Джон Карр

Убийство в Атлантике

John Dickson Carr

MURDER IN THE SUBMARINE ZONE

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1940

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© М. В. Тарасов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящение

Эту историю, как и следовало ожидать, я посвящаю людям, разделившим со мной плавание из Нью-Йорка в некий «британский порт» на борту теплохода «Джорджик»[1]. Происходило оно в первые дни войны и, подобно описанному дальше, сопровождалось неизбежными для военного времени предосторожностями – необходимостью соблюдать затемнение и носить спасательные жилеты. Но на этом всякое сходство с реальностью заканчивается. Шел сентябрь 1939 года, а не январь 1940-го. Никаких боеприпасов на судне не имелось. И плавание не было омрачено ни одним из прискорбных событий, которые происходят на страницах книги. Ни один персонаж – будь то пассажир, офицер или член экипажа – не имеет реальных прототипов. Короче говоря, все, кроме атмосферы, плод моей фантазии от начала и до конца.

К. Д.

Северо-Западный Лондон, 3 мая 1940 года

Глава первая

Серый, как военный корабль, лайнер стоял у пирса в конце Западной Двадцатой улицы. Это был теплоход «Эдвардик» водоизмещением двадцать семь тысяч тонн, принадлежащий «Уайт плэнет лайн», и тем днем ему предстояло отплыть в некий британский порт.

Силуэты нью-йоркских зданий на горизонте отливали холодом, как заиндевелое лезвие конька. Хотя был всего лишь час пополудни, в некоторых окнах уже мерцали огоньки. Вода в гавани, вся в разводах мазута, была неспокойной и казалась ледяной – за несколько секунд в такой воде можно замерзнуть. Да и ветер, проносящийся под открытым навесом таможни, был не намного теплее.

«Эдвардик», несмотря на изрядную длину, выглядел громоздким и приземистым. Его борта выгибались дугой лука. При взгляде со стороны таможенного поста он казался безлюдным, лишенным жизни, если не считать тонкой коричневатой струйки дыма, которая вилась над его единственной низкой трубой. Это был выхлоп двигателей, работающих на мазуте, и его мгновенно уносило резким ветром. Серые палубы, серые мачты, серые воздухозаборники, серые иллюминаторы, затемненные и завинченные, чтобы свет не просачивался через них наружу.

Портовые копы дрожали от холода, переминаясь с ноги на ногу над грязной водой. На причале курить не разрешалось нигде, даже в большом сыром зале ожидания. Хотя погрузка на «Эдвардик» уже давно закончилась, из-за большого количества охранников было трудно сделать даже шаг, не напоровшись на подозрительный взгляд. Внезапно по крыше прогрохотало эхо хриплого голоса, отразившееся от стен. Объявление через громкоговоритель переполошило горстку угрюмых, подавленных людей в зале ожидания. Они высыпали наружу и сгрудились, притопывая и пытаясь согреть дыханием пальцы, в то время как над гаванью разнесся гудок буксира, отозвавшись гулкой вибрацией потолочных балок.

Провожающих на борт не допускали, поскольку «Эдвардик», номинально пассажирское судно, вез в некий британский порт боеприпасы – взрывчатку на полмиллиона фунтов стерлингов – и четыре бомбардировщика «локхид» на верхней палубе. А еще ему предстояло принять на борт девять пассажиров.

Человек, который стоял в передней части палубы А, положив руки на ограждение, почувствовал немалое облегчение, когда «Эдвардик» наконец отвалил от причальной стенки.

Он и сам не понимал, с чего так торопится. Для этого не было решительно никаких причин. Он уезжал из Америки ради сомнительной работы и туманного будущего на родине. Легкая хромота делала его непригодным для армейской службы. И тем не менее он ступил на борт плавучего порохового погреба, чтобы следующие восемь дней (а может, девять, десять или одиннадцать, в зависимости от прихотей январской погоды и воли адмиралтейства) испытывать судьбу. Одна удачно пущенная торпеда грозила разнести лайнер на куски вместе с командой и пассажирами.

И все же нервы его заметно успокоились, когда «Эдвардик» медленно, по широкой дуге, подался назад и между судном и причалом, как он теперь видел, начала расширяться полоса испещренной белыми прожилками воды.

Мужчина поплотнее запахнул пальто и навалился на перила всем своим весом. Это был мрачноватый брюнет лет тридцати с небольшим, плотного телосложения и приятной, хотя и малопримечательной наружности, ничем особенно не выделявшийся, кроме легкой хромоты, вынуждавшей его ходить с тростью. На нем было толстое ворсистое пальто и тяжелая кепка. Звали его Макс Мэтьюз. Когда-то он был газетчиком, и притом хорошим. Правда, кое-кто (и таких нашлось немало) посчитал его дураком за решение пуститься в путь на «Эдвардике». Они бы скорее предпочли итальянский или американский лайнер. Хотя плавание кружным путем вдоль берегов Южной Европы и заняло бы больше времени, зато оно было бы совершенно безопасным.

Никогда прежде Мэтьюз не испытывал такого волнения, как в момент отплытия. «Слава богу, – думал он, – наконец-то мы выходим в море!»

Ветер, прилетевший из гавани, с силой ударил ему в лицо, заставив зажмуриться. Мэтьюз весь похолодел и с трудом удержался на ногах. «Эдвардик», подталкиваемый гудящими буксирами, слегка вздрогнул под напором набежавшей волны, но продолжил плавно скользить, приводимый в движение двигателями, и заметно расширять водное пространство между бортом и причалом.

Они уходили в темноту, в царящее впереди великое одиночество. Гудок корабля перекликался с бездною неба, которое вдали от суши казалось еще более пустым, и гудки буксира печально вторили ему.

– Холодно, – раздался чей-то голос неподалеку.

Макс оглянулся.

В нескольких шагах от него у поручней стоял, глядя вниз, на носовые люки и полубак, где в мирное время обычно размещались пассажиры третьего класса, высокий мужчина в светлом пальто. Голову он склонил вперед, и поля мягкой шляпы закрывали глаза.

– Холодно, – повторил незнакомец ни к чему не обязывающим тоном.

Оба были знакомы с неписаным этикетом, принятым среди пассажиров трансатлантических рейсов. Эта реплика служила пробным шаром. Если бы Макс просто ответил: «Да, согласен» – и отвел взгляд, попутчик понял бы, что тот не в настроении продолжать разговор. А вот услышав: «Да, так и есть» – и вдобавок еще какое-нибудь замечание, принял бы это за согласие завязать разговор.

Не расположенный вроде бы вести беседы, Макс, к собственному удивлению, вдруг обнаружил, что не прочь поговорить.

– Да, так и есть. Думаю, дальше станет еще холоднее.

– Или жарче, чем нам хотелось бы, – добродушно и вместе с тем многозначительно согласился незнакомец и сунул руку в карман пальто. – Сигарету?

– Не откажусь.

Ветер свистел в ушах и не давал покоя, хотя и стояли они на подветренной стороне, под укрытием трапа. После нескольких вежливых попыток помочь друг другу прикурить в конце концов каждый справился с этим самостоятельно.

Яркая, пусть и недолгая вспышка спички позволила Мэтьюзу лучше разглядеть собеседника, высокого здоровяка с непринужденной улыбкой, обнажающей крепкие белые зубы. Попутчику можно было дать лет шестьдесят, на что намекали выбивающиеся из-под шляпы седые волосы, однако всем обликом он скорее напоминал молодого человека. Он слегка сутулился и, жестикулируя, широко размахивал руками. Проницательные карие глаза на волевом, напряженном лице сияли, как у юноши, оживляя лицо. Одна вещь озадачила Макса: незнакомец выглядел, разговаривал и был одет как американец. Однако, насколько знал Мэтьюз, американцам в те дни не так-то просто было выправить заграничный паспорт, а главное, им категорически запрещалось путешествовать на судах воюющих стран.

– Мне тут сказали, – продолжил седой, взмахом руки погасив догоравшую спичку, – что на лайнере нас всего девять человек.

– Пассажиров?

– Да, причем никого в туристическом или третьем классе. Только в первом – девять человек, включая двух женщин.

Макс был поражен.

– Двух женщин?

– Точно так, – подтвердил незнакомец, пристальным взглядом призывая Макса не сомневаться в его словах. – Им здесь не место, верно? И тем не менее. – Он развел руками. – Капитан говорит…

– Вы видели капитана?

– О, случайно. Чисто случайно, – ответил неизвестный с некоторой поспешностью. – Разговаривал с ним сегодня утром. А что? Вы его знаете?

– На самом деле, – нерешительно произнес Макс, – он мой брат. Если вы его видели, значит общаетесь с ним больше, чем я. Не думаю, что мы часто будем видеться в этом плавании.

– Ваш брат? Неужели? Полагаю, потому-то вы и путешествуете на этой лохани?

– Одна из причин.

– Меня зовут Лэтроп, – представился попутчик, внезапно протягивая Максу большую руку. – Джон Лэтроп.

– А я Мэтьюз, – в свою очередь отрекомендовался, пожимая его руку, Макс, несколько смущенный стремительностью, с какой развивалось их знакомство. И все же Лэтроп пришелся ему по нраву своей сердечностью и обходительностью.

Ветер снова наддал, так что от сигарет во все стороны полетели искры. Оба моргнули.

«Эдвардик» теперь продвигался по гавани. Глубинная вибрация, вызванная вращением винтов, сотрясала палубы. Слева проплыла невзрачная кучка крыш и вскоре растворилась на зубчатом горизонте Нижнего Манхэттена, светлые силуэты которого вырисовывались на фоне неба, такого сумрачного, что разглядеть хоть что-нибудь удавалось, лишь когда сквозь облака пробивался луч света. И тогда даже башни-колоссы казались карликами в сравнении с необъятной водной гладью.

– Знаете, я подумал… – внезапно начал Лэтроп.

– Да?

– Ну, мы тут болтаемся в этой большой лохани… Как горошины в бочке. Должно быть, люди подобрались не робкого десятка. По крайней мере, большинство пассажиров.

– Почему вы так решили?

Лэтроп прислонился к поручню, выкинул за борт сигарету и переплел пальцы. Ветер бил в глаза, заставляя их слезиться.

– Надо думать, у всех есть веские причины спешить в Англию. Насколько это вообще возможно в наши дни. Ведь есть же безопасные морские линии. Но если добраться до Генуи или Лиссабона, а затем путешествовать по суше, времени уйдет немало. Так что должна быть очень веская причина для того, чтобы предпочесть эту жестянку с динамитом судну, следующему кружным, но безопасным маршрутом. Это я к чему говорю: на борту, должно быть, собрались очень интересные люди.

– Полагаю, да.

Лэтроп приоткрыл один глаз и посмотрел на собеседника:

– А вам наплевать?

– Нет, не совсем так. Просто я одиннадцать месяцев провалялся на больничной койке вот с этим. – Макс дотронулся тростью до больной ноги. – И все, что мне сейчас нужно, – это морской воздух и уединение.

– Простите, – извинился Лэтроп, несколько резко, но с большим достоинством. – Я не хотел вас задеть.

– Нет-нет. Вы не понимаете. Приятное плавание, хорошая еда и недурное вино – но, клянусь всеми богами, никаких развлечений. Не круиз. И у меня есть подозрение, что наше путешествие будет чем угодно, только не круизом.

Лэтроп запрокинул голову и рассмеялся.

– Тут вы правы, – согласился он, поразмыслив. – Так, значит, именно эта причина и погнала вас в путь?

– Если только это можно назвать причиной.

– Послушайте, – продолжил Лэтроп, проницательно глядя на него, – я не пытаюсь вас как-то поддеть… Или напустить тумана. Что касается меня, моя история более простая и, возможно, более странная. Я разыскиваю убийцу.

Воцарилось молчание.

Раздался хриплый гудок лайнера. Даже здесь, в гавани, вода казалась ненадежной и неспокойной. Глядя на сигарету в своей руке, Макс Мэтьюз внезапно вспомнил, что находится на борту судна с военными грузами. А разрешено ли тут курить на палубе? Он бросил сигарету и тщательно затушил ее ногой.

– Время идет, – рассудил он. – Не пора ли нам спуститься в каюты и распаковать свои вещи? Кажется, мы должны еще заполнить какую-то бумагу для старшего стюарда…

– Думаете, я вас разыгрываю? – осведомился Лэтроп. – Насчет убийцы?

– А разве не так?

– Нет. Ни капельки. – Проницательные карие глаза Лэтропа блеснули, сообщая лицу все то же оживленное выражение, а затем их взгляд стал доверительным. – Расскажу вам об этом позже. Где вы сидите в кают-компании?

– За столом брата, я полагаю. Почему бы и вам не присоединиться ко мне?

– Стол капитана? Буду рад! Ладно, тогда увидимся позже… Ну и ну!

Последнее он добавил вполголоса, как бы про себя. Макс повернулся, следуя за направлением его взгляда, и понял, чем был вызван последний возглас.

Навстречу им по палубе А, по ее выскобленным доскам, между темно-серыми переборками с одной стороны и линией спасательных шлюпок с другой, твердой походкой шла женщина средних (ну, почти средних) лет в соболиной шубке.

Ее глаза были полузакрыты от ветра. Очень светлые, соломенного оттенка, волосы стягивал обмотанный вокруг головы цветастый шарф, концы которого живописно развевались. Лицо было полным, чуть смуглым и лоснилось под глазами, словно от вазелина. Глаза (насколько удавалось разглядеть) отливали голубизной. Картину довершал сочный рот с яркими губами. Хотя даме было чуть за сорок, угадывалось это только вблизи. Распахнутые полы собольей шубки открывали взгляду шелковую блузу, перехваченную на груди бриллиантовой застежкой, и темную юбку. Ветер, дувший ей в лицо, подчеркивал отсутствие лифчика и оттененное изрядной высотой каблука совершенство полных, округлых бедер и восхитительных ног.

Все трое: Макс, Лэтроп и женщина – старательно игнорировали друг друга. По крайней мере, дама делала вид, что не замечает мужчин. Проследовала мимо, полузакрыв глаза и сжимая под мышкой сумочку из змеиной кожи.

Лэтроп украдкой посмотрел ей вслед. Макс потупился.

Он был зол на себя, потому что образ женщины не отпускал его. Выздоровев после одиннадцати невыносимых месяцев монашеской жизни в больнице, поневоле становишься уязвим и некритичен, а привлекательность незнакомки била наотмашь, ощущалась мгновенно. Макс понимал это. И все же в ее лице смутно чувствовалось что-то неприятное, возможно связанное с маленькой злобной морщинкой у рта.

Макс рывком открыл дверь, ведущую с палубы, неловко заскочил внутрь и позволил сквозняку захлопнуть ее за собой. Дверь закрылась с гулким стуком, нарушившим тишину судна. Внутри было душно и пахло резиной. Мертвое безмолвие разбавлял только слабый скрип переборок.

Этот скрип, досадливый и неприятный, преследовал его. Он спустился по лестнице, которая раскачивалась под ним в такт движениям «Эдвардика». Внизу, на палубе В, духота как будто сгустилась. Все иллюминаторы в каютах – таков был строгий приказ – полагалось постоянно держать закрытыми и завинченными. Даже наверху, в салоне и кают-компании, иллюминаторы открывали не иначе как с разрешения строгого стюарда.

Макс никогда еще с такой остротой не мучился одиночеством.

Его каюта, просторная, с отдельной ванной комнатой, находилась по правому борту палубы В. Пройдя узким коридором, он свернул в другой, совсем короткий коридорчик, что-то вроде ниши, ответвляющейся от главного, и открыл дверь слева.

Все лампы были включены, их свет отражался от белых стен. Жужжал электрический вентилятор, частично рассеивая духоту. Чемодан обнаружился рядом с одной из застеленных белых коек: каюта была двухместная, хотя он ни с кем ее не делил. В углу стояла пара плетеных кресел, на полу лежал приятный зеленый ковер. Стакан для зубных щеток вибрировал на подставке над умывальником. В ванной, дверь которой была открыта и зафиксирована с помощью крючка, урчал и утробно фыркал водопроводный кран. А реющие над всем этим лопасти вентилятора обдували лицо прохладой, поворачиваясь из стороны в сторону.

Все было очень мирно. Однако…

В дверь осторожно постучали.

– Вы позволите, сэр? – осведомился стюард, выглядывая из-за двери с озабоченным видом. – У вас есть все необходимое?

– Да, спасибо.

– Я принес ваш чемодан.

– Хорошо, я вижу.

– И еще кое-что, сэр. Когда прозвучит следующий сигнал гонга – через несколько минут, – всем пассажирам надлежит собраться наверху, в салоне.

– Зачем?

– Для инструктажа. Пожалуйста, возьмите с собой спасательный жилет. Вы знаете, как обращаться со спасательным жилетом?

– Да.

– Вы уверены, сэр? – настаивал стюард с улыбкой, осторожно пробираясь в каюту. Эта его улыбка словно приклеилась к лицу наподобие пластыря.

Два спасательных жилета лежали на верхней полке гардероба, в зеркале которого отражалась улыбка стюарда. Макс поднял руку и стянул один из них – две большие продолговатые пластины из пробки, зашитые в холст, с брезентовыми плечевыми ремнями и лямками для шеи. Следовало просунуть голову между лямками для шеи так, чтобы с каждой стороны от нее оказалось по пробковому блоку, затем просунуть руки в плечевые ремни и затянуть всю эту сбрую, завязывая брезентовые шнурки сзади, как у фартука. Макс надел жилет.

– Замечательно, сэр, – зааплодировал стюард. – А еще не могли бы вы заполнить вот этот бланк, сэр, – он кивнул в сторону койки, где рядом со списком пассажиров лежал длинный розовый лист бумаги, – и отнести его старшему стюарду вместе с вашим паспортом?

– Хорошо.

Макс не заметил ухода стюарда. Чувствуя себя Голиафом в надетой упряжи, он посмотрел на ярко раскрашенный буклет, содержащий список пассажиров.

Макс никак не мог избавиться от преследовавшего его образа: блондинка средних лет, ее глаза полузакрыты, ветер обдувает тело, она проходит мимо, опустив голову. Черт возьми, он был свободен! И не хотел, чтобы его беспокоили! Он мечтал лишь о сладком безделье, целительной полудреме. Он хотел лишь одиночества, хотел так остро, так болезненно, что ради этого готов был плыть на пороховой бочке.

И все же имя женщины его занимало, и он открыл список пассажиров, где для имен было оставлено прискорбно мало места. Там значилось:

Арчер, доктор Реджинальд

Бенуа, капитан Пьер

Зия-Бей, миссис Эстель

Кенуорти, достопочт. Джером

Лэтроп, мистер Дж. Э.

Мэтьюз, мистер Макс

Хупер, мистер Джордж Э.

Четфорд, мисс Валери

Подождите! Как же так? Список включал всего восемь имен. Между тем Лэтроп утверждал, что пассажиров девять. Вероятно, ошибся.

И все же третья строка привлекла внимание Макса. Если какое-то имя и подходило женщине, которую он видел, так это «миссис Эстель Зия-Бей».

– Вот и все, в точку, – сказал он вслух жужжащему электрическому вентилятору и затем с некоторым раздражением добавил: – Кто она? Турчанка? Или кто-то еще в том же роде? Нет, она больше похожа на англичанку, чем любая женщина, какую я когда-либо видел.

Его голос эхом отозвался в замкнутом пространстве каюты. Пол под его ногами начал медленно двигаться. Поднялся, завис, а затем наклонился вбок с резким скрипом переборок, так что Максу пришлось ухватиться за край койки, чтобы не упасть. У него защемило под ложечкой.

Тогда Макс понял причину волнения, вновь овладевшего им после отплытия. Оно было вызвано нервозностью, чистой воды нервозностью.

Макс развязал спасательный жилет, снял его и повесил на руку. Издалека донесся дрожащий звук гонга, он становился все громче и громче, пока не прогремел за его дверью.

– Всем пассажирам собраться в салоне.

Макс глубоко вздохнул. Он стащил с себя пальто, в котором теперь было невыносимо жарко, и снова взял спасательный жилет. Открыв выходящую в маленькую нишу-проход дверь, он пристегнул ее крючком к стене, чтобы в каюту проникало больше воздуха, шагнул в это крошечное пространство и на сей раз встретился с давешней незнакомкой лицом к лицу.

Ее каюта, должно быть, находилась прямо напротив его, по другую сторону ниши. Он мог бы протянуть руку и коснуться белой двери с номером «В-37», которая была обращена к нему. Женщина как раз быстро свернула в их маленький отсек, и они практически врезались друг в друга.

– Прошу прощения, – пробормотал Макс.

– Ничего страшного, – произнесла женщина после небольшой паузы. – Я уверена, что это моя вина.

Ее голос был высоким, с хрипотцой, обычно выдающей курильщиков. Макс посторонился, давая ей пройти, она нащупала ручку и открыла дверь. Внутри горел свет. Ее каюта напоминала его собственную, если не брать в расчет цвет стен, и в ней также имелась отдельная ванная. Свободное пространство уже было порядочно захламлено содержимым двух больших чемоданов с белыми инициалами «Э. З.-Б.».

Это Макс заметил еще до того, как женщина обернулась, закрывая дверь, и взглянула на него через плечо. Пухлая сумочка из змеиной кожи все еще была крепко зажата у нее под мышкой.

И снова он обратил внимание на капризную морщинку в углу опущенной нижней губы, но уже не заострил на ней внимания.

Потому что женщина посмотрела ему прямо в глаза, прежде чем дверь закрылась.

Глава вторая

Макс, немного встревоженный, поднялся по главной лестнице в салон, на палубу А.

Впоследствии он признал, что, если бы в первые сутки плавания уделил больше внимания попутчикам, присмотрелся бы к каждому, а не к одному-двум, с которыми свел знакомство, это, возможно, избавило бы всех от последовавшей кровавой драмы и крупных неприятностей. Но в том-то и беда, что поначалу ты почти не замечаешь спутников. Усталый, подавленный или погруженный в собственные заботы, ты видишь перед собой пустые лица, и тебе потом трудно связать их с людьми, которых ты узнаёшь. Даже по прошествии нескольких дней бывает сложно разобраться, кто есть кто. Конечно, в салоне «Эдвардика» было так малолюдно, что пассажиры выглядели призраками, которые бродили по помпезному викторианскому особняку с привидениями. Наблюдай, если хочешь. Чего уже проще! Однако опасный груз – взрывчатка в судовом трюме – способен и бывалого детектива отвлечь от выслеживания убийцы.

А между тем третий помощник капитана, собрав пассажиров в салоне, ясно дал им понять, что плавание не будет веселым морским круизом.

Салон на лайнере был огромным – роскошная зала с шеренгами колонн из красного дерева, поддерживающих витражную крышу из цветного стекла, с рядами столиков под зелеными скатертями и глубокими парчовыми креслами вокруг танцпола, теперь устланного ковром. Правда, тусклое освещение придавало этому нарядному великолепию какой-то призрачный вид. Да и собравшиеся словно ожидали услышать историю о привидениях. Впрочем, третий помощник, напомнивший Максу знаменитого автогонщика сэра Малкольма Кэмпбелла, источал живую уверенность.

– Итак, леди и джентльмены, – начал он, присаживаясь на край стола, заваленного грудой квадратных картонных коробок, – никому из нас не хотелось бы принимать все эти меры предосторожности и докучать ими вам. Но, как говорится, на рожон не попрешь. – Он произнес это с какой-то зловещей шутливостью. – Прежде всего я хотел бы, чтобы вы подошли ко мне и примерили противогазы. Стюард!

Противогазы? Зачем противогазы в море? Этот вопрос крутился у всех на языке, но никто не произнес ни слова.

– Если они не понадобятся здесь, – сухо заметил третий помощник, – то пригодятся после высадки в Англии. Так что вам придется получить их тут. Напишите свое имя и номер каюты прямо на коробке. А теперь прошу вас, пожалуйста.

Все послушно поднялись с мест. Стюарды помогли пассажирам натянуть уродливые маски, уподоблявшие свиным рылам лица людей, взиравших друг на друга в тусклом свете. Если противогаз сидел надежно, вдох вызывал долгий и малопристойный звук, возникавший всякий раз, как вы набирали в грудь воздух.

Мисс Четфорд и мистер Кенуорти, как выяснилось позже, в салон не явились. Стюард сообщил, что они страдают морской болезнью. Третьего помощника это немного раздосадовало, но в конце концов он решил позже навестить страдальцев в каютах.

– Завтра, – продолжил он, – вам будут даны подробные инструкции. В одиннадцать часов состоятся шлюпочные учения. Услышав сигнал тревоги, спусти́тесь, пожалуйста, в кают-компанию на палубе С и ждите распоряжений. Возьмите с собой спасательные жилеты, противогазы и одеяла. Помните: если судно подвергнется нападению с моря или с воздуха, вы должны идти в кают-компанию. На данный момент это всё, – улыбнулся он. – И не беспокойтесь о том, что может произойти. Позвольте позаботиться об этом нам самим.

Все потянулись к выходу.

Не было ни комментариев, ни шуток, ни смеха. Но «Эдвардик» уже раскачивался на океанских волнах, и кислые мины выдавали взбаламученность желудков. И в самом деле, в первый вечер на ужин явились только четыре пассажира – и ни одного представителя экипажа, кроме старшего стюарда.

В кают-компании, занимающей добрую половину акра, между пустующими белоснежными столами, зеркалами и красными лаковыми стенными панелями, царила глубокая, почти погребальная тишина, нарушаемая лишь позвякиванием посуды на кухне. Стюарды, похоже, были подавлены не меньше пассажиров. За круглым капитанским столом на шестерых, кроме Макса, сидели только общительный мистер Лэтроп и невысокий толстяк средних лет, представившийся мистером Джорджем Хупером из Бристоля. Неподалеку столик на двоих облюбовал жилистый смуглый мужчина, в форме защитного цвета с красно-золотыми погонами капитана французских тиральеров[2]. Макс предположил, что это, должно быть, и есть тот самый капитан Пьер Бенуа, что значится в списке пассажиров. Лицо француза выглядело совершенно бесстрастным, и он ни разу не оторвал взгляда от своей тарелки.

По столовой пронесся загадочный сквозняк. Под шипение пены за иллюминаторами салон медленно взмыл вверх, как воздушный шар, а затем рухнул вниз, наподобие скоростного лифта. Посуда зазвенела и сдвинулась к центру стола.

– Крабовый коктейль, – отважно сделал заказ Лэтроп, сверяясь с меню. – Камбала на гриле под голландским соусом, стейк и жареный картофель по-французски… Хм… дальше посмотрим.

– Мне стейк с картофелем фри, – произнес мистер Джордж Хупер уютным, успокоительным говорком уроженца юго-западных графств и тут же тихо добавил: – Боже мой! Вы только посмотрите! Царица Савская…

Под звук этих слов в кают-компанию вошла Эстель Зия-Бей.

Она серьезно погрешила против правил хорошего тона, в первый же вечер одевшись словно на званый ужин, но, без сомнения, сделала это намеренно. Шепот мистера Хупера был полон благоговения.

Вечерний, с серебряными блестками туалет миссис Зия-Бей (черт бы побрал это имечко, подумал Макс) имел такой смелый вырез спереди, что смущенный мистер Хупер при виде его пробормотал что-то себе под нос. Блестки отражали сияние бесчисленных мозаичных зеркал. А плечи… Они были поистине великолепны, того же мягкого смугло-золотистого оттенка, что и лицо. И никаких морщинок возле губ. Черная сумочка на ремне слегка покачивалась на ходу.

Когда дама уже вступила в кают-компанию, судно резко накренилось. Особа с менее твердой походкой или поскользнулась бы, или врезалась бы в колонну, неуклюже запутавшись в юбках. Но вошедшая только рассмеялась в лицо стюарду, который кинулся к ней на помощь. Она шутливо толкнула его в грудь, приподняла длинные юбки и села за столик на двоих. Вскоре сотрапезники услышали ее голос, громкий и довольно резкий. Она заказывала ужин.

Трое мужчин тут же сконфуженно зашептались.

– Ей следовало бы вести себя скромнее, – пробормотал мистер Хупер, глядя в свою тарелку. – Это просто скандально.

– О, я так не считаю, – возразил Лэтроп, широким жестом отметая ханжеские возражения. Его карие глаза, глаза молодого человека, блеснули. – Я бы сказал, что она красивая женщина, эта миссис Зия-Бей. Она разведена или собирается разводиться. Американка по происхождению, но первый муж был англичанин. А второй – с которым она разводится – работает в турецком посольстве в Лондоне.

Лэтроп, как вскоре убедился Макс, был мастер собирать сплетни. Деревенские кумушки, перемывающие косточки ближним за рукоделием, и в подметки ему не годились.

– Вы что, уже успели перемолвиться с ней словечком? – удивился Мэтьюз.

– О, случайно. Чисто случайно. Думается, она надеялась, что я угощу ее выпивкой, но я не собирался ничего пить.

«Конечно надеялась, черт возьми!» – подумал Макс.

Лэтроп усмехнулся.

– На борту каждого лайнера найдется такая особа, – признал он. – Иногда настроенная серьезно, иногда – нет. Чаще всего нет. Но эта, если вы меня спросите, похоже, не шутила. Нет, сэр, я в такое не ввязываюсь. Не думаю, чтобы миссис Лэтроп это понравилось.

Макс доел ужин в молчании. Он снова сказал себе, с сердитой настойчивостью и беспокойством, что не собирается связываться с этой женщиной. Ее место в аду. Он не станет с ней знакомиться. И приглашать ее выпить.

И все же он знал, что этому суждено случиться. С этим ничего не поделаешь. Какое-то неприятное предчувствие подсказывало ему это. А хуже всего было то, что Эстель Зия-Бей ему даже не слишком-то нравилась. Но когда человеку жизнь не мила, он говорит себе: «А почему бы и нет?» Он говорит…

Стюард в синей униформе пересек кают-компанию, осторожно пробираясь между кренящимися столами, на которых позвякивала посуда.

– Мистер Мэтьюз, сэр?

– Да?

– Капитан желает вам приятного аппетита и приглашает выпить с ним кофе в его каюте после ужина.

Макс не возражал и был только рад предлогу удалиться. По пути к выходу ему пришлось миновать миссис Зия-Бей. Он мог бы от этого уклониться, сделав крюк, но побоялся, что это будет выглядеть демонстрацией, и ощутил укол смущения. Когда он приблизился к столику американки, она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Губы, тронутые темно-красной помадой, податливо-сочные, как мякоть тропического фрукта, насмешливо изогнулись, как будто она собиралась улыбнуться.

Но и только. Прихрамывая, он проковылял мимо.

Стюард поднял его на лифте на палубу А, а затем вывел наружу. Чтобы свет не проникал ниоткуда, выходы были устроены по типу водонепроницаемых отсеков. Вы открывали непрозрачную дверь и попадали в некое подобие темного тамбура. Затем, закрыв первую, вы отворяли вторую непрозрачную дверь и оказывались в свистящей темноте.

– Осторожно, сэр! – крикнул стюард.

Макс не мог даже представить себе такого кромешного мрака. Мокрая палуба, накренившись, взметнулась вверх. Конец трости скользнул по влажному железному настилу, и он чуть не растянулся во весь рост.

Он слышал, как завывает ветер, с громкими хлопками и гулом раздвигая парусиновые полотнища, привязанные, наподобие ширм, вдоль открытой палубы. Вихри проникали сквозь их ряд и трепали волосы. Не было видно ни зги. Он поднял руку и пошевелил пальцами – ничего. Ни проблеска, ни звезды. Ничего, кроме черноты, которая с воем обрушивалась и сбивала с ног, оглушала и брызгами обжигала губы.

Стюард что-то прокричал ему в ухо и направил его к трапу, который вел на шлюпочную палубу. Макс понял, что это трап, лишь когда уперся в него голенями. Едва ли не ощупью они пробрались между огромными силуэтами закутанных в брезент бомбардировщиков на шлюпочной палубе и вскоре попали, почти ослепшие, в ярко освещенную капитанскую каюту.

– Послушай, – сказал брат спустя несколько мгновений, молча оглядев его, – какого черта ты взял билет именно на этот лайнер?

Коммандер[3] Фрэнсис Мэтьюз мало изменился за два или три года, прошедших с их последней встречи. Ему было сорок пять, и лицо его своим цветом наводило на мысль о сырой говядине. Держался он спокойно (если речь не заходила о семейных делах) и отличался отменными манерами (с той же оговоркой). Коренастый и широкоплечий, он восседал во вращающемся кресле рядом с полированным письменным столом. Его «комната» – не каюта – была бы вполне уместна в качестве кабинета на загородной вилле. Холодные голубые глаза под прищуренными веками, с сеточкой морщин по углам, не отрывались от лица брата.

Затем коммандер упер руки в бока. Четыре золотые нашивки на рукавах придавали ему особую внушительность.

– Тебе известно, что здесь небезопасно? – буркнул он. – Садись.

Макс рассмеялся, и капитан, после небольшой паузы, ухмыльнулся в ответ.

– Ты же плаваешь на этом судне, – заметил Макс.

– Это совсем другое дело. Это моя работа, – возразил капитан, снова становясь суровым.

Вновь воцарилось молчание.

– Э-э-э… что с тобой происходит? – спросил коммандер, слегка ерзая в кресле. – Я слышал, ты съехал с катушек. Извини, что не мог с тобой встретиться. Эта чертова война…

– Я все понимаю.

– Ну? – яростно спросил его брат. – Что случилось?

– Я должен был написать статью о пожаре. Мы с фотографом были на строительных лесах. Они рухнули… В общем, мы попали в самое пекло. Я не успел сильно обгореть – меня вовремя вытащили. Но обломки придавили бок и ногу. Я мог навсегда остаться парализованным. Однако мне повезло: я лечился у лучшего врача в мире. А Том Миллер погиб.

Последовала еще одна пауза. Коммандер недовольно втянул носом воздух:

– Хм… Сдали нервы?

– Нет. По крайней мере, я так не думаю.

– И как ты себя чувствуешь сейчас?

– Сыт по горло.

Капитан кивнул.

– Почему возвращаешься в Англию?

– Нельзя сохранить работу в нью-йоркской газете, почти год проторчав в лазарете. Со мной, однако, поступили чертовски порядочно – оплатили все расходы до последнего пенни… Эта война будет расползаться, Фрэнк. Думаю, я смогу найти себе применение в Лондоне.

– Хм… Деньги?

– Все в порядке, спасибо.

– Я сказал: деньги? – прорычал коммандер.

– И я говорю тебе: все в порядке, спасибо. Мне ничего не нужно.

Коммандер выглядел несколько озадаченным. Они, как всегда, готовы были сцепиться. Старший Мэтьюз сидел, поворачиваясь то вправо, то влево под скрип вращающегося кресла. Один раз судно дало такой крен, что сердце Макса болезненно сжалось, а голова слегка закружилась. Капитанское кресло заскользило по полу и чуть не опрокинуло кофейный сервиз на центральном столике с перильцами по периметру. Капитан вскочил. Казалось, он почувствовал облегчение оттого, что ему пришлось отвлечься.

– Кофе?

– Спасибо.

– Бренди?

– Благодарю. Фрэнк, что у тебя на уме? Что тебя беспокоит?

Коммандер отвернулся, но Макс успел заметить, как кровь прилила к лицу брата и на лбу проступили синие жилки. Старший Мэтьюз наполнил кофейные чашки. Потом достал из стенного шкафчика бутылку и два пузатых бокала. Бросив взгляд на переговорную трубу, которая сообщалась с мостиком, плеснул в бокалы бренди.

– Полагаю, ты не знаешь, – продолжил он, не сводя глаз с бутылки, – что мы нашли две мины замедленного действия, заложенные в трюм непосредственно перед отплытием.

Снова воцарилось молчание.

– Имей в виду: я спущу с тебя шкуру, если ты кому-нибудь об этом расскажешь! Но это факт. Они должны были взорваться часов через шесть после отплытия из Нью-Йорка. Если бы Крукшенк их не нашел, мы бы все сейчас играли на арфах в небесных чертогах. – Он со стуком поставил бутылку на стол.

– Меры предосторожности… – начал Макс.

– Меры предосторожности! – фыркнул капитан. – Ты видел толпу агентов на пристани. Мы приняли все возможные меры предосторожности. Изучили каждый дюйм судна под микроскопом: ни мин, ни безбилетников – ничего. Ладно, забудь! – беспечно добавил он. – Мы справимся.

– Надеюсь.

– Но это ответственность, знаешь ли. Нельзя отрицать, что это налагает ответственность.

– Мягко говоря.

– Да. Хорошо. Послушай… – Капитан нахмурился. – Поскольку ты на борту, я бы счел за одолжение, если бы ты… держал ухо востро. Понимаешь? Я уверен в своей команде, в каждом из них. Но я не так уверен в пассажирах.

Макс выпрямил спину:

– Ты что, хочешь сказать, будто у кого-то хватило бы духу остаться на судне после того, как он заложил мину в трюм?

– Честно говоря, – произнес коммандер с таким видом, словно делал брату великодушную уступку, – эти мерзавцы сотворили бы что угодно, если бы увидели возможность уничтожить такой груз. – Капитан снова упер руки в бока. Улыбка опять тронула его губы, но на сей раз «официальная», белозубая, подозрительная и не слишком весомая. Потом он добавил: – Я ничего не могу тебе сказать, Макс. Я подчиняюсь приказу адмиралтейства. Так что держи рот на замке. А я с девятью пассажирами…

– Восемью.

– Да, восемью, – спешно поправился капитан. – Восемью, я хотел сказать. – Он прищурился. – Кстати, ты познакомился с кем-нибудь из пассажиров?

– С несколькими. Там есть один здоровяк по фамилии Лэтроп. У него какое-то примитивное чувство юмора. Все время отпускает одну и ту же шутку о том, что охотится за убийцей, и во всем касающемся этого ведет себя очень таинственно.

– Шутку? – переспросил капитан. – Это вовсе не шутка. Это сущая правда.

Макс снова выпрямился:

– Ты серьезно?

– Я привык говорить без обиняков, – отрезал коммандер Мэтьюз, и вены у него на лбу снова налились кровью. – Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Карло Фенелли? Он… как вы таких называете… ну, рэкетир, что ли? Сидит в английской тюрьме, а в Штатах обвиняется примерно в шести убийствах. Так вот, американские власти хотят, чтобы он поскорее вернулся, и его экстрадируют. Но похоже, этот парень настолько хитер, что ему следовало бы надрать задницу. Если его попытаются вывезти из Англии через Францию или Италию, нанятые Фенелли крючкотворы-юристы устроят в судах такую волокиту, что он застрянет там до конца света. Лэтроп связан с нью-йоркской полицией. Он предложил немедленно отправиться за Фенелли и привезти его обратно на английском корабле. По крайней мере, так утверждает сам Лэтроп. С ним, кажется, все в порядке.

Коммандер залпом выпил бренди. Взяв список пассажиров, Мэтьюз-старший раскрыл его. Красноватый указательный палец двинулся вниз и остановился на строчке «Кенуорти, достопочт. Джером».

– Хм… Да. Этого я определенно знаю.

– Кого?

– Молодого Кенуорти. Сын лорда. Плавал на «Эдвардике» раньше. У него уйма денег. Первую половину круиза его укачивало, а во вторую он напивался. С ним все в порядке, но вот остальные…

Макс был озадачен.

– С нами плывет бизнесмен с юго-запада Англии, некий Хупер, – продолжил он вместо брата, – а еще офицер-француз. Потом доктор Арчер, этот парень Кенуорти, а также мисс Валери Четфорд. Кстати, никого из них я пока не видел. Наконец, есть…

– Миссис Зия-Бей? – спросил капитан, подняв брови.

– Да. Темная лошадка, верно?

– Она… – начал коммандер, но осекся, ссутулив плечи. – Нет, я с ней не знаком. Но знаю о ней все. – Он пристально посмотрел на Макса. – Послушайся совета, мой мальчик: держись от нее подальше. У нее странные вкусы.

– Что это значит?

– Именно то, что я сказал.

– Звучит интригующе.

– И неспроста, в самом деле! – воскликнул капитан, поднимая фуражку и надевая ее. Золотые листья на околыше придали ему еще более внушительный и официальный вид. – Ты бы так не говорил, если бы знал ее. А теперь допивай и можешь идти. У меня еще много дел. Просто смотри в оба. Если увидишь что-нибудь необычное, любого рода, – больше я ничего не могу тебе сказать, – сразу ко мне. Понял?

Пять минут спустя, нетвердо держась на ногах, обдуваемый ветром Макс вернулся на палубу А.

«Эдвардик» двигался плавно, так что гул двигателей ощущался как равномерная пульсация. Это усиливало тишину. Она была глубокой, словно в пустом соборе. Макс зашел в салон, отделанный красным деревом, с рядами колонн и витражной крышей. В нем не было ни души.

Он присел на стул и тут же поднялся. Рядом с роялем стояла установка, на которой во время танцев играл ударник. Сняв чехол, Мэтьюз для пробы ударил по тарелкам. Звук вышел таким громким, что Макс поспешно вернул чехол на место. Он испытывал лихорадочное беспокойство и не хотел признавать, что виной тому – плачевное состояние его нервов. С ними все в порядке, убеждал он себя, они такие же крепкие, как и до того, как под ним рухнули строительные леса во время пожара на заводе «Кемикал уоркс».

Том Миллер при падении сломал себе шею.

Макс прошел в длинную галерею, являвшуюся продолжением салона. Она была сплошь покрыта ворсистыми коврами и уставлена глубокими плюшевыми креслами, книжными шкафами и бронзовыми фигурками, держащими светильники. Здесь ему тоже никто не встретился.

Поэтому он направился в курительную, куда из длинной галереи вел проход. И снова никого – за исключением Эстель Зия-Бей.

Из всех помещений лайнера, открытых для пассажиров, в курительной царила самая тихая атмосфера. Свет ламп в коконах из матового стекла был намеренно приглушен. Обстановка выдержана в темно-красной гамме. Лампы мерцали над красными кожаными креслами с хромированной фурнитурой. На маленьких столиках с обтянутыми зеленым сукном столешницами красовались полированные пепельницы. На полу лежало красное резиновое покрытие, а полку камина из красного кирпича, над которым громко тикали часы, украшал черный фарфоровый котище на красной подушке – неизменный источник восхищения или, напротив, эстетических мук для нетрезвых гостей.

В дальнем углу, у дверей, ведущих на кормовую палубу, находился небольшой бар. За стойкой дремал бармен в белой куртке. Миссис Зия-Бей сидела перед ним на табурете, потягивая джин-физ[4] через соломинку.

Приблизившись, Макс увидел отражение ее лица в зеркале. Она выглядела полусонной и чуть горбилась под своей накинутой на плечи собольей шубой. На лаконичное приветствие Макса миссис Зия-Бей ответила коротким «здравствуйте» и продолжила посасывать коктейль. Бледно-голубые глаза под блестящими верхними веками слегка приоткрылись. После некоторой паузы она протянула руку и похлопала по табурету рядом с собой:

– Садитесь!

Он сел.

Глава третья

В первую ночь плавания, в пятницу, девятнадцатого января, спал Макс плохо.

Несмотря на лютый холод снаружи, в душной кабине было слишком жарко, и от этого болела голова. Надоедливо жужжал вентилятор, шуму которого вторило шипение поднимающейся и опускающейся воды. Легкая качка успокаивала Макса, но сны ему снились неприятные. Ближе к утру – или это только показалось? – он был разбужен доносящимися откуда-то тяжелым топотом и какой-то возней. Он знал, о чем это говорит. Спасательные шлюпки, подвешенные на шлюпбалках, готовили к использованию. Им надлежало оставаться в состоянии готовности до конца плавания, чтобы их можно было спустить в любой момент. Затем Мэтьюз задремал и не просыпался до тех пор, пока оглушительный звон тревожного колокола не вырвал его из паутины сна.

– Шлюпочные учения, сэр, – раздался голос стюарда у его кровати. – Вам лучше поспешить. Уже одиннадцать часов.

Не потрудившись побриться, Макс ополоснул лицо водой и кое-как оделся. Изрядно нагруженный – спасательный жилет, противогаз и одеяло, – он поспешил в столовую, пока колокол все еще звенел; этот звук будил воспоминания о пожарной тревоге.

Если прошлым вечером пассажиры были мрачны, то сегодня среди них царило какое-то лихорадочное веселье. Мистер Джон Лэтроп отпускал шуточки в адрес мистера Джорджа Э. Хупера, лица которого Макс все еще не мог запомнить. Капитан Бенуа, добросовестно надев противогаз, а поверх него – фуражку с красно-золотым верхом, вел себя как ни в чем не бывало. Появилась миссис Эстель Зия-Бей, одарившая Макса понимающей улыбкой. Этим утром к ним присоединился новый пассажир, которого третий помощник величал доктором, – дородный, вежливый джентльмен с прилизанными светлыми волосами, аккуратно зачесанными назад.

– Леди и джентльмены! – проорал третий помощник.

Сигнал тревоги внезапно прекратился, и его голос обрел силу.

– Как я уже говорил вчера, – торопливо продолжил он, – в случае атаки с моря или воздуха вы услышите этот сигнал и немедленно спуститесь сюда. Минуточку! Это вовсе не означает, что мы непременно сядем в шлюпки и покинем корабль.

Мистер Хупер скептически хмыкнул.

– Это всего лишь мера предосторожности. Тем не менее, если атака случится, вы проследуете за мной наверх, на палубу… Итак… Следуйте за мной, пожалуйста!

Они гурьбой повалили за третьим помощником, поднялись по лестнице и вышли на воздух. Утреннее небо было затянуто свинцовыми тучами с серебристой оторочкой. По неспокойному морю бежали белые барашки, и дул ледяной ветер. Когда все вы́сыпали на палубу А, спасательные шлюпки были уже расчехлены и спущены на воду. Но тут Макс увидел нечто, отрезвившее его и заставившее устыдиться легкомысленной веселости его спутников.

Двумя длинными прямыми шеренгами, неподвижные, вытянутые в струнку, каждый на своем месте, стояли моряки. Вся команда «Эдвардика» застыла по стойке смирно. Синие бушлаты стюардов – палубных и обслуживающих салоны – виднелись в одном блоке. Далее шли белые куртки стюардов, обслуживающих каюты и работающих в кают-компании. Следом за ними расположились клерки, подсобные рабочие, повара, работники прачечной. Все, вплоть до мальчиков-посыльных, чисто вымытых, с начищенными до блеска пуговицами, ждали пассажиров за дверью. Каждый был в спасательном жилете. Каждый смотрел прямо перед собой. И они будут стоять так на уходящей под ледяную воду палубе, пока последний пассажир не окажется в шлюпке.

Неприятностей следовало ожидать от пассажиров.

– Теперь вы видите… Стоп! – прокричал измученный третий помощник, оглядываясь по сторонам и считая. – Мисс Валери Четфорд! – позвал он. – Мистер Джером Кенуорти!

Ответа не последовало.

Третий помощник сложил ладони рупором:

– Мисс Валери Четфорд! Мистер Джером Кенуорти! Прошу вас!

Стюард, приставленный к нему в помощь, наклонился ближе и заговорил вполголоса.

– Мне плевать, что у них морская болезнь! – заявил третий помощник. – Они должны быть здесь. Приведите их сюда, понятно? Это может быть вопросом жизни и смерти. Они должны знать, куда пойти… Что за чертовщина, теперь исчез наш француз!

– Ну, вы сами употребили глагол «пойти», – не без оснований заметил Лэтроп. – Капитан Бенуа знает всего слов шесть по-английски. Я это выяснил, потому что беседовал с ним. Он из Прованса. Пытается читать «Унесенных ветром» с помощью англо-французского словаря. Кажется, пока не добрался и до конца первой главы. Он…

– Тише, пожалуйста!

– Ну-ну, малый! – успокаивающе проговорил мистер Джордж Э. Хупер.

– Извините, леди и джентльмены, но я вынужден попросить вас остаться здесь на несколько минут. Есть еще одна инструкция. С этого момента мы должны попросить вас носить с собой спасательные жилеты, куда бы вы ни направлялись.

– Носить их на себе? – в ужасе воскликнула миссис Зия-Бей.

– Нет, не на себе. Просто в руках. Но никуда их не кладите.

– О! И противогазы тоже?

– Нет, противогазы не нужны.

– Одеяла?

– Нет, одеяла тоже не нужны.

– Нас будут конвоировать?

– У меня нет инструкций на этот счет, мадам. Но если поразмыслить, вам было бы лучше все-таки спуститься вниз. С остальным я разберусь.

Итак, на данный момент Макс не видел ни мисс Четфорд, ни предполагаемого гуляку мистера Кенуорти. Но думал он не о них. Он думал об Эстель Зия-Бей.

Он все никак не мог решить, привлекает она его или отталкивает. Иногда ему казалось одно, а иногда – другое.

У нее был странный смех, громкий и хрипловатый. Она откидывала голову назад и широко открывала рот, что действовало бы на нервы любому.

Она выпивала по бокалу джин-физа каждые пятнадцать минут и выглядела непрошибаемо равнодушной ко всему и всем, за исключением тех минут, когда ее прекрасный английский вдруг куда-то исчезал и доверительная беседа приобретала вульгарные черты, достойные торговки рыбой. Но у нее были прекрасные выразительные глаза и фигура, излучающая такую сексуальную привлекательность, что чем ближе вы подходили к ней, тем больше это кружило вам голову.

Их разговор в баре прошлой ночью был своего рода стычкой аванпостов, в которой каждый оценивал силу другого, маневрируя. Он мог судить об этом по ее яростным, резким взглядам. Каждый оставался в нерешительности и как бы говорил: «Я никак не могу тебя раскусить». Расстались они почти на враждебной ноте.

Но это было прошлой ночью. Мрачной первой ночью, проведенной в море. Утром, во время учебной тревоги, Эстель усмехнулась ему так понимающе, словно они нежились под одним одеялом. Она отбросила враждебность – как и он сам.

