Саймон Рид

СКОТЛЕНД-ЯРД

Самые громкие убийства, которые расследовала полиция Лондона

Кровавые истории преступлений, раскрытие которых сформировало стандарты работы Скотленд-Ярда

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Евгений Яблоков

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Аксёнова, Оксана Дьяченко

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Иллюстрация на обложке: Getty Images, shutterstock.com

© Simon Read, 2024

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2025

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2025

* * *

Моей маме,

большой любительнице «славного убийства»

И моему папе,

который днем и ночью настороже

Правда должна выйти на свет: убийства долго скрывать нельзя!

У. Шекспир. Венецианский купец. Акт II, сцена 2{1}

Убийство багровой нитью проходит сквозь бесцветную пряжу жизни, и наш долг — распутать эту нить, отделить ее и обнажить дюйм за дюймом.

Шерлок Холмс в «Этюде в багровых тонах» сэра АРТУРА КОНАН ДОЙЛА{2}

Пролог. «Ярд»

Убийства на Рэтклиффской дороге. Новая полиция

Эта дорога, главная транспортная артерия, ведущая из Лондона на восток, была явно не для робких путешественников. Само ее название Ratcliffe происходило от утеса (cliff) из красного песчаника, нависавшего над Уоппингскими болотами, и звучало довольно зловеще{3}. Дома со съемными квартирами и обветшалые коттеджи — прибежища матросов и вообще тех, кто служил в портах и на кораблях, ходивших по Темзе, рядами громоздились вдоль тесных улочек и переулков. К началу XIX века за этими местами прочно закрепилась недобрая слава рассадника «необузданного порока и пьяного насилия, всего самого грязного, буйного и развратного»[1]{4}.

Кабаками и лавками была полна узкая улица, тянувшаяся от Тауэра мимо Уоппинга («обычного места казни, где вешали пиратов и прочих морских разбойников») до Шедуэлла. Река, по которой суда доставляли товары в Лондон и из Лондона (товарообмен шел как с другими странами, так и с северными областями Британии), служила главным источником торгового дохода. Один из современников даже назвал эту дорогу «настоящей Риджент-стрит{5} для лондонских моряков»[2].

Тимоти Марр, 24-летний торговец льняным товаром, был владельцем скромной лавки по адресу Рэтклифф-хайуэй, 29. Когда-то он ходил матросом на судах Ост-Индской компании, но в 1808 году оставил морскую жизнь ради более спокойного существования. В апреле 1811 года женился на девушке по имени Селия и вскоре открыл свой магазин, надеясь на грядущее коммерческое процветание. Эркер с рамой, выкрашенной в зеленый цвет, позволял прохожим увидеть полки, забитые товаром, а Марру — смотреть, как по Рэтклиффской дороге разъезжают конные повозки и телеги, перевозящие табак и пряности, сахар и ром, кофе и чай[3].

7 декабря 1811 года, в субботу, незадолго до полуночи Марр, неутомимо трудившийся за прилавком и проголодавшийся после долгого рабочего дня, попросил свою служанку Маргарет Джуэлл сбегать за устрицами, а заодно оплатить счет у булочника. Закутавшись в шаль, она выскользнула на холодную ночную улицу. Окна лавок, рядами выстроившихся вдоль мостовой, почти все были темны, лишь кое-где пробивался тусклый желтый свет ламп. Маргарет поспешила к дверям «Устричной лавки Тейлора» (налево, через несколько домов), но обнаружила, что она уже не работает. В этот поздний час закрылась и булочная. «Меня не было всего-то минут двадцать, — рассказывала потом Маргарет, — но когда я вернулась, то увидала, что хозяйская лавка заперта и свет нигде не горит»{6}[4].

Озадаченная служанка позвонила в дверь, но ответа не дождалась. Не могли же они успеть запереться на ночь и лечь спать за время ее совсем недолгого отсутствия? Когда она уходила, Марр еще не закончил раскладывать товары, готовясь к завтрашнему торговому дню, а Селия только-только спустилась в кухню (на цокольном этаже), чтобы покормить их трехмесячного сына. Маргарет все более настойчиво звонила в колокольчик. Из-за двери донесся тихий, но отчетливый звук шагов на лестнице. «А еще я услыхала, как где-то тихонько плачет ребенок, — говорила она впоследствии. — Тогда опять стала названивать и даже ногой в дверь постучала»[5].

Казалось, прошла целая вечность, когда около часа ночи Джордж Олни, местный ночной сторож, обходя свой участок, подошел к дому, куда звонила и стучалась Маргарет, и спросил, отчего весь этот переполох. Рассказ служанки он счел странным и сам принялся колотить в дверь, громко зовя Марра. Но передняя часть лавки оставалась темной и безмолвной. Шум на улице привлек внимание Джона Мюррея, ростовщика, жившего по соседству. Оценив положение, он перелез через невысокую стенку в садик позади дома Марров и увидел огонек, мерцавший в одном из верхних окон. Затем вошел в лавку через черный ход.

— Марр, — позвал он. — Марр, у тебя ставни не заперты.

Молчание.

Мюррей поднялся по лестнице и обнаружил на площадке зажженную свечу. Подняв свечу повыше, он различил в ее бледном свете, что «две двери комнаты, где обыкновенно спал мистер Марр, открыты настежь». Из чувства приличия Мюррей не стал заглядывать в это помещение. Он спустился вниз, чтобы посмотреть, как дела в самой лавке, и здесь попал в кровавый кошмар[6].

В шести футах от нижней ступеньки он обнаружил 14-летнего Джеймса Гоуэна — мальчика-рассыльного, служившего у Марров, «лежащим ничком… с вышибленными мозгами, часть коих даже покрывала потолок; кровь виднелась также на стене и на прилавке». В ужасе, спотыкаясь, Мюррей прошел к входной двери и тут увидел Селию — она тоже лежала лицом вниз, и вокруг нее растекалась лужа крови. Между тем возле лавки успела собраться целая толпа зевак, смекнувших, что дело неладно. Они придвинулись поближе, когда дверь распахнулась и в проеме показался Мюррей. Свеча освещала его побледневшее лицо[7].

— Входите же, ради всего святого, — вскричал он, — и посмотрите, какое здесь случилось жуткое убийство!

Толпа, теснясь, ринулась в лавку. Вошедшие переступили через «изувеченное кровоточащее тело» Селии, увидели мальчика-рассыльного, лежавшего у задней стены. Тимоти Марр «с весьма обильным головным кровотечением» лежал за прилавком. В поисках младенца, Тимоти-младшего, пришлось спуститься по лестнице в полуподвальную кухню. Ребенка обнаружили мертвым в колыбели. Кровь сочилась у него изо рта и из перерезанной шеи[8].

Увидев весь этот ужас, Маргарет зашлась в крике[9].

* * *

Коронерское следствие проходило днем во вторник, 10 декабря, в пабе «Веселый моряк», через улицу от дома, где произошло убийство. Хирург{7} Уильям Солтер, исследовав тела, дал официальные показания о результатах осмотра, подробно описав зверскую жестокость, выходившую далеко за рамки того, о чем поведали первые газетные сообщения:

У Тимоти Марра-младшего левая внешняя шейная артерия полностью рассечена; от левой стороны рта, поперек указанной артерии, проходит рана длиною не менее трех дюймов; на левой стороне лица видны несколько отметин, свидетельствующих об учиненном насилии. У Сесилии [sic] Марр, жены хозяина, трещина левой стороны черепа, височная кость совершенно уничтожена… У Тимоти Марра-старшего сломан нос. Затылочная кость также треснула; над правым глазом виден след мощного удара. Джеймс Гойн [врач пишет «Goin», а не «Gowen»], мальчик-помощник, получил несколько сильных ушибов лба и носа. Затылочные кости его ужасающим образом раздроблены, мозг частию просочился на внешнюю поверхность черепа, частию же рассеян вокруг[10].

Когда Маргарет Джуэлл попросили рассказать об этом страшном вечере, «она оказалась столь потрясена переживаниями, что упала в обморок и всяческие усилия привести ее в чувство долгое время не приносили чаемого результата. Дальнейшим расспросам она не подвергалась». Коронерское жюри, посетив место преступления, осмотрело тела и заслушало показания сторожа Джорджа Олни и соседа Джона Мюррея, после чего вынесло вердикт об «умышленном убийстве, совершенном неустановленными лицами»[11].

Это предварительное следствие не проливало света на вопросы «Кто?» и «Почему?», однако само преступление все-таки дало некоторые улики. Убийца (или убийцы) бросили в доме окровавленную деревянную киянку весом восемь фунтов{8}, какой пользуются корабельные плотники: инструмент, похожий на молоток, с бойком, у которого один конец закруглен (чтобы забивать заклепки на корабле), а другой заострен, «дабы сподручнее было загонять заклепку поглубже под деревянную поверхность». В одной из спален обнаружили также 20-дюймовое долото для работы по металлу, однако оно оказалось чистым[12].

«Громадная толпа» собралась на похороны семьи Марров, состоявшиеся в воскресенье, 15 декабря, в церкви Святого Георгия Восточного. Скорбящие выстроились от самых дверей лавки Марра, чтобы увидеть, как «убиенное семейство переселяется в мрачные смертные чертоги». По настоянию преподобного д-ра Фаррингдона собравшиеся в храме склонили головы, однако не все могли сдержать «порыв произнести несколько крепких выражений среди всеобщей молитвы о небесном мщении, желая, чтобы оно обрушилось на головы неведомых душегубов». Семью погребли в общей могиле: «м-ра Марра — в одном гробу, а мать и младенца — в другом, вместе»[13].

Местные жители еще не оправились от потрясения, вызванного этими убийствами, когда через пять дней, в пятницу, 20 декабря, газеты напечатали известие о новом страшном злодеянии. The London Chronicle едва ли не извиняется за то, что вынуждена обрушить эту трагедию на читателя:

С не меньшим ужасом и тревогою нам приходится сообщить, что еще три человека лишились жизни, пострадав от рук полночных убийц, всего в двух минутах пешей ходьбы от того самого места, где несколькими днями ранее погибла таким же образом семья несчастного м-ра Марра[14].

Та же картина: размозженные головы, глотки, перерезанные до кости. Это злодеяние свершилось в трактире «Королевский герб» по адресу Нью-Грэвел-лейн, 81. Жертвами стали 56-летний хозяин заведения Джон Уильямсон, его 60-летняя жена Элизабет и служанка пятидесяти с лишним лет по имени Бриджет Харрингтон, «которая собирала грязную посуду и прислуживала в баре». Уильямсоны, «лица весьма уважаемые во всей округе», заправляли в «Гербе» 15 лет, радушно принимая там как местных жителей, так и «всякого рода приезжих и иностранцев». Убийства произошли 19 декабря между одиннадцатью часами вечера и полуночью, уже после того, как трактир закрылся. Джон Тёрнер, жилец того же дома, адвокат по профессии, слышал, как трех жертв «бесчеловечно умерщвляли», — сам он при этом находился в относительной безопасности, поскольку его комната располагалась двумя этажами выше[15].

Тёрнер проживал в «Королевском гербе» восемь месяцев. Он считал Уильямсонов «миролюбивой четой» и вполне доброжелательными квартирными хозяевами. За несколько минут до одиннадцати он пожелал им спокойной ночи и прошел к себе наверх, пока супруги запирали двери.

— Я отправился спать и пролежал в кровати не более пяти минут, когда раздался весьма громкий стук во входную дверь, — вспоминал он, — и тотчас же услышал, как служанка вскричала: «Нас всех убивают!» или «Нас сейчас убьют!», два или три раза.

Затем послышались звук трех мощных ударов по чьему-то телу («не могу сказать, каким орудием») и отчаянный вопль Джона Уильямсона: «Я погиб!» Тёрнер все это время оставался в постели, не зажигая света, так что его комната была темной. Наконец все звуки прекратились. Ему потребовалось несколько минут, чтобы набраться храбрости и пойти посмотреть, что стряслось[16].

— Я выбрался из постели и стал прислушиваться у дверей, однако ничего не услышал, — рассказывал он. — Тогда я спустился на второй этаж, и снизу до меня донеслись три тяжелых вздоха. Потом услышал, как кто-то, ступая очень осторожно, пробирается через проходную комнату на первом этаже. К тому времени я, по-прежнему неодетый, успел спуститься до половины последней пары лестничных пролетов.

Сойдя с лестницы до конца, Тёрнер на цыпочках приблизился к двери, которая оказалась слегка приоткрыта. Он осторожно протиснулся между дверью и косяком, опасаясь, что петли могут заскрипеть, если он решится отворить створку пошире.

— При свете свечи, горевшей в комнате, я увидел человека почти шести футов ростом{9}, в обширном пальто грубой материи какого-то темного цвета, которое доходило ему до пят, — сообщил свидетель. — Он стоял ко мне спиной, по-видимому, склонившись над кем-то, словно обшаривая карманы жертвы.

Тёрнер услышал отчетливый звон монет и увидел, как незнакомец выпрямляется и прячет в карман свою неправедную добычу.

— Я не разглядел его лица. Больше я никого там не увидел. Мною овладел страх, и я прошел к себе наверх. Я старался двигаться как можно быстрее, но при этом как можно тише.

Вернувшись к себе, Тёрнер испытал приступ настоящей паники. Он решил не прятаться под кровать (слишком очевидное место), а связал вместе две простыни и один конец получившегося жгута обвязал вокруг столбика кровати. Быстро накинув ночной колпак, рубашку и жилет, Тёрнер спустился по простыням из окна спальни, выходившего на улицу. Как раз во время этого спуска мимо проходил по своему маршруту ночной сторож, которого, что вполне естественно, заинтересовало необычное зрелище. Услышав рассказ Тёрнера, служитель порядка «воздел свою трещотку» и поднял тревогу.

Несколько мужчин, в том числе сосед Джордж Фокс, вняли этому призыву и вломились в дом через парадную дверь и чердачное окно — после того, как их стук и крики остались без ответа. Передний зал трактира оставался темным, однако в проходной комнате, где находилась кухня, что-то слабо светилось. Это привлекло их внимание.

— На столе горел огонек, — рассказывал Фокс. — В его свете я увидел, что возле камина лежит ничком миссис Уильямсон, головой к дверям. Горло у нее было перерезано, из раны текла кровь.

Разрез проходил от уха до уха, рассекая трахею. Вся правая сторона головы, с начисто содранной кожей и проломленными костями, была буквально разбита на куски «большой кочергой или иным подобным инструментом». Похоже, убийца обшарил ее карманы. Бриджет Харрингтон, служанка, лежала между телом Элизабет и камином; вокруг нее растекалась кровь, лившаяся из четырехдюймовой раны на шее и из отверстия на правой стороне головы, примерно четырех дюймов в длину и двух дюймов в ширину.

— А где сам старик Уильямсон? — окликнул своих спутников Фокс, с трудом выдавливая слова.

— Да вот он, — отозвался снизу один из тех, кто залез в дом через подвальное окно. — Ему глотку перерезали.

«Перерезали» — это еще мягко сказано. Лезвие убийцы вскрыло шею Уильямсона от уха до уха, «пройдя через трахею, или дыхательное горло, и достигнув шейных позвонков». Правая нога оказалась сломана над лодыжкой: возможно, во время нападения он скатился с лестницы[17].

Убийца удрал через заднее окно — оставив на открытом ставне кровавый отпечаток руки, спрыгнул с высоты восемь футов «на обширную пустошь, принадлежащую Лондонской портовой компании». Ему оставался единственный путь: вверх по береговому склону, покрытому мокрой глиной. Он неминуемо должен был взобраться на скользкую вершину на четвереньках, сильно запачкавшись глиной, прежде чем ему удалось бы скрыться. Но, несмотря на отчаянные поиски, замызганного убийцу никак не удавалось найти[18].

* * *

Убийства на Рэтклиффской дороге — на тот момент «несомненно, самые примечательные за все столетие» — породили невиданную для Лондона панику, какой не случалось вплоть до эпохи Джека-потрошителя. Но, как отмечено в одном историческом исследовании, «на Потрошителя охотились в городе, где уже работали 14 000 сотрудников Столичной полиции… Между тем в 1811 году в Лондоне вообще не существовало эффективной полицейской организации»[19].

Тогда поддержанием правопорядка в британской столице занималась в основном не слишком пригодная для выполнения такой задачи и к тому же раздробленная система, состоявшая из констеблей и ночных сторожей (приписанных к церковным приходам, на которые был разбит город). Ночная стража патрулировала «тесные мощеные улицы Лондона и его промозглые переулки» с десяти вечера до восхода солнца. Сторожам, вооруженным фонарем и трещоткой, вменялось в обязанность реагировать на всякую подозрительную личность, какая им встретится во время обхода, однако было весьма вероятно, что эти блюстители порядка проведут все дежурство пьяными. Лондонский журнал The Englishman описывал типичную караульную будку как помещение, где можно застать «ночного констебля спящим, притом нередко в пьяном виде, посреди опустевших судков и стаканов, недавно полных джина с водою, украшающих собою стол и стулья, и все это являет собою картину безудержного разгула, ничуть не походя на место отправления сурового правосудия»[20].

В ист-эндском приходе Святого Георгия, где произошли описанные убийства, охрану несли «не более чем дюжина констеблей, работавших без жалованья» да «тридцать пять ночных сторожей, получавших по два шиллинга за ночь». Но этого было недостаточно. «Частые убийства, происходившие в восточной части столицы, не удается раскрыть даже посредством самых бдительных усилий… а посему они требуют особого внимания тех, кто непосредственно облечен властными полномочиями, — отмечал один ист-эндский чиновник по следам рэтклиффских злодеяний. — Недавние и нынешние убийства позорят страну и даже, можно сказать, служат упреком самой цивилизации. Когда труды полиции… можно счесть недостаточными для защиты человеческой личности от учинителей насилия, без всякой возможности предать преступников справедливому суду и наказанию, наш дом перестает быть нашей крепостью и собственная постель уже не служит нам безопасным прибежищем»[21].

Действовавшее в ту пору лондонское учреждение, наиболее походившее на полицейское управление, являлось детищем адвоката, романиста и драматурга Генри Филдинга, занявшего в 1748 году должность главного городского судьи. Он стал работать в доме по адресу Боу-стрит, 4, где восемью годами раньше сэр Томас де Вейль, судья, учредил магистратский суд{10}. Как сообщала The Illustrated London News, «по большей части это темные, грязные, зловонные комнатушки, какая-то помесь голого, неприбранного, запущенного школьного класса и неприглядной камеры для предварительного заключения должников; вы принуждены пробираться сюда по целой паутине коридоров с низкими потолками»[22]. И далее:

Стены засалены и запачканы трением о них нескончаемых компаний несчастных оборванных свидетелей и обвинителей, а также друзей арестантов. Они прозябают во всех здешних проходах и переходах, извивающихся и перекрещивающихся между залом суда и омерзительными камерами, напоминающими ящики[23].

Именно здесь, вынося судебные решения среди «толп обнищавших, ужасающего вида мужчин и женщин, явившихся по повестке, или с жалобою, или же со встревоженным запросом о судьбе пропавших друзей или убежавших куда-то детей», Филдинг (возможно, «первый из англичан, задумавшийся о причинах преступлений») искал средства для борьбы с преступностью. В 1753 году он создал службу охраны правопорядка, состоявшую из семи честных мужчин — их прозвали «ищейки с Боу-стрит»{11}. Им платили небольшое еженедельное жалованье. «Ищейки» не носили форму, а опознать их можно было по короткой дубинке с навершием в виде золотой короны. «Ищейки» действовали энергичнее обычных приходских констеблей или вечно пьяных ночных сторожей — они «вдохновенно стремились выявлять исполнителей преступлений, а не только препятствовать тем, кто может замышлять какое-то злодейство»[24].

Джон, младший сводный брат Генри Филдинга, вскоре стал работать у него на Боу-стрит в качестве помощника. Ослепнув в 19-летнем возрасте в результате несчастного случая, Джон тем не менее весьма успешно изучал юриспруденцию и заработал репутацию неутомимого социального реформатора. Братья полагали, что страх поимки — могучее средство сдерживания тех, кто замышляет незаконные действия. С помощью «ищеек» и осведомителей им удавалось быть в курсе преступной деятельности в городе. Эти сведения они публиковали в иллюстрированной Police Gazette, руководя из конторы на Боу-стрит своего рода разведывательной сетью, действовавшей в преступной среде. В сущности, братья Филдинги развивали давно уже известное ремесло «ловца воров» («охотника на воров») — профессию несколько более сомнительную, чем «борец с преступностью»[25].

Ловцы воров, эти предприимчивые наемники, хорошо знавшие преступный мир Лондона, во многом действовали как «охотники за головами», выслеживая разного рода воров, убийц и разбойников за денежное вознаграждение. Они орудовали «в мире теней», зачастую столкнувшись со своей же добычей и осуществляя посредническую функцию — обсуждая с жертвой и преступником размер выкупа за возврат украденного имущества. Неудивительно, что многие из этих личностей использовали особенности сложившейся системы ради собственной выгоды. Хитроумный Джонатан Уайлд сколотил небольшое состояние, скупая краденое у тех, на кого якобы охотился, и отдавая вещи законным владельцам за повышенное вознаграждение. Вскоре он стал сотрудничать с ворами, помогая им выбирать жертв, которым потом за немалую сумму «возвращал» украденное[26].

Какое-то время все шло как по маслу. Но потом двое молодчиков из числа подручных Уайлда, арестованных за другое преступление, выдали его в обмен на снисхождение правосудия и помогли отправить «Верховного ловца воров Англии и Ирландии» на эшафот; его повесили 25 мая 1725 года. Насквозь фальшивая деятельность Уайлда ярко и откровенно продемонстрировала двуличие, характерное для ловцов воров. Его историю обессмертил вышедший в 1743 году роман «Жизнь и смерть великого Джонатана Уайлда», который написал не кто иной, как Генри Филдинг[27].

Филдинг умер в 1754 году. На посту боу-стритского судьи его сменил сводный брат Джон, который якобы умел опознавать «более трех тысяч преступников лишь по звучанию голоса». Этот энтузиаст, получивший прозвище Слепой Клюв с Боу-стрит, развивая инициативы Генри, выступал за создание организованных полицейских сил. Для надзора за преступной деятельностью он учредил архивную систему, которая станет прообразом Отдела регистрации преступлений и преступников Скотленд-Ярда. В начале 1760-х Джону Филдингу удалось ненадолго убедить правительство обеспечить финансирование для десяти верховых, патрулировавших дороги, которые вели в Лондон, дабы справиться с засильем разбойников. Затея оказалась плодотворной, но всего через 18 месяцев пала жертвой «скупости казначейства». Конные патрули вновь появятся (уже на постоянной основе) лишь в 1783 году[28].

Между тем «ищейки с Боу-стрит» появлялись и при других магистратских судах, перенимавших систему Филдинга и набиравших собственных констеблей для обнаружения преступлений. К тому же в 1800 году была создана Речная полиция Темзы, которой предписывалось патрулировать водные пути столицы. Увы, ни одна из этих структур не помогла раскрыть убийства на Рэтклиффской дороге, поскольку разнородные полицейские силы относились друг к другу с немалым подозрением. Как отмечал один лондонский судья, «различные служители полиции держат получаемые сведения при себе, не желая делиться ими с другими, дабы при случае именно себе приписать заслугу обнаружения правонарушителей и воспользоваться соответствующими преимуществами»[29].

Лондону, этому сердцу Британской империи, отчаянно не хватало профессиональной полиции — факт, который рэтклиффские убийства мрачно и настоятельно подчеркнули. «Почти каждую неделю в той или иной газете появлялась откровенная статья о росте числа насильственных преступлений, о продажности полиции или о несведущих судьях, — отмечается в одном историческом исследовании. — Общее, пусть и смутное, ощущение неудовлетворенности положением, возможно, улеглось бы, как не раз в прошлом успокаивалось сходное возбуждение; требовался какой-то толчок, дабы придать ему веса, и ужасающие трагедии на Рэтклиффской дороге как раз и обеспечили его»[30].

Расследование убийств, шедшее в тогдашних условиях через пень-колоду, дало не слишком утешительные результаты после того, как два жильца, обитавшие при пабе «Грушевое дерево», донесли на жившего там же моряка по имени Джон Уильямс. Спустя три дня после кровавой трагедии в «Королевском гербе» Уильямса арестовали по косвенным уликам: киянка, найденная в доме Марра, по описанию походила на ту, которая пропала из «Грушевого дерева»; Уильямс недавно сбрил бороду; у него откуда ни возьмись появились деньги; когда-то он служил на том же двухмачтовом паруснике, что и Тимоти Марр; прачки, стиравшие его одежду, заявили, что «за эти две недели дважды» замечали кровь на его рубашке; наконец, в кармане жилета Уильямса констебли обнаружили «окровавленный нож особенной формы», который «мог стать причиною шейных ран» при убийствах в доме Марров[31].

Но Уильямс, «подвергнутый весьма длительному и суровому допросу», упорно настаивал на своей невиновности. До суда его поместили в тюрьму Колдбат-Филдс, где вскоре Уильямс повесился в камере — на «белом шейном платке», обвязанном вокруг планки, на которую обычно вешали одежду и белье. «По осмотре тела предположили, что он совершил сие деяние незадолго до того, как его труп обнаружили, — сообщала лондонская газета The Star. — Глаза и рот его были открыты, и состояние тела явно свидетельствовало о весьма тяжелых предсмертных борениях»[32].

Так Уильямс лишил публику возможности почувствовать, что преступника настигло справедливое и законное возмездие. Его тело провезли «на высокой телеге мимо домов Марра и Уильямсона, а затем в грудь ему воткнули кол, после чего он был сброшен в яму, нарочно вырытую для такой цели на Нью-роуд, в начале Кэннон-стрит-роуд»[33].

* * *

Убийства на Рэтклиффской дороге убедили «думающую часть публики в настоятельной необходимости полного пересмотра всей полицейской системы». Идею профессионального, централизованного департамента полиции рассматривали и прежде, но она неизменно угасала из-за опасений общества и политиков, что такого рода организация может ограничить гражданские свободы и оказаться военизированной по своей природе. Теперь подобные страхи начали отступать — впрочем, это было справедливо скорее для обычного населения, чем для членов парламента, «которые сохраняли зашоренный взгляд на социальный упадок вокруг»[34].

В марте 1822 года 34-летний министр внутренних дел Роберт Пиль, богатый сын текстильного магната, получивший образование в Итоне и Оксфорде, организовал в парламенте Особый комитет{12} для изучения возможности создания в Лондоне «системы полиции, наиболее совершенной в смысле соответствия натуре свободной страны». Пилю были не чужды полицейские вопросы. На своем предыдущем правительственном посту — главного секретаря по ирландским делам — он учредил Ирландскую полицию поддержания мира, «предшественницу Королевской ирландской полиции»[35].

Комитет, созданный Пилем, три месяца исследовал проблему, после чего выпустил итоговый доклад, где отмечалось, сколь «трудно примирить какую-либо эффективную полицейскую систему с идеальной свободой действий и неподверженности ненужному вмешательству, кои суть великие преимущества и блага нашего общества». Указывалось, что ограничение этих привилегий «станет слишком тяжкой жертвой ради усовершенствования полиции и иных учреждений, призванных выявлять преступления»[36].

Разочарованный, но не утративший решимости, Пиль еще несколько лет занимался реформой системы правосудия и упрощением слишком громоздкого уголовного кодекса страны. В апреле 1829 года он внес в парламент законопроект под названием «Об усовершенствовании полиции в столице и окрестностях»[37]. В нем говорилось:

Местные учреждения ночной стражи и ночной полиции сочтены неподходящими для предотвращения, обнаружения и расследования преступлений в силу частой профессиональной непригодности лиц, исполняющих эти обязанности, недостаточности их числа, ограниченной сферы их полномочий и малой степени их связи и сотрудничества друг с другом.

Отмечалось также:

Крайне необходимо ввести более эффективную полицейскую систему на смену существующим учреждениям ночной стражи и ночной полиции[38].

— Долг парламента, — объявил Пиль, представляя свой законопроект перед парламентариями, — обеспечить жителей столицы и ее окрестностей полной и всеобъемлющей защитой закона, а также принять быстрые и решительные меры для сдерживания роста преступности, которая ныне ширится с устрашающей стремительностью[39].

С таким мнением трудно было спорить. Народные волнения и преступность в Лондоне, подстегиваемые безработицей и экономической системой, едва ли благоприятствовавшей беднякам, стали вызывать у властей и общества серьезные опасения. На сей раз у законопроекта оказалось мало противников. 19 июня 1829 года он стал законом, согласно которому была официально учреждена Лондонская столичная полиция — первая в мире профессиональная и централизованная полицейская организация. Эта новая структура будет отвечать за территорию, названную Полицейским округом Лондона, — в радиусе 12 миль от центра столицы (им считается перекресток Чаринг-кросс). Округ делился на «17 районных управлений, обозначенных буквами от А до Т», в каждом из которых должны были работать 165 сотрудников. Два магистрата (судьи), которые вскоре станут именоваться комиссарами, будут осуществлять общее руководство этой полицией и подчиняться непосредственно министру внутренних дел[40].

Уже через несколько недель Пиль привлек к делу 46-летнего полковника Чарльза Роуэна, армейского ветерана, некогда служившего под началом Веллингтона при Ватерлоо и являвшегося специалистом по системе военных патрулей, а также Ричарда Мейна, 32-летнего ирландского адвоката, принесшего в руководство полицией богатый юридический опыт. Обоим предстояло на ходу обучаться искусству управления новосозданной полицейской организацией, поскольку ни тот, ни другой «не имел, в сущности, ни малейшего понятия, что и как ему следует делать»[41].

Вероятно, то же самое можно было сказать об их подчиненных, не отличавшихся хорошей подготовкой. «Новая полиция» (как ее называли в печати) первоначально состояла из восьми суперинтендантов, 20 инспекторов, 88 сержантов и 895 констеблей. Констебль зарабатывал три шиллинга в день. За первые шесть месяцев в новую службу набрали 3200 человек, но половину вскоре уволили за пьянство на посту или за то, что они вообще не вышли на работу. Пиль «создавал организационную структуру лондонской полиции, ориентируясь на военные традиции, в том числе касательно формы, обозначений чинов и званий, а также авторитарной системы подчинения и дисциплины»[42].

Основной задачей Новой полиции стало не просто выявление, а предотвращение преступлений. «Именно к этой великой цели, — отмечалось в первом уставе, составленном для новой службы, — должны быть направлены все стремления полиции. Таким путем безопасность личности и имущества, сохранение общественного спокойствия и другие задачи, присущие всякому полицейскому учреждению, будут достигаться гораздо действеннее, нежели посредством обнаружения и наказания правонарушителя — уже после того, как он успешно совершил свое преступление»[43].

Объявлялось, что карьерный путь сотрудника полиции «будет связан со снижением преступности», — по сути, это стало «предвестием нынешней системы расчета заработной платы на основе производительности труда работника». Констебли патрулировали улицы в форме, которая не позволяла усомниться, что перед вами служитель закона, однако оставляла желать лучшего в смысле комфорта для ее носителя. «Мне приходилось напяливать на себя мундир с коротенькими полами и высокую заячью шапку, покрытую кожей, весом 18 унций{13}, — вспоминал один из первых сотрудников новой службы, — пару высоких сапог-веллингтонов, толщиной не меньше одной шестнадцатой дюйма, и ремень примерно четырех дюймов шириной с огромной латунной пряжкой дюймов шести в поперечнике»[44].

* * *

Штаб-квартира Новой полиции разместилась в доме 4 по Уайтхолл-плейс; задней стороной дом был «обращен к улочке под названием Грейт-Скотленд-Ярд». Происхождение ее названия не вполне ясно; наиболее распространенной является версия, согласно которой, возможно, именно на этом месте некогда находилась резиденция шотландских королей, где они проживали во время ежегодного паломничества, когда им надлежало принести клятву верности своим старшим английским собратьям. Согласно другой версии, в Средние века эта земля принадлежала человеку по имени Адам Скотт{14}. Так или иначе, словосочетание «Скотленд-Ярд», какова бы ни была его этимология, вскоре стало обозначать и саму Лондонскую столичную полицию, и ее штаб-квартиру[45].

К сентябрю 1829 года, когда вербовка сотрудников еще шла полным ходом, шесть районных управлений Скотленд-Ярда уже были готовы к работе. Вечером 29 сентября, во вторник, первые констебли (в обиходе их называли «бобби» и «пилеры» — в честь Роберта [ «Бобби»] Пиля) заступили на дежурство, выйдя из «еще не доделанного здания полицейского управления в Скотленд-Ярде и из пяти старых караульных». Днем они успели предварительно осмотреть свои участки, теперь же прошагали «колонной по одному по кромке мостовой и „приступили к исполнению своих обязанностей“»[46].

«Насколько их численность, будучи рассредоточена согласно распорядку, окажется сопоставима с количеством их сонных и недисциплинированных предшественников, мы пока не можем судить, — размышляла одна газета. — Но если, что вполне вероятно, выяснится, что в этом отношении они оставляют желать лучшего, публика, мы полагаем, не замедлит осознать: зато они куда более пригодны к несению такой службы и куда более умело организованы как единый отряд»[47].

Новая структура не стала терять времени и вскоре недвусмысленно заявила о своем присутствии. «Могу засвидетельствовать: с тех пор как новая полиция приступила к службе, — писал 6 октября некий читатель The Times (газета опубликовала его письмо на следующий день), — на западных наших улицах воцарилось спокойствие… Следует надеяться, что полис-мены [пока еще через дефис] и впредь будут неуклонно очищать наши улицы от буянов и пьяниц и что, проделывая это, они поспособствуют улучшению нравов злодеев, устрашению юных неискушенных простаков и обеспечению безопасности мирных обитателей нашей великой столицы»[48].

Впрочем, не все были в восторге. Многие по-прежнему считали, что новая организация — скопище правительственных агентов, чья тайная цель — насаждение полицейского государства. Недоверие проявлялось в «словесных и физических нападках на полисменов». Ранним утром в воскресенье, 11 октября, «толпы пьяных и буйных представителей обоих полов по обыкновению собрались» в печально известном камденском квартале «Семь циферблатов». Когда на место прибыл небольшой контингент констеблей, толпа набросилась на сотрудников полиции с криками: «Вот они, чертовы полисмены!» и «Вот они, жандарморды!»[49].

Пьяный сброд бушевал все необузданнее, и «находившиеся на дежурстве обнаружили, что попали в опасное положение, ибо по численности намного уступали собравшимся». Вскоре «из близлежащих полицейских участков» прибыли подкрепления в количестве 50 сотрудников и рассеяли толпу, задержав около 30 человек. Не прошло и четверти часа, как квартал (по словам одного из очевидцев) «обрел столь же тихий, чинный и приличный вид, как площадь Сент-Джеймс»{15}[50].

Как писала The Times, этот случай стал «практическим примером бодрости и решимости, с которыми сие новое гражданское учреждение, по-видимому, с готовностию исполнило свою неприятную, но необходимую обязанность». О да, неприятную. 29 июня 1830 года полицейский констебль (Police Constable, P. C.) Джозеф Грантем попытался разнять двух пьяных, вступивших в драку между собой. Он стал первым сотрудником Скотленд-Ярда, погибшим при исполнении: в ходе потасовки его свалили на землю, после чего он получил удар ногой в висок. Накануне жена Грантема разродилась двойней. А через полтора месяца, 16 августа, вор нанес констеблю Джону Лонгу смертельное ножевое ранение в сердце (дело было возле Грейз-Инн-роуд)[51].

Что ни говори, сотрудники Скотленд-Ярда проходили суровую школу. Но они хорошо усваивали уроки, хотя те были нелегкими и кровавыми. В первое время казалось немыслимым, что созданная служба задаст новые стандарты полицейской работы, однако ей это удалось — на всем протяжении XIX века и вплоть до кануна Второй мировой. Новая структура внедряла применение передовых криминалистических методов — от исследования отпечатков пальцев до баллистики и сбора улик; она сделала первые попытки составления психологических портретов преступников (профайлинга); более того, она захватила воображение публики по обе стороны Атлантики благодаря настоящим подвигам сыскной работы, соперничавшим с деяниями героев лучших детективных романов. Короче говоря, имя новой полицейской службы со временем станет широко известным и самым узнаваемым. Но Скотленд-Ярд выстраивал свою репутацию постепенно — распутывая все новые и новые дела, одно другого мрачнее.

1. Осквернители праха

«Воскресители». Экскурсии по местам былых преступлений

Они трудились в неверном свете переносных фонарей, пробираясь от одной могилы к другой, разрывая и извлекая, оставляя после себя следы гнили и осквернения. Утром, когда служители открыли кладбищенские ворота, их глазам предстали среди перекошенных могильных камней «распахнутые гробы, чьи ныне покойные жильцы оставались открыты всем ужасам — отвратительным ужасам — разложения и гниения». А четыре вытащенных из земли гроба лежали «вовсе лишившись своего содержимого, если не считать одежды мертвецов». Такую ужасную работу проделали «черные» эксгуматоры ноябрьской ночью 1830 года на одном из кладбищ Кембриджшира[52].

Похищение тел — ограбление могил в поисках свежих трупов — стало в Британии XIX века весьма распространенным и прибыльным промыслом. Именно на этом мрачном фоне Мэри Шелли опубликовала свой роман «Франкенштейн, или Современный Прометей». Эта книга во многом являет собой безрадостное исследование проблем смерти и нравственности научных экспериментов — то и другое весьма занимало тогда общественное сознание. «Чтобы рассмотреть причины жизни, — пишет доктор Франкенштейн, — мы должны первым делом обратиться к смерти. Я освоил науку анатомии, однако этого оказалось недостаточно; мне надлежит еще пронаблюдать за распадом и разложением человеческого тела». Чтобы найти сырье, необходимое для его ужасных опытов, Франкенштейн (как он сам признается) вынужден «ворошить оскверненную сырость могилы»[53].

Как и в романе (впервые опубликованном в 1818 году), развитие медицинской науки и обострившееся желание разобраться в человеческой анатомии подпитывали вполне реальную и весьма зловещую преступную отрасль — расхищение гробниц. В 1823–1834 годах в Лондоне и окрестностях открылось 10 медицинских школ. В этот период Особый комитет по анатомии, созданный при парламенте, выпустил отчет, где отмечалось: «Полагаем, в медицинских школах Лондона обучаются около 800 студентов, из коих около 500 практикуют вскрытия». Для удовлетворения такого спроса ежегодно требовалось «450–500 трупов». Как выяснилось, покойники — товар ходовой[54].

Тела повешенных за убийство традиционно становились материалом для медицинских исследований, что стало следствием «Закона об убийствах» 1751 года, в котором такие трупы предписывалось «переправлять… в зал Хирургической компании… где хирургу надлежит вскрывать и анатомировать их». Однако в XIX веке, со снижением числа казней и повышением количества студентов-медиков, предложение уже не могло удовлетворять возросший спрос[55].

«Абсолютная необходимость запастись порядочным количеством [трупов] для использования студентами, дабы предотвратить их отток в конкурирующие школы, — отмечается в одном исследовании, — принуждала преподавателей покупать сей товар по немалой цене. Поэтому некоторые оборотистые господа сочли выгодным всецело посвятить себя добыче тел для данной цели»[56].

Это и были «воскресители», названные так потому, что «возвращали» мертвецов в наш мир — как бы воскрешали. Зачастую основным ремеслом этих людей было воровство; они представляли «наиболее отчаявшееся, всеми брошенное сословие среди местных жителей». Они сбивались в шайки, которые по ночам обшаривали кладбища в поисках недавно засыпанных могил и свежего товара. Одни извлекали гробы из земли целиком, другие подходили к делу с большей, так сказать, утонченностью. Такие умельцы докапывались до гроба, вскрывали его ломом, обвязывали труп веревкой (за шею или под мышками) и выволакивали из вечного пристанища. Одна газета возмущенно писала, что именно «в результате подобных ужасных преступлений столы в анатомических театрах широко изобилуют трупами». Ужасные не ужасные, но промысел оказался весьма прибыльным. Свежий труп часто удавалось сбыть за целых 16 гиней (по современным ценам это 2200–2800 фунтов){16}[57].

Для предотвращения подобных осквернений церковное и кладбищенское начальство стало нанимать ночных сторожей и возводить «высокие стены, засыпанные поверху толченым стеклом или же утыканные железными пиками». Нередко сами скорбящие родственники ночь за ночью несли караул у могил новопреставленных до тех пор, пока нельзя было с уверенностью сказать, что труп сгнил[58]. Некий джентльмен-изобретатель предложил оригинальную идею. Вот что писала 27 февраля 1830 года газета The Northampton Mercury:

Ради сохранности мертвецов. — Один сельский механик, стремясь уберечь тела покойников от жадных рук «воскресителей», говорит: «Я могу пристроить в гробу 6-фунтовую гранату, снабженную пружиной и ударным капсюлем, притом защитив ее от влаги и добившись, чтобы она оставалась действенной в течение трех месяцев; если в означенный период „воскреситель“ попытается извлечь либо труп, либо гроб, его ждет почти неминуемая и мгновенная гибель». Берегитесь, «воскресители»![59]

Некоторые не ограничивались расхищением могил. В 1828 году на протяжении 10 месяцев 16 жителей Эдинбурга погибли от рук печально знаменитых Уильяма Бёрка и Уильяма Хэйра. Удушение путем осторожного лишения воздуха (так называемый бёркинг) стало для них излюбленным методом убийства, поскольку не оставляло видимых следов насилия. Один местный анатом, не знавший, откуда поступил товар, приобрел трупы их жертв для своих лекций. В октябре парочку схватили, но Хэйр сумел опровергнуть доказательства, представленные государственным обвинением, и избежал эшафота. Бёрк же 28 января 1829 года закачался в петле. Четыре дня спустя Александр Монро, профессор анатомии из Эдинбургского университета, произвел публичное вскрытие тела самого Бёрка[60].

* * *

Звонок в прозекторской Королевского колледжа, недавно учрежденного в британской столице (в самом центре, на Стрэнде), прозвенел в субботу, 5 ноября 1831 года, в 11:45. Уильям Хилл, служивший в анатомическом театре подсобным рабочим, открыл дверь и впустил Джонатана Бишопа и Джеймса Мэя. Он знал обоих: ему доводилось покупать у них трупы. Мэй спросил у Хилла, не нужен ли тому материал для вскрытия.

— Да не особенно, — ответил Хилл, но тут же, не совладав с любопытством, поинтересовался: — А что у вас есть?

— Мужская туша, — сообщил Мэй, едва ворочая языком (он был изрядно пьян).

Речь шла о теле 14-летнего мальчика. Пришедшие готовы были расстаться с ним за 12 гиней.

Хилл заявил, что цена слишком высока, что школа сейчас не нуждается в трупах, но что он все же на всякий случай поговорит с анатомическим демонстратором. Он пригласил Мэя и Бишопа войти (на мокрых и мрачных улицах ноябрьского Лондона было не слишком уютно), после чего сходил за Ричардом Партриджем. Тот, как и Хилл, отказался платить запрошенную сумму и предложил девять гиней.

— Да разрази меня гром, если он стоит меньше десятки! — с этими словами Мэй сплюнул на пол и, шатаясь, вышел вон.

— Понимал бы чего, — отмахнулся его подельник Бишоп. — Напился как свинья. Сойдет и за девять монет.

Бишоп с Мэем исчезли среди серых улиц и вернулись между двумя и тремя часами дня. Они привели с собой двух коллег — Томаса Уильямса и Майкла Шилдса. Визитеры приволокли большую плетеную корзину. Хилл пригласил их внутрь. Бишоп и Мэй затащили корзину в смежную комнату и, открыв крышку, показали труп, завернутый в холстину. Пьяный Мэй, по-видимому, плохо соображал и «весьма неосторожно вытащил труп из мешка»[61].

Труп, заявили оба, был «очень недурной». Хилл заметил, что он выглядел «совсем свежим», и вслух подивился, отчего это покойник умер в столь нежном возрасте. В ответ Бишоп и Мэй лишь пожали плечами. «По виду тело не походило на лежавшее прежде в гробу, — отметил позже Хилл, опытный в таких делах. — Левая рука была вывернута к голове, пальцы на ней тесно сжаты». Порез на лбу мертвого мальчика возбудил у Хилла некоторые подозрения, но Бишоп настаивал, что лоб просто случайно поранили, когда тело выпало из обертки. Хилл не знал, что и думать. Он позвал Партриджа, чтобы тот посмотрел сам[62].

Партридж в сопровождении нескольких своих студентов вошел в помещение и осмотрел доставленный товар. «Глаза казались весьма свежими, губы — полнокровными, — вспоминал демонстратор. — Притом грудь выглядела так, словно с нее недавно стерли кровь». Партридж ненадолго вышел вместе с коллегами — якобы для того, чтобы принести деньги, необходимые для совершения сделки. Один из студентов не мог не заметить, что по своему виду тело «отвечало описанию мальчика, который недавно пропал, о чем сообщали афишки, развешанные на окрестных улицах»[63].

Вернувшись, Партридж объявил Бишопу и Мэю, что у него только 50-фунтовая банкнота и кое-какая мелочь, но, если они готовы подождать, он разменяет крупную купюру.

— Дайте мелочь, уж какая есть, — предложил Бишоп, — а я тогда в понедельник зайду за остальным.

Мэй же предложил Партриджу отдать им 50-фунтовый билет — мол, они сами где-нибудь разменяют.

— Вот уж нет, — ответил Партридж с улыбкой и снова вышел из комнаты. Через 15 минут он вернулся — в сопровождении инспектора и нескольких констеблей из районного управления F (отвечавшего за Ковент-Гарден), которые и задержали четырех продавцов трупов. Мэй, расхрабрившись от выпитого, несколько раз ударил одного из сотрудников полиции, прежде чем буяна сумели утихомирить. Констебли отволокли арестованных (и корзину с трупом) в Ковент-Гарденское управление, причем избитый Мэй передвигался на четвереньках, «его голова была покрыта холщовым рабочим халатом». Старший офицер управления, суперинтендант Джозеф Сэдлер Томас, велел поместить четырех арестантов в одну комнату[64].

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — спросил он у Мэя. — Вы обвиняетесь в присвоении этого материала неподобающим образом.

Мэй фыркнул:

— Я тут ни при чем. Матерьялец вон того джентльмена, — он ткнул пальцем в сторону Бишопа. — А я только за ним увязался, когда он пошел продавать.

Томас поинтересовался у Бишопа, чье это тело.

— Мое, — ответил Бишоп, — а ежели хотите знать, как я им разжился, сами кумекайте. Может, и сообразите.

Затем Томас спросил, чем Бишоп зарабатывает на жизнь.

— Трупы ворую, черт побери![65]

Оставив арестованных, суперинтендант прошел в одно из задних помещений участка, чтобы осмотреть принесенное тело. Два констебля вынули мертвого мальчика из корзины, осторожно извлекли из мешка и положили на стол. «Я сразу понял, что это тело человека, который умер недавно, — заметил Томас. — На мой взгляд, из челюстей были насильственным путем извлечены зубы»[66].

Больше труп ничего не смог ему поведать.

* * *

В тот же вечер арестантов под усиленным полицейским конвоем доставили в Магистратский суд на Боу-стрит. «Вид покойного и тот факт, что двое из арестованных — хорошо известные похитители тел, почти тотчас же породили слухи, будто несчастный мальчик подвергся бёркингу со стороны задержанных, — писала The Times. — Толпы, окружившие здание и пытавшиеся прорваться в него, чтобы услышать допрос, оказались куда многолюднее, чем мы могли бы припомнить по каким-либо предыдущим случаям»[67].

Одержимые болезненным любопытством заполнили зал суда под завязку. Томас, принеся присягу, сообщил, что предъявляет четырем задержанным обвинение в «убийстве мальчика примерно четырнадцати лет», чье имя назвать не может. Суперинтендант добавил: хотя он сейчас и не располагает доказательствами, представители Королевского колледжа могут засвидетельствовать, что арестованные пытались продать тело. Томас сообщил суду, что уже после ареста Бишоп заявил: он приобрел тело в колледже Гая{17}.

— Я направил запрос в больницу Гая, желая узнать, умирал ли у них недавно мальчик, отвечающий такому описанию, — объяснил Томас. — Получил справку, из которой явствовало, что с 28-го числа там скончалось три человека: одна женщина и двое мужчин в возрасте тридцати трех и тридцати семи лет. Поэтому утверждение Бишопа касательно того, где он приобрел тело, не может быть верным.

На вопрос, имеет ли он что-нибудь сказать в свою защиту, Бишоп промолчал. А Мэй, «одетый в крестьянскую блузу и казавшийся совершенно беспечным в ходе всего допроса», разыграл неведение.

— Это не мой покойник, — заявил он, — и ничего я про него не знаю.

Уильямс и Шилдс объявили о своей невиновности.

Судья постановил, чтобы арестованных оставили под стражей, и распорядился провести вскрытие трупа, «дабы прийти к твердому заключению касательно причины смерти».

«Затем арестантов препроводили в камеры, расположенные в задней части здания суда, — писал один репортер. — По пути некоторые из собравшихся в зале провожали их стонами неудовольствия и сердитым шипением»[68].

Доктор Джордж Бимен, местный хирург, в ту же ночь произвел беглый осмотр тела в полицейском участке. По оценке Бимена, мальчик был мертв не более 36 часов. «Лицо выглядит распухшим, — отмечал он, — язык раздут и высунут, глаза выкачены и налиты кровью». Кроме того, он заметил над левой бровью рану примерно дюйм длиной. Из разреза продолжала сочиться кровь, однако лобная кость, по-видимому, не треснула. «Все зубы извлечены, — сообщил он, — десны имеют ссадины и синяки; части [нижней] челюстной кости сломаны и вынуты вместе с зубами»[69].

На другое утро, в субботу 6 ноября, мимо тела ребенка прошествовала печальная процессия отчаявшихся людей. Томас уже получил восемь просьб разрешить осмотр покойника — от родителей пропавших мальчиков «возрастом 13–14 лет». «Родители не простили бы себе свое отсутствие на таковой процедуре, — писал он, — и все они явились в большом смятении чувств. Один из пропавших мальчиков был глухонемым»[70].

Впрочем, никто из этих опечаленных родителей не признал загадочного мальчика за своего сына. Одна итальянская пара заявила, что узнала его, но не знает его имени: уличный музыкант Джозеф Парагалли и его жена утверждали, будто на протяжении последних двух лет иногда мельком видели этого мальчика. Он тоже был итальянцем и часто бродил по улицам, повесив на шею клетку с двумя белыми мышами. В последний раз они заметили его, когда он шел по Оксфорд-стрит в четверть первого пополудни 1 ноября, во вторник[71].

Скудные сведения. Но хоть что-то.

Вечером Бимен вместе с Ричардом Партриджем и профессором анатомии Королевского колледжа Гербертом Майо произвел вскрытие. В области груди и передней части шеи тело «не выказывало ни малейших признаков учиненного над ним насилия». Однако при осмотре верхней части черепа Бимен обнаружил непосредственно под кожей кровь, указывающую на «примененное насилие или несчастный случай». Перевернув тело, он стал снимать кожу с нижней части головы и двинулся дальше; миновав плечи, увидел «три или четыре унции» свернувшейся крови «среди мышц в этой области». Позвоночник не имел трещин, однако, вынимая дужку одного из позвонков для осмотра спинного мозга, Бимен обнаружил «в позвоночном канале некоторое количество свернувшейся крови… давящей на спинной мозг»[72].

В сердце не осталось крови — признак внезапной смерти. Желудок содержал частично переваренную пищу, от которой сильно несло ромом. «В момент смерти процесс пищеварения продолжался, — отметил Бимен. — Полагаю, смерть наступила примерно через три часа после трапезы». Он вытер окровавленные руки о свой кожаный фартук. «Судя по моим наблюдениям тела, — заключил он впоследствии, — летальный исход наступил от удара в заднюю часть шеи»[73].

* * *

Утром во вторник, 8 ноября, суперинтендант Томас был вызван к дантисту Томасу Миллзу, практиковавшему по адресу Бридж-Хаус-плейс, 39. Миллз прочел о мертвом мальчике в газете, особенно обратив внимание на подробности о пропавших зубах. Врач достал небольшой матерчатый мешочек и опорожнил его над столом. Полицейский увидел перед собой россыпь зубов. Миллз заявил: 4 ноября, в пятницу, некий мужчина вошел к нему в приемную и предложил продать за одну гинею 12 человеческих зубов, «шесть на каждую челюсть». Миллз осмотрел принесенные зубы, заметил, что один слегка сколот, и осведомился, все ли они взяты из одного рта.

— Богом клянусь, — заверил пришедший, — все были в одной голове, совсем недавно.

Он объяснил, что зубы взяты из свежего непогребенного трупа мальчика 14–15 лет. Миллз предложил 12 шиллингов за весь набор{18}. Незнакомец согласился и, получив деньги, ушел[74].

— Когда я затем осмотрел их, — рассказывал Миллз, — то обнаружил, что к ним очень прочно пристала некоторая часть плоти десен: вероятно, их насильственным образом извлекали из головы. Мне стоило огромного труда отделить эту плоть от зубов[75].

Захватив зубы (вероятнее всего, принадлежавшие именно этому мертвому мальчику), Томас вернулся к себе в участок. Днем должно было начаться коронерское следствие — в пабе «Единорог» на Хенриэтта-стрит.

«Помещение, где происходило следствие, оказалось забито людьми так, что едва хватало воздуху», — отмечал один из очевидцев. Три дня, на протяжении которых приводились медицинские свидетельства, а Томас перечислял факты, так и не пролили свет на то, кто этот мальчик и каким образом его постигла такая участь. Четверо обвиняемых явно не спешили прояснить дело. Бишоп, отступив от своих первоначальных показаний, заявил, что не приобрел труп в больнице Гая, а выкрал его непосредственно из могилы.

— Не хотелось мне говорить, что я его из могилы вытащил, — пояснил он, — потому как местные сторожа мне доверяют, а они люди семейные, не хочу я их надувать[76].

Присяжных не тронуло это совестливое заявление. По отношению ко всем четырем обвиняемым они вынесли вердикт об «умышленном убийстве, совершенном одним или несколькими неустановленными лицами» (стандартная формулировка: неизвестно было, кто, собственно, убил мальчика) и призвали Скотленд-Ярд провести «тщательное расследование сего дела»[77].

* * *

Расследование продвигалось с удивительной скоростью — несмотря на то, что охватывало главным образом тот дом, где проживали Бишоп с Уильямсом (Нова-Скотиа-Гарденз, 3, в Бетнал-Грин{19}), и питейные заведения, которые они посещали. Один такой кабак именовался «Превратности войны», он находился по адресу Гилтспур-стрит, 4, напротив больницы Святого Варфоломея, и славился как место сборищ «воскресителей». Здесь расхитители могил сбывали товар — в задней комнате, «где в ожидании оценки хирургов [возможных покупателей] на скамьях вдоль стен выставлялись трупы, добытые похитителями, с должным указанием имен»{20}[78].

Половой, служивший в этом пабе, сообщил, что обвиняемые провели там вечер 4 ноября. По его словам, примерно в девять вечера Мэй подошел к стойке бара, держа нечто завернутое в носовой платок.

— Я видел, как он льет на платок воду и трет рукой, — рассказывал служитель. — Потом он развернул платок, и я увидел, что там зубы. Мне показалось — кого-то молодого, так я ему и сказал.

Мэй согласился с этой оценкой и признался половому, что надеется выручить за них не меньше двух фунтов. На следующее утро, в восемь часов, Бишоп с Уильямсом вернулись в паб; вскоре к ним присоединился Шилдс. Служитель слышал, как за пинтой эля они обсуждают, где бы найти большую корзину. Один предложил — в больнице Святого Варфоломея. Бишоп покинул заведение и скоро вернулся с корзиной, после чего все трое вышли вместе. «Больше я их не видел, пока их не арестовали», — добавил половой[79].

Томас и его команда полицейских упорно двигались по этому мрачному следу — от одних свидетельских показаний к другим. Так они вышли на кучера по имени Джеймс Сигрейв. По его словам, вечером, 4 ноября, в пятницу, обвиняемые подошли к нему возле паба «Датский король» в окрестностях улицы Олд-Бейли.

— Надел я моей кляче на морду торбу с овсом, — рассказывал извозчик, — и пошел, как всегда, в кабак выпить чаю. — Только-только он устроился за стойкой, как услышал, что его кто-то окликает по имени. Подняв глаза, увидел, как к нему приближается Бишоп, за которым шел Мэй. — Он [Бишоп?] отвел меня в сторонку и сказал, что хочет, чтобы я отвез «жмурика». Я сразу смекнул: речь про какого-то покойника. — Сигрейв добавил, что Бишоп и Мэй предложили ему за труды гинею. Он вернулся к стойке, чтобы обдумать предложение. — Кто-то из клиентов заведения пихнул меня под локоть и намекнул, что эти — из «похитителей», так что я решил с ними не ехать[80].

Вот какие сведения (если свести все к набору сухих фактов) получил Томас в ходе своих разысканий: 4 ноября, в пятницу, у обвиняемых имелось тело мальчика, которое они хотели продать. Между девятью и десятью часами утра Мэй продал зубы мальчика дантисту Томасу Миллзу. Вечером того же дня один из соседей Бишопа видел, как обвиняемые грузят какой-то мешок в желтую коляску, стоящую у коттеджа Бишопа в Бетнал-Грин. «Мешок, похоже, был порядочного веса, — рассказывал сосед, — словно в нем что-то тяжелое». Затем они, по словам свидетеля, укатили «в город». Злоумышленники пытались продать труп нескольким учреждениям, однако им везде отказывали. В частности, подсобный рабочий прозекторской при больнице Гая заявил им, что его не интересует их предложение. «Сами знаете, не могу я его купить, — пояснил он. — Я у вас уже двух покойников вчера купил, да и они мне, по правде сказать, были не очень-то нужны». Впрочем, он разрешил им оставить труп на ночь в здании больницы. Наутро (5 ноября, в субботу) они забрали тело, поместили его в раздобытую корзину и пересекли реку, чтобы добраться до Королевского колледжа. А дальше их, как мы уже знаем, ждал арест[81].

Однако все эти сведения не позволяли понять, как же Бишоп и его подручные достали тело. Кроме того, оставался вопрос: кто был этот мальчик, откуда он взялся, как встретил свой печальный конец? 11 ноября, в пятницу, его похоронили в безымянной могиле (в каких зарывали нищих) на кладбище при соборе Святого Павла в Ковент-Гардене. В пылкой редакционной статье The Times возмущенно обвиняла Бишопа и его подельников даже не в одном убийстве, а во множестве:

Если негодяи схватили на наших улицах беззащитного ребенка-иностранца и, умертвив, тем приготовили его к ножу хирурга, если они рыскали в округе, стремясь раздобыть материал для прозекторской, можно с уверенностью предположить, что для них это стало не единственным злодеянием подобного рода[82].

В день похорон мальчика Томас и полицейский констебль Джозеф Хиггинс отправились к Бишопу домой и арестовали его жену Сару и дочь Роуду на том основании, что те якобы знали об убийстве. Прибыв к обветшавшему домику, Томас поразился его виду: «Это был один из этих уединенных коттеджей, где до ближайшего уличного фонаря четверть мили, притом полуразвалившийся, с черным ходом, глядящим на какой-то пустырь»[83].

При обыске в коттедже обнаружили несколько долот и два гаечных ключа — Сара призналась, что эти инструменты «использовали для вскрывания гробов». Хиггинс обнаружил также шило-пробойник — ручной инструмент, похожий на небольшую заостренную отвертку. Он был покрыт запекшейся кровью. «Я осведомился у нее, какой цели служил этот инструмент, — рассказывал Хиггинс, — однако она не дала ответа, из чего я заключил, что его применяли для выбивания зубов». Вскоре обеим женщинам предъявили обвинение в пособничестве преступлению после его совершения[84].

* * *

Томас, Хиггинс и некоторые другие сотрудники районного управления F, один из которых «имел в юности опыт работы садовником», вернулись к коттеджу утром в субботу, 19 ноября, вооружившись лопатами, «в расчете на возможное обнаружение каких-то иных улик, связанных с ужасным промыслом арестованных». Они копали более шести часов. Из земли пустыря, считавшегося придомовым садиком, вырыли «куртку, пару брюк и небольшую рубашку». В другом месте садика нашли под землей «синее пальто, жилет в темно-коричневую полоску, первоначально сшитый на взрослого мужчину, но переделанный так, чтобы подходить мальчику, а также пару брюк с прикрепленными к ним подтяжками». Эти предметы, зарытые на футовой глубине, «были покрыты пеплом и золою». Возле дома удалось отыскать и иные секреты: близ уборной, находившейся в задней части садика, полицейские выкопали куски человеческого тела и скальп, вероятно, женский — с длинными темно-каштановыми волосами[85].

В тот же день обыскали и сам коттедж. Всего через восемь дней после погребения ребенка сотрудники «Ярда» эксгумировали «мальчика-итальянца». Августин Брюн, «престарелый бирмингемский падроне»{21}, приехал в Лондон осмотреть тело. Бирмингемец заключил, что оно принадлежит пареньку по имени Карло Феррари, которого он привез в Англию два года назад: Брюн стал распоряжаться судьбой мальчика после того, как отец Карло «отписал его за плату». В последний раз Брюн видел ребенка в июле 1830 года, когда «отписал» мальчика другому хозяину. Несмело заглядывая в гроб, Брюн через переводчика сообщил: он считает, что это Карло, хотя он не может быть в этом совершенно уверен. Позже падроне пояснил: «Лицо было обезображено, а отсутствие зубов весьма изменило обычную внешность мальчика»[86].

В тот же вечер Томас сообщил о результатах своего расследования боу-стритскому судье Миншаллу. Как отмечается в одном описании, «сей доклад был такого рода, что почтенный Судья немедленно исполнился изумления и ужаса». Через три дня обвиняемые предстали перед Миншаллом, чтобы выслушать новые доказательства против них. На основании находок в Нова-Скотиа-Гарденз Бишопу, Мэю и Уильямсу грозило дополнительное обвинение — в «умышленном убийстве неизвестного мужчины». Процесс над ними, занявший всего один день, прошел в пятницу, 2 декабря, в суде Олд-Бейли{22}. Шилдсу повезло больше сообщников. Его отпустили, так как суд счел: имеющиеся улики «показывают, что он ничего не знал о деле и лишь перенес корзину» с телом мальчика в Королевский колледж[87].

«Никакой судебный процесс в этом или каком-либо ином уголовном суде страны не привлекал большего внимания общества и не возбуждал более глубокого интереса в умах людских, — уверяла одна из лондонских газет. — И, несомненно, еще не бывало, чтобы представшие перед суровым судом, обвиняющим их по страшному делу, касающемуся вопросов жизни и смерти, вызывали у публики столь же мало сострадания, как три человека, выведенных в тот день на процесс»[88].

В девять утра они заявили о своей невиновности, к половине девятого вечера суд признал их виновными, а еще через полчаса их приговорили к смертной казни. Колеса правосудия вертелись споро: казнь назначили уже на понедельник, 5 декабря. Накануне того дня, когда им предстояло закачаться на виселице в Ньюгейтской тюрьме, Бишоп и Уильямс сознались в содеянном, причем именно Бишоп дал самый пространный отчет об их преступлении. Он заявил, что мальчишка был никакой не итальянец, а один постреленок из Линкольншира, которого они с Уильямсом подобрали в пабе «Колокол» в Смитфилде вечером 3 ноября, в четверг. Они заманили мальчика в дом Бишопа, пообещав бедняге работу. В доме, когда все остальные уже легли, они дали мальчику рома, в который подмешали опиум. Он запил ром пивом и вскоре без чувств валялся на полу. Два злоумышленника выволокли его на задний двор, обвязали лодыжки веревкой и затем головой вниз спустили в садовый колодец.

— Он почти весь ушел под воду, одни ступни торчали, — вспоминал Бишоп. — Уильямс привязал другой конец веревки к забору, чтоб тело совсем не утопло — тогда бы мы его не достали. Малец немного побултыхался руками и ногами, с минуту шли пузыри[89].

Они оставили его под водой на протяжении 45 минут, после чего вытащили, раздели догола и зарыли одежду. Спрятав тело в домике прачечной, убийцы улеглись спать. Почти весь следующий день (пятницу, 4 ноября) они провели в пабе «Превратности войны». Именно там они утром случайно встретились с Мэем. «Я Мэя знал, — сообщил Бишоп, — но перед этим его недели две не видал». Они стали пить ром и обсуждать, почем нынче идет свежий покойник. Порешили на том, что запросить девять гиней будет справедливо. Поздним утром отправились искать кэбмена, который помог бы им возить товар по городу. Не сумев найти подходящего извозчика, они наняли на Фаррингдон-стрит желтую коляску и вернулись в Нова-Скотиа-Гарденз показать Мэю, что у них есть. Мэй не знал, что мальчик именно убит (а не скончался от естественных причин или несчастного случая), и спросил, нельзя ли ему забрать его зубы. Бишоп согласился и дал Мэю пробойник, чтобы их вышибить.

Рисунок 1831 года, изображающий Джона Бишопа, Томаса Уильямса и Джеймса Мэя — «лондонских бёркеров»

— Обычно так и поступают — первым делом вынимают зубы, — пояснил Бишоп, — потому как ежели покойник куда-нибудь денется, так хоть зубы останутся. После того как мы вынули зубы, мы сунули труп в мешок и оттащили к нашей повозке.

Затем они покатили продавать «эту штуковину» (выражение Бишопа) — но попытки завершились прискорбно[90].

Уильямс подписал показания, из которых явствовало, что признание Бишопа — правда. Парочка также созналась, что сходным образом убила бездомную по имени Фанни Пигберн, которую они нашли в ночь на 10 октября (она ночевала под аркой возле двери одного из домов в Шордиче). Ее тело они продали в Анатомический театр Грейнджера за восемь гиней. Через две недели набрели на мальчика по имени Каннингем, ночевавшего на смитфилдском свином рынке. Они расправились с ним уже привычным манером и продали труп в больницу Святого Варфоломея, обогатившись еще на восемь гиней[91].

Тот факт, что Мэй не участвовал в собственно убийствах, отсрочил его повешение на 12 часов. Бишопу и Уильямсу подобные послабления не светили, и они были казнены утром 5 декабря — близ здания Ньюгейтской тюрьмы, под улюлюканье многотысячной толпы. «Не прошло и двух минут после их восхождения на эшафот, — писала The Preston Chronicle, — как был подан обычный сигнал и люк под виселицей отворился. Бишоп, по-видимому, умер мгновенно, Уильямс же корчился еще несколько минут»[92].

Следуя обычной практике, тела оставили висеть на протяжении часа, после чего веревки обрезали. После смерти два злодея двинулись вполне закономерным путем: труп Бишопа отвезли в прозекторскую Королевского колледжа, а тело Уильямса стало материалом для медицинских штудий в больнице Святого Варфоломея.

* * *

Впрочем, в деле оставались нераспутанные нити. Скотленд-Ярд так и не сумел установить личность «мальчика-итальянца». Заявление Бишопа, что жертва родом из Линкольншира, не вызвало особого доверия, так как власти графства не сообщали в последнее время о каком-либо пропавшем ребенке. Кроме того, общественность взволновало количество жертв, погибших (возможно) от рук «лондонских бёркеров» (как прозвали Бишопа с Уильямсом). Ходили слухи, что Бишоп хотел сознаться аж в 60 убийствах, но очень может быть, что газетчики сознательно преувеличили цифры, дабы поднять тиражи. Так или иначе, несмотря на все вопросы, остававшиеся без ответа, это дело стало одним из первых громких достижений Скотленд-Ярда[93].

Преступление так заинтриговало публику, что «Ярд» даже убедил владельца жилища, где обитал Бишоп, разрешить любопытным организованно посещать этот «кровавый дом» в Нова-Скотиа-Гарденз, чтобы помешать неминуемому «безудержному наплыву сотен зевак, запрудивших узкие дорожки здешних садов и пытавшихся подобраться поближе к средоточию ужаса». У входа в дом установили пропускные будки, «притом предписывалось допускать лишь чистую публику». Охотники за сувенирами обобрали дом подчистую. Журнал The Examiner сообщил с немалой долей мрачного юмора: «Домовладелец, в чьих покоях произошло убийство, делается ныне вполне обеспеченным человеком… Если кто-то подобный Бишопу готов был совершить убийство за 12 фунтов (кажется, таковы средние рыночные расценки за один труп, проданный для вскрытия), то владелец сего скромного жилища мог бы счесть выгодным для себя нарочно убедить злодея обратить его в место трагедии, чтобы хозяин потом мог наделать зубочисток из здешних досок и планок и торговать этими зубочистками по кроне за штуку»[94].

Отзвуки этого дела не затихали еще долго. Отреагировав на него (в числе прочих дел об убийствах), парламент в 1832 году принял так называемый Анатомический закон (четырьмя годами раньше парламентарии уже предпринимали попытку провести подобный закон, но она провалилась). Целью его был подрыв нелегальной торговли трупами. Для этого предлагалось обратиться к новому источнику «товара» — беднякам. Теперь невостребованные тела нищих разрешалось бесплатно передавать для легальных медицинских исследований. Впоследствии удалось принять еще целый ряд постановлений в данной сфере, и наконец в 2004 году появился закон «О человеческих тканях», собравший воедино все предыдущие законодательные акты и поправки к ним, касающиеся регулирования «отбора, хранения, использования и утилизации человеческих тканей»[95].

2. Расчленители

«Трагедия на Эджуэр-роуд». Полюбуйтесь на отрезанную голову

Скотленд-Ярд, делавший лишь первые шаги, вступил в 1830-е годы без отдела детективов в штатском. Сама мысль о полицейском, тайно выполняющем свою работу в гражданском платье, подогревала общественную паранойю и вечный страх перед всевидящим оком государства. Такие полицейские, рассуждали опасающиеся, с легкостью могут играть роль соглядатаев. Тем не менее «Ярд» иногда прибегал к помощи сотрудников в штатском — скажем, во время Парада лорд-мэра{23}. Отсюда «оставался лишь один шажок до применения их для подслушивания разговоров в трактирах или даже для проникновения на разного рода собрания». Эта проблема вызвала в обществе ожесточенную дискуссию в мае 1833 года, когда сержант Попэй, выдавая себя за обнищавшего художника, проник в ряды Национального союза рабочих классов — «подрывной» (по мнению властей) организации, продвигавшей социалистические идеи улучшения положения рабочих. Попэй узнал, что ближайшее собрание состоится 13 мая в Колдбат-Филдс, «на этой пустоши близ Кларкенуэллского исправительного дома», в лондонском районе Ислингтон[96].

«Ярд» привлек к операции 600 констеблей, которые, по словам очевидца, двинулись к месту проведения собрания «плотным строем, с военной четкостью». Как сообщала The London Courier and Evening Gazette, «последовало яростное столкновение; кое-кто в толпе орудовал дубинками, начиненными свинцом». Полиция усмирила разъяренную толпу, однако не без потерь. После стычки обнаружилось, что полицейский констебль Роберт Калли лежит на земле «с обильно кровоточащею колотою раною в левом боку; не прошло и десяти минут, как бедняга испустил дух»[97].

Коронерское расследование смерти Калли вынесло вердикт «оправданное убийство» — к большому неудовольствию Скотленд-Ярда. Созданный парламентом Особый комитет, призванный изучить этот случай, также осудил действия полиции. Он обвинил Попэя в том, что полисмен «привнес методы обмана и сокрытия правды в обычный ход частной жизни». Комитет заявил, что полицейские в штатском должны использоваться лишь для выявления или расследования преступлений, а не для безответственных попыток предотвращать их. Если же полиция использует подобных сотрудников под каким-то иным предлогом, это «крайне противно настроениям общества и совершенно чуждо духу конституции»{24}. Даже при таких ограничениях сама мысль о создании отдела полицейских в штатском продолжала вызывать беспокойство. Скотленд-Ярд все еще действовал как бы в рамках испытательного срока, ему лишь предстояло заслужить доверие общества. Как отмечается в одном из первых исторических исследований «Ярда», «случай с Попэем отвратил комиссаров от вступления на эту почву [т. е. от создания подобного отдела], которая казалась довольно опасной»[98].

Хотя новой полиции предписывалось в первую очередь предотвращать преступления, а не выявлять их, ей следовало «по долгу службы расследовать всякое правонарушение, о котором становилось известно». Новая структура проявила неплохие расследовательские таланты в деле «мальчика-итальянца» — и вскоре подтвердит свою искусность в ходе так называемой Трагедии на Эджуэр-роуд[99].

Все началось днем в среду, 28 декабря 1836 года. Каменщик-мостовщик Роберт Бонд обнаружил нечто неприятное под камнем мостовой на стройке, которая шла на Эджуэр-роуд, близ одного конца Оксфорд-стрит. Камень четырех футов в длину и трех в ширину был выворочен из мостовой и прислонен к стене, сделанной из каменных же плит. Проходя мимо, Бонд заметил за этим камнем «что-то темное». Наклонившись, увидел мешок из грубой холстины, обвязанный веревкой[100].

Оттащив камень в сторону, Бонд увидел, что из таинственного свертка натекла лужа крови диаметром примерно девять дюймов. «Я вначале подумал, что там кусок мяса, — рассказывал Бонд, — но потом стал ворочать и нащупал руку». Он позвал напарника, который начал уговаривать Бонда открыть мешок. Бонд развязал бечевку, заглянул внутрь и с отвращением попятился. «Мы увидали человечье тулово, — сообщил он позже. — Руки на груди сложены и подвязаны». Его панические крики: «Полиция! Полиция!» — привлекли внимание полицейского констебля Сэмюэла Пеглера, сотрудника районного управления S (Хэмстед): находясь в патруле, он как раз шел по противоположной стороне улицы[101].

Возле мешка Пеглер заметил кусок материи (как ему показалось, от детского платья) и обрывок полотенца — оба были пропитаны кровью и, возможно, использовались, чтобы унять кровотечение. Мужчины положили мрачный груз на телегу и отвезли в находившийся неподалеку Паддингтонский работный дом (такие заведения обеспечивали бедняков жильем и пищей в обмен на выполнение определенных работ). Там они перетащили останки в «мертвецкую». Поспешили вызвать доктора Гёрдвуда, приходского хирурга. «Тело было обвязано веревкой так, чтобы скрещенные руки прилегали к животу, глубоко в него погружаясь, — отметил врач, — и в таком положении втиснуто в мешок»[102].

Останки явно принадлежали женщине средних лет. Голову отсекли на расстоянии трех дюймов от грудины, а ноги отделили непосредственно под тазобедренным суставом. «По обеим сторонам берцовая кость наполовину пропилена в наружном направлении и затем отломана», — заключил Гёрдвуд. Врач заметил неглубокие разрезы на левом бедре и на правой стороне шеи. В ходе вскрытия он обнаружил, что из тела вытекла вся кровь, однако все внутренние органы кажутся здоровыми. «Бескровное состояние тела заставляет предположить, что отсечения были произведены вскоре после смерти», — отметил врач. Он не увидел никаких признаков болезни или шрамов от хирургических операций (такие шрамы могли бы указывать на какой-то скрытый недуг или проблемы со здоровьем), а значит, женщина, по всей вероятности, умерла скоропостижно и внезапно[103].

По оценкам Гёрдвуда, покойной было от 30 до 40 лет. Судя по длине рук и туловища, ее рост составлял около 5 футов 8 дюймов{25}. На безымянном пальце левой руки имелся вдавленный след от кольца, сами же руки, с мозолями и грязью под ногтями, позволяли сделать вывод, что покойная «занималась домашнею работою». Недавно шел снег, и морозная погода затрудняла определение причины смерти. Тело не показывало никаких признаков разложения. «Возможно, тело провело три или четыре дня на том же месте и в том же положении, в каком его впоследствии обнаружили, — заметил Гёрдвуд. — Свежий вид трупа объясняется сильным морозом и выпавшим снегом: то и другое способствовало сохранению такового вида»[104].

Пока Гёрдвуд осматривал тело, констебль Пеглер, не боясь холода, вернулся на стройку. По другую сторону стены из каменных плит, у которой нашли труп, строители возводили ряд из девяти отдельно стоящих домов{26} (этот квартал назвали «Кентерберийские виллы») — четыре из них пока представляли собой просто деревянные каркасы. Полицейский обыскал недостроенные здания, однако не нашел ничего подозрительного. Впрочем, обнаружение трупа заставило его по-новому отнестись к тому, что он увидел четыре дня назад, в канун Рождества, и чему поначалу не придал значения[105].

В тот вечер, в восемь часов, Пеглер, совершая обычный обход своего участка, проходил мимо этой же стройки и заметил «стоявшую рядом старую коляску, залепленную грязью, притом лошадь обращена была головою в сторону [центра] города». Коляска стояла рядом с дорожкой, которая шла параллельно той самой стене из каменных плит. Полисмен издали наблюдал за повозкой минут двадцать. Наконец она тронулась с места и скрылась в темноте. Тогда он не усмотрел в этом ничего подозрительного, однако теперь задумался. Может быть, он, сам того не сознавая, видел, как убийца избавляется от трупа? Когда мешок нашли, он был с обоих концов занесен снегом, проникавшим под камень, который заслонял его от взглядов прохожих. Снег лежал на верхней части мешка, но не под ним, а ведь снегопад начался лишь на Рождество, в десять утра[106].

Но если даже полицейский и видел убийцу — теперь-то что он мог поделать?

К десяти вечера 28 декабря Пеглер и инспектор Джордж Фелтем из соседнего управления T (Кенсингтон) были поставлены руководить расследованием. В те времена единственными следственными инструментами полицейского служили его смекалка и наблюдательность, так что Фелтему и Пеглеру предстояло справиться с непростой задачей. Им попросту не на чем было строить расследование. «Не удалось обнаружить других частей тела, — отмечалось по истечении двух дней после страшной находки, — а кроме того, не выявлено никаких улик, кои помогли бы установить исполнителей сего ужасного деяния»[107].

В пятницу, 30 декабря, The Times сообщала:

Начиная с середины дня среды величайшее возбуждение владеет жителями паддингтонского прихода и его окрестностей вследствие обнаружения женского трупа близ заставы Пайн-Эппл на Эджуэр-роуд, в ужасающе обезображенном состоянии, при обстоятельствах, не оставляющих никаких сомнений в том, что жертву бесчеловечно умертвили, после чего изувечили тело, дабы помешать опознанию[108].

Со времен «мальчика-итальянца» убийство не производило такого шума в обществе. Огромная толпа несла вахту вокруг Паддингтонского работного дома, так что «господа медики неоднократно просили позволить им осмотреть останки». Сотни зевак наведывались на место преступления, чтобы отколупнуть от пресловутой стены кусочек камня в качестве сувенира. Однако при всем неуемном любопытстве и газетной шумихе следователи пока не выявили ни одной сколько-нибудь значимой линии, по которой можно было бы развивать расследование. В дни после обнаружения трупа Фелтем и Пеглер прилежно проверяли бесчисленные сообщения, поступавшие от доброхотов, но никак не могли «уловить малейшие следы, кои указали бы, кто же эта злосчастная женщина». Расследование шло ни шатко ни валко более недели, «Ярд» и пресса толкли воду в ступе. Но в субботу, 7 января 1837 года, все переменилось[109].

* * *

Риджентс-канал проложен чуть севернее Центрального Лондона. Он соединяет Темзу (на востоке) с Гранд-Юнион-каналом (на западе) и служит одним из водных путей между столицей и промышленным севером Англии. Утром 7 января около половины девятого, после того как очередная баржа с углем проследовала через шлюз канала возле Степни (Восточный Лондон), смотритель шлюза Матиас Рольфе заметил, что шлюзовые ворота не закрываются до конца. Он решил посмотреть, в чем дело, и увидел, что створкам мешает закрыться плавающая в воде человеческая голова[110].

Достав лестницу, служитель спустился по ней в канал. Он сунул руку под воду, рассчитывая нащупать и тело, но «обнаружил, что голова ни с чем не соединяется и что она, очевидно, принадлежит женщине, так как на ней много очень длинных волос». Ухватившись за промокшие темные пряди, он вытащил находку на берег. Полиция доставила голову в усыпальницу при церкви Степни. Хирург городка Майл-Энд-Таун, действуя по распоряжению местного коронера, осмотрел голову и написал следующий отчет[111]:

Лицо чрезвычайно обезображено из-за синяков. Нижняя челюсть с левой стороны треснула; левая щека и верхняя часть головы сильно иссечены. По всему вероятию, эти ранения получены уже после смерти: либо вследствие зажатия в шлюзе, либо при столкновении с судами, проходившими по каналу. Правый глаз выбит, но и это, по-видимому, произошло после смерти. Голову с немалою ловкостью отделили от тела неким заостренным орудием… Волосы темные, с небольшою проседью; можно предположить, что возраст жертвы — от сорока пяти до пятидесяти лет[112].

По оценке врача, голова пробыла в воде четыре-пять дней. Ее поместили в корзинку и вечером того же дня, в 10 часов, доставили инспектору Фелтему в один из паддингтонских участков (на Хермитедж-роуд). На другой день рано утром инспектор принес голову в Паддингтонский работный дом[113].

Пришлось эксгумировать туловище, которое успели зарыть в безымянной могиле на паддингтонском кладбище при церкви, «ибо оно источало ужасающий смрад». Доктор Гёрдвуд постарался хорошенько осмотреть голову. «Брови хорошо очерченные, — писал он, — и имеют темно-каштановую окраску, как и ресницы, которые не слишком длинны. Оставшийся глаз серый, с карим оттенком. Нос в верхней своей части приплюснутый, чуть выше кончика вдавлен… Все мы сочли, что лицо, скорее всего, принадлежит ирландке самого низкого звания». Голову отрезали в районе пятого позвонка; когда ее приставили к туловищу в области шеи, совпадение получилось идеальное. Однако и голова не дала никаких ответов насчет того, кому же она, собственно, принадлежит[114]. Поэтому Фелтем (как сообщила The Evening Standard) сделал такое предложение:

Голова… сохраняемая в спиртовом растворе приходским хирургом, находится во владении властей Паддингтона, и всем, у кого в последнее время пропали родные или друзья, будут предоставлены самые широкие возможности для ее осмотра с целью опознания[115].

Голову с искаженными и полуразложившимися чертами поместили в банке для солений на полку в Паддингтонском работном доме, и ею могли полюбоваться те, у кого имелись законные основания осмотреть мрачную находку. Впрочем, сюда рвались и просто одержимые нездоровым любопытством (таких нашлось немало). Однако никто не сумел опознать женщину, которой принадлежала голова.

Расследование вновь застопорилось, но 2 февраля, в четверг, получило новый импульс. Двое рабочих, расчищавших болотистый участок вдоль улицы Колдхарбор-лейн (Камберуэлл, Южный Лондон), наткнулись на обвязанный веревкой мешок из грубой материи, который «прятался в зарослях сорняков и камыша». Когда они разрезали веревку, из мешка вывалилась пара человеческих ног. Испуганные рабочие поспешно вылезли из кустов и побежали в брикстонский полицейский участок, до которого было всего ярдов триста. Несколько констеблей отправились за останками, а еще один уведомил местного хирурга об этой находке[116].

Как выяснилось, одну ногу отрезали по тазобедренному суставу, близко к туловищу, другую же — пониже, «так что некоторая доля верхней части бедра должна была оставаться при туловище в виде культи». Ноги, с аккуратно подстриженными ногтями, «имели хорошую форму». «По-видимому, верхняя часть одного из бедер, близ тазобедренного сустава, пострадала от зубов крыс, — отметил хирург, — но обе конечности не слишком разложились». Ноги доставили в Паддингтонский работный дом, где их осмотрел Гёрдвуд, заранее отделивший верхние части берцовых костей от туловища и сохранивший их на тот случай, если вдруг объявятся подходящие конечности. Теперь, когда эти ноги оказались перед ним на рабочем столе, врач не стал скрывать, что они произвели на него сильное впечатление. «В целом можно заключить, что перед нами замечательно пропорциональная женская конечность», — отметил он. Врач аккуратно приложил левую и правую берцовую кости к соответствующим ногам и обнаружил, что те отлично совпадают «по всем неровностям наполовину разрезанных и наполовину сломанных поверхностей»[117].

Итак, в распоряжении «Ярда» теперь имелось целое тело, которое, однако, по-прежнему оставалось безымянным. Неутомимые Фелтем и Пеглер исследовали одну линию за другой, но все они заводили в тупик. Поток людей, требовавших, чтобы им разрешили осмотреть голову, не прекращался. Они полагали, что голова принадлежит кому-то из их близких, однако после осмотра все признавались, что не могут опознать это безжизненное лицо. Пытаясь найти хотя бы одну важную улику, которая помогла бы сдвинуть дело с мертвой точки, следователи опрашивали извозчиков и кабатчиков, проституток и лавочников. «Полиция, — писала The Northampton Mercury 18 марта, — предпринимает неимоверные усилия, дабы по возможности отыскать исполнителей этого кровавого и бесчеловечного деяния»[118].

Прорыв, в котором так отчаянно нуждались расследователи, наступил в пятницу, 24 марта, когда некий Уильям Гэй встретился с Фелтемом в полицейском участке на Хермитедж-роуд. Он сообщил инспектору, что в последний раз видел свою сестру, 47-летнюю Ханну Браун, в четверг, перед Рождеством и после этого от нее не было никаких вестей. «Мы с ней не очень-то ладили, — признался Гэй. — Характер у нее был не сахар». За два года до этого брат и сестра переехали в столицу из Норвича. Уильям устроился на работу в ломбард, а Ханна стала шляпницей. Она намеревалась выйти замуж за столяра по имени Джеймс Гринакр, о котором Гэй мало что знал. По его словам, тот разорвал помолвку незадолго до Рождества, поскольку обнаружил, что Ханна «надула его в денежных делах»[119].

Хотя Гэй и Ханна «не слишком хорошо уживались друг с другом», брат и сестра часто виделись. И вот, ничего не слыша о ней уже три месяца, Гэй задумался: может, она и есть та женщина, про которую пишут в газетах? Нельзя ли ему осмотреть найденную голову? Фелтем отправился вместе с ним в работный дом и показал банку. Гэй смотрел на нее совсем недолго.

— О Боже! — вскричал он. — Милая моя сестрица! Ее убили.

Фелтем спросил, уверен ли Гэй, что эти именно она.

— Левое ухо надорвано, как у моей сестры, — ответил Гэй, — и волосы каштановые, немного с сединой, как у нее. Это моей сестры голова, точно[120].

* * *

Ордер на арест Джеймса Гринакра Фелтем получил уже на следующий день — в субботу, 25 марта. Вместе с Пеглером он выследил столяра и проследовал за ним до его дома по адресу Сент-Олбан-плейс, 1 (в Ламбете). Инспектор проник в дом и застал Гринакра в постели с любовницей, Сарой Гейл. Был час ночи.

— Я инспектор полиции, — объявил Фелтем, — и у меня имеется ордер на ваш арест по обвинению в убийстве Ханны Браун[121].

Гринакр, поднявшись с кровати в одной рубашке и держа в руке свечу, выразил удивление:

— Не знаю я такой.

Обыскав дом, Пеглер обнаружил платье, принадлежащее юной дочери Гейл (девочка ночевала в одной из спален). Цвет и материал соответствовали обрывку, найденному возле мешка на стройке. Полицейские взяли парочку и дочь Сары Гейл — и разместили их в камерах паддингтонского управления[122].

«В ранние часы утра, — сообщал затем Фелтем, — из камеры, где содержался взрослый арестант, послышался странный шум. Отправившись туда, констебль обнаружил, что узник повесился на собственном платке. Платок обрезали, повешенного сняли и привели в чувство, хотя с немалыми трудностями»[123].

Попытка самоубийства не помогла остановить неизбежное. В понедельник в полдень инспектор Фелтем препроводил Гринакра и Гейл в Марилебонское присутствие на Парадайз-стрит, где они предстали перед судьями. Улицу запрудила толпа из примерно 5000 человек: зеваки жаждали хоть одним глазком взглянуть на обвиняемых. «Гринакр — человек лет пятидесяти, среднего роста, довольно плотного сложения, — сообщала The Evening Standard. — Он закутан в коричневое пальто и озирается по сторонам; лицо его не выдает особых чувств». После попытки повеситься он «явно пребывает в весьма ослабленном состоянии». Гейл неотлучно находилась рядом с Гринакром, держа на руках свою четырехлетнюю девочку. «Казалось, ее не слишком заботит то положение, в которое она попала, — отмечала газета. — Публика отнеслась к ней с таким же — а то и более острым — вниманием и интересом, что и к другому арестанту»[124].

Предварительное судебное следствие прошло для Гринакра не очень-то благоприятно.

— Когда я ухаживал за миссис Браун, она мне сказала, что у нее капитал в 300–400 фунтов, — показал Гринакр. — А я ей сказал, что у меня собственность на такую же сумму, хоть на самом деле это и не так. Получается, мы оба друг друга обманывали.

Он заявил, что Ханна явилась в его съемное жилище в канун Рождества, напилась рома и призналась, что наврала насчет своего богатства. В припадке ярости Гринакр пнул стул, на котором Ханна сидела, и опрокинул ее вместе со стулом назад.

— Она очень сильно стукнулась головой о деревяшку, лежавшую сзади, я эту штуку использовал для работы, — продолжал Гринакр. — Это меня очень встревожило. Я ее взял за руку и поднял. И поразился, когда увидел, что она испустила дух.

Опасаясь, как бы его не обвинили в убийстве, он решил не звать на помощь, а вместо этого «избавиться от тела в каком-нибудь самом что ни на есть публичном месте, сочтя, что это будет самый надежный и разумный план»[125].

Рассказ Гринакра вызвал в зале суда большое возбуждение. «При этих словах, — вспоминал один из зрителей, — трепет ужаса пробежал по залу, и тишины удалось добиться не сразу»[126].

Гринакр заявил, что Сара Гейл ничего не знала о его преступлении. Судья постановил, что обоих надлежит вывести на полноценный судебный процесс, который и начался 8 апреля. Друзья Ханны и ее брат показали, что она была женщина трезвая, не склонная к пьянству. Как заверили суд эксперты-медики, травмы на ее голове вовсе не указывают на то, что она просто упала вместе со стулом. Вероятнее всего, Ханна скончалась «от удара в переднюю часть головы, посредством коего был выбит глаз»[127].

Присяжные два дня заслушивали показания, после чего удалились совещаться. Вернувшись, они вынесли вердикт о виновности, неизбежный в таких обстоятельствах. Сару Гейл за соучастие в преступлении (она предоставляла Гринакру убежище и домашние удобства) приговорили к существовавшему тогда в британском законодательстве особому наказанию — ссылке «до скончания жизни в заморские края, в такое место, которое его величество… сочтет подходящим». Обрекая Гринакра на повешение, судья не стал смягчать выражений:

Ужасающие подробности вашего чудовищного дела наверняка свежи в памяти всех, кто слышит сейчас мои слова, и будут еще долго жить в сознании человечества, которое, не премину добавить, будет думать о них с неизменным отвращением. Грядущие поколения содрогнутся при мысли о вашей вине. Вы приобрели омерзительную славу, добились скандальной известности, навеки вписав себя в анналы преступной жестокости людского рода[128].

Гринакр встретил свой печальный конец возле здания Ньюгейтской тюрьмы 2 мая 1837 года на глазах у ликующей толпы. В ночь накануне казни он сознался в том, что убил Ханну, бросив ей в голову скалку, однако продолжал настаивать, что не хотел лишать ее жизни и смерть произошла случайно. Но, осознав, что он натворил, и обдумав ужасное положение, в котором оказался, Гринакр якобы решил пойти по столь страшному пути. Он перерезал покойнице глотку, подставив ей под шею ведро, чтобы туда стекала кровь. Когда поток иссяк, расчленил труп, запихнул части тела в мешок, а содержимое ведра выплеснул в уборную. В семь вечера Гринакр вышел из дома вместе с завернутыми в мешковину частями трупа и направился в Степни, где кинул отрезанную голову в Риджентс-канал. Когда Гринакра спросили, как он избавился от других фрагментов тела несчастной, «он внезапно весьма оробел» и больше не стал ничего рассказывать на эту тему[129].

Что ж, еще одно дело распутано.

* * *

Скотленд-Ярд постепенно укреплял свою репутацию, так что в феврале 1837 года (в разгар расследования трагической находки на Эджуэр-роуд) к его сотрудникам обратилась за помощью полиция Аксбриджа{27}. Пропал Джон Брилл, 15-летний мальчик, недавно дававший в местном суде показания против двух браконьеров. Через три дня после исчезновения его нашли мертвым в лесу — беднягу, по-видимому, избили до смерти. Нашедший тело оказался отцом одного из браконьеров. «Ярд» отрядил сержанта Чарльза Оттуэя в помощь местным констеблям. В историческом исследовании, посвященном лондонской полиции, отмечается: «То был первый документально зафиксированный случай, когда сотрудника Столичной полиции попросили оказать содействие в расследовании, проходившем за пределами Столичного полицейского округа»[130].

Несмотря на задержание трех подозреваемых, дело развалилось за недостатком улик. Тем не менее сам факт такого обращения за помощью подчеркивал растущую славу «Ярда»: новая служба получала все более широкую известность и становилась все более заметной. Казалось, все идет хорошо. Но вскоре ряд не связанных между собой нераскрытых убийств заставил общество подвергнуть сомнению компетентность Скотленд-Ярда.

3. Нераскрытое

Череда неудач

9 мая 1837 года, во вторник, через четыре дня после того, как Джеймс Гринакр распрощался с жизнью на эшафоте, внимание публики захватило очередное кровавое злодеяние. Мальчик, прислуживавший в трактире «Королевский герб» на Фредерик-стрит, обнаружил 21-летнюю барменшу Элизу Дэвис лежащей на площадке второго этажа паба, притом «горло у нее было перерезано самым ужасным образом». Паренек в панике бросился в спальню хозяина заведения. Было 6:20 — паб только-только открылся[131].

— Элиза — мертвая! — завопил трактирный слуга, когда Джордж Уодли открыл дверь своей спальни. Уодли посмотрел через плечо мальчика и увидел внизу, на лестничной площадке, печальное зрелище — окровавленный труп. Всего за 20 минут до этого Элиза стучалась к нему, чтобы взять ключи и отпереть заведение. Он отправил мальчика за врачом и полицией. Кровавые следы вели от тела к бару, находившемуся внизу. Уодли пошел по следам и обнаружил, что этим утром Элиза успела обслужить по меньшей мере одного посетителя[132].

На краю барной стойки остались «стакан, наполовину полный эля, корка хлеба с куском сыра, монетка в один пенни, а также орудие, коим совершили сие ужасное деяние, — столовый нож, выпачканный кровью». Лужа крови почти двух футов в поперечнике блестела на клеенчатом покрытии пола. По-видимому, убийца перерезал горло Элизе прямо у стойки, и рана, конечно, тут же начала обильно кровоточить. Каким-то образом девушка сумела вскарабкаться по лестнице подальше от нападавшего, но рухнула на площадке. «Одна кисть руки покрыта запекшейся кровью, — говорится в описании места преступления, — как если бы она прижала ее к горлу, пытаясь остановить поток крови и тем самым сохранить жизнь. Голова почти полностью отрезана от тела»[133].

Не прошло и часа после обнаружения трупа, как Элизу осмотрел хирург Генри Бартон. Он подробно описал ужасный характер раны:

Покойная лежала так, что левая сторона лица была видна… на горле имелась рана, начинающаяся слева и идущая поперек срединной части горла, длиною около шести дюймов; рана рассекала трахею и все мышцы с этой стороны шеи; сонная артерия и яремная вена также рассечены; мягкие ткани шеи прорезаны до позвонков[134].

По мнению Бартона, убийца причинил все эти травмы двумя ударами лезвия: «Полагаю, — отмечал он, — вероятнее всего, первый разрез был сделан возле стойки, а затем нападавший последовал за ней через кухню и нанес ей второй удар, когда она поднималась по лестнице»[135]. Убийство было совершено на территории районного управления S (Хэмпстед). Распутывать преступление поручили инспектору Уильяму Аггсу и констеблю Сэмюэлу Пеглеру, только что разгадавшему дело Гринакра. Публика ожидала, что после успешного раскрытия убийства Ханны Браун «Ярд» не подведет.

«Похоже, сей предмет столь завладел воображением публики, что все разговоры ведутся лишь о нем, — писала газета The Morning Advertiser. — Впрочем, пока дело окутано туманом глубочайшей тайны, каковой туман через несколько дней, вероятно, удастся развеять». Другая газета, The Bell’s New Weekly Messenger, предполагала, что «уже в ближайшие 24 часа [убийца], по всей видимости, будет схвачен». Кое-какие причины для оптимизма, безусловно, присутствовали. В отличие от дела Ханны Браун, у полиции с самого начала имелся целый труп и ей с самого начала была известна личность убитой. Кроме того, полицейские сразу же получили приметы возможного подозреваемого[136].

Майкл Хичкок, трактирный слуга, сообщил Аггсу и Пеглеру, что некий мужчина повадился каждое утро сидеть в пабе и проникся к Элизе жгучим интересом. Он всегда был самым первым посетителем. Элизу это беспокоило.

— Когда он тут торчал, ей это порядком досаждало, — заявил Хичкок, добавив, что мужчина ни разу не заговаривал с Элизой, но очень пристально на нее смотрел.

Таинственный джентльмен по выговору казался обычным англичанином; по его словам, работал он модельером. Приметы: рост — около 5 футов 10 дюймов, атлетическое телосложение, кожа и волосы светлые. Когда по утрам появлялся в баре, на нем обычно были двубортный жилет в темную полоску, фланелевые брюки и шелковый шейный платок черного цвета[137].

На протяжении нескольких дней Аггс и Пеглер обходили «фабрики большинства главных модельеров и декораторов Лондона», однако не нашли никого, кто соответствовал бы описанию. В последующие недели два сыщика покрыли в поисках убийцы пространство радиусом 50 миль, что было не так-то просто в те времена ограниченных транспортных возможностей. Но добыча никак не давалась им в руки. Убийцы, что называется, и след простыл: в течение месяца все линии расследования неизменно приводили в тупик, все робкие надежды оказывались тщетными. 11 июня, в воскресенье, The London Mercury сообщала: «Несмотря на упорнейшие усилия инспектора Аггса и полицейского констебля Пеглера по отысканию прибежища человека, которого столь сильно подозревают в расправе над Элизой Дэвис, чье поистине дьявольское убийство так потрясло общественное сознание, мы вынуждены с сожалением отметить, что их труды, по состоянию на позднюю ночь субботы, пока не увенчались успехом»[138].

К июлю расследование так и не получило развития, о котором стоило бы написать, и пресса переключилась на другие темы. Дело осталось нераскрытым.

* * *

Почти ровно через год после убийства Элизы Дэвис схожая участь постигла другую женщину с тем же именем. Прозванная за изящество манер Графиней 25-летняя Элиза Гримвуд была проституткой. Она проживала в доме 12 по улице Веллингтон-террас (близ моста Ватерлоо) вместе с любовником Мэтью Хаббардом. Территорией Элизы была улица Друри-лейн, где она прохаживалась под газовыми фонарями возле одноименного театра. Если Графиня приводила домой клиента, Хаббард ретировался в соседнюю комнату, как это и было вечером в пятницу, 25 мая 1838 года. В тот вечер Элиза явилась с каким-то «хорошо одетым господином, довольно высоким, по виду — из приличного общества»[139].

Наутро, в начале шестого, Хаббард заглянул в спальню Элизы.

— Мне показалось, что передо мной какая-то куча одежды, но тут я понял, что это она [Элиза] на коленях, — рассказывал он. — Я нашел ее возле стула, который поставили между дверью и кроватью. С минуту стоял у двери. Потом наклонился, чтобы подобрать что-то вроде речного рака, но, когда оно выскользнуло у меня из руки, я догадался, что это колено покойницы, все в запекшейся крови[140].

Расследование возглавил инспектор Чарльз Фредерик Филд, сотрудник районного управления L (Ламбет). Сын трактирщика, Филд сперва имел намерение стать актером, но в 1829 году, сразу же после создания Столичной полиции, поступил туда на службу. Он быстро продвигался по служебной лестнице, «обладая более высокими стандартами образования и ума, нежели средний полицейский новобранец», и вскоре энтузиаста назначили в сомнительный район Ламбет с его «барами, театрами, проститутками и другими увеселениями». Войдя в спальню Элизы, инспектор стал наблюдать, как проводит осмотр вызванный хирург. Филду с трудом удавалось сдерживать эмоции: он знал Элизу еще с тех времен, когда работал на этих улицах простым патрульным. «Когда я увидел Графиню (я знал ее достаточно хорошо, чтобы при встрече заговорить с ней) лежавшей мертвой на полу ее спальни, с перерезанным горлом, — вспоминал он, — нетрудно поверить, что в голову мне пришло множество мыслей, какие поневоле приведут всякого в уныние»[141].

Лезвие рассекло ее трахею и левую сонную артерию. Вероятнее всего, убийца нанес удар сзади, пытаясь лишить Элизу жизни путем протыкания позвоночника. Ножевая рана в задней части шеи пришлась «чуть ниже правого уха, рассекши третий шейный позвонок и оставив спинной мозг неповрежденным, однако задев его оболочку». Кость позвонка отклонила намеченную траекторию лезвия, так что оно пошло выше, «произведя поперечное ранение». Сняв с Элизы пропитанное кровью платье, хирург обнаружил новую череду ужасов. Как выяснилось, ее ткнули ножом чуть выше левого соска, а кроме того, она получила две глубокие раны «в области живота, в недальнем расстоянии друг от друга». Эти колотые раны, отметил хирург, были нанесены уже после смерти. Орудием преступления, скорее всего, стал нож с длинным лезвием, заточенным с одной стороны[142].

Филд заподозрил, что преступление совершил Хаббард. Один из первых констеблей, прибывших на место, заметил, как Хаббард «тихонько прикарманил семь шиллингов серебром, лежавших на туалетном столике». Если последний клиент Элизы действительно заплатил ей эти семь шиллингов, совершил бы он убийство? А если совершил — ведь, наверное, забрал бы это серебро с собой? Так или иначе, Филд, как ни старался, не сумел выстроить убедительное обвинение против Хаббарда, и расследование постепенно сошло на нет[143].

The Morning Post назвала эту кровавую драму «бесчеловечным злодейством». По меньшей мере одна газета сравнила неразгаданное убийство Гримвуд с делом «несчастной Элизы Дэвис, которую нашли с чудовищно перерезанным горлом в баре „Королевского герба“». Воспоминания об этом злодеянии всплывут на поверхность полвека спустя. 6 сентября 1888 года The Telegraph напишет после смерти Мэри Энн Николс от рук другого маньяка, орудовавшего ножом: «Обладающие долгой памятью могут заметить странное сходство между Уайтчепелским делом{28} и печальной судьбой Элизы Гримвуд, которую почти полстолетия назад обнаружили в доме на Ватерлоо-роуд при подобных чудовищных обстоятельствах; ее убийцу так и не удалось найти»[144].

Есть предположения, что именно убийство Элизы побудило Чарльза Диккенса примерно в это время описать в романе «Оливер Твист», как злодей Билл Сайкс до смерти забил Нэнси. Воздаяние в конце концов настигнет Сайкса, когда разъяренная толпа исколотит до смерти его самого, однако в художественной литературе вообще нередки удовлетворительные развязки. Реальность же не столь снисходительна. Скотленд-Ярд ждали новые поражения[145].

* * *

Пожалуй, с Каиновых лет

Злодейства нет черней,

Ужаснее не видел свет

Средь самых мрачных дней

Деянья, что страшит наш край

И всех приводит в дрожь.

Был понедельник. Негодяй

Воздел свой жуткий нож[146].

Под деяньем имеются в виду убийство и попытка сожжения трупа часовщика Уильяма Вествуда, произошедшие в понедельник, 3 июня 1839 года. Около полуночи жители Принсес-стрит (в Сохо) проснулись от панических криков: «Пожар! Пожар!» Несколько пожарных экипажей примчалось к дому 35, где жил и работал Вествуд. Пожарные обнаружили «частию объятого пламенем» хозяина лежащим возле своей пылавшей кровати в задней части лавки. Его вытащили в гостиную; огонь потушили, но оказалось, что Вествуд мертв[147].

Было очевидно, что пожар явился не причиной смерти, а попыткой избавиться от трупа. Кто-то сильно ударил Вествуда чуть выше правого глаза каким-то тяжелым предметом, после чего принялся орудовать ножом. «Ужасная зияющая рана» шла от середины задней части шеи через левую сторону глотки и доходила до адамова яблока, по пути рассекая все шейные артерии. Еще одна глубокая рана начиналась под левым ухом, проходила по лицу и почти упиралась в край рта. Огонь сильно опалил левую сторону тела. В коридоре, ведущем к тем дверям лавки, что выходили на улицу, полиция нашла пятифунтовый оконный противовес{29} длиной примерно фут, с одного конца окровавленный и с приставшими волосами. В ящике столика в гостиной обнаружился столовый нож с белой рукояткой, «лезвие сильно испачкано кровью, притом очевидно, что были сделаны попытки ее стереть»[148].

Мэри, жена Вествуда, заявила, что муж с недавних пор стал ночевать внизу — после того, как их обворовали. Она рассказала суперинтенданту Бейкеру, начальнику районного управления С (Сент-Джеймс), что в тот страшный вечер легла спать в 11 часов, оставив Роберта на первом этаже. Вскоре услышала какую-то возню и подумала, что муж «выгоняет из комнаты кошку, как он обычно делал перед тем, как улечься в постель». Через несколько минут снизу раздались громкие стоны; хлопнула дверь, ведущая на улицу. Встревожившись, Мэри встала с постели и попросила служанку сходить узнать, в чем дело. Девушка спустилась вниз «и, едва войдя в гостиную, чуть не задохнулась в облаке густого дыма». Выбежав на улицу, она попросила проходившего джентльмена крикнуть: «Пожар!» — от невероятного потрясения бедняжка почти лишилась дара речи[149].

Осмотр показал, что немалая доля товара, хранившегося в лавке, украдена: «41 золотые часы, 45 серебряных часов, 25 золотых цепочек от часов, 42 серебряные таковые же цепочки» и еще множество различных золотых и серебряных браслетов, колец и булавок общей стоимостью от 4000 до 5000 фунтов. По записям, имевшимся у покойного часовщика, Бейкер установил серийные номера похищенных хронометров и приказал своим сотрудникам передать их «всем содержателям столичных ломбардов»[150].

Во всей этой истории прослеживалась какая-то печальная ирония. Вествуд некогда запатентовал особый железный ставень, который владельцы лавок могли опускать над своими витринами, чтобы отвратить возможных взломщиков. Сам Вествуд тоже установил в передней части своей лавки такую штуку, и она стала предметом жадного любопытства зевак, которые теперь во множестве стекались поглазеть на его дом. Сообщалось, что подобные ставни используют «герцог Веллингтон, а также самые видные аристократы, банкиры и другие знатные лондонцы». Однако, увы, в случае с самим Вествудом придуманное им устройство не выполнило главную функцию — не допускать в помещение злоумышленников. «Грустно сознавать, — отмечала The Globe, — что изобретатель сего средства для предотвращения злонамеренного проникновения извне первым обнаружил его ненадежность на своем же собственном примере»[151].

Шарль ла Рош, старший мастер, работавший у Вествуда, заявил Бейкеру, что преступник наверняка обладал кое-какими знаниями в области часовой торговли, так как похитил лишь самые ценные хронометры. И поскольку убийца, видимо, человек, сведущий в таких делах, он не станет продавать украденные часы в Лондоне, а попытается сбыть их на континенте. «Главный рынок для таких вещей — Голландия», — добавил мастер. Пассажир какого-нибудь судна вполне мог бы ввезти этот груз в Голландию (скажем, в сундуке), не слишком опасаясь таможенного досмотра[152].

Бейкеру показалось, что эти познания ла Роша как раз делают его самого идеальным подозреваемым, однако алиби мастера подтвердилось: в день убийства он был занят переездом. Обычно в ходе уголовных расследований трудно установить личность хотя бы одного подозреваемого. В случае же убийства Вествуда, напротив, трудность состояла в отсеивании кандидатов в подозреваемые, которых набралось довольно много. Ведя свое расследование, Бейкер видел, что тень подозрения падает то на Мэри Вествуд, то на девушку-служанку, то на женатую пару, до недавнего времени снимавшую жилье в доме Вествуда. И это было только начало. Вскоре следствию стало известно, что Вествуд был человеком «не самых обычных привычек… упрямого и раздражительного характера». Проявления этого характера затрагивали не только жену Вествуда (которая однажды «пожаловалась магистратам полицейского участка на Мальборо-стрит, прося защиты от чинимого им насилия»), но и его клиентов[153].

Как-то раз один капитан корабля вернул в лавку Вествуда неработающие часы. Хозяин лавки «пришел в неистовство», выхватил часы у капитана, швырнул на пол и «в конце концов яростно растоптал их». Другой посетитель осмелился усомниться в качестве вествудовского товара — и вдруг обнаружил, что на него смотрит дуло пистолета. Часовщик «грозился, что своей пулей выбьет молодому человеку мозги, если тот немедленно не покинет заведение»[154].

Оказалось, нелегко найти хоть кого-нибудь, кто не затаил бы обиду на Вествуда; но и убийцу было отыскать непросто. Дело осталось нераскрытым — несмотря на многообещающий след, который привел одного упорного расследователя на континент. Инспектор Николас Пирс узнал, что в ночь после убийства кто-то пытался сбыть обширную коллекцию часов в прибрежном городке Грейвсенде. Вечером того же дня поблизости, в Рамсгейте, было украдено из порта небольшое судно, которое затем видели направляющимся к берегам Франции. Пирс двинулся по следу, пересек Ла-Манш, добрался до Булони, однако дальше след терялся. Благодаря своим усилиям, пусть и тщетным, Пирс заработал репутацию энергичного охотника за преступниками. В одном историческом исследовании, посвященном «Ярду», отмечено: «Считалось, что Пирс всегда последует за злодеем, куда бы тот ни направился»[155].

39-летнему Пирсу присвоили должность «разъездного расследователя некоторых убийств и других серьезных преступлений, совершаемых в столице». Он поступил в «Ярд» в 1830 году сержантом, дослужился до инспектора и вскоре стал одним из самых заметных следователей лондонской полиции. Начинал же карьеру Пирс как полицейский с Боу-стрит и воплощал «лучшие качества старой полиции… развиваемые новой»[156].

К тому времени роль «Боу-стрит», этого «прототипа лондонской полиции», стала менее значительной. «Ищеек» уже не существовало — их распустили Законом о полиции 1839 года, он был направлен на усовершенствование «полиции в столице и окрестностях» и уменьшение количества соперничающих друг с другом организаций, ответственных за порядок в Лондоне. Тот же закон учреждал водное подразделение «Ярда», вводя в состав лондонской полиции Речную полицию Темзы, и расширял Столичный полицейский округ — теперь он включал всю территорию в радиусе 15 миль от Чаринг-кросса{30}[157].

Однако, несмотря на расширившуюся сферу ответственности, Скотленд-Ярду по-прежнему недоставало сыскного отдела, то есть подразделения, которое непосредственно занималось бы расследованиями и уголовным розыском. Этот вопрос встал особенно остро после убийства лорда Уильяма Рассела, совершенного 6 мая 1840 года. В начале восьмого утра горничная Сара Мансер вошла в кабинет к Расселу и обнаружила, что там царит ужасный беспорядок. «Письменный стол его светлости кто-то взломал, — рассказывала она, — и множество его писем и бумаг валялось на ковре и на коврике перед камином». В кухне кто-то тоже вскрыл ящики и явно рылся в них. Сара оповестила о случившемся камердинера-швейцарца, 23-летнего Франсуа Курвуазье, который побежал в покои, где обычно спал Рассел, и убедился, что «благородного лорда» постигла самая неблагородная участь. Его светлость лежал в постели, «вокруг головы растекалось море крови». Кухарка Рассела кинулась в полицию (ближайший участок находился рядом, на Марилебон-лейн) и подняла тревогу. Кровавое злодеяние стало наиболее сенсационным преступлением из тех, с которыми пока доводилось иметь дело Скотленд-Ярду[158].

Слухи распространились быстро, и вскоре толпа зевак собралась у особняка Рассела по адресу Норфолк-стрит, 14, в фешенебельном районе Мэйфэйр. «Несколько знатных господ» останавливались, чтобы с явным волнением осведомиться, верны ли известия о кончине их собрата. Убитый приходился дядей лорду Джону Расселу, бывшему министру внутренних дел (а в период, о котором идет речь, — министру колоний и будущему премьеру). С учетом высокого общественного положения жертвы было решено, что общее руководство первоначальным расследованием, проводящимся на месте преступления, возьмет на себя комиссар полиции Ричард Мейн. Место преступления стремительно заполонили инспектора, констебли, медики. Вскоре сюда заглянут министр внутренних дел и заместитель другого важного министра — чтобы узнать новости расследования. Горничная и кухарка безмолвно стояли в коридоре, наблюдая кишение полиции. Курвуазье сидел за обеденным столом в столовой, уткнувшись головой в ладони.

— Какое потрясение! — стонал он. — Наверняка потеряю место, а заодно и репутацию[159].

Инспектора Генри Бересфорд и Николас Пирс осмотрели дом. В вестибюле у парадной двери они обнаружили «серебряную крышку от блюда, театральный бинокль в золотом корпусе, золотой пенал, зубочистку и серебряный наперсток, все сложенные в узелок». Курвуазье сообщил им, что на ночь запер дверь, однако, узнав утром об ужасном происшествии, подошел к парадной двери и обнаружил, что засов отодвинут и ее держит в закрытом положении лишь язычок замка-защелки. Еще одна куча добычи — «некоторые серебряные изделия и некоторые посеребренные и позолоченные предметы» — была свалена в парадной гостиной. Инспектора прошли на кухню, откуда вела дверь на задний двор. Пирс заметил подозрительные отметины на косяке[160]. Он счел, что их нанесли специально, дабы ввести следствие в заблуждение, создав впечатление, будто в дом проник взломщик.

— Скоба, в которую входила нижняя задвижка, оставалась нетронутой, — объяснял он. — А вот верхнюю выворотили. Мне показалось, что это проделано неким инструментом, вставленным в отверстие скобы, когда дверь была открыта, ибо инструментом двигали в обе стороны [внутрь и наружу], чтобы выдрать скобу[161].

С самого начала в «Ярде» считали, что преступление совершил человек непосторонний.

— Это сделал кто-то из вас, из тех, кто живет в доме, — заявил слугам один из инспекторов.

— Если так, — фыркнул Курвуазье, — надеюсь, удастся разгадать, кто же это[162].

Бересфорд обыскал сундуки слуг, в которых те хранили свои личные вещи, и нашел среди пожитков Курвуазье долото. Полицейский отнес инструмент на кухню, где кто-то вскрыл ящики, выкрав из них столовое серебро. Судя по отметинам на дереве, их вскрыли именно этом долотом. Курвуазье признался, что инструмент принадлежит ему, и заявил, что использовал его для столярных работ. В камине буфетной-кладовки, где проживал камердинер, Бересфорд и Пирс нашли согнутую кочергу, форма которой, в свою очередь, соответствовала следам на дверном косяке[163].

Полицейские отвели Сару Мансер и кухарку наверх, чтобы допросить их на чердаке, подальше от обвиняющих взглядов Курвуазье. Горничная сообщила полиции, что Курвуазье служил у лорда Рассела не больше пяти недель и качество его работы оставляло желать лучшего. За примерами далеко ходить не пришлось: буквально накануне лорд Рассел провел середину дня (оказавшегося для него последним) в клубе, оставив Курвуазье распоряжение прислать за ним экипаж в 17:00. Лакей забыл это сделать, однако такой промах его, казалось, вовсе не обеспокоил. Да и вообще он, судя по всему, относился к роскошной жизни лорда Рассела с нескрываемым презрением[164].

В комнате, где произошло убийство, шторы были наполовину задернуты, ставни закрыты. По белому полотну постели продолжало расползаться алое пятно. Лужа крови собралась в середине матраса, капля за каплей просочилась наружу и теперь образовала новую лужу, уже на полу. «Кровь текла главным образом из большой раны, которая шла поперек шеи и тянулась от уха до уха», — отмечал один из инспекторов. Под наблюдением Мейна хирург осмотрел тело. Смертельная рана оставила поблескивающий красный след, шедший от левого плеча его светлости до трахеи; длина раны составляла около семи дюймов, глубина — от четырех до пяти дюймов. Все главные кровеносные сосуды шеи оказались при этом рассечены. Рана стала результатом единичного удара, нанесенного с огромной силой. Возвышение основания большого пальца правой руки было также рассечено — вероятнее всего, из-за попытки старика закрыться от удара[165].

Хирурга и полицию поразило странное отсутствие типичных выбросов артериальной крови, а также брызг крови где-либо еще в комнате. Более того, ни в каких других местах дома также не нашли следов крови. А ведь следовало предположить, что убийца неминуемо оставил бы хоть какие-то кровавые следы по пути на улицу. Кроме того, если мотивом послужило ограбление, почему же преступник удрал со столь мизерной добычей? В спальне он не польстился на множество ценных вещей, в том числе на «серебряные предметы туалета; трость с золотой рукоятью; золотую булавку; а также живописный портрет-миниатюру некоей дамы, выполненный на слоновой кости». В кабинете убийца свалил у двери, однако не захватил с собой «серебряное блюдо, серебряную сахарницу с дырочками в крышке{31} и золотой пенал». Полиция пришла в недоумение. «Никакой вор не стал бы бросать такие вещи», — отметил один из инспекторов, окидывая профессиональным взглядом отвергнутый грабителем «хабар»[166].

* * *

Убийство вызвало панику в лондонском высшем обществе. «Сие происшествие породило в свете возбуждение почти неслыханное, — писала The Times, — и чувство беспокойства за сохранность собственной жизни возрастает с каждым часом, особенно среди тех представителей знатного и не столь знатного дворянства, кои живут в относительном уединении». Волны тревоги оказались настолько мощными, что дошли даже до Букингемского дворца. «Право, немыслимо ужасная весть! — записала в дневнике 20-летняя королева Виктория. — Редчайший случай, чтобы особа такого высокого звания, как лорд Уильям, была умерщвлена подобным образом»[167].

Вечные зеваки толпились у дома, где произошло убийство, «осаждая дежурящих там констеблей» и донимая их бесконечными вопросами. Мейн и его сотрудники вернулись на место преступления уже на следующее утро. На Скотленд-Ярд оказывали серьезное давление. Его королевское высочество принц Альберт и министр внутренних дел присылали курьеров прямо на место происшествия, чтобы узнать новости. Мейн мог лишь сообщить им, что «расследование по-прежнему продолжается и в течение дня, вероятно, произойдут некоторые важные события». К сожалению, не произошло ничего такого, что помогло бы пролить свет на загадочное преступление. Всего двумя месяцами раньше Скотленд-Ярд не сумел установить личность убийцы одного старика по имени Джон Темплмен: кто-то проник к нему в дом, связал несчастного, завязал ему глаза и избил. Теперь же, когда по прошествии двух дней после убийства лорда Рассела никого так и не арестовали, пресса накинулась на полицию с упреками. Дэвис, Гримвуд, Вествуд, Темплмен, а теперь и его светлость — все эти убийства оставались нераскрытыми. The Times задавалась вопросом: что же делает полиция?[168]

Никогда еще в современной истории Лондона не бывало, чтобы пять жестоких убийств были совершены на протяжении двух лет и никто из исполнителей не предстал перед судом. Мы убеждены, что причина не в недостатке естественного отвращения перед таким преступлением, не в желании выгородить злодеев или помочь им скрыться — правосудие не удается свершить просто из-за недостаточно действенных мер, принимаемых для отыскания виновных.

Газета утверждала: излишняя сосредоточенность на патрулировании и на солдафонском следовании правилам и уставам сделала Скотленд-Ярд «почти не способным заниматься такими изысканиями, которые одни могут привести к выявлению правонарушителей». В полиции пора учредить сыскное бюро. Статья завершалась следующим выводом:

Создание такого бюро, мы уверены, сочтут нужным все, кто рассмотрит состав нынешней полиции, где огромная доля служащих попросту плохо знакома со столицей; хотя такие сотрудники, возможно, вполне готовы сражаться со всеми внешними проявлениями криминального насилия или буйства и способны успешно подавлять их, подобные полисмены по большей части малосведущи в том, что касается местоположения разнообразных прибежищ лондонских воров, и лишены осведомленности (какую может дать лишь долгий опыт) по части привычек, приемов, ухищрений и бесчисленных интриг зловредных «корпораций» (как их можно именовать) закоренелых злодеев, кишащих в столице и ее окрестностях[169].

Это был весьма красноречивый призыв к действию. Нельзя сказать, чтобы в статье содержались какие-нибудь серьезные отступления от истины, однако было, пожалуй, несколько преждевременно приравнивать дело Рассела к предшествующим неудавшимся расследованиям. В тот же день, когда вышла статья в The Times, Мейн и его люди (в том числе Пирс) вернулись в дом 14 по Норфолк-стрит. Они привели с собой «нескольких водопроводчиков и других рабочих», чтобы те обследовали «все камины, подвалы, сточные трубы и желоба, имеющие касательство к этому строению, дабы обнаружить либо орудие преступления… либо что-то из похищенного имущества». Пока рабочие развинчивали, разбирали и искали, Пирс решил еще раз заглянуть в комнатку дворецкого — и заметил, что в одном месте возле плинтуса потревожена известка. Он отодрал плинтусную доску и обнаружил в углублении за ней пять золотых монет, пять золотых колец, обручальное кольцо, серебряную медаль в честь победы при Ватерлоо и десятифунтовую банкноту. Инспектор вызвал камердинера[170].

— Я нашел вот эти вещи, они были спрятаны в вашей буфетной, — объявил Пирс. — Неужели вы и теперь можете спокойно смотреть мне в глаза?

— Ничего про них не знаю, — отпирался Курвуазье. — Я невиновен. Совесть моя чиста.

«Убийца — дворецкий!» Иллюстрация из книги «Суд, признание и казнь Курвуазье, признанного виновным в убийстве лорда У. Рассела», 1840 год

(Надпись на картинке: «Инспектор показывает Курвуазье вещи, найденные в буфетной».)

Затем следователи нашли и другие вещи, рассованные по всему дому, в том числе кольцо, спрятанное за одной из водопроводных труб, и золотой медальон, таившийся в щели за каменным камином той же буфетной. Улик набралось достаточно, и полиция в воскресенье вечером арестовала Курвуазье по обвинению в «умышленном убийстве лорда Уильяма Рассела». В последующие недели «Ярд» обнаружил украденное столовое серебро в гостинице «Дьепп» на Лестер-сквер, где Курвуазье некогда работал официантом. Как выяснилось, в какой-то из первых дней после убийства он оставил сверток с похищенными приборами у управляющей отеля. Несмотря на все эти улики, Курвуазье прилюдно отрицал свою виновность{32}[171].

* * *

Между тем в норфолкской деревне Гримстоун, вдалеке от всех этих громких событий, хирург Роберт Блейк Овертон прочел в местной газете, что на постельном белье в спальне лорда Рассела обнаружили кровавый отпечаток ладони

По стечению обстоятельств Овертон некоторое время назад «частным образом исследовал отпечатки рук» и счел, что его заключения могут помочь следствию. Он написал трехстраничное письмо племяннику покойного лорду Джону Расселу, поделившись своими уникальными познаниями по данному вопросу. «Мало кому известно, что всякий человек имеет особый рисунок линий и бороздок кожи, — писал он. — Я бы весьма рекомендовал раздобыть следы пальцев подозреваемого и сравнить их с отметинами, оставшимися на простынях и подушках»[172].

Чтобы подкрепить свою аргументацию, Овертон обмакнул кончики пальцев в чернила и оставил на бумаге собственные отпечатки. После чего отправил письмо — которое в конце концов добралось до Скотленд-Ярда. Но на послание не обратили внимания и погребли его под грудой других бумаг; письмо отыскали только в 1890-е годы. Невольно приходит в голову очевидная мысль: если бы «Ярд» должным образом отреагировал на письмо медика-энтузиаста, это могло бы сильно сказаться на уголовных расследованиях викторианских времен — в частности, на поисках Джека-потрошителя[173]. Однако история пошла по иному пути, и лишь в 1901 году в Скотленд-Ярде приняли на вооружение систему изучения отпечатков пальцев.

* * *

Процесс Франсуа Курвуазье, занявший три дня, начался в суде Олд-Бейли 18 июня 1840 года, в четверг. «Арестант выглядел бледным, но казался весьма собранным, — сообщала The Morning Chronicle. — Проявляя должное почтение, он облачился в траурный костюм и уважительно поклонился суду и зрителям, когда его представили»[174].

На галерее сидели представители лондонского высшего света и аристократии — «значительные лица», в числе которых заметили одного парламентария, посла Португалии и даже члена королевского дома — принца Августа Фредерика, герцога Сассекского. Адвокат камердинера заявил, что нет никаких вещественных доказательств, которые связывали бы его подзащитного с убийством, и подверг сомнению честность Пирса. Защита настаивала, что Пирс «нашел» похищенные предметы в доме лишь после того, как власти пообещали вознаграждение в размере 400 фунтов за сведения, которые позволят арестовать преступника. В те времена полицейские вполне официально делили между собой подобные вознаграждения, однако довод защиты не приняли во внимание, и присяжные сочли Курвуазье виновным[175].

