внесли они? Ну, каждый по состоянию. Некое полуголое существо валится на колени своего соседа справа, носителя высоких отличий, как говорят, раньше или позже он вспомнит о своем призвании и оборвет жалкое тявканье, которое у него изображает смех. Обнаженная тем временем перекидывается в другую сторону, на колени генерального директора, который поверяет ей какую-то тайну, в том смысле что Тамбурини уже отпел свое.

– Голоса у него не больше, чем у тебя, радость моя. Наш брат еще может ошибаться, но публика никогда.

Таков он, этот специалист и предводитель общественных увеселений, чем ему удалось стать из-за особенно пунктуального подчинения каждой идущей сверху прихоти. Тамбурини не считает это ни беспринципностью, ни слабостью. Напротив, он готов признать за этим человеком редчайшую добродетель: «Смирение, которого лишен я. Я не клоню головы ни перед каким смехом, хоть и принимаю его с покорностью. Исполненный хитрости и высокомерия, я жду своего часа и могу сказать какого: отмщения. До свидания, ваше сиятельство с орденской звездой и усталым сердцем».

Остатки знати из первого ряда при всем желании не могли в достаточной мере приковать его внимание: трясущаяся старушка, которой никак не удавалось посадить на место съехавшую диадему, у ней дрожали руки от смеха, и, наконец, седобородый мужчина, не злобный, а просто зараженный чужим смехом. Будь это не вирус смешливости, а легочная чума, добрый старичок столь же безобидно отдался бы ей. Ему наверняка больно так разевать рот, что туда вполне можно забросить мяч, если хорошо прицелиться. Ну, довольно, а как обстоят дела с мадам Бабилиной?

Вот из-за нее Тамбурини испытывал безмолвную, но тяжелую скорбь. «Сперва я ее оскорбляю в своем неистребимом стремлении поучать sciocco che sei! Bouffi d'orgueil[48]. Потом я приглашаю ее на этот балаган, и ей приходится спасаться бегством. Ей трудно выносить муки своего маэстро, если, конечно, допустить, что это воистину муки. Сложилось так, что она присутствовала на моих выступлениях, лишь когда они проходили благопристойно. Хотя нет, без инцидентов обходится редко, и еще до того, как победит мой голос, успех имеет мой горб. Но в ее присутствии он, пожалуй, еще ни разу не вызывал такого громкого, такого долгого смеха.

Vais-je perdre mon sang-froid?[49] Stia zitto, poverino![50] Ты начинаешь переоценивать его. Это всего лишь небольшое возвышение, и его хватает ровно на одну минуту всеобщей веселости. Сейчас истекут обычные шестьдесят секунд, независимо от того, что ты себе рисуешь или думаешь, пока они проходят. Между двумя делениями циферблата хватает места для всех моих мыслей: возмущенный уход одного человека едва ли мог быть осуществлен, он требует больше времени, чем дано, и больше независимости, чем допустит единодушное общество. И значит, ее светлость Анастасия должна находиться здесь».

Единожды придя к этому выводу, он сразу ее отыскал. Княгиня сидела точно семью рядами дальше, на откидном сиденье, и двигала головой, адресуясь ему, это могло быть и покачивание, и кивок, в любом случае это свидетельствовало о неодобрении. Одиночного здесь, наверху, поразила она, единственная, кто не смеялся. Он понял: «Я оскорбил ее, она совершенно в своем праве возразить мне, что ее собственное выступление, даже будучи слабым, не было бы скандальным».

Не диво, если он неправильно понял Анастасию. Ведь он не присутствовал при том, как ее изгоняли с почетного места. Ведь это ей элита знати продемонстрировала удручающий спектакль еще до того, как и ему было уготовано точно такое же перед полным собранием. Она подверглась унижению, хотя телесные изъяны отнюдь не давали к тому повода. В возрасте, который принято скрывать, она пережила великосветский прием. Она, надо полагать, навсегда отказалась от любой демонстрации своих вполне соразмерных членов и своего голоса, который в обычных операх не поднялся бы над оркестром.

Вот и от артиста, того, за кем она не раз следовала через страны и части света, она в конце концов требовала, чтобы и он отказался и ушел, да, просто ушел через дверцу из раскрашенной мешковины. Маэстро! Скройте от взглядов не только ваши плечи, их-то вы можете спокойно демонстрировать. Лишите свет вашей дивно сложенной души и воспитанного голоса.

Но он заблуждался, мудрец из Тосканы заблуждался. Он считает Анастасию униженной и оскорбленной. Она же отговаривает его слишком красиво петь для этого света; она не желает, чтобы благозвучной сутью он уплатил за все навязанное ему уродство, причем то, которое он носит у себя на спине, еще самое малое из всех. Если все сопоставить и подсчитать, у него на спине вообще ничего нет.

Человек дурного сложения там, наверху, побледнел, он отступил на два шага, люди уже начинают опасаться, что он покинет сцену. Капельмейстеру на галерее, которая парит над сценой, его рука дает знак перестать. Это могло бы произойти и раньше, без музыкального сопровождения смехачи утратили бы свою анонимность, возможно, они разглядели бы себя и усмирились. Но дирижер в маске Вагнера, вероятно, наслаждался происходящим: вы только поглядите, с величиной, против которой обычно нет средств, вполне можно справиться, да еще более ужасно, чем с нами, незнаменитыми.

Маска постучала палочкой, и не только там, наверху, но и во всем доме вдруг установилась страшная тишина. Возможно, собрание и без того уже отсмеялось свою положенную минуту, оно смолкло на мгновение раньше, чем инструменты, и вообще его поведение не выглядело таким уж необычным. Либо оно было составлено таким образом, что во всех отношениях выходило за рамки, если же и переборщило по части жестокости, то потом наверстает при помощи самоуважения, respect humain, как это еще называют, и других высших сил того же рода.

Счастье и благодать дому сему! Чего от всей души желает тебе твой Тамбурини, который глубоко тебя понимает. Его внутренняя хитрость, та, что идет от чистого сердца, побудила его не покидать сцену через нарисованную дверь, более того, он использовал уже начатый было отход, чтобы приблизиться к скамейке для коленопреклонений. Именно сейчас настало время, более не легкомысленная дерзость, а время предъявить публике свою спину с полной демонстрацией неровности между плечами. Он опустился на колени перед распятием, ничего не пытаясь скрыть своей позой, он даже пелеринку спустил с плеч и воздел руки для молитвы.

Он был вполне серьезен, в душе своей он истинно взывал к Всевышнему, и хотя губы его хранили безмолвие, другое проникновенное молчание набитого людьми зала у него за спиной покорно вторило ему.

«Открой им глаза, – молился он. – Ты знаешь лучше, чем я, как они падки на бесчинство, начиная с Голгофы, но не бойся, что я богохульствую. Навряд ли я буду у Тебя в раю через короткое время, я мечтаю лишь оказаться у себя, в моем скромном, удобном сельском доме, – и там отдохнуть. А до тех пор даруй мне мужество и силу, ибо мне еще надо несколько раз спеть. Может, и во славу Твою, если это не звучит дерзновенно. Я ничем не сумею ответить Тебе, если Ты даруешь то, что мне потребно, – мужество и силу».

Опуститься на колени и подняться с коленей – это совершилось почти в одно мгновение, по обывательскому разумению, между двумя действиями почти не было времени, чтобы на самом деле вознести молитву, а потому никто и не счел эту молитву истинно вознесенной. Хитрым своим умом Тамбурини не имел ничего против того, чтобы его молитву сочли за актерскую игру, зато высоко оценили последовавший затем призыв, как внезапное озарение, им одним посвященное, ранее не предусмотренное и уж подавно не отрепетированное. Старый горбун ровным шагом – что-то будет! – приблизился к рампе и произнес:

– Я здесь не затем, чтобы меня разглядывали, а затем, чтобы меня слушали.

Он произнес – но как! Гордыня и покорность мастерски перемешаны, изгой отдает себя во власть толпы и тем спасает свое достоинство. Блеск голоса воздает честь внимающим, а тот, кто ниспослал голос, теряет блеск.

Все потрясены, ибо архангелов поблизости не видать, хотя кто же тогда в известном им свете достигает столь благозвучного признания? Да никто, никакой президент либо другой власть имущий. Мы преклоняемся. Хотя отлично знаем: за спиной у авторитета нет танковой дивизии, нет вообще ничего, кроме горба. Его краткое обращение, призванное нас уничтожить, – о, так называемый маэстро уже адресовал его нам на множестве сцен мира, некоторые еще могут припомнить. Однако сегодня оно звучит по-новому, повелевает властью и правом, как никогда ранее. Надо бы выкрикнуть какое-нибудь слово, «шарлатан» например. К сожалению, оно ему мало подходит. В данном случае было бы, по счастью, неуместным. Он будет петь.

Звучный вздох облегчения по всему дому, потом аплодисменты навстречу знаменитому гостю, те же самые, которые уже начинались несколькими минутами раньше и были сразу прерваны. Теперь это аплодисменты такого рода, которые не выпадают ни на чью долю, разве что был допущен промах и его надо загладить. Потому всеми своими воздетыми руками и головами собрание трудится, как никогда прежде. Люди на местах пытаются подрасти, чтобы аплодисменты звучали еще выше, а «браво» из их заложенных глоток возносится к небу. По крайней мере, это собрание не помнило за собой ничего подобного.

Все так, подобного собрания еще не бывало. Кто до него поднимал такую бурю? Известно одному лишь Тамбурини, а он это держит про себя. Оркестр принимал живое участие, у Мендельсона и Баха покраснели глаза от усиленных воплей. Шопен решительно упустил из виду, что застраховал свои руки от несчастных случаев: дико барабаня по дереву своего рояля, он причинил им явные повреждения. Когда публика, придерживаясь крайностей в своих чувствах, действительно вскочила на ноги, музыканты решили не отставать и тем сотрясли свой легкий балкон, капельмейстер Вагнер испугался, что балкон обрушится, и в минуту опасности даже простил певцу его популярность.

Он опустился на колени, это не выходило за пределы дозволенного в сей миг. Лишь в следующий это будет чрезмерным и постыдным. Пятнадцать секунд аплодисментов, которые никак не хотели кончаться, наконец истекли, стало тихо, лишь Вагнер выкрикнул вниз:

– Бенито! Для тебя мы играем коленопреклоненно.

Никто не засмеялся, несмотря на тягостное ощущение, этим поверяется изъявление чувств, с каким принимают тенора, который все еще не начал петь. Сам он с присущим ему тактом дает понять, что настало время. В знак благодарности этому собранию он прижимает руку к сердцу, с великой преданностью, но с очарованием еще бо2льшим, нежели преданность, чем и можно извинить некоторую небрежность жеста. Но жест остается серьезным, и такого приема, как этот, в таком доме, как этот, до сих пор еще никогда не было. Теперь он был.

Беглый знак дирижеру при всем дружелюбии достаточно резкий: в таком изысканном доме не следует утрировать, а следует встать с коленей и начать снова. Так и происходит. Певец ожидает, когда ему вступить. Нет, не концертный певец, которому доводилось встречаться с трудностями, а кавалер де Гриё собственной персоной принимает свою известную позу. Возведя очи горе, он просит о благочестивой силе, которая поможет ему забыть Манон. Он бьется отчаянно, но с традиционной учтивостью за то, чтоб хватило у него сил стать настоящим служителем Бога. Публика у него есть, и он это знает. Отброшены прочие соображения, он полностью наедине с собой, и он поет: «Oh! Fuyez, douces images»[51].

Люди называют это арией и слышали много подобного ей, но во что превращается она под этими руками! Кто слышит ее, вспоминает о собственных, неосуществленных намерениях, слабея от надежды, словно не отрекся от них раз и навсегда. Люди вперили пристальный взгляд в круг софита, ну конечно же, Артур именно сейчас приказал его включить. Люди вперили пристальный взгляд в этот белый круг и не видели певца, не видели телесной оболочки, они внимали сквозь нее, как он и хотел, как он и сказал. Некоторые тихо опустили лицо, легкая слеза скатилась и упала. Рядом другой, не умеющий плакать, частенько завидовал чужой слезе. Каждый узнавал в своем ближнем самого себя и на сей раз не препятствовал ему.

А может ли всхлипывать проститутка? Погубительница оружейника в первом ряду, такая вот обнаженная, она-то может громко всхлипнуть? Она намерена поступить со своей жертвой много хуже, чем та судьба, которую уготовила Манон своему рыцарю. Извинением им обеим может служить то, что обе они, и Манон, и другая шлюха, ничего не думают и ничего сознательно не затевают. Они делают то, к чему предназначены природой. Президент и рыцарь так же равны перед судьбой. Поет ли Тамбурини, всхлипывает ли там, внизу, от умиления небрежная особа, свершится все. И мы это понимаем.

Покуда он поет «Оh! Fuyez!», зачерствелые старые люди возвращаются мыслью к «сладким грезам», в которых он раскаивается, по которым тоскует. И напротив, те, кто помоложе, для кого эти сладкие грезы должны бы стать повседневностью, пугаются их, достаточно поглядеть назад, в аванзал. Там сбилась в трагические группы, как вокруг умирающего, стоячая публика. На скрещенных руках лежит дрожащий подбородок. Конечно, позу они вскоре изменят, впечатления пройдут. Если и останется что-то, то это следует искать в партере, ряд одиннадцатый, середина, точнее – место сорок пятое.

Номер места просто не может быть выше, поскольку обе большие группы кресел оставляют в середине некоторый простор. Невзирая на этот простор, высокообразованная толпа, которая загадочным образом дошла до полного безобразия, схватилась за места именно здесь: красный ковер на полу еще носит следы этой борьбы, даже золотая сумочка, поддельная, будем надеяться, валяется как раз посредине. Видимо, дама еще не спохватилась.

Одна лишь Мелузина без труда достигла цели, не так уж и желанной, но место здесь было приготовлено именно для нее. Номер сорок пять, привешенная бирка точно показывает, сколько ей лет. Надо же, какое совпадение! Не задавай вопросов, нынче день несовпадающих случайностей, связей, которые горько совпадают.

Пришлось ей брать то, что подвернулось, номер сорок пять, никто не занял это кресло, хотя оно стояло у самого прохода, а все остальные были расхватаны. Чтобы так многократно не заметить свободное кресло с краю! Но место было предназначено, и не задавайте вопросов. Мелузина просто не могла поступить иначе, живой и невредимой толпа донесла ее как раз до этого места, и ни шагом дальше. Она откинулась на спинку, и возле ее белого плеча повисло черное и назойливое число ее лет. Она уже несколько раз была готова столкнуть эту картонку на пол, благо там уже много чего валялось, но так и не совершила последнего усилия.

Мелузина не смеялась вместе с другими, когда весь дом мстил несчастному Тамбурини за его физическое уродство, или, вернее, за его знаменитый голос. Мысль эта принадлежит ей одной, ни у кого больше она не мелькнула. Когда он молился, именно она поверила, что он молится, она и сама молилась. О силе и о храбрости? Едва ли, впрочем, она не знает. Лишь его «Грезы сладкие» просветили ее касательно певца, полностью, как она думает, и до конца касательно некоей Мелузины, думает она.

Покуда он поет и посылает свою неповторимую арию удивленному свету, она смыкает веки на лице, окаменевшем, словно мрамор, лице, победившем себя: прекраснейшая покойница, как она есть. Если она и думает, то, надо полагать, не о том, чтобы ее больше никогда не видели – ибо это потребность сама по себе и неизменно сопровождала все ее помыслы. Мелузина, дитя света, в беде, которая отказывается от взглядов и отрекается от тщеславия? Возлюбленнейшая из женщин, говорит ей некто, так не поступают.

Голос, ее собственный, внутренний, звучит ясно, мелодично и сильно. Он вещает погруженной в себя красавице, что ей суждено умереть, ибо кто способен пережить конец любви; но чудесным образом ее можно будет увидеть и после смерти, в стеклянном гробу. И будет ей там отраднее, чем во времена ненадежных дел и любовников. В полном спокойствии будет она принимать своих почитателей, вот о чем поет ее внутренний голос в унисон с Тамбурини, который, совершенно как Мелузина, творит бурную музыку, чтобы выразить в ней жажду покоя.

Это дуэт, дуэт певца и слушательницы. Она заимствует у него мощное благозвучие, как, впрочем, и пышную демонстрацию собственной персоны в стеклянном гробу. Умрет он только таким образом, она знает это из еще памятных примеров: под стеклом, нарумяненный, во фраке по последней моде, а в головах спрятанный под цветами аппарат воссылает его бессмертный голос: «О, грезы сладкие!» Таковы изысканные представления злосчастной Мелузины об отречении и увековечении, и она полагает себя равной мудрецу из Тосканы.

Доведись ее маломудрым мыслям достичь его ушей, он бы не оскорбился ими. Она совершает лишь одну из сотен ошибок, которые он порождает в каждом из потрясенных им собраний. Он знает силу своего воздействия. Принцесса и миллиардерша, которых он якобы похитил, входят составной частью в его колдовство. Кавалер де Гриё должен, как положено, закатить глаза. Для его намерения быть тихим и благочестивым потребен редкостный подъем чувств, дабы он мог убедить – но в чем? Что желанен вовсе не покой, что желанна одна Манон?

Но покой со всей добротой и милосердием, неизменными его спутниками, уместился в груди у певца, как все в конце концов и чувствуют. Этот далеко не безупречный Тамбурини наделен даром развязывать бурю плотских желаний, их немыслимое сладкозвучие, изобилие и триумф, так что они становятся сразу и мукой, и благостью. Ecco l'artista[52]. Он одарен ровно настолько, чтобы выпеть и выговорить все ваши вожделения, все притязания и побудить вас отречься от них как тщетных и несносных. Ессо l'artista.

Ему известно, что это ненадолго. Лишь трудясь, перевоплощает он себя самого, собрание, людей. Его голос несет, утешает, делает красивым и добрым. Когда он завершил свое «Oh! Fuyez», произошло то, что происходило не раз. Люди долго молчали, какую-то долю минуты никто не шелохнулся. Потом начались аплодисменты, робкие, словно нечто запрещенное, и слишком жидкие для такого мастера, а потом люди расхрабрились, и тут уж ликование стало безудержным.

Стоячая публика из аванзала хлынула к сцене. Публика из партера ей не препятствовала. Без всяких непристойностей люди сообща обступили маленького человека там, наверху, выкрики удерживали его, хлопающие ладоши извлекали назад из мешковинной дверцы всякий раз, когда он, пятясь, скрывался за ней и делал вид, будто окончательно ее закрывает. «Niente paura[53] – вот я и снова здесь, разве только удлиняю незаметно для вас промежутки между выходами, покуда, соблюдя приличия, не скроюсь окончательно, до того как ваши изъявления восторга выродятся в очередную дикость».

Но пока он послушно выходит столько раз, сколько от него требуют, свет прожектора сопровождает его, он продуманно останавливается на полпути, подойти ближе означало бы злоупотребление для обеих сторон, между ним и собранием не должно возникнуть ничего, кроме символической близости. Каковую он выражает наглядно, пожимая руки себе самому. Это надо уметь. Его руки обхватывают одна другую, безудержно трясут и раскачивают – взволнованная благодарность всем, кому он хотел бы их подать. Но увы – он вынужден одиноко стоять в белом кругу.

Уходит, всякий раз пятясь, как того требует скромность и некий физический изъян, послушно следует приказу в четырнадцатый раз показаться публике, пожимает руки, которые ему же и принадлежат, сохраняет нейтральное выражение, словно это вовсе не он. Pronto l'artista[54], заверяет его лицо этот чужой народ и добавляет для тех, кто способен понять: «Se la goda[55], наслаждайся праздником, какое мне до тебя дело».

А в завершение его осеняет идея, надо полагать не единожды испробованная: он переключает народные восторги, которым не видно конца, на оркестр. Взгляните туда, наверх, tanti distini professori![56] И покуда все головы задраны кверху, он незаметно совершает окончательный уход – не пятясь, просто стена из мешковины опускается над его обращенным к публике горбом, словно ничего и не было.

ХIII. Два жестоко испытуемых

Занавес после этого больше не опускался, сильно постучав палочкой, дирижер напомнил о продолжении концерта, публика восстановила прежний порядок, оркестр заиграл вступление к следующему номеру.

Не надо забывать: это концерт, а не театр. Намеки на оперный спектакль предназначены лишь для знатока. Элита, лучшие из лучших, воспринимает то, что им преподносят, и с привычной деловитостью делает из этого выводы о грядущих свершениях на сцене, которую еще только предстоит открыть. Однако открытие можно считать делом решенным при таком наплыве честолюбия, культуры, потребности в средствах и при наличии такого числа состоятельных старцев, как изволил выразиться генеральный директор.

Директор полагал, что теперь можно без промедлений перейти к холодным закускам. Тамбурини своими силами спас новую Оперу, теперь она никуда не денется.

– Дивный голос, его хватит на ближайшие пятьдесят лет, – адресуясь оружейнику, сказал генеральный директор поверх молодой актрисули, и оружейник вполне с ним согласился.

– Но вы ведь говорили, что он уже свое отпел, – напомнила сия невинная особа специалисту высшего разбора. Учитывая личность ее покровителя, директор удостоил ее ответа.

– Это было раньше, – снисходительно промолвил он. – И даже если допустить, что голос пропадет, у него, мое прелестное дитя, наверняка сохранится второй дар природы.

Прелестное дитя ровным счетом ничего не поняло, зато президент кивнул.

– Талисман, – сказал он, решив на всякий случай тронуть сей предмет.

Однако не все считали излишним послушать еще и выступление певицы Алисы. Среди публики у нее были ученики и ученицы, ее почитатели преобладали там, где они зачастую и определяют ход событий, – на стоячих местах, среди молодежи: последняя столь же критична, сколь и великодушна. Она была бы еще и завистлива, но это нынче не имеет смысла.

Одна начинающая особа по имени Адриенна недавно заявилась к ней после одного из ее триумфов.

«Ах, как вы молоды, высокочтимая!» – разливалась малышка.

«И все же вы согласились бы взять мои годы и моих почитателей», – ответила Алиса, нимало не тронутая, и ногой отодвинула в сторону хризантемы, лилии, розы – всю принесенную любовь платежеспособной публики отодвинула в сторону. Случайная свидетельница хранила при этом ревнивое молчание, но тайну она не забудет никогда. И если все сложится удачно, это однажды станет ее тайной.

Внимание. Выход Манон. Адриенна подает знак, чтобы встретить ее подобающим образом. Она объяснила: «Эта скотина, генеральный директор, и пальцем не пошевельнет», после чего ближайшее окружение уразумело свою задачу. Побужденное слушателями из задних рядов, собрание приветствовало певицу с полной симпатией. Директор сделал доверительный знак рукой, она ответила поступком: охапку цветов, которую держала в руке, положила на рампу перед ним.

К тому же ей все равно необходимо было освободить руки. Не затем Манон вступила на духовную арену, чтобы увенчивать цветами своего рыцаря. И стало быть, единственным местом, куда можно пристроить цветы, оказалась бы скамеечка для коленопреклонений, но возле скамеечки, почти укрытый распятием, ждал Тамбурини или ничего для себя не ожидал. Он покорно уступил певице сцену, которую она поначалу вовсе не собиралась с ним делить.

Наверху раздражительный Рихард Вагнер трепетал от страха и опасений, как бы она не вступила слишком рано или слишком поздно. «Чего ему надо, этому незнакомцу», – подумала Алиса и озарила собрание: как известно, у нее при каждом выступлении делались красивые глаза. «Такая старая цирковая лошадь, как я», – подумала она далее и вступила сама:

– N'est се pas ma main?[57]

Она обрушила на собрание свой голос, и весь дом в мгновение ока заполонился им: не только здесь и отсюда до самой лестницы, но и в отдаленнейшей комнате для завтрака можно было им насладиться, как несколько ранее пара Нина – Андре, когда Артур с ней репетировал. Вызывать дребезжание рюмок оказалось недостаточным предостережением, теперь же дело пошло всерьез: в головах гудело, а барабанные перепонки испытывали давление, как в самолете, когда он набирает высоту. Алиса всегда остается Алисой.

Артур сказал, не чинясь:

– Она ревет.

Он как раз стоял в среднем проходе возле кресла под номером сорок пять. Прямо на ухо Мелузине он с усилием спросил:

– Надо ли так выкладываться в концертном зале, который всего половина, а на сцене ей и повернуться негде.

– Она должна, – объяснила Мелузина, – раз она здесь. У Тамбурини, как вы, вероятно, заметили, достало мудрости изобразить дистанцию.

– Как так? – спросил Артур. – Он разочаровал вас?

– Он поет в зависимости от пространственных условий, отступив на десять метров или на двести лет.

Артур, не совсем ее понявший, заметил на всякий случай, что это и есть искусство.

– Искусство в том, чтобы по-прежнему дурачить нас, – призналась любительница, каковой она была до сего дня. Она отреклась от мечты быть услышанной и больше этого не желала. – Кто освободит меня от самой себя, тот и есть мой друг, – сказала она, смутно вспоминая про некий стеклянный гроб, который, к сожалению, не представлялся ей более столь соблазнительным. – А артист он без сомнения, – громко договорила она и тут же закашлялась.

«Какая хриплая и какая красивая», – подумал Артур про себя, а для Мелузины он сказал:

– Алиса всегда состояла из одной только глотки.

– И эта глотка принадлежит великой женщине, – заявила она вдруг совершенно чистым голосом. – Кто-кто, а я это знаю.

– Понимаю, – ответил он и был бы куда как рад поцеловать ее ослепительное плечо. Черное «сорок пять» болталось рядом, Артур незаметно убрал бирку.

Звучащая ровесница на сцене развернулась во всю свою мощь. Спору нет, она совсем не Манон и не предмет мечтаний, вернувшийся из прекрасного далека. Она представляет единственно певицу Алису, зато какую певицу! Над ней не посмеешься, как можно было отважно смеяться над калекой. Здесь пышное платье и мощь фигуры требуют полной серьезности. Толстые ляжки плотно обтянуты тканью – не ради наслаждений, грузная нога отбрасывает шлейф перед каждым шагом артистки, следующей вместе с покорным софитом вдоль рампы.

Вот Алиса. N'est се pas ma main? Да, вот ее рука, и не только рука, которая по размерам и по членению являет собой образец руки: нет, всякий раз, когда она прижимает ее к груди, когда вздымает или демонстративно растопыривает пальцы, на ней сверкает браслет. Никогда не виданный, ни один человек не может его припомнить, с ним и с женщиной, которая его носит, рассыпая вокруг себя сверкание, творится нынче что-то необыкновенное. Драматичное! Ах!

За это слитное «Ах!» всего собрания певица Алиса поблагодарила. По меньшей мере могли возникнуть сомнения насчет того, какую цель преследовало мимолетное сгибание колен. При таком смысле и подаче арии показалось бы вполне естественным, если бы у Манон, особы легкого поведения, дрожали колени. Но чтоб они дрожали у Алисы? Уж эта дрожать не станет. Она, если отвлечься от ее голосовых связок, выставляет напоказ невероятнейший экспонат, и впечатление от него она никоим образом не желала бы затмить.

Ни один актер, даже произнося самые выигрышные реплики, не забывает про свой галстук. Естественная, грубо сколоченная Алиса оглушает людей неслыханным, громовым воплем; они должны себе сказать: выше этого ничего не будет. Прикажете ей торжествовать молниеносную победу своего браслета, отведя глаза? Ее добрый ангел того не допустит. Ах!

Именно княгиня Бабилина облекла свое признание в предельно меткие слова:

– Elle est un peu là, – громким голосом сообщила она своим ближайшим соседям. – Elle m'assourdit et me foudroie. C'est à n'en pouvoir plus, on s'écroule à force d'être ravi![58]

Все, что она далее намеревалась сообщить, было перекрыто могучим голосом певицы. И однако мадам Анастасия торжествовала так, будто она сама оглушила собрание, осияла и раздавила восторгом. Она не сидела более на откидном месте, она парила над ним, ее унижения были отомщены.

Это чувство она не преминула выразить в словах, вышколенная дама вдруг сделалась словоохотливой.

– Et le cher Tamburini? – спрашивала она у людей, которые ничего не слышали. – Mais il c'est évanoui, l'artiste insigne, l'incomparable bossu[59].

Дама, чье звание должно бы, казалось, уберечь ее от низких мыслей, держала себя так, словно маэстро, которого она более чем хорошо знала, и впрямь провалился в люк. И утонченное искусство, и горб – все должно было уступить превосходящей силе певицы, никто среди этого собрания не счел бы ее подлой. Разве что много путешествовавшая особа с большим вкусом знает то, что знает.

«Une médiocrité impudente ne reculant devant rien[60]», – рассудила ее совесть, ах, этот нежный альт был заглушен шумными обертонами. «Elle prend tout се beau monde d'assaut et elle s'assoit dessus»[61], – сказал справедливый взгляд, который, в свою очередь, может оказаться ошибочным. В конце концов, певица делает то, для чего пришла. Ее прием в свете заслужен, свет желает, чтобы его принудили, а на собственных инстинктах так удобно сидится.

В приватной жизни та же самая Алиса имеет вполне обычные габариты, недостаточных размеров сцена преувеличивает, как известно. Это касается ширины плеч, расходования вокальных средств и шума, производимого сказочным браслетом. «Au théâtre de la Scala, – припоминает Бабилина и искренне с тем соглашается, – се bracelet ne serait qu'un joujou quelconque[62]. Напротив сцены, там, где я от нее всего дальше, в большой средней ложе, я сочла бы этот голос достаточно великим. Оттуда и „Дон Паскуале“ выглядел кукольным представлением, да и Тамбурини оказался бы не меньше других марионеток».

Гранд-дама на откидном сиденье предается мечтам, никто не проявляет полного внимания. Ни одна чрезмерность не может занимать долго. Певица Алиса, старая цирковая лошадь, по ее собственному определению, заметила это раньше, чем публика, – уже после нескольких тактов своей арии и двух искрящихся проходов вдоль рампы. Вообще же ей теперь понадобился партнер, нельзя дольше обходиться без объекта соблазнения, и она дала ему знак выйти вперед.

Он с готовностью покинул свое прибежище, незаметно переместился вперед, за спиной у него снова висела скромная пелеринка, и он не издал ни единого вздоха, чтобы привлечь внимание к себе. «Faecia pure»[63], – говорил его преданный вид. «Mio dovere»[64], – заверяла она, но его чувство долга состояло в том, чтобы не препятствовать этой большой женщине. «Вот моя рука, è lei la seduttrice immоrtаlе[65], ваш кавалер ничего не может поделать: он раздавлен вашим пением».

И действительно, ее последний, волшебный взлет n'est се pas, Manon?[66] – должен был увлечь ее самое до постижения собственной роли, роли неповторимой соблазнительницы, которая без конца соблазняет и поет вместо всех забытых. Певица Алиса не вспоминала ни эту историю, ни свой славный пол. Она оставалась неизменной и обрушивала всю мощь своих легких на собрание, отнюдь не сотрясая его. Такой натиск оно теперь умело выдержать благодаря притерпелости ушей и вновь обретенному равнодушию.

Убеждала Манон одного лишь де Гриё. Испуг, восторг – все это он наглядно демонстрировал людям, но все это истинно совершалось у него в груди. Не зря он заранее потрудился над тем, чтобы ощутить старое колдовство. И не важно, кто будет осуществлять это колдовство, это l'antico fascino, скромный поддается ему, даже когда оно исходит от Манон, которая не более чем здоровенная бабища. Тамбурини оставил пространственный зазор между Манон и собой, не то вес ее тела сокрушил бы его, приди ей в голову мудрая идея заслонить его всем своим объемом.

Но актриса упустила такую возможность, несмотря на всю свою выучку: тягостные обстоятельства лишили ее живости ума. Она открыла лицо партнера, партнера нельзя заслонять, это закон. Люди увидели его, увидели его восторг, испуг.

– Прошу прощения, – пробормотал один президент. – Он что, влюблен?

Вопрос его заключался, точнее говоря, в том, верит ли этот человек в любовь, в ее власть сделать при случае из представителя хорошего общества искателя приключений. Разумеется, бывает и такое, другой президент, первый ряд, справа, кое-что сулит в этом смысле. Но моложе он от этого не становится, скорее уж наоборот. Удивительный человек на сцене действительно переместился в историю двух малолеток – которые, если хотите, прибыли из других времен, но сколько лет самому певцу?

Его умудренное опытом лицо становится детским, ему восемнадцать, он исполнен дурацкого восторга, который, сколько можно судить, утратили по-настоящему молодые, или, может, их лица просто лишены выразительности? Внизу, под оркестром, стоят рядышком Андре и Стефани.

И они тоже сохраняли дистанцию между собой. Стройно выпрямясь, светлые и холодные, наблюдали они театральное действо: подражания оно не заслуживает, реален не только свет, прежде всего реальны мы. Мы не верим в превосходящую силу чувств; печатать или рисовать, любить или есть – все это лежит на одном и том же, на среднем уровне, жизнь вполне управляема. Впрочем, с этими скороспелыми знатоками случилось так, что на стене, хотя они вроде и не притрагивались к ней, их руки нашли одна другую.

Насчет их глаз нам ничего не известно, они были обращены к стареющему Тамбурини. Возможно, он волновал их – как ровня. Признать это должны были их руки. Известно только, что, когда к ним снова вернулся дар речи, они раскритиковали и кавалера, и его соблазнительницу, и весь театр заодно. Вот так и бывает; если какой-нибудь паре надо выглядеть особенно привлекательно, она непременно состоит из ревущего колосса и карлика, который и сдает партию.

А вот собрание, о нет, собрание рассуждало по-другому, этот дурачок Тамбурини все больше и больше забирал его за душу. Снова, наконец, запев, он утолил зловеще возросшее нетерпение, ибо его мощной Манон публика была сыта по горло. Он знал это наверняка, и она без сомнения тоже смутно это чувствовала. Вот почему она повернулась к залу спиной; в дальнейшем, дождавшись своей реплики, она выкрикивала текст возлюбленному прямо в лицо. Над ним сверкал браслет, образцовая рука была занесена над ним, когда же она ударит?

Едва угадав провал Алисы, он тотчас взял ее сторону. Несчастная борется за свою жизнь. Он был глубоко удручен этим зрелищем. Его голос давал лишь то, что нельзя было заглушить, не проявив откровенной грубости. Он только делал вид, будто поет. Поющая тень. Вот в чем была его ошибка, но как бы он ни поступил, это все равно оказалось бы ошибкой.

«Тамбурини хочет спасти бедную Алису, et il l'enfonсе[67]», – замечает про себя дама с острым взглядом. Другая дама, ранее номер сорок пятый, повторила замечание, которое уже единожды высказывала красному фраку, что находится рядом с ней:

– Он поет с расстояния в двести лет.

Это означало: «Он меня восхищает, делает счастливой, он подлинный де Гриё, он чудо-возлюбленный, я на такое чудо больше не надеюсь».

Если б одна лишь Мелузина поддалась его невольным чарам! Если б мадам Бабилина была единственной, кто отметил, что он, совершенно против воли, поверг Алису в прах своим пением. Но дело обстояло по-другому. Все и во всех отношениях разделяли их мысли. Когда певец прилагал усилия, чтобы оставаться вне игры, его приглушенный голос казался им еще родней и ближе. Он сражался за свою партнершу, он обратил себя в тень, чтобы она предстала во всем своем величии. А в результате – достигшее совершенства выражение истерзанного сердца, попробуй устоять, кто сумеет. О, мы ценим, как известно, не только такт, мы ценим еще и вкус к благородному воспитанию, которое нам дали. Отвлекшись от деловой жизни, наше сердце тоже бьется, и мы попросили бы…

Успех обернется катастрофой, прямой противоположностью человеколюбивых замыслов, которые, во всяком случае, питал мудрый чудак из Тосканы.

– Чудак – это точно, а мудрый ли – это еще вопрос, – сказали Стефани и Андре в один голос, но тут занавес опустился. Пышные божества на пиру и помыслить не могли о таком многообразии человеческих неуверенностей.

– Неужели он просто интриган? – спросила Стефани.

– Он ее погубил, больше я ничего сказать не могу, – ответил Андре.

Занавес торопливо поднят, на сцене оба певца держатся за руки и каждая рука пожимает и трясет другую, дабы направить аплодисменты по верному пути. Ни тенор, ни сопрано не желали признавать, что он заслуживает благодарности высокого собрания, нет, это его партнер все заслужил.

Со стороны певицы это была просто хорошая мина, убежденность отсутствовала. Все видели: она была бы куда как рада столкнуть недомерка в люк и остаться на сцене в полном одиночестве. А он тем временем осуществлял то, в чем заверяла его рука: он подвел свою соперницу к рампе, выпустил ее руку и отступил назад.

– Тамбурини! – выкрикнул кто-то.

Он испугался – и отнюдь не для виду, нет, нет, он действительно подскочил от испуга, чтобы уже окончательно исчезнуть за спиной у крупной женщины. Ах! Он только раздразнил собрание, его стали исступленно вызывать рукоплесканиями, выкриками: «Vogliamo il Tamburini»[68], чтобы он уж наверняка понял. Как будто он и без того не понимал, что его прегрешение не исправить.

Он не смеет показаться на глаза. «Хотим Тамбурини!» Он ежится, он хватается за отчаянное средство – набрасывает на себя шлейф певицы. В начале представления этот поступок вызвал бы смех: клоун! Теперь люди настаивают на своем, сохраняя смертельную серьезность, всего решительней – сзади, среди великодушной, но и критичной молодежи. Прорывается звонкий голос: Адриенна, она ниспровергает своего идола. Долой ее! Победителя к рампе! Генеральный директор оглядывается по сторонам: чей это звонкий голос так великолепно прорвался? Занавес тем временем опускается снова.

Ему суждено еще много раз подниматься и опускаться. Но Тамбурини не показывается, он тоже упрямый. Его просветительские намерения постигла неудача, так уже бывало не раз, но он стоит на своем. За стеной из мешковины, которая желает быть дверью, он уговаривает Алису выходить без него.

– J'insiste, chere amie, pour que vous en appeliez à la consience d'un public qui sera trop hereux de répaver ses torts[69].

Он от всего сердца продолжал настаивать, чтобы она положилась на большую проницательность этой нервной элиты.

– La grande artiste que vous êtes, ne leuren tieudra par rigneus[70].

Это ее-то, которую не признают, он уговаривает не сердиться на капризы толпы!

– Montrez-vous! Un triomphe sans précédence vous attend![71]

Обещание дано, и не важно, заслуживает ли оно доверия: она бросается на авансцену, как раз вовремя, чтобы наполовину упавший занавес успел показать, как простираются ее красивые, сильные руки, отдавая себя великосветскому приему. О ужас, выкрикивают совсем другое имя, ей же предназначены звуки гадкие. Ее колени, единственное, что доступно взгляду, были освистаны за отсутствием лица, которое, будучи скрыто от глаз пиршеством богов и искажено ненавистью, сыпало проклятиями – а что тут еще оставалось делать.

Моралисту по ту сторону занавеса понадобилось собрать воедино всю свою храбрость, чтобы не спастись бегством; кокетливая, приплясывающая походочка, которая следовала за остальными его поражениями, тут спасти не могла.

Кожа у него стала влажной и липла к столбикам, высоко над ним венок возвещал бессмертие. Он думал: «Что я наделал! У нее долги и старость не за горами. Мне надо бы громче кричать, чем ей. Вот оно, вот в чем моя вина, вот в чем – если человек до конца себя познал – мое тщеславие».

Едва успев это подумать, он получил от гневно сверкающей руки давно уже назревшую пощечину.

– Une gifte bien acquise, – пробормотал он, покуда глаз его истекал слезами. – Merci, Madame… Ма non si incommodi. Ne vous déranger plus[72], – договорил он на удивление твердым голосом, и ее вторично занесенная рука остановилась на полпути перед его тихим авторитетом.

XIV. Так не положено

Теперь певица Алиса будет метаться по «Кабинету Помпадур», будет стонать и все же надеяться, что Тамбурини ее выручит. Она чувствует: лишь он способен на это и хочет этого.

Стеная, она спрашивала себя:

– Куда делся Артур? Он меня предал! Предатель!

От этого слова холод бежит у нее по спине, так, верно, ощущаешь нож, когда он вонзается в тебя. Дальнейшее было произнесено вслух, если допустить, конечно, что имелись слушатели:

– Это месть! Я отказалась петь Микаэлу рядом с Кармен его богатой дилетантки. Я – жертва своей артистической совести, жертва, и ничего больше. Он настроил против меня стоячие места. Я отчетливо слышала немелодичный визг предательницы Адриенны! О! Зависть. Могу засвидетельствовать: зависти я не знала никогда.

Обращение к самой себе отогрело душу страдалицы. Но едва она смягчилась духом, за спиной у нее возник Пулайе. Старинный механизм на подлинном комоде пробил его час. И сам до того испугался, что задрожал.

Тем временем высокое собрание раскаялось в содеянном. Во всяком случае, сейчас воцарятся терпимость и кротость; но почему они не снизошли на него сразу в ту минуту, когда собрание перестало шикать по той простой причине, что опущенный занавес скрыл от глаз ее жертву. А под оркестром, как раз исполнившим бодрую мелодию со множеством ударных и скрипкой, двое хладнокровных молодых людей тоже отметили то обстоятельство, которое больше всего терзало несчастную Алису.

– Артур, – сказала Стефани, – и ухом не ведет. Чем он занят, добрая душа?

– Мелузиной, и с доброй души этого предостаточно, – пояснил Андре, любящий сын.

Девушка заметила, что он слишком уж задержался у ее превосходной матери.

– До тех пор, покуда не потерпит крах его новая Опера, – полагают оба. Инцидент встревожил их, хотя в общем-то они не волновались: днем раньше, днем позже, все так и так потерпит крах.

– Давай их поженим! – решила Стефани.

– Наших родителей? – осведомился он, хотя и знал: и вопрос можно бы не задавать, и тем паче – выражать удивление. «Мой небрежный тон кажется подозрительным. Вот и она посылает улыбку в сторону от меня. Я восхищен ею».

– Я знаю маму, сегодня вечером она испытала глубокое разочарование.

Произнесено без небрежности и без нарочитости. Стефани жалела свою мать. Его охватило чувство вины.

– Жалеть надо Алису, – начал было он, но она не дала ему договорить.

– А вот это уж не твое дело, мой мальчик! – Она обращалась к нему строго и сострадательно. – Ты погляди на Мелузину! Погляди, что ты натворил. Это женщина, которой довольно и одной неудачи, это тебе не певица, которая десять раз провалится, прежде чем уйти со сцены.

– К сожалению, ты застала ее с Пулайе. – Он устыдился, произнося свои слова, и главное – как произнося – над собой, куда-то в воздух.

Стефани дала ему время вспомнить, как все обстояло на самом деле. И когда ничего не последовало, сказала:

– От не такого, как ты, я бы отказалась.

– Значит, от меня не откажешься?

Любимое лицо очень медленно качнулось, выражение его было смертельно серьезным. Он мог бы поцеловать ее на глазах у всего света, она не стала бы противиться, но он не притронулся даже к ее руке.

– Я тебя не стою, – сказал он.

– Ты меня стоишь. Ты сделал мою мать глубоко несчастной, теперь делай со мной что захочешь.

После этих слов оба замолкли. Он, правда, говорил краешком губ, чтоб она не слышала, но все равно она его понимала. «С Мелузиной я вел себя нерешительно. Такой примерно смысл имело его признание. А почему? Возьми я ее, хуже бы все равно не стало. Я такой глупый, Стефани такая умная».

Она отвечала взглядом испуганных глаз: «Очень хорошо, что ты не взял ее. Тогда мне досталось бы разочарование, и пришло бы оно ко мне много раньше, чем к ней, и, возможно, я бы его не снесла».

Вдруг он рассмеялся, будто они вели между собой бог весть какой веселый разговор.

– Я – всем желанный мужчина!

Она тоже рассмеялась. И впрямь это были весьма жизнерадостные ребятишки, они не упускали ничего значимого и от всего, что сколько-нибудь важно, умели до сих пор уклониться. Des enfants bien nés[73], сразу увидела мадам Бабилина, потому что она вообще все видела.

Но тут хладнокровного юношу словно толкнуло, никто не мог ожидать, что именно в эту минуту он рванется прочь.

– Что с тобой? – спросила Стефани.

Он прижал к виску растопыренные пальцы, выкрикнул имя Пулайе, а больше ничего сказать не мог.

– Свет опять завладел тобою, – предположила она, все так же ничего не понимая.

– Пулайе! – выдавил он. Неумолимое решение было принято. – Он или я.

Она пожала плечами. Ей и в голову не приходило, что можно упустить еще что-нибудь значительное после того, как для них обоих была восстановлена правда сердца. Он торопливо наставлял ее, нога уже в другом месте, и мысли тоже:

– Ты ведь сама застала Мелузину с неким господином. И это уже не был я, если, конечно, ты не путаешь меня с Пулайе. Меня ты разоблачила. Поздравляю. Я предвижу новые поздравления. Наряду с любовью не следует забывать про жуликов.

После этих слов он у нее на глазах прошел сквозь стену.

– Не попади в западню, – успела она еще посоветовать, пока не закрылась за ним невидимая ранее дверца.

– Nourri dans le servail j'en connais les défours[74], – отвечал он, чтобы ее успокоить, и больше его не было слышно.

Одновременно среди высокого собрания окончательно восторжествовали покаянные чувства. Человеком, спиной ощутившим это, был генеральный директор; со всей подобающей осторожностью он напомнил собранию о заслугах провалившейся певицы:

– Мы сами выставили себя на посмешище, можно сказать. Неужели мы совсем упустили из виду фоторепортаж?

Он оглянулся, ища поддержки. Паолина Лукка, или кого она там изображала, перегнувшись через два ряда, оперлась на обнаженные плечи пожилой дамы. Давно, по ее словам, выйдя из детского возраста, она еще ни разу не наблюдала столь неподобающего поведения со стороны общества, которое себя уважает.

– Господин директор! Госпожа президентша! Дамы и господа! Мы ли это? Мы, кто на сегодняшних развалинах культуры остается последним ее столпом?! Моя тетушка, – кричала она пронзительно, как пойманная птичка, которой вот-вот перегрызут горлышко, – моя тетушка Паолина Лукка везде и всюду щедро демонстрировала то, чем владеет, а я клянусь вам, она была тяжеловесней Алисы. Просто наши родители признавали красоту там, где она всего весомей, крепкие члены, мощный голос, их не могли отпугнуть никакие размеры. А мы? На кого мы шикаем? На собственный упадок, не будь мне имя Лукка.

– Имя у нее, положим, другое, – пробормотала Бабилина, мало-помалу разрушавшая все, что возможно. Но смущенное собрание оказалось на стороне ораторши.

– Больше правды! – требовали вокруг. – Мы вытерпим! Вытерпим габариты, снесем рев!

Общественная воспитательница продолжала витийствовать, хотя озарение ее было исчерпано; тоном, пародирующим любое достоинство, Бабилина не преминула это заметить:

Il pleut des vérités premières,

Ouvrez vos ronges tabliers![75]

Насмешка, может, и была оправдана, но самой Бабилиной оправдания не было; еще бы немного, и она упала с откидного места. Толчок, предназначенный ей, – его приняла на себя Стефани, все та же Стефани, которая еще раз вручила княгине упавшие бриллианты.

– И хватит об этом, – приказала она крупной даме. – Вы же видите, настроения переменчивы.

Артур явно пришел к такому же выводу.

– Вызывайте Алису! – приказал он со своей стороны задним рядам, которые последними проявляли упрямство и свистели на пальцах. Обделенные, как они есть, неподкупные, как их суд, задние ряды твердо уверовали, что карьера знаменитой Алисы завершена, теперь пришла очередь других.

– Публичный скандал, первый, который нам приходится пережить, – заявил Артур в полном согласии с генеральным директором, президентом вооружений и всей присутствующей знатью.

Сошлись на том, что допущенный промах надлежит уладить, а певицу, потерпевшую неудачу, вернуть к жизни. Было решено отрядить делегацию, дабы она напомнила менее состоятельным о благоразумии и о приличиях. Выбор пал на Нолуса и на потаскуху. Впрочем, существует не одна арена действий. Где бы ни имели место разные случаи, они служат целям, которые в совокупности никому не ведомы, пока их не достигнут, а после этого тоже нет.

Столь всем желанный Андре направился к месту своего активного вмешательства, а тенор Тамбурини – кто о нем сейчас думает? – занял свой пост. Он всей душой стремился спасать. Робкое желание исправить то, что испортил, волновало его, как приготовишку. У дерюжной стены, которая отделяла от ближайшего шага, стоял человек, и предстартовое волнение окрашивало его морщинистые щеки, он ловил ухом противоречивые шумы, ожидая с бьющимся сердцем, когда его призовут.

Повод, который молодил его и настраивал на борьбу, – иными словами, бедную Алису – он оставил метаться и стенать там, внизу, именно про нее он совсем забыл. Кто ничего не забывает, тот ничего и не делает.

Алиса – ах, если бы она об этом знала! – продолжала неизменно занимать один-единственный ум. А вот и он. Пулайе всунул свою кошачью головку с обратной стороны в «Кабинет Помпадур». Все нападения совершаются здесь, как правило, с обратной стороны: в свое время через задний выход в кабинет под прикрытием Артура заглядывала Стефани: она увидела Пулайе, который был занят тем, что снимал украшение с руки Мелузины. К сожалению, теперь не стоило труда наглядно убедиться, что Алиса ничуть не более добровольно, чем другая, отдает браслет. Можно подумать, что он принес ей счастье! Но таковы они все. Освистанная Манон металась, стонала, но и руками размахивала, чтобы он сверкал.

Завидев приближающегося Пулайе, она застыла в трагическом оцепенении.

– Друг, – глухо проронила она, – единственный. Тоже хорошо.

Она протянула ему свою руку, он перехватил ее и жадно ощупал вокруг браслета.

– Неужели вы совсем ничего не испытываете? – спросил он, моля о милосердии.

– Вы меня любите, – догадалась она с той остротой взгляда, какую дает собственное несчастье.

– Да, потому, – подтвердил и он, – и вот, именно пылая любовью, о божественная, я сверх меры вас украсил. Не следует слишком далеко заходить в своем преклонении, этот браслет отравлен и проклят, не вы кричали на сцене, а дьявольская драгоценность. Он был заодно с кознями ваших врагов.

– Значит, поэтому, – поняла она.

– Но я люблю вас, я избавлю вас от злых чар.

Он раскрыл замок, а ее обнаженную руку препоручил закону тяжести. Алиса склонила свою измученную голову на его надежную грудь и вздохнула облегченно.

– Единственный друг. Мне уже лучше. Я твоя.

– Ты слышишь шум? Это аплодисменты. Ты слышишь крик? Они зовут тебя.

В этом Алиса усомнилась, она не могла не быть старой цирковой лошадью, но пусть обманщик дурачит ее низкопробными сплетнями, над которыми они никогда не поднимаются. Такая Алиса глупеет, потому что в данную минуту это наименее для нее мучительно.

Она покорно следовала за ним, когда он начал осторожно отступать к историческому комоду. Он выдвинул ящик, опустил туда браслет, легко задвинул ящик, повернул ключ и взял его. Алиса, укрывшая голову на его груди, сможет потом поклясться, что не имеет ни о чем ни малейшего представления.

Не то Нина. Эта девушка известна тем, что по своему долгу и обязанностям должна присутствовать во всех местах сразу. Она тоже наблюдала эту сцену, опять с обратной стороны, но тем не менее с прямым удовольствием. Будучи замечена, Нина тотчас исчезла. Пулайе, при всей своей невероятной гибкости, не сумел с достаточным проворством спихнуть мощный груз своего нового завоевания, догонять беглянку оказалось делом безнадежным. Он в ярости вернулся к Алисе.

– Проклятие все еще тяготеет над нами, прекрасная дама! Люди могли наблюдать ваше чувство ко мне.

– Болван! – отозвалась Алиса.

И тут вошел Андре, возможно, он раньше, чем надо, подоспел к месту действия, но показался он лишь сейчас.

– Вы как сюда попали? Через сцену? – недоверчиво спросил Пулайе.

– Тебя и вообще здесь быть не должно, – решила Алиса. – Тому нет никакого разумного объяснения. Взгляни только на бледного Пулайе! Нас, людей театра, он считает суеверными. А сам боится.

– Я – и бояться? – От кота средних размеров Пулайе вырос до весьма значительных.

Андре, мальчик нетренированный, не достигший еще полной зрелости, через плечо обратился к опасному кавалеру:

– Он и сам сейчас исчезнет загадочным образом.

– Вы так полагаете? – Никто не мог бы резче вызвать на единоборство, чем наш кавалер.

Андре откинулся на комод, широко расставив ноги, – так выглядел его ответ, если, конечно, это было задумано как ответ. Даже сам Пулайе не мог определить, а точно ли слаб мальчик, который настолько обнаглел. У него может быть оружие, к примеру запертый ящик комода, отсутствующий ключик, если, конечно, допустить, что мальчик пришел на четверть минуты раньше, чем дал о себе знать. Пулайе, наносящий президентам ночные визиты, считает это вполне возможным.

– Алиса! Директор хочет еще раз тебя послушать! – сказал Андре.

– Простодушный ребенок! – Других слов она для него не нашла.

– Директор почти хочет, – пояснил Пулайе с отменной учтивостью. – Чтобы он захотел окончательно, хватит одного словечка его соседу, пушечному президенту, который мне ни в чем не может отказать.

– Он разрешает вам даже взломы? – спросил Андре.

– Почитайте утренние газеты!

Пулайе начал отход, достаточно, впрочем, медленный, чтобы певица еще сумела настичь его перед дверью. Она обхватила обеими руками его шею.

– Сделай это для меня! Если ты сумеешь добиться, чтобы мне дали возможность повторить арию, я ради тебя готова красть, убивать, если надо, и дом поджечь.

Она звучно его расцеловала. От Алисы можно было ждать чего угодно, но этого никак нет. Молодой Андре со всем своим запасом невероятных жизненных впечатлений сегодня вечером мало о чем мог сожалеть в такой степени, как об этом. В собрании произошел перелом настроений. «Мне, – как понял Андре, – она не верит, даже когда я приношу ей такое известие». Зато от другого ждет, что он сумеет сделать его правдой. Но правда, к сожалению, и то, что она готова с ним воровать. Ему достаточно лишь обеспечить терпимость президента, и вот уже он получает от нее звучный поцелуй.

Когда лишенная предрассудков певица вспомнила о своем зрителе, она его высмеяла.

– Я знаю, что ты думаешь. Борьба за существование ужасна.

– А успех и того ужасней, – сказал Андре.

Пулайе же со своей стороны встретил за дверью Нину. На сей раз она не стала убегать, и оба тотчас нашли общий язык.

– Следи за комодом, – потребовал он, а Нина на это:

– Пожалуйте ключик, не то я всем расскажу.

Ей в руки сунули нечто похожее, она пощупала, спросила, что это значит и к какому сейфу это подходит, но твердая хватка заставила ее двинуться с места. Парочка достигла аванзала к тому моменту, когда рукопашная там была в полном цвету.

Нолус и протеже президента каждый на свой лад осуществляли миссию на задворках. Банкир набухшими жилами на лбу, вернее, на том количестве лба, которое отпускали ему низко растущие волосы, сбил с ног двух-трех крепких молодых людей, прежде чем они заметили приближение его кулака. В результате удачных апперкотов у остальных переменилось неподкупное суждение о певице Алисе и громче зазвучали фанатические вызовы. Мощь собственного голоса при известных обстоятельствах побуждает к насилию. Кто еще сопротивлялся, тому досталось.

Проститутка же предъявила деньги. Не то чтобы она намеревалась передать их товарищам: ее некогда малопочтенный пример одерживал победу сам по себе, хотя и не всюду. Гадкая уточка стояла на своем, ей совратительница должна была сунуть нечто более осязаемое, чтобы она хоть ненадолго прекратила неблагозвучные выкрики. Адриенна же – насколько иначе выглядит ее бескорыстие и ее раскаяние! – вырвала у Гадкой уточки банкнот и начала топтать его ногами, не переставая при этом вызывать обожаемую певицу. И поглядите, честная душа не подверглась мести, потому что на полу шло сражение за банкнот.

– Алиса! Хотим Алису! Alla porta! Fine funerals! Zuf[76].

Некто, ранее сбитый с ног и вновь восставший, кричал как безумный: «Хайль!» Смятенные чувства толпы, которая собой не владеет и себя не знает. И напротив, строгость мыслей, воля, которая держится направления, встречаются соответственно лишь в передних рядах.

Хитрая элита всегда будет предводительствовать, но между ней и совокупной недееспособностью задворок глядит и ничему не препятствует зачерствелое среднее сословие. Таково собрание.

Несколько индивидуальных наблюдателей едва ли могут претендовать на звание класса. Как расценивают положение Мелузина, Анастасия, Стефани и Андре, это их личное дело. Во многих местах данной истории они уступали не только певицу Алису, нет, даже новая Опера, казалось, отошла в прошлое. Но их впечатления подвластны переменам. Анастасию особенно радует грубость банкира и безнравственность шлюхи, оба сообща делают скандал необратимым. «Как знать, – думает Мелузина, – акции, которые были всего лишь клочками бумаги, ну и так далее, все общеизвестно…»

Андре вдруг обратил к Стефани свою милую, вполне пристойную улыбку, она обернулась к нему.

– Вышел из стены? – засмеялась она. – Тайны, тайны, на лице ни следа от них?

Он извинился за природное отсутствие выразительности на своем лице.

– Ну почему же? Ты бледный.

– Ты бы тоже побледнела, – отвечал он, – это было более чем отвратительно. Во всяком случае, Алиса повторит свою арию, Тамбурини что-то задумал, mais il у а des aléas[77], как выразился бы мой дедушка. Все равно.

Она не одобряла ни одно вмешательство, коль скоро результаты его двусмысленны, а дом в достаточной мере ненадежен.

– На вершине событий действует твой превосходный папенька, – заговорила она в манере радиокомментатора на волнующем поединке боксеров. – Уж наш-то Артур дает репортерам все необходимые указания. И его указания будут выполнены, тому порукой несомненный интерес президентов, которые сейчас собрались вокруг него: речь идет об их деньгах! А уж их лица не страдают отсутствием выразительности.

– Ладно, – согласился Андре, – утренние газеты промолчат об истинных событиях вечера. Но разве от этого скандалы перестанут быть скандалами? Стефани, скажу тебе по-честному, судьба наших родителей подвержена всяким случайностям.

«А моя? А твоя?» – спросило ее лицо испуганней, чем ей хотелось бы, нежней, чем она о том догадывалась, но тем временем умолкла дурацкая музыка, которой давно уже следовало умолкнуть, поднялся занавес и на сцену вышел Тамбурини.

Он вышел совершенно неожиданно для собрания, и потому все звуки мгновенно стихли. Далее он держал себя как приятная неожиданность, такой меры нескромности никто за ним не знал. Он изображал из себя рождественский подарок. Дивясь на его лирическую напыщенность, кто-то выкрикнул из середины зала:

– Vuol cantar la «Bohème»?[78]

Остряка не самым ласковым способом успокоили.

Как странно! Человек, который раньше пекся лишь о том, чтобы не раздразнить собрание, прежде чем оно будет растрогано и возвышено его пением, вдруг пожелал, чтобы им восхищались ради него самого, включая и маленькое возвышение между плечами, пожелал – и достиг желаемого. Вот, уверенный в своем телесном воплощении, светясь восторгом, он откидывает голову назад, причем каждому известно, что2 у него там, сзади, но этот предмет больше не участвует в действии. И это достигается не пелеринкой, выпрямляющую силу нельзя просто накинуть себе на плечи, ее надо воспитать годами упражнений.

Допустим, он несчетное число раз пытался изобразить перед зеркалом красавца. Должно быть, еще в юности его сознание с болью отметило, что большинство людей красивы и лишь он один представляет собой постыдное исключение. Тщетно, горб оказался сильнее и в те времена обессмысливал любую попытку. Спасти певца могло единственно его творчество, если оба они, творчество и фигура, на публичных сценах будут одинаково соревноваться за свою исключительность. Вот это ему удалось, с гордостью, с унижением, кто их разберет, и с помощью уже известной присказки: «Я здесь не затем, чтобы вы на меня смотрели, а затем, чтобы слушали!»

Искусство и изъян, непрерывно чередуясь, переживали свои великие мгновения почти на всех концертах во все эти бесконечные годы. Но здесь и сейчас – о нет, годы истекли. Судьбу отягощенного гения он и сам больше не приемлет. Там, на сцене, без тени смущения двигается в лирическом упоении ни разу не оспоренного бытия всемирно известный певец, вызывающий восхищение, зависть, обожаемый красивыми особами обоего пола, он знает это и блестяще этим пользуется.

Только с виду это совершается внезапно, на самом деле все репетировалось, и не однажды. Как поначалу перед обычным зеркалом, а с тех пор перед своим внутренним псише человек упражнялся в красоте и не пришел к малопристойному решению выставлять ее напоказ свету. Как будто свет способен выразить признательность за благородное воздержание. Можно с размахом демонстрировать ему то, чего у тебя нет, он все примет на веру.

Никакого сравнения с предыдущим выходом, когда люди таращились в белый круг софита, сквозь телесную оболочку чудодея, внимали ему и не видели его. На сей раз он чудодействует непринужденно, можете спокойно его разглядывать, в нем нет ни малейшего изъяна, он позволит слушать себя, когда ему заблагорассудится, и наше снисхождение ему ничуть не нужно. Такой – и просить разрешения? Он повелевает, это ясно, а нам предстоит еще раз с начала и до конца пройти всю сцену с распятием, и Манон, и «Сладкими грезами», и «То не моя ль рука?», и прочими атрибутами, поскольку с первого захода мы экзамен не выдержали. С удовольствием! С превеликим удовольствием!

Шевельнуть руками, разразиться восторгами было бы неуместно. Самодостаточный маэстро ищет тишины и повиновения, что куда приятнее при неизменном наличии этих плавных движений, при совершенном его погружении в себя, его свечении. Жестов, адресованных собранию, вполне хватило, теперь ему ясен дальнейший ход событий и его собственное поведение. Знак капельмейстеру, но Рихард Вагнер уже заранее изготовился, он блестяще вступает. Последующие обстоятельства не вызывают сомнений, не нужно лишних слов, даже те, кто при этом не был, все равно в курсе.

«Mais il est épatant[79], – такое впечатление сложилось у княгини Анастасии, и эта простота восприятия совпала на сей раз с мнением ничтожнейших. – Все это – чтобы спасти Алису. А почему не меня?»

Те же надежды питала и Адриенна, да и другие, разумеется, почувствовали прилив храбрости. Они видели его великодушным и не задавались мыслью, видят ли они его именно потому и красивым. Мелузина – ах! не мечтала больше ни о каком стеклянном гробе, когда он повторял свою арию. «Может, несмотря ни на что, ко мне снова вернется голос?» – так выглядела ее мечта.

Тихо и ласково Стефани сказала на ухо Андре:

– Давай уйдем, – и, когда он спросил почему: – Там, где присутствуем мы, редко случается необычное, скорее уж там, где нас нет. Здесь, в доме, твердо известно, что через минуту ожившая Алиса снова будет драть глотку, а может, и не драть, но торжествовать, во всяком случае.

– Ты и сама не знаешь, насколько ты права. Браслета на ней больше нет.

Она не поддалась на этот темный намек.

– Мне не обязательно при этом присутствовать. Можно считать, что все уже произошло.

Андре заговорил тихо и нежно:

– Давай уйдем сквозь стену. Возможно, за стеной нам явится мой дед, этот будет позанимательнее, чем Алиса. Но что гонит отсюда тебя?

Она объяснила:

– Я растрогана. А молодежи нашего толка не пристало плакать.

XV. Полночь

Улица была недостаточно широка для роскошных лимузинов хозяйственной, культурной и человеческой элиты, которая внутри дома собиралась перейти от музыки к буфету. Но элита не спешила. Еще стоя перед закрытой сценой, покуда независтливый Рихард Вагнер играл для них марш из «Аиды», элита болтала. Ее впечатления об истекшем часе оказались в высшей степени положительными.

Оружейный президент подчеркнул удачное взаимодействие всех «без исключения, дамы и господа! Было бы поистине достойно сожаления, если бы мы, на кого смотрит весь свет, не сумели понять, что на нас лежат обязанности…».

– …Спасти доброе, прекрасное, истинное, выведя его из мертвой точки, – добавил Нолус, не задумываясь о том, куда, собственно, вывести. Впрочем, он мог бы ответить, что в Пуэрто-Рико.

Из-за сугубой торжественности минуты президента начали щелкать со всех сторон: на сей раз возле шлюхи. Подстроила это не она; тяга к фоторепортажам о ее жизни и деятельности появится у нее позже, тогда, пожалуй, когда позади останется ступенька с растоптанной жертвой. Не она, но зато она выглядела очень убедительно, чем безучастнее был ее вид – полуотвернувшаяся, соединенная с пожилым человеком лишь задней округлостью, если можно так выразиться. Так без умысла она драматизировала отношения. Некоторые из наблюдавших съемку смогут уже сегодня утром вычитать из газет, как дальше пойдут дела у одного из сильных мира сего.

Удовольствуемся тем, что здесь наступила пауза. Тишина, готовность – неизвестно к чему, разве что к ужину. Задворкам незначительных стало известно, что буфет сервирован и воздвигнут, что он ждет. И однако же они не предприняли попытки взять его с бою, ничего подобного. Незначительные с пустым желудком приобрели неистребимый запах своего кафе, многим девушкам обоняние напоминало о пронафталиненном сундуке. Пусть так, они выжидали, отнюдь не считая это своей заслугой.

Царили единственно добронравие, такт и politesse exquise[80], как именовала это княгиня Анастасия. Вышеупомянутой даме каким-то совершенным бедолагой снова были вручены бриллианты, которые она в очередной раз рассыпала. За это ему дозволили поцеловать самый крупный камень у нее на ладони, причем оба были растроганы. Они располагали сердцем, они располагали временем.

На улицу это чувство в равной степени не распространялось. Водители роскошных лимузинов изнемогали от безделья даже больше, чем им того хотелось. Хлынул дождь, внезапный и сильный. А в двенадцать кончаются последние спектакли. В такую погоду да не сделать левую ездку влекло за собой ощутимые потери. Один господский шофер вывел свой «бьюик» из ряда, приятелю же, который никак не мог решиться на то же самое, он объяснил свои намерения:

– Вот на днях одна черная тачка стояла в часе езды от города. Шел дождь, а при мне была дама. Рыночная ситуация тебе понятна. Вид у меня почище, чем у того парня. Мадам уже влезла. Ну что он мог поделать? В крайнем случае мадам получила меньше, насколько я взял больше.

– А твоя бабка так долго ждала?

– Ну, на худой конец я возместил бы ей расходы на бензин. Но она была рада-радехонька снова меня увидеть.

– Сегодня ты мог бы еще надольше отлучиться, – подойдя, сказал третий.

– Чего они там делают, наверху-то?

– Выкобениваются, – сказал третий.

– Наживаются вусмерть, – предположил второй.

Уже отъезжая, первый заметил:

– Наш изысканный стиль они, хоть сдохни, перенять не смогут.

Оставшиеся начали расспрашивать друг друга, кому из них сообщили, сколько продлится прием.

– Его тайной полиции, – предположили они, подразумевая отнюдь не хозяина дома, который покамест не обзавелся телохранителем. Это привилегия самых высоких и заметных. Оружейного президента обязывает к тому его сан больше, нежели требования его безопасности.

Человек, сложением напоминавший гардероб, показался под сводами ярко освещенного подъезда. Половина улицы обнажала свои ночные детали всякий раз, когда распахивалась дверь праздничного дома. Дождь, белесый и косой, отлетал от мостовой пестрыми струями, потому что лужи были расцвечены машинным маслом.

Две припозднившиеся дамочки помчались через улицу к угловому кафе. Их вырезные лаковые туфли тотчас наполнились водой. С другой стороны, промокшее платье так облепило их формы, словно на них и вовсе ничего не было. Один гость миновал вращающуюся стеклянную дверь, готовый принять любую погоду. При виде обеих нимф, когда они проплывали мимо, растрепанные, но убедительные, мужчина в расцвете сил предпочел остановиться под внешним навесом. Здесь уже пережидали некоторые.

Купальщицы не сразу углядели человека под навесом, лица их были опущены к груди. Чем подставлять дождю фасад, они предпочли капли на затылке и струйки вниз по спине. Добежав, они с первого взгляда поняли, что общество подобрано не лучшим образом. Игроки в бридж, перед тем как разойтись по домам, их жены при очках, румянах и сигаретах и вдобавок сухопарые. Не приходится ожидать защиты от малоприятного господина, который холодно поджидал их, не сомневаясь в своей удаче.

Они резко свернули, отказываясь от крыши. Их соблазнительно изломанные фигуры, бедра, к которым прилипал мокрый шелк, – все это стремилось за угол, где скрылось бы из глаз. Уже, собственно, завернув, они тем не менее столкнулись. С кем или с чем? Опыт не помогал. Мужчина или нет? За углом лежала темнота. Может, был мужчиной? Они еще не родились, когда это уже был мужчина. Они быстро сошлись на обращении «Папа!».

– Папа! – вскричали они в один голос.

– Вы звали меня, дочки, – отвечала фигура. – Я вам являюсь пунктуально.

Даже при такой спешке речь его вызвала у них досаду.

– Ты чего копался за углом, почему тебя нельзя было сразу увидеть? – спросила одна. Другая, с откровенным недоверием, хотя и склонная из-за стесненных обстоятельств принять любое объяснение:

– А слышать мы тебя и вовсе не слышали.

Углядев его ноги, она расхохоталась:

– Он носит галоши! Старичок! Тебя мы нашли. Осталось найти твое авто.

Чувство подсказывало ей, что господин из бывших со своими галошами навряд ли пустился в путь один. Вторая разделяла ее мнение. В один голос обе потребовали:

– Возьми нас с собой.

Поскольку он лишь покачивал головой, они начали давать ему всевозможные заверения, вместо того чтобы потребовать их с него, как ни сомнительно выглядело это явление.

– Мы просто не хотим промокнуть. Это не налагает на тебя никаких обязательств.

– Отвези нас обсушиться, – попросила более зрелая глубоким, звучным голосом и уперла в него свою грудь. – Не то я охрипну, ты же, как кавалер старой школы, не захочешь взять такой грех на душу.

Соединенными усилиями затянули его под защиту выступающего портала.

– Ты здесь ждал? Ты совсем сухой.

– Папа! Что-то с тобой неладно, – заподозрила стройная, на сей раз беззлобно, даже ласково. – Нам ты можешь признаться: ты ездишь на чужой машине.

– В такой ливень это делают даже самые достойные господа.

Чтобы внушить ему доверие, они положили ему на каждое плечо по мокрой от дождя руке. На профессиональном арго, понятном лишь немногим, они проинформировали друг друга, что его подбитая грудь кое-чего сулит.

– Это не бумажник, – сказал он так неожиданно, что обе разом его отпустили.

– Эй вы, – грозно сказала одна, та, что обманулась.

Более зрелая постаралась смягчить:

– Теперь мы знаем. Машина у него есть. И потом он снова поставит ее туда, откуда взял.

– На кладбище.

Это прозвучало спокойно. Почти без всякой интонации, отчего и произвело особенно неприятное впечатление. Две ночных знакомицы больше не признавали третьего, отреклись от него, можно бы даже сказать, что они спаслись от него бегством, если бы погода и без того не понуждала к поспешности. Но когда они хотели свернуть туда, откуда прибежали, за спиной у них пробило двенадцать. Тут они остановились, всерьез испуганные.

– Почему бьют часы, там ведь нет церкви?

– А это не церковные часы.

Дамы не без опыта, но даже более зрелая готова признать, что здесь она промахнулась.

– Ты понимаешь, кто он такой? – спросила она.

– Старпер, – решила младшая.

– Нет, иронический дед, моя милая. Многие становятся забавными в глубокой старости, только забавляются они на наш счет.

– Вот кого надо бы подцепить.

От внутренней тревоги ни одна не позволила другой идти дальше. Попутно они установили, что перед кафе в общем и целом все осталось как было. Разве что несколько игроков снова ушли внутрь. А снаружи все тот же не совсем приятный мужчина лет сорока, не сводя глаз, глядел на них. Лицо его выражало полное удовлетворение по поводу того, что они вернулись, это удовлетворение могло бы показаться обидным, не промокни бедные красотки до такой степени да не будь вдобавок минуткой ранее унижены загадочным стариком. А если окажется, что старик вполне безобидный, – тем хуже.

Вот почему они сравнительно легко и без слов пришли к согласию относительно второй опасности. Раз уж этот тип так и не сдвинулся со своего места – там, где он стоял, все уже было залито водой, – тогда… Ноги в руки и бегом! Через мостовую они перебежали, наклонясь вперед, и вода, которая теперь не падала на их спину, снизу брызгала им в рот. Потому что они бежали теперь с открытым ртом, мало-помалу отбросив всякое самоуважение, теперь они плакали.

Их очередное намерение тоже не нуждалось в словах. Если свернуть с главной улицы, которую заливает немыслимым светом этот единственный проклятый дом, и нырнуть в паутину темных улочек, тогда, считай, дело на пятьдесят процентов выиграно. «Пусть себе льет-поливает, – думали преследуемые, – тогда он не сойдет с места, а мы тем временем давно в „Голубом ангеле“. Там можно раздеться и лечь в сухую постель».

Сказано – сделано, они побежали, или, вернее сказать, думали, что бегут. На деле они либо совсем не продвигались вперед, либо еле-еле, словно то была не мостовая средней ширины, а река Амазонка. Но они не поняли причину, мешающие юбки, и без того узкие, а теперь вообще как прилипший футляр, не давали возможности двигаться нормально. В их положении, как ни мало порядка было в нем даже и внутренне, они несколькими десятилетиями ранее сочли бы себя игрушкой высших сил. Нынче это было уже невозможно, ибо они скромней, чем предшествующие поколения их породы, отдавали предпочтение явлениям объяснимым. Ах, будь они объяснимы и в этот миг смятения!

Удивление – нет, когда с высокого поребрика другого берега им предложили две руки. Им вечно что-нибудь предлагают, пустая рука – это не слишком много. Но, привыкнув к доверительности, лишенные большинства предрассудков, они дают втащить себя на тротуар. И когда поднимают заплаканные лица, кто стоит перед ними? Ироничный дед.

– Опять ты, мой мальчик, да от тебя можно истерику получить. Как это ты в своих дрожалках пришел раньше нас?

– И почему ты пробил двенадцать? – спросила ее спутница.

– Колокол вовремя предостерег вас.

Больше они ему говорить не дали, смех заглушил продолжение. Он глядел на обеих, пока они не смолкли. И тогда наконец они услышали его речь:

– Лучше всего вам следовать за мной – или оглянуться.

Они так и поступили, а он тем временем шел дальше. Что с ними творится? Теряют время с каким-то сумасшедшим, повернувшись спиной к улице, как будто там нет никого, кто проявляет к ним интерес. Очень даже проявляет и не намерен это скрывать. Он решительно ступает в канаву. Почему же он больше не боится бегущей воды? Да потому, что падающая с неба вдруг иссякла. Точнее, перестала падать, а с каких пор? Здесь ничего не было замечено, в растрепанных чувствах вполне возможно, что не активный более ливень продолжает бушевать в душе, словно так и не переставал. Стоит ли разглядывать? И они спешат за стариком.

Их проворный враг, возгордясь близкой победой, допускает ошибку, он шагает прямо, чуть откинувшись, вместо того чтобы идти подавшись вперед. Все внимание он устремил на две свои жертвы, а не на две свои ноги. Очень вскоре, оскользнувшись, он садится задом прямо в лужу, и струйки маслянистой воды разлетаются вокруг – завершенная, почти изысканная, игра красок. На каждой руке полночного старика висит покорная фигура, такой мокрый груз мог бы смягчить даже душу президента.

– Когда не слушают папу! – говорит он строго, но только для них.

И они отвечают ему тоже на ухо:

– Ты можешь так сделать, чтобы мы спокойно ушли? Скажи, что мы твои племянницы.

– Не имеет смысла, – холодно отвечает он. – Если бы даже вас звали Паула и Полли.

Тут они невольно вздрогнули и переглянулись у него за спиной. Откуда он и это знает? Их сумочки висели спереди, их имена были на них вышиты, но ведь сразу не сообразишь. Все равно ничего подозрительного здесь нет, они и не сомневались никогда, они просто удивлены. Как поначалу – и самим событием.

Их враг тем временем собрался с силой. Неустойчивость повредила не только его внешнему виду, его престиж тоже упал, зато сам он кипел от ярости. И если он ранее, возможно, даже был готов отпустить с миром фальшивых племянниц пожилого господина, теперь об этом не могло быть и речи. Но тут защитник преследуемых обратил к нему лицо. Подопечные старика никогда бы не поверили – но этого оказалось более чем достаточно.

Все двигались в направлении праздничного дома, прожектора на крыше – а где ж еще? – ярко и точно высвечивали, чего каждый стоит и на что может претендовать по внешним признакам. Совсем ни на что – фигура из лужи, с ладонями, полными машинного масла, абсолютно на все – ухоженная, почти сухая фигура без возраста, крепкие икры, длинный темный сюртук сшит по мерке, высокий цилиндр сдвинут на затылок, глаза сверкают.

Прожектора ли были тому причиной или сверканием этих глаз заявляли о себе призвание, ранг и сила, подвластный феномен просто-напросто угадал нечто высшее, во всяком случае, недоступное его пониманию. Он испугался при виде этого лица не потому, что оно было страшным, но оно предполагало непонятную дистанцию. Если бы речь шла об обычном высокомерии – высокомерие можно сломать при благоприятных обстоятельствах. Нет, здесь человек улицы столкнулся с чужеродностью, которая вытеснила его, оттеснила с края тротуара. Он так и не взошел на него.

– Будет исполнено, господин тайный советник! – На большее он не осмелился.

Никто не давал этому человеку никаких поручений, да и тайного советника он попросту выдумал, потому что не мог иначе. Его правая рука сделала два-три резких движения, детали приветствия, призванного выразить раболепное повиновение. Приветствие не совсем удалось, и человек в полном смятении чувств отступил. Назад, скорее назад, к оставленному без спроса посту.

Паула и Полли, или как они там именовались на самом деле, обычно провожали каждого, над кем одержали верх, презрительным смешком. Но при взгляде на тайного советника, за чьи руки они до сих пор держались, решили отказаться от своей привычки. Лицо тайного советника устрашило их одним своим благородством, как и того послушного человека. Они почувствовали, что их тоже вытесняют. Тут уж не прижимаются, а отходят в сторонку и благодарят. С иронией, конечно, не то они выглядели бы как обычные попрошайки, а попрошайками они отродясь не были.

– Спасибо, тайный советник. – И они отпустили его. Отойдя на один шаг, они сказали: – Шуточки! Главное, мы прошли. – Он успел отойти от них на два шага, когда они задумались: – На этот раз все сошло гладко. Но надолго ли? Может, сбежим?

Бегство было, разумеется, всего предпочтительней, но куда бежать, если их враг по ту сторону мостовой двинулся бы за ними. Отвергнутый, пристыженный, он все равно настаивал на своем праве бдить и караулить. Может снова прийти его черед. С надежного отдаления этот человек подвергал сомнению и тайного советника, и величие последнего. До сих пор ничего нельзя было поделать, но первую же слабость, которую благородно допустит слишком благородный, можно использовать для мести. Он уже заранее радовался грязи на своих руках, эти руки ухватят тонкий сюртук, а возможно, нечто еще более изысканное – лицо.

Намерен ли подозрительный тип отправиться на прием? Вступить в дом, где принимает свет, и быть туда допущен? Ну, в таком случае доброй ночи. Но старик проходит мимо, тем самым вопрос можно считать решенным: он не принадлежит к числу неприкосновенных, и в самом непродолжительном времени его можно будет схватить.

Он проходит до середины длинный ряд машин, и хотя останавливается, задержка вроде бы произошла не по его воле, скорее уж по воле господского шофера, который, гордясь таким знакомством, прикладывает руку к своему кепи. Кого бы не поразило это зрелище? Человек на той стороне улицы с досадой останавливается. Спутницы на этой, уже перестав чему-либо удивляться в поступках своего друга, решают никуда не уходить, покуда он не выявит свои намерения. Вполне возможно, что таковые у него имеются, им уже всякое доводилось видеть. Этот старик из высших просто любитель эффектов. И не такой уж таинственный, как ему хотелось бы выглядеть.

Впрочем, объект их размышлений не совершил ничего такого уж потрясающего, он лишь чуть заметно склонил голову к плечу, а шофер, чья машина явно подразумевалась, в ответ вторично приложил руку к своему кепи с еще большей готовностью, чем в первый раз. Дело, как видно, было слажено. И переговорами едва ли сопровождалось. Один вообще ничего не сказал. Усердный служака лишь осуществил свою потребность еще раз извиниться.

– Приказывайте, господин тайный советник, – сказал он вполне внятно для той и для этой стороны. И некто на той стороне бесшумно отступил назад, в затененный уголок, только где ж его найдешь, затененный. – Для таких случаев я здесь и стою, – объяснил шофер. – Чтоб отвезти дам.

При этом у него достало такта не взглянуть на них. Другой, может, удовлетворил бы для начала свое любопытство. «В конце концов, мы недурны собой, – подумали дамы. – Мокрые платья нас не портят, мы не прячемся, как человек на той стороне. Нет, просто у молодого человека нет к нам нежных чувств. Все делается ради старика, и он не желает знать, кого привел старик. Старик снова одержал верх», – признали они с великим почтением и без тени иронии, побуждаемые к тому повадкой шофера. Он, от которого чего-то хотели, говорил тихо и сам просил:

– Можно ли попросить у господина тайного советника одну минуточку? Господин Артур иногда провожает дам, когда начинается разъезд. О, времени предостаточно, я к вашим услугам, просто мне хотелось бы доложить, на случай, если машина еще как-то может понадобиться.

Очень приглушенно и даже смиренно завершил свою речь человек, который, вполне возможно, говорил чистую правду. А говорить он умел, что видно из нижеследующего:

– Господин тайный советник, как известно, не посещают великосветских приемов. В противном случае я бы не позволил себе докладывать господину тайному советнику мое верноподданное мнение.

Умение так выражаться приводило усердного служаку в полный восторг. Он отвесил поклон, засиял и быстро пошел докладываться. Разрешение он явно получил, а как, никто не заметил. Во всяком случае, высокопоставленное лицо стоит теперь и ждет, когда его обслужат. Но по согнутой спине старика, по заложенным за спину рукам в тонких перчатках видно, что он по доброй воле стоит под дождем. Дождь пошел опять, хотя и не такой сильный.

Вышколенный шофер, даже проходя мимо, не воспользовался случаем, чтобы взглянуть на дам. Они смекнули, что он давно уже это сделал, и ничего не имели против. Он даже подмигнул, чтобы они знали: он в курсе. Они, в свою очередь, подали ему незаметный знак. Тайный советник, который не глядел на них, тем не менее полностью владел ситуацией. Дружки молодого шофера проявили тот же такт, что и он сам, они не стали задерживать его по пути, они лишь гуськом двинулись за ним, чтобы получить объяснение сему феномену.

– Quelle idee![81] – сказал один. – Ты будешь загружать тачку? Здесь перед домом и у всех на виду?

– На той стороне один тип сразу тебя засечет, – сказал другой. – Конечно, если тебе на это наплевать…

– Знаю, – гласил ответ, – но старик так хочет, что тут скажешь.

– Ничего, зато сделаешь выгодное дело.

– Это вам так кажется. Старик мне вообще ни гроша не даст. Может, Артур завтра наверстает. Вот почему я и иду докладываться.

– Выходит, старик проявляет щедрость за твой счет.

– Причинные связи, – подчеркнул молодой человек, – причинные связи надо знать. – Это уже полушепотом, без прежней лихости и задора. Он даже проявлял некоторую взволнованность, вероятно, из-за обилия тайн, которым причастен.

– В чем дело? – спросили у него, когда он почти вошел в дом. Он проверил, не следит ли кто за ним. Детективы здесь так и шныряли.

«Можно? – спросил он себя самого и сам же решил: – Да ладно уж».

– Да ладно уж, можете и вы узнать. Думаете, там, наверху, богатые люди? Голь перекатная, если сравнить со стариком.

– То-то он экономит на чаевых, – возразили ему.

– Но весь прием с прожекторами, музыкой и полицией оплачивает он.

– Еще чего, мой президент сам содержит своих телохранителей.

– Как знать. Может, кой-кому уже давно пришлось бы закрыть лавочку, не вмешайся старик. Они все шатаются.

И с этими словами он взбежал по внутренней лестнице в вестибюль. Его дружки переглянулись с серьезным видом.

– Шатаются? Меня удивляет, откуда он это взял, – сказал старший из них, почесал голову под кепи и заметно помрачнел.

Второй спросил:

– Тебе тоже кажется, что скоро все отправятся в путь?

– Можно и так назвать, – пробурчал седой, – а вот что будет потом? Когда не останется никаких президентов?

– Останется страх перед будущим, – решил тот, кого спрашивали, хотя это вовсе не был вопрос.

Шофер хозяина дома прибыл наверх со своим донесением. Нина как раз пробегала мимо, и он с особенным удовольствием крикнул ей вслед:

– Я должен доставить в дом двух уличных девиц.

Она тотчас повернулась к нему:

– Это вы сами придумали или Артур?

– Ni l'un, ni l'autre[82], – сказал смазливый молодой человек и предпринял попытку сближения, которая вполне удалась.

– Тогда, значит…

Он энергично закивал:

– Вот вы, Нина, знаете толк в нас, мужчинах.

– Выучилась понемножку.

– Ну кто еще способен подстроить так, чтобы посмеяться надо всеми сразу: над Артуром и его гостями, над полицией, которая стоит на посту, над самими девушками, которым впору усомниться в общественном порядке. Даже я и то не слишком для него ничтожен, чтобы надо мной посмеяться.

– Не задерживайте меня из-за какого-то психа.

Но молодой человек заинтриговал ее до такой степени, что она все равно никуда не ушла. Он прямо задыхался от обилия сведений.

– Такая, по-моему, несерьезная мысль, которая, между прочим, дорогого стоит, может прийти в голову только по-настоящему богатому человеку.

– А вы молодец.

– И вообще, он наверняка из прошлого века. Он уже и не живой вовсе, его я знаю по старым романам.

– У нас даже есть время, чтобы читать.

– И вдобавок чтобы следить за старым домом. Перед запертой дверью дожидаются отец с сыном, и, так сказать, часами никто им не отворяет. Слушай, ты где-нибудь когда-нибудь видела такое долготерпение? Такую смиренность? И это наш энергичный Артур! Совсем как маленький ребенок, стоит и боится, что его нашлепают.

– Наш Артур? Вы бредите! Он вас что, брал с собой?

– Нет, меня он заставил припарковаться за квартал оттуда. Чтобы мы с машиной никому не попались на глаза. Но я заглядываю за угол. Вы можете мне поверить: он пользуется сыном как опорой, а без него бы даже и в дом не вошел.

– Так я и полагала после всего, что рассказывал Андре. И поэтому вы думаете, будто у старика есть деньги?

– А вы нет? Чего ж тогда Артур стоял на задних лапках?

– У Андре иногда возникает такое подозрение, потом он от него отказывается. Вы, молодой человек, из допущенных в дом, а такие порой видят больше, чем принадлежащие к дому. Если ваши фантазии имеют под собой основу, мне, пожалуй, не стоит отсюда уходить.

– А вы что, уезжаете… тоже?

– Уезжать? Да откуда вы взяли? Хотя, конечно, некий господин, которому необходимо уехать, далеко уехать, делает мне разные предложения.

– Видите, вот и он тоже. Так вообще все скоро разъедутся.

– Только не я, – решила Нина. – Здесь я могла бы получить кой-какое наследство.

– Из запертого дома никто никуда не уедет, хозяин до сих пор позволяет себе выкидывать в полночь дурацкие чудачества. А теперь мне пора отвезти его барышень, – вовремя спохватился шофер и дунул прочь. Нина еще стояла, а он уже скрылся с глаз. Она размышляла: «Господин Нолус уезжает и хочет взять меня с собой. Артур и Андре, конечно, будут понадежнее, если им достанется наследство. Тяжелые времена настали, просто голова кругом идет».

Снаружи столь многое изменилось, что шофера охватила тревога. Друзья больше не интересовались его впечатлениями и даже высмеяли его. Если он правильно понял их безмолвные намеки, с ним в его отсутствие сыграли шутку. Во всяком случае, он не увидел ни старика, ни обеих приятельниц старика.

Он прибавил шагу и пришел вовремя, чтобы застичь всех троих. Они без спросу влезли в машину, и не только это. Тайный советник убедил обеих дам наконец-то снять мокрые платья. Они повиновались, чтобы ублажить его, потому что насморк все равно уже заполучили. И разделись без всякого вознаграждения. «Покуда бы я от них этого добился…» – подумал шофер, и удивление его не знало конца.

Престарелый кавалер растянул перед окном большой меховой плед из машины. Если шустрый субъект на той стороне улицы не забился в темный уголок, ему тоже не был заказан взгляд в глубину машины. Шофер и сам подумывал зайти с занавешенной стороны, только присущее ему чувство такта хоть и слишком поздно, но о себе заявило. А внутри все было готово.

Господин искусно и ловко укрыл своих спутниц одеялом, после чего вдруг покинул их и больше не признавал. Знак – шофер открывает двери, господин вышел и без проволочек направился в сторону дома. Вытаращенные глаза потрясенного молодого человека следили, как старик вышагивает, высоко закинув голову. «Еще раз можно увидеть, как оно было», – подумал шофер, не вдаваясь в подробности насчет того, что именно он имеет в виду: господина из бывших, его иронию и причуды, его невозмутимую самоуверенность. Молодой шофер и книголюб провожал глазами уходящий век, но это был не его век, и он ни за что на свете не пожелал бы себе такого.

– Куда прикажут дамы? – обратился он, сняв кепи, в глубину машины. Он упражнялся в манерах, к которым, надо полагать, приучила старика его вышколенная обслуга. У голых девушек под одеялом язык отнялся от удивления, как они сами это назвали бы.

Предводителю президентской охраны, тому, который сложением напоминал платяной шкаф, уважение к старости было более чем чуждо. Сошлось так, что телохранитель снова вышел из дому как раз в тот момент, когда незнакомец намеревался в него вступить. Телохранитель придерживался инструкций, хотя и в довольно грубой форме:

– Эй, господин хороший! Сперва объясните, кто вы такой.

Ответа он не получил, а получил лишь повелительный взгляд широко распахнутых глаз. Незаконный гость намеревался как ни в чем не бывало продолжить свое движение мимо платяного шкафа, вернее, даже не мимо, а сквозь него. Рука, твердая как железо, перекрыла ему путь. Уже в последнюю секунду вмешался второй телохранитель:

– Да будет вам! Он ничего плохого не сделает.

– Кто приходит с таким опозданием, да еще вдобавок ряженый, – ответил первый, ибо первому, надо сказать, не внушал доверия внешний вид старика. Он разглядел его лицо с близкого расстояния, увидел на нем румяна и заключил: – Он вовсе не старик. У него дурные намерения. Они все так выглядят, когда у нашего патрона лежат их деньги. – После этих слов он пронзительно свистнул в свой свисток, чтобы подозвать полицейского и чтобы тот забрал подозрительную личность.

Второй телохранитель изо всех сил старался предотвратить ошибку.

– Это же отец нашего старика, – шепнул он первому.

Ответом ему было недоверие, но сказанное могли подтвердить шоферы: они тем временем обступили подъезд. Да и проворный тип с другой стороны улицы был здесь же, предвидя удачную охоту.

Первый телохранитель потерял уверенность. Он робко спросил:

– Отец нашего президента?

– Ну да, – слукавил второй, он повернул голову, ища хоть кого-нибудь, случайно рядом оказался человек с той стороны улицы. – Ну, этот слишком глуп, – обронил он, и надежды шустрого опустились на всю глубину презрения, которую выдавали слова второго.

Президентский шофер просто наслаждался:

– А то я нашего отца не знаю. Он с коих пор выглядит как рождественский дед.

Гардероб охотно бы настоял на своем, но опасался последствий. Он снял шляпу и попросил:

– Сударь, если не желаете сделать это ради себя самого, сделайте это ради меня. Покажите хоть какой-нибудь документ.

Тут подозрительный субъект перешел в наступление, и не против него, а против всей толпы, которая могла предвидеть любое развитие событий, кроме того, что произошло на самом деле. Старик распахнул свой тонкого сукна и сшитый по фигуре сюртук. Взорам собравшихся явился фрак, старик размотал кашне, открыв шею, и оттуда вырвалось сияние. Не орденская лента, не розетка, даже и не отдельная звезда. На красном галстуке поверх белого сверкало, сияло, слепило взгляд совокупное отражение ночного неба, но ведь небо не способно так сиять. Вселенная никоим образом не выдерживает сравнения с блеском, который дарует нам свет, если, конечно, того пожелает. Здесь свет пожелал, и этот старик слепил глаза.

Шоферы не могли долго глядеться в многократно усиленное солнце. Как этот алмазный огонь был усилен светом юпитеров и прожекторов. Они сомкнули веки. Опустив глаза, телохранители отдали честь.

Даже шустрый субъект, сколь ни был нацелен на совершенно другие акции, даже он с усилием распахнул глаза и щелкнул каблуками.

Победитель повелительно оглядел их, по очереди, одного за другим, не сказав ни единого слова, повернулся к ним спиной и начал медленное восхождение по ступеням. Однако не успел он достичь верхней площадки, как телохранители спохватились, что его надлежит сопровождать. Об аресте более и речи не было: речь шла лишь о почетном эскорте.

Пуст был вестибюль, пуста и лестница с роскошными канделябрами, и аванзал наверху не обнаруживал ни малейших признаков человека, но на середине подъема гость задержал занесенную было ногу. Во-первых, ему не хватило дыхания, во-вторых, он намеревался сделать жест, повелевающий свите не двигаться далее. Не то они были готовы карабкаться хоть на чердак.

В малой приемной между аванзалом и большим залом пробили часы. Половина первого. Выход Балтазара.

XVI. Холодный буфет

На мягком ковре его шаги и нельзя было услышать, вдобавок он не шел, а крался – следствие внезапной усталости. Так обычно и выглядит наш вторичный приход, этим он объяснил себе свою слабость. Мы являемся – нас приглашают, и мы приходим. Живые, покуда они принадлежат этому свету, никогда не поймут, чего это нам стоит. Может, они и побаиваются, словно наше состояние прежде всего опасно не для нас самих.

Он не без труда опустился в первое же кресло. «Мои последние полчаса, – размышлял он, – были сплошным фанфаронством. Мертвецы, достойные этого звания, презирают бесчинства и глупости. Ибо таковые лишь обосновывают ошибочное представление, которое имеют о нас дети этого света. Во всяком случае, легкое бесчинство свидетельствует лишь о выключении у меня самоконтроля, но за это я готов отвечать. Сегодня, вернее, это уже вчера, я предавался непростительным излишествам.

Я купался в своем золоте, как в реке вечности, которая нигде не берет начало и никуда не впадает. Дивное изобилие, пусть даже не знающее себе равных по своей утомительности. Я не противлюсь, не проявляю ни способности, ни воли нарушить собственный закон, а мой закон требует излишеств страсти. Не играют ли они роковую роль? Для меня, уже „отозванного“?» – спросил он, бессильно двигая губами и имея, видит бог, совсем не повелительный взгляд.

«Но не пожелай я искупаться и повторять это купание в урочный час, какую власть приобрели бы надо мной, кого полагают девяностолетним, эти легкомысленные полчаса с некоторыми особами низшего разбора, с проститутками, полицейскими и тому подобными. Они принадлежат земному летосчислению, они действительно имеют возраст, не так, как мы, дождь мочит их не понарошку, их машины и тюрьмы въедаются им в печенки. Как моему сыну Артуру – его дела. Словом, забавный получится прием в свете».

Самопогружение Балтазара пришлось на тот ограниченный период, когда многими комнатами далее концертная публика умеряла свой аппетит и, более того, делала вид, будто испытала все мыслимые наслаждения в концертном зале и думать не думает ни о каких закусках. Нагруженные столы покамест дожидались их в полном одиночестве.

Может, где-то тайно звякали серебро или хрусталь, без человеческого участия, как можно бы подумать. Между тем из четверых ряженых официантов, которые выстроились вдоль стенок, то одному, то другому приходило в голову кое-что исправить в сервировке. Он направлялся к нужному месту, походка его была бесшумна, рука осторожна, да и языки их были скованы как бы из страха перед собственным невиданным творением. И это называется холодный буфет! Тридцать лет, не меньше, должен бы состоять в этом деле тот из них, кому уже доводилось видеть подобный стол. Старший из приглашенных официантов прошептал об этом совершенно беззвучными губами.

Если допустить, что поблизости внимал происходящему некий призрак, он больше не мог ничего противопоставить, он должен был явиться. Но тут человеческий голос разрушил чары. Человеческий голос, живой вне всякого сомнения, спросил:

– Вы меня обмишулить вздумали?

Это был голос хорошенькой Нины, невидимый Балтазар узнал ее, хотя и не видел. Голос был неподражаемо ломкий, несколько раз срывался и лишь потом возник тот знакомый, глубокий тон, который волнует чувство.

– Эй вы, – добавила она и при этом явно покрутила пальцем у своего виска. – У меня, между прочим, хитрости не меньше, чем у вас. Комната моя ему понадобилась. А больше ничего? – Тут она без сомнения подмигнула. Мужчина, по голосу судя, незнакомый, обольстительным тоном заговорил с ней. О каком предмете? Это говорящий умел скрыть.

– У нас ее вовсе и нет, этой штуки. А ну, покажите! – требовала Нина.

– Нет, есть. Просто мне нужно ее забрать оттуда, где она лежит. Вот в вашей-то комнате я и хочу дождаться удобного случая. Да вы меня и так впустите.

Эту фразу можно было расслышать в проходной комнате. Говорящие покинули внутренние покои, комнату для завтраков, для заседаний, бильярдную, и для чего они там еще предназначались. Они вышли в галерею, как здесь величали коридор. По сведениям, этот коридор выглядел вполне импозантно. Встроенные стеклянные витрины со всякими раритетами закрывали его стены с обеих сторон. Балтазар мог не волноваться, шкафы надежно его прятали. Вдобавок и две проникшие в коридор фигуры перестали скрывать свое возбуждение и не обращали внимания ни на любопытных лакеев, ни на покойников.

– Забрать! – повторила Нина. – Он называет это «забрать»! Да будь все так просто, вам бы не понадобилась моя комната. Я бы и сама все сделала.

– Так сделайте же! – сказал он вкрадчиво и угрожающе. – У вас ведь есть настоящий ключик.

Она рассмеялась. Возможно, она подняла плечи и выразительно их опустила. Балтазару теперь недоставало свободного обзора. Но он был убежден, что подобное же презрение, включая и смех, и пожатие плечами, грозило ему со стороны тех уличных девочек, потерпи он фиаско в одном из своих дерзких начинаний.

– Знамо дело, вы подсунули мне не тот ключик, эх вы, Кот в сапогах! – так прозвучали ее слова. – Да я этот гнилой комод шпилькой для волос открою и увести браслет могу не хуже вашего.

– Ничего, полиция его снова найдет, если получит анонимный донос.

– На вас тоже можно донести.

– То-то и оно, что нельзя. Или бесполезно. У меня есть связи. Просмотрите завтра утренние газеты. Моя тесная дружба с самым значительным из всех президентов будет завтра наглядно изображена на первых страницах.

Она заговорила, словно бы подбоченившись:

– Наивно! Президент наверняка запретил публикацию.

– Мог бы вполне, – согласился мягкий голос. Мягкий от неподдельного расположения, но способный звучать и со зловещей резкостью, что можно было расслышать за сладкими интонациями. – Но моему другу до смерти надоело запрещать себе и другим всякие неприличия. Ведь позволяет же он сфотографировать себя для газет рядом со шлюхой.

– Is that so?[83] – спросила явно потрясенная Нина. Потом, снова овладев собой: – Нет, Пулайе, дело вовсе не в этом. Я должна спрятать вас у себя, чтобы стать вашей сообщницей. Вам надо меня обезвредить.

