Джон Карр

Ну а теперь – убийство!

John Dickson Carr

AND SO TO MURDER

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1940

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© В. С. Грушевский, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®"

* * *

Глава первая

Неблагоразумный поступок дочери священника

1

Помимо собственной воли она пребывала в возбуждении. Перед тем как оказаться здесь, она была полна решимости не позволять своим чувствам прорваться наружу: вести себя с достоинством, легко и непринужденно, не выказывая впечатления, которое на нее произведут съемочные павильоны «Альбион филмз». Однако теперь, очутившись непосредственно в кабинете мистера Томаса Хэкетта, которому предстояло продюсировать «Желание», Моника обнаружила, что сердце у нее готово выскочить из груди, а слова застревают в горле.

Это ее раздосадовало.

Не то чтобы вид этого продюсера вселял в нее тревогу – как раз наоборот. После всего, что Моника слышала и читала, она ожидала, что киностудия предстанет перед ней неким бедламом, полным толстяков с сигарами в зубах, выкрикивающих в телефонную трубку сумасбродные приказы. Вообще-то, она была далека и от той мысли, что мистер Хэкетт окажется какой-нибудь эксцентричной личностью, по которой плачет сумасшедший дом. И все же человек, сидевший за письменным столом напротив нее, вызывал у Моники некоторое удивление и даже растерянность.

Вся обстановка – прилегающая территория, постройки, конторы – поразила ее царившей здесь тишиной. Студия «Пайнхэм», расположенная в каких-то сорока пяти минутах на поезде от Лондона, раскинулась на необъятной площади, покрытой зелеными насаждениями и скрывающейся за высоким забором из проволочной сетки, обращенным к дороге. Основные строения, продолговатые и низкие, как галереи, из ослепительно-белого бетона с солнцезащитными навесами оранжевого цвета вытянулись на фоне серых силуэтов киносъемочных павильонов внушительных размеров. Один их вид вызывал у Моники восхищение. Однако они казались совершенно пустынными, будто дремали под яркими лучами августовского солнца. Они выглядели даже немного зловеще.

Понятно, что к главному зданию Монику не пропустили. Когда водитель машины, которую она взяла на станции, подрулил к воротам студии, сторож выразился на этот счет предельно ясно.

– Мистер Хэкетт! – громко, но слегка заикаясь, оповестила Моника с заднего сиденья.

– Кто это?

– Мистер Хэкетт!

– Мистер Том Хэкетт? – ехидно уточнил привратник, хотя, вообще-то, на студии «Пайнхэм» других Хэкеттов не было.

– Верно. Меня зовут Моника Стэнтон. У меня с ним назначена встреча.

Привратник сжалился над ней.

– Старое здание, – проинструктировал он шофера, который, судя по всему, прекрасно его понял.

Стояла невыносимая жара. Зеленые газоны, покрытая гравием подъездная дорога, припаркованные на ней машины – все переливалось и бликовало в лучах солнца. Они проехали по гравийной дороге мимо основных построек и спустились по холму под сводами густых крон деревьев, в конце концов оказавшись возле на удивление небольшого строения из красного кирпича, которое напоминало изящный особняк с куполом. Фасад здания был увит плющом, а в миниатюрной долине под его окнами журчала, поблескивая на солнце, мелкая речушка, в которой плавали утки. Просто идиллия, едва ли не пастораль, от которой клонило в сон. И вот на верхний этаж этого особняка, в залитый солнцем кабинет, окна которого выходили на ручеек, и провели Монику для встречи с мистером Томасом Хэкеттом.

Мистер Хэкетт был спокоен, краток и исполнен уверенности – как главный герой «Желания».

– Рады вас приветствовать, мисс Стэнтон, – сказал он. – Очень рады. Присаживайтесь.

Он кивком указал ей на стул. Коротким виртуозным движением Хэкетт извлек пачку сигар из своего стола и подтолкнул ее к Монике. Потом, уловив неуместность подобного жеста, он вернул пачку в стол и захлопнул выдвижной ящик, не меняя деловитого выражения лица.

– Но сигаретку-то выкурите? Отлично! Сам я к табаку не притрагиваюсь, – объяснил он тоном благонравного аскета. – Мисс Оулси! Сигареты, пожалуйста.

Плюхнувшись на стул, он с интересом оглядел свою визави. Мистер Хэкетт – личность неординарная – работал на таинственного персонажа по фамилии Маршлейк, босса «Альбион филмз», который отстегивал деньги, но которого никто и никогда не видел, исключая те случаи, когда он проскальзывал мимо вас, скрываясь за очередным углом. Мистер Хэкетт являлся воплощением практичности: тридцати пяти лет, он обладал зорким взглядом, был приземист, плотно сложен и смугл. Его широкое лицо украшали усы щеточкой и сияющая белозубая улыбка, которая, однако, не могла утаить его требовательность и нетерпимость к разгильдяйству.

– Безусловно, – заговорила Моника, стараясь, чтобы ее слова звучали искренне, – я ужасно рада оказаться здесь, получить такую возможность…

Снисходительная улыбка мистера Хэкетта засвидетельствовала справедливость этого высказывания.

– …И все же я никого не хочу вводить в заблуждение. Мой агент, полагаю, сообщил вам, что опыта написания киносценариев у меня нет?

На лице мистера Хэкетта отразилось удивление.

– Нет опыта? – прищурившись, вопросил он.

– Никакого.

– Вы уверены в этом? – продолжал мистер Хэкетт с долей лукавства, словно намекая, что уж его-то на мякине не проведешь.

– Конечно уверена.

– Ох, вот это мне было невдомек, – проговорил он себе под нос ровным, но таким мрачным тоном, что у Моники сердце в пятки ушло.

Мистер Хэкетт задумался. Потом он вскочил со стула и стал мерить кабинет короткими, отрывистыми шагами. Казалось, он погружен в размышления.

– Это плохо. Очень плохо. Не совсем хорошо – просто мысли вслух, знаете ли, – пояснил он, бросив на Монику резкий взгляд, а потом снова ушел в себя. – С другой стороны, от вас не требуется постановочный сценарий. Ховард Фиск, который будет снимать «Желание», никогда не пользуется постановочными сценариями. Уж поверьте мне. Никогда!

Моника чуть было не выпалила, что Ховард Фиск делает все правильно. Но поскольку она понятия не имела, что такое постановочный сценарий, то скромно промолчала.

– А диалоги писать вы умеете? – спросил мистер Хэкетт, резко остановившись.

– О да! Однажды я даже пьесу написала.

– Это не то, – отрезал мистер Хэкетт.

– Не то?

– Совсем не то, – подтвердил мистер Хэкетт, многозначительно качая головой. – Но главное – прислушайтесь к моим словам – то, что вы умеете писать диалоги. Качественные, яркие, живые диалоги?

– Я не знаю. Я постараюсь.

– Тогда мы вас берем, – тоном благодетеля заявил мистер Хэкетт. – Диалоги не слишком длинные, имейте в виду, – предупредил он. – Скорее образные. Краткость – сестра таланта. И вообще, – всплеснул он руками в подтверждение своих слов, – диалогов почти не должно быть. Но вы научитесь. (Мысли вслух опять же) Мисс Стэнтон, я принимаю решения и на попятную не иду. Мы вас берем.

Поскольку Монику уже и раньше «брали» – после ожесточенных сражений ее литературного агента, – это решение могло показаться поспешным. Но таковым оно не являлось. В мире кино все в руках Аллаха.

Со своей стороны, Моника пребывала в такой эйфории, что чуть ли не заикалась. Это счастье было сродни исступленности, которая заставляла кровь в венах бежать быстрее, а сама она чувствовала себя так, будто была слегка подшофе. Ей так и хотелось подняться со стула и, глядя в зеркало, сказать: «Я, Моника Стэнтон, из прихода Святого Иуды, Ист-Ройстед, графство Хартфордшир, сижу, как это ни странно, в „Альбион филмз“ у продюсера „Темного солнца“ и „Развода моей леди“. Я, Моника Стэнтон, которая так часто сидела в кинозале, глядя на то, как финальные титры возводят в сонм звезд имена других людей, теперь увижу в этих самых титрах и мое собственное имя, и то, как на экране оживут мои собственные герои. Я, Моника Стэнтон, стану частью этого огромного сверкающего мира…»

И вот он, этот мир.

2

А вот мистер Хэкетт, по причинам, о которых будет рассказано ниже, был человеком, переживающим самое сильное волнение на всей студии «Пайнхэм». Но, несмотря на это, он пребывал в изумлении от встречи с самой Моникой Стэнтон во плоти: ведь он даже сподобился прочесть «Желание» и в душе удивлялся, как бóльшая часть сего труда прошла цензуру.

Не то чтобы он ожидал, что Моника окажется сластолюбивой и пресыщенной Евой Д’Обрэй, героиней «Желания». Как раз наоборот. По опыту мистер Хэкетт знал, что леди, которые пишут наполненные страстью истории о любви, – это обычно либо деловые женщины с жестким характером, либо ехидные старые девы, внушающие трепет всем мужчинам в округе. Он ожидал увидеть перед собой какую-нибудь горгону, но совсем не ожидал, что перед ним окажется полная устремлений, эрудированная, хотя и скромная на вид, девушка с умным, пускай и невинным взглядом. Не будучи писаной красавицей, Моника являлась все же одной из тех милых, дородных, свеженьких девиц, от которых так и веет целомудрием.

В глубине души мистер Хэкетт был даже несколько шокирован. Ему казалось, что такая, как Моника, и знать не знает о подобных вещах. И как это ее мать позволила ей написать подобный опус?

Вообще-то, матери у Моники уже не было. Но у нее была тетка. И тетка задавалась тем же вопросом.

Ныне уже всем известна история бестселлера Моники Стэнтон, двадцати двух лет, единственной дочери преподобного каноника Стэнтона, сельского священника. Всем известно и то, что Монике редко когда дозволялось покидать границы Ист-Ройстеда, графство Хартфордшир. Но что известно не всем, так это то, какой переполох произведение Моники вызвало в ее собственном доме.

Первый получивший рукопись издатель отозвался о ней в следующем ключе:

– Шампанское ведрами. Бриллианты горстями. Никто ни на чем не ездит, если это не «роллс-ройс». А любовные похождения – Моисей в страданиях! Этот капитан Ройс – главный герой – сущий дьявол. Я, однако, полагаю, что автору не следовало бы отправлять его на охоту на тигров в Африку. Но…

– Что «но»? – поинтересовался его компаньон.

– Во-первых, эта девица недурно пишет. И скоро она это поймет. Во-вторых, зачем нам, чтобы она это понимала? Эта книга – бомба. Сон наяву для любого. Библиотеки за нее глотку перегрызут, не будь я тем, кто открывает таланты!

И он оказался прав.

Моника писала книгу со страстью, перенося на бумагу все, что когда-либо будоражило ее фантазию. Не то чтобы она не любила Ист-Ройстед или миллион маленьких обязанностей дочери духовного лица. Однако временами ей становилось от них настолько тоскливо, что слезы буквально катились у нее из глаз. Иногда, размышляя о своем существовании, она беспомощно потрясала кулачками в воздухе и ревела:

– Брр!

Не делало жизнь Моники слаще и присутствие ее тетки, Флосси Стэнтон, одной из тех жизнерадостных «чувствительных» дам, что наводят на крамольные мысли похлеще любого тирана. Поэтому в свете настольной лампы Моника давала волю своему воображению. В своей героине Еве Д’Обрэй она воплотила grande amoureuse[1], чье мастерство по достоинству оценила бы даже такая троица, как Клеопатра, Елена Прекрасная и Лукреция Борджиа.

Моника – что важно упомянуть – старалась все сохранить в тайне: книга в конечном счете вышла под псевдонимом. В доме никто бы даже не догадался, что она корпит над литературным трудом, если бы тетка, имевшая привычку рыться в вещах Моники примерно раз в две недели, не обнаружила в выдвижном ящике ее туалетного столика объемистую рукопись.

Но и тогда семья не потеряла покоя, поскольку никто не взял на себя труда разобраться, что же она там такое сочиняет. Моника, испытывая одновременно жгучий стыд и неподдельную гордость, объявила, что она пишет книгу. Заявление это эффекта не произвело. С не поддающейся расшифровке улыбкой тетка промолвила:

– Вот оно что, дорогуша? – И тут же поменяла тему разговора, несколько вымученным тоном поинтересовавшись, выкроила ли Моника в своем плотном писательском графике немного времени, чтобы заказать ежедневную порцию овощей у зеленщика.

Первым ударом грома явилось письмо о принятии романа к публикации и самый настоящий платежный чек от издательства. В комнате для завтраков в приходе Святого Иуды повисла гробовая тишина. Рука славного викария Стэнтона, державшая кофейник, застыла в воздухе и так бы и не опустилась, если бы прислуга, не в силах более наблюдать сию сцену, не забрала кофейник у хозяина дома. Мисс Флосси Стэнтон испытала самые разнообразные эмоции, но платежный чек убедил ее.

Вслед за этим мисс Стэнтон водрузила на голову шляпку и пошла хвастаться по соседям.

В этом-то и заключался грех мисс Флосси: без всякой задней мысли она болтала языком напропалую, буквально загружая людей информацией. Ей даже не пришло в голову полюбопытствовать, о чем, собственно, книга. То, что она окрестила «Моникиной книжицей» и «такой занимательной вещицей», изначально носило название «Ева Д’Обрэй», которое у мисс Стэнтон непонятно почему ассоциировалось с миссис Гаскелл[2] и казалось ей довольно милым. Даже когда полгода спустя книга вышла из печати, она так и не удосужилась ее прочесть.

А вот общество Ист-Ройстеда, собиравшееся за чаем, книгу прочло. Оно пребывало в ожидании. И как-то в июле, в черную пятницу, приглашенная на чай супругой полковника Грэнби мисс Стэнтон высказалась на тему того, что, по слухам, сюжет книги просто замечателен и ее, мол, гложет любопытство, о чем же именно там идет речь. И вот тогда-то «чайное» общество – дрожа от потаенной радости – в едином порыве ее любопытство удовлетворило.

И тут началось настоящее светопреставление.

Вернувшись в приход, мисс Стэнтон ворвалась в кабинет своего брата, подобно торнадо, на последнем издыхании и обрушилась на диван. Каноник Стэнтон безропотно отложил ручку.

– Джеймс, – заговорила мисс Стэнтон голосом агента политической полиции, допрашивающего гангстера в свете мощных ламп, – ты читал эту книгу?

Родственники творца обладают до боли прозаическим умом.

3

Таким образом Моника Стэнтон обрела репутацию распутной женщины.

Это не означает, что ее репутация стала сродни репутации Евы Д’Обрэй в ее произведении. В конце концов, обитатели Ист-Ройстеда знали ее всю жизнь и прекрасно понимали, что поле ее деятельности – начать хотя бы с него – ограниченнее, чем у Евы Д’Обрэй. Уличить Монику в том, что она продала свою честь за бриллиантовое ожерелье стоимостью двадцать тысяч фунтов, нельзя было просто потому, что в Ист-Ройстеде ни у кого не было бриллиантового ожерелья стоимостью двадцать тысяч фунтов. Нельзя было уличить ее и в том, что она совершала средиземноморские круизы с итальянским графом, поскольку всем было известно, что Стэнтоны проводили отпуск в Борнмуте[3].

Ист-Ройстед считал, что должен оставаться справедливым в суждениях.

Но на этом все и заканчивалось: даже те, кто допускал, что большей частью произведение Моники – это плод воображения, все же демонстрировали трогательную веру в искренность литераторов и приводили аргументы насчет того, что никто бы не смог написать целую книгу, не имея хотя бы элементарного понятия о ее основной теме.

Более того, Моника была известна как «тихоня», что делало все еще более запутанным.

В первые несколько недель в доме викария царил хаос. Отчаянный плач мисс Стэнтон состоял из трех песен: а) как им пережить позор; б) как ее племянница могла написать нечто подобное и в) как ее племянница прознала о таких вещах, чтобы о них написать.

Последняя песнь представлялась наиболее важной. Мисс Стэнтон размышляла об этом до посинения.

Не то чтобы она выясняла с Моникой отношения: она требовала подробностей, но потом, заливаясь краской, поднимала руку и отказывалась их слушать. Когда Моника в полнейшем отчаянии умоляла тетку объяснить, что именно та имеет в виду, мисс Стэнтон отвечала, четко и угрожающе скандируя слова: «Ты знаешь», – и вылетала из комнаты, чтобы выяснять отношения с братом, а не с племянницей.

Мисс Стэнтон желала знать, кто тот мужчина. Она собирала слухи о живших в округе молодых людях. В итоге она чуть не свела с ума каноника – и именно в последнем Моника, сама того не ожидая, нашла союзника.

Мисс Стэнтон в смятении смотрела на брата.

– Джеймс, я не могу тебя понять. Христа ради, неужели ты действительно смиришься с этими непотребствами?

– С какими непотребствами? – сказал каноник.

– Ну, с этой ужасной книгой, естественно.

– Книгу, дорогая, вряд ли можно определить как непотребства.

– Джеймс, ты способен вывести из себя кого угодно! Тебе прекрасно известно, о чем я. Эта отвратительная книга…

– Она слегка наивна, должен признать. И не совсем благоразумна. Однако, честно говоря, она довольно увлекательна…

– Джеймс, ты меня возмущаешь!

– Дорогая Флосси, – сказал каноник несколько жестко, – не заставляй меня опускаться до грубости и просить тебя оставить меня в покое! По-моему, ты путаешь художественную литературу с автобиографией. Недавно мы с тобой познакомились с мистером Уильямом Картрайтом, который пишет детективы. Насколько я помню, он произвел на тебя вполне положительное впечатление. Ты ведь не станешь на полном серьезе утверждать, что мистер Картрайт в качестве хобби режет людям глотки?

Мисс Стэнтон ухватилась за соломинку – было похоже, что каноник коснулся темы, которая и являлась источником ее печалей.

– Если бы… – взвыла она, – если бы Моника написала достойный детективный роман!

Последнее замечание заслуживает включения в список исторических реплик, ведущих к семейным передрягам.

Любой, у кого есть мало-мальский опыт семейной жизни, засвидетельствует, что, когда хозяйка дома обретет ремарку или реплику, которая покажется ей удачной, она никогда от нее не отлипнет. Она примерзнет к ней намертво. Членам семьи придется выслушивать ее с десяток раз в день. Постепенно эта фраза проникнет в их нутро: она станет их хронической болезнью, и они будут собирать волю в кулак каждый раз при виде того, как хозяйка дома открывает рот.

Начнем с того, что Моника Стэнтон не имела никаких предубеждений в отношении такого развлекательного жанра, как детективный роман. Ей было от него ни жарко ни холодно. Сама она прочла парочку подобных произведений, и они показались ей несколько притянутыми за уши и глуповатыми, хоть и, безусловно, приемлемыми для поклонников данной литературы.

Однако к тому моменту, когда ее тетка наконец выбилась из сил, Моника пребывала в таком взвинченном состоянии, что прокляла тот день, когда родился сэр Артур Конан Дойль. Она испытывала неописуемую, нерациональную ярость. Что касается мистера Уильяма Картрайта – чье имя мисс Флосси Стэнтон с изуверской непосредственностью умудрялась вклинивать в беседу на любую тему – от пудинга из тапиоки до Адольфа Гитлера, – у Моники появилось желание отравить мистера Картрайта кураре и станцевать на его могиле.

Пребывая в смятении от всей этой суматохи вокруг «Желания», Моника все же сохраняла внешнюю непреклонность, хотя в душе она трепетала от страха. Сомнения одолевали ее задолго до того, как разразилась буря. Первое угрызение совести она испытала, когда изначальная волна литературного вдохновения схлынула и Моника осознала, чтó она написала. Второе угрызение совести пришлось на тот момент, когда она ознакомилась с корректурой и ее покорежило. В дальнейшем угрызения совести преследовали ее постоянно.

Однако она была не столько обеспокоена, сколько озадачена и разгневана.

– Это несправедливо, – говорила она своему отражению в зеркале. – Это нечестно. Это неразумно.

Ей всегда хотелось писать, и теперь она доказала, что умеет писать. И что же случилось? Что произошло? Она сотворила восхитительную вещь, за которую ожидала получить хоть словечко похвалы, а вместо этого с ней обходились как с осужденной преступницей. Она вновь испытала ту нерациональную детскую растерянность, когда ты делаешь что-то из лучших побуждений, а в ответ получаешь лишь гнев со стороны взрослых.

– А я говорила ее отцу, – произносила мисс Стэнтон тоном оскорбленной добродетели, – если бы Моника написала достойный детектив!

В конце-то концов, из-за чего весь этот переполох? Вот что Моника искренне желала понять. Перечитывая «Желание», напечатанное на холодных на ощупь и даже наводящих страх страницах, она сознавала, что отдельные отрывки могут показаться чересчур откровенными. И что с того? Что в них такого шокирующего? Все это в порядке вещей – естественно и присуще людям, разве нет?

– А я говорила ее отцу, – доверительно вещала мисс Стэнтон, склоняя голову к уху собеседника, – если бы только Моника написала достойный детектив!

О боже!

И хуже того, книга стала бестселлером. По наводке соседей взять интервью у Моники пришел корреспондент из газеты. Ее сфотографировали в приходском саду и напечатали ее настоящее имя. Репортер также задал ей несколько вопросов по поводу «права женщины любить». Смущенная Моника дала ответы, которые в печатном виде выглядели хуже, чем прозвучали на самом деле. Канонику Стэнтону пришлось написать об этом своему епископу; мисс Стэнтон обзавелась духовными доводами на три недели вперед; и очередные журналисты кинулись за лакомым куском.

– Вы не поверите, – делился корреспондент «Планеты», которому и самому было не чуждо литературное баловство, – лицо как у ангела, написанного Бёрн-Джонсом[4], а сердце явно как у Мессалины[5].

– С дамочкой я не знаком, – пылко вторил журналист из «Ньюс рекорд», – но, похоже, горячая штучка. Вы не пробовали назначить ей свидание?

– Конечно… – заметила мисс Флосси Стэнтон, и впервые нотка благодушия вкралась в ее голос, – конечно, книжка приносит деньги. И немало, полагаю. Но, как я и говорила брату: что это? Что же это такое? Как бы то ни было, думаю, мистер Картрайт заработал приличные барыши. А я ведь говорила брату: если бы только Моника написала достойный детектив…

Для Моники это стало последней каплей.

К середине августа, еще до того, как появился хоть какой-то намек на события, которые к концу месяца сотрясут Европу, Моника собрала чемодан и укатила в Лондон.

4

Теперь, сидя в кабинете мистера Хэкетта, Моника сгорала от нетерпения приступить к работе. И сотворит она нечто достойное, поклялась она самой себе. Она сделает сценарий «Желания» киношедевром. Ведь не зря же с ней так любезно, вежливо и даже почтительно общается тот самый человек, которого называют молодым Наполеоном британской киноиндустрии. Из чистой благодарности она с полным пониманием восприняла сдержанную практичность мистера Хэкетта, его рассудительность и сметку.

– Значит, договорились, – сказал мистер Хэкетт, склоняясь всем корпусом над столешницей, чтобы пожать Монике руку. – И теперь, когда вы в команде, мисс Стэнтон, что вы об этом думаете?

– Я думаю, что это прекрасно, – искренне ответила Моника. – Но…

– Но?

– Ну, я имею в виду, как мне работать? Мне остаться в городе, написать сценарий и отправить его вам? Или я буду работать прямо здесь?

– О, вы будете работать здесь, – сказал мистер Хэкетт, и Монику накрыла волна эйфории. Ее только этот момент и тревожил – один лишь вид студии «Пайнхэм» заразил ее кровь кинобактерией. – Если вы будете в городе, толку не выйдет, – сухо продолжал продюсер. – Вы должны находиться под моим наблюдением. К тому же у меня есть человек, который обучит вас азам мастерства в мгновение ока. Вы будете работать в кабинете по соседству с ним. – Он сделал себе какую-то отметку. – Но речь идет о работе, имейте в виду! Серьезной и кропотливой работе. И при этом срочной, мисс Стэнтон. Я на этом настаиваю. Я хочу приступить к производству картины, – его рука повисла над столом, а затем опустилась на него с решительным, не оставляющим сомнений в деловитости мистера Хэкетта хлопком, – как можно скорее. Через четыре недели в идеале. Или даже через три. Что скажете?

Моника к стратегиям в мире кино еще не привыкла. Она поняла слова мистера Хэкетта буквально и заколебалась:

– Три недели! Но…

Мистер Хэкетт призадумался, а потом не совсем охотно смилостивился над ней:

– Ну, может, чуть подольше. Но ненамного, имейте в виду! Так мы работаем, мисс Стэнтон. Я хочу запустить производство следом за «Шпионами в открытом море», нашим нынешним фильмом об антигитлеровском шпионаже.

– Я понимаю, мистер Хэкетт, но…

– «Шпионы в открытом море» к тому времени как раз будут готовы. Я надеюсь. – Его лицо тронуло мрачное выражение. Однако мгновение спустя он взбодрился. – Скажем, четыре-пять недель, – процедил он настойчиво, – и этого времени хватит с лихвой. Вот так. Значит, договорились. – Он сделал себе очередную пометку. – Что скажете?

Моника улыбнулась:

– Я постараюсь, мистер Хэкетт. Так или иначе! Вне зависимости от того, смогу ли я обучиться всему, чему должна обучиться… И все же подготовить для вас достойный сценарий «Желания», и всего за четыре недели…

Мистер Хэкетт обратил на нее непонимающий взгляд.

– «Желания»? – повторил он.

– Да, конечно.

– Но, моя милая юная леди, – произнес мистер Хэкетт мягко и по-отечески, – вы будете работать не над сценарием «Желания».

Моника растерянно уставилась на него.

– Ох нет, нет и нет! – продолжил мистер Хэкетт, словно удивляясь тому, как в голову Моники могла взбрести подобная мысль. В его голосе звучала чуть ли не укоризна. Он улыбнулся, блеснув зубами, и покачал головой. Вся мощь и лучезарность его личности, которая заставляла жить своей жизнью даже его усы щеточкой, казалось, сосредоточилась на том, чтобы избавить сознание Моники от иллюзий.

– Но я думала… Я так поняла…

– Нет, нет, нет, нет, нет, – решительно произнес мистер Хэкетт. – Над «Желанием» будет работать мистер Уильям Картрайт, он и научит вас тому, что вам следует знать об этом бизнесе. Вам, мисс Стэнтон, надлежит подготовить для нас сценарий по новому детективу мистера Картрайта «Ну а теперь – убийство!».

Глава вторая

Беспардонное красноречие человека с бородой

1

Если теория мистера Данна верна, в подсознании человека могут происходить самые удивительные вещи. Моника, которая была настолько поражена, что у нее на мгновение перехватило дыхание, все же почувствовала, что может утверждать, будто оказалась тут не впервые. Вся обстановка – кабинет с выбеленными стенами, ситцевые шторы на окнах и сияющее за ними солнце, движения губ и отдающийся эхом голос мистера Хэкетта – все это было ей хорошо знакомо, будто когда-то она уже бывала участницей такой же сцены и должна была бы знать, что ее ждет.

Настоящая причина заключалась в том, что в глубине души она опасалась, что это не продлится долго. Внутренний голос убеждал Монику, что злодейка-судьба только и ждет, чтобы вмешаться и вновь разбить ее мечты, сыграв очередную жестокую шутку.

А когда так случится, эта жестокая шутка, несомненно, будет связана с именем Картрайта. Это неизбежно. Картрайт просто преследует ее и гасит свет в ее вселенной. Какие бы блестящие перспективы ни возникали на пути Моники, откуда ни возьмись всплывала отвратительная физиономия этого Картрайта.

И все же она пыталась бороться с этим ощущением.

– Вы шутите, – как заклинание произнесла она, не позволяя потухнуть последнему угольку надежды. – Мистер Хэкетт, вы наверняка шутите!

– Я вовсе не шучу, – учтиво ответил тот.

– Мне предстоит работать над детективом, а не над собственной книгой?

– Именно так.

– А мистер Картрайт, – превозмогая отвращение, она все же выдавила из себя это имя, – будет работать над сценарием по моей книге – моей?

– Вы угадали, – просиял продюсер.

– Но почему?

– Простите?

Моника испытывала к Хэкетту такое благоговение, что в обычных обстоятельствах даже не посмела бы и пикнуть. Она бы страдала безмолвно, коря за все саму себя. Но это было уже слишком – слова неудержимо рвались из ее груди:

«Это самая большая нелепость, которую я когда-либо слышала!»

Хоть этих слов она и не сказала вслух, пронизавший их дух все же наверняка отозвался в тоне ее голоса.

– Я спросила – почему? – не отступала Моника. – Почему мы должны работать над книгами друг друга, вместо того чтобы работать над своими собственными?

– Вам таких вещей не понять, мисс Стэнтон.

– Я знаю, мистер Хэкетт, но…

– Мисс Стэнтон, вы продюсер с десятилетним стажем или все-таки я?

– Конечно вы, но…

– Ну вот и прекрасно, – перебил ее мистер Хэкетт более веселым тоном. – Вы не должны пытаться вот так прийти и изменить нас, мисс Стэнтон. Ха-ха-ха. У нас имеются свои приемы, понимаете. Уж поверьте мне на слово: кое-что об этом бизнесе нам известно – мы варимся в нем уже десяток лет. Ясно? А вы нау́читесь. Несомненно. Ведь обучать вас будет сам Билл Картрайт! Вы все схватите на лету.

Весь гигантский смысл этого предложения постепенно просачивался в сознание Моники. Она вскочила на ноги:

– Вы хотите сказать, что я должна буду остаться здесь и обучаться – обучаться – тому, как пишут сценарии, у этого противного… этого отвратного…

Ее собеседник с интересом взглянул на нее:

– Ах, так вы знакомы с Биллом Картрайтом?

– Нет, не знакома. Но мои родственники – да. И они говорят, – вскричала Моника, – что он самый отвратительный, презренный и нелепый тип, которого когда-либо носила земля!

– Ну что вы! Нет, нет и нет.

– Нет?

– Вы совершенно не правы, мисс Стэнтон, – заверил ее продюсер. – Я знаю Билла много лет. Красавцем его, видит Бог, не назвать. Но он не так уж и плох. – Мистер Хэкетт поразмыслил пару мгновений. – Я бы даже сказал, что выглядит он вполне презентабельно.

Моника словно дар речи потеряла.

У мистера Хэкетта возникло неясное чувство, что молодая леди чем-то раздосадована.

Дело в том, что в своем воображении Моника уже давно нарисовала портрет мистера Уильяма Картрайта и отказывалась видоизменять его хоть на йоту. Мистера Картрайта повсюду хвалили – по крайней мере, в книжных обзорах – за «безупречную цельность и тщательную проработку» его сюжетов. Это делало его еще более невыносимым. Моника чувствовала, что презирала бы его меньше, будь он хоть чуточку небрежнее. Она представляла его себе этаким занудой, сморщенным и чопорным, с очками на носу. И ненавидеть этот образ доставляло ей определенное удовольствие.

– Я не смогу, – резко сказала она. – Простите меня, ради бога. Я вам безмерно благодарна, но я не смогу.

– Ну конечно, – ответствовал продюсер с холодным безразличием. – Если вам угодно отказаться от контракта…

– Дело не в этом! – отчаянно перебила Моника. – Пожалуйста, поймите меня, мистер Хэкетт. Я не диктую вам своих условий. Я не сомневаюсь в вашей компетентности. – Она искренне верила в свои слова, всему виной был Картрайт. – Я бы сделала все, чего бы вы ни попросили, если бы только вы объяснили мне: почему? Почему я должна работать с детективным романом, о котором мне ничего не известно, вместо моей собственной книги, в которой я знаю каждую строчку? Не могли бы вы просто назвать мне причину?

На лице мистера Хэкетта отразилось радостное облегчение.

– Ах, причину? – Он сделал на последнем слове особое ударение. – И это все? Что же вы сразу так и не сказали? Причину?

– Да!

– Ну, моя милая юная леди, – объяснил ее визави сострадательным тоном, – нет ничего проще. Причина…

На его столе зазвонил телефон.

Мистер Хэкетт, всколыхнувшись, подобно динамо-машине, снял с аппарата трубку. Все остальное тут же улетучилось из его головы.

– Да… да, Курт? Да?.. Ну спросите у Ховарда!.. Нет-нет, ни на минуту. Новый автор только что приехала. – Его зубы блеснули в заговорщической улыбке, направленной поверх телефона в сторону Моники. – Да, очень приятная молодая леди… Да… Хорошо-хорошо, буду. – Подхватив карандаш, он сделал какую-то пометку. – Павильон три, через пять минут… Да… Хорошо… Пока. – Он положил трубку. – Итак, мисс Стэнтон! На чем мы остановились?

– Не хочу вас задерживать…

– Ничего страшного, – сказал мистер Хэкетт, взмахнув рукой, будто показывая, что это не так, но ему придется смириться. – Пять минут, целых пять минут! Никакой спешки! Так что вы собирались мне сообщить?

– Не я, мистер Хэкетт. Это вы хотели назвать причину, по которой мне надлежит работать с детективным романом вместо моей собственной книги.

– Ах да! Да. Моя дорогая мисс Стэнтон, нет ничего проще. Причина…

Дверь в кабинет мистера Хэкетта резко распахнулась, и перед ними предстал какой-то человек.

Он не вошел – он именно прошествовал. Снаружи потянуло сквозняком, насыщенным таким тихим, ледяным, сдержанным негодованием, что казалось, будто отворилась дверца холодильника. Ощущение стужи наполнило собой пространство кабинета, словно бросая вызов солнечному свету за окном. Стужей веяло от каждого его движения. Дверь он открыл толчком, однако все же придержал ее, чтобы она не стукнулась о стену: он ухватил створку трепетными пальцами и мягко притворил ее. Затем он пересек помещение кошачьей поступью, словно шел через минное поле. Это был высокий, моложавый мужчина с книгой под мышкой. Только когда он, оказавшись возле стола мистера Хэкетта, взглянул тому в глаза, мина все же сработала, не справившись с надрывом.

– Черт побери! – сказал он и швырнул книгу на столешницу так яростно, что с фарфоровой чернильницы в форме китайского мандарина слетела шляпа, выполнявшая функцию крышки.

Книга оказалась экземпляром того самого бестселлера «Желание».

Мистер Хэкетт вытянул руку, поднял шляпу мандарина и нахлобучил ее обратно ему на голову.

– Привет, Билл, – сказал он.

– Послушай, – продолжил вновь прибывший. – Это уж слишком. Я не смогу, Том. Богом клянусь, я не стану этим заниматься.

– Присаживайся, Билл.

Посетитель начал обходить стол мистера Хэкетта; наблюдавшему за этой сценой со стороны могло бы показаться, что тот намерен задушить последнего (и в какой-то момент, видимо, так оно и было бы. Голос мужчины, и без того вкрадчивый, стал еще вкрадчивее, хотя и звучал несколько сипло. Подобные нотки кроются в голосах людей, которые, осторожно опускаясь на колени, обращаются к мячу для игры в гольф.

– Послушай меня, – проговорил посетитель. – Я, в общем-то, не возражаю против того, чтобы писать сценарии по плохим книгам. Могу заметить, между прочим, что только по таким книгам всегда и просят подготавливать сценарии. И ладно! – Он взметнул вверх руку. – Но существуют границы, которые ни один служитель английского языка – будь он хоть в полубессознательном состоянии – никогда не перейдет. Я до такой границы дошел. Эта книженция не просто вздор, это самая что ни на есть полнейшая, несусветная и жуткая околесица, которую безграмотные маньяки, маскирующиеся под издателей, когда-либо подбрасывали ничего не подозревающим читателям. Одним словом, Том, это просто дрянь. Я достаточно ясно выразился?

Он вытянул руку и постучал дрожащими пальцами по «Желанию».

– Ай-ай-ай, – пожурил его мистер Хэкетт. – Позволь представить тебе мисс Стэнтон. Мистер Картрайт – мисс Стэнтон.

– Очень приятно. – Бросив взгляд через плечо на Монику, Картрайт снова обратился к мистеру Хэкетту: – Значит, так, Том. Эта книга…

– Очень приятно, – сказала Моника сладкоголосо – она была счастлива.

Прозвучит странно, но при первом взгляде на Уильяма Картрайта она увидела нечто, что чуть ли не разом окупило ее душевные терзания. Сквозь толщу презрения она почувствовала трепет порочной радости, словно уловила нотку некоего дьявольского камертона. На щеках у Моники выступил румянец. Она воспрянула духом, ощутив, как укрепляется в своей решимости, будучи убежденной, что врага ей поднесли на блюдечке с голубой каемочкой.

И правда, портрет, что она нарисовала в своем воображении, действительности не соответствовал. Уильям Картрайт не был ни сморщенным, ни чопорным, хотя и обладал отталкивающей привычкой вставать в позу и поучать. Кое-кто мог бы опрометчиво заметить, что он недурен собой: широкие плечи, притягательный взгляд, тонкие черты лица, коротко остриженные каштановые волосы. Опрометчивые люди (те, что были не способны за привлекательной внешностью разглядеть его ущербную душу) могли бы даже сказать, что у Картрайта кроткое лицо. Справедливости ради, ничего этого Моника не отрицала. Зато она увидела в нем нечто настолько ужасное, что все остальное было даже к лучшему. Это нечто выводило его за рамки человеческого существа и должно было навеки сделать его заложником ее осмеяния. От радости сего открытия Моника чуть ли не подпрыгивала на стуле.

Дело в том, что у Уильяма Картрайта была борода.

2

Опять же справедливости ради, нужно заметить, что борода его была не такой, как у У. Г. Грэйса[6]. Не была она и одной из тех всклокоченных бород, к которым все питают отвращение. Как раз наоборот – всякий представитель сильного пола сказал бы, что это довольно приличный образчик растительности на лице: аккуратная, подстриженная ножницами, как и усы, она делала своего обладателя похожим на капитана второго ранга.

Но многие женщины придерживаются иной точки зрения. Монике, которая на время потеряла способность различать цвета, борода виделась рыжей.

– Я уж промолчу, – продолжал ужасный мистер Картрайт, вызывающе выставляя подбородок со своей скверной бородой, – о грубых грамматических и еще более грубых синтаксических ошибках. Я промолчу о стиле изложения, от которого ко дну пошел бы линкор. Я промолчу о главном герое – самодовольном осле-капитане как-его-там. Я промолчу даже об извращенном уме свихнувшейся на порнографии женщины, которая это написала…

– Ох! – выдохнула Моника, невольно подскочив на стуле.

– Билл, – попытался урезонить его мистер Хэкетт, – не следует так выражаться в присутствии мисс Стэнтон. Где твои манеры?

– Я промолчу о… Что с тобой? К чему эти жесты? Ты решил сплясать хула-хулу?[7]

(«Это та девушка, что написала книгу!»)

– А? Кто?

(«Вот. Позади тебя».)

Повисла неловкая тишина. С секунду мистер Картрайт не поворачивался, предоставив Монике возможность со спины любоваться старомодным пиджаком свободного покроя и серыми фланелевыми брюками, которые выглядели так, будто их не утюжили с Рождества. Мистер Картрайт медленно ссутулился, так что плечи пиджака оказались почти на уровне его ушей.

– О боже! – с ужасом прошептал он.

Потом он осмелился взглянуть на Монику через плечо одним глазом и наконец повернулся к ней всем корпусом.

– Послушайте… – проблеял он. – Простите!

– Простить? О нет, – ответила Моника, побледнев от негодования, но стараясь, чтобы ее голос звучал легко, воздушно и жеманно. – Пожалуйста, не извиняйтесь. Все в полном порядке. Я совсем не обижаюсь.

– Не обижаетесь?

– Ну что вы, совсем нет, – сказала Моника с нервическим смешком. – Мне так нравится слышать о себе беспристрастные мнения посторонних.

– Поверьте, мне искренне жаль! Надеюсь, вы не восприняли ничего из сказанного мной превратно?

– Ах, боже мой, ну конечно нет! – от души рассмеялась Моника. – «Одним словом, Том, это просто дрянь». Вряд ли в этой фразе можно что-либо воспринять превратно, верно? Судя по всему, превратна моя грамматика.

– Повторяю, мне очень жаль! Откуда мне было знать, что это вы здесь сидите? Я не мог этого знать! Если б я знал…

Моника ехидно улыбнулась:

– …То вы бы так не сказали?

– Ей-богу, нет!

– Боже, боже, боже! – воскликнула Моника. – Знаете, мистер Картрайт, мне так всегда и представлялось, что вы любитель лицемерить. Рада слышать, что вы это признаёте.

Картрайт сделал шаг назад. Его рыжая борода приобрела смятенный вид. Не особо вдумчивый наблюдатель, который не мог разглядеть его гнусного нутра, как его видела Моника, счел бы, что он искренне раскаивается.

Он вытянулся в полный рост и предпринял новую попытку.

– Мадам… – проговорил он голосом, в который начали возвращаться прежние обаятельно-вкрадчивые нотки, – мадам, если вдруг это ускользнуло от вашего внимания, я пытался извиниться. Я повел себя бестактно. Я повел себя грубо. Я готов умереть, лишь бы вы меня простили.

– Для вас, мистер Картрайт, это, несомненно, самый мучительный способ самоубийства?

– Ну будет, будет, не ссорьтесь, – строго вмешался мистер Хэкетт. Он поднялся из-за стола, стряхивая несуществующие пылинки с лацканов пиджака. – К сожалению, мне придется вас покинуть. Мне нужно бежать. Но я рад, что вы познакомились. Хотелось бы, чтобы вы сработались.

Картрайт словно окостенел и, медленно повернувшись, взглянул на продюсера.

– Тебе хотелось бы. – повторил он.

– Да. Кстати, мисс Стэнтон сделает сценарий по твоему детективу. Я ведь тебе уже говорил?

– Нет, – сказал Картрайт каким-то замедленным и странным тоном. – Нет, не говорил.

– Ну, теперь ты в курсе. И еще! Я хочу, чтобы ты, – улыбнулся он, – стал кем-то вроде проводника, советчика и исповедника для мисс Стэнтон. У нее совсем нет опыта в написании сценариев.

– У нее совсем нет опыта, – пробормотал Картрайт, – в написании сценариев?

– Верно. Поэтому я и хочу, чтобы ты ее научил. Помоги ей – объясни, что к чему. Я хочу, чтобы вы оба находились здесь, в Старом здании, у меня на виду. Я предоставлю ей бывший кабинет Лэса Уотсона – тот, что рядом с твоим. Мы сделаем там уборку и поставим новую пишущую машинку, так что кабинет будет в идеальном состоянии. А ты сможешь показать ей, как все делается, обучить азам мастерства – ну, ты понимаешь! – пока сам будешь работать над сценарием «Желания».

Картрайт мелкими перебежками двигался из одного угла помещения в другой.

– Раз, два, три, четыре, – считал он, прикрыв глаза, – пять, шесть, семь, восемь… Нет!

Одним прыжком он преградил мистеру Хэкетту путь, когда продюсер направился к двери. Оказавшись перед ней раньше, Картрайт потянул створку на себя, повернул ключ в замке и прислонился к двери спиной.

– Я пришел, – проговорил он, – чтобы высказать тебе все начистоту. И ты не покинешь кабинет, пока я этого не сделаю.

Мистер Хэкетт пристально глядел на него.

– Да что с тобой, черт возьми? Ты спятил? Открой дверь!

– Нет. Сначала ты услышишь всю горькую правду. Том, не мое дело, как ты тратишь свои деньги. Но, как старый друг, я хочу вразумить тебя, прежде чем ты совсем сбрендишь и пойдешь по миру. Тебе известно, чем ты занимался в последние три недели?

– Да.

– Сомневаюсь. Смотри! Три недели назад ты приступил к производству «Шпионов в открытом море». Ты утвердил Фрэнсис Флёр и Дика Коньерса на главные роли. У тебя был первоклассный сценарий и Ховард Фиск в качестве постановщика. Через неделю после того, как начались съемки, ты решил, что сценарий никуда не годится и его нужно переписать.

– Ты собираешься открывать дверь?

– Нет. Что ты сделал потом? Поручил кому-то здесь переписать сценарий? Нет. Ты направил запрос не куда-нибудь, а в Голливуд… Я повторяю: в Голливуд… И за гонорар, от величины которого моя шотландская душа сжимается в комок, ты выписал сюда самую высокооплачиваемую сценаристку в киноиндустрии. Эта специалистка еще не приехала. Пройдет не один день, пока эта специалистка наконец окажется здесь. А что делаешь тем временем ты? Я скажу тебе: ты как ни в чем не бывало продолжаешь снимать «Шпионов» по первоначальному сценарию, зная, что каждый отснятый метр отправится в корзину для мусора, когда эта специалистка наконец сюда прибудет.

Картрайт глубоко втянул воздух. Его красноватая, как кожа у больного проказой, борода ощетинилась.

Он вытянул свои дрожавшие мелкой дрожью руки.

– Том, не знай я тебя так хорошо, я бы подумал, что ты пытаешься разрушить свой собственный бизнес. Но главная беда в том, что ты помешан на сценариях. Посмотри на нынешнюю ситуацию. Посмотри на мисс как-ее-там и на меня. Просто положи себе на лоб холодный компресс и посмотри!

Смуглое лицо мистера Хэкетта стало еще смуглее.

– Я все еще прикладываю усилия, чтобы не потерять с тобой терпения, Билл. Ты прекратишь ёрничать и выпустишь меня отсюда?

– Нет.

– Ты ведь понимаешь, что тебе больше никогда не будет светить здесь никакой работы?

– …Здесь никакой работы, – выдохнул Картрайт. Он глядел на продюсера сверху вниз значительно и мрачно. – И он угрожает мне этим! Да любому, кто теперь лишь заикнется со мной о кино, не поздоровится. С меня хватит! Снова работать здесь? Да я скорее выпью пинту[8] неразбавленной касторки. Я скорее подчинюсь и перечитаю «Желание». Но ведь наверняка найдется кто-то, кто не усомнится в справедливости моих суждений? Я взываю к вам, мисс как-вас-там. Разве вы не согласны со мной?

Строго говоря, мисс как-вас-там была с ним согласна. Однако сейчас был не тот момент, чтобы неотступно следовать логике.

– Вы взываете ко мне, мистер Картрайт?

– Да. Приниженно.

– Вы хотите услышать мое искреннее мнение?

– Будьте так добры.

– Ну, в таком случае, – сказала Моника, наморщив лоб, – все зависит от точки зрения. Я хочу спросить, являетесь ли вы продюсером с десятилетним стажем, или вы таковым не являетесь? Конечно, если вас распирает от собственной значимости и вы думаете, что, кроме вас, никто ничего не понимает, если каждый раз, когда кто-то обращается к вам с предложением, вы начинаете кукситься и устремляетесь в сад, чтобы полакомиться там червями… тогда к чему ваше резонерство?

Картрайт долго не отводил от нее тяжелого взгляда. А потом он изобразил перед дверью маленькое танцевальное па.

Откинув назад голову, мистер Хэкетт рассмеялся.

– Ну все, забудем об этом, – окончательно успокоившись и похлопав Картрайта по плечу, сказал он. – Я понимаю, что ты не со зла, старик.

– Я уверена, что не со зла, мистер Хэкетт.

– Конечно, Билл разрывает свой контракт примерно раз в неделю, но потом всегда возвращается.

– Не сомневаюсь.

– Однако мне действительно надо бежать. Что-то там случилось на площадке. Какая-то неразбериха, и кого-то чуть не убило. Никуда не годится. Билл, оставляю мисс Стэнтон на твое попечение. Вероятно, у нее есть желание посмотреть, что тут у нас имеется. Покажи ей все, а потом приведи в павильон три.

– Но мистер Хэкетт! – вскрикнула Моника, внезапно встревожившись. – Подождите! Пожалуйста! Одну минуту!

– Очень рад знакомству, мисс Стэнтон, – заверил ее продюсер, пожимая ей руку, после чего легонько толкнул Монику обратно на стул. – Надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество. Если у вас возникнут какие-либо вопросы, задавайте их Биллу. Уверен, у вас есть что обсудить. До встречи, Билл. Пока, пока, пока.

И дверь захлопнулась за ним.

3

После того как он вышел, они оба с минуту молчали. Потом Уильям Картрайт кашлянул и произнес:

– Мадам, не говорите этого.

– Не говорить чего?