6 июля около 40 000 человек наблюдали, как Курвуазье вешают возле Ньюгейтской тюрьмы. Среди зрителей были Чарльз Диккенс и Уильям Мейкпис Теккерей. Увиденное вызвало у обоих отвращение. «Среди всей этой необозримой толпы, теснившейся в окнах, на улицах, на крышах домов, повсюду, я не заметил ни единого проблеска чувства, какое подобало бы испытывать по такому случаю, — писал Диккенс. — Ни скорби, ни целительного ужаса, ни омерзения, ни должной серьезности; ничего, кроме скабрезности, разнузданности, легкомыслия, опьянения и демонстративного порока полусотни иных видов. Казалось немыслимым, что я стал свидетелем столь гнусного поведения столь огромного сборища моих собратьев-людей»[176].

Теккерей закрыл глаза, когда палач накинул колпак на голову Курвуазье, и избавил себя от ужасной картины двухминутных предсмертных судорог казнимого, дергавшегося в петле. Однако казнь все равно оставила глубокий след в душе писателя. «Я не в силах делать никакую работу, и тем не менее работу необходимо делать ради бедных моих детей, — напишет он матери через две недели после события. — Его смерть произвела на меня престранное действие, и я пытаюсь выплеснуть обуревающие меня чувства в статье по данному вопросу, которую сейчас готовлю. Меж тем эта смерть отягощает мой ум, словно холодный пудинг с изюмом, тяжело лежащий в желудке, и, как только я принимаюсь писать, меня охватывает меланхолия»[177].

4. Время сыска

«Убийство самого омерзительного рода». «Бермондсийский ужас»

30 мая 1840 года, в субботу (незадолго до начала процесса Курвуазье), The Times напечатала письмо, подписанное «DETECTOR». Автор послания заявлял, что «Ярд» превосходно работает как «служба, предотвращающая преступления», однако «безусловно, не добивается никаких успехов как сыскная полиция». «Взгляните хоть на недавние кошмарные убийства и массу краж, которые по-прежнему остаются нераскрытыми», призывал автор. И далее:

Я предложил бы отобрать от 25 до 30 служащих столичной полиции, обращая величайшее внимание на их энергичность, таланты и честность, дабы соединить их в одно бюро, которое занималось бы исключительно сыскною работою. Желательно, чтобы сюда же приписали несколько наиболее деятельных, способных и уважаемых отставных полисменов, кои благодаря своему огромному опыту и знанию местных особенностей могли бы поставлять ценнейшие сведения и оказывать колоссальную помощь… Им не следует носить форму, если только это не будет сочтено необходимым в случае каких-либо государственных мероприятий или королевских шествий… От этих людей не следует требовать, как от остальных подразделений полиции, несения обычной патрульной службы. Им надлежит разрешить посвящать свое время расследованию и выявлению правонарушений…[178]

Но потребуется еще два года и громкое публичное фиаско, чтобы «Ярд» счел необходимым создание сыскного отдела.

* * *

6 апреля 1842 года, в среду, в половине девятого вечера Дэниел Гуд вошел в ломбард на Уондсуорт-Хай-стрит и попросил показать черные бриджи, которые он желал бы приобрести. Хозяин лавки мистер Колумбайн неплохо знал Гуда и разрешил ему просто забрать этот предмет одежды, так как посетитель пообещал, что заплатит позже. Однако по пути к выходу Гуд подхватил еще пару черных брюк и спрятал их под пальто — проступок, не оставшийся незамеченным. Сунув обе вещи под подушку сиденья своей четырехколесной коляски, Гуд стегнул запряженного в нее пони и укатил[179].

Колумбайн выскочил на улицу, окликнул проходившего неподалеку полицейского констебля Уильяма Гардинера и попросил его наведаться в расположенную поблизости деревню Рохэмптон, где проживает некий мистер Шилдс, у которого Гуд служит кучером. Войдя в главный дом поместья, Гардинер осведомился о местонахождении Гуда; ему объяснили, как пройти к конюшне (она находилась в четверти мили от основного дома). Явившись туда, констебль принялся расспрашивать непутевого возницу о похищенных брюках[180].

— Ну да, купил я у мистера Колумбайна пару бриджей, только вот покамест за них не заплатил, — сообщил Гуд. — Могу вам заплатить цену, на которой мы с ним сошлись, а вы ему потом передадите[181].

Но Гардинер не согласился с таким предложением. Он обыскал коляску в поисках похищенного товара, а когда эти поиски оказались безрезультатными, стал осматривать конюшню. Гуд, до этого «выказывавший чрезвычайное хладнокровие», начал проявлять беспокойство. Обыск в первых трех стойлах ничего не дал. Четвертое, «самое далекое от входа и потому весьма плохо освещенное», было завалено сеном, связанным в пуки. Гардинер выволок два пука наружу и при свете своего переносного фонаря обнаружил под ними кучу несвязанного сена. Разворошив его ногой, констебль вздрогнул, с изумлением увидав перед собой тушку (как ему показалось) гуся[182].

— Боже! — воскликнул полисмен. — Это еще что такое?

Гуд, решив, что пора сматывать удочки, метнулся вон из стойла. Он захлопнул за собой дверь, запер ее и убежал, прихватив ключ. Гардинер опустил фонарь пониже, чтобы лучше рассмотреть находку. Впоследствии он докладывал: «При более пристальном рассмотрении оказалось, что передо мной человеческое туловище, лишенное головы, рук и ног. Оно лежало спиной вверх; когда же я его переворотил, выяснилось, что оно женское, что живот взрезан и внутренности из него извлечены»[183].

Гардинер с некоторым трудом (и не без помощи вил) сумел выбраться из стойла. Он тут же поспешил за подмогой. Расследование на месте преступления тянулось до раннего утра. Судя по всему, жертвой стала женщина 25–30 лет. Голову отделили уже после смерти одним режущим ударом, который пришелся «приблизительно в область третьего или четвертого шейного позвонка». Руки отрубили по плечевому суставу, ноги — чуть ниже бедер. Вглядевшись в рану, зиявшую в животе покойной, хирург, проводивший осмотр, заметил, что из тела извлечены желудок, кишки, печень и матка. Местонахождение внутренностей, головы и конечностей оставалось тайной — правда, недолго[184].

Констебль Тай уловил неприятный запах и выяснил, что его источник где-то в упряжной, находящейся рядом с этим стойлом. Вонь внутри каморки оказалась «совершенно ошеломительной» и тошнотворной.

— Сроду ничего подобного не нюхивал, — признался Тай в суде. — Что-то вроде протухшей корки бекона.

Борясь с тошнотой, он приблизился к имевшемуся в упряжной камину, пошарил в золе и обнаружил «несколько кусков человеческих костей в сильно окаменевшем состоянии». Хирург распознал в них фрагменты «черепа, а также костей рук и бедер»[185].

В ту же ночь удалось найти окровавленный топор, нож и приставший к боковой стороне ящика для перевозки вещей в коляске Гуда кусочек человеческой плоти «примерно вполовину меньше фасолины». Полиция обнаружила также ссудную книжку, в которой значилось имя владелицы — Джейн Джонс. Выяснилось, что Джейн была гражданской женой Гуда. «Родинка чуть выше ключицы» на правой стороне искалеченной шеи подтверждала ее личность[186].

В последний раз ее видели живой в пасхальный уик-энд «одетой в голубой чепец, матовую черную шаль с цветами разной расцветки и платье из смешанной хлопковой ткани». Печать сравнивала это злодеяние с преступлением, еще свежим в коллективной памяти лондонцев, называя его «убийством самого омерзительного рода, которое, листая анналы былых преступлений, можно приравнять лишь к чудовищному умерщвлению Ханны Браун негодяем Гринакром». Казалось, на место преступления считали своим долгом явиться все уважающие себя зеваки. «Всевозможные повозки, от аристократической кареты до тележки уличного торговца всякой снедью, пробирались со всех сторон к месту этой ужасной трагедии», — писала The Times. Многие из собравшихся, возмущалась газета, «принадлежали, отметим с сожалением, к женскому полу, хотя иные из них, несомненно, почитают себя женщинами вполне уважаемыми»[187].

То, что Дэниэл Гуд, человек, известный склонностью к насилию, так легко избежал поимки, стало весьма постыдным событием для «Ярда». Этого 50-летнего ирландца не раз приговаривали за воровство, и он неоднократно вел себя свирепо и жестоко. Однажды «в припадке необузданной ярости» он якобы вырвал у лошади язык. Почему же, вопрошала пресса, его не арестовали тотчас же, в ту же ночь, когда полиция явилась его допросить? Охота на преступника шла по всему городу больше недели — об этой игре в кошки-мышки много писали газеты, что лишь усиливало унижение «Ярда». Отчего эта организация, где теперь «постоянно несут службу» целых 3800 сотрудников, не в силах передать «в руки правосудия» одного-единственного человека? Если Гуда так и не удастся схватить, предупреждала The Times, это покроет полицию «несмываемым позором, и публика принуждена будет заподозрить, что полицейскими силами у нас распоряжаются не так, как следовало бы»[188].

Девять районных управлений, работавших независимо и не общавшихся друг с другом, прочесывали Лондон вдоль и поперек, но безрезультатно. Несмотря на «неимоверные усилия» полиции, направленные на «поимку сего чудовища», Гуд казался неуловимым. Газета The Planet выражала такое мнение:

Поведение столичной полиции в данном случае, как и в делах несчастных Элизы Гримвуд, лорда Уильяма Рассела и других подобных жертв, отмечено небрежением и недостатком решимости, что лишь доказывает: пока в существующей ныне системе не будут произведены кардинальные изменения, напрасно ожидать, что она станет представлять собой действенную сыскную полицию, ибо сейчас самые отчаянные злодеи могут безнаказанно ускользать от нее.

Инспектор Пирс сумел выследить законную жену беглеца, «старушку Молли Гуд», и расспросить ее о том, где скрывается супруг. Она заявила, что ничего о нем не знает, однако некоторые считают, что, возможно, как раз в то время он прятался в ее доме[189].

В конце концов Гуда все-таки удалось поймать, но не благодаря талантам сотрудников «Ярда», а из-за простого везения. Под фамилией Коннор он устроился чернорабочим на стройку в Тонбридже, где близ Юго-Восточной железной дороги возводили коттеджи. Утром в субботу, 16 апреля, коллега Гуда рабочий Томас Роуз, некогда служивший констеблем (в Уондсуортском участке), узнал его, так как виделся с ним раньше, и сдал в полицию. Правосудие, по тогдашнему обыкновению, свершилось быстро. Уже через три недели, 23 мая, Гуд повис в петле близ Ньюгейтской тюрьмы[190].

* * *

14 июня под влиянием относительной неудачи с Гудом комиссары Мейн и Роуэн направили министру внутренних дел «Меморандум касательно сыскных сил полиции». В нем излагались планы создания нового подразделения Скотленд-Ярда, состоящего из двух детективов-инспекторов и восьми сержантов. Сам документ затерялся в анналах истории, но в письме, развивавшем их идеи, авторы четко давали понять: в то время, когда сотрудники этого отдела не занимаются конкретным расследованием, они должны изучать «привычки, пристанища, личности людей, промышляющих преступной деятельностью или подозреваемых в оной, дабы подготовиться к выслеживанию и обнаружению правонарушителей, когда возникнет соответствующее дело». Министр внутренних дел одобрил предложение, но из соображений экономии бюджета заменил «восемь сержантов» на «шесть»[191].

Хотя «Ярд» не раскрывал этот план, пресса вскоре проведала о нем. 12 июля The Morning Post в статье под заголовком «Новое подразделение полиции» сообщала:

В недавнее время при расследовании некоторых дел преступники не были взяты под стражу с тою быстротою, какой вправе ожидать публика. Поэтому полицейские комиссары решили незамедлительно создать внутри существующей полиции новое подразделение, которое будет именоваться «Сыскное управление»… Не сомневаемся, что при комплектовании этого подразделения выбор комиссаров падет на тех сотрудников, чьи бдительность и трудолюбивое исполнение долга по праву дают им место в этом новом отделе[192].

15 августа 1842 года, в понедельник, «Ярд» в своем внутреннем бюллетене Police Orders объявил о создании подразделения полицейских в штатском — Сыскного отдела, первого в своем роде{33}. Общее руководство этими новыми детективами осуществлял инспектор Николас Пирс; его помощником стал инспектор Джон Хэйнс, ветеран полиции с десятилетним стажем, некогда работавший аптекарем[193].

В 1840 году Хэйнс сумел выследить шайку мародеров, которые дочиста обобрали корабль, потерпевший крушение близ Маргейта, у юго-восточного побережья Англии. Он рассчитал, с какой скоростью может двигаться их коляска, и сделал вывод, на каких постоялых дворах преступники, скорее всего, должны останавливаться в ходе своего бегства в Лондон. Как два старших по званию детектива, Пирс и Хэйнс получали ежегодное жалованье в размере 200 фунтов — «на 84 ф. больше, чем инспектора в форме». Среди шести сержантов были ветераны, участвовавшие в расследовании убийств Вествуда, Джейн Джонс («Дело Гуда») и лорда Рассела, а также два констебля, недавно произведенные в сержанты, в том числе Джонатан Уичер, который впоследствии станет самым прославленным (а позже — самым проклинаемым) детективом своего времени. Сержанты получали по 73 фунта в год — на 10 фунтов больше, чем их коллеги в форме, имевшие то же звание[194].

Уже на заре своего существования отдел претерпел некоторые внутренние кадровые изменения: так, Пирс дослужился до суперинтенданта районного управления F (Ковент-Гарден), а инспектор Чарльз Фредерик Филдс сделался старшим детективом. Пресса, давно критиковавшая Скотленд-Ярд за недостаточную искусность по части расследований, поначалу обращала на новую структуру мало внимания — как полагают некоторые историки, из-за того, что «Ярд» и Министерство внутренних дел не объявили о создании отдела во всеуслышание; другие считают, что «причина скорее в скудном количестве впечатляющих дел в тот период». «Лишь в конце десятилетия» Сыскной отдел «появится на страницах газет, ибо свершится преступление более сенсационного рода»[195].

* * *

В 1849 году Лондон охватила вспышка холеры, «унесшая неисчислимое множество жизней». Свыше 14 000 жителей столицы не выдержали мучительных судорог, рвоты и острого поноса после того, как напились зараженной воды из городского водопровода[196].

24 сентября, в понедельник, The Morning Chronicle напечатала статью журналиста Генри Мэйхью под названием «Посещение холерных районов Бермондси». На «южных берегах Темзы», где заболевание особенно свирепствовало, «за последние три месяца» от недуга умерли около 6500 человек. Мэйхью хотел лично увидеть условия, которые породили столь «смертоносное и яростное бедствие». Он писал: «Массы грязи и гнили, окружающие столицу, служат, так сказать, тошнотворным рассадником всевозможных моровых поветрий». И далее:

Двигаясь вдоль зловонных берегов сточной канавы, мы увидели блестящую в сиянии солнца узкую полоску воды. При ярком свете она имела окраску крепкого зеленого чая, в тени же положительно выглядела сплошной и твердой, точно черный мрамор. Перед нами была скорее водянистая грязь, нежели грязная вода; и тем не менее нас заверяли, что несчастным местным жителям приходится пить лишь такую. В ужасе взирая на нее, мы увидели, как сюда же опорожняется мерзкое содержимое сточных и канализационных труб; мы видели выстроенный над этою водою, прямо у дороги, целый ряд уборных, лишенных дверей и общих для мужчин и женщин; мы слышали, как сюда же ведро за ведром выплескивают нечистоты; руки и ноги уличных мальчишек, купающихся в этой воде, казались по сравнению с нею белоснежными, словно парижский мрамор[197].

Именно на этом тошнотворном фоне Сыскной отдел приступил к работе над своим первым серьезным делом. Для лондонцев, уставших от горестей, пошлый любовный треугольник, получивший название «Бермондсийский ужас», стал желанным отвлечением от бесконечных историй о недуге. «В настоящее время, — сообщал Punch в сентябре, — изысканный, утонченный, цивилизованный, филантропический Лондон весь благоухает отвратительной вонью бермондсийского убийства»[198].

Все началось с того, что служащие лондонских доков сообщили об исчезновении своего коллеги Патрика О’Коннора. Этого чиновника Таможенного управления ее величества в последний раз видел один его знакомый — вечером в четверг, 9 августа. Таможенник шел по Лондонскому мосту с суррейского берега, направляясь куда-то в сторону Бермондси. Они обменялись несколькими вежливыми фразами, причем О’Коннор упомянул, что намерен провести вечер у некоей четы Мэннингов. Затем попрощался — и словно растворился в воздухе. Наступил понедельник, но он так и не вышел на работу. «Многими начали овладевать мрачные мысли касательно его участи»[199].

О’Коннор не скрывал своей дружбы с Мэннингами, хотя она могла показаться странной. Мари Мэннинг, урожденная де Ру, родилась в Швейцарии в 1821 году. Служа дамской горничной (камеристкой) в различных аристократических семействах, она привыкла к роскошной обстановке загородных имений, удобству великолепных нарядов и всякого рода атрибутам высшего света. Она вовсю пользовалась щедростью хозяек: за время службы ей перепало «11 нижних юбок, 9 платьев, 28 пар чулок, 7 пар панталон и 19 пар лайковых перчаток». Мари любила расхаживать в черном атласном платье, подчеркивавшем в нужных местах ее фигуру. Она вообще была весьма привлекательна, чему немало способствовали длинные темные волосы. «То была… изящнейшая женщина, — отмечал один из современников, — очаровательная, с фигурою почти по-мужски мускулистою»[200].

В июле 1846 года она перебралась в Англию, где взяла себе более «английское» имя Мария (Maria вместо Marie) и нанялась на службу «в дом герцогини Сазерленд». Как раз в это время она и познакомилась с 50-летним ирландцем О’Коннором, «чрезвычайно любившим деньги и во всякое время предпринимавшим всевозможные ухищрения, чтобы пополнить свои сундуки». За несколько лет у него сложилась репутация дельца, разбогатевшего на сомнительных ссудных операциях; его прозвали Ростовщиком с таможни. Он наслаждался «обществом дам» — благодаря своему положению мог считаться довольно завидным женихом. Хотя они с Марией питали друг к другу симпатию, он так и не предложил ей руку и сердце. Вместо него она в мае 1847 года вышла замуж за Фредерика Мэннинга, некогда служившего охранником в железнодорожной компании Great Western. Мария думала, что он вскоре получит от родных крупное наследство[201].

Однако Мэннинг находился, так сказать, ступенькой ниже О’Коннора, чье финансовое положение выглядело весьма стабильным. Мэннинг сам уверял, что богатство ему не суждено. Он хотел открыть паб, но дело не пошло. Ему недоставало деловой хватки, и вскоре чете стало угрожать разорение. Жене удавалось держать семью на плаву, так как она стала работать портнихой, однако им все равно едва-едва хватало на жизнь. Они переехали во вполне респектабельный дом (номер 3 по Минивер-плейс, Бермондси), но лишь с трудом поддерживали вид обеспеченного семейства. В одном из полицейских сообщений отмечалось: «Мэннинги из-за своей расточительности и любви к излишествам спустили почти все свое имущество за исключением мебели, и обстоятельства их сделались весьма печальными». Все это время О’Коннор не бросал супругов и часто навещал их — пусть даже лишь для того, чтобы быть поближе к Марии. Соседи частенько видели, как эти двое курят «в окне задней гостиной» и «в небольшом садике позади дома». Друзья призывали О’Коннора держаться от этой женщины подальше, однако он отмахивался от таких советов, считая, что их беспокойство не имеет под собой оснований. За что и поплатился[202].

Констебль Джон Райт, сотрудник районного управления М (Саутуарк), в сопровождении мистера Флинна, кузена О’Коннора, в понедельник, 13 августа, наведался домой к Марии и расспросил ее, пытаясь узнать, где может находиться пропавший. Она заявила, что недавно приглашала его на ужин и со времени предполагавшейся совместной трапезы прошло уже несколько дней, но он так и не объявился. «Бедный мистер О’Коннор, — вздохнула Мария. — Он был моим лучшим другом в Лондоне». Ее ответ показался Райту и Флинну странным: пока ничто не указывало на то, что О’Коннор стал жертвой какого-либо злодеяния. Поблагодарив женщину за уделенное им время, они направились в дом 21 по Гринвуд-стрит, где О’Коннор снимал комнату. Хозяин дома впустил их в жилище пропавшего. В сундуке Райт и Флинн обнаружили ящик, в котором О’Коннор хранил деньги и железнодорожные акции. Ящик был пуст[203].

Когда на другой день полиция вернулась к Мэннингам, оказалось, что в доме никого нет: «Гнездышко на месте, но птички упорхнули». Через три дня, 17 августа, в пятницу, констебли Генри Барнс и Джеймс Бёртон явились туда с обыском. Барнс заметил между двумя каменными плитами пола на кухне какое-то влажное пятно. Более пристальное обследование показало, что камни недавно сдвигали. Констебли подняли ломом тяжелые плиты, обнажив слой земли. «Далее я принялся вынимать землю, — рассказывал Барнс позже. — Когда углубился примерно на фут, то обнаружил палец мужской ноги, а когда погрузился примерно на 18 дюймов, нашел мужскую поясницу, мужскую спину»[204].

Расчистив землю, констебли увидели обнаженное тело мужчины, связанного по рукам и ногам. Оно было засыпано негашеной известью и лежало лицом вниз в яме глубиной три фута, шириной два с половиной фута и длиной шесть футов. Голова, находившаяся чуть ниже туловища, была покрыта засохшей кровью. Едва переведя дух после раскопок, полицейские выволокли труп из незаконной могилы и уложили на кухонный пол, не снимая с него толстой веревки. Вскоре к ним присоединились два хирурга. При осмотре тела они установили, что в жертву стреляли (пуля вошла в череп над правым глазом), а кроме того, темя покойного размозжено по меньшей мере 16 ударами какого-то тяжелого заостренного предмета. «Одних этих трещин вполне достаточно, чтобы вызвать летальный исход, — отмечали врачи. — Несомненно, пулевая рана в черепе сама по себе тоже вскоре привела бы к смерти». Один из хирургов извлек изо рта покойника вставные челюсти. Расспросив дантистов, «Ярд» вскоре выяснил, что один из них, работавший на Осборн-стрит (в лондонском районе Уайтчепел), некогда продал этот набор зубов О’Коннору[205].

Рассказывая об убийстве, пресса вновь вытащила на свет божий дела Гринакра и Гуда, объявив, что зверская расправа над О’Коннором ужаснула страну, «выведя ее из подобающего состояния». Сыскной отдел ощущал на себе немалое давление общества: требовалось как можно скорее распутать дело. Однако новая структура еще не подвергалась столь суровым испытаниям. Так или иначе, она проявила удивительную расторопность. Детектив-сержант Фредерик Шоу начал обходить дома в квартале, где жили Мэннинги, и выяснил, что днем в понедельник, 13 августа, Марию видели садящейся в кэб с тремя большими сундуками. Один зоркий сосед{34} даже сообщил номер извозчичьей пролетки: 1186. Шоу разыскал этого извозчика по фамилии Кирк, который запомнил Марию с ее необычно обильным багажом. Кирк рассказал, что пассажирка попросила его доехать до железнодорожной станции у Лондонского моста, где сдала в багаж два из своих сундуков, записавшись как миссис Смит. Затем она попросила, чтобы ее высадили у станции «Лондон — Северо-запад», на Юстон-сквер, где Кирк и остановился без четверти шесть вечера. Он видел, как дама растворяется в толпе, неся оставшийся сундук и саквояж[206].

Ужасная находка, сделанная после вскрытия каменных плит пола на кухне дома 3 по Минивер-плейс, Бермондси

(Надпись на картинке: «Обнаружение останков О’Коннора».)

Вернувшись в Скотленд-Ярд, Шоу доложил о своих находках инспектору Хэйнсу. Ранним утром во вторник, 21 августа, детективы обнаружили сундуки, оставленные в камере хранения станции «Лондонский мост». К каждому был прицеплен белый ярлык. На одном зелеными чернилами было нацарапано: «Миссис Смит, следует в Париж, оставить, пока не обратятся». На другом значилось: «Миссис Смит, пассажирка, оставить, пока не обратятся». Вскрыв сундуки, Хэйнс и его люди нашли «множество нарядов» (в том числе окровавленное платье), помеченных именем де Ру, «ряд вещей, принадлежавших покойному Патрику О’Коннору» и несколько его писем к Марии[207].

Хэйнс поспешил на станцию «Лондон — Северо-запад» и принялся расспрашивать носильщиков и билетных контролеров, не встречалась ли им здесь женщина, похожая по описанию на Марию и называющая себя миссис Смит. Инспектору повезло. Он выяснил, что «пассажирка, чей багаж был помечен фамилией Смит, отбыла… со станции утром во вторник, 14-го числа, утренним поездом 6:15, приобретя билет в вагон 1-го класса до Эдинбурга»[208].

Инспектор пробился через толпу к станционному телеграфу. Телеграфию впервые использовали для поимки преступника в 1845 году, когда полиция Беркшира узнала, что Джон Тауэлл, разыскиваемый по подозрению в убийстве любовницы, бежал на поезде в Лондон. Ему-то как раз, в отличие от нашего инспектора, не повезло: беглец «ехал по одному из немногих существовавших в мире отрезков железной дороги, снабженных телеграфными проводами, которые шли рядом с путями». Послание, предупреждавшее полицию и дававшее описание внешности Тауэлла, было отправлено по телеграфу на Паддингтонский вокзал, где беглеца и арестовали сразу по прибытии. «Если бы не действенная помощь электрического телеграфа как в Слау, так и в Паддингтоне, — сообщала The Times, — арестование преступника могло бы пройти с величайшими трудностями и большой задержкой»[209].

К тому времени, когда Мария Мэннинг бежала на поезде в Шотландию, электрический телеграф уже связывал «примерно третью часть железнодорожной сети» по всей Британии. Из телеграфной конторы станции «Лондон — Северо-запад» инспектор Хэйнс отбил депешу в Эдинбург, адресовав ее суперинтенданту полиции города. Он извещал коллегу о сложившейся ситуации и передавал приметы Марии. Теперь ему оставалось лишь набраться терпения и ждать. Он «едва-едва успел прибыть в Скотленд-Ярд», когда мальчишка-рассыльный принес ответную телеграмму от суперинтенданта Ричарда Мокси. Как выяснилось, Мария Мэннинг прямо в то утро пыталась продать железнодорожные акции О’Коннора одному из местных биржевых маклеров, но тот распознал номера ценных бумаг, поскольку они были напечатаны в полицейском бюллетене. Мокси сообщал, что женщина задержана[210].

Суперинтендант отправил Марию под конвоем обратно в Лондон. Через три дня после обнаружения сундуков, в пятницу, 24 августа, поезд с незадачливой беглянкой прибыл в британскую столицу.

* * *

Между тем местонахождение Фредерика Мэннинга оставалось тайной. «С каждым днем все больше тают шансы на его арест, — напоминала The Times (впрочем, такое наблюдение особенно не помогало расследованию), — и если не будут сейчас же предприняты серьезнейшие усилия, то не исключено, что злодеяние самой поразительной жестокости останется безнаказанным»[211]. Совместно убивавшая парочка была уже не вместе. Мария заявила полиции, что ее брак с Фредериком — непрочный и несчастный, его подорвали финансовые невзгоды. В день ее бегства Фредерик вышел из дома, чтобы заложить в ломбард мебель. Мария же, воспользовавшись моментом, улизнула с железнодорожными акциями и наличными деньгами — то и другое она захватила в комнате О’Коннора. Так что Фредерик остался у разбитого корыта[212].

В четверг, 23 августа, в ход расследования вмешались совпадение и удача. «Ярд» получил телеграмму от прокурора Нормандских островов — принадлежащего Британии архипелага, находящегося близ побережья французской Нормандии. Сообщалось, что на предыдущей неделе местная жительница, лично знавшая Мэннинга, видела его на пароходе, следовавшем из Саутгемптона в Джерси. В тот момент об убийстве еще не было известно полиции, так что присутствие Мэннинга на борту не вызывало никакого беспокойства. Депеша датировалась субботой, 18 августа, но дошла до Лондона лишь через пять дней. Хэйнс, опасаясь, как бы Мэннинг не удрал во Францию, отрядил сержанта Эдварда Лэнгли, чтобы он положил конец погоне. Лэнгли сумел выследить Мэннинга и в ночь на 28 августа захватил его врасплох прямо в комнате, которую тот снимал в коттедже под названием «Проспект-хаус». Эти двое знали друг друга в лицо: детективу случилось расследовать «целый ряд ограблений» на железнодорожной линии Грейт-Вестерн и допрашивать Мэннинга, который, будучи тогда железнодорожным охранником, вошел в число подозреваемых[213].

— А, это вы, сержант! — воскликнул Мэннинг, когда Лэнгли вошел к нему в комнату. — Уж как я рад, что вы тут. Знаю, знаю, зачем вы явились. Если б вы не пришли, я бы сам приехал в город, чтобы все объяснить. Я невиновен, как есть невиновен!

Лэнгли велел Мэннингу вылезать из постели и одеваться.

— А эту негодяйку-то поймали? — спросил Мэннинг, натягивая одежду. — Она как раз во всем и повинна. А я невинен, как ягненок[214].

Он трещал без умолку — и сразу же обвинил во всем Марию. Это «по ее приказу вырыли могилу, какое-то время назад, не помню когда», заявил он. В ночь убийства она накрыла стол к ужину и «пригласила О’Коннора пройти вниз, чтобы тот руки вымыл». Когда ирландец стал их мыть, Мария подобралась сзади и выстрелила ему в голову. По поводу множественных трещин в черепе несчастного Фредерик не мог ничего сказать, однако неоднократно выражал удовлетворение арестом Марии, поскольку она оставила его «в полном неведении касательно конечного пункта ее путешествия, к тому же без денег»[215].

* * *

Мэннинги предстали перед судом вместе. Процесс, проходивший в Олд-Бейли, начался 22 октября. Первым делом супруги обвинили друг друга в смерти О’Коннора. «Ярд» нашел студента-медика, который был их жильцом незадолго до убийства. На суде он заявил, что Фредерик однажды поинтересовался у него, «какая часть головы наиболее уязвима и наиболее важна для жизни» и попадают ли убийцы в рай. «Я ответил ему — нет», — признался студент. Он также показал, что Фредерик в присутствии Марии спросил у него: «Какое лекарство производит оцепенение или частичное отравление, чтобы принявший его все же смог водить пером по бумаге?» По словам молодого человека, супруги намеревались «заставить О’Коннора подписать вексель на значительную сумму — 500 фунтов». Рассматривался и такой план: напоить О’Коннора допьяна, уверив его, что бренди защищает от холеры[216].

26 октября присяжные признали обоих супругов виновными. Вердикт никого не удивил. Фредерик не воспользовался законной возможностью обратиться к суду, но Мария все-таки выступила с последним словом: ей нашлось что сказать. На протяжении всего процесса ее поливали презрением за якобы несвойственные женщинам качества — стоицизм и недостаточное проявление эмоций. В напутствии присяжным адвокат Фредерика едва ли не приравнял к преступлению саму принадлежность Марии к женскому полу.

— Как учит нас история, женщина способна достичь более высокой ступени добродетели, нежели мужчина, однако если она уступает пороку, то падает гораздо ниже, чем мужской пол, — объявил он. — Поэтому моя гипотеза такова: обвиняемая Мэннинг замыслила, обдумала и спланировала убийство, а одураченного мужа сделала лишь орудием достижения своей цели[217].

Когда Марии предоставили слово, она принялась яростно обличать британскую систему правосудия и Англию в целом:

— Нету такого закона, который бы меня защитил… Видно, раз уж я женщина, одна против всех, мне надо самой сражаться с мужниными показаниями, сражаться с обвинителями, даже судья против меня, — сдается мне, что со мной обращаются не как с христианкой, а как с каким-то диким лесным зверем. Если судьи и присяжные вынесут против меня приговор, пусть это будет на их совести[218].

Чувства, питавшие гнев Марии, как-то потерялись при пересказе ее речи в прессе, которая клеймила ее как «Иезавель»{35} и «леди Макбет из Бермондси». «Ею явно владело величайшее возбуждение, — сообщала The Evening Mail, — степень коего можно оценить даже по бранному выражению, которое то и дело срывалось с ее уст: „Да будьте вы все прокляты навеки!“»[219].

13 ноября супруги встретились с палачом у виселицы, установленной на крыше тюрьмы «Хорсмангер-лейн». На казнь пришли поглазеть около 30 000 человек. Вокруг царила какая-то карнавальная атмосфера. В толпе распевали балладу, сочиненную специально для этого случая:

Дамочки, не лезьте в омут,

Мир храните и покой,

А не то вас тоже вздернут,

Словно Мэннинга с женой[220].

Чарльз Диккенс посетил и эту казнь. Как и в случае с повешением Курвуазье, он решил, что перед ним весьма отталкивающее зрелище. «Полагаю, — отмечал он в письме, направленном в The Times, — никто не мог бы себе представить столь немыслимо чудовищную картину, когда злобная и легкомысленная толпа собирается в огромном множестве, чтобы полюбоваться казнью; ее не следовало бы являть даже в каких-нибудь языческих краях, ибо ни одна страна под солнцем не заслуживает такого». Тем не менее на него произвел большое впечатление стоицизм Марии — и вообще то, как она выглядела на эшафоте. По словам Диккенса, тело ее имело «весьма изящные очертания и было столь искусно затянуто в корсет и изысканно одето, что не изменило своего аккуратного и стройного вида, даже когда стало медленно покачиваться в петле из стороны в сторону»[221].

Впоследствии Мария Мэннинг станет прототипом душегубки мадемуазель Гортензии в его «Холодном доме». В романе также упоминается «инспектор Баккет, сыщик», образ которого во многом списан с инспектора Фредерика Филда. Хотя убийства, как и ужасные несчастья и горести, терзающие низшие сословия, и прежде служили темами произведений Диккенса, в 1850 году его прямо-таки зачаровали детективы Скотленд-Ярда, которые, как он писал, «выполняют самые трудные действия, каких только потребует их ремесло»{36}[222].

Будучи главным редактором еженедельного журнала Household Words, Диккенс опубликовал там целую серию статей, в которых придавал сыщикам статус элиты общества, вознося их выше типичных полисменов. В том, как они осматривали место преступления, Диккенсу виделось нечто присущее подлинному интеллектуалу, занятому творческим трудом: «Подобно тому как ценитель живописи способен с первого взгляда определить, какой художник написал картину, а дегустатор — с первого глотка установить происхождение и возраст бутылки шерри, — провозглашалось в одной восторженной статье, — истинный Детектив мгновенно угадывает „авторов“ изучаемого им „произведения искусства“ по их стилю; даже не опознав конкретного исполнителя, он догадается, к какой „школе“ тот принадлежит»[223].

Диккенс приглашал детективов в редакцию Household Words на Веллингтон-стрит «немного поболтать» за бренди и сигарами. «Детективное управление… — писал он, — настолько хорошо отобрано и подготовлено, действует с такой методичностью, так негромко, в такой деловитой манере, так спокойно и неизменно участвует в деле служения обществу, что общество, в сущности, знает о нем не так уж много, сознавая его полезность лишь в малой степени». Сыщики откликнулись на приглашение. Все уселись полукругом: инспектора — по внешней окружности, сержанты — ближе к центру, журналисты — в центре. Стали обсуждать «наиболее знаменитые и ужасающие из всех великих преступлений, какие были совершены за последние 15–20 лет»[224]. Конечно же, немалый интерес вызвало дело Мэннингов:

Один из наших гостей преследовал эмигрантское судно, на котором должна была находиться убийца, недавно повешенная в Лондоне, и поднялся на его борт. Он поведал нам, что о данном ему поручении не сообщили пассажирам, которые, быть может, не знают о нем до сих пор. Далее он рассказал, как спустился вниз вместе с капитаном, неся с собою лампу, поскольку уже стемнело; весь третий класс лежал на койках, страдая от морской болезни. Сыщик завел беседу с женщиной, которая пребывала на борту, записавшись как «миссис Мэннинг», и заговорил с нею о ее багаже, пока не сумел, с немалыми трудами, добиться, чтобы она подняла голову и повернулась лицом к свету. Убедившись, что перед ним какая-то другая миссис Мэннинг, а вовсе не предмет его поисков, он быстро перебрался на правительственный пароход, следовавший рядом, и устремился назад с полученными сведениями[225].

В своих статьях Диккенс знакомил читателя с ключевыми фигурами Сыскного отдела, для приличия слегка изменяя их фамилии. Так, инспектор Филд стал инспектором Уилдом; в описании Диккенса он представал «внушительно-коренастым человеком, с большими, чуть влажными всеведущими глазами, хриплым голосом и привычкой при разговоре подчеркивать свои доводы движениями пухлого указательного пальца, вечно глядящего не туда, куда устремлены его глаза или нос»[226].

В одной из последующих биографических заметок Диккенс опишет, как этот «зоркий и бдительный» инспектор, «сущий ангел-хранитель» общества, производит свой обычный обход печально известных городских трущоб:

Сколько жителей Лондона, заведи мы их обманом, с повязкой на глазах, на эту улицу, пролегающую в пятидесяти шагах от старинного паба «Вокзал», неподалеку от церкви Святого Эгидия, — сколько из них угадали бы, что эта часть города находится довольно близко от тех мест, где проходит их обычная жизнь? Многие ли, посреди этой смеси тошнотворных запахов, этих груд нечистот, этих полуразвалившихся строений с их отвратительным содержимым, живым и неживым, мерзкой слизью сочащимся на черную дорогу, — многие ли поверят, что действительно вдыхают этот воздух?[227]

Сержанта Джонатана Уичера («Уитчема») Диккенс описывает как плотного человечка небольшого роста, которому присущи «какая-то особая сдержанность и задумчивость, словно он вечно погружен в сложные арифметические вычисления». Уичер с удовольствием расписывал Диккенсу свои приключения — борьбу с шайкой «разбойников-щеголей», то есть карманников и других воров, скрывающих свои криминальные наклонности под маской аристократических замашек и мнимой респектабельности. Так, однажды члены этой шайки напали на Уичера с Филдом «в Эпсоме, в самый день скачек». Детективы сидели у стойки бара; каждый наслаждался четвертой рюмкой шерри, когда «четверо этих типов» захватили их врасплох: «Так мы и брыкались руками и ногами на полу в баре все вместе — должно быть, вы сроду не видали такой сумятицы!» Но справедливость восторжествовала, и сыщики одержали верх над противниками[228].

35-летний Уичер по праву мог считаться яркой восходящей звездой лондонского сыска. Он 10 лет оттачивал свои полицейские умения, преследуя фальшивомонетчиков и жуликов, убийц и воров, и в конце концов заработал славу «любимого полисмена комиссара Мейна». Уичер принимал участие в охоте на Дэниела Гуда, одевшись в штатское и наблюдая за одной из знакомых Гуда. Он вошел в состав Сыскного отдела уже при его создании в 1842 году, получив чин сержанта. Во время расследования «Бермондсийского ужаса» Уичер ездил во Францию искать Марию Мэннинг — «проводить обыск в парижских гостиницах и наблюдать за пассажирами на железнодорожных станциях»[229].

В 1856 году он дослужился до инспектора; тогда же его назначили одним из руководителей всего Сыскного отдела. Он шествовал от одного громкого успеха к другому. Так, именно Уичер отыскал «Мадонну с младенцем» Леонардо да Винчи, похищенную у графа Саффолка в том же 1856 году, и помог выследить несостоявшихся убийц Наполеона III после неудавшегося парижского покушения. Этого обладателя безупречной репутации прозвали принцем сыщиков. То был расследователь, известный своей проницательностью и осмотрительностью[230].

Но потом произошло убийство юного Фрэнсиса Сэвилла Кента.

5. Убийство в особняке

Кровавая трагедия в Роуд-Хилл-хаусе. Падение одного детектива

10 июля 1860 года, во вторник, The Morning Post напечатала редакционную статью, где отмечалось:

Нравственные ограничения, действующие в английском доме ныне, в XIX веке, играют ту же роль, какую играли в XIV столетии ров с водою, сторожевая башня и подъемный мост… И тем не менее, несмотря на все эти освященные временем устои, именно в таком доме только что было совершено убийство, по своей таинственности, запутанности и чудовищному коварству не имеющее себе равных в анналах нашей уголовной истории. Вечером одно семейство чинно отправилось почивать, испытывая обычное чувство мирного покоя и безопасности. Однако наутро, еще до того, как всем полагалось вставать, один из юных отпрысков семейства был схвачен и умерщвлен, притом ни одна душа в доме не может решительно ничего сообщить по этому поводу[231].

«Святилищем», покой которого так жестоко нарушили, стал дом под названием Роуд-Хилл-хаус. Выстроенный около 1800 года из светлого известняка янтарного оттенка, этот изящный трехэтажный особняк георгианского стиля, с обширным газоном, с красивыми изгибами подъездной аллеи, с колоннами парадного входа, высился на холме над уилтширской деревней Роуд. Укрытый за высокими стенами, деревьями и живой изгородью, он служил обиталищем для Сэмюэла Кента (фабричного инспектора Министерства внутренних дел), его жены Мэри, множества их детей и нескольких слуг[232].

29 июня, в пятницу, между десятью и одиннадцатью часами вечера семья и прислуга разошлись по своим комнатам. Горничная произвела обычный ежевечерний осмотр дверей и окон, дабы убедиться, что все они заперты. 22-летняя нянька Элизабет Гоф спала на втором этаже, в детской, вместе с двумя младшими детьми — трехлетним Фрэнсисом и годовалой Эвелиной. В восемь вечера Элизабет уложила Фрэнсиса в его кроватку, а в пять минут двенадцатого проверила, как он там. «Он был вполне благополучен и доволен», — рассказывала она потом. Миссис Кент зашла поцеловать детей на ночь, после чего направилась в свою спальню, находившуюся напротив, по другую сторону коридора. Элизабет легла в постель и вскоре уснула[233].

Проснувшись в пять, она увидела, что дверь детской приоткрыта. Взглянув на детские кроватки, Элизабет с удивлением обнаружила, что одна из них пуста — Фрэнсис куда-то исчез. «На постельном белье оставался отпечаток его тела, — сообщила она, — вообще же постель имела аккуратный вид, как если бы ее поправляла я или его мать»[234].

Ночная рубашка и фланелевая жилетка, в которые няня одела Фрэнсиса перед укладыванием, тоже исчезли. Не найдя мальчика в спальне мистера и миссис Кент, Элизабет принялась искать его по всему дому, но эти поиски ни к чему не привели. В гостиной окно и ставень оказались приотворены, хотя накануне вечером горничная их запирала. Паническое известие быстро докатилось до деревни: юный Фрэнсис пропал. Обеспокоенные местные жители вскоре наводнили дом и прилегающую территорию — чтобы провести полномасштабные поиски[235].

Среди искавших были фермер, деревенский сапожник, приходской констебль и полицейский констебль Сэмюэл Орч. Накануне, обходя свой участок, Орч услышал, как собаки Кентов на что-то (на кого-то?) лают в саду, однако тогда полисмен не придал этому особого значения. Между тем поиски дошли до кустов, ограждавших территорию, но и там ничего не удалось найти. Лишь когда проверили уборную на краю сада, загадка исчезновения ребенка разрешилась, сменившись новой[236].

«Я заметил на полу темное пятно крови», — сообщил потом фермер Томас Бенгер. Он приподнял крышку стульчака и сунул руку в дыру. «Внутри я нащупал какое-то одеяло. Вытащив его наружу, увидел затем тело покойного, одетое в ночную рубашку. Оно лежало на боку поперек доски, которая защищает от брызг. Если бы не эта доска, тело упало бы ниже»[237].

Бенгер и Уильям Натт, деревенский сапожник, вытащили из дыры испачканный нечистотами трупик. «Все лицо у него было в крови», — отметил Бенгер. «Когда мы его подняли, — рассказывал Натт, — головенка у него чуть не отвалилась от тела». Завернув младенца в одеяло (другое), эти двое перенесли его в кухню, где их встретили Мэри Кент и ее 28-летняя падчерица Элизабет. Они сразу поняли, что случилось.

— Мне показалось, что они пришли в ужас и изумление, просто не описать, — рассказывал Натт. — Думал, вот-вот в обморок свалятся, так что я обеих на всяких случай приобнял за талию. Потом вместе с ними прошел в коридор[238].

Джошуа Парсонс, местный хирург, прибыл около восьми вечера. «Горло перерезано до кости каким-то острым инструментом, слева направо, — заключил он, осмотрев труп. — Разрез совершенно рассек все перепонки, кровеносные сосуды, нервные сосуды и дыхательные трубки. Нет сомнений, что имел место один чистый разрез острым лезвием». Кроме того, мальчика пырнули в грудь «неким широким, длинным и крепким орудием… прошедшим ниже околосердечной сумки и диафрагмы, рассекшим хрящевую ткань двух ребер; разрез идет поперек груди, на три четверти ее ширины». Кожа вокруг рта Фрэнсиса почернела. «Вероятно, это произошло вследствие того, что младенцу с силой заткнули рот одеялом, чтобы он не плакал, — предположил Парсонс, — а возможно, это было сделано просто рукою»[239].

По оценке Парсонса, смерть наступила по меньшей мере за пять часов до осмотра. Он отметил необычную особенность убийства: «Ребенок такого размера выбросил бы в один прием струю крови объемом не менее трех пинт{37}, тогда как тут, на мой взгляд, мы не увидели и пинты». Стивен Миллет, приходской констебль и деревенский мясник, прикинул, что на одежде мальчика, на одеяле и на полу уборной осталось примерно три четверти пинты крови. Он знал, как вытекает кровь из туш животных, и у него имелась собственная теория насчет этого преступления[240].

— По мне, так мальца держали вверх ногами, — заявил он, — головой вниз, и глотку ему перерезали, когда он был в таком положении.

Короче говоря, убийца, возможно, слил кровь ребенка в выгребную яму. Возле уборной Миллет нашел окровавленный обрывок газеты, которым, похоже, вытирали какое-то лезвие[241].

С самого начала было ясно, что это преступление не по зубам местному полицейскому управлению, которым руководил суперинтендант Джон Фоли. Вечером 30 июня полиция тщательно обыскала дом и обнаружила окровавленную женскую сорочку, которую кто-то запихнул в отверстие кухонного водонагревателя. Фоли предположил, что это пятна менструальной крови и что какая-нибудь девушка-служанка, стыдясь месячных, спрятала этот предмет туалета подальше от чужих глаз. Он распорядился положить сорочку где-нибудь на кухне, однако вскоре она оттуда пропала[242].

2 июля, в понедельник, коронер графства провел предварительное следствие в деревенском Зале трезвости. Он допросил всех слуг, работавших в Роуд-Хилл-хаусе. Затем присяжных отвели в сам дом, где она заслушали показания Констанс, 16-летней сестры Фрэнсиса.

— Я ничего не знала о его смерти, пока его не нашли, — говорила она. — И ночью ничего не слышала. Я крепко спала.

Когда ее стали расспрашивать об Элизабет Гоф, девушка чинно рассказала:

— У меня сложилось впечатление, что няня обычно держалась тихо, проявляла должное внимание к своей работе, выполняла все свои обязанности как следует.

14-летний Уильям Кент вторил словам сестры:

— Мне всегда казалось, что няня у нас очень добрая и внимательная, — сообщил он. — А об убийстве я ничего не знаю[243].

Не дожидаясь показаний Сэмюэла и Мэри Кент, присяжные вернулись в Зал трезвости. Один из них отметил: «Меня терзают сильные подозрения, ибо ясно, что никто не смог бы проникнуть в дом снаружи».

Однако коронер, желавший сберечь доброе имя обеспеченного семейства, отмел этот намек.

— У меня нет ни малейшего сомнения, что рано или поздно удастся приподнять завесу тайны, которой ныне окутано преступление, — высокопарно заявил он, — и что его исполнитель или исполнители будут выведены на свет. Ведь даже если глаза смертных не видели, как совершалось злодеяние, это видело око Провидения, и виновного или виновных непременно ждет кара.

Присяжные вынесли вердикт: «Умышленное убийство, совершенное одним или несколькими неустановленными лицами»[244].

* * *

Расследование продолжилось, однако никаких зримых результатов добиться не удавалось. «Безопасность наших семейств и святость английского домашнего очага, — писала The Morning Post, — требуют, чтобы рассмотрение этого дела не позволяли прекратить, пока не будет разогнана последняя тень, окружающая мрачную тайну»[245].

Подозрение естественным образом пало на Элизабет Гоф.

— У меня чуткий сон, — отмечала она, — и обычно я слышу любое движение детей, каждый их всхлип или вскрик[246].

Если так, то почему же она не проснулась, когда кто-то проник в детскую и выкрал ребенка из кроватки? Фоли и его люди некоторое время рассматривали такую версию: Фрэнсис проснулся от звуков беззаконного свидания Элизабет с Сэмюэлом Кентом и его заставили умолкнуть навеки[247].

В печати Элизабет, по сути, уже признали виновной. «Представляется почти невероятным, — отмечала одна газета, — чтобы ребенка вынесли из комнаты, где спит нянька, без ее ведома, однако при этом на нее отчего-то не падает и тени подозрения». Полиция взяла Элизабет под стражу 10 июля, во вторник, но вскоре отпустила за недостатком изобличающих улик. «Ничего, — сокрушалась местная газета The Frome Times, — решительно ничего не предпринимается для того, чтобы обнаружить исполнителя этого ужасного преступления»[248].

Вечером в воскресенье, 15 июля, по просьбе властей Уилтшира из Лондона прибыл детектив-инспектор Джонатан Уичер, чтобы возглавить расследование. Дело, которое ему предстояло расследовать и о котором так кричали газетные заголовки, вскоре станет основой для сюжетной схемы множества детективных романов об убийстве: загородное поместье, его умерщвленный обитатель, определенный набор подозреваемых (от аристократов до презренных слуг), которые в момент убийства все находились в доме{38}. Пресса дивилась загадочности этой истории. Так, газета The Wiltshire Times and Trowbridge Advertiser отмечала:

Как мог кто-либо выкрасть дитя из его кроватки, аккуратно поправить постель, пронести ребенка через гостиную (находящуюся на первом этаже), по газону, сквозь кусты, мимо конюшни, возле которой бродил непривязанный сторожевой пес, затем пройти в домик уборной, лишить младенца жизни и удалиться, не оставив ни малейших улик, не побеспокоив обитателей дома, не разбудив самого ребенка, не наткнувшись на собаку, — поистине загадка![249]

Путь от детской до уборной был «кружным — и для человека несведущего представлял сущий лабиринт». Но убийца явно знал местность. Уборная находилась примерно в 20 ярдах от кухонной двери и «была окружена кустами». Ее выгребная яма имела порядочные размеры: «десять футов в глубину, семь футов в поперечнике». В ночь убийства она «содержала около шести футов воды и нечистот»[250].

Как предположил Уичер, убийца, перерезав мальчику горло, бросил труп в выгребную яму, ожидая, что он утонет в нечистотах. Однако тело приземлилось на доску, защищающую от брызг, — она крепилась к сиденью стульчака и располагалась под углом к стенке ямы. Уичер полагал, что, ударив мальчика в грудь ножом уже после смерти, убийца «намеревался силою протолкнуть тело поглубже, без всякого стремления довершить деяние, уже и без того исполненное более чем в полной мере»[251].

В ту ночь, когда погиб Фрэнсис, в доме ночевали дюжина людей: Сэмюэл и Мэри Кент, семеро их детей (четверо из них — от первого брака Сэмюэла) и трое слуг: горничная, няня и кухарка. Но Уичер быстро сосредоточился на Констанс. Сознавая, что убийца Фрэнсиса наверняка был сильно забрызган кровью, он осмотрел ночной наряд всех, кто находился в доме во время убийства. В понедельник, 16 июля (на следующий день после прибытия), Уичер обыскал гардеробный шкаф в спальне Констанс и обнаружил в одном из ящиков рукописный перечень содержимого.

— Это список ваших вещей? — осведомился Уичер.

— Да, — признала Констанс.

— Чьим почерком он написан?

— Моим собственным.

— Тут значатся три ночные рубашки. Где они?

— У меня их две, — ответила Констанс. — Третья потерялась в стирке на другую неделю после убийства.

Она показала две ночные рубашки, по-прежнему хранившиеся у нее в шкафу. Уичер, в свою очередь, указал на ночную рубашку и чепец, лежавшие на кровати Констанс, и спросил, чьи они.

— Моей сестры, — объяснила Констанс[252].

Уичер заключил, что Констанс уничтожила недостающую ночную рубашку, чтобы избавиться от улики. Размышляя, как бы ему поступить с девушкой, он узнал, что за несколько лет до этого она — «вследствие некоторых семейных неурядиц» — сбежала из дому вместе с младшим братом Уильямом, переодевшись мальчиком. Перед тем как удрать, она кинула свой обычный наряд в ту же уборную, где позже нашли тело Фрэнсиса. Беглецы добрались до Бата, но тут их вернули домой. Школьные подруги Констанс сообщили сыщику, что частенько она плохо отзывалась о своей мачехе и о сводных братьях и сестрах, которые были младше нее. Констанс «выражала неприязнь по отношению к детям мистера Кента и его нынешней жены, уверяя, что родители выказывают к ним больше симпатии», рассказывала одна из подруг. «Она жаловалась, что миссис Кент не позволила ей обзавестись цветным платьем, которое ей понравилось, а купила совершенно противоположное по виду»[253].

Днем в пятницу, 20 июля, Уичер (его сопровождал суперинтендант Фоли) вызвал Констанс в гостиную Роуд-Хилл-хауса. «У меня имеется ордер на ваш арест, — объявил он, — по обвинению в убийстве вашего брата Фрэнсиса Сэвилла Кента. Сейчас я вам его зачитаю».

Уичер прочел ордер вслух. Пока он читал, Констанс со слезами повторяла: «Я невиновна». Он провел девушку в ее спальню, где она надела чепец и плащ. Затем он взял ее под стражу[254].

* * *

Местный суд стал рассматривать дело 27 июля, в пятницу. Вскоре стало очевидно, что доказать обвинение не удастся. Общественная реакция на арест Констанс оказалась очень резкой. Газеты отказывались верить, что столь благонравная девица могла совершить столь чудовищное злодеяние. Главный удар обрушился на детектива из Скотленд-Ярда, которого теперь все осуждали. «Две недели назад общество было глубоко уверено в способностях и проницательности мистера Уичера, — писала уилтширская газета The Frome Times, — однако пятничные события не подкрепляют это мнение. Полисмен, способный вести рискованные игры с таким ужасным обвинением (в предумышленном убийстве), раздающий обещания, которые, как сам он наверняка сознает, ему не удастся исполнить, не вправе ожидать, что к нему отнесутся без недоверия»[255].

Адвокат Констанс Питер Эдлин в заключительном слове заявил судьям, что Уичер ничего не доказал. Две школьницы сообщили, что Констанс недолюбливает своих сводных братьев и сестер, но вряд ли это можно счесть доказательством ее вины в убийстве младенца.

— Где та непримиримая враждебность, которую клялся доказать нам мистер Уичер? — вопрошал защитник. — Всякий англичанин наверняка согласится со мной: юную леди ни в коем случае не следовало выволакивать из родного дома, ни в коем случае не следовало заключать в тюрьму… На суд Фемиды еще никогда не выносили более несправедливое, более недостойное, более невероятное обвинение. Мисс Констанс Кент пытались обвинить в ужасном преступлении, к которому она совершенно не причастна[256].

Судьи согласились с доводами защиты и отпустили Констанс под залог в 200 фунтов, взяв с нее слово явиться, если ее вновь вызовут. «Решение суда, — писал один из репортеров, — было встречено громогласными рукоплесканиями»[257].

Уичер не видел смысла оставаться в Уилтшире и вернулся в Лондон. Впрочем, нападки на его репутацию не утихали. «„Пусть лучше 99 виновных избегут заслуженного наказания, чем один невиновный пострадает“, — превосходный принцип, — важно рассуждала одна уилтширская газета, — однако мистер Уичер, похоже, склонен полагать иначе: пусть лучше пострадают 99 невиновных, чем один виновный избежит кары». The Portsmouth Times and Naval Gazette издевательски замечала:

Дело, каким его представил мистер инспектор Уичер, тут же совершенно развалилось. Пропавшая ночная рубашка… и какие-то пустяковые детские слухи, распространяемые школьною подружкою, — все это в буквальном смысле ничего не доказывает, а ведь именно на эти ценные улики полагался инспектор, выводя арестованную им девушку на суд по страшному обвинению в убийстве.

Газета The Frome Times, где явно не очень-то любили Уичера, воспользовалась его неудачей, чтобы одним махом очернить всех детективов. «Что касается того пути, коим шло расследование, предпринятое сим „детективом“, — довольно надменно писала она, — мы не можем воздержаться от замечания, что пройдет еще много времени, прежде чем в этой части страны снова станут терпеливо сносить присутствие детективов». Газеты по всей Британии подхватили эти настроения[258].

15 августа, в среду, на заседании палаты общин один член парламента не преминул облить имя Уичера грязью и предложил устраивать специальный экзамен для кандидатов в полицейские инспектора и суперинтенданты. «Показательным примером умственной неразвитости и недостаточных навыков инспекторов полиции, — писала газета Bell’s Weekly Messenger, пересказывая его выступление, — служит история с Уичером, тем самым, которому поручили расследовать убийство в Роуде. Он арестовал юную даму по обвинению в убийстве лишь из-за того, что она потеряла ночную рубашку»[259].

Впрочем, некоторые газеты встали на защиту инспектора. «То, что мистер Уичер проявил неумеренное рвение, — незначительный проступок в сравнении с теми яростными нападками, которые на него почти единодушно обрушивает наша печать, — отмечала The London Daily News. — От столь массовых и необоснованных атак не должен страдать ни один служитель закона, добросовестно исполняющий свои обязанности»[260].

Но это заступничество не слишком помогло. Тогдашние классовые различия и сословные предрассудки работали против Уичера — равно как обида и зависть сотрудников местной полиции, вынужденных обратиться за помощью к Скотленд-Ярду. Лондонского инспектора воспринимали как докучного чужака, бестактно вмешивающегося в местные дела; к тому же Уичер во время работы в Уилтшире не располагал почти никакими официальными полномочиями. Между тем суперинтендант Фоли и его ребята сами напортачили с расследованием (нашли, а потом потеряли окровавленную сорочку) еще до того, как уилтширцы обратились за помощью к «Ярду». Фоли скрыл эпизод с сорочкой от своего начальства. Этот факт стал достоянием гласности лишь в ноябре, когда один сержант местной полиции все-таки решил сознаться. «Об отыскании этого платья или рубашки, — отмечал Уичер, считавший, что это и была пропавшая ночная рубашка Констанс, — не было сказано ни единого слова ни мне, ни судьям, ни кому бы то ни было…»[261]

Между тем Констанс уехала во Францию, где стала послушницей одного из женских монастырей: она якобы сделалась очень религиозна. Летом 1863 года Констанс вернулась в Англию и поселилась в Доме Святой Марии — «прибежище религиозных дам», находящемся в Брайтоне. Уичер же месяц за месяцем «впадал во все большее уныние». В 1864 году он раньше времени ушел на покой, прослужив в полиции 25 лет. В архивах Скотленд-Ярда сохранился документ о его отставке, причиной которой названы «застойные явления в мозгу». Впрочем, «Официальная энциклопедия Скотленд-Ярда» выражается иначе: «психический срыв»[262].

В апреле 1865 года, через пять лет после этого преступления и через год после отставки Уичера, Констанс призналась в убийстве и даже описала свое злодеяние на бумаге: «Я, Констанс Эмили Кент, действуя одна, без посторонней помощи, в ночь с 29 на 30 июня 1860 года убила в Роуд-Хилл-хаусе, графство Уилтшир, Фрэнсиса Сэвилла Кента. Перед тем как деяние было совершено, никто не знал о моих намерениях, впоследствии же никто не знал о моей вине. Никто не помогал мне ни при совершении преступления, ни в его сокрытии, как и в сокрытии моей вины»[263].

«Констанс Кент достигла славы, способной затмить известия об умиротворении половины планеты, и слава эта, несомненно, не остынет, пока на свете будет звучать английская речь, — писала The Times 27 апреля (рядом, на той же газетной полосе, размещалась новость об убийстве президента Авраама Линкольна). — Перед нами не только исполнительница омерзительного убийства, но и пример для учебников науки о человеческом разуме. Как психологический тип она надолго переживет вульгарное скопище поэтов, философов и историков»[264].

Констанс подробно описала свое преступление для доктора Джона Чарльза Бакнилла, который обследовал ее, чтобы определить, «имеются ли какие-либо основания полагать, что она действовала под влиянием душевной болезни». Бакнилл поделился ужасным рассказом Констанс в ходе процесса над ней, прошедшего в июле 1865 года. По ее словам, в ночь убийства, после того как все в доме заснули, она выскользнула из своей спальни и пробралась вниз, чтобы открыть в гостиной дверь и ставни.

Затем она поднялась в детскую… подняла дитя с кроватки и отнесла вниз, пройдя после этого через гостиную. На ней было ее ночное платье, в гостиной же она надела свои галоши. Держа ребенка на сгибе одной руки, она подняла другой рукой окно гостиной, обогнула дом и вошла в клозет. Ребенок, завернутый в одеяло, продолжал спать. Пока ребенок находился в таком положении, она нанесла ему рану в область шеи. По ее словам, она думала, что кровь так и не потечет и что ребенок не убит, поэтому ткнула бритвой в его левый бок, а уже затем, не развертывая одеяла, поместила тело в выгребную яму[265].

Вернувшись в свою спальню, Констанс заметила на ночной рубашке два пятна крови. Она выстирала рубашку; за ночь та высохла, и утром девушка поместила ее обратно в свой шкаф. Этот предмет одежды впоследствии осмотрел суперинтендант Фоли, не обративший внимания на бледные, но все-таки различимые пятна крови, когда он поднял рубашку к свету. Не желая ничего оставлять на волю случая, преступница несколько раз перепрятывала ее в разные места по всему дому, а через шесть дней после убийства сожгла рубашку у себя в спальне. Золу она выбросила в печку на кухне. Окровавленная сорочка, которую нашли на кухне, вообще не имела отношения к преступлению. Что же касается мотива — Констанс «не питала зла против мальчика, разве что как к одному из чад ее мачехи»[266].

В признании заметили ряд неувязок. Каким образом Констанс с Фрэнсисом на руках ухитрилась надеть галоши, открыть окно гостиной и вылезти наружу? Голова ребенка была почти отрезана — почему же обнаружили так мало крови? И как она смогла перерезать мальчику горло, не выпуская жертву из рук? Эти вопросы, на которые никто не мог дать вразумительного ответа, лишь сгущали тайну. Может быть, признание на самом деле ложное и Констанс пытается кого-то выгородить? В ходе своего расследования Уичер рассуждал в отчете, подготовленном для начальства[267]:

Насколько я в состоянии судить, убийство либо совершила мисс Констанс в одиночку, поддавшись приступу безумия, либо же совершили мисс Констанс и ее брат Уильям, движимые мотивами недоброжелательства или ревности по отношению к младшим детям и их родителям. Я сильно склоняюсь ко второму мнению, ибо между братом и сестрою существует немалая взаимная приязнь…[268]

Констанс Кент, убийца

Инстинкты Уичера оказались верны, хотя пресса и публика сомневались в справедливости его догадок. Присяжные сочли Констанс виновной; смертный приговор ей заменили на «пожизненные каторжные работы». Пробыв на каторге 20 лет, она вышла на свободу в 1885 году, в возрасте 41 года. После этого покинула Англию и в 1886 году перебралась на Тасманию вместе с Уильямом и его семьей. В конце концов осела в Австралии под именем Рут Эмили Кэй и нашла свое жизненное призвание в уходе за прокаженными. Она умерла в апреле 1944 года, через два месяца после своего столетнего юбилея. До самой смерти ей удавалось сохранить в тайне свою подлинную личность. В одной из местных газет вышел некролог, где ее назвали «совершенно замечательной пожилой дамой»[269].

Мнимая неудача Уичера, якобы не сумевшего разгадать тайну Роуд-Хилл-хауса до признания Констанс, плохо отразилась на репутации всего Сыскного отдела. В обществе стали с сомнением относиться к расследовательским талантам его сотрудников (раньше предполагалось, что в отделе служат прекрасные сыщики), а заодно к эффективности всего Скотленд-Ярда. Чтобы исправить положение, «Ярду» требовался какой-нибудь громкий успех. И вскоре случай представится — сенсационное дело захватит внимание публики по обе стороны Атлантики.

6. «Ревностные усилия»

Погоня через океан

Ливерпульско-Манчестерская железная дорога, первая в мире железнодорожная линия, оснащенная станциями для пассажиров и имевшая фиксированное расписание, открылась в 1830 году. Как с восхищением писала газета The Scotsman, «перед нами величественные и изумительные плоды колоссального труда, которые, по всем расчетам, должны принести огромную пользу обществу». На пышном торжественном открытии этой линии, состоявшемся 15 сентября, сочли необходимым присутствовать такие важные политические деятели, как герцог Веллингтон и премьер-министр; вместе с толпой других желающих они втиснулись в поезд, чтобы поучаствовать в его первом путешествии. Впрочем, не все пошло по плану. На одной из станций паровоз насмерть переехал Уильяма Хаскиссона, члена парламента от Ливерпуля, когда тот пытался перейти железнодорожные пути. Инцидент, при всей его трагичности, словно бы символизировал то, как публика воспринимает новый вид транспорта. В обществе упорно распространялись опасения, что он может нанести вред здоровью[270].

В последующие годы в газетах и журналах начали появляться рассказы о пассажирах железнодорожных вагонов, впадающих в буйное помешательство из-за шума и ритмичного движения поезда. Авторы статей заявляли, что сумасшествие, порождаемое поездками по железной дороге, представляет большую угрозу благополучию общества. Дошло до того, что в 1862 году почтенный медицинский журнал The Lancet учредил «особую научную комиссию для исследования влияния железнодорожных путешествий на общественное здоровье». Комиссию создали для того, чтобы успокоить взволнованных викторианцев. «По-видимому, душевное состояние пассажиров, как правило, достаточно мирное и беззаботное, — сообщала комиссия, — однако несколько весьма внимательных наблюдателей известили нас о чувстве беспокойства, часто испытываемом многими из тех, кто путешествует поездом, хотя это беспокойство и редко перерастает в настоящий страх»[271].

Журнал отмечал, что для появления такой обеспокоенности порой достаточно опоздания поезда или его остановки в незнакомом месте. Даже неожиданный свисток паровоза мог усилить неуютное чувство, владеющее пассажиром. «Сама скорость движения тоже мешает путешественнику наблюдать предметы природы и достопримечательности, попадающиеся по пути, а ведь такое созерцание делало поездки в карете источником душевного успокоения и приятным способом проведения досуга, — рассуждали в журнале. — Железнодорожный пассажир принужден обращаться к субъективным источникам умственной деятельности; для склонных же к возбуждению такая особенность железнодорожных путешествий поневоле должна рассматриваться как нежелательное свойство этого способа передвижения»[272].

Исследование, проведенное изданием, мало способствовало успокоению викторианских нервов. Никто не придавал особого значения тому факту, что Великобританию пересекают во всевозможных направлениях более 10 000 миль железнодорожных путей (проходя через поля и холмы, соединяя крупные города), что пассажиры ежегодно совершают более 200 млн поездок, при этом практически никогда не подвергаясь нападениям буйнопомешанных. Страх железнодорожного сумасшествия никуда не делся[273].

«Эпоха научного прогресса может гордиться изобретением совершенно новой и уникальной общественной пытки, — язвительно отмечала газета The Saturday Review 16 июля 1864 года. — Английский железнодорожный вагон — в особенности английский железнодорожный вагон первого класса — можно с полным правом назвать устройством, позволяющим с беспримерной эффективностью изолировать человеческое существо от общества и покровительства ему подобных, сделав его беззащитной жертвой смертоносного произвола. Из этой тюрьмы на колесах нет выхода. Находясь в ней, вы уверены лишь в том, что рано или поздно непременно переломаете кости, не говоря уж о риске разлететься на мельчайшие кусочки»[274].

Случившееся неделей раньше явно служило подтверждением справедливости приведенных доводов — хотя в статье это происшествие не упоминалось.

* * *

Суббота, 9 июля. Поезд, отошедший в 21:50 от станции «Фенчёрч-стрит» Северолондонской железной дороги, прибыл в Хакни в 22:11. Генри Вернес и Сидни Джонс, клерки банкирского дома Robarts, Cutrtis & Co. (одной из множества контор лондонского Сити), нашли пустое купе в вагоне первого класса № 69. Представьте себе внутреннее убранство купе: полированное дерево, плюшевые сиденья (по два с каждой стороны, каждую пару разделяет подлокотник), обтянутые голубой материей и американской кожей, и все это озарено мягким сиянием единственной масляной лампы{39}, закрепленной на стенке[275].

Вернес уселся на правой стороне купе лицом к паровозу, а Джонс занял место напротив. Едва устроившись, Джонс отнял руку от подушки сиденья и увидел, что она промокла от крови; он показал Вернесу свою поблескивающую темным ладонь. Мужчины подняли тревогу, чем привлекли внимание поездного охранника Бенджамина Эймса. Он не без труда добрался до тормозного вагона и схватил свой переносной фонарь[276].

Войдя в купе клерков и подняв фонарь высоко над головой, чтобы развеять полумрак, Эймс тут же заметил: что-то не так. «Кругом натекло порядочно крови, — рассказывал он позже. — На подушке сиденья было много кровавых пятен». Кровь, еще не высохшая, собралась в выемках обшивки сидений, застегнутой на пуговицы. Подлокотник между двумя сиденьями в правой половине купе был измазан кровью, словно кого-то «проволокли через него». Кровавые брызги образовали мрачно-причудливый узор на стекле окна — самое крупное пятно было «размером примерно с шестипенсовик». Опустившись на колени, Эймс заглянул под сиденья и обнаружил пустой кожаный портфель с кровавыми отпечатками пальцев на латунных замках, скомканную шляпу и «толстую трость с тяжелым набалдашником из слоновой кости», тоже в крови[277].

Эймс собрал находки, запер купе снаружи и велел машинисту без остановок следовать к «Чок-Фарм», конечной станции Северолондонской линии. Через какие-то минуты, в 22:20, машинист другого поезда, возвращавший опустевшие вагоны на станцию «Фенчёрч-стрит», заметил нечто лежавшее «на шестифутовой ширины межпутевой дорожке, на перегоне между станциями „Хакни-стрит“ и „Боу“»[278].

Он потянул рычаг тормоза и оповестил об увиденном своего поездного охранника Уильяма Тиммса. Тот спустился посмотреть, в чем дело. «Я увидел, что это тело мужчины, — рассказывал потом Тиммс. — Он лежал на спине, головой в сторону Хакни». Правая нога была выпрямлена, левая согнута в колене и приподнята. Правая рука находилась под телом, а левая пересекала туловище. Глаза неизвестного были полузакрыты, он был без сознания, однако подавал признаки жизни[279].

Тиммс бегом спустился по железнодорожной насыпи и устремился к видневшимся неподалеку огням трактира «Митфордский замок» на улице Уик-лейн: он спешил позвать на помощь. Джеймс Хадсон, хозяин заведения, стоял за стойкой и удивленно поднял взгляд, когда какой-то весьма возбужденный человек ворвался в зал и объявил, что «рядом, на железной дороге, нашли между путями искалеченного джентльмена». Пять посетителей-мужчин отставили в сторону свои кружки с пивом и проследовали за Тиммсом к месту обнаружения незнакомца. Все вместе они подняли распростертое на земле окровавленное тело и оттащили его в паб. Полицейский констебль Эдвард Дуган, приписанный к районному управлению К (Степни), подошел помочь им: совершая обычный обход, он обратил внимание, что рядом с трактиром поднялась какая-то суета[280].

Незнакомца уложили на диван в каморке позади бара. Он негромко стонал, однако не приходил в сознание. Голова его была вся покрыта ушибами, одежда пропитана кровью. Опустившись на колени, Дуган обшарил карманы пострадавшего. В них он нашел ключи, четыре монеты по одному соверену{40}, серебряную табакерку, «десять шиллингов и шесть пенсов серебром и медью», шелковый носовой платок и билет первого класса Северолондонской железной дороги. Из одного кармана он извлек «несколько писем и бумаг», которые позволяли опознать жертву как мистера Томаса Бриггса, главного клерка уже знакомого нам банка Robarts, Curtis & Co. на Ломбард-стрит[281].

В одиннадцать вечера прибыл местный хирург Альберт Бреретон. Воздух в комнатушке сгустился от дыхания всех этих благонамеренных зрителей, сгрудившихся вокруг тела на диване. Врач велел перенести Бриггса наверх, в комнату побольше, положить на стол матрас и опустить пострадавшего на это импровизированное ложе. «У него наблюдалось явное сжатие мозга, — вспоминал Бреретон. — Я предпринял попытку восстановить его реакции различными методами, однако не преуспел». Поразительно было, что Бриггс вообще еще жив. Его левое ухо оказалось полуоторвано, виднелись рваные края раны. Перед ухом зиял еще один большой разрез, обнажавший кость. «Череп, — отмечал доктор, — чрезвычайно сильно раздроблен, трещины идут во все стороны, словно бы от единого центра». Как предположил Бреретон, травмы на левой стороне головы возникли из-за того, что Бриггса бросили наземь, а трещины в теменной области черепа появились от удара каким-то тупым предметом[282].

Той же ночью — уже наступило воскресенье, 10 июля — в дом Бриггсов (Клэптон-сквер, 5, в Хакни) отправили гонца. Скверные вести подняли с постели Томаса Джеймса (Т. Дж.) Бриггса, второго по старшинству сына в семействе. Он явился в трактир «Митфордский замок» около двух часов ночи и нашел своего отца наверху, под одеялом на столе. Вскоре прибыл Фрэнсис Тоулмин, домашний врач Бриггса. Однако больному уже ничем нельзя было помочь. Осмотрев раны на его голове, Тоулмин отметил, что «височная кость вдалась в мозг». Врач пододвинул стул и приготовился к долгому ночному бдению[283].

* * *

10 июля, воскресенье. Полицейские констебли, силуэты которых смутно рисовались в сером свете утра, искали улики на железнодорожной насыпи, где обнаружили Бриггса, и на мосту через Дакеттс-канал, проходящем над путями. Расследование возглавил инспектор Уолтер Керресси, начальник районного управления Боу; это был коренастый ирландец, бывший солдат, он мог похвастаться 25-летним стажем работы в «Ярде». Теперь, в свои сорок пять, он «руководил работой одиннадцати сержантов первого класса и более 300 полицейских констеблей своего управления»[284].

Вагон № 69, где находилось страшное купе, забрызганное кровью, отогнали в депо станции «Боу». Найденные шляпу, трость и портфель передали утром одному из людей Керресси, который затем доставил их на опознание в дом Бриггса. Жена мистера Бриггса и его дети узнали портфель и трость, однако шляпа оказалась им незнакома. Это была касторовая шляпа{41} черного цвета со значительно более низкой тульей, нежели цилиндр, который носил мистер Бриггс. Внутри имелся ярлык шляпника: «М-р Дж. Х. Уокер, Кроуфорд-стрит, 49, Марилебон». Однако никаких сведений о владельце шляпы ее осмотр не дал. Между тем Керресси занялся осмотром купе, где, по всей видимости, произошло убийство. С ночи в купе никого не пускали, и все здесь оставалось непотревоженным. Осмотрев пятна крови (они успели высохнуть), сыщик предположил, что «на мистера Бриггса напали, пока он дремал в кресле, привалившись в угол»[285].

Кровь покрывала железный порожек под дверью купе; ее пятна кое-где виднелись и на деревянной ступеньке, идущей вдоль помещения. В задней части купе Керресси заметил брызги крови на буксе и на «каркасе, подпирающем потолок». Казалось, это позволяет заключить, что жертву «выбросили из купе головой вниз». Но особый интерес представляла кровь на одной из дверных ручек. Керресси покинул депо и проследовал в дом 5 по Клэптон-сквер, куда прибыл в одиннадцать утра. Бриггса к тому времени уже перевезли домой из трактира. «Он был еще жив, — рассказывал Керресси, — но пребывал в бесчувственном состоянии». Осмотрев руки Бриггса, инспектор заметил, что их кисти в синяках, однако крови на них нет, а значит, это не Бриггс, открыв купе, оставил следы крови на дверной ручке[286].

Поговорив с родными жертвы, инспектор выяснил, что Бриггс вышел из дома в субботу утром, имея при себе «золотые карманные часы с цепочкою „альберт“{42} и золотой монокль на волосяном шнурке»[287]. Часов и цепочки при пострадавшем не нашли. Цепочка соединялась с «большим золотым ключом с фигуркой животного в верхней его части» и имела шарнирное крепление с двумя круглыми камешками, светлым и темным. Часы представляли собой «большой старомодный золотой хронометр» с белым циферблатом. На них значились имя изготовившего их часового мастера и два номера: «С. У. Арчер, Хакни, № 1487, на корпусе указан номер 2974»[288].

В тот же день полиции, выяснявшей передвижения Томаса Бриггса, стало яснее, как он провел последние часы перед нападением. В три часа дня в субботу Бриггс вышел из своего банка и отправился обедать к племяннице в Пекхем. Он оставался в ее доме до половины девятого вечера. Оттуда в извозчичьей карете отбыл на станцию «Фенчёрч-стрит», куда приехал, когда было уже без двадцати десять вечера. Бриггса хорошо знали в лицо билетные контролеры, так как он ежедневно пользовался этой станцией. В тот вечер дежурил контролер Томас Фишборн. Он сидел на табурете возле кассы. Совершенно поглощенный своим ужином (состоявшим из хлеба с сыром), Фишборн вдруг почувствовал, как кто-то легонько прикоснулся к его плечу, и услышал слова: «Добрый вечер». Обернувшись, он увидел Томаса Бриггса, который дружески кивнул ему, после чего стал подниматься по лестнице, ведущей на платформу. Бриггс был один; похоже, за ним никто не следовал. На платформе Бриггс кивком поприветствовал телеграфиста, сидевшего в своей конторе, и сел на поезд, отправлявшийся в 21:45[289].

Что происходило дальше, пока оставалось тайной. Портфель Бриггса «принадлежал к той разновидности, которой обыкновенно пользуются банковские клерки для переноски золота и серебра». Может быть, преступник нацелился на Бриггса, считая, что портфель полон денег? Кровавые следы пальцев на латунных замках портфеля, казалось, подтверждали такую версию. Но почему злодей не снял с пальца жертвы кольцо с бриллиантом, не заинтересовался мелочью в кармане (на общую сумму более четырех фунтов — немало по тем временам), не стащил серебряную табакерку? И как нападавший (несомненно, весь покрытый кровью) выбрался из поезда незамеченным? Каким образом он сумел сбросить Бриггса на пути, не привлекая ненужного внимания? И как насчет шляпы? Ее нашли «расплющенной и измятой», а внутри тульи она оказалась измазана кровью. Сам Бриггс носил цилиндр — «отличный „парижский шелковый колпак с блеском“» от Диганса и Ко (магазин фирмы находился близ Королевской биржи). Может быть, преступника после нападения охватила паника и он по ошибке прихватил чужой головной убор, прежде чем сбежать?[290]

Эти вопросы зазвучали еще более настоятельно воскресным вечером, в 23:45, когда Томас Бриггс скончался, так и не придя в сознание.

* * *

The London Morning Gerald, 11 июля 1864 года, понедельник:

КОШМАРНОЕ И ЧУДОВИЩНОЕ УБИЙСТВО

В ВАГОНЕ ПЕРВОГО КЛАССА ПОЕЗДА

СЕВЕРОЛОНДОНСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Пожалуй, одно из самых чудовищных преступлений, когда-либо бесчестивших нашу страну, совершено было поздно вечером в субботу в вагоне первого класса пассажирского поезда Северолондонской железной дороги. Мистер Томас Бриггс, джентльмен, связанный с банковским учреждением господ Робартса, Кёртиса и Ко на Ломбард-стрит, подвергся зверскому нападению, был ограблен и сброшен с поезда[291].

Это было первое убийство, совершенное в британском поезде, что само по себе произвело сенсацию. «Уже несколько лет, — писала The Evening Standard, — в нашей столице не возникало такого огромного ажиотажа, как после публикации подробностей ужасного убийства мистера Бриггса»[292].

Сэр Ричард Мейн, комиссар полиции{43}, читая в то утро газеты, наверняка испытывал тревогу. Он сознавал: публика, и без того нервно относящаяся к поездкам по железной дороге, потребует — и будет ожидать — быстрого распутывания дела. Меньше всего «Ярд» сейчас нуждался в еще одном провале, наподобие расследования убийства в Роуд-Хилл-хаусе. «Наша полиция пока не утратила своего характера, но ей еще предстоит восстановить пошатнувшуюся репутацию, — предупреждала The Daily Telegraph. — Свою обычную работу она выполняет превосходно, однако следует припомнить, что многие из умнейших ее обожателей приписывают ей больше особенных достоинств, нежели следует просто из честного выполнения должностных обязанностей»[293]. Как полагал Мейн, всего один детектив подходил для того, чтобы взяться за подобное расследование: 31-летний инспектор Ричард Таннер.

Таннер, которого друзья называли Диком, лишь недавно дослужился до инспектора. Его считали «самым блестящим сотрудником тогдашнего Скотленд-Ярда»[294]. Этому высокому мужчине с каштановыми волосами и голубыми глазами были свойственны любезность и обходительность. Он поступил на службу в Столичную полицию в марте 1851 года, когда ему было 19 лет. Около трех лет прослужил в участке, находившемся по адресу Уайтхолл-плейс, 4, и заработал репутацию решительного полисмена, хорошо знающего жизнь лондонских улиц. Таннер уже успел прославиться: за четыре года до описываемых событий впервые проявил себя в расследовании громкого дела об убийстве[295].

17 августа 1860 года Мэри Эмсли, богатую владелицу недвижимости, обнаружили избитой до смерти в ее ист-эндском доме. Полиция не нашла признаков взлома и заключила, что убийство совершил кто-то из знакомых жертвы. Расследование забуксовало, но однажды вечером Джеймс Маллинз, иногда выполнявший для Эмсли разную черную работу, постучался домой к Таннеру и заявил, что ему известно, кто убийца. Он утверждал, что это некий Уильям Эмм, сборщик арендной платы, работавший у Эмсли и проживавший в одном из коттеджей неподалеку от ее дома. Маллинз сообщил, что видел, как Эмм прячет какой-то подозрительный сверток в сарайчик позади своего коттеджа[296].

На следующее утро Таннер в сопровождении Маллинза обыскал сарай Эмма и нашел в нем сверток, где обнаружились украденное из дома покойной столовое серебро и чек, выписанный на ее имя в день убийства. Вняв интуитивной догадке, Таннер спросил у Маллинза, где он сам находился, когда заметил, как Эмм прячет добычу. Маллинз ответил, что стоял «на другой стороне дороги». Таннер вежливо указал, что из такого наблюдательного пункта было бы невозможно увидеть происходившее внутри сарая. Обыскав дом самого Маллинза, детективы нашли ленту того же типа, что и та, какой был обвязан сверток, обнаруженный в сарае, и отпечаток ноги, очень похожий на кровавый след ступни, оставшийся на месте преступления. Стало ясно, что Маллинзу вряд ли удастся избежать свидания с палачом[297].

Теперь же Таннеру предстояло заняться величайшим в своей карьере расследованием (хотя, конечно, никто еще не знал, что оно окажется таковым). Инспектор Керресси, давний друг Таннера, поделился с ним теми сведениями, которые успел раздобыть, и передал в его распоряжение трость, портфель и таинственную шляпу. Таннер распорядился отправить описание пропавших часов и цепочки ювелирам и владельцам ломбардов. Кроме того, приказал напечатать около 2000 плакатов с этим описанием (плюс подробности относительно пропавшего цилиндра Бриггса) и с обещанием награды в 300 фунтов за сведения, которые позволят арестовать преступника. За несколько дней плакаты развесили по всему городу[298]. 13 июля The Daily Telegraph отмечала:

Вчера на многих главных лондонских магистралях замечены были небольшие кучки прохожих, в тревоге читающих только что развешанные плакаты. Это не было одно из тех предписаний, где сэр Ричард Мейн велеречиво описывает маршруты, коими экипажам надлежит подъезжать к какой-нибудь цветочной выставке или к великосветскому дому, где устраивается прием, — внимание любопытных привлекло слово «убийство». Читатели плакатов вмиг поняли, что смертоносная охота началась; что общество потрясено отвратительным преступлением и жаждет отомстить за него[299].

Скотленд-Ярд наводнили письма со всех концов страны: доброхоты пытались помочь следствию. Большинство сообщений было «самого нелепого свойства и совершенно бесполезно». Но ими дело не ограничилось. «В здании полицейского участка в Боу собралась обширная коллекция шляп разных форм и размеров, найденных по всему Лондону после убийства, — извещала The Evening Standard, — и полиция получает имена, несомненно, по большей части совершенно безвинных личностей, возвратившихся в ту ночь домой без шляпы или же с подбитым глазом»[300].

Но одно сообщение выделялось на фоне остальных. Ювелир Джон Дэс (фамилия говорящая: Death означает «смерть»), прочитав в газетах об убийстве, заявил, что он, возможно, обслуживал убийцу. По словам Дэса, 11 июля, в понедельник, некий «иностранец, явно из хорошего общества» зашел в его лавку (по адресу Чипсайд, 55), чтобы обменять золотую цепочку. Это был человек лет тридцати, либо немец, либо швейцарец, худощавого телосложения, с болезненно-желтоватым цветом лица, одетый в «черный сюртук поверх черного же жилета, темные брюки и черную шляпу». Незнакомец хорошо говорил по-английски. Он обменял золотую цепочку «альберт» на другую часовую цепочку и на золотое кольцо с печаткой, украшенное белым сердоликом. Общий денежный эквивалент сделки составил 3 фунта 10 шиллингов (по современным ценам — примерно 470 фунтов, или 600 долларов)[301].

Хотя незнакомец «на протяжении сделки казался совершенно спокойным», ювелир заметил, что его клиент «старался не демонстрировать свою наружность» и держался подальше от прилавка-витрины. Цепочка, которую принес таинственный клиент, соответствовала описанию пропавшего имущества Бриггса. Дэс передал цепочку инспектору Керресси, который изучил ее под увеличительным стеклом. Он заключил: «На ней нет ни малейшего следа крови; судя по застарелой грязи, приставшей к звеньям вследствие долгого ношения, этот предмет в последнее время не мыли». Керресси решил, что цепочку, вероятно, выдернули из жилета Бриггса еще до того, как началось смертоносное избиение[302].

* * *

Утром в четверг, 14 июля, похоронная процессия с телом Томаса Бриггса тронулась в путь от дверей дома семьи Бриггсов на площади Клэптон-сквер. Катафалк медленно двигался вдоль притихших улиц, по обеим сторонам которых выстроились скорбящие горожане. Пунктом назначения стала Унитарианская церковь Грэвел-Пит. Хозяева лавок, находившихся на пути траурной процессии, закрыли свои заведения в знак печального почтения[303].

Таннер ощущал на себе давление общественного мнения. «Судя по всему, полиция чувствует, что после множества провалов, допущенных ею в последние годы, нынешнее дело стало настоящим испытанием, которое покажет, на что она способна, — отмечала The Evening Standard, — и, если ее усилия не увенчаются успехом, это станет пятном на репутации системы сыскной полиции всей страны». Хотя описание таинственного клиента ювелира Дэса не давало особой возможности развивать расследование, Таннер все-таки направил детективов в «Фолкстон, Дувр, Саутгемптон, Харидж, Халл, Ливерпуль и другие порты» для наблюдения за пароходами, отплывающими к берегам других стран. «Ярд» велел полиции портовых городов «внимательно следить за лицами, поднимающимися на борт судов, которые отправляются в заграничное плавание». Полицейские также взяли под наблюдение меблированные комнаты, сдававшиеся иностранцам, — было известно, что подобного рода съемное жилье «в изобилии имеется в некоторых уголках столицы». Констебли, вооружившись фотографиями покойного, опрашивали носильщиков, билетных контролеров и пассажиров на каждой станции Северолондонской железной дороги между Фенчёрчем и Хакни. Таннер надеялся, что эти усилия позволят открыть какую-то новую линию расследования, однако добиться полезных результатов пока не удавалось[304].

В распоряжении Таннера имелась лишь одна конкретная улика — найденная в купе измятая касторовая шляпа. Но допрошенный шляпник не сумел вспомнить, кто ее у него заказывал. И все это происходило на фоне ежедневных потоков писем в Скотленд-Ярд — посланий, авторы которых приписывали убийство каким-то немцам, явно не имевшим к делу никакого отношения. «Складывается впечатление, — подчеркивала Reynolds’s Newspaper, — что иностранцы, проживающие в Лондоне, стали теперь предметом весьма пристального внимания». Вечером в пятницу, 16 июля, один констебль, служивший в южнолондонском районе Саутуарк, арестовал немца, «чья наружность в некотором отношении соответствовала описанию мужчины, обменявшего часовую цепочку в лавке мистера Дэса». Вызвали ювелира; тот, прибыв из дома в участок, взглянул на «незадачливую персону» и очистил ее от всяких подозрений: Дэс никогда не обслуживал этого человека в своем магазине[305].

В тот же вечер инспектору Керресси сообщили, что «мужчину в шляпе покойного мистера Бриггса» задержали и доставили в полицейский участок на Уэллс-стрит (в Хакни). Прибыв в участок, Керресси обнаружил, что сообщение было розыгрышем. И вообще, в стране бушевала какая-то буря «мнимых „узнаваний“ преступника, информирования полиции об этом и тому подобного рода отвлечений». В субботу инспектора уведомили, что некий немец, похожий на описанного мистером Дэсом клиента, «спустя день-два после убийства» поселился в меблированных комнатах в Северном Вулидже, неподалеку от Лондона. Керресси попытался развить эту линию расследования, но и она оказалась «довольно безнадежной». Складывалось впечатление, что объектом подозрений местных жителей становится любой худощавый мужчина с желтоватым лицом в шляпе и с тростью, говорящий с акцентом[306].

Лондонцы затаив дыхание следили за разработкой всех этих ложных следов. Многие спешили сообщить (через «Письма в редакцию») свои соображения на сей счет. Мысли поступали самые разные — от рассуждений, было ли вообще совершено преступление (один читатель The Times предположил, что у мистера Бриггса просто лопнул кровеносный сосуд), до перечисления мер, которые необходимо принять, дабы повысить безопасность поездок по железной дороге. Один читатель писал в газету The Evening Standard:

СЭР, поскольку преступные деяния нередко совершаются в железнодорожных вагонах, возможно, вы сочтете нужным уделить на страницах вашего весьма популярного издания некоторое место следующим советам, адресованным железнодорожным компаниям.

Применение звонков или иных способов коммуникации с поездной охраной очевидным образом сопряжено со множеством затруднений, и, даже когда оно вполне применимо, на такое средство не всегда можно вполне положиться.

Давайте же немедленно устроим так, чтобы все купе в вагоне отделялись друг от друга листами стекла. Если, к примеру, получится, что в вагоне едут лишь три пассажира, притом два — в одном купе, пусть третьему предписывается в таких случаях, если он не сопутствует этим двоим, непременно разместиться в соседнем купе, дабы имелась возможность увидеть через стекло, не происходит ли в соседнем купе чего-либо неподобающего, а в случае необходимости — опознать преступника и т. п. Достигаемая таким путем общественная безопасность намного перевесит всякие неудобства, какие могут быть вызваны проявляемым кем-либо неуместным любопытством.

Я убежден, что принятие такого плана вселит уверенность в сердце каждого пассажира.

Остаюсь с почтением и пр. —

Случайный Пассажир[307]

Как выяснится позже, убийство Бриггса всерьез и надолго повлияет на систему железнодорожной безопасности{44}.

* * *

Прорыв в расследовании наступил в понедельник, 18 июля, незадолго до десяти часов вечера.

Кэбмен Джонатан Мэтьюз, «человек весьма невеликого ума и явно не слишком усердный читатель», остановился напоить лошадь возле паддинтонского отеля «Грейт Вестерн». Слезая с козел, он заметил полицейский плакат с подробностями, касающимися убийства Бриггса, — с описанием найденной в купе шляпы, с рассказом о цепочке, обменянной в лавке Дэса, и с обещанием награды в 300 фунтов. Позже он утверждал, что до этого и не слыхивал об убийстве. Но фамилия Дэс пробудила в нем смутное воспоминание[308].

Сестра Мэтьюза до недавних пор была обручена с молодым немецким портным по имени Франц Мюллер — 25-летним уроженцем Кёльна, прибывшим в Англию полутора годами ранее. Романтические отношения вскоре увяли, однако Мюллер продолжал дружить с семейством Мэтьюзов. Более того, несколькими днями раньше, чем извозчик прочел полицейское объявление, Мюллер посетил дом Мэтьюзов, принеся дочери кэбмена небольшой подарок. Это воспоминание (а возможно, и приятная мысль о 300 фунтах) побудило Мэтьюза вскочить на облучок и поскакать домой. К десяти вечера он уже сидел перед инспектором Томасом Стиром в здании участка «Паддингтон-Грин», рассказывая свою историю[309].

— В прошлый понедельник, аккурат неделя прошла, этот самый Мюллер явился ко мне домой, — поведал кэбмен. — Меня не было, а жена вот моя была. Он ей, как всегда, отвесил всякие комплименты, а потом вынул из кармана какую-то коробочку. А из коробочки вытащил золотую цепочку, сказал — нынче утром за нее заплатил три фунта десять шиллингов. Потом прицепил цепочку к часам, а коробочку отдал поиграть моей дочке[310].

Мэтьюз извлек из кармана пальто коробочку для ювелирных изделий, на которой были указаны фамилия Дэса и адрес его магазина. Детектива, конечно, все это чрезвычайно заинтересовало[311].

— Помню, как-то в воскресенье, дело было в октябре или в ноябре, — повествовал Мэтьюз, — [Мюллер] ко мне заходит и говорит: «Славная у тебя шляпа. Где ты ее раздобыл?» Я сказал, что купил ее у шляпника Уокера с Кроуфорд-стрит.

С разгоравшимся любопытством Стир слушал дальнейший рассказ Мэтьюза — о том, как кэбмен приобрел в этой лавке шляпу и подарил ее Мюллеру. По словам извозчика, он с легкостью опознал бы головной убор, увидев его снова, ибо на внутреннем крае полей имеется «особая отметина от большого пальца, появившаяся из-за того, что шляпу снимали и надевали, взявшись за нее рукою в одном определенном месте»[312].

Стир поинтересовался нынешним местонахождением Мюллера. Тот, по словам кэбмена, раньше работал обрезчиком рубашек для одной одежной фирмы на Треднидл-стрит, но за три недели до разговора Мэтьюза с инспектором уволился после каких-то разногласий. Прежде Мюллер жил в меблированных комнатах по адресу Парк-террас, 16 (Олд-Форт, Боу), однако во время последнего визита в дом Мэтьюзов сообщил, что намерен в скором времени покинуть Лондон, чтобы попытать счастья в Канаде. В тот день Мюллер вел себя как обычно, в его облике не замечалось ничего странного — за исключением того, что теперь он хромал. По словам Мюллера, ему переехало ступню телегой, в результате чего он получил растяжение икры.

Вместе с кэбменом Стир отправился в Скотленд-Ярд. Они поехали в коляске по лондонским улицам, освещенным газовыми фонарями, мимо трактиров и темных витрин (лавки уже закрылись). Стук лошадиных копыт эхом отдавался над булыжными мостовыми. В «Ярде» Мэтьюз пересказал свою историю инспектору Таннеру. Детектив извлек из шкафа измятую шляпу, найденную в страшном купе, и показал ее Мэтьюзу. На внутренней стороне полей имелось пятно от большого пальца. Это и в самом деле та самая шляпа, заверил Мэтьюз инспекторов. «Поклясться готов», — добавил он[313].

На другой день Таннер приступил к делу рано, устремившись по новому следу еще до того, как солнце поднялось над городскими шпилями. В доме 16 по Парк-террас (в Боу) он побеседовал с Эллен Блит, которая некогда была квартирной хозяйкой Мюллера.

— Жил у меня семь недель, но так-то я его знаю больше двенадцати месяцев, — поведала миссис Блит. — Он мне всегда казался таким тихим, воспитанным молодым человеком, мухи не обидит.

По ее словам, 9 июля, в субботу (день, когда Бриггс подвергся нападению), Мюллер ушел из дома утром, а вернулся лишь после того, как хозяйка с мужем поздно вечером легли спать. На следующее утро он присоединился к чете за завтраком — и, казалось, пребывал в отличном расположении духа. Миссис Блит отметила лишь одну странность: теперь Мюллер хромал[314].

Утром в понедельник, 11 июля (день, когда Мюллер посетит семейство Мэтьюзов), жилец показал своей квартирной хозяйке золотую цепочку «альберт», однако не сказал, где он ее раздобыл. Три дня спустя он уведомил Блитов, что собирается перебраться в Нью-Йорк, и съехал. Супругам жаль было с ним расставаться, однако его слова их не удивили: он обсуждал с ними свои планы насчет Нью-Йорка по меньшей мере две недели.

— Очень приличный молодой человек, во всех отношениях, — заявил Джордж Блит в разговоре с Таннером. — Доброжелательный, мягкий. Попрощался со мной, когда выезжал от нас в четверг. Рассказал мне, на каком пароходе отправляется: на «Виктории»[315].

Миссис Блит передала Таннеру письмо, которое получила от уже бывшего жильца:

В море, 16 июля, утром. Дорогие друзья, рад признаться, что не мог бы лучше проводить время. Солнце очень мило сияет, дует славный ветерок. Надеюсь, все сложится хорошо. Больше не могу писать, да и денег на пересылку письма у меня сейчас нет[316].

У миссис Блит нашлась еще одна вещь, которую она сочла нужным показать Таннеру. Это была шляпная коробка, которую привез с собой Мюллер, когда у них поселился, и которую оставил в своей комнате, когда съехал. Внутри имелся ярлык с фамилией и адресом шляпника: «Уокер, Кроуфорд-стрит, 49, Марилебон»[317].

Прихватив фотографию Мюллера, инспектор поспешил наведаться в лавку Дэса. Ювелир подтвердил: да, на карточке тот самый мужчина, который заходил к нему обменять часовую цепочку Бриггса. Донельзя вымотанный, но полный решимости Таннер днем получил в Полицейском суде на Боу-стрит ордер на арест, а в Министерстве иностранных дел — «[заграничные] паспорта для двух свидетелей и двух полисменов»; ведомство также отправило «необходимые депеши… с тем чтобы по возможности облегчить нужные действия в Америке»[318].

Таннер надеялся, что в этот длинный день ему остается лишь нанести визит сэру Ричарду Мейну, чтобы доложить о новостях по делу. Уже вечером он подкатил в коляске к дому на площади Честер-сквер — вместе с Джонатаном Мэтьюзом и Джоном Дэсом. Визитеры обнаружили, что комиссар облачился в парадный наряд, намереваясь провести вечер в опере. Мейн выслушал доклад инспектора о развитии расследования и узнал сведения, предоставленные двумя свидетелями. Одобрительно кивнув, комиссар приказал потрясенному и растерянному Таннеру взять с собой Мэтьюза и Дэса — и немедленно отправляться в Америку[319].

Погоня началась.

* * *

«Лондон и весь мир должны быть признательны, что, идя по следу убийцы мистера Бриггса, удалось наконец отыскать улику, не оставляющую сомнений в том, что злодей будет передан в руки правосудия», — провозглашала The Times[320].

Вероятно, Таннера все это захватывало несколько меньше. «Двадцать дней провел я в Нью-Йоркской бухте, ожидая этого судна, и едва ли хоть раз уснул на протяжении всего этого времени, — напишет он позже. — К тому же мною владели тревожные мысли о возвращении на родину вместе с Мюллером, не говоря уж о том, как вообще ухитриться поймать его, как заручиться поддержкой закона в Нью-Йорке». После выхода из мейновского дома у Таннера оставалось меньше двух часов на приготовления к путешествию через Атлантику. Он отбыл из Лондона с вокзала Юстон в девять часов вечера — в компании Мэтьюза, Дэса и сержанта Джорджа Кларка. За ночь они добрались до Ливерпуля. Наутро во вторник, 20 июля, отплыли от британских берегов на пароходе «Сити оф Манчестер», принадлежавшем компании Inman Line (билеты были заказаны заранее)[321].

Мюллер имел перед ними преимущество в четыре дня. Однако он-то плыл на паруснике, движимом лишь силой ветра. Между тем двухтысячетонный «Сити оф Манчестер» представлял собой «великолепный корабль» современной конструкции. Три огромных котла (каждый весил по 30 тонн) питали его двигатели мощностью 400 лошадиных сил каждый. Имея 274 фута в длину и почти 38 футов (в самом широком месте) в поперечнике, судно обладало «замечательными пропорциями и изящными очертаниями». Таннер рассчитал: если позволит погода, он прибудет в Нью-Йорк раньше своей добычи и арестует Мюллера еще до того, как тот получит возможность ступить на берег. Плавание, впрочем, не всегда проходило гладко. На третий день пути Таннер свалился с лестницы и повредил спину. «Мне пришлось четыре дня пролежать в постели, — писал он. — Когда мы добрались до Нью-Йорка, я чувствовал себя весьма скверно»[322].

Пока «Виктория» и «Сити оф Манчестер» наперегонки мчались по пенным волнам Северной Атлантики, британская пресса изо всех сил старалась выставить Мюллера в неблагоприятном свете. «Личные качества убийцы можно вкратце перечислить так, — писала одна лондонская газета. — Перед нами человек величайшей решимости и несравненной энергичности. Однако по натуре он склонен к весьма опасным проявлениям насилия, из-за чего перестал пользоваться расположением друзей. Лоб у него низкий, скулы выдающиеся, общее выражение лица довольно отталкивающее». Reynolds’s Newspaper, можно сказать, уже почти признала его виновным: «Убедительные доказательства, явившиеся на свет, указывают, что некто Франц Мюллер и в самом деле является убийцей мистера Бриггса. Появление этих улик породило в Сити и вообще в нашей столице чувство величайшего удовлетворения и облегчения»[323].

Но это чувство охватило не всех. В «Ярд» начали приходить письма обеспокоенных представителей общественности, подвергавших виновность Мюллера сомнению. Особенное недоверие вызывал рассказ Джонатана Мэтьюза. Разве возможно, чтобы человек больше недели ничего не знал об убийстве, новости о котором захватили весь город? А может быть, он просто выдумал всю историю ради награды в 300 фунтов. К тому же многие не поверили словам Мэтьюза о том, что он будто бы приобрел для Мюллера шляпу. Казалось маловероятным, что можно без примерки купить шляпу для знакомого так, чтобы она идеально ему подошла. «Как нам представляется, — изливал свои подозрения некий гражданин, — в подобном случае даже профессиональному шляпнику весьма непросто, не видя клиента, подогнать головной убор по размерам головы»[324].

* * *

Таннер и его пестрая команда достигли Нью-Йоркской бухты, опередив судно Мюллера. Они пришвартовались у берегов Манхэттена 5 августа, в пятницу, и сняли номера в гостинице «Эверетт-хаус», «на северной стороне Юнион-сквер»[325].

В голове у инспектора роились тревожные мысли. Столько предстояло сделать — и за такое короткое время. По-прежнему страдая от боли в спине, он в субботу утром отправился по кишащим народом улицам Нью-Йорка на встречу с юрисконсультом британского консульства Фрэнсисом Марбери и начальником Городской полиции Нью-Йорка суперинтендантом Джеймсом Кеннеди. Поскольку закон не позволял британцу Таннеру самолично произвести арест на американской земле, Кеннеди предоставил в его распоряжение одного из своих полицейских по имени Джон Таймен. Британский инспектор был очень признателен. «Здешняя полиция, — напишет он позже, — оказывала мне всевозможное содействие»[326].

Успех операции зависел от того, удастся ли захватить Мюллера врасплох. Но, казалось, нью-йоркская пресса нарочно стремится уничтожить фактор внезапности. Соединенные Штаты тогда раздирала война. В газетных заголовках преобладали новости о наступлении сил Конфедерации на Вашингтон, однако нью-йоркские газеты все же нашли на своих полосах место для описания приключений Таннера. Накануне его прибытия The New York Times под броским заголовком «ВЕЛИКОБРИТАНИЯ: ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО. ВОЗМОЖНО, ЛИЧНОСТЬ ПРЕСТУПНИКА УСТАНОВЛЕНА. ЕГО ПОБЕГ В АМЕРИКУ. ПОДРОБНОСТИ» перепечатала краткое изложение дела, которое за несколько дней до этого появилось в лондонской The Times. Такое освещение происходящего лишь усилило опасения Таннера, что Мюллер мог прознать о присутствии представителей Скотленд-Ярда в Нью-Йорке еще до того, как «Виктория» пришвартуется в американском порту[327]. Статья, вышедшая в The Brooklyn Eagle на другой день после приезда Таннера, еще сильнее натянула изможденные нервы инспектора. Под заголовком «УБИЙСТВО НЕ СКРЫТЬ» автор извещал читателей (казалось, так и задыхаясь от возбуждения):

Перед нами дело, где обнаружение преступника было по меньшей мере крайне маловероятно, а получение решающих доказательств казалось почти невозможным. Тем не менее уже по прошествии нескольких недель убийцу удалось выследить. Доказательства получены, и — несмотря на чрезвычайную изобретательность преступника, его умение держаться в тени, ту стремительность, с которой он скрылся, — служители правосудия идут по его следу и захватят его врасплох, едва он ступит на мол в нашем городе, что произойдет уже в ближайшие дни[328].

Таннера не слишком развеселила эта статья. «Вследствие сообщений в газетах обо всех моих передвижениях есть вероятность, что Мюллер ускользнет, — писал он Мейну в отчете, датированном 9 августа. — Однако я предприму все возможные для меня шаги, чтобы этого не допустить». В качестве одной из предупредительных мер Таннер отправил сержанта Кларка и сотрудника нью-йоркской полиции Таймена на карантинную станцию острова Стейтен, чтобы те наблюдали, как «Виктория» будет входить в Нью-Йоркскую бухту. Увидев судно, они должны были немедленно известить об этом Таннера по телеграфу[329].

Потянулись дни ожидания, жаркие и скучные. Никаких признаков «Виктории» не было. 12 августа, в пятницу, рейдер «Таллахасси», принадлежавший флоту Конфедерации, захватил и потопил «Адриатик», судно того же типа, что и «Виктория», направлявшееся в Нью-Йорк из Лондона. Еще один корабль взял на борт всех находившихся на борту «Адриатика», прежде чем судно подожгли. «Печально было смотреть на бедствия этих несчастных созданий, многие из которых пересекали океан со всеми своими пожитками, — вспоминал один из членов экипажа корабля-спасителя. — Возможно, половину из них составляли крепкие молодые люди, которые, не пройдет и месяца, окажутся в Вирджинской армии»{45}[330].

Таннеру оставалось лишь надеяться, что «Викторию» не постигнет такая же участь. Прошла неделя, но местонахождение судна оставалось тайной. «До сих пор не имеем мы никаких известий о корабле „Виктория“, — докладывал Таннер 23 августа. — Она уже сорок дней в море, так что мы ждем ее здесь с часу на час». Его слова оказались пророческими[331].

«Виктория» вошла в гавань под вечер в среду, 24 августа. Таннер мог лишь надеяться, что все пойдет по намеченному плану. Он две недели раздавал специальные листовки лоцманам, работавшим в гавани, — предлагая награду в 60 долларов первому лоцману, который поднимется на борт «Виктории» и попросит капитана устроить так, чтобы Мюллер ни в коем случае не сбежал. Капитан по фамилии Чемпион «с радостью» согласился (когда лоцман попросил его об этом) и поручил двум членам экипажа незаметно присматривать за Мюллером, который, казалось, ни о чем не подозревает. Между тем Таннер устремился в британское консульство — «дать письменные показания под присягой, извещая, что Мюллер объявился в американских водах». Лишь после этого американские власти могли выписать необходимый ордер на арест[332].

Жители Нью-Йорка увлеклись всем этим не меньше лондонцев. Дошло до того, что специальный прогулочный катер возил любопытных через гавань, чтобы все желающие могли сами полюбоваться «Викторией» вблизи. «Как жизнь, Мюллер? — вопили они, когда катер проходил мимо нее. — Сбросьте за борт этого убийцу!» Мюллер стоял на палубе, однако не слышал всех этих насмешек. Он оставался в неведении по поводу того, что его ожидает[333].

Кларк и Таймен двинулись к «Виктории», отплыв от берегов острова Стейтен на небольшой медицинской лодке. Встретив двух полицейских, капитан Чемпион провел их на корму своего судна, где указал им издали на Мюллера, находившегося в окружении других пассажиров. Кларк подошел к беглецу и схватил его под локти.

— В чем дело? — спросил Мюллер, вздрогнув от неожиданности.

— Вы арестованы по обвинению в убийстве мистера Бриггса, — объявил Таймен.

— Да, — подтвердил Кларк, — это было на Северолондонской железной дороге, между станциями «Хакни-Уик» и «Боу», 9 июля.

Мюллер лишь покачал головой:

— Сроду я не ездил по этой линии.

Кларк с Тайменом уведомили Мюллера, что они полицейские, и препроводили его в кают-компанию. Таймен обыскал арестованного и нашел в его жилетном кармане какой-то ключ.

— От чего ключик? — осведомился Кларк.

— Это от моего сундука, — ответил Мюллер. — Он у моей койки.

Капитан Чемпион, который был свидетелем происходящего, объяснил Кларку, как найти койку № 9. Возле нее Кларк обнаружил большой дорожный сундук черного цвета с обивкой, прибитой латунными гвоздиками. Оттащив его в кают-компанию, полисмен отпер сундук найденным ключом и порылся в содержимом, которое составляли «одна-две рубашки, несколько воротничков, несколько орудий ремесла Мюллера, таких как портняжные ножницы и лента для снятия мерки, несколько шарфов, несколько щеток и зонтик». Существенный интерес представляла шляпная коробка. В ней Кларк обнаружил шляпу, но это не главное: на внутренней стороне тульи имелась наклейка с именем шляпника — «Диганс и К°». На дне коробки лежал кусок кожаного материала, в который были зашиты карманные часы.

— Это что? — спросил Кларк.

— Мои часы, — ответил Мюллер.

Как выяснилось, на часах тот же серийный номер, что и на тех, которые были украдены у Томаса Бриггса.

Внимательно рассмотрев шляпу, Кларк поднял ее повыше.

— Это ваша шляпа?

— Да.

— Долго вы владеете этими вещами?

Мюллер заявил, что часы у него уже два года, а шляпа — 12 месяцев. «Я уведомил его, что он должен оставаться под стражей и будет доставлен в Нью-Йорк, — вспоминал Кларк в суде. — Я всю ночь продержал его на судне. Инспектор Таннер утром поднялся на борт, и я передал ему арестованного»[334].

* * *

Ранним утром следующего дня Таннер поднялся на борт «Виктории» вместе с Джоном Дэсом. Сыщик устроил опознание, выстроив Мюллера с восемью пассажирами в одной из кают под палубой. Впущенный ювелир с легкостью узнал в Мюллере того самого клиента, которого обслуживал в понедельник после убийства. «Я изъял личные вещи арестованного, — докладывал Таннер. — Я показал их ему… Он заявил, что все это его имущество, однако среди вещей недостает кольца»[335].

Мюллер сказал Таннеру, что потерял кольцо во время плавания. В ответ на просьбу сообщить, как выглядел этот предмет, арестованный описал точно такое же кольцо, какое Дэс продал ему 11 июля. Таннер препроводил Мюллера в лодку, ожидавшую рядом с «Викторией», чтобы отвезти их на берег. «В те минуты в Нью-Йорке царило чрезвычайное возбуждение, — писал Таннер в своем заключении по делу. — Корабль окружали сотни лодок»[336].

Перемещение в штаб-квартиру полиции на Малберри-стрит проходило с большой помпой: по обеим сторонам улиц теснились зеваки, желавшие хоть одним глазком взглянуть на британского сыщика и убийцу-немца. «До сей поры, казалось, ему было совершенно безразлично происходящее», — отмечал Таннер. Когда оба благополучно прибыли в участок, инспектор предложил принести Мюллеру поесть, однако тот отказался.

— Это мой долг, и я хочу исполнить его по возможности доброжелательно, — настаивал Маннер. — Лучше поешьте что-нибудь.

— Нет, не могу я ничего есть, — ответил Мюллер и зарыдал. Он громко всхлипывал минут двадцать, после чего все же согласился на хлеб с маслом и чашку чая[337].

Из участка полицейские доставили Мюллера в расположенную на Бликер-стрит галерею фотографа Мэтью Брэди (прославившегося своими снимками войны между Севером и Югом, которая тогда, как мы помним, еще продолжалась) — сделать фотографию арестованного для полицейского досье. Получившееся изображение, отмечала The New York Daily Herald, «несомненно, станет весомым прибавлением к коллекции портретов примечательных личностей, имеющихся в полицейской фотогалерее преступников». Потом полисмены сунули Мюллера (обалдевшего от фотовспышки) обратно в полицейский фургон и доставили в суд на Чембер-стрит, где должен был начаться процесс экстрадиции. «Его прибытия беспокойно ожидали множество репортеров и просто любопытных, — писал один корреспондент. — Наружность его всех разочаровала: ожидали, что перед ними предстанет какой-то молодец свирепого обличья, а не этот несчастный, жмущийся от страха человечек, казавшийся скорее мертвым, чем живым, когда его поставили лицом к лицу со свидетелями. Эти свидетели вот-вот выступят на суде, который будет рассматривать выдвинутые против него обвинения»[338].

В ходе процедуры экстрадиции британское правительство представлял Фрэнсис Марбери, американское — специальный представитель (комиссар) Чес Ньютон. Подсудимый сидел за спиной предоставленных ему адвокатов (чьи услуги финансировало лондонское Общество юридической защиты немцев) и не выражал никаких эмоций, пока Таннер, Дэс и Мэтьюз давали показания против него. По словам одного из зрителей, он проявлял «совершеннейшую невозмутимость… словно среди тех, кто находился в этом битком набитом зале суда, происходящее касалось его меньше всех, меньше всех его интересовало»[339].

Британцы подчеркивали значимость улик, свидетельствующих против Мюллера, тогда как его адвокаты всячески поносили Англию за то, что она помогает Конфедерации (это вызвало довольно громкие аплодисменты в зале). Они заявили, что подобное «предательство и грубое нарушение норм цивилизованного поведения… превращает любое соглашение об экстрадиции в бессмысленную бумагу». Впрочем, эти националистические настроения не поколебали убежденность комиссара Ньютона, который 27 августа, в воскресенье, разрешил выдачу Мюллера британской стороне[340]. Однако Таннеру предстояло еще одно дело, прежде чем он смог бы вернуться на родину вместе со своим арестантом. На следующий день он сообщал Мейну в очередном отчете:

Из газет, которые я посылаю этой же почтой, вам станет ясно, что защита арестованного, говоря об Англии, прибегла к сильным выражениям, стяжав рукоплескания зала. Когда нужные документы будут готовы, я отправлюсь в Вашингтон, чтобы получить у президента ордер, разрешающий доставить арестованного домой [в Британию]… Считаю нужным отметить: как ни странно, здесь ощущается явное расположение к арестованному и даже ходят слухи, что будет предпринята попытка устроить ему побег из-под ареста, вырвав его из моих рук[341].

Американская полиция временно поместила Мюллера в Городскую тюрьму (прозванную «Гробницами»), а Таннер отправился в Вашингтон, где президент Авраам Линкольн должен был подписать документы, окончательно разрешающие выдачу арестованного британской стороне. Мюллер провел в камере три дня, занимаясь в основном чтением городских газет. Таннер вернулся в Нью-Йорк 3 сентября, в субботу. Когда уладили все формальности, Мюллера официально передали в распоряжение Таннера. В середине того же дня инспектор и его спутники отплыли из Нью-Йорка на пароходе «Этна»[342].

«На судне и вокруг него так и теснились любопытные, жаждавшие наблюдать отбытие Мюллера, — писал Маннер. — Доставив его на борт, я заявил, что обыкновенно таких арестантов заковывают в кандалы, однако я не хочу предпринимать ничего, что причинило бы ему ненужные страдания». Таннер договорился, чтобы Мюллера содержали под стражей в судовом лазарете — «дабы он находился отдельно от пассажиров, размещающихся в первом, втором и третьем классах». Он взял с Мюллера слово, что тот не станет безобразничать.

— Я все буду делать, как вы пожелаете, — пообещал Мюллер[343].

В пути между ними сложились вполне добросердечные отношения. Мюллер читал принадлежавшие Таннеру книги — «Записки Пиквикского клуба» и «Дэвид Копперфильд»; инспектор дал их арестанту, чтобы тому было легче скоротать время. «За все время плавания он ни разу ни на что не пожаловался, — отмечал Таннер, — и, по-видимому, радовался жизни не меньше прочих присутствующих на борту… На всем протяжении пути узник держался тихо и, казалось, испытывал совершенное безразличие к своему положению»[344].

«Этна» пришвартовалась в ливерпульском порту в ночь на субботу, 17 сентября. «Даже в этом великом порту на берегах реки Мерси редко бывает столь шумное оживление близ доков и пристани, — сообщала The Evening Standard. — Толпы любопытных запрудили все места, откуда можно было наблюдать прибывшую „Этну“, пока ночная тьма не лишила всех возможности разглядеть хоть что-то, кроме черной воды, несшей на себе судно»[345].

Полицейский буксирный катер доставил Таннера и Мюллера на берег. Кэб проложил путь через возбужденную толпу зевак и остановился на пристани. Таннер под локоток провел Мюллера к ожидавшей коляске. Собравшиеся напирали, стремясь получше разглядеть арестанта. В отчаянной попытке увидеть убийцу людская волна едва не перевернула экипаж. Таннер подтолкнул Мюллера, помогая ему залезть в коляску, и крикнул извозчику, чтобы тот поскорее трогался с места. «Казалось, Мюллер совершенно не понимает, ради чего собралось такое скопище народа, — писал один репортер. — Но, когда он уселся на свое место в кэбе, на лице его отразились глубочайшие переживания»[346].

* * *

Мюллер предстал перед Полицейским судом на Боу-стрит в понедельник, 19 сентября. В течение недели он, сидя на скамье подсудимых, безучастно слушал показания против себя. Шляпник Дэниэл Диганс заявил, что шляпа, найденная среди вещей Мюллера, — действительно та самая, которую он, Диганс, некогда сделал для мистера Бриггса. По словам шляпника, при взгляде на этот головной убор стало ясно, что «его урезали на полтора дюйма [по длине окружности тульи] и затем снова сшили, однако не так, как это проделал бы профессиональный шляпный мастер». Диганс сообщил, что всегда указывает имя клиента на подкладке шляпы, и отметил, что в данном случае подкладку спороли. 26 сентября, в понедельник, магистрат распорядился вывести Мюллера на полноценный судебный процесс. Его обвиняли в умышленном убийстве Томаса Бриггса[347].

Процесс начался в суде Олд-Бейли 27 октября, в четверг, и продолжался два дня. Присяжные удалились на совещание в 14:45 и уже через 15 минут вернулись, чтобы объявить единогласный вердикт: «Виновен». Мюллер, сидя на своей скамье, сохранял безучастный вид на всем протяжении процесса. Он не утратил хладнокровного вида, даже когда судья Мартин (имевший звание Судьи Казначейства), у которого в соответствии с традицией на белом парике лежал черный лоскут, приговорил Мюллера к казни через повешение{46}. Приговоренный спросил, нельзя ли ему обратиться к суду. Судья разрешил.

— Я совершенно доволен и судьями, и присяжными, — заявил Мюллер, — но меня осудили по ложным доказательствам, а не по справедливым показаниям. Если приговор исполнят, я умру невиновным[348].

Он говорил так тихо, что его слова слышали лишь те, кто сидел рядом со скамьей подсудимых. Снаружи, под серым небом, в сгущающихся предвечерних сумерках толпа, собравшаяся вокруг Олд-Бейли, встретила известие о приговоре одобрительным ревом. Приглушенный звук этого ликования долетал до зала суда. Два охранника приблизились к Мюллеру, чтобы препроводить его обратно в камеру. Едва он отошел от скамьи подсудимых, обуревавшие его чувства прорвались наружу, и он «зашелся в рыданиях»[349].

* * *

Франц Мюллер взошел на эшафот 14 ноября, в понедельник, в восемь часов утра — несмотря на все усилия Общества юридической защиты немцев, стремившегося добиться смягчения приговора. Даже направленное королеве Виктории личное послание прусского короля Вильгельма I, просившего оказать осужденному снисхождение, не спасло Мюллера от «печальной участи, на которую его обрек английский закон»[350].

Улицу Олд-Бейли-роуд запрудили 50 000 человек, желавших лицезреть казнь, которая должна была совершиться близ Ньюгейтской тюрьмы. Корреспондент The Times сообщал:

Трудно описать эту толпу. Труднее, пожалуй, лишь одно — забыть ее. До самого Смитфилда тянется это скопище бледных лиц, ряд за рядом, и даже среди строений, окутанных густым туманом раннего утра, линии улиц можно проследить по одному лишь поблескиванию лиц, и все эти люди, от первого до последнего, от ближайшего до отдаленнейшего, шумят, толкаются, кричат друг на друга, пытаясь подобраться к виселице поближе — насколько позволит пышущая жаром людская масса[351].

Взбираясь на эшафот, Мюллер держался спокойно. Рядом с ним находился доктор Луис Каппель, лютеранский священник-немец. Палач поставил Мюллера над люком и связал его по рукам и ногам. И все это время осужденный не проявлял ни малейших признаков страха.

— Через несколько минут, Мюллер, вы предстанете перед Богом, — напомнил Каппель. — Я снова спрашиваю вас, спрашиваю в последний раз: виновны вы или невиновны?

— Я невиновен, — проговорил Мюллер сквозь накинутый на него колпак висельника.

— Вы невиновны? — повторил Каппель.

— Господь всемогущий ведает, что я сделал.

— Господь всемогущий ведает, что вы сделали? — повторил Каппель. — А ведает ли Господь, что вы совершили именно это деяние?

Мюллер ответил по-немецки «Ich habe es gethan», что можно приблизительно перевести так: «Да, я это сделал»[352].

Люк под ногами осужденного распахнулся, и Мюллер не произнес больше ни слова.

* * *

Казнь вызвала некоторые споры в обществе. Содержание разговора между Мюллером и Каппелем и последние слова казнимого мог подтвердить лишь сам Каппель, который сразу же после казни поспешил предоставить газетчикам все подробности. Тело Мюллера еще болталось в петле, а тюремные чиновники уже освобождали его камеру, не преминув порыться в его бумагах: они ожидали найти письменное признание. Но ничего подобного не нашли. Так что вопросы никуда не делись.

«Он не производил впечатления человека с недобрым сердцем, — писала на другой день The Times о Мюллере, выражая некоторое сомнение в его виновности. — Прежде он ни разу не был осужден ни за какое преступление и по натуре был не хуже большинства других молодых людей, живущих в таких же обстоятельствах… Поведение его вплоть до поимки не указывало на ум, отягощенный столь страшной тайной. На протяжении всего заключения, как до процесса, так и после него, он, похоже, вел себя образцово»[353].

Но все это уже не имело значения. Большинство сходилось во мнении, что правосудие восторжествовало.

Благодаря делу об убийстве Бриггса неутомимый Скотленд-Ярд заслужил горячее одобрение Соединенных Штатов и заложил основу своей международной репутации. The New York Times превозносила «ревностные усилия, предпринятые лондонской полицией… для того, чтобы разыскать и схватить преступника». Таннера нахваливали за его впечатляющую расследовательскую работу. Казалось, его карьера идет в гору. Никто не знал, что он успеет распутать лишь еще одно громкое дело, прежде чем болезнь трагически оборвет его жизнь — слишком рано[354].

7. Смерть в Даддлуике

Анализ пятен крови. Последнее дело Таннера

Во время завтрака один стул за столом пустовал — первый признак чего-то нехорошего. Но Джон Мередит лишь к ужину решил, что не помешало бы поискать племянника, который явно куда-то запропастился. Было 14 января 1866 года, воскресенье. Мередит, хозяин местной мельницы, жил в деревне Даддлуик (графство Шропшир), среди плавно изгибающихся улочек, соломенных крыш и негромкого плеска реки Рей. Эти буколические края (деревня располагалась посреди «сплошных сельских угодий», в регионе с «низкой плотностью немногочисленного населения») как-то не вязались с картиной насильственной смерти[355].