– Вы и впрямь мне опасны, но не так, как вы думаете. А вот так. – После этих слов кавалер, судя по всему, предпринял атаку. Нина взвизгнула и отбежала – но всего на несколько шагов. Отбежав дальше, она бы чересчур приблизилась к входу в зал. Пулайе сразу ее нагнал, и Нина, как особа весьма практичная, не стала разводить ненужные церемонии.

– Без этого было не обойтись, – только и успела она констатировать, после чего откинулась назад, вполне полагаясь на крепость его рук. Он сделал больше того, приняв Нину на кончики пальцев, он позволил ее телу парить в воздухе, так что даже ноги ее могли оторваться от земли.

– Ты в самом деле как из железа, – сообщила она, сохраняя горизонтальную позицию и подставляя ему раскрытые губы. Он их коснулся, подумать только – горизонтально парящая в воздухе фея, чья грудь вздыхает под прильнувшей к ней грудью мужчины, между тем как ее спина покоится на кончиках его пальцев. Поистине акробатический этюд, глядя на который наблюдатель забывает, что это великое торжество плоти. Любой наблюдатель, только не Балтазар.

Мертвый Балтазар понимал живых лучше, чем в те времена, когда принадлежал к их числу. Он сказал себе: «Оба они – преступники, как это принято называть, напряженная жизнь делает их столь восприимчивыми друг к другу. Они желают наслаждаться сверх меры, потому что каждый может сыграть для другого роковую роль, едва того пожелает. Не одна лишь плоть их удел, но одновременно и тюрьма, которой предстоит их укрыть, именно потому они и предаются неслыханной любви. В комнате, где вор ждет воровку и куда она украдкой стремится, один пол к другому, могут произойти ослепительные дела. Все прожекторы с крыши не могли бы отчетливее мне это представить. И довольно. Прочь со сцены, парочка!»

Балтазар отдал свой приказ безмолвно, но посмотри-ка, ему повиновались. Пулайе поставил воздушную Нину на ноги, у себя же он поправил манжеты. И она привела себя в порядок, подобрала с полу шпильки, закрепила подвязки, все это почти в одно и то же время. Ему она пригрозила нахмуренными бровями, чтобы он оставался где есть, впрочем, он это и без нее знал. Он видел, как она принимает первых едоков, как предлагает им тарелки и приборы, держалась она безучастно, воплощенное достоинство и любезность.

Внимательный Пулайе упустил, однако, из виду, что надо бы заглянуть за створку двери. Хотя, впрочем, кресло было глубокое, а его обитатель съежился до полного исчезновения. Как же удивился кавалер, когда, вознамерившись выступить с обычным блеском, он позволил себя обойти и даже оттеснить в сторону. «Кто это? Откуда взялся вдруг старый высохший господин, от которого и ждать было нельзя столь быстрых движений? Он словно явился не приходя!» – подумал суеверный Пулайе и уступил дорогу. И был при этом ослеплен.

Да, он повернулся таким образом, что чудовищная выставка на груди у явившегося ударила его по глазам. Это уже случалось со многими, и все одинаково выходили из положения: чтобы не заслонять глаза рукой, что было первым побуждением, они опускали голову. Это выглядело как приветствие, но противоречило идеям равноправия: приветствовать надо выпрямясь.

Столь же желанным, сколь и практическим, было появление хозяина, он же распорядитель развлечений. Он широко распростер краснофрачные руки, он сделал вид, будто намерен броситься на грудь возмутителю спокойствия. Он заслонил его: гость, отмеченный высшими отличиями, стал обычной подставкой для преуспевшего организатора. Во время объятий с поцелуем, выполнение которого хозяин осуществил без участия Балтазара, он прошептал ему на ухо, тихо, но твердо:

– Спасибо тебе, отец! Ты явился, я знал это, но держал про себя. Смотри, какое воздействие! Ты и только ты есть гвоздь программы, рядом с тобой меркнут все остальные. Мои артисты теряют голос, мои президенты разъезжаются.

– Да, я уже слышал это от их шоферов, – сказал Балтазар.

Артур не спорил, для него было важно лишь употребленное выражение. Новый accolade[84], по два поцелуя в каждую щеку, осуществленные пятидесятилетним. Девяностолетний держался так тихо, словно его здесь вообще не было.

Выпуская из рук предмет своих бурных излияний, сын добавил:

– Еще никогда мой кредит не имел таких несокрушимых гарантий, как после появления моего благородного отца с grand cordon[85] на его почтенной шее. – И, обратясь к гостям, громко: – Мой батюшка!

Так было предано гласности и то и другое – импозантный старец и его редкостная награда. Напротив него – в пяти шагах по прямой – показался оружейный президент. Все совпадало, там ему и надлежит стоять, он занимал чуть обособленный центр среди других, равных по званию. Не исключено, что он дожидался своего часа, теперь, во всяком случае, он выступил вперед.

Балтазар, который по доброй воле не сделал бы ни одного шага навстречу, был с виду ласково руководим Артуром. На деле же его спина ощутила толчок, в результате которого он сделал два шага вперед. А три сделал президент.

И вот эти двое сошлись под пристальными взорами наличествующей публики, которая про себя явно их сравнивала. У президента вытянулось лицо, у Балтазара возникли сардонические складки в уголках губ. Он продолжал молчать, даже когда президент изрек свое удивительнейшее слово. Да, президент, сам себя не узнавая, произнес следующее:

– Мое почтение, ваше превосходительство.

До сих пор лишь немногие осмеливались звякать приборами, теперь же все окончательно смолкло.

Президент, великий в глазах любого человека, сам воздавал почести старику. Из-за награды? Вполне возможно. Но за что, если вдуматься? За что, в сущности, если копнуть поглубже? Уж это каждый должен решить на основе собственного опыта или довериться собственной интуиции. На полное отсутствие этих даров здесь никто не жаловался.

Никому покамест неизвестные новички, которые на этом великосветском рауте искали пищи и славы, размышляли недолго. Ни один великий человек, будь он даже повелителем сверхважной отрасли, не таков, на их взгляд, чтобы вечно пребывать наверху. Сегодня мне, завтра тебе. И конечно же, наш великий человек почитает зажившегося юбиляра, который хоть и отстрадал свое, но войну все же выиграл.

Тем временем подоспел и генеральный директор с двумя звездами – одна на левой стороне груди, другая на правой, – которые вдруг утратили всякое значение. Дошло даже до того, что он, по крайней мере, наметил жест, призванный их закрыть. Про себя директор думает: «Ну и ну! Воскресший! Были, были у нас некогда такие фигуры, куда они все ушли, к чему эта встреча? Невозвратно миновало время, когда единственный миллионер мог основать мою Оперу из сословной любви к культуре, а не из желания уклониться от налогов или чтобы оставить поменьше денег высшим силам, когда те займут его место, а сам он уедет. Слишком поздно, этот покойник задолжал мне уйму денег. Этот покойник», – подумал директор. Впрочем, не более обнадеживающими признал он живых и здравствующих или стремящихся к этому состоянию, все это взыскательное общество, – ах, директору за то и платили, чтобы он знал, чего еще можно ожидать от этого общества. Ничего. Мимолетный самообман – сперва на крыльях надежды использовать других во зло, пока не заметишь: я сам первым и попался на удочку. Предавшись глубже обычного своим отнюдь не новым рассуждениям, директор глубоко вздохнул.

Банкир Нолус похлопал его по плечу, отчего директор снова пришел в себя. Нолус хлопал совершенно из дружественного расположения. Он даже сказал:

– Высокочтимый!

Он четко обозначил: там, где почтение уместно, его надо проявлять, не то взаимному пренебрежению просто не будет препон.

– Не то сразу превратишься в лизоблюда и подлипалу, – подтвердил директор.

– Или будешь обозван старым жуликом.

Собеседники с интересом поглядели друг мимо друга.

– Можно ли этому верить? – спросил один. – В концертном зале, где мы были ранее, временами кое-что происходило, лучше всего счесть это острым умопомрачением. Внезапно поражает нас, столь же внезапно нас покидает.

– Почему нас? – спросил другой. – Это был массовый психоз. Отдельный человек не несет за него ответственности. Как индивидуум, он в этом не повинен.

– Зато как причастный, как вовлеченный, когда сдадут привычные тормоза. Жулик! – Это слово употребляем не мы.

– Блюдолиз! Подхалим! Лишь общество в целом способно произнести подобные слова, да и то болезнь должна зайти весьма далеко.

– Скажите уж лучше – до истерики! На грани коллапса.

– Верно. Я утверждаю: свет поразила дурнота.

– Предсмертная! – Один стремился перещеголять другого, и ни один не считал, что сделанного достаточно.

– А вы обратили внимание на внезапный поворот, как это нравится людям, к приличиям, к почтению даже. Это столь же нездорово, как ранее – противоположное.

– Кому вы это рассказываете! Можно еще какое-то время понаблюдать за тревожными симптомами…

– Предварительно уложив чемоданы. – Директор заморгал, глядя мимо Нолуса, а Нолус – мимо него.

– После снятия всех еще не замороженных активов, – подытожил Нолус, моргая куда-то мимо.

Затем оба выпили за здоровье друг друга, что, кроме них, делали многие. Пустой бокал надо было протянуть вперед, и вот уже употевший лакей снова наполнил его шампанским.

Четверо лакеев в париках рисковали рухнуть без сил. Публика, не привыкшая, как они заметили, к подобным приемам, не избавила их ни от единого движения. Вопреки всему их предшествующему опыту, она не торопилась штурмовать буфет. Наиболее голодные из молодых людей не хотели выглядеть и наиболее прожорливыми. Многие, среди них даже Гадкая уточка, разглядывали убранство стола благоговейным взором, но руки при этом праздно держали на животе.

Этой девушке, которая при других обстоятельствах решала свои проблемы сама за неимением матери и отца, надо было просто сунуть в руки тарелку с паштетом и индюшатиной. В конце концов она эту тарелку взяла, но ее добровольный покровитель, недурной наружности и не совсем без средств, зашел в своей доброте еще дальше. Он отвел Уточку к одному из столов в клубной, она же игральная комната, и попросил рассказать о себе. Она могла говорить о своем таланте и претензиях, первый раз в жизни уступая настойчивому требованию. До сих пор она занималась этим по собственному почину, и ей не давали договорить до конца. «А вы не находите, что здесь скучновато?» – или нечто похожее. Совсем по-другому этот действительно порядочный молодой человек.

Но он не составил исключения. Другой, с обесцвеченными перекисью волосами, уговорился с артисткой Адриенной, что им обоим надлежит нести службу при икре. Здесь остается только оценить необычность жертвы. Икра – это самое заветное, самое любимое лакомство одаренной Адриенны, которой оно, впрочем, никогда не достается. Ее первое, моментальное впечатление о буфете: миски, полные серых зернышек на симпатичных подставках со льдом, который изнутри светится розовым. Ложками! В любую другую ночь она бы именно ложками черпала этот наконец-то доставшийся ей деликатес.

Вместо того она рядом с обесцвеченным, тоже поклонником икры, приступила к особой службе. Они обращались к нотаблям зрелого возраста, кому не подобало пробиваться к столам в этой толчее. И повсюду они выступали рука об руку. Тем самым отпадало подозрение, будто другой ищет каких-то тайных выгод для себя. Добравшись до директора, девушка опустила глаза и дала юноше подойти первым.

Но директор и сам восстановил порядок.

– Милое дитя, – сказал он, – вы, кажется, больше меня не узнаёте? Я это заслужил. Это куда же годится, когда не выполняют обещаний, хотя сдержать их было бы прежде всего куда достойнее. К тому же наш брат всеми своими успехами обязан вашим дарованиям. Разумеется, вы можете считать себя ангажированной.

– И Джо тоже! – Адриенна ликовала не из-за себя, нет, из-за другого, который до сих пор ничем и никем для нее не был. Она даже попросила: – А если вы сомневаетесь, господин директор, тогда возьмите одного Джо.

– Нет, не меня! Адриенну! – со своей стороны попросил Джо. От волнения у него вдруг сел голос, но даже и это обстоятельство не могло ему повредить в глазах директора. Более того, директор согласился взять себе икры с единственным условием, что оба составят ему компанию. Они повиновались. Когда уже потом все трое жевали свои бутерброды на сером хлебе, директору, верно, пришло в голову, что его собеседники пребывают в убожестве, тогда как он богат и знатен. Эта мысль ничуть его не испугала. Итак, он ощутил в себе приступ смирения. Он его не предвидел, он не почувствовал его приближения и потому воспринял его как дар свыше.

Он протянул руку с пустым бокалом. Обслуга находилась где-то в другом месте; кто же наполнил его бокал? Да не кто иной, как княгиня Бабилина, униженная и оскорбленная: директор, стакнувшись со всем светом, обрек ее на падение. И месть ее заключалась в том, что она его обслужила. Разумеется, она никоим образом не желала в награду услышать, что ей все-таки дадут петь Кармен. И тем не менее она это услышала, быстрыми шагами покидая место действия. Сперва директор поспешил вслед, но его, конечно же, перехватили по дороге.

Вообще тут происходило много незаурядного! Нолус, например, посвятил себя заботам о престарелой президентше, той самой, которую несколько ранее грубо согнал с места в концертном зале. Сейчас вкупе с бокалом, прибором и полной тарелкой он препроводил ее на удобное место, как раз туда, где имел обыкновение вкушать свой завтрак и калякать с девицей сын хозяина. Мало того, Нолус наказал капельмейстеру исполнить «Последнюю розу»: наверняка эта песня принадлежит у старушки к числу приятных воспоминаний. Ретируясь, грузный Нолус ступал легко и воздушно.

Но и этого мало. Как и все остальные, Пулайе, личность, без сомнения, своеобразная, верно почувствовал атмосферу. Она содержала редкостную примесь дружелюбия – при этом еще звучала «Последняя роза», и нежные струйки бокового освещения отнимали у фигур четкий абрис: они становились расплывчатыми.

Пулайе испытывал настоятельную потребность поблагодарить певицу Алису за роскошный браслет. В конце концов, именно при ее, хотя и неумышленном, содействии он смог его похитить. И теперь этот браслет, можно сказать, у него в руках, тут и сомнений нет. Он поцеловал ее руку. Пылко, но сохраняя приличия, что оказалось нелегким делом, поцеловал он то место, которое было раньше закрыто широким обручем. От более явной благодарности он успел воздержаться.

– Je donne dans les vieilles[86], – сказал он, но это не было хулой.

Больше всего хлопот доставила ему Мелузина, точнее, опасение по неосторожности наткнуться на нее. Самой ограбленной он бы куда как охотно исповедовался, не чести ради и, в отличие от директора, без всякого смирения. Он так и не решил для себя, что им движет, возможно, простая симпатия, все равно, к особе банкирши или ко всему роду человеческому. Люди, ему подобные, это любят. Избыток жизни, который он ощущает в себе, наполняет его сердце теплыми чувствами по отношению ко всем, а особенно к используемым, к тем, у кого он добывает браслеты.

Соблазну, исходящему от Мелузины, которую, к слову, занимали сейчас совершенно другие заботы, Пулайе сумел противостоять. Взамен того он налетел на девку, да, на рослую, равнодушную девку главного из президентов. «Как нарочно, это должно случиться со мной», – подумал он, сохраняя присутствие духа и делая этой особе однозначное предложение. Как же повела себя особа?

– Ну, – сказал ее равнодушный голос, – мы знакомы, потому как отворачиваемся друг от друга. У вас свое дело, у меня свое, остальное не играет роли. Желаете меня попробовать?

– Вот именно, – мягко сказал он, очень мягко и очень проникновенно. Она чуть приподняла свои с матовым отливом плечи, рука у нее оказалась на удивление сильной, без труда, даже не повернув в нужную сторону заплывший глаз, она вывела на авансцену своего президента.

– Твой друг, – доложила она без малейшего пафоса, – ни с того ни с сего надумал меня попробовать. Скажи ему сам, что я верная.

Президент – маэстро-вору:

– Вы будете смеяться, дорогой друг, но я доверяю этой девушке. Можете спокойно считать, что получили урок.

– Получил. Большего я и желать не мог.

Пулайе казался взволнованным, да и как не казаться, он действительно был взволнован. Президент с одинаковым правом доверял как своему другу, так и своей любовнице. Протянув одну руку перед грудью прелестницы, а другую – за спиной у нее, мужчины обменялись двойным рукопожатием.

После чего наша троица разошлась, каждый – по своим делам. Однако Пулайе еще не раз посещали мысли, совершенно ему несвойственные: «Это ж надо! Она не только отшила меня, она вдобавок выставила меня на посмешище перед своим стариком, ils rigolent[87], а я радуюсь. C'est moi, le cochon saus raucune»[88].

Обычно он не слишком углублялся в свои внутренние переживания, на этот счет все обстояло наилучшим образом. Теперь ему пришло в голову, что не одно лишь понесенное поражение укрепило его душевное равновесие, куда привлекательней выглядели мысли, на которые оно его навело. И мысли эти были отнюдь не лестные.

Обычно среди предлагаемого ему судьбой человечества самый блистательный кавалер приема каждые две минуты натыкался на обожательницу. Такова была его судьба и его призвание, иначе он не обратил бы на это внимания. Спору нет, ни здесь, ни сейчас он ничего не утратил из своих возможностей: он покорял. Только пока он привычными методами завоевывал условно красивую особу, побуждая ее глаза, даже ее члены к обещаниям, ничего, впрочем, не значащим – может, она его просто дразнила, – короче, именно при этом занятии ему многократно удавалось проникновение в серьезные стороны жизни. «Шлюха, которая меня проучила, была единственно настоящая. Elle va аu fond des choses!»[89]

Прямодушное существо показало ему, чем он располагает на самом деле, чем в конце концов располагает Дон Жуан. Зрелые дамы, Алиса и Мелузина, и сейчас еще могли упасть в его объятия, хотя и не были к тому расположены, их донимали заботы. Совершенно неприступной он признавал Стефани, ради которой стоило приложить любые усилия. Достаточно было поглядеть, как она, сидя за столом с другими, еле-еле дала место возле своего стула этому кисляю Андре. «В ней было целомудрие ее страсти. Никогда не встречал. Вот, например, я и Нина! Мы сливаемся в наслаждении, потому что оно совпадает с делом».

Итак, в качестве любовниц без задних мыслей остаются обманщицы и условные красавицы; чем менее красивые – тем более готовые. Закон Дон Жуана – не пропускать и уродин. Ибо если отвлечься от них, список получится очень короткий.

Во время обмена лакомствами с какой-то начинающей певицей, которая ему и в самом деле понравилась, несмотря на маленькие глазки, его вновь охватили непривычные мысли, его они даже развеселили. Вот с этой я могу быть счастлив, не сходя с места. А она будет еще счастливее. Меня не смущает, что я стану для нее признанным другом сердца не раньше, чем подведу к ней такого покровителя, каков, например, генеральный директор. Вот этого она в одиночку не сделает, а я предстану перед ней всемогущим.

Все в порядке, решил он, оставив в одиночестве желанную особу. Отчего ему вдруг пришла на ум другая? Знал он ее только по прозвищу Уточка, Гадкая уточка. Эта вообще никого ничем не потчует. «Никто не заглядывает в ее заповедник, а я – чудо, она никогда на него не надеялась, она умрет, у нее не останется иных желаний, ей не надо ни президентов, ни директора, ни всех сокровищ мира…» Он мог бы и понимать, что в полной мере это не применимо ни к одной, а уж к этой всего меньше. Но вот поди ж ты – атмосфера. Она способна расслабить даже Пулайе.

Непредвиденный предмет своих мечтаний – Пулайе наконец обнаружил его. Она лежала в том же кресле, тесно соединясь с весьма приглядным юношей, и к тому же не без средств. Обширный предмет меблировки уже приютил ранее, этим же вечером, первую пару, Андре и Стефани, о чем другим знать не обязательно. Публичная демонстрация в кресле не оставляла сомнений, что оба только что обручились. Не Гадкая уточка, которая то сияла, то плакала, смотря по обстоятельствам, но миловидный юноша с блаженным видом сообщал каждому, кто оказывался поблизости: «Мы обручились! Обручились мы!»

Узнавши об этом, и капельмейстер Вагнер исполнил свой любимый свадебный марш. «Рановато!» – мог подумать кто-нибудь, а особенно тот, кто явился сюда, дабы выступить в роли благодетеля. Теперь его обуревали двоякие чувства, досада и одновременно сострадание. Помолвка, которая есть продукт атмосферы и без нее немыслима. В концертном зале, мы еще помним, воздух был напоен враждебностью; помолвки по доброте сердечной там были невозможны, и все мы казались тогда циниками. Но за эпохой суровой неизбежно следует мягкая. Чем лучше предпосылки, несущие ее, тем ненадежнее эпоха любви. Мы опасаемся, да-да, мы очень опасаемся за судьбу Уточки.

И зря опасаемся, коль скоро речь идет именно об этой конкретной девушке. Миловидный юноша гораздо ее слабее, о чем она сразу догадалась, когда он, изнемогая от собственной доброты, потчевал и баловал ее. Не будь она уверена в том, что заполучила его и удержит, она не допустила бы объяснения. И все же, все же…

Гадкая уточка не теряет голову от счастья. Осторожность показана во всех случаях: по возможности, какое-нибудь наглядное действие, чтобы помолвка стала необратимой. Поздравления, которые приносят ей проходящие мимо, чтобы тотчас забыть о них, не дают надежной гарантии. В слезах, при вспышках радости, в любом из своих состояний она не устает то через одно, то через другое плечо разглядывать собрание в поисках удобного случая. Блистательное отличие старейшего гостя так долго притягивает ее взгляд, пока у нее не возникает некая мысль.

Балтазар занял, исключительно для себя, средний из широких красных диванов. На других владельцы то и дело менялись, пока не настал момент, когда они разом опустели. Но зал и теперь не обходили стороной, напротив, он именно сейчас обрел несравненную притягательную силу, хоть и более скромную, чем прежде, когда здесь находился сказочный буфет. Теперь закуски были съедены, а толпа рассосалась. Кто делал вид, будто намерен здесь поболтать либо ищет съедобных предметов, обманывал себя и других.

Напитки не могли служить подходящим предлогом, ими давно уже обносили во всех комнатах, а в самые отдаленные их можно было прихватить с собой. Парочкам, искавшим уединения, Артур рекомендовал «Кабинет Помпадур». И совершенно без всякой надобности попытался направить туда Мелузину с Андре.

Ничего из этого не вышло, как он вынужден был признаться. Вообще же Артур сохранил ясность мыслей, несмотря на праздничную приподнятость, и был, пожалуй, единственным, кто не поддался умиротворяющей атмосфере, на которую полагаться никак нельзя. Артур, борец за существование, припоминал с большей или меньшей точностью: «И не сверни хотя б на пядь с Господнего пути!» Не забывай о кредиторах! Сегодня вечером тут собрались сплошь добрые люди. А завтра они позвонят и спросят: «What about my check?»[90]

Сыну, хотя и пятидесяти лет от роду, а из пятидесяти половина отдана деловой жизни, еще не представлялось подобного шанса. Он и впрямь не ожидал Балтазара и не понял, с чего тот вдруг явился, да вдобавок при орденской ленте, – его первый и единственный большой выход с тех времен, когда покойная мать вела дом. Тогда он оценивался в золотых миллионах. Сегодня, под Почетный легион, свет еще раз готов поверить, что он по-прежнему ими владеет. Поверит, само собой, только пока он в должном расположении духа. Завтра все как ветром сдует. Итак: не терять времени!

Сын решил до окончания приема собрать чеки, да, да, пройти с шапкой по кругу. Присутствие отца предоставляло ему такое право: богатому воздастся. Поэтому он повторял как заведенный: «Мой отец!» Он говорил:

– Господин президент, мой отец, тайный советник, будет особенно рад… Батюшка, позвольте мне представить вам президента консервной промышленности. Важнейшей после военной промышленности, а может быть, и не уступающей ей, как вам известно…

– Мне ничего не известно, – сказал Балтазар голосом столь же безучастным, сколь и его поза. Руки он не подавал никому. – В моем доме бывают ученые, которые вот уже тридцать лет как умерли. Да и сам я…

Артур поспешно вмешался:

– Вы и сами занимали в науках, равно как и в делах, уникальное место. Подобное сочетание перед лицом нашей привычной ограниченности столь редко, что оно ослепляет. – С этими словами Артур нажал некую кнопку у себя за спиной, и точно нацеленный луч мгновенно осветил орденское созвездие сверхнатуральной величины. Носитель созвездия, казалось, даже и не заметил, что представляемый президент, или кто он там был, отпрянул, будто ожегшись. В полном ошеломлении милостиво отпущенный ответил поклоном, пусть даже поклон этот был выражен опусканием взгляда. Все прошло так, будто отец и сын заранее сговорились.

Подходы к залу между тем были забиты зрителями, которые не осмеливались выйти на середину. Люди спрашивали друг друга:

– Столетний и вас уже сразил?

Никто не мог понять, что там происходит. Любопытство принимало нездоровые черты. Артур подал знак миллионеру, которого счел вполне дозревшим:

– Мой отец вас только и ждет.

Покуда холодный сверхчеловек шел к дивану, его сверхчеловечность заметно поубавилась, и ему стало жарко.

Встречь ему глядел олимпийского вида тайный советник, нечто донельзя величественное, если допустить, что настал момент это воспринять. Старая голова благородной формы, какую можно увидеть разве что на портретах, выгнутые брови, прихотливо изогнутые губы с высокомерными складками. Неподражаемо повелителен взгляд широко распахнутых карих глаз. Лоб, как ни высоко он вздымался, был скорее костлявый, нежели величественный, чего наблюдатель, единожды вынеся точный приговор, не заметил бы в пользу общего впечатления. Седые локончики прихотливо завивались на висках, кому тут придет в голову мысль о парике, а хоть бы и пришла.

Княгиня Анастасия Бабилина много чего навидалась за этот вечер, под конец все можно было принимать всерьез лишь с большими оговорками – и ее собственное, столь демонстративное изгнание из первого ряда, и даже то, что теперь ей снова дозволено петь Кармен. Маэстро Тамбурини, мудрец до известной степени, задержался на этом приеме глупцов сверх обычного времени лишь ради нее, как ей мнилось: чтобы заставить ее забыть его упущение, его отмененный теперь отказ петь Хозе рядом с ней.

«Он не сумел уйти, – думала она. – Он пропустил свое время ложиться. Вполне возможно, он в меня влюблен; pour un homme de la classe moyenne, une princesse а toujours trente aus[91]». Но она отнеслась к этому не серьезнее, чем ко всему дальнейшему. После всех впечатлений вечера мадам было не с руки всерьез заниматься чужими судьбами, будь они бог весть до чего исключительны. Каких только чувств я не испытывала к этому певцу, когда он, одинокий и преследуемый, стоял там, на сцене! И ничего. Хватит с нас собственной слабости. Да и почитать мы с таким же правом могли бы самих себя.

Чуть поодаль сын Артур проводил очередную презентацию своего батюшки. Краснофрачный, что было вполне уместно, Артур выкликал свою достопримечательность. А ну налетай, а ну кому еще?! Но теперь дело шло не так легко. Любопытство сохранилось, но к нему примешалась осторожность, чтобы не сказать недоверие. Откровенный отказ Артур схлопотал и от знаменитой Алисы.

– Ты знаменитее, чем когда бы то ни было, – начал он. – Твой успех не подлежит сомнению. И кстати: я представлю тебе моего батюшку.

– Перестань хитрить, Артур! – сказала она и впрямь достаточно тихо, но Бабилина услышала и поняла поверх других разговоров. – Если у тебя богатый отец, выкупи мои пропавшие в закладе украшения. На худой конец ты мог бы заложить его орден. Какой ему прок выглядеть наподобие Гёте?

Именно это, последнее, могла бы возразить и княгиня Анастасия. Она удивлялась, что ей до сих пор недоставало одного слова или одного имени. Наконец и она увидела, что удерживает здесь ее маэстро в нарушение установленного распорядка дня. Ее он не желал, несмотря на все, что у ней еще осталось, – на сексапильность и титул. Тем хуже для него! Покуда она старалась ничего не пропустить из речей Алисы, он стал меньше ростом, еще немного – и он очутился бы под столом.

– Что вы тут ищете? – спросила она с напускным удивлением.

Ну конечно же, в промежутке между человеческими ногами – а иначе не получилось бы – он обеспечил себе возможность лицезреть призрачного тайного советника. Застигнутый ею врасплох, он подскочил и от смущения перенес акцент на конкретный интерес явления.

– Le phénomène en vaut la peine. Ce personnage serait-il paz hasard décédé?[92] – Он смотрел на нее во все глаза.

Она вполне серьезно отвечала:

– D'accord. Il se pourrait que се monsieur ne soit pas, à proprement parlez, de се monde. Les revenants vous геbutent?

Pas moi[93].

Оба говорили очень быстро. Обычно люди не без запинки обсуждают присутствие мертвых и нет ли чего отталкивающего в призраках. От прямого вопроса веки у Тамбурини дрогнули. Ей тоже стало ясно, что их беседа грозит перешагнуть границы дозволенного. Тягостная пауза. После этого она с нарочитой небрежностью, но тихим голосом сказала что-то о маске «заинтересованного», которая неудачно подобрана и вообще плохо закреплена.

– Il en impose à tous ces boutiquiers, avec sa copie éberluante d'un modèle qui, lui non plus, ne m'avait jamais convaincue[94].

– Supposons pourtant que l'imitation soit réussiе?[95]

– Се ne serait jamais qu'une édition posthume d'un grand âne solennel, ainsi que s'exprime l'écrivain Gide. C'est, en tout cas, се que j'ai entendu répéter[96].

– Et vous n'en avez pas cru vos oreilles![97]

Тамбурини весьма разгорячился, когда услышал, как принижают большого человека. Все равно, этого или, по мне, так Россини и президента Рузвельта. В своем смятении он соединил все, что пришло в голову.

– Мне известно лишь одно, – сказал он торжественно, – без примера и постоянного присутствия моих великих – без их внутренней присущести я бы немедля упал духом.

Хотелось ей того или нет, она поняла. Вот только бедняжка была именно сейчас в настроении повергать идолов и причинять не радость, а боль. И о своих последующих словах она пожалела, еще не договорив до конца. «Тогда этот прием должен вполне его удовлетворить», – все-таки сказала она. Уже один оркестр насчитывает десяток столь любимых им великих людей.

Он сурово умолк. «J'ai jeté un froid, увидела она. Il n'est pas près de me pardouner се mot, que j'avaio voulu spirituel et qui se révèle à peine méchant»[98]. Когда после этого он действительно встал, ссылаясь на поздний час, она холодно протянула руку для поцелуя, но он поцеловал воздух. «Tant pis pour lui[99], – подумала она. – Чтобы выступать вместе, нам вовсе незачем дружить. Даже напротив, мы должны вредить друг другу».

XVII. Это можно назвать обесчеловечением

Здесь их беседу нарушил выход Уточки, который и сам по себе наделал шуму. Девушка, воительница по натуре и вдобавок невеста, выбрала свой миг. Он настал именно сейчас. Своему красавчику блондину она наказала скромно держаться позади. В нужный момент он может привлечь к себе внимание, но при этом не хватить через край.

– Я сама хвачу сколько надо, – сказала она, а затем, к его величайшему удивлению, поменяла лицо. Из приземленной птицы она не то чтобы сразу стала гостьей из сфер, но, во всяком случае, обозначила начало. Чтобы помочь себе, она даже защебетала, да, да, упражнялась в ласточкином щебете.

– Что здесь происходит? – спросил Нолус. Случайно он мог наблюдать за этим событием из непосредственной близости, стоило лишь повернуться. И, повернувшись, знаток искусства насторожился. – Ты что, рехнулась, детка? Чтоб именно из тебя – Гвидо Рени?

– Ну, раз вы узнали!.. – защебетала Уточка голосом, не лишенным благозвучия, но еще приглушенным. Покамест она приберегла его, а сама вытягивала шейку, чтобы упорхнуть прочь в лучах просветления.

Ее движения, духовно совершенные, досадно тормозились вещественностью тел. Никто даже не шелохнулся, чтобы дать воительнице дорогу. И если она не желала утратить преимущества своего лихого разбега, ей предстояло пустить в ход кулаки, чтобы раздвинуть строптивые фигуры.

– С ума сойти! – заметил Нолус. – Кулаки – и сладостные взгляды божественной Беатриче! Во всяком случае. – Тут он схватил счастливого жениха за пуговицу и заговорил интимным тоном: – Во всяком случае, этот ангелочек убил собственного мужа.

Блондин испугался, хотя и не сверх меры.

– Я этого не знал. Выходит, она уже была замужем? И своего первого мужа она… – В глотке у него родился звук, обозначавший перерезанное горло.

Нолус с презрением отметил, что этот, пусть даже высветленный, бизнесмен не знаком с историей бессмертной Беатриче Ченчи.

– Вы не разбираетесь в искусстве, – решил он и отвернулся.

– Искусство? – пробормотал юноша у него за спиной. – Он говорил про перерезанное горло?.. Но конечно же… Но с удовольствием…

Будущая жена вдруг стала для него гораздо привлекательнее. Вот почему он принял активное участие в ее делах, как ни мало понимал их до сих пор. Он помог ей создать для себя узкий проход. «Прошу прощения!» – бормотал он или на худой конец «Минуточку!». Она на такие пустяки не разменивалась. Да и дорогу ей уступали вовсе не из любезности. У многих возникло отчетливое ощущение, будто из этого может кое-что получиться, когда все будет доведено до конца. Вот от любопытства-то они и сделались податливы.

Другие воспользовались случаем, дабы позлить своих ближних. (Ужели атмосфера добра так скоро развеялась?) Ответственный распорядитель Артур слишком поздно обратил внимание на бывшую Уточку. Хотел было припустить за ней, но был задержан. Мужские руки стиснули сзади его поджарое тело, и еще он услышал голос:

– Ну, наконец-то, дорогой друг. Меня уже давно так и подмывало принести тебе мои поздравления. О твоем приеме не умолкнет молва, пока мы все не разъедемся. Один гвоздь программы сменяет другой. Ты только посмотри, что мы сейчас увидим.

Руки выпустили Артура, едва он тронул их без особой нежности. Он взглянул: генеральный директор! Что за перемена с фарфоровым генералом? И обращается на «ты»! Потрясенный Артур остановился и тем дал невесте нужное время, чтобы до конца отыграть свою сцену. Никто более не преграждал ей путь, напротив, те, кто хоть одной ногой еще стоял в зале, спешно убирали эту ногу. Зал стоял пустой и открытый.

Она сама старалась не заслонять от глаз публики избранного ею партнера, кавалера Почетного легиона. Расправив крылья, закинув голову, блаженная не от мира сего, парила она вокруг старика на красном диване. Он сопровождал ее движения повелительным взором. Свои на редкость тонкие руки он повернул ладонями кверху. Жест мог означать движение навстречу. В этом была прочитана готовность поддержать ее намерения. И лишь немногие поняли, что старец ни о чем не имеет понятия и возлагает на нее ответственность за любое безобразие.

Она описала широкую дугу вокруг избранного партнера. Чтобы дуга произвела законченное впечатление, ей пришлось задеть стол с остатками пиршества, и, при всей своей окрыленной легкости, она, однако же, смахнула один бокал. Бокал разбился на полу, из него вытекли остатки шампанского. Старик все смотрел, словно и это произошло по заранее намеченному плану.

И вот она прибыла в конечную точку описываемой ею дуги, но с противоположного конца. Прямо перед ним – он виден со всех сторон, как бы наглядно, так она все подстроила. Донельзя бесстыдно, можно даже сказать, обесчеловеченно, отплясывало бедное создание перед богачом, перед мистерией богатства, перед обладателем высшей награды, которая угрожающе сверкала, но готовая ко всему девица вытерпела и это. Неразумная, она танцевала руками и животом, она поднималась на цыпочки и рвалась в воздух перед старцем, слишком мудрым, чтобы ее понять.

И все ради рекламы. Говорят: бесстыдно, чувствуют даже: обесчеловеченно. Но тем не менее захватывает. Как спасти подобную ситуацию? Единственно, на пути преувеличения. Когда она станет окончательно недопустимой. И вдруг – никто не заметил, как это произошло, – распущенная особа на коленях, которые она успела предварительно обнажить, равно как и другие части тела, лежит перед исполненным торжественности чучелом. Одну руку она прижимает к сердцу, рука, между прочим, тоже свободна от оболочки, и она верещит, хотя – спору нет – с оттенком благозвучия:

– Я выхожу замуж. Прекраснейший принц открыл мои достоинства и гарантирует мое существование. Если другая сунется между нами, я выцарапаю ей глаза. Подумай, о старец: выйти замуж… Если ты сам еще помнишь…

Ее вторая рука прямо указывает на ту часть тела, которая здесь играет особую роль. Но она уже не выбирает средств, речь идет о ее существовании. Старик со вполне гарантированным существованием, гарантированным, ибо завершенным, не дрогнул ни одним мускулом лица. Но ведь голосовые средства, верно, остались еще в его распоряжении, и когда он наконец отверзает уста, кажется, будто говорит человек в расцвете сил:

– Дочь моя, ты обращаешься к мертвецу.

– Я знаю, – неожиданно отвечает она.

Ей уже ни до чего нет дела – здесь идет безумная игра, хотя и приводящая некоторых в содрогание. Но для нее сейчас не положен предел. Она рассматривает самое себя как тяжелый случай. Феномен, который она кличет на подмогу, желает слыть мертвым.

– Будь по-другому, разве я лежала бы у твоих ног? – спрашивает она. Хотя слова о смерти – это самое первое, что она от него слышит. Нижайший поклон перед такой целеустремленностью.

Какое-то мгновение этой необычной паре грозит потеря общего интереса. Жених, верно следуя полученному указанию объявиться в нужное время, пролез под столом с объедками – единственным доступным для него путем. Он откидывает скатерть и является взорам в смелой позе – на четвереньках и задом к публике. Намерение его многие истолковали так, будто он собирается прямо здесь овладеть своей невестой с обнаженными коленками.

Люди учащенно дышат, кто-то кричит: «Довольно!», кто-то отвечает: «Подождем».

– Он мешает, он ничего не смыслит в искусстве, – говорит кто-то.

Молодой человек, судя по всему, и сам это сознает. Он и шевелится лишь затем, чтобы его белокурая голова не оказалась ниже склоненной спины. Ему ведь тоже хочется видеть, что вытворяют главные действующие лица.

Какое-то мгновение более чем живая воздает почести своему покойнику, лежа на животе.

– Мой отец! Не is gone[100], и вот он явился снова. В борьбе за существование у меня не было ни отца, ни матери. – Все это в сопровождении настоящего потока слез. Не многие о том догадываются, но девушка сейчас вполне искренна и потому становится неискусной. Она слишком мокро плачет, слишком громко подвывает, слишком топает, забыв о своих отнюдь не самых стройных ногах. Нет сомнений: она рискует опостылеть. Военное счастье переменчиво.

И не будь здесь чудодейственного старца! Он чувствует по бою часов – где-то прозвучал один удар, что ему надлежит покинуть красный диван, высоким достоинством спасти загубленное выступление и завершить его. Он встает, не слишком поспешно и не с трудом. Стоит, живот умеренно закруглен, потому что корсет выталкивает его наружу. Стоит стройно и торжественно, тайный советник ех machina над распростертой грешницей. Учитывая позицию их обоих, как, вероятно, и подобает тайному советнику и грешнице, он простирает благословляющую руку. В аванзале вспыхивает свет: группу фотографируют.

Невеста может смеяться, но, как известно, она человек деловой. Она видит его руку, складывает свои для молитвы и восклицает:

– Отче! Благослови меня! – Потом необдуманно, как могло бы показаться, хватает его руку, но тотчас выпускает и вздыхает, содрогнувшись: – Боже! Какая холодная!

Неясно, очень даже неясно, какова на самом деле температура его конечностей. Во всяком случае, лицо его дышит холодом, сделалось строгим и с солидной долей раздражения. Легковерные полагают, что сейчас он растворится в воздухе и вообще исчезнет.

Анастасия, равно как и ее певец, который все еще здесь, но на некотором удалении от нее, – оба они не увеличивают размеры толпы. С призраками они готовы мириться, pourvu qu'ils n'insistent pas[101], но являться и в самом деле – это бестактность. Впрочем, вся эта сцена донельзя страдает отсутствием вкуса. И финал ее не уступит по этой части тому, что происходило до сих пор.

Рука старейшего из партнеров – все равно, заметила это Уточка или нет, – содержала чересчур мало тепла, чтобы такой рукой еще и благословлять кого-нибудь. Как же быть? Девица тщательно подставляла старику свой пробор или, если угодно, веером выложенные волосы каштанового цвета. Старику тоже ничего не приходило в голову. Между тем здесь был и жених, во вспомогательной роли, это верно, поза хоть и невидная, но не без приятности. Вот жениха-то и осенило. Впрочем, не надо переоценивать его ум. Он ведь у нас стоял на четвереньках и при всем желании не мог постоянно задирать голову кверху.

Но на полу он без усилий обнаружил осколки бокала, который недавно туда упал. И бокал этот, как он себе сказал, тоже не имеет ни отца, ни матери, ножка отбита, чаша тоже пострадала, на дне – остатки недопитой жидкости. Молодой человек поднял с полу сохранившийся осколок, протянул руку наверх, дожидаясь, когда престарелый папа ее возьмет. Судя по всему, здесь перепутаны благословение с крестинами; молодой брокер в настоящее время живет исключительно мечтами, его мыслям недостает остроты, и на первый план выступает внутреннее осмысление.

Было бы много примечательней, если бы старец подхватил дерзкую идею. Но ведь не подхватит же? Глядите, он сделал это с таким достоинством, что ни у кого не возник вопрос: почему здесь совершают обряд крещения? Она ведь, помнится, хотела, чтоб ее благословили? Напротив, все радовались, что сыскался настоящий реквизит, остаток бокала с несколькими каплями шампанского, которые в действительности или условно упали на каштановую прическу. Среди зрителей, из которых каждый видел происходящее по-разному, банкир Нолус и консервный президент тоже наблюдали эту сцену на свой лад. И попутно один искоса поглядывал на другого.

– Верно, – сказал Нолус, – вот и здесь они пересекают границу.

– Как и вы? – спросил седобородый с видом дурацкой непринужденности.

Нолус знал, что никто не принимает его предстоящее бегство всерьез. А сам он мог от себя такого ожидать? Он признался:

– Все время остается вопрос, способен ли человек и в самом деле отбросить буржуазные приличия. Одно могу сказать: эксгибиционизм этих трех особ мне совершенно чужд.

У них за спиной кто-то произнес:

– Се garçon qui nous montre la lune. Cette jeune dévergondée en passe d'être sanctifiée. Un vieillard inconscient[102].

– Pas tante que ga[103], – бросил Нолус через плечо. Тут консервный старец проявил неслыханную остроту взгляда:

– Ему это нужней всего: он демонстрирует нам благодать обладания в бесстыдных символах. Он окрестил ее небольшим дождем золотых монет.

Нолус усомнился.

– Может, игральные фишки? У него уже двадцать лет ничего нет за душой, – пояснил финансист. – Уж кому это знать, как не мне.

Прямодушнейший из всех президентов от возмущения выдал себя:

– Он делает вид, будто мертв. Хотел бы я быть по воскресеньям таким мертвецом, каким он воображает себя целую неделю. Тогда не нужно бы никуда больше уезжать вдогонку за своим капиталом.

Нолус промолчал, но про себя подумал: «Сан-Доминго». Потом еще: «До сих пор и мой капитал не там, и моим его пока назвать нельзя. Он станет действительно моим, а потому легальным, когда я одержу очередную победу в нескончаемой борьбе за существование».

За своим разговором, который возбудил их и даже увлек, они забыли про предлагаемый спектакль. Но неосознанно для обоих он укрепил их тайные побуждения и помог их грядущим действиям выйти на свет дня. Нельзя сказать, чтобы то же самое совершилось и для остальных. Юная Адриенна, к примеру, увидела совсем другое, нежели солидные бизнесмены. Что нетрудно понять, если даже эти оба в вопросе о золотом дожде не пришли к единому мнению.

В противовес президентской шлюхе, навалившейся на своего президента, Адриенна утверждала, будто исступленная Уточка и ее пергидрольный тип вполне обладали друг другом, буквально, очевидно и продолжительно. И весь дом при этом присутствовал. Адриенна готова собирать свидетельства. И конечно же, она получила бы большинство – за вычетом тех несгибаемых натур, которые всегда остаются в меньшинстве. Равнодушная особа с подбитым глазом покрутила пальцем у виска, чтобы непристойнейшим способом показать Адриенне, как она ее оценивает.

– Сама ты идиотка, – парировала актриса. И та и другая были не правы. Не может каждая быть наделена фантазией, трезвая конкретность – тоже достоинство. Одна на том бы и успокоилась, но другая ткнула теперь тем же пальцем в лицо своего дружка.

– Давай спросим у него, – предложила она.

По обыкновению, она использовала президента в качестве кушетки. Вдыхаемый запах ее шеи с выдержанным ароматом едва ли оставлял чувствам президента возможность для беспристрастных высказываний в других областях. И однако она спросила:

– А ну, красавчик, скажи нам, что ты видел?

И он ответил:

– Ах, не будь в Океании войны. – Отчего ее палец снова направился к виску, Адриенна же отвернулась от этой бесперспективной парочки. Она-то его поняла. Президент мечтал о жизни среди безжалостной синевы, которая одновременно послужила бы запоздалым возмещением за все его дела со светом, за этот последний светский прием. Но увы, в Океании идет война.

– Ну, раз ты больше ничего сказать не можешь, – заметила его подружка и с этими словами покинула лежанку, питая невинные намерения отловить белокурого жениха. Конечно же, он находился в одной из комнат; в зале, казалось, не было ни живой души, либо они все попрятались. Юноша, что вполне вероятно, мог снова залезть под стол, а старик известным только ему способом сделался невидимкой и тайно прирезал Уточку.

Об этом только что пришли к согласию господа Нолус и Пулайе, каковые пустили в обращение свою версию, оснастив ее необходимой достоверностью. Кто был не согласен, все равно ничего не мог доказать. Что видел один, следующий излагал совсем по-другому. Кто поумней, как и все остальные, сошлись на выводах, которых ни у кого не было.

Юношу, на которого президентская шлюха положила свой открытый глаз, как, впрочем, и заплывший, она застала в забросе и одиночестве. Многочисленные почитатели его невесты разделили парочку. Сообразуясь со своими простыми нравами, шлюха сообщила ему:

– А потом я уйду с тобой.

– Но ведь пятый этаж, – пытался он ее отговорить, потому что был недавно помолвлен.

– Ерунда, – сказала она, – если мне кто нравится, я должна с ним попробовать.

Но невеста, разорвавшая круг своих почитателей, угрожающе близилась. Инициаторша ночного свидания немедля исчезла, она не хотела, чтобы ей подбили и второй глаз.

На прощание она бросила взгляд понимания этому статному белокурому мужчине, у которого между тем дрожали коленки. От страха перед будущей повелительницей брюки его пошли складками, а лицо подергивалось. Нареченная приветливо взяла его под руку.

– Вот видишь, к чему это ведет, – заговорила она тоном материнской укоризны. – Обещай мне, мой маленький Эдгар…

И Эдгар, не задумываясь, обещал:

– Я больше никогда не буду.

Единственный человек – это был всего лишь мебельный президент – громко зааплодировал, но все остальные, за исключением Адриенны, были преисполнены тихой признательности к Уточке, этой решительной невесте. Она так же выставляет его на посмешище, как и себя; это объединяет. После всего, чем оба занимались публично, ему уже не отвертеться… Да и думает ли он об этом? Для него тем лучше, чем глубже он увязнет.

Княгиня Анастасия сравнила парочку с великим тенором, что минутой ранее ей бы и в голову не пришло. Вот и он, выставив напоказ свой горб, унесет домой успех. А куда он, кстати, девался?

Можно предположить, что единственным человеком, которого все это оскорбило, была Адриенна, хотя сама она и не сумела бы сказать, чем именно. Все, что ни происходило на этом приеме, вдруг постыдно близко ее коснулось, даже и давно случившееся – не меньше. Отречение от себя – лишь бы допустили, лишь бы дозволили показать свой голос – и что матери пришлось ради этого переспать с директором.

– Ты чего плачешь? – спросила мать, у которой она искала защиты от собственных чувств: она еще не успела закалиться душой. – Ты плачешь, потому что тебе придется подметать улицы, так и не получив ангажемента?

– Получив, – всхлипнула Адриенна.

– Тогда мы можем уйти, исполнившись благодарности. Хватит, наломались сегодня.

А про мертвого Балтазара никто больше и не вспоминал.

ХVIII. Похождения экс-покойника

Он исчез. Живой или мертвый – вот вопрос. Для него самого это стало проблемой лишь здесь.

Балтазар сумел незамеченным ускользнуть из зала. Если даже тот либо другой заметил его исчезновение, он оставил свои заметки при себе, чтобы ни на гран не умалить тайну явления, вызывающего восторг. Другие куда больше пеклись о его престиже, чем сам владелец. Но одна-единственная особа не смогла удержаться, она заступила дорогу уходящему.

– Я Паулина Лукка, – сообщила она ломким голосом, и это звучало бесстыдно во всех отношениях.

Старик почуял неладное. Он выпрямился, он уповал на уже испытанный способ устрашения посредством высокой награды. Когда попытка оказалась тщетной, он увидел темноту комнаты, перед которой стоит. Здесь его орден не давал блеска, впрочем, и с орденом этой породе ничего не втолкуешь, по ней видно.

– Итак? – спросила она торжественно и оскорбленно, ибо он забыл поцеловать у нее руку. – В наше время люди вели себя по-рыцарски.

– В наше время, – повторил он, прикидывая, сколько с тех пор миновало лет. Верно, верно, у ней три яруса локонов, по одному падает вдоль каждого уха. Воланы на юбке нашиты по меньшей мере в шесть рядов, а накидка даже позволяет себе топорщиться сзади, как воспоминание о турнюрах. Она чрезмерно декольтирована, но приличиями не пренебрегает, ибо спину закрыла.

Сплошь кривлянье, подумал Балтазар; ему необходимо было уйти. Но тут она положила руку на его плечо. Люди этого, как правило, избегали. Он неприязненно посмотрел на ее круглое взволнованное лицо, жаждавшее одного лишь признания. По-детски, слишком по-детски для ее возраста, и довольно, ему это не нравится.

– Что вам угодно? – осведомился он, d'une politesse ezquise[104] и таким недоступным тоном, что любая испугалась бы. Но эта была в ударе, она и глазом не моргнула.

– Вместе с вами вспомнить наши дни молодые, – сказала она.

– Которые неизвестны даже нам самим. Je vois que ma franchise est inexcusable, chère Madame[105].

– Нет, никогда я не поверю, что вы забыли Паулину Лукка! – Легкий удар веером, она и впрямь размахивала разрисованным веером из слоновой кости, после чего окончательно закусила удила. – Вы волочились за мной, и это еще очень мягко сказано. Вы ездили за мной из одной столицы в другую, чтобы снова увидеть на оперной сцене один из моих нюансов. Это было легкое сгибание колена, если мне позволено будет называть вещи своими именами. – Удар веером.

Фантазии, подумал он, и ему стало очень не по себе. Поэтому он начал сочинять либо, если его данные не были лишены оснований, свободно излагать, основываясь на достоверных фактах:

– Я вижу перед собой некий курорт, – он провел двумя пальцами по своим бровям, – один из знаменитых в те дни. Оркестр перед кургаузом, высокие беседки из сплетшихся ветвей деревьев, под деревьями дамы в длинных перчатках, обрызганные солнечными зайчиками. Облачные шлейфы их платьев пристойно лежат на полу. Их вытянутые ноги кажутся крохотными в высоких ботинках. С очарованием, выходящим за пределы их личности, откидываются они во взятых напрокат железных креслах. На них шелковые жакеты, где вокруг талии – волнующиеся складки. А подушечку поклонник мог раздобыть в прокате.

Присутствующая здесь представительница отошедшего поколения с похвалой о них отозвалась. А очарование, только что им упомянутое, она вызвала сюда заклинаниями.

– У нас был естественный цвет лица. Помада, которая не красит, ну, может быть, капелька туши для ресниц, больше было не принято, если не считать продажных девок. Ну конечно, нецеломудренность не составляла исключения. Можно даже сказать, что нашим обычным состоянием было вожделение. Но мы все себе прощали, покуда не преступали известных рамок. Мы верили в очищение через приличия.

– Изящная позиция. Второе рококо, восьмидесятых годов. – Это он вспомнил, не отводя взгляда от темной комнаты: картины прошлого явились ему, и по расслабленному выражению лица можно было догадаться, какие они веселые. – Мы, мужчины, стремились к той же церемонности, – вспоминал он, – выставив бедро, заложив большие пальцы в проймы жилета, мы благоговейно склонялись над вами. И наши бакенбарды щекотали вашу обнаженную грудь, – вздох, – но такого бесчеловечного обнажения, какое мне подсунули этой ночью, я не знавал, – продолжал он голосом, уже вернувшимся в настоящее.

Она этого не уловила. И в самый неподходящий миг попросила его принести ей, как встарь, кресло и подушку.

– Au revoir, Madame. Vous manquez d'esprit d'àpropos[106].

Но он никуда не ушел, он лишь сделался сухим и неподвижным, как ранее. И она изменилась соответственно.

– C'est рlutôt votre memoire qui à baissé d'une façon déplorable[107]. Хотя в тот сезон вы были четвертым, я прекрасно помню, что и вы ко мне сватались. – Она снова вернулась к своему прежнему голосу, ломкому.

– Я всю жизнь был женат, – обронил он вскользь. И затем более весомо: – Все, о чем вы рассказываете, с вами никогда не происходило. Или вы уже мертвы. Это цинично, без попытки смягчить.

Она побледнела от этих слов. Не вынесла его взгляда, первого, который полностью ее достиг. И залепетала:

– Мертва? Ну нет, так далеко я не захожу.

– Так я и предполагал. – Ничего, кроме презрения, в голосе. – А как же далеко вы заходите? – полюбопытствовал он.

– До второго пришествия. – Она говорила торопливо и путано. – У меня была тетушка. Уж этому-то вы поверите. Она и звалась Лукка, только еще один шаг, прошу вас.

– Нет, – решил он.

– Но тогда все это не имеет смысла, – запричитала она. – Неужели вы не верите, что умершая нашла во мне свое второе воплощение? Из благоразумия вы должны бы поверить. Но вы отказываетесь – почему же? Если только не из ревности.

Тут он прибег к откровенной насмешке:

– Мы с вами не конкуренты. Вы хотите пережить второе рождение, я же просто мертв. Возьмите хотя бы мой наряд. Мой парадный костюм сшит не по новейшей моде; но и не по старинной.

– И это значит? – спросила она вызывающим тоном, хотя уже сдаваясь.

– Вы отлично поняли, что2 это значит. – Он оставался невозмутим. – Будь вы дамой семидесятых годов, которую вы провозгласили своей тетушкой, вы одевались бы по новейшей моде. Вы же носите какие-то из ее вещей. Ваша тетушка, к примеру, не стала бы надевать шелковые чулки.

И тут она обратилась в бегство. Беспомощное существо изо всех сил спешило по галерее, лишь бы скорей покинуть этот дом. Ее единственное оружие в жизни – стать еще одной Паулиной Лукка – вырвали здесь у нее из рук. Невыносимо злобным и наглым было это вторжение в ее святая святых. Такого права не имел никто.

Она спешила, как во сне, когда бежишь и не двигаешься с места. Чаще, чем нужно, она наступала крохотными сапожками на свои банты и рюши, она споткнулась, потеряла равновесие, издала слабый крик, попробовала снова. Достигнув аванзала, а затем и выхода, она закрыла лицо руками и застыдилась, словно ее застали посреди променада справляющей нужду. Когда хватят через край, извивается даже червь. Через плечо она бросила взгляд на своего неумолимого врага.

– Вы вовсе не мертвый! – выкрикнула она. Или не выкрикнула, а прошептала, он все равно прекрасно понял.

Она свернула, она исчезла, и тут он вступил в темную комнату. Сознавая про себя, что вовсе не мертв.

Такое сознание пробилось к нему за этот ночной час. С разных сторон нападало на него и одерживало победу, если допустить, что он и сам не был уже на полпути к нему и втайне его ждал. Итак, вот с чем он более или менее согласился:

«Во-первых, призрак, который является на землю по всем правилам, исчезает, когда пробьет час. А тут уже пробило два. К тому же я даю своим призракам званые обеды. Ну, я-то знаю скрытые причины. Тут многое нуждается в умолчании. Остановимся на том, что меня посещают призраки и что я один из них. У себя дома! А сюда мне приходить не следовало. Призрак на великосветском приеме! Достаточно скверно, если веришь, но привлекать к себе внимание, если сам не веришь, – на этом пути мертвец мельчает». (По привычке он называл себя мертвым.)

Здесь он счел уместным задернуть занавес в дверном проеме. Не нужно, чтобы множество освещенных сверх всякой меры помещений забрасывали сюда свой отсвет. Через несколько минут комната более не казалась ему темной. Неуклюже – как никогда ранее – он уселся на жесткий стул, который вдруг очутился там, где раньше никакого стула не было. Он произнес громко, из чистого интереса к акустике чужой комнаты:

– Я в отчаянии.

Однако, услышав звук своего голоса, он заметил, что настоящего отчаяния, собственно, и не испытывает, а только рассеян мыслями, перемещен в сумбурные обстоятельства. Нелегко для мертвеца вдруг стать не мертвецом.

Блаженное состояние, в котором не воспринимаешь ничего, что может нарушить твой покой. Жизнь, если отбросить все ее недостатки, да и преимущества заодно, проявляет губительную склонность уязвлять наше достоинство. Голову можно дать на отсечение, что сцены, подобные той, с Паулиной Лукка, не могут приключиться с настоящим покойником. Особа, которая вбила себе в голову, что родилась вторично, и при этом сразу же допускает постыдные промахи в своем туалете, не пригодна для потусторонних сфер, ее пример должен предостеречь того, кто мнит себя давно усопшим. А ведь Лукка всего лишь дала первоначальный толчок.

Когда она выступила на сцену, Балтазар уже некоторое время был поколеблен в своем бытии покойника, если даже допустить, что до сих пор он чувствовал себя уверенно, во всяком случае, столь же твердо стоял на ногах, как и в своем винном погребе. Великосветский прием, во-первых, открыл ему, что орден Почетного легиона как знак неподдельной живости своим мишурным блеском затмевает всякое почтение перед духами.

Его великое отличие – покинув свет, он его более не носил – сегодня выдало его всем, кто и сам бы не прочь заиметь нечто подобное. Незаметно для себя он стал одним из них, но и это еще не все. Некая юная обманщица вынудила его признаться в банкротстве, побудив играть с ней на пару.

Ни одна другая не стала бы с подобной готовностью приветствовать его как мертвеца. Эта же его использовала. «Поддержи мой трюк, а я помогу тебе в твоем. Безмолвный уговор, но я со своей стороны его выполнил. Ничего не возразив, я стал с той минуты подозрителен, если не кому иному, то по меньшей мере самому себе. Чего стоит мертвец на великосветском приеме, если он поддался на все уловки и даже превзошел их, подобно тому, как орден затмил все остальное. Вдобавок мне удалось исчезнуть словно призраку.

Видит бог, на сей раз это не была изворотливость. Я сдался, дух мой был расположен не к тому, чтобы ошеломлять свет, а лишь к тому, чтобы как можно скорей его вновь покинуть, теперь уже – окончательно, все равно, живым или мертвым».

Но Бог не собирался этого видеть, и Балтазар сразу это заметил. От подножия лестницы, уже издалека, ему еще раз послышался слабый вскрик. В темноте, наедине с самим собой, он скорчил гримасу. Только не так. Ни за что на свете он не захотел бы, как та разоблаченная, которая, кстати, завтра утром снова проснется собственной тетушкой, бежать отсюда, издавая крики ужаса. Вот это он знал наверняка и имел тому доказательства.

Он не бежал бы, ибо еще больше причин удерживало его здесь, привлекало и налагало обязательства помимо собственного успеха в качестве покойника. В конце концов, он действительно имел успех, на чем каждый может успокоиться. Эпизоды с хорошо ограненными брильянтами, с осколками бокала, из которых якобы пролился золотой дождь, или с осторожно имитированными туалетами образца 1870 года будут забыты. Без вышеназванного реквизита они вообще не имели места.

Но любят независимо от окружающих предметов, любят вопреки скопищу докучных чужаков. Странно, на великосветском приеме покойнику нелегко сохранить прежнее качество. И напротив, скрытно влюбленные находят способ целомудренно и тайно утвердить свое чувство на глазах у всех. «Я это заметил, и с тех пор мне померещилось, будто я живой. А все прочее совершалось параллельно.

Оказаться единственным, кто раскусил уловки смертно влюбленных, – о, этим вполне мог бы возгордиться тот, кто более не смертен. Я же на этом самом месте признал себя обыкновенным смертным. Кто наблюдает любовь и понимает ее, тот жив. Одна любовь в силах победить смерть».

Во всяком случае, она достигает этого на время, и с некоторым, весьма, впрочем, основательным, перерывом, который ему предоставлен, наш добрый покойник продолжает жить.

Итак, медитация совершилась, а вот где, заинтересованное лицо сказать бы не смогло, ибо почти погрузилось в сон. Мысли, которые можно выпрядать дальше, приходят во сне, беззаботно подумал он, ибо меркнущее сознание сняло с него бремя ответственности. Он чувствовал себя хорошо, при этой оказии он бы с удовольствием заснул, целиком и полностью. Но его вызвали обратно. В дверь постучали.

То был его внук Андре. Именно он, кто, как ни один другой, сумел различить очертания находящейся позади фигуры. Здесь его глаза не были так же мало приспособлены к темноте, как были бы всякие другие. Он сам затемнял комнату, это была его собственная комната. После того как Мелузина и Тамбурини использовали ее для своих возвышенных нужд, молодой человек счел своим долгом не предоставлять такой же возможности другим парам, коих общение, возможно, и не было бы столь сдержанным. Делал он это иронически и строго.

Дверь он не закрыл умышленно. Лица с нечистыми намерениями, скажем дама, которая, как он выразился, надумала совратить мальчика, или безнравственный старец, были бы вынуждены закрыться в глубокой ночи – найти выключатель не представлялось возможным. Андре не так уж и опасался за свою бедную комнату, где еще днем набрасывал – и неудачно – портрет Стефани. Но если что-то и произойдет, тогда остается только ждать, кого здесь можно застукать. Консервный старичок, к примеру, пользовался бы неприкосновенностью. Выходит, вся твоя строгая нравственность имеет целью шантаж? Тут уж конец всякой иронии.

– Si pùo?[108] – спросил Андре, как Пролог в «Паяцах», да и голову точно так же высунул из-за занавеса. Балтазар ответил, чего благовоспитанная публика избегает. Он выложил все реплики, которые пришли ему в голову:

– Come mai! Avanti. Niente paura. Stia аl buio е se la goda[109].

Он был даже рад, что кто-то нарушил его покой. Для сравнения вспомнив, что обычно нарушения были для него по замыслу крайне нежелательны. С каких же это пор? Вероятно, с тех пор, как он умер.

Внук воспринял обнаружение предка почти как удачу. Кому еще мог бы он излить душу? Особе заинтересованной – меньше всего. Но испытанное из-за нее распирало ему грудь, даже пугало. Он был настолько заполнен, что это внушало страх. Явились сомнения: так ли все должно быть? Стоило ли обручаться, чтобы тотчас же начать бояться и избегать друг друга? Они так поступили и упорно продолжали в том же духе и в полном взаимопонимании. Все это с той единственной минуты, когда, исполнившись доверия, они обручились. Очень многое заставляло усомниться в правильности их поступка.

Кресло, в котором все это произошло, немного спустя и с той же самой целью – не будем обольщаться, цель в общем-то остается одна и та же – приняло в свои недра Уточку и ее юношу. Что уже само по себе производит тягостное впечатление, если человек суеверен. Мало того: они уговорились насчет собственной судьбы в присутствии группы бизнесменов, которые не могли не заметить их – и с полным к тому основанием. Но дельцов не только отвлекла молодая пара, она возбудила их и даже растрогала. Их уклонение от налогов, любая афера их бытия с готовностью отступили на задний план перед такой неподдельностью, как впоследствии прокомментировал иронический Андре.

«Ну хорошо, господа не стали из-за нас ординарнее. Мы не позволили им отвлечь нас от наших восторгов, плотских, как и духовных. К чему нам были свидетели? Но едва мы остались одни, заявился генеральный директор, который особенно нам помешал. Любовь больше не срабатывала. Мы расстались и все это время испытывали страх перед нашей близостью».

Шорох сзади, в аванзале, прервал его. Не кто иной, как директор, незаметно покинул празднество. И поскольку удержать его было невозможно, другие двинулись следом. Начался разъезд.

– Как вы себя чувствуете, дедушка? – спросил Андре.

– Ты раньше говорил мне «ты» и «тайный советник».

– Здесь так темно, se la goda[110], как вы полагаете. А чем наслаждаться-то? Я не вижу, куда я ступаю.

– И опять неправда. Свою комнату ты знаешь. Я сижу на табуретке, которая уже несколько раз поворачивалась вместе со мной.

– Твое беспокойство идет изнутри, тайный советник.

– А твое собственное беспокойство и то, что в данную минуту ты кружишь меня вместе с табуреткой, неопровержимо указывают на некую особу по имени Стефани.

– А вот и неправда, тайный советник. Во-первых, от меня ты этого имени не слышал.

– Твой отец Артур нашел время выкликнуть на ветер имя Стефани.

– Артур выкликнул лишь одно: здесь мы видим ослепительный орден Почетного легиона. Других имен он не произносил.

– Мелузина, Алиса и Нина, – невозмутимо произнес Балтазар. У его племянника наконец-то перехватило горло.

– Значит, твой деятельный сын выложил тебе все как есть? Тогда прости, тайный советник. У мертвого всегда есть возможность собрать информацию.

– Мне незачем быть мертвым, – заявил Балтазар, словно это ровным счетом ничего не значило.

Андре переспросил недоверчиво:

– Незачем быть мертвым?

– Необязательно быть мертвым, чтобы наряду с другими феноменами услышать речи некоего mauvais garçon[111], когда тот наставлял свою соучастницу.

– Вот тебе и на, – промолвил Андре.

– Речь шла об украденном браслете, который спрятан в особом месте и дожидается там, когда его заберут.

– Правда? И это Пулайе навязал бедной Нине?

– Не называй ее бедной. Она рассчитывает на этот браслет. А своего любовника она уже прячет у себя в комнате.

– Je n'ai pas un théâtre, j'ai un bordel[112], Артур может сказать то же самое, что сказал директор белокурой Нине. Благодарю тебя, дедушка. Ты поведал интересную историю. Она меня совершенно увлекла бы, не будь Пулайе всего лишь безобидным хвастуном.

– Ты для кого это говоришь? – настойчиво спросил старик. И развил свою мысль: – Разве нас слышит Стефани? Разве она должна думать, что тебе незачем бояться этого Кота в сапогах и со шпорами, которого я имел возможность наблюдать?

Стало слышно, как гости прощаются и уходят.

– Я и сам боюсь, что Стефани вместе с матерью уже покинула роскошное празднество. – Чем тише говорил Андре, тем сильнее он возмущался. – Если судить по мне, с нее больше чем довольно.

– Нет, – поправил его дед, – она осталась.

– Ты и это знаешь?

– Она слишком долго от тебя страдала. И поскольку это дает ей все основания уйти домой, она непременно останется.

– Дедушка! Сегодня ты понимаешь решительно все. Тогда скажи мне, почему я испытываю нечто похожее на ненависть. Раньше это без сомнения было тем, что называют любовью.

– Любовью, дорогой мой, это еще только должно стать. Я наблюдал сегодня ваши маневры. Вы оба старательно делали вид, будто никогда раньше не знали друг друга.

– Ради бога, о чем ты?

– Я мог бы объяснить это собственным приключением. – Девяностолетний говорил бодрым и веселым голосом. – Другая пара вовлекла меня в свои дела. Она пожелала обнажиться на глазах у публики.

– То-то и оно! – сказал Андре. – Это нас и отпугнуло. Мы без слов отменили свою помолвку.

– Да что ты говоришь! – пошутил Балтазар. – Ваша помолвка становилась все прочнее. Каждый из вас сожалел об утраченной свободе, но вы были беззащитны. Я знавал в свое время некую Мелузину, – вспомнил он вдруг.

– Как? Ее мать знала тебя? – Своим вопросом Андре словно бы сказал: «Ну, тогда она и впрямь старуха».

– Вот видишь! Одной заботой меньше. – Балтазар не сумел должным образом докончить свою фразу – табуретка вместе с ним совершила полный оборот. – А я всего-то и хотел похлопать тебя по плечу, – пояснил он, чтобы оправдать то ли табуретку, то ли того, кто ее крутанул.

– Ты великодушен, как всегда, дражайший тайный советник! – Андре выказал искреннюю радость. – Мой рисовальный табурет вращается и со мной, по-другому он просто не умеет. Но я мог бы в лучшем случае предложить тебе тахту, на которой я сплю.

– Только не ложиться. Для этого вполне хватит вечности.

– Тем лучше, если ты еще хоть какое-то время посвятишь рассмотрению земных проблем – моих, например. Представь себе, мать тоже давно печалится обо мне. Ну чего мне вообще может быть от нее нужно, однако и среди ночи я был с ней. Дедушка, ради бога, скажи мне, что делала в это время ее дочь.

– Можешь радоваться: она плакала.

– Невероятно. Да мне следует убить себя.

– Не притворяйся, умеренно страшное чудовище! Сразу после этого ты возник у стола, где сидела она, чтобы получить удовольствие при виде ее покрасневших глаз.

– Нас разделяло множество людей. Мы сидели, отвернувшись друг от друга. И общались через твое посредство. Чтобы сделать неправым другого, каждый говорил свою собственную ерунду.

– Ты выдал меня лишь затем, чтобы набраться сил. Любовь разгоняет сомнения и, как мы видим, делает великодушным.

– До сих пор, старина, ты лишь насмехался надо мной и ничего не объяснял.

Андре сохранял серьезность, которая уже граничила с суровостью. Табурет – неизвестно, от прикосновения чьей руки на этот раз, – совершил очередной оборот. Андре остановил его. Девяностолетний со вздохом покорился и остановке, и требованию проявлять достоинство.

– Я вспоминаю, словно тому всего полвека, – начал он, – моя манера любить состояла единственно в самопожертвовании и в общем-то представляла собой некую блистательную конфузию.

– Ты, тайный советник, жертвовал собой? А по тебе этого никак не скажешь.

– Немедля и полностью. И наставал день, когда каждая моя женщина упрекала меня в этом. Но я боялся этого с самого начала, а потому мешкал под мантией равнодушия.

– Эге-ге! – воскликнул юноша.

– Ты явно узнаешь себя. Во всяком случае, я не обрел преемника, ни делового, ни какого другого, в моем сыне Артуре. Вот в тебе, может быть?..

Девяностолетним нетрудно копать глубоко, подумал Андре. Все, о чем они рассказывают, ушло вглубь. Он внимательно слушал.

– Если как следует вдуматься, – повествовал старик, – я был тяжеловат на подъем и противоположность тому, что называют «сорвиголова». Вот почему я не раз и не два нарывался на ту, какую надо, и она учила меня уму-разуму. А ты знаешь, что они и разорили бы меня? – спросил старик, заметно подняв голос. – Им просто не удалось, государство высыпало на меня слишком много денег.

– Артур никогда не позволил бы женщинам себя разорить, – напомнил внук.

– Он-то нет. Но вот ты…

– По счастью, эта проблема отпадает. У меня ничего нет и ничего не будет. Вообще же мы отказываемся и в этом едины.

– Ты и Стефани? Можешь тешить себя этой мыслью, если тебе так хочется. Женщина всегда найдет, куда девать деньги. Я в свое время узнал это, лишь когда никаких денег больше не осталось. Твоя нареченная не намерена экономить ни на любви, ни тем более на жизни. Боязнь связать себя, принести себя в жертву существует только с твоей стороны.

– Во всяком случае, мы уговорились работать мало, – Андре изменил тон, – и решительно отказаться от борьбы за место под солнцем.

Таковы были первые слова, высказанные решительным тоном. Старик выслушал, покачал головой и сказал «да».

– Как я погляжу на моего деятельного сына, мне приходится сказать «да», – пояснил он, – в тебе слишком мало веры в любой успех. Бьюсь об заклад, ты и невесту свою совсем не знаешь.

– Как бы то ни было, мы никогда не обладали друг другом, если ты подразумеваешь это, о дружелюбный старец.

– Я еще и того дружелюбней. – Без тени иронии Балтазар говорил тихо. Некая торжественность, не напускная, скорее тайная, обычно в нем такую редко можно наблюдать. Говорит он между тем следующее: – Недалек тот день, когда вы оба войдете в мой дом, на лестницу, по которой ты часто бегал ребенком, она же не ступала на нее ни разу. Веди ее правильно.

Только по лестнице? Конечно же, и дальше. Но почему столь возвышенный тон? Так и ждешь, когда по спине забегают мурашки. Готово, забегали.

– Вы достигнете зала с колоннами, того, где я принял бы вас. Только меня там не будет.

– Но, дедушка, если… – неуверенный голос внука, – если тебя не будет, мы повернем назад.

– Вы останетесь там – и будете у себя дома. Не упустите этот шанс. Может, и не придет больше никто, при ком вы могли бы владеть друг другом.

– Это очень ответственный поступок, дедушка.

– Так и было задумано. Обещаешь?

– Обещаю. А теперь пошли спать, добрый Балтазар.

– Тебе незачем. Твой добрый Балтазар проспал полжизни, смерть его мало что изменит.

– Ты как-то непривычно сегодня говоришь. – Андре думает про себя: и как-то зловеще. Он тревожится за старика, который до сих пор был надежно огражден – на свой лад. Теперь этого нет.

Его дедушка именно сейчас поднимает палец, во-первых, затем, чтобы внук помолчал, а еще чтобы указать ему на чьи-то очертания за дверью. Некая тень бесшумно скользит по шелковому занавесу. Остановится? Протянет руку? Проскальзывает мимо.

Андре испытывает безграничный страх.

– Дедушка! Она проходит мимо! – лепечет он.

– Но она знает, что ты здесь. Ушла домой с матерью. И ты поверил?

– Нет, – отвечает юноша, хотя немногим ранее это отнюдь не казалось невозможным. Лишь после разговора с дедом это воспринимается как непостижимая катастрофа, которая не должна произойти. «Она знала, где я!» Он разом догадывается о многом. «Ей ведомо каждое слово из того, что здесь говорилось. И не прощание она подразумевает, а свидание. На сей раз мы уговорились». Старику он сообщает: – Надо бы мне позвать ее сюда. Ты прости меня, ты ведь до сих пор с ней не знаком.

– Я-то? Со своей наследницей? – Балтазар поднимается с места. Сцена доиграна. – Я решил завещать свой винный погреб не тебе, а ей. Завтра, вернее сказать, уже сегодня, я вызову нотариуса.

Он не позволяет внуку проводить себя за пределы комнаты, делает знак рукой и исчезает. На сей раз всерьез.

Он уходит незамеченным, потому что видеть его некому. Поредевшая публика пытается по второму разу обосноваться во внутренних покоях, не надеясь, однако, на длительный успех.

Андре садится за пустой стол. Он ждет.

XIX. Прекрасная Мелузина

Прекрасная Мелузина позволила великому певцу Тамбурини облачить себя в меховое манто. Зрелище могло вызвать зависть у многих, но для этого все слишком устали. Гости выходили в вестибюль. Измотанные, бледные либо горячечно возбужденные, покуда разыскивали их одежду, им не оставалось ничего другого, кроме как испытывать недомогание. Сказать друг другу было нечего, хотя буквально минутой ранее их бесшабашное веселье просто не знало удержу. Многие уже раскаивались, что уговорились на всю ночь. Ночь-то кончилась, следовало бы освободиться и лечь спать.

Со скуки разглядывали себя в зеркало и подсчитывали протори. Опять постарела! – видели расколдованные женщины, испытывая изрядное желание залепить оплеуху своему спутнику. Но спутник ничего не замечал, он зевал, не разжимая зубов.

Прекрасная Мелузина отвела достаточно времени на манто, певца и уход. Одна за другой перезрелые дамы сравнивали себя с ней и приходили в ужас. Вот единственная, кто сохранился после этой ночи, которая была сплошным преступлением против нашей холености. Она покорила хозяйского сына, значит, во-первых, она помолодеет. Всем известно, что семидесятилетнюю Нинон[113] любил внук ее первого друга. А если и она его любила, это заслуживает тем большего восхищения.

На долю престарелой супруги консервного президента выпали тяжкие испытания. На лестнице может споткнуться каждый. Сильный юноша самоотверженно подхватил ее. Супруг и сам бы вовремя ее поймал, не будь он крайне раздосадован видом удаляющегося со своей шлюхой оружейного президента.

А сия флегматичная особа, в свою очередь, почувствовала легкое неудовольствие, когда ее обогнала подруга, она же Гадкая уточка, поддерживаемая, почти несомая своим пергидрольным атлетом. «Пусть мой старпер проделает такую же штуку со мной», – подумала избранница президента и отпустила его, дабы лучше разглядеть невзрачную фигуру со стороны.

– Ладно, малыш, пойдем, – сказала она, тотчас успокоившись.

Вышло так, что прекрасно сохранившаяся банкирша и знаменитый человек с поводом для огорчения между лопаток какое-то время остались одни. Она предложила певцу отвезти его в отель, и хотя отель был сразу за углом, он из вежливости согласился. Но вместо того чтобы повернуть лицо к выходу, она обращает его к некоей чуть прикрытой двери и распахивает ее.

– Бьюсь об заклад, маэстро, вам еще ни разу не доводилось видеть «Кабинет Помпадур».

Он видел его, хотя только снаружи, когда, стоя под лавровым венком, размышлял о своем выступлении, но из вежливости согласился, что не видел, и оба вошли туда – причем Тамбурини не преминул оглянуться по сторонам, не занесет ли туда par le plus grand des hasards[114] его немилосердную приятельницу Бабилину. Вообще-то он знал, что Бабилина давно ушла, но это ничему не мешало.

С тем же успехом ему могла прийти в голову до сих пор не забытая, хотя вот уже двадцать лет как отошедшая, Ивонна. Она была очень порывистая особа, и, когда это казалось совершенно невозможным, она возникала перед ним.

Действительно, в его представлении Анастасия совершенно переняла у давней Ивонны манеру вести себя. Сценическая память поддержала возникшую у пятидесятилетнего склонность смешивать десятилетия.

Пораженный, будто и в самом деле на нем лежала какая-то вина, внутренне готовый к отступлению, Тамбурини последовал за прекрасной Мелузиной в кабинет, мало того что пустой, так еще вдобавок исторический. Фигуры, вполне бы здесь уместные, отсутствовали. «Что нам следует сделать в подобных обстоятельствах? Промолчать. Я не буду высказывать антикварных познаний, она же поостережется вспоминать свои страдания».

Эта мысль и в самом деле была ей чужда, оставалась чужда, пока не настал должный миг. Она уже стояла по эту сторону двери, она уже захлопывала ее и все еще не понимала, о чем идет речь. Это была отчаянная попытка самолично определить свою судьбу, удержать ее, распоряжаться собственной личностью, не уступать ее из небрежности то ли несчастью, то ли, почем мне знать, – унижению.

Нельзя, будучи вдвоем в комнате, долго стоять спиной друг к другу, разве что надвигается нечто из ряда вон выходящее. Внезапно висок, внезапно щека красавицы прильнула к плечу малорослого певца. Поэтому коленям надлежало в напряженной позе поддерживать их полунаклон. Долго так не простоишь, поза была избрана ошибочно, как знал сей опытный. И он заговорил, щадя ее:

– Только не плакать, моя восхитительная подруга! Вашему прекрасному лицу почти миновавшая ночь не нанесла ни малейшего урона. Несколько слез могут многое испортить, слезы, которым вы не дадите упасть на землю, опасны для вашей по-прежнему гладкой кожи.

– Так и слышится: для моего без единой морщинки достоинства.

– Хорошо, вы готовы уступить какую-то часть своего достоинства. Это ровно ничего не значит для человека, подобного мне. Отказ от достоинства может обернуться благодеянием.

– Человек, подобный вам, готов умалить себя, лишь бы увильнуть. – Это сказано очень жестко. Хорошо еще, что с негодованием, не то ему пришлось бы остерегаться ее презрения. Нет, уж лучше он примет на себя ее гнев.

Она уже сидит на хрупком канапе, а второе место жестом предлагает ему.

– Я вовсе не заманила вас в западню, друг мой, – небрежно роняет она таким тоном, словно просит открыть или закрыть окно.

Тамбурини решил, что при этих словах ему надлежит улыбнуться.

– Ах, какая бы это была сладкая западня, – сказал он столь же тщеславно, сколь и скромно.

Ее взгляд скользнул по нему сверху вниз.

– По-моему, вы и впрямь меня не понимаете.

Он, прижав руку к груди:

– Вы переоценили меня, о женщина моей мечты! Вы и сейчас в заблуждении. В ваших же собственных интересах я прошу вас увидеть меня таким, каков я на самом деле: заурядный человек, без более высоких притязаний, чем имеет в его возрасте любой лавочник. Я просто отмечен двумя редко совпадающими дарами. И вы это знаете.

– Да, потому что вы сказали мне это еще вчера вечером, в другой комнате, где я была счастлива.

– А за несколько минут перед тем вы испытали разочарования.

– Всего лишь одно. И именно в нем я нашла утешение у доброго человека, которого я теперь не узнаю.

– Он притворяется, чтобы не причинить вам боль, – искренне признается Тамбурини. После чего он без церемоний прижал ее колено ладонью, не то она встала бы и оборвала разговор. – А теперь я хочу слово в слово повторить вам то, что подумал, когда вы уходили, а я глядел вам вслед. Вот это была бы женщина для моего дома на лоне природы. Много детей! Смеха! Шуток!

– Была бы, – повторила она вслед за ним.

Он пояснил:

– Когда сам я был моложе. И еще мне надо бы с самого начала быть другим.

Мелузина засмеялась. Жалостный смех, но она его не стыдилась. За много, много часов она первый раз почувствовала облегчение.

– Дорогой друг, – сказала она, даже и не хриплым голосом. – Я не выдвину, подобно вам, множества условий, чтобы признаться, чего я одновременно с вами желала себе или теперь думаю, будто желала. Что прошло, то прошло.

– Если бы знать, – вздохнул он, как бы цепляясь за свою или за их общую нерешительность. Отсрочка, прежде чем разойтись. Вступая в этот разговор, он еще не знал зачем. Теперь же он видел только свою боязнь затянуть его до пределов возможного, перечить ей, удерживать ее. – «Прошло» – говорите вы? Но себе-то вы признавались в своих желаниях?

– Прикажете выразить это на словах? – Она сделала вид, будто раскидывает руки, и голова ее ненадолго откинулась назад.

«Значит, все-таки об Опере, – подумал он. – Если бы я дал ей тогда встать, ее колени тоже бы участвовали в спектакле.

Легкий изгиб бедра, чтобы условно прижать того, каким я никогда не был, к своему реальному, такому красивому телу».

– Не надо слов, Мелузина, пусть это останется самым дорогим, что мне довелось бы услышать в моей жизни.

– Это не было бы объяснением в любви, – трезво возразила она.

И он ответил:

– На свой лад это все же стало бы объяснением. Оно не было бы напрямую адресовано портняжному манекену, мудрому и благородному, но оно дало бы предлог, помогло бы случаю. Вы любили бы свое прибежище. Но так или иначе это было бы прибежищем у него.

И прежде чем он сумел ей помешать, она поднялась на ноги. Ее роскошные бедра продемонстрировали именно тот угол наклона, какой он и предвидел. Ее безупречной белизны руки – ибо они отбросили темные рукава манто – были демонстративно распахнуты и выражали готовность. Ему не оставалось ничего иного, как упасть в их объятия, если силы окончательно его оставят. Так и случилось, и тогда он рухнул перед ней на колени, глаза закрыты, внезапная мертвенность лица, он не двигался, дожидаясь ее решения. Опрокинуть его навзничь кончиком туфли? Это напрашивалось. И жестокая улыбка, которая появляется у них, когда мы пасуем.

Она, однако же, подхватила его под мышки, притянула ближе, как ребенка, приподняла ему подбородок, так что он поневоле должен был взглянуть на нее. И, глядя ему прямо в глаза, промолвила:

– Очень жаль. Был друг людей и бескорыстный друг женщин: им дозволялось даже быть уродливыми. Вот Бабилина, к примеру, не уродлива и не красива.

– Либо то и другое сразу, – перебил он, – но ее я обидел.

– Меня нет. Вообще-то вы меня даже и не разочаровали. Я всегда мечтала о друге, которого покидала бы время от времени. Бедные любовники со всеми их недостатками не шли бы с ним ни в какое сравнение. Но ваше – о, сколь человечное! – поведение соблазнило меня, я не могла отказаться от единственной – и последней – попытки. Вы меня поняли. Верно поняли, – повторила она.

– Хочу признаться, – тихо проговорил он, и действительно это походило на исповедь: – Самой популярной, чтобы не сказать самой желанной женщине пришла в голову мысль бежать всего, что могло бы ее удержать, разделить свое одиночество с другим, который был подобен ей, так же как она, покинул бы свет и, так же как она, старился бы в мире и покое.

– Ибо эти двое были отмечены…

– …блеском и позором, – послушно завершил он.

– Предопределено даже, что один будет слабеть, другой же возьмет верх. Доведись мне быть на сцене спустя десять лет, голос бы мой произносился, и тем отчетливей выступило бы на первый план второе.

Она вовсе не требовала, чтобы второе было названо по имени. И взамен надеялась, что и он со своей стороны, по крайней мере на словах, пощадит ее состояние. Он явно обдумывал более мягкий вариант.

– Женщина, которая от природы красива, останется такой всегда соответственно периодам своей жизни. В этом опасности нет. Опасность в переменчивости поклонников, которые под конец становятся весьма молоды. А красота, наделенная опытом, желает надежности. Отсюда возникает идея популярной светской дамы поменять прихотливый свет на постоянное прибежище уединенного сельского дома с умолкшим певцом внутри.

– А почему бы и нет? – Настойчивый вопрос. Ответом служило его лицо: сомнение, отразившееся на нем, было бесповоротным, слова убеждали меньше.

– Шесть месяцев, – произнес чистый голос певца, словно исполняя песню вечной любви, – шесть месяцев, или, пожалуй, дадим ему все восемнадцать. Тогда он начнет свое прощальное турне, а вернувшись, уже не застанет ее.

– Но почему? – спросила она снова. – Оба вполне могут обождать. – Это не настойчиво, она говорила нейтральным голосом, как будто вмешивалась в чужие дела. Она говорила с тайным опасением: не надо слишком волноваться, это старит.

Он ответил:

– Обождать мог бы скорей неверный виртуоз. Женщина, чьей благосклонности некогда домогались, начнет сама искать то, от чего по легкомыслию отказалась.

– Назовите причину сами! – потребовала она и, поскольку он смолк, как и его лицо, продолжила: – Ваши вечно неупорядоченные дела, ваши мальчики, которые уже начинают отвечать «нет».

Он прижал руку к груди. Опустив глаза долу, к ее ногам, он признавал свою вину:

– Простите меня, о спутница моих грез, которым не суждено свершиться. Мое чувство изощрялось в замыслах, прекрасных и потому утомительных. А все я, это я непродуманно, хотя и не против воли, внушил вам планы: человек разумный никогда бы таких не строил.

– Вы пожелали этого раньше, чем я? Больше, чем я? – с надеждой спросила она в последний раз.

– И с меньшим правом, чем вы, – промолвил он.

– Я начинаю понимать, – заговорила она, ни к кому не обращаясь. – Вы обходились со мной как с публикой, которую вы учите минимальным приличиям, прекрасно сознавая, что она останется какой была. И прибегаете для этого к привычному средству, к вашему завораживающему голосу, словно это такой пустяк.

Пауза. Она, отвернувшись, смотрела в пол, он тем временем мог украдкой бросить взгляд на часы. Слишком долго, увидел он, сцена затянулась, но нельзя, чтобы она кончилась именно так.

– Не позволите ли вы, – попросил он, – чтобы, признав свою вину, я, однако, попробовал оправдаться? Не перед вами: вам пришлось бы слишком многое мне простить. Но как моралист – допускаю это с оговорками – я не всегда был неудачлив. То, что вы милостиво согласитесь выслушать, не касается женщин. Давайте сядем. – Изящный жест.

На сей раз он сам определял, сколько места на канапе должен занять каждый из них. Он мог двигать руками, наклоняться вперед, при нужде оборачиваться к отсутствующему партнеру. Так он себя и повел.

– О! – сказал он. – Милый друг Дорленги, вы снова подле нас? – Никто ему не ответил, и тогда он продолжал: – Пусть вы давно нас покинули, «Бедная Тониетта» живет. Ваша единственная опера, у нас дома каждый ребенок знает ее наизусть. Все, у кого подходящее настроение, поют: «Взгляни, родная, вот наш дом в цветах». Е morto giovane, poveretto[115], – пояснил он соседке, которая вовсе не нуждалась в напоминании.

При первых же его словах она увидела перед собой на сцене старую оперу, традиционные декорации крестьянского дома – живая изгородь из шиповника, беседка из лиловых глициний, Тамбурини в роли Маттео: сейчас начнется ария, которую он назвал. Он прервал поток ее воспоминаний. Покамест мы еще не задержимся возле дома в цветах.

– А теперь скажите мне, кто в целом свете, хоть здесь, хоть еще где-нибудь, кроме нас двоих, слышал «Бедную Тониетту»? Их окажется так же мало, уверяю вас, как и тех, кто слышал «Джоконду» маэстро Понкьелли, ведь она тоже итог всей жизни. Вот дома у нас мы все ее знали наизусть.

Он говорил так, словно и сам был человеком с улицы, который поет, раз светит солнце.

– Здесь, вдали от Италии, по радио передают одну, от силы две мелодии. Никто не спрашивает, откуда они. Я не гордец, – продолжал он без остановки, – но все же Италия обладает чем-то более великим, нежели ее всемирная слава. Я говорю о неизвестных шедеврах. Они доступны в Италии каждому ребенку и никогда не выходили за ее границы.

– Плохо для нас, для остальных, – отвечала она, не слишком задумываясь над его словами. В ней все пело: «Взгляни, родная, вот наш дом в цветах». Он был почти уверен в этом. Ее страдание изливалось в незначащих словах, в звуках, слишком похожих на мечты, чтобы они смогли воззвать к истинным его переживаниям.

– Неплохо. – Он упорно держался за свой монолог. – Но для нас, соотечественников маэстро, – реальная причина назвать их своей собственностью. Маэстро Масканьи я сказал: как мы гордимся вами! Как мы гордимся Италией! Все певцы мира пользуются нашим языком, все вот уже пятьдесят лет поют знаменитейшую из ваших опер.

– Только эту одну и поют, – сказала она, словно просыпаясь. – В высшей степени удивительно. Почему не «Le Maschere»[116]? – спросила она с проблесками участия.

– То же самое отвечал мне и всемирно известный старый маэстро, чью самую совершенную из его итальянских опер нигде не ставят. Я объяснил ему: вы полагаете, будто сердце мира не имеет границ? Неисчерпаемо лишь ваше собственное. Вы покоряете мир, но вы создали и то, что принадлежит лишь нам, нам – и навсегда. Наша страна – самая богатая в мире, самая всемирная в искусствах и остается для нас самой собственной. У нас слишком много совершенства для большого мира.

– И он вас понял? – Это уже не только с участием, но и с иронией.

– Я увидел слезы на его старых глазах, – признался он и торопливо добавил: – Cosa vuole. Tanti copalavori![117] Но он так никогда и не вышел за пределы этой единственной оперы продолжительностью всего один час. Настолько ограничена даже великая жизнь. Е nоi?[118]

А мы? Вот куда метил весь его рассказ: теперь это стало ясно. Но странным образом не уязвило ее, не оказалось тяжелым ударом, как было бы немногим ранее. «Мы можем сколько угодно рваться из самих себя, но нам бесповоротно предназначена лишь эта судьба, которая и есть мы сами, снаружи и внутри, от кончиков ногтей и до лона. Никто не в силах изменить мою кожу. Никто – увести меня в новую жизнь, никакой Тамбурини – к домику в цветах».

И тут он пианиссимо пропел ей на ушко:

– «Взгляни, родная, вот наш дом в цветах»!

Она заметила, что он уже стоит в парящей позе, повернувшись к ней лицом для прощания. Прекрасная Мелузина внимала ему как дитя, блестящие глаза, полуоткрытый рот.

– Очень красиво и очень жестоко, – сказала она, когда все кончилось, но улыбнулась благодарной и бледной улыбкой.

Он открыл перед ней дверь, верней сказать, его рука держала дверь закрытой несколько секунд, достаточных, чтобы шепнуть над ее плечом:

– Выходите за своего делового друга, которого называют Артуром.

Она вышла в дверь, которую он не держал более. Она не оглянулась. Сказанные им на прощание слова нимало ее не удивили.

Внизу, на улице, тем временем многое погасло, было отодвинуто, скрылось. Дуговые фонари, прожектора, телохранители, швейцары, выкликавшие машины, шустрые тайные агенты, которые неотступно бдели, напитки для шоферов, уличные девочки, подобно мотылькам слетевшиеся на яркий свет, и каких там еще не было странных прохожих – все исчезло. Праздничное освещение, некогда весьма значимое преддверие торжества, захватывающее даже улицу, погасло, пересиленное занимающимся деловым днем.

Одинокая женщина садится в свою машину, проще говоря – в последнюю. Уже на подножке женщина полуоборачивается, она, помнится, собиралась подвезти кого-то домой.

ХХ. Праздник на исходе

Андре и Стефани заняли целый стол, первый попавшийся, за большинством других никого не было. На заднем плане, вокруг сцены, с недавнего времени покинутой музыкантами, что-то суетилось, слабо или судорожно, умеренная толчея.

Может, кто-то сделал свой взнос последними гостями, вот они и не расходились. Между тем с большей или меньшей достоверностью можно было сказать, что этому резко очерченному профилю просто некуда податься, что фигура с фельдфебельскими замашками страдает у себя во дворце навязчивыми представлениями, почему и старается размотать ночь где-нибудь еще. А что до дамы справа…

С голубым начесом?

Именно она охотно прихватила бы к себе обе фигуры с единственной надеждой, что из этого может получиться история, а ее портрет – попасть в газеты.

– Рассеянные звездочки я уже убрал. Может, вообще выключить свет? – спросил Андре.

Тихая юная парочка без всякого расчета заняла удачное место, из этого уголка можно было глядеть на обе стороны, даже видеть часть зала с дорогим папенькой. Артур, измотанный сверх всякой меры, в чем он никогда бы не признался, лежал всей грудью и локтями на одном из углов расчищенного буфета. Кушанья, которые он поглощал в порыве слепой жадности, были остатками, он вытащил их из карманов наемных слуг, всех четверых, не то они послужили бы пропитанием для четырех семейств.

– Вкусно? – спросил кто-то за спиной у обжирающегося Артура.

– За семь часов – ни крошки во рту, – пробурчал Артур, закрывая миску рукой, чтобы спасти от грабежа. – Борьба за существование требует всего человека без остатка. Я не пытаюсь облегчить ее себе, как это делаете вы.

– Ну и ладно, – сказал, куда-то направляясь, Нолус.

Артур пробурчал ему вслед:

– Я целую ночь бьюсь с нашими заимодавцами, мне это уже стоило паралича голосовых связок.

– Это стоило вам гораздо, гораздо больше, – сказал банкир, волосы начинаются совсем низко, вылитая горилла, но в его речи проскальзывал какой-то непонятный оттенок. Сострадание? Издевка? Радость обманщика? Переутомленный Артур не мог это не почувствовать, но чувство не пробилось до сознания. Он держится за свою устаревшую идею, и не диво, что друг его жалеет и высмеивает.

– Только малость подзаправить машину! – Жующего было трудно понять, он разжевывал и глотал слова вместе с содержимым своего рта. – Потом пойду собирать чеки, плод моих усилий! Венец приема! Ga colle, mon président[119]. Подавайте-ка сюда! Crachez la forte somme! Rattrapez-vous sur le beau sexe![120]

Главным образом для вящей наглядности своей заправки он налил в свое шампанское очень много коньяка и опрокинул в себя эту смесь. Наличием бутылок он был обязан личному обыску четырех лакеев. Лишь тут пронырливый биржевик заметил, как плохо обстоят дела. Пациент перенапрягся духовно еще больше, чем физически. Это и нам известно по черным пятницам. Если по ошибке где-нибудь рядом оставили веревку…

Проворно, чего никто бы не ожидал от этого грузного человека, он обшарил ближайшие окрестности либо сделал вид, будто обшаривает. Никаких веревок.

– Вы яд при себе не носите? – спросил он строго.

– Я завтракаю, – гласил четкий ответ.

– Тогда дело обстоит по-другому. Вы внезапно впали в детство по причине последовательного злоупотребления сенсациями. Опасность вечно подстерегала вас в интенсивности ваших профессиональных занятий.

– Во всяком случае, я философ, – лепетал Артур. – Нолус Темный выбьет меня из седла.

– Уже сделано, – заметил успокоенный Нолус.

Несчастный, все еще ослепленный алчностью, от своей тарелки:

– Попробуйте сами собрать чеки.

Сказать еще раз «уже сделано» было бы слишком дешевым ударом, по соображениям вкуса знаток искусства к нему не прибег, попутно обронив пустячный совет:

– Попробуйте выбить капиталец из тех laissés pour compte[121], которые там, в задних комнатах, изнемогают от сонливости.

– А вы? Мои президенты, каждый по отдельности, слышали из ваших собственных уст, что вы уезжаете в Панаму.

– В Сан-Доминго, – поправил Нолус; дальнейшие подробности он не желал тратить на человека погибшего. Этот ничему бы не поверил, ничего не увидел, все позабыл: даже вполне конкретные факты. Возьмем, к примеру, хотя бы то, что все президенты уже давным-давно у себя дома, а невезучий борец за существование завтракает иллюзиями.

Второй же, со вполне надежным рассудком, оставил первого наедине с продуктами питания. Такое случается, деловито подумал он, без страха и без сочувствия. Большинству кажется, будто подобный человек сделан как надо! – рассуждал он дальше. Но где-то есть изъян. Какой-то надлом в нем ощущался всегда, неизвестно только какой. Чрезмерная суетливость еще ничего не объясняет. У человека, к примеру, есть столетний папаша, который разыгрывает комедию. Вот откуда возникло безумие сына.

Остерегаться самому Нолус считал теперь делом излишним. Все позади, он уезжает. Оружейный президент не стал скрывать от второго бананового туриста свою Океанию, за что каждый обозвал другого идеалистом. Роковым оказался для банкира средней руки пример, который подала ему вершина мировой экономики, надумав прихватить с собой свою девку. И в этом уподобиться ему – вот что уже много часов неотступно занимало ум Нолуса.

Итак, Нолус подбил изнутри грудь своего пиджака чеками меценатов, уклоняющихся от налогов, адептов музыки, ценителей красивых ног. Деньги, которые они желали укрыть от обложения, можно, казалось бы, прямиком израсходовать на ноги. Но нет, потребность играть роль в культурной жизни владеет ими даже на смертном одре, одновременно с последним вздохом они закладывают здание новой Оперы.

Генеральный директор, прежде чем повернуться спиной к великосветскому приему, произнес незабываемые слова. Он произнес их как бы в воздух, все равно кто услышит. Мало избранных, и Нолус бывает таким от силы на мгновения, когда его восприятие против обыкновения обострено.

– Весьма поучительно у вас сегодня вечером, – сказал директор, адресуясь как бы к хозяину дома, находящемуся как раз против него, но на самом деле просто в воздух. – Последний прием в свете – это никак нельзя было упустить. Отложив для начала в сторону все личные притязания, охватываешь взглядом происходящее и испытываешь эстетическое удовлетворение.