Лайнер, судя по всему, просыпался. Когда Макс привел новую знакомую в бар, чтобы выпить по коктейлю перед ланчем, они застали там Лэтропа, который уже сидел перед кирпичным камином, широко расставив ноги. С ним был дородный светловолосый мужчина – очевидно, доктор Реджинальд Арчер. Лэтроп позвал их к себе за столик и настоял на том, чтобы заказать мартини на всех.

– Что нам нужно, – заявил он, – так это побольше шлюпочных учений. Да, действительно. Прошлое удалось на славу. Интересно, им наконец удалось вытащить из постели тех двух лежебок?

– Полагаю, что да, – улыбнулся доктор Арчер. – Я даже остался, чтобы посмотреть. Ваше здоровье!

Доктор Арчер был, пожалуй, старше, чем выглядел, и являлся, по всей видимости, очень светским джентльменом. С его лица не сходила снисходительная полуулыбка, как у человека, смирившегося с жизнью. Он не заговорил, пока в беседу не вступили все остальные, да и тогда сделал это с видом человека, осторожно и ненавязчиво высказывающего собственное суждение. Они сидели у красного кожаного дивана перед камином при зажженных лампах, светящих у них за головой, потому что даже в общих помещениях было открыто всего несколько иллюминаторов. Когда доктор Арчер с комфортом откинулся на спинку, желтоватый свет упал на аккуратно уложенные волосы, едва заметный двойной подбородок и бесчисленные крошечные морщинки вокруг глаз.

– Я надеюсь, – продолжил он, поднимая бокал, – это мне поможет. У меня была довольно тяжелая ночь.

– Морская болезнь? – сочувственно осведомился Лэтроп.

Доктор Арчер улыбнулся. Его глаза казались немного запавшими, а лицо желтоватым, хотя, возможно, таков был эффект, производимый светом лампы.

– Частично, – сказал он.

– Частично?

Доктор Арчер снова улыбнулся:

– Да. Мне бы очень хотелось знать, кто практикуется в метании ножей в коридорах в два часа ночи.

Как умелый рассказчик, он рассчитывал произвести сенсацию, и преуспел.

– В метании ножей?! – Лэтроп почти выкрикнул это, так что бармен, вздрогнув, выронил и разбил стакан, который протирал.

– Думаю, да.

– Но что в точности произошло?

– Это было в своем роде приключение, – произнес доктор; добродушное лицо его, однако, противоречило серьезности сказанного.

– Ну и?.. Продолжайте! Что это было?

Доктор Арчер помучил их еще немного, а затем продолжил:

– Все случилось, как я уже сказал, около двух часов ночи. Я лежал на койке в своей каюте. Меня тошнило, леди и джентльмены, изрядно тошнило. Корабль сильно качало, и он скрипел, как плетеное кресло-качалка. В остальном было до неприятного тихо.

– В самом деле?

– О, кстати! Я забыл упомянуть, что рядом со мной никто не живет. Моя каюта находится на палубе С, в средней части корабля. Снаружи от нее тянется узкий проход-ответвление длиной двенадцать или четырнадцать футов, заканчивающийся глухой стеной с иллюминатором. – Он проиллюстрировал сказанное жестом своих ухоженных рук. – Если миновать этот проход, дальше будет пустая каюта.

Однако продолжу. Первое, что я услышал, был какой-то глухой удар. Вот именно: глухой удар. Какого рода? Как будто что-то твердое вонзилось в дерево. Затем я услышал шаги у моей двери. Неизвестный дошел до конца коридора, развернулся и двинулся в обратную сторону. Это были маленькие, легкие, частые шажки, как будто человек шел на цыпочках. Через несколько секунд снова раздался глухой стук. И вновь послышались тихие шаги, потом кто-то опять развернулся и пошел назад. Сызнова глухой стук. Вы знаете… – доктор Арчер склонил голову набок и засмеялся, извиняясь, – я пришел в раздражение. Не верите? Но это факт. Так и было.

Я позвонил в колокольчик, чтобы вызвать стюарда, однако ответа не последовало. Итак, я через силу поднялся, чувствуя ужасную дурноту и головокружение, и заковылял к двери. Раздались еще два глухих удара, пока я обшаривал переборку и не мог нащупать дверь. Что мне не понравилось, так это приглушенность услышанных мной звуков и опасливость шагов. Судите сами: была середина ночи. Казалось, шаги приближались ко мне.

Тогда – вжик!

Я открыл дверь, и что-то скользнуло в темноту. Только так я и могу описать происшедшее. Сделайте скидку на то, что мне было дурно и у меня плохое зрение. В любом случае маленький проход был пуст.

Однако туда проникал свет, горевший в главном коридоре. Кто-то использовал маленький аппендикс для метания тяжелого ножа в листок бумаги, приколотый к торцевой стенке под иллюминатором. На листке, кстати, было грубо нарисовано человеческое лицо. Метил неизвестный каждый раз в лицо, в глаз или шею. Вот почему я говорю, что провел довольно плохую ночь.

Он умолк. Взяв бокал с коктейлем, доктор осушил его и поставил на стол. На протяжении всего рассказа с лица его не сходило лукавое выражение, словно бы говорившее: «Знаете, я, может быть, и шучу, но, может, и нет». Затем он отряхнул брюки на коленях.

– Ах, хорошо. Выпьете со мной еще мартини? Нет? Уверены? Тогда я должен пойти и привести себя в порядок перед ланчем.

– Это правда? – спросил с недоверием Лэтроп.

– Совершенная правда, старина. Если не верите, спуститесь и взгляните на следы от ножа, оставшиеся на стене.

– Вы видели нож?

– Нет. Увы, нет. Его забрали.

– Я в это не верю! Извините, без обид, но, понимаете, я в это не верю и заявляю это категорически!

Доктор Арчер пожал плечами и улыбнулся. Он поднялся на ноги, одернул жилет и поправил свой безупречного покроя пиджак. Очевидно, это был первый раз, когда кто-то отважился рассказать удивительную историю (не важно, правдивую или нет) Лэтропу. И ему, привыкшему к роли рассказчика удивительных историй, это не понравилось. Хотя Лэтроп и придал своему лицу скептическое выражение, укоризненно покачав головой, Макс знал, что тот впечатлен.

– Может, на корабле водятся привидения? – предположил Мэтьюз. – Знаете, как в рассказе «Верхняя койка»[5].

– Может быть, и так, – согласился Лэтроп и усмехнулся. – Или, может быть, наш француз – призрак? Его никогда не видно, он появляется лишь за едой. Или призрак бедный старина Хупер… Я рассказывал вам о Хупере? – спросил Лэтроп, снова завладевая поводьями и направляя упряжку беседы в нужном ему направлении. – Он производит резиновые печати. Его сын…

– Извините, – перебил Макс. – Доктор, разве вы не сообщили о ночном происшествии?

– Сообщил? Кому?

Макс не знал, что сказать. Вряд ли он мог ответить – «капитану», поскольку история грозила оказаться розыгрышем. Или, что еще вероятнее, плодом фантазии доктора Реджинальда Арчера. У Макса было ощущение, что доктор Арчер вполне мог потчевать окружающих небылицами, заподозрив, будто кто-то пытается его надуть. Не исключено, что беседы с Лэтропом заставили доктора Арчера вообразить, будто тот только и делает, что громоздит одну небылицу на другую.

К сожалению, Лэтроп производил именно такое впечатление.

– А как же мишень? – спросил Макс. – То есть листок, на котором было нарисовано лицо? Вы сохранили его?

– Он у стюарда – или был у него, – невозмутимо ответил доктор Арчер. – Мишень прикрепили к стене английской булавкой. Вы можете спросить у стюарда, чтобы удостовериться, что я говорю правду. Честное слово, я рассказал все как было.

– Клянусь Небом, я верю, что так и есть! – внезапно заявил Лэтроп.

– В таком случае, – рассудил Макс, – мы должны предоставить все улики нашему эксперту-криминалисту.

Доктор Арчер приподнял свои почти невидимые светлые брови:

– А кто наш эксперт?

– Мистер Лэтроп. В конце концов, он представляет полицейское управление Нью-Йорка. Он решил пересечь океан, чтобы вернуть в Америку самого Фенелли.

Вторая сенсация.

– Это не совсем так, – заметил Лэтроп не моргнув глазом. – Я полагаю, брат объяснил вам ситуацию?

– Да.

– Его сведения немного неверны, – произнес Лэтроп, растягивая слова. – То, что я еду за Карло Фенелли, – правда. Но я не связан с полицейским управлением в том смысле, который вы имеете в виду. Я помощник окружного прокурора. Моя работа – следить, чтобы Карло не провернул один из своих знаменитых юридических трюков, достойных самого Гудини. Он на них великий мастер, наш Карло.

– Речь идет о том самом Карло Фенелли, аферисте? – осведомился доктор Арчер.

– Да. – И Лэтроп сопроводил это короткое слово жестом, отметающим данную тему как безынтересную.

Казалось, он взволнован чем-то другим.

Заложив руки за спину и сосредоточенно наморщив лоб, он покачивался перед камином; на лице его мелькнула мальчишеская ухмылка.

– Видите ли, я хочу высказаться насчет этого дела с метанием ножей, – продолжил он. – Так вот, я юрист, а не детектив. Спасибо, конечно, за лестный отзыв. Но на самом деле когда-то я увлекался изучением на досуге отпечатков пальцев. И одна вещь в истории доктора может оказаться очень занятной. Кто-то метал ножи в лицо, нарисованное на листе бумаги. Хорошо! Вопрос в том, было ли в этом что-то личное? Было ли это изображение какого-то конкретного лица? Вы могли бы его узнать?

Доктор Арчер щелкнул пальцами.

– Ах! Как глупо с моей стороны, – спохватился он, словно досадная мелочь ускользнула из его памяти. – Я должен был об этом упомянуть. Нет, в этом изображении не угадывались черты кого-то конкретного. Просто грубый набросок. Однако он определенно указывал на одно обстоятельство, если это имеет для вас какое-либо значение.

– И какое же?

– Это было женское лицо, – пояснил доктор Арчер.

Глава четвертая

– Макси, – позвала миссис Зия-Бей.

– Да?

– Макси-и-и!

– Да?

– Я ужасно хочу выпить. Ты не принесешь мне еще один бокал?

– Послушай, Эстель. Я бы с удовольствием принес тебе весь бренди, какой найдется на борту. Но ты и так пьяна как сапожник. Может, стоит сделать перерыв?

– Макси, не будь таким противным.

– Ну ладно. Стюард!

Все снова пошло наперекосяк.

В тот же вечер, в девять часов, «Эдвардик», столкнувшись со встречным ветром примерно в шестистах милях от маяка Эмброуз-Лайт, расположенного у входа в нью-йоркскую гавань, попал в полосу действительно бурной погоды. То же можно было сказать и о Максе Мэтьюзе.

В просторной длинной галерее, где кресла были слишком увесистыми, чтобы запросто скользить по полу, Макс расположился на одном из них, откинувшись на спинку, и собрался с духом. Миссис Зия-Бей, надувшись, опустилась коленями на сиденье другого. Он поднялся в галерею сразу после ужина, чтобы спокойно выпить кофе и устроить поудобнее больную ногу, которая побаливала из-за резкой смены погоды, а также успокоить внутренности, растревоженные сочетанием бортовой и килевой качки. Эстель Зия-Бей присоединилась к нему полчаса спустя. Как только Макс увидел ее в другом конце длинной галереи – она скользила по уходящему из-под ног ковру, придерживая широкий оборчатый подол вечернего платья из белого шелка, – он понял, в чем дело.

Эстель помахала перед ним пухлой белой сумочкой и многословно поведала о случившемся. Как выяснилось, Лэтроп и Джордж Э. Хупер были за ужином в плохом настроении. Покидая кают-компанию, они подсели к даме за столик и предложили выпить. Хупер, по словам Эстель, «заигрывал» с ней. Макс посчитал это совершенно невероятным, но воспаленное воображение могло подсказать ей что угодно. Излагая свою историю, она искусно сочетала показное чувство собственного достоинства с заливистым смехом и лукавым кокетством.

Одной рукой он дал ей знак замолчать, а другой подозвал стюарда:

– Два бренди.

– Двойных бренди, Макси.

– Двойных бренди. Ради бога, сядь в это кресло! Не становись на колени, сядь.

– В чем дело, Макси? Тебе не нравится твоя маленькая Эстель?

– Конечно ты мне нравишься. Но ты же не хочешь спикировать головой на пол и сломать себе шею?

– Мне все равно.

– Чепуха. Где твой спасательный жилет?

– Не знаю. Я его где-то оставила.

Когда он снова посмотрел на Эстель, то увидел, что настроение ее изменилось. Покрасневшие глаза с черными, отливающими синевой зрачками сверкали. Морщинки глубже обозначились у одрябшего рта. Она подняла сумочку, как будто собираясь швырнуть ее.

– Ты старый тупица, – сказала она.

– Может, и так. Но…

– Не думай, что ты один такой умный! – завизжала она, привставая. – Я знаю много людей поумнее тебя. И сейчас я собираюсь встретиться с одним из них. В адм… Да иди ты к черту! Мне не нужно, чтобы ты покупал мне выпивку. У меня есть кое-какие сведения. У меня есть доказательства. У меня есть…

– Спокойно. Вот твой бренди.

Она набирала обороты и словно обезумела, но ее голос почти полностью заглушал несмолкающий грохот волн и рев воды, от которых дребезжала мебель и, казалось, даже стучали зубы. Похоже, у нее закружилась голова.

– Погоди-ка, – сказал он, – давай я подержу твой бокал. Сядь.

– Макси! – со слезами на глазах произнесла Эстель, повалилась к нему на колени и уронила голову на его плечо.

И тут, как на грех, в длинную галерею вошла мисс Валери Четфорд.

Это могло смутить любого – быть застигнутым в публичном месте с двумя бокалами бренди, по одному в каждой руке, предусмотрительно отставленной, чтобы не облиться, хуже того – с пьяной женщиной, которая устроилась у тебя на коленях и душит в объятиях. Да, тут было от чего прийти в смущение, но в первый миг, как ни странно, Макс нисколько не сконфузился. Наоборот, он пришел в ярость.

И причиной тому был взгляд, которым одарила его Валери Четфорд.

Она появилась в дальнем конце длинной галереи, то есть из салона. Собственно говоря, Макс не знал, что она собой представляет. Нельзя даже сказать, разобрал ли он хоть какую-то черту облика этой девушки, хоть что-то, кроме взгляда, который та на него бросила.

У нее было одно из тех холодных, надменно-бесстрастных лиц, которые иногда называют патрицианскими. И по земле она ступала так, словно та принадлежала ей по праву рождения. Такие лица, даже излучая покой, часто вызывают гнев. Вы почти слышите: «О, правда? Как это глупо, как утомительно!» Таким презрительно-скучающим взглядом она и одарила Макса. Затем даже этот слабый проблеск интереса угас.

У Макса в памяти осталось смутное впечатление – короткая белая шубка и масса мелких каштановых кудряшек. Затем она ушла, коснувшись одной рукой поскрипывавшего книжного шкафа в попытке удержать равновесие. И он понял, каким теплым и симпатичным человеком, если разобраться, была Эстель.

– Макси-и-и…

– Да?

– Где мой бренди?

– Вот он. Сядь и возьми бокал. – Его переполняло странным образом успокаивающее отчаяние. – Послушай! – сказал он, устраивая поудобнее у себя на коленях это не слишком воздушное создание, чтобы поменьше давило на больную ногу. – Есть только одна вещь, которой нам не хватает. Дай мне немного времени, и я тоже нарежусь. Тогда мы окажемся на равных.

– Макси, как это мило с твоей стороны!

– А пока не станешь ли ты возражать, если мы немного подышим воздухом на палубе? Тебе это по силам?

– Макс, не будь таким противным. Конечно по силам!

– Тогда поднимайся. Поосторожнее.

Всем своим видом Эстель, подавленная и слегка ошеломленная, вызывала в нем желание опекать ее и защищать. Она была славная, но нуждалась в присмотре. Они прошли через салон, цепляя носками мебель, которая трещала, подпрыгивала и угрожающе кренилась в их сторону, и выбрались в холл рядом с главной лестницей.

– Последняя порция пошла мне на пользу, – прошептала Эстель хриплым голосом. – Просто позволь мне спуститься в каюту, накинуть что-нибудь и припудрить носик. Я вернусь к тебе через пару мгновений.

– Уверена, что справишься? Хочешь, я спущусь с тобой?

– Конечно справлюсь. Подожди здесь. Я вернусь через минуту.

Он поддержал Эстель, когда та ухватилась за перила лестницы, и наблюдал, как она спускается, прижимая сумочку к груди.

Часы над двумя лифтами на стене напротив лестницы показывали без четверти десять. Когда доносящийся снаружи рев ненадолго затихал, можно было разобрать щелчки, с которыми минутная стрелка перескакивала с одного деления на другое.

Пока Макс ждал Эстель Зия-Бей, на сердце у него потеплело: он почувствовал, что стал относиться к ней лучше. Возможно, причиной всему был лишь хмель, но она казалась одинокой и довольно жалкой, когда, спотыкаясь, спускалась по трапу. Это сентиментальное (надо признать) настроение Макса подпитывалось одиночеством, а может, чем-то еще. Так или иначе, Эстель казалась ему самым человечным и внушающим надежду пассажиром лайнера, стоило только сравнить ее с надменной девицей, совсем недавно проплывшей по длинной галерее.

Он попытался вспомнить, что Эстель рассказывала ему о себе. Она охотно делилась историями из своей жизни. Ее разум был подобен сортировочной станции на железной дороге, где полно сбивающих с толку стрелок и запасных путей. Но за каждым ощущалось что-то вроде ухабистого добродушия. Она с похвалой отзывалась о втором муже, мистере Зия-Бее, с которым развелась около полугода назад. У нее было двое детей, учившихся сейчас в швейцарской школе, – опеку над ними присудили мужу.

Стрелка часов продолжала дергаться. Пять минут.

Максу, со спасательным жилетом, перекинутым через плечо, становилось все труднее стоять – даже трость не особенно выручала. Казалось, палуба ускользает из-под ног, как колоссальный скат крыши, и у него перехватывало дыхание. Пол рывком уходил вниз, замирал и снова поднимался, подпрыгивая плавающей на волнах пробкой, прежде чем Макс мог восстановить равновесие. Деревянные конструкции скрипели, словно в агонии, когда палуба опускалась.

Он повалился на колонну, ухватился за нее и осел на стоящую у подножия скамью. Сильно сквозило, где-то продолжала хлопать дверь.

Возможно, им не стоило выбираться на палубу в такую ночь. Море казалось живым: оно словно кулаками лупило по обшивке «Эдвардика». В любом случае следовало надеть пальто… Забавно, с каким упорством Эстель твердит, что ей тридцать пять. Но где, черт побери, все остальные пассажиры? В соседнем помещении – салоне – с грохотом упало и покатилось что-то тяжелое, похожее на пальму в горшке. Стюарду следовало бы проследить за нею. Впрочем, там вся мебель трещала так, словно собиралась рассыпаться.

Десять минут.

Что это Эстель так копается?

Ну разумеется, как он, тупица, не догадался: она уснула. Спустилась в каюту с самыми лучшими намерениями, но вместо этого прилегла на койку и отключилась. Лэтроп и Хупер, должно быть, накачали ее спиртным. Хотя, конечно, она и перед ужином выпила три или четыре коктейля.

Он подождал еще несколько минут, и на него вдруг навалились дурные предчувствия. Эстель лыка не вязала и еле держалась на ногах. Что, если она упала и ударилась головой? В каюте такое могло случиться запросто. Резиновый запах коридора ударил Максу в нос, и ему пришло в голову, что он и сам хорош: его тоже может запросто укачать.

Лучше спуститься и посмотреть, не стряслось ли чего.

Лестницы были для Макса наиболее коварным препятствием. Покрытые латунными накладками ступеньки двигались сами по себе, будто змеи. Но вызывать лифт только для того, чтобы спуститься на один пролет, то есть на палубу В, он посчитал глупым.

Спуск дался ему тяжело. Он почти задыхался, когда достиг самого низа. Длинный коридор на палубе В, белый и лоснящийся, как обувная коробка, тянулся мимо кают правого борта. Коридор круто накренился, и Макс почти бегом добрался до его конца. Свернув в нишу между своей каютой и каютой Эстель, он постучал в ее закрытую дверь.

Ответа не последовало. Он постучал снова.

– Вам что-нибудь нужно, сэр? – спросил стюард, закрепленный за его каютой, мгновенно появляясь из-за угла главного коридора.

– Нет, спасибо. Ступайте.

Постучав в третий раз, Макс открыл дверь.

В каюте было темно. Но справа, в маленькой ванной комнате, открытую дверь которой фиксировал крючок, горел тусклый свет, позволяя разглядеть очертания скользящих по полу и скрипящих предметов мебели, которые, подобно теням, двигались по каюте. Она была квадратной. Напротив Макса, в крайнем левом углу, виднелось изголовье койки. Рядом стояла крошечная прикроватная тумбочка. Дальше угадывался фарфоровый умывальник. Затем туалетный столик с зеркалом над ним. Еще одна прикроватная тумбочка у изголовья второй койки. Все они теперь выстроились в ряд у противоположной стены.

Эстель Зия-Бей, едва различимая в сумеречном свете, застыла перед туалетным столиком спиной к Максу. Сидя на табурете, она упала лицом вниз на столик и была неподвижна, если не считать колебаний, вызываемых качкой. Все выглядело так, как если бы она потеряла сознание и повалилась на столик, пока красила губы. В жаркой, душной каюте стоял теплый, сладковатый, едкий запах, который душил, вяз в ноздрях и вызывал тошноту.

Макс включил свет.

Первым делом брызги крови он увидел на зеркале. Затем ему показалось, что кровь повсюду. Это был ее запах.

Макс вышел из каюты и закрыл за собой дверь.

– Стюард! – позвал он.

Ответа не последовало.

– Стюард! – рявкнул Макс.

Желудок стиснуло мучительным рвотным позывом. Он закрыл глаза, борясь с тошнотой, а когда снова открыл их, перед ним стоял стюард.

– Ступайте за капитаном, – процедил Макс.

Дерзость этого требования, казалось, ошеломила стюарда. В полумраке Макс увидел, как широко распахнулись и заблестели его глаза, как физиономия сложилась в осуждающую ухмылку.

– За капитаном, сэр?

– За ним.

– Но я не могу, сэр. Вы же знаете, капитана нельзя беспокоить.

– Послушайте, – через силу проговорил Макс, сопротивляясь килевой качке. – Я брат капитана, понимаете? Его брат. Я следую его приказу. И вы сделаете то, что я вам скажу. Передадите мое сообщение ему лично, или он вас убьет. Скажете, что я должен немедленно встретиться с ним в тридцать седьмой каюте, и добавьте, что повод важный – он сам в этом тотчас убедится. А теперь бегите.

После минутного колебания стюард сорвался с места, а Макс вернулся в каюту В-37 и закрыл за собой дверь.

Глава пятая

У миссис Зия-Бей было перерезано горло. Зрелище неприглядное, и описывать его здесь во всех подробностях нет необходимости. Но Макс вынужден был смотреть.

Матовая лампочка на потолке высвечивала фигуру покойной с необычайной четкостью. К счастью, ее лицо было скрыто от взгляда. Руки, по обе стороны от него, согнуты в локтях и подняты над головой. Открытое на спине белое шелковое платье оставляло на виду длинную цепь позвонков, проступивших под смуглой кожей, когда она наклонилась вперед. Волосы рассыпались по столешнице. Крови было так много, что с первого взгляда Макс почти не мог различить многие предметы туалета на столике. Кровь из рассеченной артерии забрызгала зеркало, пропитала перед и бока платья. Когда винты корабля поднимались из воды, их вибрация, распространявшаяся по всей каюте, заставляла мертвую содрогаться, словно в рыданиях. В конце концов тело скользнуло набок и упало бы, если бы Макс его не поддержал.

Этого не могло быть.

Но это произошло.

Позади него дверца платяного шкафа медленно открывалась и закрывалась, сводя с ума монотонным стуком. Интервалы между ударами составляли примерно двадцать секунд, и Макс обнаружил, что вздрагивает в такт хлопкам. Он быстро закрыл дверцу шкафа локтем, а затем заставил себя обойти тело кругом и осмотреть его со всех сторон.

Два чемодана Эстель были давно убраны, так что в каюте наблюдался относительный порядок. Ее белая сумочка была открыта и валялась на застеленной кровати. Соболиная шубка лежала рядом. Даже на белом покрывале виднелась пара пятнышек крови.

Умерла пьяной…

Макс машинально скользнул взглядом по панелям синего и оранжевого цвета, которыми были отделаны стены. Почувствовал, как жарко в каюте. Жара была влажной, она слепила и удушала. А еще эти скрежещущие переборки… Скрипят и скрипят.

Впрочем, спустя пять минут, к его немалому облегчению, дверь распахнулась и внутрь заглянул коммандер Фрэнсис Мэтьюз. Заглянул – и тотчас вошел, поспешно закрыв за собой дверь. Некоторое время он ничего не говорил. Макс слышал его судорожное дыхание.

– Покончила с собой?

– Нет, – возразил Макс. – Я так не думаю.

– Почему – нет?

– У нее перерезано горло. Я не вижу ничего, чем она могла бы это сделать. Вот разве что пилочкой для ногтей.

– Убийство?

– Похоже на то.

Коммандер Мэтьюз округлил глаза:

– Ты не…

– Нет-нет!

– Запри дверь на задвижку.

Пока Макс выполнял его распоряжение, Мэтьюз-старший подошел к дальней койке, под иллюминатором с левой стороны каюты, и присел на край. Сообщение застало капитана во время бритья, и вокруг него все еще витал запах гамамелиса, который добавляют в пену. Запах был легким, но Макс уловил его, потому что дурнота обостряет обоняние. Мощные руки коммандера были выставлены вперед, он все еще тяжело дышал. Золотые дубовые листья на околыше капитанской фуражки излучали властность.

– Что случилось?

Макс рассказал.

– Она спустилась сюда без четверти десять, – отметил капитан. – И ты последовал за ней ровно в десять?

– Да.

– Я ожидал чего-то другого. Не этого. Это похоже на…

При крене корабля мертвое тело мягко соскользнуло с туалетного столика, прежде чем кто-либо успел его подхватить.

Жертва упала на спину, затем снова перевернулась лицом вниз, опрокинув табурет, на котором сидела. Мелкие туалетные принадлежности – пинцет для выщипывания бровей, маникюрные палочки из апельсинового дерева и флакончик лака для ногтей – упали на пол, рассыпавшись вокруг нее кровавыми пятнами. Поскольку женщина лежала ничком на светло-голубом ковре, они могли видеть зажатый в правой руке тюбик помады в крупном золотистом футляре.

Коммандер встал и подошел к трупу.

– Обычно, – произнес он, – людям требуется много времени, чтобы умереть. Что же случилось? Она не кричала, не пыталась сопротивляться, не делала чего-то еще в этом роде?

– Я не знаю. Мы могли бы спросить стюарда, не слышал ли он чего-нибудь подобного.

– У нее на затылке шишка, – отметил капитан, ощупывая растрепанные светлые волосы. – Вероятно, убийца подошел сзади. Ударил ее чем-то и оглушил. Затем приподнял ее голову и… – Он резким движением провел слева направо.

– У тебя получилось очень живо.

Коммандер поднял взгляд на брата.

– Я видел нечто подобное, – неожиданно признался он. – Когда плавал на «Геральдике». Это сделал заведующий прачечной.

– Сделал что?

– Убил женщину таким вот манером. Сексуальный маньяк. Ты понимаешь, что я имею в виду. Только теперь вроде бы нет никаких признаков того, что кто-то пытался…

– Нет.

– Трудно сказать. Парень, возможно, испугался и убежал.

Макс покачал головой:

– У меня такое чувство, будто за этим кроется нечто большее.

– У меня тоже. Только, может быть… Могло случиться всякое… – Капитан сделал паузу. Впервые его хриплый голос выдал волнение. Он осмотрел тело внимательнее, затем несколько раз быстро огляделся по сторонам. – Боже мой, Макс, он попался! Посмотри-ка. Вон там. И там. Мы его поймали!

– Где? Что это?

– Отпечатки пальцев, – пояснил коммандер.

Как только брат привлек к ним внимание Макса, следы, оставленные преступником, стали совершенно очевидными. На правой бретельке белого платья Эстель, в районе спины, они увидели четкий кровавый отпечаток, похожий на оттиск большого пальца. Другой, размазанный, виднелся на талии с левой стороны.

Коммандер выпрямился во весь рост, тяжело дыша. Внимательно исследовал два неглубоких выдвижных ящика в передней части туалетного столика красного дерева. Достав из кармана брюк коробок спичек, зажег одну и поднес поближе к запятнанной торцовой поверхности. Прямо под выступом стеклянной столешницы – в месте, ранее скрытом телом мертвой женщины, – они увидели полуотпечаток пальца, довольно узкий.

Капитан вытянул шею. Он взглянул на умывальник, над которым тоже имелось зеркало, слева от туалетного столика. На маленькой перекладине сбоку должны были висеть два сложенных полотенца для лица. Сейчас там обнаружилось только одно полотенце. Второе, скомканное и запачканное кровью, коммандер отыскал в корзине для бумажных салфеток под туалетным столиком.

Он приподнял и бросил полотенце обратно в корзину.

– Вот и все, – спокойно подвел итог Мэтьюз-старший. – Убил ее, потерял голову, вытер руки и сбежал. Сумасшедший дурак. – В голосе коммандера прозвучало почти облегчение.

– Похоже на то, – признал Макс.

– Ты согласен?

– В общем-то, да.

– Тогда что с тобою не так? Почему у тебя такое странное выражение лица?

– О, ты, наверное, прав. Я этого не отрицаю. Только…

– Ну? Ну?

– Только это кажется слишком простым, вот и все. Окровавленный палец. Нам словно преподнесли улику на блюдечке. Отпечатки пальцев там, где их трудно не заметить.

Наступила тишина. Двигатели «Эдвардика» пульсировали и клокотали где-то глубоко внизу. Коммандер Мэтьюз позволил себе безрадостно улыбнуться.

– Не бери в голову, мой мальчик, – посоветовал он. – Ты у нас один такой в семье – вечно носишься со всякими бредовыми идеями.

– Да.

– А теперь взгляни на все в реальном свете. Я видел подобное раньше. Я знаю. В эту самую минуту сумасшедший ублюдок, вероятно, дрожит и потеет под одеялом в своей каюте, гадая, зачем такое сотворил и оставил ли какие-нибудь улики. Улики! – Его лицо потемнело. – Не то чтобы случившееся само по себе недостаточно скверно. И надо же этому было приключиться именно теперь, когда я тревожился о… других вещах. Отлично, теперь ничего не поделаешь. У нас на борту маньяк.

– Согласен. У нас на борту маньяк, все верно.

– Именно так. А теперь послушай, Макс. Я не допущу, чтобы об этом болтали, – спокойно продолжил капитан. – Нет смысла всех тревожить. Мы поймаем того, кто нам нужен, и это не составит труда. Мы снимем отпечатки пальцев у каждого на борту нашего лайнера. Предлог для этого придумать достаточно легко, не выдавая сути дела. Затем мы посадим психа под замок и не выпустим, пока не доберемся до Англии.

– Звучит разумно. Ты знаешь что-нибудь об отпечатках пальцев? Как их идентифицировать и все такое?

Похоже, уверенность капитана на миг поколебалась.

– Нет, но, думаю, старший стюард знает. Да, я почти уверен! Грисуолд разбирается во всем. Хотя подожди! – Он задумался. – Разве этот парень… Как там его… Лэтроп? Лэтроп вроде говорил мне, что он в некотором роде дока по части отпечатков пальцев…

– Полагаю, так оно и было. Во всяком случае, он уверял в этом всех нас.

– Хорошая идея, – пробормотал капитан, выразительно кивая. – Мы воспользуемся его услугами, вот что! Он полицейский и умеет держать язык за зубами.

– Он юрист. Но в данном случае это, вероятно, не имеет значения.

Коммандер не слушал.

– Надеюсь, вы с ним будете держать рот на замке?

– Да. Скольких людей ты собираешься посвятить в тайну?

Капитан снова задумался.

– Чем меньше, те лучше. Старшего стюарда, конечно. И фотографа – потому что нам понадобятся снимки отпечатков пальцев. И доктора…

– Ты имеешь в виду доктора Арчера?

– Доктора Арчера? Нет, судового врача. Разве я, черт возьми, упомянул о докторе Арчере? Зачем ему говорить?

– Дело в том, – ответил Макс, – что прошлой ночью кто-то метал нож в рисунок женского лица за дверью доктора Арчера. – И он повторил рассказанную ему историю. – Я не пытаюсь давить на тебя, Фрэнк, – продолжил Макс, в то время как капитан стоял, уперев кулаки в бока и мрачно изогнув уголки рта. – Я знаю, у тебя и так слишком много забот…

– Чепуха. Это всего лишь моя работа.

– Твоя версия с сексуальным маньяком звучит не очень убедительно. И тебя самого это беспокоит. Что это за тайна, на которую ты намекал мне прошлой ночью? Какие подозрения у тебя есть относительно одного из пассажиров? Признайся, ведь что-то есть. Более того, кто наш девятый пассажир? Я готов поклясться, что на борту девять пассажиров, и тебе это известно, но по какой-то причине ты скрываешь одного из них.

Коммандер Мэтьюз не ответил. Он только сделал презрительный жест.

– Видишь ли, Фрэнк, то, что эту женщину убили именно теперь, не может быть совпадением, и ее смерть трудно считать ни с чем не связанным инцидентом. Наконец, эти отпечатки пальцев вызывают у меня подозрение.

– Но черт возьми, они у нас есть. Они настоящие. Почему они вызывают у тебя подозрение?

– Не знаю.

– Чушь! – отрезал коммандер.

– Ладно. Может быть.

– Хорошо, а почему еще, ты полагаешь, ее убили? Ты же таскался с ней, несмотря на мой совет. Почему, как думаешь, ее убили?

– Понятия не имею.

– Ладно. Давай просто продолжим и поймаем убийцу. Теперь послушай. Я хочу, чтобы ты направился к мистеру Лэтропу и попросил его немедленно прийти сюда. Чем скорее мы начнем, тем лучше. Тем временем я поговорю со стюардом. Возможно, он видел, как кто-то входил или выходил. Кроме того, было бы неплохо потолковать со стюардессой, которая обслуживала миссис Зия-Бей. Не то чтобы эти расспросы так уж необходимы, коль скоро у нас есть отпечатки пальцев. Но мне интересно…

Его взгляд упал на койку в правой части каюты. На покрывале лежали открытая белая сумочка Эстель Зия-Бей и ее меховая шубка. Внимание Макса снова притянули два замеченных раньше крошечных пятнышка крови на той части покрывала, которая свисала с койки. Казалось странным, что кровь брызнула так далеко.

– Возможно, ее ограбили, – задумчиво заключил коммандер Мэтьюз.

– Мне это тоже пришло на ум, – отозвался Макс.

– Почему?

– Весь этот вечер она нянчилась с сумочкой, как с младенцем. – Макс умолк. В его сознании всплыли другие яркие картины. – Если подумать, я никогда не видел ее без сумочки, белой, черной или из змеиной кожи. Она никогда не выпускала сумочку из рук, за исключением тех случаев, когда держала на коленях. И в каждом случае сумочка была как будто битком набита.

Оба подошли к койке. Коммандер поднял открытую сумочку и вытряхнул ее содержимое на покрывало. Из раздутого сумочного нутра высыпался целый каскад мелких предметов: еще одна губная помада, пудреница, маленькая связка ключей, несколько банкнот и монет, расческа и альбом с марками. Однако внимание их привлекла другая вещь, довольно больших размеров, с глухим стуком упавшая на покрывало среди прочего. Макс уставился на старшего брата, который странно охнул, как от удара в живот. Теперь они увидели, что таскала с собой Эстель Зия-Бей, из-за чего на боку ее сумочки вздувался неприглядный желвак.

Это был флакон с чернилами.

Глава шестая

Выполняя просьбу брата, Макс поднялся наверх, чтобы найти Лэтропа и отвести его в каюту миссис Зия-Бей.

Он задержался в каюте В-37 ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: ни флакон, ни его содержимое не заключают в себе никакого подвоха. Это была вполне заурядная бутылочка иссиня-черных чернил известной американской марки, какие можно купить где угодно за десять-пятнадцать центов. Бутылочка была полна, и, похоже, ее ни разу не открывали. Братья Мэтьюз даже вылили на пробу немного чернил в умывальник, чтобы взглянуть на них.

Было уже двадцать пять минут одиннадцатого, ветер и волнение в море значительно стихли; и хотя «Эдвардик» все еще качало, это была медленная, едва уловимая качка, не производившая особого шума. Впрочем, воцарившаяся тишина теперь угнетала не меньше, чем шумное бесчинство стихий всего полчаса назад.

Так или иначе, она позволила Максу быстро найти Лэтропа, который, сидя в полном одиночестве в салоне, наигрывал что-то на рояле и распевал для собственного удовольствия.

И даже тут склонный к рисовке Лэтроп был верен себе. Игру он сопровождал картинными, размашистыми жестами, заставлявшими выглядывать из рукавов его смокинга крахмальные манжеты.

О, лунный свет сегодня вечером над Уобашем,

Из полей доносится дыхание свежескошенного сена…[6]

Тут Лэтроп прервался, все еще перебирая клавиши пианино, и обратился к Максу.

– Присаживайтесь! – предложил он. – И разрешите недавний спор между мной и Хупером. Французские офицеры всегда носят головной убор в помещении? Детективы носят, я знаю. Иногда и евреи. Но почему французские офицеры? У меня есть теория насчет этого парня Бенуа. На самом деле он призрак. Он…

Сквозь ветви платанов мерцают огоньки свечей

На берегах Уобаша, далеко отсюда… —

заключил Лэтроп, прерывая сам себя.

Его сильный голос и звуки рояля разносились по салону, и было в этом что-то почти непристойное. Но Макс нашел способ остановить попутчика:

– Вы не могли бы немедленно спуститься в тридцать седьмую каюту? Кто-то убил миссис Зия-Бей.

Наступила мертвая тишина.

Руки Лэтропа неподвижно лежали на клавишах фортепиано. Затем он повернул голову, и его шею прорезало множество морщин. А лицо теперь выглядело таким же старым, как и тщательно причесанные седые волосы.

– Значит, в этой истории с метанием ножей действительно что-то было, – произнес он.

– По всей видимости, да.

– Убита? Боже… – Он осекся. – Как?

– Ей перерезали горло. Мы пока не смогли найти орудие убийства.

– Я не хочу в этом участвовать, – заявил Лэтроп и ударил мизинцем по дискантовой клавише фортепиано.

– Но капитан настаивает, чтобы вы спустились в каюту. Он сейчас ждет там.

– Я? Но почему я? Что я могу сделать? Что за глупость? Разве у меня и так мало забот?

– Потише, пожалуйста!

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Послушайте-ка, это ведь правда? То, что вы сказали нам сегодня утром? Вы действительно разбираетесь в отпечатках пальцев?

– Да, так и есть. – Лэтроп присвистнул. – Хотите сказать, что у вас есть отпечатки пальцев? Что ж, я не против вам помочь с этим.

Макс проигнорировал его замечание.

– Мистер Лэтроп, ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Предупреждаю, он может показаться глупым. Вероятно, он вызван поверхностными представлениями. В любом случае… Можно ли подделать отпечатки пальцев?

– Нет, – ответил Лэтроп после небольшой паузы.

– Вы в этом уверены? Вспомните детективные истории, в которых преступники идут на немыслимые ухищрения, чтобы переложить вину на невинных людей.

– Я понимаю, о чем вы. Но вот вам правда, если она вас интересует. Конечно, можно воспроизвести отпечаток, и достаточно хорошо. Но эксперта это не обманет, даже если не учитывать того факта, что такой отпечаток никогда не выдержит химического анализа. Если не верите мне, справьтесь у Гросса. Это высший авторитет. И Гросс, если мне не изменяет память, говорит, что не знает ни одного случая во всей мировой практике, чтобы в деле фигурировали фальшивые отпечатки пальцев[7].

Лэтроп сделал паузу.

– А теперь, молодой человек, я хочу знать, почему вы меня об этом спросили, – добавил он.

Макс вкратце изложил ему факты.

– Предполагается, что вы должны держать это в секрете, – предупредил он. – Чем меньше людей знает, тем лучше. Следовательно…

– Ш-ш-ш! – прошипел Лэтроп.

Слабый булькающий храп, за которым последовали воркотня и бормотание, как будто кто-то наполовину пробудился от дремоты, заставил Макса резко обернуться.

Мистер Хупер из Бристоля спал в высоком парчовом кресле с подголовником. Лучи тусклой лампы едва касались его. Невысокое плотное тело глубоко ушло в спинку, возвышавшуюся над его головой. Подбородок мистера Хупера уткнулся в воротник. Его коротко стриженные жесткие волосы с проседью были темней, чем изогнутые усы, вздымавшиеся при каждом судорожном движении губ. На щеках играл румянец – розовый, как от хорошего послеобеденного бренди. Закрытые веки придавали ему почти детский вид. Руки были блаженно сложены на животе, да и сам его сон казался блаженством.

– Говорите потише, – произнес Лэтроп. – Старина чувствует себя не очень хорошо. Я говорил вам, что его сын очень болен? Вот почему он спешит вернуться. И все же…

– И все же – что?

– Кто-то убил эту женщину, – сказал Лэтроп.

Именно в этот миг Макс впервые осознал, что столь же близок к пучине страха, как их лайнер – к зоне действия вражеских подводных лодок.

Но он пытался побороть это чувство.

– Ну? – спросил Макс. – Теперь вы собираетесь спуститься в каюту?

– Естественно. Готов сделать все, что потребуется. Вы пойдете со мной, не так ли?

– Пока нет. Я должен найти старшего стюарда, а ему предстоит отыскать фотографа. А вы ступайте на место преступления. Но между нами, каковы ваши мысли о ситуации с отпечатками пальцев?

Лэтроп встал из-за рояля. Он казался встревоженным.

– Я склонен согласиться с вашим братом. Какой-то псих, который… ну, вы понимаете. Мы должны его поймать. Но все равно, я полагаю, теперь ко всем начнут приставать с одним и тем же вопросом: «Где вы были в такое-то время?»

– Долго это не продлится. По крайней мере, если принять во внимание отпечатки пальцев.

– Вообще-то, у меня нет надежного алиби, – улыбнулся Лэтроп. – Бóльшую часть времени я находился на палубе. Погода, кстати, ужасная. Единственным человеком, с которым я, помнится, разговаривал, да и то ранним вечером, была та кудрявая девушка, которая так долго оставалась в постели. Стюард сказал мне, что ее фамилия Четфорд.

– Девица с рыбьей физиономией в белой меховой шубке?

Лэтроп уставился на него:

– Ба! Что еще за «рыбья физиономия»? Она весьма привлекательна. И симпатична. Наша беседа длилась недолго, но она произвела на меня впечатление большой умницы, а я в таких вещах не ошибаюсь.

– Она большая заноза в заднице.

Лэтроп снова уставился на собеседника, изумленный его тоном. Макс сам был удивлен вырвавшимся у него выражением. Однако он ничего не мог с этим поделать: не владея собой и желая дать выход чувствам, он вложил в свои слова весь тот яд, что накопился в нем по другим, посторонним причинам, а потому почти повысил голос в разговоре с Лэтропом.

– Хорошо-хорошо, – успокоительно проговорил тот. – Не знаю, что вы имеете против бедной девочки, но оставим это. Я спущусь и повидаюсь с вашим братом.

Макс угрюмо согласился.

И лишь когда он спускался на лифте, направляясь в офис старшего стюарда на палубе С, до него дошло, что слова «бедная девочка» задели его за живое. Он обнаружил, что офис старшего стюарда закрыт, деревянные жалюзи опущены. Но когда он постучался в соседнюю дверь, та открылась, и он увидел клерка службы старшего стюарда, сидевшего в клубах сигаретного дыма перед стопкой паспортов и официальных бланков.

– Шефа здесь нет, – сообщил клерк. – И если его нет в салоне или курительной комнате, вы, вероятно, найдете его в каюте мистера Кенуорти. Семидесятой, по левому борту.

Именно в названном месте Макс и застал старшего стюарда. Из-за закрытой двери каюты В-70 слышался его громкий смех, которому вторил тихий и сардонический, однако вместе с тем веселый голос другого человека. В ответ на стук Макса раздалось страдальчески слабое:

– Если это снова вы, Уолсингем, то уходите. Я больше не хочу яичницу-болтунью. Я не выношу вида яичницы-болтуньи. Черт возьми, Уолсингем, если вы принесете мне еще одну яичницу, я вымажу вам ею лицо!

Макс открыл дверь.

Мистер Грисуолд, старший стюард, полный, добродушного вида мужчина в больших очках, с улыбкой от уха до уха, удобно устроился в мягком кресле рядом с койкой больного и курил сигару.

– Входите, – пригласил он, – не обращайте внимания на мистера Кенуорти. Он немного расстроен.

– Расстроен? – переспросил достопочтенный Джером Кенуорти. – Дьявол вас побери, я умираю… А какое у вас ко мне дело? – обратился он к Максу и подмигнул. – Прошу меня извинить. Я думал, это проклятый Уолсингем. Стюард, страдающий заблуждением, что постоянная диета из яичницы-болтуньи, которую при необходимости вводят принудительно, может вылечить что угодно – от простого несварения желудка до чумы. Не держите дверь открытой. Войдите и станьте свидетелем того, как я испущу дух.

Позже Макс узнал от старшего стюарда, что донимать Джерома Кенуорти было любимым занятием Грисуолда. Но теперь молодой человек был по-настоящему болен. Он круглые сутки не мог удерживать пищу в желудке и выглядел соответственно.

Сын лорда занимал роскошную трехместную каюту. Лежа на боку и слегка приподняв голову на смятых подушках, он вглядывался в дверь. Джером Кенуорти был худым, нескладным юношей, чья бледность и преждевременные морщины у рта объяснялись болезнью лишь отчасти. Его длинные светлые волосы свешивались на один глаз. Он носил восьмиугольные очки без оправы, которые придавали ему обманчиво серьезный вид. Но в уголках губ и в глазах пряталась ирония, хотя сейчас это было неочевидным.

Старший стюард выпустил в его сторону струю сигарного дыма.

– Грисуолд, – простонал молодой человек, – я не шучу. Я этого не вынесу.

Ухмылка старшего стюарда исчезла.

– Вы это серьезно?

– Я умираю, говорю вам, – прошептал Кенуорти. – Некоторое время назад я попытался встать и упал навзничь. Это было, когда вы пытались сыграть со мной вашу идиотскую шутку…

– Чепуха. Я не разыгрывал никаких шуток.

Кенуорти перевернулся на спину и закрыл глаза.

– Грисуолд, – обратился он к потолку, – я признаю, что вы должны мне одну или две за то плавание в августе. Но не сейчас. Подождите, пока я смогу дать сдачи. То, что со мной сейчас происходит, похоже на самое свирепое похмелье, которое я когда-либо испытывал, только в десять раз хуже. – Внезапно молодой человек вспомнил о приличиях. – Прошу прощения, – добавил он, переворачиваясь на бок и открывая один глаз, уставившийся на Макса. – Э-э-э… могу я что-нибудь для вас сделать?

– Простите, что вмешиваюсь, – извинился Макс. – Я искал старшего стюарда. Он нужен капитану.

Грисуолд выпрямил спину.

– Я понадобился старине Мэтьюзу? – недоверчиво спросил он. – С чего бы это?

– Не знаю, но, похоже, дело довольно серьезное. Вы можете прийти прямо сейчас?

– Кому-то, должно быть, перерезали горло, – небрежно заметил старший стюард. – Хорошо! Я к вашим услугам.

Он встал, рассыпав пепел от сигары, потом замешкался.

– Послушайте-ка… – обратился он к Кенуорти. – Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, будто я отвлекаю пассажиров от приема пищи. Я могу показаться смешным, но, честное слово, не понимаю, о чем вы говорите. Я и не думал вас разыгрывать.

Кенуорти закрыл глаза.

– Убирайтесь, – сказал он со слабым злорадством. – Я проучил Уолсингема, а теперь проучу и вас. Убирайтесь и забудьте дорогу сюда. Я серьезно. Мне это не нравится.

– Да, но что, по-вашему, я мог сделать?

Кенуорти приоткрыл один глаз.

– Некоторые, – прошептал он, – могут подумать, что это забавно – подождать, пока старая лохань не начнет раскачиваться, как совсем недавно, и убедиться, что почти весь свет выключен, а я чувствую себя хуже некуда. Тогда некоторым могло бы показаться забавным надеть противогаз, внезапно распахнуть дверь и уставиться на меня в этаком виде.

Старший стюард моргнул:

– Противогаз?

– Противогаз. Га-а! – гаркнул Кенуорти, выставив пятки и затрещав всеми своими суставами, словно скелет. – Я никогда не видел ничего подобного с тех пор, как у меня приключилась белая горячка в Майами. Эта чертова тварь со свиным рылом стояла неподвижно, как смерть, таращилась на меня и не двигалась, когда я с ней заговорил.

– Вы серьезно?

– О черт возьми… Серьезно ли я? Убирайтесь.

– Старина, даю честное слово, я никогда…

– Послушайте… – дрожащим голосом произнес его собеседник. – Заказывая билет на этот адский корабль, я специально выбрал каюту как раз напротив туалетов. Теперь следите за моей мыслью. Примерно через минуту, – он вытянул длинную руку ладонью вверх, – я выбегу через эту дверь со скоростью триста восемьдесят пять миль в час. Швырните мой халат на кровать. И не стойте у меня на пути. Другими словами, если вы не понимаете намека, сжальтесь над предсмертной агонией сильного человека и занимайтесь своими делами.