– Не говорите, – пояснил Картрайт, – что бы вы ни собирались сказать. Что-то подсказывает мне, что, какой бы темы ни коснулся наш разговор, она наверняка станет предметом спора. Но одну вещь мне все-таки хотелось бы понять: вы действительно желаете, чтобы я провел вам небольшую экскурсию?

– Если вас это не слишком затруднит, мистер Картрайт.

– Хорошо! Тогда вы позволите задать вам еще один вопрос?

– Да, какой?

– Ну, – более доверительно начал Картрайт, – вы и правда видите черных жуков, что заползают мне за воротник? Вы заметили некие скрытые симптомы проказы, которую выявит тщательное медицинское обследование? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Я спрашиваю, потому что начинаю нервничать. С того самого момента, как я вошел сюда, вы испепеляли меня таким взглядом – даже не знаю, как его описать, – взглядом, исполненным какой-то болезненной ненависти, и это, должен вам признаться, мадам, меня расстраивает.

– Как интересно!

– Но разве это не так?

– Великодушно простите, – сказала Моника, поправляя юбку на своих чересчур красивых бедрах, с презрением, достойным самой Евы Д’Обрэй. – Мне бы не хотелось более обсуждать эту тему.

– А мне бы хотелось, черт подери! – прокричал Картрайт без всяких реверансов. – Ну будьте же разумны! Я ведь извинился, разве нет? Что мне еще сделать? Не рассчитывайте, однако, что я откажусь от своего мнения!

Моника ощутила дрожь.

– Да что вы? – процедила она. – Как это любезно! Это ужасно, ужасно щедро с вашей стороны!

– Да. И я вполне понимаю ваши чувства. Я могу сделать скидку на ваше оскорбленное честолюбие…

Ошеломленная, Моника откинулась на спинку стула и уставилась на Картрайта. Но она его не видела. Она видела лишь нечеткий силуэт сквозь повисший в воздухе, светящийся туман ненависти, что сгустилась у нее в мозгу, подобно дыму из бутылки, из которой освободили джинна. В полном ступоре, Моника не замечала, что ее юбка приподнялась, обнажив колени. Не замечала она и мрачного выражения циничной удовлетворенности с примесью раздраженного удивления на лице Картрайта.

– Скидку, – повторил он, подняв вверх руку, как первосвященник, – на ваше оскорбленное честолюбие. Но – разве вы не понимаете? – такого понятия, как совесть художника, никто не отменял.

– Действительно?

– Да. Мне неприятно это говорить, но ваш роман – дрянь. Это продукт незрелого ума, сосредоточенного исключительно на одной теме. Таких людей, как ваши Ева Д’Обрэй и капитан как-его-там, не бывает и быть не может.

Моника даже подскочила.

– А ваши нелепые убийства, – сверкнула она глазами на Картрайта, – бывают, не так ли?

– Моя дорогая юная леди, давайте не будем об этом спорить. Подобные вещи основываются на научных принципах, и они – нечто совершенно иное.

– Это тошнотворные, неумные штучки, далекие от реальности на тысячи световых лет. И написаны они так дурно, что меня от них воротит.

– Моя дорогая юная леди, – проговорил Картрайт мягко и несколько устало, – не кажется ли вам, что мы ведем себя как дети?

Моника взяла себя в руки, снова надев маску Евы Д’Обрэй.

– Боюсь, что да. Прошу вас, прежде чем я произнесу что-то, о чем пожалею, не будете ли вы так любезны показать мне то, что собирались? Если вы, конечно, говорили всерьез.

– А вы мне скажете, – упрямо произнес Картрайт, – почему вы меня так ненавидите?

– Ну в самом деле, мистер Картрайт!

– Прошу вас.

– Да в конце-то концов!

– Но ведь вы же ненавидите меня до глубины души, разве нет? – вопросил он, выпятив свою рыжую бороду.

– Боже, боже… – едва слышно сказала Моника. – А не льстите ли вы себе? Я об этом даже не особо задумывалась. Если вы спросите, испытываю ли я легкую неприязнь к вам, вашим манерам и вашей бор… я имею в виду, к вам в целом, то мне, боюсь, придется ответить – да.

– А вот у меня к вам неприязни нет.

– Простите?

– Я сказал, что у меня к вам неприязни нет, – прорычал Картрайт.

– Как интересно! – только и ответила Моника.

Жаль, что она его так презирала. Не прошло и часа, как силы зла взяли в кольцо студию «Пайнхэм» и Монике пришлось благодарить Уильяма Картрайта за то, что он спас ее от первого покушения на ее жизнь.

Глава третья

Невероятное смятение на киностудии

1

Еще прежде, чем миновал тот час, сама Моника начала жалеть, что так его презирала. Не будь она поразборчивее, ему бы, возможно, и удалось ввести ее в заблуждение, состроив из себя образец любезности и такта. К тому же он курил изогнутую трубку а-ля Шерлок Холмс – какая гадость!

– Но почему мы должны работать здесь? – поинтересовалась она. – Почему мы не в том большом здании с навесами?

– Потому что, – объяснил Картрайт, – «Альбион филмз» – не единственная здешняя компания. Имеется еще три других: «Рэйдиэнт пикчерз», «С. А. Г.» – американские компании – и «Вандэрфилмз», которая соорудила самую первую студию. Они арендуют съемочные павильоны и конторы так же, как и мы. Изначально эта территория являлась частным имением, где Старое здание служило господским домом, прежде чем Дега из «Вандэрфилмз» приобрел его. – На его лице промелькнуло едва уловимое выражение злорадства. – «Рэйдиэнт пикчерз» делает колоссальную картину на основе жизни герцога Веллингтона[9]. Я беседовал с Эронсоном, и если его версия битвы при Ватерлоо не станет шедевром на все времена, то я не виноват.

– Вот как? Полагаю, вы находите это остроумным?

Картрайт ухватился за прядь волос на своей голове и дернул за нее.

– Ладно, ладно. Простите! Давайте сменим тему, и поскорее!

Но Моника закусила удила:

– А не кажется ли вам это слегка инфантильным? Полагаю, вы бы поступали ровно так же и с мистером Хэкеттом, если бы он не платил вам деньги. В конечном счете с какой стати вам смотреть на мистера Хэкетта свысока?

– Ни с какой.

– И это очевидно, не так ли? Он-то как раз не напускает на себя важности. Направляясь сюда, я ожидала, что буду вынуждена преодолеть препоны в лице дюжины секретарей и, возможно, просидеть целый день в приемной, так с ним и не встретившись. Но нет. Он оказался на месте – такой открытый, и любезный, и человечный…

– Ну а почему бы ему таким не быть? Он ведь не какой-нибудь бронзовый божок.

– Не слишком ли вы язвительны?

– Послушайте, – сказал Картрайт. – Я бы хотел прояснить одну вещь. Работать здесь очень даже неплохо. В английском кино крайне мало всяких фокусов и мистики по сравнению с Голливудом. Люди не запираются в своих потаенных обителях, забаррикадированных целой армией секретарей. И все друг друга знают. От продюсеров до режиссеров, от режиссеров до актеров и от актеров до самых низов – они все тут. Они ходят друг к другу в гости, совместно проводят время и путаются под ногами. В основном – очень приличные люди. Некоторые из них даже умны. Только вот…

– Что?

– Увидите, – ответил Картрайт с толикой мрачного наслаждения.

Вряд ли Моника его услышала. Они вышли из бывшего господского дома под жаркие лучи солнца и теперь поднимались по широкому гладкому склону, покрытому зеленой травой, у изгиба озера.

Отдельные участки этого озера неоднократно исполняли роль то Темзы, то Сены, то Евфрата, то Гранд-канала в Венеции, то Босфора, а то и Атлантического и/или Тихого океана. В настоящий момент в нем явно находилась подводная лодка, поскольку Моника заметила унылую на вид палубу и рубку. Курсировавшая поблизости утка изучала их любознательным взглядом. Подальше, там, где озеро сужалось, над ним висел пешеходный мостик, который выходил на тропинку, ведущую куда-то в лес. Там же стояла большая доска с предупреждающей надписью: «ПРОХОД ЗА МОСТ ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЕН». Выше на холме, справа – на стороне, открытой для посетителей, – невзрачным задним фасадом высился над деревьями съемочный павильон. Посредине этого лесопарка красовался величавый георгианский особняк с белыми колоннами, возведенный так искусно, что с первого взгляда было даже не понять, что это всего-навсего остов. От его созерцания у Моники быстрее забилось сердце, и она почувствовала теплую волну упоения, будто оказалась в сказке.

Осмелев от этих ощущений, она решилась задать вопрос.

– Мистер Хэкетт упоминал… – начала она, но запнулась.

– Да?

– Он говорил что-то об актрисе по имени Фрэнсис Флёр. Вы с ней знакомы?

– Ф. Ф.? Да. А что?

– Ничего. Я просто спросила. Какая она? Приятная в общении?

Картрайт поразмышлял пару мгновений.

– Ф. Ф.? Ну, полагаю, что да. Вполне себе милая. – Он сделал паузу и, прищурившись, посмотрел на Монику. Его борода поблескивала на солнце, а взгляд был таким пронизывающим, будто он хотел пригвоздить им Монику к стене. Он собрался было что-то сказать, но потом передумал. Как бы невзначай он добавил:

– Вы видели ее на экране, полагаю?

– Пару раз.

– Она вам нравится?

– Она очень миловидная, – чопорно ответила Моника.

Хотя Моника предпочла бы умереть, нежели признать, что эфемерное присутствие Фрэнсис Флёр на экране вдохновило ее на создание образа Евы Д’Обрэй. Временами Фрэнсис Флёр становилась Евой Д’Обрэй, а Моника в своем воображении становилась ими обеими.

– Какая она? Она замужем?

– Она выходила замуж несколько раз, по-моему. Первую попытку она предприняла с неким лордом, когда снялась в музыкальной комедии.

– С лордом Роксбери-Бреном, – машинально произнесла Моника.

– Что-то в этом роде. Ее второй попыткой – более недавней и на данный момент последней – стал Курт Гагерн, или фон Гагерн.

Моника пристально взглянула на Картрайта:

– Но о нем я никогда не слышала!

– Услышите, – заверил ее тот. – Гагерн здесь восходящая звезда. Он был режиссером в «УФА»[10], прежде чем нацисты изгнали его из Германии. Классический ариец, аристократ до мозга костей, насколько мне известно. Но на родине у него карьера не задалась. Теперь он помощник режиссера у Ховарда Фиска на съемках «Шпионов в открытом море». Каким-то образом ему удалось так загипнотизировать адмиралтейство, что оно предоставило ему самые настоящие военно-морские атрибуты для натурных съемок в Портсмуте[11] и даже в Скапа-Флоу[12].

В голосе Картрайта звучали курьезные нотки, коих Моника не уловила. Во-первых, она была весьма раздосадована тем, что ее любимица вышла замуж без ее ведома. Во-вторых, они с Картрайтом уже успели, обойдя главное здание, приблизиться к его входу.

Внутри, где царила прохлада, Моника ощутила ожидаемую атмосферу спешки, ультиматумов и хлопающих дверей. Здание представляло собой некое подобие улья с длинными коридорами, вдоль которых, подобно каютам на корабле, бок о бок располагались тесные кабинеты. Казалось, что основным видом деятельности здесь было открывание и закрывание дверей. Люди проскальзывали в кабинеты, трещали пишущие машинки, стоял тяжелый запах краски. Из буфета вынырнул молодой посыльный, откусывающий кусочек от шоколадного батончика. Картрайт ступал по вытянутому просторному пассажу, напоминавшему застекленный мост Вздохов[13], который вел через насыщенные красками сады к съемочным павильонам в противоположной стороне.

Уходящий вдаль коридор с бетонными стенами, в которых эхом отдавался каждый звук, был бесконечным и напоминал Монике аэропорт. Из него открывались звуконепроницаемые двери в павильоны. Над дверью с номером три горела красная лампочка, предупреждавшая о том, что входить во время записи звука запрещено.

Кивком Картрайт велел Монике подождать, а сам прислушался с выражением бесовского лукавства в глазах к беседе двоих мужчин, что стояли посреди коридора.

Один из них был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.

– Смотрите, – говорил толстяк. – Эта сцена в бальном зале…

– Да, мистер Эронсон?

– Эта пирушка, – пояснил последний, – которую герцогиня Ричмонд закатывает накануне битвы при Ватерлоо…

– Да, мистер Эронсон.

– В общем, я только что посмотрел отснятый материал. Это никуда не годится. Не хватает пылкости.

– Но мистер Эронсон…

– Значит, смотрите, – перебил его толстяк. – То, что нужно, – это песня в исполнении Эрики Муди. Люк Фитцдэйл только что выдал одну темпераментную вещицу. Вот так мы и сделаем, ясно? Герцог Веллингтон говорит: «Леди и джентльмены, сегодня у нас для вас большой сюрприз», – ясно? Тогда герцогиня Ричмонд садится за пианино и поет.

– Но я, честно говоря, не думаю, что она бы так поступила, мистер Эронсон.

– Не думаете?

– Нет, мистер Эронсон.

– Но именно так она и поступит в этой картине. И кстати, еще в одном эпизоде песня будет к месту. Она споет снова перед битвой, чтобы приободрить войска. Я все продумал. Герцогиня Ричмонд…

Красная лампочка над дверью погасла.

– Входите, – сказал Картрайт.

Постучав трубкой о стену, он вытряхнул из нее пепел и подтолкнул Монику вперед себя в темноту.

2

Изнутри павильон очень напоминал амбар – гигантский амбар, раскинувшийся на площади примерно в половину акра[14]. Как в амбаре, там было мало света и полно всякого хлама. Высотой он был около ста футов[15]. Его наполняли бесчисленные звуки: шаги, лязг тянущихся по полу железных проводов, скрежет пилы, приглушенные голоса. Хотя передвигающихся в пространстве павильона людей было много, двигались они словно тени. Источники мертвенно-бледного света – все очень далекие, ни один из которых, казалось, не был направлен туда, куда мог упасть ваш взгляд, – испускали блеклое голубоватое излучение, сливавшееся с отблесками солнца, проникавшими из-под крыши.

Чего тут только не бывало: сооружались дома, разбивались сады, творились кошмары – возводились и разрушались, творились и рассеивались.

Моника, локоть которой крепко сжимал Картрайт, ступала осторожно, чтобы случайно ни на что не натолкнуться в этом погруженном в полусумрак мире. Выкрашенные черной краской деревянные брусья, которые выглядели неубедительно в качестве стройматериала для уже разобранной тюрьмы, были уложены штабелями у одной из стен. Моника с Картрайтом прошли мимо гостиничной кухни и пролета Вестминстерского моста. Они пересекли улицу в пригороде, где главным строением являлся дом врача-убийцы из произведения Уильяма Картрайта: абсолютно утилитарная конструкция от первого выкрашенного серым кирпича снаружи до последней деревяшки внутри. Улица была окутана сизым светом и выглядела запущенной и жуткой. Монике казалось, что они успели преодолеть уже несколько миль[16], пробираясь через эти дебри, когда впереди наконец послышался приглушенный шум голосов и на противоположной стороне вырос столп яркого света.

– Тишина, пожалуйста! – выкрикнул кто-то. – Тишина!

– Вот она, – сказал Картрайт.

Они глядели, будто из глубины темной сени, в спальню каюты класса люкс на борту океанского лайнера. А в центре каюты, в золотистом вечернем платье с большим вырезом, над которым вздымались во всей красе плечи, стояла Фрэнсис Флёр.

Щемящая яркость софитов делала каждый оттенок цвета более живым, а каждую деталь более рельефной. Стены с бело-розовой обшивкой, белоснежная драпировка мебели, красного дерева окантовка иллюминаторов – все сияло и поблескивало. Туалетные принадлежности на трюмо, казалось, были изготовлены из чистого золота. Белизна двери ослепляла, даже лампа и графин с водой на ночном столике сверкали. Грим Фрэнсис Флёр – кремового оттенка кожа с оранжево-золотыми бликами – контрастировал с ее миндалевидными глазами и густыми черными волосами. Лицо у нее было широкое, с довольно высокими скулами, безразлично-безмятежное, а брови выглядели так, будто их нарисовали на промасленном шелке.

– Осторожнее – провод! – процедил Картрайт, подхватив Монику, которая споткнулась и чуть не упала; как только они вошли в павильон, она поднялась на цыпочки и больше и не опускалась. – Переступайте сюда. Тсс!

– ТИШИНА, ПО-ЖА-ЛУЙ-СТА!

Все шорохи стихли. На грани света вырисовывались силуэты, мелькали, словно призраки, лица, проглядывали напоминавшие марсианский пейзаж очертания съемочного оборудования.

– Мотор!

Дважды тихонько звякнул колокольчик. Молодой человек в свитере, с небольшой квадратной доской в руках, сделал шаг вперед и, держа ее перед камерой, проговорил:

– «Шпионы в открытом море». Сцена номер тридцать шесть. Дубль два.

Закрепленная на пружине нижняя планка хлопушки отрывисто клацнула. Молодой человек отступил назад. И Фрэнсис Флёр ожила.

Пышная красавица-брюнетка, казалось, пребывает в нерешительности. Это отражалось на ее лице. Она повела своими гладкими плечами, оттененными золотистым лифом, и перевела взгляд на дверь. Затем нажала на кнопку звонка.

С быстротой, неведомой ни на одном океанском лайнере со времен Ноева ковчега, на ее вызов откликнулась горничная.

Горничная, разумеется, оказалась личностью сомнительной. Она была женщиной средних лет, с суровым взглядом и зловещей ухмылкой. Любой агент секретной службы, завидя этот «циферблат», тут же спрятал бы все бумаги под замок и уселся бы их караулить с пистолетом в руке.

– Вызывали, мадам?

– Да. Вы доставили мое сообщение мистеру Ди Лэйси?

– Да, мадам. Мистер Ди Лэйси будет здесь с минуты на минуту.

– Снято! – тихо прозвучал какой-то другой голос.

И все остановилось.

В первое мгновение Монике подумалось: что-то пошло не так. Однако ни Фрэнсис Флёр, ни коварная горничная, ни кто-либо другой явно ничего необычного в происходящем не замечали. Они просто ждали. Коварная горничная, надо признать, явно пребывала в состоянии нервозности на грани слез. Во всем остальном эта сцена напоминала замедленную съемку.

После довольно продолжительной паузы, во время которой в полутьме, видимо, согласовывались какие-то детали, на площадке показался высокий человек с седой и изрядно поредевшей шевелюрой. Он был весьма задумчив. На нем был скромный твидовый костюм, пуловер нежной расцветки и огромные ботинки, предназначенные для хождения по сельским дорогам. Свет бликовал в стеклах его легкого пенсне и на его высоком лбу. Монике доводилось видеть его фото, поэтому она сразу узнала в нем режиссера Ховарда Фиска.

Что мистер Фиск сказал двум актрисам, осталось загадкой. Если и был в нем какой-то изъян, то заключался он в том, что расслышать режиссера было практически невозможно. На расстоянии больше шести футов обладателю даже самого острого слуха было проблематично уловить хотя бы одно слово из того, что он говорил. Для Моники, которая ожидала, что Фиск будет кричать в рупор так, что с павильона снесет крышу, это явилось шоком.

Он, однако, жестикулировал. Он погладил коварную горничную по спине, и казалось, что обращается он к ней ласково. С Фрэнсис Флёр он обменялся задушевными фразами, произнесенными полушепотом. Пару раз их беседа прерывалась, и во время долгих пауз Фиск задумчиво оглядывал съемочную площадку, словно погружаясь в медитацию. Наконец он кивнул, улыбнулся актрисам, взмахнул рукой и вышел из кадра.

Моника с облегчением выдохнула.

– «Шпионы в открытом море». Сцена номер тридцать шесть. Дубль три.

Коварная горничная появилась вновь.

– Вызывали, мадам?

– Да. Вы доставили мое сообщение мистеру Ди Лэйси?

– Да, мадам. Мистер Ди Лэйси будет здесь с минуты на минуту.

– Снято!

Мистер Фиск вышел на площадку. На этот раз он задержался на ней гораздо дольше.

– «Шпионы в открытом море». Сцена тридцать шесть. Дубль четыре.

Коварная горничная появилась вновь.

– Вызывали, мадам?

Моника не сдержалась.

– Почему же они не продолжают? – зашептала она. – Зачем они снова и снова переснимают этот крошечный эпизод?

– Тсс! – прошипел Картрайт.

– Но сколько дублей они еще будут снимать?

На этот вопрос ответила сама коварная горничная. Нервозность коварной горничной все усиливалась. Когда ее в шестой раз спросили, доставила ли она сообщение мистеру Ди Лэйси, она потеряла самообладание, выпалила: «Нет!» – и дала волю слезам.

Удалось уловить, что мистер Фиск объявил короткий перерыв.

3

– Ну? – полюбопытствовал Картрайт. – Как вам понравилось?

– Это самое чарующее зрелище, что я когда-либо наблюдала.

– Вот! А вы, случайно, не заметили здесь ничего странного?

– Странного?

Моника уставилась на него. Съемочная группа начала расходиться. Передвижная звукозаписывающая установка загромыхала, отчего лучи софитов задрожали: некоторые из них уже успели погасить. Уильям Картрайт в нерешительности переводил взгляд из стороны в сторону и будто втягивал носом насыщенный запахом пороха воздух. В зубах он вновь сжимал свою изогнутую трубку – пустую. Вид у него был довольно серьезный.

– Странного, – повторил он, отчего трубка завихляла. – Во-первых, хотя мне и случалось видеть, как люди впадают в истерику, имея веские на то причины, я даже не предполагал, что такое может произойти со старухой Макферсон. – Он кивнул в сторону коварной горничной, которая все еще стояла на площадке, утешаемая Ховардом Фиском. – Что-то витает в воздухе. Половина здешнего персонала на взводе. И мне бы хотелось знать, в связи с чем.

– А это не игра вашего воображения?

Мисс Фрэнсис Флёр царственной походкой покинула площадку. Теперь она сидела на складном стуле недалеко от них, прямо за всякого рода софитами. Она пребывала в одиночестве, если не считать прислуги (на сей раз настоящей горничной) в чепце и фартуке, которая поправляла ей грим. Фрэнсис Флёр не проявляла ни единого признака нервозности: ее спокойствие казалось абсолютным и нерушимым. Пока Ховард Фиск произносил свои монологи, она лишь кивала, улыбалась и играла очередной дубль. По всей видимости, ее вообще ничто не тревожило.

– Во-вторых, – продолжал Картрайт, – это неестественно. Здесь не так много людей.

– Вы называете это «не так много»?

– Именно. Не говоря уже о массовке с непременной толпой гостей, друзей, компаньонов и приспешников. Взгляните. Здесь почти безлюдно. Кроме вас, Ф. Ф., Макферсон и прислуги Ф. Ф., других женщин нет. Я даже не вижу помощницы режиссера – что совсем уж невероятно. Что-то явно не в порядке.

– Все же…

– А может, ничего такого и нет. Интересно, однако, куда подевался Том Хэкетт? Как бы то ни было, вот она – ваша Ф. Ф., собственной персоной. Хотите с ней познакомиться?

– Очень. Я как раз размышляла: стóит ли?

– Почему бы и нет?

Моника поддалась порыву откровенности:

– Я иногда задавалась вопросом: не окажется ли она ужасной занудой? Однако она такой не выглядит.

– Она такой и не является… Фрэнсис!

Прервав созерцание пустоты, пышная брюнетка повернула голову и улыбнулась. Она словно вернулась к жизни ровно так же, как делала это перед камерой.

– Фрэнсис, позволите представить вам вашу большую поклонницу. Мисс Стэнтон – мисс Флёр.

– Очень приятно, – тепло улыбнулась мисс Флёр, обнажая прекрасные зубы.

Улыбка преобразила ее. Однако Фрэнсис, если можно так выразиться, не включала ее, как лампочку. Обаяние актрисы, ее улыбка были абсолютно неподдельными: ей нравилось нравиться, и, когда ей демонстрировали восхищение, она получала от этого удовольствие, а в ответ вы физически ощущали излучаемое ею свечение.

– Мисс Стэнтон, – пояснил Картрайт, – займется кое-какой работой под началом Тома Хэкетта. Кстати, именно эта молодая леди – автор «Желания».

Фрэнсис Флёр оторвала взгляд от своих покрытых алым лаком ногтей и подняла глаза. До сих пор она казалась приветливой, но безразличной. Теперь же выражение ее лица слегка изменилось. Она внимательно посмотрела на Монику:

– А не…

– Да, – твердо сказал Картрайт.

– Действительно? Как я рада с вами познакомиться! Знаете, это ведь моя следующая роль.

Моника глядела на нее как завороженная.

– Роль Евы, – пояснила мисс Флёр. – Не из райского сада, а из вашей книги. Присаживайтесь, будьте любезны, поближе. Нам нужно поговорить. Элинор, принесите стул для мисс Стэнтон.

Элинор не заставила просить себя дважды. Монику усадили так, чтобы мисс Флёр могла ее рассмотреть на свету. Вообще-то, «Желание» она не читала, однако попросила своего мужа зачитать ей вслух самые лучшие отрывки, и в ней проснулся интерес. Она с любопытством окинула Монику оценивающим взглядом. Ход ее мыслей был неочевиден.

– Вы здесь впервые? – спросила она. – Надеюсь, вам все тут нравится. Я получила такое удовольствие от вашей книги… – Она посмотрела на Монику с еще бóльшим любопытством.

– Ужасно приятно от вас это слышать.

– Ну что вы, – усмехнулась Фрэнсис Флёр. – Мой супруг – барон фон Гагерн – тоже в восторге от нее. Он выбирает все роли для меня. Вы должны с ним познакомиться. Курт! Курт! – Она обернулась. – Куда же запропастился Курт? Это на него совсем не похоже – вот так исчезать. Вы его не видели?

– Нет, – ответил Картрайт. – Не видел я и Тома Хэкетта, хотя он должен быть где-то здесь.

Они обменялись мимолетными взглядами. Взор Фрэнсис Флёр был очень выразителен.

– В таком случае, – продолжила она, – мисс Стэнтон в первую очередь необходимо познакомиться с Ховардом. Ховард! Не подойдешь ли на минутку?

Режиссер в последний раз сжал плечо коварной горничной, которая вытирала глаза. Казалось, Фиску в значительной степени удалось ее ободрить. Затем он тяжелым шагом двинулся в их сторону в своих безразмерных ботинках. Вблизи он напоминал почтенного доктора или ученого. Подходя к ним, он потирал руки, а на его губах играла удовлетворенная улыбка. С расстояния трех футов его мягкий голос уже можно было расслышать.

– Ну что ж, мы продвигаемся, – доверительно произнес он. – Да, мы действительно продвигаемся. – Фиск призадумался. – Один из этих дублей наверняка сгодится. Да и Энни Макферсон чувствует себя гораздо лучше.

– Ховард, разреши представить тебе новую сценаристку.

Мистер Фиск вышел из состояния задумчивости.

– Ах да, специалистка из Голливуда. Хэкетт об этом упоминал. Приятно познакомиться, – сказал он, обхватывая руку Моники своей широкой лапой и сияя улыбкой. – Надеюсь, наш английский стиль жизни не покажется вам чересчур заторможенным.

– Нет, – медленно и четко произнес Картрайт. – Это другой человек. Мисс Стэнтон написала «Желание». У нее пока нет опыта работы в кино.

Мистер Фиск погладил Монику по руке.

– Вот как? Тогда мы вам еще больше рады. Вы смотрели, как мы снимаем дубли? Как они вам показались?

– Ей показалось, что на эти дубли ушло чертовски много времени, – ответил Картрайт с нарочитой бестактностью.

Чувствуя жар и будучи не в силах произнести ни слова, Моника жаждала вцепиться ему в бороду и как следует дернуть за нее. Ее смятение было тем ужаснее, что и Фрэнсис Флёр, и Ховард Фиск улыбались ей. Ее разум кипел от несправедливости происходящего. Она вдруг почуяла недюжинную проницательность за стеклами пенсне мистера Фиска.

– Не следует путать терпение с некомпетентностью, – заметил Монике режиссер. – К сожалению, первое требование здесь – это терпение. И второе тоже. – Он помолчал, раздумывая. – И третье. Кроме того, во время репетиции произошла неприятная штука.

– Да? – вмешался Картрайт. – Поэтому Том Хэкетт сказал нам, что случилась какая-то неразбериха и кого-то чуть не убило?

Мистер Фиск изумился. Он все еще поглаживал Монику по руке, отчего та начала испытывать неловкость.

– Ну вот еще! Ничего подобного. Просто чье-то глупое разгильдяйство. На этот раз я реквизиторам спуску не дам.

– Но что же произошло?

На лице режиссера промелькнула тень смущения. По-прежнему не отпуская руки Моники, он повернулся и кивнул в сторону съемочной площадки:

– Видите тот графин? На прикроватном столике. Вон там – прямо около двери.

– Да.

Хотя сейчас освещение было менее ярким, однако насыщенные цвета каюты по-прежнему делали ее похожей на видовую открытку. Они вновь обратили внимание на сверкающий чистотой графин на столике возле кровати.

– Ничего трагического не произошло, к счастью. Хотя Энни Макферсон и испытала шок, поскольку находилась ближе всех. Мы репетировали на площадке, и я разъяснял задачу Фрэнсис и Энни. Ума не приложу, как такое могло случиться…

– Продолжайте!

– В общем, я ходил по площадке, что-то там объяснял… Мы разговаривали с Гагерном, я отступил назад, и тут он говорит: «Осторожно!» Я натолкнулся на этот столик возле кровати, и он опрокинулся. Послышалось какое-то шипение – довольно неприятное. Графин упал на кровать, к сожалению. Целый кусок одеяла, и простыни, и даже матрас стали сморщиваться, пучиться и как бы выгнивать, словно осиные ходы в яблоке. Графин был наполнен не водой. В нем было купоросное масло – серная кислота.

Глава четвертая

Роковая роль переговорной трубки

1

– Серная кислота? – повторил Картрайт.

Он извлек изо рта пустую трубку. На его лице было выражение, расшифровать которое Моника не могла.

– Позвольте уточнить, – сказал он. – Вы полагаете, что это оплошность реквизиторов?

– Конечно.

– Так… Один реквизитор говорит другому: «Слушай-ка, Берт. По поводу графина. Водопроводного крана нет, так что наполни его серной кислотой – цвет тот же самый». Боже правый!

– Вы не знаете фактов.

– И каковы же они?

– Тсс! – почти просвистел режиссер в попытке повысить голос. Отпустив руку Моники, он обратился к ней в доверительном тоне: – Прямо беда с этими писателями, мисс Стэнтон. В частности, с Картрайтом. Всё… – он жестами изобразил взлетающий воздушный шар, – раздувается. Картрайт заподозрит хитроумный замысел отравления, даже когда кто-то съест незрелое яблоко и пожалуется на колики в животе. Однако мы должны быть благосклонны: такая уж у него профессия. – Фиск смерил нарушителя спокойствия снисходительным взглядом. – На что вы намекаете, молодой человек? Что это был злой умысел?

– А вы как думаете?

В глазах Фиска искрилось лукавство.

– Знаю-знаю. Вас очень влекут тайны. Тут что-то нечисто: кто-то – по ходу съемки – должен был наполнить стакан серной кислотой и выпить ее, перепутав с водой. Кому-то следовало сделать так, чтобы кислота пролилась на него или чтобы ему брызнули ей в лицо. Таков ход ваших мыслей?

Фрэнсис Флёр поежилась. За все это время она не шевельнулась, а взгляд ее был направлен внутрь себя. Подняв руку, она провела ею по своим густым и блестящим черным волосам, которые были уложены на прямой пробор и спускались тяжелыми локонами вдоль щек. Затем кончиками пальцев она коснулась лица.

Этот жест наводил на размышления. Она вновь поежилась.

Ховард Фиск усмехнулся.

– Обратитесь к фактам, молодой человек, – твердо сказал он. – Графин в этой сцене вообще не фигурировал.

– То есть?

– Именно то, что я говорю: никто не должен был пить воду. Никто не должен был наполнять стакан водой. И в целом никто не должен был касаться графина и вообще подходить к столику. Понимаете?

– Хм…

– Графин был всего лишь предметом реквизита. В обычных обстоятельствах его бы убрали при смене декораций, опустошили бы и поставили на полку. Чистейшая случайность, что я по своей неуклюжести, в чем каюсь, опрокинул столик. Отлично! Я знаю, что у вас богатое воображение, друг мой. За это я вами и восхищаюсь. Но – увы и ах! Предположим, что кто-то поставил туда графин с его содержимым из злого умысла. Предположим, что кто-то сознательно задумал совершить черное дело. Какой же был смысл в том, чтобы ставить пинту серной кислоты туда, где она никому не могла бы нанести ущерба?

Наступила тишина.

Ховард Фиск стал еще больше похож на почтенного доктора, излагающего свою теорию. От уголков его глаз под стеклами пенсне разбегались неглубокие морщинки. Он положил свою ладонь на плечо Моники, и от его твидового пиджака пахнуло одеколоном.

– И как же вы в результате поступили?

– Как мы поступили? Мы распорядились заменить матрас и продолжили, – простодушно сказал режиссер.

– Нет. Я имею в виду не это. Неужели никто не проявил ни малейшего любопытства по поводу того, как кислота туда попала? Вы не пытались это выяснить?

– Ах это. Да, по-моему, Гагерн пытался. – Он вытянул шею, как журавль. – Гагерн из-за этого расстроился. Не знаю, что ему удалось выяснить. А Хэкетт, примчавшись сюда, сразу сделал свои выводы: это не человек, а просто ураган какой-то. Он полагает, что речь идет о диверсии.

– О диверсии?

– Да. «Шпионы в открытом море», – пояснил режиссер Монике, – носят довольно радикальный и, надеюсь, действенный антифашистский характер. Хэкетт вроде как считает, что некий приверженец нацистской идеологии мог попытаться вставить нам палки в колеса. Какое там! Разве так устраивают диверсии? Но что касается меня, я не хочу, чтобы они беспокоились. Да и тревожить дам нам ни к чему, верно? – Он подмигнул Фрэнсис Флёр. – Не спеша. Аккуратно. Потихоньку! Вот как надо действовать. Уверяю вас, что нет никакой проб…

Раздался резкий голос:

– Ховард! Билл! Подойдите сюда, пожалуйста!

Голос принадлежал мистеру Хэкетту. Он стоял возле съемочной площадки. На его смуглом лбу блестели капельки пота, а курчавые черные волосы были взъерошены.

– Итак! – вступил в разговор Картрайт. – Вы, конечно, можете утверждать, что графин, в котором под видом воды плещется самая смертоносная кислота, известная химии, – это всего лишь курьезная оплошность реквизиторов. Но я все же позволю себе в этом усомниться. Держу пари, что дела и правда плохи и Том Хэкетт обнаружил труп. Идемте. Позволите нам ненадолго отлучиться? Фрэнсис, оставляю мисс Стэнтон на ваше попечение.

Моника проводила их взглядом. Из задумчивости ее вывел голос Фрэнсис Флёр:

– Вам не нравится Билл Картрайт, дорогая?

– Что… простите?

– У вас было такое выражение лица… Определенно убийственное, – сказала мисс Флёр с неподдельным интересом. – Он вам не нравится?

– Я его ненавижу.

– Но почему?

– Давайте не будем об этом. Я… Мисс Флёр, вы действительно будете играть Еву Д’Обрэй?

– Полагаю, да. Если ее вообще кто-то будет играть.

– Вообще кто-то?

– Ну, мой муж говорит, что, если случится война, это очень плохо отразится на кинобизнесе. Он говорит, что Гитлер вступил в альянс с русскими, что тоже очень плохо. И не обращайте внимания на Ховарда. Между нами говоря, здесь происходит нечто странное.

– Вы имеете в виду кислоту?

– И ее тоже. И кое-что еще.

– Но вы разве совсем не встревожились, когда кислота пролилась?

– Дорогая, – проговорила мисс Флёр, – на театральных подмостках мною даже как-то стреляли из пушки. Это одна из тех вещей, что от вас ждут мужчины. И они крайне раздражаются, если вы этому противитесь. Так что лучше делать то, о чем вас просят. А в одном из представлений Блинкенсопа меня заставили нырнуть в чем мать родила в стеклянный резервуар глубиной тридцать футов. К тому моменту, как шоу сняли с репертуара, меня преследовала жуткая мигрень. Но купоросное масло – брр! Нет!

– Значит, вам не нравится роль? Я имею в виду Еву Д’Обрэй.

– Роль замечательная. Элинор, не подадите мне зеркало?

– Знаете, я написала ее для вас.

Фрэнсис Флёр застыла с зеркалом в руках и откинула голову назад, изучая отражение своих накрашенных темно-красной помадой губ.

– Знаете, я думала, она вам подойдет.

Мисс Флёр вернула зеркало прислуге. В ее глазах цвета темного янтаря под бархатистыми веками и тонкими ниточками бровей появилось выражение любопытства.

– Что-то в ней есть от меня, – признала она, поразмышляв. – Подумать только, как вы угадали! И подумать только, как вы узнали… сколько вам лет? Девятнадцать?

– Двадцать два!

Ее собеседница понизила голос:

– Тогда я вам кое-что скажу. Я…

Услышать продолжение Монике было не суждено. Фрэнсис Флёр, наклонив корпус вперед, бросила случайный взгляд за спину Моники в противоположную сторону съемочной площадки. Выражение ее лица едва ли изменилось, да и голос тоже. Она так плавно перешла к следующему предложению, будто говорила все на ту же тему:

– Не сочтите за грубость, но я должна идти. Мне нужно немедленно разобраться с одним делом. Вы же понимаете? Было очень приятно с вами поболтать. Обязательно продолжим нашу беседу в другой раз – и очень скоро. Мне просто необходимо выяснить у вас некоторые детали, если вы понимаете, о чем я. Сейчас, однако… ну, вы же знаете. Конечно, Элинор! Идемте со мной.

Фрэнсис Флёр вспорхнула со стула, великолепная в своем золотистом платье, всколыхнув воздух тонким ароматом парфюма. Улыбнувшись несказанно сладкой улыбкой, словно обращенной к зрителям, она жестом велела прислуге следовать за ней и упорхнула, оставив Монику с таким чувством, будто она умудрилась сболтнуть что-то лишнее.

2

Получается, она выглядит всего на девятнадцать лет?

Уф!

Придвинув поближе соседний стул носком туфли, Моника Стэнтон зацепилась каблуками за его перекладину, поставила локти на колени, оперлась подбородком на кулаки и погрузилась в раздумья.

Больше всего ей хотелось произвести впечатление на Фрэнсис Флёр, представ перед ней умудренной жизненным опытом дамой – проницательной и пресыщенной, – которая могла бы украсить собой мраморные скамеечки в Древнем Риме. Это стало ее целью – в такой мере, что она едва улавливала смысл произносимых вокруг нее слов. А в результате ее приняли за девятнадцатилетнюю, хотя ей было уже двадцать два, а в душе она вообще надеялась, что выглядит на двадцать восемь.

Все звуки в этом полутемном гулком амбаре пролетали мимо ее ушей. Рядом с ней прошел бутафор с большим зеркалом в руках. Перед Моникой возникло ее собственное отражение: водруженные на перекладину стула каблуки, подбородок на сжатых кулаках и возмущенно изогнутый рот. Ее взору предстали светлые волосы со стрижкой удлиненное каре, широко посаженные глаза серовато-голубого оттенка, короткий нос и полная нижняя губа, строгий серый костюм и белая блузка – полная противоположность беззастенчивым чарам богини грома. В результате этого наблюдения Моника состроила зеркалу гримасу, смахивавшую на выражение презрения в пантомиме, такую жуткую, что бутафор, который смотрел прямо в ее невидящие глаза и работал не покладая рук уже целый день, возмутился. И он имел на то все основания.

Фрэнсис Флёр, видимо, посчитала ее полной дурой.

Но все же у Моники возникло какое-то не совсем понятное ощущение, что с Фрэнсис Флёр что-то не так.

Моника не могла определить, что ее смущает. Не то чтобы она разочаровалась – отнюдь нет. Нет! Мисс Флёр была, несомненно, красива. И очень любезна. Разве она могла кому-то не нравиться? И все же Монике, разум которой функционировал даже в ее нынешнем очарованно-потерянном состоянии, показалось, что мисс Флёр не особо умна.

Кроме того, Монике, которая являлась любительницей Древнего Рима, показалось, что мисс Флёр не вписывается в ту эпоху. Эта ее фраза «мой муж говорит…» соскользнула с языка актрисы c непринужденностью, свидетельствовавшей о том, что она употребляет ее регулярно. В этом плане слух у Моники был крайне острый, поскольку высказывания мисс Флосси Стэнтон состояли почти исключительно из таких оборотов, как «мой брат говорит» или «как я и говорила моему брату». Но справедливости ради: не то чтобы Моника ожидала, что в жизни вне экрана мисс Флёр будет декламировать блистательные эпиграммы, возлежать в окружении голубок и придворных и призывать к уничтожению христиан, что, как известно всякому кинозрителю, являлось единственным занятием любого древнего римлянина. Однако тут первую скрипку играли ощущения, а также инстинкты, подкрепленные знаниями. Вот Моника и ощутила, что мисс Фрэнсис Флёр не обладает истинным римским духом.

В то время как этот отвратительный Картрайт, с другой стороны…

– Мисс! – раздался голос позади нее. – Мисс Стэнтон!

Она его не услышала.

Перед ее внутренним взором стоял Картрайт, в римской тоге, со своей шерлок-холмсовской трубкой во рту и рукой, поднятой вверх, перед тем как изречь назидание. Моника откинулась на спинку стула и в голос рассмеялась – впервые с начала дня.

Кесарю кесарево: Картрайт в качестве древнего римлянина выглядел бы совсем недурно. Он бы до хрипоты спорил с квиритами[17] и ночи напролет объяснял бы, почему чья-нибудь эпическая поэма – дрянь. Если бы он только сбрил эту поблескивающую на солнце, собирающую пылинки, крайне комично выглядевшую бороду!

Голос сбоку от нее прозвучал более настойчиво:

– Прошу вас, мисс!

Моника спустилась с Палатина[18] и обнаружила возле себя юного посыльного с сияющим лицом и не менее сияющими пуговицами, который теребил ее за рукав. Завладев наконец ее вниманием, юнец расправил плечи и произнес нараспев:

– Мистер Хэкетт спрашивает, не будете ли вы любезны пройти со мной?

– Да, конечно. Куда?

– Мистер Хэкетт спрашивает, – свиристел посыльный с видом старшины в миниатюре, – не пройдете ли вы к нему в действующий дом на восемнадцать восемьдесят два? В заднюю комнату.

– Куда?

– Это площадка, мисс. Я покажу вам.

Он зашагал вперед с выгнутой колесом грудью и двигая руками в такт ходьбе. Моника огляделась. Поблизости не наблюдалось ни Картрайта, ни Хэкетта, ни Фиска, ни кого бы то ни было другого из знакомых ей людей. Звукорежиссерская и операторская группы собирали свое оборудование и расходились. От этого у Моники возникло ощущение смутной тревоги.

Она припустила вслед за посыльным, которого она определенно уже где-то видела раньше, хотя и не могла вспомнить, где конкретно. Он вел ее вдоль прохода между длинными рядами полотняных задников, которые источали затхлый запах, обратно к двери съемочного павильона. Было темно, если не считать подсвеченных часов на стене, стрелки которых показывали начало шестого. Под часами стояли двое.

Часы неярко освещали их головы. Один был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках, с весьма изысканной манерой выражаться.

Проходя мимо, Моника расслышала их голоса.

– Смотрите, – говорил толстяк, – эта наша батальная сцена.

– Да, мистер Эронсон?

– Она никуда не годится. В ней недостаточно женского. Вот что я хочу, чтобы вы сделали: я хочу, чтобы герцогиня Ричмонд была на поле боя бок о бок с герцогом Веллингтоном.

– Но герцогиня Ричмонд вряд ли могла бы оказаться на поле боя, мистер Эронсон.

– Боже! Вы мне будете объяснять? Нам нужно сделать так, чтобы это выглядело правдоподобным, иначе зрители не клюнут. Вот как мы поступим. Все остальные офицеры пьяны, понимаете?

– Кто именно, мистер Эронсон?

– Офицеры герцога Веллингтона. Они кутили в компании французских дамочек, понимаете? Сделайте, кстати, несколько кадров. И они все пьяны как сапожники.

– Но, мистер Эронсон…

– Тут входит герцогиня Ричмонд и видит их всех валяющимися на полу, понимаете? Они так набрались, что даже пошевелиться не могут. И ей страшно, потому что один из них – ее брат, понимаете? Тот, который служит офицером в Бенгальском уланском полку. Улавливаете? Она опасается, что герцог Веллингтон рассердится, если обнаружит, что ее брат напился до поросячьего визга накануне битвы при Ватерлоо. Верно я говорю? Герцог учинил бы тогда жуткий скандал, так?

– Да, мистер Эронсон.

– Вот. А герцогиня Ричмонд, понимаете ли, должна спасти честь семьи. Поэтому она надевает форму своего брата и седлает его лошадь. Дым стоит коромыслом, так что никто не замечает разницы. Как вам? Потрясающая идея, разве нет?

– Нет, мистер Эронсон.

– Вам не нравится?

– Нет, мистер Эронсон.

– Она вам кажется дрянной?

– Да, мистер Эронсон.

– Однако именно так герцогиня и поступит в картине. Смотрите: герцогиня Ричмонд…

– Простите, – сказала Моника, проскальзывая мимо них.

Сохраняя самообладание, она следовала за юным посыльным вдоль прохода. Однако при виде тех двоих она лишний раз убедилась, что действительно где-то уже видела посыльного раньше и это «где-то» было связано с ними.

Посыльный, подражая автомобилистам, изобразил жест поворота, резко взял влево и завел ее в помещение, напоминавшее вытянутую пещеру. Вдали, у двери в павильон, Моника увидела, как из него выходит небольшая группа работников, и услышала, как звякают настенные часы. Она испытывала смесь тревоги и надежды, что не останется здесь в полном одиночестве.

Нагнав посыльного, она резко сказала:

– Послушайте меня! Где мистер Хэкетт?

– Не знаю, мисс, – ответил юнец, стремительно поворачивая голову, будто находился на учебном плацу, и так же стремительно возвращая ее в исходное положение.

– Но вы же говорили, что он передал вам сообщение для меня?

– Информационная доска, мисс.

– Что?

– Информационная доска, мисс.

– А куда, вы говорили, мы идем? В действующий дом на площадке восемнадцать восемьдесят или что-то в этом роде?

– Она называется восемнадцать восемьдесят два, – апатично поделился информацией посыльный, – потому что это время действия фильма. Это был костюмный фильм. О враче, который оказался убийцей. Вот, мисс. «Альбион филмз» к вашим услугам. Хорошего дня.

Тогда Моника узнала вытянутую темную площадку, на которой они стояли. Это была как раз та улица в пригороде, воспроизведенная в стенах павильона для съемок фильма по рассказу Уильяма Картрайта. Последний показывал ее Монике не далее как полчаса назад. С близкого расстояния она выглядела реалистично и весьма пугающе. Улица, с обеих сторон которой выстроились дома, была вымощена булыжником из какого-то сероватого гипсового состава. Хотя большинство домов представляли собой лишь бутафорские фасады, один из них – тот, в котором жил врач, – был выстроен и обставлен целиком.

Стоящие поодаль фонари отбрасывали на крыши домов тусклый свет, отчего окна на верхних этажах мерцали, а серые фасады приобретали синеватый оттенок. Внизу стояла такая темень, что Монике приходилось двигаться на ощупь. Кругом не было слышно ни звука. Под «действующим», видимо, подразумевался дом врача. Маленький и низенький, с фасадом из серого камня и полукруглыми окнами наверху и внизу, он напоминал кукольный дом. Отделанные рюшем кружевные занавески на окнах были целомудренно задернуты. Возле двери со старомодным шнурком звонка и крыльцом в две ступеньки красовалась медная табличка с надписью: «Родман Тэрисс, врач».

Из всех странных мест, что мог выбрать мистер Хэкетт, это было самое странное. Моника обернулась к посыльному:

– Но зачем…

Посыльный испарился.

Поднявшись по ступенькам крыльца, она последовала импульсу экспериментатора и потянула за медную шишечку звонка, в ответ на что тут же раздался протяжный звон колокольчика, заставивший Монику вздрогнуть.

Реалистично выглядела и вспузырившаяся краска на двери. Стоило Монике коснуться двери рукой, как она распахнулась.