– Вы – и отложив притязания? – удивился Артур, которому такая позиция была чужда. Директор поморгал белесыми ресничками. Осторожно, как к себе самому, отнесся он к этим словам:

– Было бы проявлением мудрости своевременно воспринять неизбежное. Наша Опера никогда не будет построена. Одни напрасно ее оплатят, другие не смогут предоставить ей свою силу, третьи и четвертые не смогут обеспечить ни скандалы, ни рекламу. А я не стану ее разорять.

Такое наследство оставил уходящий директор. Артур этого не заслуживал и, глядя директору вслед, поднес палец к виску: не самый удачный ответ, как тотчас почувствовал Нолус. Но если человек, выслушав пророчество наиболее сведущего из всех светских друзей, ничего лучше не придумал, как подъедать остатки!

Нолус, оставивший позади своего былого соратника Артура, отвергнувший его как неровню, сам пребывал тем не менее в плену собственных заблуждений. Разделить экзотическую новую жизнь с прирожденной спутницей! А спутницей этой непременно должна стать некая Нина, которую он до сего вечера не знал или не замечал. И вдруг она воплощает более чем человеческое предназначение; взаимосвязь событий требует ее присутствия. Сомнительно, сумеет ли кругосветный путешественник беспрепятственно миновать ближайший проселок, разве что рядом с ним будет она (бедного Артура он считал повредившимся в уме, то есть в восприятии действительности).

Исполненный решимости мужчина обошел подобающим ему шагом весь дом, все покои, которые теперь никак не претендовали на праздничный вид. Опустелые, они уже успели покрыться пылью. Прием вполне мог иметь место год назад, только уборщицы до сих пор еще сюда не заглянули. Правда, если бы времени прошло много, электростанция успела бы вырубить ток, а тут все освещение работало – вхолостую.

Даже неизвестно, чья рука включила снова рассеянное, струящееся, вращающееся. Нолуса это откровенно тяготило: почему именно у него, у единственно разумного здесь человека, по фраку должны непрерывно скакать звездочки? Артур в счет не шел, на оклик он лишь еще тяжелее уткнул свою слабую голову в сгиб руки. Если он даже соберет когда-нибудь воедино свои составные части, то лишь затем, чтобы есть дальше. «Печально, очень даже печально, но не для нас», – подумал Нолус. Он символизирует преодоленную опасность.

– На полу, за первым диваном! – указал кто-то нетерпеливцу. Нолус все еще не мог найти.

Появился Андре и сказал:

– Вы явно из интеллигентов? И потому без технических навыков?

Неприятный свет отключился, Нолус заговорил патетическим тоном:

– Мой мальчик, вы часами сидите со своей подружкой и тоже не проявляете технических навыков. Я это делаю по-другому.

Он хотел продолжить свой путь, но Андре удержал его за плечо, и сильней, чем можно было предположить.

– Господин хороший, – заговорил он тоном дружеского участия. – Я вижу, вы все время ищете, и случайно знаю кого. Ваша возлюбленная слишком разговорчива. Вдобавок наша добрая Нина вас заранее обманывает. В данный момент она лежит у себя в комнате со знаменитым Пулайе. Мне хотелось бы по возможности предупредить всякие неожиданные встречи, – сказал он, очевидно недовольный своей ролью.

– Напротив, я вам очень благодарен, – сказал похититель преступной девки, как отныне именовалась Нина в его переполненном сердце. И Пулайе, и прочие отклонения он подозревал за ней с самого начала. Именно это закусивший удила банкир считал для себя подобающим, более того – прирожденным. Молодые чувства били ключом, глаза сверкали.

Горилла возвращается к первобытной дикости, увидел Андре, после чего поднес в знак приветствия к голове два пальца и поспешил отойти на приличное расстояние, подальше от такого переизбытка естественности.

– Он что, пьяный? – спросила Стефани, когда Андре вернулся.

– Ты про кого? – спросил и Андре. – Бедный Артур, во всяком случае, пьян, и даже хуже того. А Нолус, тот просто делает выводы.

– Из чего?

Он пожал плечами. Тема была слишком обширна, огромный простор для глубоких размышлений.

– Ты чувствуешь как я, – заметила Стефани, и в ответ на его взгляд: – Какой-то он зловещий сейчас, этот дом.

Андре промолчал, он был исполнен восхищения, собой, и ею, и тем, что оба чувствовали одинаково. Стефани продолжала:

– Когда ты описывал мне дом твоего дедушки, его призрачность казалась мне почти забавной. А здесь впору получить депрессию.

– Мы не получим, – сказал он без особого нажима.

Она улыбнулась легко, как и он:

– Мы нет.

– Хочешь, я вышвырну поздних гостей? – осведомился он из чистой любезности. Уже один раз он не отключил свет: ее быстрый взгляд искоса напомнил ему об этом. Она благодарно улыбнулась шутке.

– Это было бы жестоко, – сказала она.

– Было бы жестоко, – повторил он. – Первый раз со вчерашнего вечера этим нескольким горлопанам вовсе не плохо, если отвлечься от того обстоятельства, что они предпочли бы заснуть на месте. Возможно даже, их ничто не заставляет просыпаться снова. Впрочем, здесь я ошибаюсь.

– Здесь ты ошибаешься. Жизнь прекрасна для каждого.

Простейшая истина, просто сказанная, и они поглядели друг другу в глаза. И снова почувствовали, как между ними все становится серьезно, очень серьезно, и затрепетали от этого чувства.

– Я так и не видела больше своего дедушку, – начала она. Он понял, кого она так назвала.

– Никто не видит Балтазара, когда он намерен исчезнуть. И все же я знаю: он тебя видел. А ты, ни о чем не догадываясь, прошла мимо.

Восклицание, граничащее с испугом; впрочем, она тотчас успокоилась:

– Наш дорогой старенький Балтазар всегда будет чудом. Он безобидный, как и мы, кто, следуя его примеру, отказывается от борьбы за деньги. Вот почему он считает себя мертвым. Но, – храбро продолжала Стефани, – это делает его еще симпатичнее. А зловещий дом скорее именно этот, – повторила она.

– Допустим, Балтазаром здесь чудовищно злоупотребляли. До такой степени, что теперь он снова ожил! – Андре был охвачен гневным возбуждением, и в знак благодарности Стефани взяла его руку. В состоянии аффекта он позволил себе спросить: – Разве и мы не вели себя так, как нам не хотелось бы? Ну почему мы избегали друг друга?

– Раз уж ты не знаешь…

– Я знаю – от Балтазара. Что ты плакала.

– Но старик не разговаривал со мной.

– Когда Артур публично его представил, твое время встретиться с ним еще не настало. Но дай срок, это произойдет.

– Я чувствую, он мой друг.

– Наш друг, Стефани. Но твой больше, чем мой. Ты должна унаследовать его винный погреб.

– Который ты видел во сне? Со мной на гладких ступенях? Ты влюблен в его дом как поэт. И уж подобных приемов его дом за сто лет не видывал ни разу.

Он дополнил ее слова:

– На это мифическое общество обрушивался один взрыв за другим, сперва они, по обыкновению, дрались за привилегии и преимущества, за места в первых рядах, за большую дерзость в разговорах. Их самоутверждение было беспредметным и безудержным. Покуда некий прекрасный голос не заставил их замолчать и благородный человек не исторг у них слезы просветления. Вот тогда они обрели то, к чему вечно взывали без всякого убеждения, обрели покой великодушия.

– Ах! – только и сказала Стефани, и Андре был с ней согласен.

– Они скорей заслуживают сострадания за свои добрые, но – увы! – мимолетные порывы. Потом дело с ними будет обстоять еще хуже. Нам можно только посочувствовать.

– А может, встречаются исключения? – С этими словами она обхватила рукой его плечи и легко прижалась щекой к его щеке.

В этой позиции, первой для них позиции такого рода, умным молодым людям было легче отбросить молчаливость. Вопрос Стефани:

– Где вы были с Балтазаром, когда увидели, как я иду?

– В темноте, – ответил он. – А куда ты шла?

Стефани:

– Не знаю. Не знаю куда.

Андре:

– Mais encore?[122]

Она:

– Искать тебя.

Он:

– А если бы ты не нашла меня, когда я сидел, и ждал, и раскаивался, ты бы все равно осталась?

– Всегда, – отвечала она, даже не дав ему договорить. «Это я сказала с большой страстью, – радостно отметила она про себя. – Теперь можно вернуться и к сдержанности». – Кстати, разве я могла взять машину и бросить Мелузину здесь?

– Она давно удалилась, и провожал ее Тамбурини.

– Эта парочка, дорогой Андре, до сих пор пребывает – сказать где?

– Есть только одно-единственное место. Там уже многие побывали. Но не мы, о Стефани!

Она не поцеловала его. Она подышала ему в щеку. А он прошептал слова, которые вполне выдержали бы и обычную силу голоса:

– Робкие мы с тобой. Традиционная благовоспитанная пара в садовой беседке.

– Может, так только кажется, – сказала она.

– Я никогда тебе не признаюсь, что мне посоветовал сделать Балтазар.

– Но ты сделаешь это?

– Данный дом для такой цели не предназначен, – пояснил Андре, и они разняли щеки, чтобы поглядеть друг на друга, им хотелось сделать вид, будто это смешно. Нелепое честолюбие побуждало их казаться выше этого. «Ну и дураки же мы», – думали оба. Но направление, принятое разговором, было sans issue[123], как каждый из них себе признавался, почему они и переменили язык, назвав свое положение недопустимым. Андре спросил без видимой связи: – А о чем могли разговаривать певец и твоя мать?

Она знала, что вопрос этот был так же мало ему нужен, как и ей. Она ответила не сразу и не на весь вопрос. О, юная Стефани, конечно же, не сразу выложила печали зрелой Мелузины. Это скорей годилось для того времени, когда они с Андре не держали пальцы плотно сплетенными, когда каждый из них не ощущал ускоренный пульс другого; когда они не любили безмолвно, невыразимо.

Какая несправедливость: в эту минуту Стефани утратила способность привычно сочувствовать своей бедной, достойной всяческого восхищения Мелузине, пусть даже с ласковой иронией, но в глубине души серьезно и неподдельно. Теперь ей надо по-настоящему задуматься, как обстоят дела с ее матерью, память пробуждает в ней тревогу.

– Je suis toute chagrinée[124], – говорит она носом в столешницу.

Он догадывается почему. Ее тревожит собственная совесть. А его? Что бы ни происходило в эту минуту в пресловутом кабинете, он все равно замешан, и они могут возложить на него ответственность. «Ну и пусть! Я возьму на себя больше вины, чем мне причитается. Я буду ее преувеличивать – из тщеславия. Большая, красивая женщина, ее наполненная жизнь – и я, у которого только и есть что мои двадцать лет, способен ввергнуть ее в отчаяние! Быть того не может! Слава богу, я выхожу из этого приключения».

Тут Стефани говорит:

– Я уже один раз вырывала у нее из рук стакан, где она растворила уйму снотворного.

– Ужас! – стонет Андре и пытается вскочить со стула. Она прижимает его к сиденью.

– Брось! Тогда на то были деловые причины – решающие для нее, как мне кажется.

– Вот мы сидим здесь и мы счастливы, Стефани, а сколько вины в каждом счастье?

– Тише, родной. Давай начнем сначала. Вот дверь, у которой мне не надо было подслушивать. Это более или менее историческая и, во всяком случае, хлипкая дверь. Не задавая никаких вопросов, я поняла, что Мелузиной в эту минуту пренебрегли. Я не употребила бы это слово, но употребляю в духе ее поколения, когда любовь непременно обставлялась торжественными деталями, лишь бы дела от того не страдали.

– Ну а если отвлечься от дел, разве это не изменилось? – спросил он, решив вопрос для себя.

– Что «это»? – полюбопытствовала она. – И что осталось таким, как было? Скажи, о мой дорогой Андре?!

– Что мы можем быть очень несчастны. Потерять тебя – а сегодня вечером эта перспектива какое-то время стояла у меня перед глазами – означало бы для меня с непреложной уверенностью, что жизнь не удалась.

Вот это она и хотела услышать. Стефани не отрицала, не лицемерила, она прямо сказала:

– Наконец-то.

Наконец-то все стало на свои места. Необходимо было его объяснение, чтобы оба отбросили свои тревоги, самодельные тревоги, возникшие в связи с делом Мелузины, делом Балтазара. Дело Артура тоже надлежало выкинуть из головы, да, по сути говоря, и весь великосветский прием целиком и полностью. Все миновало, простейшее объяснение в любви есть выражение правды, оно наводит порядок. Теперь можно встать из-за стола.

– Но куда? – снова пожелала узнать Стефани. – В конце концов Мелузина действительно ушла. А меня бросила, ее оправдывает большое-пребольшое горе.

Андре вскочил, не успев еще ничего подумать.

– Если эти ужасные люди не уберутся по своей охоте, у меня, коль на то пошло, есть обязанности перед этим домом, – наизусть продекламировал он.

Она сказала:

– Перед этим домом? А где ж тогда его хозяин?

Факты выглядели следующим образом: Артур больше не ел, не выпивал и не спал на виду у всех.

Он, должно быть, использовал краткий миг просветления, чтобы отступить. Но как здесь отступают? Все перевернуто вверх дном, и свою комнату ему не найти.

– Значит, он в моей, – решил Андре.

При этом оба они двигались к аванзалу, куда занесло изрядно поредевшее общество. Общество это явно стремилось быть в форме, вот только сил к тому не осталось.

– А выпить нечего? Эй, хозяин! – Такими выкриками встретили новую пару, но до того неуверенно, что ответа даже и не требовалось.

– Еще последние сражаются за жизни слабый огонек, цепляться сильнее никто бы не смог, – заметила Стефани, а потом оба, чередуясь: – Без виски и без музыки им тяжко. У них вдобавок борода растет. Да и сорочка тоже подкачала. О дамах говорить пока не станем. Веди они военное хозяйство, и то б, наверно, выглядели лучше.

Оба наблюдали и по очереди произносили свой текст:

– Пугающую резвость проявляет жена дельца, которая намерена исполнить шансон. Опустив заднюю часть на услужливые руки, она возносится на сцену. При такой оказии ее было бы нетрудно раздеть или даже толкнуть, но артистический народец воздерживается от неприличий, о неприличиях позаботится сама певица. Хотя нет, слушатели намерены ее высмеять. Девушки, которые целый день торчали за сценой, но так и не сподобились выступить, а теперь получили разрешение взять свой дневной гонорар и уйти, торжествуя, глумятся над богатой дилетанткой. Теперь она полуголая и кричит петухом.

– Хватит! – потребовал Андре. Некий немолодой господин с негодованием покосился на него. Должна же его высокоодаренная супруга хоть раз в жизни показаться знатокам с настоящим маэстро за роялем. Он тряхнет мошной, и номер будет спасен.

– Сейчас тебе дадут денег, – сказала Стефани.

– Задаром? – удивился он.

Она попросила:

– Не будь слишком строг, долго ли нам еще смотреть на подобные непотребности?

– Всегда, – сказал он.

Певица была весьма увлечена собой, хотя и обуреваема сомнениями на каждом затруднительном месте своего выступления. Ее глаза обегали круг слушателей – спустят они ей эту ошибку или нет. Действительно, среди слушателей нашлись люди, которые гримасничали, чтобы выбить из нее последние остатки храбрости. Преодолев смущение, она произнесла запретное слово, словно плевалась алмазами и привыкла к этому.

Она закончила. Те же злопыхательствующие личности потребовали еще несколько аналогичных номеров. Легко сказать «еще», когда певица ничего больше не приготовила. Совершая карьеру светской дамы, она встретила на своем пути лишь один этот непристойный образчик, для предутренних часов этого обычно хватало с лихвой, а уж супругу номер и вовсе казался вечно новым: насколько по-другому воспринимал он свою жену!

Щедрые аплодисменты он встретил как вполне заслуженные: в конце концов, он тоже был проституирован. Если они открыто насмехаются над ним и над его подругой жизни, не надо рассчитывать, что он останется к этому глух. Однако он сознавал: это и есть свободная жизнь, вторая форма бытия. Вот как вспомню свое бюро и унылую комнату, где мы обедаем… Там бы мне разойтись во всю ширь, как я намерен поступить здесь, не сходя с места и без дополнительных издержек.

Выставив кверху закругленную часть тела и наклонив голову, он опустился прямо на ступеньки, ведущие к сцене, чтобы супруга его – никакие отклонения с пути истинного не замечены, отношения чисто деловые, кроме как по субботам, – села ему на загривок. Она заставила себя ждать, она трясла собственные руки, как подсмотрела у артистов, когда на них обрушивается шквал оваций. Итак, дама вступила на корму своего мужа. И для начала, конечно же, поскользнулась.

Широко раздвинув ноги – покрытие с них давно съехало, – она грузно шмякнулась на поясницу мужа, но он даже не дрогнул. Этот человек загодя напружился, теперь он оставит далеко позади свой обычный рекорд, он повергнет в изумление свет и себя. И вот он влечет свою ношу – тем временем она превратилась в порождение его взыскующей души, стала метафизической, – влечет свою ношу, передвигаясь на четвереньках, а она машет ручкой и кукарекает.

Но путь оказался долог – получилось слишком, очень даже слишком в любом смысле. Когда герой из буржуазных кругов дал слабину и почти рядом с так и не достигнутой лестницей без памяти распластался на полу, никто вдруг не засмеялся; все разом поняли, что и раньше-то смеялись через силу. Потом все, не считая, конечно, супружеской четы, убежали вниз, чем и сделали лучшее из всего, что могли сделать.

Праздник на исходе. Остались только компрессы для мужа: Стефани засунула их под пластрон его фрачной рубашки. Дама, такая же бестолочь, мягко выражаясь, предоставила Андре привести в порядок ее одежды и при этом подвергла его некоторой проверке. Выяснив, что о нем и речи быть не может, она и этим вполне удовольствовалась. Пару провожают к выходу. Мы облегченно вздыхаем.

ХХI. Без покровов

Стефани могла сказать: «Я, пожалуй, тоже пойду?» Но оставила реплику при себе. Андре мог ответить: вызвать тебе такси? И, подобно словам Стефани, в его словах тоже не содержалось бы ни решения, ни вопроса как такового. Обоим бросилось в глаза, насколько вокруг стало тихо, они поделились своими наблюдениями, поднимаясь при этом по лестнице.

– Не будь на полу ковров, наши шаги отдавались бы очень гулко. – Они пытались шутить, ибо не знали, куда податься среди этой пустоты.

– Конечно, надо бы малость вздремнуть, – сказал он.

Она возразила:

– Ваш дом совершенно для этого не приспособлен.

– Вдобавок я еще не до конца управился, – осенило его.

– Из-за приема?

– Припозднившиеся гуляки.

– Мы же их только что выставили.

– Ой, боюсь нет. – Он наморщил лоб, хотя и старался говорить беспечным тоном. – А вдруг они перебрались наверх?

– Господи, да что им наверху делать?! И вообще про кого ты? Ну и домик!

И как раз в эту минуту раздался страшный шум, вне всякого сомнения как раз над их головами. Шум состоял из топота, звона разбитой посуды, возможно даже, чье-то тело рухнуло на пол. Удачная позиция у подножия лестницы не давала им, невольным участникам, точнее различить звуки из-за архитектурной размашистости.

– Давай спрячемся! – потребовала Стефани. Она расслышала три голоса и сразу узнала один из них.

Нина устроила прием у себя: господин во фраке, а второй без рубашки, но отменного телосложения. И с этим вторым она сражалась за одеяло для сокрытия своей наготы, причем более ради формы, нежели из приличия. Если Пулайе намеревался воздать почести господину Нолусу, залезши под одеяло, – это всегда пожалуйста. Когда в дверь забарабанили, Нина сразу смекнула, кто это может быть. Пулайе, узнав возмутителя спокойствия, сразу приостановил попытки укрыть свою наготу и даме не позволил, которой это, впрочем, было безразлично, она выпустила одеяло из рук.

– Вас кто сюда звал? – спросил господин в постели.

– А вас кто? – спросил господин, закрывавший за собой дверь.

Раз уж Нине больше нечего было прятать, она, по крайней мере, постаралась принять наиболее выигрышную позу.

– Будете вы смотреть или нет, – такими словами встретила она Нолуса, – цена одна и та же.

Пулайе коротко фыркнул, совсем как кот, только на сей раз без сапог.

Нолус флегматично:

– Прошу вас, продолжайте.

Тут он начал раскуривать сигару, но прежде чем кто-либо даже успел это осознать. Пулайе подскочил с матраса, так сказать не прибегая к помощи суставов, вырвал сигару у него изо рта и зашвырнул в жестяное ведро под умывальником.

– Вы находитесь в спальне у дамы, – сообщил обнаженный и уперся босыми ногами в пол, готовясь к любой схватке.

Нолус не обратил на это ни малейшего внимания. Поначалу он и на вышеупомянутую даму не обращал внимания, а вместо того разглядывал ее так называемую спальню. Это была вполне нормальная комната, своеобразие ее, как установил Нолус, определялось исключительно редкостной распущенностью хозяйки. Из шкафа – ореховое дерево, между прочим, как и все остальное здесь, – она в прямом смысле наполовину высадила дверь, затем, наверно, подумалось Нолусу, что лишь такой разворот ставил зеркало под нужным углом для обитательницы постели вкупе с ее гостем.

Вполне удовлетворенный осмотром, он кивнул:

– Все, как я себе и представлял.

Второй сигарой, еще не раскуренной, он указал на туфли – целый парад туфель занимал в этой картине передний план. Стоптанные, новые, изящные и старомодные, они наискось выстроились на ковре, который в свое время был весьма неплох. Его пятнистый вид могла объяснить лишь одна причина – второй, не заявленный официально, образ жизни Нины, ее небезопасные склонности. Вся скрытая жизнь этой особы становилась явственной при виде изношенных, походивших по всяким дорогам туфель, которые она инстинктивно сохраняла. Хорошенькая, милая, привлекательная, какой Нина выставляла себя перед публикой, она в замалчиваемых деталях этих сокровеннейших покоев давала полную волю своим греховным безднам. Она являла образцы своих тайных, своих страшных чар, которые открыл в ней Нолус, если он их, конечно, не выдумал сам.

– Лучшие намокнут, – сказал он, не теряя уверенности, хотя это и стоило ему больших усилий. Сказать же он хотел, унимая внутреннюю дрожь, что все старые, изношенные туфли стояли – с умыслом или без умысла – на сухом. На новые же изливалось содержимое переполненного ведра. И не случайно, решил Нолус. Грязные детали разоблачают ее перед человеком, который способен их понять. И это отнюдь не мужчина без рубашки, утверждал далее банкир. Пулайе – несостоявшийся человек чести, утверждал он. Таких Пулайе тянет в хорошее общество!

Громко и с нескрываемым презрением он сказал:

– Ну и ладно, спасайте от ведра хорошие, новые!

Знаменитый авантюрист и впрямь начал выдергивать лучшие туфли из набежавшей лужи. Никто, кроме тонкого знатока, не угадал бы за этим тягу посредственности к наведению порядка. Но презрение выказывал не один Нолус, и даже Нина и та скривила лицо. Ошибки нет, в полном согласии с претендентом она насмехалась над своим дружком, который, во всяком случае, был более позднего происхождения. Вот и это означал ее наморщенный нос. А обнаженного героя, да еще вдобавок униженного тем, что он начал подбирать с полу ее туфли, – его Нина отвергла, от него она отреклась.

Кара не заставила себя долго ждать. Кавалер, которого отнюдь не следовало сбрасывать со счетов, едва выпрямившись со своими намокшими туфлями в руках, сразу оценил ситуацию. Одну туфлю он швырнул Нине в лицо и попал, другую – в сигару своего врага: Нолус успел тем временем закурить. Второй бросок оказался не столь удачным, и вовсе не потому, что рука кавалера дрогнула. Неизменное присутствие духа помогло банкиру перехватить снаряд и послать его обратно, исходя из намерения, пусть даже неразумного, немедля перейти в наступление.

– Эй! – выкрикнул Нолус трубным голосом, причем вскочил с места, как несколько ранее – другой. Не столь элегантно и не без помощи суставов – да и чего ждать от гигантской обезьяны. Четыре конечности угрожающе согнуты, кулаки выставлены вперед, символизируя своим видом неотвратимую атаку, он перемахнул через кровать, через двуспальную кровать, но его бы и две таких кровати не остановили. Речь идет о гло2тке обнаженного, а штурмовать надлежит его укрытие между умывальным столиком и шкафом. – Эге-ге-ге! – кричит Нолус с воздуха в момент атаки.

Все, что здесь можно видеть, что можно слышать, внушает ужас. И любой другой, надломившись, уже поднял бы руки над головой, хотя, когда имеешь дело с таким убийцей, нет ничего глупей, чем сдаваться на его милость. Человек, подобный Пулайе, думать не думает о surrender[125]. Сам он на месте другого проявил бы великодушие из чистой элегантности, коль скоро преимущественное положение это позволяет. Лично ему ярость неведома и не вызывает у него почтения. Глядя на нее, он лишний раз убеждается в собственном нравственном превосходстве, которое, можно надеяться, приведет и к материальной победе.

При виде такого обилия варварской силы мастер цивилизованной атлетики перенес свою позицию еще дальше назад и вверх. Он вдруг очутился на умывальном столике, а как – никому не понятно. Прыгать он не прыгал, может, тот же воздух, откуда сверзился Нолус, вознес нашего Пулайе? Из отпущенного ему времени он не теряет ни мгновения, потому что уже в ближайшее время враг может его схватить. Но пусть не надеется! Скорей уж он лишится чувств, а если не лишится, значит, череп его отличается завидной прочностью: умывальные принадлежности, кувшин и таз поочередно вдребезги разбиты о его затылок. На здоровьице!

Когда по комнате разлетелись черепки, Нина на своей постели натурально отодвинулась в сторону. Не удовольствовавшись этим, она согнула тело и конечности, чтобы по возможности принять форму шара и превратить свои обнаженные телеса в некое подобие ежа. Только иголок не хватает: ни единый клочок батиста не покрывает беззащитное дитя.

– Все вы старперы и деревенские пентюхи! – выкрикнула она в сумятицу схватки из середины шара, где помещалась ее голова. Но если она полагала, что ее будут слушать…

Мужчины – ее мужчины, собственно говоря, но это она как-то упустила из виду – крушили ее обстановку: верхний – бутылку для воды, нижний схлопотал ею по затылку, когда сам нагнулся за ведром. И при этом нашел то, что, на его взгляд, предопределяло исход схватки: бритву. Мужчина наверху – а ему теперь и в самом деле угрожала опасность – покамест ничего не заметил, у него было занятие поважнее: он отвинчивал со стены зеркало. Из своего телесного центра выглядывала Нина, ее прищуренные глаза потемнели от возмущения.

– Ради бога! – взывала она, адресуясь теперь уже не к глухой для ее призывов мужской аудитории, а к своей собственной скругленной плоти. – Ох, Артур мне и задаст, если вы зазубрите его бритву! Он ужас как трясется над своими вещами, еле-еле согласился мне ее дать. – Чтобы избежать дальнейших неприятностей, Нина даже рискнула отказаться от спасительной формы шара, схватила подушку и сделала несколько шагов вперед, желая окутать подушкой нападающего, его лицо и вооруженную лапу. Его противник, сразу осознав и грозившую ему опасность, и возможное спасение, не поленился покинуть ненадежный умывальный столик, по воздуху, как здесь принято.

Теперь Нолусу предстояло укрощать Нину. Сражение на два фронта вообще не предполагалось, а к этому прибавьте гнусное предательство с Нининой стороны. Нолус задыхается от возмущения, вдобавок его в большей или меньшей степени придушила Нинина подушка.

– Вот что тебе было надо, преступная девка, – хрипит банкир и молотит по ней, покуда она со стоном «Я люблю тебя» не кусает его в щеку. Услышав это признание, он издает грубый крик. Его состояние позволяет из всех проявлений чувственной страсти предвидеть самое однозначное. И дело явно идет к тому. Судьба не вмешается, разве что та, которая сидит на шкафу.

Шкаф, как-никак удаленный от умывального столика футов на пять, достигнут Пулайе все так же по воздуху. И, скрючившись наверху, он вынужден с огорчением выслушать пыхтение Нины «Я люблю тебя!». «За это ты мне заплатишь», – думает он, не желая, однако, проявить недопустимую поспешность. Голый человек против открытой бритвы в руках помрачневшего рассудком неизбежно переходит к обороне. Насчет обороны беспокоиться нечего. Шкаф дает два неоценимых дополнительных преимущества: он высокий, и он качается. Пулайе улыбнулся бы, надумай кто-нибудь спросить его, с каких это пор неустойчивость шкафа считается преимуществом. Ну, во-первых, он попал на него, хотя и должен сидеть скорчившись – близость потолка не дает ему выпрямиться, да и незачем.

Безумству своего могучего поклонника Нина оказывает некоторое сопротивление, не более чем того требует от нее женская честь. Пулайе на своей верхотуре думает: да, не слишком. Он вспоминает однозначную заповедь: приди на помощь. Вот только эта бритва, к сожалению, до сих пор у противника в руке, правда, сейчас он ею не размахивает и она уже не имеет прежнего внушительного вида. Да, а что с ней вообще? Надо только наблюдать с пристальностью лично причастного, и тогда все или почти все прояснится. Нина опускает оружие в помойное ведро с грязной водой.

Напряженность в ней спала, движения сделались слабей, по виду она уже не так и удалена от той минуты, когда поддастся насилию, да еще скажет спасибо, но – любопытным образом – все это лишь после того, как бритва падает в ведро. И вот уже у нее делается безвольное, томное лицо, а щелочки глаз мечут молнии в сторону шкафа. Руки ее ничего больше не предпринимают, чтобы защитить тело, напротив, даже одна свешивается с постели, где должно завершиться ее поражение. Так думает некий сладострастник, который уже ничего не видит и не слышит, кроме бесконтрольного голоса собственной крови. Его главная мысль – но единственная ли? – состоит в том, чтобы враг беспомощно присутствовал в своем прибежище. Кстати, а другого прибежища у него на примете нет?

Над ним, у него за спиной, высится шкаф, и шкаф этот шатается. Спору нет, он и всегда-то шатался, но сегодня некий артист, добираясь сюда по воздуху, уже с самого начала поставил себе такую цель. Только он один и знает, что это игра, рискованная игра со страхом, но грубый серьез вообще не должен иметь места. Пулайе начал придавать шкафу наклон вперед, поначалу едва заметный. Положение Нины позволяло ей это увидеть. Нолус же спиной ничего увидеть не мог, если бы даже самочувствие ему это позволило.

Нина вдруг размякла до такой степени, что одной податливостью это уж никак нельзя было объяснить. Более того, возник очень заметный перерыв; Нолус, хоть и утративший форму, не остался, однако, нечувствителен к перерыву. Инстинкт самосохранения остерег его, он выпустил свою добычу и оглянулся. Шкаф нависал над ним, готовый его раздавить, но замедленно. Он двигался, повинуясь не собственной тяжести, а босым ступням акробата, который им управлял. И тут Пулайе возвысил голос торжества.

– Pozor![126] – вскричал он.

Почему вдруг по-чешски? Ему ответствовала быстренько очнувшаяся Нина, ей тоже не пришло в голову ни «attention»[127], ни «внимание», она тоже четко выкрикнула «роzоr», как и артист. Не иначе, они были знакомы по цирковым временам. Одновременно Нина выскользнула – и ни один электрический угорь не мог бы сравниться с ней – из последних примет тщетного объятия со стороны побежденного Нолуса и вскочила.

То же самое произошло ранее с двумя другими участниками сцены. Каждый вскакивает на свой лад, наша Нина – светлой чертой горизонтально сверкает в воздухе, с головы до ног одна светлая кожа, – она расплывается в загадочных тенях своей спальни, где пока так никому и не удалось с ней переспать. Вскакивает так, что никто не мог бы поклясться, будто видел, как она где-то приземлилась.

Совсем не так ее приторможенный любовник: то ли незавершенный порыв страсти, из которого он насильно был исторгнут, то ли столь же внезапно осознанная угроза для жизни – но ему не удалось сдвинуться, он барахтался на одном месте. Тут Пулайе, который прыгает через дома и заставляет президентов дружить с ним, показывает, кто он такой и на что способен. На грозном своем пути к убийству банкира шкаф внезапно остановлен: в насмешку над всеми законами физики. Распорядитель шкафа, можно сказать, почти покинул его верхнюю плоскость, он уже уперся ногой в спинку шкафа, раз она намерена подняться вверх.

Как он поворачивает ход событий? Быстрей, чем можно было ожидать, он распростерся на животе, его мускулистые ноги обхватили передний край, сам же он, вытянувшись сверх всякой меры, подтянулся за вбитый в стену крюк. Случиться может одно из двух, и особа, которая на всякий случай спряталась, глядит, затаив дыхание. Во-первых, крюк может выдернуться из стены, крюки всегда так себя ведут, когда на них возлагают надежды. Тогда Пулайе может спасти лишь себя одного и спрыгнуть, если, конечно, успеет. Нолусу, тому, разумеется, крышка. И наоборот, во-вторых, есть надежда, что, вопреки предыдущему опыту, крюк удержится, не даст себя выдернуть. Тогда шкаф вернется в исходное положение и встанет к стеночке, будто никогда ее не покидал. Но это маловероятно.

И однако же случается именно маловероятное, причем с той естественностью, которая проистекает не из чуда, а из рассчитанной силы возвышенного духа. Ради чистой элегантности, ни для кого и ни для чего, победитель, проиграв брюшным прессом, перелетает над головой и плавно опускается вниз. Оказавшись наконец-то на твердом основании, он почти безотлагательно облачается в штаны. И с точки зрения общественных приличий он теперь снова равен любому другому. Финал оставлен исключительно на его усмотрение: вырубившийся противник предпочел обморок. Можно допустить, что это защитная поза; но нет человека, которому более чужда мысль воспользоваться беспомощностью противника, нежели Пулайе.

– Ну, берите свои шмотки и топайте домой, – говорит он со снисходительной благожелательностью, сопровождая свои слова легким хлопком по плечу побежденного. И глянь-ка, кто это у нас быстренько приходит в себя, хватает свой фрак, сочтенный помехой в ходе предшествующих событий? Кто приводит себя в порядок, устремив взор на изъяны в туалете и все еще не произнося ни слова? Да все тот же Нолус, который в течение всей долгой ночи давал множество мыслимых и немыслимых доказательств своей храбрости и энергичности. Теперь же он никак не может отыскать дверь. И не потому лишь, что сам затрудняет себе эту задачу, но и потому, что комната – с каких, собственно, пор? – не имеет иного освещения, кроме звезд.

Не стоит беспокоиться, это не тот способ, каким исчезает Нолус. Уже держась за дверь, он вспоминает свою mot de la fin[128]. Так он называет ее про себя и мнит безупречной, так он спасает свой уход. Не важно, за какой из своих карманов он при этом хватается, банкноты напиханы в любом, а пальцы различают их стоимость, и одну, более чем приличную, он для начала заставляет трепыхаться в воздухе на вытянутой руке. Пулайе должен по замыслу жадно в нее вцепиться. Вместо того он надевает рубашку.

На это денежный мешок не рассчитывал, загодя продуманная фраза утратила выразительность, пропала ирония, сменившись вместо того пафосом.

– Вы показали себя истинным кавалером. Вот ваш гонорар! – изрек Нолус, но как бы ему не пожалеть о своих словах. Кавалер перестает заправлять в штаны короткую сорочку, брови его полны угрозы. Он известен быстротой реакции и ловкостью рук. А с другой стороны, Нолус еще и от пережитого страха не до конца избавился и новых столкновений не предполагает. Несчастье снова кажется неотвратимым.

И тут между двумя рыцарями встает, как бы вырастая из пола, их дама. Нина, исчадие окружающей тьмы, не одетое ничем, кроме мерцания звезд. Оба находят, что оно неслыханно ей к лицу. Нет более соперничества, гордость должна умолкнуть, здесь забывают про ребяческое превосходство вкупе с гимнастическими номерами, из которых каждый последующий должен превзойти предыдущий. Напротив, совместное созерцание возвышает и примиряет.

– Она как мечта, – взволнованно шепчет один.

Другой, отлично его понявший, роняет руку с зажатой в ней банкнотой. Но Нина подхватывает падающую руку.

– А это для меня, – произносит ее голос, который по воле хозяйки может зазвучать надтреснуто, а потому способен подключиться к любой подходящей проводке. И впрямь восприимчивый Нолус испытывает искушение вновь разыграть свою сцену со всеми ее падениями и взлетами. Ее глаз, как ни загадочно он блестит в щелке между веками, без труда разгадывает Нолуса; чтобы успокоить его, она подставляет ему щеку.

– Завтра, – обещает она ему на ухо.

– Мы уедем, – беззвучно настаивает он и наконец выходит в дверь.

Оставшиеся двое успели лишь вздохнуть, и вот уже они сплетены в объятии. Словно догадавшись о том и желая помешать им, как ранее они помешали ему, Нолус там, за дверью, упал с лестницы. Ни о чем другом подобный грохот свидетельствовать не мог.

– Он сломал себе шею. – И пылкий любовник оторвался от предмета своих вожделений. – К сожалению, моя репутация не позволяет мне находиться вблизи при несчастных случаях со смертельным исходом.

Прошло не более четверти минуты – о, какая радость! – упавший загрохотал снова. Но тут уж начала задумываться любовница.

– Физической храбрости тебе не занимать, но как насчет моральной? – спросила она с нотками недоверия в голосе. А вслух не высказала вот чего: «Может, я и уеду с Нолусом».

Сомнения возникли не у нее одной. Кто любит, тому лучше воздержаться от раздумий, он же высказал подозрение:

– Свет выключен по всему дому, как мне кажется.

Он открыл дверь достаточно широко, чтобы удостовериться. Вдобавок он слишком надолго отвлекся похождениями ночного гостя. Сей кругосветный путешественник плохо ориентировался в темноте, он все время налетал на какие-то предметы, предметы падали, он чертыхался. Наконец он обнаружил входную дверь, дверь не поддавалась, он заорал на весь дом, требуя помощи, помощь не явилась, он собственными силами выбрался на улицу, но с такой силой захлопнул за собой дверь, словно именно она была во всем виновата, – грохот ужасный.

– Темные дома требуют сноровки, – заметил Пулайе тоном профессионала. – Но кто вырубает свет, хотел бы я знать?

– Не я – если ты на это намекаешь. – Ее тон с каждым словом становился все сварливее. Испытанное притяжение тел и то начинает давать сбой, когда исчезает духовная близость. Нина, еще миг назад исполненная чистой любви, теперь исходила злостью. – Свет выключать! – воскликнула она пронзительным сопрано. – Чья это вообще была идея? Твоя, болван. Лупцует меня, чтобы я его здесь припрятала, пока он не достанет внизу браслет. И что же он совершает на самом деле? Лично у меня – ноль целых ноль десятых. Внизу – то же самое. Браслет – ловушка. Он сражается с другим идиотом, я остаюсь при пиковом интересе, и этот тип еще считает себя опасным кавалером.

Длинная речь довела ее возмущение до такого градуса, что она даже просунула голову в платье. Дальнейшего он не допустил, с нежной силой он раздел ее снова. Созвездие, которое до той поры им светило, ушло за пределы окна. Так что если они восстановили свое духовное, то бишь свое естественное согласие, то это совершалось незримо. И больше ничего не было слышно внизу, в «Кабинете Помпадур», если даже там кто-нибудь невольно внимал.

Впрочем, Андре и Стефани и так наслушались сверх всякой меры. Историческая дверь не была плотной. На втором этаже убивали друг дружку. Один убийца был известен, поскольку к этому часу здесь ожидалось его личное прибытие. Личность второго была установлена на основании его воплей. Андре, правда, надеялся сократить ночь длинных ножей, повергнув весь дом во тьму. Когда мера была принята, но не возымела действия, Андре пришел к единственному выводу: безопасность для Стефани! Увести ее отсюда!

– Без тебя? И не подумаю, – отвечала ему Стефани. – Преступник жаждет крови, одного он уже убил, теперь набросится на тебя, и я – тебя оставлю? Да как ты мог подумать?

– Ну, во-первых, – возразил он, – хватит с него и первой жертвы. Он захочет скрыться. Скорее прочь отсюда.

– А вот и он, – сказала она сама. Вполне извинительная ошибка, оба не опознали нарушителя спокойствия, который пересчитал ступеньки. Внезапный шум подозрительного происхождения, да еще в сочетании с темнотой, возбуждает даже здоровые уши. Стефани и ее друг разом вздрогнули и храбро закаменели, причем каждый выставил вперед руку, защищая другого. Но когда почти не оставалось сомнений насчет того, кто сокрушает все на своем пути, кто штурмует входную дверь, чтобы, истратив уйму голосовых усилий, с грохотом захлопнуть ее – ах! – молодые люди устыдились, хотя от тревоги их это и не избавило.

– Сейчас придет он, – предположил Андре.

– Сейчас его черед, – подтвердила она.

– Еще раз, Стефани, уйди отсюда. Моя комната дальше всех. Артур крепко спит.

– Этот Пулайе еще никого не убивал. Подумай сам, Андре, в его ли это духе.

– Но если нет, зачем бы мы стали его приглашать? – спросил он.

Она, наставительно:

– Артур горой за всякие сенсации и потчует ими своих гостей. А кстати, мне известны женщины, которые и бровью не поведут, пока не будут знать, что имеют дело с преступником.

– Ну для этого им не нужен Пулайе. Их сексуальная потребность могла бы питать ту же иллюзию относительно любого из наших президентов.

Сказав это, он почувствовал, что она признательно ему улыбнулась, поскольку видеть он ничего не мог. Но вперед это их не продвинуло ни на шаг.

– Се n'est pas tout gai[129], – сказала она. – Куда он запропастился?

– Его явно что-то задержало. Конференция?

– Да, что-нибудь в этом духе, – сказала она и торопливо, словно это наконец-то пора было обнародовать, добавила: – Не понимаю, зачем ты караулишь пустой комод? Из point d'honneur[130]? Или из тщеславия? Чтобы вор собственными глазами увидел, кто именно подложил ему свинью? Детские забавы. Давай уйдем.

Тут вспыхнул полный свет. Дверь распахнули снаружи, но оба зажмурились, сидение в темноте было слишком продолжительным. Удивительней казалось, что они ничего не услышали. Они убедились: ожидаемое лицо стояло посреди комнаты, оно приветствовало их, разумеется вскинув подбородок.

– Вы не посетуете на меня за эту маленькую помеху. – Звучало приветливо, хрупкая приветливость, любое сопротивление уничтожит ее, об этом свидетельствовал тон кавалера.

Мимо комнаты прошуршало платье. Наклонясь вперед, можно было увидеть, как легкая фигурка взбежала по лестнице – Нина: она обеспечила своего достойного посетителя полным освещением, дальше ее признательность не простиралась. Он крикнул вслед:

– Фройляйн, вас это дело с браслетом тоже касается. Вы уж один раз по чистой случайности в него вмешались.

– Ни к чему, – ответила она и побежала. Отказалась присутствовать при том, что произойдет дальше. Тем решительней Пулайе пообещал:

– Я уверен, все совершится в формах, принятых в хорошем обществе. – После чего лицом к лицу с Андре: – Вы в курсе, дорогой мой. Я тут кое-что забыл. Пустячок, правда, но он вполне извиняет мое позднее вторжение.

– Совершенно, – подтвердил и Андре. – Я со своей стороны нахожусь здесь, чтобы уберечь вас от тяжких разочарований, во всяком случае, если вы надумаете дать волю рукам. Итак, не советую вам взламывать ящик. Вот ключ, настоящий. Впрочем, и он откроет вам всего лишь пустой ящик.

– Что следовало предвидеть. – Это по-прежнему приветливо, но лишь сейчас в голосе стала слышна и угроза. – Честно говоря, мой визит адресован скорее не комоду, а некоему молодому человеку, наделенному тонким вкусом и вдобавок множеством карманов.

– Вы никак хотите меня обыскать? – спросил Андре. – Вот уж не советовал бы. – После этих слов он сделал шаг вперед, и Пулайе тоже сделал шаг вперед. Между ними оставалось место как раз для Стефани, и она использовала этот промежуток. Мужчины, как и обычно, допустили много излишних ошибок. Она вела себя тихо и смотреть больше не смотрела.

– Enchanté, ma chère Démoiselle![131] – Кавалер наконец-то поздоровался, когда вместо мужчины оказался носом к носу с дамой. – Ума не приложу, как я мог упустить из виду ваше присутствие. Потому возможно, что определенные события скорее предполагают присутствие некоей Нины?

– Ничего, довольствуйтесь мной, – приказала она достаточно суровым тоном, так что он не просто был вынужден это заметить, нет, она сумела внушить ему смутные опасения. Быстро применившись к обстоятельствам, он предложил:

– Если бы дама пожелала собственноручно заняться нашим другом? – Движение бровью – в сторону Андре. – И чтобы вам была известна цель ваших поисков: молодой человек по недомыслию носит при себе браслет.

– Я знаю. Более того, я знаю и обратное. Довольно вам моего слова?

– Стефани, зачем ты зря стараешься? – подал голос Андре. – На втором этаже сей господин участвовал в драке, – продолжал он, – на первом же…

Она не дала ему договорить и перекрыла его слова наиболее звучным из вариантов своего голоса. И занять ее место перед самым носом гостя она тоже не позволила. Обратясь к последнему:

– Так о чем вы?

– О том, что, повинуясь вошедшей в плоть и кровь привычке, а также соблюдая обычаи цивилизации, я намерен вручить законной владелице ее браслет, предмет поистине бесценный.

– Уже сделано, – ответствовала она, и поскольку он вежливо улыбнулся: – Можете мне верить или нет, но я своими глазами видела, как владелица без особого почтения опустила эту драгоценность в свою сумочку рядом с пуховкой и мелочью.

– Что это значит? – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Как человек, побледнев, может внезапно постареть на несколько лет! Стефани, которую нисколько не волновали ни свет, ни все его деньги, от души посочувствовала бедняге с его к ним несчастным влечением.

Пулайе громко хохотнул – так смеялось голое отчаяние, и звучал этот смех ужасно. Андре и Стефани взялись за руки и крепко их стиснули. Она даже не могла говорить, он же пробормотал:

– Пулайе! Таковы сюрпризы борьбы за существование. Не придавайте этому значения.

– Но он же был настоящий! – причитал экс-кавалер, не победоносный гимнаст, не совратитель или вор, всего лишь упавшая маска. Он начал метаться по кабинету, безумное лицо и движения, случайные звуки мучительного терзания. Издававший их, верно, и сам того не слышал.

Андре и Стефани наблюдали эту changement à vue[132] в человеческом действе, все так же держась за руки. Возможно, одна рука пыталась подтянуть другую к двери. И однако же оба остались, они, пожалуй, и не признались бы в этом, но остались – из милосердия. Потом они, может, скажут: из любопытства, и это тоже была бы чистая правда. Одна молчала. Другой решил, что пора будить потрясенного, но осторожно, чтобы не напугать:

– Пулайе!

Человека с тренированными нервами на сей раз эти нервы подвели.

– Как понять… – Голос у него сорвался. – Я, специалист, и мог так обмишуриться! Потому что я именно обмишурился! – Волнение сделало его словоохотливым. – У меня есть основания вам верить. Теперь и я понимаю, что это была подделка. Украшение несметной цены оказалось дешевой подделкой. Но я! Так обмануться! И не одним каким-нибудь камнем, а целой рекой, шириной почти до локтя! J'avais donc la berlue?[133]

– Нет, просто у вас на время нарушилось зрение! Давайте признаемся во всем сразу, благо моя мать не услышит. Потерю она бы легко перенесла. Но вы пожелали от нее больше, чем одно лишь украшение, вот в чем дело.

– Верно, – подтвердил Андре, – вы возжелали два сокровища сразу, а потом не сумели увидеть ни одно в истинном свете. Вот и певица Алиса была ослеплена – во-первых, сверканием браслета, но еще больше – блеском успеха, который был ей необходим. Необходим. Неизбежность борьбы – вот что всех ослепляет.

Эти в общем-то расплывчатые комментарии тем не менее привлекли внимание злополучного борца. Он слышал в них не общие места, а свое собственное, последнее приключение. Да и как иначе можно заинтересовать человека философией? Юные утешители закончили, Пулайе снова обрел прежнее превосходство, даваемое богатым опытом.

– You аrе sweet, l'un et l'autre[134], – сказал он, совершенно прежний Пулайе.

Поскольку оба коротко, но как-то странно взглянули друг на друга, он торопливо поправился:

– Не тревожьтесь. Я вовсе не навязываю вам свою дружбу. И хотя я поначалу вам помешал, мне хотелось бы под конец оказать вам любезность. Поскольку скоро пять, будет ли мне дозволено отвезти даму домой? Вы, Андре, поедете с нами, а потом я доставлю вас обратно, puisque vous ne conduisez pas[135].

Они снова переглянулись, но совсем по-другому. Этот человек был на удивление умен. Его сравнительно краткая речь означала: он не причисляет Андре к молодым людям того типа, которые умеют водить машину, он не причисляет Стефани к тому типу девушек, которые без малейших скрупулов готовы провести здесь остаток ночи. В самую глухую пору, в пять часов, никого особенно не заинтересует, кто ее провожает. Но он поставил условием, чтобы жених был при этом. Наедине с ним – так далеко не заходили ни его притязания, ни его доверительность.

– Принято, – сказала Стефани.

– Принято, – сказал Андре, – в память о вашей уникальной наглости, когда вы принудили оружейного президента сфотографироваться с вами. А нас вы щадите.

– Как и вы меня, – сказал Пулайе, – но моя благодарность имеет временны2е границы. Се que je vous en dis va cesser d'opérer à partir de six heures[136].

– Значит, вы еще целый час будете испытывать благодарность, – заметил Андре.

– Этого вполне хватит, – сказала Стефани. – К тому времени все мы будем дома.

И знаменитый Пулайе небрежно обронил:

– К тому времени я со своей стороны буду иметь удовольствие осмотреть виллу Барбер – снаружи, по части входов, высоты окон и других архитектурных изысков. – Не делая перерыва, он двинулся дальше: – А теперь я попросил бы вас, господа, вместе со мной пройти пешком два-три переулочка. Вы должны меня понять, я никогда не ставлю машину перед тем домом, в котором нахожусь.

ХХII. Парочка влюбленных

Когда в уже минувший час на бесконечно пустынной улице Мелузина с подножки своего авто оглянулась на спутника – что произошло тогда? В поле зрения не возник многоликий старый певец, ни смех его, полный благозвучия, ни томительные задворки его души. Нет и нет, но тем не менее ищущая красавица была ласково затянута в машину мужчиной, который погрузился следом и уже успел сесть за руль.

Лишь тут она его заметила, только пугаться было уже поздно. Разве следует пугаться даже и Артура? Просто она была слишком ошеломлена, чтобы сразу сказать «ты». Обычно это совершалось по ходу дела.

– С чего ты вдруг? Я и сама доеду!

– С такой кучей денег? – коротко отвечал он, уже включая зажигание.

– Денег? – Она действительно не поняла, о чем он ведет речь. Она вышла из оглушающей горечи своего разговора с Тамбурини. Ей еще только предстояло вернуться в свет, где разыгрываются битвы за существование. Ведь битвы, которые вело ее сердце, были отнюдь не единственными, она это сознавала. Только, ради бога, пусть ей дадут время, чтобы переключиться.

Возможно, Артур сообразил, что ее следует пощадить. Возможно, он лишь из рвения заговорил первым:

– Надеюсь, ты не?.. Нет, нет, все в порядке. У тебя сумочка раздутая, пакет как раз уместился.

– Ты в курсе, – сказала Мелузина с напускной небрежностью, а сама поспешила ощупать свой муаровый ридикюльчик. – Все в порядке, – повторила и она. – Я и не догадалась бы…

Он резко оборвал:

– Догадываются… потом, когда несчастье уже произошло. Нолус сунул в твою сумочку конверт с чеками, но неподалеку обретался Пулайе.

– Пулайе следил? – спросила она с явным испугом.

– А кто ж еще? Ты вот не следила. Ты навряд ли сумела бы сказать, что тебе дал Нолус. Твоя единственная мысль была уединиться с маэстро в кабинете. И у Нолуса дела обстояли не лучше. Да он бы позволил и трем джентльменам-грабителям наблюдать, лишь бы только спрятать чеки у тебя, а потом смотаться наверх.

– Это куда же?

– К моей экономке.

– С которой ты спишь?

– Я ей без надобности. С нее хватит Пулайе и Нолуса.

– Одновременно?

– On le dirait[137] и потому догадываются, что наш друг сперва должен был избавиться от чеков. В одной комнате с Пулайе, да еще полураздетым, – кто тут постережет карманы.

– Рассказывай дальше! – потребовала заинтригованная красавица.

– Я спал. – Артур прибавил газу, пустынные улицы это дозволяли. Они были лишь скупо освещены, рассвет еще не занимался, что требовало большой внимательности.

– Если ты спал, что ты можешь знать? – недовольно заметила она.

– Не спеши, было бы ошибкой въехать в грузовые фургоны, хотя свежие овощи отлично пахнут.

– Ты вроде и в самом деле хорошо выспался.

– А мне не нужен сон, могла бы и знать. Впрочем, я и сам не понимал, что со мной происходило, когда я сел за почти разграбленный стол и начал завтракать. Зияющее безлюдье, подмигивает непрямое освещение. Но я еще достаточно соображал, коль скоро обратил внимание на Нолуса.

– А на что именно?

– На его присутствие.

– У него разве не было назначено свидание?

– На втором этаже его опередил Пулайе. Тогда Нолус, в свою очередь, сделал рывок и собрал чеки.

– У твоих гостей? Как грубо.

– У всех президентов, чеки – на Оперу, сумму их уклонения от налогов, размеры наследства после их отъезда.

– Теперь ты меня тревожишь, Артур, почему такие крайности? И уезжают не все, и с этого света никто не уходит, он спокойно продолжает жить.

– И устраивать приемы? Я хотел бы растолковать тебе, в какое состояние поверг меня этот последний прием. Я был на пределе.

– Отчего? Мало ли где мы уже бывали на пределе и все же существуем.

– У тебя, никак, галлюцинации? Мелузина, если серьезно, неужели ты видишь президентов там, где никаких уже и в помине нет? Всё и вся откланялось, я завтракаю, на меня напал какой-то болезненный жор, и чудится мне, будто я окружен стадами платежеспособных клиентов, которые только и ждут, когда я соизволю. Знаешь, у меня как-то мутилось сознание.

– Это был неглубокий обморок. Не знаю почему, но когда речь идет о другом, как-то даже и не допускаешь мысли, что у него тоже могут сдать нервы. Это заявляют о себе твои пятьдесят лет. Осторожно, там велосипедист. Ты, надеюсь, помнишь, что тебе надо свернуть на правое шоссе.

Она хлопнула по своей раздутой сумке.

– Скажи спасибо, что Нолус вовремя тебя подменил. И право на это он скорей имел, чем не имел. Ты ведь не банк, ты ведь агентство.

– С высокой долей участия. – И дальше, тоном глубокого убеждения: – Допускаю, что у меня на мгновение закрылись глаза. Однако я ни на минуту не упустил из виду обоих деток, которые тоже были в доме.

– Наших? – спросила она слабым голосом. Из этого не следует, что Мелузина первый раз вспомнила про оставленную Стефани. Но вот сокрушаться она начала лишь сейчас. – Ты думаешь?.. – начала она и не договорила.

– Это поколение? Не тревожься, оно никогда не поступает так, как поступили бы мы. Чистые и гордые своими убеждениями, сидели они рядышком, а за роялем рыдала какая-то распущенная старушка.

– Твое состояние не помешало тебе разглядеть и то, и это?

– Мой мальчик предполагал, что я наведаюсь в его комнату. Вот почему я туда и пошел. Не с тем, чтобы заснуть, как думала эта невинная овечка. Окончательно взбодрившись и протрезвясь, я занялся там делами.

– Можно сказать, что время уже подпирало.

– Я уже явно был окутан дремотой, когда Нолус подсунул тебе пакет. Я ничего не подумал, не подумал даже, что это могут быть чеки. Лишь в затемненной комнате ко мне вернулась ясность ума, и у меня возникло подозрение. Пулайе при этом присутствовал.

– Ты же сам его пригласил, – сказала она с неприкрытой иронией. – Тебя со вчерашнего дня ведет esprit d'àpropos[138]. Когда, к примеру, ты еще раз попытал счастья у Стефани за две минуты до того, как она обручилась с Андре. И сама не знаю, откуда я это взяла. Ты явно знаменит, мой бедный друг.

Тут Артур, пренебрегая правилами безопасности, выпустил руль и обнял Мелузину.

– Ты ревнуешь к собственной дочери?

За этим последовало глухое рыдание.

– А ты сентиментальный и бестактный, – сказала она ему, хотя и не отталкивая, но и никак не отвечая на проявление его любви.

– Но следует ли быть из-за этого надменной и бесчувственной? – нежно спросил он, твердо опуская руки на баранку. – Нет, будь лучше ревнивой!

От нее ничего не укрылось, ни голос его, ни твердое движение руки. Она почувствовала себя под надежной защитой, а кто и когда себя так чувствует?

В уме она повторила прожитую ночь бесконечных разговоров, но все, что ни совершалось, было бизнесом, и притом жестоким. Андре – так ли исступленно она его желала, что тем заставила оттолкнуть себя? Она не признавала этого. Пулайе и Тамбурини, в единой мысли она назвала обоих; а великую разницу между одним и другим они, видно, сами придумали. Действительно, один хотел заполучить ее, не сходя с места, другой спасовал перед возможностью принять ее и оберегать.

Когда, одинокая и брошенная, она хотела сесть в свою машину, один заявился точно в срок. Разумеется, тревожась за нее и за сумку, нам не по шестнадцать лет. И если все хорошенько обдумать, единственный человек, который ее заслуживает, единственный – это Артур. Она не шевельнулась, чтобы этого не выдать. Но он и сам не упустил возможности воздать себе хвалу.

– Ты не относись к Пулайе так легкомысленно. Одно нападение на тебя я уже сумел предотвратить.

– Да что ты?

– Когда я вышел из комнаты сына поглядеть, что и как…

– Поглядеть на мою сумку…

– На тебя и на нее, я застал его перед дверями кабинета.

– Он не туда попал. Он собирался этажом выше.

– Я и отправил его пинком на верхний этаж.

– Yоu damned liar[139], – перебила она, и нежный тон был на сей раз у нее.

Он же сказал серьезно:

– Но я отобрал у него большой красный платок. Он уже свернул из него кляп и хотя бы ненадолго заставил замолчать твоего бедного маленького защитника. Да где ж он у меня, этот платок? – Артур сделал вид, будто ищет.

– Брось. – Она наклонилась и поцеловала его, хотя и не в губы, но в уголок рта.

Он принял это как должное, взглянул на редкость бодрым взглядом и спросил:

– Пари?

– Какое? Какое, мой маленький школьник?

– Что Пулайе не успокоится и предпримет еще одну атаку на твою сумку.

– Я готова держать любое пари.

– Кто проиграет, должен обвенчаться с другим.

– Но тогда, выходит, и другой должен?

– А разве мы и в самом деле не должны? – ответил он вопросом на вопрос и взглянул на нее.

– Понимать как предложение? – И она хотела высокомерно усмехнуться.

Но тем временем они уже подъехали к месту назначения, и веселиться им оставалось недолго.

Белая вилла, одноэтажная, но обширная, с плоской итальянской крышей и садами, как внизу, так и наверху, принимала в зазоры между сверкающими деревьями разрозненные пятна лунного света. За окнами было темно. Съезд к гаражу вел на ту сторону дома, что лежала в тени, и здесь из-под одного неплотно прикрытого ставня пробивался слабый свет.

– Тебя ждут? Уже твоя дочь? – спросил он, заметно обеспокоенный.

Она смекнула: в эту минуту, вспоминая некоторые предшествующие, которые касались его и Стефани, он предпочел бы избежать встречи. Это больно задело рану. Ревность, просто ревность, подумала она, но сумела разом перешагнуть через нее.

«Еще не хватало, чтобы я обвинила дочку в своих неприятностях. Где были мои материнские чувства, когда я уехала, бросив ее в беде? В мечтах я еще шла с Тамбурини, но когда потом ко мне сел Артур, я ведь могла послать его за ней. Я не послала, явно из желания уединиться с Артуром, чего мне не простят», – вдруг суеверно подумала она.

Ответ ее несколько запоздал.

– Моя дочь? Откуда ей взяться? Она в ненадежном доме, она там, у тебя. Не ты ли сам намекал на ужасные события?

Он предложил тотчас развернуться и ехать назад.

– Я доставлю ее, живую или мертвую.

– Не надо так говорить, – попросила она. – По-моему, все очень серьезно. Знать бы только, что именно.

– Ну, это всегда узнают своевременно, – утешил он, вознамерившись за руку, ее прекрасную руку, и со спины, ее роскошной спины, поддержать Мелузину при подъеме по лестнице. Она вдруг выдала всю меру своей усталости и тяжело налегла на него, волоча ноги. Она больше не отрывала их от земли, и ему не оставалось ничего другого, как подвести руку под ее бедра. Он понес ее, ему это было по силам, в чем она и желала удостовериться.

– Ты о чем сейчас думаешь? – прошептала она, обратив лицо вверх, затылок ее покоился у него на груди.

– О том, что несу самое прекрасное тело в этом городе, – звучно, без малейшей одышки ответил он.

– Хотя и не самое легкое. Я восхищаюсь тобой, – запуская при этом два пальца под пластрон фрачной сорочки.

Он понял, он опустил ее на ступеньку, которую как раз одолел, после чего исполнил ее волю. Еще несколько шагов – и они смогли бы воспользоваться самым мягким ложем. Но это должно было произойти на жесткой лестнице. Она закрыла глаза, опасаясь увидеть нечто, номер своего места, надпись «сорок пять». Ничего не увидела. Мелузина чувствовала только, что ее любят, как в двадцать лет, и распахнула светлые глаза ему навстречу.

В доме они обнаружили слабо освещенную комнату, а перед диваном – накрытый стол.

– Прислуга знает, что я никогда не ложусь спать сразу и что у меня бывает аппетит, – пояснила она, снова страстно погружаясь в его объятия.

Глупый, как все мужчины, он спросил:

– А второй прибор был уже предусмотрен?

Она не ответила; второй, конечно же, предназначался Стефани.

– Что-то у меня желудок зажат, – непринужденно заявила она. – Пойдем, ты мне поможешь, я разрешаю.

Она провела его в свой будуар. С точки зрения объема он был как раз на одно лицо и предназначен исключительно для лежания. Здесь, в полумраке, она еще раз остановилась, чтобы позволить расцеловать себя и спросить:

– А ты готов?

– Увидеть самое красивое тело в городе, – любезно подтвердил он.

Она медленно выпустила его из объятий. Такой уровень восторга ее не устраивал. Ах, будь он своим сыном… Она подавила мелькнувшую мысль. Лишь бы не догадаться, лишь бы не осознать, почему вместо других, которые отпали, она вдруг ухватилась за своего давнего попутчика. Это был не страх перед скорым закрытием лавочки, в чем она немедля убедит его и себя – нагляднейшим образом. Тогда при чем тут страх? У нее же просто зажат желудок!

Она отложила поиски истины навсегда, будем надеяться. Ее гардеробной свет все равно не достигал, там была ночь.

– Выключатель рядом с тобой, – сказала она по возможности туманно, чтобы заставить его поискать. На сей раз он проявил смекалку, он дал ей время, в котором она нуждалась.

И стал свет, и она стояла перед ним – ни одна статуя классического происхождения, которая прославилась благодаря известной части тела, не сулит такого блаженства. Вид вполне простой, наблюдатель не без волнения констатировал: привычное человеческое тело в женском обличье, единственное отклонение от нормы: в нем нет никаких изъянов.

Других можно различать по их изъянам: они и сами выделяют себя таким способом. Грудь у нее по-прежнему красивая, говорят они, о какой-нибудь мелочи они способны так сказать. Или: у меня ноги остались такие же стройные, как и были. Тем хуже, значит, про все остальное этого не скажешь. У Мелузины же ничего не бросалось в глаза. Совершенство подразумевается само собой, вот только нет его на свете. Когда Артур – только после вполне серьезной проверки – насквозь проникся этим совершенством, он рухнул на колени.

Она не препятствовала, она лишь повернула голову. Она догадывалась, что такое преклонение адресовано чему-то более великому, нежели она сама. Вдобавок преклонение слишком необычно, чтобы не выглядеть как декларация, включая сюда самоодоление и неестественный пафос, к которому, возможно, принуждаешь себя ради широкой публики. А здесь их двое, и похоже, они совсем не знают друг друга.

Мелузина, не заботясь о выигрышных позах, вытягивает руки и кладет ладонь на поверхность одного из зеркал, зеркала окружают ее со всех сторон. Она просто оперлась, поскольку что-то давит на ее желудок. Она предпочла бы опуститься туда, где уже лежит Артур. Повернув голову, они глядят в стекло, перебрасывающее отражение другому стеклу, другое, в свою очередь, – еще одному, покуда все они, умноженные с помощью друг друга, не будут до отказа заполнены прекрасной Мелузиной. Впереди точный слепок, в самом конце – но конца нет – световой рефлекс.

Если прежде она прибегала к этому зрелищу либо рьяно ему предавалась, это по большей части означало, что ей нужно утешение из-за плохих дел либо заметной хрипоты. Усилия, подобного сегодняшнему, на потребу кому-то другому, еще не совершалось. Ее прежние любовники того не стоили. Чего другого – пожалуйста, но не случайности, отнюдь не этого. А вот если взять Артура, то как? Стоит. С помощью многообразных рефлексов она убеждается, что он созерцает ее, как она созерцает сама себя в судьбоносные мгновения. Не тело, тела он не видит, в чем она и желала убедиться, не видит и не чувствует.

Он глядит вдаль, в точку бесконечного отражения, где оно начинает утрачивать предметность, делается неземным, хотя это слишком сильно сказано – или слишком слабо. Там, вдали, в искристом мерцании тело утрачивает свою весомость, грудь – свою соблазнительную округлость, зрелые краски бедер, обращенные внутрь складки вообще исчезают. Но чего же он ищет, коль скоро он не ищет плоти? Артур, агент, участник борьбы за существование, смыкает веки, они трепещут, будто из-под них просятся слезы.

Теперь он совсем ничего не видит, и на коленях ему больше стоять незачем. Она делает шаг, молчит, разглядывая его, на сей раз – она его, потом она его поднимает. Конечно же, он не дает ей приложить сколько-нибудь серьезные усилия, лишь намек на усилия. Он сам встает с колен и едва успевает почувствовать ее руками… Тут она его останавливает:

– Возможно, твой философствующий отец был таким, как ты в этот миг, разве что мудрость уже и тогда мешала ему. Сын твой никогда не достигнет мудрости либо уже сейчас ничем иным не владеет. Ты же больше, чем оба они, вместе взятые.

– А между тем так мал, – говорит он. Непременно редкое слово в его устах, она готова рассмеяться. Куда лучше, чем если бы мужчина ее растрогал. Тут вновь заявляют о себе сомнения. И дают понять, что этот долгий день еще не подошел к концу.

– Давай вести себя серьезно! – Она меняет тон без особых на то причин. Разве оба они не прошли только что вполне серьезный отрезок жизни? Если подумать о повороте событий, начиная с задержки на лестнице до теперешнего столь же безмолвного пребывания между зеркал. – Помоги мне одеться! – потребовала она.

Он не просто помог ей. Окидывая взором классические пространства, он не упустил случая бросить взгляд в полуоткрытый шкаф, поэтому он сразу же достал то домашнее платье, которое она и сама бы выбрала. И, словно не все еще доказав своим выбором, добавил:

– А корсет мы надевать не станем.

Она признательно спросила о причине. Сейчас уже нельзя сказать, что поздно, сейчас уже рано, поди знай, какие заявятся гости, Стефани в таких случаях одна не приходит.

Как максимум – с его сыном, предположил Артур. Но речь шла о некоем медицинском обстоятельстве, в которых он мнит себя знатоком.

– Ты жаловалась на тяжесть вокруг желудка, – сказал он.

– Не так уж тяжесть, главным образом слабость и, если это верное слово, страх.

– Из чего следует: это наверняка не желудок. Тебя беспокоит солнечное сплетение, таинственное седалище жизни: на него никогда не обращают внимания, а уж тем более не лечат. Этот нервный центр руководит нашими аффектами. В той степени, в какой духовные функции определяются инстинктами, мозг наш зависит от солнечного сплетения. Заболевания мозга неизменно исходят от солнечного сплетения, в эмоциональных случаях они и есть единственно важные.

– Благодарствую, – сказала она, но он еще не считал свою лекцию завершенной.

– Когда мыслители теряют рассудок, в первую очередь бывает задет не их мыслительный аппарат, а эмоциональный. Один философ…

– Твой отец никогда не смог бы потерять рассудок, – ввернула она.

– Почему же, смог бы, но способом, который для него полезен, – объявил Артур. – Он наслаждается безобидным поведением такого солнечного сплетения, которое никогда не бывало раздражаемо перипетиями борьбы за существование.

– Это ты так думаешь.

– Борьба за существование почти всевластна. Натуры абстрактные, которые вовсе о ней не думают, оказываются самой беспомощной ее добычей. Что же тогда говорить о нас, которые только ее и знают! Вот над этим единственным пунктом я готов задуматься. Моя лекция была нескромной и неполной. Ты уж извини!

– Мое солнечное сплетение намекает мне, что ему был бы очень на пользу бокал шампанского.

– Бордо, – поправил он, – ничто не придает большей храбрости и спокойствия.

– Согласна, но бордо надо принести, а бутылка «Клико» стоит наготове.

– Какая удача! – бодро воскликнул он, чтобы не огорчать ее нежностью. Оба заметили, что все еще стоят между зеркалами друг перед другом, слишком близко, чтоб это было простым стоянием. От процесса одевания каждый сохранил последний жест: рука женщины обвила шею мужчины, его рука лежала у нее на бедре.

А взгляды вообще не разъединялись. Теперь оба улыбнулись. «Мы делали вид, будто размышляем? Нет, мы полны желания, а это уже за пределами языка. И оно само влечет нас в соседнюю комнату, в мою спальню, он ее обнаружил… Ее спальня, не отводя от меня взгляда», – она указала туда движением плеча.

– Будем благоразумны, – сказала она и первая проследовала туда, откуда они пришли.

В маленьком будуаре ее шаги замедлились, он увидел, как она поднесла одну руку к виску, а другой потянулась к дивану. Она искала опору либо хотела присесть, передохнуть хотя бы минуту. И тогда он в одиночестве прошел в комнату, где был накрыт стол. Здесь на диване валялась ее муаровая сумочка с примечательными очертаниями. Артур счел себя вправе открыть ее. Он помешкал, передумал, бесшумно задвигался взад и вперед, избегая направления, с которого он не мог бы видеть Мелузину.

Она остановилась. Согнуть колени, склонить тело, уложить его во весь рост – не имеет смысла, она забыла о своем намерении. Ее брови скорбно сдвинуты, она спрашивает себя: «Я что, в самом деле больна?» Она слышит ответ: «Да. Отсюда и бессвязность моих поступков. Еще четверть часа назад я не знала, что буду делать». Она слышит ответ: «Нет. Ибо я, и отнюдь не случайно, делаю самое разумное. Впрочем, мне и Тамбурини это советовал, а в опыте ему не откажешь. До сих пор я совсем не думала про его совет, не он решил дело.

Решило что-то другое. Но и это я как-то упустила из виду – на лестнице, к примеру. В глубине души я вполне уверена, хотя история эта куда как стара – Господи Боже мой, только не считать годы. Я и он – мы уже познали друг друга. Смешно это или грустно, всего лишь воспоминание, давно ставшее нереальным, и глядишь, его призрак является тебе и желает, чтоб в него верили.

Ну и пожалуйста. Почему бы и нет? L'amour, alors, ne tirait pas à conséquence. La fange même était innocent[140]. Снисходительность, с которой я к себе отношусь! Если тогда у кого-нибудь хватило бы наглости снисходительно отнестись к нам! Мы жаждали самоутверждения! Мы, полные решимости дарования, преклоняли слух совершенно к иным, чем какой-то агент. Нам было достаточно самого отдаленного касательства к желанной роли. Артур не был всевластен, но у него была власть, которую закладывали в калькуляцию, как и мое будущее. Мы оба сражались – как люди. Поначалу участники борьбы за существование грубы – из неведения, и поражения воспринимаются ими легко.

Легко, как самоотдача или то, что с тех пор называют этим словом, всем желающим, которые приходили, уходили, забывали, как и мы. Артур уже и не помнит, доводилось ли ему когда-то любить меня. После всего, что мне с тех пор довелось узнать, слишком тяжелое слово для подобного стечения обстоятельств. Во всяком случае, я не могла ему нравиться, ни физически, ни как человек. Я была тощая, холодная, равнодушная, как деловая женщина. А за это время и стала деловой.

Личность серьезная, еще на лестнице было видно. В девятнадцать я бы такого не сделала. С ним – нет, незабываемые порывы страсти так и не произошли. А что было еще, мне незачем знать. Можно бы, но незачем. Вот сегодняшний вечер я смогу повторить в мыслях шаг за шагом, даже и когда мне стукнет девяносто, это точно. Стало быть, я действую разумно.

Он? Не знаю пока, как он будет себя вести, когда все пройдет. Я как будто ему нужна, он уже достаточно научен. Кто разделит с ним поражения, готов пренебречь успехом и в конечном итоге высоко ценит одну лишь любовь? Я, но даже и относительно себя самой я не совсем уверена. Enfin[141]».

С этим вздохом она присоединилась к своему спутнику.

– Ну как, уложилась я в одну минуту? – спросила она.

Он ответил:

– Да. Но я не стал бы ждать, пока истечет вторая, чтобы вновь завоевать тебя.

Она поняла: он не уверен в ней и держится подчиненно, то ли по искусности, то ли по потребности. Ее бы это вполне удовлетворило, если бы ее прибор не лежал перед диваном и если бы ей не предстояло удалить блестящую сумочку, чтобы сесть. Она предпочла указать это место Артуру, он тотчас повиновался, и вот уже сумочка оказалась у него в руках. На движение его головы она ответила отказом:

– Оставь! Дай мне лучше вина.

Можно ли вечно есть холодную курицу, подумала она, устремив глаза на тарелку, где порция никак не уменьшалась. Она взяла рюмку, он хотел с ней чокнуться.

– Пока не надо, – сказала она и выпила. – А теперь открывай.

И дары явились на свет божий. Бумага, даже и не очень чистая. Устаревшие деловые письма, небрежно нарезанные в форме чеков. Можно было прочесть: Ван Гог теперь сто тысяч. Или: без ванны сто, с ванной двести, подпись Фифи. Довольно. Нолус перешагнул через все, об этом свидетельствовали также собственноручные строки, которые лежали в самом низу. Они не выдавали, они подчеркивали.

Пишущий извещал, что банку «Барбер и Нолус», который явно ненадежен, он никак не может доверить судьбу новой Оперы, его культурная совесть того не позволяет. Тем более что и чеки-то выписаны исключительно на его имя, и, покуда ситуация не проясняется, он возьмет их с собой в дорогу. «Молчание – золото» – вот что еще там стояло. Издевательски или просто нагло, более откровенно он выразиться не мог.

Артур разглядывал это послание, словно до сих пор его не видел. Или не разобрал написанного, хотя буквы были выведены крупно и отчетливо. Но тем не менее искривлены. Пишущий порой разрывал букву, которая по случайности соскочила у него с пера. По завершении своих графологических изысканий Артур протянул ей лист.

– Не посмотришь? – попросил он, голос понижен, глаза опущены.

Мелузина не спешила.

– Я содержание знаю, – ответила она, и Артур послушно забрал письмо.

– Конверт был запечатан, – сказал он.

Она объяснилась:

– Я уже какое-то время догадывалась, что должно случиться.

Это было неправдой, поскольку она не располагала фактами, чтобы доказать свое прозрение. Верно было лишь, что минуты на лестнице прокручивались и плодоносили в ее памяти. «Вот как я могла! Женщина моего положения, возраста, совладелица банка, дела в критическом положении, the turning point[142]. То, что могу я, Нолус тем более может, на свой лад, правда, но любой лад – в зависимости от нашего желания – симпатичен или нет».

Вслух она сказала так:

– Я слишком поздно поняла, что представляет собой Нолус… представляет собой сейчас, – поправилась она. – Но когда он передавал мне пакет с чеками, я ни о чем таком не думала.

Как она это произнесла? Нейтрально, решил Артур. D'une vous blanche[143], отметил он с испугом, с режущей болью, потому что она страдала. Нет, не финансовая катастрофа, а страдания Мелузины вывели его из себя; он вскочил, негодуя.

– Знавал я подлецов, je ne dis pas. Plenty of scoundrels, mucchio d'mascalzoni, on le ramasse à la реllе[144], но чтоб такого! Подлеца из подлецов!

От этого вопля она согнула плечи. Ссутулила свои роскошные плечи от страха, что сейчас речь зайдет и о ней, о ее вине, ее оплошности.

Она внутренне застонала. «Обманщик использовал меня, я его сообщница – невольная, но могу ли я это так назвать? Обман вызревал давно, он все хвастался предстоящим отъездом, пока люди не перестали верить. Manigances effrontées, puis се truc qui n'en était pas un[145], что он будет хранить чеки у меня. Скорее не вранье, а неприкрытая наглость, требование помалкивать, поделиться с ним, если я ему верю, и уж во всяком случае, отвечать за то, что2 я взяла и спрятала. Я презираю свой жест, я презирала бы всякий, долой его, я была полна лишь своими личными делами. Какую трусость развивает в человеке мечта. А вот его-то, того, кто неистовствует рядом со мной, кого я разорила, даже и не было в моих мечтах».

Она не улучила момента, чтобы застонать вторично. Мысли летели стрелой, но Артур оказался еще быстрее, чем мысль. Он на добрую половину убавил свое фортиссимо, и в жестах тоже. Руки его, секундой ранее в хаотическом движении, могли с минуты на минуту оказаться сложены. Он стоял, благочестиво глядя на ее склоненную голову, он рёк:

– Пойми, кто сумеет. Так позорно вести себя по отношению к прекраснейшей из женщин.

Вот в чем он сознательно упрекнул подлеца из подлецов после первого взрыва. Негодяй обманул слишком красивую женщину. И это говорит человек, чье существование… в конце каждого месяца зависит от чего-нибудь другого, на сей раз – от президентских чеков, и его доля похищена. Он же скорбит о попранной красоте. Никогда в жизни Мелузине еще не воздавали почестей столь высоких и столь правдоподобных, потому что не задуманных как почести. То изживается непостижимость, то осужденный лепечет последнюю мольбу к возлюбленной.

Смоги Мелузина всхлипнуть на этом месте, она была бы застрахована от приступа, который посещает ее с некоторого времени, для этого ей достаточно упасть. По счастью, дома нет дочери, та знает и может засвидетельствовать, как ее роскошная мать при серьезных неудачах действительно падает и катается по полу. Эта неудача без сомнения превосходит многие другие. Что предстоит, последует ли вообще за этим что-нибудь, надо решать на месте. У Мелузины по-прежнему сухие глаза.

Артур, беда обостряет его зрение, грозящая судьба внушает нужные слова.

– Лучше бы мы перешли в спальню. А письмо могло бы и подождать. Оно успело бы устареть, пока мы выйдем оттуда, закаленные против беды.

Тут она может наконец громко всхлипнуть, она обращает к нему свое белое лицо, не прячет две бегущие по нему слезы, которые наносят ущерб наведенной красоте. Она и еще больше может ему предложить. Она испытывает гнетущее чувство, что следующим ее поступком будет коленопреклонение. Разумом она этого еще не понимает, а колени уже сами начинают скользить вниз. Раньше она никогда не воспринимала этого человека более серьезно, чем других, к тому же в пору безмятежной юности он предпочитал Алису, певицу с лучшими голосовыми связками, не зная и не ведая, что та в свое время обзаведется бычьим затылком.

И этот самый мужчина наделен – откуда? по милости Божьей? – даром оценить ее тело, редкостная добродетель, самая непосредственная, какой только может обладать мужчина, единственно устойчивая, если она подлинна. Но подлинность Мелузина чувствует, она и сама превыше всего ценит свое тело. N'aimant que sa propre chaire[146]. Эти слова – ее тайный ключик для интима с зеркалом. И вдруг появился второй, способный ее понять вплоть до последней складочки. Это соединяет его с нею в одно целое.

Она твердо знает: уж этот-то не допустит сомнений. В час деловой катастрофы, когда все пошло прахом, все – прахом, он открыл ее для себя. Он настаивает на ней – как на самой жизни. Это больше не цифры, не туманные подсчеты в голубую даль, которые из голубой дали звучно шлепаются обратно, прямо тебе на голову. Борьба за существование! Но теперь, когда дошло до последней черты, он борется за нее. И поэтому – она за него, и колени ее подгибаются.

Он видит это. Он видит все: ее заблуждения вплоть до последних – они ведь и его заблуждения. Но в этой точке жизни завершающая любовь еще может что-то спасти. Вот почему он приближается к ней как полубог, готовый помочь, – полубог в красном фраке, теперь этот фрак бросается ей в глаза – красный фрак на полубоге. Слегка забавно, но забавно – это нечто большее, мы же вечно топчемся на границе, и где, кстати сказать, он мог бы переодеться? Поскольку, склонясь над ней, он вовремя перехватывает ее до падения на колени, она цепляется за его красный фрак.

– Я бы этого не сделала, – говорит она, уткнувшись в его грудь. Он понял: не опустилась бы на колени.

Он говорит:

– Я знаю, – хотя знает он обратное. – Нет нужды столь драматично демонстрировать мне, какое чудо в облике женщины я люблю.

Это заставляет Мелузину покраснеть, настолько разоблаченной почувствовала она себя. Но истинная красота переносит и моральные разоблачения. Попытка опуститься на колени была не нова, этот дуэт поглядывал одним глазком на предшествующий, второй грозил стать сколком первого. Хоть и начатый вполне искренне, он рисковал из-за воспоминания о первом стать фальшивым, он не выглядел бы непосредственным, оказался бы слабым спектаклем. Не эгоизм, а хороший вкус предостерег Мелузину.

И так она лежала на груди, укрытой красным фраком, наслаждаясь завораживающей печалью оттого, что на всем свете ей не принадлежит больше ничего, кроме этой груди. «Я счастлива», – думала она, понимая, что при аналогичных обстоятельствах, но без этого человека, она бы выпила две бутылки вина и сверх всякой меры наглоталась снотворного. Избежать искушения – это уже само по себе счастье, хотя и не чистое – если Артур об этом проведает. Но об этом она промолчала, не то он вполне мог бы не дать ей договорить до конца.

Она слышала, как бьется его сердце, – значит, и он тоже был счастлив. И однако же он ждал, чтобы она окончательно утешилась, лишь потом он заговорил, все еще утешительным тоном, но с нажимом:

– Ну, здесь все хорошо. Поговорим теперь о существовании. Его надо завоевать – как тебя.

– Глупо с моей стороны, – сказала она, позволив ему подхватить себя, – а я уж чуть не подумала, что мы сдаемся.

– Чуть, – повторил он, – а в глубине души ты рада, что пара влюбленных в нашем возрасте не обходится без проблем. Мы глубже увязли в жизни, чем девятнадцатилетние.

– О! – воскликнула она, словно он поведал ей бог весть какие откровения. Несмотря на существование некоего Тамбурини, она признала Артура мудрым. И вдруг все начало проплывать мимо, быстрей, чем мог уловить взгляд: фигуры, сцены из этой ночи, из других дней и ночей, час, когда она падала и умирала, другой – когда ее покинули заботы, когда она была любима и богата, все, чего желает сердце; потом снова бутылки и таблетки и – только сейчас представленное ей солнечное сплетение. Все это успело завершиться, а она далеко еще не довела до конца движение, потребное для того, чтобы оторвать лицо от его груди.

Она выпрямилась и отступила на два шага, чтобы в дальнейшем беседа носила деловой характер.

– Ну конечно же, ты прав и уже обдумал, как нам посчитаться с Нолусом.

– Более или менее, – сказал он. Звучало так: скорее менее. Но объясняться он не стал.

– Позвонить в Управление полиции? – спросила она. – Чеки-то, во всяком случае, выписаны на его имя. До сих пор он не совершил ничего противозаконного. Разве что его можно будет арестовать, если он до конца дня не объявится в банке.

– Но ведь он совладелец. Банк может рухнуть. Новая Опера будет погребена под сокрушительным скандалом. – Артур говорил без запинки, эти мысли пришли ему в голову не сейчас.

Она вместе с ним прикинула шансы:

– Заимодавцы? Чего от них ждать? Им не захочется ценой скандала вернуть свои капиталы, которые они спасали от налогообложения.

– Пока все верно. – Он наклонил голову, чтобы поразмыслить, как она, вероятно, подумала. Но вдруг он снова поднял голову с выражением мрачным и решительным. – Я и сам бы мог отобрать деньги у Нолуса, но тогда мне пришлось бы его убить. После чего сразу и себя. Тут я останавливаюсь. Я не хочу пустить себе в голову пулю, которой заслуживаю. Да, заслуживаю, я вырубился, я передоверил президентов ему. Но мое самоубийство было бы тягчайшей ошибкой теперь, когда я счастлив и знаю, что ты тоже счастлива.

– Видит Бог, – сказала она громким и ясным голосом, и ни следа хрипоты. – Дорогой мой человек, своей жизнью ты обязан мне, – продолжала она, чтобы последовавшее затем требование прозвучало ласково, а не трагически. – Теперь ты видишь, что нам следует пожениться независимо от того, есть у нас в этом личный интерес или нет, потому что наверняка есть деловой. Нашу кредитоспособность мы можем сохранить лишь в случае…

Он договорил:

– …если у двух более не кредитоспособных предпринимателей хватит духу соединиться.

– Тут я бросилась бы тебе на шею, – сказала она, – но время подпирает. Нам в любую минуту могут помешать…

– Пулайе, – докончил он.

– Я-то имела в виду Стефани или, возможно, твоего сына. А Пулайе? При чем тут Пулайе?

– Очень даже при чем, – решил Артур. – Вспомни, что я тебе пообещал: не позднее сегодняшнего утра он попытается завладеть твоей сумочкой.

Следовало задать вопрос, но время и в самом деле подпирало, и она подхватила его мысль:

– Давай спрячем ее.

– И спрячем туда, где ему положено ее найти. Где должен взломщик искать деньги в доме у женщины?

– В спальне, – сказала Мелузина, еще не до конца уверенная, правильно ли она понимает.

ХХIII. Прекрасная ночь

– «О ночь прекрасная, о ночь любви», – распевал Пулайе, выводя свою мощную машину из городского центра.

– «Звездное небо вечно над нами, а нравственный закон – в душе у нас», – продекламировал Андре то, что слышал некогда от своего деда Балтазара.

Стефани, прижатая к нему в тесноте, сказала ему под самый нос:

– Вечно ты со своим нравственным законом! – Эти слова имели следствием беглый поцелуй на выходе; оба щадили чувства Пулайе. Благодаря своей стройности они вполне умещались подле шофера, а обняв друг друга, сэкономили еще больше места.

Верх лимузина был поднят, в свете созвездий они бледно видели друг друга – сверкающая бледность счастливцев, которым ничего не нужно от окружающего мира, и то, что они сами собой представляют, то они и есть. Он объяснил им это на словах.

– Я хорошо выгляжу, – сказал он, – ибо чувствую, что у меня хорошие шансы.

– Мы молоды, – в один голос ответили оба.

– Это во-первых, – сказал авантюрист на подходе к сорока, – а потом представьте себе некий шкаф. – Он не упомянул Нину, не стал описывать всю ее комнату, только шкаф и что он с этим шкафом проделывал: – Представьте себе этот увесистый предмет меблировки.

Андре, которому упомянутый шкаф не был незнаком, тихо промолвил:

– Половину.

– Он наклоняется, грозит упасть и погрести кой-кого под собой! – Пулайе явно драматизировал, вдобавок без помощи рук, руками он вел машину. – Наверху я, каким меня создал Бог. Человеческая жизнь зависит единственно от силы моей ножной мускулатуры, которая не только удерживает шкаф, но самым невероятным образом отводит его назад. И все это держится на моих духовных данных, на том высшем чувстве имманентного равновесия мира, каким человек либо наделен, либо нет.

– Может быть, это все-таки держалось на гвозде? – предположил Андре. Но Пулайе в мыслях своих отринул бывший там крюк и не желал снова его признавать.

– На чем, на чем? – спросил он, не задерживаясь. – Могу признаться, что я счастлив, – заговорил он чистым и красивым голосом.

Андре даже заметил:

– Но, Пулайе, при таком теноре, как ваш, вам вовсе незачем вести жизнь грабителя. Поговорите с Артуром.

Стефани:

– Я убеждена, что на всем великосветском приеме он был единственный талант. И, несмотря на это, занимается взломами, хотя чаще безуспешно.

Пулайе:

– Решает не успех, а энергия искателя приключений. Мне недостает первоначального капитала, не то я, подобно трестовскому магнату, доводил бы дело до развязывания войн и всеобщего обнищания, исключая, разумеется, мое собственное. Но это еще придет. Я не отчаиваюсь, отнюдь. Бывал ли на свете влюбленный, который на пути к предмету своей любви испытывал упадок духа?

Андре:

– Я еще ни разу не видел вас в таком возбуждении, – и на ушко Стефани: – И таким нескромным.

Она, совсем тихо, звук едущей машины почти исключал возможность расслышать ее:

– Не мешай ему болтать! Нам он все равно ничего нового не откроет.

Андре тоже хотел что-то сказать, но она прижала палец к губам, и он воздержался. Вместо него зашептала она:

– Он везет нас на ограбление Мелузины. Он думает, что у нее чеки от Нолуса.

Андре, несмотря на запрет:

– Ты ведь сама видела, как он их ей передавал.

Стефани, уже совсем неслышно:

– Он передал ей пакетик. Весьма интересна история со шкафом. С точки зрения акробатики он совершил максимум возможного. В одежде, которую носил – или снял другой, – лежал настоящий пакетик. Впрочем, все вздор, – заключила она.

Против всяческого вероятия Андре ее расслышал.

– Несчастный! – воскликнул он приглушенным голосом. И Пулайе совершенно с ним согласился.

– Когда все опять рухнет, у несчастного возникнет желание покончить с собой. Но, издавна привыкнув с достоинством терять то, что удержать невозможно, он вскоре почувствует непредвиденное облегчение.

– Вы это о ком?

– О вашем легкомысленном старичке. Неужели вы не понимаете, мой мальчик, что такая уйма денег в его руках способна привести к смертельным осложнениям? Как он мог бы снова от них избавиться?

– Не тревожьтесь, уж он-то найдет способ, – предположил сын.

Стефани уточнила:

– Окольными путями – да. Его попытки справиться с денежной проблемой, вполне возможно, поведут через катастрофы, сотни лет тюремного заключения, массовые увольнения и еще много всякого. Я могу только предчувствовать социальные дебри.

– Отлично предчувствуете, мадам, – заметил человек за рулем. – Хотя наши взгляды и не совпадают, их вполне можно перепутать.

– Правда, Стефани, – вмешался Андре. – По схожим причинам мы тоже жалеем наших родителей из-за их слишком бурной жизнедеятельности. Но Пулайе со своей стороны страдает тем же самым.

– Я – и страдать! – Пулайе даже не стал возражать, он запел: – «Pourquór me réveiller… Аu souffle du printemps»[147].

Но тут дыхание утра донесло до них мимолетный аромат сирени. Они въехали на роскошную Парк-штрассе, не ведающую ни забот, ни угрызений совести; каждая из ее вилл захватила собственное возвышение, а потому и сознает себя на высоте. Звезды поблекли, небо, словно бы измятое после бесконечных объятий, обнимает отдающиеся ему сады: облака их крон дремлют в еще не различимых красках. Единственное резкое пятно: меловая поверхность дома поодаль, насколько деревья позволяют ее разглядеть.

– Нам сюда. – Андре хотел указать на открытые ворота, но Пулайе уже свернул. Как можно было видеть, он плотно стиснул зубы. Требование Стефани «я хочу выйти здесь!» он пропустил мимо ушей.

Эти перемены испугали Стефани, и она посоветовала молодому человеку:

– Может, сразу апперкот?

– Если вы долго будете спрашивать, я вас опережу, – пробурчал кавалер сквозь стиснутые зубы.

– Вы же только что пели, – сказала девушка, как бы извиняясь.

Андре, когда машина уже одолевала подъем:

– Вы нам доверились. Вы считаете нас вполне современными молодыми людьми.

– C'est à dire, des imbéciles[148], – проговорил он все так же сквозь зубы. Впрочем, это могло означать и что-то другое.

– Ваши тайны перестали быть тайнами. Может, лучше отказаться от идеи взлома? Мне было бы очень жалко. – И поскольку Стефани толкнула его в бок: – Нам обоим было бы очень жалко.

– Не о чем жалеть. Я не полезу в дом. Вы это сделаете сами.

Его никто не понял, но Пулайе не спешил, он ехал по мягкой дороге медленно и бесшумно. А они тем временем успели понять.

– В этом деле я предпочел бы остаться невидимкой, – пояснил наставник. – Вы, как сын непосредственного участника, незаметно изымете чеки. И не только это. Я рад возможности показать вам жизнь во всей ее полноте. Отриньте ваш скепсис. Les plus dégoûtés sont les plus dégoûtants[149], – сказал он не слишком ласково, но ведь и ситуация была не из ласковых.

Тем временем они почти подъехали, зазора между домом и принятием решения уже не осталось. Андре наткнулся на руку Стефани, повернутую кверху ладонью. Это вполне однозначно говорило: ничего не поделаешь, да и незачем.

Пулайе задал вопрос без слов, лишь молча обратив к ним лицо: Андре кротко показал ему въезд. Протяженный задний фасад дома среди всех своих окон имел лишь одно освещенное, да и то еле-еле. Куда Пулайе и причалил.

– Ошибка! Почему вы не спрашиваете? Вы уже проехали мимо лестницы, что ведет в комнаты дочери.

– Вы ведь не захотите напугать мать, – уверенно сказала дочь.

Пулайе, отбросив церемонии:

– Вот ее спальня. – Молчание. Догадка подтверждена. – А теперь за дело, – промолвил известный специалист. Хотите верьте, хотите нет, он жаждал восхищения. Поворот, верх машины поднят, молчаливый жест предложил молодому человеку лезть вверх.

Андре поглядел снаружи.

– Не очень-то прочный, – заявил он. Свое истинное опасение, не слишком ли высоко для его возможностей расположен подоконник, он оставил при себе. Но наставник сразу его раскусил:

– Молодой человек! Первый раз в жизни вам предстоит социально определиться и взять на себя риск.

Стефани:

– Стыдись, Андре!

Внешне она никак не дала понять, чего ему следует стыдиться. Она повела глазами в сторону поднятой крыши и даже склонила голову на тот бок, куда она намерена повернуться, пока он будет лезть наверх. Машина отделяла ее от Пулайе, он не увидел ее маневров и, однако же, с ответом не замедлил:

– Фройляйн, делайте, что находите нужным, но постарайтесь не терять времени! Ваши комнаты связаны с этой спальней. Вы можете разбудить свою матушку. Но вы не станете этого делать.

– Разумеется, – сказала Стефани, переходя к нему, – тем более что она не спит.

– По мне, пусть не спит, пусть у нее даже гости и пусть она караулит свое сокровище.

– Все-то он предвидит, – восхитилась Стефани.

Андре вошел в первый контакт с фасадом.

Пулайе:

– Я знаю даже больше. Вы, благовоспитаннейшая особа, поможете нашему любителю залезть в окно. И посвятите его в тайны письменного стола. Потом вы же сбросите мне бумажничек.

Стефани с несколько учащенным дыханием:

– Это, собственно, значило бы, что я обману его с его бессмертным прообразом. И это будете не вы ли, маэстро?

Пулайе:

– Можете иронизировать сколько угодно, все останется как есть. В борьбе за существование я еще не предпринял ни одного шага, который был бы лишен эротической окраски, и, одерживая победу, я получал также и женщину.

Стефани:

– Но, маэстро! Вы размечтались и выдаете себя. Между тем нас слышат. Кто знает, как все кончится.

Пулайе:

– Скандал – из-за этих денег? Радуйтесь, если я их унесу. Нет, вы должны испытывать облегчение, быть счастливы.

Она дружески хлопнула его по плечу.

– Дай бог, чтоб это не стало вашим Сталинградом, – пожелала она ему, после чего исчезла. Немного спустя она изнутри открыла окно. И действительно, высунула из окна обе руки, как поддержку, в которой ее нареченный нуждался более, чем когда-либо. Вцепившись в скользкий подоконник, он не мог двинуться дальше, потому что немедля свалился бы.

Пулайе сохранял полную неподвижность, лицо, вместо того чтобы смотреть кверху, было обращено куда-то в сторону, он вовсе не ждал. Он закурил, прежде чем до него дошло, что он вроде бы ждет. Сверху донесся негромкий шум, совершенно лишний, кроме как в случае возникновения мешающих делу перемен.

– К чему эти remue-ménage[150]?

Он наконец убедился, что лампа переместилась, что тени за гардиной приобрели резкие очертания. Затем какое-то время, показавшееся ему нескончаемо долгим, наверху ничего не происходило.

И вдруг тени выросли, загадочно выросли, что там с ними происходит? Все начали двигаться рывками, претенциозно, пожалуй, как подумал недовольный наблюдатель. Может, они пародируют свою неслыханную находку? Эти юные ниспровергатели на все способны, кроме лежащего ближе всего, кроме своих прямых обязанностей. Пулайе почувствовал, что о нем забыли.

– Я жду, – спокойно изрек он, по голосу можно было расслышать, что через мгновение он очутится наверху. И желание его тотчас исполнилось. Из приоткрытого окна высунулась голая рука, и рука эта размахивала чем-то беловатым, словно шутила, словно подманивала. Прикованный этим зрелищем, Пулайе лишь на десятой секунде заметил, что Стефани выставила в занимающееся утро не только руку, но и лицо и что она даже высунула язык. «Язык? Мне? Впрочем, я узнаю2 эту привычную небрежность, когда им надо действовать. Дети явно сошли с ума».

Он не обратил внимания на выходки девушки, он лишь подставил ладонь.

– Раскройте вашу маленькую ладошку, – попросила девушка, и он подхватил то, что она обронила, вырвал содержимое из конверта, слегка наклонился, начал листать, наклонился еще ниже, судорожно листая. Виной всему была серая муть рассвета. Виновато было его смехотворное волнение. Ах, не ходить бы ему к Нине. Он вообще мог бы пренебречь многим – день оказался и без того заполнен сверх меры, его вполне хватило бы для такого завершения – не только одного дня, но и карьеры, но и отважной борьбы, если уместно говорить об отваге в борьбе за счастье и даже более того – за существование.

Он почувствовал: на сей раз чаша переполнилась. Разумеется, при таком необычном роде деятельности трудностей не избежать. Никто и не спорит, мы достаточно закалены. Но это превосходило всю закалку против неудач. Он ощутил холод и лишь потому вновь обосновался на мягком сиденье машины, но не затем, чтобы читать. Фонарик он тотчас же загасил, фонарик был много слабей, чем то освещение, которое могли предложить небеса.

У Пулайе побелели губы, но никто этого не видел, и глаза как буравчики никто у него до сих пор не наблюдал, он и сам себя не узнавал. Мысль, из-за которой он сидел здесь, бледная как смерть и пронзительная: «Я пойду на убийство. Это как раз тот случай, который всегда казался мне невероятным. Господи, да будет воля твоя!» Он не богохульствовал, ибо из глаз у него хлынули слезы. Дыхание стало шумным – даже наверху можно услышать. Его окликнули. Он очнулся от страшного сна.

Сердце билось теперь нормально, холодный пот на коже более не выступал, и, когда он влез в окно второго этажа, по лицу его тоже ничего нельзя было угадать. Уж он-то не нуждался в помощи красивых ручек. Он не воспользовался даже крышей своего автомобиля, он просто возник в комнате со своим вежливо-твердым лицом кавалера. Ему противостояли двое детей, о чьем присутствии он знал, но и родители, которые им не были предусмотрены. Но его это не смутило.