Племянник Мередита 18-летний сирота Эдвард Эдвардс жил у него уже 12 лет. Каждое воскресенье перед завтраком Эдвард заходил на мельницу за бухгалтерскими книгами, чтобы затем, вернувшись домой, подвести для дяди баланс. В то утро он вышел из дядюшкиного дома в восемь часов — и не вернулся. Отсутствие юноши вначале не встревожило мельника. Лишь под вечер он неохотно отправился искать племянника. В холодных январских сумерках добрался до мельницы, которую отделяли от его дома около 500 ярдов. Ключ висел на своем обычном месте — на крючке над дверью.

— Я отпер дверь мельницы, — рассказывал позже Мередит, — и заметил пятна крови на полу и на черпаке для муки. Сначала подумал, что парень прибил тут крысу. Но потом прошел подальше и увидел на полу еще кровь[356].

Кроме того, Мередит заметил, что здесь же валяется окровавленная шапка Эдварда. Опасаясь действовать дальше в одиночку, он побежал за подмогой на ферму Уильяма Доррелла, находившуюся неподалеку, и вскоре вернулся на мельницу — уже с Дорреллом. Войдя внутрь, они подошли к отверстию в полу, через которое мешки с мукой обычно сбрасывали на нижний этаж. Остановившись у верхней ступеньки лестницы, Мередит стал смотреть вниз, пытаясь что-нибудь разглядеть в полумраке.

— Там внизу натекло столько крови, — наконец заключил он. — Наверняка он там лежит мертвый. Боюсь спускаться его искать[357].

Доррелл спустился сам, оставив Мередита наверху. Он обнаружил Эдварда распростертым в луже крови, ничком, «с правой рукой, согнутой под грудью». Кровь широкими ручейками стекала по одной из стен рядом. Брызги крови запачкали белые мешки муки, наваленные в углу. На полу валялась трость, ее конец был расщеплен и казался липким от крови. Доррелл осторожно перевернул тело и обнаружил: хотя молодой человек без сознания, в нем еще теплится жизнь[358].

Двое мужчин поспешно вернулись на ферму Доррелла, чтобы принести оттуда одну из дверей, сняв ее с петель. Они использовали дверь в качестве импровизированных носилок. Втащив Эдварда в дом Мередита, уложили его на пол, озаренный теплым светом кухонной плиты. Вскоре прибыл местный хирург Джордж Ходжс, заставший Эдварда в ужасном состоянии. Пострадавший лежал на пальто, покрытом простыней, а сверху его укрыли несколькими одеялами.

— Он был почти без чувств, — рассказывал Ходжс. — На пальцах рук во многих местах виднелись порезы и шрамы[359].

Кроме того, врач заметил серьезные синяки на лбу Эдварда; правый глаз юноши был подбит, распух и не открывался. Толстая корка подсохшей крови не давала толком различить черты лица Эдварда, прилепляла волосы к его разбитому скальпу. «Череп треснул с левой стороны, — отметил Ходжс. — В черепе имеется крупное отверстие, выступает часть мозга. Я удалил один небольшой костный фрагмент. Еще одна часть черепной кости, по-видимому, загнана в мозг». Он влил в глотку Эдварда немного бренди и велел, чтобы пострадавшего отнесли наверх, в постель. Врач не первый год знал Эдварда. «Это был мальчик деликатного здоровья, — вспоминал доктор. — Он пережил перелом бедра и с тех пор хромал». Ходжс бодрствовал у ложа пострадавшего, пока мучительно-тяжелое дыхание юноши не пресеклось навсегда. Это произошло 15 января в час ночи[360].

Смерть Эдварда потрясла небольшое, но сплоченное местное сообщество. Кому могло взбрести в голову обидеть племянника церковного сторожа (Мередит исполнял и эти обязанности)? «Целью убийства, — говорилось в одном газетном сообщении, — похоже, являлся грабеж, ибо известно было, что Эдвардс, отправляясь на мельницу, всегда берет с собой небольшую сумму денег». Хотя он часто имел при себе кошелек, в карманах его брюк нашли только «два перочинных ножа, кисет с табаком, несколько пистонов и несколько спичек»[361].

Шропширская полиция, не привыкшая к таким зверствам, делала что могла. Полисмены обходили дома местных жителей и спрашивали, не видел ли кто-то чего-нибудь подозрительного. Все отвечали, что не видели. Между тем местная сельская пресса старалась оградить Мередита, человека уважаемого, от всяких подозрений. «Он [Мередит] питал чрезвычайную приязнь к покойному, — утверждала одна из здешних газет, — и заботливо воспитывал его с шестилетнего возраста как собственного сына»[362].

Подозрение ненадолго пало на сельскохозяйственного рабочего по имени Джон Чилд: в ночь нападения видели, как он кружками глушит пиво в одном из местных пабов. На одежде Чилда бармен заметил кровь (ее трудно было не заметить) и спросил, откуда она, — на это Чилд ответил, что просто подрался. Полиция арестовала Чилда, но вскоре несколько свидетелей заявили, что обвиняемый «после попойки отсыпался в сарае при пабе, в восьми с половиной милях от мельницы», как раз в то утро, когда произошло преступление[363].

19 января Эдвард Кьюртон, главный констебль Шропшира{47}, направил официальное послание сэру Ричарду Мейну, комиссару Столичной полиции, прося Скотленд-Ярд о содействии:

Сэр,

в прошедшее воскресенье, утром, было совершено убийство на Даддлуикской мельнице, близ Бриджнорта. До сего времени не удалось получить никаких улик, которые позволили бы установить личность преступника. Магистраты района, где произошло убийство, уполномочили меня обратиться к вам с просьбой одолжить нам одного из детективов столичных полицейских сил: они будут очень рады его помощи в распутывании этой тайны…[364]

Мейн поручил дело уже знакомому нам инспектору Ричарду Таннеру, который и отбыл из Лондона на поезде 21 января, в воскресенье, в десять утра. Вечером он приехал в Даддлуик. Он вел свои изыскания всего неделю, однако, прекрасно сознавая, что означает быть детективом из большого города, явившимся в маленькую деревушку, где все друг друга знают, Таннер изо всех сил старался дать понять, что лишь помогает шропширской полиции, а вовсе не возглавляет расследование.

«Приступая к разбору дела, — писал Таннер в отчете, — я решил прежде всего установить, каким мотивом мог бы руководствоваться убийца, наметивший себе именно эту жертву. И не смог отыскать такого мотива. Убит бедный юноша, сирота, с семилетнего возраста всецело зависевший от милости своего дяди Джона Мередита». Эдварда не ожидало получение наследства, он не был в плохих отношениях с кем-либо из односельчан. Более того, его здесь любили. И все-таки Таннер счел, что Эдвард погиб от рук кого-то из тех, с кем был знаком. «Даддлуик — крошечная деревушка, — писал инспектор, — и появление какого-нибудь незнакомца в то утро наверняка заметили бы, однако подобных незнакомцев никто не видел»[365].

Таннер «питал весьма сильные подозрения, что убийство молодого человека совершил именно его дядюшка»; это вызвало у местных жителей некоторую оторопь. Детектив же считал невероятным и неправдоподобным, чтобы «парня в дешевеньких плисовых штанах, работающего на мельнице, какой-то незнакомец счел достойной целью для убийства с целью ограбления». Природа ран также позволяла предположить, что беднягу не пытались ограбить: мотив был, видимо, каким-то иным. «Его ранения, — отмечал Таннер, — на мой взгляд, скорее походили на те, которые наносят, поддавшись приступу неистовой ярости». Притом казалось, что у Мередита часто возникали причины сердиться на Эдварда.

— Иногда он [Эдвард] забывал внести записи в свою бухгалтерскую книгу, куда заносил платежи, которые получал для меня на мельнице, — сообщил инспектору Мередит. — Вот и в субботу он не сделал запись[366].

Таннер предположил: Мередит, разъяренный небрежностью (быть может, мнимой) племянника, в порыве гнева бросился на него — и убил. Это была единственная версия, которую смог выдвинуть Таннер, исходя из того, «как он [Мередит] держался во время наших с ним разговоров и каким было его поведение на всем протяжении дня убийства»[367].

Мередит рассказал Таннеру, что в тот день поднялся в девять, позавтракал и «ненадолго вышел, вернувшись примерно полчаса спустя». Когда он вернулся, горничная спросила, придет ли Эдвард домой завтракать, на что Мередит ответил: «Не знаю. Я только что был на мельнице, но вообще я его что-то сегодня не видел. Дай-ка мне пальто и жилет, налей кружку эля. Скоро пойду в церковь»[368].

Этот рассказ Мередита поразил Таннера. Инспектор отметил:

Ведь дядюшка отлично знал, что покойный должен был утром принести с мельницы свои бухгалтерские книги, как он всегда поступал по воскресеньям, чтобы покончить с делами перед тем, как отправиться в церковь. Однако, нигде не увидев его, хозяин дома идет в церковь, не выражая никакого беспокойства о племяннике. И был ли он действительно на мельнице, как явствует из его слов? Если да, то наверняка видел там покойного, так как можно быть уверенным в одном: покойного нашли запертым на мельнице, причем ключ находился на своем обычном месте — снаружи, на крючке над мельничной дверью[369].

Мередит заявил Таннеру, что пришел из церкви в час дня и что девушка-служанка сообщила ему: Эдвард так и не вернулся домой. Мередит, по его словам, подумал, что Эдварда могло сдуть в местный ручей, так как день выдался ветреный. Но вместо того, чтобы двинуться на поиски пропавшего племянника, хозяин дома предпочел приступить к обеду. Таннер посчитал такое поведение «необыкновенным» и невольно заметил, что Мередит словно нарочно пытается отвлечь его внимание от мельницы. Даже после обеда Мередит не бежит искать сироту. Вместо этого, отметил Таннер, он «выпивает кружку эля и курит трубку, все это на протяжении часа, а уж потом идет и находит племянника без чувств, при смерти»[370].

Таннер представил собранные улики (пусть все они и оказались косвенными) местным судьям, которые разрешили арестовать Мередита. Его взяли под стражу. Однако Таннер отнюдь не был уверен, что арестованного затем признают виновным. Местное сообщество (совсем как во время расследования в Роуд-Хилл-хаусе) сплотилось и выступило на защиту одного из «своих». Местная газета писала: «Против предположения, что мистер Мередит виновен в этом чудовищном преступлении, говорит хотя бы тот факт (хорошо известный в тех краях, где он проживает), что это человек доброжелательный, гостеприимный, щедрый, всегда готовый выступить в качестве доброго самаритянина для нуждающихся соседей — как своим кошельком, так и своими трудами»[371].

Между тем Таннер посчитал, что его работа завершена, и сел на ближайший поезд, следовавший в Лондон.

Собственно, в истории даддлуикского убийства не содержалось ничего сенсационного: здесь нет ни закулисных тайн, как в Роуд-Хилл-хаусе, ни увлекательной трансатлантической погони, как за убийцей Бриггса. Однако это дело примечательно тем, что перед нами одна из первых попыток полиции заняться анализом пятен крови. Результатом стал «вероятно, самый ранний из сохранившихся научных криминалистических отчетов»[372].

Еще до того, как Таннер прибыл в деревню, сержанты Дэвид Кох и Александр Кристи, служившие в шропширской полиции, обыскали дом Мередита. В ходе обыска они отправились наверх; хозяин дома следовал за ними по пятам. Когда все вошли в спальню, Мередит вынул из гардероба «старое пальто и жилет», которые, по его словам, были на нем в день убийства.

— Я поднял пару брюк, лежавшую у кровати, и увидел на них изрядное количество кровавых отметин, — сообщил потом Кристи. — На левой штанине имелось больше двадцати пятен крови.

Кристи с вопрошающим видом показал хозяину эти брюки. Мередит объяснил, что кровь попала на них, когда он помогал нести племянника домой. Кристи, скомкав брюки, сунул их под мышку, а Кокс в это время вынимал из шкафа другие пальто. Затем полисмены двинулись вниз; Мередит по-прежнему не отставал.

В прихожей Кокс снял с крючка у двери еще одно пальто и заметил, что на ткани видны какие-то пятна — судя по виду, тоже кровавые. Он передал этот предмет одежды напарнику, который достал увеличительное стекло, чтобы всмотреться получше.

— После стирки-то кровь ни за что не найти, — заявил Мередит, скорее утверждая, чем задавая вопрос.

Кокс заверил его, что полиция все-таки может это сделать[373].

Именно Таннер, перед тем как покинуть деревню, посоветовал Коксу отвезти окровавленную одежду Мередита в Лондон, чтобы ее обследовал Альфред Суэйн Тейлор, профессор химии и медицинской юриспруденции, работавший в больнице Гая. Один из пионеров криминалистики, входивший тогда в число ведущих специалистов по токсикологии, Тейлор уже не раз выступал в суде, давая показания в ходе громких процессов об отравлении. Его книга «Принципы и практика медицинской юриспруденции» (1865) считалась одним из основополагающих трудов в области криминалистики. При его жизни она выдержала множество изданий.

Но в 1860-х годах анализ пятен крови находился еще на самой ранней стадии развития — можно сказать, в младенчестве. Первое по-настоящему современное исследование рисунка кровавых пятен будет предпринято лишь в конце XIX века в Краковском университете, где профессор Эдуард Пиотровский забивал подопытных кроликов и исследовал, как разлетались брызги крови. Впрочем, еще за четыре года до даддлуикского убийства голландский ученый Исаак ван Деен разработал «один из первых методов испытания на кровь». Требовалось «применить перекись водорода и свежеосажденную смолу гваякового дерева» (собственно, это кустарник, который растет в Вест-Индии). Если при обработке разбавленным раствором смеси перекиси и смолы пятно приобретет голубую окраску, значит, в его состав входит кровь. Тест был «равно чувствителен как для застарелой, так и для свежей крови». Первоначально ван Деен разработал эту процедуру для обнаружения крови в кале, но затем «отметил ее ценность как испытательного метода для криминалистической медицины»[374].

Тейлор уже несколько раз пользовался методом ван Деена — и (как писал инспектор) «обнаружил, что при соблюдении надлежащих предосторожностей результаты получаются самые удовлетворительные. Окрашивание следов крови можно было заметить даже в тех случаях, когда ни микроскоп, ни обычные способы исследования не позволяли продемонстрировать ее наличие»[375]. Он применил эту процедуру к одежде Мередита, подтвердил свои выводы с помощью спектрального микроскопа и затем вкратце описал полученные результаты так:

1. Пятна на пальто появились не из-за попадания крови.

2. Небольшие следы (пятнышки) на левом рукаве и на клапане кармана рубашки вызваны попаданием крови и являются сравнительно недавними.

3. Бледно-розовые пятна в передней части брюк, вероятно, объясняются тем, что кровь, еще влажную, пытались стереть влажной же тряпкой или губкой. Судя по виду, это свежая (или недавняя) кровь.

4. Пятна крови, обнаруженные на подкладке клапана брючного кармана и на подкладке левого кармана, появились из-за попадания крови, однако они, судя по всему, давние[376].

Тейлор не сумел определить, что это за кровь. «Кровь животных так схожа с человеческой, — отмечал он, — что их невозможно отличить друг от друга»[377]. Лишь в 1901 году немецкий ученый Пауль Уленгут разработает «преципитиновый тест», который позволит обнаруживать белки, содержащиеся лишь в крови человека. Это станет важным прорывом в области криминалистики, однако до него пока было еще далеко, и Таннер в ходе расследования даддлуикского убийства еще не мог воспользоваться этим методом.

23 марта 1866 года, в пятницу, коронерское жюри вынесло вердикт «умышленное убийство, совершенное одним или несколькими неустановленными лицами», и оправдало Джона Мередита. Инспектор Таннер, в общем-то, иного и не ожидал. Он сожалел, что его не вызвали раньше. «Покров тайны будет еще долго висеть над этим делом — подобно тому, как висел над роудским убийством», — считал он[378].

Да, здесь не удалось достичь таких же вдохновляющих успехов, как при расследовании убийства Бриггса, но престиж Таннера не особенно пострадал: инспектор счастливо избежал публичного бичевания, подобного тому, которое в свое время обрушилось на Уичера. Впрочем, карьере Таннера все равно вскоре придет конец. Ревматизм вынудил его подать в отставку уже в 1869 году, когда ему было всего тридцать семь. Он перебрался в Винчестер и стал хозяином тамошней гостиницы «Лебедь». Вероятно, при случае он был не прочь развлечь постояльцев рассказами о своих полицейских приключениях.

При всей ее кратковременности деятельность Таннера оказала немалое влияние на полицейское ремесло в целом. Преследуя Франца Мюллера, Таннер послужил достойным посланцем британских служителей порядка и продемонстрировал на трансатлантической арене, как упорен Скотленд-Ярд в своей охоте на убийц. Инспектор Ричард Таннер «из лондонского сыскного отряда» стал «олицетворением новой породы детективов» — идущих по следу вне зависимости от того, куда этот след заведет. Таннер умер от инсульта 41-летним, спустя четыре года после отставки[379].

8. Мученик и монстр

«Возмутительный акт насилия в Кларкенуэлле». Убийца-подросток

В сопровождении дюжины верховых полисменов «черная Мария» (предназначенный для перевозки арестантов полицейский фургон с «отдельными запираемыми каморками») медленно тащилась от здания манчестерского полицейского суда на другой конец города — к тюрьме Бельвю, находящейся на Хайд-роуд. Была среда, 18 сентября 1867 года. В «каморках» сидели, в частности, Томас Келли и Тимоти Дизи, предводители Ирландского республиканского братства (его членов именовали фениями) — боевой организации, «яростно противящейся британскому владычеству в Ирландии». На предыдущей неделе полиция арестовала парочку за «праздношатание», поначалу приняв за обычных бродяг[380].

Вместе с арестованными ехал сержант Чарльз Бретт — он уже много раз выполнял подобную обязанность. «Судя по всему, — отмечал современник, — его высоко ценят и знакомые из числа обычной публики, и те, кто подвергается более пристальному его вниманию, будучи частыми пассажирами его фургона. Всем известны его доброта и обходительность, которые он проявляет по отношению к арестантам в такой же мере, как и по отношению к законопослушным гражданам»[381].

«Воронок» двигался по своему маршруту без происшествий, пока не добрался до железнодорожного моста над Хайд-роуд. Под одной из трех его кирпичных арок фургон поджидали полсотни членов Ирландского республиканского братства. Они заранее выставили дозорного возле гостиницы «Хайд-роуд», и он предупредил их о приближении фургона. Мятежники, по словам одного из очевидцев, выскочили из укрытия «внезапно и в огромном количестве, словно рой ос, вылетевших из гнезда, в которое швырнули камнем»[382].

Нападавшие стали закидывать фургон камнями и стрелять из пистолетов. Сопровождавшие его полицейские («пестрая компания, набранная с бору по сосенке из рядов манчестерской полиции»), уступавшие противнику и в численности, и в огневой мощи, быстро спешились и укрылись за ближайшей стеной. Одной из лошадей, тащивших фургон, пуля попала в шею; другая упала после того, как ей прострелили морду. «Воронок» с грохотом остановился[383].

Два фения забрались на его крышу и принялись колотить по ней камнями. Другие стали бить в боковые стенки фургона кувалдами и топорами. Один мятежник подбежал к задней дверце и попытался выстрелами сбить замок. Пуля насквозь прошила створку и угодила Бретту в лицо, «притом свинцовый шарик пули пронзил череп чуть выше одного глаза и вылетел близ темени». Бретт стал первым сотрудником Манчестерской полиции, погибшим при исполнении. Арестантка, которую перевозили в том же фургоне, вытащила у мертвеца ключи и передала их мятежникам через вентиляционную щель[384].

«Подобная практика граничит с безрассудством — служак отправили охранять тюремный фургон, можно сказать, голыми руками, — сокрушалась The Preston Chronicle. — Это весьма дурно говорит о ясности суждения и прозорливости наших полицейских начальников»[385].

Келли и Дизи скрылись, их так и не удалось поймать снова. Однако драма на этом отнюдь не завершилась. Полиция арестовала трех человек — Уильяма Филипа Аллена, Майкла Ларкина и Майкла О’Брайена — всего лишь на основании сомнительных свидетельств очевидцев, утверждавших, будто эти трое участвовали в сентябрьской стычке, получившей название «Манчестерские безобразия». Тому факту, что роковой выстрел явно произвел кто-то другой, полиция не придала особого значения. «Согласно английским законам, — разъясняет одно исследование, посвященное истории Скотленд-Ярда, — косвенно виновным в убийстве считается всякий, кто сам не совершил убийство, однако принял участие в незаконном деянии, в результате которого кто-то оказался убит»{48}[386]. Троица отправилась на виселицу два месяца спустя — в ноябре.

Тройная казнь прошла довольно скверно. Палач Уильям Калкрафт не рассчитал длину веревки, необходимую для того, чтобы сделать дело относительно «милосердно»: он заслужил печальную известность тем, что часто допускал такой недосмотр. Аллен отправился на тот свет без особого драматизма, но Ларкин и О’Брайен корчились в агонии несколько минут, прежде чем испустить дух[387]. Их повешение, осуществленное спустя рукава и к тому же ставшее результатом приговора, основанного на шатких доказательствах, сделало их мучениками в глазах ирландского освободительного движения.

На той же неделе в Лондоне стала разворачиваться целая череда связанных с этой казнью событий. В конечном счете они обернутся «одним из самых страшных примеров неэффективности во всей истории [Скотленд-Ярда]»[388].

* * *

Одним из тех, кто помогал планировать манчестерскую засаду, стал некто Рикард О’Салливан Бёрк. Этот 30-летний ирландец, авантюрист по натуре, с 15 лет постоянно переезжал с места на место. Он успел поездить по Соединенным Штатам («это мой идеал системы правления, прибежище моего народа»{49}), добраться до таких отдаленных уголков мира, как «Китай, Япония, острова юга Тихого океана и Северный полярный круг». Он сражался в войне Севера и Юга на стороне Союза [северян] в составе 15-го Нью-Йоркского инженерного полка и дослужился до полковника. В 1867 году в том же Нью-Йорке вступил в ряды Ирландского республиканского братства[389].

В начале того же года Бёрк отплыл из Соединенных Штатов к берегам Англии, чтобы сражаться за ирландскую независимость поближе к родным краям. Сколотил преступную группу, обеспечивавшую мятежников оружием. В феврале принял участие в неудавшемся налете на британский арсенал в замке Честер (графство Чешир). Вскоре после убийства сержанта Бретта под фальшивым именем пробрался в Лондон. Один из информаторов Скотленд-Ярда предупредил детектива-инспектора Джеймса Джейкоба Томсона, что Бёрк объявился в столице[390].

Томсон выделялся на фоне коллег по «Ярду»: он в совершенстве владел французским, итальянским и греческим в те времена, когда большинство констеблей с трудом могли читать даже на родном английском. В 1856 году Томсон некоторое время служил в качестве лондонского полисмена, потом несколько лет патрулировал сельские участки Гэмпшира и Девоншира, прежде чем в 1862 году влиться в ряды Сыскного отдела Скотленд-Ярда. Вскоре Томсон прославился благодаря нескольким расследованиям, попавшим на первые полосы газет. Самым свежим его подвигом стало раскрытие «Великого ограбления конторы гербовых сборов»: он сумел выследить шайку воров (в том числе некоего одноногого субъекта по кличке Дик — Деревянная нога), похитивших из манчестерской Государственной конторы гербовых сборов множество марок на общую сумму около 10 000 фунтов[391].

В ночь на субботу, 21 ноября, Томсон вместе с констеблем выследили Бёрка и его пособника и пошли за ними. На Уоберн-сквер в Блумсбери инспектор подобрался к Бёрку сзади и легонько стукнул его по плечу.

— Хочу с вами потолковать, — произнес Томсон. — Я инспектор Томсон из сыскной полиции, у меня ордер на арест Рикарда Бёрка по обвинению в серьезном преступлении. Мне известно, что вы и есть Рикард Бёрк, а потому я обязан взять вас под стражу. Вы должны считать себя моим узником и проследовать вместе со мной в ближайший полицейский участок.

Бёрк разыграл полнейшее неведение.

— Не понимаю, о чем это вы, — заявил он. — Зовут меня Джордж Берри, я студент-медик, только что приехал из Гамбурга.

— Неважно, Берри вы или Бёрк, все равно вы должны пройти со мной, — возразил Томсон. — Если окажется, что я ошибся, готов понести за это ответственность.

Когда Бёрк все же отказался пройти с ними, Томсон и констебль схватили его под руки и потащили через площадь. Сообщник Бёрка по фамилии Кейси бросился на сыщика. «[Он] нанес мне несколько ударов, — рассказывал позже Томсон. — Ударил меня в грудь».

Бёрк сумел вывернуться. Томсон полез в карман пальто и вытащил револьвер.

— Богом клянусь, Бёрк, — проворчал он, — попробуешь сбежать — пристрелю.

— Не совершайте отчаянных поступков, — призвал Бёрк, сохраняя спокойный вид.

Кейси, увидев в руке инспектора огнестрельное оружие, сразу присмирел.

— Это ошибка, — объявил он во всеуслышание. — Незаконный арест. Не позволяйте, чтобы джентльмена эдак схватили.

К тому времени вокруг собралась толпа, однако никто не спешил откликнуться на мольбы Бёрка помочь ему. Томсон с констеблем арестовали его по обвинению в тяжком уголовном преступлении, а Кейси — за противодействие правосудию. Обоих отволокли в местный полицейский участок. Там информатор Томсона (который сам некогда состоял в Ирландском республиканском братстве, но перестал сочувствовать движению, часто прибегавшему к насилию) подтвердил личность Бёрка[392].

Три дня спустя, 23 ноября, магистрат Полицейского суда на Боу-стрит распорядился перевести Бёрка и Кейси в Кларкенуэллскую тюрьму предварительного заключения (в Центральном Лондоне). Там им предстояло ожидать полноценного судебного процесса. Почти сразу же собратья Бёрка принялись обдумывать, как бы устроить ему побег. 11 декабря, в среду, около полудня в Скотленд-Ярд пришло письмо Дэниела Райана, суперинтенданта Дублинской городской полиции:

Должен сообщить, что ко мне только что поступили (из заслуживающего доверия источника) сведения о замышляемом побеге Рикарда Бёрка из Лондонской тюрьмы. План состоит в том, чтобы между тремя и четырьмя часами дня взорвать стену прогулочного двора при помощи порохового заряда; сигналом к началу операции должен стать белый мяч, брошенный вверх, когда узник будет прогуливаться во дворе[393].

Комиссар Мейн приказал Томсону известить об этом главного надзирателя тюрьмы. «Я вполне справляюсь с тем, чтобы охранять внутреннюю часть моей тюрьмы, — заявил надзиратель детективу. И не без ханжества добавил: — Я был бы рад, если бы комиссар предоставлял окрестностям тюрьмы ту же защиту, какую предоставляет обычным домам обывателей»[394].

Высокомерную отповедь надзирателя Томсон передал Мейну. Комиссар распорядился усилить полицейское присутствие в районе тюрьмы, учредив там «удвоенное патрулирование силами двух полицейских констеблей с приданными им тремя полицейскими констеблями… одетыми в штатское». Еще восемь полисменов (из них трое в штатском) должны были «нести дежурство вокруг тюремных стен»[395].

Впрочем, оставался один важнейший вопрос: в какой, собственно, день мятежники попробуют освободить своего собрата?

13 декабря, в пятницу, около четырех часов дня 50-ярдовый участок северной стены узилища (толщиной 14 дюймов), проходившей вдоль улицы Корпорейшен-лейн, взлетел на воздух гигантским огненным шаром. Грохот пронесся по всему городу. Взрывом разметало обугленную кладку (некоторые обломки отлетели на 80 футов); взрывная волна разбила окна в радиусе полумили и даже снесла находившуюся рядом «кучку жилищ бедняков, числом от дюжины до пятнадцати» — такова была чудовищная мощность заложенного заряда[396].

У очевидцев звенело в ушах, когда они смотрели на дымящиеся развалины. Один из них вспоминал: «Раненых и искалеченных вытаскивали наружу, матери несли на руках детей, истекавших кровью; все были в пыли, в грязи, в крови. Окрестные аптеки были полны пострадавшими от этого ужасного события; несчастные принадлежали ко всем сословиям, тут были даже полисмены, обходившие свой участок»[397].

Крики и рыдания раненых и умирающих доносились из искореженных и дымящихся многоквартирных домов, когда-то выстроенных здесь в один ряд. Полицейские и сотрудники пожарной бригады пытались добраться до места, но им приходилось маневрировать среди обломков и искалеченных тел, повсюду валявшихся на улице. Тучи клубящейся пыли застилали все вокруг. Reynolds’s Newspaper сообщала: «Многие видели, как побледневшие матери, воздев руки, мечутся в толпе, расспрашивая, не видел ли кто-нибудь их маленьких детей, которые либо лежали теперь среди развалин, либо перед самой катастрофой играли где-то рядом, на улице или во дворе»[398].

Незадолго до взрыва свидетели заметили, как к тюремной стене приближаются двое мужчин и женщина, которые везли тачку с большой бочкой. Мужчины выгрузили бочку и установили у стены — действия, «не породившие у посторонних никаких подозрений касательно ее содержимого».

С наступлением темноты все подступы к тюрьме стали охранять многочисленные констебли в форме, вооруженные саблями: вокруг места происшествия столпились тысячи зевак. К тому времени, когда улеглась пыль, подсчитали число пострадавших: 12 человек погибли и более ста получили ранения. И это — в районе, где проживали в основном лондонцы, принадлежавшие к рабочему классу и «сочувствовавшие ирландскому делу». Газеты по обе стороны Атлантики гневно осуждали нападение. The New York Times сокрушалась о страданиях «женщин и детей, разорванных на куски или многими десятками увозимых в больницы». The Dublin Evening Mail клеймила злодеяние как преступление «против общества и человечности»[399].

Разрушения, вызванные кларкенуэллским взрывом (вид со стороны тюремного двора). Полицейские и пожарные обшаривают догорающие руины в поисках выживших

Коронерское следствие по поводу «возмутительного акта насилия в Кларкенуэлле» (как окрестила инцидент пресса) заключило, что сэр Ричард Мейн недостаточно серьезно отнесся к возникшей угрозе. «Комиссар полиции не обеспечил тюрьму той защитой, которую следовало предоставить, — утверждалось неделю спустя в опубликованном кратком изложении выводов коронера. — Если бы приняли должные меры предосторожности… этого чудовищного бедствия удалось бы избежать». Мейн подал прошение об отставке, но министр иностранных дел Горацио Уолпол отказался его принять. По слухам, министр сказал: «Мы заявили Мейну, что он, черт возьми, выставил себя сущим дураком, но что мы не собираемся из-за этого вышвыривать его вон после стольких лет службы обществу»[400].

Скотленд-Ярд и в самом деле выглядел в этой трагической истории как-то по-дурацки. Его пошатнувшуюся репутацию можно было слегка укрепить, лишь отыскав ответственных за произошедшую трагедию. Сыщики «Ярда» целый месяц лихорадочно трудились, ища подходящих информаторов, разрабатывая каждую из возможных линий расследования. Производились аресты; заявления арестованных (неизвестно, все ли показания были добровольными, — может быть, у некоторых они выбивались под пытками) вроде бы указывали в сторону Глазго. Именно там 14 января 1868 года полисмены арестовали 26-летнего Майкла Барретта. Среди 11 человек, которых «Ярд» задержит в связи со взрывом, лишь Барретта сочтут виновным и лишь его одного повесят. Один из его сообщников, дублинский портной Патрик Маллани, заявил, что именно Барретт «поджег фитиль злополучной бочки»[401].

В обмен на смягчение наказания Маллани согласился дать показания в суде, выступив на стороне обвинения, — когда Барретт в апреле предстал перед судом в Олд-Бейли. Шесть свидетелей защиты утверждали, что во время взрыва Барретт находился в Глазго. Но их слова мало повлияли на присяжных. Подсудимого приговорили к смертной казни. Выступая с последним словом, Барретт, державшийся с большим достоинством, очень красноречиво и убедительно перечислил неувязки в обвинении, подверг сомнению честность Маллани и искренне горевал из-за того, что ему, Барретту, вскоре предстоит расстаться с жизнью[402]. Он провозгласил:

— Я вовсе не намерен отрицать любовь к моей родной земле, и никакая сила обстоятельств не заставит меня отказаться от этой любви. Да, я люблю свою страну, и если это убийственно — любить Ирландию сильнее, чем я люблю собственную жизнь, — что ж, тогда я действительно убийца. Если бы моя жизнь была для меня в десять раз дороже, чем сейчас, и если бы я мог, пожертвовав своей жизнью, избавить мою несчастную землю от тех бедствий, в которые ее повергли, и искупить ее страдания, — что ж, я бы охотно и с радостью отдал за нее свою жизнь[403].

Многие вовсе не были уверены в виновности Барретта. «Редко случалось так, чтобы на рассмотрение присяжных выносили доказательства столь противоречивые, — отмечала лондонская The Morning Post. — Редко случалось так, чтобы столь разительно и внезапно менялось направление общественного мнения в отношении виновности или невиновности по меньшей мере одного из обвиняемых»[404].

Изначально казнь назначили на 12 мая, однако затем отложили, чтобы дать Министерству внутренних дел время на изучение алиби Барретта — согласно утверждениям, будто во время взрыва он был не в Лондоне, а в Глазго. Но дополнительные изыскания не выявили ничего такого, что спасло бы его от петли. Несмотря на просьбы о снисхождении, поступавшие от общественности и некоторых членов парламента, утром 16 мая 1868 года Барретта все-таки вывели на эшафот близ Ньюгейтской тюрьмы. Он встретил свой конец стоически. «Он сам встал над люком, и на шею ему надели веревку, — описывал один из очевидцев. — Затем повернулся, чтобы обменяться рукопожатием с капелланом и палачом, который спустя несколько мгновений отодвинул задвижку люка. Казнимый скончался после мучительных содроганий, ожесточенных, но кратких»[405].

Впрочем, многие продолжали считать наказание несправедливым. «Миллионы жителей трех королевств, а также Соединенных Штатов и британских колоний будут и дальше питать сомнения, что повешен действительно виновный, — утверждала Reynolds’s Newspaper спустя четыре дня после казни. — Будущий историк эпохи панических страхов перед фениями, возможно, объявит, что Майкла Барретта принесли в жертву сиюминутным потребностям полиции, следуя давнему принципу добрых тори: пролить кровь врага — выгоднее всего»[406].

Повешение Майкла Барретта стало последней экзекуцией, открытой для любопытных зрителей. Через три недели после его смерти британское правительство официально запретило публичные казни.

* * *

Спустя семь месяцев после смерти Барретта, 26 декабря 1868 года, 72-летний и донельзя измотанный сэр Ричард Мейн скончался в своем лондонском доме после 39 лет пребывания на посту комиссара Столичной полиции. За время долгой и деятельной службы он превратил Скотленд-Ярд из юной, неоперившейся структуры, объединявшей около 1000 сотрудников, в «национальную институцию», где служили почти 8000 человек. К тому же Мейну как-то удавалось не допускать коррупции в рядах подчиненных. Именно при нем «образ полисмена, подобно образам почтальона и машиниста паровоза, пополнил галерею универсальных стереотипных образов британцев — в придачу к приходскому священнику, клерку, фермеру и сквайру»[407].

В феврале 1869 года комиссаром назначили 48-летнего полковника Эдмунда Хендерсона. Будучи профессиональным военным, он тем не менее провел два десятилетия в качестве «генерального инспектора каторжников Западной Австралии… и затем несколько лет, уже в Англии, служил генеральным инспектором тюрем». На досуге занимался живописью. Хендерсон обладал едким чувством юмора и управлял полицией не так сурово, как Мейн. В частности, ослабил запреты, касавшиеся волосяного покрова на лице, разрешив полисменам «отпускать бороду и усы, при условии, что те не закрывают личный номер и букву районного управления, обозначенные на воротнике мундира или кителя». Кроме того, Хендерсон позволил полицейским голосовать — прежде это запрещалось: такая мера предосторожности была призвана «утихомирить подозрения публики, полагавшей, что полицию могут использовать как инструмент правительственной тирании». Неудивительно, что новый комиссар стал пользоваться среди подчиненных большой популярностью[408].

По следам кларкенуэллской трагедии Министерство внутренних дел подготовило аналитический обзор, где отмечалось, что «Ярду» не хватает сотрудников для эффективной работы. Этот обзор побудил Хендерсона приступить к агрессивному расширению своей организации. «В те времена еще не было районных детективов, — писал один британский сыщик. — Если на территории управления происходило что-нибудь серьезное, уведомляли Скотленд-Ярд, и уже верховное начальство отряжало детектива для соответствующих изысканий и последующего доклада». Хендерсон переменил этот порядок, приказав набрать 180 детективов для работы в районных управлениях (число которых теперь выросло до двадцати). Тем самым общее количество детективов в его организации увеличивалось до 207 человек[409].

Хендерсон повысил старшего инспектора Фредерика Адольфуса Уильямсона (по прозвищу Долли), назначив его первым суперинтендантом Сыскного отдела. Сын полисмена, Уильямсон впервые надел форму в 1850 году — и стал стремительно продвигаться вверх по служебной лестнице. В 1852 году он перешел в Сыскной отдел и был повышен до сержанта; на следующий год его сделали инспектором, а в 1867 году — старшим инспектором. Именно Уильямсон взял под стражу Констанс Кент после того, как она призналась в убийстве[410].

«Даже в самых запутанных делах, которые ему поручали, — отзывался об Уильямсоне один из коллег, — он мгновенно ухватывал главные моменты и просил всего десяток слов объяснений там, где другие требовали пятьдесят. Он всегда вел себя очень любезно и доброжелательно, к тому же обладал умением вселять уверенность в самых робких». В здании Скотленд-Ярда (Уайтхолл-плейс, 4) сотрудники Сыскного отдела работали в буквальном смысле бок о бок. «У детективов имелось три комнатушки… на правой стороне улицы Грейт-Скотленд-Ярд, — вспоминал один из сотрудников. — У мистера Уильямсона была одна комната, у инспекторов — другая, у сержантов — третья»[411].

Районным детективам (Хендерсон надеялся отбирать их среди «самых многообещающих полисменов в организации») присваивался чин констебля; они должны были непосредственно подчиняться одному из сержантов местной полиции. Расширение рядов расследователей стало крупным достижением, однако его не сразу признали таковым. Один из тогдашних чиновников Скотленд-Ярда жаловался:

Районные детективы были по большей части людьми неграмотными, многих из них облачали в штатское, чтобы скрыть недостатки наружности, из-за которых они выглядели в форме не слишком блестяще. Сержанты надзирали за ними лишь формально, ибо и сами были ненамного выше по служебному положению[412].

Да, поначалу на детективов районного уровня частенько взирали с презрением, однако в 1871 году именно такой расследователь вытащил на свет целую серию убийств детей. Общество оказалось особенно потрясено этим преступлением из-за личности убийцы.

* * *

19 апреля 1871 года, в среду, газета The Morning Advertiser уведомила читателей, что детектив-сержант Генри Маллард, сотрудник районного управления L (Ламбет), выступая с показаниями на коронерском следствии по поводу смерти маленького ребенка, «привел ряд фактов столь поразительных, что они едва ли не превосходят всякое вероятие». Факты по делу были такие. Днем 7-го числа Джон Бир и его жена отправились поужинать с друзьями, оставив своих трех детей на попечении 15-летней няньки Агнес Норман, которую они взяли на работу тремя днями ранее. Чета вернулась домой в полночь — и сразу же услышала наверху страшные крики. Кинувшись посмотреть, в чем дело, «они обнаружили на полу раздетое дитя, другой же ребенок лежал мертвый между кроватью и стеной»[413].

Мертвым ребенком была 14-месячная Джесси Бир. Семейный врач заключил, что девочка задохнулась, однако не мог определить, что стало причиной этого. Маллард спокойно перечислял факты. Коронерский суд невольно ахнул, когда полицейский объявил: расследование позволяет предположить, что Агнес прежде убила по меньшей мере четырех других детей, а также «трех собак, кошку, попугая, несколько золотых рыбок и около дюжины экзотических птиц». Пресса не желала этому верить. Та же The Morning Advertiser отмечала:

Мы ни на миг не намерены допустить, будто этот перечень ужасов соответствует действительности. В последнем случае девочка, быть может, выпала из своей постели и задохнулась в тесном пространстве между кроватью и стеной. Такое случается. Либо детектив-сержант Маллард позволил себе внять каким-то выдумкам и беспочвенным, жестоким скандальным слухам, либо же трагическая многозначительность его рассказа, со всеми страшными подробностями, просто призвана леденить кровь и захватывать дыхание — мы знаем любителей рассказывать такие истории[414].

Коронерское жюри тоже отмахнулось от показаний Малларда и вынесло вердикт: «Смерть, вызванная несчастным случаем». Отца Джесси это вовсе не удовлетворило — как и комиссара Хендерсона. Он поручил инспектору Джеймсу Пэю из Сыскного отдела провести «тщательное расследование», поскольку дело «вгоняет лондонцев, охочих до распространения слухов про всякие ужасы, в состояние нездорового возбуждения»[415].

Изыскания Пэя подтвердили: «где бы она [Агнес] ни появлялась, там непременно кто-нибудь умирал». Ее трудовая деятельность началась в январе 1869 года, когда юная особа устроилась к Ральфу и Элизабет Милнер, жившим в районе Кеннингтон-парка. Не прошло и месяца, как умер их 10-месячный сын Томас. Коронерское следствие заключило, что дитя скончалось от естественных причин[416].

Милнеры ничего не заподозрили и не стали увольнять Агнес. Но через две недели умерла трехлетняя Минни Милнер. Вскоре после этой трагедии Артур, шестилетний сын Милнеров, признался родителям: он видел, как Агнес запирает Минни в гардеробном шкафу, но она заплатила ему полкроны, чтобы он об этом помалкивал. В конце концов Агнес вытащила Минни из шкафа (та была уже без сознания) и уложила в постель. Потом она пощупала лоб девочки, повернулась к Артуру и со смехом сообщила: «Она мертвая». Милнеры не могли доказать истинность этой истории, но все же расстались с Агнес, причем Элизабет предостерегла ее, чтобы Агнес впредь и не думала работать с детьми[417].

— Ты любишь детей? — спросила у нее Элизабет.

— Да нет, — ответила Агнес, — не особенно[418].

21 апреля 1870 года Агнес начала служить в семействе Гарденеров. 10 дней спустя их навестила Фанни Тейлор. С ней был пятимесячный сын. В тот же вечер ребенка на три часа оставили на попечении Агнес — и «совершенно здоровый младенец» к утру был мертв. Коронерское следствие вынесло вердикт: «Смерть вследствие естественных причин». Гарденеры, не сознавая, какого монстра приютили под своей крышей, 18 мая оставили Агнес присмотреть за их 15-месячным сыном Джеймсом Александром. Когда они в восемь вечера уходили из дома, Джеймс «судя по всему, чувствовал себя вполне хорошо». Вернувшись три часа спустя, они «обнаружили младенца, лежащим без признаков жизни» в его кроватке[419].

Поскольку малютка Джеймс все-таки «отличался слабым здоровьем», сочли необходимым провести коронерское следствие{50}. В момент смерти младенца дома были только Агнес и кухарка, но скорбящие Гарденеры ничего не заподозрили. Между тем их несчастья еще не кончились. «Агнес Норман состояла в услужении у мистера Гарденера шесть недель, — писал Пэй в отчете по делу, — и на протяжении этого времени три собаки, кошка, попугай, 12 канареек и несколько золотых рыбок умерли при весьма загадочных обстоятельствах»[420].

Именно Агнес «находила их всех мертвыми»[421].

В доме больше не осталось детей, которым требовались бы услуги няньки, и Гарденеры отпустили Агнес, снабдив рекомендацией, в которой подчеркивались ее «трезвое поведение, любезность и воспитанность». Вскоре, уже в августе, Агнес нашла место горничной в доме Джорджа и Шарлотты Браун. Но продержалась там недолго. Пэй отмечал: «Она прослужила у мистера Брауна две недели, в течение какового времени в доме умерли кошка, канарейка, домашняя коноплянка и несколько золотых рыбок, о попугае же думали, что он вот-вот умрет. Пригласили мистера Джадда, знатока птиц, и он высказал мнение, что попугаю сильно стиснули шею, так как при осмотре она оказалась распухшей»[422].

На школьные каникулы к Браунам приехали погостить Элизабет Парфитт и ее 10-летний племянник Чарли. Однажды утром Элизабет услышала «какой-то сдавленный вскрик, доносившийся, казалось, из верхних комнат». Войдя в одну из спален, она застала Агнес стоящей над кроватью мальчика.

— Что стряслось? — спросила Элизабет.

— Ему что-то страшное приснилось, — объяснила Агнес.

— О нет, тетушка! — вскричал Чарли. — Ничего мне не снилось. Агнес меня чуть не задушила!

По его словам, он проснулся от того, что Агнес, встав коленями ему на живот, одной рукой зажимала ему рот, а другой — нос. Лишь когда ему удалось издать сдавленный вопль, она слезла.

— Ах ты, проказник, Чарли, — укорила его Агнес. — Я ничего такого не делала!

Но Элизабет заметила на губах мальчика нечто вроде ссадин и обратила внимание, что «шея его очень распухла»[423].

Хозяева сочли, что присутствие Агнес в их доме нежелательно, и ей снова пришлось искать работу. По нашим нынешним стандартам может показаться странным, что 15-летняя девушка — по сути, сама еще ребенок — постоянно находила место няни, но в те времена это было в порядке вещей. «Дети, пекущиеся о детях, являют собой одно из самых любопытных зрелищ на лондонских улицах, — сообщалось в одном из тогдашних номеров The Daily Telegraph. — Можно увидеть малютку, которой, будь ее родители богаты, не разрешали бы и шагу ступить от порога отцовского дома без мамочки, или гувернантки, или няни, однако ее родители бедны, и она сама делается главной няней, у которой трое или четверо подопечных»[424].

Агнес много раз удавалось наниматься на службу вообще без всяких рекомендаций — выяснилось, что и такая практика была весьма распространена. «Как правило, почти невозможно добиться „характеристик“ обычного рода для девочек четырнадцати-пятнадцати лет, — отмечала та же газета, разъясняя, сколь трудно подыскать хорошую прислугу. — Если они, как принято говорить, „никогда прежде не жили в чужих людях“, они проживают с родней, которая только и норовит сбыть их с рук… но ряды домашней прислуги отнюдь не ломятся от желающих пополнить их; спрос вполне устойчив, а предложение довольно неравномерно, его волны то поднимаются, то спадают»[425].

Поэтому 15 апреля 1871 года Агнес преспокойно начала работать у Биров. Может, коронерское следствие и не нашло ничего подозрительного в смерти их ребенка, однако суперинтендант Сыскного отдела Уильямсон, ознакомившись с отчетом Пэя, рассудил иначе. Он распорядился арестовать Агнес по подозрению в убийстве Джесси Бир. Кроме того, Пэй предупредил девушку, что ей предъявят также обвинение в убийстве Томаса Милнера, Минни Милнер, Джона Тейлора, Александра Гарденера и в покушении на убийство Чарли Парфитта.

— Да чтоб я — и ребенка убила? — с недоверчиво-скептическим видом воскликнула Агнес.

По сути, она ограничилась этой фразой.

«Ко всему происходящему она отнеслась довольно безучастно, — вспоминал Пэй, — отказывалась что-либо говорить»[426].

Молчание Агнес лишь усилило окружавшую ее атмосферу тайны. Прошлое девушки тоже оставалось загадкой — никаких дополнительных подробностей узнать не удавалось. Откуда она родом, как воспитывалась? Что в жизни Агнес столь пагубным образом извратило ее натуру? «Эта необыкновенная девочка, — писала газета The Irish Times, — либо безумна, либо представляет собой одно из величайших чудовищ нашего времени»[427]. Поскольку эксперты-медики не смогли прийти к единому мнению по вопросу, стала ли смерть Джесси Бир результатом убийства, расследование застопорилось. Нехватка улик привела к тому, что и от других обвинений в убийстве пришлось отказаться. В конце концов Агнес приговорили к 10 годам тюрьмы за покушение на убийство Чарли Парфитта[428].

9. Суд над детективами

Новые поражения. Громкий скандал. Появление Управления уголовных расследований (CID)

Начнем с того, что умер Чарльз Диккенс — в июне 1870 года, на заре десятилетия, в котором начнут тускнеть отблески его безудержных похвал Сыскному отделу. «Всеведение лондонского сыщика — распространенное заблуждение, не более, — утверждала The Graphic в язвительной редакционной статье 1880 года, — и Чарльз Диккенс больше других способствовал его развитию. Мистер Баккет расхаживает по страницам „Холодного дома“ словно чародей в восточной сказке; образ нарисован так умело и реалистично, что мы принимаем его за отражение действительности. Лишь когда лондонец обнаруживает, что в его доме побывал взломщик или что кто-то похитил его имущество, он начинает сознавать, что Скотленд-Ярд мало чем способен ему помочь»[429].

Столь пренебрежительное суждение обусловил целый ряд поражений полиции, которые (во многом это походило на историю с убийством в Роуд-Хилл-хаусе, расследовавшимся Джонатаном Уичером) заставили общественность усомниться в профессионализме Сыскного отдела. Все началось ранним утром в среду, 26 апреля 1871 года.

Полицейский констебль Дональд Ганн, сотрудник районного управления R (Гринвич), обнаружил некую странную женщину «в уединенном месте» — в узком переулке под названием Кидбрук-лейн, с обеих сторон окруженном цепочками живых изгородей, под буколическим склоном холма Шутерс-Хилл в юго-восточной части Лондона. Было четыре утра. Женщина, стоя на четвереньках, покачивалась, «то и дело резко вскидывая и опуская голову, а порой и ударяя ею в землю». Ганн огляделся и увидел, что вокруг никого нет. До ближайшего дома было с четверть мили.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, опускаясь на корточки рядом с ней.

— Дайте руку, — попросила она, поднимая левую кисть и поворачиваясь к нему лицом.

В первых проблесках сероватого утреннего света полисмен увидел, как ужасно она пострадала. Ее лицо оказалось покрыто кровью. Сквозь эту багровость Ганн разглядел глубокую рану над размозженным правым глазом несчастной. Из раздробленной черепной кости чуть выступал мозг. Левая щека и нижняя челюсть были рассечены до хрящей. По ее черепу явно колотили каким-то тяжелым предметом[430].

— Увидев такое чудовищное зрелище, — вспоминал Ганн, — я немного помедлил, не решаясь протянуть ей руку. Когда же я сделал это, она упала ничком и прокричала: «Дайте помереть!»[431]

Поднявшись, Ганн заметил позади себя лужу полусвернувшейся крови («Я бы сказал, что она покрывала площадь почти в квадратный фут»). Среди грязи и мокрой травы на обочине он заметил «следы и отметины, как если бы здесь происходила борьба». Ганн отправился за помощью и вскоре отыскал своего сержанта по фамилии Хейнс: тот патрулировал одну из ближних улиц. Когда Хейнс прибыл на место, женщина без сознания лежала на спине. Обыскав ее, сержант нашел носовой платок и голубой кошелек с 11 шиллингами. Вскоре явились другие полисмены, они принесли носилки. Пострадавшую доставили в дом доктора Кинга, хирурга района Элтам[432].

Едва взглянув на травмы, полученные женщиной, Кинг заключил, что они смертельны. Врач попросил служителей порядка отвезти ее в больницу Гая, находившуюся в девяти милях (в Саутуарке). Они воспользовались кэбом. День разгорался, добавляя красок полям и живым изгородям. Соломенные крыши и тихие улочки скоро сменились «нарастающим шумом и толкотней столицы». Полицейские добрались до больницы в 7:15 и передали пострадавшую в руки Майкла Харриса, старшего хирурга, жившего при своем лечебном учреждении[433].

«Она находилась в почти бесчувственном состоянии, — отметил Харрис, — и тело ее было весьма холодным».

Кость над правым глазом оказалась раздроблена на несколько кусков; из трехдюймового отверстия в черепе выступал мозг. Глубокий разрез шел от рассеченной верхней губы до сломанной верхней челюсти. Мощным ударом женщине проломили левую сторону черепа — раздробленный фрагмент кости свисал, удерживаемый лоскутом кожи. Приподняв один из костяных обломков, Харрис увидел иссеченный мозг. Руки женщины пострадали от какого-то острого режущего инструмента. «Такие раны могли образоваться в ходе борьбы, если жертва пыталась защититься от чинимого над ней насилия», — отметил хирург. Однако нижняя половина ее тела оказалась лишена каких-либо видимых травм, если не считать «легкого синяка» на правом бедре, который, по оценкам врача, появился не более чем за несколько часов до осмотра.

Доктор предположил, что раны нанесены заостренным концом какого-то тяжелого инструмента — возможно, молотка. Личность пострадавшей оставалась неизвестной, но огрубевшая кожа на ее ладонях и коленях заставляла предположить, что это «честная и трудолюбивая служанка». Харрис ничего не мог поделать — разве что постараться устроить ее как можно удобнее, насколько это позволяло состояние пострадавшей. Он поместил ее в одну из палат и «распорядился, чтобы несколько господ, работавших в больнице, поочередно сидели у ее койки: возможно, они смогут услышать, как она произнесет что-то членораздельное»[434].

На месте преступления удалось найти кое-какие улики: следы крупных ступней, ведущие прочь от дорожки, на которой женщину обнаружили, пятна крови вдоль протекавшего неподалеку ручья, пустой медальон. На территории Морден-колледжа (находившегося в полутора милях от этого места, ближе к городу) садовник нашел штукатурный молоток, на рукоятке которого заметил кровь. В общем, это были случайные и разрозненные фрагменты пазла — пока их набиралось слишком мало, чтобы удалось собрать картинку целиком. Загадочная женщина провела в больнице Гая четыре дня. Она так и не пришла в сознание. Умерла она 30 апреля, в воскресенье, около девяти часов вечера. Доктор Харрис провел вскрытие и сделал ошеломляющее открытие[435].

— Она была беременна. Полагаю, около двух месяцев, — сообщил он позже. — Плод, находившийся в утробе, был мертв и успел разложиться. Невозможно определить, давно ли он погиб; вероятно, примерно за одну-две недели до ее смерти[436].

К тому времени дело передали 42-летнему инспектору Джону Малвени из Сыскного отдела Скотленд-Ярда. Малвени поступил на службу в «Ярд» в 1848 году, а в 1869 году дослужился до инспектора. Профессиональный путь Малвени складывался довольно интересно и разнообразно: ему доводилось преследовать воров, укравших драгоценности, разоблачать мошенников, гоняться за фениями как на Британских островах, так и на континенте. Однако никогда прежде он не брался за расследование такого жестокого преступления, вызывающего столь острый интерес публики. Возможно, ему не слишком спокойно работалось под неусыпным взором безжалостной лондонской прессы, однако именно она снабдила Малвени первым серьезным ключом к делу[437].

В воскресенье в четверть десятого вечера (примерно тогда же, когда умерла неизвестная, с разницей буквально в несколько минут) Уильям Тротт, моряк, живший в Дептфорде неподалеку от реки, уселся у камина, развернул газету и прочел о совершившемся злодеянии. Его поразило не только описанное зверство, но и сообщение о том, во что была одета пострадавшая: упоминалась зеленая шляпка с розовыми розочками. «В таком головном уборе видится нечто простонародно-пошлое, — отмечала The Daily News, — как если бы он во всеуслышание провозглашал, что его носительница принадлежит к разряду тех, кого обычно именуют „веселыми девицами“». Так уж совпало, что подобную шляпку носила 17-летняя племянница Тротта по имени Джейн Клоусон. В последний раз он виделся с ней в прошлое воскресенье, когда она заходила к нему на чай[438].

На другой день, рано утром, Тротт посетил пансион по адресу Эшбёрнем-плейс, 12, где жила Джейн. Нет, ответила хозяйка на его расспросы, она не видела Джейн уже несколько дней. Тротт отправился в полицейский участок на Блэкхит-роуд, откуда Малвени руководил расследованием. Инспектор отвез Тротта и его жену Элизабет в больницу Гая, где те первым делом опознали запачканный грязью, окровавленный кусок кружевной ткани: супруги знали, что эти кружева Джейн часто носила на шее. А потом они увидели тело. Страшные побои стерли черты лица жертвы, и поначалу Тротт с женой не решались заключить, что жуткое существо перед ними — их племянница Джейн. Но очертания рта девушки и родинка на ее груди подтверждали, что это именно она.

— Она была… очень чистая, порядочная молодая женщина, — вспоминала Элизабет. — И такая прилежная, трудолюбивая. Очень крепкая, привлекательная для своих лет[439].

Малвени выяснил, что Джейн какое-то время работала служанкой в доме Эбенезера Пука, гринвичского торговца книгами и канцелярскими принадлежностями, однако недавно ее рассчитали. Впрочем, Джейн не оборвала связей с семейством Пуков. В тот роковой вечер она перед выходом из пансиона «упомянула, что намерена встретиться с сыном своего бывшего хозяина». Полицейские расспросили других знакомых жертвы и узнали, что она «состояла в сердечной связи» с 20-летним Эдмундом Пуком и недавно он прислал ей письмо с объяснением в любви. Шарлотта, двоюродная сестра Джейн, сообщила инспектору Малвени, что Эдмунд буквально забрасывал Джейн всевозможными подарками. В вечер ее исчезновения, утверждала Шарлотта, кузина собиралась к Эдмунду, чтобы обсудить с ним планы побега и тайного венчания[440].

1 мая, в понедельник, в два часа дня Малвени и Джеймс Гриффин, суперинтендант Гринвичской полиции, отправились к Пукам. Эбенезер заявил полицейским, что недавно уволил Джейн из-за ее неряшливости и небрежного отношения к работе. Эдмунд вспылил, когда Малвени поинтересовался у него насчет романтических отношений с девушкой.

— Она была грязная молодая особа, — заявил он, — и плоды ее беспутства были налицо. И я не помню, как я проводил время на прошлой неделе, днем или ночью[441].

— Вы писали ей письмо? — осведомился Малвени.

— Нет, не писал.

— Другие говорят, что писали.

— Вот как? — фыркнул Эдмунд. — У вас есть это письмо? Если почерк мой, тогда это доказательство.

При обыске в спальне Эдмунда нашли одежду, которая была на нем в тот вечер, когда Джейн в последний раз видели живой и невредимой. Гриффин указал на небольшие пятнышки на рукаве рубашки — похоже, это были поблекшие капли засохшей крови. Пук заявил, что это он поцарапал левое запястье. Когда же Гриффин возразил, что кровь — на правом рукаве, Пук не нашелся что ответить.

— Мне придется взять вас под стражу по подозрению в убийстве Джейн Марии Клоусон в Элтаме, — сообщил ему Гриффин.

— Очень хорошо, — отозвался Эдмунд. — Готов проехать с вами куда угодно[442].

Поначалу казалось, что обвинение против Пука складывается убедительное: юноша из обеспеченной семьи вступил в связь с женщиной более низкого положения и запаниковал, узнав, что она беременна, — обычная история. Не придумав ничего лучшего, заманил ее в уединенное местечко якобы для того, чтобы поговорить об их планах на будущее, но вместо этого избил ее до смерти. Этого мотива в сочетании с пятнами крови на рубашке оказалось вполне достаточно, чтобы коронерский суд признал Эдмунда виновным в умышленном убийстве и отправил на полноценный судебный процесс. Но обвинение стало разваливаться, едва дело попало в Олд-Бейли (это произошло 10 июля).

Основная часть доказательств, собранных полицией (на основании того, что Джейн говорила знакомым), была сочтена судом неприемлемой — как основанные на слухах косвенные сведения, полученные «с чужих слов», через вторые руки. Защита ловко объяснила кровь на рукаве Эдмунда, вызвав свидетелей, которые показали, что обвиняемый страдает припадками, во время которых у него происходит кровотечение изо рта. Публика начала сомневаться в виновности Пука. 15 июля присяжные, посовещавшись всего минут двадцать, вынесли вердикт «невиновен». «Оглашение вердикта вызвало громкие возгласы восторга и ликования, — сообщала The Daily News, — которые тотчас же подхватила толпа из двух-трех сотен любопытных, весь день терпеливо ожидавших исхода процесса, собравшись на улице возле здания суда»[443].

Вину за слабое выступление обвинения возложили на Скотленд-Ярд. 18 июля The Times разразилась яростной статьей, упрекавшей полицию в том, что она поспешила с выводами и слишком сузила горизонты расследования:

Как мы полагаем, в случае элтамского убийства полиция, невзирая на всю свою опытность, всецело ответственна за то, что при раскрытии преступления было применены лишь некоторые из необходимых мер. Полицейские проводят беглый опрос немногих свидетелей и воображают, будто против некоего молодого человека говорят какие-то подозрительные обстоятельства. Судебный процесс уже показал нам, чего стоили все эти подозрения. Во всяком случае они оказались столь неподобающими доказательствами вины, что присяжные сочли нужным оправдать обвиняемого, что они и сделали, заключив: «Невиновен». Однако полисмены с самого начала предпочли возложить вину на Пука, ведя себя так, словно показания, по доброй воле данные соседями, убедительно доказывают его виновность. Поведение инспектора Малвени и суперинтенданта Гриффина достойно всяческого осуждения и попросту глупо.

Газета утверждала, что сыщикам не хватает «той сметливости, которую литература приписывает их сословию» и что в итоге «правосудие допустило большую оплошность, ибо убийца, кем бы он ни был, остается безнаказанным»[444].

Вскоре последовала череда новых громких провалов. 10 июля 1872 года 73-летнюю Сару Сквайр и ее 38-летнюю дочь Кристину обнаружили избитыми до смерти в их лондонском доме (Хокстон, Хайд-роуд, 46). В этом же доме они держали свою лавку канцелярских товаров. Через несколько минут после половины второго дня один мальчик зашел к ним купить газету и заметил, что прилавок заляпан кровью, среди которой виднеются вырванные волосы[445].

Мальчик оповестил об этом миссис Додж, хозяйку кофейни, расположенной в соседнем доме, которая первой и обнаружила «чудовищную картину». Сара Сквайр буквально плавала в луже крови, растекшейся за прилавком. Отшатнувшись, миссис Додж невольно перевела взгляд на дверь, ведущую в гостиную Сквайров. На пороге лежала Кристина; ее голову размозжили в кровавое месиво[446].

Прибывшая полиция обнаружила, что дом «грубо обшарили сверху донизу». В гостиной валялись упавшие напольные часы, стрелки которых застыли на двенадцати. Во всех ящиках шкафов порылись, все коробки перевернули, все полки очистили. Хирург, явившийся по вызову, при осмотре раздвинул слипшиеся окровавленные волосы и прощупал раны. По-видимому, убийца девять раз ударил Сару по темени, по лбу и переносице чем-то вроде штукатурного молотка; каждый удар оставил треугольную рану длиной примерно три четверти дюйма[447].

«Черты убитой позволяют предположить, что она пребывала в состоянии покоя, когда ее внезапно убили первым же ударом, нанесенным по темени заостренным концом молотка, — отмечала полиция, — другие же восемь ран были нанесены уже впоследствии, когда она лежала на полу».

Кристина перенесла не меньше 15 ударов. Кровь еще струилась из ран, впитываясь в «доски коридора и по капле просачиваясь сквозь них на землю». «Смерть в каждом случае, — заключил хирург, — вызвана травмой мозга, который оказался взрезан после того, как фрагменты черепа были раздроблены острым орудием».

Цифры, записанные в бухгалтерских книгах, не соответствовали общей сумме денег, найденных в доме. Это побудило полицию сделать вывод, что «какие-то деньги были унесены». Как ни странно, детективы не нашли кровавых отпечатков ног и брызг крови наверху, хотя комнаты, расположенные там, были выпотрошены. Может быть, убийца вторгся в помещение, пробрался наверх за добычей — и уже после того, как спустился вниз, застал врасплох двух обитательниц дома? В окровавленной кисти Кристины полиция обнаружила седой волос, который она, как сочли сыщики, выдернула у убийцы. Впрочем, в те времена примитивных методов расследования данная улика не представляла особой ценности[448].

Публика очень заинтересовалась этим убийством. Каждый день возле лавки собиралось больше 2000 зевак. «Дерзость преступника, решившегося осуществить столь отчаянное и жестокое злодеяние в незапертой лавке, на людной улице, среди бела дня, едва ли не беспримерна, однако такие случаи бывали, — отмечала The Times. — И завеса тайны, окутывающая это происшествие, не более густа, чем та, что скрывает некоторые другие знаменитые убийства. Исключительный интерес к этому нападению на двух одиноких беззащитных женщин вызывает именно сочетание дерзости поступка с тем, что преступник, совершив свое черное дело, сумел успешно скрыться… Все мы заинтересованы в обнаружении преступников. Жизнь во всяком большом городе оказалась бы совершенно невыносимой, если бы ее покрывала мрачная тень неразгаданного убийства, остающегося безнаказанным»[449].

Но, кажется, обнаружение преступников стало для Скотленд-Ярда нешуточной проблемой. Это двойное убийство так и не удастся раскрыть.

Пять месяцев спустя, в Рождество 1872 года, Харриет Басуэлл «обнаружили без признаков жизни» в комнате, которую она снимала в доме 12 по Грейт-Корам-стрит. Хозяйка сделала это жуткое открытие, когда Харриет не явилась к завтраку. Войдя в ее комнату, домовладелица увидела, что стены обильно забрызганы кровью; «кровать являла собой ужасное зрелище». На одном конце кровати лежала Харриет «с жестоко перерезанным горлом». Казалось, в ножевую рану, зиявшую под левым ухом и на левой стороне шеи, «можно просунуть мужской кулак, до того она огромна»[450].

То был трагический конец печальной судьбы. 25-летняя Харриет с давних пор мечтала стать балериной, выступать на сцене. Ей «удавалось кое-что наскрести на жизнь», участвуя в некоторых постановках местных театров, однако основную часть своего заработка она добывала в постели. В день убийства ее восьмилетнюю дочь, за которой присматривала другая пара, привели в пансион, чтобы она могла провести Рождество с матерью[451].

Расследование возглавил инспектор Джеймс Томсон, бывший сотрудник Сыскного отдела, а ныне — суперинтендант здешнего районного управления. Он, как отмечала The Times, «обладал большим опытом полицейского сыщика». Изучение места преступления на Грейт-Корам-стрит не позволяло даже предположить, каков был мотив убийства. Тело Харриет «скорчилось, словно от мышечных конвульсий, вызванных мучительной болью». На лбу виднелся кровавый отпечаток большого пальца, чуть ниже — кровавый след ладони, «словно после того, как нанесли первую рану, бедняжку держали левой рукой, совершая второй разрез правой». Подушки на кровати «пропитались кровью, которая успела свернуться». В углу комнаты стояла большая банка с водой, имевшей розовый цвет: видимо, убийца вымыл руки, завершив свою кошмарную работу. Возле умывальника висело полотенце «с такими следами, будто об него вытирали маленький перочинный ножик». На полу возле умывальника Томсон насчитал 10 крупных капель крови[452].

Уходя, убийца ухитрился запереть дверь спальни изнутри, однако на ручке двери, дверном косяке и пороге следов крови не нашли. Свидетельница из числа обитательниц пансиона сообщила Томсону: накануне вечером Харриет вернулась из театра «Альгамбра» на Лестер-сквер и рассказала, что познакомилась с «очень привлекательным немецким джентльменом». Соседка видела, как этот загадочный незнакомец поднимается по лестнице в спальню Харриет, «словно отлично знает дорогу», но царивший на лестничных пролетах полумрак скрывал его черты[453].

Ночь прошла тихо. Некоторые слышали, как около половины седьмого утра незнакомец спускается по лестнице и выходит на улицу. Судя по звуку шагов, он не торопился и не был в состоянии паники. «Он спокойно прошагал по коридору, — поведали Томсону, — а потом захлопнул за собой входную дверь»[454].

Одна из жилиц пансиона сообщила инспектору: Харриет упоминала, что ее спутник-немец купил ей апельсины и орехи с лотка близ «Альгамбры». Томсон отыскал зеленщика, продавшего их, и получил от него описание подозреваемого: примерно 25 лет, ростом около 5 футов 9 дюймов{51}, без бороды и усов, однако со щетиной (похоже, не брился несколько дней); на лице нездоровый румянец. Был в коричневом пальто до колен поверх какой-то темной одежды; на ногах — тяжелые сапоги. Порасспросив других завсегдатаев Лестер-сквер, инспектор вышел на ресторан «Кавур», один из официантов которого сообщил, что в канун Рождества видел там Харриет в компании некоего мужчины. Казалось, начало вполне многообещающее. Однако расследование вскоре обернулось каким-то фарсом[455].

* * *

Немецкий двухмачтовый бриг «Вангерлянд», перевозивший эмигрантов в Америку, незадолго до описываемых событий остановился на ремонт в английском Рамсгейте. Несколько пассажиров и членов экипажа, в том числе пастор (доктор Генри Гессель), его жена и судовой маклер по фамилии Волеббе, решили провести рождественские каникулы в Лондоне и полюбоваться достопримечательностями британской столицы. Они вернулись на борт 4 января. Инспектор рамсгейтской полиции, присматривавший за портом, обратил внимание на Волеббе, решив, что его внешность соответствует описанию мужчины, которого последним видели в обществе Харриет Басуэлл (это описание разослали по многим полицейским управлениям страны), и арестовал его на месте[456].

Должным образом оповещенный об этом задержании, Томсон отвез зеленщика и официанта в Рамсгейт, чтобы те опознали Волеббе, выбрав его из группы других людей. Доктор Гессель, настаивавший на невиновности Волеббе, вызвался войти в эту группу, куда включили также около 30 членов экипажа. Положение стало неловким, когда зеленщик указал на пастора (а вовсе не на Волеббе) как на того самого мужчину, которого видел с Харриет. Когда вызвали официанта, он сделал то же самое и затем попросил, чтобы Гессель произнес несколько слов. Не успел тот открыть рот, как официант пренебрежительно махнул рукой.

— Мне и так ясно, — заявил он. — Это тот самый, который тогда сидел с той женщиной за ужином[457].

Основываясь на этих доказательствах, полицейские отпустили Волеббе и взяли под стражу Гесселя. «Можно представить себе неописуемое возмущение друзей доктора Гесселя, а в особенности его жены, когда они узнали об этом аресте», — писала The Bristol Mercury. Томсон отвез ошеломленного доктора Гесселя в Лондон, где арестованный предстал перед магистратом Полицейского суда на Боу-стрит как обвиняемый в убийстве. Впрочем, его адвокат доказал, что в ту самую ночь доктор Гессель, будучи болен, безвылазно лежал в постели в своем номере гостиницы «Кролл» на Америка-сквер, в нескольких милях от Грейт-Корам-стрит. Обвинение пришлось снять[458].

Хотя судья с Боу-стрит не увидел ничего неправильного в том, как Скотленд-Ярд вел себя в этом деле, пресса считала иначе[459]. The Daily Telegraph в номере от 31 января 1873 года вынесла ядовитое суждение:

Читатель, несомненно, с удовлетворением узнает, что на пути к раскрытию убийства на Корам-стрит наконец предпринят по-настоящему действенный шаг, пусть и небольшой. Благодаря неоспоримой цепочке улик следствию удалось убедительно показать: кто бы ни убил женщину по фамилии Басуэлл, это был не доктор Гассель [sic]. Теперь остается, придерживаясь такого же подхода, лишь проверить всех взрослых мужчин, ночевавших в Лондоне в канун Рождества, и методом исключения, перебрав их всех, мы в конце концов неминуемо доберемся до виновного. Единственный недостаток такого процесса — краткость человеческой жизни[460].

Расследование еще некоторое время ковыляло вперед, однако в конце концов так ни к чему и не пришло. Оно лишь подчеркнуло, что очевидцы частенько ошибаются в своих «свидетельствах». Это дело еще сильнее запятнало репутацию Скотленд-Ярда. Организация получила новый удар по своему престижу в декабре 1874 года, когда не сумела вернуть ювелирные украшения («различные орнаменты и тому подобное») на сумму около 20 000 фунтов, украденные у графини Дадли на Паддингтон-сквер. В следующем месяце на той же площади у барона Бюлова, российского посла, стащили несессер; по забавному стечению обстоятельств он как раз ждал поезда, чтобы отправиться с визитом к лорду и леди Дадли. Впрочем, такие промахи в полицейской работе меркли по сравнению с «Делом мадам де Гонкур» и «Судом над детективами»[461]. Оба относятся уже к 1877 году.

* * *

Гарри Бенсон, сын преуспевающего французского коммерсанта, получивший хорошее образование в Париже, не видел для себя необходимости зарабатывать на жизнь честным путем. Он с ранних лет двинулся по скользкой дорожке, предпочитая искусство мошенничества, восторг обмана. Годам к двадцати пяти успел неплохо набить себе карманы благодаря разнообразным схемам и махинациям, которые «не отличались большим размахом, однако несли на себе печать гениальности». Но в 1872 году он несколько зарвался. Мошенник отправился в Британию, выдавая себя за официального представителя городка Шатодён, сильно пострадавшего от артиллерийских обстрелов в ходе Франко-прусской войны, и убедил лондонских богачей (в том числе самого лорд-мэра) пожертвовать по 1000 фунтов на восстановление города. Когда мошенническая схема раскрылась, Бенсона на 12 месяцев отправили в тюрьму. Там он попытался покончить с собой прямо в камере путем поджога своей койки. В итоге получил серьезные ожоги и почти не мог ходить[462].

Выйдя на свободу, полиглот Бенсон откликнулся на объявление, помещенное на страницах The Daily Telegraph: требовался «человек, умеющий писать статьи и переводить их на разные языки». Он обратился по указанному адресу и получил работу, благодаря этому познакомившись — по странному капризу судьбы — с неким Уильямом Карром. Сын пекаря, Карр забросил хлебобулочное дело ради более колоритных занятий. У него созрел план: наладить выпуск жульнического издания под названием Sports, где станут публиковаться ложные известия. Например, там будет помещена история мистера Монтгомери, которому так везет на скачках, что никакие британские букмекеры не соглашаются принимать его ставки, поэтому мистер Монтгомери ищет желающих (за небольшую комиссию) под их собственными именами делать за него ставки во Франции[463].

Бенсон и Карр напечатали таблицы ставок для несуществующих бегов, создали фальшивую букмекерскую контору и выписали «выигрыши» на поддельных чеках совершенно мифического «Лондонского банка» [Bank of London]. Заманчивые (хотя и мнимые) выигрыши мистера Монтгомери убеждали тех, кто попадался на удочку, делать собственные ставки, обращаясь в букмекерскую контору, которая представлялась им вполне законным предприятием. На самом же деле они, не зная этого, направляли денежки Бенсону и Карру. «Сложный и изощренный» план работал чудесно — особенно в случае с графиней де Гонкур, богачкой, которая едва не довела своего поверенного до апоплексического удара, когда велела ему сделать ставку на бегах, пустив на это ошеломляющие 30 000 фунтов из состояния, доставшегося ей по наследству. Поверенный был менее наивен, чем аристократка, и сразу почувствовал, что дело нечисто. Его подозрения помогли Скотленд-Ярду выйти на след двух аферистов, но парочку оказалось не так-то легко поймать: Бенсон и Карр постоянно опережали сыщиков на один шаг[464].

После того как их все-таки схватили, судили и признали виновными, мошенники сознались, что подкупали высокопоставленных сотрудников Сыскного отдела «Ярда», дабы избегать поимки. Жулики заявили, что взятки у них брали инспектор Джон Мейклджон и три (из четырех) старших инспектора отдела: Джордж Кларк, Натаниэль Друскович и Уильям Палмер. Это известие как гром среди ясного неба обрушилось на суперинтенданта Уильямсона (того самого, по прозвищу Долли), который позволил тесным дружеским отношениям с подчиненными помешать ясности его суждений. Четыре детектива предстали перед судом в октябре 1877 года. Им предъявили обвинение в «заговоре с целью воспрепятствования правосудию». Кларка оправдали (он тут же ушел из «Ярда»), а трех остальных признали виновными — они получили по два года тюрьмы[465].

«Суд над детективами» (как его называли) стал новостью международного масштаба. «Британская публика, — отмечалось в журнале The American Law Review, — осознала весьма неприятное обстоятельство: в Скотленд-Ярде, этой полицейской организации, где столько опытных сыщиков, не все так, как должно быть… хотя она, как считалось, существует для защиты и охраны всех бизнесменов и предпринимателей Королевства, в ней обнаружилось неведомое число сотрудников, вступивших в сговор с самыми дерзкими и удачливыми похитителями чужого добра, так долго наживавшими себе состояние на имуществе честных людей. Редко удается выявить столь гнусное деяние»[466].

По следам скандала Министерство внутренних дел создало комиссию, призванную «вникнуть в состояние, дисциплину и организацию сыскного подразделения Столичной полиции». Комиссия действовала стремительно. Ей помогал в работе 28-летний адвокат Ховард Винсент, который «в свое время ездил в Париж изучать централизованную сыскную систему, принятую во Франции». Основываясь на сведениях Винсента, комиссия порекомендовала ввести для детективов Скотленд-Ярда единоначалие. Это означало: следует отказаться от существующей практики использования районных детективов и учредить «главное сыскное бюро, некоторые из сотрудников коего станут работать в районных управлениях»[467].

Это реорганизованное подразделение будет «иметь преимущество перед полисменами в форме», что сразу станет понятно как по более высокому жалованью его сотрудников, так и благодаря тому факту, что новобранцам сыскного бюро позволят вступать в его ряды без всякого опыта обычного патрулирования участка. Возникнет ощущение элитарности новой структуры? Ну и пусть. «Новый департамент будет возглавлять не полисмен, а адвокат», имеющий чин, эквивалентный чину помощника комиссара. Ховард Винсент как раз и заполучил эту должность. Он стал именоваться директором по уголовным расследованиям[468].

Детективы Скотленд-Ярда предстают перед судом

Назначение Винсента произвело шокирующее впечатление на некоторых служак «Ярда». Один из современников писал: «Он был сравнительно молод, мало кому известен, не искушен в полицейских делах, в его биографии значились лишь краткая военная служба и работа в суде. Однако это был человек энергичный, методичный, любящий порядок, с неплохими организаторскими способностями; главное же — это был весьма достойный и честный джентльмен»[469].

Винсент направил свои организаторские таланты на выстраивание структуры нового департамента. Он решил, что центральный аппарат этого подразделения будет размещаться в штаб-квартире (Главной конторе) Скотленд-Ярда и состоять из трех старших инспекторов, 20 инспекторов и шести сержантов и констеблей (эти шестеро будут работать в качестве «поддержки»). В районных управлениях новое подразделение разместит 15 инспекторов и 159 сержантов. Фредерик Адольфус Уильямсон по прозвищу Долли (успешно переживший недавний скандал и произведенный из суперинтендантов в старшие суперинтенданты) будет служить непосредственно под началом Винсента и руководить текущей работой подразделения[470].

И вот 8 апреля 1878 года появилось на свет Управление уголовных расследований — Criminal Investigation Department (CID){52}.

10. «Человеческая злокозненность»

Серьезное дело для CID. Труп, превращенный в суп

Управлению уголовных расследований (CID), ставшему порождением запятнанной тени своего предшественника, Сыскного отдела, предстояла серьезная борьба за репутацию. Сама профессия детектива теперь несла на себе тяжелый отпечаток дурной славы. «Долгие годы, полные нераскрытых убийств и оставшихся безнаказанными злодейств, открыли нам горькую истину: между сыщиком в романе и сыщиком в жизни — колоссальная разница, — заявляла лондонская The Weekly Dispatch, рассуждая о новом департаменте. — От острого взора литературного сыщика не ускользает почти ничего, между тем в реальной жизни у сыщика куда меньше возможностей»[471].

Именно находка, которая словно сошла со страниц особо мрачной детективной истории, стала отправной точкой для одного из первых серьезных дел CID. Речь идет об изощренном преступлении, сама жестокость которого потрясла чувствительную викторианскую публику. Пресса назвала это дело «одной из самых сенсационных и чудовищных глав в анналах человеческой злокозненности». Просеивая жуткие детали, «сыщики из реальной жизни» сумеют доказать, что они ничем не хуже вымышленных литературных коллег[472].

* * *

Углевоз Генри Уитли ехал на своей повозке по дорожке, вившейся по берегу Темзы. Дело было 5 марта 1879 года, в среду, около 6:45. Начинался отлив; вода цвета грязи медленно отваливала от берега, обнажая осклизлое дно, заваленное мусором и всякими обломками.

Сделав плавный поворот, Уитли увидел в 30 ярдах Барнсский железнодорожный мост, протянувшийся над рекой. Он перевел взгляд на Темзу. Бледный утренний свет играл на поверхности ее мутных вод. Внимание Уитли привлек какой-то предмет. Казалось, это ящик белого цвета — он ярко выделялся на фоне всей этой грязи. Порядочная часть ящика оставалась под водой.

— Вода только-только начала отступать от верхушки ящика, сам он не двигался, до него от берега было ярдов семь, — рассказывал Уитли[473].

Задумавшись, «не лежит ли там добыча какого-нибудь взломщика», углевоз остановил повозку, слез с козел и забрался в воду достаточно далеко, чтобы ухватить таинственную находку. Приближаясь к ней (его ноги увязали в иле), Уитли заметил, что ящик обвязан веревкой, на каких вешают сушиться белье. Рядом плавала газетная страница, вырванная из какого-то мартовского номера The Daily Telegraph за 1877 год, «словно этой газетой, к примеру, обернули этот самый ящик»[474].

Уитли вытащил находку на берег. Ящик был сплошь белый, не очень большой, с крышкой на петлях. Углевоз прикинул, что по размерам эта штука не больше одного фута в длину, ширину и высоту. На гладких поверхностях не было видно ни адреса, ни каких-либо пометок. Некогда у ящика, видимо, имелась ручка, но она отвалилась. Уитли вытащил из-за пояса нож и разрезал туго натянутую бечевку. Вода успела сильно повредить находку.

— Когда я снял бечевку, ящик прямо развалился на куски, — рассказал позже Уитли. То, что гнило внутри, ничем не напоминало поживу взломщиков. — Я увидал что-то вроде вареного мяса. В ящике его было полно[475].

Осознав зловещую природу находки, он поспешил в барнсский полицейский участок и оповестил о ней сержанта Томаса Чайлдса, который тут же проследовал вместе с Уитли к берегу реки.

— Я увидел на берегу реки разломанный ящик, — рассказывал потом Чайлдс. — Судя по всему, в нем находились человеческие останки[476].

Чайлдс послал за местным врачом Джеймсом Адамсом, который явился на место незадолго до семи утра и подтвердил подозрения сержанта. Беглый осмотр показал, что останки представляют собой «туловище и другие части тела неизвестной женщины». Их доставили в барнсский морг при местном кладбище. Там Адамс разложил всю эту раскромсанную анатомию на крышке одного из гробов (для более подробного изучения). Он дал такое описание увиденного:

Сердце находилось в грудной полости. Я нашел фрагмент правого легкого, однако левое отсутствовало. К туловищу по-прежнему крепилось правое плечо. Верхняя часть левой руки была отделена, и я обнаружил, что она совершенно целая, вплоть до локтя. Среди останков нашлись также часть правого бедра и, отдельно, остальная правая нога вплоть до лодыжки. Здесь же лежали часть таза и небольшой фрагмент позвоночника; задний проход был рассечен. Голова отсутствовала[477].

Инспектора CID Генри Джонс (сотрудник районного управления T, отвечавшего за Ричмонд) и Джон Дауделл (из штаб-квартиры Скотленд-Ярда) наблюдали за работой Адамса. Осмотрев сам ящик, они не нашли ничего, что проливало бы свет на его происхождение и принадлежность. Содержимое ящика также не дало никаких улик. Адамс мог лишь попытаться выдвинуть квалифицированное предположение о возрасте и облике покойной, но и это оказалось не так-то просто сделать из-за скудного количества частей тела, найденных в ящике[478].

— Полагаю, женщина скончалась примерно неделю назад, — заметил он, — а эти останки, возможно, провели в воде около двух дней.

Сделав поправку на недостающие анатомические фрагменты, он прикинул рост женщины (около 5 футов 4 дюймов){53} и заключил, что ей было от 18 до 30 лет. Кроме того, врач предположил, что кости раздробили «уже после смерти», причем это сделал человек неопытный в таких делах, при помощи «весьма скверных орудий».

— Это издевательство над трупом должно было занять немало времени, — добавил он. — По всей видимости, кости размозжили каким-то тупым предметом[479].

Джонсу и Дауделлу было не совсем понятно, с чего начинать расследование. Полицейские обшарили общинный луг Барнса и окрестные берега в поисках недостающих частей тела или хотя бы чего-то такого, что могло бы помочь установить личность жертвы. Констебли стучались в двери окрестных домов, пытаясь «установить, не пропадал ли кто-нибудь в здешней округе». Но их усилия ничего не дали[480].

«Теперь, когда погода, кажется, худшая из возможных и все изрядно устали от затянувшейся зимы, — заявляла The Manchester Evening News, — самое желанное развлечение — небольшое упражнение для ума, „таинственная история“, связанная с возмутительным „кровавым злодеянием“». Пресса упивалась безобразной находкой и вспоминала, как в 1836 году зарезали Ханну Браун. Газета The Penny Illustrated назвала нынешнее происшествие «зверским убийством в духе Гринакра». Ужасное открытие нельзя было счесть типичным для идиллически-зеленого Барнса, который, как писала одна газета, «в утро традиционных лодочных соревнований между Оксфордом и Кембриджем обращается в сущий цветник девушек»[481].

Тайна лишь усугубилась пять дней спустя, когда на одном из земельных участков в Твикенхеме рабочий, грузивший на телегу навоз, почувствовал, как зубья его вил вошли «во что-то чересчур мягкое». Пошарив в грязи, он оторопел, когда увидел отрезанную вместе с лодыжкой человеческую ступню. «Ее, видно, отчекрыжили недавно», — заключил он. Ногу доставили в барнсский морг, присоединив к останкам, найденным в ящике[482].

На другой день, в четверг, 12 марта, полиция вызвала доктора Томаса Бонда (это был не только помощник хирурга, работавший в Вестминстерской больнице, но и преподаватель, читавший лекции по судебной медицине), чтобы он дал свое экспертное заключение. Врач предположил, что покойная скончалась не более чем за две недели до осмотра — исходя из сравнительно небольшой степени разложения. «Если не считать одного бедра, — отмечал Бонд, — [останки] весьма сухие, сморщенные, усохшие; мягкие ткани легко поддаются разрыву, хрящи с легкостью отделяются, связки очень мягки. У меня нет никаких сомнений, что эти части тела предварительно вываривали»[483].

Возникла версия, что «тело отправили в реку студенты-медики после вскрытия», но само зверство, с которым были нанесены раны, заставило отвергнуть такую гипотезу. Газеты окрестили историю с находкой Уитли «Барнсской тайной». Возможно, дело так и осталось бы тайной, если бы не одна любопытная соседка[484].

* * *

«Коттеджи Вайн» в Ричмонде представляли собой двухэтажную виллу серого камня, разделенную на отдельные двухэтажные же дома-квартиры, с «маленьким садиком впереди и сзади». Элизабет Айвз проживала в номере первом. По соседству, во втором номере, обитала соседка Элизабет по имени Джулия Томас. Это была пожилая дама вздорного нрава, поселившаяся здесь в сентябре предыдущего года. «Номер второй — небольшой, но весьма почтенный дом, — уведомляла The Times своих читателей, — и его наружность позволяет предположить, что здесь проживает лицо довольно обеспеченное»[485].

18 марта, во вторник, незадолго до семи вечера Элизабет выглянула в окно и увидела, что перед домом Джулии остановились два мебельных фургона и несколько мужчин перетаскивают в них вещи из дома. Элизабет вышла посмотреть, в чем дело. Когда она стала осаждать вопросами одного из грузивших, какая-то женщина возникла в дверях номера второго, а затем приблизилась к ней. Элизабет узнала Кейт, горничную Джулии.

— Это вы, мисс Айвз, желаете знать, куда поедет эта мебель? — вежливо осведомилась Кейт.

— Да, я хотела бы знать, — подтвердила Элизабет.

— Миссис Томас продала свою обстановку. Мистер Вестон, — тут Кейт указала на одного из мужчин, — повезет эти вещи в Хаммерсмит.

Элизабет сочла это странным, особенно когда припомнила, что последний раз видела соседку две недели назад.

— А где сама миссис Томас? — поинтересовалась соседка.

— Не знаю, — коротко ответила Кейт и отвернулась.

Элизабет видела, что расспросы как-то раздражают женщину. «Ее лицо, — вспоминала она позже, — как-то перекосилось, и она едва могла отвечать мне». Когда соседка спросила, не оставила ли миссис Томас адрес для пересылки писем, горничная твердо ответила: «Нет».

Терпение Элизабет истощилось, и она вернулась к себе. Собственно говоря, в последний раз она видела Джулию днем в субботу, 1 марта: та сажала цветы у себя в саду. Два дня спустя, в понедельник утром, Элизабет отметила доносившийся из соседнего дома «очень странный запах». Почему-то это не вызвало в ней прилива любопытства. Не удивил и шум, который она услышала в ночь на вторник, — казалось, за стеной двигают что-то тяжелое, затем послышалось «нечто вроде звуков рубки дров у камина», после чего кто-то зажег в нем огонь и поддерживал пламя до девяти вечера[486].

Даже сейчас, когда в сгущающихся сумерках мужчины грузили вещи в мебельные фургоны («один большой, другой маленький») близ дома Джулии, ее соседка не сделала никаких зловещих выводов. «Может показаться необычным, — позже рассуждала The Daily Telegraph, — что никто и не подумал связать обнаружение останков в Барнсе с тем фактом, что миссис Томас так долго не показывалась, а между тем велись приготовления к вывозу ее обстановки»[487].

Одним из тех, кто таскал вещи из дома в фургоны, оказался художник и декоратор Генри Портер. Он не увидел в порученном ему деле ничего неподобающего: считал, что помогает приятельнице, только и всего. Вернувшись с работы вечером во вторник, 4 марта (за день до того, как в водах Темзы найдут страшный ящик), Портер увидел, что Кейт ожидает его у порога с большим черным мешком. Некогда они были соседями: за шесть лет до описываемых событий Кейт жила рядом с ним.

— Я ее сразу и не узнал, — рассказывал Портер. — Она была одета гораздо приличнее, чем раньше. Мы попили чаю. За чаем она сказала, что у нее умерла тетушка, оставила ей очень хороший дом в Ричмонде[488].

Кейт объяснила ему, что теперь она вдова, миссис Томас, и что у нее юный сын, который живет на попечении другой женщины. Она хочет освободить дом умершей тетки и распродать ее вещи, прежде чем вернется в Ирландию вместе с ребенком — чтобы ухаживать там за больным отцом. Не мог бы Генри помочь ей? Портер согласился. Они тут же решили отправиться пешком в паб «Оксфорд и Кембридж» (на Хаммерсмит-Бридж-роуд), чтобы потолковать об этом деле за кружкой эля.

Когда Кейт наклонилась, чтобы взять свой черный мешок, Портер попросил своего 15-летнего сына Роберта понести его. Для мальчика это была ноша немалых размеров: около 20 дюймов в длину и 12 в толщину. Роберт заметил, что мешок частично раскрыт и внутри видно что-то завернутое в коричневую бумагу. Когда они шли к пабу, мальчик постоянно отставал, так что Кейт и Портеру пришлось остановиться и подождать его.

— Я думал, он глазеет на витрины, — пояснил Портер, давая показания в суде. — Когда он нас нагнал, я спросил: «Что ты там высматриваешь?» А он мне: «Забери у меня мешок, отец. Он изрядно тяжелый».

Портер взял мешок (по его прикидкам, тот весил фунтов двадцать пять) и нес весь остаток пути. Он не стал спрашивать у Кейт, что внутри. В пабе все трое уселись за стойкой. Портер заказал по кружке эля себе и Кейт; она быстро расправилась со своей порцией и, поставив опустошенную кружку на стойку, объявила, что ей надо быстренько наведаться к одной подруге в Барнс — это совсем недалеко, только реку перейти. Больше ничего разъяснять не стала. Когда она снова наклонилась, чтобы поднять мешок, Портер сказал, что Роберт с радостью его донесет.

— О нет, — ответила Кейт. — Я сама справлюсь. И вообще, я ненадолго.

Было почти восемь часов вечера, когда Кейт выволокла мешок из паба. Она вернулась через полчаса, уже без поклажи, и сообщила, что повидалась с подругой. За очередной парой пинт Кейт показала Портеру фотографии ричмондского дома своей покойной тетки и горделиво продемонстрировала несколько колец, доставшихся ей от нее в наследство. Часов в девять они вышли из паба и двинулись в сторону станции «Хаммерсмит»: Кейт хотела успеть на поезд, чтобы вернуться обратно в Ричмонд. Пока шли на станцию, она спросила, не знает ли Портер кого-нибудь, кто мог бы захотеть купить мебель ее тетушки. Портер обещал поспрашивать у знакомых. Когда они подошли к платформе, Кейт попросила еще об одной услуге: не мог бы Роберт проводить ее домой и переночевать у нее? Она снова не стала ничего объяснять, но Портер все равно разрешил сыну отправиться с ней[489].

Кейт с мальчиком доехали до станции «Ричмонд» и затем молча дошагали до «Коттеджей Вайн». В доме было темно. Кейт зажгла в гостиной керосиновую лампу и предложила Роберту стакан рома. Какое-то время они пили в неверном желтоватом свете. Затем Кейт прошла через всю комнату к стоявшему в углу пианино и небрежно пробежалась пальцами по клавишам. «Хорошая вещь», — пробормотала она себе под нос.

Допив ром, она вытащила из кармана две пятифунтовые купюры.

— Хочу, чтобы ты мне помог донести один ящичек до Ричмондского моста, я там встречаюсь с подругой, — проговорила она. Потом вышла из комнаты и через 10 минут вернулась, с явным трудом таща ящик, перевязанный бечевкой. — Вот он, этот ящичек.

Роберт подхватил его с одной стороны. Они вышли из дома около одиннадцати вечера и вместе с тяжелым грузом потащились к мосту. Под ним стремительно неслись черные воды Темзы. Перейдя мост, они остановились у его твикенхемского конца.

— Поставь его и можешь идти, — произнесла Кейт, едва переводя дух. — Моя подруга сейчас придет. Я тебя догоню.

Роберт пошел обратно на ричмондскую сторону.

— Я услыхал за спиной какой-то тихий всплеск, — рассказывал он позже. — Не знаю — то ли она ящик кинула в воду, то ли под мостом баржа проходила. Но я никакой баржи не видал.

Кейт появилась из темноты и догнала мальчика. Ящика при ней уже не было.

— Боб, я повидалась с подругой, — заявила она. — Теперь на станцию — и домой.

Придя на станцию, они обнаружили, что последний поезд, идущий в Хаммерсмит, уже ушел, поэтому Роберт переночевал в доме Кейт. Ничто из вечерних событий не показалось мальчику необычным.

— Ничего я в этом не видел особенного, — пояснил он на суде. — Подумаешь, захватила из дому ящик, встретилась с кем-то на мосту.

Домой он вернулся на следующее утро[490].

Несколько дней спустя, 9 марта, в воскресенье, Портер и его жена наткнулись в Lloyd’s Weekly Newspaper на статью о коронерском следствии по делу о «Барнсской тайне». Они стали оживленно обсуждать приведенные в газете ужасные подробности. Этот разговор случайно услышал Роберт. До этого мальчик не говорил с родителями о том, как помогал Кейт в тот вечер, когда уехал вместе с ней, но теперь поведал им об этом.

— Он описал, каких размеров был ящик, — рассказывал Генри Портер, — и получалось, что ящик точь-в-точь такой, как сказано в «Ллойде». Я так понял, что он сам думает: «Может, это как раз тот, который нашли в реке?»[491].

Возможно, Генри Портер не придал значения рассказу сына, решив, что перед ним лишь плод слишком пылкого воображения. Как бы то ни было, Портер-старший не стал никому передавать полученные сведения. Более того, в то же воскресенье Портер привел Кейт в хаммерсмитский паб «Восходящее солнце», где познакомил с Джоном Чёрчем, хозяином заведения. Тот желал приобрести для своего паба новую мебель. Трое немного выпили и затем отправились домой к Кейт, где Чёрч согласился купить всю обстановку и вещи за 68 фунтов. Он договорился с грузчиком-перевозчиком по имени Генри Вестон.

Вот как получилось, что Портер, Чёрч и Вестон стали грузить мебель в фургон, стоявший у дверей номера второго («Коттеджи Вайн», 2). Портер стал свидетелем довольно странной сцены: соседка интересовалась у Кейт, куда подевалась миссис Томас. Странной, потому что он-то думал: Кейт и есть миссис Томас. Портер заметил, что этот разговор «малость взволновал» Кейт. Теперь она, казалось, очень спешит полностью освободить дом от вещей. Она сама помогла запихнуть кое-какие скомканные платья в заднюю часть фургона[492].

Еще до того, как мужчины начали грузить мебель, Кейт занялась другими делами. Не дав им никаких объяснений, она вышла из дома и пешком отправилась на станцию «Ричмонд», где наняла кэб до Хаммерсмита. Ненадолго заглянула в «Восходящее солнце», где одолжила соверен у жены Чёрча. Затем явилась к Портерам, у которых в тот вечер оставался ее сын. На стук ответил Роберт. Он помог ребенку одеться в «костюмчик, состоявший из бриджей и курточки», и вынес мальчика наружу. Кейт стояла в ожидании рядом с кэбом[493].

Поспешно усадив ребенка, она поблагодарила Роберта за его любезность и велела извозчику ехать на станцию «Хаммерсмит». Там, с сыном на руках, села на поезд, идущий на вокзал Кингс-кросс, после чего словно растворилась в воздухе[494].

* * *

Лишь через три дня после отбытия Кейт на поезде в ее истории усомнились. Собственно говоря, во всей этой изощренной преступной саге проступает странная сквозная тема: до этого никто ничего не заподозрил. Днем в пятницу, 21 марта, жена Чёрча по имени Мария решила посмотреть, не осталось ли чего в карманах платьев, вывезенных из «Коттеджей Вайн». В одном из карманов она нашла адресованное «миссис Дж. Томас» письмо от некоего Чарльза Менхенника, проживающего в доме 45 по Амблер-роуд, Финсбери-парк[495].

Чёрч и Портер, у которых возникли подозрения насчет исчезновения Кейт в тот же вечер, когда они освободили ее дом от вещей, отвезли письмо его автору. В ходе разговора с ним стало очевидно: миссис Томас, которую Менхенник и его жена знали в течение 10 лет, — вовсе не та якобы овдовевшая миссис Томас, с которой были знакомы Чёрч и Портер. Настоящая миссис Томас была седеющей пожилой женщиной, тогда как самозванке было около тридцати; ее «слегка веснушчатая кожа, голубые глаза» также не походили на приметы старой знакомой Менхенников[496].

И вот, через три недели после того, как Генри Уитли нашел в водах Темзы вываренные куски человеческого мяса, Чёрч с Портером известили полицию о пропаже миссис Джулии Томас (Ричмонд, «Коттеджи Вайн», дом 2).

* * *

Инспектор Джон Пирмен записал их первоначальные показания 22 мая, в субботу, в здании ричмондского полицейского управления. Вместе с ними он проследовал к дому Джулии. Их впустила Элизабет Айвз. Было шесть вечера, небо уже гасло. В комнатах, на лестницах и в коридорах становилось все сумрачнее.

— Повсюду царил ужасный беспорядок, — рассказывал Пирмен. — Кровати были сдвинуты с места, ковер на полу отогнут. Я заметил три большие коробки с постельным бельем, явно готовые к перевозке.

Было ясно, что дом покидали в спешке. На протяжении нескольких дней полицейские копали землю в саду и обыскивали все уголки дома и окрестностей в поисках хоть каких-то следов Джулии Томас[497].

Они нашли ее куски.

Пирмен обратил внимание, что кирпичную кладку вокруг стирального котла в прачечной-судомойне начисто оттерли. Он извлек решетку, находившуюся под котлом, и обнаружил «немалое количество обугленных костей», общей массой почти три фунта. Те кости, что были покрупнее, кто-то раздробил на более мелкие фрагменты. В самом котле (14 дюймов в ширину и 13 в высоту) он увидел какую-то приставшую к его стенкам и дну густую «жирную субстанцию». «Котел вытерли, но слишком поспешно, — отметил Пирмен, — так что кое-какая часть этого жирного вещества осталась незамеченной»[498].

Под раковиной в той же судомойне он нашел отломанную ручку, которая, как позже выяснилось, подходит к ящику, выловленному в Темзе. Кроме того, обнаружил бельевую веревку — такую же, как та, которой обвязали ящик. На полу рядом с обгоревшей ночной рубашкой лежала бритва. Пятна крови, найденные по всему дому, поведали историю о страшном акте насилия, который явно происходил на довольно большом пространстве, затронув лестничный пролет, коридор и судомойню. На столе в гостиной Пирмен нашел ежедневник. Запись 28 февраля гласила: «Предупредила Кейтрин [sic], что я ее увольняю»[499].

Полиция побеседовала с друзьями и знакомыми Джулии Томас. Судя по всему, она отличалась вспыльчивостью. Некоторые утверждали, что она «мало общалась с соседями, но все знали, что у нее очень скверный и неуживчивый характер». Между тем другие описывали Джулию как «настоящую леди», которая «всегда старалась угодить всем вокруг, даже когда сама страдала от упадка духа». Возможно, первопричина «упадка духа» крылась в том, что она успела дважды овдоветь, однако эти несчастья принесли ей неплохие средства — Джулия часто нанимала прислугу для помощи по хозяйству. Впрочем, что касается прислуги, хозяйка дома, как отмечали многие, «обращалась со слугами совершенно по-варварски». Это ее и погубит[500].

Как выяснили детективы, последней служанкой, которую наняла миссис Джулия Томас, стала женщина по имени Кейт Уэбстер. Она родилась в 1849 году в ирландской деревне Киллейн и носила тогда имя Кэтрин Лоулер. Ей не раз приходилось сталкиваться со стражами порядка. Девушка начала свою преступную карьеру еще в подростковом возрасте и научилась очень ловко воровать вещи из пансионов и меблированных комнат. Первый свой срок Кейт отсидела, когда ей было восемнадцать. Выйдя на свободу, бежала из Ирландии в Англию. Но смена обстановки не привела к исправлению преступницы. Она «завязывала отношения и жила с преступниками мерзейшего рода» и отбыла еще три тюремных срока «продолжительностью от двух месяцев до двух лет каждый». В мае 1875 года ее приговорили к 18 месяцам заключения в Уондсуортской тюрьме за «не менее чем 36 краж, совершенных в районе Кингстон». Вернувшись в свободный мир, Кейт вновь взялась за старое, и уже в феврале 1877 года ее снова посадили в тюрьму — на год[501].

Иногда она зарабатывала на жизнь честным путем — в качестве служанки. Такая работа оказалась удобной для того, чтобы намечать очередную жертву. 2 января 1879 года Кейт нанялась к Джулии Томас, «которая, судя по всему, взяла ее без всяких рекомендаций и не расспрашивая о ее прошлом». В последний раз Джулию видели ровно два месяца спустя, когда та посетила две службы в ричмондской пресвитерианской церкви. В тот вечер она пожаловалась нескольким знакомым, что ее новая служанка работает спустя рукава и держится как-то хмуро и угрюмо[502].

Джулия вернулась домой между семью и восемью часами. В тот же вечер, позже, Элизабет Айвз (как она сама рассказывала полиции) услышала за стеной какой-то шум, «как если бы там опрокинулось тяжелое кресло». Ранним утром следующего дня до нее донеслась «отвратительная вонь», исходившая из соседнего дома, но тогда она «ничего особенного об этом не подумала». Утром во вторник, 3 марта, ей показалось, что по соседству устроили день стирки: «веревки увешали сохнущим бельем, а из трубы стирального котла шел дым, словно котел был на полном ходу»[503].

26 марта, в среду, Скотленд-Ярд выпустил следующее заявление для прессы:

Разыскивается по обвинению в краже тарелок и др. вещей, а также в предполагаемом убийстве своей хозяйки: Кейт — около 32 лет, ростом 5 футов 5 или 6 дюймов{54}; цвет лица желтоватый; слегка веснушчатая; зубы довольно хорошие, немного выдающиеся. Обычно одевалась в темное платье, довольно длинный жакет с темной меховой оторочкой карманов, светло-коричневый атласный чепец. Говорит с ирландским акцентом. Имела при себе мальчика пяти лет, кожа сравнительно смуглая, волосы темные. Последний раз была замечена в Хаммерсмите[504].

Два дня спустя полиция доставила кости, найденные под стиральным котлом, в вестминстерский дом доктора Бонда.

— Я опознал в них фрагменты левой берцовой кости, одной из малых костей левой ноги, одной из малых костей правой руки, костей правой кисти, некоторые куски подвздошной, или тазовой кости, некоторые фрагменты позвоночного столба, — отметил врач. — Я нашел также фрагмент большой кости ноги и часть кости руки, однако не мог определить, к какой стороне тела они относятся. Все они находились в почти сгоревшем состоянии[505].

Никаких следов головы найти пока не удавалось, так что полиция не могла удостоверить личность жертвы. The Times писала: «Без головы едва ли возможно будет отыскать юридически убедительные доказательства, позволяющие опознать жертву, однако не остается почти никаких сомнений, что найденное тело [т. е. его фрагменты] принадлежит пропавшей миссис Томас»[506].

Между тем сотрудники Скотленд-Ярда прочесывали железнодорожные станции и склады. Удалось проследить путь Кэтрин Уэбстер до Ливерпуля, где 19 марта она вместе с сыном села на углевозное судно, направлявшееся в Дублин. Ирландская полиция, оповещенная «Ярдом» и уже неплохо знакомая с Кейт Уэбстер, нашла ее укрывающейся вместе с сыном в киллейнском доме своего дядюшки по фамилии Лоулесс{55}. Местные стражи порядка поместили Кэтрин в тюрьму городка Эннискорти и сообщили об этом в Лондон[507].

Инспектора CID Джон Дауделл и Генри Джонс поспешили сесть на первый же пароход, пересекающий Ирландское море. Они отбыли из Лондона 26 марта и через три дня добрались (через Дублин) до Эннискорти, где им и передали беглянку. Когда женщине сообщили, что ей предъявят обвинение в убийстве, она не проявила никаких особых чувств.

— Насколько я мог судить, она казалась женщиной приятной и доброжелательной, — вспоминал Дауделл на суде. — Никаких трудностей с ней не было, пошла с нами вполне тихо и спокойно[508].

Не теряя времени, детективы со своей подопечной сели на другое судно, чтобы по бурным волнам вернуться в Англию. Дауделлу не раз приходилось сопровождать арестантку к поручням палубы: ее терзала морская болезнь. Она поведала инспектору, что вся ее жизнь — сплошная череда несчастий. По ее словам, еще в подростковом возрасте она вышла замуж за некоего Уэбстера, капитана корабля, родила от него четверых детей, но все они впоследствии умерли, как и ее муж. Скорее всего, Кэтрин придумала эту историю в попытке разжалобить инспектора.

— Может, еще кого арестовали за это убийство? — поинтересовалась задержанная во время одного из таких разговоров. — Если нет, то надо бы. Невинному так тяжко страдать заместо виноватого.

— Надеюсь, вы ни словом не оговорите человека невиновного, — предостерег ее Дауделл[509].

Она заявила, что Джон Чёрч, хозяин «Восходящего солнца», семь лет был ее любовником и что именно он убил Джулию Томас, рассчитывая поживиться деньгами жертвы, которые хранились у нее дома. По словам Кэтрин, сама она случайно наткнулась на эту душераздирающую сцену — как раз после того, как Чёрч зарезал Джулию разделочным ножом. «Если об этом хоть слово скажешь, — якобы пригрозил ей Чёрч, — я в тебя этот нож всажу по самую рукоятку».

Как уверяла Кэтрин, именно Чёрч потом избавился от трупа[510].

* * *

Инспектора и задержанная прибыли в Лондон утром в воскресенье, 30 марта, поезд подкатил к вокзалу Юстон незадолго до семи часов. Несмотря на то что Уэбстер выглядела «бледной и измученной», она облачилась в свой лучший воскресный наряд: «темно-лиловое платье, черный матерчатый жакет с меховой оторочкой, шляпку или чепец с французским серым пером». Констебли поджидали арестантку, подогнав четырехколесный кэб, чтобы доставить ее в ричмондский полицейский участок. Она прошла мимо них «с дерзким и смелым видом». Едва кэб отъехал от станции, вокруг стала распространяться весть о его печально знаменитой пассажирке. «Очень скоро масса народу устремилась за экипажем, — писал один репортер. — Чтобы избежать ненужных помех, возница стегнул лошадь и помчался в Ричмонд на всех парах; к концу пути лошадь была вся взмылена»[511].

В участке, сидя за столом напротив инспектора Джонса, арестантка повторила историю, которую рассказала Дауделлу во время плавания, и вновь заявила, что убийца — Чёрч и что это именно он избавился от тела.

— Сама я и пальцем не тронула миссис Томас и к убийству этому как есть непричастна, — настаивала она. — Это все Чёрч, я знаю. Не пойму, с чего меня обвиняют за то, что сделал Чёрч. Я бы даже на злейшего врага не стала возводить напраслину, а уж на друга — тем более. А ведь Чёрч был мне друг до этих самых пор.

Джонс вызвал в участок Чёрча и зачитал ему заявление арестованной. Чёрч стал смеяться над нелепостью обвинений, но как-то утратил чувство юмора, когда ему объявили, что он тоже арестован.

— Она все врет! — вскричал он. — Как она может про меня такое говорить? Я ее вообще не знаю![512]

Чёрч и Уэбстер бок о бок предстали перед магистратским судом на следующий день, 30 марта, в начале третьего; суд должен был предъявить им обвинение. Толпа любопытных несколько часов ждала у стен «здания, которое в Ричмонде используется как для приходских собраний, так и для отправления правосудия». Репортер The Times отметил, что Уэбстер «бледна, однако держится твердо и уверенно». Газета разбирала ее внешность и гардероб: «В лице у нее незаметно ничего, что обличало бы преступницу, — оно не миловидно, однако и не безобразно. Обтрепанный жакет отделан поддельным мехом, а материя и покрой платья такие же, какие обычно предпочитают приличные служанки». О Чёрче газета писала лишь, что у него «наружность мастерового»[513].

В те же дневные часы, когда двух обвиняемых доставили в магистратский суд, «все служащие местной полиции, а также все прикомандированные к центральным районным управлениям детективы, имевшие какое-либо отношение к этому делу, были вызваны в Скотленд-Ярд». Уже тогда многие сомневались, что обвинения против Чёрча обоснованны. Показания ряда других свидетелей, в том числе Портеров, стали подтверждением заверений Чёрча, что он не имел никаких дел с Кейт Уэбстер, пока его не познакомил с ней Генри Портер. Кроме того, свидетели показали, что в те вечерние часы, когда Чёрч якобы совершал убийство, он находился на собрании клуба «Грифельная доска» (это подтверждала его подпись в клубной регистрационной книге). Не следовало также забывать, что Чёрч стал одним из тех, кто известил полицию об исчезновении миссис Томас. В конце концов с него сняли обвинение[514].

Полноценный процесс над Уэбстер начался в Олд-Бейли 2 июля, в среду. Председательствовал судья Денман. По-прежнему не существовало определенного понимания насчет того, что же произошло во втором номере «Коттеджей Вайн». «Подсудимую провели на ее место в самом начале одиннадцатого, — писал один из зрителей. — Перед ричмондскими магистратами она держалась с безразличным видом, теперь же это напускное равнодушие совершенно исчезло, уступив место тревожному, беспокойному выражению, которое лишь подчеркивал ее общий изможденный облик»[515].

На протяжении шести дней суд заслушивал показания свидетелей. Доказательства, представляемые стороной обвинения, выглядели вполне убедительно, однако и здесь встретились свои трудности. Голову жертвы так и не нашли, а значит, тело так и не было официально опознано. К тому же никто не смог доказать сам факт убийства. Сэр Хардингс Гиффард, государственный обвинитель, пытался обосновать версию совершенного убийства, опираясь на показания инспектора Пирмена о следах телесного жира, которые тот нашел в стиральном котле миссис Томас. Обвинитель увязывал эту находку с показаниями доктора Томаса Бонда, который заявил, что части тела, обнаруженные в реке, были предварительно выварены[516].

В заключительном слове от имени защиты адвокат Уорнер Слей заявил присяжным, что Джулия Томас могла скончаться от «сердечного недуга, апоплексии, разрыва кровеносного сосуда». Он настаивал, что не существует никаких ясных свидетельств в пользу того, что было совершено преступление.

— Господа присяжные с давних пор служат барьером, ограждающим обвиняемых от несправедливого приговора, — провозгласил он, обращаясь к битком набитому залу. — В их власти — отправить женщину на эшафот или же помешать неправосудному решению[517].

Присяжные удалились на совещание в 17:12. Спустя 73 минуты они вернулись с приговором «виновна».

— И вовсе я не виновна ни в каком убийстве, ваша честь, — протестовала Уэбстер. — Ничего я такого не делала, ваша честь.

Она попросила прощения за то, что пыталась свалить вину на Чёрча, и заявила, что на самом деле убийцей стал отец ее будущего ребенка, бросивший ее в самом жалком положении. Уэбстер пыталась отсрочить неизбежное, выпалив, что она беременна. Судья попросил доктора Бонда осмотреть Кейт в комнате для присяжных, чтобы «выяснить, насколько правдиво обвинение, которое выдвинула подсудимая». Выяснилось, что на самом деле она вовсе не ждет ребенка, и смертный приговор был утвержден[518].

«Этот приговор — из тех, с какими охотно согласится публика, — писала газета The Dundee Evening Telegraph. — При всей запутанности и таинственности темных обстоятельств, окружающих это чудовищное злодеяние, никто, знакомясь с представляемыми уликами, не смог бы усомниться, что неизбежным исходом станет вердикт о виновности подсудимой»[519].

Уэбстер провела последние три недели в камере для приговоренных к смерти (в Уондсуортской тюрьме) под присмотром двух надзирательниц. Она сделала еще два заявления, в которых утверждала, что убийца — отец ее ребенка. Власти отвергли оба, сочтя их абсолютно недостоверными. Уэбстер надеялась, что Министерство внутренних дел издаст постановление об отсрочке приведения смертного приговора в исполнение, однако никто и не думал демонстрировать подобное милосердие. Вечером 28 июля, в понедельник, накануне своей «безвременной кончины» она наконец призналась, что же на самом деле произошло тогда в «Коттеджах Вейн», живописуя во всех подробностях (по выражению The Pall Mall Gazette) «преступление редкостной жестокости»[520].

* * *

Казалось, все шло хорошо, когда Кейт Уэбстер начала в январе работать у миссис Томас.

— Поначалу я решила: какая милая старая леди. Думала, мне у нее будет уютно, буду довольна, — объясняла Уэбстер. — Но оказалось, с ней нелегко. Она столько всего делала, только чтоб мне насолить.

Джулия часто инспектировала комнаты после того, как служанка в них прибралась, и указывала места, которые та пропустила.

— Она так себя вела, что я в конце концов на нее разозлилась, — продолжала Уэбстер. — Но я не собиралась ее убивать. По крайней мере тогда не собиралась.

По словам Уэбстер, ситуация в доме постепенно ухудшалась: миссис Томас «всячески показывала, что я ей не по нраву, обижала меня». Днем 2 марта между ними, как часто бывало, вспыхнула ссора. Уэбстер не могла вспомнить, из-за чего начался спор.

— Мы с ней прямо бешено скандалили, — рассказывала Уэбстер. — Она очень взволновалась и в таком вот состоянии пошла в церковь, а меня оставила дома.

Когда вечером того же дня Джулия вернулась, скандал возобновился. Уэбстер побежала вслед за Джулией вверх по лестнице — ссора «превратилась в стычку, и я так разозлилась и взъярилась, что спустила ее с лестницы, прямо на первый этаж. Она очень тяжело свалилась».

Это объясняло шум, который услышала Элизабет (решив, что кто-то повалил кресло). Опасаясь, как бы хозяйка не закричала, Уэбстер накинулась на упавшую и, лежа на ней, задушила ее.

— Потом я совсем растерялась, собой не владела, — добавила Уэбстер. — Решила разделаться с трупом как могу.

Пошарив по дому в поисках необходимых инструментов, она приступила к работе.

— Взяла бритву и отрезала голову от тела, потом этой же бритвой резала само тело, тут мне помогли мясницкая пила и разделочный нож. В стиральный котел налила воды — вскипятить в нем труп, чтоб потом не опознали. Как только разделала тело, стала кидать куски в котел и варить. Желудок ей вскрыла разделочным ножом и постаралась сжечь побольше внутренностей.

Она занималась этим жутким делом с мрачной решимостью.

— Когда посмотрела на то, что передо мной лежало, на всю эту кровищу вокруг моих ног, на меня напал страх и ужас просто невероятный, — рассказывала она. — Я вся была в ошеломлении, вела себя как сумасшедшая.

Отвращение чуть не заставило ее отступиться от задуманного:

— Меня страшно поразили и это кошмарное зрелище, и запах, несколько раз мне, как говорится, изменяли силы и решимость, но в этом злодействе мне сам черт помогал, не иначе.

Она всю ночь рубила, резала, варила, терла, скребла. Запалив огонь в кухонной плите, сожгла внутренности убитой. Когда части тела, варившиеся в котле, превратились в полужидкое месиво, выплеснула содержимое и постаралась хорошенько отчистить опустевшую емкость. То, что не удалось как следует размягчить кипячением, Уэбстер поместила в ящик, который позже найдут в Темзе. Обвязав его бечевкой, она вдруг поняла, что забыла про одну ступню, которую ведь тоже надо выкинуть. Ее она выбросила «в навозную кучу где-то в Кингстоне». Голову Джулии положила в черный мешок, тот самый, с которым пришла на дневное чаепитие к Портерам. В своем последнем заявлении Уэбстер не рассказала, куда в конце концов бросила этот мешок.

Избавившись от всех изобличающих улик и дочиста оттерев все в доме, она решила, что «лучше всего продать всю обстановку и смыться». Это решение, как мы уже знаем, стало для нее роковым.

— Во всем этом нельзя винить только меня одну, — заключала она. — Я совсем смирилась со своей участью и очень даже уверена, что на том свете буду счастлива. Если бы у меня был выбор, я бы почти наверняка скорей померла, чем вернулась в эдакую жизнь, где сплошные несчастья, обман и злодейство[521].

Последние минуты Кейт Уэбстер, какими их представила газета The Illustrated Police News 2 августа 1879 года

(Надпись на картинке: «Казнь Кэтрин Уэбстер в Уондсуортской тюрьме».)

Наутро, в девять часов, Кейт Уэбстер взошла на эшафот. Голову ей накрыли традиционным белым колпаком. Она не стала произносить никаких последних слов. Несколько секунд спустя палач Уильям Марвуд открыл люк. Под ногами у преступницы отверзлась положенная яма шестифутовой глубины, и вскоре Уэбстер провалилась в небытие.

В наши дни о страшном убийстве Джулии Томас уже мало кто помнит, однако оно стало своеобразным символом для целого десятилетия, которое пройдет под знаком самого знаменитого убийцы в истории.

11. Письмо из ада

Эпоха серийных убийц. Зарождение профайлинга

Десятилетие началось с пламенной (во всех смыслах) кампании устрашения, а затем двинулось полночными тропами по освещенным газовым фонарями булыжникам Уайтчепела. Пока безумец терроризировал Ист-Энд, воды Темзы извергали на осклизлые берега свои обезображенные ужасы. 1880-е оказались для Скотленд-Ярда мрачным временем, полным насилия, отмеченным впечатляющими провалами и публичными унижениями.

С 1881 по 1885 год фении взрывали бомбы по всему Лондону и вообще по всей Британии. Их целями становились военные базы, здания государственных учреждений, общественные места. Эти теракты побудили британскую полицию создать (17 марта 1883 года) Особый ирландский отдел. Вошедшие в его состав 12 сотрудников, «сведущих в ирландских делах», стали служить под началом уже знакомого нам суперинтенданта Уильямсона по прозвищу Долли: начальство «сняло с него основную долю обычных обязанностей, дабы он всецело посвятил свое время фенианизму». Напрямую подчиняясь главе CID Ховарду Винсенту и Министерству внутренних дел, Уильямсон и его люди должны были заниматься сбором «разведывательных данных о сторонниках ирландской автономии [гомруля] и их симпатизантов в парламенте и иммигрантских кругах». Сам отдел тоже стал мишенью террористов, когда в том же году, несколько позже, в «Ярд» пришло анонимное письмо с угрозами взорвать все публичные здания Лондона и «снести Уильямсона с его стула». Указывалась даже дата планируемого нападения: 30 мая 1884 года. Увы, предупреждению не вняли[522].

Однако это были не пустые угрозы: в намеченный день, в начале десятого вечера, лондонский Вест-Энд содрогнулся от трех мощных взрывов. «[Улица] Пэлл-Мэлл, Сент-Джеймс-стрит и Сент-Джеймс-сквер сотрясались от свирепых разрывов, — сообщала The Times. — Звук был такой, словно один за другим разорвались три артиллерийских снаряда».

Две бомбы сдетонировали на Сент-Джеймс-сквер возле «Нового Карлтонского клуба», разворотив мостовую, разбив окна, погасив газ в уличных фонарях и ранив 10 человек. Третья бомба взорвалась менее чем в миле оттуда — в самом Скотленд-Ярде, напротив паба «Восходящее солнце». Разрушилась та часть здания, где размещались штаб-квартиры CID и Особого ирландского отдела.

Как выяснилось, кто-то заложил бомбу в туалет («постыдно-темную комнатушку», если верить The Times), расположенный в северо-западном углу здания и «защищенный большим железным ставнем». Этот ставень, сорванный взрывом, долетел до противоположной стороны улицы. «Стену здания проломило наружу, — рассказывал один из очевидцев, — к тому же взрывом сильно разрушило трактир напротив, ранило нескольких человек, которые там сидели». Среди пострадавших оказались также полицейский констебль и извозчик: в обоих попали разлетающиеся обломки. К счастью, в момент взрыва в здании центральной полицейской конторы никого не было. Один из тогдашних детективов «Ярда» вспоминал[523]:

Тот самый стол, за которым я обычно работал, разлетелся на куски… Мы так и не установили, каким образом привели в действие адскую машину, хотя, конечно же, обломки и осколки изучались весьма тщательно; однако мы не нашли никаких улик или следов, какие помогли бы нам сделать определенные выводы. Не могли мы и указать с уверенностью, кто были исполнители злодеяния; впрочем, мы заподозрили двух человек, неких Бёртона и Каннингема, — шесть месяцев спустя их арестовали за соучастие в серьезном взрыве, произведенном близ лондонского Тауэра. Обоих приговорили к пожизненной каторге. Вся эта история несколько месяцев вызывала некоторое замешательство в Скотленд-Ярде; мы не могли утешаться таким же манером, как хозяин «Восходящего солнца»[524].

Четвертое взрывное устройство, заложенное у основания колонны Нельсона на Трафальгарской площади, не сдетонировало. Но кампания террора на этом не окончилась. В декабре 1884 года взрыв бомбы на Лондонском мосту убил на месте двух террористов, которые ее закладывали. Однако самое дерзкое нападение произошло 24 января 1885 года, когда три бомбы взорвались в лондонском Тауэре, палате общин и еще одной части парламентского комплекса — зале Вестминстер-холл. Взрывы вызвали масштабные разрушения, но никто серьезно не пострадал.

The Daily Telegraph требовала выразить «всеобщее негодование» по поводу этого «возмутительного, дьявольского злодеяния» и задавалась вопросом, насколько эффективна работа Скотленд-Ярда. «Может быть, все его инспектора постоянно дремлют, а все его детективы погрязли в распутывании бесконечных нитей, этих пресловутых „улик“, которые они вечно находят и которые никогда толком не расследуют? — издевательски вопрошала газета. — Неужели эта „язва, опустошающая в полдень“{56}, настолько загадочна, что Министерство внутренних дел пребывает относительно нее во мраке неведения, пока не завидит вспышку, и пробуждается, лишь заслышав звук взрыва?» Другое издание, газета The Referee, высказывалось на сей счет еще более саркастически: «Как известно, все дается тому, кто умеет ждать, а потому динамитчики рано или поздно сами явятся в полицию. Наша полиция терпеливо ожидает, чтобы они добровольно вошли в здание Скотленд-Ярда и сдались»[525].

Казалось, общество и пресса не жалеют яда, обсуждая неспособность полиции побороть «язву». Ведь организация не сумела уберечь от террористов даже собственное здание. Как отмечает «Официальная энциклопедия Скотленд-Ярда», полицейская некомпетентность (быть может, мнимая, но публика была в ней убеждена) «во многом способствовала ухудшению репутации Столичной полиции в годы, предшествовавшие делу Джека-потрошителя»[526].