– Но…

– Прочь!

– Извините, старина. Я пришлю к вам доктора.

– Если вы сделаете это, я запущу в него яичницей. Я хочу побыть один.

Жестом указав Максу следовать за ним, старший стюард выключил свет, вышел в коридор и закрыл за ними дверь.

– Он всегда такой, – признался старший стюард с извиняющимся видом, когда они шли по коридору. – Мы с Крукшенком раньше отлично проводили время, подшучивая над ним.

– Вы хотите сказать, он часто видит, как люди в противогазах открывают дверь и заглядывают к нему?

В прохладном пустынном коридоре повисла пауза.

Старший стюард нахмурился:

– Он, наверное, пытался мне отомстить. Вы когда-нибудь читали детективы?

– Часто.

Старший стюард усмехнулся:

– Я пошутил над ним по этому поводу в прошлом рейсе. Сказал: предположим, вы захотели бы кого-нибудь отравить. Что ж, сделайте это на борту лайнера. Подождите, пока у вашей жертвы не начнется морская болезнь. Затем дайте яд. Несчастному будет все хуже и хуже, а доктор станет лишь улыбаться и прописывать галеты, так что ничто не сможет предотвратить смерть. Ваш недруг умрет прежде, чем кто-либо заподозрит, что с ним что-то не так. Мистер Кенуорти позеленел, когда я сказал ему об этом.

Подобная изобретательность заставила Макса моргнуть. Внезапно Грисуолд одернул себя. Казалось, он осознал, что разговаривает с братом капитана «Эдвардика». Его смешок перешел в кашель.

– Я не хочу, чтобы вы подумали… – поспешно начал он.

– Все в порядке.

– И я совсем забыл. Чего хочет от меня капитан? Где он?

Беззаботное выражение исчезло с его лица, когда Макс все объяснил.

– Хорошо! – сказал он с деловитой прямотой. – У меня в кабинете есть чернильный валик для снятия отпечатков пальцев. Мы оттиснем «пальчики» на карточках, указывающие места в столовой. У фотографа есть аппарат, который подойдет для наших целей. Скажите старине-кэпу, что мы будем через пять минут. Извините меня.

И он загрохотал вниз по трапу, ведущему к его кабинету.

Макс остался стоять на открытом пространстве палубы В перед трапом. Витрины сувенирной лавки, расположенной у начала трапа, изливали желтый свет скрытых за стеклянными стенами огней, хотя она была давно заперта. Далее находилась судовая парикмахерская, тоже закрытая. Макс стоял и разглядывал ряды сувенирных изделий: зажигалок, кукол, ножей для разрезания бумаги и различных украшений.

Неожиданно кто-то тронул его сзади за плечо, что ему не слишком понравилось, напомнив о Кенуорти.

– Добрый вечер, – проговорил доктор Реджинальд Арчер. – Интересуетесь подарками? Для какой-нибудь дамы?

– Да.

– Надеюсь, я вас не напугал?

– Нет.

Доктор Арчер, очевидно, поднялся по трапу. Он был закутан в белый махровый халат. Редеющие волосы торчали влажными прядями, он вытирал их полотенцем. Его босые ноги были обуты в тапочки, но он добросовестно надел спасательный жилет.

– Только что искупался в бассейне, – объяснил доктор. – Он внизу, на палубе Е, вы с легкостью найдете его. Боже милостивый! Уже без четверти одиннадцать! Я пробыл там больше часа.

– Хорошо поплавали?

– Великолепно! – ответил доктор. Лицо с бровями песочного цвета излучало лукавое добродушие. Он продолжал растирать голову полотенцем. – Сначала немного мешала качка, но потом она успокоилась. Чувствую себя заново родившимся. Нет ничего лучше небольшой физической нагрузки. И нет ничего лучше душа, чтобы привести себя в порядок по-настоящему. Сегодня ночью я буду спать.

«Мне бы тоже этого хотелось, – подумал Макс. – Однако, боюсь, меня будет преследовать зрелище перерезанного горла».

– Больше никакого метания ножей?

– А? О! Нет, надеюсь, что нет. – Доктор Арчер сделал паузу и огляделся. – Послушайте! Это ведь палуба В, не так ли?

– Да.

– Тогда я забрался слишком высоко. Моя каюта на палубе С. Идиотский промах. Иногда я бываю очень рассеян. – Он широко зевнул и тут же извинился. – А, ладно. Пора ложиться спать. Неплохой денек. Увидимся завтра. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Тихие ночные шорохи слышались отовсюду, норовя завладеть лайнером, который сонно покачивался – вверх-вниз, вверх-вниз, – как колыбель. Море что-то тихо напевало, шепча слова неведомой песни. Рядом с Максом пошевелился, словно бы нехотя, незакрепленный стул. Макс развернулся и пошел по коридору вдоль правого борта в сторону кормы, к своей каюте.

За закрытой дверью каюты В-37 раздавались голоса, тихие и неразличимые. Там о чем-то спорили. Перепуганный стюард и еще более перепуганная стюардесса вышагивали взад-вперед возле двери, делая вид, будто не подслушивают.

«Что-то я устал, – подумал Макс. – Старший стюард и фотограф сейчас подойдут. Я сделал все, что мог, поэтому просто укроюсь на несколько минут в тишине и покое собственной чистой каюты, сяду и закрою глаза. Фрэнк простит мне эту небольшую слабость».

И он открыл дверь. Макс был неисправимым неряхой, но стараниями стюарда, которого он никогда не видел за работой, все вещи были аккуратно разложены. Койка, застеленная свежим хрустящим бельем, расстелена на ночь. Над умывальником горела тусклая лампочка. Присев на край койки, Макс снял с плеча спасательный жилет и прислонил трость к шкафу. Затем приложил руки к ноющей голове. Койка так и манила. Не будет большой беды, если он просто приляжет на минутку-другую, чтобы расслабиться. И Мэтьюз прилег… Через тридцать секунд он уже спал.

Глава седьмая

– Да вы, как я посмотрю, держитесь молодцом! – произнес чей-то голос.

Макс проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Мэтьюз резко выпрямился, туман в голове рассеялся. Невероятное чувство свежести и благополучия накрыло Макса с головой. Ему даже не верилось, что такое возможно.

В каюте было светло, но при постоянном затемнении это никак не указывало на время суток. У постели Макса стоял и сердито на него поглядывал Лэтроп.

– Вот, – продолжил Лэтроп, – раз уж мы за это взялись, напишите ваше имя в верхней части карточки. Затем мы воспользуемся чернильным валиком и нанесем на карточку отпечатки вашего левого и правого большого пальца. Брат не хотел вас будить, но, если из-за всей этой истории мне суждено лишиться сна, я позабочусь, чтобы кто-нибудь составил мне компанию.

– Который час?

– Два часа ночи.

– Два часа? Камень с души свалился… Я боялся, что все проспал…

– Так-то лучше, не правда ли? – осведомился Лэтроп с небезосновательной горечью. – Мы только что закончили в каютах напротив. Споры, споры и снова споры, нытье, нытье и нытье. Вы должны радоваться, что вас это не коснулось. Не хочу никого обидеть, но среди всех упрямцев, которых я когда-либо видел, пальма первенства принадлежит вашему брату и его судовому врачу.

– Вы сняли отпечатки у всех?

– Не знаю. Старший стюард и третий помощник ушли три часа назад с другим валиком – забрали лучший. С тех пор мы их не видели. Они, вероятно, видят уже третий сон. Им было приказано дактилоскопировать тех, кто еще не спит, а прочих до утра не беспокоить. Вот с экипажем придется помучиться. Правда, для него мы придумали оправдание: капитан, дескать, только что получил приказ адмиралтейства откатать пальчики у всех перед высадкой в Англии. Зная британскую бюрократическую волокиту, они должны легко это проглотить.

Макс присел на край койки.

Способность трезво мыслить и самообладание вернулись к нему, как будто он вышел из-под действия наркотика или лихорадки.

– Мы с капитаном и доктором, – продолжил Лэтроп, ловко снимая отпечатки больших пальцев левой и правой руки Макса, после того как тот надписал карточку, – занимались этой работой втроем. Спорили. Разглядывали оттиски. Дактилоскопировали друг друга. На это ушли часы.

– Послушайте… Я должен извиниться.

– За что?

– За то, что заснул или отключился – называйте как хотите. Не знаю, что со мной приключилось. Даже не хочу думать, что сказал бы об этом психиатр.

Лэтроп бросил на него проницательный взгляд из-под темных бровей, контрастировавших с седой шевелюрой. Пронумеровав карточку, он убрал ее в конверт, который сунул в карман. Затем он навинтил колпачок на авторучку, положил чернильный валик на подставку и сел в плетеное кресло.

– В чем дело? – тихо спросил он. – Почему вас это так беспокоит?

– В свое время мне выпало, – признался Макс, – несколько довольно сложных заданий. Я тестировал на глубине двухсот футов устройство Робертсона для эвакуации с подводной лодки – предположительно, неисправное. И я был последним, кто разговаривал с Грязнулей Штайнмецем как раз перед тем, как его застрелили федералы. Сейчас это кажется забавным. Но после того пожара…

Лэтроп кивнул:

– Понятно. А чего вы на самом деле боитесь?

– Пожара. Когда все взрывается. Это был, понимаете ли, пожар на химическом заводе.

– Пожар, и все взрывается… – повторил Лэтроп, не сводя глаз с ковра. – Забудьте об этом! – добавил он с неожиданной живостью, хлопнул руками по подлокотникам кресла и встал. – Что нам всем нужно, молодой человек, так это хорошенько выспаться. Завтра мне предстоит нелегкая работенка – снять семь-восемь сотен комплектов отпечатков пальцев. Но это лучше, чем некоторые вещи. Я бы, например, не хотел оказаться на месте человека, оставившего нам труп. Избави нас Бог от видений, какие его посещают! Что ж, всего вам доброго!

«Эдвардик» плыл дальше.

Тело из каюты В-37 убрали. Макс заглянул в забрызганную кровью раковину, прежде чем захлопнуть дверь, выходя вслед за Лэтропом. Вернувшись к себе, он зевнул, медленно разделся и накинул халат. Ему не терпелось принять теплый душ, чтобы уснуть по-настоящему. С этим намерением он открыл дверь собственной ванной и… столкнулся лицом к лицу с мисс Валери Четфорд.

Макс замер как вкопанный, и они уставились друг на друга.

Валери сидела на бортике ванны лицом к нему. Теперь она не казалась высокомерно-отчужденной. Возможно, потому, что выглядела измученной. Сведенные судорогой руки с трудом оторвались от края ванны, и она поднялась. Похоже, и ноги ее свело судорогой. На ней было серое вечернее платье и нитка жемчуга на шее. Белая меховая шубка и спасательный жилет неряшливой кучей валялись на полу. Серые глаза, того же цвета, что и платье, но сверкающие, как перлы, смотрели на него с гневным вызовом.

Как будто со стороны до него донесся собственный голос:

– Давно вы здесь?

– С десяти часов.

– С тех пор, как…

– А как я могла выбраться! – огрызнулась девица, растирая затекшие запястья. – Ведь меня могли увидеть! Перед дверью вашей каюты все время кто-то крутился.

– Вы просидели в моей ванной четыре часа?

– Да. А теперь, пожалуйста, отойдите и выпустите меня из этого ужасного места!

Макс покатился со смеху, хотя это и было не по-рыцарски. Она выглядела такой свирепо-презрительной, что Мэтьюз ничего не мог с собой поделать. Кроме того, из-за негнущихся ног девица переваливалась при ходьбе с боку на бок, как утка. Он поднял с полу шубку и спасательный жилет, когда Валери проходила мимо него, задрав подбородок.

– Но что вам понадобилось в моей ванной? Разве вы не могли…

– Ах, оставьте, пожалуйста! Не будьте таким занудой.

– Я только собирался сказать, – продолжил Макс, проворачивая нож в ране, – что вы могли уйти, когда вам заблагорассудится, разве не так?

– Нет.

– Извините. Что ж, у вас усталый вид. Могу я предложить вам… э-э-э… более удобное сиденье?

– Спасибо. Я задержусь на минутку, если позволите.

Он не мог не восхититься небрежным хладнокровием, с которым она приняла его приглашение. Она даже стала менее надменной. Рассмотрев ее вблизи, Макс признал, что, возможно, лицо ее не назовешь бесцветным. Скорее, тон его был очень нежным, молочно-белым – или, если хотите, эфирным, неземным. Благодаря коротким завиткам блестящих каштановых волос, зачесанных назад со лба, она выглядела моложе своих двадцати двух или двадцати трех лет. Валери была определенно хорошенькой, – оживляясь, она даже могла казаться привлекательной.

Мисс Четфорд неожиданно заговорила:

– Капитан корабля всемогущ в море, не так ли?

– Прошу прощения?

– Капитан может делать все, что ему заблагорассудится. Я имею в виду, даже если бы он приказал кого-то протащить под килем – или что там еще делают суровые морские волки? – подчиненным пришлось бы выполнить его распоряжение?

– Думаю, вы путаете капитана Мэтьюза с капитаном Блаем, который командовал «Баунти»[8]. Но продолжайте.

– Мне сообщили, – сказала мисс Четфорд, – что вы брат капитана.

«Ого, юная леди, – подумал Макс, – да вы почти лебезите. Вам что-то понадобилось от меня. И до чего же приятно сознавать, что вы ничего не получите».

Кроме того, мысль о том, что старина Фрэнк может распорядиться протянуть кого-то под килем, изрядно позабавила Макса.

– От кого вы это узнали?

– От мистера… мистера Лэтропа. Думаю, так оно и было. Человека, который разговаривал с вами здесь несколько минут назад. Значит, вы, должно быть, имеете на него большое влияние, не так ли?

– На Лэтропа?

– Пожалуйста, не стройте из себя болвана, – скривилась мисс Четфорд. – На вашего брата, конечно.

– Примерно такое же, как на лорд-канцлера[9].

– Не увиливайте, – сурово срезала его мисс Четфорд. – Я знаю, что эта миссис – как ее там? – была убита в каюте напротив. Я знаю, что вы обнаружили ее тело. Я знаю, что вы послали за капитаном, и он спустился, и вы нашли пузырек чернил в ее сумочке.

– Откуда вы это знаете?

Мисс Четфорд пожала плечами:

– Я наблюдала. И слушала. На самом деле я спустилась, чтобы поговорить с миссис Зия-Бей. Примерно без десяти десять. Но я услышала, как она разговаривает с каким-то мужчиной в своей каюте, а потому проскользнула сюда, чтобы подождать, пока он уйдет. Через некоторое время он действительно ушел.

– Вы видели, как уходил убийца?!

– Нет, я его не видела. Дверь была закрыта. Но я слышала его. Через минуту я приоткрыла дверь вашей каюты, чтобы выйти, но тут появились вы. Вы заглянули в ее каюту, и я разглядела то же, что и вы. Я попыталась сбежать, когда вы послали стюарда за капитаном. Но как только я выскользнула в коридор, в нем показалась стюардесса. Так что мне пришлось вернуться обратно. Из-за всех этих людей у меня не было ни малейшей возможности сбежать. Мне даже пришлось оставаться в ванной, пока вы спали, так как люди все время крутились у самой вашей каюты.

Стоя напротив нее, Макс изучал девицу.

– Вы знали миссис Зия-Бей?

– Нет. Никогда в жизни с ней не разговаривала.

– Тогда зачем вы хотели ее видеть? И есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно личности убийцы? И почему она таскала с собой в сумочке пузырек чернил?

– Никаких чернил она с собой в сумочке не носила, – ответила Валери Четфорд после некоторой заминки.

– Прошу прощения, они у нее были. Мы нашли бутылочку.

– Перестаньте переворачивать мои слова! Я хотела сказать, что изначально чернил у нее в сумочке не было. Она носила с собой большой толстый конверт, набитый письмами, бумагами или чем-то в том же роде. Из-за этого бока сумочки оттопыривались. Убийца забрал конверт, заменив его пузырьком с чернилами.

– Но зачем, черт возьми?

– Не знаю. Но я уверена, что именно это и произошло. Потому как раз мне и потребовалась ваша помощь.

– Помощь?

– Да. Видите ли, в сумочке было не все. Она также оставила большой конверт у старшего стюарда. Вы понимаете, что я имею в виду, не так ли? Если у вас есть какие-либо ценные вещи, вы кладете их в конверт, выданный старшим стюардом, запечатываете, пишете на нем свое имя, и старший стюард убирает конверт в свой сейф до конца плавания. Я уверена, что она оставила конверт у старшего стюарда в первый же день, сразу по отплытии.

– Ну?

– Что ж, если капитан разрешит – а слово капитана, закон, не так ли? – вы сможете забрать этот конверт у старшего стюарда и отдать мне.

Снова воцарилось молчание.

Спокойная дерзость просьбы ошеломляла настолько, что вызвала даже своеобразное восхищение. Макс некоторое время ничего не отвечал. Прикрыв глаза от бьющего в них яркого света, он снова обратил изучающий взгляд на самоуверенную девицу.

– Ни словом о вас не упомянув, конечно? – предположил он язвительно.

– Да.

– И умолчав о том, что вы делали здесь сегодня вечером?

– Именно так.

– И не потребовав от вас каких-либо объяснений?

– Я не могу их вам предоставить! Я ничего не могу объяснить. Но вы ведь меня понимаете? Вы ведь доверитесь мне?

Макс покачал головой:

– Честно говоря, нет. Я сталкивался с подобными вещами в книгах и фильмах, но, клянусь всеми богами, никогда не представлял, что они могут произойти в реальной жизни. Вы всерьез воображаете, будто вам – или любой другой женщине – подобное может сойти с рук? Вы думаете, будто вольны рассказать все, что считаете позволительным, но умолчать о главном – о своих целях? Выставить себя мученицей и заявить, будто убеждены, что отыщется простофиля, который вам поверит? Нет, черт возьми, вам никто не поверит. Я не поверю. Кроме того, уже слишком поздно кого-то будить этой ночью. Но завтра утром я переговорю с Фрэнком, и вы сможете побеседовать с ним. Остальное не в моей компетенции.

Волны плескались о борт корабля – неспешно, сонно, с шипением. Их звук усиливался в тишине раннего утра, и свет ламп, казалось, становился все ярче.

Валери Четфорд откинулась на спинку стула. У нее были длинные ресницы, тени от которых путешествовали по щекам, когда веки приходили в движение. Серое платье поднималось и опускалось на груди от учащенного дыхания. Едва разжимая, как и раньше, губы, девушка произнесла:

– Итак, вы собираетесь все рассказать капитану?

– Естественно.

– Если вы это сделаете, знайте: я буду все отрицать.

– Очень хорошо.

– Я скажу, что меня здесь вообще никогда не было.

– Как вам будет угодно.

– Почему, – спросила она, – вы на меня взъелись? Взъелись, не отрицайте. Когда сегодня вечером я застала вас полупьяным в длинной галерее с этой шлюхой на коленях…

– Мисс Четфорд, уже поздно. В любом случае зачем говорить о ней в таком тоне? Она мне очень нравилась. Она стоила десяти таких…

– Как я?

– Таких, как любой другой на борту этого корабля.

– Осмелюсь предположить, это ваше личное мнение. Я заметила, что вы галантны только с теми женщинами, с которыми, по вашему мнению, нет необходимости церемониться, – съязвила Валери и встала. С решительным видом она надела свою белую меховую шубку и перекинула завязки спасательного жилета через руку. – И в любом случае, – добавила она уже от двери, – будь я зрелым мужчиной, мне было бы стыдно признаться, что я боюсь огня. Знаете, я слышала ваш разговор с мистером Лэтропом. Спокойной ночи, мистер Макс Мэтьюз!

Сделав этот ядовитый выпад, мисс Четфорд вышла, и хотя порог она перешагнула с достоинством, эффектный финал был подпорчен вызывающе громким хлопком двери, звук которого, верно, донесся до верхней палубы.

Макс лег спать, но даже во сне обращался к ней с гневной отповедью.

Воскресным утром двадцать первого января он проснулся, чтобы позавтракать и прогуляться по палубе. Досаждавшие ему воспоминания о Валери Четфорд были вытеснены мыслью о том, что на судне сейчас вовсю снимают отпечатки пальцев. Весть об этом, наверное, уже гуляла по всему лайнеру. В кают-компании не было никого, кроме доктора Арчера, который приветливо кивнул, направляясь к выходу, но не остановился, чтобы заговорить.

Традиционный для британского воскресенья запрет на зрелища и игры соблюдался даже в море. Из уважения к нему до обеда стюарды убирали доску для метания дротиков и теннисные столы.

Макс вышел на палубу. Утро выдалось очень холодным, но не особо ветреным, бледное солнце сияло над свинцовым морем. «Эдвардик» шел теперь зигзагообразным курсом: далеко за кормой можно было проследить зубчатый узор по белой пене кильватерного следа, пока тот не исчезал в черной воде. Капитан распорядился выставить дозорных вдоль поручней шлюпочной палубы, а также послать впередсмотрящего в «воронье гнездо»[10]. Но после нескольких обходов палубы В Макс не встретил никого из пассажиров, кроме Джорджа Э. Хупера, дремавшего под пледом в уютном шезлонге.

И он не видел брата до начала воскресной службы в салоне, начавшейся в одиннадцать часов.

Ее проводил сам коммандер Мэтьюз. Он походил на пуританина давних времен и Библию держал как-то неуклюже. Капитан прочитал двадцать третий псалом (и сделал это, подумалось Максу, даже недурно – для старины Фрэнка). Небольшой оркестр сыграл два гимна. Молитв не читали. Присутствовали только доктор Арчер, Хупер, Макс и Валери Четфорд – которая не смотрела в его сторону.

Когда служба закончилась, Макс отвел коммандера в сторону:

– Ну? Как дела? У нас есть отпечатки пальцев?

– Тсс! – шикнул капитан, быстро оглянувшись. Этим утром он казался задумчивым. – Я видел старшего стюарда мельком. Прошлой ночью сняли отпечатки пальцев у Хупера и француза. И конечно, у вас с Лэтропом. Сегодня утром их снимут с доктора Арчера, мисс Четфорд и молодого Кенуорти. А кроме того, пришел черед членов команды.

– Сколько времени пройдет, прежде чем мы получим их все?

– Не надо спешить, – осадил брата коммандер с досадной снисходительностью человека, терпеливого по натуре. – Мы поймаем эту свинью. Ты же знаешь, он никуда не уйдет.

– Да, но сколько времени утечет, прежде чем мы узнаем, кто он такой?

– Лэтроп говорит, это может занять… целый день. Просто остынь и веди себя тихо. Я сообщу тебе, как только мы что-нибудь узнаем.

Лишь полчаса спустя Макс вспомнил, что ничего не рассказал брату о Валери Четфорд. Не важно, это могло подождать. Если отпечатки пальцев помогут найти убийцу, сведения, которыми она, возможно, располагает (если только не лжет, как он подозревал), добавят мало подробностей.

Обед – и по-прежнему ни слова.

Доктор Арчер, капитан Бенуа, Хупер и Макс отправились обедать одни. Разговор за капитанским столом был вялым. В основном он касался новостей, поступивших по радио и вывешенных на доске объявлений, перспектив конвоирования «Эдвардика» кораблями охранения и вероятного порта назначения. Доктор Арчер предположил, что это будет Саутгемптон. Хупер склонялся к Ливерпулю. Прислуживавший за столом стюард, когда спросили его мнение, уверенно предсказал Глазго.

Чай – и по-прежнему ни слова.

Макс сгорал от нетерпения. Он обыскал весь корабль, однако не встретил ни Лэтропа, ни старшего стюарда. Каюта С-42, где, как он выяснил, разместился Лэтроп, пустовала. Дверь офиса старшего стюарда оставалась закрытой, и неоднократный стук в соседнюю дверь ни к чему не привел.

На закате ветер посвежел. Слоняясь по курительной, Макс обнаружил в одном из углов экземпляр «Унесенных ветром», на форзаце которого резиновым штампом было оттиснуто внушительное «Пьер Мари Селестен Бенуа». Мэтьюз не смог найти библиотекаря (чего и следовало ожидать) и взять какую-нибудь книгу из шкафов длинной галереи. Поэтому он сел и попытался читать «Унесенных ветром», но это не смогло его развлечь. Отчаявшись, он вышел на палубу. Именно здесь, в тусклом красноватом сиянии фонарей, его и нашел старший стюард.

– Я искал вас, – сказал мистер Грисуолд, прочищая горло. – Крукшенк только что поднялся на мостик за стариной-кэпом. Спуститесь ко мне.

– Что-то прояснилось?

– О да. У нас все получилось.

Макс почувствовал, как под толстым пальто у него по коже побежали мурашки. Возможно, виной было его воображение, но ему показалось, что лицо Грисуолда, освещенное фонарями, имело землистый оттенок – по-видимому, от нервов.

– Ну? Кто ее убил?

– Пойдемте, – с нажимом произнес старший стюард.

Офис на палубе С, дверь которого Грисуолду пришлось отпереть, был залит ярким светом и окутан клубами сигаретного дыма. Лэтроп, обливаясь потом в этой душной атмосфере, сидел в рубашке без рукавов за столом у стены. Увеличенные фотографии – гигантские отпечатки больших пальцев, густо-черные, с пронумерованными папиллярными линиями – лежали перед ним. Рядом валялось увеличительное стекло размером почти с блюдце. У локтя юриста высилась пачка заметок. Позади него клерк старшего стюарда укладывал самодельные картонные папки на крышку сейфа.

– Входите, коммандер, – пригласил Лэтроп, откидываясь на скрипнувшую спинку вращающегося кресла, когда дверь снова открылась и на пороге показался капитан.

Тот протиснулся мимо Макса в помещение офиса:

– Крукшенк говорит…

– Да, – отозвался Лэтроп, потерев костяшками пальцев запавшие глаза и широко разведя руками. – Вы хотите знать, чьи это отпечатки пальцев. Так вот, могу сказать вам коротко и ясно: не знаю. – И вслед за этим он добавил: – Найденные в каюте убитой отпечатки пальцев не принадлежат никому из находящихся на борту судна.

Глава восьмая

После этого категоричного заявления заговорили сразу четверо, но коммандер Мэтьюз заставил их замолчать:

– Это шутка?

– Нет-нет-нет, – простонал Лэтроп. – Я не для того наполовину ослеп, чтобы шутить. – Он снова зажмурился. – И Грисуолд тоже. Вы можете сейчас же забрать у меня все оттиски. У нас здесь, – он потряс листками с увеличенными изображениями папиллярных узоров, – отпечатки большого пальца левой и правой руки, найденные на теле. А здесь, – Лэтроп указал на самодельные папки, – отпечатки большого пальца левой и правой руки всех живых душ до единой, плывущих на этом корабле. И среди этих отпечатков – ни одного, который совпадал бы с исходными образцами.

– Чистая правда, сэр, – мрачно подтвердил старший стюард.

– Но это невозможно!

– Вы говорите это мне? – изумился Лэтроп. – Тем не менее так оно и есть.

– Тут какая-то ошибка…

– Никакой ошибки, сэр, – возразил старший стюард. – Мы с мистером Лэтропом проверили все по два раза. Ошибки быть не может. Позвольте вас заверить, мало есть такого, чего я не знал бы о дактилоскопии. Это часть моей работы.

Коммандер Мэтьюз плечом вперед протиснулся вглубь белоснежного офиса, прислонился спиной к сейфу и, расставив ноги, скрестил руки на груди.

– Это дело нужно обмозговать, – заявил он столь властно, что несколько секунд никто не смел ни словом, ни жестом помешать его сосредоточенным размышлениям. – Отпечатки… – изрек вскоре капитан, сопровождая свой вердикт суровым взглядом из-под косматых бровей и козырька форменной фуражки, – отпечатки, должно быть, подделаны.

– Нет, – возразил Лэтроп.

– Это невозможно, сэр, – поддержал старший стюард.

– Почему нет? Скажите мне! Неужели для этого нельзя воспользоваться резиновым штемпелем или еще какой-нибудь штукой… – Коммандер снова задумался. – Погодите-ка! Разве один из пассажиров не владеет компанией, изготовляющей резиновые штампы?

Лэтроп остановил его:

– Только вчера вечером – вот ведь какая странность! – ваш брат пытал меня насчет поддельных отпечатков пальцев. – Он подмигнул Максу. – Как раз перед тем, как мы с Грисуолдом приступили к работе. Так вот, я готов поклясться, что эти отпечатки, – он постучал по увеличенному изображению, – не поддельные. Но мы должны были всё перепроверить. К счастью, на борту нашлись люди, вполне для этого подходящие. Помощник судового врача – как вы его назвали? Бэнкс? – квалифицированный химик, и мы попросили его провести химический анализ.

– Химический анализ? – недоуменно вздернул брови коммандер Мэтьюз. – О чем вы? Что он мог подвергнуть анализу? Фотографии «пальчиков»?

– Разумеется, нет. Кровавые отпечатки, оставленные убийцей на теле жертвы, – возразил Лэтроп. – Это исследование позволяет вынести окончательное, неоспоримое заключение, коммандер. Еще ни одному фальсификатору не удалось обеспечить присутствие в поддельных отпечатках потожировых выделений, которые неизбежно оставляют человеческие пальцы. – Он сделал эффектную паузу, а затем продолжил: – Несколько часов назад результат был получен. Отпечатки двух больших пальцев никоим образом не подделаны. Они оставлены человеческими пальцами. Можете считать это установленным фактом.

Некоторое время никто не решался заговорить. Клубы табачного дыма в конторе старшего стюарда сгустились, но никому и в голову не пришло включить вентилятор.

– Это нужно обдумать, – произнес капитан, покачивая головой. – Это нужно обдумать.

– Коммандер, – нерешительно вмешался Лэтроп, – я не хочу заострять на этом внимание, но уверены ли вы, что на борту нет «зайца»? Подождите! Я имею в виду не того, чей безбилетный статус вполне официален, то есть девятого пассажира, которого, как всем известно, вы разместили в каюте на шлюпочной палубе. У нас есть его отпечатки, к нему никаких претензий. Уличающие следы оставлены не им.

Макс живо обернулся к брату. Значит, это все-таки правда! На судне есть девятый пассажир, которого Фрэнк тщательно скрывает от посторонних глаз. Но почему? И кто этот девятый?

– Я хочу сказать, – продолжил Лэтроп, – что, возможно, на судне прячется человек, о котором никто из нас ничего не знает. Это единственное объяснение. Вы уверены, что на борту нет безбилетника?

– Совершенно уверен, – ответил капитан.

Тон, которым произнес это Фрэнк Мэтьюз, не оставлял сомнений, что он действительно в этом уверен.

– Тогда, сэр, остается предположить, что произошло невозможное! – воскликнул старший стюард. – Нечто, не поддающееся объяснению.

Но не таков был коммандер Мэтьюз, чтобы давать спуску подчиненным. Вот и теперь он отрубил:

– Я не потерплю подобных разговоров, мистер Грисуолд. Убийство действительно произошло. И следовательно, оно имеет рациональное объяснение. И я вижу только одну возможность: либо вы, либо кто-то другой перепутали карточки или ошиблись. Извините, мистер Грисуолд, но, боюсь, вам придется снимать отпечатки пальцев заново.

Лэтроп издал вопль отчаяния, но старший стюард просто кивнул. Теперь он ни капли не походил на добродушного шутника с двойным подбородком и сонными глазами, который накануне вечером потешался над страдающим морской болезнью Джеромом Кенуорти.

– Слушаюсь, сэр. Но я уверен, что ошибки не было, в той же мере, в какой вы убеждены, что на борту нет безбилетного пассажира.

Коммандер Мэтьюз задумался.

– И нет никаких шансов на то, что вас кто-нибудь обманул? Никакой путаницы с карточками? Никаких неправильно снятых отпечатков пальцев?

– Нет.

– Уверены?

– Мы с Крукшенком, – ответил старший стюард, – сами сняли все отпечатки, за исключением четырех комплектов: ваших собственных, сэр, мистера Лэтропа, судового врача и мистера Макса Мэтьюза. Притом и Крукшенк, и я можем засвидетельствовать, что никто из дактилоскопированных не пытался плутовать. А что насчет мистера Лэтропа? Может ли он утверждать то же самое о тех, чьи «пальчики» откатывал?

– Определенно, – поклялся Лэтроп. – И вы могли бы добавить, Грисуолд, что я снял отпечатки у вас и Крукшенка, а вы – у меня. Для перекрестной проверки.

– Так и было, сэр.

Последовало долгое молчание.

Старший стюард коснулся кнопки вентилятора. Лопасти медленно завертелись, а затем, набрав скорость, разразились яростным жужжанием, в котором слышались сардонические нотки. Поднявшийся сквозняк выдул пепел из нескольких пепельниц, но никто этого даже не заметил.

– И чтобы отмести последние сомнения, сэр, – добавил старший стюард не без ехидства, – замечу: кровавые отпечатки не могли быть оставлены пальцами убитой. Хотя это выглядело крайне маловероятным ввиду расположения следов, мы все же решили подстраховаться и убедились, что так оно и есть.

Коммандер Мэтьюз, сохранявший ту же решительную позу со скрещенными на груди руками, отчеканил:

– Позвольте внести полную ясность. Как я понимаю, налицо три факта.

Первый: отпечатки пальцев, обнаруженные на месте преступления, не подделаны при помощи каких-либо приспособлений. Они оставлены руками живого человека.

Второй: на борту нет ни явного, ни тайного безбилетника, чьими отпечатками мы не располагаем.

Третий: путаница или ошибки при снятии и сличении отпечатков исключаются. Иными словами, каждый оставил свои отпечатки пальцев на подписанной его именем карточке, не пытаясь хитрить, и каждая карточка была добросовестно и аккуратно сопоставлена с фотографией оригинальных отпечатков.

Все сказанное верно?[11]

– Да, – согласился Лэтроп.

Коммандер Мэтьюз выпрямился. Он снял фуражку, оставившую красноватую полосу у него на лбу. Достав носовой платок, капитан вытер лоб и провел платком по жестким черным волосам.

– Но черт возьми, – вскричал он, – кто-то же оставил эти отпечатки!

– Очевидно, нет.

– Вы же не думаете, что эту женщину убило привидение?

– Я не знаю, – пробормотал Лэтроп.

Коммандер Мэтьюз снова надел фуражку.

– Это дело об убийстве, – произнес он. – И нам всем предстоит стать детективами. Забавно. Что ж, давайте забудем про отпечатки больших пальцев и попытаемся отыскать другие улики.

Старший стюард нашелся первым:

– Прошлой ночью произошла одна забавная вещь, сэр. С тем французом.

Все разом уставились на него.

– С капитаном Бенуа?

– Да, сэр. Мы с Крукшенком начали обход чуть позже одиннадцати. Как вы помните, нам было приказано дактилоскопировать всех пассажиров, которые еще не спят. Ну, француз не спал. Его поселили в семьдесят первой каюте на палубе В, по правому борту. И, просунув голову в его каюту, я подумал: черт возьми, мы его поймали! Более виноватой физиономии я в жизни не видел.

Общий интерес усилился.

– Он сидел перед койкой, как сидят перед столом. На койке были разложены четыре или пять резиновых штампов и подушечка для чернил.

– Опять резиновые штампы! – простонал Лэтроп.

– Оказывается, он оттискивал свой адрес на больших листах бумаги. Француз совсем не говорит по-английски – во всяком случае, знает не больше пары слов. А я не очень хорошо говорю по-французски. Крукшенк утверждает, будто говорит, но в основном не заходит дальше «Ah, oui»[12], произнесенного с умным видом. Так что я не слишком полагаюсь на его перевод нашего разговора. Крукшенк сказал: «Monsieur, nous voulons votre print de pouce»[13], что, похоже, не слишком прояснило положение вещей для бедного малого. Он выпалил в ответ около пятидесяти фраз, очень взволнованный, и Крукшенк выдал свое коронное: «Ah, oui». Когда наконец француз, казалось, скумекал, чего мы добиваемся, он вспотел, подкрутил усы и стал похожим на смерть. Уступая нашим настояниям, он протянул руку и собрался приложить большой палец к чернильной подушечке – своей собственной, – чтобы сделать оттиск.

Конечно, не было никакой веской причины, не позволявшей ему воспользоваться собственной чернильной подушечкой. Чернила, они чернила и есть, как на них ни посмотри. Но мы были настолько подозрительны, что не позволили ему этого сделать. Я был почти уверен, что мы вот-вот изобличим преступника. Крукшенк сграбастал его запястье и сказал: «Non, non, monsieur, il faut se servir de notre roller»[14]. Итак, мы сцапали его запястья и получили хорошие аккуратные отпечатки с помощью валика. Все это время парень болтал без умолку, а Крукшенк знай себе твердил: «Ah, oui», чем вроде как ставил француза в тупик. Когда мы уходили, он проводил нас каким-то странным взглядом – я даже не знаю, как его описать…

– Виноватым? – предположил Лэтроп.

Старший стюард почесал в затылке:

– Н-нет. Не виноватым. Как уже сказал, я не способен его описать – и пусть меня повесят, если это не так! Я спросил у Крукшенка, чтó болтал француз, но Крукшенк толком ничего не понял. Мы отправились к фотографу. Я сказал: «Тедди, обработай-ка эти снимки поскорее. Думаю, мы застукали того, кто нам нужен». Фотограф так и сделал. Однако, – угрюмо добавил старший стюард, – кровавые отпечатки больших пальцев – ну, вы понимаете, о чем я, сэр, – принадлежали не Бенуа. Бог знает, кто их там оставил, но только не француз. Он тут ни при чем.

Тишина, повисшая в офисе, тяготила.

– Это нам ничем не поможет, мистер Грисуолд, – произнес капитан с некоторым раздражением.

– Понимаю, сэр. И все-таки почудилось мне в этом что-то странное. Чего он добивался, зачем такого дурака валял?

– Возможно, это стоит выяснить. Макс, помнится, ты неплохо говорил по-французски?

– Сносно.

– Тогда поручим это тебе, – решил коммандер. – Больше ничего, мистер Грисуолд?

– Нет, сэр. Все остальные не артачились, кроткие, как агнцы Божьи. – Старший стюард снова заколебался. – Хотелось бы уточнить одну-две вещи, если позволите. Какими уликами вы располагаете? Не случилось ли поблизости свидетелей? Стюард или стюардесса что-нибудь видели?

Коммандер Мэтьюз покачал головой:

– Ничего особенного. По крайней мере, так они утверждают. – Он взглянул на Лэтропа. – Но есть кое-что заслуживающее внимания. Может, хоть это как-то нам поможет… По словам стюардессы, миссис Зия-Бей носила в сумочке не пузырек с чернилами, а конверт, набитый письмами или бумагами. Стюардесса утверждает, что видела его однажды, когда миссис Зия-Бей одевалась. О, и еще кое-что! Пузырька с чернилами не было в багаже леди. Стюардесса помогала ей распаковывать чемоданы и видела, что там лежит.

– Чернила! – воскликнул старший стюард. – Чернила! Не значит ли это, сэр, что убийца намеренно взял с собой в каюту пузырек с чернилами?

– Похоже на то.

– И заменил им конверт?

– Очевидно.

– Но почему, – не надеясь на ответ, спросил старший стюард, – именно чернила?

– Что касается меня, – проворчал Лэтроп, поправляя галстук и намереваясь надеть пальто, – я сейчас интересуюсь исключительно едой. Но если вы спросите моего мнения, то я отвечу: все это дело какое-то дурацкое. В духе дешевых детективных книжонок про Ника Картера[15]. Сначала обнаруживается кровавый след большого пальца, теперь – пачка бумаг. Не хватает лишь шприца с ядом, которым индейцы смазывали наконечники стрел… Так, вспомнилось. Попросите лучше судового врача произвести вскрытие. То, что медики называют post mortem. Да, я знаю, все вроде бы очевидно: жертве перерезали горло! Но именно подобные, лежащие на поверхности обстоятельства иногда играют злую шутку с участниками судебных процессов, если не принять все меры предосторожности. Как юрист, я должен вас предупредить. Располагает ли кто-нибудь еще полезной информацией?

– Я располагаю, – ответил Макс и поведал о приключениях мисс Валери Четфорд.

– Бог ты мой! – присвистнул Лэтроп. – А вы, однако, умеете обходиться с женщинами, верно?

– Рад сообщить, что к мисс Четфорд это не относится.

На лице капитана отразились тяжелые сомнения и нерешительность.

– Такая малышка? – произнес он, очевидно имея в виду субтильность Валери Четфорд. – Ты же не думаешь, что она могла… – И он провел ребром ладони поперек горла.

– Не знаю, – признался Макс. – Может, да, а может, и нет! Во всяком случае, следов крови на ней не было – это я заметил. А убийца, сдается мне, должен был изрядно выпачкаться.

– Погодите! – раздраженно вмешался Лэтроп. – Надеюсь, мы так не дойдем до утверждения, будто убийца был наг, благодаря чему на его одежду не попало ни капли крови? Как было в деле Курвуазье, Борден или Уоллес[16], – перечислил он, загибая пальцы. – В каждом из этих случаев высказывалось подобное предположение. И в каждом не было найдено никаких улик, подтверждающих причастность подозреваемых к убийству. Похоже, это доказывает, что далеко не всегда убийца бывает перепачкан кровью, как ожидают.

– Мистер Мэтьюз вовсе не утверждал, что мисс Четфорд была голой, – возразил старший стюард, но тут же взгляд его мечтательно замаслился. – Хотя, бог мой… Вот это было бы зрелище, а?..

– Мистер Грисуолд!

– Извините, сэр. Хотя, – игнорируя хмурый взгляд капитана, продолжил старший стюард с тем же мечтательным выражением, – помните, как югославская графиня забрела нагишом в салон, когда священник служил шестичасовую мессу? Не то чтобы я думал, будто мисс Четфорд способна на такое…

– Мистер Грисуолд! – повторил капитан, и в его голосе послышались приглушенные громовые раскаты. – Довольно! Вопрос не в том, во что был одет убийца. Вопрос в том, как, черт возьми, отпечатки больших пальцев, настоящие, реальные отпечатки больших пальцев, были оставлены на месте преступления призраком! Кем-то, кого вообще нет на борту лайнера! Кем-то… – Подняв для пущей выразительности свои большие пальцы, коммандер опустил руки и взмахом отмел допущение. – Я в такое не верю! – добавил он. – Это невозможно. Но что нам теперь делать?

– Я знаю, что сделал бы, будь я на вашем месте, – отозвался Лэтроп.

– Ну и?..

– Я передал бы это дело в руки сэра Генри Мерривейла, – продолжил Лэтроп. – Я никогда с ним не встречался, но слышал, что он настоящий мастер распутывать подобные истории.

Макс изумленно воззрился на безмятежного Лэтропа.

– Сэр Генри Мерривейл? – вскричал Макс, чувствуя, что мир сходит с ума. – Я познакомился с ним семь или восемь лет назад, когда работал на Флит-стрит[17]. Но он в двух тысячах миль отсюда! Он…

– Нет, вы заблуждаетесь, – возразил Лэтроп. – Он наверху, на шлюпочной палубе, в каюте рядом с капитанской.

– Старина Г. М. на борту этого судна?

Лэтроп выглядел удивленным.

– Разве брат не сказал вам? Вижу, что нет. Мерривейл и есть тот девятый пассажир. Не знаю, почему этот факт так усердно замалчивают, к чему вся эта таинственность, но капитану пришлось предъявить сэра Генри, когда речь зашла о снятии отпечатков пальцев у всех на борту.

– Старина Г. М.! Боже милостивый, он как раз тот, кто нам нужен! Где он сейчас?

Коммандер Мэтьюз взглянул на часы:

– Приближается время обеда. В данный момент, полагаю, он в парикмахерской, бреется. Я сказал ему, что к этому времени большинство пассажиров отправится в кают-компанию. – Капитан позволил себе безрадостную усмешку. – Так ты говоришь, что довольно хорошо с ним знаком, Макс?

– Он выставлял меня из своего кабинета не реже двух раз в неделю.

– Тогда поднимись и поприветствуй его. Он меня не слушается. Самый упрямый мерзавец, с которым я когда-либо сталкивался, – заявил коммандер Мэтьюз, качая головой. – Расскажи ему о случившемся. И посмотрим, что из этого выйдет. Будет небезынтересно узнать его мнение.

Глава девятая

– Послушайте, любезный, – раздался раздраженный голос. – Гори все огнем, но мне это надоело. Я знаю, что лыс, как Юлий Цезарь. И мне не требуются никакие, черт их побери, средства для отращивания волос! Я хочу побриться. По-брить-ся, побриться! Это все, чего я хочу. Ради всего святого, оставьте себе ваши сомнительные снадобья и займитесь бритьем!

– Но средство-то прямо замечательное, сэр, – не унимался искуситель. – После него и на бильярдных шарах усы отрастают. Знали бы вы, как оно помогло моему дяде, моему родному дяде, заметьте, сэр!

Макс выглянул из-за двери парикмахерской.

Взгляду его открылось впечатляющее зрелище. Корпулентная туша Г. М., в котором было две сотни фунтов чистого веса, размещалась в кресле под таким углом, что, казалось, того и гляди сверзится на пол при очередном крене корабельного корпуса. Укутавшая его простыня доходила до подбородка и почти полностью покрывала кресло. На виду оставалась только голова. Лицо Г. М. выражало какую-то страдальческую злобу. Обездвиженный и беспомощный Г. М. уставил в потолок взгляд негодующей жертвы.

Парикмахер, аккуратный человечек в белой куртке, правил бритву длинными, любовными движениями Суини Тодда[18].

– Имейте в виду, сэр, он был таким же лысым, как и вы, позвольте вам заметить. Да куда там, он был совершенно лысый! В конце концов, у вас тут еще осталось немного волос, – заявил парикмахер, оттягивая ухо Г. М. и заглядывая за него. – Так вот, он сказал мне: «Джек, где ты взял это замечательное средство? Оно творит чудеса». И я ответил: «Рад это слышать, дядя Уильям. Оно оказалось действенным?» – «Действенным? – переспросил он. – Говорю тебе, Джек, без обиняков: через двадцать четыре часа после первого нанесения волосы поперли, как в фильме о природе, где цветок вырастает и распускается за одну ночь. Причем волосы черные как смоль! А мне ведь шестьдесят два, если не больше». Позвольте спросить, сэр, а сколько лет вам?

– Послушай-ка, сынок! Мне не нужно никаких средств для отращивания волос! У меня есть…

– Как вам будет угодно, сэр… Дело ваше, – вздохнул парикмахер, отложив бритву и нажав ногой на педаль, опустившую спинку кресла еще ниже, так что клиент издал тревожный вопль. – А могу ли я предложить вам красивый накладной нос?

– К черту накладной нос! – взревел Г. М. – В чем дело, сынок? Уж не собираешься ли ты отрезать мой собственный? И черт тебя побери, будь осторожен с горячим компрессом. У меня чувствительная кожа. Ей-ей!

– Ни боже мой, сэр! – оскорбился парикмахер. – Я не причиню вам телесных увечий. Однажды мне случилось брить четырнадцать клиентов во время ужасного шторма, так я не порезал ни одного из них. Нет, я вам толкую про маскарад. Правда, не знаю, устроят ли его в этом рейсе, когда пассажиров так мало, но я всегда говорил, что нет ничего лучше хорошего маскарада. Я мог бы сделать из вас отличного разбойника, сэр. Или вы могли бы выпятить подбородок, надеть шапочку, какую носит Муссолини, и стать форменным дуче.

– Ради всего святого, осторожней с компрессом! Осторожней!

– Сейчас все будет готово, сэр, – сказал парикмахер, ловко снимая очки с Г. М. и обматывая его лицо дымящимся полотенцем. Тут он заметил Макса. – Проходите, сэр! Присаживайтесь. Будете следующим.

– Мне ничего не надо, спасибо, – откликнулся Макс. – Я хочу потолковать с этим джентльменом.

Пока он говорил, фигура в кресле зашевелилась. По простыне пробежала рябь. Из-под белого покрова выпросталась рука и сдернула полотенце. Красная, как вареный омар, физиономия Г. М. исказилась дьявольской злобой, когда он уставился на Макса.

– Репортеры! – взвыл он. – Опять репортеры! В тот самый момент, когда я вообразил, будто наконец-то обрел немного тишины и покоя, появляются репортеры. О, мои глаза… Дайте мне очки!

– Но сэр… – начал парикмахер.

– Дайте мне очки, – настаивал Г. М. – Я передумал. Я не хочу бриться. Я собираюсь отрастить усы и бороду вот до этого самого места.

Длина предполагаемой бороды казалась невероятной.

Сэр Генри выкатился из кресла, сунул парикмахеру деньги и нацепил очки. Его массивная фигура была украшена (в дополнение к золотой цепочке часов) огромным зубом лося, который кто-то подарил ему в Нью-Йорке.

Неуклюже проковыляв к вешалке, он надел плащ и большое твидовое кепи, которое натянул по самые уши, – невероятное зрелище, не поверишь, пока не увидишь своими глазами.

– Послушайте!.. – запротестовал Макс.

С огромным достоинством Г. М. вразвалку вышел из парикмахерской. Макс последовал за ним. Так они добрались до сувенирной лавки. Тут манеры Г. М. немного смягчились.

– Выкладывайте что хотели, – прорычал он, недовольно шмыгая носом. – Если бы вы начали разговор в проклятой цирюльне, через десять минут о нем шушукались бы по всему кораблю.

Волна облегчения захлестнула Макса.

– Я рад снова видеть вас спустя столько лет, Г. М., – произнес Макс. – Вы не выглядите ни на день старше. Но что, черт возьми, вы делаете на борту этого судна? Откуда такая секретность?