Он приветствовал собравшихся, вскинув подбородок. Голос повышать не стал:

– Господа собрались в полном составе. Никто не пожелал упустить возможность насладиться успехом своей шутки.

Ни звука в ответ, ни возражения, даже мимического. Все позиции были заняты заранее, фигуры смотрели прямо перед собой. Артур горизонтально простер руку, рука Мелузины свешивалась с его плеча, тогда как Андре и Стефани разместили между собой столик, поза Андре от смущения выглядела нескромной. Единственной, кто не участвовал в заключительной сцене разыгранного спектакля, была Стефани. И поскольку выбора не оставалось, Пулайе обратился именно к ней:

– Фройляйн, судя по всему, вы единственная, кто сохраняет подвижность. Пускай же замороженные члены вашего семейства услышат из ваших уст, кто ни свет ни заря оказывает вам честь своим визитом.

– Оказывает честь, – кротко повторила Стефани, чтобы лучше запомнить.

– Во-первых, тенор высочайшего класса, как вы знаете. Артист становится миллионером и всемирно известным, едва того пожелает. – И это тоже следовало высказать хоть однажды, единственный раз, по воле Божьей. Замкнутые в себе фигуры, их сценическое расположение несказанно действовали Пулайе на нервы, так что он не мог сдержаться. Но Стефани предостерегла его:

– Поосторожней, Пулайе!

Это вызвало у него досаду.

– Dégonflez-vous![151] Я вполне нормален, я единственный, кто здесь нормален. А все вы – прямо противоположное. Доведись кому-нибудь нас увидеть, пусть даже и полиции, она непременно подумала бы, что меня здесь ждут, что меня пригласили: это написано на всех лицах. И вы сами, когда мы ехали сюда, шептались о чеках – но чего уж тут шептаться, бандит Нолус передал их известной красотке, я сам видел, мне дали возможность увидеть.

– Мне тоже. Но что мы видели на самом деле? – ввернула Стефани. Его это не остановило. Страшную правду, которая пригнула его к земле и грозила вот-вот окончательно раздавить, можно было, хоть и с трудом, заглушить лишь словами.

– Эти деньги стали неудобны для всего света, и тем, кто их дает, и получателям, и Нолусу, который вздумал их украсть, и вам, утонченные господа и дамы, которым он под конец решил их выдать. Так не зарабатывают, при самой рассвободной частной инициативе – так нет.

– Вы нас недооцениваете, – подал голос Артур и уронил простертую в воздухе руку. – Мы как раз и намеревались заработать.

Но тщетны его слова. На него не обратили ни малейшего внимания. Страх перед неизбежным концом всецело завладел Пулайе. Он и сам стал фигурой в установленной позиции. Не слишком надолго, но одна его нога как бы обрела крылья, а обе руки растопыренными пальцами прикрыли шею.

– Прихватить меня за горло – ничего умней господам и в голову не могло прийти. Завладев настоящим пакетом, подсунуть мне эту куклу. – Названный предмет как бы сам по себе пронзил воздух и вдруг оказался между Стефани и Андре на изысканнейшей детали меблировки. Они предпочли разглядывать его сверху, нежели следить за метаниями несчастного. Они его предупреждали, но злорадству нет места. – Допустим, я бы не глядя сунул это в карман, – произнес Пулайе последние слова, еще сохранившие достоинство и благозвучность. – Сегодня же станет известно, что я скрылся. Правда или нет, но я ничего не могу поделать, деньги остаются у вас. Кто же хранит их тогда с полным правом? – Вопрос, полный горького торжества.

Чего оратор никак не мог ожидать, исходя из положения дел: у всех был виноватый взгляд. Может, они действовали из побуждений лучших, чем у него?

Андре даже сказал:

– Вы извините нас, господин Пулайе.

Зная Андре, можно было предположить, что он высказался бы с таким же сочувствием, даже если бы кавалер спрятал на груди истинные ценности и намеревался защищать их с оружием в руках. Нет, Андре был неубедителен. Ради собственного спокойствия он признал бы чью угодно правоту и свою неправоту.

Настало время выразить в словах серьезную и обоснованную благожелательность. Мелузина сняла руку с плеча Артура и явно намеревалась протянуть ее Пулайе. Вот только не было согласованности в том, кто кому идет навстречу. Довольно, Мелузина заговорила:

– Ваше мнение, господин Пулайе, вполне справедливо. Мы заманили вас сюда. Или, если это звучит изысканней, мы вас пригласили. Поздравьте меня. Я счастлива. Мы с Артуром решили пожениться.

– И я первый, кто?..

– Вот именно. Дети тоже ничего не знают, но собственная помолвка занимает их куда больше, чем наша. – Быстрым движением руки она запретила молодым людям двигаться, покуда не решена до конца проблема Пулайе. Впрочем, и без ее запрета они воздержались бы от приветственных возгласов. – Деловые соображения? – Мелузина подняла свои красивые плечи. – Разумеется, и о них подумали. Вы не находите, что любовь и борьба за существование исключают друг друга?

– Нет, это был бы перевернутый мир, – отвечал Пулайе прежде, чем нечто похожее успел произнести Артур, который ограничился лишь жестом.

Мелузина, сипловатым голосом, потому что в конце концов успокоительной беседой здесь и не пахло:

– Мы даже не сидим. – И, подождав некоторое время: – Хорошо, будем стоять. Я сказала, что дела остаются делами, никакой экстаз не дает полностью о них забыть. А теперь вы должны поверить моей искренности. Когда мы сделали открытие, что Нолус нас обманул, оно уже не было настоящим открытием. Не подлежит сомнению лишь одно: он нас обманул. И вы не сомневаетесь, я вижу это по вашему лицу.

По его лицу действительно можно было увидеть, что он закрыл глаза и вот-вот рухнет.

– Стул! – сказала Мелузина, но Артур уже подставил стул и проследил, чтобы Пулайе не упал на пол.

Больше других была потрясена Стефани:

– Это я недостаточно ясно сказала ему, что здесь нечего взять! Я, знавшая обо всем! Но знала ли я обо всем? Вы можете меня простить, господин Пулайе?

Андре принес коньяк, но не сумел дать его несчастному. Чугунно прижат к груди подбородок, из-под сомкнутых век падают капли, увлажняя грудь фрачной сорочки.

Артур:

– Обморок не настоящий. Бедняга просто вырубился. Мне это знакомо.

Мелузина – вот уж никогда бы не подумала – нашла кавалера в минуту слабости просто очаровательным. То, что возлюбленный проделал с нею за минувшую ночь, отнюдь не сделало ее невосприимчивой, скорее наоборот. Она нежно провела ладонью по побледневшему, влажному лицу Пулайе.

– Человек, как и мы, грешные, – вздохнула она. – Должно быть, очень страдает – по сути, из-за нас. – Она обвела всех глазами: ничье лицо не выразило другого мнения.

Тут Пулайе снял со лба ее руку и поцеловал.

– Ну, не говорил ли я? – промолвил Артур. – Это был приступ морального характера.

И пациент почти сразу же подтвердил его слова потоком слез, внезапным и неудержимым. Мелузина забрала свою омоченную слезами руку.

– Не плачьте так ужасно, не то и я заплачу с вами, – заклинал его Андре.

Но вместо того чтобы внимать благоразумным речам, Пулайе скрючился и уронил голову между колен. Можно было предположить, что он вот-вот встанет на четвереньки и уйдет своим путем.

– Слишком много горя из-за упущенного выигрыша, – сказала Мелузина.

– Он горюет из-за упущенной жизни.

И Артур:

– Борьбе за существование ведомы подобные кризисы.

Пулайе и сам мог кое-что добавить к сказанному, но из-за обилия влаги слова его поначалу лишь нечленораздельно протискивались между белыми зубами. Он их показывал, можно было подумать, что он ими скрежещет. Подняв голову, он вслед за тем поднял спину и, встав наконец на обе ноги, вскричал:

– Фрак! Он снимал свой фрак!

– Кто? Где? – недоуменно спросила Мелузина.

Стефани деловито:

– Нолус. У Нины.

– Я над ним, на падающем шкафу, он оцепенел от страха, а во фраке у него – у меня перед глазами пакет! Если это правда, значит, я покойник и вообще никогда не жил. Вообще никогда! – причитал обманутый, готовый метаться по комнате, зажав уши руками. Стало почти невыносимо и дальше наблюдать это.

– Требования к моим нервам превышены, – пробормотал Андре, собираясь сесть. Беснующийся выдернул у него стул и шваркнул хрупкой вещичкой о стену.

– Мы все это знаем, – повторил Артур, к плечу которого прижималась Мелузина, на сей раз в поисках защиты.

– Он спасен, он разыгрывает комедию, – предположила Стефани.

Пулайе, одиноко метавшийся по своим дебрям, тотчас остановился.

– Моя комедия придется вам по вкусу, фройляйн. Я не сомневаюсь в вашем одобрении, когда собственными руками задушу некоего господина Нолуса.

– Убийство? – Мелузина обратилась к Артуру лично. – А в делах такое уже допускается?

– Crime doesn't рау[152], – ответил Артур.

– Это почему же? Моя преступная деятельность была отнюдь не безрезультатна, – заявил Пулайе, восстановив в себе основные черты опасного кавалера. – Карьера моего друга, всемогущего президента, по своим формальным признакам выглядит иначе. Со вчерашнего дня он ни в чем не может мне отказать. И небольшое убийство дозволено мне ничуть не меньше, чем ему.

– Верно! – Артур возбудился. – Наконец-то, дорогой друг, вы дошли до того места, где я уже давно вас поджидаю.

– До убийства? – спросили все в один голос.

– До переговоров. Когда мы сумеем залучить Нолуса за этот стол, можно считать, что его песенка спета. Мы отберем у него большую часть, пусть и бескровным путем.

Упомянутый выше стол, ажурная резьба при шелковой столешнице, был очень приятен на ощупь. Возложив на него руку, Артур и сам опустился рядом. Мелузина проделала то же самое. Андре принес свой стул от стены, в которую запустил его Пулайе. Он намеревался услужить этим стулом Стефани, но у той уже был стул – от Пулайе, который и сам сел без долгих церемоний.

Причем он даже оказался между двух дам и ласковыми глазами установил двустороннюю связь. Он сразу признал и шелковый столик, и стеганое ложе в серебряном обрамлении, и занавеси из красного дамаста, среди которых и занял место. Все надежным путем достигло его восприятия. Покуда Артур напрасно взывал к своим умственным способностям с деловых позиций, Пулайе испросил у Мелузины разрешения снять с постели ее платье и оценил его без лести, но со знанием дела.

– Вы и как le bon faiseur[153] имели бы у нас успех, – сказали обе дамы, стремясь вознаградить его за пережитое. Он поклонился, изъявляя тем согласие быть их модельером.

Артур Мелузине:

– Здоровое возрождение после сокрушительного поражения. Самое время спуститься в погреб.

Пулайе слышит:

– Погреб? – И громкий крик: – Никаких погребов!

Артур:

– Рецидив? Я ведь просто думал…

Пулайе не слушает, он готов вскочить со стула, не придерживай Стефани его заведенные за спину руки. И вот в таком положении:

– Вы закопали деньги в погребе! Я человек суеверный, я их искать не стану, я больше не стану. Чтоб мне там найти труп? Труп Нолуса? Нет, меня вы в подвал не загоните.

Это была подтасовка, и не очень удачная, а вдобавок чистое безумие, как и назвала происходящее Мелузина.

– Бедный, достойный человек еще не до конца опомнился, – сказала она Артуру, – он все еще полагает, будто мы с этими чеками обвели его вокруг пальца, а теперь вдобавок хотим навлечь на него подозрение в убийстве, которое совершили сами. Слишком много за один раз.

– Он все забудет, – безмятежно возражал Артур, – при его профессии – кстати, а при нашей как? – человек имеет par définition[154] неустойчивую психику. Воспитать в себе устойчивость! У меня были свои соображения, когда я выложил у него под носом твой ридикюль. Так и остается до сих пор.

– Я восхищаюсь тобой, – сказала Мелузина.

Артур же вскричал:

– Погреб, Пулайе! На это слово вы реагируете. Так вот, попытайтесь понять, что я просто-напросто хочу принести оттуда вина.

Пулайе, возможно, и понял. Во всяком случае, глаза у него были пустые, а лицо смертельно бледное. Беспокойства он не выказывал, хотя Стефани больше не держала его за руки. Она вообще повернулась ко всем спиной, она и Андре сблизили лица. Чем неожиданней были реплики, которые падали, тем тесней они сдвигали головы.

И шептали попеременно:

– Закопать в погребе золото.

– Найти труп.

– Просто-напросто принести вина.

Они знали, о чем говорят. В первом удивлении они искренне так думали, Артур и сам уловил двусмысленность своей речи, Мелузина тоже, и даже Пулайе.

– Найти труп, – они еще раз считали это друг у друга с губ. По безмолвному уговору оба покинули свои стулья и исчезли, а куда – никого не касалось.

Все еще о том не думая, они прошли через анфиладу комнат, туда, где девушка была у себя дома. Они достигли конца анфилады, оставался лишь балкон. Там они и постояли, окруженные ландшафтом из зеленых холмов, волны цветов накатывали на них, утренний свет омывал их. Заключить друг друга в объятия – вот единственное, что сейчас было нужно. Они прекрасно сознавали это за всеми заботами и треволнениями, но так напрямую это годится для остальных, не для них.

Стефани:

– Ты был прав, вот и Артур тоже что-то чувствует. Он говорит о золоте и о вине. Это бочки, которые ты видел… в винном погребе у Балтазара.

Андре:

– Я их не видел. Может, да, а может, и нет.

Стефани:

– Мне и видеть незачем. Я убеждена.

Андре:

– Но ведь это был не Артур. Вспомни только! Это Пулайе в помрачении ума говорил о погребе, полном золота и вина. Нет. «Вино» сказал Артур, «золото» – другой. Чтобы сегодня говорить о золоте, слово – вместо дела, человек должен утерять все взаимосвязи. И это не Артур.

Стефани:

– А всего хуже, что даже и Пулайе… твой сон, который ты так называешь, должно быть, более известен, чем мы с тобой полагаем. Ты не говоришь во сне? Во всяком случае, предупредим Балтазара. Пора, все говорит мне, что очень пора. Да и слово «убийство» тоже было сказано. – И без особой уверенности: – Речь шла о Нолусе.

– Найти труп – вот это было сказано. Тот, кто взял на себя задачу представить труп, разве заявит об этом во всеуслышание? Они говорили о Нолусе. Для красного словца. Ну кто станет убивать Нолуса? Нет, речь вовсе не о Нолусе!

Стефани в ужасе:

– О ком же тогда, о ком? Если при этом будет родной сын… Может, тогда уж сразу и Мелузина? Может, ее счастье в любви только затем и нужно, чтоб защитить ее от подозрений? О, какой позор!

Она зарыдала, и – то, чего не удалось достичь весне, – горе бросило детей в объятия друг друга. Андре тихо поскуливал. Рыдания Стефани заглохли, но тем более заполняли они ее внутри, тяжкие и безутешные.

Он не выдержал.

– А что, если мы просто вбили себе в голову эту нелепицу? – предположил он. – В нашем состоянии кончается всякое почтение, а с ним и всякая надежность, мы говорим как безумные.

Она перевела дух.

– Ах, если бы я могла в это поверить. Слишком уж совпадают детали.

– Но люди, которых мы знаем… Твоя мать?

– Ее борьба за существование. Мой бедный мальчик, ведомы ли тебе все фазы этой борьбы? Ах да, на примере твоего отца.

– И у обоих нет оснований завидовать Пулайе, – согласился он.

– Трое отчаявшихся! – Она широко распахнула глаза. Она увидела: – Там, в комнате, сидят три отчаявшихся, они загнаны в угол, ничто больше не может их спасти, кроме…

– Кроме… – С его губ тоже не желало сорваться вторично роковое слово. – C'est vrai qu'ils sont acculés aux moyens forts[155], – сказал он, как бы оправдывая обанкротившихся предков.

Здесь они сделали паузу, потребность хоть как-то отвлечься не терпела отлагательства. Он убрал рассыпавшиеся волосы у нее с лица. Это, в свою очередь, напомнило ей, что надо бы заняться покрасневшими веками. А уж занявшись, она заодно попудрила и его. Зеркало сказало ей: «И ночь отразилась на вашем лице, и утро тоже. Не ходите сейчас к Балтазару. Вы можете его напугать».

Ее смутила такая перемена намерений, но тут заговорил Андре:

– В конце концов, ему девяносто лет. Сколько можно на него взваливать? Если даже другие питают по отношению к нему злые намерения, чего я не думаю, для него в результате может оказаться смертельным и наш замысел предостеречь его.

– Лучше потом, – заключила Стефани и стиснула его руку, чтобы он почувствовал – с облегчением. Лишь она это могла. Ибо ей стало после этого ясно, как никогда: «У меня есть он, и только он».

Не то чтобы они с великим подъемом духа предстали перед остальными. Напротив, по мере приближения их охватывала робость. В конце концов обмен мнениями – и касаниями – они провели там, на лоне весны, исключительно для себя. Лица, оставшиеся внутри, участия не принимали, они сидели в своих испарениях, и даже лампы у них горели. А намерения, надо полагать, изменились ничуть не больше. Это было бы нелепо, но ужасно, впрочем, не следовало так думать о них всерьез. Молодые люди начали с того, что загасили свет и открыли окна.

– Неплохая мысль, – заметил Артур.

Мелузина отвернулась – глаза не сумели сразу привыкнуть, – встала, прошла в соседнюю комнату и затворила за собой дверь.

– Se faire une beauté[156] и стать новой, как сам день, – сказал Артур, и Андре в ответ:

– Мы сделали то же самое.

Сказал, желая, чтобы зрелая красавица его услышала, буде она неплотно прикрыла дверь.

Пулайе удобно сидел в кресле, нога на ногу, потягивал красное винцо, которому давал растечься на языке, смакуя каждый глоток. Это был, без сомнения, другой человек, вечное напряжение за ненадобностью отброшено, Кот в сапогах предавался отдыху и мирно мурлыкал. Что его старило.

– Конечно, нескольких лет не хватает, но с небольшой натяжкой я мог бы быть вашим отцом, – так приветствовал он юную чету. – Смею вас заверить, что в вашем возрасте безумную ночь можно просто-напросто перекрыть любовью.

– У вас отдохнувший вид, впрочем, вы довольно долго отсутствовали. – Это сказал настоящий отец, Артур, но чокаться с вошедшими не стал. Вместо того он чокнулся со своим дружком, после чего они почали не то вторую, не то третью бутылку. Каждый рвался избавить другого от трудов по откупориванию; превосходные деловые партнеры, оба довольны своей долей либо питают радушные надежды.

Андре не только принес рюмки, перед кухонной дверью он вдобавок обнаружил пакет со свежими булочками: старинная сказка одна, его бабушка, когда была жива, об этом рассказывала. Случаются на земле сказки. Вполне естественно, что дорога провела его через гардеробную Мелузины: самой Мелузины там не было, но откуда-то сбоку доносился плеск. Мелузина сидела в ванне; зеркало, которое, конечно же, было повешено не без умысла, показало ему четкий вырез, не больше, чем надо, и он без задержки прошел мимо.

Едва ли она его увидела. Сделай он в то мгновение хоть один-единственный шаг с ковра, ей пришлось бы заявить о себе, окликнуть: кто там? Или приказать: Андре! Пришел бы он на зов? О нет! Но она не позвала бы его, да и с какой стати. Несколько – сколько это? – часов тому назад вполне может быть. Теперь же решено, что она любит Артура, а он – Стефани. Это прекрасно. Но, если угодно, это и скучно.

Когда больше нет четырех претенденток, среди которых ты можешь выбирать, а есть лишь одна-единственная избранница и никакого выбора, это как-то ограничивает расточительную юность. Это огорчительно, и если судить так, то пакет со свежими булочками, которым, впрочем, искренне порадовался голодный молодой человек, слабое утешение за утраченную свободу. Он не скрыл это от себя, он был готов заплакать и потому не мешкая умял хрустящий рогалик.

На обратном пути через покои он не поднимал глаз и жевал. Упомянутый выше плеск на сей раз вызвал у него страх. Активное неприятие, хотел бы сказать он, чтобы тем почтить свою избранницу. Он воздержался от подобного преувеличения, зато допустил ошибочную мысль, что теперь Мелузина должна его ненавидеть. Ах, как мало он понимал зрелую красотку, ее уже привычную готовность к отречению, ее ленивую неспешность.

Те, кто оставался в комнате, сразу могли по нему угадать, что он возвращается беглецом. Артур был вполне оправдан нравственностью сына, тот явно встретился с его скупо одетой возлюбленной: ну и что с того? Булочки были приняты с воодушевлением. Получив свой рогалик, Стефани изобразила нечто вроде аплодисментов. Обманутая слегка растрогала его, но слегка и разочаровала. Впрочем, женщина, которая все и сразу видит насквозь, скоро делается несносной. Когда он предложил ей вина и хлеба, она его обняла. На что Пулайе:

– Je lève mon verre[157].

Артур бодро:

– Я успешно наведался в погреб.

Пулайе благодушно:

– Бордо и никаких трупов.

Андре, внезапно припомнив вчерашний день и чревоугодие призраков:

– Le bordeaux n'est pas un vin[158].

Артур, снисходительно:

– Что ты знаешь о солнечном сплетении? Я спокойно тебя спрашиваю: что ты можешь о нем знать? Зато мы: это правда, Пулайе…

Пулайе, не дожидаясь конца вопроса:

– Всё, что тебе угодно. Твое вино успокаивает солнечное сплетение, с которым ты меня познакомил. Лучший после него транквилизатор, если не лучший вообще, – это друг, который уступает мне то, что мне принадлежит, или, возьму на себя смелость утверждать, который не намерен меня облапошить.

Артур, тронутый:

– Спасибо! Вот спасибо так спасибо.

На сей раз гурманы не ограничились чоканьем, они бросились на грудь друг другу.

Андре:

– Здорово они нализались.

Стефани:

– Подожди! Здесь кое-что произошло.

Артур, удерживая равновесие при помощи выставленных рук, которыми он уперся в плечо друга:

– Мы едины! Гром и молния, мы едины!

Пулайе подстраховывается тем же способом. Они напоминают борцов, которые прекратили борьбу:

– Едины, как новорожденные младенцы.

Андре, критически:

– Разве встречаются младенцы, которые уже способны на компромиссы?

Стефани:

– Ты, к примеру.

Артур:

– Ты, о мой друг и товарищ по оружию, приближаешься к честнейшему Нолусу только на гуманных началах.

Пулайе:

– Револьвер лишь в крайнем случае. Но и револьвер ему приятнее, чем полиция. Про тебя он может подумать, что она идет следом. Про меня – ни за что. И он подпишет джентльменское соглашение.

Артур:

– Ему – половину, нам – две трети.

Андре:

– Что случилось? С чего это Артур разучился считать?

Стефани:

– Они с Мелузиной всегда сбивались со счета.

Пулайе:

– Я получу всю сумму в надежные руки, я помещу ее…

Андре:

– …и с ней уеду.

Стефани:

– Нет, он стал другим человеком.

Андре:

– Другой человек тоже может уехать.

Артур:

– Благородный человек! Я сумею о тебе сообщить. Подмененные пакеты, кто проведал об этом, кто примчался в ту же ночь, кто предостерег нас от ошибок? И все это бескорыстно, из чистой любви к ближнему, да что я говорю – из самоуважения!

Новые объятия, после которых им еще трудней было выпрямиться.

Пулайе:

– Нолус по нечаянности перепутал пакеты, он тоже наделен respect humain[159]. Честь и слава всем, кому оно подобает. Toi, noble Arthur, es qualifié plus quiconque[160]. И ты тоже разыграл дурака!.. Ой! – возопил тотчас Пулайе: Артур укусил его за мочку уха. Он, правда, ответил тем же. Но Артур кричать не стал.

Андре заявил, что теперь он спокоен:

– Я боялся за обоих, но иронию они, по крайней мере, сохранили.

Распахнулась дверь, и Мелузина спросила:

– Кто тут кричит?

– Я – от восторга, – решил, завидев ее, кавалер. В качестве потрясенного он вполне твердо держался на ногах, рот бесшумно разинул, руки же сложил для молитвы.

Артур, помня о своем состоянии, не рисковал приблизиться к ней. Он бросил реплику в сторону:

– Кто на красу взглянул глазами…

– Тому уже открыта смерть, – завершила она решительно и звучно. – Только не тебе, мой друг. Тебя она оживляет. – Она подошла вплотную к нему, к уху его, которое слегка кровило, и сказала: – Вот почему я и хочу быть красивой. – После чего поцелуями сняла кровь.

Стефани с некоторым опозданием поискала глазами Андре, рядом его не оказалось, и позади он тоже не стоял. Ей вдруг захотелось узнать, какое впечатление произвела на него снятая поцелуем кровь. Никакого, поскольку он исчез. Добрый знак? Тревожный? Бежать следом! Но и в ее комнате его больше не найти. Он увидел ее мать, он понял, какую допустил ошибку, непоправимое обратило его в бегство.

Панический страх мечется в бледной, вдруг смертельно побледневшей головке молодой девушки, которая сомневается в себе и приступ собственной неуверенности воспринимает как конец света. Все ложь, кроме того, что он любит ее мать. Любил ее мать, и вновь будет любить, и колеблется, и вспоминает. Не обо мне, pauvre fiancée de nuit blanche[161]. Мелузина по-другому привязала его к себе. Ах! Мое целомудренное поведение!

Она могла вообще не заметить его в слепоте своего великого испуга. Он стоял на коленях перед ее постелью, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали – из-за чего? Она не верила своим глазам. Она не верила его виду. Но когда она легко его коснулась, он неспешно обратил к ней не тайну, с которой его застали врасплох, нет, обратил свое заплаканное лицо.

– Я слишком давно тебя люблю, – сказал он ей с великой простотой.

– Сорок три часа. Столько времени мы с тобой знакомы, – отвечала она так же серьезно, как и он.

Он:

– Ты точно подсчитала. А ты знаешь…

Она:

– Что сегодня мы будем принадлежать друг другу. Я это знаю.

Он встал, чтобы поцеловать ее. Дверь, благодаря общему смятению, осталась открыта. И голову в нее всунул не кто иной, как тот же Пулайе.

– Кофе для бодрости! – выкрикнул он, после чего: – Опять за свое! – и затворил дверь.

– А теперь нам предстоит один поход, и, боюсь, он может стать роковым.

– Боюсь и я, – сказал Андре так же тихо, как она.

XXIV. Эта пара

Они заговорили снова, уже дойдя до остановки.

– Первое миновало, – сказали они. – У нас были свои дела, и Балтазару пришлось подождать. Многого захотели: в девяносто лет – и ждать. Причем ждать нас, у которых впереди полвека, а ему мы не уделили даже и получаса.

– Разве он звал нас? – спросила Стефани.

Он признал:

– Мы переменили свой взгляд на Балтазара. Но только ли на него?

Он подумал о себе и Мелузине, о Мелузине и Артуре и о новом Пулайе, которого они могли наблюдать.

Она поняла. На ходу она положила руку ему на плечо:

– Все представляют собой нечто большее, чем мы полагали. Их способность страдать оказалась гораздо выше, вот почему некоторые из них научились любить.

– Ты судишь по нам. Но ведь даже и мы… – Невольно он тряхнул плечом, которое сжимали ее пальцы. Он не мог противиться желанию всех своих чувств еще раз проделать путь через гардеробную Мелузины. Он увидел в зеркале серебряный блеск, он уловил запах воды в ее ванне.

Стефани, с нежностью в его покрасневшее лицо:

– Я знаю. Разумеется, я не должна была посылать тебя за булочками. Ты боялся меня обмануть. Когда все кончилось, я задним числом испугалась за нас.

Андре:

– Неужели всегда надо пугаться того, что никогда не произойдет?

Стефани:

– Немногим ранее мы испугались убийства. Это тоже миновало.

Тут Андре облегченно вздохнул:

– Я лишь сейчас начинаю радоваться жизни. Сегодня первый ясный день, совсем весенний, уже в шесть тепло, цветущие деревья, а между их ветвями – глубокая синева неба. Мы сами цветем, моя любимая! Лишь с тобой я не веду одномерное, напрасное существование. Я сознаю, что и сам страдал.

– Я тебя люблю, – произнесла она напряженно, вслушиваясь в себя.

Долгое молчание, после чего оба заметили, что они вовсе не ждут.

– Это не мы, а бедный Балтазар ждет, когда подъедет наш трамвай.

В этом они были согласны, только Андре еще утверждал, что теперь им не от чего предостерегать Балтазара.

– Не наше дело рассуждать об этом. Мы идем туда, – возразила Стефани.

Андре знал лишь одно:

– Со стороны Пулайе ему ничто не грозит. Пулайе мобилизован на Нолуса.

– Но Балтазар тебе вчера понравился?

Андре, с любопытством:

– Не сказать – понравился, при всей его мудрости, скепсисе и снисходительности без кротости. А что ты думаешь?

Стефани, быстрее, чем поспевал язык:

– Зловещим, мне он казался зловещим, и не потому, что он желал считаться мертвым, а скорее из-за его бьющей в глаза живости. Вытерпеть прием в свете. Да что там вытерпеть! Принимать в нем активное участие. С ним многое происходило, это вполне можно назвать обесчеловеченьем.

Андре:

– Ты его узнала, хотя многое еще остается за бортом. Как же он мог показаться тебе зловещим?

Стефани:

– Не понимаешь? Твой дедушка, самый близкий нам обоим человек. Наша судьба даст о себе знать через его посредство – или через ничье.

– Самый близкий нам обоим, – медленно повторил он, задрав голову к верхушкам деревьев. – Твой оракул, а ты не слышала от него ни единого слова. – Тут вдруг он ее поцеловал. Стефани отвечала с таким жаром, словно боялась его потерять. Она не преминула известить его об этом, не опасаясь никаких сюрпризов, если б, к примеру, в пустой аллее задвигалось что-нибудь иное, нежели листья, свет, ранние тени. Дивные птичьи голоса во время их поцелуя зазвучали доверительно и замерли. Когда они оторвались друг от друга, утро показалось ими нетронутым и нежным.

– Я хочу повернуть назад, – сказала она.

– Ты пустишь меня одного? И получится, что Балтазар напрасно тебя дожидался?

Стефани:

– Мы бы зря напугали его своими драматическими физиономиями. Ибо он счел бы нас чрезмерно стремящимися к действию, а час – мало подобающим.

Андре:

– Он больше не пугается.

Стефани:

– Но если старик все же напугается? Мы ведь уже выражали это опасение. А теперь повторяемся, потому что трамвая все нет и нет.

– К счастью, – сказал он и хотел еще раз поцеловать ее. Но тут вагон как раз подъехал, возникнув прямиком из древесных крон, потому что, если глядеть вдаль, они клонились вниз и смыкались.

Кожаные сиденья пришли из времен, когда еще существовала кожа, и соответственно поистерлись, но вознаграждала их расстановка – все лицом по движению, с проходом посредине, в каждом ряду по два сиденья.

– Очень удобно, – сказал Андре кондуктору, протягивая ему чаевые. Так он поступил бы в любом случае, но заговаривать с ним не стал бы. За это его, впрочем, тотчас вознаградили.

– Слишком удобно, – сказал кондуктор. – Таких вагонов уже не строят.

Стефани и Андре переглянулись: они решили по дороге хранить молчание. Хотя вообще-то стук колес заглушил бы их голоса, а пассажиров пока было немного. Но в пригороде все изменилось.

Достигнув того места, откуда им надо было свернуть, они вышли из вагона, единственные пассажиры. Машина, прибывшая из того же направления, ждала, когда трамвай снова тронется. Они никоим образом не опознали предмет, доставивший их ночью, но шофер засигналил и сигналил до тех пор, пока они не обернулись к нему.

– Je klaxonne à en perdre haleine. C'est bien vous qui chantez: pourquoi me réveiller au souffle du printemps[162]. А вы спите прямо как влюбленные.

– У нас встреча, – объяснили они. – А вы? Какое у вас важное свидание?

– Меня никто не ждет.

– Нас, вообще-то говоря, тоже нет.

– Un homme averti en vaut deux[163], а человек, которого не предостерегли, и половины не стоит.

– Вы уверены в себе. – Так он и выглядел: трезвый, подтянутый, в отличной форме.

Он поспешил уехать. Отъезжая, сказал:

– Еще до ленча все мы будем богаты и счастливы.

– Жалко его, – промолвили они, уже обратясь к старому городу. – Его талант на счастье бросается в глаза; но он еще недостаточно сосредоточен на идее разбогатеть.

– Мы застанем его за завтраком. – Андре подразумевал Балтазара. Да и кого еще он мог подразумевать на улице, которая вдруг стала тенистой и пустынной. Они шли под нависшими крышами, между низко прорезанными окнами – не хочешь, да заглянешь. Какая-то занавеска была сдвинута в сторону, ребячливого вида девушка улыбнулась им – сюрприз.

– Все будет по-другому, – сказала Стефани. Он ощутил в ней тревогу.

– То, что нам не понравилось, можно выразить словами, это была его орденская лента, – возразил он.

Стефани:

– Это не шутка. Орден сделал его для света предметом вожделений, вовлекал его в сцены, от участия в которых он всегда уклонялся.

Андре:

– Он вышел из своей библиотеки очень усталым.

Чего ради он нацепил орден?

Стефани:

– Чтобы сразу, пусть в одном пункте, стать вровень с тем светом, который его принимал. Он хотел быть не менее тщеславным, чем они. Но, к сожалению, для него этим не кончилось.

Андре:

– Впечатления после длительной загробной жизни…

Стефани, настойчиво:

– Мы застанем его за завтраком, и вполне здоровым.

Андре, раздумчиво:

– Это была погрешность в диете. Слишком много людей сразу. Он уже отвык. Старый человек, который больше не выходит, посмеивается над нами, я думаю. Беда, если он узнает новости. Его знание о человеке, которое он считал полным, покинет его. Он испугается – а ведь ему девяносто.

Стефани:

– Он был мудр.

Андре:

– Был?

Стефани, растерянно:

– Я просто хотела сказать, что впечатления, человеческие существа, все это возвращение к живым не могли проникнуть глубоко. А вот что он, во всяком случае, вберет в себя…

Андре:

– Фигуры. Да, фигура в нем запечатляется.

Стефани:

– Мы сами. И судьба, наша судьба.

Андре:

– Мы интересуем его не так отдаленно, как другие. Но все же достаточно отдаленно.

Стефани:

– Я сказала бы то же самое, но мы почти наверняка заблуждаемся. Что вообще можно с уверенностью сказать о человеке, который слишком долго здесь пробыл.

Андре:

– Пробыл?

Стефани, оживленно:

– Он знает переменчивость судеб по множеству повторений. Его сын Артур, который вчера часами держал его под руку и всем демонстрировал, ты не думаешь, что ему по меньшей мере жаль Артура?

Андре:

– Никогда не замечал, чтобы у него лежала душа к беднякам.

Стефани:

– Думаю, что все-таки лежала. Поэтому мы его и занимаем.

Андре:

– Ты не говоришь, о чем ты думаешь на самом деле.

Вот уже пять минут им не встречался ни один пешеход. Для фургонов-поставщиков еще не настало время. Но из ближайшего подвала вылезла кошка, выгорбила спину и потерлась о ногу Стефани: так медленно они шли. Тут они остановились из-за ласковой зверушки, но еще и потому, что подошли ближе к цели, а до того им надо было кое-что довершить.

Стефани нагнулась над кошкой – повод не глядеть на Андре.

Андре:

– Такая любовь, как наша, занимает его мысли. Вот что ты думаешь.

Стефани снизу, подняв лишь глаза:

– Уж до того мы с тобой достопримечательная парочка?

Андре:

– Закомплексованная. Порывистая и слабая, как он про себя думает. Он сравнивает все со своими белыми страстями, особенно с упущенными. В каких под конец раскаиваются, ведь не в самых же безудержных? Вот была вчера такая Паулина Лукка…

Стефани отодвигает кошку в сторону, берет его под руку:

– Ты философ, как и он. Все гораздо проще, он нас любит.

Андре:

– Тебя. Будь он одних со мной лет, он был бы моим врагом.

Стефани:

– Он любит нас, потому что мы у него последнее, перед концом.

Андре:

– Уже после конца.

Стефани:

– Он не развлекал меня беседой в темной комнате.

Андре:

– Но беседовал он о тебе одной. О лестнице, на которую ты никогда не поднималась, а теперь должна взойти.

Стефани:

– Вот видишь, я и иду.

Андре:

– Смешно, что меня берет дрожь.

Стефани:

– Отнесись к этому серьезно! Когда я проходила мимо той комнаты, я направлялась к Мелузине. Не важно, нашла я ее или нет, машину я могла взять и без нее. Ты был с ним, с тем, кто нас любит. Поэтому – поэтому я и отыскала тебя, когда ты ждал и раскаивался. Не то ты упустил бы меня.

Андре:

– И больше никогда бы не встретил?

Стефани:

– Спроси у него.

Она улыбкой подбодрила своего мальчика, не потому ли, что он был способен так по-глупому бояться, так быстро терять голову? Они подошли к цели своего путешествия, пальцы, сжавшие ее локоть, сказали ей об этом, и тут она угадала и это, и еще многое сверх того. Дом своей глухотой и безжизненностью убивал всех соседей. Ни девушки за шторой, ни кошки, и окна закрыты.

– Сейчас мы окажемся внутри, – сказала она, чтобы успокоить обоих.

– Может, тебе лучше вернуться? – спросил он, не веря себе, но уже сжимая в руке бронзовый молоток. Вместо ответа Стефани позвонила в колокольчик, и тот затенькал, как в сказке, по мнению Андре.

– Но стук слышен дальше. Он должен проникнуть к старой Ирене, которая не пожелает услышать, либо к нему. Сегодня он не откроет. А его слуга Непомук – тем паче.

Стефани заметила:

– Все здешние обитатели, очевидно, до сих пор находят жизнь чересчур спокойной. И нарочно выдумывают всякие истории. – Произнеся эти слова, она разом ухватилась за молоток и за колокольчик. Надумай она еще что-нибудь добавить, Андре все равно бы ее не понял. Но поднятый шум ни к чему не привел. Шум прекратился, и они, выбившись из сил, поглядели друг на друга. Стефани опасалась, что из соседних окон вот-вот выглянут возмущенные лица.

– Любопытных и то не будет, – наставлял он ее, – но ты крикни наверх: «Ирена!» Мой голос ей знаком, твой может ее растрогать.

Так и вышло. С одного из окон второго этажа начали осторожно сдвигать ставень, и оттуда высунулся чей-то бледный нос.

– Ирена! – изо всех сил закричала Стефани, опасаясь, что ставень снова задвинут. – Ирена, мы хотим войти! Очень нужно! Вы позже сами себе не простите.

– Ничего не нужно, дорогая фройляйн! – прозвучало сверху изящно и отчетливо. – Он делает что захочет, он снова меня запер. Я знаю, вы невеста. Он говорил, что вы придете.

Тут подал голос Андре:

– Ирена! Раз ты это знаешь и ожидала нас, сбрось нам ключи.

Профиль за ставнем переменил положение, он наклонился:

– Это и в самом деле вы, молодой господин? – Глаза ее при этом оставались закрыты.

– Но, Ирена, Ирена же, старый дружище, разве я так изменился со вчерашнего? Призраки сделали свое дело. А теперь я изображаю живого, да еще с невестой.

– И невеста тоже просит, – очень проникновенно сказала Стефани.

– Ах, я вас не вижу, – прошелестел голосок. – Он больше не был покойником, и у него появилась ужасная живость, я за него испугалась, я не хотела, чтоб он меня запирал, но тут у меня сломались очки.

– Очень странно, что она сопротивлялась, – шепнул Андре на ухо Стефани, – обычно она безропотно сидит под замком ровно столько, сколько ему нужно. – Подняв голову, он спросил: – Сколько с тех пор прошло времени? Еда у тебя есть? Да сбрось же, наконец, ключ.

– Я держу здесь на всякий случай хлеб и кофе. А ключи от дома он у меня отобрал, он был такой сильный. – Это было сказано с гордостью, но не без дрожи. – И потом ты забыл про большой засов.

– Тогда остается только одно, – сказал он, адресуясь на сей раз и вверх, и вниз.

Сверху прошелестело:

– Беседка в саду, как раньше, когда ты был маленький. – После этих слов голова старушки исчезла в полном смятении, как казалось, и к тому же оттуда вроде бы раздалось всхлипывание.

– Она снова сказала мне «ты», как ребенку. Что здесь произошло?

– Мы должны войти. – Стефани пожала его локоть, и он тотчас успокоился. Не говоря ни слова, повел ее за угол дома, сбоку и сзади улочки прогибались к середине, как сточные канавы. Им пришлось идти гуськом из-за потоков воды, а еще потому, что редкие дома здесь стояли вплотную друг к другу. Лишь голые стены, часто треснувшие, да изредка наверху слепое окно. Дорога для мальчишек и для воров, подумала Стефани.

А сказала она:

– По-моему, мы пришли.

Потому что дальше пути не было. Тупичок под острым углом упирался в каменную стену, а угол весь был заполнен каменной осыпью и колючим кустарником, не говоря уже о прочем мусоре. Обратная сторона стены принадлежала, возможно, какому-нибудь сараю. Андре использовал как ступеньки узловатые корни, чувствовался старый навык, потом он перелез через стену и открыл калитку изнутри – настолько это все было просто. Обмотав руку носовым платком, он раздвинул колючие заросли, которые, как мнилось, делали вход укрытым от всех и всего в давно забытые времена.

– Спереди дом так укреплен, а здесь так беззащитен? – с сомнением в голосе спросила она.

– Верно, – ответил он, – идем.

Ее робость при виде шипов предоставила ему возможность, которой он ждал.

– Или лучше не ходи, – попросил он, исполненный внезапно возникшего страха. Страха перед чем? Что она может порвать платье?

– Бросить тебя одного? – недоверчиво спросила она. – Ты это всерьез?

Она сама принялась за дело, раздвинула сухие ветки и незримой прошла сквозь них.

– А вот и я. – Она улыбнулась. Но вздумай она сказать «Довольно, ни шагу дальше!», ее лицо побледнело бы куда меньше и ей не пришлось бы бороться со слезами. Она без слов призналась в своем страхе, она уткнулась лицом ему в плечо. Когда он потом его поднял и поцелуями осушил влагу с ее глаз, она вздохнула и спросила, будто очнувшись: – Где я?

И он тотчас заговорил, бегло и словно заученно:

– Ты сейчас удивишься. Ты находишься в Павильоне любви старого Балтазара, который некогда был молод! Взгляни, вот мутное зеркало, и нарисованные на нем птицы тоже не дают больше блеска, но одно нажатие сзади – и мы оказываемся внутри. Вот как все просто, – повторил он. – Представь себе, некий скряга охраняет себя и свои сокровища с помощью всяких обманок и самострелов, а одно-единственное место оставляет без охраны. Ты спросишь почему? Да потому что Павильон любви уже давно отслужил свою службу, он просто забыл про него.

– Я и не ожидала таких приключений, – сказала она, желая подбодрить себя. На деле она ожидала куда больше. С какой готовностью он давал ей время оглядеться по сторонам. На консолях по закругленным углам стояли плошки с молоком. Софа, некогда пышная, а теперь тощая, была завалена батареей пустых бутылок. Напоминание о чревоугодии призраков.

Он прокомментировал:

– Старая Ирена использует ее как кладовку. Но во время оно, в пору цветения, ей и самой неплохо лежалось на этой тахте. Кое-кто мог бы сие подтвердить. Но не станет. – Все это тихо, следуя за ней. Она рассмотрела оба окна. Одно против другого, они красиво выступали из закругленных выцветших стен. Вместо оконных рам были изящные колонки, обвитые мелкоформатными богами любви, безмолвно скорбевшими об утраченной молодости.

Но это не помогло ни им, ни непрошеной наблюдательнице. Она указала наружу:

– Лопата. Похоже на могилу.

– Возможно, Ирена хотела похоронить свою кошку или хотела, а потом ее просто выбросила. Срок, отмеренный для скорби, истек. А дверь тебя не интересует?

Она пожала плечами.

– За дверью стена, если только не черная ночь. Нет, больше не хочу. – Она явно нервничала.

– Не бойся, – попросил он, – не то мне придется изображать превосходство, а это не к лицу ни тебе, ни мне. – Он нарочито избегал всего, что могло бы показаться защитой от воображаемой опасности – рука помощи или наставление: держись сзади! Не говоря ни слова, он показал ей, как узкая трибуна, заканчивающаяся дверью, умышленно перебивала окружность стены.

– Всем кажется, что все вполне естественно, что она просто-напросто ведет наружу, – сказал он, но дверь, которую он толкнул, не поддалась.

– Видишь, как все просто, – сказала на сей раз Стефани и рассмеялась. Почему на нежно-желтом лаке этой никуда не ведущей двери красовался скелет, который держал в объятиях голую женщину? – Театральные эффекты, – заметила она, – je соmmеnce à les connaître[164].

– Могу только приветствовать. – Он откинул какую-то дощечку, которую трудно было углядеть на потрескавшемся лаке, просунул руку внутрь и устранил некое препятствие. – Ребячество, – продолжал он, – я вспомнил, как тот же самый фокус заставлял меня попотеть десять лет назад.

Дверь широко распахнулась, за нею ничего не видно, приглашающий жест его руки.

– Ты иди первой. Я успею схватить тебя за бедра, если ты поскользнешься. Но это не причина. Здесь мы переждем, покуда тьма посветлеет. – Уже загодя он обхватил ее талию, словно опасаясь неверных шагов.

Она почувствовала, как сзади по ее шее бегают медленные, нежные поцелуи, не столько живое прикосновение, сколько поцелуй мечты.

В это мгновение Стефани перестала тревожиться о том, куда она попала. «Непреодолимые препятствия кажутся грозными, если допустить, что сама ты стоишь в остатках света, падающих из садового павильона, и потому представляешь собой легкую цель. Нет, я прижалась к Андре, я чувствую, как он дышит и не ведает страха. Вероятно, страх – это особое состояние плоти. Она испытывает страх, когда не ведает желаний. Желание же, которое мы назовем любовью, достаточно сильно, чтобы женщина, изображенная на двери, позволяла скелету обнимать себя, пренебрегая опасностью. Собственная плоть опадет с костей, но ее это не смущает – так велико ее желание. Нет, страх не присущ полной желания плоти».

«Философия первой секретарши президента над всеми консервами», – подумала она про себя. Другое, более конкретное, она предоставила высказывать своему спутнику, или – если он пожелает – его рукам. Неся – или ведя, – он снова залучит ее по другую сторону желтой двери, а там уж дела пойдут своим ходом. Кто из них – он или она – будет сбрасывать бутылки с тахты? Оба – чтоб быть при деле в течение той минуты, которая может все испортить.

Она отстранила его руку.

– Мы ведь не за этим сюда пришли. К сожалению, – честно добавила она, чем изменила его намерения. Он указал вперед, в темноту, уже отчасти рассеявшуюся.

– Вот этого быть не должно, – пробормотал он, и по касанию его руки она почувствовала, что он напуган.

Ей не пришлось напрягать зрение. Занятая другим, она до сих пор ни на что не обращала внимания, впрочем, теперь место действия не вызывало никаких сомнений. С другой стороны сочился слабый свет – от входной двери. Здесь же над ними нависала лестница, широкая, медленная лестница, своей массой она приглушила бы даже яркий дневной свет. Стефани повторила:

– Этого быть не должно? Чтобы шкаф был отодвинут от стены? – Она подошла поближе, и он ее не удерживал. – Но это вовсе не шкаф. Стена открыта сама по себе. А за ней – ступени.

– Опять театральные эффекты, – сказал он беззлобно. – Tu commences à les connâitre[165].

Он сохранял четыре-пять шагов расстояния между ними, которые должны были ее успокоить касательно всех возможных открытий.

– Не имеет смысла. – Это должно было прозвучать равнодушно. – В просторном старом доме есть свои погреба, возможно, даже в несколько этажей, и что самое смешное, им нет конца либо никто не знает, где этот конец.

– Даже он сам? – спросила она глубоким, низким голосом, что-то среднее между меццо-сопрано и контральто, как определил достойный сын Артура. Такой голос у нее бывает, когда она примиряется с невероятным. Вот по этой-то причине он и отбросил осторожность. Два шага – вместо четырех, – и он очутился рядом.

– Надо поглядеть, где он, – решил Андре.

– Я тоже хотела это сказать. – Она держалась столь же деловито. С чувством удовлетворения каждый демонстрировал обретенную твердость духа, решив сохранить ее подольше. Он сказал, чтобы она спускалась первой. Она же остановилась, когда перестала различать, куда ставить ногу.

– Ты что?

– Я ищу механизм. Шкаф должен вернуться на прежнее место.

– Зачем? Ты говоришь так, словно читаешь надпись.

Зачем, спрашивается. Затем, что Балтазар совершил после обеда точно такое же движение – это было вчера, неужели вчера? – а пьяный Андре позабыл про него.

– Зачем, спрашивается, – повторил он, – если хранитель винных погребов не затворяет за собой двери – значит, он там или… завтракает, – запоздало добавил он.

– Он внизу, – произнес ее альт.

– Стефани, у тебя есть зажигалка? На этом месте он вчера засветил лампочку.

– Зажигалка? – Пожатие плеч он не мог увидеть, но мог услышать по ее тону. – Я предпочитаю спички.

– Само собой. И как это мне пришел в голову предмет надежных времен? Когда сам он ни разу не изменил спичкам. Теперь лампочка. Прошу.

Но когда спичкой чиркнули, «прошу» не помогло, каменные шероховатые стены до такой степени громоздили одну тень на другую, что любая лампочка затерялась бы в подобном окружении.

– Может, я все это видел во сне? – предположил он, когда спичка погасла. Она чиркнула второй спичкой и – глянь-ка, сразу без поисков наткнулась на волшебную лампу Аладдина. Так оба и сказали в один голос.

– А теперь что будем делать? – спросил он невинным тоном, но отвечал голосом Балтазара, если только правильно его угадал. – Asseyez-vous et reprenez courage[166]. – И обвел рукой просторные своды. Тени сгущались со всех сторон, но ведь не сидят же на тенях.

– Ты видел это вовсе не во сне, – сказал красивый голос. Здесь, под землей, он открыл его, а сколько еще предстояло таких открытий. Наверняка у него громко стучало сердце. Но ведь не потому же, что грозил обернуться явью дурной сон? Лучшим сном всей жизни была она и только она, над тьмой, которая снова стеною воздвиглась перед ними, парил ее силуэт, то выше, то ниже, и поначалу он просто разглядывал, словно все совершалось для его удовольствия. Однако вдруг он заметил, что каменные глыбы лежат неровно, и, стало быть, при первом же неосторожном шаге она вполне может сломать ногу.

Ему посчастливилось настичь ее и заключить в объятия как раз на том месте, где она могла удариться о выступающий угол. А теперь удар пришелся по нему, и он громко поблагодарил за это.

– Поделом мне! Послать мое драгоценное достояние, саrо mio ben[167], в неизвестность, чтоб оно там поскользнулось.

Наученный горьким опытом, он теперь крепко держал Стефани не затем, чтобы коснуться ее тела, а затем, чтобы она не потеряла равновесия.

– Саго mio ben, – шепнул он, – закрой глаза, ты ничего не потеряешь. Подвал начинает здесь сужаться, это угнетало бы тебя. Вот от запаха плесени я тебя никак не могу избавить. – Пауза, напряженные, ощупью, поиски пути, одна рука простерта в темноту, другая обнимает ее. – Как же это я не взял лампочку. Впрочем, он и сам оставляет ее обычно на одном и том же месте. Сегодня он даже и не зажег ее. Так можешь ли ты представить себе, что он проходил здесь?

Она, похоже, задумалась. Голова ее прильнула к его щеке, вполне небрежно, чтоб можно было закрыть глаза. Между стенами, которые теперь задевали их с обеих сторон, получился бы путь с непредвидимым исходом, но хотелось ли им, чтобы он кончился? Ведь неизвестно же, что будет дальше. Счастье, очень светлое после этой тьмы. И более того, что, если это ненадежное путешествие, она прильнула к нему, ноша без веса, обладание посредством чувства, что, если эта сомнительная отсрочка и есть само счастье?

Они могли воздержаться от невероятнейшего ответа.

– Стой! – сказал Андре. Его свободная рука обнаружила резкий изгиб в проходе, последний, как ему припомнилось. Когда они завернули за угол, у их ног открылся бледный свет.

– Открыто! Он не закрыл даже дверь в свой второй, свой праздничный винный погреб. Не иначе, что-то произошло.

На сей раз ответила она, тронув губами его висок:

– Твои впалые виски! – Она произнесла это как сугубую причину пожелать его. – Забудем еще на минуту про винный погреб. Ничего не видно.

– Сверху проходит довольно света, он много раз процежен, а потому имеет призрачный вид. Но бочки видны. Его ты бы тоже увидела.

– Но его не видно… пока, – закончила она. – Это и есть твоя лестница? Лестница из твоего сна, которую я приписываю обильным возлияниям. Винтовая, железная.

– Гладкая. А за мной стояла ты сама.

– Там, где я стою сейчас. Но в первый раз. О том, что здесь еще произошло, твоя история мне не поведала.

– Не могу вспомнить! Мы же никогда больше не сидели в одном и том же кресле. Но явление генерального директора вклинилось между нами.

– Вклинилось твое желание отогнать некоторые воспоминания.

Он заговорил шепотом, словно их могли услышать:

– А что там еще было? Ах да, золотая монета, которую я нашел.

– Понимаю, – сдержанно сказала она. Он услышал в этом желание нежно его подбодрить. – Теперь я и в самом деле рядом с тобой на гладкой лестнице. Можешь говорить дальше.

– Да вроде не о чем. – Но тон его противоречил беззаботности ответа. – Возле или, правильнее сказать, под одной из бочек я нашел золотой. И это сверх всякой меры его взволновало.

– Он набросился на тебя?

– Он напугал меня и вызвал жалость. Из опасения, что я мог проникнуть в какие-то его тайны, он разыграл целый спектакль. Таким я его еще не знал.

– Боюсь, мы его до сих пор не знаем. Держи меня крепко на скользкой винтовой лестнице, – сказала она, чтобы чем-то занять его мысли. – А как ты сумел успокоить его с этим золотым?

– Я внушил ему, что золотой могли оставить его гости. Допущение такое: его друзья приходят с кладбища, места своего пребывания, и когда они того пожелают, ни замки, ни твердый камень, ни секретные ходы не могут служить им преградой. Он не сумел меня оспорить.

– Вот теперь сумел бы.

– Ну да, с тех пор как он понял, что никогда не умирал. Переживание смерти его покинуло и уже не вернется вторично.

XXV. Сомнительная сцена

На это Стефани могла уже и не отвечать: они были внизу. И вместо того чтобы довериться поддержке Андре, она сама повела его. Ее рука неосознанным для нее сжатием его руки указывала направление: но разве и его рука не делала то же? Без размышлений избрав правильный путь, умные детки пересекли пустое пространство перед бочками. Ничто не поддавалось обзору в такой степени, как их первый ряд. Одинаковая высота, одинаковое расстояние, успокоительный вид, назначение, не вызывающее вопросов.

То, что находилось позади, внушало меньше доверия, но именно потому и притягивало. Вообще же там обнаруживались пустоты, как и положено в больших погребах, чтобы винодел мог беспрепятственно между ними передвигаться. В центре этого двойного вала оставалось довольно места для больших застолий, если выпивохи надумают обосноваться прямо здесь. Пока все ладно, вот только Андре припомнил: дед отнюдь не зазывал его внутрь, когда хотел угостить вином. Скорее напротив, вино доставал сам Балтазар, оно текло не из бочки, а из кувшина, стоявшего на полу, и дед не желал, чтобы его при этом видели.

Вчерашняя сцена во всей отчетливости встала перед глазами Андре. Краткого мгновения хватило, чтобы обнявшаяся парочка в полном согласии со своими тайными мыслями оставила позади первый ряд бочек, едва ли утруждая себя сомнениями, но и не владея покамест истиной. За четверть минуты юный Андре еще раз явственно увидел того старого карлика – карлик из-за уменьшения роста, если глядеть сверху вниз, с лестницы.

Он был убежден, что забыл его, но мог бы сейчас нарисовать по памяти. Грубая куртка, задравшаяся сзади, когда он ощупывал надежные клепки, заключавшие в себе его сокровище – благородную лозу, что трудилась в бочках до совершенной зрелости. Наклонясь вперед, грозно прислушиваясь, карлик поглядывал на зрителя, и плечи его покрывала паутина и пыль. Все, все можно было нарисовать.

Но стоп, что это здесь лежит? Парочка, еще не успев ни о чем уговориться, остановилась, ибо здесь происходило нечто за пределами всяких ожиданий. Стоп! Там лежит незнакомый человек. По ту сторону первого ряда бочек он не был виден. Случайный человек, которого никто не ожидал, не может лежать продуманно, как этот, недозволенный – тоже. Когда судьба настигнет такого в потайном погребе, многое зависит от его поведения. Этот же поистине мирно спит заслуженным сном.

Слабый свет, пробивающийся сверху, теряется в тенях пузатых валов вокруг спящего. Бледно озаряет сложенные руки. Голова закинута назад, грудь, напротив, приподнята с помощью подушки, поддерживающей спину. Подушка эта там и сям проблескивает из-под темных одежд лежащего. Но одежды эти суть одежды слуги, и притом невысокого ранга.

Парочка без слов обсудила, в каком порядке они будут удостовериваться: руки, которые не то молятся, не то отдаются, убогое одеяние, покамест не видное им лицо. Но тут от замешательства они случайно толкнули тело, подстилка зазвенела, сотрясенная, но не слишком, и к их ногам выкатилась золотая монета. Взглянула на них и засверкала.

– И снова мой единственный золотой – сказал бы я, не будь мне стыдно. Разумеется, их много. Разумеется, все бочки полны золотом.

Он говорил, потому что дальше нельзя было молчать и прибегать к уверткам. Мертвый требовал чистой правды.

Стефани, как и Андре, исполнила его волю.

– Поглядим на его лицо. Мы оба сразу поняли, кто это такой.

– Хоть он и оделся собственным слугой, как одевался в жизни.

– На кучке золота и в ливрее – так устроил себе ложе твой престранный предок, чтобы умереть.

– Умышленно? – спросил потомок, томимый стыдом. Несмотря на все сопутствующие обстоятельства, старик не должен был изображать музейный экспонат. Устроить напоследок инсценировку – этого только не хватало. Между тем Андре сгребает золото от спины к голове, теперь голова приподнята и лицо открыто. Оба склоняются к нему.

Это покой. Как всегда – это покой, и более ничего. Не ищи на приоткрытых губах следы последних слов! Не влагай ничего в черты, замкнутые состоявшимся избавлением. Ты еще стоишь над ним, ты еще вглядываешься, но он уже один. Он так совершенно наедине с самим собой, словно вообще никогда не жил. Это и есть небытие. Бездна мысли.

У обоих тяжело на сердце. Растроганность они тоже испытывают, но больше – смущение. Как можно умереть! Допустим, человек должен умереть. Но здесь? Но в такой позиции? Она, с умыслом или без, драматургически настроена на один этот момент. Ну а потом? Все это было. Все это есть в лице, которое перестало быть лицом, на нем свет покоя, окончательного умиротворения, дарованного счастья, не подлежащего отмене. Так сей человек не выглядел никогда. Небывалое глядит на тебя, оно хотело бы, если б могло, предупредить, что ты живешь напрасно. Вот причина, по которой юный Андре разразился слезами.

Его Стефани сострадала мертвому Балтазару, который, должно быть, пережил много заблуждений. Хочет предупредить других, а сам-то лежит – на чем? На кучке золота и в ливрее. Она обвила руками своего Андре, она прижала его губы к своей шее, покуда не смолкли причитания. И тогда она заговорила:

– При всей своей мудрости Балтазар был и порочен.

– Если поглядеть, как он лежит? Это ты хочешь сказать?

– Скажи сам! Почему обязательно я?

На этом она остановилась, он не мог понять причины, взглянул и увидел, что у нее тоже заплаканное лицо. И поскольку каждая сторона уже слишком много открыла другой, они больше не стеснялись броситься друг другу на грудь и смешать потоки слез.

– Я его только один раз видела и ни разу с ним не разговаривала, – причитала Стефани.

– Он тебя любил, я знаю.

– Я тоже. И он, в свою очередь, знал, что он для меня значит. Не то разве стал бы он поджидать здесь нас обоих?

– Твоя правда, он поджидал нас.

– И теперь обратится к нам, – сказала она, напугав Андре. Понял он ее лишь тогда, когда из-под сложенных рук усопшего она извлекла лист бумаги. Множество больших листов, скомканных в один большой ком. Будучи развернуты, они обнаруживают надрывы от ногтей и пятна, но какие пятна? Смертного пота. Он боролся, поняли оба, но и в борьбе сохранил умиротворенную позу. Так важно казалось ему ничем не замутить для нас свой прощальный привет.

Когда девушка взяла письмо и начала разглаживать, руки у нее задрожали. Юноша же подумал: «До чего увлекательна моя прелестная подружка». И если Балтазар бился об заклад, что будет здесь главным действующим лицом, он проиграл пари.

Стефани увидела послание, которое так и хочется назвать «с другого берега», начала читать, покраснела. И передала Андре:

– Ты разбираешь его почерк? Не думаю, что он всегда был так же неразборчив.

Он понял: она уклонялась не от почерка, который был хоть и старомоден, но достаточно тверд. Она не хотела прочесть строки, которыми Балтазар начинал свое письмо. Вот что он сказал и вот что повторил его внук:

– «Любимая моя Стефани! Так я без сомнения назвал бы тебя еще пятьдесят лет назад, и ты бы дала своему возлюбленному осязаемое право на это слово, прежде чем оно будет произнесено. Сперва полюбить, а потом и гордиться вслух. Это я пожелал бы твоему Андре, которому ты, конечно, пожелаешь того же. Впрочем, вам обоим придется нелегко, и меня это вполне устраивает, ибо я ревнив».

С удивлением преподнеся это, Андре от всей души рассмеялся. Он взобрался на бочку в головах у покойника, одновременно воздав ему почести:

– Он был истинно талантлив, я всегда это чувствовал. Лишь бы он оставил нам только свои мемуары.

На бочке и болтая ногами – за этим сама собой последовала сигарета.

– Тебе тоже? – спросил молодой человек, после чего за ногу и за руку поднял свою girl[168] к себе на бочку. Портсигар, хоть и помятый, но из чистого золота, она сунула ему не в нагрудный карман, а под рубашку. Ее теплая рука замешкалась у него на груди. Он не придумал ничего лучше, как положить свою на ее обнаженное бедро, чтобы не зря она задирала юбку, когда лезла к нему на бочку.

– Наш Балтазар был сладострастный тип, – констатировал он тем решительней, чем более открытым был вопрос. И она действительно отозвалась:

– Посмотрим дальше. Мы остановились на том, что он ревнив.

«Телесная неуверенность вдруг отпала, и этим мы обязаны ему. Но его манера не совсем приятна. А мы?» Чтобы доказать свою непринужденность, они, как могли, сблизили лица, глаза – в глаза. Было различимо каждое подрагивание век, вот не надо только выдувать дым друг другу в лицо и вообще сидеть в облаке.

Истина же в том, что оба стыдились, он – потому, что был заслонен полным жизненных сил Балтазаром, пусть даже единственно в этот критический миг. Она, отрицать трудно, не отвергает притязания мертвого, которому с тем же успехом могло быть и двадцать лет. То, что покоится здесь, на золоте и в ливрее, принадлежит отзвучавшим десятилетиям. Оживился же он, о чем и сообщает, как соискатель ее плоти. Рука на ее бедре. Она отводит эту руку.

– Ты дальше читать будешь? – приказным голосом спрашивает она, немилосердно барабаня каблуками по бочке, которая, кстати сказать, отвечает звоном. Он повинуется.

– «По сути дела, к тебе обращается Андре», – читает он дальше, останавливается сразу и с досадой повторяет: – «По сути дела, к тебе обращается Андре».

– Ты все выдумываешь! – Она снова обвивается вокруг него и начинает читать вместе с ним. Все так и написано, и тот, о ком идет речь, вынужден сам произнести:

– «Я вместо него произношу слово, которое представляется ему более смелым, чем поступок. Мне это уже ничего не стоит. Тем самым, пройдя проверку, я доказал, что вижу его насквозь, как самого себя. Восприняв мое последнее состояние как состояние мертвеца и мои первые слова как бесстыдство, он залезет на бочку, и ты тоже; и оба вы закурите, что в мое время в соседстве с мертвецами почиталось верхом неприличия; он будет жадно касаться тебя, с чем до сих пор мешкал. Другие, те, что до него, проявляли большую торопливость, и ты тоже».

Последнее соображение заставило читающего просто-напросто умолкнуть. До сих пор он лишь запинался, когда у него не поспевал язык.

Стефани сказала:

– Ты слишком примитивно определил его как сладострастного старца. – Она говорила тоном нежного упрека, вместо того чтобы оправдываться в той мере, в какой разоблачение касалось ее самой. Уже потом она добавила: – Он хорошо нас видел.

Андре, довольный тем, что оказался не единственной мишенью:

– На удивление хорошо, и почему только нас? Я согласен, он изрядно нас перепугал. Ты, может, и не знаешь, но сигареты мы бросили, а наши руки еще ранее оторвались от тех приятных местечек, где они лежали. Ну и силен ревнивый Балтазар! Когда он говорит, что другие, до меня, проявляли большую торопливость, я ему не перечу, во-первых, из почтения, далее потому, что никто никогда не должен оспаривать, будто он не первый и не единственный. Высокомерие – первый шаг к падению.

Стефани:

– Do уоu reallу think so?[169] Это была самая длинная из твоих речей. И ради нее ты приостановил свои действия. Ты хотел действовать не от себя, ты хотел действовать от его лица.

Андре подхватывает:

– Он на редкость хорошо видел, и разве только нас? Попробуй допустить, что он разоблачал, как нас, и другие группы, и других людей, не важно, был он прав или ошибался, во всяком случае, с той же цинической наглядностью; и для них тоже предсказывал, как они будут вести себя на решающих поворотах своего романа! В его библиотеке мы наверняка найдем целый ряд рукописей, достойных внимания и переплетенных в сафьян, расставленных по порядку и не предназначенных для потомков.

Стефани:

– Ничего мы не найдем. Читай дальше.

Балтазар:

«Я был слишком горд, чтобы заниматься приличной работой, да и всякой другой тоже. Мой внук Андре меня поймет, он ведь любит тот же тип женщин, а это определяет все остальное. Он тоже предпочитает предаваться праздности, и не то чтобы из лени, он всего лишь считает глупым увековечивать себя таким способом, а простое зарабатывание денег представляется ему отвратным. Но насущный хлеб, дети мои, не может быть отвратен».

Стефани:

– Он становится дидактичен.

Андре:

– Он становится социален.

Балтазар:

«Что до меня, то я был избавлен от забот без всякой в том заслуги. Кажется, весь мир на пари решил выяснить, до какой степени может обогатить меня, если задастся такой целью. Не спорю, времена для этого были самые подходящие. Такие времена больше не повторятся. Век имел целый набор прелестных грехов, вот и меня он поощрял выдумывать нечто подобное».

Стефани повторяет свое подтвержденное этими словами мнение:

– Греховный и мудрый.

Андре:

– Мне уже давно было подозрительно, что может скрываться за позой мудреца. Именно из-за этого я испытывал страх, находясь рядом с ним. Я думаю, дело было в его торжественности.

Стефани:

– Давай лучше послушаем про темный пункт в его жизни.

Балтазар:

«Я лишь тогда начал по-настоящему радоваться жизни, когда смог припрятать свое золото и разыгрывать бедняка. Никто даже и не догадывался, как все обстоит на самом деле. Да, любимая моя Стефани, чтоб не забыть: ты должна вознаградить Ирену. Не хвати через край, но, во всяком случае, она кормила меня, неблагодарного побирушку».

Андре:

– Хорошо сказано: «не хвати через край». Из каких доходов ты будешь ее вознаграждать?

Балтазар, устами Стефани, заглянувшей в письмо:

– «Вот уже много лет эта добрая душа безропотно несет расходы по моим…» – Словно в насмешку именно здесь надлежало перевернуть страницу. – «…Моим оргиям».

Андре:

– То, что поглощала эта публика с кладбища? Не возражаю.

Стефани:

– Публика с кладбища? Ах да, это из тех невероятностей, которые выпали вчера на твою долю и которые ты скрыл от меня. Давай сюда! Я буду сама читать.

Речет Балтазар:

«Все это не столь значительные сопутствующие явления, мое общение с мертвецами и тому подобное. Просто мне надлежало самому быть мертвецом, чтобы от века до века единолично распоряжаться своим золотом и совершать с ним всякое непотребство».

Андре восхищенно:

– Как лихо ты перешагнула через неприятное слово. Честно говоря, в конце концов все сходит на нет, и мы приемлем все как есть. Ты взгляни только на слугу, на Непомука, так его звали. Смиренные руки, на лице покой, до двух сосчитать не может, а теперь дальше, в непотребство.

Балтазар непорочными устами Стефани:

– Да будет вам известно, что моя праздность кончалась, едва я обзаводился пороком. Порок требует много времени. И отринуть его труднее, чем трезвую стезю добродетели, вот почему я и дожил до девяноста. И всякий раз, когда на меня находило, я навещал свой винный погреб как венерин холм, что, впрочем, ни о чем не говорит. Ты этого никак не можешь знать, а твой бедный Андре и подавно, так знай же: все бочки до краев полны золотом.

Андре:

– Три восклицательных знака.

Стефани:

– Ради неожиданной новости. Бедный Балтазар.

Балтазар:

«Я выпустил на волю мое зарытое сокровище, сам растянулся на нем, а уж оттуда дама по имени Вечность унесла на своих пышных струящихся телесах своего бессмертного любовника».

Андре:

– Бодлер выразил бы это куда красивее. Но разве ложем для бессмертной любви можно избрать кучу золотых монет? В конце концов, его дама – это не более как скупость.

Балтазар, точно отреагировав:

«Жадность считают низким пороком, некогда и я поддался этому заблуждению. На деле же ни один порок не бывает низок, хотя бы уже потому, что каждый из них окрашен эротикой. Поскольку я обращаюсь к двум влюбленным, вы меня поймете».

Андре:

– Лишь отдаленно, как аборигена черных континентов, если бы таковые еще существовали.

Стефани, почтительно:

– Не мешай его заблуждениям. Тот, кто лежит здесь, взял ответственность на себя.

Балтазар:

«Счастье? Был ли я счастлив? Скупость, уж давайте останемся при этом наименовании, возносила меня над самим собой; для вида хочу думать, что она делала меня мудрым. Я становился все более почтенным и совершенно одиноким. А вот счастливым ли? Для этого мое наслаждение требовало слишком много сил, и не только оно само, но и усилия, которых оно от меня требовало. Андре видел меня в моей рабочей одежде. Объяснить себе причину он не мог, тем более что был пьян, а я всего лишь минутой ранее был покойный тайный советник».

У Андре сделалось серьезное лицо, и выражение его уже не менялось.

– Вот теперь я нарисовал бы его по памяти в унылой арестантской робе и в ракурсе, который делает его карликом. Бедный Непомук еще благороден, зато Балтазар был жалок, хоть и опасен.

Балтазар:

«Я лопатой пересыпал мое золото обратно в бочки, чтобы винный погреб так и оставался винным погребом, и ни по какой другой причине. Я почти не боялся разоблачения, я работал лопатой как раз в меру того удовольствия, которое изматывало меня не только физически. Нет, за каждым из таких сеансов неизбежно следовало отвращение. Порок возвышает своего адепта – и унижает его. Он единственный стоит жизни. Эту истину я принимал всей душой, покуда мерзкая одежда липла к моему мокрому телу и я ощущал собственный запах. Утешением мне служило то, что я уже отошел в вечность, со своим золотом – в вечность».

Стефани:

– А теперь я представляю его себе кавалером ордена Почетного легиона. Он мог бы жить легче.

Андре:

– У него оставалось то утешение, что он уже не живой. Все лишь сон.

Балтазар:

«Я час за часом работал лопатой. Каждую лопату золота на одиннадцать с половиной фунтов – в одну бочку входило девяносто восемь лопат – я поднимал до скрытого от глаз отверстия на высоту два метра или, если быть точным, два двадцать. Я измерял расход времени и сил. Я освоился с физическим трудом. Я готов был поклясться, словно какой-нибудь каменотес или прокладыватель каналов, что всякий, кому этот труд незнаком, предается праздности. Сколько трудов, чтобы сохранить холеные руки, дабы они, pauvres mains déchues et avilies[170], меня не выдали. Под конец я выбирался из погреба, но был способен к этому лишь потому, что уже лишился возраста и вошел в безвременность. Человек в моем земном возрасте и состоянии никогда бы того не совершил».

Андре, с усилием:

– Как подумаю, что не знал его – о, ничуть и ни в чем, что держал в руках главный ключ – и не видел его! Так наверняка бывает с каждым отдельным человеком, о котором я берусь судить. Вечно судить – и никогда не знать по-настоящему, впору самому вытянуться возле того места, где лежит слуга Непомук.

Стефани наблюдала его отчаяние и одновременно пробегала глазами абзац письма, то и другое – нахмурив брови. Она сжала его руку, чтобы вернуть к себе: пусть читает вместе с ней. В это мгновение оба сознают, что уже не сидят на своей бочке, а стоят. Друг против друга, спиной к соседней бочке. Отсюда они видят покойника почти вровень с собой, он становится очень близок и совершенно непонятен. Оба не разговаривают, читают про себя, а слово предоставляют ему.

Балтазар:

«И как мне снова пришлось ожить – на одну ночь! Может, потому, что мне исполнилось девяносто, причина неясная, мне самому она покамест недостаточно неясна. Я держусь за еще более темное, каким для меня являетесь вы. Вы, и только вы, побудили меня явиться на этот великосветский прием, а потом умереть. Не терзайте себя из-за этого угрызениями совести, посоветовал бы я слабым юнцам. Вы же много сильнее, чем думаете».

Стефани, долго молчавшая:

– Перевести дыхание!

Андре, целуя ее:

– Самое трудное еще впереди.

Балтазар:

«На приеме я увидел своего нотариуса, прихватил его с собой и составил завещание – две простых фразы. Он хранит его, чтобы предоставить в твое распоряжение, Стефани. Все, чем я владею, мой дом и винный погреб, я завещаю тебе одной, о моя последняя возлюбленная. Ты можешь вступить во владение; ибо я люблю тебя больше, чем золото, которое меня покинуло, – не то как бы я мог с ним теперь расстаться. Слава богу, мне больше не надо работать лопатой».

Андре:

– Du sublime…[171]

Стефани:

– …аu ridicule[172].

Но лица растерянны.

Балтазар:

«Я сознательно пишу это своей наследнице, а не своему лишенному наследства внуку. Не то вышло бы, будто я пишу себе двадцатилетнему, да и золото я тогда оставил бы своему бывшему подобию, а подобие не знало бы, что ему с ним делать и, вне всякого сомнения, совершило бы те мои глупости, на которые я так и не решился. Ты же, которую он любит за меня, точно знаешь, какого обращения требует золото».

Они переглядываются. О чем это он?

Андре:

– Еще что-нибудь?

Стефани:

– Он свидетельствует тебе свое почтение.

Андре:

– Трогательно.

Он освобождает место. Три шага, он возвращается назад.

Стефани:

– Послушай внимательно, что он дает тебе с собой на дорогу.

Она говорит – вслед за автором – красивым меццо-сопрано.

Балтазар:

«Пусть твой голос доведет до сведения Андре, что он вполне может остаться моим почитателем и сохранять дистанцию. Даже признания, подобные этому, не отменяют ни чуждости иного бытия, ни разделяющих нас семидесяти лет».

Андре:

– Как же так, тайный советник? J'abonde dans votre sense[173]. Дедушка! Не будь этой дистанции, я поцеловал бы вашу руку, которая так много поработала лопатой.

Балтазар:

«Твой Андре, при своих хороших задатках, уже сейчас чувствует, что я вовсе не поступаю с ним несправедливо, ибо из моих рук он получает самое лучшее – тебя, Стефани. Твое золото дает его совести множество поводов затянуть ваше дело. Я подразумеваю осуществленную любовь. Но я полагаюсь на тебя. К твоему и его счастью, ты никогда не будешь мудрой и всегда – разумной».

Андре:

– Вот и все. А как он подписался?

Стефани:

– Смешно. Он подписался: Непомук.

Андре:

– А почему, остается неясным, как и все остальное. Но тут еще кое-что написано поперек, послесловие, несколько послесловий, не слишком добрый знак, учитывая довольство собой и достойное успокоение.

Балтазар:

«Между тем я снова переоделся, на сей раз слугой. Между тайным советником при Почетном легионе и неотесанным работягой Непомук всегда занимал пристойную середину. Ему была неведома гордыня – ни гордыня праздного бездельника, которая, по сути, проистекает из смущения, ни отчаянная гордыня грязного работяги. Это реплика в сторону, ненужная, как и все остальное, ибо кому я пишу? Вам предстоит любить, мне – умереть. Заточенный в этот дом – и никакой перемены декораций, – я должен был, однако, чаще переодеваться, чем иной публичный лицедей. Вот и пойми, кто может!»

Андре:

– Во всяком случае, в его комнатах все двери постоянно были распахнуты настежь. Впечатление, производимое на зрителей, не оставляло его равнодушным.

Стефани:

– Ему было бы отрадно узнать, что он тщеславен, как обычный человек.

Андре:

– C'est pourtant si simple, mais on n'y pense pas[174], так пели в свое время.

Балтазар:

«Почему я перемещаюсь в роль этого тихого существа? Не только потому, что я меняю личность. Меньше чем за двадцать четыре часа у меня было три больших выхода. В первом я выступал как хлебосольный хозяин для призраков, а также их создатель. Во втором – как носитель орденской ленты; свет высмеял бы меня, будь он хоть немного сильней».

Андре:

– Красиво уходишь, тайный советник.

Балтазар:

«А третья сцена еще только должна быть сыграна, скоро помощник режиссера скомандует мой выход, вы уж простите меня, вы оба, вам придется вместе со мной участвовать в этой рискованной сцене».

Андре, немного помолчав:

– Неужели он не мог вычеркнуть эту рискованную сцену – ради тебя?

Стефани:

– С чего ты взял? Пусть даже она рискованная, зато последняя и разоблачает его.

Андре:

– Здесь, на сцене. А дитя человеческое должно оставаться замкнутым.

Стефани:

– И все же я хотела бы поцеловать ему руку, будь это по-прежнему его рука и сам он – еще здесь.

Андре:

– Я тоже.

Балтазар:

«Поблагодарите меня за то, что я в меру моих сил делаю эту рискованную сцену мягкой и терпимой. Вот я уже и слуга, твой слуга, Стефани. Всякий раз, перевоплощаясь в Непомука, я испытывал миг тихого умиротворения. Он и должен быть тем, кто смиренно растянется на кучке золота, не больше, чем нужно, чтобы и он выглядел приобщенным. А может, полный спокойствия и свободный от любопытства, он сочтет, что это и есть все наличное золото и что бочки пусты».

Андре:

– А вдруг он окажется прав? Это ведь тоже не исключено.

Стефани:

– Пошли.

Андре:

– А последнее ты хочешь от меня утаить.

Стефани:

– Нет, ничуть! Он говорит, что будет писать дальше, пока не настанет та тяжкая четверть часа. Он измеряет еще остающееся ему время так же точно, как ранее два метра двадцать – до втулки. Он знает, как долго еще он будет в силах проделать рассчитанный путь от своей библиотеки вниз – в свою могилу.

Андре видит, что одну фразу она от него все-таки скрыла. Ложное подозрение, просто она хочет, чтобы он прочел это своими глазами. Она покраснела и отвернула лицо. За лицом следует тело: ей не терпится. Он прочел фразу, и теперь ему тоже не терпится.

Он ощущает силу, которой другого наделяет золото, и эта сила превосходит его собственную, возносит, и хранит, и владеет. Он подводит под Стефани обе руки, словно паланкин, он бегом выносит ее из первого подвала. На гладкой лестнице некоторое подобие остановки, но это не остановка. Это лишь вопрос: мы оглянемся или нет? Никто не задал его вслух, и никто не ответил. Sans retourner la tête[175], безмолвно решили они.

Паланкин, на котором она покоится, – Стефани полагает его прочным и надежным. Под темными сводами второго подвала оба проходят, ни за что не задев, и уже подавно не спотыкаются там, где он широк, неровен и обманчив. Слишком много падающих теней заманивают их в западню вместо единственно подобающего пути. Тут видно слабое мерцание лампадки на выступе стены.

Андре произнес слова, первые:

– Ты нас вела.

Она уже готова подняться с его рук; он этого не допускает. Они на свободе, медлительная лестница едва заметно поднимается в дом вместе с ними.

– Здесь веду я. – Это его второе слово.

Она закрыла глаза. Он вспоминает: Балтазар – они, притаясь, сидели вдвоем, снаружи мимо прошла Стефани, и Балтазар тогда сказал: «По лестнице, где ты бегал ребенком, она по ней никогда не ходила». Впрочем, не идет и теперь. Ее несет Андре. «Ты поведешь ее правильно», – рек Балтазар.

Она знает куда, хотя ни разу здесь не бывала. Голова ее еще глубже вдавилась в его грудь. Он ищет ее лицо, глаза у нее закрыты. Вот они открылись. Андре шатнуло, так сильно колотится его сердце.

XXVI. Серьезная сторона жизни

Две минуты подряд занятые восторгами, которые сулили длительность несравненно большую, они без паузы повторили это же чувственное вознесение душ. Вернувшись к себе, протрезвясь на мгновение, то ли оба, то ли один из них сказал: «C'est joli les transports en commune»[176]. Женщина ли итожит свои главные радости при помощи шутки? В так называемом колонном зале почившего хозяина дома даже полдень выглядит сумрачным, при закрытых ставнях, опущенных шторах, не говоря уже о том, что и улица не солнечная.

Даже и шепот обеих особ, у которых столь неотложные дела, теряется под низким потолком, где господствует непропорционально крупная лепнина. Ангелочки прямо над ними весело предаются той же деятельности, которую столь серьезно воспринимают двое, что лежат на софе. Изогнутая в разные стороны софа, пышная, но жесткая, с набивкой из конского волоса, занимает, как известно, все расстояние между двумя круглыми столбиками натурального мрамора, которым это более или менее торжественное помещение и обязано своим наименованием «колонный зал». Лежать на горбатом диване неудобно, но есть иные причины, по которым лежать все-таки хорошо.

Верно, это и в самом деле сказала женщина, она продолжает говорить тем же тоном, скорее скептическим, но руки ее не выражают сомнений, они ласкают. Ее сузившиеся глаза мерцают влажным соблазном и убежденно о нем говорят. Остается под вопросом, много ли значат их слова. Не все они осторожны. А вот серьезны ли?

– Ты был очень порывист, – изрекла Стефани. – Еще немного, и ты бы прямо от дверей перекинул меня через стол. Допустим, мне еще только предстояло бы лишиться девственности, что Балтазар, впрочем, отрицает, – я бы ничего не заметила, так скоро все произошло.

Едва договорив, она крепко прижала его к себе, наложила на него оковы своей плоти, с точно той же страстью, какую высмеяла мгновение ранее. Да и он, вместо того чтобы поблагодарить за оказанную благосклонность, очень скоро полез с подковырками. Следовало отомстить за неудачную реплику о девственности – après coup[177], как он про себя отметил, не важно, была она слишком откровенна или просто ехидничала. Поэтому он промолвил:

– Тем самым я выполнил условие завещателя.

– Можешь взять свои вещи и уходить, – докончила она, хоть и с улыбкой, но чувствуя при этом, как ее от плеч и до колен охватывает холод: холодная и слабая, она даже встать не могла бы.

Но он не остановился на пути отмщения:

– Наш Балтазар тревожился о тебе, а мне он не доверял. Его последняя фраза, которую ты от меня скрыла, давала мне задание любить тебя незамедлительно. И назвал он именно эту софу. Предписание носит сугубо частный характер, нотариусу оно неизвестно. И однако по мысли наследователя ты наследуешь лишь тогда, когда я приму в этом участие. А я человек лояльный.

– Ты самое гнусное чудовище на свете. Ни одного из твоих предшественников я не считала способным на такую низость!

Ни одного! Так они по очереди упивались местью.

Возможно, он еще добавил бы к сказанному, что отрицаемая невинность – это тоже недурно, но она ли должна ему об этом сообщать. По счастью, он заметил ее бледность, ее скованные члены, которым грозила судорога, увидел ее лицо с выражением жалкой иронии, которая застыла на нем, пока его внезапно не залили слезы. И тут он сам разразился жалобным плачем.

– Прости меня! – лепетал он, едва владея своим языком.

– Нет, это ты прости! – Ее тоже душили скорбь и отчаяние. Они понимали один другого лишь потому, что каждый понимал себя. Оба прислонились головой к жесткой спинке, глядели, как другой всхлипывает, снова заливались слезами и печалились о нем не меньше, чем о себе. Каждый касался кончиками пальцев лица другого, чтобы лучше с ним страдать, а не как обычно, чтобы им восторгаться. Но из страданий за несколько минут и слез снова родилось вожделение. В новом объятии они жалобно скулили и почти в унисон вздыхали от счастья.

«Вот так все бывает, – размышляли они, когда, испытав облегчение, лежали порознь и молчали. – В первый же день ссора, ложный шаг! – рассуждала каждая из двух голов, и одна голова угадывала, что думает другая. – Но раз мы любим, таков закон: мы не можем быть вечными друзьями». И чтобы ничего больше не видеть, каждый уткнул в другого свое милое лицо. Они взывали к снисхождению, они были поистине исполнены доброты, но исполнены из сочувствия, раскаяния и страха, что пережитое может вернуться.

А как же иначе? Ни один из них не считал себя способным полностью забыть или полностью поверить другому. Мысли одного: Стефани до Андре никого не любила. А может, да? А может, нет? Еще немного – и ему, сжимающему в объятиях ее тело, которое из-за него стало холодным и застывшим, это стало бы безразлично. Но как мучительно, как горько должно было при первом же раздоре подняться задавленное сомнение, а того пуще – при очередном, когда, пусть даже ненадолго, они и теперь стали чужими среди полного единения. И тогда остается сказать себе: я никогда ее не знал.

Мысли другой: вздор, как мог Андре любить Стефани, единственно следуя букве завещания? Еще ранним утром было решено то, чем они занимались теперь. У них просто не хватило сил удерживаться, при чем тут завещание. Стефани все это сознавала, но состояние ее, хоть и не столь острое, сулило опасность. Поручение мертвеца вторглось в их желания. Кому же они с той поры повинуются? Нельзя исключить, что в следующий раз, при очередном страстном смятении возлюбленного, Стефани полностью сохранит власть над собой, над своим дыханием и кровью, которые сейчас вышли из берегов, над ненавистью и смертью, которые грозят захватить сердце. Но поскольку она страдала более бурно, чем он, она более, чем он, исполнена решимости никогда больше не допускать, чтоб ее застали врасплох.

И она заговорила первой. Отмахнувшись от сознания, что не сможет сдержать слово, она пообещала ему: я больше никогда не причиню тебе боли, но и ты мне, пожалуйста, не причиняй. Ибо, конечно же, она была сильней, а потому и взяла грех на себя. Он страстно молил:

– У тебя не было другого!

– Послушай мое сердце! – потребовала она и положила его руку себе на грудь. Для чего? Чтобы он убедился, что оно стучит громко или что оно стучит тихо? Этого не знал ни он, ни она. Вместо того чтобы убеждаться, он начал поглаживать ее. И то, что они испытали, могло служить убедительным доказательством для них обоих. А за этим последовала любовь. А за этим – слезы, но уже от счастья. Воспоминание о том, до чего злыми и печальными они были, раздвинуло границы блаженства для обоих исцеленных.

– У меня во рту пересохло, – сказала она.

– Потому что при наших восторгах ты дышишь ртом, и когда плачешь, тоже, меня это восхищает, – сказал он, – я принесу попить.

Он хотел пройти не дальше чем в обеденную залу, а с дивана туда можно было заглянуть, но Стефани все равно его не отпустила.

– Не бросай меня одну. Без тебя все это кажется зловещим.

Он напомнил:

– Минувшей ночью ты при сравнении находила призрачный характер этого дома веселым.

Но она повторила:

– Все это.

«Все это» означало мертвого Балтазара в погребе, его пустынный дом, а может, и колонный зал, учитывая вдобавок, что здесь они предавались любви. Чтобы объяснить свои слова, она указала ему на стулья, явно приготовленные для гостей. Он отвечал серьезно:

– Стулья и впрямь зловещие. На одном из них вчера сидел я, на другом – Артур. В мыслях они продолжали стоять так, словно сегодня – еще вчера, но я уже вчера знал, что произойдет сегодня на этой софе, и видел все воочию перед собой.

– Ты думаешь, мы здесь первые?

Он успокоил ее:

– Уж скорей последние. В этом доме часто предавались любви. Тем более пустым кажется он сейчас. Едва мы придем в себя после наших занятий, он станет пустым. – Он хотел еще добавить, что дом вовсе не пустой, что призраки старых любовников и впрямь его посещают. А главное действующее лицо находится подле своего золота. Хотел, но поостерегся, поднял ее с софы, пронес через распахнутые белые двери и утолил ее жажду.

Вместе они осушили целую бутылку, о еде разговора не было. Конечно же, оба проголодались. Андре даже предпринял втайне кой-какие поиски, но, поскольку не нашел ничего, решил оставить все как есть, не то возник бы вопрос о сидящей взаперти Ирене. И тогда они больше не были бы одни. Стефани, казалось, вообще забыла про старуху. Она по собственному почину обхватила его руками, чтобы он отнес ее назад.

По дороге она сказала:

– Любовь ужасна, – и, говоря это, провела ребром ладони по его лбу. Он уложил ее, подсунул ей наконец подушку, благо она подвернулась ему под руки, но тут Стефани докончила свою мысль: – Должна быть ужасна, не то разве была бы она блаженством?

Они надолго, можно надеяться, навсегда, предались своему блаженству. Но полным его сделали лишь приступы закравшегося страха. Станут ли они старыми? Старыми и холодными? Отторгнутыми друг от друга или, того хуже, вместе и здесь?

– Дожить до девяноста лет в этом доме, который принадлежит нам или, верней, мы ему.

Унаследовала дом только она, но он не стал ее поправлять.

– Naître et mourir dans la méme maison[178]. Страшно подумать. Но не знать, где тебе суждено умереть, не менее страшно.

По обоюдному согласию они утопили сухие мысли в поцелуях. Их гортань освежило вино. Они долго предавались любви и много раз плакали, благодарные тому блаженству, которое даруют друг другу. Обычный поцелуй в лоб – она дала его в неожиданном порыве благодарности – потряс юношу, он счел эту минуту, только эту, вершиной своей жизни. Пусть даже впоследствии она уступит место другим великим минутам, эту он не забудет никогда.

Наконец они улыбнулись во тьму, которая из окон расползалась по полу – до срока: над далеким от них городом еще стояло солнце. Бесшумная улица в тени, комната с преждевременной ночью – их все устраивало, они чувствовали себя юными, выносливыми и отважными.

«Мы оставим себе этот дом», – решили они. Но это было решение, принятое как во сне. Они не только молоды, они еще и утомлены и рассеянны, их единственная забота на будущее – лежать друг с другом.

– Однажды, проходя мимо, я увидел как во сне некую комнату и решил для себя потанцевать именно там, – промолвил он.

Она даже и не пыталась понять. Да и он слушал ее слова как некую сказку.

– Где-то когда-то, – начала она, – жили девушка и юноша, которым не дозволяли любить друг друга. И тогда они решили умереть. Не взаправду умереть, такой цели они себе не ставили, а любить, даже если им придется умереть. Да, все это происходило в Италии. Она поднялась в пустую мансарду, где можно было не опасаться, что их будут искать. Там они легли на голый пол. А три дня спустя их нашли мертвыми, от любви, в буквальном смысле – смерть от любви.

Вот что рассказала Стефани своему возлюбленному. Как много лет тому назад она была целомудренна, но отнюдь не гордилась своим воздержанием. И поскольку, рассказывая о другой паре, она думала о себе и своем возлюбленном, нельзя поручиться, что у нее получались связные и упорядоченные фразы. Андре все равно воспринял бы ее рассказ как сквозь сон: он вырубился и в последний момент еще успел это понять. Он потерял сознание – в большей или меньшей степени, во всяком случае, в не лишенных приятности границах.

Когда он снова вернул себе потерянное, Стефани стояла перед трюмо, всецело занятая восстановлением своей красоты: вид деятельности, которую он наблюдал с превеликим почтением. Вдруг у него мелькнула мысль подскочить сзади и поцеловать ее в спину. У нее дернулась рука с помадой, и она досадливо попросила не приставать к ней. Он отнюдь не повиновался, отчего она просто опустила руку и молча выжидала. Ее поза и собственная неудача устыдили его. Больше говорить нечего! Слова прозвучали бы слишком нагло или, наоборот, униженно. Он вышел из комнаты.

Уже готовый к выходу, вернулся. Она еще только надела шляпу, он видел, как она старательно подводит губы.

– Я не мешаю? – спросил он.

Она засмеялась.

– Не будь слишком воспитанным, – сказала она, – женщины этого не любят. А теперь я хотела бы услышать твое мнение.

– Как ты выглядишь? Если я непременно должен ответить, то знай: до тебя не было никакой троянской Елены.

Может, он и ждал, что сейчас у него на лбу запечатлеют благодарный поцелуй, но повода к тому пока не было.

– Soyons sérieux[179], – сказала она так, словно они весь этот долгий день не толковали о серьезных сторонах жизни. Она взяла его за руку, она повела его к софе. – Я хочу сказать: посмотрим на вещи по-деловому. Мы не можем выйти на улицу, не приняв окончательного решения.

Ему вдруг мучительно захотелось на улицу, ну ладно, не будем вздыхать.

– Ты хочешь услышать мое мнение? – готовно откликнулся он.

– Не только услышать, но и повиноваться ему, – твердо сказала она, – даже если ты распорядишься, чтобы мы на деньги твоего предка купили дворец и жили в нем, как гангстеры.

– Я уже чувствую, что ты не одобришь мой совет в этом направлении.

– Это не должно на тебя давить. Ты должен действовать как наследник, которым ты, по сути, и являешься.

Андре:

– Но я не наследник. Выбор нашего Балтазара по зрелом размышлении пал на тебя. Он был убежден, что ты употребишь золото в его духе.

Стефани, наморщив нос:

– Ясней, пожалуйста.

Андре:

– Более чем ясно, что2 он с ним делал. Он хранил его в винных бочках. Ты продолжишь его дело. А как же иначе? Разве ты потребуешь, чтобы я заказал грузовик и за несколько ездок переправил весь груз в государственный банк? Да нас обоих для начала посадят.

Стефани:

– Приговор будет предположительно соотнесен с размером нашего вклада, по миллиону за год. Нет. Ненужные затруднения, слишком бросается в глаза. Но таким путем мы бы от него, во всяком случае, избавились.

Андре:

– Мы что, в самом деле преследуем цель избавиться от него?

Стефани:

– Судя по всему, ты предпочел бы именно это.

Андре:

– Непомук вообще считал бочки пустыми. Я этого не утверждаю, но я пожелал бы себе его благочестивой проницательности – уж не пусты ли они в самом деле? Может, в заповедных глубинах самого Балтазара притаился озорной шутник.

Стефани:

– Так жаль его! И столько хлопот он нам задал.

Здесь она обхватила рукой его плечи, а пальцы сами собой вцепились в его грудь. Стефани жаждала утешения, он поцеловал ей руку, а заодно, войдя во вкус, шею.

– Attention à tes doigts[180], – сказала она, отводя его заплутавшие пальцы. – Ты разве не видишь, где мы сидим.

Но сидели они на двух сохранившихся в памяти стульях, как и вчерашние гости. Андре отпустил Стефани и даже встал.

– Мне пришло в голову, что я вовсе там не сидел. Изъян в памяти, как он мог продержаться до сих пор? Балтазар усадил меня рядом, – смущенный взгляд в сторону софы, – а на стуле, на твоем, по-моему, сидел Артур.

Он отвернулся, и тут на него снизошло озарение. Речь шла вовсе не о том, чтобы сравнивать функции софы вчера и сегодня. Недостаток почтения – не предмет для разговора, добрый Балтазар получил то, что хотел.

Андре, снова возле Стефани, но не садясь:

– Я знаю, почему ты заговорила об Артуре.

Стефани:

– Ты сам первый назвал его. Хотя верно и то, что я навела тебя на этот разговор.

Андре:

– И хотела сказать…

Стефани:

– …для начала лишь о том, что отличает тебя от него. Тебе так же мало нужны деньги, как и мне, ему – еще больше, чем Мелузине.

Андре, в полном восторге:

– Какая идея! И она возникла у тебя, у меня же – лишь смутное ощущение.

Стефани:

– Идеи у меня пока нет. До того как ты подвергнешь ее проверке, это никакая не идея.

Андре:

– А что тут проверять? Захотят ли Мелузина и Артур тягаться с государством, вывозя бочки? Им, в отличие от нас, ведомы и другие уловки.

Стефани:

– Я не имею в виду те уловки, которым можно выучиться. И ты тоже нет. В данном вопросе тебя меньше интересует золото и его судьба, тебя заботят наши дорогие предки.

Андре:

– Артур и Мелузина – для них кончатся все тревоги, связанные с борьбой за существование.

Стефани:

– А ты уверен, что они кончатся?

Артур:

– На сей раз денег даже слишком много. В своих сравнительно небольших делах они не смогут растратить все.

Стефани:

– Ну, тогда они просто расширят свои дела.

Андре, прекращая сопротивление:

– К чему говорить, мы и так знаем. Впредь, как и раньше, у них будут свои черные дни, когда падают со стула, спасаются бегством, то есть не в том смысле, что бегут, а просто отрубаются, теряют сознание. Это у них неотъемлемая черта характера, хоть при деньгах, хоть без. Кому для жизни нужны катастрофы, тот их получит, а борьбу за существование законом не отменишь, ибо она в природе человека.

Стефани:

– Поближе ко мне. – Она целует его в лоб, ни с чем не сравнимый поцелуй благодарности. – Точно так же рассуждал бы и Балтазар. Но может, все неверно?

Андре:

– Может, и неверно. Ибо личности, которым мы отдаем свои заботы, они сейчас влюблены.

Стефани:

– А мы можем засвидетельствовать, что, когда любишь, весь свет становится новым.

Андре:

– Ах, будь оно так на самом деле. Для нас – да, для нас он становится новым. Я больше не смотрю на него глазами лежебоки по имени Линди.

Стефани:

– L'undifférent[181].

Андре:

– Я смогу сокрушаться из-за его несправедливости.

Но именно на его приеме я научился любить тебя по-настоящему.

Стефани:

– Мы любим друг друга. Мальчик должен стать мужчиной.

Андре:

– Так, как любим мы, я бы мог сказать, что любовь всемогуща. Но говорю: простительна. Уже в наш первый день тебе пришлось проявить снисхождение ко мне и к моим слабостям.

Стефани:

– Скорей уж сострадание к моей слабости. Не говорила ли я, что любовь ужасна? Очень может быть, но она делает добрым.

Они окунули друг в друга губы и лицо. На жестком стуле, в самой неудобной позе они радовались самим себе и не требовали от жизни иных наслаждений, кроме возможности радоваться всему, что в отдаленном будущем принесут друг другу, добавят, простят, за что поблагодарят.

Тем самым тема их разговора была исчерпана. Вывод: Мелузина и Артур любят, как и мы, вернее сказать, совсем по-другому. Золото в погребе никоим образом не оставит их равнодушными, как и всегда, оно нужно им не ради самого обладания, скорей чтобы потерять его, а главное – для своих эмоций. Если мы сделаем им роковой подарок за счет золота в погребе, они не захотят по-другому, им неведомо на земле ничего, что было бы лучше. А если оно их погубит? Это будет одной возможностью из многих. Вопрос совести, пред Богом этот вопрос не существует. Мы его отвергаем.