Ситуацию не особенно исправило назначение сэра Чарльза Уоррена на должность комиссара полиции в марте 1886 года, после отставки сэра Эдмунда Хендерсона. «Человек военный по подготовке и склонностям», Уоррен столкнулся с обвинениями в «милитаризации нашей полиции». Почти с самого начала его правление (омраченное беспорядками и громкими провалами) рассматривалось как далекое от совершенства. Народные волнения на Параде лорд-мэра 1886 года сразу задали этому правлению неверный тон. Вскоре полиция по ошибке арестовала портниху Элизабет Касс за то, что она якобы занималась проституцией на Риджент-стрит. На нее обрушилась волна общественного возмущения, однако в конце концов суд ее оправдал. Эта история вызвала в обществе большие споры, и парламент даже потребовал отдельного разбирательства[527].

Ну а потом настало британское «кровавое воскресенье». 13 ноября 1887 года большая толпа демонстрантов собралась на Трафальгарской площади, протестуя против безработицы и жестких мер, применяемых правительством к сторонникам ирландской независимости. Сборище стало пощечиной для Уоррена, который незадолго до этого запретил проводить на площади подобные мероприятия. В результате стычки между демонстрантами и примерно 2000 констеблей, которым помогали конные служители порядка, десятки пострадавших попали в больницу.

«В ходе столкновения полисмены без особого разбора применяли оружие, — сообщала The Shields Daily Gazette, — народ же, вооруженный железными прутами, кочергами, газовыми трубами, короткими палками и даже ножами, атаковал полицию самым решительным манером». Двух полицейских пырнули в спину устричным ножом; один получил удар ножом в подбородок. К моменту, когда все кончилось, сотни людей были арестованы или госпитализированы. «Полицию, вышедшую из-под контроля налогоплательщиков, используют для подавления прав самих же налогоплательщиков, — жаловалась газета The Northern Echo, — и теми, кто не предпринял никаких усилий, дабы управлять собой, теперь деспотически управляет сэр Чрл. Уоррен»[528].

«Ярд» зашатался под градом публичных унижений. А вскоре ему довелось столкнуться с убийцей, подобных которому мир еще не видел.

* * *

Подробности хорошо известны и без нас. Поздним летом и осенью 1888 года пять женщин (все — проститутки, в основном промышлявшие в ист-эндском районе Уайтчепел) встретились со смертью на территории радиусом примерно одна миля. Все началось в предрассветные часы пятницы, 31 августа. В 3:45 двое шедших на работу мужчин обнаружили на Бакс-роу (ныне — Даруорд-стрит) обезображенное тело 45-летней Мэри Энн Николс. Глубокий разрез поперек шеи почти отделил ее голову от тела. Живот был частично взрезан «каким-то ножом с длинным лезвием, средней остроты, использованным с большой силой». Неделю спустя, рано утром в субботу, 8 сентября, изувеченное тело 47-летней Энни Чапмен было найдено во дворе позади меблированных комнат по адресу Ханбери-стрит, 29. Убийца перерезал ей горло, вскрыл живот и поместил «лоскут стенки живота» и «все тонкие кишки» близ головы лежащей жертвы, у ее правого плеча. Еще кое-какие внутренности он уложил у левого плеча, после чего скрылся, унеся с собой матку, часть вагины и почти весь мочевой пузырь[529].

«Субботним утром, — сообщала The Morning Post, — квартал Уайтчепел оказался охвачен ужасом, граничащим с паникой, после выявления еще одного варварского убийства». Поначалу подозрения крутились вокруг «бесшумного ночного кошмара» по кличке Кожаный Фартук — таков был любимый наряд этого местного жителя, известного жестоким обращением со здешними уличными женщинами. В загадочной фигуре Кожаного Фартука полиция опознала портного по имени Джон Пизер{57}. Его арестовали, однако так и не смогли выстроить против него сколько-нибудь убедительное обвинение[530].

27 сентября в лондонское агентство Central News пришло письмо от человека, утверждавшего, что он и есть убийца. Судя по марке, оно было отправлено двумя днями раньше. Написанное красными чернилами послание отличалось каким-то развязно-залихватским тоном:

Последнее дельце вышло шикарное, дамочка и пикнуть не успела. Им меня ни за что не поймать, я свою работенку обожаю и хочу начать сызнова… Нож у меня расчудесный, острый-преострый, хочу прямо сейчас приступить к работе, если выпадет шанс, так что удачи мне.

Подпись гласила: «Джек Потрошитель». Хотя полиция сомневалась в том, что письмо действительно написал убийца, это послание подарило ему имя, которое надолго переживет его зверства.

30 сентября, в воскресенье, через три дня после того, как журналисты получили письмо, Потрошитель совершил в предрассветной тьме еще два нападения. Он перерезал горло 43-летней Элизабет Страйд во дворике под названием Датсфилд-Ярд (на Бернер-стрит), однако не стал издеваться над ее телом. Не прошло и часа, как на Майтр-сквер (находящейся чуть западнее) он убил и искромсал Кэтрин Эддоуз: перерезав ей горло, рассек лицо до кости, извлек внутренности. Забрал с собой ее сердце и часть матки. После этого двойного злодеяния паника в обществе, разумеется, обострилась. «Повсюду царит сильнейшая тревога… — писала The London Daily News. — Везде, где на улицах горят фонари, даже под моросящим дождем и в тумане, разворачиваются страницы самых влиятельных газет, и кучки слушателей, охочих до новостей, собираются вокруг чтеца, дабы узнать, какой новый ужас явился по пятам предыдущего»[531].

А как насчет Джека? Та же газета предполагала:

Преступник, который, что вполне вообразимо и даже чрезвычайно вероятно, свободно разгуливает по улицам, сейчас, вне всякого сомнения, наблюдает за всем этим клокочущим волнением, прислушиваясь к разговорам пораженных ужасом людей с их догадками и спорами, и мысленно похваляется чудовищными подробностями своей работы, посмеиваясь над замешательством целой армии полисменов, над уликами, которые им полагалось бы расследовать, над предположениями, которые им приносят, над производимыми время от времени арестами[532].

Через два дня после кровавого двойного убийства The Times опубликовала письмо читателя по имени Перси Линдли. «Профессионально занимаясь разведением собак-ищеек и зная их достоинства, — писал Линдли, — я почти не сомневаюсь: если ищейку вывести на еще свежий след убийцы, она, вполне возможно, сумеет сделать то, чего не удалось сделать полиции». Заинтригованный такой идеей (и отчаянно стремившийся добиться хоть какого-то прорыва в деле), Уоррен обратился к Эдвину Броу, почтенному заводчику ищеек, жившему в Скарборо, и спросил, не мог бы тот привезти в Лондон пару собак «для испытания их способностей касательно умения идти по следу, оставляемому запахом человека»[533].

4 октября Броу прибыл в Лондон с двумя своими лучшими ищейками Бурго и Барнаби — «великолепными животными», по оценке одной из лондонских газет. Морозным утром земля в Риджентс-парке «была покрыта толстым слоем изморози», однако собаки успешно прошли по следу незнакомого им человека (организаторы эксперимента дали ему 15 минут форы на старте). Ночные испытания в Гайд-парке, во время которых собак не спускали с поводка, также оказались успешными. Как-то утром Уоррен посетил несколько таких испытаний, в двух случаях даже «сыграв роль преследуемого». В холодную погоду собаки работали медленно, «однако продемонстрировали, что могут выслеживать совершенно незнакомых им людей, на чей след их навели». По наблюдениям одного репортера, Уоррен «казался довольным результатами испытаний, хоть и не выразил в разговоре с присутствующими сколько-нибудь определенного мнения на сей счет»[534].

Считается, что это было первое испытание эффективности служебно-розыскных собак для полицейской работы современного типа. Разработали планы «немедленной отправки животных на место происшествия в том случае, если произойдет еще одно убийство», однако Уоррен не стал обещать, что приобретет этих собак для Скотленд-Ярда. Раздосадованный Броу покинул Лондон, увезя с собой Бурго и Барнаби. Эта новость даже не просочилась в CID — факт, который скоро принесет полиции новые унижения[535].

* * *

Кадровая чехарда в высших эшелонах CID мешала Управлению уголовных расследований работать как следует. Джеймс Монро, сменивший в 1884 году Ховарда Винсента на посту главы управления и первого помощника комиссара «Ярда», ушел в отставку уже в самом начале расследования дела Потрошителя. Монро, адвокат и государственный чиновник, прежде служивший генеральным инспектором полиции в Бомбее, хотел, чтобы CID обладало большей автономностью, и полагал, что Уоррен «правит слишком уж железной рукой, его людей такое не устраивает». Джеймса Монро в свою очередь сменил доктор Роберт Андерсон, бывший сотрудник разведки, помогавший Министерству иностранных дел разбираться в вопросах террористической деятельности фениев. Не успев занять пост руководителя CID, Андерсон ушел в двухмесячный отпуск, заявив, что ему нужно лечиться от переутомления. Как выяснилось, он выбрал для этого весьма неудачное время. В тот самый день, когда Андерсон отбыл в Швейцарию, Потрошитель убил двух уже известных нам женщин — Страйд и Эддоуз. Министр внутренних дел отправил Андерсону отчаянное послание, заклиная его вернуться. «Конечно же, я повиновался», — писал потом Андерсон[536]. Тем не менее он считал, что разбор дела о кровавых злодеяниях в Уайтчепеле — задача не самая насущная:

По возвращении я обнаружил, что в обществе царит сильнейший страх перед Джеком Потрошителем. Когда чинные и флегматичные англичане все-таки поддаются страху, они утрачивают всякое чувство меры и здравый смысл. Если бы подобная чепуха имела вещественный вес, та чепуха, которую рассказывали и писали об этих убийствах, могла бы потопить дредноут. Сам предмет — весьма неаппетитный, и я вынужден писать о нем с осторожностью. Довольно сказать, что несчастные жертвы принадлежали к весьма узкой прослойке падших женщин, слоняющихся по улицам Ист-Энда после полуночи в надежде завлечь загулявших пьяниц или столь же развращенных мужчин, как они сами{58}[537].

16 октября Джордж Ласк, председатель Уайтчепелского комитета бдительности, созданного в качестве ответной меры на фоне совершаемых Потрошителем убийств, получил необычное письмо. Вместо адреса отправителя на конверте значилось: «Из Ада». Письмо лежало в небольшой картонной коробке, где находилась также половина человеческой почки, для сохранности помещенная в сосуд с вином. «Сер, — писал безграмотный (или притворявшийся безграмотным) автор, — шлю вам половину почьки которую вырезал у одной женьщины и сохронил для вас а другую половину зажарил и сьел и она была очень вкустная. Могу потом вам прислать кровавый ножь которым я ее вырезал если только вы еще чуток подожьдете. Подписоно Поймай меня если сможеш мисьтер Ласк». Куратор Лондонской больницы подтвердил, что присланный кусок плоти действительно представляет собой фрагмент человеческой почки, притом «не наполненный жидкостью, как в случае, если бы речь шла о теле, передаваемом в какую-либо больницу для вскрытия»[538].

9 ноября 24-летнюю Мэри Джейн Келли нашли искромсанной до неузнаваемости в ее грязной комнатушке на первом этаже дома 13 на площади Миллерс-корт. В отличие от предыдущих четырех жертв, ее убили не на улице, а в помещении, что дало убийце больше времени и уединения, чтобы проделать свою кошмарную работу. Тело, вытянувшееся на постели, представляло «самое ужасающее зрелище… по своей чудовищности превосходящее все, что может представить самое буйное воображение». Ей частично отрезали нос, щеки, брови и уши. Убийца содрал кожу с ее бедер, вскрыл ей живот, извлек внутренности. Кроме того, он отсек ей грудь[539].

Медицинский отчет, подготовленный доктором Томасом Бондом, хирургом-консультантом при «Ярде», читается как нескончаемый перечень ужасов. «Отрезанные части тела и извлеченные внутренние органы обнаружены в разных местах, — писал Бонд. — Матка и почки, как и одна грудь, лежат под головой, другая грудь — возле правой ступни, печень — между ступнями, внутренности, находившиеся по правую сторону селезенки, выложены слева от тела». Жильцы дома в последний раз слышали Мэри Джейн около часу ночи: она распевала у себя в комнате популярную песенку «Прелестные фиалочки»[540].

Известие о новом убийстве привлекло на Дорсет-стрит (проходившую рядом с площадью Миллерс-корт) большую толпу зевак. Описывая происходящее, The Daily Telegraph сообщала:

Население весьма сильно разочаровано тем, что на место не были немедленно привезены собаки-ищейки, дабы попытаться взять след преступника. До сего времени в здешней округе преобладало мнение, что собак готовы выпустить, едва станет известно о новом убийстве, и публика успела проникнуться куда большей уверенностью в их замечательных инстинктах и смышлености, нежели в действенности всего сыскного аппарата сэра Чарльза Уоррена[541].

Когда утром 9 ноября детектив-инспектор Фредерик Абберлайн и другие расследователи прибыли к дому 13 по Миллерс-корт, инспектору «сообщили, что за собаками послали… и что лучше не взламывать двери, пока ищеек не привезут». Полицейские два часа бесцельно ждали у входа, даже не зная, что ищеек (тех самых, о которых шла речь выше) уже нет в Лондоне. Наконец полицейских известили, что «приказ об использовании собак отменен»[542].

Пресса безжалостно насмехалась над всей этой затеей с собаками. «Четвероногие ищейки сэра Чарльза Уоррена утром были выпущены попрактиковаться, но потерялись, — издевательски сообщала The Evening Standard, не особенно скрывая, что это фальшивая новость. — На все участки Столичной полиции отправлены телеграммы, гласящие: если собак где-либо заметят, просьба незамедлительно уведомить об этом Скотленд-Ярд». План по использованию собак-ищеек, уникальный для своего времени, в конечном счете — как бы поделикатнее выразиться — провалился к чертям собачьим[543].

Скотленд-Ярд дразнили все кому не лень: пресса, возмущенная публика, а возможно, и сам убийца. Полиция пребывала в полнейшей растерянности.

* * *

По словам бывшего спецагента ФБР Джона Дугласа, виртуозного мастера профайлинга (составления психологических портретов преступников), Джека-потрошителя «обычно называют первым серийным убийцей современности», однако в 1888 году еще не существовало термина «серийный убийца» — это понятие войдет в обиход лишь в 1970-х. В конце XIX века большинству казалась чуждой сама мысль о том, что некто способен жестоко расправляться со множеством людей, совершая убийства до тех пор, пока не будет схвачен или уничтожен[544]. Хотя серийные убийства, вероятно, происходили и до Потрошителя, его преступления, по сути, заложили основу современной схемы подачи сенсационных новостей в прессе — особенно тех, что связаны с сексом и убийством.

«Ему так легко орудовать потому, — отмечал один инспектор, — что женщины по доброй воле приводят его на то место, где, как они знают, им вряд ли помешают. Ему не приходится ждать, пока выпадет удобный случай, — жертвы сами предоставляют ему такой случай. И потом, все эти создания влачат такое жалкое и безнадежное существование, настолько утратили все достойные причины хотеть жить, что ради каких-то четырех пенсов (цена выпивки) готовы пойти с любым мужчиной, пускаясь при этом на огромный риск: вдруг это он [Потрошитель]?

Я призываю многих из них вернуться домой, но они возражают, что у них нет никакого дома, а когда я пытаюсь припугнуть их и говорю об опасности, которой они подвергаются, в ответ звучит лишь смех. Мне говорят: „Да знаю я, про кого вы. Не боюсь я его, вот еще. Мне или к Потрошителю под бочок, или в реку с моста вниз головой. Что меня вообще в жизни ждет хорошего?“ И это правда, вот что хуже всего»[545].

Мысль о том, что им никак не удается поймать Потрошителя, неотступно преследовала тех, кто занимался этим расследованием. «Бывало, я ложился в постель и думал: „Может, он сейчас как раз вышел на промысел“, — признавался один детектив через три года после этой череды убийств. — В конце концов я вставал среди ночи и расхаживал по площадям и переулкам до самого утра»[546].

«Ярд» столкнулся с существенным затруднением: сыщики не могли понять даже, какого рода личность совершает эти убийства. Доктор Роберт Андерсон, свеженазначенный начальник CID, в письме доктору Бонду вкратце изложил суть препятствий, мешающих расследованию:

В случае с уайтчепелскими убийствами обычные трудности, сопутствующие проведению всякого расследования, значительно усугубляются тем обстоятельством, что мы пока не заручились надежным мнением касательно того, каким объемом хирургических навыков и познаний в анатомии, по всей видимости, обладают убийца или убийцы… Некоторое время назад я представил этот вопрос на рассмотрение сэра Ч. Уоррена, и в конце концов он разрешил мне осведомиться, не соблаговолите ли вы изучить медицинские свидетельства, приведенные в ходе нескольких коронерских следствий, и высказать ему свое просвещенное мнение на сей счет[547].

Бонд изучил отчеты о вскрытии четырех первых жертв Потрошителя. В ходе этих изысканий он также провел посмертный осмотр тела Мэри Джейн Келли. 10 ноября Бонд прислал Андерсону текст, который считается первой попыткой профайлинга и «медицинского анализа, связывающего несколько убийств воедино на основании медицинских данных»[548].

Доктор Бонд абсолютно не сомневался, что все пять женщин стали жертвой одного и того же преступника. Первым четырем Потрошитель перерезал горло слева направо. Тело Мэри Джейн оказалось настолько изувечено, что никто не мог определить, какая рана стала для нее первой. Бонд не считал, что убийца обладает какими-либо познаниями в медицине. «В каждом случае все раны, обезобразившие тело, были нанесены человеком без всяких анатомических или вообще научных познаний, — писал он. — На мой взгляд, он не обладает даже чисто техническим знанием мясника, забойщика лошадей или еще кого-либо привыкшего разрезать мертвых животных».

Хотя на кистях рук Мэри Джейн обнаружили раны, позволявшие предположить, что она пыталась защищаться, Бонд выразил мнение, что убийца во всех случаях действовал внезапно и свирепо, заставая своих жертв врасплох. «В случае с преступлением на Дорсет-стрит, — писал Бонд, — угол простыни справа от головы женщины оказался пропитан кровью и сильно изрезан. Это показывает, что во время нападения лицо, возможно, было накрыто простыней». То, что тела жертв так изувечены, «ясно показывает, что во всех случаях целью было именно обезображивание тела». Орудием каждого убийства «служил, по всей видимости, прочный нож не менее шести дюймов длиной, весьма острый, с лезвием, заостренным на конце, шириной около дюйма. Это мог быть складной нож, или мясницкий нож, или хирургический скальпель. На мой взгляд, нет никаких сомнений, что это нож с прямым лезвием». Сама наглость убийств, совершаемых в основном на улице и доводимых до обезображивания тела, вроде бы недвусмысленно указывала на то, что «убийца наверняка обладает большой физической силой, хладнокровием и дерзостью».

Сидя у себя в кабинете при свете лампы с разложенными на столе материалами дела, содержавшими все эти чудовищные детали, Бонд погрузился в психологию Потрошителя:

Как мне представляется, это должен быть мужчина, подверженный периодическим приступам маниакального желания убивать вкупе с эротической манией. Характер ран, нанесенных жертвам, показывает, что субъект, возможно, страдает особой формой полового расстройства, так называемым сатириазом. Разумеется, нельзя исключить, что порыв к убийству мог развиться из мстительного или мрачно-задумчивого состояния рассудка или же что изначальным душевным недугом, из которого выросли остальные, стала религиозная мания, однако я не считаю вероятной ни ту, ни другую гипотезу.

Убийца, по-видимому, мог спокойно приближаться к женщинам, не вызывая у них страха. Мэри Джейн сама отвела его к себе. Это позволяло предположить, что у него вполне нормальный облик, «что это мужчина средних лет, который выглядит довольно безобидно» и одет аккуратно. «Полагаю, — писал Бонд, — он наверняка обзавелся привычкой ходить в плаще или пальто: если бы кровь на его руках и одежде была заметна, он едва ли избежал бы внимания прохожих». Бонд заканчивал свою оценку такими выводами:

Вероятно, он ведет уединенную жизнь и чудаковат в своих привычках. Скорее всего, это человек без каких-либо постоянных занятий, тем не менее получающий какой-то скромный доход или пенсию. Возможно, он живет среди вполне почтенных людей, которые немного знают его характер и привычки — и у которых, быть может, имеются основания подозревать, что временами он не совсем здоров душевно. Однако такие свидетели, вероятно, не пожелают сообщать полиции о своих подозрениях — из опасения неприятностей или дурной славы. Впрочем, если бы перед ними маячила перспектива вознаграждения, они могли бы перебороть свою щепетильность[549].

Аналитическая записка Бонда представляет собой очень увлекательное чтение, но можно лишь догадываться, насколько точны его умозаключения. По-видимому, это первый в истории документ, автор которого старается вывести особенности личности и психологические черты преступника на основании изучения места преступления, однако в конечном счете этот «профиль» принес мало пользы: полиция вела расследование словно бы ощупью, то и дело арестовывая случайных подозреваемых (а потом отпуская их за недостатком улик) — и никуда толком не продвигаясь. Вину (возможно, несправедливо) возложили на комиссара Уоррена; общество по-прежнему припоминало ему фиаско с британским «кровавым воскресеньем». «Сэр Чарльз Уоррен, — провозглашала Lloyd’s Weekly Newspaper, — по-видимому, считает, что его обязанность — надзирать за общественной нравственностью, разгонять народные выступления и вообще солдафонскими мерами насаждать хорошее поведение среди населения. Но это никак не способствует предотвращению, выявлению и раскрытию преступлений»[550].

Уоррен отозвался на эти упреки статьей в журнале Murray’s Magazine, важно озаглавленной «Полиция столицы». Он подчеркивал, сколь большие усилия предпринимает Скотленд-Ярд, чтобы поймать ист-эндского душегуба, но затем (это было, конечно, очень неразумно) обрушивался на публику и прессу за то, что они недостаточно помогают полиции. По сути, Уоррен заявлял, что вполне поддерживает самосуд. Однако еще более вопиюще-возмутительными стали жалобы на то, что он лишен прямого контроля над CID. Министр внутренних дел без особой доброжелательности отнесся к этому публичному перечислению обид и сделал Уоррену выговор. Старого служаку рассердило такое обращение с ним, и он не стал скрывать раздражения. Уоррен, военный до мозга кости, предпочитал отдавать приказы, а не получать их. Его терпение лопнуло, и 9 ноября 1888 года он подал в отставку — в тот самый день, когда обнаружили тело Мэри Джейн. Место Уоррена на посту начальника полиции занял Джеймс Монро, бывший помощник комиссара[551].

* * *

Дело Потрошителя стало частью более обширной серии из 11 нераскрытых умерщвлений — так называемых уайтчепелских убийств. Все началось в апреле 1888 года, когда зарезали Эмму Смит, а закончилось в феврале 1891 года, когда убили Фрэнсис Коулз. Большинство жертв (а возможно, и все) зарабатывали на жизнь проституцией. Эмму Смит изнасиловали каким-то тупым орудием; она не сразу скончалась от ран и успела сообщить полиции, что на нее напала целая шайка. Но все эти убийства в тот или иной момент приписывали Джеку.

Одну жертву так и не опознали — ее туловище нашли под железнодорожным мостом на Пинчин-стрит в предрассветные часы 10 сентября 1889 года. Полиция сочла, что Потрошитель тут ни при чем. «Стало совершенно очевидно, — отмечал старший инспектор Дональд Суонсон в отчете по делу, — что в данном случае преступник не покушался на половые органы жертвы, чего нельзя сказать о череде уайтчепелских убийств, начавшейся на Бакс-роу и завершившейся на Миллерс-корт. Относись это убийство к тому же ряду, у злодея наверняка нашлось бы время изувечить жертву подобно тем, кто пострадал в вышеупомянутой череде преступлений. Нынешнее дело скорее стоило бы поставить в один ряд с убийствами в Рейнхеме, Уайтхолле и Челси»[552].

Убийства в Рейнхеме, Уайтхолле и Челси (в совокупности их именовали работой Расчленителя с Темзы) стали еще одной серией умерщвлений, которая, как и уайтчепелская, озадачивала Скотленд-Ярд. На протяжении мая — июня 1887 года части тела некоей женщины (каждая из них была отдельно завернута в холстину) находили в водах Темзы близ Рейнхема. Выловленные останки представляли собой нижнюю часть туловища, фрагмент бедра, обе ноги, однако ни головы, ни верхней части тела найти не удавалось. «Ярд» так и не установил личность жертвы, но полагал, что «рассечение произведено человеком весьма сведущим в медицине»[553].

Как раз во время разгадывания «Рейнхемской тайны» шли работы по строительству новой штаб-квартиры Скотленд-Ярда — на набережной Виктории, близ зданий парламента (чуть ниже по течению). 2 октября 1888 года, во вторник, один из строителей наткнулся в подвальном помещении сооружаемого здания на расчлененные останки женщины. «От трупа, — сообщала The Daily Telegraph, — осталось лишь туловище: и голову, и конечности отсекли, по всей видимости, жестокой, но неопытной рукой». Вероятно, кто-то пробрался на стройку в промежуток между вечером пятницы и ранним утром вторника и сбросил тело «в темную яму примерно в ста ярдах от дороги»[554].

Новость об очередной страшной находке, сделанной не где-нибудь, а в будущей штаб-квартире Скотленд-Ярда, породила в обществе нешуточное возбуждение. Множество любопытных устремилось на место происшествия. Пока были готовы лишь подвал и часть первого этажа; подвальный этаж представлял собой «огромный лабиринт кирпичных коридоров, арок, помещений со сводчатым потолком»[555].

Стройку окружал временный забор семифутовой высоты, что затрудняло доступ для посторонних. Явно легче было бы сбросить труп в Темзу, чем пробираться сюда. И тем не менее убийце это удалось. «Когда же он здесь оказался, — отмечал современник, — вместо того чтобы отправить труп в большой открытый колодец, вырытый для снабжения стройки водой, или спрятать его под одной из бесчисленных куч земли и мусора, в изобилии виднеющихся вокруг, преступник почти 50 ярдов тащил тело через переплетение проходов, частично находящихся под землей, в один из отдаленных углов здания»[556].

Даже рабочие, каждый день трудившиеся на стройке, заявляли детективам, что вряд ли сумели бы «с легкостью проложить путь сквозь путаницу подвальных комнат к тому месту, где преступник укрыл труп». Жуткое открытие совершили в самый разгар серии умерщвлений, приписывавшихся Джеку-потрошителю, через два дня после двойного убийства Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоуз. Так что многих поразила ужасная мысль: возможно, теперь по городу разгуливают целых два жестоких убийцы. Лондонская The Times не без драматизма рассказывала:

Прошедшим вечером тротуары близ всех наших главных улиц казались оживленнее, чем когда-либо. В воздухе висели морось и туман, под ногами хлюпала грязная снежная жижа: лондонский Ист-Энд редко выглядит столь жалко. Однако над всем этим шумом и гамом неумолкающего человеческого движения мальчишки-газетчики пронзительно выкрикивали новость об очередном «кошмарном убийстве», жертву которого, как сообщалось, обнаружили на набережной. По темным окрестным улицам… сквозь вечерний сумрак далеко разносился все тот же отчаянный, вселяющий ужас призрачный вопль об очередном убийстве, изувечившем человеческое тело… Быть может, за всю историю Лондона публика никогда еще не была так глубоко взволнована рассказом об умерщвлениях и зверствах, как в прошедшие несколько дней. Повсюду царит страх, все опасаются, что эта сатанинская работа еще не завершена[557].

Найденное туловище, обернутое в «две трети женского платья из узорчатого черного шелка с оборками внизу примерно трехдюймовой ширины», находилось в довольно поздней стадии разложения. Строительный рабочий, который нашел труп, поначалу принял его за «полусгнивший окорок, который завернули в какую-то нижнюю юбку». Инспектор Маршалл, возглавивший расследование, задался вопросом: может быть, убийца действительно вначале потащил труп к набережной Виктории, чтобы кинуть в Темзу, но изменил маршрут из-за того, что «все части реки сейчас находятся под неусыпным наблюдением»? Маршалл осмотрел все возможные подходы к стройке, все места, с которых на нее можно было бы пробраться и откуда с нее можно было бы выбраться. В ту ночь здесь не дежурил ни полисмен, ни сторож. Строители заверили детектива, что в дневные часы человек, несущий такой большой сверток, не остался бы незамеченным[558].

«Он никак не мог бы перелезть через запертые ворота, отодвинуть засов изнутри, открыть ворота, протащить внутрь свой сверток, а потом, скинув его в темную яму подвала, сбежать через дверь, поскольку все двери оставались на засовах. Возможно, — рассуждал Маршалл, — сверток доставили на одной из телег, которые подъезжают с боковой стороны здания, подвозя строительные материалы». И в самом деле: обнаружение туловища в «самом потаенном уголке на всей стройке» явно указывало на то, что «поместивший сюда останки наверняка хорошо знаком с этими местами»[559].

Когда доктор Томас Бонд прибыл, чтобы осмотреть найденное туловище, он повернулся к Маршаллу и объявил: «У меня имеется рука, которая как раз к нему подойдет». Всего за три недели до этого чью-то руку (вместе с плечом) вынесло на берег Темзы рядом с железнодорожным мостом у Гровенор-роуд, в Пимлико. Медицинский осмотр показал, что это правая рука женщины, очень чисто отрезанная каким-то острым лезвием. По-видимому, она провела в воде не меньше двух-трех дней. Хирург, осматривавший находку, сообщил полиции, что руку отделили от тела уже после смерти, «поскольку, если бы ее отрезали при жизни, мышцы были бы сокращены сильнее»[560].

Вскоре туловище доставили на телеге в вестминстерский морг на Миллбанк-стрит. Там Бонд (в компании Маршалла и доктора Чарльза Хибберда из вестминстерской больницы) стал ждать, пока из морга Пимлико доставят отрезанную руку. Когда ее привезли, медики положили туловище на один из секционных столов (на них в моргах производят вскрытие) и извлекли отсеченную конечность из холстины, в которую она была завернута. Хотя руку явно отрезал не медик, ее отделили с какой-то зловещей точностью, чуть выше плеча, захватив и подмышечную область. Фрагмент идеально подошел к туловищу — «неровные края плоти везде тесно смыкались». Ногти на концах «пухлых пальцев» при жизни не подвергались хорошему уходу, это позволяло предположить, что рука принадлежит представительнице низших сословий. Однако платье, в которое завернули туловище, «явно находилось в гардеробе особы, занимавшей довольно высокое положение в жизни»[561].

Проводившие осмотр заключили, что перед ними туловище «чрезвычайно хорошо питавшейся» и при этом «весьма изящной» дамы. Нижние конечности были отрезаны на уровне полутора дюймов ниже пупка; вместе с ними были удалены куски нижней части кишечника. Прочие важные внутренние органы все оставались в неприкосновенности, причем легкие, сердце и печень «имели вид совершенно нормальный». Бонд полагал, что расчленение произвели по меньшей мере за шесть недель до осмотра. Врачи проводили свое исследование среди других жалких останков, тоже ожидающих внимания медиков. «Говоря об ужасном состоянии найденных частей тела [т. е. туловища и руки], — писала The Times, — следует отметить, что в том же морге находились труп женщины, которую в субботу убил в Вестминстере собственный муж, а также трупы повесившегося и женщины, погибшей в воскресенье при взрыве домашнего водонагревательного котла»[562].

Закончив осмотр, врачи поместили туловище в «спиртовой раствор», чтобы сохранить на тот случай, если еще какие-то отрезанные части тела вынесет на берег реки. Результаты вскрытия мало что дали Маршаллу. На другой день он вместе с несколькими детективами и констеблями вернулся на стройку, чтобы внимательнее изучить подвальное помещение, где нашли туловище[563].

Строительные леса, увенчанные двухтонным паровым краном, вздымались над стройкой на 65 футов. Кран громко пыхтел, поднимая какой-то тяжелый механизм, пока Маршалл со своими сотрудниками проводил необходимые изыскания. Когда поднимаемый механизм приблизился к верхней части лесов, лопнул оттяжной трос крана. И кран, и груз полетели на землю. «Все мы слышали треск дерева и видели, как валится эта махина, — рассказывал один из очевидцев. — Она пробила бетонные перекрытия и рухнула вниз, в подвал»[564].

Паровой котел крана взорвался, породив облако кипятка, исходящее паром. Обломки лесов и каменной кладки посыпались в подвальные помещения, вздымая огромные клубы пыли. «Те, кто работал тогда на стройке, знали, что полисмены были где-то внизу, когда рухнула эта тяжесть, и все пришли в ужас — конечно, ожидали, что будет множество жертв», — пояснил тот же очевидец. Каким-то чудом Маршалл и его люди услышали панические вопли рабочих, когда на полисменов устремилось семь тонн строительной техники, и успели выскочить за несколько секунд до неминуемой трагедии. Один констебль осознал опасность, лишь когда над ним проломилась крыша. Ему удалось вовремя отпрыгнуть — обломки рухнули «футах в двух за его спиной, а то и ближе». И строители, и полицейские избежали серьезных травм; в этом, отмечала The Times, «многие усматривали руку Провидения»[565].

Впрочем, Провидение не смогло помочь Маршаллу разобраться с его расследованием. В последующие дни он сверялся с рапортами о пропавших и двигался по самым разным линиям, но все они приводили в тупик. Пресса окрестила это дело «Уайтхоллская загадка». 17 октября детективы вернулись на стройку, приведя с собой терьера, «любезно предоставленного одним джентльменом, чья вера в несравненное чутье его питомца побудила этого господина предложить полиции воспользоваться услугами пса». Терьера провели в злополучное подвальное помещение, и он стал обнюхивать кучу «выпавших и разбитых кирпичей». Сыщики расчистили этот строительный мусор и принялись копать при свете переносных фонарей. Углубившись в землю всего на шесть дюймов, они нашли верхнюю часть полуразложившейся человеческой ноги, отрезанную на уровне колена; к гниющей плоти пристали клочки шерстяного чулка. Доктор Бонд высказал мнение, что нога подходит к найденному ранее туловищу. Может показаться, что уайтхоллский терьер добился большего успеха, нежели уайтчепелские ищейки (которых, как мы помним, даже не привезли на место происшествия), но и это расследование вскоре остановилось[566].

Расчленитель с Темзы нанес очередной удар через восемь месяцев. 4 июня 1889 года мальчишки, купавшиеся в реке близ моста Альберта в Баттерси-парке, заметили что-то в воде. Как выяснилось, это верхняя часть женской ноги, отрезанная по тазобедренному суставу и колену. Но этот день сулил и другие тошнотворные открытия.

«Сотрудники Управления уголовных расследований едва успели приступить к своим изысканиям, — писала The Evening Standard, — когда в Скотленд-Ярде узнали, что новые человеческие останки обнаружены… под Лондонским мостом, примерно в пяти милях от первой находки». Эти останки «состояли из нижней части женского тела, включая живот и матку». По-видимому, жертва скончалась не более чем за 24 часа до обнаружения, так как «кровь все еще текла из рваных краев раны, нанесенной ножом или топориком». Доктор Бонд сделал вывод, что фрагмент конечности, найденный в Баттерси-парке, подходит к останкам, обнаруженным близ Лондонского моста. Он определил, что женщине было около 30 лет и что перед смертью она находилась на самом последнем сроке беременности — вынашивала плод почти девять месяцев. «Есть основания полагать, — добавил врач, — что рожденного ею младенца также бросили в реку»[567].

Через два дня один рабочий случайно нашел в Баттерси-парке сверток, в котором находилась верхняя часть женского туловища; два ребра отсутствовали, а из грудной полости были излечены все органы. В последующие несколько дней Темза вынесла на берег другие фрагменты того же тела, в том числе печень, шею с плечами, отрезанные руки и ноги, ягодицы вместе с тазом. Поцарапанная кожа на безымянном пальце левой руки указывала на то, что с пальца, возможно, силой сняли обручальное кольцо. «Сама система разрезания тела демонстрирует умение и обдуманность, — отметил Бонд. — Речь идет не об анатомических навыках хирурга, а скорее о техническом умении мясника, или забойщика лошадей, или еще какого-то человека, привыкшего иметь дело с мертвыми животными. Схема разрезания весьма напоминает дело о Рейнхемской тайне и более недавний случай в Уайтхолле»[568].

Хотя голова так никогда и не объявилась, детективы опознали в жертве некую Элизабет Джексон, «бездомную сомнительной профессии, хорошо известную в некоторых дешевых меблированных комнатах района Челси». Последний раз ее видели живой вечером 31 мая. Ее сестра, обеспокоенная тем, что от Элизабет уже довольно давно нет никаких вестей, заявила об исчезновении. Она сообщила, что у Элизабет имеется «приметный шрам на запястье». Осматривая полуразложившуюся плоть в баттерсийском морге, доктор Бонд «пришел к выводу, что шрам, схожий с описанным сестрой пропавшей, определенно наличествовал»[569].

Стало известно, что Элизабет часто гуляла в Баттерси-парке. Полиция обшарила дно реки в этих местах, обыскала декоративные пруды и кусты парка, навела справки во множестве графств, но все это ничего не дало. На коронерском следствии, прошедшем 25 июля, присяжные вынесли вердикт «убийство, совершенное одним или несколькими неустановленными лицами», и выразили мнение, что «следует принести огромную благодарность полиции за бдительность и энергичность, проявленные ею в ходе расследования дела»[570].

Женское туловище, найденное два месяца спустя под железнодорожным мостом на Пинчин-стрит, в Уайтчепеле, стало последним (из пока известных) плодом страшной работы Расчленителя с Темзы. Скотленд-Ярд так никогда и не установил ни личность убитой, ни личность убийцы. Если бы эти преступления происходили не в разгар маниакальной деятельности Джека-потрошителя, их могла бы ожидать более широкая (хотя и столь же печальная) известность. А так они остаются лишь каким-то любопытным подстрочным примечанием к истории кровавых злодеяний Джека — в чем-то, пожалуй, даже более мрачным и жутким, чем сами его злодеяния.

* * *

Неспособность «Ярда» поймать Потрошителя особенно скверно сказалась на репутации этой организации, еще не оправившейся от удара, который ей нанесло британское «кровавое воскресенье». Пресса обвиняла Скотленд-Ярд в том, что он придерживает информацию, которая, будучи обнародована, могла бы позволить найти убийцу, и в том, что полиция пренебрегает «своей обязанностью предотвращать серьезные преступления, предпочитая вместо этого донимать безработных… и шпионить за политиками из числа ирландских националистов»[571].

Впрочем, не один лишь «Ярд» повинен в том, что не спешил делиться деталями расследования с прессой. Газеты упивались мрачной сенсационностью происходящего; им больше нравилось смаковать кровавые подробности, чем излагать сухие факты, и они выставляли Джека-потрошителя эдаким зловещим полночным призраком. «Даже сейчас, — вспоминал один детектив через много лет после череды убийств, — я, как наяву, вижу эти туманные вечера и слышу эти хриплые вопли мальчишек-газетчиков: „Еще одно жуткое убийство, убийство, найден изувеченный труп, Уайтчепел!“ Их ужасная песенка возложила на нас такое бремя. Оно не забылось до сих пор»[572].

Поскольку и газеты, и публика считали сэра Чарльза Уоррена сущим злодеем еще до этих убийств, «Ярд» был обречен на то, что общество сочтет полицию некомпетентной, что бы она ни делала. «Люди испуганы и громко выражают свои нарекания касательно полиции, которая не предпринимает абсолютно ничего, — передавал лондонский корреспондент газеты The New York Times. — Полицейские сами готовы признаться, что расследование зашло в тупик, и посвящают всю свою энергию попыткам скрыть факты от прессы»[573].

Однако утверждение, будто полиция «не предпринимала абсолютно ничего», чрезвычайно несправедливо. Нельзя ставить «Ярду» в вину, что в ту пору он еще не обладал расследовательскими умениями и навыками, необходимыми для поимки убийцы, погрузившегося в пучину злодейства, мрачные глубины которой ранее не исследовались специалистами. Полиция показала живость воображения своими испытаниями служебных собак и попытками профайлинга; она делала что могла, пользуясь доступными ей опытом, квалификацией, познаниями. Но ее усилия бледнели на фоне столь чудовищных преступлений.

И вот, запятнанный своим самым знаменитым поражением, «Ярд» проковылял в новое десятилетие. Вскоре ему предстоит борьба с новым неоднократным убийцей — предпочитающим не клинок, а яд.

12. Доктор Смерть

Новая штаб-квартира. Старые занятия

Скотленд-Ярд переехал в новую штаб-квартиру, выстроенную на набережной Виктории, в 1890 году. Гранит, использованный в ходе строительства, добыли узники Дартмурской тюрьмы (вполне символично). Один член парламента описывал это готическое строение из красного и белого кирпича как «замок весьма полицейского обличья». В стенах этого здания (которые в самом деле напоминали стены замка) CID занимало более 40 из имевшихся 140 кабинетов, которые все были «связаны паутиной коридоров» общей длиной три четверти мили. Комиссар Джеймс Монро царил над всем этим великолепием, размещаясь на верхнем этаже одной из башенок, откуда открывался хороший вид на Темзу. Именно он окрестил здание Новым Скотленд-Ярдом; позже так станут называть все будущие штаб-квартиры Столичной полиции[574].

В наступившем десятилетии по улицам Лондона поедут первые автомобили, а дактилоскопию (анализ отпечатков пальцев) станут использовать как метод опознания, поэтому в каком-то смысле показательно, что новое обиталище «Ярда» отличалось активным применением электричества[575]. The Times сообщала:

Первым общественным зданием, полностью освещаемым электричеством, стал Новый Скотленд-Ярд, расположенный между Уайтхоллом{59} и набережной Темзы; здесь размещается центральная контора Столичной полиции. Вначале предполагалось получать ток от одной из компаний, занимающихся электроснабжением города. Однако тщательные изыскания показали, что полицейские власти могли бы вырабатывать собственное электричество по цене значительно ниже тех семи с половиной пенсов за единицу, которые ныне требуют платить компании-поставщики. Поэтому решено было устроить рядом специальную электрическую станцию — на том участке земли, который нельзя приспособить для других целей (из-за того, что возведение более высокого сооружения мешало бы доступу света в окна соседних домов{60})[576].

К Новому Скотленд-Ярду пристроили особый флигель, «выступающий со стороны, ближайшей к Уайтхоллу». Пол в нем находился на 10 футов ниже уровня мостовой, так что можно было накрыть постройку невысокой стеклянной крышей, которая «не мешала бы доступу света в окна соседних домов». Каждая из четырех паровых турбин, способных разгоняться до 5000 оборотов в минуту, могла снабжать током «500 ламп мощностью по 16 свечей, так что двух из этих больших устройств достаточно, чтобы питать максимальное число ламп, какое здесь когда-либо используется одновременно». Такая организация электроснабжения, одобрительно замечала газета, делает «полицию совершенно независимой от забастовок или других неприятностей, которые могли бы сказаться на поступлении электричества из внешнего источника»[577].

И вот, устроившись в новой штаб-квартире с новомодным освещением, Новый Скотленд-Ярд взялся за свои старые занятия.

* * *

Вечером 13 октября 1891 года 19-летняя проститутка по имени Эллен Донуорт, страдая от невыносимой боли, упала возле паба «Веллингтон» на Ватерлоо-роуд (в Ламбете). Джеймс Стайл, уличный торговец съестным, подбежал к ней, чтобы помочь.

— Опоили меня чем-то, — кривясь, выговорила она сдавленным голосом. — Отведите меня домой.

Стайл помог Эллен добраться до меблированных комнат на Дюк-стрит, где она жила. К тому времени ее тело мучительно сотрясалось от конвульсий — настолько мощно, что квартирному хозяину и еще одному жильцу пришлось держать ее за руки и за ноги.

— Высокий какой-то господин, косой, в цилиндре, на щеках баки огромные, дал мне два раза хлебнуть из бутылки, там был какой-то белый порошок, — задыхаясь, произнесла она.

Прибывший врач констатировал, что Эллен уже ничем нельзя помочь. Она умерла по пути в больницу Святого Фомы. Вскрытие показало, что причиной смерти стало отравление стрихнином[578].

Дело приняло странный оборот, когда шесть дней спустя Дж. П. Уайатт (коронер, проводивший коронерское следствие) получил письмо такого содержания:

Я пишу это, чтобы заявить: если вы с вашими помощниками не сумеете передать убийцу Эллен Донуорт… в руки правосудия, я выражаю готовность оказать вам помощь в таковой передаче убийцы в руки правосудия при условии, что ваше правительство готово заплатить мне 300 000 фунтов. Если моя помощь не принесет плодов, платить не нужно.

Внизу стояла подпись: «Г О’Брайан [без точки], Детектив».

Член парламента Уильям Смит, семье которого принадлежала сеть газетных киосков и книжных магазинов, также получил необычное послание. Автор (подписавшийся здесь как «Г. Бейн, Адвокат») утверждал, что среди имущества Эллен, ныне покойной, находится компрометирующая Смита переписка и что он, Бейн, мог бы избавить Смита от этой неловкой ситуации за значительное вознаграждение. Смит не попался на удочку, и вскоре власти получили письмо, где утверждалось, будто Смит — убийца Эллен. Но личность реального преступника оставалась тайной — как и личность дьявольски коварного автора посланий[579].

Инспектор Джордж Харви, сотрудник районного управления L (Ламбет), довольно неожиданно для себя обнаружил, что вести дело поручили ему. Да, он уже больше 20 лет служил в полиции, однако в чине инспектора он состоял всего два года. Харви мог похвастаться впечатляющим послужным списком: ему доводилось успешно ловить «взломщиков, фальшивомонетчиков, одного абортмахера, одного похитителя детей и одного покушавшегося на убийство»{61}, но дело об отравлении — это было нечто совсем иное. Так что косой господин с пышными бакенбардами как-то не давался ему в руки[580].

20 октября, во вторник, 27-летняя Матильда Кловер под вечер возвратилась к себе в пансион по адресу Ламбет-роуд, 27 в компании некоего джентльмена. Их впустила горничная Люси Роуз, жившая в доме.

— Тогда в коридоре лампа горела, но света от нее было мало, — рассказывала потом Люси. — Матильда и мужчина, что был с ней, пошли вверх по лестнице. Он был очень рослый и плечистый, лет сорока. В высоком цилиндре, без очков.

Матильда, мать двухлетнего сына, часто приводила в свою комнату мужчин, пытаясь хоть как-то заработать на жизнь. Визитер оставался наверху около часа. Люси ушла в свою комнату в десять вечера, но в три часа ночи ее разбудили «страшные крики мисс Кловер, как будто от боли»[581].

Сообщив об этом Эмме Филлипс, хозяйке пансиона, Люси метнулась в комнату Матильды. Та лежала в изножье кровати с головой, откинутой назад и словно бы застрявшей между кроватью и стеной.

— Ясно было, что она ужасно мучается, — рассказывала потом Люси.

Когда горничная вошла в комнату, Матильда сумела с видимым трудом поднять на нее взгляд.

«Этот подлец дал мне какие-то пилюли, мне от них очень плохо», — сумела выговорить она, прежде чем с ней случился очередной припадок. По словам Люси, «она стала ужасно вращать глазами», а все ее тело «жутко задергалось»[582].

Припадки продолжались. Мгновения спокойствия и ясности сознания перемежались длительными периодами мучительной боли. Несчастная смогла сказать, что мужчину зовут Фред и что он дал ей четыре таблетки, чтобы она приняла их перед тем, как лечь в постель: мол, так она «не подхватит» никакую болезнь.

— Сдается мне, помираю, — произнесла она, обращаясь к Люси. — Хочу ребеночка своего повидать напоследок.

Поскольку местных хирургов было не дозваться, самым лучшим медицинским специалистом, какого смогла отыскать хозяйка пансиона, оказался помощник врача по имени Фрэнсис Коппин. Он явился в пансион около семи утра. Эмма Филлипс поведала ему, что Матильда «имеет привычку выпивать», так что Коппин решил, что ее недомогание как-то связано с алкоголем.

— Сколько бренди вы выпили вчера вечером? — строго осведомился Коппин.

— Не знаю я, — хрипя и задыхаясь, ответила больная.

— Вы что, не хотите сказать доктору про те пилюли? — спросила у нее Люси.

— Нет, — отозвалась Матильда[583].

Коппин счел все эти разговоры о пилюлях проявлением болезненных галлюцинаций.

— У меня не было сомнений, что эта женщина страдает от последствий чрезмерных возлияний, — заявил он позже.

Коппин прописал углекислый натрий (т. е. пищевую соду) для контроля симптомов и вышел, проведя рядом с больной всего 10 минут. Когда хозяйка с горничной дали Матильде это сомнительное лекарство, «та прямо вся почернела лицом». Она умерла в то же утро, около девяти часов. 27 октября ее похоронили в нищенской могиле на Тутингском кладбище. Поскольку причиной смерти сочли delirium tremens (белую горячку), вызванную неумеренным пьянством, никто не связал эту смерть с отравлением Эллен Донуорт, которое произошло за неделю до кончины Матильды[584].

* * *

30 ноября, в понедельник, доктор Уильям Генри Бродбент, почтенный врач, живший в доме на Портмен-сквер, получил письмо, обвинявшее его в убийстве Матильды. На нем стояли дата «28 ноября» и подпись «М. Малоун». Потрясенный доктор прочел:

Сэр, мисс Кловер, которая до недавнего времени проживала по адресу Ламбет-роуд, 27 (Лондон, ЮВ), умерла в вышеуказанном месте 20 октября (в прошедшем месяце) вследствие отравления стрихнином. Посмертный обыск ее вещей выявил улики, показывающие, что вы дали ей лекарство, которое вызвало ее кончину, и что, более того, вас специально наняли для ее отравления. Эти улики находятся в руках одного из наших детективов, который готов отдать их вам за сумму 2500 фунтов стерлингов, в противном случае он передаст их полицейским властям[585].

Далее автор письма подчеркивал, что если Бродбент не раскошелится, то его репутация будет навсегда погублена. Доктору предписывалось поместить в The Daily Chronicle объявление, адресованное М. Малоуну, — с текстом, из которого явствовало бы, что врач уступает требованию. Вместо этого Бродбент передал письмо в Скотленд-Ярд, сотрудникам CID. Сыщики, заручившись его согласием, разместили объявление в номере Chronicle от 3 декабря. Они два дня наблюдали за домом врача, однако к Бродбенту никто не явился, и вся эта история закончилась ничем. Как ни удивительно, после смерти Матильды «Ярд» не расспросил никого из обитателей дома 27 по Ламбет-роуд и не известил о произошедшем инспектора Харви, чье районное управление отвечало и за этот ламбетский адрес. Это был вопиющий недосмотр, особенно если учесть, что автор письма заявлял: причиной смерти Матильды стало отравление стрихнином[586].

Смерть от яда ужасала и зачаровывала британцев XIX века. «С развитием химической науки горизонты для отравителя постоянно расширяются, — отмечал современник. — Смерть подстерегает вас во множестве неожиданных форм, и, если сыскная наука не станет двигаться вперед столь же стремительно, отравители будут чаще ускользать из рук правосудия». И в самом деле: на страницах диккенсовского еженедельника Household Words утверждалось (впрочем, без особых доказательств), что «между 1839 и 1849 годами было отравлено насмерть 249 человек, однако приговор суда получили всего 85 убийц»[587].

Возможно, если бы эти дела разбирали Шерлок Холмс и доктор Ватсон, соотношение оказалось бы менее удручающим. В «Знаке четырех» Ватсон заключает, что убийца воспользовался стрихнином: убитого нашли с «ужасной, непостижимой улыбкой», застывшей на лице, причем «не только его лицо было искажено гримасой, но руки и ноги были вывернуты и скручены самым невероятным образом»{62}[588].

Смерть от стрихнина крайне мучительна. Вскоре после приема этого горького на вкус вещества (промежуток времени может составлять от одной минуты до одного часа) «принявшего охватывает чувство удушья, становится очень трудно дышать». Медицинская монография 1878 года, посвященная данному вопросу, подробно описывает этот жуткий конец:

Голова и конечности дергаются; весь корпус трепещет и содрогается; затем внезапно начинаются столбнячные конвульсии; конечности вытягиваются, руки сжимаются в кулаки, голова откидывается назад, все тело принимает форму лука, выгибаясь и опираясь лишь на голову и ступни (опистотонус); подошвы сильно вогнуты…

Глазные яблоки жертвы кажутся «выпученными и пристально глядящими»; кроме того, «черты лица складываются в особую сардоническую ухмылку». В промежутках между спазмами, вызывающими корчи тела, «рассудок совершенно ясен». Именно такие страдания выпали на долю 18-летней Эммы Шривелл и 21-летней Элис Марш. Полицию вызвали в публичный дом, находившийся по адресу Стамфорд-стрит, 118, в предрассветные часы 12 апреля 1892 года, через шесть месяцев после смерти Матильды Кловер. Полицейские застали Эмму и Элис в ужасном состоянии. За три недели до этого две подруги переехали в Лондон из Брайтона, заложив свое скудное имущество, чтобы заплатить за проезд, и уверив близких, что нашли работу на кондитерской фабрике. Полицейский констебль Уильям Эверсфилд прибыл на место в половине третьего ночи и обнаружил, что Элис, одетая в ночную рубашку, лежит на полу в коридоре, а Эмма «ничком лежит на диване» у себя в комнате[589].

Обе женщины «время от времени сотрясались в каких-то конвульсиях». Эверсфилд дал им воды с горчицей, после чего вынес Эмму на улицу, где поджидал кэб. Выйдя наружу, он встретил констебля Джорджа Комли, обходившего свой участок. Эверсфилд окликнул его и сообщил, что в доме еще одна пострадавшая девушка. Комли вбежал в дом и вскоре выскочил, неся Элис на руках. Она скончалась по дороге в больницу Святого Фомы. Эмма, несмотря на предсмертную агонию, по пути успела рассказать, что они с Элис провели вечер в компании мужчины по имени Фред, который дал им по «три длинных тоненьких пилюли». Фред расстался с ними около двух ночи, после чего девушки поужинали рыбными консервами и вскоре почувствовали себя плохо[590].

Так уж совпало, что во время своего обхода Комли около 1:45 шел мимо дома 118 по Стамфорд-стрит и заметил, как из него выходит какой-то мужчина. По словам констебля, незнакомец был около шести футов ростом, лет сорока — пятидесяти, в темном пальто и цилиндре. Свет блеснул на стеклах его очков, когда он прошел под уличным фонарем. Он носил усы без бороды. Какая-то женщина помахала ему из дверного проема; теперь Комли понял, что это была Эмма[591].

— У вас в гостях был тот самый мужчина в очках, которого вы, как я видел, выпустили часа в два? — спросил Комли.

— Да, — ответила Эмма.

Ее довезли до больницы живой, но утро она не пережила[592].

Вскрытие показало, что обе женщины умерли вследствие отравления стрихнином.

* * *

Доктор Томас Нил Крим был, по словам одной его знакомой, «мужчина лысый и при этом очень волосатый в некоторых иных местах; он носил темно-рыжие усы и очки в золотой оправе, всегда был хорошо одет, отличался косоглазием и говорил со странным акцентом». Ныне ему был 41 год. Он родился в Шотландии, но в десятилетнем возрасте уехал вместе с семьей в Канаду. Диплом врача получил в 1876 году в монреальском Университете Макгилла, однако все свои блестящие перспективы променял на преступную карьеру, полную «поджогов, подпольных абортов, шантажа, мошенничества, вымогательства, краж и покушений на убийство»[593].

Бесчеловечный доктор Крим. Монреаль, 1874 год

В 1876 году его вынудили жениться на Флоре Брукс после того, как он попытался прервать ее беременность. На следующий год она скончалась — вроде бы от туберкулеза (который тогда именовали чахоткой). Крим в это время находился в Эдинбурге, где заканчивал свое обучение медицине. Врач, лечивший Флору, заподозрил, что на самом деле причиной смерти стали лекарства, которые муж присылал ей из Лондона, однако эта версия так и осталась на уровне подозрений. Крим вернулся в Канаду, где поступил в ординатуру больницы городка Лондон (в провинции Онтарио). В мае 1879 года одна из его молодых пациенток умерла от отравления хлороформом. Хотя ему не предъявили никаких обвинений, он перебрался из Канады в Чикаго, где обзавелся собственной врачебной практикой — по адресу Вест-Мэдисон-стрит, 434. В Чикаго умерли еще две его пациентки, но он снова избежал всяких неприятных для себя последствий. В июне 1881 года престарелый муж Джулии Скотт, любовницы Крима, умер от отравления стрихнином. На сей раз имелось достаточно улик, чтобы предъявить Криму обвинение и признать его виновным в убийстве второй степени. Его приговорили к пожизненному заключению и отправили в тюрьму штата Иллинойс, находящуюся в городке Джолиет, неподалеку от Чикаго[594].

Однако в июле 1891 года Крима освободили за хорошее поведение, и он снова вернулся в Канаду. Воспользовавшись деньгами, унаследованными от покойного отца, решил отправиться в Англию и в сентябре покинул Канаду. Именно в это время некоторые «знакомые и близкие», размышляя о его поступках в последние годы, «начали подозревать, что Крим — сумасшедший»[595].

Он прибыл в Англию 1 октября 1891 года. Через 12 дней умерла Эллен Донуорт, а еще через семь — Матильда Кловер. В декабре Крим обручился с одной ничего не подозревавшей женщиной, а в следующем месяце вернулся в Канаду, где сделал в типографии заказ на объявление в 500 экземплярах. Оно предостерегало постояльцев лондонского отеля «Метрополь»: «Лицо, отравившее Эллен Донуорт 13 октября прошедшего года, сейчас состоит в штате отеля „Метрополь“, и ваша жизнь в опасности, пока вы пребываете в том же отеле». Крим снабдил текст подписью «У. Г. Мюррей», однако ничего не стал делать с напечатанным тиражом. Он возвратился в Лондон 9 апреля, за три дня до того, как умерли Эмма Шривелл и Элис Марш[596].

Крим снял комнату в доме 103 по Ламбет-Пэлас-роуд, в районе, кишевшем борделями, пабами и низкопробными театрами. Его это замечательно устраивало: доктор обожал в самых грубых выражениях обсуждать женщин со знакомыми. Жильцы пансиона, где он поселился, заметили, что Крим очень заинтересовался смертью Шривелл и Марш. Он даже обвинил в этом преступлении некоего Уолтера Харпера, студента-медика, который снимал комнату в том же пансионе. Примерно в это же время отец Харпера получил анонимное письмо, автор которого угрожал разоблачить Уолтера как убийцу, если ему, автору, не будет незамедлительно выплачено 1500 фунтов. Попытка шантажа не удалась, но Крим охотно делился подозрениями насчет Харпера со всеми своими знакомыми[597].

В начале мая благодаря чисто случайному стечению обстоятельств один общий друг познакомил Крима с детективом-сержантом Патриком Макинтайром, работавшим в CID Скотленд-Ярда. Доктор показал Макинтайру письмо с маркой, которое, по его словам, в свое время получили Шривелл и Марш. Автор письма предупреждал, что Харпер намеревается отравить их и уже отравил Эллен Донуорт, Матильду Кловер и еще одну женщину, по имени Луиза Харви. Внизу стояла подпись некоего детектива У. Х. Мюррея[598].

Крим рассказал: как-то раз в середине дня на выходе из пансиона к нему подошел тот самый детектив Мюррей и стал расспрашивать о Харпере и об отношениях между Харпером и отравленными женщинами. По словам Крима, именно Мюррей отдал ему это письмо. История казалась смехотворной во всех отношениях. Крим явно переусердствовал. До сих пор считали, что смерть Матильды связана с алкоголем, к тому же полиция никогда прежде не слышала ни о Луизе Харви, ни о детективе по имени У. Х. Мюррей. Сотрудники CID начали присматривать за Кримом, взяв под наблюдение пансион, где он проживал, и следя за его передвижениями по городу[599].

Инспектор Джордж Харви отправил «полисменов во все части Лондона, чтобы расспросить проституток» — и сумел выследить Луизу Харви. Она сообщила, что в конце октября как-то вечером познакомилась в театре «Альгамбра» с мужчиной, по описанию похожим на Крима, и провела с ним ночь. По словам Луизы, он, уходя утром, «сказал, что у меня на лбу какая-то сыпь и он мне принесет пилюли, чтоб она прошла». Когда вечером того же дня они гуляли по набережной Виктории, новый знакомый дал ей две таблетки — «длинные, с одного конца поуже, чем с другого». Женщина пояснила: «Он сказал, чтоб я их прямо тут же, при нем, положила в рот и „не жевала, а проглотила“». Он сунул таблетки ей в правую руку, но что-то в его поведении вызвало у Луизы беспокойство. «Я притворилась, будто их принимаю, — рассказала она. — Руку ко рту поднесла и сделала вид, что глотаю». На самом деле она незаметно переложила таблетки в левую руку и бросила их куда-то за спину — этот ловкий маневр спас ей жизнь. С видимым удовлетворением увидев, что Луиза вроде бы приняла «лекарство», Крим протянул ей пять шиллингов на посещение мюзик-холла и вежливо попрощался, пожелав спокойной ночи[600].

Вооружившись этими деталями, «Ярд» активизировал изыскания и распорядился эксгумировать тело Матильды Кловер. Начальство Макинтайра отправило его за образцом почерка Крима в пансион на Ламберт-Пэлас-роуд. «Я взял лист бумаги для записей из стопки, которая лежала у него на столе: он сам указал мне на нее, — сообщал Макинтайр. — Затем я передал ему этот лист и прочел вслух несколько слов из The British Medical Journal, номер которого валялся рядом. Он [Крим] записал их под мою диктовку». Врач протянул лист с записью Макинтайру, который заметил водяные знаки: «Фирма Fairfield, бумага превосходнейшего качества».

— Доктор, — проговорил Макинтайр, — похоже, вы неплохо осведомлены во всех этих вещах. (Он имел в виду медицинские исследования.)

— Верно. Я внимательно слежу за ними по The British Medical Journal, — объяснил Крим. — Ведь я медик, такие вопросы меня всегда интересуют.

Непосредственный начальник Макинтайра инспектор Джон Танбридж 29 мая сам нанес визит Криму (в тот же пансион на Ламбет-Пэлас-роуд) и осведомился у доктора, что привело его в Англию. Крим ответил, что приехал проконсультироваться с окулистом и что он профессиональный врач, имеющий собственную практику в Америке. В качестве доказательства он продемонстрировал Танбриджу свой докторский саквояж, полный склянок с лекарствами. На одном из пузырьков инспектор заметил наклейку «1/16 грана стрихнина».

— Из чего состоят эти пилюли? — поинтересовался полицейский.

— В каждой по одной шестнадцатой грана стрихнина в сахарной оболочке, больше в них ничего нет, — ответил Крим.

— Похоже, в этом пузырьке порядочное количество стрихнина, — заметил Танбридж. — Если такие пилюли в любом количестве попадут в руки обычного человека, это будет очень опасно[601].

Крим заявил, что вовсе не намерен отпускать препарат непосредственно «обычным людям», а занимается продажей лекарств аптекарям и хирургам. Впрочем, он не смог назвать имена каких-либо своих клиентов. Покидая пансион, Танбридж уже был уверен: Крим виновен. Вновь сев за рабочий стол, инспектор заново изучил показания жертв, которые те успели дать перед смертью. Жертвы описывали мужчину, походившего на Крима ростом и косоглазием. К тому же они рассказывали, что он врач. «Картина такая: Нил [т. е. Томас Нил Крим] обвиняет Харпера в убийстве самым недвусмысленным образом, — писал Танбридж в отчете по делу. — Но зачем бы Нилу так поступать? Как мне представляется, причина в том, что Нил либо сумасшедший, либо он сам убийца, поскольку, на мой взгляд, нельзя допустить и мысли, будто убийца — мистер Харпер»[602].

2 июня Танбридж отправился на поезде в приречный городок Барнстейбл (на севере Девона), чтобы побеседовать с семьей Харперов. До этого Танбридж понятия не имел, что им пришло письмо, угрожавшее изобличить Уолтера Харпера как убийцу Матильды. И что же выяснилось? Мало того что почерк был такой же, как в образцах, которые Макинтайр получил у Крима, но и водяные знаки на бумаге («Фирма Fairfield, бумага превосходнейшего качества») оказались точно такими же. «Совершенно не сомневаюсь, что в обоих случаях писал этот так называемый Нил», — заключил Танбридж. На следующий день инспектор арестовал Крима в пансионе на Ламбет-Пэлас-роуд — по обвинению в вымогательстве.

— Вы схватили не того! — рычал доктор. — Валяйте, задавайте свои вопросы![603]

13 июля коронерское следствие по делу о смерти Матильды Кловер пришло к выводу, что она скончалась в результате отравления стрихнином. Через пять дней Танбридж изменил обвинение против Крима: теперь врача обвиняли в умышленном убийстве.

— Это по делу Кловер? — уточнил доктор.

— Да, — ответил инспектор.

— Ладно. А по другим делам собираются что-то предпринять?

— Полагаю, пока нет.

— Обязательно дайте мне знать, если такое начнется[604].

17 октября 1892 года Крим предстал перед судом Олд-Бейли по обвинению в убийстве Матильды Кловер. Он до последнего держался уверенно и, по-видимому, даже не предполагал, что присяжные могут признать его виновным. Даже когда это произошло и ему вынесли смертный приговор, Крим отказывался верить, что его приведут в исполнение.

— Меня никогда не повесят, — утверждал он.

Свои последние дни он провел в Ньюгейтской тюрьме, в камере для приговоренных к смерти. До самого конца Крим не сознался в преступлениях и не рассказал, какие мотивы им двигали[605].

15 ноября 1892 года возле тюрьмы собралась огромная толпа, ожидая известия о смерти Крима. Это было самое многолюдное сборище такого рода — с тех времен, когда Британия в 1868 году отменила публичные казни (как мы помним, в последний раз толпа явилась поглазеть на повешение Майкла Барретта). «Вероятно, в Лондоне еще не казнили преступника, который пользовался бы меньшей жалостью толпы, ожидавшей, когда его повесят», — сообщала The Quebec Morning Herald[606].

Высокомерный до самого конца, Крим пытался устроить так, чтобы в этой истории за ним осталось последнее слово. Уже стоя на люке под виселицей с петлей на шее и колпаком висельника на голове, он обратился к палачу и сгрудившимся вокруг тюремным чиновникам. По одной из легенд, он произнес: «Ну и пускай! Я — Джек По…» (по другой версии, выкрикнул нечто более непристойное: «Я спускаю!»{63}) — но тут под ним распахнулся люк, и он не успел договорить[607].

В каком-то смысле Крима ждала долгая слава, пусть и сомнительного толка. Музей восковых фигур мадам Тюссо хорошо зарабатывал на всяких мрачных и зловещих историях. В 1835 году это учреждение культуры открыла в Лондоне французская скульпторша Мари Тюссо, заработавшая себе имя на «отливке в воске гильотинированных голов». Музей был для посетителей одновременно притягателен и отвратителен благодаря Залу ужасов, где выставлялись восковые изображения худших представителей человечества. Сразу же после повешения Крима музей приобрел одежду доктора за 200 фунтов (по нынешним меркам — около 30 400 фунтов или 38 700 долларов). Уже через четыре дня после казни здесь появилось его восковое изображение[608].

Иногда Крима действительно упоминают в числе претендентов на роль Потрошителя, однако в период, когда совершались уайтчепелские убийства, он сидел в тюрьме штата Иллинойс. Его мотивы (как и мотивы Джека-потрошителя и Расчленителя с Темзы) по-прежнему остаются загадкой.

13. Отдел убийств

Отпечатки пальцев. Сохранность места преступления

Вдалеке от ист-эндских трущоб Уайтчепела, от грязных пабов Ламбета и от мутных вод Темзы, в богом забытом уголке Британской империи произошло убийство. Оно не породит столь броских заголовков в газетах множества стран и не приобретет такую же печальную известность, как дела Джека-потрошителя или доктора Крима. Зато навсегда изменит саму природу полицейской работы.

Забытое письмо Роберта Овертона, в котором он еще в 1840 году сообщал Скотленд-Ярду, что «всякий человек имеет особый рисунок линий и бороздок кожи», валялось в одном из конторских шкафов, куда его убрали, не обратив на него особого внимания. Между тем в других краях все-таки стала развиваться дактилоскопия. С конца 1850-х годов Уильям Гершель, главный судья (магистрат) округа Хугли индийской провинции Джангипур (в Западной Бенгалии), собирал «оттиски пальцев местных престарелых пенсионеров в качестве „подписей“, дабы отсеять фальшивых претендентов на пособие». Постепенно Гершель проникся большим интересом к этим странным узорам и осознал (благодаря собственным изысканиям, пусть и совершенно ненаучным), что они для каждого человека «уникальны и не меняются с годами». Три десятилетия спустя шотландский врач и медицинский миссионер Генри Фолдс (вероятно, ничего не зная об опыте Гершеля) по-своему развил эту идею. Научный журнал Nature опубликовал его письмо, где утверждалось, что «кровавые отпечатки пальцев или следы пальцев на глине, стекле и т. п.» могут оказаться полезными для «научного опознания преступников». Он исходил из собственного опыта: ему довелось с помощью анализа «отпечатков пальцев, измазанных в саже», которые остались на месте преступления после визита взломщика, проникшего в японскую больницу, добиться оправдания одного подозреваемого и идентифицировать другого[609].

В те времена идентификацию преступников проводили, опираясь на систему Бертильона [так называемый бертильонаж]. Ее разработал французский криминолог Альфонс Бертильон. Измерялись «скелетные параметры» тела, делившиеся на 243 категории: длина руки от плеча до кончиков пальцев, ширина головы, длина указательного пальца и т. п. По совокупности параметров и пытались идентифицировать человека. Французские власти приняли эту систему в 1880-х годах, и ее постепенно использовали все шире. Скотленд-Ярд в 1895 году учредил собственное Антропометрическое управление, «задействовавшее пять из предложенных Бертильоном параметров костей». Однако система имела свои недостатки. Понятно, что преступника надо было сперва поймать, чтобы провести необходимые обмеры. Но, даже когда он оказывался в распоряжении полиции, это порождало другие проблемы. Один сотрудник «мог применять к штангенциркулю большее или меньшее давление, чем другой полисмен, тем самым создавая два разных набора измерений [для одного и того же подозреваемого], которые не сходились при сравнении». Кроме того, арестанта могли обмерить для картотеки еще до того, как он перестал расти, а значит, многие его параметры в дальнейшем отличались от записанных в самом начале[610].

В 1892 году сэр Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, выпустил первую в мире книгу, посвященную отпечаткам пальцев (она носила очевидное название: «Отпечатки пальцев»{64}). Путем научного анализа он сумел подтвердить, что такие отпечатки «сохраняют свои уникальные элементы в неизменности от рождения до смерти человека». Он понял также, что узоры подушечек пальцев можно разбить на три категории: петли, завитки и дуги. В том же году полиция аргентинского Буэнос-Айреса установила, что кровавый отпечаток пальца, оставленный на месте преступления, принадлежит Франсиске Рохас, и арестовала женщину за убийство двух ее детей. Рохас призналась в содеянном, когда ей показали два изображения отпечатков, и оказалась первым в истории человеком, осужденным на основании дактилоскопических доказательств. Впоследствии Аргентина «стала первой страной в мире, которая начала полагаться исключительно на анализ отпечатков пальцев как на метод точного установления личности»[611].

В 1896 году генеральный инспектор бенгальской полиции Эдвард Генри и два его инспектора, Хемчандра Боуз и Азизул Хак, разработали несложную систему классификации, которая позволяла «легко хранить [данные об отпечатках пальцев], а также вести поиск среди многих тысяч таких отпечатков и отслеживать их, даже не имея предварительной научной подготовки». Классификационная система Генри (как ее стали называть) присваивала «числовые значения определенным типам отпечатков пальцев». Благодаря этому их удалось разбить на «1024 основные группы, каждая из которых, в свою очередь, подразделялась на подгруппы» в зависимости от физиологических особенностей отпечатков. Генри полагал, что такая система гораздо лучше антропометрических измерений по Бертильону, и попросил индийские власти провести собственные изыскания по данному вопросу. В начале 1897 года Чарльз Стрэхан, генеральный инспектор Индии, и химик Александр Педлер прибыли в Бенгалию, чтобы провести сравнительное исследование[612]. В конце марта они изложили свои выводы:

Мы пришли к заключению, что метод идентификации посредством отпечатков пальцев, используемый в бенгальской системе записи и классификации таких следов, можно с уверенностью применять и более широко, так как он намного превосходит метод антропометрический: 1) по простоте применения; 2) по стоимости аппаратуры; 3) благодаря тому, что всей квалифицированной работой занимаются в центральной конторе или в отделе классификации, куда передаются такие материалы; 4) по той скорости, с которой можно осуществлять процесс; 5) по надежности результатов[613].

И вот в том же 1897 году генерал-губернатор Индии официально одобрил дактилоскопию как единственный метод идентификации преступников на территории Британской Индии. Это привело к созданию в Калькутте первого в мире дактилоскопического бюро. Оно занялось составлением каталога отпечатков пальцев всех осужденных преступников округа. Как позже выяснилось, для этого выбрали весьма подходящее время, словно в предвидении дальнейших событий[614].

15 августа Хридайнат Гош, управляющий чайной плантацией Каталгури, был найден с перерезанным горлом в своей хижине; спальню, где обнаружили труп, кто-то буквально перевернул вверх дном. Убийца похитил из сейфа несколько сотен рупий и порылся в чемоданчике, где Гош держал бумаги. При осмотре помещения инспектора бенгальской полиции обнаружили «бенгальский печатный календарь в форме книжки с обложкой из голубой бумаги, на которой замечены два бледно-коричневых пятна». Исследование пятен под увеличительным стеклом показало, что одно из них оставлено «пальцем чьей-то правой руки». Воспользовавшись недавно принятой на вооружение классификацией Генри, полиция установила, что этот след оставил большой палец правой руки Кангали Харана, бывшего слуги Гоша, некогда уже осужденного по обвинению в воровстве[615].

Харан предстал перед новым судом в мае 1898 года. Его признали виновным в краже, но не в убийстве. Суд постановил: «хотя личность подсудимого установлена без всяких сомнений», это еще не доказывает, что убил именно он. Вот что заявил судья:

На связь обвиняемого с убийством указывают лишь следы окровавленного пальца на календаре. Возможно, ему было известно о том, что замышляется убийство управляющего. Зная, что управляющий убит, подсудимый, движимый чувством давней обиды на него, проник в комнату сразу после того, как кто-то другой совершил убийство. Обвиняемый взял ключи [от сейфа], которые управляющий держал при себе, и потому запачкал кровью пальцы, не зная, что их следы могут быть использованы против него в ходе судебного процесса[616].

Суд явно ощущал себя неуютно, размышляя о том, следует ли вынести приговор по более серьезному обвинению, чем кража, основываясь на новом методе идентификации. Тем не менее это дело считается первым, где «дактилоскопические улики были использованы для того, чтобы подсудимого признали виновным». Через два года, в 1900-м, Министерство внутренних дел собрало комиссию из пяти человек, чтобы та как следует взвесила преимущества дактилоскопической системы по сравнению с антропометрической (которую по-прежнему использовала британская полиция). Доктор Джон Гарсон, президент Антропометрического общества, выступал в поддержку метода Бертильона, а Генри, приехавший на родину в отпуск, продемонстрировал удобство и эффективность дактилоскопии, используя каталог на 7000 отпечатков, который привез из Бенгалии. Его доводы убедили комиссию, и она выпустила доклад, где рекомендовалось «классифицировать все записи, касающиеся идентификации преступников, с помощью системы анализа отпечатков пальцев». Это был первый шаг на пути к принятию дактилоскопических методов «в большинстве англоязычных стран»[617].

Работа Генри произвела немалое впечатление. В 1901 году его назначили помощником комиссара Скотленд-Ярда; он возглавил CID и в июле того же года создал в «Ярде» Дактилоскопическое бюро. Один из старших сотрудников полиции вспоминал: «Оно находилось на одном из верхних этажей здания, в комнате, окна которой выходили на Темзу. Помню, там было круглое окно, которое мы прозвали яблочком, потому что оно напоминало яблочко мишени». Бюро быстро доказало свою полезность. Из 54 карманников, арестованных [в Лондоне] за 1902 год, 29 оказались рецидивистами (несмотря на их уверения, что они совершили преступление впервые) — это удалось установить благодаря отпечаткам пальцев и Классификационной системе Генри[618].

Пот и масла, выделяемые кожей, порождают латентные отпечатки пальцев — следы, оставляемые едва заметными рельефными линиями на пальцах вследствие их трения о различные поверхности. Следы становятся видны глазу, когда поверхность посыпают специальным дактилоскопическим порошком, способным прилипать к «узорным завиткам жира и масла», оставшимся после прикосновения. В сентябре 1902 года жюри присяжных, собравшееся в британском суде Олд-Бейли, удостоилось подробных разъяснений, касающихся странного визуального языка «простых и шатровых арок, угловых и радиальных петель, всяческих завитков». Рассматривалось дело 41-летнего чернорабочего и мелкого жулика Генри Джексона, обвиненного в похищении бильярдных шаров из одного лондонского дома. В доме 156 по Денмарк-Хилл остался отпечаток большого пальца его левой руки на свежевыкрашенном оконном переплете. Детектив-сержант Чарльз Коллинз, будущий глава Дактилоскопического бюро, сфотографировал этот след. Информаторы сообщили полиции имена наиболее вероятных подозреваемых, так что детектив-сержант сумел найти подходящий след в постоянно расширяющейся картотеке отпечатков, снимаемых в Скотленд-Ярде у известных полиции преступников[619].

Вскоре полиция схватила Джексона — прямо на месте преступления, во время взлома еще одного жилища. На процессе он заявил о своей невиновности, однако преступник явно не ожидал, что против него имеются такие «впечатляющие улики». Его приговорили к семи годам тюрьмы. Он стал первым человеком в Британии, осужденным на основании дактилоскопических доказательств. Как все новое и необычное, система породила некоторые споры. The Times получила письмо от некоего анонимного Магистрата, Полного Отвращения, который писал:

Скотленд-Ярд, некогда считавшийся лучшей полицейской организацией в мире, сделается посмешищем всей Европы, если будет и дальше настойчиво пытаться выслеживать преступников по причудливым линиям и выступам у них на коже[620].

Другие предпочитали рассматривать дактилоскопию в ином аспекте. Лондонская The Weekly Dispatch замечала (сегодня эти слова могут вызвать у нас некоторую неловкость):

Интересным указанием на существование всемирного братства людей может служить тот факт, что отпечатки пальцев не имеют национальных или классовых особенностей, по которым можно отличить представителей тех или иных народов или сословий. Нет различий между отпечатком большого пальца польского еврея и американского миллионера, как нет различий между отпечатком указательного пальца китайца-безбожника и епископа, заседающего в палате лордов[621].

В следующем, 1903 году неутомимого Генри с его передовым мышлением назначили комиссаром полиции. Новый руководитель очень старался модернизировать «Ярд», сделать его достойным наступившего века. Он учредил «в Новом Скотленд-Ярде небольшую школу для подготовки детективов» и распорядился провести в штаб-квартиру телефонную линию, чтобы легче было связываться с участками и районными управлениями. Полицейские-старожилы, конечно, не могли удержаться от ворчания. «Не знаю, куда мы катимся, — жаловался один детектив. — Если так пойдет и дальше, в конце концов публика станет звонить нам прямо сюда»[622].

В июне 1904 года власти страны отправили драгоценности британской короны на Всемирную выставку, проходившую в американском Сент-Луисе. Инспектор Джон Ферье, протеже Генри, сопровождал эти сокровища, а заодно продемонстрировал дактилоскопические методы «Ярда» американским шефам полиции, которые собрались на конференцию в зале заседаний при выставке. «Многие из полицейских начальников, побывавших на этой неделе в Сент-Луисе, — сообщала 12 июня местная газета St. Louis Post-Dispatch, — увезут домой на память о выставке необычный сувенир: отпечатки их собственных пальцев, снятые детективом Джоном Кеннетом Ферье из Скотленд-Ярда»[623]. Издание разъясняло читателям дактилоскопический метод, применяемый в «Ярде»:

Система собирания сведений при помощи рисунка кончиков пальцев проста. Нужно лишь раздобыть кусок металла, покрытый обычной типографской краской, — и «дело в шляпе». Мистер Ферье прижимает к нему кончик пальца испытуемого. Затем прикладывает испачканный краской палец к какой-нибудь белой поверхности. Он повторяет эту процедуру несколько раз, для каждого пальца отдельно. Затем делает общие отпечатки кончиков четырех пальцев каждой руки (кроме большого), когда пальцы находятся рядом друг с другом[624].

Новинка привлекла внимание Городской полиции Сент-Луиса. 28 октября она стала первым в Соединенных Штатах управлением полиции, перенявшим дактилоскопическую систему. После выставки Ферье на некоторое время задержался в стране, чтобы «поучить обращению с отпечатками пальцев, в том числе и тому, как использовать порошок для снятия латентных отпечатков». Его ученики, в свою очередь, начали «обучать анализу отпечатков пальцев органы правопорядка и военные подразделения по всей остальной Америке». В том же месяце, когда полиция Сент-Луиса стала осваивать новый метод, федеральная тюрьма в канзасском Ливенворте приступила к снятию отпечатков своих заключенных. «Эти дактилоскопические картотеки, — отмечается в одном исследовании, посвященном истории Министерства юстиции США, — положили начало дактилоскопической коллекции правительства США»[625]. Вскоре примеру последовали другие полицейские управления страны.

* * *

Утром 27 марта 1905 года в половине девятого 71-летнего Томаса Фарроу нашли избитым до смерти в его лавке художественных принадлежностей по адресу Дептфорд-Хай-стрит, 34. Его жена, 65-летняя Энн, получившая множество сильных ударов по голове, лежала, истекая кровью, в их маленькой квартирке наверху. Четыре дня спустя она умерла в больнице, так и не придя в сознание. На месте преступления детективы Скотленд-Ярда нашли две брошенные на полу маски, сделанные из женских чулок. Опустевшая касса давала и мотив, и малозаметную улику — отпечаток пальца на выдвижном ящике. Детектив-сержант Коллинз снял отпечатки пальцев у всех, кто притрагивался к кассе в ходе осмотра места преступления (и у жертв), однако ни один из них не подходил[626].

Поиски в обширной дактилоскопической картотеке «Ярда» тоже не дали ничего многообещающего. «У нас хранится сейчас от 80 000 до 90 000 наборов отпечатков, — позже сообщит Коллинз в суде, — то есть от 800 000 до 900 000 оттисков отдельных пальцев»[627].

Несколько очевидцев сообщили полиции, что видели двух молодых людей, бежавших вниз по Дептфорд-Хай-стрит примерно за час до того, как были обнаружены тела. Эллен Стэнтон направлялась на работу, когда парочка промчалась мимо нее. «В одном я узнала Альфреда Страттона, — сообщила она, пояснив, что Страттон — знакомый ее ухажера. — В то утро Альфред был в темно-коричневом костюме и темной шапке. Не знаю, кто с ним был… этот второй был в темном пальто и в котелке. Когда я вечером пришла домой, тут же услышала про это убийство»[628].

22-летний Альфред и его 20-летний брат Альберт не значились в полицейских архивах, однако слыли хулиганами и безобразниками. Полиция арестовала обоих 2 апреля. Отпечаток, снятый с ящика кассы, соответствовал большому пальцу правой руки Альберта — младшего брата. Коллинз разъяснял в суде:

Сравнивая отпечатки, мы вначале разделяем их по типам и подтипам, а затем пересчитываем так называемые гребни и изучаем их очертания — когда у нас есть полный отпечаток пальца. После этого сопоставляем так называемые характеристики. Судя по моему опыту, если… количество или очертания гребней различаются, это не могут быть отпечатки одного и того же пальца. Если же они одинаковы, мы переходим к сравнению других характеристик[629].

Коллинз добавил, что раньше никогда не встречал двух отпечатков, у которых имелось бы сходство более чем по трем параметрам. Но у отпечатка, найденного на ящике кассы, и у отпечатка большого пальца правой руки Альберта Страттона имелось целых 11 одинаковых характеристик. Когда в мае дело попало в суд, Коллинз подробно описал эти характеристики для присяжных, используя увеличенные изображения обоих отпечатков.

— Исходя из моего опыта, — произнес он, — могу заявить: невозможно, чтобы это были отпечатки двух разных пальцев.

Это стало первым случаем использования дактилоскопических доказательств в британском суде, разбиравшем дело об убийстве[630].

Оставалось мало сомнений насчет того, какая участь ждет братьев. «День все тянулся и тянулся; давно наступил вечер, стрелки больших стенных часов над головами подсудимых почти достигли десяти, а драма все продолжала разворачиваться, — писала The Woolwich Gazette о последнем дне процесса. — Жар в зале делался все душнее, а на смену дневному свету, лившемуся в высокие окна, пришло тускловатое свечение газа. Среди зрителей царило ошеломленное молчание, полное ожидания рокового финала, и на фоне этой тишины голоса защиты и обвинения, как и бормотание свидетелей, казались лишь негромким журчанием воды в колодце»[631].

23 мая, всего через 17 дней после того, как суд признал их виновными, братья Страттоны вместе шагнули на эшафот.

— Простил ли тебя Бог? — спросил Альберт у брата за какие-то секунды до того, как распахнулся люк. После смерти обоих ждала долгая, хоть и позорная, слава — не столько из-за преступления, сколько из-за той роли, которую дактилоскопия сыграла в их разоблачении[632].

* * *

Между тем комиссар Генри продолжал упорно стремиться, чтобы «Ярд» соответствовал новому веку. «Он более, чем кто-либо другой, — отмечает „Официальная энциклопедия Скотленд-Ярда“, — способствовал тому, чтобы служба Столичной полиции сошла с пути, по которому двигалась как любимое всеми викторианское учреждение, состоявшее из аристократических франтов — сыщиков-любителей, командующих скромными, верными и довольно комичными полисменами. Генри больше других помог ей встроиться в режим современной, профессиональной полицейской работы, всегда соответствующей тенденциям времени». Он выжимал из Министерства внутренних дел дополнительное финансирование — чтобы нанимать больше сотрудников и лучше обеспечивать полицейских общежитиями. Он ввел настоящую программу подготовки для констеблей, он старался поднимать боевой дух сотрудников, он создал структуру руководства, управления и командования, которая «продержится пятьдесят лет». Помимо проведения телефонной линии в Скотленд-Ярд и общего упрощения связи центра с районными управлениями и между ними, Генри добился того, чтобы в «Ярде» ввели в обиход пишущие машинки, и ввел стандарты использования публичных телефонных будок для вызова полиции; при его предшественнике этот проект так и застыл на стадии эксперимента[633].

Карикатура на комиссара Столичной полиции Эдварда Генри (Vanity Fair, октябрь 1905 года)

К 1907 году по улицам Лондона рыскали уже около 700 детективов. Остальная часть страны полагалась на местные управления полиции, однако им не хватало ни ресурсов, ни квалификации для того, чтобы успешно разбирать серьезные дела. «В полиции графств, если не считать нескольких крупных провинциальных городов, нет сыскных отделов, — отмечалось в том же году в служебной записке, подготовленной Министерством внутренних дел. — Там достаточно хорошо справляются с обычным потоком уголовных расследований, но, когда возникает дело особого рода, они почти неизменно проваливаются. Иногда, уже на поздней стадии, обращаются за содействием к Скотленд-Ярду, но к тому времени след преступника успевает остыть. Более того, детектив, прибывший из Скотленд-Ярда, получает очень мало помощи от местных полисменов, которые относятся к его вмешательству с огромной завистью».

И далее:

В Лондоне у нас есть множество весьма опытных детективов, которые более или менее специализируются на определенных разновидностях дел. Будет очень полезно, если удастся побудить полицию графств обращаться за их услугами уже на ранней стадии расследования, однако у нас нет никаких возможностей заставить ее так поступать[634].

Под «делами особого рода» имелись в виду убийства. Министр внутренних дел Герберт Гладстон предложил Скотленд-Ярду взять под свое начало расследование всех убийств (и других преступлений, связанных с насилием) в сельской местности, что позволяло привлекать ресурсы и опыт мегаполиса в отдаленные деревушки, плохо оборудованные для таких изысканий. Нескольких детективов из CID подчинили непосредственно Министерству внутренних дел, чтобы оно направляло их, куда сочтет нужным. Эта команда расследователей, работавших вместе, когда этого требовали обстоятельства, не имела официального наименования, но неофициально ее прозвали «Отдел убийств»[635].

В эту группу входил старший инспектор Уолтер Дью, поступивший на службу в Столичную полицию в 1882 году, когда ему было 19 лет. Первые пять лет он, облаченный в форму констебля, патрулировал улицы Паддингтона, а затем его перебросили в жалкий и неприглядный Ист-Энд. В 1887 году Дью получил повышение: его перевели в CID, присвоив звание детектива-констебля и прикрепив к полицейскому участку на Коммершел-стрит (в Уайтчепеле). «Даже до того, как годом позже здесь стал орудовать Джек-потрошитель, — вспоминал Дью, — [Уайтчепел] имел дурную славу места, где процветают порок и злодейство. Подобного уголка на Британских островах не было больше нигде»[636].

Незадолго до перевода сюда Дью женился и теперь беспокоился о том, как это он привезет молодую жену в здешний «рассадник преступности». Но чувство воодушевления перевешивало дурные предчувствия. «Сбылись мои первые полицейские стремления, — писал он, — теперь я сотрудник знаменитого Управления уголовных расследований, полисмен-детектив». К тому же Уайтчепел оказался идеальной средой для освоения сыскного ремесла. «Уайтчепел, Спиталфилдс и Шордич стали теперь моими охотничьими угодьями, а сотни преступников наихудшего сорта — моей дичью, — писал он. — К тому времени, когда произошло первое из этих чудовищных убийств, позже приписанное Джеку-потрошителю, я уже успел неплохо изучить Уайтчепел. И оставался там, пока его оргия бессмысленных умерщвлений не закончилась»[637].

Дью провел в Ист-Энде 18 месяцев; в декабре 1889 года его перевели обратно в Паддингтон. Он довольно стремительно поднимался по карьерной лестнице и через несколько лет возглавил отдел уголовных расследований Хаммерсмитского районного управления, а в 1906 году стал работать в центральном аппарате Скотленд-Ярда уже в звании старшего детектива-инспектора. «Детектив в жизни совсем не похож на детектива из книг, который всегда в конце концов добивается успеха, — писал он. — Необходимо напряженно размышлять, это верно. Но при этом нужно и напряженно трудиться. Упорство и терпение позволяют схватить гораздо больше преступников, чем проблески гениальности»[638].

В послужном списке Дью хватало расследований убийств. «К несчастью, их было немало… — писал он, — притом все весьма жестокие, и большинство виновников оказались на виселице. В каком бы районе я ни служил, там случалось порядочное количество убийств… Однажды меня отправили в один отдаленный городок расследовать самое дьявольское убийство, которое надолго врезалось мне в память»[639].

1 ноября 1908 года Министерство внутренних дел направило Дью за 90 миль к западу от Лондона — в Солсбери. Ему предстояло расследовать убийство одноногого 12-летнего мальчика по имени Тедди Хаскелл. В поезде старший детектив-инспектор ознакомился с досье, содержавшим подробности дела. Ребенок проживал со своей овдовевшей матерью Флорой в доме 18 по Медоу-роуд (Фишертон) «среди соседей — ремесленников и железнодорожных рабочих, которые питали большую симпатию к увечному мальчишке». Вечером 31 октября около половины одиннадцатого Перси Нобл, двоюродный брат Тедди, зашел к Хаскеллам отдать Флоре шиллинг, который она ему одалживала. Не успел он постучаться в дверь черного хода, как услышал вопль вдовы: «Остановите его! Он убил моего Тедди!» Испуганный Перси выбежал на мостовую, но никого не увидел. Флора устремилась за ним. Ее панические крики подняли тревогу по всей округе[640].

Тедди нашли в его кровати «с глубокой раной поперек горла». Местный врач «прибыл быстро и заключил, что смерть, скорее всего, наступила практически мгновенно». Мальчик держал у кровати шкатулку, в которой «копил все мелкие монетки, какие ему удавалось добыть», чтобы однажды «купить себе пробковую ногу взамен той, которой он лишился в раннем детстве». Соседи помогали чем могли, и в итоге Тедди накопил восемь фунтов. Убийца скрылся с половиной этой суммы[641].

Местной полиции Флора заявила, что вечером искупала Тедди, затем уложила его в постель — около 21:45. Затем прошла на кухню, заперла заднюю дверь и прикрутила газовое освещение. Устраиваясь за кухонным столом, Флора услышала какой-то шум, доносившийся из спальни Тедди (которая находилась над кухней). Когда она встала, чтобы пойти узнать, в чем дело, какой-то мужчина с грохотом промчался вниз по лестнице и выскочил в парадную дверь, отшвырнув в сторону окровавленный нож, прежде чем раствориться в темноте. Именно в этот момент Перси постучал в дверь черного хода.

Новости об убийстве стремительно распространялись по тихой улице, и соседи Флоры принялись действовать. «Кучки мужчин с переносными фонарями тут же пустились на поиски среди известковых холмов и фермерских угодий, окружавших город», — сообщала The Salisbury Times. Когда произошло убийство, в доме Флоры было темно, так что она не могла дать полноценное описание преступника. Все-таки ей как-то удалось разглядеть, что это был мужчина «лет тридцати — сорока, ростом пять футов шесть дюймов{65}, гладко выбритый, в темном костюме, в легкой шапочке, без воротничка или галстука»[642].

Эрнест Ричардсон, главный констебль Солсбери, «протелефонировал во все близлежащие города и собрал целый полицейский отряд для наблюдения за всеми путями, ведущими из города, и прочесывания сельских дорог на велосипедах». Устроив такие кордоны, он связался со Скотленд-Ярдом и попросил о помощи[643].

Когда Дью прибыл в Солсбери, ему стало ясно, что он мало чем сумеет помочь. Никто из соседей не сообщил о том, что видел нечто подозрительное, а на месте преступления не осталось никаких улик, поскольку его не сохранили в первозданном виде. Постельное белье успели постирать, тело мальчика вымыли, дом отскребли от всех следов крови. По сути, уничтожили все вещественные доказательства. Даже если бы место преступления не стали отмывать и чистить, все равно в доме в ту ночь топталось множество людей, норовивших предложить Флоре свою поддержку. От двух соседей, «лично получивших скорбное подтверждение печальной участи мальчика», Дью узнал, что «в спальне не было замечено никаких следов беспорядка». Тедди «лежал в постели с одной ручонкой, высунувшейся из-под одеяла», что позволяло предположить: он умер во сне[644].

The Salisbury Times постаралась выжать из этой подробности как можно больше:

Небольшое утешение представляет тот факт, что беззащитный маленький калека (который, как все говорят, неизменно держался бодро и жизнерадостно, несмотря на свое ужасное несчастье) в тот роковой вечер избежал осознанного переживания мук и ужаса насильственной кончины: есть основания полагать, что так оно и случилось, ибо все указывает на то, что смерть стала мгновенной. По счастью, его окутывал милосердно глубокий сон, и остается лишь питать надежду, что ему снились невинные радости вроде отражения пенальти, поскольку он, хотя и лишенный ноги и отягощенный костылем, всегда с огромным рвением участвовал в футбольной игре[645].

Лезвие перерезало дыхательное горло и сонную артерию. Орудием убийства послужил свеженаточенный нож, лежавший в судомойне при кухне. Этот нож тоже успели хорошенько отмыть. Дью, будучи опытным расследователем, решил, что картина складывается странная. Никто из соседей не мог сказать, что видел какого-то мужчину, выбегавшего в тот вечер из рокового дома. Из разговора с Флорой детектив узнал, что она не пошла наверх после того, как (по ее словам) убийца выбежал из спальни Тедди с окровавленным ножом в руке. Какая мать не метнулась бы проверить, все ли благополучно с ее ребенком? Женщина уверяла инспектора: открыв дверь кузену мальчика, она крикнула Перси, чтобы тот побежал за доктором. Но почему (спросил Дью) она решила, что доктор вообще нужен, ведь она даже не поднималась наверх, в спальню мальчика? Флора не нашлась что ответить[646].

Вечером 3 ноября Дью арестовал Флору и предъявил ей обвинение в убийстве. На коронерском следствии ее признали виновной и отправили на полноценный судебный процесс. Как и в случае с Констанс Кент, пресса очень жалела подозреваемую, которая постоянно рыдала и падала в обморок на всем протяжении судебных процедур. Ее первый процесс прошел в декабре 1908 года. Присяжные не смогли прийти к единому мнению, а судья гневно отчитывал полицию за то, что она не сумела сохранить кровавые улики. Второй процесс по ее делу состоялся в апреле 1909 года и завершился оправданием подсудимой. Услышав вердикт присяжных, Флора разрыдалась. Толпа, собравшаяся возле зала суда, одобрительно взревела[647].

На Дью все это не произвело особого впечатления.

«[Я] был совершенно уверен, что миссис Хаскелл сама совершила это заранее обдуманное хладнокровное убийство», — отмечал он впоследствии. Того же мнения придерживался Франк Фрёст, коллега Дью, суперинтендант, возглавлявший «Отдел убийств». В своем заключении по делу Фрёст написал, что Дью «исполнил свои обязанности, замечательно проявив свои умения и способности». И добавил: «Более чем удивительно, что присяжные сочли возможным оправдать эту женщину»[648].

Дело привело к одному важному результату. Министерство внутренних дел было весьма недовольно тем, сколь небрежно отнеслась полиция к дому на Медоу-роуд, где произошло убийство. Ведомство направило во все полицейские управления страны специальные инструкции, предписывавшие, чтобы «всякое подобное место преступления сохранялось в том состоянии, в каком его застали, причем рядом следует выставлять полисмена, исполняющего роль часового или сторожа до прибытия опытных сотрудников»[649].

Исход дела миссис Хаскелл раздосадовал Дью, однако вскоре его станут превозносить как «самого знаменитого детектива в мире, о котором пишут больше всего»[650].

14. В погоне за Криппеном

«Первый всемирно известный беглец от правосудия»

Днем 30 июня 1910 года старший детектив-инспектор Уолтер Дью работал за своим столом в Скотленд-Ярде, когда его вызвали в кабинет суперинтенданта. Фрэнк Фрёст, глава CID, сидел за большим столом вместе с парой, которую представил как мистера и миссис Нэш из театральных кругов.

— Эти господа пришли ко мне в связи с исчезновением их подруги, миссис Коры Криппен. Она входит в Гильдию артистов мюзик-холла и известна под сценическим псевдонимом Белль Эльмор, — сообщил Фрёст. — Она жена доктора Криппена, живут они в районе Холлоуэя. Мистер и миссис Нэш не удовлетворены историей, которую сообщил им муж пропавшей. Возможно, вам лучше услышать их рассказ целиком[651].

Супруги поведали Дью, что вечером 31 января Криппены устроили у себя небольшой званый ужин. Во время него, казалось, все шло нормально, однако с тех пор никто не видел Кору и от нее не поступало никаких известий. Криппен, врач-гомеопат, принимал пациентов в своем кабинете, находившемся в Альбион-хаусе на Нью-Оксфорд-стрит, — в том же здании, где располагалась Гильдия артисток мюзик-холла [именно женского пола]; Кора служила там казначеем. В начале февраля Криппен объявил, что его жена внезапно отбыла в Америку и потому перестает работать в гильдии. Богемным кругам, в которых вращались Криппены, это показалось странным. Белль очень ценила свою службу в гильдии и к тому же ни разу не упоминала о своих планах посетить Соединенные Штаты.

Подозрения, охватившие друзей Коры, лишь усилились, когда 20 февраля Криппен явился на бал благотворительного фонда мюзик-холла под ручку с молодой «машинисткой» Этель ле Нев. Это вызвало у присутствующих некоторое удивление, а тот факт, что на груди Этель красовалась брошь, принадлежащая Коре, породил оживленные пересуды. Когда у доктора спросили, где же Кора, он лишь повторил, что она поехала в Америку по неким личным делам. А потом пришла новость, которая всех потрясла. 26 марта в театральной газете The Era появился некролог, где сообщалось, что Кора умерла от пневмонии в Калифорнии[652].

— Разумеется, — добавил Джон Нэш, — нас это очень расстроило[653].

Друзья Коры жаждали получить ответы на множество вопросов, однако Криппен отвечал уклончиво и сообщил лишь, что Кора скончалась в Лос-Анджелесе. В конце марта миссис Нэш — под сценическим псевдонимом Лил Хоторн — отправилась вместе с другими артистами мюзик-холла в турне по Северной Америке. Прибыв туда, Нэши направили запрос в Управление полиции Лос-Анджелеса. В ответном письме их уведомили, что в последнее время в городе не умирала никакая женщина по имени Кора Криппен или Белль Эльмор. Вернувшись в Англию, Джон Нэш вызвал Криппена на откровенный разговор[654].

— Он рассказал все ту же историю, но мне что-то не понравилось в его поведении, — сообщил Нэш, описывая свой разговор с доктором, произошедший всего за два дня до визита супругов в полицию. — Мне бы хотелось, чтобы вы навели справки и узнали хотя бы, когда и где Белль умерла. От доктора Криппена нам никак не удается выведать подробности.

После чего супруги погрузились в молчание.

— Вот какая история, мистер Дью, — произнес Фрёст. — Что скажете?

— Думаю, мне стоило бы заняться этим лично, — ответил Дью[655].

Уже в середине дня он приступил к изысканиям. Вместо того чтобы сразу обратиться к доктору, предпочел иной метод — начать с периферии и постепенно продвигаться к центру (то есть к самому подозрительному лицу). Инспектор старался разузнать о чете Криппенов как можно больше — вначале от их знакомых. «Я виделся со многими, — отмечал Дью, — и собрал немало показаний»[656].

Мелинда Мэй, секретарь Гильдии артисток мюзик-холла, сообщила инспектору, что Коре очень нравилось работать казначеем Гильдии и что последние два года она посещала каждое собрание (они проводились по средам).

— В последний раз я ее видела живой на собрании в среду 26 января, — рассказала Мелинда. — Казалось, здоровье у нее — как всегда. Что касается ее обычного настроения, то она была женщина жизнерадостная, и, когда я ее видела в ту среду, она именно так и держалась.

Следующее собрание Гильдии прошло 2 февраля в доме Криппенов (Хиллдроп-Кресент, 39).

— Я ожидала, что там будет миссис Криппен, — добавила Мелинда, — но она не пришла.

Зато присутствовала Этель де Нев (та самая машинистка Криппена), которая передала Мелинде два письма, якобы от Коры. Первое было такое:

Хиллдроп-Кресент, 39

2 февраля

Дорогая мисс Мэй,

из-за болезни близкого родственника мне приходится срочно поехать в Америку, на сборы всего несколько часов, поэтому прошу вас заявить о моем уходе с должности казначея перед сегодняшним собранием, чтобы тут же можно было избрать нового казначея. Вы поймете мою спешку, когда я сообщу вам, что всю ночь не спала, занимаясь укладыванием вещей и подготовкой к отъезду. Надеюсь снова увидеться с вами через несколько месяцев, однако перед отъездом не могу найти время на то, чтобы лично посетить вас. Желаю вам всего самого хорошего. Ждите моего возвращения в Лондон. До свидания, люблю, спешу —

ваша Белль Эльмор

Другое письмо, адресованное управляющему комитету Гильдии артисток мюзик-холла, во многом повторяло первое. Так, в нем говорилось: «Надеюсь, через несколько месяцев я снова буду с вами, пока же хочу пожелать гильдии всяческих успехов и попросить моих добрых друзей и приятелей принять мои искренние и любящие пожелания личного благополучия».

— Я знаю почерк миссис Криппен, — сообщила Мелинда инспектору, — но не могу определить, чьей рукой написано письмо.

Криппен поведал Мелинде, что его жена сейчас «высоко в холмах Калифорнии, прямо-таки в горах» и что с ней трудно связаться.

— В следующем месяце, то есть в марте, я несколько раз виделась с доктором Криппеном, — сообщила Мэй. — Помню, я его видела 23 марта, в среду. Он мне тогда сказал, что миссис Криппен очень серьезно больна, очень серьезно, и что он ждет новостей страшнее[657].

Пол и Клара Мартинетти, та пара, которую Криппены принимали за ужином 31 января, заявили, что в тот вечер не заметили ничего необычного. Они прибыли в восемь и почти весь остаток вечера и часть ночи просидели за вистом.

— Довольно мило провели время, — вспоминала Клара. Она отметила, что Кора вроде бы пребывала в хорошем настроении и состояние ее здоровья было отличное. — Когда мы в половине второго ночи уходили, миссис Криппен стояла на верхней ступеньке лестницы, и я сказала: «Спокойной ночи, Белль» — и, конечно, ее поцеловала. Она хотела спуститься вместе со мной, но я ей сказала: «Даже не думай, Белль, простудишься».

Больше никто никогда не видел Кору за пределами дома Криппенов.

Через день-другой супруги Мартинетти узнали о внезапном отъезде Коры в Америку. Они стали порицать Криппена за то, что он не рассказал им о планах Коры насчет этой поездки. Криппен заявил: все случилось так быстро, у них даже не было времени уведомить друзей. Клара подумала, что Кора могла бы прислать ей открытку, когда доберется до Соединенных Штатов, но ничего не пришло. Криппен продолжал общаться с Мартинетти и часто посещал их квартиру на Шафтсбери-авеню. Во время одного такого визита, в конце февраля или в начале марта, он сообщил, что Кора в Америке занемогла.

— Не могу понять, в чем дело, — заявил доктор. — Получил от своих родственников письмо, где сказано, что она тяжело больна: что-то с одним из легких. Но примерно в то же время получил письмо от самой Белль, где она просит меня не волноваться и уверяет, что ей вовсе не так плохо, как они говорят.

23 марта Криппен сообщил Кларе, что «Белль очень опасно больна» и вряд ли ей осталось долго жить. Доктор добавил: если его жена скончается, то он на недельку отправится во Францию «сменить обстановку». На другой день Криппен отправил Кларе телеграмму с вокзала Виктория: «Белль умерла вчера в шесть… уезжаю на неделю». После его возвращения Клара стала требовать от Криппена подробностей. Он объяснил, что жена умерла в Лос-Анджелесе и что ее кремировали. Вскоре после ее кончины Клара видела ту самую Этель ле Нев — «машинистку» Криппена — в мехах покойной[658].

Поначалу, учитывая «принадлежность участников событий к богеме», Дью счел, что эта история служит «вполне удовлетворительным объяснением» исчезновения Белль. Теперь же, поговорив с ее друзьями, он изменил мнение. «По-видимому, миссис Криппен пользовалась большой симпатией всех, с кем общалась, — писал Дью в отчете по делу, датированном 6 июля, — она всегда была жизнерадостна и, похоже, пребывала в отличном состоянии здоровья, а кроме того, вроде бы не выражала в разговорах с близкими друзьями никаких намерений покидать Англию… Нам следует продолжать расследование»[659].

* * *

Хоули Харви Криппен родился в городке Колдуотер (штат Мичиган) в 1862 году. Этот избалованный сынок преуспевающего торговца галантерейным товаром в юности решил заняться изучением медицины. В 1882 году он поступил в Мичиганский университет, избрав специальность «гомеопатическая медицина». На следующий год эти штудии привели молодого человека в Лондон, где он продолжил образование в нескольких больницах. В 1883 году вернулся в США и вскоре получил диплом Гомеопатического больничного колледжа, находящегося в Кливленде (штат Огайо). Спустя некоторое время судьба привела Криппена в Нью-Йорк, где в 1885 году он получил диплом специалиста по расстройствам слуха и зрения и встретил свою будущую первую жену — Шарлотту Джейн Белл. Они поженились в декабре 1887 года[660].

Два года спустя у супругов родился сын — Хоули Отто. Семья некоторое время колесила по стране, прежде чем осесть в Солт-Лейк-Сити (штат Юта), причем 33-летняя Шарлотта уже ожидала следующего ребенка. Но до родов дело не дошло. В январе 1892 года Шарлотта скоропостижно скончалась от инсульта. Криппен отправил сына в Лос-Анджелес, где теперь жили родители доктора, а сам вернулся в Нью-Йорк. Решение оказалось роковым: именно там Криппен познакомился с 17-летней Корой Тёрнер, именно там на ней женился[661].

Эта дочь российского поляка, при рождении носившая имя Кунигунда Макамоцки{66}, оказалась женщиной не по годам зрелой. В тот момент, когда Криппен с ней познакомился, она была любовницей другого мужчины и жила за его счет (тот даже оплачивал ей уроки пения). Но она что-то такое нашла в невысоком большеглазом докторе — и решила, что он годится в мужья. После свадьбы Криппен охотно угождал всем капризам и прихотям молодой жены и потакал ее театральным амбициям: теперь он сам стал платить за ее вокальную подготовку. Кора полагала, что ей суждено блистать на оперной сцене — мнение, «которое позже оказалось неоправданно оптимистичным». Новобрачные некоторое время пожили в Сент-Луисе, а затем вернулись в Нью-Йорк, где из-за «серьезного недомогания» Коре пришлось сделать гистерэктомию [удаление матки]. Эта операция позже приведет к печальным последствиям — для ее мужа[662].

В апреле 1897 года Криппен переехал в Лондон, чтобы делать там карьеру в области гомеопатической медицины. Кора присоединилась к нему в августе. Она уже отказалась от мысли об опере и теперь намеревалась прославиться в мюзик-холле — под именем Белль Эльмор. «Но даже у скромнейшего из английских мюзик-холлов имеются свои стандарты, — отмечается в одном исследовании, посвященном этому делу, — и Белль Эльмор, несмотря на всю личную привлекательность и красивые наряды, не могла до них дотянуться». Несмотря на то что театральные амбиции Коры не находили желанного воплощения, Криппен продолжал поддерживать ее тускнеющие мечты. В конце концов он обзавелся врачебной практикой в Альбион-хаусе, учредив вместе с деловым партнером дантистом Гилбертом Райлансом стоматологическую Yale Tooth Specialist Company. Кроме того, торговал по почте разными шарлатанскими снадобьями «и рекламировал себя как специалиста по болезням глаз, горла и носа»[663].

Заработки Криппена позволяли Коре, «все более дородной», постоянно щеголять в драгоценностях и мехах. Они вращались в богемных кругах и общались с представителями артистической среды — ради Коры. Судя по рассказам всех знакомых, доктор Криппен был человеком доброжелательным, любезным, робким и, видимо, пребывал под каблуком у жены, которая частенько вела себя как «острая на язык сварливая мегера». Их общий друг{67} вспоминал: «Он не был типичным мужчиной… Жена покупала ему галстуки и решала, какой узор будет на его одежде. Случалось, она обсуждала цвет его брюк с портным, а он [муж] лишь стоял рядом и молча наблюдал, даже не решаясь высказать свое мнение»[664].

В сентябре 1905 года Криппены поселились в доме 39 по Хиллдроп-Кресент. К тому времени доктор уже познакомился с Этель ле Нев (Le Neve): за два года до этого он нанял ее в качестве личного секретаря (девушке было тогда 20 лет). Урожденная Этель Нив (Neave), она «сменила фамилию, чтобы та звучала под стать представителям среднего класса». Подобно Криппену, она отличалась тихим и мягким характером, предпочитая одиночество многолюдному обществу. Они нашли друг в друге своего рода утешение: Этель стала для Криппена той гаванью, где он мог укрываться «от бурь и тягот домашней жизни». Когда жена заходила к Криппену на работу, Этель могла лично убедиться в деспотичной натуре Коры. В декабре 1906 года отношения между Криппеном и Этель дошли до стадии спальни. Их роман оставался страстным, но беспечным — вплоть до сентября 1908 года, когда у Этель случился выкидыш. Трагедия «изменила всю атмосферу отношений Этель с Криппеном». Теперь она хотела от него более серьезных обязательств[665].

Вот какими были исполнители главных ролей в начале 1910 года. Поднимался занавес над драматическими событиями, достойными любой оперы.

* * *

В среду, 8 июля, Дью и детектив-сержант Артур Митчелл нанесли визит доктору Криппену. «Он проживал в довольно большом доме старинного типа, имевшем общую стену с соседним и далеко отстоявшем от дороги, — отмечал Дью. — От улицы его частично загораживали сильно разросшиеся деревья»[666].

Детективы представились открывшей им дверь горничной-француженке. Вслед за ней прошли в прихожую. Горничная, произнеся положенные вежливые слова, удалилась, и вскоре перед визитерами появилась молодая женщина лет двадцати пяти — тридцати. То была Этель ле Нев. «Ее нельзя было назвать хорошенькой, но в ней имелось нечто довольно привлекательное, — писал Дью. — Одно я заметил сразу: на ней была бриллиантовая брошь, в которой я заподозрил бывшую собственность миссис Коры Криппен — судя по описанию вещи, которое мне перед этим предоставили»[667].

Дью спросил, нельзя ли поговорить с доктором. Этель ответила, что он на работе и вернется домой довольно поздно, может быть, детективам угодно будет зайти попозже? Но Дью это было не угодно, и он попросил Этель проводить их к Криппену на работу. Они доехали на конном омнибусе до Тоттенхем-Корт-роуд, а оттуда дошли пешком до Альбион-хауса («большого многоквартирного здания»), на четвертом этаже которого размещалось врачебное заведение Криппена. Его внешность несколько разочаровала инспектора Дью: «тщедушный человечек с близорукими глазами», писал он. Если появление инспектора и взволновало доктора, то он не проявил никаких видимых признаков тревоги, «держался так же спокойно, как я», вспоминал Дью[668].

— Я старший инспектор Дью из Скотленд-Ярда, а это мой коллега сержант Митчелл, — объявил Дью. — Мы пришли поговорить с вами о смерти вашей жены. К нам явились некоторые друзья вашей супруги, они выразили беспокойство насчет тех историй о ее смерти, которые вы им рассказывали и которые их не удовлетворили. Я провел тщательные изыскания и тоже не удовлетворен, вот и явился к вам — может быть, вы соблаговолите дать объяснение?[669]

Криппен с готовностью признался, что солгал насчет смерти Коры. Он заявил инспектору, что Кора (женщина, которая порой может быть невыносимо властной, вам все подтвердят) переехала в Чикаго к любовнику. Доктор сознался, что вульгарное поведение жены вызвало у него стыд, вот он и сфабриковал историю о ее кончине, дабы избежать лишней неловкости.

— Все, что я рассказывал другим по поводу ее смерти, абсолютно не соответствует действительности, — сознался Криппен, — и вот мое объяснение.

По его словам, перед отъездом Кора долго относилась к нему с нескрываемым презрением и считала его недостойным своей благосклонности.

— Она часто угрожала оставить меня, — продолжал он, — и говорила, что если поступит так, то полностью исчезнет из моей жизни, я больше никогда ее не увижу и не получу от нее никаких известий.

Доктор признался, что сам написал за нее письма об уходе с должности казначея гильдии — и поместил в The Era ее некролог в попытке положить конец вечным расспросам ее друзей. Он охотно сознался, что влюблен в Этель и теперь она живет с ним как гражданская жена[670].

Этель также сделала заявление, объяснив, что они с Криппеном состоят в интимной связи «примерно два-три года», хотя знакомы друг с другом 10 лет. Она отметила, что знакома и с миссис Криппен, которая всегда относилась к ней как к подруге.

— В начале февраля я получила записку от мистера Криппена, где говорилось, что миссис Криппен уехала в Америку, — продолжала Этель.

Вскоре Криппен сообщил ей, что на пароходе Кора подхватила простуду, которая переросла в пневмонию. Этель съездила с Криппеном во Францию, а после того как они вернулись, поселилась с ним в доме на улице Хиллдроп-Кресент.

— В тот же или в следующий вечер он сказал мне, что Белль умерла, — добавила она. — Я была так поражена. Но, кажется, я ничего ему не сказала насчет ее смерти[671].

Уже наступил вечер, когда Криппен и Этель прочли записанные с их слов заявления и подписали их. Пара и два детектива вместе вышли из Альбион-хауса и сели в кэб, чтобы отправиться на улицу Хиллдроп-Кресент. Доктор и Этель сидели рядом. «Ни он, ни она не предприняли никаких попыток скрыть весьма теплые отношения, которые между ними явно существовали», — заметил Дью. По прибытии Дью и Митчелл, заручившись согласием Криппена, осмотрели все восемь комнат, «обыскав гардеробные шкафы, туалетные столики, буфеты и все прочие места, где могло что-либо скрываться». Они не нашли ничего подозрительного. Даже обыск подвала не выявил ничего необычного[672].

Было уже поздно, когда полицейские покинули дом Криппена. «Это был изнурительный день для нас обоих, — вспоминал Дью, — я устал как собака, но никак не мог уснуть. В голове мельтешили события этого дня».

Назавтра, в субботу, 9 июля, Дью разослал по всем полицейским участкам Лондона стандартное сообщение о пропаже человека с описанием примет Коры Криппен. 11 июля, в понедельник, он вернулся в Альбион-хаус, чтобы задать Криппену ряд уточняющих вопросов[673].

«И тут грянул гром», — писал Дью. Как выяснилось, Криппен и Этель ле Нев «удрали»[674].

* * *

Дью узнал эту новость от доктора Гилберта Райланса, делового партнера Криппена: в субботу вечером Райланс получил от Криппена письмо. «Дорогой доктор Райланс, — говорилось в нем, — я обнаружил, что во избежание неприятностей вынужден на некоторое время исчезнуть». Уильям Лонг, «зубной техник», работавший у Райланса и Криппена, сообщил инспектору, что очень удивился, когда утром в субботу застал Криппена на работе. Когда Лонг спросил, что случилось, Криппен ответил: «Так, небольшой скандал». Он не дал больше никаких объяснений, лишь попросил зубного техника сбегать купить мальчишескую одежду: коричневый твидовый костюм и подходящую к нему фетровую шляпу, две рубашки и два воротничка к ним, галстук и сапоги[675].

В последующие два дня Дью рассылал описание Коры по всем полицейским управлениям страны; в эти же дни он произвел повторный обыск в доме на Хиллдроп-Кресент, ныне опустевшем. Хотя внезапный отъезд Криппена заставлял заподозрить нечто нехорошее, по-прежнему не удавалось отыскать никаких свидетельств того, что здесь совершили преступление. «На протяжении этого времени мы с Митчеллом снова и снова наведывались в дом, — отмечал Дью. — Мы обыскали строение сверху донизу, прочесали каждую комнату, обследовали все уголки и закоулки сада»[676].

13 июля, в среду, Дью приступил к обыску в подвале. Кирпичный пол усеивали куски угля, обрезки веток и прочий случайный мусор, среди которого попался старый подсвечник. Опустившись на четвереньки, инспектор принялся тыкать в пол кочергой, которую прихватил на кухне. «Я заметил, что в трещины между некоторыми кирпичами пола кочерга входит чересчур легко, — рассказывал он. — Мне удалось поддеть пару кирпичей, а потом довольно легко вывернулось еще несколько. Тогда я принес из сада лопату и стал раскапывать слой глины, залегавший непосредственно под кирпичами. Проникнув на глубину примерно четырех штыков лопаты, я наткнулся на то, что показалось мне человеческими останками»[677].

К раскопкам привлекли двух констеблей, служивших в полицейском участке Кентиш-Тауна. Работы продолжались до поздней ночи; за ними внимательно наблюдал Томас Маршалл, хирург районного управления полиции. Запах стоял отвратительный, и копавшие укрепили свой дух «изрядным глотком бренди» в саду. «Кто может представить себе ужас и воодушевление, охватившие меня? — позже вспоминал Дью. — Наконец-то я сумел обнаружить то, что — как я надеялся — поможет выяснить участь бедного создания, которое много месяцев назад исчезло, словно сквозь землю провалилось — собственно, так оно и было на самом деле»[678].

В дыре, выкопанной посреди подвала, лежал какой-то большой студенистый ком — полуразложившееся туловище, лишенное рук, ног, головы и (деликатно писал инспектор) «тех особых органов, которые позволили бы определить пол трупа». Рядом, в земле, Дью и его коллеги нашли пряди светлых волос, завернутые в мужской носовой платок, папильотку с застрявшими в ней темно-каштановыми волосами, разорванный кусок женского жилета с шестью пуговицами и кружевным воротником, два обрывка материи красновато-коричневого цвета, а также довольно большой комок кожи, жира и мышц с бедра и ягодицы — и другие фрагменты плоти. Кроме того, там же нашли пижамную куртку с ярлыком, гласящим: «Белошвейная фирма „Братья Джонс“, Холлоуэй, Лимитед, Холлоуэй, Н» [Shirtmakers, Jones Brothers, Holloway, Limited, Holloway, N]. Содержимое подвальной могилы оставили на ночь под охраной полицейского, а наутро переместили в гроб. Эта незавидная работенка досталась все тем же двум констеблям — им пришлось управляться с гниющей зловонной массой голыми руками[679].

Обыскав дом заново, полицейские обнаружили в гардеробном шкафу и комоде «немалое количество» дамской одежды, в том числе мехов. Несомненно, Кора взяла бы эти вещи с собой, если рассчитывала долгое время пробыть в Америке. Если же они принадлежали Этель, можно было предположить, что та покидала дом в спешке, поэтому оставила их. Пара пижамных штанов, найденных в комнате Криппена, подходила к пижамной куртке, обнаруженной рядом с останками. Пока Дью продолжал тщательно обследовать дом, найденные останки перевезли в ислингтонский морг под надзором Маршалла и прославленного специалиста — доктора Огастуса Джозефа Пеппера, хирурга-консультанта больницы Святой Марии, судебно-медицинского эксперта министерства внутренних дел[680].

* * *

Маршалл и Пеппер провели вскрытие вместе, в присутствии инспектора Дью и сержанта Митчелла. Выяснилось, что все кости удалены, однако найденные внутренние органы — «сердце, легкие, нижние 2½ дюйма трахеи, пищевод, печень, одна из почек, селезенка, желудок, поджелудочная железа» — казались вполне здоровыми и не позволяли сделать никаких предположений о причине смерти. «По исследованным мной останкам, — отмечал Пеппер, — я могу заключить, что при жизни их обладатель был человеком крепким, плотного сложения»[681].

По оценкам хирургов, тело провело в земле не больше нескольких месяцев (максимум восемь), так как жировые ткани в ходе разложения превратились «в своего рода густой суп, научное наименование которого — адипоцир» («трупный воск», «трупный жировоск»). Адипоцир способен предохранять внутренние органы от гниения; он вырабатывается при разложении жира во влажных условиях (в данном случае — среди сырой глины под полом рокового подвала)[682].

Период, который тело провело в земле, имел существенное значение: Криппены прожили на Хиллдроп-Кресент с 21 сентября 1905 года по 1 февраля 1910 года. Поскольку супруги обитали здесь больше четырех лет, а останки явно были погребены не более чем за восемь месяцев до обнаружения, напрашивался вывод: зловещая находка в подвале — туловище Коры Криппен. Если это не она, то кто же? И что случилось с ее головой, костями, руками и ногами?[683]

«Мы по сей день не знаем, каким образом преступник избавился от остальных частей тела и куда он их дел», — писал Дью. Инспектор полагал, что Криппен либо «сжег их в кухонной плите», либо выбросил в Ла-Манш по пути во Францию. Волосы, застрявшие в папильотке, лишь усиливали вероятность того, что студенистое «человеческое филе» на металлической каталке — это и в самом деле Кора. Осмотр темно-каштановых волос длиной до восьми дюймов показал, что когда-то их высветляли. Их длина и отсутствие среди них седых волос позволили Пепперу сделать вывод, что они принадлежали женщине, еще не миновавшей средний возраст. Кора здесь подходила: ей было 36 лет, когда она исчезла. «Мужчина часто красит седину в черный цвет, — отметил Пеппер, — однако не высветляет ее»[684].

Немалый интерес представлял кусок кожи размером семь на шесть дюймов. На нем имелись лобковые волосы, поэтому было очевидно, что это кожа с нижней части живота. Внимание Пеппера привлекла четырехдюймовая отметина на коже. «Позже я внимательно ее изучил, — рассказывал Пеппер. — Я провел над ней несколько часов. Это был явный шрам». Хирург «множество раз» делал операции на брюшной полости, поэтому был уверен, что шрам именно от хирургической процедуры. А ведь было известно, что в 1892 году Коре сделали гистерэктомию. Тем не менее врач решил получить независимое мнение и обратился к младшему коллеге по больнице Святой Марии — молодому патологоанатому по имени Бернард Спилсбери[685].

Один из старших сотрудников CID позже вспоминал, как занимался своим первым расследованием вместе со Спилсбери. «Труп был особенно неприятный, — отмечал он, — так как его изучали уже после эксгумации. Я вошел в комнату и увидел, что его разложили на столе, подготовив к осмотру. Я ужасно боялся, как бы не выставить себя дураком, сотруднику CID такое не к лицу. Так что закурил сигарету и попытался думать о чем-нибудь постороннем. Через какое-то время вошел сэр Бернард. Он дважды потянул носом, огляделся и сказал: „Прошу вас, не курите здесь, Джонсон, не надо. А то я не могу унюхать те запахи, которые хочу“. Потом он наклонился к трупу и стал прямо-таки упиваться его зловонием, словно это аромат какого-нибудь сада с розами»[686].