Ее взору открылась маленькая прихожая, где стоял такой затхлый запах, что было трудно дышать. В сумраке Моника смогла различить лишь лестницу, которая поднималась вдоль стены справа, а слева располагались двери, что вели в две комнаты на нижнем этаже.

– Эй! – подала голос Моника.

Ответа не последовало. Переминаясь с ноги на ногу на пороге, она испытала легкий приступ беспокойства и почувствовала странную нервозность. Однако она понимала, что это все чепуха. Это же не в самом деле уединенный дом на полуночной улице где-то в окрестностях города! Перед ней раскрашенная декорация на съемочной площадке, сконструированная посреди павильона, который напоминает большущий амбар, а вокруг нее ходят, разговаривают и смеются люди.

Моника вошла в маленькую прихожую, где были еще две ступеньки, поднявшись по которым она ступила через открытую дверь в комнату, что окнами выходила на фасад. Тут она ударилась лодыжкой о стул, слегка ободрав ее. Страха Моника не испытывала, зато почувствовала внезапную злость на Томаса Хэкетта, который поставил ее в столь глупое положение. Неужели нельзя было напрямую сказать, что им нужно? К чему эта буффонада?

Вынув из сумочки коробок, Моника чиркнула спичкой. В неверном пламени спички она увидела комнату, которая была устроена настолько реалистично и меблирована с таким совершенством, что Моника ощутила едва ли не шок: складывалось впечатление, что она действительно проникла в настоящий дом.

В Ист-Ройстеде и окрестностях именно так комнаты и обставляли. Они были буквально пропитаны атмосферой девятнадцатого века. У мистера Ленсворта, стоматолога из Ридли, была почти такая же приемная. Стол в середине комнаты покрывала красноватого оттенка скатерть с кисточками, а на спинки стульев были накинуты салфетки. Картину «Банджоист», что висела над каминной полкой, Моника много раз видела в доме своей бабушки Стайлз.

Спичка погасла. Тогда Моника заметила, что на противоположной стороне комнаты есть дверь, из-под которой пробивается тонкая полоска желтого света.

Мистер Хэкетт говорил что-то о задней комнате. Натыкаясь на предметы, Моника добралась до двери и открыла ее.

Голубовато-желтое пламя газовой горелки задрожало от потока воздуха. Горелка находилась под почти плоским колпаком, похожим на стеклянное блюдо, и крепилась на кронштейне к стене над бюро с деревянной шторкой. Комната оказалась маленькой и темной, ее пол был покрыт линолеумом. В центре стоял стол, на котором лежали стетоскоп и фельдшерский чемоданчик. Черная каминная полка внушительных размеров была завалена ватными тампонами и бинтами, стеклянными мензурками, градусниками и шприцами. От одной стены выступал металлический раструб переговорной трубки, с помощью которой жена врача, видимо, могла беседовать с супругом, находясь в комнате этажом выше. Под трубкой висели полки, заставленные всякими склянками и книгами. Имелась там и пара обитых плюшем стульев, а также анатомическая таблица довольно зловещего вида.

Однако в комнате никого не было.

Неяркое пламя бросало отблески на медицинские склянки, на изготовленное из клена бюро и металлический раструб переговорной трубки.

Из широкого заднего окна, которое было покрыто пылью, но не занавешено, Моника увидела погруженный в сумрак съемочный павильон, и ей стало поспокойнее: это все не более чем мир иллюзий! Внутренне она даже восхищалась реалистичностью окружавшей ее обстановки, хотя и чувствовала себя не в своей тарелке. Однако к этому восхищению примешивалась доля чистейшего суеверного страха. День выдался богатым на эмоциональные перепады, и к тому же Моника ничего не ела с самого утра. Ее живое воображение, соединившись с детскими воспоминаниями, заселило эту комнату людьми, что жили тут, в этих стенах, покрытых влажным налетом. Ей стало интересно, что же такого натворил «Родман Тэрисс, врач». А еще ей стало интересно, что она будет делать, если дверца буфета вдруг откроется и из него кто-то выйдет.

У нее над головой тихо скрипнула доска в потолке. Потом скрип повторился.

По комнате этажом выше кто-то ходил.

«Если все это розыгрыш, то за него кто-то дорого заплатит», – поклялась себе Моника. Действительно ли Томас Хэкетт отправлял за ней посыльного? Неужели этот гадкий Картрайт со своим нездоровым чувством юмора решил над ней подшутить?

В плену злости, тревоги и удушливой жары, стоявшей в комнате, она почувствовала, как ее тело покрывается пóтом. Сердце колотилось в груди, а нервы были настолько взвинчены, что к глазам Моники подступили жгучие слезы, ставшие досадным апогеем этого дня.

– Э-э-эй! – выкрикнула она во все горло. – Кто это? Где вы?

Из переговорной трубки в другом конце комнаты раздался свист.

Значит, все-таки розыгрыш – чья-то отвратительная, мерзкая клоунада.

– Я слышу, что вы наверху! – крикнула Моника. – Спускайтесь! Я знаю, что вы там.

Переговорная трубка свистнула вновь.

И тут же зазвонил телефон. Этот звук ужалил Монику, словно оса, вырвав ее из состояния растерянности, смешанной с негодованием, и она бросилась к трубке.

– Если вам кажется это смешным, – сказала она в трубку, – спускайтесь, и я покажу вам, что это не так. Кто вы? Чего вы хотите?

Она приблизила щеку к раструбу, чтобы услышать ответ. И в тот же момент она осознала две вещи.

Стоя боком к трубке, она искоса взглянула в большое заднее окно. Даже в тусклом колеблющемся свете газовой горелки она смогла различить стоявшего снаружи Уильяма Картрайта. Не двигаясь, он глядел прямо ей в глаза с расстояния пятнадцати футов, а на его лице запечатлелось выражение ужаса. В ту же секунду Картрайт ожил, размахнулся и что-то метнул прямо в лицо Монике.

Инстинктивно увернувшись, она с пронзительным воплем отскочила назад. Комок то ли мастики, то ли замазки весом около четверти фунта[19] с оглушительным дребезгом разбил стекло, хлопнулся о боковую стену и срикошетил в медицинские склянки. Не успела Моника отпрыгнуть назад, как с переговорной трубкой что-то произошло.

Жидкость, похожая на воду, но водой не являвшаяся, фонтанчиком выплеснулось из раструба как раз в том месте, в непосредственной близости от которого еще долю секунды назад находились щека и глаза Моники. Первая струйка растеклась по линолеуму. Переговорная трубка заурчала, зашипела и исторгла очередную порцию жидкости.

Резкий запах ударил в нос. Дым, едкий и невесомый, взвился от белых пятнышек на линолеуме и расплылся по комнате, где и без того было нечем дышать. Купоросное масло объемом в полпинты, вылитое в переговорную трубку, вылилось из нее, как из водосточной трубы, и стало разъедать поверхность пола.

3

Монику не стошнило.

Ей показалось, что ее стошнит, но этого не произошло. Это ощущение возникло у нее секунд за двадцать до того, как она поняла, что случилось, но к тому времени Картрайт уже находился рядом с ней.

С белым как мел лицом он протянул руку в разбитое окно, ухватился за переплет и толкнул его вверх. Его рука дрожала так сильно, что он порезал ее об осколки стекла, но даже не заметил этого. Он ловко подтянулся и перемахнул в комнату, едва не поскользнувшись и не угодив прямо в дымящееся озерцо на полу.

– На вас не попало? – услышала она его голос, прозвучавший будто откуда-то издалека. – Нисколько? Ни капли?

Моника покачала головой.

– Вы уверены? Ни капли? Осторожно! Не наступайте туда! Уверены?

Моника резко кивнула.

– Подойдите сюда. Боже, за это я кого-то убью! Аккуратнее. Что произошло?

– Нав-в-верху… – пролепетала Моника. – Он вылил…

– Я знаю.

– Знаете? Нет, не поднимайтесь туда! – Она вцепилась в его рукав, чиркнув ногтями по грубой ткани. Хотя Моника сказала, что кислота на нее не попала, она испытывала ужас оттого, что это могло оказаться не так. На мгновение ей даже показалось, что она ощущает на теле пощипывание и жжение. – Не поднимайтесь, прошу вас!

Стряхнув ее руку, Картрайт бросился к двери, ведущей из кабинета врача в прихожую. Снаружи кто-то проскользнул вниз по лестнице легким кошачьим шагом. Тот, кто вылил в переговорную трубку кислоту, пронесся всего в паре ярдов[20] от Моники и Картрайта. А дверь кабинета оказалась заперта снаружи.

Картрайт развернулся и нырнул в темноту передней комнаты. В ту же самую секунду наружная дверь дома врача мягко захлопнулась. Когда Картрайт, за которым в состоянии, близком к истерике, следовала Моника, подбежал к входной двери и окинул взглядом киношную улицу, она была уже пуста.

Глава пятая

Подозрительная запись на информационной доске

1

Уильям Картрайт медленным шагом вернулся во врачебный кабинет. Он огляделся. Кислота уже почти не шипела, но ее едкий запах по-прежнему стоял в воздухе. Картрайт опустил глаза на комок замазки, валявшийся на полу посреди осколков сбитых им пузырьков и склянок. Проведя рукой по лбу, он изрек:

– Хорошо, что у меня была с собой замазка.

– Если бы не вы, я…

– Спокойно! В любом случае я не это имел в виду!

– П-простите. Ничего не могу с собой поделать.

– Глоток виски пойдет вам на пользу, юная леди. Идемте посмотрим, имеется ли здесь спиртное.

Но Моника не отступала.

– Но как вы узнали? – настойчиво спросила она. – То есть как вам пришло в голову бросить в меня замазкой? Откуда вы узнали, что произойдет?

– Потому что я за это ответствен.

– Ответственны?

Выражение лица Картрайта приобрело сардонически горестный оттенок, который в любой другой момент показался бы Монике нелепым. Он не смотрел ей в глаза.

– Я придумал это приспособление, – ответил он, кивнув в сторону переговорной трубки. – Эта милая штуковина, от которой вы чуть не пострадали, – моя идея. Мы использовали ее в фильме про врача. – Он сделал паузу и повертел шеей. – Могу поклясться, что где-то в глубинах подсознания я, с присущей мне проницательностью, боялся, что нечто подобное может случиться. Помните – минут десять—пятнадцать назад – Том Хэкетт крикнул нам с Ховардом Фиском, чтобы мы подошли к нему? А вы остались наедине с Фрэнсис.

– Да.

Картрайт посмотрел на переговорную трубку.

– Том хотел сообщить нам, – продолжил он, – что из подсобки главного электрика похитили почти две пинты серной кислоты.

– Да?

– В общем, только пинту налили в тот графин на другой площадке. Мы, естественно, захотели выяснить, куда подевалось остальное. Поскольку оказалось, что кто-то питает слабость к серной кислоте, в этом стоило разобраться. Даже Ховард забеспокоился. Было решено приостановить на сегодня съемки и отпустить технический персонал.

– Ну да, я видела, как они расходились.

– Потом мы разделились и отправились на поиски оставшейся кислоты. И я пришел сюда. Когда я увидел свет в том окне, меня вдруг охватил мандраж. Заметив, что вы стоите возле трубки, почти прижимаясь к ней лицом…

Картрайт сделал очередную паузу. Моника глядела на него с нескрываемым ужасом.

– Вы говорите, что это вы придумали… фокус с выливанием кислоты в переговорную трубку?

– Я.

– Знаете, – выдохнула Моника, – находиться вблизи вас рискованно. Вас надо бы упрятать в тюрьму – вы опасны.

– Хорошо, хорошо! Каюсь, грешен, – сказал Картрайт. Подняв руки вверх, он согнул указательные пальцы у висков и пошевелил ими в воздухе. – Узрите дьявольские черты. Злые шутки на заказ. Убийственные приспособления спроектированы и доставлены господином Уильямом Картрайтом. Я совершил ошибку и страданиями искуплю свою вину. Так вас устраивает?

– У вас рука порезана!

– Моя рука не стоит вашего внимания, мадам.

– Да перестаньте вы паясничать!

Сделав глубокий вдох, Картрайт принял позу игрока в гольф, который готовится ударить по мячу, и аккуратно сложил руки за спиной.

– А теперь, – произнес он, – не сочтите за труд сообщить, что делаете здесь вы?

Моника рассказала ему. Она была в таком состоянии, что чувствовала острую необходимость выговориться, иначе ее просто разорвало бы. Картрайт с сомнением покачал головой:

– Том Хэкетт передал вам такое сообщение?

– Так сказал посыльный. Я тоже в это не верю, но…

– Он видел Тома?

– Не знаю. Я спросила его, где мистер Хэкетт, а он сказал, что ему это неизвестно. Еще он сказал что-то насчет информационной доски.

– Так вот оно что!

– Что? О чем вы говорите?

Картрайт уставился в пустоту.

– Это доска, – ответил он, выходя из транса, – прямо на входе в павильон. Вы заметили ее?

– Нет.

– Посыльный находится на посту возле двери. Теоретически его функция – впускать и выпускать людей. Кроме того, он выполняет всякие поручения и передает сообщения, хотя выходить за территорию павильона ему не разрешается. Если он отлучается на пару минут, а у вас есть для него задание, вы просто берете мел и пишете свои указания на доске.

– Вот видите! Когда посыльного не было на посту, кто-то преспокойненько подошел и написал: «Попросите мисс Стэнтон…» и так далее и подписался Томасом Хэкеттом. Он мог выкрутить лампочку над доской, и ни одна живая душа его бы не увидела. Держу пари, что так оно и было.

– Значит, тот человек все заранее подготовил: пришел сюда, зажег горелку, и в кабинете стало тепло и уютно. Потом он поднялся наверх с купоросом в бутылке. Он знал, что вы зайдете в эту комнату. Он знал, что вы ответите в переговорную трубку. А хуже всего, что эту идею гаденыш позаимствовал у меня.

Моника отступала назад, пока не уперлась в стену.

Неужели все это происходит в реальности?

Перед ее внутренним взором предстала ясная картина того, что случилось бы, не брось Картрайт в окно комок замазки и не отскочи она назад. Атмосфера этой комнаты начинала буквально душить Монику. К горлу подступила тошнота.

– Но кто же…

– Не знаю, – сказал Картрайт, теребя себя за бороду. – Не знаю.

– И почему? Почему я? – (В этом-то и заключалась ужасающая несправедливость.) – Зачем кому-то поступать так со мной? Я н-никому ничего не сделала. Я даже никого здесь не знаю!

– Сохраняйте спокойствие.

– Но это ошибка, разве вы не понимаете? Наверняка это ошибка. В сообщении, очевидно, речь шла о ком-то другом. Хотя может ли такое быть? Посыльный ведь сказал «мисс Стэнтон». Он очень четко произнес…

– Тихо! – резко прервал ее Картрайт. – Сюда кто-то идет.

Он неуловимым жестом указал в сторону разбитого окна, откуда раздавался звук быстрых уверенных шагов.

В тусклом свете горелки, пламя которой дрожало от малейшего шороха, они увидели за подоконником верхнюю часть чьей-то головы: волосы, лоб, глаза и переносицу. Светло-голубые глаза, белки которых поблескивали в неярком свете, в упор смотрели на них.

– Мне показалось, что я слышал шум, – сообщил вновь прибывший. – Что-то случилось?

Картрайт фыркнул.

– Вы и правда услышали шум, – сказал он. – И еще какой. Простите меня. Это… кстати, как к вам обращаться? Мистер Гагерн? Герр Гагерн? Или барон фон Гагерн?

2

Увидев снаружи половину лица, вторая часть которого была «отрезана» подоконником на уровне переносицы, Моника отпрянула – не потому, что человек за окном внушал ей тревогу, а потому, что она его не знала. Его лицо казалось свежим и моложавым. Однако соломенного цвета волосы, разделенные на боковой пробор и гладко зачесанные на затылок, уже истончились и поседели на висках. На его лбу были заметны длинные неглубокие горизонтальные морщины. Его английский был не просто хорошим – он был безупречным, хоть и не беглым.

– Прошу вас, обращайтесь ко мне как хотите, – серьезно ответствовал он. – Но я предпочел бы, чтобы меня называли мистером Гагерном.

– Мистер Гагерн, это мисс Стэнтон.

Мужчина скосил глаза вбок, и послышался звук стукнувшихся друг о друга невидимых каблуков.

– Мисс Стэнтон только что обнаружила кислоту, – добавил Картрайт.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Входите сюда – и поймете. Это тот же прием, что использовался в «Удовольствии врача». Кто-то заманил сюда мисс Стэнтон липовым сообщением, вылил кислоту в переговорную трубку и был таков. Если бы не счастливый случай, мисс Стэнтон сейчас бы с нами не разговаривала.

Цвет лица у Гагерна изменился. Потом он повернулся спиной к окну и крикнул:

– Сюда! Сюда!

В последние минуты во всем павильоне стало на удивление тихо. Не слышалось больше постоянного бряцания где-то на заднем плане, оно растворилось, как призрак. Хоть Гагерн и не кричал во все горло, его голос прокатился по павильону эхом, которое, казалось, способно снести деревянную кровлю павильона. Откуда-то издалека раздался шорох быстрых шагов.

Гагерн был, однако, не настолько лишен собственного достоинства, чтобы залезать в комнату через окно. Он обошел съемочную площадку кругом и приблизился к входной двери.

Картрайт ввел его в курс дела.

– Мне это не нравится, – проговорил Гагерн, качая головой.

– А вот мне это нравится, – процедил Картрайт сквозь зубы. – И даже очень. Вот таким я себе и представлял идеальный день.

– Нет. Я имею в виду, что это лишено всякого смысла. Вот что меня беспокоит.

– Мисс Стэнтон тоже пришла в некоторое волнение.

– Да. Простите меня, – серьезно сказал Гагерн.

Он повернулся к Монике, снова стукнул каблуками и улыбнулся. Вопреки ожиданиям улыбка у него оказалась весьма привлекательной: она зажглась внезапно и осветила лицо, скрадывая налет седины в его гладких светлых волосах, будто он сбросил десяток лет. Курт фон Гагерн был поджарым, среднего роста мужчиной, в синем джемпере и в рубашке для крикета с расстегнутой верхней пуговицей. Манеры выдавали в нем педанта. И все же Монике, тонко чувствовавшей настроение людей, показалось, что он в чем-то словно не до конца убежден и что с ним что-то не так. Он вскинул вверх ладони рук, затянутых в темные лайковые перчатки.

– Дело не в том, что я не разделяю ваших чувств, – объяснил он, – а в том, что я и сам встревожен.

– Не стоит извинений.

– Вам пришлось пережить неприятные минуты. В то же время, – взгляд его голубых глаз переместился на Картрайта, – вы говорите, сэр, что видели, как все случилось?

– Видел.

– Может, вы видели и того, кто выплеснул кислоту? В окне верхнего этажа?

– Нет. В комнате на верхнем этаже было темно.

– А вот это досадно, – покачал головой Гагерн. – Крайне досадно. – И он снова покачал головой. – Вы не видели, как кто-то отирается здесь поблизости? А может, заметили, как кто-то убегает?

– Нет, не видел. А вы?

– Простите?

– Я спросил: а вы? Вы оказались здесь практически сразу после происшествия. Поэтому я и подумал: не видели ли вы кого-нибудь?

Хотя Картрайт говорил в непринужденном тоне, он, вероятно, был не настолько бесстрастен, как хотел казаться. С момента появления Гагерна Картрайт не сводил с него такого пристального и сверлящего взгляда, что обстоятельный тевтонец начал слегка нервничать. Кровь то приливала к его лицу, то оно снова бледнело. Казалось, он не знает, куда девать свои руки в кожаных перчатках.

– Я никого не видел, – улыбнулся он, – кроме моей жены. Она пошла коротким путем по улице на восемнадцать восемьдесят два, и на брусчатке у нее сломался каблук.

– Я не имел в виду Фрэнсис.

– Тогда будьте любезны сказать, что вы имели в виду.

– Ничего, ничего!

Какая-то новая энергетика, вызывавшая те же неприятные ассоциации, что и инструменты в бутафорском врачебном кабинете, стала разливаться по комнате. Картрайта избавило от необходимости отвечать появление мистера Томаса Хэкетта, который с авторитетным, но в то же время расстроенным видом вошел через наружную дверь и пересек переднюю комнату.

Мистер Хэкетт бросил взгляд на оставленные кислотой пятна на полу и принюхался к исходившему от переговорной трубки запаху жженого металла. Его смуглое лицо выглядело очень обеспокоенным, а когда Картрайт посвятил его в подробности случившегося, оно приобрело совсем уж скорбное выражение.

– Постой-ка, постой секунду! – призвал он, совершая гипнотический пасс под носом Картрайта. – Когда это произошло?

Тот посмотрел на часы у себя на запястье:

– Это произошло ровно в десять минут шестого. Как профессионал, я могу назвать время с точностью до секунды. А почему ты спросил?

– Но это невозможно. Так, Билл!..

– Я говорю тебе, что было десять минут шестого. Разве это так сложно определить? Окно разбилось с таким дребезгом, который разбудил бы и покойника. Ты не слышал? Именно тогда все и случилось.

Мистер Хэкетт призадумался.

– Да, это верно. Но это все равно невозможно.

– Почему?

– Потому что, – ответил продюсер, – здесь нет никого, кроме тебя и мисс Стэнтон, Фрэнсис с Куртом, Ховарда и меня самого. Все остальные на сегодня уже закончили и ушли.

Картрайт сомкнул веки и снова их разомкнул.

– Ты уверен? На сто процентов?

– О боже, уверен ли я? Я видел, как они уходили. Я стоял возле двери павильона и считал выходивших. Ты же понимаешь: мне надо было убедиться, что никто тайком не выносит бутылку с кислотой из помещения. Ховард отпустил техперсонал почти ровно в пять. Гример и Джэй Харнд – он замещает помрежа, которая сегодня отсутствует, – и Дик Коньерс, и Энни Макферсон, и прислуга Фрэнсис ушли вместе с ними. Все остальные – разнорабочие. Они из профсоюза, так что в любом случае должны были закончить смену в пять. До этого я уже успел попросить на выход посетителей (ты это заметил?) и велел проверить и убедиться, что в павильоне не осталось посторонних. Раздвижные двери были уже заперты…

– Но к чему все эти меры предосторожности?

– Диверсия, друг мой. Диверсия, не будь я Томас Хэкетт. Последними ушли старик Эронсон и Ван Гент из «Рэйдиэнт пикчерз», которые тут слонялись. Их я не мог вот так взять и выставить за дверь, но без пяти пять их уже здесь не было. Потом я запер звукоизолирующую дверь. Кроме нас шестерых, здесь остались разве что призраки. Билл, ты, должно быть, ошибаешься насчет времени!

– Времени, – невозмутимо ответил Картрайт, – было десять минут шестого. – Он повернулся к Гагерну. – Разве вы не согласны?

Гагерн покачал головой:

– Сожалею, но я не смотрел на часы. Однако соглашусь. Я так думаю, что, вероятно, действительно было около десяти минут шестого.

– Подождите-ка, – сказал Картрайт. – Есть еще кое-что, Том. А как же посыльный?

– А?

– Джимми, или как там его? Посыльный, что стоит на входе. Он ушел со всеми остальными?

– Да. Он…

Мистер Хэкетт осекся. Коротенькими и толстыми пальцами своей широкой руки он нервно теребил сизый подбородок и приглаживал похожие на щеточку усы. Его глаза оживились, будто он что-то вспомнил, и, щелкнув пальцами, он сказал:

– Я понял! Я так и знал: тут что-то нечисто. Если хотите увидеть верхушку этого айсберга, идемте со мной. Идемте.

Моника была только рада покинуть наконец этот бутафорский дом. Инстинктивно она чуть было не схватила за руку Картрайта, но, решительно подавив этот импульс, пошла бок о бок с мистером Хэкеттом. Продюсер устремился вперед энергичным шагом, какой можно увидеть на соревнованиях по спортивной ходьбе. Их гулкие шаги по искусственным булыжникам странным образом напоминали конский топот и лишь делали более явной царящую кругом гробовую тишину. Монике хотелось, чтобы мистер Хэкетт немного помолчал.

– Курт, послушайте. Не сходите ли вы поискать Фрэнсис? И Ховарда. Я не знаю, где они. Возможно, кто-то где-то прячется. Наверняка. Сходите? Будьте умницей. А остальные – сюда.

Хэкетт резко обернулся, когда они оказались у входа в павильон. Он представлял собой некий бокс или отсек, оснащенный двумя дверями для звукоизоляции. На одной стороне находились часы для персонала, их стрелки показывали двадцать минут шестого. В другом углу под небольшой доской вытянулись в ряд ящички, забитые какими-то бумагами. В полумраке Моника видела лишь очертания предметов, пока мистер Хэкетт не зажег лампочку над доской.

На ней мелом было написано размашистым почерком: «Попросите даму, которую сопровождает мистер Картрайт, подойти ко мне в действующий дом, 1882, немедленно. Т. Хэкетт».

Тут Т. Хэкетт прочистил горло и вопросил:

– Ты видишь это?

– Я вижу это, – мрачно сказал Картрайт. – Ты этого не писал?

– Нет-нет, конечно нет!

– Но если ты стоял у двери начиная примерно часов с пяти, ты должен был увидеть, кто это писал.

Мистер Хэкетт задумался. По-журавлиному вытянув шею, он поводил пальцем под словами на доске. Его волосы, черные и кучерявые, блестели в свете лампочки, будто он намазал их вазелином.

– Но я не видел, кто это сделал. Если подумать, как мне было это увидеть? Я стоял на другой стороне, возле настенных часов. Я, по-моему, даже не замечал ни доски, ни того, горит ли над ней лампочка. И вообще, как узнать, когда это было написано?

– Да. Но когда ты впервые увидел эту запись?

– Всего несколько минут назад, как раз перед тем, как услышал чей-то крик со стороны восемнадцать восемьдесят два… Кто это, кстати, кричал?

– Гагерн.

– Так я и подумал, – кивнул Хэкетт. – До меня, естественно, донесся шум бьющегося стекла. Но ведь в тот момент я находился в дальнем конце павильона в поисках всех вас, и откуда раздался шум, я определить не мог. Я вернулся сюда проверить, нет ли кого из вас у двери. Включив свет, я заметил эту запись. А следом раздался крик Гагерна. В какой стороне он находится, было легко понять. Не то чтобы я заподозрил что-то неладное: в конце концов, нас ведь здесь только…

Он осекся.

– Да, – согласился Картрайт. – Нас здесь только шестеро.

Глухой и сдавленный голос Гагерна во второй раз, будто из невидимого усилителя, разлетелся по павильону металлическим эхом, заставив всех вздрогнуть. Голос кричал:

– Мистер Хэкетт! Пожалуйста! Идите сюда! С моей женой неприятность.

Продюсер провел языком по пересохшим губам.

– Ну вот и вишенка на торте, – секунду спустя произнес он на фоне раскатистого эха. Проведя тыльной стороной руки по лбу, он продолжил: – Этого нам только не хватало, верно? Это диверсия – и вам это известно не хуже моего.

– Не стирай эту запись! – рыкнул Картрайт, сдерживая порыв Хэкетта, который инстинктивно поднес руку к доске. – Это настоящая улика. Это почерк. Его можно идентифицировать.

– К черту почерк! – проговорил мистер Хэкетт. – Идемте же.

Однако, когда они, отдуваясь, оказались у каюты океанского лайнера, блиставшей в свете манящих огней, они не обнаружили ничего внушающего особую тревогу. Ховард Фиск, высокий, уравновешенный, с видом отца (если не сказать матери), пытался откашляться, чтобы его слова звучали громче. Фрэнсис Флёр, с тенью раздраженности на спокойном лице, сидела на складном стуле и энергично терла свое колено.

– Курт, не стоит устраивать истерик, – противилась она. – Никакой трагедии не случилось – это всего лишь ушиб. – Она обратилась к остальным: – У меня сломался каблук на одной туфле, а я по своему безрассудству не стала ее снимать. Вот и упала. Серьезно, Курт…

– Дорогая, ты можешь говорить что хочешь, но я-то знаю, что у таких ушибов бывают серьезные последствия. Известно, что они приводили даже к раку. По-моему, необходимо позвать врача.

– Курт, любимый, это ерунда! Посмотри.

– Дорогая, прошу тебя не делать этого у всех на глазах. Это нескромно.

– Хорошо, любимый.

Ховард Фиск, на которого происходящее явно не производило впечатления, все же изображал беспокойство, благодаря чему его голос можно было расслышать на расстоянии десяти футов.

– Да-да, – сказал он. – Приятного тут, несомненно, мало. Однако мы, кажется, столкнулись с чем-то гораздо более скверным, чем ушиб. Послушайте, Хэкетт. И вы, мисс Стэнтон. Правда ли то, о чем нам рассказал Гагерн? Я имею в виду эту проклятую кислоту.

– Боюсь, что это правда, – ответила Моника.

– Но кому в здравом уме приспичило покуситься на вашу жизнь?

Наступила пауза, во время которой все взгляды были направлены на Монику. Курт Гагерн стоял за стулом Фрэнсис Флёр. Моника поразилась, когда он согнулся в поясе и прижался губами к плечу своей жены.

– Это диверсия, помяните мое слово, – произнес мистер Хэкетт. Казалось, что данное положение вещей ему льстит и по какой-то неясной причине даже доставляет удовольствие. – Я ожидал чего-либо подобного с самого начала съемок «Шпионов в открытом море». Помните, что произошло в Голливуде, когда там сняли первый антифашистский фильм? Наша картина слишком уж им не по нутру – вот в чем все дело. Взгляните только, сколько в стране иностранцев! Целые тучи! В наше общество наверняка внедрились сотни тайных агентов. (Я, конечно, не о вас, Курт.) Им это не понравилось. Вот они и…

– Вот они и попытались, – перебил его Ховард Фиск, – ослепить и оставить калекой совершенно незнакомого им человека, девушку, которая никаким боком не причастна к фильму?

– Разумеется.

– Но зачем?

– Затем, чтобы сюда явилась полиция и работа над «Шпионами» остановилась. Но ей-богу, полицию я сюда не допущу.

– Уважаемый Хэкетт, – возразил режиссер, – это просто абсурд. Если бы вы даже вызвали полицию, съемки «Шпионов» не прервались бы.

– Не прервались бы?

– Нет. С какой стати им прерываться? Мисс Стэнтон с фильмом не связана. Простое присутствие полиции на площадке не задержало бы производство картины, до которой полицейским нет никакого дела. И если бы ваш гипотетический вредитель захотел устроить диверсию на съемках «Шпионов», плеснув в кого-то кислотой, почему бы ему было не выплеснуть ее в исполнителя одной из главных ролей?

Вновь повисла тишина.

Во время этого обмена репликами Уильям Картрайт хранил молчание. Пренебрегая запретом на курение, он наполнил табаком и раскурил свою шерлок-холмсовскую трубку. На это, однако, никто не обратил внимания.

– Одним словом, дело в следующем, – заявил Фиск после продолжительной паузы. – О чем бы ни шла речь, вопрос стоит так: зачем кому-то понадобилось совершать покушение на мисс Стэнтон? – Он обернулся к ней. – Вы не знаете никого, кто… э-э-э… кто хотел бы причинить вам вред?

– Нет, клянусь, что нет!

– Вы ни с кем здесь не были знакомы до сегодняшнего дня?

– Ни с кем.

Режиссер улыбнулся:

– И вы не посвящены в государственные тайны и не располагаете компроматом на кого-либо?

– Конечно нет.

Режиссер шагнул в сторону Моники. Она почувствовала, что если он снова обовьет ее рукой и с доверительным видом склонится к ее голове (а именно это он, судя по всему, и собирался сделать), то она просто завопит. Бледно-голубые глаза Курта Гагерна, белки которых поблескивали в свете прожекторов, тоже были устремлены на нее. Моника ощущала себя так, будто ее нервы методично распиливают надвое срывающейся на визг пилой.

– Ну, тогда других вариантов нет, – пожал своими могучими плечами Фиск. – Случившееся настолько безобразно, что на простой розыгрыш не тянет. – В расстройстве он коснулся своего пенсне. – Либо это работа безумца с преступными наклонностями, либо – и это самое вероятное – мисс Стэнтон попросили прийти туда по ошибке, перепутав ее с кем-то другим.

– Нет, – возразил Уильям Картрайт.

Остальные громко запротестовали, но он поднял руку.

– Ошибки не было, – продолжил он. – И даже безотносительно того факта, что посыльный явно обратился к тому человеку, к которому и должен был обратиться, я скажу вам, почему об ошибке речи не идет. – Вынув изо рта трубку, он взглянул на Монику. – На улице, где стоит дом врача, было довольно темно, верно?

– Да, конечно.

– Но не совсем темно? Например, вы смогли легко прочесть имя врача на табличке?

– Да. Помню, что я его прочла.

– И вы запросто узнали бы известного вам человека на расстоянии десяти-двенадцати футов?

– Думаю, наверняка узнала бы.

Картрайт жестом пресек очередные возражения.

– Мерзавца, который совершил это, – продолжил он, – мы для удобства назовем убийцей. Итак, это был не несчастный случай. Убийца все заранее организовал. Он поджидал ее. Он наблюдал, как она подходит, из окна на верхнем этаже низенького кукольного дома, находясь в неполных девяти футах над ее головой. Прежде чем действовать, ему нужно было убедиться, что в дом войдет нужный ему человек. Верно?

Мистер Хэкетт заклокотал:

– О, Христа ради, брось ты свои детективные штучки! О чем ты вообще?

– Это не мои детективные штучки, – отрезал Картрайт. – Это детективные штучки убийцы. Итак… Сколько женщин находилось сегодня на площадке?

– Четыре, – задумчиво ответил Ховард Фиск. – Не считая мисс Стэнтон, три. Фрэнсис, ее прислуга и Энни Макферсон.

– Только они?

– Только они.

– Так… И на каждой из них была определенная одежда, поэтому перепутать их было невозможно. Фрэнсис была в этом самом элегантном золотистом вечернем платье. На Макферсон была белая униформа горничной и белый чепец, а на прислуге Фрэнсис – традиционный чепец и фартук. Уж не говоря о том, что никто из них не похож на Монику Стэнтон – ни лицом, ни фигурой, – принять кого-либо из них за эту девушку нет никакой возможности. По причине, которая мне неясна, убийца до безумия ее ненавидит и в результате пытается выплеснуть на нее кислоту.

Ховард Фиск почесал затылок.

– Хм… – только и промычал он.

– Слава богу, что это оказалась не я, – неожиданно сказала Фрэнсис Флёр. Улыбнувшись Монике, она добавила: – Я имею в виду… я, конечно, не хотела, чтоб это были вы, дорогая. Но купоросное масло! Брр!

– Вполне логично, – согласился Гагерн, смущенно переминаясь с ноги на ногу. – Я не часто разделяю вашу точку зрения, мистер Картрайт. Иногда я нахожу ваши представления диковатыми и нелепыми, а также совершенно непригодными для большого экрана. Но в этот раз, признаюсь, вы, похоже, правы.

– Спасибо.

– Я говорю искренне, мистер Картрайт, – проговорил Гагерн, щелкнув каблуками. – В то же время разве есть необходимость пугать мисс Стэнтон еще больше, ведь она и так уже напугана?

– Пугать? – усмехнулся Картер. – Если это пойдет на пользу, то да. Я и сам так нервничаю из-за случившегося, что даже не могу ровно держать свою трубку. А вы все разве не нервничаете? Пугать ее? Все, чего я хочу, так это убедить ее уносить ноги со студии «Пайнхэм» подобру-поздорову и не возвращаться, на случай если наш шутник предпримет очередную попытку.

– Даже не подумаю! – вскричала Моника, несмотря на страх, который вонзил ледяные когти ей в сердце и сжимал его все сильнее.

– Как вам будет угодно.

– Если, – продолжила Моника, – вы хотите отделаться от меня, чтобы самому писать сценарий по вашему никчемному глупому детективу…

Еще час тому назад она бы не пожалела о таких словах. Теперь же не успели они вылететь из ее уст, как она раскаялась. Черт! Черт возьми!

Картрайт не произнес ни слова. Он пристально смотрел на Монику, а потом опустился на складной стул, попыхивая своей изогнутой трубкой.

– Все это, конечно, прекрасно, – проворчал мистер Хэкетт. – Но это неправильно. Я-то думал, что газетчики ухватятся за эту тему. Но ничего подобного. Мы заработаем лишь дурную славу. Вопрос в том, как нам поступить?

– Меня не спрашивай, – промолвил Картрайт. – Это вы здесь повелители волшебной лампы, а я всего лишь один из сценаристов, ничтожных существ, что ползают по киностудии.

(«Теперь он еще и дуется, черт возьми!»)

– Да, я знаю, – серьезно согласился мистер Хэкетт. – Но ты утверждаешь, что разбираешься в такого рода вещах. Так как же нам, в конце концов, поступить?

– Для начала, – сказал Картрайт, – можете выяснить, кто из нас был тем шутником, что выплеснул кислоту.

– Из нас?

– Естественно.

Четыре возмущенных голоса разнеслись по павильону, звеня и отдаваясь эхом. Вернее, три голоса, поскольку то, что говорил Ховард Фиск, никто расслышать не мог. Однако именно режиссер взял ситуацию под контроль.

– В словах Картрайта есть разумное зерно, – улыбнулся он. – О да, безусловно! Мы, конечно, понимаем, что все это ерунда, но давайте рассудим здраво.

– Давайте проведем обыск. Так будет вернее, – выпалил мистер Хэкетт, закатывая глаза. – Здесь кто-то прячется. Вам это известно. Мне это известно. Какие-то другие идеи?..

– А вот я полагаю, – отозвался режиссер, – что нам следует начать с того, чтобы каждый рассказал о своих передвижениях в тот момент, когда все случилось. Алиби. Таков ведь порядок, верно? Скажите-ка, мой юный Торндайк[21], не это ли первый вопрос, который задал бы настоящий детектив?

– Полагаю, – с улыбкой заметил Гагерн, – что мистер Картрайт вряд ли знаком с настоящими детективами.

Картрайт поднял глаза.

– Я имею честь, – ответил он, пародируя манеру Гагерна, – быть знакомым лишь с одним из них. Его фамилия Мастерс, и он является главным инспектором Департамента уголовного розыска. Даст бог, я поговорю с ним об этом случае в частной беседе. Мне также было бы любопытно услышать мнение его большого друга из Уайтхолла. С последним я, правда, не знаком.

– Не уходите от темы! – сказал мистер Фиск. – Алиби. Не это ли первый вопрос, который задал бы настоящий детектив?

– Нет, – ответил Картрайт.

– Разве нет?

– Сомневаюсь. – Картрайт отвернулся и пристально вгляделся в спальню роскошного лайнера, которая была освещена уже не так ярко, но по-прежнему выглядела безупречно, погруженная в оттенки белого, розового и золотого. По ней поплыл дымок от его трубки. – Настоящий детектив, – добавил он, – вероятно, спросил бы, кто создал эти декорации.

– Что?

– Декорации были воспроизведены по фотографиям, как водится, – озабоченно произнес Гагерн. – Поскольку изобразить нужно было немецкий лайнер, мы воспользовались снимками «Брунхильды». Я руководил расстановкой декораций.

– Как водится, – повторил Картрайт.

Гагерн сделал шаг из-за стула, на котором сидела его жена. Она сжала его руку, а потом посмотрела на него, он в ответ улыбнулся. Лицо у Гагерна было не столько виноватым, сколько исполненным сильного смущения вперемешку с раздражением.

– Мистер Картрайт, – произнес он, – я пытался сохранять терпение. У вас имеются ко мне какие-то претензии?

– К вам? Нет.

Гагерн заморгал:

– Тогда…

– Я всего лишь говорю, – заявил Картрайт, – что на этой съемочной площадке пахнет кровью и что шутник, укравший купоросное масло, не остановится после первой попытки.

– Вам нравится давать волю своей фантазии.

– Мне, черт возьми, нравится говорить правду.

– Курт, – обратилась к мужу Фрэнсис Флёр, – он абсолютно серьезен. Я его знаю. Ему что-то известно, но он не хочет рассказывать этого нам.

Она обладала красивым контральто и редко повышала голос, который напоминал звучание стеклянных клавиш. Поставленным он не был, но своей выразительностью превосходил ее актерские возможности. Взяв руку мужа в свои ладони, Фрэнсис Флёр произнесла:

– Ничего не случится. Правда ведь, Курт?

3

Это произошло в среду, двадцать третьего августа. Не прошло и двух недель, как земля вновь загудела. Двенадцатый обет был нарушен, и серую массу прорвало. Как только премьер-министр закончил свою речь, над Лондоном завыли сирены. Гигантские бетонные бронебашни линии Мажино[22] развернулись на запад. Польша, орудия которой еще извергали огонь, погибла[23]. Наступили ночи полного затемнения. А на студии «Пайнхэм», в этом маленьком уголке Англии, терпеливый убийца вновь совершил покушение на Монику Стэнтон.

Глава шестая

Любовное признание и его благотворные последствия

1

Был восьмой час – время, когда выключали освещение.

Поскольку никто не мог взять отпуск, погода в сентябре стояла ясная и мягкая. Надвигались сумерки, навевая на студию «Пайнхэм» сон. В съемочных павильонах царила тишина – явный признак того, что киноиндустрия была практически поставлена на паузу.

Министр торговли заявил о намерении аннулировать акт о квотах на кинопроизводство, а это означало, что американские компании больше не смогут с выгодой для себя снимать фильмы в Англии. Двадцать из двадцати шести киностудий были реквизированы для использования в качестве складских помещений и в других целях. Бензин становился все менее доступным, так же как и древесина – предметы первой необходимости в кинопроизводстве.

Однако напуганы были не все (и таких постепенно становилось все больше) – независимые игроки набирали обороты. «Рэйдиэнт пикчерз» вели к завершению съемки «Железного герцога». А мистер Томас Хэкетт при поддержке таинственного мистера Маршлейка объявил о том, что сделает больше, чем просто доснимет свой фильм «Шпионы в открытом море», который уже успел превратиться в орудие пропаганды. Поскольку несколько съемочных павильонов удалось сохранить, Хэкетт собирался неуклонно следовать своему производственному графику до тех пор, пока его кто-нибудь не придушит.

В Старом здании господствовал идиллический покой. На первом этаже, откуда открывался вид на озеро, кипела литературная работа. Там расположились в ряд три кабинета с выбеленными стенами. В каждом из них имелась крошечная гардеробная с раковиной и газовой конфоркой. Каждый кабинет был оснащен внутренней дверью, через которую можно было пройти в соседний кабинет, а еще одна дверь выходила в центральный коридор. Обстановка каждого кабинета состояла из стула, стола, пишущей машинки, дивана и собственно хозяина или хозяйки.

В первом кабинете обосновалась высококлассная сценаристка из Голливуда, которая была занята тем, что усердно вычеркивала целые пассажи из оригинального сценария «Шпионов в открытом море», переписывая его чуть ли не наполовину. Во втором кабинете расположилась Моника Стэнтон, которая была занята тем, что постигала азы машинописи, корпя над детективным рассказом. А в третьем кабинете сидел Уильям Картрайт, который на данный момент ничем занят не был.

Мистер Картрайт размышлял.

Откинувшись на спинку стула, он созерцал клавиши пишущей машинки. Также он созерцал курительные трубки на любой вкус и цвет, выложенные на его столе в длинный ряд: от маленького легкого образчика из корня вереска до благородной пенковой трубки в форме черепа. Однако утешения ему трубки не приносили. Сунув руки в карманы пиджака, он с отвращением взирал на потолок. В конце концов, будучи не в силах терпеть, он звонко ударил по столешнице кулаком и поднялся со стула.

Это было невыносимо.

Зачем, когда ситуация была и без того крайне запутанной, ему еще понадобилось влюбляться в эту чертову девицу?

2

В Старом здании было очень тихо. Из двух смежных кабинетов доносилось характерное щелканье клавиш пишущих машинок. Сначала заявляла о себе машинка Тилли Парсонс: ее треск напоминал внезапные и частые пулеметные очереди, перемежавшиеся с длинными паузами. Потом подавала голос машинка Моники Стэнтон – ее звукоряд состоял в основном из пауз между тяжелыми ударами по клавишам, но с резким ускорением к концу строки, паузой, а затем решительным бух!, подразумевавшим точку. Этот бух! звучал триумфально, будто возвещая о некоем достижении.

Картрайт взглянул на белую дверь – закрытую, – которая их разделяла. По крайней мере, Моника не оставила ни у кого сомнений насчет своего отношения к нему.

– Она вас ненавидит, Билл, – со смехом уверяла его Фрэнсис Флёр. – Она сама мне так сказала. Что вы ей сделали, когда только с ней познакомились? Наверняка это было нечто ужасное, если вы понимаете, о чем я.

– Я ничего ей не делал.

– Ну да, как же, Билл! Расскажите-ка, что там у вас произошло?

Ховард Фиск тоже был почти убежден в этом.

– Честно говоря, молодой человек, – откровенничал режиссер, – я думаю, что дело в вашей бороде. Я тут на днях спрашивал у нее, как ей понравится, если ее поцелует мужчина с бородой…

– С какой стати вы это сделали?

– Ой-ой-ой! И что же вы, писатели, все такие чувствительные? Я спросил без всякой задней мысли. Я просто размышлял, не приклеить ли нам Дику Коньерсу моряцкую бороду для сцен с драками и как бы она на это отреагировала. Однако если вы не хотите услышать…

– Простите. И что же она сказала?

– Она ничего не сказала. Она лишь содрогнулась. Дрожь пробила ее изнутри и пробежала по всему телу, будто она дотронулась до паука.

Будто она дотронулась до паука – слышали?

В тот момент Уильям Картрайт даже в своих собственных глазах выглядел так же непривлекательно, как, судя по всему, и в глазах Моники Стэнтон. Как большинство из нас, в те первые дни он чувствовал тревогу. Его настойчивые попытки попасть в армию оказались абсолютно безуспешными. В душе он восхищался тем, как филигранно и невозмутимо правительство, будто гроссмейстер за шахматной доской, приближало неминуемый конец войны: без знамен, без смятения, не мобилизуя ни на одного неподготовленного солдата больше, чем это требовалось. Он понимал, что самым разумным для него было прекратить суетиться и ожидать призыва.

Однако тревога не отпускала.

Во-вторых, на студии «Пайнхэм» он теперь имел славу низложенного пророка: никаких кровавых событий не произошло. Жизнь текла в том же мажорном ключе, что и в любом другом уголке Англии, если не считать того, что обстановку нагнетал мистер Хэкетт. На случай ночного отключения электричества, когда люди ходили на ощупь, спотыкались и чертыхались, Том Хэкетт выдумал для себя костюм, состоявший из пальто со светящимися пуговицами и светящейся же шляпы. В этом наряде он напоминал персонажа Герберта Уэллса, и зрелище это было не для слабонервных.

Поскольку продажа бензина по талонам была не за горами, бóльшая часть персонала жила либо в загородном клубе «Мирфилд», либо в коттеджах и меблированных комнатах неподалеку от студии. Курт Гагерн, снимая подводную сцену в озере, выпал за борт и оказался прикован к постели с простудой. Многих молодых сотрудников призвали, и один скромный электрик оказался обладателем трех капитанских звездочек на погонах.

И вот в самую гущу этих событий, со своим фыркающим смехом, болтовней и собственными правилами, окунулась Тилли Парсонс.

«Самая высокооплачиваемая сценаристка в мире» была неугомонной толстушкой невысокого роста, разменявшей шестой десяток. Она ни на йоту в себе не сомневалась, чем увлекала за собой остальных. Хотя помада на ее губах выглядела так, будто она красила их в потемках – всегда на долю дюйма выходя за контуры, – она обладала недюжинным очарованием. Она постоянно говорила о похудении и заказывала самые немыслимые блюда в ресторане «Пайнхэм».

– Ребрышки ягненка с ананасом, – объявляла она хриплым, прокуренным голосом, который прокатывался над столиками, как крик коростеля. – Это то, что нужно, милочка. Далмэйша Дивайн так питалась еще в эпоху немого кино, и с тех пор ничего лучше не придумали. Она похудела со ста сорока шести до ста восемнадцати – вот как! И всего за две недели. Со мной будет то же самое. Увидите. Я всегда худею, когда работаю.

А работала Тилли Парсонс на совесть.