Но они промолчали. Не каждое слово может быть произнесено в голом виде, пусть даже оба они настолько близки друг другу и настолько одни. В телесном для них больше нет непристойного. В моральном они не боятся правды и, однако же, испытывают страх перед голым словом.

Итак, было решено, что предки извлекут зарытый клад пращура и будут счастливы. Со счастьем молодых это не сопрягалось. Избавившись от него, они станут беднее на много денег и на еще больше огорчений.

– Но дом? – спросил Андре, когда они, покидая колонный зал, еще раз оглянулись. – Тебе ведь завещан и дом.

– У тебя нет пожеланий? – спросила Стефани.

– Только твои. Балтазар всецело положился на тебя; ты сумеешь правильно употребить его золото. И глянь-ка: ты докопалась до того, что он подразумевал. В конце концов он и не хотел ничего иного, кроме как дать Артуру возможность поскорей промотать его. Ну а теперь дом.

– Его мы сохраним, – решила она, – хотя он производит на меня зловещее впечатление со своим переизбытком счастья. Сегодня я не хочу его осматривать. Уже на одном-единственном предмете меблировки я испытала достаточно счастья.

– Зловещее, говоришь? Неподходящий приют для нас? Словно счастье – это такой дом, где можно уютно расположиться.

– Идем! – сказала она и пошла первой. – Задержка потребует комментариев.

Уже готовясь ступить на лестницу, они остановились.

– А Ирена?

– Кто это первый сказал? Я давно уже думаю про старушку. Как и ты. – Они говорили наперебой.

– Нам она не была нужна. Вот почему она и сидит уже двадцать часов под замком на кофе и хлебе. А любовь делает добрым.

– Любовь делает еще добрей. Вот увидишь.

После этих слов Андре застучал в дверь.

– Ирена! Ты еще не умерла с голоду?

Голосок, который за прошедшее время стал еще тоньше:

– Откройте мне, большой ребенок. Из-за своей невесты ты забыл про меня. В свое время он поступил бы точно так же. Она ушла?

– Ушла. И ключ тоже.

– Он висит на дверном косяке.

Стефани увидела ключ, но промолчала.

– На сей раз он взял его с собой. Уж своему-то большому Андре ты можешь поверить. А мне он оставил письмо. Ему надо было к нотариусу.

– Значит, с ним все так, как я и подозревала. Мне страшно. Открой дверь.

– Твои подозрения идут от голода. В конце концов, он не обязательно пошел к нотариусу. Может, он в погребе, а погреб не откроет ни один ключ.

– Открой. Я знаю секрет. О боже, он внизу! Конец! Всему конец!

Она рухнула, она всхлипывала, но еле слышно.

– Она не переживет его, – сказала Стефани, когда на самом краю лестницы он прильнул к ней. – Позволительно ли бросить ее в таком виде? Позволительно ли нам?

Он печально ответил «нет».

– Тогда возьмем ее с собой. Вход в подвал открыт, ей не нужны никакие секреты. Она сразу увидит покойника и его золото. Из-за покойника она забудет про золото. Его же вынесет из подвала, как Эдит Шваненхальс вынесла своего убитого короля с поля брани. И по дороге умрет.

Он крикнул:

– Ирена, ты успокоилась?

Она ответила вполне внятно:

– Я все знаю, и я спокойна.

– Хорошо, Ирена, тогда наберись терпения, пока не придет Артур. Это будет скоро, он не заставит себя ждать, обещаю тебе.

И парочка двинулась вниз, оба полные смятения из-за всего, что они делали и чего не делали.

– Все всегда так и останется сомнительным? – спросила она, лицом к темной входной двери.

– Насколько я нас знаю, да. Но ведь мы можем измениться. – Покуда он так решал, в руках у него оказался большой домовый ключ. Они вышли.

– Вот и все, – сказал кто-то из двоих. Кто? Для начала глубоко вдохнуть. Воздух между холодными, темными домами остыл. Улица заметней, чем с утра, пахла погребами. Несколько раз они различали по запаху винные погреба и грустно извещали о том друг друга.

– Увидим ли мы его еще раз? – спрашивали они.

– Ты думаешь, мы пойдем вместе с Артуром?

– Во всяком случае, нам надо съездить на виллу. Мелузина сегодня оставила его у себя. – Это говорила Стефани, Андре же пытался убедительно объяснить, как он намерен действовать.

– И впрямь самое разумное – передоверить ему все практические шаги. Ситуация настолько сложная, что любой взял бы себе агента.

– По счастью, Артур и сам агент, – заметила она. – Не говоря уже о его чисто личной заинтересованности в этом деле. Заинтересованность весит еще больше.

– Весит еще больше, – повторил он, – и все же на первые полчаса Артур будет сломлен горем. Я вот не был, хотя Балтазар меня любил или почти любил, а я его – с самого рождения.

– Артур? Сломлен? – спросила она. – Да, я вижу, как он плачет над телом. Он сентиментален, это вполне соответствует его деловитости. У тебя же нет ничего, ни чувствительности, ни блеска.

– Но вместо того у меня есть страсть, одна, которая тебе известна. И она останется единственной.

– Но ты и с ней можешь проделать большой путь, – сказала Стефани дружелюбным тоном. Путь до большого мужчины. Или, скажем проще, до мужчины.

Здесь они покинули старую улочку, вышли под нежаркое солнце позднего пополудня и достигли остановки. Чья ж это знакомая машина подъехала к ним? Правда, на сей раз она подъехала с другой стороны, но и теперь тормозит позади трамвая, который должен был доставить их к вилле Барбер. Пришлось им пропустить трамвай, Пулайе засигналил и простер к ним руки. Если бы они даже и захотели воспротивиться его бурному натиску, все равно оставалась повязка на левой стороне его лица. Что произошло?

– Пулайе, ваше желание не исполнилось. How are you?[182]

– Moi[183], wonderful[184]. Вы бы лучше поглядели на Нолуса. Нолус у нас лежит. Определенно лежит в больнице, это мне известно от Нины. Разумеется, как только пакет оказался у меня, она сразу перебежала ко мне.

– Что вас больше радует? – полюбопытствовала Стефани. – Нина или пакет?

– Оба пакета, – отвечал он с детской улыбкой. Замысел, возможно, был циничный, а улыбка получилась чистая: настолько счастлив был Пулайе. Он начал рассказывать просто из желания поговорить: – Quand j'avais tomber Monsieur, Madame je fait les hauts cris. Déjà, аu téléphone, elle composait le numéro, elle aurait appelé la Police[185].

– Вы, значит, и Нину сбили с ног? – предположил Андре.

– Moi! Vous êfes fou![186] Неужели я похож на человека, который способен ударить женщину? Господин Нолус из последних сил дергал ее за ногу, пока она не рухнула прямо на него. Это причинило ему сильную боль, он заорал еще громче, чем она, и тут она затихла. Я еще успел наскоро растолковать ей, что с ней будет, если она не сумеет держать язык за зубами. «Si, à la Préfecture, vous vous mettez à table, ma jolie, се Monsieuг est capable de vous faire vofre аffаire»[187]. Предостерегши ее насчет возможного убийства, я поспешил уйти. Но он и сам, прежде чем потерять сознание от боли, посулил ей то же самое, только еще более определенно.

– В схватке с вами он теряет сознание. – Парочка искренне восхищалась Пулайе. – Sans doufe vous en avez la preuve[188].

Оба тем не менее явно сомневались.

– Доказательство, что он не тянет против меня, что не смеет позвонить за помощью и должен хранить железное молчание касательно чеков, которые он украл совершенно так же, как я? Се cher ami![189] Доказательство он послал вслед за мной, со своей подружкой. Il n'est que de s'entendre[190]. Чтобы покороче, Нина убежала от него ко мне. Я даже не успел свернуть за угол, где оставил машину.

– И вы прихватили с собой эту темпераментную особу? – сообразила Стефани.

Но Пулайе лишь широко распахнул единственный незакрытый глаз.

– Эту скандальную шлюху я доставил именно туда, где ее присутствие принесет минимум вреда, то есть к Артуру. C'est l'enfance de l'art[191].

– Вы устыдили меня, – сказала Стефани.

– Don't worry[192], – отвечал Пулайе, – желаю лично вам никогда не сталкиваться с шумовыми эффектами жизни.

– Вот и я тоже жду этого для своей нареченной, – подтвердил Андре и вспомнил про винные погреба своего дедушки, тоже театральный эффект жизни, которым нельзя пренебречь. – Если мне дозволено будет задать вопрос: вы намерены сразу же отправиться в путешествие с обоими пакетами? Вы, помнится, говорили про два?

– Ничего не выйдет, – сказал Пулайе. Он совершил эффектный размах, рукой и словом.

– Вы, верно, думаете про месье Нолуса, для которого не существовало бы ничего более спешного. Вы думаете про моего друга президента и его спутницу того же полета, что и моя tempérament à part[193]. Вспомним лучше о том, что каждый из этих зрелых господ предпринимает свои первые шаги за пределами социальных границ. И совершается это неизменно в обществе проститутки.

– Это звание не присвоено официально ни одной из дам, – одернула его Стефани, – и поскольку вы ясно хватаете через край по части морали, я предвижу, что вы намерены жениться.

– Хоть бы и на вас, honey[194], – признался он к искреннему изумлению парочки. – Ne craignez rien[195], я не позволю себе отнимать вас у вашего мальчика. Так новую жизнь не начинают.

Андре одернул его:

– Dans le métier de Don Juan, vous n'avez plus toutes les chances, cher ami, comme burglar non plus[196].

– Dites que je sais m'arrêter à temps[197]. При наличии состояния как непременном условии я за порядок и добронравие.

Самое странное, что при этом никто не засмеялся. Один верил в то, что говорил, других убедило если не что иное, то уж, во всяком случае, половина его лица, поскольку другая половина отсутствовала. Зато открытая половина настойчиво сулила целую эпоху перемен на стезе добропорядочности.

Андре заметил:

– Dès qu'il fut riche, il devint un très hounête homme[198], по-моему, я где-то об этом вычитал. Прежде чем что-нибудь произойдет, об этом непременно успеваешь прочесть.

Стефани призвала его к порядку:

– Да оставь ты в покое литературу! Пулайе, мне совершенно ясно, вы обратили в наличность упомянутое состояние.

Пулайе:

– Если бы Нолус не избавил меня от риска.

Стефани:

– И вы питаете намерение поделиться с Артуром?

Пулайе:

– А что вам здесь не по вкусу?

Стефани:

– Да ничего. Вы ведете себя корректно, я бы даже сказала – чересчур корректно. Но не забывайте, что и в этом случае Артур мог бы внести на счет новой Оперы лишь свою долю, но никак не вашу. И уменьшение суммы могло бы броситься в глаза.

Пулайе:

– Кому? Жертвователям, которые уклоняются от уплаты налогов? Есть способы их урезонить. Своей долей Артур санировал бы себя самого.

Стефани:

– C'est fait. Votre argent ferait double emploi. Gardez les touts[199].

Пулайе, с приличием и достоинством:

– Прошу учесть, что это предположение меня не оскорбило.

– Не оскорбило вас, который столь щепетилен в вопросах чести? – ввернул Андре.

Пулайе:

– Я ведь не спрашиваю, где наш друг за это время успел разжиться капиталом.

– Боюсь, вы никогда не получите ответа на данный вопрос, – завершил Андре, а Стефани, не дав ему договорить:

– Уже пора. Мы едем с вами.

Пулайе:

– Это было первое, что я вам посоветовал в самом начале нашей беседы. А она затянулась, да как.

Стефани:

– Обилие тем не дало вам возможности высказать свое приглашение раньше. Или вы предпочли бы, чтобы вашему уединению с Артуром никто не мешал?

Пулайе:

– Поскольку мне разрешено просить вас, садитесь, пожалуйста.

Он подвинулся, протянул руку и распахнул перед ними вторую дверцу.

– Юная чета останется на заднем сиденье в полном одиночестве, – пояснил он, приложил пальцы к шляпе, после чего вновь занял место водителя.

– Потрясающе! – воскликнули они, внешне адресуясь друг к другу, а на деле – для его ушей. – Будучи человеком чести, он останется таким же тактичным, как и прежде.

Под шум включенного зажигания Пулайе заговорил себе под нос:

– Зеркало заднего вида отразит все, что делает парочка и чего не делает. Но деловые тайны оно не выдаст. Эти детишки едут на деловое совещание, в результате которого мне придется вступить в дискуссию с Артуром. Весьма неприятно, и все же я вас доставлю. Доводилось ли мне страдать с тех пор, как я разбогател? Hébété? Ramolli?[200] Просто ничего не могу с собой поделать: вы мне симпатичны.

Таков вновь испеченный богач: сперва продуманным слогом, потом – хаотично и, наконец, изысканно, но неслышно. Свой роскошный спортивный кабриолет времен безденежья он элегантно вел, поворачивал, спасал из толчеи улицы, где любой, решительно любой мог в него врезаться, и всякий раз именно Пулайе предотвращал катастрофу. Думал же он лишь одно: только бы Артур не помешал, вот это будет настоящая катастрофа.

Голова его прокручивала варианты, но проблема оттого не менялась: он что, сегодня утром действительно нашел деньги? Но где их находят, если ты не Пулайе, не защитник слабых, который экспроприирует неправедное богатство? Возьмем самый суровый вариант: он что-то нашел. Юная чета выглядит так, словно поработала на него, особенно девушка. Пока ничего понять нельзя, но любой кроссворд рано или поздно бывает решен. Возможно, Артур еще и сам ничего не знает. Я застал бы его врасплох, сумей я опередить этих двоих, как поначалу инстинктивно намеревался. Но поскольку я начинаю смутно прозревать причинные связи, это было бы нелояльно с моей стороны.

Он выжал сцепление и погнал через длинный, с редким движением пригород. И голова у него сразу заработала быстрей. Напротив, лучше я пропущу их вперед. Пусть они развеют один предрассудок Артура. Может быть, они правы. И едва у Артура заведутся деньги, заведется и мораль. Тогда он не пожелает завладеть половиной состояния, отобранного мной у Нолуса. В результате чего он потребует, чтобы и я внес свою долю на счет новой Оперы, которая не более чем иллюзия, и однако же деятельная жизнь должна перед ней посторониться. Нелепица.

Пулайе-неудачнику нелепица не сразу бросилась бы в глаза. Он начинает замечать несправедливость, раз он изрядно заработал, и его борьба за существование допускает некоторую передышку; вот только с ним, к сожалению, поступят не по справедливости. Се serait а desesperer du genre humain, et de la justice[201].

Путь спасения обоих – и человека, и справедливости – Пулайе нашел не более чем за минуту: время подпирало. «Молодость! Il n'y а qu'elle, роuг la consolation du juste[202]. Я долго ею обладал, я не ведал раскаяния, и я был великодушен. Внезапно я зарабатываю больше денег, чем могу истратить за всю свою жизнь, и тут как раз дает о себе знать старость. Она уже и без того мне грозила, но была бы куда ужаснее, не сумей я одолеть Нолуса. Passons[203]. Молодость сидит за моей спиной. Я вижу в зеркальце, что она искренне хочет ни о чем, кроме себя, не думать, но у нее не получается. И будучи, как ей и положено, великодушной, она бросает на меня боязливые взгляды.

Она видит во мне несправедливо притесненного, а я, собственно, таков и есть. Она шепчет, что Артур, как много денег они ему ни привезут, должен взять и мои, не то я буду принужден выплатить свою долю. Во имя справедливости он должен быть скомпрометирован вместе со мной, решает не ведающая раскаяния молодость. Мой капитал добыт не совсем безупречными путями. Но и происхождение сверкающего золота, которое добыла сама молодость, тоже вызывает некоторое подозрение, у золота так вообще не бывает. Впрочем, я не стану вмешиваться. Вопросы запрещены, не то все сразу же окажется под вопросом. Молодость будет действовать по своему разумению, которое не ведает раскаяния и которое исполнено великодушия».

Здесь машина останавливается.

XXVII. Конца не будет

Машина остановилась вдруг в таком месте, куда она могла попасть, только если бы кто-нибудь заново продумал и маршрут, и конечную цель. Стефани и Андре с удивлением заметили, что их со всех сторон обступил цветущий кустарник. Вместо широкой аллеи с нависающими где-то высоко наверху кронами деревьев они увидели себя на самой узкой из всех возможных дорог, по которой едва ли могла проехать машина, разве что элегантное спортивное авто. Вообще же по этой дороге ходили только: а) чтобы срезать поворот, б) чтобы побыть наедине с какой-нибудь особой. Здесь было вполне безлюдно, и с шоссе едва доносились сигналы.

Но в планы Андре и Стефани не входили ни «а», ни «б». Нежности были малопригодны для часа, который им представлялся скорее тягостным. А что до спешки, они не испытывали потребности как можно скорей добраться до Артура. Добраться все равно было надо, обстоятельства требовали. Но они предпочли бы явиться без сопровождения и вдобавок не слишком быстро.

Но что такое с Пулайе, почему он обхватил руками руль и не двигается с места? Прошлое Пулайе, казалось бы оставшееся позади, на какое-то время изрядно встревожило обоих детей. Неужто от дурной славы так никогда и нельзя избавиться? В случаях неопределенных эту славу обычно преувеличивают и практически ждут от припечатанного недоброй молвой любой пакости. Правда, при более близком знакомстве он, как человек, только выиграл. Хотя, с другой стороны, он мог внезапно повредиться в рассудке.

Стефани даже пошутила:

– Пулайе, а вы, собственно говоря, знаете, где вы находитесь? Это называется Тропой влюбленных. Le sentúr des amoureux[204], она не предназначена для вас, да и для нас, когда мы спешим по делам, тоже нет.

– Но дела есть и у вас тоже, – сказал Андре, – или вы на все махнули рукой?

– Да никоим образом, – ответил Пулайе и наконец-то обратил к ним свое лицо. Одной своей половиной и потому не вполне совершенно это лицо демонстрировало некое состояние души, которое не хотелось бы назвать смирением. Но как тогда сказать? Они не стали подыскивать обозначение, они просто были тронуты его беззащитностью. Он сидел такой невинный, что ему пришлось заклеить пластырем и завязать пол-лица после очередного этапа борьбы за существование, теперь же, и они это почувствовали, еще прежде чем заговорить, он отдал себя в их власть.

Итак, Пулайе заговорил. Голос его, певческий голос, как нам уже известно, оставался приятным, даже когда он изображал раздражительного кавалера. Но кем он был здесь и сейчас?

– Прошу извинения, – заговорил он спокойно, слишком даже спокойно, – что я не покидаю свое место, дабы помочь выйти молодой даме. На этой цветущей тропе тесновато даже двоим.

– Нам выйти? – спросили они.

– Прошу вас, – сказал он.

– Нам отсюда больше получаса пути, – констатировал Андре, а Стефани довершила:

– Вы поедете без нас. Хотите нас опередить?

– Никоим образом, мадемуазель, – возражал сей загадочный человек. – Наша очаровательная совместная прогулка здесь оканчивается. Если взять вправо, вы достигнете цели, и даже кратчайшим путем. Я же поеду налево, вернусь на дорогу и – в город. Мне кое-что припомнилось.

– А я-то думала, вы желали поговорить с Артуром?

– До вас, прелестная барышня?! До того, как он узнает, что вы ему, как видно, собираетесь сказать? Не то я застал бы его врасплох, он бы почувствовал себя обманутым и пожалел о своем согласии. Я не только оказал бы дурную услугу своему делу. Я бы вдобавок поступил не как человек чести.

– А вам это так важно? Больше, чем остальные формы выражения? Пулайе, вас еще никто не мог оценить по справедливости.

– Да и я других – не больше. Узнайте же, пожалуйста: кто достиг середины жизни, тот разучился быть справедливым и забыл об этом. Справедливость была и оставалась бы меланхолическим предостережением, если бы кое-кто не был молодым и не сохранил еще способность поступать по справедливости.

Сказавши это, Пулайе тотчас собрался отъехать, они едва успели выйти и поглядеть вслед стройной машине, пока за ней не сомкнулись цветущие кусты.

– Он больше не вернется, – сказал Андре, продолжая путь, – мне кажется, будто мы видели его в последний раз.

Стефани:

– От него этого вполне можно ожидать. Чувство такта не позволит ему подвести друзей, покуда характер его как человека чести остается бесспорным.

Андре:

– Если у него есть деньги, ждать ему придется недолго. Вопрос стоит так: а есть у него деньги?

Стефани:

– Нет. Вернее сказать – да. От нас зависит побудить Артура поделиться с ним. Андре, неужели он догадался раньше?

– Вот для того-то он и дает нам время. До города и обратно плюс его выдуманные дела, получится примерно два часа. Более чем достаточно, чтобы подбить Артура на совместную утайку капитала.

Стефани:

– Увы, кажется, это и есть самое подходящее слово.

Андре:

– Я придаю большое значение подходящим словам. Артур же в смятении чувств из-за смерти Балтазара и нежданного золота даже не заметит, какое преступление он совершил.

Стефани нежно трогает его за руку.

– Ты разрешишь мне сделать некоторое уточнение? Артур во все времена рассчитывал на это золото. Пусть оно сказочное, но отнюдь не нежданное. То, как он, подобно Нолусу и l'autre larron[205], намеревался поступить с доброхотными деяниями лиц, уклоняющихся от уплаты налогов, сам Артур никогда не воспринимал это иным образом, нежели это называет закон.

Андре:

– Ты жестока.

Стефани:

– Вот почему, даже и совершенно разорившись, он бы всегда гнал от себя искусителя.

Андре:

– Ты ангел доброты.

Стефани:

– Я и не ангел, и не жестока. Раз мы еще молоды, мы можем поступить по справедливости, ты ведь слышал.

Андре:

– Не странно ли, что в мыслях некоего Пулайе присутствует справедливость?

Стефани:

– Где ж ей еще присутствовать? Он был с ней близок, бурно близок еще раньше, чем стал человеком чести.

Андре:

– И это нетрудно понять, если допустить, что он воспринимает свой род занятий как инструмент социального управления. Но сегодня он зайдет дальше. И мы сами обязаны взять на себя моральную ответственность за вопиющее преступление против собственности.

Стефани:

– Не выйдет. Мы чтим собственность.

Андре:

– Отнюдь не испытывая ненависти к ее противникам. Только не надо им нокаутировать Нолуса и задавать деру с чеками, после чего снова уважать собственность.

Стефани:

– Нет, это мы действительно не можем на себя взять.

Андре:

– Тем более что общественные последствия нашего решения ударят другого. Нести последствия придется Артуру.

Стефани, нежно:

– Ты опять забываешь, что у него есть совесть и что он может отказаться от сделки.

Андре, с благодарностью:

– Хотя сам же и предложил ее другому. Отсюда возникает вопрос: есть ли для него путь назад? Теперь, после выполненного задания, отречься от Пулайе, которого он сам инспирировал и послал на дело, бросить одного, столкнуть в позорную бедность? Ты только представь себе: бедность плюс сознание позора!

Стефани:

– Успокойся. Позор знают и невиннейшие бедняки.

Андре:

– Но он куда больше гнетет, когда человек воровал напрасно. Вот этого быть не должно. Артур возьмет это на себя?

Стефани:

– Тогда он сдержит перед другим слово и получится, что украли оба.

Андре, стиснув виски:

– Ужас, ужас, ужас! Неизбежное раздвоение совести. Как ни сделай, все равно будет плохо. Вот тебе борьба за существование в полный рост.

Стефани, тихо:

– Борьбы не будет.

Андре, остановившись:

– Почему?

Ему захотелось заглянуть ей в глаза, но она опустила их, разглядывая цветочный ковер вокруг своих ног. Растительность в блаженстве красок, катившая свои залитые солнцем волны над головами обоих, и кто к ней приглядывался, тому она отвечала сиянием – истинное земное счастье. Кто приглядывался, тот был счастлив. Вот каково существование и вот чего стоят все наши напускные заботы. Он сказал:

– Как прекрасно, а мы – как печальны.

– Теперь ты и в самом деле забыл, – сказала Стефани. Голос, исполненный решимости, снова звучит как чистое меццо-сопрано. – Ты забыл, кому оставил Балтазар свое неизвестно какими путями добытое золото. Вместо сына наследую я одна.

– Ты что задумала? Ставить ему условия? – Он задержал дыхание.

Она спокойно ответила:

– Зачем условия? Нет, я избавлю его от всех конфликтов, и от этого тоже. Чтобы ему не пришлось решать, внесет ли он в фонд культурной институции полную сумму, свою долю и долю второго. Решать буду я.

Тут Андре сперва воздел руки вверх, потом уронил их ей на плечи, дабы освятить сказанное поцелуем благодарности – в этот раз он был запечатлен у Стефани на лбу.

– C'est pourtant si simple mais on ný peuse pas?[206] – отвечала она со сдержанной насмешкой надо всем, и над собой тоже. Он отвечал вторым поцелуем.

– Не так уж и просто. Никогда не бывает просто отказаться от большого состояния, даже если ты его и не собираешься сохранить. Что может остаться от золота, когда ты внесешь в фонд положенную сумму?

Она предположила:

– Я думаю, довольно, чтобы нам в нашем зловещем старом доме пожить без забот до тех пор, пока финансовое ведомство не выставит нас за неуплату отчислений.

– А как насчет наших дорогих предков? – поинтересовался он.

Она вынесла свой вердикт:

– Хоть с золотом, хоть без, Мелузина снова и снова будет находить повод упасть со стула, и Артур на свой лад тоже.

– Состояние не продлит их жизнь. – Он вздохнул.

– Но и не сократит. – Она улыбнулась.

– А ты уверена? – спросил он. – Ну, тогда открою тебе свое подозрение: в бочках куда больше золота, чем стоит одна Опера. Больше чем две, да что там две – чем десять. Там хватит золота, чтобы оплатить иным воюющим державам целый день в их тридцатилетних войнах.

– Вот теперь преувеличиваешь ты, – трезво сказала она. – Но я и сама думаю, что Артур с Мелузиной все еще останутся богаты, само собой, не вечно.

– А сколько, как ты полагаешь? – И сам поторопился ответить: – Довольно, чтобы загубить из-за неупотребления много любви.

– Не пугай меня. Ты считаешь, что несовершённую любовь уже нельзя вернуть, что она загублена?

– Сама видишь, – сказал он со всей решительностью и не мешкая уложил ее на спину между кустов. Один куст сверкал голубыми колокольчиками: таким является взору любовное томление. По меньшей мере тремя оттенками красного лучился другой, символизируя настойчивую, продолженную и утоленную страсть. Стефани согласилась без раздумий.

Когда они снова продолжили свой путь, Стефани без сожаления предположила:

– А другой-то из-за нашей задержки придет слишком рано.

– Не тревожься о нем, – попросил Андре невыразимо нежным голосом. – Он придет не только слишком рано, он в любом случае придет зря. Едва мы произнесем первые слова: «Балтазар умер», Артур вместе с нами полезет в свою машину.

– Или, может быть, без нас? – предложила она. – Стоит ли с первых слов поминать про золото? Он и сам отыщет зарытый клад. Да и с завещанием ознакомится в самом непродолжительном времени.

– Верно. И нас это не касается.

– Нас это не касается, – повторила она. – Разве что некто другой, о котором покамест ничего не знаем, захотел бы по справедливости употребить это золото. Разве не было сказано несколько ранее, что справедливость вполне допустима, по крайней мере до тех пор, пока мы молоды. Жертвовать – чтобы улучшить положение всех, только жертвуя, поступаешь справедливо.

Он, глядя на нее с обожанием:

– Это сказала ты. Я держал свои сомнения про себя, покуда наследница сама не произнесла их вслух. Лишенным наследства, как их принято именовать, несть числа, это квазиобщность. Их правое дело получило бы импульс и поддержку благодаря субсидиям с этой суммы.

– Какой такой суммы? – спросила она. – Боюсь, справедливость на земле за наличные не купишь. Достаточно ли мы молоды, чтобы в это верить?

– Forse chesi, forse сheno[207]. Истинно лишь одно: правое дело поглотило бы все, что течет из бочек, еще быстрей, чем сумели бы промотать это оба избранных.

– Несмотря ни на что! – возразила она. – Справедливость, которую мы не видим, должна быть где-то поблизости. Ибо мы видим любовь.

За это слово они заключили друг друга в объятия, с поцелуями, и благодарностью, и всем прочим.

С этой минуты они шли рука об руку, счастливые и добрые.

– Наш удел – работа и любовь, много того и другого. Прежде чем полюбить, мы собирались всю свою жизнь работать мало.

Вот что они сказали друг другу, а тем временем воздух для них начал звенеть. Был тот редкий час, когда от благостной умиротворенности и осознавшей себя доброты начинают звучать небеса.

Им от души жаль всех, говорят они, ибо все пребывают в неведении. Оба дерзнули бы возомнить, будто владеют смыслом и сутью, но смутно догадываются: это и впрямь будет дерзостью. Мы ничего не ведаем, признаются они. Потому мы и счастливы. Будь мы даже убеждены, что все бочки полны золотом, это бы все равно ничего не изменило. На каком свете происходят подобные истории? Да на том самом, который устраивает великосветский прием. А мы истолкуем сей прием на свой лад. Пусть назовет его сомнительным тот, кто не любит. А мы любим и потому не задаем вопросов. Бодрость духа подобна душевной скорби. Счастье причиняет боль.

Звенит воздух, и земля возносит плывущих по ней. Все это время мы не располагаем точными сведениями, в какой стране разворачивается действие, на каком количестве языков – и каков замысел? Замысел, применительно к нам, простым детям?

«Быть молодыми», – отвечают они. «Значит, это не конец?» – «Нет, это не конец, – отвечают они. – Мы всегда будем молоды».

Они идут дальше.

Учитель Гнус

I

Фамилия его была Нусс, но вся школа называла его Гнусом. Ничего удивительного в этом не было. Прозвища учителей время от времени менялись. Обновленный состав класса кровожадно открывал в учителях комические черты, недостаточно оцененные прошлогодними учениками, и спешил заклеймить их метким словечком. Но Гнус назывался Гнусом во многих поколениях; к этому прозвищу привык весь город, коллеги иначе не именовали его вне стен гимназии, и даже в ее стенах, едва только он поворачивался к ним спиной. Учителя, державшие у себя нахлебников-гимназистов и следившие за их домашними занятиями, не стеснялись говорить об учителе Гнусе. Если бы какой-нибудь бойкий малый, внимательно присмотревшись к наставнику шестого класса, вдруг вздумал окрестить его новым именем, из этого бы ровно ничего не вышло хотя бы уж потому, что привычное прозвище и сейчас бесило старого учителя не меньше, чем двадцать шесть лет назад. Достаточно было при его появлении на школьном дворе кому-нибудь крикнуть: «Да ведь здесь пахнет какой-то гнусью!» или: «Ой-ой-ой! Что за гнусная вонь!» – старик тут же вздергивал плечо, всегда правое, которое и без того было выше левого, и бросал из-под очков косой взгляд на крикуна. Гимназисты считали этот взгляд коварным, на деле же он был только трусливым и мстительным – взгляд тирана с нечистой совестью, ищущий кинжал в складках любого плаща. Одеревенелый подбородок Гнуса с жидкой бурой бороденкой начинал ходуном ходить. Не имея возможности «уличить» крикуна, он поневоле пробирался дальше на своих тощих, искривленных ногах, глубже нахлобучив на лоб засаленную фетровую шляпу.

В прошлом году в день Гнусова юбилея гимназисты устроили факельное шествие к его дому. Он вышел на балкон и стал держать речь. И в то время, как все, задрав головы, смотрели на него, вдруг раздался чей-то противный скрипучий голос:

– Какой гнусный воздух!

Другие тотчас же откликнулись:

– Да, пахнет гнусью! Пахнет гнусью!

Учитель там, наверху, хотя предвидевший возможность такого происшествия, стал запинаться и смотреть крикунам прямо в открытые рты. Коллеги его стояли неподалеку; он чувствовал, что опять ему никого «уличить» не удастся, но запомнил все имена. Уже на следующий день учитель заверил юнца со скрипучим голосом, не знавшего, как называется деревня, где родилась Орлеанская дева, что он еще не раз сумеет «подпортить» жизнь такому нерадивому ученику. И правда, этот Кизелак остался на второй год, а заодно с ним и почти все, кто кричал тогда, на юбилее, к примеру, фон Эрцум. Ломан, правда, не кричал, но все-таки остался. Ломан облегчил задачу Гнуса своей леностью, Эрцум – отсутствием способностей. И вот поздней осенью, в одиннадцать часов утра, на перемене, предшествовавшей классному сочинению об Орлеанской деве, фон Эрцум, который и поныне был с нею не в ладах и потому предвидел катастрофу, в приступе мрачного отчаяния распахнул окно и дурным голосом крикнул в туман:

– Гнус!

Он не знал, во дворе ли учитель, да, собственно, этим и не интересовался. Бедняга, недоросль из помещичьих сынков, просто поддался желанию еще хоть на миг дать волю своим легким, прежде чем на два часа усесться перед белым листом бумаги, пустым листом, который ему предстояло заполнить словами, выжатыми из пустой головы. На беду, Гнус в это время шел по двору. Услышав крик из окна, он подскочил как ужаленный. Сквозь туман ему удалось различить контур коренастой фигуры фон Эрцума. Внизу не было никого из гимназистов, следовательно, и возглас ни от кого другого исходить не мог. «На сей раз, – торжествуя, подумал Гнус, – он имел в виду меня, и я поймал его с поличным». В несколько прыжков он взбежал по лестнице, рванул классную дверь, торопливо прошел между скамеек и, вцепившись ногтями в кафедру, взобрался на ее ступеньки. Там он остановился и перевел дыхание. Гимназисты встали, чтобы приветствовать его, и многоголосый шум вдруг переплеснулся в почти оглушающее молчание. Мальчики смотрели на своего наставника как на опасное, разъяренное животное, которое они, к несчастью, не вправе прикончить и на чьей стороне в данный момент имеется перевес. Грудь учителя бурно вздымалась; наконец он проговорил сдавленным голосом:

– Мне вслед опять выкрикнули некое слово, прозвище, суммируя – кличку, которую я впредь сносить не намерен. Я не потерплю такого издевательства со стороны людей, подобных вам, а вас я уже узнал, извольте это запомнить! Я буду ловить вас с поличным, где только смогу. Не говоря уже о том, что ваша испорченность, фон Эрцум, внушает мне брезгливое чувство, она теперь разобьется вдребезги о непреклонность принятого мною решения, извольте запомнить! Я сегодня же доложу господину директору о вашем поступке и сделаю все от меня зависящее, чтобы – ясно как божий день – в стенах нашей гимназии больше не находились столь презренные подонки человеческого общества.

С этими словами он сбросил с себя шинель и прошипел:

– Сесть!

Весь класс сел, только фон Эрцум продолжал стоять. Его толстое веснушчатое лицо было таким же огненно-красным, как и щетина на его голове. Он хотел что-то сказать, открывал рот, но язык ему не повиновался. Наконец он выпалил:

– Это не я, господин учитель!

Несколько голосов дружно и самоотверженно поддержали его:

– Это не он!

Гнус затопал ногами:

– Молчать!.. А вы, молодой человек, – извольте принять к сведению – не первый носитель имени фон Эрцум, которому я испортил карьеру; будьте уверены, что в дальнейшем я сумею если не окончательно сорвать ваши планы, то, во всяком случае, изрядно затруднить вам осуществление таковых. Вы, кажется, хотите стать офицером, фон Эрцум? Ваш дядюшка тоже этого хотел. Но поскольку он никак не мог дойти до конца соответствующего класса и ему всякий раз отказывали – прошу заметить – в аттестате зрелости, необходимом для поступления в вольноопределяющиеся, то он поступил в подготовительную школу, где тоже не справился с учением, и лишь благодаря особой милости государя ему открылась наконец военная карьера, которую он, впрочем, вскоре вынужден был прервать. Пойдем дальше! Судьба вашего дяди, фон Эрцум, станет и вашей судьбой, во всяком случае, будет сходствовать с нею. Желаю вам успеха на этом поприще, фон Эрцум. Мое суждение о вашей семье остается неизменным уже в продолжение пятнадцати лет… А теперь… – Голос Гнуса сделался замогильным. – Вы недостойны своим бездушным пером марать возвышенный облик девы, к воссозданию которого мы сейчас приступим. Марш отсюда – в каталажку!

Тугодум фон Эрцум продолжал слушать. От чрезмерного внимания он бессознательно повторял движение челюстей учителя. Когда Гнус говорил, его нижняя челюсть, в которой торчало несколько желтых зубов, точно на шарнирах, двигалась между одеревенелыми складками, залегшими около рта, так что слюна брызгала на передние парты. Он заорал:

– Да как вы смеете, мальчишка!.. Вон, говорят вам, в каталажку!

Фон Эрцум встрепенулся и стал выбираться из-за парты. Кизелак прошептал ему вслед:

– Да защищайся же, дружище!

Ломан, сидевший сзади, приглушенным голосом пообещал:

– Погоди, мы его еще укротим.

Осужденный прошмыгнул мимо кафедры в тесную и темную – хоть глаз выколи – комнатушку, служившую классной раздевальной. У Гнуса вырвался стон облегчения, когда широкая фигура фон Эрцума исчезла за дверью.

– Теперь нам нужно наверстать время, похищенное у нас этим мальчишкой. Вот вам тема, Ангст, напишите ее на доске.

Первый ученик близорукими глазами вгляделся в записку и принялся неторопливо писать. Все напряженно следили за буквами, которые выводил мелок и от которых столь многое зависело. Если это окажется сцена, которую тот или иной ученик случайно не «вызубрил», тогда он «пропал», «завалился». И еще до того, как слоги на доске приобрели смысл, все из суеверия бормотали:

– Господи, я завалился!

Наконец на доске уже можно было прочесть:

«Иоанна. Ты произнес пред Богом три молитвы…

(Орлеанская дева, действие первое, явление десятое.)

Тема: Третья молитва короля».

Прочитав эти слова, все переглянулись. «Завалились» все. Гнус всех «сцапал». Криво усмехнувшись, он уселся в кресло на кафедре и начал листать свою записную книжку.

– Итак? – не подымая глаз, вопросительно произнес он, словно всем все было ясно. – Что вам еще угодно узнать?.. Начали!

Многие мальчики ссутулились над тетрадями, притворяясь, что уже пишут. Другие невидящим взглядом смотрели в пространство.

– В вашем распоряжении имеется еще час с четвертью, – безразличным тоном, но внутренне ликуя, объявил Гнус. Такой темы для сочинений не изобретал еще никто из возмутительно бессовестных учителей, знавших о печатных шпаргалках, которые давали мальчишкам возможность без труда проанализировать любую сцену из классического произведения.

Кое-кто помнил десятое явление первого действия и с грехом пополам знал первые две молитвы Карла. О третьей ни один человек в классе понятия не имел. А первый ученик и еще двое или трое, в том числе Ломан, готовы были поклясться, что отродясь ее не читали. Ведь король просил пророчицу повторить только две из его молитв; для него этого было достаточно, чтобы поверить в ее божественное предназначение. Третьей там, хоть убей, не было. Наверно, ее надо искать в другом месте, а может быть, она сама собой явствует из хода событий или же сбывается так, что никому и невдомек, что это сбылась молитва. Верно, они проглядели в драме какое-то место, это допускал даже первый ученик Ангст. Но так или иначе, а чего-нибудь наговорить об этой третьей молитве надо: даже о четвертой и пятой, если бы Гнус этого потребовал. Писать о вещах, в реальность которых никто ни на грош не верил – о верности долгу, о благотворном влиянии школы, о любви к военной службе, – то есть покрывать буквами положенное число страниц, их, слава тебе господи, приучали годами на уроках немецкого языка. Тема ни в малейшей степени их не интересовала, но они писали. Произведение, из которого она была почерпнута, уже месяцами служившее одной только цели – «завалить» их, давно им осточертело, но они писали.

«Орлеанской девой» класс занимался с Пасхи, то есть уже три четверти года. А второгодники и подавно знали ее вдоль и поперек. Ее читали с начала и с конца, заучивали наизусть целые сцены, давали к ней исторические пояснения, на примерах из нее изучали поэтику и грамматику, перекладывали стихи в прозу и, обратно, прозу в стихи. Для всех, при первом чтении ощутивших сверкающую прелесть ее стихов, они давно поблекли. Мелодия стала неразличима в звуках разбитой шарманки, изо дня в день скрипевшей одно и то же. Ни до кого уже не доносился чистый девичий голос, в котором вдруг начинает звучать суровый звон мечей, слышится биение сердца, больше не прикрытого панцирем, и шелест ангельских крыльев, распростертых светло и грозно. Юношам, которых со временем повергла бы в трепет почти сверхчеловеческая непорочность этой пастушки, тем, что полюбили бы в ней торжество слабости, плакали бы над душевным величием бедняжки, оставленной небесами и превратившейся в робкую, беспомощно влюбленную девочку, уже не доведется так скоро это пережить. Пройдет лет двадцать, прежде чем Иоанна перестанет быть для них докучливой педанткой.

Перья скрипели. Учитель Гнус, теперь уже ничем не занятый, смотрел куда-то вдаль поверх склоненных голов. День выдался удачный, ибо одного ему все-таки посчастливилось «сцапать», и вдобавок одного из тех, что называли его «этим именем». Теперь можно надеяться, что и весь год будет хорошим. В продолжение двух последних лет ему ни разу не удалось «сцапать» ни одного из этих коварных крикунов. Плохие это были годы. Хорошими или плохими годы считались в зависимости от того, удавалось ему кого-нибудь «поймать с поличным» или не удавалось «за отсутствием доказательств».

Гнус, знавший, что ученики его обманывают и ненавидят, и сам считал их заклятыми врагами, с которыми надо построже «расправляться» и не давать им дойти до конца класса. Проведя всю жизнь в школах, он не умел смотреть на мальчиков и их дела взглядом взрослого, житейски опытного человека. У него отсутствовала перспектива, и сам он был точно школьник, внезапно облеченный властью и возведенный на кафедру. Он говорил и думал на их языке, употреблял выражения, заимствованные из жаргона школяров, и раздевальню называл «каталажкой». Начинал он урок в том стиле, к которому прибег бы любой школьник, окажись он на его месте, а именно латинизированными периодами вперемежку с бесконечными «право же, конечно», «итак, следовательно» и прочими ничего не значащими словечками. Эта привычка выработалась у него благодаря изучению Гомера с восьмиклассниками, когда каждое словцо обязательно подлежало переводу, как бы тяжеловесно и нелепо оно ни звучало на другом языке. С годами тело Гнуса окостенело, утратило подвижность, и такой же неподвижности он стал требовать от школьников. Он забыл, а может быть, никогда и не знал о потребности молодого организма – все равно, будь то мальчик или щенок, – бегать, шуметь, награждать кого попало тумаками, причинять боль, изобретать шалости, словом – самыми нелепыми способами освобождаться от излишка сил и задора. Он наказывал их, не думая, как думает взрослый человек: «Вы конечно, озорники, так вам и положено, но я-то обязан поддерживать дисциплину», – а злобно, со стиснутыми зубами. Гимназию и все в ней происходящее он принимал всерьез, как самое жизнь. Лень приравнивалась к испорченности и тунеядству, невнимательность и смешливость – к крамоле, стрельба горохом из пугача была призывом к революции, «попытка ввести в заблуждение» считалась бесчестным поступком и несмываемым пятном позора. В таких случаях Гнус становился бледен как полотно. Когда ему случалось отправить одного из мальчиков в «каталажку», он чувствовал себя самодержцем, сославшим в каторжные работы кучку мятежников, – то есть ощущал всю полноту власти и одновременно содрогался при мысли о том, что подкапываются под его престол. Побывавшим в каталажке, да и всем, кто когда-либо задел его, Гнус этого не прощал. А так как он уже четверть века подвизался в местной гимназии, то город и вся округа были полным-полны учеников, либо «пойманных с поличным», либо «не пойманных», и все они называли его «этим именем». Для него школа не заканчивалась дворовой оградой; она распространялась на все дома в городе и в пригороде, на жителей всех возрастов. Повсюду засели строптивые, отпетые мальцы, не выполняющие домашних заданий и ненавидящие учителя. Новичок, не раз слышавший, как его старшие родичи с добродушной усмешкой вспоминают о досаждавшем им в далекой юности учителе Гнусе, попав после пасхальных каникул в его класс, при первом же неправильном ответе слышал злобное шипение:

– У меня уже было трое ваших. Я ненавижу вашу семейку.

Гнус на своем возвышении наслаждался мнимой безопасностью, а тем временем назревала новая беда. Она исходила от Ломана.

Ломан быстро справился с сочинением и перешел к занятиям сугубо личного характера. Но дело у него не двигалось, так как он страдал за своего друга фон Эрцума. Взяв на себя роль морального опекуна этого юного здоровяка-дворянчика, он считал делом чести по мере сил прикрывать своим умом умственное слабосилие друга. В момент, когда Эрцум готовился выпалить какую-нибудь неслыханную глупость, Ломан начинал громко кашлять и подсказывал ему правильный ответ. Дурацкие ответы Эрцума он оправдывал перед товарищами, уверяя, что тот просто-напросто хотел довести Гнуса до белого каления.

У Ломана была пышная черная шевелюра, одна прядь постоянно выбивалась и меланхолически ниспадала на лоб. Лицо его отличалось люциферовой бледностью и на редкость выразительной мимикой. Он писал стихи в духе Гейне и был влюблен в тридцатилетнюю даму. Увлеченный изучением литературы, он уделял очень мало внимания гимназическим занятиям. Учительский совет, заметив, что Ломан начинает налегать на учение только в последнем квартале, дважды оставлял его на второй год, несмотря на то что ему и вправду удавалось подтянуться в последние дни. Поэтому Ломан, так же как его друг, в семнадцать лет сидел среди четырнадцати- и пятнадцатилетних мальчишек. И если Эрцум выглядел на все двадцать благодаря своему физическому развитию, то Ломан казался старше своих лет, потому что на нем лежала «печать духа».

Какое же впечатление мог производить на такого Ломана деревянный паяц там, на кафедре, чурбан, страдающий навязчивыми идеями? Когда Гнус его вызывал, Ломан неторопливо откладывал книжку, не имеющую ни малейшего отношения к уроку, хмурил широкий, бледный до желтизны лоб, смотрел из-под презрительно опущенных век на своего жалкого и злобного наставника, на пыль, въевшуюся в его кожу, на перхоть, осыпавшую воротник мундира, и, наконец, переводил глаза на свои тщательно отполированные ногти. Гнус ненавидел Ломана чуть ли не больше, чем всех остальных, за его несгибаемое упорство и, пожалуй, еще за то, что Ломан не называл его «этим именем», а значит, злоумышлял что-нибудь еще более каверзное. Ломан при всем желании не мог отвечать на ненависть этого жалкого старика иначе как холодным пренебрежением, хотя и с некоторой примесью брезгливого сострадания. Но оскорбление, нанесенное другу, он воспринял как вызов, брошенный ему, Ломану. Из всех тридцати учеников он один счел низостью публичное поношение дяди фон Эрцума. Нельзя позволять этому шуту гороховому слишком уж зарываться. Итак, Ломан решился. Он встал, оперся руками о парту, с любопытством посмотрел учителю прямо в глаза и проговорил спокойно и сдержанно:

– Я не могу больше работать, господин учитель. Здесь нестерпимо гнусный воздух.

Гнус подскочил как ужаленный на своем кресле, простер руку, призывая к молчанию, челюсти его беззвучно задвигались. К этому он не был подготовлен – особенно сейчас, ведь он только что угрожал одному из «отчаянных» исключением из гимназии. Поймать сейчас этого Ломана с поличным? Лучшего и желать нельзя. Но… будет ли это считаться «с поличным»?.. В это самое роковое мгновение маленький Кизелак поднял вверх синюю руку с обкусанными ногтями, щелкнул пальцами и сердито пробурчал:

– Ломан не дает мне сосредоточиться, он все время говорит, что здесь гнусно воняет.

В классе захихикали, зашаркали ногами. Гнус, чувствуя, что повеяло ветром мятежа, впал в панику. Он вскочил, наклонился над пюпитром, стал размахивать руками направо и налево, словно отражая удары бесчисленных врагов, и заорал:

– В каталажку! Всех в каталажку!

Шум продолжался; Гнус решил, что спасти его могут только крайние меры. Никто и опомниться не успел, как он ринулся на Ломана, схватил его за руку, дернул и сдавленным голосом крикнул:

– Вон отсюда, вы недостойны пребывать в человеческом обществе!

Ломан встал и последовал за ним со скучливым и сердитым видом. У двери Гнус рванул его за плечо и попытался пропихнуть в раздевальню; из этого ничего не вышло. Ломан почистил рукой место, до которого дотронулся Гнус, и размеренным шагом направился в каталажку. Гнус обернулся, ища глазами Кизелака. Но тот за его спиной уже протиснулся к двери и, скорчив рожу, скрылся в «арестном доме». Первый ученик вынужден был объяснить учителю, куда исчез Кизелак. Гнус незамедлительно потребовал, чтобы класс никакими происшествиями не отвлекался больше от Орлеанской девы.

– Почему вы не пишете? Вам осталось пятнадцать минут. Незаконченные работы я – опять-таки – проверять не буду.

После этой угрозы у мальчиков окончательно вылетело из головы все касающееся Орлеанской девы, лица у них стали испуганными. Но Гнус был слишком взволнован, чтобы этому радоваться. Он жаждал сломить всякое еще возможное сопротивление, предупредить любое непокорство, усмирить все вокруг, водворить в классе кладбищенскую тишину. Все три повстанца были схвачены, но их тетради лежали на партах, и каждая страница дышала крамолой. Гнус взял эти «вещественные доказательства» и пошел на кафедру.

Сочинение Кизелака было набором вымученных нескладных предложений, свидетельствовавших разве что о добрых намерениях. У Ломана удивительно было отсутствие плана, подразделения на А, В, С и 1, 2, 3. Вдобавок он успел написать одну только страницу, которую Гнус и пробежал глазами со все возрастающим гневом. На ней стояло:

«Третья молитва короля (Орлеанская дева. I. 10)

Юная Иоанна с ловкостью, поразительной в ее возрасте и при ее крестьянском происхождении, благодаря хитроумному фокусу проникает ко двору. Она рассказывает королю содержание тех трех молитв, которые он прошедшей ночью вознес к Богу; своим умением читать мысли она, натурально, производит сильнейшее впечатление на невежественных придворных. Я упомянул о трех молитвах, на деле же она излагает только две, о третьей и без того убежденный ею король уже не спрашивает. И, надо сказать, на ее счастье, ибо ей вряд ли удалось бы изложить эту молитву. В первых двух она уже сказала все, о чем он мог бы просить Господа Бога, а именно: если отомщены еще не все грехи его предков, то пусть жертвою падет он, а не его народ, и если уж ему суждено утратить царство и корону, то пусть Господь сохранит ему покой, друга и возлюбленную. На главном, то есть на власти, он уже поставил крест. О чем же ему еще просить? Не будем ломать себе голову: он этого сам не знает. Не знает и Иоанна. И Шиллер тоже не знает. Поэт ничего не утаил из того, что знал, но тем не менее добавил „и так далее“. Вот весь секрет, и тот, кому понятна беззаботная природа поэта, ничуть этому не удивится».

Точка. Это было все. Гнус, дрожа мелкой дрожью, немедленно сделал вывод: устранить этого ученика, избавить человечество от такой заразы куда важнее, чем выжить из гимназии простака фон Эрцума. Он бросил торопливый взгляд на следующую страницу; наполовину вырванная, она болталась в тетради, но и на ней было что-то нацарапано. И в момент, когда он понял, что именно, точно розовое облако прошло по его морщинистым щекам. Он быстро, вороватым движением захлопнул тетрадь, притворяясь, что ничего не заметил, затем снова раскрыл ее, тотчас же сунул под две другие и с трудом перевел дух, истомленный борьбой.

Он отчетливо понимал: теперь пора; этот должен быть «пойман с поличным». Человек, который дошел до того, что… эту – так сказать – артистку Розу… Розу… Он в третий раз схватился за Ломанову тетрадь. Но тут зазвенел звонок.

– Сдавать тетради! – крикнул Гнус, страшно волнуясь оттого, что какой-нибудь мальчишка, не успевший закончить сочинение, в последнюю минуту еще, чего доброго, заработает удовлетворительный балл. Первый ученик стал собирать тетради; несколько человек уже осаждали дверь в раздевальню.

– Прочь оттуда! Ждать! – заорал Гнус в новом приступе страха. Больше всего на свете ему хотелось запереть дверь и продержать этих трех мерзавцев под замком, покуда их гибель не станет самоочевидной. Но тут нельзя действовать второпях, надо все обдумать и взвесить. Случай с Ломаном совершенно ошеломил его. Какая испорченность!

Ученики, главным образом те, что поменьше, в справедливом негодовании толклись вокруг кафедры.

– Наши вещи, господин учитель!

Гнусу пришлось отпереть каталажку. Из толпы один за другим выбрались три изгнанника, уже в шинелях. Ломан немедленно догадался, что его тетрадь попала в руки Гнуса, и скучливо подосадовал на чрезмерное рвение старого дурака. Теперь уж его родителю, хочешь не хочешь, придется иметь разговор с директором!

У фон Эрцума только выше поднялись рыжие брови на лице, которое его друг Ломан называл «пьяной луной». Зато Кизелак успел в каталажке приготовиться к защите.

– Господин учитель, я ведь не говорил, что здесь гнусно воняет, я только сказал, что он то и дело говорит…

– Молчать! – закричал Гнус, дрожа всем телом. Он втянул, потом опять вытянул шею, овладел собою и глухим голосом добавил: – Судьба ваша вплотную – так сказать – нависла над вашими головами. Можете идти!

И все трое отправились обедать, каждый с нависшей над ним судьбой.

II

Гнус тоже поел и прилег на софу. Но только он уснул, как его домоправительница, по обыкновению, загремела посудой. Гнус поднялся и тотчас же схватил тетрадь Ломана; лицо его порозовело, словно он впервые читал эти постыдные и вгоняющие в краску строки. Ко всему еще тетрадь никак не желала закрываться, до того она была измята и изогнута в том месте, где находилось «Славословие фрейлейн Розе Фрелих». После заголовка шло несколько нарочито неразборчивых строчек, затем пустое пространство и наконец:

Хоть ты – талант (в том нет сомненья),

Развращена душа твоя.

Коль в интересном положенье…[208]

Рифму автор еще не успел подыскать. Но многоточие после третьего стиха было достаточно красноречиво. Оно наводило на мысль о личной причастности Ломана. Не исключено, что четвертый стих должен был черным по белому это подтвердить. Для того чтобы угадать этот недостающий четвертый стих, Гнус прилагал усилия не менее отчаянные, чем его класс для раскрытия третьей молитвы короля.

Этим четвертым стихом ученик Ломан как будто издевался над учителем Гнусом, и Гнус, все больше разъяряясь, боролся с учеником Ломаном; насущная потребность доказать ему, кто из них сильнейший, вовлекала учителя в эту борьбу. Уж он ему докажет!

Еще ясно не определившиеся наметки будущих действий роились в голове Гнуса. Он не мог усидеть на месте, а потому накинул свою поношенную шинель и вышел из дому. На улице моросил холодный дождь. Заложив руки за спину, со склоненной головой и ядовитой усмешкой, гнездящейся в углах рта, Гнус тащился по лужам окраинной улицы. Телега, груженная углем, да несколько ребятишек – вот и все, что попалось ему навстречу. К дверям мелочной лавки на углу была прибита афиша городского театра: «Вильгельм Телль». Осененный внезапной мыслью, Гнус устремился к ней, хотя колени его подгибались… Нет, Роза Фрелих не значилась среди исполнителей. Но ведь не исключено, что эта особа все же состоит в труппе. Лавочник, господин Дреге, вывесивший афишу в своем заведении, вероятно, в курсе этих дел. Гнус уже дотронулся до двери, но испуганно отдернул руку и пустился наутек. Наводить справки об актрисе на своей улице! Надо отерегаться сплетен, до которых так охочи его невежественные и ничего не смыслящие в гуманитарных науках сограждане. Чтобы разоблачить ученика Ломана, надо действовать умело и тайно… Гнус свернул в аллею, ведущую к городу.

В случае удачи Ломан в своем падении повлечет за собою Кизелака и фон Эрцума. А пока что Гнус не станет сообщать директору, что его опять так назвали. Позднее само собой выяснится, что те, кто способен на это, способны и на любой другой безнравственный поступок. Гнус это твердо знал на опыте со своим сыном. Он прижил его от одной вдовы, которая, в бытность его студентом, оказывала ему материальную поддержку, чтобы он продолжал учение. Вступив наконец в должность, Гнус, согласно уговору, женился на ней. Вдова, суровая костлявая женщина, давно уже скончалась.

Сын, по наружности не краше его самого, вдобавок еще был крив на один глаз. Тем не менее, приезжая на каникулы в родной город, он открыто показывался с женщинами легкого поведения. Мало того что он связался с дурной компанией, он еще четыре раза проваливался на экзамене и, следовательно, чиновником мог стать разве что на основании своего выпускного свидетельства. Целая пропасть отделяла его от людей высшего полета, сдавших государственный экзамен. Гнус, решительно порвавший с сыном, понимал закономерность случившегося; более того, он все это предвидел, после того как подслушал, что сын в разговоре с приятелями называет отца «этим именем».

Значит, можно надеяться на подобную участь для Кизелака, фон Эрцума и Ломана, главное – Ломана; рок уже настигал его благодаря артистке Розе Фрелих. Гнусу не терпелось расправиться с Ломаном. Двое других померкли рядом с этим человеком, рядом с его независимыми манерами и жалостливым любопытством, появлявшимся в его взгляде, когда учитель выходил из себя. «Да и вообще, что это за ученик?» Гнус с разъедающей ненавистью думал о Ломане. Под островерхими городскими воротами он внезапно остановился и громко проговорил:

– Эти – наихудшие!

Ученик – серое, забитое, коварное существо, которое не знает в жизни ничего, кроме своего класса, и ведет нескончаемую подпольную войну с тираном: таков Кизелак; либо это рыжий придурковатый детина, которого тиран, благодаря своему умственному превосходству, держит в состоянии вечной тревоги: например, фон Эрцум. Но Ломан… Ломан, кажется, усомнился в правах тирана. В душе Гнуса все накипало и накипало унизительное чувство, испытываемое небогатым начальником, видящим, как его подчиненный щеголяет в отличном костюме и сорит деньгами. А тут его вдруг осенило – все это нахальство, и больше ничего! Нахальство, что Ломан всегда выглядит опрятным, нахальство, что у него чистые манжеты, и такая физиономия – тоже нахальство. Сегодняшнее сочинение, знания, почерпнутые этим учеником вне школы, из которых самое возмутительное – артистка Роза Фрелих, – тоже нахальство. А сейчас Гнус еще уяснил себе – нахальство и то, что Ломан не называет его «этим именем».

Одолеваемый такими мыслями, Гнус поднялся до конца узкой улички, застроенной домами с готическими фронтонами, к церкви, вокруг которой бушевал форменный ураган, и, придерживая руками распахивавшуюся шинель, стал снова спускаться под гору. Затем он свернул в переулок и в нерешительности остановился у одного из первых домов. Здесь по обе стороны двери были прибиты деревянные ящики, в которых за проволочной сеткой висели афиши «Вильгельма Телля». Гнус прочитал афишу в одном ящике, затем в другом. Наконец он решился и, боязливо озираясь по сторонам, прошел через подворотню в прихожую. Ему показалось, что за маленьким окошком, освещенным лампой, кто-то сидит; от волнения он плохо видел. В этом злачном месте он не был уже лет двадцать, и его грудь теснила тревога властелина, покинувшего свою страну: а что, если его не узнают, по незнанию неуважительно обойдутся с ним, заставят почувствовать себя простым смертным?

Он стоял перед окошком, негромко покашливая. Но поскольку ответа не воспоследовало, постучал согнутым указательным пальцем. Из окошка высунулась голова кассира.

– Что прикажете? – хрипло осведомился кассир.

Сначала Гнус только шевелил губами. Они уставились друг на друга, он и отставной актер с бритой синей физиономией и приплюснутым носом, на котором красовалось пенсне. Гнус едва выдавил из себя:

– Вот оно что! Вы, значит, ставите «Вильгельма Телля». Отличный выбор.

– Уж не полагаете ли вы, что нам это доставляет большое удовольствие? – отвечал кассир.

– Нет, я ничего такого не полагаю, – поспешно заверил Гнус, испугавшись, что этот разговор заведет его слишком далеко.

– Билеты не расходятся. А по контракту с городом мы обязаны ставить классические вещи.

Гнус счел, что уже пора представиться:

– Учитель местной гимназии Гну… Нусс.

– Очень приятно. Блуменберг.

– Я охотно посетил бы вместе со своим классом представление классической пьесы.

– Превосходно, господин профессор. Не сомневаюсь, что это известие чрезвычайно обрадует нашего директора.

– Но… – Гнус поднял указательный палец, – …это должна быть одна из тех драм, которые мы изучаем в гимназии, а именно, я бы сказал, – «Орлеанская дева».

У актера отвисла нижняя губа, он поник головой и с грустной укоризной исподлобья посмотрел на Гнуса.

– Весьма и весьма сожалею, но эту пьесу нам пришлось бы репетировать заново. Неужели Телль так-таки не удовлетворяет вас? Право, весьма подходящая пьеса для юношества.

– Нет, – отрезал Гнус. – С Теллем ничего не выйдет. Нам нужна Дева. И к тому же – настоятельно прошу вас обратить внимание, – Гнус с трудом перевел дух, так у него билось сердце, – чрезвычайно существенно, кто будет исполнять роль Иоанны. Это должна быть большая артистка, которая сумеет, собственно говоря, именно показать ученикам все величие Девы.

– Ну разумеется, разумеется, – немедленно согласился актер.

– Перебирая в уме всех актрис вашей труппы, о которых мне пришлось слышать наилучшие и, надо думать, справедливые отзывы…

– Ах, что вы говорите!

– Я остановился на фрейлейн Розе Фрелих.

– Как вы изволили сказать?

– Роза Фрелих. – Гнус затаил дыхание.

– Фрелих? Да у нас нет такой актрисы.

– Вы в этом вполне уверены? – бессмысленно переспросил Гнус.

– Позвольте, я ведь не сумасшедший.

Гнус уже не смел поднять глаза.

– Тогда я, право, даже не знаю…

Актер поспешил к нему на помощь.

– Здесь, видимо, какое-то недоразумение.

– Ну да, да, – подтвердил Гнус с ребяческой благодарностью. – Прошу прощения.

И начал с подобострастными поклонами отступать к двери. Кассир оторопел. Потом спохватился и крикнул:

– Господин учитель! Мы ведь еще не обсудили всех подробностей. Сколько вам нужно билетов? Господин учи…

В дверях Гнус обернулся; его губы скривились в боязливую улыбку:

– Еще раз прошу прощения.

И сбежал.

Сам того не замечая, Гнус спустился под гору, к гавани. Здесь раздавались тяжелые шаги грузчиков, перетаскивавших мешки, и протяжные крики рабочих, лебедками поднимавших эти мешки в верхний этаж амбаров. Пахло рыбой, смолой, маслом, спиртом. Мачты и трубы вдали на реке уже подернулись сумеречной пеленой. Среди всей этой сутолоки и делового оживления, еще возросшего перед наступлением темноты, бродил Гнус со своими неотвязными мыслями: зацапать Ломана, найти актрису Фрелих.

Его то и дело толкали дюжие мужчины в английских костюмах с накладными в руках, грузчики кричали ему: «Берегись!» Всеобщая спешка захватила и его; сам не зная, как это случилось, он нажал ручку двери, на которой было написано: «Контора по вербовке матросов» и еще что-то по-шведски или по-датски. Все помещение было завалено связками канатов, ящиками с морскими галетами и маленькими, остро пахнущими бочонками. Попугай закричал: «Прощелыга!» Одни матросы пили, другие, засунув руки в карманы, гурьбой обступили какого-то рыжебородого верзилу. Наконец верзила выбрался из тучи табачного дыма в глубине помещения, стал за стойку, так что свет от жестяного фонаря на стене залил его лысую голову, оперся ручищами о край стойки и спросил:

– Что вам от меня угодно, сударь?..

– Дайте-ка мне, – не задумываясь, отвечал Гнус, – входной билет в Летний театр.

– Чего вам? Не разберу, – переспросил рыжий.

– Билет в Летний театр. На объявлении у вас в окне сказано, что здесь продаются билеты в Летний театр.

– Не пойму, что вы там толкуете, сударь. – Рыжий даже рот раскрыл от удивления. – Да ведь зимой-то Летний театр не играет.

Гнус стоял на своем.

– Но ведь у вас в окне висит объявление.

– Ну и пусть его висит.

Не успел он это выпалить, как уже раскаялся, что проявил недостаточное уважение к господину в очках, и стал думать, как бы поубедительнее обосновать, почему сейчас закрыты летние театры. Для облегчения этой кропотливой умственной работы вербовщик легонько поглаживал стол своей рыжеволосой ручищей. Наконец его осенило:

– Да ведь всякий дурак понимает, что зимой нет летних театров.

– Я бы попросил вас, любезный… – надменно оборвал его Гнус.

Рыжий позвал на помощь:

– Эй, Генрих, Лоренц!

Матросы подошли.

– Не пойму, что с ним делается, вынь да положь ему Летний театр.

Матросы жевали табак. Теперь они вместе с вербовщиком уставились на Гнуса так, словно он явился из невесть каких дальних стран, из Китая, например, а им надо понять, что он такое говорит. Гнус это почувствовал и решил, что лучше поскорее отсюда убраться.

– Тогда, по крайней мере, скажите мне, любезный, играла ли прошлым летом в вышеозначенном театре некая Роза Фрелих?

– Да я-то почем знаю? – Рыжий вконец обалдел. – Что я, с циркачками шляюсь, что ли?

– В таком случае не откажите в любезности сообщить мне, может быть, эта дама – так сказать – собирается в текущем году порадовать нас своим искусством?

Вербовщик испугался: он уже ни слова не понимал. Зато один из матросов догадался:

– Ишь какие пули отливает; да он тебя дурачит, Питер.

Матрос закинул голову и разразился оглушительным хохотом, широко разинув черную пасть. Остальные присоединились к нему. Вербовщику отнюдь не казалось, что господин в очках дурачит его, но теперь уже дело шло об его авторитете перед клиентами – людьми, которых он поставлял капитанам вместе с галетами и джином. Он разыграл приступ ярости, весь налился кровью, хлопнул кулаком по столу, потом повелительно вытянул вперед указательный палец:

– Сударь! У меня работы по горло, и валять дурака мне недосуг: вот Бог, а вот порог!

Поскольку ошеломленный Гнус не двигался с места, вербовщик собрался выйти из-за стойки. Гнус быстро открыл дверь. Попугай крикнул ему вслед: «Прощелыга!» Матросы громко ржали. Дверь захлопнулась.

Он завернул за ближайший угол, очутился на тихой уличке и стал разбираться в происшедшем.

– Я допустил ошибку, – суммирую – ошибку.

Не так надо искать актрису Фрелих. Гнус всматривался в прохожих: может, они осведомлены о ее местопребывании? Это были грузчики, кухарки, фонарщик, разносчица газет. Нет, с простонародьем не договоришься: он уже пробовал! А последнее приключение обязывало его к еще большей осторожности в общении с чужими людьми. Разумнее будет подождать, не попадется ли навстречу кто-нибудь из знакомых. И как раз из ближайшей улички вынырнул юнец, которого Гнус, не далее как в прошлом году, яростно обучал латинским стихам. Этот малый, никогда не зубривший уроков, видимо, стал учеником в торговом деле. Он шел с пачкой писем в руках; вид у него был весьма фатоватый. Гнус двинулся на него, уже открыв рот, но счел за благо подождать поклона. Такового не воспоследовало. Бывший ученик нахально поглядел прямо в глаза учителю и прошел, едва не задев его правое, более высокое плечо, при этом поросшая светлым пушком физиономия юнца расплылась в самодовольной ухмылке.

Гнус метнулся в «теснину», из которой только что вышел его бывший ученик. Это была одна из уличек, спускавшихся к гавани: а так как спускалась она круче, чем другие, то здесь собралась целая ватага ребятишек с грохочущими самокатами. Матери и няньки толпились на тротуаре и горестно воздевали руки, зовя своих питомцев ужинать; но ребята, в нахлобученных на уши шапках, с развевающимися шарфами, разинув рот от восторга, мчались вниз на самокатах, подскакивающих по камням мостовой. При переходе через улицу Гнусу пришлось прыгать из стороны в сторону, чтобы его не сбили с ног. Лужи вокруг него брызгали грязью. Со стремительно пролетающего самоката пронзительный голос крикнул:

– Гнус!

Гнус вздрогнул. Несколько других голосов тотчас же подхватили слово. Ребята из коммерческого и городского училищ, видимо, узнали его прозвище от гимназистов, другие, толком не разобравши, в чем дело, кричали просто так – за компанию. Среди этого вихря Гнус взобрался по крутой улице и, задыхаясь, дотащился наконец до Соборной площади.

Все было ему привычно: прежние ученики, которые не здоровались с ним, а только скалили зубы, уличные мальчишки, кричавшие ему вслед «это имя». Но сегодня, одержимый одной только мыслью, он ни на что не обращал внимания: сегодня он ждал от них ответа. Пусть они не знали назубок Вергилия, но ведь об артистке Фрелих могли они что-нибудь знать!

На рыночной площади Гнус прошел мимо табачной лавки; лавочник лет двадцать назад был его учеником, и теперь Гнус изредка – да, да, очень изредка – покупал у него ящичек сигар; он мало курил и редко пил, мещанские пороки были ему несвойственны…

На счетах, присылаемых табачным торговцем «господину учителю», имя адресата всегда начиналось с буквы Г, тщательно переделанной на Н. Было то преднамеренной издевкой или рассеянностью, Гнус так никогда и не узнал; но все же он не отважился зайти в лавку, хотя уже занес ногу на порог… Лавочник был строптивым учеником, которого никак не удавалось «сцапать».

Гнус поплелся дальше. Дождь перестал; ветер разогнал тучи. Газовые фонари мигали красноватым светом. Из-за островерхого фронтона нет-нет да и выглядывал желтый полумесяц, лукавый глаз, так поспешно зажмуривавшийся, что его нельзя было изобличить в насмешке.

Когда Гнус вышел на Кольбуден, перед ним ярко вспыхнули огни кафе «Централь». Гнуса потянуло зайти туда и против обыкновения выпить чего-нибудь горячительного. Сегодня он был совсем выбит из колеи. А кроме того, в кафе, наверно, удастся разведать что-нибудь об актрисе Фрелих; там ведь о чем только не болтают.

Гнус знал это с прежних времен; при жизни жены он изредка – очень изредка – позволял себе часок-другой посидеть в кафе «Централь». С тех пор как она умерла, он и дома имел довольно покоя, так что нужда в кафе отпала. Вдобавок удовольствие от этих посещений было для него испорчено новым владельцем, бывшим его учеником, после нескольких лет отсутствия вернувшимся в родной город. Самолично обслуживая старого учителя, он с такой изысканной вежливостью именовал его «Гнусом», что об изобличении нечего было и думать.

Прочих гостей это очень веселило, и Гнусу стало казаться, что его частые посещения превратились бы в рекламу для кафе «Централь».

Итак, он пошел дальше, размышляя, где еще может получить ответ на свой вопрос. Пока что ему ничего в голову не приходило. На всех лицах, встававших в его памяти, было то же самое выражение, что и на лице торгового ученика, только что встретившегося ему. В освещенных магазинах, совершенно так же, как в табачной лавке и в кафе, притаились мятежные школяры. Гнус злился, он уже устал и хотел пить. Взгляды, которые он бросал из-под очков на дощечки и вывески с именами его бывших учеников, в гимназии называли «ядовитыми». Все эти мальчишки сговорились злить его. И актриса Фрелих, прятавшаяся за одной из этих дверей, актриса Фрелих, которая отвлекала его ученика от школьных занятий да еще сама выскользнула из-под власти Гнуса, видно, задалась той же целью.

Время от времени ему попадалось на дощечке имя коллеги-учителя, и Гнус досадливо отводил глаза. Один назвал его перед всем классом «этим именем», другой видел его сына на рыночной площади с непотребной женщиной и разболтал об этом всему городу.

Со всех сторон теснимый неприятелем, Гнус шагал из улицы в улицу. Он крался вдоль домов, испытывая какое-то неприятное ощущение в темени; ведь каждую минуту, словно ушат помоев, вылитый на голову, могло послышаться из окна «это имя». А он никого не увидит, не сумеет «поймать крикуна с поличным».

Мятежный класс в пятьдесят тысяч учеников бушевал вокруг Гнуса.

Он стал безотчетно уходить все дальше и дальше на окраину, где в конце длинной тихой улицы высился приют для престарелых девиц. Здесь было уже совсем темно. Изредка мимо него шмыгали какие-то фигуры в мантильях с платочками на голове; запоздавшие обитательницы дома возвращались из гостей или с вечерни; они крадучись подбирались к звонку и, казалось, таяли в растворившейся двери. Летучая мышь вилась над самой шляпой Гнуса. Искоса глядя на город, Гнус думал: «Ни одного, ни одного человека!»

Вслух же сказал:

– Я еще доберусь до вас, бандиты!

Чувствуя свое бессилие, он весь дрожал мелкой дрожью от ненависти к тысячам ленивых злокозненных учеников, никогда не выполняющих школьных заданий, называющих его «этим именем», всегда готовых на любое бесчинство. Они дразнят его актрисой Фрелих, покрывают шашни ее и Ломана, и хуже того – они, точно единый, сплоченный класс, восстают против учителя. Сейчас все они сидят и ужинают, а он бегает здесь, на окраине, да и вообще, – он вдруг почувствовал, – в какое мерзкое существо сумели они превратить его за эти годы.

Двадцать шесть лет подряд видя перед собой неизменно коварные ребяческие лица, он не замечал, что с течением времени и вне стен гимназии эти лица уже не искажались злобой при упоминании об учителе Гнусе, а иногда даже принимали участливое выражение. Вечно ожесточенный борьбой, Гнус не мог понять, что старшее поколение горожан называет его в глаза «этим именем» не затем, чтобы уязвить, а просто по веселым юношеским воспоминаниям. И также не мог понять, что он – посмешище всего города и именно в силу этого обстоятельства во многих возбуждает своего рода нежность. Он не слышал, как двое почтенных людей, первые его выпускники, остановившись на углу и с насмешкой, как он полагал, глядя ему вслед, говорили:

– Что это с Гнусом? Как он состарился!

– И стал еще грязнее!

– Чистым я его сроду не видывал!

– О, да вы просто забыли. Начинал он свою карьеру еще вполне опрятным человеком.

– Разве? Вот что значит имя! Я не могу его представить себе даже мало-мальски чистоплотным.

– Знаете, что я думаю? Он, верно, и сам не может. Такое прозвище хоть кого одолеет.

III

Гнус припустился вверх по тихой уличке, ибо его внезапное прозрение нуждалось в немедленной проверке. Роза Фрелих – это та самая танцовщица-босоножка, к которой приковано всеобщее внимание. Она должна была приехать в город и выступить в зале Общества поощрения искусств. Гнус теперь отчетливо вспомнил, при каких обстоятельствах рассказывал о ее приезде учитель Виткопп – член упомянутого общества. Он подошел в учительской к своему стенному шкафчику, отпер его, положил туда кипу контрольных тетрадей и объявил:

– Вот наконец и мы полюбуемся на знаменитую Розу Фрелих – босоножку, исполняющую греческие танцы.

Гнус, как сейчас, видел перед собой самоуверенную физиономию Виткоппа, его косой взгляд из-под пенсне и губы, которые он сложил трубочкой, чтобы выговорить: Роза Фрелих. Никакого сомнения! Он сказал именно – Роза Фрелих. Гнус расслышал все четыре слога, манерно произнесенные Виткоппом, и его раскатистое «р». Как это он раньше не вспомнил! Ясно, что Роза Фрелих прибыла в город и Ломан уже успел вступить с ней в связь. О, теперь он их обоих «поймает с поличным».

Он уже пробежал добрую половину Зибенбергштрассе, как вдруг на одну из витрин с грохотом опустились жалюзи; Гнус обомлел. Он чувствовал себя уничтоженным, это была витрина нотного торговца Кельнера, который обычно продавал билеты на выступления приезжих актеров и знал о них все подробности. Нет, сегодня ему, видно, не настигнуть эту пару!

Все-таки он не мог и подумать, что вот сейчас придет домой и усядется за ужин. Им овладела охотничья страсть. «Один последний заход», – решил он. На Розмаринвег Гнус остановился, потрясенный, перед кособокой лесенкой. Она круто вела к узкой двери с вывеской: «Иоганнес Риндфлейш, сапожных дел мастер». Ни в одном из двух окон лавки не был выставлен товар; стояли только горшки с цветами. Гнус пожалел, что счастливая звезда не сразу привела его к обители этого добропорядочного и незлобивого гернгутера, никогда не осквернявшего своих уст бранью и не строившего обидных гримас; уж он-то, наверное, даст ему исчерпывающие сведения об актрисе Фрелих.

Гнус толкнул дверь. Колокольчик зазвенел; приветливый звук еще долго трепетал в воздухе. Полумрак окутывал заботливо прибранную мастерскую. Дверь, раскрытая в соседнюю комнату, служила рамкой мягко освещенной картине – сапожник за ужином с чадами и домочадцами. Подмастерье жевал свой кусок, сидя рядом с хозяйской дочерью. Малыши уплетали картошку с колбасой. Отец семейства поставил пузатую бутылку с черным пивом подле лампы, встал и вышел из-за стола навстречу клиенту.

– Добрый вечер, господин учитель. – Он проглотил кусок и продолжал: – Чем могу служить?

– Видите ли, – забормотал Гнус, застенчиво улыбаясь и потирая руки; он тоже сделал глотательное движение, хотя во рту у него ничего не было.

– Простите, – сказал сапожник, – что у нас уже темно. Мы ровнехонько в семь кончаем работу. Вечер принадлежит Господу Богу. Господу неугодны те, кто засиживается за работой.

– С одной стороны, это, конечно, правильно, – промямлил Гнус.

Сапожник был на голову выше Гнуса. Несмотря на костлявые плечи, под его кожаным фартуком выступало изрядное брюшко. Седеющие, несколько сальные кудерьки ореолом стояли вокруг его длинного серого лица, украшенного остроконечной бородкой и сейчас расплывшегося в улыбке. Риндфлейш все время сплетал и расплетал пальцы на животе.

– Но, с другой стороны, не это причина моего прихода, – пояснил Гнус.

– Добрый вечер, господин учитель, – проговорила с порога жена сапожника и сделала книксен. – Что вы там стоите в потемках, Иоганн? Проводи господина учителя в комнату. Вы уж не обессудьте, господин учитель, что мы тут кушаем колбасу.

– Помилуйте, голубушка, мне это и в голову не приходило.

Гнус решился на жертву.

– Весьма сожалею, что побеспокоил вас во время ужина, но я проходил мимо, и мне пришло в голову, что вы, так сказать, можете снять с меня мерку для ботинок.

– К вашим услугам, господин учитель, – сапожница опять сделала книксен, – к вашим услугам.

Риндфлейш подумал и велел принести лампу.

– А нам, значит, прикажешь есть в темноте, – бойко возразила сапожница. – Нет уж, пожалуйте сюда, господин учитель, я зажгу вам свет в голубой комнате.

Она прошла вперед, в холодную комнату, и зажгла в честь Гнуса две еще непочатые розовые свечи в гофрированных розетках, которые отразились в трюмо вместе с двумя раковинами, лежавшими возле подсвечников. Вдоль ярко-голубых стен в праздничной торжественности стояла дедовская мебель красного дерева. Со столика, покрытого вязаной скатертью, к вошедшим простирал фарфоровые руки благословляющий Христос.

Гнус подождал, покуда госпожа Риндфлейш вышла из комнаты. Когда они остались одни и сапожник очутился в его власти, он начал:

– Итак, хозяин, теперь вам представляется возможность доказать, что вы мастер не только на мелкие починки, всегда удовлетворявшие учи… то есть меня, но можете также сшить пару хороших башмаков.

– С нашим удовольствием, господин учитель, с нашим удовольствием, – отвечал Риндфлейш смиренно и старательно, словно первый ученик.

– У меня хоть и имеется две пары башмаков, но при нынешней слякоти не мешает обзавестись еще лишней парочкой прочной, теплой обуви.

Риндфлейш уже стоял на коленях и снимал мерку. В зубах он держал карандаш и в ответ мог только мычать.

– С другой стороны, это время года всегда несет с собою что-нибудь новое для нашего города, в смысле духовных развлечений, например, а человеку они очень даже нужны.

Риндфлейш поднял на него глаза.

– Повторите еще раз, господин учитель. Да, да, человеку очень даже нужны. Наша община принимает это во внимание.

– Так, так, – буркнул Гнус. – Но я подразумеваю посещения нашего города достойными, выдающимися личностями.

– Я тоже так полагаю, господин учитель, и наша община держится того же мнения; завтра она созывает всех братьев во Христе на молитвенное собрание, на котором выступит прославленный миссионер. Вот как обстоят дела.

Гнус понял, что подобраться к актрисе Фрелих будет очень затруднительно. Он подумал и, не найдя больше окольных путей, двинулся напролом.

– В Обществе поощрения искусств нам тоже сулят, так сказать, выступление знаменитости, некоей актрисы… Впрочем, вам это известно не хуже, чем мне, любезный.

Риндфлейш молчал, а Гнус в страстном нетерпении дожидался ответа. Он был убежден, что человек у его ног начинен всеми необходимыми ему сведениями, надо только их из него выудить. Актриса Фрелих была пропечатана в газете, о ней говорили в учительской, ее имя красовалось в окне Кельнера. Весь город знал о ней, кроме него, Гнуса. Любой горожанин лучше, чем он, разбирался в жизни и в людях. Гнус, сам того не сознавая, спокон веку пребывал в этом убеждении и теперь был уверен, что сапожник-гернгутер сообщит ему все сведения о танцовщице.

– Она будет танцевать, любезный. В Обществе поощрения искусств. Воображаю, сколько туда набежит народу.

Риндфлейш кивнул.

– Люди и сами не понимают, куда бегут, – тихо и многозначительно отвечал он.

– Она танцует босиком, любезный. Прямо скажем – редкостное искусство.

Гнус не знал, чем бы все-таки пронять сапожника.

– Вы только подумайте: босиком!

– Босиком, – отозвался Риндфлейш. – О-хо-хо! Точно жены-амалекитянки, плясавшие вокруг идола!

И подхихикнул, единственно из смирения, так как темный человек дерзнул украсить себя словами Священного Писания.

Гнус досадливо ерзал на стуле, как будто слушая перевод нерадивого ученика, который вот-вот «сядет в лужу». Потом уперся кулаками в спинку стула и вскочил.

– Хватит уж вам снимать мерку, любезный, скажите мне без обиняков – вперед без стеснения, – приехала уже актриса Фрелих или не приехала? Вам это должно быть известно.

– Мне, господин учитель? – Опешивший Риндфлейш выпрямился. – Мне? Про танцовщицу?

– Вас от этого знания не убудет, – нетерпеливо добавил Гнус.

– О-о-о! Да не коснется меня грех высокомерия и самовозвеличения. Я готов возлюбить во Господе босоногую сестру мою и буду молиться, чтобы Господь судил ей жребий великой грешницы Магдалины.

– Грешницы? – надменно переспросил Гнус. – А почему вы считаете актрису Фрелих грешницей?

Сапожник стыдливо уставился в навощенный пол.

– Ну конечно, – заметил вконец раздраженный Гнус, – если бы ваша жена или дочь вздумали избрать себе карьеру актрисы, это было бы вам не по душе. Но в иных кругах, с иными нравами… впрочем, кончим этот разговор.

И он сделал жест, говорящий – нечего в четвертом классе заниматься предметом, подлежащим изучению разве что в восьмом.

– Жена моя тоже грешница, – тихим голосом проговорил сапожник, сплетая пальцы на животе и набожно подъемля взор к небу. – И мне самому следует восклицать: Господи, Вседержитель наш, прости нас, повинных в плотском грехе.

Теперь уже изумился Гнус:

– Вы и ваша жена? Да ведь вы же состоите в законном браке.

– Конечно, конечно! И все же мы повинны в плотском грехе, а Господь наш дозволяет его лишь…

Риндфлейш приготовился открыть какую-то тайну, отчего глаза у него сделались круглыми и белесыми.

– Ну… – снисходительно поощрил сапожника Гнус.

В ответ послышался шепот:

– Мало кому дано знать, что Господь дозволяет это лишь для того, чтобы приумножать сонм ангелов в небесах.

– Так, так, – пробурчал Гнус, – очень мило, конечно.

Он, усмехнувшись, поглядел на просветленный лик сапожника, но тут же подавил усмешку и собрался уходить. Теперь он уже верил, что Риндфлейш и вправду ничего не знает об артистке Фрелих. Риндфлейш, вернувшись мыслью к земной жизни, спросил, какой высоты делать голенища. Гнус рассеянно ему ответил, благосклонно, но торопливо откланялся его семейству и быстро зашагал домой.

Он презирал Риндфлейша. Презирал голубую комнату, презирал умственную ограниченность этих людей, их смирение, их пиотистскую экзальтацию и нравственную косность. У него в доме тоже все выглядело довольно убого, но зато, если бы вдруг воскресли древние князья духа, он мог бы на их языке беседовать с ними о грамматическом строе их творений. Он был беден и непризнан; никто не знал, сколь важную работу выполняет он вот уже двадцать лет. Незамеченным, даже осмеянным проходил он среди всех этих людей, но в душе был сопричастен властителям мира. Ни один банкир или венценосец не был облечен большей властью, чем Гнус, и не был больше его заинтересован в незыблемости существующего порядка. Он бился за всех власть имущих, в тиши своего кабинета неистовствовал против рабочих, которые – добейся они своей цели, – вероятно, позаботились бы о том, чтобы и Гнус получал несколько лучший оклад. Молодых учителей, еще более робких, чем он сам, с которыми Гнус отваживался вступать в беседу, он мрачно предостерегал от пагубного тяготения современного духа – подрывать устои. Он хотел, чтобы эти устои были крепки: влиятельная церковь, метко разящая сабля, безоговорочное повиновение, нерушимые традиции. При этом он был атеистом, наедине с собой способным на крайнее свободомыслие. Но как тиран он знал, что2 нужно для того, чтобы держать рабов в повиновении, знал, как укрощать чернь и врага – пятьдесят тысяч строптивых учеников, досаждавших ему. Ломан, видимо, состоял в предосудительной связи с актрисой Фрелих; Гнус краснел при этой мысли, ибо не мог не краснеть. Но преступником Ломан был лишь оттого, что, вкушая запретных радостей, ускользал из-под бдительного надзора учителя. Нет, не на безнравственность ополчался Гнус…

Придя домой, он на цыпочках прокрался мимо кухни; возмущенная его опозданием, домоправительница злобно загремела горшками. На ужин она подала ему колбасу с картошкой, переваренной и вдобавок еще остывшей. Гнус ни словом по этому поводу не обмолвился: девица немедленно уперла бы руки в боки. Гнус не хотел подстрекать ее к мятежу против господина.

Поужинав, он стал у своей конторки. Из-за его близорукости она была сделана несоразмерно высокой. Так как он в течение тридцати лет держал на ней правую руку, его правое плечо сделалось значительно выше левого. «Истинны только дружба и литература», – по обыкновению, произнес он. Почерпнув откуда-то это изречение, он привык к нему и теперь чувствовал потребность всякий раз произносить его, приступая к работе. Что следовало понимать под словом «дружба», он так никогда и не узнал. Оно затесалось случайно, но литература! Ведь это был его заветный труд, о котором человечество ничего не знало, давно зрел он здесь, в тиши, чтобы когда-нибудь, на диво людям, пышным цветом распуститься над его, Гнуса, могилой. Труд этот был посвящен партикулам Гомера!.. Но сегодня рядом лежала тетрадка Ломана и мешала ему сосредоточиться. Он не удержался, раскрыл ее и опять стал думать об актрисе Фрелих. Одно обстоятельство очень его тревожило: он больше не был уверен, что знаменитую танцовщицу-босоножку зовут Розой Фрелих. Эта Фрелих могла оказаться совсем другой особой. Конечно, она не босоножка: сомнения переросли в уверенность. Но все равно ему необходимо найти ее, иначе Ломана не «поймаешь с поличным». В борьбе с этим злосчастным мальчишкой он снова отброшен далеко назад; затаенное волнение душило его, и он закашлялся.

Внезапно, схватив пальто, он кинулся вон из комнаты. Входная дверь была уже заперта на цепочку; Гнус дергал ее, как заправский грабитель. Домоправительница выругалась, он услышал, как она затопала к двери. В последнюю минуту страх придал ему ловкости, дверь поддалась, он выбежал в палисадник и затем на улицу. До городских ворот он то трусил рысцой, то шел торопливым шагом; там он заставил себя идти спокойнее, но сердце у него колотилось.

У него было такое чувство, точно он вступил на запретный путь. Улицы были пусты, он шел вверх и вниз, но все время прямо, заглядывал в переулки и «теснины», останавливался у гостиниц и с мучительной подозрительностью всматривался в окна, где сквозь спущенные занавеси пробивался свет. Он шел по темной стороне улицы – другая была освещена полной луной. Уже вызвездило, ветер утих, шаги Гнуса гулко отдавались в тишине. У ратуши он повернул к крытому рынку и прошелся под его сводами. Среди арабесок листвы арки, башни и колодцы готическими силуэтами вонзались в лунную ночь. Непостижимое волнение овладело Гнусом, он то и дело бормотал: «Вот это было бы… Так сказать. – И затем: – Вперед, без стеснения…»

При этом он зорко всматривался в каждое окно почтамта и полицейского управления. Но, сочтя все же неправдоподобным, чтобы актриса Фрелих скрывалась в одном из этих зданий, вернулся на улицу, с которой только что ушел. В нескольких шагах светилось широкое окно кафе, многие коллеги Гнуса ежевечерне сходились там за кружкой пива. На занавеске обрисовался темный профиль с остроконечной бородкой; рот открывался и закрывался. Это был один из старших учителей, зловредный тип, неуважительно относившийся к Гнусу, считавший, что он расшатывает школьную дисциплину, и возмущавшийся безнравственностью его сына. Гнус задумчиво вглядывался в этого доктора Гюббенета: что он там лопочет себе в бороду? Разгорячился, видно, от пива – зауряднейший обыватель, вот и все! Он, Гнус, не имеет ничего общего с этими людьми по ту сторону окна, ровно ничего; сейчас он это понял и почувствовал удовлетворение. Сидят там, сбившись в кучу, все у них идет как положено, а он – человек, в каком-то смысле подозреваемый, можно даже сказать – отверженный. И мысль о тех, в кафе, перестала больно жалить его. Он кивнул силуэту учителя неторопливо, презрительно и пошел дальше.

Опять пригород. Гнус повернул обратно на Кайзерштрассе. У консула Бретпота, видимо, бал; весь его большой дом освещен, к подъезду то и дело подкатывают экипажи, швейцар и несколько лакеев бросаются к каретам, открывают дверцы, помогают гостям выходить. На ступеньках шуршат шелковые юбки. Какая-то дама задержалась в дверях и с ласковой улыбкой протянула руку молодому человеку, подошедшему пешком. В красивом малом с цилиндром на голове Гнус узнал молодого учителя Рихтера. Он слышал, что Рихтер собирается жениться на богатой девице из видной семьи. В такие семьи учителя обычно даже доступа не имели. И Гнус, скрываясь в потемках, шипел:

– Пролаза, настоящий пролаза! – вполне достоверно.

В своей забрызганной грязью шинели он потешался над человеком со счастливым будущим, перед которым уже сейчас гостеприимно раскрывались все двери; так злобный бродяга, притаившись в темном углу, смотрит на прекрасный мир и, словно держа бомбу за пазухой, тешится мыслью об его гибели. Уверенный в своем превосходстве над Рихтером, Гнус веселился. Он подхихикивал и бессмысленно бормотал:

– Погоди, погоди, ты у меня еще сядешь в лужу – как говорится, в свою очередь, – запомни это, голубчик!

Он пошел дальше, отлично развлекаясь по дороге. Завидев на двери дощечку с именем своего коллеги или старого ученика, Гнус думал: «Вас я тоже еще поймаю с поличным», – и потирал руки. Кроме того, он, как заговорщик, подмигивал старинным домам с островерхими кровлями, убежденный, что в одном из них укрылась актриса Фрелих. Бог ты мой, как она его взволновала, заинтриговала, выбила из колеи. Между ней и Гнусом, по пятам преследовавшим ее в ночи, установилась своего рода связь. Гимназиста Ломана тоже надо было выследить, но этот был как бы индейцем другого племени. На школьных праздниках за городом Гнусу иногда доводилось играть в «солдат и разбойников». Он взбирался на холм, потрясал кулаком в воздухе, выкрикивал команду: «Нападай! Пора! Итак, значит, бей!» – и неподдельно волновался во время разражавшейся схватки. Ведь это всерьез. Школа, игра – это жизнь. Нынешней ночью Гнус играл в индейца на военной трoпe…

Он входил все в больший азарт. Очертания домов, расплывавшиеся во мраке, щекотали его страхом и любопытством; любой угол манил и пугал его. Когда он входил в узкие переулки, ему казалось, что он пускается в опасную авантюру, любой шорох в окне заставлял его замирать на месте с бьющимся сердцем. При его приближении то тут, то там тихонько приоткрывались двери, раз к нему протянулась какая-то рука, прикрытая розовым шелком. Он весь вспотел, бросился наутек и вдруг очутился в гавани – второй раз за сегодняшний день, а ведь в эту часть города его не заносило годами. В лунном свете вздымались громады кораблей. Гнусу пришло на ум, что актриса Фрелих спит в каюте одного из них; на рассвете заревет гудок, и актриса Фрелих отбудет в дальние края. При этой мысли его потребность действовать, направлять события стала неистовой. Справа и слева, тяжело ступая, приближались двое рабочих. Они сошлись перед самым его носом; один спросил:

– Ну, куда махнем, Клаас?

Другой мрачным басом отвечал:

– Прощелыга!

Гнус задумался. Где он мог сегодня слышать это слово? За двадцать шесть лет он так и не научился понимать здешний говор. Он последовал за обоими рабочими и неосвоенными богатствами их лексики по грязным извилистым закоулкам. В одном из этих закоулков грузчики, описав дугу, пришвартовались у большого дома с громадными въездными воротами, на которых покачивался фонарь, освещая изображение голубого ангела. Гнус услышал музыку. Рабочие исчезли в сенях, один из них подхватил мотив. У входной двери Гнус приметил пеструю афишу и стал ее читать. Она сулила «вечернее представление». Дойдя до половины, он вдруг прочитал слова, от которых у него сперло дыхание, его прошиб пот. В страхе и в надежде, что тут что-то не так, он начал читать сначала. Потом сорвался с места и бросился в дом, как в пропасть.

IV

Сени здесь были непомерно широкие и длинные, настоящие сени старинного бюргерского дома, в котором теперь занимались совсем неподходящим делом. Слева из-за полуотворенной двери виднелся отблеск огня и слышался стук кухонных горшков. На двери справа была надпись: «Зал». За этой дверью стоял глухой многоголосый шум, изредка прерывавшийся резкими вскриками. Гнус помедлил в нерешительности, прежде чем нажать ручку; он чувствовал – этот шаг чреват многими последствиями… Толстый, совершенно лысый человек, с кружками пива на подносе, попался ему навстречу. Гнус остановил его.

– Прошу прощения, – забормотал он, – я бы хотел переговорить с артисткой Фрелих.

– О чем это вам вздумалось говорить с ней? – осведомился толстяк. – Она сейчас не разговаривает, а поет. Лучше послушайте.

– Вы, я полагаю, хозяин «Голубого ангела»? Очень рад. Я учитель местной гимназии Нусс и пришел за одним гимназистом, который, видимо, находится здесь. Не укажете ли вы мне точнее его местопребывание?

– А вы, господин учитель, загляните-ка в артистическую, там какие-то молодые люди с утра до вечера околачиваются.

– Ну вот, так оно и есть, – грозно проговорил Гнус. – Согласитесь, любезный, что это ни на что не похоже.

– Э-э, – хозяин нахмурил брови, – это уж не моя забота, кто угощает артисток ужином. Молодые люди заказали вино, а нашему брату только того и требуется. Я не намерен давать по шеям своим клиентам.

Гнус переменил тон:

– Ладно, ладно! А теперь отправляйтесь-ка туда, любезный, и приведите мне этого мальчишку.

– На черта мне туда идти, – идите сами!

Но авантюристический пыл в Гнусе уже иссяк; как жаль, что он открыл местопребывание артистки Фрелих!

– Мне что ж, идти через зал? – робея, спросил он.

– А как же? Идите в заднюю комнату, вон в ту, где окно с красной занавеской.

Он прошел вместе с Гнусом несколько шагов в глубь сеней и показал ему довольно большое окно, изнутри завешенное чем-то красным. Гнус попытался заглянуть в щелку, между тем хозяин с пивом вернулся к двери зала и отворил ее. Гнус побежал за ним, простирая руки, и с отчаянием взмолился:

– Очень вас прошу, любезнейший, приведите мне гимназиста!

Хозяин уже был в зале, он обернулся довольно нелюбезно:

– Да которого вам? Их там целая тройка! Чтоб тебе, старый дурень! – добавил он и скрылся.

«Целая тройка?» – хотел было переспросить Гнус; но сам уже оказался в зале, оглушенный шумом, ничего не видя от горячего пара, затуманившего очки.

– Закрывайте двери, дует, – крикнул кто-то рядом с ним.

В испуге он попытался нащупать ручку, не нашел ее и услышал взрыв смеха.

– Старик, видно, в жмурки играет, – проговорил тот же голос.

Гнус снял очки; дверь уже захлопнулась, он был в ловушке и беспомощно озирался по сторонам.

– Эге, Лоренц, да ведь это тот утренний дуралей, что морочил голову вербовщику.

Гнус не понял, он понимал только одно: вокруг мятеж и мятежники. В полном отчаянии он вдруг заметил свободный стул у столика рядом; оставалось только сесть. Он приподнял шляпу и осведомился:

– Вы разрешите?

Тщетно прождав ответа, он сел. И тотчас же почувствовал себя растворившимся в толпе, а не каким-то нелепым исключением. Никто больше не обращал на него внимания. Опять заиграла музыка, его соседи принялись подпевать. Гнус протер очки и приосанился. Сквозь чад едкого табачного дыма, потных человеческих тел и винного перегара он увидел бесчисленное множество голов; в тупом блаженстве они покачивались так, как им повелевала музыка. Лица и волосы были разные – огненно-рыжие, желтые, темные, красные, как кирпич, и раскачивание этих голов, возвращенных музыкой к первобытно-растительной жизни, напоминало колеблемую ветром огромную гряду пестрых тюльпанов, которая тянулась через весь зал и где-то далеко-далеко исчезала в дыму. Сквозь этот дым нет-нет и прорывалось что-то блестящее, какой-то быстро движущийся предмет. В сиянии рефлектора мелькали плечи, руки, ноги – словом, отдельные части какого-то светлого тела и большой, молча разинутый рот. Пение мелькающего существа поглощали звуки рояля и голоса гостей. Но Гнусу казалось, что эта особа женского пола – сплошной истошный визг. Время от времени она вскрикивала тонким голосом, но так пронзительно, что и гром не мог бы заглушить этот звук.

Хозяин поставил перед Гнусом кружку пива и пошел было дальше. Гнус поймал его за фалду.

– Итак, прошу внимания, любезный! Эта певица и есть фрейлейн Роза Фрелих?

– А то кто же? Сидите и слушайте, раз уж вы сюда заявились.

Он высвободился и ушел.

Наперекор здравому смыслу Гнус надеялся, что певица не Роза Фрелих, что гимназист Ломан никогда не переступал этого порога и что, следовательно, ему, Гнусу, не надо переходить к активным действиям. Возможно ведь, что стихи в тетрадке Ломана – чистая поэзия, не имеющая ничего общего с действительной жизнью, и никакой актрисы Фрелих не существует. Гнус уцепился за эту соломинку, удивляясь, как такая мысль раньше не приходила ему в голову.