– Однако я все-таки стал старше, – мрачно заметил Г. М. – И у меня несварение желудка. Видите? – Из кармана плаща он выудил гигантскую бутылочку с белыми гранулами и понюхал ее. – Возможно, я недолго задержусь в этом мире, сынок, но сделаю все, что в моих силах, пока я здесь. Когда я уйду, – он бросил на Макса пророческий зловещий взгляд, предвещавший худшее, – возможно, о старике начнут вспоминать чаще, нежели сейчас. И не утруждайте себя мыслями о том, что я тут делаю. У меня есть свои причины здесь находиться.

– Как долго вы пробыли в Америке?

– Пять дней.

Макс воздержался от дальнейших расспросов. Каким стало положение Г. М. в Уайтхолле[19] после начала войны, он не знал, но надеялся, что у старика по-прежнему вдвое больше мозгов, чем у любого, кто мог сменить его на посту главы военной разведки. Тем не менее казалось разумным пока не делать никаких намеков.

Вместо этого Макс выбрал другую тактику. Время ужина миновало, но впервые за все путешествие он не чувствовал голода.

– Вы знаете, – спросил Макс, – что происходит на борту лайнера?

Поскольку Г. М. лишь проворчал в ответ что-то невнятное, Макс вкратце обрисовал положение вещей. Г. М. слушал, и маленькие проницательные глазки за стеклами очков раскрывались все шире.

– Господи! – выдохнул он. – Творение мастера! – Мучимый преследовавшими его демонами, он поднял руки, сжатые в огромные кулаки. – Неужели опять невозможное преступление?

– Боюсь, что так. Оно хуже всего, с чем вы когда-либо сталкивались. Я припоминаю некоторые из ваших прежних дел. Вам всего-то и требовалось, что объяснить, как убийца выбрался из запертой комнаты или прошел по снегу, не оставив следов[20]. Здесь же вы должны установить, как несуществующий убийца мог оставить подлинные, реальные отпечатки пальцев на месте преступления. Видите, как обстоят дела, Г. М. Было бы замечательно, если бы вы помогли разобраться с этим. У Фрэнка и других забот полно.

– А вы не думаете, что и у меня есть свои заботы?

– Да, я знаю. Но вас они только раззадоривают, а Фрэнку на пользу не идут.

На миг ему показалось, что он перегнул палку. Г. М. прищурил один глаз, широко раскрыл другой и метнул в него взгляд такой ужасной, прямо-таки нечеловеческой силы, что Макс принялся лихорадочно придумывать новые комплименты, способные отвести удар молнии.

Однако гроза прошла мимо. Дело закончилось тем, что Г. М. с кислым достоинством опустил уголки рта.

– Мне нужен воздух, – объявил он. – Побольше воздуха. Давайте выйдем на палубу, и вы расскажете мне всю историю.

Они ощупью пробирались через помещения, затемненные с наступлением ночи. Если и существует некий абсолютный, кромешный мрак, который можно считать точкой отсчета, третья ночь в море была, пожалуй, немного светлее двух предыдущих. Правда, разглядеть во тьме удавалось только руку, поднесенную к лицу, не более того.

Они находились на подветренной стороне палубы В, не защищенной брезентовыми тентами. В небе сверкали крошечными точками несколько звезд, казавшихся зыбкими из-за движения палубы, которая то поднималась, то опускалась. Ледяной воздух забирался Максу под рубашку. От холода немела грудь, кожу головы и рук покалывало, но Максу нравился этот чистый холод.

Стоя у поручней, собеседники смотрели вниз и любовались исходящим от моря сиянием. Все казалось черным, и только белесая вода за бортом корабля слабо светилась, фосфоресцировала. В ней ничего не отражалось. Это было мертвое сияние, похожее на мерцание свечи у гроба покойника. Мелкие светящиеся прожилки и нити извивались и сплетались, подобно кружеву, на фоне огромного бурлящего шума, который наполнял уши, заглушая все остальные звуки. Свечение гипнотически притягивало взгляд, в то время как шум притуплял мозг до состояния забытья.

– Итак, сынок, – донесся из темноты голос рядом с Максом.

Глядя на кильватерный след и дальше, на черную маслянистую воду, из которой состоял их теперешний мир, Макс рассказал всю историю. Он ничего не упустил. И к лучшему, как оказалось впоследствии.

Когда он закончил, молчание Г. М. показалось ему зловещим. Макс потерял всякое представление о времени. Они словно бы разговаривали в холодной пустоте, которая не была ни морем, ни землей, ни небом. В ушах гудел неумолчный шум волн.

– Итак, – пробормотал далекий голос, – не самые приятные новости. Согласны?

– Да.

– И как я понял, именно вам принадлежит мысль о том, – донесся из темноты голос Г. М., – будто убийца и человек, метавший нож в изображение женской головы, предположительно миссис Зия-Бей, у двери доктора Арчера в пятницу вечером, – это одна и та же личность?

– Да, я так думаю.

– И тот же самый субъект, надев противогаз, случайно или намеренно просунул голову в каюту молодого Кенуорти?

Макс пожал плечами:

– Тут все не столь очевидно. Кенуорти, похоже, излюбленная мишень для розыгрышей. Возможно, это была шутка старшего стюарда.

– Ну да. Конечно. Вполне вероятно. Этот старший стюард, знаете ли, показался мне… Впрочем, не важно. И тем не менее… вы действительно усматриваете связь между инцидентом с противогазом и убийством?

– И да, и нет. Могу сказать только, что он показался мне особенно безобразным. Уж и не знаю почему.

– А я знаю, – прорычал Г. М. – Потому что это проявление инфантильного мышления – вот почему! Именно инфантильный разум спланировал убийство, и каждая деталь случившегося буквально кричит об этом. Вот с чем мы имеем дело, сынок, – с задержкой развития у взрослого. Но что еще хуже, этот взрослый, сдается мне, при всем том весьма осторожен и умен, а это ужасное сочетание. Скажите вот что: вы, ребята, занимались какой-нибудь детективной рутиной? Пытались, например, выяснить, где находились все пассажиры в интервале между девятью сорока пятью и десятью часами вчерашнего вечера?

– Думаете, убийца – один из пассажиров?

– Не знаю, сынок. Возможно, он пассажир. Или моряк. Кто угодно, вплоть до кота повара. Но мы должны с чего-то начать. Вы допросили их? Выяснили, где они находились?

– Нет. – Макс задумался. – Но я могу сказать вам, что утверждают некоторые из них. Валери Четфорд была в моей каюте. Доктор Арчер купался в бассейне. Лэтроп был на палубе. Ни о ком другом я ничего не знаю.

– Француз?

– О нем нет никаких сведений. Он был в своей каюте в начале двенадцатого, но это ровным счетом ничего не значит.

– Кроме того, – присовокупил Г. М., – французский офицер не стал бы носить… – Он замолчал, и не было слышно ничего, кроме шипения воды, наполнявшего мертвый мир. В голосе Г. М. появились недоверчивые нотки. Судя по раздавшемуся звуку, он, похоже, ударил кулаком по деревянным перилам. – О черт возьми! Неужто в этом что-то есть… Я просто вспомнил о субботнем утре.

– Думаете, француз как-то связан со случившимся?

– Полагаю, ему что-то известно, сынок, – серьезно ответил Г. М. – Хотел бы я знать, что он пытался объяснить двум субъектам, явившимся снимать отпечатки пальцев, когда они прошлой ночью вломились в его каюту. Я также думаю…

– Что?

Ответа не последовало. Г. М. молчал так долго, что Макс встревожился, не заснул ли его собеседник, пристроив локти на перила. Напрягая зрение, Макс смог разглядеть лишь слабый блеск больших очков, грозящих съехать с носа, да темный силуэт, напоминающий массивную горгулью, свесившуюся с крыши собора.

Затем раздался голос Г. М.

– Меня это не должно беспокоить! – раздраженно прорычал тот (что означало: он наткнулся на препятствие и не хотел этого признавать). – Гори все огнем, разве у меня и так мало забот? Неужели все преступления в мире должны свалиться на мои плечи?

Макс тихо заметил:

– Это может касаться вашего ведомства, Г. М.

– Что вы хотите этим сказать?

– Кто знает, вдруг тут не обошлось без шпионажа?

И снова Г. М. замолчал. Вряд ли нужно говорить, что Макс не мог понять выражения его лица. Для этого было слишком темно. Впрочем, и среди ясного дня игроки в покер из клуба «Диоген»[21] сочли бы такую попытку заведомо провальной.

«Эдвардик» медленно покачивался на волнах, и маленькие яркие звездочки на иссиня-черном небе тоже словно покачивались вместе с ним: вверх-вниз, вверх-вниз, время от времени прячась за навесом палубы. Даже привыкнув к темноте, глаза различали немногим больше того, что море стало маслянисто-черным, безбрежным, усеянным белыми барашками на гребнях волн.

– Возможно, – наконец не очень уверенно произнес Г. М. – Шпионаж, сынок, в наши дни далеко не шутка. Он не имеет ни края, ни дна, как и эти воды. И он теперь распространен гораздо шире, чем лет двадцать пять назад. И далеко не так экзотичен, как сложенные о нем легенды, а также не всегда нацелен на самые важные объекты. В реальности вражеский агент – это заурядный, незначительный человечек. Клерк, мелкий служащий, восторженная девица, экзальтированная матрона средних лет. Не взыскующие наград и даже не очень умные, они все – фанатичные идеалисты. И каждый из этих мелких вредителей – потенциальная угроза.

Возьмем, к примеру, наше судно. Предположим, кто-то оставил открытым на всю ночь иллюминатор в освещенной каюте. Для этого не нужно много ума. Или глубокого проникновения в замыслы противника. Но свет в море виден за пять миль, а потому результат способен потрясти многих из нас.

– Думаете, кто-то пошел бы на такое? Рискуя взлететь на воздух вместе со всеми?

Г. М. порывисто вздохнул:

– Эх, сынок… Фанатик-идеалист свято верит, что благородный капитан подводной лодки не выпустит торпеды по вражескому судну, пока его команда и пассажиры не рассядутся в спасательные шлюпки.

– А вы не верите?

– Как и вы наверняка.

– В любом случае наш капитан выставил дозорных вдоль всей шлюпочной палубы. Разве отсюда свет не был бы виден?

– Вероятно, был бы, – признал Г. М. с той же ворчливой прямотой. – Тем не менее можно попытаться. Перед тем как мы покинули Нью-Йорк, до меня дошла информация, что некая особа женского пола на борту этой посудины – вражеский агент. Не знаю, достоверны эти сведения или нет. И я не собирался держать их в тайне. Более того, я был готов распространить эту новость повсюду, даже разместить на доске объявлений, как призыв остерегаться карточных шулеров. Но ваш брат сказал «нет», а он капитан. – В голосе Г. М. появилась горечь. – Что ж, я всего лишь старый маразматик. Хотя и захожу порой на Уайтхолл.

Макс уставился вниз, на фосфоресцирующий туман, мерцающий в сорока футах под ним.

– Особа женского пола… Вы имеете в виду Эстель Зия-Бей?

– Я не знаю, о ком шла речь. Капитан тоже не знает. Информацию получил он, а не я. По-моему, на миссис Зия-Бей это не похоже, даже если так оно и есть. Я бы скорее подумал на одну из стюардесс. Какая-нибудь вскормленная мечтой фанатичка, искренне полагающая, что служит великому делу. Дурочка, которую следовало бы отходить тыльной стороной щетки для волос, а не ставить перед расстрельной командой. Фу-у-у…

– И потому вы на борту этого теплохода?

– Хо-хо! – отозвался Г. М. с каким-то дьявольским весельем. – Нет, сынок. Рад сообщить, что у меня есть дела поважнее. Кем бы ни оказалась потенциальная шпионка, она отнюдь не хитроумная Mademoiselle Docteur[22]. Она просто дура. Но если к этому прибавить убийство, то мы получаем, мягко говоря, довольно странную комбинацию. – Его громкий голос стал резче. Г. М. был встревожен. Он играл так и этак с идеями, как кот гоняет лапами по ковру тяжелый клубок шерстяных ниток. – Видите ли, это убийство очень умело спланировано. Вот что беспокоит меня больше всего. Все было проделано эффективно и быстро. – Г. М. щелкнул пальцами. – Одним словом, результат достигнут. Надеюсь, что для нас не припасли новых аттракционов.

– Вы о чем?

– Ну смотрите. Предположим, я сию минуту переброшу вас через перила. Предположим, застав врасплох и схватив под мышки, я приподниму вас и сильно толкну вперед. Сынок, вам конец, как только ваши ноги оторвутся от палубы.

Макс беспокойно ссутулил плечи. Казалось, в этой темноте и не угадаешь наверняка, кто друг, а кто враг. Оглянешься и увидишь за спиной не то лицо.

– Даже не пытайтесь! – предупредил Макс. – Со мной не так-то просто справиться. У меня мощные легкие. И я хороший пловец.

– Сомневаюсь, что это вам помогло бы, – спокойно заметил Г. М. – Именно это я и имел в виду, когда сказал, что вам конец, если ваши ноги оторвутся от палубы. Суть в том, что вас не смогут найти. Вас не увидят. Посмотрите туда! Чернота, изнанка ада! Ни сияния, ни отблеска. Вы бы утонули или замерзли насмерть под боком у шести сотен человек, которые, даже услышав ваш зов, не смогли бы вас спасти – потому что при данных обстоятельствах никто не осмелился бы включить прожектор. Господи ты боже мой… Это затемнение как будто нарочно придумано для удобства убийцы.

Макс поежился.

– Вы хотите сказать, – произнес он, – даже если будет известно, где и когда я упал за борт, прожектор все равно не включат?

– Не посмеют, сынок. Таков приказ. Ваш собственный брат не осмелится его нарушить. Там, где опасность грозит многим жизням, одной можно пожертвовать. Это война.

Впервые Макс осознал жестокость черного моря и слепоту моряков, безуспешно старавшихся определить направление неясного крика.

– Я не пытаюсь вас запугать, ни боже мой, – невесело усмехнулся Г. М. – Но дело обстоит именно так. Сейчас не видно ни зги, и никто не осмелится спустить шлюпку на воду. Так что это возможность, которую следует рассмотреть. И…

– Послушайте! – прервал его Макс.

Внезапно их уши наполнились мириадами мелких звуков, составляющих шум моря. Трудно было осознать, насколько они громкие, пока ветер не доносил их до вас.

В кромешной тьме, далеко впереди, в носовой части палубы В, Макс услышал шум драки. Затем он увидел вспышку и услышал звук револьверного выстрела. Следом раздался не столько крик, сколько резкий хриплый выдох, перешедший затем в сильный всплеск, от которого вахтенные на шлюпочной палубе забегали, словно крысы. Больше никаких ясных звуков не последовало, шум моря неумолимо глушил их.

Глава десятая

Незадолго до описываемых событий Валери Четфорд поднималась в салон по главной лестнице.

Проходя мимо больших, висевших на каждой лестничной площадке зеркал, она рассматривала в них свои отражения. Как выдать пару имевшихся у нее платьев за полдюжины вечерних туалетов на протяжении восьми (или более) дней пути? Более того, как и дальше выполнять возложенную на нее миссию? В первую ночь ее неотступно мучила морская болезнь. На вторую она все еще чувствовала себя неуверенно и в качестве защиты ударилась в надменность, удивившую даже ее саму. Впрочем, эта маска очень помогла, когда она увидела мертвое тело в каюте В-37.

Сегодня вечером на ее щеках появился румянец. Приподняв подбородок, она повертела головой так и этак, чтобы полюбоваться гладкой кожей и густыми вьющимися волосами. Наконец она улыбнулась – улыбкой, которая удивила бы Макса Мэтьюза, потому что осветила ее черты, как включенная лампа. На ней было розовое платье.

Валери колебалась между решимостью и волнением. Прошлой ночью она чуть все не испортила. Она не должна снова напортачить, иначе людям, которые ждут ее дома, это не понравится. Вряд ли они будут гордиться ею так, как ей бы хотелось.

Но как подобраться к нужному субъекту?

В том-то и заключалась вся трудность.

Как и было объявлено загодя, в девять часов в салоне началось выступление судового оркестра, тот заиграл всего несколько минут назад. Звуки плыли вниз по лестнице с вызывающей легкостью. Валери вошла в салон, опустилась в одно из глубоких кресел и тут же отметила, что все не так плохо.

Ибо птица удачи – дьявольская чертовка, по мнению сэра Генри Мерривейла, – с обычной для нее ехидной усмешкой пролетела над «Эдвардиком».

По ее воле достопочтенный Джером Кенуорти впервые покинул свою каюту, появившись на публике при полном параде. Лайнер не качало уже почти сутки. Этого было достаточно. Кенуорти направился прямиком в курительную к находящемуся там бару. Но, завороженный звуками оркестра, как пением морских сирен, он не проследовал дальше кресла в салоне, рассудив, что целебные жидкости с таким же успехом ему могут доставить и туда.

И Валери увидела в этом свой шанс.

Она повнимательней присмотрелась к молодому человеку, длинному, костлявому блондину с озабоченной складкой на высоком лбу и запятыми коротких морщин в уголках рта. Лицо у него было тоже длинное, а на носу сидели восьмиугольные очки с золотыми дужками. Для выхода он надел смокинг, хотя и не собирался ужинать. Отпрыск знатной фамилии посидел, открывая и закрывая рот, как рыба, а потом сделал заказ стюарду. Вытянув руки, чтобы откинуться на спинку кресла, он закрыл глаза.

Валери оглядела салон. За исключением оркестра и Кенуорти, никого.

Она долго обдумывала, как повести себя с молодым человеком. Встречаться им не доводилось, но ей много рассказывали о его характере. И выглядел он довольно милым, что облегчало задачу.

Тем не менее сердце Валери колотилось от волнения. Даже зрение ее, казалось, обострилось. Подождав еще несколько минут, она подобрала полы своего атласного платья, розового, с кружевами того же цвета, и проскользнула к обитому сукном столу красного дерева, за которым сидел Кенуорти. Девушка уселась в кресло напротив него и положила пухлые локти на стол.

– Не волнуйтесь, – сказала она, глядя ему в глаза. – Я спасу вас, кузен.

Джером Кенуорти, едва поднесший к губам свой первый за три дня стакан виски с содовой, вздрогнул.

Из его рта вырвался долгий дрожащий звук, похожий на «А-а-а-ах!», которым даже сильные натуры в определенных случаях встречают внезапный телефонный звонок. У него внутри все затряслось. Он уставился на нее, стараясь взять себя в руки.

– Я, мадам, – выдавил из себя он, – очень вам обязан. Но кто… э-э-э…

– Все в порядке, – заверила она его. – Я Валери.

Кенуорти порылся в памяти.

– Насколько мне известно, – правдиво сказал он, – я никогда раньше вас не видел. Кто вы такая, Валери?

– Валери Четфорд. Но дело не в этом. – Ее голос стал настойчивым. – Вам не нужно беспокоиться о том, что прошлой ночью вашей знакомой перерезали горло. Однако убийца заполучил все письма. Я абсолютно в этом уверена.

Джером Кенуорти пристально посмотрел на нее, а затем осторожно поставил стакан на стол.

– Что это? Еще одна подначка?

Валери удивленно вскинула брови:

– Подначка?..

– Прошу прощения. Обещаю избавиться от дурного влияния янки. Это еще одна шутка Грисуолда? Как противогаз? Или снятие отпечатков пальцев без всякой на то причины?

– Кто такой Грисуолд?

– Ха-ха-ха! – произнес Кенуорти. – «Щемит в груди. Какой-то властный сон, как будто я, уже испив цикуты, наполовину в Лету погружен»[23]. Цикута. Это напомнило мне кое о чем. Один момент! – Он поднял стакан, осушил его, весь передернулся, как от боли, и откинулся на спинку кресла. – Не могу избавиться от ощущения, что мы с вами толкуем о разном. Прежде чем мы продолжим, не скажете ли вы, за кого меня принимаете?

– Но вы ведь Джером Кенуорти! – воскликнула она, пока вихри вальса кружили по тускло освещенному салону. – Ваш отец – лорд Эббсдейл. Он теперь состоит на службе в Уайтхолле. Не знаю, где именно…

– В адмиралтействе. Все верно.

– И вы живете – или жили раньше – в Тетлендс-парке, в Оксфордшире. Я когда-то навещала вас там. Ваша мать Молли приходится мне теткой, а моя – ваша тетя Эллен…

Джерома Кенуорти посетило смутное воспоминание о маленькой смуглянке с косичками, двенадцать или пятнадцать лет назад игравшей с ним на зеленых лужайках Тетлендса. Перед его мысленным взором всплыли и яростные споры с ней, и качели в саду, аккуратном, словно вычерченном по линейке, в регулярном голландском стиле.

Виски мягко ударил ему в голову и сделал сентиментальным. После трех ужасных дней, проведенных на борту «Эдвардика», он с нежностью вспоминал Тетлендс и даже своего папашу, этого старого зануду. Если проклятая война когда-нибудь закончится, он, Джером, уютно устроится там в качестве хозяина обширного поместья.

– Бог ты мой, – пробормотал он, – конечно я вас помню! Валери… Какая, говорите, у вас фамилия по мужу?

– Я не замужем.

– Нет, я имею в виду фамилию тети Эллен по мужу. Ах да, Четфорд! Ваше появление – настоящий праздник. Не выпьете ли со мной?

– С удовольствием. Можно мне капельку ликера? «Гран марнье»?

Кенуорти сделал заказ.

– Но послушайте! Где вы все сейчас обретаетесь? И как у вас дела? И где вы жили все это время?

Валери расслабленно сложила руки. Ее глаза, серые, с темной каймой и довольно широко расставленные, были устремлены на крышку стола. Лицо мисс Четфорд, которое Макс Мэтьюз счел слишком породистым, имело такой вид лишь благодаря изящному рисунку тонких, мягко очерченных губ.

– О, везде, – ответила она. – Мы с мамой и папой переехали на Бермуды… Вы помните?

– Да, я знал, что вы уехали куда-то в этом роде.

– А потом, год или около того назад, мы перебрались на север штата Нью-Йорк. Но когда началась война, я… ну, я подумала, что следовало бы внести свою лепту, помочь родной стране, вот и все. – Она подняла глаза, застенчиво улыбнулась и потупила взгляд. – Я надеялась, что ваш отец – простите, дядя Фред – найдет мне какое-нибудь дело. Но я не осмелилась ему писать, потому что, вы помните, у него произошла ужасная ссора с моей матерью и моим отцом. И вы знаете, какой он.

Кенуорти с удовольствием выпил вторую порцию виски.

– Кому, как не мне, это знать! Но это – в свете моих, теперь уже довольно преклонных лет – древняя история. Я могу заверить вас, что старик найдет вам занятие. Вы не сможете этого избежать. С глубоким прискорбием должен сказать, что меня он уже взял в оборот.

Кенуорти выпил.

Валери ухватилась за край стола:

– Есть еще кое-что…

– Продолжайте, звезда души моей. Прозит![24]

– Что вы сказали?

– Я сказал «прозит». Вот и все.

– О! Желаю вам удачи, Джером. – Она взяла рюмку. – Не возражаете, если я буду с вами откровенной? Я просто не могу об этом умолчать. – Она подвигала рюмку взад-вперед по столу. – Вы мой кумир. С самого детства. – Она застенчиво хихикнула. – Правда-правда. Тетя Молли присылала нам ваш школьный журнал. Я знаю обо всех призах, которые вы получили. Я знаю, что вас готовили к дипломатической работе и… Ну, оставим это.

– Да, – согласился Кенуорти, залившись краской.

– Я постоянно слышала о вас. Мне известно даже, что вы приезжали в Нью-Йорк. Сначала я прочла об этом в светской хронике, потом – в колонках сплетен. И когда я узнала, что вы связаны с этой ужасной женщиной…

– Какой еще женщиной?

Валери наклонилась через стол, и даже шелест ее розового платья словно готовил к тайным откровениям. Она понизила голос:

– Это как раз то, что я пыталась вам сказать. Эта женщина – вы знаете – была убита прошлой ночью в тридцать седьмой каюте. От нас это скрывают. С ней разделались, Джером. Ей перерезали горло. Ужасно… Я все видела своими глазами.

– Но боже мой, как ее зовут?

– Тсс! Говорите тише!

– Как ее зовут?

– Эстель Зия-Бей. В сумочке у нее была пачка писем – вот такая толстая! – Валери развела ладони, показывая. – Письма для шантажа. Там, должно быть, имелась куча других, но меня интересовали только ваши.

Кенуорти задумался, его мысли путались.

– Послушайте, Валери. Хотите верьте, хотите нет, но я, да поможет мне Бог, не знаю никакой Эстель Зия-Бей!

– Джером, пожалуйста!

– Это правда.

Ничего подобного она не ожидала.

Здесь следует прояснить одну вещь. Девушка, которая называла себя Валери Четфорд, ничего бесчестного, по ее собственному убеждению, не делала. Она следовала определенным курсом, поскольку видела в этом свой долг. У нее был сложный характер, в котором парадоксальным образом проницательность уживалась с наивностью; верность, рвение, страсть, творческое воображение и толика слабости – все это также было присуще ей. До сих пор она чувствовала себя в безопасности. И это отрицание очевидного сбило ее с толку.

Она знала, что Джером Кенуорти не убийца. Потому что (если уж говорить правду) она видела убийцу за работой. Это знание она собиралась использовать в ближайшее время для воплощения своего плана. Но – до сих пор – вся информация о Кенуорти, полученная из вторых рук, была верной.

И она заговорила умоляющим голосом.

– Н-но этого не может быть! – запинаясь, пробормотала она. – Вы ведь знаете бар «Тримальхион», не так ли? На Восточной Шестьдесят пятой улице?

– Я знаю «Тримальхион», и мне там нравится! Мудрые друзья с этого судна посоветовали мне отправиться туда, как только я ступлю на американскую землю.

– Она там – что за отвратительное слово! – ошивалась. Во второй половине дня.

Мысль Кенуорти устремилась в прошлое.

– Если она ошивалась в «Тримальхионе», не понимаю, как я мог избежать встречи с ней. Мои знакомства с женщинами, облюбовавшими это место, были обширными и необычными. Могла ли она использовать другое имя? Я только хотел бы отметить, причем настойчиво, что никогда в жизни не писал никому компрометирующих писем. Семейный адвокат предостерег меня на сей счет, когда мне было пятнадцать, и с тех пор я следую его советам. Так что я… – Он осекся. – Послушайте, а откуда вы знаете о «Тримальхионе»?

Валери отвела взгляд.

– Мне жаль, – тихо сказала она. – Я только пыталась помочь.

– Да, но…

– Возможно, с моей стороны было глупо идти к ней в надежде ее уломать, – призналась Валери. – Как наивная школьница, я пыталась спасти любимого старшего брата. И боюсь, это ввергло меня в ужасную беду.

– Беду?

– У меня есть друзья, которые ходят в «Тримальхион». Они рассказали мне о вас. И мама всегда говорила, что вас нужно спасать. Мне пришло в голову, что, возможно, если бы я сумела вымолить у миссис Зия-Бей ваши письма – или даже выкрасть их у нее…

– Черт возьми, говорю вам: я никогда не писал никаких писем!

Но Валери продолжила резким голосом:

– …Если бы я сделала что-то подобное, то смогла бы этим заслужить ваше расположение. И расположение дяди Фреда. Тогда, возможно, он помог бы мне найти работу, на которой я была бы полезна своей стране. Пожалуйста, забудьте о нашем разговоре. Теперь я понимаю, что это была глупая романтическая затея, как и большинство моих затей.

Кенуорти мгновенно раскаялся.

Одна часть сознания девушки ликовала оттого, что она может быть такой – с виду мягкой и неуловимо жесткой внутри. Другая часть говорила, что перед ней порядочный парень, которого решили прокатить. Она бы предпочла, чтобы на месте Джерома Кенуорти оказался тот хромой тип в черном, который изъяснялся короткими словами и, казалось, нес на плечах всю тяжесть мира. Она ненавидела Мэтьюза, этого павиана, боявшегося огня.

– О Валери, подруга моих давних дней, – проговорил Кенуорти, – вы просто прелесть. Не надо вскакивать. Садитесь. Позвольте еще угостить вас. И если вы хотите помочь своей стране…

– По правде говоря, не думаю, что меня это действительно интересует.

– …Помочь нашей великой родине, нашему острову, благоденствующему под королевским скипетром, нашей Англии, – продолжал Кенуорти, чувствуя, как виски поет в его пустом желудке, – что ж, позвольте рассказать вам, какого рода работа поручена мне.

– О? И какая же?

– Но прежде чем мы перейдем к делу, позвольте сообщить вам, что я чувствую себя виноватым… В какую ужасную передрягу вы вляпались!

– Ничего ужасного, Джером. На самом деле все не так страшно.

– Наверное, так и есть. И все же в чем дело?

– Я предпочла бы не говорить.

– Никогда не выпячивайте свой гордый подбородок у меня на глазах, моя милая. Насколько я могу судить, где-то поблизости, должно быть, произошла некая чрезвычайно темная история. – Глаза Кенуорти сузились за восьмиугольными очками. Маленькие морщинки-запятые глубже залегли возле рта, когда он уставился на свой пустой стакан. – Убийство! Черт побери, убийство! Кстати, мне лучше уточнить, не встречался ли я с этой женщиной. Грисуолд, вероятно, в состоянии это устроить. Он мог бы что-то сказать по этому поводу, черт бы его побрал. У них есть какие-нибудь предположения, кто это сделал?

– Я так не думаю.

– А какова во всем этом ваша роль?

– Я… я пряталась в каюте напротив. А мерзкое животное по фамилии Мэтьюз, брат капитана, пошел и доложил ему об этом. – И, всем видом показывая, что находится на грани слез, она изложила свою версию происшедшего. Но открыла лишь то, что рассказала Максу Мэтьюзу, не больше.

Кенуорти был потрясен.

– И все это вы сделали ради меня? Дьявол, гореть мне в аду!

– О, сущий пустяк, Джером. Обыкновенная романтичная глупость. Но мне могут грозить ужасные неприятности, когда капитан придет расспрашивать о подробностях. Что, черт возьми, я должна делать?

– Делать?

– Да. Видите ли, это еще не все. Миссис… миссис Зия-Бей оставила запечатанный конверт у старшего стюарда в его офисе. Я подумала, что там могут находиться другие ваши письма. Поэтому я попросила Мэтьюза достать их для меня, но он отказался. Капитан, вероятно, уже знает об этом.

Глядя на нее, Кенуорти моргнул.

– Моя дорогая Валери, вам остается только одно. Грисуолд, старший стюард, – мой большой друг. Он поймет. Скажите ему правду. Скажите правду капитану.

– Конечно, об этом я подумала в первую очередь. Но не повредит ли это вам?

– Валери, я говорил и говорю, что не писал никаких писем. Даю вам честное слово.

Она глубоко вздохнула. Ее ясные серые глаза, которые только что глядели вбок, на колонну из красного дерева, теперь опять были обращены на Кенуорти.

– Да, Джером… Но предположим, кое-кто думает, что письма есть…

– Предположим что?

– Предположим, кто-то подумал, что письма есть. Я должна буду объяснить, знаете ли, почему отправилась в каюту миссис Зия-Бей. И в «Тримальхионе» ходили слухи, будто вы с ней близки и писали ей. Если моряки с «Эдвардика» посоветовали вам посетить «Тримальхион», они, вероятно, тоже слышали об этом. В любом случае вас придется допросить. И вы будете втянуты в неприятную историю. Ах, Джером, Джером… – Ее брови озабоченно сошлись над коротким прямым носом, а голос зазвучал почти как стон. – Я забочусь о вас. Подумайте о публичном разбирательстве, которое последует, когда мы окажемся в Англии! И о вашем отце.

Шах и мат.

На протяжении последней части разговора, исполненной сильных чувств, игравший популярные арии оркестр приближался к грандиозному финалу, который произвел впечатление музыкального взрыва. И вот теперь музыка смолкла, и воцарилась тишина.

Ее нарушил звук громких и звонких аплодисментов. Кто-то хлопал в ладоши. Валери и Кенуорти вздрогнули. Музыкантам рукоплескал Джон Э. Лэтроп, который незаметно просочился в салон и теперь сидел на некотором расстоянии от молодых людей, покуривая сигару. Он подмигнул Валери. За его энергичными хлопками последовали более тихие и благовоспитанные – доктора Реджинальда Арчера, стоявшего дальше в тускло освещенном проходе.

Валери и Кенуорти присоединились к ним. Дирижер раскланялся так серьезно, словно зал был полон людей, после чего музыканты начали собирать свои инструменты. Рукоплескания утихли. Музыка же словно никогда и не звучала. В салон прокрались тихие ночные звуки: что-то негромко поскрипывало, наводя на мысль о старых половицах.

Было тридцать семь минут десятого.

Кенуорти заговорил, но обнаружил, что голос его звучит вызывающе громко, и одернул себя.

– У меня такое чувство, – пожаловался он, – будто я все глубже и глубже увязаю в истории, сути которой не улавливаю. О дева, которая «белее нежной ангельской десницы»![25] Если вы не собираетесь говорить правду капитану и старшему стюарду, что вы им скажете?

Валери пожала плечами:

– Я буду отрицать все, что станет утверждать этот тип Мэтьюз. Я предупредила его, что так и поступлю, еще прошлой ночью.

– А потом?

– Я скажу, что была с вами.

Кенуорти уставился на нее:

– Но вы не сможете этого сделать! Когда произошла вся эта темная история? С девяти сорока пяти до десяти часов. В таком случае вам придется сказать, что вы были в моей каюте и придерживали мне голову над раковиной. А это никуда не годится.

– Почему? Кто знает, где вы находились?

– Старший стюард, – безапелляционно возразил Кенуорти, после чего посмотрел в сторону входа. – А теперь держитесь за свою шляпку, миледи. Вот и сам Грисуолд.

Старший стюард попытался пройти в салон незаметно. Но каждый, кто обратил внимание на его появление, почувствовал перемену атмосферы. Походя кивнув доктору Арчеру и поняв, что за ним наблюдают, Грисуолд прибавил шагу и направился прямо к Валери и Кенуорти. Даже издали было видно, что на бледном лбу старшего стюарда проступила легкая испарина, хотя мясистое лицо его вроде бы оставалось невозмутимым. И дышал он тяжело.

Глава одиннадцатая

Валери почти догадалась, какого рода весть тот принес.

Она ощутила, как напряглись ее мышцы и по телу пробежала волна паники. Попытавшись поймать взгляд Кенуорти, девушка осознала, что ее власть над ним, с таким трудом завоеванная, возможно, тает. Она не хотела вызывать подозрений, но все-таки попробовала еще раз:

– Старший стюард был в вашей каюте между девятью сорока пятью и десятью вечера прошлой ночью?

Кенуорти попытался вспомнить:

– Не знаю, который был час. Черт возьми, дорогая! Нет, подождите. Думаю, он пришел после десяти. Да, я уверен. Если только не он валял дурака в противогазе… это произошло раньше. Но я хочу, чтобы вы поняли: ему известно, что я был не в состоянии принимать посетительниц, какими бы очаровательными…

– Тсс! Пожалуйста!

– Добрый вечер, мисс Четфорд, – нараспев произнес старший стюард, нависая над их столиком. Он наклонил вперед голову, словно собираясь кого-то боднуть, и выражение его лица нагнало на Валери еще больше страху. Впрочем, голос Грисуолда звучал с подчеркнутым дружелюбием и непринужденностью. – Добрый вечер, мистер Кенуорти, – добавил он официально. – Рад видеть, что вы снова на ногах.

– Спасибо. Выпейте что-нибудь.

– Не сейчас. Я хотел бы поговорить наедине с мисс Четфорд, если можно.

Дыхание его сделалось еще более шумным. Краем глаза Валери увидела, как Лэтроп пересек салон и подошел к фортепиано. Гул корабельных двигателей отдавался у нее в ушах.

– Мистер Грисуолд! – запротестовала она. – У меня нет тайн от моего кузена.

– Вашего кого?

– Моего кузена. Мистер Кенуорти – мой кузен.

– Сейчас не время для шуток, – произнес старший стюард после паузы.

– Это правда, уверяю вас! – воскликнул Кенуорти, искренне веря в свои слова. – Я знаю ее с тех пор, как она была вот такой крохой. Валери Четфорд. Раньше у нее имелись косички и она ездила верхом на овчарке.

Старший стюард сел.

– Вы никогда не говорили мне, что у вас есть кузина, – произнес он с укоризной.

– А я, – заметил Кенуорти, – что-то не припомню, чтобы вы зачитывали мне список своих родственников, длинный, как перечень кораблей у Гомера. Не будьте ослом, Грисуолд.

– Я имею в виду, – продолжил стюард, пропуская мимо ушей его слова, – что за всю нашу долгую беседу вчера вечером вы ни разу не упомянули о присутствии на борту вашей родственницы. И это странно, согласитесь. Особенно если она так молода и хороша собой. Подобная скрытность на вас не похожа, молодой человек.

Кенуорти открыл было рот, готовясь ответить, но старший стюард оборвал его, и к лучшему:

– Минуточку! Не знаю, что вы задумали, но должен сказать откровенно: сейчас не время для ваших обычных шуточек. Мы еще вернемся к этому. – Он сделал паузу и хлопнул себя по колену. – Мисс Четфорд, я представляю капитана. По его приказу я хочу задать вам несколько вопросов. Также он решил, что больше нет смысла скрывать от пассажиров, – косой взгляд в сторону Кенуорти, – тот факт, что прошлой ночью произошло убийство. Стюардесса проболталась. Новость разошлась по всему кораблю. – Он оглянулся на Валери. – Но вы, я полагаю, уже знаете об этом?

– Да, знаю, – подтвердила Валери и поежилась.

– В самом деле?

И старший стюард неторопливо извлек из кармана широкий коричневый конверт длиной дюймов восемь или десять, набитый битком. Конверт был взрезан по верхнему сгибу, но клапан оставался запечатанным, и на нем значилось: «Эстель Зия-Бей».

– Этим вечером, – продолжил Грисуолд, – мистер Макс Мэтьюз рассказал нам много интересного. Среди прочего он поведал об этом конверте. Вы сами упомянули его, мисс Четфорд. Он был передан на хранение в мой офис. Следуя приказу капитана, я вскрыл его. Ценное содержимое? Вот ваше ценное содержимое!

И с этими словами старший стюард вытряхнул на стол все хранившееся в конверте – несколько скомканных полосок, очевидно вырезанных из газеты большими ножницами.

– Обманка, – произнес Грисуолд. – Итак, мисс Четфорд, капитан хотел бы знать, зачем вам понадобился конверт. Его также интересует, почему вы попросили мистера Макса Мэтьюза раздобыть для вас бумаги.

Валери слышала, как кровь стучит в ее барабанные перепонки.

Возможно, она зашла слишком далеко. Скоро ей волей-неволей придется, как она и намеревалась с самого начала, признать некие факты, но пока время для этого не пришло. Нет, подумала она, пока нет.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Капитан хотел бы знать, – продолжил Грисуолд, – с чего вы решили, будто миссис Зия-Бей прятала в сумочке пачку писем, которую украл убийца.

– Я все еще понятия не имею, о чем вы толкуете.

– Капитан хотел бы знать, что вы делали в каюте мистера Мэтьюза прошлой ночью.

– Но я не была в каюте мистера Мэтьюза!

– Нет? Где же вы были?

– Я была со своим кузеном, мистером Кенуорти.

Все эти разговоры велись шепотом через стол, для чего собеседники доверительно склонились друг к другу, и Грисуолду пришлось упереть локоть в колено. Теперь старший стюард выпрямился и откинулся на спинку стула. Щетинистые черные брови полезли вверх, лоб наморщился. В этом было что-то наигранное, от приемов Джорджа Роби[26]. Однако всем своим видом Грисуолд излучал глубокое удовлетворение, как человек, который говорит: «Я так и знал!»

– Вот, значит, как, мисс Четфорд? Вы были с мистером Кенуорти?

– Да.

– Капитан хотел бы знать, в котором часу вы были с мистером Кенуорти?

– Думаю, я заглянула к нему около половины десятого. А ушла около десяти.

– Теперь вы в этом уверены? Вы убеждены, что назвали правильное время?

– Более или менее – да.

Выражение лица старшего стюарда говорило: «О, прекратите!» – но он никак не прокомментировал ее слова, хотя его массивная челюсть продолжала двигаться взад-вперед. Затем он уставился на Кенуорти.

– И что, – спросил он, – на это скажете вы?

– Стоп! – произнес Кенуорти так громко, что Лэтроп, сидевший за инструментом, поднял голову, хотя звуки фортепиано по-прежнему раздавались вдалеке. Сделав глубокий вдох, Кенуорти продолжил: – Прежде чем мы перейдем к допросу третьей степени, я должен получить кое-какую информацию. От вас, Грисуолд. Я не пытаюсь уклониться от вопросов, но буду делать то, что считаю правильным, и ничего более. Скажите, могу ли я взглянуть на убитую миссис Зия-Бей? На тело?

Брови старшего стюарда опять поползли вверх.

– Конечно. Только не говорите, что она была вашей подругой, ладно?

– Нет. Во всяком случае, я не знал никого с таким именем. На самом деле я клоню вот к чему. Вы знакомы – могу поклясться, что да, – с нью-йоркским заведением под названием «Тримальхион»?

Грисуолд был озадачен.

– Да, я его знаю. Хотя, по правде сказать, давненько там не был. Это что-то вроде английского клуба. Раньше туда заглядывало немало людей из Королевского флота и военно-морского резерва. – Он хохотнул. – И как я слышал, немало шпионов. Но что вы хотели этим сказать? Куда вы клоните?

– Вы знали миссис Зия-Бей?

Старший стюард пожал плечами:

– Я слышал о ней. Мало кто не слышал. Болтали всякое. Дурного поведения, но, в сущности, неплохая.

– Где вы о ней слышали? В «Тримальхионе»?

– Не помню. А в чем дело?

– Я вот к чему клоню, – настаивал Кенуорти, нервно сжимая и разжимая ладони. – Вы когда-нибудь слышали сплетни о миссис Зия-Бей и…

– Джером! – вскричала Валери, но ни один мускул не дрогнул на худой чопорной физиономии Кенуорти.

– …И каком-либо мужчине? – закончил он решительно.

– Никаких других сплетен о ней и не ходило. – Грисуолд нахмурился. – Нет, я не помню. Кажется, мне доводилось слышать, что она встречалась с представителем какой-то модной профессии, не то архитектором, не то доктором или кем-то в этом роде. – Его хмурый взгляд еще более помрачнел. – Но повторяю: в чем дело?

– Это был всего лишь… – Тут Кенуорти вскинулся и поднял руку. – Вы слышали?! Что это?

Небольшой, но резкий крен заставил жалобно скрипнуть мебель в салоне и покачнул всю троицу.

– Женский крик? – предположила Валери.

– Определенно, – согласился Кенуорти. – Надеюсь, кричал не призрак миссис Зия-Бей?

– Не говорите так, – попросил старший стюард. Его лоб поблескивал там, где на него падал свет. К Грисуолду вернулась решимость, с которой он вступил в салон несколько минут назад. – Смотрите на меня. Я пришел задавать вопросы, и я их задам. Вы говорите, это было похоже на женский крик?

– Именно так, – подтвердила Валери. – И он донесся откуда-то снизу.

– Мисс Четфорд, как долго вы находитесь здесь, в салоне? С какого времени?

– Я… я не помню.

– С какого времени, пожалуйста?

– Ну, я поднялась сюда и села за столик примерно через минуту после того, как заиграл оркестр. Первую вещь. Могу засвидетельствовать, если это как-то поможет.

– Где вы были до того?

– В своей каюте, отдыхала после ужина.

– А что скажете вы, мистер Кенуорти?

Тот потер подбородок.

– В принципе, почти то же самое, – ответил он. – Прошло не так уж много времени после того, как заиграл оркестр. Я оделся и поднялся наверх выпить. Собирался пройти в бар, но сел здесь.

– Оркестр заиграл в девять часов, – уточнил старший стюард. – Вы сказали, что пришли сюда спустя несколько минут? Что ж… Так-так… – Он посмотрел на часы. – Значит, вы говорите, будто только что слышали чей-то крик. Когда вы поднимались сюда, в салон, в начале десятого, кто-нибудь кричал? Слышался ли вообще какой-нибудь шум?

– Нет, – отозвались оба одновременно.

– Уверены? Никакого шума на палубе В?

– Нет.

Высокая тень выросла за стулом Валери, и две руки, в одной из которых была зажата сигара, возникли над ее головой. Она обернулась и увидела над собой добродушную физиономию ухмыляющегося Лэтропа. Хотя он был ей скорее симпатичен, Валери испытывала к нему глубокое презрение. Ей казалось, что в теле зрелого седовласого мужчины живет школьник. Но возможно, она была к нему слишком строга.

Лэтроп неуклюже облокотился на спинку стула. На нее пахнýло сигарным дымом. Он наклонился и помахал большой костлявой рукой у нее перед носом, разгоняя дым.

– О чем речь? – спросил он.

– Так, ни о чем, сэр, – ответил старший стюард.

– Рад слышать. А то я уж было подумал, что бедный старина Хупер угодил в передрягу.

– Хупер? – резко переспросил старший стюард.

– Да, старый добрый Джорджи. Он обещал встретиться со мной здесь и послушать оркестр, но так и не появился. – Лэтроп поднял взгляд прямо на старшего стюарда и посмотрел на него пристально. – Надеюсь, он не упал за борт? И не случилось ли еще чего-нибудь в том же роде? Он собирался научить меня карточной игре под названием «Наполеон». Если он в ней так же хорош, как в метании дротиков, я буду практически разорен. Он уже обыграл меня на доллар шестьдесят пять центов и, верно, хохочет до упаду, когда вспоминает об этом. Ну да ладно. Всем спокойной ночи.

– Мистер Лэтроп! – крикнул ему вдогонку старший стюард с таким эмоциональным накалом, что температура в салоне, казалось, сразу подскочила на несколько градусов.

Лэтроп, не успевший уйти далеко, медленно повернулся:

– Да?

– Просто для проформы, сэр: капитан хотел бы знать, что вы делали сегодня около девяти часов вечера.

– Девяти? – переспросил Лэтроп, не снисходя до комментариев. – Я был в своей каюте.

– И вы тоже?

– И я тоже. Что бы это ни значило. Я поднялся сюда около десяти минут десятого, чтобы послушать музыку. А в чем дело? Что-то еще стряслось? – скорее констатировал, чем спросил Лэтроп.

– Да, – признался стюард и встал. – Доктор Арчер! – окликнул он через весь салон.

В дальнем конце, уставленном пальмами в кадках, за дверью пошевелилась уютно устроившаяся в кресле фигура. Зажав в руке книгу, с пальцем, заложенным между страницами, доктор двинулся по серой ковровой дорожке, расстеленной вдоль стены. Его походка была бодрой и целеустремленной, но губы на ухоженном лице выглядели странно сухими. Он по-прежнему излучал обаяние – любезный врач, сочувственно внимающий жалобам пациентов в своем кабинете. Светлые глаза улыбнулись Валери, и они кивнули друг другу в знак приветствия. Его пухлая рука крепко сжимала книгу.

– Я вас слушаю, сэр, – улыбнулся он, подойдя.

– Приказ капитана, доктор, – извинился Грисуолд. – Нам нужно кое-что выяснить. Вы, случайно, не помните, где были сегодня около девяти часов вечера?

– Помню.

– Ну и?..

– В своей каюте, – ответил доктор Арчер. – Почему вы так морщитесь? Я сказал что-нибудь из ряда вон выходящее? Сразу после ужина большинство людей расходятся по каютам. Чтобы взять пальто. Или книгу. – Он приподнял свою. – Я отправился наверх примерно в четверть десятого, зашел в курительную, выпил и наконец забрел сюда послушать оркестр. Вы простите меня, но на борту и занять себя больше почти нечем, – добавил он ровным голосом, нисколько не меняясь в лице, а затем продолжил: – А теперь расскажите нам, что произошло на сей раз. Все на борту знают, что случилось прошлой ночью. Оставим это и перейдем к другому. Еще что-то пошло не так?

Старший стюард глубоко вздохнул.

– Да, – подтвердил он. – Имело место еще одно происшествие. Но беспокоиться не о чем! Будьте уверены, вы можете доверять капитану. И он считает, что лучше, если мы сообщим все честно и без обиняков.

– Еще одно убийство? – резко спросил доктор.

– Боюсь, что так. Но беспокоиться не о чем.

Лэтроп тяжело дышал.

– Вы хотите сказать, – произнес он, и в его голосе прозвучало недоверие, – будто все, что я в шутку предположил о бедном старине Хупере…

Но старший стюард набросился на него:

– Хупере? – передразнил он. – Кто-то что-нибудь говорил о Хупере? С Хупером все в порядке. Погиб француз, капитан Бенуа. Убит выстрелом в затылок на палубе В три четверти часа назад. – Лицо Грисуолда побагровело, налившись кровью. – Если бы мы знали, о чем бедолага толковал прошлой ночью, возможно, он остался бы жив.

Глава двенадцатая

Макс и Г. М. услышали выстрел с того места у поручня по правому борту, где стояли, когда было без одной минуты девять.

В распоряжении Г. М. имелись большие часы из оружейного металла со светящимся циферблатом. В кромешной темноте Макс увидел, как часы эти вынырнули из-под плаща и, будто сами собой, перевернулись в воздухе, проделав кинематографический трюк. Когда сэр Генри и Мэтьюз побежали к точке, где прогремел выстрел, журналист заметил, что часы снова исчезли – вероятно, в жилетном кармане.