Первым делом она взяла в руки сценарий «Шпионов в открытом море» и погрузилась с ним в транс. Затем она проинформировала мистера Хэкетта – к его удовольствию, – что сценарий ужасен, но она сможет его исправить. Несмотря на мольбы и проклятия как Ховарда Фиска, так и Уильяма Картрайта, ее инициатива была поддержана.

И она приступила к делу. Не успевая снимать с конфорки в гардеробной кофейник с очередной порцией свежего кофе и прикуривать очередную сигарету «Честерфилд», пока весь кабинет не наполнялся сизым дымом, она начала вносить в сценарий поправки. И хотя она была знающей свое дело и приятной во всех отношениях особой, случалось и такое, что только добродушие спасало Тилли Парсонс от побоев. Дело в том, что она не знала и не хотела знать правил орфографии. У нее была привычка внезапно распахнуть дверь, вторгнуться в смежный кабинет и тут же выпалить вопрос о том, как пишется какое-нибудь слово, отчего Уильям Картрайт подскакивал чуть ли не до потолка.

– Бога ради, Тилли, почему бы вам не обзавестись словарем? Неужели вы настолько ленивы, чтобы заглянуть в словарь?

– Простите, Билл. Вы заняты?

– Да.

– Хорошо, я больше так не буду. Как пишется «утрированный»?

Потом она обычно усаживалась на его стол, сдвигая в сторону лежавшие на нем бумаги, и принималась обсуждать рабочие вопросы до тех пор, пока ее силой не выставляли за дверь.

Однако нельзя было отрицать, что она много чему научила Монику Стэнтон. Крепкая как кремень Тилли прониклась к Монике симпатией. Картрайт, и сам будучи упорным и совестливым тружеником, не мог не признать, что Тилли являлась настоящим мастером своего дела. А Моника…

Пишущие машинки стрекотали и цокотали за закрытыми дверями соседних кабинетов. Картрайт, осознавая, что пришло время или задернуть плотные шторы, или закрыть лавку и пойти домой, пребывал в слишком растерянном и расстроенном состоянии, чтобы совершить какое-либо из этих действий. Он был в том настроении, что знакомо каждому из нас. Моника…

Вслушиваясь в стрекотание пишущей машинки, он представлял склонившуюся над ней Монику. Взгляд ее широко посаженных глаз наверняка сосредоточен на вставленном в каретку листе бумаги; короткая и полная верхняя губа вздернута, сигарета в уголке рта, как у искушенной дамы, пока дым не попадет ей в глаза; мелкий стук туфельки по полу; и вот она снова набрасывается на напечатанный текст и начинает его подчищать. Увидев ее впервые, Картрайт понял, что она ему нравится. В течение последующего часа его преследовала дикая и обескураживающая мысль, что он в нее влюбляется. А в течение последующих сорока восьми часов…

Это было невыносимо. Он ощущал себя школьником. В груди грохотало, и с нервами творилось что-то странное. Это…

С шумом, который можно было услышать в другом конце здания, выходящая в коридор белая дверь распахнулась.

– Билл, – сказала Тилли Парсонс, вламываясь в кабинет, – как пишется «утрированный»?

3

Тилли воспользовалась дверью, выходящей в коридор, чтобы не потревожить Монику. Губы у нее опять были накрашены неровно. На левой руке, которой она хрястнула по дверной ручке, красовалось большое золотое обручальное кольцо: в Штатах у нее имелся муж, которого никто никогда не видел, однако ее взгляды на брак показались бы циничными даже ранним Отцам христианской Церкви.

– Ну что вы! Что вы! – запричитала Тилли своим прокуренным голосом. Улыбнувшись, она осведомилась: – Я вас напугала?

Картрайт подавил жгуче-ледяную волну, которая поднялась в его груди и схлынула.

– Нет.

– Вы уверены, голубчик?

– Уверен. Однако, если так пойдет и дальше, я по вашей милости окажусь в психушке. Еще на прошлой неделе я уведомил вас, что «утрированный» пишется: у-т-р-и-р-о-в-а-н-н-ы-й. Если за это время чиновники соответствующего учреждения не устроили собрание и не внесли никаких изменений, то это слово по-прежнему так и пишется.

Тилли издала резкий, но не раздражающий смешок.

– Да-да, припоминаю… Вы заняты?

– Нет.

Сохраняя полуулыбку на своем широком лице, Тилли окинула его проницательным взглядом, а потом прошлепала к столу. Аккуратно смахнув стопку рукописных листов на пол, она взгромоздилась на стол и полезла в карман за сигаретами.

– Вы не против, если я присяду?

– Отнюдь.

– Угостить вас «Честером»?

– Нет, спасибо. Вот мое курево, – произнес он, прилагая стоические усилия, чтобы держать себя в руках. Пробежав взглядом по ряду трубок, он взял ту самую, пенковую в форме черепа и бережно наполнил ее табаком из глиняной банки.

– Увы, бедный Йорик, – произнесла Тилли, наблюдая за ним. – Какая прелестная вещица!

– Это очень красивая трубка. Тилли, а как бы вам понравилось, если бы вас поцеловал мужчина с бородой?

– Это предложение? – спросила Тилли, закуривая сигарету, прежде чем Картрайт успел чиркнуть спичкой.

– Не совсем. Я хочу сказать, что вы, конечно, светоч моей жизни…

– Бред, – безапелляционно бросила Тилли. Однако сказала она это не в том тоне, который обычно предполагается для обмена подобными репликами. Говорила она с серьезностью и некоторой отрешенностью. Уже когда она вошла, у Картрайта возникло ощущение, что ее не отпускает какая-то навязчивая мысль. Одну руку она вызывающе уперла в бок. Кончик ее сигареты алел в полутьме. – Что происходит, голубчик? – спросила она несколько изменившимся голосом. – Нервы пошаливают?

– Да.

Тилли подалась вперед. Она напустила на себя такой таинственный вид, что Картрайт невольно оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что их не подслушивают. Вздернув брови, она пристально смотрела на него. Затем украдкой указала на дверь в кабинет Моники:

– Это…

– Да.

Тилли колебалась. Туман таинственности вокруг нее стал еще гуще. Соскользнув со стола, она на цыпочках подошла к закрытой двери, ведущей в кабинет Моники, и прислушалась. Из-за двери доносилось отрывистое щелканье клавиш, что, видимо, удовлетворило Тилли. На цыпочках она вернулась к столу, склонилась над Картрайтом и стала сверлить его взглядом. Тон, которым она заговорила, внушал испуг. Когда она болтала о чем-то несущественном, ее голос был привычно хриплым. Но когда дело касалось важных тем, она внезапно переходила на шепот, сопровождая свою речь выразительными гримасами.

– Послушайте, – сказала она. – Вы ведь образованный молодой человек, верно?

– Полагаю, что подпадаю под это определение.

– Деньги у вас имеются?

– Имеются. Я довольно состоятелен.

– И вы втюрились в нее? – прохрипела Тилли, сделав красноречивый жест в сторону двери. – Серьезно? Разрази вас гром? Кроме шуток?

– Серьезно, разрази меня гром.

– Вы кажетесь мне искренним, – сказала Тилли, не отводя от него взгляда. – Боже, как я ненавижу самозванцев! – В ее голосе слышалось настоящее негодование. – На мой взгляд, вы порядочный человек. И я расскажу вам пару вещей об этой девушке. Первое: она тоже в вас влюбилась.

Света в кабинете еще поубавилось, так что выражение значительности на лице Тилли было едва различимо. Явно заметив изумление Картрайта, на миг лишившегося дара речи, Тилли подняла руку, будто собиралась произнести клятву, и чуть ли не осенила себя крестом.

– Но…

– Тсс! – прошипела Тилли.

– Да, но…

– Мне ли этого не понять? Я ведь поселилась в том же доме, что и она, верно? Мы в соседних комнатах, верно? Я вижу ее бóльшую часть дня и половину ночи, верно?

– Да, но…

– Тсс!

В роли заговорщицы Тилли была непревзойденна. Приставив палец к губам, она указала на дверь, за которой наступила подозрительная тишина, будто к их разговору прислушивались. Тогда Тилли заговорила громким, бодрым и беззаботным голосом:

– Что же вы не задернете шторы? Это никуда не годится, Билл! Будьте молодцом и задерните шторы. Что подумает о вас уполномоченный по противовоздушной обороне?

Картрайт послушно двинулся к ближайшему окну, которое было не закрыто. В данный момент мнение уполномоченного по противовоздушной обороне интересовало его меньше всего.

За окном вытянулся на двадцать футов низкий берег озера. В сумерках озеро выглядело белесым на фоне желто-черных силуэтов неказистых деревьев на другом берегу. Последние отблески света коснулись дальней оконечности озера, очертив фигуры двоих стоявших возле него мужчин, чьи голоса звучали приглушенно.

Один из них был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.

– Смотрите, – говорил толстяк. – Эта большая сцена в конце битвы при Ватерлоо…

– Да, мистер Эронсон.

– Эта большая сцена, – развивал свою мысль толстяк, – где герцог Веллингтон умирает в момент триумфа…

– Но герцог Веллингтон не умер в момент триумфа, мистер Эронсон.

– Не умер?

– Нет, мистер Эронсон. Битва при Ватерлоо состоялась в 1815 году. Герцог Веллингтон умер лишь в 1852 году.

Толстяк звонко хлопнул себя по лбу:

– Боже, вы правы. Вы совершенно и безоговорочно правы. Я вспомнил. Я имел в виду другого человека. Ну, вы знаете – того, что носил шляпу, сдвигая на лоб, а не набок.

– Вы имеете в виду лорда Нельсона[24], мистер Эронсон?

– Вот. Нельсон. Он умер в момент триумфа, не так ли?

– Да, мистер Эронсон.

– Так я и думал. Значит, тогда нам нужно изменить картину.

– Да, мистер Эронсон.

– И у меня есть идея получше. Боже мой, это гениально! Смотрите: он не умрет. Все подумают, что он умрет, понимаете? Он будет лежать на походной кровати, и зрители подумают, что он точно концы отдаст. И тут – в этом-то вся и соль, понимаете? – его жизнь спасет американский хирург.

– Но мистер Эронсон…

– Я размышлял над этой картиной, знаете ли. Она слишком английская – вот в чем беда. Мы должны помнить об Ошкоше и Пеории[25].

– Правильно ли я понимаю, мистер Эронсон, что вы хотите, чтобы жизнь герцога Веллингтона спас американский хирург из Ошкоша или Пеории?

– Нет, нет, нет, вы совсем неправильно понимаете. Дело обстоит так. Герцогиня Ричмонд…

Уильям Картрайт, который, как правило, упивался этими беседами, почти не обратил внимания на сей диалог. Сомнительно, что он вообще его слышал. Глубоко затянувшись трубкой в форме черепа, он закрыл окно. Затем задернул шторы из тонкой черной ткани. Они предназначались для светомаскировки в случае воздушного нападения, однако от света защищали слабо, если оставались открытыми тяжелые занавески, которые Картрайт также задернул. Другое окно он тоже герметично закрыл и плотно зашторил. Потом на ощупь вернулся к столу и зажег свет.

Теперь Тилли предстала как миловидная толстушка с явно обесцвеченными волосами. Хотя в ее глазах сохранялась то ли озабоченность, то ли беспокойство, казалось, что ее ум освободился от давившего на него бремени.

– А почему вы так изумлены? – пожурила она, затягиваясь сигаретой. – Уж мне-то поверьте, Билл. Это факт.

– Это факт, – повторил Картрайт, – в котором я совершенно не убежден. Откуда вы знаете? Она вам что, сама рассказала?

– Тсс! Нет! Она бы убила меня, если бы только подумала, что я об этом говорю. Однако именно такие чувства она и испытывает. Исключая, конечно, те моменты, когда она получает письма из дому: тогда она изо всех сил заставляет себя думать, что терпеть вас не может.

– Почему? Ее родня против меня?

– Нет. В этом-то и беда – родня за вас. Вы ведь с ними знакомы, не правда ли?

Картрайт удивленно уставился на нее:

– Насколько я знаю, я никогда в жизни не встречался ни с одним ее родственником.

– Однако вы, должно быть, все-таки где-то с ними познакомились. Ее отец – священник, поэтому лгать вряд ли станет, верно? – Тилли вздохнула, и ее лицо приобрело кислое выражение. – Как бы то ни было, я желаю вам удачи. Моника – милая девушка. Сладкий голосок, распахнутые глаза, вся такая смущенная и трепетная. Будь я мужчиной, именно за такой девушкой я бы и приударила.

Картрайт опустился на стул с зажатой в зубах трубкой. Он поставил локти на столешницу и обхватил голову руками. Если подходить к вопросу философски, он был просто растерян. Его состояние было таким, при котором так настойчиво рекомендуют «Боврил»[26]. В любое другое время он был бы немало удивлен тем избитым фразам, что слетали с его языка.

– Какой странный мир, Тилли.

– Это точно. Но что вы собираетесь делать?

– Делать?

– Да, делать! Я знаю, что́ вам следует делать, Билл Картрайт. Прислушайтесь к моему совету: зайдите туда прямо сейчас и заключите ее в объятия.

– Даже так?

– Конечно. Поведите себя с ней как первобытный мужчина. – Тилли говорила очень пылко, широко распахнув глаза. – Но предупреждаю вас, голубчик: предварительно вам нужно сделать одну вещь – сбрейте эти кущи.

– Какие кущи?

– Эти. Я о вашей бороде, – прошелестела Тилли с ноткой нетерпения. Выпустив дым и нервно поведя плечами, она затушила сигарету в пепельнице. – Иначе она просто влепит вам пощечину. Разве вы не понимаете, в самом деле? Вы думаете, что хоть какой-то женщине понравится, если ее заключит в объятия клубок конского волоса, которым набивают матрасы?

На Тилли снизошло вдохновение. Она всегда смотрела на окружающий мир, будто через видоискатель кинокамеры, и вся жизнь представлялась ей одним большим кассовым фильмом. Она нависла над Картрайтом:

– Тсс! Послушайте. У меня в кабинете есть маникюрные ножницы. Я потихоньку проскользну туда, возьму их и проскользну обратно. Вы покороче острижете бороду ножницами и сбреете ее в гардеробной. Я знаю, что принадлежности для бритья у вас здесь, поскольку вы остались ночевать на этом диване, когда забыли фонарик. Прочь кущи – и вы в порядке. Вы просто зайдете в соседний кабинет и… – Она победно простерла руку в сторону двери.

– Вы хотите, чтобы я…

– Тсс!

– Хорошо, хорошо. Но уже поздно, Тилли. Она вот-вот уйдет.

– Нет, не уйдет. Она полна вдохновения и ревностности. У нее там бутылка молока и какое-то печенье. Она говорила, что останется работать до ночи. Кроме того… – Тилли осеклась. Еще шире раскрыв глаза, она изучала его лицо. – Билл Картрайт, где ваше мужество? Что с вами? С тех пор как я здесь, вы не проронили ни одного длинного слова. Вы, как сом, зарылись в ил и страдаете. По-моему, вы просто БОИТЕСЬ.

– Тсс! – шикнул Картрайт.

– А что, не боитесь?

– Конечно нет, – ответил он, постаравшись вложить в эти слова всю искренность, на которую был способен. – Если вы будете так любезны и сомкнете ваши изящные губки на пять секунд, чтобы я мог хоть слово вставить, я постараюсь объяснить мою позицию по данному вопросу.

– Вот это другое дело, – громко восхитилась Тилли. – Говорите, голубчик. Я вас слушаю.

Картрайт положил трубку в пепельницу.

– Во-первых, Тилли, давайте условимся: взволнован не я. По крайней мере, не до такой степени. Взволнованы вы.

– Я?

– Да. Мне бы хотелось узнать причину, по которой в вас вдруг проснулась сваха. Не то чтобы я не был вам благодарен. Но зачем это вам? Что вы задумали?

– Хорошо, вы сами спросили, – выдохнула Тилли. Некоторое время она молча сидела в свете висящей над столом лампы. В этот момент она выглядела так, будто сложилась в гармошку и кто-то зарисовал ее в перспективе. Она крепко сжала свои пухлые ручки и стала крутить на пальце большое обручальное кольцо, оно отзывалось ярким блеском. – Причина в том, что Моника – хорошая девушка, – продолжила Тилли. – И если о ней не позаботитесь вы, то этого не сделает никто. Она напугана, Билл.

– Напугана? Но почему?

– Потому что, – ответила Тилли, глядя ему прямо в глаза, – кто-то собирается убить ее, и, возможно, даже сегодня вечером.

Глава седьмая

Ужасающее предназначение шторы

1

Ну вот опять.

Значит, он низложенный пророк? Разжалованный паникер, над которым смеялись как Хэкетт, так и Фиск? В голове Картрайта разом всплыли все гипотезы, потерявшие свою значимость перед угрозой надвигающейся войны: улики, на которые никто не хотел обращать внимания, и теории, к которым никто не хотел прислушиваться. Он вспомнил свой разговор с главным инспектором Хамфри Мастерсом, состоявшийся в Лондоне две недели назад. Он вспомнил, как Мастерс мягко убеждал его, что речь, скорее всего, идет о розыгрыше, – мол, беспокоить сэра Генри Мерривейла по этому вопросу в такое время было бы преступно, и своими письмами он лишь застопорит работу и без того перегруженной почты.

Однако в нижнем ящике стола Картрайта лежали доказательства.

– Откуда вам это известно? – спросил он голосом, который прозвучал так громко, что, казалось, со стен кабинета осыплются белила.

– Тсс! По крайней мере, я так думаю.

– И все же откуда вам это известно?

– Анонимные письма. За прошедшую неделю она получила два таких письма. А вполне вероятно, и больше.

Картрайт крепко сжал предплечье Тилли и провел ее в гардеробную в противоположном конце кабинета. Гардеробная представляла собой более-менее просторный отсек, устроенный в одном из углов помещения. Там имелось окошко, которое можно было не занавешивать особой «военной» шторой, так как оно было закрашено черной краской. В гардеробной царил полный кавардак, поскольку Картрайт, как и Тилли, варил здесь кофе, чтобы творчески подзарядиться. Однако сейчас было не время для оправданий за беспорядок. Картрайт закрыл дверь и зажег свет.

– Так, – сказал он, – теперь перестаньте шептать и расскажите мне все.

Казалось, что даже Тилли испугалась его напористости. Однако линия ее рта была жесткой.

– Прочтите. Читайте, читайте.

Она сунула руку в карман жакета и извлекла оттуда сложенный вдвое розоватый лист бумаги для заметок – сродни той, что продают в магазинах сети «Вулворт», и ткнула им под нос Картрайту. На листе было несколько строк, написанных темно-синими чернилами:

Ну что ж, ясноглазка. Я с тобой еще не закончил. Твоего папашу и тетку Флосси скоро ожидает приятный сюрприз. Купоросное масло не прокатило… Но я припас для тебя другое угощение. На этот раз увернуться тебе не удастся.

Дело было даже не в том, что каждая строчка этого письма явно дышала ненавистью, – Картрайт увидел в нем то, что и ожидал увидеть. Перед его внутренним взором живо предстало написанное мелом послание на доске у входа в павильон три. Фотография той записи сейчас как раз лежала в нижнем ящике его стола. И навскидку почерк, которым было написано анонимное письмо, совпадал с почерком того, кто оставил запись на доске.

Уильяму Картрайту стало слегка не по себе.

– Вы говорите, что она получала подобные письма?

– Два по крайней мере. Одно из них пришло сегодня утром.

– И каким было его содержание?

– Не знаю, голубчик. Она мне не показывала ни одного.

– Но как же тогда у вас оказалось это?

– Я украла его, – ответила Тилли без тени смущения. – Я подумала, что уже пора кому-нибудь это сделать.

– Вы украли его?

– Из ее спальни. Я не смогла рассмотреть то письмо, что она получила сегодня, – я видела его лишь мельком. В нем говорилось что-то о «сегодняшнем вечере». Вашей покорной слуге это показалось довольно скверным.

Картрайту по-прежнему было трудно осознать сей факт.

– Вы говорите, что она получает эти письма уже неделю и пока никому ничего об этом не рассказывала?

– Конечно нет! – огрызнулась Тилли, с сердитым видом извлекая из пачки очередную сигарету и закуривая. Частичка табака приклеилась к ее размалеванному помадой рту. Она смахнула ее алым ногтем, не меняя сердитого выражения лица. – Эта девица – киноманка. Она просто помешана на этом. Я в бизнесе уже восемнадцать лет и не раз и не два видела, как такое происходит. Вам кино представляется скучным. Для меня оно то, чем я зарабатываю на хлеб с маслом. А вот она думает, что в мире нет ничего прекраснее кино.

– Да.

– Она боится, что ее выставят отсюда прочь и она не сможет работать в окружении всех этих чарующих декораций. Знаете, Билл, до меня доходили слухи… Речь о том, что произошло тут две-три недели назад. История, связанная с купоросным маслом…

Она сделала паузу.

– Да, – кивнул Картрайт.

Губы Тилли вытянулись в угрюмую линию. В ее глазах под морщинистыми веками проглядывала тень озлобленности, смешанной с испугом.

– Она – дитя. Сущее дитя. Она смеется над этими письмами. Гораздо больше она опасается, что о них разнюхает Томми Хэкетт, посчитает, что она в опасности, и отправит ее куда подальше ради ее же блага. Боже, я сдаюсь – ситуация аховая. Мало того что по окрестностям бродит маньяк, так еще и спать спокойно не ляжешь, думая о том, загудит ли противовоздушная сирена или нет…

Этот словесный поток необходимо было остановить.

– Послушайте, Тилли, – устало сказал он, – не начинайте таких разговоров. Вы вне какой бы то ни было опасности. Разве вы этого не понимаете?

– О да, понимаю. Я понимаю, что в Англии есть военно-воздушные силы. Я понимаю, что в ту же минуту, когда кто-нибудь нанесет удар по Лондону, они будут задействованы и сотрут Берлин в порошок. Но это слабое утешение для меня. Боже, как же я буду рада, когда закончу эту работу и вернусь в Штаты!

Картрайт пожал плечами:

– Знаете, Тилли, вы вправе уехать хоть сейчас – было бы желание.

– Значит, так, – сказала Тилли, опираясь дряблой рукой на край стола, на котором располагалась газовая конфорка, и улыбаясь. – Что я хочу, так это коктейль и ужин – и все. Если уж англичане считают отключения электричества невеликой проблемой, то и я смогу приспособиться. Забавный вы народ: чем больше у вас неприятностей, тем больше вы шутите по этому поводу. Но вот эта неизвестность касательно Моники меня тревожит… – Достав из бездонного кармана своего фланелевого жакета носовой платок, она принялась сморкаться. – Дело в том, что она ничего не рассказывает! Она получила первое письмо при мне. Я спросила: «Что-то не так, дорогуша?» – а она просто сказала: «Нет». И все.

– Как к ней приходят эти письма? По почте?

– Нет. Ей их приносят.

Картрайт удивленно взглянул на нее:

– Приносят? В загородный клуб «Мирфилд»?

– В загородный клуб «Мирфилд». Их просовывают под дверь. По крайней мере два из них.

– Кто еще живет в клубе, кроме вас двоих?

– Да вся съемочная группа: Томми Хэкетт, и Ховард Фиск, и Дик Коньерс, и Белла Дарлесс, и… нет, у мистера и миссис Гагерн коттедж, как и у вас, богач вы этакий. Вот вам еще влюбленная парочка. Но в клуб может попасть кто угодно. – Тилли наконец-то высморкалась. Поморгав глазами, она вернула платок в карман и глубоко затянулась сигаретой. – В общем, об этом я и хотела вам рассказать. Меня происходящее не касается. Но я не хочу, чтобы эта девочка попала в беду, если в моих силах ей помочь. Итак, Билл Картрайт, вы намерены сбрить с лица эти заросли, зайти в кабинет Моники и вывести ее на откровенный разговор или нет?

Он фыркнул:

– Можете в этом не сомневаться, Тилли. Однако оставьте в покое заросли. Они подождут до более важного…

– Ох, ну вы и остолоп! – прошипела Тилли, преображаясь. Она подалась вперед и вцепилась в плечи Картрайта. – Вы что, не в состоянии понять, насколько это важно?

Он отстранился и сделал широкий красноречивый жест рукой, смахнув со стола кастрюльку с кофейной гущей, которая приземлилась на пол с громким звоном.

– Дорогая Тилли, если моя борода такой уж большой грех в глазах Небес, будь по-вашему. Я с ней расстанусь – обещаю. Но в настоящий момент мне нужно сопоставить некоторые факты. Я догадываюсь, кто этот мерзавец, – он поднял вверх руку с зажатым в ней письмом, – но хоть ты тресни, не могу понять почему. Я кое за кем наблюдаю – разумеется, не привлекая внимания – последние три недели. И у меня в столе…

– Ау! – раздался голос Моники из соседнего кабинета, и послышались быстрые шаги. – Где вы оба прячетесь?

2

Она стояла посередине кабинета Картрайта, когда парочка с виноватым видом показалась из гардеробной.

Картрайт задавался вопросом, не услышала ли она случайно их беседу, поскольку атмосфера несколько изменилась. Вид у Моники был непринужденный, хотя под глазами обозначились темные круги. Она была в синих свободных брюках и синем джемпере с наброшенным на плечи легким пальто. Ее длинные мягкие волосы пребывали в некотором беспорядке, а на щеке был заметен отпечаток, оставленный испачканным чернилами пальцем.

– Ах вот вы где, – произнесла она, не меняя тона. – Тилли, что значит «камера отъезжает и уходит в сторону»?

– Что, дорогая?

– Что значит «камера отъезжает и уходит в сторону»?

Тилли объяснила, хотя Картрайт был уверен, что уже отвечал на тот же самый вопрос Моники пару недель назад.

– Вот оно что, – проговорила Моника.

Согнув палец, она стала водить им по столу Картрайта. Она колебалась: ее серо-голубые глаза, широко посаженные по обе стороны аккуратного носика, были устремлены в пространство между Тилли и Картрайтом.

Ее нерешительность проявилась еще очевиднее.

– Я зашторила у вас окна, – вновь заговорила она, нарушив звенящую тишину. – Я имею в виду, у вас в кабинете, Тилли.

– Благодарю, дорогая.

– Не могли бы вы и сами почаще это делать? Я… я хочу сказать, необходимо следить за тем, чтобы они были зашторены как следует. Я буквально вздрагиваю всякий раз, когда тот человек каждый вечер неизменно рявкает у нас под окнами: «Свет!»

– Я буду обращать на это внимание, дорогая.

Моника перестала водить пальцем по столешнице.

– О чем вы шептались? – спросила она.

– Ни о чем, дорогая. Ни о чем особенном!

– Какой смысл в этих отговорках? – внезапно вмешался Картрайт. Он выудил из кармана листок розовой бумаги для записей и положил его на стол возле пальца Моники. – Мы беседовали о вас, Моника. Необходимо расставить точки над «и». Мы…

Он замолчал так же неожиданно, атмосфера в кабинете накалилась.

Ведущая в коридор дверь открылась, застав всю троицу на взлете эмоций. В дверном проеме стоял с сияющим и благодушным лицом Ховард Фиск.

– Добрый вечер, – прошелестел он, слегка постукивая по внутренней стороне двери, чтобы придать своему появлению бóльшую значимость. – И до которого часа вы здесь работаете?

Моника, чьи губы были полуоткрыты, а кулаки сжаты, встрепенулась. Тилли Парсонс громко кашлянула. Казалось, только Фиск не замечает напряжения, царившего в кабинете. В сдвинутой на затылок шляпе, он тяжело шагнул через порог, распространяя запах твида.

– Вы тут живете как отшельники, – посетовал он, поблескивая пенсне. – Никому не показываетесь уже неделю. Здравствуйте, Тилли. Здравствуйте, Моника. Здравствуйте, Билл. Дело вот в чем: я зашел за Моникой, чтобы отвезти ее на ужин.

Моника наклонила голову вбок.

– На ужин? – эхом отозвалась она.

– Да, на ужин. Я чуть не переломал себе ноги, пока добирался сюда из главного здания без фонарика, так что отказа не принимаю. Нас ждет золотая колесница, заправленная бензином, возможно, в последний раз. Поедем в город и будем шиковать в «Дорчестере». И наряжаться по такому случаю мы не будем. Прошу вас, моя юная леди.

– Но, мистер Фиск…

– Зовите меня Ховард.

– Я не могу, – покачала головой Моника. – Мне бы очень хотелось, но я не могу.

– И почему же?

Было похоже, что Моника вдруг заметила чернильные пятна у себя на пальцах.

– Потому что не могу – честно. Сегодня понедельник. Вы с мистером Хэкеттом придете в среду, чтобы посмотреть на готовый сценарий, а у меня работы еще непочатый край. Это касается детективной части. – Ее глаза скользнули по Картрайту.

– Да будет вам! Хэкетт не так много вам платит, чтобы вы из кожи вон лезли. Едем!

– Не могу. Мне ужасно жаль.

Ховард Фиск пожал плечами.

– Не знаю, в чем причина, – посетовал он, – по которой я никогда не могу вас убедить составить мне компанию. А как насчет вас, Тилли?

– Простите, у меня дела.

Режиссер сделал глубокий вдох. С безутешным видом он повернулся к Монике:

– Ну, если вы утверждаете, что у вас дел невпроворот, я все-таки воспользуюсь тем, что оказался здесь. Могу я пять минут побеседовать с вами наедине? Речь о сцене «Б» – эпизод в метро. Думаете, получится у нас проработать его прямо сейчас?

– Нет! – прохрипела Тилли Парсонс.

Ее голос резанул по нервам, как бормашина. Присутствующие даже вздрогнули от неожиданности, а сильнее всех удивился Ховард Фиск.

– Что? – обернулся он к ней.

За долю секунды Тилли взяла себя в руки. Издав свой фирменный смешок голосом коростеля, она уронила сигарету на пол и затушила ее ногой.

– Что за женщина! – подтрунила она над самой собой. – Легкое похмелье, и не более. Вчера вечером мы кутили с ребятами, и у меня пол под ногами до сих пор ходуном ходит, как в том пабе. Не обращайте на меня внимания.

– Конечно, – сказала Моника. – Прошу вас в мой кабинет, мистер Фиск.

Она распахнула дверь, придерживая створку.

Через дверной проем за ее плечом виднелась одна стена крошечного кабинета. Моника была настолько же аккуратной в быту, насколько неукротимым было ее мышление. На приставном столике у стены были ровно расставлены справочники, высилась стопка чистых листов бумаги, возле которой лежали два ластика, а также ее респиратор в кожаном футляре. Над столиком висел фотопортрет каноника Стэнтона в рамке. Последний вызывал у тех, кто заходил в кабинет Моники, желание сквернословить, а вот Картрайту, с его тонкой душевной организацией, он представлялся частичкой домашнего уюта и олицетворением искренности в мире фантазий и притворства.

Дверь за Моникой и Фиском закрылась, и Тилли взглянула на Картрайта исподлобья.

– Вы все-таки проговорились, – мрачно сказала она. – По поводу писем. И что вы теперь собираетесь делать?

– Дождаться, пока уйдет Ховард, и проговориться обо всем остальном.

– Так я и думала, – сказала Тилли. – В таком случае мне понадобится одна вещь. Я вернусь через минуту, так что повремените.

Картрайт даже не услышал, как она вышла. Перед его внутренним взором встали не предвещавшие ничего хорошего слова, написанные на розоватой бумаге по шесть пенсов за упаковку.

Ну что ж, ясноглазка. Я с тобой еще не закончил.

Как он и думал, что-то должно было свершиться.

Твоего папашу и тетку Флосси скоро ожидает приятный сюрприз.

Картрайт вернулся к своему столу и, достав из кармана связку ключей, открыл нижний ящик. В нем хранилось напечатанное на машинке описание того, что произошло в съемочном павильоне после полудня двадцать третьего августа с указанием того, где все, по их собственным словам, находились в тот или иной момент. В ящике лежали также пустая бутылка и большая фотография записи на информационной доске.

Положив листок розовой бумаги рядом с фотографией, Картрайт пригляделся к ним.

Сомнений не оставалось – почерк на информационной доске был тем же, что и почерк, которым была написана анонимка.

Купоросное масло не прокатило… Но я припас для тебя другое угощение.

Во всем здании не было слышно ни звука, кроме приглушенных голосов из кабинета Моники. Лампа из-под темного абажура конической формы отбрасывала яркий свет на металлические детали пишущей машинки. Уильям Картрайт отложил увеличительное стекло. Не сводя глаз с клавиш машинки, он взял первую попавшуюся под руку трубку и принялся грызть мундштук.

Немного спустя он выдвинул верхний ящик стола. В этом ящике, помимо бумаги и конвертов, лежали черновые заметки к новому рассказу: они касались некоего смертельного яда и того, как этот яд раздобыть, а также дьявольски изощренного способа его применения. Если бы голова Картрайта не была занята другими вопросами, он бы догадался запереть эти черновики в нижний ящик.

Но сделать этого он не догадался. Он вставил лист бумаги в каретку, указал дату и быстро напечатал:

Сэру Генри Мерривейлу,

канцелярия Военного министерства,

Уайтхолл, СВ1

Глубокоуважаемый сэр,

я друг главного инспектора Мастерса. Дальнейшее представление опущу в целях экономии Вашего времени.

Нам требуются помощь и совет. Если бы я не был уверен, что дело касается Вашего ведомства, Отдела военной разведки, я не стал бы Вас беспокоить. Чуть меньше трех недель назад у нас было совершено покушение на убийство. Думаю, что могу сказать Вам, кто за него ответствен…

– Вот, голубчик, – сказала Тилли Парсонс, внезапно появившись возле него. Она с грохотом опустила на столешницу не только маникюрные ножницы, но и пару ножниц с длинными лезвиями для резки бумаги.

– Уходите! – яростно выпалил Уильям Картрайт.

– Прошу вас, голубчик, – строго сказала Тилли. – Расстаньтесь со своими кущами. Если не получится маникюрными ножницами, то большие как раз подойдут…

Надоедать человеку, занимающемуся литературным трудом, – одна из главных ошибок, которые могут совершить дочери Евы.

– Ради всего святого, – взвыл Картрайт, вскакивая со стула, – выйдете вы, наконец, или нет? Прочь! Брысь! Вы можете думать о чем-то ином, кроме бороды? У вас пунктик на эту тему? Я сосредоточиваю все внимание на серьезном вопросе, а у вас в голове только…

Тилли вытянула руку с зажатыми в ней длинномерными ножницами:

– В последний раз спрашиваю, молодой человек: вы срежете растительность со своего лица?

– В последний раз отвечаю, женщина, что не срежу.

Тилли была человеком действия и более не колебалась. Она с точностью шпажиста выкинула вперед руку с большими ножницами и одним ловким движением откромсала кончик бороды Картрайта, заодно чуть не отхватив кончик его подбородка.

– Теперь вы ее отрежете? – поинтересовалась она.

Несколько недель назад Моника Стэнтон была просто ошеломлена – буквально потеряв дар речи – отсутствием такта у Тилли, это было выше ее понимания. Теперь пришла очередь Уильяма Картрайта пережить те же эмоции. Он в изумлении смотрел на Тилли. Внутри его все клокотало от негодования. Более уравновешенного человека в мире не существовало, однако на одно мгновение он всерьез задумался о том, чтобы схватить стул и ударить им Тилли по голове.

Затем наступила очередь холодной ярости. Он забрал ножницы у Тилли, которая теперь не на шутку встревожилась. Бесшумно войдя в гардеробную, он включил там свет. Затем он пустил горячую воду в раковину и разложил принадлежности для бритья на стеклянной полке над ней.

Через десять минут бороды не было.

– Боже! – с удивлением проговорила Тилли. – Ни за что бы не поверила, что перемена окажется такой разительной. Вы помолодели на десять лет. И выглядите не таким уж непривлекательным. Вы и усы сбреете?

Он пару секунд смотрел на нее, а затем вернулся к раковине.

– Послушайте, бледнолицая ведьма, – крикнул невежливый мистер Картрайт, оборачиваясь и швыряя полотенце на газовую конфорку, – я могу что-то еще для вас сделать? Может, вы хотите посмотреть, как мне удаляют аппендикс? Вам доставит удовольствие, если я побрею голову и покрашу ее в зеленый цвет? Если так…

– Не кипятитесь, голубчик. Вы порезали себе подбородок. Залепите его чем-нибудь.

– Хорошего вечера всем! – раздался громкий голос Ховарда Фиска. – Если вы не хотите ужинать, то я хочу. Доброй ночи.

С шумом захлопнулась дверь.

– Ваш шанс настал, – шепотом сказала Тилли. – Идите туда и делайте, что должны. Я буду ждать в своем кабинете. Вы выглядите прекрасно. Вы не похожи на мистера Уильяма Картрайта. Вы похожи на Билла.

Когда она подтолкнула его в нужном направлении, вновь окрещенному Биллу показалось, что и он сам, и Тилли ведут себя несколько нелепо.

Но по крайней мере, он понимал, почему они так себя ведут. Тилли вела себя так, потому что нервничала. А он вел себя так, потому что был влюблен в Монику Стэнтон и ему было на все плевать.

И все же, занося руку, чтобы постучаться, он испытал приступ малодушия. Его лицо все еще пощипывало, и оно казалось ему совершенно незащищенным. До сих пор борода являлась его броней при контактах с внешним миром. Он шествовал, так сказать, за бородой, как Макдуф двигался на осаду Дунсинанского замка[27]. Кроме того, борода, как он полагал, придавала ему зрелости. Именно поэтому он ее и отрастил. Что касается внешности, в идеале ему хотелось дотянуть лет до сорока пяти и в том возрасте и оставаться.

Картрайт постучал:

– Моника…

Она не обернулась.

Она сидела за своим столом посередине кабинета спиной к Картрайту, склонившись над пишущей машинкой. В ярком и резком свете настольной лампы вырисовывался ее раскрасневшийся профиль. Он почувствовал, что она сердится. А вот чего он не знал, так это того, что из ее глаз вот-вот готовы были хлынуть слезы.

– Моника…

– Значит, это вы… – сказала она, по-прежнему не оборачиваясь, – вы украли его.

Эти слова хорошенько его встряхнули. В кабинете висело облако сигаретного дыма.

– Украл что?

– Вы знаете что. То письмо.

Способность мыслить вернулась, а с ней и решительность.

– Моника, послушайте. Вам необходимо меня выслушать. Я не крал вашего письма, но именно так бы я и поступил, если бы знал о его существовании. Я хочу вам помочь. Разрази меня гром, я лю…

– О! – выдохнула Моника.

Именно в тот момент она обернулась.

Ее реакция была совершенно естественной: она расхохоталась ему в лицо. Она откинулась на спинку стула и, стуча каблучками по полу, зашлась в смехе, пока на ее глазах не выступили слезы.

Сбросив оковы последовавшей ледяной тишины, он огляделся: он увидел разрумянившееся, милое личико, искрящееся весельем; он увидел даже фотографию каноника Стэнтона, снисходительно улыбавшегося ему со стены. Однако здесь следует сказать одну вещь, которую можно отнести к заслугам нового Билла Картрайта: подавив первоначальный импульс, он не развернулся и не вышел из кабинета. Он приблизился к столу.

– Ну что ж, дело решенное, – мрачно сказал он. – Если вы настаиваете, что это смешно, так тому и быть. Я соглашусь без всяких возражений, что это самое смешное зрелище, с тех пор как повесили Ларри О’Халлорана. Мы будем сидеть и покатываться от смеха. Однако вы все равно меня выслушаете. Я больше не позволю вам подвергаться опасности, исходящей от того мерзавца. Вы слишком мне дороги. Дело в том, что я лю…

– Старое здание! Свет!

Как и всегда, это грянуло на фоне мертвой тишины, заставив их обоих вздрогнуть и обернуться к окнам. Сторож в назначенный час совершал за окнами свой обход.

– Старое здание! Виден свет! – разносился голос.

Моника смотрела на Билла Картрайта.

– Ч-что вы сказали? – спросила она.

– Мисс Стэнтон! Кабинет посередине! Свет!

– Ч-что вы сказали?

– Мисс Стэнтон! Кабинет посередине! Светонепроницаемая штора наверху не до конца задернута! Есть просвет!

Невидимая рука заколотила по оконному стеклу.

– Мисс Стэнтон! Свет!

Моника подошла к окну – вернее, подлетела, – когда голос уже смолк. Широко распахнув тяжелые занавески, она протянула руки к висевшим за ними черным шторам.

Билл наблюдал за ее действиями, вполглаза отмечая детали интерьера, залитого ярким светом электричества. Он видел светонепроницаемые шторы, аккуратно задернутые по всей длине без всяких просветов. Он видел, как Моника, стоя лицом к продолговатым окнам, без колебания поднимает руки и манипулирует с карнизом, на котором висели шторы. Он видел ее тень, казавшуюся еще темнее на фоне черного сатина. Он видел…

На этот раз увернуться тебе не удастся.

Голос был не тот.

– ЛОЖИТЕСЬ! – крикнул он. – ЛОЖИТЕСЬ!

Он опоздал. Громкий хлопок сотряс оконное стекло в тот момент, когда Картрайт бросился к ней.

Пулю выпустили Монике в лицо. Она пробила отверстие в окне, не расколов стекла, и оставила еще одно отверстие в шторе примерно на уровне уха Моники.

3

Когда он размышлял об этом впоследствии, ему всегда казалось, что все происходило очень медленно, хотя, по сути, счет шел на секунды.

Моника, по-прежнему стоя у окна, подняла ладонь к левому виску, где у самой линии волос появилась едва заметная красноватая полоска, похожая на легкую ссадину, которая вот-вот закровоточит. Задев висок Моники, пуля угодила в портрет каноника Стэнтона, вдребезги разбив стеклянную раму.

Смежная с кабинетом Тилли Парсонс дверь резко распахнулась. В проеме стояла Тилли, с отвисшей от удивления челюстью и гротескно размазанной по губам помадой. Кабинет за ее спиной был завален скомканными листами бумаги, на столе дымился кофе, а на краю пепельницы тлела сигарета.

Ее голос прозвучал настолько сипло, что его едва можно было расслышать:

– Что это…

– Я в порядке, – сказала Моника. – Он снова промахнулся.

– Вы ранены, дорогая. Это видно! Вы…

– Я в полном порядке, – повторила Моника.

Отойдя от окна, она опустилась на диван. К Биллу Картрайту вернулся дар речи.

– У вас есть фонарик, Тилли?

Та обратила на него пылающий взгляд:

– Вы попытаетесь его поймать?

– Да. Должно быть, он побежал вдоль озера. На другой берег ему не перебраться. Дайте мне фонарик, скорее!

Тилли ринулась в свой кабинет и вынырнула оттуда с фонариком в руке.

– Я знаю этот голос, – сказала она. – Я его слышала. Я имею в виду того, кто прикинулся сторожем и кричал: «Свет!» Где же я его слышала? Где…

Но Билл уже вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Некоторое время в кабинете Моники не было слышно ни звука, если не считать тяжелого дыхания. Тилли достала свой платок и протерла им глаза: было видно, что она и взбудоражена, и растрогана одновременно.

– Я промою вам рану, дорогуша. Идемте! Давайте я вам ее чем-нибудь обработаю.

– Нет. Благодарю, это совершенно излишне.

– Хотите глоток, дорогуша? – обхаживала ее Тилли. – У меня есть, если что.

– Не стóит.

Моника сидела на диване, прикрыв глаза рукой. Затем она поднялась и подошла к фотографии своего отца. Каноник Стэнтон продолжал улыбаться. Пуля прошила стекло, пробив отверстие в воротничке каноника, и застряла в стене. Фотография висела косо.

Сняв ее со стены, Моника рассмотрела поврежденную стену. Затем она направилась с разбитой рамой в руках к столу, на котором царил идеальный порядок, и положила портрет возле красной кожаной шкатулки Викторианской эпохи для швейных принадлежностей. Это был подарок мисс Флосси Стэнтон, который Моника доверху наполняла сигаретами.

Тилли наблюдала за ней с унылым выражением лица.

– Теперь вы сдадитесь, дорогуша?

– Сдамся?

– Вы уедете отсюда, как он того хочет?

– Я… я не знаю. Нет, не уеду!

– Не горячитесь, дорогуша.

– Я спокойна.

– Выкурите «Честер», – подначивала ее Тилли, с воодушевлением вынимая пачку. – Английские сигареты – это дрянь, голубушка. Я бы их ни за что курить не стала. Дорогуша, послушайте… – Она сделала паузу. – Он не брал вашего письма. Его взяла я.

– Я так и подумала.

– Тогда почему вы сказали…

– Не важно.

– Я сделала это ради вашей же пользы, – оправдывалась Тилли. – Говорю вам совершенно искренне. Ему о них было ничего не известно до сегодняшнего вечера. Это я ему рассказала – все без утайки. Доверьтесь ему. Он считает, что догадался, кто за этим стоит: он за кем-то следил. Не будьте же такой гордячкой! Я рассказала ему, что вы к нему неравнодушны.

Моника ахнула:

– Вы рассказали ему…

– Ну зачем отрицать, голубушка? Это правда. И вам это прекрасно известно.

– Это неправда!

– Правдивей не бывает. Вы ведь даже во сне об этом говорите. Помню, как намедни я услышала чье-то бормотание, встала с постели и просунула голову в вашу комнату. И это бормотали вы. Вы говорили что-то насчет того, что он римлянин, или вы римлянка, или вы оба римляне. В любом случае, милочка, в этом было нечто, уж поверьте мне.

Моника уставилась на нее, и, казалось, ее глаза вот-вот вылезут из орбит, а ее щеки пылали ярко-розовым румянцем. Дыхание ее было неровным.

После томительной паузы она выдохнула:

– Все ясно. Я еще думала, как поступить, но теперь мне все ясно. Вот так негодяй!

– Но он же ничего не сделал, дорогая. Не вините его только за то, что ему все известно. Вините меня. Это я ему рассказала. Он только и сделал, что сбрил бороду, потому что полагал, что вам это понравится.

– Надеюсь, его покусает лев, – произнесла Моника. – Пусть он только приблизится, и его покусаю я! Отныне не хочу иметь с ним никаких дел.

– Тсс! – шикнула Тилли, вздернув голову.

Они обе резко повернулись к окну. Снаружи звенящую вечернюю тишину прорезал вопль Билла Картрайта, похожий на возглас завидевшего добычу охотника. Затем раздался топот бегущих ног. Последовал громкий плеск воды, а за ним истошный, ликующий крик Картрайта. Потом вновь послышался топот ног: кто-то бежал прочь по берегу озера.

Глава восьмая

Печальная судьба гипотезы писателя

1

Это произошло вечером в понедельник. В среду, тринадцатого сентября, во второй половине дня, Билл Картрайт входил во внутренний двор Военного министерства.

Вообще-то, он не ожидал ответа на письмо, которое все-таки дописал вечером в понедельник и отправил с одиннадцатичасовой почтой. По крайней мере, он не ожидал, что получит что-либо, помимо уведомления о доставке. Однако пришедший утром в среду ответ поразил его своей оперативностью и вызвал некоторые вопросы.

Никакой информации ответ не содержал. В письме просто говорилось, что, если он подойдет в справочную Военного министерства, вход со стороны Хорсгардз-авеню, и, предъявив данное письмо, попросит, чтобы его провели к капитану Блейку, то обо всем остальном позаботится посыльный.

И что бы это значило?

Он искусно – как ему казалось – убеждал Монику отправиться в Лондон вместе с ним:

– Не желаете поехать со мной в Военное министерство? Дело ведь касается вас…

– Нет, спасибо. Я уже говорила: вам не стоит обо мне беспокоиться.

– Как хотите. Однако само по себе это любопытное зрелище: Военное министерство – храм военной разведки! Генералы и истинные джентльмены. Изобилие орденов и медалей. Мраморные залы и ворсистые ковры. Королевские посыльные, которые устремляются с секретными миссиями на Восток. В «Желании» вы дюжину раз отправляли туда капитана Ройса, так что я подумал: возможно…

– Ну-у… – протянула Моника.

Однако поездку до Лондона нельзя было назвать удачной: словно для того, чтобы вздремнуть, поезд останавливался пять или шесть раз на протяжении четырнадцати миль, а Моника, чинно сидевшая в углу вагона, отказывалась говорить о чем-либо, кроме детективных рассказов. Складывалось впечатление, что за три недели пребывания на студии «Пайнхэм» она успела прочесть их не одну сотню. По собственной глупости Картрайт как-то ввел в одну из своих книг служителя церкви, и Моника разнесла его в пух и прах. Учитывая количество ошибок, которые он допустил касательно темы духовенства, казалось настоящим чудом, что ему удалось избежать казни на костре.