Он глотнул пива.

– Ваше здоровье, – сказал его сосед, пожилой бюргер в шерстяной фуфайке и жилете, расстегнутом на толстом животе. Гнус уже давно потихоньку к нему приглядывался. Бюргер выпил свою кружку и бодро вытер рукой желто-бурые усы. Гнус наконец решился:

– Выходит, значит, что это фрейлейн Роза Фрелих развлекает нас своим пением?

Но тут раздались аплодисменты: певица как раз допела одну из песенок. Гнусу пришлось переждать овацию и затем повторить свой вопрос.

– Фрелих? – переспросил сосед. – Да почем я знаю, как зовут всех этих девок. Здесь что ни день, то новая.

Гнус хотел язвительно заметить, что ведь именно фамилия Фрелих стоит на афише, но тут опять заиграл рояль, правда, менее громко, так что можно было даже разобрать слова, которые эта пестрая особа пропела, смущенно и лукаво прижимая к лицу высоко поднятые юбки:

Ведь я невинная малютка…

Гнус определил все это как идиотизм и поставил в связь с тупоумным ответом соседа. Он негодовал все больше и больше. Он вдруг очутился в мире, который являлся как бы отрицанием его самого, среди людей, внушающих ему глубочайшее отвращение, людей, которые не понимали печатного слова и слушали концерт, даже не прочитав программы. Его гвоздила мысль – здесь собралось несколько сотен человек, и все они не «записывают», не стараются «ясно мыслить», а, напротив, одурманивают свой мозг и беззастенчиво предаются «посторонним занятиям». Он с жадностью глотнул пива… «Если бы они знали, кто я!» Постепенно чувство собственного достоинства вновь утвердилось в нем, он успокоился, как-то даже размяк под воздействием пропитанного человеческими испарениями теплого воздуха – этого парового отопления, в котором воду заменяет кровь. Чад становился все гуще, смутный мир отступал куда-то вдаль… Он потер себе лоб; ему казалось, будто та особа на эстраде уже много раз пропела, что она «невинная малютка». Теперь она кончила петь, и зал захлопал, зарычал, завизжал, затопал ногами. Гнус несколько раз хлопнул в ладоши у самых своих глаз, с удивлением на это воззрившихся. Им овладело сильное, безумное, почти необоримое желание застучать обеими ногами сразу. У него хватило сил удержаться, но искушение не озлило его. Он блаженно улыбался, мысленно решив, что таков человек. «Животное, вот и все», – добавил он.

Певица спустилась в зал. Рядом с эстрадой открылась дверь. Гнус почувствовал, что из-за двери кто-то смотрит на него. Один-единственный человек стоял к нему лицом и смеялся; и это был – вполне достоверно – не кто иной, как гимназист Кизелак!

Убедившись в этом, Гнус вскочил. Ему показалось, что он на мгновение забылся и гимназисты уже воспользовались его забытьем для своих безобразий. Он растолкал двух солдат, протиснулся между ними и устремился вперед. Какие-то рабочие не пожелали пропустить его, а один из них сбил у него шляпу с головы. Гнус поднял ее и снова надел, всю перепачканную; кто-то крикнул:

– Ганс! Смотри! До чего хороша шляпа!

Кизелак в глубине зала корчился со смеху. Гнус прорывался дальше, от неистового волнения у него стучали челюсти. Но сзади кто-то держал его. Он опрокинул грог у одного матроса; тот потребовал оплаты убытка. Гнус удовлетворил его требование. Теперь перед ним открылось свободное пространство в несколько шагов. В смертельном испуге, но не сводя глаз с Кизелака, он отпрянул от той бездны разврата, которая перед ним разверзалась. Вдруг он наскочил на что-то мягкое, и рослая толстая женщина в распахнувшемся коричневом манто, под которым почти никакой другой одежды не было, разгневанно повернулась к нему. Мужчина не менее плотного телосложения, тщательно причесанный, но тоже в одном трико да еще в потрепанной куртке на плечах, подбежал и впутался в свару. Гнус, оказывается, выбил из рук толстухи тарелочку для сбора денег, несколько монет укатилось. Все кинулись на поиски; Гнус тоже помогал искать суетливо и растерянно. Возле его головы, пригнутой чуть не к самому полу, шаркали ноги; вокруг слышались ругань, проклятия, руки каких-то наглецов тянулись к нему. Гнус выпрямился, весь красный, с зажатой в кулаке двухпфенниговой монетой. Он тяжело дышал и невидящим взором вглядывался в лица врагов. Вот уже второй раз за сегодняшний день ему в лицо дул ветер мятежа. Он стал неуклюже отбиваться, казалось сражаясь с полчищами врагов, но в этот момент увидел Кизелака, повалившегося на рояль; все тело гимназиста сотрясалось. Теперь он уже слышал, как тот смеется. Тут Гнуса обуял сумасшедший страх – страх тирана, когда в его дворец врывается чернь и конец уже неотвратим. В этот миг он был способен на любое злодеяние, границ возможного для него более не существовало. Он крикнул замогильным голосом:

– В каталажку, в каталажку!

Кизелак, увидев его перед самым своим носом, повиновался. Он юркнул в дверь около эстрады. Очнувшись, Гнус обнаружил, что тоже находится за этой дверью. В глаза ему бросилась красная занавеска и рука, высунувшаяся из-за нее. Он хотел схватить эту руку, но услышал, как кто-то прыгнул. Приподняв занавеску, Гнус увидел, что Кизелак рысью бежит через сени. В то же мгновение какая-то фигура выскочила на улицу, Гнус успел разглядеть ее – фон Эрцум. Он встал на цыпочки, но окно было слишком высоко, попытался вскарабкаться на подоконник и, повиснув на локтях, услышал за спиной тонкий голос:

– Смелее, смелее, вы, видно, еще сильный мужчина!

Он плюхнулся вниз, обернулся: позади него стояла пестрая особа женского пола.

Несколько секунд Гнус смотрел на нее; его челюсти беззвучно шевелились. Наконец он выдавил из себя:

– Вы, вы – вполне достоверно – артистка Фрелих?

– Ну да, – отвечала она.

Гнус и без того знал это.

– И вы упражняетесь здесь в своем искусстве?

Он хотел, чтобы она и это подтвердила.

– Глупый вопрос, – заметила дама.

– Значит… – Гнус перевел дух и указал назад, на окно, в которое выскочили Кизелак и фон Эрцум. – Скажите, пожалуйста, а позволительное ли это дело?

– Что именно? – удивилась дама.

– Ведь они гимназисты, – сказал Гнус и дрожащим, глухим голосом повторил: – Гимназисты!

– Ну и пусть. Мне-то что?

Она рассмеялась. Гнуса взорвало:

– Вы отвлекаете их от школьных занятий и прямого исполнения долга. Вы их соблазняете!

Артистка Фрелих перестала смеяться; она ткнула себя в грудь указательным пальцем:

– Я? Да вы, верно… того…

– Так вы, значит, еще отпираетесь? – воинственно настаивал Гнус.

– А зачем? Мне это, слава тебе господи, ни к чему. Я артистка. Скажите, а принимать от мужчин цветы мне тоже нельзя без вашего позволения? – Она показала рукой на угол комнаты, где с двух сторон наклонно повешенного зеркала были заткнуты большие букеты, и, вздернув плечи, добавила: – Может, это тоже непозволительно? Да кто вы, собственно, такой?

– Я? Я учитель гимназии, – отвечал Гнус, и это звучало, как: я властитель мира.

– Ага, – уже мягче заметила она, – тогда вам тоже наплевать, чем занимаются эти молодые люди.

Подобное мировоззрение не укладывалось в мозгу Гнуса.

– Советую, – начал он, – вам и вашим присным без промедления покинуть этот город, в противном случае, – он снова возвысил голос, – я приложу все усилия, чтобы испортить вам карьеру или вовсе погубить ее. Я сумею – так сказать – заинтересовать вашими делами полицию.

При этом слове на лице артистки Фрелих изобразилось откровеннейшее пренебрежение.

– Если она до тех пор не сцапает вас, что, на мой взгляд, весьма вероятно. До меня же ей никакого дела нет. А в общем, мне вас жалко! Эх вы!

Но очевидно было, что она не сострадает ему, а все больше и больше злится.

– Скажите на милость, попал в дурацкое положение и еще куражится. Мало, что ли, над вами смеялись? А ну, живо отправляйтесь в полицию. Вас тут же и схватят. Нет, надо же набраться такого нахальства! Просто смешно, особенно женщине, привыкшей к вежливому обхождению. Вот возьму да и напущу на вас кого-нибудь из знакомых офицеров. Да от вас мокрого места не останется.

На ее торжествующем лице и вправду изобразилось сострадание.

Поначалу он пытался перебить артистку Фрелих. Но под натиском ее решительности его мысли, уже облекшиеся в слова и готовые сорваться с языка, мало-помалу стали отступать и наконец затерялись в недрах Гнуса. Он окаменел – эта особа не была вырвавшимся из-под его власти, заартачившимся гимназистом, которого всю жизнь надлежало держать в ежовых рукавицах, а к таковым относились все местные жители. Нет, она была чем-то новым. От всего, что она говорила, веяло странным, будоражащим нервы ветром. Она была силой посторонней, но почти равноправной. Потребуй она от него ответа, он бы уже не нашелся, что сказать. В нем зарождалось какое-то небывалое чувство, похожее на уважение.

– Ну да что там толковать!.. – Она пренебрежительно замолчала и повернулась к нему спиной.

Рояль опять заиграл. Дверь отворилась, пропуская толстую женщину, с которой у Гнуса произошло столкновение, а также ее супруга, и тотчас снова захлопнулась. Толстуха поставила на стол тарелку, и складки ее манто заходили гневливыми волнами.

– Четырех марок не набралось, – объявил супруг. – Голоштанники! Лоботрясы!

Артистка Фрелих бросила холодно и колко:

– Вот этот господин хочет жаловаться на нас в полицию.

Гнус что-то залопотал, испуганный явно превосходящими силами противника. Толстая женщина круто повернулась и смерила его взглядом. Выражение ее лица показалось ему нестерпимо наглым, он покраснел, опустил взор, который наткнулся на толстые икры в трико телесного цвета, вздрогнул и поспешил еще больше потупиться. Тут муж, стараясь говорить вполголоса, что давалось ему с трудом, заявил:

– Да ведь скандал-то поднял он! А я уж давно предупреждал Розу, что вышвырну всякого, кто вздумает устраивать сцены ревности и воображать, что он один здесь хозяин. Эх вы – соперничать с мальчишками! Вас уж небось и полиция взяла на заметку как сладострастного старикашку.

Но жена толкнула его: у нее, видимо, сложилось иное мнение о Гнусе.

– Тише ты! Да он мухи не обидит, – и, повернувшись к Гнусу, продолжала: – В бутылку полез, голубчик! Ну не беда, человек иной раз взъерепенится, сам не знает с чего. А с Кипертом лучше не связываться: он как вообразит, что я ему изменяю, так прямо на стену лезет. Садитесь-ка лучше да выпейте винца!

Она скинула со стула юбки и пестрые штаны, взяла со стола бутылку и налила Гнусу вина. Он выпил во избежание лишних разговоров.

– Давно вы знакомы с Розой? – полюбопытствовала толстуха. – Сдается мне, что я вас еще не видела.

Гнус что-то ответил, но рояль поглотил его ответ.

Артистка Фрелих пояснила:

– Он учитель тех мальцов, что околачиваются у меня в уборной.

– А-а, так вы учитель? – сказал артист. Он тоже выпил, щелкнул языком и вернулся к своему обычному благодушному состоянию. – Раз так, вы свой человек. Вы, значит, тоже будете голосовать за социал-демократическую партию. А не то придется вам ждать до седых волос повышения учительских окладов. С искусством то же самое: вечный полицейский надзор, а в кармане шиш. Наука, – он указал на Гнуса, – и искусство, – указал на себя, – одного поля ягоды.

Гнус ответил:

– Может, это и так, но вы исходите из неправильной предпосылки. Я не народный учитель, а доктор педагогических наук Нусс и преподаю в здешней гимназии.

Артист сказал только:

– Ваше здоровье!

Каждый волен именовать себя как угодно, и если кому-нибудь вздумалось играть роль доктора наук, то это еще не повод для вражды.

– Так вы, значит, учитель, – добродушно промолвила женщина. – Тоже нелегкий хлеб. А сколько вам лет?

Гнус отвечал с готовностью, как ребенок:

– Пятьдесят семь.

– Ну и перепачкались же вы! Давайте-ка сюда вашу шляпу, попробую ее хоть немножко отчистить.

Она взяла у него с колен широкополую шляпу, вычистила ее, даже разгладила поля и заботливо надела ему на голову. Затем, окинув пытливым взглядом плоды своих трудов, игриво похлопала его по плечу. Он сказал с кривой улыбкой:

– Благодарствуйте – конечно и безусловно – за любезность, голубушка.

То, что он сейчас испытывал, было не только угрюмой признательностью властелина за добросовестное исполнение обязанностей. Эти люди, для которых он оставался инкогнито, хотя и назвал себя полным титулом, отнеслись к нему с искренней теплотой. Непочтительность он им в вину не ставил. У них ведь явно не имелось «должного мерила». Этим он объяснял и свое желание хотя бы на несколько минут забыть о строптивом мире, отдохнуть от постоянного напряжения, разоружиться.

Толстый актер вытащил из-под валявшихся на стуле кальсон два германских флага, фыркнул и подмигнул Гнусу, как давнему единомышленнику. Толстая актриса окончательно перестала его бояться; Гнус тем временем понял, что ее наглый взгляд – следствие темного слоя грима под глазами. Только по отношению к артистке Фрелих он не чувствовал себя свободно. Правда, она стояла в стороне, всецело занятая собой, – задрав подол юбки, пришивала к нему гирлянду матерчатых цветов.

Пианист закончил пьесу громчайшим аккордом. Зазвенел звонок. Актер сказал:

– Наш выход, Густа.

И великодушно предложил Гнусу:

– Вы бы посмотрели, как мы работаем, господин учитель.

Он скинул с плеч потрепанную куртку; жена его, сбросив манто, погрозила Гнусу пальчиком:

– Смотрите у меня, поскромнее с Розой; умерьте свой темперамент.

Кто-то приоткрыл дверь снаружи, и Гнус с удивлением увидел, что толстая чета не без грации пустилась в пляс, подбоченясь и закинув головы, с самодовольной улыбкой на устах, призывающей зрителей к аплодисментам. И правда, их появление вызвало радостный шум в зале.

Дверь затворилась, Гнус остался наедине с артисткой Фрелих. Он тревожился: что-то сейчас будет? – и шмыгал глазами по комнате. На полу, между зеркалом с букетами и столом, за которым он сидел, валялись грязные полотенца. На столе, кроме двух винных бутылок, было множество пахучих банок и склянок. Стаканы с вином стояли на нотах. Гнус боязливо отодвинул свой стакан от корсета, который толстуха швырнула на стол.

Артистка Фрелих шила, поставив ногу на стул, заваленный фантастическими костюмами. Гнус не смотрел на нее, этого бы он себе не позволил, но нечаянно увидел ее отражение в зеркале. Едва успев бросить первый испуганный взгляд в зеркало, он уже установил, что ее длинные, очень длинные черные чулки вышиты лиловым. Некоторое время он не смел поднять глаза. Затем в страхе обнаружил, что голубое шелковое платье, переливающееся под черной сеткой, не закрывает ее плеч и что всякий раз, как она взмахивает иглой, под мышкой мелькает что-то белокурое. Тут уж Гнус перестал смотреть…

Тишина тяготила его. В зале тоже стало гораздо тише. Оттуда доносились только отрывистые стонущие звуки, хрипловатые и мирные, какие обычно издают утомленные толстяки. Но вот наступило полное молчание: стало слышно, как, дребезжа, пригнулось что-то металлическое. Внезапное «гоп!» – и два тяжелых прыжка, один за другим. Затем бурная овация и перекрывающие ее крики: «Черт побери! Что за молодцы!»

– Готово дело!.. – сказала артистка Фрелих и сняла ногу со стула. Цветы были пришиты. – Ну, а вы что там приумолкли?

Гнус взглянул на нее и сразу ошалел от ее пестроты. Волосы у нее были красно-розовые, даже с лиловым оттенком; в них блистала и переливалась диадема из зеленых стекляшек. Черные-пречерные брови лихо заламывались над синими глазами. Но сверкающие, обольстительно-пестрые краски ее лица – красноватые, голубые, жемчужные – были покрыты пыльным налетом. Прическа выглядела измятой, казалось – часть ее сияния отлетела в пропитанный чадом трактирный зал. Голубой бант вяло свешивался с шеи, а цветы на юбке кивали мертвыми головками. Лак на туфлях потрескался, на чулках выступили два больших пятна, шелк короткого платья переливался в разошедшихся складках. Округлые, нежные плечи, казалось, были захватаны чужими руками, и белизна ссыпалась с них при каждом торопливом движении. Гнус уже знал, что ее лицо бывает заносчивым и злым, но пока что артистка Фрелих с готовностью убирала это выражение, забывала о нем. Она смеялась над людьми, над собой.

– Поначалу вы себя выказали живчиком, – заметила она.

Гнус весь обратился в слух. Внезапно он сделал деревянный прыжок, точь-в-точь старая кошка. Артистка Фрелих, взвизгнув, отпрянула. Гнус распахнул красное окно… Увы, голова, мелькнувшая за занавеской, уже скрылась.

Он вернулся на прежнее место.

– Что вы народ пугаете? – сказала она.

Он, даже не извинившись, прямо устремился к цели:

– Вы, наверно, знаете многих здешних юнцов?

Она стояла, чуть-чуть раскачивая бедрами.

– Я вежлива со всеми, кто прилично ведет себя со мной.

– Разумеется. Да и кто бы посмел… А что, гимназисты, как правило, так сказать, понимают толк в обхождении?

– Вы, видно, решили, что я с утра до ночи вожусь с этими молокососами. Я вам не нянька из детского сада.

– Ну, опять-таки – конечно же, конечно! – И, стараясь напомнить ей, подсказать: – Обычно они носят форменные фуражки.

– Когда они в фуражках, я узнаю, что это гимназисты. Да и вообще я не какая-нибудь дура.

Он подхватил:

– Отнюдь, отнюдь нет!

Она немедленно насторожилась:

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что все знание людей… – Он испуганно и умоляюще простер к ней руку. – Я говорил о знании людей. Не каждому дается это знание – трудное и горькое.

Опасаясь потерять ее расположение, желая войти к ней в доверие, потому что она была ему нужна и потому что он боялся ее, Гнус открылся артистке Фрелих больше, чем обычно открывался толпе.

– Да, горькое, но необходимое, чтобы заставить людей служить себе, чтобы, презирая их, властвовать над ними.

Она его поняла.

– Я то же говорю. Не так-то просто получить что-нибудь с этой шушеры.

Артистка Фрелих придвинула себе стул.

– Вы понятия не имеете о нашей жизни. Всякий, кто бы сюда ни сунулся, воображает, что здесь только его и ждали. Каждому чего-то надо, а потом, даже думать противно, они еще на каждом шагу грозят нам полицией. Вот вы… – кончиком пальца она коснулась его колена, – прямо с этого и начали. Ну да нет худа без добра!

– Я ни в коем случае не позволил бы себе отказать даме в должном почтении, – заверил Гнус.

Ему было не по себе. Эта пестрая особа женского пола говорила о вещах, в которых он не очень-то разбирался. Вдобавок ее колени уже втиснулись между его колен. Она поняла, что он готов осудить ее, и в мгновение ока состроила смиренную, рассудительную мину.

– Надо выбраться из этой грязи и жить по-порядочному. – И, так как он промолчал, поспешила добавить: – А правда, вино недурное? Его притащили ваши мальцы. Они прямо носом землю роют. А у одного так и деньжонки водятся.

Она опять наполнила его стакан. И, чтобы подольститься, продолжала:

– То-то смеху будет, когда эти дураки вернутся и узнают, что вы до капельки выдули ихнее вино. Ей-богу, люблю иной раз кому-нибудь насолить. Это жизнь меня такой сделала.

– Ясно и самоочевидно, – пролепетал Гнус; держа в руке стакан, он стыдился, что пьет вино Ломана. Ведь ученик, плативший за это вино, был не кто иной, как Ломан. Ломан был здесь и удрал раньше других. Наверно, он и сейчас где-то поблизости. Гнус покосился на окно: на занавеске по-прежнему виднелся бесформенный контур чьей-то головы. Гнус знал: стоит ему подскочить к окну, и голова скроется. Внутреннее чувство подсказывало ему, что это Ломан. Ломан, худший из всех, высокомерно строптивый и даже не называвший его «этим именем». Ломан был тем невидимым духом, с которым единоборствовал Гнус. Двое других не были духами, и они не довели бы его до этих злачных мест, до необычных поступков, которые он теперь совершал, до уборной артистки Фрелих, где он теперь сидел, вдыхая запахи грима и искусительных костюмов. Но из-за того же Ломана ему надо было оставаться здесь. Уйди он, Ломан немедленно водворится на его место и будет смотреть в пестрое лицо артистки Фрелих, а она еще ближе пододвинет свой стул. При мысли, что об этом, слава тебе господи, не может быть и речи, Гнус машинально осушил стакан. Благодатное тепло согрело его внутренности.

Оба толстяка в зале, отдуваясь, закончили очередной номер программы.

Тапер громко заиграл какую-то воинственную мелодию, и два голоса, звенящих честным патриотическим восторгом, с заразительной горячностью запели:

Наш черно-бело-красный флаг,

На мачте гордо рей!

Дрожа от страха, видит враг

Тебя среди морей.

Артистка Фрелих заметила:

– Это их коронный номер, стоит посмотреть.

Она приоткрыла дверь с таким расчетом, чтобы публика не заметила ее и Гнуса, и подтолкнула его к образовавшейся щелке. Он увидел обоих толстяков, взгромоздившихся на турник; обмотав чресла черно-бело-красными флагами, они с задорным и победоносным видом во все горло распевали:

Где ни появишься вдали

Ты над равниной вод —

Наш флаг, во всех концах земли

Встречаешь ты почет.

Ясно было, что публика взволнована до глубины души. Ряды ее колыхались, и мозолистые ладони хлопали одна о другую.

После каждого куплета наиболее хладнокровные зрители шикали, с трудом восстанавливая спокойствие. По окончании номера разразилась бурная овация. Артистка Фрелих за дверью сделала широкий жест, как бы охватывающий всю публику, и сказала:

– Ну, разве не дурачье? Ведь любой из них споет эту глупую матросскую песенку лучше, чем наша Густа со своим Кипертом. Киперт и Густа отлично знают цену всем своим штукам. Голоса у них никудышные, и слуха тоже нет. Ну, да раз уж обкрутили пузо флагами – люди и лезут вон из кожи. Если бы публика разбиралась в пении, она бы еще приплаты потребовала от наших толстяков. Что, не так разве?

Гнус с нею согласился. Они объединились в горделивом презрении к толпе.

– Смотрите, что сейчас будет, – сказала она и, прежде чем толстяки успели начать свой номер «на бис», высунула голову в зал.

– Го-го-го! – прокатилось там.

– Слыхали? – с удовлетворением спросила она. – Целый вечер пялились на меня, а стоило мне неожиданно высунуть нос, и опять ржут как лошади.

Гнус подумал, что точно такие же звуки слышатся в классе при любом неожиданном происшествии, и решил:

– Все они одинаковы.

Артистка Фрелих вздохнула.

– Ну, сейчас мой черед, хочешь не хочешь – иди в зверинец!

Гнус заторопился.

– Так уж вы… того… закройте дверь.

И сам ее захлопнул.

– Мы отвлеклись от темы нашего разговора. Вы должны сказать мне всю правду о гимназисте Ломане. Ваше запирательство только ухудшит его положение.

– Опять за свое? Похоже, что вы маленько тронулись.

– Я учитель! А этот малый заслужил наистрожайшую кару. Исполните же свой долг, дабы преступник не избег правосудия!

– Бог ты мой, да вы, видно, собрались сделать из него котлету. Как, вы говорите, его зовут? У меня плохая память на имена. И как он выглядит?

– Лицо желтоватое; лоб, можно сказать, широкий, и он его так высокомерно морщит, и на лоб, можно сказать, спадают черные пряди. Роста среднего, а движения у него какие-то небрежные и гибкие, в чем, конечно, выражается разнузданность чувств…

Гнус жестом дописал картину. Ненависть сделала из него портретиста.

– Ну и?.. – спросила артистка Фрелих, двумя пальчиками дотронувшись до уголка губ. Но Ломан уже стоял перед ее глазами.

– Он – суммирую – довольно-таки фатоват и вдобавок еще вводит людей в заблуждение, заставляя их полагать, что его меланхолические и небрежные повадки – нечто врожденное, а не следствие презренного и недостойного тщеславия.

Она прервала его:

– Хватит! Рада бы вам служить, да об этом мальце мне сказать нечего.

– Вдумайтесь! Дальше!

– Увы! – Она состроила гримасу.

– Я знаю, что он был здесь; тому имеются доказательства!

– Ну, значит, вы все равно его застукаете, что тут разговаривать.

– У меня в кармане домашняя тетрадь Ломана; если я вам ее покажу, вы не сможете больше отпираться… Так как же, показать, фрейлейн Фрелих?

– Умираю от любопытства.

Он сунул руку в карман, вытащил ее, ничего не захватив, краска залила его лицо, – еще раз собрался с силами… Она читала стихи Ломана, запинаясь, как ребенок читает по букварю, и вдруг вскипела:

– Нет, это, ей-богу, низость. «Коль в интересном положенье…» Посмотрим еще, кто раньше окажется в интересном положении. – Потом задумчиво добавила: – А он не так глуп, как я думала.

– Вот видите! Значит, он вам знаком!

Она быстро поправилась:

– Кто вам сказал! Э, нет, милашка, меня не поймаешь!

Гнус кинул на нее язвительный взгляд. И вдруг топнул ногой: столь беззастенчивая ложь вывела его из себя. Не подумавши, он и сам соврал:

– Уж я знаю, я его видел!

– Тогда все в порядке, – спокойно ответила она. – Во всяком случае, теперь меня разобрала охота с ним познакомиться.

Она неожиданно наклонилась, так что ее грудь коснулась его плеча, легонько провела пальцем у него под подбородком, дотронулась до плешивого местечка в бороде и вытянула губы, как сосунок.

– Представьте его мне, идет?

И не удержалась от смеха: лицо у Гнуса было такое, словно эти тонкие пальчики сдавили ему глотку.

– Да, ваши гимназисты шустрые ребята. Наверно, оттого, что у них такой шустрый учитель.

– Который же из них вам, так сказать, больше нравится? – со страшной тоской спросил Гнус.

Она отодвинулась, и лицо ее без всякого перехода вновь приняло смиренное и благоразумное выражение.

– А с чего вы взяли, что мне вообще нравится кто-нибудь из этих дурачков? Ах, если бы вы знали… Ей-богу, я бы отдала всех этих вертопрахов за почтенного человека, в зрелых годах, с добрым сердцем и практической сметкой, у которого не одни только развлечения в голове… Ну, да что вы, мужчины, в этом понимаете, – не без грусти добавила она.

Вернулась чета толстяков. Жена, еще не отдышавшись, поинтересовалась:

– Ну, как он себя вел?

Рояль опять заиграл.

– Пора и за работу. – Артистка Фрелих накинула на плечи шаль и стала еще пестрее.

– А вас уж, наверно, домой тянет? – спросила она. – Ничего удивительного, у нас тут не райские кущи. Но завтра вы должны прийти; ваши гимназисты, того и гляди, опять набезобразничают. Ну, да вы и сами это понимаете.

И ушла.

Гнус, окончательно сбитый с толку этим неожиданным заключением, не возражал. Артист открыл двери.

– Идите за мной следом, и все обойдется спокойно.

Гнус поплелся за ним по свободному проходу, которого он раньше не заметил. За несколько шагов до двери артист круто повернул назад. Гнус еще раз увидел промелькнувшие в глубине зала обнаженные руки, плечо, над дымом и гамом посреди пестрого вихря взблеснул ярко освещенный кусок нагого тела… Вынырнувший откуда-то хозяин с пивом крикнул:

– Доброй ночи, господин профессор! Не забывайте наше заведение! Милости просим!

В подворотне Гнус помешкал, стараясь очнуться. Под действием холодного воздуха ему уяснилось – не выпей он вина и пива в неурочный час, всей этой истории бы не было.

Едва выйдя из ворот, Гнус отпрянул: к стене жались три фигуры. Он скосил на них глаза из-под очков – да, это были Кизелак, фон Эрцум и Ломан.

Он круто повернул; позади него слышалось пыхтение, явно негодующее; так пыхтеть могла только самая широкая из трех грудей – грудь фон Эрцума. Затем раздался скрипучий голос Кизелака:

– В доме, из которого кто-то сейчас вышел, царят гнуснейшие нравы.

Гнус вздрогнул и заскрежетал зубами – от ярости и страха.

– Я вас в порошок сотру. Завтра обо всем – так сказать – доложу директору.

Никто не отвечал. Гнус снова повернул и крадучись ступил несколько шагов среди зловещего молчания.

Потом Кизелак медленно проговорил три слова. У Гнуса за это время трижды пробежали по спине мурашки:

– И мы доложим.

V

Ломан, граф Эрцум и Кизелак гуськом прохаживались по залу. Когда они поравнялись с эстрадой, Кизелак пронзительно свистнул.

– В каталажку! – скомандовал он, и они протиснулись в артистическую.

Толстуха что-то чинила.

– Ну? – сказала она. – Куда это вы подевались, молодые люди? Нас тут развлекал ваш учитель.

– Мы с ним не знаемся, – объявил Ломан.

– Почему так? Очень образованный человек, а главное, ничего не стоит обвести его вокруг пальца.

– Ну и обводите!

– Да что вы, смеетесь, я-то тут при чем? Хотя кое-кому из нас…

Она не договорила, потому что Кизелак пощекотал ее под мышками, предварительно убедившись, что никто их не видит.

– Полегче, полегче, мальчик. – Она сняла пенсне с кончика носа. – Попадетесь на глаза Киперту, уж он вам покажет.

– А разве он кусается? – спросил Кизелак, не меняя позы. В ответ она таинственно кивнула, словно убеждая ребенка, что домовой и вправду существует.

Тут вмешался Ломан. Засунув руки в карманы, он развалился на стуле у зеркала.

– Ты нахал, Кизелак, и, несомненно, пересолил с Гнусом. Зачем тебе понадобилось дразнить его, когда он уж и без того уходил? Он ведь тоже только человек, и нечего ему приписывать сверхчеловеческую подлость. А теперь он может здорово подвести нас.

– Пусть попробует, – хвастливо отвечал Кизелак.

Эрцум сидел посреди комнаты, упершись локтями в стол; он что-то бурчал себе под нос: его красное лицо под рыжей щетинистой шевелюрой, блестевшей в свете лампы, было упорно обращено к двери. Внезапно он стукнул кулаком по столу.

– Если эта скотина еще раз сунется сюда, я ему все кости переломаю!

– Здорово! – заметил Кизелак. – Тогда он не сможет вернуть нам наши сочинения. Мое – сплошная чушь!

Ломан с улыбкой следил за ними.

– Малютка, видно, основательно вскружила тебе башку, Эрцум. В тебе говорит настоящая любовь.

В зале стихли аплодисменты, и дверь открылась.

– Сударыня, здесь из-за вас готовится убийство, – объявил Ломан.

– Оставьте при себе ваши глупые остроты, – сердито отрезала она. – Я говорила с вашим учителем; он тоже от вас не в восторге.

– Что ему надо, этому старому ослу?

– Сделать из вас котлеты – больше ничего.

– Фрейлейн Роза! – пролепетал Эрцум; с того момента, как она вошла в комнату, спина его выражала смирение, а взгляд – мольбу.

– С вами тоже каши не сваришь, – заявила она. – Надо было сидеть в зале и хлопать что есть мочи. Какие-то проходимцы собирались меня освистать.

Эрцум бросился к двери.

– Где они, покажите, где?

Она потянула его назад.

– Скандальте, скандальте, господин граф. Меня сегодня же вечером вышвырнут отсюда. И вы отвезете меня в свой дворец!

– Вы не правы, сударыня, – сказал Ломан. – Он сегодня опять бегал к своему опекуну, консулу Бретпоту. Но этот мещанин ничего не смыслит в великих страстях и денег ему не дает. Эрцум, если б это от него зависело, готов был бы сложить к вашим ногам все: имя, блестящую будущность, состояние. Ей-богу, он достаточно прост, чтобы так это и сделать. Поэтому, сударыня, грех вам злоупотреблять его простотой. Пожалейте его!

– Я сама знаю, что мне делать, трещотка вы этакая… У вашего дружка хоть и не такой длинный язык, да зато больше шансов, что он у меня…

– Дойдет до конца соответствующего класса, – закончил Кизелак.

– А вас я насквозь вижу, вы – грязный шептун. – Она поближе подошла к Ломану. – Здесь вы строите из себя недотрогу, а за спиной сочиняете про людей невесть какие пакости.

Ломан смущенно рассмеялся.

– Запомните, вы последний, кому я дам повод хвастаться тем, что я в интересном положении. Понятно вам? Последний.

– Ну что ж! Последний так последний. Я подожду, – со скучливой миной отвечал Ломан, и как только она повернулась к нему спиной, вытянул ноги и поднял глаза к потолку. Ведь он-то присутствовал здесь не в качестве заинтересованного лица, а как иронизирующий зритель. Ему до нее никакого дела нет. С его, Ломана, чувствами дело обстоит куда серьезнее, но об этом никто никогда не узнает… Его панцирь – насмешка…

Передохнувший рояль снова забренчал.

– Роза, твой любимый вальс, – сказала толстуха.

– Кто хочет танцевать? – спросила Роза. Она уже покачивала бедрами и улыбалась Эрцуму. Но Кизелак опередил мешковатого графа. Он обнял Розу, закружился с нею и вдруг коварно ее оттолкнул. Она чуть не упала. При этом он показал ей язык и исподтишка ущипнул в зад. Она испугалась и сказала сердито, но, впрочем, не без нежности:

– Если ты, шельмец, еще раз такое сделаешь, я скажу ему, и он с тебя шкуру спустит.

– Ну, это ты брось, – шепотом посоветовал Кизелак. – У меня тоже найдется, что ему сказать.

Они смеялись, стараясь сохранить неподвижные лица. Эрцум ошалелыми глазами смотрел на них; его красная физиономия покрылась каплями пота.

Ломан между тем пригласил толстуху. Роза отошла от Кизелака и смотрела на Ломана; он был хороший танцор. В его руках толстуха казалась невесомой.

Решив, что с него довольно, Ломан милостиво кивнул своей даме и, не замечая Розы, сел на место. Она подошла к нему.

– Так и быть, потанцую с вами, хоть на что-нибудь да пригодитесь!

Он пожал плечами, придал своему лицу подчеркнуто безразличное выражение и поднялся. Она вальсировала долго, сладострастно и самозабвенно.

– Может быть, хватит? – учтиво осведомился Ломан.

Она очнулась.

– В таком случае… я хочу пить! – воскликнула она, с трудом переводя дыхание. – Господин граф, дайте мне чего-нибудь выпить, не то я свалюсь.

– Он и сам-то едва стоит на ногах, – заметил Ломан. – И рожа у него точно пьяная луна.

Эрцум сопел, как будто бы это он все время крутил девицу. Он наклонил бутылку, задрожавшую в его руке, но из нее почти ничего не вылилось. Растерянно взглянул на Розу. Она смеялась. Толстуха сказала:

– Ваш учитель – мастер насчет выпивки.

Эрцум понял. В глазах у него помутилось. Он схватил пустую бутылку за горлышко, как палицу.

– Тсс! – остановила его Роза. Смерив его пристальным взглядом, она сказала: – Я уронила под стол платок. Поднимите-ка его.

Эрцум наклонился, сунул голову под стол и потянулся за платком. Но колени его подогнулись; он пополз на животе – Роза не сводила с него глаз, – схватил платок зубами и на четвереньках вылез из-под стола. Так он и замер, с закрытыми глазами, одурманенный жирным пахучим вкусом сероватой тряпки, измазанной гримом. Возле его опущенных век, почти вплотную, но недоступная, стояла женщина, о которой он мечтал днем и ночью, в которую он верил, за которую положил бы жизнь! И потому, что она была бедна, а он еще не был вправе поднять ее до себя, ей приходилось подвергать опасности свою чистоту, общаться с грязными людишками, даже с Гнусом. Страшная и странная судьба!

Налюбовавшись своей затеей, она взяла платок у него из рук и сказала:

– Молодчина, песик!

– Очаровательно! – заметил Ломан.

А Кизелак, поднеся ко рту палец с обгрызенным ногтем, задорно взглянул сначала на одного приятеля, потом на другого:

– Не задаваться! Вы все равно не дойдете до конца класса и не достигнете цели.

И подмигнул Розе Фрелих. Сам он уже достиг цели.

Ломан сказал:

– Половина одиннадцатого, Эрцум, твой пастор уже воротился из пивной, и тебе пора бай-бай.

Кизелак что-то шепнул Розе игриво, но с угрозой. Когда оба других вышли, он уже куда-то исчез.

Приятели зашагали к городским воротам.

– Я могу тебя проводить подальше, – заметил Ломан. – Мои старики на балу у консула Бретпота. А почему, спрашивается, нашего брата не приглашают? Там отплясывают гусыни, вместе с которыми я брал уроки танцев.

Эрцум что есть силы замотал головой:

– Такой женщины там не встретишь! Во время летних каникул я видел на семейном празднике всех эрцумовских барышень, не считая эрцумовских супруг, в девичестве Пюггелькрок, в девичестве Алефельдт, в девичестве Каценелленбоген…

– И так далее.

– И ты думаешь, хоть у одной из них было это?

– Что именно?

– Одним словом, это. Сам знаешь. И еще то, что насущно важно в женщине, так сказать, душа.

Эрцум сказал «так сказать», потому что застыдился слова «душа».

– И вдобавок носовой платок, какого ни у одной Пюггелькрок не сыщется, – закончил Ломан.

Эрцум не сразу понял намек.

Он прилагал все усилия, чтобы разобраться в темных инстинктах, толкнувших его на столь странный поступок.

– Не думай, – начал он, – что я устраиваю такие сцены непреднамеренно. Я хочу показать ей, что, несмотря на низкое происхождение, она стоит выше меня и что я всерьез собираюсь возвысить ее до себя.

– Так ведь она же выше тебя.

Эрцум и сам удивился этому противоречию. Он пробормотал:

– Вот посмотришь, как я поступлю!.. Эта собака Гнус второй раз живым к ней в уборную не войдет.

– Боюсь, что ему также хочется отбить у нас охоту к этим посещениям.

– Пусть попробует.

– Впрочем, он ведь трус.

Оба они тревожились, но больше на эту тему не говорили.

Они шли меж пустынных полян; летом здесь устраивались народные праздники. Эрцуму, у которого при виде ночных просторов и звездного неба отлегло от сердца, сейчас казалось, что можно найти выход на свободу из мещанской дыры, из насквозь пропыленной гимназии, где томилось в дурацких оковах его большое деревенское тело. Ибо, полюбив, он понял, как нелепо выглядит на школьной скамье, когда, стараясь втянуть свою бычью шею, отвечает урок с запинками, неверно, беспомощный оттого, что худосочный, кривобокий учителишка на кафедре не сводит с него ядовитого взора да еще шипит вдобавок. Все его усмиренные здесь мускулы изнывали от бездействия, они нуждались в том, чтобы разить шпагой, молотить цепом, подымать женщину высоко над головой, останавливать мчащегося быка. Его мозг жаждал пахнущих землей и травой крестьянских помыслов, осязаемых понятий, коренящихся глубоко в почве, а не прорастающих в хлипкой атмосфере классической премудрости, от которой у него спирало дыхание; жаждал соприкосновения с нагой черной землею, налипающей на подошвы охотничьих сапог, ветра, что бьет в лицо галопирующему всаднику, гама битком набитых шинков, лая собачьей своры, дымки над осенним лесом или над только что оброненными лошадью яблоками навоза… Три года назад скотница, которую он защитил от дюжего пастуха, в знак благодарности опрокинула его на сено. Это воспоминание делало образ певички Розы Фрелих еще более волнующим. Эрцуму виделось бескрайнее серое небо, слышались громкие звуки, дразнящие запахи. Она пробуждала в нем все, что было его душой. Он же оказывал ей честь, считая это ее душой, считая, что у нее много, много души и что потому-то она и стоит так высоко над ним.

* * *

Гимназисты подошли к дому пастора Теландера. Его украшали два балкона, покоившиеся на столбах, увитых диким виноградом, – один посередине второго, другой – посередине третьего этажа.

– Твой пастор уже дома, – заметил Ломан, указывая на освещенное окно во втором этаже.

При их приближении свет погас.

Эрцум с озлоблением, но опять уже с тупой покорностью взглянул на приотворенное окно вверху – туда ему предстояло взобраться. В комнате за этим окном от его, Эрцума, одежды, от книг, от всего пахло классом. Запах класса преследовал его днем и ночью… Он прыгнул сердито, неуклюже, полез по лозам, задержался на перилах нижнего балкона и снова поглядел на свое окно.

– Надолго моего терпения не хватит, – объявил он сверху. Затем вскарабкался выше, ударом ноги распахнул окно и спрыгнул в комнату.

– Приятных сновидений, – сказал Ломан с незлобивой насмешкой и пошел прочь, не стараясь приглушать шорох своих шагов.

Пастор Теландер, погасивший свет, чтобы ничего не видеть, конечно, не поднимет шума из-за ночной прогулки графа Эрцума, за чье содержание ему уплачивается четыре тысячи марок ежегодно.

Едва пройдя палисадник, Ломан унесся мыслями к Доре.

Итак, Дора дает сегодня большой бал. Прикрыв лицо веером, она сейчас смеется своим странным, жестоким и томным смехом креолки. Возможно, что ей вторит асессор Кнуст, возможно, что сегодняшний вечер все решит для него. Ведь с лейтенантом фон Гиршке, видимо, кончено…

Ломан втянул шею, впился зубами в нижнюю губу и стал прислушиваться к своим страданиям…

Он любил консульшу Бретпот, тридцатилетнюю женщину. Любил с того самого дня, когда – три года назад – в ее доме состоялся урок танцев. Она приколола ему котильонный орден – о, только затем, чтобы сделать приятное его родителям, он это знал. С тех пор он видел ее разве что сквозь щелку двери, на больших балах, дававшихся консулом Ломаном, на которые он не допускался, – видел ее и ее любовников. Бедняга! Дверь могла каждую секунду распахнуться, и он стоял бы там, уничтоженный, истерзанный болью; все было бы открыто. В таком случае – это было его твердое решение – он покончил бы с собой. Старое ружье, с которым он охотился в амбаре за крысами, лежало наготове.

Он с отеческим дружелюбием относился к ее сыну, четверокласснику, давал ему списывать свои старые сочинения. Ломан любил ее дитя! Однажды, когда, поспешив на выручку юному Бретпоту, он ввязался в ребячью драку, ему померещились насмешливые улыбки на многих лицах. Ружейное дуло уже оборачивалось к его груди… Но нет, никто ни о чем не подозревал; он мог и впредь думать о ней, разыгрывать перед самим собой неистовое целомудрие, сладострастные муки, тщеславное, робкое, утешительное в его семнадцать лет презрение к миру, мог по ночам писать стихи на обратной стороне старого котильонного ордена…

И его, скорбящего, нежно влюбленного, такая девица, как эта Роза Фрелих, пыталась расшевелить своей любовью! Злее насмешки не выдумаешь. Он писал стихи о ней тоже, но что с того? Разве искусству не безразличен объект? Если она полагает, что это имеет какое-то значение… Она притворилась обиженной, он рассмеялся ей в лицо, ее это только пуще раззадорило. Право, его вины тут нет; вряд ли он станет домогаться любви певички из «Голубого ангела». Там, в зале, найдется немало матросов и коммивояжеров, которых она осчастливила за сумму от трех до десяти марок.

Но, может быть, это все же льстит ему? Стоит ли отрицать? Бывали минуты, когда ему хотелось видеть эту девушку у своих ног, когда он желал ее – чтобы унизить, чтобы ощутить в ее ласках вкус мрачного порока и этим пороком запятнать собственную свою любовь, в этой на коленях молящей его девке унизить другую, Дору Бретпот, а затем упасть к ее ногам и вволю выплакаться!

Содрогаясь от этих мыслей, Ломан завернул на Кайзерштрассе, подошел к залитому огнями дому консула Бретпота и стал ждать, не промелькнет ли среди скользящих в окнах теней ее тень.

VI

Наутро Эрцум, Кизелак и Ломан были очень бледны. Среди шумливых одноклассников каждый из них чувствовал себя преступником, делом которого уже занялся прокурор, а близкие еще ничего не подозревают. Время меж тем исчислялось минутами… Кизелак, подслушивавший у дверей директорского кабинета, уверял, что слышал там голос Гнуса. Он забыл о хвастовстве и, закрывшись рукой, сквозь зубы процедил на ухо Эрцуму: «Дело дрянь, старина». Ломан сейчас охотно поменялся бы местами с самым нищим из «нищих духом».

Гнус вошел торопливо, запыхавшись, и немедленно взялся за своего Овидия. Для начала он вызвал первого ученика Ангста и велел наизусть читать заданные стихи. За ним последовали ученики на букву Б. Затем он вдруг перескочил на М. Кизелак, Ломан, а затем и Эрцум с изумлением убедились, что их фамилии обойдены.

По переводу их тоже не спрашивали. Они страдали от этого, хотя, как всегда, не подготовились. Им казалось, что они изгнаны из общества, что их уже постигла гражданская смерть. Что он задумал, этот Гнус? На перемене они избегали друг друга: как бы кто не заподозрил, что их связывает недобрая тайна.

Три следующих урока с другими учителями они непрерывно терзались страхом. Шаги на дворе, скрип лестницы: директор!.. Но ничего не случилось. Урок греческого Гнус провел так же, как и урок латыни. Кизелак с отчаяния поднял руку, хотя ничего не мог бы ответить. Гнус его не замечал. Тогда он стал после каждого вопроса вскидывать вверх свою синюю лапу да еще щелкал пальцами в воздухе. Ломан, устав ждать, раскрыл под партой «Богов в изгнании». Эрцум, снова порабощенный, уничтоженный гимназист, как всегда, лез из кожи вон, чтобы угнаться за классом, и, как всегда, отставал.

Уходя, они ждали, что служитель со зловещей улыбкой позовет их к директору. Ничего подобного: человек с колокольчиком просто снял шапку перед молодыми господами. На улице все трое переглянулись, стараясь не дать воли своему торжеству.

Но Кизелак не выдержал:

– Видали? Я же вам говорил, что он не посмеет.

Ломан досадовал на свой страх.

– Если он воображает, что ему удастся провести меня…

Эрцум его прервал:

– Погоди, неизвестно, что будет дальше. – И вдруг, рассвирепев, добавил: – Пусть попробует! Я уж знаю, что мне делать.

– Могу себе представить, – заметил Ломан. – Сначала ты вздуешь Гнуса, потом привяжешь к себе веревкой Фрелих и бросишься с ней в реку.

– Нет… не так, – удивленно протянул Эрцум.

– Ну, дети мои, вы совсем скисли, – сказал Кизелак, и они распрощались.

Ломан заметил напоследок:

– Меня, собственно, совсем не тянет в «Голубой ангел», но и труса праздновать я не намерен; теперь уж я обязательно туда пойду.

Вечером он и Эрцум почти одновременно подошли к «Голубому ангелу» и остановились, поджидая Кизелака. Его они всегда пропускали вперед; он первый входил в актерскую уборную, первый открывал рот, первый уютно там располагался. Без Кизелака у них бы ничего не получилось, им был нужен он и его нахальство. Денег у Кизелака не было, им приходилось платить за него, и Кизелак опасался, как бы они не заподозрили, что цветами, вином и подарками Розе Фрелих оплачивают его, Кизелака, тайные радости.

Наконец он появился, при виде приятелей нисколько не прибавив шага, и они вошли в дом. Хозяин сообщил им, что в уборной у Розы Фрелих сидит учитель. Они растерянно переглянулись и ударились в бегство.

Накануне ночью, благополучно добравшись до дому, Гнус встал возле своей конторки и зажег настольную лампу. Печка еще дышала теплом, часы тикали, Гнус перелистал свою рукопись и проговорил:

– Истинны только дружба и литература.

Он чувствовал, что освободился от актрисы Фрелих и что «посторонние занятия», которым предавался гимназист Ломан, ему теперь глубоко безразличны.

Но, проснувшись в предрассветной мгле, понял, что не успокоится, пока гимназист Ломан не будет «пойман с поличным». Правда, он тотчас же занялся партикулами Гомера, но дружба и литература больше не увлекали его. И никогда не увлекут – он это ясно чувствовал, – покуда Ломан беспрепятственно сидит у актрисы Фрелих!

А как этому воспрепятствовать, его надоумила сама же актриса Фрелих; она ведь сказала: «Приходите завтра опять, а то ваши ученики здесь набезобразничают…» Вспомнив эти слова, Гнус покраснел. Они словно воскресили голос актрисы Фрелих, ее дразнящий взгляд, ее пестрое лицо и два тонких пальца, которыми она дотронулась до его подбородка… Гнус пугливо оглянулся на дверь и, точно ученик, старающийся укрыть «посторонние занятия», с лицемерным усердием склонился над своей работой.

И все это три головореза – ясно и самоочевидно – видели сквозь красную занавеску. Если он, Гнус, потащит их на суд к директору, терять им будет уже нечего, и, откинув остатки стыда, они, чего доброго, отважатся предать гласности увиденное. В списке преступлений Ломана значилось и оплаченное им вино, которое выпил Гнус… Пот прошиб его. Он в ловушке. Враги будут утверждать, что не Гнус поймал Ломана с поличным, а наоборот… Сознание, что ему предстоит более грозное, чем всегда, единоборство с целой армией мятежных учеников, укрепило дух Гнуса, придало ему уверенности, что еще многим из них он испортит, а не то и вовсе погубит карьеру.

Исполненный страстной решимости, он отправился в гимназию.

Для того чтобы сцапать троих преступников, оснований имелось достаточно. С Ломана, например, хватило бы его бесстыдного сочинения. Перед тем как выставить недельные отметки, Гнус спросит всех троих, и спросит так, что ответить они не смогут. Он уже придумал кое-какие вопросы… Но когда городские ворота остались позади, им овладели сомнения, и, по мере того как он приближался к гимназии, будущее рисовалось ему во все более мрачных тонах.

Трое мятежников, вероятно, уже взбунтовали весь класс рассказами о «Голубом ангеле». Как он встретит своего наставника? Революция вспыхнула. Страх тирана, под которым качается престол, давил, мял его, словно беспорядочно отступающая конница. Отравленный страхом, он тревожно оглядывался на перекрестках, ища гимназистов-тираноубийц.

Войдя в класс, Гнус уже не был зачинщиком войны. Он выжидал, чаял спасение в том, чтобы замолчать события вчерашней ночи, скрыть опасность, не видеть троих преступников… Гнус собрал все свое мужество. Он не знал, каким страхом терзаются Кизелак, Эрцум и Ломан; но и они не знали о его страхе.

По окончании занятий он, как и они, вновь воспрял духом. Ломану не придется злорадствовать. Его надо удержать вдали от актрисы Фрелих; добиться этого для Гнуса – вопрос власти, вопрос самоуважения. Но как? «Завтра вы должны прийти опять», – сказала она. Ничего другого ему не оставалось; осознав это, Гнус испугался. И в этом испуге было что-то сладостное.

Он был так возбужден, что отказался от ужина и, несмотря на протесты своей домоправительницы, тотчас же вышел из дому, чтобы первым прийти в «каталажку» – в уборную актрисы Фрелих. Не будет Ломан сидеть у нее и потягивать вино. Это мятеж, а Гнус не потерпит мятежа. О дальнейшем он не размышлял.

Впопыхах добравшись до «Голубого ангела», он не сразу заметил цветную афишку на воротах и несколько секунд в полнейшей растерянности искал ее… Слава богу, вот она! Значит, актриса Фрелих не уехала внезапно, чего он только что так боялся, не сбежала, не провалилась сквозь землю. Она еще пела, еще ослепляла своей пестротой, дразнила манящим взглядом. Из чувства облегчения, испытанного им, Гнус сделал вывод: удержать гимназиста Ломана вдали от актрисы Фрелих недостаточно, Гнус сам хочет сидеть у нее… Но эта мысль только вспыхнула в его мозгу и тотчас же погасла.

Пустой и полутемный зал казался огромным сараем, а бесчисленные грязно-белые стулья и столы, сдвинутые с мест, напоминали стадо баранов на лугу.

Возле печки при свете маленькой жестяной лампы сидел хозяин с какими-то двумя мужчинами; они играли в карты.

Стремясь проскользнуть незамеченным, Гнус, точно летучая мышь, жался к темной стене. Когда он уже готовился переступить порог артистической, хозяин крикнул ему, и этот возглас оглушительно прозвучал в пустых стенах:

– Добрый вечер, господин профессор, очень рад, что вам понравилось в моем заведении.

– Я только хотел… я имел в виду… артистка Фрелих…

– Зайдите туда и подождите ее, ведь сейчас только семь часов. Я принесу вам пива.

– Благодарю, – в свою очередь, закричал Гнус, – мне что-то не хочется пить… Но позднее… – он высунул голову из двери, – я, видимо, закажу хороший ужин.

С этими словами он закрыл дверь и ощупью стал пробираться в непроглядной темноте уборной. Когда ему удалось зажечь свет, он убрал со стула чулки и корсеты, уселся возле стола, на котором ничто не изменилось со вчерашнего вечера, вынул из кармана записную книжку и из цифр, проставленных вслед за фамилией каждого ученика, принялся составлять предварительную оценку успеваемости. После первых букв он торопливо перескочил на М, совсем как утром в классе. Потом вдруг начертал яростные «неудовлетворительно» против фамилий Кизелака, Ломана и Эрцума. В комнате было тихо и покойно, а рот Гнуса кривился от жажды мести.

Немного позже в зале, видимо, появились первые гости. Гнус встревожился. Вошла вчерашняя толстуха в черной шляпе с невероятно широкими полями и сказала:

– А, это вы, господин учитель! Право, можно подумать, что вы здесь ночевали.

– Я явился сюда по неотложному делу, уважаемая, – наставительно отвечал Гнус.

Но она погрозила ему пальцем:

– Могу себе представить, что это за дело.

Она сняла боа и жакет.

– Ну, а теперь разрешите мне снять кофточку.

Гнус пробурчал что-то нечленораздельное и отвернулся.

Она подошла к нему в полинялом капоте и похлопала его по плечу.

– По правде говоря, господин учитель, я ни чуточки не удивилась, что вы опять здесь. Такая уж наша Роза, и мы к этому привыкли. Кто ее узнает поближе, обязательно полюбит, тут ничего не поделаешь. Да и неудивительно, девочка-то ведь – красавица писаная.

– Весьма возможно… – опять-таки в свою очередь, – что вы и правы, уважаемая… но я не потому…

– Понятно! У ней и сердце золотое. А это ведь всего важнее. Господи, да что там говорить!..

Она приложила руку к своему сердцу под незастегнутым капотом. На лице ее изобразилось блаженство, жирный подбородок дрожал от умиления.

– Ей-богу, она готова палец себе отрезать из любви к ближнему! Наверное, это потому, что ее отец был помощником фельдшера. И вот еще что: хотите – верьте, хотите – нет, а Роза всегда питала слабость к пожилым мужчинам, и не только из-за… – она быстро-быстро потерла большой палец об указательный, – нет, такое уж у нее сердце. Ведь пожилые мужчины особенно ценят ласковое обхождение… Иногда, правда, она бывает добрее, чем это разрешено полицией. Я-то ведь ее с детских лет помню. От меня можете все узнать, что называется, из первых рук.

Она уселась на край стола, приперла Гнуса своими телесами к спинке стула и, казалось, с головой окунула его в атмосферу своего рассказа.

– Девчонке еще шестнадцати не стукнуло, а она уже бегала по балаганам и путалась с тамошними артистами. Что с нее взять? Артистическая натура… Ну, там… нашелся, значит, один пожилой господин, который захотел дать ей образование. Что это за образование, мы-то уж знаем. Начинается оно с Адама, Евы и кислого яблочка! Раз как-то прибегает ко мне Роза и ревмя ревет; выходит дело, она уже с начинкой. Я ей, конечно, говорю: не плачь, мы из старикашки все жилы вытянем, тебе ведь еще и шестнадцати-то нет, придется ему тряхнуть мошной, и основательно. А она не соглашается! Ну, виданное ли это дело, а? Жалеет своего старикашку – и ни в какую. Мало того, она опять к нему пошла по доброй воле; вот какой человек! Роза мне показала его на улице – настоящий хлюпик. Никакого сравнения с вами, господин учитель, куда там!

Она игриво ткнула Гнуса двумя пальцами прямо в лицо. И, решив, что он еще недостаточно распалился, повторила:

– Никакого сравнения! Не старик, а просто дрянь! Он скоро умер, и как вы полагаете, что он отказал Розе? Свою фотографию в медальоне с секретным замком. Гляди и лопайся от счастья! Нет, Розе нужен человек потороватее, и чтобы он хорошо сохранился; такой сумеет оценить девочку по достоинству, да и ей придется по вкусу.

– В таком случае, конечно… – Гнус старался найти подобающий оборот для перехода, – как бы там ни было, но тем не менее… – улыбка у него была такая смущенная, что казалась язвительной, – есть основания предполагать, что молодой человек, с одной стороны, не лишенный умственных способностей, и с другой – остроумия, будет иметь больше шансов на успех…

Толстуха живо его прервала:

– Если дело только за этим, так нечего и разговаривать. Мальчишки у нашей Розы – вот где сидят! Я-то уж знаю.

Она с изрядной силой встряхнула Гнуса за плечо, чтобы заставить его физически прочувствовать правдивость своих слов. Затем слезла на пол и заявила:

– Хватит языком чесать. Пора мне приниматься за работу, господин учитель, в другой раз я с удовольствием займусь вами.

Она уселась перед зеркалом и стала мазать себе лицо жиром.

– Смотрите лучше на что-нибудь другое, это не слишком красивое зрелище.

Гнус послушно отвернулся. Кто-то взял несколько аккордов на рояле. Зал глухо шумел, видимо, он уже наполнялся.

– А ваши гимназисты, – сквозь зубы проговорила толстуха – она что-то держала во рту, – пусть себе вытягивают шеи и лопаются от зависти.

Гнус поддался искушению и взглянул на окно. За красной занавеской какая-то тень и вправду вытягивала шею.

Из зала донеслось протяжное «го-го-го-го!..». Артистка Фрелих стояла на пороге, дверной проем позади нее заполняла внушительная фигура артиста Киперта. Когда оба они вошли в уборную, Киперт крикнул:

– Весьма польщен, господин учитель, что вы снова здесь!

Артистка Фрелих заметила:

– А-а, вот и он! Ну что ж!

– Возможно, вы удивлены… – промямлил Гнус.

– Ни вот столечко! – отвечала она. – Помогите-ка мне снять пальто.

– …что я так быстро повторил свой визит…

– С чего б это мне удивляться?

Она подняла руки, чтобы вытащить булавки из громадной красной шляпы с перьями, – шляпа мгновенно стала походить на корзину с ручками – и из-под полей лукаво улыбнулась Гнусу.

– Но, – он явно был в затруднении, – вы же сами порекомендовали мне снова прийти.

– Ясное дело! – Она взмахнула шляпой, точно огненным колесом, и вдруг выпалила: – Вот чудила-то!.. Конечно же, я не хочу отпускать вас, старикашечка!

Она уперла руки в боки и почти вплотную приблизила свое лицо к лицу Гнуса.

Он походил на ребенка, испуганного тем, что театральная фея вдруг обронила фальшивую косу. Артистка Фрелих это заметила и поспешила скорей покончить с приступом резвости. Она вздохнула, склонив головку набок.

– Будьте уверены, что мне было совсем не все равно, придете вы или нет. Честное слово, правда. Я все время твердила Густе: ведь он же доктор, профессор, а я бедная неученая девушка, что я могу дать такому человеку… Ну скажите, фрау Киперт, что я не вру!

Толстуха подтвердила.

– А она, – продолжала актриса Фрелих, невинно передернув плечиками, – Христом Богом клялась, что вы обязательно придете… Так оно и вышло!

Артист Киперт, переодевавшийся в углу, издавал какие-то нечленораздельные звуки. Жена делала ему знаки – потише!

– И с чего это я взяла, что вы пришли из-за меня, – снова заговорила артистка Фрелих, – вы мне даже пальто снять не помогаете. Похоже, что вы явились ради своих поганцев, которых вам надо изрубить на котлеты.

Гнус покраснел и беспомощно огляделся вокруг.

– В первую очередь, разумеется… но, собственно говоря… первоначально…

Она сердито покачала головой.

Толстуха встала из-за стола, намереваясь прийти к ним на помощь. Она уже была во всеоружии – красная блузка с низким вырезом и вчерашний ослепительный цвет лица.

– Почему вы не поможете барышне снять пальто? – осведомилась она. – Дама вас просит, а вы никакого внимания! Так не годится!

Гнус стал тянуть рукав. Рукав не поддавался, актриса Фрелих пошатнулась и упала в его объятия. Растерявшись, он замер.

– Вот как надо это делать! – наставляла его толстуха.

К ним бесшумно приблизился ее супруг, уже в трико, от бедра к бедру через весь живот у него змеилась толстая складка жира, на шее красовалась волосатая бородавка. Он поднес к глазам Гнуса маленькую газетку:

– Прочитайте-ка, господин учитель. Здорово же они разделали эту банду.

На лице Гнуса тотчас же изобразилась серьезность знатока, к этому его обязывало печатное слово. Он узнал местный социал-демократический листок.

– Что ж, посмотрим, – отвечал он, – как обстоит дело с этой статьей.

– В ней как раз идет речь об учительских жалованьях, – сказал артист. – Мы с вами вчера об этом толковали.

– Ах, брось, – решительно вмешалась его супруга и отняла у Гнуса газетку. – Жалованья с него и так хватает, ему кое-что другое нужно, а это уж не твое дело. Иди-ка лучше фигурять перед этими свиньями.

Зал хрюкал, рычал, свистел, заглушая гром рояля. Киперт повиновался. Он мгновенно придал себе тот самовлюбленный вид, что уже вчера поразил Гнуса, упругой подпрыгивающей походкой направился к двери и исчез в еще сильнее зашумевшем зале.

– Ну, этого сплавили! – заметила толстуха. – Покуда они там его переваривают, давайте-ка, господин профессор, переоденем Розу.

– Разве ему можно? – поинтересовалась актриса Фрелих.

– Надо же ему знать, как раздевают и одевают женщину. В жизни все пригодится.

– Что ж, если вы не против. – И актриса Фрелих сбросила юбку. Лиф она уже раньше расстегнула, и Гнус не без страха заметил, что под платьем она вся черная и блестит.

Но еще удивительнее было открытие, что на актрисе Фрелих не нижняя юбка, а широкие черные панталоны до колен. Ее это, видимо, нисколько не смущало, так как вид у нее был самый невинный. Гнусу же чудилось, что ему нашептывают на ухо первооткровения сомнительных таинств, скрытых под респектабельным бюргерским покровом, накинутым из уважения к полиции. И он чувствовал гордость, к которой примешивался страх.

Там, за дверью, Киперт сорвал бурные аплодисменты и начал новый номер.

– А теперь ему, пожалуй, лучше отвернуться, – сказала Роза Фрелих. – На мне сейчас ровно ничего не останется.

– Бог с тобой, детка, он же солидный, разумный человек, что ему сделается?

Но Гнус уже успел отвернуться. Он напряженно прислушивался к шуршанию за своей спиной. Заторопившаяся толстуха что-то сунула ему.

– А ну-ка, подержите.

Гнус взял, не зная, что именно. Это было нечто черное, легко сжимавшееся в маленький комочек и странно теплое, точно живой зверек. Вдруг он выронил из рук этот предмет, ибо понял, отчего он так тепел. То были черные панталоны!

Он быстро поднял их и замер. Густа и артистка Фрелих, занятые своим делом, торопливо обменивались какими-то замечаниями чисто технического порядка. Киперт уже закончил и второй номер.

– Мой выход, – сказала его супруга. – Помогите вы ей одеться. – И так как Гнус не шевелился, крикнула: – Да вы что, оглохли, что ли?

Гнус вздрогнул: он задремал, как его ученики во время затянувшегося урока; очнувшись, он покорно взялся за шнурки от корсета. Актриса Фрелих улыбалась ему через плечо.

– Почему вы все время от меня отворачивались? Я ведь уж давно в приличном виде.

Сейчас на ней была оранжевая нижняя юбка.

– Да и вообще, – продолжала она, – я ведь только из-за Густы велела вам стать спиной. Мне так даже интересно знать, как, по-вашему, я сложена?

Гнус ничего не ответил, и она сердито отвернулась.

– Тяните сильней!.. Бог ты мой, да говорят же… давайте сюда, где уж вам!

Она зашнуровалась сама. И так как он продолжал стоять, беспомощно протянув свои праздные руки, спросила:

– Неужто же вы не хотите быть со мной чуточку полюбезнее?

– Я, разумеется… – в смущении бормотал он. Он долго искал слова и наконец объявил, что в черном, да, да, в черной одежде находит ее еще красивее.

– Ах вы поросенок! – ответила актриса Фрелих. Корсет сидел безупречно…

Совместный номер Густы и Киперта имел большой успех.

– Ну, теперь скоро мой выход, – сказала артистка Фрелих, – осталось только «сделать» лицо.

Она села к зеркалу и начала проворно орудовать баночками, флакончиками, цветными палочками. Гнус не видел ничего, кроме ее тонких рук, мелькающих в воздухе, перед его растерянным взглядом происходила какая-то сложная игра бело-розово-желтых линий; они рождались, исчезали, и каждая из них, прежде чем раствориться в небытии, заменялась новой. Ему было велено брать со стола и подавать ей какие-то непонятные предметы. Несмотря на свою лихорадочную деятельность, она выбирала время, чтобы топать ногой, если он подавал не то, что ей требовалось, и вознаграждать его дразнящим взглядом за проявленную расторопность. Меж тем ее взгляд становился все более и более дразнящим. Гнус наконец понял, что этому немало способствуют карандаши для подрисовки, которые он подавал; красные точки в уголках глаз, красные же линии над бровями и нечто черное и жирное, чем она мазала себе ресницы.

– Надо еще только уменьшить рот, – изрекла она.

И перед ним мгновенно возникло ее вчерашнее, отчаянно пестрое лицо. За туалетным столом сейчас сидела уже подлинная актриса Фрелих. Он был свидетелем ее возникновения и только сейчас уяснил себе это. Ему довелось бросить беглый взгляд на кухню, где изготовлялись красота, душа, сладострастие. Он чувствовал себя одновременно и разочарованным, и приобщенным тайн. Он думал: «Это все?» – и тут же: «Но это изумительно». Сердце его учащенно билось, а артистка Фрелих тем временем вытирала о тряпку руки, измазанные той самой жирной краской, которая заставляла биться его сердце.

Затем она укрепила в волосах вчерашнюю диадему… В зале неистовствовали. Она пожала плечами, покосилась в сторону зала и, нахмурившись, спросила:

– Вам это тоже понравилось?

Гнус ничего не слышал.

– Сейчас я вам покажу, что значит «гвоздь программы». Сегодня я буду петь убийственно серьезный романс, поэтому мне нужно длинное платье… Давайте-ка сюда вон то, зеленое.

Гнус сновал взад и вперед между охапками костюмов, фалды его сюртука развевались. Зеленое платье наконец нашлось, и в мгновение ока она уже стояла перед ним в какой-то сказочной чешуе, не затянутая в талии, с гирляндой роз, вьющейся вокруг ляжек и живота. Она взглянула на него, он ни слова не говорил, но выражением его лица актриса Фрелих осталась довольна. Она величаво прошествовала к двери. Но, не дойдя до нее, обернулась, вспомнив о жирном пятне сзади, которое в эту минуту созерцал Гнус.

– Ладно, я ведь не нанималась показывать его этим обезьянам, – с бесконечным презрением объявила она и, широко распахнув дверь, милостиво кивнула публике. Гнус отскочил, его могли увидеть.

Дверь осталась непритворенной. В зале кричали:

– Черт возьми! Поди ж ты, в шелковом платье! – И: – Гляди, гляди, все напоказ выставила!

И смеялись там тоже.

Рояль зарыдал. Дисканты слезливо всхлипывали, басы громко сморкались. Гнус услышал, как артистка Фрелих запела:

Плывет луна, сияют звезды в небе.

Твоя любовь на берегу морском

Оплакивает свой печальный жребий…

Звуки, как бледные жемчужины, подхваченные черным потоком, неслись из скорбных глубин ее души.

Гнус думал: «Опять, значит, в свою очередь…» Но сердце его грустило и млело. Он подкрался к двери и стал смотреть, как медленно ложатся и вновь расходятся зеленые складки на платье артистки Фрелих… Она откинула голову назад, в поле зрения Гнуса появилась изогнутая диадема на рыжих локонах и пестрая щека под высоко заломленной черной бровью. За одним из передних столиков восхищенный голос, голос широкоплечего крестьянина в синей шерстяной куртке, произнес:

– Ну и хороша же девка! Дома на жену и глядеть не захочешь.

Гнус со снисходительной благосклонностью посмотрел на крестьянина, он думал:

«Ясно и самоочевидно, любезный!»

Этот-то не присутствовал при возникновении актрисы Фрелих! Не знал, что значит красота, не был призван судить о ней, ему оставалось брать ее такой, какой она ему предлагалась, и он должен еще радоваться, что эта красота отбивает ему вкус к жене.

Куплет закончился жалобным:

Рыдаю скорбно я в своем челне —

И смехом вторят звезды в вышине.

Но среди слушателей кто-то смачно расхохотался. Гнус, выведенный из оцепенения, стал тщетно искать голову весельчака среди сотен голов. Второй куплет актриса Фрелих опять начала со слов: «Плывет луна…» В то время как она исполняла припев «И смехом вторят звезды в вышине», засмеялось еще человек шесть или семь. Один из них, посреди зала, гоготал, точно негр. Гнус нашел его, это и вправду был негр! Чернокожий заразил смехом соседей. Гнус видел, что многие лица начинают подергиваться от смеха. У него руки чесались привести мускулы этих лиц в спокойствие. Он переминался с ноги на ногу и страдал…

Актриса Фрелих в третий раз возвестила:

Плывет луна…

– Это мы уже слыхали, – решительно проговорил чей-то громкий голос. Несколько благонамеренных людей запротестовали против возрастающего шума. Но смех черномазого оказался не в меру прилипчивым. Гнус увидел, что целые ряды уже сидят, до ушей раскрыв зияющие пасти с двумя желтыми клыками и зияющим провалом посередине или полумесяцами белых зубов, сверкающих над полукруглой морской бородкой или под щеточкой усов на верхней губе. Гнус узнал торгового ученика, бывшего гимназиста, который вчера так нахально осклабился при встрече с ним на крутой уличке, а теперь во всю ширь разевал пасть в честь актрисы Фрелих. Он почувствовал, что ярость туманит ему мозги, трусливая ярость тирана. Все, что касалось актрисы Фрелих, кровно касалось и его! Он одобрил ее, следил из-за кулис за ее выступлением, был связан с нею, можно сказать – сам вывел ее на подмостки! Те, кто не признает актрису Фрелих, наносят оскорбление ему, Гнусу! Он ухватился за дверной косяк, потому что его так и подмывало ринуться в зал и угрозами, пинками, страшными карами привести к повиновению всю мятежную толпу беглых школяров.

Мало-помалу он высмотрел человек пять-шесть своих бывших учеников. Зал кишел бунтарями старых выпусков! Толстый Киперт и толстая Густа, расхаживая между столиков, пили из стаканов гостей – зарабатывали себе популярность. Гнус презирал их за недостойное панибратство. На недосягаемой высоте в зеленом шелковом платье с изогнутой диадемой в волосах стояла актриса Фрелих. Но публика отвергала ее, ей кричали:

– Хватит! Убирайся! Сматывай удочки!

И Гнус не мог этого изменить! Ужасно! Он мог запирать учеников в каталажку, заставлять их писать сочинения о том, чего и в природе не существовало, подчинять своей воле их поступки, насиловать их убеждения, мог, если какой-нибудь ученик осмеливался думать, одернуть его: «Думать не разрешаю!» Но он не мог заставить их находить прекрасным то, что было прекрасно по его непреложному мнению. Может быть, это было последнее убежище их злобной строптивости. Деспотизм Гнуса натолкнулся здесь на предел человеческой способности к повиновению… Это было невыносимо! Задыхаясь, он ловил воздух ртом, озирался по сторонам, ища выхода из тупика своего бессилия, метался, одержимый желанием раскроить череп хоть одному такому тупице и корявыми пальцами вложить в него понимание красоты.

И подумать только: актриса Фрелих оставалась безмятежно-спокойной да еще посылала ручкой воздушные поцелуи этим злобным крикунам! Как она величественна в своем поражении! Вот она стала вполоборота к публике и что-то говорит аккомпаниатору там, внизу. И ее лицо, веселое и приветливое, внезапно, как в кинематографе, принимает огорченное, злое выражение. Гнусу показалось, что она нарочно затягивает разговор с аккомпаниатором и все больше отворачивается от публики… Больше, но не совсем, а то станет видно жирное пятно на платье… Вдруг она вызывающе тряхнула головой, подобрала зеленое платье, задрала выше колен оранжевую нижнюю юбку и решительно запела:

Ведь я невинная малютка…

Отвага актрисы Фрелих была вознаграждена, ей аплодировали, кричали «бис».

Возвратившись в уборную и с силой захлопнув за собой дверь, она спросила, еще не отдышавшись:

– Ну как? Здорово я выкрутилась, а?

Итак, всем на радость, ошибка была исправлена; только в глубине зала, у самого выхода, прислонившись к стене, стоял Ломан, опустив мертвенный, отсутствующий взгляд на свои скрещенные руки, и думал о том, что его стихи, осмеянные чернью, несутся сейчас по воздушным волнам над темными улицами к окну одной спальни; они стукнут в него тихо-тихо, и никто не услышит их…

Толстуха Густа и Киперт вернулись в уборную. Актриса Фрелих вскинула голову и обиженным голосом сказала:

– Больше уж вы меня не уговорите выступать с дурацкой песней этого олуха.

Гнус слышал ее слова, но не понял, о чем речь.

– Публика, детка моя, народ ненадежный, – пояснила толстуха, – пора бы знать. Не будь там негра, они бы плакали, а не гоготали.

– В общем-то мне наплевать, – сказала актриса Фрелих, – если профессор позаботится о том, чтобы мы пропустили глоточек. Что у них там есть в буфете?

И, как вчера, легонько дотронулась двумя пальцами до его подбородка.

– Вина? – догадался Гнус.

– Молодчина! – одобрила актриса Фрелих. – Да только какого?

Гнус был несведущ в винах. Он озирался, надеясь на подсказку, как запнувшийся школьник.

Супруги Киперт с интересом смотрели на него.

– Начинается на ш, – и вправду подсказала актриса Фрелих.

– Шато, – закончил Гнус, он даже вспотел. Трактирная терминология давалась ему нелегко. Он повторил: – Шато.

– И совсем не то, – в рифму отвечала она. – Дальше идет «ам», шам…

Гнус стал в тупик.

– Ей-богу, не пойму, как это вам в голову не приходит. Даже удивительно.

Внезапно лицо Гнуса озарилось наивным счастьем. Догадался!

– Шампанское!

– Наконец-то! – воскликнула актриса Фрелих.

Густа и Киперт подтвердили правильность его догадки. Артист пошел в буфет передать заказ. Когда он возвращался через залу, хозяин заведения собственноручно нес перед ним ведерко, из которого торчали горлышки двух бутылок. Киперт, затянутый в трико, раздувал щеки, и все вокруг покатывались от хохота.

В артистической уборной стало шумно. Когда наполнялись бокалы, Гнус всякий раз думал, что это его вино и тут уж Ломану не примазаться. Вдруг актриса Фрелих тоже сказала:

– На шампанское ваши желторотые ни разу не расщедрились. – Взгляд ее делался все лукавее: – Да я бы их и не стала просить.

Лицо Гнуса оставалось бесстрастным, и она тяжело вздохнула. Киперт поднял свой бокал.

– Господин профессор: за тех, кого мы любим!

Он подмигнул Гнусу и актрисе Фрелих, которая досадливо пробормотала:

– Вздор! Куда уж ему скумекать.

Толстухе надо было переодеться для следующего выхода, так как после пения опять шли акробатические номера. Она заметила:

– Нет уж, любоваться тем, как я влезаю в трико, я господину профессору не позволю. Так далеко наша дружба еще не зашла. – Она поставила друг на дружку три стула и на спинки навесила платья. Высота этой стены была достаточная, но в ширину Густа ее превосходила. Из-за импровизированной ширмы то и дело выставлялись ее телеса, и присутствующие громко вскрикивали. Актриса Фрелих хохотала, уронив руки на стол; на Гнуса ее веселье подействовало так заразительно, что он, вытянув шею, нет-нет да и косился на Густу. Толстуха взвизгивала, Гнус менял позу и снова не без робости принимался за ту же игру.

Актриса Фрелих с усилием поднялась со стула, перевела дыхание и заметила:

– Со мною он бы себе такого не позволил, с места не сойти, если я вру.

И прыснула.

Публика алчно требовала искусства, пианисту уже не удавалось держать ее в узде. Толстяки поспешили на сцену.

Оставшись наедине с Гнусом, актриса Фрелих притихла. Он же окончательно растерялся. Несколько мгновений в уборной царила тишина, только пение доносилось со сцены. Она прервала молчание:

– Опять эта дурацкая матросская песенка на турнике. Вот посмотрите, я им отобью охоту ее исполнять!.. Ну, а вы-то хороши, не заметили здесь никакой перемены.

– Перемены? В ката… здесь у вас? – залопотал Гнус.

– Ну, да куда уж вам заметить… Вчера что красовалось возле зеркала? Справа и слева?

– Ах да, да – совершенно очевидно… два букета.

– А вы, неблагодарный, не соображаете, что я ради вашего удовольствия швырнула их в печку.

Она обиженно надула губки. Гнус взглянул на печку и зарделся от радости; итак, артистка Фрелих сожгла цветы, поднесенные ей Ломаном. Вдруг страшное волнение овладело им; его осенила мысль возместить артистке Фрелих сожженные цветы и самому поднести ей два букета. Присмотревшись, он установил, что на красной занавеске не обрисовывается ничья голова, и, возбужденный желанием помериться силами с Ломаном, начал:

– Милейшая фрейлейн, – суммирую – вчера вечером у вас, вероятно, вновь состоялась встреча с молодыми людьми?

– А зачем вы так рано ушли? И что мне, по-вашему, было делать, раз уж они сюда приперлись? Ну, зато я им выложила всю правду, одному особенно…

– Душевно рад… а сегодня… направляясь сюда, вы, вероятно, – как говорится, в свою очередь, – встретили этих троих?

– Подумаешь, какое счастье!

– Милейшая фрейлейн, если отсутствие цветов и шампанского вы воспринимаете как лишение, вы их получите от меня. Недопустимо, чтобы такие предметы дарились вам учениками.

Внезапно обострившееся чутье подсказало взволнованному, красному как рак Гнусу, что «дурацкая песня этого олуха», которую актриса Фрелих не желала больше исполнять, и есть песнь о луне, сочиненная Ломаном! Он воскликнул:

– Вам нужно отказаться не только от песни о луне, но и от каких бы то ни было песен гимназиста Ломана.

– А если я восприму это как лишение, вы, что ли, сочините для меня песню?

Для Гнуса такой вывод был несколько неожидан, тем не менее он заявил:

– Посмотрим, что тут можно будет сделать.

– Посмотрите, пожалуйста, да и вообще… кое-что можно сделать. Только кумекать надо.

Она вытянула губы и приблизила к нему свое лицо.

Но Гнус не скумекал. Он посмотрел на нее растерянно и недоверчиво. Она поинтересовалась:

– Скажите на милость, ну зачем вы здесь?

– Гимназисты не смеют… – начал он.

– Ладно уж… – Она стала расшнуровываться. – Мне надо надеть что-нибудь покороче. Помогите-ка, вас от этого не убудет.

Гнус повиновался. Толстяки вернулись после своего триумфа, томимые жаждой. Шампанского оставалось только в одной бутылке, с полбокала, не больше. Киперт предложил свои услуги: он сходит за новой порцией живительной влаги. Гнус с благодарностью принял его предложение. В бокал артистке Фрелих вылили весь остаток, ей надо было спешить на выход. Она покрыла себя славой. Шампанское становилось все слаще, Гнус – все счастливей. Артист Киперт, когда наступил его черед, вышел на сцену на руках; его встретили овацией, и он стал всякий раз применять этот способ передвижения. Темперамент артистки Фрелих возрастал от номера к номеру, соответственно возрастал и ее успех. Гнус уже не мог себе представить, как он встанет со стула.

Последние гости разошлись. Артистка Фрелих, вся светясь довольством, заметила:

– Так-то вот мы и живем изо дня в день, старикашечка, а по воскресеньям и того хлеще.

И вдруг разразилась рыданиями. Сквозь пелену хмеля Гнус в изумлении видел, как она уткнулась носом в распростертые на столе руки и как заходила вверх и вниз ее изогнутая диадема.

– Шик-блеск это только сверху, – рыдала она, – а поглубже-то беды-горя не обобраться…

Она продолжала плакать. Гнус мучительно недоумевал: что бы такое ей сказать? Меж тем воротился Киперт, поднял его со стула и вызвался проводить до ворот. Только на пороге Гнуса осенило. Он обернулся, протянул дрожащую руку к артистке Фрелих – она уже успела заснуть – и пообещал:

– Я вас как-нибудь протащу.

Благожелательный учитель мог сказать такую фразу ученику перед окончанием учебного года, мог хотя бы подумать так. Но Гнус еще никому так не говорил и ни о ком так не думал.

VII

Часы показывали уже четверть девятого, а Гнуса все не было. Стремясь как можно полнее насладиться нежданной свободой, гимназисты исступленно шумели и вообще неистовствовали. Все выкрикивали одно слово: «Гнус! Гнус!» Одним было известно из достоверных источников, что он умер. Другие клялись и божились, что он запер в чулан свою домоправительницу, уморил ее голодом и теперь сидит в тюрьме. Ломан, Эрцум и Кизелак в этих разговорах не участвовали.

Вдруг Гнус, откуда ни возьмись, большими шагами прокрался к кафедре и осторожно, точно у него ныли все кости, опустился в кресло. Многие не заметили его появления и продолжали орать: «Гнус!» Но Гнус, видимо, не стремился «поймать их с поличным». Лицо у него было совсем серое, он терпеливо ждал, пока ему можно будет заговорить, и ответы учеников оценивал так прихотливо, что это уже граничило с ненормальностью. Один мальчик, которого он обычно донимал придирками, в течение десяти минут вместо перевода нес сущую околесицу, а он его не останавливал. Другого злобно оборвал на первом же слове. Эрцума, Кизелака и Ломана он по-прежнему не замечал, но думал только о них. Он задавался вопросом: вчера, на его крестном пути домой, не прятались ли они за углом, когда ему стало так дурно, что он, обеими руками цепляясь за стену дома, едва-едва тащился вперед? Кажется, он даже толкнул их и пробормотал «извините»… Впрочем, ведь его мозг и тогда работал с полной ясностью: он ни на секунду не упускал из виду, что не все виденное и слышанное им в таком состоянии духа должно стать достоянием гласности.

Отчаянный страх мучил его, ибо точно он не знал, так это было или не так. Что известно этим трем отщепенцам?.. И что произошло вчера после того, как он, Гнус, уже не в состоянии был уследить за событиями? Вернулась эта троица в «Голубой ангел»? Чего доброго, Ломан опять забрался в каталажку?.. Актриса Фрелих плакала; не исключено, что к тому времени она уже заснула. И Ломан, возможно, разбудил ее?.. Гнус всем своим существом жаждал заставить Ломана переводить самое трудное место, но трусил.

Ломан, граф Эрцум и Кизелак неустанно наблюдали за ним. Кизелаку во всем этом виделось главным образом смешное, Эрцуму – унизительное, Ломану – жалкое, но все они испытывали одно общее чувство – ужас оттого, что тайный и страшный сговор связывал их с тираном.

На школьном дворе во время перемены Ломан прислонился к теплой от солнца стене, скрестил руки на груди и, как вчера, когда он стоял у закопченной стены увеселительного заведения, вслушивался в себя – беды его слагались в стихи. Эрцум подошел к нему как бы мимоходом и сдавленным голосом спросил:

– Она лежала на столе и спала? Не может этого быть, Ломан!

– Говорят тебе, что она храпела. Он напоил ее до бесчувствия.

– Подлец! Пусть только еще раз…

Но, спохватившись, что это пустая хвальба, не закончил фразы. Пока тащишь на себе ярмо школы, остается только молча скрежетать зубами. Собственное бессилие внушало ему еще большее отвращение, чем Гнус. Он недостоин Розы…

Кизелак, пользуясь толкотней на школьном дворе, незаметно приблизился к обоим своим сообщникам, скривил рот, заслонив его ладонью, и, трепеща от тайного злорадства, зашептал:

– Помяните мое слово, он засыпется, да еще как!

И уже на ходу осведомился:

– Пойдете туда?

Оба пожали плечами. Что тут спрашивать, ведь это же само собой разумелось.

Для Гнуса посещение артистки Фрелих превратилось в обязанность, которая день ото дня становилась все более радостной. Опасаясь, как бы Ломан не опередил его, он всегда первым заявлялся в «Голубой ангел» и тотчас же принимался за дело. Приводил в порядок гардероб, разыскивал что почище из пышных юбок и штанишек, а то, что нуждалось в починке, складывал на стул у стены. Артистка Фрелих приходила в последнюю минуту, она уже привыкла полагаться на Гнуса. Он быстро научился кончиками своих серых пальцев развязывать на ней самые тугие узелки, расправлять банты, раскалывать булавки в укромных местечках. Розово-желтые взмахи ее рук, торопливо накладывавших грим, постепенно становились для него все более и более осмысленными. Он уже разбирался в палитре ее лица; усвоив названия и назначения цветных палочек и флакончиков, жирных жестянок и баночек, коробочек и мешочков, все вокруг припорашивавших пудрой, он втихомолку, но ретиво изучал способы их применения. Артистка Фрелих отмечала его успехи. Однажды, сидя перед зеркалом, она вдруг откинулась на спинку стула и сказала:

– А ну, живо!

И он так загримировал ее, что сама она уже ни к одной краске не притронулась. Дивясь его сноровке, она пожелала узнать, как это он так быстро приобрел ее. Гнус покраснел и пробурчал что-то невнятное; любопытство ее так и осталось неудовлетворенным.

Он был в восторге от той роли, которую отныне играл в уборной артистки Фрелих. Ломану теперь нечего и надеяться заменить его. Ну, где ему, например, запомнить, что розовое болеро надо снести красильщику? Конечно, если бы Ломан упражнял память старательным заучиванием стихов Гомера… а так вот они, плоды лености!.. И Гнус, словно большой черный паук, двигался среди белых юбок и штанишек, разбросанных на полу и по стульям, как щупальцами, хватая их тощими, скрюченными пальцами. Смятые ткани с шуршаньем и шелестом разглаживались под его костлявыми, старческими руками. А некоторые вдруг наглядно воспроизводили тайком сохраненную форму руки или ноги; Гнус смущенно косился на них, бормоча:

– При всем том, однако…

Затем он прокрадывался к двери и в щелку следил за той, чей голос дребезжал и взвизгивал под гром рояля, а руки и ноги выделывали всевозможные антраша в насквозь прокуренном воздухе на потеху дураков, чьи головы, как тюльпаны на грядках, покачивались в такт ее движениям. Он гордился ею, презирал весь этот сброд, ей аплодировавший, исходил ненавистью к нему, если он молчал, и испытывал странно волнующее чувство, слыша, как он ржет от восторга, когда декольтированная актриса Фрелих, кланяясь, щедро награждала его видом своих прелестей… В эти минуты мурашки пробегали по телу Гнуса… Но вот она на крыльях успеха влетала в уборную, и Гнус удостаивался чести слегка припудрить ей шею или накинуть на плечи ротонду.

При этом всегда было очевидно, в каком она настроении. Если она милостиво подставляла ему плечи, значит, ему предстоял приятный часок, если тыкала пуховкой ему прямо в физиономию – хорошего ждать не приходилось. Под пестрой ее одеждой ему открывалось больше, чем ее тело. Он вскоре понял, что осязать и обонять можно не только ткани и пудру, но, пожалуй, и самую душу женщины; и что пудра и ткани почти уже и есть ее душа.

Артистка Фрелих обходилась с ним то нетерпимо, то весьма дружелюбно. При дружелюбном обхождении он терял душевное равновесие. Ему было спокойнее, когда она бранилась… Время от времени она спохватывалась: ведь у нее существовал определенный план обращения с Гнусом, но проведение этого плана в жизнь докучало ей. Вспомнив назидания Гнуса, она становилась скромницей и даже сентиментальной, казалось – юная артистка ласково прикорнула у ног почтенного профессора; что поделаешь, приходится напускать на себя такой вид, если хочешь чего-нибудь добиться от серьезного человека…

И тут же – это приносило Гнусу немалое облегчение, хотя он сам не знал почему, – сбрасывала его со стула, как ворох нижних юбок.

Как-то раз она даже отвесила ему оплеуху. Потом быстро отдернула руку, пристально на нее посмотрела, понюхала и удивилась:

– Да у вас все лицо в жиру!

Он зарделся, а она расхохоталась:

– Он красится! Ей-богу, лопнуть можно! Вот почему он так живо наловчился меня гримировать. Потихоньку тренировался на своей физиономии. Ах ты гнус!

Ужас изобразился на его лице.

– Да, да, гнус! – Она прыгала вокруг него.

И он улыбнулся счастливой улыбкой… Она знала его прозвище, знала от Ломана и других гимназистов, верно, с самого начала их знакомства; он был потрясен, но потрясен радостно. На мгновение он заподозрил недоброе и слегка устыдился – как же это он радуется, что артистка Фрелих назвала его этим мерзким именем? И тем не менее он был счастлив. Увы, долго размышлять ему не пришлось: она послала его за пивом.

Гнус не ограничился тем, что заказал пиво; он велел хозяину, несшему кружки, идти впереди него через зал, сам же, прикрывая транспорт с тыла, тем самым предотвращал возможность расхищения его по пути. Как-то раз владелец «Голубого ангела» предложил Гнусу самому отнести пиво. Но величавое достоинство, с каким тот отклонил предложение, навек отбило у трактирщика охоту повторять его.

Прежде чем выпить, артистка Фрелих подняла кружку:

– Ваше здоровье, Гнус. – И, помолчав, добавила: – Смешно, что я называю вас Гнусом? Ну конечно, смешно. Что мы друг другу? Да и давно ли мы знакомы? Чего только не делает привычка… Послушайте-ка, что я вам скажу! Вот, например, Киперт с женой, да пропади они пропадом – я и слезинки не пророню. А вы – дело другое.

Взгляд ее мало-помалу сделался задумчивым и неподвижным. Погруженная в свои мысли, она спросила:

– Но что все это значит? Вы-то чего хотите?

VIII

Гнус никогда об этом не думал и поздно вечером, уходя от артистки Фрелих, тревожился только одним – неизвестностью относительно Кизелака, фон Эрцума и Ломана. Страх перед их тайными интригами заставил его пуститься на крайность и позабыть о границах возможного. В переулке возле «Голубого ангела» он как-то раз услыхал их шаги за своей спиной. Стараясь ступать как можно легче, чтобы они не заметили, когда он остановится, он спрятался за углом и, склонив голову набок, внезапно вышел прямо на них. Они отпрянули, но Гнус ободряюще, хотя и с ядовито поблескивающим взглядом, заговорил:

– Опять – как говорится, в свою очередь, – решили насладиться искусством? Правильно, Пойдемте-ка и еще раз повторим все пройденное вами; у меня таким образом явится возможность узнать, сколь значительно вы преуспели в данной области.

И, так как все трое замерли на месте, явно страшась этой интимности с тираном, добавил:

– Мое приобретенное таким образом мнение о вашем общем развитии может в известной мере – я бы сказал – повлиять на отметки следующего семестра.

Он потянул Ломана за руку, а двум другим велел идти впереди. Ломан нехотя поплелся с ним рядом; но Гнус немедленно заговорил про его песнь о луне.

–  Твоя любовь на берегу морском

Оплакивает свой печальный жребий… —

продекламировал он. – Любовь, как понятие абстрактное, плакать, разумеется, не может. Но поскольку вы в этом понятии персонифицируете ваше душевное состояние и поскольку вся поэтическая субстанция отделяется от вас, чтобы лить слезы на берегу выдуманного вами моря, пусть будет так. В качестве наставника я лишь позволю себе присовокупить, что упомянутое душевное состояние отнюдь не пристало ученику шестого класса, да еще ученику с весьма туманными перспективами относительно перевода в следующий класс.

Ломан, испуганный и оскорбленный тем, что Гнус своими иссохшими пальцами выхватил кусок его души, поспешил сказать:

– Все это, господин учитель, от начала и до конца поэтическая вольность. Ничего не значащий пустяк, l'art pour l'art[209], если вам известно такое выражение. Душа тут совершенно ни при чем.

– Пусть так, – отвечал Гнус. – Впечатление, которое ваши стихи произвели на публику, является – суммирую – исключительно заслугой талантливой актрисы.

Упоминание об артистке Фрелих пробудило в нем чувство гордости; чтобы не дать ему вырваться наружу, он даже задержал дыхание и поспешил перевести разговор. Попрекнув Ломана склонностью к романтической поэзии, он потребовал от него более усердного изучения Гомера. Ломан утверждал, что немногие подлинно поэтические места у Гомера давно превзойдены. Собака, издыхающая при возвращении Одиссея, ничего не стоит по сравнению с собакой в «Радости жизни» Эмиля Золя.

– Если вы слыхали о таком произведении, господин учитель, – добавил он.

В конце концов разговор перекинулся на памятник Гейне, и Гнус, чтобы отомстить Ломану, повелительно крикнул в ночь:

– Нет! Никогда!

Они подошли к городским воротам. Гнусу надо было свернуть в сторону. Но он этого не сделал и, очутившись на темной лужайке, велел приблизиться Кизелаку.

– А вы догоните-ка своего дружка Эрцума, – сказал он Ломану. В настоящий момент его более всего тревожил Кизелак. Семейные обстоятельства этого гимназиста наводили его на подозрения. Отец Кизелака, портовый чиновник, обычно работал по ночам. Кизелак говорил, что живет у бабушки. Гнус опасался, что дряхлая старуха вряд ли способна ограничить ночные похождения внука. А ворота «Голубого ангела» еще долго будут стоять открытыми.

Кизелак, учуяв, что волнует Гнуса, поспешил заверить:

– Бабушка бьет меня.

Фон Эрцум, с которого Гнус не спускал бдительного взгляда, опустил судорожно сжатые кулаки и тихо сказал Ломану:

– Не советую ему заходить так далеко. Всему на свете бывает конец.

– Надеюсь, что конца еще не предвидится, – отвечал Ломан. – Эта история нравится мне все меньше и меньше.

Эрцум не унимался:

– Слушай, Ломан, что я тебе скажу… Мы здесь, можно сказать, одни, до дома вдовы Блос не будет ни фонаря, ни полицейского. Сейчас я обернусь и стукну этого типа – надеюсь, вы не станете меня удерживать… Такая, такая женщина в лапах у этого негодяя, у этого спрута! Ее чистота… Сейчас я ему покажу!

Запальчивость фон Эрцума возрастала оттого, что Ломан не разделял ее. Но сегодня он не стыдился своих угроз, ибо чувствовал себя способным привести их в исполнение.

Ломан медлил с ответом.

– Если ты его убьешь, это, конечно, будет грандиозное событие, тут спорить не приходится, – устало проговорил он. – Все увидят, что кто-то наконец решился на смелый жест – распахнул двери; а то ведь наш брат только и знает, что стоять в страхе: вдруг дверь откроют изнутри и стукнут его по лбу.

Ломан замолчал, напряженно дожидаясь, что Эрцум скажет ему в лицо: ты любишь Дору Бретпот. Мысленно он уже брался за ружье, которое лежало наготове для этого случая… Но его признание растаяло в воздухе.

– Другой вопрос, – Ломан скривил губы, – сделаешь ли ты это… Ты ведь тоже из тех, что ничего не делают.

Фон Эрцум рванулся назад. Ломан ясно увидел – фонарь вдовы Блос был теперь уже близко, – что в глазах друга мелькнуло безумие. Он схватил его за плечо.

– Без глупостей, Эрцум! – И принял равнодушный вид. – Это же немыслимое дело, к подобным вещам не относятся серьезно. Ты только взгляни на этого человека. Таких не убивают. При встрече с ним можно разве что пожать плечами. Неужто ты хочешь, чтобы тебя пропечатали в газетах рядом со стариком Гнусом? Конфузное соседство!

Горестная злоба Эрцума мало-помалу улеглась. Ломан слегка презирал его за то, что он вновь стал безопасен.

– Вдобавок ко всему, – заметил он, – ты мог бы предпринять нечто куда более благоразумное, но ты медлишь. Просил ты денег у Бретпота?

– Н-нет!

– Так я и знал. А ты ведь собирался объявить опекуну о своей страсти и о том, что лучше пойти в солдаты, чем видеть свою возлюбленную гибнущей в лапах такого мерзавца. Ты хотел добиться свободы ради нее, да, да, всего этого ты хотел.

Эрцум пробормотал:

– А много ли проку от моего хотения?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что денег он мне все равно не даст. А скрутит меня так, что я и видеться с Розой не смогу.

Подобный образ действий опекуна Ломану тоже показался весьма вероятным.

– Я могу тебе одолжить триста марок, – небрежно добавил он, – если ты хочешь бежать с нею…

Эрцум процедил сквозь зубы:

– Покорно благодарю.

– Нет так нет. – И Ломан засмеялся тихо и горестно. – Впрочем, ты прав. Прежде чем сделать женщину графиней, надо хорошенько поразмыслить. А на другие условия она не пойдет.

– Да я и сам не хочу по-другому, – надломленным голосом отвечал Эрцум. – А она вообще не хочет… Ах, ты ничего не знаешь. Никто не знает, что с воскресенья я пропащий человек. И просто смешно, что вы разговариваете со мной как с прежним Эрцумом, да и сам я себя веду, как будто ничего не случилось.

Они пошли молча. Ломан был расстроен; он чувствовал, что страсти его к Доре Бретпот нанесено оскорбление; теперь и Эрцум переживает трагедию из-за этой дурехи Фрелих. Оскорбительное сходство!

– Итак? – хмуро спросил он.

– Ах да! В воскресенье, когда мы отправились к кургану, ты, я, Кизелак и… Роза… я так радовался, что она со мной, и в кои-то веки без Гнуса. Я был совершенно уверен в удаче.

– Правильно. Ты поначалу был в отличном настроении и даже по мере своих скромных сил раскапывал курган гуннов.

– Да, да… Как вспомню, так прямо… курган я раскапывал до того, еще совсем другим человеком… После завтрака мы с Розой остались, можно сказать, одни в лесу; ты и Кизелак уснули. Я было набрался храбрости, но в последнюю минуту струсил. Хотя она ведь всегда хорошо со мной обходилась, не то что с тобой, правда?.. И казалось, только и ждет, чтобы я объяснился. Я захватил с собой все деньги, которые у меня были, и думал, что мы с ней вообще уже не вернемся в город, а прямо из лесу удерем на станцию. – Он умолк.

Ломан подтолкнул его локтем:

– Она что, недостаточно тебя любит, да?

– Она сказала, что еще слишком мало меня знает. Или это, по-твоему, была просто отговорка?.. Кроме того, она испугалась, что нас поймают и ее упрячут в каталажку за совращение несовершеннолетнего.

Ломан изо всех сил боролся с душившим его смехом.