– Это серьезно, сынок, – хрипло произнес голос Г. М. – Ради всего святого, смотрите под ноги. Смотрите под ноги!

Макс двинулся вперед, нащупывая тростью палубу впереди себя, но поскользнулся и больно подвернул ногу. Темнота казалась стеной, о которую можно расшибить лоб. Макс потерял Г. М. и не сразу сумел найти его снова. Взгляд едва различал черные силуэты поручней и стальных опор, поддерживающих верхнюю палубу, когда те приходили в движение при крене.

Макс подумал, что он уже далеко от носа, когда впереди забрезжил желтый огонек. Это было всего лишь пламя спички, но, казалось, оно обладает яркостью потайного фонаря[27]. И бросает вызов ледяному ветру.

– Погасите огонь! – прогремел чей-то голос совсем рядом.

Макс не осознавал, что находится посреди небольшой группы людей, пока резкий воздух не заволновался от движения дюжины человек. Что-то твердое, плечо или локоть, сильно садануло его под левую лопатку, отбросив вперед. Колени у Макса одеревенели от холода, и трость с грохотом выпала из руки. Макс испытал секундный приступ паники, когда поручень врезался в него, сильно наклонившись, и внизу он увидел кипение фосфоресцирующей воды.

Прямо перед ним кто-то вынырнул из темноты и ударил по руке, державшей спичку. Огонек погас. Но не раньше, чем Макс, отброшенный от поручня креном палубы в обратную сторону, ухватил в деталях сцену, которую сумел разглядеть благодаря отблескам света и сгусткам теней.

Спичку держал Джордж Э. Хупер. Он поднял ее примерно до уровня уха. Его спина и плечи были сгорблены, а кроме того, можно было разобрать седую щетину на круглой голове и блеск закатившихся глаз. Отойдя немного от поручня, Хупер посмотрел на Макса, а затем вниз, на палубу, как будто увидел у своих ног змею. Спичка погасла.

– Разве вы не знаете, что зажигать свет на палубе запрещено? – произнес мистер Крукшенк, третий помощник. – Разве вы не знаете этого лучше, чем…

Хупер не ответил. Вместо этого он зажег еще одну спичку.

– Сэр, вы сошли с ума? Отдайте мне ваши спички!

Произошла потасовка. То ли спичку задул ветер, то ли ее потушил третий помощник. Хупер жалобно протестовал. Он не казался встревоженным – только чем-то поглощенным и зачарованным. Его волнение быстро нарастало.

– За бортом человек, – сумел наконец, заикаясь, выдавить он. – Он упал, бах, всплеск, пуля в затылке. Ради бога, не стойте там и не суетитесь из-за спичек. Человек за бортом!

– Спокойно. Вы уверены?

– Так точно, сэр, – пропыхтел другой голос из темноты. – Я дозорный с четвертого поста. Мы видели, как человек упал со шлюпочной палубы. Я подал сигнал и услышал, как зазвонил машинный телеграф. Но похоже, мы всего лишь немного сбросили скорость?.. – В тоне его звучало сомнение.

– Если вы поставлены дозорным на четвертый пост, – отозвался третий помощник, – то какого дьявола делаете здесь? Возвращайтесь на свое место!

– Приказано выяснить, откуда он упал. Дозорный с третьего поста и мистер Биллингс сказали, что, по их мнению, он…

– Он – что?

– Покончил с собой. Застрелился, сэр. Видно было, как тело его перевернулось лицом вверх в этой светящейся воде, прежде чем он пошел ко дну. Револьвер упал вместе с ним.

– Он был мертв?

– Ах, так вот кто это был! – вмешался Хупер, внезапно придя в возбуждение. – Выстрел в затылок, бедняга. Мертвей мертвого. Французский офицер в форме. Такая красивая форма. Выстрел в затылок – я видел. Но он сделал это не сам! Я даже видел того, кто в него стрелял. И потом, черт бы меня побрал, если тот, другой, не выбросил беднягу за борт…

– Минуточку! – резко прервал его третий помощник. – Вы уверены, что в момент падения человек был мертв?

– Хлоп, а потом плюх…

– Передайте сообщение на мостик, – велел третий помощник дозорному с четвертого поста. В его голосе, казалось, послышались нотки облегчения. – Нет, отставить! Сделаю это сам. А вы оставайтесь здесь, мистер Хупер. Я забираю ваши спички. Кто идет?

Послышались тяжелые шаги, которые, похоже, могли остаться незамеченными во всеобщей суматохе.

– Это я, Грисуолд, – хрипло ответил старший стюард. – Что случилось?

– Нашего друга Бенуа застрелили и выбросили за борт, Грисуолд. Мы здесь из-за этого. Где-то поблизости мистер Хупер. Присмотрите за ним. Я поднимаюсь на мостик.

– Думаете, кэп остановит судно?

– Нет. Ни одного шанса на миллион, что мы сумеем найти француза, даже если он жив. И потом, это слишком опасно.

– Хорошо. Я постою рядом. Кто это там?

– Тот, другой, поднял его, словно мешок, – продолжал Хупер, чье возбуждение нарастало, как будто смысл увиденного только теперь доходил до него, – и будь я проклят, если он не вышвырнул Бенуа за борт. Вот так: шлеп-бах!

Голос старшего стюарда звучал хрипло:

– Спокойнее, сэр! Держитесь крепче на ногах! Вы же не бухнетесь в обморок прямо на меня, не так ли?

Голос Хупера ослабел.

– Всему виной мое сердце, – пожаловался он, тяжело дыша. – Волнение и все такое. Не могу этого вынести. О, мое сердце…

– Тогда давайте я вам помогу. Не хотите ли зайти внутрь?

– Ах! Хорошо бы! Подождите, я возьму свой спасательный жилет. Он где-то там, в шезлонге.

Внезапно старший стюард снова заговорил:

– Эй! Кто это там позади меня?

Макс внимал тому, что происходит, с противоестественной, как у Хупера, отстраненностью. Обшаривая палубу в поисках своей трости, он каким-то чудом нащупал ее и случайно задел чью-то штанину, что заставило его резко отпрыгнуть в сторону, обнаружив прискорбную расшатанность нервов. Но тут старшему стюарду ответил голос Г. М.:

– Это всего лишь я, сынок.

– Сэр Генри?

– Угу. Для этого времени года погодка недурная.

– Не отведете ли вы мистера Хупера внутрь? Вот его рука. Теперь пошарьте вокруг ногами, и вы обнаружите что-то вроде узкой железной пластины, идущей поперек палубы. С ее помощью вы доберетесь до двери. Следуйте вдоль железной пластины, и она укажет вам дорогу внутрь. Извините.

Макс ухватился за чье-то пальто, Г. М. или Хупера – он не знал, затем он встал позади них. Все трое, пошаркав по палубе, дошли до двери и через темный тамбур выбрались на свет, очень мягкий, но тем не менее их ослепивший.

Они оказались в узком белом коридоре, конец которого упирался под прямым углом в главный проход вдоль кают правого борта. Пол, застеленный красным резиновым покрытием, внушал куда больше уверенности, чем ненадежная открытая палуба. Справа от них виднелась дверь каюты с аккуратным черным номером «В-71». Память вернулась к Максу: каюта капитана Бенуа!

– С этим, – проворчал Г. М., – пора кончать. Послушайте-ка, сынок, – по-отечески обратился он к Хуперу, невзирая на солидный возраст последнего, – что именно там произошло? И как вы это углядели?

Хупер, казалось, был не прочь выложить все – от начала и до конца. Но потребовалась некоторая передышка, чтобы взволнованный очевидец смог заговорить.

Он прислонился спиной к белой стене, широко расставив ноги, как будто собирался соскользнуть вниз. Дыхание его постепенно выравнивалось, возвращая к жизни маленькую пухлую фигурку. Он уставился в пол. Правая рука была засунута под пиджак, словно он нащупывал сердце, поглаживая его. Спасательный жилет свисал с обмякших пальцев левой руки. На восковых щеках над седеющими усами играл нездоровый румянец.

– Будет о чем рассказать дома, – выдохнул он, продолжая оглаживать сердце. – Я, Джордж Хупер, стал свидетелем того, как бедолагу застрелили и выбросили за борт. У него еще была фуражка с красно-золотым вéрхом.

– Да, конечно. Но что еще вы видели?

– Уф… – выдохнул Хупер, внезапно подняв бледно-голубые глаза, – я вышел подышать свежим воздухом. Присмотрел шезлонг вон там, за той дверью.

А ведь правда, вспомнил Макс, во время утренней прогулки он видел, как Хупер дремал в этом шезлонге на палубе В.

– Сел в шезлонг, – продолжал Хупер, сдерживая дыхание, – и укрылся пледом. Посидел так минут десять или пятнадцать и подумывал вернуться внутрь, когда открылась дверь. Вон та! Я услышал, как она открылась. И они вышли на палубу.

– Сколько их было?

– Двое, – поразмыслив, ответил Хупер. – Я их, конечно, не видел, но слышал шаги. Они подошли к перилам. Я едва мог… – как бывалый рассказчик, он сложил большой и указательный пальцы вместе и поднял их вверх выразительным жестом, – едва мог видеть их головы и плечи. Ну и что я подумал? Ровно ничего! Пока все не началось. Я услышал шум драки. Услышал грохот, который сопровождался всполохом пламени, как ночью у костра. Дуло пистолета буквально уткнулось в волосы, торчащие из-под фуражки этого бедолаги. Потом стоявший позади него выстрелил. И я вскочил с шезлонга…

Из-за крайнего возбуждения сомерсетский говорок стал явственнее, иногда Хупер вздрагивал. Его тон выдавал страдание.

– Я закричал: «Эй, малый! Что ты творишь?» – а затем подумал: «Боже, так не пойдет!» Потом все стихло, только этот бедняга взвизгивал, видать раненный. Я подскочил к перилам, но успел лишь увидеть, как его сапоги были перекинуты за ограждение. Знаете, кожаные такие? Я успел дотронуться до одного. Но бедняга упал вниз, а тот, второй, дал деру. Убежал, очень мягко ступая, пока я таращился вниз через перила, чтобы понять, куда делся несчастный. Он упал головой вниз в эту белую пену, где мерцали едва видимые огоньки, потом перевернулся на спину и заскользил по волне – быстро, как жук по водостоку. Я наблюдал за ним пару секунд, а потом уже не видел ничего, кроме пенистой воды. Бедняга. Я думаю, это ужасно. Настоящее безобразие.

Хупер замолчал. Еще раз погладив себя по жилету в районе сердца и силясь совладать с учащенным дыханием, он потребовал у собеседников подтвердить, что происшедшее – безобразие, да и только. Похоже, никак не мог сжиться с мыслью, что стал свидетелем убийства.

На протяжении всей его речи Г. М. оставался мрачным и задумчивым. Уголки рта опущены, взгляд направлен на Хупера поверх очков, сдвинутых до середины широкого носа. Потом сэр Генри стянул с головы кепи, приняв более человеческий вид. Шмыгая носом и уперев кулаки в бока, он с удивительной кротостью разглядывал своих спутников.

– Итак, – пробормотал он, – мы, похоже, снова оказались в тупике. Вы не запомнили человека, который произвел выстрел? Смогли бы вы опознать его, если бы увидели снова?

– О паря, паря! Не проси меня о чудесах!

Несколько озадаченный подобным обращением, Г. М. саркастически скривил рот, так что уголки губ опустились еще ниже. Тем не менее расспросов он не оставил:

– Ну а каков был этот человек? Высокий или приземистый? Толстый или худой?

– Не знаю.

– Вы говорите, он побежал. В каком направлении? К носу или к корме? А может, обратно к этой двери?

– Будь я проклят, если смогу сказать. Я думал об этом бедняге…

Затемненная дверь в конце коридора с шумом отворилась, впуская коммандера Мэтьюза, одетого в клеенчатую штормовку. Он только что ощупью пробрался к ним с палубы. Лицо капитана ничего не выражало. Кивнув в знак приветствия, он покосился на дверь каюты В-71.

– Итак, Бенуа погиб, – заметил он.

– Еще один из нас, – произнес Макс.

– Я хотел вам кое-что сказать, – решительно продолжил капитан. – Бенуа застрелился. Это очень прискорбно.

Хупер аж подпрыгнул, вытянувшись в струнку.

– В интересах экипажа, – невозмутимо продолжил коммандер Мэтьюз, – будем считать, что Бенуа застрелился. Во всяком случае, пока не пересечем Атлантику. Понимаете? Два свидетеля на шлюпочной палубе видели, как револьвер упал в воду вместе с ним. Этот малый, вероятно, сошел с ума. Убил миссис Зия-Бей, а затем покончил с собой. Опасности больше нет. Это понятно?

Он замолчал и оглянулся на шум отворившейся позади него двери, из-за которой показался третий помощник.

– Мой долг, – пояснил коммандер, – благополучно привести судно в порт. И я прослежу, чтобы это было сделано. И мне не нужна паника на борту. Она грозит слишком большим риском. Вам ясно?

Хупер медленно кивнул, и взгляд его округлившихся светло-голубых глаз, против ожидания проницательный, уперся в пол.

– По-моему, – заметил Г. М., – вы правы. А как насчет пассажиров?

– Пассажирам нужно сказать правду, – ответил капитан. – На самом деле эта информация должна заткнуть им глотки. Я понимаю, что теперь они все знают о миссис Зия-Бей. Во всяком случае, могу вам сказать, что экипаж знает. Но тому есть особая причина. С сегодняшнего утра среди экипажа введена система взаимного наблюдения. Я отдал соответствующий приказ. Через пять минут после того, как Бенуа упал за борт, я получил доклады от всех ответственных лиц. Каждый член экипажа был на своем посту или может предъявить алиби на время выстрела.

Коммандер Мэтьюз произнес это, не повышая голоса. Но всем показалось, что в коридоре подуло студеным ветром и стало так же холодно, как на открытой палубе.

– Вы понимаете, что это значит, не так ли? А если вам невдомек, то я сам вам скажу. Этот маньяк-убийца – один из семи оставшихся пассажиров. Или один из моих людей, что, скажу вам откровенно, я исключаю. Вот так.

Без видимых эмоций коммандер Мэтьюз поднял раскрытую правую руку и с такой силой ударил ладонью по белой стене коридора, что дверь каюты В-71 задребезжала.

– Пассажиру, который виновен в случившемся, убийство не сойдет с рук. И остальным тоже. Их будут допрашивать, за ними будут наблюдать, они будут окружены, пока мы не отсеем нужного нам человека. Это все. Мистер Крукшенк!

– Сэр?

– Сходите за старшим стюардом и попросите его прийти. Сэр Генри Мерривейл, я спрашиваю вас прямо. Я не детектив. Это не по моей части. Вы возьмете руководство расследованием на себя?

Г. М., крупный и сонный, стоял, прислонившись спиной к закрытой двери каюты. Из кармана плаща он достал черную трубку, такую закопченную внутри, что в чашечке едва ли хватило бы места, чтобы вставить карандаш. Характерное брезгливое выражение человека, унюхавшего за завтраком тухлое яйцо, сошло с его физиономии. Он посасывал кончик трубки. Сощуренные глаза бегали за линзами очков.

– Сынок, – сказал он, – я с гордостью приму ваше предложение.

– И мы выследим эту свинью еще до того, как доберемся до другой стороны Атлантики?

– Я ничего вам не обещаю, – неожиданно буркнул Г. М. – Я что-то обещаю, только когда злюсь. А сейчас я не зол. Поэтому просто займусь делом. Как и вы.

– Есть ли какие-нибудь мысли по поводу этих убийств? Кто их совершил? И почему? И как были оставлены эти чертовы отпечатки пальцев?

– Ну… я бы не назвал это мыслями, – возразил Г. М., тщательно подбирая слова, и трубка перекочевала из одного уголка его рта в другой. – Кое-что показалось мне подозрительным, когда я услышал о происшедшем от юного Макса. И мне бы очень хотелось взглянуть на вещи этого парня Бенуа. Я бы желал хорошенько осмотреть его каюту. Не могли бы мы пойти туда, сынок? Где она?

– Прямо за вами, – ответил капитан, кивая на дверь. – Любая помощь, которая понадобится, к вашим услугам. Просто скажите.

Хмыкнув, Г. М. обернулся. Его лысый затылок блестел даже в тусклом свете коридорных светильников, а над складками кожи на шее, у основания черепа, торчала прядь темных с проседью волос, которую парикмахер, похоже, пропустил. Потом Г. М. ссутулил плечи, снова что-то проворчал и открыл дверь.

Глава тринадцатая

В каюте B-71 горел потолочный светильник. С истинно французской бережливостью капитан Бенуа взял билет в одну из самых маленьких одноместных кают на борту судна.

Она была узкой, продолговатой, с дверью на торцевой стороне и производила впечатление тюремной камеры, выкрашенной в белый цвет. Вдоль левой стены стояла койка, расположенная продольно, изголовьем к стене, противоположной двери. У кровати также нашлось место для туалетного столика и умывальника. В стене справа была глубокая ниша, заканчивающаяся герметично закрытым, затемненным иллюминатором. Справа от двери стоял шкаф со стеклянными дверцами. В каюте также имелся один стул.

Поскольку здесь не хватило места для кого-либо, кроме Г. М., остальные остались снаружи. Г. М. протиснулся внутрь, сердито хмурясь. Чем больше он тыкал в стены и обыскивал каюту, тем более недовольным выглядел.

На ввинченном в стену крючке висел шерстяной халат, а под ним стояла пара тапочек. На стуле аккуратной стопкой лежали спасательный жилет, сумка с противогазом и одеяло. Г. М. осмотрел их, а затем обратил внимание на туалетный столик.

Там обнаружилась складная кожаная дорожная рамка с двумя старыми фотографиями: одна запечатлела пожилого французского вояку с лихо закрученными усами, другая – добродушную особу средних лет, предположительно родителей Бенуа, что придавало комнате покойного домашний уют. Расческа, щетки и ножницы были аккуратно разложены в ряд. Имелась также баночка мази для чистки медных пуговиц и гуталин. На крючках рядом с умывальником нашлось место для одежной и обувной щеток, на полке возле него – для бритвенных принадлежностей, зубной щетки и зубного порошка.

Методичный Г. М. выдвинул ящики туалетного столика. Заглянул в нишу иллюминатора. С бесконечным трудом опустился на колени и пошарил под кроватью, вытащив оттуда небольшой чемодан, который оказался пустым, если не считать грязного белья.

Отодвинув чемодан, Г. М. открыл дверцу шкафа.

Здесь он обнаружил запасную форму с тремя золотыми капитанскими нашивками на погонах, два гражданских выходных костюма, несколько галстуков на вешалке, запасную пару высоких сапог с голенищами до колен и две пары туфель. Сдвинув очки так, что, казалось, в подобном положении через них вообще ничего не увидишь, Г. М. уставился на рукав униформы. Наконец он протянул руку и без особой пользы обшарил верхнюю полку шкафа.

– О боже! – пробормотал он.

Все это время Мерривейл продолжал жевать незажженную трубку, и выражение его лица с каждой минутой становилось все более безутешным.

– Что такое? – спросил Макс с порога. – Что вы ищете?

Г. М. присел на край койки.

Третий помощник вернулся со старшим стюардом. Им обоим коммандер Мэтьюз вполголоса дал какие-то указания, после чего извинился и исчез по своим делам. В отсутствие капитана наблюдающий за осмотром каюты третий помощник отважился шепотом обратиться к старшему стюарду с нескромным замечанием.

– Похож на вареную сову, – едва слышно произнес он.

– Вообще-то, я размышлял, черт вас побери, – отозвался Г. М., открывая один гневный глаз. – Так я думаю. Дайте-ка мне пораскинуть мозгами.

Он заставил себя снова подняться на ноги и подошел к туалетному столику. Из аккуратной стопки рубашек и носков в верхнем ящике он достал маленькую картонную коробку и вытряхнул ее содержимое на кровать. В ней лежали пять резиновых штампов с деревянными ручками и штемпельная подушечка в жестяном футляре.

– Вы, две ищейки, – продолжил Г. М., злобно размахивая резиновым штампом перед третьим помощником и старшим стюардом, – были здесь прошлой ночью. Для чего? Вы приходили снять отпечатки пальцев капитана Бенуа?

– Так точно, сэр, – признал третий помощник, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– И капитан Бенуа сидел здесь, как мне сказали, забавляясь со множеством резиновых штампов и штемпельной подушечкой?

– Да, сэр.

– Это те самые резиновые штампы?

Третий помощник осторожно вошел в каюту. Он выбрал два или три штампа и перевернул их.

– Во всяком случае, они выглядят такими же. Я их не рассматривал.

– Когда вы наконец дали ему понять, что вам нужны его отпечатки пальцев, он захотел сам их оттиснуть, приложив большие пальцы к штемпельной подушечке. То есть изъявил готовность вам помочь. Но вы помешали ему, прежде чем он смог это сделать, и сняли его отпечатки с помощью вашего собственного чернильного валика. Это так? Да?

Третий помощник кивнул:

– Так точно, сэр.

– Извините! – раздался заинтересованный голос.

Это был Хупер, о котором все забыли. Он держался на заднем плане, то впадая в глубокую задумчивость, то зачарованно наблюдая за обыском. Резиновые штампы привлекли его внимание. Он протиснулся в каюту и стал перебирать штампы один за другим, рассматривая их с профессиональным вниманием. Его вид эксперта, собирающегося высказать авторитетное мнение, был настолько ошеломляющим, что все замолчали.

– Я сам их делаю, – объяснил он. – Хупер, Брод-Мид, Бристоль.

Ничто, по-видимому, не вызывало у него подозрений до тех пор, пока он не открыл коробку со штемпельной подушечкой, намереваясь прижать к ней штамп. Тут он остановился. Его заинтересовала подушечка, а не штамп. Он изучил ее, потрогал пальцем и поднес горизонтально к глазам. Удивление промелькнуло на его лице.

– Вот забавная вещь, – заявил он. – Бедняга, верно, был не в себе! Интересно, найдется ли сейчас среди его вещей бутылочка чернил?

– Чернил? – возбужденно взревел Г. М.

– Да. Примерно полбутылки чернил, – подтвердил Хупер, разглядывая подушечку. – Готов поспорить, вы не заметили в этой подушечке ничего странного?

– Нет. А в чем дело?

Хупер усмехнулся:

– Ага! Но я-то заметил. Это новая подушечка. Совершенно новая! И знаете, что сделал бедняга? Он вылил примерно полфлакона обычных чернил для письма прямо поверх чернил, которыми уже была пропитана подушечка! Это ее испортило. Конечно испортило. Взгляните: хлюпает, словно клейстер. Вы только посмотрите. Люди иногда совершают очень странные поступки, не так ли?

Сделав это глубокомысленное замечание, он положил подушечку на койку. Третий помощник, старший стюард и Макс переглянулись.

– Но зачем ему это понадобилось? – поинтересовался третий помощник.

– Кто ж его знает? – пожал плечами Хупер. – Не спрашивайте меня. – Он отряхнул руки. – Э-э! – протянул он затем, взглянув на часы. – Почти половина десятого. Я наверняка пропустил весь концерт. Начисто забыл о нем. Но кто бы не забыл, увидев, как бедолагу с грохотом выбрасывают за борт? Я вам еще нужен?

– Минуточку, сынок, – остановил его Г. М. с каменным лицом, после чего обратился к старшему стюарду: – Вы получили еще какие-либо распоряжения от капитана?

– Только указание выполнять ваши приказы.

– Хорошо. Оставляла ли покойная миссис Зия-Бей какой-нибудь запечатанный конверт в вашем офисе?

Старший стюард щелкнул пальцами:

– Чуть не забыл. Да, сэр, оставляла. По просьбе старины… извините, по приказу капитана я его вскрыл. Вот он… – С этими словами старший стюард вытащил из кармана конверт из коричневой бумаги. – В нем нет ничего, кроме нарезанных газет, как вы можете сами убедиться.

Взяв конверт, Г. М. наполовину опустошил его. Потом взвесил в руке, принюхиваясь. Засим последовало молчание, такое долгое, что остальные заерзали и закашляли. Наконец Г. М. вернул конверт:

– Хорошо. А скажите-ка мне, сынок, вы ведь мастер пугать людей?

Старший стюард сдвинул брови на манер Джорджа Роби и принял зловещий вид.

– Недурно. Тогда у меня есть для вас поручение. Я сам не собираюсь светиться в этом деле больше необходимого. Но мне нужно, чтобы вы нашли эту девчонку Четфорд. Покажите ей конверт. Спустите на нее всех собак, накричите. Попытайтесь выяснить, что она в действительности делала прошлой ночью в каюте Макса Мэтьюза. Скорее всего, из этого ничего путного не выйдет, но вы внесете смятение в ее душу, процесс деморализации начнется, а я его довершу. Если увидите еще кого-нибудь из пассажиров, можете спросить у них – будьте, однако, предельно тактичны, – чем они занимались около девяти часов вечера. Понятно?

– Да.

– Тогда все. За дело! А вы, – обратился Г. М. к третьему помощнику, – оставайтесь здесь. И вы тоже, мистер… как вас…

– Хупер.

– Хупер. Вы тоже оставайтесь здесь, если у вас нет никаких неотложных дел. Теперь мы можем устроиться поудобнее.

Потратив некоторое время на безуспешные попытки затянуться пустой трубкой, Г. М. начал наконец набивать ее табаком из клеенчатого кисета. Он приподнял полы плаща, чиркнул большой американской кухонной спичкой по задней части своих брюк и раскурил трубку. Потом удовлетворенно шмыгнул носом, подошел к койке и плюхнулся на нее, откинувшись на подушки, как выздоравливающий больной. Дым был зловонным. Однако Г. М. с сонным наслаждением затянулся еще несколько раз. Затем он указал чубуком трубки на Крукшенка.

– Вы и старший стюард, – обратился он к нему, – вчера вечером говорили с Бенуа по-французски. Скажите мне чистую правду. Много ли вы поняли?

– Извините. Боюсь, немного.

– В любом случае именно такой правды я и хочу. Как думаете, что он пытался вам сказать?

Собеседник замялся.

– Дело вот в чем, – начал он торопливо. – В понимании французского языка вы можете преуспеть достаточно хорошо, если попадете в нужное русло. То есть если вы с самого начала знаете, о чем должен идти разговор. Если вы поймете несколько слов, вы получите ключ к остальному. Но когда все непонятно в самом начале, по ходу дела все становится еще более непонятным… – Он замолчал. – По правде говоря, мне показалось, будто он говорил о какой-то женщине.

– Вот как?

– Да. Все время elle[28] это, elle то. На минуту я подумал, что он признаётся в убийстве. Я хотел расспросить его об этом, но не желал демонстрировать свое невежество перед Грисуолдом. И означает ли слово «traître» то, что я думаю?

Глаза Г. М. сузились.

– Оно означает «предатель», да. Но вы уверены, что он произнес именно его? Ради бога, сынок, будьте осторожны! Могло ли это быть «traite»?[29] Или «traiteur»?[30]

Смуглое лицо третьего помощника стало еще темнее.

– Это выше моего понимания, – пробормотал он. – Нет, послушайте! Я почти уверен, что речь шла о «предателе». Каком-то предателе. И еще кое-что, сэр… – Его нижняя челюсть напряглась. – Могу я высказать свое мнение, но так, чтобы над ним не смеялись? Грисуолд потешается над моей догадкой, но я с ним не согласен. Сдается мне, что Бенуа, возможно, был сотрудником французской разведки.

К его облегчению, Г. М. не выказал никакой склонности к смеху. Выпустив большое кольцо дыма в направлении белого потолка, сэр Генри наблюдал, как оно расширяется и тает в воздухе. Теперь он выглядел еще более обеспокоенным.

– Я тоже подумал об этом, – ответил Мерривейл с извиняющимся видом. Маленькие проницательные глазки уставились на Крукшенка. – Но знаете ли, сынок… Давайте рассмотрим ваше предположение. Вам не кажется, что сотрудник французской разведки, скорее всего, должен знать английский?

– Оглядываясь назад, – сказал Крукшенк, – я не уверен, что Бенуа его не знал. По крайней мере, немного.

Трубка в спешке покинула рот Г. М.

– В самом деле? Что заставляет вас так полагать?

– Ничего такого, в чем я мог бы поклясться в суде. Признаю́, это запоздалая мысль. Только… ну, где-то вот так. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю кое-что, о чем говорил Грисуолду. Я спросил: «Как думаешь, зачем этому парню нужны все эти резиновые штампы?» Я говорил, почти не разжимая губ, не слишком внятно.

– Ну-ну… И что?

– Я мог бы почти поклясться, что, судя по выражению глаз француза, он меня понял. Бенуа вытянул руку, как будто хотел забрать штампы, но передумал. Заметьте, я вспомнил об этом задним числом! Мы с Грисуолдом тогда были очень взволнованы. И все же, если он так плохо говорил по-английски, что делал в Америке? Мне бы не хотелось ходить взад-вперед по Бродвею, спрашивая дорогу по-французски.

– И еще одна просьба. Сделайте-ка мне одолжение, сынок. Вытащите этот чемодан из-под койки еще раз, хорошо?

Третий помощник достал чемодан и, следуя указаниям Г. М., перевернул его. На нижней стороне, помимо наклейки «Эдвардика», имелись также этикетки отеля «Пенсильвания» в Нью-Йорке и отеля «Уиллард» в Вашингтоне.

– Вашингтон, – пробормотал Г. М., расслабляясь, когда Крукшенк засунул чемодан обратно. – Я как раз собирался заняться выяснением его личности и маршрутами его путешествий. Но у вас ведь есть его паспорт, не так ли?

В глазах собеседника мелькнуло облегчение.

– Да, я не думаю, что паспорта уже вернули пассажирам, – признался он. – Они всё еще внизу, в офисе Грисуолда. Они… – Он вдруг осекся. – Постойте! А где мистер Хупер?

Неприметный производитель резиновых штампов исчез. Даже Макс, стоявший у двери, не заметил, как тот ушел. Г. М. с ревом вскочил с койки и выпрямился.

– Надеюсь, он понял приказ капитана, – проговорил Г. М. – Гори все огнем, как, черт возьми, он выбрался отсюда? Он в восторге от своего великого приключения. Надеюсь, он не станет рассказывать о случившемся какому-нибудь дружелюбному стюарду или стюардессе…

Третий помощник выказал готовность проявить бдительность:

– Мне пойти за ним?

– Пожалуй, так будет лучше. И втолкуйте ему хорошенько, что он должен вести себя тихо. Если на борту судна начнется паника, наверняка будут неприятности.

Когда Крукшенк вышел из каюты, Г. М., казалось, стал впадать в уныние. Он бесцельно бродил по замкнутому пространству, поднимая вещи и кладя их обратно. Взял расческу. Рассеянно взъерошил сухую кисточку для бритья. Отметил, что Бенуа был воспитан в спартанских традициях тех, кто пользуется опасными бритвами, и, внезапно заинтересовавшись, о чем возвестил впечатляющим рыком, схватил бритву и открыл ее. Отполированное лезвие зловеще блеснуло на свету.

Макс Мэтьюз почувствовал легкую тошноту.

– Вы думаете, – спросил Макс, – она могла послужить идеальным оружием для перерезания горла?

– Да, именно так.

– Но мы знаем, что Бенуа этого не делал.

– О, конечно, – признал Г. М., медленно и многозначительно проводя бритвой в воздухе. – Мы знаем, что Бенуа этого не делал. Мы также знаем…

Испуганный возглас, донесшийся от двери, едва не стоил ему отсеченного большого пальца левой руки. Он уставился на Макса, вжав голову в плечи, когда за спиной журналиста появилась фигура стюарда, закрепленного за каютой Бенуа. К счастью, стюард быстро взял себя в руки. Это был пожилой человек, который тонким лицом и мягким голосом напоминал ушедшего на покой пастора.

– Вы звонили, сэр?

– Нет, – откликнулся Г. М. и подождал.

Последовала долгая пауза, длившаяся, пока Г. М. снова не взмахнул бритвой в воздухе под далекий гул судовых двигателей, доносящийся из утробы теплохода. Тихий скрип переборок живо напомнил о том, как скрежещут под лезвием кости и сухожилия, но стюард все же собрался с духом и произнес:

– Прошу прощения, сэр. Могу я задать вопрос?

– Конечно. В чем дело?

– Правда ли то, что я слышал? Что капитан Бенуа застрелился?

– Боюсь, это так. А почему вы спросили?

Стюард облизнул губы.

– Тогда мне очень жаль. Должно быть, я сжег его предсмертную записку.

Повисла мертвая тишина.

Лорд Генри закрыл бритву и вернул ее на полку над умывальником.

– Но она лежала в корзине для бумаг! – стал оправдываться стюард, и волнение в его мягком голосе возросло. – Я прибрался в каюте, расстелил койку во время ужина и приметил бумагу вон там, в мусорной корзине. – Он указал на урну рядом с туалетным столиком. – Листок не был порван. Но разве я мог поступить иначе, если его выбросили в корзину?

– Минуточку, сынок! – произнес Г. М. с невероятной сдержанностью. Он вынул изо рта погасшую трубку и положил ее в карман. – Что именно было в корзине для бумаг?

– Записка, сэр. На судовом бланке. Подписанная капитаном Бенуа.

– И вы нашли эту записку?

– Да, сэр, но не смог ее прочитать. Она была написана по-французски. Я только и разобрал, что она адресована капитану – то есть, я имею в виду, коммандеру. В любом случае это был просто лист бумаги, предназначенный «месье капитану „Эдвардика“». Это было написано сверху большими буквами.

– И записка лежала в корзине для бумаг…

Выражение лица Г. М. оставалось непроницаемым, хотя его объемистая грудь бурно вздымалась и опускалась. Он замер. Глаза сэра Генри поблуждали по каюте и остановились на каком-то предмете рядом с дверью. Он неуклюже подошел к двери и нажал кнопку электрического вентилятора.

Мягкое настойчивое жужжание быстро перешло в густой гул. Лопасти вентилятора размеренно раскручивались, обдувая все уголки каюты. В коробке с резиновыми штампами Бенуа лежало несколько листов бумаги. Г. М. положил один из них на край туалетного столика. Когда сильный ток воздуха коснулся столешницы раз-другой, бумага затрепетала. Спустя минуту листок соскользнул со стола, повис в воздухе, мягко коснулся края корзины для бумаг и спланировал на ковер.

– Понятно, – пробормотал стюард.

Все присутствующие застыли как истуканы, уставившись на бумагу.

– Если бы я тогда догадался сделать то же самое, у вас была бы предсмертная записка бедного джентльмена.

– Предсмертная записка! – презрительно произнес Г. М., но сдержался и только хмыкнул. – И где сейчас эта бумага, сынок?

– Боюсь, в мусоросжигательной печи.

Снаружи, в самом конце белого прохода с вереницей кают, раздался истерический женский вопль.

Выражение лица Г. М. нельзя было назвать приятным.

– Не знаю, что там произошло, – обратился он к Максу, – но мне сейчас представился чертовски хороший шанс примерить на себя мантию прорицателя. Я же говорил, что наш приятель Хупер в восторге от своего приключения. Если он начал распространять весть о нем среди экипажа… – Он сделал паузу и повернулся к стюарду. – Это все, сынок. В случившемся нет вашей вины! Вы не обязаны молчать об этом. Француз оставил записку, застрелился, и записка была уничтожена. Здесь нет никакого секрета. Можете идти.

Он поманил Макса в каюту.

Они прислушались, но крик больше не повторился. Море начинало волноваться, и качка усилилась. Яркие занавески на иллюминаторе то вздымались при движении теплохода, туго натянутые, как флаги на ветру, то мягко опускались при крене на другую сторону, в то время как в каюте В-71 все двигалось и стучало, подобно зубам человека, которого бьет дрожь.

– Истина, – прорычал Г. М., указывая на корзину для бумаг. – Может быть, там лежала вся истина. Тщательно изложенная предусмотрительным Бенуа. Оставленная для нас. И пролетевшая какую-то лишнюю долю дюйма, когда… Что там за книгу читал француз?

– «Унесенные ветром», – ответил Макс и криво усмехнулся – впервые с тех пор, как ступил на борт.

Глава четырнадцатая

«Эдвардик» плыл все дальше и дальше.

Две ночи спустя теплоход вошел в зону подводных лодок.

С раннего утра понедельника погода была отвратительной. С северо-востока налетел шквальный ветер, пошел мокрый снег. Спасательные шлюпки пришлось втаскивать на палубу и закрывать брезентом, иначе они были бы затоплены или разломаны тридцатифутовыми волнами. Грисуолд, подсчитывая ущерб из-за разбитой посуды, сломал вращающееся кресло, на котором сидел. Ни один пассажир, хотя бы до некоторой степени, не остался невосприимчив к штормовой погоде: в понедельник вечером только Лэтроп и Макс, пошатываясь, вошли в кают-компанию; во вторник вечером там уже было пусто.

Ближе к среде шторм утих. Можно было даже ходить, сохраняя – более или менее – равновесие.

Утро среды выдалось сумрачным и очень холодным. По морю гуляли вялые и тяжелые волны. Снова кричали чайки. Около восьми часов «Эдвардик» настиг и обогнал другой лайнер, следовавший в том же направлении. Тот прошел примерно в миле от теплохода и казался серым и невыразительным, корабль-призрак на фоне грифельного моря. Яркий белый огонек, мигающий со стороны мостика, сигнализировал азбукой Морзе, что это «Андалусия», один из круизных лайнеров компании «Уайт плэнет». Стоявшие у поручней стюарды разглядели в бинокли шестидюймовое орудие, расположенное на корме, тогда как все вооружение «Эдвардика» ограничивалось капитанским револьвером и винтовкой двадцать второго калибра, принадлежащей второму механику.

Два ненастных дня опустошили сознание Макса Мэтьюза, об убийствах он тоже почти не думал. Как, вероятно, и остальные пассажиры. Под конец все его мысли были такими же элементарными, как у какой-нибудь собаки, и он чувствовал себя так же – как больная собака. Все прочее отодвинулось куда-то далеко.

В полудреме валяясь на койке, обложенный подушками, он иногда припоминал свою жизнь. Перебирал каждую упущенную возможность, каждый срыв в алкогольное забытье, каждое неверное суждение. Огромный призрачный корабль с сотнями закрытых кают стал его вселенной. А иногда он размышлял о Валери Четфорд.

Валери Четфорд.

Впоследствии он не мог вспомнить, когда именно впервые начал подозревать ее со всей определенностью.

Возвращаясь к тому моменту, когда в уме его впервые забрезжила мысль о ее виновности, он припомнил, что зерно подозрения было посеяно случайным замечанием Джерома Кенуорти. Произошло это утром в понедельник, когда погода уже начала портиться, незадолго до того, как Кенуорти поспешил уединиться в своей каюте (все остальные, впрочем, сделали то же самое). Мэтьюз в компании Кенуорти, доктора Арчера и Лэтропа пытался сыграть в шафлборд на шлюпочной палубе. Кенуорти процитировал слова Валери: «Надо отдать должное дьяволу, Гитлер – великая личность, и нельзя винить немцев за то, что они последовали за ним».

Повод вроде бы пустяковый. И Макс не вспоминал слова Валери, пока в понедельник вечером его не посетили кошмары, сопровождаемые первыми приступами морской болезни. Благодаря некоторым замечаниям сэра Генри Мерривейла подсознание Мэтьюза включилось в работу и вызвало особенно яркий сон: Валери Четфорд, в нарукавной повязке со свастикой, марширует в рядах женской колонны.

Он проснулся в лихорадке, потому что, по правде говоря, как раз перед этим Валери Четфорд привиделась ему почти раздетой и он пытался ее обнять.

Пораженный разум во время недолгого бодрствования подсказывал: «Ты знаешь, с чего все началось. Это отголосок того разговора в офисе старшего стюарда, когда речь зашла об убийствах, совершаемых нагишом. Именно оттуда сомнительный образ прокрался в сон». Мэтьюз также понимал, что его как магнитом тянет к этой девице. При этом он пытается сторониться ее и отрицать это очевидное влечение.

Мысль о свастике казалась особенно тошнотворной и тем упорнее преследовала его весь вторник.

В среду утром, когда море поуспокоилось, он встал с койки и не без удивления обнаружил, что чувствует себя таким же бодрым, как и всегда, хотя и несколько опустошенным и слабым. Прогулка доставила удовольствие. Он воспрянул духом и даже пел, сидя в ванне. После завтрака Макс немного сник, хотя из осторожности ограничился только тостами и кофе.

Мысли об убийствах снова вернулись к нему, что он осознал с отвратительной ясностью после своих снов. Все два штормовых дня «Эдвардик» оставался вымершим кораблем. Теперь же им предстояло снова взяться за дело. Под подозрением в первую очередь оказывалась Валери Четфорд – не обязательно убийца, но наверняка скользкая личность. Конечно, нельзя подозревать эту нахалку лишь потому, что она приснилась тебе со свастикой на рукаве. Но есть же факты. Ее мнимое родство с Кенуорти, о котором она заявила стюарду, – возмутительная чепуха, хотя Кенуорти от этого родства не открестился, что поразило Макса до глубины души. А это заявление, что она будто бы была с Кенуорти между девятью сорока пятью и десятью часами вечера в субботу, опять-таки сделанное старшему стюарду и подтвержденное Кенуорти? Откровенная ложь. Кому и не знать этого, как ему, Максу!

Черт бы побрал наглую девчонку!

Она была первой, кого Мэтьюз увидел, поднявшись на палубу незадолго до полудня. Нашел ее на корме. Огромная крышка люка посреди большого открытого пространства была завалена мешками с песком, а вокруг стояло несколько шезлонгов. На девушке было коричневое пальто с поднятым воротником, ветер трепал ее кудри. Она стояла к нему спиной и смотрела на белый зигзаг кильватерной струи. Повинуясь идиотскому неодолимому импульсу, Макс выпалил:

– Хайль Гитлер!

Нацистское приветствие громом прогремело в холодном утреннем воздухе. Оба вздрогнули, когда Макс его произнес. Секунду или две Валери оставалась неподвижна. Затем она обернулась.

– Доброе утро, – процедила она, поджав губы. – По-вашему, это смешно?

Он тут же пожалел о своей выходке. Болван, будто сам напрашивается на обвинение в государственной измене.

– Странная вещь: каждый раз, когда мы встречаемся, – заметил Макс, – вы так или иначе спрашиваете меня, не шучу ли я.

– Лучше бы нам не встречаться… – многозначительно произнесла Валери.

Между тем выглядела она замечательно. Против правды не попрешь. Он был потрясен, когда она обернулась. Вся ее надменность исчезла. Хотя тени под глазами никуда не делись, морской воздух зарумянил щеки. Она казалась взволнованной, однако словно окаменела, встретившись с ним взглядом.

– Что, если бы мы не встретились?.. – повторила Валери.

– Не считаете ли вы, что теперь, обретя кузена, вы можете позволить себе больше великодушия?

– Вы хотите сказать, что Джером мне вовсе не кузен?

– Я лишь утверждаю, что вас не было в его каюте в субботу в известное вам время.

Она смерила его странным взглядом, в котором сочетались досада и простодушие:

– Откуда вы знаете, где я была в это время, мистер Мэтьюз? Вы не видели меня до двух часов ночи.

А ведь верно…

Осознание ее правоты заставило его вздрогнуть. Но, как обычно, она жонглировала словами.

– Вы сказали мне…

– О нет, мистер Мэтьюз! Нет! Я не могла вам ничего сказать. Тогда я вас вообще не видела. По крайней мере, так я заявила капитану и старшему стюарду. И вы этого не опровергли.

Максу, конечно, и прежде случалось осознавать, что порой самый покладистый мужчина с трудом сдерживает желание перекинуть раздражающую его женщину через колено и отхлестать ремнем. Но никогда еще это желание не завладевало им так сильно, как сейчас. И больше всего злило то, что Валери, возможно, напускает таинственности там, где тайны нет и в помине. Макс был повергнут на лопатки. Она практически взяла верх в этом обмене колкостями, когда испортила все, добавив:

– Почему вы сказали: «Хайль Гитлер»?

– Похоже, вы считаете, будто он достоин похвалы.

– Я не думаю ничего подобного, мистер Мэтьюз. Но я действительно считаю, что глупо недооценивать противника и видеть в нем лишь нелепого человечка со смешными усиками.

– Согласен. Но я сомневаюсь, что кто-нибудь во Франции или в Англии на самом деле его недооценивает.

– А еще, – добавила Валери, и ее румянец вспыхнул, как алый флаг, – если немцы начнут воевать по-настоящему, мы очень скоро поймем всю глубину своего заблуждения.

Макс пожал плечами:

– Как скажете! Это судно – английская территория. Вы можете говорить что вздумается и когда вздумается. Почему бы вам не провозгласить «Хайль Гитлер»? Или не исполнить «Хорст Вессель»[31] из «вороньего гнезда»? Лучшего и не придумаешь на борту военного корабля.

Валери набросилась на него.

– Я, черт возьми, буду говорить то, что мне нравится! – воскликнула она. – Я буду говорить…

Здесь их прервал спокойный протяжный голос Лэтропа. Двери курительной комнаты, находящейся на корме в этой части палубы, были растворены. Два иллюминатора также были открыты. В одном из них показалась голова Лэтропа.

– Эй! Потише! Ради всего святого, помните, где находитесь! – предупредил он.

Потом голова исчезла, и Лэтроп вышел к ним.

– Я только что выпил полпинты шампанского, – продолжил он, засунув руки в карманы пальто с развевающимися полами; его седые волосы теребил ветер. – Того самого, которое сорок лет назад в клубах называли «Мальчиком»… – За этими словами последовал глубокий вздох. – Ничего нет лучше для взбаламученного желудка. – Лэтроп взглянул на Валери, и в его глазах блеснул огонек. – Мой вам профессиональный совет: не вздумайте здесь восхвалять Гитлера. Иначе, невзирая на свободу слова, получите по голове свайкой. И я скажу, в чем ваша беда, юная леди. Вы слишком серьезны.

– Все лучшее в жизни серьезно, – отозвалась Валери.

Лэтроп отмахнулся:

– Ну, это как посмотреть. Я думаю, вы имеете в виду, будто серьезные вещи – лучшее, что есть в жизни. И это неправильно, юная леди. Это неправильно. Вам нужно расслабиться. Итак, я скажу вам, что мы сейчас сделаем. Давайте поднимемся на шлюпочную палубу и поиграем в настольный теннис или шафлборд.

Валери помолчала, подыскивая слова.

– Я не буду играть в шафлборд, – сказала она наконец, – с подколодной змеей.

– Вы про этого парня? – осведомился Лэтроп, без удивления указав большим пальцем в сторону Макса. – О, с ним все в порядке. Хотя у него нет алиби. Пойдемте.

Валери неожиданно заговорила.

– Полагаю, вы хотите сказать, – начала она, – что выпивка – вещь несерьезная.

– Думаю, – заметил Макс, – мисс Четфорд сейчас прочтет нам проповедь о пользе воздержания. И кстати, об алиби…

Повисло холодное, неприязненное молчание, Валери покраснела. Лэтроп первым нарушил тишину.

– Я прослежу, чтобы вы двое помирились, – мрачно произнес он, – даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю. – Он схватил каждого из них под руку. – Вам нужно немного размяться. И никаких споров, если предпочитаете худой мир доброй ссоре. Ступайте со мной.

На шлюпочной палубе, куда они поднялись по высокому трапу, на них обрушился ветер. Брызги били в глаза, и стала острей ощущаться бортовая качка. На свободном пространстве позади замаскированных бомбардировщиков были установлены два стола для пинг-понга и площадка для шафлборда. Ряды скамеек тянулись по левому и правому борту. На краю одной из них в одиночестве сидел сэр Генри Мерривейл.

Его обутые в большие ботинки ноги были широко расставлены, а твидовое кепи натянуто на уши. Примерно в шести футах перед ним торчал колышек на деревянном основании, и сэр Генри пытался набросить на него одну из веревочных петель, которые держал в левой руке. Полностью поглощенный этим занятием, он разговаривал сам с собой. Каждый бросок сопровождался потоком брюзгливого бормотания и досадливых комментариев. Мерривейл никого не замечал, словно находился на другой планете.

– Если парень знает английский, почему бы на нем не заговорить? Взял слишком далеко вправо… Тогда возникает вопрос о ремне для бритвы. Хм… Слишком высоко… И черные, черные чернила… Опять не попал. Чертова штуковина.

– Послушайте, Г. М.!

– И зачем такая пропасть штампов, причем одинаковых? Судно продолжает плыть… Если бы только могла обнаружиться веская причина…

Макс подошел поближе и пронзительно свистнул.

Выведенный из задумчивости, Г. М. резко поднял голову, сверкнул глазами и смирился с ситуацией.

– Так это вы, да? – проворчал он. – Давно пора было встать с койки и прогуляться.

– Полагаю, вы не страдаете морской болезнью?

– Я? – усмехнувшись, глухо спросил Г. М. с недоверчивым изумлением в голосе. – Никогда в жизни не страдал. Это все воображение, сынок, и ничего более. Ну возьмите меня, к примеру. Когда я огибал мыс Гаттерас…[32]

– Понятно. Вы заняты?

– О, я просто сидел и думал, – отозвался Г. М., почесывая кончик носа. – Призрачный убийца, оставляющий отпечатки пальцев, заставляет пошевелить мозгами…

– Не думаю, что вы встречались с мисс Четфорд и мистером Лэтропом. Или встречались?

Лэтроп, явно впечатленный, уважительно пожал руку старику, чем его порадовал. Валери оставалась холодной и раздраженной. Встав, чтобы отвесить ей поклон, Г. М. собрал веревочные петли с палубы и вернулся на свою скамейку.

– Мы много слышали о вас в Штатах, сэр Генри, – признался Лэтроп. – Мне жаль только, что я не знал о теперешнем вашем визите. Ребята из мэрии устроили бы вам шумный прием.