В 1910 году Бернарду Спилсбери, которого Time Magazine назовет «реальным преемником вымышленного Шерлока Холмса», было 33 года, и его карьера только-только начиналась. Наука с детства зачаровывала Спилсбери — не зря он был сыном химика. Типичные мальчишеские проказы вроде всяких лесных приключений и веселых потасовок бледнели в сравнении с теми долгими часами, которые он проводил в отцовской исследовательской лаборатории в окружении «предметных стекол, пробирок, бунзеновских горелок, пипеток». Джеймс Спилсбери, раздосадованный тем, что его собственная мечта стать врачом так и не сбылась, настаивал, чтобы сын выбрал себе профессию в области медицины. Бернард послушался отца. Он не был образцовым учеником, однако в 1896 году его все-таки приняли в оксфордский Колледж Магдалины. Свои три года в Оксфорде он провел примерно так же, как перед этим провел детство: почти ни с кем не общаясь, не производя на окружающих особого впечатления. «Я считал его человеком приятным, но весьма обыкновенным, — вспоминал один из оксфордских коллег. — И уж, конечно, я никак не ожидал, что он совершит нечто блистательное»[687].

Осенью 1899 года Спилсбери с дипломом бакалавра в руках перебрался в Лондон и начал учиться в Медицинской школе при больнице Святой Марии. Ему было 23 года. Вскоре его наставниками стали Пеппер, доктор Уильям Уилкокс и доктор А. П. Лафф — пионеры зарождавшейся «зверской науки» патологоанатомии. Работа с мертвецами вполне отвечала тихому нраву Спилсбери, любившего уединение, так что молодой человек весьма успешно занимался своими штудиями. В октябре 1905 года он получил полноценный диплом врача и стал работать в больнице Святой Марии постоянным ассистентом патологоанатома — под началом Пеппера[688].

Пеппер, совершенно уверенный в способностях своего молодого протеже, передал ему кусок кожи со шрамом, чтобы Спилсбери провел дальнейшее обследование. Так уж совпало, что Спилсбери всего за два года до этого, вняв предложению Пеппера, опубликовал результаты своих «узкоспециальных исследований шрамов и образования шрамовой ткани». Изучение образца под микроскопом показало, что по краям этой отметины имеются кожные железы, в середине же их нет, а значит, это и в самом деле шрам[689].

Его выводы стали еще одним подтверждением того, что останки принадлежат Коре. Это подтверждали и некоторые фрагменты одежды, зарытые рядом с останками. «Мы показали друзьям Белль найденное нами нижнее белье, — писал Дью, — и они сумели определить, что оно похоже на то, которое она обычно носила»[690].

Все эти сведения оказались полезными, однако само тело в его расчлененном полужидком виде никак не позволяло определить, что же стало причиной смерти. В конце концов доктор Уилкокс, проводя в своей лаборатории в больнице Святой Марии химический анализ внутренних органов покойной, обнаружил присутствие в них «одного из мидриатических{68} алкалоидов растительного (овощного) происхождения, каковых в природе существует лишь три: атропин, гиосциамин и гиосцин [Уилкокс написал „hyoscin“, а не „hyoscine“]». Дополнительные испытания позволили сузить этот набор вариантов до одного-единственного вещества — гиосцина, «сильнодействующего наркотического яда». Это вещество использовалось в медицине редко — как «седативное средство при бредовых и маниакальных состояниях, а также при менингите», но доза четверть грана могла оказаться смертельной. Уилкокс обнаружил две седьмых грана{69} в желудке, оставшейся почке, кишечнике и печени[691].

«Токсикология такого еще не знала», — отмечается в одной из работ об этом деле. Имеется в виду, что раньше, по-видимому, никто не использовал данный яд для убийства[692].

* * *

На протяжении июля, пока патологоанатомы пытались отыскать улики путем изучения мертвого тела, Дью бился над ответом на самый насущный вопрос, касавшийся живых: где, собственно, Криппен и ле Нев? «Они могли уехать куда угодно, — отмечал инспектор, — при условии, что у них имелось достаточно средств на оплату пути». Проверка банковских книг показала, что в день исчезновения Криппен снял 37 фунтов с совместного счета супругов. В ходе дальнейших изысканий установили: через два дня после того, как Кору в последний раз видели живой, доктор озаботился тем, чтобы заложить ее драгоценности в ломбард. Он выручил за них 80 фунтов[693].

Дью считал, что Криппен попытается сбежать за границу. «Ярд» взял под наблюдение гостиницы, транспортные конторы, железнодорожные вокзалы и станции, порты, суда, отправляющиеся к далеким берегам, а кроме того, просил зарубежные управления полиции держаться настороже. «Поиски беглеца во Франции приняли неожиданный оборот, — писала The New York Times. — Здешняя полиция уверена, что Криппен выдает себя за женщину, и полицейским разослали описания, где указано, что это один из вероятных вариантов маскировки». В Британии внимание прессы к этому делу вызвало целый шквал сообщений о том, будто кто-то где-то якобы видел Криппена. «Что уж говорить о многих десятках этих ложных сигналов тревоги, — писал Дью. — Дня не проходило, чтобы из какой-то части страны не поступало известие о том, что там видели Криппена и мисс ле Нев. Иногда выходило так, что их заметили в дюжине разных мест одновременно»[694].

13 июля сотрудники Речной полиции Темзы поднялись на борт канадского парохода «Монтроз» (на Миллуоллской пристани, в Восточном Лондоне), где раздали пассажирам и команде подробное описание Криппена и ле Нев. Шансы на успех были невысоки, однако все же стоило попробовать[695].

Через три дня Скотленд-Ярд выпустил плакат «Разыскиваются». На нем были помещены фотографии и описание внешности Криппена и ле Нев под большим заголовком, набранным прописными буквами: «УБИЙСТВО И РАСЧЛЕНЕНИЕ». The Daily Telegraph назвала развернувшуюся охоту на преступников «наиболее систематическими и всеобъемлющими поисками из всех, какие в ходе своих расследований предпринимала за последние годы полиция». Газета отмечала, что «Ярд» «стремится пролить свет на эту загадку, работая в условиях сильного общественного давления»[696]. В тот же день Дью обратился в Полицейский суд на Боу-стрит за ордером на арест Криппена и ле Нев —

…поскольку они в феврале 1910 года, 2-го числа или около того, по адресу Хиллдроп-Кресент, 39 (близ Камден-роуд), в вышеозначенном районе и графстве, умышленно убили женщину по имени Кора Криппен (она же — Белль Эльмор), по-видимому, являвшуюся женой Хоули Харви Криппена, а затем расчленили ее тело и зарыли часть останков в угольном подвале указанного дома[697].

«Что касается исчезнувших мужчины и женщины, первая неделя не принесла совершенно никаких результатов, — писал Дью позже. — Шли дни. По-прежнему никаких новых улик. Я уже начал слегка волноваться».

20 июля The Dundee Evening Telegraph в очередном кричащем заголовке провозгласила: «ПОЛИЦИЯ ВСЕГО МИРА ТЩЕТНО БЬЕТСЯ НАД ЗАГАДКОЙ КРИППЕНА, НО ПОСТОЯННО НАЧЕКУ». Газета сообщала, что Скотленд-Ярд решил предложить награду 250 фунтов за любые сведения, которые позволят арестовать пару беглецов. Тянулась уже вторая неделя — и по-прежнему не поступало никаких обнадеживающих новостей; каждый новый день лишь работал на «первого всемирно известного беглеца от правосудия». Вечером 22 июля Дью, физически ощущавший напряжение, сгустившееся вокруг этого дела, сидел у себя в кабинете, когда ему принесли телеграмму из ливерпульской полиции. В тот день ее сотрудники получили беспроводную маркониграмму{70} Генри Кендалла, капитана «Монтроза»[698]. В ней говорилось:

Питаю сильные подозрения, что Лондонский Подвальный Убийца Криппен и его сообщница находятся среди пассажиров, плывущих первым классом. Усы сбриты, отращивает бороду. Сообщница одета мальчиком, однако по голосу, манере и сложению это, несомненно, девушка[699].

Дью почувствовал, как на него накатывает «волна оптимизма». Он признавался: «Всю мою усталость вдруг как рукой сняло»[700].

* * *

Парочка взошла на борт «Монтроза» в Антверпене 20 июля, в среду. Беглецы заранее заказали билеты в Брюсселе — под видом мистера Джона Робинсона, 55 лет, и его 16-летнего сына Джона Джорджа Робинсона, двух детройтцев. На каждом был коричневый костюм, серая фетровая шляпа и белые парусиновые туфли; из багажа у них имелся лишь небольшой чемодан. Поначалу капитан Кендалл не обратил на эту пару особого внимания, пока не стал невольным свидетелем одного интимного момента на палубе. «Когда я увидел, как мальчишка сжимает руку мужчине, то подумал: в этом есть что-то странное, необычное, — признался капитан позже. — Мне тут же пришло в голову: может быть, это Криппен и ле Нев?»

Капитан поделился своими подозрениями со старшим помощником и стал держать странную пару под наблюдением. Утром в пятницу, 22 июля, Кендалл завел с «мистером Робинсоном» разговор о морской болезни среди пассажиров.

— В ответ на мои наблюдения, — отмечал Кендалл, — он перечислил несколько средств, употребляя медицинские термины. Это совершенно убедило меня в том, что передо мной медик. Я также заметил, что у мистера Робинсона приплюснутая переносица, а это соответствовало описанию из полицейского циркуляра; кроме того, на носу у него имелся глубокий вдавленный след, как если бы он обычно носил очки… В результате я проникся уверенностью, что эти пассажиры — Криппен и ле Нев.

Пройдя в свою каюту, Кендал вызвал судового телеграфиста и продиктовал маркониграмму, которую следовало немедленно отправить в полицию[701].

* * *

Заручившись согласием начальства, Дью с помощью ливерпульской полиции организовал погоню за Криппеном через Атлантику — требовалось сесть на корабль, который идет быстрее, чем «Монтроз». Ему заказали билет на лайнер «Лаурентик» компании White Star, на фамилию Дьюхёрст, чтобы сбить репортеров со следа. Днем в субботу, 23 июля, инспектор прибыл в Ливерпуль, где «тайком пробрался» на борт «Лаурентика», в тот же вечер отплывшего к берегам Канады[702].

Но прессу не удалось провести. В последующие дни первые полосы британских газет пестрели описаниями этой океанской драмы — под броскими заголовками вроде «ИНСПЕКТОР ДЬЮ ДЫШИТ В СПИНУ КРИППЕНУ» или «ПОГОНЯ ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ». «Анналы преступности не помнят более драматичной ситуации, чем та, которая сложилась сейчас вокруг преследования Криппена и его машинистки», — уверяла The London Observer. Впрочем, по меньшей мере одна газета провела сравнение с еще одним знаменитым делом из истории Скотленд-Ярда. «Невольно хочется сопоставить эту трансатлантическую погоню с другим случаем, — отметила The Dundee Evening Telegraph. — Речь идет о бегстве и преследовании Франца Мюллера — немца, зарезавшего мистера Бриггса в железнодорожном вагоне около полувека назад»[703].

Новомодная технология беспроводной телеграфии, соединившая море и сушу, помогла сообщать о развитии этих событий более оперативно: теперь газеты могли отслеживать местоположение каждого судна чуть ли не в реальном времени (если воспользоваться современным выражением). 26 июля The Ottawa Free Press сообщила, что «Лаурентик» отстает от «Монтроза» всего на 250 миль. «Дело по-прежнему вызывает лихорадочный интерес, — передавал лондонский корреспондент издания. — Много лет Лондон не испытывал столь жадного и взвинченного внимания к какому-либо загадочному убийству. В клубах и на бирже делают ставки на поимку Криппена. Сегодня они таковы: четыре к одному в пользу того, что Криппен покончит с собой, два к одному в пользу того, что сведут счеты с жизнью и он, и девушка. Участники этих пари выкладывают тысячи долларов»[704].

На следующий день The Daily Telegraph опубликовала схему, где было показано местоположение обоих пароходов. «До сих пор, — отмечала газета, — „Лаурентик“ неуклонно догонял своего более тихоходного соперника, успешно сокращая большое отставание, возникшее из-за того, что „Монтроз“ начал гонку значительно раньше. Как только оба судна окажутся вровень друг с другом, пусть и отделенные многими милями океана, „Лаурентик“ начнет обгонять конкурента, постепенно удаляясь от него»[705].

На борту «Лаурентика», парохода, рассекавшего ледяные воды Северной Атлантики, Дью делал все возможное, чтобы сохранять инкогнито: он выдавал себя за лондонского предпринимателя. Его терзало множество нелегких мыслей. Действительно ли на «Монтрозе» плывут Криппен и ле Нев? А если так — успеет ли он, Дью, достигнуть берегов Канады раньше их? Невозможность связаться со вторым судном для координации планов лишь усиливала его тревогу. «Я часами торчал на телеграфном узле, где предпринимались неустанные попытки „пробиться“ к кораблю, на котором плыли подозреваемые, — вспоминал Дью. — Но все было безнадежно. Ответные сигналы не поступали»[706].

В ночь на четверг, 28 июля, «Лаурентик» во тьме, царившей посреди Атлантики, обогнал «Монтроз», двигавшийся более северным маршрутом. Хотя два судна ни разу не оказались в пределах прямой видимости друг для друга, им все же удалось наладить беспроводной контакт.

«Поднимусь к вам на борт в Пуант-о-Пере, — телеграфировал Дью. — До моего прибытия прошу сохранять всю информацию в строжайшей тайне».

Капитан «Монтроза» сердито ответил: «А что я, по-вашему, делаю, черт побери?»[707]

* * *

Днем в пятницу, 29 июля, «Лаурентик» достиг Пуант-о-Пера, «маленькой сигнальной станции» в заливе Святого Лаврентия. Здесь речные лоцманы поднимались на борт приходящих кораблей, чтобы провести их вверх по реке Святого Лаврентия к Квебеку. В три часа дня «целая туча газетчиков и детективов», слетевшихся ради такого случая, заметила долгожданный пароход в 12 милях ниже по течению. Напряжение нарастало уже на протяжении нескольких дней. «Эта маленькая деревушка на безрадостных берегах резко расширяющегося залива никогда еще не переживала столь оживленно-возбужденной недели, — отмечала The Montreal Gazette. — Здесь находятся 32 газетчика, представляющих ведущие издания Канады, Соединенных Штатов и Англии»[708].

Буксир «Эврика» преодолел бурные воды и встал рядом с пароходом в 15:45. Речной лоцман забрался на «Лаурентик» через грузовой люк, а Дью спустился по трапу на буксир, раскачивавшийся из стороны в сторону на холодных волнах. «Типичный сыщик из Скотленд-Ярда, такого нетрудно узнать, — писал один канадский репортер. — Высокий, плотный, широкоплечий мужчина с серыми глазами и пышными каштановыми усами с проступающей сединой, в темном костюме, синем галстуке и твердой фетровой шляпе черного цвета»[709].

Репортеры, собравшиеся на буксире, прокричали детективу троекратное «ура!» и столпились вокруг него. Они обрушили на Дью «целый залп» вопросов, стараясь переорать один другого, отталкивая друг друга, чтобы сфотографировать лондонского сыщика. Дью отмаргивался от пулеметной очереди фотовспышек и «лишь улыбался спокойной, задумчивой улыбкой».

— Поди ж ты, — проворчал он, — вы, ребята, похуже наших английских писак.

Репортеры были безжалостны. Но и он не сдавался.

— Я по службе обязан хранить тайну, я давал присягу! — ревел Дью, заглушая нескончаемые обращенные к нему выкрики. — Я не могу ответить ни на какие ваши вопросы[710].

Сойдя на берег, Дью обнаружил, что Пуант-о-Пер — довольно унылое местечко, где имеются лишь телеграфный пункт, маяк да «несколько деревянных бараков». Начальник Городской полиции Квебека и один из его инспекторов радушно приветствовали британского коллегу на канадской земле и проводили туда, где ему предстояло расположиться, — в один из упомянутых бараков. «Уголок был уединенный, однако не сказать чтобы тихий, — писал Дью. — Ревун маяка в сочетании с вокальными и музыкальными усилиями моих приятелей репортеров не давали уснуть»[711].

Репортер из Бостона увидел в одном из бараков пианино и всю ночь развлекал коллег песенками из популярных мюзиклов. Одну их них — «Не видал ли кто мою Келли?» — он наскоро переделал в нечто более подходящее для такого случая:

Не видал ли тут кто Криппена,

Лекаря с британских берегов?

Волос черный, синий глаз,

Настал его последний час —

Ведь есть инспектор Дью у нас!

Не видал ли тут кто Криппена,

Лекаря с британских берегов?[712]

На другой день, в субботу, некоторые газетчики попытались затеять бейсбольный матч и провести первую игру «Лиги Криппена», но их усилия не увенчались успехом, ибо не удалось найти достаточного количества игроков. Все несколько приуныли, когда в шесть вечера от телеграфиста стало известно: прибытие «Монтроза» ожидается лишь завтра рано утром. The Montreal Gazette сообщала: «Деревенька Пуант-о-Пер вскоре забылась непробудным сном, не подавая никаких признаков жизни, если не считать подмигивающего глаза огромного маяка, всю ночь моргающего, уставясь в море»[713].

* * *

А доктор Хоули Харви Криппен и Этель ле Нев пребывали в убеждении, что совершили плавание в условиях полнейшей анонимности. Не зная, что их маскарад раскрыт, они прилежно изображали отца с сыном, целыми днями разгуливая по палубе, наслаждаясь изысканными кушаньями в кают-компании и читая. Как выяснилось, среди любимых книг Криппена была серия романов Эдгара Уоллеса «Четверо Благочестивых» — о группе энтузиастов, которые берут правосудие в свои руки и карают преступников, ускользнувших из рук закона.

Капитан Кендалл незаметно присматривал за парочкой и время от времени вовлекал Криппена в разговор. «Я обсуждал с ним различные уголки мира, — рассказывал капитан. — Он хорошо знает Торонто, Детройт и Калифорнию; говорил, что собирается повезти своего мальчика [т. е. мисс ле Нев] в Калифорнию — поправить здоровье». Этель всегда маячила где-то рядом, но в беседы с посторонними не вступала. Кендалл отмечал: «Она говорит мало, зато на лице у нее всегда приятная улыбка… и он от нее ни на шаг не отходит». Ее жизнерадостное поведение особенно похвально с учетом обстоятельств, добавлял капитан. Он заметил: «Костюм на ней сидит не слишком хорошо. Брюки тесны в боках, сзади немного разрезаны и закреплены большими английскими булавками, чтобы не расходились».

Криппен следил за продвижением судна по специальной маршрутной доске, имевшейся в кают-компании. Похоже, его больше всего интересовало, что произойдет, когда судно окажется в канадских водах, и каким образом пассажиры будут сходить на берег, достигнув пункта назначения. Иногда он словно бы погружался в задумчивость, глядя вверх, на антенну судового телеграфа, «и прислушиваясь к треску искр электрических посланий, отправляемых оператором-марконистом». Как-то днем он заметил, что Кендалл внимательно смотрит на него.

— Какое замечательное изобретение! — воскликнул Криппен[714].

* * *

В субботу, 31 июля, около половины пятого утра по Пуант-о-Перу пронесся пронзительный звук пароходного свистка «Монтроза». Этот свист, сигнализировавший о приближении корабля, выгнал из бараков как репортеров, с трудом продирающих глаза, так и Дью, которого не покидала тревога. Выскочив под холодный предрассветный дождь, они стали ждать прибытия парохода. «Минуты, а потом и часы, — писал корреспондент The New York Times, — тянулись ужасающе долго. Мы испытывали какие-то танталовы муки». Для инспектора Дью это была просто пытка — ведь на нем сосредоточились взгляды мировой прессы. Занялся унылый серенький рассвет; туман жался к реке[715].

Около половины восьмого утра судно показалось из бурлящего сумрака. «Меня так и пронзила дрожь возбуждения, когда этот большой корабль стал все четче вырисовываться перед нашими глазами», — писал Дью. По телеграфу он уже обсудил с капитаном Кендаллом совместный план действий. Инспектора под видом речного лоцмана привезут на лодке к борту «Монтроза»; он поднимется наверх, пока корабль будет находиться посередине реки, и произведет арест. Теперь уже все видели приближающийся пароход, и вдоль береговой линии закипела работа. «Продолжал лить дождь, — сообщала The New York Times, — но местные жители из числа тех, кто поамбициознее, явно не хотели упустить случай лично посмотреть, как будут ловить преступников. Эти энтузиасты начали готовить к отплытию свои лодки и разнообразные парусные посудины, чтобы поспешить к борту лайнера, едва тот прибудет»[716].

Репортеры торопливо забрались на буксир «Эврика», под завязку набившись на его маленькую палубу. Дью, надев лоцманскую фуражку и «голубую форму с латунными пуговицами», одолженные у одного старого лоцмана, поднялся на борт «Эврики» вместе с настоящим лоцманом и двумя квебекскими детективами. «Наша лодка вылетела на фарватер реки, — вспоминал он. — Казалось, „Монтроз“ стремительно увеличивается в размерах по мере того, как мы к нему приближаемся. Наконец мы уже могли различить какие-то фигуры, двигавшиеся на его палубах». Дью опустил фуражку пониже, чтобы его раньше времени не узнали в лицо[717].

* * *

В то утро Криппен и ле Нев по обыкновению поднялись в половине седьмого. Они позавтракали в кают-компании, после чего ле Нев вернулась в их каюту, чтобы почитать, а Криппен решил совершить моцион по палубе. К нему присоединился доктор Стюарт, судовой врач. Они стояли «на левой прогулочной палубе, в передней ее части, у лесенки, ведущей в кают-компанию», когда увидели приближающийся буксир[718].

— Сколько народу на этом суденышке, — заметил Криппен. — Это что же, всё лоцманы?

— На корабль обычно поднимается только один лоцман, — объяснил Стюарт. — Может быть, остальные — его друзья, хотят прокатиться с ним до Квебека.

Похоже, Криппен все больше волновался, глядя, как буксир подходит к судну. Он вслух предположил, что «прибывшие — какие-нибудь сотрудники медицинской службы». Но доктор Стюарт ответил, что считает это маловероятным[719].

* * *

Поднявшись на борт «Монтроза», Дью и канадские детективы прошли на мостик, где их ожидал капитан Кендалл. Когда инспектор с капитаном обменивались приветствиями, Дью обратил внимание на «какого-то человечка, который с беззаботным видом вышел из-за дымовой трубы на палубе внизу». Кендалл ничего не сказал, когда Дью стал пристально вглядываться в незнакомца и даже когда инспектор метнулся вниз, чтобы поглядеть на него поближе. Спустившись на палубу, он вскоре оказался всего в нескольких футах от господина, которого знали на судне под именем мистера Робинсона. Мужчина походил на Криппена, хотя был без очков и без песочных усов. Но глаза, эти глаза навыкате… Дью тут же их узнал — и испытал «чувство триумфа и достижения цели». За всю свою карьеру ему не случалось пережить ничего подобного[720].

— Доброе утро, доктор Криппен, — вежливо произнес Дью.

Криппен узнал этого человека в лоцманской форме и, казалось, был ошеломлен его появлением. Впрочем, к доктору тут же вернулось напускное хладнокровие.

— Доброе утро, мистер Дью, — спокойно ответил он.

— Вы будете арестованы за убийство и расчленение вашей жены Коры Криппен, которое вы совершили в Лондоне примерно 1 февраля сего года.

— Слава Богу, — отозвался Криппен. — Ожидание закончилось.

Один из канадских полисменов надел на доктора наручники и препроводил в свободную каюту (номер 8)[721].

Затем Кендалл отвел Дью в каюту № 5, где на нижней койке детектив обнаружил Этель ле Нев. Она была по-прежнему одета мальчиком и, по словам инспектора, «неплохо справлялась с этой ролью». Она вскочила на ноги, едва Дью вошел: видимо, пассажирка думала, что явился Криппен.

— Я старший инспектор Дью, — представился визитер.

Ле Нев изумленно взвизгнула и рухнула в обморок. Дью успел подхватить ее, прежде чем она свалилась на пол[722].

После того как ее с помощью укрепляющих средств привели в чувство и корабельная горничная любезно предоставила ей женскую одежду, ле Нев вслух выразила благодарность за то, что больше не надо носить этот неудобный маскарадный наряд. Однако женщина не ответила, когда Дью сообщил, что она арестована по обвинению в убийстве. Оставив ее в каюте под присмотром горничной, инспектор вернулся посмотреть, как там Криппен.

— В каком состоянии мисс ле Нев? — заботливо спросил доктор.

— Очень взволнована, но я делаю для нее что могу.

— Будет только справедливо отметить, что она об этом деле ничего не знает, — заявил Криппен. — Я ей ничего не говорил.

«Как бы там ни разглагольствовали о Криппене, что бы о нем ни думали, — напишет позже Дью, — можно лишь восхищаться его отношением к этой девушке, которая разделяла с ним его невероятные приключения»[723].

* * *

Новость об аресте беглецов передали по телеграфу в Англию.

«Это преступление вызывает чрезвычайный интерес не только из-за обстоятельств самого дела, — провозглашала The New York Times, — но и благодаря примечательной погоне сыщика за преступниками через Атлантику, притом беспроволочный телеграф впервые сыграл решающую роль в раскрытии преступления, а жители Европы и Америки затаив дыхание следили за этой охотой»[724].

Лондонская The Times, не удержавшись, отметила странную иронию судьбы: пока весь мир наблюдал за траекторией побега Криппена и ле Нев, сама парочка оставалась в неведении на сей счет, даже не подозревая, что у нее столь громадная международная аудитория. С того момента, когда они сели на пароход, чтобы удрать, «и до самого момента их ареста „доктор“ Криппен и мисс ле Нев были окутаны волнами беспроволочной телеграфии так же надежно, как если бы находились в четырех стенах тюрьмы, поскольку они, разумеется, понятия не имели обо всех усилиях, которые сплетаются вокруг них, дабы их поймать». Впрочем, благодарить следовало не только науку. «Скотленд-Ярд, — продолжала британская газета, — с невиданной вдумчивостью доверился всему миру. Он заручился не только помощью официальной полиции других стран, но и колоссальной, хотя и неофициальной, детективной поддержкой, получаемой вследствие широчайшей огласки, которую обеспечивает пресса»[725].

Уладив все международные формальности и оформив необходимые юридические бумаги, Дью (и сержант Митчелл, который незадолго до этого прибыл из Лондона к нему на подмогу) погрузились на борт парохода «Маджентик» вместе с Криппеном и ле Нев. Они отплыли из Квебека 20 августа.

В море основной заботой Криппена оставалось благополучие ле Нев. «Любовь доктора Криппена к этой девушке, ради которой он рискнул столь многим, явно была самым главным в его жизни, — писал Дью. — Должен признаться, меня это тронуло». По его мнению, Криппен оказался человеком по-своему симпатичным и очень интересным. «Я обнаружил, что он отличный собеседник, способный увлекательно говорить почти на любую тему», — отметил детектив. Они с Митчеллом испытывали некоторое сочувствие к печальному положению арестованной пары и потому неплохо обращались со своими подопечными. Ле Нев даже начала шутя звать Дью «отцом»[726].

Во время плавания инспектор позволил Криппену и ле Нев один раз увидеться друг с другом. В один из вечеров он устроил так, чтобы обоих одновременно подвели к дверям их кают, однако разговаривать между собой им запрещалось. Криппен стоял в дверях своей каюты, ле Нев — в дверях своей, примерно в 30 футах от него. Они посмотрели друг на друга, улыбнулись, приветственно взмахнули руками — и все. Дью, наблюдавший за этим странно трогательным общением, чувствовал себя «каким-то незваным гостем, который только мешает»[727].

* * *

Пока внимание всего мира было приковано к Атлантике, Скотленд-Ярд продолжал расследование у себя дома. Детективы установили, что роковой гиосцин куплен в аптеке «Льюис и Берроуз» на Нью-Оксфорд-стрит. Один из ее работников, Чарльз Хетерингтон, сообщил пришедшим детективам, что Криппен приобрел пять гран гидробромида гиосцина либо 17, либо 18 января.

— Я спросил, для чего, а он, насколько я помню, заявил: для гомеопатических надобностей, — рассказал Хетерингтон. — У нас не было этого препарата в той форме, которая ему требовалась. У нас он бывал только в смеси с каким-нибудь другим веществом, в данном случае — с молочным сахаром [лактозой]. Я ему об этом сообщил, а он попросил меня заказать чистое вещество.

По словам Хетерингтона, за четыре года, что он проработал в этой аптеке, они никогда не держали у себя пять гран гиосцина. Он хорошо знал Криппена как постоянного покупателя. Доктор приобретал «кокаин, иногда морфий, иногда ртуть и другие средства»{71}, но гиосцин — никогда. Врач вернулся в аптеку 19 января, чтобы забрать заказ, и должным образом расписался в аптечной книге продаж ядовитых веществ[728].

Пижамная куртка и пижамные штаны, найденные в доме на Хиллдроп-Кресент, также оказались важными уликами. Сотрудник магазина фирмы «Братья Джонс», где продавались подобные пижамы, поведал детективам, что такая ткань и такой узор не были доступны их покупателям до декабря 1908 года. Более того, сохранившиеся в магазине записи показывали, что эту пижамную пару купили (и доставили в дом 39 по Хиллдроп-Кресент) 5 января 1909 года, а Криппены, как мы уже знаем, жили на Хиллдроп-Кресент с сентября 1905 года по февраль 1910 года. Это лишь увеличивало вероятность того, что останки, зарытые вместе с пижамной курткой, и в самом деле принадлежат Коре Криппен[729].

* * *

Доктор Криппен предстал перед судом Олд-Бейли 18 октября 1910 года. Зрителей пускали в зал лишь по билетам — на них поступило около 4000 заявок. Если погоня через Атлантику подчеркнула, каких высот достигла технология беспроводной связи, то судебный процесс познакомил публику с мрачной наукой под названием «судебная патологоанатомия». Определяющую роль сыграл тот самый кусок кожи со шрамом от гистерэктомии. Защита и привлеченные ею эксперты-медики настаивали, что это вообще не шрам, а просто кожная складка. Если бы удалось убедительно подвергнуть сомнению наличие шрама, это поставило бы под сомнение и принадлежность останков[730].

Бернарду Спилсбери еще никогда не доводилось выступать на процессе, где подсудимому грозит смертная казнь. Во время выступления врач выглядел весьма внушительно: «высокий, привлекательный, хорошо одетый, с красной гвоздикой в петлице». Он говорил холодно и веско, сохраняя эмоциональную отстраненность от всей этой драмы. На пресловутой отметине, заявил Спилсбери, отсутствуют кожные железы, что является одной из важных характеристик шрамов. Да, на этом куске кожи заметна складка, однако она «вовсе не проходит по линии шрама, а образует своего рода полукружие, идущее по верхнему краю фрагмента кожи, и зримо отличается от шрама». Когда адвокаты заявили, что кожа вообще, скорее всего, из ягодичной области, а не из пупковой, Спилсбери обратил внимание на наличие лобковых волос и частей брюшных мышц[731].

Защитники Криппена пытались создать впечатление, будто Спилсбери (которого им никак не удавалось сбить) из признательности Пепперу просто повторяет теорию своего начальника.

— У меня собственная независимая позиция, — заявил Спилсбери, — и я несу ответственность за свое мнение, в основе которого лежат мои собственные научные познания. На моем мнении никоим образом не сказались какие-либо мои связи с мистером Пеппером, если они вообще существуют. В моем сознании нет никаких сомнений насчет этого шрама… У меня при себе мои предметные стекла с препаратами, и я готов послать за микроскопом, если это потребуется[732].

Спилсбери в хладнокровной манере, показывавшей, что он не намерен сносить глупые и неуместные замечания, утвердил свою доминирующую позицию в медицинском и юридическом смысле — и присяжные, конечно, заметили это. Они удалились на совещание 23 октября в 14:15 и вернулись через 25 минут с вердиктом «виновен». Согласно закону осужденного ждал смертный приговор. Прежде чем его огласить, судья спросил Криппена, не желает ли тот что-нибудь сказать. Криппен произнес: «Я невиновен». Он сохранял непроницаемо-невозмутимый вид, даже когда его уводила охрана. Этель предстала перед судом два дня спустя и вышла из здания свободной женщиной[733].

Никакой отсрочки исполнения приговора Криппен не дождался. 20 ноября Daily Mail напечатала заявление доктора. «В этом прощальном послании миру, которое я пишу перед лицом вечности, — говорилось в нем, — я объявляю, что Этель ле Нев любила меня, как немногие женщины любят мужчину, и что ее невиновность во всяком преступлении абсолютна, если не считать того, что она уступала властному зову сердца. Ей я дарю это последнее приношение. О ней мои последние мысли. В своей последней молитве я буду просить Господа, чтобы он защитил ее, уберег от всякого вреда и позволил ей воссоединиться со мной на том свете»[734].

В письме, написанном своей подруге еще до того, как она пришла к нему в тюрьму с прощальным визитом, Криппен восклицал: «Как вынесу я последний взгляд на твое милое лицо? Через какие мучения мне предстоит пройти, когда ты навсегда скроешься с моих глаз! Да поможет нам Бог сохранить смелость в эту минуту»[735].

Криппен встретил смерть 23 ноября в девять часов утра. Судя по всем свидетельствам, он смело смотрел в глаза своей участи, до самого финала сохраняя спокойный вид. «Раз! — и он уже на люке, ноги связаны вместе, на шее веревка, — рассказывал палач Джон Эллис. — Я быстренько огляделся, чтоб убедиться, что все в порядке, и тут же руку на рычаг. Бам! Распахнулись роковые створки. Веревка, как положено, натянулась. Одно мгновение — и все замерло. Доктор Криппен был мертв»[736].

Два дня спустя Музей мадам Тюссо уже рекламировал «жизнеподобную модель-портрет Хоули Харви Криппена»[737].

* * *

Уолтер Дью ушел из Скотленд-Ярда 5 декабря 1910 года. Не все были в восторге от того, как он провел расследование. Кое-какие журналисты задавались вопросом: почему инспектор не присматривал за Криппеном получше, едва доктор попал под подозрение? По меньшей мере один член парламента желал поднять этот вопрос на очередном заседании, как раз когда Дью находился посреди Атлантики, но тогдашний министр внутренних дел (не кто иной, как Уинстон Черчилль) отверг эту идею. Выдвигался и такой довод: если бы Криппен не пустился в бега, останки в его подвале могли бы вообще не обнаружить[738].

Убийство с расчленением как бы обрамляло карьерный путь Дью: он начинал с расследования преступлений Джека-потрошителя. Выйдя в отставку, Дью стал работать частным сыщиком и в конце концов перебрался в прибрежный город Уэртинг (Западный Сассекс). Там он написал воспоминания под названием «Я поймал Криппена», вышедшие в 1938 году. Он умер 16 декабря 1947 года.

Этель ле Нев как-то незаметно ускользнула в безвестность — под именем Этель Харви (это второе имя Криппена). Она некоторое время жила в Канаде, а потом вернулась в Англию и в 1915 году вышла замуж за клерка по имени Стэнли Смит. Они вырастили двух детей. При ее жизни родные так и не узнали, кто она на самом деле{72}. Этель умерла в августе 1967 года в возрасте 84 лет, унеся с собой в могилу мрачные тайны, которые так упорно хранила[739].

* * *

Если дело Криппена ознаменовало конец карьеры Дью, то оно сильно подстегнуло карьеру Спилсбери — по сути, именно с этой истории началась его слава. Показания Спилсбери на процессе сделали его знаменитостью и любимцем прессы. На протяжении последующих трех десятилетий он проведет около 20 000 вскрытий и выступит экспертом на стороне обвинения в двух сотнях процессов. Спилсбери станет одной из ведущих фигур в «эпоху расцвета Великого английского убийства, когда сенсационные подробности скандальных судебных процессов заполняли газетные полосы»[740].

Пресловутый фрагмент кожи со шрамом ввел зарождавшуюся науку судебной патологоанатомии в поле общественного внимания, и постепенно к ней стали относиться как к чему-то довольно обыденному. Но при этом она еще больше зачаровывала публику, так как, подобно некоему странному новому языку, ее «могли трактовать лишь специалисты с их необыкновенным опытом и талантом»: примерно так же, как в случае дактилоскопии. Спилсбери зарекомендовал себя в качестве проницательного переводчика мертвых. В последующие годы он станет восприниматься как во всех смыслах выдающаяся личность; одно его прибытие на место преступления уже порождало газетные заголовки. Он умел передавать сложные судебно-медицинские материи простым, обыденным языком, благодаря чему заслужил безоговорочное доверие публики. «Он называл синяк синяком, без затей… — вспоминал сэр Уильям Бентли Пёрчейз, лондонский коронер и адвокат. — Он добился того, что на месте для свидетельских выступлений судебная медицина начала играть самостоятельную роль, перестав служить лишь приложением к чему-то еще»[741].

Бернарда Спилсбери уже при жизни сравнивали с Шерлоком Холмсом и называли отцом судебной медицины современности. В наши дни попросту нет равных ему фигур. Его слово в зале суда считалось почти священным — и много раз оказывало решающее влияние на участь подсудимого. Впрочем, его самоуверенность порой граничила с высокомерием, а упрямая вера в непогрешимость собственных находок впоследствии породит много споров. «Спилсбери, как и все мы, мог допускать ошибки, — вспоминал один из его современников. — Но, думаю, он был уникален в том смысле, что никогда не признавал собственных ошибок. Укрепившись в каком-то мнении, он уже никогда его не изменял»[742].

Так или иначе, в описываемую нами пору звезда Спилсбери стремительно восходила, а одновременно (во многом именно благодаря ему) росло признание «легитимности» судебной медицины.

15. Невесты в ванне

Судебная патологоанатомия показывает: это убийство

Вечером в пятницу, 12 декабря 1913 года, Маргарет Кроссли пила чай со своей дочерью Элис и вторым мужем Джозефом, когда вдруг заметила на потолке кухни сырое пятно. Оно расползалось прямо у нее на глазах: казалось, это лепестки какого-то зловещего темного цветка, который раскрывается на белой штукатурке. Пятно протянулось по всему потолку, а потом стало медленно и влажно сползать по стене. Струйки воды просочились сквозь обои, повредили несколько картин{73}. После смерти первого мужа Маргарет стала хозяйкой пансиона, располагавшегося в доме 16 по Риджент-стрит, в Блэкпуле. За два дня до описываемых событий к ней явилась пара из Портсмута. Супруги представились как мистер и миссис Смит и поинтересовались, нельзя ли снять комнату. Мистер Смит постарался удостовериться, что в пансионе имеется ванна.

И вот прошло два дня. Сидя на кухне, Маргарет удивилась: как странно, что вода сочится сквозь стену и потолок. Раньше такого никогда не бывало. Она знала, что миссис Смит принимает ванну (Элис сама ее наполнила), и теперь вслух задалась вопросом: «Может, пойти наверх и что-нибудь сказать?» Элис опустила чашку на блюдце и стала настойчиво уговаривать мать не ходить:

— Ох, матушка, они подумают, что мы без толку ворчим. Давай лучше пока не будем им ничего говорить.

Когда Маргарет снова принялась разглядывать пятно над головой, в кухню вошел мистер Смит, неся два яйца, которые только что купил. Жилец спросил у Маргарет, не могла бы она утром приготовить их на завтрак. «Я недоумевала, что с ним такое, — позже отмечала Маргарет. — У него был какой-то встрепанный, очень взволнованный вид».

Смит еще некоторое время околачивался на кухне. Он поведал о своих планах: на следующий день намеревался осмотреть имевшуюся в городе пожарную машину [по тем временам они еще были редкостью]. В конце концов Смит отправился к себе наверх. Снизу Маргарет и ее близкие услышали, как он окликает свою жену через закрытую дверь ванной. Вначале Элис подумала, что мистер Смит зовет не жену, а ее: у них было одно и то же имя. Когда он позвал во второй раз, Маргарет отправилась посмотреть, все ли в порядке. Поднимаясь по лестнице, она увидела мистера Смита «на лестничной площадке возле ванной; он стоял на коврике у двери в ванную».

— Что случилось? — спросила Маргарет.

— Моя жена что-то никак не откликается, — рыдающим голосом ответил мистер Смит. — Приведите доктора Биллинга, она его знает.

Доктор Джордж Биллинг жил неподалеку и за три дня до этого лечил миссис Смит от головной боли. Было около половины девятого вечера, когда он прибыл в дом на Риджент-стрит и поднялся в ванную комнату. Миссис Смит лежала в ванне; ее мокрая кожа поблескивала в бледном свете газовой лампы (помещение освещалось газом). Стоя на коленях рядом, мистер Смит поддерживал голову жены на сгибе своего левого локтя, чтобы голова не ушла под воду.

Мыльная вода (по уровню она была примерно на полтора дюйма ниже края деревянной емкости) доходила женщине до груди. «Ее спина находилась примерно в футе от кранов, — вспоминал Биллинг, — однако голова была поднята… Я опустил руки в воду. Вода оказалась довольно горячей».

— Почему вы не выдернули затычку? — поинтересовался Биллинг.

— Мне это как-то не пришло в голову, — ответил Смит.

Мужчины вытащили миссис Смит из ванны. «Я взялся за ее левую руку и правую ногу, а он — за плечи и правую руку, — рассказывал врач. — Тело было довольно вялое».

Биллинг быстро установил, что купальщица мертва, хотя и не мог определить, давно ли она скончалась. Казалось, это известие ничуть не расстроило мистера Смита, который явно сохранил хладнокровие и, похоже, принял случившееся как должное.

Маргарет Кроссли, оставаясь на лестнице, наблюдала за этими драматическими событиями.

— Что стряслось? — спросила она.

— О, она утонула, — ответил Биллинг, выходя из ванной. — Она мертва.

Мистер Смит позвонил в полицию и присоединился к Маргарет на кухне вскоре после ухода врача.

— Как ужасно, — произнесла она. — Какая чудовищная история.

В ответ Смит лишь пренебрежительно пожал плечами: судя по всему, он не разделял беспокойства Маргарет. Столь «жестокосердное» поведение сильно повредило ему во мнении хозяйки. Теперь ей хотелось, чтобы он поскорее убрался.

— Знаете, Смит, — заявила она, — сегодня вы не сможете здесь ночевать.

Эта новость, казалось, расстроила его больше, чем кончина жены. Смит настаивал, что вправе провести ночь в спальне, за которую заплатил и где теперь под простыней лежало тело его мертвой жены.

— А я добьюсь, чтобы вы там не оставались, — не уступала Маргарет.

— Умерла так умерла, чего уж там, — беспечно отозвался Смит, но в конце концов повиновался.

Незадолго до десяти вечера прибыл сержант Роберт Вэлиэнт из блэкпулской полиции. Он прошел наверх, осмотрел тело и записал показания Смита, который назвался «джентльменом с независимым доходом».

Выяснилось, что его полное имя — Джордж Джозеф Смит. Ему был 41 год, его жене (они состояли в браке всего шесть недель) — 25. В тот вечер они совершили получасовую прогулку и вернулись домой около 19:45. Вскоре Элис решила принять ванну, о чем сообщила Смиту, — то были последние слова, которые она сказала мужу. Он ненадолго вышел — купить яиц на завтрак, а когда через 20 минут вернулся, то увидел, что она лежит в ванне, полностью погрузившись в воду.

— Я поднял ее голову над водой и придерживал, пока не явился доктор, — рассказывал Смит. — Тогда мы вдвоем вынули ее из ванны. Врач осмотрел ее и заключил, что произошла смерть.

Описывая эту трагедию, Смит не проявлял никаких эмоций, что не укрылось от Вэлиэнта, который отметил: новоиспеченный вдовец ведет себя «черство и притом совершенно не кажется взволнованным».

— Вы собираетесь везти жену домой или же намерены похоронить ее здесь? — осведомился сержант.

— Здесь похороню, — ответил Смит, — я ограничен в средствах.

Тело Элис Смит оставили на ночь в пансионе Маргарет Кроссли; мистер Смит спал в соседнем доме. Впрочем, на другой день он вернулся — с бутылкой виски в руке. Утром он договорился насчет похорон, а почти все дневные часы провел бренча на пианино в гостиной Маргарет. Он сообщил Джозефу Кроссли, что специально заказал дешевый гроб.

— А я бы не стал так хоронить жену, — заметил Джозеф, — даже если бы у меня ни гроша за душой не было.

— Да покойникам же все равно, — возразил Смит.

Под вечер он допил виски и как раз успел на коронерское следствие по поводу кончины его жены: оно началось в 18:30. Все прошло лаконично и деловито, процедура заняла не больше получаса. Смит дал показания, причем даже ухитрился выдавить из себя несколько слезинок (возможно, не без помощи выпитого виски). Он рассказал, что познакомился с будущей женой, медсестрой, за три месяца до этого. Доктор Биллинг, в свою очередь, представил те факты, которые сумел обнаружить. Проведя утром вскрытие покойной, врач установил, что она страдала сердечным заболеванием: это было очевидно, так как ее сердечные клапаны оказались утолщены. Он предположил, что теплая ванна усилила движение крови через сердце, и без того подвергавшееся чрезмерной нагрузке, в результате чего Элис потеряла сознание и утонула. Присяжные сочли это объяснение вполне правдоподобным. Они заключили, что Элис утонула «по всей вероятности, под влиянием какого-то приступа или же лишившись сознания. Имела место смерть от несчастного случая».

Смит дождался, пока Элис похоронят (в дешевеньком гробу) — это произошло в понедельник, 15 декабря, под синевато-серыми небесами.

— Поместите ее в общую могилу, — велел он владельцу похоронного бюро, — но не сообщайте ее матери.

После этого супруги Кроссли больше года ничего не слышали о Джордже Джозефе Смите.

* * *

Днем в воскресенье, 3 января 1915 года, в газете News of the World появилась такая заметка:

НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В ВАННЕ

Трагическая участь новобрачной в день после свадьбы

Необычайно печальные обстоятельства, при которых новобрачная встретила свой конец, изучались в ходе коронерского следствия, прошедшего в Ислингтоне. Маргарет Элизабет Ллойд, 38 лет, была женой агента по продаже земельных участков, проживавшего в Холлоуэе. По словам мужа, он вступил с ней в брак в городе Бат. Они переехали в Лондон, где она стала жаловаться на головную боль и головокружение. Муж отвел ее к врачу, который прописал соответствующее лечение. На следующее утро она объявила, что чувствует себя гораздо лучше, и вскоре отправилась за покупками. В 19:30 сообщила, что намерена принять ванну, и в тот момент держалась вполне жизнерадостно. Спустя четверть часа муж (выступавший на следствии в качестве свидетеля) вышел из дома. Он вернулся около 20:15, ожидая застать жену в гостиной. Поскольку ее там не оказалось, он обратился к хозяйке пансиона, где проживали супруги. Они вместе проследовали в ванную, которая пребывала в полной темноте. Муж зажег газ и увидел, что жена находится под водой; ванна была наполнена примерно на три четверти. На другой день он нашел среди одежды покойной письмо, однако ничто в нем не указывало на то, что она может покончить с собой[744].

Джозеф Кроссли прочел эту историю за чашкой чая. Заметка вызвала в нем какое-то смутное беспокойство: что-то было не так. Газета не называла имени мужа, но ведь это явно был тот самый человек, чья жена 13 месяцами ранее утонула в ванне на верхнем этаже дома Кроссли. Читая о смерти Маргарет Ллойд, произошедшей в Ислингтоне, до которого было более 200 миль, можно было подумать, что читаешь, как Элис Смит утонула в Блэкпуле. Обстоятельства казались слишком похожими, чтобы это можно было списать на простое совпадение.

Сходство так смутило Кроссли, что он счел нужным написать в Скотленд-Ярд. Подробно изложив факты, связанные с утоплением Элис, он заявил, что смерть Маргарет Ллойд вынудила его задуматься: может быть, к ее кончине тоже причастен Джордж Джозеф Смит? Он вложил в конверт вырезку из News of the World, а также хранившуюся у него заметку из местной блэкпулской газеты о коронерском следствии по поводу смерти Элис. Кроссли адресовал свое послание скотленд-ярдскому Управлению уголовных расследований и опустил его в почтовый ящик. При этом Чарльз Барнем, отец Элис Смит, прочитав ту же статью, поступил точно так же.

Их письма породят одно из самых (на тот момент) «изощренных и запутанных расследований» в Британии. Оно охватит более 40 городов. Будут опрошены 150 свидетелей[745].

* * *

Письма попали на стол к суперинтенданту Джону Маккарти из ярдовского CID. Заметив в двух утоплениях нечто зловещее, Маккарти передал послания старшему по званию сотруднику полицейского участка Кентиш-Тауна — 47-летнему детективу-инспектору Артуру Нилу из районного управления Y (Хайгейт): именно в Хайгейте, в пансионе Луизы Блатч (Бисмарк-роуд, 14), умерла Маргарет Ллойд. Получивший прозвище Сутулый Нил из-за своих вечно сгорбленных плеч, детектив «постоянно расхаживал с каким-то похоронно-мрачным видом», и его «почти никогда не видели улыбающимся». Впрочем, при такой работе улыбаться было особенно нечему[746].

«Если считать по годам службы, то я самый старый из ныне живущих детективов Управления уголовных расследований, — писал Нил в том же 1915 году, рассуждая о своей карьере: к тому времени он прослужил в полиции 27 лет. — Но мы в „Ярде“ всегда отсчитывали стаж не столько по годам, сколько по разобранным делам». В послужном списке Нила имелись дела о самых разных преступлениях. Это был человек, для которого главным в жизни была работа — на все остальное он почти не обращал внимания. «Я изучил преступный мир тщательнее, чем улицу, на которой живу, — хвастался он. — Методы его воротил знакомы мне лучше, чем образ жизни моих ближайших соседей». Нил радовался тому, что заработал в прессе репутацию охотника на людей. Он верил в суровое правосудие. «Те, кого я так неутомимо и безжалостно преследовал и кого в результате сумел схватить, были врагами общества, — уверял он. — Доказательства, которые отправляют убийцу в руки палача, вполне могут оказаться средством спасения невинных жизней. Потому что мой долгий опыт показывает: человек, который избежал наказания за убийство, убьет снова»[747].

И вот в январский вечер 1915 года автомобиль доставил из штаб-квартиры Скотленд-Ярда чемоданчик с сообщением о двух смертях — возможно, связанных между собой. «Работы у меня тогда и без того было выше головы, — вспоминал Нил. — Война была в самом разгаре, и я вовсю занимался высылкой нежелательных иностранцев и другими сложными и изнурительными вопросами, которые требовали внимания»[748].

В самом деле: когда в августе 1914 года Британия объявила войну Германии, это сильно расширило зону ответственности «Ярда». «Управление уголовных расследований обнаружило, что ему приходится заниматься гораздо более широким кругом дел, причем зачастую эти дела в каком-то смысле гораздо более запутанные, — вспоминал один из высокопоставленных сотрудников „Ярда“. — Если бы я верил хотя бы половине того, что слышал в те дни, мне пришлось бы арестовать как шпионов половину моих знакомых иностранцев, пусть даже они никакие не немцы»[749].

За первые месяцы конфликта Особый отдел (слово «ирландский» исчезло из его названия в 1888 году) провел проверки около 120 000 биографий тех, кого подозревали в шпионаже и диверсиях. Но выяснилось, что это не более чем паранойя: с 1914 по 1918 год «Ярд» и британские службы безопасности арестовали максимум 30 реальных германских агентов. Впрочем, ничтожность этого количества не имела особого значения в глазах вечно подозрительных государственных чиновников — «она лишь доказывала, как ловко маскируются диверсанты»[750].

Несмотря на вынужденную загруженность делами, связанными с войной, Нил решил, что история об утонувших новобрачных слишком уж интригующая, чтобы сплавить ее кому-то еще. Он возьмется за нее уже на следующий день.

Детектив-инспектор начал свои изыскания с Бисмарк-роуд, где побеседовал с миссис Блатч. Она сообщила, что ранним вечером 7 декабря 1914 года к ней явилась супружеская пара («мистер и миссис Джон Ллойд»){74}, осведомившаяся, нельзя ли снять комнату.

— У меня была свободная комната на втором этаже, я ее обставила как спальню, — рассказывала Батч. — Отвела их наверх, показала комнату. Я за нее просила семь шиллингов в неделю, сюда входило и пользование гостиной.

Сочтя жилье подходящим, Ллойды согласились с предложенными условиями.

— А ванна у вас есть? — спросил мистер Ллойд.

Хозяйка ответила утвердительно и указала на дверь ванной комнаты. Чета заплатила семь шиллингов за первую неделю и произвела частичную оплату за следующую. Наутро мистер Ллойд завтракал в гостиной. Он сообщил хозяйке, что его жена неважно себя чувствует. Когда несколько позже появилась миссис Ллойд, хозяйка спросила, лучше ли ей. Мистер Ллойд ответил за жену:

— Она сейчас отлично себя чувствует, только голова немного болит.

Пара посидела за ланчем в гостиной, а потом супруги ушли на несколько часов. «Перед тем как выйти из дома, — вспоминала Блатч, — миссис Ллойд спросила, нельзя ли ей потом принять ванну».

Было уже темно, когда пара вернулась.

— Я им подала чай, — рассказывала хозяйка. — Вечером они не выходили. Примерно в половине восьмого я вошла в гостиную и сказала миссис Ллойд, что ванна для нее готова. Я все там устроила — горячую воду, полотенца, мыло. Воду нагревала на кухонной плите.

Блатч пошла на кухню, чтобы заняться глажкой, и вскоре услышала, как кто-то идет по лестнице наверх: разумеется, она предположила, что это миссис Ллойд.

— А потом, — продолжала она, — до меня донесся какой-то шум из ванной. Вроде плеска. И кто-то словно шлепнул мокрыми руками об край ванны, ладонями или чем еще. И вздох. Все эти плески и шлепки были в одно время. После вздоха я уж ничего не слышала.

— А что произошло дальше? — спросил Нил.

— Какое-то время было тихо, а потом кто-то заиграл на домашнем органе в гостиной, — ответила она. — Всего несколько минут прошло с тех пор, как я слышала последние звуки из ванной.

По словам Блатч, она узнала мелодию: это был гимн «Ближе, Господь, к Тебе». Скорбный мотив уныло тянулся на протяжении 10 минут, затем оборвался. Вновь наступила тишина. Потом хлопнула входная дверь, и почти сразу же задребезжал дверной звонок: эти звуки слышались в тишине особенно отчетливо. Хозяйка отворила дверь и увидела, что на пороге стоит мистер Ллойд.

— Я и позабыл, что у меня ключ, — сказал он, показывая ей бумажный пакет. — Выходил за помидорами к ужину, для миссис Ллойд. Она уже спустилась?[751]

— Не видела ее, — ответила Блатч.

— Пойду наверх, спрошу, не хочет ли она помидоров.

Ллойд поднялся по лестнице, окликнул жену по имени, но ответа не получил. Встав у двери ванной, он снова позвал ее, однако за дверью было тихо.

— Боже, — проговорил он, — она не откликается.

Открыв дверь, он удивленно крикнул, что его жена лежит в ванне без сознания.

— Когда я вошла, — рассказывала хозяйка Нилу, — он держал миссис Ллойд на руках. Прямо над ванной. Ноги у нее еще были в воде. Я пощупала ее руку — холодная.

Блатч выбежала из дома и не более чем в 50 ярдах встретила полицейского констебля, обходившего Арчуэй-роуд. Они вдвоем помчались в дом и застали мистера Ллойда стоящим на коленях в дверном проеме ванной комнаты, возле обнаженного тела жены. Констебль схватил халат, свисавший с двери, накрыл женщину и стал делать ей искусственное дыхание, нажимая на грудь, пока не прибыл местный врач и не констатировал, что миссис Ллойд мертва.

Нил попросил разрешения осмотреть ванну. Блатч провела его наверх. Ванна не представляла собой ничего особенного. Более того, инспектор решил, что человек мог бы утонуть в ней «только каким-то чудом». «Чем больше я ее рассматривал, — писал он, — тем больше убеждался, что это было бы просто физически невозможно»[752].

Инспектор поблагодарил хозяйку пансиона за то, что она уделила ему время, и отправился в Хайгейтское полицейское управление. Просмотрев тамошнюю «Книгу происшествий», он выяснил, какой констебль явился в дом 14 по Бисмарк-роуд вечером 18 декабря: Стэнли Хит[753].

Констебль вспомнил, с каким ужасом увидел тело бедной женщины, распростертое на полу.

— Повернулся к ее мужу, — рассказывал он Нилу, — и говорю: «Да накройте же чем-нибудь бедняжку, не оставляйте так лежать»[754].

По словам Хита, к моменту его прибытия тело уже остыло, но шестидюймовый слой воды, остававшейся в ванне, был еще теплым. Муж официально опознал в покойной свою жену, 38-летнюю Маргарет Элизабет Ллойд. Самого мистера Ллойда полисмен описал так: «Мужчина лет сорока, ростом 5 футов 9½ дюйма{75}, цвет лица и телосложение обыкновенные, большие темные усы»[755].

«Я немедленно попытался найти врача, которого тогда вызывали, — рассказывал Нил, — но он как раз совершал обход больных, так что я отправился на поиски хозяина похоронного бюро». Владелец бюро по имени Фредерик Бекетт поведал инспектору, что «скорбящий» муж не проявил никакого интереса к деталям предстоящих похорон и выразил желание, чтобы его супругу погребли самым дешевым способом из всех возможных. Он даже торговался «насчет латунных заклепок» на недорогом гробе.

— Умерла так умерла! — сердито бросил Ллойд. — Не люблю я устраивать суету вокруг таких вещей, нету в этом никакого смысла[756].

Двигаясь по этой первой линии расследования, Нил почувствовал, что его поражает не только явная черствость Ллойда. Описание Ллойда, которое получил инспектор, походило на описание Джорджа Джозефа Смита, которое мистер Барнем, отец Элис Смит, привел в своем письме, адресованном полиции: «Рост 5 футов 10 дюймов{76}, глаза карие, ходит, обращая колени слегка внутрь, а ступни в стороны». Впрочем, никто из видевших Ллойда не мог «сказать, отличаются ли чем-то особенным его ноги, в том числе ступни». В своем отчете от 19 января 1915 года Нил писал: «Принципиально важно установить, являются ли Ллойд и Смит одним и тем же лицом». Далее детектив подчеркивал, что дело «не лишено подозрительности, так как два описанных происшествия схожи, хотя оба могут представлять собой смерть от несчастного случая, а их сходство может оказаться лишь примечательным совпадением»[757].

Тем не менее между двумя утоплениями имелось достаточно общих черт, чтобы возбудить подозрения. И эти подозрения вспыхнули особенно ярко, когда Нил «стал проверять дату бракосочетания». Он выяснил, что Джон Ллойд и Маргарет Элизабет Лофти вступили в брак 17 декабря 1914 года в Бате, а значит, «молодую жену нашли утонувшей в ванне уже вечером следующего дня после свадьбы»{77}. Нил рассказал об этом другим детективам районного управления Y, «спросив, не известно ли им что-либо на сей счет». Ему «несказанно повезло»: у сержанта Деннисона как раз имелись нужные сведения[758].

Нил узнал, что молодожены, едва вступив в брак, отправились на поезде из Бата в Лондон. Они прибыли «без багажа, если не считать большой сумки и кожаного саквояжа, так называемого гладстона», в пансион по адресу Орчард-роуд, 16 (в том же Хайгейте). Мистер Ллойд забронировал комнату еще на предыдущей неделе, особенно внимательно осмотрев ванну.

— Ванна маловата, — заявил он Эмме Хайс, хозяйке пансиона. — Но, пожалуй, в нее все-таки можно улечься.

Удовлетворенный, он заплатил залог шесть шиллингов и объявил, что вернется в ближайшие дни. Впрочем, Ллойд произвел на Хайс «столь дурное впечатление», что она, поразмыслив, решила все-таки не сдавать ему комнату. Когда в шесть вечера 17 декабря Ллойд явился вместе с молодой женой, его встретил у дверей детектив-сержант Деннисон, который и раньше помогал Эмме Хайс управляться с «нежелательными жильцами». Сержант уведомил Ллойда (явно очень взволновавшегося), что в пансионе нельзя снять комнату, не предоставив рекомендацию[759].

— Да кто вы такой? — сердито вскричал Ллойд.

— Я действую по поручению хозяйки, — ответил Деннисон и вернул ему залог.

— Не хотят они нас тут поселить, — заявил Ллойд своей жене.

После чего, сообщил сержант Нилу, парочка «удалилась в большом возмущении»[760].

Даты и часы, указанные сержантом, вполне укладывались в общую картину. Покинув Орчард-роуд, Ллойды вскоре прибыли в пансион на Бисмарк-роуд, в котором Маргарет и умерла на следующий вечер. Нил выяснил, что из пансиона миссис Блатч молодая жена отправилась в контору местного адвоката, где составила завещание, по которому оставляла все имущество мужу и назначала его своим единственным душеприказчиком. Кроме того, она зашла в почтовое отделение «Масуэлл-Хилл» и сняла со счета почти 20 фунтов — все свои сбережения. «Всего за несколько часов, — писал Нил, — я установил, что это произошло в один-единственный день, 18 декабря 1914 года, поскольку около 20:30 того же дня к ее мертвому телу, найденному в доме на Бисмарк-роуд, был вызван констебль»[761].

Предприняла ли Маргарет все перечисленные действия по собственной инициативе или ее подбил на это муж? От врача, осматривавшего Маргарет после того, как ее нашли в ванне, инспектор узнал, что жертва застраховала свою жизнь. Эта новая деталь привела расследование в Бристоль, в контору «Йоркширской страховой компании», где Маргарет 25 ноября заключила договор, согласно которому страховая выплата в случае ее смерти должна была составить 700 фунтов. Томас Купер, управляющий компании, сообщил, что 4 января с ним связался лондонский адвокат, желавший «получить заверенную копию завещания» и добиться выплаты. Этим адвокатом был некто Уолтер Дэвис, практиковавший по адресу Аксбридж-роуд, 60 (Шефердс-Буш).

«Я принялся хорошенько обдумывать все это, — писал Нил. — Сосредоточился на подробностях, которые теперь стали мне известны. Уже прошло коронерское следствие, вынесшее вердикт „смерть от нечастного случая“. Муж поспешил скрыться из этого района — но куда? И потом, действительно ли он и есть тот самый Смит из Блэкпула? Если так — каким образом установить это наверняка? Все эти мысли вихрем крутились у меня в голове, но при всем том я был убежден, что убийца именно он. Бремя доказательства его вины лежало на мне»[762].

Инспектор посетил Чарльза Барнема, отца Элис Смит, проживавшего в Бакингемшире. Тот сообщил инспектору, что, когда Элис умерла, ей было 25 лет и она «имела некоторую подготовку в качестве медсестры». Она работала в Саутси, ухаживая там за одним престарелым джентльменом. В октябре 1913 года рассказала в письме домой, что влюбилась в мужчину по имени Джордж Смит и планирует выйти за него замуж. Барнемы пригласили пару провести уик-энд в своем доме, однако этот визит породил сильную неприязнь между Чарльзом и женихом его дочери. По словам отца девушки, Смит оказался человеком высокомерным, уверял, что живет «на независимый доход», и подчеркивал свое нежелание работать. Отмахиваясь от вопросов родственников невесты, Смит мало что рассказывал о себе и вообще казался в их доме какой-то странной, загадочной фигурой.

Несмотря на дурные предчувствия родных, Элис вышла замуж за Смита уже 13 ноября 1913 года — нехитрая церемония совершилась в Портсмундском бюро записи актов гражданского состояния. И почти сразу же Смит принялся донимать Барнемов требованиями передать ему 100 фунтов, которые хранились у родителей на специальном сберегательном счете, открытом на имя дочери. Чарльз Барнем упорно отказывался, и письма зятя делались все более угрожающими. «Ваше отношение к нашему браку и те действия, которые вы сочли нужным предпринять по его поводу, непоследовательны и заслуживают презрения, — говорилось в одном из писем. — …Напоминаю вам: распространяя известия о трениях в нашем семействе, вы совершаете величайшую ошибку в вашей жизни»[763].

Не прошло и месяца, как Элис умерла. Нила не удивило, что в день бракосочетания она оформила страховой договор на выплату 500 фунтов в случае ее смерти и назвала единственным получателем этой выплаты своего мужа-молодожена[764].

У истории имелся еще один мрачный постскриптум. 13 декабря Смит отправил родителям Элис письмо, где подробно описывал смерть жены, случившуюся (как он утверждал) накануне. По его словам, в начале следующей недели будет проведено коронерское следствие, хотя на самом деле оно прошло в тот самый день, когда Смит писал свое послание.

Нил уведомил о достигнутых результатах свое начальство в CID и сэра Чарльза Мэтьюза, главного прокурора{78}. Мэтьюз недоверчиво слушал, как Нил описывает блэкпулское утопление Элис, роковое лондонское купание Маргарет и черты сходства между Джоном Ллойдом и Джорджем Джозефом Смитом.

— Но позвольте, Нил, — воскликнул Мэтьюз, — это же просто смехотворная идея! В Блэкпуле коронерское следствие вынесло вердикт — смерть от несчастного случая. И в Лондоне было то же самое. Так что вся эта история просто невозможна с юридической точки зрения.

— И тем не менее, сэр, при всем уважении, должен заметить: я убежден, что это заранее спланированное, намеренное убийство, — возразил Нил. — Если мне удастся доказать, что Смит, Джордж Джозеф Смит, — это Джон Ллойд, я его привлеку за лжесвидетельство.

Прокурору казалось, что эта гипотеза граничит с безумием.

— Я ни на секунду не могу согласиться с вашим мнением, что это одно и то же лицо, — заявил он детективу. — И вообще мне кажется невероятным, чтобы мужчина мог убить двух женщин, утопив их в ванне. У меня большой опыт, но за всю жизнь я ни разу о таком не слышал[765].

Тем не менее прокурор разрешил Нилу вести дальнейшие изыскания.

Инспектору требовалось как-то выманить Ллойда из его укрытия. Нил попросил «Йоркширскую страховую компанию» разрешить страховую выплату по полису Маргарет и обратился за помощью к Уолтеру Дэвису, адвокату Ллойда. Тут был некоторый риск — ведь Дэвис мог предупредить своего клиента. Но юрист согласился оказать содействие полиции и дал адрес Ллойда: Ричмонд-роуд, 14 (Шефердс-Буш).

«Этот дом, — впоследствии отмечал Нил, — служил для него лишь перевалочным пунктом: Ллойд ночевал здесь всего несколько раз». Никто из жильцов не мог сообщить Нилу сколько-нибудь ценные сведения. Ллойд и в самом деле казался загадочной личностью. «Ничего не известно о том, кто или что он такое, — писал Нил в очередном отчете по делу. — На мой взгляд, у него нет постоянного места работы. Как мне представляется, он живет за счет тех женщин, которые становятся его жертвами»[766].

Исчерпав все прочие варианты действий, в январе 1915 года Нил снял комнату над пабом «Телеграф», напротив конторы Дэвиса на Аксбридж-роуд, и стал ждать, когда Ллойд явится за своим страховым чеком. Вместе с инспектором в засаде сидели несколько коллег, в том числе констебль Стэнли Хит, знавший Ллойда в лицо. Месяц был чрезвычайно холодный даже по лондонским меркам: температура опускалась до –12 °C. «Мои парни дежурили посменно, чтобы не замерзнуть, — писал Нил. — Двое караулили снаружи, а двое наблюдали в окно из теплой комнаты; время от времени пары менялись местами». Это оказалось самым настоящим испытанием на выдержку: приходилось переносить не только пронизывающий холод, но и скуку однообразного ожидания. Однако Нил не сомневался, что рано или поздно Ллойд придет за неправедно нажитой добычей[767].

Это произошло 1 февраля. Глядя в окно, Нил в 12:30 заметил приближавшегося к адвокатской конторе мужчину — «я прежде никогда его не видел, но сразу же понял, что это наш убийца, по приметам, которые сумел раздобыть». На улице возле паба констебль Хит и сержант Харольд Рид поднесли к носу платок: это был условленный сигнал, подтверждавший, что незнакомец действительно Ллойд. Инспектор ринулся на улицу вместе с сержантом Фрэнком Пейджем. Он велел Пейджу держаться рядом и предупредил остальных, чтобы те были начеку — на случай, если Ллойд вооружен. «Шла война, и с огнестрельным оружием происходило много странных вещей, — писал Нил. — И потом, я не желал идти ни на малейший риск»[768].

Ллойд вошел в контору и спустя час вновь показался в дверях. Он поднял воротник, защищаясь от холода, и закурил. Нил с Пейджем перешли улицу и приблизились к нему. Инспектора поразило, что объект «не одет в траурный костюм»[769].

— Я детектив-инспектор Нил из Столичной полиции Лондона, — представился он. — Вы Джон Ллойд?

— Да, — подтвердил Ллойд, выпуская облако дыма. — Я самый.

— Тот самый Джон Ллойд, чья жена утонула в ванне вечером восемнадцатого декабря прошлого года в доме на Бисмарк-роуд, Хайгейт?

— Да, это я и есть!

— Мое расследование дает основания полагать, что вы и Джордж Смит — одно лицо. Я говорю о том Джордже Смите, чью жену нашли утонувшей в ванне через три недели после того, как вы вступили с ней в брак{79}. Это было в Блэкпуле в тринадцатом году. Вы женились на вашей последней невесте, мисс Лофти, в Бате, близ Бристоля, под фамилией Ллойд.

— Да, — снова подтвердил Ллойд, и было видно, что в нем нарастает раздраженное нетерпение, — это так, но это еще не доказывает, что моя фамилия Смит. Смит, скажете тоже! Я никогда и не слышал такую фамилию{80}. Моя фамилия не Смит[770].

— Я задержу вас и пошлю за свидетелями, — объявил инспектор. — Если вас опознают как Смита, вам предъявят обвинение в том, что вы способствовали внесению ложной записи в книгу регистрации браков города Бат.

Когда ему пригрозили свидетелями, Ллойд все-таки сознался, что он и Джордж Смит — одно лицо.

— В этой самой книге неправильная запись, — признал он, — но больше вы мне ничего не пришьете.

Когда Нил возразил, что в дальнейшем возможны и другие обвинения, Смит снова утратил бдительность.

— Ладно, — произнес он, — эти две смерти — просто невероятное совпадение, спорить не стану. Но мне просто не повезло[771].

Смита доставили в полицейский участок Кентиш-Тауна, где устроили опознание. Когда Чарльза Барнема вызвали, чтобы он выбрал подозреваемого среди нескольких человек, свидетель держался не слишком уверенно. Остановившись перед Смитом, он некоторое время молча глядел на него. Под этим вопрошающим взглядом у Смита наконец лопнуло терпение.

— Ну да, я Смит! Он меня знает! — выкрикнул он. — Что толку заниматься всей этой ерундой?[772]

Теперь проблема состояла в том, чтобы подготовить убедительное обвинение в убийстве. «Моя работа завершилась лишь 23 марта, — писал Нил. — До этого мы с моими сотрудниками практически день и ночь колесили по стране». Нил уже привлек к делу Бернарда Спилсбери, «нашего великого патологоанатома»[773].

Со времен дела Криппена имя «великого патологоанатома» частенько появлялось в газетных заголовках благодаря громким расследованиям, в которых он принимал участие, и благодаря тому, что его назначили главным патологоанатомом Министерства внутренних дел: «эти официальные обязанности [Спилсбери] просуществуют в течение двух мировых войн и продержатся почти четыре десятилетия». В 1912 году показания Криппена помогли отправить на виселицу печально знаменитого домовладельца Фредерика Седдона — за смертельное отравление обеспеченного жильца[774].

Демонстративное прямодушие Спилсбери, не желавшего сносить чужую глупость или подлость, зачаровывало публику. В одной из его биографий отмечается: «Харизма и привлекательная внешность молодого патологоанатома, его манера давать показания точно и чрезвычайно ясно, его отказ склоняться перед кем бы то ни было впечатлили многих»[775].

Расследование «дела невест» лишь укрепило его престиж.

В день ареста Смита молодой патологоанатом вместе с эксгумационной командой прибыл на кладбище Финчли, чтобы извлечь из могилы тело Маргарет Лофти. Труп отвезли на катафалке в «уединенное местечко на Саммерс-лейн, в районе Фрирн-Барнет», чтобы избежать публичности: в прессу уже начинали просачиваться слухи об этой истории. Осмотр, проведенный Спилсбери, не выявил ничего необычного. Маргарет выглядела «женщиной худощавого телосложения, питавшейся хорошо». На тыльной части левой руки, между запястьем и плечом, имелись три небольших синяка. «У меня сложилось впечатление, — отмечал Спилсбери, — что они возникли еще до смерти». Внутренние органы не содержали признаков заболеваний или повреждений. В общем, ничто не указывало на то, чтобы Маргарет скончалась не по естественным причинам[776].

Восемь ночей спустя Нил и Спилсбери, прибывшие в Блэкпул, при свете переносных фонарей стояли над разверстой могилой Элис Барнем, пока рабочие поднимали гроб. Репортеры к тому времени уже пронюхали, что творится нечто весьма заманчивое. «НЕВЕСТЫ-УТОПЛЕННИЦЫ: ЭКСГУМАЦИЯ В БЛЭКПУЛЕ» — гласил кричащий заголовок в лондонской The Evening Mail от 12 февраля. The Globe предпочла такой вариант: «ЕЩЕ ОДНА ЭКСГУМАЦИЯ: ПЕРВАЯ ИЗ НЕВЕСТ НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В ГОРОДЕ БАТ». Подобные известия занимали немало места на газетных страницах по всей стране. Впрочем, пока пресса знала лишь, что две женщины, в разное время состоявшие в браке с неким Джорджем Джозефом Смитом, в разное время утонули в ванне. Кроме как об этом мрачном совпадении, сообщать было особенно нечего. Нил спокойно отнесся к рвению журналистов. «Я восхищаюсь Английским Репортером — стоит отметить хотя бы его цепкость и упорство, — писал он. — На мой взгляд, многие из этих людей не хуже самых блестящих сотрудников „Ярда“ в том, что касается умения докопаться до фактов, которые лежат в основе дела»[777].

Впрочем, если Нил надеялся, что тело Элис Барнем откроет какие-нибудь факты, которые помогут сформировать обвинение в убийстве, он оказался разочарован исследованиями. Останки, «пребывавшие на довольно поздней стадии разложения», не позволяли Спилсбери как следует поработать с ними. Из гроба сочилась «грязная зловонная жижа». Среди отвратительного месива плавали куски плоти с ног Элис. Ее лицо сгнило до неузнаваемости. При жизни Элис была крупной и миловидной женщиной. «Она была довольно объемиста в плечевой и бедренной области, — отмечал патологоанатом, — и бедра едва втиснулись в гроб» (как мы помним, муж выбрал самый дешевый). Почти все внутренние органы обратились в желе. «Мозг очень сильно разложился, — признал Спилсбери. — Не думаю, чтобы имело место какое-то мозговое кровоизлияние. Сердце также разложилось. Я сумел найти и обследовать некоторые артерии. Они показались мне здоровыми. Легкие я различить не смог». Короче говоря, патологоанатом не нашел ничего, что указывало бы на смерть от рук злоумышленника[778].

* * *

Еще находясь в Блэкпуле, Нил получил известие о другой возможной жертве того же убийцы. Суперинтендант Хёрд из кентской полиции запросил в Скотленд-Ярде описание внешности Джорджа Смита. Все эти газетные статьи об утонувших новобрачных и эксгумациях заставили Хёрда вспомнить один случай, который произошел в городке Херн-Бэй 13 июля 1912 года. В тот день Беатриса Уильямс по прозвищу Бесси, урожденная Манди, жившая с мужем Генри в арендованном доме, утонула в ванне. В этом деле суперинтенданту всегда виделось что-то странное — возможно, причиной являлась черство-равнодушная реакция Генри Уильямса на смерть жены. «Был бы рад получить от вас фотоснимок „Ллойда“, чтобы я мог навести соответствующие справки», — писал Хёрд в своем запросе[779].

«Ярд» выслал ему фото. Генри Уильямс ходил гладко выбритым, в отличие от усатого Смита (он же Ллойд), но суперинтендант решил, что эти двое мужчин — Уильямс и Смит/Ллойд — довольно похожи друг на друга. Он показал фотографию адвокату Уильямса и семейной паре, в свое время жившей по соседству с «Генри и Бесси». Все сошлись во мнении: очень может быть, что это один и тот же человек. 15 февраля 1915 года они по просьбе «Ярда» приехали в Лондон на опознание и выбрали Смита из нескольких других людей, заявив, что знали этого человека под именем Генри Уильямс. Нил писал: «Это известие было как глоток бодрящего напитка»[780].

Прежде он никогда не сталкивался со столь хитроумным убийцей. «Этот человек применил методы, не встречавшиеся в анналах криминалистики, — писал Нил. — Архивы европейской и американской полиции не содержали и намека на подобные преступления». Теперь расследование втянуло в свою постоянно расширявшуюся орбиту еще и Херн-Бэй. Нил прибыл в этот приморский городок 18 февраля 1915 года. Уже сгущались сумерки. Здесь ему предстояло наблюдать за эксгумацией Бесси Манди. «Время было военное, — писал он, — повсюду виднелись колючая проволока и всевозможные укрепления, и в темноте нам было чрезвычайно трудно добираться до сарая, где собирались проводить осмотр… Чиновники военного ведомства в ту пору очень щепетильно относились к любому огоньку в ночи, так как неприятельские аэропланы нередко наведывались в Лондон, подлетая к нему со стороны устья Темзы»[781].

Во мраке уже полным ходом шла эксгумация, когда Нил подошел к захоронению:

К тому времени, когда мы прибыли на место, рабочие уже добрались до гроба. К сожалению, могилу успело затопить, и, когда мы потянули за ремни, привязанные к верхней части гроба, даже наши объединенные усилия, казалось, вовсе не помогают извлечь его из могилы. Наконец было решено все-таки попытаться вытащить хотя бы эту узкую верхнюю часть гроба из тесных земляных объятий, в которых он очутился из-за того, что при захоронении неправильно разместили его широкий конец. Я стоял, широко разведя ноги над могилой, и тянул изо всех сил. Вдруг гроб вылетел из земли, едва не встав вертикально, и, если бы он при этом внезапном высвобождении не ударил меня в бок, я наверняка обрушился бы в опустевшую могилу пятнадцати футов глубины, наполненную темной водой[782].

На следующий день Спилсбери изучил останки. Тело пребывало на довольно поздней стадии разложения, но (в отличие от двух других) все-таки дало одну любопытную улику. «В районе бедер и живота, — отмечал патологоанатом, — наблюдается так называемая гусиная кожа. Это явление иногда замечается при внезапной смерти; пожалуй, наиболее часто — в случае внезапной смерти от утопления. Возникает своего рода волнистое огрубение поверхности». Научное название гусиной кожи — cutis anserina; «причиной явления служит rigor mortis [трупное окоченение] микромышц волосяного покрова, отвечающих за выпрямление волосков. В результате кожа покрывается мелкими вздутиями, что напоминает явление гусиной кожи, возникающее при жизни»[783].

Изыскания в городке Херн-Бэй показали, что 26 августа 1910 года Бесси в возрасте 33 лет вышла замуж за «реставратора картин» Генри Уильямса, причем перед этим он ухаживал за ней всего несколько дней. У Бесси имелось неплохое приданое: после смерти отца она получила в наследство 2500 фунтов (на нынешние деньги примерно 355 000 фунтов, или 452 000 долларов). Эту сумму ей выплачивали постепенно, в виде ежемесячного пособия[784]. Вскоре после того, как они поженились, Уильямс украл все накопления Бесси, обвинил ее в том, что она заразила его венерической болезнью, и бросил, оставив после себя довольно мерзкое письмо:

Дорогая, боюсь, ты растоптала все мои сияющие надежды на счастливое будущее. Я подхватил от тебя болезнь из тех, которые называют дурными. То, что ты оказалась в таком состоянии, лишь доказывает, что ты не смогла соблюсти нравственную чистоту… Я не хочу сказать, будто ты имела связь с другим и заразилась от него. Но возможно либо это, либо то, что ты просто не соблюла чистоту, даже не вступая в связь.

За этим безосновательным обвинением последовал неприкрытый шантаж. «Реставратор» писал, что в попытке найти средство от подхваченной болезни едет в Лондон, но все эти усилия могут занять несколько лет и, возможно, «обернутся огромными расходами». Он отнюдь не намеревался покрывать эти расходы самостоятельно и писал, чтобы Бесси соврала родным: мол, деньги, которые она получила из фонда, учрежденного отцом, хранились в кожаной сумке, но эту сумку недавно украли. «Если ты не последуешь моему совету слово в слово, — грозил сбежавший муж, — ты станешь причиной многих неприятностей, и вся эта история попадет в Полицейский суд, так что ты покроешь позором и себя, и всю свою родню»[785].

Несмотря на эту тактику выжженной земли, парочка — просто не верится — помирилась 18 месяцев спустя, когда Бесси, отдыхая в городке Уэстон-сьюпер-Мэр, случайно увидела Уильямса на пляже, где он «смотрел куда-то в море». С момента безрассудного воссоединения для Бесси началось движение по той же мрачной дорожке, по какой вскоре последуют Элис Барнем и Маргарет Лофти. Пара поселилась в городке Херн-Бэй, в доме 80 по Хай-стрит. 8 июля 1913 года Уильямс уговорил Бесси написать завещание, указав его в качестве единственного наследника. А на другой день приобрел ванну[786].

Адольфус Хилл, торговец скобяными изделиями, сообщил детективам, что Уильямс заходил к нему в магазин, поскольку его заинтересовала подержанная ванна.

— Спросил, почем она, я сказал — два фунта, — рассказал Хилл. — Через денек-другой пришла его жена, предложила тридцать семь шиллингов шесть пенсов{81}, я согласился. Ванну им доставили девятого июля.

Полиция конфисковала купальную емкость (как и ванны в Блэкпуле и Хайгейте) и перевезла в Лондон.

За несколько дней до смерти Бесси муж привел ее на прием к местному врачу по фамилии Френч и заявил, что жена недавно перенесла «припадок». Бесси не стала спорить, а доктор не видел оснований сомневаться в правдивости слов Уильямса. Врач прописал успокаивающее. В субботу, 12 июля{82}, Уильямс вызвал Френча в дом на Хай-стрит. Доктор застал Бесси в постели; похоже, она пребывала в добром здравии. Но Уильямс утверждал, что у нее случился еще один приступ. И Бесси вновь не стала опровергать заявление мужа. Френч прописал другое успокаивающее и откланялся. Вечером того же дня Бесси написала своему дяде письмо, где говорилось:

Во вторник вечером со мной случился ужасный припадок, а в четверг вечером еще один. Я очень ослабела и страдаю от нервов и головной боли — все это, похоже, очень потрясло весь мой организм. Муж ко мне очень добр, он делает для меня что может. Благодаря ему за мной ухаживают лучшие из здешних докторов, они постоянно обеспечивают меня лечением, посещают меня днем и ночью[787].

Казалось, Бесси была вынуждена написать письмо под диктовку: все эти неумеренные похвалы Уильямсу и преувеличения насчет медицинского ухода выглядели весьма подозрительно. Проверка биографий дюжины врачей, практиковавших в городке Херн-Бэй в июле 1913 года, показала, что Френч среди них «является обладателем самого свежего врачебного диплома». На следующий день, в воскресенье, 13 июля, Бесси скончалась, принимая ванну[788].

В восемь утра того же дня Уильямс срочно вызвал Френча: «Не могли бы вы прийти как можно скорее? Боюсь, моя жена умерла». Врач поспешил к нему. Входная дверь оказалась не заперта. Поднявшись наверх, он обнаружил Бесси в ванне. «Лицо было обращено вверх, — отмечал Френч, — туловище лежало на наклонной стенке емкости, ступни находились над уровнем воды, чуть ниже края ванны. Положение тела мешало ногам соскользнуть вниз. Голова находилась под водой полностью, туловище — частично. Рот, конечно, также покрывала вода; руки покоились по бокам. В правой кисти обнаружился кусок мыла. Ванна была наполнена чуть более чем на три четверти»[789].

Врач подтвердил, что Бесси мертва, помог перенести тело в спальню и известил о произошедшем полицию. Констебль Джонатан Китчингем прибыл на место в половине одиннадцатого утра. Осмотрев тело, он «не нашел совершенно никаких следов насилия». Уильямс заявил полисмену, что он и Бесси «утром, в 7:30, поднялись вместе, после чего он вышел купить рыбы. Вернулся около восьми часов утра, отпер дверь, прошел в столовую и позвал жену». Ответом было молчание, так что муж заглянул в несколько комнат внизу, а уже потом поднялся в спальню, где супруги установили ванну. Там-то он и нашел Бесси, лежавшую под водой.

Ничто в этой истории не вызвало подозрений. Коронер, не видя причин для дополнительного расследования, провел свое публичное следствие в понедельник днем; единственными свидетелями, выступившими в ходе процедуры, стали Френч и сам Уильямс. Присяжные вынесли вердикт: «Смерть от несчастного случая, вызванного припадком, который произошел в ванне». Но родственники Бесси не согласились с такой версией событий и потребовали полноценного, со вскрытием, обследования тела. Однако подобный осмотр так и не был проведен. Несчастную похоронили днем во вторник, 15 июля. Утром того же дня Уильямс зашел в контору к владельцу дома, чтобы разорвать договор аренды. Он довольно успешно притворился скорбящим вдовцом, даже порыдал над своей утратой. Впрочем, добавил:

— А ведь неплохо вышло, что я ее уговорил написать завещание?[790]

* * *

Вернувшись в Лондон, инспектор Нил пересмотрел целую гору улик, которая скопилась у него на столе в полицейском участке Кентиш-Тауна (и постоянно росла). Каждый отчет по делу, каждый обнаруженный факт следовало пропустить через Нила, прежде чем можно будет направить его главному прокурору. Детектив писал:

Когда я добавлю, что мы записали более двух тысяч заявлений свидетелей (в нашей стране еще ни в одном уголовном расследовании не было столь огромного количества показаний), вы наверняка получите хоть какое-то представление о той непомерной работе, которую мне предстояло выполнить. Я подготовил более ста пятидесяти свидетелей к выступлению на процессе… Требовалось проследить через банки снятие денег со счетов мисс Манди, мисс Барнем и мисс Лофти. Уже одно это оказалось колоссальной задачей. Я мог бы посвятить целую книгу описанию лишь этой части моего расследования[791].

Не было уже никаких сомнений, что Смит убил трех своих невест, однако Нилу по-прежнему не хватало решающих доказательств, если не считать ошеломляющей серии «совпадений». В каждом случае именно Смит последним видел жертву живой, затем устраивал так, чтобы выйти за чем-нибудь в момент ее смерти (очень удобное алиби), — и всегда первым обнаруживал ее труп по возвращении. Семьи всех трех жертв прониклись неприязнью к Смиту, едва познакомившись с ним. Коронерское следствие во всех трех случаях проводилось почти сразу же после смерти, что мешало скорбящим родным и близким присутствовать при этой процедуре.

Между тем следователей ждали новые неожиданности. Пресса широко освещала историю с утонувшими невестами, фотографию Смита напечатали многие газеты, и в итоге объявились еще две женщины, имевшие прямое отношение к делу. Элис Ривил заявила, что вышла за Смита 17 сентября 1914 года, после того как он ухаживал за ней 10 дней. Эдит Пеглер заявила, что она нынешняя жена Смита и что они женаты уже семь лет[792].

Элис описала свой брак как короткий и катастрофический. Через пять дней после обмена брачным обетами Смит обчистил банковский счет Элис, оставив ее ни с чем.

— У меня после этого остались только несколько шиллингов да одежда, которая на мне, — призналась она. — Он украл все мои сбережения, всё, что я скопила за свою жизнь[793].

Это породило новые вопросы — ведь получалось, что Смит женился на Элис Ривил через девять месяцев после смерти Элис Барнем и за три месяца до того, как Маргарет Лофти приняла свою роковую ванну. Почему же Ривил не разделила их печальную судьбу? Столь же загадочным казался брак Смита с Эдит. Он женился на ней в июле 1908 года, вскоре после того, как она стала работать у него в качестве экономки. Женщина верила, что он торговец антиквариатом, часто разъезжающий по делам. Он всегда возвращался из этих «деловых поездок» с огромными деньгами — и добился, чтобы Эдит никогда не задавала слишком много вопросов.

— Он мне говорил, — рассказывала Эдит, — что, если я буду мешаться в его дела, у меня больше не будет в жизни ни единого счастливого дня. Мол, мир большой, он запросто все бросит и уедет, а я останусь горе мыкать[794].

В последний раз она видела его перед самым Рождеством 1914 года.

— Мы тогда жили в меблированных комнатах на Кенсингтон-авеню, дом десять, это в Бристоле. И я сказала — хочу ванну принять, — вспоминала она. — А он мне: «Вот в эту ванну полезешь? — И показал на ванную комнату. — Ты с этими штуками поосторожней, а то ведь женщины часто в них умирают. Слабое сердце или там обморок — и все».

Вскоре он отбыл в очередную «деловую поездку», однако на сей раз так и не вернулся. Теперь она с ужасом осознала почему[795].

Исследуя путаные клочки прошлого Смита, инспектор Нил сделал еще одно тревожное открытие. В январе 1898 года под псевдонимом Джордж Оливер Лав Смит женился на некоей Кэролайн Торнхилл. Полицейские в конце концов обнаружили ее в Канаде и убедили вернуться в Англию, чтобы она помогла «Ярду» в расследовании. Ее рассказ показал Джорджа Джозефа Смита во всей его порочности[796].

Сын страхового агента, Смит родился в январе 1872 года и с ранних лет проявлял преступные наклонности. В детстве он часто попадал во всякие неприятные истории и уже в девять лет очутился в исправительном доме для малолетних преступников. Семь лет строжайшей дисциплины и частых наказаний «розгами и тростью» совершенно не исправили мальчика. После освобождения он взялся за старое, и вскоре его присудили к шести месяцам принудительных работ за кражу велосипеда. Позже он рассказывал Кэролайн, что после отбытия этого срока записался в армию и три года прослужил в Нортхэмптонширском полку, однако Нил «не придал особого значения этому мнимому рвению». В 1896 году Смит снова некоторое время провел в тюрьме, на сей раз получив срок за несколько более масштабное воровство. Оказавшись на свободе, он открыл пекарню в Лестере. Именно там в декабре 1897 года познакомился с Кэролайн. Уже через несколько недель они поженились. Ему было тогда двадцать шесть, ей — восемнадцать[797].

Пекарня вскоре разорилась, так что супруги стали отчаянно нуждаться в деньгах. Муж убедил жену пойти работать экономкой и воровать у хозяев, что она и делала (один из хозяев был церковнослужителем, но это ее не остановило). Парочка то и дело переселялась с места на место, живя на краденые деньги и драгоценности, пока Кэролайн не арестовали в Гастингсе за воровство и не отправили на три месяца в тюрьму. Смит не стал ее дожидаться и быстренько смылся[798].

5 ноября 1900 года, через год после освобождения, Кэролайн случайно увидела Смита на Оксфорд-стрит — он слонялся по улице, разглядывая витрины.

— Я позвала полисмена и добилась, чтобы его арестовали, — рассказала она. — Когда его брали, он меня поливал жуткой бранью, кричал, что голову мне отшибет, если до меня доберется.

Она испытала некоторое удовлетворение, когда Смита посадили на два года, но все-таки сбежала в Канаду, чтобы раз и навсегда от него отделаться[799].

* * *

Пока полиция пыталась сориентироваться в запутанном лабиринте личной жизни Смита, патологоанатом Спилсбери старался окончательно выяснить реальную причину смерти Бесси Манди, Элис Барнем и Маргарет Лофти. Все три роковые ванны теперь стояли в кладовой полицейского участка Кентиш-Тауна, и именно там Спилсбери размышлял над этой тайной. Он сосредоточил усилия на кончине Бесси: коронерское следствие постановило, что здесь сыграла роль эпилепсия, но Спилсбери считал это маловероятным. В семье Бесси никто не страдал эпилепсией, да и у нее самой ни разу в жизни не случалось эпилептического припадка — по крайней мере до того самого дня, когда она умерла. Впрочем, патологоанатом, невзирая на сомнения, пока не был готов вовсе исключить возможность такого припадка в последний день ее жизни[800].

Спилсбери объяснил инспектору Нилу, что всякий эпилептический припадок можно разделить на три отчетливо различающиеся фазы.

— Первая — состояние крайнего напряжения тела в сочетании с крайней неподвижностью, так называемая тоническая стадия. Она длится всего несколько секунд, — рассказывал он. — Вторая — стадия движений… лица и туловища [а также конечностей]. Это так называемая клоническая стадия, которая обычно длится минуту-другую. Третья, и последняя, — стадия истощения. Как правило, она сопровождается потерей сознания… и ее последствия могут ощущаться еще несколько часов[801].

Бесси, женщина ростом 5 футов 7 дюймов{83}, умерла в ванне длиной всего 5 футов. «Борт ванны в районе головы имеет уклон, — отметил Спилсбери, — и если бы ее ноги упирались в узкий конец емкости, то в тот момент, когда тело охватило судорожное напряжение, эти судороги, скорее всего, просто вытолкнули бы голову из воды».

Во время клонической стадии происходит быстрое подергивание рук и ног по направлению к туловищу и обратно.

Патологоанатом заявил:

— Не думаю, чтобы в таком случае голова женщины погрузилась бы под воду в ходе второй стадии эпилептического припадка, так как ее туловище, особенно нижней своей частью, покоилось бы на дне ванны, а значит, все тело вряд ли смещалось бы в сторону ножного конца этой емкости.

Но если у Бесси все-таки случился припадок, в конце она должна была потерять сознание.

— Если иметь в виду длину тела и размеры емкости, — отметил Спилсбери, — вряд ли она целиком погрузилась бы в воду на стадии релаксации.

Дно ванны и ее наклонный бортик «поддерживали бы верх туловища и голову».

Причем даже если бы Бесси потеряла сознание в ванне, она едва ли утонула бы.

— Если купальщик принимает ванну, сидя в обычном положении, и теряет сознание, то его тело, расслабляясь, опускается на наклонный борт ванны, — объяснял Спилсбери. — Если затем вода из ванны поступит в организм через рот или нос, это окажет заметное стимулирующее действие и, скорее всего, заставит купальщика очнуться.

Изучив проблему со всех сторон, патологоанатом решил сделать шаг вперед.

— Нет такого положения, в котором человек мог бы в подобном случае с легкостью уйти под воду, потеряв сознание, — заявил он. — Да, если вы стоите в ванне вертикально или опустились на колени, при обмороке вы можете упасть ничком и в результате легко утонуть. Но тогда тело лежало бы в воде лицом вниз.

Бесси же нашли лежавшей лицом вверх. В правой руке она сжимала мыло, что вроде бы указывало на внезапную смерть. Но что же, собственно, случилось? Доктор Френч, видевший тело Бесси в ванне, рассказал следователям, что обе ее ноги были вытянуты, а ступни упирались в торцовую стенку ванны, чуть не доходя до края.

— Я не могу дать никакого объяснения, — заметил Спилсбери, — каким образом женщина в ходе эпилептического припадка могла бы принять такое положение самостоятельно[802].

Возможно, здесь-то и крылся ответ: она приняла такую позу не самостоятельно. Что, если кто-то без предупреждения схватил ее за щиколотки, дернул их вверх — и в результате голова ушла под воду? Вызвало бы это внезапную смерть?

Существовал единственный способ выяснить это наверняка. Инспектор Нил рассказывает:

Я заручился содействием одной великолепной пловчихи, с раннего детства привыкшей прыгать в воду, нырять и плавать. Все три ванны наполнили водой. Одевшись в купальный костюм, эта юная леди продемонстрировала нам различные позиции.

В ходе двух опытов юная пловчиха, растянувшись во весь рост в ванне, подвергалась давлению вниз в области лба. Хотя в таком положении купальщица относительно беспомощна, она все же может выбросить руки в стороны, чтобы вцепиться в края ванны. Тем не менее сильное давление на лоб могло бы вызвать удушье и бесчувственное состояние уже в первые секунды. Более того, когда я и мои сержанты попробовали проделать с ней это, результат едва не оказался фатальным.

Далее решено было попробовать более полное внезапное погружение. Я совершенно неожиданно для испытуемой поднял ее ноги. Она легко скользнула под воду; я пристально наблюдал за нею, и мне казалось, что она неподвижна.

Тут я схватил ее за руку — та оказалась вялой и расслабленной. Вскрикнув, я ухватил ее под мышку и поднял ее голову над водой. Голова бессильно упала набок. Испытуемая была без сознания. Почти полчаса мы с моими детективами приводили ее в чувство с помощью искусственного дыхания и тонизирующих средств. Казалось, дело принимает серьезный оборот, но тут начались быстрые изменения к лучшему, и ее прелестное лицо начало наливаться естественной окраской, свойственной молодой здоровой женщине. Мы порядочно перепугались, так что с этого момента все опыты в ваннах были прекращены. Позже испытуемая рассказала: как только она ушла под воду (когда ее ноги оказались в воздухе), ей в рот и в ноздри тут же устремилась вода. Больше она ничего не помнила. Очнувшись, увидела наши встревоженные лица, склонившиеся над ней[803].

* * *

23 марта 1915 года, во вторник, Джордж Джозеф Смит предстал перед Полицейским судом на Боу-стрит, которому предстояло изменить предъявляемые ему обвинения. «На каждом очередном слушании дела, — писала лондонская газета The Weekly Dispatch, — происходят какие-то новые ошеломляющие перемены. Последние новости: Смит, которого вначале обвиняли в том, что он способствовал внесению фальшивой записи о своем бракосочетании в Бате, теперь обвиняется в убийстве Беатрис Констанс Манди, Элис Барнем и Маргарет Элизабет Лофти, причем все они были утоплены в ваннах»[804].

Главного прокурора представлял Арчибальд Бодкин. The Dispatch сообщала из зала суда:

— Удивительно!

Вот какое слово мистер Бодкин, наименее эмоциональный и юридически строгий представитель стороны обвинения, вынужден был, сдерживая себя, снова и снова употреблять в ходе своей вступительной речи на очередном слушании, прошедшем на Боу-стрит по делу о «Невестах в ванне». Это было еще самое мягкое определение, применимое к поведанной им истории о предполагаемых деяниях Джорджа Джозефа Смита, которого вновь заключили под стражу для продолжения следствия[805].

На краткое изложение дела у Бодкина ушло почти три с половиной часа. «Он произнес примерно 11 600 слов, — подсчитал один репортер, — но все равно не затронул все предполагаемые браки подсудимого». Обвинитель подробно обрисовал «то умение, с каким всех трех женщин подвергли внезапному и безмолвному умерщвлению». Он описывал Смита как наглого, дерзкого убийцу, после каждого утопления вовсе не опасавшегося коронерского следствия и риска разоблачения. Смит нажил на гибели Элис Барнем и Бесси Манди почти 3000 фунтов, а после кончины Маргарет Лофти получил бы 700 фунтов, если бы его не арестовали.

В этом деле, заявил Бодкин, много аспектов, в том числе грубое несоответствие того, что якобы произошло, обычной натуре женщин и присущей им скромности.

— В каждом из трех случаев женщина собирается принять ванну, раздевается догола и почему-то оставляет дверь незапертой, — объяснял он. — Всякий, кто знает что-нибудь о женской природе, потребует убедительных доказательств в пользу того, что эти три смерти и в самом деле произошли случайно, что три жены в трех различных домах принимали ванну и каждая умерла в ванне при незапертой двери[806].

Нил с праведным удовлетворением наблюдал, как Смит выслушивает подробности выдвинутого против него обвинения. «Я какое-то время внимательно изучал его, — писал позже Нил. — По сей день недоумеваю, что могли найти женщины в мужчине такого типа. Лицо желтоватое, не слишком красивое, хоть и с большим, чувственным ртом. Приличный мужчина, едва встретившись с подобным субчиком, проникнется к нему неприязнью и постарается держаться от него подальше»[807].

Но даже при таких неблагоприятных для себя обстоятельствах Смит каким-то образом ухитрялся сохранять необъяснимую притягательность для женщин, как отмечала та же The Weekly Dispatch:

За последние годы лишь немногие судебные дела казались такими же заманчивыми для невротичных, болезненно впечатлительных женщин, как это обвинение в тройном убийстве. Всякий раз, когда Смита доставляли на очередное заседание, вокруг суда толпились женщины, не ленившиеся с восьми утра занять очередь, чтобы попасть внутрь, подобно страстным театралам, с ночи выстраивающимся перед театром.

Некоторые из этих дам не пропускали ни единого заседания, и следует полагать, что они станут предпринимать отчаянные попытки попасть и в Олд-Бейли — при условии, что большое жюри присяжных предварительно утвердит обвинительный акт[808].

Жюри и в самом деле утвердило обвинительный акт против Смита. Теперь ему предстоял процесс в Центральном уголовном суде — по обвинению в убийстве Бесси Манди. Он начался 22 июня 1915 года и продлился восемь дней. Был поставлен своеобразный рекорд: в суде представили 264 улики и заслушали показания 112 свидетелей[809].

На протяжении двух дней Спилсбери подробно описывал присяжным (которые слушали его затаив дыхание), что же он обнаружил в ходе своих медицинских изысканий. Мыло, найденное в руке у Бесси Манди, подтверждало его теорию о внезапной смерти. Если бы у нее случился припадок (как заявляла сторона защиты), Бесси выпустила бы мыло «в ходе третьей фазы припадка — стадии истощения». Если бы она просто потеряла сознание и скользнула под воду, ее мышцы расслабились бы — и мыло все равно бы выпало. На самом же деле, утверждал Спилсбери, женщину, скорее всего, отправили под воду силой. Это внезапное погружение и быстрое попадание большого количества воды в нос и в легкие почти сразу же вызвали смерть. Шок привел к резкому сокращению мышц, которое, возможно, «тут же перешло в смертное окоченение, поэтому мыло осталось в руке даже после смерти»[810].

Работа Спилсбери над этим делом привела к тому, что при рассмотрении научных вопросов к нему стали относиться с невероятным почтением, словно к какому-то богоподобному существу. В своем описании Джейн Робинс отмечает, что заявления Спилсбери «воспринимались так, будто это какие-то пророчества, доносящиеся с высот. Этому человеку науки, этому медицинскому светилу доставалась заслуженная дань преклонения. Публика восхищалась изобретательностью его дедуктивных умозаключений совершенно в холмсовском духе»[811].

Дело поступило на рассмотрение присяжных 1 июля. Когда судья Скраттон произносил напутственное слово для жюри, кратко описывая всю историю, Смит вслух выразил свое отвращение проходящим процессом.

— Просто позор для всякого христианского народа, — выпалил он.

Судья, проигнорировав эту вспышку, продолжил обращение к присяжным, что лишь усилило возмущение подсудимого.

— Вы так себя ведете — уж лучше сразу повесьте меня! — воскликнул Смит, вскакивая со своего стула. — Приговорите меня — и дело с концом. Распинайтесь сколько хотите, — добавил он каким-то капризно-обиженным тоном. — Все равно убийцу из меня не сделаете. Никого я не убивал. А вы всё твердите присяжным, будто я прикончил эту женщину[812].

Посовещавшись 20 минут, присяжные вынесли вердикт «виновен». Один из присутствовавших вспоминал: «По всему залу пронесся шепот колоссального облегчения, чуть не дошло до рукоплесканий»[813].

У подсудимого спросили, не желает ли он что-нибудь сказать. Смит, стоя между двумя охранниками, выдавил из себя слабенькое возражение:

— Могу только сказать, что я невиновен.

Следуя традиции, судебный капеллан возложил на голову судьи страшную черную шапочку.

— Джордж Джозеф Смит, — провозгласил Страттон, — присяжные, внимательно и терпеливо выслушав подробности дела, признали вас виновным в убийстве Бесси Констанс Энни Манди. При этом они наверняка без благосклонности рассматривали ваши отношения с Элис Барнем и с Маргарет Лофти. Они сочли вас виновным в хладнокровном и бессердечном убийстве, и я полностью согласен с этим вердиктом.

Смит стоял неподвижно, вцепившись обеими руками в ограждение перед местом для подсудимых, пока Страттон произносил все положенные формулировки вплоть до печально знаменитых слов про «повешение за шею, пока вы не будете мертвы»[814].

«Итак, демонстрируя жалкую браваду и бросая уничтожающие взгляды на детективов, работавших над делом, Смит получил последний ужасный приговор закона, — сообщала Daily Mirror. — Картина была чудовищная, и все вздохнули с облегчением, когда все закончилось и эту зловещую персону увели со скамьи подсудимых»[815].

* * *

Черед три дня после вынесения приговора Музей мадам Тюссо поместил в лондонских газетах следующее объявление:

ВЫСТАВКА В МУЗЕЕ МАДАМ ТЮССО

Дело невест

Жизнеподобный портрет-модель

ДЖОРДЖА ДЖОЗЕФА СМИТА[816]

Смит, не раскаявшийся до самого конца, взошел на эшафот Мейдстоунской тюрьмы утром в пятницу, 13 августа 1915 года.

— Не виноват я в этом преступлении! — прокричал он, когда палач Джон Эллис потащил его к люку. Не обращая внимания на протесты казнимого, висельных дел мастер продолжал мрачную процедуру и надел на голову Смита белый колпак.

— Я невиновен! — крикнул Смит сквозь ткань, но Эллис, потянув за рычаг, отправил его в роковое падение.

«Всего через 46 секунд после того, как Смит покинул свою камеру, — писал потом Эллис, — Убийца Невест в Ванне был уже мертв»[817].

Тело висело положенный час, прежде чем веревку обрезали. Детектив-инспектор Артур Нил подписал свидетельство о смерти.

В одной из газет новость о повешении Смита соседствовала с таким объявлением: «Предложено, чтобы все мужчины с дефектными зубами, отказывающиеся от лечения у дантиста, считались годными к службе в составе Экспедиционных сил, если не страдают от недоедания или расстройств пищеварения и если в остальном признаны годными к службе с медицинской точки зрения»[818].

В конце концов, война ведь продолжалась.

16. Преступления военного времени

Авианалеты и убийства. «Летучий отряд»

Требования военного времени сделали работу Скотленд-Ярда еще более трудной. Хотя, по словам одного детектива, «значительная доля преступных классов отправлялась на боевую службу», то же самое можно было сказать и о сотрудниках полиции. Война затянула в свою кровавую пасть около 3000 ярдовцев — «эквивалент нескольких дивизий». Чтобы восполнить нехватку кадров, «Ярду» пришлось опереться на специальных констеблей. Еще в 1831 году был принят Закон о специальных констеблях — добровольцах, в экстренных случаях помогавших обычным полицейским, носящим форму. Официальное введение такой должности стало «временной импровизацией» в тогдашние неспокойные времена. Но когда разразилась мировая война и в результате была учреждена лондонская Столичная служба специальных констеблей, эти сотрудники-волонтеры стали постоянной составляющей полиции. «После возвращения с работы, — отмечается в одном исследовании, посвященном истории „Ярда“, — многие десятки граждански активных мужчин снова выходят из дома, чтобы выполнять добровольно взятые на себя обязанности полисменов; они носят форму, почти неотличимую от формы регулярной полиции, только добровольцы всех чинов ходят в фуражке, а не в шлеме»[819].

Женщины также стали играть важнейшую роль в полицейской работе, хотя это и немало шокировало «тех, кто уже пребывал в почтенном возрасте, когда началась война». Вначале женщины добровольно вызывались помочь в работе с потоком беженцев, прибывавших с континента, но не были наделены официальными полицейскими полномочиями. Однако их усилия в конечном счете привели к созданию Службы специальных женских полицейских патрулей, куда входили представительницы нескольких филантропических групп, в первую очередь — Национального совета женщин (НСЖ). Новая служба официально не была связана со Скотленд-Ярдом, но в ее «нравственные обязанности» входило патрулирование улиц, парков и территорий вокруг военных лагерей — чтобы бороться с пьянством в общественных местах и проституцией, а также для пресечения мимолетных сексуальных связей между солдатами и слишком впечатлительными девушками[820].

Эта деятельность оказалась весьма полезной, так что в Закон о полиции, принятый в 1916 году, даже включили пункт, разрешавший «женщинам выполнять полицейскую работу». Впрочем, официальных полномочий им по-прежнему не предоставляли, и «Ярд» не нанимал их на службу. Во время патрулирования за женщиной-полицейским всегда следовал полисмен: такие пары создавались на случай, если придется кого-то арестовать. Вскоре в круг обязанностей женщин-полицейских вошло патрулирование станций метро во время авианалетов. Однако лишь в 1919 году сотрудниц женского пола начал «непосредственно нанимать на службу Скотленд-Ярд», лишь с этого года он стал «руководить ими напрямую»[821].

На всем протяжении войны британские города подвергались массированным ударам зажигательных и фугасных бомб, которые вначале сбрасывались с дирижаблей («цеппелинов»), а потом с тяжелых бомбардировщиков «Гота» дальнего радиуса действия. Самая смертоносная бомбардировка Лондона произошла 13 июня 1917 года: погибло 162 человека, получили ранения более четырехсот. «Некоторые оказались изувечены до неузнаваемости, — отмечал один из городских коронеров, — и во многих случаях лишь по отметкам на платке или на иных предметах туалета родственники смогли, пусть и не вполне уверенно, опознать своих близких». Одна из бомб пробила крышу школы на Аппер-Норт-стрит (в Попларе), убив 18 детей. «Это самое настоящее убийство», — заявил другой коронер. Одна из лондонских газет описывала это ужасное происшествие, сокрушаясь о том, что «маленькие дети становятся жертвами ненависти кайзера к Англии». Скотленд-Ярд тоже нес потери: так, констебль Альфред Смит погиб при взрыве бомбы, когда пытался проводить в безопасное место целую толпу фабричных рабочих (в основном женщин и девушек), которые решили выйти на улицу, чтобы посмотреть на налет[822].

За всю войну германские бомбы убили 1413 и ранили более 3000 британцев — немного, если сравнивать с «Блицем» Второй мировой, но для своего времени цифры были шокирующие. Посреди этой бойни лондонцы оказались «отвлечены от более массовых трагедий» убийством женщины, чья смерть выплыла на свет сквозь дым очередного налета, сбросившего на Британию зажигательные бомбы[823].

* * *

Томас Генри, клерк-аудитор, занимавшийся учетом товаров, отправился на работу в половине девятого утра в пятницу, 2 ноября 1917 года. Он проживал в одном из обшарпанных четырехэтажных домов на Риджент-сквер в Блумсбери. Эти дома обрамляли небольшой прямоугольный садик с «несколькими высокими платанами и живой изгородью из кустарника», обнесенный чугунной оградой примерно пятифутовой высоты. Идя по тропинке, проложенной вдоль южной части садика, Генри заметил какой-то «объемистый сверток», лежащий в кустах сразу за оградой, — «казалось, его перекинули через ограду в сад»[824].

Опустившись на колени, Генри просунул руку между прутьями решетки и пошевелил сверток. В нем находилось нечто довольно тяжелое. «Вначале мне показалось, что там половина туши овцы», — рассказывал Генри. Он перепрыгнул{84} через ограду, чтобы рассмотреть находку получше. Она была обернута мешковиной и перетянута бечевкой. Разрезав веревку, клерк заглянул в мешок и разглядел нечто завернутое в простыню. Раздвинув ее, Генри «увидел человеческие плечи». Он в ужасе отшатнулся, успев лишь заметить, что рук, ног и головы нет и что грудь находки обтянута сорочкой. Генри, спотыкаясь, попятился — и увидел поблизости, на расстоянии не более ярда, еще один сверток в мешковине. Снедаемый нездоровым любопытством, он развернул его и обнаружил недостающие ноги[825].

Не прошло получаса, как на место прибыло множество полицейских. Доктор Джон Риз Гейб, штатный хирург районного полицейского управления, первым осмотрел расчлененное тело (за процедурой внимательно наблюдал один из местных детективов-инспекторов). «Останки принадлежат женщине примерно 30 лет, хорошо питавшейся, ростом около 4 футов 11 дюймов{85}, — заключил врач. — Признаков каких-либо заболеваний нет. Видимо, она была мертва уже примерно 24 часа». Убийца выбросил останки в самой темной части площади, вдали от уличных фонарей. Ночью и ранним утром, примерно до половины пятого, шел сильный дождь. Обертка была влажной, но не мокрой — стало быть, свертки выбросили уже после того, как дождь прекратился. Жильцы окрестных домов сообщили полицейским, что площадь обычно безлюдна между полуночью и шестью утра[826].

На том месте, где нашли свертки, полиция не обнаружила крови, а значит, убийство, по-видимому, произошло где-то еще, скорее всего, в одном из близлежащих домов. «Было бы невозможно, — рассуждал Гейб, — в такую темную дождливую ночь далеко унести столь тяжелую ношу, чтобы вас при этом не заметили». Убийца явно расчленил тело «каким-то острым орудием — возможно, мясницким ножом». Гейб жестом предложил детективу подойти и всмотреться повнимательнее. Разрезы выглядели чистыми, без рваных краев; вероятно, их произвела сильная и умелая рука. Гейб предположил, что убийца, скорее всего, мясник или врач. Нижнюю часть ног отсекли «посередине коленного сустава», сделав разрез через связки, чтобы не пришлось резать кость. Кисти рук удалили сходным образом: лезвие «мастерски прошло через запястья, в том месте, где это легче всего проделать тому, кто привык рассекать конечности». На мешке, в который завернули туловище, имелся (к несчастью для преступника?) ярлык с надписью «Холодильный склад „Ла-Плата“, Аргентина». Это придавало еще больше правдоподобия гипотезе насчет мясника{86}[827].

Под сорочкой (с кружевными оборками) на туловище был надет жилет. А под ним, на животе расчлененной женщины, Гейб обнаружил сложенный пополам бумажный пакет коричневого цвета. Развернув его, врач увидел коротенькое безграмотное послание, написанное угловатым почерком: «СУЧЯ БЕЛГИЯ», — то есть, надо полагать, «сучья бельгийка». С начала войны более 200 000 бельгийцев покинули свою разгромленную родину и перебрались в Британию — это был «самый масштабный единичный приток» беженцев за всю британскую историю. Многие из домов на Риджент-сквер, разбитые на отдельные квартиры и сдаваемые в субаренду, стали пристанищем для бельгийских изгнанников. Может быть, речь идет о ксенофобском преступлении? На простыне, в которую завернули туловище, обнаружили метку прачечной: значки «11 H» [латинская буква H], вышитые красной хлопковой нитью и подчеркнутые. Коммерческие прачечные использовали такие пометки, чтобы указывать, как надо обращаться при стирке с данным предметом одежды или белья. Разные прачечные применяли разные обозначения, так что подобная вышивка становилась «бесценным источником идентификации для полицейских служб»[828].

Хотя площадь Риджент-сквер находилась на территории, подведомственной управлению E (Холборн), само убийство могло произойти и за ее пределами. Поэтому Фредерик (Фред) Уэнсли, главный инспектор{87} из CID, принял на себя общее руководство расследованием. Уэнсли обладал громадным опытом полицейской работы: он поступил на службу в Столичную полицию еще в 1888 году. Подобно многим ровесникам, прошел суровую школу ученичества, патрулируя ночные трущобы Уайтчепела во время череды убийств, которые приписывали Джеку-потрошителю. По словам самого Уэнсли, для всякого молодого полисмена то была «лучшая тренировочная площадка, какую только можно представить». «Мужчины и женщины, готовые на всякое преступление, ютились в здешних перенаселенных трущобах и бесчисленных дешевеньких меблированных комнатах, — писал он. — Организованные банды отчаявшихся мужчин и парней со смертоносным оружием в руках кишмя кишели на улицах, терроризируя целые районы… занимаясь более или менее открытым грабежом повсюду, где выпадала такая возможность». Убийства здесь тоже частенько случались, трупы «нередко находили на улице, зачастую — возле непотребных домов». Такие условия позволили Уэнсли близко видеть деятельность детективов. Он влился в их ряды в октябре 1895 года, когда его перевели в CID[829].

«Чем больше я наблюдал детективную работу, тем больше она меня зачаровывала, — вспоминал он в более поздние годы. — Ей было свойственно бесконечное разнообразие, которое манило больше, чем всякий спорт или какие-нибудь развлечения. При такой работе и мозг, и все тело должны постоянно быть в тонусе. Я занимался ею в любые часы дня и ночи, зимой и летом». Когда-то Уэнсли был трезвенником, но теперь ему пришлось изменить своим привычкам, «поскольку ни один информатор не станет доверять полисмену, который отказывается с ним выпить». В 1909 году Уэнсли получил Королевскую полицейскую медаль «за выдающиеся заслуги». Два года спустя заслужил множество похвал, под огнем вынеся в безопасное место тяжело раненного коллегу во время Осады Сидней-стрит{88}. Еще один подвиг Уэнсли: он вступил в драку «с вооруженным убийцей на крыше дома, сумел схватить его и доставить на землю, а в конечном счете — и на эшафот»[830].

В 1912 году Уэнсли дослужился до старшего инспектора. В сентябре 1916 года главный инспектор CID Альфред Уорд погиб во время налета цеппелинов, и Уэнсли назначили ему на смену. До самой отставки (которая случится в 1929 году) он будет служить «по сути, оперативным руководителем всех детективов Столичной полиции»[831].

* * *

Новость о пометке на простыне появилась в газетах в субботу, 3 ноября, на другой день после того, как пометка была обнаружена. В то же субботнее утро миссис Томас, хозяйка прачечной, располагавшейся на Шарлотт-стрит, примерно в миле от Риджент-сквер, явилась в полицию. Она рассказала, что помечала так предметы одежды и постельное белье, принадлежащие клиентке по имени Эмильен Жерар, которую вроде бы никто не видел уже несколько дней. Миссис Томас дала полиции адрес своей клиентки: Манстер-сквер, 50, — в этом доме пропавшая снимала маленькую квартирку. Уже в середине дня Уэнсли отправил туда своих людей.

Квартирная хозяйка Мэри Рауз рассказала детективам, что в последний раз видела «мадам Жерар» несколькими днями раньше — вечером в среду, 31 октября. Эмильен и ее муж Поль поселились здесь 3 апреля. На фотографии Эмильен выглядела женщиной лет тридцати, «с довольно полным лицом и шапкой светлых вьющихся волос». Из анкеты, которую пара заполнила при вселении, явствовало, что она родилась в 1886 году в Руане. Супруги недолго прожили в этой квартире вместе: Поль, работавший шеф-поваром в одном из отелей Оксфорд-стрит, вскоре уплыл на континент сражаться в рядах французской армии[832].

Едва он отбыл, Эмильен стала проводить время в обществе мужчины, которого называла братом мужа{89}.

— Конечно же, — поспешила уточнить Рауз, — это еще не означало ничего неприличного, и я никогда не замечала между ними ничего такого, что не походило бы на обычные отношения между подобными «родственниками».

Однажды, когда Эмильен навещала мужа во Франции, этот «родственник» даже внес за нее квартирную плату. Кроме того, Мэри сообщила: вчера он еще раз заглянул — сообщить, что Эмильен недели две не будет в городе, но в ее отсутствие привезут мешок картошки[833].

Между тем Аделаида Честер, соседка пропавшей, предположила, что отношения Эмильен с этим мужчиной выходили за рамки чисто родственных.

— Однажды, — рассказывала она, — на углу Манстер-сквер они меня обогнали, и я слышала, как они страшно ругаются друг с другом по-французски. Ее-то я в последний раз видела за неделю до того, как она пропала. Спросила, как у нее дела. «Да все в порядке, — отвечает, — но я чувствую себя такой несчастной». Я спрашиваю: «Почему?» Но она ничего не сказала, только плечами пожала[834].

С особым интересом детективы узнали, что Эмильен в свое время получила ужасный (прямо-таки обезображивающий) шрам на правой кисти — вследствие несчастного случая на кухне, когда жарила что-то в кипящем жире. Стало понятно, для чего убийце понадобилось отсекать жертве кисти рук, ведь шрам помог бы полиции опознать останки. Обыскав квартиру Эмильен, детективы обнаружили на кухне несколько пятен крови, а также «кусок длинного мясницкого фартука и два мешка для зерна». На кухонном столе лежала долговая расписка: 15 августа Эмильен ссудила 50 фунтов какому-то господину по имени Луи Вуазен. На умывальнике стояло ведро с розоватой водой. В бельевом шкафу нашли шесть простыней с той же пометкой прачечной, что и на простыне, в которую было завернуто туловище, найденное на Риджент-сквер. На каминной полке красовался портрет того самого мужчины — родственника, как считали соседи[835].

Улики, найденные в квартире, казались вполне убедительными, однако все-таки не позволяли с полной несомненностью доказать, что расчлененный труп — это тело Эмильен. Еще до конца дня детективы «Ярда» нашли Вуазена в квартире цокольного этажа дома 101 по Шарлотт-стрит, «менее чем в полумиле от Манстер-сквер и примерно в миле от Риджент-сквер». Квартирный хозяин сообщил, что Вуазен работает на одного изготовителя сосисок, торгующего на Смитфилдском рынке, и держит лошадей в конюшне на задах дома. По словам хозяина, он часто видел «во владении» Вуазена «овечьи головы и телячьи ножки; иногда он подвешивал у себя куски мяса». Вместе с двумя другими детективами Уэнсли вошел в квартиру Вуазена — и застал его сидящим на забрызганной кровью кухне с женщиной, которую, как выяснилось, звали Берт Рош. Да, это явно был мужчина с портрета, стоявшего у Эмильен на каминной полке. Когда полицейские попросили его объяснить, почему пол в кухне так сильно испачкан кровью, Вуазен (говоривший по-английски с сильным французским акцентом) заявил, что недавно зарезал теленка и принес домой его голову[836].

Полисмены стали стучаться в другие квартиры и узнали, что вечером 31 октября соседи слышали доносившиеся из квартиры Вуазена «высокие женские голоса». Одна соседка сообщила, что на другой день рано утром видела, как Рош что-то моет под краном на заднем дворе. На вопрос, почему она вдруг вскочила ни свет ни заря (прежде за ней такого не водилось), Рош, тоже француженка, ответила на своем ломаном английском:

— Мистер Вуазен имел убить теленка и стал весь в крови. Я имею стирать его нижнее белье.

Эти сведения дали инспектору Уэнсли более чем достаточные основания для того, чтобы доставить Вуазена и Рош в полицейский участок «Боу-стрит» на официальный допрос[837].

«Вуазен был полный, но очень крепкий мужчина невысокого роста с тяжелой нижней челюстью, — писал Уэнсли, — и смотрел на меня с несколько агрессивной решительностью». Уэнсли вызвал детектива-сержанта, в совершенстве владевшего французским, — чтобы Вуазен мог дать показания на родном языке. Мясник заявил, что ничего не знает об исчезновении Эмильен, что последние 18 месяцев они состояли в дружеских отношениях и иногда она служила у него экономкой[838].

Тогда инспектор показал Вуазену портрет в раме, обнаруженный в квартире Эмильен, и спросил, зачем бы ей держать у себя такую штуку.

— Ну да, это мое фото, — признал мясник. — Я несколько таких раздал друзьям[839].

— Когда вы с ней виделись в последний раз?

— В среду, у нее дома на Манстер-сквер. Она мне как раз тогда сказала: собирается в Саутгемптон, проводить подругу, которая куда-то отплывает. Подругу зовут Маргерит, фамилию не знаю, они вместе уехали. Мадам Жерар говорила, что пробудет там несколько дней. Не знаю, где она остановилась в Саутгемптоне. Она сказала: поживет там дней восемь-десять. Попросила за нее квартирную плату внести.

— Во сколько мадам Жерар уехала с Маргерит?

— Часа в два-три дня.

Уэнсли на это заметил, что квартирная хозяйка Эмильен видела ее дома вечером того же дня. Вуазен ничего не ответил[840].

Берт Рош, со своей стороны, поведала, что знакома с Вуазеном около года и живет с ним в течение месяца. Никто из ее знакомых не проживает на Манстер-сквер, и она понятия не имела, что Вуазен туда наведывался. По ее словам, вечером 31 октября Вуазен лег спать в половине одиннадцатого и она вскоре последовала его примеру. Около полуночи к ним постучалась консьержка — предупредила, что начался воздушный налет.

— Я перепугалась, но Вуазен остался лежать в постели, — рассказала женщина. — Он такого не боится. Я вышла в коридор и оставалась там часов до трех ночи — пока не вернулась консьержка. Тогда я согрела себе кофе в ее комнате и потом опять легла.

Она определенно утверждала, что в тот вечер к ним никто не приходил[841].

Уэнсли задержал Вуазена и Рош на ночь, пока сотрудники инспектора выстраивали обвинение. Они сумели отыскать знакомого Эмильен, который сообщил, что вечером 31 октября ужинал с ней в итальянском ресторане на Сохо-сквер. Во время этой трапезы женщина ни словом не обмолвилась о намерении куда-либо поехать[842].