– Такое благоразумие, – давясь, проговорил он, – не свидетельствует об очень уж сильном чувстве. Во всяком случае, ее любви далеко до твоей. Тебе тоже следовало бы поразмыслить, не взять ли назад хоть часть того сердечного пыла, который ты вложил в это предприятие… Не кажется ли тебе после вашего объяснения у кургана, что не стоит жертвовать ей всем своим будущим?

– Нет, мне это не кажется, – серьезно отвечал Эрцум.

– В таком случае ничего не поделаешь, – решил Ломан.

Они подошли к дому пастора Теландера. Эрцум вскарабкался по столбу на балкон. Гнус, стоя между Кизелаком и Ломаном, смотрел ему вслед. Когда Эрцум влез в окно своей комнаты, Гнус задумчиво пошел назад. Его преследовала мысль, что фон Эрцум, если захочет, может снова спуститься… Но особенно он фон Эрцума не опасался и презирал его за простоту.

Он проводил обоих гимназистов обратно в город и сдал Кизелака с рук на руки бабушке.

Затем он дошел с Ломаном до дома его родителей, прислушался к стуку ворот, что захлопнулись за ним, посмотрел на осветившееся верхнее окно, протомился несколько минут, пока оно снова не стало темным, и на всякий случай подождал еще немного. Все было спокойно.

Тогда Гнус наконец собрался с духом и зашагал восвояси.

IX

Гнус неумолимо отгонял всех любопытных от дверей артистической уборной. Иностранные матросы думали, что он актерский «вербовщик». Другие, считавшие, что он не похож на антрепренера, принимали его за отца актрисы Фрелих. Впрочем, среди гостей попадались и местные жители, которые знали его, те только робко ухмылялись.

Поначалу его высмеивали все кому не лень. Но Гнус, высокомерный и презрительный, не замечал насмешек. Здесь он был на голову выше их всех. И вскоре они это почувствовали. Куда уж им до него: они сидели здесь за свои гроши, а Гнус с видом причастного таинству распахивал дверь перед артисткой Фрелих, которая всем им казалась крайне соблазнительной. Они поневоле проникались почтением к Гнусу, и их попытки высмеять его становились день ото дня более робкими. Зато они всласть шушукались на его счет в задних комнатах оптовых контор. Оттуда-то и просочились в город слухи о странном образе жизни Гнуса. Им не сразу поверили. Ученики старика Гнуса сегодня утверждали, что он запер в чулан свою домоправительницу, завтра – что-нибудь еще. В городе к этому уже привыкли и только посмеивались.

Но однажды молодой учитель под конвоем старейшего из преподавателей, полуглухого старца, посетил «Голубой ангел», и оба они убедились в справедливости этих слухов. На следующее утро глухой старец, обращаясь к Гнусу, произнес в учительской проникновенную речь о достоинстве воспитателя юношества. Молодой учитель скептически улыбался. Другие старались не смотреть на Гнуса или пожимали плечами. Гнус испугался: это было дерзновенное покушение на полноту его власти. Подбородок его затрясся, он с трудом проговорил:

– Это, это – несомненно и безусловно – вас не касается.

Уходя, он еще раз обернулся:

– Мое достоинство – суммирую – мое личное дело.

Он усиленно зашмыгал носом и вышел, весь дрожа. С полдороги его стало неудержимо тянуть обратно. И потом он весь день страдал оттого, что высказался недостаточно ясно. Надо было прямо заявить, что актриса Фрелих достойнее всех учителей, вместе взятых, лучше глухого профессора и нравственно выше директора. Она – единственная вместе с Гнусом возвышается над всем нечестивым человечеством, дерзающим оскорблять ее и даже сомневаться в нем.

Но мысли его шли еще слишком извилистыми, непроторенными путями, слишком были глухи и неясны, чтобы открыть их людям. Они подспудно терзали его; в тиши кабинета на него находили приступы ярости, тогда он сжимал кулаки и скрежетал зубами. А в воскресенье Гнус отправился с артистом Кипертом на выборы в штаб-квартиру социал-демократов возле Овощного рынка. Это решение было принято внезапно. Он сделал открытие – могущество касты, представителем которой был Ломан, «долженствует быть уничтожено». До сих пор он на все уговоры артиста отвечал лишь насмешливо-высокомерной усмешкой: усмешкой просвещенного деспота, который стоит за церковь, меч, невежество и косность, но о причинах, его к тому побуждающих, предпочитает умалчивать.

И вот сегодня он вдруг решил сокрушить все устои, на стороне черни восстать против кичливой знати и распахнуть перед народом двери дворца, дабы во всеобщей анархии потонули отдельные мятежники. От народного духа, дымным облаком нависшего над помещением избирательного участка, у Гнуса сперло дыхание, в нем проснулась неистовая жажда разрушения. Стуча согнутыми пальцами по столу, заставленному пивными кружками, он вопил:

– Следовательно! Я не намерен впредь все это выносить!..

Но это был хмельной порыв, на следующий день он в нем раскаивался. Вдобавок он узнал, что в то время, когда он занимался переворотом, актриса Фрелих куда-то исчезла из города. Цепенея от страха, он подумал о Ломане.

Ломана сегодня не было в классе! Какие безобразия творил он в это время? Стоило Гнусу отвернуться, как он уж был подле актрисы Фрелих. Ясно, он убежал к ней. Прячется в ее комнате. Гнус рвался увидеть эту комнату, обшарить, обыскать ее…

Все эти дни его трясло от злобных подозрений. В гимназии он беспощадно крушил карьеры шестиклассников. В артистической уборной поносил толстуху за пагубное влияние на актрису Фрелих. Она снисходительно похохатывала. Сама актриса Фрелих оправдывалась:

– Как бы не так, поеду я за город с вашими сопляками, да лучше мне на месте околеть, чем с ними канителиться.

Он в ужасе на нее уставился. Затем, в неодолимом стремлении оправдать ее, уверовать в ее невинность, снова накинулся на толстуху:

– Извольте дать мне отчет! Что вы сделали с вверенной вашему попечению артисткой Фрелих?

Та невозмутимо отвечала:

– Да вы просто смешны. – Она пошла к двери, но на пороге обернулась: – С вами никто сыт не будет. – И, уже уходя, добавила: – А уж об удовольствии и говорить нечего.

Гнус побагровел. Артистка Фрелих хохотала.

– Ему просто на ум не приходит, – пояснила она, хотя они с Гнусом остались вдвоем. Больше она ни слова не промолвила…

Но стоило только войти толстякам, как Гнус немедленно начинал задирать их. Он уже давно сурово обходился с ними. Чем значительнее становилась в его представлении актриса Фрелих, чем ретивее он защищал ее против всего человечества, тем меньше места оставалось на стульях уборной для юбок толстухи и трико ее супруга. Он не прощал им успеха, которым они пользовались, и шумливой веселости.

Однажды после акробатического номера он выгнал Киперта из уборной, потому что тот сильно потел, а потеть в присутствии такой дамы, как артистка Фрелих, не полагалось. Киперт ушел вперевалочку, добродушно заметив:

– Она не из масла, к ней запах не пристанет.

Жена его хоть немножко и обиделась, но фыркнула и подтолкнула Гнуса локтем. Гнус отряхнул рукав. Она разобиделась уже всерьез.

Артистка Фрелих хихикала, глядя на эту сцену. Она не могла не чувствовать себя польщенной. Толстяки давно уже досаждали ей успехом своей матросской песенки. Гнус без устали твердил ей, что только она – настоящая актриса. Простодушный интриган, он разжигал в ней зависть, завлекал ее в свои сети, приучая свысока относиться ко всему человечеству и искать опоры только в нем одном – неизменно верном рыцаре. Он требовал от нее глубочайшего презрения к публике в целом, успеха у которой она так настойчиво добивалась, и к каждому отдельному зрителю, которому она пришлась по вкусу. Толстуху он ненавидел главным образом за то, что она приносила из зала вести о впечатлении, произведенном актрисой Фрелих.

– Как! Как это возможно! – восклицал он. – Этот Мейер осмеливается рассуждать, когда сам в девятнадцать лет еще не окончил гимназии и вынужден был поступить на военную службу рядовым!

Артистка Фрелих улыбкой маскировала свое смущение – рядовой Мейер ей очень нравился. Она бы и рада была, чтобы он ей не нравился. Переимчивая от природы, она, кроме того, чувствовала себя польщенной, что такой ученый человек, как Гнус, ее воспитывает. До сих пор никто ее воспитанием не занимался. Толстуху, пытавшуюся замолвить словечко за Мейера, она резко оборвала.

Случалось, что она тыкала Гнусу в нос цветы и говорила:

– Вот эта роза с червоточиной от того толстяка, что сидит возле рояля.

– Деточка, – вмешивалась толстуха, – это ведь хозяин табачной лавки на рынке, мужчина что надо, и лавка у него первый сорт, Киперт там постоянный покупатель.

– Ну а что скажет Гнусик? – осведомлялась артистка Фрелих.

Гнус заверял, что хозяин лавки всегда был одним из худших учеников и как коммерсант тоже недорого стоит; ни разу он не прислал счета, где бы не была переправлена первая буква его, Гнуса, фамилии. Толстуха замечала, что это еще ровно ничего не доказывает. Гнус врал, что в деловом мире табачник считается ненадежным. Артистка Фрелих, видя, что он рвет и мечет, виляла бедрами и нюхала розу с червоточиной.

– Вы только и знаете, что чернить всех и каждого, – говорила толстуха. – А какой вам от этого прок, скажите на милость? – И, так как Гнус молчал, продолжала: – Сами-то вы чем уж так хороши, может, объясните нам, а?

– Да, он все никак не скумекает. – Артистка Фрелих хлопнула себя по колену, а Гнус залился краской.

– Ну и пусть себе умничает в одиночку, – решила толстуха, – а ты уж займись кем-нибудь попроще, дураки тоже чего-нибудь да стоят, нет-нет да кой о чем и догадаются. Ты меня понимаешь, Розочка. И знаешь, почему я тебе даю такие советы? Я тоже не могу столько времени дожидаться.

И она ушла вместе с Кипертом петь матросскую песенку. Артистка Фрелих вконец расстроилась.

– Ей-богу, от нее сдохнуть можно! – Она сжала руки и, несколько успокоившись, добавила: – Все нервы мне истрепала. – И вдруг с отчаянием: – А у вас сочувствия ни на грош.

И Гнус вдруг ощутил неприметно и ежедневно растущее бремя вины и полное свое бессилие от него избавиться.

Покуда из зала доносилась матросская песенка, актриса Фрелих, стеная, металась по комнате.

– Нет, терпение мое лопнуло… давно я сулилась напакостить толстякам. Верно ведь? А вот теперь возьму и напакощу!

И едва только чета Кипертов окончила песенку героических немецких матросов, как она стремглав выскочила на сцену и завизжала в уши еще потрясенных патриотическим восторгом зрителей:

Мой муж – бывалый капитан.

Когда домой назад

Вернется он из дальних стран,

Он мне надраит…

Сначала все замерли; потом возмущенно зашумели и, наконец, обрадовались столь резкому контрасту.

Рискованная выходка удалась актрисе Фрелих, и она вернулась сияющая.

На этот раз толстуха обиделась уже не на шутку.

– Мы оба из кожи вон лезем, чтобы показать людям высокое искусство, а вы вдруг поганите самое наше святое. Подлость, и больше ничего!

Гнус, вкупе с актрисой Фрелих, это отрицал. Он утверждал, что в искусстве правомочно любое направление; искусство создается руками великих мастеров, а святая святых искусства – это талант актрисы Фрелих. Она дополнила его умозаключение несколькими словами, обращенными к толстухе:

– Мне, если хотите знать, вообще на вас…

Тут вошел Киперт, пропуская впереди себя коренастого человека с рыжей морской бородкой вкруг красного мясистого лица. Последний, высоко вздернув брови, заговорил:

– Ай да барышня, черт подери, настоящий постреленок. Хо-хо! «Он мне надраит…» Я ведь тоже капитан, и если вам угодно распить со мной бутылочку…

Гнус не утерпел и вмешался:

– Артистка Фрелих – понятно и самоочевидно – ни с кем не пьет! Вы ошиблись, друг мой! И к тому же не учли, что эта катала… эта артистическая уборная носит сугубо приватный характер.

– Вы что, господин хороший, смеетесь, что ли? – И капитан еще выше вздернул брови.

– Отнюдь нет, – возразил Гнус. – Я только даю вам понять, что вы должны отсюда удалиться.

Это было уже слишком. Супруги Киперт не выдержали.

– Господин профессор, – зашумел уязвленный артист, – если я привожу друга, с которым только что выпил на брудершафт, то это мое и только мое дело.

Тут прорвало и его жену:

– Да на черта он нам сдался! Никому гроша не дает заработать, торчит здесь с утра до ночи, вонючка этакая, и еще людей вон выгоняет. Роза, идите-ка с капитаном!

Гнус пожелтел и задрожал.

– Артистка Фрелих, – крикнул он замогильным голосом и взглянул на нее окосевшим от страха взглядом, – не из тех, что пьют ваше пиво, друг мой!

Его взгляд буравил ее; она вздохнула.

– Идите-ка лучше подобру-поздорову, – сказала она. – Тут ничего не поделаешь!

Торжествующий Гнус – на щеках у него выступили красные пятна – подскочил к капитану.

– Вы слышите? Она сама вам это сказала. Артистка Фрелих удаляет вас из клас… Повинуйтесь! Итак, вперед, начали!

Он уже вцепился в капитана, закогтил его, потащил к двери. Дюжий капитан не противился исступленному натиску. Он только встряхнулся, когда Гнус его отпустил.

Но это произошло уже по ту сторону двери, с силой захлопнувшейся перед его изумленной физиономией.

Артист что было мочи стукнул кулаком по столу.

– Старый хрыч, да вы, верно…

– А вы, мой друг…

Распаленный Гнус двинулся на него. Киперт струсил.

– Заметьте себе… суммирую… поскольку артистка Фрелих пользуется, так сказать, моим покровительством, я не потерплю, чтобы ей наносились оскорбления, так же как не потерплю подрыва своего авторитета. Рекомендую почаще повторять это себе, а также записать для памяти.

Артист что-то проворчал, но он был явно укрощен и незаметно скрылся. Артистка Фрелих во все глаза смотрела на Гнуса и вдруг расхохоталась; мало-помалу смех ее сделался тихим, ласковым и ехидным, казалось – она раздумывает о Гнусе и о себе самой: почему она гордится человеком, который смешон в ее глазах?

Толстуха справилась со своим гневом и дотронулась до плеча Гнуса:

– Послушайте-ка, старина!

Гнус, отойдя в сторонку, вытирал лоб; он уже смягчился. Ужас тирана, на мятеж ответствующего безрассудной яростью, и на этот раз сломил его.

– Вот, значит, в дверь входит Киперт, а вот Роза, вот тут вы, а здесь я… – Проникновенным голосом она воссоздавала перед ним картину действительности. – А кроме нас, был тут еще и капитан, которого вы выставили. Он вернулся из Финляндии, и дела у него идут что надо, потому что его судно потонуло, а оно было застраховано… Вы небось судна не страховали? Ну, да это не обязательно. Зато у вас разные там духовные дары. Вам надо их показать, вот и все… Розе, к примеру. Понятно? Капитан – малый видный, денежный и девчонке по душе…

Гнус в растерянности поглядел на артистку Фрелих.

– Ничего подобного, – крикнула она.

– Да вы же сами говорили.

– Господи, вот врет-то!

– Может, вы еще скажете, что ученик господина профессора, черный такой, кудрявый, не сделал вам предложения честь по чести?

Гнус взвился. Артистка Фрелих его успокоила:

– Да она со злости все перепутала. Взять меня за себя хочет только рыжий, который похож на пьяную луну.

Он граф, но мне от этого толку чуть, я до него не охотница.

Она улыбнулась Гнусу ласково, по-детски.

– Ладно, пусть я вру, – согласилась толстуха. – А что вы мне должны двести семьдесят марок – это тоже вранье, Розочка? А? Видите ли, господин профессор, я в другое время лучше бы себе язык откусила, чем при вас ей про долг поминать. Ну да ведь своя рубашка, как говорится, ближе к телу. А раз уж вы всех отсюда вышибаете, господин профессор, надо бы вам быть потороватее. Бог с ними, с деньгами, я об них не говорю, но ведь такой молоденькой девчонке хочется любви, да и как не хотеть. А у вас… ничего такого не заметно, это вам, видно, и на ум нейдет. И я уж не знаю, что тут – смеяться или плакать.

Артистка Фрелих крикнула:

– Если я сама молчу, так вам уж и подавно нечего соваться, госпожа Киперт.

Толстуха пропустила ее слова мимо ушей. Гордясь своим заступничеством за благоприличие и нравственные устои, она с высоко поднятой головой вышла из комнаты.

Артистка Фрелих пожала плечами:

– Она женщина необразованная, но, в общем, не злая. Ну да бог с ней, а то вы еще, чего доброго, подумаете, что мы на пару работаем и стараемся завлечь вас.

Гнус поднял глаза. Нет, такое предположение ему в голову не приходило.

– И вообще я ни с кем на пару не работаю…

Глядя на него снизу вверх, она рассмеялась насмешливо и нерешительно.

– Даже с вами… – И помолчав: – Ведь правда?

Ей пришлось несколько раз повторить свой вопрос. Гнус не замечал мостика, который она ему перекинула. Только ее настроение сообщилось ему, и его бросило в жар.

– Пусть так, – сказал он и протянул к артистке Фрелих трясущиеся руки. Она вложила в них свои. Ее пальчики, грязноватые и засаленные, легко скользнули в его костлявые пальцы. Ее пестрое лицо, волосы, искусственные цветы, словно размалеванное колесо, замелькали перед его глазами. Он совладал с собой.

– Вы не должны брать взаймы у этой женщины. Я решился…

Он проглотил слюну. Страшная мысль пронеслась у него в голове: а что, если гимназист Ломан опередил его в этом решении – гимназист Ломан, отсутствовавший сегодня в классе и, возможно, прятавшийся в комнате артистки Фрелих?

– Я возьму на себя – безусловно и несомненно – оплату вашей комнаты.

– Не стоит об этом говорить, – тихонько отвечала она. – Есть кое-что поважнее. Да и комната у меня недорогая…

Пауза.

– Она здесь, наверху… Хорошая комнатка… Может, хотите взглянуть?

Она потупилась со смущенным видом – как положено девушке, когда ей делает предложение серьезный человек. И удивилась: ни малейшего желания смеяться, и сердце бьется чуть-чуть взволнованно и торжественно.

Артистка Фрелих подняла на него потемневшие глаза и сказала:

– Идите-ка вперед. Не хочу, чтоб эти обезьяны в зале нас сразу заметили.

X

Кизелак открыл дверь в зал, сунул в рот свою посинелую пятерню и негромко свистнул. Из зала тотчас же появились Эрцум и Ломан.

– Спеши, друг! – крикнул Кизелак каждому в отдельности и, жестами приглашая их следовать за собой, вприпрыжку направился к лестнице. – Наконец-то!

– Что наконец-то? – равнодушно спросил Ломан, хотя отлично понял, о чем идет речь, и был очень заинтересован этим.

– Они уже наверху, – гримасничая, прошептал Кизелак. Он снял башмаки и стал подниматься по деревянной пологой лестнице с желтыми перилами, которая все равно скрипела. На втором этаже была дверь. Кизелак знал ее. Он прильнул к замочной скважине. Через несколько секунд, не отрываясь от скважины, он молча и энергично закивал головой.

Ломан пожал плечами и остался стоять на первой ступеньке рядом с Эрцумом, который, разинув рот, смотрел наверх.

– Ну, как ты? – с проникновенным и сочувственным видом спросил Ломан.

– Клянусь Богом, я ничего не понимаю, – отвечал Эрцум. – Не думаешь ли ты, что там что-нибудь такое происходит? Кизелак паясничает, по обыкновению.

– Ну конечно, – из сострадания подтвердил Ломан.

Кизелак все яростнее кивал головой и беззвучно хихикал в замочную скважину.

– Ведь она же знает, что я могу убить этого типа.

– Ты опять за свое?.. А ей, может, так еще интереснее…

Фон Эрцум ничего не понимал. Представление о любви раз и навсегда было заложено в него скотницей, которая три года назад у них в имении повалила его на сено после победы, одержанной им в схватке с рыжим пастухом… А тут… кособокий мозгляк; не думает же Роза Фрелих, что он его боится?

– Не думает же она, что я его боюсь? – спросил он Ломана.

– А ты не боишься? – в свою очередь, спросил Ломан.

– Сейчас увидишь!

И Эрцум, вне себя от волнения, в два прыжка перескочил через шесть ступенек.

Кизелак, оторвавшись от замочной скважины, на цыпочках исполнял победный танец. Вдруг он замер.

– Мать честная! – прошептал он, и глаза сверкнули на его бледном, одутловатом лице. Эрцум стал красен как рак и закашлялся. Взгляды их встретились и вступили в борьбу. Взгляд Эрцума настаивал: этого не может быть. Во взгляде Кизелака сквозила насмешка, левое веко у него слегка подергивалось… И вдруг Эрцум мертвенно побледнел, согнулся в три погибели, словно получив удар в живот, и застонал от боли. Шатаясь, он спустился вниз. Ломан стоял там со скрещенными на груди руками, вокруг рта у него залегли скорбные складки. Эрцум как мешок осел на последней ступеньке и обхватил голову руками. Молчание. Потом глухой голос:

– Ломан, скажи, в твоей голове это укладывается? Женщина, которую я ставил так высоко! Мне все кажется, что этот паршивец Кизелак валяет дурака. Тогда… да простит ему Бог. Женщина с такой душой!

– Душа не участвует в том, чем она сейчас занимается. Чисто женская особенность!

Ломан свирепо усмехнулся. Этими словами он втаптывал в грязь Дору Бретпот, ставил ее на одну доску с этой Фрелих – Дору Бретпот, лучшую из женщин. Какое наслаждение!

– А Кизелак опять подглядывает…

Эрцум сидел, отвернувшись, но Ломан держал его в курсе происходящего.

– Кизелак опять закивал, да еще как… Этот Гнус… Может, пойдем, Эрцум, а?

Он силой поднял друга и потащил его к воротам. Но на улице Эрцум уперся – и ни с места; отупелый, отяжелевший, он приник к обители своей горести. Ломан на все лады уговаривал его, грозил уйти; но тут появился Кизелак.

– Вот чудаки-то! Почему вы не входите? Гнус с новобрачной уже там. Я рассказал в зале, откуда они явились, ну им и устроили встречу! Ребята, это же немыслимая штука: сидят себе в каталажке, как два голубка. Я чуть со смеху не умер! Пошли, заявимся туда все трое.

– Да ты, верно… – начал Ломан.

Но Кизелак и не думал шутить.

– Неужто вы Гнуса испугались? – возмутился он. – Он сам до того увяз, что нам уже не страшен. Скорее мы с него семь шкур сдерем.

– Меня эта перспектива не увлекает. Жалко руки марать, – заметил Ломан.

Кизелак взмолился:

– Не будь же рохлей. Ты просто трусишь.

Спор решил Эрцум:

– Пошли! В каталажку!

Нестерпимое любопытство обуяло его. Он хотел лицом к лицу встретить эту женщину, упавшую с такой высоты! Хотел с бесконечным презрением взглянуть на нее, на ее злополучного соблазнителя и узнать, выдержит ли она его взгляд.

Ломан заметил:

– Это пошлость.

Но отправился с ними.

В уборной их встретил звон бокалов. Хозяин заведения откупоривал уже вторую бутылку шампанского. Сияющие супруги Киперт чокались с Гнусом и артисткой Фрелих; «молодые» торжественно восседали рядом.

Гимназисты сначала обошли вокруг стола. Потом встали навытяжку перед Гнусом и его дамой и хором пожелали доброго вечера. На их приветствие ответили только супруги Киперт. Затем Эрцум, уже в одиночку, грубым голосом повторил приветствие. Роза Фрелих удивленно взглянула на него и, нимало не сконфузясь, прощебетала неизвестным ему, воркующим голоском:

– А, вот и вы! Посмотри, душанчик, вот и они. Садитесь же и выпейте с нами.

Затем ее взгляд скользнул по Эрцуму до того равнодушно, что бедняга вздрогнул.

Гнус милостиво поднял руку.

– При всем том… садитесь и выпейте по бокальчику, сегодня вы мои гости.

Он покосился на Ломана, который уже сидел и свертывал себе папиросу… Ломан, отъявленный нахал, чья элегантность унижала плохо оплачиваемого учителя; Ломан, имевший наглость не называть Гнуса его прозвищем; Ломан, не серый, забитый школяр, не дурашливый малый, но человек, который своими независимыми манерами, своим жалостливым любопытством к злобным выходкам учителя подвергал сомнению власть тирана. Этот Ломан к своим посторонним занятиям тщился присоединить еще и актрису Фрелих. Но здесь его злонамеренность разбилась о железную волю Гнуса. Не сидеть ему в каталажке с актрисой Фрелих – Гнус поклялся в этом. Не обладать ему актрисой Фрелих – так оно и вышло. И мало того что Ломан не сидел с артисткой Фрелих, с нею сидел он, Гнус… Это уже превысило первоначальный замысел Гнуса. Он сам был удивлен и вдруг ощутил жгучую радость. Из-под носа у этого самого Ломана и обоих его приятелей, из-под носа у беглых учеников там, в зале, и у пятидесяти тысяч строптивых школьников, составлявших население города, вырвал он артистку Фрелих и теперь один царил и правил в каталажке.

Гимназисты нашли, что он очень помолодел. В его съехавшем на сторону галстуке, в полурасстегнутом мундире и всклокоченной шевелюре было что-то беспутно-победоносное, непристойно-хмельное, пропащее.

Роза Фрелих, навалившаяся на стол, чтобы поплотнее прижаться к нему, выглядела разомлевшей, усталой, ребячески умильной. Вид ее был живым укором для любого непричастного мужчины, ибо он свидетельствовал о решительном и несомненном торжестве Гнуса.

Все трое отметили это про себя; Кизелак от обиды и горечи даже принялся грызть ногти. Киперт, менее досконально во всем разобравшийся, глушил свою досаду не в меру громкими «ваше здоровье!». Толстуха непрестанно восхищалась счастливой переменой в делах Розы и праздником всеобщего примирения.

– А ученики-то ваши, господин профессор, тоже ведь радуются. И как же они к вам привязаны, просто на удивление!

– Все же, конечно и безусловно, – отвечал Гнус. – Кажется, они и в самом деле не вовсе лишены чувства прекрасного и возвышенного. – И насмешливо осклабился. – Ну-с, Кизелак, итак, в свою очередь, вы тоже здесь? Меня несколько удивляет, что бдительность бабушки не воспрепятствовала вашему уходу из дома… У этого молодого человека имеется бабушка, которая позволяет себе потчевать его розгой, – обратился он к артистке Фрелих, с явным намерением унизить мужское достоинство Кизелака.

Но Кизелак знал, что в свое время «дошел до конца класса» с артисткой Фрелих как раз с помощью мужского достоинства. Он потер себе зад и скосил глаза на кончик носа:

– Бабушка прибьет меня, если я не найду свою тетрадь для сочинений. А я обронил ее где-то здесь…

Он внезапно нырнул под стол, схватил актрису Фрелих за ноги и под шумные разговоры супругов Киперт изложил ей свои требования. В противном случае он все расскажет Гнусу.

– Сопляк, – шепнула она под стол и отпихнула Кизелака ногой.

Гнус в это время обратился к другому ученику:

– Итак, фон Эрцум, – и вы, в свою очередь? Выражение, присущее вашему лицу, заставляет предположить, что усвоение предмета дается вам здесь не менее туго, чем в классе. Говорят, вы – прошу заметить – возымели дерзость сделать официальное предложение артистке Фрелих?.. По вашим бессмысленно вытаращенным глазам я могу судить, какой вам был дан ответ. Артистка Фрелих поставила вас на место, приличествующее ученику шестого класса. К этому мне нечего добавить. Встаньте…

Эрцум повиновался, ибо Роза смеялась и ее смех сковал его, лишил воли к сопротивлению и остатков чувства собственного достоинства.

– И мы проверим, не привело ли ваше вечное пребывание в «Голубом ангеле» к тому, что вы, слабейший из учеников, вовсе не можете выполнить требований школы либо беззастенчиво пренебрегаете ими. Скажите-ка нам текст псалмов, заданных на завтра.

Широко раскрытые глаза Эрцума блуждали. На лбу выступила испарина. Он вновь почувствовал ярмо на своей шее и затянул:

Как тебя, твой раб смиренный,

Я, Господь, не воспою —

Если зрю во всей вселенной

Благость дивную твою?

Роза взвизгнула раз, другой. Госпожа Киперт благодушно закудахтала. Роза подвизгивала, с намерением обидеть Эрцума, нежным голоском – из нежности к Гнусу, руку которого она сжимала, и еще чтобы польстить ему, вознаградить его за власть над этим рыжим увальнем, который срывающимся, подобострастным голосом декламировал благочестивые стишки. Фон Эрцум прочитал еще:

Переполнено любовью

Сердце верное его… —

но вдруг потерял самообладание. Очень уж дико повел себя Киперт. Он только сейчас начал смаковать происходящее и взревел прямо в лицо Эрцуму, изо всей силы хлопнув себя по колену:

– Вот это да! Что вы там несете? Или у вас ум за разум зашел?

При этом он подмигнул Гнусу: ему, мол, ясно, чего стоит этот граф, читающий псалмы в задней комнате «Голубого ангела», и, как человек определенных убеждений, он, безусловно, присоединяется к этой издевке над дворянством и религией. Он приоткрыл дверь, будто бы заказывая хорал пианисту. Потом сам его затянул… Но Эрцум уже молчал.

Правда, дальше он не выучил. Но, главное, он задохся от безмерной ярости к этому толстому, хохочущему, пьяному человеку. Все поплыло у него перед глазами. Он чувствовал, что умрет на месте, если тотчас не налетит на него с кулаками, не наступит коленями ему на грудь. Его передернуло раз, другой; он поднял сжатые кулаки… и бросился вперед.

Атлет, задыхавшийся от смеха, ничего подобного не ждал; таким образом, он оказался в невыгодном положении. Эрцум действовал всерьез, и у него становилось легче на душе, по мере того как он утолял свой мускульный голод. Они катались из угла в угол. В пылу драки Эрцум услыхал вскрик Розы. Он знал, что она смотрит на него, дышал глубже, крепче сжимал руками и ногами тело противника, ибо испытывал неимоверное облегчение от того, что все стало на свои места: он борется на ее глазах, как боролся тогда с пастухом за скотницу.

Тем временем Гнус, проявивший весьма мало интереса к этой схватке, обратился к Ломану:

– А что происходит с вами, Ломан? Вы сидите здесь и курите – опять-таки, конечно, – а между тем в классе вы отсутствовали.

– Я был не в настроении, господин учитель.

– Тем не менее, однако, вы в настроении с утра до вечера торчать в «Голубом ангеле».

– Это дело другое, господин учитель. Сегодня утром у меня была мигрень. Врач запретил мне всякое умственное напряжение и предписал рассеяться.

– Так-с! Допустим…

Гнус пошмыгал носом. И напал на идею.

– Вот вы сидите и курите, – повторил он, – а спрашивается, приличествует ли это гимназисту в присутствии учителя?

И так как Ломан продолжал сидеть не шевелясь, утомленно, хотя и с любопытством глядя на него из-под полуопущенных век, Гнуса взорвало.

– Бросьте папиросу! – сдавленным голосом крикнул он.

Ломан не шелохнулся. Меж тем Киперт и Эрцум подкатились под стол; Гнусу пришлось спасать себя, артистку Фрелих, целый арсенал стаканов и бутылок. Покончив с этим, он заорал:

– Итак! Вперед, начали!

– Папироса, – отвечал Ломан, – гармонирует со всей ситуацией, а ситуация необычная – для нас обоих, господин учитель.

Гнус, испуганный сопротивлением, дрожал мелкой дрожью:

– Бросить папиросу, я сказал!

– Весьма сожалею, – ответил Ломан.

– Как вы смеете, мальчишка!

Ломан только отмахнулся от него своей тонкой рукою.

Вне себя Гнус вскочил со стула, как тиран с пошатнувшегося под ним трона.

– Вы бросите папиросу, или я испорчу вам всю жизнь! Я вас уничтожу! Я не намерен…

Ломан передернул плечами.

– Сожалею, господин учитель, но теперь это уже невозможно. Вы, видимо, не отдаете себе отчета…

Гнус налился кровью. Глаза у него стали как у разъяренной кошки; жилы на шее вздулись, в провалах от выпавших зубов проступила пена, указательный палец с пожелтелым ногтем простерся к врагу.

Артистка Фрелих, еще не вполне очнувшаяся от сладостных воспоминаний и потому несколько ошалелая, прильнула к нему, осыпая бранью Ломана.

– Да что вам от меня надо? Вы лучше его утихомирьте, – посоветовал тот.

Но тут Эрцум и Киперт налетели на два отчаянно затрещавших стула и так наподдали сзади обнявшуюся чету, что те ткнулись носом в стол. Из укромного уголка за туалетным столиком Розы Фрелих раздался ликующий смех Кизелака. Он втихомолку утешался там с госпожой Киперт.

Выпрямившись, Гнус и его подруга озлились еще больше.

– Вы у меня самый последний, – кричала она Ломану.

– Я помню, сударыня, что вы мне это обещали, и заранее радуюсь.

И покуда она, растрепанная, в расстегнувшемся платье, с гримом, растекающимся по вспотевшему лицу, на все лады его поносила, его вдруг разобрало страстное желание: как сладостно унизить свою жестокую любовь темными ласками порока!

Но желание это мгновенно прошло. Гнус, корчившийся в судорогах страха, догадался пригрозить ему:

– Если вы сию минуту не бросите папиросу, я самолично препровожу вас домой к отцу!

А в этот вечер в доме Ломанов ждали гостей, в том числе и консула Бретпота с супругой.

Ломан живо представил себе, как Гнус врывается в гостиную… Невозможно обречь Дору Бретпот на такую встречу, тем более теперь: вчера он узнал, что она беременна. Его мать проговорилась… И это было причиной его отсутствия в классе. Подперев голову кулаками, он целый день просидел, запершись в своей комнате, ибо мучительные мысли об этом ребенке – то ли от асессора Кнуста, то ли от лейтенанта фон Гиршке, а возможно в конце концов, что и от консула Бретпота, – сами собой слагались в стихи.

– Идите за мной! – орал Гнус. – Ученик шестого класса Ломан, я приказываю вам идти за мной.

Ломан раздраженно бросил папиросу. Гнус мгновенно успокоился и снова сел на свое место.

– Так-то оно лучше! Разумеется, конечно. Теперь вы ведете себя как подобает ученику, желающему снискать благорасположение учителя… И этот учитель прощает вас, Ломан, ибо вы – опять-таки – безусловно являетесь mente captus[210]. Это, конечно, следствие несчастной любви.

Ломан бессильно уронил руки. Он стал мертвенно-бледен, а глаза его запылали таким черным огнем, что артистка Фрелих в удивлении на него уставилась.

– Или я ошибся? – источал яды Гнус. – Ведь вы, надо полагать, сочиняете стихи именно потому, что…

– Не дошли до конца класса, – конфузливо закончила артистка Фрелих. Она переняла этот оборот у Кизелака.

Ломан думал: «Эта мразь все знает. Сейчас я встану, пойду домой, влезу на чердак и направлю ствол ружья себе прямо в сердце. А внизу за роялем будет сидеть Дора. Песенка, которую она поет, вспорхнет ввысь, и золотая пыльца ее крыльев, мерцая, усыплет мой смертный путь…»

Артистка Фрелих осведомилась:

– А вы хоть помните, что вы на меня насочиняли?

Она сказала это беззлобно, со вздохом. Ей хотелось от него кое-чего другого. Теперь она ясно вспомнила, что всегда хотела от него большего, и подумала, что он жестокий человек и не слишком сообразительный.

– «Коль в интересном положенье…» Ну, и кто же, спрашивается, в интересном положенье?

Еще и это. Они и это знали. Ломан, приговоренный к смерти, встал и пошел прочь отсюда. Уже взявшись за ручку двери, он услыхал, как Гнус говорит:

– Ясно и самоочевидно. Вы питаете несчастную любовь к артистке Фрелих, которая, однако, отказала вам во взаимности и тем самым в удовлетворении желания, высказанного вами в упомянутых бесстыдных стихах. Не удалось вам посидеть в каталажке артистки Фрелих, Ломан. Вам остается только вернуться к своим пенатам, Ломан!

Ломан круто обернулся:

– Так это все?

– Да, – подтвердила Роза. – Все точка в точку. Что ни слово, то правда.

Старый дурак, расплывающийся от хвастливой старческой гордости, и неаппетитная девчонка – вот и все. Оба безвредны, и оба ничего не знают. Трагедию только что истекших минут Ломан пережил по ошибке, он не имел права на нее. Ему незачем идти стреляться. Он почувствовал разочарование. Как все это по-дурацки вышло; унизительная житейская комедия, а он живет и все еще торчит в этой каталажке.

* * *

– Ну-с, фон Эрцум, – произнес Гнус, – а теперь извольте-ка незамедлительно очистить поле действия. А за то, что вы осмелились в присутствии учителя затеять драку, вам придется шесть раз переписать те стихи из псалма, которых вы не знали.

Эрцум, протрезвившийся и отягченный сознанием, что мускульная радость, только что им испытанная, – самообман, что победа над этим силачом ни к чему не привела, ибо победитель тут один – Гнус, не шевелясь глядел в равнодушное лицо артистки Фрелих.

– Убирайтесь вон! – рявкнул Гнус.

Кизелак хотел прошмыгнуть за ним.

– Куда? Не испросив разрешения учителя!.. Вам дается задание – выучить наизусть сорок стихов Вергилия.

– Это почему? – возмутился Кизелак.

– Потому что так желает учитель!

Кизелак исподлобья на него посмотрел, решил, что лучше не связываться, и потихоньку ускользнул.

Его приятели успели уже уйти довольно далеко.

Эрцум, чувствуя потребность презирать и унижать Розу и ее обожателя, говорил:

– На девчонке, видно, приходится поставить крест. Я уже привыкаю к этой мысли. Уверяю тебя, Ломан, я от этого не умру… Но что ты скажешь о Гнусе? Видано ли такое бесстыдство?

Ломан горько усмехнулся. Он понял: Эрцум побит и жалуется, ища утешения в традиционной морали – неизменном прибежище всех побежденных. Ломан этой морали не признавал, как бы туго ему ни приходилось.

Он начал:

– С нашей стороны глупо было являться туда и полагать, что мы его смутим. Надо было сообразить, что такого не проймешь. Он уже давно считает нас за соучастников. Ведь сколько раз мы здесь встречались. Он и домой-то нас провожал, чтобы мы не мешали ему увиваться за этой Фрелих. Неужто он не допускает мысли, что ему, пока он таскался за нами, мог помешать кто-нибудь другой?

Эти слова ранили Эрцума, он застонал.

– Право же, ты не должен строить себе иллюзий на этот счет, Эрцум. Будь мужчиной.

Эрцум дрожащим голосом стал заверять, что Роза ему безразлична и что он уже больше не интересуется, чиста она или нет. Возмущает его только грязное поведение Гнуса.

– А меня ничуть, – заявил Ломан. – Напротив, этот Гнус начинает занимать меня: в сущности, он интереснейшее явление. Подумай, в каких обстоятельствах ему приходится действовать, ведь он вся и всех восстановил против себя. Тут необходима громадная самоуверенность, я бы, например, не выдержал. Да к тому же надо быть в какой-то мере анархистом…

Все это выходило за пределы понимания фон Эрцума. Он что-то буркнул себе под нос.

– Что? – переспросил Ломан. – Да, конечно, сцена вышла мерзкая. Но было в ней что-то мерзко-величавое, или, вернее, величаво-мерзкое. Так или иначе, но величие в ней было.

Эрцум не мог больше держать себя в руках.

– Ломан, неужто она и вправду не была невинна?

– Во всяком случае, Гнус теперь прикрыл грех. А из этого ты можешь сделать вывод об ее прежней жизни.

– Я считал ее образцом чистоты. Все это какой-то тяжелый сон. Ты будешь смеяться, Ломан, но я близок к самоубийству.

– Если хочешь, посмеюсь.

– Как мне с этим справиться? Неужели еще кто-нибудь переживал подобное? Я ставил ее так высоко, по правде говоря – я даже не надеялся ее добиться. Ты помнишь, в каком я был состоянии, когда разрывал курган? И, клянусь, не от радости, я просто дрожал перед ее решением.

Видит бог, я бы удивился, если бы она согласилась бежать со мной. И как мог я надеяться, чтобы женщина с такой душою снизошла… И когда жребий был брошен…

Ломан искоса поглядел на него. «Жребий брошен…» Эрцуму надо было дойти бог знает до какого состояния, чтобы заговорить так высокопарно.

– …я и тогда чувствовал, что я пропащий человек. Но по сравнению с сегодняшним это еще было блаженство. Понимаешь ли ты, Ломан, до чего низко она пала?

– До гнуси.

– Нет, ты только подумай, ну пара ли он ей? Или уж она самая что ни на есть последняя?

Ломан не отвечал. Эрцуму, видно, насущно необходимо вознести Розу Фрелих до облаков. Этот недалекий малый внушает себе, что никогда не дерзал надеяться обладать Розой Фрелих. А цель этого самообмана – то, что Гнусу уж и подавно не подняться до нее из своей грязной лужи. Жизненный опыт в образе скотницы скрылся в туманной дали, рыжий помещичий сынок уступил место нервозному мечтателю; так было легче самолюбию Эрцума. «Вот они, люди!» – подумал Ломан.

– А когда я начинаю спрашивать себя, почему же, – продолжал Эрцум, – я не нахожу никакого объяснения. Я предлагал ей все, что только может предложить человек… Чтоб она меня полюбила, на это я, честно говоря, не очень-то надеялся. Она обходилась со мной не лучше, чем с тобой! Да и почему бы ей выбрать именно меня… Но Гнус… Можешь ты этому поверить, дружище? Гнус?!

– Женщины непостижимы, – изрек Ломан и погрузился в размышления.

– Я все еще не верю! Не иначе как этот подлец посулил ей золотые горы; он ее загубит.

И подумал:

«Может быть… тогда…»

Тут их догнал Кизелак. Он уже довольно долго крался за ними. Кизелак заорал во весь голос:

– Лопни мои глаза, если Гнус не расщедрился на десять марок; я подглядел в скважину.

– Врешь… скотина! – взревел Эрцум и ринулся на него с кулаками.

Но Кизелак это предусмотрел и в мгновение ока скрылся.

XI

Кизелак соврал. Гнус и не думал предлагать деньги артистке Фрелих: не из деликатности и не от скупости, просто не догадался, и она это знала. Ей пришлось нередко и достаточно прозрачно намекать на неудобное жилье, прежде чем он вспомнил о квартире, которую обещал нанять для нее. Когда он наконец завел об этом разговор и предложил ей перебраться в меблированные комнаты, она вышла из себя и без околичностей потребовала, чтобы он снял и обставил ей квартиру. Гнус был поражен.

– Поскольку ты всегда проживаешь совместно с супругами Киперт…

Он привык мыслить прочными категориями; столь решительный переворот следовало всесторонне обдумать. Мозг его напряженно работал.

– А если – прошу заметить – супруги Киперт покинут наш город?

– А если я не пожелаю с ними ехать, – немедленно возразила она, – что тогда мне прикажешь делать?

Он растерялся.

– Ну же, Гнусик, ну? – Она заегозила вокруг него и вдруг, торжествуя, воскликнула: – Тогда я останусь здесь!

Он просиял. Вот это новость! Ничего подобного ему в голову не приходило.

– Тогда ты останешься здесь, останешься здесь, – твердил он, стараясь привыкнуть к этой мысли. – Это ты хорошо придумала, – признательно добавил он. Он был счастлив, и тем не менее через несколько дней ей опять пришлось немало поворковать, прежде чем он уразумел, что должен отныне оплачивать ее стол в каком-нибудь хорошем ресторане, так как питаться в «Голубом ангеле» она больше не желает.

Сообразив наконец, чего она от него требует, он даже предложил столоваться вместе с ней. К большому его разочарованию, она это предложение отклонила, зато позволила ему оплачивать в «Шведском подворье» не только ее стол, но и комнату, покуда не будет нанята и обставлена квартира.

Гнус с юношеским пылом хватался за любую возможность вырвать Розу из ее окружения, крепче привязать к себе, всему свету противопоставить артистку Фрелих. Он торопил обойщика – ведь он работает для артистки Фрелих. Пугал мебельщика недовольством артистки Фрелих, в бельевом и в посудном магазинах внушительно толковал об изысканном вкусе артистки Фрелих. Город принадлежал артистке Фрелих; Гнус везде брал то, что достойно ее, везде произносил ее имя, не обращая внимания на неодобрительные взгляды. Нагруженный свертками, он неустанно носился к ней и от нее, с утра до вечера был озабочен неотложными и весьма важными делами, которые ему необходимо было обсудить и обдумать с артисткой Фрелих. На его землистых щеках от этой радостной деятельности пылали красные пятна. По ночам он крепко спал, а дни его были заполнены до отказа.

Единственным его огорчением было то, что она нигде с ним не появлялась. Ему хотелось водить ее по городу, показывать королеве ее королевство, представлять ей подданных, защищать ее от мятежников: в ту пору Гнус не боялся мятежа, а даже стремился вызвать его. Но либо у нее именно в этот час оказывалась репетиция, либо она чувствовала себя усталой и нездоровой, либо толстуха ей чем-нибудь досадила. По этому случаю Гнус однажды закатил Кипертше сцену, но тут выяснилось, что в этот день она в глаза не видела артистку Фрелих.

Гнус оторопел. Толстуха многозначительно улыбалась. В полной растерянности он пошел обратно к артистке Фрелих, и ей пришлось снова его успокаивать.

Причина такого ее поведения была проста: она считала преждевременным показываться с Гнусом. Увидят его с нею – и начнут на нее наговаривать. Еще не уверенная в своем безусловном влиянии на него, она боялась, что не сумеет опровергнуть то, что ему на нее наплетут. Непогрешимой она себя не считала: но у кого не водится в прошлом каких-нибудь грешков? Все это сущие пустяки, конечно, но если уж у мужчины серьезные намерения, то ему незачем знать о них. Будь мужчины поразумнее, насколько легче была бы жизнь! Она ущипнула бы своего Гнусика за подбородок и все бы ему выложила: так, мол, и так. А теперь – изволь выворачиваться. И самое скверное – он может вообразить какую-нибудь несуразицу, например что она остается дома, желая поразвлечься без него. А это, видит бог, не так. Этим она сыта по горло и рада-радехонька немножко отдохнуть со своим старым чудаком Гнусиком, который занимается ею столько, сколько никто никогда не занимался, и к тому же – она поглядела на него долго и задумчиво – он действительно кавалер что надо.

Но Гнус был далек от подозрений, которых она опасалась; ничего подобного ему и на ум не приходило.

Кроме того, под его крылышком она могла и не обращать внимания на людские пересуды. Он был сильнее, чем полагала артистка Фрелих. Временами его одолевал страх, он боролся с ним, а ей ничего не говорил. В большинстве случаев страх подступал к нему в гимназии.

В гимназии благодаря Кизелаку все от мала до велика были осведомлены о внеслужебном времяпрепровождении Гнуса. Кое-кто из учителей помоложе, еще не зная, какие убеждения будут лучше способствовать их карьере, обходили его, чтобы с ним не раскланиваться. Молодой учитель Рихтер, осмелившийся ухаживать за девушкой из богатой семьи – в такие семьи учителя обычно доступа не имели, – приветствовал его язвительной усмешкой. Другие подчеркнуто уклонялись от всякого общения со своим коллегой. Один из них в классе Гнуса говорил о «нравственной гнуси и мрази», которой не должны поддаваться гимназисты.

Это был тот самый учитель Гюббенет, который в свое время резко отозвался о нравственной неблаговидности Гнусова сына, и тоже в классе отца.

И теперь, стоило только Гнусу появиться на школьном дворе, как школьники начинали орать:

– Ого-го! Опять понесло нравственной гнусью!

Надзиратель при этом брезгливо отворачивался, а старик приближался, и под его косым злобным взглядом шум постепенно замолкал; но тут на его пути вырастал хмурый Кизелак и произносил медленно, членораздельно:

– Вернее, мразью!

И Гнус, съежившись, проходил дальше; поймать Кизелака с поличным он не мог.

Ни Кизелака, ни фон Эрцума, ни Ломана ему уже никогда не сцапать, не «поймать с поличным» – это он понимал. Он и эти трое гимназистов по рукам и ногам связаны между собой взаимной терпимостью. И так же точно Гнус уже ничего не мог поделать с Ломаном, который безучастно сидел на уроках, а когда его вызывали, аффектированным голосом отвечал: «Я занят». Не мог он и «посадить» Эрцума, когда тот, наскучив бесплодным корпеньем над классной работой, вырывал у соседа тетрадку и скатывал оттуда. И он молча сносил, когда Кизелак сбивал с толку других учеников, подсказывая им несусветную чепуху, громко разговаривал, без всякого на то повода расхаживал по классу и даже затевал потасовки во время урока.

Если же Гнусу случалось поддаться панике тирана, под которым шатается трон, и он отправлял смутьянов в каталажку, то дело принимало еще худший оборот. В класс доносилось хлопанье пробок, бульканье льющегося вина, громогласные тосты, подозрительное хихиканье, звук поцелуев… Гнус опрометью мчался к двери и впускал Кизелака обратно в класс. Двое других без разрешения являлись вслед за ним с угрожающими и презрительными физиономиями…

В такие минуты Гнус, конечно, выходил из себя. Но что с того? Ведь как-никак побежденными-то были они, не им досталась артистка Фрелих! Не Ломан сидел с нею в каталажке…

Едва выйдя за ворота школы, Гнус стряхивал с себя злость, и мысли его устремлялись к серому платью артистки Фрелих, которое надо взять из прачечной, к конфетам, которые он намеревался ей поднести.

Между тем директор гимназии не мог уж больше закрывать глаза на то, что происходило в шестом классе. Он призвал Гнуса к себе в кабинет и заговорил с ним о моральном распаде, который явно угрожает его классу. Он не хочет доискиваться источника этой заразы: будь там классный наставник помоложе, он, директор, разумеется, произвел бы тщательное дознание. Но почтеннейший коллега поседел на педагогическом поприще и, конечно, сумеет разобраться в самом себе и поразмыслить о том, что классный наставник являет собою пример классу.

Гнус на это ответил:

– Господин директор, афинянин Перикл – ясно и самоочевидно – возлюбленной своей имел Аспазию.

– Это обстоятельство тут ни при чем, – заметил директор.

Гнус с ним не согласился:

– Я потерял бы право на самоуважение, если бы преподносил ученикам классические идеалы лишь как досужую выдумку. Человек, получивший классическое образование, вправе пренебрегать предрассудками низших классов.

Директор, не найдясь что ответить, отпустил Гнуса и долго сидел, погруженный в раздумье. В конце концов он решил сохранить эту беседу в тайне, дабы непосвященные не истолковали ее в смысле, невыгодном для гимназии и учительства.

Свою домоправительницу, решительно восставшую против визитов артистки Фрелих, Гнус с торжествующим спокойствием, о которое, как о скалу, разбилась ее ярость, выставил за дверь. Ее место заняла служанка из «Голубого ангела». Она была похожа на швабру и принимала в своей комнатушке приказчика из мясной лавки, трубочиста, фонарщика, словом – всю улицу без разбора.

Желтолицая портниха, к которой Гнус частенько наведывался с поручениями артистки Фрелих, держалась с ним холодно и даже сурово. Но однажды, когда Гнус оплатил довольно значительный счет, у нее развязался язык. Надо бы господину профессору прислушаться к тому, что говорят люди. В его-то годы, да и вообще!.. Гнус, не удостаивая ее ответом, сунул сдачу в кошелек и направился к двери. На пороге он обернулся и снисходительно заметил:

– Судя по тому, какой момент вам угодно было выбрать для этого разговора, почтеннейшая, вы опасались, как бы излишняя откровенность не нанесла вам материального урона. Не волнуйтесь! Вы можете и впредь работать на артистку Фрелих.

И удалился.

И наконец, в одно воскресное утро, когда Гнус на обороте одной из страниц «Партикул Гомера» набрасывал черновик письма к артистке Фрелих, раздался стук в дверь, и в кабинет вошел сапожник Риндфлейш. На нем был цилиндр и черный мешковатый сюртук. Риндфлейш расшаркался и, выставив свое брюшко, сказал:

– Господин профессор, доброе утро, господин профессор, покорнейше прошу разрешения задать вам один вопрос, господин профессор.

– Я жду, любезный.

– Долго я судил да рядил, очень уж неловко выходит, ну уж раз на то воля Божия!

– Вперед, вперед, мой друг!

– И вообще-то я ничему такому про господина профессора не верю. Люди много чего говорят про господина профессора, да кому ж это и знать, как не самому господину профессору. Но доброму христианину таким речам верить не годится… Нет! Куда там!

– Если так, – отвечал Гнус, кивком головы давая понять, что аудиенция закончена, – то и говорить нечего.

Риндфлейш стоял потупившись и вертел в руках цилиндр.

– Так-то оно так, да Господу Богу угодно, чтобы я сказал господину профессору, что это Господу Богу не угодно.

– Кто ему неугоден? – спросил Гнус и саркастически усмехнулся. – Артистка Фрелих, по-видимому?

Сапожник тяжело дышал под бременем своей миссии. Его продолговатые, отвислые щеки ходуном ходили в остроконечной бороде.

– Я ведь сподобился открыть господину профессору, – oт таинственности голос его понизился, – что Господь Бог дозволяет это, только чтобы…

– Иметь побольше ангелов. Хорошо, любезный. Я посмотрю, что тут можно будет сделать.

И все с той же саркастической усмешкой он выставил Риндфлейша за дверь.

Так жил Гнус в упоении безмятежности, пока не разразилась беда.

Некий лесной объездчик сообщил своему начальству, что курган гуннов подвергся злонамеренному разрушению. В одно воскресенье, утром, когда, как ему думается, и было совершено это кощунство, он встретил на лесной дороге компанию молодых людей. После длительного и тщетного расследования, предпринятого прокуратурой, в один из понедельников объездчик появился в актовом зале гимназии бок о бок с директором.

Во время молебна, пока директор читал главу из Библии и потом, когда гимназисты пели хорал, сей представитель народа разглядывал собравшихся с высоты директорского подиума. При этом он то и дело вытирал пот со лба и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Наконец ему все-таки пришлось спуститься вниз и под предводительством директора пройти по рядам гимназистов. Во время этой процедуры он вел себя как человек, не по чину затесавшийся в высокопоставленное общество, ни на кого не поднимал глаз и низко поклонился Эрцуму, который наступил ему на ногу.

Когда, казалось, исчезла всякая надежда отыскать преступников в стенах гимназии, директор испробовал крайнее средство. Прочитав специально выбранную главу из Библии, он высказал уверенность, что она дойдет до сердца хотя бы одного из виновников, смягчит его душу и побудит не только явиться с повинной в кабинет директора, но и выдать своих сообщников, которые будут незамедлительно переданы в руки правосудия. В награду за это раскаявшийся гимназист не только не понесет наказания, но еще получит денежную награду… На этом молебен закончился.

Всего тремя днями позднее на уроке, посвященном Титу Ливию, когда вконец распустившийся класс занимался чем угодно, кроме Тита Ливия, Гнус вдруг подскочил как ужаленный и стал орать:

– Ломан, книгу, которая вас так интересует, вам придется дочитывать уже в другом месте! Кизелак, хватит вам мозолить здесь всем глаза своим бездельем! Фон Эрцум, скоро вы – ясно и самоочевидно – опять будете возить навоз в родных краях. Таких отпетых мерзавцев, как вы, в каталажку не запирают; для вас это слишком благородное местопребывание, но, будьте спокойны, я приложу все старания, чтобы вы закончили свою карьеру в достойном вас обществе воров и бандитов. Недолго вам осталось пребывать среди порядочных людей, разве что считаные дни!

Правда, Ломан встал с места и, нахмурившись, попросил разъяснения; но замогильный голос Гнуса был исполнен такой необоримой ненависти, на физиономии его изображалось такое злобное торжество, что все почувствовали себя уничтоженными. Ломан сел, сожалительно передернув плечами.

На следующей перемене ему вместе с Кизелаком и фон Эрцумом велено было явиться к директору. Вернувшись, они с нарочитым равнодушием пояснили, что директор вызывал их по поводу этой дурацкой истории с курганом. Но вокруг них тотчас же образовалась пустота. Кизелак шептал:

– И кто же это, кто на нас донес?

Ломан и Эрцум обменялись презрительными взглядами и повернулись к нему спиной.

Однажды утром все трое были освобождены от занятий; в сопровождении следственной комиссии их отвезли на место преступления – к злополучному кургану. Здесь их опознал лесной объездчик. Из-за дальнейшего расследования они еще несколько дней не показывались в гимназии и наконец в качестве подсудимых предстали перед судом. Первое, что бросилось им в глаза, – ядовито улыбающийся Гнус на свидетельской скамье.

В публике находились консул Бретпот и консул Ломан; товарищу прокурора волей-неволей пришлось отвесить поклон своим влиятельным согражданам. Сердце у него обливалось кровью от глупости молодого Ломана и его приятелей: и почему эти юноши не могли сами явиться в прокуратуру с разъяснениями? Там бы уж постарались, чтобы дело не получило широкой огласки. Ведь представители обвинения полагали, что все это мальчишки без роду без племени, вроде Кизелака.

Приступая к разбору дела, председатель спросил троих подсудимых, признают ли они себя виновными. Кизелак немедленно начал отпираться. Но несколькими днями раньше он признался директору и подтвердил свое признание на предварительном следствии. Выступил директор и многословно обо всем этом рассказал, после того как его привели к присяге.

– Господин директор лжет, – упорствовал Кизелак.

– Но ведь господин директор говорит это под присягой.

– Эка важность, значит, он врет под присягой. – Кизелак не сдавался.

Он закусил удила. Из гимназии его все равно выгонят. Вдобавок он был озлоблен и поколеблен в своей вере в человечество – ему не только не выдали обещанной награды, но предали суду.

Ломан и граф Эрцум признали себя виновными.

– Я этого не делал, – пискливым голосом прокричал Кизелак.

– А мы сделали, – решительно заявил Ломан. Дружба с Кизелаком в эту минуту оскорбляла его.

– Прошу прощения, – вмешался Эрцум. – Я сделал это один.

– Этого еще недоставало! – На лице Ломана появилось сурово-усталое выражение. – Я решительнейшим образом подтверждаю свое участие в порче общественного достояния, или как там это называется.

Фон Эрцум настойчиво повторил:

– Я разрывал курган совершенно один. Это сущая правда.

– Брось молоть чепуху, дружище! – сказал Ломан.

Эрцум возразил:

– Чтоб тебя… ты же находился вдали от кургана и сидел с…

– С кем? – осведомился председатель.

– Ни с кем! – Фон Эрцум побагровел.

– Вероятно, с Кизелаком, – поспешил сказать Ломан.

Товарищ прокурора считал весьма желательным, чтобы вина распределилась между бо2льшим количеством участников, тогда ее меньше придется на долю сына консула Ломана и подопечного консула Бретпота. Он обратил внимание Эрцума на неправдоподобность взведенного им на себя обвинения.

– Разрушения, которые вы будто бы произвели в одиночку, не под силу даже профессиональному силачу.

– Тем не менее… – скромно, но не без гордости отвечал Эрцум.

Председатель предложил ему и Ломану назвать имена остальных соучастников.

– У вас там, наверно, была большая и веселая компания, – благожелательно предположил он. – Назовите имена ваших соучастников. Этим вы окажете услугу и себе, и нам.

Подсудимые молчали. Представители защиты обратили внимание суда на благородство такого поведения. Оба молодых человека на предварительном следствии твердо держались своего решения – никого не компрометировать.

Кизелак вел себя точно так же, но ему никто этого не поставил в заслугу. Впрочем, он только держал про запас заготовленный удар.

– Значит, с вами больше никого не было? – повторил свой вопрос председатель.

– Нет, – отвечал Эрцум.

– Нет, – отвечал Ломан.

– Неправда, – воскликнул Кизелак голоском прилежного ученика, вызубрившего все заданные спряжения. – С нами была артистка Фрелих.

Зал насторожился.

– Она-то и надумала разворошить курган.

– Ложь, – сказал Эрцум и заскрежетал зубами.

– Ложь, от первого до последнего слова, – подтвердил Ломан.

– Это чистая правда, – уверял Кизелак. – Спросите господина учителя. Господин учитель лучше всех нас знает артистку Фрелих.

Он бросил взгляд на свидетельскую скамью и ухмыльнулся.

– Разве не правда, господин учитель, что артистка Фрелих удрала от вас в воскресенье? И поехала завтракать с нами у кургана?

Все взгляды обратились на Гнуса. Он помертвел, зубы у него стучали.

– Так эта дама действительно была с вами? – обратился один из судей к двум остальным обвиняемым. В тоне его слышалось откровенное любопытство. Те пожали плечами. Но Гнус задыхающимся голосом крикнул:

– На этом вы погорели, мерзавцы! Можете – ясно и самоочевидно – записать себя в покойники.

– Кто, собственно, эта дама? – задал чисто формальный вопрос товарищ прокурора; ибо решительно все присутствующие знали историю ее и Гнуса.

– Господин учитель Нусс даст нам необходимую справку, – сказал председатель.

Гнус ограничился сообщением, что эта дама – артистка. Товарищ прокурора возбудил перед судом ходатайство о немедленном вызове упомянутой особы, дабы выяснить, не должна ли и она быть привлечена к ответственности как вдохновительница означенного преступления. Суд ходатайство удовлетворил, и за артисткой Фрелих был послан судебный пристав.

Тем временем молодой адвокат, защищавший Ломана и фон Эрцума, молча наблюдал за душевным состоянием Гнуса. Он пришел к выводу, что сейчас самая пора заставить его выговориться, и попросил суд заслушать показания господина учителя Нусса, могущие охарактеризовать общий моральный и умственный уровень обвиняемых. Суд и эту просьбу удовлетворил. Товарищ прокурора, опасавшийся высказываний, неблагоприятных для сына консула Ломана и подопечного консула Бретпота, тщетно пытался этому воспрепятствовать.

Когда Гнус подошел к барьеру, в зале послышался смех. Возбужденный и одновременно напуганный, с лицом, искаженным мучительной злобой, он весь взмок от пота.

– Ясно и самоочевидно, – без обиняков начал он, – что артистка Фрелих не являлась соучастницей мерзкого преступления, более того, что она вообще не принимала участия в этом нечестивом пикнике.

Его прервали, чтобы привести к присяге. Принеся таковую, он пожелал еще раз повторить то же самое. Председатель снова его прервал: от него ждут показаний только относительно трех гимназистов. Гнус с места в карьер стал потрясать руками и кричать своим замогильным голосом так, словно его загнали в тупик, из которого уже нет выхода:

– Эти мальчишки – отбросы человечества! Взгляните на них; они точно вырвались из арестного дома! С младых ногтей они не только не признавали авторитета учителя, не только смутьянили сами, но сеяли смуту среди других. Благодаря их агитации класс в большей своей части состоит из подлецов. Они пустили в ход все, все: революционные махинации, сознательный обман и прочие низкопробные средства, чтобы обеспечить себе будущность, которая теперь – несомненно и непреложно – открывается перед ними. Я всегда был уверен, что увижу их на скамье подсудимых. – И с мстительным криком смертельно раненного зверя он обернулся к трем соблазнителям артистки Фрелих. – Итак, лицом к лицу, – Ломан…

Он начал разоблачать перед судом и публикой каждого из них в отдельности. Любовные стихи Ломана, ночные вылазки Эрцума, совершаемые с балкона пастора Теландера, наглое поведение Кизелака в запретном для гимназистов заведении. Трясясь от злобы, он валил в одну кучу незадачливого дядю Эрцума, дурацкую кичливость местных богачей, пьянство опустившегося портового чиновника Кизелака-старшего.

Суд был явно поражен клокотанием этого потока помоев. Товарищ прокурора бросал извиняющиеся взгляды на консула Ломана и консула Бретпота. Молодой адвокат с насмешливым удовлетворением наблюдал за публикой в зале. Гнус был смешон и омерзителен.

Наконец председатель прервал его, заявив, что суд составил себе достаточно ясное понятие о его взаимоотношениях с учениками. Гнус пропустил это мимо ушей и, не переводя дыхания, продолжал:

– Долго ли еще будут такие отбросы человечества, по низости превосходящие Каталину, оскорблять землю своим пребыванием на ней! И эти люди смеют утверждать, будто артистка Фрелих принимала участие в их преступных оргиях! Да, им осталось лишь последнее – запятнать честь артистки Фрелих!

Среди шумной веселости зала, вызванной этими словами, Гнус едва устоял на ногах. Ибо то, что он сказал, не соответствовало его внутреннему убеждению. В глубине души он был уверен, что артистка Фрелих, неизвестно куда исчезнувшая в тот злополучный день, была на пикнике у кургана. Более того. Торопливо проанализировав факты, до сих пор не бросавшиеся ему в глаза, он обомлел. Артистка Фрелих всегда уклонялась от совместного появления в городе. Что крылось за предлогами, которые она изыскивала, чтобы остаться в одиночестве?.. Ломан?..

Он снова обрушился на Ломана, крича, что могуществу его касты скоро придет конец. Но председатель приказал ему вернуться на место и распорядился ввести свидетельницу Фрелих.

При ее появлении пронесся шепот. Председатель пригрозил очистить зал. Публика угомонилась; артистка Фрелих пришлась ей по вкусу. Она была в сером суконном костюме, некрикливом и элегантном, с гладко причесанными волосами, только чуть-чуть подрумяненная, в шляпе сравнительно скромных размеров, с одним только страусовым пером. Молодая девушка в публике, обращаясь к матери, вслух высказала восхищение красотой этой дамы. Артистка Фрелих непринужденно приблизилась к судейскому столу; председатель склонил голову в знак приветствия. По ходатайству товарища прокурора ее не привели к присяге, и она с милой улыбкой призналась, что принимала участие в этом пикнике. Адвокат Кизелака решил, что пора ему выложить свой козырь.

– Я позволю себе обратить внимание суда на то, что правдивые показания дал только мой подзащитный.

Но Кизелаком никто не интересовался.

Товарищ прокурора высказался в том смысле, что факт подстрекательства доказан и ответственность за преступление, которую молодые люди из рыцарских побуждений хотели взять на себя, должна целиком и полностью пасть на артистку Фрелих. Адвокат Кизелака воспользовался случаем отметить, что неприятное – с этим он согласен – выступление его подзащитного является неизбежным следствием упадка нравов, к которому приводит молодежь общение с женщинами вроде свидетельницы Фрелих.

– Расковыряли они этот ваш курган или не расковыряли, этого я не знаю и знать не хочу, – непринужденно заметила свидетельница Фрелих. – А насчет упадка нравов, как сказал этот господин, могу только сообщить, что в тот самый день один из молодых людей сделал мне предложение честь по чести, а я отвечала, что мне очень жаль, однако я не могу его принять.

В публике засмеялись. Кое-кто неодобрительно покачал головой. Свидетельница Фрелих высоко вздернула плечи; смотреть в глаза подсудимым она избегала. Густо покрасневший Эрцум вдруг объявил:

– Эта дама сказала правду.

– И уж конечно, – добавила она, – между мной и этими гимназистами ничего такого не было, разве что самые пустяки.

Эти разъяснения предназначались для Гнуса; она украдкой бросила на него быстрый взгляд. Но он не поднимал головы.

– Желает ли свидетельница сказать, что ее отношения с подсудимыми никоим образом не выходили за пределы нравственных норм?

– Ну, «никоим образом» – это уж слишком сильно сказано. – Ее вдруг осенило: давая показания здесь, на суде, она, хоть и окольным путем, во всем признается своему старичку Гнусу. Вечное вранье связано с очень уж докучными и пространными объяснениями. – Я бы не сказала, что никоим образом, но, безусловно, самым поверхностным.

– Что подразумевает свидетельница под «самым поверхностным образом»?

– Вот этого, – отвечала она, указывая на Кизелака, который под устремленными на него взглядами скосил глаза на кончик носа. Он возбуждал все бо2льшую антипатию: теперь еще из-за того, что ему так повезло. Правда, он попытался опровергнуть свидетельское показание артистки Фрелих:

– Врет она.

Но председатель уже не смотрел на него. Как и все присутствующие, он пребывал в возбужденном и несколько фривольном расположении духа. Ломан, глубоко уязвленный тем, что Роза заговорила о злосчастном сватовстве его друга фон Эрцума, воспользовался моментом и легкомысленно-светским тоном проронил:

– Что вы хотите, у дамы своеобразный вкус. Она откликнулась на мольбы Кизелака – кстати сказать, я сегодня впервые об этом слышу. Другой объект ее благосклонности известен шире… Зато она упорно уклоняется от чести стать графиней. Мне же, никогда не предъявлявшему на нее претензий, она неуклонно заявляет, что я иду у нее в последнюю очередь.

– Точно, – произнесла артистка Фрелих, надеясь, что Гнус это услышит и обрадуется.

В зале засмеялись. Председатель на этот раз буквально закачался в своем кресле, один из судей фыркнул на весь зал и схватился за живот. Представитель обвинения злобно скривил губы, представитель защиты поджал их со скептическим выражением. Эрцум шепнул Ломану:

– Еще и с Кизелаком, ну, теперь точка! Для меня она больше не существует.

– Давно пора… В общем, мы здорово выскочили. А Гнус влип.

– Ты только меня не перебивай, когда я буду говорить, что один натворил всю эту штуку с курганом. Мне все равно не отвертеться от военной службы.

Председатель взял себя в руки и еще раз отечески строгим голосом пригрозил очистить зал. Затем он объявил, что допрос свидетельницы Фрелих окончен, и предложил ей удалиться. Но она предпочла остаться в публике, так как не понимала, куда девался Гнус.

А Гнус улизнул, покуда все покатывались со смеху. Он припустился так, словно его хлестало градом, словно на его пути рушились плотины и вырастали огнедышащие вулканы. Все разваливалось, все увлекало его в бездну, ибо артистка Фрелих «предавалась посторонним занятиям»! Ломан и компания, те, которых Гнус считал давно поверженными и побежденными, возникли из праха, едва только он отвернулся. Артистка Фрелих, не долго думая, вступила с ними в недозволенную связь! Относительно Кизелака она уже созналась, относительно Ломана пока что отрицала свою вину. Но Гнус ей больше не верил! И растерянность его была безгранична: артистка Фрелих не заслуживает доверия! До сегодняшнего дня, до этого страшного мига, она была частью его самого, и вот нежданно-негаданно от него отделилась; рана кровоточила, Гнус это видел, чувствовал, но не понимал. Поскольку он никогда и ни с кем не был заодно, его никто и никогда не предавал. И сейчас он страдал, как мальчишка, как его ученик Эрцум, и по вине той же самой женщины. Он страдал неумело, некрасиво и недоуменно.

Он пришел домой. Первое же слово кухарки привело его в ярость, и он отказал ей от места. Затем он опрометью ринулся к себе в кабинет, запер дверь, повалился на кушетку и взвыл. Устыдившись, он вскочил и достал свое незавершенное сочинение о партикулах Гомера. Опять он стоял у конторки, которая за тридцать лет так вздернула его правое плечо. Но то один, то другой лист оказывался на обороте исписанным черновиками записок к артистке Фрелих. Нескольких страниц недоставало; по небрежности он отослал их к ней. Внезапно он понял, что его работоспособность целиком зависит от нее, что его воля давно уже подчинена ей и в ней одной сосредоточены все устремления его жизни. Сделав это открытие, он снова забился в угол дивана.

Настала ночь, и из мрака выступило ее лукавое, капризное, пестрое лицо; он всматривался в него со страхом. Теперь он знал, что все, все в этом лице дает пищу для подозрений, – артистка Фрелих принадлежит всем. Гнус закрыл руками лицо, исхлестанное кровавыми пятнами. Поздно пробудившаяся чувственность, чувственность, исторгнутая из высохшего тела, после того как она долго и медленно бродила в нем, и наконец запылавшая неестественным, всепожирающим пламенем, исковеркавшая его жизнь, толкнувшая его на безрассудства, теперь пытала Гнуса видениями. Ему виделась маленькая комнатка над «Голубым ангелом», призывные жесты раздевающейся артистки Фрелих, ее дразнящий взгляд. Только сейчас этот взгляд и эти жесты относились не к нему, Гнусу, а к другому, к Ломану… Гнус видел всю картину до конца, до самого конца, и она плясала перед его глазами, потому что он плакал.

XII

Он продолжал ходить на службу в силу многолетней привычки к исполнению долга, хотя и знал, что скоро последний раз пройдет по привычной дороге. Учителя, все до одного, точно сговорились его не замечать. В учительской, как только Гнус усаживался там со своими тетрадями, они прятались за газету, быстро вставали из-за стола или попросту плевались.

Ломан, фон Эрцум и Кизелак, все трое, гимназии не посещали. Остальных Гнус презирал и предоставлял им полную свободу.

Правда, изредка он еще шипел и приговаривал того или другого ученика к полудневной отсидке в каталажке, но потом забывал сказать педелю, чтобы приговор был приведен в исполнение.

Вдоль улиц он крался, не глядя по сторонам, не слыша ни поношений, ни одобрительных возгласов, и не замечал, когда извозчики придерживали лошадей, чтобы указать на него седокам из приезжих как на городскую достопримечательность. Где бы он ни появился, везде шли разговоры о его процессе. Для всех обвиняемым, собственно, был Гнус, его речь на суде вызывала негодование, смешанное с жалостью. Пожилые господа, выпускники первых годов его педагогической деятельности, у которых с Гнусом связывались нежные, позлащенные временем воспоминания, завидя его, останавливались и качали головами:

– И подумать, во что превратился наш Гнус! Ведь что стал выкамаривать на старости лет!

– Да разве годится учителю так шельмовать мальчишек? Хорош воспитатель юношества! А чего стоят его выпады против купечества, против лучших семейств нашего города! Дa еще перед судом! Срам да и только!

– Уж если в этом возрасте позволяешь себе такие штуки, так, по крайней мере, сиди тише воды, ниже травы. В ратуше еще будет обсуждаться вся эта история, и я знаю от Бретпота, что в гимназии его больше терпеть не хотят. Пусть убирается вместе со своей актрисой.

– А девчонка-то первый сорт!

– Что правда, то правда!

Господа посмеивались, при этом у них блестели глаза.

– И как это он сообразил?

– Я же всегда говорю, против такой гнусной клички в конце концов не устоишь, теперь он настоящий старый гнус.

Другие вспоминали его сына, открыто показывавшегося в городе с непотребной женщиной. Говорили, что яблочко от яблони недалеко падает, и, по примеру учителя Гюббенета, утверждали, что нравственное падение отца было неизбежно. Задним числом всем стало ясно, что Гнус всегда был угрюмым, опасным нелюдимом, так что и речи его на суде, направленной против самых уважаемых горожан, удивляться не приходится.

– Этого старого поганца давно следовало прикончить, – изрек при появлении Гнуса табачный торговец Мейер, стоявший в дверях своей лавки, тот самый, чьи счета на имя учителя Нусса всегда начинались с зачеркнутой буквы Г.

Владелец кафе «Централь», заметив однажды утром Гнуса, кравшегося вдоль стены, обратился к кельнерам, которые подметали пол:

– Нравственную нечисть и гнусь тоже надо выметать!

Но нашлись и оппозиционно настроенные горожане: они от души приветствовали эмансипацию Гнуса, видели в нем своего единомышленника, восхищались его враждебным отношением к существующему порядку и устраивали собрания, где обсуждался его смелый выпад против привилегированного сословия. На этих собраниях просили выступать и самого Гнуса. Лозунг устроителей гласил:

«Шапки долой перед таким человеком!»

Гнус оставлял без ответа их письменные приглашения, а посланных за ним людей даже не впускал в дом. Он сидел взаперти и с тоской, ненавистью и злобой думал об артистке Фрелих, о том, как заставить ее убраться подальше из их города. Ему вспомнилось, что при первой встрече он именно этого требовал от нее. Если бы она тогда его послушалась! А то вот и вышло, что она натворила уйму бесчинств и бед! Теперь Гнусу в его безграничной мучительной жажде мести единственно желанным представлялось, чтобы артистка Фрелих окончила свои дни в каком-нибудь дальнем и темном чулане.

Днем он тщательно избегал улиц, на которых мог ее встретить. И только ночью, в час, когда за занавешенными окнами пивной уже не могли мелькнуть силуэты учителей с прыгающими челюстями, прокрадывался в ту часть города, где она жила, и робко, исполненный вражды и горькой похоти, кружил возле «Шведского подворья».

Однажды из темноты выступил человек и поклонился ему: это был Ломан. Сначала Гнус отпрянул, ловя воздух ртом. Затем растопырил руки, пытаясь схватить в эти клещи Ломана, но тот увернулся. Опомнившись и уже твердо стоя на ногах, Гнус зашипел:

– Так вы, негодяй вы этакий, еще смеете показываться мне на глаза! И где? Как раз возле квартиры артистки Фрелих! Опять предаетесь посторонним занятиям!

– Уверяю вас, господин учитель, – мягко возразил Ломан, – вы ошибаетесь. Самым роковым образом ошибаетесь.

– Так зачем же вы здесь околачиваетесь, подлый мальчишка?

– Сожалею, что не могу вам это объяснить, господин учитель. Поверьте лишь, что ваших интересов мое пребывание здесь ни в какой мере не затрагивает.

– Я вас в порошок сотру, – завопил Гнус, и глаза у него засверкали, как у разъяренной кошки. – Будьте готовы к позорному и постыдному изгнанию из гимназии…

– Буду рад, если это принесет вам удовлетворение, господин учитель, – сказал Ломан без всякой насмешки, скорей даже печально, и неторопливо пошел дальше, преследуемый проклятиями Гнуса.

Ему не хотелось издеваться над Гнусом. Теперь, когда на старика обрушилось столько бед, он считал бы это низостью. Он даже испытывал сострадание к этому человеку, грозившемуся выгнать его из гимназии, в момент, когда уже решено его собственное увольнение, – сострадание и даже известную симпатию к старому одинокому человеконенавистнику, против которого восстал весь город, к своеобразному анархисту, неожиданно себя обнаружившему…

Его вечная подозрительность в отношении Ломана и этой Фрелих была жалка и трогательна; а если сопоставить ее с тем, что выгнало Ломана из дому этой ночью, то и полна трагической иронии. Ломан возвращался с Кайзерштрассе. Госпожа Дора Бретпот сегодня вечером разрешилась от бремени. Потаенная нежность Ломана прильнула к ложу страдалицы. Его сердце, этот бесплодно и смиренно тлеющий огонек, жаждало согреть маленькое трепещущее существо, явившееся в жизнь, может быть, благодаря асессору Кнусту, может быть, благодаря лейтенанту фон Гиршке, а может быть, и благодаря консулу Бретпоту… Сегодня ночью Ломан подошел к дому Бретпотов и благоговейно приложился к запертой двери.

Через несколько дней все нерешенные судьбы определились. Ломану, ничуть в этом не заинтересованному, дозволено было до отъезда в Англию посещать гимназию; у него была слишком влиятельная родня, чтобы всерьез говорить о его исключении. Кизелак своим исключением был обязан не столько истории с курганом, сколько своему недопустимому поведению на суде, но прежде всего – связи с артисткой Фрелих, так бесстыдно ею афишированной и, разумеется, недопустимой для гимназиста-шестиклассника. Фон Эрцум ушел добровольно и поступил в военное училище. Гнус получил отставку.

Ему было предоставлено право до осени не прекращать своей педагогической деятельности. Но он сам по соглашению с местным учебным ведомством решил с нею покончить. В один из первых свободных дней, когда Гнус уныло и праздно – уже до конца своих дней – сидел на диване, к нему пришел пастор Квитьенс. Он давно наблюдал, как этот смертный все глубже погрязает в грехах и блуде. Теперь, когда он был уже втоптан в прах, пастор Квитьенс решил, что пора вернуть заблудшую овцу в лоно церкви.

Закурив сигару, точно обыкновенный посетитель, он стал сокрушаться по поводу бедственных обстоятельств Гнуса – его одиночества, вражды, которую он возбудил к себе в лучших людях города. Так жить невозможно, надо выходить из положения. Если бы Гнус хоть продолжал заниматься своим привычным делом. Отставка, можно сказать, довершила его несчастья, ведь теперь он всецело отдан во власть горестных размышлений… Сказать «безнадежных» все-таки будет преувеличением. Ему, пастору Квитьенсу, несомненно, удастся восстановить репутацию Гнуса в глазах лучших людей, более того – он наверняка сумеет протащить его в некий политический союз, а также в кегельный клуб. Конечно, при условии – пастор, видимо, относился к этому условию как к необходимому злу, ибо в голосе его послышалось сожаление, – что Гнус перед Богом и людьми покается в своих прегрешениях и навсегда покончит с ними.

Гнус, собственно, ничего на это не ответил. Предложение пастора его не интересовало. Партия в кегли не могла возместить ему утрату артистки Фрелих.

Тогда пастор Квитьенс перешел к некоторым обобщениям. Он стал сокрушаться о юношестве, на заре жизни отравленном таким примером; и подумать только, что пример этот подан человеком, призванным быть пастырем юношества. Он имеет в виду не одних шестиклассников, отнюдь нет, и не только гимназистов, но также юношество вне стен гимназии, всех бывших ее питомцев, словом – весь город в целом. Все они – пастор Квитьенс даже не замечал, что его сигара потухла, – усомнившись в уроках, преподанных им в прежние годы, не могли не поколебаться и в своей вере в Господа Бога. Неужели Гнус не боится взять это на свою совесть? Мальчик Кизелак уже попал в беду, и нельзя ведь отрицать, что Гнус несет большую долю ответственности за несчастье сего младенца. Но это, разумеется, не единственное зло, порожденное отступничеством такого человека, как он, от веры, от законов нравственности…

Гнус оторопел. Он впервые слышал о расправе с Кизелаком и в глубине души ликовал оттого, что был причиной его несчастья. Мысль о том, что его пример опасен для других и может посеять зло в городе, тоже ни разу ему в голову не приходила. Перед его взволнованным взором открылись широчайшие горизонты – теперь он отомстит. Лицо у него пошло красными пятнами; затаив дыхание, углубленный в самого себя, он пощипывал редкие волоски на своих щеках.

Пастор Квитьенс ничего не понял и обрадовался, что Гнус принял его слова так близко к сердцу. А если вспомнить, из-за кого Гнус вверг себя и других во все эти неприятности, то его faux pas[211] станет самоочевидным.

Гнус осведомился, не имеет ли пастор в виду артистку Фрелих.

Разумеется. Ведь после ее публичных показаний на суде у Гнуса не могли не открыться глаза. Любовь слепа – тут пастор Квитьенс опять раскурил свою сигару, – этого нельзя не признать. Но, с другой стороны, Гнусу полезно будет вспомнить о студенческих годах в Берлине, да, там они оба чего-чего только не насмотрелись. А так как они и сами-то не зевали – хи-хи! – то подобных дамочек знают как свои пять пальцев. И, право же, ради них не стоит калечить свою и чужую жизнь. Да, как вспомнишь Берлин…

Пастор Квитьенс блаженно улыбнулся и совсем уже собрался поинтимничать. Гнус, беспокойно ерзавший на диване, внезапно прервал его. Не подразумевает ли пастор под «этими дамочками» артистку Фрелих? Пастор удивился и отвечал утвердительно. Тут Гнус вскочил как ужаленный, зашипел и глухим угрожающим голосом, брызгая в пастора слюной, стал выкрикивать:

– Вы оскорбили артистку Фрелих. Эта дама находится под моим покровительством. Извольте незамедлительно – ясно и самоочевидно – покинуть мой дом!

В испуге пастор подался назад вместе со стулом. Гнус помчался к двери и распахнул ее. Когда он, дрожа от ярости, еще раз подскочил к своему визитеру, тот окончательно перетрусил, рванулся и вместе со стулом вывалился за дверь. Гнус ее захлопнул.

Он еще долго бегал из угла в угол, тяжело дыша. Волей-неволей Гнус сознавался себе, что несколько минут назад призывал все беды на голову артистки Фрелих. Каких только мерзостей он о ней не передумал! Но у него свои права, пастору Квитьенсу они не даны. Артистка Фрелих выше пастора Квитьенса. Она выше всех – единственная и недосягаемая перед лицом человечества. Как хорошо, что благодаря пастору к нему вернулась способность правильно оценивать вещи! Артистка Фрелих от него неотделима. Тот, кто не воздает ей должного, наносит оскорбление ему, Гнусу! Трусливая ярость тирана валила его с ног; ему пришлось ухватиться за первый попавшийся предмет, как в тот вечер, когда публика в «Голубом ангеле» насмехалась над ней. Насмехаться над той, кого он собственноручно гримировал! Посягать на ее искусство, можно сказать – выношенное им! Конечно, она не очень-то хорошо показала себя у кургана гуннов и причинила ему немало страданий! Но уж они как-нибудь сочтутся, он и артистка Фрелих. Сейчас он пойдет к ней, больше он эту встречу откладывать не намерен!

Гнус схватил шляпу, но тут же повесил ее обратно.

Конечно, артистка Фрелих его предала, но, с другой стороны, разве она тем самым не погубила гимназиста Кизелака? И разве это не служит ей оправданием? Пока еще нет! Но если она погубит и остальных гимназистов?

Гнус замер на месте и опустил голову, лицо его стало багровым. Покуда он стоял неподвижно, жажда мести и ревность боролись в нем. Победа осталась за жаждой мести. Артистка Фрелих была оправдана.

И Гнус размечтался о гимназистах, которых ей предстояло сгубить. Какая обида, что табачный торговец с рынка уже давно окончил гимназию, и торговый ученик, который вместо приветствия строит ему рожи, и многие другие горожане! Артистка Фрелих сгубила бы их всех! Их всех со стыдом и позором выгнали бы из гимназии! Другого вида гибели Гнус себе не представлял. Просто не догадывался, что есть катастрофы пострашнее вылета из гимназии…

Когда он постучался в дверь артистки Фрелих, она появилась на пороге в пальто и шляпе.

– Хо-хо! Вот и он! А я уж собралась к тебе. Ты, конечно, не поверишь, а вот провалиться мне на этом месте, если я вру.

– Пусть так, – сказал Гнус.

На этот раз она действительно не врала.

После того как Гнус перестал показываться ей на глаза, артистка Фрелих сказала себе: «Нет так нет!» – и приняла решение: в собственную квартиру не перебираться, продать подаренную ей мебель, прожить некоторое время вроде как на ренту, а затем подыскать себе новый ангажемент. Супруги Киперт к этому времени уже уехали из города. Видит бог, она питала самые дружеские чувства к своему старикашке Гнусу. Ну да ведь насильно мил не будешь! Не хочет – и не надо! У нее была своя философия. Легче обвести человека вокруг пальца после того, как чего-нибудь набедокуришь, чем заставить его верить, когда ты и вправду ни в чем не провинилась. Мало ли что было раньше, а с таким, как Гнус, не вылезешь из вранья; подумать, что он взъелся на нее из-за такой ерунды, как эта история с курганом! Да разве после знакомства с ним она заведет шашни с первым встречным? Ну и, конечно, она ему все-таки не чета. Случается ведь человеку ошибиться, и ничего тут худого нет. На улице иной раз увяжется кто-нибудь за тобой и бежит, а потом решится, обгонит тебя, заглянет в лицо, да и отстанет. Так вот и Гнус, видел ее только со спины, а заглянул в лицо – и конец! Ну что ж, нет – и не надо!

Но время шло, она скучала, деньги были на исходе, и артистка Фрелих решила, что глупо просто так взять и поставить крест на этой истории. Старик, верно, конфузится, дуется и ждет, чтоб она хоть палец ему протянула. Ладно, дело поправимое! Он ведь старый ребенок, упрямый и с придурью. Она засмеялась, вспомнив, как он выставил за дверь капитана и даже поругался из-за этого с Кипертом. Но тут же ее глаза приняли то застывшее, задумчивое выражение, с которым она нередко смотрела на Гнуса. Ясное дело, он ревнив, а ревность внушала ей уважение. Может, он сидит сейчас злющий, как паук, и мучается из-за нее. И желчь у него, верно, разлилась, так что он и есть ничего не может. Вот беда-то! Доброе сердце артистки Фрелих дрогнуло. И она собралась в путь, не только корысти ради, нет, но еще из сострадания, и из уважения тоже.

– Давно мы с тобой не виделись, – начала она, хоть и насмешливо, но нерешительно.

– На то имелись свои причины, – произнес Гнус. – Я был – суммирую – занят.

– Ах вот как! А чем, собственно?

– Увольнением меня из состава педагогического персонала местной гимназии.

– Понятно. Это упрек в мой адрес?

– Ты заслуживаешь оправдания. Ведь гимназист Кизелак тоже удален из гимназии, и тем самым для него навеки закрыты перспективы, открывающиеся перед человеком с законченным образованием.

– И поделом этакому стервецу!

– Теперь остается только пожелать, чтобы аналогичная участь постигла множество других гимназистов.

– А как нам с тобой это устроить? – Она двусмысленно улыбнулась. Гнус налился кровью. В молчании она ввела его в комнату и усадила. Потом скользнула к нему на колени, уткнулась лицом в его плечо и затараторила шутливо-смиренным голоском:

– Так Гнусик больше не сердится на свою артисточку Фрелих, правда? Ведь в чем я на суде призналась, это все; больше ничего не было. Чуть было не сказала: Бог тому свидетель, да разве это поможет. Но ты уж мне поверь.

– Пусть так, – заключил он. И, стремясь к душевной близости с ней, пустился в обстоятельное обсуждение происшедших событий: – Мне – конечно и безусловно – хорошо известно, что так называемая нравственность в большинстве случаев теснейшим образом связана с глупостью. Усомниться в этом может разве что человек, не получивший гуманитарного образования. В нравственности заинтересованы лишь те люди, которые, сами не обладая ею, подчиняют себе людей, попавшихся в ее сети. Я утверждаю и берусь доказать, что от рабских душ следует неуклонно требовать так называемой нравственности. Но это сознание – ясно и самоочевидно – никогда не мешало мне понимать, что существуют общественные круги, управляемые нравственными законами, которые разительно отличаются от нравственных законов пошлых филистеров.

Она слушала – вся внимание – и удивлялась:

– Да неужто? Какие такие круги? Ты не врешь?

– Я сам, – продолжал Гнус, – придерживался этих нравственных традиций филистерства. Не потому, что я высоко их ставил или считал себя неразрывно с ними связанным, но потому что – суммирую – у меня не было повода порвать с ними.

Он старался сам подстегивать себя во время этой речи и тем не менее запинался, краснел и сгорал от стыда, излагая свое дерзостное мировоззрение.

Она восхищалась его словами и чувствовала себя польщенной тем, что ей, именно ей говорил он все это. Когда же он добавил: «Признаться откровенно, я никак не ожидал, что твой образ жизни окажется согласованным с моим мировоззрением», – она, удивленная и растроганная, состроила гримаску и чмокнула его. Не успела еще артистка Фрелих отвести свои губы, зажимавшие ему рот, как он уже продолжал:

– Что, однако, не помешало…

– Ну, что там еще? Что чему не помешало, Гнусик?..

– …мне очень страдать в данном конкретном случае, хотя факты, с которыми я столкнулся, казалось бы, отнюдь не противоречили моему мировоззрению. И объясняется это, по-видимому, моим исключительным расположением к тебе.

Она приблизительно отгадала, что он такое хотел выразить, и приблизила к нему лукаво склоненную набок головку.

– Ибо я считаю тебя женщиной, обладание которой не так-то легко заслужить.

Она стала серьезной и задумчивой.

Гнус заключил:

– Пусть будет так, – но тут же, под натиском страшных воспоминаний, воскликнул: – Только одного человека я бы тебе никогда не простил, и от него – ясно и самоочевидно – ты обязана воздержаться, его ты больше не должна видеть. Этот человек – Ломан!

Она видела, что он весь вспотел и совсем обессилел, и не понимала, в чем дело, так как ничего не знала о страшном видении, однажды посетившем его, – она в объятиях Ломана.

– Ах да, – заметила она, – из-за этого мальца ты всегда бесился! И собирался сделать из него котлету. Ну и делай себе на здоровье, милый мой Гнусик, только на меня не сердись. Меня, ей-богу, такие глупые мальчишки не интересуют. Если б я только могла тебе это вдолбить! Но ты ведь никаких резонов не слушаешь, прямо хоть плачь.

Ей и вправду хотелось плакать, оттого что она сама не верила в свое равнодушие к Ломану, оттого что в глубине души ее все-таки к нему тянуло – недаром ее уверения звучали неубедительно, – оттого что Гнус, это неразумное старое дитя, так часто и так неловко касался этого ее чувства и еще оттого что в жизни, видимо, не существовало покоя, которого она всем сердцем жаждала.

Но так как Гнус не понял бы, отчего она плачет, а ей не хотелось без нужды еще больше запутывать положение, она отказала себе в этом удовольствии.

Вообще же теперь наступила счастливая пора. Они вместе ходили по городу, пополняя обстановку и приданое артистки Фрелих. Каждый вечер в выписанных из Гамбурга туалетах она сидела бок о бок с Гнусом в ложе городского театра. Гнус со сдержанным удовлетворением перехватывал завистливо-возмущенные и злобно-похотливые взгляды, на нее направленные. Вдобавок открылся еще и Летний театр, а значит, можно было сидеть в саду среди зажиточных почтенных горожан, есть бутерброды с лососиной и радоваться, что ближние тебя осуждают.

Артистка Фрелих больше не боялась постороннего влияния на Гнуса. Опасность миновала; из любви к ней он принял унизительную отставку и навлек на себя всеобщее презрение.

Поначалу ей было страшновато. Как это так вышло, размышляла она в тиши, что ради нее человек взвалил на себя столь тяжкое бремя? А потом стала пожимать плечами: «Чудаки эти мужчины!»

Мало-помалу она пришла к заключению, что он был прав, что она стоит этих жертв и даже еще бо2льших. Поскольку Гнус с утра до вечера настойчиво твердил ей, что она вознесена на недосягаемую высоту и что человечество недостойно ее лицезреть, она под конец и впрямь стала относиться к себе с сугубым почтением. До сих пор никто не принимал ее до такой степени всерьез, а потому и она сама себя всерьез не принимала. Она была благодарна Гнусу за то, что он открыл ей глаза, и чувствовала, что, в свою очередь, должна ценить человека, вознесшего ее столь высоко. Более того, она силилась его полюбить.

Однажды она заявила, что хочет учиться латыни. Он немедленно приступил к занятиям. Во время уроков она его не перебивала, но отвечала невпопад или не слышала вопросов и только смотрела на него, занятая другими, более важными вопросами, обращенными к самой себе.

– Скажи-ка, Гнусик, что труднее затвердить: латынь или греческий? – осведомилась она на третьем уроке.

– Большинству труднее дается греческий, – отвечал он, и она воскликнула:

– Так я буду учить греческий.

Гнус пришел в восторг и спросил:

– А почему, собственно?

– Потому, мой Гнусик.

Она поцеловала его, и это выглядело как пародия на ласку. А намерения у нее были самые добрые. Он сделал ее честолюбивой, и она ему в угоду пожелала изучать греческий, потому что греческий труднее. Это было любовным признанием – вернее, предвосхищением такового; она старалась заставить себя его полюбить.

Но любовь к старичку Гнусику давалась ей нелегко. Не легче, чем греческий язык. Она то и дело гладила рукой, словно затем, чтобы привыкнуть, его одеревенелое лицо, трясущуюся челюсть, угловатые глазницы, из которых его глаза злобно косились на весь мир и только на нее смотрели с ребяческой преданностью. Этот взгляд возбуждал в ней сострадание и нечто вроде нежности. Его жесты и слова, нелепый комизм первых и обстоятельная высокопарность вторых – все это ее трогало. Она нередко думала, что он, бесспорно, заслуживает уважения. Но дальше – ни с места.

Чтобы загладить неудачу с чувствами, она иногда старалась на уроках греческого языка собрать все силы своего разума.

Гнус покрывался красными пятнами и, содрогаясь от блаженства, мчался навстречу партикулам. Когда он раскрыл Гомера и она впервые стала читать его, когда эти возлюбленные звуки слетели с премило подкрашенных губок, шевелившихся на пестром лице артистки Фрелих, сердце его затрепетало. Ему пришлось отложить книгу, чтобы прийти в себя. Все еще прерывисто дыша, он взял со стола пухлую и всегда немножко сальную ручку артистки Фрелих и заявил, что впредь ни на одну минуту не желает с ней расставаться. Он намерен сделать ее своею женой.

Сначала у нее задрожали губы, как у человека, который вот-вот заплачет. Потом она прочувствованно улыбнулась, прижалась щекой к его плечу и стала слегка раскачиваться вместе с ним. Это раскачивание перешло в подергиванье; не в силах больше сдерживать своего восторга, она стащила Гнуса со стула и закружилась с ним по комнате.

– Я буду госпожой Гнус! Ей-богу, сдохнуть можно. Госпожа профессорша Гнус – э-э, нет, дудки, Нусс, а не Гнус, молодые люди!

И немедленно изобразила почтенную даму, опускающуюся в кресло. Потом она заговорила вполне разумно: теперь ей не стоит перебираться на новую квартиру, тем более что значительную часть мебели она продала. Она переедет к Гнусу в его дом у городских ворот и там все устроит по-новому. И вдруг опять разразилась смехом. Наконец она успокоилась и только еще задумчиво произнесла:

– Чего-чего с человеком не случается!

Когда он спросил, рада ли она, и посулил, что все это очень скоро сделается, она лишь рассеянно улыбнулась в ответ.

Все последующие дни она казалась ему какой-то отсутствующей. Временами у нее бывал очень озабоченный вид, но она решительно это отрицала. Она часто куда-то уходила и сердилась, когда он хотел идти вместе с нею. Он был убит и чуял какую-то мрачную загадку. В один прекрасный день он столкнулся с нею на улице: она выходила из третьеразрядной гостиницы. Они молча пошли рядом, наконец она таинственно сказала:

– Человек предполагает, а Бог располагает.

Он встревожился донельзя, но она ничего ему объяснить не пожелала.

Еще через несколько дней, когда Гнус одиноко и печально тащился по пустынной в обеденный час Зибенбергштрассе, к нему подошла маленькая девочка, вся в белом, и пролепетала:

– Пойдем домой, папа!

Гнус в изумлении остановился, глядя на протянутую к нему ручонку в белой перчатке.

– Пойдем домой, папа, – повторил ребенок.

– Что это значит? – спросил Гнус. – Где ты живешь?

– Там. – И она указала куда-то назад.

Гнус взглянул в этом направлении: на углу стояла артистка Фрелих, умильно склонив головку набок; рука ее, опущенная чуть пониже бедра, казалось, умоляла о прощении и еще о чем-то.

Гнус растерянно задвигал челюстями.

Но тут же все понял и взял протянутую к нему ручку в белой перчатке.

XIII

Семейство выехало на близлежащий морской курорт. Они поселились в лучшей гостинице и получили в свое пользование кабину на взморье. Артистка Фрелих одевалась в белое: белые туфли, легкое белое платье и белое боа из перьев. Она выглядела свежей и воздушной в шляпке с развевающейся на ветру белой вуалью и с белой девочкой, которую вела за руку. Гнусу тоже был куплен белый костюм. Когда они проходили по дощатому настилу вдоль дюн, из всех кабинок на них направлялись бинокли и кто-нибудь из горожан непременно рассказывал приезжим их историю.

Если дочка артистки Фрелих играла сырым песком, ей надо было крепко держать свои формочки; едва только одна из них грозила затеряться в песке или быть смытой волнами, как на помощь уже бросался какой-нибудь элегантный господин и вручал ее – не ребенку, но артистке Фрелих. Затем он с поклоном представлялся Гнусу. Таким образом, семейство вскоре по приезде уже распивало кофе в своей пляжной кабинке в обществе двух гамбургских коммерсантов, юного бразильца и фабриканта из Саксонии.