Картрайт не мог понять эту девушку. На короткое мгновение, как раз перед тем, как пуля пробила оконное стекло, он мог поклясться, что видит на лице Моники именно то, что ему более всего хотелось бы увидеть.

Это мимолетное выражение исчезло так же внезапно, как и появилось. Более того, теперь от Моники веяло просто арктическим холодом.

Однако по прибытии в Лондон и на пути в знаменитое Военное министерство она немного оттаяла. Пьянящий сентябрьский воздух сыграл свою роль. Небо, по-сентябрьски синее, было расчерчено серебристыми контурами привязных аэростатов. Не многое изменилось в военное время, если не считать мешков с песком, подпирающих кое-какие здания, и противогазных сумок через плечо у большинства прохожих. Однако люди несли их так, словно там лежали не противогазы, а ланч-боксы, и выглядели сумки скорее праздничным, а не военным атрибутом.

– Билл… – произнесла Моника в такси по дороге со станции Марлибон. За два дня она впервые обратилась к нему по имени.

– Да?

– Мы ведь едем на встречу с сэром Генри Мерривейлом, не так ли? Главой всей военной разведки?

– Именно так.

Моника заерзала на сиденье.

Они вышли из такси у внутреннего двора, ограниченного с трех сторон массивным серым зданием и вымощенного неровным мелким камнем, который вызвал у Моники неприятные воспоминания о брусчатке на 1882. Во дворе было припарковано несколько машин. Они с Картрайтом двинулись туда же, куда, судя по всему, направлялись остальные люди, – к большой двери слева.

Внутри, во вместительной обшарпанной приемной, яблоку было негде упасть. Здесь не было и намека на мраморные залы и ворсистые ковры. Людей в военной форме тоже не было, если не считать одного или двух штабных офицеров с красной повязкой на рукаве. Билл Картрайт локтями пробил себе путь через толпу к стойке слева, где явно знающий свое дело однорукий посыльный с усами как у моржа, предпринимал попытки решить сотню задач одновременно.

– Да, сэр? Вам назначено?

Билл протянул ему письмо.

– Все в порядке, сэр, – с готовностью заверил его тот. – Присаживайтесь вон там и заполняйте белый бланк.

Пока Моника рисовала в своем воображении грандиозные картины того, что происходит за этими невзрачными стенами, Билл заполнял бланк. Все пришло в равновесие: на Билла Картрайта Военное министерство оказывало тот же эффект, что и киностудия – на Монику Стэнтон. Руки у него так тряслись, что он едва мог занести в бланк данные. Теперь, когда он здесь и ему предстоит знакомство с самим сэром Генри Мерривейлом, какие еще удивительные события могут его ждать? А вдруг ему предложат работу в военной разведке? Это была его самая заветная мечта, и ее осуществление казалось настолько блестящей перспективой, что он был преисполнен решимости продемонстрировать свои лучшие качества и быть таким логичным и убедительным во время предстоящей беседы, как никогда раньше.

Он подал посыльному заполненный бланк.

– Отлично, сэр, – сказал тот, одновременно обмениваясь репликами еще с несколькими людьми. – Капитан Блейк, кабинет сто восемьдесят один. А что это тут по поводу мисс Стэнтон?

– Вот она. Она со мной.

Густые брови посыльного поползли вверх. Какой-то мгновенный инстинкт, сродни телепатии, подсказал Биллу, что он вот-вот получит сильнейший удар в ухо.

– Но эта леди не сможет подняться с вами, сэр.

– Не сможет?

– Нет, сэр.

Билл поймал на себе взгляд Моники. После чего та перевела глаза на потолок и стала пристально и задумчиво его изучать.

– Но почему? Мое дело касается этой леди. Она – мой основной свидетель. Меня согласились принять исключительно ради нее. Она…

– Простите, сэр, – решительно перебил его посыльный, перечеркивая бланк. – В письме указаны только вы, и никто более. Вы разве не отдавали себе в этом отчета, когда привели сюда эту леди?

– Моника, клянусь, я этого не знал!

– Ну конечно, Билл, конечно не знали, – усмехнулась Моника, поддавшись внезапному порыву погладить его по руке. – Я все прекрасно понимаю. В любом случае это место вряд ли для меня, верно?

– Послушайте, я долго не задержусь. Вы не против подождать меня здесь?

– Конечно нет. Ничуть не против.

– Вы уверены?

– Боже, конечно уверена!

(«Негодяй. Низкая, гнусная, подлая псина».)

– Послушайте, Моника: вы ведь не шутите? Вы подождете меня здесь? Поклянитесь, что не поедете обратно на студию.

– Билл, ну как вам такое в голову взбрело? Конечно я вас подожду. Поднимайтесь, и приятного вам времяпрепровождения.

– Сюда, пожалуйста, сэр, – вмешался посыльный терпеливым, но утомленным тоном. – Сохраните этот бланк – он понадобится вам, чтобы выйти из здания.

Билла, который вцепился в привезенный с собой портфель, увели.

2

– Тьфу ты! – произнес сэр Генри Мерривейл.

Билл Картрайт, который в разное время получал информацию от главного инспектора Мастерса, к определенным вещам был готов. Он знал, что необузданным радушием Г. М. не отличался, и не ждал, что его поприветствуют хлопком по плечу, ну, или с рафинированной вежливостью, как в большинстве правительственных учреждений. Ему также было известно, что время от времени старик склонен впадать в легкую истерику.

Но в то же время Картрайт оказался не готов к необычной, исполненной тихой язвительности манере Мерривейла.

Тот откинулся на спинку скрипучего вращающегося стула, сцепив руки на животе и крутя большими пальцами – один вокруг другого. Его крупная лысая голова блестела в лучах проникающего через окно света. Очки были сдвинуты на массивную переносицу, а уголки рта опустились чуть ли не до подбородка. На лице застыло выражение, которое могло бы оказаться к месту в Комнате ужасов Музея мадам Тюссо.

Порцию приключений Билл уже пережил. Капитана Блейка не оказалось ни в кабинете 171, ни в кабинете 346. В сопровождении посыльного Билл переходил из одного длинного и широкого аскетичного коридора в другой. Полы в коридорах были выложены неказистой плиткой. Затем они поднялись на несколько пролетов по широкой каменной лестнице с невысокими ступеньками, воздвигнутой вокруг центрального проема, и двинулись мимо сложенных друг на друга старых деревянных лотков для бумаги, стульев и видавших виды столов. Наконец они обнаружили новое присутственное место капитана Блейка – кабинет шестьсот что-то-там, на двери которого красовалась маленькая табличка с надписью: «Г. М.».

Здесь, в просторном помещении, которое напоминало чертежное бюро, руку Картрайту с улыбкой пожал капитан Блейк. Он был в форме штабного офицера и, похоже, имел под своим началом нескольких человек в гражданской одежде, которые просто сидели или что-то писали за большими столами с голыми столешницами, и казалось, что ничем особо секретным они не заняты.

– Сюда, – говорил капитан Блейк, проводя его через многочисленные кабинеты. – Не споткнитесь о ящики. У нас тут кое-какие перестановки. Сэра Генри выселили из его прежнего кабинета, и он… э-э-э… не очень этому рад.

– То есть он на тропе войны?

Его собеседник неопределенно пожал плечами.

– Нет, не совсем так, – сказал он, направив на Билла тяжелый взгляд. – Я просто хотел вас предупредить. И дам вам совет: ни в коем случае не упоминайте палату лордов[28].

Времени поинтересоваться причиной, по которой Г. М. питал неприязнь к палате лордов, не осталось. Капитан Блейк открыл дверь в неприбранный кабинет с двумя окнами, которые выходили во внутренний двор. За большим столом восседал Г. М., крутя большими пальцами и свирепо глядя на вновь прибывших.

– Я вас ждал, – сказал он. – Присаживайтесь.

– Благодарю вас, сэр.

– Сигару?

– Спасибо. Я курю трубку, если не возражаете.

Билл Картрайт при необходимости готов был выдержать взгляд самого дьявола. Но на этот раз все происходило несколько иначе. Пока он набивал одну из своих любимых трубок – по мнению Моники Стэнтон, просто ужасную, – два рыбьих глаза поверх очков продолжали изучать его.

– У меня здесь… – перебирая бумаги на столе и внезапно оживившись, сказал человек-глыба в пиджаке из шерсти альпаки, – у меня здесь ваше довольно странное послание. А также то, что вы называете описью улик. Значит, так, сынок, – его голос слегка изменился, – изложите ваши соображения.

Билл глубоко втянул воздух.

– Я полагаю, – начал он, – что планируется убийство. За последние три недели у нас на студии «Пайнхэм» было предпринято два покушения на убийство, одно из которых настолько безумное, что представляется работой маньяка. И обе попытки были совершены в отношении одного и того же человека – девушки по имени Моника Стэнтон.

– Так-так. Ну и?..

– У этой девушки нет ни единого врага на всем свете. И хоть какой-нибудь причины, по которой кто-то захотел бы ее убить, вроде тоже нет. Я хочу, чтобы вы эту причину нашли и добыли доказательства, благодаря которым этот негодяй окажется там, где ему и следует быть. Я этой причины обнаружить не могу. Либо злоумышленник обладает феноменальным умом, либо ему феноменально везет. Он оставил собственноручную запись на информационной доске, а также написал два письма, но определить, кто он, по почерку я не смог. Он не таясь выкрикивал указания за окном, но никто из нас не смог понять, кому принадлежал этот голос. Тем не менее я почти уверен, что знаю, кто это.

– Так-так… И кто же это, по-вашему?

– Один тип по имени Курт фон Гагерн.

– Так-так… Обоснования?

– Сэр, я писал вам…

– Хм… да. Но это не важно, сынок. Просто назовите ваши обоснования.

Это был его шанс.

– Раз уж вы предоставляете мне слово, я хотел бы вернуться к первому происшествию, имевшему место ровно три недели назад. Снималась сцена из фильма под названием «Шпионы в открытом море» в декорациях, изображающих спальню в каюте океанского лайнера люкс. Ховард Фиск (видимо, по неосторожности) опрокинул графин, стоявший на прикроватном столике и, как выяснилось, содержавший серную кислоту. А те декорации, как оказалось, были воспроизведены по фотографиям немецкого лайнера «Брунхильда». Изготовление декораций осуществлялось под наблюдением Гагерна, который известен приверженностью к реализму в деталях… Сэр Генри, вам случалось путешествовать на борту трансатлантического лайнера?

– Конечно, сынок. Ну и?..

– Ну и, – продолжил Билл Картрайт, – видели ли вы когда-нибудь стеклянный графин на прикроватном столике? – Сделав паузу, он заговорил вновь: – Думаю, не видели. В каютах класса люкс, да и первого класса, бывает всего две разновидности графинов: одна – это кувшин из очень толстого стекла, и закрепляется он, дабы не упал, со всей осторожностью на полке над раковиной. Другая разновидность такого сосуда – это термос с прочным бакелитовым или хромовым покрытием, содержащий охлажденную питьевую воду. Поэтому ясно как божий день: поставить обычный стеклянный графин – из тех, что вы или я используем в быту, – на прикроватный столик в каюте лайнера было бы чистым сумасшествием. Такой графин разбился бы вдребезги при первом же маневре судна. Ни одна пароходная компания такого бы не допустила. Ни одна пароходная компания такого не допускала. Гагерн, по его собственным словам совершивший переход через Атлантику бессчетное количество раз, должен был это знать. Даже если не знал, он видел снимки «Брунхильды». Нет, я настаиваю, что он поставил туда графин намеренно – на столик, с которого его можно опрокинуть. И он намеренно сделал все так, чтобы графин ОПРОКИНУЛСЯ. Вот что говорит на этот счет Ховард Фиск: «Гагерн и я беседовали, я отступал назад, и тут он сказал: „Осторожно!“ Я натолкнулся на столик у кровати…» – и так далее.

Опять Гагерн, понимаете? Дело в том, что неуклюжесть Ховарда Фиска уже набила всем оскомину. Если бы я захотел вовлечь его в разговор и стал бы наступать на него, то он, с его стокилограммовым весом, обязательно на что-нибудь натолкнулся бы и опрокинул… Держу пари: ни Ховарду, ни кому другому даже в голову не пришло бы, что я сделал это намеренно. Вот, сэр, как было дело. Гагерн прекрасно знал, что такое купоросное масло, – в этом вся суть. Я уверен, это его рук дело. Но просто ума не приложу, зачем ему это понадобилось.

3

Он сделал паузу и затянулся трубкой, которая уже успела погаснуть.

Билл Картрайт, так же как Моника Стэнтон на киностудии, в Военном министерстве пребывал в таком сильном волнении, что едва замечал окружающую обстановку. Он говорил без остановки, словно опасаясь, что слушатели успеют его прервать. И он чувствовал, что говорит замечательно. Если когда-то в своей жизни Картрайт и стремился произвести на кого-то впечатление, то именно на этих людей.

Г. М. ни разу не прервал его речи. Игроки в покер в клубе «Диоген» считали любую попытку расшифровать выражение лица Г. М. бесполезным занятием.

– Значит, так… – проговорил он, ероша несуществующие волосы на своей голове. – Это представляется логичным. Знаете, сынок, вы немного напоминаете мне Мастерса. У вас есть что-то еще?

– Да. Первое покушение на жизнь Моники Стэнтон.

– Ну и?..

– У вас имеется краткое изложение ее показаний. Там зафиксированы ее слова. За несколько минут до того, как к ней подошел посыльный, чтобы сообщить ей, что мистер Хэкетт желает видеть ее на восемнадцать восемьдесят два, Моника сидела возле съемочной площадки, изображающей океанский лайнер, и беседовала с Фрэнсис Флёр. Они очень мило общались. Не успели они начать задушевный разговор, как вдруг Ф. Ф. вроде как что-то заметила. Она прервала беседу, резко встала, наспех извинилась и устремилась прочь. Вопрос: почему? Кстати, вам что-либо известно о Фрэнсис Флёр?

– Кхе-кхе… – только и произнес Г. М., потирая руки.

Его лицо тронуло выражение сатанинского удовольствия. Он продемонстрировал Биллу то, что можно было бы определить как похотливая ухмылка, не занимай Г. М. столь заметного положения в обществе, и затем сдавленно рассмеялся.

– Я видел ее на экране, сынок. Какая женщина, разрази меня гром! Послушай, Кен, – обратился он к капитану Блейку, – помнишь, как мы ходили смотреть на нее в роли Поппеи?[29] А твоя жена как ее только не обзывала в течение всего представления, а потом и весь оставшийся вечер.

– Так вот, сэр, – вмешался Билл, – она – не Поппея.

– Нет?

– Нет. Все, чего Ф. Ф. хочет от жизни, помимо толики внимания и восхищения, – это не принимать ничего близко к сердцу. Она – мечта любого режиссера. Она будет сидеть часами, пока устанавливают свет и делают фотокадры; и все, что ей требуется, – это поболтать с кем-нибудь во время ожидания. Она не станет извиняться ради кого-то. Не станет вскакивать с места ради кого-то. Не станет убегать… – Он сделал паузу. – Только если речь не идет о ее муже. Он – единственный человек в мире, который может сподвигнуть ее на такие действия. Они женаты всего несколько месяцев, и я допускаю, что это действительно брак по любви. У всех на глазах они позволяют себе такие выходки, что у зрителей глаза на лоб лезут… Едва ли только любовью не занимаются. Она делает это как бы невзначай, а он – c каким-то животным рвением, будто впервые видит перед собой женщину… Кто-то привлек внимание Фрэнсис, пока она беседовала с Моникой, и это, уж будьте уверены, был Гагерн, подававший ей настойчивые сигналы. А потом он куда-то отослал ее под каким-то липовым предлогом. В противном случае Фрэнсис болтала бы с Моникой до второго пришествия. Гагерну было нужно, чтобы Моника осталась в одиночестве. Ему это было нужно для того, чтобы заманить ее на другую съемочную площадку и через переговорную трубку плеснуть ей в лицо кислотой.

Эти слова прозвучали жестко, и Билл Картрайт это сознавал.

– У вас есть какие-то доказательства? – произнес Г. М.

– Нет, сэр. И я скажу вам почему. После этого трюка с кислотой мы шестеро – Гагерн, Ф. Ф., Ховард Фиск, Том Хэкетт, Моника и я – собрались, чтобы выяснить обстоятельства и попытаться определить виновного. Ховард предположил, что было бы неплохо, чтобы мы отчитались друг перед другом о наших передвижениях на момент происшествия.

– Алиби?

– Да. Том отчитался о своих передвижениях, хотя подтвердить его рассказ никто не мог. То же самое касалось и Ховарда, который просто расхаживал по павильону. Я сообщил о том, что делал я. А вот Гагерн вытянулся как струна и напыщенно заявил, что для него все это неприемлемо: мол, он не намерен более выносить моего наглого и ничем не оправданного вмешательства. Он отказался отчитываться о своих действиях и велел своей жене последовать его примеру. Ф. Ф., естественно, безропотно поддержала его. В результате я так и не смог вытянуть из нее ни слова.

– Минутку, сынок… – прервал его Г. М. Казалось, что ему докучает невидимая муха. Он фыркнул и продолжил: – Мне неясно одно. Допустим, что все так и было. Я повторяю: допустим. Что вы предлагаете? Почему вам понадобилось являться сюда? Это ведь работа полиции, не так ли? Зачем сообщать все эти подробности мне?

Вот и настал момент истины. Хотя Картрайт старался говорить непринужденно, как и подобает вероятному кандидату на работу в военной разведке; он почувствовал в горле предательский комок.

– Затем, – ответил он, – что Гагерн – нацистский шпион. И я могу это доказать.

– Продолжайте, – сказал Г. М.

– Любопытный факт, сэр: единственное, что никогда не вызывает ничьих подозрений, – это большая кинокомпания, снимающая на натуре. Допустим, я шпион, желающий – в мирное время, конечно, – заполучить снимки средств морской обороны. Попытайся я проникнуть на закрытую территорию с небольшим фотоаппаратом, служба безопасности скрутит меня в два счета. А вот явись я во всем великолепии, с эскортом из пяти автомобилей, двух грузовиков со звукозаписывающей техникой и целой батареей профессиональных камер, попозировать мне сочтут за честь даже адмиралы. Именно так и поступил Гагерн. Таинственным образом он убедил адмиралтейство предоставить ему то, что требовалось, в Портсмуте, Грейвзенде и Скапа-Флоу для натурных съемок этого фильма – «Шпионы в открытом море». Это произошло до войны, естественно. Бóльшую часть отснятого материала теперь невозможно использовать в фильме – в противном случае чиновников Министерства информации хватит удар. Однако материал был отснят. Более того, организацией съемок занимался Гагерн, хотя обычно это дело продюсера. И наконец, существует еще одна деталь, в которую меня лишь сегодня утром посвятил Том Хэкетт. Гагерн должен был отснять пять тысяч футов пленки, в то время как в действительности он отснял восемь тысяч, из которых бóльшая часть куда-то подевалась, что привело в бешенство «Альбион филмз».

Атмосфера в кабинете наэлектризовалась – и Билл Картрайт это чувствовал.

– Добавлю только одно, сэр, а потом вы вольны принимать те меры, которые сочтете нужными. Скажу вам честно: меня больше интересует Моника Стэнтон, нежели какие бы то ни было вопросы шпионажа. Считается, что уже целых две недели Гагерн носа из дому не кажет, поскольку у него сильный грипп, который он якобы подхватил, после того как упал в озеро, снимая подводную сцену. Так вот: ничего подобного не было.

– Чего не было?

– Никаким гриппом он не заболевал. Он здоров, как вы и я.

Г. М. приоткрыл один глаз:

– Вот как? Откуда вам это известно?

– Я следил за ним, – ответил Билл не без самодовольства.

– Значит, – задумчиво произнес Г. М., – вы за ним следили?

– Да, сэр. Я наблюдал за ним таким пристальным взглядом, какой не снился и горгоне Медузе. У них с Ф. Ф. имеется окруженный розовыми кустами коттедж в самом что ни на есть идиллическом стиле. И даже когда отключали электричество, я глаз с него не спускал. Надо признать, что пару раз Гагерну удалось от меня увильнуть, поскольку он умудрился-таки оставить эти ужасные анонимки… Но в остальном он и шагу из дому не мог сделать.

– Он и шагу из дому не мог сделать, – эхом повторил Г. М.

– Именно – до вечера понедельника. В конце прошлой недели я, к сожалению, ослабил бдительность. Я подумал, что худшее позади, хотя с тех самых пор, как я застал его в попытке выскользнуть из дому две недели назад в среду, я знал, что его болезнь – липа. Он открыл заднюю дверь, а я тут как тут – сижу в саду и покуриваю трубку.

– Отлично сработано, сынок.

– Благодарю вас, сэр. Однако стоило мне ослабить бдительность, как на Монику Стэнтон было совершено второе покушение. Буду предельно откровенен: не могу поклясться, что именно его голос я услышал за окном в понедельник вечером, когда кто-то прокричал: «Свет!» Это был самый странный и нечеловеческий голос, что мне приходилось слышать. Он звучал как-то искаженно и мог принадлежать как мужчине, так и женщине. Но…

– Так-так…

– Я выбежал с фонариком, чтобы схватить мерзавца, практически сразу после выстрела. Стояла темень – хоть глаз выколи, но я услышал, как он убегает. Увы, я упустил его, поскольку он успел удалиться на приличное расстояние. Однако одно меня радует: я загнал его в озеро.

– Куда вы его загнали?

– Я загнал его в озеро.

– Вы хотите сказать, он снова выпал за борт?

Билл Картрайт усмехнулся:

– Ну, поклясться, что это был Гагерн, я не могу, поскольку видеть его я не видел. Но, судя по всплеску воды, плюхнулся он знатно! Я рад, что все случилось у южного берега озера – там, где на поверхности особенно много водорослей. Он выбрался из воды и убрался восвояси. Итак, сэр, – продолжил Билл более серьезно и сдержанно, – вопрос в том, что я по-прежнему в полном неведении, какую игру он ведет. Я знаю, что он агент разведки, – полагаю, мне удалось это доказать. И мне известно, что он ответствен за посягательства на жизнь Моники. Но зачем ему это надо? Используя сделанную его почерком запись, я ничего не докажу. То есть нельзя просто подойти к человеку и заявить: «Послушайте, передайте-ка мне образец вашего почерка». А провернуть какой-нибудь трюк, чтобы заполучить его, легче в романах, чем в реальной жизни. И его голос в качестве улики я тоже не могу использовать. Серную кислоту вылили в переговорную трубку из бутылки из-под пива, которую я впоследствии обнаружил на верхнем этаже в доме врача. Однако отпечатков пальцев на ней не оказалось, поскольку Гагерн был в перчатках. Что касается выстрела, его произвели из револьвера тридцать восьмого калибра, но найти оружие мне не удалось. С другой стороны, должен без ложной скромности заметить, что мои умозаключения подтверждаются фактами до мельчайших деталей. Поверьте, я глубоко ценю слова похвалы, которые вы были так любезны сказать в мой адрес. Если я могу быть хоть чем-то полезен вашему отделу…

Он смолк.

Г. М. между тем закрыл оба глаза.

– Послушайте, сынок, – прошипел он, – я не буду свирепствовать. Я спокоен и умиротворен. И прежде чем вы продолжите, позвольте задать вам вопрос. Вы знаете, почему я пригласил вас сюда?

– Нет.

– И не догадываетесь?

– Ну, я думал, что…

Г. М. кивнул капитану Блейку, который подошел к двери, открыл ее и обратился к кому-то в коридоре.

– Потому что иного способа остановить вас, судя по всему, не было, – ответил на свой вопрос Г. М. – Хочу представить вам человека по имени Курт фон Гагерн, того самого типа, о котором вы сейчас рассказывали. Его настоящее имя Джо Коллинз. Он один из моих людей. Входите, Джо. Присаживайтесь. Сигару?

Глава девятая

Неожиданные откровения помощника режиссера

1

Г. М. поднялся на ноги. Его выдающийся живот, украшенный массивной золотой цепочкой для часов, свисающей поверх жилета, был подобен носовой фигуре старинного военного корабля. Мерривейл упер кулаки в бока, а его лицо выражало скорее даже восторг, чем ярость.

– Знаете, дружище, – сказал он, – вам нет равных. Это факт. Ваше неординарное ви́дение доставило мне больше хлопот, чем вся германская разведка, вместе взятая. По словам Джо, вы честны. Мне тоже так кажется. Но я откручу вам уши, если вы хоть словом проболтаетесь о том, что услышите. Как бы то ни было, я лучше рискну и доверюсь вам, чем позволю вам путаться под ногами у Джо всякий раз, когда он будет выполнять очередное задание… Джо, проходи.

Переступая порог кабинета, Джо Коллинз, он же Курт фон Гагерн, смотрел на Билла Картрайта взглядом, не поддающимся расшифровке.

В его манере держаться чувствовалась все та же эксцентричная раздраженность в сочетании с неловкостью, нерешительностью и, вероятно, неприязнью. Одет он был франтовато: синяя пиджачная пара и галстук, как у члена престижного клуба. Он настолько вжился в роль, что даже здесь не забыл, по-птичьи пригнув голову, щелкнуть каблуками, прежде чем положил шляпу на стол. На его красивом лице было выражение собранности, правда нос слегка покраснел.

– Все в порядке, Джо, – сказал Г. М. успокаивающе. – Присаживайтесь и расслабьтесь. Как вы себя чувствуете?

– У меня пдостуда, – ответил Гагерн мрачно.

Г. М. повернулся к Биллу:

– Значит, так, я хочу, чтобы вы раз и навсегда выбросили из головы идею о том, что Джо имеет хоть малейшее отношение к происшествию с кислотой или к выстрелу в окно. Он не имеет к этому никакого отношения. Причина, по которой он не захотел ставить вас в известность о своих действиях во время эпизода с кислотой, в том, что в тот момент он говорил со мной по телефону.

Билл взглянул на Мерривейла, как нашкодивший котенок. Его слегка тошнило.

– Говорил с вами? По поводу кислоты?

– Кислоты? Да бог с вами. Нет! По поводу пропавшей кинопленки. Вы просто помешались на этой кислоте, сынок. Минуту назад вы заявили, что этот ваш Хэкетт только сегодня рассказал вам об отснятой в Портсмуте и Скапа-Флоу пленке, которая куда-то подевалась, верно?

– Да, это так.

Г. М. фыркнул:

– Так вот, сынок, эта новость уже успела покрыться плесенью. Пленку утащили одновременно с серной кислотой. Ее пропажу обнаружил Джо. Именно поэтому могло показаться, что он несколько рассеян и не сильно озабочен происшествием с кислотой. Из-за этого он мне и позвонил. Бóльшая часть отснятой пленки не так важна, однако есть примерно сто футов материала, который, попади он в Германию, приведет к катастрофе. С его помощью подводная лодка сможет проникнуть на базу британского флота со всеми вытекающими отсюда ужасными последствиями.

Г. М. был не на шутку встревожен. Снова грузно опустившись на стул, он взял со столешницы ручку и стал ее посасывать, будто это была сигара.

– Итак, – опять заговорил он, – я верю вашему честному слову, что вы сохраните в тайне, кем является Джо и чем он занимается. Кроме того, если супруга Джо узнает, что он никакой не «фон-барон», то грянет настоящий скандал.

Билл потер лоб рукой:

– Том Хэкетт никогда мне не рассказывал…

– Не рассказывал, – холодно заметил Гагерн. – А с какой стати ему было вам рассказывать? Вас это совершенно не касалось.

Осознание сего факта лишь сильнее разозлило Билла. Гагерн сидел прямо, словно аршин проглотил, его красноватый нос выделялся на красивом лице, а глаза слезились.

– Прошу вас уяснить, мистер Картрайт, – продолжал он, – что я был против того, чтобы сэр Генри посвящал вас в подробности. Но стало очевидно, что другого пути нет. Мне не хотелось больше попадать в глупое положение по вашей милости.

– Что ж, приношу свои глубочайшие извинения, – промолвил Билл, поднимаясь со стула. К его горлу подступил тошнотворный комок. – Похоже, я свалял дурака. – Он посмотрел на Гагерна. – Значит, в понедельник вечером из-за меня в озеро угодили вы?

– Я, – выпалил Гагерн.

– То есть в конечном счете вы все-таки самозванец?

Гагерн стал белее собственного воротничка.

– Если вам угодно называть это так, то да.

– Вы не немецкий барон?

– Нет. И вообще я не немец. Сэр Генри знал обоих моих родителей. Однако гувернантка, что меня воспитала, была немкой, поэтому я одинаково свободно владею двумя языками.

– А как же ваша блестящая режиссерская карьера в «УФА»? Это тоже миф?

Гагерн смерил его взглядом:

– Я несколько месяцев работал оператором в «УФА». Благополучные времена мне выпадали не часто, мистер Картрайт.

Что-то в его тоне внезапно заставило Билла проникнуться к нему слабым подобием симпатии.

– Знаете, мистер Картрайт, – продолжал Гагерн с откровенностью, от которой Билл даже поежился, – год тому назад у меня не было ничего. Поскитавшись по миру, я вернулся без пенса в кармане и с подорванным здоровьем. Тогда я сказал «хватит» и придумал себе образ барона фон Гагерна, немецкого кинорежиссера. Познакомившись с мистером Томасом Хэкеттом, я убедил его, что именно я ему и нужен. Продолжай я оставаться Джозефом Коллинзом, надо мной бы просто посмеялись. Однако насколько удачно я справляюсь со своей ролью, судить вам.

– Хорошо! Только я…

– Через год-другой я мог бы стать, а может, и стану самым известным режиссером в Англии. И это не тщеславие, а чистая правда, и вам это известно. Мне посчастливилось оказаться в нужном месте. Я женился и обожаю свою жену – покажите мне другого, кто любил бы женщину больше, чем я люблю Фрэнсис! А год тому назад она бы на меня и не взглянула.

Он сделал паузу и провел языком по губам.

– К середине августа любому, кто знает, что такое нацистское мировоззрение, стало ясно, что война неизбежна. Так я и сказал своей жене. Я мог бы оставаться там, где я есть, и тем, кто я есть. Меня никто не знал. Вместо этого я предложил свои услуги сэру Генри на случай начала войны. Да, я сильно рисковал… И если вы меня выдадите, мне конец. Но я сделал это, потому что двадцать три года назад я был британским агентом в Германии – без ложной скромности, одним из лучших. Работа у нас незаметная, а кто-то скажет, что и грязная. В нашей стране за достижения в этой работе наград не дают, да мы их и не ждем. А вот во Франции, будь я хоть трижды самозванцем, я имею право носить Большой крест Почетного легиона.

Билл чопорно поклонился – невозможно было не поддаться формальной учтивости манер его собеседника.

– Не беспокойтесь об этом, – сказал Билл. – Я сохраню ваш секрет. Но скажите мне единственную вещь: с какой стати вы поставили графин с серной кислотой в декорации «Брунхильды»?

– Я его туда не ставил.

– Но…

Гагерн кивком указал на бумаги, лежавшие на столе Г. М.:

– Я прочел вашу реконструкцию событий и был восхищен вашей логикой, хотя и проклинал вас. Могу сказать, что изначально съемочная площадка была обставлена так, как на фотографиях. Изменения внес мистер Ховард Фиск, который в дальнейшем и опрокинул кислоту. Я находился на расстоянии не менее шести футов от Фиска, когда тот столкнул графин, и это подтвердит любой, кто был свидетелем этой сцены. Я посчитал правильным не поднимать шума и понаблюдать, что будет дальше.

Он поднял руку в протестующем жесте. На его тонком аристократичном лице заходили желваки. Достав из кармана платок, он протер им слезящиеся глаза.

– И вот еще. У меня нет оснований подозревать Фиска. В том-то и беда, я ума не приложу, кого подозревать. Эта головоломка посложнее многих. Как вы и говорите, очевидно, что, кроме нас шестерых, там никого не было. И вопросов, на которые нам необходимо ответить, наберется с полдюжины. А именно: а) кто украл кинопленку? б) кто налил кислоту в графин и зачем? в) кто дважды совершал покушение на мисс Монику Стэнтон и зачем? г) в чем причина личной ненависти к мисс Стэнтон? д) связаны ли все эти пункты? е) если да, то как?

Повисла тишина.

– Ну что же, желаю вам удачи, – нарушил ее Билл. – А теперь, если позволите…

– Нет, – буркнул Г. М., лицо которого выражало смесь ехидства и злорадства. – Вас бросает то в жар, то в холод? – произнес он. – Гложет чувство оскорбленного достоинства и хочется раз и навсегда исчезнуть с глаз наших долой? Нет, сынок. Ваша реконструкция событий совсем не так плоха, если не считать единственного промаха: вы поставили не на того человека. Садитесь и отбросьте смущение. Возможно, у вас получится нам помочь. Есть ли у вас какие-нибудь идеи?

– Нет, сэр. Вы позволите задать вопрос?

– Безусловно, сынок. Задавайте.

Билл обратился к Гагерну:

– Нет ли у вас каких-нибудь идей? Понимаете, будучи ослепленным собственным тщеславием, я решил, что изобличил вас. Если сэр Генри ручается за ваши действия в момент покушения на Монику в павильоне, то мне этого достаточно. Однако я радовался тому, что смогу обеспечить безопасность Моники, зная, откуда ждать угрозы. А теперь я этого не знаю. Сейчас она внизу и ничем не рискует, поскольку находится в Военном министерстве. Но она настаивает на том, чтобы продолжать работу на студии «Пайнхэм», и это сводит меня с ума. Где, по-вашему, нам искать злоумышленника? Чем, например, вы занимались у озера в понедельник вечером?

Гагерн опустил правую ладонь на стол так, будто сдавал отпечатки пальцев.

– Если бы только это был не один из нас, – задумчиво изрек он.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, – резко ответил Гагерн, постукивая пальцами по столешнице, – роковую шестерку. Каждый раз я ломаю над этим голову. Ведь подозревать я могу и вас, и Фиска, и Хэкетта, и даже мою собственную жену. И это очевидно следует принять как данность. А что касается того, чем я занимался у Старого здания в понедельник вечером…

Он осекся и вопросительно посмотрел на Г. М.

– Все в порядке, сынок, – кивнул тот. – Расскажите ему. Джо пытался следить за дамочкой по имени Тилли Парсонс.

2

Если бы вращающийся стул Генри Мерривейла вдруг воспарил к потолку, а потом рухнул бы на голову Билла Картрайта, тот не пережил бы такого сильного потрясения, как сейчас. В своих книгах он всегда придерживался доктрины, по которой преступником оказывался «наименее вероятный персонаж». Сильнейший шок, который, как полагал Картрайт, должен испытать читатель в момент разоблачения злодея, составлял чуть ли не половину успеха и придавал детективу особый вкус.

Но эта новость шокировала его иначе. Это было невероятно. Это было просто из области фантастики.

– Тилли Парсонс? – воскликнул он. – Но почему?

– Потому что она не Тилли Парсонс, – ответил Гагерн. – По крайней мере, я не думаю, что она та самая Тилли Парсонс, которую я однажды видел на коктейльной вечеринке в Голливуде. Вблизи я ее не рассмотрел, но почти уверен, что это два разных человека. Мы, разумеется, телеграфировали в «Джуэлл пикчерз» в Голливуд.

– И что там ответили?

– Они пока не ответили.

Билл беспорядочно замахал руками:

– Но Тилли еще не было в Англии, когда… ну, когда произошло первое покушение!

– В этом-то и сложность, – согласился Гагерн. – Ее не было в Англии, и ее наверняка – насколько мы можем судить – не было в павильоне во второй половине дня двадцать третьего августа. Очевидно, что она не могла похитить пленку, совершить манипуляции с графином или выплеснуть кислоту на мисс Стэнтон. Я не утверждаю, что она шпионка или потенциальный убийца. Я лишь говорю, что она не та, за кого себя выдает.

Глаза Гагерна пристально смотрели на Билла из-под покрасневших век, а его изящные длинные пальцы постукивали по столешнице.

– Позвольте мне, однако, задать вам вопрос. Мы оба слышали, как вечером в понедельник кто-то кричал за окном: «Мисс Стэнтон, свет!» – подманивая девушку к тому месту, где она оказалась на волосок от смерти. Вероятно, я слышал этот голос четче, поскольку вас от него отделяли стены, окна и шторы.

– И?..

– Где в тот момент находилась Тилли Парсонс?

– В своем кабинете.

– Откуда вы это знаете? Вы ее видели?

В груди Билла Картрайта стала подниматься волна щемящего страха.

– Нет. Я увидел ее только после того, как произошел выстрел.

– Сколько времени спустя?

– Разрази меня гром, если я это помню.

– Могла она, например, выбраться из своего кабинета через окно, предварительно выключив свет, чтобы ее не заметили снаружи? Могла она своими возгласами подманить мисс Стэнтон, постучать по стеклу, выстрелить и снова пробраться в свой кабинет, будучи никем не замеченной?

– Да, физически это было осуществимо.

– Дверь между ее кабинетом и кабинетом мисс Стэнтон была закрыта?

– Да.

– А теперь, мистер Картрайт, подумайте и скажите: не показался ли вам знакомым голос за окном?

Голос Тилли.

Два дня ему не давала покоя, терзала и колола, как шипы, знакомая интонация, которую он уловил в том голосе: густой звук с грубовато-сиплым оттенком, будто во рту у его хозяина перекатывалась галька. Какое-то жутковатое, неестественное гарканье, которое мог произвести как мужчина, так и женщина. Это был голос Тилли.

– Одно небольшое замечание. В своем письме сэру Генри… – Гагерн поводил пальцами по столешнице, – вы упоминаете, что мисс Стэнтон поступали анонимки. Каким образом она их получала?

– Кто-то приносил их ей в загородный клуб «Мирфилд».

– Вот как? Любопытно. А Тилли Парсонс тоже живет в загородном клубе «Мирфилд»?

– Да, у нее комната рядом с… – Билл осекся. Гнев и замешательство одновременно накрыли его, подобно морской волне. И он выпалил: – Я в это не верю!

– Почему же? Вам нравится эта леди? – холодно произнес Гагерн и усмехнулся. – По опыту я знаю, что это не самое надежное основание для каких-либо выводов. Однако я не утверждаю, что так оно и было, поскольку уверен, что за всеми этими событиями стоит один-единственный человек, а Тилли Парсонс не могла быть замешана в истории с кислотой. Возможно, она оказалась вовлечена в случившееся, сама того не желая… Скажу только, что за ней придется понаблюдать. У вас есть какие-то предложения, сэр Генри?

В течение всего этого разговора Г. М. сонно пожевывал ручку, фыркая и пыхтя.

– Повторяю, – упрямо сказал он, – что меня интересует пропавшая кинопленка. И это все, что меня интересует. – Выпрямившись, он прикрикнул на них: – Вы что, считаете, что мне нечем заняться? Вы считаете, что я буду сидеть и гадать на кофейной гуще о ваших убийствах, когда все, что мне нужно, – это пленка? Итак, давайте проясним раз и навсегда: вы говорите, что пленку похитили одновременно с серной кислотой?

– Нет. Я лишь сказал, что мы обнаружили их пропажу в одно и то же время.

– Так-так… Кислота хранилась в павильоне, верно? Я имею в виду, до того как ее стащили?

– Да.

– Но пленка была не в павильоне, как я понимаю?

– Нет, конечно. Она была в «Библиотеке» – это большой склад по соседству с монтажной и проявочной в восточном крыле главного здания.

– И когда конкретно вы узнали о ее исчезновении?

– Около четырех сорока пяти пополудни. Роджер Бэйкер позвонил из «Библиотеки» в павильон и сообщил мне об этом. Я немедленно направился в «Библиотеку», поэтому меня никто и не мог найти. Я убедился, что пленка действительно исчезла, и вернулся в павильон в пять минут шестого. Том Хэкетт стоял возле двери, обыскивая на предмет кислоты всех, кто выходил наружу. Я прямиком прошел к телефону и позвонил вам. Мы все еще разговаривали, когда до меня донесся звон разбитого стекла в десять минут шестого, – именно тогда и выплеснули кислоту. Хэкетту я рассказал о пропаже пленки позднее – он и без того был достаточно расстроен.

– А у кого имеется доступ в эту «Библиотеку»?

– У кого угодно. Мы пользуемся ею совместно с «Рэйдиэнт пикчерз» и «С. А. Г.».

Г. М. обратил на него любопытный взгляд:

– Вы там, как я посмотрю, не особенно утруждаетесь мерами безопасности, сынок?

– Увы, это так.

– Что ж, – произнес Г. М., – скажу вам следующее. Вам двоим нужно объединить усилия и найти мне эту пленку. На все остальное мне плевать с высокой колокольни. А теперь убирайтесь и дайте мне наконец поработать. Только… – Его широкое лицо разгладилось, и он устремил на Билла Картрайта маленькие зоркие глазки. – Это был ее голос, сынок? – мягко спросил Генри Мерривейл.

– Чей голос?

– Голос Тилли Парсонс. Вы слышали его за окном, когда кто-то в упор выстрелил в эту девицу?

– Я не знаю… – отрезал Билл. – Боюсь, что да. – Помолчав, Билл обратился к Гагерну: – Моника сейчас внизу. Предлагаю всем вместе чего-нибудь выпить и обсудить ситуацию. Не могу поверить, что Тилли строит какие-то козни. Уж кто-кто, но не Тилли. Но если это все-таки она – что ж, Моника первая, кто должен об этом узнать.

– К вашим услугам, – кивнул Гагерн.

Капитан Блейк проводил их к выходу. Прежде чем дверь в кабинет закрылась, последнее, что они увидели, было непроницаемое выражение лица Г. М., восседавшего за своим столом с видом угрюмого истукана, – и им обоим подумалось, что Г. М. рассказал им меньше, чем знал. Из Военного министерства их выпустили через дверь, расположенную на противоположной стороне здания и выходящую на улицу, параллельную Хорсгардз-авеню, так что им пришлось обойти квартал, чтобы вернуться к внутреннему двору. Часы Биг-Бена как раз пробили половину пятого – факт, который в дальнейшем оказался важным.

Моники в вестибюле не было.

Пробираясь через толпу, они принялись ее искать. Им пришлось бы продолжать свои лихорадочные поиски еще неизвестно сколько времени, если бы один из посыльных над ними не сжалился.

– Молодая леди, сэр? – обратился он к Биллу. – А она ушла. Едва ли не через минуту после того, как вы поднялись наверх.

3

Неяркий послеполуденный свет проникал в тесный кабинет, расположенный на верхнем этаже Военного министерства и выходящий окнами во внутренний двор. Сэр Генри Мерривейл по-прежнему сидел за своим столом, вперив взгляд в дверь. Казалось, что одна ноздря у него скривилась, будто его преследовал запах тухлого яйца.

Закрыв дверь, капитан Блейк присел на край стола и поглядел на Мерривейла.

– Сэр, – обратился он к нему, – в чем подвох?

– А?

– Я спросил, – повторил его собеседник погромче, – в чем подвох?

– Ах да… Так, всякие мысли… – Г. М. обвел взглядом кабинет и ряд серых окон, выходивших во внутренний двор. – Знаешь, Кен, мне здесь уже недолго осталось.

– Что за чушь! – резко отреагировал Блейк.

– Но это правда. Эта война – дело молодых, Кен. Мне почти семьдесят. Ты знал об этом?

– Ну и что?

– Нет, Кен, хватит себя тешить. Удивительно даже, что я так долго продержался. Через неделю-другую я получу отставку. А что потом? А я тебе скажу: будь уверен, что эта свора гиен препроводит меня прямехонько в палату лордов…

Кен Блейк перебил его.

– Послушайте, – возразил он, – я не вижу никаких причин для такого сценария. Мастерс рассказывал, что вы уже давно ведете разговоры о том, что от вас собираются вероломно избавиться и запихнуть в палату лордов. Но с какой стати? В конце концов, вы не обязаны ни у кого идти на поводу. Даже если вам предложат звание пэра, вы ведь всегда можете вежливо отказаться, разве нет?

Г. М. окинул его мрачным взглядом:

– Ах, сынок!.. Ты ведь женат, верно?

– Хм… – протянул Блейк с понимающим видом.

– Да. В придачу у меня две дочери на выданье. Кен, о том скандале, что мне закатят дома, если я откажусь от пэрства, лучше даже не думать. Я каждый раз вскакиваю в холодном поту, когда вижу эту сцену во сне.

Он немного поразмышлял.

– Вот что я буду делать, Кен, – заявил он решительным тоном. – Если только они попытаются выкинуть подобный фортель, я скажу тебе, что я точно сделаю. Я отправлюсь на Восток и уйду в траппистский монастырь.

– Не говорите ерунды!

– Я не шучу, сынок. Тамошние монахи дают обеты, которые мне весьма импонируют: целомудрие, бедность и молчание. Особым поклонником целомудрия и бедности я никогда не был, но вот молчание – это как раз то, что мне надо, Богом клянусь, Кен. Кроме того…

– Кроме того – что?

Г. М. поерзал на стуле, пристально глядя на свою ручку.

– Ну, Кен, – пробурчал он недовольно, – никто из нас ведь не молодеет. Это естественный ход вещей. Человеческая жизнь – три раза по двадцать и еще десять. Я о том, что в жизни каждого наступает момент, когда приходится задумываться о смерти. Когда понятно, что долго ты уже не…

Его собеседник был потрясен. Какие бы упаднические настроения ни овладевали Г. М., как бы он ни брюзжал, ни ворчал и ни жаловался, раньше таких высказываний он не допускал.

– Прекратите! – резко сказал капитан Блейк.

Г. М. продолжал качать головой.

– Ты же понимаешь, Кен…

– Я сказал, прекратите! Я точно знаю, что с вами происходит. Во-первых, никто вас в отставку не отправит. А если и отправят, это нисколько не умалит вашего ума, которого у вас побольше, чем у них всех, вместе взятых.

– Это тебе так кажется.

– Во-вторых, вы ходили на обед с министром внутренних дел. А это почти знак судьбы. В-третьих, – и тут его взгляд стал многозначительным, – и это самое главное, – вы бы продали душу дьяволу, чтобы поехать на студию «Пайнхэм» и выяснить, что там на самом деле творится.

Г. М. сердито посмотрел на него.

– Поэтому, – не отступал капитан Блейк, – я и спросил вас минуту назад: в чем подвох?

– Подвох? Да нет никакого подвоха.

– Так дело не пойдет. Я вас знаю. Вы настроены сыграть первую скрипку, чего бы вам это ни стоило. В чем тут все-таки дело? Этот Гагерн, он же Коллинз, к примеру…

– Джо? А что с ним?

– Вы задумали многоходовку? Полагаете, что Гагерн и есть тот гаденыш, который выкрал пленку, и делаете вид, что не сомневаетесь в его честности, чтобы его подловить?

Г. М. покачал головой.

– Нет, сынок, – строго сказал он. – Джо заслуживает самого большого доверия. Он не больше нацистский шпион, чем я. Я думал не об этом. Только…

– Только – что?

Г. М. указал на сваленные на столешницу бумаги. Затем принялся рыться в них, разбрасывая по сторонам и копаясь в них, как прилично поживший петух в мусорной куче.

– Подозрительно все это, – гудел он. – От этого дела за версту несет неприятностями. Если и попадали ко мне на стол странные дела, то это самое странное из всех. Кен, ты читал эти свидетельства?

– Нет.

– Тогда взгляни. Вот сюда. И сюда. – (В Блейка полетели листы бумаги.) – Знаешь, сынок, сомневаюсь, что у них там есть хоть малейшее представление о том, что происходит в действительности. И если я окажусь прав, то дело плохо. Не то слово «плохо». Надеюсь только, что этот парень, Картрайт, приглядит, чтобы с девицей ничего не случилось. Потому что тот, кто за всем этим стоит, уже не шутит. В следующий раз произойдет убийство, Кен, дерзкое убийство – и осечек больше не будет.

– Как вы намерены поступить?

Некоторое время Г. М. молчал. Откинувшись на спинку стула, он вертел большими пальцами друг вокруг друга и исподлобья пристально смотрел на дверь. Широкая полоса полуденного света залила внутренний двор Военного министерства. Между тем Г. М. покачал головой, протянул руку к телефону и снял трубку.

– Соедините меня со Скотленд-Ярдом, – сказал он.