Воскресным утром Уэнсли возобновил допрос. Инспектор стал внимательно разглядывать подозреваемого. Вуазен выглядел не слишком привлекательно — с этой «тяжелой нижней челюстью, глазками, утонувшими в складках пухлого лица, с темными усами, загнутыми кверху». Мясник в ответ воззрился на детектива с видом какого-то надменного удовлетворения. «Я тщательно обдумал сложившееся положение, — вспоминал Уэнсли. — В принципе можно было провести одну проверку, которая либо стала бы большим шагом на пути к снятию с него подозрений, либо показала бы, что его совесть нечиста и он знает об убийстве. Но мог ли я устроить такое испытание? Сочли бы такое средство оправданным?»[843]

Инспектору приходилось считаться с «Судейскими правилами» — недавно принятым кодексом норм, ставшим одним из краеугольных камней британской юриспруденции. Эти правила защищали подозреваемых в уголовных преступлениях от самооговора [то есть от дачи невыгодных для себя показаний]. Сотрудникам полиции теперь предписывалось уведомлять подозреваемых, что те не обязаны отвечать на вопросы и что все сказанное ими может быть использовано против них в суде. Если полицейский не соблюдет эту процедуру, ничто из сказанного в ходе допроса нельзя будет использовать в суде. Поэтому детектив тщательно подбирал слова.

Уэнсли попросил сержанта-переводчика:

— Спросите у него, не возражает ли он против того, чтобы написать слова «сучья бельгийка».

Выслушав перевод, Вуазен ответил по-французски:

— Нет. Напишу, ничего такого[844].

Достав листок бумаги и карандаш, инспектор подвинул их к Вуазену через стол. Вуазен, «человек безграмотный», дрожащей рукой нацарапал эти слова. Записку, найденную при фрагменте тела, явно писали тем же почерком, только буквы в ней были крупнее. Да и текст оказался точно таким же: «сучя белгия»[845].

Уэнсли сохранил невозмутимый вид.

— Может быть, вы слегка не в себе, — вежливо предположил инспектор. — Не хотите попробовать еще разок?

Вуазен вывел фразу еще пять раз — с совершенно одинаковым написанием.

«Последний вариант во всех отношениях очень походил на оригинал [т. е. на записку, найденную при трупе], — отметил Уэнсли позже. — В тот момент я понял: прояснение остальных пунктов дела лишь вопрос времени»[846].

Но времени потребовалось немного. Детектив-сержант Коллинз с помощью ключей, найденных при Вуазене, когда его обыскивали в участке, открыл дверь нижнего подвала в доме 101 по Шарлотт-стрит (подвал находился под цокольным этажом, где размещалась квартира Вуазена). Внутри стоял омерзительный запах гнили и разложения. В промозглом подвале Коллинз под тусклыми лампочками увидел окровавленные мясницкие колоды, а также пилы и ножи, все в запекшейся крови. В камине среди золы он нашел боек молотка. Кроме того, сержант обнаружил точильный камень для ножей (на нем тоже виднелась кровь) и два коричневых бумажных пакета, похожие на тот, который нашли на теле жертвы. «Коврик перед камином был, казалось, влажным от крови; рядом лежал мешок, также с влажной кровью на нем», — сообщал сержант. Здесь же висели «мужская рубашка, совсем мокрая (от воды), с плохо смытыми пятнами крови, и женская домашняя куртка из фланели, тоже очень мокрая и с пятнами крови». Рядом — полотенце, задубевшее от высохшей крови; к нему пристала сережка. В одном из темных углов была деревянная бочка, наполненная опилками. В ней сержант нашел части тела некоей женщины — голову и кисти рук[847].

Коллинз вызвал доктора Бернарда Спилсбери.

Патологоанатом произвел беглый осмотр находок на месте. «След от сильного обваривания» целиком покрывал тыльную сторону правой кисти и почти весь средний палец. На левой кисти не обнаружилось шрамов и других повреждений, однако на безымянном пальце осталась вдавленность: вероятно, когда-то на нем было кольцо. Кровь и опилки покрывали часть безжизненного лица, оказавшегося под руками Спилсбери, и пятнали пышную шапку «волос светлого цвета». Врач заметил ссадины на кончике и на правой стороне носа, а также «серьезные синяки» на правой стороне лица. Справа на голове выделялась темно-красная рана длиной около дюйма. Глубокий разрез шел от виска возле правого уха «и, дойдя до щеки, превращался в большое отверстие». Голову отрубили чистым ударом, прошедшим посередине шеи и рассекшим глотку. Сережка в правом ухе была такая же, как та, что прилипла к полотенцу. Уже в сент-панкрасском морге Спилсбери обнаружил, что «позвонки, еще соединенные с головой, подходят к позвонкам найденного ранее туловища»[848].

Голову отмыли, и на ней обнаружилось еще больше повреждений. Спилсбери заметил большие раны, обнажавшие кость на темени и на затылке. «Смерть наступила после того, как были получены эти травмы головы, — заключил он, — через полчаса или, возможно, позже. Травмы могли быть нанесены посредством мощных ударов и не могли стать результатом какой-то случайности. Такие повреждения должны были вызвать немедленную потерю сознания. Причиной смерти стали шок и потеря крови, последовавшие за травмами головы». Из Франции вызвали Поля, мужа Эмильен. Он опознал тело. Поль сообщил инспектору Уэнсли, что стал получать меньше писем от Эмильен после того, как она познакомилась с Вуазеном, а в тех письмах, которые жена все-таки присылала, она иногда упоминала о Вуазене и «о том, как хорошо он к ней относится»[849].

Теперь перед Уэнсли и Спилсбери стояла новая сложнейшая задача — реконструкция самого преступления. Они использовали бензидин, кристаллическое вещество, которое когда-то применялось при изготовлении красителей. При обработке пятна крови бензидином возникает голубое окрашивание — следствие химической реакции. Пятна в квартире Эмильен и вода в ведре на умывальнике дали голубую окраску, однако, как полагал Спилсбери, обнаруженное количество крови «было не таким большим, какого следовало бы ожидать, будь убийство совершено именно там». Патологоанатом считал, что Эмильен потеряла не меньше двух пинт{90} крови. Обильные брызги и многочисленные размазанные пятна, обнаруженные по всему подвальному жилищу Вуазена, также дали положительный результат при тестировании. Но что это была за кровь — человеческая или (как утверждал Вуазен) кровь зарезанного им теленка?[850]

Применив научные методы, которые еще не были доступны инспектору Ричарду Таннеру во время даддлуикского расследования 1866 года, Спилсбери выяснил, что в подсохшей грязи цвета ржавчины содержатся как кровь человека, так и кровь животных. Лишь в 1901 году немецкий ученый Пауль Уленгут разработал тест, позволяющий отличить одну разновидность крови от другой. Он впрыснул кролику вытяжку, содержащую белковые молекулы куриного яйца, затем взял у этого кролика пробу крови и смешал ее с яичным белком [в первоначальном смысле слова, то есть с белой частью яйца]. В полученном месиве белковые молекулы яйца отделились от жидкости, образовав мутную субстанцию, которую Уленгут назвал преципитином. Испытания на других животных показали, что «кровь каждого… содержит свой особенный белок, заметно отличающийся от других». Введя кролику человеческие клетки, исследователь обнаружил: то же самое верно для человеческой крови. Результаты опытов Уленгут изложил в статье под длинным названием «Метод изучения различных типов крови, особенно полезный для дифференциальной диагностики человеческой крови», подчеркнув, что его открытие «должно иметь особую важность для судебной медицины»[851].

Используя сыворотку Уленгута, неутомимый Спилсбери обнаружил в подвале Вуазена «человеческую кровь повсюду» — на стенах, на полу, на потолке. Особенно много ее было вокруг двери черного хода, ведущего во внутренний двор позади здания. «Шаг за шагом, — писал Уэнсли, — мы заполняли пробелы, пока не получили довольно цельное представление обо всей этой мрачной драме, хотя некоторые детали приходилось домысливать»[852].

Патологоанатом Спилсбери был привычен к разделке человеческого тела, но и его взволновало это убийство. Картина «раздробленных и расчлененных фрагментов» Эмильен, собранных воедино на столе морга, несколько дней не выходила у него из головы. Так или иначе, эти фрагменты рассказывали интересную историю. Раны на голове доходили до кости, однако череп под ними не треснул. Тупой инструмент, которым орудовал бы человек, обладающий силой и габаритами Вуазена, вызвал бы гораздо более серьезные повреждения. Спилсбери заключил, что эти роковые удары, скорее всего, нанесла Рош. Инспектор Уэнсли совершенно не сомневался, что Эмильен и Вуазен были любовниками. «Неизвестно, знала ли она о том, что он сожительствует с Берт Рош, но прежде наверняка никогда не встречалась с этой женщиной, — писал детектив. — Я склонен думать, что она [Эмильен] раньше вообще не знала об ее существовании». В этом-то и крылась первопричина разыгравшейся трагедии[853].

Уэнсли выдвинул такую версию. Вечером в среду, 31 октября 1915 года, когда германские «Готы» полетели над Лондоном, сбрасывая свой смертоносный груз, Эмильен «пришла в голову мысль провести ночь в укромном убежище — в комнате своего любовника, находящейся в цокольном этаже дома 101 по Шарлотт-стрит». Она пробежала невеликое расстояние, которое отделяло ее дом от квартиры Вуазена, и вошла к нему. Однако ее ждали не утешительные объятия Вуазена, а какое-то ни с чем не сообразное зрелище — другая женщина, «сидящая в освещенной комнате и явно испытывающая сильное волнение» (как мы помним, шла бомбардировка). Вуазен же, обладая «более флегматичным темпераментом», скорее всего, преспокойно спал в своей постели[854].

Вспыхнула ссора — каждая явно не ожидала увидеть соперницу. Соседи слышали (сквозь гул германских авиамоторов и грохот бомб) сердитые упреки, которые женщины бросали друг другу. Рош в ярости схватила какой-то тяжелый предмет, подвернувшийся под руку, и прыгнула «на соперницу, словно дикая кошка». Синяки на правой кисти Эмильен свидетельствовали о попытке защититься. С ужасным криком она проковыляла к двери, ведущей во внутренний двор. Вся эта суматоха разбудила Вуазена, который вышел из своей комнаты и обнаружил, по словам Уэнсли, двух полуистеричных француженок, дерущихся за его благосклонность. Обеспокоившись, как бы шум не заставил соседей вызвать полицию, Вуазен схватил полотенце, подкрался к Эмильен сзади и накинул полотенце ей на лицо, чтобы заглушить крики. Рош же принялась наносить удар за ударом, обдирая сопернице кожу до кости. Эмильен отчаянно сражалась за свою жизнь. Она мотала головой из стороны в сторону, так что левая сережка зацепилась за полотенце и даже выдралась из мочки уха[855].

По мнению Спилсбери, кто-то из преступников пытался задушить Эмильен — скорее всего, Рош. Эта попытка стала очевидна при вскрытии, когда на поверхности сердца жертвы обнаружили кровь. Но Эмильен умерла не вследствие удушения, а от шока и обильного кровотечения. «Независимо от того, действительно ли убийство было совершенно именно таким образом, — отмечал Уэнсли, — представлялось чрезвычайно вероятным, что Берт Рош нанесла многочисленные первоначальные удары, так как их явно осуществил человек, не обладавший уж очень большой физической силой». Вуазен, накачавший могучие мышцы за годы свежевания, разрезания и поднимания туш, нанес бы смертельный удар гораздо более эффективным способом. Но теперь преступники столкнулись с новой проблемой. Следовало как-то избавиться от трупа[856].

Вуазен отволок тело Эмильен в нижний подвал (находившийся под цокольным этажом), где стал применять в злодейских целях свои профессиональные умения, а также орудия своего ремесла. «Вероятно, преступники несколько недоумевали по поводу того, как им поступить с головой и кистями рук жертвы, — писал Уэнсли, — и, судя по всему, сошлись на неуклюжих вынужденных мерах». Необходимость замести следы и отвести от себя подозрения побудила Вуазена уже 1 ноября зайти в дом на Манстер-сквер, чтобы уведомить квартирную хозяйку: мол, Эмильен на время уехала из города, ждите, когда привезут мешок картошки. Затем он проник в квартиру убитой, открыв дверь имевшимся у него ключом, и намеренно оставил повсюду заметные следы крови. Заодно взял там простыню, в которую позже завернет тело. Он намеревался перехитрить полицию, заставив служителей закона поверить: убив здесь Эмильен, преступник спешно покинул ее квартиру, «прихватив с собой некоторые части тела». Уэнсли подчеркивал, что это был смехотворный план: «Неужели Вуазен не сознавал, что если бы голову и кисти рук убитой прислали сюда под видом мешка с картошкой, то квартирная хозяйка неминуемо вспомнила бы достаточное количество деталей их разговора, чтобы выдать его полиции?.. Трудно понять, как он мог это не предусмотреть»[857].

6 ноября инспектор Уэнсли предъявил Вуазену и Рош обвинение в убийстве и изложил им свою версию произошедшего преступления. Рош просто взорвалась:

— Salaud, tu m’as trompé, salaud, salaud! (Сволочь, ты мне изменял, сволочь, сволочь!) — завопила она, глядя на Вуазена, который лишь пожал плечами.

— Да, неприятно получилось, — произнес он[858].

Когда его попросили объяснить содержимое подвала, Вуазен стал настаивать, что Рош тут совершенно ни при чем. Он даже сделал нелепую попытку обелить себя:

— Я пришел домой к мадам Жерар в прошлый четверг в одиннадцать утра. Дверь была закрыта, но не заперта. Пол и ковер были все в крови. Голову и кисти рук кто-то завернул во фланелевую куртку, эта куртка сейчас у меня дома. Они лежали на кухонном столе. Больше я ничего там не видел. Других частей тела не было. Я поразился, не понимал, что стряслось, не знал, что делать. Я хожу к мадам Жерар каждый день. Я пять минут стоял столбом. Я не знал, что делать. Я подумал, что мне устроили какую-то ловушку.

Опасаясь ловушки, Вуазен не дал себе труда пойти в полицию, а вместе этого «принялся отмывать и отчищать кровь». Обшарив квартиру, нашел ведро, «полное крови и воды, а на ручке умывального кувшина были следы кровавых пальцев». Он завернул находку — голову и кисти рук — в ковер, имевшийся у Эмильен в спальне. «Потом я вернулся домой, — добавил он, — а после позднего завтрака опять пришел к мадам Жерар и отнес этот сверток к себе. Я всё думал, что это ловушка». Вуазен твердил: какой смысл ему было убивать Эмильен? Зачем бы ему такое делать? Ведь в тот день он нанес ей визит, просто беспокоясь за нее.

— Я знал, что мадам Жерар начала якшаться с разными скверными типами, к ней таскались всякие люди, — заявил он. — Вот и в тот вечер она кого-то у себя принимала[859].

Инспектор Уэнсли счел эту историю абсурдной почти до смехотворности. Отношения Вуазена с жертвой, кровь в его квартире, хирургическая точность, с которой было расчленено тело, образец почерка со словами «сучя белгия» — все это показывало, что попытки мясника объяснить происходящее ничего не стоят. Через две недели, 20 ноября, несмотря на то, что Вуазен очень старался очистить Рош от всяческих подозрений, коронерское жюри вынесло вердикт «умышленное убийство», распространив его на обоих. «В одном этому мерзавцу приходится отдать должное, — с неохотным уважением отметил один детектив. — Он все-таки пытался выгородить свою любовницу»[860].

Когда в январе 1918 года дело попало в полноценный суд, защита действительно постаралась отвести доказательство «СУЧЯ БЕЛГИЯ» на том основании, что Вуазен, предоставляя образец почерка, тем самым совершал самооговор. Но судья Дарлинг, председательствовавший на процессе, не согласился с этим доводом.

— Полиция вполне должным образом установила, кто написал «сучя белгия» [sic], — заявил он. — Если бы образец не напоминал по почерку тот, что обнаружен при трупе, это оказалось бы чрезвычайно благоприятно для Вуазена. Никто не ставил подозреваемому западню — с его стороны это была законная попытка оказать содействие полиции[861].

Присяжные признали Вуазена виновным. Они сочли, что Рош невиновна в самом убийстве (за недостатком доказательств), но постановили, что она действовала как сообщница Вуазена уже после совершения им преступления. Дарлинг приговорил ее к семи годам тюрьмы[862].

Вуазен взошел на эшафот Пентонвиллской тюрьмы утром 2 марта 1918 года. Пресса не преминула отметить, что его вешают за «первое в истории убийство, совершенное во время воздушного налета». Газета The Weekly Dispatch писала: «Так завершается одна из самых примечательных преступных драм нашего времени, драма, которая, вероятнее всего, никогда не произошла бы, если бы авиационный налет, случившийся вечером в среду, 31 октября 1917 года, не побудил мадам Жерар искать убежище в доме 101 по Шарлотт-стрит»[863].

Впрочем, драма тогда еще не исчерпала себя. Вскоре после заключения в тюрьму Берт Рош сошла с ума. Ее перевели в психиатрическую лечебницу, где она и умерла в следующем году[864].

* * *

За быстрое раскрытие дела Вуазена «Ярд» удостоился восторженного одобрения даже в Соединенных Штатах. «Способность Скотленд-Ярда стремительно разгадывать подобного рода мрачные загадки, приводящие в недоумение… не появилась внезапно, — отмечала The Chicago Tribune. — Она складывалась постепенно — из целого столетия экспериментов, надежд и отчаяния». Между тем на родине звезда Уэнсли поднималась все выше — казалось, пресса норовит упомянуть его имя в связи с каждым громким делом, ход которого описывается в газетах. По некоторым сведениям, он приобрел у правонарушителей настолько грозную репутацию, что фраза «с вами поговорит мистер Уэнсли» стала поистине устрашающей для лондонского преступного мира[865].

Уэнсли отдавал полицейской работе все. В 1918 году его младший сын Харольд, воевавший на передовой в составе Линкольнширского полка, заразился гриппом и умер спустя четыре дня после того, как объявили знаменитое перемирие. Фредерик, старший сын Уэнсли, служивший в том же полку, умер за три года до этого, во время учений. «Когда-то я показал им, как надо жить, — писал детектив, — а потом они показали мне, как надо умирать». Он утопил горе в работе — и благодаря своей энергии сыграл важнейшую роль в модернизации деятельности «Ярда»[866].

В 1919 году Уэнсли произвели в суперинтенданты. Он предложил разделить Столичный полицейский округ (СПО) на четыре отдельные части, с тем чтобы каждую курировал один из старших сотрудников «Ярда». Предполагалось, что это ослабит нездоровое соперничество между районными управлениями. Районные детективы были, как правило, ограничены рамками того управления, в котором служили. Если кто-то в своем расследовании забирался на «землю» другого управления, это считалось непорядочным. Согласно плану Уэнсли каждый из четырех старших сотрудников, осуществлявших общее руководство СПО, должен был координировать «деятельность подведомственных ему районных управлений, при этом поддерживая тесные связи с другими [кураторами]». Сэр Невил Макреди, новый комиссар полиции, назначенный после того, как в августе 1918 года подал в отставку Эдвард Генри, одобрил эту идею и назначил «четырех территориальных суперинтендантов»: Фрэнсиса Карлина, Альберта Хокинза, Артура Нила и Фредерика Уэнсли. Пресса окрестила их «Большой четверкой»[867].

В том же году Уэнсли предложил создать передвижную группу детективов, которые «разъезжали бы по Лондону в конном фургоне, крытом брезентом, идя по следам преступлений и охотясь на преступников — везде, где они о них услышат». В 1920 году «Передвижной патрульный эксперимент» (как назвали этот отряд) пересел с гужевого транспорта на автомобильный. К тому же Скотленд-Ярд приобрел два больших катера «Кроссли» (предназначенных для перевозки войск) у расформированного после войны Королевского летного корпуса, чтобы патрулировать на них северный и южный берега Темзы. Усовершенствование средств передвижения дало группе новое название — «Летучий отряд». Но послевоенный рост производства автомобилей и повышение их доступности породили новый тип преступлений, прозванных «нагрянь, схвати и удирай»: злодеи улепетывали на авто, двигавшихся быстрее, чем неповоротливые «Кроссли». Чтобы справиться с новым вызовом, отряд объединили с CID и оснастили более сильным автомобилем «лиа фрэнсис» с мотором мощностью 14 лошадиных сил{91}, позволявшим машине развивать скорость до 75 миль в час. В одном из внутренних «Полицейских приказов», изданных в 1920 году, отмечалось[868]:

В случае если сотрудник получит какие-либо сведения (в том числе путем личных наблюдений), позволяющие предположить, что лица, передвигающиеся на автомобиле или другом транспортном средстве, совершили преступление (либо подозреваются в таковом) и покинули место преступления, сотруднику следует немедленно передать в C. I. [т. е. в Управление уголовных расследований — CID] имеющуюся информацию, сообщив о том, какова природа преступления (возможно, предполагаемого), дав описание этих лиц и их транспорта, указав, в каком направлении они движутся… Цель подобной отправки информации в том, чтобы сотрудников, несущих патрульную службу в автомобилях, могли предупредить по беспроводной связи[869].

Журнал Time Magazine позволил читателям представить, как с помощью «метода Уэнсли» его автор раскрывает всякие загадочные тайны: «Откинувшись в большом кресле в своем кабинете на третьем этаже Скотленд-Ярда, он [Уэнсли] закуривал трубку, задумчиво глядел в окно на мутные воды Темзы и часами сидел так, неподвижный, как камень». Отмечалось, что «он пользуется колоссальным уважением среди всех служащих столичной полиции»[870].

* * *

Вечером 4 октября 1922 года Перси Томпсона зарезали, когда он с женой Эдит пешком возвращался домой из театра. По ее словам, убийца, одетый в пальто и шляпу, подбежал к ним на Белгрейв-роуд близ перекрестка у Кенсингтон-Гарденз, где было совсем темно. Преступник сбил Эдит с ног, она упала на землю и несколько мгновений ничего не соображала. Придя в себя, увидела, что Перси еще стоит на ногах, однако изо рта у него течет кровь. Потом он обрушился на тротуар и захлебнулся в собственной крови. Уэнсли курировал это расследование. Он счел Эдит интригующей женщиной. «Не было никаких сомнений, что ее страдания непритворны, — вспоминал Уэнсли. — Я решил, что ее вряд ли можно назвать хорошенькой, но по характеру она, безусловно, особа привлекательная. Она хорошо держалась, была одета со вкусом — на ней по-прежнему было вечернее платье, в котором она ходила в театр. Она говорила как человек неплохого воспитания. В минуты оживления наверняка должна была казаться весьма интересной женщиной»[871].

Вначале Уэнсли и его люди сочли, что это убийство — какой-то случайный акт насилия. «Разумеется, после войны прошло не так уж много лет, — писал детектив, — и на протяжении всего этого времени нам случалось сталкиваться с несколькими делами, когда люди совершали поступки, до странности лишенные мотива». Однако, опросив друзей пары в эти холодные мокрые часы сразу после убийства, детективы сумели выяснить, что у 29-летней Эдит имелся любовник девятью годами моложе ее — Фредерик Байуотерс, моряк торгового судна. Уэнсли воспользовался услугами «Летучего отряда», поручив ему стремительно промчаться по городу в поисках Байуотерса (удалось узнать, какие места тот посещает чаще всего). Моряка арестовали менее чем через 24 часа[872].

В спальне Байуотерса детективы нашли 60 любовных писем от Эдит. «Мне сегодня что-то очень грустно, золодце [она предпочитала такое написание], ты со мной не говорил уже две недели, — жаловалась она в одном из типичных посланий. — Боюсь, мы с тобой так никогда и не получим что заслужили, мне сегодня даже кажетца, золодце, что вся наша любовь напрасна. Он вчера вечером опять со мной очень много говорил, золодце… Сказал ему начинает казатца, что мы с ним будет счастливее, если у нас с ним будет ребенок. Я ему ответила „Нет, тысячу раз Нет“, а он стал… меня упрашивать»[873].

На другой день Эдит снова доставили в полицию на допрос; она заметила, что в коридоре дожидается своей очереди Байуотерс.

— О Боже! — воскликнула она. — О Боже, как же мне быть? Ну зачем он это сделал? Я не хотела, чтобы он это делал… Я должна сказать правду.

В начале допроса ее должным образом предупредили: все, что она скажет, может быть использовано против нее в суде. Она тут же призналась, что ей известно: Байуотерс убил ее мужа. Полиция предъявила парочке обвинение в убийстве.

— Ее-то за что? — запротестовал Байуотерс, когда ему об этом сообщили. — Миссис Томпсон знать не знала, куда я ходил.

Вскоре обнаружились еще кое-какие письма; они позволяли предположить, что Эдит, возможно, один раз пыталась отравить мужа, а кроме того, неоднократно подсыпала ему в еду толченое стекло. «Я три раза пользовалась „лампочкой накаливания“ [по тем временам они еще были редкостью], — писала она, — но в третий раз он нашел [у себя в еде] кусочек стекла так что я решила от такого отказатца пока ты не приехал обратно». «Лунной ночью» полиция провела эксгумацию Перси, однако анализ не выявил никаких следов яда[874].

Присяжные признали обоих виновными и приговорили к смертной казни. В виновности Байуотерса никто не сомневался. Он спокойно признавался в том, что совершил преступление, но твердил, что Эдит не имеет к этому никакого отношения. Однако жюри сочло виновной и ее — на том основании, что она подбила Байуотерса на убийство: женщина постарше манипулировала чувствами мужчины помоложе. Когда стало ясно, что ее отправят на виселицу, Эдит разрыдалась прямо в зале суда. Вынесенный ей смертный приговор шокировал публику — «мало кто верил, что его и в самом деле приведут в исполнение». Но не было даже отсрочки. Утром 9 января 1923 года обоих препроводили на эшафот одновременно: Эдит повесили в Холлоуэйской тюрьме, Байуотерса — в Пентонвиллской (их разделяло всего полмили)[875].

В некоторых сообщениях говорилось, что Эдит пришлось тащить волоком, причем она не переставала кричать; в других утверждалось, что ей дали сильное успокоительное и она едва переставляла ноги, так что даже в роковой люк упала привязанной к стулу. Но как бы Эдит ни встретила свой конец, эта казнь не получила поддержки в обществе. «Ее повесили просто за безнравственность», — сокрушался адвокат Эдит[876].

Большая толпа любопытных собралась вокруг Холлоуэйской тюрьмы, ожидая известия о ее казни. «Влияние того, что происходит за здешними стенами, — не без пафоса отмечал один из этих любопытных, — просачивалось наружу и ложилось невидимой тенью среди людской массы». Повешение Эдит прошло отнюдь не «чисто». Внезапный — и летальный — рывок веревки вызвал вагинальное кровотечение, так что кое-кто даже предположил, что она беременна. Тюремный капеллан, по долгу службы присутствовавший при казни, пережил нервный срыв и вынужден был подать в отставку. Палач Джон Эллис, наш старый знакомец, в конце концов запил и покончил с собой[877].

Но Уэнсли не испытывал никаких угрызений совести по поводу этого дела. Насколько он мог судить, Эдит полностью разделяла вину с Байуотерсом. «Вне зависимости от того, кто из них первым задумался об убийстве, — писал детектив, — нет никаких сомнений, что эта женщина обладала большой властью над ним: он готов был во всем исполнять ее волю даже ценой собственной жизни»[878].

Параллельно всем текущим делам Уэнсли уделял много внимания «продвижению методов научного криминалистического расследования». В предвоенные годы, на заре XX века, «уровень преступности [оставался] более или менее постоянным». Для Скотленд-Ярда это был период успешной эволюции: там приняли на вооружение дактилоскопию и примерно тогда же создали Фотографический отдел; стали активно использовать телеграф и другие средства беспроводной связи; признали эффективность автомобильного транспорта. Все это приобретет еще большее значение в послевоенном мире, где насилия станет куда больше. Наступало десятилетие, которое пройдет под знаком «сенсационных дел об убийстве»[879].

17. Страшное слово «Крамблз»

«Дом ужасов». Почему полицейские носят резиновые перчатки

В четверг, 1 мая 1924 года, Джон Бирд, когда-то детектив Скотленд-Ярда, а ныне частный сыщик, проводил миссис Джесси Магон в свою гостиную. Ни гостья, ни хозяин не знали, что подозрения, которые привели ее сюда, навсегда переменят полицейскую работу. Бирд предложил взволнованной посетительнице кресло и осведомился, чем может быть ей полезен. Она ответила, что речь о ее муже. Сыщик кивнул, готовясь выслушать типичную историю, подобную тем, которые слышал уже бесчисленное число раз.

— Патрик часто отлучается из дома, — рассказала она. — Несколько лет назад у меня с ним были неприятности из-за одной женщины, но это все в прошлом.

Опасаясь еще одной измены, она накануне вечером обшарила его одежду в поисках доказательств неверности — и обнаружила в одном из карманов пальто багажную квитанцию, выписанную на вокзале Ватерлоо. Посетительница достала ее из сумочки и протянула Бирду: квитанция № 2413, дата — 28 апреля, понедельник.

Казалось, само по себе это не слишком убедительно доказывало, что супруг совершил какой-то проступок.

— А где сейчас ваш муж? — поинтересовался сыщик.

— В поездке, — ответила женщина, добавив, что все чемоданы в доме, похоже, на месте. — Он мне присылал телеграммы из Истборна, Гастингса и Бексхилла. И в каждой какое-то оправдание, почему он не возвращается. Он даже звонил сказать, что не сможет прийти на турнир по кеглям в Ричмонде, хотя сам его так рекламировал.

Бирд выразил удивление по поводу того, что человек отправился в дальнюю поездку без багажа.

Джесси принялась объяснять, что они с Патриком в один из предыдущих дней должны были встретиться с адвокатом, чтобы подписать документы, касающиеся предстоящего закрытия фирмы Consols Automatic Aerated. Она работала секретаршей в этой компании, производившей автоматы с газированной водой, а Патрик служил там менеджером по продажам.

— Но он так и не появился, — рассказывала посетительница. — Мне пришлось самой за него подписываться.

Вернувшись из адвокатской конторы (в подавленном настроении), она обыскала весь дом в поисках хоть чего-то, что подсказало бы ей, чем сейчас занимается Патрик. Удалось найти договор на аренду бунгало — загородного домика, который муж снял на период с 5 апреля по 11 июня по цене три с половиной гинеи за неделю. Это ее особенно обеспокоило — не только из-за того, какие напрашивались выводы, но и потому, что ей вскоре предстояло лечь в больницу на операцию.

Сомнения, до этого тихо тлевшие в сознании у сыщика, вдруг полыхнули ярким пламенем. Позже он отмечал: «В моем мозгу вспыхнул вопрос — зачем бы мужчине, чья жена вот-вот ляжет в лондонскую больницу, снимать на восемь недель жилье в каком-то другом месте?»

Однако рассказ Джесси на этом не кончился.

— После пасхальных каникул он вернулся домой загоревшим, — поведала она. — По волдырям на его правой ладони я решила, что он был где-то у моря и много сидел на веслах.

— А на другой ладони у него были волдыри? — спросил Бирд.

Джесси не могла припомнить.

Интуиция подсказывала сыщику: дело не ограничивается просто супружеской неверностью.

«Я решил, что Магон вовлечен во что-то серьезное, — вспоминал он, — и решил расследовать эту историю. Мне было очевидно, что сама миссис Магон не разделяет моих подозрений. Но мы оба сошлись во мнении, что чемодан, оставленный в камере хранения на вокзале Ватерлоо, содержит в себе разгадку всех тайных перемещений мистера Магона».

Вдвоем они отправились на вокзал Ватерлоо — конечную станцию национальной железной дороги, расположенную в центре Лондона. Сыщик попросил Джесси подождать его среди бурлящей массы пассажиров, а сам пробрался сквозь толпу к камере хранения, где предъявил служителю багажную квитанцию.

Как выяснилось, таинственный багаж — это «гладстон», небольшой кожаный саквояж, каркас которого позволял разделять его на два отделения. Он был заперт, но Бирд сумел приоткрыть его с одной стороны, чтобы заглянуть внутрь.

«Проделав это, — рассказывал он, — я увидел шелковую одежду с пятнами крови, а также большой нож. Когда я осматривал саквояж, на брюки мне посыпался дезинфицирующий порошок».

Закрыв «гладстон», Бирд вернул его служителю и попросил отдать багажную квитанцию. По дороге к автомобилю он сказал Джесси, что все в порядке, и попросил положить квитанцию обратно, в тот же карман пальто ее мужа.

Вечером, уже расставшись с миссис Магон, сыщик навестил своего давнего друга и бывшего коллегу Фреда Уэнсли[880].

«Вполне можно было себе представить, — писал Уэнсли, — что все это могло иметь некое невинное (по крайней мере некриминальное) объяснение. Среди множества версий, мелькнувших у меня в голове, имелась и такая: возможно, владелец саквояжа имел связь с какой-то женщиной, временно вел с ней общее хозяйство и, сопровождая ее, ходил с этим саквояжем за покупками»[881].

Тем не менее нож и окровавленная одежда казались достаточным основанием для дальнейшего расследования, так что Уэнсли поручил старшему инспектору Перси Сэвиджу заняться этим делом.

Сэвидж, можно сказать, в буквальном смысле родился полисменом: он появился на свет в 1878 году в комнатке, находившейся над камерами предварительного заключения актонского полицейского участка, где его отец служил участковым сержантом. Ранние годы Сэвидж-младший провел «в Столичной полиции вместо колыбели». Профессиональные орудия полицейских служили ему в детстве любимыми игрушками. «Я частенько играл стальными наручниками, — писал Сэвидж в увлекательных мемуарах, — и производил ужасный шум с помощью полицейского свистка»[882].

На протяжении своей 24-летней карьеры Сэвидж во всех деталях видел, как меняется и эволюционирует работа полиции.

«Когда я в 1900 году поступил на службу, ни в самом Скотленд-Ярде, ни в зданиях его полицейских участков не было ни единого телефонного аппарата, — писал он. — Так что если публике требовался полисмен, за ним надо было сбегать. Никаких автомобилей у нас тоже не было… Конному курьерскому фургону требовался целый день, чтобы развезти важные бумаги из Скотленд-Ярда по всем участкам. Об отпечатках пальцев никто понятия не имел, и закоренелых преступников опознавали по ненадежным фотографиям или благодаря тому, что кто-нибудь знал их лично. Полисмены носили на поясе тяжеленную керосиновую лампу. Многие полицейские участки освещались керосиновыми лампами или даже просто свечами»[883].

В ходе того дела, за которое он теперь взялся, полицейская работа сделает еще один эволюционный шаг вперед.

Сэвидж отправил на вокзал Ватерлоо двух сержантов в штатском, чтобы те взяли под наблюдение камеру хранения. В пятницу, 2 мая, вскоре после половины седьмого вечера Патрик Магон под фамилией Уоллер явился за своими вещами. Он выглядел настоящим щеголем: коричневый костюм (явно от хорошего портного), подходящие к нему галстук и шляпа, светло-коричневые кожаные перчатки, коричневые кожаные ботинки, а под мышкой — сложенный зонтик. Едва он повернулся, чтобы уйти, два детектива приблизились к нему.

— Мы из полиции, — объявили они. — Это ваш саквояж?

Магон улыбнулся:

— Полагаю, да.

— Вам придется пройти с нами в кеннингтонский полицейский участок.

Улыбка на лице Магона поблекла.

— Что за чепуха! — воскликнул он.

Впрочем, он повиновался без дальнейших возражений.

Сэвиджу, находившемуся в штаб-квартире Скотленд-Ярда, сообщили, что Магона взяли. Инспектор забрал из полицейского гаража свой автомобиль и вместе с детективом-инспектором Томасом Холлом приехал в кеннингтонский полицейский участок. Когда Сэвидж вошел в комнату для допросов и представился, Магон вежливо встал, чтобы поприветствовать его. Была половина девятого вечера.

— Старший инспектор Сэвидж? — спросил подозреваемый, на лице которого вновь засияла улыбка. — Много слышал о вас, но вижу впервые[884].

Инспектор подумал, что этот мужчина выглядит впечатляюще: атлетическое сложение, вьющиеся каштановые волосы с первыми признаками седины, «высокий лоб интеллектуала», лицо, так и пышущее здоровьем. Сэвидж сообщил подозреваемому, что его доставят на допрос в Скотленд-Ярд. «Пока мы туда ехали, — позже писал Сэвидж, — он молчал, однако сохранял спокойный и невозмутимый вид»[885].

В девять вечера они подкатили к этому готическому нагромождению красного кирпича и камней, высившемуся на набережной Виктории. Сэвидж и Холл провели Магона в приватную комнату, где стояли стол и несколько стульев. Подозреваемый вежливо отказался, когда ему предложили сэндвич и «что-нибудь попить». Покончив с любезностями, Сэвидж приступил к делу и водрузил саквояж на стол.

— А теперь посмотрите внимательно, — призвал он. — Это ваш саквояж?

— Да, — подтвердил Магон.

— У вас есть ключ от него? — осведомился инспектор.

— Нет. Потерял.

Сэвидж сломал замок и открыл «гладстон». Позже он вспоминал: «Я извлек содержимое и разложил на столе. Здесь были порванные женские шаровары из шелковой материи, два куска нового белого шелка, голубой шелковый же шарф (все — в пятнах крови и жирной грязи), а также большой кухонный нож. Там же обнаружилась холщовая сумка коричневого цвета, в какой носят теннисные ракетки, с инициалами „Э. Б. К.“. И все это покрывал порошок для дезинфекции».

Магон бесстрастно наблюдал за происходящим. Его лицо оставалось невозмутимым.

— Как вы объясняете то, что все эти вещи оказались в вашем владении? — осведомился Сэвидж.

— Я люблю собак, — объяснил Магон. — Похоже, я в этом саквояже носил домой мясо для псов.

Сэвидж недоверчиво возразил:

— Мясо для собак обычно не заворачивают в шелк. Ваше объяснение меня не удовлетворяет.

Магон уставился куда-то в пространство.

— Мясо для собак, — пробормотал он себе под нос. — Мясо для собак.

— Придется мне вас задержать, пока мы будем проводить дальнейшие изыскания, — заявил Сэвидж, прерывая раздумья подозреваемого.

Детектив оказался в щекотливом положении. Он не мог открыто и прямо обвинить Магона в некоем правонарушении, поскольку не располагал какими-либо подтверждениями того факта, что правонарушение вообще совершено. Однако нечто неподобающее явно произошло. Сэвидж знал по опыту: в таких случаях лучше всего подождать дальнейшего развития событий — и пусть подозреваемый немного помаринуется в дискомфорте.

Под неотрывным взглядом инспектора Магон нервно зашевелился на стуле. Настенные часы отсчитывали долгие мучительные минуты; тиканье словно подчеркивало гнетущую тишину, воцарившуюся в комнате.

— Похоже, вы всё уже об этом знаете, — проговорил наконец Магон.

— Я не могу вам сказать, что я знаю, — парировал инспектор. — Это вы мне должны сказать, что знаете. И объяснить, как эти вещи к вам попали.

Молчание возобновилось. Казалось, каждый из собеседников понимает, что сейчас ему выгоднее помолчать.

Тянулись минуты. Судя по всему, Магон размышлял, какие варианты действий для него удобнее. Наклонившись вперед, он уперся подбородком в ладонь правой руки. Сэвидж терпеливо разглядывал его, спрашивая себя: «Интересно, какие расчеты вертятся в голове у этого человека?» Было уже около одиннадцати вечера, когда Магон наконец заговорил снова.

— Интересно, — произнес он, — способны ли вы осознать, как это ужасно, когда тело активно действует, а вот ум — нет?[886]

Сэвиджу пришли в голову слова шекспировского короля Лира: «Мы — не мы, / Когда природа заставляет дух наш / Страдать совместно с телом»{92}[887].

Магон умолк еще на полчаса, снова отказавшись перекусить. Потом заговорил опять:

— Я обдумываю свое положение.

Снова потянулись минуты. Прошло еще около четверти часа — и вот Магон наконец раскололся.

— Видно, вы и без меня всё знаете, — проговорил он. — Я вам сейчас расскажу правду.

Сэвидж, как полагается, напомнил Магону о его правах, а детектив-инспектор Холл взялся за перо. Медленно, словно взвешивая каждое слово, Магон начал свой рассказ. Он закончил в половине третьего ночи. Бледный как полотно, дрожа всем телом, он попросил рюмку виски для успокоения нервов. Сэвидж удовлетворил эту просьбу. Услышанная история поразила и ужаснула его.

Позже детектив признавался: это были «самые удивительные показания, какие мне доводилось слышать за всю мою долгую карьеру»[888].

* * *

Крамблз [букв. «крошки», «обломки»] — дикий и уединенный отрезок галечного пляжа длиной около двух миль. Его омывают холодные серые волны у южного побережья английского Сассекса, между Истборном и Уоллсендом.

«Возле Крамблз жилось одиноко, — вспоминал один из тамошних обитателей. — Во мраке огни далекого Истборна казались каким-то огромным драгоценным ожерельем, которое бросили на краю моря, а позади мерцали разрозненные бриллианты и рубины. Идти через Крамблз после наступления темноты страшновато — все время думаешь, что за тобой кто-то неотступно следует в нескольких шагах, потому что мягкая галька сама осыпается в отверстия, проделываемые вашими ступнями. А потом вдруг метнется в сторону кролик — и вы вздрогнете, повернетесь и сообразите, что на самом-то деле ближайшие люди — за несколько миль, там, где эти огоньки»[889].

В субботу, 3 мая, в четыре утра Сэвидж, Холл и полицейский фотограф, покинув Скотленд-Ярд, сели в полицейский автомобиль и помчались на юг. Они ненадолго остановились в Полицейском управлении Восточного Сассекса, чтобы уведомить тамошнего суперинтенданта о своем присутствии и о цели своего визита, после чего двинулись к отпускному коттеджу, располагавшемуся на пляже Крамблз. Они достигли места назначения в половине девятого утра. Приморский сумрак в сочетании с мрачными предчувствиями насчет того, что их тут ждет, придавал звукам волн, бьющихся о берег, что-то зловещее.

Коттедж с белеными стенами, окруженный каменной оградой, снаружи казался приятно-странноватым: окна остроконечной формы неплохо смотрелись под низко нависающей крышей с четырьмя каминными трубами из кирпича. В стене имелась калитка, открывавшая проход к дорожке, вымощенной каменными плитами, которая, в свою очередь, вела к террасе, пламеневшей от вьющихся цветущих роз. Это был так называемый Офицерский дом — одно из нескольких бунгало, стоявших в ряд: когда-то здесь жили сотрудники береговой охраны, теперь же эти домики сдавали отдыхающим.

Сэвидж, Холл и инспектор Уильям Макбрайд (фотограф) прошли по дорожке к террасе. В холодном утреннем воздухе висел запах морской соли и водорослей, однако по мере того, как они приближались к бунгало, в морском воздухе все явственнее проступало какое-то зловоние. Сэвидж извлек из кармана ключ, найденный при Магоне, и отпер главную входную дверь. «Тошнотворная вонь ударила нам в ноздри, едва мы переступили порог, — писал он, — так что мы сразу убедились, что тайна, которая нам вот-вот откроется, мрачна и отвратительна»[890].

Пришедшие стали обходить комнаты, зажигая керосиновые лампы, чтобы разогнать темноту. Их глазам предстала кошмарная картина ужасной смерти. Если показаниям Магона было трудно поверить, еще труднее оказалось поверить их визуальному подтверждению.

В доме имелись «четыре спальни, столовая, гостиная, кухня и судомойня» — и везде стоял омерзительный запах разложения. Из гостиной детективы пошли по жирному следу размазавшейся крови — на другую сторону коридора, через одну из спален и потом в судомойню. Там они нашли окровавленный топор со сломанной рукояткой и, по-видимому, куски вареной человеческой плоти в кастрюле и в тазу. В еще одной спальне увидели пилу, зубья которой были покрыты клочками плоти и запекшейся кровью: «похожие инструменты мясники используют для разделки туш»[891].

Войдя в гостиную, Сэвидж обнаружил в камине обгорелые кости. Такая же находка ожидала в очаге столовой. Рядом в ведерке для угля нашли отрезанную ногу, полусогнутую в колене. В столовой обнаружили двухгаллонную{93} супницу, до половины заполненную кровью. Сверху среди слоя застывшего жира плавал еще один вареный кусок плоти[892].

Сэвидж и его люди сделали подробную опись всех этих ужасов, изо всех сил стараясь сдержать тошноту среди удушающей вони. Запах привел их по коридору к закрытой двери еще одной спальни. Казалось, ковер у порога недавно чистили. Опустившись на колени, чтобы присмотреться, Сэвидж заметил кровь на нижнем краю двери. «Эти пятна, — предположил детектив, — могли появиться, когда дверь закрывали: она прошла над лужей крови на ковре еще до того, как ковер оттерли»[893].

Он сильно потянул за совершенно чистый ковер. Внизу обнаружился слой фетра, запятнанного кровью. Подняв и фетр, детектив увидел «еще одно пятно — на половицах; оно имело точно такие же форму и размер, как пятно на слое фетра». Видимо, кто-то лежал на ковре и истекал кровью — она просочилась и дошла до половиц, но почистили только ковер[894].

В спальне зловоние обрушилось на них словно какая-то материальная сила. Вонь исходила из сундука с инициалами «Э. Б. К.» на боку. Крышку открыли, и глазам предстало чудовищное зрелище. «[Мы] нашли четыре части женского туловища, — сообщил позже Сэвидж. — Две из них были завернуты в предметы женского туалета и в коричневую бумагу, перетянутую бечевкой. Третья была помещена в женскую одежду и мешковину. Четвертая — лишь в женскую одежду». Рядом с телом (точнее, с его останками) нашли большую жестянку из-под печенья квадратной формы. Она тоже была измазана кровью и «содержала кишки, печень, легкие, сердце и другие части и органы тела». В спальне нашли также шляпную коробку, набитую 37 кусками человеческого тела, причем на пяти из них виднелись лобковые волоски[895].

Детективы вытащили все эти плоды расчленения в сад, сфотографировали, а затем положили обратно — в том же виде, в каком нашли. «Обыск дома и извлечение вареных и невареных фрагментов тела оказались задачей страшной и тошнотворной, — писал Сэвидж в своем отчете. — Зловоние стояло отвратительное, и мы завершили работу лишь под вечер»[896].

Покинув коттедж, они поехали в истборнский полицейский участок. Оттуда Сэвидж позвонил подполковнику Омероду, главному констеблю Восточного Сассекса, чтобы сообщить о находках. Услышав о масштабах преступления, Омерод официально попросил, чтобы расследованием занялся Скотленд-Ярд. Сэвидж отправил одного из полицейских в форме, работавших в Истборнском участке, охранять коттедж. Оградив таким образом место преступления от посторонних, детективы пустились в долгий обратный путь: до Лондона было немало миль.

Пока они мчались на автомобиле через поля Сассекса (все больше удаляясь от моря, имеющего в этих краях цвет ртути), Сэвидж размышлял над рассказом Магона о роковой страсти, вспоминая его показания: «Женщину звали Эмили Билби Кэй… мы ссорились насчет некоторых вещей… упала и ударилась головой о железное ведерко для угля… мне пришлось избавиться от ее тела… мне пришлось разрезать туловище… сжег ее голову… запах отвратительный…»[897]

Детективы въехали в гараж Скотленд-Ярда около полуночи. Констебль привел Магона из камеры предварительного заключения. Даже после напряженных часов тот умудрялся сохранять вид какой-то щеголеватой респектабельности, что лишь раздражало измотанного Сэвиджа. Время было позднее, и у детектива уже не хватало терпения на этого «безмерно тщеславного типа, который, по-видимому, думал, что его тщательно выверенные фразы произведут на меня благоприятное впечатление»[898].

— Считайте, что вы под арестом, — объявил Сэвидж. — Вам предъявят обвинение в убийстве. Пока же вы будете содержаться под стражей в камере полицейского участка Кэннон-роу[899].

Казалось, это известие ничуть не обеспокоило Магона — возможно, убежденного, что его познания помогут ему освободиться. Впрочем, сквозь респектабельный облик и манеры, свойственные представителям высшего общества, проступало преступное и развратное прошлое. Пока Сэвидж и его помощники выявляли ужасы, хранившиеся в пляжном бунгало, детектив-инспектор Томас Фрю, не выходя из здания Скотленд-Ярда, по кусочкам собрал биографию Магона.

* * *

Патрик Магон родился в 1889 году в Ливерпуле. Это был «отпрыск большого семейства обедневших представителей среднего класса», вполне богобоязненных ирландцев. В детстве он каждое воскресенье бывал в церкви и старался не попадать ни в какие неприятности. Его сообразительность, приятная внешность и любовь к спорту (особенно к футболу) гарантировали активную социальную жизнь, а также популярность среди дам, каковая в конечном счете его и погубит. Еще в школе вечно блуждавший взор Магона остановился на одной темноволосой девушке двумя годами младше (ее звали Джесси Ханна). По нынешним меркам они были еще подростками, когда он сделал ей предложение. Обе семьи воспротивились браку. Лишь два года спустя, в апреле 1910 года, 20-летний Магон женился на 18-летней Джесси. Брак зарегистрировали в бюро записи актов гражданского состояния Западного Дерби (в том же Ливерпуле)[900].

Почти сразу Магон ощутил, что ему тесно в рамках брака, однако страдала от этого Джесси. Уже на следующий год после бракосочетания он повез любовницу на остров Мэн в тайное романтическое путешествие, которое оплатил фальшивыми чеками. Вскоре Магон отсидел 12 месяцев за растрату. Так началось его долгое нисхождение по спирали, причем самоотверженная Джесси не покидала мужа и всегда готова была его простить. После освобождения он нашел работу в молочной лавке, а вскоре стал отцом — у них с Джесси родилась дочь. Но родительский статус не исправил Магона. Дочери еще не исполнился год, а он уже украл 60 фунтов у хозяина магазина — и вернулся в тюрьму еще на год. Когда вышел, то обнаружил, что Джесси по-прежнему его ждала, но ее верность мало что для него значила.

Нескончаемые любовные похождения Магона мешали ему найти постоянную работу. В 1916 году, пытаясь добыть деньги для своих романов, он вломился в банк и ударил уборщицу молотком по голове. Терзаемый причудливым сочетанием вины и внезапной влюбленности, он оставался рядом с женщиной, пока та не очнулась, после чего осыпал ее поцелуями, умоляя о прощении. Однако последовал новый тюремный срок, теперь уже пятилетний. За это время Джесси успела родить их второго ребенка, мальчика, но он умер от болезни, так и не увидев отца. Пока муж пребывал за решеткой, Джесси устроилась клерком в Consols Automatic Aerators Ltd — компанию, производящую автоматы с газированной водой. Когда Магон снова вышел на свободу, Джесси помогла ему устроиться в ту же фирму коммивояжером с жалованьем 12 фунтов в неделю[901].

Благодарный Магон пообещал Джесси круто развернуть свою жизнь. Оценивая биографию и характер Магона, в Скотленд-Ярде сделали такое наблюдение: «Он был весьма расположен к адюльтеру, к мимолетным интрижкам с той или иной случайной женщиной, приглянувшейся ему. Но никогда не желал обрывать связь с домашним очагом. В глубине души он чувствовал, что та женщина, на которой он женился, служит для него своего рода якорем — и если он оторвется от нее, его унесет в открытое море»[902].

Магон с его непринужденной улыбкой и кипучим обаянием отлично справлялся с новой работой. Казалось, его внутренние демоны присмирели от новообретенной стабильности. Но летом 1922 года Consols Automatic, оказавшись на грани банкротства, вынуждена была перейти под внешнее управление. Аудиторская фирма, к которой обратились для разбора финансовой отчетности компании, разрешила Джесси и Патрику остаться в штате. Но теперь требовалось, чтобы Патрик время от времени наведывался в лондонскую штаб-квартиру компании. Там-то он и встретил 38-летнюю машинистку по имени Эмили Билби Кэй[903].

Наш герой одевался как денди, отлично говорил по-французски и имел привычку цитировать классиков древнеримской литературы на языке оригинала. Эмили была высокой, стройной, спортивной женщиной. Между ними тут же вспыхнула взаимная симпатия.

— Мисс Кэй, разумеется, сознавала тот факт, что я женат, она видела мою жену и много раз говорила с ней по телефону, — заявил Магон, давая показания Сэвиджу[904].

Итак, они познакомились. Вскоре знакомство окончится кровавой бойней.

* * *

Отлично зная, что в ближайшем будущем ему почти не удастся поспать, Сэвидж сел за рабочий стол и взялся за телефонную трубку. «Я телефонировал сэру Бернарду Спилсбери, — вспоминал он, — этому принцу патологоанатомов, чьи поразительные способности обеспечили заслуженный бесславный конец для многих десятков убийц». Они договорились встретиться в роковом бунгало через несколько часов[905].

Новость о зловещей находке в коттедже просочилась за пределы полицейских кругов уже к утру воскресенья, 4 мая. Толпа зевак, любителей мрачных зрелищ, собралась на галечном пляже возле Офицерского дома.

На горизонте узенькой темно-серой полоской едва брезжил рассвет, когда прибыл Спилсбери — вместе со своей новой ассистенткой Хильдой Бейнбридж, закутанной в шубу, со шляпкой, надвинутой на лоб. Она работала архивисткой в патологоанатомическом отделении больницы Святого Варфоломея, где у Спилсбери имелась лаборатория. Эта работа пробудила у Хильды острый интерес к вскрытиям, и вскоре она удостоилась необычной «привилегии»: Спилсбери разрешил ей наблюдать за его собственной работой, которую он проводил в своем «святилище». Впечатленный любознательностью и небрезгливостью Хильды, Спилсбери взял ее к себе для расшифровки своих заметок и сопровождения во время выездов. Это было ее первое убийство. Присутствие женщины на столь ужасном месте преступления удивило зевак. В толпе пробежал шепоток — все изумленно смотрели, как Бейнбридж и Спилсбери, пройдя через калитку в каменной стене, исчезают внутри дома[906].

Кто-то догадался задернуть занавески на всех окнах, чтобы лишить толпу зрелища, которого она так жаждала. Спилсбери (его привычный ко всему нос был неуязвим к отвратительному зловонию) внимательно обследовал каждую комнату, изучив с помощью лупы каждую поверхность, осмотрев гниющие останки. Хильда следовала за ним, делая нужные записи; она сохраняла совершенно невозмутимый вид — казалось, у нее железные нервы. В гостиной патологоанатом обратил особое внимание на котлообразное ведерко для угля, поскольку именно об этот предмет (по уверениям Магона) Эмили ударилась головой, когда упала во время их ссоры.

По словам Сэвиджа, это была «довольно хлипкая штуковина». У ведерка имелись ножки, и одна из них оказалась согнута, но вообще-то не нашлось никаких признаков сильного удара, не говоря уж о тех, что остались бы после мощного контакта с человеческой головой. Спилсбери не нашел на ведерке волос или фрагментов кожи, даже в следовых количествах; обнаружил лишь два крохотных пятнышка крови. Войдя в ту спальню, где находились сундук, жестянка из-под печенья и шляпная коробка, патологоанатом поразился, увидев, как Сэвидж горстями загребает «куски гниющей плоти» — голыми руками, «словно рыбу на пристани», — и отправляет их в ведро[907].

— У вас тут что, нет резиновых перчаток? — удивился патологоанатом[908].

Заметно смутившись, детектив ответил, что в таких случаях никогда не носит перчаток — и вообще так делалось всегда. Позже он напишет в воспоминаниях: «Если мы хотели сохранить человеческие волосы, оставшиеся на одежде, либо пыль или землю, приставшие к сапогам, нам приходилось пальцами [без перчаток] снимать их и заворачивать в обрывок бумаги»[909].

— Вы сильно рискуете получить септическое отравление, — предупредил патологоанатом, указывая на кисти рук детектива, покрытые чужой кровью, как запекшейся, так и еще жидкой. — Никакому профессиональному медику, не сидящему в психиатрической лечебнице, не пришло бы в голову так делать[910].

Спилсбери мысленно пообещал, вернувшись в Лондон, пообщаться на сей счет с полицейским начальством и уведомить его о рисках, связанных с такой инфекцией. Результаты этого разговора окажут огромное влияние на полицейскую работу во всем мире.

Готовясь выполнять свою мрачную задачу, Спилсбери облачился в белый хирургический фартук и черные резиновые перчатки до локтей. При коттедже имелся обнесенный стеной садик, куда не проникало ужасное зловоние, царившее внутри. Патологоанатом установил там стол для обследования. Полицейские вынесли наружу останки — отрубленные и отрезанные фрагменты тела. Спилсбери стал составлять опись содержимого шляпной коробки, где лежали 37 кусков того, что было когда-то живой Эмили Кэй. Один кусок, отсеченный в районе правого плеча, включал в себя лопатку, часть ключицы и фрагмент кости верхней части правой руки. Другой кусок представлял собой кожу, жировую ткань и мышцы из области пупка. Остальные 35 фрагментов оказались вываренными кусками плоти, жира и мышц, определить происхождение которых было труднее[911].

Под плеск волн, доносившийся из-за стены сада, Спилсбери сунул руку в сундук и извлек оттуда «четыре крупных куска человеческого тела». Один из них, представлявший собой небольшой сегмент вагинальной стенки, нижнюю часть позвоночника и верхнюю часть бедренной кости, был явно отрезан от левой стороны таза. Другой кусок, еще соединенный с фрагментом бедренной кости, являлся «нижней частью правой половины туловища».

Правая сторона грудной области «с позвоночным столбом от уровня шестой вертикальной кости (считая от начала шеи сверху вниз) до той точки, где был отрезан таз» составляла третий сегмент, который включал в себя также грудную кость, правую грудь и «почти все левые ребра». Надавив на грудь, патологоанатом заметил, что «из соска вытекает жидкость молочного типа». Левая сторона грудной области (тоже с грудью, наполненной молоком) стала последним фрагментом этого зловещего пазла. Левая лопатка, очевидно, подверглась мощным ударам: на ней остались заметные синяки.

Когда Спилсбери соединил эти четыре куска на столе, из них составилось «почти полное» женское туловище. Наконец он обратился к еще одному вместилищу ужасов — жестянке из-под печенья. В ней лежали восьмидюймовый отрезок толстой кишки и еще один фрагмент кишечника «с нижней частью, или шейкой, матки». Спилсбери (перчатки которого поблескивали от чужих телесных жидкостей, а белый фартук покрывали пятна крови) отметил: жестянка содержит «органы грудной и брюшной полости — за исключением тех фрагментов, которые я уже обнаружил прежде, — соединенные со стенкой грудной полости; при этом отсутствуют основная часть матки и один яичник»[912].

Требовалось провести дальнейшее исследование останков, уже в Лондоне. Для удобства транспортировки крупные фрагменты трупа Эмили Кэй опять уложили в сундук, а внутренние органы вновь поместили в жестянку из-под печенья.

* * *

6 мая, во вторник, Патрик Магон предстал перед Полицейским судом в деревне Хейлшем, в восьми милях от страшного бунгало. Там ему официально предъявили обвинение в убийстве. Вдоль улицы возле здания суда выстроились сотни любопытных. Когда в 15:45 двери открылись, толпа ринулась вперед. «В сутолоке многим порвали пальто и раздавили шляпу, — отмечал один репортер. — За какие-то мгновения более 200 человек ухитрились втиснуться в пространство, где обычно размещается сорок — пятьдесят»[913].

Магон прошел на место для подсудимых, облаченный в желтовато-коричневое пальто в зеленую полоску. Он стал оглядывать зал. Его небритое лицо нервно подергивалось. Когда зачитали обвинение в умышленном убийстве, он возмущенно заявил:

— Я уже дал показания, и они не про убийство, это всем должно быть ясно.

Суд постановил оставить его под стражей[914].

На следующий день Спилсбери вызвал Сэвиджа в вестминстерский морг. В комнате, облицованной кафелем, среди резкого запаха формальдегида останки Эмили Кэй, соединенные вместе, словно мрачный пазл, лежали на металлической каталке, в дне которой было проделано отверстие для стекания крови. На эту печальную реконструкцию у Спилсбери ушло около трех почти бессонных суток.

Фрагменты, найденные в жестянке из-под печенья, а также те, которые еще соединялись с кусками, обнаруженными в сундуке, в совокупности представляли почти полный набор человеческих органов. Но, хотя полиция нашла в коттедже почти 1000 костных фрагментов, там не было, по словам патологоанатома, «ни малейших следов костей черепа… или костей шеи». Ничто не предполагало, чтобы какое-то расчленение происходило, пока Эмили была еще жива. Единственным признаком травмы, полученной еще до смерти, стали синяки на левом плече, в районе лопатки[915].

Органы выглядели здоровыми; единственным свидетельством какой-либо перенесенной болезни стали спайки на правом легком. Впрочем, неполный труп все-таки выдал одну важнейшую тайну. Отсутствовал один из яичников, а матку «чистым разрезом отделили от ее шейки». Но оставшийся яичник давал возможный мотив.

— Взрезав яичник, я увидел объемистую желтую массу, характерную для состояния беременности, — сообщил Спилсбери. — Исследование, проведенное с помощью микроскопа, подтвердило мое предположение… Ничто не указывает на какие-либо предшествующие беременности, даже такие, где плод не был доношен. Не найдено никаких признаков болезни, которая привела бы к естественной смерти, и ничего такого, что указывало бы на причину неестественной смерти.

— Что это значит? — спросил Сэвидж.

— Это значит, что из-за отсутствия головы и шеи нет никаких доказательств того, что причина смерти — неестественная[916].

Поскольку шею не нашли, Спилсбери не мог осмотреть ее в поисках следов пальцев убийцы или же обследовать подъязычную кость — небольшую косточку, которая часто ломается при удушении. А поскольку не нашли и голову, он не мог установить, произошло ли кровоизлияние в глазных яблоках и слизистой оболочке рта (еще одно распространенное явление в тех случаях, когда жертву задушили).

Сэвидж стал внимательно рассматривать лежавшие перед ним человеческие останки. Что это — результат случайной смерти и панической реакции Магона на нее (как тот уверял детектива) или же речь идет о преднамеренном, заранее обдуманном убийстве?

Вскоре после ареста, вечером или уже ночью, Магон признался, что обезглавил безжизненное тело Эмили и сжег ее голову. Арестованный уверял, что в тот момент, когда положил голову в камин, мертвые глаза Эмили распахнулись и глазницы наполнились алым и голубым пламенем. Раздался удар грома, и Магон выскочил наружу, под внезапно налетевшую грозу. Какое-то время стоял под дождем, пытаясь прийти в себя, прежде чем вернулся в дом и завершил свою работу.

— Я сжег ее голову в обычном каминном огне, — рассказывал он. — На это ушло часа три. Наконец все было кончено — я ткнул в голову кочергой, и кочерга прошла насквозь. На другой день разломал череп и сунул куски в мусорное ведро. Бедренную кость тоже сжег. Прямо удивительно, какие штуки можно спалить в домашнем камине[917].

Ни Сэвидж, ни Спилсбери не поверили этой истории. Детектив уже успел еще раз наведаться в коттедж, прихватив с собой отрезанную овечью голову, которой его снабдил мясник. На то, чтобы хоть как-то сжечь голову в камине гостиной, потребовалось четыре часа, но и спустя столь долгое время она не сгорела дотла — осталось немалое число твердых обгорелых фрагментов. Как отмечал детектив, это был «мрачноватый, но интересный и необходимый эксперимент»[918].

Требовалось найти пропавшую голову. Местные жители помогали полиции обшаривать Крамблз «с рассвета до темноты с помощью кокер-спаниелей и лабрадоров». Полицейские катера, оборудованные землечерпалками, обследовали дно окрестных рек, а добровольцы прочесывали местные свалки[919].

Выйдя за дверь морга, Сэвидж глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от засевшего в носу запаха химикатов и разложения. Приступая к основной фазе расследования, он пока мог опереться лишь на показания Магона — на эту историю о неразделенной любви, обернувшейся такой ужасной трагедий.

«Именно в ходе опроса свидетелей и снятия показаний сотрудник Скотленд-Ярда способен доказать ценность своего обширного и долгого опыта, — писал Сэвидж. — Он обязан сохранять в себе дух абсолютной беспристрастности и справедливости, не нанося удар, пока не проникнется убежденностью, что имеет место prima facie{94}»[920].

Детектив сознавал, что оказался в сложном и необычном положении. Как правило, убийство приводит к аресту подозреваемого; но в данном случае сначала арестовали подозреваемого, а уже потом обнаружили само преступление. По сути, это было какое-то вывернутое наизнанку расследование убийства. Сэвиджу требовалось установить, насколько достоверен рассказ Магона. Детектив ощущал на себе немалое давление. Для него это было первое дело об убийстве с тех пор, как месяцем раньше его произвели в старшие инспектора.

«Должен сознаться, я приступил к исполнению своих новых обязанностей с некоторым трепетом, — писал он позже. — К тому времени я прослужил в полиции уже двадцать четыре года. Я вступал в ее ряды не для личной славы; как мне представлялось, я стану одним из участников трудолюбивой команды отличных ребят, у которых лишь одна очевидная цель — подавление преступности»[921].

Сэвидж много лет трудился за кулисами, но теперь вдруг обнаружил, что явно оказался в центре всеобщего внимания. Казалось, все газеты страны сообщают о страшных находках в «бунгало на пляже Крамблз».

И вот Сэвидж с «отрядом… инспекторов, сержантов и констеблей» углубился в анализ рассказа Магона со всеми его отвратительными подробностями — пытаясь понять, что же произошло на самом деле. «Мои изыскания, — напишет он позже, — показали, что в действительности Магон — хитроумный, тщеславный и чудовищно жестокий убийца»[922].

* * *

Сэвидж двинулся по выбранным линиям расследования. Он начал со сбора биографических сведений о жертве.

38-летняя Эмили Билби Кэй работала машинисткой и стенографисткой в «Роберстон, Хилл и Ко», лондонской бухгалтерской фирме, чья контора находилась на Коптхолл-авеню. Она была родом из Манчестера и переехала в Лондон за полтора года до убийства. Жила в Клубном общежитии для женщин «Зеленый крест» (Блумсбери, Гилдфорд-стрит, 68).

По словам одной из ее знакомых{95}, Эмили была «смышленой и жизнерадостной девушкой, очень интересовалась всяким спортом, каким занимаются на свежем воздухе». Зимой играла в хоккей, а летом выходила на теннисный корт, становясь опасной соперницей для партнеров. «Все, за что бралась, она делала тщательно, с радостью достигала успехов и в работе, и в игре», — добавила свидетельница. И в самом деле: казалось, Эмили с равным упорством стремится развивать свою карьеру и добиваться финансового благополучия. Трагические жизненные обстоятельства питали ее амбиции. Родители Эмили умерли, когда ей было всего 17 лет, и с тех пор ей пришлось самой добывать себе пропитание. К моменту прибытия в Лондон она уже накопила 600 фунтов (в виде инвестиций) — еще до того, как стала выполнять секретарскую работу в бухгалтерской фирме[923].

В июне 1923 года одному из партнеров, служивших в фирме, некоему мистеру Хоббинсу, поручили внешнее управление компанией Consols Automatic Aerators (где, как мы знаем, работали Патрик и Джесси Магон). Он решил оставить Патрика в должности менеджера по продажам. Магон познакомился с Эмили именно через Хоббинса. Что касается некоторых дальнейших событий, при их реконструкции Сэвиджу пришлось опираться лишь на рассказ Магона, заявившего, что роман начался в сентябре 1923 года, когда они с Эмили провели несколько дневных часов близ Темзы, в левобережном городке Стейнс.

— В результате, — эвфемистически поведал Магон, — я осознал, что она неплохо знает жизнь. Ее познания меня порядком удивили[924].

Неизвестно, правду ли он говорил, но Сэвидж поверил, что Эмили проникалась к Магону все большей симпатией — с каждым днем, с каждой неделей, с каждым месяцем. «Она явно воспылала неподдельной страстью к своему любовнику и стала безоговорочно доверять ему», — отмечал детектив в отчете по делу. Сэвидж сделал такой вывод, изучив банковскую отчетность Эмили: из выписок, которые он получил в банке, явствовало, что она начала обналичивать свои инвестиции в феврале 1924 года. Эти деньги очень пригодились Магону[925].

16 февраля Эмили сняла в банке 400 фунтов (получив четыре стофунтовые купюры) и отдала их Магону — он сам признался в этом полиции. Магон положил эти купюры в Bank of England: две — еще до смерти Эмили, а одну — уже после ее убийства (всякий раз используя фальшивое имя и фальшивый адрес). Сэвидж не сумел проследить путь четвертой купюры; видимо, она оставалась в обращении.

Обналичив свои сбережения, Эмили стала требовать от Магона большего внимания.

— Она хотела, чтобы я чаще с ней виделся, но сам я этого не желал по нескольким причинам, — сообщил Магон в своих показаниях. — Несколько раз она меня упрекала в холодности, вполне откровенно говорила, что хочет моей привязанности и готова ее добиваться любыми средствами.

По словам Магона, в конце концов он уступил в надежде выиграть время, но с этого момента ощущал себя так, словно отдан на милость этой волевой женщине, — «хотя она мне во многих смыслах нравилась, я все же не испытывал к ней такой уж огромной приязни»[926].

Вероятнее всего, к тому времени Эмили уже знала, что беременна.

— Она стала очень беспокойной, умоляла меня все бросить и уехать с ней за границу, — рассказывал Магон детективу. — Но я наотрез отказался, просто сказал ей, что не согласен так действовать[927].

Чтобы выиграть время, в марте Магон свозил ее в небольшой отпуск в Саутгемптон, где они остановились в гостинице под именем «мистера и миссис П. Х. Магон». Ада Смит, секретарь клуба-общежития «Зеленый крест», где жила Эмили, сообщила Сэвиджу, что Эмили вернулась в Лондон в конце марта с помолвочным кольцом на пальце; на кольце сияли бриллианты и сапфиры.

— Она влетела ко мне в комнату, закричала: «Дело сделано, моя милая!», — рассказывала Ада. — Я спросила, о чем это она. Тогда она показала помолвочное кольцо и объяснила: «Уже дату выбрали». Она так и лучилась счастьем, но больше ничего не стала говорить про свадьбу, только сказала, что на следующей неделе уезжает. В первую неделю апреля она и уехала, на такси. Мы в клубе не знали ни о каком ее женихе, никогда никого такого не видели.

А вот Эдит Уоррен, своей ближайшей подруге по «Зеленому кресту», Эмили сообщила, что вместе с женихом планирует уехать в Южную Африку и поселиться в Кейптауне. Эдит могла припомнить лишь один случай, когда Эмили упомянула имя своего ухажера — Пат[928].

Сэвидж увидел в Магоне человека «дьявольской хитрости»[929].

«Он вообще никогда не собирался везти ее за границу, — писал детектив в заключении по делу. — У него была единственная мысль: как-то избавиться от нее. Он попал в отчаянное положение. Он облапошил женщину, которая так ему доверилась, и он знал, что, когда ребенок родится, его злодейство раскроется. Поэтому решил убить ее при таких обстоятельствах, которые (как он надеялся) заставят ее друзей предположить, что она уехала в Южную Африку»[930].

Магон, со своей стороны, не признавался ни в том, что купил Эмили кольцо, ни в том, что сделал ей предложение, ни в том, что знал о ее беременности. Он заявил детективу, что Эмили сама тайком приобрела это кольцо и принудила его к «любовному эксперименту», в ходе которого им предстояло провести вместе довольно продолжительное время.

— Ей казалось очень существенным, — важно вещал Магон, — чтобы у нее был шанс вести себя как моя жена, во всех смыслах слова. Ее идея была такова: если мы, вдали от всех, вместе проведем нечто вроде отпуска, когда она будет все для меня делать, ее забота и преданность убедят меня, что я могу быть с ней счастлив.

Когда же Магон отказался от такого «эксперимента», Эмили — по его словам — очень рассердилась[931].

Как отмечается в одном из документов, подготовленных в ходе расследования, саму Эмили «не так-то легко было отставить в сторону». Магон наслаждался вполне комфортабельной жизнью. Жена не бросала его, несмотря на все его бурные похождения; он был отцом ее дочери и обожал своего ребенка; он отлично справлялся с работой, к тому же незадолго до всех этих событий был избран капитаном своей команды по кегельбану на траве. Эмили угрожала естественному порядку вещей в его жизни, а значит, ее надлежало устранить. Проблема становилась все более насущной. Магон набрел на решение 4 апреля, в пятницу, когда увидел в газете объявление: сдается отпускной коттедж с меблировкой, пляж Крамблз, бухта Певенси-Бэй. По словам подозреваемого, Эмили надеялась, что именно там «с помощью своей любви сумеет убедить меня, что я могу быть с ней совершенно счастлив»[932].

Он позвонил домовладельцу по имени Джордж Майр и снял коттедж (назвавшись Уоллером) на три недели, начиная с 11 апреля. Заодно объяснил: его больная жена нуждается в тишине и покое, так что этот уединенный домик им очень подойдет.

— Пат, дружок, — якобы сказала ему Эмили после того, как он договорился об аренде коттеджа, — ты об этом не пожалеешь. Я могу в полной мере возместить все, чем тебе приходится жертвовать ради меня.

Подозреваемый заверил детектива, что именно Эмили придумала использовать фамилию Уоллер, дабы избежать скандала: вдруг кто-нибудь узнает, что она поселилась в одном бунгало с женатым мужчиной!

— Сам я чувствовал себя очень несчастным и подавленным, — жаловался подозреваемый, — и вовсе не желал проводить с ней три-четыре дня, как она хотела. Но я дал ей слово, к тому же мне казалось, я смогу убедительно доказать, какая это с ее стороны глупая надежда — что удастся сохранить мою привязанность, если ей вообще удастся ее добиться. Но все-таки решил, что лучше съездить с ней и отделаться[933].

Вечером 4 апреля Магон повел Эмили в одно из питейных заведений. Он велел ей съехать из «Зеленого креста» и на время остановиться в истборнской гостинице «Кенилуорт-Корт», пока коттедж не будет готов к заселению. Эмили по-прежнему настаивала, что им надо вместе сбежать за границу и пожениться. 5 апреля она написала сестре Элизабет, сообщив о своих планах.

— Я знала от нее самой, что она собирается за границу, поскольку она обручилась с мужчиной по имени Пат, у которого хорошее место в Южной Африке, в Кейптауне, и он хочет взять ее с собой, — рассказала Элизабет детективу. — Она писала, что они отплывают в ближайшие 10 дней. Как я поняла, они собирались пожениться после того, как немного обживутся там.

Больше Элизабет ничего не знала об этом поклоннике своей сестры[934].

7 апреля, через два дня после написания этого письма, Эмили уложила все пожитки в шляпную картонку и в сундук со своими инициалами («Э. Б. К.») и навсегда покинула «Зеленый крест». Она приехала в истборнскую гостиницу, где, по словам Сэвиджа, «стала в одиночестве поджидать своего любовника»[935].

Составление по кусочкам всей этой хронологии событий оказалось непростой задачей (еще ведь требовалось выяснить, что же, собственно, произошло), так как основным источником информации для Сэвиджа стал ненадежный рассказчик. Для всех, кто знал Эмили, Магон был не более чем имя, нацарапанное на страничке письма, или какая-то загадочная фигура, которую иногда упоминали в разговорах, но никогда толком не обсуждали. Сам Магон в своих многочисленных показаниях, сделанных во время бесед с сотрудниками Скотленд-Ярда, путался в датах. Вначале он заявил, что Эмили умерла в бунгало в ночь на 17 апреля, но потом уверял, что это произошло в ночь на 16-е. Дело объяснялось тем, что 16-го он имел в Лондоне свидание с другой женщиной — мисс Этель Дункан. Это было, мягко говоря, шокирующее признание.

Сэвидж выяснил, что Этель вместе с сестрой живет в доме на Примроуз-авеню (в Ричмонде). Явно травмированная бесчисленными газетными сообщениями о злодеяниях Магона, Этель рассказала детективу о том, как познакомилась с Магоном. Ее рассказ то и дело прерывался громкими задыхающимися всхлипываниями.

По словам Этель, вечером в четверг, 10 апреля, она под дождем спешила домой с работы. Переходя на другой берег реки по Ричмондскому мосту (вокруг уличных фонарей из-за ливня светились туманные круги), вдруг осознала, что рядом с ней идет какой-то мужчина. Он назвался Патом и в ходе завязавшегося разговора обмолвился, что несчастливо женат и что его домашняя жизнь — «настоящая трагедия».

— Мне очень жаль, — вежливо ответила Этель.

— А-а, — отмахнулся Магон, — мы с ней решили, что каждый пойдет своим путем.

Не теряя времени, он пригласил Этель как-нибудь поужинать с ним. Она согласилась. Магон (дождь капал с полей его шляпы) предложил устроить это в ближайшую среду. Прежде чем они расстались, Этель дала ему свой адрес[936].

«Данный эпизод дает ключ к пониманию психологии этого человека, — отмечает современник. — Наверняка его мысли в то время занимало планируемое убийство, однако он все же нашел возможность приударить за еще одной женщиной»[937].

* * *

«У каждой профессии есть свои приемы, и особенно это верно для ремесла детектива, — любил напоминать своим людям Фред Уэнсли. — Голая логика — отличная вещь, но кровь и кости всей практической сыскной работы — это информация». Случайный обрывок информации (одно замечание, сделанное мимоходом) как раз и прольет ослепительный свет на зловещие намерения Магона[938].

Общение Магона с Джорджем Майром, владельцем бунгало, оказалось кратким и сугубо деловым: один телефонный звонок, а потом недолгая встреча в самом коттедже, чтобы забрать ключи и заплатить за первую неделю. Сэвидж побеседовал с Майром, просто чтобы удостовериться, что все возможные линии расследования изучены. Хозяин коттеджа подтвердил историю Магона. Домовладелец сообщил, что 4 апреля ему позвонил мужчина, назвавшийся Уоллером, а через неделю они встретились, чтобы вместе пройти по комнатам бунгало и договориться об условиях аренды. Уже в самом конце беседы с инспектором Майр походя заметил, что на другой день, 12 апреля, случайно увидел «Уоллера» на Виктория-стрит, близ Воксхоллского моста; в руке тот нес сумку, с какой ходят за покупками[939].

В своих вечерних (или ночных) показаниях, данных Сэвиджу сразу после ареста, Магон заявил, что Эмили умерла в коттедже в ночь на 16 апреля. Впав в панику и осознав, что нужно избавиться от трупа (иначе его роман выплывет на свет), Магон — опять-таки по его словам — поехал 17 апреля в Лондон, где в магазине кухонных принадлежностей на Виктория-стрит купил мясницкую пилу и разделочный нож. Вечером того же дня он якобы вернулся в коттедж.

— Когда я добрался до бунгало, — рассказывал Магон, — то по-прежнему был в сильном расстройстве. Волновался, что не смогу исполнить свои намерения и обезглавить тело[940].

Магазин на Виктория-стрит принадлежал компании Staines Kitchen Equipment Co. Продавец опознал Магона по фотографии и подтвердил, что продал этому покупателю «десятидюймовый поварской нож и мясницкую пилу» 12 апреля, в час дня с минутами, — а вовсе не 17-го числа, как утверждал Магон. Теперь у инспектора имелось доказательство того, что речь идет о заранее обдуманном убийстве.

«Через два дня после того, как он завел новое знакомство [речь идет о знакомстве с Этель], — писал Сэвидж, — [Магон] вознамерился разрезать на куски тело девушки, которая в тот момент поджидала его в истборнской гостинице и рассчитывала, что оттуда они вместе отправятся в бунгало на пляже Крамблз»[941].

Сэвидж как мог восстановил цепочку событий, приведших к кровавой трагедии в бунгало. Версия Магона явно содержала крупицы правды: в частности, то, что Эмили была страстно увлечена им, подтверждали ее письма и показания ее друзей. Однако что касается случившегося в самом коттедже, тут инспектору приходилось полагаться лишь на слова Магона. Известно, что 13 апреля Эмили еще была жива: жилец{96} соседнего бунгало видел ее в окно. 14 апреля ее видел молочник, проходивший своим обычным маршрутом.

А после этого Эмили уже никто не видел живой.

Точнее, почти никто. Лишь два человека знали наверняка, что случилось в бунгало; один из них выжил, но оказался патологическим лжецом. Вот что произошло — по версии Магона.

* * *

Патрик Магон отправился на поезде в Истборн вечером в субботу, 12 апреля. Приехав, он поужинал с Эмили в гостинице «Кенилуорт-Корт», где она остановилась. Затем они вызвали такси и двинулись к бунгало, куда прибыли в половине одиннадцатого вечера. Но не успели устроиться в гостиной (с веселенькими желтыми обоями в голубой цветочек), как между ними вспыхнула ссора. Эмили ожидала, что они скоро поедут в Париж, а оттуда — в Южную Африку, и рассердилась, когда узнала, что у Магона даже нет заграничного паспорта. Эмили потребовала, чтобы они вместе съездили в Лондон, где Магон сможет получить нужный документ. Он согласился, и 15 апреля, во вторник, они отправились туда на поезде. На вокзале Виктория их пути разошлись: Эмили отправилась по магазинам, а Магон — за паспортом. Следует отметить, что никаких независимых подтверждений этой поездки получить не удалось.

Час спустя Магон на том же вокзале встретился с Эмили и заявил, что получил документ. Впрочем, по дороге обратно в Истборн признался, что не сделал этого. Снова разгорелся скандал; Эмили требовала, чтобы он оформил паспорт, а Магон упорно отказывался. Был уже вечер, когда они добрались до Истборна и вернулись в бунгало. Приморский воздух казался пронизывающе-холодным, но еще сильнее охладели отношения между любовниками. Магон занялся разведением огня в маленьком камине гостиной. Когда он разбивал крупные куски угля топориком, хранившимся рядом с очагом, Эмили продолжила разговор.

— Пат, я твердо решила сегодня вечером решить этот вопрос так или иначе, — якобы заявила она. — По всем моим поступкам видно, что я сожгла свои корабли.

Магон предположил, что Эмили имеет в виду свое переселение из клуба-общежития.

— Для меня теперь нет обратной дороги, — продолжала Эмили. — Неужели ты не понимаешь, Пат, как сильно я тебя люблю? Ты же для меня — все. Я никогда не смогу делить тебя с другой.

Выпрямившись, Магон положил угольный топорик на журнальный столик, находившийся рядом. Он отлично сознавал, что «грядет кризис», и попытался разрядить обстановку, отправившись в постель. Идя по направлению к спальне, он слышал, как Эмили что-то бормочет за его спиной. Он вовремя повернул голову — как раз успел увидеть, как она хватает топорик и кидает в него.

— Я едва увернулся, а то он угодил бы мне в правое плечо, — рассказывал он Сэвиджу. — Топор попал в притолоку двери. Меня ошеломила внезапность этого нападения. Она в несколько прыжков пересекла комнату и принялась полосовать мне лицо ногтями.

Если верить Магону, между ними завязалась отчаянная схватка. Стиснув друг друга в злобном объятии, они проковыляли по гостиной и зацепились за кресло с откидной спинкой, стоявшее слева от камина. Эмили пошатнулась, упала и сильно ударилась головой об угольное ведерко.

— Казалось, она потеряла сознание, — продолжал Магон. — Было часов двенадцать, около полуночи. Я попытался привести ее в чувство, но у меня не получилось. Остывая после нашей схватки, я стал с ошеломительной силой осознавать возможные последствия.

По словам Магона, он, спотыкаясь, вышел в сад и некоторое время сидел там «в состоянии, близком к помешательству». Лишь через несколько часов более или менее пришел в себя и набрался храбрости вернуться в бунгало. Уже близился рассвет. Войдя в коттедж, он перетащил тело любовницы в одну из спален и накрыл его шубой. Кроме того, подложил под голову Эмили кое-что из ее одежды, чтобы умерить поток крови, еще лившейся из раны на голове. Солнце уже взошло; оно заливало бунгало холодным светом нового дня. Магон успел проголодаться, поэтому покатил на такси в Истборн, чтобы позавтракать[942].

В этот момент его истории еще раз появляется Этель Дункан, та самая женщина, с которой он познакомился дождливым ричмондским вечером. В середине дня 15 апреля (возможно, того самого дня, когда Эмили умерла) Этель получила телеграмму от своего нового знакомого: «Чаринг-кросс, завтра в семь. Точно. — Пат». Хотя Магон 15-го числа якобы находился вместе с Эмили в Лондоне (чтобы получить паспорт), телеграмму отправили в 15:49 из Гастингса, менее чем в 20 милях от Истборна. Эта телеграмма стала еще одной уликой против него — в придачу к покупке пилы и разделочного ножа тремя днями ранее. Отправляя телеграмму, «Магон явно не ожидал, что его жизнь и дальше будет отягощена присутствием Эмили Кэй»[943].

Как было условлено, Этель и Магон встретились вечером 16 апреля в ресторане вокзала Виктория. Он явился с бинтом на правом запястье и объяснил обеспокоенной Этель, что поранился, помогая одной старушке, которая чуть не упала с подножки автобуса. За ужином упомянул, что живет в бунгало близ Истборна — «очаровательный домик, принадлежит одному приятелю», — и предложил Этель приехать туда к нему в ближайший уик-энд который как раз был пасхальным. Она согласилась. На следующий день Этель получила от Магона телеграфный перевод (подписанный фамилией Уоллер): он галантно посылал ей деньги на дорожные расходы[944].

Четверг, 17 апреля, стал в коттедже днем ужасов. Здесь показания Магона приближаются к истине. Вооружившись мясницкой пилой и разделочным ножом, он приступил к работе.

— Я отрезал ноги по бедрам, отделил голову, а руки оставил, — рассказывал Магон. — Потом убрал разные куски в сундук в спальне и запер дверь[945].

В Страстную пятницу, 18 апреля, Этель села на поезд, отправлявшийся в Истборн в 11:15. На станции ее встретил Магон, нарядившийся в «костюм желто-коричневого цвета». Они поужинали в гостинице «Сассекс», прокатились на автомобиле по сассекским полям, а вечером поужинали в истборнской гостинице «Ройал», после чего добрались до бунгало на такси. По прибытии туда гостье показалось, что внутри все в порядке, хотя и было очевидно, что Магон недавно принимал здесь другую женщину. В спальне, куда она вошла, чтобы оставить чемодан, Этель заметила щетку для волос с черепаховой ручкой, несколько предметов косметики и пару туфель с пряжками. Магон объяснил, что сюда недавно заезжала его жена, вот и оставила эти вещи. Этель не видела причин не верить мужчине, с которым собиралась разделить ложе[946].

«В этот вечер Страстной пятницы, — отметил Сэвидж, — они занимали ту же спальню, которую некогда делила с ним… мисс Кэй, чей расчлененный труп теперь лежал в сундуке в соседней комнате. Мисс Дункан совершенно не подозревала о той трагической атмосфере, в которую ее завлекли». Этель заверила инспектора, что не заметила в поведении Магона ничего необычного.

— Казалось, он ведет себя вполне нормально и у него хорошее настроение, — заявила она[947].

В субботу она отправилась в Истборн, чтобы в одиночестве походить по магазинам. Утром Магон довез ее до станции, а сам двинулся на местный ипподром, где, как предположил детектив, «вероятно, разменял четвертую, и последнюю, из стофунтовых банкнот, которые мисс Кэй получила, продав свои ценные бумаги». К тому времени, считал инспектор, Магону уже не терпелось сбыть Этель с рук. Ему предстояло еще много мрачной работы. Пора было с ней распрощаться, так что он отправил сам себе телеграмму[948].

В пасхальное воскресенье Магон порезал кисть руки, пытаясь повесить замок на дверь одной из спален. Он сообщил Этель, что его друг хранит в этой комнате ценные книги, поэтому он, Магон, хочет обеспечить для них надежную защиту. Сквозь полуотворенную дверь Этель не увидела никаких книг, но мельком заметила большой сундук. Она ничего не заподозрила. В тот же день, несколько позже, он показал ей телеграмму: «Важно увидеться вами вторник утром. Ли». Магон очень извинялся.

— Придется нам завтра поехать в Лондон, — сообщил он ей. — Мне надо быть в городе во вторник в девять утра[949].

В понедельник, 21 апреля, в середине дня парочка вернулась в Лондон и даже успела после обеда на представление, которое давали в театре «Палладиум». Была уже почти полночь, когда Магон высадил Этель у ее дома на Уорпл-авеню. На прощание обещал как-нибудь позвонить. В следующий раз Этель увидит Патрика Магона лишь в зале суда.

— Я бы совершенно спятил, если бы со мной не было мисс Дункан, — заявил Магон инспектору. — Все было так мерзко. В этом проклятом доме словно призраки бродили. Я нуждался в человеческом обществе[950].

Завезя Этель, он вернулся в свой дом на Пагода-авеню и провел ночь с Джесси, уютно устроившись в супружеской постели, погрузившись, пусть и ненадолго, в ощущение нормальности и обыденности. Джесси думала, что муж куда-то ездил по делам. Во вторник утром он вернулся в страшный коттедж под холодным дождем, мерными темными каплями падавшим с неба. Он занимался своей омерзительной работой под аккомпанемент грома.

— В тот день, — утверждал подозреваемый, — я сжег голову в камине гостиной. Потом там же сжег ноги, в том числе ступни[951].

В поздние часы того же дня Магон удрал обратно в Лондон и на сей раз оставался там довольно долго — до субботнего утра, когда вновь явился в бунгало.

— Мне еще надо было разрубить туловище, — объяснил он. — А еще я отрезал руки. Какие-то их части я сжег. Вонь стояла отвратительная, и требовалось придумать какой-то способ избавиться от этих кусков. Некоторые я сварил в том же бунгало, в большой кастрюле, потом мелко нарезал вареные куски и упаковал в коричневый мешок. Я их потом выбросил из поезда между Ватерлоо и Ричмондом, тогда они уже не были ни во что завернуты. Сделал это в воскресенье вечером, около десяти.

Магон намеревался провести дома ночь на понедельник, 28 апреля, но сообразил, что не успел избавиться от всех частей трупа, поэтому остановился в гостинице и возобновил свою жуткую работу на следующий день — разъезжая на поезде и по пути выбрасывая окровавленные куски Эмили. В тот же день он оставил пресловутый саквояж в камере хранения вокзала Ватерлоо и вернулся домой, к Джесси.

— Кровавая одежда, лежавшая в саквояже, — это была пара шаровар, которую я вынул из сундука той девушки, — сообщил он. — Я их разорвал и использовал, чтобы завернуть часть мяса[952].

* * *

Джесси много лет исполняла унизительную роль жены Магона, однако всегда ухитрялась простить его. Ей нравилось, когда Патрик дома, но его последние отлучки и рассказы про «деловые поездки» пробудили в ней давние опасения. Поэтому вечером 30 апреля она обшарила его карманы — и, как мы уже знаем, нашла багажную квитанцию. В конечном счете оказалось, что Магона погубила жена, охваченная подозрениями. Если бы Джесси не поведала о своем беспокойстве частному сыщику, это преступление, возможно, так и не выплыло бы на свет. Позже сам Магон признал: он забрал саквояж из камеры хранения на вокзале Ватерлоо «лишь из-за того, что возвращался в бунгало за новыми кусками мяса». Поскольку он использовал фамилию Уоллер, между коттеджем и кем-либо по имени Патрик Магон не существовало никакой видимой связи. Если бы не Джесси, отмечал Сэвидж в отчете по делу, «никто бы даже не заявил об исчезновении мисс Кэй, так как ее друзья просто сочли бы, что она отплыла в Южную Африку»[953].

Конечно, оставался еще один вопрос: как, собственно, убили Эмили Кэй на самом деле?

«Если бы удалось обнаружить голову, она стала бы решающим доказательством, так как показывала бы природу ран, полученных жертвой, — писал Сэвидж. — Однако расположение различных предметов в бунгало и кровавый след в комнатах не оставляют почти никаких сомнений: мисс Кэй ударили по голове топором, когда она выходила из двери гостиной, направляясь в спальню»[954].

Магон уверял, что драка между ними завязалась, когда Эмили бросила в него топор. По его словам, тот чуть не попал в него и угодил в дверной косяк, однако, когда Сэвидж со своей командой посетил бунгало наутро после ареста Магона, на притолоке не обнаружилось никаких повреждений.

Преступление попало в газеты по обе стороны Атлантики, породив массу броских заголовков. «„Убийство в бунгало“, ужаснувшее „мирную Англию“», — захлебывалась St. Louis Post-Dispatch, уделившая этой истории целую полосу воскресного номера от 13 июля 1924 года.

Судебный процесс начался два дня спустя. Магон — этот «волк в овечьей шкуре», как выразился Сэвидж, — явился в голубой пиджачной паре, которую заказал у своего портного как раз для этого случая. Последовали четыре дня, на протяжении которых суд заслушивал показания во всех безрадостных подробностях. Магон сам выступал в свою защиту, но это едва ли ему помогло: он не преминул описать, как расчленял труп Эмили[955].

На всем протяжении процесса наружность Магона словно бы проходила через целый спектр оттенков — от уверенно-загорелого до испуганно-бледного. В какой-то момент (видимо, от наплыва чувств) «Магон рухнул и горько зарыдал». Но и это лицедейство не произвело на жюри особого впечатления. 19 июля, посовещавшись всего 45 минут, присяжные вынесли вердикт «виновен». Когда судья осведомился у подсудимого, почему тот полагает, что не заслуживает смертного приговора, Магон изрек:

Детективы уводят Патрика Магона (его лицо закрыто) от «дома ужасов» на пляже Крамблз

— Я слишком остро сознаю горечь и несправедливость выводов, которые вы только что огласили, и могу сказать лишь одно: я невиновен[956].

Приставы увели всхлипывающего убийцу.

* * *

Убийство на пляже Крамблз оказало сильное и долговременное воздействие на саму процедуру работы полиции на месте преступления. Это дело ярко показало, что правоохранители «плохо разбираются в том, что это такое — загрязнение улик из-за небрежности следователей, тщательный анализ мельчайших количеств улик, а то и вовсе не знакомы с соответствующими идеями… и плохо понимают, как надо вести себя при осмотре места происшествия». При этом до истории с мясорубкой в бунгало детективы орудовали голыми руками[957]. Сэвидж отмечает:

У нас, сотрудников полиции, не только не было резиновых перчаток — недоставало многих других вещей, жизненно необходимых для эффективного выполнения наших обязанностей… У нас не было ни рулетки для определения расстояний, ни компаса для определения направлений, ни аптечки со средствами для оказания первой помощи, ни инструментов, позволяющих установить глубину воды, ни увеличительных стекол. По сути, у нас под рукой вообще не имелось никаких приспособлений, которые можно было бы сразу пустить в ход, прибыв на место преступления[958].

В 1912 году французский криминолог Эдмон Локар выдвинул теорию, согласно которой «всякий контакт оставляет следы». В том же году он применил ее на практике — в деле Лионского душителя. Жертву, Мари Латель, нашли задушенной в родительском доме. Полиция заподозрила дружка Мари, клерка местного банка по имени Эмиль Гурбен. По его словам, вечер, когда убили Мари, он провел выпивая с приятелями в каком-то заведении. Локар проанализировал образцы грязи из-под ногтей Гурбена и обнаружил, что в ней содержатся следы пудры — той самой, которой пользовалась Мари. Когда Гурбену предъявили эту улику, он некоторое время запирался, но в конце концов сознался. Локаровский «принцип обмена», как его стали называть, заложил основы современной криминалистики[959].

Этот принцип включает в себя идею загрязнения улик («когда два объекта соприкасаются друг с другом, это может приводить к их повреждению или деформации») и подчеркивает, сколь важно собирать улики правильно. Сам Локар использовал для отбора образцов грязи из-под ногтей Гурбена ватные тампоны — это убедительно показало необходимость снабжать полицейских так называемыми наборами «Поймай убийцу» [murder kits]. К моменту убийства в Крамблз нововведения Локара уже широко внедрялись, но такие наборы появились, лишь когда Спилсбери увидел, как Сэвидж голыми руками собирает фрагменты тела Эмили, и сделал соответствующие выводы[960].

Размышляя о проведенном расследовании, Спилсбери изучил процедуры, применяемые Скотленд-Ярдом, и выяснил, что «сотрудники полиции безнадежно скверно оснащены» для работы с уликами, добытыми на месте преступления. Посовещавшись с одним лондонским врачом и с детективом-суперинтендантом Уильямом Брауном из Скотленд-Ярда, Спилсбери разработал «сумку „Поймай убийцу“» [Murder Bag]. Этот первый в своем роде набор для работы на месте преступления хранился в прочном саквояже из воловьей кожи и включал «резиновые перчатки, ручную лупу, рулетку, линейку, ватные тампоны, пакеты для сбора образцов, пинцет, ножницы, скальпель и другие инструменты, которые могут понадобиться». Именно из-за убийства в Крамблз надевание резиновых перчаток стало частью стандартной полицейской процедуры при работе на месте преступления — по всему миру[961].

В конце концов на полке в штаб-квартире CID окажется девять таких саквояжей. Их содержимое будет эволюционировать вместе с методами расследования и сбора улик. Один детектив держал в своем саквояже фляжку виски — на случай, если придется выехать на место морозным зимним вечером.

* * *

Утром 3 сентября 1924 года в камере для приговоренных к смерти (в Уондсуортской тюрьме) Патрик Магон пил не виски — ему принесли традиционную рюмку бренди для успокоения нервов. Затем надзиратели связали арестанту руки за спиной и провели его в дверной проем, скрывавшийся в камере за книжным шкафом. За этой дверью как раз и находилась «комната смерти». Магона сразу подвели к сделанному в полу люку с выведенной мелом большой буквой Т — она показывала, где должен стоять узник. Петля покачивалась на уровне его груди.

Надзиратели, расположившиеся по обе стороны люка, добились, чтобы Магон встал куда надо. После того как они завершили свою нехитрую работу, палач накрыл голову Магона традиционным белым колпаком и стянул ему ремнем лодыжки. На шею узника надели петлю; под его нижней челюстью, слева, виднелась латунная проушина (кольцо, опоясывающее веревку), она была снабжена специальным стопором, чтобы петля не затянулась раньше времени. Без всяких колебаний или мрачных церемоний палач выдернул предохранитель из основания механизма, освобождающего люк, и потянул за рычаг. Магон попытался избежать рокового падения и спрыгнуть с люка, когда тот стал открываться под ним. Но попытка не удалась. Магон завалился назад, шмякнувшись спиной о край отверстия.

Через несколько секунд смертоносное падение на 7 футов 8 дюймов{97} сломало ему шею[962].

18. В сундуке

Раскрывая объятия прессе. Кровь подскажет

Норман Торн, учитель воскресной школы и фермер-куровод, с большим интересом следил за расследованием убийства в Крамблз, вырезая из местной газеты статьи и заметки об этой истории. Детективы нашли пожелтевшие вырезки у него в шкафчике. Он проживал в городке Кроуборо, не так уж далеко от печально знаменитого кровавого бунгало Магона, и быстро попал под подозрение после того, как 5 декабря 1924 года, в пятницу, исчезла его невеста — 26-летняя Элси Кэмерон[963].

Элси жила с родителями в районе Кенсал-Райз, на северо-западе Лондона. В середине той пятницы она внезапно решила навестить Нормана, с которым у нее складывались весьма бурные отношения. Элси уехала на выходные, взяв с собой немного денег и не озаботившись заранее организовать для себя проживание. Ее родители обратились в полицию шесть дней спустя: Элси так и не вернулась домой и от нее не поступало никаких известий. Власти Сассекса несколько недель расследовали ее исчезновение. Не раз допрашивали Торна, который охотно сотрудничал с полицией. В конце концов решено было обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. 15 января 1925 года детективы «Ярда» обыскали ферму Торна и нашли дорожный чемодан Элси. Когда ему предъявили эту улику, Торн заявил: он не убивал Элси, хотя знает, где она[964].

По его словам, вечером 5 декабря Элси неожиданно явилась к нему на ферму в воинственном настроении и стала попрекать жениха его распутным поведением и тем, что он как-то не спешит жениться на ней. Торн ушел посреди спора — ему надо было поехать на станцию, чтобы встретить соседей. Вернувшись домой, он обнаружил, что Элси свисает с потолочной балки — на шее у нее была петля из бельевой веревки. Он снял тело, уложил его на стол, но побоялся извещать о происшествии полицию, считая, что стражи порядка непременно обвинят его в убийстве.

— Я взял ножовку, — рассказывал Торн, — и при свете камина отпилил ей голову, потом ноги[965].

Он завернул отпиленные конечности в мешковину, а голову положил в жестянку из-под печенья, после чего зарыл расчлененное тело в загоне для кур. Когда полиция наконец извлекла останки, обнаружилось, что голова очень плотно всажена в жестянку, «ее было трудно оттуда вытащить». Сэр Бернард Спилсбери не нашел никаких свидетельств повешения — хотя Торн упорно настаивал, что произошло именно это. «Я произвел тщательный осмотр шеи, — отметил патологоанатом. — Отогнув лоскут кожи, стал делать разрезы поперек мышечных складок. Но, выполнив от 15 до 20 таких разрезов, я так и не увидел ни одной области, вид которой предполагал бы кровоизлияние или же сильное сдавливание тканей, а на самой коже — никаких утолщений или покраснений, которые появились бы на ней под давлением веревки»[966].

Как и следовало ожидать, суд со священным трепетом отнесся к мнению прославленного эксперта. Торна повесили в Уондсуортской тюрьме 22 апреля 1925 года. Священник, приходивший к нему в последние часы, считал, что осужденный невиновен, поскольку приговоренные к смерти часто решаются на признание в надежде добиться смягчения приговора, а этот узник не покаялся. Знакомые Торна также отказывались верить, что он способен на убийство. Вопросы о его виновности циркулировали в обществе еще долгое время после того, как Торн рухнул в роковую яму под виселицей. В конечном счете все это оказалось не слишком важно. «Преступления Патрика Магона и Нормана Торна, — говорится в одном исследовании, — связаны между собой временем, местом и обстоятельствами — и, быть может, самой искренней формой лести одного убийцы другому»[967].

«На мой взгляд, — отмечал и Фредерик Уэнсли, — это было преступление подражания. Если бы Магон не убил Эмили Кэй, вполне возможно, что Элси Кэмерон осталась бы жива». Он пояснял:

Торн мало походил на Магона: прежде он не совершал преступлений (во всяком случае таких, о которых было бы известно полиции) и вообще до той поры вел безупречную жизнь. Однако столкнулся с почти такой же проблемой, что и первый убийца: женщина стала для него досадной помехой. Он решил, что методы Магона — неплохой выход из положения, и воспользовался ими — причем, надо сказать, избежал многих ошибок своего предшественника[968].

Но если Торн подражал Магону, то сам Магон стал имитатором двух других убийц. В 1904 году многоженец Джордж Альберт Кроссмен убил одну из восьми своих жен и зацементировал ее тело в «большой и тяжелой жестяной коробке». На следующий год Артур Деверё умертвил жену и двухлетних детей-близнецов, поместил трупы в сундук и сдал его в камеру хранения[969].

Кроссмен, Деверё, Магон и Торн следовали одному и тому же modus operandi{98}: после убийства пытались спрятать тело (или несколько тел), чтобы тем самым устранить следы преступления. При этом они, сами того не желая, породили «моду на убийства с сокрытием трупа в сундуке» и словно бы подготовили сцену для еще одного печально известного преступления такого типа[970].

* * *

10 мая 1927 года, во вторник, серые лондонские небеса и настырная весенняя морось уступили место не по сезону теплой и ясной погоде. «Загорая или покрываясь испариной под сегодняшними солнечными лучами, — отмечалось в одном жизнерадостном газетном прогнозе погоды, — мало кто задумывается, не одалживает ли весна из закромов грядущего лета или же (как полагают метеорологи) причиной нынешних сияющих деньков стала благосклонная перемена атмосферного давления». Один наблюдатель, следивший за веяниями моды, отметил, что многие столичные «дамы из общества» не успели заказать себе «достаточного количества летних платьев, чтобы уже в начале мая как следует воспользоваться погодой, свойственной середине лета». Черные и синие наряды, казалось, встречаются на улицах гораздо чаще, чем более уместные в такую жару «платья из шифона или крепдешина с цветочным узором»[971].

В то удушающе жаркое вторничное утро{99} Альберт Гласс, служащий камеры хранения вокзала Чаринг-кросс, пытался выяснить источник тошнотворно-сладковатого зловония в этом помещении, где обычно пахло лишь старыми кожаными чемоданами. Теперь же вполне приятный, чуть затхловатый аромат, напоминавший о дальних путешествиях и увлекательных заграничных приключениях, терялся на фоне мерзкого запаха гниения. Было девять часов утра. В конце концов, идя по следу запаха, Альберт установил, что он исходит из дорожного сундука, обшитого черной американской кожей, запертого на два замка и перетянутого толстым кожаным ремнем[972].

Альберт оттащил сундук подальше от другого багажа и вскрыл.

— Картина открылась омерзительная, — отмечал другой клерк, имевший несчастье посмотреть в этот момент через плечо Альберта. — Мы увидели несколько свертков из коричневой бумаги и сразу поняли: там человеческие останки.

Третий клерк, ошеломленный увиденным, упал в обморок. Ужасная находка побудила Альберта побежать за железнодорожным констеблем, который, в свою очередь, позвонил в полицейский участок «Боу-стрит»[973].

Районный детектив-инспектор Уильям Стил, принявший звонок, явился на вокзал в половине десятого утра. Гласс показал ему зловещий сундук. Стил тут же ощутил «неприятный запах» и опустился на колени для более тщательного осмотра этого багажа. На ручке имелся картонный ярлычок с надписью «Ф. Остин — в Сент-Ленардс» — кто-то неправильно вывел название курортного городка Сент-Леонардс на южном побережье Англии. На крышке имелись написанные белой краской инициалы «I. F. A.», на боку сундука красовалась большая белая буква А. Детектив поднял крышку и заглянул внутрь. «Я увидел четыре свертка, черную дамскую сумочку и пару обуви, — сообщал он. — Подняв два небольших свертка, лежавших сверху, увидал под ними человеческие останки, завернутые в бумагу; из-под ее коричневого слоя высовывалась какая-то одежда. Под всеми этими обертками я обнаружил женскую голову». Когда расспросили служителей, никто из них не смог припомнить, кто и когда оставил здесь этот багаж[974].

Стил, опустив окна в своем автомобиле, доставил сундук и его мрачное содержимое обратно на Боу-стрит, где доктор Томас Роуз, районный полицейский хирург, обследовал останки. При этом присутствовал уже известный нам Фред Уэнсли, которого недавно назначили главным констеблем CID; сейчас ему «предстояло решить, какие дальнейшие шаги надо предпринять»{100}. Расследование уже в самом начале столкнулось с очевидными трудностями: детективы понятия не имели, кто эта женщина, когда и где она умерла, а кроме того, у них пока не было хоть сколько-нибудь «подходящих» свидетелей или подозреваемых. «Нам казалось, — писал Уэнсли, — что это одно из тех убийств, которые могут произойти где угодно». Поэтому дело стали разбирать не в районном управлении, а на уровне CID. Расследование возглавил старший инспектор Джордж Корниш[975].

Корниш поступил на службу в Скотленд-Ярд в феврале 1895 года 21-летним полицейским-новичком, выросшим среди полей Уилтшира. «Я тогда впервые оказался в Лондоне, — вспоминал он, — да и вообще вдали от материнской фермы». Столица ошеломила Корниша. «В течение обычной для того времени трехнедельной подготовки я жил с другими новобранцами в полицейском общежитии в Кеннингтоне, — писал он. — Там оказалось немало других деревенских парней, и на досуге мы как следует изучали Лондон. Мы твердо решили: не позволим, чтобы нас тут что-нибудь смутило (или кто-нибудь…), но, мне кажется, в глубине души всех нас поражали эти тротуары, кишевшие народом, бесконечный поток конных автобусов, двухколесных извозчичьих пролеток, экипажей»[976].

После трех недель муштры Корниш принес присягу в присутствии помощника комиссара; затем юному полисмену выдали форму и отправили служить в Уайтчепел. «Во всем том, что варилось в тогдашнем Ист-Энде, оставалось немало от скверных дней Феджина и Билла Сайкса{101}, — отмечал он. — О беспроволочной связи тогда не слыхивали, автомобили были неизвестны, а наука сыска еще пребывала в младенческом состоянии». Молодые констебли обучались практическим элементам профессии на ходу, однако им требовалось сдать несколько экзаменов. «В полицейских участках имелись неплохие читальные залы, мы могли найти там все нужные нам учебники по праву и полицейским процедурам, — вспоминал Корниш, — но общее образование, общие познания, которые составляли важную часть экзаменов, — это было совсем другое дело». Как и остальные 40 новобранцев, проживавших вместе с ним в общежитии, он платил по шиллингу в неделю за вечерние уроки, которые проводил здесь учитель одной из местных школ[977].

Прилежание дало свои плоды. В 1902 году Корниш перешел в CID, три года спустя дослужился до детектива-сержанта, а в 1909 году его перевели в штаб-квартиру CID. В ходе карьеры, траектория которой неуклонно шла вверх, ему довелось и помогать с охотой на Криппена, и участвовать в других громких делах — от поджогов до злодейств бандитских шаек. В 1919 году Корниш возглавил Отдел уголовных расследований районного управления D (Марилебон), а в 1925 году вернулся в Центральный аппарат CID — уже в качестве старшего инспектора[978].

* * *

После беглого осмотра страшного багажа в здании участка на Боу-стрит доктор Роуз доставил сундук в вестминстерский морг (на Хорсферри-роуд) для более тщательного изучения, в котором принял участие и доктор Генри Брайт Уир. Уже в морге врачей встретили Корниш и Леонард Бёрт, один из его детективов-сержантов. Отвратительная вонь разложения (напоминавшая запах гниющих овощей) наполнила комнату, когда Роуз открыл сундук. «По своей мерзости зрелище было незабываемое», — отмечал Бёрт. Первыми предметами, извлеченными из сундука, стали черные женские туфли на резиновом каблуке, пятого размера{102}, и сумочка, в которой не нашлось ничего, кроме пяти пластинок мятной жевательной резинки[979].

Под этими вещами лежали плотно упакованные куски расчлененного женского тела. Каждый окровавленный фрагмент был завернут в предмет женской одежды, а поверх него — в коричневую бумагу, перетянутую затем бечевкой. «Моя работа, — писал Бёрт, — заключалась в том, чтобы извлекать все это, сверток за свертком, снимать обертку и сохранять жуткие экспонаты, которые под ней обнаруживались»[980].

Бёрт развернул первый сверток. Он осторожно раздвинул два полотенца и голубые хлопковые панталоны с ярлычком «П. Холт» — и показались отсеченные руки жертвы. Их отрезали на уровне плеча и вырвали из плечевых суставов. Следующий «экспонат», завернутый в пальто, оказался правой ногой. Левую ногу обернули белой нижней юбкой с кружевными оборками. Обе нижние конечности преступник отделил таким же образом, как и руки. Затем сержант вытащил из сундука нечто большое и шарообразное, завернутое в окровавленную тряпку. Сказав себе «Мужайся», он стал разворачивать сверток и аккуратно высвободил из этой оболочки женскую голову. Рот был приоткрыт, между тесно сведенными зубами виднелся кончик языка. Последним показалось туловище, обернутое в «бледно-голубой свитер и другую одежду». В сундуке обнаружился также белый нижний жилет из мериносовой шерсти с двумя метками прачечной: цифры 447 были вышиты черной шелковой нитью, а цифры 581 выведены черными чернилами[981].

Бёрту с трудом удавалось сохранять самообладание. «Я все-таки сумел подавить тошноту, — с гордостью вспоминал он, — но лицо у меня было мокрое от пота». По словам врачей, наружность женщины «показывала, что она принадлежала к рабочему классу». Они заметили, что в ее верхней челюсти недостает девяти зубов, а в нижней — семи. Над левым глазом и на правой стороне головы виднелись синяки, явно ставшие следствием сильных ударов. Похожие отметины имелись на левой лопатке, в верхней части правой руки, на правом локте и предплечье [участке руки от кисти до локтя], на левом предплечье и на правой стороне живота[982].

«Все эти травмы, — сообщил Роуз детективам, — были нанесены незадолго до смерти. Синяки на правом виске и над левым глазом — следствие прямого удара; то же касается и синяка на животе. Остальные синяки возникли из-за приложенного давления»[983].

Ногти женщины посинели, однако было видно, что при жизни за ними хорошо ухаживали. Левая кисть оказалась сжата в кулак вокруг большого пальца, подогнутого внутрь. Когда фрагменты составили воедино, получился труп плотной коренастой женщины лет тридцати пяти, ростом 5 футов 3 дюйма{103}, с коротко подстриженными каштановыми волосами. Роуз сообщил Корнишу: он полагает, что женщина «получила мощный удар по лбу, а когда уже находилась в бессознательном состоянии, кто-то прижал ладонь к ее рту и носу, тем самым вызвав смерть от удушья». Судя по рваным ранам на шее, голову грубо отрубили. По оценке Роуза, женщина была мертва уже около трех недель[984].

Взяв скальпель, Роуз вскрыл туловище Y-образным разрезом: плечи — грудь — пупок. После рассечения кожи и мышц он разрезал кости пилой. Легкие, казалось, были переполнены кровью, а вот в сердце крови не обнаружилось. «Если не считать этих исключений, — отметил врач, — внутренние органы женщины вполне здоровы». В желудке Роуз обнаружил следовые количества шоколада[985].

За свою долгую карьеру Корниш расследовал самые разные убийства. Его опыт показывал: вне зависимости от мотива и обстоятельств (неважно, что это — преступление страсти или какой-то случайный акт насилия) «первая реакция [убийцы] обычно — убраться подальше от трупа» и избавиться «от всего, что, как он думает, могло бы его изобличить». Если преступник сохраняет невозмутимость, он выбрасывает орудие преступления, сжигает окровавленную одежду, организует себе алиби и «расстается со всем, что может связать его с этим убийством». Если власти станут его допрашивать, он будет отрицать, что вообще когда-либо находился поблизости от места преступления. Но Корниш полагал, что из этого правила есть исключение. В своих мемуарах, вышедших в 1935 году, он писал:

Убийства «сундучного» типа (они разделяются на несколько подтипов) во многом отличаются от остальных. В таких случаях убийство почти всегда обдумано заранее. Сам преступник не прячется — он пытается спрятать тело жертвы. Он надеется, что сам факт преступления никогда не обнаружат, а если это и произойдет, то уже по прошествии длительного времени, так что все улики успеют разрушиться… Пока в нашей стране ни одно из «сундучных» убийств не оставалось безнаказанным{104}, однако именно такие дела нередко оказывались для нас в числе самых трудных, хотя при этом были и самыми интересными[986].

Корниш внимательно изучил сундук и одежду, покрытую засохшей кровью. «Нашлось сразу несколько улик, с которыми можно было работать», — вспоминал он позже. Он намеревался пустить своих детективов по следу загадочной «П. Холт» и поручить им узнать происхождение отметок прачечной. «Следовало немедленно опросить тех, кто работает на вокзале Чаринг-кросс или рядом с ним: служителей камеры хранения, носильщиков, таксистов, — писал Корниш. — Нам предстояло много тяжелой работы». Пока он обдумывал свою стратегию, инспектор из Фотографического отдела «Ярда» запечатлевал мрачные находки. Пресс-бюро разошлет эти снимки в газеты — для публикации в сегодняшних вечерних номерах[987].

Отношения между Скотленд-Ярдом и прессой долгое время не отличались особой гармоничностью. Много лет газетчики не жалели типографской краски, вовсю критикуя полицию, но чиновники «Ярда», пусть и с неохотой, все же признали, сколь важную роль играют газеты по части содействия расследованиям. В начале 1880-х Ховард Винсент, первый руководитель CID, «использовал газетные объявления для охоты на беглых преступников». Его порицало начальство из Министерства внутренних дел, считавшее такую практику неподобающей, но это отношение постепенно изменилось. В 1919 году «Ярд» стал проводить пресс-конференции. В том же году здесь учредили Пресс-бюро, чтобы лучше контролировать распространение информации. Чаринг-кросское дело помогло ярко продемонстрировать, каким образом освещение полицейского расследования в прессе может вывести расследование на верный путь[988].

* * *

Из-за невозможности обследовать место преступления (никто пока не знал, где оно совершено) полиция в середине того же дня начала с расспросов на вокзале Чаринг-кросс. Альберт Гласс, служитель камеры хранения, сделавший страшное открытие, предоставил первое звено в цепочке улик. Он передал детективам смятую багажную квитанцию желтого цвета с номером 04190 и сообщил: насколько он помнит, роковой сундук оставили на вокзале 6 мая, в пятницу, около половины второго дня. Этот багаж принимал другой служитель, по фамилии Хэйстед. Тот, в свою очередь, рассказал, что совершенно не запомнил внешность владельца.

— Спросил у меня, во сколько закрывается камера хранения, — сообщил Хэйстед. — А потом сказал, что ему надо успеть на какую-то встречу, и ушел[989].

Если бы не сноровка, проявленная в ту пятницу одним чистильщиком обуви, багажная квитанция могла бы потеряться навсегда. Уильям Дэвис, только что закончив обслуживать клиента, обратил внимание на мужчину лет тридцати пяти — сорока, который вышел из здания вокзала и поймал такси. Скорее всего, заявил Дэвис инспектору Стилу (пусть и не такими словами), он не придал бы значения столь банальному событию, если бы не заметил, как незнакомец, прежде чем сесть в такси, намеренно бросил на землю какой-то клочок бумаги, «скатав его в шарик». Привокзальный чистильщик распознал в желтом комке багажную квитанцию, поднял и отнес Глассу, который с тех пор держал ее у себя на столе — на случай, если хозяин сундука вернется за своим имуществом[990].

Уже в сумерках первого дня расследования начали появляться вечерние газеты, содержавшие просьбу Скотленд-Ярда поделиться информацией, имеющей отношение к делу, а также фотографии сундука и его содержимого, снятые в вестминстерском морге. Некоторые репортеры, конечно, подметили сходство между чаринг-кросской загадкой и тем, что́ некогда происходило «в уединенном бунгало на пляже Крамблз». Так, лондонская The Daily Herald писала:

Два дела в некотором отношении похожи по своим обстоятельствам. В обоих случаях останки жертвы помещены в вокзальную камеру хранения. Но если Магон рассеянно оставил багажную квитанцию в собственном кармане, где ее потом с легкостью нашла жена, то предполагаемый исполнитель этого нового преступления выкинул аналогичный документ в окно такси, даже не разорвав, так что его потом подобрал человек, находившийся рядом с вокзалом[991].

Одним из тех, кто в тот вечер читал свежие газеты с особым интересом, оказался Дж. Х. Уорд, владелец «Брикстонского багажного магазина», размещавшегося на Брикстон-роуд (в Южном Лондоне). Под кричащим заголовком о найденном на вокзале расчлененном трупе женщины он с изумлением увидел снимок сундука, стоявшего до недавнего времени в собственном торговом зале Уорда. Осознав, что у него есть сведения, которые могут представлять интерес для полиции, он в тот же вечер явился в Скотленд-Ярд и спросил, нельзя ли ему поговорить со старшим инспектором Корнишем.

— Когда я увидел фотографию сундука, — рассказал Уорд, — я тут же вспомнил мужчину, который покупал у меня такой же в начале прошлой недели.

— Но как вы можете быть уверены, что это тот же самый сундук? — спросил Корниш.

— Вещь старинная, устаревшей конструкции, теперь таких сундуков уже не делают, вот почему я его узнал, — объяснил хозяин магазина. — Покупатель был в темном костюме. Заплатил меньше фунта. Я помог ему взгромоздить покупку на плечо[992].

Инспектор попросил Уорда вспомнить больше деталей. Насчет точной даты тот не был уверен, однако заявил, что незнакомец вошел в магазин «между десятью и одиннадцатью утра» и что дело было на прошлой неделе, в понедельник, вторник или среду[993].

— Сказал, желает какой-нибудь подешевле, — сообщил Уорд. — Долго выбирал, наконец выбрал. Такой сундук — буква А намалевана, перетянут ремнем. Я предложил отправить покупку к нему домой, но этот тип ответил, что сам донесет, ему недалеко.

— Что было дальше? — осведомился Корниш.

— Ну что там дальше. Поднял он сундук на плечо, вышел из магазина, повернул налево и скрылся из виду.

Дальнейшие расспросы позволили Корнишу добиться от владельца магазина смутного описания таинственного покупателя: мужчина лет тридцати пяти — сорока, усы аккуратно подстрижены, щегольской темный костюм, рост чуть меньше шести футов[994].

На этом, писал Корниш, «завершился первый день нашей охоты»[995].

* * *

«Обладатели самого проницательного мозга в Скотленд-Ярде» (как их называла пресса) всю ночь двигались по открывшимся линиям расследования — и к раннему утру среды 11 мая совершили прорыв. Корниш начал день с новостей о том, что детективы установили: метку с номером 447 нанесли в одной из прачечных, находящихся в Шепердс-Буш. «Мы поспешили туда. Управляющая сообщила, что этот номер ставят у них на белье некоей миссис Холт из Южного Кенсингтона», — писал Корниш. Он тут же вспомнил, что фамилия Холт была на женских панталонах, обнаруженных в зловещем сундуке. Управляющая пояснила, что они, вероятно, принадлежат кому-то из прислуги миссис Холт, поскольку цифры написаны черными чернилами: «Белье клиентов помечаем красным, а их слуг — черным»[996].

Мэри Холт жила в одном из домов лондонского Челси, рядами выстроившихся вдоль Трегантер-роуд. Дом 3, где она обитала, был выкрашен в белый цвет. Она как-то не привыкла, чтобы к ней являлись детективы, завладевшие ее панталонами, но все же пригласила Корниша войти и вежливо уселась, чтобы ответить на его вопросы. Миссис Холт опознала предмет туалета и сообщила, что панталоны принадлежат ее дочери, однако они пропали за несколько месяцев до визита инспектора — после того, как от нее ушла кухарка, которая тогда служила в доме. Корниш спросил у миссис Холт, как выглядела эта кухарка. Хозяйка описала довольно плотную и коренастую женщину, ростом всего около пяти футов, с коротко подстриженными каштановыми волосами. «Когда миссис Холт дала мне описание кухарки, — писал Корниш, — я предположил, что мы наконец установили личность убитой: два описания очень походили друг на друга»[997].

Инспектор осведомился, как зовут эту женщину.

— Миссис Роулз, — ответила хозяйка. — Миссис Элси Роулз[998].

Она сообщила, что наняла Элси летом предыдущего года, в июне или в июле, через агентство по найму прислуги, работающее в Челси. Кухарка время от времени жила в доме Холтов, но в ноябре уволилась совсем. По словам миссис Холт, ее бывшая горничная Фрэнсис Аски планировала снять комнату вместе с Элси, но больше она ничего не знает. Корниш поблагодарил миссис Холт и договорился, чтобы вечером того же дня она дала официальные свидетельские показания в здании полицейского участка «Челси». «Теперь мне следовало попытаться отыскать миссис Роулз, если она еще жива, — отмечал Корниш, — а если мертва — найти кого-то, кто мог бы ее опознать»[999].

В агентстве по найму прислуги не нашлось нового адреса Элси Роулз, однако там имелся новый адрес Фрэнсис Аски. «То, что она [Аски] нам сообщила, — писал Корниш, — помогло сделать большой шаг вперед». По словам Аски, они с Элси подружились: их сблизило то, что обе служили в одном и том же доме. За вытиранием фарфора и приготовлением йоркширских пудингов Элси «много чего рассказала о своей личной жизни»[1000].

Элси Роулз оказалась 36-летней Минни Элис Бонати. Она была замужем за Бьянко Бонати, официантом-итальянцем, работавшим в ресторане «Кануто» на Бейкер-стрит. Однако они уже несколько лет не жили вместе. Как рассказала Аски, в последнее время Минни «водила знакомство с мужчиной по фамилии Роулз». Несколько месяцев эти двое жили вместе в меблированных комнатах на Нью-Кингз-роуд. Минни часто пользовалась фамилией Роулза, чтобы «подавить слухи», или же возвращалась к своей девичьей фамилии Бадд. Но с Роулзом они также расстались, и теперь Элси Роулз снимала комнату на Ламбет-роуд[1001].

«Когда мы обнаружили мистера Роулза, он не выразил никакого удивления по поводу нашего визита, — писал Корниш. — Более того, казалось даже, что он ожидает нас. Это меня поразило: ведь пока в газетах не напечатали ни единого намека, который позволил бы установить личность убитой». Фредерик Роулз, дорожный рабочий, без стеснения говорил о своей романтической связи с Минни, отметив, что это был бурный роман, часто скатывавшийся в насилие. Они время от времени жили вместе на протяжении трех лет, но окончательно разошлись в июле 1926 года, когда Фредерик уже не мог выносить пьяного буйства Минни. Однако это было еще не все[1002].

— Она вечно с кем-то путалась, — заявил Роулз. — Если думаете найти и допросить всех мужчин, с которыми Минни спала в эти месяцы, вас ждет каторжная работенка. Дикое количество подозреваемых, чего уж там[1003].

— Почему вы так уверены, что вообще было совершено какое-то преступление? — поинтересовался инспектор.

Роулз несколько опешил.

— Ну, когда прочел в газетах описание этой, которую убили, сразу решил: Минни, — пояснил он наконец. — Уверен был, что вы ко мне рано или поздно заявитесь насчет этого дела[1004].