– Я понимаю, – извиняющимся тоном произнес Г. М. – И это одна из причин, по которой я приехал и уехал практически тайком. Я люблю Америку. Это самая гостеприимная страна на свете. Но она так чертовски радушна, что после каждого двухнедельного пребывания меня заносят на борт корабля насквозь проспиртованным. А я старик. И меня утомляет эта шумиха.

– Кроме того, – продолжил Лэтроп, скосив на собеседника один глаз, – вряд ли мы могли ожидать, что встретим вас так далеко от дома в нынешнее неспокойное время…

– Ну да. Итак… – произнес Г. М. и метнул петлю.

– И потом, если я правильно помню, в газетах писали, что вас собирались сделать пэром и ввести в палату лордов…

– Это ложь! – воскликнул Г. М. возмущенно. – Не верьте ни единому слову. Они пытались, да. Они всё еще не отказались от своих планов, просто ищут предлог, чтобы схватить меня и запихнуть в палату лордов. Но я одурачил их дважды – и могу одурачить снова. Фу-у-у… – Он бросил еще одну петлю, которая приземлилась в нескольких футах от колышка. – Послушайте, полагаю, старший стюард сказал вам, что мы собираемся провести здесь небольшое совещание относительно убийства?

Он кивнул в сторону трапа. Хупер и доктор Арчер, все еще слегка бледные, карабкались наверх, за ними следовали третий помощник и старший стюард.

И хотя не было произнесено ни слова, Макс почувствовал перемену атмосферы.

Старший стюард выглядел встревоженным. Он щегольски заломил фуражку, но ему явно было не по себе.

– Доброе утро, – поздоровался Грисуолд с бесстрастным выражением лица. – Все в сборе?

– Не совсем, сынок, – отозвался Г. М. – Где коммандер?

Последовала небольшая пауза.

– Капитан не сможет быть с нами сегодня утром, – небрежно ответил Грисуолд. – Э-э-э… возможно, его не будет весь день.

Г. М. помедлил, подняв петлю. Маленькие проницательные глазки изучали лицо старшего стюарда. При качке скамья поднималась и опускалась на фоне серого моря, усеянного белыми барашками. Ветер порывами налетал на шлюпочную палубу.

– О… – произнес Г. М. и снова промазал.

Сэр Генри не стал развивать свое высказывание, но все знали, что оно значит. Внимательней изучив шлюпочную палубу, Макс понял, почему сегодня утром она показалась ему какой-то другой. Число дозорных у палубного ограждения было удвоено. Лайнер находился в зоне действия подводных лодок.

Валери ойкнула и обернулась к Лэтропу:

– Так, значит, вы хотели сыграть в шафлборд? Вы знали, что снова затевается расследование!

Г. М. жестом оборвал ее и повернулся к старшему стюарду.

– Эти восемь карточек с отпечатками пальцев, – проговорил он, – они у вас? И что, действительно отпечатки нельзя подделать?

– Карточки в моем сейфе. Сам Гудини не смог бы до них добраться. Я не стал класть под замок еще несколько сотен образцов, поскольку у всей команды есть алиби на вечер воскресенья. От них нам будет мало проку.

Г. М. тщательно прицелился перед новым броском. Уголки его рта опустились еще ниже; в воздухе сгущалась атмосфера опасности, действуя Максу на нервы.

– Скажите-ка мне, сынок, – продолжил Г. М., прикрыв один глаз и лениво наблюдая за происходящим, в то время как палуба поднялась, легонько толкнув присутствующих вверх. – Предположим, мы поймали убийцу или кого-то, кто, как нам удалось доказать, замешан в убийстве. Что вы с ним сделаете? Посадите на гауптвахту?

Третий помощник рассмеялся, но без особого веселья:

– Нет, сэр. Это еще одно расхожее представление, почерпнутое из детективных рассказов. Меня уже спрашивали об этом. О гауптвахте вспоминают лишь в одном случае: если кто-то из команды напьется в порту и буяна потребуется утихомирить. Она не для пассажиров.

Г. М., однако, продолжал настаивать:

– Хорошо, что бы вы тогда с ним сделали? С подозреваемым?

Третий помощник пожал плечами:

– Капитан, вероятно, просто запер бы его в каюте до прибытия в порт, где подозреваемого передадут властям.

– Запер под охраной?

– Скорее всего, просто держал бы взаперти. В конце концов, сбежать подозреваемый не сможет. Существует только один способ удрать с корабля, когда у тебя нет лодки. Прыгнуть за борт.

– Ну да, как Бенуа, – согласился Г. М.

После этого, снова тщательно прицелившись, он бросил петлю, которая приземлилась в двух футах от колышка. Лицо Мерривейла разгладилось и стало спокойным, но Максу это понравилось еще меньше. Сделав глубокий порывистый вдох, он посмотрел прямо на Валери Четфорд.

– Тогда нам лучше покончить с этим, – сказал Г. М. – Заприте эту девушку в каюте. Я буду отвечать за ее передачу властям, когда мы доберемся до Англии.

Глава пятнадцатая

Все онемели.

Валери отступила, легко и не без изящества удержав равновесие на качающейся палубе. Ветер закинул вьющиеся пряди ей за уши, заставив опустить веки. Но лицо выражало неприкрытый ужас.

– Не понимаю, о чем вы говорите! – вскрикнула она высоким голосом, почти заглушенным ветром. – Вы хотите запереть меня?

– Вас, – подтвердил Г. М. – Смотрите-ка. И капитан, и главный механик, и вахтенные на мостике, и двое присутствующих здесь парней, – он указал на Крукшенка и Грисуолда, – не могут позволить себе валять дурака. Они на посту. На случай если вы не знали, перевозить боеприпасы в шторм, какой бушевал последние два дня, – это вам не увеселительный круиз. У всех и так забот хватает. Они не могут позволить вам и дальше вставлять палки в колеса ради забавы.

Сам тон его голоса, пугающе тихого, заставил ее отодвинуться еще дальше.

– Минуточку! – продолжил Г. М. – Прежде чем вы скажете что-либо еще, должен предупредить. На борту нет специального порошка для снятия отпечатков пальцев с предметов. Но тальк, нанесенный мягкой кисточкой, для этого тоже годится. Вы оставили свои отпечатки на металлической части выключателя в каюте миссис Зия-Бей. Они также найдены на пудренице с ее туалетного столика. Крукшенк обнаружил их вчера вечером, а Грисуолд сравнил с образцами. Верно, сынок?

Третий помощник мрачно кивнул.

Старший стюард сердито уставился на палубу.

Никто из остальных не издал ни звука. Только Хупер, с глухим стуком сбросив спасательный жилет, плюхнулся на скамью возле Мерривейла. Доктор Арчер положил руку на спинку скамьи и крепко сжал ее.

– Я хочу, чтобы вы прекратили валять дурака, – продолжил Г. М., спокойно бросая еще одну петлю, – и отказались от всех ваших выдумок, которыми вы нас пичкали. Предупреждаю: это ваш последний шанс.

– Вы отрицаете, – воскликнула Валери, – что я…

И снова Г. М. остановил ее:

– Я допускаю, что вас, возможно, зовут Валери Четфорд и вы действительно приходитесь кузиной Кенуорти. Мне показалась знакомой эта фамилия. Молодой человек, конечно, сын старого Эббсдейла. Я знавал Эббсдейла, когда он занимал высокий пост на Фолклендах. На самом деле мы с капитаном связались с ним сегодня утром.

– Связались с ним? – переспросил Лэтроп. – Но как, во имя всего святого, вам это удалось? Вы не можете отправить радиограмму с этого судна. Вам не позволят. Мы отрезаны ото всех.

– Я решил, – отозвался Г. М., – что такой запрос можно квалифицировать как официальный. И мы воспользовались радиотелефоном. – Его взгляд снова остановился на Валери. – У Эббсдейла есть сестра, Эллен Кенуорти. Ее первым мужем был Джосси Бернард из Министерства иностранных дел, и у них родилась одна дочь – Валери – до того, как Джосси умер около восемнадцати лет назад. Позже Эллен вышла замуж за школьного учителя по фамилии Четфорд. За это пришлось заплатить семейным скандалом, ибо Четфорд отнюдь не принадлежал к сливкам общества. А кроме того, что еще важнее, Эббсдейл считал, будто Четфорд – вот ужас! – живет со своей экономкой по фамилии Фогель. Но Эллен все-таки вышла замуж за Четфорда, забрала ребенка и уехала на Бермуды. Эббсдейл порвал с ней всякие отношения. Верно, молодой человек?

Бросая петлю, он снова вытянул шею.

Джером Кенуорти, кутающийся в большое твидовое пальто, поднялся по трапу, словно блуждающий призрак, волоча за собой спасательный жилет. Он добрался до скамейки и сел, потеснив Хупера.

– Этот молодой человек, – продолжил Г. М., – разговаривал с отцом по радиотелефону, и тот подтвердил, что девушка настоящая. Хорошо! На этом мы и остановимся. Но чего мы не можем допустить, так это отвратительной лжи о пятнадцати минутах, которые она якобы провела с молодым Кенуорти в субботу вечером. Итак, моя девочка, вы готовы признать, что были в каюте миссис Зия-Бей, или нет?

Валери крепко сжала зубы. Она выглядела испуганной и сбитой с толку. В ее лице читалось и другое чувство, которое Макс не мог точно определить и выразить словами.

– Свет моей жизни, – пробормотал Кенуорти, с каким-то ужасом разглядывая свои ботинки, – вам лучше признаться. Сегодня утром они поджарили меня, как баранью котлету. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем обеспечить вам неопровержимое алиби. Но с ним ничего не выходит. В данный момент мне все равно, что с нами случится. Мне плевать, если корабль пойдет ко дну. Но неужели мы должны сидеть на таком ветру? Не лучше ли нам пойти в бар и умереть там?

Валери, прищурив глаза, заговорила удивленным голосом.

– Но… ну, предположим, я слегка погрешила против истины! – воскликнула она. – Из-за чего, черт возьми, вы поднимаете такой шум?

Г. М. был искренне поражен. Он замер с веревочным кольцом в поднятой руке, застыл, будто парализованный, разинув рот и не поправив сползшего на глаза козырька кепи.

– О господи! – выдохнул он. – Вот это широта взглядов! Боже мой… Два убийства за пять дней. Угроза повальной паники в водах, где рыщут подводные лодки. Безумец, разгуливающий по судну с бритвой и револьвером. И эта девица хочет знать, из-за чего мы поднимаем такой шум!

– Чепуха! – взорвалась Валери. Нетерпение ее смешалось со страхом. По крайней мере, именно так истолковал поведение девушки Макс. – Вы знаете, кто убийца.

– Теперь мы его знаем?

– Конечно знаете! Это капитан Бенуа.

– Капитан Бенуа?

– Естественно. И вам это известно. Известно с вечера воскресенья.

– Моя дорогая, хорошая моя…

– Мне все равно, какими байками вы всех потчуете. Я слышала правду от стюардессы, – продолжила Валери. – Миссис Зия-Бей убил капитан Бенуа. Потом, не в силах перенести этого, он застрелился. Двоюродный брат моей стюардессы стоял в дозоре. По ее словам, он сам видел, как все произошло. Видел, как капитан приставил пистолет к своей голове и нажал на спусковой крючок. Это было преступление страсти, я полагаю. Французы, они такие. Бенуа забрасывал жертву любовными письмами, а потом, утратив всякую надежду, свихнулся, убил ее и забрал письма.

Хупер вскочил и яростно замотал головой, но Валери не хотела, чтобы ее перебивали.

– Как я уже говорила, вы могли бы услышать это от меня давным-давно, – выпалила она, обращаясь к Г. М. – Я видела его в субботу вечером…

– Минутку, – ясным и резким голосом остановил ее Г. М., – вы видели, как капитан Бенуа убивал миссис Зия-Бей?

Валери оторопела:

– Я не видела, как он ее убивал. Это было бы слишком ужасно. Я бы такого не вынесла. Но я видела его… ну, в ее каюте. Я видела, как он выходил из каюты, когда миссис Зия-Бей, вероятно, была уже мертва.

Все еще удерживая петлю на весу, Г. М. уставился на Валери так, словно никогда раньше не видел.

– Бенуа присутствует на месте преступления, – пробормотал Г. М. – Бенуа пытается что-то сказать и удивлен, когда ему отвечают: «Ah, oui». Бенуа оставляет записку. Бенуа убит… – Г. М. замолчал, потом снова продолжил: – Значит, с человеком, который слишком много знал, – простонал он, – снова расправились. Когда вы видели, как он выходил из каюты миссис Зия-Бей?

– При… примерно без пяти десять. Он нес большую пачку бумаг, компрометирующие письма… о, пачку толщиной в три или четыре дюйма!

– Вы опять нам лжете? – взревел Г. М.

Вмешался доктор Арчер.

– Если вы позволите мне так выразиться, – улыбнулся он, – эта молодая леди, похоже… э-э-э… болезненно зациклена на компрометирующих письмах. Стопка писем толщиной в три или четыре дюйма – это не пачка. Это целый архив.

– Люди порой совершают странные поступки, не так ли? – задумчиво произнес Хупер. – Звучит как фраза из фильма. Но так оно и есть.

– Да, я знаю, что так оно и есть, – мрачно согласился Лэтроп. – Но теперь, когда тайное становится явным, есть несколько вещей, которые я хотел бы понять. Молодой Мэтьюз уже рассказал нам вашу историю о таинственных письмах, мисс Четфорд. Но вот что хотелось бы прояснить для начала: откуда вы узнали, что сумка этой женщины полна писем?

Мощные легкие Г. М. помогли ему заглушить шум, когда все заговорили одновременно:

– Эй, вы, потише! Гори все огнем, успокойтесь! Девочка моя, просто расскажите нам все от начала до конца. Что с вами произошло между девятью сорока пятью и десятью часами вечера в субботу? И на этот раз, имейте в виду, мы хотим знать правду.

Валери собралась с духом:

– Я спустилась к каюте миссис Зия-Бей, чтобы вымолить у нее письма бедного Джерома…

– Дьявол! Говорю вам, я никогда не писал никаких писем…

– Тсс! Продолжайте, моя девочка.

– Чтобы оказать кое-кому услугу… – продолжала Валери, и слезы (появлению которых немало способствовал бьющий в лицо ветер) навернулись ей на глаза. – Подойдя к ее двери, я услышала, что она разговаривает с мужчиной.

– Кто был этот мужчина? – спросил Г. М. – Вы смогли опознать его по голосу?

– Нет, боюсь, что нет. У него был довольно низкий голос, но говорил он тихо, и я не смогла расслышать ни слова. Я зашла в каюту мистера Мэтьюза, что была напротив. Зашла, не зная, что это его каюта, иначе я не стала бы там прятаться. Решила подождать, пока мужчина уйдет. Через некоторое время я услышала, как открылась и закрылась дверь тридцать седьмой каюты. Я рискнула потихоньку выглянуть наружу. Это был капитан Бенуа, он как раз сворачивал в главный проход. Я только и успела разглядеть что его спину. В руке у него был длинный конверт, набитый письмами.

– Как вы узнали, что это были письма?

Валери махнула рукой:

– Ну, это были какие-то бумаги, а значит, письма.

– Ну да. А потом?

Она с трудом сглотнула.

– Я постучала в дверь каюты миссис Зия-Бей. Ответа не последовало. Поэтому я открыла дверь. Свет был включен. Я увидела ее. Она сидела, навалившись грудью на туалетный столик, вся в крови… Брр! Я чуть не упала в обморок. Затем я подошла поближе, желая убедиться, что это действительно она. Должно быть, тогда я оставила отпечатки пальцев на пудренице. О… и я выключила свет, когда выходила из каюты.

Я не понимала, что делаю. Чувствовала себя просто ужасно. Смутно помню, как нырнула обратно в каюту мистера Мэтьюза и подумала, что делать дальше. Я оставалась там, по всей вероятности, еще минут пять… За закрытой дверью.

Вмешался старший стюард.

– Вы, верно, понимаете, мисс Четфорд, – сказал он, – что настоящий убийца, должно быть, находился в тридцать седьмой каюте и, по-видимому, прятался в ванной, когда вы вошли взглянуть на тело миссис Зия-Бей?

– К-как это?

– Если только… – старший стюард устрашающе нахмурился, – если только покойную не убил Бенуа, а с ним не разделался кто-то другой. Что мало похоже на правду. Продолжайте.

Валери снова махнула рукой:

– Я вернулась в каюту мистера Мэтьюза. Наверное, минут на пять…

– Подождите, – прервал ее Г. М., – кто-нибудь покидал тридцать седьмую каюту после капитана Бенуа? Вы что-нибудь слышали?

Валери покачала головой:

– Мне жаль, но я была слишком расстроена… Я бы не услышала, если бы кто-нибудь вышел. Но убийцей наверняка был Бенуа, верно? Конечно, так и должно быть! Я никогда не думала ни о ком другом. То, что он застрелился, и все остальное… Все сходится. Вы пытаетесь з-запугать меня, а я не позволю, чтобы надо мной издевались! На этом все, собственно, и закончилось. Примерно через пять минут я услышала, как кто-то подошел и постучал в дверь тридцать седьмой каюты. Я снова выглянула и увидела мистера Мэтьюза. Вскоре он открыл дверь. Позже я попыталась сбежать, когда он послал стюарда за капитаном, но чуть не налетела на стюардессу, и мне пришлось вернуться обратно. Все остальное, что я ему рассказала, было правдой. Я просидела в его каюте несколько часов подряд. Только для того, чтобы нарваться на оскорбления, когда мистер Мэтьюз меня обнаружил.

Г. М. казался слегка ошеломленным.

– И вы все это утаивали, считая, что убийцей является Бенуа? Почему вы молчали?

– Чтобы спасти Джерома! – трагически воскликнула девушка. – Я даже подумала, что могла бы услышать от него слова б-благодарности.

Теперь она сильно переигрывала, что и сама почувствовала. Но это было только начало. Она усугубила общее недоверие, поведав собравшимся историю о письмах, уже скормленную Кенуорти. Бесенок актерской игры успел проникнуть в ее арийскую душу и взывал к сентиментальной драме. Макс это понимал. Как и Кенуорти, у которого было несколько дней на размышления.

– Значит, вы защищали доброе имя этого парня, не так ли? – осведомился Г. М., бросив свою последнюю петлю.

– Да.

Г. М. приоткрыл один глаз и взглянул на Кенуорти:

– Вы писали какие-нибудь неосторожные письма, сынок?

– Последний раз повторяю, – ответил Кенуорти, – нет! Судите сами, похож ли я на человека, готового изливать душу на бумаге? Устно? Да. В ночном клубе? Без сомнения. Но ничего, что можно было бы предъявить юристу. Не думайте, что я вам не благодарен, Валери. Я бесконечно ценю то, что вы пытались сделать, и мой отец тоже это оценит. Однако, рискуя выглядеть не джентльменом, скажу: мне кажется, из-за ваших попыток помочь мне я оказался в затруднительном положении.

– Вы видели тело убитой, сынок?

– Да, видел. – Узкое костлявое лицо молодого человека за восьмиугольными очками слегка позеленело. – В леднике, или холодильной камере, или куда там ее поместили.

– А вы ее знали?

– Нет. Разве что… – Его брови сошлись на переносице. – Меня не оставляет смутное ощущение, будто я видел ее однажды при обстоятельствах, показавшихся мне очень комичными, с кем-то, чье лицо, готов поклясться, попадалось мне на борту этого судна.

– Но где? Когда? С кем?

– Не могу вспомнить! – простонал Кенуорти. – Если бы море немного успокоилось и позволило мне прийти в себя, тогда, возможно, я смог бы расшевелить свою память.

– У вас появится такая возможность, – ухмыльнулся третий помощник, – если мы попадем в туман. Что, наверное, скоро и произойдет.

– Благодарю за малое утешение. Не могли бы вы также, сэр, – обратился Кенуорти к Г. М., – в свою очередь утешить нас. В конце концов, так ли уж невероятно, что Бенуа убил несчастную женщину, а затем покончил с собой? Моему ослабевшему уму это кажется наиболее разумным объяснением.

Но тут решительно вмешался доктор Арчер.

– Ах! – сказал он, постукивая ухоженными пальцами по спинке скамьи. – Именно этот вопрос я и собирался задать. Почему вы все так уверены, что это не было самоубийством?

– Потому что, сынок…

– Минуточку! – перебил говорящего доктор Арчер, властно поднимая руку. – С учетом… – он улыбнулся и поклонился Валери, – с учетом последней версии событий, сообщенной мисс Четфорд, я не вижу другого объяснения. Неужели еще один человек выскользнул из каюты миссис Зия Бей после ухода капитана Бенуа? По крайней мере, мисс Четфорд этого не услышала, хотя обратила внимание на то, как открылась и закрылась дверь раньше. Наверняка она услышала бы это снова. Не придумываете ли вы воображаемого убийцу ради удовольствия поломать голову над этой проблемой? Поверьте мне, леди и джентльмены, у меня есть некоторый опыт в подобных вещах. И я настаиваю на том, что мой опыт должен иметь некоторый вес.

Г. М. вскинул голову:

– Опыт? Какой опыт?

Недоуменное выражение лица доктора сменилось широкой кривой усмешкой.

– В течение нескольких лет, – ответил он, – я привлекался в качестве медицинского эксперта – для некоторых из нас это была работа по совместительству – подразделением Службы столичной полиции. До сих пор я умалчивал об этом периоде своей деятельности. Хотел, чтобы гора пошла к Магомету. И все же, – он щелкнул пальцами, будто стряхивал хлебную крошку, – так оно и было. Вам что-нибудь говорит имя старшего инспектора Мастерса, сэр Генри? Или сержанта, а ныне инспектора, Полларда? Но к черту мою квалификацию! В понедельник утром по просьбе судового врача, который никогда этим не занимался, я произвел вскрытие тела миссис Зия-Бей.

– Хорошо! – отозвался Лэтроп, поворачиваясь к говорящему. – Это я настоял на вскрытии. По закону…

Доктор Арчер остановил его.

– Да, все именно так и было, – продолжил он. – И настоятельная просьба мистера Лэтропа привела к любопытным последствиям. Результат вскрытия может вас удивить.

Г. М. уставился на него:

– Послушайте-ка, сынок. Вы же не собираетесь сообщить нам, что покойная была отравлена или утонула?

Доктор рассмеялся. Макс подумал, что постоянные шпильки, смешки и язвительные намеки Арчера могли бы действовать всем на нервы, если бы не его подкупающая веселость. Это была дань атмосфере, которую они пытались поддерживать.

– Я только сказал, – мягко заметил доктор Арчер, – что результат может вас удивить. Но это не относится к делу. Я должен спросить вас как юриста и медика: какие доказательства подкрепляют вашу уверенность, что капитан Бенуа на самом деле не застрелился?

Тут с места вскочил Джордж Э. Хупер и, размахивая руками, выложил свою историю.

– Вы действительно все это видели? – настаивал доктор.

– Да, я видел убийство. Своими собственными глазами, – добавил Хупер, указывая на них для большей убедительности.

– Но темнота была кромешная. Как вы могли разглядеть рядом с ним кого-то еще? Или увериться, что ему выстрелили в затылок?

– Когда пистолет выстрелил, – просто ответил Хупер, – я это увидел.

– Благодаря вспышке при револьверном выстреле?

– Да.

– Мой дорогой сэр, это невозможно.

Хупер изменился в лице.

– Вы, – спросил он после некоторого раздумья, – называете меня лжецом?

– Вовсе нет. Я просто говорю…

– Если это, – возразил Хупер, внезапно подпрыгнув, как на пружинках, – не означает, что вы называете меня лжецом…

– Ш-ш-ш! Эй! Полегче-полегче, – вмешался Лэтроп, увещевая спорщиков, в то время как Г. М. подобрал петли и принялся их снова бросать, на сей раз без комментариев. – Все это в голове не укладывается. Такого попросту быть не может, – продолжил Лэтроп, сам, очевидно, пребывая в тупике. – Несуществующие люди оставляют кровавые отпечатки пальцев. Это невозможно, как и то, что дважды два не равно четырем. Говорю вам, сэр Генри, вы должны вмешаться и разложить все по полочкам, иначе мы свихнемся. Так больше продолжаться не может. Или может?

В ту же ночь убийца нанес новый удар.

Глава шестнадцатая

Был вечер среды. Дул свежий северо-западный ветер, давление поднималось. Напряжение возрастало, будто эхо приглушенного постукивания телеграфного ключа проникало в каюты пассажиров.

Но об этом не было сказано ни слова. Моряки небрежно занимались своими делами, как и всегда. Их не было видно, кроме как на расстоянии. Они появлялись и исчезали; дверь захлопывалась. Однако лайнер в море подобен театру, и эмоциональная атмосфера, царившая тут, улавливалась каждым, поэтому пассажиры не остались в блаженном неведении.

Они много шутили между собой. Было объявлено, что после ужина в салоне покажут фильм, но бар закроется в десять часов.

Макс, убивая время до той поры, когда можно будет переодеться для ужина, направился к своей каюте около семи. Но едва он миновал дверь сувенирной лавки на палубе В, как его остановил знакомый голос.

– Послушайте, – раздался раздраженный баритон, – это начинает действовать мне на нервы. Я знаю о вашем пристрастии к треклятому бальзаму. Но мне все равно не нужно никакого средства для отращивания волос. Мне нужно побриться, по-брить-ся! Пять дней я брился сам, чтобы не путаться у вас под ногами. Ради всего святого, может, вы прекратите болтать о чудо-средстве и займетесь делом?

– Волосы, – возразил парикмахер, – подобны траве. Трава ведь растет, не так ли, сэр? Ни у одного думающего человека не может быть сомнений на сей счет. Вот, пожалуйста. А почему она растет?

– Не знаю. Что я хочу сказать…

– Именно это я и имею в виду, сэр, – торжествующе подхватил парикмахер. – Она растет, потому что ее дождь поливает. Мы видим, что даже трава, этот дар Божий и, можно сказать, природное явление, требует полива. Только тогда она и растет. Не так ли?

Макс отодвинул занавеску и просунул голову в парикмахерскую.

Чистое, выложенное белой плиткой, поблескивающее зеркалами помещение выглядело очень опрятно, за исключением тучной фигуры Г. М. Его очки съехали на кончик носа, и щетинистый подбородок воинственно торчал из-под огромного белого полотна. Но парикмахер смотрел в другую сторону.

Открыв маленькую стеклянную дверцу, чтобы оглядеть дымящиеся полотенца, цирюльник удовлетворенно закрыл ее и продолжил взбивать пену в фарфоровой кружке.

– Итак, если даже госпожу Природу нужно так баловать, то что говорить о вас? Входите, сэр, вы следующий!

Парикмахер замолчал и перестал взбивать пену, так как узнал Макса. Ужасное подозрение, казалось, закралось ему в голову. Он поставил чашку. Но когда Макс просто кивнул, решив, что ему не мешает подстричься, подошел к стулу и взял номер «Татлера»[33], парикмахер успокоился. Он вновь вернулся к работе, хотя краем глаза продолжал наблюдать за Максом с глубочайшим опасением.

– Я скажу вам кое-что еще, сэр, – произнес он громким голосом. – Заметьте, я не вспоминаю обиды, причиненной мне на днях. Дайте мне ваши очки, сэр. Вот так.

– И вот еще, сынок. Вы слышали, что я вам говорил насчет компресса? Только не слишком горячий. У меня чувствительная кожа…

– Я тоже имею гордость, сэр, как и любой другой, – обиженным тоном заявил парикмахер. – Вы были моим первым клиентом. Теперь компресс, пожалуйста. Вот так. Не слишком горячо, верно?

– Э-э!

– Так оно и есть, сэр, или же нет?

– Э-э! Ух! Ух!

– Не двигайтесь, сэр, пока я оборачиваю ваше лицо. Так, оставим небольшое отверстие для носа. Кстати, о носах… но я еще к ним вернусь. Так что я хотел сказать? У меня есть гордость, как у любого другого. Не то чтобы вы мне не заплатили. Вы дали мне в три раза больше против обычной таксы. Нет! Но очень редко случается, чтобы джентльмен садился в мое кресло и тут же вскакивал, когда я уже намылил кисточку.

– А-ха?

– Я сказал «кисточку». Впрочем, между нами, я уверен, не должно быть обид! Сегодня вечером показывают фильм с Ширли Темпл, и я уверен, вы пораду… Что-нибудь не так, сэр?

Воцарилось такое долгое молчание, что Макс, который не видел ни парикмахера, ни Г. М., поскольку уткнулся в «Татлер», насторожился. Его с души воротило от всего этого бардака. Он знал, что Валери Четфорд – мошенница. А еще им владело жуткое ощущение, что неприятности не кончились. Наступившая тишина встревожила его не на шутку, и он вскинул взгляд.

Макс поймал отражение Г. М. в большом зеркале на стене. Отлепив от лица горячее полотенце, Мерривейл с трудом выпрямился в кресле. Его распаренная красная физиономия с выпученными, немигающими глазами была столь выразительной, будто парикмахер огрел его по затылку бутылью своего знаменитого средства.

– Отдайте мне мои очки! – внезапно потребовал он.

– Сэр?

– Отдайте мне мои очки! – взвыл Г. М., соскальзывая с кресла и пытаясь сорвать с шеи простыню. – Извините, но у меня нет времени для бритья.

Это превзошло все, что могла снести гордость художника. Казалось, сейчас парикмахер грохнет об пол фарфоровую чашку для взбивания пены и пустится в пляс на осколках. Легкая дрожь стала сотрясать белый халат.

– Не могли бы вы избавить меня от этого Аппиева наряда?[34] – настойчиво произнес Г. М. Но, освобожденный от подобия римской тоги, старик осознал всю глубину оскорбления, нанесенного брадобрею, и в порыве раскаяния пожал ему руку. – Сынок, – произнес он прочувствованно, – вы не представляете, что для меня сделали. Когда я думаю, что избегал этого места, которое стало для меня источником озарения, то готов пнуть самого себя так, чтобы лететь отсюда до самого форпика[35]. Я вернусь. Гори все огнем, я даже куплю бутылку вашего чудо-средства! А пока вот вам фунт на выпивку. Пойдемте, Макс! У нас есть срочное дело.

Они выскочили из цирюльни так резво, что парикмахеру пришлось догонять несостоявшихся клиентов с забытыми в спешке спасательными жилетами. Когда они спускались по трапу, Г. М. отверз уста.

– Мы должны найти старшего стюарда, – пропыхтел он. – Я ненавижу делать прогнозы, но, думается, у меня все сошлось.

Хотя окошко офиса было открыто, самого Грисуолда они там не нашли. Его помощник, приятный молодой человек с веснушчатым лицом и чинными манерами, выразил сожаление.

– Все, что мне надо, – настаивал Г. М., – так это взглянуть на карточки с отпечатками пальцев пассажиров. Только пассажиров. И еще мне потребуется увеличительное стекло.

– Извините, сэр. Карточки хранятся в сейфе, и я не знаю, как его открыть.

– Где старший стюард?

Молодой человек пожал плечам:

– На совещании в каюте капитана, полагаю. Но я не могу побеспокоить его. Даже ради вас.

Лицо Г. М. омрачилось:

– Вот как? Подводные лодки рыщут поблизости?

– Не могу сказать, сэр. На вашем месте я зашел бы позже.

– Насколько позже?

– Позже… Во всяком случае, после ужина.

– Вот незадача! – проворчал Г. М., когда окно с грохотом закрылось.

– А вы не можете подняться к капитанской каюте и просто вломиться туда?

– Погодите. Дайте подумать… Нет, если дело настолько серьезное… Все выглядит так, – буркнул Г. М., – будто положение действительно нешуточное. И ради всего святого, неужели вы не можете немного подождать? – рявкнул сэр Генри, наименее терпеливый из всех людей, которых знал Макс. – Это не продлится вечно, ведь так? И нам не повредит маленький перекус.

Маленький перекус состоялся, когда все оставшиеся пассажиры собрались в кают-компании на ужин. Г. М., сунув салфетку за воротник, ел размеренно и ничего не говорил. В кают-компании царило сдержанное веселье. Никто и слова не сказал о подводных лодках. Хупер и Лэтроп ввязались в длинный запутанный спор относительно библейских материй, в частности о том, как сыны Израилевы пересекли Иордан. Некоторое время они обсуждали ширину реки, пока кто-то робко не спросил, не имеют ли они в виду Красное море.

Хупер, упрямый, как весь сомерсетширский полк, вздернул подбородок и отказался хотя бы на йоту сдвинуться со своей позиции, утверждая, что это был Иордан. Лэтроп, более сметливый, перевел разговор на ужасную историю о наводнении в Пенсильвании. Доктор Арчер дополнил ее другим, еще более страшным рассказом об испанской войне. По какой-то причине обе истории сочли забавными, и все над ними смеялись.

Ожидание. Томительное, долгое. Снова и снова. Макса вдруг осенило: война – это почти всегда ожидание, поэтому она так действует на нервы.

После ужина вся компания поднялась в салон, где был установлен киноэкран. С серьезными лицами все стали следить за тем, как Ширли Темпл доводит до слез злых богачей и объединяет искренние сердца. Зрелище это угнетало людей рассудительных, но, по крайней мере, дарило возможность отвлечься. В разгар киносеанса Макс потерял Г. М. из поля зрения и больше его не видел.

Салон вновь огласился жалобным скрипом переборок – возвращалась качка. Кенуорти, к немалому своему огорчению, был вынужден поспешно удалиться. Доктор Арчер предложил поплавать в бассейне, и Макс намекнул, что, может быть, к нему присоединится. Однако вместо этого Макс последовал за Валери Четфорд в курительную комнату.

Оказавшись в этом тускло освещенном помещении, выдержанном в красных тонах, она укрылась в полумраке, сгустившемся вокруг облюбованного ею дивана.

– Привет, – обратился к ней Макс. – Выпьете со мной?

– Нет, спасибо.

– Простите, я забыл, что вы не одобряете выпивку.

– Если вы так ставите вопрос, – пробормотала Валери, – то я выпью бренди.

Часы над пустым камином громко тикали. Макс вовсе не хотел уязвить ее случайно вырвавшимся у него замечанием. Когда девушка выходила из салона, ему показалось, что она выглядит усталой, одинокой и подавленной. На ней снова было голубовато-серое вечернее платье, сидевшее как-то слишком уж свободно и, похоже, поношенное. Это прежде не бросалось в глаза, но теперь стало заметным.

– Понравился фильм?

– Так себе.

– Вы не очень хорошо себя чувствуете?

– Со мной все в порядке, спасибо. Откуда такое внезапное дружелюбие, мистер Мэтьюз?

«О боже!..» – подумал Макс и ощутил на себе ее оценивающий взгляд. Обнаженные плечи Валери были гладкими, молочно-белыми и свидетельствовали о молодости их обладательницы даже больше, чем лицо. Она то и дело открывала и закрывала замочек на сумочке.

– Мне не следовало этого говорить, – произнесла она, – но я такой же плохой человек, как и вы.

– Это невозможно.

– Нет, возможно. Считаете, сегодня утром на шлюпочной палубе я выставила себя в дурном свете, верно? – Макс ничего не ответил, и она продолжила: – Увы, это так. В любом случае радует одно. Я вам не нравлюсь, и вы меня не уважаете, так что нет никакой нужды притворяться перед вами. Я знаю, кем себя выставила, не хуже вас. – Внезапно она принялась колотить сумочкой по бедру. Ее голос сорвался и зазвучал с нарастающей силой: – Только я несчастна, несчастна, несчастна! Никто в аду не будет так же несчастен!

Снова актерская игра?

Возможно, и все же Макс сомневался в этом. В ее голосе была такая искренность, какую он редко слышал раньше.

– Успокойтесь, – произнес он наконец. – Я не думаю, что вы выставили себя в дурном свете. Просто что-то помешало вам сразу рассказать то, что вы знали, не делая из этого никакой тайны…

– А тут еще эта моя история, – продолжала она, – о письмах в сумочке этой женщины…

В этот момент сумочка самой Валери, заигравшейся с замочком, раскрылась. Стюард, разносивший бренди, наклонился над парой, сидевшей в полумраке, и поставил бокалы на низкий кофейный столик перед диваном. Макс услышал громкое тиканье часов.

И он, и стюард увидели в сумочке Валери большой никелированный электрический фонарик. Стюард на мгновение замешкался, но затем наклонился вперед и произнес доверительно:

– Я, конечно, прошу прощения, мисс. Но…

– Да?

– Этот фонарик… – улыбаясь, произнес стюард, – вы ведь не отправитесь с ним на палубу, правда? Я просто подумал, что должен предупредить.

– Нет, конечно нет! – воскликнула Валери. – Я взяла его лишь на тот случай, если… ну, вы понимаете. Электричество может отключиться. И было бы ужасно неудобно в темноте и холоде спускаться в одну из ваших шлюпок.

– Все в порядке, мисс, – заверил стюард, явно обладавший манерами непревзойденного дипломата, который даже о погоде сообщает тем же тоном, каким делится конфиденциальной информацией. – Только, – добавил он тихим голосом, – я слышал, прошлой ночью кое-что произошло. Кто-то оставил открытым иллюминатор, или, может быть, кто-то из вахтенных курил на палубе. В любом случае на это начинают обращать внимание. Так что, знаете ли, сегодня ночью нам нужно быть особенно бдительными.

– Но… – начала Валери и замолчала. – Немцы не будут… ну, ничего предпринимать, пока мы не окажемся в лодках?

– Нет, конечно нет, – успокоил ее стюард и опять улыбнулся. – Не о чем беспокоиться, мисс. – Он бросил многозначительный взгляд на Макса. – Бар закрывается в десять вечера, сэр. Мне придется погасить свет. Какие-нибудь последние пожелания?

Макс покачал головой, и стюард исчез, оставив их наедине.

– Сигарету?

– Нет, спасибо, – отказалась Валери.

Макс не спеша закурил сигарету и одним глотком допил бренди.

– Мне очень жаль, – проговорила Валери так резко, что он вздрогнул. – Я снова рискую показаться очень грубой. Хотя теперь мне этого совсем не хочется. Но не могли бы вы допить мой бренди? – Она поднялась на ноги, подхватывая спасательный жилет. – У меня раскалывается голова. Я иду спать. Вы не возражаете?

– Вовсе нет, – ответил Макс и заставил себя подняться, опираясь на трость, ибо раненая нога причиняла боль. – Примите пару таблеток аспирина и ложитесь. Это пойдет вам на пользу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Тук-тук – глухо стучали двигатели лайнера. Тук-тук. Тук-тук. Этот мерный шум слышался отчетливее теперь, когда море несколько успокоилось. Часы пробили десять. Макс продолжал курить, когда погасили свет, прокручивая в голове множество предположений. Наконец укоризненный взгляд стюарда заставил его очнуться. Он допил бренди Валери и прошел через длинную галерею в салон.

Выбрав пару романов для чтения перед сном, он забился в угол, откуда мог наблюдать за главной лестницей. Хупер прошел мимо него, направляясь в свою каюту, около одиннадцати. Лэтроп появился чуть позже.

– Я слышал… – начал Лэтроп, и голос его показался Максу очень громким, хотя на самом деле это было не так, – я слышал, что в десяти милях позади нас идет танкер с нефтью.

– На нашем теплоходе услышишь все, что угодно.

– Хо! Вы не теряете хладнокровия.

– Все как обычно, – отозвался Макс и небрежно добавил: – Вы, случайно, не знаете номер каюты мисс Четфорд?

Лэтроп воздержался от каких-либо комментариев и шуток по этому поводу. Ему это вообще не было свойственно.

– Думается, что знаю, – произнес он после паузы. – Не то чтобы я мог назвать вам его навскидку, однако он напоминает химическую формулу. «Си двадцать» – вот и все! Я запомнил, как она сказала, что номер ее каюты похож на химическую формулу. Или химическую формулу, перевернутую задом наперед? В любом случае это какой-то газ.

– Спасибо.

– Будьте осторожны, – посоветовал Лэтроп и проследовал дальше.

Тук-тук. Тук-тук. По-прежнему никаких признаков Г. М. Около половины двенадцатого Макс уже не мог игнорировать то, что свет в салоне выключен. Он проскользнул к офису старшего стюарда, но на стук в дверь никто не отозвался. Первоначальным побуждением Мэтьюза было пойти к каюте С-20 и убедиться, что Валери легла спать, но в последнюю минуту Макс передумал: его намерения могут быть неверно истолкованы. Вернувшись в главный холл на палубе А, который оставался освещенным допоздна, он с мрачным видом уселся читать.

Часы на стене щелкали при каждом движении стрелки.

В конце концов спертый воздух сделал с ним то же, что и с большинством людей на борту этого герметично законопаченного судна. Сидя в кресле, он задремал. Потом, вздрогнув, Макс проснулся, не зная, сколько прошло времени. На него вдруг «накатило». Мурашки побежали по коже от предчувствия опасности – опасности внутренней, личной, убийственной. А кроме того, у него возникло отчетливое ощущение, что за ним наблюдают.

Он настороженно огляделся. На потолке главного холла, над лестницей, горела тусклая лампочка. Должно быть, кто-то погасил остальные. На борту «Эдвардика» не раздавалось ни звука, кроме скрипа переборок и приглушенного гула работающих двигателей. Когда Макс взглянул на часы над дверьми лифтов – те самые, по которым определили время смерти Эстель Зия-Бей, – он с удивлением обнаружил, что уже без десяти три.

Требовалось найти Г. М. – это было его единственным желанием. Спать он не мог. Его мучили вопросы, на которые он не знал ответа, и Макс испытывал из-за этого почти физические страдания. Он должен найти Г. М.

Сэра Генри разместили на шлюпочной палубе, и независимо от того, была ли нависшая над судном опасность реальной или воображаемой, Макс решил направиться туда.

Чувствуя необычайную легкость в голове от недостатка воздуха, он двинулся – крадучись, насколько позволяла его хромота, – по направлению к затемненным дверям. У него снова возникло отчетливое ощущение, что за ним наблюдают. Но Макс никого не увидел. Двери со скрипом и треском отворились, и он протиснулся наружу.

Найти трап этой ночью оказалось нетрудно. Когда он вышел на шлюпочную палубу, стояла безветренная зимняя ночь, ясная и звездная. Свет над головой казался голубоватым, и предметы отбрасывали гротескные тени, Макс мог смутно различать их на расстоянии нескольких футов. Но море тонуло во тьме. Было так тихо, что Макс расслышал шепот кого-то из дозорных, а также странный звук, похожий на шебуршение крыс. Ощущение опасности не покидало его. Казалось, он почти чувствовал ее запах.

Что-то пошевелилось и метнулось впереди него.

Хотя очертания шлюпочной палубы были размыты и погружены в тень, белая меховая шуба выдала хозяйку. Макс понял, что перед ним Валери Четфорд, еще до того, как ухватил ее запястье. А кроме того, он увидел слабый, едва видимый голубоватый отблеск корпуса электрического фонарика в ее руке.

Макс услышал свой хриплый страшный шепот, который, казалось, исходил откуда-то из его утробы:

– Отдайте мне ваш фонарик.

Ответа не последовало, и он настойчиво повторил:

– Отдайте мне ваш фонарик. Если вы попытаетесь его включить, мне придется вас ударить. Разве того, что вы уже сделали, не достаточно?

– Вы с ума сошли? – прошептала она в ответ. – Вы же не думаете, будто я…

– Вы отдадите фонарик?..

Плеск и шипение волн превратились в монотонный гул. Их однообразный шум звучал в такт движениям огромной серовато-черной трубы, возвышавшейся над ними, и покачиванию далекой фок-мачты на фоне звезд. Сердце у Макса сжалось, и в груди похолодело. Был исход ночи, время самоубийств и дурных снов. Скоро придет рассвет. Продолжая сжимать ее запястье, Макс вырвал фонарик.

– Послушайте! – сказала Валери.

Они оба резко обернулись. На некотором расстоянии от них раздался топот ног, бегущих по палубе. Голос, который они услышали, был четким и негромким, но расколол ночную тишину, как удар по голове:

– Подводная лодка по правому борту. Приближается торпе-е-еда!

Двадцать секунд спустя во всех уголках корабля зазвенел сигнал тревоги.

Глава семнадцатая

«Ну вот и все, – подумал Макс. – И что теперь?»

Не более того. Никаких эмоций, которые он мог бы потом вспомнить. За двадцать секунд до сигнала тревоги в его голове промелькнула сотня предположений. Он задавался вопросом, как будет выглядеть взрыв и каким звуком сопровождаться. Он спрашивал себя, обязательно ли корабль взлетит на воздух, куда бы ни попала торпеда, похожая на заводную игрушку, которая была у него в детстве. Или есть части корпуса, куда она может попасть, не взорвав их опасный груз?

Затем звуки тревожной сигнализации пронеслись под палубой, как огонь.

– Бегите! – гаркнул он. – Спускайтесь в свою каюту, возьмите одеяло, все, что вам может понадобиться, и идите в кают-компанию. Спасательный жилет у вас с собой?

– Вы же не думаете, – воскликнула Валери, – что я пыталась подать сигнал!..

– Не важно, что я думаю. Вы можете ходить быстрее, чем я. Поторопитесь!

– Разве мы не пойдем к шлюпкам?

– Будьте вы прокляты, – произнес Макс. – Вы слышали, что сказал третий помощник! Подчиняйтесь приказу. Марш!

Кто-то однажды говорил ему, что торпеда, движущаяся в воде, словно бы хихикает и пощелкивает. Ему также объяснили, что, если торпеду заметили на достаточном удалении, корабль, хорошо слушающийся штурвала и идущий зигзагообразным курсом, имеет шанс от нее уклониться. Это было первым, что следовало предпринять.

Валери ушла.

Тревожные звонки все еще звучали, заглушая мысли. Макс поспешил вниз. По пути он дважды падал, распластываясь на палубе и не ощущая боли. Но не побежал. Он сказал себе, что, черт возьми, ни за что не побежит.

На нижних палубах наблюдалось оживление. Мимо быстро, но спокойно прошел матрос, наматывая канат. Макс последовал за ним. Надев спасательный жилет, он вошел в свою каюту, которая теперь показалась ему невыносимо жаркой. Достав из ящика туалетного столика бумажник и паспорт, полученный утром у старшего стюарда, он огляделся в поисках чего-нибудь еще, что могло пригодиться. Перчатки. Cигареты и спички. И наконец, противогаз и одеяло.

Часть его сознания прислушивалась, напряженная и чуткая, как микрофон. Он ждал удара торпеды. Почему его не произошло? Может быть, она уже ударила… Нет, это невозможно.

Выйдя из каюты, он пошел по коридору и лишь тогда вспомнил, что забыл одну из самых важных вещей – пальто.

Макс вернулся за ним.

Его смутно удивило, что он больше не испытывает страха. «Убирайся отсюда, – сказал он себе. – Чего ты медлишь? Хватит оглядываться по сторонам. Еще полминуты – и время истечет».

Выходя опять, Макс встретил стюарда, закрепленного за его каютой. Тот спросил, все ли взял мистер Мэтьюз, и получил утвердительный ответ. Стюард кивнул и отошел в сторону. Оглушительный звон сигнализации приходилось перекрикивать. Когда Макс добрался до кают-компании, некоторые пассажиры уже были там. Третий помощник, который стоял у двери и вел им счет, кивнул и ухмыльнулся ему, когда он проходил мимо.

Мириады маленьких мозаичных зеркал на колоннах столовой сверкали в свете ламп, множа отражения собравшихся. Столы были накрыты скатертями. Хупер, в спасательном жилете и одеяле, зеленой тирольской шляпе с маленьким перышком, безмятежно сидел за столом и слегка барабанил по нему пальцами. Лэтроп, надев противогаз, примостился за другим. Тихо вошли доктор Арчер и Кенуорти с сигаретой во рту. Оба, поразмыслив, заняли стулья. Никто ни с кем больше не разговаривал. Последней появилась Валери.

Звон тревожной сигнализации прекратился, повисла гнетущая тишина.

По-прежнему никто не двигался и не говорил.

Макс снял спасательный жилет, чтобы надеть под него пальто, после чего вернул на прежнее место. Валери, сидевшая напротив него за столом, возилась с завязками своего жилета, пока он не подошел и не помог ей.

Она была первой, кто заговорил в пустой, ярко освещенной, тихой столовой.

– Мне стра… – произнесла она резко.

Макс сомкнул пальцы на ее плече и сжал так сильно, как только мог. Мышцы ее плеч оставались напряженными, но она, казалось, успокаивалась.

Одна из дверей на кухню скрипнула. Вода в стеклянных графинах на столах медленно качалась взад-вперед в такт движениям теплохода. Макс не чувствовал разницы в скорости.

Лэтроп приподнял противогаз и громко проговорил:

– Мы, должно быть, разминулись с торпедой.

– Похоже на то, – кивнул Хупер. – Малый, – обратился он к третьему помощнику, находящемуся в другом конце помещения, – будь я проклят, если не забыл в каюте подарок, который везу для малыша Лу! Могу я вернуться наверх и забрать его?

– Нет. Пожалуйста, оставайтесь на месте.

– Но чего, черт возьми, все мы ждем? – потребовал ответа Лэтроп.

– Тише, пожалуйста.

Кенуорти, пристально разглядывая каждого пассажира по очереди, продолжал курить сигарету и улыбался. Это было похоже на дерзкий вызов. Доктор Арчер задумчиво проверил содержимое своих карманов: фонарик, портсигар, фляжка, зажигалка и две плитки шоколада. Рука доктора дрогнула, он быстро огляделся, желая убедиться, не заметил ли кто-нибудь, что в них лежит. Хупер вздохнул, как будто ему стало скучно. В Сомерсете живут крутые парни, подумал Макс. Хупер не унимался:

– Малый, нельзя ли…

Макс сел прямее на стуле.