Глава десятая

Анонимное письмо и миллион терзаний

1

Было почти три, когда Моника вышла из Военного министерства.

И опять не покривим душой: в этот момент она не намеревалась возвращаться на студию «Пайнхэм». Она была не в том настроении, чтобы работать. Ее планы состояли в следующем: во-первых, съездить на Бонд-стрит и накупить себе новой одежды, которая станет бальзамом для ее возмущенной души; а во-вторых, зайти в кафе «Роял» и подцепить первого попавшегося привлекательного мужчину.

Почему она подумала о кафе «Роял», сказать было сложно. Сама леди Астор[30] столкнулась бы с трудностями в поисках хоть какого-то изъяна в этом пристойном и поистине образцовом месте, хотя Моника помнила, что однажды ее тетка Флосси нелицеприятно высказывалась о нем. Но по крайней мере, его посещала приличная публика, в то время как, если вы отправлялись, например, в Сохо, не было никакой гарантии, что вы не попадете в какую-нибудь переделку.

– Эх! – с негодованием воскликнула Моника, обращаясь сама к себе.

Другими словами, она уже пребывала в том душевном состоянии, при котором не рекомендуется предоставлять полную свободу действий ни одной девушке, какой бы возвышенной натурой она ни являлась.

А натуру Моники можно было назвать какой угодно, только не возвышенной.

Она остановила такси в Уайтхолле. Билл Картрайт, разумеется, сделал это намеренно – чтобы унизить ее. Он с самого начала знал, что ее не пропустят в Военное министерство.

Сама не своя от ненависти, Моника представила, как Билл сидит сейчас в просторном кабинете, обставленном мебелью из красного дерева, а его ноги утопают в ворсистом ковре. Книжные шкафы уставлены бронзовыми бюстами, а главное украшение – камин в Адамовом стиле. Он наверняка потягивает виски с содовой – сама Моника собиралась заказать себе абсент, едва доберется до кафе «Роял», – и слушает какую-нибудь захватывающую историю из жизни секретных агентов, которую ему рассказывает грудным голосом высокий седовласый человек, сидящий за письменным столом спиной к камину.

Каждому кинозрителю известно, что именно так выглядит Отдел военной разведки, а Моника в своем воображении еще и дополнила эту картинку несметным количеством истинных джентльменов.

Пару секунд она размышляла, не стоит ли ей постучать по стеклу и попросить таксиста отвезти ее в какое-нибудь совсем уж непотребное место. Она слышала, что такие места таксистам известны. И то, что она в результате не поддалась соблазну, было продиктовано отнюдь не воспитанием каноника Стэнтона, а тревожным чувством, что три часа пополудни – это совсем неподходящее время: полное отсутствие романтики. А ей хотелось мягкого света, бархата и атмосферы времен Эдуарда VII.

А что же Билл Картрайт?

На студии «Пайнхэм», например…

Именно в тот момент Моника впервые за несколько часов мысленно вернулась на студию «Пайнхэм» и выпрямилась на сиденье такси, испытывая чувство, близкое к страху.

Была среда, вторая половина дня.

Отнюдь не вчера и даже не неделю назад у нее была назначена встреча на вторую половину дня этой самой среды. Она давно уже договорилась встретиться с мистером Хэкеттом и мистером Фиском в своем кабинете во второй половине дня этой самой среды, чтобы показать им сценарий, все, что она успела написать на данный момент. В понедельник вечером они как раз говорили об этом с Ховардом Фиском. Это воспоминание повергло Монику в панику: поддавшись льстивым речам вероломного Билла Картрайта, попав под гипнотическое воздействие Отдела военной разведки с его славной историей, она начисто забыла о встрече на студии.

Моника резко распахнула дверцу стеклянной панели, отделявшей ее от шофера:

– Станция Марлибон, скорее!

2

Следующий поезд отправлялся, разумеется, лишь в четыре пятнадцать.

Моника прохаживалась взад-вперед по платформе. Она прошла мимо книжного киоска уже столько раз, что не удивилась бы, если бы продавец заподозрил ее в том, что она замыслила стащить с прилавка очередную новинку издательства «Пингвин». Пока стрелки часов проползали расстояние от трех пятнадцати до трех тридцати, она представляла себе, как мистер Хэкетт и мистер Фиск сидят на студии «Пайнхэм», глядя на циферблат и злясь все сильнее, пока наконец не принимают решение указать ей на дверь.

В буфете Моника проглотила чашку чая. Потом взвесилась на весах. Наконец она вспомнила, что красная кожаная шкатулка Викторианской эпохи для швейных принадлежностей, которая стояла на столе у нее в кабинете и в которой хранились сигареты, опустела. Поэтому – факт, который, как скоро выяснится, будет иметь огромное значение, – она купила сигареты.

Моника Стэнтон приобрела пачку, содержавшую пятьдесят сигарет марки «Плэйерз» и, не открывая, сунула ее в сумочку.

Три сорок. Без двух минут четыре. Ровно четыре. Она прошла через турникет на платформе, как только он открылся, и прождала еще десять нескончаемых минут, пока поезд наконец не тронулся. Ровно в пять часов Моника, вся изнемогая, вышла из вагона в тишину и прохладу станции Пайнхэм.

«Точность, – сказал как-то мистер Томас Хэкетт, – вежливость королей. Более того, это непререкаемое правило бизнес-этикета. Вот я сам всегда пунктуален и не терплю непунктуальности в других. Если я сталкиваюсь с ней…»

Старое доброе такси, которое за скромную плату в один фунт и шесть пенсов отвозило вас на студию «Пайнхэм», отсутствовало. Моника пустилась в пеший путь по истоптанной тропинке через поля.

К тому моменту как она добралась до студии, Моника уже просто бежала. Самым коротким маршрутом до Старого здания, по ее расчетам, была дорожка позади главного здания, которая спускалась вниз, петляя между газонами. По этой дорожке, слева от которой выстроились съемочные павильоны, а справа протянулась изгородь, Моника и поспешала, когда внезапно разгадала одну маленькую тайну, не дававшую ей покоя с самого начала.

На изгороди сидел почтенного вида пожилой джентльмен с седыми бакенбардами и в треуголке. Он был одет в ало-золотистый придворный костюм первой половины девятнадцатого века и курил трубку. Возле него сидел архиепископ Кентерберийский и читал «Дейли экспресс». Трое или четверо офицеров 2-го лейб-гвардии Драгунского полка держались на почтительном расстоянии от них и от двух других людей, стоявших посреди дорожки.

Один из них был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.

– Смотрите, – говорил толстяк. – Они не могут так со мной поступить. Что значит – мы не можем снимать битву при Ватерлоо? Мы должны снять битву при Ватерлоо. Нам только и остается, что снять битву при Ватерлоо, и картина готова.

– Простите, мистер Эронсон, но я боюсь, что это будет невозможно. «Британскую армию» отозвали.

– Но я по-прежнему не понимаю. Что значит «отозвали»?

– «Британская армия» – это были настоящие солдаты, мистер Эронсон, предоставленные в наше распоряжение органами власти. Их отозвали к месту их действительной службы.

– А что насчет «французской армии»?

– Солдаты «французской армии», мистер Эронсон, ушли добровольцами на оборону метрополии. «Наполеон» служит теперь уполномоченным по гражданской обороне.

– Боже правый, мы должны что-то с этим делать! Будем снимать актеров массовки.

– Будет сложно обучить их за такой короткий срок, мистер Эронсон.

– Мне не нужно, чтобы их обучали. Я хочу, чтобы они сражались в битве при Ватерлоо. Погодите-ка, у меня появилась идея. Вы не думаете, что мы могли бы закончить картину и просто выбросить оттуда сцену битвы при Ватерлоо?

– Боюсь, без этой сцены не обойтись, мистер Эронсон.

– Тогда вот как мы ее сделаем, – сказал толстяк. – Мы сделаем ее символически, понимаете? Герцог Веллингтон лежит раненый на походной кровати, понимаете? Он слышит пушку. Пиф-паф! Вот как!

– Да, мистер Эронсон?

– По его щекам текут слезы, понимаете? Он говорит: «Там бьются храбрецы, а я им не могу помочь». Возможно, он бредит, а перед ним проходят картины будущего, понимаете? Боже, вы понимаете? Это же чертовски художественное решение. Герцог Веллингтон.

Моника Стэнтон остановилась как вкопанная. Она слышала вдохновенные слова толстяка лишь краем уха, так как ее внимание было приковано к другому человеку. Вдоль дорожки шел посыльный Джимми – тот, что дежурил возле двери в съемочный павильон номер три. Его отпустили с дежурства, и теперь он уплетал шоколадный батончик. Моника поняла, где видела его раньше.

Она преградила ему путь:

– Джимми!

– Да, мисс?

– Джимми, вы знаете, как меня зовут?

– Конечно, мисс. Вы мисс Стэнтон.

– Да, Джимми, – сказала Моника. – Но как вы узнали, кто я, три недели назад, когда я впервые здесь оказалась? Вы ведь должны были передать сообщение «леди, которая вошла вместе с мистером Картрайтом», – так ведь было написано на информационной доске. Как вы узнали, что я именно та леди, что вошла с мистером Картрайтом?

– Потому что я видел, как вы входили в павильон с мистером Картрайтом, мисс.

– Нет, вы этого не видели, Джимми.

– Как же нет, мисс?

– Вас тогда не было в павильоне, – сказала Моника. – Я поняла, где видела вас. Когда мы с мистером Картрайтом подошли к главному зданию, вы как раз выходили из буфета и ели шоколадный батончик.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, мисс. Небом клянусь, не понимаю.

– Еще как понимаете! Я все вспомнила. Вы нас не видели, поскольку были к нам спиной, а мы шли прямо по коридору. Вы не могли нас видеть. Так откуда вы узнали, что я та леди, что вошла с мистером Картрайтом, и как вы узнали мое имя?

– Небом клянусь, мисс…

Джимми так истово обращался к тому самому небу, что шоколадный батончик выпал у него из рук. Он опустил на батончик взгляд, в котором смешались изумление, испуг и уныние, а потом, словно ястреб, подхватил его с земли и стряхнул с него пыль. Ему это показалось верхом несправедливости: завести разговор о том, что произошло три недели – то есть почти тысячу лет – назад и затерялось во мраке истории, заговорить о том, о чем он и думать забыл, – это ли не запрещенный прием?

– Джимми, я никому не скажу, – убеждала его Моника. – Я знаю, что вам нельзя покидать павильон, но я никому не скажу.

– Я на следующий день рассказывал мистеру Картрайту…

– Не важно, что вы рассказывали мистеру Картрайту. Выкладывайте, Джимми. Расскажите все мне. Я никому не передам.

– Честное слово?

– Честное слово.

– Ну-у-у, – протянул Джимми, облизывая шоколадный батончик с одного конца и угрюмо начиная с начала: – Я спросил у мисс Флёр. Честно, мисс, я не сделал ничего плохого! Я отлучился всего на минуту или две. Когда я вернулся, на доске уже появилась эта запись. И откуда мне было знать, кто вы? Вот я и спросил у мисс Флёр. Я увидел ее возле восемнадцать восемьдесят два и спросил у нее. Она мне и сказала. Она пила пиво.

– Она пила что?

– Ну, у нее в руке была бутылка пива, – защищался как мог Джимми, – и выглядела она как-то странно. Я потом еще спросил у Корки О’Брайена, не думает ли он, что она тайком выпивает. А он сказал, что, как по нему, так она, скорее, сидит на наркоте. У него папаша – наркоман, так что ему ли не знать!

– Джимми!

– Ладно, мисс, молчу-молчу.

Преподобный каноник Стэнтон однажды прочел яркую проповедь о тлетворном влиянии американских звуковых кинофильмов на неокрепшие умы молодежи Великобритании. Моника явно не придерживалась тех же взглядов, поэтому в конце их беседы позолотила Джимми ручку.

Как бы то ни было, теперь она точно опоздала на встречу с мистером Хэкеттом и мистером Фиском. Стоя на вершине холма и глядя вниз на Старое здание в пологой зеленой долине, она испытывала горькие чувства. Она не могла понять, почему ей казалось таким важным узнать, где она видела этого посыльного раньше. Но так ей казалось – целых три недели этот вопрос не давал ей покоя. Но почему? В конце концов, не подозревала же она Джимми в том, что… в том, что он выплеснул ей в лицо разъедающую кислоту или выстрелил ей в лицо с расстояния нескольких футов.

Было двадцать минут шестого. Хотя небо на западе было еще светлым и лучистым, Старое здание уже отступало в тень. В зарослях вьюна, который его оплетал, щебетали птицы. Монику осенило, что она впервые находится на студии «Пайнхэм», когда рядом нет Билла Картрайта, готового прийти ей на помощь, если понадобится.

Но рядом была Тилли – а одна Тилли стоила многих.

Спустившись с холма, Моника вошла в Старое здание. Кабинеты сценаристов располагались в коридоре, который ответвлялся сразу вправо от входной двери. Три шага – и вы уже оказывались у кабинетов, а коридор с коричневым линолеумом и белыми стенами тянулся дальше к окну, затененному вязами, в дальнем его конце. Первым располагался кабинет Тилли, затем кабинет Моники, а затем – Билла.

Монике никто не встретился: консьерж, дежуривший в вестибюле, уже ушел. Проходя, она постучала в дверь Тилли, но ответа не последовало.

Ее собственный кабинет тоже был пуст. Чистый и опрятный, он погрузился в тусклый вечерний свет, а за его окнами поблескивало озеро. Пишущая машинка была накрыта резиновым чехлом, рукопись ровной стопкой лежала под книгой.

Инстинктивно Моника посмотрела в сторону оставленного пулей отверстия на стене, которое она прикрыла календарем. Потом ее глаза, которые в первый момент ее подвели, метнулись обратно на пишущую машинку.

На резиновом чехле что-то лежало. Это был квадратный конверт розового цвета, подписанный иссиня-черными чернилами почерком, который был ей слишком хорошо знаком. Это было очередное анонимное письмо, источавшее злобу так ощутимо, будто в кабинете кто-то громко прошептал слова угрозы.

3

Если бы Монику спросили, какие чувства она в действительности испытывает, будучи объектом преследования в последние недели, она бы ответила, что не хочет об этом думать. И отчасти это было правдой. Она об этом не думала – она с этим боролась. Точно так же как мисс Флосси Стэнтон не смогла бы препятствовать ей в написании книги, которую она хотела написать, так и ее приятель-аноним на студии «Пайнхэм» не смог бы заставить ее уехать оттуда подобру-поздорову.

Но в душе Моника боялась мисс Флосси. А в сто раз больше она боялась того, кто выплеснул серную кислоту.

Подойдя к столу, она вскрыла конверт и прочла письмо.

Кто присылает ей эти анонимки? Да какая разница? Кто-то присылает, и даже на ощупь они отвратительны.

Очередное послание было не лучше и не хуже, чем два предыдущих, если не считать последних двух строк.

Ну вот и все. Скоро ты увидишь меня во плоти, ясноглазка. Как же ты удивишься!

Некоторое время Моника стояла неподвижно. Ее щеки пылали, а сердце стало отбивать медленный и тяжелый ритм.

– Тилли! – позвала она.

Ответа не было.

– Тилли! – прокричала Моника.

Все еще сжимая под мышкой сумочку, она приблизилась к двери в соседний кабинет, постучалась и открыла ее. Кабинет был пуст, но Тилли наверняка находилась где-то поблизости.

Из полуоткрытой двери в гардеробную в дальнем правом углу кабинета Тилли слышалось шипение и бульканье: Тилли, как всегда, поставила воду на огонь, чтобы заварить энную порцию кофе. И как всегда, забыла об этом: это случалось в среднем пять-шесть раз в день, пока более густое, чем обычно, облако едкого пара не предупреждало Тилли о том, что дно кофейника горит.

Моника вошла в гардеробную и выключила конфорку. Дно кофейника не прожглось, но на раскаленном добела металле образовался порошкообразный налет. Выглядело это весьма скверно.

– Тилли! – крикнула Моника, отгоняя клубы пара.

Она обожгла пальцы о кофейник и с раздражением оттолкнула его. На стене над конфоркой имелась створка, исполнявшая роль окошка для подачи блюд в те времена, когда Старое здание еще было господским домом. Монике почудилось, что она услышала за ней шаги. Она отодвинула створку и выглянула в люк, но не увидела ничего, кроме коридора, в котором сгущалась темнота.

Моника вышла из гардеробной. Это необходимо прекратить. Она должна подняться этажом выше прямиком в кабинет мистера Хэкетта и, если он до сих пор на месте, извиниться. Это необходимо прекратить. Проходя мимо стола Тилли посередине кабинета, она натолкнулась на напольную пепельницу, преграждавшую ей путь. Пепельницу развернуло, она накренилась, и стеклянная чаша со звяканьем слетела с нее. Моника едва успела ее подхватить, и в этот момент сердце чуть не выскочило у нее из груди.

Она смотрела вниз, на выдвинутый наполовину ящик стола Тилли. Вернув пепельницу в исходное положение, она сначала быстро огляделась, а потом полностью выдвинула ящик. В нем находились помятые листы машинописного текста с пометками и исправлениями, вписанными синим карандашом. Одна рукописная строчка изгибалась дугой и бежала по полям листа.

Моника пристально вглядывалась в лист, а потом, не выпуская его из рук, метнулась в свой кабинет. Бросив сумочку на стол, она положила лист на пишущую машинку и приблизила к нему анонимное письмо.

Почерк был идентичным.

Почерк Тилли.

В полном оцепенении Моника тихо отодвинула стул и опустилась на него. Она чувствовала, что должна что-то делать, как-то действовать, чтобы противостоять надвигающемуся кошмару. Пытаясь обуздать свои мысли, она действовала механически: открыв сумочку и нащупав в ней носовой платок, она скользнула пальцами по целлофановой обертке пачки сигарет, купленной на станции.

Затем ее взгляд упал на стоявшую возле пишущей машинки красную кожаную шкатулку для швейных принадлежностей, в которой она держала сигареты. Моника открыла ее. Шкатулка была пуста, и она перевернула ее вверх дном, чтобы вытряхнуть из нее частички табака. Разорвав целлофановую обертку на пачке, она высыпала пятьдесят сигарет марки «Плэйерз» в шкатулку и, ощущая покалывание в пальцах, стала распределять их ровными рядами.

Тилли Парсонс.

Внезапно Монику охватила дрожь: ее жизнь уже дважды висела на волоске – и, вполне вероятно, следующее покушение могло увенчаться успехом. Ей и в голову не приходило подозревать Тилли. Моника подумала с удовлетворением, от которого ее обдало холодной волной и одновременно бросило в жар, что и Биллу Картрайту это в голову не приходило. Хоть он и пытался раздобыть образцы почерка всех и каждого на студии, взглянуть на почерк Тилли он не догадался.

В кабинете темнело. Ей нужно покинуть его. Она должна куда-то уйти.

– Привет, дорогуша! – гаркнула Тилли, с шумом распахнув дверь. – Хорошо провели время в Лондоне?

4

Тилли, как обычно бодрая и энергичная, щеголяла сделанной в тот день перманентной завивкой на своих коротких волосах. Ее покрытое морщинками лицо сияло, а взгляд был искренен и простодушен.

– Я тут ненадолго поднималась наверх, – объяснила она. – Перед уходом я вроде как поставила кипятиться воду, но ставила я ее или нет, хоть ты тресни, не помню. Я… – Она осеклась. – Голубушка, что это с вами? Вы бледная как полотно.

– Уходите, – проговорила Моника. – Не приближайтесь ко мне.

Поднявшись со стула, она уронила его с шумом, который прозвучал в ее ушах громче, чем был на самом деле.

Тилли произнесла на одну ноту выше:

– Что случилось, голубушка? Что с вами?

– Вы знаете, что случилось.

– Клянусь, что не знаю, дорогая! Позвольте…

– Уходите!

Медленно Моника стала отступать назад, пока ее сцепленные за спиной руки не коснулись подоконника. Хриплый голос Тилли достиг в ее ушах такой высоты, что звучал просто ужасающе. Тилли двинулась вперед. Ее взгляд упал на два листа бумаги на пишущей машинке, и она застыла.

Секунды бесконечно тянулись в повисшей тишине.

– Значит, вы узнали, – сказала Тилли, не поднимая головы. – Я боялась, что вы узнаете.

– Вы… написали… те… письма…

– Богом клянусь, – сказала Тилли, внезапно поднимая голову и глядя Монике прямо в глаза. – Богом клянусь, я их не писала.

– Не приближайтесь ко мне, – твердо сказала Моника. – Я вас не боюсь. Только… почему вы это сделали? Вы были мне симпатичны… Почему вы это сделали?

Даже теперь ее поражала обезоруживающая искренность, проявлявшаяся в каждом жесте Тилли. Ее интонации вкупе с жестами достигли того уровня мелодраматичности, той высокопарности и претенциозности, когда их можно было принять за верный признак прямодушия. Вздымая свою необъятную грудь, Тилли подняла вверх правую руку, будто готовилась дать клятву, при этом дряблая плоть собралась в складки на ее запястье.

– Всеми святыми клянусь, я не писала этих писем! Я знаю, что почерк похож на мой. Мне ли не знать? Что, по-вашему, я подумала, когда они стали вам приходить? Я буквально с ума сходила. Ни есть, ни спать не могла. Я не… – Она приложила руку к горлу. – Я спрашивала себя: вдруг вы узнали почерк и подумали, что это я? Но я не осмеливалась спросить вас напрямую. Мне пришлось передать одно письмо Биллу Картрайту. Я была вынуждена это сделать. Мне было необходимо знать, что происходит. Разве вы не понимаете? Если бы он спросил, я бы ему все рассказала. Но я не посмела этого сделать из-за боязни, что вы подумаете, будто это действительно я. Я не делала этого, дорогая. Богом клянусь, не делала. Послушайте…

Дыша, как лошадь, Тилли сделала несколько шагов вперед. Моника отступала, пока не почувствовала спиной стену гардеробной, и Тилли остановилась. Казалось, переполнявшие ее эмоции, ее страстность и вкрадчивость вдруг рассыпались и она сдулась, словно воздушный шарик. Ее голос преобразился в отвратительное карканье. Ухватившись за спинку опрокинутого стула, она поставила его на ножки и тяжело на него опустилась. Протерев глаза и поморгав, Тилли успокоилась.

– Вот так обстоит дело, – проговорила она. – Хотите верьте, хотите нет. И как мы теперь поступим?

Во время наступившей паузы она переводила взгляд с одного предмета на другой.

Вопреки здравому смыслу Моника ощутила холодок сомнения.

– Но это же ваш почерк! Посмотрите. Вы станете отрицать, что это ваш почерк?

– Стану, голубушка, – ответила Тилли. – Потому что эти письма писала не я.

– Но даже то, как они написаны, похоже на вас. Я… я все время пыталась понять, на кого намекают эти формулировки и этот подбор слов. И намекают они на вас.

– Возможно и так, дорогая, – безразличным тоном сказала Тилли, продолжая моргать и оглядывать кабинет, будто все происходящее интересовало ее постольку-поскольку. – Возможно, на это и был расчет.

– Расчет?

– Именно, голубушка.

– Но вы знаете, кто мог подделать ваш почерк? Или хотели бы вы это узнать?

– Да, – угрюмо ответила Тилли. – Я знаю одного человека. Но тот человек… Тсс!

Вдалеке послышались шаги. Уверенной и легкой походкой по лестнице спускалась женщина. На лестничной площадке шаги замедлились: поколебавшись, женщина свернула в коридор. Будто настраиваясь, звучным и глубоким контральто она проворковала пару тактов какой-то песни.

– Спрячьте эти бумаги! – прошипела Тилли. Она вновь пришла в действие и, юрким змеиным движением подхватив лист с напечатанным на нем текстом и адресованное Монике письмо, сунула их в ящик стола. Едва она его захлопнула, как раздался легкий стук в дверь.

– Привет, – улыбнулась Фрэнсис Флёр, заглядывая внутрь. В сумраке коридора она выглядела удивленной и несколько раздраженной, оттого что заметила Тилли. – Не возражаете, если я войду, Моника? У меня для вас очень важное сообщение.

Глава одиннадцатая

Необычное содержимое кожаной шкатулки

1

– Как здесь темно… – продолжила мисс Флёр. – Вы не против?

Возле двери щелкнул выключатель.

Фрэнсис Флёр была одной из тех, кто всегда несет с собой возбуждение, поскольку даже при одном взгляде на нее ваше тело покрывалось мурашками. И дело было не в ее личности, а в сногсшибательной внешности, особую живость которой придавало выражение ее глаз.

Ее лицо пленяло. Глядя на экран, вы не могли оторвать от него взгляд. В обычной жизни, где царило буйство красок, оно выглядело еще более выразительным, а временами производило ошеломляющее впечатление. Как, например, сейчас, когда она зажгла свет в кабинете Моники и улыбалась в его ореоле, хлопая ресницами. На ее фоне Тилли Парсонс в мгновение ока стала походить на вымокшую под дождем тряпичную куклу. Даже на Монику в этот момент никто бы не обратил внимания, за исключением, пожалуй, Билла Картрайта.

Стиль Фрэнсис Флёр был узнаваем. Моника отметила ее нежно-голубой костюм, отороченные чернобуркой рукава, летнюю фетровую шляпу того же голубого цвета, затенявшую половину лица, а также черные замшевые туфли, черную сумочку и перчатки. И, несмотря на эту узнаваемость, даже Моника ощутила волну возбуждения в ее присутствии.

– Я здесь впервые, – улыбнулась Фрэнсис Флёр. – Уютное место для работы, не так ли? Позволите присесть?

– Пожалуйста. Присаживайтесь на кушетку.

Всколыхнув воздух, мисс Флёр продефилировала по кабинету, обстановка которого казалась теперь совсем уж невзрачной: актриса притягивала все внимание к себе.

– У меня для вас два сообщения, – обратилась она к Монике. – Первое – от Тома и Ховарда. Им ужасно жаль, но они не смогли встретиться с вами сегодня. Они полагают, что вы клянете их на чем свет стоит, но обстоятельства оказались сильнее. – Она перевела взгляд на потолок. – Они целый день сидят в кабинете у Тома и спорят. Я только-только от них отделалась. В чем дело, дорогая? Почему вы смеетесь? Что здесь смешного?

– То есть они не…

– Нет, дорогая. Они никак не могут. Но что же вас так веселит? Я даже занервничала. Они наконец-то приняли решение по «Шпионам в открытом море». – Ее выразительные глаза, которые, однако, никогда не выражали всей истины, впервые переместились на Тилли. – А для вас это весьма хорошие новости.

– Вот как? – спросила Тилли. – И почему же?

Тилли все это время смотрела на нее с холодным спокойствием, за которым не могла укрыться неприязнь.

– Потому что теперь вы можете возвращаться в Америку, – сообщила мисс Флёр. – Полагаю, они все-таки решили придерживаться первоначального сценария. Вы ведь не станете по этому поводу переживать, верно?

Тилли вперила в нее злобный взгляд, которого Моника – может, и к лучшему – не заметила.

– Переживать? – повторила Тилли. – Я? Ну что вы! Конечно нет. Мне ведь уже заплатили – чего мне переживать? – Ее лицо раскраснелось. – Если вам требуются мои услуги – пожалуйста. Если нет – удачи и до новых встреч!

– Я знала, что вы правильно все поймете. – Глаза в обрамлении длинных ресниц, приковавшие внимание Моники, снова переместились на нее, но прежде она смерила Тилли долгим, изучающим взглядом. – Это прекрасная новость, – продолжила мисс Флёр, – поскольку теперь мы закончим с картиной в течение нескольких дней. А потом – если Том Хэкетт будет придерживаться производственного графика – я смогу сыграть Еву Д’Обрэй в «Желании». И это замечательно, верно?

– Чур меня! – проворчала себе под нос Тилли.

– Мне так нравится эта роль… Вы знали, мисс Парсонс, что Моника написала ее специально для меня?

– Мое имя Тилли. Христа ради, не называйте меня «мисс Парсонс». Я этого терпеть не могу.

– Ну, если вы настаиваете: Тилли. Но знали ли вы, что Моника написала эту роль для меня? Настоящая femme fatale[31], и, судя по всему, это как раз я и есть.

– Вы хотите сказать, что в вас это есть, – огрызнулась Тилли. – Но к чему выставлять это все время напоказ? Зачем… – Она осеклась, сглотнула и провела подрагивающей рукой по лбу. – Простите. Забудем об этом. Я просто перенервничала. Что значит femme fatale?

Мисс Флёр состроила гримаску.

– Это такая женщина, какой я, боюсь, никогда не буду, – улыбнулась она с таким видом, от которого Монику передернуло. Писать воображаемую биографию персонажа – это прекрасно. Но когда его прототип садится и читает эту биографию, набранную черным шрифтом на белой бумаге, автор может попасть в весьма неловкую ситуацию.

– Знаете, дорогая, – продолжала мисс Флёр несколько изменившимся тоном, – я перечитала ваше произведение, после того как мы познакомились. Не сомневаюсь, что вы простите меня за вопрос, но меня гложет любопытство. Явилось ли это все плодом вашего воображения? Вы выглядите совсем юной, понимаете ли, да и вообще… Скажите – только между нами: действительно ли вы когда-либо…

– О боже, да, – сказала Моника. – Тысячи раз, – добавила она невольно.

– Правда?

– О боже, да.

– Но где?

– Дома, конечно, – сказала Моника.

Тот факт, что фотография каноника Стэнтона не выпрыгнула в этот момент из выдвижного ящика стола Моники, можно объяснить скорее неумолимостью закона всемирного тяготения, чем ущербом, нанесенным отвлеченной истине.

Однако Моника была сама не своя: как бы ей ни импонировала мисс Флёр, ей хотелось, чтобы последняя ушла. Ее разум был без остатка занят анонимными письмами. И все же, как это ни удивительно, казалось, что Фрэнсис Флёр испытывает не меньшее беспокойство, чем Моника. Нога мисс Флёр в изящной туфельке тихо застучала по полу. Она продолжала поглядывать на часы у себя на запястье.

– Да что вы? – произнесла она. – Что это, интересно, за место? Это вблизи Уотфорда?

– Да, верно. Ист-Ройстед, графство Хартфордшир. Вблизи Уотфорда.

– Вот как? Знаете, у меня есть кузены… – Мисс Флёр усмехнулась и, почти не меняя тона, произнесла: – Разве вы сегодня не идете на ужин, мисс Пар… Тилли, я имею в виду?

– На ужин? – переспросила Тилли. – Конечно. Но позже. Еще и шести нет.

– Четверть седьмого, по-моему, – поправила ее Моника.

– Боже-боже, неужели так поздно? Мне и самой пора бежать. – Фрэнсис Флёр всколыхнулась, но с кушетки не встала. – Я просто заскочила, чтобы убить время. В конце концов, я не должна мешать вам работать. Э-э-э… у вас ведь есть чем заняться, не так ли, мисс… Тилли?

– Уже нет, – ответила Тилли. – Вы же говорите, что мне только что указали на дверь. Так зачем же мне работать? Хо-хо-хо!

На этот раз их гостья поднялась с полуулыбкой. Ее голос прозвучал с той нарочитой приторной интонацией, которую она включала в начале своих любовных сцен.

– Я говорила, что у меня два сообщения для Моники, – заметила она. – Я прошу прощения, но не будете ли вы против того, чтобы оставить нас наедине, пока я передам ей второе из них?

Переход был таким неожиданным, что Тилли уставилась на нее в растерянности.

– Намек понят, – медленно проговорила она. – Намеки я улавливаю, знаете ли, но только если они не тонкие – иначе я пропускаю их мимо ушей. Но понимать их я понимаю.

– Я вам очень благодарна.

– Боже упаси… – начала Тилли.

До сих пор обуревавшие ее эмоции не были столь очевидными. Тилли направилась к своему кабинету неторопливым, тяжеловесным и степенным нешироким шагом. Тем не менее, переступив через порог и одарив их долгим взглядом, она захлопнула дверь с таким грохотом, который наверняка можно было услышать в главном здании на верху холма и от которого, не будь бывший господский дом таким прочным, с потолка точно посыпалась бы штукатурка.

– Послушайте, – быстро заговорила Фрэнсис Флёр, чей тон вновь в мгновение ока изменился. – Второе сообщение – от Билла Картрайта. Он едет сюда на такси.

– На такси?

– Да. Он был в городе. Он позвонил мне в приемную Тома и сказал, что я единственная, кому он может доверять. Он заставил меня пообещать не рассказывать Тому или Ховарду, но, они, конечно, все у меня выпытали.

Мисс Флёр скривилась.

– Так вот, Билл просил вам передать… он говорит, чтобы вы… Эта женщина подслушивает под дверью, – неожиданно добавила она.

Дверная ручка дернулась. Моника была готова поклясться, что Тилли вот-вот распахнет дверь, шагнет в кабинет и станет отрицать, что подслушивает.

Мисс Флёр встала с кушетки и бесшумно приблизилась по покрытому линолеумом кирпичному полу к письменному столу. Стоя спиной к Монике, она положила одну руку на столешницу, а вторую на шкатулку для швейных принадлежностей: ее покрашенные красным лаком ногти слились с красной кожей, из которой была изготовлена шкатулка. Она смотрела на дверь. Туда же был направлен и взгляд Моники. Однако больше никаких явных намеков на то, что снаружи что-то происходит, не было.

Потом мисс Флёр обернулась в ореоле света, делавшем голубую материю ее костюма еще ярче, а чернобурку еще серебристее. Мягкой поступью она подошла к Монике, взяла ее за руку и усадила на кушетку.

– Послушайте, Моника, – обратилась она к девушке, которая все еще испытывала легкий трепет оттого, что Фрэнсис Флёр называет ее по имени. – Билл передал, что, если вы вернетесь сюда, когда будет смеркаться, вам ни в коем случае нельзя делать попыток добраться до дому. Тсс!

– Да?

– Он сказал, что вам ни в коем случае нельзя покидать это здание или этот кабинет, до тех пор пока он не окажется здесь. Он сказал, что позвонит смотрителю, О’Брайену, или как его там, и попросит его прийти сюда и посидеть с вами, пока он – я имею в виду Билла – сам сюда не доберется.

– Но…

– Тсс! А самое главное, – мисс Флёр наклонилась поближе к Монике и перешла на шепот, – он сказал: что бы вы ни делали, вам нельзя ни на минуту оставаться наедине… – она многозначительно покосилась на дверь, – с этой женщиной. Понимаете?

– Даже не знаю…

Мисс Флёр отпустила ее ладонь и поднялась. Ее шепот зазвучал слегка раздраженно:

– Я-то уж точно не знаю, что происходит. И думаю, что не хочу этого знать. Если хотя бы половина из тех слухов, что до меня доходят, – правда, вы, должно быть, вели весьма эксцентричную жизнь. Единственное, что мне известно, – это то, что мне и самой страшно. А теперь пообещайте: вы сделаете так, как вам велит Билл Картрайт.

Еще совсем недавно Моника тут же сказала бы «нет». Это слово первым пришло ей на ум и уже готово было слететь с ее уст, но она сдержалась. Ее осенила внезапная и до боли отчетливая мысль, что самой прекрасной картиной на свете, которая только могла бы открыться ее глазам, была бы картина врывающегося в кабинет Билла Картрайта.

Она провела языком по губам.

– Хорошо, – произнесла она. – Так я и сделаю.

– Обещаете?

– Обещаю.

2

Мисс Флёр расслабилась. Ее снова будто свечение окутало и воспламенило темный янтарь ее глаз, которые – сравнение, как подумалось Монике, малоромантичное – были ровно того же цвета, что и черенок одной из трубок Билла. Мисс Флёр улыбнулась и разгладила складки на своих перчатках. Ее голос вновь зазвучал естественно.

– В общем, я заглянула, только чтобы засвидетельствовать свое почтение, – объяснила она с явным расчетом, что ее услышат в соседнем кабинете. – Я бы еще с вами поболтала, но мне нужно ехать в город на встречу с Куртом. Том! Ну что ты все скачешь?! Неужели обязательно вот так ко всем подкрадываться?

Было бы несправедливо сказать, что Томас Хэкетт подкрался, поскольку его голос уже разносился по коридору. С мрачным выражением лица он кивнул Монике и сделал знак следовавшему за ним по коридору Ховарду Фиску.

– Я… э-э-э… подумал, что загляну к вам, – произнес мистер Хэкетт. Он посмотрел на часы у себя на запястье, поднял глаза, а потом бросил еще один взгляд на часы. – Фрэнсис объяснила вам, не так ли. Э-э-э…

– Что вы сегодня не смогли встретиться со мной? Конечно, мистер Хэкетт. Я вас прекрасно понимаю.

– Нет-нет, – суетливо ответил продюсер. – То есть да-да. Другими словами, возникло одно обстоятельство. Из главного здания пришел старик О’Брайен и сообщил кое-какие новости. Мисс Стэнтон, мне хотелось бы задать вам вопрос: вы ведь не обращались в полицию в связи с какими-либо событиями, которые здесь случились?

Моника уставилась на него:

– В полицию? Нет, конечно нет. А что?

– Дело в том, что здесь сейчас полицейский, – хмуро пояснил он. – Он в главном здании с мистером Маршлейком.

– Том, ты всегда так нервничаешь по мелочам, – обратилась к нему мисс Флёр с видом утомленной добродетели. – Ну и что из того, что здесь полицейский? Мне кажется, здесь всегда есть полицейский. Может, кто-нибудь опять оставил машину на дороге.

– Не в этот раз, – пробурчал мистер Хэкетт. – Его фамилия Мастерс, и он главный инспектор из Скотленд-Ярда.

Упоминание этой фамилии произвело мгновенный и весьма сильный эффект. Будь они все сорванцами, застигнутыми в яблоневом саду, на которых с одной стороны забора глядит грозный бык, а с другой – рассерженный фермер, выражения их лиц в ту секунду вряд ли были бы иными. Казалось, что даже Ховард Фиск встревожен. Качая головой, он пересек кабинет и сел на край стола.

– Послушайте, мисс Стэнтон, – обратился к ней Хэкетт. – Я понимаю ваши чувства. Я знаю, что вам пришлось пережить. Я первый, кто хочет, чтобы этого негодяя поймали. Собственно, мы решили, что вы в некотором смысле бомба замедленного действия и в ваших же интересах разумнее… э-э-э… прекратить наше с вами сотрудничество. Но поверьте: втягивать в это полицию – смерти подобно. У меня десять лет опыта, и я это точно знаю. Я уверен, что и мистер Маршлейк думает так же.

«Разумнее… э-э-э… прекратить наше с вами сотрудничество»? Билл! Билл! Где же Билл?

– Но я не обращалась в полицию! – не отступала Моника. – Я не понимаю, о чем вы говорите. И кто такой мистер Маршлейк?

Хэкетт сделал глубокий вдох.

– Это мой босс, – просто и в то же время красноречиво ответил он. – Он хочет видеть нас с Ховардом немедленно.

Повисла тишина.

Продюсер теребил манжеты своего пиджака и поправлял галстук – он явно всеми силами пытался восстановить свое душевное равновесие.

– Не переживайте, – сказал он Монике и улыбнулся. – Приободритесь. Мы все ваши друзья, мисс Стэнтон, и мы сделаем все, чтобы справедливость восторжествовала. Но вот эта кража самых что ни на есть прекрасных кадров натурной съемки и все, что случилось раньше, а теперь еще и это – все эти факты наводят меня на мысль, что кто-то точит зуб лично на меня, а также и на вас. Нам нужно идти, Ховард. Э-э-э… Фрэнсис, – он дернул головой в сторону соседнего кабинета, – вы сказали Тилли Парсонс?..

Мисс Флёр придала своему лицу заинтересованное выражение:

– О том, что она свободна и может возвращаться домой? Да, дорогой Томми. Я выполнила грязную работу за вас.

– Чушь! Мне необходимо переговорить с ней сейчас. Она сможет уехать, как только допишет сцену Е. Мы и так уже потеряли с этим фильмом кучу времени.

– Вот теперь вы дело говорите, молодой человек, – вмешался Ховард Фиск, выходя из глубоких раздумий и откладывая нож для разрезания бумаги, который он крутил в руках. – Когда вы действительно беретесь за ум, никто вам в этом бизнесе и в подметки не годится. Ну что, встретимся лицом к лицу с Минотавром?

– Да. Вам тоже лучше бы пойти с нами, мисс Стэнтон.

– Прошу прощения, – спокойно проговорила Моника. – Я останусь здесь.

Все взгляды обратились на нее.

– Билл Картрайт… – произнесла Моника. При упоминании его имени у нее сжалось горло и заныло в груди. – Билл просил меня оставаться здесь, здесь я и останусь.

Присутствующие переглянулись, и брови мистера Хэкетта поползли вверх.

– Билл? А я думал, он у вас… э-э-э… не в фаворе. Однако при чем здесь Билл? Вы пойдете с нами. Для вашей собственной безопасности.

– Разве человек по фамилии О’Брайен не должен находиться здесь со мной?

Мистер Хэкетт потер лоб рукой.

– Возможно, вы и правы, – признал он. – Если этот сыщик вас не увидит, я, вероятно, смогу его умаслить и он уедет восвояси. Да, возможно, вы и правы. Но будьте осторожны. Получается так, что я теперь за вас отвечаю. О’Брайен! Эй! Вы можете заходить. – Он обернулся и с беспокойством взглянул на Фрэнсис Флёр, которая улыбалась, и на Ховарда Фиска, который хмурился. Хэкетт задумчиво произнес: – Вам лучше бы задернуть шторы.

3

Теперь часы отсчитывали время, оставшееся до убийства.

Изобретательный план, складывавшийся в течение нескольких недель, словно мозаика, каждый фрагмент которой вставал на свое место, по мере того как проходили дни, был готов. Оставалось лишь щелкнуть выключателем, что и должно было произойти через несколько минут.

Моника об этом, конечно, не подозревала. Она никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем сидя в своем кабинете в компании здоровяка О’Брайена – усатого военного в отставке, который напоминал ей посыльного из Военного министерства, – расположившегося на кушетке и погруженного в чтение газеты.

Было двадцать пять минут восьмого. Моника все ждала. Уже давно стихли невнятные голоса за стенкой, где Тилли беседовала с Хэкеттом и Фиском. Последние покинули ее кабинет, пересмеиваясь. Не успели они уйти, как Тилли распахнула дверь:

– Голубушка…

Экс-ефрейтор О’Брайен громко кашлянул и поерзал на кушетке, шурша газетой.

– Я смотрю, мисс, – сказал он, не поднимая глаз, – тут в газете написано, что старый фриц…

Тилли взглянула на него, а потом на Монику.

– Голубушка, – повторила она, – не зайдете на минутку ко мне?

– Если у вас есть что сказать, Тилли, не могли бы вы сказать это здесь?

– Не могла бы.

– Почему?

– Потому что нет. Ох, голубушка, не будьте такой размазней! Прекращайте эти глупости и зайдите ко мне!

– Не зайду, если вы будете так со мной говорить, Тилли.

Глаза Тилли чуть не вылезли из орбит.

– Вы зайдете ко мне или нет?

– Нет, не зайду.

Дверь захлопнулась с таким треском, что Моника вздрогнула. Вопреки здравому смыслу Моника почувствовала беспокойство – не за себя, а за Билла Картрайта. Хотя передвижение на автомобиле в вечернее время в условиях отключения электричества было затруднено, к этому времени ему пора бы уже было находиться в студии.

А вдруг он попал в аварию? Вдруг произошло столкновение и он ударился головой о стекло? И зачем ему вообще понадобилось брать такси, когда с тем же успехом можно было доехать и на поезде? Ему не следует так разбрасываться деньгами. И все же именно поэтому Моника не могла не проникнуться к нему еще более сильными чувствами: она ощутила искорку радости оттого, что Билл, каким бы он ни был, не являлся скрягой…

Она обращалась с ним плохо – это следовало признать. Перед ее внутренним взором вставали все те сцены, когда он проявлял недюжинное терпение и улыбался ей, в то время как она вела себя как невоспитанная школьница. Она совсем не хотела так себя вести. На самом деле она такой не была; если б она только могла ему это доказать.

Минуты текли одна за другой. За стенкой что-то бурчала Тилли, а потом послышался цокот ее пишущей машинки. Яркий свет слепил Монику. Она обернула лампочку листом бумаги, как абажуром. В полосе света сиял красной кожей портсигар. Моника протянула руку, чтобы достать из него сигарету, но решила повременить.

Да, она влюбилась в него. И в этом все дело. Чувство это было странным – смесь радостного возбуждения и покорности. Оно было совсем не похоже на чувства, которые она приписывала в книге Еве Д’Обрэй, и в то же время не совсем чуждо им. Только бы он оказался здесь, и тогда она так ему и скажет. Ну, если и не скажет, то, несомненно, намекнет…

Краем уха она уловила звук шагов, приближающихся по гравийной дорожке к Старому зданию.

По мере того как расстояние сокращалось, шаги становились все отчетливее. Это, должно быть, его шаги. Они поднялись по ступенькам. Моника услышала их в вестибюле. Они зазвучали вдоль коридора.

Это был Билл, разумеется.

И он был зол.

Моника поняла, едва завидев его в дверном проеме, что никогда раньше ей не доводилось лицезреть его по-настоящему разозленным. Раньше это была не злость – это было брюзжание на всю вселенную, когда он вставал в позу и разражался высокопарными речами не столько в защиту своего оскорбленного достоинства, сколько ради красного словца.

Но теперь он был в гневе – в этом Моника не сомневалась. Она чувствовала легкую опаску и одновременно необъяснимое удовольствие. Ей хотелось, чтобы он злился из-за того, что она не дождалась его в Военном министерстве. Ей хотелось извиниться перед ним. Она бы торжествовала, извинившись перед ним.

Билл держал себя в руках. Его первыми словами, произнесенными прохладным и убийственно спокойным тоном, были следующие:

– Для вас существуют хоть какие-то приличия?

– Билл, мне очень жаль. Мне правда искренне жаль. Я совсем не хотела так поступать. Я просто не думала в тот момент. Когда я вышла оттуда…

Билл заморгал, а его рука, взметнувшаяся было к голове, застыла на уровне лба.

– Откуда?

– Из Военного министерства, разумеется.

– Из Военного министерства? При чем здесь оно?

– Я ушла и даже не предупредила вас. Билл, прошу прощения – я бы никогда так не поступила, если б только подумала…

– Речь не об этом, – сказал Билл. – Я спрашиваю вас, зачем вы докладываете кому ни попадя на студии «Пайнхэм» о ваших любовных интрижках?

Стул стоял как раз позади Моники, и она опустилась на него – медленно, хватаясь за спинку.

– Я… я не понимаю, о чем вы.

– Не понимаете? А я вот понимаю. Я только что встретил Фрэнсис Флёр в главном здании. – Он направил на Монику обличающий перст. – Имейте в виду, – продолжил он, тщательно подбирая слова, – меня это совсем не касается. Я не моралист. Отнюдь. То, чем вы занимаетесь на досуге, – целиком и полностью ваше дело. Но по крайней мере, вы могли бы соблюдать хоть малейшие приличия и помалкивать о ваших похождениях, а не трубить о них на каждом углу.

Ему тоже пришлось несладко: всю вторую половину дня, всю дорогу в такси он думал исключительно о Монике. Информация – которой Фрэнсис Флёр поделилась с ним со всей откровенностью и долей смущения – стала последней каплей. Моника даже представить себе не могла, насколько он зол. Краем глаза, словно сквозь туман, Картрайт заметил, что в кабинете находится кто-то еще: сидит на кушетке и глядит на него в замешательстве поверх газеты.

– О’Брайен, – сказал он, – вы можете быть свободны. Все в порядке. Идите. Не мешкайте.

– Да, О’Брайен, – чуть слышно сказала Моника также с напускным спокойствием, – вы можете быть свободны.

– Все в порядке, сэр, не так ли? Я имею в виду…

– Да, все в порядке. Вот вам фунт. Вот вам два фунта. Бога ради, уходите.

– Премного благодарен, сэр, но если есть что-то, что я могу…

– Нет. Уходите.

– А теперь, – тихо сказала Моника, вцепившись в край стола, – есть ли у вас ко мне что-либо еще? Конечно, если вы предпочитаете говорить в присутствии третьего лица, как вы только что сделали, мы можем позвать его обратно. Итак, вы хотели о чем-то сообщить мне?