* * *

12 мая, четверг. Расчлененное тело Минни Бонати по-прежнему лежит в вестминстерском морге. Останки очистили от крови и собрали в одно целое на каталке. Бьянко Бонати стоит в мучительном молчании, пока служитель выкатывает ее из холодильного зала. Корниш, ожидающий рядом, кивает служителю, который откидывает белую простыню, обнажая куски человеческой плоти. Бонати делает робкий шаг вперед и разглядывает то, что осталось от его бывшей жены.

— Это она, — произнес он наконец.

— Вы уверены? — уточнил инспектор.

Бьянко кивнул и пояснил, что у Минни был искривлен указательный палец на правой руке, а кроме того, у нее были очень маленькие уши и (добавил он, воззрившись на губы покойницы, растянутые в страшной ухмылке из-за трупного окоченения) четыре «толстых» передних зуба[1005].

«Итак, мы установили личность убитой, — писал Корниш, — но у нас по-прежнему не было никаких улик, которые указывали бы на ее убийцу». Перед посещением морга Бьянко поделился с инспектором некоторыми подробностями своего брака. По его словам, они с Минни поженились 27 апреля 1913 года, после чего обосновались в доме на Болкомб-стрит, рассчитывая на долгую семейную жизнь. Возможно, больше с ними не произошло бы ничего интересного, но в конце лета 1923 года Бьянко поселил в доме жильца — Фредерика Роулза. Уже через несколько недель Бьянко выставил из дома и Роулза, и Минни: те успели стать любовниками[1006].

— А после этого вы ее видели? — спросил Корниш.

— Еще бы, много раз, — ответил Бьянко. — Но только когда она заявлялась ко мне попросить денег.

— И вы ей давали?

— Да. Несколько раз. Не хотелось мне, чтобы она совсем опустилась и таскалась по улице[1007].

Бьянко утверждал, что никогда не расспрашивал Минни о ее отношениях с Роулзом, так что в конце концов у них с ней выработалась привычная схема. Она объявлялась на пороге у Бьянко, выпрашивая очередную подачку. Он откликался на просьбу, и Минни исчезала до тех пор, пока ее кошелек вновь не опустеет. А потом она просто перестала появляться[1008].

Казалось, эта линия тоже привела в тупик. Ни Бьянко, ни Фредерик не походили на мужчину, купившего сундук у Генри Уорда (судя по описанию, которое дал хозяин магазина). «Мы пришли к выводу, что муж миссис Бонати, — писал Корниш, — скорее всего, совершенно не причастен к этому убийству». Бьянко направил инспектора к матери и сестре Минни. Те поручились за его характер («Он отличный парень») и подтвердили распутность Минни. Сами они уже больше месяца с ней не общались. Но это «не показалось им странным, так как она вообще склонна была к бродячему образу жизни и часто переезжала». Хотя Минни и любила проводить время с мужчинами (заметила ее мать), она «в последнее время живет одна — снимает комнату на Лаймерстон-стрит в Челси»[1009].

Корниш отправился по этому адресу и расспросил соседей Минни. Одна из соседок{105} рассказала, что в два часа ночи (уже наступила среда, 4 мая) видела ее на улице возле их многоквартирного дома. (Таким образом, это было за шесть дней до страшной находки на вокзале Чаринг-кросс.) Несомненно, то была именно Минни: соседки обменялись приветственными словами. «Похоже, с тех пор ее никто не видел, — отмечал инспектор, — поэтому мы заключили, что она была убита либо в этот день, либо вскоре после него… Все наши потенциальные подозреваемые вроде бы очистили себя от подозрений. Да, мы выяснили личность убитой, но по-прежнему понятия не имели, кто ее убил»[1010].

* * *

Детективы продвигались вперед сразу по нескольким направлениям, однако не слишком быстро. Пока Корниш разыскивал родных и знакомых Минни Бонати, детектив-сержант Леонард Бёрт пытался реконструировать перемещения сундука. Между тем газетные сообщения об убийстве привели в Скотленд-Ярд таксиста по имени Эдвард Шарпингтон. Он рассказал полиции интересную историю.

Таксист поведал Бёрту, что 6 мая близ Королевского автомобильного клуба подобрал двух пассажиров мужского пола и отвез их в вестминстерский Полицейский суд, где им предстояло уплатить штраф за нарушение правил дорожного движения. Как только они расплатились с шофером, из конторского здания на противоположной стороне улицы (Рочестер-роу, 86) вышел некий джентльмен и поднял руку, явно желая поймать такси. Шарпингтон подъехал к нему, остановился, вылез и помог незнакомцу перенести сундук, стоявший в дверной арке здания[1011].

— Тяжелый, — сказал при этом Шарпингтон. — Он у вас что, деньгами набит?

— Нет, это никакие не деньги, совсем наоборот, — со смехом ответил будущий пассажир. — Там книги.

Вдвоем они затащили сундук в машину.

— Пожалуйста, на вокзал Чаринг-кросс, — произнес незнакомец[1012].

Шарпингтон вспомнил, что разговор происходил около половины второго дня. Это выглядело многообещающе: полиция уже установила, что сундук оставили в камере хранения вокзала Чаринг-кросс (менее чем в двух милях от Рочестер-роу) примерно между 13:30 и 13:45.

Корниш отправил Бёрта и инспектора Стила в дом 86 по Рочестер-роу. Это было четырехэтажное здание с магазином на первом этаже и (как мы сегодня выразились бы) офисным пространством вверху. Третий и четвертый этажи снимал адвокат Джоффри Гаш, сообщивший детективам, что 22 марта сдал в субаренду две комнаты с меблировкой человеку по имени Джон Робинсон, «который работал там от имени фирмы Edwards & Co., занимавшейся деловыми платежами». Он внес арендную плату за месяц вперед и снова заплатил в апреле, прежде чем исчезнуть 9 мая, оставив краткую записку для арендодателя[1013]:

Дорогой сэр,

с сожалением уведомляю вас, что я разорился, поэтому больше не смогу пользоваться вашими конторскими помещениями. Пусть те, кто сдавал мне пишущую машинку, заберут ее. Моя аренда оплачена.

Дж. Робинсон[1014].

Почему Робинсон освободил офис уже 9 мая, хотя оплатил его до 22-го? Детективы расспросили всех, кто работал в здании. Клерк, трудившийся у того же адвоката, вспомнил, как в пятницу, 6 мая, входя в здание около половины второго дня, был вынужден обойти большой сундук. Но когда 15 минут спустя выходил на улицу, сундука уже не было. Никто из конторских служащих не располагал адресом для пересылки корреспонденции Робинсону, однако адрес его машинистки нашелся у адвоката. Она сообщила Бёрту и Стилу, что последний раз видела Робинсона днем 4 мая, когда тот ввалился в контору пьяным. Это вызвало у нее такое омерзение, что она тут же ушла и больше не возвращалась[1015].

Детективы вернулись в Скотленд-Ярд и доложили о своих находках. «Старший инспектор Корниш, — писал Бёрт, — слушал нас с таким напряженным вниманием и уважением, с каким даже самого Шерлока Холмса никогда не выслушивали ни Лестрейд, ни Грегсон». Наконец-то у Корниша появился возможный подозреваемый. Детали оплаты аренды конторских помещений привели инспектора в банк, которым пользовался Робинсон, а в банке Корниш получил адрес пансиона в Северном Лондоне. Хозяйка сообщила детективу, что Робинсон прожил у нее всего шесть недель, прежде чем исчезнуть 9 мая[1016].

Детективы обыскали комнату Робинсона. Обстановка была скудная: кровать — у одной стены, бюро и небольшой письменный стол — у другой. В мусорной корзинке под столом нашелся скомканный листок бумаги. Это было сообщение с почты, уведомляющее, что телеграмму с пометкой «Робинсон, гостиница „Грейхаунд“, Хаммерсмит» доставить не удалось, поскольку адресат под такой фамилией в ней не проживает[1017].

Расспросы в гостинице «Грейхаунд» показали, что «Робинсон» — это жена Джона Робинсона, с которой он некоторое время назад расстался. «Она не получила телеграмму, — позже отмечал Корниш, — из-за любопытной несчастливой случайности, которая мне очень помогла. Впрочем, если бы о таком написали в детективном романе, читатели наверняка сочли бы эту деталь чересчур „удобной“ для сыщика и потому неправдоподобной». Телеграмма попала в руки барменши, лишь с недавних пор служившей в гостинице и не знавшей там никого по фамилии Робинсон, — эта барменша вернула послание мальчишке-рассыльному, сказав, что у них нет человека с такой фамилией. Мальчик равнодушно пожал плечами, сунул телеграмму обратно в сумку и принес обратно на почту. Но Корниш сумел узнать, что Джон Робинсон живет на Делаун-стрит (в Кеннингтоне) и что в этот вечер (было уже 19 мая) собирается выпить в пабе «Слон и башня» (в Уолуорте)[1018].

Придя в паб, Робинсон — 36-летний «светловолосый мужчина среднего роста и крепкого телосложения» — обнаружил, что его поджидают там два детектива. «Он охотно согласился проследовать с нами в Скотленд-Ярд для беседы, и его показания, в общем-то, нас удовлетворили, — писал Корниш в отчете. — Он много поведал о себе, о своей армейской службе, о разнообразных работах, которыми после нее занимался. Фирма, основанная Робинсоном на Рочестер-роу, разорилась потому, что ему не хватало денег на солидную рекламу»[1019].

Робинсон подробно описал свои передвижения с 4 по 6 мая. Складывалась картина вполне обычной жизни: днем сидел в конторе, вечерами отдыхал в пабе. Робинсон утверждал, что ничего не знает ни о сундуке, ни о Минни Бонати. Он согласился встать в ряд с другими мужчинами для опознания, однако его не опознал никто — ни таксист Эдвард Шарпингтон, ни торговец сундуками Генри Уорд, ни носильщик с вокзала Чаринг-кросс. Так что Корнишу пришлось отпустить Робинсона восвояси[1020].

К тому времени расследование приобрело огромный размах: «Удалось опросить сотни людей, отыскать не менее 30 друзей миссис Бонати, к тому же в Скотленд-Ярд стекалось множество анонимных писем по поводу этого дела. Полицейские посетили гаражи по всему Лондону, а в некоторых кварталах был проведен обыск во всех домах» (сообщала одна из газет). И вот оборвалась самая, казалось бы, перспективная нить. «Робинсон уверенным шагом вышел из Скотленд-Ярда, — вспоминал Корниш, — и я был почти убежден, что снова пустился по ложному следу, ведь еще один подозреваемый очистил себя от подозрений… Прошло уже 12 дней. Казалось, мы исчерпали все возможные источники информации, однако совершенно не продвинулись в поимке убийцы»[1021].

* * *

Рано утром в субботу, 21 мая, Корниш собрал в Скотленд-Ярде своих детективов, чтобы провести обзор собранных улик. В совещании участвовал и главный констебль Уэнсли. Полицейские снова осмотрели одежду, извлеченную из сундука. На общем фоне как-то выделялась тряпка, в которую завернули голову Минни. Ткань была покрыта кровью и грязью. «Все-таки имелась вероятность, что на ней могло сохраниться чье-либо имя или метка прачечной, так что я вытащил ее из кучи и постарался отмыть», — писал Корниш. Он стал оттирать грязь под краном, и вдруг его глаза удивленно расширились. Из-под слоя всякой дряни проступало одно слово: «Грейхаунд»[1022].

Уэнсли приказал детективам вернуться в бывшую контору Робинсона на Рочестер-роу, чтобы провести более тщательный обыск. Обстановка была вполне типичная: несколько кресел, сейф, секретер. Бёрт вспоминал: «Просто поразительно, думал я, что здесь нет ни пятнышка крови, ведь Минни Бонати явно убили именно тут и именно тут ее тело раскромсали на куски и запихнули в сундук». Бёрт и еще один детектив-сержант, по фамилии Кларк, опустились на четвереньки и стали обследовать ковер с помощью луп. Но не сумели найти ничего подозрительного. После этого Кларк взял стоявшую возле секретера корзинку для мусора и высыпал ее содержимое на пол.

— Боже мой! — воскликнул он[1023].

Среди выпавших бумаг обнаружилась окровавленная спичка. «Мы без единого слова глядели на нее, размышляя о ее истории, — вспоминал Бёрт. — Вероятно, Робинсон, умертвив и расчленив свою жертву, уселся в то самое кресло, в котором теперь сидел я, закурил сигарету и бросил обгорелую спичку в мусорную корзинку, как уже делал тысячу раз». Еще более ошеломляющей казалась сама возможность того, что убийство совершили в помещении, «находящемся менее чем в 100 ярдах от вестминстерского Полицейского суда и не далее чем в полумиле от Скотленд-Ярда»[1024].

Между тем одна из барменш гостиницы «Грейхаунд» узнала в тряпке один из своих плащей-пыльников. Корниш осведомился, почему она так в этом уверена. Выяснилось, что руководство гостиницы выдало всем своим 37 сотрудникам совершенно одинаковые плащи.

По словам барменши, она как-то вечером выстирала плащ в раковине после того, как замачивала там тряпку желтого цвета. Попавший в воду краситель придал гостиничному плащу желтоватый оттенок. Заодно она упомянула, что живет в одной комнате с бывшей миссис Робинсон. «Когда я это услышал, — отмечал Корниш, — то проникся уверенностью, что моя охота подходит к концу»[1025].

Детективы Скотленд-Ярда арестовали Джона Робинсона ранним утром в понедельник, 23 мая, в комнате, которую он снимал на Делаун-стрит — длинной улице со сплошными рядами домов, идущими параллельно лондонскому театральному кварталу. Когда детективы вошли в комнату, Робинсон лежал в постели и спал. «Арест был произведен стремительно и бесшумно, — сообщала одна газета. — Робинсон сидел в такси, мчавшемся в Скотленд-Ярд, еще до того, как другие жильцы дома осознали, что́ произошло в спальне на верхнем этаже»[1026].

Робинсон отбросил всякое притворство — видимо, осознав, что Корниш запасся новыми уликами:

— Я понимаю — дело серьезное, — проговорил арестованный. — Я познакомился с этой женщиной на вокзале Виктория. Отвел ее к себе в контору. Я хочу вам все рассказать. Да, я это сделал. Я ее разрезал на куски.

Корниш предупреждающе поднял ладонь и должным образом уведомил задержанного о его правах.

— Ладно, — отозвался Робинсон. — А теперь я вам расскажу, как все было[1027].

По его словам, он впервые встретился с Минни Бонати близ вокзала Виктория 4 мая около четырех часов дня. Ему показалось, что она женщина вольных нравов, и он, недолго думая, пригласил ее к себе в контору на Рочестер-роу. Придя туда с Робинсоном, Минни стала требовать у него денег и пришла в ярость, когда он заявил, что ничего не может ей заплатить. Она стала буйствовать и попыталась его ударить. По словам Робинсона, он оттолкнул Минни, а затем выбросил вперед кулак, отчего она упала и ударилась головой о кресло. Он оставил ее лежать и вернулся к себе в пансион.

— На другое утро, часов в десять, я снова пришел в контору, — продолжал Робинсон. — Я удивился, когда увидел, что она по-прежнему там. Она была мертва. Я оказался в безвыходном положении. Я не знал, что и делать. Посидел, подумал и решил разрезать тело на куски и вынести их в свертках.

Робинсон рассказывал, что отправился в писчебумажную лавку на Виктория-стрит и приобрел там «шесть листов коричневой оберточной бумаги и моток бечевки». Кроме того, посетил магазин компании Staines Kitchen Equipment Co. (тот самый, где Патрик Магон некогда приобрел инструменты для разделки тела Эмили Кэй) и купил большой кухонный нож[1028].

— Потом я вернулся в контору и отрезал ей руки и ноги, — сообщил он. — Получилось четыре свертка из коричневой бумаги, я их обвязал бечевкой. Старался побыстрее закончить эту работу, чтобы успеть до ужина. Три свертка поменьше убрал в буфет, а туловище положил в углу. Затем пошел в паб и немного выпил, а позже вернулся домой. Потом я встретился с женой.

Утром в пятницу, 6 мая, Робинсон купил пресловутый сундук в брикстонском магазине Генри Уорда. Доехав до своей конторы на автобусе, он упаковал в сундук конечности и туловище Минни. То же самое проделал с головой, предварительно завернув ее в плащ из гостиницы «Грейхаунд». Работенка была тяжелая, и ему захотелось выпить, так что, сделав дело, он поздним утром отправился в паб. Там увидел посетителя, с которым часто болтал за пинтой пенного, и сказал, что нуждается в помощи — надо снести вниз тяжелый сундук, который стоит у него в конторе. Мужчина согласился пособить. Когда сундук спустили вниз, Робинсон вышел на улицу и поймал такси, то самое, которое доставит его вместе с багажом на вокзал Чаринг-кросс.

— Я вернулся в контору, а потом встретился с женой, — рассказывал он. — Нож зарыл под деревом в парке Клэпем-Коммон. На нем было мало крови, из тела вообще вытекло мало крови, когда я его резал.

Показания Робинсона подтвердились в тот же день. Его бывшая машинистка опознала в желтоватом куске материи с надписью «Грейхаунд» тряпку, которую он держал у себя в конторе. Полиция даже разыскала мужчину, помогавшего Робинсону снести сундук вниз. Вскоре после часу дня Корниш (вместе с главным констеблем Уэнсли и сержантом Кларком) проследовал с Робинсоном в парк Клэпем-Коммон и в соответствии с указаниями арестованного извлек из земли окровавленный нож. Вечером того же дня, в половине шестого, Корниш официально предъявил Робинсону обвинение в убийстве[1029].

* * *

Процесс Джона Робинсона начался в Олд-Бейли в понедельник, 11 июля 1927 года. У дверей зала суда собралась длинная очередь, в которой было и «множество женщин, одетых в модные летние платья»; все надеялись заполучить сидячее место. Робинсон, облаченный в серый костюм и белую рубашку с голубым галстуком-бабочкой в белый горошек, занял место для подсудимых. «Обвиняемый, — сообщал один из репортеров, — твердым шагом прошел к передней части своего загона и встал, держась обеими руками за ограждение перед собой. Солнце ярко освещало его лицо, обращенное вверх. Ясно и четко он заявил, что не виновен в том преступлении, в котором его обвиняют»[1030].

Суд продолжался два дня. Робинсон сам выступал в качестве свидетеля защиты и повторил историю, которую поведал Корнишу. По его словам, он действовал из соображений самообороны и понятия не имел, что Минни умерла, грянувшись об пол.

— Она упала на пол, потом как бы приняла сидячее положение, а после этого упала на правый бок, правая рука оказалась под ней, — рассказывал он. — Я взял шляпу и говорю: «Ладно, очнешься, когда пожелаешь, а я пошел»[1031].

На вопрос о том, почему он так и не вызвал полицию, когда стало очевидно, что женщина мертва, Робинсон ответил:

— Я был в жуткой панике. Не знал, что делать. Если бы я пошел в полицию, они бы меня наверняка арестовали[1032].

Рассказ Робинсона не помог ему — как и показания сэра Бернарда Спилсбери, которого в ходе расследования пригласили осмотреть тело убитой. «Все в зале возбужденно зашевелились, когда знаменитый патологоанатом прошествовал на место для свидетелей, — писала газета The Coventry Evening Telegraph. — Сэр Бернард дал свои показания четко и неторопливо, так что их без труда можно было услышать во всех уголках зала»[1033].

— На мой взгляд, — произнес Спилсбери, — причиной смерти стала асфиксия, или удушение. Жертве закрыли рот и нос, а перед этим женщина подверглась яростному нападению[1034].

Присяжным больше не требовалось ничего узнавать. В среду, 13 июля, они в 16:00 удалились на совещание, а в 17:36 вернулись. Робинсон внимательно смотрел на них, пока они входили обратно в зал и занимали свои места, и отвел взгляд, лишь когда судебный клерк спросил, каков их вердикт.

— Мы считаем его виновным[1035].

На традиционный вопрос судьи о том, не желает ли Робинсон что-то сказать перед тем, как будет оглашен приговор, тот ответил: «Нет, милорд{106}» — и, по-видимому, мысленно приготовился к худшему. «Он неотрывно глядел на его светлость, пока произносился смертный приговор, — писал один репортер, — но при ритуальных словах „Приговор Суда таков: вы будете доставлены отсюда в то место, откуда привезены, а оттуда — к месту казни, где вы будете повешены за шею“ лицо Робинсона залилось краской. Этот румянец стал еще заметнее, когда судья произнес: „Затем ваш труп будет погребен внутри тюремной ограды“»[1036].

Джона Робинсона повесили 12 августа 1927 года, в пятницу.

«Тщательное рассечение уже мертвого тела, похоже, всегда представляется присяжным чем-то совершенно непростительным, — писал детектив-сержант Бёрт, вспоминая этот процесс. — Дело Криппена убедительно показало, что жюри навсегда лишает своей благосклонности убийцу, у которого хватило бесчеловечности расчленить жертву (хотя, возможно, для преступника и смогли бы подыскать какие-то оправдания). Дело Робинсона лишь позволило усвоить этот урок покрепче»[1037].

По ту сторону Атлантики The New York Times восхищалась тем, как «Ярд» управился с расследованием. «Когда улики, одна за другой, никак не позволяли произвести арест, — дивилась газета, — складывалось впечатление, что Скотленд-Ярд имеет дело с каким-то криминальным гением». Возможно, тут есть некоторое преувеличение, но это дело и впрямь позволило «знаменитым детективам Скотленд-Ярда» показать себя в выгодном свете[1038].

Патрика Магона, по сути, выдала собственная жена; его арестовали, когда он явился за своим кровавым багажом. Но чаринг-кросское дело не предоставило детективам подобных преимуществ. Когда «Ярд» вышел на след, тот уже остыл. Даже сам Корниш беспокоился, «сумеем ли мы когда-нибудь прояснить эту историю». Сотрудничество полиции с прессой оказалось жизненно необходимым для того, чтобы разгадать тайну. Иначе, возможно, таксист Эдвард Шарпингтон никогда бы не явился в полицию сообщить детективам, что «6 мая подобрал мужчину с сундуком близ дверной арки дома 86 по Рочестер-роу»[1039].

Именно эти сведения указали на место преступления, впоследствии позволив детективам найти окровавленную спичку и выйти на след Робинсона. В заключении по делу, датированном 28 июля 1927 года, Корниш подчеркнул вклад Шарпингтона: «Он оказал нам чрезвычайно ценное содействие, и я весьма рекомендую выплатить ему соответствующее вознаграждение из нашего Информаторского фонда»[1040].

Корниш отметил и упорную решимость своих подчиненных, которые, «ежедневно посвящая долгие часы изучению каждой улики, каждого ключа, каждого клочка доступной информации», на протяжении тринадцатидневной охоты на преступника записали 260 свидетельских показаний. «Все сотрудники, — писал Корниш, — обнаружили неиссякаемую энергию, и я полагаю, что результаты дела позволяют принести огромную благодарность всем, кто был причастен к расследованию»[1041].

Мрачные подробности чаринг-кросского убийства постепенно покинули газетные страницы, но вскоре еще одно громкое кровавое злодеяние привело к тому, что прославленные сыщики «Ярда» снова стали героями броских заголовков. Убийство произошло не в Лондоне, а в 50 милях к северо-востоку от столицы, близ тихой сельской дороги. Жертвой на сей раз стала не женщина, повздорившая с любовником, а сотрудник полиции, с которым жестоко расправились, словно устроив показательную казнь. Его гибель познакомит британскую публику с методами идентификации оружия.

19. Выстрелы в упор

Дырки от пуль вместо глаз. «Опознание» огнестрельного оружия

Утром во вторник, 27 сентября 1927 года, почтальон Уильям Уорд развозил почту, двигаясь по своему обычному маршруту между городками Ромфорд и Абридж. В тот день он несколько отставал от графика — из-за густого тумана, который окутывал деревья по обе стороны дороги и асфальт впереди. Уорд только-только отъехал от здания почты в Хаверинге и теперь вел свой фургон по лесистому участку одной из эссекских дорог, когда заметил на поросшей травой обочине какой-то предмет. Приблизившись, он понял, что это человек.

— Я привык к тому, что рано утром у дороги сидят какие-нибудь бродяги, поэтому не обратил на него особого внимания, — рассказывал Уорд. — Но, когда проезжал мимо, меня удивило, что его ноги протянулись поперек проезжей части[1042].

Уорд остановился на обочине и вылез посмотреть, в чем дело. Подойдя к лежащему человеку, он понял, что это хорошо знакомый ему местный полицейский констебль Джордж Гаттеридж. Их пути часто пересекались по утрам, когда констебль пешком возвращался домой после ночного обхода.

— Привет, Джордж! — окликнул его Уорд. — Что это с тобой?

Но Гаттеридж не ответил. Он сидел, привалившись спиной к живой изгороди. Почтальон заметил, что в правой руке полисмен сжимает карандаш, а на коленях у него раскрытая записная книжка. Рядом лежал шлем.

— Его левая кисть была крепко стиснута, — отмечал Уорд, — словно он цеплялся за воздух в тщетной попытке ухватиться за что-то и встать на ноги. Я снова с ним заговорил, но он опять не ответил[1043].

Почтальон дотронулся до левой кисти Гаттериджа; кожа оказалась холодной.

— Я наклонился и увидел, что лицо у него залито кровью, — сообщил Уорд. — Я точно не знал, мертв он или нет. Вначале решил, что, может быть, его сбила машина. Во всяком случае сразу понял, что надо кого-то позвать на помощь[1044].

Было около шести утра. Почтальон добежал до одного из близлежащих коттеджей, где жил страховой агент Альфред Перрит, и поведал ему о своей «ужасной находке». Перрит проследовал с Уордом на место происшествия, где «убедился, что Гаттеридж мертв». Тело «было еще теплое», и его окружала «огромная лужа» свернувшейся крови[1045].

Весть о несчастье быстро распространилась по округе, и возле тела собралась небольшая толпа. Фермер, живший неподалеку, принес бинты, грелки с горячей водой и бренди — «вдруг что-нибудь понадобится». Позже он заявил: «По его виду мы подумали, что ему вдарили по голове. И только потом узнали, что в него кто-то выстрелил»[1046].

Осознав, что пострадавшему уже ничем нельзя помочь, фермер вытащил из своей машины большую тряпку и накрыл ею тело до прибытия полиции. Уорд вернулся к своему почтовому фургону и доехал до ближайшего городка Абботс-Таун, откуда позвонил в местную полицию. «Во всех участках поднялся ужасный переполох, — сообщала одна газета, — и вскоре на место прибыл огромный контингент полиции»[1047].

Детектив-инспектор Джон Крокфорд из ромфордской полиции приехал на такси примерно в 7:45. Он заметил, что трава рядом с трупом «примята так, словно по ней проехалось колесо автомобиля». Размазанный кровавый след, идущий поперек дорожного полотна, позволял предположить, что констебля атаковали на другой стороне дороги, «а потом он с трудом добрался до того места, где его впоследствии нашли». Обнаруженные рядом с ним две пули калибра 0,455 недвусмысленно намекали на причину смерти полисмена. Кровь скрывала черты лица убитого, превращала его волосы в нелепый спутанный клубок, так что раны невозможно было осмотреть. Крокфорд послал привезшее его такси за доктором Робертом Вудхаусом, местным врачом-терапевтом[1048].

Место убийства полицейского констебля Гаттериджа

Час спустя, незадолго до девяти утра, Вудхаус пробрался сквозь толпу зевак и ряды констеблей в форме, опустился на колени возле погибшего и официально констатировал смерть. Он счел положение тела необычным: врачу показалось странным, что ноги вытянуты. «Когда в человека попадает пуля, он обычно обмякает в коленях и рушится вниз, причем его тело и конечности образуют при этом своего рода кучу, — отмечал Вудхаус. — Поэтому я убежден: его оттащили на обочину и затем положили в такой позе». Оценив степень окоченения, Вудхаус предположил, что Гаттеридж мертв не более пяти часов. Тело отнесли к пабу «Королевский дуб», находившемуся поблизости (и невдалеке от дома, где жила семья Гаттериджей), и поместили в тележный сарай[1049].

Когда капитан Джон Анетт, главный констебль Эссекса, «получил сообщение от своих сотрудников, прибывших на место, он телефонировал в Скотленд-Ярд, прося Столичную полицию о содействии»[1050].

* * *

В тележном сарае возле паба «Королевский дуб» Вудхаус в присутствии инспектора Крокфорда отмыл лицо и голову Гаттериджа, обнажив «два отверстия, которые, по-видимому, соответствовали попаданию двух пуль крупного калибра» в переднюю часть головы, примерно в двух дюймах от левого уха. Основание черепа оказалось «практически взорвано»[1051]. Врач подробно описал эти чудовищные травмы:

В общей сложности имелось четыре раны от попадания пуль в голову и шею. Вероятно, первые два выстрела были произведены сбоку. Одна пуля прошила голову от одной скуловой кости до другой, вторая же пролетела сквозь верхнюю часть шеи, под костями нижней челюсти. Эти два выстрела, очевидно, не убили его, и он был перемещен на противоположную сторону дороги и уложен там, после чего ему дважды выстрелили в голову. Эти пули пронзили левый и правый глаза, оказавшись затем в затылочной области черепа, практически в одном и том же месте[1052].

Вудхаус полагал, что преступник воспользовался револьвером — «служебным оружием большого калибра». Кожа вокруг глаз жертвы почернела и обгорела: свидетельство того, что убийца прижал дуло к лицу констебля. Первые же два выстрела (по боковой части головы) были произведены с некоторого расстояния. Таким образом, стало понятно происхождение двух пуль, найденных на месте преступления рядом с трупом. Две другие, сообщил врач Крокфорду, «остались в его черепе, хирурги подтвердят это при вскрытии»[1053].

Ужаснувшись чрезмерному количеству выстрелов, Крокфорд распорядился, чтобы труп доставили в ромфордский морг для более подробного обследования. Он вышел из сарая и вновь оказался в буколической атмосфере деревни Степлфорд-Абботс, пытаясь как-то увязать в голове утреннее зверство и эти окрестности столь мирно-пасторального вида: лесистые дороги, милые деревянные домики, зеленые поля, омытые светом осеннего дня. Конечно, к вечеру прибудут ребята из Скотленд-Ярда. Но до этого он должен сделать что может. Крокфорд приступил к работе и установил кое-какие факты.

38-летний полицейский констебль Джордж Уильям Гаттеридж уже 17 лет служил в полиции графства Эссекс (поступил на службу в апреле 1910 года). Правда, имел место некоторый перерыв: Гаттеридж 10 месяцев (начиная с апреля 1918 года) оттрубил в армии, но затем в феврале 1919 года вновь влился в ряды местной полиции. В марте 1922 года его перевели в Эппингское управление, «поручив участок, включающий Степлфорд-Абботс, Келведон-Хэтч, Ламборн-Энд и Стамфорд-Риверс». Высокий и широкоплечий Гаттеридж выглядел довольно внушительно. Его нередко видели у стойки бара в «Королевском дубе». Общительный и добродушный, он наслаждался тем товариществом, которое завязывается за пинтой или двумя — или несколькими. «Неоднократно, — сообщал один из свидетелей, — Гаттериджа после закрытия паба обнаруживали привалившимся в пьяном виде к живой изгороди». Но в целом жители здешних мест относились к Гаттериджу с симпатией. Он жил в деревне Степлфорд-Абботс («Коттеджи Таунли», 2) — в трех сотнях ярдов от места убийства — вместе с женой Роуз, 12-летней дочерью Мюриэл и четырехлетним сыном Альфредом[1054].

Крокфорд прошагал невеликое расстояние, отделявшее паб от дома Гаттериджей. Потрясенная горем Роуз рассказала инспектору, что накануне вечером муж вернулся домой около шести и провел какое-то время с семьей. В одиннадцать вечера она поднялась наверх, чтобы лечь спать, а муж остался внизу, готовясь к ночному патрулированию. Больше она не видела его живым.

Как выяснилось, Гаттеридж каждую ночь выходил в три часа и затем ненадолго встречался с полицейским констеблем Сидни Тейлором в ближней деревушке Хоуи-Грин, чтобы немного поболтать. Деревушка находилась в четверти мили от места убийства.

— Мы с ним говорили несколько минут, а потом разошлись в разные стороны, примерно в три пятнадцать ночи, — рассказал Тейлор, отвечавший за патрулирование соседнего участка. — Все было тихо и спокойно. Ночь стояла безветренная и ясная. Я пошел назад, к Пассингфордскому мосту, потом свернул в сторону Ламборна. По дороге ничего особенного не видел и не слышал. Когда в Гаттериджа стреляли, я, скорее всего, был примерно в миле от него, в небольшой лощине. До меня не долетели никакие подозрительные звуки[1055].

Хотя в газетах писали, что убийство произошло в уединенном месте, окрестности были усеяны фермами и коттеджами. Полицейские двинулись в разные стороны и принялись стучать в двери. Их усилия принесли результат, когда они достигли фермы Монтегю Мартина, дом которого находился примерно в 300 ярдах от Хоуи-Грин (его отделяло от деревни поле травы).

— Ночью, после трех, ближе к полчетвертого, меня что-то вроде как разбудило, — рассказывал Мартин. — Услыхал один выстрел, а после — ничего. Я был еще сонный, не вставал с постели и скоро опять уснул, особо не думал, что это за выстрел такой.

Гертруд Десиз, чей коттедж стоял у самой дороги в миле от места убийства, поведала схожую историю.

— Лежала в постели, но не спала, потому что у меня в доме инвалид, — объяснила она. — Точно слышала несколько громких звуков, словно стреляли из ружья или чего-то такого, а потом вверх по холму проехал автомобиль, очень быстро, — такой был звук.

По шуму мотора она «решила, что машина тяжелая»[1056].

* * *

«Насколько может судить Скотленд-Ярд, расследования убийств гораздо чаще происходят в книгах, чем в реальной жизни, — писал главный констебль Фред Уэнсли. — С сыскной точки зрения реальные умерщвления либо очень просты, либо очень трудны для разгадывания. В подавляющем большинстве случаев убивают в момент какого-то эмоционального кризиса, и вина конкретного человека сразу же становится вполне очевидна. Однако время от времени случается преступление, требующее огромной энергии и колоссальной работоспособности тех, кому положено его раскрыть»[1057].

Как раз таким оказалось дело об убийстве Гаттериджа, растянувшееся на четыре долгих месяца. Руководить расследованием выпало старшему инспектору CID Джеймсу Берретту.

Во вторник днем Берретт (расследователь, уже хорошо известный публике по газетам) вместе с сержантом Джоном Харрисом прикатил в Эссекс на новеньком скотленд-ярдовском автомобиле «лиа фрэнсис». «Инспектор Берретт — один из немногих начальников в Скотленд-Ярде, которые носят бороду, — сообщала The Sunday Post, — и его часто называют двойником короля Эдуарда». Другая газета утверждала даже, что Берретт «единственный бородатый детектив на всю страну». Он поступил на службу в Скотленд-Ярд в 1893 году и основную часть карьеры посвятил (по его собственным словам) «нашему великому CID», где Берретт и достиг своего нынешнего звания. Занимаясь сыскной работой, он упивался «древним восторгом, какой испытывает охотник, а порой и его добыча». Он твердо верил, что в ряды полиции его привела судьба, и «наслаждался каждым днем каждого года» службы[1058].

Едва приступив к расследованию, Берретт сразу ощутил, сколь тяжкий груз лег на его плечи. «С того момента, когда мне поручили возглавить эту работу, я уже не чувствовал себя просто Берреттом, — писал он. — Я словно бы воплотился в десяти, двадцати, тридцати тысячах полицейских, готовых к розыску в любом уголке Королевства, а если понадобится, и любой цивилизованной страны мира»[1059].

Штаб-квартиру расследования Берретт устроил в Ромфордском полицейском управлении и, прежде чем выехать на место, ознакомился с подробностями дела. Сельская дорога шириной 15 футов еще хранила на себе мрачные шрамы предрассветного насилия. «Небольшая группа полисменов и детективов весь день обшаривала обочины и прилегающие поля в надежде отыскать орудие преступления или хоть что-то, что указало бы на убийцу», — писала одна из газет. Однако таких улик не нашли. Впрочем, осмотр все же был небесполезен: трава на обочине, где обнаружили тело, была испачкана кровью, а «пятна крови на дороге ясно свидетельствовали о многом»[1060].

Берретт предположил, что в момент убийства Гаттеридж находился в шести футах от заросшей травой обочины, справа, если смотреть по направлению к Степлфорд-Абботс. Вероятнее всего, он стоял, обратившись лицом именно туда, «в сторону своего дома». Эти шесть футов «были бы достаточным пространством, чтобы в нем разместился (в ширину) остановившийся у дороги автомобиль; машина ехала как раз в ту сторону, куда шел Гаттеридж». По-видимому, констебль расспрашивал о чем-то водителя{107}, когда были сделаны первые выстрелы. После того как в него попали две пули, Гаттеридж, судя по алым пятнам на проезжей части, «вероятно, добрел, шатаясь, до левой стороны дороги и рухнул навзничь», уронив записную книжку, но по-прежнему крепко сжимая карандаш. Шлем с него слетел, видимо, когда констебль ударился о землю[1061].

Инспектор предположил, что Гаттеридж, возможно, увидел автомобиль с выключенными фарами, что наверняка вызвало бы подозрения у всякого констебля, патрулирующего «пустынное шоссе в холодной предрассветной тьме». Тот факт, что Гаттеридж успел вытащить записную книжку, показывал: возможно, «было совершено какое-то техническое правонарушение, поэтому констеблю требовалось занести в свою книжку имя и адрес водителя, а также номер автомобиля на случай, если в дальнейшем встанет вопрос о вызове водителя в суд». Даже если машина выглядела нормально, любой приличный полисмен все равно поинтересовался бы у водителя, зачем это он выехал в такой ранний час. Однако помимо этих выводов, сделанных на шатком основании (лишь путем изучения высохшей крови), место преступления не дало ничего[1062].

Но в дневные часы, несколько позже, в деле наступил прорыв (во всяком случае так могло показаться). Как выяснил Берретт, один из местных врачей утром того же дня сообщил, что у него угнали автомобиль — голубой четырехместный «моррис-каули» 1927 года выпуска с отделкой из голубой искусственной кожи, номер TW 6120. Машина пропала из гаража Эдварда Ловелла в предрассветные часы. Бунгало доктора находилось в деревне Биллерикэй, примерно в 20 милях от места убийства. Берретт с Харрисом поспешили к нему домой[1063].

Дом на Лондон-роуд прятался в тени большого дуба. Пройдя через калитку в белом штакетнике, погруженном в могучую живую изгородь, Берретт и Харрис увидели стоящий справа от дома гараж. Его большие двустворчатые ворота были широко распахнуты. По словам доктора Ловелла, он обнаружил, что машина пропала, в девять утра, когда вышел из дома, чтобы поехать на работу.

— Я подошел к гаражу, рядом с ним — окно моей спальни, — рассказал он детективам. — Как выяснилось, замок очень ловко вскрыли, а машину угнали.

Ночью ни он, ни его жена не слышали ничего такого, что показалось бы им подозрительным.

— Думаю, машину, чтобы не шуметь, толкали до дороги и некоторое время по дороге, а потом уже завели, — предположил врач[1064].

Два соседа{108} сообщили Берретту и Харрису, что слышали тяжелый рокот мотора между двумя и тремя часами ночи. Впрочем, соседи тогда не придали этому значения, поскольку часто случалось, что врач среди ночи уезжал по срочному вызову. Они рассказали детективам: судя по тому, откуда слышался постепенно затихавший звук двигателя, машина ехала в сторону деревни Маунт-Нессинг «по какой-то проселочной дороге, которой мог бы воспользоваться всякий, кто пожелал бы достичь места преступления, ни разу не выезжая на основную дорогу»[1065].

* * *

Все в тот же вторник в 42 милях оттуда, в Брикстоне, одном из районов Южного Лондона, А. Дж. Макдугал, работавший клерком на пивоваренном заводе, вернулся с работы незадолго до шести вечера. Он жил в доме 21 по Фоксли-роуд, в небольшом тупичке, «мало знакомом даже местным жителям». Тем утром он вышел в половине восьмого (было холодно, да еще и неприятно влажно от тумана) и сразу заметил, что в переулке за его домом припаркован какой-то автомобиль.

— Совсем рядом с моим черным ходом, — рассказывал он. — Я чуть не свалился, когда выходил.

Это был голубой «моррис-каули», очень похожий на тот, что имелся у его соседа. Утром клерк не придал этому никакого значения, но теперь в нем взыграло любопытство. Автомобиль по-прежнему стоял возле его дома[1066].

На работе Макдугал успел прочесть в газете об убийстве констебля Гаттериджа. Пресса, конечно, не могла пройти мимо столь жуткого злодеяния. В печати высказывались догадки, что преступник — «суеверный негодяй, убежденный, что в глазах убитого сохраняется своего рода фотоснимок душегуба, вот почему он сознательно прострелил раненому оба глаза»{109}. Детали убийства были еще свежи в памяти, когда, вернувшись с работы, Макдугал, сам большой знаток автомобилей, заметил, что у транспортного средства, по-прежнему стоящего у его задней двери, эссекские номера. Он поспешил войти к себе и позвонить в полицию[1067].

В 18:45 явившийся на место детектив-сержант Чарльз Хёрнс сел за руль и доставил подозрительную машину к Брикстонскому полицейскому участку. Во внутреннем дворе Хёрнс и детектив-констебль Харольд Хоукьярд осмотрели автомобиль при свете своих фонарей. На ветровом стекле они заметили нечто вроде «окровавленного следа ладони», а на подножке с водительской стороны имелись кровавые пятна. Детективы отметили «признаки происходившей борьбы». При этом «левое переднее крыло» машины несло на себе явные следы столкновения с чем-то массивным. Внутри автомобиля, на коврике с водительской стороны, обнаружились две стреляные гильзы от патронов калибра 0,455. Во дворе участка «воцарилось сдержанное возбуждение», когда детективы осознали, что перед ними, возможно, тот самый автомобиль, который использовали в ходе убийства. На другой день из Эссекса привезли доктора Ловелла, и он уверенно опознал в этой машине свою[1068].

Узнав, что машина обнаружена, Берретт поспешил вернуться в Лондон. Тупиковый переулок, в котором нашли авто, проходил «по задам лишь нескольких домов» на Фоксли-роуд, и те, кто здесь не жил, вряд ли часто пользовались переулком. Берретт решил, что машину бросил кто-то «прекрасно знакомый с этим районом». Детективы, заручившись помощью «Летучего отряда» Скотленд-Ярда, рассыпались в разные стороны «в поисках мужчин, которые, по-видимому, легли на дно где-то в Южном Лондоне или в Паддингтоне». Сознавая свирепый нрав убийцы, многие из участников охоты заранее вооружились — редкость для британской полиции[1069].

* * *

Хотя в 1920-е годы наука баллистики находилась в зачаточном состоянии, ее уже использовали при расследовании преступлений. В январе 1784 года Джон Томс застрелил ланкаширского плотника по имени Эдвард Кулшоу и «стащил у него карманные часы и несколько пенсов». Удалось определить, что кусок пыжа, извлеченного из раны, — это оторванный уголок листка с нотами и текстом баллады, найденного в кармане Томса. Впрочем, прошло больше полувека, прежде чем баллистика современного типа стала как следует укореняться в практике расследователей[1070].

В январе 1835 года «ищейку с Боу-стрит» по имени Генри Годдард отправили в Саутгемптон расследовать попытку кражи со взломом в доме миссис Максвелл — богатой дамы, проживавшей на Хамилтон-плейс. Согласно первоначальным сообщениям, дворецкий Джозеф Рэндалл «проявил непомерную отвагу, стараясь защитить имущество хозяйки» и даже вступил в перестрелку с неудавшимися грабителями. Он заявил Годдарду, что в него «чуть не угодила пистолетная пуля, которая влетела через окно буфетной», где он спал. Следователь отнесся к показаниям Рэндалла скептически и попросил его показать ружья и патроны. При помощи увеличительного стекла Годдард «обнаружил идентичный пупырышек на каждой из пуль, в том числе на той, которой якобы выпалили в Рэндалла». Исследовав принадлежавшую дворецкому форму для отливки пуль, Годдард заметил на ней «соответствующее углубление размером с булавочную головку». Стало быть, все пули — включая ту, которую будто бы выпустили преступники, — происходили из арсенала Рэндалла. Разоблаченный дворецкий сознался, что сам организовал фальшивую перестрелку в надежде заслужить благосклонность своей нанимательницы[1071].

Примитивную баллистику применили на практике и 24 октября 1860 года, когда подозревавшийся в браконьерстве Томас Ричардсон во дворе одной из церквей Линкольншира застрелил полицейского констебля Александра Макбрайана. Найденный на месте пыж — «обугленный по краям и издающий сернистый запах пороха» — был таким же, как и пыж, обнаруженный в другом стволе ружья Ричардсона (из этого ствола не был произведен выстрел). The Times не без гордости сообщала: «Клочки бумаги, найденные на церковном дворе, и те, которые удалось извлечь из левого ствола, вместе образовали часть номера газеты The Times от 27 марта [1854 года]». Ричардсона признали виновным и приговорили к смертной казни, однако затем он сознался, благодаря чему сумел избежать петли[1072].

«Вероятно, первое документально зафиксированное применение баллистических улик» самим Скотленд-Ярдом имело место в ходе расследования убийства полицейского констебля Джорджа Коула туманной ночью с 1 на 2 декабря 1882 года. Коула застрелили, когда он спугнул взломщика, пытавшегося проникнуть в одну из церквей Ист-Энда. Дело не двигалось почти два года, пока информатор не вывел детективов на некоего Томаса Оррока, о котором было известно, что он частенько развлекается, стреляя из ружья на Тоттенхемских болотах. Полиция прочесала топи, имевшиеся тогда в Северном Лондоне, и выковыряла пулю из древесного ствола. Судя по весу и типу, это была точно такая же пуля, как и та, которую извлекли из трупа Коула. Данной улики оказалось достаточно, чтобы предъявить Орроку обвинение в убийстве констебля (Оррок, впрочем, уже находился в тюрьме — в связи с другим делом). Уайтчепелский оружейник Джеймс Сквайрс подтвердил, что три пули (из древесного ствола, из тела жертвы и из дубинки Коула, куда попала еще одна) выпущены из ружья, некогда принадлежавшего Орроку. Убийца взошел на эшафот 6 октября 1884 года[1073].

Четыре года спустя французский врач и криминолог Александр Лакассань, профессор судебной медицины, работавший на одноименной кафедре Лионского университета, предположил, что при выстреле на пуле остаются особые бороздки — так называемые следы нарезки ствола. Эта мысль пришла ему в голову, когда Лакассань проводил вскрытие застреленного 78-летнего Клода Муару. Одна из пуль прошила живот и почку, после чего засела в позвоночнике. Другая застряла в кости лопатки, а третью нашли в мягких тканях гортани. Исследование под микроскопом показало, что на всех трех пулях имеются одинаковые отметинки — несмотря на то, что они прошли через разные участки тела[1074].

«Это было необычайно, — писал Лакассань. — Пуля, извлеченная из гортани, не сталкивалась с чем-либо твердым, однако вдоль ее поверхности шла такая же бороздка, как на пуле, застрявшей в плече… Казалось, подобным образом можно идентифицировать конкретное оружие, из которого выпущены эти пули»[1075].

Полиция заподозрила, что убийство совершил молодой человек по фамилии Эшалье, и вскоре обнаружила пистолет, спрятанный под половицами в доме его подружки. Полицейские передали найденное оружие Лакассаню, который, в свою очередь, связался с его производителем — фирмой Maison Verney-Cassons. Криминалист узнал, что на внутренней части ствола «оружейники вырезают спиралевидные бороздки», придавая пуле крутящий момент, который стабилизирует ее траекторию. Подобно тому как палец оставляет характерный отпечаток, эти бороздки оставляют следы на пуле при ее вылете из ствола. Заинтригованный, Лакассань раздобыл в местной больнице труп 80-летнего мужчины и дважды выстрелил в него из пистолета Эшалье — в живот и в плечо. Осмотр пуль выявил такие же отметины, что и на пулях, извлеченных из тела убитого Муару.

«Эти узоры совершенно идентичны, — писал Лакассань, — а значит, пули, несомненно, выпущены из одного и того же револьвера». Впоследствии Эшалье признали виновным и приговорили к пожизненному заключению. Лакассань же в 1889 году опубликовал свое открытие в журнале Archives of Criminal Anthropology[1076].

Но вернемся в Англию. В 1912 году Скотленд-Ярд взялся за «расследование, касавшееся огнестрельного оружия и ставшее важным рубежом в криминалистике» — оно помогло проверить теорию Лакассаня. В ночь на 10 октября детектив-инспектор Артур Уэллс из Истборнской окружной полиции, реагируя на срабатывание домашней сигнализации, прибыл к дому 6 по Саут-Клифф-авеню, где проживала графиня Флора Штарай. Там инспектора застрелили — пуля попала в сердце. Графиня в это время ужинала где-то в другом месте. Вернувшись домой, она обнаружила погибшего детектива, распростершегося «на террасе, прямо на пороге парадной двери». Спеша удрать, преступник оставил возле трупа мягкую фетровую шляпу. По просьбе местных властей «Ярд» поручил дело старшему инспектору Эли Бауэру. Тот едва прибыл в Истборн, когда «человек, назвавшийся доктором Пауэром, уведомил, что ему известно: убийца — некий… Джон Уильямс»[1077].

На самом деле этим «доктором» был недоучившийся студент-медик Эдгар Пауэр. Он сообщил инспектору, что договорился встретиться с Уильямсом близ железнодорожной станции «Мургейт-стрит» в центре Лондона. Когда Уильямс, как было условлено, явился в станционный ресторан, Бауэр приблизился к нему сзади и арестовал как подозреваемого в убийстве.

Уильямс предстал перед истборнским Полицейским судом 12 октября. На голову ему накинули фартук, чтобы не поощрять газетных фотографов. Впрочем, пресса лишь порадовалась такой маскировке и тут же наградила Уильямса прозвищем Человек с закрытым лицом, очень подходящим для какого-нибудь злодея. «Утешая» расстроенную жену Уильямса, все тот же Пауэр узнал, что разобранное на части орудие убийства зарыто на истборнском пляже. Пауэр убедил ее, что там пистолет найдут, — лучше перепрятать где-нибудь еще. Женщина отвела его на берег моря, где намеревалась выкопать оружие. Пауэр заранее предупредил об этом инспектора Бауэра, и, когда они явились, тот уже поджидал их[1078].

Скотленд-Ярд завладел «револьвером, разобранным на две части», у которого «недоставало курка и двух винтов», и обратился за помощью к 25-летнему Роберту Черчиллю, специалисту по огнестрельному оружию, державшему оружейный магазин на Лестер-сквер. С 1910 года Черчилль нередко давал квалифицированные советы Скотленд-Ярду и главному прокурору в ходе проводившихся уголовных расследований. Зачарованный «огнестрельным оружием — и убийствами — с раннего детства», Черчилль, несчастливый в браке, почти все время посвящал «составлению каталога нарезки ствола всевозможных видов оружия». Он подобрал к этому автоматическому револьверу калибра 0,25 подходящий курок и винты, а затем произвел в своем магазине проверочный выстрел и сравнил пулю с той, которую извлекли из тела убитого инспектора Уэллса. Черчилль сделал вывод, что пули выпущены из одного и того же револьвера[1079].

Специально для присяжных сержант Уильям Макбрайд из Фотографического отдела «Ярда» снял две пули с близкого расстояния, «дабы лучше проиллюстрировать узор бороздок на поверхности пуль». Кроме того, он сделал снимки отливок внутренней части револьверного ствола, которые Черчилль получил с помощью зубоврачебного воска, — фотографии четко показывали нарезку, которая и создает узор, когда пуля вылетает из ствола. Уильямса приговорили к смерти, а Роберт Черчилль прославился как «Спилсбери от баллистики»[1080].

«Известно, что ствол пистолета или револьвера имеет внутри нарезку, сообщающую пуле крутящее движение, — позже напишет Черчилль. — Поэтому нам достаточно легко изучить пулю, подсчитать число бороздок на ней, измерить их ширину и угол закручивания и сделать вывод относительно того, какая марка оружия использована. Однако мало кто знает, что каждая бороздка отличается от своей соседки уникальными отметинками. Под микроскопом видно, что в мире нет двух совершенно одинаковых травинок; точно так же под микроскопом видно, что у каждой бороздки на пуле свой набор мельчайших черточек и полосок»[1081].

Познания и квалификация Роберта Черчилля сыграют чрезвычайно важную роль в расследовании убийства Гаттериджа.

* * *

Дело об убийстве Гаттериджа тянулось уже три месяца. Полиция изучала возможные линии расследования, реагировала на анонимные сообщения, но все это никуда не вело. В ходе одного 160-часового периода расследования Берретт и сержант Харрис, пренебрегая сном, провели в общей сложности 130 часов, стучась в двери к потенциальным свидетелям и просматривая всевозможные досье на преступников: им хотелось как-то соотнести элементы злодеяния с поведением уже известных полиции бандитов и угонщиков. 15 января 1928 года в News of the World появилось заявление матери Гаттериджа, умолявшей всех, кто обладает хоть какой-то информацией насчет этого дела, обратиться в полицию.

А потом вмешалась судьба.

В ночь на субботу, 21 января, полиция отыскала угнанную в ноябре предыдущего года машину в находившейся близ станции «Клэпем-Джанкшен» автомастерской, которая принадлежала известному полицейским автомобильному вору по имени Фредерик Гай Браун[1082].

Крепкий, широкоплечий, ростом почти шесть футов, Браун был явно из тех, с кем шутки плохи. «Его положительные черты характера и физические таланты, — отмечал современник, — отлично подошли бы, скажем, для службы в конной полиции или где-нибудь на фронтире, где открывают неизведанные земли. Но он вырос сорвиголовой, отчаянным малым, не питавшим особого почтения к закону, растрачивавшим свои способности на всякие зверства». Среди «положительных черт» Брауна можно назвать разве что воздержание от табака и алкоголя, а также верность жене{110}[1083].

Его криминальная карьера началась (или во всяком случае обратила на себя внимание властей) в 1909 году, когда Брауна в 28-летнем возрасте арестовали за кражу велосипеда. Ему присудили 12 месяцев принудительных работ. Отбыв это наказание, на следующий год Браун попал в тюрьму за воровство большего масштаба, а еще примерно через год — за кражу со взломом. В 1913 году его взяли за похищение уже украденного кем-то имущества. В 1915 году он женился (жену звали Кэролайн), а с марта 1917 года по ноябрь 1918 года служил в составе Королевских инженерных войск. Из армии Брауна с позором уволили за очередную кражу со взломом. Вскоре он подыскал работу механика. Примерно тогда же Браун обнаружил в себе также талант по части «угона и переделки автомобилей». Именно за подобное преступление его осудили в 1924 году, приговорив к четырем годам тюрьмы[1084].

Оказавшись в Паркхёрстской тюрьме, Браун быстро стяжал репутацию «буяна, то и дело кидающегося на надзирателей, пытающегося разломать свою камеру и вообще ведущего себя воинственно». Тюремные чиновники сочли его слишком опасным подопечным и перевели в дартмурскую психиатрическую лечебницу для преступников — «на усмирение». Там Браун и оставался, пока 30 марта 1927 года его не выпустили на свободу. Вскоре он открыл гараж и авторемонтную мастерскую возле станции «Клэпем-Джанкшен», а заодно открыл «длинную серию краж со взломом и угонов авто», для которых его мастерская служила отличным прикрытием[1085].

В ночь на 13 ноября Браун и Уильям Кеннеди (он служил тогда управляющим гаража Брауна) украли «воксхолл», стоявший у одного из домов в лондонском районе Тутинг. Затем продали его за 100 фунтов проживавшему в Шеффилде мяснику Бенджамину Стоу. В январе Стоу попал на этой машине в небольшую аварию. Когда полиция обнаружила, что его автомобиль имеет тот же номер (YE 8722), что и угнанный двумя месяцами раньше «воксхолл», Стоу выдал Брауна и Кеннеди. Шеффилдские служители закона передали информацию в скотленд-ярдское районное управление W (Клэпем).

Детектив-инспектор Уильям Баркер и еще 10 полицейских устроили возле гаража Брауна (Норткот-роуд, 7а) засаду. Они увидели, как он подъезжает на автомобиле марки «ангус-сандерсон» и в 19:50 входит в помещение. Мгновения спустя полисмены под предводительством Баркера и детектива-сержанта Джона Миллера ворвались в гараж и застали Брауна врасплох.

— Я намерен предъявить вам обвинение в угоне автомобиля «воксхолл», — произнес Баркер.

— Да я разве чего понимаю в этих самых угонах? — возразил Браун.

Инспектора поразил грозно-внушительный вид Брауна. «Казалось, он так и кипит внутри, но сдерживается, — вспоминал Баркер. — Он побледнел, стиснул одной кистью другую, словно пытаясь сохранить самообладание»[1086].

Обыскав Брауна, инспектор нашел при нем отмычку, «маску-чулок, целиком закрывающую голову, а также 12 револьверных патронов калибра 0,455». В самом гараже стояло несколько автомобилей (как выяснилось, настоящие владельцы в разное время сообщали об угоне) — по-видимому, Браун пытался изменить их внешний вид. Детектив-констебль Бивис обыскал оставшийся снаружи «ангус-сандерсон» и нашел еще несколько отмычек, а также «револьвер „уэбли-VI“, № 351 931, полностью заряженный». Бивис принес находки в гараж и предъявил задержанному.

— А-а, вы и это нашли? — проговорил Браун. — Ну все, теперь мне крышка[1087].

Никто не упомянул об убийстве Гаттериджа. Арестованного отвезли в тутингский полицейский участок.

— Прилично себя вели со мной, — позже признал Браун. — Отправили в большую комнату с большим столом, смеялись там, уж не знаю, насчет чего… вообще много было всякой болтовни.

Взяв его под стражу, полиция обыскала гараж, а также дом Брауна (по адресу Систерс-авеню, 33а). Эти усилия позволили найти еще три единицы огнестрельного оружия: «полностью заряженный револьвер системы „уэбли“ № 299 341… шестизарядный револьвер калибра 0,22 с мелкорифленой наборной рукояткой, № 16 769… „смит-вессон“ № 61 900 шестизарядный, полностью заряженный», а также более 50 патронов[1088].

Вскоре после полуночи, в 0:46, Берретт и Харрис вошли в камеру предварительного заключения и разложили оружие Брауна на столе перед ним. Представившись, Берретт сообщил, что «занимался изысканиями» по поводу убийства полицейского констебля Гаттериджа в сентябре прошлого года в деревне Степлфорд-Абботс, графство Эссекс.

— Не могли бы вы рассказать мне о ваших передвижениях с вечера двадцать шестого сентября до раннего утра двадцать седьмого, а также объяснить, как к вам попали револьвер «уэбли» и патроны к нему? Предупреждаю, — добавил инспектор, — все, что вы скажете, будет записано и впоследствии может быть использовано в суде[1089].

— Да зачем мне вам чего-то рассказывать? — пробурчал Браун, но тут же сдался под неумолимым взглядом инспектора и заявил, что ночевал тогда дома, с женой, а в деревне Степлфорд-Абботс вообще никогда не бывал.

— Я больше всего услыхал про эту деревню, когда там убили кого-то, — добавил он.

Браун утверждал, что оружие нужно ему для защиты от возможных воров, так как он иногда доставляет машины клиентам. Он настаивал, что ни из одного револьвера никогда не стреляли.

— А к убийству этого вашего констебля Гаттериджа я непричастен ни сном ни духом, — объявил он и важно добавил: — Лично мне в таком деле никакого интересу нет, потому как оно меня не интересует[1090].

В понедельник, 23 января, в 13:45 детектив-инспектор Баркер официально предъявил Брауну обвинение в угоне «воксхолла». Дело сразу же застопорилось, так как Бриджет Халтон, законная владелица автомобиля, не смогла с уверенностью опознать в найденной машине свою. Тем не менее полиция оставила Брауна под стражей, поскольку теперь считала его главным подозреваемым по делу об убийстве Гаттериджа. Однако полицейским никак не удавалось найти неуловимого Уильяма Кеннеди[1091].

* * *

У 42-летнего Уильяма Кеннеди был богатый послужной список правонарушений, не связанных с насилием: от непристойного обнажения до публичного пьянства, бродяжничества, проникновения в чужое жилище, краж. Время от времени он оказывался в армейском строю; служил в Южной Африке, но вскоре его с позором выгнали из армии за дезертирство. Незадолго до описываемых событий вернулся в Ливерпуль — после того, как немного пожил в Лондоне, работая у Брауна. В тот день, когда Брауну предъявили обвинение в угоне «воксхолла», Кеннеди отправился пропустить пинту в паб «Хоть тресни» на Райс-стрит — он был знаком с его хозяином Джозефом Томасом. В ходе своего предыдущего посещения Кеннеди отозвал Томаса в сторонку и попросил об одной услуге[1092].

— Показал мне автоматический револьвер, — рассказывал Томас. — «Сэвидж». И спросил: может, я сумею раздобыть к нему патроны?.. Когда он мне его показывал, револьвер был заряжен. Попросил меня достать похожие патроны, полсотни или сотню[1093].

Теперь же, вечером 23 января, Кеннеди явился, чтобы узнать, выполнил ли Томас его просьбу. Но Томас заявил, что «вовсе и не собирался» ничего такого делать. Встреча обеспокоила его. Он и без того «устал от этого Кеннеди и порядком его боялся», поэтому поспешил донести на него в ливерпульскую полицию. Томас сообщил, что Кеннеди снимает комнату в доме по адресу Копперас-Хилл, 119. Ливерпульские детективы передали эту информацию в Скотленд-Ярд, и оттуда отправили в Ливерпуль инспектора Альберта Киршнера, чтобы он помог арестовать Кеннеди и доставить его в столицу[1094].

Детективы приступили к основной части этой операции 25 января, незадолго до полуночи. Они приехали на такси, распорядившись, чтобы шофер остановился неподалеку от дома 119, но не рядом с ним. Однако им все равно не удалось добиться эффекта неожиданности: Кеннеди услышал, как они подъезжают.

— Пока был в доме, — рассказывал он, — я слышал, как таксисту велят ехать на соседнюю улицу. И сразу понял: что-то неладно[1095].

Киршнер вместе с ливерпульским детективом Уильямом Маттинсоном и тремя другими полицейскими занял «скрытую позицию» и тут же заметили какого-то мужчину, пешком удаляющегося от дома 119. Он шагал быстро, «воротник пальто поднят, левая рука придерживает переднюю часть полей мягкой фетровой шляпы, чтобы прикрывать лицо».

Маттинсон вышел из засады и последовал за ним.

— Когда я приблизился к нему, — позже рассказывал ливерпульский детектив, — то опознал… Уильяма Генри Кеннеди.

Прежде им никогда не доводилось встречаться лично.

Маттинсон подошел к Кеннеди слева.

— Давай-ка, Билл, — произнес детектив, — спокойненько, Билл.

Кеннеди резко развернулся к нему, выхватил из правого кармана пальто пистолет и ткнул дулом Маттинсону под ребра.

— А ну назад, Билл, — велел Кеннеди, — а то пристрелю.

[Они были тезки — обоих звали Уильям.]

Кеннеди спустил курок — пистолет щелкнул, но выстрела не было.

Детектив схватил его за кисть, сжимавшую оружие, вывернул ему руку, потом нанес сильный удар в левую сторону шеи, сбив Кеннеди с ног. Тот перестал крепко стискивать пистолет, и Маттинсон сумел его отобрать. Затем схватил преступника за воротник пальто и втолкнул в объятия Киршнера и других полицейских, после чего рухнул на колени. «Меня стошнило», — признался позже Маттинсон. Впрочем, он быстро пришел в себя и помог упаковать Кеннеди в поджидавшее такси[1096].

— Да, — произнес Кеннеди, когда они уже ехали в полицейский участок «Дейл-стрит». — Я прямо предчувствовал: что-то такое со мной сегодня случится. Уже подумывал смыться. Вам повезло, что вы меня сцапали[1097].

В участке он даже попросил прощения у Маттинсона:

— Ты уж извини, начальник. Так-то у меня нет особой обиды на полицию, но тебе бы сейчас полагалось быть на небесах. Мне выпал шанс удрать, сам понимаешь.

— Не ожидал от тебя такого, — признался детектив[1098].

Как выяснилось, пистолет не выстрелил, поскольку не был снят с предохранителя. Но в стволе обнаружили застрявшую пулю. «Если и бывают на свете чудеса, — отмечал один детектив, — то в ту ночь как раз произошло чудо»[1099].

* * *

На следующий день детективы повезли Кеннеди в Скотленд-Ярд, разрешив его жене Пат сопровождать задержанного. Они поженились всего за восемь дней до этого. Берретт вошел в комнату для допросов, представился и сразу приступил к делу.

— Вы задержаны по обвинению в угоне автомобиля «воксхолл», — сообщил инспектор. — Я уже некоторое время провожу следствие по поводу убийства полицейского констебля Гаттериджа. Можете предоставить мне какие-то сведения об этом происшествии?

Кеннеди явно стал обдумывать свое положение. Облокотившись на стол обеими руками, он уткнул голову в ладони.

— Может, чего-то и сумею вам сказать, — наконец произнес он. — Дайте мне это дело обмозговать. Нельзя ли мне с женой моей повидаться?

Берретт дал разрешение и вызвал Пат Кеннеди. Она вошла в комнату, села рядом с задержанным, стиснула ему руку.

— Знаешь, дорогая, — проговорил он, — когда меня вчера взяли в Ливерпуле, я же тебе сказал — видно, тут что-то посерьезнее угона. Эти господа интересуются насчет того полисмена, которого убили в Эссексе.

Пат оценивающе взглянула на Кеннеди, и глаза у нее были влажные: казалось, она вот-вот заплачет.

— Но ты же его не убивал, верно? — спросила она.

— Нет, не убивал, но я там был и знаю, кто убил, — ответил ей муж. — Если меня обвинят в убийстве и суд скажет, что я виновен, меня повесят, а ты останешься вдовой. А если суд решит, что я просто помогал уже после преступления, меня надолго упекут на каторгу. Ты как, будешь меня ждать?

— Да, — выговорила Пат, едва сдерживая рыдания.

— И чего мне делать?

— Скажи этим господам правду.

— Ладно, — согласился Кеннеди и повернулся к Беннетту. — Можете записывать, а я потом подпишу[1100].

И Кеннеди (жена сидела рядом, а инспектор внимательно слушал) тут же выдал все, что знал об этом деле. Он говорил около трех часов подряд.

* * *

Кеннеди с Брауном познакомились, будучи сидельцами в Дартмуре. Они возобновили знакомство в июне или июле 1927 года, вскоре после освобождения Кеннеди. Тот работал на ферме, когда получил письмо от Брауна.

— Писал, что завел гараж в Баттерси, приглашал меня приехать, сделаться управляющим, — рассказывал задержанный. — Сказал — вначале не может мне предложить так уж много денег, зато мне не надо будет платить за жилье, потому как я могу поселиться при его гараже.

Кеннеди воспользовался предложением Брауна, и вскоре два приятеля стали партнерами по преступным делам.

— Этот самый день, двадцать шестое сентября, я очень даже хорошо помню, — заявил Кеннеди. — Он меня позвал с ним в Биллерикэй, помочь угнать одну машинку.

В середине дня они прибыли в деревню Биллерикэй, осмотрелись, заметили, что автомобиль доктора Ловелла стоит у него в гараже. Затем спрятались в поле на другой стороне улицы и стали ждать, пока стемнеет, но в доме у доктора долго горел свет. Лишь в половине первого ночи окна погасли.

Кеннеди и Браун покинули свое укрытие и приблизились к дому. Перед тем как лечь спать, Ловелл закрыл и запер гараж. Браун вскрыл ворота монтажной лопаткой для шин, и парочка выкатила автомобиль на улицу, не включая двигатель. Отогнав машину еще ярдов на сто, угонщики завели мотор и уехали. Браун сидел за рулем, а Кеннеди разместился на пассажирском сиденье рядом с водительским креслом.

— Мы долго раскатывали по всяким проселочным дорогам на приличной скорости, — продолжал Кеннеди. — Иногда попадались перекрестки или там повороты, надо было поглядывать на указатели, чтоб разобраться, куда ехать. Но в конце концов мы добрались до более-менее серьезной дороги, она вела в Онгар. Проехали немного по ней и увидали, что на обочине торчит кто-то, мигает фонарем, чтоб мы, значит, остановились.

Браун пронесся мимо темной фигуры — и остановил машину лишь по настойчивой просьбе Кеннеди, когда оба услышали пронзительный звук полицейского свистка. В зеркала заднего вида они смотрели, как незнакомец приближается. Свет его переносного фонаря делался все ярче.

— Когда он подошел совсем близко, — рассказывал Кеннеди, — мы увидали, что это и правда полисмен.

Констебль приблизился к водительскому окну и наклонился, чтобы спросить у Брауна, куда он направляется и откуда едет. Браун ответил, что они едут из местного гаража, где им делали кое-какой ремонт.

— А водительские права у вас есть при себе? — осведомился констебль.

— Нет, — честно признался Браун.

Тогда полицейский снова спросил, откуда они едут. Браун, запинаясь, пробормотал что-то неразборчивое.

— Это ваша машина? — поинтересовался у него констебль.

— Нет, — вмешался Кеннеди. — Это моя.

Констебль посветил фонарем в салон, чтобы получше разглядеть их лица, и спросил, знают ли они номер машины.

— Сами можете его увидеть, он прикреплен спереди, — заметил Кеннеди, щурясь от яркого света.

— Я-то знаю номер, — парировал констебль, — а вот вы знаете?

Кеннеди случайно бросил взгляд на табличку с номером, когда они выталкивали машину из ловелловского гаража, и теперь отбарабанил по памяти:

— Ти дабл ю шесть один два ноль.

— Хорошо, — проговорил полисмен, вынимая из кармана записную книжку. — Я запишу кое-какие детали.

Но тут внутри машины раздался оглушительный звук выстрела — казалось, отдача сотрясла ее. Сразу же последовал еще один. Кеннеди попытался проморгаться (в глазах у него плыли пятна от яркой пороховой вспышки) — и увидел, как полисмен, спотыкаясь, пятится назад, неверными шагами добирается до обочины, валится на траву. Браун «держал в руке здоровенный револьвер „уэбли“».

— Чего ты натворил? — вскинулся Кеннеди.

Они вылезли из машины и подошли к полицейскому. Тот лежал на спине и громко стонал, глядя на двух преступников широко раскрытыми глазами.

— Сейчас прикончу эту гадину, — заявил Браун.

— Нет, ради Бога, — вскричал Кеннеди, — не надо больше стрелять. Он и так помирает.

Браун уставился в глаза полисмену.

— Чего это ты так на меня пялишься? — процедил он, наклоняясь пониже, не выпуская «уэбли». И прострелил констеблю оба глаза, поднося дуло совсем близко. Выстрелы эхом отдавались на темной дороге.

Потом они забрались обратно в машину и помчались в сторону Лондона. Браун передал револьвер приятелю и велел перезарядить.

— Я от волнения уронил на пол одну стреляную гильзу, — сообщил Кеннеди инспектору. — А три остальные выбросил по пути куда-то на дорогу, в разных местах.

Беглецы долго ехали мимо спящих деревень (Кеннеди не мог припомнить их названий), углубляясь в туман, который становился все гуще. Он скрывал дорожное полотно перед ними и темные силуэты деревьев и живых изгородей, громоздившиеся по сторонам. Толком не видя, куда едет, Браун на одном из поворотов задел дерево и повредил «переднее крыло рядом с водительским местом». Они добрались до Брикстона, бросили машину возле площади Фоксли-Корт и к шести утра вернулись в гараж Брауна.

Между ними тут же стало нарастать нездоровое напряжение. Кеннеди впал в панику, увидев, что в газетах постоянно пишут об убийстве Гаттериджа.

— Я Брауну предложил: надо бы побыстрее сматываться из Лондона, я же знал, что нас будут расспрашивать насчет этого дела, — пояснил арестованный. — А Браун мне сказал, что никакой опасности для нас нету, и заставил меня остаться. Сказал: если я все-таки решу удрать, а его бросить, он меня тоже пристрелит, мозги вышибет. Когда он это говорил, у него в руке был этот самый «уэбли», я знал, что он заряжен, и подумал: а что, он может и пристрелить, с него станется.

Однако в декабре Кеннеди сумел уехать. 17-го числа он вернулся в Ливерпуль на поезде. 13 января снова приехал в Лондон (вместе с Пат), но после ареста Брауна опять сбежал[1101].

Берретт не поверил рассказу Кеннеди.

— Я убежден, что они оба в равной степени виновны, — заявил он.

И пояснил:

В ходе моей реконструкции убийства я рассматриваю Кеннеди как стрелявшего первым, поскольку мне трудно представить себе, каким образом водитель машины — Браун, если верить словам Кеннеди, — мог стрелять с водительского места не только так, чтобы пули попали именно туда, куда они попали, но и так, чтобы Гаттеридж не увидел, как Браун выхватывает оружие и стреляет. Человек, стоящий у боковой стороны машины и наклонившийся к водительскому окну, легко заметил бы каждое движение рук водителя в направлении кармана, а уж тем более — внезапное появление револьвера. Полисмену достаточно было резко отвести голову в сторону, чтобы пуля пролетела мимо.

Берретт не сомневался, что именно Браун произвел два смертельных выстрела на обочине, однако инспектор полагал, что вначале Кеннеди «выстрелил в полисмена, сидя рядом с водителем»[1102].

6 февраля Берретт официально предъявил Брауну и Кеннеди обвинение в убийстве полицейского констебля Джорджа Гаттериджа. Кеннеди ничего не сказал в ответ, Браун же принялся возражать против такого обвинения.

— Убийство мне шьете? — возмущался он. — Дичь какая-то. Ничего я про это не знаю.

Браун продолжал настаивать на своем неведении в течение всего процесса, который начался в Олд-Бейли 23 апреля 1928 года, в понедельник[1103].

Это был первый в Великобритании (и один из первых в мире) судебный процесс, где использовались баллистические доказательства. Роберт Черчилль в своей мастерской выяснил, что стреляные гильзы, найденные в угнанной машине, были изготовлены вулиджским Королевским лабораторным арсеналом во время войны (которую мы сегодня именуем Первой мировой) и впоследствии выпущены из револьвера «уэбли-VI». Впоследствии он установил их идентичность с гильзами от «уэбли», найденными в гараже Брауна. Чтобы исключить всякое сомнение, эксперт произвел пробные выстрелы из 50 других револьверов «уэбли» — «в мишень из свиной кожи, с близкого расстояния». Он воспользовался недавно разработанным «микроскопом сравнения», позволявшим рассматривать положенные рядом друг с другом гильзы. «Вероятно, какие-то две бороздки внутри ствола в двух разных ружьях или пистолетах могут оказаться довольно схожими, — объяснял он Берретту, — но, когда все мельчайшие линии и полоски на двух стреляных гильзах оказываются явно сходны и по виду, и по их последовательности, было бы слишком невероятным совпадением, если бы оказалось, что эти выстрелы произведены из двух разных пистолетов. О таком совпадении не стоит и думать»[1104].

Черчилль просветил присяжных насчет узора нарезки ствола. Он объяснил, каким образом «на капсюле патрона остается отпечаток щитка патронника» (что-то вроде кровавого отпечатка пальца, оставленного преступником), позволяющий точно установить, из какого пистолета или ружья выпустили ту или иную пулю. Более того: пуля, пробившая левый глаз Гаттериджа, относилась к разновидности, которую уже больше не производили. Пуля, попавшая в правый глаз, изначально «находилась в патроне, заполненном черным порохом». При этом в револьвере «уэбли», обнаруженном в машине Брауна, которая стояла рядом с его гаражом, «оставались два патрона, по своим характеристикам и марке идентичных тем, которые стали причиной двух из четырех ран, пришедшихся в область головы убитого констебля, и к тому же оказались заряжены тем же порохом»[1105].

Выступление Черчилля и показания Кеннеди, которые он дал полиции, сыграли решающую роль в ходе процесса. Браун настаивал, что в ночь убийства был дома. Именно на этом основании он поначалу отказывался принести присягу, прежде чем давать показания.

— Тут написано — «всю правду», — заявил он, глядя в карточку с текстом присяги. — Я же никогда не узнаю всю правду насчет этого дела — как же я могу клясться, что я ее расскажу?

Но присяжные сочли, что его неумелой актерской игре недостает убедительности[1106]. Брауна и Кеннеди повесили 31 мая.

* * *

Наука, позволившая отправить этих двоих на эшафот, в каком-то смысле оставалась загадочной для публики. Драматург Джордж Бернард Шоу сомневался в надежности выводов баллистики. Он даже написал письмо родным Брауна, где проигнорировал все эти хитроумные узоры нарезки ствола и заявил, что соответствующие улики попросту сфабрикованы:

Нас заверяли, что бертильоновские измерения непогрешимы, пока им на смену не пришел метод изучения отпечатков пальцев. Однако у обоих методов есть важное неоспоримое преимущество. Никто из тех, кто стремится любой ценой добиться обвинительного приговора, не сможет как-либо изменить очертания следов кожи подсудимого. Однако всякий, кому попали в руки выброшенная гильза и револьвер, может провернуть подобный трюк, просто поместив гильзу в одну из камор оружия{111} и спустив курок, так что характерные особенности курка или цилиндра патронника могут быть воспроизведены именно на этой гильзе — после чего на жюри произведет большое впечатление это фальшивое совпадение[1107].

Прессу больше заинтересовал громкий заголовок в газете The Weekly Dispatch, утверждавший, что Брауна и Кеннеди «повесили с помощью микроскопа». В день казни Yorkshire Evening Post поместила статью «КАК „УСТАНОВИТЬ ЛИЧНОСТЬ“ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ: „ОПОЗНАНИЕ“ ПИСТОЛЕТОВ И РУЖЕЙ». Там, в частности, отмечалось:

То, что у ружей, пистолетов и револьверов существуют «черты личности»… разумеется, известно уже давно. Но процесс по делу об убийстве Гаттериджа стал первым случаем, когда в нашей стране этим «чертам личности» придали столь колоссальное значение… Можно сказать, что новая наука об «опознании огнестрельного оружия» полагается на старую истину: в мире нет двух вещей, которые были бы абсолютно одинаковы[1108].

Несмотря на дело об убийстве Гаттериджа, потребовалось еще два года (и «Бойня в День святого Валентина», произошедшая в Чикаго в 1929 году), чтобы баллистика окончательно утвердилась в полицейском и судебном обиходе. Во время «Бойни» убийцы, расстрелявшие в гараже на Северной стороне Чикаго семь членов банды Джорджа Морана по кличке Багс, были одеты в полицейскую форму. Эксперт-баллистик Калвин Годдард, отставной полковник армии США (этот сотрудник армейской медицинской службы в 1925 году принимал участие в разработке микроскопа сравнения), сумел опытным путем доказать, что пулеметы, которые использует Управление полиции Чикаго, при стрельбе не дают таких же гильз, как те, что были обнаружены на месте преступления. Работа Годдарда в конечном счете привела к «созданию первой в Америке частной криминалистической лаборатории» и «придала легитимность зарождающейся науке судебной баллистики»[1109].

Впрочем, это не произвело особого впечатления на старшего инспектора Берретта, который в 1931 году подал в отставку. Он заявлял: «Со времен этого дела [об убийстве Гаттериджа] в газетах появилось много статей об „опознании“ револьверов, но я предлагаю не задумываться об этом вопросе»[1110].

Прослужив в Скотленд-Ярде почти четыре десятка лет, он предпочитал думать о самой природе преступлений.

«За моими плечами 38½ лет опыта, и за эти годы я немало узнал о мире и о тех, кто его населяет, — писал он. — Но в итоге приблизился к объяснению преступности не больше, чем на заре своей карьеры… Преступление от начала до конца — нечестная игра, которой занимаются нечестные игроки»[1111].

Эпилог. Былые отпечатки пальцев

Наследие, которое останется надолго

В 1936 году Скотленд-Ярд учредил «первую в мире специализированную тренировочную программу для детективов»: сотрудники обучались тонкостям сыскной работы и сбора улик. Пока будущие детективы осваивали приемы этого ремесла, действующие детективы применяли все новые и новые революционные достижения сыскной науки[1112].

Утром 12 апреля 1937 года железнодорожный рабочий Фрэнк Кокс шел на работу по тихой тропинке. Она вилась через густой лес близ бердфордширского городка Лейтон-Баззард (примерно в 50 милях к северу от Лондона), и по ней часто гуляли юные парочки. Примерно в 10 ярдах от большой дороги Кокс увидел лежавшее поперек тропы тело женщины.

— На ней были только короткое пальто, черные лайковые перчатки и шелковые чулки, — вспоминал Кокс. — Прочая одежда валялась сбоку. Шею ей туго перетянули шарфом, вокруг шарфа все распухло[1113].

Он прикрыл полуобнаженное тело своим плащом и побежал за полицией. «У девушки имелись многочисленные травмы, — отмечалось в одном сообщении. — Они оказались настолько серьезными, что некоторые даже сочли: возможно, ее сбила машина, а потом водитель бросил труп в этом месте». Но версия продержалась недолго: вскоре стало очевидно, что жертву изнасиловали и сознательно умертвили. «ЗАДУШЕННАЯ ДЕВУШКА НАЙДЕНА НА УЕДИНЕННОЙ ТРОПЕ», — объявляла вечерняя газета The Evening Standard на первой полосе (в тот же день, когда нашли труп). И сообщала: «Местные власти обратились за помощью в Скотленд-Ярд»[1114].

Прибыв на место, полиция опознала в жертве 23-летнюю Руби Кин. Девушка жила вместе с овдовевшей матерью в доме, находившемся всего в каких-то 30 ярдах от того места, где ее нашли. Преступление тут же вызвало некоторую тревогу в рядах бердфордширской полиции, так как Кин была помолвлена с одним из тамошних констеблей и при этом встречалась с другим констеблем. Расследование возглавил инспектор Скотленд-Ярда Уильям Баркер, некогда арестовавший Фредерика Брауна по делу об убийстве констебля Гаттериджа. Он добрался до роковой тропы уже в середине дня[1115].

Местные полицейские, не желая портить картину преступления, оставили Руби в том же виде, в каком она была обнаружена. Баркер заметил вокруг тела многочисленные, но нечеткие следы ног: вероятно, здесь происходила борьба. Он разглядел вполне отчетливый отпечаток колена. Гипсовую отливку этого следа отправили в криминалистическую лабораторию «Ярда», которая открылась годом ранее. «Отпечаток оказался настолько четким, — писала та же The Evening Standard, — что по отливке установили несколько особенностей, которые могут оказаться чрезвычайно важными для расследования». В частности, отливка хорошо показывала след брючной складки и фактуру ткани брюк[1116].

Баркер прочесал все одежные магазины Лейтон-Баззарда. Он отыскал лавочника, сообщившего, что узор на отливке похож на фактуру ткани «голубого костюма в узкую белую полоску, который он на предыдущей неделе продал одному молодому человеку». Сверившись с товарными чеками, владелец магазина объявил: этот покупатель — некто Лесли Джордж Стоун[1117].

Свидетели поведали инспектору, что Стоуна, 24-летнего солдата, недавно уволившегося из состава Королевской артиллерии, видели с Руби в трех местных пабах — как раз вечером накануне обнаружения трупа. Они состояли в близких отношениях, пока Стоун не поступил на службу в армию и не отбыл в Гонконг. Вернувшись домой, Стоун очень взволновался, узнав, что Руби успела обручиться с другим, и тратил много времени на попытки вернуть ее благосклонность. Изучение костюма, в который Стоун был одет в тот вечер, показало, что фактура и узор ткани соответствуют отливке отпечатка колена.

Вдобавок образцы почвы, добытые из отпечатка, показали, что брючина Стоуна (которую также исследовали) испачкана той же землей. Но для убедительного обвинения этого было мало. Баркер отвез злосчастный костюм в Лондон, где доктор Роуд Линч, эксперт Министерства внутренних дел, обследовал его под микроскопом. Изучение пиджака выявило на нем «крошечную шелковую нить, длиной около дюйма, из 38–40 волокон». Именно из таких нитей состояла бежевая блузка, которая была на Руби в момент убийства или незадолго до него[1118].

Анализ волокон был тогда еще сравнительно новой областью криминалистики, которая появилась и начала развиваться лишь в начале XX века. Эта улика (вкупе с признанием, которое обвиняемый в конце концов сделал на процессе) привела к тому, что Стоуна приговорили к смертной казни. «Когда приговор приведут в исполнение, — отмечала The St. Louis Post-Dispatch, явно зачарованная успехами криминалистической науки, — можно будет без преувеличения сказать, что перед нами человек, которого повесила нить». Стоун взошел на эшафот 13 августа 1937 года[1119].

Через два года научные расследования Скотленд-Ярда снова попали в газетные заголовки. «Впервые в истории английского правосудия, — заявляла The Guardian в номере от 13 октября 1939 года, — вчера в качестве улики была предложена слюна — как ключ к установлению личности человека». В мае 1939 года 64-летнего вдовца Уолтера Диннивана нашли избитым до смерти в его собственном доме. Убийца сорвал кольца с пальцев жертвы, перерыл письменный стол и, воспользовавшись ключом, который Динниван постоянно держал в кармане, похитил деньги из его сейфа. При осмотре места преступления обнаружилось, что по всему дому валяется несколько сигаретных окурков. Местная полиция обратилась за помощью в Скотленд-Ярд. Дело поручили старшему инспектору Леонарду Бёрту, который, еще будучи детективом-сержантом, помог старшему инспектору Джорджу Корнишу раскрыть загадку чаринг-кросского сундука[1120].

Расследование вывело Бёрта на 69-летнего торговца рыбой Джозефа Уильямса. Некоторые местные дамы сообщили, что вскоре после дня убийства он стал безудержно сорить деньгами. Пока Бёрт вел свои изыскания, криминалистическая лаборатория «Ярда» тоже взялась за работу над этим делом. Еще в 1930 году ученые установили, что у части людей антигены, характерные для их группы крови, содержатся и в слюне. Команда криминалистов «Ярда» сумела определить группу крови убийцы (который, как выяснилось, относился именно к данной категории людей) по слюне на окурках. «Этот курильщик, — отмечал Бёрт, — имел группу крови, отличающую лишь три процента населения»[1121].

Один из детективов «Ярда» сумел незаметно стащить несколько сигаретных окурков Уильямса из пепельницы в пабе. Как выяснилось, слюна на них тождественна той, что была на окурках, оставленных в доме Диннивана. Это послужило достаточным основанием для ареста Уильямса, и оказалось, что его отпечатки пальцев совпадают с оставленными на месте преступления. Когда полисмены заводили Уильямса в здание полицейского участка, он демонстративно воздел скованные наручниками руки и крикнул поджидавшим его репортерам:

— Сделайте фото покрасивее, ребята![1122]

Процесс Уильямса начался в октябре. Обвиняемый постоянно вмешивался в судебные процедуры, громогласно настаивая на своей невиновности. К тому же присяжные не сумели разобраться в «слюнных» уликах и сочли, что отпечатки пальцев не являются приемлемым доказательством. В итоге они вынесли вердикт «невиновен», ошеломивший Скотленд-Ярд. «Мне известно по меньшей мере одно якобы невиновное лицо, — вспоминал один из суперинтендантов „Ярда“, — которое посчитали таковым присяжные, но которое тем не менее все-таки совершило убийство» (явно подразумевался Уильямс). После процесса криминальный репортер News of the World Норман Рэй тут же повел освобожденного Уильямса выпить.

— Ну, за палача, — провозгласил Уильямс, поднимая рюмку с двойной порцией виски, — его провели, не достанется ему еще одна жертва[1123].

Уильямс умер в марте 1951 года. Вскоре Рэй опубликовал сенсационную статью, где рассказал, как в ночь после своего оправдания Уильямс позвонил ему.

— Не спится мне что-то, — пожаловался он, всхлипывая. — Господи Боже ты мой, никак мне что-то не уснуть. Я должен кому-то рассказать. Знаете, присяжные-то ошиблись. Ошиблись присяжные. Ведь это сделал я![1124]

* * *

Скотленд-Ярд — не просто собирательное название и штаб-квартира лондонской столичной полиции. Это нечто вплетенное в нашу культурную ткань, некий проводник между историей и популярной культурой. Сегодняшнее повальное увлечение тру-краймом во многом восходит к ранним делам «Ярда» с их газетными описаниями на языке сенсаций, с глубоким погружением прессы в уголовные процессы, с прославлением детективов. Оглядываясь в прошлое, мы видим, что пресса с давних пор частенько упивается кровавыми картинами убийства и места преступления; особенно это было заметно в викторианскую эпоху. В подобном подходе не было ничего вдумчиво-субъективного и отстраненного — тогдашние журналисты стремились шокировать читателя, подогревать драматизм, возбуждать у публики аппетит, чтобы она захотела еще чего-нибудь в том же духе. Возможно, именно такое отношение к новостям как к форме кровавого развлечения породило нашу постоянную зачарованность преступлениями и расследованиями.

Места убийств (такие как полуразрушенный дом, где лондонские «бёркеры» умертвили «мальчика-итальянца», или тот участок земли близ Эджуэр-роуд, куда Джеймс Гринакр выбросил расчлененный труп Ханны Браун) стали туристическими достопримечательностями, создавая плодородную почву для охотников за сувенирами. Конюшня, где Дэниэл Гуд выпотрошил и сжег свою гражданскую жену, привлекала зевак, страдавших нездоровым любопытством, — они являлись туда со всего Лондона. В этом смысле времена не изменились. Туристы со всего мира и поныне стекаются в Уайтчепел, чтобы посмотреть на те места, где вершил свои варварские злодеяния Джек-потрошитель.

Убийство не жалеет никого: жертвами становятся и богачи (вспомним несчастного лорда Рассела, зарезанного в собственной постели), и бедняки. И оно порождает нездоровый интерес у всех категорий населения. «Культура убийства» процветала в то самое время, когда юный Скотленд-Ярд осваивал свое мрачное ремесло, продвигаясь от одного забрызганного кровью места преступления к другому. Еще в начале XX века расследования «Ярда» подавались в прессе как громкие драмы с хорошо очерченным кругом персонажей, как истории преступлений, сочащиеся интригами и исполненные сюжетного напряжения. Кто же просеивал улики, кто собирал воедино разрозненные кусочки пазла? Полисмен нового типа.

Детектив, как пишет автор ряда исторических исследований Кейт Саммерскейл, представлялся «магической и ученой персоной, в чем-то схожей с прочими чудесами 1840–1860-х годов, такими как фотоаппарат, электрический телеграф, железнодорожный состав. Казалось, что детектив, подобно телеграмме и поезду, способен почти мгновенно преодолевать время и пространство и, подобно камере, навсегда запечатлевать их, словно бы останавливая движение»[1125].

Как мы уже знаем, Диккенс на страницах своих книг наделил детективов «Ярда» чертами почти мифологических персонажей. Образ его инспектора Баккета из «Холодного дома» способствовал созданию архетипа детектива — с его наблюдательностью, дедуктивными рассуждениями, верностью профессии раскрывателя преступлений. Это не сыщик-любитель. Расследования для него не хобби, а работа. Баккет стал первым (пусть и вымышленным) детективом Скотленд-Ярда, «сыгравшим заметную роль в английском романе»; более того, он очень способствовал «созданию в обществе некоего романтического ореола вокруг образа детектива». Не будет натяжкой, если мы скажем, что Баккет, возможно, и не появился бы на книжных страницах, если бы не существовал его реальный прототип из плоти и крови — детектив Скотленд-Ярда по имени Чарльз Фредерик Филд[1126].

В 1868 году вышел роман Уилки Коллинза (большого друга Диккенса) под названием «Лунный камень». Т. С. Элиот считал его «самым первым, самым длинным и самым лучшим английским детективным романом современного типа». Один из главных героев сержант Кафф [ «сыщик Кафф»] во многом срисован с уже знакомого нам инспектора Джонатана Уичера (например, оба увлекались садоводством), тогда как сюжет заимствует элементы реального убийства в Роуд-Хилл-хаусе (в частности, антураж загородного особняка и пропавшую ночную рубашку). Каффу не удается распутать дело — вспомним, что и Уичер, как считалось, совершил ошибку, когда обвинил Констанс Кент в убийстве. Как полагала знаменитая детективщица Дороти Сэйерс, эта книга (с ее многослойной, запутанной загадкой, несколькими сюжетными линиями, мириадами «ключей», которые читатель постепенно обнаруживает вместе с сыщиком) — «безупречное произведение… „Лунный камень“ задает стандарты жанра»[1127].

Баккет и Кафф, распутывая каждый свою тайну, представляют картину «неутомимого развития современной профессиональной полиции в Англии». С тех пор «Ярд» обеспечивает великолепную пищу для писательского воображения. Мрачный каталог его дел встроил Скотленд-Ярд в наше коллективное сознание, где возникли вечные образы туманных мощеных улиц, залитых светом газовых фонарей, с сыщиками-джентльменами, которые, вооружившись увеличительными стеклами, преследуют неуловимых убийц. «Если говорить о всемирно известных брендах органов правопорядка, — отмечала газета The Los Angeles Times, — тут очень трудно перещеголять Скотленд-Ярд»[1128].

Со временем система образов, которую мы ассоциируем с «Ярдом», перешагнула границы страны. Подобно красной телефонной будке, двухэтажному автобусу и сельскому пабу, «Ярд» (благодаря голубым автоматам для вызова полиции, благодаря пресловутым «бобби», обходящим свои участки, и т. п.) стал воплощением романтических представлений об Англии. Однако, несмотря на все эти милые причуды, «Ярд» с самого зарождения являлся полицейской структурой современного типа, постоянно находящейся на переднем крае прогресса и во многом способствующей прогрессу. Как и все крупные правоохранительные организации, «Ярд» за долгие годы не раз подвергался критике, но его историческое значение и разносторонний вклад в работу нынешней полиции не подлежат сомнению.

«Отпечатки пальцев» былого Скотленд-Ярда нетрудно отыскать на более современных расследованиях. В период с 1940 по 1956 год серийный бомбист подорвал 22 взрывных устройства по всему Нью-Йорку. Его целями становились станции метро, театры, мюзик-холл «Радио-Сити» и другие многолюдные общественные места. При взрывах получили ранения 15 человек, так что New York Journal-American даже провозгласил этого преступника «самой страшной индивидуальной угрозой, с которой когда-либо сталкивался Нью-Йорк». В 1956 году отчаявшаяся полиция, жаждавшая хоть какого-то прорыва в расследовании, обратилась к психиатру Джеймсу Брасселу, попросив «нарисовать схему сознания бомбиста — его эмоциональный портрет»[1129].

Брассел начал с изучения писем, которые преступник на протяжении многих лет присылал в различные периодические издания. Эти послания, полные насмешек, были изящно написаны от руки. Психиатр предположил, что бомбист «вероятно, человек очень аккуратный и опрятный, чисто выбритый. Он изо всех сил старается выглядеть совершенно нормальным». Составленный «профиль» помог Управлению полиции Нью-Йорка выйти на Джорджа Метески, недовольного бывшего сотрудника компании Consolidated Edison. В некоторых рассказах о деле утверждается, что это была первая характеристика преступника, принадлежавшая специалисту, однако, как мы знаем, доктор Томас Бонд, полицейский хирург Скотленд-Ярда, еще в 1888 году составил «профиль» Джека-потрошителя, оказавшийся предтечей современной «психологической охоты»[1130].

Сегодня почти каждое полицейское управление и правоохранительное ведомство использует служебно-розыскных собак для выслеживания подозреваемых, поиска пропавших, вынюхивания наркотиков и обнаружения взрывных устройств. И хотя новаторская для 1888 года попытка «Ярда» применить собак для охоты на того же Джека-потрошителя так никогда и не вышла за пределы эксперимента, она тем не менее «стала важной исторической вехой, демонстрирующей… полезность использования собак, идущих по запаху, в криминалистике и повседневной работе городской полиции»[1131].

В любом документальном фильме жанра тру-крайм вы увидите, как детектив или эксперт, прибыв на место преступления, натягивает резиновые перчатки и собирает улики с помощью пинцетов, пипеток и ватных тампонов. Правильный сбор улик и правильное обращение с ними — важнейшая составляющая всякого расследования, и мы должны поблагодарить Скотленд-Ярд за то, что именно он заложил основу таких методик. «Дело пляжа Крамблз» установило стандарт по части снижения риска «загрязнения улик и нежелательного переноса материала от одной улики к другой»[1132].

Создание в 1901 году Дактилоскопического бюро Скотленд-Ярда и использование им классификационной системы Генри произвели настоящий переворот в деле идентификации преступников. Из этого впоследствии выросла более современная автоматическая система дактилоскопической идентификации, в рамках которой компьютер сравнивал отпечатки пальцев с обширной базой данных (эта система была в ходу до 1990-х годов).

На протяжении долгой истории Скотленд-Ярда нам встречаются ранние примеры анализа кровавых пятен и революционные достижения в серологии. Эволюция этих методов достигнет своего рода кульминации, когда впервые удастся раскрыть убийство благодаря ДНК-уликам. В 1983 и 1986 годах две девочки-подростка в английском графстве Лестершир были изнасилованы и убиты. ДНК-профайлинг спермы, обнаруженной в телах обеих жертв, указал на одного и того же убийцу. Полиция проанализировала образцы крови и слюны, взятые у всех взрослых мужчин, проживавших в окрестностях места преступления. В конце концов эти усилия позволили установить, что преступник — 26-летний Колин Питчфорк, а заодно оправдать другого мужчину (он признался в этих преступлениях, хотя на самом деле не совершал их). Питчфорк отбывает пожизненный срок.

Благодаря вводимым или развиваемым Скотленд-Ярдом методам и методикам (здесь уместно упомянуть создание первого в мире Сыскного отдела, где служили детективы в штатском) работа полиции преобразилась в мировом масштабе. «Ярд» стал первой в мире современной, профессиональной, централизованной полицейской организацией; его система званий и структура командования явились образцом для полицейских управлений в самых разных местах планеты.

Скотленд-Ярд создавали как службу, способную предотвращать преступления, а не просто реагировать на них. Для того времени это была новаторская идея. Крупные американские города вскоре взяли ее на вооружение: Бостон создал первое в США «финансируемое государством, организованное» управление полиции в 1838 году. Нью-Йорк последовал его примеру в 1845 году, а Филадельфия — в 1854 году. Все три управления избрали в качестве модели Скотленд-Ярд. Они перенимали его методы и в конце 1850-х начали открывать собственные сыскные отделы[1133].

Скотленд-Ярд выстроил свою репутацию, сумев усвоить тяжкие уроки и осознать свои публичные провалы, пройдя эволюцию от юной неоперившейся структуры до организации, признанной по всему миру, «самого знаменитого и… самого уважаемого бренда в полицейской работе». «Бермондсийский ужас», «Убийство в Роуд-Хилл-хаусе», Джек-потрошитель, доктор Крим, доктор Криппен, «Невесты в ванне»… Эти преступления (мы, конечно, назвали далеко не все) и многочисленные мрачные «перевалочные пункты» между ними определяют сыскную работу современного типа и по-прежнему находят отклик в нашей душе. А порой возникает и ошеломляющий постскриптум к ним[1134].

22 октября 2010 года рабочие, сооружавшие пристройку к ричмондскому дому сэра Дэвида Аттенборо, знаменитого телеведущего, сделали кошмарное открытие. Расчищая землю в заднем саду с помощью мини-экскаватора, они наткнулись на «какой-то темный круглый предмет», лежавший поверх нескольких керамических плиток викторианской эпохи. При более пристальном изучении предмет оказался черепом. Вызвали сотрудников Скотленд-Ярда, которые вскоре подтвердили: зловещая находка — действительно череп, притом человеческий.

Криминалисты установили, что он принадлежал белой женщине, у которой не хватало нескольких зубов и которая умерла «примерно в возрасте наступления менопаузы». Радиоуглеродный анализ, выполненный в Эдинбургском университете, показал, что эта женщина жила в период между 1650 и 1880 годами{112}. Такой вывод сделали «отчасти на основании „морской“ датировки костей: их обладательница ела много рыбы, как большинство лондонцев того времени». На черепе имелись трещины — возможно, ставшие результатом «падения с лестницы»; кроме того, «низкое содержание коллагена позволяло предположить, что череп варили».

На месте сада, где нашли череп, некогда располагался паб «Дыра в стене», находившийся всего в сотне ярдов от того дома, где в марте 1879 года Кейт Уэбстер убила, расчленила и сварила Джулию Томас, обратив ее в суп.

Джулия Томас умерла в 55 лет. Известно, что у нее была вставная челюсть (или обе). На основании всех этих улик (в том числе местонахождения черепа), а также изучения данных переписи населения, материалов первоначального расследования и протоколов судебного процесса Скотленд-Ярд в октябре 2011 года представил в Коронерский суд Западного Лондона «ясные и убедительные доказательства» того, что череп действительно принадлежит Джулии, хотя полиция не смогла найти живых потомков миссис Томас, чтобы провести ДНК-анализ.

С момента убийства прошло больше 130 лет, когда коронер наконец заключил, что причина смерти — «удушение и травма головы»[1135].

Как отметил один из чиновников «Ярда», это очень показательный пример того, как «старая добрая сыскная работа, архивные данные и технологический прогресс» сходятся воедино, принося позитивные результаты[1136].

Быть может, это уместное описание той работы, которую с 1829 года Скотленд-Ярд делает лучше всех.

Благодарности

Писательство — дело одинокое, но все-таки ныне никто не создает книгу один. «Скотленд-Ярд» попросту не появился бы, не будь моего замечательного литературного агента Джонатана Лайонса, который с самого начала разглядел потенциал в этом проекте, сильно помог мне отполировать заявку, надежной рукой вел в нужном направлении, а параллельно помогал справиться с писательской нервозностью. По ту сторону Атлантики, в Британии, чудесная Кейт Уолш всеми силами поддерживала эту книгу. Я благодарен им обоим за доброту и за то, что они так успешно выступали моими представителями.

Дописав рукопись, вы с волнением передаете ее в руки других. Моя самая сердечная признательность — потрясающим сотрудникам Welbeck Publishing (в Великобритании) и Pegasus Books (в США). В издательстве Welbeck Оливер Холден-Ри зорко изучал эти страницы, следя за связностью изложения; он разделяет мой энтузиазм по части изучения мрачной и запутанной истории человечества. Редактор Ники Джиопари благодаря своему орлиному взору не раз спасала меня от конфузов на странице. Разумеется, если в тексте и остались какие-то ошибки, виной тому лишь я. В издательстве Pegasus Клейборн Хэнкок и Джессика Кейс приняли от меня самые кровавые и печально знаменитые дела Скотленд-Ярда и уютно устроили их на американской земле.

Почти вся книга писалась во время пандемии. Так что основную часть подготовительных исследований я провел в интернете (если не считать нескольких лондонских дней). Огромное спасибо сотрудникам Британского национального архива в Кью, которые помогли мне отыскать и оцифровать массу необходимых документов. Онлайновый Архив британских газет [British Newspaper Archive] — еще один бесценный источник, если вам захотелось как следует покопаться в прошлом. Алан Мосс, отставной старший суперинтендант Столичной полиции Лондона, с величайшим терпением отвечал на вопросы, которые я ему посылал. Он также раскопал архивные сведения о моем деде с отцовской стороны, который в годы Второй мировой работал детективом-инспектором Скотленд-Ярда.

С тех пор как семь лет назад наши пути пересеклись, мой коллега-писатель Брайан Джей Джонс, автор ряда биографий-бестселлеров («Вашингтон Ирвинг», «Джим Хенсон», «Джордж Лукас», «Стать доктором Зюссом»), сделался моим большим другом в самом истинном смысле слова. Он разделяет со мной пристрастие к крепкому холодному мартини (и да, мы посылаем друг другу фотографии напитков, которые делаем) и поддерживал мой проект одобрительными криками с трибун. Когда пишешь книгу, очень здорово, если можно при случае пожаловаться другому писателю, особенно когда в деле участвуют коктейли. На старте проекта Лисса Уоррен дала мне множество мудрых советов и помогла запуститься. Именно Лисса, будучи многоопытным профессионалом издательского мира, предложила отказаться от первоначального названия, не умничать и выбрать что-нибудь более прямолинейное. Ну, «Скотленд-Ярд» самое что ни на есть прямолинейное заглавие, так мне кажется. Прямее не бывает.

Мне очень повезло: много лет я неизменно пользовался любовью и поддержкой моих родителей — Билла и Сьюзен, моей сестры Сары и моего племянника Бена, страстного книголюба. «Скотленд-Ярд» посвящается моим родителям, ибо именно их стоит благодарить (или винить?) за мою увлеченность темой преступности. Возможно, отчасти дело в том, что они усадили меня смотреть «Грязного Гарри», когда мне было лет семь-восемь. Это явно произвело на меня неизгладимое впечатление.

Всегда трудно подобрать слова, чтобы как следует поблагодарить мою жену Кэти и моих сыновей Спенсера и Кэмерона — за их любовь, чувство юмора и терпение. Кэти — мой первый читатель и самый строгий критик, мой лучший друг, а также лучший в мире партнер. Мои сыновья каждый день дают мне новый повод для гордости. Я вас люблю, ребята.

Библиография

Общие вопросы. Разное

Bailey, James Blake, The Diary of a Resurrectionist (London: Swan Sonnenschein & Co., 1896).

Begg, Paul, and Skinner, Keith, The Scotland Yard Files: 150 Years of the C. I. D. 1842–1992 (London: Headline Book Publishing PLC, 1993).

Bell, Suzanne, Oxford Dictionary of Forensic Science (Oxford: Oxford University Press, 2012).

Bondeson, Jan, The Ripper of Waterloo Road: The Murder of Eliza Grimwood in 1838 (Stroud, UK: The History Press, 2017), Kindle edition.

Boys, William Fuller Alves, A Practical Treatise on the Office and Duties of Coroners in Ontario (Second Edition), (Toronto: Hart & Rawlinson, 1878).

Browne, Douglas G., The Rise of Scotland Yard: A History of the Metropolitan Police (Westport, CT: Greenwood Press, 1973).

Browne, G. Lathom, and Stewart, C. G., Reports of Trials for Murder by Poisoning (London: Stevens and Sons, 1883).

Burney, Ian, and Pemberton, Neil, Murder and the Making of English CSI (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2016), Kindle edition.

Chisum, W. Jerry, and Turvey, F. Brent, Crime Resurrection (Burlington, M. A.: Elsevier Academic Press, 2007).

Collins, Wilkie, The Moonstone (London: J. M. Dent & Sons, Ltd., 1944).

Colquhoun, Kate, Mr. Briggs’ Hat: A Sensational Account of Britain’s First Railway Murder (London: Abacus, 2012).

Cornwell, Patricia, Portrait of a Killer: Jack the Ripper Case Closed (New York: G. P. Putnam’s Sons, 2002).

Cunningham, Peter, Handbook for London: Past and Present, vol. 2 (London: John Murray, 1849).

David, Deirdre (ed.), The Cambridge Companion to the Victorian Novel (Cambridge: Cambridge University Press, 2001).

Décharné, Max, Capital Crimes: Seven Centuries of London Life and Murder (London: Random House, 2012).

Dickens, Charles, Christmas Books and Reprinted Pieces (New York: John B. Alden, 1883).

______, Reprinted Pieces: The Lamplighter, To Be Read at Dusk, and Sunday Under Three Heads (New York: Charles Scribner’s Sons, 1911).

Donnelley, Paul, Essex Murders (Barnsley, UK: Wharncliffe Books, 2007), Kindle edition.

Douglas, John, and Olshaker, Mark, Mindhunter: Inside the FBI’s Elite Serial Crime Unit (New York: Gallery Books, 2017).

Doyle, Arthur Conan, The Penguin Complete Adventures of Sherlock Holmes (London: Penguin Books, 1988).

Evans, Stewart P., and Skinner, Keith, The Ultimate Jack the Ripper Sourcebook (London: Robinson, 2001).

Evans, Colin, The Father of Forensics: The Groundbreaking Cases of Sir Bernard Spilsbury, and the Beginnings of Modern CSI (New York: Berkley Books, 2006), Kindle edition.

Fido, Martin, and Skinner, Keith, The Official Encyclopedia of Scotland Yard (London: Virgin Books, 1999).

Fitzgerald, Percy, Chronicles of Bow Street Police-Office, Vol. II (London: Chapman and Hall, 1888).

Gordon, Michael R., Murder Files from Scotland Yard and the Black Museum (Jefferson, N. C.: Exposit, 2018).

Gribble, Leonard, Great Manhunters of the Yard (New York: Roy Publishers, Inc., 1966).

Griffiths, Arthur, Mysteries of Police and Crime: A General Survey of Wrongdoing and its Pursuit, vol. I (London: Cassell and Company, Limited, 1899).

______, Mysteries of Police and Crime: A General Survey of Wrong-doing and its Pursuit, vol. II (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1899).

Harman, Claire, Murder by the Book: The Crime That Shocked Dickens’s London (New York: Vintage Books, 2018).

Holder, E. H., et al, The Fingerprint Sourcebook (Washington, D. C.: U. S. Department of Justice, 2011).

Honeycombe, Gordon, Murders of the Black Museum 1875–1975 (London: John Blake Publishing, 2011).

Howe, Ronald, The Story of Scotland Yard: A History of the CID From the Earliest Times to the Present Day (London: Arthur Baker, 1965).

Huish, Robert, The Life of James Greenacre (London: William Wright, 1837).

Hurd, Douglas, Robert Peel: A Biography (London: Phoenix, 2008).

Innes, Brian, Body in Question: Exploring the Cutting Edge in Forensic Science (Kettering, UK: Index, 2005).

Jackson, Lee, Dirty Old London: The Victorian Fight Against Filth (New Haven: Yale University Press, 2015).

James, P. D., and Critchley, T. A., The Maul and the Pear Tree (New York: Warner Books, 1971).

Jobb, Dean, The Case of the Murderous Dr. Cream: The Hunt for a Victorian Serial Killer (Chapel Hill: Algonquin Books, 2021).

Johnson, Steven, The Ghost Map: The Story of London’s Most Terrifying Epidemic — and How It Changed Science, Cities, and the Modern World (New York: Riverhead Books, 2007).

Kirby, Dick, Whitechapel’s Sherlock Holmes: The Casebook of Fred Wensley, OBE, KPM, Victorian Crime Buster (Barnsley, UK: Pen & Sword True Crime, 2014).

Lancet, The, The Influence of Railway Travelling on Public Health (London: Robert Hardwicke, 1862).

Larson, Erik, Tunderstruck (New York: Crown, 2006).

Lock, Joan, Scotland Yard’s First Cases: The World of Detective Inspector ’Jack’ Whicher (Borough, UK: Lume Books, 2011).

______, Scotland Yard Casebook: The CID 1865–1935 (Endeavour Press Ltd., 2014).

McKay, Sinclair, Murder at No. 4 Euston Square: The Mystery of the Lady in the Cellar (London: Aurum, 2021).

McLaren, Angus, A Prescription for Murder: The Victorian Serial Killings of Tomas Neill Cream (Chicago: University of Chicago Press, 1993).

McCrery, Nigel, Silent Witness: The Often Gruesome but Always Fascinating History of Forensic Science (Chicago: Chicago Review Press Incorporated, 2014).

Melville, W. L. Lee, A History of Police in England (London: Methuen & Co., 1901).

Moss, Alan, and Skinner, Keith, The Scotland Yard Files: Milestones in Crime Detection (Kew, UK: The National Archives, 2006).

______, The Victorian Detective (Shire Publications, 2013), Kindle edition.

Murphy, Paul Tomas, Pretty Jane and the Viper of Kidbrooke Lane: A True Story of Victorian Law and Disorder (New York: Pegasus Crime, 2016), Kindle edition.

Notes and Queries: A Medium of Intercommunication for Literary Men, General Readers, Etc. (Eleventh Series — Volume 1, January — June, 1910) (London: John C. Francis and J. Edgar Francis, 1910).

O’Brien, R. Barry, Fifty Years of Concessions to Ireland, vol. II (London: Sampson, Low, Marston, Searle, & Rivington, 1883).

Phillips, Watts, The Wild Tribes of London (London: Ward and Lock, 1855).

Quincey, Tomas de, On Murder Considered as One of the Fine Arts (Profundis Publishing, 2019), Kindle edition.

Ralebitso-Senior, Komang T. (ed.), Forensic Ecogenomics: The Application of Microbial Ecology Analyses in Forensic Contexts (London: Academic Press, 2018).

Ramsland, Katherine, Beating the Devil’s Game: A History of Forensic Science and Criminal Investigation (New York: Berkley Books, 2007), Kindle edition.

Read, Simon, In the Dark: The True Story of the Blackout Ripper (New York: Berkley Books, 2006).

Rhode, John, The Case of Constance Kent (New York: Charles Scribner’s Sons, 1928).

Robins, Jane, The Magnificent Spilsbury and the Case of the Brides in the Bath (London: John Murray, 2010).

Rose, Paul, The Manchester Martyrs: The Story of a Fenian Tragedy (London: Lawrence & Wishart, 1970).

Rowland, John, Poisoner in the Dock: Twelve Studies in Poisoning (London: Arco Publications, 1960).

Shelley, Mary, Frankenstein, or The Modern Prometheus (London: Colburn and Bentley, 1831).

Shpayer-Makov, Haia, The Ascent of the Detective: Police Sleuths in Victorian and Edwardian England (Oxford, UK: Oxford University Press, 2011).

Simpson, Keith, Forty Years of Murder (London: Granada, 1980).

Starr, Douglas, The Killer of Little Shepherds: A True Crime Story and the Birth of Forensic Science (New York: Vintage Books, 2011).

Storey, Moorfield, and Hoar, Samuel (eds.), The American Law Review, 1877–1878. Vol. XII (Boston: Little, Brown, and Company, 1878).

Stow, John, A Survey of London Written in the Year 1598 (London: Whittaker and Co., 1842).

Summerscale, Kate, The Suspicions of Mr. Whicher: A Shocking Murder and the Undoing of a Great Victorian Detective (New York: Bloomsbury, 2009).

Tompson, Laurence, The Story of Scotland Yard (New York: Random House (без даты)).

Tomson, Basil, The Story of Scotland Yard (Librorium Editions, 2020).

Tornbury, Walter, Old and New London: A Narrative of its History, its People and its Places (London: Cassell, Peter & Galpin, 1873).

Tullett, Tom, Murder Squad (London: Granada, 1981).

Walker, Samuel, and Katz, Charles M., The Police in America: An Introduction (6th edition) (Boston, MA: McGraw Hill, 2008).

Watson, Katherine D., Crime Archive: Dr. Crippen (Kew, UK: The National Archives, 2007).

Weinreb, Ben, et al., The London Encyclopedia (London: Macmillan, 2010).

Williams, Andy, Forensic Criminology (London: Routledge, 2015).

Wilson, Colin, and Wilson, Damon, Written in Blood: A History of Forensic Detection (New York: Carroll & Graf Publishers, 2003).

Wise, Sarah, The Italian Boy: A Tale of Murder and Body Snatching in 1830s London (Metropolitan Books, 2014), Kindle edition.

Worsley, Lucy, A Very British Murder (London: BBC Books, 2014).

Воспоминания сотрудников Скотленд-Ярда

Andson, Robert, The Lighter Side of My Official Life (London: Hodder and Stoughton, 1910).

Berrett, James, When I Was At Scotland Yard (London: Sampson Low, Marston & Co. Ltd., 1932).

Burt, Leonard, Commander Burt of Scotland Yard (London: Heinemann, 1959).

Cherrill, Fred, Fingerprints Never Lie (New York: The Macmillan Company, 1954).

Cornish, G. W., Cornish of Scotland Yard (New York: The Macmillan Company, 1935).

Dew, Walter, and Connell, Nicholas (ed.), The Annotated I Caught Crippen (London: Mango Books, 2019).

Howgrave-Graham, H. M., Light and Shade at Scotland Yard (London: John Murray, 1947).

Lansdowne, Andrew, A Life’s Reminiscences of Scotland Yard: In One-and-Twenty Dockets (London: Leadenhall Press, 1890).

Macnaghten, Melville, Days of My Years (London: Edward Arnold, 1914).

Neil, Arthur Fowler, Man-Hunters of Scotland Yard: The Recollections Of Forty Years Of A Detective’s Life (Garden City, NY: The Sun Dial Press, Inc., 1938).

Savage, Percy, Savage of Scotland Yard (London: Hutchinson & Co. Ltd., 1935).

Sweeney, John, At Scotland Yard (London: Grant Richards, 1904).

Wensley, Frederick Porter, Detective Days (London: Lewisham Press, 2020).

Журналы, ежегодники, альманахи

July 1850, ’The Modern Science of Thief Taking’, Household Words; https://www.djo.org.uk/household-words/volume-i/page-368.html

July 1929, ’Scotland Yardsman’, Time Magazine; https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,732630,00.html

July 1934, ’Sherlock Spilsbury’, Time Magazine; https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,754317,00.html

May 2018, ’Were St. Louis police the first in the U. S. to use fingerprinting?’ St. Louis Magazine; https://www.stlmag.com/history/st-louis-sage/were-st-louis-police-the-first-in-the-u-s-to-use-fingerprint/

Cannell, Michael, ’Unmasking the Mad Bomber’, Smithsonian Magazine (April 2017); https://www.smithsonianmag.com/history/unmasking-the-mad-bomber-180962469/

Dalrymple, B. E., ’Fingerprints’, in: Mozayani, A., and Noziglia, C. (eds), The Forensic Laboratory Handbook (Forensic Science and Medicine. Humana Press, 2006); https://doi.org/10.1385/1-59259-946-X:117

Dewis, John, ’Comparative Tests for Occult Blood in Gastric Contents and Feces, with Especial Reference to Benzedine Test’, Boston Medical and Surgical Journal (August 1907), 157:6, 169–78; https://zenodo.org/records/2023931

Gupta, S., ’Criminology: Written in blood’, Nature (2017), 549, S24–S25; https://doi.org/10.1038/549S24a

Mayer, Catherine, ’A Case for Scotland Yard’, Time Magazine (August 2008); https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,1827868,00.html

Milne-Smith, Amy, ’Shattered Minds: Madmen on the Railways, 1860–80’, Journal of Victorian Culture (2016), 21:1, 21–39; DOI: 10.1080/13555502.2015.1118851

Mitchell, Piers D., ’The study of anatomy from 1700 to the early 20th century’, Journal of Anatomy (2011), 219:2; https://doi.org/10.1111/j.1469–7580.2011.01381.x

Pemberton, Neil, ’Bloodhounds as Detectives’, Cultural and Social History (2013), 10:1, 69–91; DOI: 10.2752/147800413X13515292098197

Pietila, Antero, ’In Need of Cadavers, 19th Century Medical Students Raided Baltimore’s Graves’, Smithsonian Magazine (October 2018); https://www.smithsonianmag.com/history/in-need-cadavers-19th-century-medical-students-raided-baltimores-graves-180970629/

Platteborze, Peter, ’The Birth of Forensic Ballistics’, Crime Magazine (December 2018); https://www.crimemagazine.com/birth-forensic-ballistics-0

Simpson, Keith, ’Sir Bernard Spilsbury’, Medico-Legal Journal, (1961); 29(4):182–189; DOI: 10.1177/002581726102900402

Taylor, A. S., ’On the Processes for Detecting Blood in Medico-Legal Cases’, Guy’s Hospital Reports (1870), 15(3):273–274; http://surl.li/guvzzc

Tulchinsky, T. H., ’John Snow, Cholera, the Broad Street Pump; Waterborne Diseases Then and Now’, Case Studies in Public Health (2018): 77–99; DOI: 10.1016/B978-0-12-804571-8.00017-2. Epub 2018 Mar 30. PMCID: PMC7150208

Waxman, Olivia, ’How the U. S. Got Its Police Force’, Time Magazine (May 2017); https://time.com/4779112/police-history-origins/

Wilton, G. W., ’Finger-Prints: The Case of Kangali Charan, 1898’, Judicial Review, 49:4, 417–427. HeinOnline

Winterman, Denise, ’World War One: How 250,000 Belgian refugees didn’t leave a trace’, BBC News Magazine (September 2014); https://www.bbc.com/news/magazine-28857769

Материалы BBC

BBC News, ’Q&A: Human Tissue Act’, 30 August 2006; http://news.bbc.co.uk/1/hi/health/4944018.stm

BBC News, ’Manchester to Liverpool: The first inter-city railway’, 23 July 2009; http://surl.li/nufgsq

BBC News, ’Barnes Mystery’ of Attenborough garden skull solved’, 5 July 2011; https://www.bbc.com/news/uk-england-london-14034969

BBC News, ’The macabre world of books bound in human skin’, 20 June 2014; https://www.bbc.com/news/magazine-27903742

Парламентские архивы и законодательные акты

The Murder Act 1751; http://surl.li/kcoyza

Metropolitan Police Act 1829; https://www.legislation.gov.uk/ukpga/Geo4/10/44/contents

Metropolitan Police Act 1839; https://www.legislation.gov.uk/ukpga/Vict/2-3/47/contents

Fenianism — The Attack on Clerkenwell Prison Hansard: HC Deb 9 March 1868, vol. 190 cc. 1215–1218; http://surl.li/ghloeh

Некоторые полезные сайты

Dictionary of Irish Biography (Barrett, Michael); https://doi.org/10.3318/dib.000415.v1

Friends of the Metropolitan Police Heritage Charity; https://fomphc.com/

Human Tissue Authority (законодательные акты); https://www.hta.gov.uk/guidance-professionals/hta-legislation

Liverpool City Police (убийство констебля Гаттериджа); https://www.liverpoolcitypolice.co.uk/murders/pc-gutteridge-killing/

The University of Edinburgh Anatomical Museum (William Burke); http://surl.li/epnojj

Нераскрытое убийство Роберта Вествуда; http://surl.li/tcbhpl

Примечания редакции

1

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

2

Перевод Н. Тренёвой.

3

Ratcliffe — «Крысиный утес». — Здесь и далее прим. пер., если не оговорено иное.

4

В квадратных скобках даны номера авторских примечаний, помещенных в конце книги.

5

Риджент-стрит — улица лондонского Вест-Энда, известная дорогими магазинами и ресторанами.

6

Здесь и далее мы стараемся передавать речь представителей «низших классов» более органично, чем это сделано в оригинале: автор был вынужден пользоваться источниками соответствующего времени, в которых даже служанки часто разговаривают как светские дамы. Возможно, к такому облагораживанию прибегали из соображений «приличия» или для придания тексту большей официальности (например, в судебных отчетах).

7

В те времена хирургами в Британии именовались врачи довольно широкого профиля; как правило, по статусу они были ниже «доктора», получившего полноценное медицинское образование. При этом существовали должности приходского хирурга (по сути, приходского врача), судового хирурга и т. п. — их мог занимать и «доктор».

8

Около 3,5 кг.

9

Около 183 см (1 фунт = 30,48 см).

10

Местный или региональный суд с широкими полномочиями, разбиравший как гражданские, так и уголовные дела.

11

Bow Street Runners, букв. «бегуны с Боу-стрит». В отечественной литературе встречается также название «сыщики с Боу-стрит».

12

Особый (специальный) комитет (Особая комиссия) — временная структура в парламенте, создаваемая исключительно для решения некоего конкретного вопроса. Как правило, не имеет права рассматривать и представлять в парламенте какие-либо законопроекты (в отличие от постоянных комитетов).

13

Около 0,5 кг.

14

Scott Land — букв. «земля Скотта».

15

Сент-Джеймс-сквер — площадь перед Сент-Джеймсским дворцом, в самом центре Лондона.

16

Гинея равнялась 1,05 фунта стерлингов: в гинее был 21 шиллинг, в фунте — 20.

17

Имеется в виду больница Гая, входящая в состав Королевского колледжа.

18

1 гинея = 21 шиллинг.

19

Бетнал-Грин — в то время один из восточных пригородов Лондона, ныне один из районов столицы, часть Ист-Энда.

20

Вероятно, имен продавцов, чтобы удобнее было расплачиваться. Имена покойников в данном случае не имели значения (и едва ли были всегда известны).

21

Падроне — делец, эксплуатировавший уличных музыкантов, нищенствующих детей, рабочих-эмигрантов и т. п. (особенно в Британии и США).

22

Олд-Бейли — расхожее название Центрального уголовного суда Англии и Уэльса (находящегося на одноименной улице).

23

Парад лорд-мэра — ежегодное торжественное мероприятие в честь назначения нового лорд-мэра Лондона. Включает в себя красочное церемониальное шествие. Проводится с XIII века.

24

В данном случае — фигура речи, означающая свод законов: в Великобритании нет официальной конституции в виде единого документа.

25

Примерно 173 см.

26

Т. е. не имевших общей стены с соседним домом (как часто бывает в английских городах).

27

В то время Аксбридж — один из западных пригородов Лондона (ныне входит в состав столицы).

28

Речь идет, конечно, о деле Джека-потрошителя (см. гл. 11).

29

Груз, помогающий подъемному окну более плавно подниматься и опускаться.