Куда запропастился сэр Генри Мерривейл?

Весь корабль, казалось, ожил от многочисленных звуков. По палубе словно бы что-то волочили. Это был единственный намек на происходящее снаружи. Лэтроп хлопнул ладонями в перчатках. Доктор Арчер налил немного воды в стакан и выпил.

– Мистер Крукшенк! – резко позвал Макс, и все вздрогнули. – Одного из нас не хватает. Мы…

– Тише, пожалуйста!

Снаружи на лестнице раздались громкие шаги. В столовую вели две стеклянные двустворчатые двери. Третий помощник застыл по стойке смирно у дверей по правому борту, и Макс узрел того, кого меньше всего ожидал увидеть, – старину Фрэнка. Коммандер Мэтьюз вошел в столовую, резко остановился, оглядел всех по очереди и тихо проговорил:

– Леди и джентльмены, не волнуйтесь. Опасности нет.

Его мощные плечи расправились.

– На самом деле никакой подводной лодки поблизости нет. Можете возвращаться в каюты. Мы стали жертвами ложной тревоги.

Потребовалось около тридцати секунд, чтобы смысл сказанного дошел до сознания присутствующих. Они, казалось, все еще смотрели в глаза смерти. Ничто не нарушало установившегося безмолвия, кроме приглушенного расстоянием топота ног над головой: команда возвращалась в свои кубрики. Красный лак столовой, зеркала, бесконечно повторяющие изображение старины Фрэнка с поднятой рукой – Максу впоследствии ничего из всего плавания не припоминалось с такой отчетливостью, как этот жест брата.

Доктор Арчер на негнущихся ногах поднялся со стула и опять сел. Улыбнулся. Кенуорти зевнул.

Но это было еще не все.

– Одну минутку! – произнес коммандер Мэтьюз. – Мистер Крукшенк, закройте двери.

Третий помощник обошел сидящих, закрыл двойные двери и запер их на ключ. Затем он прошагал мимо собравшихся еще раз, заглянул на кухню и убедился, что там никого нет. Коммандер Мэтьюз, засунув руки в боковые карманы и заложив большие пальцы за их края, сделал несколько шагов по направлению к пассажирам.

– Я сказал, что вы можете вернуться в каюты, – продолжил он. – Но на самом деле ничего такого не планировал. Мне требовалось, чтобы вы успокоились. Я бы предпочел, чтобы вы задержались здесь еще на некоторое время. Дело в том, что ложная тревога не была случайностью. – Его тон оставался непринужденным. Он подошел к столу и прислонился к нему. – Не знаю, известно ли вам кое-что. Каждый из вас находился под наблюдением с вечера воскресенья. Я осведомлен о каждом вашем шаге. Среди нас убийца. А потому, разумеется, я не собирался предоставить ему свободу действий.

К сожалению, произошло непредвиденное. – Капитан оскалил зубы в недоброй улыбке. – Убийца придумал новую уловку. Прикинулся дозорным и поднял тревогу. Мы не могли рисковать. Мы купились на его финт, и минуло почти десять минут, прежде чем до нас дошла суть происходящего. Каждый на борту имеет конкретные обязанности, которые должен выполнять в случае нападения. Занятые своим делом, люди не замечали, что происходит вокруг. Это застило им глаза, понимаете? Думаю, понимаете. Благодаря отвлекающему маневру у преступника было достаточно времени, чтобы осуществить задуманное. Он попытался проникнуть в офис старшего стюарда.

Коммандер Мэтьюз сделал паузу. Теперь он стоял так близко, что Макс слышал его глубокое, но ровное дыхание.

– При этой попытке, – продолжил капитан, – сэр Генри Мерривейл был ранен. Мы опасаемся, что ранен серьезно. Злоумышленник ударил его сзади. Помощник старшего стюарда мистер Тайлер… – коммандер помедлил и облизнул губы, – мертв. – (И снова пауза.) – Мистер Тайлер погиб при исполнении служебных обязанностей. Ему проломили череп каким-то тяжелым орудием. По-видимому, кочергой от камина в курительной комнате. В любом случае он мертв. Я подумал, вы все должны это знать.

Ни звука в ответ. Слушатели были парализованы. То, чего не сделал сигнал о торпедной атаке, довершили болезненное чувство облегчения, когда угроза миновала, в сочетании с новым известием. Чаша перелилась через край. Потрясение оказалось слишком сильным для большинства пассажиров.

– Я был бы признателен, – заключил капитан, – если бы вы ненадолго остались там, где находитесь. Кроме моего брата. Ступай со мной, Макс. Если кто-нибудь из вас захочет есть или пить, просто позовите. Мистер Крукшенк проследит, чтобы вам все принесли.

На полпути к двери, уперев кулаки в бока, он резко замер и обернулся. Казалось, ему трудно говорить.

– Я понимаю, это слишком жестоко в отношении большинства из вас, – неловко добавил он. – Вы ничего такого не заслужили. Вели себя как настоящие герои перед лицом опасности. Благодарю вас за это. Пойдем, Макс.

И он вышел, отперев двери и распахнув их перед собой.

Макс оставил все свои вещи в кают-компании. Выходя, он мельком увидел, как Валери Четфорд уронила голову на стол, лицом в сложенные на нем руки. Коммандер Мэтьюз ждал брата в дальнем углу холла на палубе С, рядом с закрытым офисом старшего стюарда.

– Ну? – спросил Макс. – Что случилось?

– Самый ловкий трюк, о котором я когда-либо слышал, – зло произнес коммандер Мэтьюз с почти неприкрытым восхищением. – Ложная тревога и… убийство в мгновение ока.

– Ему не удалось прикончить бедного старину Г. М.?

– Нет. Еще неизвестно, насколько серьезно он ранен. Сейчас старик у врача. – Фрэнк Мэтьюз оглядел брата. – Цвет лица у тебя неважный, мой мальчик. И я тебя не виню. – Он невесело рассмеялся. – Не бери в голову. Мы справимся. Хочешь выпить?

– Не сейчас. Что именно произошло?

– Одному Богу известно. Только чудом сам Грисуолд уцелел. Мы все спим в одежде. Каюта Грисуолда примыкает к его офису. Когда сработала сигнализация, он встал, открыл сейф, отпер кассу и позвонил помощнику, чтобы тот собрал деньги и документы, пока он, Грисуолд, поможет Крукшенку управляться с пассажирами.

Крукшенк сказал, что в помощи не нуждается, и Грисуолд вернулся. Его не было всего пять минут. Но и этого хватило. Да ты можешь поговорить с Грисуолдом сам.

Макс попытался привести мысли в порядок.

В охватившем их хаосе проступал четкий след – след убийцы. Извилистый, петляющий, как след улитки, отметил Макс.

Но эти петли не могли сбить с толку старика. Отчего-то убийце понадобились карточки с отпечатками пальцев, которые старший стюард запер в сейфе. Г. М. хотел добраться до них первым, однако убийца тоже не терял времени. Но как быть с тем, что Грисуолд не показал бы карточки никому? Не говоря уже о том, чтобы отдать в руки любому из пассажиров. Что касается взлома корабельного сейфа, дело это не самое простое для любителя.

Ложная тревога послужила двойной цели. Она заставила старшего стюарда открыть сейф, что было естественным в случае нападения подводной лодки. И породила суматоху, сыгравшую на руку преступнику. Пока вся команда «Эдвардика» была озабочена торпедной атакой, он мог взять что хотел. Для спонтанного плана просто гениально. Макс был очень удивлен, ибо не предвидел ничего подобного.

Коммандер Мэтьюз открыл дверь в офис старшего стюарда.

– Входите, – глухо сказал Грисуолд. – Взгляните на этот ужас. Бедняга Тайлер!

В офисе царил беспорядок. Самодельные картонные папки, в которых помощник старшего стюарда хранил карточки с отпечатками пальцев команды, были разбросаны по полу. Казалось, весь он устлан похожими на паутину листками с черными папиллярными узорами и надписями. Ящики письменного стола были выдвинуты. Кассовый ящик – тоже. На столе стояла стальная коробка с деньгами и документами, крышка которой была поднята. Сейф демонстрировал пустое нутро.

Грисуолд сидел в углу на только что починенном вращающемся стуле, обхватив голову руками.

– Пять минут! – прорычал он. – Пять минут!

Когда вошел капитан, бедняга вскочил на ноги.

Краем глаза Макс посмотрел в сторону. За полуоткрытой дверью он увидел каюту старшего стюарда. На койке лежало скрюченное тело с согнутыми в коленях ногами, укрытое с головой одеялом.

Крови вытекло из раны совсем немного, и в офисе было очень мало кровавых пятен.

На несколько секунд Макс закрыл глаза, прежде чем повернуться к старшему стюарду.

– Итак, – сказал он, – наш убийца залез в сейф и украл карточки с отпечатками пальцев.

– Нет, он этого не сделал, – возразил старший стюард. – Он даже не прикоснулся к сейфу.

– Что?!

– В том-то и дело, – отозвался старший стюард, пылко протягивая руки, как будто что-то держа в них. – Старина… сэр Генри… как он, сэр?

– Я не знаю, – ответил коммандер Мэтьюз. – Вы могли бы спуститься вниз и узнать. С ним сейчас доктор Блэк.

– Старина Г. М., – продолжил Грисуолд, вытирая лоб тыльной стороной кисти, – предупреждал меня, что кто-нибудь может попытаться взломать мой сейф. Я посмеялся над ним. Никто не смог бы взломать сейф, если вы понимаете, что я имею в виду. Я сказал ему об этом, когда разговаривал с ним сегодня вечером.

Черт возьми, я понял, что произошло. Все ясно как божий день! Старик заподозрил неладное, услышав сигнал торпедной атаки и прибежал сюда, желая убедиться, что все в порядке. Убийца застал у моего офиса его и Тайлера. Должно быть, подкрался к ним незаметно, ибо ударил обоих сзади. Затем мерзавец взял то, что хотел. Но я готов поклясться, что он не прикасался к сейфу. Смотрите!

Он потянул дверцу сейфа на себя, открывая его пошире. Внутри имелось множество отделений и потайных ящиков, некоторые были оборудованы крошечными дверцами и замками. Старший стюард достал из кармана связку ключей на цепочке. Его волосатые руки дрожали, и он с трудом подобрал маленький ключик, которым открыл одно из отделений.

– Вот, пожалуйста, – объяснил он. – Все карточки внутри. Не тронуты. Завернуты в носовой платок, как я их и оставил. Этот тип, похоже, просмотрел все остальные образцы и не стал возиться с этими.

Макс заколебался:

– Может, он не смог до них добраться? Ведь они хранились в запертом отделении.

– Если бы… Только ведь я его не запирал. Замкнул позже. После убийства Тайлера. Вроде того чудака, что запер конюшню, когда лошадь свели. Что-то в этом роде. Она была открыта во время… вот какая штука. И еще кое-что. Злоумышленник украл все паспорта, не возвращенные владельцам. Но если он охотился за ними, то зачем? Что, черт возьми, вы об этом думаете?

Макс присвистнул.

– Это ведь усложнит жизнь их обладателям, когда они высадятся в Англии, не так ли?

– Еще как усложнит! – признал старший стюард. – Если, конечно, хоть кто-то из нас до нее доберется.

– Мистер Грисуолд! – резко одернул его коммандер Мэтьюз.

– Извините, сэр. Я имел в виду…

– Чьи паспорта пропали?

– Мистера Лэтропа, мисс Четфорд, капитана Бенуа и миссис Зия-Бей. Двоим последним это уже не повредит, но для остальных чревато серьезными неприятностями. И в довершение всего единственный, кто имел хоть какое-то представление о том, что за этим стоит, сэр Генри, наполовину мертв. У него возникла идея. Он сказал мне об этом, хотя и не объяснил, в чем она состоит. И если он не поправится…

Зазвонил телефон.

Разум Макса был словно одурманен, и немудрено. Когда Грисуолд взял трубку, Макс отметил, что на часах двадцать пять минут пятого. Выражение, проступившее на лице старшего стюарда, заставило братьев придвинуться ближе к аппарату. В установившейся тишине они могли слышать доносящийся из трубки голос доктора Блэка, корабельного врача:

– Мертв? Конечно нет, жив.

– Он поправится?

– Само собой. Сотрясения мозга нет. Ему придется полежать пару дней, и голова будет трещать, но он легко отделался.

– Когда мы сможем с ним поговорить?

– Завтра или послезавтра. Не раньше. Разве случившегося для вас не достаточно?

Грисуолд положил трубку. Раздался всеобщий вздох облегчения. В офисе явственно повеяло возрожденной надеждой, как будто кто-то снял колдовское заклятие.

– Теперь преступник от нас не уйдет! – торжествовал коммандер Мэтьюз, потирая руки. – Послушайте, мне нужно идти. У меня много дел. Мистер Грисуолд, Макс. Оставляю вас за главных. Расспросите людей, ожидающих в кают-компании, если хотите. Теперь, похоже, поимка убийцы только вопрос времени. В общем, продолжайте расследование.

Казалось, еще никогда тяжелая ночь не перетекала в утро так долго и мучительно. Всякий раз, когда Грисуолд приводил в свой офис следующего пассажира для допроса – увы, бесполезного, – Максу казалось, что часы остановились. Время текло медленно, и это не могло не раздражать. И все же бодрость и надежда не покидали Макса. В двадцать минут восьмого они с Грисуолдом были напуганы диким воплем, донесшимся со стороны кают-компании.

Только вбежав туда и оказавшись в гуще возбужденных людей, все еще сидевших под замком, они поняли, что это был крик ликования. Один из иллюминаторов был открыт, серый рассвет струился сквозь него, касаясь лиц, бледных в искусственном освещении. Пассажиры собрались вокруг иллюминатора. Ухмыляясь, третий помощник поманил Макса.

Когда Мэтьюз выглянул наружу, утренний ветер, холодный и усыпляющий, коснулся его век. Дымящееся туманом иссиня-черное море вздымалось и набегало, стоило «Эдвардику» нырнуть вниз, скатываясь с очередной длинной волны. Брызги жалили лицо Макса. Вскоре на горизонте, окрасившемся в серый цвет, он увидел далекие силуэты. Сначала маленькие, фиолетовые, с пятнышками в небе над ними, они постепенно превратились из точек в корабли. Макс увидел трубы с султанами черного дыма и длинные низкие корпуса, над которыми возвышались орудийные башни. Быстрые и поджарые, как терьеры, эсминцы заступили на боевое охранение.

Хупер снял спасательный жилет, бросил его на стул и похлопал Макса по спине.

– Гора с плеч, паря, – просто сказал он. – Военно-морской флот здесь.

Глава восемнадцатая

– Этот удар по тыкве, – заметил сэр Генри Мерривейл не без скромной гордости, – был просто замечателен. Он, вероятно, навсегда испортит очертания моего поистине шекспировского черепа. Но со мной не случалось ничего подобного с тех пор, как я играл в регби за команду Кембриджа в тысяча восемьсот девяносто первом году.

Он натянул одеяло на грудь и откинулся на подушки, стараясь не двигать без надобности головой. И тем не менее выражение на его лице было почти приветливым – редкость для Г. М.

Макс уставился на него.

– Послушайте, – пришел в недоумение молодой человек, – с вами что-то не так?

– Не так? Да, я уверен: что-то действительно не так! Я инвалид – вот кто я. Но ныть и жаловаться не в моих правилах, не правда ли?

– Вы уверены, – усомнился Макс, – что удар вас не доконал? Я ожидал застать вас в бреду, проклинающим свой жалкий жребий. В чем дело?

Г. М. выглядел удивленным.

– Да ни в чем. Мужчину шрамы украшают, сынок. Это знак отличия. Причем первый, что я получил, занимаясь своим ремеслом, за четверть века. И что еще приятнее, все на борту носятся ошпаренными кошками по первому моему слову. Хо! Куриный бульон. Жрать, жрать и жрать. Вина пассажирам не подают – только не мне. Знаете, держу пари… – лицо его сделалось мечтательным, – держу пари, что, вздумай я сфотографироваться в кителе с медными пуговицами и фуражке с золотым галуном на капитанском мостике, коммандер отдал бы соответствующий приказ. Нет, со мной все в порядке. Есть только одна вещь, которой я не переношу. Вот, слушайте, опять начинается.

У-у-у! Это взревел корабельный гудок, исполняющий роль противотуманной сирены. Г. М. поморщился и сжал руками голову, злобно уставившись на потолок.

Здесь, наверху, на шлюпочной палубе, противотуманный горн звучал особенно громко. «Эдвардик» полз так медленно, что слышен был плеск воды, набегающей на его борта ласковыми волнами, как в тихом озере.

Макс ринулся в атаку:

– Послушайте, Г. М., через минуту сюда поднимутся все остальные и ввалятся к вам. Я подумал, что смогу их опередить. Знаете, какой сегодня день?

– Может быть, четверг?

– Полдень пятницы. Вас вывели из строя в четверг, ранним утром. Врач запретил все визиты до сегодняшнего дня. Люди в смятении, гадают, когда мы высадимся и где. Некоторые утверждают, что это случится уже завтра, хотя воскресенье кажется мне более вероятным днем.

– Я слышал, у нас есть конвой.

– Да, нас теперь сопровождают. В этом вся суть. Опасность не миновала, но уменьшилась настолько, что люди начинают сходить с ума из-за другого. Это я про разгуливающего по теплоходу убийцу, на счету которого уже три жизни.

– Вот как?

– Когда мы увидели эсминцы в четверг утром, нас посетило чувство небывалого единения. Но потом мы вспомнили об убийствах и теперь опасаемся встреч наедине в коридоре. С этим надо что-то делать. Вы помните, что с вами случилось, когда прозвучала ложная тревога?

Откинувшись на подушки, Г. М. поправил очки и покрутил большими пальцами сложенных на животе рук.

– О да, сынок. Я помню.

– Вы видели, кто вас ударил? Или кто убил помощника старшего стюарда?

– Нет.

Настроение у Макса упало.

– Но если это вас как-то утешит, – тихо добавил Г. М., – мне и не нужно было этого видеть. Я и так могу вам сказать, кто совершил убийства, почему и зачем. Я могу объяснить, откуда взялись отпечатки пальцев призрака, почему они там оказались и что это была за игра. – Лицо его помрачнело. – Вы ведь доверяете старику, сынок. Позвольте мне поиграть в кошки-мышки. Я знаю, что делаю.

У-у-у! Над головой снова взвыл противотуманный гудок, и Г. М. поморщился.

– Во всем этом виновен один человек?

– Один, и только один.

– Ладно. Но не могли бы вы хотя бы поведать, что произошло той ночью – или, скорее, утром, – когда был ограблен офис старшего стюарда?

Мерривейл фыркнул:

– Осмелюсь предположить, вы и сами способны догадаться. Я предупреждал Грисуолда – чтоб мне сгореть, если не предупреждал! – что кто-то может предпринять подобную попытку. Я просил принести карточки с отпечатками пальцев мне. Еще вечером. Так нет! Он, видите ли, был занят. Полагал, что еще успеется, дело терпит до следующего дня. Как же… На следующий день все и случилось. Услышав сигнал тревоги, я подумал: вот оно, началось! – и спустился к офису старшего стюарда. Там был молодой человек – весьма приличный парень – возле сейфа. Мы стояли спиной к двери. А дальше в памяти отпечатался такой кадр: на меня рушится потолок. И последнее, что я запомнил, видится мне как в огненном облаке. Выражение лица юного Тайлера, когда он обернулся и заметил, кто стоит у меня за спиной.

Подбородок Г. М. выдался вперед. Откинувшись на подушки, он завернулся в одеяло.

– Я не видел лица убийцы, – объяснил он, – но молодой Тайлер видел. Поэтому от него пришлось избавиться. Это была грязная работа. Убийце следовало поторапливаться.

– Но черт возьми, зачем все это понадобилось? Ведь он оставил без внимания карточки с отпечатками пальцев пассажиров!

– Оставил?

– Даже не притронулся к ним.

Снова взревел гудок, сотрясая воздух и давя на барабанные перепонки. Затемненный иллюминатор каюты Г. М. был приоткрыт. Струйки белого тумана, липкого, как влажная вата, просачивались сквозь щель и таяли, подобно пару от дыхания на холодном воздухе.

У изголовья койки Г. М. горел тусклый ночник. Старик жестом велел Максу закрыть иллюминатор и включить свет.

– Видите ли, – продолжил он извиняющимся тоном, – я был с вами не совсем откровенен. Вы не первый посетитель, которого я сегодня вижу. Уже приходили капитан и старший стюард. От капитана я получил это. – Потянувшись к прикроватному столику, Г. М. открыл ящик и достал служебный револьвер 45-го калибра, который положил себе на колени. – А от старшего стюарда наконец добился вот этого. – Он достал карточки с отпечатками пальцев пассажиров и расправил их веером. – Думаю, мне понадобится и то и другое, прежде чем я стану старше на несколько часов.

Макс осмотрел оружие. В каюту вползло беспокойство, столь же ощутимое, как и назойливое прикосновение тумана.

– Что именно вы собираетесь сделать?

– Как только у капитана появится свободное время, – ответил Г. М., взглянув на часы, – он зайдет сюда. Я собираюсь ему объяснить, что это была за игра и как она велась. Затем у него появится выбор. Он может либо сразу арестовать убийцу, что, вероятно, и сделает, либо… но последнее уже моя идея. В любом случае предупреждаю вас: мы застукали негодяя. Есть веские доказательства, сынок. К этому времени он, должно быть, уже совсем впал в отчаяние.

У-у-у! Опять протрубил противотуманный гудок. Его звук сначала разорвал туман, а затем был заглушен им, и только эхо затрепетало вдали.

– А теперь сматывайтесь, – мягко приказал Г. М. – И дайте мне заткнуть уши ватой, чтобы у меня не сорвало крышу.

– Но…

– Я сказал: сматывайтесь! Брат все равно прогонит вас, когда придет.

Макс пожал плечами и сдался. Последнее, что он увидел, выходя в узкий коридор, тянущийся поперек шлюпочной палубы, был Г. М., со свирепой решимостью усевшийся читать журнал с комиксами. Мэтьюз закрыл дверь каюты. Затем толкнул наружную дверь в конце коридора и вдохнул туман.

Туман шевелился и собирался в клубы, как дым. Сначала он защекотал, а потом ужалил ноздри. Макс втянул его в легкие и закашлялся. Когда же он провел по лицу рукой, то почувствовал, что на щеках осела сырость, похожая на сажу. Уже на расстоянии пятнадцати—двадцати футов ничего не удавалось разглядеть, очертания же более близких предметов расплывались или исчезали по мере наползания тумана. Макс ощупью пробрался на корму из носовой части палубы (которую пассажирам было запрещено посещать), миновал маленькие железные воротца и оказался на общедоступной территории.

Несмотря на туман, весь день воздух казался родным. Они возвращались домой. Запах земли почти ощущался. Местоположение судна оставалось загадкой для всех, кроме капитана и его помощников, которые о нем помалкивали. Последние два дня Макс разговаривал с Валери Четфорд, играл с Валери Четфорд в настольный теннис, плавал с ней в корабельном бассейне и ломал из-за нее голову…

Бац!

Он резко остановился.

Этот звук, приглушенный туманом, донесся откуда-то спереди. Гудение сирены заглушило его, но, когда эхо взрыва затихло вдали, Макс услышал то же самое. Бац! Звук, похожий на удар кожи по дереву, за которым скрывается что-то дикое.

На некотором расстоянии впереди него, у площадки для игры в настольный теннис, была дверь, ведущая в небольшой спортивный зал. До сих пор им никто не пользовался. На открытой палубе перед дверью, теперь скрытой туманом, стоял небольшая, открытая спереди клетка для отработки ударов при игре в гольф, а с ее деревянной крыши свисала боксерская груша. Казалось, кто-то в тумане время от времени бил перчаткой по груше. И Макс почувствовал, что чье-то сердце изливает таким образом переполняющую его ярость, рожденную ужасом и отчаянием.

Бац!

– Привет! – окликнул он невидимого боксера.

Раздался последний глухой удар груши о деревянный навес. Можно было почти почувствовать импульс гнева. Дверь закрылась. Когда Макс добрался до входа в спортзал, груша все еще раскачивалась, но боксер уже ушел.

Такая вот атмосфера царила на «Эдвардике». Спустившись вниз, Мэтьюз обнаружил Валери плачущей в углу длинной галереи. Она не пожелала с ним разговаривать и ушла в свою каюту. Между Лэтропом и Хупером пробежала черная кошка. Лэтроп отказался сыграть в дартс, утверждая, что в умелых руках дротик способен послужить смертоносным оружием. Макс попытался читать, невольно отвлекаясь на рев противотуманного гудка. В половине седьмого – раньше, чем он ожидал, – в салоне к нему подошел старший стюард.

– Не желаете подняться в каюту старика? – прошептал Грисуолд, склоняясь к Максу. – За мной только что послали.

– Прямо сейчас?

– Да. Как думаете, что меня попросили прихватить с собой? Так и быть, скажу. Мой чернильный валик и штемпельную подушечку Бенуа. Нас ждут. – Грисуолд напрягся в ожидании воя сирены. – Думается, что-то должно произойти. И скоро.

Когда они постучали в дверь каюты Г. М., голос коммандера велел им войти. Каюта, в которой имелась отдельная ванная комната, теперь была ярко освещена. Капитан, явно томившийся от неловкости, курил сигару. Г. М. сидел на койке. Воротник его старомодной шерстяной ночной рубашки был застегнут, и, несмотря на головную боль, он курил свою черную трубку. На коленях у него лежала чертежная доска с листами бумаги и карандашом. На прикроватном столике Макс с некоторым удивлением заметил портативный радиоприемник, план «Эдвардика» и чистый носовой платок.

– Входите, – проворчал Г. М., вынимая трубку изо рта. – Всё принесли? Чернильный валик и штемпельная подушечка с вами?

– Всё здесь, – отчитался старший стюард.

– Тогда садитесь, – произнес Г. М. с некоторой мрачностью. – У нас впереди довольно много официальных дел. Черт бы побрал этот противотуманный гудок!

– Ничего не поделаешь, – заметил коммандер Мэтьюз и добавил: – Ну как? У вас есть что-нибудь?

Какое-то время Г. М., откинувшись назад, смотрел на потолочный светильник, медленно затягиваясь трубкой и выпуская вверх ленивые клубы дыма. На его губах появилась тень кислой улыбки. Но глаза оставались серьезными, даже когда он начал раскачиваться взад-вперед в приступе дьявольского веселья.

– Я тут сидел и думал… – сказал он. – Это самая смешная вещь, с которой я сталкивался.

– Что «это»?

– Это, – обтекаемо ответил Г. М. – То, как убийца обманывал нас.

Коммандер Мэтьюз изменился в лице.

– Возможно, вам это и кажется забавным, – проговорил он, – но я бы использовал другое слово. Ей-богу, не смешно… – Капитан замолчал. – Как же он нас обманывал? – потребовал он ответа.

– Во-первых, оставив липовые отпечатки пальцев. Но это самое малое. Самое малое из…

Внезапно его перебил старший стюард.

– Сэр, – горячо произнес он, – я не надеюсь, что со мной согласятся. Я жду возражений. И все же готов поклясться здесь и сейчас, что кровавые отпечатки больших пальцев в каюте миссис Зия-Бей не были поддельными.

– Согласен, сынок.

– Но вы только что утверждали прямо противоположное!

– Не совсем так, сынок. Нет и еще раз нет. Я только сказал, что они липовые. Я не говорил, что они поддельные.

Коммандер Мэтьюз, Грисуолд и Макс уставились друг на друга.

– Вот как? – спросил капитан. – Но в чем разница?

– Ну… вообще-то… – пробормотал Г. М. и почесал лоб с таким видом, словно хотел в чем-то убедить собеседников. – Возможно, это вопрос терминологии, способный свести с ума любого при решении стоящей перед нами проблемы. Самый простой способ покончить с путаницей – не спорить о терминах. Не столь важно, какой из них правильный, а какой – нет. Чтобы вы всё поняли, стоит просто показать вам, как был проделан трюк. Вот, смотрите!

С мгновение он курил молча, и гримаса сардонического веселья искажала его лицо.

Затем он кивнул в сторону прикроватного столика.

– Карточки с отпечатками пальцев пассажиров, – продолжал он, – находятся в этом ящике. Достаньте, пожалуйста, карточку с отпечатками моих больших пальцев, правого и левого. Имейте в виду, это будут мои отпечатки пальцев!

– Но сэр…

– Сделайте, как он просит, мистер Грисуолд, – вмешался коммандер Мэтьюз.

Все еще качая головой, старший стюард открыл ящик стола, порылся в кучке карточек и выбрал одну с размашистой подписью Г. М.

– Хорошо! – сказал Г. М. – А теперь, сынок, вы готовы поклясться, что это мои отпечатки пальцев? Что это оттиски моих больших пальцев, снятые в вашем присутствии и в присутствии третьего помощника и подписанные мной? – Когда удивление на лице Грисуолда еще больше усилилось, Г. М. поднял руку. – Держитесь, сынок! Честное слово, пока здесь нет никакого подвоха. Я скажу вам: да, это мои настоящие, подлинные отпечатки, оттиснутые у вас на глазах. Устраивает такое?

– Если вы говорите…

– Угу. Все в порядке. Вы захватили с собой увеличительное стекло?

– Оно у меня здесь, в кармане.

– Очень хорошо. Я собираюсь попросить вас снять мои отпечатки еще раз. У вас есть еще такие же карточки?

– Боюсь, что нет.

– Ну, это не имеет значения, – рассудил Г. М. – Мы можем просто взять лист белой бумаги. Нет-нет, чтоб я сгорел, все в порядке. Это обычный лист бумаги. Он никоим образом не подготовлен. Гм… возьмем один из ваших собственных, если хотите.

Снова коммандер, Грисуолд и Макс обменялись взглядами. Сунув трубку в пепельницу на столе, Г. М. положил на колени чертежную доску и придвинул лист бумаги к ее центру.

– Ваш чернильный валик здесь, сынок?

– Он готов, сэр.

– Тогда давайте продолжим… Вот так… Боже, как пачкается! Дайте мне вон тот носовой платок… Итак. Пододвиньте лист бумаги поближе ко мне… Хорошо. Теперь я собираюсь оставить на нем свои отпечатки. Большой палец правой руки. Большой палец левой руки. Готово! Теперь возьмите лист. Достаньте лупу. Сравните отпечатки на этой бумаге с отпечатками на той карточке.

Все затаили дыхание.

Грисуолд, с лица которого не сходила подозрительная мина, взял чертежную доску с колен Г. М. и сел у изножья койки. Он положил карточку и лист бумаги рядом. Яркий потолочный светильник, несмотря на плавающий в воздухе табачный дым, неплохо освещал чертежную доску. Достав из кармана большую лупу, старший стюард принялся изучать отпечатки.

Лупа двигалась из стороны в сторону. Кропотливое сличение папиллярных линий, казалось, тянулось бесконечно долго. Наконец Грисуолд остановился, посмотрел на Г. М. и открыл было рот, но передумал. Потом старший стюард попросил у Г. М. карандаш и стал делать пометки вроде корректорских значков, сравнивая дуги, петельки, завитушки и другие элементы одного набора отпечатков с дугами, петельками и завитушками другого. На лбу склонившегося над доской Грисуолда заблестел пот. Одна капля упала на бумагу.

Коммандер Мэтьюз стал проявлять признаки нетерпения.

– Ну? – спросил капитан. – Что насчет отпечатков? Они одинаковые, не так ли?

– Нет, сэр, не одинаковые.

– Они не… – Коммандер Мэтьюз запнулся. Его сигара потухла, и он бросил ее в пепельницу. Потом вскочил. – Что вы сказали?!

– Готов поклясться, – ответил Грисуолд, – что эти два набора отпечатков не принадлежат одному и тому же человеку.

Снова никто не произнес ни слова. Старший стюард, ища, чем бы вытереть лоб, поднял испачканный чернилами носовой платок, который бросил Мерривейл. Чернила попали в глаз старшему стюарду, но он не обратил на это внимания. Все смотрели на Г. М.

– Вы уверены в этом, сынок? – спросил тот.

– Да.

– И готовы в этом поклясться?

– Несомненно.

– И все же, знаете ли, – заметил Г. М., беря свою трубку и постукивая ею о край пепельницы, – я оттиснул оба набора отпечатков своими собственными большими пальцами.

Глава девятнадцатая

Впервые за несколько минут Макс не обратил внимания на сигнал противотуманной сирены. Теперь в ее звучании чудилось что-то насмешливое, хотя она по-прежнему, казалось, сотрясала всю каюту.

– Я полагаю, мы здесь не все сумасшедшие? – осведомился коммандер Мэтьюз, сдвигая фуражку на затылок.

– Нет, – ответил Г. М. уже более серьезно. Его лицо сморщилось. – Пора перестать вас дурачить. Но не посыпайте голову пеплом. Смотрите гордо. Когда-то давным-давно тот же самый эффект почти одурачил сотрудников полицейской лаборатории в Лионе, так что не стоит мучиться стыдом из-за того, что вы попались на ту же удочку. Они пали жертвой несчастливого стечения обстоятельств, мы – злого умысла!

Позвольте мне показать вам, как это работает.

Представьте, что собираетесь снять отпечаток моего большого пальца. Вы снимаете его с поверхности, покрытой краской. Поверхность любого человеческого пальца, например этого, состоит из серии крошечных кожных выступов, образующих дуги, петли, завитки и прочее с углублениями между ними. Вы следите за моей мыслью? Когда вы смотрите на фотографию отпечатка пальца, черные линии представляют собой закрашенные чернилами выступы, а белые линии – впадины между ними. Понятно?

– Ну и?.. – проявил нетерпение коммандер Мэтьюз.

Г. М. снова раскурил трубку.

– Теперь предположим, – продолжил он, – что ваш чернильный валик, подушечка для чернил – что бы вы ни использовали – находятся в ненадлежащем состоянии. Предположим, чернил слишком много. Или человек, у которого берут отпечатки, от излишнего усердия проводит пальцем по правильно подготовленной поверхности валика и набирает с него слишком много чернил. Как я минуту назад. И получается, что его палец чересчур перепачкан. Переувлажнен. Отпечаток может получиться размытым. Что делает злоумышленник? Нечто в высшей мере естественное. Он берет носовой платок и вытирает пальцы. Как сделал я. Все в порядке. Он просто промокнул избыток чернил, вот и все. Не стер их вовсе. Чернила остались. Отпечаток все равно будет хорошим и четким. Но что происходит потом?

Сэр Генри сделал паузу и обвел взглядом присутствующих.

Макс Мэтьюз, мысленно застонав, уловил подсказку. Вся картина медленно начала обретать правильные очертания.

– Разве вы не видите? – настаивал Г. М. – Он растер чернила по поверхности микроскопических линий на большом пальце. Они все еще на его большом пальце. Но он удалил их с выступов, переместив во впадины. Так или иначе, отпечаток пальца получен, и теперь впадины выглядят как черные линии, а выступы – как белые. Все изменилось с точностью до наоборот. Как в случае с позитивом и негативом фотопластинки.

В итоге отпечаток сильно отличается от сделанного без фокусов, с использованием надлежащим образом подготовленной поверхности для нанесения чернил. В частности, «карманы» завитков и маленькие сердцевины в их центре будут различаться настолько разительно, что непрофессионал поклянется с чистой совестью: перед ним разные отпечатки. Впрочем, как и эксперт. Много лет назад во Франции случайно произошла такая же путаница, и одна женщина едва не потеряла на этом кучу денег, потому что криминалисты не посчитали возможным по отпечаткам пальцев удостоверить ее личность[36]. Вот уже много лет я жду, чтобы какой-нибудь умный мерзавец прибег к такой уловке, совершив преднамеренное преступление, и – о чудо! – это наконец произошло.

Теперь следите за ходом моих рассуждений.

Убийца перерéзал горло миссис Зия-Бей с осознанным намерением оставить фальшивые отпечатки пальцев на месте преступления.

Он взял с собой бутылочку чернил, намереваясь пролить их как бы случайно или в ходе борьбы и оставить отпечатки после того, как тщательно вытрет большие пальцы. Но в конечном счете он передумал и использовал кровь, которая для этой цели подходит даже лучше чернил. Итак, чернила не понадобились, и появился кровавый отпечаток большого пальца, который так успешно отвел нам глаза. Вот откуда взялись эти «пальчики» призрака, недалекие вы мои. Только и всего.

Присутствовавшие слушали его с разной степенью волнения. Старший стюард снова вытер лоб испачканным носовым платком. Капитан сидел как пораженный громом. Однако вскоре, тоже вспотев, снял фуражку и начал быстро ею обмахиваться.

– Вот так просто, да? – решительно спросил коммандер Мэтьюз.

– Вот так просто.

– Все очень просто, – задумчиво произнес коммандер Мэтьюз, – когда знаешь секрет.

– О времена! – взвыл Г. М., потрясая трубкой в воздухе. – О нравы! Черт вас побери! Конечно просто. После того, как я вам все разжевал. Всякий раз я это слышу. Впрочем, бог с вами… У кого-нибудь есть какие-то комментарии?

В его голосе появились новые нотки. Макс чувствовал, что он пристально наблюдает за собравшимися. О чем-то просит. С мягкой настойчивостью подталкивает их воображение, призывая сделать еще один шаг вперед.

Макс, чьи глаза были прикованы к портативному радиоприемнику, обнаружил, что его беспокоит кое-что еще. Хотя индикаторная лампочка за передней панелью горела, показывая, что приемник включен, из него не доносилось ни звука: даже атмосферных помех, которые вы обычно слышите в море. Но он не придал этому значения. Теперь он едва ли различал даже сигнал противотуманной сирены. Макс набрался смелости и проговорил:

– Г. М., ничего не сходится.

– То есть? – тихо спросил Г. М. – В чем дело?

– Эта история с отпечатками пальцев. Вы говорите, что убийца намеренно оставил поддельные отпечатки, когда убивал миссис Зия-Бей?

– Да.

– Он что, сумасшедший?

– Нет. Отнюдь нет. А в чем дело?

Если бы ногти у него были длиннее, Макс принялся бы их грызть.

– Ну, это трудно объяснить. Дело вроде как вот в чем. Если бы убийство произошло на берегу или где-нибудь еще – только не на борту корабля, – это, нельзя не признать, был бы гениальный ход. Убейте свою жертву. Подсуньте полиции фальшивые отпечатки пальцев. Затем наблюдайте, как ищейки гонятся за кем-то несуществующим. Возможности в этом случае безграничны, ведь вокруг миллионы потенциальных преступников. Полиция просто обязана сдаться, с таким-то количеством вариантов. Но на борту корабля… – Он заколебался и повернулся к Грисуолду. – Скажите мне вот что… Должен ли каждый старший стюард хорошо разбираться в отпечатках пальцев?

– Да, должен. – Грисуолд нахмурился. – И большинство из нас разбирается. А почему вы спросили?

Макс нахмурился в ответ:

– Хорошо. Убийца, конечно, знал, что у всех находящихся на борту снимут отпечатки пальцев и сравнят с обнаруженными на месте преступления. И его собственные отпечатки, снятые надлежащим образом, не совпадут с отпечатками в каюте убитой. Я правильно обрисовал его замысел?

– Верно, – согласился Г. М.

– Так в этом же все дело! Да, его образцы с оставленными в каюте не совпадут. Но и ничьи другие тоже! Совершив свое «призрачное» убийство, он наступил на грабли – привлек внимание к очевидному факту: во всем деле есть нечто крайне подозрительное. В чем же здесь гениальная хитрость? Зачем вообще оставлять отпечатки? Ибо имейте в виду: стоит кому-то догадаться о его проделке и вывести обманщика на чистую воду, ему конец. Не рискует ли он слишком многим ради слишком малого? Если, конечно, не задался целью просто произвести впечатление на окружающих.

Коммандер Фрэнсис Мэтьюз поднял руки в воздух и фыркнул от нетерпения.

– Прекрати, – велел он.

– Но Фрэнк…

– Я сказал: прекрати! – повторил капитан и повернулся к Г. М. – Я как-то вечером говорил Максу, что ему единственному в нашей семье приходят в голову завиральные идеи. Сплошное воображение. Никакого здравомыслия. – Кровь бросилась в лицо говорящему. – Что я хочу прояснить, так это…

Он резко смолк, заметив, что Г. М. потирает руки со злорадным удовлетворением.

– Ну вот! – фыркнул Г. М., глядя на Макса. – Теперь вы начинаете шевелить мозгами. Имейте в виду, я по-прежнему утверждаю, что убийца поступил именно так – намеренно оставил на месте преступления искаженные отпечатки. Но почему он это сделал? Вот над чем мне пришлось поломать голову. Найдите причину – и вы сорвете завесу тайны с одного из самых ловких и изощренных преступлений, с которыми я когда-либо имел удовольствие сталкиваться. Думайте, ну же!

– Довольно! – произнес Макс так резко, что даже его брат вздрогнул.

– Ну?

– Бенуа… – начал Макс, в голове которого теснились яркие, но сбивающие с толку картины. – Как Бенуа вписывается в ваше понимание случившегося? После убийства миссис Зия-Бей Грисуолд и Крукшенк отправились снимать отпечатки пальцев у Бенуа. Тот сидел в своей каюте со штемпельной подушечкой, мокрой от избытка чернил и таким образом подготовленной для снятия его отпечатков. Однако ему не позволили ею воспользоваться. Похоже на то, что Бенуа хотел предоставить им набор поддельных отпечатков! Но зачем, во имя всего святого, ему это понадобилось?

Тишина.

– Но Бенуа мертв! – запротестовал старший стюард.

– О, конечно. Бенуа мертв, – согласился Г. М. – И все же, ребята, характер Бенуа, привычки Бенуа, все, что связано с Бенуа, является ключом к загадке. Разве вы этого не видите?

– Нет, – ответили все трое разом.

– Тогда позвольте мне проследить за имевшими место событиями, – пробормотал Г. М., уставив один сонный глаз в потолок и медленно попыхивая трубкой, зажатой в уголке рта. – В воскресенье вечером, как раз перед тем, как Бенуа был убит, – продолжил он, – Макс Мэтьюз дал мне полный и детальный отчет обо всем, что происходило. Вот тут-то я впервые по-настоящему заподозрил неладное. Хмф… Юный Мэтьюз рассказывал мне о таинственном персонаже в противогазе, который бродил по коридорам, заглядывая в каюты. Это был один из тех гражданских противогазов с насадкой, напоминающей свиное рыло, которые раздали всем нам. Я спрашивал себя, мог ли персонаж в маске быть тем или другим человеком, пока не вспомнил о французе. Потом я понял, что так не пойдет. Я сказал себе: «Но французский офицер не стал бы носить такую маску».

И, о боже, у меня что-то случилось с мозгами, когда я об этом подумал! Потому что я видел, да, видел своими глазами, как француз надевал точно такую же маску. Я наблюдал за этим издалека, со стороны, но впечатление осталось у меня в памяти. Разве вы не помните шлюпочное учение в субботу утром? Разве не помните, как Бенуа появился в точно такой же маске?

Макс действительно это помнил.

– Итак, вопрос в том, – произнес Г. М. со значением, – где был служебный противогаз Бенуа?

– Какой противогаз? – переспросил Макс, сбитый с толку.

Но коммандер Мэтьюз поспешил разъяснить.

– Его армейский противогаз, – произнес капитан.

– Точно, – отозвался Г. М. – Я не мог поверить своим глазам. Каждый военнослужащий имеет служебный противогаз, гораздо больший, более сложный и эффективный, чем у гражданских лиц. Его носят в брезентовом чехле, висящем на шее. Каждый состоящий на военной службе, когда он в форменной одежде, должен постоянно иметь при себе такой. И все же Бенуа разгуливал в обычном гражданском противогазе.

О, джентльмены! Это было так интересно, что мне захотелось взглянуть на его каюту. И когда я заглянул туда, служебного противогаза там не оказалось. Его нигде не было. Напротив, на стуле лежала маленькая гражданская модель, аккуратно положенная вместе со спасательным жилетом и одеялом.

И это было еще не все. Я открыл шкаф – помните? – и испытал сильнейшее потрясение. Там висела парадная форма, яркая, как медная каска пожарного. И знаки различия на этой форме были совершенно неправильными.

Макс, все еще ошеломленный, запротестовал.

– Подождите! – воскликнул он. – Что в них было не так? Три нашивки капитана французской армии… Я уверен, что Бенуа имел на них право.

– Хо-хо! – возразил Г. М. – Да, имел. Но они располагались не на том месте. У него нашивки были на погонах. Послушайте-ка, сынок. Французский офицер носит свои нашивки только в двух местах – на фуражке и на рукаве. И никогда на плечах. Посмотрите в военном справочнике. Я не присматривался к одежде Бенуа раньше, так как просто не обращал на нее внимания. Но, как оказалось, зря. Я даже, если вы помните, поднял рукав мундира и хорошенько рассмотрел его, потому что не мог поверить своим глазам.

В сочетании с вопросом о противогазе все выглядело более чем красноречиво. Бенуа был своего рода подделкой. Он не был французским офицером, он ничего не знал о французской армии и, вероятно, вообще мало что знал о какой-либо армии. Но, даже узрев своими глазами шесть весомых улик, я и тут им не поверил. А вот когда Крукшенк предположил, что Бенуа может быть сотрудником французской разведки…

Мерривейл сделал паузу.

Макс, краем уха прислушивавшийся к реву противотуманного гудка, вместо этого уловил нечто такое, что заставило его вскочить со стула. С ними заговорило портативное радио.

– Капитан! Сэр Генри! – тихо проговорил некто на фоне внезапного жужжания и резкого щелчка в конце обращения. Максу показалось, что он узнал голос третьего помощника. – Приготовьтесь! Думаю, тот, кем вы интересуетесь, уже поднимается.

Сэр Генри спокойно выдвинул ящик стола, достал револьвер и взвесил его на ладони.

Коммандер Мэтьюз поднялся на ноги и принял грозный вид. Ему пришлось откашляться.

– Что, черт возьми, это такое? – спросил он.

Лицо Г. М. приняло извиняющееся выражение.

– Это убийца, сынок, – объяснил он, указывая на небольшую стопку карточек с отпечатками пальцев. – Он должен стащить одну из них, или его повесят. Это так же точно, как то, что яблоки сотворил Господь. Он загнан в угол, и он в отчаянии. Мне пришло в голову, что он мог бы попробовать ею завладеть, пока все остальные на ужине или на мостике, а я, как предполагается, еще не в форме. Если хотите понаблюдать за происходящим, ступайте в ванную, все трое. Выключите там свет и приоткройте дверь на дюйм или около того, а также убедитесь, что она не раскроется. И не выходите, пока что-нибудь не случится.

Все повиновались.

Макс, обуреваемый маниакальным любопытством и вконец растерянный, боялся даже дышать. Больше всего он опасался, как бы его ботинки не заскрипели на кафельном полу ванной. Теснясь в замкнутом пространстве, братья Мэтьюз и старший стюард прижались к двери, выключив свет. Через узкую вертикальную щель они могли видеть часть каюты, включая изголовье койки Г. М.

У-у-у! – заревел противотуманный гудок.

Если не считать неровной тряски корпуса и очень мягкого стука двигателей, работающих на предельных оборотах, ход корабля, казалось, вообще не ощущался. Г. М., сунув револьвер под одеяло, откинулся почти во весь рост на подушки, сложил руки на животе и закрыл глаза.

Тишина.

Это продолжалось целые три минуты, не прерываясь ничем, если не считать мягкого плеска воды снаружи, гудка противотуманной сирены и сотни мнимых шумов, существовавших исключительно в воображении Макса. Клубы табачного дыма мешали различать, что происходит в каюте. Но было видно, как грудь Г. М. медленно поднимается и опускается, словно он спит.

Раздался тихий стук в дверь.

Старик не пошевелился.

Стук повторился, на этот раз громче. После еще одной паузы Макс услышал легкое повизгивание петель, а затем более продолжительный и медленный скрип, когда дверь в коридор распахнулась.

Она была закрыта так же мягко и незаметно. Макс мог видеть, как ноздри Г. М. раздуваются и опадают, как будто он дышит во сне. Это продолжалось еще тридцать секунд.

– Хватит, – внезапно произнес Г. М., открывая глаза. Его рука, скользнувшая под одеяло, молниеносно вынырнула оттуда с револьвером капитана. Палец лежал на спусковом крючке. – Лучше поднимите руки. Черт бы вас побрал, не будьте ослом!

Кем бы ни оказался вошедший, он был быстр, словно кобра. Деревянный стул с плюшевым сиденьем пролетел через всю каюту, брошенный прямо в голову Г. М. Находившиеся в ванной видели, как тот промелькнул в поле их зрения. Они даже разглядели, как в красном плюше появилось отверстие от пули, когда револьвер в руке у Г. М. выстрелил. Отброшенный в сторону, стул просвистел мимо плеча Г. М., ударился о портативный радиоприемник и с грохотом повалил его на пол. Когда коммандер Мэтьюз, Грисуолд и Макс ввалились в каюту, Г. М. выстрелил снова.

Дверь в коридор захлопнулась за удаляющимся беглецом.

Коммандер Мэтьюз распахнул ее как раз вовремя, чтобы все увидели, как ловушка захлопнулась.

Коридор с белыми стенами, длинный и узкий, тянулся вдоль всего корабля. В каждом конце имелось по двери, ведущей на внешнюю палубу. У одной из них стоял мужчина, согнувшийся пополам и прижимающий руку к плечу. Он посмотрел сначала налево, затем направо. В каждом из концов коридора занавеси затемнения на дверях зашевелились, и появились два коренастых матроса. Кулаки сжаты, плечи расправлены. Они не двигались и ничего не говорили.

Мужчина вскрикнул. Затем сделал шаг, повернулся, снова вскрикнул и остановился.