– Да, мадам, я хотел сообщить вам, что ваши недюжинные таланты не находят достойного применения в такой маленькой стране, как Англия. Их необходимо использовать на пользу государства. Почему бы вам не поехать во Францию и не объединить усилия с мадемуазель из Армантьера?[32] Тогда вы, по крайней мере, сделали бы хоть что-то для приближения победы.

И вот тут Моника влепила ему пощечину.

Сама того не осознавая, она отвесила ему звонкую оплеуху. Он рассмеялся. Даже покойный лорд Байрон, скитавшийся в гордом одиночестве среди альпийских скал, не смеялся таким циничным смехом, каким – в его собственном понимании – рассмеялся в тот момент Билл Картрайт.

– Ха-ха-ха! – заливался он. – Ха-ха-ха! Именно! Именно этого мне и следовало ожидать. Девичья добродетель, негодуя, вершит свою традиционную месть. Я не впечатлен. Я даже не удивлен. Вот вторая щека. Отчего же вам и по ней не ударить?

Моника не заставила просить себя дважды и наградила его очередной, еще более звонкой пощечиной.

То, что произошло дальше, и как он осмелился это сделать, Билл и сам до конца не понял даже по прошествии времени. Вероятно, причина крылась в обуявшем его чувстве, что если он не поцелует эту девушку здесь и сейчас, то нанесет ей гораздо более непоправимый вред. Но эта мысль пришла к нему позднее, так что полагаться на нее было нельзя.

Он запомнил лишь, что заключил Монику в объятия и принялся целовать ее со страстью, которая заворожила бы профессиональный взгляд любого кинорежиссера. «Принялся целовать» – неточная формулировка: она предполагает некоторые паузы. А процесс, в который, не ослабляя объятий, вовлекся Билл, был совершенно непрерывным.

Уже само по себе это его ошеломило. Что ошеломило его еще больше, так это то, что спустя несколько секунд, в течение которых Моника издавала маловразумительные рассерженные звуки и отчаянно трясла головой, видимо пытаясь отвертеться от его поцелуев, она перестала сопротивляться и сама принялась его целовать. Она крепко обвила руками его шею, и Билл ощутил исходящее от нее тепло. Это продолжалось некоторое время, и интерлюдия была внезапной.

– Послушайте… – в потрясении сказал он, высвобождаясь из ее пут и сознавая, насколько не к месту звучат его слова, – послушайте, дело в том, что я люблю вас.

– Тогда… почему же вы этого не сказали?

– Как я мог это сказать, если каждый раз, когда я собирался это сделать, вы обрушивались на меня, как гарпия? Простите, я неудачно выразился. Я имею в виду…

– Билл Картрайт, вы хоть когда-нибудь бываете серьезным?

– Серьезным? – взревел он и даже пошатнулся. – А сейчас я, по-вашему, какой? Еще ни разу в своей унылой жизни я не был так серьезен. Я совершеннейший сухарь: я не издал бы ни смешка, даже если бы увидел, как генерал Геринг[33] поскальзывается на банановой кожуре и бухается на землю, звеня всеми своими медалями. Я безумец. Я люблю вас. Вопрос в том, нравлюсь ли хоть чуточку и я вам?

– Нет, я вас ненавижу, – сказала Моника.

Она демонстрировала свою ненависть еще несколько минут.

– Я люблю тебя, – продолжил Билл, – уже давно.

– Как давно?

– Ну, давно.

– Да, но как давно? С каких пор?

– С тех пор, как мы познакомились в кабинете у Тома.

– То есть с тех пор, как ты сказал, что моя книга – дрянь?

– Ангел мой, если ты настаиваешь на обсуждении этой темы…

– Ты по-прежнему находишь ее дрянью?

– Да.

– Ну, возможно, и так, – произнесла Моника мечтательно и спокойно. – Полагаю, что таковой она, по сути, и является. Думаю, теперь мне все равно.

Тогда Билл, снедаемый истинной любовью, отбросил принципы и не испытал ни малейшего сожаления, видя, как они разбиваются вдребезги.

– Ничего подобного, – неожиданно заявил он. – Это отличная книга, потрясающий роман. Я не шучу! Тот, кто скажет, что это не так, скрестит со мной шпаги на дуэли. Книга замечательная, Моника. Мне ли не знать – я же адаптирую ее для большого экрана.

– Билл, дорогой… Ты искренне так считаешь?

– Я так считаю, – поклялся он, уже и сам начиная верить в то, что говорит. – Просто я с самого начала неправильно выстроил отношения с тобой, вот и все. Да так и не исправился. Я был не в том настроении, понимаешь? Было обеденное время, и я поел какой-то гадости – ребрышки ягненка с анана…

Он осекся.

Реальность всегда готова подбросить вам какую-нибудь неприятную мысль – всегда есть что-то, что напомнит вам о неоплаченном счете и о маленькой зеленой банкноте в один фунт стерлингов.

Ребрышки ягненка с ананасом подразумевали Тилли Парсонс, а Тилли Парсонс подразумевала то, о чем ему думать не хотелось. Даже крепко обнимая Монику, он глянул в сторону кабинета Тилли. Тилли стояла в дверном проеме и смотрела на них.

– Голубчик… – проворковала Тилли.

Выглядела она так, будто до этого плакала.

Билл почувствовал, как тело Моники напряглось в его объятиях. Он уловил в ней вспышку подозрительности, которая была такой же ощутимой, как и источаемое ее телом тепло. Моника резко отстранилась от него, подавшись назад и проводя рукой по своим растрепанным волосам.

Тилли замахала руками.

– Не беспокойтесь, голубушка, – сказала она не без досады. – Я вас не потревожу. Я дописываю свою последнюю сцену – и только меня и видели. Но дело в том, что… у меня закончились сигареты. – Ее голос звучал раздраженно. – Кто-то всегда умыкает мои «Честеры». У вас здесь не завалялся где-нибудь «Честер», голубушка?

– Боюсь, что нет.

– Но я ведь всегда их где-нибудь оставляю, голубушка. Вы уверены, что у вас их нет?

– Совершенно уверена. Здесь есть сигареты только той марки, которую курю я. Вы можете угоститься, если хотите.

– Но они ведь английские! Я не могу курить английские сигареты. Билл… ах нет – вы же курите только трубку. – Тилли чуть ли не взвыла. – О боже, полагаю, что они все-таки лучше, чем ничего. Мне просто необходимо покурить. Не возражаете, если я возьму сигаретку, голубушка?

– Нисколько. Пожалуйста.

Тилли подошла к столу. Открыв шкатулку из красной кожи, она достала из нее сигарету. Даже будучи в пучине сомнений и в полной неопределенности, Билл Картрайт не мог не почувствовать к ней щепотку жалости. Тилли выглядела постаревшей и измотанной. Ее дряблая рука трепыхалась на красной крышке шкатулки.

– Послушайте, Билл, – внезапно сказала она, – Моника полагает, что я кое-что сделала… Думаю, что, возможно, и вы так полагаете, судя по тому, как вы смотрите на меня. Так вот: ничего такого я не делала. Всего пару секунд! Я не буду вас отвлекать. – Она сунула сигарету в рот и прикурила ее. – Вы любите друг друга. Вы – замечательные молодые люди, и я радуюсь за вас. Вот и все.

Она оставила их, не теряя достоинства: дверь она закрыла, а не хлопнула ею. Черная тень сомнения окутала разум Билла еще плотнее. Моника бросилась к нему, и он прижал ее к себе.

– Почему ты просил Фрэнсис Флёр передать мне, чтобы я не оставалась с ней наедине? – спросила Моника шепотом.

– Потому что это был ее голос – но полной уверенности у меня на этот счет, ей-богу, нет!

– И она писала те письма.

Он резко обернулся:

– Ты в этом уверена?

Моника выдвинула ящик стола, достала оттуда лист с машинописным текстом и письмо и протянула их Биллу. Ее пальцы при этом слегка дрожали.

– Вот, – тихо сказала Моника. – Она писала письма – только, как ты говоришь, полной уверенности у меня на этот счет, ей-богу, нет.

Было очевидно, что все совпадает. Он положил оба листа на столешницу и разгладил их. Даже не будучи графологом, он не мог не заметить схожести, и почувствовал, как его сознание накрывает зыбкая волна.

– Бедная Тилли! – проговорил он.

– Почему бедная?

– Потому что все не так, дорогая. Даже если это действительно написала Тилли, даже если это действительно она кричала за окном, я не могу избавиться от чувства, что она делала это из лучших побуждений и уж никак не хотела причинить тебе вреда. Я не могу поверить в обратное, даже имея очевидные тому доказательства. Погоди-ка, у меня в кабинете есть увеличительное стекло. Рассмотрим этот почерк получше.

Он сходил за увеличительным стеклом. Движения его были механическими: он все еще пребывал в ошеломлении оттого, что Моника его любит. Ему хотелось прийти к какому-нибудь блестящему умозаключению. Поднеся увеличительное стекло к словам на бумаге, он стал их разглядывать, но от этого занятия его оторвал крик.

Крик испустила своим дребезжащим голосом Тилли: за оглушительным воплем последовал сдавленный кашель. Раздался тяжелый глухой звук, будто кто-то затопал по полу, и грохот опрокинутого стула. Билл Картрайт бросился к двери, но его опередила Тилли, которая распахнула ее, цепляясь за створку.

Она держала сигарету на расстоянии вытянутой руки, тщетно пытаясь сосредоточить на ней свой взгляд. Сигарета расплывалась у нее в глазах. Другой рукой Тилли ухватилась за косяк: ее красные ногти впились в него, поцарапав краску. Лицо у нее было точно такое, как у мальчугана, впервые затянувшегося трубкой: перекошенное, обалдевшее и покрытое испариной.

– Она отравлена, – пробормотала Тилли. – Эта сигарета, что вы мне дали, она отравлена. Вы хотите меня убить. Вы…

Лихорадочным движением она метнула сигарету в Монику. Сигарета срикошетила от стола и упала на линолеум, рассеяв вокруг тлеющие частички табака. Тилли захрипела, и дыхание в ее легких пресеклось. Прижимая руки к горлу, с выражением полнейшего изумления и страха на лице, она попыталась прислониться к двери, прежде чем бесформенной кучей осела на пол.

4

– Назад! – крикнул Билл. – Назад, я тебе говорю!

Он остановил Монику не потому, что она кинулась к обмякшему телу у двери. Он остановил ее, чтобы поднять сигарету, испускавшую завитки тягучего и сладковатого дыма. Билл оттеснил Монику и пинком отправил сигарету в другой конец комнаты. Потом подул, разгоняя дым руками. В его голове щелкнуло, будто открылся некий затвор, и он четко увидел, в чем состоял план.

– Но почему… Почему?..

– Потому что сигарета предназначалась тебе. Это был точный расчет: Тилли не станет курить английские сигареты, а я курю только трубку. Том Хэкетт, единственный, кто, помимо нас, работает в этом здании, вообще не курит. Но Тилли ее все-таки закурила.

– Откуда ты знаешь? И что в ней было?

– Там была белладонна. Это один из немногих ядов, что можно без особых усилий и познаний превратить в смертоносный газ, просто пропитав табак жидкостью.

В горле у Картрайта стало сухо. Он подошел к Тилли и склонился над ней.

Она умирала.

– Подонок снова нанес удар… – добавил он с яростью. – У меня в столе об этой отраве целая стопка записей.

Глава двенадцатая

Сомнения относительно случайной сигареты

1

Пункт первой помощи на студии «Пайнхэм» находился в том самом переходе с бетонными стенами, откуда можно было попасть в съемочные павильоны. Теперь этот коридор был ярко освещен и, как никогда, походил на аэропорт. Врач вышел и прикрыл за собой дверь.

– Это все, что мы хотим знать, – сказал Билл. – У нее есть хоть малейший шанс?

– Крошечный, – произнес врач, – он настолько мал, что я не стал бы питать никакой надежды. Эта отрава, когда ее проглатывают, действует довольно медленно. Если доза не слишком велика, ее можно вовремя распознать. Но когда она через легкие попадает напрямую в кровь в виде газа, тут уж вы и сами видели, как быстро проявляются симптомы. Надейтесь на лучшее и молитесь.

– Что вы предприняли?

– Горячий кофе и инъекции пилокарпина. Кофе, конечно, подействует в том случае, если нам удастся ее им напоить. Она бредит и говорит о ком-то, кто подделал чек и какие-то письма. – Врач бросил на Билла и Монику тяжелый взгляд. – Я полагаю, вы понимаете, что об этом придется сообщить в полицию?

– В полицию? – повторил Билл. Собственный голос отдался в его ушах громовым эхом. – Это то, на чем я и сам настаиваю. Нашелся бы только толковый полицейский. Если бы такой нашелся! Но наверняка будут сплошные олухи, пока снова что-нибудь не произойдет.

Моника одернула его за рукав:

– Билл, я только что вспомнила: на студии сейчас какой-то полицейский. Из Скотленд-Ярда.

– Откуда?

– Из Скотленд-Ярда. Его фамилия… – Она напрягла память. – Мастерс, по-моему.

– Мастерс здесь? Где он?

– С неким мистером Маршлейком. И со всеми остальными. По крайней мере, он был здесь некоторое время назад. Я не знаю, где он сейчас.

Даже теперь было трудно осознать, что жизнь перевернулась вверх дном и что всего в нескольких футах от них лежит умирающая Тилли Парсонс, отравленная белладонной. Действовать надо было быстро. Они привезли ее из Старого здания на машине Билла, которой тот никогда не пользовался для поездок в город и всегда держал под рукой на студии. Сколько протянет Тилли, зависело от того, каким количеством яда убийца так аккуратно обработал предназначенную для Моники сигарету.

Как бы то ни было, догадка Моники относительно того, где в данный момент находится главный инспектор Мастерс, скоро нашла подтверждение. Не успело прозвучать его имя, как знакомая Биллу Картрайту фигура возникла в застекленном проходе, ведущем в главное здание. Мастерс посмотрел налево, а потом направо и увидел их. Решительной, как у диктатора или судьи, походкой он устремился к ним, подобно идущему на всех парусах кораблю. Выражение его лица было невозмутимым, как у карточного шулера, волосы с проседью были аккуратно зачесаны, чтобы скрыть плешь, а на согнутой руке он бережно держал шляпу.

– А, сэр… – произнес он мрачно.

– Главный инспектор, – сказал Билл, – позвольте пожать вашу руку. Никогда и нигде раньше вам не были так рады. Но какими судьбами вы здесь оказались?

– Возможно, это и так, сэр, – хмуро ответил Мастерс. – Главное, что я здесь. Хоть и без каких бы то ни было полномочий, по инициативе определенного лица, имени которого я называть не стану, – произнес он своим самым авторитетным тоном, – и даже без разрешения полиции графства Бакингемшир.

– То есть?

– То есть, сэр, несколько минут назад я и кое-кто еще услышали, как кто-то бежит по коридору и кричит, что убили некую леди по имени Тилли Парсонс. Это так?

– Боюсь, что да.

Мастерс поджал губы.

– Ах, значит, так. В ходе бесед с определенными лицами этажом выше я также узнал, что это место превратилось в настоящее царство террора. И что было совершено уже два покушения на жизнь… вот… этой молодой леди, вероятно?

– Да. Главный инспектор Мастерс – мисс Стэнтон.

– Весьма рад, мисс. – Он снова повернулся к Биллу. – Скажу вам откровенно, сэр, что дело крайне серьезное. Почему вы не заявили в полицию?

– Заявили.

– Вот как?

– Да. Если помните, я обо всем вам рассказал пару недель назад. А вы посчитали, что это, скорее всего, розыгрыш. Вы сказали, что преступно беспокоить по этому поводу кого бы то ни было в такое время…

Мастерс изменился в лице:

– Официальное обращение в полицию, сэр, – это совсем другое дело. А теперь расскажите мне, что здесь произошло сегодня вечером, и без лирических отступлений.

Билл сделал, что велели. В конце его рассказа Мастерс вопросительно взглянул на врача, который кивнул в знак подтверждения.

– Так. Понимаю. Значит, вы полагаете, что некто подсунул отравленную сигарету в шкатулку на столе, зная, что рано или поздно эта молодая леди возьмет ее, поскольку никто другой здесь не курит такие же сигареты?

– Конечно. И это мог сделать кто угодно и когда угодно. Шкатулка всегда на столе. Сигарету, возможно, подбросили туда не один день назад.

Моника уже собралась возразить: перед ее внутренним взором очень ярко вставали картины этого дня, она в мельчайших деталях прокручивала в памяти каждый свой шаг. И все же она промолчала.

– А эта сигарета, сэр? Она у вас?

Билл переступил с ноги на ногу:

– Вообще-то, нет. Я…

– Ее у вас нет?

– По правде говоря, главный инспектор, эта чертова штуковина совершенно вылетела у меня из головы. В последний раз я видел ее на полу… куда отбросил ее ногой.

– Сигарета, сэр, – это улика. Однако, если злоумышленник неподалеку, что вполне вероятно, улики уже, возможно, нет. Бог мой, вот так бедлам – и я знаю, по чьей вине я в нем оказался. – Лицо Мастерса стало задумчивым. – В то же время большинство из тех, кто, похоже, в этом замешан, находятся в безопасности в кабинете мистера Маршлейка этажом выше. Хм! Это и к лучшему.

– А кто там наверху? – резко спросил Билл.

– Некий мистер Хэкетт, мистер Фиск и мисс Флёр.

Уже некоторое время ум Моники занимал один вопрос, не дававший ее покоя.

– Тогда в этом есть что-то ужасно странное! – выпалила она и умолкла, краснея.

– Да, мисс? – мягко подтолкнул ее к продолжению Мастерс.

– Нет… Ничего.

– Вы можете рассказать все как есть, мисс, – вкрадчиво произнес главный инспектор. – Мало ли что…

– Ну, дело касается Фрэнсис Флёр. Когда она выходила от меня – еще не было семи часов, – она сообщила, что сразу поедет в город на встречу с мужем. Потом – когда было уже около восьми – она повстречала Билла здесь, на студии, и что-то ему рассказала… – Это что-то не давало покоя Монике, но она не стала на этом останавливаться. – Ну а в восемь часов она, как вы говорите, беседовала с вами наверху.

Ответное слово взял Билл.

– Все в порядке, – заверил он ее с той же поспешностью. – Я оставил Гагерна в городе дожидаться жену. Я… э-э-э… там случайно с ним столкнулся. Когда я вернулся сюда, такси подъезжало к входу в главное здание, и я увидел на ступенях мисс Флёр. Было четверть восьмого – еще не так темно, хотя все окна были уже зашторены. Я отпустил такси и спросил у нее, передала ли она мое сообщение мисс Стэнтон. – Теперь он громко обращался непосредственно к Мастерсу: – Я также сказал ей, что Гагерн не похвалит ее за опоздание. Она ответила, что решила все-таки не ехать в город и позвонила Гагерну, чтобы поставить его об этом в известность. Еще она поделилась со мной кое-какими безобидными сплетнями, главный инспектор, которым я ни на секунду не поверил, хотя впоследствии, и весьма неудачно, пошутил по этому поводу.

– Ну будет, будет, сэр, кричать совсем не обязательно. Я вас прекрасно слышу.

Билл виновато умолк, чувствуя еще большее беспокойство.

– Но все же есть тут нечто странное, – пробормотал он, вспоминая Фрэнсис Флёр, стоящую на белых ступенях в сиянии звезд, которые разгорались все ярче, в окружении похожих на привидения построек студии «Пайнхэм». – Фрэнсис ничего не сказала о том, что здесь находитесь вы, главный инспектор. Если она, конечно, об этом знала.

– Она знала, – сообщила ему Моника.

Тут и Мастерс повел себя как-то странно.

– Ну, сэр, возможно, она просто не хотела, чтобы поползли слухи, – хмыкнул он. – Люди, бывает, недоговаривают, знаете ли. Особенно если это касается полиции. Во всяком случае, она точно находилась со мной, а также с другими лицами начиная с семи двадцати. Очень привлекательная женщина, надо сказать. О да, очень привлекательная.

Он на мгновение задумался, но потом обратился к Монике, поскольку обладал острым слухом, который улавливал малейшие нюансы:

– Прошу прощения, мисс. Вы сообщили, что мисс Флёр о чем-то сообщила мистеру Картрайту… Речь шла о «безобидных сплетнях»?

– Нет-нет, я не знаю… Просто мысли вслух.

– Да? А я подумал, что это может быть важным.

– Главный инспектор… – медленно проговорил Билл. – Я не совсем понимаю, чем вы здесь занимаетесь. И вы, похоже, не склонны делиться информацией. Могу только сказать, что, если вы не имеете законных полномочий, вы, должно быть, обладаете удивительным даром красноречия, по причине которого все те, с кем вы беседовали, даже забыли об ужине, несмотря на то что пробило восемь.

– Ну, сэр, не знаю, по причине ли моего удивительного дара красноречия они забыли об ужине. И если уж на то пошло, не по той же ли причине и я забыл об ужине. Как бы то ни было, вы и молодая леди окажете мне большую услугу, если пройдете со мной… Вы останетесь здесь, доктор?

– Да. Позвоните, если я вам понадоблюсь.

Мастерс повел их обратно по застекленному пассажу к главному входу. Они поднялись за ним по лестнице и вышли в коридор, вдоль которого располагались многочисленные небольшие кабинеты. Мастерс провел их в один из этих кабинетов.

В нем, грузный и злой как дьявол, их дожидался сэр Генри Мерривейл.

2

Г. М. сидел за столом, на сияющей поверхности которого располагался один из тех телефонов-коммутаторов, что используются для связи между кабинетами. Казалось, аппарат вызывал у Г. М. живое любопытство. Однако взгляд у него был обеспокоенным.

– Нашли их все-таки, – сказал он.

– Нашел, – подтвердил Мастерс. – И… несчастье произошло даже раньше, чем вы предполагали. Мисс Парсонс взяла отравленную сигарету из шкатулки, что находилась на столе этой молодой леди. Мисс Стэнтон – сэр Генри Мерривейл.

Г. М. тяжело поднялся на ноги, угрюмо нагнул голову и снова опустился на стул.

– То есть, – пробормотал он, – она…

– Возможно.

– Значит, – вмешался Билл Картрайт, – вы все-таки решили прийти нам на помощь?

– Меня волнует пропавшая кинопленка, – буркнул Г. М. – Это все, что меня волнует. Однако у меня есть совесть. Я не могу просто сидеть сложа руки, зная, что у кого-то все шансы попасть в хорошую переделку. – Его взгляд застыл на Монике, потом переместился на дверь в смежный кабинет, за которой раздавались приглушенные голоса. – Я посмотрел на действующих лиц, – продолжил он. – У меня были вопросы ко всем, в особенности к мисс Флёр.

– Да, – кивнул Мастерс, – и какие же деликатные это были вопросы! Прошу прощения, мисс. Первое, чем он поинтересовался: было ли ее появление на экране в ванне постановочным или настоящим?

Г. М. хмыкнул:

– Ну, мне было любопытно. Чуть ли не всю свою жизнь я мечтал посетить киностудию. И вот теперь, когда у меня наконец возникло основание, чтобы ее увидеть, на ней темно, как в угольном подвале. Знаете, Мастерс, у меня самого задатки очень неплохого актера. Я по-прежнему думаю, что смог бы сыграть Ричарда Третьего.

– Вы?

– А почему бы и нет, интересно? – проревел Г. М. с видом оскорбленного достоинства. – Когда-то это было моим самым большим устремлением. Я рассказывал вам, что приятельствовал с Генри Ирвингом?[34] Тогда у меня еще были волосы, да и вообще я был красавчик и постоянно одолевал его просьбами позволить мне сыграть Ричарда Третьего.

– Ах вот как… И он вам позволил?

– Вообще-то, нет, – с досадой признал Г. М. – Не совсем. Он сказал: «Мой дорогой сэр, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем позволить вам сыграть Ричарда Третьего. Но, откровенно говоря, сэр, позволь я вам сделать что-либо иное, помимо выхода с копьем в роли без слов, театр „Лицеум“ не оставил бы от меня и мокрого места». Вот как ценил он мой художественный талант. Кстати, здесь у нас, кажется, художественных талантов хоть отбавляй. Отравленная сигарета, говорите? Отравленная чем?

– Белладонной, – сказал Билл.

– Белладонной. Судя по выражению вашего лица, эта прекрасная идея тоже вас занимала?

Билл поморщился: ему повсюду мерещилось лицо Тилли.

– Я сделал некоторые заметки по поводу белладонны, не отрицаю. Но отравленная сигарета являлась лишь одной из задумок. Записи лежали у меня в столе. Но ведь всякий раз, когда вы замышляете написать рассказ, вам и в голову не приходит, что кто-нибудь… – Он осекся. Объясняться было затруднительно, сродни тому как сражаться с воздухом. – Кроме того, убийце было не обязательно вдохновляться моей задумкой. Это не мое изобретение – такое уже случалось в реальной жизни. Одна из жертв в деле Моулда двадцать третьего года была убита с помощью сигары, смоченной белладонной.

– Не кипятитесь, сынок. Просто расскажите мне, как все было. Погодите-ка!

Превозмогая болезненные ощущения, Г. М. протянул руку и коснулся переключателя на коммутаторе.

– Эта штуковина была включена, – тихо проговорил он. – А теперь она выключена. Я снова ее включу. И знайте: все, что вы здесь скажете, будет услышано заинтересованными лицами в соседнем кабинете. Так что говорите четко и ясно. Готовы?

– Прошу вас! – воскликнула Моника. – Прежде чем вы продолжите, вам следует узнать одну вещь. Я могу сказать вам, в какой момент сигарета могла оказаться в этой шкатулке.

Впервые увидев Г. М., она сильно удивилась. Моника ожидала, что он будет выглядеть как угодно, но не так. Тем не менее в его внешности было что-то весьма примечательное.

Между тем ее заявление произвело на присутствующих эффект электрического разряда. Г. М. снова протянул руку к коммутатору, однако, обменявшись взглядами с Мастерсом, оставил все как есть. Зная, что ее слова слышны людям в соседнем помещении, Моника только укрепилась в своей решимости.

Она рассказала все в мельчайших подробностях, включая получение третьего анонимного письма и объяснения по этому поводу со стороны Тилли. Но прежде чем она завершила рассказ, Г. М. прервал ее. Взгляды, которыми он обменивался с Мастерсом, становились все заинтересованнее.

– Постойте-ка, – велел он, потирая подбородок. – Правильно ли я понял, что вы приобрели пачку с пятьюдесятью сигаретами в табачной лавке на станции Марлибон прямо перед тем, как сесть в поезд?

– Да.

Главный инспектор Мастерс присвистнул через сжатые зубы.

– И это, – заключил он, – исключает всякую возможность того, что отравленная сигарета была в числе тех пятидесяти. То есть, сэр, никто бы не стал запихивать отравленную сигарету в пачку на железнодорожной станции в надежде, что мисс Стэнтон будет проходить мимо и купит ее.

– Помолчи-ка, Мастерс, – сказал Г. М., кладя свои пухлые руки на колени и наклоняя вперед корпус. – Итак, вы положили пачку с пятьюдесятью сигаретами в сумочку?

– Да.

– И вы не выпускали эту сумочку из рук с того момента, как сунули в нее сигареты, и до того, как выложили их в красную кожаную шкатулку?

– Нет, не выпускала. – За это Моника могла поручиться. – Даже когда по возвращении я зашла в кабинет Тилли на пару минут, я держала сумочку при себе.

Г. М. обратился к ней с просительным выражением лица:

– А теперь, ради всего святого, напрягите память. До того как вы положили сигареты в кожаную шкатулку, она была пуста?

– Да.

– Вы уверены в этом? Там не могло заваляться какой-нибудь сигаретки?

– Я абсолютно уверена, что шкатулка была пуста. Я даже перевернула ее вверх дном, чтобы вытрясти из нее табачные крошки.

– И после того как вы высыпали сигареты в шкатулку, вы вообще не покидали своего кабинета?

– Ни разу.

Мастерс, покосившись на нее своими блекло-голубыми глазами, пожевал нижнюю губу.

– Похоже, – обратился он к Г. М., – наш преступник действует в открытую. Нервы у него крепкие. Он подбросил отравленную сигарету в шкатулку прямо на глазах у этой молодой леди. Теперь все должно быть просто… Мисс, кто находился в кабинете с того момента, как вы переложили сигареты в шкатулку, и до тех пор, пока мисс Парсонс не угостилась отравленной сигаретой?

Моника закрыла глаза:

– Так, там находилась сама Тилли, конечно…

– Кто еще? – вопросил Г. М.

– Еще Билл. Но он этого не делал. И вообще… – Она осеклась.

– Вообще – что?

– Пожалуйста, не обращайте внимания! Мы обсуждали личные вопросы. Мы…

Билл решительно подался вперед, дернул за переключатель, остановив передачу звука, и закончил предложение за Монику.

– Мы обнимались и целовались, – выдал он. – И в этом нет ничего предосудительного. Я просил ее выйти за меня замуж.

– Не просили!

– А если попрошу, выйдете?

– Да.

– Ну и прекрасно, – сказал Билл и снова передвинул переключатель.

Вообще-то, он ожидал, что Г. М. выйдет из себя от этой новости, но тот лишь с подозрением смотрел на Монику. Как бы то ни было, из всех изощренных форм пыток, что он мог замыслить для тех, кто слушал их разговор в соседнем кабинете, это внезапное отключение с последующим включением было, вероятно, самой действенной.

– Итак, – продолжил Г. М., – исключая этого молодого человека, кто еще там находился?

– Смотритель по фамилии О’Брайен. Но к столу он ни разу не подходил. Он все время сидел на кушетке.

– Ага. Продолжайте.

– В кабинет также заходили мисс Флёр, мистер Хэкетт и мистер Фиск.

– Вот оно как? То есть это мог сделать кто-то из них троих?

Вся сцена вновь разворачивалась перед глазами у Моники, будто в цветном кино; казалось, она может даже в любой момент остановить пленку, чтобы тщательнее рассмотреть детали. Вернулись лица. Вернулись голоса, и жесты, и интонации.

– Нет! – выпалила она.

– Что значит «нет»?

– Среди них был один человек, который точно не мог этого сделать.

– И кто же? – спросил Г. М., неспешно протянув руку к коммутатору, и отключил связь.

– Мистер Хэкетт. Я помню все его действия. Он подошел и встал передо мной… И все время находился не дальше чем в ярде от меня.

Г. М. вновь обменялся взглядами с главным инспектором.

– А двое других?

– Мисс Флёр пробыла в кабинете дольше. Она подходила к столу, и я помню, что она клала руку на шкатулку. – И тут Моника осознала всю абсурдность ситуации: она не засмеялась, а скорее хихикнула при мысли, что гламурная мисс Флёр может быть отравительницей. – Но я не видела, чтобы она открывала шкатулку, – добавила Моника.

– Так… А что насчет режиссера?

Моника пожала плечами:

– Он посидел на краю стола пару минут. Я не обратила внимания на то, что он делал, разве что заметила, как он вертел в руках нож для разрезания бумаги.

– К шкатулке он приближался?

– По крайней мере, он мог до нее дотянуться.

– Значит… – (раздался металлический лязг, когда Г. М. снова нажал на переключатель, чтобы возобновить передачу звука в смежный кабинет), – значит, этот человек мог с наибольшей вероятностью подбросить сигарету в шкатулку?

У Моники разболелась голова: резкое звяканье переключателя начало действовать ей на нервы.

– Я… я не знаю. Это кажется невероятным. Да и вообще, подозревать кого угодно кажется невероятным. Я не знаю.

– Больше никто в тот промежуток времени не входил в кабинет?

– Никто.

– И никто не мог бы в него тайком проскользнуть?

– О боже, нет!

– Ну а теперь касательно этих анонимок. Вы их сохранили?

– Да. Первых двух у меня с собой нет, а третья сейчас лежит в моем столе в Старом здании.

– Тилли Парсонс отрицала, что написала их. Так?

– Да.

– А вы думаете, что она их все-таки написала?

Переключатель снова звякнул.

– Я не знаю, – беспомощно ответила Моника. – Если Тилли их и написала, – она бросила взгляд на Билла, – думаю, что у нее были на то веские причины. Я не хочу, чтобы Тилли умерла. Вам нужно сделать все, чтобы она не умерла…

Тут в разговор вступил главный инспектор Мастерс. Пощипывая себя за нижнюю губу, он мерил шагами кабинет и в сомнении качал головой.

– Простите, сэр, – вмешался он, – но вы уверены, что ход ваших мыслей правильный? Я вот чисто интуитивно предположил бы, что случай с этой Парсонс тянет на самоубийство. Пусть мистер Картрайт расскажет вам, что она говорила и делала и как вела себя все это время. Нельзя ли допустить, что это она и положила отравленную сигарету в шкатулку, а потом передумала и взяла ее сама?

Г. М. пристально посмотрел на Монику.

– Продолжайте, – сказал он. – Доведите ваш рассказ до конца.

По мере того как Моника говорила при включенной связи между двумя кабинетами, Мастерса, очевидно, одолевали все более сильные сомнения, в то время как Г. М. выглядел все сосредоточеннее: попытки нащупать истину придавали его лицу выражение гнетущего беспокойства.

– Эти личные подробности, – пробормотал он. – Они очаровательны. Тоже… Но я хочу убедиться во всем сам. Скажите-ка: Фрэнсис Флёр и эти двое мужчин, Хэкетт и Фиск, находились в вашем кабинете вместе? Вы помните, в котором часу они ушли?

Моника на мгновение задумалась.

– Еще не было и семи. Я сказала бы, что без двадцати или без двадцати пяти семь.

– Они вышли от вас все вместе?

– Нет. Мисс Флёр ушла раньше, а двое других заглянули в кабинет Тилли, чтобы переговорить с ней.

– Вот как? Сколько времени они провели в ее кабинете?

– Не очень долго. Они спешили к вам – вернее, к главному инспектору Мастерсу. О том, что вы здесь, они не знали. В кабинете у Тилли они пробыли не больше пяти или десяти минут. Потом они вышли, и Тилли проводила их до наружной двери.

Мастерс нахмурил брови.

– Так оно, видимо, и было, сэр, – подтвердил он Мерривейлу. – Они явились сюда без десяти семь, хотя мисс Флёр присоединилась к нам лишь в двадцать минут восьмого. А что?

Г. М. энергичным жестом велел ему помолчать.

– Ну а потом?

– Потом из своего кабинета появилась Тилли и попросила меня зайти к ней. Я не захотела, да и О’Брайен находился у меня, поэтому она, хлопнув дверью, ретировалась.

Г. М. указал на Билла своим толстым пальцем:

– Так, а он когда пришел?

– В двадцать минут восьмого. Я уверена в этом.

– Так… И через какое время к вам зашла Парсонс и взяла отравленную сигарету?

– Я… точно не скажу.

Билл кашлянул.

– И я не смогу назвать точное время. Думаю, около половины восьмого.

– Примерно так, – подтвердила Моника.

Г. М. поднялся со стула.

– Идемте все со мной, – сказал он. – Я хотел бы вам кое-что показать.

Глава тринадцатая

Сорок девятое доказательство очевидной истины

– Вот, – произнес Билл.

Он указал на недокуренную сигарету, которая по-прежнему валялась возле плинтуса, куда он ее отбросил.

Они вчетвером стояли в кабинете у Моники. К Старому зданию они подъехали в машине Билла, но только после того, как Г. М. и Мастерс провели долгую беседу с Хэкеттом, Фиском и Фрэнсис Флёр. Монику и Билла до этой беседы не допустили – им пришлось томиться в ожидании, дымя сигаретами в приемной. Как ни странно, беседа явно проходила в спокойной, невраждебной атмосфере. Наоборот, Моника с Биллом могли поклясться, что один раз услышали радостный возглас Томаса Хэкетта.

Г. М. встал в центре кабинета. Его голову венчала шляпа-котелок. Вследствие жалобы военного министра, что головной убор Г. М. является позором для Уайтхолла в военное время, его убедили заменить его на новый котелок: аккуратный и невычурный. Но все же зрелище, которое представлял собой Г. М. в котелке, стоило увидеть, чтобы в это поверить.

Будем благосклонны: этот предмет гардероба служил украшением его головы. Оглядевшись и потянув носом воздух, он, переваливаясь, приблизился к тому месту, где лежала сигарета. Наклонившись, Мерривейл с неимоверным усилием поднял ее с пола и понюхал.

– Вот она, родимая, – проговорил он. – Понюхайте, Мастерс.

Главный инспектор осмотрел сигарету, и на его лице отобразилась недоуменная гримаса.

– Ах да. Послушайте, сэр: как это возможно? На вид это самая обычная сигарета марки «Плэйерз». На ней напечатано название и все такое. Если убийца пропитал табак раствором белладонны, а потом скрутил сигарету, он поработал очень чисто. Не так-то просто скрутить сигарету, чтобы она выглядела как фабричная.

– Я могу рассказать вам, как это делается, – сказал Билл. – Со мной этим знанием поделилась Тилли.

Мастерс резко обернулся:

– Вам Тилли рассказала?

– Да. Вроде как в Нью-Йорке можно приобрести машинки для закрутки сигарет в любом хозяйственном магазине. Государство недавно повысило цены на сигареты до восемнадцати центов за двадцать штук – около девяти пенсов по обычному обменному курсу, хотя бог его знает, чему он сейчас равен, – и многие приноровились делать самокрутки. Воспользовавшись английским табаком и сигаретной бумагой, которую применяют в производстве «Плэйерз», – хотя мне неизвестно, где ее раздобыть, – можно было бы скрутить идеальную подделку. У Тилли есть такая машинка.

По лицу главного инспектора пробежала тень подозрения.

– Вот оно что? – протянул он зловеще. – У дамочки тоже есть такая машинка, говорите?

Г. М. не выглядел удивленным.

– О Мастерс, сынок! – утомленно сказал он. – Ну что же ты опять бросаешься в омут с головой? Я подскажу тебе способ попроще. Обмакни половину этой сигареты в нужный раствор и дай ей высохнуть. Цвет бумаги немного изменится, но не кардинально. Белладонна – помнишь, мы столкнулись с ее производным, атропином, в деле Феликса Хэйя? – это бесцветная жидкость. Название производителя на сигарете это подтверждает, сынок.

– А вот и не подтверждает, – отрезал Мастерс. – Взгляните сюда, сэр.

Он подошел к красной кожаной шкатулке на столе и постучал по ней пальцем.

– Предположительно, – продолжил Мастерс, – здесь была только одна отравленная сигарета. То есть убийца вряд ли стал бы подбрасывать в шкатулку целую пригоршню сигарет. В любом случае мы можем это узнать, пересчитав их. Но… – он со значением поднял палец, – здесь была одна отравленная сигарета и пятьдесят совершенно безобидных. И первая сигарета, которую мисс Парсонс извлекает из шкатулки, оказывается именно той, отравленной сигаретой. Нет, сэр. Это неправдоподобно – если только она не знала, какая из них отравленная. И я готов заключить небольшое пари, что она это знала.

Г. М. посмотрел на него с любопытством:

– Значит, тебе тоже показалось, что здесь что-то нечисто? Так-так… Погоди-ка минутку…

С отрешенным видом он подошел к двери в кабинет Тилли, открыл ее и окинул помещение взглядом. Свет по-прежнему горел, а в воздухе все еще висел слабый запах сигарет. В кабинете, как обычно, повсюду валялись скомканные листы бумаги. Чашка с остывшим кофе стояла на письменном столе возле напольной пепельницы.

Г. М. тяжело двинулся вглубь кабинета. Он осмотрел пепельницу, края которой были покрыты сигаретными подпалинами. Изучив чашку с кофе, обошел кабинет, разглядывая обстановку.

– Послушайте, – громко сказал Мерривейл – его лица остальные не видели, – дамочка пила кофе прямо перед тем, как отрава подействовала?

Мастерс тут же навострил уши, как терьер:

– Погодите-ка, сэр! В чем фокус? Двойная игра? Вы хотите сказать, что яд, возможно, был в кофе?

– Нет, – сказал Г. М. – Яд таки был в сигарете. – По-прежнему не оборачиваясь, он прижал пальцы к вискам. – Я задал простой вопрос и хотел бы получить на него простой ответ. Она пила кофе, когда отрава подействовала?

Моника и Билл обменялись взглядами.

– Я не помню, – отозвалась Моника. – Я даже не помню, заглядывала ли к ней в кабинет. Однако полагаю, что да. Она пила кофе дни напролет.

– Да, – сказал Г. М., – вы об этом уже упоминали. Какая грустная история: она пила кофе дни напролет.

Г. М. обернулся. На его лице было странное выражение, гораздо более зловещее, чем самая мрачная гримаса Мастерса.

– Послушайте, – обратился он к Монике. – Начните еще раз и с толком, с расстановкой расскажите мне все, что произошло с вами с того момента, как вы бросили этого молодого человека в Военном министерстве. Рассказывайте, будто вы героиня классического детектива: ничего не упускайте, каким бы незначительным это вам ни казалось. Бога ради, напрягите память!

– Но мне больше нечего вам рассказать, – произнесла Моника. – Разве что, конечно…

– Разве – что?..

– Разве что я повстречала Джимми, посыльного, по дороге сюда. – Она изложила подробности, и, к ее удивлению, Г. М. внимал ее словам с мрачным интересом. – Вот и все, – закончила Моника. – Хотя я не стала бы особо полагаться на его слова. Он еще сказал мне, что мисс Флёр держала в руке пивную бутылку, когда он столкнулся с ней на площадке восемнадцать восемьдесят два, прямо перед тем, как…

Моника умолкла, несколько напуганная. Трое ее слушателей резко повернулись к ней.

– Пивная бутылка, – пробормотал главный инспектор Мастерс. – Ах ты боже мой!

– Да, а что такое?

– Кислота, которую на тебя выплеснули, – сказал Билл, – была вылита из бутылки из-под пива. Я обнаружил ее наверху в доме врача и, отправляясь сегодня в Военное министерство, прихватил ее с собой в портфеле.

Как-то отреагировать на эту новость Моника не успела. Снаружи послышался приближающийся топот ног, будто Старое здание подверглось набегу. Томас Хэкетт, размахивая электрическим фонариком в чехле, налетел на них как ураган. За ним, спотыкаясь и поправляя пенсне, поспешал Ховард Фиск.

– Все в порядке, – заявил продюсер. – Нам не нужна полиция. Я не религиозен, но Богом клянусь! Сейчас самое время для молитв. Тилли поднялась.

– Поднялась? Поточнее, сынок. Вы хотите сказать, она поднялась на небеса?

– Я хочу сказать, что она сидит в кровати! – прокричал мистер Хэкетт. Он был так возбужден, что фонарик вылетел из его руки и шлепнулся на пол. – Доктор сделал ей два укола какого-то пилокарпина, а она села в кровати и дала ему затрещину. Сейчас она попивает бренди и ругается, как портовый грузчик. Доктор чуть в обморок не упал. Он говорит, что у нее, должно быть, конституция как у козы и он дает руку на отсечение, что она проглотит шесть жестяных банок и пинту жидкого бетона и глазом не моргнет. Она не умрет. Понимаете?

Мистер Хэкетт откашлялся, а затем достал платок и промокнул лоб. С трудом переводя дыхание, он сел на кушетку. Ховард Фиск был бел как полотно.

– Это такое облегчение, – проговорил наконец режиссер своим мягким голосом. – Это огромное облегчение. После той изощренной игры под названием «подразни слушателя», в которую вы с нами сыграли, сэр Генри, приятно сознавать, что ни у кого из нас нет на совести убийства. Но все же у меня есть на что пожаловаться: что вы сделали с бедняжкой Фрэнсис?

– Фрэнсис? – повторил Г. М.

Режиссер сделал два шага вперед:

– Да, Фрэнсис. Будь я на вашем месте, я был бы поосторожнее. Гагерн вернулся из города и разыскивает вас. Я не удивлюсь, если наш шлягер вызовет вас на дуэль. Что вы сказали ей в вашей приватной беседе? Она ушла вся в слезах. Я это знаю, потому что видел ее. Я даже и не предполагал, что она умеет плакать. Пять лет пытаюсь заставить ее сделать это на камеру, и никакого толку. Что вы ей сказали?

Мерривейл угрюмо посмотрел на него и нахмурил брови.

– Я сказал ей кое-какие нелицеприятные вещи, – произнес он бесстрастным тоном. – Присаживайтесь, сынок.

– Нелицеприятные вещи? Вы имеете в виду…

Губы режиссера беззвучно зашевелились. Он взглянул на мистера Хэкетта. Казалось, он не знает, куда пристроить свои руки с большими костяшками.

– Я сказал: присаживайтесь, сынок.

Моника подумала, что у мистера Фиска действительно есть причины для беспокойства. Курт фон Гагерн, который появился как раз в тот момент, был явно не в настроении, так что полагаться на его снисходительность не было резона. Он шумно дышал, и покрасневший нос отчетливо выделялся на его лице, будто был какой-то инородной частью. Поля щеголеватой мягкой шляпы оттеняли влажные от холода глаза, и их взгляд, направленный на Г. М., вряд ли можно было назвать почтительным.

– Где моя жена? – произнес он. – Что вы сделали с моей женой?

– С ней все в порядке, – заверил его Г. М. – Возможно, она немного расстроена тем, что ей задали не очень приятные вопросы относительно пивной бутылки и трех анонимных писем, но я уверен, что она это переживет.

– Относительно пивной бутылки и трех анонимных писем? Что вы имеете в виду?

– Если вы все устроитесь поудобнее, – ответил Г. М., – я вам расскажу. Лучше открыть все карты здесь и сейчас.

Внезапно повисшая тишина, которая заставила всех взглянуть в глаза друг другу, была неловкой и пугающей. Г. М. прошел в кабинет Тилли и вернулся оттуда с двумя стульями. Он усадил Монику на один из них, лицом к остальным, будто образцовую ученицу перед классом. А сам сел на стул у письменного стола.

Сняв котелок, Г. М. аккуратно положил его на столешницу. Затем он взял красную кожаную шкатулку и переставил ее поближе к краю стола, чтобы все ее видели. После чего с превеликой осторожностью извлек из кармана своего просторного пиджака черную трубку и клеенчатый кисет. По-прежнему без всякой суеты он отвинтил мундштук и подул в него. В свете, лившемся из-под абажура, который Моника смастерила из газетного листа, надутые щеки и сосредоточенный взгляд придавали ему вид состарившегося Шалтая-Болтая. Он соединил трубку с мундштуком, наполнил ее табаком, который по виду напоминал проволочную мочалку для чистки кухонной раковины, и раскурил ее. Завитки дыма, окутывая его голову, уплывали под абажур.

– Мастерс, – продолжил он, поудобнее устраиваясь на стуле, – недавно ты сделал одно чрезвычайно ценное замечание. – Он вытянул руку и постучал по крышке кожаной шкатулки. – Эти сигареты. Посчитай-ка их.

– А?

– Высыпь их и посчитай. А мы послушаем.

Хмурясь, Мастерс открыл шкатулку и вытряхнул на столешницу целую груду сигарет. Сдвинув все сигареты в одну сторону, он, как заправский банковский клерк, проворно разделил их на ровные кучки.

– Четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать. Двадцать, двадцать четыре, двадцать восемь, тридцать два. Тридцать шесть, сорок, сорок четыре, сорок… – Мастерс умолк. Лицо его сделалось еще пунцовее, и он принялся пересчитывать сигареты сначала. Потом он, моргая, перевел взгляд на Г. М.

– Нет, сынок, – сказал Г. М., который явно получал огромное удовольствие от своей трубки. – Ты не ошибся. Теперь мы можем продолжить с чистой совестью и полным сознанием своей правоты. Предполагаемый убийца явно пренебрег предопределенностью вещей. – Он сделал жест в сторону Билла Картрайта. – А теперь вы посчитайте, сынок.

– Послушайте… – вмешался Томас Хэкетт, проводя пальцем по внутренней стороне воротничка.

Билл и сам уже понимал, что назревают неприятности, но, вместо того чтобы переживать, ему хотелось рассмеяться: на Гагерна, Фиска и Хэкетта, сидящих бок о бок на кушетке напротив Моники, нельзя было смотреть, сохраняя серьезное лицо. Однако тяжелые мысли его все же не покидали. Он дважды пересчитал сигареты, прежде чем осмыслить их общее количество.

– Тут что-то не так, – произнес он наконец. – Здесь всего сорок девять сигарет.

Томас Хэкетт подскочил и снова опустился на кушетку.