30

Конный патруль Боу-стрит, игравший важнейшую роль в задержании разбойников, промышлявших на дорогах, которые вели в Лондон и из Лондона, к тому времени слился со Столичной полицией: в 1836 году он образовал Столичную конную полицию, одно из ее подразделений. — Прим. авт.

31

Для посыпания блюд сахаром.

32

Уже после процесса выяснилось, что Курвуазье признал вину в разговоре со своим адвокатом, «однако по-прежнему намеревался настаивать в суде на своей невиновности» (Harman, 122). — Прим. авт.

33

Американские управления (департаменты) полиции обзаведутся сыскными подразделениями лишь через 10 с лишним лет: Управление полиции Нью-Йорка учредит у себя такой отдел лишь в 1857 году, Управление полиции Чикаго — в 1860 году. — Прим. авт.

34

Или соседка? Пол не указан.

35

Распутная жена библейского царя Ахава.

36

В 1850 году произошла смена верховного руководства «Ярда»: комиссар Чарльз Роуэн ушел на пенсию. Его сменил капитан Уильям Хэй, суперинтендант полиции. Они с Мейном пять лет спорили о том, кто из них главный. Когда Хэй в 1855 году умер, было сочтено, что «Ярду» с лихвой хватит и одного комиссара. — Прим. авт.

37

Примерно 1,7 л (1 пинта = 473 мл).

38

Название этого поджанра (когда требуется определить, кто из ограниченного круга подозреваемых совершил преступление) — «герметичный детектив». В современном английском его иногда именуют whodunit, буквально «кто-это-сделал».

39

Скорее всего, речь идет именно о масляной, а не о керосиновой лампе (и та и другая может называться oil lamp): серийное производство керосиновых ламп началось лишь во второй половине 1850-х годов.

40

Соверен — золотая монета, приравненная к фунту стерлингов.

41

Касторовые шляпы изготавливались из тонкого фетра, сделанного из шерсти бобра.

42

«Альберт» — особый вид короткой цепочки для часов, крепившейся к пуговичной петле жилета. Считается, что моду на такие цепочки ввел принц Альберт, супруг королевы Виктории.

43

В 1851 году Мейн был произведен в рыцари-командоры Ордена Бани за свое служение обществу. — Прим. авт.

44

Спустя два года после этого преступления железнодорожные компании стали оснащать поезда коммуникационным шнуром, проходящим вдоль крыш всех вагонов. Он позволял пассажирам в случае чего задействовать звонок, находящийся в вагоне поездной охраны. Однако для этого требовалось высунуться в окно. Еще одной мерой безопасности стала установка небольших окон (так называемых окошек Мюллера — скоро вы поймете, почему их так прозвали) в стенках между купе, но от этой меры отказались после того, как пассажиры стали жаловаться на недостаток «приватности». В 1890-е годы железнодорожные компании начали использовать вагоны, где купе соединялись общим коридором (такая конструкция применялась в Соединенных Штатах). На рубеже веков многие поезда уже были оснащены тормозным шнуром [прообразом нынешнего стоп-крана], за который пассажиры могли потянуть в экстренном случае (Colquhoun, 274). — Прим. авт.

45

Вирджинская армия — одна из частей Союза, т. е. войск Севера. Не путать с Северовирджинской армией, воевавшей на стороне Конфедерации, т. е. южан.

46

Перед тем как огласить смертный приговор, британский судья накрывает свой белый парик куском черной ткани или черной шапочкой (иногда их возлагает на парик судьи судебный капеллан).

47

Главный констебль — начальник полицейских сил в большинстве крупных территориальных единиц Великобритании (за исключением Полиции лондонского Сити и Столичной полиции Лондона: каждым из этих подразделений руководит комиссар).

48

Речь идет о constructive crime — проступке, который не заключает в себе состава преступления, но может быть истолкован как преступный.

49

На протяжении XIX века среди эмигрировавших из Европы в США огромную долю составляли ирландцы (в частности, из-за голода, обрушившегося на Ирландию в 1840-х годах).

50

Можно предположить, что коронерское следствие сочли бы даже более необходимым, если бы Джеймс отличался великолепным здоровьем, но все-таки умер.

51

Около 175 см.

52

В отечественной литературе не менее десятка переводов этого названия (Департамент уголовного розыска, Отдел расследования преступлений и т. п.). Устоявшегося варианта, кажется, нет — несмотря на то, что CID фигурирует во множестве популярных детективных романов, фильмов и сериалов; именно поэтому мы решили сохранить эту аббревиатуру, ставшую чем-то вроде торговой марки. Нам представляется, что слова «уголовный розыск» несут в себе отчетливый российский колорит, хотя по смыслу речь идет о подразделении именно такого профиля.

53

Около 163 см.

54

Примерно 165–168 см.

55

Фамилия говорящая: Lawless можно перевести как «беззаконный», «преступный». Да и в названии Killane звучит глагол to kill — «уби(ва)ть».

56

Отсылка к Пс. 90:5–6 (в другой нумерации — 91:5–6): «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень».

57

По другим сведениям, он был сапожником.

58

Типичное для того времени рассуждение — из него как бы следовало, что на убийства подобных женщин не следует обращать особого внимания.

59

В Уайтхолле находится комплекс правительственных зданий.

60

Эта британская законодательная норма получила название «исконное право на свет».

61

Для простоты здесь подразумевается, что все они мужского пола, хотя в оригинале пол не указан.

62

Перевод М. Литвиновой.

63

Фразы «I am Jack the…» и «I am ejaculating!» по-английски звучат похоже. По сведениям из некоторых источников, иногда с повешенными это действительно происходит (из-за резкого прилива крови к половым органам).

64

Finger Prints. Уже тогда часто практиковалось слитное написание — fingerprints.

65

Около 168 см.

66

Автор для простоты пишет «Кора Макамоцки».

67

Пол не указан.

68

Мидриатический — вызывающий расширение зрачка.

69

То есть 0,28 грана — чуть больше, чем летальные 0,25.

70

Послание, отправленное по телеграфу Маркони.

71

Кокаин в те времена можно было без особых хлопот приобрести в аптеке: он считался лекарственным средством. Под «ртутью» имеются в виду соединения ртути, которые тогда тоже считались лекарствами.

72

Согласно одному источнику, дети Этель узнали, кто она, лишь через два десятка лет после ее смерти. «Просто поверить не могу, что мама одевалась мальчишкой, — якобы сказала тогда дочь Нина. — Она же вообще была довольно чопорная особа» (см.: Тайная жизнь любовницы доктора Криппена, викторианского убийцы, выходит на свет через 107 лет после того, как он убил свою жену // The Mirror, 2017, 13 октября). — Прим. авт.

73

Наличие обоев и картин на кухне может показаться несколько странным, но эти детали задокументированы.

74

В те патриархальные времена супругов часто называли именно так — по имени и фамилии мужа. Имя жены при этом не упоминалось.

75

Около 177 см.

76

Около 178 см.

77

Зловещее совпадение: название города (Bath) и слово «ванна» (bath) пишутся одинаково.

78

В Британии главный прокурор (director of public prosecution, букв. директор государственного обвинения) подчиняется непосредственно генеральному прокурору и выступает как государственный обвинитель по всем важным делам.

79

Выше указано, что это произошло через шесть недель, но инспектор мог ошибиться.

80

С таким же успехом отечественный преступник мог бы заявить, что никогда не слышал фамилию Иванов или Кузнецов.

81

Т. е. на 2,5 шиллинга меньше (два фунта равнялись 40 шиллингам, в одном шиллинге было 12 пенсов).

82

У автора неточность: «В четверг, 12 июля…» (и чуть ниже: «…на следующий день, в субботу, 13 июля»; «днем во вторник, 16 июля»). В 1913 году 12 июля приходилось на субботу. Не совсем понятно, какой день имеется в виду: 10 июля (четверг) или 12 июля (суббота)? Видимо, все-таки 12-е, так как в письме (см. ниже) Бесси пишет «в четверг вечером», а не «сегодня вечером». Дальнейшие даты и дни недели также исправлены в соответствии с логикой событий и календарем.

83

Около 170 см.

84

Скорее все же перелез: 5 футов — примерно 150 см.

85

Около 150 см.

86

В описываемое время Аргентина являлась одним из крупнейших поставщиков мяса на европейский рынок.

87

Senior Chief Inspector (главный инспектор) — звание, стоявшее в служебной иерархии между старшим инспектором и суперинтендантом. В настоящее время такого звания в британской полиции не существует.

88

Осада Сидней-стрит — произведенная в январе 1911 года силами полиции и военнослужащих Шотландской гвардии осада дома № 100 по Сидней-стрит (Лондон), где засели члены латышской анархистской группировки, открывшие стрельбу.

89

Или, возможно, мужем сестры (brother-in-law может означать и то и другое).

90

По меньшей мере литр.

91

По тем временам довольно много.

92

Акт II, сцена 4. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

93

2 галлона = 7,6 л.

94

Наличие достаточных доказательств для возбуждения судебного дела (лат.).

95

Пол не указан.

96

Пол не указан.

97

Примерно 234 см.

98

Образу действий, методу (лат.).

99

Автор пишет, что дело было в понедельник, но это явная ошибка, тем более что выше отмечено: жара наступила только во вторник.

100

Саму должность главного констебля CID «создали скорее в знак признания выдающихся заслуг [Уэнсли], чем в качестве постоянного поста, который могли бы занимать и другие полицейские» (Видный специалист по преступности покидает Скотленд-Ярд // The New York Times. 1929. 26 июня). — Прим. авт.

101

Злодеи из диккенсовского романа «Приключения Оливера Твиста», значительная часть действия которого происходит в лондонских трущобах.

102

Соответствует «континентальному» размеру 37,5.

103

160 см.

104

Возможно, так обстояли дела, когда Корниш писал свои воспоминания, однако в июне 1934 года расчлененное женское туловище было обнаружено в двух сундуках, сданных в камеры хранения Брайтонского вокзала и вокзала Кингс-кросс, и раскрыть это преступление не удалось. — Прим. авт.

105

Пол не указан.

106

Милорд (ваша светлость) — обращения к судье Высокого суда во время судебного заседания.

107

Уместно напомнить, что в британских автомобилях руль находится справа, поскольку движение на дорогах Великобритании левостороннее.

108

Пол не указан.

109

Такое поверье (разумеется, совершенно ненаучное) действительно существовало.

110

На фоне изложенных выше дел это не так мало. Во всяком случае он спьяну не зарезал бы беременную любовницу.

111

Каморы — гнезда, где в револьверном барабане располагаются патроны.

112

Радиоуглеродный анализ дает довольно большой разброс по времени, так что его редко применяют при расследовании сравнительно недавних преступлений. Гораздо чаще он используется в палеонтологии и археологии.

113

Если ссылка дается просто на «показания такого-то» (без уточнения «в суде» или «процесс такого-то»), речь идет о сведениях, полученных в ходе беседы данного лица с полицией или его допроса полицейскими.

114

Неточность в атрибуции или в основном тексте: автор цитирует признание, которое сделал один детектив «через три года после этой череды убийств».

Примечания

1

James and Critchley, 8; …необузданного порока… Phillips, 19.

2

…обычного места казни… Stowe, 157; …настоящей Риджент-стрит… Tornbury, 134.

3

James and Critchley, 9, 11.

4

The Evening Mail, ’The Murders in Ratcliffe Highway’, 11 December, 1811.

5

The Morning Chronicle, ’Horrid and Unparalleled Murders!’ 9 December, 1811; А еще я услыхала… The Evening Mail, ’The Murders in Ratcliffe Highway’, 11 December, 1811.

6

The Evening Mail, ’The Murders in Ratcliffe Highway’, 11 December, 1811.

7

The Morning Chronicle, ’Horrid and Unparalleled Murders!’ 9 December, 1811.

8

The (London) Star, ’The Murders in Ratcliffe Highway’, 11 December, 1881.

9

James and Critchley, 15.

10

The Evening Mail, ’The Murders in Ratcliffe Highway’, 11 December, 1811.

11

Там же.

12

…дабы сподручнее загонять… The (London) Star, ’Murder of Mr Marr and Family’, 10 December, 1811; The London Courier and Evening Gazette, ’Horrible Murders’, 9 December, 1811.

13

The (London) Globe, ’Interment of Mr and Mrs Marr, and Infant Son’, 16 December, 1811.

14

The London Chronicle, ’More Murders at Ratcliffe’, 20 December, 1811.

15

…которая собирала грязную посуду… The (London) News, ’More Murders’, 22 December, 1811; …лица весьма уважаемые… бесчеловечно умерщвляли… The (London) National Register, ’Another Murder!’ 22 December, 1811; The London Chronicle, ’Coroner’s Inquest’, 23 December, 1811.

16

The Public Ledger and Daily Advertiser, ’Coroner’s Inquest’, 23 December, 1811.

17

Там же.

18

…на обширную пустошь… The Stamford Mercury, ’More Horrid Murders!’ 27 December, 1811.

19

…несомненно, самые примечательные… De Quincey, 76; …на Потрошителя охотились… Hurd, 101.

20

…тесные мощеные улицы Лондона… Read, 95–96; …ночного констебля спящим… The Englishman, ’The New Police’, 4 October, 1829.

21

…не более чем дюжина констеблей… по два шиллинга за ночь. Hurd, 102; Частые убийства… The London Chronicle, ’Coroner’s Inquest’, 23 December, 1811.

22

Read, 93–95; …по большей части это темные… The Illustrated London News, ’The Police Offices of London’, 22 August, 1846.

23

The Illustrated London News, ’The Police Offices of London’, 22 August, 1846.

24

…толп обнищавших… The Illustrated London News, ’The Police Offices of London’, 22 August, 1846; …первый из англичан… Begg and Skinner, 7; …вдохновенно стремились выявлять… Fido and Skinner, 28.

25

Read, 96.

26

Там же, 98.

27

Там же, 96, 99.

28

…более 3000 преступников… Там же, 100–101; …скупости казначейства. Fido and Skinner, 28.

29

Hurd, 103.

30

Browne, 54.

31

Там же, 60–61.

32

The (London) Star, ’The Late Murders’, 28 December, 1811.

33

Cunningham, 692.

34

…думающую часть публики… Browne, 53; …которые сохраняли зашоренный взгляд… Begg and Skinner, 14.

35

…системы полиции… Hurd, 71; …предшественницу Королевской ирландской… Fido and Skinner, 193.

36

…трудно примирить какую-либо… призванных выявлять преступления. Hurd, 71.

37

Begg and Skinner, 16.

38

Вступительные замечания к Закону о Столичной полиции (Metropolitan Police Act), 1829, см.: https://www.legislation.gov.uk/ukpga/Geo4/10/44/introduction.

39

Begg and Skinner, 16.

40

…17 районных управлений… Fido and Skinner, 12; Browne, 81; Hurd, 103.

41

Fido and Skinner, 12; Hurd, 103; …не имел, в сущности, ни малейшего понятия… Begg and Skinner, 18.

42

Moss and Skinner, 13–15; …создавал организационную структуру… Walker and Katz, 25.

43

Fido and Skinner, 15–16.

44

…будет связан… предвестием нынешней системы… Fido and Skinner, 15; Мне приходилось напяливать… Begg and Skinner, 18–19.

45

…обращен к улочке под названием… Begg and Skinner, 17; Происхождение названия… Fido and Skinner, 234; Moss and Skinner, 17.

46

…еще не доделанного здания… и «приступили к исполнению своих обязанностей». Browne, 87.

47

The Birmingham (UK) Journal, ’The New Police London’, 3 October, 1829.

48

Могу засвидетельствовать… Письмо в редакцию, The Times, 7 October, 1829.

49

…словесных и физических нападках… Begg and Skinner, 19; …толпы пьяных и буйных… «Вот они, жандарморды!». The Times, ’The New Police’, 14 October, 1829.

50

The Times, ’The New Police’, 14 October, 1829.

51

…практическим примером… The Times, ’The New Police’, 14 October, 1829; Fido and Skinner, 106; Begg and Skinner, 19–20.

52

Drakard’s Stamford News, ’Resurrectionists’, 26 November, 1830.

53

Shelley, 37–38, 40.

54

Все сведения, приведенные в данном абзаце, почерпнуты в: ’The study of anatomy in England from 1700 to the early 20th century’, Journal of Anatomy, August 2011 (vol. 19, issue 2); опубликовано в интернете 18 апреля 2011 года.

55

Текст из Закона об убийстве, 1751, The Statues Project, 1751: 25 George 2 c. 37: The Murder Act.

56

Абсолютная необходимость… Bailey, 44.

57

…наиболее отчаявшееся… удавалось сбыть за целых 16 гиней… Bailey, 45, 47; о методах похищения трупов: Pietila, Antero (October 2018), ’In Need of Cadavers, 19th Century Medical Students Raided Baltimore’s Graves’, Smithsonian Magazine (https://www.smithsonianmag.com/history/in-need-cadavers-19th-century-medical-students-raided-baltimores-graves-180970629/); …в результате подобных ужасных преступлений… The Berkshire Chronicle, ’A Knowledge of Anatomy obtained without the assistance of Burkers or Resurrectionists’, 31 December, 1831.

58

…высокие стены, засыпанные… Нередко сами скорбящие родственники… Jackson, 108.

59

The Northampton Mercury, ’Preservation of the Dead’, 27 February, 1830.

60

;BBC (20 June, 2014), ’The macabre world of books bound in human skin’; The Scotsman, ’Dressed to Kill: Burke Trial Gown Found After 200 Years’. 6 August, 2012; ’William Burke’, The University of Edinburgh Anatomical Museum website.

61

The Trial, Sentence, and Confessions of Bishop, Williams, and May at the Old Bailey on Friday, December 2, 1831 (далее — TSC), 14; The Evening Mail, ’Inquest on the Italian Boy’, 9 November, 1831.

62

…очень недурной… совсем свежим… По виду тело не походило… TSC, 14; Порез на лбу… The Evening Mail, ’Inquest on the Italian Boy’, 9 November, 1831.

63

The Berkshire Chronicle, ’The Italian Boy’, 12 November, 1831.

64

TSC, 15, 19.

65

Разговор между Томасом и арестованными воссоздан по: TSC, 19; The Evening Mail, ’An Inquest on the Italian Boy’, 9 November, 1831.

66

TSC, 11.

67

The Times, в разделе «ПОЛИЦЕЙСКАЯ ХРОНИКА», 7 November, 1831.

68

Там же.

69

TSC, 17.

70

…возрастом 13–14 лет… был глухонемым. The Evening Mail, ’An Inquest on the Italian Boy’, 9 November, 1831.

71

TSC, 25.

72

The Evening Mail, ’An Inquest on the Italian Boy’, Wednesday, 9 November, 1831; TSC, 16, 17.

73

TSC, 17–18.

74

Там же, 23.

75

Там же.

76

Помещение, где происходило следствие… The Globe, ’Inquest on the Italian Boy’, 9 November, 1831; Не хотелось мне говорить… The Public Ledger and Daily Advertiser, ’The Italian Boy — Adjourned Inquest’, 11 November, 1831.

77

The Public Ledger and Daily Advertiser, ’The Italian Boy — Adjourned Inquest’, 11 November, 1831.

78

…где в ожидании оценки хирургов… Notes and Queries, 223.

79

TSC, 19–20.

80

Там же, 21.

81

TSC, 22; Сами знаете, не могу я его купить… Bell’s Weekly Messenger, ’Alleged Case of Horrid Murder by Burking an Italian Boy’, 13 November, 1831.

82

Описание похорон и фрагмент статьи The Times взяты из: Wise (Kindle Edition).

83

The Morning Advertiser, ’The Murder of the Italian Boy’, 12 November, 1831.

84

…использовали для вскрывания… применяли для выбивания зубов. Bell’s Weekly Messenger, ’Alleged Case of Horrid Murder by Burking an Italian Boy’, 14 November, 1831; The Public Ledger and Advertiser, ’Alleged Murder of the Italian Boy’, 12 November, 1831.

85

…в расчете на возможное обнаружение… куски человеческого тела и скальп… The Times, ’The Murdered Italian Boy’, 21 November, 1831; …куртку, пару брюк… покрыты пеплом и золою. TSC, 27.

86

…престарелый бирмингемский падроне… «отписал его за плату». Wise (Kindle Edition); The Times, ’The Murdered Italian Boy’, 21 November, 1831; Лицо обезображено… TSC, 24.

87

…сей доклад был такого рода… The London Courier and Evening Gazette, ’The Murdered Italian Boy’, 21 November, 1831; …умышленном убийстве… The Times, ’Trial of Bishop, Williams, and May of the Italian Boy’, 3 December, 1831; …показывают, что он ничего не знал… The (London) Morning Herald, ’Final Examination of the Parties Charged with the Murder of the Italian Boy’, 26 November, 1831.

88

The Public Ledger and Daily Advertiser, ’Trial of the Three Resurrection Men for the Murder of the Italian Boy’, 3 December, 1831.

89

Подробности смерти мальчика взяты из: TSC, 36–37.

90

Показания Бишопа{113} приводятся по: TSC, 37–38.

91

Там же, 40, 42.

92

Не прошло и двух минут… The Preston Chronicle, ’The Trial of Bishop, May, and Williams for the Murder of the Italian Boy’, 10 December, 1863.

93

Wise (Kindle Edition).

94

Там же.

95

Anatomy Act of 1832, там же; …отбора, хранения, использования… Human Tissue Authority website; BBC News, ’Q&A: Human Tissue Act’, 30 August, 2006.

96

…оставался лишь один шажок… Begg and Skinner, 22; …подрывной… Кларкенуэллского исправительного дома… Browne, 104.

97

Browne, 104–105; …плотным строем… бедняга испустил дух. The London Courier and Evening Gazette, ’The Meeting of the National Union’, 14 May, 1833.

98

…оправданное убийство… чуждо духу конституции. Browne, 105, 106; …случай с Попэем отвратил… Melville, 310–311.

99

…по долгу службы расследовать… Begg and Skinner, 19.

100

…что-то темное… The Morning Post, ’A Mutilated Human Body Found’, 30 December, 1836.

101

Там же; Я вначале подумал… сложены и подвязаны. The Public Ledger and Daily Advertiser, ’The Mysterious Affair in the Edgware Road’, 2 January, 1837; The Times, ’Suspected Murder’, 30 December, 1836.

102

The Public Ledger and Daily Advertiser, ’The Mysterious Affair in the Edgware Road’, 2 January, 1837.

103

Там же.

104

…занималась домашнею работою. Там же; Возможно, тело провело… The Times, ’Suspected Murder’, 30 December, 1836.

105

The Morning Post, ’A Mutilated Human Body Found’, 30 December, 1836.

106

Там же.

107

Не удалось обнаружить… The Times, ’Suspected Murder’, 30 December, 1836.

108

Там же.

109

…господа медики неоднократно просили… The Morning Post, ’A Mutilated Human Body Found’, 30 December, 1836; …уловить малейшие следы… The Morning Post, ’The Late Mysterious Murder in the Edgware Road’, 12 January, 1837; The Chelmsford Chronicle, ’The Edgware Road Murder’, 13 January, 1837.

110

The Chelmsford Chronicle, ’The Edgware Road Murder’, 13 January, 1837.

111

The Weekly True Sun, ’The Edgware Road Murder’, 14 January, 1837.

112

Там же.

113

The Times, ’Discovery of the Head of a Female’, 8 January, 1837; ’The Late Mysterious Murder in the Edgware Road’, 10 January, 1837.

114

…ибо оно источало… The Weekly True Sun, ’The Edgware Road Murder’, 15 January, 1837; Брови хорошо очерченные… The Times, ’The Late Mysterious Murder in the Edgware Road’, 10 January, 1837.

115

The Evening Standard, ’The Edgware-Road Murder’, 13 February, 1837.

116

Bell’s Weekly Messenger, ’Discovery of the Legs of the Woman’, 5 February, 1837.

117

…так что некоторая доля… не слишком разложились. Там же; В целом можно заключить… The Morning Post, ’The Edgware Road Murder’, 6 February, 1837.

118

The Northampton Mercury, ’The Edgware Road Murder’, 18 March, 1837.

119

Показания Уильяма Гэя на коронерском следствии: The Morning Herald, ’The Edgeware Road Tragedy’, 28 March, 1837; показания Гэя в суде: Huish, 325.

120

О Боже! … Это моей сестры голова, точно. The Evening Standard, ’The Edgware Road Murders — Examination of Two Persons and Extraordinary Confession of One of Them’, 28 March, 1837.

121

Там же.

122

The Morning Herald, ’The Edgeware Road Tragedy’, 28 March, 1837.

123

Там же.

124

The Evening Standard, ’The Edgware Road Murders — Examination of Two Persons and Extraordinary Confession of One of Them’, 28 March, 1837.

125

The Morning Herald, ’The Edgeware Road Tragedy’, 28 March, 1837.

126

Там же.

127

Huish, 365.

128

Приговор Саре Гейл: там же, 439; приговор Гринакру: там же, 435.

129

The Morning Post, ’Greenacre’, 4 May, 1837; English Chronicle and Whitehall Evening Post, ’The Execution of Greenacre’, 2 May, 1847; ’The Trial of J. Greenacre and Sarah Gale’, 30.

130

The Windsor and Eton Express, ’Diabolical Murder’. 25 February, 1837; Moss and Skinner, 32.

131

The Morning Chronicle, ’Another Murder of a Female’, 10 May, 1837.

132

Элиза — мертвая! The Morning Chronicle, ’The Late Murder in Laxton-Place, Regents Park’, 12 May, 1837; Freeman’s Journal, ’Another Murder of a Female’, 10 May, 1837.

133

…стакан, наполовину полный эля… Freeman’s Journal, ’Another Murder of a Female’, 10 May, 1837; Одна кисть руки покрыта… The Morning Herald, ’Another Woman Murdered’. 10 May, 1837.

134

The Morning Chronicle, ’The Late Murder in Laxton-Place, Regents Park’, 12 May, 1837.

135

Там же.

136

Похоже, сей предмет… The Morning Advertiser, ’The Frederick Street Murder’, 16 May, 1837; …уже в ближайшие 24 часа… Bell’s Weekly Messenger, ’Another Woman Murdered’, 14 May, 1837.

137

Когда он тут торчал… The Morning Chronicle, ’The Late Murder in Laxton-Place, Regents Park’, 12 May, 1837; описание «таинственного джентльмена» взято из: The Weekly True Sun, ’The Frederick-Street Murder — Additional and Latest Particulars’, 14 May, 1837.

138

…фабрики большинства главных модельеров… The Weekly True Sun, ’The Frederick-Street Murder — Additional and Latest Particulars’, 14 May, 1837; The Morning Advertiser, ’The Frederick Street Murder’, 16 May, 1837.

139

Worsley, 83; …хорошо одетым господином… The Evening Chronicle, ’Another Dreadful Murder’, 28 May, 1838.

140

The Evening Chronicle, ’Another Dreadful Murder’, 28 May, 1838.

141

…обладая более высокими стандартами… Lock (First Cases), 17; …барами, театрами, проститутками… Honeycombe, 42; Когда я увидел Графиню… Цит. по: Dickens, ’Three Detective Anecdotes: 1 — The Pair of Gloves’ (Reprinted Pieces), 163.

142

The Morning Post, ’The Murder at Lambeth’, 30 May, 1838.

143

The Examiner, ’The Murder of Eliza Grimwood’, 3 June, 1838.

144

…бесчеловечным злодейством. The Morning Post, ’The Murder at Lambeth’, 30 May, 1838; …несчастной Элизы Дэвис… The Cambridge Chronicle and Journal, ’The Murder of Eliza Davies’, 2 June, 1838; Обладающие долгой памятью… Цит. по: Bondeson (Kindle edition).

145

О смерти Нэнси в «Оливере Твисте»: Worsley, 83.

146

Текст входил в сборник песен, выпущенный 5 июня 1839 года типографией «Seven Dials», принадлежавшей Джеймсу Катнатчу. Цит. по сайту ’The Unsolved Murder of Mr Westwood’ (см. раздел «Сайты» в библиографии).

147

The London Courier and Evening Gazette, ’The Murder and Arson in Princes Street’, 5 June, 1839.

148

Там же.

149

Там же.

150

Там же.

151

The Globe, ’The Murder in Soho’, 11 June, 1839.

152

Bell’s Weekly Messenger, ’The Dreadful Murder’, 9 June, 1839.

153

Begg and Skinner, 28; …не самых обычных привычек… от чинимого им насилия… The Evening Mail, ’The Murder of Mr Westwood’, 7 June, 1839.

154

…пришел в неистовство… не покинет заведение. The Times, ’Murder of Mr Westwood — Additional Particulars (from the Observer)’, 10 June, 1839; The Morning Herald (без заголовка), 13 August, 1839.

155

Begg and Skinnger, 28–29.

156

…разъездного расследователя… развиваемые новой. Browne, 84, 144.

157

…прототипа лондонской полиции… Fido and Skinner, 27, 28; …полиции в столице и окрестностях… расширял Столичный полицейский округ… См. Закон о Столичной полиции (Metropolitan Police Act), 1839; есть на: https://www.legislation.gov.uk/.

158

The Times, ’Horrible Murder of Lord William Russell, Uncle to Lord John Russell, Secretary for the Colonies’, 7 May, 1840.

159

Несколько знатных господ… а заодно и репутацию. Там же; Harman, 24.

160

The Times, ’Horrible Murder of Lord William Russell, Uncle to Lord John Russell, Secretary for the Colonies’, 7 May, 1840.

161

Скоба, в которую входила… Показания Пирса (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online (https://www.oldbaileyonline.org/).

162

Показания Тедмана (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online.

163

Показания Пирса и Бересфорда (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online; The Times, ’Horrible Murder of Lord William Russell, Uncle to Lord John Russell, Secretary for the Colonies’, 7 May, 1840.

164

Показания Мансера (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online.

165

The Times, ’Horrible Murder of Lord William Russell, Uncle to Lord John Russell, Secretary for the Colonies’, 7 May, 1840.

166

…серебряные предметы туалета… не стал бы бросать такие вещи… Harman, 23, 24.

167

Сие происшествие породило в свете… The Times, ’Murder of Lord William Russell’, 9 May, 1840; Право, немыслимо ужасная весть! Harman, 4.

168

…осаждая дежурящих там… некоторые важные события. The Times, ’The Murder of Lord William Russell’, 9 May, 1840.

169

The Times (без заголовка), 8 May, 1840.

170

…нескольких водопроводчиков… что-то из похищенного имущества. The Times, ’The Murder of Lord William Russell’, 9 May, 1840. Показания Пирса (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online.

171

Показания Пирса и Пеолейна (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online.

172

…частным образом исследовал отпечатки… Harman, 193; Мало кому известно… The Independent, ’Vital clue ignored for 50 years’, 9 December, 2012.

173

Но на послание не обратили внимания… отыскали только в 1890-е годы. Harman, 194; The Independent, ’Vital clue ignored for 50 years’, 9 December, 2012.

174

The Morning Chronicle, ’Trial of Courvoisier for the Murder of Lord William Russell’, 19 June, 1840.

175

…значительные лица… Там же; Показания Пирса (процесс Курвуазье): Old Bailey Proceedings Online.

176

Harman, 168–169, 174.

177

Там же, 172, 178.

178

The Times, ’To The Editor of the Times’, 30 May, 1840.

179

The Morning Post, ’Horrible Murder and Mutilation of a Female’, 8 April, 1842.

180

Там же.

181

Там же.

182

…выказывавший чрезвычайное хладнокровие… весьма плохо освещенное… Там же. Показания Гардинера (процесс Гуда): Old Bailey Proceedings Online.

183

Боже!.. из него извлечены. The Morning Post, ’Horrible Murder and Mutilation of a Female’, 8 April, 1842.

184

…приблизительно в область третьего… Там же. Показания Аллена (процесс Гуда): Old Bailey Proceedings Online.

185

Сроду ничего подобного… Показания Тая (процесс Гуда): Old Bailey Proceedings Online; …совершенно ошеломительной… несколько кусков… а также костей рук и бедер. The Morning Post, ’Horrible Murder and Mutilation of a Female’, 8 April, 1842.

186

Показания Тая и Кларка (процесс Гуда): Old Bailey Proceedings Online.

187

…одетой в голубой чепец… Показания Брауна (процесс Гуда): Old Bailey Proceedings Online; …убийством самого омерзительного рода… The York Herald, ’Horrible Murder and Mutilation of a Female’, 16 April, 1842; Всевозможные повозки… The Times, ’The Murder at Roehampton’, 12 April, 1842.

188

…в припадке необузданной ярости… Browne, 116; …постоянно несут службу… в руки правосудия… The Times, ’The Roehampton Murder’, 16 April, 1842.

189

Begg and Skinner, 35; …неимоверные усилия… The Times, ’Horrible Murder and Mutilation of a Female’, 8 April, 1842; Поведение столичной полиции… The Planet, ’Conduct of the Police’, 17 April, 1842.

190

The Evening Standard, ’Apprehension of Good the Murderer’, 18 April, 1842.

191

Browne, 120–121.

192

The Morning Post, ’New Police Arrangement’, 12 July, 1842.

193

Begg and Skinner, 37.

194

Begg and Skinner, 38; …на 84 ф. больше, чем инспектора́ в форме; о расчете скорости коляски и о сержантском жалованье: Lock (First Cases), 43.

195

Browne, 122, 124.

196

…унесшая неисчислимое множество жизней. T. H. Tulchinsky, ’John Snow, Cholera, the Broad Street Pump; Waterborne Diseases Then and Now. Case Studies in Public Health’. 2018:77–99. doi: 10.1016/B978-0-12-804571-8.00017-2. Epub 2018 Mar 30. PMCID: PMC7150208; Свыше 14 000 жителей… The London Gazette, ’Cholera epidemics in Victorian London’. 1 February, 2016 (https://www.thegazette.co.uk/all-notices/content/100519).

197

The Morning Chronicle, ’A Visit to the Cholera Districts of Bermondsey’, 24 September, 1849.

198

В настоящее время… Цит. по: Worsley, 114.

199

The Morning Post, ’The Bermondsey Murder’, 20 August, 1849.

200

…11 нижних юбок… Worsley, 114; То была… превосходнейшая женщина… The Globe, ’The Bermondsey Murder’, 20 August, 1849.

201

…в дом герцогини… обществом дам… The Globe, ’The Bermondsey Murder’, 20 August, 1849; The Bermondsey Murder: A Full Report on the Trial of Frederick George Manning and Maria Manning (далее — TBM), 5–6.

202

Worsley, 115; Мэннинги, из-за своей расточительности… в небольшом садике позади дома. The Evening Standard, ’The Murder in Bermondsey — Inquest on the Body’, 20 August, 1849.

203

The Times, ’Extraordinary Discovery of a Murder’, 18 August, 1849; ’The Bermondsey Murder’, 25 August, 1849; Бедный мистер О’Коннор… Показания Флинна (процесс Мэннинга): Old Bailey Proceedings Online.

204

Гнездышко на месте… Worsley, 116. Далее я принялся вынимать землю… Показания Барнса (процесс Мэннинга): Old Bailey Proceedings Online.

205

Этих трещин самих по себе вполне достаточно… Показания Локвуда (процесс Мэннинга): Old Bailey Proceedings Online.

206

…выведя ее из подобающего состояния. The Morning Post, ’The Bermondsey Murder’, 20 August, 1849; показания Кирка (процесс Мэннинга): Old Bailey Proceedings Online.

207

The Stirling Observer, ’The Bermondsey Murder’, 30 August, 1849.

208

Там же.

209

The Guardian, ’The world’s first hack: the telegraph and the invention of privacy’, 15 July, 2015.

210

…примерно третью часть… Lock (First Cases), 97; …едва-едва успел прибыть в Скотленд-Ярд… The Stirling Observer, ’The Bermondsey Murder’, 30 August, 1849; The Evening Standard, ’The Bermondsey Murder’, 24 August, 1849.

211

The Times, ’The Bermondsey Murder’, 28 August, 1849.

212

Там же.

213

The Stirling Observer, ’The Bermondsey Murder’, 30 August, 1849; The Globe, ’Bermondsey Murder — Arrest of Manning’, 30 August, 1849; …целый ряд ограблений… TBM, 21; Lock (First Cases), 101.

214

TBM, 25.

215

The Globe, ’Bermondsey Murder — Arrest of Manning’, 30 August, 1849.

216

…какая часть головы… на значительную сумму — 500 фунтов. Показания Мэсси (процесс Мэннинга): Old Bailey Online Proceedings; Lock (First Cases), 101.

217

На протяжении всего процесса… Worsley, 117; Как учит нас история… TBM, 50.

218

Нету такого закона… TBM, 63.

219

…«Иезавель» и «леди Макбет из Бермондси». Worsley, 117; Ею явно владело величайшее возбуждение… The Evening Mail, ’The Bermondsey Murder’, 29 October, 1849.

220

Worsley, 113.

221

…никто не мог бы себе представить столь немыслимо чудовищную картину… The Times, ’To the Editor of the Times’, 14 November, 1849; …весьма изящные очертания… Worsley, 119.

222

О Марии Мэннинг как о прототипе мадам Гортензии и о Баккете, обладавшем многими чертами Филда: Worsley, 89; …выполняют самые трудные действия… Household Words, ’The Modern Science of Thief-Taking’, 13 July, 1850.

223

Подобно тому как ценитель живописи… Household Words, ’The Modern Science of Thief-Taking’, 13 July, 1850.

224

Dickens (Christmas Books), ’The Detective Police’, 720, 723.

225

Там же, 723.

226

Там же, 720.

227

Там же, ’On Duty With Inspector Field’, 745, 747.

228

…какая-то особая сдержанность… Там же, ’The Detective Police’, 721; Так, однажды члены этой шайки… Там же, ’Three Detective Anecdotes’, 741–742.

229

…любимого полисмена комиссара Мейна. Summerscale, 55; проводить обыск в парижских гостиницах… Lock (First Cases), 99.

230

Summerscale, 55; …принцем сыщиков. Fido and Skinner, 283.

231

The Morning Post (без заголовка), 10 July, 1860.

232

Summerscale, 62.

233

Там же, 3; Он был вполне благополучен… The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

234

The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

235

Там же.

236

Summerscale, 8, 12–15; The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

237

Я заметил на полу… тело упало бы ниже. The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

238

Все лицо у него было в крови… Rhode, 45; Когда мы его подняли… The Reading Mercury, ’The Mysterious Murder Near Frome’. 28 July, 1860; Мне показалось, что они пришли в ужас… Summerscale, 17–18.

239

Rhode, 47–50.

240

Там же, 47, 48.

241

По мне, так мальца держали… The Wiltshire Times and Trowbridge Advertiser, ’Horrid and Mysterious Murder’, 7 July, 1860.

242

Summerscale, 196–197.

243

The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

244

Там же.

245

The Morning Post (без заголовка), 10 July, 1860.

246

The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860.

247

Summerscale, 34.

248

Представляется почти невероятным… The North Devon Gazette, ’Barbarous and Mysterious Murder’, 10 July, 1860; Ничего… решительно ничего… The Frome Times, ’The Murder at Road’, 18 July, 1860.

249

The Wiltshire Times and Trowbridge Advertiser, ’Horrid and Mysterious Murder’, 7 July, 1860.

250

…кружным — и для человека несведущего… The Bath Chronicle and Weekly Gazette, ’Horrid and Mysterious Murder’, 5 July, 1860; ’The Road Murder’, 28 July, 1860.

251

The Leeds Times, ’The Mysterious Frome Murder’, 21 July, 1860.

252

Разговор между Уичером и Констанс приведен в: The London Express, ’The Late and Mysterious Murder at Road, Near Frome’, 21 July, 1860.

253

…вследствие некоторых семейных неурядиц… The London Express, ’The Late and Mysterious Murder at Road, near Frome’, 21 July, 1860; The Leeds Times, ’The Mysterious Frome Murder’, 21 July, 1860; …выражала неприязнь по отношению к детям… The Morning Advertiser, ’The Frome Murder’, 30 July, 1860.

254

The London Express, ’The Late and Mysterious Murder at Road, near Frome’. 21 July, 1860.

255

The Frome Times (без заголовка), 1 August, 1860.

256

Там же, ’The Road Murder’.

257

Там же.

258

Пусть лучше 99 виновных… The Devizes and Wiltshire Gazette, ’The Road Murder’, 2 August, 1860; Дело, каким его представил мистер инспектор… The Portsmouth Times and Naval Gazette, ’The Road Murder’, 4 August, 1860; Что касается того пути… The Frome Times, ’The Road Murder’, 8 August, 1860.

259

Bell’s Weekly Messenger, ’House of Commons — Wednesday’, 18 August, 1860.

260

То, что мистер Уичер проявил… The London Daily News, ’The Road Murder’, 13 August, 1860.

261

Browne, 158.

262

…прибежище религиозных дам… Bell’s Weekly Messenger, ’The Road-Hill Murder’, 1 May, 1865; …впадал во все большее уныние… психический срыв. Fido and Skinner, 284; …застойные явления в мозгу… Summerscale, 225.

263

Rhode, 214.

264

The Times (без заголовка), 27 April, 1865.

265

Rhode, 265.

266

Там же, 266.

267

Там же, 272–273; Summerscale, 258–259.

268

Begg and Skinner, 49–50.

269

The Times (без заголовка), 27 April, 1865; …пожизненные каторжные работы. Browne, 161; о жизни Констанс в Австралии и об ее смерти: Summerscale, 289–290, Begg and Skinner, 49.

270

…перед нами величественные и изумительные плоды… The Scotsman, ’Opening of the Liverpool and Manchester Railway’, 15 September, 1830; ’Manchester to Liverpool: The First Inter-city Railway’. BBC News, 23 July, 2009.

271

Journal of Victorian Culture, vol. 21, issue 1, 1 March, 2016. ’Shattered Minds: Madmen on the Railways, 1860’; …особую научную комиссию… редко перерастает в настоящий страх. The Lancet, ’The Influence of Railway Travelling on Public Health’. См. «Введение» и с. 43.

272

Там же, 53.

273

Colquhoun, 9–10.

274

The Saturday Review, ’Railway Imprisonment’, 16 July, 1864.

275

Показания Вернеса и Джонса: Knott, 18–19; см. также: The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 12 July, 1864; Colquhoun, 1–2.

276

Показания Вернеса, Джонса и Эймса: Knott, 18–19.

277

Показания Эймса (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; …проволокли через него и …толстую трость… The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 12 July, 1864.

278

…на шестифутовой ширины межпутевой дорожке… Knott, xiii.

279

Я увидел, что это тело мужчины… Показания Тиммса (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 19 July, 1864.

280

…рядом, на железной дороге… The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 12 July, 1864; показания Дугана (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online.

281

…10 шиллингов… и …несколько писем и бумаг… Показания Дугана (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; The Leeds Mercury, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 12 July, 1864; The Times, ’Murder in a First-Class Carriage on the North London Railway’, 11 July, 1864.

282

Показания Бреретона (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online.

283

…височная кость… Показания Тоулмина (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; The Leeds Mercury, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 12 July, 1864.

284

Colquhoun, 24.

285

Показания Керресси (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; Внутри имелся ярлык шляпника… на мистера Бриггса напали… Knott, xiv, xv.

286

…каркасе, подпирающем потолок и …выбросили из купе головой вниз. The Bradford Review, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 14 July, 1864; Он был еще жив… Показания Керресси (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online; Colquhoun, 24.

287

…золотые карманные часы… The York Herald, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 16 July, 1864.

288

…большому золотому ключу… и …большой старомодный золотой хронометр… The Bradford Review, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 14 July, 1864; …С. У. Арчер, Хакни… The York Herald, ’Horrible Murder in a Railway Carriage’, 16 July, 1864.

289

The Times, ’Murder in a First Class Carriage on the North London Railway’, 11 July, 1864; The Belfast Morning News, ’The Murder on the North London Railway’, 15 July, 1864.

290

…принадлежал к той разновидности… расплющенной и измятой… The Belfast Morning News, ’The Murder on the North London Railway’, 15 July, 1864; …отличный «парижский шелковый колпак с блеском»… The Evening Standard, ’The Atrocious Murder in a Railway Carriage’, 16 July, 1864.

291

The (London) Morning Herald, ’Horrible and Atrocious Murder in a First-Class Carriage of a Train on the North London Railway’, 12 July, 1864.

292

The Evening Standard, ’The Atrocious Murder in a First-Class Carriage on the North London Railway’, 12 July, 1864.

293

Наша полиция пока не утратила… The Daily Telegraph (без заголовка), 13 July, 1864.

294

Browne, 166.

295

Colquhoun, 27, 28.

296

Begg and Skinner, 50–51.

297

…на другой стороне дороги. Begg and Skinner, 51; Colquhoun, 28.

298

Colquhoun, 30–31.

299

The Daily Telegraph (без заголовка), 13 July, 1864.

300

…самого нелепого свойства… The Evening Standard, ’The Atrocious Murder in a Railway Carriage’, 16 July, 1864; В здании полицейского участка в Боу… The Evening Standard, ’The Atrocious Murder in a Railway Carriage’, 14 July, 1864.

301

…иностранец, явно из хорошего общества… и черную шляпу. The Preston Herald, ’The Railway Murder’, 16 July, 1864; Reynolds’s Newspaper, ’Latest Particulars of the Atrocious Railway Carriage Murder’, 17 July, 1864.

302

The Preston Herald, ’The Railway Murder’, 16 July, 1864.

303

Reynolds’s Newspaper, ’Latest Particulars of the Atrocious Railway Carriage Murder’, 17 July, 1864; Colquhoun, 57.

304

Судя по всему, полиция чувствует… The Evening Standard, ’The Atrocious Murder in a Railway Carriage’. 15 July, 1864; …Фолкстон, Дувр, Саутгемптон… Reynolds’s Newspaper, ’Latest Particulars of the Atrocious Railway Carriage Murder’, 17 July, 1864.

305

Складывается впечатление… Reynolds’s Newspaper, ’Latest Particulars of the Atrocious Railway Carriage Murder’, 17 July, 1864; …в некотором отношении… незадачливую личность… The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 18 July, 1864.

306

…мужчину в шляпе покойного… Reynolds’s Newspaper, ’Latest Particulars of the Atrocious Railway Carriage Murder’, 17 July, 1864; …мнимых наблюдений… Colquhoun, 63; …спустя день-два после убийства. The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 18 July, 1864.

307

…один читатель… предположил… The Times, ’Letter to the Editor’, 18 July, 1864; письмо «Случайного Пассажира»: The Evening Standard, ’To the Editor’, 14 July, 1864.

308

…человек весьма невеликого ума… Knott, xvi; показания Мютьюза (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online.

309

Colquhoun, 66; The Globe, ’The Murder on the North London Railway’, 20 July, 1864.

310

The Globe, ’The Murder on the North London Railway’, 20 July, 1864.

311

The Globe, ’The Murder on the North London Railway’, 21 July, 1864.

312

Там же.

313

Colquhoun, 71; Поклясться готов… The Globe, ’The Murder on the North London Railway’, 20 July, 1864.

314

Показания Блита (процесс Мюллера): Old Bailey Proceedings Online.

315

Там же.

316

Там же.

317

Там же.

318

Knox, xvii; The Morning Advertiser, ’The Murder on the North London Railway’, 20 July, 1864; …заграничные] паспорта для двух свидетелей… Colquhoun, 85; …необходимые депеши… The Morning Post, ’The Murder on the North London Railway’, 21 July, 1864.

319

Colquhoun, 85; Begg and Skinner, 54.

320

The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 20 July, 1864.

321

Двадцать дней провел я в Нью-Йоркской бухте… Begg and Skinner, 54–55; Colquhoun, 86; The London Daily News, ’The Murder on the North London Railway’, 21 July, 1864.

322

…великолепный корабль… замечательными пропорциями и изящными очертаниями. The Illustrated London News, ’The «City of Manchester» Screw Steamer’, 19 July, 1851; Мне пришлось четыре дня… The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

323

Личные качества убийцы… The Globe, ’The Murder on the North London Railway’. 20 July, 1864; Убедительные доказательства… Reynolds’s Newspaper, ’Suspected Discovery of the Murderer of Mr Briggs’, 24 July, 1864.

324

Colquhoun, 112–113.

325

…на северной стороне площади… Colquhoun, 119; The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

326

Colqohoun, 121; Здешняя полиция… The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

327

The New York Times, ’Great Britain: The Mysterious Murder. Supposed Discovery of the Perpetrator. His Flight to America. Further Particulars’, 4 August, 1864.

328

Перед нами дело… The Brooklyn Eagle, ’Murder Will Out’, 6 August, 1864.

329

Вследствие сообщений в газетах… Отчет Таннера от 9 августа 1864 года. MEPO 3/75; The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

330

Печально было смотреть… The New York Times, ’The Tallahassee’, 29 September, 1864.

331

До сих пор не имеем мы… Отчет Таннера от 23 августа 1864 года, MEPO 3/75.

332

…с радостью… The New York Daily Herald, ’The London Railway Murder’, 26 August, 1864. …дать письменные показания… The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

333

Как жизнь, Мюллер? The New York Daily Herald, ’The London Railway Murder’, 26 August, 1864.

334

Показания Кларка (процесс Мюллера): Old Bailey Online Proceedings; Colquhoun, 129.

335

Показания Таннера (процесс Мюллера): Old Bailey Online Proceedings.

336

Там же; В те минуты в Нью-Йорке… The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

337

Таннер сам рассказывал об этом: The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

338

The New York Daily Herald, ’The London Railway Murder’, 26 August, 1864.

339

Knott, 152, 153.

340

Там же, xviii-xix.

341

Отчет Таннера от 28 августа 1864 года, MEPO 3/75.

342

The New York Daily Herald, ’Müller, the Alleged Railway Murderer, on his way to England’, September 4, 1864; The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864; Colquhoun, 150.

343

The Evening Standard, ’Müller in Liverpool’, 17 September, 1864.

344

Там же.

345

Там же.

346

Там же.

347

Knott, xx-xxi.

348

Там же, 147.

349

Colquhoun, 237; …зашелся в рыданиях. The Times, ’The Murder on the North London Railway’, 31 October, 1864.

350

…печальной участи… The Times (без заголовка), 15 November, 1864.

351

Трудно описать… The Times, ’Müller’s Execution’, 15 November, 1864.

352

Через несколько минут… Western Daily Press, ’Execution of Müller: His Confession’, 15 November, 1864.

353

The Times (без заголовка), 15 November, 1864.

354

The New York Times, ’The Arrest of Müller, the English Railway Murderer’, 26 August, 1864.

355

The Evening Standard, ’Shocking Murder in Shropshire’, 17 January, 1866.

356

The Owestry Advertiser, ’Murder in Shropshire’, 24 January, 1866.

357

Там же.

358

Там же.

359

The Shrewsbury Free Press and Advertiser for Salop, ’The Shocking Murder at Duddlewick’, 3 February, 1866.

360

Там же.

361

Там же.

362

Он [Мередит] питал чрезвычайную приязнь… The Morning Advertiser, ’The Mysterious Murder in Shropshire’, 29 January, 1866.

363

…после попойки отсыпался в сарае… Lock (CID), 19.

364

Письмо главного констебля Кьюртона в Столичную полицию, 19 января 1866 года, MEPO 3/80.

365

Отчет Таннера от 31 января 1866 года, MEPO 3/80.

366

…питал весьма сильные подозрения… Отчет Таннера от 31 января 1866 года, MEPO 3/80; …парня в дешевеньких плисовых штанах… приступу неистовой ярости. The Chelmsford Chronicle, ’The Mysterious Murder in Shropshire’, 2 February, 1866; Иногда он [Эдвард] забывал внести… The Shrewsbury Chronicle, ’The Murder at Duddlewick Near Bridgnorth’, 26 January, 1866.

367

Отчет Таннера от 31 января 1866 года, MEPO 3/80.

368

Там же.

369

Там же.

370

Там же.

371

The Morning Advertiser, ’The Mysterious Murder in Shropshire’, 29 January, 1866.

372

Moss and Skinner, 27.

373

The Shrewsbury Free Press and Advertiser for Salop, ’The Shocking Murder at Duddlewick’, 27 January, 1866.

374

…забивал подопытных кроликов… S. Gupta, ’Criminology: Written in blood’, Nature 549, S24–S25 (2017); …один из первых предположительных методов… Bell, 276; …применить перекись водорода… Taylor (статья), Detecting Blood in Medico-Legal Cases; ’Comparative tests for occult blood in gastric contents and feces, with especial reference to the Benzedin test’, Boston Medical and Surgical Journal, 8 August, 1907, 170.

375

Taylor, Detecting Blood in Medico-Legal Cases.

376

The Shrewsbury Free Press and Advertiser for Salop, ’The Duddlewick Murder’, 24 March, 1866; ’Report of Examination of Articles of Clothing’, MEPO 3/80.

377

The Shrewsbury Free Press and Advertiser for Salop, ’The Duddlewick Murder’, 24 March, 1866.

378

Покров тайны будет… The Shrewsbury Chronicle, ’The Murder at Duddlewick Near Bridgnorth’, 2 February, 1866.

379

…из лондонского сыскного отряда… The Chicago Tribune, ’Müller, the Fugitive Criminal, Caught’, 28 August, 1864; …олицетворением новой породы детективов… Таннер умер… Colquhoun, 281; Fido and Skinner, 259.

380

…отдельными запираемыми каморками… Fido and Skinner, 20; The Guardian, ’Largely Forgotten: A Manchester Police Officer Who Gave His Life on Duty’, 26 September, 2012.

381

The Preston Chronicle, ’The rescue of two Fenian Head-Centres and the Murder of Sgt. Brett’, 21 September, 1867.

382

Там же.

383

…пестрая компания… Rose, 36.

384

The Preston Chronicle, ’The rescue of two Fenian Head-Centres and the Murder of Sgt. Brett’, 21 September, 1867.

385

Там же.

386

Begg and Skinner, 60.

387

The Dundee Courier, ’Execution of the Murderers of Brett at Manchester’, 25 November, 1867.

388

The Guardian, ’Largely Forgotten: A Manchester Police Officer Who Gave His Life on Duty’, 26 September, 2012; Fido and Skinner, 45.

389

…это мой идеал… Северный полярный круг. The Irish Examiner, ’Soldier, Fenian, and Patriot: Recounting the life of Cork’s Ricard O’Sullivan’, 27 April, 2018; Begg and Skinner, 59.

390

The Irish Examiner, ’Soldier, Fenian, and Patriot: Recounting the life of Cork’s Ricard O’Sullivan’, 27 April, 2018; The Evening Standard, ’Capture of ’Colonel Burke’, 25 November, 1867.

391

Begg and Skinner, 55–57; …Дик — Деревянная нога… Там же, 58.

392

The Evening Standard, ’Capture of ’Colonel Burke’,’ 25 November, 1867.

393

Hansard: HC Deb 09 March 1868, vol. 190, 1215–1218.

394

The Shields Daily New News, ’The Clerkenwell Fenian Outrage’, 21 December, 1867

395

Hansard: HC Deb 09 March 1868, vol. 190, 1215–1218.

396

Reynolds’s Newspaper, ’Attempt to blow up Clerkenwell Prison by Alleged Fenians’, December 15, 1867.

397

Там же.

398

Там же.

399

…не породившие у посторонних никаких подозрений… Saunders’s News-Letter, ’Attempt to blow-up the prison and Clerkenwell’, 14 December, 1867; …сочувствующие ирландскому делу. The Irish Times, ’150 years ago today, a Fenian became the last person to be publicly executed in England’, 26 May, 2018; …женщин и детей… The New York Times, ’Affairs in England’, 29 December, 1867; …против общества и человечности. The Dublin Evening Mail, ’The Outrage at Clerkenwell’, 14 December, 1867.

400

Комиссар полиции не обеспечил… The Shields Daily News, ’The Clerkenwell Fenian Outrage’, 21 December, 1867; Мы заявили Мейну… Begg and Skinner, 62–63.

401

Fitzgerald, 315.

402

Dictionary of Irish Biography. https://doi.org/10.3318/dib.000415.v1; O’Brien, 229.

403

Там же.

404

The Morning Post (без заголовка), 28 April, 1868.

405

Freeman’s Journal, ’The Execution of Barrett’, 27 May, 1868.

406

Reynolds’s Newspaper, ’Calcraft’s Purveyors’, 31 May, 1868.

407

Fido and Skinner, 163.

408

…генерального инспектора каторжников… Begg and Skinner, 64; …отпускать бороду и усы… правительственной тирании. Fido and Skinnger, 113.

409

Shipayer-Makov, 35; В те времена еще не было… Lansdowne, 7.

410

Fido and Skinner, 287; Browne, 172.

411

Даже в самых запутанных делах… Howe, 39; У детективов имелось в этом здании… Lansdowne, 6–7.

412

Begg and Skinner, 66, 67.

413

The Morning Advertiser (без заголовка), 19 April, 1871.

414

Там же.

415

Смерть, вызванная несчастным случаем. The Evening Standard, ’Extraordinary Disclosures’, 18 April, 1871; …вгоняет лондонцев… Freeman’s Journal, ’Mrs Davey, Agnes Norman, and Pook’, 17 July, 1871.

416

…где бы она [Агнес] ни появлялась… The Daily Telegraph (без заголовка). 18 July, 1871.

417

The Morning Advertiser, ’The Charge Against a Girl of Murdering Children’, 19 May, 1871.

418

Там же.

419

Там же.

420

Там же; Агнес Норман состояла в услужении… Отчет инспектора Джеймса Пэя от 28 апреля 1871 года, MEPO 3/102.

421

The Morning Advertiser, ’The Charge Against a Girl of Murdering Children’, 19 May, 1871.

422

…трезвое поведение… Там же: Она прослужила у мистера Брауна… Отчет инспектора Джеймса Пэя от 28 апреля 1871 года, MEPO 3/102.

423

The Bristol Mercury, ’The Extraordinary Charge of Murdering Children’, 20 May, 1871; отчет инспектора Джеймса Пэя от 28 апреля 1871 года, MEPO 3/102.

424

The Daily Telegraph (без заголовка), 18 July, 1871.

425

Там же.

426

South London Chronicle, ’Extraordinary Charge of Child Murder’, 6 May, 1871.

427

The Irish Times, ’Agnes Norman’, 2 May, 1871.

428

Lock (CID), 52.

429

The Graphic, ’Detectives’, 3 July, 1880.

430

О том, как Ганн нашел пострадавшую, об их кратком разговоре и о ее травмах: The Evening Standard, ’The Eltham Tragedy’, 5 May, 1871.

431

Показания Ганна (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online.

432

Я бы сказал, что она покрывала… Показания Ганна (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online; …следы и отметины… The Evening Standard, ’The Eltham Tragedy’, 5 May, 1871.

433

…нарастающим шумом и толкотней столицы. Murphy (Kindle Edition).

434

Показания Харриса (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online; …честная и трудолюбивая служанка. The (London) Daily News, ’The Mysterious Tragedy at London’, 1 May, 1871.

435

The (London) Daily News, ’The Mysterious Tragedy at London’, 1 May, 1871.

436

Показания Харриса (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online.

437

Murphy (Kindle Edition); The (London) Daily News, ’Marlborough-Street’, 31 July, 1865.

438

The (London) Daily News, ’The Eltham Murder’, 2 May, 1871; В таком головном уборе видится… Там же, ’The Mysterious Tragedy at Eltham’, 1 May, 1871.

439

Там же, ’The Eltham Murder’, 2 May and 3 May, 1871; Она была… очень чистая, порядочная… Показания Элизабет Тротт (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online.

440

…упомянула, что намерена встретиться… The (London) Daily News, ’The Eltham Murder’, 2 May, 1871; …состояла в сердечной связи… Показания Малвени (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online; Murphy (Kindle Edition).

441

Она была грязная молодая особа… Reynolds’s Newspaper, ’The Murder of a Servant Girl at Eltham’, 7 May, 1871.

442

Разговор между Пуком и полицией: Reynolds’s Newspaper, ’The Murder of a Servant Girl at Eltham’, 7 May, 1871.

443

Показания Биллингса (процесс Пука): Old Bailey Proceedings Online; South London Press, ’Jane was 16, pregnant, and brutally murdered’. 23 April, 2021; Оглашение вердикта вызвало громкие возгласы… The (London) Daily News, ’The Eltham Murder’. 17 July, 1871.

444

The Times (без заголовка), 18 July, 1871.

445

Подробности убийства Сквайров: The Times, ’Double Murder at Hoxton’, 11 July, 1872.

446

…чудовищную картину. Reynolds’s Newspaper, ’Double Murder at Hoxton’, 14 July, 1872.

447

Lloyds’s Weekly Newspaper, ’Terrible tragedy in Hoxton’, 14 July, 1872.

448

Там же.

449

Каждый день возле лавки… Там же; Дерзость преступника… The Times (без заголовка), 20 July, 1872.

450

…обнаружили без признаков жизни… до того она огромна. The Times, ’Supposed Murder’, 26 December, 1872.

451

…удавалось кое-что наскрести на жизнь… Там же, ’The Coram-Street Murder’, 27 December, 1872; …чтобы провести Рождество с матерью. The Ipswich Journal, ’Horrible Murder in Great Coram Street, London’, 28 December, 1872.

452

…обладал большим опытом… вызванных мучительной болью. The Times, ’The Coram-Street Murder’, 27 December, 1872; …как если бы после того, как нанесли… маленький перочинный ножик. The Manchester Times, ’Shocking Murder in London’, 28 December, 1872.

453

The Manchester Times, ’Shocking Murder in London’, 28 December, 1872.

454

Там же.

455

The Times, ’The Coram-Street Murder’, 27 December, 1872; The Manchester Times, ’Shocking Murder in London’, 28 December, 1872; The Bristol Mercury, ’The Great Coram-Street Murder’. 25 January, 1873.

456

The Bristol Mercury, ’The Great Coram-Street Murder’. 25 January, 1873.

457

Там же.

458

Можно представить себе неописуемое возмущение… Там же; The Times (без заголовка), 31 January, 1873.

459

Moss and Skinner, 62.

460

Begg and Skinner, 69.

461

…различные орнаменты и тому подобное… Grifth, 254. Begg and Skinner, 69.

462

…не отличались большим размахом… Browne, 185; Begg and Skinner, 71–72; Ally Sloper’s Half Holiday, ’Harry Benson, Prince of Swindlers’, 14 December, 1889.

463

Browne, 185; Begg and Skinner, 72; Ally Sloper’s Half Holiday, ’Harry Benson, Prince of Swindlers’, 14 December, 1889.

464

…мифического «Лондонского банка»… Ally Slope’s Half Holiday, ’Harry Benson, Prince of Swindlers’, 14 December, 1889; Сложный и изощренный… Fido and Skinner, 270; Begg and Skinner, 73.

465

Fido and Skinner, 270; …заговоре с целью воспрепятствования правосудию. The Globe, ’The Charge Against Detectives’, 19 October, 1877.

466

Британская публика… осознала… Storey and Hoar, 444.

467

…вникнуть в состояние… принятую во Франции. Browne, 190; …главное сыскное бюро… Begg and Skinner, 78.

468

…иметь преимущество перед полисменами в форме… Begg and Skinner, 78, 81, 82; Новый департамент будет возглавлять… Browne, 190.

469

Griffiths (vol. 1), 133.

470

Browne, 191–192; Begg and Skinner, 81, 82.

471

The Weekly Dispatch, ’Justice at Fault’, 17 August, 1879.

472

…одной из самых сенсационных… Freeman’s Journal, ’The Barnes Mystery’, 31 March, 1879.

473

The Croydon Times, ’Extraordinary Discovery’, 19 March, 1879.

474

The Daily Telegraph, ’Extraordinary Discovery’, 10 March, 1879.

475

Показания Уитли на коронерском следствии, The Croydon Times, ’Extraordinary Discovery’, 19 March, 1879.

476

Показания Чайлдса в суде, O’Donnell, 152.

477

The Croydon Times, ’Extraordinary Discovery’, 19 March, 1879.

478

Lock (CID), 84.

479

The Croydon Times, ’Extraordinary Discovery’, 19 March, 1879.

480

The Daily Telegraph, ’Extraordinary Discovery’, 10 March, 1879.

481

Теперь, когда погода… The Manchester Evening News (без заголовка), 27 March, 1879; …зверским убийством… в сущий цветник девушек. The Penny Illustrated, ’A Parallel to the Waterloo Bridge Mystery’, 15 March, 1879.

482

…во что-то чересчур мягкое. Lloyd’s Weekly Newspaper, ’The Barnes Mystery’, 23 March, 1879; Ее, видно, отчекрыжили недавно… Показания Джорджа Уильяма Корта в суде: O’Donnell, 152.

483

Показания Бонда в суде: Там же, 168.

484

…тело отправили в реку… The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 26 March, 1879.

485

…маленьким садиком… O’Donnell, 13; Номер второй — небольшой… The Times, ’The Alleged Murder at Richmond’, 31 March, 1879.

486

Показания Элизабет Айвз в суде: O’Donnell, 102–103.

487

…один большой, другой маленький… Там же, 103; The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 27 March, 1879.

488

Показания Генри Портера в суде: O’Donnell, 112.

489

Там же, 112–113.

490

Показания Роберта Портера в суде: Там же, 106–107.

491

Показания Генри Портера в суде: Там же, 119.

492

Там же, 115.

493

O’Donnell, 44–45.

494

Там же, 46.

495

Там же.

496

Там же, 47; …слегка веснушчатая кожа… The Dublin Evening Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 29 March, 1879.

497

Показания Пирмена в суде: O’Donnell, 157.

498

…немалое количество обугленных костей… — из заявления стороны обвинения в начале процесса, O’Donnell, 91; …жирную субстанцию. Показания Пирмена в суде: там же, 156; Котел вытерли… The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 29 March, 1879.

499

Показания Пирмена в суде: O’Donnell, 155, 156; Предупредила Кейтрин… The Times, ’The Alleged Murder at Richmond’, 31 March, 1879.

500

…мало общалась с соседями… The New York Times, ’A Woman on the Gallows’, 30 July, 1879; …настоящую леди… O’Donnell, 42; …обращалась со слугами… Там же, 13.

501

…завязывала отношения и жила… от двух месяцев до двух лет. The New York Times, ’A Woman on the Gallows’, 30 July, 1879; …не менее чем тридцать шесть краж… The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 31 March, 1879.

502

…которая, судя по всему, взяла ее… The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 31 March, 1879.

503

…как если бы там опрокинулось… ничего особенного тогда об этом не подумала. The New York Times, ’A Woman on the Gallows’, 30 July, 1879; …веревки увешали сохнущим бельем… The Times, ’The Alleged Murder at Richmond’, 31 March, 1879.

504

The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 26 March, 1879.

505

Я опознал в них фрагменты… Показания Бонда в суде: O’Donnell, 169.

506

Без головы едва ли возможно будет… The Times, ’The Supposed Murder at Richmond’, 29 March, 1879.

507

The Dublin Evening Telegraph, ’The Barnes Murder’, 29 March, 1879.

508

Показания Дауделла в суде: O’Donnell, 155–157.

509

Там же, 156.

510

Первые показания Кэтрин Уэбстер: O’Donnell, 175–177.

511

The Daily Telegraph, ’The Barnes Mystery’, 31 March, 1879.

512

Сама я и пальцем не тронула… до этих самых пор. Первые показания Кэтрин Уэбстер: O’Donnell, 177; Она все врет… Показания Дауэлла в суде: там же, 156.

513

The Times, ’The Murder at Richmond’, 1 April, 1879.

514

…все служащие местной полиции… The Times, ’The Richmond Murder’, 2 April, 1879; O’Donnell, 51–52.

515

The Wolverhampton Express and Star, ’The Richmond Murder’, 3 July, 1879.

516

The Dundee Evening Telegraph (без заголовка), 9 July, 1879.

517

Заключительная речь стороны защиты: O’Donnell, 183–190.

518

И вовсе я не виновна… O’Donnell, 212; …выяснить, насколько правдиво обвинение… Там же, 213.

519

The Dundee Evening Telegraph (без заголовка), 9 July, 1879.

520

…безвременной кончины… Признание Кэтрин Уэбстер: O’Donnell, 67; …преступление редкостной жестокости. The Pall Mall Gazette, ’The Richmond Murder’, 9 July, 1879.

521

Признание Кэтрин Уэбстер: O’Donnell, 67–68.

522

…сведущих в ирландских делах… посвятил свое время фенианизму. Begg and Skinnger, 89, 90; …разведывательных данных… Fido and Skinner, 246; …снести Уильямсона с его стула. Там же, 234.

523

The Times, ’Dynamite Outrages in London’, 31 May, 1884; Sweeney, 22.

524

Sweeney, 22.

525

The Daily Telegraph and Courier (без заголовка), 26 January, 1885; The Referee (без заголовка) 25 January, 1885.

526

…во многом способствовала ухудшению репутации… Fido and Sinner, 235.

527

Человек военный… милитаризации нашей полиции. Begg and Skinner, 112.

528

В ходе столкновения полисмены без особого разбора… The Shields Daily Gazette, ’The Battle of Trafalgar Square’, 14 November, 1887; The Evening Star, ’The Trafalgar Square Demonstration’, 14 November, 1887; Полицию, вышедшую из-под контроля… The Northern Echo, ’Trafalgar-Square’, 14 November, 1887; см. также: Fido and Skinner, 23–24.

529

Подробности убийства Мэри Энн Николс даются по краткому изложению дела, подготовленному старшим инспектором CID Дональдом Суонсоном и датированному 19 октября 1888 года: RSB, 31–33; The Times, ’The Whitechapel Murder’, 3 September, 1888. Подробности убийства Энни Чапмен даются по отчету, направленному Суонсоном в Министерство внутренних дел 19 октября 1888 года: RSB, 74–77.

530

Субботним утром… The Morning Post, ’Another Woman Murdered in Whitechapel’, 10 September, 1888; …бесшумного ночного кошмара… The Star, ’Leather Apron: The Only Name Linked with the Whitechapel Murders’, 5 September, 1888.

531

Подробности убийства Элизабет Страйд даются по отчету, подготовленному страшим инспектором Дональдом Суонсоном и датированному 19 октября 1888 года: RSB, 136; подробности убийства Кэтрин Эддоуз взяты из показаний хирурга Фредерика Гордона Брауна на коронерском следствии: RSB, 229; Повсюду царит сильнейшая тревога… The London Daily News, ’The Atrocities at the East End’, 3 October, 1888.

532

Там же.

533

Профессионально занимаясь разведением собак-ищеек… The Times, ’To the Editor of the Times’, 2 October, 1888; …для испытания их способностей… RSB, 331.

534

The Globe, ’The East-End Murders’, October 9, 1888.

535

Считается, что это было первое испытание… Neil Pemberton (2013) ’Bloodhounds as Detectives’, Cultural and Social History, 10:1, 69–91, DOI: 10.2752/147800413X13515292098197; …немедленной отправки животных… The Times, ’The Whitechapel Murder’, 13 November, 1888.

536

…правит слишком уж железной рукой… The (London) Echo, ’Why Mr Monro Retired’, 31 August, 1888; Конечно же, я повиновался… Anderson, 135.

537

Anderson, 135–136.

538

…не наполненный жидкостью… Отчет старшего инспектора Дональда Суонсона, датированный 6 ноября 1888 года, RSB, 209.

539

…самое ужасающее зрелище… The Daily Telegraph, ’The East-End Tragedies’, 10 November, 1888.

540

Отрезанные части тела… Первый отчет доктора Томаса Бонда о произведенном вскрытии, RSB, 383; «Прелестные фиалочки». The Daily Telegraph, ’The East-End Tragedies’, 10 November, 1888.

541

The Daily Telegraph, ’The East-End Tragedies’, 10 November, 1888.

542

The Times, ’The Whitechapel Murder’, 13 November, 1888.

543

The Evening Standard, ’Another Arrest’, 18 October, 1888.

544

Douglas, 19.

545

The Pall Mall Gazette, ’The Whitechapel Tragedies’, 4 November, 1889.

546

Там же{114}.

547

Письмо Андерсона Бонду: RSB, 400.

548

Moss and Skinner, 94.

549

«Профиль», датированный 10 ноября 1888 года, воспроизведен в: RSB, 401–402.

550

Сэр Чарльз Уоррен… Lloyd’s Weekly Newspaper, ’The Murders and Sir Charles Warren’, 11 November, 1888.

551

Fido and Skinner, 279; The Morning Post, ’Resignation of Sir Charles Warren’, 13 November, 1888.

552

Стало совершенно очевидно… Отчет старшего инспектора Дональда Суонсона от 10 сентября 1889 года, RSB, 532–533.

553

…рассечение произведено… The Evening Standard, ’The Rainham Mystery’, 13 June, 1887.

554

Begg and Skinner, 142; От трупа… осталось лишь туловище… The Daily Telegraph, ’The Whitehall Murder’, 3 October, 1888; …в темную яму… The Evening Standard, ’Shocking Discovery in Westminster’, 3 October, 1888.

555

The Daily Telegraph, ’The Whitehall Murder’, 3 October, 1888.

556

Там же.

557

The London Daily News, ’The Atrocities at the East End’, 3 October, 1888.

558

The Times, ’The Murder in Westminster’, 4 October, 1888.

559

Там же.

560

У меня имеется рука, которая как раз… Там же; …поскольку, если бы ее отрезали при жизни… The Times, ’A Thames Mystery’, 12 September, 1888.

561

The Times, ’The Murder in Westminster’, 4 October, 1888.

562

Там же.

563

…спиртовой раствор… Там же.

564

Все мы слышали треск дерева… The Evening Standard, ’The Shocking Discovery in Westminster’, 4 October, 1888.

565

Те, кто работал тогда на стройке… а то и ближе. The Evening Standard, ’The Shocking Discovery in Westminster’, 4 October, 1888; …многие усматривали руку Провидения. The Times, ’The Murder in Westminster’, 4 October, 1888.

566

…любезно предоставленного одним джентльменом… The Morning Post, ’The Whitehall Mystery’, 18 October, 1888; Углубившись в землю… нога подходит к найденному туловищу. Reynolds’s Newspaper, ’The Whitehall Mystery’. 21 October, 1888.

567

The Evening Standard, ’Horrible Discovery in the Thames’. 5 June, 1889; St. James Gazette, ’The Thames Mystery’, 17 June, 1889; Есть основания полагать… The Times, ’The Thames Mystery’, 11 June, 1889.

568

Перечисление частей тела дается по: The Times, ’The Thames Mystery’, 11 June, 1889. Сама система разрезания… St. James Gazette, ’The Thames Mystery’, 17 June, 1889.

569

The Evening News, ’The Thames Horror’, 26 June, 1889.

570

The Globe, ’The Thames Mystery’, 26 July, 1889.

571

Fido and Skinner, 135.

572

Macnaghten, Melville. Days of My Years, London: Edward Arnold, 1914, 55–56.

573

The New York Times, ’Dismay in Whitechapel’, 1 October, 1888.

574

вполне символично… связаны паутиной коридоров… Weinreb, et al., 583; …общей длиной три четверти мили. The Times, ’Electric Lighting at New Scotland-Yard’, 6 June, 1891; …«Новым Скотленд-Ярдом». Begg and Skinner, 142.

575

О первых автомобилях на улицах Лондона и о начале развития дактилоскопии: Begg and Skinner, 141.

576

The Times, ’Electric Lighting at New Scotland-Yard’, 6 June, 1891.

577

Там же.

578

Опоили меня чем-то… McLaren, 16; …пришлось держать ее за руки и за ноги. Lloyd’s Weekly Newspaper, ’Poisoning Mystery in Lambeth’. 18 October, 1891; Высокий какой-то господин… отравление стрихнином. Shore, 9, 10.

579

Письмо цитируется по: Honeycombe, 41.

580

Lock (CID), 129.

581

The Evening Standard, ’The South London Poisoning Cases’, 23 June, 1892.

582

Там же; …она стала ужасно вращать глазами… жутко задергалось. Показания Люси Роуз (процесс Нила [т. е. процесс Томаса Нила Крима]): Old Bailey Proceedings Online.

583

The Evening Standard, ’The South London Poisoning Cases’, 23 June, 1892.

584

…та прямо вся почернела лицом. Там же; показания Коппина (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online.

585

Показания Бродбента (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online.

586

Там же.

587

С развитием химической науки… Browne and Stewart, vi; …между 1839 и 1849 годами… Worsley, 129.

588

…ужасной, непостижимой улыбкой… Doyle, 167. Дин Джобб в своей книге «Дело доктора Крима, убийцы» [Dean Jobb, The Case of the Murderous Dr Cream] пишет: «Холмс стал идеальным литературным героем той эпохи, когда распутывание детективных загадок превратилось для многих в своего рода греховное удовольствие» (с. 24–27).

589

О симптомах отравления стрихнином: Boys, 75; подробности об Эмме и Элис: The Evening Standard, ’Mysterious Poisoning in South London. Inquest Today’, 13 April, 1892; ’The South London Poisoning Case’, 14 April, 1892; показания Эверсфилда (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online.

590

…время от времени сотрясались… Показания Эверсфилда (процесс Нила): Old Bailey Online Proceedings; Shore, 19–20.

591

Показания Комли (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online.; Shore, 19–20.

592

Этот короткий разговор взят из: Shore, 19.

593

Honeycombe, 44.

594

Shore, 3–6; Jobb, 144–146, 152.

595

Shore, 6.

596

Honeycombe, 42; Shore, 17.

597

Honeycombe, 42–43; Shore, 17, 20, 21–24.

598

Там же.

599

Показания Макинтайра (процесс Нила):, Old Bailey Proceedings Online.

600

Там же.

601

Показания Макинтайра и Танбриджа (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online; Jobb, 96.

602

Показания Танбриджа (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online; Картина такая: Нил обвиняет… Jobb, 96.

603

Совершенно не сомневаюсь… Jobb, 99; Вы схватили не того! Показания Танбриджа (процесс Нила), Old Bailey Proceedings Online.

604

Показания Танбриджа (процесс Нила): Old Bailey Proceedings Online.

605

Honeycombe, 45.

606

Вероятно, в Лондоне еще не казнили… The Quebec Morning Chronicle, ’Tomas Neill Executed’, 16 November, 1892.

607

Ну и пускай! Я — Джек По… Honeycombe, 45.

608

…отливке в воске… The Guardian, ’Madame Tussaud: the astounding tale of survival behind the woman who made history’, 4 October, 2018; …музей приобрел одежду доктора… Honeycombe, 45.

609

Read, 90; Dalrymple, B. E. (2006), Fingerprints / Mozayani, A., Noziglia, C. (eds), The Forensic Laboratory Handbook. Forensic Science and Medicine, Humana Press. https://doi.org/10.1385/1-59259-946-X:117; …оттиски пальцев местных престарелых пенсионеров… уникальны и не меняются с годами… Fido and Skinner, 84; …кровавые отпечатки пальцев… научного опознания преступников. Innes, 32.

610

…задействовавшее пять из предложенных… Fido and Skinner, 10; …мог применять к штангенциркулю… Read, 89.

611

…первую в мире книгу, посвященную отпечаткам пальцев… Holder, Robinson, and Laub, 1–13; …сохраняют свои уникальные элементы… петли, завитки и дуги. Fido and Skinner, 84; В том же году полиция аргентинского… стала первой страной в мире… Holder, Robinson, and Laub, 1–14.

612

…легко хранить… Fido and Skinnger, 117; …числовые значения… подразделялась на подгруппы… Cherrill, 22–23; Holder, Robinson, and Laub, 1–14.

613

Цит. по: Holder, Robinson, and Laub, 1–14.

614

Там же.

615

Там же, 1–15; Wilton, G. W., ’Finger-Prints: The Case of Kangali Charan, 1898’, Judicial Review, 49:4, 417–427. HeinOnline.

616

Там же.

617

…продемонстрировал удобство и эффективность… Fido and Skinner, 19; …классифицировать все записи… в большинстве англоязычных стран. Holder, Robinson, and Laub, 1–15.

618

Оно находилось на одном из верхних этажей… Cherrill, 26; Из 54 карманников… Fido and Skinner, 85.

619

Read, 10, 14.

620

Read, 10; The Dundee Evening Post, ’Identified by Finger-Marks’, 15 September, 1902; The South London Mail, ’The Recent South London Burglaries’, 20 September, 1902; The North Devon Gazette, ’Remarkable Evidence’, 9 September, 1902; Скотленд-Ярд, некогда считавшийся… Honeycombe, 130.

621

The Weekly Dispatch, ’Finger-Prints’, 21 September, 1902.

622

…в Новом Скотленд-Ярде небольшую школу… Begg and Skinner, 162; Не знаю, куда мы катимся… Tullett, 117.

623

Многие из полицейских начальников… St. Louis Post-Dispatch, ’Impression of Chief Desmond’s Finger Tips and the Man Who Took Them’, 12 June, 1904.

624

Там же.

625

St. Louis Post-Dispatch, ’To Identify Crooks By Fingerprints’, 29 October, 1904; St. Louis Magazine, ’Were St. Louis Police the first in the U. S. to use fingerprinting?’ 16 May, 2019; …поучить обращению с отпечатками пальцев… дактилоскопической коллекции правительства США. Holder, Robinson, and Laub, 1–17.

626

Read, 11; показания Коллинза (процесс Страттона): Old Bailey Proceedings Online.

627

Показания Коллинза (процесс Страттона): Old Bailey Proceedings Online.

628

Показания Стэнтона (процесс Страттона): там же.

629

Показания Коллинза (процесс Страттона): там же.

630

Исходя из моего опыта… Показания Коллинза (процесс Страттона): Там же.; Это стало первым случаем… Holder, Robinson, and.Laub, 1–17.

631

The Woolwich Gazette, ’The Deptford Mask Murders’, 12 May, 1905.

632

The Edinburgh Evening News, ’Masked Murderers Executed’, 23 May, 1905.

633

Fido and Skinner, 117, 118.

634

…около 700 детективов… В полиции графств… Служебная записка Министерства внутренних дел цит. по: Tullett, 9.

635

Tullett, 9–10.

636

Dew, 1, 115.

637

Там же, 115–116.

638

Там же, 1, 193.

639

Там же, 261.

640

The Uttoxeter New Era, ’Murder of a Cripple’, 4 November, 1908.

641

Там же.

642

Кучки мужчин с переносными фонарями… без воротничка или галстука. Там же; The Salisbury Times, ’The Meadow Road Tragedy’, 11 December, 1908.

643

Там же.

644

Lock (CID), 182; …лично получивших скорбное подтверждение… никаких следов беспорядка. The Salisbury Times, ’The Meadow Road Tragedy’, 6 November, 1908.

645

The Salisbury Times, ’The Meadow Road Tragedy’, 6 November, 1908.

646

Lock (CID), 182–183; The Wiltshire Times and Towbridge Advertiser, ’Who Killed Teddy Haskell?’ 3 April, 1909; The Salisbury Times, ’The Meadow Road Tragedy’, 11 December, 1908.

647

The Wiltshire Times and Towbridge Advertiser, ’Who Killed Teddy Haskell?’ 3 April, 1909; The Dundee Courier, ’Jury Finds Mrs Haskell Not Guilty of Murder’, 5 April, 1909; Lock (CID), 183.

648

Dew, 21.

649

Ramsland (Kindle edition).

650

Dew, 3.

651

Dew, 38–39.

652

Отчет Дью от 6 июля 1910 года, MEPO 3/198.

653

Dew, 39.

654

Отчет Дью от 6 июля 1910 года, MEPO 3/198.

655

Разговор цитируется по: Dew, 39.

656

Там же, 40.

657

Слова Мелинды и текст мнимых писем Коры взяты из показаний Мелинды в суде: Young, 23–24.

658

Подобности общения Криппена с четой Мартинетти взяты из показаний Клары Мартинетти в суде: Там же, 12–17.

659

Отчет Дью от 6 июля 1910 года, MEPO 3/198.

660

Young, xiii.

661

Watson, 11–12.

662

…оказалось неоправданно оптимистичным. Young, xiv; …серьезного недомогания. Watson, 13. Если не указано иное, детали биографии Коры взяты из: Young, xiv-xv; Watson, 12–16.

663

Но даже у скромнейшего… Young, xiv; …и рекламировал себя как специалиста… Watson, 16.

664

…все более дородной… сварливая мегера. Watson, 19; Он не был типичным мужчиной… Young, xviii.

665

…сменила фамилию… Watson, 19; …от бурь и тягот домашней жизни. Young, xx; …изменила всю атмосферу отношений… Larson, 74.

666

Dew, 41.

667

Там же.

668

Там же, 42–43.

669

Там же, 43.

670

Показания Криппена: Young, 34–39.

671

Показания Этель: Там же, 194.

672

Dew, 50–51.

673

Там же, 53.

674

Там же.

675

Показания Райланса и Лонга в суде: Young, 29–31.

676

Dew, 55–56, 57.

677

Там же, 57.

678

Watson, 35–36; …изрядным глотком бренди… Dew, 57; Кто может представить себе… The Dunstan Times, ’My Race with Crippen’, 7 February, 1927.

679

…тех особых органов… Young, xxxi; показания доктора Огастуса Пеппера: Там же, 47–48; Watson, 38.

680

…немалое количество… Показания Дью в суде: Young, 41; Watson, 40.

681

Показания Пеппера в суде: Young, 48, 50.

682

…трупный воск… Evans (Kindle edition).

683

Криппены прожили на Хиллдроп-Кресент… Первое выступление стороны обвинения: Young, 6.

684

Мы по сей день не знаем… сжег их в кухонной плите… Dew, 60; Осмотр этих темно-каштановых волос… однако не высветляет ее. Watson, 43–44.

685

Позже я внимательно ее изучил… Показания Пеппера: Young, 48; …множество раз… The Aberdeen Evening Press, ’Crippen’, September 14, 1910; Тем не менее врач решил… Evans (Kindle edition).

686

Howgrave-Graham, 100.

687

…реальным преемником вымышленного… Time Magazine, ’Sherlock Spilsbury’, 2 July, 1934; …предметных стекол, пробирок… Evans (Kindle edition); Я считал его человеком приятным… Tullett and Browne, 21.

688

…зверской науки… Tullett and Browne, 23, 30; Evans (Kindle edition).

689

…узкоспециальных исследований шрамов… Evans (Kindle edition); Browne and Tullett, 53.

690

Мы показали друзьям Белль… Dew, 60.

691

Показания Уилкокса в суде: Young, 60.

692

Evans (Kindle edition).

693

Dew, 62–63.

694

Поиски беглеца во Франции… The New York Times, ’Crippen Dressed as Woman?’ 19 July, 1910; Что уж говорить о многих десятках… Dew, 66.

695

Показания Кендалла, 4 августа 1910 года: MEPO 3/198.

696

Watson, 57–58; …наиболее систематическими и всеобъемлющими… сильного общественного давления. The Daily Telegraph, ’North London Crime’, 16 July, 1910.

697

Watson, 58.

698

Что касается исчезнувших… Dew, 66; ПОЛИЦИЯ ВСЕГО МИРА… The Dundee Evening Telegraph, ’STILL AT LARGE’, 20 July, 1910; …первого всемирно известного беглеца… Watson, 5; Там же, 60–61.

699

Показания Кендалла, 4 августа 1910 года: MEPO 3/198.

700

Dew, 66.

701

Показания Кендалла, 4 августа 1910 года: MEPO 3/198.

702

…тайком пробрался… Dew, 69.

703

ИНСПЕКТОР ДЬЮ ДЫШИТ В СПИНУ КРИППЕНУ и Невольно хочется сопоставить… The Dundee Evening Telegraph, 25 July, 1910; ПОГОНЯ ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ и Анналы преступности не помнят… The Observer, 24 July, 1910.

704

The Ottawa Free Press, ’Detective is Catching Up with Crippen’, 26 July, 1910.

705

The Daily Telegraph, ’Chase of Crippen — Position of the Steamers To-Day’, 27 July, 1910.

706

Dew, 70.

707

Larson, 345.

708

The Montreal Gazette, ’Inspector Dew Arrives in Canada’. 30 July, 1910.

709

Там же.

710

Там же.

711

Dew, 70.

712

The Montreal Gazette, ’Crippen Caught’, 1 August, 1910

713

Там же.

714

О том, как Криппен проводил время на корабле, и о костюме, плохо сидящем на Этель, см. в «Послании капитана Кендалла», напечатанном в Daily Mail 31 июля 1910 года и перепечатанном в The (London) Times на следующий день, 1 августа 1910 года.

715

The New York Times, ’Crippen, I want you’, 1 August, 1910.

716

Меня так и пронзила дрожь… Dew, 72; Продолжал лить дождь… The New York Times, ’Crippen, I want you’, 1 August, 1910.

717

…голубую форму с латунными пуговицами… The New York Times, ’Crippen Caught Admits Identity Girl Collapses’. 1 August, 1910; Наша лодка вылетела на фарватер… Dew, 72.

718

The New York Times, ’Crippen Caught Admits Identity Girl Collapses’, 1 August, 1910.

719

Разговор между Криппеном и Стюартом: Там же.

720

Dew, 72–73.

721

The New York Times, ’Crippen Caught Admits Identity Girl Collapses’, 1 August, 1910.

722

Там же; …неплохо справлялась с этой ролью… и Я — старший инспектор Дью: Dew, 74.

723

Dew, 75–76.

724

The New York Times, ’The Crime and the Pursuit’, 1 August, 1910.

725

The (London) Times, ’Crime and Science’, ’The Story of the Flight’, 1 August, 1910.

726

Dew, 76–77, 83, 84; …шутя звать Дью «отцом». Lloyd’s Weekly Newspaper, ’Miss Le Neve and the Crippen Case’, 13 November, 1910.

727

Dew, 84–85.

728

Детали покупки, совершенной Криппеном, взяты из показаний Хетерингтона в суде: Young, 75–76

729

Показания Уильяма Джеймса Чилверса: Там же, 144–145.

730

…получили около 4000 заявок… Larson, 369.

731

…высокий, привлекательный… Browne and Tullett, 53; …вовсе не проходит по линии шрама… обратил внимание на наличие… Watson, 47, 48.

732

Tullett and Browne, 54.

733

Таллет и Браун, принадлежащие к числу первых биографов Спилсбери, пишут: «В залах суда зазвучал свежий голос, совершенно завладевший всеобщим вниманием» (Tullett and Browne, 54); Я невиновен. Young, 183. О процессе Этель ле Нев: Там же, 192–211 (Appendice D).

734

Заявление Криппена цит. по: Там же, 188–189.

735

Там же, 190.

736

Раз! — и он уже на люке… Цит. по: Watson, 96.

737

Объявление Музея мадам Тюссо см. на шестой странице The Westminster Gazette, 25 November, 1910.

738

Уолтер Дью ушел из Скотленд-Ярда… Watson, 99; Не все были в восторге… если бы Криппен не пустился в бега… Там же, 63.

739

Там же, 100.

740

The Guardian, ’Forensic Science: Secrets of the Case Against Crippen’, 16 August, 2008.

741

…могли трактовать лишь специалисты… Robins, 237, 238; Он называл синяк синяком… Tullett and Browne, 242.

742

Там же, 237, 239; Спилсбери, как и все мы… Simpson, Medico-Legal Journal, 1961; 29(4): 182–189. https://doi.org/10.1177/002581726102900402

743

Если не оговорено иное, приводимые диалоги и подробности взяты из протокола судебного процесса в книге «Суд над Джорджем Джозефом Смитом» [The Trial of George Joseph Smith], вышедшей под редакцией Эрика Уотсона [Eric Watson] в серии «Знаменитые судебные процессы Британии» [Notable British Trials].

744

Статья перепечатана в: Watson, 323 (Appendix VI).

745

Watson, 28.

746

«Сутулый Нил»… почти никогда не видели улыбающимся. Tullett, 48.

747

Neil, 1–2.

748

Там же, 18.

749

Wensley, 241.

750

Begg and Skinner, 182.

751

«Ближе, Господь, к Тебе». Honeycombe, 125.

752

Neil, 19.

753

Там же.

754

Там же.

755

Мужчина лет сорока… Отчет Нила от 19 января 1915 года, MEPO 3/225B.

756

Neil, 19.

757

Рост 5 футов 10 дюймов… Robins, 126; …сказать, отличаются ли чем-то особенным … примечательным совпадением. Отчет Нила от 19 января 1915 года, MEPO 3/225B.

758

Neil, 20.

759

Watson, 24–25.

760

Там же, 25.

761

Там же, 26; с… Neil, 21.

762

Там же.

763

Письмо, оглашенное Барнемом в суде, когда он давал показания: Watson, 142.

764

Там же, 18.

765

Разговор между Нилом и Мэтьюзом цит. по: Neil, 21–22.

766

Этот дом… становятся его жертвами. Отчет Нила от 2 февраля 1915 года, MEPO 3/225B.

767

Мои парни дежурили посменно… Neil, 23.

768

Там же, 23–24.

769

…не одет в траурный костюм. Отчет Нила от 5 февраля 1915 года, MEPO 3/225B.

770

Neil, 23–24.

771

Показания Нила: Watson, 257.

772

Там же.

773

Neil, 27.

774

Evans (Kindle edition).

775

Browne and Tullett, 59.

776

…уединенное местечко… Там же, 27.

777

The Evening Mail, ’THE DROWNED BRIDES’, 12 February, 1915; The Globe, ’SECOND EXHUMATION’, 10 February, 1915; Я восхищаюсь Английским Репортером… Neil, 29.

778

…грязная зловонная жижа… Ее лицо сгнило до неузнаваемости. Robins, 140.

779

Там же, 142.

780

Там же; Это известие было… Neil, 28.

781

Там же, 29, 31.

782

Там же, 31.

783

…причиной явления служит rigor mortis… Ralebitso-Senior, 51.

784

Watson, 64–65.

785

Письмо было прочитано в ходе суда над Смитом (см. показания Мод Крабб): Там же, 87.

786

…смотрел куда-то в море. Browne and Tullett, 89.

787

Письмо цит. по: Watson, 11.

788

…является обладателем самого свежего… Browne and Tullett, 91.

789

Не могли бы вы прийти… Browne and Tullett, 91; Лицо было обращено вверх… Показания Френча на коронерском следствии: Watson, 39.

790

Browne and Tullett, 92; Смерть от несчастного случая… Письмо Смита родным Бесси, цит. по: Watson, 13; Смерть от несчастного случая…Там же, 14.

791

Neil, 30.

792

Там же, 32; Robins, 143, 148.

793

Показания Элис Ривил, Watson, 22.

794

Robins, 144, 149; Он мне говорил… Показания Эдит Пеглер: Watson, 23.

795

Мы тогда жили в меблированных комнатах… Показания Эдит Пеглер: Там же.

796

Там же, 2; Robins, 156–157.

797

…розгами и тростью… Tullett, 49; …не придал особого значения… Watson, 1, 2.

798

Robins, 160.

799

Я позвала полисмена… Показания Кэролайн частично приведены в: Watson, 315.

800

Evans (Kindle edition).

801

Показания Спилсбери: Watson, 207.

802

Экспертная оценка, сделанная Спилсбери, приведена в: Browne and Tullett, 99–100.

803

Neil, 33–34.

804

The (London) Weekly Dispatch, ’Triple Charge of Wife Murder’, 28 March, 1915.

805

Там же.

806

Там же.

807

Neil, 24.

808

The (London) Weekly Dispatch, ’Brides Case Ends at Bow-Street’, 16 May, 1915.

809

Watson, 29.

810

Пересказ показаний Спилсбери в суде: The Lancashire Evening Post, ’Dr Spilsbury’s Evidence’, 29 June, 1915.

811

Robins, 241.

812

The Irish Independent, ’Death Sentence’, 2 July, 1915.

813

The Daily Mirror, ’Death Sentence in Brides Case’, 2 July, 1915.

814

The Irish Independent, ’Death Sentence’, 2 July, 1915.

815

The Daily Mirror, ’Death Sentence in Brides Case’, 2 July, 1915.

816

The People. 4 July, 1915.

817

Рассказ Эллиса цит. по: Robins, 234.

818

The Evening Star, 13 August, 1915, 3.

819

…значительная доля преступных классов… Wensley, 241; …эквивалент нескольких дивизий…. а не в шлеме. Browne, 294.

820

Browne, 295.

821

Fido and Skinner, 292–293.

822

The Globe, ’Little Victim’s of Kaiser’s Hatred’, 15 June, 1917.

823

…отвлекло от более массовых трагедий… Browne, 298.

824

The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 3 November, 1917.

825

The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 7 November, 1917.

826

Останки принадлежат женщине… The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’. 3 November, 1917; ’The Bloomsbury Murder’, 7 November, 1917.

827

Было бы невозможно… The People, ’Diabolical Murder in London’. 4 November, 1917; …каким-то острым орудием…привык рассекать конечности. The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 3 November, 1917; Холодильный склад… The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 7 November, 1917.

828

The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 3 November, 1917; …самый масштабный единичный приток… BBC Magazine, ’World War One: How 250,000 Belgian refugees didn’t leave a trace’, 15 September, 2014; …бесценным источником идентификации… Evans (Kindle edition).

829

…лучшая тренировочная площадка… возле непотребных домов. Wensley, 14–15; Он влился в их ряды… Там же, vi.

830

Чем больше я наблюдал… Wensley, 19; …поскольку ни один информатор… Fido and Skinner, 280; …за выдающиеся заслуги. Kirby, 131; The (London) Daily News, ’Wensley the Great Detective is Dead’, 5 December, 1949; …с вооруженным убийцей… The Aberdeen Press and Journal, ’Death of ’Yard’ Man Who Knew No Fear’. 5 December, 1949; The New York Times, ’Noted Detective Dead’, 26 September, 1916.

831

…по сути, оперативным руководителем… Fido and Skinner, 281.

832

…с довольно полным лицом… The Times, ’Murdered Woman Identified’, 6 November, 1917.

833

The Daily Mirror, ’Sack Victim Wife of French Soldier’, 6 November, 1917; Конечно же… это еще не означало… The Sheffield Independent, ’Murder Mystery’, 6 November, 1917; The Birmingham Daily Post, ’The Bloomsbury Mystery’, 13 November, 1917; Wensley, 236.

834

The Sheffield Independent, ’Murder Mystery’, 6 November, 1917.

835

…кусок длинного мясницкого фартука… Décharné, 325; Evans (Kindle edition); The Times, ’The Murder of Mme. Gerard’, 17 January, 1918; Browne and Tullett, 111.

836

…менее чем в полумиле… Browne and Tullett, 111; …во владении… The (London) Daily News, ’The Bloomsbury Murder’, 13 November, 1917.

837

…высокие женские голоса… Tomson (Kindle edition); Мистер Вуазен имел убить теленка… The Scotsman, ’The London Murder’, 16 November, 1917.

838

Wensley, 231.

839

The Times, ’Murder Mystery’, 21 November, 1917

840

Там же.

841

Там же.

842

The Times, ’Murder Mystery’, 13 November, 1917.

843

…тяжелой нижней челюстью… Browne and Tullet, 112; Я тщательно обдумал сложившееся положение… Wensley, 232.

844

The Times, ’The Murder of MME. Gerard’, 18 January, 1918.

845

Wensley, 232.

846

Там же, 233.

847

The Western Evening Herald, ’The London Murder’, 16 November, 1917.

848

The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 7 November, 1917.

849

Там же; Смерть наступила после того… The Scotsman, ’The London Murder Mystery’, 7 November, 1917; …о том, как хорошо он к ней относится. The Liverpool Echo, ’The London Crime’, 12 November, 1917.

850

Browne and Tullett, 115; …потеряла не меньше двух пинт крови. Evans (Kindle edition).

851

…кровь каждого… содержит свой особенный белок… Ramsland (Kindle edition); …должно иметь особую важность… Evans (Kindle edition).

852

…человеческую кровь повсюду… Browne and Tullet, 115; Шаг за шагом… мы заполняли пробелы… Wensley, 234.

853

…раздробленных и расчлененных фрагментов… Browne and Tullett, 114; Неизвестно, знала ли она… Wensley, 234.

854

Там же, 235.

855

Там же, 235.

856

Независимо от того, действительно ли… Там же, 235; The Times, ’Bloomsbury Murder Mystery’, 7 November, 1917.

857

Wensley, 236.

858

Salaud, tu m’as… The Times, ’Murder Mystery’, 21 November, 1917.

859

Там же.

860

Wensley, 237; The Times, ’Murder Mystery’, 21 November, 1917; В одном этому мерзавцу приходится отдать должное… Tomson (Kindle edition).

861

Tomson (Kindle edition).

862

Wensley, 240.

863

…первое убийство, совершенное во время воздушного налета… в доме 101 по Шарлотт-стрит. The (London) Weekly Dispatch, ’The First Air Raid Murder’, 3 March, 1918.

864

Wensley, 240.

865

The Chicago Tribune, ’The Mystery of Mme. Gerard’, 24 May, 1936; С вами поговорит мистер Уэнсли… The (London) Daily News, ’Wensley the Great Detective is Dead’, 5 December, 1949.

866

Когда-то я показал им… Wensley, 244. О гибели сыновей Уэнсли: Wensley, 242–244.

867

Begg and Skinner, 189–190.

868

Fido and Skinner, 92, 281; Begg and Skinner, 192–193; Kirby, 218.

869

Begg and Skinner, 193.

870

…метода Уэнсли… неподвижный, как камень. Time Magazine, ’GREAT BRITAIN: Scotland Yardsman’, 8 July, 1929; …он пользуется колоссальным уважением… Fido and Skinner, 92, 281.

871

Honeycombe, 163–164; Я решил, что ее вряд ли можно назвать хорошенькой… Wensley, 259.

872

Wensley, 261, 263, 272.

873

Мне сегодня что-то очень грустно… Honeycombe, 153–154.

874

Wensley, 269–270, 271.

875

…мало кто верил… Young, xxix, xxx.

876

Begg and Skinnger, 197.

877

Влияние того, что происходит… The Pall Mall Gazette, ’Mrs Tompson Executed’, 9 January, 1923; The Times, ’Tragic Affair of the Milliner and the Murderer’, 4 November, 2018; Begg and Skinner, 197.

878

Wensley, 275.

879

…продвижение методов научного… Fido and Skinner, 282; о работе Скотленд-Ярда до и после Первой мировой: Begg and Skinnger, 198, 206–207.

880

Подробности разговора Джесси Магон с Джоном Бирдом взяты из: The Dundee Courier, ’Last Scene in the Crumbles Trial’, 21 July, 1924.

881

Wensley, 317–318.

882

Savage, 319.

883

Там же, 14.

884

Подробности задержания Магона и его разговор с детективами: Там же, 183–184.

885

Там же, 184.

886

Допрос Магона описан в мемуарах Сэвиджа (Savage, 184–186) и в показаниях Сэвиджа в суде: Wallace, 35–37.

887

Savage, 185.

888

Там же, 186, 190.

889

The People, ’The Horror In Our Midst’, 11 May, 1924.

890

Показания Сэвиджа в суде: Wallace, 42; Тошнотворная вонь… Savage, 190.

891

…четыре спальни, столовая… Там же, 190; …похожие инструменты мясники используют… The Western Evening Herald, ’The Crumbles Trial’, 15 July, 1924.

892

Western Evening Herald, ’The Opening of the Crumbles Trial at Lewes Assizes’, 15 July, 1924.

893

Burney and Pemberton (Kindle edition).

894

Там же.

895

Мы] нашли четыре части… Показания Сэвиджа в суде: Wallace, 44; …содержала кишки, печень… Northern Daily Mail, ’Crumbles Case’, 4 June, 1924; …тридцатью семью кусками человеческого тела… Показания Спилсбери: Wallace, 107.

896

Burney and Pemberton (Kindle edition).

897

Цитаты — из показаний Магона: Wallace, 38–42.

898

Savage, 192.

899

Там же (формулировка немного изменена).

900

…отпрыск большого семейства… Wallace, 10–11; Tullett, 67.

901

Wallace, 12–14; Honeycombe, 169.

902

Wallace, 14.

903

Там же.

904

Эмили была высокой, стройной, спортивной женщиной. Honeycombe, 170; Мисс Кэй, разумеется, сознавала… Показания Магона: Wallace, 49.

905

Savage, 192.

906

…необычной привилегии… Browne and Tullett, 174; Evans (Kindle edition).

907

…довольно хлипкая штуковина. Savage, 192; …куски гниющей плоти… словно рыбу на пристани… Evans (Kindle edition).

908

Tullett, 66.

909

Savage, 178.

910

Там же.

911

Показания Спилсбери в суде: Wallace, 107.

912

Там же, 108–112.

913

The Yorkshire Post and Leeds Intelligencer, ’Before the Magistrates’, 7 May, 1924.

914

Там же.

915

Показания Спилсбери в суде: Wallace, 113.

916

Там же, 111, 114.

917

…мертвые глаза Эмили распахнулись… Wallace, 20; Я сжег ее голову… Показания Магона: Там же, 68.

918

Savage, 202.

919

Там же.

920

Там же, 180.

921

Там же, 173.

922

Там же, 174, 196.

923

…смышленой и жизнерадостной… The Yorkshire Post and Leeds Intelligencer, ’The Bungalow Crime’, 7 May, 1924; …уже накопила 600 фунтов… Honeycombe, 170.

924

Магон познакомился с Эмили именно через Хоббинса. Honeycombe, 169–170; В результате… я осознал, что она неплохо знает жизнь. Показания Магона: Wallace, 49.

925

Savage, 197.

926

Показания Магона: Wallace, 50.

927

Там же, 51.

928

Она влетела ко мне в комнату… The (London) Daily Chronicle, ’London Woman Identified as Bungalow Victim’, 6 May, 1924; …Эмили упомянула имя своего ухажера — Пат. Показания Эдит Уоррен в суде: Wallace, 75.

929

Savage, 198.

930

Там же, 197.

931

…любовному эксперименту… Wallace, 16; Ей казалось очень существенным… Показания Магона: Там же, 187.

932

…не так-то легко было отставить в сторону. Там же, 15; …она с помощью своей любви сумеет убедить… Показания Магона: там же, 51.

933

Показания Магона: там же, 53.

934

Показания Элизабет в суде: там же, 72.

935

…сундук со своими инициалами («Э. Б. К.»)… Там же; …стала в одиночестве поджидать… Savage, 198.

936

The Dundee Evening Telegraph, ’Miss Ethel Duncan’s Ordeal at the Bungalow Trial’, 17 July, 1924.

937

Wallace, 17.

938

Wensley, 19.

939

The Daily Mirror, ’Mahon Trial Begins Afresh After the Collapse of a Juror’, 15 July, 1924; показания Майра в суде: Wallace, 77.

940

Savage, 187.

941

The Yorkshire Post and Leeds Intelligencer, ’Bungalow Murder Surprise’, 17 July, 1924; …десятидюймовый поварской нож… Honeycombe, 171; Через два дня после того, как он завел… Savage, 199.

942

Рассказ Магона приведен на основе его показаний, которые он дал полиции и выступая на судебном процессе: Wallace, 49–57, 68–70, 132–73; The Dundee Evening Telegraph, ’Patrick Mahon’s Amazing Story of Bungalow Tragedy’, 22 May, 1924.

943

Чаринг-кросс, завтра, в семь. The Western Daily Press, ’Mahon on Miss Kaye’s Fondness for Him’, 18 July, 1924; Магон явно не ожидал, что его жизнь… Evans (Kindle edition).

944

The Dundee Evening Telegraph, ’Miss Ethel Duncan’s Ordeal at the Bungalow Trial’, 17 July, 1924; показания Этель в суде: Wallace, 83–94.

945

Savage, 187.

946

Honeycombe, 168.

947

Savage, 200.

948

Там же.

949

Важно увидеться вами вторник… Там же, 201; Придется нам завтра поехать в Лондон… Honeycombe, 169.

950

Показания Магона: Wallace, 70.

951

Там же, 40.

952

Там же.

953

…лишь из-за того, что я возвращался… Там же, 68; …никто бы даже не заявил… Savage, 201.

954

Там же, 201–202.

955

The Louis Post-Dispatch, ’The Bungalow Murder’ at Which «Crimeless England» Stands Aghast’, 13 July, 1924; …волк в овечьей шкуре… Savage, 202.

956

…Магон рухнул и горько зарыдал. The Coventry Evening Telegraph, ’The Crumbles Tragedy’, 18 July, 1924; Я слишком остро сознаю… Цит. по: Wallace, 277.

957

…плохо разбираются в самой идее… Williams, 171.

958

Savage, 178.

959

McCrery, 123–125.

960

Когда два объекта соприкасаются… Chisum and Turvey, 237.

961

…сотрудники полиции безнадежно-скверно оснащены… и другие инструменты, которые могут понадобиться. Evans (Kindle edition).

962

Honeycombe, 178–179.

963

Honeycombe, 180, 183, 186.

964

Там же, 180, 183–185

965

Там же, 185.

966

Там же; Я произвел тщательный осмотр шеи… Browne and Tullet, 192.

967

Honeycombe, 187; Преступления Патрика Магона… Browne and Tullett, 185.

968

Wensley, 325.

969

…большой и тяжелой жестяной коробке. The Witney Gazette, ’Body in a Cemented Box’, 2 April, 1904.

970

…моду на убийства с сокрытием трупа в сундуке… Brown and Tullett, 305.

971

Загорая или покрываясь испариной… The Western Daily Press, ’Warm Days’, 9 May, 1927; …дамы из общества… из шифона или крепдешина с цветочными узорами. The Nottingham Journal, ’Diary of a Londoner’, 9 May, 1927; еще о цветочных мотивах: The Sheffield Daily Telegraph, ’London Day by Day’, 9 May, 1927.

972

The Nottingham Evening Post, ’Midnight Police Talk’, 13 May, 1927.

973

Картина открылась омерзительная… The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, 1 May, 1927; The Nottingham Evening Post, ’Midnight Police Talk’, 13 May, 1927.

974

Описание сундука: The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, 1 May, 1927; Я увидел четыре свертка… The Nottingham Evening Post, ’Midnight Police Talk’, 13 May, 1927.

975

Wensley, 288–289.

976

Cornish, 3.

977

Там же, x, 4, 9–10.

978

Там же, 9, 17, 33, 89, 141.

979

По своей мерзости… Burt, 175; Cornish, 179; Honeycombe, 188; The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927; The Shields Daily News, ’Trunk Mystery: New Clue’, 11 May, 1927.

980

Burt, 175.

981

…бледно-голубой свитер… Cornish, 171; The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, 11 May, 1927; The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927; The Shields Daily News, ’Trunk Mystery: New Clue’, 1 May, 1927.

982

Я все-таки сумел подавить тошноту… Burt, 175; The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, 11 May, 1927; The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927.

983

The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927.

984

…получила мощный удар… Cornish, 171; Honeycombe, 188; The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, 1 May, 1927; The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927; The Shields Daily News, ’Trunk Mystery: New Clue’, 11 May, 1927.

985

The Hull Daily Mail, ’Trunk Crime’, 15 June, 1927.

986

Cornish, 169–170.

987

Там же, 172.

988

…использовал газетные объявления… Moss and Skinner, 70; В том же году здесь учредили Пресс-бюро… Fido and Skinner, 211.

989

Спросил у меня, во сколько… The Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, Wednesday, 1 May, 1927; The Times, ’Body in Trunk Mystery’, 14 May, 1927.

990

…скатав в шарик… Cornish, 173; The (London) Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, Wednesday, 1 May, 1927.

991

The Daily Herald, ’Woman’s Body in a Trunk’, Wednesday, 1 May, 1927.

992

The Gloucester Citizen, ’London Trunk Sensation’, 1 May, 1927.

993

Cornish, 172.

994

The Times, ’Sale of Trunk Traced’, 12 May, 1927.

995

Cornish, 173.

996

Фраза «обладатели самого проницательного мозга в Скотленд-Ярде» появилась 12 мая 1927 года сразу в нескольких британских газетах. Белье клиентов помечаем красным… Cornish, 173.

997

Когда миссис Холт дала мне описание кухарки… Cornish, 174; The Dundee Evening Telegraph, ’Police Unraveling Trunk Mystery’, 12 May, 1927.

998

The Sheffield Daily Telegraph, ’The Trunk Mystery’, 13 May, 1927.

999

Cornish, 174.

1000

То, что она [Аски] нам сообщила… Там же, 175; …много чего рассказала… The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1001

…водила знакомство с мужчиной… The Daily Herald, ’Woman in Trunk Identified’, 13 May, 1927; …подавить слухи… The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1002

Cornish, 175.

1003

Она вечно с кем-то путалась… The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1004

Cornish, 175.

1005

The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1006

Cornish, 176.

1007

The Nottingham Evening Post, ’Midnight Police Talk’, 13 May, 1927.

1008

Там же.

1009

Мы пришли к выводу… Cornish, 175; …не показалось им странным… The Sheffield Daily Telegraph, ’The Trunk Mystery’, 14 May, 1927; …в последнее время живет одна… The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1010

The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938; Похоже, с тех пор ее никто не видел… Cornish, 175, 176.

1011

Burt, 176–177.

1012

Там же, 177.

1013

…который работал там от имени фирмы… Cornish, 177; The Belfast Telegraph, ’The Trunk Murder Arrest’, 24 May, 1927.

1014

The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1015

Honeycombe, 190.

1016

Старший инспектор Корниш… слушал нас… Burt, 178; Cornish, 178; The New York Daily News, ’When Justice Triumphed’, 8 May, 1938.

1017

Cornish, 179.

1018

Она не получила телеграмму… Там же; Honeycombe, 190.

1019

…светловолосый мужчина среднего роста… The Dundee Evening Telegraph, ’Alleged Confession in Trunk Crime’, 24 May, 1927; Он охотно согласился… Cornish, 179–180.

1020

Там же, 180.

1021

Удалось опросить сотни людей… The Belfast Telegraph, ’Trunk Murder Arrest’, 24 May, 1927; Робинсон уверенным шагом вышел… Cornish, 180, 182.

1022

Там же, 185.

1023

Burt, 178.

1024

Мы без единого слова глядели на нее… Там же, 178–179; Browne and Tullett, 309; …находящемся менее чем в ста ярдах… The Dundee Evening Telegraph, ’Alleged Confession in Trunk Crime’, 24 May, 1927.

1025

Cornish, 185–186.

1026

The Belfast Telegraph, ’Trunk Murder Arrest’, 24 May, 1927.

1027

Там же.

1028

Робинсон купил орудие преступления в том же магазине, что и Магон: Honeycombe, 191.

1029

Показания Робинсона: Cornish, 187–188; The Dundee Evening Telegraph, ’Alleged Confession in Trunk Crime’, 24 May, 1927.

1030

The Dundee Evening Telegraph, ’Robinson on Trial at Old Bailey’, 11 July, 1922.

1031

The Coventry Evening Telegraph, ’Trunk Murder Trial’, 12 July, 1927.

1032

The Daily News, ’Trunk Trial: Robinson’s Story’, 13 July, 1927.

1033

The Coventry Evening Telegraph, ’Trunk Murder Trial’, 12 July, 1927.

1034

Там же.

1035

The Birmingham Gazette, ’Robinson to Die’, 14 July, 1927.

1036

Там же.

1037

Burt, 180.

1038

The New York Times, ’Trunk Murder Case Solved in London’, 25 May, 1927.

1039

…сумеем ли мы когда-нибудь прояснить… Cornish, 201; …6 мая он подобрал мужчину с сундуком… MEPO 3/1628.

1040

Там же.

1041

Там же.

1042

The Londonderry Sentinel, ’English Murder Mystery’, 29 September, 1927.

1043

Там же.

1044

The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1045

The Londonderry Sentinel, ’English Murder Mystery’, 29 September, 1927.

1046

The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1047

Там же.

1048

…примята так, словно по ней… Moss and Skinner, 143; …а потом он с трудом добрался… The Londonderry Sentinel, ’English Murder Mystery’, 29 September, 1927; The Weekly Telegraph, ’The Murdered Constable’, 8 October, 1927.

1049

Когда в человека попадает пуля… The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927; Honeycombe, 193.

1050

…получил сообщение от своих сотрудников… The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1051

Donnelley (Kindle edition).

1052

The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1053

Там же.

1054

Donnelley (Kindle edition).

1055

The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1056

Там же.

1057

Wensley, 301.

1058

Инспектор Берретт — один из немногих… The Sunday Post, ’Shot Constable Riddle’, 2 October, 1897; …единственный бородатый детектив… The Birmingham Daily Gazette, ’Detective Retires’, 28 September, 1931; …нашему великому CID… Berrett, ix; …древним восторгом… Там же, v; …наслаждался каждым днем… Там же, 3.

1059

С того момента, когда мне поручили… Berrett, 6.

1060

Небольшая группа полисменов… свидетельствовали о многом… The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1061

The Belfast Telegraph, ’Murder of P. C. Gutteridge’, 28 September, 1927.

1062

Там же.

1063

The Dundee Courier and Advertiser, ’Abandoned Motor Car’, 29 September, 1927.

1064

The Belfast Telegraph, ’Essex Murder Mystery Developments’, 29 September, 1927.

1065

Там же.

1066

…мало знакомом даже местным жителям. The Westminster Gazette, ’Net for Men Who Shot Policeman’, 29 September, 1927; Совсем рядом с моим черным ходом… The Sheffield Daily Telegraph, ’Murdered Constable’, 29 September, 1927.

1067

The Sunday Post, ’Shot Constable Riddle’, 2 October, 1927.

1068

Там же; Honeycombe, 194; Donnelley (Kindle edition); …окровавленного следа ладони… воцарилось сдержанное возбуждение… The Sheffield Independent, ’Clues in Shot Policeman Mystery’, 29 September, 1927.

1069

…по задам лишь нескольких домов… знакомый с этим районом. The Westminster Gazette, ’Net for Men Who Shot Policeman’, 29 September, 1927; …в поисках мужчин… The Sheffield Independent, ’Clues in Shot Policeman Mystery’, 9 September, 1927.

1070

…затем стащил у него карманные часы… The Leeds Intelligencer, ’Leeds, January 27’, 27 January, 1784; Moss and Skinner, 133.

1071

…проявил непомерную отвагу… влетела через окно буфетной… The Hampshire Advertiser and Salisbury Guardian (без заголовка), 24 January, 1835; …обнаружил идентичный пупырышек… дырочку размером с булавочную головку. Moss and Skinner, 135.

1072

Moss and Skinner, 133–134; The Times, ’Midland Circuit, Lincoln, December 8’, 10 December, 1860.

1073

Вероятно, первое документально зафиксированное… History by the Yard (online source); The Morning Post, ’The Murder at Dalston’, 23 August, 1884; The Echo, ’The Murder of a Constable at Dalston’, 22 August, 1884; The Evening Standard, ’Execution of Orrock and Harris at Newgate To-Day’, 6 October, 1884.

1074

Starr, 46.

1075

Там же.

1076

Там же, 46–47.

1077

Moss and Skinner, 137–138.

1078

Там же; Wilson and Wilson, 322.

1079

…револьвером, разобранным на две части… двух винтов… Moss and Skinner, 140; …огнестрельным оружием — и убийствами… Wilson and Wilson, 321.

1080

…дабы лучше проиллюстрировать узор… Fido and Skinner, 142; …Спилсбери от баллистики. Wilson and Wilson, 323.

1081

Berrett, 21.

1082

Там же, 15, 17.

1083

Shore, 3; Honeycombe, 194.

1084

Shore, 3; …угона и переделки автомобилей. Там же, 3; Honeycombe, 194.

1085

Shore, 4–5.

1086

Казалось, он так и кипит внутри… Показания Баркера в суде: Там же, 75.

1087

…маску-чулок… Ну все, теперь мне крышка. Отчет Баркера: Moss and Skinner, 145–146.

1088

Прилично себя вели со мной… Показания Брауна в суде: Shore, 129; …полностью заряженный револьвер… Отчет Баркера: Moss and Skinnger, 145–146.

1089

Показания Берретта в суде: Shore, 98.

1090

Да зачем мне вам чего-то рассказывать? Там же; Я больше всего услыхал про эту деревню… Показания Баркера (в ходе беседы с полицией): Shore, 12.

1091

Donnely (Kindle edition); Shore, 6; Berrett, 17–18.

1092

Honeycombe, 196; показания Томаса в суде: Shore, 92.

1093

Показания Томаса в суде: Shore, 92.

1094

…вовсе и не собирался… Показания Томаса в суде: Shore, 92; …устал от этого Кеннеди… Liverpoolcitypolice.co.uk.

1095

Показания Киршнера в суде: Shore, 97.

1096

Показания Маттинсона в суде: Там же, 92–93.

1097

Показания Киршнера в суде: Там же, 97.

1098

Показания Маттинсона в суде: Там же, 94.

1099

Berrett, 18.

1100

Показания Берретта в суде: Shore, 99.

1101

Показания Кеннеди: там же, 14–19.

1102

Berrett, 5.

1103

Убийство мне шьете? Показания Берретта в суде: Shore, 101; Honeycombe, 201.

1104

Honeycombe, 194, 202; …в мишень из свиной кожи… Показания Черчилля в суде: Shore, 107; Вероятно, какие-то две бороздки… Berrett, 21; Moss and Skinner, 146.

1105

…на капсюле патрона остается… Показания Черчилля в суде: Там же, 107; …находилась в патроне… оказались заряжены тем же порохом. Первое выступление стороны обвинения на этом судебном процессе: Shore, 43, 44.

1106

Показания Брауна в суде: Там же, 115–116, 118.

1107

The Hartlepool Northern Daily Mail, ’«G. B. S.» on Browne’s Trial’, 7 May, 1928.

1108

The Weekly Dispatch, ’Hanged by a Microscope’, 22 November, 1931; The Yorkshire Evening Post, ’The ’Personality’ of Firearms’, 28 May, 1928.

1109

…созданию первой в Америке… Ramsland (Kindle edition); …придала легитимность… Platteborze, L. Peter (December 2021), Crime Magazine, ’The Birth of Forensic Ballistics’, http://surl.li/emeuof

1110

Berrett, 19.

1111

Там же, vi, vii.

1112

…первую в мире специализированную… Fido and Skinnger, 68.

1113

The Evening Standard, ’Girl Found Strangled on a Lonely Path’, 12 April, 1937.

1114

Там же.

1115

Honeycombe, 215.

1116

The Evening Standard, ’Girl Found Strangled on a Lonely Path’, 12 April, 1937; Отпечаток оказался настолько четким… Там же, ’Important Statement by Girl in Murder Hunt’, 13 April, 1937.

1117

The St. Louis Post-Dispatch, ’Convicted of Silk Murder by a Silk Tread’, 1 August, 1937.

1118

Там же.

1119

Когда приговор будет приведен в исполнение… Там же.

1120

Впервые в истории английского правосудия… The Guardian, ’Saliva as Clue to Identity’, 13 October, 1839; Burt, 135.

1121

Этот курильщик… Burt, 137.

1122

Там же, 137, 140.

1123

Обвиняемый постоянно вмешивался… Burt, 142–143; Cherrill, 168, 171.

1124

Разговор между Рэем и Уильямсом: Burt, 144; Cherrill, 171.

1125

Summerscale, xxii.

1126

David, 179.

1127

…самым первым, самым длинным… Там же; …безупречное произведение… Collins, vi.

1128

…неутомимого развития… David, 177; Если говорить о всемирно известных… The Los Angeles Times, ’Scotland Yard may move its famous headquarters’, 30 October, 2012.

1129

The New York Times, ’15 Were Injured By Bomb Blasts’, 23 January, 1957; …самой страшной индивидуальной угрозой… Cannell, Michael (April 2017), ’Unmasking the Mad Bomber’, Smithsonian Magazine, http://surl.li/folzjk.

1130

…вероятно, человек очень аккуратный и опрятный… Cannell, Michael (April 2017), ’Unmasking the Mad Bomber’, Smithsonian Magazine, http://surl.li/jlqgfr.

1131

…стала важной исторической вехой… Neil Pemberton (2013), ’Bloodhounds as Detectives’, Cultural and Social History, 10:1, 69–91, DOI: 10.2752/147800413X13515292098197.

1132

…загрязнения улик и нежелательного переноса материала… Williams, 171.

1133

…финансируемое государством, организованное… Time Magazine, ’How the U. S. Got Its Police Force’, 18 May, 2017.

1134

…самого знаменитого и… самого уважаемого… Time Magazine, ’A Case for Scotland Yard’, 6 August, 2008.

1135

О черепе, найденном в саду Аттенборо: The Telegraph, ’Head found in David Attenborough’s garden was murder victim’, 5 July, 2011.

1136

BBC News, ’«Barnes Mystery» of Attenborough skull solved’, 5 July, 2011 online at: http://surl.li/gwztqa.

Content

Саймон Рид
СКОТЛЕНД-ЯРД
Самые громкие убийства, которые расследовала полиция Лондона
Кровавые истории преступлений, раскрытие которых сформировало стандарты работы Скотленд-Ярда

Пролог. «Ярд»

1. Осквернители праха

2. Расчленители

3. Нераскрытое

4. Время сыска

5. Убийство в особняке

6. «Ревностные усилия»

7. Смерть в Даддлуике

8. Мученик и монстр

9. Суд над детективами

10. «Человеческая злокозненность»

11. Письмо из ада

12. Доктор Смерть

13. Отдел убийств

14. В погоне за Криппеном

15. Невесты в ванне

16. Преступления военного времени

17. Страшное слово «Крамблз»

18. В сундуке

19. Выстрелы в упор

Эпилог. Былые отпечатки пальцев

Благодарности

Библиография

Примечания редакции

Примечания