– Мы его поймали, – тихо прошептал Г. М.

Герой дня, выглядевший ошеломленным и довольно бледным, с трудом встал с постели в своей старомодной ночной рубашке, влез в тапочки и неуклюжей походкой прошел в ванную.

– Мне следовало стрелять в голову, – пробормотал он. – Но чтоб мне сгореть… в последнюю минуту я не смог себя заставить.

Макс не обратил внимания на его слова. Ему захотелось протереть глаза при виде человека, который раскачивался и сгибался все больше, прижав правую руку к левому плечу. Пальцы и рукав на глазах окрашивались в темно-красный цвет, еще более темный, чем верх армейской фуражки с золотым галуном. Стоящий был в форме цвета хаки, коричневые ботинки начищены до блеска. Смуглое лицо с маленькими темными усиками было видно в профиль, край свежевыбритого подбородка блестел в сиянии светильников.

– Г. М., – прошептал потрясенный Макс, – это капитан Бенуа!

– О нет, вовсе нет, – тихо возразил Г. М.

– Говорю вам! Спросите Фрэнка! Спросите кого угодно! Но вы сказали, что Бенуа нет в живых!

– Его действительно нет в живых, сынок, – мрачно ответил Г. М. – Вот какая история. Он никогда и не жил. Ваш друг Лэтроп все время повторял в шутку одну вещь, которая была сущей правдой: Бенуа – призрак. Его никогда не существовало. Другими словами, один человек на борту этого корабля играл две мужские роли, пока Бенуа не «погиб» в воскресенье, и… хватайте его, ребята!

Матросы приблизились к завизжавшему пленнику, ухватив его под руки. Г. М. подошел к жилистой фигуре. Он снял с задержанного фуражку с красно-золотым верхом, чтобы показать не темные и подстриженные, а длинные и светлые волосы под ней. Потом провел пальцами по лицу, покрытому химическим «загаром». Взявшись за темные усы, с трудом оторвал их от верхней губы, в то время как пленник продолжал визжать. Другие черты, другие контуры губ, глаз и скул появлялись, открывая новое лицо.

На них горьким и углубленным в себя взглядом смотрели лишенные очков глаза Джерома Кенуорти.

Глава двадцатая

На доске объявлений висела записка: «В одиннадцать часов утра состоится короткая поминальная служба. Высадка ожидается около двух часов дня. Просьба ко всем пассажирам получить талоны на высадку в офисе старшего стюарда».

– Послушайте, Г. М., – проговорил Макс Мэтьюз, – вы вообще собираетесь рассказать нам все об этом деле, до того как теплоход причалит? Если вы этого не сделаете, пассажиры, – он указал рукой на заинтересованную аудиторию, – разорвут вас на куски. Вы это понимаете?

– Хо-хо, – скромно высказался Г. М.

Наступало воскресное утро, ясное и холодное. Иллюминаторы были открыты. Г. М. сидел у камина в курительной комнате. Перед ним стоял пунш из виски, его любимый напиток. Вокруг устроились Макс, Валери, Хупер, Лэтроп, доктор Арчер, старший стюард и третий помощник.

Грисуолд решительно покачал головой.

– Я все еще не могу прийти в себя, – заявил он. – Юный Кенуорти! До сих пор не понимаю, в чем, черт возьми, заключалась его игра. Но чувствую, что со мной обошлись жестоко.

Валери свирепо распахнула глаза.

– Это вы чувствуете, что с вами обошлись жестоко? – воскликнула она со слезами на глазах. – Тогда что говорить обо мне? Я рассказала вам чистую правду о письмах, которые он написал миссис Зия-Бей! И мне никто не поверил. А я на самом деле видела, как он, одетый в форму Бенуа, покидал место убийства с письмами в руке! И мне опять никто не поверил. А я была ни в чем не виновна, хотя изо всех сил старалась обеспечить ему алиби! И вы все думали, что я законченная лгунья.

Хупер с сомнением поджал губы.

– Ах, но вы сами видите, этот парень ввел меня в заблуждение, – признался он. – Я ни минуты не сомневался, что их было двое воскресной темной ночью на палубе. На самом же деле он просто выстрелил в куклу, чучело, на которое напялил французскую форму, и выбросил его за борт. Как вам такое?

Настала пора мешаться Лэтропу.

– Самого большого дурака он сделал из меня, – заявил этот последний. – Потому что я практически раскрыл дело, сам того не подозревая. Ведь это я все время твердил, что Бенуа – призрак. Именно я обратил ваше внимание на то, что мы никогда не встречались с ним, даже мельком, иначе как за едой, да и тогда он сидел за столом в одиночестве. И мы видели его только при искусственном освещении. Я, кроме того, указывал – не так ли? – что француз отчего-то не считает нужным снимать фуражку в помещении.

Третий помощник, наморщив лоб, с этим не согласился.

– Нет, настоящая жертва обмана – это я. Всего два раза, сэр, – заявил Крукшенк, – должны были собраться все пассажиры до единого – при раздаче противогазов и во время учебной тревоги на шлюпочной палубе в субботу утром. Всего две оказии, позволявшие разоблачить надувательство. В первый раз я не придал особой важности отсутствию мисс Четфорд и Кенуорти, просто позже посетил их в каютах и отдал им противогазы. Естественно, я не заметил, что мнимый Бенуа исчез из салона сразу же после того, как получил свой. Но во время шлюпочных учений, когда я настоял, чтобы мистера Кенуорти вывели на палубу, страдает он морской болезнью или нет, француз тут же смотал удочки, и я не стал его останавливать. Причем он был в противогазе, ведь лишь в этот день ему пришлось выйти из помещения на дневной свет.

Старший стюард картинным жестом вскинул руку и зловеще сдвинул брови в стиле Джорджа Роби.

– Оставьте ваши споры! В конце концов, – заявил Грисуолд, – кто лучше меня знал этого парня? Признаю́, что видел его только в одном рейсе, несколько месяцев назад. И все же я думал, будто хорошо его изучил. Увы, это не помогло мне разглядеть его под личиной Бенуа. Хотя, скорее, в заблуждение был введен Крукшенк, разговаривавший с ним, когда мы снимали отпечатки пальцев, не выяснив, кто он такой. Знаете, почему я ни о чем не догадался?

– Ну и почему? – с вызовом бросил Крукшенк.

– Потому что он говорил по-французски, – ответил старший стюард. – Я только что до этого додумался. Ведь это был единственный способ не выдать себя в разговоре. Причем способ идеальный. Забавная вещь: когда вы слышите, как кто-то тараторит на чужом языке, все голоса звучат для вас одинаково. Все мысли вылетают из головы. Попробуйте как-нибудь проверить. А прикинувшись, будто не знает английского, он обеспечил себе двойные гарантии безопасности: это позволило ему ни с кем не разговаривать. Он…

– Эй! – взревел Г. М.

После его громового оклика все испуганно прикусили язык, а сэр Генри, поглощавший пунш, сердито оглядел присутствующих с видом оскорбленного достоинства.

– Так вы хотите услышать всю историю или нет? – спросил он брюзгливо.

– Простите, сэр, – поспешно извинился старший стюард. – Конечно хотим. Начните с того, на чем остановились в разговоре с капитаном, мистером Мэтьюзом и мной прошлой ночью. Вы сказали, что забеспокоились, когда заглянули в каюту лже-Бенуа и обнаружили отсутствие армейского противогаза и форму неуставного образца. Продолжайте с этого. Вы поняли, что Бенуа был фальшивкой. Но что заставило вас решить, что он призрак?

– В основном, – ответил Г. М., – кисточка для бритья.

Некоторое время он молчал, шмыгая носом, затем неприязненно покосился на фарфорового кота и продолжил:

– Но это случилось позже. В ночь на воскресенье, когда его якобы прикончили и я осматривал каюту «убиенного», мне пришла в голову интересная вещь. Даже если отбросить странности с формой и противогазом, остаются маленькие неувязки, о которых вы только что упомянули. И это меня чертовски беспокоило.

Итак, наш друг Крукшенк предположил, что покойный Бенуа мог быть сотрудником французской разведки. Этому сильно поспособствовало бормотание «француза» о некой предательнице. Но речь эта, очевидно, произносилась исключительно для отвода глаз. Сотрудников военной разведки, как правило, набирают из числа офицеров регулярной армии, действующих или отставных. Любой французский офицер, пусть даже и в отставке, не стал бы носить столь странную форму. Эта мысль повлекла за собой другую: а стал бы ее носить настоящий француз?

Вспомните: каждый гражданин Французской Республики должен в молодости пройти военную службу. Черт побери, возможно ли, чтобы, проведя девять месяцев в строю, француз позабыл, сколько раз ему пришлось отдавать честь? Вздумай он заказать капитанскую форму у портного, разве попросил бы прикрепить нашивки на плечо, а не на рукав? Вот тут-то меня словно жаром окатило, заставив почесать в затылке.

Все выглядело так, будто он вообще не француз. Крукшенк думает, что Бенуа понимает английскую речь, хотя этого не показывает. Отчего? Почему он не подает виду? Почему сторонится людей, избегает разговоров? Почему не снимает фуражку?

Имейте в виду, он не впервые занимается грязными делишками. Иначе с чего бы ему пришел в голову трюк с чернильной подушечкой, который он разыграл перед Крукшенком и Грисуолдом? Бенуа выглядел виноватым, когда они вошли, и разинул рот, как рыба, когда они вышли, словно все его планы пошли наперекосяк. А позже, когда я сидел, размышлял и прикидывал варианты на шлюпочной палубе, явилась Валери Четфорд и рассказала, что видела, как Бенуа покидал каюту миссис Зия-Бей сразу после убийства…

Я уже понял, что кто-то попытался уклониться от ответственности с помощью ложных, поддельных отпечатков пальцев, оставленных на месте преступления. Но кто? Бенуа? Если да, то почему он позже попытался снять отпечатки своих пальцев, используя переувлажненную чернилами штемпельную подушечку на глазах у старшего стюарда и третьего помощника? Как будто хотел сделать еще один набор поддельных отпечатков. Я спрашиваю вас: зачем это ему понадобилось? Сначала он подделывает свои отпечатки в каюте миссис Зия-Бей. Затем готовится сфальсифицировать их снова, но его останавливают и вместо этого снимают отпечатки должным образом…

– И что же натолкнуло вас на ответ?

– Я вспомнил о бритвенном приборе. Это ужасно грустно, однако я оказался непроходимо туп. Я держал в руках и бритву, и кисточку для бритья в каюте Бенуа вечером воскресенья, но был слишком занят другими идеями, чтобы заметить главное. Меня отчасти удивило, что у француза имелась опасная бритва, однако отсутствовали ремень или точильный камень, чтобы ее править.

Размышляя над этим, я поздно вечером в среду отправился к парикмахеру. Раньше я уже встречался с тамошним злодеем. На самом деле я был в парикмахерской совсем недавно, но лишь для того, чтобы прервать бритье! Бенуа был «убит» в вечер воскресенья. Так вот, пеняя мне за побег, оскорбленный парикмахер упомянул, что в тот раз, в воскресенье вечером, я был его первым клиентом. Он добавил еще что-то о взбитой пене на кисточке, и…

Бинго! Именно тут я с обжигающей ясностью вспомнил, что кисточка для бритья в каюте Бенуа была абсолютно сухой.

Последовала пауза.

Макс с живостью вспомнил, как Г. М. рассеянно перебирал пальцами ворсинки сухой кисти в каюте Бенуа, и снова отметил, что мысль рассказчика начинает обретать форму.

– Вот вы, парни, – прогрохотал Г. М., сурово указывая на слушающих. – Да, вы, у которых есть только одна кисточка для бритья, как у большинства из нас. Скажите, она когда-нибудь бывает совершенно сухой? Разве эта красавица не остается изо дня в день наполовину влажной? Кисточкой Бенуа, очевидно, не пользовались целую неделю. И бритвой тоже. При этом он не ходил к парикмахеру. И все же этот безупречный субъект, всегда гладко выбритый, за исключением усов, с полудня пятницы до вечера воскресенья не демонстрировал на лице ни единой щетинки.

Вот тут-то я и проснулся. Все детали начали складываться, причем, так сказать, на кончике кисточки для бритья.

Капитан Бенуа был на самом деле кем-то другим.

Вот почему он говорил только по-французски – чтобы речь не выдала его. Вот почему он всегда носил фуражку – ни один самый замечательный парик не выдержит пристального внимания и обнаружит свою ненатуральность. Вот почему он держался в стороне от всех и появлялся только при самом мягком искусственном освещении. Но сможет ли он долго обманывать окружающих? Нет! Ему требовалось ровно столько времени, сколько нужно, чтобы убить миссис Зия-Бей, оставить улики, изобличающие призрачного капитана Бенуа, быть припертым к стенке этими уликами в роли Бенуа, «сломаться» и симулировать «признание». Тогда Бенуа, якобы от безысходности, стреляет в себя и падает за борт. Персонаж создан, а теперь уничтожен. Дело закрыто. На следующий день настоящий убийца появляется в своей обычной ипостаси, навеки отведя от себя опасность.

Вы поняли, каким образом вина была возведена на призрака? Роль Бенуа он продумал очень тщательно, заготовив маскарадную одежду, поддельные семейные фотографии, поддельный паспорт, выработав фальшивый почерк и не забыв даже о наклейках на чемодане. Все было проделано чрезвычайно предусмотрительно и, чтоб мне сгореть, даже виртуозно, с некоторым артистизмом! Но вся схема пошла наперекосяк.

Как только мне стало понятно, какая ведется игра, не составляло труда вычислить, кем должен быть имитатор. Для этого требовались определенные качества. Вы спросите какие?

Во-первых, его следовало искать среди пассажиров. Ни один офицер или член экипажа, выполняющий официальные обязанности, не мог претендовать на роль убийцы.

Во-вторых, на роль имитатора годился только человек, который почти все время проводит в своей каюте и которого никогда не видели на палубе до «смерти» Бенуа.

В-третьих, роль предполагала хорошее знание французского языка.

В-четвертых, этого человека ни разу не видели в компании Бенуа или в то время, когда Бенуа находился в поле зрения.

И теперь, мои простодушные друзья, все сходится! Бинго! Есть лишь один возможный кандидат.

Г. М. прервал речь, чтобы допить остатки пунша. С глубоким злорадным удовлетворением он достал из кармана сигару, понюхал ее, просверлил кончик спичкой, прикурил и откинулся на спинку стула. Кроме того, он достал свернутый план «Эдвардика», который Макс заметил в его каюте в пятницу вечером.

Проделав все это, сэр Генри продолжил:

– Я рассмотрю перечисленные пункты в обратном порядке, если у вас нет возражений. Небольшие дополнительные вопросы выявят ряд «чудес», связанных с этим преступлением. При желании вы можете дополнять сказанное.

Идет? Итак, в присутствии капитана Бенуа вы видели, например в кают-компании, мистера Лэтропа. Одновременно с капитаном вы также лицезрели мистера Хупера, доктора Арчера и Макса Мэтьюза. Но видел ли кто-нибудь из вас – когда-либо или где-либо еще – при подобных обстоятельствах Джерома Кенуорти? Могу поспорить, что нет.

Что до свободного владения французским, то Кенуорти, как нам известно, получил самую лестную аттестацию во время пребывания на дипломатической службе, пока его не выгнали. Ага, я вижу, девушка кивнула! Что ж, отличное знание французского – едва ли не главное требование к дипломату, непременное условие пребывания на службе. Таким образом, и это требование соблюдено.

А как насчет того, что первые пару дней Кенуорти не покидал своей каюты? Вряд ли нужно об этом говорить. Это всем известно, не так ли? Но и это еще не все. Он, по собственному его признанию, приучил своего стюарда никогда, ни при каких обстоятельствах не входить в каюту без приглашения. Верно?

Грисуолд и Макс кивнули. Старший стюард застонал.

– Стюард, приставленный к его каюте, – продолжил Г. М., – похоже, был чертовски обеспокоен тем, что Кенуорти несколько дней не ел ни крошки. Но он ел! Вспомните, капитан Бенуа появлялся только во время трапез, да и то не всегда. Он съедал все, но, возвратившись в каюту, вызывал у себя приступ тошноты, натуральной и сильной, глотая нукс вомика[37] или что-то еще подобное. Его «морская болезнь» не была притворной. Это было блестящее алиби. Вы же не ожидаете, что человек, полумертвый от качки, отправится резать людям глотки? На самом деле его не укачивало. Неужели вы не понимаете, что худые, поджарые парни, которые целыми днями глушат спиртное, редко страдают морской болезнью?

– Но сэр… – начал старший стюард.

– Подождите! Во время своих кратких появлений на публике в роли Бенуа он запирал дверь каюты, каюты Кенуорти, и хранил ключ у себя. Еще одна деталь алиби. Никому не нравится докучать человеку, страдающему морской болезнью. Если бы кто-нибудь постучал в его отсутствие, он мог бы позже просто сказать, что не пожелал отозваться. И было еще кое-что.

Сэр Генри злобно ткнул пальцем в Макса:

– Вот вы помните номер каюты Кенуорти?

– Семидесятая.

– Верно. А номер каюты Бенуа?

– Семьдесят первая.

– Секунду! – нахмурился Лэтроп. – Как же тогда вышло, что они не жили бок о бок? Насколько я помню, каюта Бенуа располагалась по правому борту, а Кенуорти – по левому.

Сэр Генри развернул план «Эдвардика»:

– Конечно, сынок. В том-то и весь смысл. Этот теплоход построен по той же схеме, что и почти любой другой круизный лайнер, находящийся на плаву. То есть каюты с четными номерами находятся по левому борту, а с нечетными – по правому. Каюты с последовательными номерами располагаются не рядом, но друг против друга, разделенные промежуточными помещениями.

И что это за промежуточные помещения в нашем случае? Что вы обнаруживаете вот здесь? Какое помещение имеет с одной стороны выход к каюте Кенуорти, а с другой – к каюте Бенуа, то есть как раз напротив? Подумайте!

– Туалет, – ответил Макс.

– Правильно. В яблочко. Туалет. Так что при необходимости Кенуорти мог быстро проскочить в каюту Бенуа, а Бенуа – благополучно добраться в каюту Кенуорти, проследовав туда прямым и коротким путем, не показываясь больше нигде на судне. Кроме того, там преступник, в любой своей ипостаси, мог появиться, не вызывая подозрений. О, Кенуорти – хитрая бестия! Каждый его шаг, изощренный и не вызывающий подозрений, был продуман так же тщательно, как и кампания нашего берлинского «друга».

Он столкнулся только с двумя по-настоящему щекотливыми и трудными моментами, как я покажу вам, когда мы подведем итоги. Давным-давно у меня зародилось небеспочвенное подозрение, что Кенуорти решил расправиться с Эстель Зия-Бей еще в Нью-Йорке, задолго до этого рейса…

– Но почему, сэр Генри? – тихо проговорил доктор Арчер. – У меня есть особая причина этим интересоваться.

Усталая мина на лице Г. М. указывала, что ему вновь довелось столкнуться с тем, что он называл «чудовищной подлостью судьбы».

– Улики, оказавшиеся в нашем распоряжении, – произнес он, – позволяют вам самим об этом догадаться. В любом случае присутствующая здесь особа в состоянии открыть истинную причину.

Раздосадованная Валери чуть не расплакалась.

– О, к-как вы все мне надоели! – вырвалось у нее. – Я твердила вам об этом все плавание. И никто мне не поверил! Вы думали, что Джером – джентльмен, а я – ничтожество! Но я-то знала, о чем говорю. Эта женщина, миссис Зия-Бей, призналась двум или трем девушкам из «Тримальхиона», что располагает целой пачкой писем от Джерома – писем, в которых он признается в чем-то… В чем – я не знаю…

– Не будет ли нам позволено, – спросил Г. М., глядя на нее поверх очков, – поинтересоваться, кто вы такая на самом деле? И какую, черт возьми, игру вели все это время?

Валери собралась с духом.

– Хорошо, – выпалила она, – я скажу. Скажу всем вам! И почему? Потому что это чудовище украло мой п-паспорт и я даже не смогу сойти на берег в Англии. Но мне все равно, ибо я не думаю, что теперь хочу иметь что-то общее с семьей Кенуорти! – Она еще больше напряглась. – Меня зовут не Валери Четфорд, хотя я и жила всю свою жизнь в доме мистера Четфорда, сначала когда он был холост, а затем когда женился на Эллен Кенуорти. Я ходила в школу с Валери. Она умерла год назад. Но я не родственница. Мое настоящее имя… – тут она в третий раз собралась с духом, – Герта Фогель.

– Фогель! – воскликнул Мерривейл. Его глаза сузились, и он присвистнул. – Итак, вы, случайно, не родственница миссис Фогель, экономки Четфорда? Экономки, из-за которой разгорелся скандал, когда Четфорд женился на Эллен Кенуорти? Вы слышали об этом все. Старый лорд Эббсдейл, отец Джерома Кенуорти, был потрясен до глубины своей пуританской души и навсегда отрекся от сестры. Так вы имеете какое-нибудь отношение к этой миссис Фогель?

– Да, я ее дочь, – ответила Валери. – Теперь она мертва, так что не смейте говорить о ней дурно.

Сэр Генри снова тихо присвистнул.

– Валери тоже умерла, – продолжила девушка. – И мистер Четфорд, мой дорогой дядя Артур, стал напиваться до бесчувствия. Он представляет собой ужасное зрелище. А тетя Эллен превратилась в мегеру. Они оба просили меня сделать что-нибудь для них после всего, что сделали для меня. Они говорили, что брат тети Эллен, лорд Эббсдейл, богат, как Крез, в то время как у нас нет ничего. Тетя Эллен сказала, что брат отрекся от нее, что он недалекий старик, который никогда не примирится с ней. И она плакала. И… о, было много чего еще.

Она глубоко вздохнула:

– Тогда им пришла в голову замечательная идея. Они предложили мне выдать себя за Валери Четфорд. Почему бы нет? В конце концов, лорда могла расположить к себе племянница, которая нравилась ему ребенком. Особенно если бы я могла оказать какую-нибудь ценную услугу старику или его сыну…

Краска бросилась ей в лицо, и она переплела пальцы.

– Вы знаете, как отвратительно мне удалась эта роль. На самом деле я и не пробовала помочь Джерому Кенуорти. Просто пыталась создать у него и всех остальных впечатление, будто лезу из кожи вон, стараясь его выручить, чтобы он был мне благодарен. Вот почему, – резко повернулась она к Максу, – в ночь убийства миссис Зия-Бей я рассказала вам о письмах и самым бесцеремонным манером, прикидываясь наивной дурочкой, просила раздобыть конверт в офисе старшего стюарда. Я знала, что вы этого не сделаете. Знала, что сообщите обо всем капитану. Это увлекло бы меня в самую гущу событий, позволив в нужный момент «сломаться» и признать, что я пыталась помочь Джерому. Я не находила в этом ничего плохого! Я ведь знала, что он не совершал убийства… По крайней мере – разве вы не понимаете? – я так думала, поскольку видела француза… и я ожидала от Джерома благодарности.

Но все это время, – устало заключила она, – под личиной француза скрывался Джером. Что за мир…

Г. М. хохотнул, но тут же замаскировал смешок кашлем.

– Фогель, – задумчиво произнес он. – Фогель… Хорошая немецкая фамилия.

– Верно, – согласилась Валери. – Но это другое дело. М-мой отец родился в Германии, хотя потом натурализовался и стал таким же добрым гражданином Великобритании, как все остальные. И все-таки я не могу не испытывать некоторую симпатию к родине отца, правда? Так что, – ее взгляд снова остановился на Максе, – когда кое-кто подкрался ко мне с криком «Хайль Гитлер!», я знала, какие ужасные вещи у него на уме. Мне даже намекнули, будто я подавала сигнал подводной лодке в ночь ложной тревоги. Как можно было такое подумать?! Ведь я до смерти боюсь немецких субмарин и оказалась на шлюпочной палубе лишь потому, что не могла заснуть от страха перед ними. Я бы ни за что на свете не осмелилась подняться на борт этого лайнера, если бы тетя Эллен и дядя Артур не сказали, что я должна последовать за Джеромом и подружиться с ним.

– Ну и ну! – произнес Г. М.

– Но я такая ужасная неудачница. Вы ведь даже не поверили мне насчет писем, когда я говорила чистую правду?

Г. М. открыл глаза:

– Вы так считаете, моя девочка? Что ж, думаю, вы недооцениваете старика.

– Но вы же не поверили? – удивился Макс. – Я полагал…

– Послушайте-ка… – устало произнес Г. М. – Вы не забыли о показаниях независимых свидетелей? О том, что сказал нам ваш собственный брат? А стюардесса, которая обслуживала каюту миссис Зия-Бей? Она подтвердила тот факт, что в сумочке хранилась пачка писем.

– Клянусь Богом, она это сделала! – пробормотал старший стюард.

Тут снова вмешался доктор Арчер. Наморщив высокий лоб, он неопределенно махнул рукой в знак несогласия.

– Да, все так, – напористо произнес он. – Но меня больше интересует, почему мистер Кенуорти хотел убить эту леди. Компрометирующие письма. Э-э-э… Разве в наши дни это реальная угроза, а не что-то из викторианских времен?

– Конечно, – согласился Г. М. – Но лорд Эббсдейл, отец Кенуорти и единственный источник его дохода, как раз человек викторианской складки. И вы должны с этим согласиться, приняв в рассуждение то, что мы узнали о его характере.

Доктор проигнорировал эти слова.

– Ну, здесь, – улыбнулся он, – вам, вероятно, смогу помочь я. Практически каждый внес свой вклад в расследование. Кроме меня. Теперь моя очередь. Как вы уже слышали в среду на шлюпочной палубе, я провел вскрытие. И результат поразил меня. – Он остановился. – Я не стану утверждать, будто леди была отравлена или утоплена. Однако я обнаружил, что она была беременна.

Г. М. щелкнул пальцами.

– «Компрометирующие письма», – процитировал он Валери. – Ребенок был от Джерома Кенуорти, держу пари. И Эстель Зия-Бей направлялась прямиком к старине Эббсдейлу. О боже мой… – Он моргнул, глядя на Макса. – Ну конечно! Разве она не говорила вам, когда была подшофе, что собирается встретиться с кем-то в адм… Готов поспорить, речь шла об адмиралтействе. Разве не так? Разве она не уверяла, что у нее есть доказательства? Готов биться об заклад в третий раз, это уже мотив. Что, леди и джентльмены, практически закрывает настоящее дело.

Мы можем с уверенностью реконструировать ход событий. Когда миссис Зия-Бей решила пересечь океан и взвалить свои проблемы на плечи Эббсдейла, Кенуорти спокойно принял решение ее убить. Рискну предположить, что он обладает немалым обаянием. Предположу также, что он убедил ее сесть на это судно и сказал, что поедет с нею. А еще – что он умолял ее помалкивать об их нежной дружбе, пока он не решит, что делать.

Но тут Лэтроп перебил сэра Генри.

– Эй, не так быстро, притормозите! – воскликнул он. – А вдруг убитая перед смертью успела бы сказать кому-нибудь на борту, что она подруга Кенуорти?

– Хорошо, – отозвался Г. М., – давайте рассмотрим подобную возможность. Думаю, вы заметили, что Эстель Зия-Бей, при всей болтливости, была дамой чрезвычайно осмотрительной и не распространялась о своих похождениях. Даже когда была сильно пьяна. И обратите внимание: она до конца не верила Кенуорти, раз уж сделала вид, будто запечатывает письма в конверт и передает на хранение старшему стюарду, о чем, вероятно, не преминула сообщить сердечному другу, тогда как на самом деле носила их в сумочке. К сожалению, Кенуорти раскусил этот ее трюк.

Но предположим, она кому-то рассказала бы, что Кенуорти – ее любовник. Что из того? Вспомните: она должна была пасть от рук Пьера Бенуа, капитана французских тиральеров. Причем так, чтобы в этом не возникло никаких сомнений. Предполагалось, что, изобличенный при помощи кровавых отпечатков пальцев, капитан Бенуа сознается в содеянном, оставив покаянную записку, и покончит с собой. Конец делу. Какое отношение это могло иметь к сыну лорда Эббсдейла?

Кенуорти спланировал все с исключительной тщательностью. Офицерскую форму он, несомненно, сшил в Нью-Йорке и там же приобрел «реквизит», необходимый для роли Бенуа. Забронировал две тщательно подобранные каюты на разные имена. Чемодан капитана был отправлен на борт, но сам Бенуа так и не появился на борту. Это выяснилось позже. Кенуорти просто оставил билет и паспорт Бенуа на койке в семьдесят первой каюте, чтобы стюард мог их забрать. Как вы помните, стюард забирает билет после посадки. Его не обязательно сдавать у таможенного барьера.

Я не стану забивать вам голову подробностями его двойной жизни на борту – вы сами легко можете их представить после всего, что я уже рассказал. Долго он бы так не протянул, но в этом и не было необходимости. Только и требовалось, что в первую, полную тревог ночь плавания создать у обеспокоенных и рассеянных из-за тревоги людей смутное впечатление, будто вместе с ними плывет некий смуглый господин во французской офицерской форме. В ту ночь он также посеял семена беспокойства эффектным метанием ножа, призванным привлечь наше внимание и внедрить в умы идею о безумном женоненавистнике. Он едва не попал впросак из-за шлюпочных учений, но сумел ловко вывернуться.

На вторую ночь он был готов совершить убийство. Думаю, он намеревался покончить с миссис Зия-Бей ночью, а не вечером. Уверенный, что она развлекается в обществе Макса, преступник в образе Бенуа проскользнул в ее каюту и устроил обыск. Эстель Зия-Бей застала его врасплох, когда спустилась за шубкой, но не закричала, ибо с первого взгляда не признала в нем Кенуорти. Присутствие в ее каюте незнакомца, о целях которого можно только догадываться, не расстроило ее и даже не вызвало неудовольствия. Когда же она поняла, в чем дело, было слишком поздно. Убийца оглушил ее, а затем перерезал горло. Вероятно, бритвой.

У Кенуорти была с собой на всякий случай бутылочка чернил. Он еще не решил, воспользуется ими или предпочтет кровь. Этот флакон он сунул в сумочку, чтобы та оставалась пухлой после того, как он вынул письма, вытер большие пальцы и оставил – для нашего сведения – тщательно подделанные отпечатки. Затем он ушел.

Имейте в виду: убийцу нисколько не волновало то обстоятельство, что на одежде его осталось немного крови. Как и то, что его могли видеть приближающимся к месту преступления или покидающим его. Все это сработает на его замысел, когда вина Бенуа будет установлена.

Но теперь в реализации его плана наступала чреватая неожиданностями стадия. Когда будет обнаружено тело? Как скоро все переполошатся? В какой момент начнут снимать отпечатки пальцев? Он не думал, что это произойдет так скоро, той же ночью. И уж точно не в течение часа. Подобное предположение, на его взгляд, представлялось вполне разумным. Он вернулся в каюту Кенуорти, сбросил наряд Бенуа, проглотил еще одну дозу вонючей дряни, от которой его уже два дня по-настоящему тошнило, и, кряхтя, заполз в постель. Однако не успел он успокоиться, как…

Старший стюард закончил за сэра Генри.

– …Как вошел я, – мрачно произнес Грисуолд.

Мерривейл кивнул:

– Да, это был ваш первый, как вы сказали, визит в его каюту. Но что еще? Просто чтобы пуще запутать концы, Кенуорти наплел вам о субъекте в противогазе, который якобы бродит по лайнеру. Не успел он это договорить, как появился Макс Мэтьюз. Из того, что Макс рассказал старшему стюарду, Кенуорти сделал вывод: тело нашли и капитан требует решительных действий. Должно быть, молодчика прошиб холодный пот. Помните, – Г. М. воззрился на старшего стюарда и Макса, – с какой поспешностью он выгнал вас из каюты? А припадок, который с ним чуть не случился, когда старший стюард предложил послать за врачом? А настоятельное требование не беспокоить его больше той ночью, что бы ни случилось?

Теперь вернемся к реальным событиям.

Кенуорти снова превратился в Бенуа, запер дверь и проскользнул через туалет в семьдесят первую каюту. Здесь он уселся со своими резиновыми штампами, приготовив штемпельную подушечку.

Вот как он намеревался все провернуть. Кто-нибудь, возможно сам капитан, придет снимать отпечатки пальцев. Хорошо! Бенуа согласится и прижмет пальцы к собственной, переувлажненной чернилами штемпельной подушечке. Затем изобразит досаду, вытрет пальцы носовым платком и в присутствии свидетелей оттиснет на карточке те же поддельные отпечатки, которые оставил в тридцать седьмой каюте. Все это время он будет прикидываться смущенным и виноватым, как будто его поймали в ловушку.

На этот раз вмешался третий помощник.

– Извините меня, – вступил в разговор Крукшенк, – но для чего нужна была вся эта его болтовня о «той женщине», «предательнице»?

Лорд Генри фыркнул:

– Фальшивый мотив, сынок. Он попытался, и не без успеха, внушить вам мысль, что Эстель Зия-Бей была немецкой шпионкой, которую он покарал. Увы, это ему удалось. Видите ли, я совершенно уверен, что именно Кенуорти – автор анонимного послания, извещавшего капитана, что на борту находится шпионка.

Что ж, даже после того, как вы сняли отпечатки пальцев у мнимого Бенуа, тот не сомневался, что его план сработает. Вряд ли вы стали бы сличать папиллярные узоры, не выходя из его каюты. Он знал, что сначала дактилоскопируют всех пассажиров и лишь затем приступят к идентификации. А пока суд да дело, капитан Бенуа напишет – в ту же ночь – предсмертную записку и инсценирует свое самоубийство с помощью переодетого чучела. Как говорится, концы в воду! После того как старший стюард и третий помощник покинут каюту француза, его больше никто не увидит. Отпечатки Бенуа совпадут с кровавыми следами в каюте убитой. Обнаружат предсмертную записку. Наконец, никакие другие «пальчики» не совпадут с отпечатками Бенуа, потому что Кенуорти дактилоскопировали надлежащим образом. Красоту этого замысла, знаете ли, трудно не признать. И на все про все требовалось не более сорока восьми часов.

Лорд Генри помолчал и понюхал пустой бокал. Его сигара погасла, но он не стал ее раскуривать.

– Только, – кисло заметил он, – все пошло насмарку.

– Потому что, – подхватил старший стюард, – мы с Крукшенком не повелись на его болтовню и не позволили ему воспользоваться собственной чернильной подушечкой. Мы сняли с него отпечатки надлежащим образом. И он вляпался.

– Вляпался? – взревел Г. М. – Неудивительно, что на лице у него было такое странное выражение, когда вы уходили. Неописуемое. Весь его план пошел прахом. Был смят в лепешку, по-королевски, с хрустом. Разве вы не поняли, каким образом?

Опустим события следующей ночи, когда капитан Бенуа с каждой минутой становился все более опасным для своего творца и от него следовало избавиться, прежде чем его поймают. Кенуорти нарядил чучело – сооруженное, по его признанию, из одеяла и нескольких свернутых газет, – выстрелил, а потом выбросил «тело» за борт, прекрасно понимая, что его падение не укроется от дозорных. «Труп», конечно, размокнет в воде, но никто никогда об этом не узнает. Он все еще, понимаете ли, пытался спасти свой план. Капитан Бенуа действительно оставил предсмертную записку с признанием в убийстве, но ее сожгли. А мистер Хупер поклялся, что видел на палубе В двоих.

Мы также не будем вспоминать об ужасающем шоке, который, должно быть, испытал Кенуорти, когда после фокуса с чучелом, шатаясь, приплелся в салон в надежде глотнуть виски и успокоить желудок. Впервые за долгое время приняв свое обычное обличье, он столкнулся с девушкой, которая назвалась его кузиной Валери Четфорд. Мало того, эта самая кузина горела желанием спасти его от угрозы шантажа!

Праведный Боже…

Вы разве не понимаете, какой дамоклов меч теперь висел над ним из-за отпечатков пальцев?

Валери выглядела озадаченной.

– Нет, не понимаю, – ответила она. – В конце концов, ничьи отпечатки не совпали с обнаруженными на месте убийства.

Г. М. простер к ней руки, словно умоляя о чем-то:

– Послушайте, девочка моя. Ради всего святого, подумайте! В сейфе старшего стюарда лежали восемь маленьких белых карточек с отпечатками больших пальцев левой и правой рук всех пассажиров. Причем и отпечатки капитана Бенуа, и отпечатки Кенуорти были сняты должным образом. Следовательно, имелись две карточки с идентичными отпечатками пальцев.

– Вляпался, – повторил старший стюард. – И поделом.

– Да. Просто до сих пор никому не пришло в голову сравнить различные наборы отпечатков друг с другом. Если бы вы это сделали, то обнаружили бы, что Бенуа и Кенуорти – один и тот же человек. Но как только судно прибудет в порт и за дело возьмется полиция, такое совпадение заметят в первую очередь. Кенуорти должен был стащить карточку с отпечатками Бенуа. Он должен был это сделать, или ему пришел бы конец! Поэтому он поднял ложную тревогу, избрав предлогом торпедную атаку, напал на офис старшего стюарда и…

– И не прикоснулся к карточкам в сейфе, – вставил Лэтроп, подскакивая с места. – Почему? Если ему нужна была одна из этих карточек, почему он не полез в сейф?

– Если бы нам требовалась, – ухмыльнулся Г. М., – последняя, окончательная улика, указывающая на то, что убийцей был Джером Кенуорти, вот она.

Он не искал карточки в сейфе, поскольку не знал, что они там! Единственный из пассажиров! Вспомните утро среды. Все вы, кроме Кенуорти, были на шлюпочной палубе, когда старший стюард рассказал, что сделал с карточками пассажиров. Кенуорти появился позже. Он думал, что карточки лежат в картонных папках, оставленных на виду, – только руку протяни. Поэтому он порылся в папках и оставил сейф в покое. Он лишь наугад стащил несколько паспортов, желая скрыть кражу поддельного паспорта Бенуа. Но он не завладел карточкой, ради которой все затеял.

Тогда я и подумал: «Ты предпримешь еще одну попытку, мой мальчик». Поэтому я позволил распространиться слухам, будто тот удар по тыкве имел гораздо более серьезные последствия, чем это было на самом деле. И дал понять, что карточки у меня. Парень был в отчаянии и не придумал ничего лучшего, как снова загримироваться и надеть запасную форму Бенуа. За ним следили. Вот почему убийце понадобилось, чтобы сигнализация, включенная после сообщения о торпедной атаке, звенела по всему кораблю, когда он ворвался в офис старшего стюарда. Теперь он испробовал все уловки до последней. Он был в западне. Но ночь выдалась туманной. Если бы он надел запасную форму Бенуа, а кто-нибудь мельком увидел его, все бы решили, что у свидетеля нервы не в порядке. Бедняге, дескать, призраки мерещатся – в лучших морских традициях. У него был шанс. И, – закончил Г. М., чье лицо сделалось усталым, ожесточенным и бледным, – я в него выстрелил. Вот и все.

Последовала пауза.

Снаружи сияло яркое зимнее солнце. Его отблески на воде виднелись сквозь открытые иллюминаторы, и блики дрожали на потолке. Лайнер шел по Ла-Маншу. Со вчерашнего дня, когда показались меловые утесы Севен-Систерс[38], растянувшиеся вдоль английского побережья, стало понятно, что порт назначения – Лондон. Направляясь к докам Тилбери, «Эдвардик» медленно продвигался по тихим водам к дому.

– Есть только одна вещь, – пробормотал старший стюард, качая головой, – которую я все еще не понимаю. Морская болезнь Кенуорти… когда он путешествовал с нами раньше…

Мерривейл снова посмотрел на него поверх очков.

– Вы придаете большое значение деталям, не так ли? – поинтересовался он. – Если бы я снова пустился в предположения, то готов был бы поспорить, что в начале предыдущего плавания его «морская болезнь» была тяжелым похмельем. Мне говорили, что симптомы довольно схожи. Он очень ловко обыграл свою репутацию. Репутацию – а также знакомство с судном, расположением кают, техникой дактилоскопии. Все было тщательно учтено в его плане. Знаете, он довольно умный парень. Именно так о нем отзываются в дипломатических кругах.

– Умный? – эхом отозвался старший стюард. – Неоцененный гений!

– И все же, – откликнулась Валери, – он казался таким милым.

– Конечно, – согласился Г. М. – Многие убийцы таковы. Это не циничный парадокс, хотя он, кажется, пугает людей. За ним скрывается причинно-следственная связь. Женщины не опасаются их, воображая, будто они славные и безобидные, потому у подобных типов и возникают проблемы с дамами. И тогда приходится выпутываться. Вы наверняка слышали о таком раньше. И услышите еще не раз.

Бесшумно ступающий, безукоризненно вышколенный стюард из курительной подошел к ним.

– Эсминец проходит мимо, – доверительно сообщил он. – Не хотел бы кто-нибудь из вас выйти на палубу и посмотреть на него?

Все дружно бросились к дверям, оставив позади только Валери, Макса и свирепо смотрящего на них Г. М.

– Вот вам и вся благодарность, – буркнул Г. М. – Тьфу!

– Мы все вам благодарны, – произнесла Валери, заслоняя рукою глаза от яркого света. – Особенно я. Но… Что ж, более ужасных, полных притворства девяти дней еще не выпадало на мою долю. И мне придется вернуться назад на этом же судне. Мне не позволят сойти на берег в Англии без паспорта.

Г. М. сердито посмотрел на нее.

– Кто сказал, что вы не сможете? – потребовал он ответа. – Пусть я стар, но за день-два с этим разберусь. Только и всего… Черт побери! Если Лэтроп может прийти и попросить меня о такой услуге, раз уж Кенуорти украл и уничтожил его паспорт… Выбросил за борт, как и свой пистолет… Разве я могу отказать в ней вам? – Он посмотрел на Макса. – Вы хотите, чтобы она сошла на берег?

– Если ей этого не позволят, – ответил он и не покривил душой, – я тоже вернусь в Штаты на этом корабле.

– Я думала, вы подколодная змея, – вздохнула Валери. – А вы считали змеей меня. Может быть, мы оба до сих пор так думаем. Но если портовые власти не пустят меня на берег, а вы на него сойдете, я прыгну за борт и поплыву за вами. – И она протянула к нему руки.

Они тихо прошли в салон, услышав, что судовой оркестр настраивает инструменты. Отдавая дань традициям, на лайнере чтили день седьмой, воскресенье.

Коммандер Мэтьюз, неуклюже держа Библию, стоял у импровизированной кафедры в ожидании пассажиров. Он прочитал двадцать третий псалом, и прочитал его, как подумалось Максу, очень недурно для старины Фрэнка. Они не пели церковных гимнов и не читали общей молитвы. Но когда по сигналу коммандера оркестр заиграл «Боже, храни короля», они запели, и никогда привычные слова не звучали так сильно, никогда столько искренности не изливалось из сердец. Огромное серое судно двигалось по Ла-Маншу. Стрелка компаса указывала верный курс, пролегший среди смертей, штормов и опасностей необъятных морских просторов. «Эдвардик» возвращался домой.

Сноски

1

«Джорджик» – британский теплоход компании «Уайт стар лайн»; спущен на воду в 1931 г. в Белфасте. Наряду с «Британником» был одним из двух последних лайнеров, построенных для этой компании.

2

Тиральеры – колониальные солдаты французской армии.

3

Коммандер – воинское звание в военно-морских силах стран Британского Содружества и бывшей Британской империи. В России соответствует званию капитана 2-го ранга. В англоязычных странах часто неформально употребляется как эквивалент русского слова «командир» для обращения к людям, выполняющим обязанности командующего подразделением, а в ВМФ – для обращения к командиру судна.

4

Джин-физ – алкогольный коктейль на основе джина, лимонного сока, сахарного сиропа и газированной воды.

5

«Верхняя койка» – известный рассказ в жанре хоррор американского беллетриста Фрэнсиса Мэриона Кроуфорда (1854–1909), впервые опубликованный в 1886 г.

6

Лэтроп напевает одну из самых популярных в США песен XIX в. – «На берегах Уобаша, далеко отсюда» (1897). Слова и мелодия принадлежат Полу Дрессеру (1857–1906), воспевшему свое детство на берегах реки Уобаш (в штате Индиана). В 1913 г. песня стала официальным гимном штата.

7

См.: Гросс Ганс. Уголовное расследование. 3-е изд. Лондон: Свит и Максвелл, 1934. С. 192. – Авт.

8

В 1787 г. Уильям Блай (1754–1817) принял под командование корабль «Баунти»; моряки считали капитана чересчур строгим и боялись его гнева. В апреле 1789 г. Блая вместе с 18 верными ему членами экипажа посадили в небольшой баркас и бросили на произвол судьбы посреди Тихого океана.

9

Лорд-канцлер – высший сановник Великобритании, назначаемый монархом на пять лет; в настоящее время в основном выполняет функции министра юстиции.

10

«Воронье гнездо» – наблюдательный пост в виде открытой бочки, закрепленной над марсовой площадкой фок-мачты, где размещался наблюдатель.

11

Здесь стоит указать, что все три заключения коммандера Мэтьюза были истинны, как выяснилось позже. – Авт.

12

Ах да (фр.).

13

Месье, нам нужны отпечатки ваших больших пальцев (фр.).

14

Нет-нет, месье, это нужно сделать при помощи нашего валика (фр.).

15

Детектив Ник Картер впервые появляется в романе с продолжением «Ученик старого детектива, или Таинственное преступление на Медисон-сквер» Джона Р. Кориэла (1848–1924), который печатался в газете «Нью-Йорк уикли» начиная с 18 сентября 1886 г. Позднее эстафету у Кориэла принял Фредерик ван Ренсселер-Дей (1861–1922), из-под пера которого за пару десятилетий вышло более тысячи романов и повестей про легендарного сыщика, с 1890 по 1922 г., когда плодовитый автор свел счеты с жизнью.

16

Камердинер-швейцарец Франсуа Бенджамин Курвуазье (1816–1840) перерезал горло своему хозяину, лорду Уильяму Расселу, в Лондоне, за что был повешен. Американку Лиззи Эндрю Борден (1860–1927) судили по обвинению в убийстве топором отца и мачехи, совершенном в 1892 г. в городке Фолл-Ривер, штат Массачусетс, но оправдали. Англичанка Джулия Уоллес была убита в 1931 г. в Ливерпуле. Подозрение пало на ее мужа Уильяма, оправданного судом, и только в 1981 г. было доказано, что убийство совершил скончавшийся за год до того сотрудник страховой фирмы, где работал Уоллес, Ричард Пэрри.

17

Флит-стрит – улица в лондонском Сити, где ранее располагались редакции главных газет, а позднее – информационные агентства. И хотя многие из них переехали, за Флит-стрит прочно закрепилась репутация цитадели британской прессы.

18

Суини Тодд – вымышленный персонаж, впервые появившийся в серии рассказов Д. Шеннона, Т. П. Преста, Дж. М. Раймера «Жемчужная нить» (1846–1847). Суини Тодд перерезал жертве горло, после чего сбрасывал тело в подвал через люк в полу.

19

Уайтхолл – улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства.

20

Упомянутые расследования описаны в романе «Окно Иуды» (1938) и «Убийства в Белом Монастыре» (1934). – Авт.

21

Клуб «Диоген» – вымышленный закрытый клуб из рассказов Артура Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, метафора британских секретных служб.

22

Мадемуазель доктор (фр.). Сэр Генри намекает на героиню французского фильма 1937 г. о шпионах, британский ремейк которого, снятый в том же году, называется «По секретным приказам».

23

Цитата из «Оды к соловью» (1819) английского поэта Джона Китса (1795–1821). Перевод А. Грибанова.

24

Будьте здоровы! (лат. prosit – букв. «для пользы») – традиционный европейский тост.

25

Цитата из сонета Джона Китса «При расставании с друзьями ранним утром». Перевод С. Сухарева.

26

Джордж Роби (сэр Джордж Эдвард Уэйд; 1869–1954) – английский комик, певец и актер.

27

Потайной фонарь представлял собой внешний кожух цилиндрической формы, как правило окрашенный снаружи в черный цвет и увенчанный вентиляционным колпаком. Спереди на нем была установлена стеклянная увеличивающая линза с блендой, не дававшей лучу света рассеиваться в стороны.

28

Она (фр.).

29

Вексель (фр.).

30

Кулинар (фр.).

31

«Хорст Вессель» («Песня Хорста Весселя») – начиная с 1929 г. марш штурмовых отрядов (СА), позже (с 1930 по 1945 г.) официальный гимн нацистской партии. В Третьем рейхе (1933–1945) исполнялся на официальных мероприятиях, по существу являясь вторым государственным гимном, символизируя «единение страны и партии».

32

Мыс Гаттерас – мыс на одноименном острове у побережья Северной Каролины, крайняя юго-восточная точка Северной Америки.

33

«Татлер» («Сплетник») – британский журнал о моде и светской жизни, основанный в 1901 г.

34

Аппий (Аппий Клавдий Цек; ок. 340–273 до н. э.) – древнеримский государственный деятель и военачальник.

35

Форпик – крайний носовой отсек корпуса судна между форштевнем и первой переборкой. Обычно служит для размещения грузов или водяного балласта.

36

Родс Г. Т. Ф. Улики и преступление: наука уголовного расследования. Лондон: Джон Мюррей, 1933. С. 105–107. – Авт.

37

Нукс вомика – гомеопатический препарат из высушенных семян рвотного ореха (чилибухи), тропического листопадного дерева, богатого ядовитыми алкалоидами (стрихнином и бруцином).

38

Севен-Систерс (Семь Сестер) – группа меловых утесов, расположенных вдоль побережья Ла-Манша в Восточном Суссексе, между городами Сифорд и Истборн.

Content

Джон Карр
Убийство в Атлантике

Посвящение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Сноски