– Верно, сынок, – согласился Г. М., отмахивая от лица назойливое облачко дыма. Выражение дьявольского удовольствия на лице у него становилось все сладостнее. – А теперь Джо…

– Не знаю, кого вы называете Джо, – сказал Гагерн весьма резко, почти визгливо.

– Давайте пока это оставим. Сегодня, – продолжил Г. М., – вы задали мне шесть вопросов, на которые необходимо было ответить, чтобы прояснить это дело. Итак, если вы зададите те же вопросы вновь, я постараюсь дать на них ответ.

Гагерн пожал плечами:

– Я не помню их порядка, но сами вопросы помню прекрасно. Значит, так. Первый вопрос: кто украл пленку и почему?

Г. М. вынул трубку изо рта.

– Никакой пленки не крали, сынок, – сказал он.

Если бы под диваном взорвалась небольшая бомба, эффект не был бы таким оглушительным.

– Послушайте, – сказал мистер Хэкетт, вновь проводя пальцем по внутренней стороне воротничка и поворачиваясь к Мастерсу, – я не хочу показаться грубым, мистер Мастерс, но не обезумел ли ваш друг? Вы что, отрицаете, что пленка исчезла?

– Я не отрицаю того, что она исчезла, – сказал Г. М. – Я только сказал, что ее не крали.

– Вы обвиняете меня в краже моей собственной пленки?

– Какой следующий вопрос, сынок?

– Следующий вопрос, – ответил Гагерн, оторвавшись от рассеянного созерцания пола, – кто налил кислоту в графин на съемочной площадке и зачем?

– Ах! – воскликнул Г. М., просияв. – Ну вот мы и приблизились к главному. Ответ: тот же человек, который вылил кислоту в переговорную трубку, выстрелил из револьвера и пропитал ядом сигарету. Он налил кислоту в графин, чтобы наглядно продемонстрировать: на студии орудует маньяк, вознамерившийся саботировать съемки. Поэтому он и приложил все усилия для того, чтобы графин опрокинулся.

До сих пор Ховард Фиск хранил молчание. Молчал он и теперь. Положив большие руки на колени, он сидел чинно, как бесстрастная пожилая женщина в окружении своего семейства. За него говорила пробежавшая по его губам скептическая улыбка.

А вот мистер Хэкетт был не настолько бесстрастен.

– И вы на это никак не отреагируете, Ховард? – произнес он.

– Следующий вопрос, сынок, – сказал Г. М.

– Следующий вопрос, – отозвался Гагерн, – особенно животрепещущий для большинства из нас. Итак, в чем причина острой личной неприязни, которую… э-э-э… задумавший все это человек питает к мисс Стэнтон?

Г. М. глубоко втянул воздух:

– А ответ, сынок, краток и отраден. К ней ни у кого не было ни малейшей неприязни.

– Этот господин сошел с ума, – вырвалось у мистера Хэкетта. – Он просто спятил. Я еще сомневался, но сейчас я это точно знаю… Теперь вы станете нам рассказывать, что на мисс Стэнтон вообще никто никогда не покушался.

Г. М. кивнул.

– Вы абсолютно правы, – согласился он без намека на шутку. – На нее никто никогда не покушался.

– Кто-то, – процедил сквозь зубы продюсер, – пытается обжечь ей глаза купоросным маслом, стреляет в нее в упор и подбрасывает в шкатулку на ее столе сигарету, начиненную белладонной. И вы говорите, что на нее не покушались?

– Ну, – произнес Г. М., изучая бок своей трубки и задумчиво затягиваясь, – все зависит от того, что вы называете «покушением»… Во-первых, предполагаемый убийца был введен в заблуждение, а в дальнейшем он за здорово живешь ввел в заблуждение и всех вас. Однако я бегу впереди паровоза. Следующий вопрос?

– Но все последующие вопросы, – сказал Гагерн, – вытекают из этого. Кто дважды покушался на мисс Стэнтон и почему? Связаны ли все эти происшествия, и если да, то как?

– Ах! – выдохнул Г. М.

Сделав последнюю затяжку, он аккуратно положил трубку в пепельницу и поднялся. Тяжелым шагом Г. М. приблизился к кушетке. Выражение его глаз ничего хорошего не предвещало.

– Они все связаны, сынок… в некотором роде, – ответил он.

– В каком роде? И почему?

Г. М. подошел еще ближе. Его лицо выражало высшую степень удовлетворения. Прежде чем кто-либо успел хоть шелохнуться, Мерривейл выкинул вперед руку, схватил Джо Коллинза, также известного как Курт фон Гагерн, за галстук, закрутил его себе на запястье и рывком приподнял поджарую фигуру с кушетки.

– Потому что вы, Джо, и есть тот затейник, кто за все это в ответе. Это вы выплеснули кислоту, выстрелили из револьвера и чуть было не убили посредством отравленной сигареты женщину, на которой женились в Голливуде два года назад. – И потом Мерривейл проревел громовым голосом: – Позвольте сказать вам еще кое-что. Если вы разделяете общепринятое мнение, будто старик уже впал в маразм и готов к палате лордов, если вы полагаете, будто я не догадывался, что весь этот дьявольский маскарад был направлен в первую очередь против Тилли Парсонс, то вам лучше окунуть голову в ледяную воду, прежде чем снова являться ко мне с песнями о том, как вы хотите вернуться в разведку. Возможно, нам не удастся доказать, что вы совершили покушение на убийство, но вы отправитесь в тюрьму за двоеженство, едва только Тилли Парсонс увидит вашу смазливую физиономию, – а именно этого вы все время и хотели избежать, не так ли?

Гагерн не отвечал. Он просто не мог ответить, поскольку его душил галстук. Лицо его позеленело, а из приоткрытого рта рвалась наружу смесь бульканья и писка. Когда Г. М. отпустил его, он, как тряпичная кукла, хлопнулся на пол. И слезы у него в глазах были правдоподобнее тех, что он ронял после купания в озере.

Глава четырнадцатая

Непрофессиональное поведение сэра генри мерривейла

1

– Меня? – сказала Тилли Парсонс. – Да мне все как слону дробина. Я рвусь в бой. Не найдется у кого «Честера»?

Так говорила Тилли двое суток спустя в погожий теплый день, после того как эти события завершились там же, где и начались, в кабинете мистера Томаса Хэкетта из «Альбион филмз».

Мистер Хэкетт, как радушный хозяин, угощал коктейлями в честь окончания съемок «Шпионов в открытом море» и финала мимолетной карьеры Джо Коллинза в качестве потенциального убийцы. Лицо Тилли, правда, выглядело все еще бледноватым в районе второго подбородка, но на ней было платье, цвета которого различил бы и слепец на расстоянии тридцати ярдов, и она опрокидывала в себя коктейли со скоростью, от которой у самого мистера Хэкетта глаза на лоб лезли.

Прояви кое-кто меньшую осторожность, вечер имел бы все шансы обратиться в настоящую вечеринку. Со стороны Моники Стэнтон и Билла Картрайта было не совсем благопристойным каждые десять минут уединяться в соседнем кабинете с целью того, что Тилли называла «обнимашки», хотя такое поведение им было простительно. Был там и мистер Ховард Фиск с молодой актрисой, которую он обхаживал с превеликим усердием. Мисс Фрэнсис Флёр, расстройство которой по поводу всего случившегося продлилось ровно двадцать четыре часа, пила – ко всеобщему сожалению – апельсиновый сок.

А сэр Генри Мерривейл, вероятно, был еще более горд собой, чем в тот день, когда благодаря ему в суде Олд-Бейли оправдали обвиняемого в убийстве Джеймса Ансвелла. Хотя никто о его гордости, разумеется, даже и не догадался бы. Его непреклонный взгляд был так свиреп, что молодая актриса, сопровождавшая мистера Фиска, менялась в лице всякий раз, когда он оборачивался к ней. И все же Мерривейл был счастлив, поскольку ему предстояли кинопробы на роль Ричарда Третьего. Помимо прочего, ему выдали настоящие доспехи и шлем, в которых он должен был появиться в кадре.

– Ну же, старый мореход[35], – сказала Тилли, – вам известно, зачем вы здесь. И ваши сверкающие глаза в заблуждение меня не введут. Рассказывайте, как вы его раскусили, пока все мы терялись в догадках. Поскольку вся вина за случившееся в некотором роде лежит на мне, я хочу услышать подробности из первых уст.

– Вы уверены, что хотите об этом услышать? – тихо поинтересовался Ховард Фиск.

Тилли поморщилась. По причине сентиментальности, алкоголя или искренних чувств – она и сама, вероятно, не знала. Однако, когда ее лицо разгладилось, Тилли достала платок, вытерла глаза и одним махом допила коктейль.

– Еще бы я не хотела об этом услышать! – сказала она. – В конце концов, если Фрэнсис готова этому внимать, то я и подавно: сукин сын ужалил ее побольнее, чем меня. – Она обратила на мисс Флёр взор, полный откровенного любопытства. – Как он вас-то охмурил, дорогая?

Мисс Флёр, потягивая апельсиновый сок, восприняла ее любопытство с ответным интересом.

– Получается, мы соперницы, верно? – произнесла мисс Флёр, слегка вздернув брови. – Мне это нравится, – рассмеялась она.

Тилли напряглась.

– И что же в этом смешного? – поинтересовалась она.

– Ничего, дорогая.

– Вы намекаете на то, что я старая карга? – спросила Тилли без обиняков. – Конечно, это так. Но у меня и в мыслях не было, что этот проходимец женился на мне из-за моих красивых глаз. Однако и у старухи есть еще порох в пороховницах, дорогуша, не забывайте об этом. В конце концов, в данном случае обманутая женщина не я, а вы.

Мисс Флёр отставила фужер.

– Так вы говорите, что я обманутая женщина?

– Ах, ну что такое маленький обман для близких людей? – благодушно ответила Тилли. – Боже, если это самое худшее, что может со мной произойти, я буду считать, что мне повезло… И кстати, – обратилась она к Монике и Биллу, – вы ведете себя неприлично. Что бы сказала ваша тетка Флосси, если бы увидела вас сейчас? Фу! Стыд и срам! (Приготовьте-ка еще коктейлей, Томми, и не жалейте виски.)

– Милая тетка Флосси! – вздохнул Билл, усаживая Монику к себе на колени и целуя ее.

– Ужасно, – проговорила Тилли, рассеянно цокая языком. – Нечто невообразимое. Так о чем это я? Старый мореход. Давайте, голубчик, рассказывайте. Ну?

На некоторое время Г. М. погрузился в глубокие размышления, пожевывая сигару и не произнося ни слова. Его тихое бормотание доносилось до них словно издалека.

– Зима тревоги нашей позади, – прошептал Г. М., подобно сигнальщику, взмахнув рукой и опрокинув бокал Ховарда Фиска, – к нам с солнцем Йорка лето возвратилось…[36]

– Ну конечно же, голубчик. Это великолепно. Публика будет в восторге. Но как насчет того, чтобы ненадолго обратить внимание и на нас?

Последующая сцена была несколько хаотичной. Во-первых, Г. М. не понравилось, что к нему обращались «старый мореход», а во-вторых, он заявил, что обладает актерским темпераментом и его нельзя перебивать, когда он репетирует роль. Он стал распыляться на тему неблагодарности, и потребовалось несколько минут, чтобы его успокоить.

– Так вот, – наконец произнес он с ноткой усталой обреченности в голосе, – самый простой способ распутать этот клубок – позволить вам порыться в своей памяти. Тогда вы все поймете без моих подсказок.

Некоторое время он молча курил. Потом взглянул поверх очков сначала на Монику, а затем на Томаса Хэкетта.

– Я хочу, – продолжил он, – чтобы вы мысленно вернулись к двадцать третьему августа, в этот самый кабинет, где все началось. Итак, вы, – указал он на Монику, – и вы, – его палец переместился в сторону Хэкетта, – сидели здесь и беседовали, прежде чем вошел Картрайт. Так?

– Да, – кивнула Моника.

– Да, – подтвердил продюсер.

– Отлично. И тут зазвонил телефон – помните? Отлично. И кто звонил?

– Курт Гагерн, – ответил мистер Хэкетт; его лицо помрачнело. – Или Джо Коллинз. Или как там его зовут.

Г. М. посмотрел на Монику:

– Это верно? Вы помните?

– Да, – согласилась Моника. – Я помню, потому что мистер Хэкетт назвал его Куртом. И что же?

– Он сказал вам, – продолжил Г. М., снова обращаясь к Хэкетту, – что на съемочной площадке разлили кислоту. Вы ответили, что не хотите отлучаться в павильон ни на минуту. А почему? Вспоминайте! Что еще вы сказали?

Продюсер сощурился и уставился на телефон. Потом его будто обухом по голове ударили. Он щелкнул пальцами.

– Я сказал: «Новый автор только что приехала», – произнес мистер Хэкетт.

2

– Вот именно, – возвестил Г. М. – «Новый автор только что приехала». Теперь я хочу, чтобы вы на мгновение задумались о зловещем значении этих слов. Что они означали для человека, к которому были обращены?

Уже в середине месяца было решено, что Тилли Парсонс, знаменитая сценаристка, приедет из Голливуда, чтобы работать над «Шпионами в открытом море». Никто не знал наверняка, когда она прибудет, – вы и сами этого не знали. Но ее ожидали. Сокровенные мысли каждого из вас, в том числе и Гагерна, были сосредоточены исключительно на «Шпионах в открытом море». Услышав по телефону, что новый автор только что приехала, что мог подумать Гагерн? Да и что подумали все остальные?

Г. М. сделал паузу и взглянул на Тилли:

– Гагерн уже готовился к вашему приезду. Он устроил комедию с кислотой в графине, чтобы сложилось впечатление, будто на студии действует маньяк и диверсант, а потом – после вашего приезда – никто не удивился бы, что вам плеснули в лицо кислотой, чтобы…

Тилли побледнела, да и Монике было не по себе.

– …Ослепить вас, – завершил Г. М. – Он был большой мастер менять голос, так что вполне мог бы выйти сухим из воды, при условии, что вы его не увидите. Понимаете, у него не было выбора. Бежать ему было некуда. Он проявил милосердие: убивать вас он не хотел. Он хотел вас только ослепить. Как я и сказал, он уже успел подготовить для этого почву посредством трюка с графином. Он запланировал провернуть его примерно за неделю до вашего прибытия. Поэтому он наверняка был шокирован, когда позвонил сюда, чтобы сообщить о разлитой на площадке кислоте, и узнал, что Тилли Парсонс – ну а кто же еще? – уже здесь. Теперь ему пришлось действовать не мешкая, иначе ему грозило разоблачение. Он был напуган, но совсем не удивлен, что Тилли Парсонс появилась так внезапно. С чего бы ему удивляться? Все, кто вас знает, осведомлен о вашем обыкновении появляться внезапно. И что же произошло дальше? Вы, – тут он указал на Томаса Хэкетта, – устремились в павильон, оставив Монику Стэнтон в компании Билла Картрайта. Так?

– Так, – подтвердил мистер Хэкетт.

– Вы велели Картрайту привести ее в павильон, не так ли? Именно так. Оказавшись на площадке, указали ли вы Гагерну на его ошибку, а? «Приятель, вы неправильно поняли: девушка, которая сейчас явится сюда с Картрайтом, не Тилли Парсонс, а Моника Стэнтон из Ист-Ройстеда»? Нет, вы этого не сказали. И я вам это докажу.

На этот раз Г. М. вперил свой убийственный взгляд в Ховарда Фиска, и тот, слегка опешив, даже убрал руку с талии миниатюрной блондинки.

– Вы помните, – продолжал Г. М., – первые слова, что вы произнесли, когда вас представили Монике Стэнтон? Я-то помню, поскольку их записал для меня Уильям Картрайт. А вот помните ли их вы?

Мистер Фиск присвистнул.

Его тоже, судя по всему, настигло мучительное озарение.

– Боже правый, конечно, – пробормотал он и растерянно улыбнулся Монике. – Я тоже подумал, что она Тилли Парсонс. Я сказал: «Ах да, специалистка из Голливуда. Хэкетт об этом упоминал. Надеюсь, наш английский стиль жизни не покажется вам чересчур заторможенным». – Он на секунду задумался. – И вы совершенно правы. Хэкетт просто сказал Гагерну и мне, что новый автор приехала и Билл Картрайт ведет ее в павильон для знакомства с нами. Мы были слишком расстроены другими делами, чтобы это обсуждать.

Сигара Г. М. потухла, но раскуривать ее вновь он не спешил.

– А теперь, олухи вы мои, – продолжил он, – я хочу указать на один факт, который – будь у вас хоть толика сообразительности – открыл бы вам глаза на истину. Вы решили, что, если исключить что-то сверхъестественное, таинственным персонажем, выплеснувшим кислоту, является один из пяти человек. Это могла быть либо Фрэнсис Флёр, либо Томас Хэкетт, либо Ховард Фиск, либо Билл Картрайт, либо Курт Гагерн. До того момента, как кислота была вылита в переговорную трубку, наш приятель Гагерн являлся единственным из пятерых, кто еще не был знаком с Моникой Стэнтон. Он был единственным, кто не знал, что она не Тилли Парсонс. Он был единственным, кто не знал, кто она и что она. Он был единственным, кто мог совершить ошибку. Естественно, он не попадался ей на глаза, до того как выплеснул кислоту. А когда после случившегося, озираясь и глазея, он заглянул в окно – боже, какой же он, должно быть, испытал шок! Нет сомнений, что он держался вне поля зрения «Тилли Парсонс». Он видел ее лишь мельком и с далекого расстояния в павильоне, где практически не было света, а вскользь увидел ее голову и плечи сверху, когда она входила в дом врача на площадке восемнадцать восемьдесят два, где стояла почти полная темнота. Так вот, скажите-ка мне, – Г. М. сигарой указал на Тилли, – какого цвета у вас волосы?

– Если хотите сделать мне комплимент, – ответила Тилли, – называйте их золотистыми.

– Они ведь обесцвечены, верно?

– Боже, – пробормотала Тилли, – дамским угодником вас не назвать. О’кей, старый мореход. Они обесцвечены.

– А прическу какую вы носите?

– Короткую стрижку.

– Так. А теперь вглядитесь в мисс Стэнтон. Видите, какого цвета у нее волосы и какую она носит прическу? Мне также хотелось бы знать, как вы обычно одеваетесь. Я имею в виду не этот ужас розовато-небесного цвета, что на вас сейчас, – пояснил Г. М., тщательно подбирая слова, по мере того как Тилли багровела. – Я имею в виду то, что вы носите обычно. Костюмы, может быть? Серые или синие строгие костюмы? А? Двадцать третьего августа Моника Стэнтон была в сером классическом костюме. Обратите внимание, что Джо Гагерну чертовски не везло. Будь у него возможность хоть раз толком взглянуть на мисс Стэнтон, рассмотри он ее лицо хотя бы в неясном свете горящей спички, он бы не перепутал ее с вами, как не принял бы серафима кисти Микеланджело за грифа-индейку работы Джорджа Белчера[37]. Но такой возможности у него не было. Даже если бы ему выпал шанс услышать ее голос, он все равно не уловил бы разницы. Тем более что услышать ее голос он мог только через металлическую переговорную трубку, в которой и Аделина Патти[38], берущая верхнюю ноту, зазвучала бы как Дональд Дак, застигнутый грозой. В общем, как видите, он находился в плену иллюзий.

Взгляд Тилли остекленел.

– Это невыносимо, – сказала она. – Его тонкая лесть выводит меня из себя. Если только оправлюсь от нападок этого зазнайки, впредь буду полюбезнее вести себя с друзьями.

Но это была лишь бравада. Неожиданно у Тилли по спине пробежал холодок, и в кабинете стало как-то зябко.

Билл Картрайт этого не почувствовал. При воспоминании о том, как Гагерн, поблескивая глазами, заглянул из-за оконного карниза в приемную врача, Билл испытал вполне понятную досаду.

– Выходит, – заявил он, – все мои теории о виновности Гагерна, которые, помнится, вы отвергли, высмеяли и оплевали, оказались верными?

– Именно так, сынок.

– Тогда какого черта вы мне на это даже не намекнули?

Г. М. пожал плечами:

– Видите ли, сынок, дело было явно серьезное. Я не мог об этом рассказывать. Мне нужно было убедиться, что Джо не замешан в шпионском заговоре. Я полагал, что он все-таки не замешан. Я мог бы поклясться, что Джо заслуживает абсолютного доверия. И Кену Блейку я сказал, что он наверняка не шпионит против нас. Так оно и вышло: никакого шпионского заговора не было. Однако относительно всего остального – боже правый! – было за версту видно, что у Джо рыльце в пуху. Мне нужно было предоставить ему свободу действий, чтобы выяснить, какую игру он ведет. Джо посчитал, что обвести вокруг пальца старика будет проще простого. Обратите внимание на даты. Середина августа: в «Альбион филмз» принимают решение пригласить из Америки Тилли Парсонс. Середина августа: Джо Гагерн предлагает мне свои услуги на случай начала войны. Причина? Бинго! Угадали. Скоро – очень скоро – его предыдущая жена прикатит на «Пайнхэм». Он намерен не позволить ей разоблачить его. И при этом он имеет неслыханную наглость полагать, что, если его заподозрят в каких-нибудь аферах, он всегда сможет рассчитывать на мою защиту в качестве одного из моих агентов. Он…

Г. М. сделал паузу и взглянул на Тилли:

– Под каким именем он женился на вас, кстати? Мне его называли, когда я говорил по телефону с полицией Лос-Анджелеса в среду, но я что-то подзабыл.

Тилли не смогла удержать слез.

– Фриц фон Эльбе, – выпалила она, громко сморкаясь в платок. – Никаким бароном он не был. Он выдал себя за майора уланов – ну, вы знаете, это те ребята в смешных шапках.

– И?..

– И – он подделал один из моих чеков на пятнадцать тысяч долларов и испарился, – сердито сказала Тилли. – Вот так он и сумел… Не важно. – Она убрала носовой платок. – Однажды я говорила Биллу Картрайту, как я ненавижу самозванцев, а он и был самым настоящим самозванцем!

Г. М. кивнул.

– Очень подозрительным и значимым является и тот факт, – продолжил он, – что за два дня до того, как Тилли Парсонс – на этот раз настоящая – прибывает на студию «Пайнхэм», Гагерн падает в озеро и заболевает гриппом. Он и сам, знаете ли, откровенно признался мне, что якобы никогда не встречался с ней лицом к лицу. Однако я забегаю вперед. Во время происшествия с кислотой…

– А как насчет его алиби в этот момент? – встрял Билл.

– Вы имеете в виду, – произнес Г. М. с подобием дьявольской усмешки на губах, – когда он якобы говорил со мной по телефону?

– Да…

– Его алиби, – пожал плечами Г. М., – было очковтирательством. Этот малый просто олух, в равных долях состоящий из подлости и тщеславия. Он имел наглость позвонить мне, утверждая, что на часах десять минут шестого. Какое там! Любой, кто настолько самонадеян, что пытается провести человека, в кабинете которого прекрасно слышен бой часов Биг-Бена, лишь напрашивается на еще бóльшие неприятности, чем те, которые, я надеюсь, его ждут.

– На самом деле он говорил со мной незадолго до пяти. Но я решил, что для успокоения моей собственной души, – Г. М. откинулся на спинку стула, – я подыграю ему и посмотрю, что из этого выйдет. И тогда он посчитал, что готов действовать. Он оставил запись на информационной доске: «Передайте леди, которая вошла вместе с мистером Картрайтом…»

– Моим почерком, – рыкнула Тилли.

– Вашим почерком. Верно. Джо Коллинзу Гагерну казалось, что это гениальный ход: он собирался ослепить вас кислотой, а запись должна была быть оставлена вашим почерком. А потом? О! С большого расстояния, в рассеянном свете, как сквозь туман, что же он видит? Он видит – как ему кажется – двух своих жен, сидящих на раскладных стульях и ведущих милую беседу.

– Вы имеете в виду, – воскликнула Моника, – он видел меня и мисс Флёр?

– Он видел вас только со спины. Я хорошо помню, как вы сказали, что Фрэнсис Флёр бросила взгляд за вашу спину, а потом внезапно встала и, извинившись, ушла.

Билл Картрайт извиняться и уходить не стал. Однако он встал и заметался по кабинету так, будто исполнял танец ненависти и возмущения.

– Именем десяти тысяч андалусских дьяволов-искусителей! Именем Аваддона, ангела бездны! – неистовствовал Билл. – Именем не знаю кого еще!.. Значит, я даже в этом был прав? Он подал знак Ф. Ф. и отослал ее подальше под каким-то надуманным предлогом, для того чтобы его «другая жена» осталась в одиночестве.

– Спросите ее сами, сынок, – сказал Г. М.

Казалось, все это действо не трогает мисс Флёр в той же мере, что и Тилли, хотя время от времени в ее прекрасных глазах мелькал испуг.

– Мужчины такие странные, – посетовала она.

– О боже! – простонала Тилли.

– Но ведь так оно и есть. Взять хотя бы моего первого мужа. Бедный Ронни, – сказала мисс Флёр. – Строил глазки прислуге и все такое. Когда это происходит в стенах вашего собственного дома, еще куда ни шло. Но если глазки строят чужой прислуге – тут уж увольте.

Тилли взглянула на нее в благоговейном страхе.

– Любезная, – проговорила она, – есть одно обстоятельство, на которое вам жаловаться уж точно грех: ваши браки отличаются разнообразием. Если с третьей попытки вам удастся прибрать к рукам душителя или поджигателя, вы заживете припеваючи. Кроме того…

– Ну да, – пожала плечами мисс Флёр, – на самом-то деле я не замужем, верно?

– Верно, – сказала Тилли не без ехидства. – Вы обманутая женщина – вот вы кто. Вы жили во грехе. Фу!

Мисс Флёр немного подумала и заявила:

– Я не жила во грехе. А вот бедняга Курт – жил… – Она осеклась. – Знаете, мне показалось странным, когда он подозвал меня и сказал, что мне следует пойти посмотреть съемочную площадку, обставленную под курительную комнату на борту «Брунхильды», иначе я, мол, что-нибудь напутаю. Я вернулась на минутку и заметила, как он сует какую-то бутылку в дверь одного из бутафорских домов на восемнадцать восемьдесят два. Когда он ушел, я взяла бутылку – в ней что-то шипело. Я не знала, что в ней, – и до сих пор не знаю, но я подумала, что все в порядке, раз Курт так сказал. Поэтому я поставила бутылку обратно, пока он не пришел и не застиг меня с ней.

Она снова замолчала.

– Не судите его так строго. Он меня подло обманул, но он наверняка ужасно меня любил, раз пошел на это, верно?

– Похоже, так, – заметил Ховард Фиск. – Может, парень впервые в жизни испытал настоящее чувство. Но при всем уважении к вашему… э-э-э… разбитому сердцу, Фрэнсис, позвольте сэру Генри продолжить. Гагерн совершил первую попытку, воспользовавшись кислотой. Попытка провалилась. Но он увидел…

– Он увидел, – подхватил Г. М., – в ослепительном свете вдохновения, что удача сама плывет к нему в руки. Теперь все на студии «Пайнхэм» пребывали в полной уверенности, что кто-то пытается убить Монику Стэнтон. Восхитительно! Пусть так и думают. Джо Гагерн взглянул на себя со стороны, и у него закружилась голова: он осознал, какое значение для него имеет его новая жизнь, и его новая жена, и его новый статус. Он не мог – просто не мог – позволить Тилли Парсонс все это разрушить. Ему оставалось одно. Он испробовал подлог, потом купоросное масло, ну а…

– Ну а теперь – убийство! – заключил Билл.

– Ну а теперь – убийство. Ему выпал отличный шанс. Возьми он и просто убей Тилли Парсонс, это могло бы повлечь за собой всякие осложнения. Очень серьезные осложнения. Если бы кто-нибудь вздумал тщательно поискать мотивы для ее убийства, прошлое выплыло бы из небытия и повернулось к Джо своим звериным оскалом. Ну а если бы Тилли Парсонс умерла, а все бы решили, что на ее месте должна была быть Моника Стэнтон? Комар носа не подточит! Все бы причитали, какая, мол, досадная ошибка, и сбились бы с ног в поисках того, у кого был мотив для покушения на мисс Стэнтон. Ну а Джо находился бы вне всяких подозрений. Вот он и нагнетал обстановку вокруг Моники Стэнтон, подбрасывая липовые доказательства, что ее жизнь в опасности. Боже, чего он только не предпринимал: и анонимные письма писал, и за окном кричал, довольно неплохо подражая голосу Тилли, и в окно выстрелил в тот вечер, когда Билл Картрайт чуть его не поймал. Конечно, он не собирался вас убивать. – Мерривейл посмотрел на Монику. – Наоборот, если бы по его оплошности это случилось, весь его план полетел бы в тартарары. А он ведь и правда чуть не застрелил вас, потому что Картрайт, оттолкнув от окна, подставил вас прямо под пулю.

– Значит, отрицательный герой снова я? – не без желчи произнес Билл.

– В глазах Гагерна таковым вы и были, сынок, – мрачно заверил его Г. М. – Три недели вы сидели у него на хвосте. Три недели вы практически не давали ему возможности действовать. И с этим надо было что-то делать. Поэтому Гагерн, полный решимости довести начатое до конца, выложил своего козырного туза. Он задумал убедить меня – меня – вызвать вас в министерство и со слезами на глазах умолять вас оставить его в покое. Вот оно как! Вы можете хоть на минуту представить себе, чтобы я, не зная, что он на самом деле собой представляет, сообщил бы первому встречному имя своего агента? – Г. М. скептически покачал головой. – Если мои люди не способны решать свои проблемы без моей помощи, от них нет пользы ни мне, ни кому бы то ни было другому… В общем, он сидел у меня в кабинете, вешая нам лапшу на уши. Каждое его слово звучало так же фальшиво, как звон свинцового шиллинга. Он был чересчур исполнен самомнения и чуть переигрывал. Он ломал комедию, чтобы бросить тень подозрения на Тилли Парсонс. Не слишком густую тень, заметьте. Он не стал давать руку на отсечение, что женщина на студии «Пайнхэм» не Тилли Парсонс, – это ведь можно было проверить. Он признался, что бывал в Голливуде, на случай если этот факт вдруг всплывет. Идеальным было бы для него возложить на Тилли Парсонс ответственность за угрозы в адрес Моники Стэнтон… а потом Тилли Парсонс сыграла бы в ящик, то ли совершив самоубийство, то ли пав жертвой просчета злоумышленника. К концу нашей беседы в министерстве я не на шутку обеспокоился. Было ясно как божий день, что вот-вот произойдет непоправимое. Все случилось даже раньше, чем я думал, – по вполне понятной причине. Но я не знал, как это произойдет. – Г. М. подался вперед. – Вы догадались, как он провернул этот трюк с отравленной сигаретой, верно?

3

Присутствующие заговорили в один голос. Общий гул перекрыл возглас Хэкетта:

– Разрази меня гром, если я это знаю! Гагерн был единственным из нас, кто не мог этого сделать. Он был единственным, кто не мог подбросить отравленную сигарету в шкатулку.

– Но видите ли, сынок, – терпеливо проговорил Г. М., – никакой отравленной сигареты в шкатулке и не было.

– Что?

– Я говорю, никакой отравленной сигареты в шкатулке и не было.

– Но…

– Ну подумайте сами, – сказал Г. М. – Вы, – обратился он к Монике, – купили пятьдесят сигарет и положили их в пустую шкатулку. Никто не выкурил ни одной из них, пока вы, – тут он перевел взгляд на Тилли, – не угостились сигареткой примерно в семь тридцать. Правильно?

– Да.

– Да. Но если бы кто-то тайком подсунул отравленную сигарету в шкатулку, там была бы пятьдесят одна сигарета. Разве нет? То есть после того, как вы взяли бы одну сигарету из набора, их там осталось бы пятьдесят. Так ведь? Да. Но когда мы их пересчитали, их оказалось сорок девять. Это значит, моя непонятливая, что вы взяли из шкатулки самую обыкновенную, совершенно безобидную сигарету марки «Плэйерз». А еще это значит, что кто-то ловко подменил ее на отравленную, после того как вы вернулись в свой кабинет.

– Что за чушь! – взвизгнула Тилли.

Будучи настроенной крайне решительно, она подняла руку.

– Послушайте, старый мореход, – сказала Тилли. – Я не стану спорить с вами по поводу всего остального, но тут уж позвольте. Помилуйте, ведь жертва я! Мне ли не знать? Сигарета с отравой была именно та, которую я взяла из шкатулки в соседнем кабинете.

– Нет, не та, моя девочка.

– Но я ведь ее курила, эту чертову сигарету! Вы что же, утверждаете, что ее подменили, пока я ее курила?

– Разумеется.

– Да что вы несете?

Г. М. хмыкнул и с прискорбным видом оглядел свои пальцы. Потом он посмотрел на Тилли:

– Вы пьете много кофе, не правда ли?

– Правда.

– Целый день кипятите воду? Напрочь забываете о ней, пока пар не повалит, как из гейзера?

– Да.

– А что вы тогда делаете?

– Ну что, – сказала Тилли, – иду в гардеробную и выключаю конфорку. Кладу сигарету на край напольной пепельницы, выхожу в гардеробную и… – Тилли осеклась. Ее глаза расширились и остекленели. – Господи Исусе! – прошептала она.

Г. М. кивнул.

– Вы оставляете сигарету на краю пепельницы, – согласился он. – Я слышал, что у вас есть такая привычка. Как мне сказали, об этом знали все. И вот хитроумный Джо Гагерн, который уже успел стащить бóльшую часть ваших «честерфилдов», когда вы провожали Хэкетта и Фиска до наружной двери, просто вошел в кабинет со стороны коридора. У него в руке была другая зажженная сигарета. В этом и весь фокус – одна зажженная сигарета ничем не отличается от другой. Он подменил сигарету и вышел. Из соседнего кабинета его не видели, поскольку смежная дверь – как обычно – была закрыта. А вы его не слышали, потому что кирпичный пол покрыт линолеумом. Вы вернулись и, увидев зажженную сигарету, естественно, ничего не заподозрили. Прелесть этого замысла состоит в том, что сама жертва уверена, будто это та самая сигарета, которой ее угостили в соседнем кабинете.

Казалось, Тилли загипнотизировали.

Затем она снова вскинула руку, выражая несогласие.

– Тут все зависит от того, – не отступала она, – когда я выйду из кабинета в гардеробную. Верно?

– Верно.

– А откуда ему было знать, – настаивала Тилли, – что вода закипит именно тогда, когда я вернусь в кабинет с сигаретой?

– Чтобы вода закипела в нужный момент, – ответил Г. М., – Гагерну нужно было просто протянуть руку через окошко над конфоркой и прибавить газу. – Г. М. обвел всех свирепым взглядом. – Я надеюсь, друзья мои, вы не забыли, что в стене гардеробной, прямо над газовой конфоркой, имеется окошко, выходящее в коридор, которое когда-то использовали для подачи еды. – Он посмотрел на Монику, которая помнила это очень живо. – Это окошко сыграло ключевую роль в замысле Джо Гагерна. Оно являлось его постом наблюдения и прослушивания. Через это окошко ему было слышно каждое слово своей жертвы и он мог отслеживать все ее действия.

Наступила тишина, которую нарушил Билл Картрайт, выругавшийся так смачно, что Монике даже пришлось на него цыкнуть.

– Конечно, – продолжал Г. М. с сонным видом, – Джо планировал свое преступление много дней, если не недель. Он таскал эту сигарету в кармане, ожидая своего часа. В среду днем Джо с Биллом Картрайтом вышли из моего кабинета в половине пятого – это мы установили. Впоследствии нам удалось вычислить его передвижения. Он попрощался с Картрайтом, сказав, что едет на встречу с женой. Но ни на какую встречу он не поехал – он оставил ей записку в клубе «Эксельсиор» и направился прямиком сюда. Не то чтобы он решил действовать в тот же вечер. Он собирался побродить вокруг да около и понаблюдать, не подвернется ли удобный случай. А потом был вынужден действовать без отлагательств. Почему? Потому что, как всегда рыская и вынюхивая, он узнал, что Тилли дописывает последнюю сцену и возвращается в Америку. И вот тогда Джо Коллинз Гагерн фон Эльбе допустил свой последний и самый большой промах. Он просто не мог отпустить ее и вернуться к беспечной жизни. Он слегка помешался на почве страха, что женщина, которая нарушала его душевный покой, в конечном счете его разоблачит. Вот этот мерзавец и свершил свое черное дело: расставил силки, подменил сигарету и угодил прямехонько в мои жаркие объятия.

Опять наступила тишина. Мистер Хэкетт продолжил разносить свежие коктейли, и компания, которая некоторое время пребывала в подавленном настроении, снова повеселела. Тилли Парсонс с неподдельным интересом наблюдала за Генри Мерривейлом.

– Знаете, – заметила она со смешком, – а вы хитрюга, старый мореход.

– Я пожилой человек, – сказал Г. М., с достоинством приосанившись. – Но любой, кто попытается меня облапошить, полагая, что я уже на ладан дышу по пути в палату лордов… Боже! Каждый раз как подумаю об этом, хочется грызть ногти. И все же я надеюсь… – он поглядел на них поверх очков, – я надеюсь, что вы все чувствуете себя немного получше, не правда ли?

– Гораздо лучше, – с готовностью отозвалась Моника.

– А вы, сынок?

Перед тем как ответить, Билл снова усадил Монику к себе на колени, расправил плечи, принял от Хэкетта очередной коктейль и приготовился говорить. Практически целый час он был вынужден молчать и теперь собирался блеснуть красноречием.

– Облегчение, – сказал он, – это, должен признаться, второе по значимости чувство, которое я испытываю в данный момент. О первом и самом значимом чувстве можно даже не упоминать, поскольку это и так очевидно любому здравомыслящему человеку. В то же время, сэр, признаюсь, я все еще далеко не полностью удовлетворен…

– Билл!

– Свет жизни моей, – произнес он, проводя пальцем по краешку ее уха, – сейчас речь идет о другом… Я хочу сказать, что по крайней мере один пункт расследования остается непроясненным: куда, черт возьми, подевалась кинопленка?

– Что, сынок?

– Пропавшая кинопленка. Снятые на натуре кадры, которые вызвали здесь переполох. Где они? Кто их стащил? Это сделал Гагерн, чтобы его легенда выглядела более правдоподобной? Или что тут произошло?

Мистер Хэкетт вытянулся.

– Это дело, – произнес он весьма торжественно, – было улажено удовлетворительным образом. Рад сообщить, что пленка снова у нас.

– Да, я так и предполагал. Но где же она была? Что с ней случилось? Кто-нибудь знает?

– Продуктивность, – возвестил мистер Хэкетт, – я имею в виду настоящую, истинную продуктивность, всегда являлась девизом «Альбион филмз». Об этом я говорил мистеру Маршлейку. И она будет, я уверен…

– Том, прекращай. Что случилось с этой пленкой?

И мистер Хэкетт рассказал.

4

Вечерело, и студия «Пайнхэм» погружалась в дремоту. Ветер шелестел в желтеющих листьях, и над павильонами взошла яркая луна.

Моника Стэнтон и Билл Картрайт, сидя в лондонском ресторане, пришли к выводу, что на сегодняшний день нет причин считать Корнуолл менее подходящим для медового месяца, чем Капри. Фрэнсис Флёр расслаблялась на очередной вечеринке, потягивая апельсиновый сок и болтая со скандинавским тенором, от высоких нот которого могло дать трещину окно ярдах этак в двадцати оттуда. Томас Хэкетт прекрасно проводил время в монтажной. Ховард Фиск объяснял тонкости актерского мастерства своей новой протеже. Тилли Парсонс собирала чемоданы в загородном клубе «Мирфилд» и, как это ни грустно, роняла слезы.

На студии «Пайнхэм» царила тишина, но не безмолвие. Когда огромная луна поднялась во всем своем величии над павильонами, ее ласковые лучи осветили головы двоих людей, которые стояли на подъездной дороге.

Один был пухлым коротышкой с сигарой, а второй – высоким молодым человеком в очках и с весьма изысканной манерой выражаться.

– Смотрите, – сказал толстяк. – Это просто бомба! Это изумительно! Это грандиозно! Это колоссально! Боже, это побьет все рекорды по кассовым сборам отсюда и до Саут-Бенда, штат Индиана.

– Я рад это слышать, мистер Эронсон.

– Боже, – сказал толстяк, – вы и половины не услышали. Вы видели вчера финальные кадры?

– Нет, мистер Эронсон.

– Ну так посмотрите. Окончание битвы при Ватерлоо, так?

– Да, мистер Эронсон.

– Герцог Веллингтон лежит раненый на походной кровати. Сэм Макфиггис уже и стихи сочинил для этой сцены. Начинаются так: «И грядущее стараясь взором убивать…»

– «Проникать», мистер Эронсон.

– То есть как «проникать»?

– «Проникать», мистер Эронсон, а не «убивать». Боюсь, что мистер Макфиггис не является автором этих строк. Они из стихотворения Теннисона «Замок Локсли». Текст звучит так:

И в грядущее стараясь взором проникать,

Видел я любовь и братство, мир и благодать[39].

– Ну хорошо-хорошо, если вы настаиваете. Вот смотрите-ка, герцог Веллингтон, так? Крупный план и постепенное затемнение… Я считал, что это и есть финальные кадры. А вот и нет. Дальше следует выход из затемнения на общий план военно-морской верфи в Портсмуте.

– На общий план чего, мистер Эронсон?

– Ну я же говорю – военно-морской верфи в Портсмуте. Дальше крупный план Уинстона Черчилля в котелке и с сигарой. Все в просмотровом зале, понимаете, начинают ликовать, и аплодировать, и кричать…

– Но мистер Эронсон…

– Я вам говорю! Затем самые что ни на есть динамичные кадры. Линкоры в действии, крупные планы орудий, пикирующие бомбардировщики, лодки устанавливают мины в какой-то нелепой на вид бухте. Боже мой, это шедевр, ведь так?

– Но мистер Эронсон…

– И вот где-то на десятой минуте просмотра я наклоняюсь к Оукшотту Харрисону и говорю. «Слушай, – говорю, – просто гениально. Грандиозно! Колоссально! Но что-то как-то много всего. Может, что-нибудь вырезать?» А он: «Мистер Эронсон, не стану лукавить: я этих сцен не снимал». Я говорю: «Не снимал?» А он: «Мистер Эронсон, если уж совсем начистоту, я понятия не имею, откуда они взялись в картине». Представляете?

– Да, мистер Эронсон.

– И тут вдруг откуда ни возьмись врывается Том Хэкетт из «Альбион филмз» и начинает подпрыгивать и надрываться: «Вы своровали мою натуру! Верните мою натуру!»

– А вы ее своровали, мистер Эронсон?

– Боже сохрани! Но я уверен, что так оно и есть: это его натура. Воображаете себе?

– Да, мистер Эронсон.

– Может, кто-то что-то напутал? Как вы считаете?

– Я считаю, что это вполне возможно, мистер Эронсон.

– Ну тогда ладно. Знаете, у нас родилась идея: мы сами наснимаем чего-нибудь подобного и вставим в картину. И это будет просто загляденье! Хотя мне все же непонятно: каким образом эти кадры могли попасть в нашу картину? Как вы полагаете?

– Теряюсь в догадках, мистер Эронсон. Вероятно, издержки кинопроизводства.

Толстяк глубоко и радостно вздохнул. Луна была прекрасна и светла, грядущее – прекрасно и светло, и мир был прекрасен и светел.

– О да! – воскликнул мистер Эронсон. – Вы попали не в бровь, а в глаз. Это издержки кинопроизводства.

Сноски

1

Великая любовница (фр.).

2

Элизабет Гаскелл (1810–1865) – английская писательница.

3

Борнмут – курорт на южном побережье Англии.

4

Эдвард Бёрн-Джонс (1833–1898) – близкий к прерафаэлитам английский живописец.

5

Валерия Мессалина (ок. 17/20 – 48 н. э.) – третья жена римского императора Клавдия, известная своими любовными похождениями.

6

Уильям Гилберт Грэйс (1848–1915) – знаменитый английский игрок в крикет.

7

Хула-хула – гавайский танец.

8

Пинта – единица объема, равная примерно 0,568 л.

9

Герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец, участник Наполеоновских войн, победитель в битве при Ватерлоо.

10

«УФА» – одна из старейших кинокомпаний Европы, основанная в Германии в 1917 г.

11

Портсмут – город в графстве Гемпшир на берегу пролива, отделяющего Англию от острова Уайт.

12

Скапа-Флоу – гавань в Шотландии на Оркнейских островах.

13

Мост Вздохов – один из мостов в Венеции, ведущий через Дворцовый канал.

14

Акр – 4047 м².

15

Фут равен 0,3 м.

16

Миля равна 1,6 км.

17

Квириты – официальное название граждан в Древнем Риме.

18

Палатин – центральный из семи главных холмов Рима.

19

Примерно 100 г.

20

Ярд равен 0,9 м.

21

Доктор Джон Эвелин Торндайк – детектив, персонаж произведений британского писателя Р. Остина Фримена.

22

Линия Мажино – система французских укреплений на границе с Германией от Бельфора до Лонгийона; была построена в 1928–1936 гг.

23

После ввода немецких войск в Польшу в 1939 г. Франция и Великобритания решили, что быстро помочь Польше они уже ничем не смогут, и начали планировать длительную войну. В начале сентября Франция двинула свои войска в Саарскую область, но 4 октября, после поражения Польши, вновь отвела их за линию Мажино.

24

Горацио Нельсон (1758–1805) – британский флотоводец, вице-адмирал.

25

Ошкош и Пеория – американские города в штатах Висконсин и Иллинойс соответственно.

26

«Боврил» – паста из мясного экстракта, разработанная шотландским предпринимателем Дж. Л. Джонстоном (1839–1900). В начале ХХ в. «Боврил» продвигался как суперпища, способная защитить от гриппа.

27

Отсылка к трагедии Шекспира «Макбет». Макбету напророчили, что ему следует опасаться сильного соперника – тана Макдуфа, но вместе с тем узурпатору ничего не грозит до тех пор, пока Бирнамский лес не двинется на Дунсинанский холм. Веря предсказанию, Макбет не слишком беспокоился, когда мятежные войска во главе с Макдуфом двинулись к Дунсинанскому замку. Между тем Макдуф приказал своим солдатам, которые ждали в Бирнамском лесу, срезать с деревьев ветви и, замаскировавшись ими, чтобы скрыть численность войска, идти на штурм замка. Дозорный доложил Макбету, что Бирнамский лес двинулся на Дунсинанский холм, и король понял, что пророчество сбылось.

28

Палата лордов – верхняя палата британского парламента.

29

Поппея Сабина – вторая жена римского императора Нерона.

30

Нэнси Уитчер Астор (1879–1964) – первая женщина, ставшая депутатом палаты общин, нижней палаты британского парламента. Уделяла большое внимание социальным проблемам женщин и семьи и была известна как горячая противница алкоголя.

31

Роковая женщина (фр.).

32

Отсылка к популярной песне времен Первой мировой войны о встречах некой французской официантки с немецкими солдатами.

33

Герман Геринг (1893–1946) – политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, один из ближайших соратников Гитлера.

34

Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер.

35

Отсылка к поэме английского поэта Сэмюэла Кольриджа «Сказание о старом мореходе» (1797), самой ранней литературной обработке легенды о «Летучем голландце».

36

Первые строки пьесы У. Шекспира «Ричард III». Перевод М. Лозинского.

37

Джордж Белчер (1875–1947) – английский карикатурист и гравер.

38

Аделина Патти (1843–1919) – итальянская оперная певица.

39

Перевод О. Чюминой.

Content

Джон Карр
Ну а теперь – убийство!

Глава первая Неблагоразумный поступок дочери священника

Глава вторая Беспардонное красноречие человека с бородой

Глава третья Невероятное смятение на киностудии

Глава четвертая Роковая роль переговорной трубки

Глава пятая Подозрительная запись на информационной доске

Глава шестая Любовное признание и его благотворные последствия

Глава седьмая Ужасающее предназначение шторы

Глава восьмая Печальная судьба гипотезы писателя

Глава девятая Неожиданные откровения помощника режиссера

Глава десятая Анонимное письмо и миллион терзаний

Глава одиннадцатая Необычное содержимое кожаной шкатулки

Глава двенадцатая Сомнения относительно случайной сигареты

Глава тринадцатая Сорок девятое доказательство очевидной истины

Глава четырнадцатая Непрофессиональное поведение сэра генри мерривейла

Сноски