Эта разношерстная компания совершала прогулки на парусных яхтах, во время которых все мужчины, кроме Гнуса, страдали морской болезнью. Он и артистка Фрелих улыбались друг другу. Девочку с утра до вечера закармливали конфетами, задаривали корабликами, деревянными лопаточками и куклами-голышами… Все пребывали в наилучшем настроении. Компании полюбились еще и прогулки на ослах, и Гнус, потеряв стремена и уцепившись за ослиную гриву, галопом проносился мимо раковины для оркестра как раз во время концерта. Артистка Фрелих взвизгивала, девочка восторженно кричала, а гости за столиками обменивались кислыми взглядами и замечаниями.

Когда к этой компании пристал еще берлинский банкир вместе с венгерской танцовщицей, то «шайка Гнуса» заполонила весь курорт; они поднимали невообразимый шум за табльдотом, требовали от капельмейстера исполнения номеров, с которыми, в бытность свою на сцене, выступала артистка Фрелих, по собственному почину устраивали фейерверки, все переворачивали вверх дном, сея вокруг веселость и возмущение.

Гнус был загадкой для всех, кто приближался к нему ради его жены. Он выглядел ряженым в своих английских костюмах, с неприличной жадностью уничтожал дорогие кушанья, как-то раз шлепнулся во время вечеринки с танцами, – словом, впечатление производил самое жалкое, но в то же время комическое и вряд ли мог служить серьезным препятствием. Казалось, он только для того и создан, чтобы оставаться в дураках. И тем не менее поклонник, беззаботно флиртовавший с его супругой, вдруг чувствовал на своей спине его холодный, язвительный взгляд. Когда Гнус рассматривал браслет, подаренный его жене, у дарителя вдруг появлялось ощущение, что он влип. Он умел так пожелать спокойной ночи, что даже тот, кому удалось во время уединенной вечерней прогулки, пока муж сидел за пуншем с остальной компанией, добиться у жены почти решительных успехов, чувствовал себя осмеянным и сомневался в окончательном достижении цели.

И правда, никто этой цели не достигал. Всех искателей супруг уничтожал и развенчивал в глазах артистки Фрелих. Оставшись с ней наедине, он подражал энглизированному выговору обоих гамбуржцев. Пожимал плечами, вспоминая, как прыгают по воде монеты, которые бразилец бросал в море вместо плоских камешков, передразнивал величавые движения господина из Лейпцига, когда тот закуривал сигарету или откупоривал бутылку. И артистка Фрелих покатывалась со смеху, хотя доводы Гнуса не убеждали ее в том, что все это достойно презрения. Тем более что основной его довод был – греки вели бы себя по-другому. Но она всегда испытывала благодарность к тому, кто давал ей возможность посмеяться. Кроме того, она невольно подчинилась его непоколебимому и в этой непоколебимости почти величественному убеждению, что нет на свете людей, которые бы чего-нибудь стоили по сравнению с ним и с ней. Завороженная его властной силой, она тоже приобрела чувство собственного достоинства и важную осанку. Когда бразилец на уединенном утесе, ломая руки, упал перед ней на колени, она сказала тоном бесстрастного наблюдателя:

– Оказывается, вы обыкновеннейший пустобрех.

А ведь ей было очень лестно, что этот молодой человек, гостивший здесь в семействе видных горожан, забросил всех своих знакомых, чтобы гонять с ней по окрестностям и сорить деньгами. Но Гнус заклеймил его пустобрехом.

Гнус никогда не расспрашивал, где она пропадала. Он не выказывал беспокойства, когда она одевалась так, что у поклонников дух захватывало от прозрачных тканей и кружев ее летних платьев. Напротив, пока эти господа дожидались ее на улице, Гнус помогал ей наводить красоту и даже гримировал ее, как некогда в «Голубом ангеле». С ядовитой усмешкой он замечал:

– Народ в нетерпении. Надо бы выпустить пианиста, чтобы они успокоились.

Или:

– Если ты сейчас, даже не подкрасив губ, неожиданно высунешь головку в дверь, они загогочут, как тогда.

Отъезд с курорта не обошелся без скандала. На станции собралась вся «шайка Гнуса». Не успел молодой бразилец отойти в сторону, чтобы перекинуться несколькими словами с артисткой Фрелих, как на перрон, прихрамывая и отдуваясь, вышел старый маклер Фермолен, родственник молодого иностранца, и попытался наложить руку на коробочку, которую держала артистка Фрелих.

Это был почтительный дар бразильца, только что ею полученный.

Гнус ринулся отстаивать права супруги. Покуда переконфуженный юноша на все лады отрекался от своих родственников, старик Фермолен взволнованно растолковывал чете Гнус, что в их компании племянник давно растранжирил все свои деньги. Эту брошку он бы уже не мог купить, но, к сожалению, ему удалось выпросить деньги у слабохарактерной тетки; это деньги Фермолена, и потому сделка объявляется недействительной.

На это Гнус спокойно и внушительно возразил, что деньги у господина и госпожи Фермолен, надо думать, общие, что он не намерен вдаваться в подробности семейной жизни господ Фермоленов и, наконец, что уже третий звонок. И, накрепко вцепившись своими серыми пальцами в футляр, другой рукою подсадил в вагон артистку Фрелих. Все стали размахивать шляпами, кроме Фермолена – он грозил палкой.

Артистка Фрелих нерешительно пробормотала что-то относительно неприятного происшествия и его возможных последствий. Гнус разъяснил ей неосновательность ее опасений и добавил, что у маклера Фермолена есть сыновья, бывшие его ученики, которых ему ни разу не удалось «поймать с поличным». Фермолены состоят в родстве со многими именитыми горожанами.

Артистка Фрелих успокоилась. Она стала показывать свои украшения девочке, смеялась вместе с ней и говорила:

– Все эти побрякушки я отдам Мими, когда Мими понадобится приданое.

Гнус ликовал, что ученики Фермолены наконец «пойманы с поличным». И начал задумываться: в данном случае для учеников Фермоленов и их широко разветвленной семьи зло не явилось следствием каталажки или исключения из гимназии. Следовательно, зло – конечно и безусловно – так же, как и большие неприятности, можно чинить не только исключением из гимназии, но и другим путем. Новым путем, ранее ему неведомым…

Дома, в городе, опять все пошло по-прежнему. Но им недоставало общества. До вечера, когда они отправлялись в театр или в ресторан, артистка Фрелих только и знала, что валяться в капоте на диванах. Гнус предложил развлечь ее уроками греческого языка. Она наотрез отказалась. Как-то вечером, сидя в театре, она узнала в актрисе, исполнявшей роль кухарки, свою старую знакомую.

– Ей-богу, это же Гедвиг Пилеман! И подумать, что они ее взяли, таланту у нее ни на грош!

Она рассказала пропасть всяких гадостей из жизни подруги и в заключение добавила:

– Слушай-ка, пусть она к нам придет!

Пилеман пришла раз-другой, и артистка Фрелих, желая пустить ей пыль в глаза, стала потчевать ее изысканными завтраками и ужинами. Теперь на диванах возлежали уже две дамы вместо одной; они курили и предавались давно надоевшим воспоминаниям. Гнуса мучила совесть из-за того, что они скучают. Он чувствовал себя обязанным развлечь их, но не знал как, да и заботы его одолевали. Едва у дверей раздавался звонок, он вскакивал и бросался в прихожую. Дамы заметили, что он никогда не позволял горничной открыть дверь.

– Одно из двух, – решила артистка Фрелих, – либо он готовит мне сюрприз, либо мне изменяет. Мой старикашка – малый не промах!

В один прекрасный день пришло письмо из Гамбурга от обоих приятелей. Осенью они собираются поехать морем к берегам Испании и дальше до Туниса. Гнус и его супруга непременно должны составить им компанию.

– Что же, – сказала артистка Фрелих, – и это дело. Двинем к дикарям. Ты тоже должна поехать с нами, Пилеман, выпроси себе отпуск. Выкрасимся коричневой краской, завернемся в простыни, а я еще надену диадему, в которой я выступала, когда была артисткой.

Пилеман нетрудно было уговорить. Гнуса вообще не спросили, дамы только удивлялись, что он не выказывает воодушевления. Он отмалчивался, покуда не ушла Пилеман, а затем откровенно признался: у него нет денег.

– Не может быть, – крикнула артистка Фрелих. – Как это так – профессор и без денег!

Гнус смущенно заулыбался. У него имелись сбережения – тридцать тысяч марок. Но они разошлись: меблировка квартиры, туалеты, развлечения. Текущие расходы значительно превышают его пенсию. Гнус выложил на стол перехваченные у дверей письменные напоминания о долгах от всевозможных поставщиков, рестораторов, портных. Задыхаясь от ненависти и унижения, он рассказывал об уловках, к которым вынужден прибегать, чтобы оттянуть приход судебного исполнителя – теперь уже ненадолго.

У артистки Фрелих был испуганный и виноватый вид. Право же, она ничего дурного не думала. Ну, теперь всему этому крышка, а те два дурака могут одни отправляться к дикарям. Сегодня на обед будет только суповое мясо, хотя на кухне уже жарится гусь, на ужин они обойдутся кровяной колбасой; кроме того, она опять начнет учиться греческому языку, так как это всего дешевле. Гнус умилялся и заверял, что он – ясно и самоочевидно – помнит о своей обязанности доставлять артистке Фрелих все, что ей требуется.

– Ах да, – вспомнила она, – бронзовые туфли за полсотенки.

Она немедленно послала Пилеман письменное извещение: «Мы сидим без денег». На худой конец и это было разнообразием.

Пилеман решила: Гнус должен давать уроки.

– Да, но моего мужа здесь все поголовно ненавидят, – заметила артистка Фрелих.

Пилеман, гордясь возможностью быть полезной, объявила:

– Я пришлю ему своего друга, пускай общиплет его хорошенько. Я ничего не буду замечать.

– Лоренцена, виноторговца? Ни черта не получится. Это бывший ученик Гнуса, он мне им все уши прожужжал. Он говорит, что против тебя ничего не имеет, но твоего дружка на порог не пустит… А если я даже его уговорю, то Лоренцен сам не захочет с ним связываться.

– Ну, ты меня не знаешь, – возразила Пилеман. – Я поставлю вопрос: или – или.

Гнусу было объявлено, что Лоренцену необходим греческий язык, потому что он торгует греческими винами, а следовательно, Гнус должен давать ему уроки. Гнус очень встревожился, но не возражал. Взволнованный, с коварной усмешкой на устах, он заговорил о многочисленных провинностях и попытках к мятежу ученика Лоренцена, который тоже называл его «этим именем», но сцапать Лоренцена Гнусу никогда не удавалось.

– Ну что ж, – вдруг перебил он сам себя, – время еще не ушло. – И обращаясь к жене: – Ты помнишь, душенька, людей, что подняли такой шум при нашем бракосочетании и даже увязались за экипажем…

– Да ладно, – прервала его артистка Фрелих. Ей не хотелось, чтоб он при Пилеман об этом распространялся.

Гнус не дал себя остановить:

– …банду, которая – опять-таки, в свою очередь, – бежала за нашим экипажем, дебоширила и предавалась посторонним занятиям у самого подъезда ратуши; помнишь булыжник, который испачкал твое атласное платье, когда ты садилась в карету? Так вот, мне удалось твердо установить, что среди этих головорезов, бесстыдно выкрикивавших мое имя, был и ученик Лоренцен.

– Ну, я ему задам! – вмешалась Пилеман.

– К сожалению, мне не удалось его сцапать, – продолжал Гнус. – У меня не было доказательств. А теперь пусть изучает греческий. Мне многих не удалось сцапать. Пусть бы все занимались греческим.

Лоренцен явился и был благосклонно принят. Под предлогом розысков недостающего карандаша или тетрадки Гнус то и дело призывал артистку Фрелих и умело втягивал ее в разговор. Сначала ей пришлось похвалиться перед Лоренценом своими познаниями в греческом языке, затем завязалась беседа на более современные темы. Тон у Лоренцена был снисходительно-иронический. Мало-помалу он от него отказался, увидев, с какой непринужденной грацией движется среди своей солидной буржуазной мебели артистка Фрелих; она была одета лучше его жены, которая всегда так возмущалась ею в театре, а легкий грим, известная примесь уличного жаргона и небольшая доза комедиантства были, право же, недурной приправой к семейным будням. Ну и ловкач этот Гнус! Его, уж конечно, не тянет ни в клуб, ни в какие-нибудь там злачные места. Высокомерие Лоренцена по отношению к чете Гнус сменилось липучей угодливостью.

Он испросил разрешения в следующий раз захватить с собой бутылочку-другую вина своей фирмы, заодно принес сладкий пирог, и легкий завтрак заменил урок греческого языка. Когда надо было принести что-нибудь из соседней комнаты, туда отправлялся Гнус. Сначала он ходил за штопором, а потом, когда вино было выпито и ученик Лоренцен явно повеселел, за множеством других предметов.

Такие встречи стали повторяться, и артистка Фрелих высказала мысль, что, если бы народу приходило побольше, то, пожалуй, было бы еще веселей. Ученик Лоренцен стоял за интимность, но Гнус поддержал супругу. Лоренцену пришлось привести кое-кого из приятелей. Пилеман явилась с товаркой по театру. На мужчин возлагалась обязанность приносить пирожные, закуску, фрукты. Зато хозяйка угощала чаем. Гостей всякий раз тянуло на шампанское, и Гнус замечал со сдержанной усмешкой:

– Как вам известно, почтеннейшие дамы и господа, я – заслуженно или незаслуженно, этого мы сейчас обсуждать не будем, – выбыл из состава педагогов местной гимназии.

Ему давали договорить и покатывались со смеху. Затем мужчины устраивали складчину и посылали за шампанским. Иногда Гнус отправлялся самолично. В окно они видели шествие – впереди рассыльный с корзиной, а сзади Гнус, добросовестно охраняющий транспорт, как некогда в «Голубом ангеле».

Когда общее настроение уже заметно повышалось, артистка Фрелих снисходила к мольбам и исполняла свои любимые песенки; однажды, выпив больше обыкновенного, она запела «Песню о луне». Гнус немедленно ее прервал, а гостям предложил удалиться. Они удивились, заартачились, наговорили дерзостей. Но, увидев, что Гнус пыхтит и никаких доводов не слушает, разошлись. Артистка Фрелих смиренно просила прощения у мужа. Она и сама не знает, с чего это ей взбрело на ум.

В гости к Гнусу ходили главным образом молодые люди, завсегдатаи «Голубого ангела». Покуда их было немного, они, не привыкнув обходиться с Гнусом как со всеми остальными людьми, держались трусливо и нахально, втихомолку над ним потешались, а когда приходилось держать ответ за эти подшучивания, впадали в ученическое раболепство. В скором времени число гостей приумножилось, и каждый в отдельности стал чувствовать себя непричастным зрителем. Сборища эти больше не носили семейственного характера. Казалось, будто Гнус со своей труппой просто перекочевал в менее обширное заведение, где удобнее общаться с дамами. Вдобавок это заведение закрывалось позднее, и только тогда, когда гости сами решали разойтись по домам. Как-то раз – была уже ночь и народу оставалось мало – Лоренцен предложил сыграть в баккара. Гнус заинтересовался, потребовал, чтобы ему объяснили правила игры, и, усвоив их, сел метать банк. Он выиграл. А перестав выигрывать, тотчас уступил место банкомета другому. Лоренцен в качестве инициатора счел своим долгом внести в игру большее оживление. Он одну за другой вытаскивал из кармана стомарковые кредитки. Некоторые, войдя в азарт, сожалели, что имеют при себе мало денег. Счастье опять перешло к банкомету. Артистка Фрелих, стоя за спиной мужа, шептала:

– Видишь, видишь? Ну почему ты перестал метать, разиня несчастный?

Гнус отвечал:

– Считай, душенька, что шляпа за восемьдесят марок уже твоя. А у меня появилась возможность на первых порах заткнуть глотку ресторатору Цеббелину. Пока ограничимся этим.

И он спокойно созерцал, как кредитки Лоренцена исчезают в чужих карманах. Важно, что Лоренцен их теряет; Гнус даже запыхался, ему казалось, что путь к триумфу, колеблющийся от легких подземных толчков, уже открылся перед ним. Когда Лоренцен наконец отрезвел и с дурацким видом уставился на свой пустой бумажник, Гнус подошел к нему и сказал:

– На сегодня, Лоренцен, будем считать наш урок греческого языка законченным.

Вскоре по городу поползли слухи, что у Гнусов устраиваются оргии. Мужчины на бирже, в клубе, в торговых конторах и в пивных заслушивались смачных и несколько преувеличенных рассказов своих холостых собратьев. Слабое эхо этих рассказов доносилось до семейных домов, жены шушукались и жаждали подробностей. Что такое этот канкан, который отплясывает Гнусиха? Супруг не отваживался на обстоятельные разъяснения, и дамам рисовались картины невообразимого разврата. А игры, которыми забавляются у Гнусов! Фанты, например. Все рядком ложатся на пол, обязательно мужчина возле дамы, и укрываются по шею большим одеялом. Покуда одеяло не шевельнется, никому дела нет, что под ним происходит, но как только оно зашевелилось, он или она платят фант. Эта игра пленяла воображение всего города. Путаные рассказы о ней дошли до молодых девушек; они часами пытались проникнуть в ее смысл, и глаза их выражали испуг и любопытство. Кроме того, им хотелось дознаться, правда ли, что у Гнусов женщины разгуливают обнаженные до пояса. «Ужас, до чего неприлично!» А все-таки интересно.

Лоренцен привел несколько офицеров, покупавших у него вино для офицерского клуба; среди них лейтенанта фон Гиршке. Асессор Кнуст был одним из первых представителей избранного бюргерского общества у Гнусов. Он стал яростно оспаривать артистку Фрелих у молодого учителя Рихтера. Рихтер после долгого ухаживания был наконец помолвлен с девушкой из богатого дома – партия для учителя неслыханно блестящая, но жениховство скверно на нем отзывалось. Он сделался раздражителен, жаждал плотских утех, часто утрачивал свою чиновничью степенность и здравомыслие. Соблазненный примером Лоренцена, он за один вечер у Гнусов проигрывал несколько своих месячных окладов, заключал нелепейшие пари, в пылу настойчивых домогательств забывал о всякой сдержанности с хозяйкой дома. В учительской уже шли недоброжелательные разговоры о его посещениях Гнуса, считавшегося позорным пятном учительского сословия.

Гнус, как и всякий игрок, переживал то падения, то взлеты. Однажды артистка Фрелих получила тысячное манто из шиншиллы, и ее пестрая головка соблазнительно выглядывала из серого пушистого меха. А через несколько дней Гнусу приходилось, заслышав шаги гостей, укладываться в постель, так как ни один ресторатор ему ничего больше не отпускал. Назавтра он отправлялся к озлобленным кредиторам и красноречиво доказывал, что на его катастрофе они ничего не заработают. Возразить против этого довода было нечего, и ему продлевали кредит до нового выигрыша.

Артистка Фрелих редко понтировала, но, сев за карточный стол, прекращала игру, только когда у нее уже гроша за душой не оставалось. Однажды вечером ей повезло так, что ее противнику Лоренцену оставалось лишь очистить поле битвы… Он побледнел и ретировался, на ходу выкрикивая угрозы. Артистка Фрелих сидела, обессилевшая от счастья, точно ребенок, осыпанный дарами Деда Мороза, держа в дрожащих руках груды кредиток и золотых монет. Кавалеры почтительно предложили ей свои услуги по подсчету выигрыша – он равнялся двенадцати тысячам марок… Она сказала, что хочет спать. А оставшись наедине с Гнусом – глаза у нее лихорадочно блестели, – пролепетала сладким, срывающимся голоском:

– Ну, моя Мими опять с приданым. Мы хоть и загнали мои побрякушки, но теперь к нам все вернулось, и Мими не будет такой, как ее мама.

Но уже на следующее утро их дом подвергся штурму кредиторов, почуявших деньги, и хотя артистка Фрелих собственным телом защищала приданое дочки, у нее это приданое вырвали.

В скором времени распространился слух, что виноторговец Лоренцен прекратил платежи. Гнус немедленно помчался собирать сведения; вернулся он весь взмокший, бледный, не в состоянии слова вымолвить. Наконец, задыхаясь, с трясущейся челюстью, сказал:

– Он обанкротился! Ученик Лоренцен обанкротился.

– А мне какой прок от этого? – отвечала артистка Фрелих; совсем поникшая, она сидела на оттоманке и покачивала руки, опущенные между колен.

– Ученик Лоренцен обанкротился, – повторил Гнус. – Ученик Лоренцен повержен в прах, и ему уже не подняться. Его карьера – ясно и самоочевидно – закончена.

Он говорил тихо-тихо, словно боясь взорваться от собственного ликования.

– Мне-то что с того? Приданое Мими все равно ухнуло.

– Наконец-то ученик Лоренцен пойман с поличным. Все-таки мне удалось его сцапать и предать той участи, которую он заслуживает.

Она видела, что он мечется по комнате как одержимый. Дрожащими руками он машинально хватался то за одну, то за другую вещь. Артистка Фрелих продолжала высказывать свои соображения, но он в ответ только шептал трясущимися губами:

– Ученик Лоренцен повержен во прах!

Мало-помалу она стала к нему присматриваться. Его душевный порыв, своей силой значительно превосходивший ее собственные переживания, заставил ее позабыть о них. Она пристальным взглядом следила за мужем, бессознательно испуганная этой страстью, словно из нее вот-вот должно прорваться безумие, и в то же время покоренная ею, еще крепче привязанная к своему старикашке Гнусу благодаря сладостному ужасу, который вызывала в ней эта страсть, эта грозная и хищная сила.

XIV

В число гостей Гнуса затесалось даже несколько молодых людей, еще не покинувших школьной скамьи. Один из них, долговязый блондин, проигрывал значительные суммы. В самом конце сезона, уже весной, в субботний вечер, Гнус увидел на пороге своего дома учителя Гюббенета, врага, злобно отозвавшегося о его сыне и перед лицом его, Гнусова класса, распространявшегося о «нравственной гнуси, вернее, грязи». Теперь он стоит здесь, вызывающе приосанившись, и Гнус встречает его ядовитой усмешкой. Он давно уже ожидал прихода коллеги; ученик Гюббенет играл очень крупно, а значит, в доме учителя не все шло как положено.

Гюббенет, красный как рак, направился к сыну и приказал вконец смешавшемуся юнцу следовать за ним. Затем он, ни к кому в отдельности не обращаясь, присовокупил, что сделает все от него зависящее для устранения порядков, насаждаемых здесь бессовестными авантюристами; порядков, направленных на соблазн и искушение слабовольных молодых людей; порядков, которые поддерживаются воровством у родителей и прочими грязными, даже кровавыми делами.

Какой-то офицер торопливо шмыгнул за дверь. Один сильно обеспокоенный участник пиршества подошел к возмущенному педагогу и вразумительно разъяснил ему, сколь неумно было бы в данном случае поднимать шум. Он считает это собрание подозрительным? Так пусть получше присмотрится, из кого оно состоит. Видимо, ему неизвестно, кто этот седоватый господин, вон за тем карточным столом у окна? Консул Бретпот. А этот, кто хмуро оглядывается на Гюббенета? Полицмейстер Флад собственной персоной. Неужели Гюббенет рассчитывает, что его бунт против существующего положения вещей увенчается успехом, если такие лица заинтересованы в обратном?

Гюббенет не рассчитывал, это было видно по его лицу. Правда, он проговорил еще несколько слов в Катоновом духе, но уже упавшим голосом; затем он начал отступление. Никто его больше не замечал. Только победоносный и сияющий Гнус побежал за ним, предлагая любезному коллеге освежиться каким-нибудь напитком, а когда тот движением плеч указал на разделяющую их моральную дистанцию, гостеприимно крикнул вслед, что двери его дома всегда раскрыты для Гюббенетов, отца и сына.

Снова наступил купальный сезон. На этот раз Гнус и его свита, точно ураган, налетели на маленький приморский городок. Гнусы сняли меблированную виллу. Скромный семейный диван они покрыли японскими вышивками, на столике перед ним водрузили рулетку, в стаканы с надписью «На память о приморье» полилось шампанское. «Шайка Гнуса» нового набора ночи напролет предавалась картежной игре и распутству, по утрам отправлялась на взморье любоваться восходом солнца, а по воскресеньям завтракала под звуки хоралов, исполняемых курортным оркестром. Многие ночи проводились вне дома. Из уважения к платежеспособным спутникам артистки Фрелих приморский ресторатор, равно как и содержатель кафе, гостеприимно распахивал перед нею двери своих заведений в любое время суток.

Артистка Фрелих была неистощима на выдумки. День и ночь таскала она за собой свору поклонников; одному бросала палку, чтобы он принес ее обратно, другому – аппетитную косточку и все время лукаво поглядывала на Гнуса, а тот потирал руки от удовольствия. Каждого из своих обожателей она подвергала испытанию. Один из них, жирный и розовый, получил приказ после обеда – кстати говоря, состоявшего из шести блюд – доплыть до песчаной отмели.

– Бог ты мой, да ведь вас хватит удар, – заметил ему другой, более благоразумный.

Артистка Фрелих его перебила:

– Таких, что собираются получать удар, мне вообще не нужно. Пускай сматывают удочки. Верно ведь, Гнусик?

– Разумеется, – подтвердил супруг, – пусть сматывают. – И добавил: – Ученик Якоби всегда был весьма искусен в гимнастических упражнениях. Так, уже после окончания гимназического курса он перелез через стену, чтобы посредством шланга впустить в окно классной комнаты, где я как раз давал урок, струю прокисшего овечьего молока. В помещении несколько дней стояла вонь. Не сомневаюсь, что он окажется хорошим пловцом.

Эта речь вызвала бурное одобрение, и молодой человек под всеобщий хохот решил подвергнуться испытанию.

Когда он вышел из кабинки, в компании, собравшейся на берегу, стали заключаться пари. Какой он жирный и розовый!

На полпути его подобрала лодка, сопровождавшая заплыв, и в бессознательном состоянии доставила на берег.

Попытки вернуть его к жизни возбудили всеобщее участие. Проигравшие первое пари хотели возместить себе урон и заключали новое – выживет или не выживет Якоби. Дамы были в страшном напряжении; одна из них забилась в истерике. Прошло пятнадцать минут, а несчастный все еще не двигался; зрители присмирели и стали расходиться. Гнус остался.

Он вглядывался в неподвижные бескровные черты ученика Якоби и воскрешал в памяти это же лицо, насмешливое и непокорное. Якоби был одним из тех. И вот те лежат сраженные, сраженные навек. Их нельзя больше ни победить, ни покорить. У него защемило под ложечкой. Усыпанный розами путь триумфатора чуть-чуть качнулся у него под ногами. На этой безумной высоте у тирана закружилась голова…

Но Якоби открыл глаза.

Оба гамбуржца, бразилец и господин из Лейпцига, крайне раздраженно отзывались об этом происшествии. Правда, тут был элемент личной обиды: на них не обращали ни малейшего внимания. Они не понимали, чем это вызвано. Вместо прошлогодней добродушной девчонки перед ними была артистка Фрелих, усвоившая дерзко-повелительный тон признанной красавицы, которой со всех сторон курят фимиам. А ведь до красавицы ей было далеко! Прошлогодние друзья считали это дурацкой комедией, но с каждым днем становились все более активными ее участниками. Сначала бразилец попытался восстановить былую близость; затем научился робко вздыхать на почтительном расстоянии.

Ближе других к цели оказались асессор Кнуст и учитель Рихтер; у них кошелек был набит всего туже. Первый был холостяк и едва ли не лучший жених в городе; второй был уже помолвлен. Артистка Фрелих пребывала в нерешительности. Кнуст – личность более почтенная, зато история с Рихтером носила бы широковещательный характер. Его невеста действовала ей на нервы; туалеты этой девчонки здесь, на курорте, побивали туалеты великой артистки Фрелих.

Она потребовала, чтобы в следующую среду Кнуст подошел к первому попавшемуся господину, чье имя взбредет ей на ум, и влепил ему оплеуху. Благодушное, одутловатое лицо Кнуста расплылось в улыбке; он ответил, что с ума еще не сошел. В таком случае между ними все кончено, заявила артистка Фрелих; тот, кто имеет на нее известные виды, должен ради нее быть готовым на все, на все решительно.

Рихтер и был готов на все решительно, до такой степени его измучило жениховство.

Однажды под вечер, во время музыки, Рихтер, сидя на осле позади артистки Фрелих и спьяна на нее навалившись, прогалопировал мимо изумленной публики, в первых рядах которой находилась его невеста.

Тотчас же после ужина артистка Фрелих, взяв под руки Гнуса и Рихтера, сладким голоском объявила, что сегодня она рано ляжет спать. Ее проводила домой целая процессия с бумажными фонариками; несколько кавалеров спели серенаду под ее балконом. Когда все стихло, Гнус, уже полураздетый, позвал жену. Он думал, что она на балконе. Ничего подобного. Он искал ее, звал; ему хотелось разделить с ней свое торжество, ведь теперь пробил час и коллеги Рихтера; дальнейшая его карьера, слава тебе господи, находится под неотвратимой угрозой. Но в пустых комнатах его ликование развеялось как дым. У него стало нехорошо на душе.

Ему был известен ее капризный нрав; не иначе как она пошла на взморье. Гнус уселся возле кроватки Мими с поднятой сеткой и стал отгонять от девочки комаров.

Опять какой-нибудь простофиля дает себя дурачить артистке Фрелих и радуется возможности обменять свои браслеты и несессеры на часок-другой лунного сияния. Но в глубине души – впрочем, в эти глубины Гнус предпочитал не заглядывать – он знал, что спутник артистки Фрелих – Рихтер и что Рихтер сейчас отнюдь не в дураках.

Гнус ворочался на постели до полуночи. Затем вылез из-под одеяла, торопливо оделся и вслух сказал себе: «Надо разбудить горничную, пусть приведет людей с фонарями; с артисткой Фрелих, чего доброго, стряслось несчастье». Он схватил свечу, направился на чердак, где спала девушка, и уже на самом верху лестницы опомнился, стряхнул с себя самообман, задул свечу, боясь, как бы его не выдал свет, и ощупью вернулся в спальню.

В слабом мерцании луны перед ним предстала пустая кровать артистки Фрелих. Гнус не спускал с нее глаз, дыхание его становилось все прерывистей. Наконец он весь скорчился и заскулил, но, испугавшись собственного голоса, нырнул под одеяло. Минуту спустя он решил вести себя как мужчина; опять оделся и стал раздумывать над тем, как ему встретить артистку Фрелих. Он решил сказать: «Небольшая прогулка, – ясно и самоочевидно. Подумай, какое совпадение: мне сегодня тоже не хотелось спать, и я только что вернулся». Он с добрый час бегал из угла в угол, репетируя эту речь. Когда у наружных дверей послышался легкий шорох, он как сумасшедший сорвал с себя одежду и бросился в постель. Он прислушивался, судорожно сжимая веки, к приглушенным шагам артистки Фрелих, к осторожному шороху ее падающих юбок, к тихому скрипу кровати, когда она улеглась; потом услышал слабый вздох и, наконец, знакомое милое похрапыванье.

Утром они оба притворялись спящими. Первой решилась зевнуть артистка Фрелих. Когда Гнус повернулся к ней, он увидел страдальческое лицо женщины, которая вот-вот заплачет. Она прильнула к его плечу и, всхлипывая, начала:

– Ах, если бы мой Гнусик знал! Вот уж правда, что человек предполагает, а Бог располагает.

– Пусть так, – сочувственно проговорил Гнус, а она еще сильнее заплакала, оттого что он так удивительно добр и удовлетворился ее дурацкой сентенцией.

Целый день они провели взаперти; у артистки Фрелих от истомы все валилось из рук, а глаза ее, подернутые дымкой нежных и сладостных воспоминаний, заставляли Гнуса стыдливо отворачиваться.

Под вечер заглянуло несколько человек из их компании; всех разбирало любопытство, известна ли Гнусам последняя новость. Нет, они даже из дому сегодня не выходили.

– Помолвка Рихтера расстроилась.

Взгляд артистки Фрелих молниеносно обратился на Гнуса.

– Он конченый человек, – оживленно продолжал один из гостей. – Тому, кто так себя скомпрометировал, уже не подняться. Семья его бывшей невесты сумеет позаботиться, чтобы его уволили из гимназии. Они хотят выжить его из города, чтобы меньше было сраму. Пусть отправляется куда глаза глядят.

Артистка Фрелих видела, как порозовело, а потом вновь покрылось бледностью лицо Гнуса; видела, как он переминается с ноги на ногу, сплетает и вновь расплетает пальцы; видела, как он втягивает воздух, словно желая вобрать в себя всю сладость этих слов, высосать из них все счастье. Но и на верху блаженства он страдал.

На сей раз ему пришлось платить за свой триумф; не без угрызений совести читала она на его лице чувства, которыми он расплачивался.

Когда он наконец вышел из комнаты, она, выдумав какой-то предлог, покинула гостей и скользнула за ним.

– Ты рад? – спросила артистка Фрелих с притворным недовольством. – Но ведь это же свинство – радоваться, что человек вляпался в такую беду.

Гнус сидел на балконе, стиснув руки и вперив отсутствующий взгляд в море, видневшееся сквозь листву буков; казалось, он всматривается в бескрайние горизонты, путь к которым лежит через бездны мук. Артистка Фрелих что-то смутно почуяла; теперь настал ее черед утешать страдальца:

– Ничего особенного не случилось, Гнусик. Главное, что ему каюк. Ты ведь этого хотел.

Она вздохнула, ибо, вспомнив о том, что было несколько часов назад, почувствовала себя неблагодарной по отношению к бедняге Рихтеру. И как, собственно, все это случилось? Рихтер обходительный, приятный кавалер, но если бы не Кнуст, которому ей хотелось насолить, ни до чего бы у них не дошло. Ну, да черт с ним! Вот Гнус – другое дело. Ей-богу, от него иногда прямо жуть берет. С каким видом он сидит и смотрит на нее!

– Ладно, мы ведь на пару постарались. – И она протянула ему руку.

Он взял ее, но при этом изрек:

– Одно мне уяснилось: тот, кому дано взобраться на сияющие вершины, должен пройти через страшные разверстые бездны.

XV

Они вернулись в город, где их ждали с нетерпением. В клубе холостяки говорили:

– Слава тебе господи, теперь скуке конец.

На следующий день после приезда Гнусы уже принимали гостей, и в городе только и разговоров было: кто явился первым, что подавали на ужин, какой обновкой блеснула артистка Фрелих. В последующие вечера женатые коммерсанты стали получать неожиданные известия: то что-то стряслось в гавани, то в конторе оказалось срочное дело, и они поспешно уходили из дому.

Нашлись, конечно, и такие, что к Гнусам не заглядывали: в силу своих моральных убеждений, либо холодного темперамента, либо из бережливости. Зевая, сидели они в пустом казино или в Обществе поощрения искусств; сначала они негодовали, потом, когда их можно было пересчитать по пальцам, – изумлялись, а последние блюстители нравственности и вовсе почувствовали себя в дураках.

Городской театр продолжал существовать только благодаря доброхотным даяниям. Порядочного варьете в городе не было. Пять или шесть дам полусвета, имевшихся к услугам высокопоставленных господ, надоели им до одури, а радости, которые они могли предложить, при мысли о доме Гнуса и его хозяйке казались невыносимо пресными.

В этом старомодном городе, где от безысходной скуки добропорядочной семейственности можно было спастись разве что грубым и не менее скучным развратом, дом у городских ворот, в котором крупно играли, пили дорогие вина, встречались с женщинами, не совсем уличными, но и отнюдь не матронами, дом, хозяйка которого, замужняя дама, супруга учителя Гнуса, пела соленые песенки, непристойно танцевала, а если умело к ней подойти, не отказывалась и от других утех, – этот удивительный дом у ворот постепенно окутывался сказочной дымкой, мерцающим серебристым сиянием, какое окружает замки фей. И надо же такому случиться! Каждый вечер мысли горожан уносились к дому Гнуса. Кто-нибудь из знакомых при встрече торопливо шмыгнет за угол, пробьют часы на башне – и каждый думает: «Сейчас там начнется». Горожане ложились в постель усталые, сами не зная, откуда взялась эта усталость, и вздыхали: «А там самый разгар веселья».

Конечно, считаные джентльмены, вроде консула Ломана, который провел молодость за границей, в Гамбурге чувствовал себя как дома и время от времени наведывался в Париж и Лондон, не проявляли ни малейшего интереса к приемам, дававшимся старым полоумным учителем и его молодой женою. Но жители пригородов, торговцы рыбой и маслом, в продолжение тридцати лет ни разу не высунувшие носа за пределы пяти-шести городских улиц, нежданно-негаданно нашли блистательное применение своим деньгам. Какая великолепная награда за долгие труды! Теперь они знают, для чего жили на свете. Другие, побывавшие в больших городах и чувствовавшие, что на родине им все понемногу приелось, – к таким принадлежал и консул Бретпот, – поначалу решали довольствоваться малым, а потом входили во вкус и уже ни о каких сравнениях не помышляли. Бывших студентов, как, например, судей на процессе о кургане или пастора Квитьенса, сюда приводили сентиментальные воспоминания о веселых кельнершах из студенческих кабачков. Пастор Квитьенс в конце концов тоже был не хуже других. Горожанам помелкотравчатей, вроде владельца кафе «Централь» или владельца табачной лавки на рынке, льстило общение со сливками общества: в доме Гнуса они, казалось, поднимаются на высшую ступень социальной лестницы. Таких здесь было большинство, и именно они задавали тон.

А тон был очень уж вульгарный. Только этим он и был плох. Все эти люди пребывали в ожидании необыкновенных двусмысленных изысков какого-то неслыханного промежуточного состояния, когда любовь не выдается сполна, а между тем никому не скучно. Но как раз присутствие этих людей и придавало веселью достаточно определенный характер.

Если они не вели себя добродетельно, как в своей семье, то вели себя низкопробно, как в публичном доме. Иначе у них не получалось. Сначала они, конечно, старались, но выпив, а то и проигравшись, начинали разговаривать по-свойски, «тыкали» дам, переругивались. Это отзывалось и на манерах представительниц прекрасного пола. Они привыкли к разнузданности. Пилеман стала неузнаваема. Фантазия ее так разыгралась, что однажды, пробыв наедине полчаса с одним из гостей, она велела целой компании подвыпивших мужчин с барабанным боем провожать ее в комнату, где шла картежная игра. Артистка Фрелих была вынуждена признать, что в прошлом сезоне Пилеман не решилась бы отмочить такую штуку.

Сама артистка Фрелих в какой-то мере продолжала соблюдать внешние приличия. Разумеется, она-то имела дело только с избранными, возможно – с консулом Бретпотом да еще, пожалуй, с асессором Кнустом: в точности это никому не было известно. В ее доме за ней ничего такого не замечалось. Как настоящая дама, артистка Фрелих для своих прелюбодеяний использовала весь арсенал предосторожностей: двойные вуали, экипажи с занавешенными окнами, свидания за городом. Все эти церемонии делали ее рангом выше, и никто бы не решился поставить ее в ряд с другими дамами хотя бы уже потому, что никому не было достоверно известно, кто в данный момент ей покровительствует и какова мера его терпения. Приходилось считаться и с тем, что Гнус вообще ничего бы не потерпел. Однажды, находясь в самом мирном настроении, он вдруг накинулся на какого-то господина, случайно обронившего за его спиной замечание относительно хозяйки дома. Гнус шипел, брызгал слюной, не слушая никаких оправданий, и после жаркой схватки вытолкал за дверь рослого, тучного человека; несчастный был изгнан навеки. А это был крупный игрок, сказанное же им об артистке Фрелих, несомненно, было самым безобидным из всего, что можно было о ней сказать. Итак, зная, чего можно ждать от Гнуса, когда дело касалось артистки Фрелих, все соблюдали осторожность.

В остальном можно было устраивать любую кутерьму: Гнуса это не трогало. Он потирал руки, когда кто-нибудь, а отнюдь не он сам, срывал банк и от стола поднимались истомленные жаждой наживы, потные, ошалелые лица и глаза, бессмысленно уставившиеся в пустоту. Он благосклонно взирал на мертвецки пьяных, проигравшимся в пух и прах злорадно желал всяческого благополучия, иронически усмехался, когда какую-нибудь парочку заставали на месте преступления, и переживал мгновения подлинного счастья, узнав, что кто-нибудь из его гостей обесчещен. Один молодой человек из хорошей семьи попался в нечистой игре. Гнус настоятельно потребовал, чтобы его не выгоняли. Разразилась буря возмущения, многие в знак протеста удалились. Спустя несколько дней они явились снова, и Гнус, ядовито усмехаясь, предложил им сыграть с молодым шулером.

Другое происшествие носило еще более драматический характер. У одного из игроков пропала пачка банкнотов, лежавшая перед ним на столе. Он поднял крик, потребовал закрытия всех дверей и поголовного обыска. Гости этому воспротивились, начали ругаться, грозились избить потерпевшего; в течение пяти минут все без исключения подозревали друг друга. Но вот шум перекрыл замогильный голос Гнуса. Гнус брался назвать тех, кого следует подвергнуть обыску; согласны ли присутствующие действовать по его указаниям? Разгорелось любопытство; кроме того, каждый желал показать, что он вне подозрений, и все закричали «да!». Тогда Гнус, по-гусиному вытягивая и втягивая шею, назвал лейтенанта фон Гиршке, Кизелака и консула Бретпота. «Бретпота? Бретпота?» Да, Бретпота. Гнус стоял на своем, воздерживаясь от каких бы то ни было разъяснений. А Гиршке, офицер? Это еще ничего не доказывает, утверждал Гнус. Разъяренному же лейтенанту, приготовившемуся к обороне, назидательно заметил:

– Большинство против вас, и они вас обезоружат. Отдав саблю, вы будете обесчещены, и вам останется только пистолет – ясно и самоочевидно, – чтобы пустить себе пулю в лоб. По-моему, уж куда веселей подвергнуться обыску.

Поставленный перед таким выбором, Гиршке покорился. Гнус ни в малейшей мере не подозревал его; он просто хотел втоптать в грязь его гордость. Впрочем, в эту самую минуту поймали Кизелака; он пытался выбросить в окно пресловутую пачку банкнотов. Консул Бретпот незамедлительно призвал Гнуса к ответу. Но тот, вплотную к нему приблизившись, неслышно для других шепнул одно имя, только одно имя, и Бретпот утихомирился… Он пришел на следующий день и снова сел играть. Фон Гиршке не появлялся в течение целой недели… Кизелак зашел разок и сделал безуспешную попытку отыграться. Несколько дней спустя в податное ведомство, где Кизелак занимал скромную должность, пришла его бабка и заявила, что внук ее обокрал. Наконец-то его можно будет уволить. Скандал за карточным столом не был достаточным поводом. Гимназист Кизелак очутился на дне. Гнус торжественно это отметил – про себя, конечно.

Он наслаждался с коварной сдержанностью. Среди этой толпы, взапуски несущейся к банкротству, к позору, к виселице, невозмутимый Гнус со своей ревматической походкой был все тем же старым учителем, который из-под очков следит за разнузданным поведением класса и мысленно отмечает имена зачинщиков, чтобы впоследствии снизить им годовую отметку за поведение. Они осмелились возмутиться против власти тирана и вырвались на свободу, так пусть же теперь наминают друг другу бока и шеи. Тиран превратился в заядлого анархиста.

Он явно тщеславился приливом новых сил и восхищался почти юношеским цветом своего лица. Двадцать раз на дню он вытаскивал карманное зеркальце, вправленное в коробочку с надписью «bellet».

По ночам, среди шума, сутолоки и безобразий, он часто вспоминал свои прежние ночи. Осмеянный в кафе «Централь», он плетется домой. Из какого-то темного закоулка в него, словно ком грязи, швыряют «это имя»… Была только одна-единственная ночь, когда он чего-то хотел от людей. Хотел, чтобы они ему сказали, кто такая артистка Фрелих, где ее найти и как – это было самое важное – помешать ей вступить в связь с тремя гимназистами, из которых самым отпетым был Ломан. И ни один человек ему ничего не открыл. Он встречал только ухмыляющиеся лица под шляпами, которые никто даже не трудился приподнять. Он прыгал из стороны в сторону среди самокатов, с грохотом несущихся под горку, и визгливые детские голоса на все лады выкрикивали «это имя». Пробираясь мимо ярко освещенных витрин, он уже не решался заговорить ни с одним из бунтовщиков; он крался мимо домов, скрывающих в своих недрах пятьдесят тысяч смутьянов, и голова у него стыла в предчувствии, что на нее из какого-нибудь окна, словно ушат помоев, выплеснут «это имя»! Спасаясь от непрестанно терзавших его нервы преследований, от издевательств и насмешек, он добежал до приюта для престарелых девиц, находившегося в самом конце захолустной, тихой улички; летучие мыши вились вокруг его шляпы, и даже здесь, даже здесь боялся он услышать «это имя».

«Это имя»! Теперь он сам себя так величает, носит его, как венок победителя. Одного до нитки обобранного гостя он похлопал по плечу и сказал:

– Да, да, я самый настоящий гнус.

Гнусовы ночи! Вот каковы они теперь. Его дом освещен ярче других, взоры всех горожан прикованы к этому роковому дому. Сколько страха, алчности, подобострастия, сколько фанатической жажды самоистребления разжег Гнус вокруг себя! Повсюду дымятся жертвенники. И люди спорят за право возжечь их, за право самозаклания. Их толкают сюда невежество, тупость, свойственная тем, кто не получил гуманитарного образования, дурацкое любопытство, сладострастие, едва прикрытое моралью, жажда наживы, похоть, суетность, сплетение самых различных интересов. Разве не его, Гнуса, кредиторы тащат сюда своих родичей, друзей, клиентов, чтобы вновь сделать его платежеспособным должником? Разве не корыстные жены посылают сюда своих мужей, в надежде, что и они схватят хоть одну из носящихся в воздухе кредиток? Другие являются по собственной воле. Ходят слухи, что на маскараде в доме Гнусов под масками скрывались порядочные женщины. Озабоченные мужья будто бы шныряли в толпе, разыскивая своих жен. Молодые девушки перешептывались о том, что матери куда-то исчезают по вечерам, не иначе как в «дом у городских ворот», и вполголоса мурлыкали отдельные фразы из песенок артистки Фрелих. Эти песенки втихомолку распевал весь город. Таинственная игра в фанты, когда пары ложились на пол под одеяло, проникла в семейные дома; ее затевали даже барышни на выданье, к которым родители приглашали молодых людей на вечеринку с танцами. Молодежь хихикала, обмениваясь мнениями о «доме у ворот».

Еще до наступления лета три дамы из лучшего общества и две молодых девушки внезапно и, как утверждали их добрые знакомые, весьма преждевременно выехали за город. Произошло три новых банкротства. Мейер, владелец табачной лавки на рынке, подделал векселя и удавился. Пошел шепоток и о консуле Бретпоте…

Этот разврат, охвативший целый город и никем не останавливаемый, потому что слишком много было соучастников, исходил от Гнуса и творился во имя его торжества.

Страсти, втайне потрясавшей его иссохшее тело и прорывавшейся наружу разве что в ядовито-зеленом поблескивании глаз и легкой усмешке, этой страсти подчинился весь город. Гнус властвовал и мог бы быть счастлив.

XVI

И он был бы счастлив, если бы власть его еще укрепилась, если бы в решительную минуту жизни, всецело посвященной человеконенавистничеству, он не предался артистке Фрелих. Артистка Фрелих была оборотной стороной его страсти; он хотел все отнять у других и отдать ей. Она заслуживала только забот и внимания, тогда как все другие заслуживали уничтожения. На ней сосредоточилась вся нежность человеконенавистника Гнуса. Для него это было плохо; он и сам это знал. Он говорил себе, что артистка Фрелих, собственно, только капкан для поимки гимназистов и орудие их последующего истребления. Но вышло так, что перед лицом человечества она стояла рядом с Гнусом, священная и недосягаемая, а он был вынужден любить ее и страдать от своей любви, бунтующей против служения ненависти. Любовь Гнуса была посвящена защите артистки Фрелих и ради нее шла даже на грабеж: это была истинно мужская любовь. Но тем не менее и такая любовь привела к слабости…

Случалось, что по возвращении домой артистки Фрелих он прятался и до вечера не показывался ей на глаза. Она вела с ним переговоры через дверь щебечущим и сострадательным голоском. Но он даже к ужину не выходил. Надо же вернуться к научным трудам. Она дружески предостерегала, как бы такая усидчивая работа не отозвалась на его здоровье, и затем со вздохом решала переждать, пока кончится приступ. Наверно, он опять перетряхнул весь ее гардероб и рылся в ее грязном белье. А может быть, сегодня утром ему попалась на глаза записка. В таких случаях на него находило умопомрачение, он не мог больше видеть ее измятое лицо; красный от стыда, бессмысленно тыкался во все углы и наконец удалялся. А она расстраивалась! Ну уж, конечно, так совсем, совсем всерьез она его выходки принимать не могла. Для этого она сама слишком много играла. Во-первых, играла замужнюю даму: иначе она к своему браку относиться не умела. Как она тогда подослала к старикашке Гнусу свою Мими – вот это было здорово, хоть и страху она натерпелась немало. А вся эта возня с мужчинами, все эти фигли-мигли, покуда не дойдет до дела, это вечное притворство – только бы Гнус не узнал, а Гнус все знал не хуже ее самой. Она была очень благодарна за то, что он подыгрывал ей в этой комедии и разводил столько церемоний из-за ее постоянных интрижек. Не то бы – с тоски пропасть! Смешно только, что он не мог привыкнуть… А ведь он был во всем этом заинтересован больше, чем она сама. Временами он бывал как одержимый – такая его обуревала жажда уничтожить того или иного. Он просто сгорал от нетерпения. «Рекомендую тебе ученика Фермолена. Обрати внимание – опять-таки – на ученика Фермолена». Что это должно было обозначать? Тут и спрашивать нечего. А как он приставал, чтобы она поскорее управилась с консулом Бретпотом!

Артистка Фрелих пожимала плечами.

Гнус, подхваченный вихрем страсти, стихийным, как звездопад, был ей непонятен. Любовь, которой он ежедневно наносил раны для того, чтобы питать свою ненависть, разжигала эту ненависть в неукротимое пламя. Ненависть и любовь, взаимодействуя, становились безумными, всепожирающими, страшными. Гнусу мерещилось измученное, молящее о пощаде человечество; потоки крови, его город, разрушенный и обезлюдевший; груды золота, испепеленные светопреставлением.

Затем его снова мучила галлюцинация – артистка Фрелих, любимая другими. Картины чужих объятий душили его: в этих видениях у всех мужчин было лицо Ломана! Все наихудшее, все самое ненавистное навеки слилось для него в чертах Ломана – ученика, так и не пойманного с поличным, более того – исчезнувшего из города.

После таких приступов бессильного отчаяния им овладевало сострадание к себе и к артистке Фрелих. Он принимался утешать ее, сулил, что скоро все это кончится, что они уедут отсюда и будут спокойно жить на то, «чем эти люди вынуждены были для тебя поступиться».

– А много это, по-твоему?.. – раздраженно спросила она однажды. – Ты помнишь только то, что мы от них получаем. А сколько они у нас отбирают назад – это у тебя из головы вон. Разве не из-за них у нас вывезли мебель? А за теперешнюю мы еще ни одного взноса не сделали, заруби это себе на носу. Нашего здесь только подушка на диване да рама на той идиотской картине – вот тебе и весь разговор!

Артистка Фрелих была в злобном настроении; устав от вечной погони за мужчинами, она потеряла вкус к жизни и теперь срывала свою злобу на том, кто был у нее под рукой. Но Гнус воспринял ее слова с полнейшей серьезностью.

– Моя обязанность – заботиться о твоем благе. И я докажу, что умею справляться со своими обязанностями… Они мне за все заплатят, – вдруг прошипел он.

Но она его не слушала и, в раздражении ломая руки, металась из угла в угол.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я веду эту дурацкую жизнь тебе в угоду; плевать мне на то, расправишься ты со своими оболтусами или нет. Если бы не Мими… для Мими я должна зарабатывать. Не хочу, чтоб она жила как ее мать. Ах, боже ты мой…

Она притаскивала девочку в белой ночной рубашонке и закатывала истерику. Гнус сидел как в воду опущенный. Потом его отсылали, и артистка Фрелих укладывалась в постель. К приходу гостей она уже снова была на высоте; старалась загладить свою вину перед Гнусом, ласкалась к нему; то и дело отзывала его в сторонку и что-то ему шептала – пусть гости видят, что он все равно остается для нее самым главным; высмеивала вместе с ним как раз тех господ, которые могли быть у него на подозрении; любыми способами старалась внушить ему, что ничего серьезного тут не было. В такие минуты он льстил себя безумной надеждой, что достиг всего, чего добивался, ничем за это не заплатив. В глубине души он в это, конечно, не верил, но убеждал себя, что можно поверить, ибо нет никаких доказательств противного. Ведь надо же было вздохнуть после перенесенных мучений.

В ясный весенний день, первый ясный день после всех тревог и терзаний, Гнус и артистка Фрелих вдвоем отправились в город. Гнус наслаждался сознанием, что как бы там ни было, а они все-таки союзники: избранные, единственные. Артистка Фрелих, вместе с уроками греческого языка отказавшаяся и от честолюбивых попыток полюбить мужа, черпала самоуважение и ясность духа в искренне дружеском чувстве к нему. Поэтому оба они только улыбнулись, когда господин Дреге, бакалейщик, при их приближении распахнул двери своей лавки, стал грозить им кулаками и выкрикивать вслед какие-то бранные слова. Завидев их, торговка фруктами тоже вышла из равновесия. Она даже пыталась уговорить господина Дреге, чтобы он направил на чету Гнусов струю из шланга для поливки. Последнее время такие инциденты неизменно сопровождали появление этой четы на улицах. Они всем кругом задолжали, хотя швыряли деньги направо и налево; и громче всех, конечно, вопили поставщики, чуть не силком навязавшие им кредит. Как правило, выписанные из Парижа туалеты артистки Фрелих были оплачены вперед, а булочки, съеденные в прошлом месяце, еще не являлись законной собственностью супругов. При этом артистка Фрелих считала, что экономит для своего ребенка, а Гнус – что грабит для артистки Фрелих. Каждый визит судебного исполнителя – всегда безрезультатный – вызывал в доме Гнусов ярость, отчаяние и уныние. Ну кто бы мог подумать, что он опять явится! Артистка Фрелих давно уже потеряла представление о своих счетах и долговых обязательствах. Гнус заботился о причинении убытков другим, а не о поддержке собственного благосостояния. Разложение, которое они вносили в дела других, перекинулось и на их собственные. Обманутые и загнанные в тупик, они тешили себя зыбкой надеждой на неправдоподобно крупный выигрыш или на внезапную кончину всех кредиторов. Втайне они чувствовали, что почва колеблется у них под ногами, и в последние свои минуты старались учинить как можно больше зла.

На Зибенбергштрассе им пришлось выдержать сцену с мебельщиком; он утверждал, что они перепродали часть еще не оплаченной мебели, и грозил судом. Гнус с ядовитой усмешкой пригласил его зайти и взглянуть, так ли это. Артистка Фрелих вмешалась:

– Можете распрощаться с вашими надеждами – мы, знаете ли, тоже себе на уме.

Тут возле нее послышался звон сабли. Она вздрогнула и быстро отвела глаза. Какой-то голос громко произнес:

– Черт подери!

И другой удивленно, но небрежно:

– Вот так встреча!

Артистка Фрелих больше не слушала, что говорит мебельщик. Минуту спустя она повернулась к нему спиной и пошла дальше, но уже неуверенной и шаткой походкой. Только поравнявшись с кондитерской Мумма, она обратила внимание на то, что Гнус молчит. Ощутив нечто вроде укора совести, она защебетала, стараясь утешить его после того, что они сейчас видели. На душе у него потеплело, и он предложил ей зайти в кондитерскую. Пока он заказывал что-то у стойки, она прошла в соседнее помещение. Тут послышался стук в окно. Из предосторожности она не подняла глаз; впрочем, она и так знала, что это снова Эрцум и Ломан.

Гнус даже вечером не мог успокоиться. Он шмыгал среди гостей, отпускал иронические и нелепо-злобные замечания, твердил: «Я подлинный гнус» – и пояснял:

– Моего здесь – что правда, то правда – только подушка на диване да рама вон той картины.

Когда артистка Фрелих на минутку забежала в спальню, он пошел за нею и возвестил:

– Ученик Бретпот в ближайшее время своего добьется.

– Крышка? – спросила она. – Да нет, Гнусик, он опять набит деньгами.

– Все может быть. Но откуда он берет эти деньги – вот вопрос, заслуживающий самого досконального рассмотрения.

– Ну, а дальше-то что?

Он вплотную подошел к ней с вымученной, казалось, через силу пробившейся наружу улыбкой.

– Мне все известно, я подкупил его кассира. Это деньги Эрцума, опекун обкрадывает своего подопечного.

Артистка Фрелих остолбенела от изумления, а он продолжал:

– Ловко, ничего не скажешь. Да, стоит еще жить на свете. Итак, уже второй из трех. Ученик Кизелак повержен и растоптан. Ученик фон Эрцум уже трещит и скоро рухнет. Остается еще только третий.

Она не выдержала его взгляда и крикнула в смятении:

– Да о ком ты толкуешь? Я не пойму.

– Третий еще подлежит поимке. Он должен быть и будет пойман с поличным.

Она робко на него поглядела и вдруг заговорила вызывающим тоном:

– Это, наверно, тот, что тебе поперек горла встал; мне даже посмотреть в его сторону нельзя – ты сразу на стенку лезешь.

Он понурил голову и часто задышал.

– Я, конечно, не расположен… – глухо проговорил он. – И тем не менее этот ученик должен быть пойман.

И будет.

Она передернула плечами.

– Что ты глаза таращишь? У тебя, верно, жар. Тебе, Гнусик, надо лечь в постель и хорошенько пропотеть. Я велю тебе сварить ромашковый настой. Очень уж тебя разбирает, смотри – перекинется на желудок, а тогда… раз – и нету человека. Ты слышишь, что я говорю?.. Ей-богу, как бы беды не приключилось.

Гнус ее не слушал. Он сказал:

– Но не ты, не ты его поймаешь!

Он проговорил это с отчаянной мольбой, какой она никогда не слыхала в его голосе; от зловещего предчувствия мурашки пробежали у нее по спине. Так ночью просыпается человек от бешеного стука в дверь его спальни.

XVII

На следующее утро артистка Фрелих долго ломала себе голову, за чем бы ей отправиться в город, и когда ее наконец осенило, немедленно вышла из дому. Она косилась на свое отражение во всех витринах: ведь сегодня два с половиной часа было потрачено на туалет. Сердце ее торопливо билось в ожидании. В начале Зибенбергштрассе она остановилась у лавки книготорговца Редлина – первый раз в жизни смотрела в окно книжного магазина, – склонилась, рассматривая книги, и в затылке ощутила какое-то щекотание, словно вот-вот кто-то до нее дотронется. Вдруг сзади послышался голос:

– Итак, мы снова встретились, сударыня.

Она постаралась обернуться с медлительной грацией.

– Ах! Господин Ломан! Вот вы и опять в родных краях.

– Надеюсь, что вам это не неприятно, сударыня.

– Нет, почему же? А куда вы девали своего приятеля?

– Вы говорите о графе фон Эрцуме? Ну, у него своя дорога… Не пройтись ли нам немного, сударыня?

– Вот как! А что нынче поделывает ваш приятель?

– Он авантажер. Теперь приехал сюда в отпуск.

– Ах, что вы говорите? И что, он все так же мил?

Подумать только, что Ломан остается спокойным, хотя она все время спрашивает о его друге. Ей даже показалось, что он над нею подсмеивается. Впрочем, ей это казалось еще в «Голубом ангеле». Ни один человек, кроме Ломана, не наводил ее на такое подозрение. Артистку Фрелих бросило в жар. Ломан предложил ей зайти в кондитерскую. Она с досадой ответила:

– Ступайте один! Я спешу.

– Для зорких глаз провинциалов мы, пожалуй, слишком долго стоим на этом углу, сударыня.

Он распахнул дверь, пропуская ее вперед. Она вздохнула и вошла, шелестя юбками. Он слегка замедлил шаг, дивясь, как это платье красиво подчеркивает ее длинную талию, как хорошо она причесана, как изящно и небрежно управляется со своим шлейфом, как вообще не похожа на прежнюю Розу Фрелих. Потом он заказал шоколад.

– За это время вы стали здесь весьма известной особой.

– Пожалуй. – Она поспешила перевести разговор: – А вы? Что вы все это время поделывали? И где вас носило?

Он с готовностью стал рассказывать. Сначала он учился в коммерческом училище в Брюсселе, затем проходил практику в Англии, у одного из старых клиентов отца.

– Ну и здорово же вы, наверно, веселились, – заметила артистка Фрелих.

– Нет! Я не охотник веселиться, – сухо отвечал Ломан, и на лице его появилось знакомое ей презрительное и чуть-чуть актерское выражение.

Она с почтительной робостью посматривала на него. Ломан был весь в черном и не снял с головы котелка. Лицо его, чисто выбритое, казалось еще более желтым, черты заострились; взгляд его из-под темных и треугольных век был устремлен куда-то в пустоту. Она хотела, чтобы он взглянул на нее. Кроме того, ей ужасно хотелось знать, по-прежнему ли падает ему на лоб непокорная прядь.

– Почему вы не снимаете шляпу? – спросила она.

– Сам не знаю, сударыня. – Он послушно снял ее.

Да, шевелюра у него по-прежнему пышная, а на лоб ниспадает вьющаяся прядь. Наконец-то он пристально на нее посмотрел.

– Во времена «Голубого ангела» вы меньше обращали внимания на внешние приличия, сударыня. Как все меняется. Как изменились мы. И за какие-нибудь два года.

Он снова отвел глаза и так явно задумался о чем-то другом, что она не посмела возражать, хотя его замечание и укололо ее. Может быть, он вовсе не ее имел в виду! А ей только померещилось.

Ломан имел в виду Дору Бретпот и думал сейчас, что она оказалась нисколько не похожей на ту, что он носил в своем сердце. Он любил ее как светскую даму. Она и была первой дамой города. Как-то раз в Швейцарии она познакомилась с английской герцогиней, и это знакомство, казалось, сообщило и ей отблеск благодати. Отныне она как бы представляла в городе герцогиню. В том, что английская знать – первая в мире, никто не сомневался. Позднее, во время путешествия по Южной Германии, за нею волочился ротмистр из Праги, и австрийская знать тотчас же заняла место рядом с английской…

И как он этому доверился, как позволил внушить себе такую чепуху! Удивительно! Но самое удивительное, что с тех пор прошло всего-навсего два года. Теперь весь город как-то сжался, словно он был из резины. Дом Бретпотов стал вполовину меньше, и в нем обитала заурядная провинциальная дамочка. Ну разве чуть-чуть повыше. Конечно, эта головка креолки и сейчас еще кажется вычеканенной на медали, но местный диалект в этих устах!.. И наряды по прошлогодней моде, вдобавок неправильно понятой. И еще хуже – неудачные попытки проявить собственный вкус и артистичность. Манера встречать вернувшихся из чужих краев так, словно они отовсюду навезли ей поклонов. И неоправданная претензия стоять выше толпы. От всего этого его коробило. А раньше, почему это не коробило его раньше? Правда, раньше она его и словом не удостаивала, едва его замечала. Гимназист! А теперь он мужчина, с ним кокетничают, стараются завлечь его в кружок, группирующийся вокруг собственной изящной особы… Горечь подступала ему к горлу. Он вспоминал о старом ружье, всегда лежавшем наготове в ту пору, всерьез наготове, если кто-нибудь проникнет в его тайну. Он и сейчас еще испытывал меланхолическую гордость при мысли об этой мальчишеской страсти, которую он пронес до самого порога зрелости, пронес сквозь стыд, смехотворность, даже известную брезгливость. Вопреки Кнусту, фон Гиршке и другим. Вопреки многочисленному потомству любимой женщины. В ночь последних ее родов он благоговейно целовал дверь ее дома! Вот это было чувство, им и сейчас еще можно жить. Он понимал, что был тогда много лучше, много богаче. (Как мог он в ту пору чувствовать усталость? Вот теперь он устал.) Лучшее из всего, что он имел, досталось этой женщине, ни о чем даже не подозревавшей. А теперь, когда на сердце у него пусто, она его домогается… Ломан любил ради смутных отголосков, что остаются в душе. Любовь – за горькое одиночество, которое ее сменяет, счастье – за удушливую тоску, которая потом сжимает горло. Эта женщина, с душой без света и тени и плоско-претенциозными замашками, была ему нестерпима, в таком несоответствии находился ее образ с его тоской о былом чувстве. Он все ставил ей в вину, даже черты упадка, проступавшие в ее гостиной, – пока еще не в ней самой. Он знал о тяжелом положении Бретпота. Какие груды нежности сложил бы он к ее ногам, случись это двумя годами раньше. Теперь он видел только ее поползновения сохранить изящную непринужденность среди растущей нужды и заранее стыдился недостойного зазнайства, с которым она будет прятать и отрицать свою бедность. Он чувствовал себя оскорбленным, когда смотрел на нее, оскорбленным и униженным, когда ему уяснилось, что творится в нем самом. Чего только не делает с человеком жизнь! Он пал. И пала она. Уходя от нее, он с ужасающей ясностью ощутил, как быстро проходят годы; понял, что сейчас захлопнулась дверь за любовью, равнозначной юности.

Это случилось утром, после его приезда. Выйдя от Бретпотов, он столкнулся с Эрцумом, а потом оба они встретили Гнусов на Зибенбергштрассе. В маленьком городке это было неизбежно. Как ни кратко было его пребывание здесь, до него уже дошли толки о Гнусе, и прыть этого старца вновь пробудила в нем интерес к людским странностям. Он понял, что Гнус дал созреть всему, что два года назад только чуть пробивалось в нем. Но еще великолепнее развернулась артистка Фрелих. От певички из «Голубого ангела» до демимонденки высшего полета! Во всяком случае, с первого взгляда она таковой казалась. При ближайшем рассмотрении в ней проступала мещанка. Но так или иначе, она совершила все, что могла. А сколько прохожих снимали шляпы при встрече с этой четой! И какая унизительная похотливость везде, где слышался аромат ее духов! Она и город – ее публика; тут, видимо, шло какое-то обоюдное надувательство. Она стала строить из себя признанную красавицу, постепенно внушила это окружающим, а потом и сама им поверила. Не так ли обстояло в свое время и с Дорой Бретпот, претендовавшей на светский шик? Какая злая ирония, если он теперь займется этой Фрелих. Ему еще помнилось время, когда он воспевал в стихах их обеих и думал, что марает Дору Бретпот, когда, стремясь отомстить за свои страдания, с ее образом в сердце принимал порочные ласки другой. Порок? Теперь в сердце у него не было любви и он не понимал, что такое порок. Ожесточение его против Доры Бретпот уже не будет на пользу госпоже Гнус. Ничто не шевельнется в его душе, когда они вдвоем пройдут мимо бретпотовского дома. Просто это будет значить, что он прогуливается с элегантной кокоткой по городу, в котором уже не обитает божество.

Эрцума лучше не брать с собой. Эрцум, едва завидев эту особу, начал отчаянно греметь саблей, и голос у него совсем охрип. Того и гляди, опять начнет прежнюю канитель. Для Эрцума все всегда остается как было, Ломан же, сидя в еще по-утреннему пустой кондитерской бок о бок с артисткой Фрелих, потягивал из своей рюмки только смутные воспоминания о былом.

– Не подлить ли вам немножко коньяку в шоколад? – осведомился он. – Получится очень приятный напиток. – И добавил: – Чего-чего только я не наслышался о вас, сударыня.

– Что вы хотите этим сказать? – встрепенулась артистка Фрелих.

– Говорят, что вы и наш старый Гнус перевернули вверх дном весь город и вызвали прямо-таки массовое бедствие.

– Ах, вы вот о чем! Ну, каждый делает что может. Людям у нас весело, хотя хозяйка я не ахти какая, хвалиться не буду.

– Да, говорят. И никто не понимает, что, собственно, движет Гнусом. Предполагают, впрочем, что карты служат ему источником существования. Я лично думаю иначе. Мы-то с вами, сударыня, лучше знаем его.

Артистка Фрелих смешалась и не отвечала.

– Он тиран, и ему легче погибнуть, чем снести ограничение своей власти. Насмешливая кличка – она и ночью проникает за пурпурный полог его кровати, лишает его сна, синие пятна выступают у него на лице, и, чтобы смыть их, ему нужна кровавая баня. Это он изобрел понятие «оскорбление величества» – во всяком случае, изобрел бы, не будь оно придумано до него. Найдись человек, преданный ему с безумной самоотверженностью, все равно он будет ненавидеть его как крамольника. Человеконенавистничество – мука, которая его гложет. Уже одно то, что человеческие легкие вдыхают и выдыхают воздух, который не он отпускает им, доводит его до нервного расстройства. Малейший толчок, случайное стечение обстоятельств, вроде разрушенного кургана и всего, что из этой истории проистекло, иными словами: неожиданное пробуждение – может быть, благодаря женщине – дремавших в нем задатков, и охваченный паникой тиран призовет чернь во дворец, подстрекнет ее на поджог, на убийство, провозгласит анархию.

Артистка Фрелих сидела разинув рот, что доставляло Ломану немалое удовлетворение. Дам, подобных ей, он любил занимать так, что им только и оставалось сидеть с разинутым ртом. Ломан и сам скептически улыбался. Ведь он лишь до крайности заострил абстрактную возможность, а вовсе не рассказал историю смешного старика Гнуса. Вдобавок он и посейчас смотрел на него снизу вверх – с парты на кафедру, – и ему трудно было представить себе в роли чудовищного человеконенавистника того, кто диктовал ему дурацкие измышления относительно Орлеанской девы.

– Я отношусь к вашему супругу с глубочайшей симпатией, – улыбаясь, объявил Ломан, чем поверг в окончательное замешательство артистку Фрелих. – Ваша домовитость вызывает всеобщее восхищение, – присовокупил он.

– Да, дом мы устроили прямо-таки шикарно! И вообще… – В артистке Фрелих взыграло тщеславие, и она оживилась. – Для гостей мы ничего не жалеем, и у нас иногда просто дым коромыслом стоит, вот бы вы посмеялись! Ах, если бы вы пришли, я бы в вашу честь спела песенку об обезьяньей самке! Вообще-то я ее не пою, потому что она, знаете ли, слишком уж смелая.

– Сударыня, вы бесподобны!

– Вы опять надо мной смеетесь?

– Вы меня переоцениваете. С той минуты, как я вас увидел, у меня прошла охота шутить. Да будет вам известно, сударыня, что в этом городе, кроме вас, ничто не заслуживает внимания.

– Ну и что дальше? – спросила она, польщенная, но, впрочем, нимало не удивляясь его словам.

– Уже один ваш туалет восхитителен. Суконное платье цвета резеды – это высший шик. И черная шляпка превосходно к нему подобрана. Разрешите мне одно только замечание: накидок из point lacé[212] в этом году больше не носят.

– Неужто? – Она придвинулась к нему поближе. – Вы наверняка знаете? И подумать, что этот поганец чуть не силком мне ее навязал. Хорошо еще, что я с ним не расплатилась. – Она покраснела и быстро добавила: – Заплатить-то я, конечно, заплачу, но носить – дудки! Сегодня в последний раз, можете быть уверены.

Она была счастлива возможностью ему поддакивать, подчиняться. Осведомленность Ломана касательно Гнуса довела ее почти до экстатического восторга. А теперь он оказался сведущим еще и по части дамских мод. Ломан опять заговорил с изысканной галантностью:

– Воображаю, чем вы должны были стать для этих провинциалов, сударыня! Властительницей над их жизнью и достоянием, боготворимой погубительницей сердец! Семирамидой, да и только! В чаду восторга все так и рвутся в бездну, верно? – И, так как она явно ничего не поняла, добавил: – Я хочу сказать, что мужчины, вероятно, не заставляют себя долго просить, и вы, сударыня, надо думать, от всех без исключения получаете больше, чем вам нужно.

– Ну, это вы через край хватили. А вот что правда, то правда, мне здесь везет и многие меня любят. – Она пригубила из стаканчика: пусть знает! – Но если вы думаете, что я много чего себе позволяю, то уж простите меня и не воображайте, – она посмотрела ему прямо в глаза, – что каждый встречный и поперечный может вот так сидеть со мною за чашкой шоколада.

– Но мне-то ведь это разрешено? Значит, теперь пришел мой черед?

Он закинул голову и нахмурился. Смущенная артистка Фрелих не видела ничего, кроме его опущенных век.

– А ведь, если память мне не изменяет, я у вас должен был быть последним? Разве в свое время вы не сулили мне именно эту долю, сударыня? Следовательно, – он бросил на нее наглый взгляд, – надо полагать, что остальные уже свое получили?

Она не обиделась, но огорчилась.

– Ах, глупости вы выдумываете, мало ли кто что брешет. Возьмем хоть Бретпота: говорят, что я его до нитки обобрала. А теперь он будто бы еще и деньги Эрцума на меня… ах, боже мой!

Она слишком поздно спохватилась и в испуге уставилась на свой шоколад.

– Да, это уж самое скверное, – жестко и мрачно отвечал Ломан. Он отвернулся, наступило молчание.

Наконец артистка Фрелих не без робости начала:

– Тут не я одна виновата. Если бы вы знали, как он меня упрашивал. Ей-богу, точно ребенок. Старый хрыч, из него, можно сказать, песок сыплется. Вот вы не поверите, а ведь он хотел, чтобы я бежала с ним. И с его сахарной болезнью! Благодарю покорно!

Ломан, уже сожалевший, что поддался порыву благородного негодования в самый разгар столь занимательного спектакля, сказал:

– Хотел бы я посмотреть на вечера, которые вы даете.

– В таком случае милости просим, – торопливо и радостно отвечала артистка Фрелих. – Приходите, я вас жду. Но сейчас мне пора идти, а вы оставайтесь здесь. Ах, бог ты мой, ничего у нас с вами не выйдет! – Она заметалась из стороны в сторону и горестно всплеснула руками. – Ничего не выйдет, потому что Гнус объявил: точка, новых гостей он принимать не будет. Один раз он мне закатил скандал. Поэтому, ах, да вы и сами понимаете…

– Отлично понимаю, сударыня!

– Ну, ну, уж он и губы надул! Можете прийти ко мне, когда никого не будет. Хотя бы сегодня в пять часов. А теперь до свидания.

И она, шелестя юбками, торопливо скрылась за портьерой.

Ломан сам не понимал, как это случилось; как случилось, что его разобрала охота туда пойти. Или все гибельное неизбежно притягивает нас? Ведь Эрцум уже на краю гибели из-за этой забавной маленькой Киприды с ее незлобивым простонародным цинизмом. Эрцум все еще любит ее. Но Эрцум за свои деньги, по крайней мере, будет счастлив. А он, Ломан, идет к ней без малейшей искорки в душе. Идет, чтобы занять место своего друга, которому оно принадлежит по праву долголетних мучений. Два года назад он не был бы на это способен. Ему вспомнилось, что в ту пору он испытывал даже нечто вроде сострадания к Гнусу – старик, чья участь была уже предрешена, грозился выгнать его из гимназии, – и это было искреннее сострадание, лишенное какого бы то ни было злорадства. А теперь он идет к его жене. «Чего только не делает жизнь с человеком», – еще раз гордо и меланхолически подумал Ломан.

Из глубины квартиры доносилась громкая брань. Смущенная горничная распахнула перед ним дверь в гостиную. Глазам Ломана представилась артистка Фрелих в сильнейшем волнении и какой-то очень потный мужчина с листом бумаги в руках.

– Что вам здесь нужно? – спросил Ломан. – Ах так! И сколько же? Пятьдесят марок? И из-за этого такой шум?

– Я, сударь мой, – отвечал кредитор, – уже пятьдесят раз приходил сюда, по разу из-за каждой марки.

Ломан расплатился, и тот ушел.

– Не гневайтесь, сударыня, на мое вмешательство, – сказал он несколько натянутым тоном. Он оказался в ложном положении: то, что ему предстояло получить, теперь носило бы характер «услуги за услугу». Надо хотя бы увеличить сумму; пятьдесят марок – для этого он слишком тщеславен. – Поскольку я уже повел себя дерзко, сударыня… мне говорили – не знаю, так это или не так, – что вы сейчас испытываете денежные затруднения…

Артистка Фрелих судорожно сцепила и тотчас же расцепила пальцы. Растерянно повела шеей под высоким воротником своего tea-gown[213]. Нескончаемая возня с поставщиками, любовниками и процентщиками, наполнявшая всю ее жизнь, внезапно возникла перед ее глазами; а тут ей протягивают бумажник, плотно набитый банкнотами!

– Сколько? – спокойно спросил Ломан, но тем не менее добавил: – Я сделаю все, что в моих силах.

Артистка Фрелих прекратила борьбу с собой. Нет, она не желает, чтобы ее покупали, а тем более Ломан.

– Все это неправда, – отвечала она, – я ни в чем не нуждаюсь.

– Пусть так. В противном случае я считал бы себя польщенным…

Он подумал о Доре Бретпот, о том, что она тоже нуждается теперь… Как знать? Не исключено, что и ее можно купить. Не желая лишать артистку Фрелих возможности выбора, он положил открытый бумажник на стол.

– Давайте-ка сядем, – сказала она и, чтобы переменить разговор, заметила: – Однако бумажничек-то у вас тугой!

И, так как он холодно промолчал, добавила:

– Трудно вам будет отделаться от такой уймы денег, ведь вы даже колец не носите.

– А я, верно, и не отделаюсь. – И, не заботясь о том, понимает она его или не понимает, сказал: – Я не плачу женщинам, потому что считаю это для себя унизительным и вдобавок бессмысленным. Ведь с женщинами – как с произведениями искусства, за которые я готов отдать все на свете. Но разве произведением искусства можно обладать? Увидишь такой шедевр на выставке – и уходишь с мечтой в душе. А дальше? Воротиться и купить? Но что купить? Мечта за деньги не продается, а на ее воплощение, право, не стоит тратиться.

Он хмуро отвернулся от бумажника. И тотчас же перевел свои слова на общедоступный язык:

– Я хочу сказать, что мне все быстро приедается.

Артистка Фрелих, с благоговением внимавшая своему идолу, тем не менее ощутила желание блеснуть сарказмом:

– Так вы, верно, кроме еды и питья, ничего не покупаете?

– А что бы вы могли мне порекомендовать? – Он мрачно и дерзко посмотрел ей прямо в глаза, как бы спрашивая: «Может быть, мне купить вас, сударыня?» И, пожав плечами, сам же ответил на свои несказанные слова: – Чувственная любовь мне омерзительна.

Она вконец смешалась. Сделала робкую попытку посмеяться и сказала:

– Ах, что вы!

– Надо возвыситься над такими чувствами, – настаивал Ломан, – возвыситься и очиститься. Ездить, например, верхом, как Парцифаль. Я думаю поступить в кавалерию и пройти высшую школу верховой езды. За исключением цирковых наездников, в Германии не наберется и сотни людей, владеющих этим искусством.

Тут уж она откровенно рассмеялась.

– Ну, тогда вы станете циркачом, а значит, вроде как моим собратом. Смех да и только! – Она вздохнула. – Помните «Голубого ангела»? Ох, хорошие были времена!

Ломан удивился.

– Возможно, – подумав, сказал он, – что тогда и вправду было хорошо. Все в целом!

– А сколько мы смеялись в «Голубом ангеле», и мне не приходилось воевать со всей этой сворой. Помните, мы с вами плясали, а потом явился Гнус, и вы улизнули через красное окно. А знаете, ведь он-то еще и сейчас на вас зол как черт, – она возбужденно засмеялась, – и мечтает сделать из вас котлету.

Разговаривая, она все время прислушивалась – не раздадутся ли шаги за дверью – и укоризненно смотрела на Ломана. Почему он все заботы взвалил на нее? Ну да ладно, она сама управится. Ломан не шел у нее из головы, хотя бы уже потому, что все остальные были ей дозволены, только он – нет. Это же невыносимо! К тому же упрямая похоть, благодаря недоверию и ожесточенной ненависти Гнуса сохранившаяся с прежних времен, со времен, о которых она вспоминала со вздохом, теперь, под влиянием своеобразной изысканности и необычности Ломана, сводила ее с ума. Наконец, сама атмосфера вокруг артистки Фрелих была так насыщена порохом, что ожидание взрыва не могло не щекотать ей нервы.

– А какие вы тогда сочиняли чувствительные стихи, – сказала она. – Теперь уж вы, конечно, это оставили. Помните еще вашу песенку о луне, которую я тогда спела, а публика так по-идиотски ржала?

Она задумчиво оперлась о подлокотник кресла, приложила к груди правую руку и запела высоким, но тихим голосом:

Плывет луна, сияют звезды в небе…

Она пропела весь куплет, думая о том, что это единственная песня на свете, которую ей нельзя петь, и лицо Гнуса неотступно стояло перед ее глазами. Страшное лицо, да еще нелепо подрумяненное, а в руках Гнус все время держал коробочку «bellet» с зеркальцем.

Рыдаю скорбно я в своем челне —

И смехом вторят звезды в вышине.

Раздосадованный Ломан пытался ее остановить, но она сразу начала второй куплет:

Плывет луна…

В это мгновение дверь с грохотом распахнулась, и Гнус как тигр прыгнул в комнату. Артистка Фрелих взвизгнула и бросилась в угол, за стул Ломана. Гнус молчал и задыхался; он выглядел точно так, как она себе его представляла во время пения. И глаза у него были вчерашние, дикие… «Почему он отказался от ромашкового настоя?» – в тоске подумала она.

Гнус же думал: «Всему конец!» Напрасны его усилия, напрасен неимоверный труд карателя, если Ломан все-таки сидит у артистки Фрелих. Он, Гнус, противопоставил ее человечеству, он трудился в поте лица для того, чтобы отнятое у других досталось ей, а она сделала так, что самые мрачные его видения стали реальностью – Ломан, Ломан, в чертах которого воплотилось все наихудшее, все самое ненавистное, сидел у нее! Что ж теперь остается? С артисткой Фрелих кончено – значит, кончено и с Гнусом. Он должен приговорить к смерти ее, а следовательно, и самого себя.

Он не проронил ни слова и вдруг схватил ее за горло! При этом он хрипел так, словно это его душили. Чтобы перевести дыхание, он на секунду выпустил артистку Фрелих. Она воспользовалась этой секундой и крикнула:

– Ему противна чувственная любовь! Он сам сказал.

Гнус снова впился в нее. Но тут его схватили за плечи.

Ломан сделал это «для пробы». Он не был уверен, что в спектакле и ему достанется какая-то роль; все было точно во сне. Разве наяву такое возможно? В его разумном представлении своеобычное развитие Гнуса протекало гладко и в известной мере отвлеченно, как в книге. Рукоприкладство в нем не было предусмотрено. Ломан придумал интересную теорию касательно своего старика учителя; но он не знал души Гнуса – ее срывов в бездну, ее страшного горения и одиночества, тяжкого, как проклятие. Все это открылось Ломану слишком внезапно, и его охватил страх, страх перед действительностью.

Гнус обернулся к нему. Артистка Фрелих с визгом кинулась в соседнюю комнату и шумно захлопнула дверь. Первое мгновение Гнус был точно пьяный; но тут же весь подобрался и, тесня Ломана, начал кружить по комнате. Ломан, чтобы не стоять с растерянным видом, подошел к столу, взял свой бумажник и почему-то начал его поглаживать. «Что бы такое сказать? – думал он. – На кого похож этот человек! Не то паук, не то кошка, глаза сумасшедшие, по лицу катятся разноцветные капли пота, трясущиеся челюсти в пене. Не очень-то приятно, когда такое существо тебя преследует, протягивает к тебе свои искривленные щупальцы и что-то бормочет».

Гнус нечленораздельно бормотал:

– Несчастный… ты посмел… Взять его… наконец-то… пойман с поличным… за это отдашь… все отдашь…

Он вырвал из рук Ломана бумажник и бросился вон из комнаты.

Ломан не двигался с места, охваченный ужасом, ибо здесь совершилось преступление. Гнус, этот интересный анархист, совершил самое обычное преступление. Анархист – нравственное исключение, вполне понятная крайность; преступление же – это только обостренное состояние общечеловеческих склонностей, и ничего примечательного в нем нет. Гнус только что пытался на глазах у Ломана задушить свою жену, а затем ограбил самого Ломана. Комментатор сбился с толку, у наблюдателя сбежала с лица благосклонная усмешка. Ум Ломана, никогда еще не подвергавшийся столь невероятным испытаниям, немедленно утратил свою незаурядность и на слово «преступление» ответил, вполне буржуазно, словом «полиция». Правда, он отдавал себе отчет, что идея эта не очень-то оригинальна, но тут же решил: «Хватит», – и разом отбросил все сомнения. Во всяком случае, поступь у него была твердая, когда он двинулся к двери в соседнюю комнату, желая убедиться, что она заперта. Он, правда, слышал, как артистка Фрелих повернула ключ, но считал своим долгом еще раз удостовериться, что после его ухода она не попадет в лапы своего преступного супруга… И Ломан убежал из их дома.

* * *

Прошло около часу времени, толпа на углу все разрасталась. Город ликовал, так как арест Гнуса был уже решенным делом. Наконец-то! Горожане освобождались от гнета собственной порочности вместе с устранением соблазна. Мало-помалу приходя в себя и оглядываясь на трупы вокруг, они понимали, что откладывать этот арест было уже невозможно. И почему, собственно, власти так долго мешкали?

Телега, на которой высоко громоздились пивные бочки, загородила пол-улицы, мимо нее с трудом протиснулась карета с полицейскими чинами. За каретой бежала торговка фруктами; господин Дреге, бакалейщик, зачем-то приволок сюда резиновый шланг.

Толпа шумела перед домом Гнуса. Наконец появился он сам под конвоем полиции. Артистка Фрелих, вся в слезах, растерзанная, полуодетая, дрожащая от горя, раскаяния, исполненная небывалой покорности, цеплялась за него, висла на нем, казалось – стремилась слиться с ним воедино. Ее тоже арестовали, чего Ломан не предвидел. Гнус подсадил ее в карету с опущенными занавесками на окнах; глаза его искали кого-то в орущей толпе. Возчик на телеге с пивом высунулся из-под кожаного навеса – физиономия у него была бледная, нахальная – и пискливым голосом крикнул:

– Гнуси-то, гнуси полна карета!

Гнус стремительно оборотился на «это имя» – оно уже опять было не венком победителя, а комом грязи – и узнал Кизелака. Вытянув шею, задыхаясь, старик погрозил своему бывшему ученику кулаком. Но струя воды, пущенная из шланга господина Дреге, ударила ему в рот. Он захлебнулся, кто-то толкнул его в спину, и, оступившись на подножке кареты, он навзничь упал в темноту к ногам артистки Фрелих.

1905

Примечания

1

Роскошная жизнь (фр.).

2

Дворец (фр.).

3

Официант, подающий вино (фр.).

4

Отменный аппетит благодаря твердым ценам (фр.).

5

Разумеется (фр.).

6

Равнодушный (фр.).

7

Зеркало заднего вида (фр.).

8

То не моя ль рука (фр.).

9

Он заговаривается (ит.).

10

Войдите! (англ., ит.)

11

Не входите (фр.).

12

Вид вполне соответствует роли (фр.).

13

Очень вкусный суп (фр.).

14

Бордо – это не вино (фр.).

15

Сядьте и соберитесь с духом (фр.).

16

Все пьяная болтовня. По крайней мере, он не становится злым от вина (ит., фр.).

17

Не сомневайтесь, мадам (фр.).

18

Свиты (фр.).

19

Изгой (англ.).

20

Авантюристов и корней, истоков (фр.).

21

Вашей светлости надлежит ревниво хранить свои мечты. Единожды выскользнув из вашей груди, они превратятся из фантастических построений, какими были ранее, в духов-мучителей (фр.).

22

Вы тот, от кого я жду спасения! (фр.)

23

Вы просто трус. Вы без обиняков предсказываете мне позорный провал (фр.).

24

Такой успех можно считать надежным (фр.).

25

Вы же, ваша светлость, даже во гневе отличаетесь тонкой чувствительностью (фр.).

26

Зеваки – народ безобидный (фр.).

27

Вам и самому ведомо всё про судьбы человеческие и про нашу собственную (фр.).

28

Паулина Лукка (1841–1908) – австрийская оперная певица. Гастролировала в России.

29

Фанни Эльслер (1810–1884) – австрийская танцовщица, ведущая представительница романтического балета.

30

Вылитый он. Обратясь к облакам, грезит с открытым ртом (фр.).

31

Дом красоты (англ.).

32

А как насчет моего чека? (англ.)

33

Прошу прощения (англ.).

34

Это приказ? (фр.)

35

Как видно, вы готовы обойтись и без моей Кармен, и без моих денег (фр.).

36

Ну, это меня не слишком волнует (фр.).

37

Вы меня заинтересовали (фр.).

38

С этого дня мы будем в своих поступках руководствоваться одним лишь человеческим достоинством. А оно требует от нас молчания (фр.).

39

Но это я, кавалер, мы знаем друг друга (ит.).

40

Я молод, я красив, я превосходный образец священника, полного жизни, и, однако, смертельно заворожен древним колдовством (ит.).

41

Древнее колдовство (ит.).

42

Тем лучше! Все спятили! (ит.)

43

Минуточку (англ.).

44

Вам, кажется, не по себе (фр.).

45

Сейчас идем (фр.).

46

Смелей, мой друг, все пройдет, через несколько минут я доведу это до конца (фр.).

47

Порой самое страшное не происходит именно по недостатку времени (фр.).

48

В своем безумии! Лопаясь от высокомерия (ит., фр.).

49

Выйду ли я из себя? (фр.)

50

Успокойся, бедняга! (ит.)

51

Вы, грезы сладкие, меня оставьте (фр.).

52

Таков артист (ит.).

53

Не бойтесь (ит.).

54

Артист готов (ит.).

55

Наслаждайся этим (ит.).

56

Сколько почтенных наставников! (ит.)

57

То не моя ль рука? (фр.)

58

Ну и глыба!.. Она оглушает и ослепляет меня. Сил больше нет, от восторга можно лишиться чувств! (фр.)

59

А наш дорогой Тамбурини?.. Он исчез в люке, наш утонченный артист и бесподобный горбун (фр.).

60

Бесстыдная посредственность, которая ни перед чем не остановится (фр.).

61

Она лихим натиском покорит весь этот свет, а потом плюнет на него (фр.).

62

В театре Ла Скала этот браслет был бы не более чем безделушкой (фр.).

63

Ну, действуйте (ит.).

64

Мой долг (ит.).

65

А вы бессмертная соблазнительница (ит.).

66

Не правда ли, Манон? (фр.)

67

И тем добивает ее (фр.).

68

Хотим Тамбурини! (ит.)

69

Я заклинаю вас, дорогой друг, воззвать к совести публики, которая была бы куда как рада исправить допущенную ею несправедливость (фр.).

70

Большая артистка, как вы, не должна быть злопамятной (фр.).

71

Покажитесь! Вас ожидает неслыханный триумф! (фр.)

72

Вполне заслуженная пощечина… Мерси, мадам… Не старайтесь. Прошу вас, больше не старайтесь (фр., ит.).

73

Дети из хорошего дома (фр.).

74

Родившись в серале, я знаю уловки его (фр.).

75

Если льются с неба истины простые,

Поскорей подставьте все тазы пустые! (фр.)

76

На выход! Веселых вам поминок! Тиш-ше! (ит., англ., фр.)

77

Но мало ли какие бывают случайности (фр.).

78

Собираетесь петь «Богему»? (ит.)

79

Он великолепен (фр.).

80

Очаровательная учтивость (фр.).

81

Что за мысль! (фр.)

82

Ни тот ни другой (фр.).

83

Это правда? (англ.)

84

Братский поцелуй (фр.).

85

Лента к ордену Почетного легиона (фр.).

86

Я душой предан старикам (фр.).

87

Они насмехаются (фр.).

88

Свинья незлобивая, вот я кто (фр.).

89

Вот она доходит до сути! (фр.)

90

А как насчет моего чека? (англ.)

91

Для мужчины из среднего сословия принцессе никогда не бывает больше тридцати лет (фр.).

92

Явление, достойное и не таких усилий. Этот человек, случайно, не мертвый? (фр.)

93

Согласна. Очень может быть, что он в собственном смысле слова не с этого света. Вас что, отталкивают призраки? Меня ничуть (фр.).

94

Он импонирует всем этим торгашам, как потрясающее воплощение той модели, которая лично меня никогда бы не смогла убедить (фр.).

95

Может, все-таки согласимся, что подражание удалось? (фр.)

96

Тогда это было в лучшем случае посмертное издание большого торжественного осла, как выражается писатель Жид. Во всяком случае, я такое слышала (фр.).

97

И, конечно, не поверили своим ушам! (фр.)

98

Я напустила холоду. Не скоро он простит мне мои слова, которые должны были прозвучать остроумно, а вместо того оказались весьма злобными (фр.).

99

Тем хуже для него (фр.).

100

Он ушел (англ.).

101

Коль скоро те не становятся докучны (фр.).

102

Этот молодой человек, который демонстрирует нам свой зад, эта бесстыдная молодая особа, которую собираются благословлять. Этот недееспособный старичок (фр.).

103

Ну, не так уж (фр.).

104

С отменной учтивостью (фр.).

105

Я вижу, мадам, моей откровенности нет и прощения (фр.).

106

Прощайте, мадам. Вы лишены безошибочного чутья (фр.).

107

Дело скорее в вашей памяти, которая сдала самым прискорбным образом (фр.).

108

Можно? (ит.)

109

Как, как? Входите! Не бойтесь! Оставайтесь в темноте и развлекайтесь (ит.).

110

Наслаждайся, наслаждайся (ит.).

111

Злодея (фр.).

112

У меня не театр, у меня бордель (фр.).

113

Автор намекает на знаменитую французскую куртизанку XVII века Нинон де Ланкло.

114

Совершенно случайно (фр.).

115

Бедняга, умер молодым (ит.).

116

«Маски» (ит.).

117

Чего вы хотите? Шедевров так много! (ит.)

118

А мы? (ит.)

119

Все в порядке, господин президент (фр.).

120

Выкладывайте большую сумму. Держитесь без опаски за прекрасный пол! (фр.)

121

Оставшихся (фр.).

122

А потом? (фр.)

123

Бесперспективно (фр.).

124

У меня очень тяжело на душе (фр.).

125

Капитуляции (англ.).

126

Внимание! (чешск.)

127

Внимание (англ.).

128

Завершающую реплику (фр.).

129

Это ни к чему не приведет (фр.).

130

Чувство чести (фр.).

131

Я в восхищении, милая барышня! (фр.)

132

Явная перемена (фр.).

133

Неужели Бог поразил меня слепотой? (фр.)

134

Вы оба очень милы (англ.), и один, и другой (фр.).

135

Поскольку сами вы не водите (фр.).

136

То, что я вам скажу сейчас, после шести уже не считается (фр.).

137

Говорят (фр.).

138

Безошибочный инстинкт (фр.).

139

Гнусный лжец (англ.).

140

Любовь не считалась тогда таким важным делом. Даже канава и та была вполне безобидна (фр.).

141

Ну да (фр.).

142

Поворотный момент (англ.).

143

Голосом без окраски (фр.).

144

Не спорю (фр.). Кучу подлецов, навалом (англ., ит., фр.).

145

Бесстыдные уловки, а потом это вранье, которое не было враньем (фр.).

146

Я влюблена только в свое тело (фр.).

147

«О, не буди меня, дыхание весны» (фр.).

148

То есть дураками (фр.).

149

Самые брезгливые и вызывают наибольшую брезгливость (фр.).

150

Пустые разговоры (фр.).

151

Не надо так пыжиться! (фр.)

152

Преступления себя не оправдывают (англ.).

153

Превосходный портной (фр.).

154

По определению (фр.).

155

Они и в самом деле вынуждены прибегнуть к крайним мерам (фр.).

156

Навести красоту (фр.).

157

Я поднимаю этот бокал (фр.).

158

Бордо – это не вино (фр.).

159

Пониманием человеческого достоинства (фр.).

160

А тебе, благородный Артур, тоже палец в рот не клади (фр.).

161

Бедная невеста бессонной ночи (фр.).

162

Я чуть не задохнулся, нажимая на клаксон. Это вы, помнится, пели: о не буди меня, дыхание весны (фр.).

163

Человек, которого предостерегли, стоит двоих (фр.).

164

Я начинаю осваиваться с ними (фр.).

165

Ты начинаешь с ними осваиваться (фр.).

166

Садитесь и соберитесь с духом (фр.).

167

Мое сокровище (ит.).

168

Девушку (англ.).

169

Ты и в самом деле так думаешь? (англ.)

170

Бедные, запущенные и униженные руки (фр.).

171

От великого… (фр.)

172

До смешного (фр.).

173

Я совершенно разделяю ваше мнение (фр.).

174

А ведь это так просто, но никто не знает о том (фр.).

175

Не бросив взгляда назад (фр.).

176

Ах, как прекрасны эти общественные средства передвижения (фр.).

177

Задним числом (фр.).

178

Родиться и умереть в одном и том же доме (фр.).

179

Давай будем серьезны (фр.).

180

Следи за своими пальцами (фр.).

181

Равнодушный (фр.).

182

Как вы поживаете? (англ.)

183

Я (фр.).

184

Прекрасно (англ.).

185

Когда я сбил мсье с ног, мадам начала истошно вопить. Она сразу схватилась за телефон, собираясь позвонить в полицию (фр.).

186

Я? Да вы с ума сошли! (фр.)

187

Если вы, душенька, начнете трепаться в полиции, этот господин запросто может отправить вас на тот свет (фр.).

188

У вас, без сомнения, есть доказательство (фр.).

189

Это милый друг! (фр.)

190

Надо просто найти общий язык (фр.).

191

Это все детские забавы (фр.).

192

Не горюйте (англ.).

193

Если отвлечься от темперамента (фр.).

194

Моя радость (англ.).

195

Не бойтесь (фр.).

196

Нет, дорогой друг, как профессиональный Дон Жуан вы уже не располагаете всеми шансами, да и как грабитель тоже нет (фр.).

197

Скажите лучше, что я умею вовремя остановиться (фр.).

198

Едва разбогатев, он стал вполне добропорядочным человеком (фр.).

199

Уже сделано. Ваши деньги лишь произвели бы тот же самый эффект. Оставьте себе все (фр.).

200

Не отупел ли я? Не размяк ли? (фр.)

201

Поневоле разочаруешься и в роде человеческом, и в справедливости (фр.).

202

Для справедливого нет иного утешения (фр.).

203

Оставим это (фр.).

204

Тропа влюбленных (фр.).

205

Другой жулик (фр.).

206

Ведь это все так просто, но знает кто о том? (фр.)

207

То ли да, то ли нет (ит.).

208

Здесь и далее перевод стихов А. Ибрагимова.

209

Искусство для искусства (фр.).

210

Сумасшедший, невменяемый (лат.).

211

Ложный шаг (фр.).

212

Вид кружев (фр.).

213

Свободное платье, надеваемое к вечернему чаю дома (англ.).

Content

Генрих Манн
Великосветский прием. Учитель Гнус

Великосветский прием

I. Уик-энд для счастливцев

II. Несхожие поколения

III. Артур в борьбе за существование

IV. Балтазар сдался

V. Чревоугодие у призраков

VI. Бочки с вином

VII. Ныне здравствующие

VIII. Браслет, или финал

IX. Вор, дети и добрый человек

X. Генеральный директор

ХI. Культура с эксцессами

XII. Тамбурини

ХIII. Два жестоко испытуемых

XIV. Так не положено

XV. Полночь

XVI. Холодный буфет

XVII. Это можно назвать обесчеловечением

ХVIII. Похождения экс-покойника

XIX. Прекрасная Мелузина

ХХ. Праздник на исходе

ХХI. Без покровов

ХХII. Парочка влюбленных

ХХIII. Прекрасная ночь

XXIV. Эта пара

XXV. Сомнительная сцена

XXVI. Серьезная сторона жизни

XXVII. Конца не будет

Учитель Гнус

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Примечания